Арне Даль

В толще воды

Arne Dahl

MITTVATTEN

© Arne Dahl, 2018

© Констанда О., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

I

1

Понедельник, 30 ноября, 8:10

Коридор был окутан тьмой. Однако Бергеру удалось приметить муху, медленно ползущую по потолку; он долго следил за ней взглядом. И лишь отведя глаза, понял, что это пчела.

Различить глазок удалось без труда, хотя единственную лампочку в коридоре едва ли можно было назвать освещением. Маленький, круглый, приделанный на уровне глаз на закрытой двери, отделяющей его от второго мужчины. Оба прижались к холодной и сырой бетонной стене по разные стороны от двери, у обоих в руках оружие на взводе. В тусклом свете пожилой мужчина вперил ледяной взгляд в Бергера и уверенно кивнул. Не опуская оружия, Бергер достал из кармана что-то похожее на лупу. Бесшумно поднес к дверному глазку и заглянул внутрь.

Несмотря на искаженную перспективу, квартира хорошо просматривалась. Прихожая плавно переходила в гостиную. Казалось, в несмелой предрассветной дымке ноябрьского утра по направлению к большим окнам движутся два гигантских орла. Они все приближались и приближались, как в замедленной съемке, и на мгновение возникло впечатление, будто эти черные силуэты действительно парят в воздухе, несомые воздушными потоками. А потом орлы приобрели очертания людей, которые постояли несколько секунд не шевелясь. Один из них поднял руки, показал десять пальцев, затем девять, восемь. Бергер быстро засунул похожий на лупу предмет в карман и достал отмычку. Стараясь действовать как можно тише, вставил ее в замок, и она тревожно зазвенела, пока он пытался нащупать невидимые зубчики и бороздки.

Шесть, пять, четыре. Отмычка не цеплялась. Впервые за десятки лет отмычка не подходила. Три, два. Тут он поймал нужное положение, и замок с щелчком открылся. Подняв оружие, Бергер распахнул дверь в квартиру. В ту же секунду двое одетых в черное людей вломились через балконную дверь. У каждого в руке было по автомату. Они бесшумно скрылись в левой части квартиры. Бергер прокрался направо, совершенно бесшумно и не опуская оружия. Остальная часть гостиной: камин, диван, кресло, тележка для напитков. На журнальном столике рядом с креслом – толстая книга. По-прежнему с пистолетом наготове, Бергер подошел ближе. На книге лежали очки с необычайно толстыми линзами. А книга оказалась собранием сочинений Шекспира на английском языке.

Ничего не трогая, Бергер поднял глаза. На стене висела единственная картинка, фотография какого-то пейзажа. Волшебный свет заходящего солнца освещал холм, поросший кипарисами и соснами, пара белых домов, несколько осликов с опущенными головами, ряд ульев, тянущихся вдоль склона, и усеянный желтыми цветами луг, простирающийся до самого моря, поблескивающего вдали. Бергеру показалось, что он узнал Гибралтар. Он вернулся к книге, присел на корточки, внимательно осмотрел очки, заметил закладку между тонкими страницами книги, но трогать ничего не стал.

– Сюда! – раздался приглушенный крик.

Бергер встал, обернулся. Пожилой мужчина стоял в прихожей, устремив на него взгляд; его короткостриженые волосы напоминали примагниченную железную стружку. Звали его Август Стен, он возглавлял отдел разведки Службы государственной безопасности Швеции, или СЭПО.

Бергер и Стен направились в ту сторону, откуда послышался голос, прошли через кухню и оказались в коридоре. Из дальней комнаты доносились обрывки разговора. Бергер вошел.

На плечах одетых в черное людей висели автоматы. Бергер не без скепсиса взглянул на внешние ресурсы Августа Стена.

– Квартира в безопасности, – произнес Рой Гран.

– Но она же сидела тут, – ответил Кент Дес, обводя жестом явно оснащенные звукоизоляцией стены комнаты без единого окна.

Бергер огляделся. Совершенно безликая комната; полная противоположность соседней уютной гостиной. Никаких следов от цепей, кожаных ремней или приспособлений для капельниц, однако это вовсе не означает, что ничего особенного здесь не происходило или что тут не принимали наркотики. Ничего не говорящая пустота.

А вот гостиная казалась куда красноречивее. Бергер опустился на колени перед не застеленной мятой кроватью. Склонив голову набок, он внимательно осмотрел подушку и в медленно нарастающем утреннем свете различил по меньшей мере три длинных черных волоса.

– Наш друг не очень-то старается замести следы, – заметил он.

– А зачем? – откликнулся Август Стен. – Единственное, что ему нужно скрыть, – это куда он ее перевез.

Бергер услышал слабое жужжание. Он поднял глаза и увидел пчелу, летящую под самым потолком. Та же самая пчела? Бергер пошел за ней и, пройдя через кухню, снова оказался в гостиной. Остановился у кресла. Надел перчатки. Снял очки с книги. Открыл заложенную страницу. Не убирая закладки, посмотрел на текст.

«Гамлет». Третий акт. Закладка словно указывала на самую известную фразу в мировой литературе:

Быть или не быть…

Бергер вернулся к фотографии на стене, внимательно вгляделся в нее. Море, скала, цветочный луг. Ульи на склонах.

Ульи.

Снова зажужжала пчела. На этот раз звук был иной, как будто удвоенный. Бергер поднял глаза. Теперь в углу на потолке сидело целых два насекомых.

Неужели пчелы еще живы в конце ноября? Это в Стокгольме-то?

Быть или не быть…

– Он разводит пчел, – сказал Бергер.

Кент и Рой посмотрели на него скептически, Стен – безо всякого выражения.

– Как это? – спросил наконец Рой. – Прямо здесь?

– Вряд ли, – ответил Бергер.

– А разве это не мода такая? – поинтересовался Кент. – Разводить пчел на крыше дома?

– Черт возьми! – выругался Рой.

Стен поднял брови. Потом сказал:

– Три выхода на крышу. Лестничная клетка, пожарная лестница и через балконы. Гран, можешь подняться еще на два этажа?

Рой бросил взгляд в сторону балкона, где виднелись две свисающие с верхнего этажа веревки. Кивнул. Стен продолжал:

– Дес, на тебе пожарная лестница. Бергер, лестница в подъезде. Мне нужна общая картина. Действуем скоординированно. Обо всем сообщайте мне. И ждите моих указаний. А теперь вперед.

Рой вышел на балкон, Бергер с Кентом выбежали через входную дверь. Кент ринулся к пожарной лестнице, а Кент зажег свет и направился прямо по коридору. Подошел к лестнице, увидел, как по стене ползет пчела.

Тут возможно только два варианта. Либо пчелы просто сбежали, либо они – приманка. Если они сбежали, то вполне возможно, преступник сидит сейчас наверху вместе со своей жертвой, совершенно неподготовленный. Однако скорее всего, он хотел по какой-то причине заманить их на крышу.

И все-таки подняться надо, другого пути нет. Дополнительные кадры из полиции привлекать нельзя из-за повышенной секретности; Бергер даже не знал, насколько Рой и Кент посвящены в курс дела. Несколько секунд он наблюдал за пчелой, за тем, как она, словно бы бесцельно, ползет по стене. Потом начал подниматься по лестнице.

Грязная плохо освещенная лестница заканчивалась мощной стальной дверью, закрытой изнутри на защелку. Бергер достал рацию и сообщил, где находится. Что-то зашуршало, потом послышался голос Роя:

– Я тоже на месте.

Снова шипение, затем Август Стен:

– У меня полный обзор из соседнего здания. Действительно, на крыше имеется низенький домик, в северо-восточном углу. Ближе к тебе, Гран, метрах в пяти, наверное. Хотя дверь смотрит на тебя, Бергер. От тебя до нее двадцать метров. Пожарная лестница Деса в десяти метрах от домика, на противоположной стороне.

– Понял, – отозвался Рой. – Кент?

– Пожарная лестница очень шаткая, – пропыхтел Кент. – Мне еще пару минут ползти. Сообщу, когда доберусь.

Повисла тишина.

На лестничной площадке погас свет. На Бергера обрушилась темнота. Тишину нарушило легкое жужжание, на стене появилась красная лампочка, обозначающая выключатель. Бергер потянулся к ней. Снова зажегся свет. Пчела продолжала жужжать, но теперь ее не было видно.

Все замерло в ожидании.

Невыносимом ожидании. Из этого ожидания постепенно выплыл тускло освещенный номер в мотеле; за окнами шумел автобан, сквозь щель в жалюзи проникал скудный свет. В тот вечер Бергер проскользнул в номер со своим жалким пакетом, полным питьевых йогуртов и готовых сэндвичей с заправки, и уже почти успел рухнуть в кресло, но вдруг понял, что оно уже занято.

Сердце ушло в пятки. Послышался голос Августа Стена:

– Так вот что ты называешь «держаться в тени»?

Секунды медленно скользили по лестнице. Бергер провел рукой по груди; контуры бронежилета были ему знакомы не хуже, чем расположение собственных ребер.

Номер в мотеле никак не отпускал его. Вот Бергер лежит в кровати, тяжело дышит, взгляд зафиксирован на Стене, сидящем в кресле.

– Мы, кажется, обнаружили место, где Карстен держит Аишу, – сказал Стен. – Будем готовы завтра утром.

Бергер медленно покачал головой и окинул взглядом обстановку депрессивного номера.

– Что я здесь делаю, черт возьми? – спросил он.

– Ты самый разыскиваемый в Швеции человек. И ты держишься в тени, вот что ты делаешь.

– А ты – один из главных начальников СЭПО, – ответил Бергер. – К которой я никогда не имел никакого отношения. С чего бы ты вдруг стал мне помогать?

– Мы помогаем друг другу, – произнес Стен.

Пчела все жужжала, но не могла заглушить ночную сцену, всплывающую в голове. Бергер уставился на Августа Стена сквозь темноту, так что тот почувствовал необходимость продолжить:

– Теперь ты в моей команде, Сэм. Ты мне понадобишься всерьез, как только я узнаю подробнее о том, что он замышляет. А пока прошу тебя просто подождать. Для тебя готовится конспиративная квартира. Но завтра утром ты мне нужен, без обсуждений.

– А что он, черт возьми, может замышлять? Какой-нибудь теракт?

– Да такой, каких еще не было…

– Ну-ну, – перебил Бергер. – Самый страшный теракт в истории Швеции. Но мне-то о нем ничего не известно. Просто бесит эта ваша дурацкая секретность.

Стен громко вздохнул и откинулся в поеденном молью кресле. Потом произнес:

– Долгие годы Карстен был моим ближайшим соратником, одним из ключевых сотрудников СЭПО. А потом оказался предателем, виновным в государственной измене, которого я так долго искал. Он похитил Аишу Пачачи по той же причине, по которой убил твою коллегу и друга, Сильвию Андерссон, Сильян. Чтобы добраться до моего важнейшего агента – отца Аиши, Али Пачачи, человека с целой сетью контактов. Иными словами, он похитил Аишу, чтобы заставить молчать Али.

Там, лежа на кровати унылого номера дешевой гостиницы, Бергер почувствовал, к своему ужасу, как в нем снова просыпаются полицейские инстинкты.

– А все потому, что Али вот-вот раскроет, каким образом планируется совершить крупнейший в истории Швеции теракт?

– Да, – кивнул Стен. – По моей версии, международная террористическая организация пытается заставить Али замолчать и для этого подкупила Карстена. Скорее всего, речь идет об ИГИЛ, Исламском государстве, но точных сведений пока нет.

Бергер огляделся по сторонам, но в мрачном номере зацепиться взглядом было не за что. И не за кого, если не считать начальника отдела СЭПО.

– Так значит, это из-за Карстена я оказался в таком дерьме? – спросил Бергер. – Из-за него меня разыскивает вся Швеция? «Разыскивается бывший полицейский, убивший подозреваемого». Выстрелил в убийцу из моего старого служебного пистолета. Зачем, черт возьми?

Стен покачал головой.

– Пока не совсем ясно. Но он что-то испытывал к Молли Блум. Как ты помнишь, за вами следил. Но в его отчетах проскальзывал странный подтекст, я это понял уже потом, когда прочитал все подряд. Он называл вас мужчиной и женщиной, только обозначал это символами.

– Символами?

– Да, вот такими, – сказал Август Стен, вынимая ручку и рисуя на последней странице газеты.

Взглянув на символы – ♂ и ♀ – Бергер поднял брови. Август Стен продолжал, показывая:

– ♂ – это ты, Сэм, а ♀ – Молли.

– Молли, которая лежит в коме с моим ребенком в утробе, – произнес Бергер мрачно и покачал головой.

Стен приподнялся в потертом кресле и похлопал Бергера по колену. Это было несколько неожиданно.

– У нас перед Карстеном большое преимущество, – сказал он голосом, которого Бергер никогда раньше не слышал. – Он, без сомнений, очень опасный человек – думаю, мы с полным правом можем назвать его натренированным профессиональным убийцей, – но он вот-вот ослепнет. У него прогрессирующая болезнь глаз – пигментная дистрофия сетчатки. И завтра нам представится идеальный шанс поймать его. Для этого мне нужен ты, Сэм.

Мне нужен ты, Сэм, думал Бергер, стоя на безликой лестнице высотного дома перед безликой дверью, в ожидании, которое все больше казалось бесконечным. Резким рывком он вернулся в настоящее, проверил оружие, на удивление ритмично подрагивающее в руках, видимо, в унисон с биением сердца.

Его единственная надежда была связана с тем, что Карстен стремительно слепнет.

Полная тишина, лишь слабое жужжание пчелы. Все более отдаленное, монотонное.

И тут зашипела рация.

– На месте, – послышался голос Кента.

– Ну все, – отозвался Стен. – Три. Два. Один.

Бергер распахнул дверь и выглянул наружу. Слабый свет восходящего солнца над крышей. Все по-прежнему в полумраке. В двадцати метрах справа виднелся маленький домик, похожий на комок бетона. Бергер заметил Кента, наконец поднявшегося по пожарной лестнице и теперь бегущего к домику. В то же мгновение Рой подтянулся на своей веревке и перелез через низкий кирпичный бортик на краю крыши.

Бергер бросился к домику. Он был там, но в то же время его там не было, ему казалось, что он странным образом отстранился от происходящего и наблюдает с безопасного расстояния. Не хватало только выстрелов.

Рой оказался у домика первым, почти сразу подбежал Кент, потом Бергер. Он видел, как Рой поднял ногу, открыл дверь и скрылся внутри. Кент подошел следом, его тело задергалось во всех направлениях, потом он тоже шагнул внутрь.

И вот Бергер совсем близко. Он почувствовал резкую боль в шее, словно кто-то открыл стрельбу из бесшумного оружия. Бергер замедлился, схватился за шею, и тут что-то вонзилось и в руку. Он был уже совсем близко к приоткрытой двери, когда Кент вывалился из домика, странно и дико извиваясь. Он заметался из стороны в сторону, пистолет полетел куда-то по широкой дуге, как в замедленной съемке. Кент опустился на колени, бросился вперед, перекатился через голову. Жужжание все усиливалось. Бергера охватила боль, сверлящая боль, быстро распространившаяся по всему телу, обжигающая руки и ноги.

Из дому вышел некто, похожий на зверя, медведя на задних лапах. Существо подняло вверх руки, точно в молитве, но только это были не руки, а лапы, покрытые густой ворсистой шерстью. Остальное тело выглядело так же: распухшее и волосатое. Однако у этого существа оказалось белое как мел человеческое лицо, череп с горящим взглядом. Жужжание все нарастало, и до Бергера наконец дошло, что он видит.

Это было лицо Роя, а все его тело было облеплено пчелами.

Рой направился к краю крыши, миновал место, где крепилась веревка. Он шел тяжелыми шагами, словно космонавт, высадившийся на луне. Перелез через кирпичный бордюр, отделяющий крышу от пропасти. Бергер услышал собственный крик, но голос звучал словно чужой:

– Остановись, черт подери!

Но Рой продолжал движение, как будто им управляла некая сила, более могущественная, нежели собственная воля. Наконец он сделал неизбежный шаг через край.

Он словно воспарил. На короткое мгновение, показавшееся вечностью, у Бергера возникло ощущение, будто тело Роя зависло в воздухе под мерное жужжание пчел, нарушив все законы притяжения, словно понятий «верх» и «низ» больше не существовало.

Затем пчелы, как по команде, покинули тело и воронкой взмыли вверх.

В этот миг Бергер заглянул в глаза Роя и увидел смерть. Он смотрел прямо в лицо смерти. А потом Рой упал.

Бергер услышал собственный вопль. Он поплелся к краю крыши. Боль, отпустившая несколько секунд назад, вернулась с новой силой. Кент больше не катался по крыше, он поднялся, резкими движениями очищая тело. Вместе они шагали к краю крыши. К тому месту, откуда упал Рой. Уже у самого бордюра Бергер повернул голову и увидел огромный рой пчел, вырывающийся из приоткрытой двери домика и формирующий темную тучу над из без того мрачным городом.

Бергер и Кент обменялись взглядами. Кент снял пчелу с бледной щеки и кивнул. Они посмотрели вниз.

Израненное тело Роя лежало на парковке, в тридцати метрах от них.

Наполовину на каком-то автомобиле.

Кент издал нечеловеческий звук.

– Бергер! – взревела рация. – Медицинская помощь в пути. Следите за домиком.

Бергер медленно поднялся и отошел от рыдающего от горя и боли Кента. Отцепляя пчел со всех открытых частей тела, Бергер вдруг ощутил странное головокружение. Пошатываясь, он направился к маленькому домику. Прижался к бетонной стене, быстро заглянул внутрь и тут же высунул голову. Там никого, никаких потайных помещений. По меньшей мере, шесть открытых ульев. В домике осталось лишь несколько лениво жужжащих пчел; наверное, можно зайти. Бергер крепче сжал пистолет и вошел внутрь. Замахал руками, чтобы выгнать последних пчел. Огляделся. Помимо ульев там имелся стол, стул – и больше ничего. Вряд ли Аишу держали здесь, единственной целью Карстена было заманить их наверх. Для того чтобы вывести их из строя? Или убить? Вряд ли, Карстен не садист. Большой любитель природы, да. Изменник родины. Безудержный, да. Но рационально мыслящий. Значит, имелась какая-то другая причина.

Пол, потолок, стены – ничего. Совершенно безликое пространство. Значит, разгадка содержится в ульях или лежит где-нибудь на столе. В ульи Бергер лезть не собирался, ему уже хватило близкого общения с пчелами.

Только сейчас он заметил, что на маленьком столике осталось несколько пчел. Они вели себя спокойнее, чем их сородичи: ползали строго по прямоугольнику примерно дециметровой ширины. Бергер достал пистолет и смахнул пчел с поверхности. Оказалось, под ними лежал листочек бумаги. Бергер не стал трогать его, но про себя отметил, что бумажка посыпана чем-то сладким и липким. Чем-то, что обычно любят пчелы.

Похоже на маленький конверт. Такой, в какие обычно кладут поздравительные открытки. Бергер смахнул последних пчел, но, вопреки своим инстинктам, оставил конверт лежать в ожидании криминалистов из СЭПО. И тут он заметил выдвижной ящик в нижней части стола. Бергер присел на корточки и начал осторожно выдвигать его.

Раздался оглушительный хлопок. Бергера отбросило сокрушительной волной. Полный шок, тело пронзила боль. В глазах потемнело.

Последней мыслью, которая пронеслась в голове, прежде чем Бергер провалился в бесконечное небытие, было: какая ужасная смерть.

А потом наступила темнота.

Бергер не был уверен, что жив, когда открыл глаза и увидел ледяной серый взгляд в обрамлении седых, короткостриженых, с металлическим блеском волос.

– Лучший шпион – это, конечно, кастрированный шпион, – произнес Август Стен. – Но зачем же так резко.

– Что? – пропыхтел Бергер.

– Если бы ты не присел на корточки, тебе бы оторвало член.

Бергер взглянул на свой бронежилет. Было отчетливо видно, куда попала пуля. Прямо в сердце.

– Вот черт, – выругался он.

Стен протянул ему руку, Бергер схватился за нее, поднялся на ноги, пронзаемый целым каскадом болевых лучей. Стен подвел его к выдвинутому ящику. Внутри, за отстреленной панелью, лежал закрепленный пистолет с натянутой на курке стальной проволокой. Бергер тут же узнал оружие. SIG-Sauer P226. Скорее всего, его же, Бергера, служебный пистолет. К дулу была приклеена маленькая бумажка с надписью от руки, короткой и предельно ясной:

«Бабах!»

– Карстен охотится за тобой, Сэм, – сказал Стен. – Настало время спрятать тебя по-настоящему.

Бергер бросил последний взгляд на конвертик, глубоко вздохнул и поплелся к двери. Стен догнал его и подхватил под руки, чтобы тот не упал.

В свинцово-сером ноябрьском небе медленно приближался казавшийся нереальным вертолет скорой помощи.

2

Понедельник, 30 ноября, 9:30

Органы чувств не работали. Все качалось. Звук приближающегося вертолета все больше напоминал жужжание пчелы.

Бергер сидел на крыше, болевые ощущения разной природы разрывали все его существо, он не мог понять, где заканчивается тело и начинается душа.

Словно в тумане он видел, как Август Стен достал из сумки бинт, развернул его и подошел ближе.

– Тебя заберет вертолет, – сказал Стен, перевязывая Бергеру голову. – А ведь ты по-прежнему самый разыскиваемый в Швеции человек, тебя не должны увидеть.

На них налетел ветер от идущего на посадку вертолета. Словно в замедленной съемке Бергер увидел, как Стен уронил бинт, тут же развернувшийся от ветра. Бинт развевался подобно длинному вымпелу, пока Стен не выпустил его из рук, и тогда, подхваченный ветром, бинт поплыл над крышами высоток, как одинокий парус. Стен достал новый бинт, на этот раз стиснув его крепче. Наложив Бергеру повязку, он сказал:

– Ну что ж, держись, я приеду за тобой в больницу Седер.

В вертолете Бергер сидел один, скрючившись в углу. Его мутило, грудь болела от выстрелов, тело горело от пчелиных укусов. И все же он чувствовал себя значительно лучше остальных пациентов, находящихся на борту.

Две половинки растерзанного тела Роя Грана были накрыты пропитанным кровью одеялом. Кент Дес периодически приходил в себя и стонал от боли и горя, иногда переходя на вой. Бергер блокировал все попытки выплыть на поверхность, поскольку снаружи болело не меньше, чем внутри. Медбрат водил в воздухе все еще не использованным шприцем с морфием, словно писал невидимые картины.

Бергер, кажется, видел похожие сцены в каких-то фильмах о войне. К горлу подступила тошнота, его чуть не вырвало прямо на закрывающий всю голову бинт, но он вовремя сообразил, что надо смотреть в окно.

Он уже давно заметил, что вид воды оказывает успокаивающее действие на его внутренности. Бергер долго смотрел на водную гладь, прежде чем различил залив Ульвсундашен, мост Транеберг и остров Лилла Эссинген. А потом и остров Реймешхольме, мост Лильехольм, залив Орставикен. Вода сопровождала вертолет до самой крыши с круглой площадкой, посреди которой был нарисован плюсик и буква В. Вертолет приземлился прямо на букву, практически не снижая скорости.

Потом все происходило быстро.

Носилки с Роем выкатили и увезли. Кента, чье крупное тело поддалось наконец действию морфия, унесли в больницу.

Бергер остался один. Пилот выпрыгнул из кабины, лопасти пропеллера постепенно остановились, а Бергер все сидел в своем углу с забинтованной головой. В конце концов к нему заглянул одетый в белое мужчина и кивком позвал за собой. Бергер нащупал сумку, и они вместе вошли в огромное здание больницы. Санитар ни разу не оглянулся и не посмотрел на Бергера.

Такой же «теплый» прием ждал Бергера и в больнице, где его посадили в занавешенный шторкой уголок так надолго, что он постепенно перестал понимать, сколько времени уже прошло. А времени прошло много. Невероятно много. Часы сменяли друг друга, а потом он перестал их считать.

Он ощупал свое тело. Больнее всего было от выстрела, в том месте, где пуля от SIG-Sauer P226 ударилась о бронежилет, но ребра вряд ли сломаны. Степень поражения от пчелиного яда оценить сложнее, но и тут едва ли имеются веские основания для госпитализации. Значит, Август Стен поместил его сюда по какой-то другой причине. Может, потому что тут безопаснее всего? Пока для него готовят конспиративную квартиру? И перевозят туда его вещи? Из дома? Значит, они побывали у него? Значит, сотрудники СЭПО расхаживают у него дома, пока он сидит тут как овощ?

Сам он уже очень давно не бывал дома. Хотя, скорее, по ощущениям казалось, что давно. На самом деле, вряд ли больше месяца. Скорее всего, меньше.

А время все шло, час за часом. Бергер пытался думать, пытался укротить хаотичный поток мыслей.

Если Карстен обустроил на крыше целый улей с единственной целью – прихлопнуть его, Сэма Бергера, то разве можно быть уверенным в полной безопасности тут, в больнице? Ведь что может быть проще: проникнуть в приемное отделение больницы Седер и за шторкой всадить пару пуль из пистолета с глушителем в обычного пациента. Вероятно, обнаружилось бы все далеко не сразу.

И тут шторки действительно раздвинулись.

Бергер увидел Карстена, неуловимый взгляд сощуренных глаз под толстыми очками, направленный на Бергера пистолет, едва заметная улыбка на лице Карстена – неужели это последнее, что Сэм Бергер унесет с собой в царство мертвых?

Однако это вошел не Карстен. Но и не какой-нибудь врач. Это был мужчина, чьи короткостриженые волосы напоминали железную стружку вокруг магнита.

– Пойдем отсюда, – коротко произнес Август Стен.

И они ушли. Бергер молчал, Стен тоже.

В самом укромном уголке больничной стоянки они сели в автомобиль и отправились на юг, к выезду из города. Когда начало смеркаться, Бергер понял, как долго он на самом деле просидел в больнице в ожидании врача, который так и не пришел. Который и не собирался приходить.

Когда они уже проезжали Ханинге, Стен сказал:

– Этот ублюдок убил Роя.

Бергер сидел, уставившись в одну точку. Он видел перед собой безумно раскачивающееся тело, облепленное пчелами. А потом – две половинки этого тела на парковке.

Да, с Карстеном шутки плохи.

И он определенно охотится за Сэмом Бергером.

Стену, очевидно, хотелось поговорить.

– Прости, что заставил ждать, – произнес он.

Бергер засмеялся совсем не веселым смехом. Стен продолжал:

– Я был вынужден ускорить процесс. Торопился, как мог.

– Куда мы едем? – спросил Бергер.

– Тебе придется самому управлять лодкой, – сказал Стен.

Бергер вытаращился на него.

– Я знаю, ты это умеешь, – продолжал Стен. – Знаю, что ты любишь воду. И знаю также, что в детстве ты почти каждое лето проводил в Стокгольмских шхерах.

– Похоже, тебе известно больше, чем мне, – проворчал Бергер.

– Вода действует на тебя успокаивающе, – добавил Стен.

Бергер покачал головой, и Стен поспешил заверить:

– Не волнуйся, это совсем не трудно, современные навигационные приборы почти всю работу сделают за тебя.

– И что, я буду просто так там сидеть? В каком-нибудь изолированном от мира конспиративном местечке?

– У меня для тебя очень важное задание.

– И ты мне о нем, конечно, ничего не расскажешь? Опять отделаешься жалкой формулировкой, что все это якобы связано с «самым страшным терактом в истории Швеции»?

– Пока ничего сказать не могу, – ответил Август Стен. – Но все это время ты должен любой ценой держаться в тени. Стать невидимкой по-настоящему. Это означает, что сегодня – единственный раз, когда ты воспользуешься лодкой, больше – никогда, только в экстренном случае. Навигатор приведет тебя к лодочному домику, заведешь туда лодку и оставишь ее там.

– Лодочному домику? – воскликнул Бергер.

– Да, это настоящий эллинг, – подтвердил Стен с каменным лицом. – Куда загоняют на зиму катера. Пришвартуешься там и будешь ждать. На хуторе полно деликатесов, есть защищенная сеть и множество книг. Так что воспринимай это как оплачиваемый отпуск. У тебя есть хобби?

Бергер не смотрел на него, просто сидел, уставившись перед собой.

– Часы, – вымолвил он наконец. – Часовые механизмы.

Август Стен расхохотался.

Остаток пути оба молчали.

Они въехали в Нюнесхамн, пересекли город, выехали из него. По ощущениям, это был уже край света.

Йестхамнен выглядел негостеприимно. Вероятно, море здесь казалось таким темным и безжалостным по контрасту с уютными огоньками близлежащих островов.

А может быть, мир казался таким пустынным, потому что они были тут одни. Они пошли по пристани, лодки раскачивались, словно колыхаемые самой темнотой.

Слава богу, без дождя, да и ветер был не особенно сильный. Единственное, что пугало, так это кромешная тьма. Ну, и еще тот факт, что Сэм Бергер уже очень давно не управлял моторной лодкой. Особенно зимним вечером.

Они остановились. Бергер поставил сумку, Стен протянул ему iPad. Бергер взял его в руки, посмотрел на выключенный экран. Стен провел по дисплею пальцем, появилась карта.

– GPS-навигация, все ясно, как день, – сказал Стен. – Маршрут построен таким образом, что тебе не о чем волноваться. Ничего тебе не грозит, гарантирую.

– Ты что, сам его проверял?

– Багаж из твоего дома тебе сюда доставит вертолет. В ближайшее время рядом с хутором приземлятся четыре коробки с твоими вещами.

– А ты что будешь делать? И вообще, СЭПО? Найдете Карстена, прежде чем он найдет меня?

– Не льсти себе, – осадил его Стен. – Не такая уж ты важная персона. Конечно, мы его поймаем, расследование идет полным ходом. Хотя мы его ловим, прежде всего, для того, чтобы освободить Аишу Пачачи и тем самым развязать язык Али Пачачи. Пока Аиша не найдена, он не будет говорить. Я – единственный человек во всем мире, кто знает, где находится Али. До сих пор наш крот ждал, что Али выйдет на связь, предположительно, предложит поменяться с дочерью местами. А теперь Карстен, похоже, переходит к активным действиям, он собирается сам разыскать Али Пачачи. Понятно, что след, который завел нас в ловушку на крыше, был тщательно спланирован. Он хотел заманить нас туда, чтобы посмеяться над нами.

– Вы поймаете Карстена, получите информацию от Пачачи, а я буду действовать в соответствии с этой информацией? Так ведь обстоит дело? И тогда мы снова возвращаемся к вопросу номер один: почему именно я?

– Ты действительно хочешь обсудить это именно сейчас? – спросил Стен. – Можно было задать все вопросы, пока мы ехали на машине.

– Да, я хочу знать. Иначе просто никуда не поплыву.

– И что ты тогда собираешься делать? Будешь прятаться в очередном лодочном домике? Сбежишь из страны?

– Почему? Именно? Я?

Август Стен вздохнул и подвел его к мощному, но компактному катеру с сильным мотором.

– Ты обладаешь уникальной квалификацией, которая окажет нам колоссальную помощь, когда придет время, – проговорил наконец Стен.

– Уникальной квалификацией? Я?

– А еще ты до сих пор не ответил на вопрос, – добавил Стен, протягивая Бергеру его пистолет и прочую амуницию. – Он был задан всерьез.

– Что еще за вопрос, черт возьми? – спросил Бергер, пряча пистолет.

– Есть у тебя какое-нибудь хобби?

3

Вторник, 1 декабря, 10:21

Он рассекал поверхность воды, только что покрывшуюся тонкой корочкой льда. Еще сидя в вертолете, Бергер заметил краем глаза, что некоторые участки гладкой поверхности поменяли цвет. Создалось ощущение, будто он за какую-то миллисекунду увидел, как отдельные атомы водорода тянутся к чужим атомам кислорода, образуя исключительно хрупкую поверхность.

Которую он теперь рассекает своим телом.

Шок от холода оказался таким же сильным, как он и предполагал, но одно дело знать в теории, и совсем другое – испытать на себе. Бергера просто накрыло холодом. Мороз словно вжал и без того плотно прилегающий гидрокостюм в его застигнутое врасплох тело. Вода обняла его со всех сторон, пытаясь заморозить и сохранить для потомков, которые будут удивленно разглядывать не менее удивленного древнего человека, застывшего в ледяной глыбе. Ученые разморозят его, и он, все с таким же озадаченным выражением лица, уплывет в безвоздушное пространство, где будет вращаться вокруг искусственно созданной планеты, давно заменившей уничтоженный земной шар.

Эта неожиданно возникшая в сознании картина подействовала успокаивающе; кроме того, вначале его плавание действительно напоминало движения космонавта в открытом космосе. Он жадно глотал плотный воздух из баллона, чувствуя боль в грудной клетке, ровно в том месте, куда совсем недавно ударила пуля. Кажется, в этот момент он вспомнил, почему в свое время решил распрощаться с презирающим смерть увлечением.

Вот и хобби: дайвинг. Рука, гладящая огромную рыбину с желтыми и синими полосками и вывернутыми губами. Отливающее позолотой воспоминание оказалось таким ярким, словно не было этих пятнадцати лет, прошедших с того момента, когда Сэм Бергер в последний раз ощущал резиновый привкус мундштука от трубки во рту. Стерлось воспоминание о шоке от холода, как и многие другие факторы, из-за которых он уверенно и без колебаний отложил оборудование для дайвинга на дальнюю полку после сказочного отпуска в Индонезии, близ Ломбока.

Растительность на лице под прочным стеклом маски тогда была гораздо более редкой и не раздражала так сильно. Теперь коричневые с проседью усы, составляющие одно целое с бородой, наполовину закрывали обзор и грозили тем, что маска в любой момент начнет пропускать воду.

Когда Бергеру удалось наконец выглянуть из-под густой растительности на лице, перед ним открылся удивительный мир.

Сверху водная гладь казалась такой темной, как будто ныряешь в ведро со смолой. К тому же день выдался хмурый, серый – типичное первое декабря, – и Бергер особенно не надеялся рассмотреть что-либо на дне бескрайнего Балтийского моря. Однако свет, который все равно просачивался, преломляясь, сквозь медленно нарастающую ледяную корку, обнажал серо-зеленый мир морских формаций и плавно покачивающихся водорослей, производящих на него чарующее впечатление. Мимо проплыла маленькая стайка бесцветных рыбок, и Бергер прибавил скорость в пятиградусной воде. Он вспомнил то восхищение, с каким погружался в самые потайные глубины земного шара, бескрайние и загадочные. Наблюдая за тем, как меняется ландшафт дна, Бергер словно рождался заново. А дно все опускалось – без сомнений, он приближался к глубоководному участку.

Бергер не спешил, все время смотрел вперед, следил за тем, чтобы в поле зрения попадали самые отдаленные участки – так обычно учатся водить машину. Впереди пять-шесть метров отличной видимости. И вдруг он понял, что дна не видно. Оно просто исчезло. Бергер остановился, осмотрелся. Потом подплыл ближе. Действительно, дно как будто перестало существовать, сменилось бездонной глубиной.

Он оказался на краю. Странное ощущение, пропасть, в которую невозможно упасть.

Подумать только, он в Швеции, в стокгольмских шхерах, где все такое родное и знакомое, и вдруг эта бездна, за которой – полная неизвестность. Бергер понял, что ему лучше держаться подальше. Но, как это часто бывает, когда знаешь, что надо держаться подальше, он подплыл ближе.

Бергер заскользил над пропастью, посмотрел вверх, вниз. Ничего не увидел. Подождал. Лишь едва уловимое движение воды вдоль правой ноги, больше ничего. И тогда он осторожно поплыл вниз.

Сначала он не понял, что произошло, отметил лишь малейшее изменение состояния – лицу стало чуть холоднее, вот и все. Но потом сообразил, что стало не только холодно, но и мокро. Усы под маской медленно приподнимались и опускались, как водоросли на морском дне.

Маска пропускала воду.

Это не было похоже на логическое умозаключение. Его тело забилось в панике, в душу ворвался хаос и разорвал ее на части. Он словно погрузился в полный вакуум.

В стопроцентный холод.

Потом какими-то неведомыми путями к нему вернулся рассудок. Он обуздал свои хаотичные движения. Взял под контроль панику. Маску надо очистить от воды, это первое, чему учат на курсах дайвинга. Он попытался вспомнить, как это делается. Приподнял маску снизу, а сам посмотрел вверх и выдохнул через нос. Несколько раз повторил процедуру, пока не убедился в том, что маска более или менее очищена. Подавил вздох облегчения.

Потом огляделся. Посмотрел вверх, вниз, посмотрел вправо, влево. Только ни там, ни там ничего не было видно. Все направления словно растворились. И тогда Бергер понял, где оказался.

В толще воды.

Ни силы тяжести, ни силы выталкивания. Никаких движущих сил. Никаких опорных точек. Любое движение могло привести его к гибели, вынести на поверхность воды или увести в открытое море.

Сэм Бергер просто лежал в воде, в бескрайней пустоте, и каждое его движение могло стать шагом на пути к смерти.

Он полностью потерял ориентацию в пространстве.

Не видел ни дна, никаких других опознавательных знаков, которые подсказали бы ему, где верх, а где низ.

Ухватиться было не за что.

Он как будто оказался в самом центре мирового океана. Словно окончательно потерялся в пустынном бесконечном пространстве.

Зато ему удалось очистить от воды маску. С тех пор, как он пришел в себя и вернул способность здраво рассуждать, прошло всего несколько секунд. Вокруг него беспорядочно кружились пузырьки от его выдоха. На какое-то время Бергер завис в бесконечной пустоте. А потом его словно ударило. Так в голове зарождается мысль.

Воздух укажет ему путь домой.

Он замер. Задержал дыхание, чтобы пространство вокруг него очистилось от пузырьков. А потом как следует выдохнул. Целый поток пузырьков устремился вдруг в строго определенном направлении.

А именно – вниз, вдоль его тела. Он обернулся и увидел, что вереница пузырьков движется вниз.

То есть, по его представлениям вниз.

А на самом деле вверх.

Он снова выдохнул, с силой, и устремился за пузырьками.

Вверх.

Он выбрался из заколдованной бездны и мог теперь различить морское дно; стало ясно: несмотря ни на что, он движется по направлению к дому. Упершись ногами в гладкую подводную скалу, он снова очистил от воды маску.

Самая толща воды.

Он уже успел забыть это чувство – когда все законы природы вдруг прекращают действовать. Он бывал там и раньше, сразу после встречи с сине-желтой полосатой рыбой. И позволил хорошим воспоминаниям вытеснить плохие.

Тогда, в гавани Ломбока, он пообещал себе никогда больше не погружаться на глубину.

Но ему никогда не удавалось учиться на собственных ошибках.

Пока Бергер плыл к своему домику на островке, расположенному в стокгольмских шхерах, он поклялся себе, что забудет о дайвинге навсегда.

4

Вторник, 1 декабря, 13:44

Сэм Бергер рассматривал водную гладь. Температура вновь превысила нулевую отметку, и тонкая корка льда, которую он пару часов назад расколол, возвращаясь из глубины моря, практически полностью исчезла. Сэм проводил взглядом последнюю льдинку, которая растаяла у него на глазах.

Потом взглянул на грязно-серый небосвод. Какой безжалостный день. Без просвета, без надежды. Зловещий серый вид, не обещающий ничего хорошего на ближайшие полгода.

Бергер скользил взглядом по островкам, пока не уперся в самый дальний, за которым до самого Готланда простиралось открытое море.

Какое удивительное время. Одно сплошное ожидание. Он провел на острове совсем немного времени, а уже не находит себе места.

Повернувшись, Бергер направился к дому. Остановился на полпути, бросил взгляд на причал. Убедился, что мостки тщательно замаскированы. Почти идеальный камуфляж. А лодочного сарая, куда он загнал моторку после своего ночного путешествия по шхерам, не видно вовсе.

То же самое с домом. Ветви деревьев с нарочитой небрежностью простирались в аккурат над заросшей мхом крышей, а если бы непрошеный гость, вопреки ожиданиям, заметил бы вход, то все, что скрывается за этой дверью, показалось бы маленьким и заброшенным.

Однако это была иллюзия. Тщательно продуманная и профессионально исполненная иллюзия. Бергер распахнул дверь и вошел в винный погреб. С учетом его вкуса внушительную коллекцию спиртного пополнили парой бутылок дорогого односолодового виски. Пройдя через прохладное, в меру затемненное помещение, Бергер попал в большую комнату. Он называл ее «большой комнатой», хотя, по правде сказать, не знал, как лучше определить то помещение, которое он теперь разглядывал. Совершенно неожиданное открытое пространство, мягкая мебель, обеденный стол, письменный стол. Кухонный уголок, который прятался тут же за углом, полностью оснащенный всем необходимым туалет и баня. На рынке недвижимости за такую «рыбачью хижину с отделкой люкс на отдельном острове» можно получить десятки миллионов. Но ни участок, ни дом не имели никакого отношения к свободному рынку недвижимости. Скорее наоборот. Это было не первое конспиративное жилье СЭПО, где довелось побывать Бергеру, но определенно самое приятное. И его задача заключалась в том, чтобы ждать.

Он пересек большую комнату и подошел к стене, у которой стоял письменный стол. Рядом с огромной картой Стокгольмского архипелага висела доска для записей. На ней было наклеено множество бумажек с различными записями, но все они лишь обрамляли то, что находилось в центре. А по центру доски висела фотография.

Обычная школьная фотография улыбающейся темноволосой девочки. Аиша Пачачи, символ неудачи Сэма Бергера. Одна из семи похищенных девочек, которую им с Молли Блум не удалось освободить.

Семь минус один.

Скоро она станет совершеннолетней.

Бергер, разумеется, понимал, что СЭПО ведет широкомасштабную охоту на людей; если бы ему разрешили в ней участвовать, его вклад явно не был бы существенным. И все-таки обидно сидеть тут просто так, в качестве какого-то запасного ресурса, «по-настоящему невидимым», как выразился Август Стен.

Аиша Пачачи. Однажды ее забрал мужчина, который хотел ее защитить. А потом ее похитили во второй раз, на этот раз перебежчик из СЭПО, опаснейший человек по имени Карстен, за которым теперь все охотятся.

Вот так обстоят дела.

Поморщившись, Бергер отвел взгляд от фотографии Аиши. Теперь он смотрел на единственный угол «большой комнаты», где не царил идеальный порядок. Там стояло четыре огромных коробки с запихнутыми кое-как вещами. У Бергера еще больше скривилось лицо. От одной мысли о том, что помощники Стена – и это явно не был не существующий больше дуэт Кент плюс Рой – рылись в ящиках его стола, у Бергера к горлу подступала тошнота. В то же время, он все понимал. Сэма Бергера разыскивала вся Швеция, поэтому о том, чтобы появиться у себя дома на улице Плуггатан в районе Сёдермальм, не могло быть и речи. И все же он не мог избавиться от стоящей перед глазами картинки: грубая рука роется в нижнем ящике комода в поисках его трусов, равнодушно отбрасывая в сторону детские и женские вещи. Естественно, они привезли много разного хлама, хранившегося в неприбранной гардеробной. Бергер мрачно взглянул на ближайшую к себе коробку. Конечно, ему просто необходим желтый велосипедный шлем, два пульта от телевизора, коробка гвоздей, пара старых школьных альбомов, мягкая игрушка в виде змеи, сломанная ракетка для бадминтона и стопка выпавших страниц из справочника по оказанию первой помощи. Без этих вещей на необитаемом острове никак не обойтись.

Бергер почти не трогал коробки с тех пор, как вертолет доставил их на остров. Занес их в дом, открыл, но почувствовал такое отвращение, что так и оставил их стоять в углу. Вместо этого он достал сумку, которую привез с собой с материка и которая вмещала два начатых дела.

Первым делом он вынул шкатулку с часами. Теперь она стояла перед ним на письменном столе. Бергер не забыл прихватить с собой набор отверток и лупу. На скатерти лежал его легендарный Ролекс Oyster Perpetual Datejust пятьдесят седьмого года. Вскрытый, как анатомируемый труп животного. Внутри – идеально скоординированная комбинация колесиков. Но здесь, на острове, часы, казалось, шли гораздо медленнее, чем обычно, как будто каждая секунда тянулась дольше, чем в реальном мире. В мире, который не был столь беспощадно неподвижным и безжалостно одиноким.

Вторым предметом, который Бергер извлек из сумки, был школьный фотопортрет Аиши Пачачи. Сэм прикрепил снимок на доску. А потом распаковал все остальное. Достал компьютер и весь арсенал Молли Блум, состоящий из весьма таинственных приспособлений: провода и розетки, роутеры и концентраторы. Все то, что в этом лучшем из миров давало ему тот же неконтролируемый доступ к сети СЭПО, которым владела сама Молли в качестве негласного оперативника. До того, как ее избил и порезал этот сумасшедший.

Не сейчас.

Главное – не думать об этом сейчас. Достаточно того, что эти мысли занимают все его ночи и лишают сна. Только не сейчас.

Он не до конца разбирался, как работает все это секретное сетевое оборудование Молли. А значит, серьезно рисковал наткнуться на своего «благодетеля» Августа Стена, если начать подключаться к внутренним сетям СЭПО и втайне преодолеть все уровни безопасности. Бергер был вынужден двигаться осторожными маленькими шажками. У него есть все ее пароли, значит, должно получиться. В любом случае, хоть отвлечется.

Но отвлечься не получалось. Его неугомонность невозможно было вылечить, поскольку это было не личное, а профессиональное беспокойство, и справиться с ним можно было только с помощью работы. А тут все-таки какая-никакая работа. Хотя он и продвигался муравьиными шажками.

Для чего бы его ни припас Август Стен, но сидеть здесь сложа руки и сгорать от бездействия просто невыносимо. Не в этом заключается его задача. Сэм Бергер никогда не бросал недоделанных задач, даже если они были готовы на девяносто процентов.

Его задача состояла в том, чтобы найти Аишу Пачачи.

Значит, надо разузнать как можно больше о Карстене. А до этого еще далеко.

На самом деле, Бергер не знал о нем ничего.

Кроме стоящих перед глазами картинок. Картинок, которые невозможно забыть. Сюлен с черным носком, торчащим из горла. Убийца с материка, которого прикончили тремя прямыми выстрелами в сердце. Покрытое пчелами тело Роя, парящее в бесконечности, словно в невесомости.

Ни одно из этих воспоминаний не померкнет. Все они будут всплывать в сознании Бергера, пока он сам жив.

Им овладел гнев, жесткий, тяжелый, беспощадный гнев. Надо во что бы то ни стало найти Карстена.

Он просто обязан это сделать.

Бергер взглянул на свою правую руку. Она дрожала от ярости. Он прижал ее левой рукой. Собрал всю волю в кулак, чтобы немного успокоиться и вернуть ясность рассудка.

Раз Карстену удалось стать правой рукой Августа Стена, значит, у него за плечами долгий карьерный путь в СЭПО. Это означает, что органы вывернули его биографию наизнанку и знают его как облупленного. И все же ему удалось обвести их всех вокруг пальца. Стен целый год безуспешно искал крота, а тот находился прямо у него под носом. Все это соответствовало представлению о Карстене, сложившемуся в голове у Бергера, которому доводилось самому с ним встречаться, пусть и мельком, – как о человеке умном и способном на решительные действия. А еще, вероятно, немного безумном – иначе он не продался бы иностранным властям, да не абы каким, а самым опасным – некогда лишь зарождавшемуся, а теперь переживающему свой закат халифату.

Да, Карстен был умен, решителен, безумен, безудержен, жаден и почти слеп – и, по наблюдениям последних месяцев, очевидно, немного влюблен в Молли Блум.

Все это не было новостью для СЭПО. Стен сам рассказал об этом Бергеру. Эти данные уже вовсю обрабатывались огромной хорошо смазанной машиной. Бергеру нечего было добавить, никакой новой информации, никаких идей, которые показались бы неожиданными. Как бы он ни копался у себя внутри, Бергер не мог обнаружить такой плоскости, в которой у него, бывшего полицейского, разыскиваемого в связи с убийством подозреваемого, было бы преимущество перед СЭПО.

Разве что одно – ему нечего было терять.

Потому что все уже было потеряно.

Он сел за стол, провел ладонью по панели ноутбука и обнаружил, что поиск по-прежнему продолжается. Очередной шаг на пути к системе госбезопасности. Необходимо найти открытый канал; Молли пыталась ему объяснить, но он, по своему обыкновению, слушал вполуха, в какой-то иллюзорной уверенности, что она всегда будет рядом и возьмет техническую сторону на себя.

Но он предал ее. Пара психически больных серийных убийц буквально вырвала ее у него из рук, а он не смог им помешать.

Он допустил это.

Нет.

Не сейчас.

Все равно, как только он уснет, кошмары вернутся.

Бергер снова устремил взгляд на мелькающие на экране ноутбука цифры. Ему трудно было сидеть на месте. Может быть, снова выйти, спуститься к причалу и полюбоваться убегающими в бесконечность островками? Чего он точно не собирался делать в период этого томительного ожидания, так это надевать гидрокостюм и бросаться в ледяную воду. С этим хобби покончено.

И тут до него дошло, что у него есть интернет. Он уже активировал анонимную сеть. По сведениям Бергера, на острове было установлено несколько камер видеонаблюдения, которые могли в любой момент включиться, игнорируя происходящее в данный момент на экране.

Он позволил себе открыть Гугл и начать ставший уже механическим поиск – то, чем он занимался ежедневно год за годом, но безрезультатно. Сначала он набрал «Фрейя Бабино». Как обычно, ни одной ссылки; его бывшая словно сквозь землю провалилась со своим новым парижским мужем. Вероятно, думал он не без злорадства, она теперь обычная домохозяйка, живет жизнью своего мужа. Затем Бергер набрал «Маркус Бабино». Хотя и здесь все было бесполезно, он даже мысли не допускал о том, что можно уже и не вбивать третье имя – имя брата-близнеца Маркуса, который был на десять минут младше. Бергер набрал «Оскар Бабино».

Его сыновья-близнецы.

Свет в его жизни, свет, который пока сиял неизвестно где, но оттого казался еще ярче. Полярная звезда, вокруг которой крутится мир. Точка отсчета.

И тут вдруг что-то произошло. Страница «Фейсбука». Оскар Бабино, Париж.

А на фотографии профиля действительно его младший сын. Только совершенно обновленная версия. Одиннадцатилетний парень и, судя по снимку, вполне оперившийся танцор хип-хопа. Бергер тут же сделал скриншот всего, что нашлось на странице, а это было немного. Страницу создали всего несколько дней назад, и на ней имелось всего две записи с немногочисленными комментариями, все по-французски. У Оскара набралось двенадцать друзей, и все комментарии были от них. Первый пост выражал скорбь по поводу крупного теракта в Париже, который произошел, пока Бергер валялся без сознания в Лапландии, комментарии здесь были скупыми, явно оставленными ровесниками Оскара. В основном грустные смайлики. А последний пост сделан пару дней назад. На фотографии неубранная комната мальчишек, двухъярусная кровать, на нижней кровати кто-то лежит, вытянув обе руки с жестом победителя. А снизу из-под одеяла торчат ноги. И пальцы ног тоже формируют символ победы.

Внутри у Бергера что-то щелкнуло. Он почувствовал ком в горле. Вытянул руку, погладил холодный экран компьютера. Это был его жест, утрированный радостный жест папы Сэма. У близнецов он долго не получался, им пришлось много тренироваться, чтобы научиться раздвигать два самых больших пальца на ноге и одновременно подгибать остальные. В результате выглядело это весьма своеобразно. И можно было залезть под одеяло, например, после победы в компьютерной игре, и высунуть руки и ноги в победном жесте.

Четыре символа победы.

Единственный комментарий к фотографии гласил «14-8», очевидно, результат каких-то состязаний. Вероятно, один из близнецов обыграл другого, но определить, кто из них лежал под одеялом, всем своим видом выражая не омраченное злорадством счастье, было невозможно.

Сэм Бергер воспринял это как знак. Его сыновья – по большому счету, выпавшие из его жизни в последние три года, проглоченные Парижем, – не потеряли связь со своим отцом-предателем. С отцом, который безо всяких возражений позволил их матери Фрейе оформить единоличную опеку над мальчиками. И который, будучи полицейским, не удосужился проверить, хорошо ли детям в их новом доме, с их отчимом-французом Жаном Бабино. Этот отец руководствовался сомнительным девизом «отсутствие новостей – хорошие новости», и вместо того, чтобы искать контакта с детьми, пестовал и лелеял свое одиночество.

За последние несколько недель Сэм Бергер как будто повзрослел на пару десятков лет.

В эту минуту он принял решение зарегистрироваться в «Фейсбуке». Пока он сидел и размышлял над тем, стоит ли использовать свое настоящее имя или лучше взять какой-нибудь ник, понятный лишь близнецам, компьютер издал звук, означающий завершение задачи. Поиск остановился, и теперь экран светился одобрительным подтверждением; значит, Бергеру удалось сделать еще один шаг на пути к покорению сложной системы Молли Блум.

Молли.

А у нее под сердцем, возможно, ребенок Сэма.

Нет, не сейчас. Дождись ночи. Пусть все это дерьмо вызреет, настоится, как следует протухнет и превратится в новые кошмары.

Бергер осторожно активировал продолжение процесса загрузки. Включился новый поиск.

Он вернулся к «Фейсбуку». Теперь он, по крайней мере, знал, как можно бороться с ночными кошмарами.

С помощью четырех символов победы.

5

Вторник, 1 декабря, 23:54

Услышав этот звук в первый раз, ночная медсестра никак на него не отреагировала. То есть, она, конечно, подняла глаза от испанской грамматики, но глагол hacer удержал ее за письменным столом; спряжение доводило ее до бешенства. Кроме того, это ну никак не могло быть окно: если и имелись в отделении незыблемые правила, так это держать окна тщательно запертыми. Люди, которые приходили в себя после длительного наркоза и бессознательного состояния, часто плохо контролировали свои действия, если выразиться мягко, и если бы существовала хоть какая-то возможность вывалиться из окна второго этажа, их бодрствование превратилось бы в невнятные скобки между долгим сном и его продолжением.

Как и сама жизнь, подумала медсестра и содрогнулась от холода. Только что наступил декабрь, а декабрь все же лучше ноября. Зато потом идут январь, февраль, март и апрель – их, разумеется, легче пережить на Лансароте.

Hago, написала она. Haces. Hace. Hacemos…

И тут она снова услышала тот же звук. На этот раз сомнений быть не могло – и скрежет рамы, и все остальное. Медсестра отложила ручку и прислушалась.

В остальном тихо.

Она встала. Звук, несомненно, доносился из какой-то из трех-четырех ближайших палат, либо из шестиместной, либо из одноместной.

Если бы она боялась призраков, она не выбрала бы эту профессию. Или если бы ее пугало одиночество. Она выбрала эту работу, потому что она отчасти напоминала труд пожарных. Или штурмовой группы. А может быть, даже военных? Ожидание, спокойствие, одиночество, бесконечные возможности для самосовершенствования – и при этом постоянно на цыпочках, в полной боевой готовности. Все это было ей очень созвучно.

Однако со временем эти способности ушли в пассив, и удачным дежурством стало считаться такое, когда можно всю ночь, не поднимаясь, учить испанский. Который, несмотря на глагол hacer, казался детским лепетом по сравнению с ивритом и корейским.

А вот теперь, похоже, пора действовать. То, что в таком отделении открылось и вновь закрылось окно, – это не какой-нибудь пустяк.

Медсестра вышла в коридор. Охранник, сидящий у запертой входной двери, по всей видимости, не только вставил в уши наушники, но и успел уснуть; судя по его позе, он мог в любой момент свалиться со стула. Ну и хорошо; ей хотелось все разрулить самостоятельно. А если она вдруг заорет, он, по идее, должен проснуться.

Она открыла дверь в ближайшую палату на шестерых. Все кровати были заняты, и никто из пациентов, как обычно, не подавал признаков жизни. Окна закрыты и заперты, как всегда.

Следующая палата – пустая одиночная комната, предназначенная для более тяжелых пациентов. Тут тоже никакого движения.

Дальше – опять одноместная палата. Здесь окно тоже заперто, а пациентка все в том же состоянии, которое уже начало восприниматься как перманентное. Медсестра уже хотела закрыть за собой дверь и бежать дальше, в последнюю шестиместную палату, когда вдруг краем глаза уловила что-то в проеме. В слабом ночном свете было видно, что респиратор по-прежнему приподнимается и опускается от тяжелого глубокого дыхания, но что-то определенно изменилось. Что-то было не так.

Капельница.

Шланг покачивался, как будто по комнате шла струя воздуха. Но никакого ветра тут быть не могло.

Медсестра снова распахнула дверь и вошла. Подошла к кровати и посмотрела на пациентку. Та неподвижно лежала под одеялом, видны были только тщательно перебинтованные руки, все в порезах, да еще растрепанные волосы, когда-то подстриженные под каре. Коричневая краска почти вся стерлась о подушку, обнажив натуральный светлый цвет. Медсестра подошла ближе к покачивающемуся шлангу, долго смотрела на него, потом несколько раз слегка надавила на пакет с лекарством, постучала ногтем по регулирующему колесику.

Вроде все как обычно.

Она подошла к окну, постояла, всматриваясь в первую декабрьскую ночь. Из палаты открывался вид на Орставик, мерцающие огни в районе Лильехольмскайен с трудом противостояли большой темноте. Медсестра подергала ручку окна – заперто, как всегда, без исключений, невозможно открыть ни изнутри, ни снаружи. Она опустила глаза вниз, пытаясь рассмотреть больничный фасад, но взгляд быстро уперся в ночную мглу.

Никаких признаков того, что окно кто-то трогал. Чтобы его открыть, нужен специальный ключ, а он хранится под замком в комнате вахтера.

Но она точно слышала звук. И шланг от капельницы действительно покачивался, явно под каким-то внешним воздействием.

Она медленно и задумчиво вернулась к кровати. Взяла в руки карту пациентки. Молли Блум. Первый месяц беременности. Плод, по всей видимости, не пострадал. Медсестра положила карту на место и переместилась ближе к изголовью кровати. Еще раз взглянула на шланг, который теперь висел неподвижно. Наверное, ей просто почудилось. Никто сюда не заходил, да это и невозможно, по крайней мере, через окно точно. Отделение всегда запирается, все-таки это отделение повышенного риска. А охранник, сколько бы он ни слушал музыку или дремал, не впустил бы сюда постороннего.

Единственное возможное объяснение – кто-то из пациентов мог очнуться и ошибиться палатой. Хотя тогда ей на пост поступил бы сигнал. И вообще, какое это могло иметь отношение к запертому окну, которое открылось и снова закрылось?

Нет, ей все это просто показалось.

И тут взгляд ее упал на столик рядом с кроватью. Там что-то стояло, прислоненное к стакану. Листок бумаги? Нет, скорее небольшой конверт. Да, похоже на конверт с поздравительной открыткой внутри.

Медсестра подняла его, повертела в руках; никаких надписей. И при этом конверт заклеен.

Конечно, он мог стоять здесь и раньше. Естественно, он мог остаться от какого-нибудь давно завядшего и забытого букета. Но она его раньше не видела. Во время обхода она протирала столик, и никакого конверта на нем не было, в этом она была уверена.

Она снова проверила резервуар с лекарством. Никаких признаков, что его кто-то трогал.

Но шланг-то качался.

Медсестра постояла мгновение с конвертом в руке. Достаточное ли это основание, чтобы поднимать тревогу? Поднимать на уши всю клинику, отвечать на вопросы спящего охранника и его противных коллег, а потом выслушивать их шутки по поводу слуховых галлюцинаций. А потом наткнуться на скептическое отношение руководства больницы, которое как раз собирается сокращать штат. Сейчас, когда она только начала переписываться с частной клиникой на Лансароте.

Нет, ей все это почудилось.

Определенно померещилось.

Она положила конвертик в карман и, возвращаясь в коридор, где охранник на тот момент практически лежал на полу, всеми мыслями была уже в испанских глаголах.

6

Среда, 2 декабря, 11:24

На стене за спиной у одетого в костюм мужчины висел целый ряд фотографий таких же мужчин в костюмах. Ее поражало, что следить за моральным статусом полиции поручено было исключительно мужчинам. Хотя должно быть, скорее, наоборот.

– Комиссар Русенквист, – строго произнес мужчина. – Будьте добры, сосредоточьтесь.

– Я сосредотачивалась, – ответила Дезире Русенквист, которую все называли Ди. – Я была сосредоточена все два дня, пока меня допрашивали люди интенданта Эскильссона – естественно, мужчины, – и делали они это с большим пристрастием.

– А теперь мы пытаемся подвести итоги, – угрюмо проговорил интендант Эскильссон. – И я был бы вам благодарен, если бы оторвали наконец взгляд от приятных как никогда лиц моих предшественников.

Ди показала на одно из лиц в конце ряда, лицо с красной бородавкой на щеке, и сказала:

– Вот он читал нам лекции о внутреннем регламенте, когда я училась в Высшей школе полиции, на последнем курсе.

Лейф Эрикссон обернулся, проследил, куда указывает палец Ди, и кивнул с несколько озадаченным видом.

– Да, Йельм, – пробормотал он. – Ну и что, нравилось?

– Насколько я помню, он нам подробно объяснял, почему полицейские должны постоянно задумываться над своим отношением к монополии на силу.

Эскильссон кивнул и ответил:

– Но вообще-то он у нас в каком-то смысле белая ворона…

– Да? – заинтересовалась Ди.

– Он потом перешел в СЭПО, и непонятно, чем он там занимался. А затем вообще уехал в Европу при невыясненных обстоятельствах. Теперь занимает какую-то высокую должность в ЕС. Да вы наверняка слышали эту историю…

– На самом деле, нет.

– Но мы сейчас не об этом, – спохватился Эскильссон и со скрипом придвинул стул к письменному столу. – Мы говорим об итогах. Меня больше всего интересует ваш собственный вывод, комиссар Русенквист. Как вы сами оцениваете ваши экстравагантные выходки?

Ди помолчала. Она задумалась, взвешивая каждое слово, которое собиралась произнести. Наконец ответила:

– Настолько хорошо, насколько это позволяют человеческие возможности.

Эскильссон бросил на нее скептический взгляд.

– Тут уже по всему учреждению ходят слухи о некоем подвиге, – произнес он. – Если верить этим слухам, вы самостоятельно разоблачили доселе неизвестного серийного убийцу, нашли немалое количество до сих пор неизвестных жертв и активно содействовали нейтрализации этого самого убийцы. Однако подобные слухи не учитывают противоречивых, если не сказать омерзительных обстоятельств произошедшего.

Ди смело встретила его взгляд.

– Надеюсь, в ходе долгих допросов вы все же уяснили, что некоторые отступления от правил были просто необходимы, – сказала она. – Иначе у нас не было бы ни малейшего шанса.

– Вот вы говорите «у нас», – кивнул Эскильссон. – Это меня больше всего и волнует. Обстоятельства вашего сотрудничества с бывшим коллегой Сэмом Бергером – по-прежнему тайна, покрытая мраком.

– Это связано с тем, что СЭПО является отдельной организацией, – объяснила Ди. – У них свое внутреннее расследование. В определенной ситуации я была вынуждена обратиться за помощью в СЭПО, а Бергер был нужен мне для строго определенных и уже подробно описанных мной целей. А именно для того, чтобы найти Молли Блум.

– Убийцу похоронили в воскресенье, – прервал ее Эскильссон. – Говорят, в церкви было пусто.

Ди кивнула.

– Очень надеюсь, что так оно и было.

Эскильссон тяжело покачал головой и произнес:

– Давно уже по имиджу полиции не наносилось таких ударов, как тот, когда выяснилось, что Бергер хладнокровно убил преступника. Вы должны понимать, какая ноша лежит теперь на плечах Отдела по особым расследованиям. То есть на моих плечах.

– Это вы так просите прощения за то, что двое суток меня просто поджаривали на медленном огне ваши самые суровые сотрудники?

– Не прошу прощения, а объясняю, – уточнил Эскильссон. – К счастью, пресс-службе удалось развернуть это дело в нужное русло. Они сделали акцент на то, что Бергер – именно бывший полицейский. Теперь в СМИ его представляют как негодяя, уволенного со службы за полное несоответствие должности. А потому вся вина с нас снимается.

– А не лучше ли было бы сосредоточиться на выяснении того, где Бергер находится в данный момент, вместо того чтобы обсасывать детали нашей погони за серийным убийцей?

– Да, но вы должны иметь общее представление о ситуации.

– Общее представление?! – воскликнула Ди. – Черт возьми, разве поимка Бергера не имеет прямого отношения ко всей ситуации в целом? Если вы действительно считаете, что способный на хладнокровное убийство бывший полицейский ходит на свободе.

– Безусловно, это входит в список наших приоритетов, – произнес Эскильссон, складывая стопку бумаг (по всей вероятности, выписку из немилосердно долгих допросов, которым только что подвергли Ди).

Она сидела задумавшись. Рассматривала длинный ряд одинаковых на вид начальников Отдела внутренних расследований полиции, или, как он теперь назывался, Отдела по особым расследованиям. К горлу подступила тошнота.

– Ну и каков будет приговор? – спросила она наконец.

Эскильссон поморщился.

– Никаких приговоров мы, разумеется, не выносим. Но если все, что вы рассказали, правда, то должностные нарушения с вашей стороны, в общем и целом, можно рассматривать как незначительные. Вынужденные и/или незначительные. Комиссар Русенквист может вернуться к своей работе.

Ди перевела взгляд с ряда портретов в костюмах на Эскильссона, и перед ее глазами тут нарисовалась рамка вокруг верхней части его туловища.

– Значит, на этом все? – спросила она.

– Да, пока нам нечего добавить. Если понадобится дополнить картину, мы, разумеется, дадим вам знать.

Она встала, постояла некоторое время, разглядывая Эскильссона, потом повернулась и направилась к выходу, ожидая в последний момент услышать за спиной еще какие-нибудь мудрые наставления.

Но таковых не последовало.

Вместо этого Эскильссон произнес:

– Комиссар Конни Ландин из Национального оперативного отдела просил передать вам, что вы можете отдохнуть до конца этой недели. И всю следующую. Десять дней дополнительного отпуска. Не буду цитировать все его слова…

Ди резко обернулась.

– Почему же, процитируйте, пожалуйста, – сказала она.

Комиссар Эскильссон недовольно посмотрел на нее, однако взял в руки лист бумаги и прочел:

– Вот что пишет Ландин. Вам предоставляется десятидневный оплачиваемый отпуск за, цитирую, «лучший за последнее время единоличный вклад полицейского в дело поимки преступников в Швеции». Ландин, как известно, не отличается особым вниманием к тонкостям и нюансам…

Выходя в коридор, Ди широко улыбалась. Улыбка не сходила с ее лица и в лифте, где один большой начальник, которого она знала только внешне, одобрительно ей кивнул. Этого вполне достаточно.

Она вышла на улицу Польхемсгатан, такую же неприветливую, как всегда. Угрюмый бесцветный день, температура на грани нуля. Ди чувствовала себя опустошенной. Она, разумеется, знала, что ее ждет жесткий допрос – но целая армия полицейских, сменяющих друг друга в течение двух суток?

Ее, конечно, так просто не сломить.

По большому счету, все ее многочисленные заявления и высказывания были ложью. Однако ложью продуманной, убедительной и последовательной. Слишком много в этом деле такого, что не должно выплыть наружу. Иначе комиссар Дезире Русенквист была бы уже не только бывшим комиссаром, но и бывшей Ди. Для сокамерниц в женской тюрьме она стала бы любимой игрушкой, малышкой Дезире.

При этом результат получился более чем правдивый. Результатом стал «лучший за последнее время единоличный вклад полицейского в дело поимки преступников в Швеции». Она мысленно поблагодарила Конни Ландина. Только одна поправка: этот вклад не был единоличным. За ним стояло целое трио, и Ди играла здесь второстепенную роль. А в действительности дело раскрыли Молли Блум и Сэм Бергер.

Естественно, на допросе интересовались, не знает ли она, где сейчас находится Сэм Бергер. Однако в вопросах сквозило явное безразличие, особенно по сравнению с остальными подробными расспросами. Тогда, в пылу битвы, это просто показалось ей довольно странным, но только что, сидя в кабинете Эскильссона, Ди увидела во всем этом отчетливую закономерность.

Поимка Сэма Бергера «безусловно, входит в список наших приоритетов».

И это говорит человек, у которого дело всей жизни – сажать за решетку плохих полицейских, как бывших, так и действующих, как виновных, так и невиновных.

Нет, что-то тут не сходится. Интендант Лейф Эскильссон никогда не стал бы так рассуждать. А значит, это не его рассуждения. Значит, приказ поступил со стороны. И каков же наименьший общий знаменатель всех событий последнего месяца?

Добавить-то, собственно, и нечего. В воскресенье, двадцать пятого октября, в десять часов четырнадцать минут, Ди и ее тогдашний начальник Сэм Бергер начали захват отдельно стоящего дома в районе Мерста – и с тех пор снежный ком событий так и продолжал катиться, набирая обороты.

Ди покачала головой. Она пересекла парк Крунуберг и вышла на площадь Фридхемсплан, где запрыгнула в третий автобус. Он шел до самой больницы Седер.

Поскольку никто из родственников не объявился, Ди решила сама навещать Молли Блум. И делала это каждый день. Даже в течение тех двух дней, когда она подвергалась ожесточенным допросам, ее отпускали навестить Молли.

Было так непривычно видеть на Молли другую прическу и другой цвет волос, совершенно чуждый ей. Прежде взъерошенные, теперь ее волосы казались гладкими и тусклыми.

Ди подолгу сидела с Молли Блум – ей необходимо было выговориться. То, что для душевных излияний ей необходим слушатель в бессознательном состоянии, немного пугало. С другой стороны, двойная игра – не лучший стиль жизни.

Вдали показался автобус. Ди побежала. Но не успела.

Какое-то время она стояла, словно погрузившись в вакуум. А потом вдруг все прояснилось.

Наименьший общий знаменатель событий последнего месяца – это СЭПО. Только такая организация, как СЭПО, обладает достаточной силой, чтобы заставить Эскильссона прикусить язык.

Ди встречала Сэма. Он внезапно появился у постели Молли. Это было четыре дня назад. Тогда он поклялся, что не имеет отношения к смерти серийного убийцы. Кто-то подставил его, воспользовавшись его старым служебным оружием. И Ди поверила ему. Ей очень хотелось верить хоть кому-нибудь в этом прогнившем двуличном мире, а никого лучше Сэма рядом не нашлось.

Кто-то повесил на Сэма Бергера убийство человека, за которым они охотились в течение всех этих безумных недель. Но потом люди из СЭПО прикрыли лавочку, позаботившись о том, чтобы Бергера – самого разыскиваемого в Швеции человека – не искали по-настоящему.

А просто делали вид, что ищут.

Почему?

Первый вывод, к которому пришла Ди: ничего хорошего это не предвещает.

Второй вывод: она должна найти Сэма Бергера.

А потом подошел автобус номер три. Они часто ходят.

У нее как-никак десять дней в запасе.

7

Среда, 2 декабря, 11:46

На углу с улицей Ригнвэген автобус-гармошка сложился почти пополам, потом распрямился и медленно пополз вверх к больнице. Этим серым декабрьским утром автобус подъехал, как всегда, прямо к главному входу в больницу Седер. На этой остановке вышла целая толпа пассажиров.

Среди них – неприметная женщина средних лет. Именно такое отражение мелькнуло на стеклянной входной двери. Ди уже успела войти внутрь, когда вдруг поняла, что отражение было ее собственным.

Поблуждав немного по бесконечным больничным коридорам, Ди оказалась в одном лифте с трупом. Хотя труп прибыл на нужный этаж, двое санитаров, которые его везли, были настолько поглощены разговором, что спохватились, лишь когда лифт снова закрыл двери. Ди пришлось прижаться к стене, пока санитары довольно небрежно выпихивали каталку из лифта. Одна рука выпросталась из-под простыни, мертвые пальцы коснулись ее живота. Тело Ди сковало страшным холодом.

Лифт достиг нужного этажа, температура тела пришла в норму, и по мере того, как Ди шла по коридору, она все дальше пробиралась в глубину своей души. Дойдя до определенного уровня, она позволила себе признать, что возвращается в больницу Седер каждый день не только из сострадания; она надеялась также быть первой, кого увидит Молли, когда очнется. Оставалось еще много вопросов, и если кто-то и мог на них ответить, так это Молли Блум.

Чем они с Бергером на самом деле занимались там, в глуши?

У входа в отделение Ди позвонила в звонок. Охранник, сидевший прямо возле двери, неторопливо поднялся и посмотрел на нее в окошечко.

Всего несколько лет назад на его месте сидел бы полицейский, который следил бы за тем, чтобы никто посторонний не проник к Молли Блум и чтобы она сама не сбежала. «Неужели дремлющий охранник обходится намного дешевле?» – подумала Ди.

Открыв наконец, охранник принялся внимательно изучать ее полицейское удостоверение.

– Все в порядке? – спросила Ди.

Охранник пожал плечами, что-то записал в журнал, висящий позади него на стене, потом снова уселся и уткнулся в телефон. Ди решила запомнить его, и пошла дальше по пустому коридору. Остановилась у двери в палату Молли Блум. Дверь была закрыта. Ди потянула за ручку.

В кровати Молли не оказалось.

Первой реакцией Ди была спонтанная радость. Молли встала, она снова может двигаться, кома осталась позади.

На смену восторгу пришел скепсис. Ощущение, будто что-то не так. Которое с каждой секундой усиливалось.

Ди огляделась. Кроме кровати, респиратора, ночного столика и окон, здесь стояла еще капельница. Ди осмотрела шланг, по которому лекарство шло к канюле. Ее смутила длинная игла, которая лежала на пятнышке крови прямо на простыне, а вокруг этого пятнышка растекалось более крупное пятно бесцветной жидкости. При ближайшем рассмотрении оказалось, что кровь осталась в виде брызг, а на игле виднелись остатки оторванного хирургического скотча. Ди сомневалась, что персонал мог оставить кровать в таком состоянии – если, конечно, не произошло нечто экстраординарное, если речь не шла о спасении жизни.

Без сомнений, иглу выдернули из руки Молли.

Имелось в палате и еще кое-что. А именно дверь. Ди подошла к ней, медленно потянула за ручку и вошла в туалет. Из темноты доносился резкий запах антисептика, и пока зажигалась лампа, медленно, с миганием, Ди успела различить фигуру человека. Это была женщина, чей образ постепенно проступал в мигающем свете.

Женщина сидела на унитазе. Одета в обычную больничную сорочку, голова наклонена вперед, каштановые волосы водопадом струятся по лицу. Руки, обнаженные ниже локтя, висят по бокам. В локтевом сгибе левой руки виднелось большое синее пятно от иглы. Но никаких следов крови.

Ди подошла ближе, не смея выдохнуть. Что-то странное было в этой фигуре. Лишь стоя совсем близко к женщине, Ди поняла, что именно.

Руки были белее одежды.

Они были совсем белые.

– Молли, – прошептала Ди.

С трудом сглотнула. Опустилась на колени. Проследила, как ее собственная рука, словно самостоятельное существо, потянулась к голове женщины.

К голове мертвой женщины.

Ди бесконечно медленно убрала с лица отросшую челку. Встретилась с женщиной взглядом. Хотя это был взгляд, который невозможно встретить. Его можно было увидеть, заглянуть в голубые глаза, но по ту сторону ничего не было.

Молли Блум была мертва.

По-настоящему мертва.

Мир вокруг застыл. Слишком надолго. Но потом какая-то клеточка мозга все же пришла в движение. Ди даже не была уверена, что это происходит в ее мозгу, однако эта клеточка активировала другие, и все вместе они начали анализировать форму лица. Что-то не сходилось.

Ди пересилила себя, еще раз откинула все волосы с лица женщины, приподняла ее голову – труп еще не успел окоченеть – и вгляделась в ее черты.

Конечно, Ди повидала слишком много покойников за свою жизнь, и, естественно, знала, как смерть меняет внешность, как лица приобретают совсем другие очертания. Но все-таки…

Нет, это была не Молли Блум. Точно не она.

Ди снова опустила голову женщины на грудь, стараясь действовать осторожно, чтобы покойная не упала с унитаза. Потом поднялась и задумалась.

Глубоко задумалась.

Вернулась в палату. Еще раз осмотрела кровать с иглой и брызгами крови. Потом вышла в коридор. Подбежала к стойке медсестры. Никого из персонала не было видно. На секунду ей показалось, что весь мир опустел. Ди принялась открывать одну дверь за другой, и только за четвертой дверью, ведущей в большую шестиместную палату, обнаружилась медсестра, перестилавшая пустую постель. Ди открыла рот, чтобы заорать на нее, но сдержалась. Осмотрела пустую только что застеленную кровать.

– Кто там лежал? – вырвалось у нее.

– А кто спрашивает? – задала встречный вопрос медсестра.

Ди достала полицейское удостоверение, протянула его и сказала:

– Я из полиции. Меня интересует Молли Блум из четвертой палаты. Она пропала.

– Пропала? – скептически переспросила медсестра.

– А вместо нее в туалете сидит мертвая женщина. Поэтому я повторяю: кто лежал в той кровати?

Медсестра встретилась с ней взглядом, полным язвительно-вежливого скептицизма, столь характерного для медперсонала.

– Ханна, – произнесла она наконец. – Ханна Дунберг.

– Она умерла? Когда? Как она выглядит?

– Как все покойники.

– Давайте без лирики, – сказала Ди холодно. – Только факты.

Медсестра положила пододеяльник на кровать, скрестила руки на груди и начала рассказывать:

– Ханна умерла час назад, ничего неожиданного, рак груди последней стадии. Приходил врач, констатировал смерть, мы положили ее на каталку в коридоре. Через некоторое время пришли ребята из морга и увезли ее.

Ди быстро переварила информацию и уставилась в потолок.

По ее телу разлился странный холодок.

– Черт возьми! – заорала она и выбежала в коридор. Пронеслась мимо охранника, который едва поднял глаза от своего телефона, отыскала лестницу рядом с лифтом. Бросилась вниз по ступенькам, выбежала в коридор первого этажа и заорала мужчине в белом халате, проходившему мимо:

– Где тут у вас морг?

– Четвертый корпус, – ответил доктор с олимпийским спокойствием, указывая пальцем.

Ди проследила за направлением пальца и побежала дальше, все глубже по больничным лабиринтам. Нашла указатель с надписью «корпус 4», понеслась туда. Заплутала. Отыскала морг, дверь туда была приоткрыта. В коридоре стояла пустая каталка, рядом валялась простыня. Из какой-то двери вышел одетый в белое мужчина, остановился, почесал голову; Ди узнала одного из тех санитаров из лифта. Второй такой же мужчина вышел из другой комнаты, и Ди заметила, как они обменялись взглядами.

– Просто невероятно, – произнес один из них.

Ди подбежала к ним и крикнула:

– Где ближайший выход?

Какое-то время они таращились на нее, словно на инопланетянку. Наконец первый санитар махнул рукой в сторону коридора и произнес:

– Там в самом конце есть запасной выход, но…

Не дослушав его, Ди кинулась туда, добежала до конца коридора, нашла запасной выход. Дверь была приоткрыта. Ди вышла из помещения, оказалась на заднем дворе рядом с лестницей, которую преодолела в несколько прыжков, очутилась на том самом месте, где улица делала крюк. От главного входа отъезжал автобус номер три. Ди побежала, быстрее, еще быстрее. Почти поравнялась с автобусом, но тут он начал ускоряться. Ди заорала ему вслед, но водитель продолжал нажимать на газ. Последнее, что увидела Ди перед тем, как остановиться, был взгляд в заднем окне автобуса. Не совсем ясный взгляд голубых глаз из-под отросших светлых волос, с которых почти полностью сошла коричневая краска.

Взгляд Молли Блум.

Автобус свернул на Рингвэген и исчез из виду.

8

Среда, 2 декабря, 12:11

Возникновение мира. Как это удивительно.

Кусочки мозаики постепенно складывались в единое целое. Бесформенные соединения нервных клеток выстраивались в нужном порядке, восстанавливались прежние связи. Потерянный мир вновь обретал очертания, кирпичик за кирпичиком, фрагмент за фрагментом.

Вначале был хаос. Внезапное пробуждение. Разрозненные впечатления пробудили профессиональный инстинкт, остальное пришло позже. Понимание, причинно-следственные связи, воспоминания – все подчинялось инстинкту. Даже самосознание вернулось не сразу.

Оно проснулось в ней через несколько остановок. Именно тогда она осознала, что начинает привлекать к себе внимание. Она подождала еще немного, пока восстановленные клетки оживляли в памяти карту Стокгольма и пытались составить план действий. Все это время вокруг нее то усиливались, то стихали голоса. К этому моменту автобус забился почти под завязку, но рядом с ней было пусто. Поскольку Молли удалось уловить обрывки разговоров, она сделала вывод, что восприятие речи также вернулось к ней. Люди говорили о том, что она может представлять опасность – наверное, сбежала из психушки, может быть, стоит ее схватить. Времени на размышления почти не оставалось.

Автобус остановился. Она протиснулась сквозь толпу взволнованных пассажиров, вышла и тут же почувствовала, как холод поднимается вверх от ступней. Молли свернула на боковую улочку, где было значительно меньше народу, бросила взгляд на витрину и остановилась. Она увидела свое отражение и не могла сдвинуться с места.

Молли Блум – падший ангел.

Развевающаяся на ветру белая больничная рубаха, босые ноги, перебинтованные руки, мертвенно-бледный цвет лица, волосы какого-то чужого цвета. К тому же начался снег. Какой-то перевернутый с ног на голову вертеп. Трансвестит в роли архангела Гавриила.

Все это никуда не годится. Надо что-то с этим делать. Она надеялась, что мысленная карта Стокгольма ее не подведет.

Одно из главных модных кафе города действительно располагалось на этой улице, как она и помнила. Молли заглянула внутрь. Там царил легкий хаос, время было обеденное, столиков не хватало, люди занимали места и шли набирать себе еду. Никто не обратил на нее внимания, когда Молли прокралась внутрь и запустила руку в карман оставленного кем-то дорогого фирменного пальто. Она выскользнула на улицу и, прижавшись к стене, чтобы никто не мог ее заметить изнутри, вынула из кошелька толстую пачку купюр. Потом бросила кошелек перед самым входом в кафе и поспешила уйти.

До магазина готической одежды надо было пройти пару кварталов. Пару холодных кварталов. Главным преимуществом магазина было то, что никто не обратил на нее особого внимания; по меньшей мере трое из посетителей были одеты еще более странно, чем она. Молли выбрала несколько вещей, которые выглядели наименее вызывающе, включая пару ботинок на чересчур высокой платформе, проскользнула в примерочную, переоделась, подала скучающей кассирше оторванные ценники, заплатила, вышла на улицу, выбросила больничную одежду в урну и направилась к магазину мобильных телефонов.

Там она купила два дешевых телефона, синий и красный. Включила красный, набрала короткое сообщение и получила на удивление быстрый ответ:

«Очнулась. Какие будут указания? М.Б.»

«Чрезвычайно радостная новость. План снова в силе. Держи телефон под рукой».

Молли криво улыбнулась; может быть, у нее и сотрясение мозга, но она ведь не ребенок.

Она включила синий телефон и набрала номер.

Назначила время и место.

Выбросила телефон в мусорный контейнер, а растоптанную сим-карту засунула поглубже в выхлопную трубу случайного автомобиля.

Теперь ее ждут важные дела.

План снова в силе.

* * *

Обратная реакция.

Она все время ждала обратной реакции. Ее должно было накрыть. Ведь она очнулась так резко и действовала настолько стремительно, причем весь день без остановки. Она понятия не имела, насколько повреждены капилляры ее мозга и что пришлось пережить сердцу. Только сейчас она дала себе время, чтобы вспомнить, вспомнить, что на самом деле происходило в те судьбоносные дни в глуши.

Сидя теперь в кромешной тьме, она вспомнила другую такую же тьму. Залив Риддарфьерден время от времени освещался огнями проходивших по нему судов, а в остальном царила полная темнота.

Вспомнить бы только, что за ранение ей нанесли. Чисто с рациональной точки зрения, чтобы по возможности предотвратить обратную реакцию.

Проблема заключалась в том, что каждая попытка вспомнить вызывала совершенно другой ряд воспоминаний. Из сумрака вырисовывался металлический стул, бетонный пол, холодная заплесневелая сырость, кислый подвальный запах, веревки на руках и ногах. Обтянутый пластиком диван, две фигуры, едва различимые в темноте, словно участники какой-то странной пантомимы. И руки.

Нет, необходимо все это прервать, отключить сознание. Молли проверила время на красном телефоне. Минуты еле тянулись.

Руки.

Нет, нет. Не руки.

А почему нет? Ну все же. Это вполне рационально. Может служить рациональным объяснением. Удары по рукам, какими бы сильными они ни были, вряд ли могут привести к коме. А вот нож. Нож, который медленно проникает сквозь кожу, надрезает ее. Кровь брызжет, течет рекой.

Обескровленное тело.

Нет. Достаточно. Но так оно, скорее всего, и было. Сильная кровопотеря, кислородное голодание мозга, непредсказуемые последствия. Даже с респиратором.

И вот он уже рядом, и Молли не успела отреагировать. А должна была успеть, отругала она себя. Нельзя быть такой слабой.

Никогда.

Мужчина стоял за дверью и наблюдал за ней. Мимо проплыл корабль, осветил, словно вспышкой, его лицо – выражение внимательное и любопытное, – но она не успела заметить, есть ли у него оружие.

Когда он понял, что она его заметила, черты его лица смягчились, и он сказал, кивая:

– Классная одежда.

– У тебя? – спросила она, почувствовав, что сердце стало биться чаще.

– Ну что у тебя для меня, Молли? – произнес он, утрированно жестикулируя.

– А тебе как кажется, что у меня?

Он кивнул, в медленно наползающем свете от корабля его тень кивнула на фоне шкафа. Неужели может быть такая задержка? Разве скорость света не самая высокая из известных?

– Было бы интересно услышать объяснения, – сказал он.

– Всему свое время, – ответила она.

Повисла пауза. В комнате было совершенно темно, и она не могла видеть, как он снова кивнул. И все-таки не сомневалась в том, что он это сделал. С совсем другим чувством.

– Подумать только, эта квартира по-прежнему твоя, – произнес он. – Все монологи, которые я тут слышал…

– Это было прекрасно, – ответила она. – Недолго, но прекрасно.

– Я понятия не имел, что она все еще существует. Мне следовало бы об этом знать.

– Это временное прибежище.

– А раньше это разве было не так? В наше время?

– Это последний аванпост.

– В таком случае, где же оружие? – спросил он, с виду равнодушно.

– Не такой аванпост, – попыталась объяснить она. – Скорее, наоборот.

Она слышала, как он засмеялся, без всякой иронии. Повисла пауза, связанная лишь с тем, что он не знал, как лучше сформулировать свои мысли. Она терпеливо ждала.

Наконец он произнес:

– Я страшно рад, что ты жива, Молли. Причем во всех смыслах. Ты себе даже не представляешь.

– Что тебе об этом известно? – спросила она.

– Ты знаешь, где я работаю, – ответил он, и, как ей показалось, пожал плечами.

Она посмотрела на едва заметную тень и произнесла:

– Ну, к этому делу ты вряд ли имел какое-то отношение.

– Ты знаешь, что я работаю на Августа Стена. Что еще тебе известно?

– Что я очнулась сегодня утром. Что до этого лежала в коме. Что меня похитили и пытали. Это все, что я знаю. А ты что хотел?

Мужчина покачал головой. Потом вышел из тени и направил пистолет прямо в грудь Молли Блум. С щелчком развернул его и подал ей.

– Спасибо, – поблагодарила она, принимая оружие.

Он медленно подтянул тонкую кожаную перчатку и отступил обратно в тень.

По заливу скользило очередное судно, его огни на долю секунды отразились в толстых линзах очков мужчины.

– Как со зрением? – спросила она.

– Надеюсь, с этим мне скоро помогут, – ответил Карстен и исчез.

9

Среда, 2 декабря, 16:25

Расщелина в скале была ненамного шире самой лодки; и хотя он едва различал ее сквозь мглу, эта расщелина казалась специально вытесанной по размеру. Карстен завел туда лодку. Камуфляж уже висел наготове на ветках деревьев; легкое движение руки – и все накрыто.

Он постоял, осматриваясь. Увидел. Увидел достаточно хорошо. Впервые смог оценить, что ничего не видит. Лодка как сквозь землю провалилась. Он зашагал прочь.

Это было путешествие сквозь другое, более непорочное время. Когда тебе двадцать шесть, и ты понимаешь: то самое мгновение прошло. Оно было здесь, но исчезло вновь. Просто растворилось.

Вспышка растраченного смысла жизни.

Молли.

Здесь. Эти шаги. Совершенно такие же шаги, ровно на этом же месте. Но в другой жизни. В жизни, которая была несравненно лучше.

Они вдвоем.

Плавность шагов. Он чувствовал силу и гибкость в ногах. Он весь – сама гибкость, годы тренировок не прошли даром, сказывалась программа акробатики и жонглирования из цирковой школы. Но тело должно работать целиком. Полностью. В том числе глаза.

В каждой цепи есть слабое звено. Его цепь была такой прочной, а слабое звено таким непропорционально слабым. Сейчас он его укреплял, именно этим он и занимался, работал не покладая рук над укреплением цепи. Ибо цепь необходимо спасти. Прочную цепь его жизни.

Имелся и еще один неприятный момент. Правда, на данном этапе уже искорененный. По крайней мере, он на это надеялся. Но даже у самых точных и скрупулезных планов есть фактор риска, и в данном случае он был необычайно высок. Этот гад Август Стен наверняка притащит ♂ в Тенсту; он прямо упивается чувством полной власти над своими подчиненными. Спасать беглых сотрудников – его конек. Сам-то Стен сидит где-нибудь в безопасном месте и только рассылает повсюду своих безмозглых рыцарей, типа Роя или Кента.

Если Карстен и правда знает Стена, то ♂ должен был стать третьим. А значит, дорогие пчелки уже завершили свою работу. Домик на крыше должен быть пуст. Час расплаты вот-вот пробьет.

Расплаты за все, что случилось. За то, что ♂ отнял ♀.

Вот он и на месте. Моря не видно за каменной грядой. Редкие отблески света – единственное, что отличает море от бескрайнего темного неба. Скользя вниз по скале, он уловил изменения в воздухе, какое-то уплотнение в атмосфере. Надвигалась непогода. Где-то над открытым морем сгущалось ненастье, это чувствовалось отчетливо.

Оказавшись рядом с домиком, Карстен сдвинул очки на лоб и вошел.

Темнота. Домик. Дыхание, такое беспокойное. Все еще беспокойное, хотя прошло два с половиной года. Он подошел к камину, поправил висевший на нем двойной портрет и повернулся в сторону завораживающего закатного света. И вновь оказался там, на склоне. Точь-в-точь как тогда, когда он был на больничном. Три года конспирации, очень тяжелые годы. Внедренный агент в кругу албанской мафии, занимался делами сексуальных рабов, был вынужден принимать наркотики, чтобы выжить. Мощный рейд, исключительно успешный. Если не считать, что у него случился срыв. Тяжелое восстановление. Настоящий отходняк. Было все равно, куда лететь. Лишь бы куда-нибудь, где тепло.

И вот он оказался там. На холме. Вот он идет, молодой человек, прошедший ад. Как будто только что родившийся там, на холме. Пуповина еще не перерезана, на голове остатки плодной оболочки. Холм утопает в солнечном свете, вокруг растут кипарисы и сосны, кое-где виднеются белые домишки, ослы со склоненными головами, ряд ульев вдоль спуска, океан желтых цветов, раскинувшийся до самого берега. А где-то вдалеке возвышается Гибралтарская скала.

Ульи. Табличка Se vende[1]. Жужжание. Приблизиться к пчелам, понять их, выяснить, как устроено их общество. Он купил пасеку, поставил палатку поблизости, жил с ними. Посматривал на виллу на вершине холма: две террасы, одна из них – огромная и выходит на море. Как небо, недостижимая мечта. Иногда он видел людей на большой террасе, они пили белое вино из запотевших бокалов. Смеялись и выглядели счастливыми.

Влюбленные люди. Любящие люди.

А он жил в своей палатке среди пчел, и с каждым днем здоровье и силы возвращались к нему. Вернулся. Продолжил работу, но уже безо всякой внедренной агентуры. Август Стен снова впустил его в теплое гнездышко СЭПО.

Каждый год ездил к пчелам. Жил среди них. Все отчетливее вспоминал смысл. Смысл жизни. И то, что этот смысл остался в прошлом.

Вернулся к книгам, к литературному идолу их молодости. Это она научила его читать, только она и никто другой. Теперь он читал все больше, увлекся Шекспиром. Все читал и читал, в отсутствие другой жизни. Понял, что испортил зрение.

Стал хуже видеть. Махнул рукой, ничего страшного. Наконец дошел до клиники. Ему поставили диагноз. Окулист нахмурился, последовала вся эта профессиональная болтовня, а потом неожиданный совет: «Старайтесь жить сегодняшним днем».

Именно эта фраза застряла в голове. Не сам диагноз – пигментный ретинит – не сухие факты. Только это:

«Старайтесь жить сегодняшним днем».

Легче сказать, чем сделать. Он понимал, что его дни в СЭПО сочтены. Подслеповатый агент – это отставной агент.

Он вернулся на свой холм. К своим пчелам. Оставалось только лечь на спину кверху лапками и принять смертный приговор. Будет сидеть тут со своими пчелами, отдаст им свою душу, с ними и улетит.

Постепенно примирится с неизбежностью судьбы.

Перед глазами картинка. Как отголоски прошлого.

Снова табличка Se vende. Хотя на этот раз выше на холме. Рядом с виллой. Теперь уже никто не сидел на большой террасе. Ни влюбленные, ни любящие. Только табличка раскачивалась на морском ветру.

Se vende. Продается.

По-прежнему недостижимо. Но теперь забрезжила надежда. Возможность дотянуться до небес. Если правильно выбрать средства.

Если собрать достаточно средств.

И кто же научил его видеть? Здесь, именно здесь, на этом острове, в этом домике? Кто сказал: «I don’t know what kind of drawers he likes»[2], после чего он ответил: «none I think»[3]? Способность видеть именно в тот момент, когда они оба вдруг поняли, что на них нет даже нижнего белья. Именно это зрелище. Именно здесь.

Когда он так отчетливо увидел родимое пятно в форме звездочки прямо под правой грудью.

Которое наверняка видел и ♂.

Но ♂ мертв, а значит, он не видел родинки в форме звездочки под правой грудью.

Контакт. Действие, которое выглядело, как размышление. Он не в первый раз становился мишенью, но впервые ему было обещано будущее. В котором он будет сидеть на недостижимой террасе, смотреть на море, слепой, но зрячий. Смотреть глазами кого-то другого.

Ее глазами, которые научили его видеть.

Карстен отвел взгляд от яркого пейзажа. Пейзажа, в котором заключался смысл жизни. Взгляд упал на следующую фотографию. Свадебный снимок, сияющая молодая пара. Он снял фото с камина, внимательно рассмотрел. Потом взял фломастер, толстый оранжевый фломастер. Аккуратно обвел один из четырех глаз. Полюбовался результатом. Затем обвел следующий, еще один, и еще. Наконец вокруг всех четырех глаз появились ярко-желтые круги.

Они – одно целое. Все четыре.

Он поставил фотографию обратно на камин и посмотрел на нее с расстояния. Своеобразное впечатление.

Эти четыре глаза. Никого больше.

Любой, кто пытается вмешаться, умирает.

Их застреливают где-то в глубинке. Или заманивают на крышу и выпускают на них пчел. Или отстреливают пенис.

Все так просто. Карстен уже опустил руки. И тут увидел табличку – и все вдруг стало возможным. Больше он никогда не опустит руки. Теперь он победит.

Карстен победит.

Никто не встанет у него на пути. Уж ♂ точно не встанет. Сэм Бергер. Воплощение ничтожества.

Кастрированный Сэм Бергер.

♂ без мужского достоинства.

Карстен сделал несколько шагов, следуя за беспокойным дыханием. Таким беспокойным, хотя прошло уже два с половиной года. Открыл дверь в спальню.

Первое, что он увидел, – плюшевый медвежонок. Потертый пыльный медвежонок, чьего имени он не знал. Видимо, выскользнул и лежал теперь у самого края кровати, готовый в любую секунду упасть. Карстен вошел, прислушиваясь к дыханию, взял медвежонка и положил его у самой щеки Аиши.

Потом сел и принялся ее рассматривать.

Настоящего контакта у них не получалось. Иногда ему казалось, что годы в неволе полностью вышибли Аише мозг. Что невозможно остаться в своем уме после столь длительной изоляции. А в какие-то моменты, наоборот, он был уверен, что она тайком наблюдает за ним, когда он разговаривает.

Он достал свой большой нож. Поднес его к щеке Аиши. Несмотря на крепкий сон, она все же ощутила холод лезвия. Как будто отпрянула.

Ты видишь, подумал Карстен, поднося нож к ее глазу. Ты можешь видеть, Аиша – это несправедливо.

Я могу лишить тебя глаза прямо сейчас.

10

Среда, 2 декабря, 16:31

Несмотря на темноту, Сэм Бергер видел, что небо затянуло. Между редкими островами на самом юге Стокгольмских шхер кое-где снова образовался лед. Именно в этих местах исчезали последние отблески звезд. Здесь, на самом краю архипелага.

Непогода надвигалась не изнутри шхер, а снаружи, с моря.

Если как следует вглядеться, то можно, отчасти с помощью фантазии, различить свет маяка вдали. Хотя в данный момент самые отдаленные уголки, попадающие в поле зрения, были подернуты серой пленкой, явно свидетельствующей о приближающемся ненастье. Буря шла с юго-востока, из самых глубин Балтийского моря. Долгие годы Ландсортская котловина глубиной в полкилометра служила местом захоронения для всего, начиная с радиоактивных отходов и заканчивая списанной амуницией и битыми автомобилями, и теперь казалось, будто непогода поднимается прямо из глубины этой адской смеси.

Бергер вытянул шею и увидел, что буря уже совсем близко. Будучи типичным городским жителем, он никогда до конца не понимал, что значит «небо затянуло».

А вот теперь понял.

Пора скрыться в доме.

Коробки так и стояли неразобранными на полу большой комнаты. На доске рядом с письменным столом по-прежнему висела фотография Аиши Пачачи. Он прошел мимо, миновал кухню и оказался в спальне. Окно выходило на море, и Бергер постоял возле него. Потрясающее зрелище – как ненастье надвигается сквозь мглу, как взбивает море перед собой, подсвечивая его, раскрашивая метр за метром в белый цвет. Когда первые клубы снежной пыли обрушились на оконное стекло, у него возникло ощущение, будто он заглянул внутрь самого себя.

На него навалились все его ночные кошмары. Молли Блум, которая оставила после себя слишком длинный кровавый след на белом снегу. Молли Блум, которая теперь лежит в коме, а внутри ее ребенок – возможно, его, Сэма Бергера. Молли Блум, которая, скорее всего, сама не знала, а возможно, никогда и не узнает, что она чуть не стала мамой. И одновременно с этим Сэм Бергер, скрывающийся от всего и всех, и единственный человек, на которого он может рассчитывать, – как раз тот, на кого он меньше всего рассчитывает, Август Стен, глава отдела в СЭПО. Чей подчиненный Карстен не только оказался кротом, настоящим предателем, но и похитил Аишу Пачачи, девушку, буквально вырванную из рук предыдущего похитителя. Карстену удалось заманить своих преследователей в многоэтажку в районе Тенста, где он очень точно напустил на них свои смертельно опасные полчища пчел. Конечно, была во всем этом какая-то нездоровая символика, античные представления о том, что пчелы связаны с душой и душевной смертью. Но Бергера это сейчас не сильно волновало. Единственное, что он видел перед собой, – это распухшее от укусов тело Роя, парящее в невесомости, и пчел, которые резко покинули это тело.

To be, or not to be.

Сэм видел перед собой разорванное напополам тело Роя и чувствовал, как в нем поднимается гнев. Он видел, как будто со стороны, как взрывается ящик письменного стола, а его откидывает волной назад, и гнев в его душе усиливался.

Он найдет Карстена, непременно найдет.

Карстен не победит. У него нет шансов.

Бергер отвернулся от окна, вернулся через кухню к письменному столу, взглянул на погасший экран компьютера, потрогал ушиб на груди. Он точно знал, как выглядит гематома, точно помнил ее контуры. Бергер очень надеялся, что тяжесть в груди связана с пулей, отраженной бронежилетом, а не с жалостью к самому себе. Легче всего начать жалеть себя. Это самый простой выход. Получив в распоряжение такое богатство, как неограниченное время, он оказался перед соблазном впасть в самокопание. Этого нельзя допустить, нельзя позволить себе заблудиться в лабиринтах бессмысленной рефлексии.

Умом он это понимал, а вот сердце творило что хотело.

У сердца своя мудрость.

Итак, работа, полицейские обязанности, логика, рационализм. Продолжать попытки взломать надежно защищенную сеть СЭПО, чтобы выяснить, кто же такой на самом деле Карстен.

Пошевелив мышкой, он увидел, что загадочный поиск до сих пор продолжается. Ему никогда не понять этот процесс. Так же, как и не узнать, насколько серьезные следы он оставляет после себя. И кому видны эти следы. Но он действовал так, как учила его Молли, насколько это было возможно. Так что пусть идет как идет.

На доверии.

Лучше пока зайти в «Фейсбук». Он наконец-то создал свой аккаунт под совершенно другим именем, но, набрав теперь в поиске «Оскар Бабино», он обнаружил, что его младшего сына и след простыл. Долгое время Бергеру казалось, что он делает что-то не так, что он просто не разобрался, как это работает, однако постепенно осознал, что страница удалена. И об остальных членах семьи Бабино, как обычно, ничего.

А вообще, насколько легко удалить страницу в «Фейсбуке»? Он слышал столько историй о тщетных попытках родственников удалить страницу человека, которого уже нет в живых. Бергер развернул скриншоты ничем не примечательной страницы Оскара – ни одной разумной причины удалять ее он не увидел.

Конечно, объяснение могло быть вполне логичным и простым. «Фейсбук» мог поменять правила пользования, Оскар мог передумать, может, его забросали спамом, может, надоело, может, у него не было постоянного доступа к компьютеру, может, разозлился. Одиннадцатилетние дети так непостоянны. Ему могло показаться, что знак победы, который он сделал пальцами ног, получился некрасивым.

Знак, адресованный близнецами родному отцу.

А может, и не ему.

Придется оставить все как есть. Пока у него нет готового решения. И вообще, поздно спохватился. Если бы он действительно хотел связаться с мальчиками, мог бы сделать это на несколько лет раньше.

В груди снова заныло. Он закрыл все окна, напоминающие ему о прошлых поражениях, и решил проверить зашифрованный адрес электронной почты.

Бергер еще не проверял этот почтовый ящик с тех пор, как оказался на острове. Кто будет писать на его секретный адрес? Однако в ящике оказалось одно новое письмо от неизвестного отправителя. Присмотревшись, Бергер понял, что пишет ему криминалист из СЭПО: ей приказано переслать ему результаты экспертизы, проведенной на месте преступления в Тенсте.

В квартире оказалось полно ДНК как Карстена, так и Аиши; он действительно даже не пытался скрыть следы. А вот в домике на крыше – кроме многочисленных ДНК пчел – обнаружились лишь следы самого Карстена; очевидно, Аиша никогда туда не поднималась.

Чего в письме не было, так это информации о Карстене – ни личного номера, ни фамилии, ничего, что хотя бы на шаг приблизило бы Бергера к кроту; чувствовалась не очень хорошо замаскированная директива со стороны Августа Стена. Бергер отметил про себя, что криминалист не обращается к нему по имени; скорее всего, она даже не знала, кому пишет. Стен держал его в полной изоляции и в тайне.

Подробный отчет о том, что было обнаружено в домике на крыше, содержал несколько интересных моментов. Пистолет, который лежал в ящике заряженный, действительно оказался бывшим служебным оружием Сэма Бергера, его собственным старым SIG Sauer P226, подстрелившим преступника, в убийстве которого теперь обвиняли Бергера. Приклеенная бумажка с надписью «Бабах!» также не давала никаких зацепок. Стальная проволока была прикреплена таким образом, чтобы пистолет выстрелил в тот момент, когда выдвигается ящик, «на уровне бедер», как вежливо выразилась криминалист.

Зачем? Конечно, Карстен хотел заманить их на крышу. Он прекрасно знал, кто там будет. Догадаться не составляло труда. Его выслеживал Стен, а то, что он подставит под удар Кента и Роя, можно было легко вычислить. Но Бергер?

Как Карстен мог узнать, что Стен втянет сюда Сэма Бергера?

Откуда?

И почему Стен так уверен, что выстрел из ящика стола свидетельствовал о том, что Карстену нужен именно Бергер? Рассуждая логически, можно было предположить, что Кент с Роем пойдут первыми – может быть, Карстен рассчитал все так, чтобы пчел хватило на двоих, а вот как раз третий прибывший на место должен был войти в уже свободный от пчел домик и выдвинуть ящик. Но выходит, он знал, что Бергер – член сверхсекретной команды СЭПО. Что он будет третьим. Но откуда, черт возьми?

Кроме того, Стену явно известно, что Карстен об этом знал.

Все это не укладывалось у Бергера в голове. В любом случае, он был счастлив, что присел, прежде чем выдвинуть ящик. Давно уже он не испытывал ни к кому такой ненависти, как сейчас с Карстену.

Эта сволочь пыталась отстрелить ему член, и все это как-то связано с Молли Блум. Какая-то нездоровая ревность, которую Бергеру не понять. Каким образом Карстен мог знать мельчайшие подробности его с Молли отношений? О том, какими они были на самом деле…

И еще кое-что. Маленький конвертик, по которому с такой жадностью ползали пчелы, был намазан нектаром – любимым пчелиным лакомством. Внутри конверта лежало письмо, точнее, поздравительная открытка. Вот как описала ее криминалист: «На лицевой стороне открытки обнаружена одна единственная надпись, а именно обведенная в кружок единица, выведенная шариковой ручкой. На обратной стороне, напротив, много мелкого текста, написанного от руки той же ручкой». А написаны две вещи – аккуратно и скрупулезно.

Первое:

«Some say the bee stings: but I say, ‘tis the bee’s wax; for I did but seal once to a thing, and I was never mine own man since».[4]

Бергер уставился на текст – сначала на рукописный, потом на напечатанный криминалистом. К чему все это, черт возьми?

Погуглив, он выяснил, что пчелы часто упоминаются у Шекспира. Он знал о пчелах куда больше своих современников. В пьесе «Генрих V» есть длинный монолог об организации пчелиных семей, а в «Генрихе VI» вождь восстания Джек Кэд как раз и произносит слова о пчелиных укусах и пчелином воске.

Если вчитаться, то понимаешь, что речь идет о контракте, о подписанном договоре. В шестнадцатом веке юридические соглашения скреплялись печатью из пчелиного воска. И по сравнению с силой контракта пчелиные укусы – это ничто, потому что если ты подписал контракт, ты уже никогда не будешь свободным.

Теперь что-то начало проясняться. Может быть, Карстен с помощью своих пчел хотел сказать: это ничто по сравнению с контрактом, который я подписал? Договор с дьяволом? Или с ИГИЛ? Или он намекал на что-то другое, на какой-нибудь контракт с СЭПО, с Августом Стеном?

В любом случае, Карстен не чувствовал себя свободным. Он явно принадлежал не только самому себе.

Криминалист лаконично добавляла: «Да, мы провели экспертизу воска. Там ничего».

Возможно, не буквально, подумал Бергер.

Что же это такое? Почему Карстен намекал на какой-то подписанный им договор, в котором он, похоже, раскаивался? Может быть, он хотел сказать, что у него не было выбора?

Вопрос повис в воздухе.

На бумажке, которую Карстен поместил в сладкий конверт, было написано еще кое-что.

А именно: «like the Andalusian girls».

И все.

Бергер вспомнил картинку в квартире Карстена. Фотографию с ульями вдоль холма, осликами, цветочными полянами. И Гибралтарской скалой. Это же Андалусия? И ведь это не случайно?

Наверное, Карстен как-то связан с Андалусией.

О каких андалусских девушках идет речь?

Тут в компьютере что-то произошло само собой. Вдруг открылось новое окно – изображение морского берега в темноте. В верхнем углу загорелась двойка. Камера наблюдения номер два. Из пяти камер наблюдения, установленных на острове, вторая была одной из самых ближних; камера номер один располагалась прямо над входной дверью. Буря бушевала во весь экран, и все же на взволнованной водной поверхности довольно четко вырисовывалась белая борозда.

Бергер узнал это зрелище: ему уже доводилось наблюдать такое, хотя в тот раз частично в реальном времени. Большая птица приземлилась и исчезла из виду – тогда это был лебедь, на этот раз, скорее всего, тоже, только более проворный лебедь. Птица исчезла из поля зрения, прежде чем камера успела поймать ее.

Это в лучшем случае.

А в худшем на острове кто-то был. Но кто мог оставить на вспененной морской поверхности такой след? Во всяком случае, не человек.

На несколько секунд на экране появилась птица и снова исчезла. Похоже на гагу. Лишь увидев гагу, Бергер осознал, что с того момента, как на экране появилась проекция с камеры, он сидел, затаив дыхание. Тяжелый выдох чуть не заглушил сигнал, раздавшийся из динамика компьютера.

Бесконечный поиск был наконец завершен. С замиранием сердца Бергер нажал на «ОК», и перед его глазами предстала внутренняя сеть СЭПО. Через все уровни секретности ему не прорваться, но кое-что накопать можно. По крайней мере, можно начать собирать загадочный пазл под названием «Карстен».

Чтобы найти его.

Бергер всерьез надеялся, что ему представится возможность убить Карстена. Хотя вслух он бы никогда в этом не признался.

Компьютер вновь издал сигнал. Бергер закрыл глаза, поморщился. Только не надо сейчас никаких сообщений об ошибках, как бы не пришлось начинать снова поиск, который занял более суток. Больше всего он боялся, что не сможет еще столько ждать и вновь отправится нырять.

В толщу воды.

Но никаких сообщений об ошибке на экране не появилось. Просто пришло письмо. Еще одно письмо, но на этот раз от анонимного отправителя. Никакого текста, только файл в приложении. Все указывало на то, что это видеофильм. Бергер осмелился нажать на него. Появилось сообщение о том, что фильм зашифрован.

Бергер задумался.

Открыл полученное ранее письмо от Августа Стена с инструкциями на время нахождения на острове. Среди множества самой разной информации оно содержало ключ для расшифровки – программу, «предназначенную только для засекреченной коммуникации между тобой и мной, Сэм». Если удастся расшифровать видео, значит, оно напрямую от шефа из СЭПО. Только для твоих глаз.

Без особой надежды Бергер запустил программу и увидел, что видеоролик открывается.

11

Шипение. Изображение не фокусируется, остается мозаикой, пазлом, кусочки которого разбегаются, беспорядочно танцуют. Безумное подергивание пикселей, которые притягивают и отталкивают друг друга. Бесконечно долгое мелькание.

Но тут что-то происходит. Детали пазла медленно становятся на свои места. По мере того, как стихает шипение, выстраивается и картинка. Что-то похожее на картинку.

Темнота. Только на заднем плане виден свет. Камера, по всей видимости, стабилизируется. Кирпичная стена со следами плесени. Добротная, но слегка заржавевшая спинка стула. Больше ничего. Кроме профиля человека, который подается вперед, а потом откидывается назад, как будто его тянут невидимые резинки. Он с грохотом опускается на стул. Лицо видно нечетко, резкость направлена на стену позади фигуры, в которой все четче угадывается мужчина. А потом резкость переводится на лицо.

И лицо на удивление отчетливо вырисовывается в темноте.

Лицо человека показывается крупным планом, видна каждая черточка. Короткостриженые волосы напоминают стальную стружку вокруг магнита. Хорошо знакомый взгляд направлен в камеру. Хорошо знакомый, но изменившийся. В нем без сомнений угадывается страх, беспокойство, внутренняя дрожь. Этот взгляд говорит, что надежный и стабильный мир внезапно рухнул. Взгляд, полный удивления, взгляд мужчины, который ничего подобного не ожидал. Ошарашенный взгляд поспешно свергнутого авторитета.

Раздается голос.

Тоже хорошо знакомый, но изменившийся.

– Мне удалось освободить руки, – произносит Август Стен хрипло. – Но ноги привязаны намертво. Микрокамера 4G всегда со мной, надежно спрятанная. Здесь ужасная связь, к тому же фильм получится переслать только по частям, буду отправлять по одной, когда удастся поймать сигнал. Я уже не говорю о слабом свете, проникающем неизвестно откуда. Но я постараюсь заснять все за один прием. Все, что я хочу сказать. Все, что я могу сказать тебе, Сэм Бергер. Именно тебе. Поскольку я не знаю, сколько мне осталось жить.

Начальник отдела СЭПО тяжело вздохнул. Потом слегка наклонился вперед и продолжил:

– Не знаю, кто меня взял, но это явно профессионалы. Я вышел из здания полиции, чтобы пообедать, хотя обеденное время уже прошло. Потом ничего не помню, очнулся уже в этом подвале, прикованный к стулу. Руки связаны, ноги в кандалах, на голове капюшон. И ни души. До сих пор я не видел ни одного человека, не слышал ни единого звука. И я понятия не имею, где я нахожусь.

Теперь ты знаешь обстоятельства. Буду краток.

Апрель семьдесят шестого года, Сэм, ты еще не родился. Ночной клуб в районе Слюссен в Стокгольме. Мне тогда было двадцать четыре, и это было мое первое серьезное задание на службе в СЭПО. Я успешно провел прослушку, записал целую кассету ценной информации. Нашел подозреваемого в мужском туалете.

Я отшвырнул столик. Чувствуя за спиной поддержку двух надежных помощников, перешел сразу к делу.

– Нильс Гундерсен, – сказал я. – Солдат-наемник в Ливане. У меня есть запись.

Он посмотрел на меня непроницаемым взглядом.

– Запись? – спросил он.

– Да, кассета с записью. Твоих разговоров с известным албанским торговцем оружием, Исли Врапи. И вы там обсуждаете не совсем законные вещи.

Гундерсен посмотрел на меня в упор и ответил на шведском, явно указывающем на то, что не родной его язык:

– Поскольку мы сейчас разговариваем, я предполагаю, тебе что-то от меня надо?

– Твоя частная армия растет, – сказал я. – Сейчас самое время расширяться на Среднем Востоке. Ты добился больших успехов в мутной нише где-то между профессиональным убийцей и народным убийцей.

Я выдержал театральную паузу, но реакции не последовало. Я продолжил:

– Можешь и дальше заниматься тем, чем занимаешься. Работай на кого хочешь. Единственное, что тебе нужно делать, – это отчитываться каждый месяц. Лично мне. Иначе кассета окажется в других руках.

Нильс Гундерсен помолчал. Потом медленно кивнул.

Я завербовал его.

Гундерсен оказался просто находкой, бесценным ресурсом на Среднем Востоке. Пока он поставлял сведения, мы предоставляли ему возможность заниматься своей сомнительной деятельностью. Я отчитывался напрямую руководителю СЭПО, мои отчеты классифицировались как информация повышенной секретности и отправлялись в самые глубины архива. Но это не значит, что сведения от Гундерсена никак не использовались. Наоборот. Только вот источник оставался совершенно секретным, я был единственным, кто знал о нашем главнейшем ресурсе в арабском мире.

Тогда время джихада еще не наступило. А когда оно пришло, после войны в Афганистане, оказалось, что я обладаю самой существенной информацией. Благодаря Гундерсену я быстро продвинулся по карьерной лестнице, мне трижды предлагали возглавить СЭПО. Каждый раз я отказывался. У меня было больше власти в моих собственных владениях. И больше возможностей защитить Швецию с той позиции, которую я занимал. До сегодняшнего дня. Сегодня я лишен каких-либо позиций. Я, скорее, ближе к смерти, чем к власти.

В афганском освободительном движении участвовало довольно много фрилансеров, нанятых Центральным разведывательным управлением США. Одним из них был Нильс Гундерсен, за которым на тот момент стояла большая и хорошо обученная армия наемников из разных стран. Именно тогда он устанавливал контакты, имеющие решающее значение для Швеции. Если не сказать для всего западного мира.

Во время последующего пребывания в Ираке Нильс Гундерсен сблизился с одним из главных экспертов по исламизму, профессором и имамом из Багдада. Этот человек тогда возглавлял довольно сильное движение за модернизацию ислама. Для него духовное будущее было неразрывно связано с отказом от буквальной, средневековой и авторитарной версии ислама. У профессора уже давно работала сеть на местах, по большому счету по всему мусульманскому миру, которая должна была предупреждать о любых попытках насадить воинствующий исламизм. Однако положение становилось все более критическим, его жизнь оказалась в опасности, он постоянно находился под угрозой, которая стала особенно острой теперь, на последней стадии войны в Персидском заливе. Для того чтобы выжить, профессор был вынужден покинуть страну. Забрав с собой все свои знания и разветвленную сеть.

Гундерсен понимал, какую ценность имеет этот человек. Он обеспечил профессору безопасные секретные воздушные пути и снабдил супругов фальшивыми документами. Главное было не оставить ни малейших следов, которые могли бы привести к новой стране проживания профессора.

Все прошло успешно. До недавнего времени только я знал, что профессор скрывается в простой квартире в доме, построенном в рамках социальной жилищной программы на улице Стюпвэген в Соллентуне, под именем Али Пачачи.

А сейчас об этом знают многие, в том числе те, кому об этом знать не надо бы, и все благодаря кроту по имени Карстен.

Когда я заподозрил, что в нашем внутреннем круге завелся шпион, – еще до того, как эти опасения подтвердились, – я удалил все сведения из архива СЭПО и вывез супругов Пачачи из Соллентуны.

Я – единственный человек в мире, кто знает, где они находятся.

Если меня взял Карстен – а похоже, так оно и есть, – он воспользуется всеми имеющимися в своем распоряжении методами, чтобы заставить меня заговорить. А я точно знаю, какие методы есть у него в распоряжении.

Но ему меня не расколоть, Сэм.

Я ничего не скажу.

12

Среда, 2 декабря, 16:49

Ди забыла код от входной двери. Или он поменялся?

Так или иначе, было понятно, что она очень давно не набирала цифры кода на дверях дома на улице Плуггатан в Стокгольме.

Ди подождала. Сгущались сумерки. Пустынная маленькая улочка. С юга архипелага только что налетела жуткая пурга. В столицу пришла зима.

Вопрос состоял в том, имеет ли смысл ждать, пока кто-нибудь из соседей захочет выйти в метель, или, наоборот, укрыться от нее. Поблизости, по крайней мере, никого и в помине не было.

После минутных колебаний Ди вынула из кармана отмычку.

В рутинной полицейской работе она чувствовала себя неопытной. Однако то, чем она занималась в последнее время, рутинной работой никак не назовешь. Скорее наоборот.

В конце концов замок поддался. Естественно, тут же на лестнице она столкнулась с жильцом дома. Молодой человек с подозрением уставился на отмычку, которую Ди не успела спрятать в карман куртки. Непринужденно кивнув, Ди пошла вверх по лестнице. Она чувствовала, как он продолжает смотреть ей в спину, пока не скрылась в следующем пролете. На мгновение она услышала завывание ветра внизу, потом дверь в подъезд захлопнулась и снова стало тихо.

В этот раз подняться на четыре этажа оказалось гораздо труднее, чем в последний раз, когда она была тут. Запыхавшись, она подошла к двери с надписью «Линдстрём и Бергер».

Прямо так и написано.

Прошли годы с тех пор, как Фрейя Линдстрём бросила Сэма Бергера и эмигрировала с их общими сыновьями-близнецами, а ее имя до сих пор красуется на двери. Вернее, ее прежнее имя – как ежедневное мазохистское напоминание. Теперь у нее какая-то французская фамилия. По словам Бергера, Париж полностью поглотил ее.

Ди постояла, отдышалась. Вновь достала отмычку и поднесла ее к замку. На этот раз все получилось на удивление легко – не самый достойный замок для полицейского. Даже если это бывший полицейский.

Дверь отворилась, Ди вошла в квартиру. Некоторое время постояла в темноте прихожей, впитывая в себя атмосферу. Тепло, влажно, затхло. Может быть, ей только так показалось, но в самом воздухе чувствовалась заброшенность. Хотя вряд ли тот факт, что Бергер отсутствовал в последний месяц, мог оставить следы в воздухе. Значит, это самовнушение, мысленное предубеждение, которое отразилось на работе органов чувств. Но было тут и еще кое-что. Другой запах, который показался ей знакомым. Слабый запах антисептика, как будто здесь убирались явно меньше месяца назад, а может быть, и дезинфицировали помещение.

Было настолько темно, что Ди пришлось зажечь фонарик. Она сделала еще несколько шагов по коридору. На долю секунды ей показалось, что со стороны на нее нападает ничем не примечательная женщина средних лет; к счастью, она быстро поняла, что это она сама отражается в зеркале во весь рост. С колотящимся сердцем она прошла мимо закрытой двери в ванную, бросила беглый взгляд налево, в погруженную в темноту спальню Бергера, а секунду спустя повернула голову направо, в сторону гостиной. Там также были опущены жалюзи, все было погружено в какой-то искусственный мрак.

Когда Бергер был здесь в последний раз?

Вряд ли он сунулся бы сюда, будучи в розыске, а до этого он понятия не имел, что придется бежать со всех ног. Шторы в спальне – это одно, но зачем опускать жалюзи в гостиной? К чему вся эта темнота? Может, конечно, он в принципе воспринимал свою жизнь довольно сумрачной; стоило ему прийти домой, как вокруг него сгущалась тьма. Но на Сэма это не похоже.

Другое возможное объяснение – что он не сам это сделал; кто-то другой погрузил квартиру во мрак. Но зачем? И кто? И когда?

У входа в гостиную она помедлила. Засиженные кресла и диван перед последним в Швеции телевизором с толстым экраном. На барном столике батарея бутылок с виски, но в каждой напитка на самом донышке. На стеллаже пыли больше, чем книг. Рядом с дверью во вторую спальню – бывшую комнату мальчиков – комод с выдвинутым нижним ящиком. Ди направилась туда.

Не успела она наклониться и констатировать, что ящик почему-то пуст, как услышала звук. Лишь когда звук уже растворился в тишине, в голову пришла первая мысль. Столовые приборы. Стук приборов. Вилка, которую положили в ящик с другими вилками. Вот такого плана звук.

Которого быть явно не должно.

И все-таки этот звон прозвучал.

Ди не могла придумать ни одного разумного объяснения. Конечно, вилка могла лежать на краю у раковины и именно в этот момент упасть. И все же достаточно оснований для того, чтобы приготовить оружие.

Ди бесшумно достала пистолет. Холод приклада прорезал сумрачную духоту воздуха. Конец темного коридора совершенно неожиданно оказался освещен. Свет лился оттуда, где, по ее воспоминаниям, находилась кухня. Держа пистолет перед собой, Ди скользила по коридору. Впереди брезжил свет – слабый, неподвижный, холодный – никаких признаков движения в кухне отсюда не было видно. Ни звука, ни тени. Ди прошла мимо закрытой двери, видимо, в гардеробную, а затем заглянула в проем кухонной двери. Дверь слегка заскрипела.

Ди осмотрела кухню. Сквозь немытое окно проникал слабый свет от уличного фонаря, неровно освещая кухонную утварь. Должно быть, звук исходил со стороны ящика с приборами, который стоял у мойки, но вычислить его происхождение было невозможно. Ничего не могло упасть просто так. Тут вообще не было никаких признаков жизни.

И все-таки.

Она наклонилась к окну и вдруг что-то ощутила. Какую-то перемену. Возможно, легкое изменение давления, или едва уловимый звук, или запах. Может быть, слабый запах антисептика, заставивший Ди со скоростью, которой она сама от себя не ожидала, присесть на корточки и обернуться. Когда к ней вернулось что-то, напоминающее поле зрения, она обнаружила, что ее пистолет направлен прямо на тело.

А тело, в свою очередь, направляет пистолет на нее.

Mexican standoff.

Позади тела – открытая дверь в гардеробную. Пистолеты слегка подрагивали в руках, но сомнений в том, что каждый из них может произвести смертельный залп, не было.

Время остановилось.

В нерешительном бледном свете медленно опустилась пылинка. Промелькнула где-то на периферии поля зрения. Проводив ее взглядом, Ди произнесла хрипловатым голосом:

– Признайся, что не принимала душ с тех пор, как покинула больницу.

Тело за кухонной дверью слегка дернулось, не опуская пистолета.

– Что?

– Ты переоделась, – продолжала Ди, все так же держа оружие на взводе, – Но душ не приняла. От тебя по-прежнему пахнет больницей.

– Мне слишком многое пришлось пережить, – сказала Молли Блум.

– Может быть, опустим пистолеты? – предложила Ди.

– Сначала ты, – ответила Блум.

– Я не знаю, чего от тебя можно ожидать, – сказала Ди, по-прежнему держа пистолет наготове.

– И при этом ты несколько дней сидела у моей постели, – заметила Блум.

– Ты же была без сознания, черт возьми! – воскликнула Ди. – Ни за что не поверю, что ты притворялась. Не настолько ты хорошая актриса.

– Ты понятия не имеешь, какая я актриса, – ответила Блум. – Нет, я прочитала в журнале у охранника.

– А я думала, охранник в основном спит, – сказала Ди и опустила пистолет.

Молли Блум сделала то же самое.

Они долго смотрели друг на друга.

– Нам, наверное, следовало бы обняться, – произнесла наконец Ди.

– Вы меня спасли? – спросила Блум, не убирая пистолет. – Пришли в ту заснеженную избушку и вытащили меня?

– Ты сама себя спасла, – сказала Ди, также не торопясь убрать оружие. – Мы опоздали на несколько минут. Но мы вызвали вертолет скорой помощи и подняли тебя. Я поехала с тобой. Тебе оказали помощь. Ты лежала в коме. А тут вдруг не только пришла в сознание, но и оказалась достаточно бодрой и ловкой для того, чтобы поменяться местами с покойницей по имени Ханна Дунберг.

– Ханна Дунберг?

– Судя по имеющимся у меня сведениям, да. Так что произошло?

– Я очнулась. Поняла, что мне надо уходить. Нашла выход из ситуации. Ничего странного.

– Хотя ты лежала в коме, за тебя дышал респиратор. Ты была на волоске от смерти.

– Разве это не естественное для меня состояние?

Ди помолчала. Она рассматривала Блум, пыталась охватить взглядом весь ее образ. Новая одежда, это да, обувь на высокой платформе, кожаная куртка в заклепках – безумная готическая одежда, никак не вяжущаяся с имиджем Молли Блум. Только что купленная? Значит, она и домой не заходила? Почему? Потому что ее разыскивают? Потому что она знала, что ее разыскивают? Значит, она что-то помнит. Вопрос в том, насколько много. Ди заговорила, тщательно взвешивая слова:

– Ты заглядывала в журнал охранника. Журнал висел прямо у него за спиной. А врачебный журнал ты тоже смотрела?

Бесстрастное выражение впервые изменило Молли. Брови быстро взметнулись вверх – скепсис, любопытство. Кажется, Ди зашла не с той стороны.

– Что ты хочешь сказать? – спросила Блум.

– Ты знаешь, что я навещала тебя в больнице, но что тебе самой известно о твоем состоянии? Ты знаешь, насколько ты больна?

– Думаю, знаю. Я очнулась, почувствовала себя здоровой и ушла.

Ди мысленно выдохнула. Значит, ничего лишнего она не сказала. Блум ничего не знает о своей беременности. А сейчас вряд ли подходящий момент для такой судьбоносной новости. Только не сейчас.

– И вот ты здесь, – произнесла Ди, обводя руками темную квартиру, и засунула пистолет в кобуру.

Блум посмотрела на нее и сделала то же самое.

– Да, – ответила она. – Теперь я здесь.

– В квартире Сэма Бергера, – уточнила Ди. – Почему?

– Я погуглила, – сказала Блум. – Он находится в розыске. В государственном розыске. Он убил того, кто пытался убить меня.

– Ты прекрасно знаешь, что Бергер его не убивал.

– Вот именно. Поэтому я и здесь.

– Ты хочешь его разыскать?

– Или хотя бы выяснить, что происходит.

– Это ты опустила жалюзи? – спросила Ди. – Ты погрузила квартиру в темноту и вытащила все из ящиков комода?

– Я тебя о том же собиралась спросить.

– Значит, СЭПО? – Ди глубоко вздохнула. – Вот откуда эта неожиданно упавшая вилка. Но почему они не замели следы?

– Это была ложка, – поправила Молли и, кажется, слегка улыбнулась.

– Внутренний отдел допрашивал меня пару дней, – сказала Ди. – Они хотели знать мельчайшие подробности о той операции внутри страны. Но их не очень волнует, где находится Сэм. Что наводит меня на мысль о том, что тут замешана Служба госбезопасности. А ты из СЭПО, Молли. Ты понимаешь, о чем идет речь.

– Меня как раз и тревожит то, что я должна бы это понимать, – ответила Блум.

– И поэтому ты пришла сюда?

– Да, чтобы попытаться найти Сэма.

– И я тоже, – сказала Ди. – У тебя есть какая-нибудь версия?

Молли в первый раз внимательно посмотрела на Ди. Взгляд более жесткий, но все же за ним скрывалось нечто совсем другое.

– Вы действительно выпрыгнули из штанов, чтобы найти меня, – сказала Блум.

– И опоздали на несколько страшных минут.

– И все-таки не опоздали. Вы спасли мне жизнь. Полагаю, я должна поблагодарить тебя, Дезире. Я готова это сделать, но сотрудничать с тобой не собираюсь.

Ди кивнула.

– Тогда будем действовать каждая сама по себе, – согласилась она. – Думаю, ты уже успела осмотреть квартиру более тщательно, чем я. Ящики комода вывернуты?

– Почти все. Зубная щетка исчезла.

Ди снова кивнула.

– Значит, он, по крайней мере, жив, – сказала она. – Они пришли сюда без него, собрали его вещи. Опустили жалюзи, чтобы их никто не заметил. Но почему не подняли снова?

– Потому что это не имеет значения, – предположила Блум. – Они не оставили после себя следов. Тут ничего не найти. Мы пришли сюда напрасно, и ты, и я; но если хочешь – продолжай искать. Во всяком случае, я ухожу. Надеюсь, ты не собираешься меня удерживать.

Женщины не шевелились. Устало рассматривали друг друга.

Потом Ди протянула руки. Блум подошла к ней. Они обнялись, ощущая обоюдную неловкость. Но все получилось на удивление искренне.

Наконец Молли направилась к двери. И замерла на пороге, держась за ручку. На секунду Ди подумала, что она хочет что-то сказать – что-то, что трудно выразить словами, – но Молли только подмигнула и скрылась за дверью.

Какое-то время Ди стояла и смотрела ей вслед, потом подошла к комоду, стоящему возле входа в комнату близнецов. Выдвинула три верхних ящика. Вещи, которые там остались, были явно женские и детские.

Ди заглянула в комнату мальчиков. Тут никаких признаков сумасшествия, никакого мавзолея, никакой священной земли, но такое ощущение, что комната выглядела ровно так же, как в день исчезновения близнецов. На нижней незастеленной кровати валялось что-то похожее на пижамные штаны восьмилетнего мальчика.

Сэм Бергер просто закрыл дверь и никогда не открывал ее.

Ди постояла, потом прогнала морок и прошла в гостиную. Подошла к окну и заглянула в щелку жалюзи. На улице по-прежнему бушевала метель, было трудно что-то разглядеть. Когда же ей удалось сфокусировать взгляд, она увидела под окном Молли Блум и тут же отпустила раздвинутые полоски жалюзи.

Блум это видела.

Разумеется, видела.

13

Среда, 2 декабря. 17:16

Молли Блум вышла в темноту и встретилась лицом к лицу с устрашающей бурей. Она подняла расшитый заклепками воротник кожаной куртки и обернулась на окна квартиры Сэма Бергера.

Молли различила едва заметную щель в опущенных жалюзи и встретилась взглядом с комиссаром Дезире Русенквист. Щель тут же исчезла, а Молли Блум отправилась в путь. Она обошла квартал, направилась самой неудобной дорогой, через снежную кашу, к самой заброшенной части Бундегатан, где та уже плавно переходила в Барнэнгсгатан, а от первоначальной улицы оставался лишь аппендикс. Тут, вдали от камер наблюдения, которых так много развелось в городе, стоял заброшенный с виду старый автомобиль «Вольво».

Блум подошла к нему, быстро огляделась по сторонам и присела на корточки. С грязного асфальта, прямо из-под машины, она достала продолговатый предмет, напоминающий металлическую линейку. Быстро засунула его в щель в окне у водительского сиденья и нажала на кнопку открывания двери. Стряхнула с ботинок мокрый снег, села в машину и завела мотор, соединив два проводка. Как хорошо, что в мире еще остались старые автомобили.

Перед тем, как включить первую скорость, она засунула руку в карман кожаной куртки и порылась там. Достала то, что искала, – удивительно, не промокло. Молли посидела, вертя в руках и разглядывая маленький конвертик из квартиры Бергера. Выглядит как конверт для поздравительной открытки, заклеен. Наконец Молли вздохнула, бросила конверт на пассажирское сиденье, не открывая, и тронулась с места.

Тихими улочками и задворками вырулила на Нюнэсвэген и поехала в южном направлении. Метель, которая пришла как раз оттуда, куда направлялась Молли, теперь стихла – скорее всего, ушла дальше на север. В конце концов и ветер, и снегопад почти прекратились. Мягкий тихий вечер.

Зазвонил красный телефон.

Молли ответила не сразу.

– Да?

Пару секунд она слушала молча. Чувствовала, как бледнеет.

Затем время приняло совсем другие формы, исключительно целенаправленные. Интересно, до какой скорости можно разогнать такую старую машину, подумала Молли.

Вдавила газ. Время подстегивало ее, гнало вперед. Молли разогналась до ста восьмидесяти и не отпускала педаль газа. Напичканные электроникой современные автомобили вокруг, казалось, просто стояли на месте.

Проехав несколько десятков километров в сгущающейся темноте, Молли свернула на небольшую дорогу, которая вскоре еще больше сузилась и в конце концов превратилась в едва заметную колею, пролегающую через лес. Это ралли по извилистой лесной тропинке казалось ей бесконечным. Стволы деревьев выглядели мертвыми в призрачном свете фар; лиственный лес без листьев.

У Молли возникло ощущение, что дико ревущая старая «Вольво» перенесла ее в другое временное измерение. Архаичное. Где на иссохших ветвях деревьев висят трупы. А вороны выклевывают им глаза.

Молли просто давила на газ. Газовала и рулила, стиснув зубы так сильно, что сводило челюсть.

Перед ней разверзнулся ад.

Вдали появилась опушка. Она становилась все шире, пока не превратилась в настоящее поле – древнее поле, еще времен сотворения мира. За ним лес снова сгущался, лиственный лес сменялся хвойным. За плотным рядом деревьев был едва виден фасад дома.

Молли резко свернула с дороги и подъехала к тому, что когда-то было участком. Каменный дом выглядел совсем допотопным. Молли подъехала к самой двери, выскочила из машины. Дрожащими руками вытащила ключи. Перекошенная дверь была заперта на три замка. Молли отперла все три настолько быстро, насколько позволяли человеческие силы.

Открыв дверь, Молли почувствовала, что темнота засасывает ее. Дверь за ней закрылась, помещение погрузилось в полный мрак.

Она достала фонарик, включила его, бросилась вниз по крутой каменной лестнице, ведущей в подвал.

Это бежала уже не Молли Блум.

Это не Молли Блум почувствовала, как на нее пахнуло плесенью, как изо рта умирающего от чумы. Она ныряла все глубже в средневековье.

Та, что уже не была Молли Блум, оказалась в маленьком, полностью изолированном от внешнего мира пространстве. Новая дверь, новый замок, новый ключ, дрожащий в руке. Каким сырым может быть холод. Дверь открылась с каким-то неземным скрипом. Безутешные скачки фонарика по каменным стенам. Массивная темнота.

Чернота.

Новая дверь, укрепленная. Предчувствие бетонного пола у порога.

Новый ключ. Новый свет, пока открывается дверь. Слабый фоновый свет, однако достаточный для того, чтобы выделить абсолютный центр подвальной комнаты.

Сидящий человек.

Вот она и пришла. К самому центру.

К центру тьмы.

Человек сидит в углу, совершенно неподвижно, на голове черный капюшон, от стула до стены в каждую сторону не больше метра, дальше стена, неровная кирпичная кладка, как будто каменщик, работавший здесь двести лет назад, был слегка пьян.

На кирпичных стенах впереди и позади человека, сидящего на прикрепленном к полу железном стуле, виднелись следы плесени. Руки у человека были заведены за спину, как будто все еще связанные.

Молли подошла ближе. Схватилась за черный капюшон. Отдернула его.

Короткостриженые волосы мужчины напоминали металлическую стружку вокруг магнита. В сером взгляде начальника отдела СЭПО не осталось и следа стали.

Лишь удивление.

– Молли? – прошептал он.

Молли Блум вытащила пистолет и выстрелила в него.

Три точных выстрела прямо в сердце.

Во мгле повисла тишина.

II

14

Четверг, 3 декабря, 11:49

Сэм Бергер просматривал видео в пятнадцатый раз, но на сегодня – в первый. Фильм закончился, Сэм продолжал смотреть на экран – черный, за исключением нескольких пятен непонятного происхождения. Может быть, отпечатки его пальцев? Возможно, он накануне коснулся пальцами экрана, сам того не сознавая? Или капли пота?

Брызги холодного пота?

Три ужасных дня назад они расстались с Августом Стеном в гавани Нюнесхамна.

Выстрел в грудь. Из его, Бергера, собственного пистолета. Карстен хотел его кастрировать. А потом эта скотина похитила своего бывшего шефа Августа Стена и привязала его к стулу в подвале – тихо, не выдавая себя, без каких-либо объяснений.

Как это все связано между собой?

И почему начальник отдела СЭПО в этой щекотливой ситуации обратился именно к нему, Сэму Бергеру? Если у Стена была возможность сообщить внешнему миру о своем положении – переслать по электронной почте фильм, хоть и при плохом сигнале и снятый на микрокамеру, – почему он не проинформировал высшее руководство СЭПО? Почему не попытался инициировать глобальный розыск? Почему не оповестил полицию, военных, прессу, кого-нибудь еще? Нет, он извлек эту малюсенькую камеру бог знает из какой части тела и переслал видео Сэму Бергеру и никому больше, – человеку, находящемуся в розыске, скрывающемуся в полной изоляции, а значит, тому, кто меньше всего мог помочь Стену в этой ситуации. Сброшенному с трона и чуть не кастрированному бывшему полицейскому. Почему, черт возьми?

Что вообще происходит?

Сэм не мог спасти его, Стен должен был прекрасно сознавать это. Значит, то, что хотел рассказать Стен, важнее его собственной жизни. И рассказать об этом было необходимо именно Бергеру.

Или же Август Стен думал, что только Бергер и никто иной мог спасти его?

В любом случае, видимо, чрезвычайно важно было, чтобы этот рассказ попал напрямую к Бергеру. И теперь Сэм Бергер пытался понять почему.

В рассказе не было ничего, что объясняло бы выбор адресата, ничего специально для него. Большую часть истории отношений между Стеном, Гундерсеном и Пачачи Бергер уже знал.

Юный Стен завербовал молодого Гундерсена, об этом Бергер догадался. Он знал также, что Стен перевез Пачачи в надежное место, спас его от крота до того, как крот был раскрыт. Крот, в свою очередь, похитил дочь Пачачи Аишу. Скорее всего, он шантажировал Пачачи, заставляя его молчать обо всем, что ему известно о разветвленной сети джихадистов в мусульманском мире. Иными словами, стране угрожала повышенная опасность, в любой момент мог произойти «самый крупный теракт в истории Швеции».

Если Август Стен так предан своей стране и своей работе, как предполагает Бергер, то на карту поставлено очень многое. Действия Карстена могут погубить множество шведов. Карстен продал свою родину. И в Швеции вот-вот произойдет нечто ужасное.

Значит, дело серьезное. Внезапно странная попытка отстрелить ему яйца предстала перед Бергером совсем в другом свете. Очевидно, Бергер играл решающую роль в игре, контуры которой он только угадывал. Стен сказал, что его видеозаписи можно посылать лишь небольшими порциями – значит, почтовая программа микрокамеры не способна пересылать крупные файлы, она автоматически делит файл на несколько более мелких, следовательно, существует вероятность, что они будут приходить по одному по мере того, как в подвале будет появляться сигнал 3G или 4G. Неизвестность делала существование на этом отдаленном терзаемом ветрами острове совсем невыносимым.

Зачем Бергера поместили сюда?

И что будет теперь, после похищения Стена?

Что задумал этот изверг Карстен?

И кто он такой?

Бергер наклонился поближе к компьютеру. Все-таки ему удалось проникнуть во внутреннюю сеть СЭПО. И хотя его пальцы были в сто раз менее ловкими, чем у Молли, он может попытаться идентифицировать Карстена и выяснить, кто же он такой. Что, возможно, поможет ему спасти начальника отдела СЭПО Августа Стена. Ведь разве не было полученное видео скрытой мольбой? Криком о помощи?

Но почему? Бергер никогда не был приближен к СЭПО, он работал обычным инспектором уголовного розыска полиции Стокгольма, хотя и на «особом служебном положении», но почему, черт возьми, он вдруг стал такой важной персоной для СЭПО?

Бергер нырнул в воды службы госбезопасности и тут же оказался в толще воды.

Не понятно было, где верх, а где низ. Что значит вперед, а что – назад. В ходе двух предыдущих дел – если их можно назвать делами – электронными системами и архивами СЭПО всегда занималась Молли Блум. А теперь он вынужден заново учиться плавать. Или хотя бы определять, где верх, а где низ.

Он выпустил маленький пузырик воздуха, проследил за ним взглядом, выбрал нужное направление, попробовал плыть. Начал потихоньку понимать, как это делается.

Эта система довольно сильно отличалась от обычной полицейской, и когда Бергеру удалось наконец нормально сформулировать запрос, тот не дал результатов. Имя Карстен нигде не встречалось.

Ладно, вполне ожидаемо; все-таки Карстен принадлежал к ближайшему кругу Августа Стена, был его правой рукой, так что ничего удивительного в том, что его имя засекречено, нет. Если быть откровенным, то Бергер точно не знал, Карстен – это имя или фамилия. Вроде звучит как-то по-датски?

После нескольких слепых маневров Бергер нашел выход в более глубокие слои интернета, с массой внешних ссылок на самые потаенные уголки сети. Он запустил поиск и понял, что это займет довольно много времени.

Пора подвести промежуточные итоги.

Есть ли хоть какая-то возможность узнать, где сидит Август Стен? По видео ничего не скажешь – подвал как подвал. Кроме вмонтированного в пол железного стула с кандалами. Ничего из сказанного Стеном также нельзя даже отдаленно назвать зацепками. Его схватили у здания полиции, а очнулся он уже в подвале, никакого преступника в глаза не видел.

Тупик.

Итак, Карстен. Что известно Бергеру? Он с ним пару раз встречался, прямо в последнюю неделю перед его разоблачением. Впечатления? Первое – невероятно толстые линзы очков. Почему он оставил их в квартире в Тенсте? Все, что было в той квартире, – символы, специально оставленные знаки. Значит, Карстен вряд ли забыл очки. Учитывая, что они лежали на томике Шекспира, можно предположить, что в данном случае очки – призыв прочесть текст. Но как-то слишком банально получается; понятно, что СЭПО откроет книгу на заложенной странице. Слишком явные намеки – не в стиле Карстена. К тому же это, скорее всего, дорогие очки, выполненные по специальному заказу, они необходимы человеку с его болезнью. Такими очками не разбрасываются только для того, чтобы указать на книгу, которую в любом случае откроют, изучат, прочтут.

Возможно, очки указывают сами на себя. Что, если Карстен хотел сказать, что их время прошло, что он сбросил очки, как ящерица сбрасывает кожу?

Что слепота уже близко.

Но зачем ему это говорить?

Бергер продолжил путешествие по просторам памяти. Вспомнил безумную поездку в аэропорт Арланда с Карстеном на переднем пассажирском сиденье и Сэмом и Ди сзади. Целеустремленный Карстен, который, к тому же, продолжал рассылать инструкции им обоим уже в глуши. Который делал все возможное, чтобы на расстоянии руководить освобождением Молли Блум.

А потом приехал туда и застрелил убийцу из бывшего служебного пистолета Сэма Бергера.

Бергер попытался усмирить гнев и мыслить логически.

Но никакой логики не прослеживалось.

Август Стен сказал, ♂ и ♀ – что это, черт возьми, могло значить?

Следующий шаг. Квартира в Тенсте. Тщательно продуманная приманка. Идеальный тайминг. Даже пчелки в квартире зажужжали в нужный момент, чтобы привлечь внимание Бергера. To be, or not to be. Вот черт.

А остальное? Конверт. Цитаты.

Шекспир: «Some say the bee stings: but I say, ‘tis the bee’s wax; for I did but seal once to a thing, and I was never mine own man since».

Сцена.

Вот слово, которое он искал. Крыша дома оказалась сценой, где разыгралось действие, отражающее первую цитату: Карстен больше не принадлежал самому себе. Он подписал контракт, лишившись тем самым свободы.

Что за контракт?

И как он связан с андалусскими девушками – like the Andalusian girls?

Андалусия. Южная Испания. Картинка в квартире Карстена, ульи, желтые холмы, ослики, Гибралтарская скала вдали. «Как андалусские девушки».

Почему Андалусия так важна в этом контексте?

Бергер устал от беспочвенных догадок. Он резко встал и направился в спальню. Шторм не утихал. Огромные темные волны, казалось, поднимались из самых глубин, порывы ветра били в окно. Каждый раз, когда буря усиливалась, у Бергера создавалось ощущение, будто хрупкое окошко, отделяющее его от внешнего мира, вот-вот улетит куда-то в космос.

Бергер всматривался в удивительную декабрьскую тьму. Видимость – не больше нескольких метров. Даже моря толком не видно, вообще никакой воды, кроме той, что обрушивалась на его дом вместе со сломанными ветками и другим мусором.

И все же было очевидно, что это только начало.

Буря окружала его неприступной стеной, как бы подчеркивая его жалкое положение узника. Если человек, который отправил его сюда, единственный, кто знал о его местоположении, теперь выбыл из игры, то неужели Бергер останется тут навсегда?

В деле были замешаны еще несколько человек из СЭПО, но пилот, управлявший вертолетом, вряд ли знал, кого он перевозит, а те, кто упаковал практически всю его квартиру в четыре коробки, определенно не знали, куда эти коробки поедут.

Обо всем знал лишь Август Стен. Но теперь он вне игры.

Означало ли это, что Бергер свободен?

И может бежать, куда хочет?

Хотя куда ему бежать? Уже в Нюнесхамне его наверняка узнают и позвонят в полицию. Может быть, топлива в моторке хватит, чтобы добраться до Эстонии, и можно будет укрыться в каком-нибудь заброшенном доме в Таллинне? Ну и что дальше? Денег у него нет, а о том, чтобы воспользоваться кредитной картой, не может быть и речи. Придется провести остаток жизни нищим беженцем.

А ведь он совсем не так хотел провести остаток жизни.

Притаившись где-нибудь в уголочке.

Повернувшись спиной к окну и шторму, Бергер ощутил резкий приступ клаустрофобии. Словно стены сомкнулись вокруг него, сдавили его со всех сторон. В течение нескольких последних лет одиночество стало неотъемлемой частью его жизни, но никогда еще он не чувствовал его так отчетливо. Сама его кожа стала тюрьмой.

Бергер вернулся в большую комнату. Бросил взгляд на экран компьютера; поиск вовсю продолжался. Возможно, Карстен с каждой минутой становится все ближе.

Затем взгляд Бергера упал на не распакованные коробки. Скорчив гримасу, он подошел к ним. Заглянул внутрь всего этого хаоса. Конечно, все это вещи из его жизни – в частности, из утраченной семейной жизни, напоминающие о Фрейе, Маркусе и Оскаре, но беспорядок, случайное соседство совершенно разных предметов делало все эти вещи на удивление чужими.

И он решил завоевать их вновь. Бергер принялся доставать вещи из гигантских коробок неуверенными движениями. Как будто порядок был равнозначен памяти. А память далеко не сразу смягчит нарастающую клаустрофобию.

На заднем плане продолжался поиск ускользающего Карстена.

Бергер только втянулся в работу по разбору коробок, как компьютер издал сигнал.

Пришло электронное письмо.

15

Седой мужчина откидывается на спинку прикрепленного к полу стула. Он что-то бормочет, слышны лишь повторяющиеся слова:

– Я ничего не скажу, Сэм.

Потом с Августом Стеном, похоже, что-то происходит. Он смотрит в потолок, меняется взгляд, выражение лица. Он как будто поймал себя.

Поймал себя на том, что врет.

Сквозь него проходит нечто, похожее на тихий дождь, который медленно, но неумолимо превращается во всемирный потоп, смывающий всякую ложь. Всем своим существом он собирает воедино последние остатки жизни. Его голос меняется:

– Тут есть один водораздел, Сэм. Точка, разделившая жизнь надвое. И этот водораздел, эта точка – Вильям Ларссон. Он был сыном Нильса Гундерсена.

В течение семнадцати лет мое общение с Нильсом было не особенно близким и сугубо деловым. Но с появлением профессора, будущего Али Пачачи, нам пришлось начать общаться более плотно. Мы с Нильсом были вынуждены постоянно поддерживать контакт, чтобы в обстановке абсолютной секретности перевезти Пачачи в Швецию. В связи с этим Нильс Гундерсен впервые изменил своему строгому профессиональному жаргону. У него возникло ощущение – ощущение! – что за короткое пребывание в Швеции семнадцать лет назад он успел стать отцом. Он попросил меня это дело выяснить.

Если коротко, мое расследование, проведенное в роддомах Стокгольма, привело меня к некой Стине Ларссон, жившей в центре Хеленелунда в Соллентуне со своим шестнадцатилетним сыном, у которого, как выяснилось, оказался очень серьезный дефект лица. Я сделал пару снимков и переслал их Нильсу Гундерсену. Ответ его был душераздирающим. Все свое детство и юность Нильс прожил в страхе, что у него начнут развиваться те же симптомы, что и у его отца: грубая деформация лица, обусловленная генетически. Ничего подобного не случилось, все эти тревоги лишь закалили его характер, – но теперь, видимо, гены передались через поколение его сыну.

Чем больше я следил за мальчиком, тем отчетливее понимал, как же над ним издеваются. Его единственным спасением было странное хобби: часы и часовые механизмы. Похоже, у него был только один друг – мальчишка, который, как я видел, время от времени проскальзывал в подъезд на улице Стюпвэген. Лишь много лет спустя я понял, что этим мальчишкой был ты, Сэм. В остальном же жизнь Вильяма сводилась к тому, чтобы всячески избегать встреч с ненавистными обидчиками.

Я уже хотел наброситься на них, Сэм, выбить из них всю дурь. Но я взял себя в руки и решил посоветоваться с Нильсом. Он посчитал, что нужны более радикальные меры; Нильс хотел забрать с собой мальчика в Библ, в Ливан. Мы могли воспользоваться тем же путем, каким мы ввезли в страну Пачачи, только в обратном направлении.

Была весна, мы потихоньку разрабатывали план, но одним прекрасным майским днем произошло событие, которое заставило меня вмешаться. Я нашел Вильяма в ужасном состоянии, привязанным к воротам на футбольном поле. Он был без сознания. Те издевательства, которым он подвергся, уже никак нельзя было классифицировать как травлю. Теперь речь шла о жестоком избиении. Его пах был весь в крови. Я всерьез опасался за его жизнь.

Я забрал его с собой в нашу квартиру в центре города, где можно было переночевать. Пришлось ускорить планирование. Когда Вильям пришел в себя, он не высказал никаких возражений против того, чтобы переехать к отцу, о существовании которого даже не подозревал, – лишь бы куда-нибудь подальше. У Вильяма было две просьбы: спросить разрешения у матери и взять с собой все часы.

Я наведался к этой Стине Ларссон в Хеленелунд. Я понятия не имел, насколько у нее все плохо. Совершенно опустившаяся алкоголичка, которую должны были вот-вот выселить из квартиры за неуплату. Я организовал все так, чтобы квартиру оформили как конспиративную квартиру СЭПО. Стина могла продолжать жить там, сколько надо, а я перевез Вильяма с ее благословения к его отцу.

Нильс нанял лучших пластических хирургов, мне регулярно поступали отчеты о том, как менялась внешность мальчика. Он начал усиленно тренироваться, усердно учился. Как только сложные операции на лице были завершены, он поступил в армию отца и стал хорошим солдатом и отличным специалистом по компьютерным технологиям.

Короче говоря, он стал человеком, который мог быть мне полезен.

Стине не так повезло. Не прошло и года, как алкоголь окончательно доконал ее; Стину поместили в клинику, где она и скончалась еще через год.

Это означало, что конспиративная квартира в Хеленелунде освободилась. До меня дошли сведения, что новая личность профессора как сотрудника пиццерии в Альбю проверяется. Настало время обеспечить его по-настоящему безопасной идентичностью. Мы присвоили ему имя Али Пачачи и перевезли вместе с семьей в Хеленелунд.

Несколько лет все шло хорошо. Мужчина по имени Али Пачачи сохранил свою сеть и продолжал снабжать СЭПО именами потенциальных террористов, работающих на Аль-Каиду, а позднее на ИГИЛ.

Через пару лет до него дошли слухи о преступном синдикате, созданном албанским королем торговли оружием Исли Врапи. Сам Врапи погиб в ходе нашумевшей разборки в баре на Йотгатсбаккен в Стокгольме, и было непонятно, что станет с его оружейной империей. И вот теперь выяснилось, что на его место пришел пока неизвестный, но окончательный преемник. Этот человек собирал склад оружия, чтобы распределить его по нескольким европейским странам и потом продать ИГИЛ. Или тому, кто предложит лучшую цену.

Перспектива пугающая. По слухам, речь шла о современнейшем сверхскоростном оружии, самоподрывающихся бомбах, поговаривали даже о боеголовках и управляемых ракетах. Об уникальных прототипах. И многое указывало на то, что часть этого оружия вот-вот попадет в Швецию.

Я связался с Нильсом Гундерсеном, его эти слухи очень заинтересовали, он обещал разобраться в этом подробнее. А еще он сказал, что по некоторым данным Пачачи угрожает опасность. Мне эта непроверенная информация показалась недостаточной для того, чтобы опять запустить весь этот сложный процесс смены имени и фамилии. Семья Пачачи осталась семьей Пачачи.

Но мы посчитали, что им необходим телохранитель.

Вот такое я принял решение, Сэм, а когда сказал об этом Нильсу, тот сразу же предложил своего сына. Через несколько дней Вильям Ларссон прибыл в Швецию под новым именем Улле Нильсон. Он поступил на работу к техническому субконтрагенту СЭПО Wiborg Detaljist AB, но в действительности его задачей было охранять семью Пачачи. Которая жила в квартире, где прошло его детство, в Хеленелунде. Большим преимуществом было то, что он прекрасно знал квартиру, а Нильс поручился за безупречный профессионализм своего сына.

Хотя семье Пачачи телохранитель был ни к чему. Им ничто не угрожало, просто мне нужен был Вильям – верный солдат, испытывающий огромную благодарность.

Это я поручил Вильяму Ларссону похитить Аишу Пачачи, Сэм.

Похищение Вильямом еще семи девушек также было моим поручением.

Возможно, ты поймешь меня, Сэм, а может быть, и нет. Возможно, ты поймешь, что мною руководило.

На самом деле, я верю в понимание с твоей стороны, Сэм. Несмотря ни на что.

Ну вот, пора тебе узнать. У Али Пачачи был…

16

Четверг, 3 декабря, 12:31

Сэм Бергер уставился на мигающий экран. Это действительно было все. Вторая видеозапись Августа Стена закончилась как раз в тот момент, когда он подобрался к сути своего рассказа.

Прошло немало времени, прежде чем Бергер смог оторвать взгляд от мерцающего экрана. Теперь он смотрел на фотографию юной Аиши Пачачи. Вот так она выглядела, когда ей было пятнадцать. Такой была в день окончания школы, когда собиралась отправиться в большое жизненное плавание. Через двадцать три минуты после того, как был сделан этот снимок, ее похитили. Вильям Ларссон.

По приказу Августа Стена.

Год до совершеннолетия. Как она выглядит сейчас, знает лишь один человек. Еще знал Вильям, пока был жив. А теперь знает только Карстен.

Вся эта история буквально кипела в мозгу Бергера.

Вильям Ларссон был человеком Августа Стена – новая пугающая информация. По непонятным пока причинам ему поручили похитить Аишу Пачачи. А потом в мозгу натерпевшегося в детстве Вильяма что-то сдвинулось, и он продолжил похищать пятнадцатилетних девочек. Должно быть, все это время Стен знал, чем занимается Вильям; вероятно, он вел двойную игру со своей протеже Молли Блум. Делал вид, что поддерживает ее поиски Вильяма, а сам прикрывал его. Несмотря на семь похищенных девушек.

В то же время правая рука Стена, Карстен, также начал двойную игру. Карстен оказался предателем в самом сердце СЭПО, завербованным иностранными властями для того, чтобы найти Пачачи, которого Стен к тому моменту перевез на конспиративную квартиру, о которой знал лишь он сам. Стратегия Карстена была такова: выяснить, где находятся похищенные девочки, выкрасть у Вильяма Аишу Пачачи, спрятаться и ждать реакции Пачачи, который, скорее всего, пожертвует собой ради дочери.

Таков был расклад на настоящий момент.

И что характерно, во всех ситуациях все участники этих событий совершенно не задумывались о судьбе семи похищенных девочек. Этот факт приводил Сэма Бергера в бешенство. Хотя он и сам был не без греха.

Той весной воздух над пустынной посыпанной гравием площадкой был на удивление беспощадным, неподвижным и пыльным, солнце светило резко и безжалостно.

У той сцены, разыгравшейся у футбольных ворот, было два свидетеля. К воротам привязан Вильям Ларссон, весь в крови.

Один из свидетелей сидит в тени деревьев, на безопасном расстоянии. Это Сэм Бергер. Ему пятнадцать лет, он плачет. Вытирает слезы окровавленным носовым платком, чувствует вкус крови Вильяма.

Но есть и еще один свидетель. Сэм видит, как к воротам приближается огромный незнакомый мужчина.

В доме на островке в Стокгольмских шхерах повисла непроницаемая тишина. Бергеру было трудно дышать. Чувство вины с головой накрыло его тяжелым темным облаком. Он вдыхал темноту. Влажную темноту, способную потопить его.

Словно в толще воды.

Он ударил ладонью по разложенной карте архипелага и перевел взгляд на доску, но фотографию Аиши.

Карстен увез ее чуть больше месяца назад и, судя по всему, за несколько километров от центра Хеленелунда, прямо в квартиру в Тенсте с идеальной звукоизоляцией. И звукоизоляция в квартире, и ульи на крыше были подготовлены заранее. Скорее всего, Карстен уже давно располагал этой недвижимостью, причем доступом к крыше – отдельно. У СЭПО наверняка уже как минимум четыре человека в Тенсте. Надо бы разузнать поточнее, теперь, когда у Бергера имеется доступ к их внутренней сети. Может быть, удастся даже добраться до текущих отчетов, тогда он будет всегда в курсе того, как идет расследование. Бергер с новыми силами сел за компьютер и начал внедряться в систему.

К его удивлению, вскоре ему удалось найти личное сообщение от гражданского лица, сотрудничающего с СЭПО, к некоему «агенту Мальмберг». В результате дальнейшего поиска выяснилось, что этот неизвестный (или неизвестная?) Мальмберг руководит расследованием и отчитывается напрямую перед Августом Стеном. Довольно большое количество зарегистрированных электронных писем и звонков Стену, сделанных в этот день, доказывало, что ему тому человеку и не удалось с ним связаться.

Сообщение также было датировано сегодняшним днем, так что Бергер мог ознакомиться с самыми последними новостями расследования. Квартира в Тенсте находилась в частной собственности, она была куплена два года назад Юханом Свенссоном. А вот домик на крыше уже три года находился во владении Свена Юханссона. Бергер почувствовал жуткую усталость; во всех этих поддельных документах, которые невозможно было отследить, было что-то нелепое. Плата за квартиру, а также за электричество и Интернет, производилась с двух разных счетов предприятий, зарегистрированных в странах с исключительно благоприятным налоговым законодательством – Монако и Гибралтар.

Конечно, это может быть случайным совпадением. Фотография на стене в квартире в Тенсте, гибралтарская скала на заднем плане, идиллический андалусский пейзаж. Бумажка с «андалусскими девушками».

Нет, скорее всего, Бергер просто насочинял много лишнего.

Никаких следов, анонимные счета, секретность банковских операций, ссылки на постановления и т. д. и т. п. Вообще, единственное, что удалось раскопать СЭПО, – это зарегистрированное в Гибралтаре предприятие под названием Big Exit Ltd., которое, возможно, было связано с великим уходом Карстена из СЭПО.

Карстен оказался экспертом по сокрытию от СЭПО ниточек, кроме тех, которые он сам желал оставить. Значит, он хотел дать им наводку на Андалусию? Почему? В любом случае, ничто не указывало на то, чтобы агента Мальмберг интересовал этот вопрос.

Бергер мысленно переместился обратно в гостиную в Тенсте. Фото с Гибралтарской скалой и ульями вдоль склона. Две пчелы в комнате. To be, or not to be. Почему-то связь уловил только он, Бергер – не Стен, не Рой и не Кент. Может быть, его образ мыслей был ближе к тому, как рассуждал Карстен? Смелее, свободнее, отважнее? Что, если Карстен хотел что-то сказать лично ему, Бергеру? И кастрировать он намеревался именно Бергера. И в таком случае опять же вопрос: почему?

Интуиция – это ничто иное как сконцентрированный опыт.

Нет. Стоп. Достаточно. Опять: он придумывает то, чего нет. Пора идти дальше.

Где теперь Карстен? Что он делает с Аишей? И куда он отвез Августа Стена?

По поручению агента Мальмберг два человека постоянно вели наблюдение за квартирой в Тенсте. Поскольку криминальная обстановка в этом районе в последнее время ухудшилась – драки, поджоги автомобилей, торговля наркотиками, групповые убийства, – полиция установила несколько камер наблюдения; имеющиеся записи можно было пересматривать неделями. Пока все это ни к чему не привело, но, имея необходимые ссылки, Бергер мог попробовать разобраться сам. Если, конечно, атмосфера на заброшенном острове казалась ему недостаточно располагающей к клаустрофобии…

Он выглянул в окно. Мокрый снег уже не так бил в стекло, но по-прежнему падал тяжелыми плотными хлопьями.

Бергер вернулся к отчету. На какой машине перемещался Карстен, пока выяснить не удалось; Бергер предполагал, что Карстен прекрасно знал, где именно установлены камеры. Нет, искать машину нет смысла. А что еще? Оптика? Окулист? Откуда у Карстена эти очки с толстыми стеклами? Одну пару он оставил в квартире, значит, он недавно обзавелся новыми, еще более сильными, но где?

Ульи.

Где можно купить ульи? И где берут пчел?

Судя по отчетам, в СЭПО вовсю занимались этими вопросами; Бергер тут вряд ли мог их опередить.

Однако у него было одно важное преимущество: ему не надо было следовать каким-либо правилам, не надо было отчитываться – ни перед кем. А интуиция подсказывала ему, что в первую очередь все-таки надо заняться Гибралтаром.

Гибралтарский банк назывался PPB, репутацию его нельзя было назвать безупречной. Если верить веб-сайту, который, впрочем, сильно попахивал конспирацией, PPB, или Plutus Private Bank, был одним из тех банков, которые калабрийская мафия использовала для отмывания денег. Так или иначе, речь шла о предприятии, главной специализацией которого была секретность банковских операций и уход от налогов; а значит, его сотрудники уже по определению были людьми осторожными. Медленно, но верно Бергер идентифицировал несколько служащих и запустил расширенный поиск. Если ему повезет, что-нибудь да удастся откопать.

Он чувствовал себя свободным, смелым, диким, готовым схватиться за мизинец с тем, чтобы откусить всю руку.

Пока продолжался поиск, он поднялся и потянулся. Послышалось подозрительное щелканье. Он начал закостеневать, но ни погода, ни географическое положение не располагали к физической активности. Он уже несколько раз обошел остров – дорожка длиной не более километра была не предназначена для бега, там можно было и ноги сломать. Оставалось только пить виски. К своей великой, хотя и не совсем неподдельной радости, он нашел Highland Park двенадцатилетней выдержки; неприятные ощущения от того, что Август Стен имел полный контроль над его привычками, отчасти заглушались наслаждением вкусом.

По дороге обратно к письменному столу он подумал, сколько еще работы предстоит с коробками, разобранными лишь наполовину; надо что-то с этим сделать, по крайней мере, отсортировать все ненужное.

Это ведь просто пыльные руины его жизни.

Вернувшись к компьютеру, он обнаружил, что система протягивает ему долгожданный мизинец.

Бергер ухватился за него, все более убеждаясь, что теперь сможет заполучить и оттяпать всю руку. Женатый руководитель подразделения PPB зарегистрировался на сайте знакомств. Он тщательно законспирировался, но был раскрыт благодаря системе расшифровки СЭПО и FRA. В одном разговоре между двумя женщинами речь шла о мужчине, чей никнейм «Макаренков» уже сам по себе говорил о многом. И звучал многообещающе. Русский по имени Валерий Макаренков вошел в историю как самый страшный насильник, который каждый свой день рождения отмечал, насилуя женщин и девочек. Выбор такого никнейма для сайта знакомств не мог быть случайным.

Переписка между женщинами лишь подтвердила подозрения: без сомнений, этот начальник подразделения принадлежал к постоянно растущему числу мужчин, считающих сексуальные домогательства в сети чем-то совершенно естественным. Пришла пора схватить всю руку целиком.

Пока Бергер размышлял, под каким никнеймом ему лучше обратиться к жене этого донжуана и к директору банка, компьютер издал долгожданный сигнал. Бергер открыл новое окно, и на него, через экран компьютера и толстые очки, уставился Карстен.

Сэм отпрянул. Лишь через пару секунд он понял, что это всего лишь фотография. Ему наконец удалось пробраться в самые глубокие информационные дыры СЭПО и отыскать крота.

Оказалось, что фамилия Карстена – Бойлан, родился он в августе тысяча девятьсот семьдесят четвертого года в Стокгольме. К сожалению, больше никакой информации не было, и обычный поиск в Гугле не дал результатов. При этом в регистре СЭПО нашлось базовое резюме.

Карстен Бойлан поступил в СЭПО тринадцать лет назад. Через три года бумажной работы – которая на самом деле таковой не являлась – Карстен взял полугодовой отпуск, а потом медленно, но верно внедрился в самое сердце организации и постепенно вырос в должности под покровительством Августа Стена.

Ни слова о разоблачении Карстена как предателя.

Бергер продолжал смотреть на экран. Сознательная лаконичность резюме сама по себе была довольно информативной. Судя по всему, Карстена сразу же заслали в самое пекло, три года адской работы завершились, по всей видимости, профессиональным выгоранием, потребовавшим полугодового восстановления. Затем карьера пошла как по маслу. Он прошел через ад, принял боевое крещение и получил свою награду.

И все же этой информации было явно недостаточно. Бергер ни на шаг не приблизился к Карстену.

Без особой надежды он попробовал поискать различные комбинации имен Карстен Бойлан, Свен Юханссон и Юхан Свенссон. А пока решил переключиться на что-то другое.

Почему именно Тенста? Есть ли какая-то связь? Воспоминания детства? «Родился в Стокгольме» – типичная для СЭПО анонимность и безликость, это могла быть как Тенста, так и Оркельюнга. Ни персонального номера, никаких совпадений в переписи населения, никаких сведений об адресе. Жизнь Карстена до поступления на службу в была СЭПО уничтожена полностью, а его жизнь в СЭПО – сведена на нет. И все же Бойлан – довольно необычная фамилия, в Швеции Бойланов не должно быть много. Возможно, удастся найти хотя бы одного родственника? Тенста в семидесятые годы, семья американских или английских иммигрантов – даже в то время не самые типичные для Тенсты жители. Но и не слишком вызывающе атипичные. На фоне остальных потоков беженцев англоязычные иммигранты всегда выделялись. Но Бергер не мог найти никаких зацепок. Он выписал тех немногочисленных Бойланов, которые нашлись в Швеции, и взглянул в угол письменного стола. Там стоял спутниковый телефон с неопределяемым номером; он как будто относился к другой жизни.

Что более заманчиво: обзвонить пару-тройку по-декабрьски уставших Бойланов, проживающих в Швеции, – что сотрудники СЭПО уже, без сомнения, сделали, – или набрать необычный код страны +350?

Выбор прост, и вот рука уже сама набирает номер. Ответил слегка запыхавшийся мужской голос:

– Корнби.

Бергер спросил по-английски:

– Это Роджер Корнби из Гибралтара?

– Мы можем поговорить попозже? Я в спортзале.

– Strength Factory, я полагаю? – поинтересовался Бергер.

На другом конце провода повисло молчание. Потом Роджер Корнби спросил:

– А с кем я говорю?

– Чисто теоретически это мог бы быть серийный насильник Валерий Макаренков. Если бы ему разрешили звонить из тюрьмы.

Опять молчание, еще более глубокое. Затем:

– Я вешаю трубку.

– Это будет ошибкой с вашей стороны, – возразил Бергер. – Передо мной тут вся переписка этого Макаренкова с сайта знакомств под названием All Heart. Включая серьезные доказательства, что под этим прекрасным ником скрывается женатый мужчина, отец маленьких детей Роджер Корнби.

Снова тишина. По дыханию было ясно, что готового ответа у собеседника нет. Бергер продолжал:

– А вот под ником «Lovebird» скрывается моя сестра. Прочитать тебе, что ты написал моей любимой сестричке?

– Что тебе надо? – хрипло спросил Корнби.

– У тебя есть только один способ избежать того, чтобы эта переписка оказалась в руках у твоей жены и начальства. Я понятно говорю?

– Да, – ответил Корнби, по-прежнему хрипло, но уже громче.

– Отлично. Я позвоню завтра в 16:00. Мне нужна будет полная информация о Свене Юханссоне с зарегистрированного в Гибралтаре предприятия под названием Big Exit Ltd., которое каждый месяц оплачивает аренду домика на крыше в одном из пригородов Стокгольма, а именно в Тенсте.

– Это будет не просто, – пробормотал Корнби.

– Ну, по сравнению с тем, насколько может усложниться твоя жизнь, если я не получу завтра эти сведения… – произнес Бергер и повесил трубку.

Потом долго сидел, глядя в одну точку.

Бергер просто ненавидел шантаж, ему претила одна мысль о том, чтобы рассказать чьей-то жене об измене супруга. Сплетни – это то, до чего нельзя опускаться, недостойное человека занятие.

Вотчина дьявола.

Сэм утешал себя тем, что Корнби совершил преступление как минимум против одной женщины и на самом деле должен был сидеть в тюрьме; вопрос в том, позволит ли он этому подонку спасти свою задницу. И все же, отодвинув телефон и встретившись взглядом с пятнадцатилетней Аишей Пачачи на фотографии, Бергер почувствовал презрение к самому себе. На секунду ему показалось, что она согласно кивнула.

Но избавиться от беспокойства, вызванного недовольством собой, оказалось не так просто. Мокрый снег за окном снова усилился; снаружи было, похоже, еще страшнее, чем внутри. Итак, коробки.

Бергер подошел к ним и услышал свой стон, показавшийся таким же чужим, каким кажется собственный храп, от которого просыпаешься. Казалось, коробки взорвались от внутреннего давления. Он походил среди раскиданных вещей и внезапно увидел нечто, вызвавшее его интерес. То, что раньше не вызывало ничего, кроме раздражения: как они могли, выгребая школьные альбомы из его гардеробной, решить, что это важная часть его жизни? А теперь, оживленные воспоминаниями о той сцене на футбольном поле, альбомы вдруг наполнились новым смыслом. Бергер сгреб их в охапку, налил себе виски и улегся на жутко неудобный диван. Пока Highland Park приятно растекался по нёбу, Сэм маневрировал между островками архипелага, которого не видел уже более двадцати лет.

Это были школьные альбомы из школы Хеленелунда девяносто первого и девяносто третьего годов. Он отложил более ранний, с седьмого класса, и сосредоточился на девятом. Именно тогда к ним пришел Вильям Ларссон. Интересно, есть ли он на общей фотографии; Бергер совершенно не помнил этого.

Бергер полистал страницы. Не нашел свой класс, может, случайно, а может, и сознательно. Наконец открыл нужную страницу. Взгляд тут же устремился в левый верхний угол, и вдруг все остальные воспоминания словно померкли. Осталось лишь одно – угловатое бугристое лицо, явно притягивающее к себе внимание всего класса. Подбородок сдвинут набок, на лбу с одной стороны выпячивается шишка, похожая на рог, правая скула смотрит вверх, а левая вниз.

А взгляд такой, каким можно убить.

Бергер снова перенесся в тот майский день. Пыльный воздух, безжалостное солнце. Вильям висит, привязанный к воротам. К его окровавленному телу приближается большой человек. Пятнадцатилетний Сэм сидит в отдалении, вытирая слезы полотенцем, которое пахнет кровью Вильяма. Он снова видит все, вспышками: как он поднимает полотенце и хлещет беззащитное тело, как исчезает девичий смех, исчезает даже главный обидчик Антон, и в конце концов Сэм остается один на один с обнаженными окровавленными гениталиями Вильяма. Он хлестал Вильяма, поскольку видел уродливо созданный механизм, и сквозь десятилетия боль посылала отравленные стрелы, застревающие в его мозгу, в каждой извилине, проникающие в каждый уголок, через каждый сантиметр его головы, подвергая мозг электрическому разряду, из-за которого ему пришлось судорожно перелистнуть сразу несколько страниц.

Бергер смотрит на фотографию класса невидящим взглядом. Сразу бросается в глаза, что они моложе, не сильно, но заметно. Восьмой класс, здесь никто не выделяется, никаких угловатых или узловатых лиц с уродскими рогами, обычные шведские подростки с окраин, ребята тринадцати-четырнадцати лет, одно удовольствие скользить взглядом по рядам удивительно похожих друг на друга детей, оказавшихся на пороге взрослой жизни. Но тут Бергер замечает одно лицо, лицо девочки – и огромный часовой механизм возвращается, он снова видит ее привязанной, на заднем плане виднеется Вильям, и тут до него доходит, что эта Молли с заклеенным скотчем ртом – та же Молли, которая, возможно, носит под сердцем его ребенка, и он совершенно зачарован ее чистой улыбкой.

Молли.

Начало семестра. По идее, взгляд должен быть чистым, ясным и неиспорченным, но есть в нем что-то двусмысленное. И все же внешность довольно отчетлива и очень напоминает нынешнюю, и, хотя она лежит в коме и, возможно, умирает, Сэм ясно видит, как будут выглядеть их дети. Он видит это совершенно четко.

Взгляд падает на список имен под фотографией, он видит имя Молли, никаких сомнений, но Бергер не торопится читать дальше, не хочет, потому что в фамилии что-то не так. Еще не оправившийся от потрясения мозг отказывается читать дальше. Потому что там все неправильно.

Потому что после Молли написано не Блум.

Там другая фамилия.

А именно Стен.

Там написано Молли Стен.

17

Четверг, 3 декабря, 23:02

В темноте ее повсюду окружали мертвецы; их сильное, но немое присутствие. Они все приближались и приближались, лишь крошечный свет удерживал их на расстоянии. Как только луч света переметнулся в другую сторону, расстояние до смерти уменьшилось. Она не могла светить сразу по всем направлениям. Она чувствовала гнилостное ледяное дыхание мертвецов у самого лица.

Надо взять себя в руки. Привести мысли в порядок. Успокоиться.

Молли Блум шла через кладбище. Единственное, что виднелось в темноте, – тусклый свет от ее фонарика. Могилы были довольно свежие, церковь – не маленькая. Когда луч света скользнул по фасаду вверх, оказалось, что церковь увенчана не заостренной башенкой, а обычной скошенной крышей. Грубая и сырая каменная кладка фасада. Когда Молли снова направила фонарик на могилы, старинная церквушка опять потонула в непролазной мгле.

Она на минуту остановилась. Перевела дыхание. Рассмотрела могилы. Из земли ты вышел и в землю войдешь. Жизнь. Короткий миг на земле, беспорядочное мерцание, которое вскоре угасает навсегда.

Но дать ей возможность погаснуть спокойно.

Она закрыла глаза; все равно ничего не видно.

Потом пошла дальше по маленькому кладбищу. Дошла до двери, которая, казалось, стояла тут со времен сотворения мира. По идее, учитывая процветающий ныне вандализм в кладбищенских церквях, дверь должна быть закрыта, заперта, заколочена. Но Молли поняла, что это не так. Схватилась за ледяную ручку, потянула на себя. Перед ней открылась тьма, однако не кромешная. Слабое мерцание виднелось над тем, что, скорее всего, называется хорами, справа, где возвышается кафедра.

Молли Блум медленно двинулась вперед. Она видела тусклый свет, но не понимала, откуда тот исходит. Контуры церковного убранства тонули в темноте по мере того, как она поднимала глаза. Больше ничего. Вдруг в пяти-шести скамейках от себя Молли заметила что-то слева, куда едва доставал свет от фонарика. Мужской, слегка поседевший затылок был еле различим и неподвижен. Блум замедлила шаг, она скорее ползла, чем шла. И тут ее окликнули.

Спокойный мужской голос произнес:

– Стоп. Заходи там.

Молли проскользнула между скамеек в следующем за мужчиной ряду. Тут ее снова остановили, в двух местах от него. Она присела, разглядывая затылок, оказавшийся практически прямо перед ней. Мужчина по-прежнему сидел неподвижно.

– Встреча в церкви? – спросила Молли Блум. – Ты серьезно?

– Я подумал, что тебе это необходимо, – произнес невозмутимый мужской голос.

– Как банально.

– Церковь. Умиротворение.

На секунду он обернулся, Молли успела уловить лишь взгляд, бесстрастный взгляд без лица.

– Милосердие, – добавил он и снова отвернулся. Что-то заставило Молли перевести взгляд на фигуру распятого Христа. Раскинутые руки, скрещенные ноги, кровь, вселенское страдание на лице. Терновый венок. Возможно, она действительно нуждается в милосердии.

Затылок сказал:

– Хэррестад – старейшая церковь в Швеции. Раннее Средневековье, практически эпоха викингов. Вон те балки под потолком датируются тысяча сто двенадцатым годом, это задолго до основания Стокгольма. Ранний романский стиль, гладкие известковые стены, лаконичность и полное отсутствие декора. Такова изначально и шведская душа: грубая и скупая. Верная долгу.

Блум откинулась на спинку и попыталась ощутить вокруг себя намоленную за девятьсот лет атмосферу. Но получалось не очень.

– Что тебе нужно? – спросила она.

– Что тебе нужно?

Внутри старой церкви снова воцарилась тишина. Действительно, чего ей, Молли, нужно? Наверное, извлечь хоть какую-то пользу из временных пластов, накопленных в этом чертовом здании, превратить его в машину времени. Чтобы переместиться в Соллентуну, в тысяча девятьсот семьдесят седьмой год. И услышать, как глава комиссии по опеке говорит:

«К сожалению, вы не подходите на роль приемных родителей».

Мужчина опять обернулся, и снова она увидела только взгляд. Кажется, на этот раз во нем сквозила теплота. Или ей просто хотелось так думать.

– Отцеубийство – это нелегко, – сказал он и отвернулся.

Молли закрыла глаза.

Август Стен. Не просто ее наставник. Гораздо больше, чем наставник.

Боль всколыхнулась в ней с новой силой. А когда немного улеглась, мужчина произнес:

– Эта церковь и есть ты, Молли Блум. Вмещаешь в себе множество эпох, различных ролей и масок. Внешне приукрашенная, но внутри непреклонная и несгибаемая. Верная долгу. – Мужчина глубоко вздохнул и продолжал: – Ты же знаешь, что это было необходимо, Молли. Им надо было увидеть труп, причем срочно, и мы успели. Все под контролем. Благодаря тебе мы успели. Тело продемонстрировано. Вовремя.

– Ты пришел только для того, чтобы сообщить мне это? – глухо произнесла Блум.

– Я пришел, чтобы проверить, как у тебя дела, – спокойно ответил мужчина. – Как я уже сказал, убить отца не так легко. Но раз ты выкарабкалась там, в глуши, на полях в окрестностях озера Вэттерн, значит, полагаю, с тобой все в порядке. С тобой все в порядке, Молли?

– Все нормально, – проворчала Блум.

– Как тебе удалось так быстро очнуться?

Молли Блум посмотрела на приглушенный свет. Он впервые колыхнулся – наверное, мужчина зажег одну или несколько свечей где-то за алтарем. Чтобы создать атмосферу?

Атмосферу?

– Что ты сказал? – прошептала она.

– Ты лежала в коме. В лучшем случае, ты должна была очнуться через месяц и постепенно возвращаться к жизни. Ходунки, реабилитация, подгибающиеся ноги. Накануне вечером твой лечащий врач сообщил, что твое состояние, к сожалению, остается стабильно тяжелым. Но вопреки всем прогнозам, ты не просто пришла в себя, но и смогла придумать хитроумный способ сбежать из закрытого, хорошо охраняемого отделения. Ты сама понимаешь, как это произошло? Что ты при этом чувствовала?

Блум снова перенеслась в больничную палату. Внезапное пробуждение. Как будто новая кровь потекла по жилам. Белые стены и потолок, в памяти ничего, один белый свет. Пульсирующая головная боль, дикая жажда, капельница, игла в руке, хирургический скотч. Дверь приоткрыта, в коридоре виднеется каталка, из-под простыни торчит голая белая нога. Попытки понять, что происходит. Придумать план действий. Оценить ситуацию в условиях полной потери памяти. Осознание того, что все это результат долгой профессиональной тренировки, больше напоминающей промывку мозгов. Выдернуть иглу, собраться с силами, несмотря на страшное головокружение, добраться до каталки, поменяться местами с трупом, посадить покойницу на унитаз. Через щелочку из-под простыни подглядеть в вахтенный журнал. В лифте случайно коснуться рукой чьего-то тела. Проехать на каталке по больничным коридорам. Попасть в морг, оказаться на другой каталке. Побыть мертвой среди мертвецов. Выждать момент. Вдали табличка с надписью «Запасный выход». Но каталка все время под наблюдением. Время работало против нее, как будто настойчиво твердило ей о том, что здесь ей и место. В мертвецкой. И тут вдруг оба медбрата исчезли, и она оказалась одна в коридоре. Почти голая, в легкой белой больничной сорочке. Она вышла на задний двор, нашла лестницу, поднялась, пошатываясь, направилась к автобусной остановке. Автобус номер три. Она шла медленно, стараясь сохранять трезвый и осознанный вид, насколько это было возможно в больничной одежде и босиком. После долгих просьб и уговоров водитель разрешил ей войти. Она прошла в конец автобуса, увидела в заднее окно женщину. Которая побежала за автобусом. Автобус отъехал, завернул, женщина почти догнала его. Она что-то кричала, но водитель спокойно поехал дальше.

В тот момент, когда Молли встретилась взглядом с этой женщиной, увидела ее карие глаза олененка, она вернулась к действительности. Когда поняла, что Ди гонится за ней.

На самом деле, вся эта цепочка воспоминаний возникла из желания вытеснить совсем другие воспоминания. О темном подвале.

Вечно эти чертовы подвалы.

Она вздрогнула и сказала:

– А разве не каждое пробуждение к жизни – своего рода чудо?

Мужчина пожал плечами и спокойно произнес:

– Конечно. Отсоединенные нервные окончания, которые каким-то волшебным образом снова соединяются в нужном порядке. Я понимаю, о чем ты. Но все-таки мне кажется, что все произошло слишком быстро.

– Спасибо, – мрачно ответила Молли.

Мужчина медленно кивнул. Затем произнес:

– Если ты уверена, что у тебя все хорошо, можем двигаться дальше. Я понимаю, что это было нелегко для тебя, Молли.

Она не ответила. Что на такое ответишь?

Легко? Нет, это было совсем не легко.

Она засмеялась. Эхо, отражаемое древними церковными стенами, совсем не было похоже на смех.

– Я спросил тебя, чего ты хочешь, – произнес мужчина спокойно. – Но я уже и сам знаю.

– Чтобы последние шесть недель оказались кошмарным сном, черт возьми.

– Хотеть и мечтать – это разные вещи.

– И что же ты, как тебе кажется, знаешь?

– Думаю, ты хочешь найти Сэма Бергера, – ответил мужчина.

Молли Блум помолчала. Ее взгляд соскользнул с полоски света в темноту. Она так долго сидела неподвижно, вглядываясь в мглу, что вздрогнула, обнаружив, что мужчина обернулся и рассматривает ее. Надо же, у него фингал под глазом. Взгляд строгий. Но в то же время теплый.

И это было так удивительно – теплота в его взгляде.

– Почему ты не найдешь его сам? – спросила она.

– А почему ты решила, что я его не нашел? – спросил он мягко.

– Почему же ты тогда его не поймал?

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Ты о чем?

– Если бы с тобой все было нормально, ты бы понимала, что я не могу никого поймать. У меня нет оперативных рук. Мне нужны конспиративные помощники. И тут лучше тебя мне никого не найти, Молли.

– Это был комплимент?

– Красота в глазах смотрящего, – сказал мужчина и снова отвернулся.

Церковь окружала ее со всех сторон, вся ее мрачная средневековая древность буквально душила Молли в объятьях. Молли глубоко вздохнула и спросила:

– Ты правда нашел его?

18

Пятница, 4 декабря, 9:13

Когда-то у Ди это хорошо получалось. Как раз это. Она не была уверена, что навык сохранился, но все равно решила попробовать.

– Вы уверены, что не перепутали день? – спросил молодой человек.

– Абсолютно. Сегодня в девять пятнадцать.

Молодой человек снова бросил взгляд на новенькие часы на стене и сказал:

– До девяти пятнадцати еще две минуты.

– Но он же здесь? – спросила Ди так гневно, как только могла. – Начальник отдела разведки и безопасности подсказал мне, где его найти. Он знает, о чем идет речь.

Молодой человек повертел в руках телефон, в котором слышались долгие гудки, и сказал:

– Я уже несколько минут пытаюсь дозвониться до Юнаса. Мне очень жаль, но я вынужден попросить вас подождать здесь.

– А в чем, собственно, разница между отделом разведки и безопасности и разведывательным отделом?

– Вы точно из полиции?.. – поинтересовался молодой человек, опять заглянув в ее удостоверение личности.

– Комиссар Дезире Русенквист, национальный оперативный отдел. Вы же видите. А вы точно личный секретарь Августа Стена?

– …Потому что если бы вы были полицейским, – продолжал молодой человек довольно дерзким тоном, – вы бы знали разницу между отделом разведки и безопасности и разведывательным отделом.

– А почему у начальника отдела Августа Стена есть свой кабинет в полицейском управлении на Польхемсгатан, хотя Полиция и Тайная полиция – это теперь разные ведомства?

Молодой человек несколько раз моргнул. Потом ответил:

– Это относительно недавнее разделение. Переезд происходит поэтапно. Скоро все центральное ведомство полиции безопасности переедет сюда, в Сольну.

Ди посмотрела в окно и увидела железнодорожные рельсы. Рельсы и заводские здания. Она решила не комментировать увиденное. Просто сказала:

– Наверное, разница лишь в том, что разведывательного отдела просто-напросто не существует? Август Стен называет себя начальником разведывательного отдела СЭПО, а такого отдела-то и нет.

– Это специально созданная должностная единица, – пробормотал секретарь.

– Ну вот, уже четверть десятого, – заметила Ди, показывая на часы.

– Вы не записывались заранее, мне надо подтвердить ваш визит.

– А как насчет этого? – спросила Ди, переводя указательный палец с часов на телефон.

Молодой человек поморгал и положил трубку.

– Я попробую найти Юнаса. Присаживайтесь пока. Пожалуйста.

Ди развела руками и медленно побрела к дивану, стоявшему прямо у входа в кабинет Августа Стена в новом помещении СЭПО в Сольне. Она не отрывала взгляда от щели во внутренней двери. Если повезет, то личный секретарь, разволновавшись, оставит все как есть.

Было очевидно как то, что Августа Стена нет на месте, так и то, что тревога молодого человека явно не соответствовала рядовой ситуации. Интересно, что там у них происходит.

Секретарь ушел, закрыв за собой дверь в приемную. Ди снова приоткрыла дверь, так, чтобы было слышно, когда кто-то идет. И начала действовать.

Вломиться в кабинет высокого начальника из СЭПО – это, наверное, самое глупое, что может сделать полицейский, которого только что допрашивали люди из отдела по внутренним расследованиям. Но других вариантов у Ди не было. Чем больше она размышляла, тем более ясно понимала, что СЭПО прячет Бергера в каком-нибудь конспиративном жилище, а единственным человеком, кто общался с Бергером и Блум в последнее время, был Август Стен, ну и его ближайшие соратники. Как их могут звать?

Она встречала двоих, Кента и Роя, а еще ей и Бергером руководил некто по имени Карстен. Он же, находясь далеко, помог им выйти на серийного убийцу. Может быть, в кабинете Стена найдутся хоть какие-то следы.

Конечно, там может быть установлена сигнализация, а также камеры наблюдения, следящие за малейшим ее шагом. Естественно, вполне возможно, она и двух метров не успеет ступить, как сработает сигнализация и в кабинет ворвутся вооруженные до зубов охранники.

Кабинет Августа Стена оказался просторным, но пустым. Никаких ненужных безделушек, никаких наград и прочей эстетики. Все просто и по-мужски лаконично. Широкий стол зеленоватого оттенка напоминал хорошо подстриженное футбольное поле, посередине – компьютер, похожий на большой экран для повторов и крупных планов. На одном уровне со столом – практически пустая книжная полка. Единственное «украшение» на стене – простенький, составленный от руки график работы с именами и номерами телефонов сотрудников. Ди сфотографировала его на мобильный телефон. Вокруг графика приклеено несколько бумажек, на которых что-то неразборчиво написано. Их Ди тоже сфотографировала.

Она бросила взгляд на компьютер, поняла, что ей ни за что не успеть отыскать там что-нибудь важное, а потому направилась к письменному столу. Там почти в каждом ящике лежали бумажки, мятые, явно засунутые в спешке, возможно, ненужные. Теперь Ди предстояло провести экспресс-ревизию. Она быстро перебирала бумаги, периодически замирая, чтобы послушать, не доносится ли звук шагов, но не нашла ничего ценного – какая-то местная информация, счета за телефон, выписки по картам, обычная рутинная документация.

В коридоре послышались слабые звуки. Где-то вдалеке раздался женский смех. Ди застыла с пачкой бумаг в руке, попыталась оценить вероятность происходящего: мужчина отправился за мужчиной, никаких женских голосов быть не должно, и уж точно не должно быть женского смеха. Ди решила рискнуть и продолжила рыться, разложила часть бумаг на полу и начала их фотографировать. Снова раздался женский голос, совсем близко, Ди показалось, что прямо у нее за спиной. Она замерла, голос начал рассказывать что-то о придурке, который приставал к кому-то в кухне для персонала, потом звук стал постепенно стихать.

Ди продолжила осматривать кабинет, сделала множество снимков, потом начала складывать бумаги на место, пытаясь соблюдать первоначальный порядок. В коридоре снова послышались звуки.

Довольно близко.

Шаги, ничего больше. Шаги двух пар ног.

Судорожно, но беззвучно Ди запихнула бумаги в ящики стола, задвинула их, осмотрелась. Убедившись, что все выглядит примерно так, как до ее поисков, Ди спрятала телефон в карман, бросилась к двери, сквозь щель увидела тень на полу в коридор и в последний момент успела сесть на диван, уверенная в том, что ее насквозь фальшивая улыбка излучает надежду и доброжелательность.

Секретаря было почти не видно за высоким мужчиной в самом расцвете сил. Ди встала, протянула руку. Не пожав ее, мужчина сказал:

– Нет, мы никогда не встречались.

Ди опустила руку, надеясь, что лицо ее выражает скорее удивление, чем обиду.

– Хотя… – произнесла она.

Вот теперь мужчина протянул руку и представился:

– Юнас Андерссон, начальник отдела безопасности и разведки, а также начальник оперативного отдела Полиции безопасности. Значит, комиссар Русенквист утверждает, что это я провел ее по этому зданию?

– Мне казалось, что это…

– Вы ошиблись, – перебил Юнас Андерссон. – Но я тот человек, который выведет вас отсюда.

Он распахнул дверь и жестом пригласил Ди выйти. Она повиновалась, Андерссон захлопнул дверь прямо перед носом у секретаря и направился к выходу.

– Стена сегодня нет, – сказал он. – Зачем он вам нужен?

– Я надеялась, что он даст мне ответы на некоторые вопросы.

– И поэтому вы солгали, сказав, что у вас назначена встреча? Зачем?

– Я не лгала. У нас был разговор пару дней назад, совсем короткий.

– И о каких вопросах идет речь?

Ди выдержала паузу и спросила:

– Вы знаете, кто я?

Юнас Андерссон впервые взглянул на нее и произнес:

– Да. Серийный убийца. Шведская глубинка. Отличная работа.

– Ну, не без вашей помощи, – отозвалась Ди. – Хотя непонятно, откуда взявшейся. Я хочу узнать поподробнее.

– Зачем? – спросил Андерссон.

– Профессиональное любопытство – недостаточная причина?

– Не совсем. Кто показал вам, как пройти к кабинету Стена?

– Я думала, что это вы. Я вас до этого только на фотографиях видела. Тот мужчина очень похож на вас.

– Хм, – пробормотал Андерссон.

Они спустились по той же лестнице, по которой Ди поднялась полчаса назад. Она долго сидела в машине и ждала, когда появится кто-нибудь с представительной внешностью, последовала за этим человеком, завела разговор, с его помощью прошла через рецепцию, нашла нужный кабинет. Да, возможно, это и называется женской хитростью. Но хоть какая-то радость должна быть от того, что ты женщина.

И вот снова рецепция, по другую сторону стеклянных дверей. Юнас Андерссон протянул руку, но только Ди хотела пожать ее, как рука перевернулась на девяносто градусов. Требовательно, ладонью кверху.

Ди посмотрела на него с удивлением. Большим, чем она на самом деле испытывала. Этого можно было ожидать.

– Ваш мобильный телефон, пожалуйста – спокойно произнес начальник оперативного отдела СЭПО.

– Что?! – воскликнула Ди оскорбленно.

– Вы можете подождать, пока наша техническая служба его проверит. Это займет пару часов. Или же мы можем переслать вам его, когда закончим. А еще у меня будет серьезный разговор с сотрудником рецепции, и надо проверить камеры наблюдения над входом. Благодаря вашей маленькой хитрости двое профессионалов рискуют потерять работу. Ваш телефон.

Ди вздохнула. Засунула руку во внутренний карман зимней куртки и достала мобильный. Юнас Андерссон взял его, кивнул. Потом сказал, указывая на выход:

– Я вам его пришлю.

Пытаясь скрыть хромоту, Ди спустилась к парковке. Отыскала свой служебный автомобиль, забралась в него и поехала. Нога болела.

Ди выехала на Е4, проехала совсем чуть-чуть, свернула на Хурнсберг, съехала с дороги в районе Линдхагенсгатан, остановилась при первой удобной возможности, нагнулась, сняла кроссовок с правой ноги и достала то, что так долго натирало ей ступню.

Свой второй мобильный.

Ди надеялась, что не раздавила его.

19

Пятница, 4 декабря, 14:31

Бергер сидел на пирсе. Болтал ногами. Погода снова позволяла находиться на улице. Это то, что ему надо. Подышать свежим воздухом. Насытить мозг кислородом. Упорядочив мысли, побороть клаустрофобию.

Вглядываясь в бесконечность, он наблюдал за тем, как надвигаются сумерки. Линию горизонта разрывали лишь четыре скалистых островка, в остальном – бескрайнее море. Полный штиль, температура никак не может решить, с какой стороны от нуля ей остановиться. Где-то лед растаял, где-то местах нет. Бергер вдруг осознал, как мало он понимает законы физики.

Физики? Ну, скорее речь вообще о законах жизни. Как мало он понимает в жизни. И в этом конкретном случае. С Карстеном. И Молли.

Молли Стен.

Прошлое Августа Стена казалось еще более туманным, чем прошлое Карстена; нет ни малейшего шанса даже выяснить, связана ли как-то девичья фамилия Молли с Августом Стеном. Фамилия не самая редкая, в Швеции ее носят около двух тысяч человек, из них около десяти жили в Соллентуне в восьмидесятые-девяностые годы. Это еще ничего не значит.

Это совсем не означает, что начальник отдела разведки СЭПО приходится Молли Блум отцом.

Но это более чем вероятно, черт возьми.

Совсем не обязательно, что она сменила фамилию, поступив на службу в СЭПО, она могла сделать это когда угодно. Даже не обязательно во взрослом возрасте. Это могло произойти в любой момент после восьмого класса, когда она исчезла из поля зрения Бергера.

Смена фамилии могла быть связана с замужеством.

Интернет продолжал поиск по обоим именам. Бергер жутко устал от этого вечного поиска.

Он не нашел ее ни в гимназии, ни после. Неудивительно. Когда Молли начала работать на СЭПО, они, естественно, удалили из сети всю информацию о ее прошлом. К тому же речь шла о времени, предшествовавшем эпохе информационных технологий, некоторых сведений просто-напросто никогда и не было в сети. Если не идти окольными путями. На что всегда требуется много времени.

Кажется, Молли говорила, что у нее есть актерское образование?

Бергер пытался вспомнить, при каких обстоятельствах она об этом упоминала – это ведь было не так давно – и что именно она сказала. И как. «Я на год младше тебя, а работать в полиции начала на два года раньше, и на тот момент у меня за плечами уже было актерское образование. Пока ты болтался по юго-восточной Азии и ради развлечения проходил выборочные курсы в университете».

В Швеции есть множество мест, где можно обучиться актерскому мастерству, а за границей их и того больше, но, кажется, Молли имела в виду настоящее актерское образование. А в таком случае речь может идти только об одном учебном заведении. Поскольку Молли все-таки говорила о Швеции.

Бергер смотрел вдаль. Там ничего не было видно, кроме глубочайшей впадины Балтийского моря, да и то это было скорее предчувствие бесконечной глубины. Бергер вернулся в дом, прошел мимо содержимого коробок, которое теперь было разложено на полу, и сел гуглить актерские факультеты. Это оказалось нелегко.

Молли Стен родилась в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, и раз она стала полицейским на два года раньше Бергера, значит, случилось это в две тысячи третьем. Если она успела до этого выучиться на актрису, получается, что она поступала в театральный не позднее самого начала тысячелетия. В двухтысячном Молли исполнилось двадцать два. Разве таких молодых принимают в официальные театральные учебные заведения?

Бергер задал в поиске самые разные запросы: «школа сценического мастерства», «академия театрального искусства при театре Драматен», «высшая театральная школа», «театральное образование», «актерское образование». Поиск шел параллельно по всем направлениям. Если там есть что-либо на Молли Блум или Молли Стен, то результаты уже должны бы были появиться.

Очевидно, прошлое каждого нового агента полностью стиралось при поступлении на службу. Для того чтобы обойти все маневры СЭПО, потребуется, без сомнений, очень изощренный поиск. А Бергер сомневался в том, что способен на такое.

Он скорее воин, но этот воин не собирается сдаваться, по крайней мере пока.

На сорок второй странице поиска «Гугл. Картинки», среди фотографий, не имеющих ни малейшего отношения к театру, нашлось старое фото, ничем не примечательное. Первый год в Высшей школе театрального мастерства, первый снимок, за пару месяцев до наступления нового тысячелетия. В компании из десяти-двенадцати человек выделялась блондинка справа в верхнем ряду. Без сомнений, это была юная Молли Блум.

А может быть и нет. Возможно, это была Молли Стен.

Бергер попытался перейти на страницу, на которой была опубликована эта фотография. Ничего не получилось. «Страница не найдена». Ни текста, ни фотографий в более высоком разрешении. Бергер запустил программу по распознаванию лиц, а сам принялся рассматривать лица счастливых студентов Высшей школы театрального мастерства Стокгольма. Никого больше не узнал. Он продолжил поиск, сам не зная, что ищет. Набирал все подряд: «Высшая школа театрального мастерства», «поступление в девяносто девятом году», «актеры», «студенческие постановки».

Прочесывал страницы одну за другой. Кое-что нашлось на «студенческие постановки». Через год после поступления курс, набранный в девяносто девятом году, довольно самонадеянно поставил пьесу «Гамлет». Как писал рецензент газеты «Дагенс Нюхетер», Офелию «чрезвычайно нежно» сыграла Молли Стин. Через «и». Прилагалась даже фотография, правда, ужасного качества. Но это была, вне всякого сомнения, она. Тогда ее светлые волосы были намного длиннее. Они плавно рассыпались по сцене, как будто в воде, и сразу было ясно, что Офелия – главное действующее лицо.

Пусть даже мертвая.

Бергер перешел дальше по каким-то сомнительным ссылкам, и наконец нашел несколько страниц с любительскими снимками. В частности, размытым общим снимком выпускников Высшей школы театрального мастерства две тысячи второго года. Бергер увеличил фотографию, попытался что-нибудь прочитать, выругался оттого, что не мог сейчас же отправиться в Стокгольмскую академию драматического искусства, как она теперь называлась. Такого рода работа осталась для него в прошлом. Теперь его путь – путь ювелира: увеличить, попытаться разобрать текст почти нечитаемого, ужасно сфотографированного документа.

После долгих мучений ему удалось выделить одно имя. Среди выпускников актерского факультета две тысячи второго года значилась Молли Блум. Не Молли Стен и не Молли Стин.

Итак. На актерский факультет поступила Молли Стен. А выпустилась – Молли Блум. В какой-то момент за время обучения она поменяла фамилию. Когда, где, как?

Бергеру с большим трудом удалось прочесть имена всех ее сокурсников, но ничего интересного он не нашел. Он вернулся назад, поискал другие события тех лет, другие постановки, списки групп. Перепробовал самые различные комбинации, но ничего не произошло.

Ладно, два года – смена фамилии могла произойти в любой момент на протяжении этих двух лет. Самая вероятная причина – замужество. Неужели она, будучи молодой и подающей надежды актрисой, решила выйти замуж?

Бергер точно не знал, все ли газеты с девяносто девятого по две тысячи второй год доступны в электронном виде. Ему удалось добраться до архивов самых крупных ежедневных газет, теперь шел поиск объявлений о состоявшихся свадьбах. Бергер настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как изображение на экране сменилось совсем другим.

Изрезанная береговая линия. Бледный, но отчетливый свет, два островка, разрывающих линию горизонта. Перед темной, слегка взволнованной водой видно метров двадцать каменистого пляжа. А в верхнем углу светилась пятерка.

Камера номер пять.

Такое уже было. Птицы. Но сейчас никаких пернатых видно не было.

Камера номер пять находилась дальше всего, на другом конце острова. Бергер долго рассматривал изображение, начали сгущаться сумерки, ветер слегка колыхал воду у берега. Невозможно было определить, из-за чего сработала тревога. Наверное, все-таки птица пролетела. Вопрос состоял в том, может ли он позволить себе рисковать.

Бергер выдвинул верхний ящик комода и достал пистолет, принадлежавший СЭПО. Проверил его, снял с предохранителя. Снова взглянул на береговую линию на экране; ничего необычного, по крайней мере, в данный момент.

Он открыл другое окно – там по-прежнему продолжался поиск. Тоже пока ничего интересного.

Тут снова открылось окно, привязанное к камерам наблюдения.

Картинка сменилась новым видом. В верхнем углу светилась тройка. Камера наблюдения номер три. В надвигающихся сумерках камера транслировала в основном деревья. Бергер не мог точно понять, где именно она установлена, пришлось разложить на столе карту. Камера номер три находилась в самом центре острова, метрах в трехстах от него. На картинке – ничего странного, только ветки покачиваются на ветру.

Сигнализация сработала дважды, во второй раз ближе к нему. Значит, это не могут быть морские птицы, как раньше.

Возможно, это просто случайность.

Он схватил пистолет, и в тот же момент поиск завершился. Бергер свернул ни о чем не говорящее изображение с камеры наблюдения и быстро открыл поисковое окно. Там кое-что нашлось – объявление в формате микрофильма из «Новой Упсальской газеты», донельзя короткое, видимо, люди хотели сэкономить. Под рубрикой «Свадьбы» было напечатано следующее:

«К. Блум и М. Стен, ныне Блум. 04.11.2000».

У Бергера не было времени, совсем не было. Если на остров кто-то проник, он уже, наверное, совсем близко. И все-таки он успел изменить параметры поиска в других ежедневных газетах – ввел конкретную дату, четвертое ноября двухтысячного года.

Потом выбежал из дому.

На улице было сыро и серо, темнело. Он огляделся по сторонам, держа оружие перед собой. Ничего, кроме сгущающихся сумерек. Совсем ничего.

Бергер вернулся в дом, закрыл за собой дверь, задержался в винном погребе у самого входа в большую комнату. Издалека было видно, как на экране снова, словно в замедленной съемке, поменялась картинка.

Камера номер один.

Он ведь там только что был.

Бергер бросился к входной двери, распахнул ее, держа наготове пистолет, увидел какое-то движение за деревьями всего в пяти метрах от дома. Ему было нечего терять.

Бергер выстрелил.

Выстрелил без вопросов, без предупреждений, два, три раза. За деревьями что-то дернулось. Он бросился туда, держа пистолет перед собой. Оружие в руке заметно дрожало.

После выстрелов наступила оглушительная тишина, слух как будто полностью выключился. И все же он разобрал какие-то звуки. Шевельнулись ветки деревьев. Ломая еловые лапы, на землю медленно опустилось тело.

Оно упало прямо в его сторону.

Когда тело было уже почти у самой земли, Бергер выстрелил в него еще раз. Лишь когда тело окончательно распласталось на земле, мертвое и неподвижное, Бергер заметил, что это вовсе и не тело. Он подошел ближе, быстро осмотрел непонятный предмет. Мешок, джутовый мешок, набитый травой и ветками. Этот мешок стоял на камне, а потом медленно соскользнул вниз. Именно это движение и заметил Бергер.

И выстрелил.

Пару секунд он стоял, словно парализованный. Затем повернулся к дому. Уже совсем стемнело.

Входная дверь была закрыта.

Хотя он ее не закрывал.

Бергер направился к дому. Пистолет в руке безбожно дрожал. Бергер подошел к двери, взялся за ручку, медленно потянул ее вверх. Из дома повеяло ветром, холодным ветром, который, казалось, хотел снова захлопнуть дверь. Бергер постоял, подумал, попытался оставаться таким же холодным, как сквозняк из-под двери.

Потом распахнул дверь, ринулся внутрь, пробежал через погреб, влетел в большую комнату, готовый выстрелить в любую секунду.

Какой-то неуловимый инстинкт не дал его пальцу нажать на курок, какое-то мимолетное ощущение удержало его от того, чтобы хладнокровно застрелить человека, сидящего за его письменным столом, у его компьютера. Человек обернулся.

На коричневых волосах, подстриженных под каре, пробивались светлые пряди.

– Как тебе понравилось стрелять, – произнесла Молли Блум.

К своему удивлению, Бергер не опустил оружия. Держал его направленным на Блум. А говорить не мог.

Говорить он не мог.

Медленно, спотыкаясь, пошел к ней.

Его охватили сразу все чувства, которые может испытывать человек.

Сквозняк захлопнул дверь у него за спиной.

– Я выставила окно, – произнесла Блум и махнула рукой в сторону спальни, – чтобы не разбивать стекло.

Ему хотелось обнять ее. Застрелить ее.

Сделать с ней все, что угодно.

Только не говорить. Говорить он не мог.

Бергер подошел ближе. Опустил наконец пистолет. Всмотрелся в ее лицо. Оно было серьезным. И при этом немного насмешливым.

Насмешливым?

Молли показала на экран компьютера. Невозможно было понять, что она думает.

– У тебя тут поиск дал результаты, – произнесла она.

Бергер подошел еще ближе, увидел на экране свадебную фотографию. Улыбающаяся пара. Дата – четвертое ноября двухтысячного года.

Бергер уставился на фотографию. Те самые «К. Блум» и теперь уже «М. Блум». Девушка на снимке, без сомнений, Молли Блум. Бергер внимательно посмотрел на молодого человека.

Он не сразу узнал его, поскольку здесь на нем не было очков.

Прошло несколько секунд, прежде чем Бергер понял, что парень на фотографии – Карстен Блум.

20

Пятница, 4 декабря, 15:28

– Вкусно было? – спросила она.

– Это было просто жизненно необходимо, – ответил он.

Он поставил на стол пустой пивной стакан, в котором еще минуту назад плескалось виски двенадцатилетней выдержки, и почувствовал, как к нему возвращаются жизненные силы.

Они сидели рядом у письменного стола. Им столько всего нужно было сказать друг другу. Но они не знали, с чего начать.

– Как ты меня нашла? – спросил он, хотя это его интересовало меньше всего.

– Не забывай о моем прошлом в СЭПО, – ответила она, пожав плечами.

Он не стал расспрашивать дальше. На самом деле ему хотелось говорить о чем угодно, лишь бы разговор не касался Августа Стена, Молли Стен, Молли Блум, Карстена Блума, Карстена Бойлана.

– Значит, ты очнулась? – спросил он.

– Разорванные связи между нейронами снова соединились каким-то волшебным образом, – пояснила Молли с загадочной улыбкой.

– Что? – переспросил Бергер.

– Сама не знаю, как это произошло. Я очнулась. На удивление в ясном уме. И сбежала. Решила найти самого разыскиваемого в Швеции человека. В частности, чтобы поблагодарить тебя. За все, что было там, в глуши.

Бергер всем своим существом ощущал вокруг себя мощное магнитное поле. С двумя сильными полюсами. С одной стороны – хаос бушующих эмоций, с другой – холодный рационализм. На долю секунды верх одержал второй полюс.

– Значит, ты с кем-то говорила? – спросил он.

– Что? – не поняла она.

– Когда мы нашли тебя в снегу, ты была без сознания. И дальше, в вертолете скорой помощи, в Фалуне, в больнице ты так и не приходила в сознание. Потом ты пришла в себя, сбежала. И ты знаешь не только о том, что я «самый разыскиваемый человек в Швеции», но и что я «спас тебя там, в глуши». Значит, ты говорила с кем-то после того, как очнулась.

– А ты не только отшельник на острове и любитель пострелять, – заметила Блум, криво улыбнувшись.

Очень привлекательно.

– Так с кем ты говорила? – спросил Бергер, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало холодно.

– С Дезире Русенквист, – ответила Блум. – Она была в твоей квартире.

– Она была в моей квартире?

– И я тоже. Мы там встретились. И она рассказала.

– Большая часть добра из моей квартиры сейчас здесь, – произнес Бергер, обводя жестом беспорядочно разбросанные по комнате вещи. – И что Ди делала в моей квартире?

– То же, что и я. Правда, у нее были другие предпосылки.

– Искала меня?

– Да, – подтвердила Блум.

Бергер кивнул. Сойдет и такое объяснение. Теперь, когда он ощутил действие виски, можно было поднять тему. Ту самую тему.

– Карстен Блум?

Молли Блум покачала головой. Потом произнесла:

– Это долгая история.

Бергер фыркнул.

– С удовольствием выслушаю долгую историю.

Блум засмеялась и повернулась к компьютеру. Когда темный экран снова засветился, она с отвращением закрыла фотографию счастливых молодоженов и спросила:

– Что ты хочешь узнать?

– Все! – воскликнул Бергер. – Ты лежала в коме, и если Ди – единственный человек, с которым ты потом разговаривала, значит, ты не в курсе, что Карстен…

– Что? – спросила Блум.

Бергер подождал несколько секунд в надежде, что действие виски усилится, попытался собраться с мыслями и наконец произнес:

– Ладно. Я выяснил, что его зовут Карстен Бойлан. А не Карстен Блум. А тебя зовут Молли Стен. А не Молли Блум.

– Я Молли Блум, – спокойно возразила она. – В замужестве Блум.

– Но фамилия Карстена – Бойлан.

– Мы были очень молоды. Никто из нас не был к этому готов. Мы развелись через три месяца. Я сохранила фамилию Блум, а он поменял. А зачем тебе Карстен? Он из СЭПО.

– Раньше был. Он помог найти тебя там, в глуши. Но ты продолжай. Вы поженились и сразу же развелись?

– Подожди, – сказала Блум. – Он раньше работал в СЭПО? И как давно он оттуда ушел?

– После того, как убил человека, который намеревался замучить тебя до смерти, а потом подставил меня.

Бергеру показалось, что она побледнела. Потом еле слышно произнесла:

– Карстен не мог такого сделать.

– Мог, – резко ответил Бергер. – Как раз Карстен и мог.

– Но я с ним встречалась. Позавчера. Он помог мне раздобыть оружие.

Бергер замер, уставившись на нее.

– Ты встречалась с ним позавчера? – переспросил он. – Все чертово СЭПО гоняется за ним с утра до ночи. Никто не знает, где он прячется, он объявлен в розыск. А ты встречалась с ним позавчера? И где же вы встречались?

– В нашей старой квартире на улице Эульсгатан. Я позвонила ему, он приехал туда, передал мне оружие и все. Даже если все это правда: неужели СЭПО разыскивает его из-за убийства? Разве этим не полиция должна заниматься?

– Там все гораздо сложнее, – сказал Бергер и посмотрел на нее. – Мы к этому потом вернемся. Как вы познакомились?

Блум отвела взгляд и пожала плечами.

– На какой-то вечеринке, точно не помню. Я была молодой подающей надежды актрисой, пыталась стереть из памяти темное прошлое, часто появлялась на вечеринках. На одной из них был Карстен. Он учился в какой-то цирковой школе. Новый цирк. Может быть, даже знаменитый Cirkus Cirkör. Классно ходил по канату. Акробат, воздушный гимнаст, жонглер и всякое такое.

– И тебе это показалось привлекательным?

– Да нет. Но между нами было кое-что общее. А именно – общий литературный идол. Джойс.

– Джойс?

– Джеймс Джойс, – кивнула Блум. Писатель. Знаешь такого?

– «Улисс», – произнес, к своему удивлению, Бергер.

Блум кивнула, нахмурилась.

– Классический роман тысяча девятьсот двадцать второго года. Главного героя зовут Леопольд Блум. Последняя глава состоит из длинного монолога его жены Молли, произнесенного в постели.

– Молли Блум? – спросил Бергер скептически.

– Карстен решил, что я неспроста тоже люблю Джойса. И недаром меня зовут Молли, а он Блум. Он говорил, что это небесный знак, весть из мира, где все устроено более правильно, чем в нашем. Если мы поженимся, я приближусь к Молли Блум настолько, насколько это вообще возможно. А он будет моим Леопольдом.

– Вот черт, – выругался Бергер.

– Вот именно, из этого черти что получилось. Мы были совершенно незрелыми. Месяц пожили в моей квартире на Эульсгатан, мне этого хватило. Квартира была моя, не его, мы быстро развелись. Когда я его выгнала, он решил взять реванш и поменял фамилию на «Бойлан».

– Не понимаю…

– В «Улиссе» любовника Молли Блум зовут Бойлан. Дамский угодник, занимается рекламой, работает менеджером в сфере бокса, один из певцов – коллег Молли. Он периодически появляется в романе, в частности, Леопольд знает, что вечером тот собирается переспать с его женой. Карстен взял эту фамилию мне назло. Чтобы показать мне, что он еще вернется, только уже в роли любовника, а не мужа. Мне так кажется…

– А потом пошел работать в СЭПО? Как и ты?

– На самом деле, это Карстен замолвил за меня словечко. Он внезапно позвонил, сказал, что СЭПО очень нужны секретные агенты, а лучших кандидатов, чем актеры, не найти. К тому моменту я уже не была так очарована актерской профессией, больше интересовалась законом и правом.

– То есть он замолвил за тебя словечко твоему же отцу? Августу Стену?

Молли замерла. Мрачно посмотрела на Бергера и отчетливо произнесла:

– Он мне не отец. Мы просто однофамильцы.

Они встретились взглядами, долго считывали друг друга.

Наконец Блум проговорила:

– Зачем было Карстену убивать нашего ублюдка, да еще сваливать это на тебя? Что вообще происходит?

– То, что происходит, плохо с этим вяжется, в том-то все и дело, – сказал Бергер, подходя к доске. – А происходит вот что.

Он показал на портрет.

– Аиша Пачачи у Карстена. Семь минус один. Он оказался предателем, тем, кого Стен целый год пытался вычислить. Ты знаешь, о чем я говорю.

Бергер внимательно наблюдал за ее реакцией. Он заметил ее замешательство, и не будь она Молли Блум, он заключил бы ее в свои объятья. Но перед ним был один их лучших секретных агентов службы безопасности, одна из лучших актрис, которая уже не раз обводила его вокруг пальца. Он усмехнулся.

Подумал: «По крайней мере, ты не знаешь, что беременна от меня». А вслух произнес:

– Тебе ведь об этом известно? И ты, и твой бывший муж Карстен много лет работали бок о бок с Августом Стеном. Вы должны были общаться, так сказать, на регулярной основе.

– На самом деле все не так, – пробормотала Блум.

– А как?

– Август Стен отлично умеет распределять обязанности. Он раскладывает части по разным ячейкам, и границы между этими ячейками нерушимы. Я ничего не знаю о том, чем занимается Карстен. И чем сам Стен занимается, тоже не знаю.

– Карстен забрал Аишу у Вильяма, чтобы не дать ее отцу рассказать, когда, где и как произойдет крупный теракт в Швеции. По всей видимости, твой бывший супруг сотрудничает с ИГИЛ.

И на этот раз невозможно было определить, насколько искренним были ее страх и удивление. Интересно, если ему удастся выбраться живым из этой переделки, не превратится ли он в законченного циника? Сможет ли хоть капельку верить в искренность и непосредственность?

Заговорив снова, он сам почувствовал, сколько недоверия звучит в его словах:

– Ты ничего не знаешь о Карстене, которого разыскивает все СЭПО, и при этом нашла меня здесь, в том месте, о котором известно лишь Стену. Что-то тут не сходится.

– Я не собираюсь тратить время на объяснения, – спокойно ответила Блум. – Либо ты мне доверяешь, либо нет.

– Как ты нашла меня? – продолжал настаивать Бергер.

Она с горечью взглянула на него и произнесла:

– Один из моих контактов администрирует вертолетный транспорт в СЭПО.

Бергер ощутил внутри себя что-то липкое и терпкое. Он вновь показал на фотографию и сказал:

– Вот что необходимо сделать. Найти Аишу, спасти ее, остановить Карстена. Любой ценой остановить этого подонка Карстена. Наша работа еще не окончена.

– И как предполагалось, что ты должен был здесь делать? – спросила Блум, обводя жестом большую комнату. – Ты тут просто сидишь, твое подключение никак нельзя назвать санкционированным. И почему Стен тобой занимается, ты ведь даже не СЭПО? Ты чужак.

– Я на фрилансе, – ответил Бергер. – Вот почему я здесь. Занимаюсь фрилансом, даже не представляя, в чем моя задача. Я жду. Но мне этого мало. Я хочу делать еще что-нибудь. Поэтому, воспользовавшись твоим оборудованием, я подключился к архиву СЭПО. Так что давай перейдем к делу. Во время нашей с тобой охоты на Вильяма, когда он перевез семь похищенных девушек из Больсты в квартиру в Хеленелунде, Карстен нашел его, забрал Аишу – и больше никого – и отправился в Тенсту. Там он уже два года как владел квартирой под фамилией Юхан Свенссон. Там же у него был домик на крыше, который он приобрел еще раньше под именем Свена Юханссона, представителя гибралтарской фирмы Big Exit Ltd., и где он разводил пчел. Там Карстен пару дней назад подготовил ловушку для СЭПО, заманил нас на крышу, при помощи пчел вывел из игры двух человек – один из которых, твой бывший партнер Рой, погиб – и зарядил в домике мой старый служебный пистолет, направив его таким образом, чтобы он отстрелил мне член. Тот самый служебный пистолет, из которого он ранее убил твоего похитителя. Свалив все на меня.

Блум посмотрела на него в упор, побледнела. Казалось, на лице ее не осталось ни кровинки.

– Карстен убил Роя? – медленно произнесла она. – Я работала с Кентом и Роем много лет.

– С помощью пчел, – подтвердил Бергер. – Чертовы пчелы! Я летел с ним потом в одном вертолете. Он лежал на двух носилках, Молли.

Блум подняла глаза к потолку. Бергер подумал, что даже актриса не может бледнеть вот так по заказу. Такое не сыграть. Значит, она не притворяется. Она действительно не знала о гибели Роя.

– А что с Кентом? – спросила она, не опуская глаз.

– Думаю, с ним все будет в порядке. Хотя напрямую связаться с больницей я не могу, как ты понимаешь.

– И Карстен все это спланировал?

– До мельчайших деталей. Двое в домике. Один пострадал очень сильно, другой в меньшей степени. Дорога для третьего более или менее расчищена. А там ему по плану должен отстрелить член его же собственный пистолет.

– Этот третий – ты?

– Он меня явно не любит, – заметил Бергер.

– Ну, для человека с отстреленным пенисом ты неплохо скрываешь боль.

– Моя счастливая звезда подсказала мне присесть, прежде чем открывать ящик с заряженным оружием. На мне был бронежилет. Вот уж огромное спасибо.

– Бронежилету?

– Моей счастливой звезде.

– Откуда ему было знать, что ты примешь участие в штурме домика на крыше? – спросила Молли Блум, немного порозовев.

– Я много думал над этим. Это единственное, что никак не связано с заданием Карстена, на котором он, судя по всему, надеется заработать массу кровавых денег. Мне кажется, что он просто-напросто видит во мне соперника. Ему нужна ты, Молли. Ты для него незаменима. Он хочет вернуть тебя, прежде чем ослепнет.

– Джеймс Джойс тоже ослеп, – произнесла Молли с гримасой.

Бергер кивнул:

– Леопольд Блум так и не может забыть своей Молли.

Молли Блум уставилась в темноту. Бергер проследил за ее взглядом.

– Мне кажется, постановка в Тенсте была разработана с высочайшей точностью, – произнес он наконец. – Я должен был прочесть подсказки, потом выдвинуть ящик и лишиться пениса. Раз – и главный соперник кастрирован. Но вышло не совсем так.

– Что за подсказки? – спросила Блум.

– В маленьком конвертике, – пояснил Бергер, показывая пальцами размеры конверта.

Блум помолчала, как будто забылась на время, потом сказала:

– И что в нем было?

– Две написанные от руки фразы. Одна – цитата из Шекспира о пчелах, в которой на самом деле говорится о каком-то контракте, связавшем Карстену руки. А вторая – слова «как андалусские девушки».

– Вот черт! – воскликнула Блум.

– Вот черт? – переспросил Бергер.

– Андалусских девушек я узнаю. Это из «Улисса», из внутреннего монолога Молли Блум. Мне кажется, я кое-что помню: «yes when I put the rose in my hair like the Andalusian girls used or shall I wear a red yes and how he kissed me under the Moorish wall». Что-то в этом роде.[5]

– Он точно говорит о тебе, Молли! – воскликнул Бергер, впервые ощутив, что толща льда между ними слегка треснула.

– Но неужели все действительно так сложно? – произнесла наконец Блум. – И так странно. Неужели он до сих пор так зациклен на мне? Ведь столько лет прошло.

– Думаю, да. И при этом чую, что здесь кроется нечто большее. Андалусия связана не только с Джойсом и с тобой, с вашими отношениями. Думаю, тут прослеживается более сильная и прямая связь с Испанией и Андалусией. С Гибралтаром. Сколько времени?

Блум посмотрела на него, моргнула, опустила глаза, потом отыскала коробку Бергера с часами, открыла ее, обвела антикварные часы приглашающим жестом:

– Выбирай сам!

Бергер выбрал свой собственный Patek Philippe, застегнул часы на запястье и увидел, что часовая стрелка только что миновала четыре. Четыре часа дня. А уже так темно.

– Мне надо позвонить, – сказал он, придвигая к себе спутниковый телефон.

– Куда? – спросила Блум.

Бергер ничего не ответил. Просто набрал привычный уже код страны: +350.

21

Пятница, 4 декабря, 21:12

Ди медленно, медленно выскользнула из спальни. Замерла, услышав глубокое грудное пыхтение, постояла на месте. Слишком велик был риск, что все придется начинать сначала.

Однако пыхтение перешло в похрапывание, сменившееся обычным сопением восьмилетнего ребенка. Теперь Ди могла бесшумно закрыть за собой дверь в комнату Люкке.

Это была целая битва, замаскированная под чтение перед сном. Кто выйдет победителем из неравного боя? Если мама уснет первой, Люкке сможет отложить книгу, прокрасться в гостиную и включить на Youtube какой-нибудь из победных матчей Ливерпуля практически без звука. А если первой уснет Люкке, мама сможет проскользнуть в свой кабинет, расположенный в запасном гараже, и превратить вечер в ночь. Два раза Ди чуть не уснула, ей удалось в последний момент поймать пробирающуюся в гостиную Люкке, и все же сегодня она вышла из игры победительницей.

Муж Ди Йонни работал посменно водителем скорой помощи. Сегодня у него была вечерняя, а не ночная смена, а значит, он должен был прийти домой около десяти, скорее всего, совершенно измотанным. Тогда Ди сможет работать дальше.

Хотя у нее отпуск.

За работу в глуши ей предоставили десятидневный оплачиваемый отпуск, но мужу она решила об этом не рассказывать. Похоже, двойная жизнь уже стала для нее привычной и необходимой, как воздух.

Перед тем как идти в гараж, Ди окинула взглядом свой небольшой домик – таунхаус в Скугосе, недалеко от Стокгольма. Это обратная сторона медали. Жизнь, настоящая жизнь. Вопрос в том, есть ли у нее хоть какой-то шанс вернуться назад.

Потом она преодолела короткий путь от первого гаража (от которого пахло обычным гаражом – и почему все они пахнут одинаково?) ко второму. Который вовсе не был гаражом, а служил классическим кабинетом трудоголика. Ди уже не пыталась себя обманывать: ее работа была ее главным развлечением. Особенно с тех пор, как стала странной и сложной. С тех пор, как превратилась в одно бесконечное хождение по канату.

Кабинет был совершенно безликим. Ди даже не пыталась претендовать на какое-то оформление интерьера. На доске висело несколько распечаток. Ди разбудила компьютер и продолжила распечатывать с того места, на котором остановилась двумя часами ранее – тогда ее прервали все более требовательные крики голодной Люкке.

Ди подвинулась на стуле ближе к компьютеру и начала рассматривать фотографии, сделанные с мобильного телефона в кабинете Августа Стена. До сих пор это были только счета и фактуры. Ди сравнивала, отмечала, пыталась сделать выводы.

О чем? И вообще, чем она, собственно, занимается? Она откинулась на спинку стула, попробовала остыть и мыслить логически.

Если СЭПО известно, что Бергер не виновен в смерти серийного убийцы, почему они не хотят доказать это и оправдать его? Пока их защита не очень похожа на помощь, скорее на шантаж. Типа: мы защитим тебя, если ты выполнишь для нас работу. А какую работу Бергер может выполнить для СЭПО? Ди не знала, она искала зацепки, а найти их можно только у Августа Стена, непосредственного начальника Молли Блум. Таким образом, Ди искала любые сведения о местонахождении Стена, поскольку это с большой долей вероятности могло привести ее к Бергеру.

Телефонные счета вывели Ди на несколько мобильных номеров, а также пару стационарных. Все номера на первый взгляд незнакомые, но Ди тщательно выписала их. Офисные счета давали довольно четкое представление о географии перемещений, пока что не дальше Стокгольма и окрестностей. Сопоставив все эти данные, можно было предположить, где примерно находился Стен, когда звонил по тем или иным номерам, но вряд ли Ди сможет извлечь из всего этого какую-то реальную пользу.

Шумный принтер резко затих. Ди поднялась, достала пачку распечаток, снова села и стала их просматривать. Взгляд упал на график работы, явно составленный и предназначенный для пожилого человека. Начерченный от руки график на месяц, под карандашными заметками виднеются следы предыдущих, стертых записей. То, что график висел в торце книжного стеллажа, не заметный для посетителей, но при этом доступный в любую секунду для хозяина кабинета, могло свидетельствовать о том, что он держался в секрете. Возможно, если Ди повезет, это окажется график, составленный собственноручно Стеном для его ближайших сотрудников.

Текста на листке содержалось совсем немного, и тот закодированный: ничего не говорящие комбинации букв, за исключением пяти крошечных строчек в левом нижнем углу. Пять рядов: по две заглавные буквы, сопровождаемые комбинацией цифр, похожей на номера телефонов. Среди них – РГ и КД.

Вполне возможно, это список внешних агентов Августа Стена. Похоже, что РГ обозначает Роя Г., а КД – Кента Д. Ди набрала номер РГ. После многочисленных сигналов, не предвещающих ничего хорошего, трубку взяли, но не Рой, а какая-то женщина.

– Да?

– Здравствуйте, – ответила Ди, оторопевшая от такого поворота событий. – А куда я попала?

– Это телефон Роя Грана.

Ди уставилась на свой запасной мобильник, как будто видела его в первый раз. Потом произнесла:

– Отлично. Могу я поговорить с ним?

– Дело в том, что мы забрали его телефон. Я думала, он разряжен. Он лежал в ящике стола здесь, на рецепции.

– Я не очень понимаю, – честно призналась Ди. – Куда я все-таки попала?

– Ой, простите, – отозвалась женщина. – Меня зовут Ингер Стенссон, я медсестра реанимационного отделения больницы Седер.

Ди нахмурилась, скорее с надеждой, чем с беспокойством.

– Как я уже сказала, мне нужен Рой Гран. Как у него дела?

– А с кем я разговариваю? – последовал профессиональный вопрос.

– Меня зовут Лена Андерссон, – соврала Ди, – я коллега Роя.

– Понятно, – ответила Ингер Стенссон. – Ваш коллега умер.

Ди сглотнула, пытаясь заглушить нахлынувшие эмоции.

– Это я поняла, – спокойно ответила она. – Но мне никто не сказал, что именно произошло.

– Помимо того, что тело было разорвано на две половины, я никогда раньше не видела человека, так сильно пострадавшего от пчелиных укусов.

– Пчелиные укусы?

– Да, множественные укусы пчел. И это в наше-то время, когда пчелы почти исчезли с земного шара.

– А Кент? – спросила Ди. – Он тоже погиб?

– Кент? – переспросила Ингер Стенссон.

– Его коллега, – пояснила Ди.

– А-а-а. Пятая, третья.

– То есть?

– Кент Дес, пятая палата, третья койка. Он жив.

– Когда его можно навестить?

Ди немножко мучила совесть. Не сильно. Она бросила дочь одну в пустом доме, оставив для мужа несколько старомодную и явно слишком немногословную записку на кухонном столе. Ди утешала себя тем, что Йонни, скорее всего, уже дома. Возможно, он не сильно обрадовался, но по таким поводам не разводятся. К тому же Люкке обычно спит крепко всю ночь.

Ди отвела взгляд от сильно перебинтованного мужчины, лежащего в единственной в палате кровати, почувствовала усилившийся запах антисептика, словно какой-то незаметный ветерок доносил запахи всех многочисленных антисептических мазей, которыми, очевидно, было обработано все тело мужчины.

Встретившись взглядом с Ингер Стенссон, Ди спросила:

– Он временами приходит в себя?

– Ненадолго. Даже иногда встает и ходит по палате.

– А сейчас он под воздействием снотворного?

– Нет, не снотворного, но ему колют сильные обезболивающие. Давно я не видела человека, который бы так страдал от боли.

– Неужели пчелы так больно жалятся? – спросила Ди, надеясь услышать в ответ что-нибудь отличное от обычных дежурных фраз.

– При таком количестве укусов – да, – подтвердила Стенссон. – Еще не весь яд вышел из организма. Обычно говорят, что самые болезненные укусы – это когда жалит оса, к тому же оса может ужалить несколько раз. Пчела умирает после того, как выпустит яд, но он в десять раз сильнее, чем осиный, и вызывает более сильную реакцию. Знали бы вы, сколько жал мы вытащили из этого тела…

«Да уж, – подумала Ди, – эту Ингер Стенссон так просто не заставишь сказать лишнего». Хотя нет ничего невозможного, по телефону ведь она рассказала гораздо больше, чем должна была.

– Мне очень надо перекинуться с ним парой слов, – сказала Ди.

Ингер Стенссон пожала плечами и ответила:

– Морфин. Иногда он просыпается. Но вам придется набраться терпения.

Ди положила руку на плечо Ингер Стенссон и произнесла очень спокойным и профессиональным тоном:

– Как вы думаете, у меня будет возможность переговорить с ним с глазу на глаз? Речь идет о деликатном деле. Вам бы лучше не быть свидетелем. Разговор пойдет о людях, которые стараются по возможности убирать всех возможных свидетелей.

Стенссон внимательно посмотрела на нее. Затем кивнула как профессионал профессионалу и удалилась в сторону поста.

Ди подождала. Посмотрела на Кента Деса. Села на стул. Скорее всего, она задремала, потому что, снова взглянув на него, обнаружила, что глаза его широко открыты, а взор предельно ясен.

– Здравствуй, Кент, – сказала она.

Он молча смотрел на нее. Довольно резким, как будто недоверчивым взглядом. Ди достала свое полицейское удостоверение, привычным жестом наполовину прикрыла пальцем фамилию.

– Я Лена Андерссон, – представилась она.

– Оперотдел? – хрипло выговорил он.

«Значит, это он успел рассмотреть», подумала Ди и кивнула.

– С вами уже кто-нибудь говорил о том, что произошло?

– Конечно, нет.

Ди попыталась вернуть мыслям гибкость, но было поздно. Трудно быть хитрым и расчетливым в ночи.

– Я знаю, что это была операция, проводимая СЭПО. Однако люди жаловались, соседи звонили в полицию, тут уж ничего не поделаешь. Мы обязаны разобраться в этом деле.

– Среди ночи, несколько дней спустя? – спросил Кент.

«Да уж, он абсолютно в трезвом уме», – подумала Ди. И решила действовать жестче.

– Я не знала, что пчелиные укусы в десять раз хуже осиных, – сказала она, доставая блокнот, в который не собиралась ничего записывать.

– А я вот теперь знаю, – ответил Кент хрипло.

– И Рой знает, – заметила Ди.

Кент отвел взгляд. Уставился в потолок. Она увидела, как его накрыла скорбь, чистая глубокая скорбь по погибшему коллеге. А может быть, и другу.

– Мы наблюдали за происходящим со стороны, – соврала Ди, – вы бы не могли описать то, что случилось, своими словами?

– Пресс-служба СЭПО, наверное, могла бы, – ответил Кент сухо.

– Различные подразделения, я понимаю. Новые возможности сохранить все в тайне. Власть СЭПО растет с каждым днем. Все большая часть работы полиции становится секретной, никакой демократии. Все это нам известно. Так что произошло?

– Что вы тут разыгрываете? – произнес Кент. – Лена Андерссон? Вы это имя украли из руководства по фейковым фамилиям СЭПО?

Она рассмеялась. Просто не смогла сдержаться. Самое удивительное, что он тоже засмеялся. Забинтованное тело какое-то время покачивалось на пружинах больничной койки. Ди вздохнула и призналась:

– Я комиссар Дезире Русенквист.

Кент кивнул.

– Я так и подумал. Ди, да?

Ди фыркнула и покачала головой:

– Вижу, ты пообщался с Сэмом Бергером. Откуда столько пчелиных укусов? И как пчелы могли убить Роя?

– Что тебе нужно?

– Найти Бергера. Но похоже, Август Стен тоже исчез. Это для него обычное дело?

– Я всего лишь внешний агент, – сказал Кент и закашлялся. – И контролировать высокопоставленного начальника – не в моей компетенции.

– Начальник отдела разведки СЭПО, да-да. Беда только в том, что такого отдела не существует.

– Существует, естественно. А тебе пора идти. Пока тебя тут кто-нибудь на застал.

Ди огляделась, подняла глаза. Увидела на потолке как минимум пару соединительных узлов неясного происхождения.

– Дай мне зацепку, Кент, – попросила она. – Бергер был с вами, когда на вас напали пчелы?

– Тебе не стоит в это ввязываться, я тебе точно говорю, – ответил Кент. – Просто уходи. Как можно быстрее, и желательно незаметно.

Ди встала. До нее начало доходить, что она напрасно старается. Но она решила умолять до последнего.

– Хоть что-нибудь, пожалуйста, Кент. Зачем Стену Бергер? Почему он прячет его от правосудия?

Кент покачал головой.

– Не так давно существовал целый отдел разведки. Теперь остался один Август Стен.

– Но что у него за особое задание такое?

– А ты как думаешь? Уходи.

– Нет. Скажи.

– Он Гувер, черт возьми. А теперь иди!

Ди вышла из палаты с раскаленным добела мозгом. Гувер? Она рассеянно помахала рукой, проходя мимо окошечка сестринского поста, где сидела за светящимся монитором Ингер Стенссон. Та махнула в ответ.

Пока Ди шла по запутанным коридорам больницы Седер, в голове ее крутились смутные мысли. Было непонятно, прояснится ли когда-нибудь ситуация, узнает ли она, где находится Сэм, и что вообще происходит. Может быть, действительно, стоит оставить все как есть и наслаждаться оставшейся неделей отпуска. В том, что случилось с Сэмом Бергером, так или иначе, наверняка виноват он сам. В последний раз, когда Ди связалась с парочкой Бергер-Блум, под угрозой оказался ее собственный ребенок, Люкке. Такое не должно повториться.

К тому же ей на телефон пришло сообщение от Йонни: «Приехал домой, а тебя нет. Л. спала и продолжает спать. Когда ты это прочтешь, я тоже уже, скорее всего, лягу. Сильно не задерживайся. Целую!»

Неожиданно у Ди на глаза набежали слезы. Какое-то время она шла по больничным лабиринтам, как в тумане. Видела только меняющие цвет полоски на полу, и больше ничего. Но как раз в тот момент, когда она приняла решение отпустить ситуацию, снова стать рядовым госслужащим, неожиданно получившим неделю дополнительного отпуска, ее вдруг охватило странное чувство. Она поняла, что заблудилась. Ди огляделась. Посмотрела вниз, вверх, влево, вправо. Но не обнаружила ни верха, ни низа, ни лева, ни права.

Ничего, что указало бы ей направление.

Через некоторое время, немного придя в себя, она поняла, где находится, куда привели ее, на первый взгляд, бесцельные шаги. Ее сознание твердило одно (оставь все как есть!), а подсознание – совсем другое (попробуй докопаться до истины!).

Все-таки ее работа – увлечение всей жизни.

Она самый обычный фанатик.

На этот раз внутри, за дверью, сонного охранника не оказалось, но вдалеке, в конце коридора, за стеклом мелькнула еще одна одетая в белое женщина, чье лицо освещал монитор. Ди нажала на звонок. Никакого звука не последовало, но женщина за стеклом подняла голову и сдвинула очки на лоб. Не спеша, явно неохотно она поднялась и двинулась вперед по коридору. Подчеркнуто медленно она подходила все ближе и ближе, пока не оказалась у самых дверей. Ди показала через стекло полицейское удостоверение. Женщина в белом на секунду прикрыла глаза, потом открыла дверь.

– Спасибо, – сказала Ди, читая надпись на бейджике женщины.

«Вильма Лунд, медсестра ночной смены». В руках женщина держала книгу под названием «Грамматика испанского языка. Базовый курс».

– Испанская грамматика? – заметила Ди.

– Что вам нужно? – резко спросила Вильма Лунд, еще дальше сдвигая очки.

– В последнее время я часто приходила сюда навестить одну пациентку. Молли Блум, помните?

Лунд снова на мгновение прикрыла глаза и кивнула. Ди с интересом наблюдала за ней, но кроме кивка никакого ответа не последовало.

– Это все так странно, – продолжала Ди. – Она ведь не подавала ни малейших признаков жизни, и вот позавчера внезапно очнулась и сбежала самым изощренным способом.

– Я слышала об этом, – сказала Вильма Лунд. – Очень рада, что она хорошо себя чувствует.

– Я тоже рада. Вы дежурили той ночью, Вильма?

Медсестра посмотрела на нее. Когда она прикрыла глаза в третий раз, Ди попросила:

– Просто расскажите, как все было.

Вильма Лунд постояла молча, листая свою грамматику. Потом, похоже, приняла решение.

– Пойдемте со мной, – сказала она.

Они пошли по коридору. Приблизились к бывшей палате Блум. Вошли. Теперь там лежал кто-то другой, пожилой мужчина, правда, вокруг него тянулись точно такие же провода и шланги. Тяжелые глубокие вздохи через респиратор, от капельницы к руке пациента тянулся шланг.

Медсестра надавила на пакет с лекарственным раствором, пощелкала по регулятору скорости.

– Шланг покачивался, – сказала она.

– Понятно, – отозвалась Ди, слегка сбитая с толку.

– Сначала я услышала, как где-то в отделении открывается и закрывается окно, – продолжала Лунд. – Я была уверена, что мне почудилось; здесь никогда не открывают окна. А когда я заглянула в эту палату, то увидела, что шланг покачивается.

– Понятно, – сказала Ди, начиная кое-что понимать. – А больше ничего необычного не заметили?

– Абсолютно ничего. Кроме…

– Кроме? – подхватила Ди, еще больше насторожившись.

– Может быть, я просто не заметила раньше вечером. Наверное, это прилагалось к какому-нибудь букету, который уже выбросили, или к коробке конфет. Из-за этого явно не стоило будить охранника и дежурного врача.

Ди молча смотрела на нее. Вся внимание.

– Эх, – произнесла Лунд и снова прикрыла глаза. – Вот черт. Пойдемте со мной.

Они отправились на пост. Ди посмотрела на часы на стене. 22:23. Лунд выдвинула ящик стола и порылась в самой глубине, под кучей бумаг. Достала какой-то предмет и, явно терзаемая угрызениями совести, протянула его Ди.

Ди взяла его в руки.

Это был маленький запечатанный конверт, в какие обычно кладут поздравительные открытки.

22

Пятница, 4 декабря, 22:23

Молли Блум держала в руках маленький запечатанный конверт, в какие обычно кладут поздравительные открытки.

Бергер резко сел в кровати. Он не то чтобы уснул – его ноутбук так и должен был лежать на полу с множеством букв q в конце недописанного предложения, – просто теперь он окончательно проснулся.

Она пришла из большой комнаты, где постелила себе на раскладном диване, одетая во что-то непонятное, домашнее, и сказала, протягивая конверт:

– Это стояло на комоде у тебя дома.

– И ты ждала шесть часов, прежде чем его показать, потому что..?

– Потому что ты был занят этим Роджером Корнби из Гибралтара. Точнее, мы оба им занимались. А потом я забыла.

– Ничего не забыла. Я рассказывал о конверте, найденном в домике на крыше в Тенсте, с цитатами из Джойса и Шекспира. Раз ты нашла точно такой же конверт у меня дома, ты должна была сразу же мне его показать. Значит, ты его утаила по каким-то особым причинам.

– Так тебе его дать?

– А он запечатан?

– Да, заклеен, – подтвердила Блум. – Откроем?

– Откроем, – Бергер внимательно посмотрел на нее. – Ты замерзла?

– Там жутко холодно. И одеяла нормального нет.

– А у меня тут двуспальная кровать, – заметил Бергер, обводя кровать приглашающим жестом. – Найдется и для тебя местечко.

Она посмотрела на него. А он на нее. Ничего не произошло.

Она указала на конверт в его руке и произнесла:

– Давай, открывай.

Бергер взглянул на конверт и отложил его. Потянулся к стоящему на полу компьютеру. Для этого ему пришлось наполовину вылезти из-под одеяла.

– Только не говори, что ты спишь голым, – сказала Блум.

– Я ничего не говорю, – отозвался Бергер. Потом стер все лишние q и перечитал все, что успел напечатать.

Блум вздохнула и отправилась к другому концу кровати. Легла как можно дальше от Бергера. Когда она натянула на себя одеяло, оно почти полностью сползло с Сэма. Какое-то время они пытались перетянуть одеяло каждый на себя. Возможно, эта борьба больше походила на игру.

– Давай сначала подведем итоги разговора с Гибралтаром, – произнес наконец Бергер. – Итак, наш слегка напуганный друг Роджер Корнби поведал нам, что зарегистрированная в Гибралтаре фирма Свена Юханссона Big Exit Ltd. управляется адвокатским бюро Pantoja & Puerta в Андалусии. На банковском счете Big Exit в банке Корнби PPB, с которого мы получили выписку, оказалось сорок тысяч евро – сумма большая, но не огромная. Если речь идет о реальных кровавых деньгах, значит у Big Exit Ltd. должен быть еще один счет, гораздо более солидный.

– Или же он ждет поступлений, – предположила Блум. – Возможно, ему заплатят, только когда Али Пачачи будет выведен из игры.

– Может быть, и так, – кивнул Бергер.

– А второе имя? – спросила Блум, подползая ближе. – Юхан Свенссон с банком в Монако?

– Понятия не имею, – ответил Бергер. – Тут нам еще копать и копать, но в данный момент, как мне кажется, решающие улики могут найтись у этого адвокатского бюро Pantoja & Puerta в Андалусии, в Испании. Остальное слишком очевидно, Карстен никогда так не открывался.

– Значит, Big Exit?

– Конечно, он может прокручивать деньги и через другие фирмы, как, например, та в Монако, названия которой я пока не знаю, но похоже, что речь идет о его финальном выходе и что все это как-то связано с Андалусией. Понятно, что раз он нанимает адвокатское бюро, значит, занимается, каким-то бизнесом.

– А еще этот контракт, о котором ты говорил, – добавила Блум. – Пчелиный воск, который хуже пчелиного жала. Контракт, который лишает тебя свободы. Тут тоже попахивает бизнесом. И бизнесом не самым честным.

– В Пуэрто-Банусе полно роскошных яхт. Но ты никогда не верила в это всерьез?

– Это не тот Карстен, которого я знала. Конечно, он мог изменить стиль жизни, но если он по-прежнему теряет зрение, то речь скорее идет о недвижимости, какая-нибудь огромная вилла в лучшем месте с просторными солнечными террасами. Там он смог бы наслаждаться жизнью, даже ничего не видя, и уж во всяком случае не зависел бы от капитана и экипажа.

– А какой он – Карстен, которого ты знаешь?

– Прежде всего – цирковой акробат. Думаю, это из него ничем не выбить. В нем всегда было что-то наигранное, словно зрители находятся далеко, и, пробуя каждый новый трюк, ему приходится немного утрировать. То, что изначально привлекло и очаровало меня, оказалось со временем ужасно утомительным, потому что воспринималось как нечто неестественное.

– Но он совершенно натуральный предатель, – перебил ее Бергер. – Настоящий крот внутри СЭПО. Твоего СЭПО, Молли. Как же так получилось?

Блум покачала головой.

– Не знаю, – произнесла она наконец. – Я не общалась с ним пятнадцать лет. Так что действительно ничего не знаю.

– В любом случае, ты права – он явно переигрывает. Всеми способами привлекает к себе внимание, всячески подчеркивает свою связь с тобой, свое соперничество со мной, литературную игру, которую ведет с СЭПО, свою надвигающуюся слепоту и романтическое отношение к Андалусии. Он устроил целое представление с пчелами лишь для того, чтобы показать, как сильно он связан неким контрактом, который уже не отпустит его до конца жизни. А значит, он не остановится. Но есть ли хоть малейшие намеки на то, где он может находиться?

Блум подползла еще ближе, протянула через грудь Бергера руку к тумбочке. Он вздохнул, кивнул, взял конверт.

– Ну что, теперь займемся этим? – спросил он. – Что там внутри? А главное – кому это адресовано?

– Как я поняла из твоего рассказа, первый конверт был адресован тебе лишь в течение нескольких секунд до выстрела, который мог стать для тебя смертельным. Значит, на самом деле послание было обращено не к тебе, а к Августу Стену, к СЭПО. Не к тебе, не ко мне, а к СЭПО. А этот конверт находился у тебя дома, а поскольку мы точно знаем, что там побывали парни из СЭПО, получается, что конверт подложили уже после, то есть совсем недавно. Очевидно, здесь прослеживается некая последовательность: предполагалось, что конверт в Тенсте найдут в первую очередь. А это, наверное, продолжение, с более подробной информацией, и оно также адресовано СЭПО. Я лежала в коме, тебя подстрелили; по мнению Карстена, мы двое выбыли из игры, а возможно, и из жизни. К чему тогда эта игра с конвертами? Может быть, мы слишком много о себе возомнили, а на самом деле эти конверты не связаны ни с тобой, ни со мной?

– Неплохо рассуждаешь, – похвалил Бергер. Он надорвал конверт и засунул в него указательный палец. – Но что-то я сомневаюсь.

– Открывай же, – сказала Блум. – Что бы там ни было, мы ничего не сможем сделать сейчас, ночью. Зато можем пока подумать.

– Ты права, – согласился Бергер. Он вскрыл конверт и добавил:

– Уверен, что это тебе.

Вынул маленькую карточку и отчитался:

– На одной стороне карточки ручкой нарисована тройка, обведенная в кружок. На обратной стороне очень мелко написано «…but I don’t know what kind of drawers he likes none I think didn’t he say yes and half the girls in Gibraltar never wore them either naked as God made them that Andalusian singing her Manola she didn’t make much secret of what she hadn’t…»[6]

Глаза Молли Блум расширились. Она смотрела в окно, в ночную темноту. Бергер ждал. Наконец произнес:

– Манола?

– Что-то в этом такое, – произнесла Блум, погруженная в свои мысли.

– Это из «Улисса»?

– Да, из монолога Молли Блум. Манола – это, кажется, такая песня, музыкальное произведение, но тут, похоже, есть еще и сексуальный подтекст.

– Думаю, все дело в общем впечатлении. Ведь раз «половина девушек Гибралтара ходит голыми», значит, «drawers» в данном контексте будет «нижнее белье», так ведь? О чем я, кстати, понятия не имел. И о ком идет речь? Этот «он» – Бойлан, любовник Молли Блум? Это ему нравится ходить голым, каким его создала природа? Ничего не надевать под брюки?

– Впрочем, как и тебе, – засмеялась Блум.

– Откуда ты знаешь? – криво усмехнулся Бергер. – Ладно, как ты думаешь, эта формулировка относится к Бойлану?

– Думаю, да. Мне так помнится. Давно читала. Но есть тут еще кое-что. Какое-то смутное воспоминание. Не могу сейчас понять какое.

– Возможно, тебе нужно выспаться? Утро вечера мудренее.

– Не знаю, смогу ли я вообще уснуть, – сказала Блум. – Скорее мне надо подумать. Или, по крайней мере, переварить.

– А вот я хочу спать, – произнес Бергер и положил ноутбук на пол. – Хочешь взглянуть на письмо?

Ему показалось, что Блум покачала головой. В ту же секунду он почувствовал, как у него закрываются глаза. Он ощущал ее дыхание – легкое, едва различимое – прямо у своего плеча. Было что-то удивительное в этом дыхании.

«Ох уж эти чувства», – думал Бергер, все глубже погружаясь в загадочное царство сна. Они переполняют тебя, а дать им выход ты не можешь. Приходится принимать ее тут, не имея возможности показать облегчение от того, что она выжила, очнулась, вернулась к жизни, осталась такой, как прежде. Без права сказать ей, что внутри нее зародилась новая жизнь, возможно, наполовину его. Без права обернуться сейчас, обнять ее, слиться с ней воедино.

Одно ясно – жизнь несовершенна.

Уже в полудреме он произнес:

– Тройка в кружочке в этом письме. Единица в кружочке в Тенсте.

Молли на секунду замерла у его плеча. Потом ответила хрипловатым голосом:

– Не хватает двойки?

Бергер ни за что бы не вспомнил, успел ли он что-нибудь ответить.

* * *

Уже при первой же вибрации он понял, что пришло письмо. Лампа стояла с его стороны кровати. Она была выключена, хотя он оставлял ее зажженной. В комнате было темно, только его мобильный телефон излучал слабый свет. Значит, Молли погасила лампу.

Бергер увидел, от кого письмо, приглушил свет и вибрацию, полежал немного.

Когда он вылезал из двуспальной кровати, ее рука потянулась за ним, несколько раз подскочила на матрасе, но Блум не проснулась. Судя по всему, крепко спит.

С другой стороны, он уж привык к тому, что видимость далеко не всегда совпадает с действительностью.

Он проскользнул в ванную, запер дверь, свет включать на стал, наметил в темноте стульчак, воткнул в уши наушники. Потом открыл письмо, и ванная озарилась слабым светом.

Прежде чем нажать на паузу, он успел услышать голос Августа Стена: «Может быть, ты поймешь, почему я так поступил, Сэм, а может быть и нет». Бергер попытался вспомнить содержание предыдущего электронного аудиопослания.

Это ему плохо удалось.

Он сосредоточил все внимание на замершем Стене. Старость, страх, усталость – всего этого Бергер раньше не замечал. Было совершенно непонятно, когда Стен наговорил все это, но все части составляли один долгий монолог, в ходе которого Стен все чаще ловил себя на лжи. Возможно, в конце концов он докопается до правды.

Может быть, ему суждено умереть.

Ну вот, Бергер вспомнил, о чем шла речь. Август Стен признался, что нанял Вильяма Ларссона, но не как телохранителя для семьи Пачачи, как он утверждал ранее, а для того, чтобы похитить их дочь Аишу. Но зачем Стену похищать дочь главного в Швеции противника исламизма, оставалось неясным.

Бергер сосредоточился, насколько это было возможно.

И включил запись.

23

– Может быть, ты поймешь, почему я так поступил, Сэм, а может быть и нет. Возможно, ты поймешь, что мною двигало.

На самом деле, мне почему-то кажется, что поймешь.

Так вот, я тебе все расскажу. Через сеть Али Пачачи до нас дошел слух, что оружейный синдикат погибшего албанского торговца оружием Исли Врапи, теперь под другим руководством, собрал огромные склады оружия по всей Европе и теперь готов продать все это добро тому, кто предложит лучшую цену. Несколько лет назад к нам просочились непроверенные данные о том, что после двух пробных аукционов в небольших странах очередь дошла до Швеции. Примерно в то же время я обнаружил, что в СЭПО завелся крот.

Сэм, мы были настоящим триумвиратом – триумвиратом, который решал, как оценивать положение в Швеции с точки зрения безопасности и что с этим делать. Другие называли нас Бермудским треугольником – все, что попадало в поле между Августом Стеном, Али Пачачи и Нильсом Гундерсеном, исчезало без следа.

И все-таки мне больше нравится обозначение «Триумвират». Тут явная связь с античностью, расцветом Римской империи, с Цезарем, Крассом, Помпеями, все это пахнет справедливостью, цивилизацией – но с привкусом баланса власти, который строится на равных силах и общих амбициях. Если этот выверенный баланс хоть чуть-чуть нарушается, значит, приближается гибель. Тогда возникает риск того, что все мы будем поглощены черной магией Бермудского треугольника.

Роли были четко распределены. Я был ключевой фигурой в СЭПО, Нильс контролировал Средний Восток, Али владел необходимой информацией. Взаимодействие всегда было идеальным. Пока мы все трое хотели одного и того же.

А потом кое-что произошло. Во время официальной поездки в Россию в апреле я решил купить подарки для семьи. Мне подсказали один торговый центр на окраине Москвы. Этот человек возник из ниоткуда, попросил меня присесть на скамейку, вокруг ходили толпы людей. Я сразу заметил трех телохранителей, которые настолько выделялись на фоне дамского белья и детских игрушек, что я сразу понял: на то и было рассчитано, что я их замечу. Его английский был безупречен.

А вот то, что он говорил, безупречным не назовешь.

Он сказал, что существуют серые зоны, что можно принести пользу своей родине и вместе с тем неплохо заработать. «Эта вилла на острове» – так он сказал. Когда я прикинулся, что не понимаю, он заметил, что я ведь уже три раза наведывался на остров Мёя. Тогда я понял, что все серьезно. Я получу солидное предложение.

Полагаю, что за годы госслужбы я стал восприимчивым к таким предложениям. Мне уже далеко не первый раз предлагали нечто подобное, и обычно мне не было трудно просто отказаться. Но тут впервые ко мне обратились так прямо, с таким ясным посылом. Он назвал сумму, описал финансовую структуру, сложную и непрозрачную.

– Русская мафия, – сказал я. – Дай им мизинец, они оттяпают всю руку, да еще съедят всю родню в придачу.

Он покачал головой и криво улыбнулся.

– Это не мафия, – ответил он. – Разговор конкретный.

Он клятвенно пообещал мне, что оружие никогда не будет использоваться на шведской земле и против шведов. Потом сказал:

– Нам известно, что вы имеете доступ к самой обширной сети в мусульманском мире. Мы знаем также о готовящихся аукционах оружия. Но у нас не получается выйти на самого торговца, преемника Исли Врапи. И мы хотим, чтобы это сделали вы, через вашу сеть. А еще мы хотим, чтобы вы нашли способ отменить аукцион и передать нам эксклюзивные права.

Прежде чем уйти и оставить меня в этой абсурдной торговой галерее, он добавил:

– Нам нужен ответ через неделю.

На секунду он положил руку мне на плечо, а потом исчез. И его ребята тоже.

Я вернулся домой, обдумал ситуацию, прощупал почву, попытался понять, с кем же я, собственно, разговаривал. Ни к чему не пришел. А мой дедлайн все приближался. Тут со мной связался Али Пачачи. Мы с ним встретились. К тому моменту ему удалось узнать имя преемника Исли Врапи, мы подошли вплотную к их организации. Али Пачачи рассказал мне все, что знал, и у меня в голове начал вырисовываться четкий план. Исходя из рассказа моего высокочтимого коллеги по Триумвирату, я понял, что мне есть за что зацепиться.

И тогда я принял судьбоносное решение. Именно в этот момент баланс власти внутри нашего Триумвирата сместился. Я ничего не стал рассказывать Пачачи. Заверил его, что передам информацию дальше в министерство и объявлю международный розыск.

Али Пачачи мне поверил. Как мы всегда верили друг другу.

Шли месяцы, Али Пачачи начал волноваться: почему мы не разоблачаем организацию, торгующую оружием? Я попросил его набраться терпения, мол, такая вот она, демократия, – медленная. Я понял, что к Пачачи необходимо приставить «телохранителя».

Человека, который бы его успокаивал.

Тогда я обратился к Нильсу Гундерсену. Когда он прислал сюда своего «обновленного» сына в качестве телохранителя для Пачачи, который якобы был в опасности, баланс внутри Триумвирата разрушился окончательно.

Теперь я врал еще и Нильсу – о его любимом сыне, которого мы вместе вытащили из ада.

Когда приехал Вильям Ларссон, я оформил его на липовую работу к техническому поставщику СЭПО, а сам отдал ему первый секретный приказ. Вильям оказался исполнительным солдатом. Когда исчез сын Пачачи, я видел, что мой подчиненный выбит из колеи, и тогда я подлил масла в огонь, приказав Вильяму похитить дочь Али – Аишу.

Я подсунул Али Пачачи письмо с угрозами якобы из организации Исли Врапи. Постарался выразить свою мысль предельно ясно: если он и дальше будет распространять информацию об организации, его дочь умрет. Это удерживало Али в узде; его интерес к оружейному следу заметно охладел.

Как только допросы по поводу исчезновения были завершены, я перевез Али и Тахеру Пачачи в тайное место. Он молчал. То есть докладывал все мне, и дальше информация не распространялась, такова была клятва.

То, что Вильям потерял контроль над собой из-за детской психологической травмы, мало что изменило. Молли напала на верный след, Сэм, ты это знаешь. Она разработала странный, но эффективный метод конспирации, что-то с выдуманной идентичностью и велосипедом.

А Пачачи продолжал молчать. Оставалось ждать сведений о готовящемся аукционе оружия, и тогда мне осталось бы только пожинать все причитающиеся мне плоды.

И вдруг – шок.

Перед самым новым годом я обнаружил, что в СЭПО завелся крот. Я понятия не имел, кто это, но следы не оставляли сомнений. Кто-то внутри нашей организации пытался найти Али Пачачи, самого секретного человека в Швеции. Я к тому моменту уже перевез супругов, и теперь воспользовался ситуацией, чтобы стереть все следы Триумвирата из архива; это и обнаружила твоя подружка. Потом я начал охоту.

Но дело не шло, я не мог никого поймать. Ни одной зацепки. Крот, без сомнений, был настоящим профессионалом, вопрос заключался лишь в том, как много этому ублюдку удалось нарыть.

Между тем никакой информации об аукционе оружия не поступало. Я начал подозревать, что ничего и не будет, что все планы рассыпались. И боялся, что скоро мне придется дорого заплатить за долгое чудесное лето с родными на острове Мёя.

В октябре была похищена пятнадцатилетняя Эллен Савингер, и я понял – в частности, благодаря информации, полученной от Молли, – что Вильям собирается расширять свою деятельность. На самом деле Вильяму не нужны были ни Аиша Пачачи, ни Эллен, ни одна другая из девушек. Он охотился за тобой, Сэм.

Похоже, все охотятся за тобой, Сэм.

Теперь мне было необходимо сосредоточиться на двух моментах. Напасть на след крота. И сохранить тебе жизнь, Сэм. Потому что ты был важен для меня. Но тут вмешалась Молли, освободила тебя, и вы исчезли из моего поля зрения. Мне оставалось только надеяться, что вы с ней справитесь сами.

А Карстен тем временем добрался до Хеленелунда и вырвал Аишу из недостроенной системы Вильяма. Тут я увидел первый след, ведь тот, кто забрал именно Аишу, а не любую другую из шести девушек, определенно был моим кротом. Я связал похищение с парой убийств, имевших отношение к вашей с Молли охотой за Вильямом, – необычных убийств, совершенных с помощью носка, засунутого в горло. Но лишь увидев запись, где Карстен засовывает черный носок в рот другой жертвы, я понял масштаб происходящего.

Это была жертва, которую якобы застрелил ты, Сэм. Тот самый серийный убийца.

Создавалось ощущение, что ты виновен и в других убийствах, совершенных при помощи носка. Хотя оставалось совершенно непонятным, зачем тебе убивать свою старую подругу Сильвию Андерссон. Вероятно, Карстен убил ее, пытаясь вытянуть, где скрывается Пачачи: Сильвия вполне могла хакнуть эту информацию из архива.

Только теперь я понимаю, кто заслал Карстена в систему.

Кто-то, кто намерен сражаться за доступ к складу оружия.

Кто-то, кто хочет знать, где состоится аукцион.

Кто-то, кто почувствовал, что Триумвират превращается в Бермудский треугольник. И не желал в нем пропасть.

Карстена завербовало не ИГИЛ. Возможно, мы все предатели, но его государственная измена не носила настолько глобального характера. На складе имелись прототипы таких уникальных видов оружия, за которые любой солдат-наемник готов не только убить, но и умереть.

Незадолго до этого поступило сообщение от Пачачи. Аукцион состоится, оружейный склад на месте, в Швеции. Теперь все оно здесь, оружие, ради которого любой террорист-смертник готов совершить сеппуку. Сэм, оружие находится на шведской земле. Прямо сейчас.

Мне назначили время, место, сообщили, что делать. Я передал информацию моим контактам и приготовился действовать по плану. А теперь не могу, Сэм. Сижу тут, в мерзком подвале, в руках Карстена. Что будет дальше, я не знаю. Надеюсь, у моей семьи не отнимут Мёю. Потому что для себя я не вижу другого сценария, кроме как погибнуть здесь, Сэм.

Ты уже догадался, Сэм, и так оно и есть. Карстена подкупил Нильс Гундерсен. Карстен получит круглую сумму, если выведает у Пачачи, когда и где состоится аукцион.

Ты должен остановить Карстена, Сэм. Просто обязан. Гундерсена интересуют только прототипы. Остальное оружие он с радостью передаст ИГИЛ.

Мне кажется, я нашел надежную ниточку к Карстену и Аише. Это произошло прямо перед тем, как он схватил меня.

Триумвират рухнул, Сэм. Все мы теперь находимся в Бермудском треугольнике.

24

Суббота, 5 декабря, 07:07

Той ночью Бергер совсем не спал. Глаз не сомкнул. Пока он лежал и ворочался, до него дошло, что все это не так уж удивительно. Он подвергся настоящей бомбардировке. Взрывы, прогремевшие один за другим, нарушили его восприятие жизни и привычный ход мыслей. Брак Молли и ее духовная связь с Карстеном; признания Августа Стена; новая роль Вильяма Ларссона; смещение роли Карстена. Вопрос лишь в том, что из всего этого правда. Стен оказался высокопрофессиональным лжецом. Что, собственно, неудивительно, если учесть его должность в наименее правдивой отрасли из всех, представленных в рамках закона.

Молли Блум тоже прошла эту школу.

Сэм Бергер снова здесь, один на один с ней. Она нарушила его одиночество, и он всю ночь слушал ее дыхание. Ровное, тихое, честное. Но, возможно, и этому можно научиться. Все что угодно может оказаться фальшивкой.

Это озарение казалось ужасающим. Все вокруг может быть фальшивкой.

Включая его собственную жизнь.

Правда стала чем-то временным, преходящим и изменчивым. Жуткое ощущение. На данный момент ситуация выглядела так:

Август Стен, как и Карстен, виновен в государственной измене. Просто завербован другими иностранцами, не очень понятно, кем именно, может быть, русскими. Его охота за Карстеном больше напоминала охоту за конкурирующим кротом, нежели поиски во имя истины и справедливости. А Карстен, очевидно, выполнял задания наемника Нильса Гундерсена, который, в свою очередь, тоже не был так уж верен своей давней работе на СЭПО.

Насколько же все это прогнило?!

Август Стен как раз собирался раскрыть свою ниточку, ведущую к Карстену и Аише, когда видеозапись оборвалась.

Одного этого было достаточно, чтобы прогнать всякий сон.

Если подумать, ритм дыхания Молли тоже менялся пару раз за ночь. Бергер был уверен, что и она спала не так уж безмятежно. Он попытался подловить моменты, когда она не спит, а сам притворился спящим. В какие-то моменты ему казалось, что она так же внимательно прислушивается к нему.

Вдруг рядом с ним что-то зашевелилось. Он включил свет, повернулся. Она сидела в кровати в своей уютной пижаме, спиной к стене, выражение ее лица было трудно описать.

– Что такое? – спросил он, почесав бороду.

– Не знаю, – ответила она. – Мне все не дает покоя эта цитата Карстена. Я, кажется, что-то начала понимать, но мысль ускользнула. «…but I don’t know what kind of drawers he likes none I think didn’t he say yes and half the girls in Gibraltar never wore them either naked as God made them that Andalusian singing her Manola she didn’t make much secret of what she hadn’t…».

– Так, ладно, давай думать. Может быть, вы читали это вслух?

– Нет, хотя…

– Это было в твоей квартире, на Элуфсгатан?

– Эолсгатан, – поправила Молли. – Эол, повелитель ветров. Да, я вспомнила, как все было. Я сказала: «I don’t know what kind of drawers he likes», а он ответил: «none I think». Это когда я обнаружила, что он не носит трусов. Под джинсами.

– Романтично, – заметил Бергер.

– Самое странное, что так оно и было. Только вот где?

– Квартира, гостиничный номер… ложа в театре?

– Я почти вспомнила. Ты пока говори о чем-нибудь другом, сейчас всплывет.

«Говори о чем-нибудь другом», – подумал Бергер. Как будто мало тем для разговора.

– Ты когда-нибудь была на острове Мёя? – спросил он.

– Кажется, нет. Что это за вопрос?

– Я подумал, может, у тебя там есть родственники…

Она задумчиво покачала головой.

– Конверт номер три, – произнес Бергер. – Конверт номер три, подброшенный в мою квартиру вскоре после нападения в Тенсте, где был обнаружен конверт номер один. Письмо номер три вряд ли адресовано мне, поскольку я к тому моменту уже должен был быть кастрирован. Я бы даже сказал: по всем признакам он адресован тебе, Молли. Но Карстен был в курсе, что мы с Ди ищем тебя, и прекрасно знал, что ты лежишь в коме. Зачем тогда к тебе обращаться?

Блум кивнула.

– Да, – сказала она. – К тому же исключительно ко мне, ведь так? Только я могу понять это, а ты по плану должен был выбыть из игры. Если бы я очнулась, я должна была оказаться одна, я никогда не участвовала ни в какой слежке. Он хочет, чтобы я одна его разыскивала.

– Наверное, можно и так на это смотреть, – согласился Бергер. – Но Карстен, скорее всего, не знает, что со мной все в порядке и что мы, так сказать, воссоединились.

Только бы не проговориться: «Если, конечно, Карстен не вынул эту информацию у Августа Стена».

Почему-то ему было невероятно трудно держать язык за зубами.

Сейчас совсем не время рассказывать о Стене и его видеозаписях. Бергер по-прежнему не знал, может ли он доверять Молли.

Как ей удалось найти самое засекреченное конспиративное жилье СЭПО? Через администратора вертолетных перевозок? Серьезно? Как ей удалось так быстро прийти в себя? Какова на самом деле ее роль в этой истории?

Что это за жизнь, сплошная двойная игра. Если все это завершится чем-то иным, нежели смертью, Сэм полностью перестроит свою жизнь. Сделает ее прозрачной и светлой. Наконец-то станет человеком «что видишь, то и есть» – таким, каким он сам всегда себя считал.

Его философские размышления прервали вонзившиеся в плечо острые ногти. Он обернулся, Молли Блум ослабила хватку. Она смотрела куда-то в пустоту. Бергер ждал, присев и подложив подушку под спину. Наблюдал за ней.

– Я вспомнила, – выговорила она наконец.

– И..?

– Мы были на острове в архипелаге, – сказала она. – Первая совместная поездка. Выходные на острове. Где-то в шхерах. Первый интимный контакт.

– Другой остров в шхерах? Какой?

– Если я правильно помню, мы сняли домик. Это было поздней осенью. Невероятная пустота и заброшенность. Всего несколько домиков, в которых зимой никто не живет.

– То есть ты не помнишь, где именно это было?

– Нет, названия острова не помню.

– Надо активировать твою память, – сказал Бергер и встал.

На нем были одни плавки. Поспешно одеваясь, он продолжал говорить:

– У тебя там в твоем джутовом мешке компьютер не завалялся?

– В джутовом мешке?

– Да, с помощью которого ты меня чуть до инфаркта не довела. Там, в кустах. Нам понадобится два компьютера. Вставай, хватит валяться.

– Да, у меня компьютер с собой, – ответила Блум, откидывая одеяло. – Правда, не в джутовом мешке.

– Отлично, – произнес он и потащил ее за руку в большую комнату, к карте, висевшей рядом с доской. Она принялась рассматривать пестрое скопление островков Стокгольмского архипелага.

– Посмотрим, чем тебя можно вдохновить, – сказал Бергер, садясь и включая компьютер. Он нашел список островов Стокгольмских шхер. Длинный, организованный в алфавитном порядке, с множеством подразделов.

Блум продолжала разглядывать карту двадцати пяти тысяч островов. По ней не было похоже, чтобы она сильно вдохновилась.

– Как вы с Карстеном добрались до острова? – спросил Бергер. – На автобусе, на машине, на пароме, на рейсовом пароходе?

Блум покачала головой.

– Я помню только дом и недолгие прогулки.

– А еще – как ты обнаружила, что он без трусов. Это я уже слышал. Но надо вспомнить еще что-нибудь. Карстен был за рулем?

– Не помню, – произнесла Блум, закрывая глаза. Потом наконец добавила:

– Нет, мы добирались на пароходе. Там, на острове, вообще не было машин.

– Хорошо, – Бергер кликнул мышкой. Список на экране сократился, но по-прежнему был огромным.

– Мы точно ехали не в северном направлении, – сказала Блум, подтаскивая к себе рюкзак, спрятанный за корзиной для бумаг под письменным столом. Вынула компьютер, включила его, села на второй стул.

Бергер, в свою очередь, поднялся и подошел к карте.

– Это был один из дальних островов? – спросил он. – Другие острова оттуда было видно?

– Да, много, – ответила Блум и скопировала адрес страницы в свой компьютер.

– Большой остров, вы его обошли? У парохода там остановка? Настоящий причал? Или надо было подъезжать еще на моторке?

– Остров довольно большой, – подтвердила Блум, пробегая глазами список островов. – Странное такое название. Да, у парохода там остановка.

– Странное название? Но поздней осенью, говоришь, там было пусто? Никто постоянно не живет?

– Мы там провели одни выходные. Мне кажется, за это время я не видела ни одного человека.

Бергер застыл, глядя на нее.

– И это была не Мёя? – спросил он.

Она проследила за его взглядом. Медленно покачала головой и сказала:

– Что ты от меня скрываешь?

– Гораздо меньше, чем ты скрываешь от меня, – ответил Бергер.

Она продолжала смотреть на него, когда он вернулся к своему компьютеру. Бергер открыл карту маршрутов пассажирских пароходов компании Ваксхольм.

– Где вы сели на пароход? В центре Стокгольма, на набережной Нюбрукайен или Стремкайен? Или в Орсте? Даларё? Нюнесхамн?

– Стремкайен, – глухо ответила Блум.

– Видишь, ты помнишь гораздо больше, чем тебе кажется, – произнес Бергер подбадривающим тоном. Потом добавил: – Прошло много лет, маршруты могли измениться, но просмотри эти расписания, может быть, где-нибудь прозвенит звоночек.

Блум подсела к Бергеру и начала читать. Он внимательно наблюдал за ней, поэтому заметил, как взметнулись ее брови и замерла рука на мышке.

– Хм, – произнесла она.

– Хм? – повторил Бергер.

– Фьердлонг, – сказала она.

Бергер тут же вернулся к подробной карте архипелага, нашел остров, прикинул расстояние.

– Ты уверена? – спросил он.

– Думаю, да. Странное название.

– Южные шхеры. Восточнее большого Орнё. Поблизости множество мелких островков, но это уже довольно далеко от материка. И достаточно близко отсюда. Около пятидесяти километров по морю. Увеличь остров в Гугл-картах.

Они рассмотрели спутниковый снимок.

– Небольшая застройка на севере. А на западе, у пароходного причала, совсем мало домов. Кое-что в глубине острова, в частности, помпезное строение под названием «Тильская вилла», летом там хостел. Несколько дач на юго-востоке. Что думаешь?

Блум кивнула и показала на экран:

– Думаю, мы жили вот здесь. На юго-востоке.

Бергер молча кивнул. Потом потянулся так, что суставы захрустели, и произнес:

– Тогда начинаем глобальный поиск на острове Фьердлонг. Все, что можно найти: владельцы, аренда жилья, расстояния, местность. Что-то особенное, какие-то характерные черты. Посмотрим, удастся ли нам локализовать тот конкретный дом. Возможно, это именно он, тот дом, где ты обнаружила, что на Карстене нет трусов. Вполне вероятно, там он сейчас и прячет Аишу.

Блум повиновалась без возражений. Клавиши защелкали наперегонки. Потом один из них остановился. Вскоре и второй перестал печатать. Их взгляды встретились.

– На моторке? – спросила Блум.

– Что? – переспросил Бергер.

– Ты сказал «пятьдесят километров по морю». У тебя что, есть моторка?

– Причем довольно мощная, – признался Бергер, почесывая бороду.

25

Суббота, 5 декабря, 13:56

Погода для поездки по шхерам выдалась, мягко говоря, не идеальная. И темно было не только потому, что через час уже должны были наступить сумерки, но и потому, что небо затянуло тучами.

Поверхность воды, рассекаемая острым носом, казалось, вскипала. Трудно было сказать отчего: то ли от тяжелых капель мокрого снега, то ли оттого, что вода начинала замерзать. Капли ударяли по палубе, как миниатюрные коровьи лепешки или раздавленные коричнево-серые горошины.

А некоторые, к ее удивлению, были совсем белыми.

В это время года архипелаг представлял собой необычное зрелище. Над бесчисленными островками лежал серый туман. Ни один из стокгольмцев – любителей островного отдыха даже близко бы сюда не подошел, если бы увидел архипелаг в это время. Их идеализированное представление о стране, в которой островов, возможно, больше, чем где-либо в мире, было бы разрушено навсегда.

Ди была, по сути дела, единственной, кто сел на рейсовый пароход, курсирующий по шхерам.

Вероятно, внутри парохода кто-нибудь и находился, но на палубе Ди уж точно была одна. Она достала маленький конверт, который получила от чересчур исполнительной ночной медсестры Вильмы Лунд. Прочла текст. Конечно, это наводка. Да, все верно. Но что ждет ее на другом конце радуги?

«Явно что-то такое, ради чего стоило взять с собой пистолет», – подумала она и похлопала себя по груди.

Да уж, радугой тут явно и не пахнет. Ди смотрела на сплошную пелену мокрого снега. Это теперь такое частое явление в Швеции, что надо бы изобрести для него специальное короткое слово. Снегодождь?

Черт, похоже, еще и ветер усиливается, вот-вот начнется метель.

Пароход приближался к острову, который казался совсем необитаемым. На скалистом западном берегу наконец-то показался причал.

* * *

Да, погода для поездки в шхеры явно неподходящая.

Бергер взглянул на темнеющее небо в надежде, что вчерашний шторм останется вчерашним днем. Все более тяжелые комки мокрого снега прорезали почти черную морскую поверхность. Благодаря ожидаемо умелой навигации Молли Блум им удавалось избегать мелей. Молли даже ни разу не взглянула на экран планшета с включенным навигатором.

Они намеренно решили не швартоваться у причала для пароходов, ведь там Карстен вполне мог установить камеру наблюдения.

Поскольку мощная моторка издавала довольно мощный звук, они решили подойти с севера, с моря, обогнуть так называемый Бокхольмен и попытаться пришвартоваться в километре к северу от дачного поселка, расположенного на юго-востоке Фьердлонга. Того самого дачного поселка, где Карстен, по всей видимости, прятал Аишу.

– Тут вокруг острова сплошные мели, – сказала Блум, не отрывая взгляда от морских карт, – сбавь скорость.

Бергер тут же замедлил ход. Он беспрекословно подчинялся всем указаниям Блум, пытаясь не думать о том, что с ними будет, если они сядут на мель. Они шли вдоль вытянутого параллельного острова на север, потом повернули, вновь увидели Фьердлонг. Заселенный тысячу лет назад остров значительно возвышался над морем.

Здесь, на восточном берегу острова, так же встречались подходящие естественные бухты, и наконец Блум решила, что пора причаливать. Бергер сбросил скорость до минимальной. Лодка медленно приближалась к берегу. Из-за негостеприимной скалистости береговой линии действовать приходилось очень осторожно. Они проскользнули в залив, который казался вполне приемлемым для средней руки капитанов.

Все прошло благополучно, Блум бросила якорь в нужный момент, спрыгнула на землю, подтянула моторку и закрепила ее.

Теперь им предстояло пройти почти километр по пересеченной местности. Бергер застегнул молнию до самого подбородка, не задев бороды. Затем кивнул Блум, та постучала себя по груди, и они отправились в путь.

Бергер шел по навигатору.

* * *

Учитывая отсутствие на острове автомобилей, дорога была довольно широкой. Ди шла в сумерках, время от времени бросая взгляд на загруженную заранее карту в телефоне. Телефон постепенно превратился для нее в единственный источник света.

Ужасно жить в стране, где уже в полтретьего начинает темнеть.

К мокрому снегу, снегодождю, добавился сильный ветер. Ди благодарила свою счастливую звезду за то, что на ней было много слоев одежды. А сверху – что-то непродуваемое, чему она даже названия не знает.

Дорога внезапно сузилась, превратилась в тропинку. Ди знала, что скоро она и вовсе закончится. И как идти дальше, было не очень ясно. Ее не особенно привлекала перспектива карабкаться по скалистой лесной местности, а по карте было не понятно, как выглядит сама береговая линия. Скорее всего, берег крутой и непроходимый, тогда ей придется все же идти через лес.

Тропинка немного выровнялась. Впервые за долгое время Ди увидела море. Вдали пара бледных огоньков, похожих на мираж. Затем тропинка снова повернула, и море исчезло из виду.

Единственный свет, который оставался, исходил от ее мобильного телефона.

А шторм усиливался.

* * *

Они пробирались по буграм и кочкам. Помимо невероятно густых зарослей вереска и огромного количества валунов, вскоре обнаружилась еще одна трудность. Хотя они шли по лесу, невозможно было не заметить, что ветер значительно усилился. Снег с дождем хлестал по лицам уже не так сильно, как на берегу, зато деревья усиленно размахивали ветками, словно хотели их схватить. А холод все сильнее въедался сквозь одежду.

Блум шла впереди, свет ее фонарика падал на безжалостные ветви деревьев. Казалось, этот лес никогда не кончится, как не кончится тьма и холод.

* * *

Дорога закончилась незаметно. Ди могла продолжать идти дальше по ледяной воде и при этом не заметить разницу.

Небо исчезло.

Она попыталась нащупать взглядом береговую линию. Но ей это не удалось.

Все же это лучше, чем тащиться через лес. Она сделала пару шагов, отпрянула в сторону, когда темная вода набежала на камни. Сделала еще несколько неуверенных шагов. Камни были огромные и скользкие, словно разбросанные древним великаном, который по какой-то неведомой прихоти решил посеять множество мелких островков во внутреннем море между Швецией и загадочной Финляндией. Ди поняла, что идти по направлению к Финляндии бесполезно. Она включила фонарик и вошла в лес.

* * *

Осталось немного. У Бергера вдруг закружилась голова. Казалось, с момента похищения Эллен Савингер прошла целая вечность. Тогда удалось разоблачить преступника, который за два года похитил семь пятнадцатилетних девушек и держал их в подвале. Когда преступник перевозил их во второй раз, в квартиру-лабиринт, Бергеру и Блум удалось спасти шесть из них. Шесть из семи.

И вот теперь они здесь.

В двух шагах от спасения седьмой, последней.

Той, которая была первой.

Той, с кого все началось, хотя она сама об этом и не подозревала.

Скоро ей исполнится восемнадцать.

Оглушительно выла буря. Снег с дождем обстреливал их плохо слепленными снежками из-за ветвей.

Лес постепенно редел. Показалось море. Маленькие бледные огоньки с близлежащих островов подрагивали в бурной воде. В остальном полная темнота. Луна исчезла. Звезд тоже не было. Только свет двух фонариков, направленный вниз, на землю.

Чтобы никто ничего не заметил.

Лес заметно поредел. Утесы, спускающиеся к морю там, впереди, казались скользкими, голыми и блестящими. Вдоль утесов показалось несколько домиков.

Ни в одном из них не светились окна.

Молли Блум присела на корточки, спиной к морю, как будто оттуда кто-то мог различить свет от мобильного телефона. Раскрыла карту. Десяток прямоугольников тянулся в сторону пароходного причала. У самого дальнего домика, расположенного по другую сторону от чего-то похожего на лодочный причал, мигал значок в форме капли. Этот домик находился вдали от всех остальных дач. Изолированный, отделенный от всего мира.

Небольшой участок с домом, арендованный на полгода.

Юханом Свенссоном.

Блум достала пистолет и внимательно посмотрела на Бергера. Тот тоже приготовил оружие. Они кивнули друг другу и двинулись к домику.

Внезапно Блум соскользнула с камня и полетела вниз. Она вся сжалась, ожидая жесткого приземления. Но приземление оказалось мягким. Падая, она за что-то ухватилась – как ей показалось, за ветку.

И оказалась в объятиях тела.

* * *

Через несколько сотен метров в лесу что-то изменилось. Ди показалось, – возможно, безосновательно – что лес поредел. Она остановилась. Отдышалась. Опустила фонарик вниз, чтобы свести яркость к минимуму.

Ей не показалось.

Там, внизу, находились дома. Несколько штук слева, часть из них с пустыми лодочными причалами. И еще один домик справа.

Ни в одном из них не горел свет.

Ди представила себе тот момент. Она сидела в своем кабинете в запасном гараже, в их доме в Скугосе. Ей стоило больших усилий довезти маленький конвертик от больницы Седер, не распечатав его. Лишь войдя в кабинет, она взяла канцелярский нож, на мгновение замерла, набрала в грудь воздуха – и вскрыла конверт.

Внутри действительно оказалась поздравительная открытка, правда, непогашенная. На ней была выведена цифра, обведенная в кружок. Цифра два. Ди перевернула открытку и прочла текст.

Этот текст привел ее сюда, но информация о том, какой именно дом ей нужен, отсутствовала, поэтому ей пришлось проверять все домики, один за другим. Она начала с ближнего, справа.

Ди спустилась к нему наискосок, подойдя с той стороны, где нет окон. Выключила фонарик. Утес, спускавшийся к дому, оказался очень крутым и скользким. Опустившись на корточки, Ди заскользила навстречу шторму, стараясь передвигаться как можно тише. Подошла к домику. Прижалась к стене. Достала оружие, сняла с предохранителя. Прижав пистолет к груди, дулом кверху, отдышалась, собралась с мыслями, подождала минуту, прислушиваясь. Ни звука. И полная темнота. Ди выглянула из-за угла дома.

Медленно подошла к единственному на фасаде окну, выходившему наискосок на море. Черные жалюзи опущены, внутри темно.

Ди очень медленно приблизила лицо к щели в жалюзи. В тот момент, когда она собиралась заглянуть внутрь, что-то произошло. Она не заметила, как снегопад внезапно прекратился. Ветер утих. Между облаками, которые еще минуту назад казались непроницаемыми, показалась луна. Лунные лучики проникли сквозь щели в жалюзи.

Ди заглянула в домик и увидела струящийся лунный свет.

А потом заметила еще кое-что.

Она заметила голову.

* * *

Блум обнимала тело довольно долго, словно какая-то ее частичка упорно цеплялась за жизнь. Потом отпустила его и навела фонарик на лицо мужчины.

Оба глаза выколоты.

Блум поспешно отпрянула. Разумеется, это дело рук Карстена. Вероятно, какой-нибудь любопытный сосед подошел слишком близко.

– Мы на правильном пути, – сказала она, пробираясь в темноте.

Без сомнений, речь шла о последнем доме, самом дальнем. Бергер и Блум заскользили вдоль других домиков. Оба – затаив дыхание, оба с оружием наготове. После мокрого снега, который вдруг прекратился, камни были ужасно скользкими. Только бы не потерять равновесие. Они действовали в унисон и достигли последнего домика почти одновременно. На фасаде виднелось только одно окно, и они прижались к сырой деревянной стене по обе стороны от него, оба с пистолетами на взводе. В этот момент из-за туч выглянула луна, а ведь всего пару минут назад облака казались непроницаемыми. Лунные лучики проникли сквозь щели в жалюзи.

От того, что Блум и Бергер увидели внутри, у них в жилах застыла кровь.

* * *

Никаких сомнений. Там, у воды, дверь в домик. Ее сил – тех сил, которые Ди аккумулировала в себе не только за долгий путь через остров, но и вообще в ходе этого дела, – должно было с лихвой хватить на то, чтобы эту дверь выбить.

Однако делать этого не пришлось. Дверь оказалась открыта.

Выставив вперед пистолет и фонарик, Ди ворвалась в дом. Зрелище, которое она увидела в окно, все еще стояло перед глазами. И тут оно предстало перед ней во всей красе.

Отрубленная голова.

* * *

Они обогнули дом. Невероятно, но дверь оказалась распахнута, как будто кто-то ее выбил.

Бергер стоял по одну сторону от двери, Блум – по другую. Оба дышали через нос, ощущая запах огнестрельного оружия, пистолеты у самого лица.

Они ворвались в дом одновременно.

И увидели ужасное.

* * *

Ди не могла отвести взгляда от отрубленной головы. Она выглядела настолько гротескно в этом крошечном домике. Вероятно, его подстрелили в другом месте.

Роскошные рога. Каждый рог с шестью ветвями.

Голова лося висела на стене над камином. А на каминной полке что-то стояло.

Подойдя ближе, Ди разглядела маленький конвертик.

В такие обычно кладут поздравительные открытки.

* * *

Они ворвались в домик. Увидели камин, каминную полку. На стене над камином висела фотография – пейзажный снимок. Магические лучи предзакатного солнца освещали холм, поросший соснами и кипарисами, пара белых домишек, несколько пасущихся осликов, ряд ульев вдоль холма и целый океан желтых цветов, простирающийся вплоть до береговой линии. А вдалеке над морем возвышается Гибралтарская скала.

Но не это было самым ужасным. На каминной полке что-то стояло.

А именно – фотография.

Обычный портретный снимок. Большой портрет.

Точнее, свадебная фотография. На ней – Карстен Блум и Молли Блум. Глаза у обоих обведены флуоресцентным оранжевым. Четыре ярких круга вокруг четырех глаз.

На секунду они замерли у камина, а потом кинулись осматривать помещение.

Большое открытое пространство с примитивным кухонным уголком, там никого. Уборная с биотуалетом, там тоже ничего интересного, кроме довольно затхлого запаха.

И еще одна дверь. Закрытая.

Они встали по обе стороны от двери. Та открывалась внутрь; если окажется заперта, придется выбить.

Они быстро обменялись взглядами, Бергер кивнул, Блум нажала на ручку и распахнула дверь.

В доме была спальня, очень маленькая. Внутри – кровать. И еще кое-что.

Капельница.

Шланг.

А под одеялом на кровати – какое-то возвышение.

Казалось, лежащая там спит, обняв потрепанного плюшевого мишку. Необычайно худая девушка, сильно истощенная. Когда Блум откинула одеяло, стало совершенно ясно, что шланг ведет к игле, воткнутой в руку девушки.

Ей еще нет восемнадцати. Но скоро исполнится.

На свободе.

Если мозг не поврежден.

Без сомнений, это была Аиша Пачачи.

Бергер смотрел в потолок невидящим взглядом. Блум издала довольно громкий стон.

Она подошла ближе, приложила ухо ко рту Аиши. Услышала дыхание. Кивнула Бергеру.

Бергер почувствовал, как голова склонилась вперед, на грудь. Закрыл глаза.

Где-то вдалеке послышался звук заведенного мотора.

III

26

Суббота, 5 декабря, 19:22

Украденная «Вольво» въехала в заброшенную промзону. Духи погоды играли с ними в догонялки; шторм на время утих, но на самом деле он просто выжидал удобный момент, чтобы возобновить игру на новом уровне. Сейчас было просто темно и тихо.

Темно, как в могиле.

И тихо, как в могиле.

Бергер сидел за рулем, Блум направляла его с заднего сиденья, держа голову Аиши на коленях. Девушка даже не стонала, только хрипло дышала. Но не выпускала из рук плюшевого медвежонка.

Она не приходила в сознание ни на секунду.

Но они нашли ее.

Пока и этого достаточно. Они нашли ее живой, седьмую девушку. Теперь уже никто не скажет «семь минус одна».

Какое наслаждение – осознавать это.

Наверное, они слишком долго радовались, потому что потом ощутили привкус горечи – оттого, что Карстену удалось улизнуть; что он может вернуться в любой момент; что, возможно, в той моторке, которую они слышали, сидел кто-то другой.

Затем возник вопрос: Почему его не было на месте? Почему он не попытался остановить их? Аиша вела Иуду к тридцати сребреникам – почему же он ее так легко отпустил?

И отпустил ли?

Карстен ведь сам снабдил Молли зацепками, он хотел, чтобы она туда приехала. Но только она. Конечно, он мог сбежать из-за того, что увидел, что она не одна, – но как он мог это увидеть?

И разве это похоже на Карстена? Мужчину, который хладнокровно убил связанного человека только для того, чтобы подставить Бергера? Мужчину, который без малейших колебаний выколол глаза любопытному соседу?

Если бы Карстен хотел любой ценой удержать Аишу, он бы сумел это сделать. Но что-то произошло. Что-то изменило его планы.

Свадебная фотография с обведенными глазами молодоженов доказывала, что Карстен по-прежнему одержим Молли Блум. От Аиши он отказался. Но откажется ли от Молли?

Они долго ходили по домику на Фьердлонге, все глубже утопая в зыбучих песках вопросов, и так и не пришли к ответу, который бы удовлетворил их обоих.

А время шло.

Они не знали, в каком состоянии Аиша. Возможно, Карстен оставил ее умирать? И это капельница с ядом? Что, если он нашел более удобный путь к Али Пачачи и просто бросил ее? Они не знали, как долго она там лежала, может быть, с воскресенья, а может и дольше, возможно, целую неделю. Они не знали, когда в точности Карстен с Аишей покинули Тенсту.

Но один вопрос перекрывал все остальные: что им теперь делать с Аишей? Вызвать вертолет скорой помощи? Уведомить обычный морской полицейский патруль? Или предоставить СЭПО принимать решение? Но есть ли там кто-то в отсутствии Августа Стена, кто сможет профессионально защитить ее, кто имеет хоть примерные представления о ее роли в играх Триумвирата?

Бергер чуть не проговорился, чуть не произнес это слово. Ему приходилось держать информацию о видеозаписях Стена при себе. Слишком много вопросов было вокруг роли Молли во всем этом деле. Как она чисто технически попала на островок, где прятался Бергер? Кстати, как раз этот вопрос он задал и получил вполне разумный ответ: на резиновой лодке с подвесным мотором с глушителем от Ландсорта. Но имелись и более актуальные вопросы. Может ли он в принципе положиться на нее? Есть ли для этого хоть какие-то основания?

Он как будто оказался в толще воды.

Спасительным пузырьком воздуха, указавшим ему правильный путь, стала реплика Молли Блум:

– Мы должны в первую очередь подумать об Аише.

Бергер кивнул, развел руками.

– Больница? – спросил он.

Она тоже кивнула, но совсем по-другому.

– Так мы ее выдадим. Слишком много могущественных людей охотится за ней. К тому же она, по всей видимости, владеет кое-какой информацией.

– Ты хочешь сказать, что у тебе есть решение? – спросил Бергер.

…По телефону она говорила на улице, стоя на скользком камне, и ему удалось уловить обрывки слогов, не более того. Бергеру ничего не оставалось, как положиться на нее; это у нее точно хорошо получается – все, что связано с ее прошлым в СЭПО. Все, что касается теневых зон.

Он остался в доме один на один с Аишей, девушкой, которая не только была похищена первой из семи, но которая оставалась в неволе дольше всех, полностью во власти сначала одного, а затем другого преступника. Прошло уже два с половиной года с момента первого похищения; решающие годы для взрослеющего индивида.

Безусловно, она владеет какой-то информацией. Если ее все еще можно причислить к миру живых.

Бергер сел на край кровати, придвинул медвежонка поближе к Аише. Медленно провел ладонью по ее щеке. Все, что делает нас, людей, хорошими, делает нас одновременно и плохими. Все, что связано с нашей свободой, может легко обернуться ее противоположностью.

Вернулась Блум. У нее созрел план, на его реализацию требовалось время. Бергер должен был один пригнать моторку. Блум тем временем будет готовить Аишу к отъезду, сооружать временные носилки. Бергер пришвартуется на пустом причале у домика. Затем они вместе перенесут Аишу в лодку. Бергер встанет за штурвал, Блум будет штурманом. Они доберутся до Нюнесхамна. Потом поедут на старой «Вольво», которую угнала Блум, в заброшенную промзону недалеко от Ханинге. За руль сядет Бергер.

И вот они добрались до места. В назначенное время.

– Останови здесь, – сказала Блум с заднего сиденья.

Бергер остановился, попытался собраться с мыслями. Вообще, строго говоря, Молли Блум могла завести его прямиком в ад. Убить потихоньку, и никто ничего не узнает. Десятилетиями он будет считаться сбежавшим из страны, а потом дело закроют за давностью. Но нет, решил Бергер. Такого никогда не произойдет.

Молли никогда не сможет хладнокровно убить человека.

Это уж слишком.

Особенно близкого человека.

В очень слабом свете, который каким-то загадочным образом все же струился с абсолютно черного неба, они занесли носилки через покосившуюся дверь и вошли в здание, которое внутри оказалось вовсе не таким заброшенным. Оно просто выглядело так, будто его в спешке покинули рабочие. Было совершенно непонятно, какого рода производство здесь могло располагаться. Потолки высокие, как в церкви. К балкам подвешены цепи и канаты.

Из практически незаметной двери вышел мужчина. Как ни в чем не бывало. Самое удивительное, что одет он был в зеленый хирургический костюм. Он натянул резиновые перчатки, с щелчком отпустил их и спросил:

– Капельница у вас с собой?

Бергер уставился на него. Мужчина, в свою очередь, не одарил его ни единым взглядом. Блум подняла пакет от капельницы с носилок, которые они поставили на цементный пол, и протянула мужчине. Тот взял пакет, внимательно его рассмотрел, кивнул и произнес:

– Заносите ее.

И снова исчез за неприметной дверью.

Бергер подождал Блум. Они подняли носилки одновременно. И занесли Аишу Пачачи в маленькую комнатку, где пахло антисептиком. Не было никаких сомнений в том, что этот человек в костюме врача, который сейчас склонился над столиком с хирургическими инструментами, продезинфицировал всю комнату. Он был один, никаких ассистентов или медсестер. Не поднимая глаз, он указал на железную раскладушку, стоящую посередине комнаты, рядом с двумя электронными аппаратами, которые выглядели исключительно современными и дорогими.

– Положите ее туда.

Они так и сделали. Бергер старался не думать о том, что на уме у этого авторитетного с виду мужчины. Молли погладил руку Аиши.

– Подождите за дверью, – коротко произнес мужчина, беря в руки флакон со спреем, чтобы продезинфицировать после них воздух.

Дверь закрылась. Они снова стояли в огромном заводском помещении и смотрели друг на друга. Наконец Бергер произнес:

– А теперь объясни, что происходит.

Блум откашлялась, и Бергер воспринял это как намерение все честно рассказать.

Этот врач трудился в тех сферах, на которые не распространялось действие законной медицины. Вот и все объяснение, собственно. Молли встречалась с ним пару раз, когда работала тайным агентом, но тогда он сам ее находил, она даже имени его не знала. Причем разыскивал он ее при весьма необычных обстоятельствах.

Бергер поинтересовался, при каких именно.

У Молли Блум имелась целая параллельная тайная жизнь, и Бергер не был уверен, что хочет все о ней знать.

Во всяком случае, тактичность – это честно. Она даже не знала, как зовут врача. Его просто так и называли. Врач, с заглавной В.

Очевидно, он мог развернуть свою временную приемную где угодно и когда угодно. Если его об этом просил правильный человек. С правильными деньгами.

В работе СЭПО было много такого, о чем Бергер предпочел бы не знать.

Время застыло. Бергер и Блум смотрели друг на друга. Попытались найти, где можно присесть, чтобы немного передохнуть. В конце концов сели на пол. В двух метрах друг от друга.

– Плавки стали сюрпризом, – сказала Блум. – Этого я не предусмотрела.

Бергер громко рассмеялся. Совершенно искренне. Его смех прозвучал совершенно бесстыдно в этом похожем на храм заводском помещении. Когда эхо наконец стихло, он сказал:

– Что происходит вокруг нас, Молли? Кажется, мир сошел с ума.

– Этот мир существовал всегда, – ответила Блум. – Просто такие люди, как ты, впервые увидели его.

– Но люди, как ты, видели его всегда?

– Такие люди, как я, – часть этого мира.

Бергер кивнул и тут же покачал головой.

– На что мы теперь надеемся? Что она приведет нас к своему отцу?

Блум посмотрела на него ясным взглядом. Ему это понравилось.

– Все зависит от того, при каких обстоятельствах Август Стен перевозил супругов Пачачи из Хеленелунда. Успел ли Али предложить свое место? Или Стен просто приехал за ними?

– Август Стен – твой отец? – спросил Бергер.

А Блум подумала: «Точнее, был ли он моим отцом».

– Почему для тебя это так важно? – спросила она.

– Потому что тогда на кону оказываются гораздо более важные вещи. А то, что Стен исчез, ничего хорошего не сулит.

Блум попыталась уйти от дальнейших расспросов.

– Если Аише понадобится реанимация, что тогда будем делать? – спросила она. – И что мы будем делать, если с ней, наоборот, все в порядке?

– Я думаю над этим, – отозвался Бергер.

– Не похоже, – сказала Блум.

– Мое подсознание думает.

– Звучит страшно.

– Я не знаю, известно ли СЭПО о том, что я прячусь на острове. Например, есть пилот вертолета, который доставил мне коробки с вещами. И твой управляющий вертолетным транспортом оказался в курсе всего. Не думаю, что мое укрытие невозможно найти, ты ведь меня нашла. А в остальном это отличное место для консолидации. Какую бы ненависть я к нему ни испытывал. Кстати, я его ненавидел, пока был один, это совсем другое…

– …Нежели если мы там поселимся с тобой и Аишей?

– Ну, не то чтобы поселимся…

– Есть еще одно место… – задумчиво произнесла Блум.

– Я уже думал о лодочном домике. Но сейчас мы довольно далеко к югу от города.

– Как будто расстояния нас когда-то останавливали.

– Тогда у нас было нечто получше старой ржавой «Вольво».

– И что ты можешь предложить?

– Вопрос в том, какое место труднее найти: конспиративный дом СЭПО на островке или лодочный домик в Соллентуне. В домике Август Стен был, и Карстен тоже. К тому же на островке, разумеется, гораздо комфортнее. Это все равно что сравнить какой-нибудь лоукостер с бизнес-классом на Сингапурских авиалиниях.

– О которых ты, конечно, все знаешь.

– Достаточно того, что я все знаю о лоукостерах.

Блум подумала. Кивнула.

– Значит, если мы берем с собой Аишу для сложного допроса, ты предпочтешь остров?

– Меня поместили туда по какой-то причине, – ответил Бергер. – Мне по-прежнему интересно, по какой.

– Тогда лодочный домик станет нашим недостижимым небом, – сказала Блум. – Мы можем сидеть там и планировать будущее.

– Действительно, звучит недостижимо.

– Чего же добивается Карстен?

– Мое подсознание думает об этом непрерывно. Я с ним проконсультируюсь.

– Либо он действительно на мне помешан, – произнесла Блум. – Либо он ведет нас по ложному следу.

– Понимаю. Если он поймает нас на этот крючок, тем самым заблокирует нам другие пути. Как ты сама думаешь, он от тебя без ума? Должны ли мы воспринимать эту странную свадебную фотографию с оранжевыми глазами всерьез?

– Я с ним давно по-настоящему не общалась. Не знаю, что он теперь за человек. Даже не представляю.

– Но когда тебе понадобилось оружие, ты обратилась к нему. Он был первым, с кем ты связалась, выйдя из комы.

– Ты-то откуда знаешь? – возразила Блум.

– Ты помнишь полюс недоступности? – спросил Бергер. – Озеро Кобтояуре в национальном парке Падьеланта в Лапландии. Помнишь, как ты устанавливала там камеры?

– Хватит паясничать, это было всего несколько недель назад.

– Но ты ведь потом лежала в коме.

– Все равно помню.

– Август Стен сказал, что Карстен будет одним из наблюдателей. Он сидел по другую сторону камеры и видел нас. Тебя, меня. По словам Стена, в его отчетах явно сквозит зацикленность на тебе. И ненависть ко мне.

Блум молча кивнула. Бергер тоже молчал. На него навалилась усталость, сказывался недостаток сна. Наконец Молли произнесла:

– Как я понимаю, для нас чрезвычайно важно найти Али Пачачи. Хотя я точно и не знаю почему.

Бергер встрепенулся, внимательно посмотрел на нее. Теперь мыслительной деятельностью занялось не только его подсознание. Что ей вообще можно рассказывать? И не думает ли она сейчас примерно о том же? Похоже, за красивым фасадом «очаровательная Молли Блум» прячутся как раз размышления подобного рода.

Наконец Бергер с большой осторожностью начал:

– Пачачи – наш ключ к информации. Он возглавляет какую-то сеть, успешно раскрывающую джихадистов. Стен работал на одном конце цепочки, Нильс Гундерсен – на другом, на Среднем Востоке. Если мы сумеем сообщить Али Пачачи, что его дочь жива, он может раскрыть нам то, о чем не решается сказать сейчас. Это жизненно важные вещи, возможно, информация о готовящихся терактах в Швеции, а может, и еще более серьезные сведения. Мы поможем ему заговорить.

Блум медленно кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда мы на одной волне.

– Вполне может оказаться, что Аиша, или, по крайней мере, ее подсознание, знает, где находится ее отец. Или хотя бы подскажет нам, в каком направлении двигаться, а там уже мы сами додумаем.

Молли засмеялась. Искренне. Возникло что-то вроде равновесия. Позволяющего обоим передохнуть. Они смотрели друг на друга, пока не уснули.

Было неясно, как долго они проспали, но проснулись точно одновременно. От похлопывания рук в резиновых перчатках.

– Она спит, – сказал Врач.

– Значит, без изменений, – сонно пробормотал Бергер.

Врач посмотрел на него как на нечто, что кошка приносит в зубах.

– Вывод неверный, – произнес он строго. – Тогда она была без сознания, а теперь спит. Я поставил ей капельницу с питательным веществом, а также легким седативно-гипнотическим. Она сильно истощена, но не летально. Атрофия мышц средней степени, но мозг и внутренние органы не повреждены. Сильная степень утомления. Она бесконечно устала. При взвешенном питании и моционе, а также надлежащей терапии она встанет на ноги через неделю. Схему лечения я прилагаю. Ей повезло, что у нее изначально крепкое здоровье. Я выдам вам запас пищевых добавок и базовых медикаментов, в том числе антибиотики широкого спектра действия. В первые дни надо будет регулярно ставить капельницу с питательным раствором. Счет вышлю по электронной почте.

Как будто желая подчеркнуть, что это его последнее слово, Врач протянул им свою визитную карточку. Они взяли ее, а Врач вернулся в продезинфицированную комнату и начал собирать инструменты. Он даже не взглянул в их сторону, пока они поднимали носилки со спящей Аишей.

Выйдя в привычную темноту, Бергер переспросил:

– Седативно-гипнотическим?

– Это снотворное, – пояснила Блум.

Они осторожно погрузили носилки в старую «Вольво». Блум опять села на заднее сиденье и положила голову Аиши себе на колени. Бергер сел за руль, нагнулся, соединил пару контактов, услышал, как заворчал двигатель, обернулся и спросил:

– Ну что, готова к ночной навигации по шхерам?

27

Воскресенье, 6 декабря, 7:49

Было утро воскресенья. Ди уже несколько минут сидела за столом в своем кабинете в гараже. Парой часов раньше она проснулась и потом долго ворочалась в постели.

В конце концов она решила покинуть супружеское ложе, потихоньку вышла из спальни, наполненной громким храпом Йонни, окончательно проснулась, пройдя по ледяному полу первого гаража и вошла в свой кабинет.

Тут было намного теплее.

На столе перед ней лежало то, что разбудило ее и не давало снова уснуть. Две поздравительные открытки.

На левой – обведенная в кружок двойка, больше ничего, на правой – четверка в кружке. Даже по цифрам видно, что почерк один и тот же.

Открытка номер два – та, что из больничной палаты Молли Блум, а номер четыре – из домика с головой лося.

Она перевернула открытку с двойкой. Появился текст, написанный характерным мелким аккуратным почерком:

«На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы».

А ниже, еще более мелкими буквами в скобках:

«Иоан. 9:39».

Действительно, это цитата из Библии, хотя первые слова из тридцать девятого стиха девятой главы Евангелия от Иоанна отсутствуют. Целиком цитата должна выглядеть так: «И сказал Иисус: На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы». Но накануне, когда Ди бесконечно долго размышляла над цитатой, эта разница не казалась существенной.

Маленькие буковки написаны раздельно, как будто писал ребенок, или неграмотный, или слепой.

И что все это означает? Что на самом деле сказал Иисус? И какая связь? Ди открыла девятую главу, ближе к началу. Там Иисус исцеляет слепого. Он мажет глаза слепого брением из своего плюновения, после чего слепой прозревает. Но интересно то, что происходит дальше. Иисус называет себя Сыном Божьим и говорит о том, что пришел в мир, чтобы сделать слепых видящими, а видящих слепыми.

Видящих слепыми? А это зачем?

Понятно, что Иисус исцелял слепых, это благое дело, но зачем делать наоборот, зачем ослеплять видящих? Ди попыталась найти объяснение в Интернете.

Похоже, тут речь шла скорее об образном понимании слепоты и зрения. Духовное зрение и духовная слепота. Людей, которые думают, что видят, поражает слепота, вероятно, для того, чтобы они прозрели по-настоящему. Тут, похоже, идет двойное движение: от ложного видения, то есть жизни во лжи, к слепоте, а оттуда к истинному зрению, к жизни в правде.

Но это ничего не дает.

Ди попыталась уловить связь. Письмо с этой цитатой стояло на столике у кровати Молли Блум в больнице, пока она лежала в коме. Возможно, кто-то совершил акробатический трюк, залез по отвесному фасаду здания с помощью, скорее всего, веревки и, вися в темноте, каким-то образом открыл замок окна, которое, как утверждал персонал, в принципе не открывалось снаружи, затем залез в палату, чтобы поставить на столик письмо с бессмысленной, на первый взгляд, цитатой. А затем выбрался снова, не оставив после себя никаких следов.

А может быть, конверт уже стоял там и раньше? Остался от выброшенного старого букета? Если бы не письмо номер четыре, Ди, наверное, удовлетворилась бы следующим объяснением: какой-то полусумасшедший солдат из Армии спасения решил совершить добрый поступок для одинокой заблудшей души, лежащей в тоскливой кровати в палате тоскливой больницы.

Но письмо номер четыре – вот оно.

Не без некоторого самодовольства Ди мысленно вернулась к вчерашнему утру. Она внимательнее посмотрела на текст, и ее озарило. Не умственно отсталый, а, наоборот, умный человек не стал бы указывать источник. Библейские цитаты можно без труда найти в Интернете. «Иоан. 9:39» – это уже избыточная информация. По крайней мере, складывается впечатление, что писал это человек недалекий.

Если кто-то действительно залез в палату Блум, вычислил нужное окно в темноте, пошел на такой риск, – значит, все, что этот человек вывел аккуратным почерком, тщательнейшим образом продумано. Ди отбросила на время версию об Армии спасения и набрала в Гугле дословно «Иоан. 9:39».

Цитата появилась на самых разных языках. Бесконечное множество библейских сайтов. Но Ди не сдавалась. Дошла до тридцатой страницы. От изначального запроса уже и следа не осталось. Она переключилась на картинки. Появился коллаж из религиозных изображений, от отрывков текста из немецкой Библии шестнадцатого века до логотипа общины «Слово жизни», от божественного света, струящегося из облака, до порхающих голубков с оливковой ветвью в клюве, от рекламы вроде «Позаботься о теле, которое подарил тебе Господь» до кадров из фильма «Эмигранты». И еще кое-что, в самом низу: фрагмент карты с квадратиками вдоль береговой линии, продолжающимися дальше на суше.

Вздохнув, Ди нажала на это изображение и увидела буквенные и цифровые обозначения перед каждым квадратиком. Одно из них – «9:39».

Номер участка.

А как же «Иоан»? А вот, над обширным участком земли действительно написано «Иоан», в качестве подзаголовка. Ди открыла страницу, на которой была найдена карта. Сообщество совместной собственности. На острове в шхерах.

Дачный поселок под названием Иоаннохамн. То есть «Иоан. 9:39» означает «участок 9:39 в дачном поселке Иоаннохамн». На острове Утё.

На самом деле, на этот остров ходят рейсовые теплоходы. Ближайший отходит через час. Она будет у причала через двадцать минут. Успеет еще что-нибудь выяснить.

Ди выяснила, кто владелец участка. Попыталась связаться с этим Слободаном Ивановичем, попала на автоответчик неизвестного ей таксомоторного парка. Нашла информацию о ближайших соседях, позвонила. Одна соседка ответила. Она в данный момент не на острове, но знает, что Слободан обычно зимует в Белграде – «не переносит шведскую зиму».

Сидя в машине по дороге к причалу, Ди чувствовала, что начинает понимать Слободана, и понимание это лишь усилилось, когда она села на пустой паром, рассекающий все более тяжелые и плотные комья смешанного с дождем снега.

В домике Слободана Ивановича, на участке 9:39, она нашла голову лося и маленький конвертик. А в нем – небольшую открытку с обведенной в кружок четверкой на одной стороне. Которая теперь лежит перед ней, рядом со своей открыткой-сестрой. Ди перевернула ее и прочла то, что не давало ей покоя:

«I am but mad north-north-west. When the wind is southerly, I know a hawk from a handsaw».[7]

Гамлет, как она выяснила. Когда он притворялся безумцем. Шекспир и Библия на двух поздравительных открытках, цитаты выписаны одним и тем же мелким почерком. Но что все это означает? По столь скудным строкам невозможно ни о чем догадаться. Полное разочарование после точного попадания с островом Утё.

Такой спад после напряженного ожидания.

Возможно, тот, кто подписывал открытки, именно этого и добивался.

Где-то лежат письма номер один и номер три. Возможно, в них есть то, что наполнит смыслом письмо номер четыре. Но по большому счету, это не имеет значения. Кто-то пробрался в палату к Молли Блум, лежащей без сознания, для того, чтобы заманить кого-то, возможно, саму Блум, в пустой домик на Утё. А там – тупик.

Кто же станет затевать такое только для того, чтобы подразнить человека?

Интересно, преуспела ли Блум в поисках Бергера. Ресурсов у нее гораздо больше. Возможно, сейчас они уже вместе.

Ди долго сидела, глядя в пустоту, то есть на глухую стену гаража. Наверное, настало время сдаться, вернуться домой, лечь в постель рядом с храпящим Йонни, засунуть в уши беруши и ждать топота маленьких ножек Люкке. Ди решила – пора.

Она выдвинула верхний ящик, засунула туда конверты и открытки. В ящике уже лежала кипа бумаг. На секунду Ди остановилась, затем приподняла бумаги, взглянула на выписки со счетов, найденные в кабинете Августа Стена в Сольне. Она просматривала их уже не раз и никак не могла найти, за что зацепиться. Может быть, стоит попробовать еще раз, проработать каждую деталь.

Ди вздохнула. Остается надеяться, что семья сегодня будет спать долго.

Она разложила счета за мобильную связь справа от стола, а выписки операций по кредитной карте – слева. Села на пол и принялась за работу. Сначала кредитка.

Раздался телефонный звонок.

Где-то звонил ее мобильный, причем мелодия была совершенно незнакомая, видимо, Люкке развлекалась с сигналами. Мелодия звучала ужасно раздражающе, просто била по нервам – видимо, ее закачал в телефон какой-нибудь уставший от жизни инженер.

Наконец Ди удалось найти телефон. Подозрение зародилось в тот момент, когда она извлекла его из-под кучи бумаг, которые совершенно точно не трогала этим утром. Когда Ди увидела аппарат, он показался ей куском чуждой материи.

Ди ничего не оставалось, как мыслить рационально. У нее три мобильных телефона. Личный телефон, рабочий телефон и новый телефон.

То, что она сейчас держит в руках, – явно не личный телефон. Но и не рабочий. Это ее новый телефон. Телефон с фотографиями, сделанными в офисе СЭПО. На него еще никто не звонил.

На дисплее высветился «неизвестный номер».

Ди переждала еще один сигнал. Собралась с мыслями. Любопытство взяло верх.

Слишком уж она увлеклась.

– Да? – ответила Ди.

– Это Дезире Русенквист? – спросил мужской голос.

– А вы кто? – задала встречный вопрос Ди, хотя голос показался ей до боли знакомым. Где же она его слышала? Видимо, никак не вспомнить, потому что неожиданно услышать этого человека в своем телефоне.

– Это Юнас Андерссон, – представился мужчина.

Не было необходимости добавлять: «Начальник отдела безопасности и разведки СЭПО, оперативный начальник всей Полиции безопасности».

– Это личный номер, – осторожно произнесла Ди. – Он нигде не зарегистрирован.

– Прошу прощения, – сказал Юнас Андерссон. – Также мне очень жаль, что приходится звонить вам так рано воскресным утром.

– Мне так и не вернули мой рабочий мобильный, – пожаловалась Ди. – Сейчас для этого не самое подходящее время…

– Мы пытались, – прервал ее Андерссон. – Но на месте в отделении полиции вас не оказалось. Оказывается, вы в отпуске. Но, как вы уже, наверное, догадались, звоню я по другому поводу.

Ди почувствовала, что ей необходимо встряхнуться. По крайней мере, она может действовать так, как будто встряхнулась.

– Вы никак не можете знать этот номер, – сказала она.

– Мы можем намного больше, чем вы думаете, – ответил Андерссон таким же твердым голосом. – Но надо отдать вам должное, запасного мобильного я никак не ожидал. Однако когда наш дежурный техник в самые скучные ночные часы пересматривал записи с камер наблюдения, сами понимаете, что он там обнаружил.

«Вот черт», – подумала Ди.

Единственная мысль.

– И что вам нужно? – спросила она.

– Нам необходимо встретиться, – ответил он.

Прямо так и сказал.

– Согласна. У меня много вопросов, на которые хотелось бы получить ответ.

Оперативный начальник Полиции безопасности засмеялся. Потом откашлялся и сказал:

– Сейчас восемь двадцать две. Мы можем встретиться в десять на нейтральной территории?

– А что означает «нейтральная территория»?

– Кондитерская Тэссе.

«Что за черт?» – подумала Ди. А вслух произнесла:

– Окей.

Она уже собиралась повесить трубку, когда услышала:

– И еще, комиссар. Возьмите с собой мобильный телефон.

– Только если вы принесете мой, – произнесла Ди, тем самым ставя точку в разговоре.

28

Воскресенье, 6 декабря, 8:22

Возможно, это и было похоже на бизнес-класс Сингапурских авиалиний. Но самолеты-то всегда тесные. А конспиративный дом с единственной спальней на перспективу вряд ли можно назвать удачным вариантом. С другой стороны, будущее уже позади.

Бергер спал на полу, если это можно назвать «спал». Блум снова легла на диване, укрывшись парой дополнительных одеял, взятых с катера. Как показалось Бергеру, ей удалось поспать чуть больше, чем ему.

Оба уже давно встали и теперь допивали кофе после завтрака. Они старались двигаться как можно тише. Бергер уселся перед компьютером. Блум приоткрыла дверь в спальню, заглянула, затем вернулась, оставив щель, и села рядом с Бергером.

– Дыхание стало более ровным, – прошептала она.

Он кивнул, подался вперед, поближе к монитору, кивнул в сторону компьютера, шепотом ответил:

– Расследование СЭПО по поводу Тенсты. Пытаюсь понять, насколько далеко они продвинулись.

Блум кивнула, тоже подвинулась ближе к компьютеру, отпила кофе.

– Тебе о чем-нибудь говорит словосочетание «агент Мальмберг»? – спросил Бергер.

– Хм… Санна?

– Понятия не имею.

– Да, Санна Мальмберг – хороший сотрудник. Молодая, но отлично справляется. Хотя с чем ей сейчас работать?

– Похоже, она все время пытается выйти на контакт с Августом Стеном.

Блум кивнула. Бергеру показалось, что по ее лицу промелькнула тень. Скорее всего, просто померещилось.

– Больше ничего? – спросила она.

Не отрывая глаз от монитора, Бергер помотал головой.

– Похоже, никто всерьез не занялся выяснением личности владельца квартиры в Тенсте, несколько общих слов о Big Exit Ltd. По крайней мере, никто даже близко не подобрался к адвокатской конторе Pantoja & Puerta в Андалусии.

– Твой шантаж…

– Иногда приходится переступить через свою гордость, – сказал Бергер. – Во всяком случае, я не собираюсь разоблачать Роджера Корнби из Гибралтара. Думаю, он и так получил урок на всю жизнь. Но я, черт возьми, прослежу за тем, как он себя ведет.

– А что будем делать с адвокатским бюро? – спросила Блум.

– Вряд ли Карстен отправился в Испанию. Он ведь по-прежнему разыскивает Али Пачачи. Чтобы получить бабки, ему необходимо выполнить задание до конца.

– Неужели он действительно работает на ИГИЛ?

Бергер покачал головой и начал что-то набирать на компьютере.

– Посмотрим, что говорит агент Мальмберг. Вот, цитирую: «В настоящее время у расследования нет достоверных гипотез по поводу того, на кого работает Q. К работе подключены сотрудники отдела финансовых расследований, они прощупывают международную почву». Ну и абракадабра.

– Q? – переспросила Блум.

– Да, они называют его Q. Первая буква слова Quisling – предатель.

– Понимаю.

Слабый скрип заставил их обернуться в сторону спальни.

Как будто привидение. И в то же время совсем не похоже. Существо в майке и шортах, которое стояло в дверях, прислонившись к капельнице, с потертым медвежонком в руке, было самым настоящим человеком. Бледная и худая девушка с вопросительным выражением лица.

– Где я? – спросила Аиша Пачачи. – И кто вы такие?

Да, подумал Бергер. Кто мы такие?

А самое ужасное, что первая реплика, которую услышит Аиша на свободе, будет ложью. Бергер струсил, промолчал, предоставил возможность солгать Блум.

– Мы полицейские, – соврала она. – Я Молли, а это Сэм. Мы тебя вчера освободили, но над тобой по-прежнему висит угроза, поэтому мы сейчас находимся в секретном месте в Стокгольмских шхерах. Как ты себя чувствуешь, Аиша?

Девушка продолжала смотреть на них, все больше опираясь на капельницу. Бергер поднялся, подошел к ней, Блум последовала за ним. Они осторожно взяли ее под руки, развернули и повели обратно к кровати.

Уложили, глядя на ее маленькое птичье личико. Бледная кожа обтягивала выдающиеся скулы, взгляд ясных черных глаз блуждал по сторонам. Годы превратили длинные черные волосы в подобие гнезда.

– Попытайся успокоиться, Аиша, сейчас ты в безопасности, – произнесла Блум, стараясь говорить как можно мягче.

Похоже, ее слова подействовали: взгляд девушки перестал блуждать и сосредоточился на Блум. Бергер придвинул к кровати два стула и нажал кнопку записи на телефоне.

Функция диктофона.

– Где моя семья? – спросила Аиша.

Блум взяла Аишу за руку, подождала реакции. Аиша не стала выдергивать руку, но глаз с Молли не сводила.

– Твои родители в целости и сохранности, – сказала Блум. – Только никто не знает, где они находятся. Ты же видела своего второго похитителя? Ты ведь не все время была без сознания?

– Карстена? – спросила Аиша.

Бергер и Блум быстро обменялись взглядами.

– Да, Карстена, – подтвердила Блум. – Карстен ведь тебя спрашивал, где твой папа?

– Спрашивал ли он меня?

– Да. Он тебя обижал?

Аиша покачала головой.

– Нет, никогда. Он был… добрым… Странным, но добрым.

– Но он тебя спрашивал?

– Спрашивал. Я не отвечала. Я ни на что не отвечала. Говорил только он. Он был совсем другим. Не то что Вильям.

– Нам очень нужно найти твоих родителей, чем скорее, тем лучше. У тебя есть хоть какие-то идеи, где они могут быть?

Аиша снова покачала головой. Закрыла глаза.

Блум взяла ее вторую руку, сжала в своей.

– Если ты захочешь рассказать еще что-нибудь о годах, проведенных взаперти, мы будем очень рады. Но если тебе сейчас не до этого, мы все поймем. Когда все наладится, ты сможешь поговорить с настоящими профессионалами, психологами, психотерапевтами. Но, возможно, тебе станет легче, если ты расскажешь нам, как все было. Мы умеем слушать. И может быть, всплывет что-то такое, что поможет нам отыскать твою семью. Тогда вы сможете воссоединиться. В безопасном месте.

– Он был нашим телохранителем, – произнесла вдруг Аиша. – Я не понимала, зачем нам телохранитель.

– О ком ты сейчас говоришь? – спросила Блум.

– О Вильяме, конечно.

– Как он появился в вашей жизни?

– Появился внезапно, долго жил у нас дома, спал на диване, сторожил нас. Провожал меня в школу.

– Каждый день?

– Да. Но он не мог следить за нами всеми постоянно. Язид все же пропал.

– Твой брат?

– Да.

– Но Вильям у вас остался?

– Да, еще около месяца после исчезновения Язида. Мама с папой были просто раздавлены. Похоже, он уехал в Сирию. Воевать на стороне ИГИЛ. Но это так странно. Язид был далек от религии.

– Вы обратились в полицию?

– Нельзя было. Если он действительно туда уехал, он считается преступником.

– А ты продолжала ходить в школу?

– Да, а Вильям продолжал меня охранять.

– И вот настал конец учебного года…

– Да. Он ждал меня после выпускного. Но на этот раз все было по-другому. Он сказал, что нам нужно на время скрыться.

– Скрыться?

– Да, я немного удивилась, но поскольку уже начала доверять ему, согласилась с ним поехать. В машине он попросил у меня мобильный телефон. Я отдала. Мы приехали в дом в Мэрсте.

– Он забрал у тебя мобильный?

– Потом, уже в доме, отдал. Но я не могла позвонить родителям, он вынул сим-карту. Я спросила его, почему. Он ответил, что пока мне нельзя ни с кем связываться, поскольку сигнал могут перехватить.

– А он сказал, кто вам угрожает?

– Нет. Я довольно быстро поняла, что что-то не так. Когда я попыталась уйти, он сделал мне укол в вену. Очнулась я в камере.

– Ты знаешь, где находилась эта камера?

– В каком-то подвале. Я лежала, пристегнутая к матрасу. С такой вот штуковиной в руке.

Аиша стукнула по капельнице с такой силой, что пакет с раствором чуть не упал ей на голову.

– Как же меня достали эти капельницы! – крикнула она.

– Прекрасно тебя понимаю, – сказала Блум, сильнее сжимая ее руку. – Но тут просто питательный раствор. До тех пор, пока ты не начнешь есть сама. Хочешь перекусить? Закончим этот разговор? Или, может, сделаем перерыв?

Аиша покачала головой.

– Нет, – произнесла она. – Я хочу продолжить. Мне необходимо выговориться.

– Уверена? Тебе нельзя перенапрягаться.

– А я хочу перенапрячься. Я хочу жить, черт возьми. Свободно делать, что мне нравится.

Бергер и Блум неуверенно переглянулись. Конечно, Аишу внимательно осмотрел врач, причем не какой попало, но все-таки они имеют дело с пережившей сильнейшую травму жертвой похищения. Правильно ли они поступают? Возможно, ей нужна незамедлительная психическая и физическая медицинская помощь? С другой стороны, она неплохо держится. Судя по всему, Карстен обращался с ней гораздо лучше, чем Вильям. К тому же, ей самой явно не терпится поговорить, очевидно, она очень ждала настоящего разговора, возможности рассказать всю историю с начала и до конца. А им необходимо заставить ее думать, и возможно, если повезет, ее мысли наведут их на Карстена Бойлана и/или Али Пачачи. Поэтому взгляды, брошенные Бергером и Блум друг на друга, подтвердили: да, мы хотим продолжения. Мы готовы продолжить.

– Ты свободна, Аиша, – сказала Блум. – Никто тебя здесь не обидит.

– А ощущение такое, как будто меня похитили в третий раз.

Бергер слегка наклонился вперед и сказал:

– На самом деле все очень просто. Нам необходимо найти твоих папу и маму прежде, чем это сделает Карстен. Я тебе гарантирую, что ты не похищена. Мы находимся на острове в шхерах, этот остров принадлежит Полиции безопасности. Если хочешь, можешь гулять сколько угодно, когда немного окрепнешь. Сегодня прекрасный денек. Впервые за несколько недель выглянуло солнце.

Аиша взглянула на него, глаза ее блестели.

– Я с удовольствием погуляю, но сначала хочу рассказать.

Бергер кивнул, улыбнулся и откинулся на спинку стула.

Ему казалось, что прошла не одна неделя с тех пор, как он в последний раз улыбался.

– Ты лежала, пристегнутая к матрасу в подвале, под капельницей, – напомнила Блум.

– Да, – сказала Аиша. – Сначала я пыталась следить за временем. Камера была тесная, стены бетонные, новые на вид, с полной звукоизоляцией. Слабый свет, не понимаю, откуда он шел. Постоянно ощущение полудремы, мою одежду забрали, на мне была какая-то жуткая серая пижама. Пропитанный потом матрас, ведро в качестве туалета, капельница. Мерзкая еда. Через несколько дней мне удалось выдернуть катетер из руки. Вильям появился почти сразу, снова воткнул иглу, сказал, что если я не стану ее выдергивать, он не будет меня пристегивать. Шли дни, недели, он изменился до неузнаваемости; совсем не разговаривал, взгляд стал другим, одевался небрежно, даже запах изменился.

– Тебе удавалось следить за временем?

– Более или менее. По крайней мере, до тех пор, пока я не услышала хныканье.

– Хныканье?

– Откуда взять силы?

– Что ты хочешь этим сказать, Аиша?

– Как оставаться сильной, когда тебя бросают в ад в самый счастливый период твоей жизни? Я окончила девятый класс, передо мной были открыты все пути. А вместо этого – такое. Что мне было делать, черт возьми?

– Необходимо постоянное движение, – неуверенно предположила Блум.

– Поэтому я не могла позволить себе лежать пристегнутой. Поэтому мне пришлось подчиниться, не выдергивать катетер. В противном случае срабатывала своего рода тревожная кнопка. Мой дед сидел в Абу-Грейбе.

– В Багдаде? В тюрьме?

– Мама рассказывала. Это самое страшное, что можно себе представить. Перед смертью дедушка сказал две вещи. Первое: никогда не лежи без движения. Иначе зачахнешь. Поэтому я попыталась разработать для себя программу движений, которые можно выполнить с иглой в руке. Второе, что сказал дедушка: следи за временем. Но как можно следить за временем, если день ничем не отличается от ночи?

– Даже не знаю…

– Месячные! – воскликнула Аиша.

– Что? – не поняла Блум.

– Конечно, потом они прекратились. У меня уже бог знает сколько нет месячных. А тогда были. И я могла, по крайней мере, считать месяцы. К тому моменту, как я услышала хныканье, у меня прошло пять циклов.

– Точно, – кивнула Блум. – Ну конечно же. А ты умная девушка, Аиша.

– Потолок, а возможно и внешние стены не пропускали звуков. В отличие от внутренних стен. Наверное, там имелись еще камеры. Хныканье слышалось за стеной справа. Я приложила ухо к стене, прислушалась. Снова раздался приглушенный плач. Я крикнула. Один раз, два, три. Наконец послышался ответ. Теперь я была в подвале не одна.

Аиша замолчала, погрузилась в свои мысли. Блум не торопила ее. Потом, через некоторое время, осторожно спросила:

– Тебе ответили?

– Да, – сказала Аиша с улыбкой. Улыбка постепенно перешла в гримасу.

– Они погибли?

Блум погладила ее по руке и отчетливо произнесла:

– Никто не погиб, Аиша. Все выжили. Все семь девушек.

Аиша посмотрела на нее. По щекам беззвучно текли слезы.

Сдерживаемые на протяжении двух с половиной лет слезы рвались наружу. Время, которое невозможно вернуть, но которое можно наверстать. Бесконечно трогательное, можно сказать, красивое зрелище. Блум повернулась к Бергеру. Увидев, как он медленно закрывает глаза, она не смогла больше сдерживаться. Все происходящее вдруг навалилось на нее. На мгновение Молли Блум отбросила все маски.

То, что произошло с ними в тот миг на маленьком затерянном острове в архипелаге, не назовешь иначе чем божьей милостью. Миг, когда исчезло все прогнившее, исчезла двойная игра, вся ложь и фальшь. Все растворилось. Как им хотелось, чтобы это мгновение длилось как можно дольше.

В конце концов состояние зачарованности прервал голос Аиши:

– Это же вы, да?

Бергер открыл глаза. Увидел, как, незаметно вытирая слезы, открывает глаза Блум. Услышал, как она переспросила дрогнувшим голосом:

– Мы?

– Освободили их? Ведь правда, это были вы?

– Это не так важно, – сказала Блум. – Главное, что они на свободе. И что все они живы.

Аиша подпрыгнула так, что кровать затряслась. Резко села, облокотившись спиной о стену.

– Вот черт, вы ведь спасли их! Вы понимаете, что вы настоящие герои! – крикнула она.

Бергер громко рассмеялся. Ничего не мог с собой поделать. Видя, как жизнь постепенно наполняет худенькое тело девушки, он чувствовал, что и сам наполняется жизнью.

Он, такой безжизненный.

Блум косо посмотрела на него, но не могла скрыть улыбки.

Выдернув катетер из руки, Аиша продолжала:

– А теперь я хочу выйти осмотреть остров. Но сначала суп лаблаби. Тепси кебаб. Что-нибудь мясное. Боже, как же я соскучилась по хумусу! – Видя их удивленные лица, Аиша махнула рукой и сказала: – Только не говорите, что вы не приготовили ничего поесть!

29

Воскресенье, 6 декабря, 10:00

В один прекрасный день в конце девятнадцатого века у пробста Понтуса Перссона из Дальсланда родилась дочь. Девочку решено было крестить Хельгой. Окончив школу, Хельга переехала в Упсалу, чтобы получить педагогическое образование и стать учительницей домоводства. Она вышла замуж, взяла фамилию супруга – Седермарк – и, в возрасте тридцати лет, приобрела недвижимость на улице Карлавэген в Стокгольме. Там она открыла кондитерскую, которую назвала в честь своего родного городка в Дальсланде – Тэссе.

Кондитерская «Тэссе» не просто находится там и по сей день – в ней сохранились первоначальные детали интерьера. Ди рассматривала элементы лепнины на потолке и керамическую плитку – выглядело аутентично.

За отдельно стоящим столиком в глубине зала сидел оперативный начальник Полиции безопасности. Он был не один.

Заметив Ди, Юнас Андерссон тут же поднялся. Он представил ее сидящей рядом с ним женщине, которой на вид можно было дать лет тридцать.

– Комиссар Русенквист, это Санна Мальмберг.

Ди с легким удивлением поздоровалась с молодой женщиной. Непонятно, какова ее роль. Пока никаких объяснений. Не успели они сесть, как Юнас Андерссон попросил:

– Ваш мобильный, пожалуйста.

– Обменяемся? – предложила Ди.

Санна Мальмберг молча протянула рабочий телефон Ди, та, в свою очередь, отдала ей свой запасной аппарат.

– Я бы хотела, чтобы мне его потом вернули.

Санна Мальмберг по-прежнему молчала. Она набросилась на мобильный телефон Ди и, казалось, полностью растворилась в нем.

– Я позволил себе смелость заказать вам кофе, – сказал Юнас Андерссон, указывая на стоящую перед Ди чашку.

– Именно такой, как я люблю, конечно, – язвительно заметила Ди. – Красивый, но не слишком деликатный жест.

Юнас Андерссон засмеялся.

– Что еще за жест? – спросил он.

Ди сделала глоток. Кофе в точности такой, как она пьет обычно. Просто удивительно вкусный.

– Для чего мы встретились? – спросила она вместо того, чтобы отвечать.

Андерссон без проблем переключался с одной темы на другую. Он кивнул в сторону мобильного и сказал:

– В частности, для этого. А еще для того, чтобы проверить, чем вы занимаетесь во время дополнительного отпуска. Вторжение в кабинет высокопоставленного начальника СЭПО – это грубое преступление, минимальное наказание – два годы тюрьмы.

«Вот черт», подумала Ди. А вслух произнесла:

– Если бы вы собирались посадить меня, мы бы вряд ли встречались на «нейтральной территории».

– Я могу посадить вас когда и где угодно, уж поверьте, – сказал Андерссон, безрадостно улыбаясь.

– Так что вы хотите?

– Зачем вы ищете Августа Стена?

Ди внутренне улыбнулась, причем самодовольной улыбкой.

– Потому что с его исчезновением пропал и человек, который мне очень близок. Без помощи которого я бы никогда не раскрыла дело, за которое меня наградили дополнительным отпуском.

– Да, Бергер, – кивнул Андерссон. – Честно говоря, я ничего не знаю о Сэме Бергере.

– Хуже всего то, что и об Августе Стене вы, похоже, ничего не знаете. Хотя вы его непосредственный начальник.

Юнас Андерссон рассмеялся. Смех этот никак нельзя было назвать веселым.

– Тут все относительно, – сказал он.

– Это я поняла, – парировала Ди. – Между тем, поговаривают, что Август Стен – как Гувер. Джон Эдгар Гувер, возглавлявший ФБР на протяжении полувека, был неприкосновенен, поскольку имел компромат на каждого американского политика. С Августом Стеном, похоже, дело обстоит так же? Что у него, например, на вас?

– Лучший способ защиты – нападение, – холодно заметил Андерссон. – Я понимаю вашу стратегию, комиссар Русенквист. Если у Стена что-то и есть, то уж точно не на меня, уверяю вас.

– Значит, на другое высокопоставленное лицо. Иначе он не стал бы вести параллельную деятельность. Отдел разведки – такого ведь даже не существует.

– Тут тоже все относительно. Любая служба безопасности, достойная названия, предполагает наличие агентов со свободными функциями. Роль Августа Стена более чем свободна.

– Что у него такого есть?

Юнас Андерссон бросил взгляд в сторону погруженной в мобильник Санны Мальмберг.

– Вы прекрасно понимаете, что я не могу об этом говорить. Предлагаю вам довольствоваться тем, что он обладает доступом к фундаментальной для шведской разведки информации.

– Бермудский треугольник, – произнесла Санна Мальмберг, не отрывая глаз от телефона.

– Что? – переспросила Ди, в ту же секунду понимая, что Мальмберг вряд ли проговорилась, скорее всего, все шло по составленному заранее сценарию. Именно так и именно в этот момент должна была прозвучать ее первая реплика.

Бермудский треугольник.

– Некоторые называют это так, – сказал Андерссон. – Все, что оказывается в непосредственной близости к Августу Стену, исчезает бесследно. Похоже, Бергер тоже угодил в Бермудский треугольник.

– Что значит «исчезает»?

– Исчезают вещи, а потом появляются в измененном виде, а люди после своего исчезновения – в новых ролях.

– Но я не понимаю…

– Есть, – перебила Санна Мальмберг, незаметно для Ди протягивая Андерссону телефон.

– Хорошо, – сказал Андерссон. – Пересылай.

– Все? Там минимум тридцать фотографий.

– Мне нужна только эта. А остальное сохрани. И сотри все из памяти этого телефона.

– Эй, и все-таки вы должны мне объяснить… – возмутилась Ди.

– Мы ничего не должны, – возразил Юнас Андерссон, разглядывая свой мобильный. Наконец раздался сигнал. Он увеличил фотографию и удовлетворенно кивнул.

Потом наклонился вперед и сказал:

– А теперь послушайте меня внимательно, комиссар Русенквист. Для того, чтобы избежать наказания за то, что вы сделали, требуются исключительные обстоятельства. А благодаря этой жертве у вас, по крайней мере, появился маленький шанс. Не скажу, что мы полностью удовлетворены, но вы уже на шаг дальше от женской тюрьмы. Вы меня понимаете?

– Я вас понимаю. Но я могла бы, без сомнений, принести вам больше пользы, если бы знала, о чем вы говорите.

Глядя на нее в упор, Юнас Андерссон ответил:

– Судя по всему, вы с Бергером и Блум провернули блестящую операцию, хотя большая часть этого дела и пропала в Бермудском треугольнике. И поскольку вы в определенной степени помогли СЭПО, мы можем приоткрыть вам глаза на то, что происходит. Но только приоткрыть.

– Наполовину, – ляпнула Ди, и тут же пожалела.

Андерссон вскинул бровь, откашлялся и положил телефон на стол дисплеем вниз.

– То, что наш дежурный технический сотрудник обнаружил записи с камер с вашим участием, чистая случайность. А искал он нечто совсем другое, а именно запись прошедшей ночи. Когда офис Августа Стена подвергся более классическому нападению. Но записей с этой ночи не оказалось; грабителю удалось каким-то образом отключить камеру. Единственное, что у нас есть, – это результат ограбления. Пропал компьютер и некоторые записи. Копии всего содержимого компьютера у нас имеются, тут мы знаем точно, какая информация попала в чужие руки. К тому же он защищен надежным паролем. А вот что касается бумаг с записями, здесь у нас нет никаких следов, кроме смутных воспоминаний личного секретаря. А теперь еще вот это.

Юнас Андерссон перевернул телефон. На дисплее появился рабочий график со стеллажа Августа Стена, тот, что помог Ди вычислить Роя и Кента. Вокруг графика висело множество разноцветных листочков с записями.

Оперативный начальник СЭПО переключил на следующую фотографию, практически такую же.

– А тут уже никаких листочков. Теперь мы узнаем, что на них было написано и почему их украли.

– Благодаря мне, – сказала Ди, мысленно проклиная себя за то, что не рассмотрела как следует этот снимок.

– Благодаря вашим незаконным действиям, – уточнил Андерссон. – А теперь мы исполнили свой долг, скопировали ваши снимки и стерли их из памяти вашего телефона. Если окажется, что вы их где-то сохранили, это уже не наше дело.

Ди переварила его слова, потом ответила:

– Означает ли это, что вы хотите, чтобы я вам помогла?

– Если у вас сохранились копии, вы, конечно, можете внимательно взглянуть на эти бумажки, однако подозреваю, что совместные аналитические ресурсы СЭПО будут более эффективны. Но мне хотелось бы побольше узнать о вашей с Бергером совместной работе, в результате которой вам удалось освободить нашу бывшую сотрудницу Молли Блум. Как вы ее нашли, например?

– А, понимаю! – воскликнула Ди.

– Ну и…?

– С помощью СЭПО. Нам помог Август Стен через одного человека по имени Карстен.

– Хм, – пробормотал Юнас Андерссон. – И как именно все происходило?

– Это долгая история, – ответила Ди. – А что, этот Карстен – важная фигура?

– Я хочу узнать вашу долгую историю, Дезире. Получить ее в письменной форме, изложенную честно и подробно. Желательно вчера.

Ди изумленно посмотрела на него.

– Вы это серьезно? – спросила она.

– Что я хочу узнать всю историю? Да, совершенно серьезно.

– Что она нужна вам «желательно вчера». Так выражается менеджер среднего звена из салона сотовой связи, но никак не оперативный начальник СЭПО.

Андерссон засмеялся. А Санна Мальмберг даже бровью не повела. Андерссон наклонился над столом, протянул визитку и сказал:

– Отчет отправите Санне в течение двух часов, не позднее двенадцати. Надеюсь, он окажется намного лучше того, что вы писали для Отдела внутренних расследований. Лейф Эскильссон был очень вами доволен, но, подозреваю, вы обвели вокруг пальца весь их чертов отдел.

Ди внимательно наблюдала за женщиной, которая в течение всей встречи сидела с совершенно отсутствующим видом.

– Я все же думала, что это будет взаимовыгодное сотрудничество. Думала, вы просветите меня по поводу хода расследования исчезновения Августа Стена.

Юнас Андерссон громко вздохнул.

– Мы это, в общем-то, уже сделали, к сожалению.

* * *

Чувствуя что-то напоминающее угрызения совести, Ди припарковала машину на улице, подальше от дома, проскользнула в гараж через боковую дверь, услышала отчетливые звуки футбольного матча; скорее всего, когда Ливерпуль разгромил Эвертон в две тысячи девятом. То, что она приняла за угрызения совести, постепенно нарастало, и когда Ди вошла во второй гараж, раскрыло свою истинную природу. А именно – тут же исчезло, как только Ди увидела письменный стол. Осторожно ступая между распечатанными фотографиями, она подошла к столу и начала рыться в лежащих там кипах бумаг. Наконец нашла фотографию служебного графика, вокруг которого, словно пестрые спутники, располагались бумажки с различными заметками.

Ди достала лупу, рассмотрела бумажки, переписала на чистый лист. Все записи были сделаны карандашом, три можно отбросить сразу, списки покупок, расписание киносеансов, два листочка с номерами мобильных телефонов без каких-либо комментариев, одна с какими-то непонятными сокращениями и одна, розовая, со следующим текстом: «Не забыть: пон. н. 1234». Она-то и заинтересовала Ди.

Почерк, без сомнений, принадлежит Августу Стену. Тот же, что и на остальных бумажках. И ему надо что-то не забыть. «Пон.» может означать понедельник, не забыть что-то сделать в понедельник. 1234 может быть кодом, временем, суммой денег, наконец, просто набором цифр. Но что означает «н»?

«Не забыть: пон. н. 1234».

Ди еще раз просмотрела все записи, которые были на бумажках. Все вместе они просто ставили в тупик. Лучше всего позволить мозгу работать свободно, не мешая ему излишней осознанностью. То есть заняться пока чем-то другим.

Она взглянула на пол. Там лежали все распечатки фотографий, которые она сделала с мобильного в кабинете Августа Стена в Сольне. Справа от стола – счета за мобильную связь, слева – фактуры. Ди глубоко вздохнула, села на пол и принялась за работу.

Для начала кредитная карта. Операции за последний год, вероятно, с того момента, как официально поменялся адрес. Она уже просматривала их, месяц за месяцем. Но решила сделать это снова, более внимательно.

Если полицейские когда-то и занимались бессмысленной по определению работой, то именно такой: скучные копания в бумагах, постоянные перепроверки, сравнения цифр.

Вот две операции за сентябрь.

И сравнение цифр уже не кажется таким бессмысленным, а копание в бумагах – безутешным. Приглядевшись, Ди поняла, что на одном из сентябрьских счетов указан другой номер кредитной карты. Наверное, небрежность, опечатка. Имя одно и то же, Август Стен, а номер другой.

Ладно, подумала она. Ничего странного. Естественно, у такого человека как Стен не одна кредитная карта. Однако чеки по второй кредитке он хранит не в офисе, за исключением этого единичного, по-видимому, упущения. Почему?

Странно, что она прежде этого не заметила, но, с другой стороны, там разница всего в паре цифр. Карточка, зарегистрированная на домашний адрес Стена в Эппельвике, а в качестве адреса для направления счетов указан адрес СЭПО. И отличаются только несколько цифр в номере счета.

А также места, где снимались деньги.

Никаких оплат карточкой, только четыре эпизода снятия наличных в разных банкоматах, по одному в неделю. Причем в различных местах провинции Уппланд.

Ди задумалась. Уппланд – это вообще где?

Немного стыдясь своей неосведомленности, она констатировала, что деньги снимали в Энчепинге, Римбу, Гимо и Эстерволе. Ди нашла в компьютере карту, обозначила точки, посмотрела на получившуюся фигуру. Задумалась.

Это все, что у нее есть. В течение сентября четыре раза снималось по пять тысяч крон в разных местах Уппланда. Двадцать тысяч наличными в месяц, причем регулярность, с которой снимались деньги, заставляла предположить, что речь шла не только о сентябре, но, вероятно, и о предыдущих и последующих за ним месяцах.

Она сравнила с другими чеками. Там картой пользовались более разнообразно, как обычно и делают люди: ею расплачивались в продуктовых магазинах, на заправках и в алкогольных супермаркетах. Обычные операции с банковской картой.

А вот по второй карте – совсем другое дело.

Ди отодвинула стул и переползла на коленях к счетам за мобильную связь. Речь шла о трех мобильных номерах, что неудивительно для человека такого калибра. Ди сравнила даты, нашла пару разговоров, совпадающих по дате со снятием денег. Обвела номера телефонов, но тут же поняла, что все это бессмысленно: человек, снимающий деньги в банкомате, совсем не обязательно должен был одновременно звонить кому-либо, скорее наоборот. Он же и так был занят. И все же есть тут какая-то связь, которую ей никак не уловить.

Ди подняла глаза. Чем я занимаюсь, подумала она.

Главной ее задачей, которую она сама же перед собой и поставила, было найти Сэма Бергера, который, возможно, скрывался совершенно добровольно. При этом многое указывало на то, что СЭПО защищает и укрывает его. Единственным начальником СЭПО, с которым Бергер вступал в контакт, был Август Стен, бывший шеф Молли Блум.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что Август Стен тоже исчез, – и тут непременно должна быть какая-то связь. У Стена имелась вторая кредитная карта, которой он, вероятно, пользовался сам, причем тайком, в разных местах в Уппланде.

Может быть, тут замешана женщина? Тайная любовница? Или любовник? Что, если Стен, примерный семьянин из Эппельвикена, раз в неделю отправлялся на поиски эротических приключений в различные городки Уппланда – опять же, почему именно Уппланда? – снимал номер в отеле, платил наличными, чтобы не засветиться, и предавался неземному наслаждению? Тогда один из номеров точно принадлежит этой самой любовнице. И не было ли это удачным местом для того, чтобы спрятать человека? Например, Сэма Бергера? Если у Августа Стена, как выразился Юнас Андерссон, «очень свободная роль» в СЭПО, тогда дом любовницы – просто идеальное место, чтобы держать Бергера под контролем.

Бермудский треугольник. Что же это такое? Бергер ведь там пропал? В уппландском бермудском треугольнике?

Ди просматривала номера мобильных телефонов, один за другим. Из них пара знакомых, Роя и Кента, а еще как минимум четыре незнакомых, но регулярно повторяющихся. Ни один из них не совпадает с номерами на бумажках с напоминаниями. Возможно, именно мысль об этих чертовых номерах заставила Ди зацепиться взглядом за один конкретный разговор из длинного списка. А может быть, цифры, указывающие время. Вот он, входящий звонок на телефон Стена, в понедельник.

В двенадцать тридцать четыре.

Разговор продолжался три минуты, и было это пару понедельников назад, в ноябре. Август Стен не забыл.

«Не забыть: пон. н. 1234».

А вот что он забыл сделать, так это убрать бумажку со стеллажа в своем кабинете.

А может быть, об этом надо было помнить каждый понедельник? Что, если «н» именно на это и указывает?

Н – нечетные? В отличие от Ч – четные?

Ди просмотрела список и действительно обнаружила закономерность. Конечно, с разных номеров, но звонили ему каждый второй понедельник, по нечетным неделям, ровно в двенадцать тридцать четыре. В глаза бросилась еще одна закономерность. Два раза подряд звонили с одного и того же номера, затем номер менялся. То есть раз в месяц новый телефон. Ди вернулась к распечатке звонков. Номер, с которого звонили в тот последний понедельник, использовался всего один раз. Вероятно, он все еще существует. Ди обвела его жирным маркером.

На этом номере и надо сосредоточиться.

Колени ныли. Она поднялась. Посмотрела на открытую в компьютере карту. Вдруг начала рыться в ящиках, достала несколько сложенных карт. Растирая колени, развернула одну из карт, снова опустилась на колени. Отметила крестиками четыре населенных пункта, где снимались деньги: Энчепинг, Римбу, Гимо и Эстервола. Получился как будто круг. Замкнула его, круг вдоль внешних границ Уппланда. Посередине – город. Крупный город.

Посередине круга – Упсала.

Ди проследила взглядом в южном направлении, к Стокгольму и дальше, к шхерам. К южному архипелагу. Вот он, Утё.

На письменном столе лежала большая линейка. Ди встала, взяла ее, снова опустилась на колени – блин, пора обзавестись наколенниками – и положила линейку на карту. Провела прямую линию от Утё к центру круга, к Упсале.

Никаких сомнений по поводу направления. Стороны света.

Норд-норд-вест.

Ди встала, выдвинула ящик стола, достала обе открытки. Перевернула ту, что была помечена четверкой. Прочла реплику Гамлета:

I am but mad north-north-west. When the wind is southerly, I know a hawk from a handsaw.

Как все сложно.

Вдруг зазвонил мобильный телефон. В трубке – уверенный мужской голос:

– Просто хотел напомнить, что у вас осталось пятнадцать минут.

– Что? – не поняла Ди.

– Пишите свой рассказ, – сказал оперативный начальник СЭПО.

30

Воскресенье, 6 декабря, 13:18

Солнце и правда светило вовсю. Между маленькими островками сверкало и переливалось золотом море. Освещенный пляж отливал последними бликами ушедшего лета.

Запрокинув голову, Аиша Пачачи ловила солнечные лучи, с закрытыми глазами вдыхала богатый кислородом морской воздух. Бергер и Блум наблюдали, словно в прямом эфире, как ее худенькое тело вновь наполняется жизнью. А какой у нее был аппетит! Им приходилось удерживать ее, чтобы соблюсти все предписания Врача.

Она выжила. Два с половиной года в неволе, и все же она жива. Выдержала весь этот ад.

Аиша опустила взгляд на плюшевого медвежонка, сидящего у нее на коленях, и сказала:

– Поверить не могу, что у вас в холодильнике нашелся и хумус, и все остальное.

– Это все Молли, – честно ответил Бергер. – Мы по дороге заехали в ресторан, где можно заказать еду навынос.

– Хотя я не уверена, что он иракский, – сказала Блум.

Аиша улыбнулась, посмотрела на море.

– Вон там, – произнес Бергер, – Если ты проследишь взглядом за моим указательным пальцем, между островами, прямо перед линией горизонта, находится самое глубокое место во всем Балтийском море. Называется Ландсортская впадина. Полкилометра глубиной. Даже не представить себе, настоящая преисподняя.

– Ну, в преисподней я побывала.

Бергер засмеялся.

– А я добрался только до середины. Но и там уже было достаточно темно и холодно.

– Вернемся в дом? – предложила Блум.

Девушка кивнула, продолжая улыбаться.

– Я хочу увидеть маму и папу, – сказала она.

– Мы над этим работаем, – глухо отозвался Бергер.

Они медленно побрели через остров. На Аише была запасная одежда, которая нашлась в конспиративном доме, и хотя вещи были явно ей велики, они на удивление шли ей. Они миновали спущенный надувной плот Молли, валявшийся в кустах рядом с сиротливым мотором.

Они старались по возможности идти вдоль самого берега. День, действительно, выдался чудесный. Воздух был оглушительно чист. Земля дышала свежестью.

Показался причал, лодочный сарай, потом сам дом. Пройдя через винный погреб, они оказались в большой комнате.

– Не хочешь прилечь, Аиша? – спросила Блум.

– Належалась, – ответила Аиша, покачав головой.

Они с Бергером устроились на диване, Блум осталась стоять.

– Хочешь чаю? – спросила она. – Или кофе?

– Никогда не пила кофе! Было бы интересно попробовать.

Два с половиной года вычеркнуты из жизни, подумал Бергер. Как раз те два с половиной года, когда люди обычно начинают любить кофе (хотя далеко не только его).

– На всякий случай чаю тоже заварю, – сказала Блум и отправилась на кухню.

Бергер включил диктофон на мобильном, поймал на себе острый живой взгляд Аиши и задумался о времени. О том, как убегающее время забирает с собой жизненные силы. А потом пришла мысль, которая явно свидетельствовала о приближающейся старости.

Он подумал: Youth is wasted on the young[8].

– Хочешь еще что-нибудь рассказать? – спросил он.

– Не уверена, что хочу туда возвращаться, – ответила Аиша.

– Как Карстен с тобой обращался? Ты сказала, что он добрый…

– Это если сравнивать с Вильямом. Но он думал, что я в полной отключке, совсем не в себе. А я просто сроднилась с этой ролью. За годы жизни у Вильяма мозг просто растворился. Поэтому Карстену было наплевать, как много я понимаю из того, что происходит. А я ничего не говорила. Я притворялась растением, так было намного проще. Так что разговаривал в основном он. Много говорил о мире, который постепенно угасает. О том, что тело и мозг у него в отличной форме, но ему нужна помощь, чтобы снова начать видеть. Цитировал Шекспира. Что-то вроде «Макбесс».

Бергер еле сдержался, чтобы не прыснуть.

– Мы ведь сейчас говорим о квартире в Тенсте, правда? – спросил он.

– Понятия не имею. Но какая-то квартира, да. Жалюзи на окнах были почти все время опущены. А в те считанные разы, когда он их поднимал, я видела высокие дома.

– Он тебя привязывал?

– Нет, но дверь в мою комнату запирал. Там не было окон. Кричать или пытаться выбраться бесполезно.

– А пчелы были?

– Что было?

– Пчелы. Животные. Насекомое такое – пчела. Ничего такого не было?

– Ну, была картинка с ульями.

– Да, с закатом, кипарисами, соснами, белыми домиками, осликами, желтыми цветами, морем, Гибралтарской скалой. И толстенная книга – собрание сочинений Шекспира, на столике в гостиной.

– Ты там был?

– Да, довольно вскоре после того, как Карстен тебя оттуда увез. Он вообще много раз тебя перевозил, Аиша.

– Вильям перевозил нас два раза. Карстен тоже два. Да еще вы один. Так что я побывала пленником в шести разных местах.

Бергер кивнул и перечислил, загибая пальцы:

– Мэрста, Больста, Хеленелунд, Тенста, Фьердлонг, ну, и этот остров. Хотя тут ты вовсе не пленница.

– Докажи, – сказала Аиша Пачачи.

Бергер улыбнулся.

Доказать он не мог.

В частности потому, что она, скорее всего, была права.

Аиша действительно находилась у них в плену.

Вошла Блум с подносом, на котором стояли чашки с дымящимися напитками. Аиша наклонилась и понюхала кофе в ближайшей чашке. Поморщилась.

– Думаю, тебе лучше добавить молока, – предложила Блум и как следует разбавила кофе молоком.

Аиша отпила, снова поморщилась. Отпила еще немного. Сделала удивленное лицо. Потом попробовала еще.

– Вкусно, – сказала она.

– А что-нибудь еще помнишь? – спросил Бергер.

– Ничего не происходило. Карстен часто уходил. На работу. Я сидела взаперти. Думала, мне как-нибудь удастся выбраться, но дверь тщательно запиралась.

– А потом что-то произошло, пару дней назад…

– Да, он запер меня без объяснений, раньше такого не случалось. Я слышала, как он там возится снаружи. Потом он вошел в мою комнату и сел у кровати. Выглядел он как-то иначе, позже я поняла, что из-за очков.

– Из-за очков?

– На нем были другие очки. С более толстыми линзами.

– Он присел у твоей кровати, чтобы поговорить с тобой?

– Да. Он сказал, что мы переезжаем и что будет лучше, если я в это время буду спать.

– Ты действительно уснула?

– Последнее, что я помню, – он взял в руки шприц. А потом я проснулась уже в другой кровати. Под капельницей.

– И где стояла эта кровать?

– Не знаю. Но Хагар была со мной. Думаю, он понимал, что без нее я бы умерла.

– Хагар?

Аиша приподняла плюшевого медвежонка.

– Привет, Хагар, – произнес Бергер несколько натянуто.

– Хагар тоже говорит тебе «привет». И спрашивает, кто ты такой.

Бергер засмеялся.

– Я бы и сам не отказался узнать. Что происходило в той новой кровати? Ты продолжила спать?

– Больше он мне не разрешал вставать. Я почти все время спала. Вокруг – ни души, полное отсутствие звуков. Так тихо бывает только в глухой деревне. В детстве я пару раз ездила в деревню, и вот как раз у старого дядюшки моей мамы было так же ужасно тихо. Никаких многоэтажек. Я пару раз смотрела в окно, а там одна вода. Почти все время было холодно, и мне казалось, что вода должна замерзнуть. Но она так и не замерзла. Я хочу к маме.

Бергер посмотрел на Блум. А она – на него. Он коротко кивнул. Блум сказала:

– Мы делаем все возможное, чтобы отвезти тебя к твоей маме, Тахере. Но для начала надо ее найти. Раз уж ты все равно вспоминаешь, можешь описать свое детство?

Аиша посмотрела на нее, помолчала, потом ответила:

– Хорошее детство. В центре Хеленелунда. На улице Стюпвэген.

– Знаю, – сказала, улыбнувшись, Блум. – Интересно, ты поверишь мне, если я скажу, что и Сэм, и я выросли в Хеленелунде?

– Да ладно! А где именно?

– Мы оба учились в школе Хеленелунда, у нас разница в возрасте – всего год.

– Я вырос в небольшом доме на улице Тальвэген, – сказал Бергер. – А ты, Молли?

Прозвучало инфантильно. Нелепо. Молли смерила его скептическим взглядом.

– Эдсвикен.

– Фу, – сказала Аиша. – Золотая молодежь. Снобы из особняков.

– Да, так оно, наверное, и было, – спокойно согласилась Блум. – Но у меня были друзья и на Пильвэген, и на Стюпвэген. А у тебя были друзья, Аиша?

– Полно! – Аиша даже подпрыгнула в кровати. – Интересно, как у них сложилась жизнь.

– Тебя все будут считать просто героем, когда вернешься домой, – сказала Блум. – О тебе напишут в газетах. Друзья от тебя отходить не будут. О тебе не забыли, Аиша, вот увидишь.

– Надеюсь. Я ужасно соскучилась по Ракель и Набиле. А еще по Йонне. И Милану.

– Здорово, когда столько друзей, – сказала Блум с неподдельным энтузиазмом. – А у твоих родителей тоже было много друзей? Вы часто ходили в гости к их приятелям и родственникам?

– Не особенно. Но к нам приходили довольно часто. В основном мужчины, одинокие мужчины. Мы с Язидом с ними не общались. Понимали, что тут какие-то секреты. Они садились с папой на кухне и подолгу разговаривали.

– Значит, вы всей семьей редко куда-то выезжали?

– Почти никогда. Буквально пару раз, да и то с большой осторожностью. Мне хотелось больше времени проводить с двоюродными братьями и сестрами, но папа с мамой говорили, что это очень сложно, а то и невозможно. И все-таки несколько раз мы с ними виделись. И с дядей Салемом, конечно. Как раз в деревне, где царила такая тишина. Хотя организовать такое было еще сложнее.

– Расскажи немного о своих двоюродных сестрах и братьях.

– Это было в Альбю. Они на самом деле не приходились нам кузенами. До того, как мама с папой переехали в Хеленелунд, когда Язид был совсем маленьким, они жили в Альбю. Папа работал в пиццерии у человека по имени Мухтар, они стали друг другу практически братьями. У Мухтара было много детей, и мы называли их двоюродными братьями и сестрами, хотя они не были нам родней. Но нам с Язидом не давали видеться с ними так часто, как нам этого хотелось.

– А ты помнишь, где именно в Альбю это было?

Оставив мобильный с включенным диктофоном на столе, Бергер отошел к компьютеру, набрал в поисковике «Мухтар, пиццерия, Альбю».

– Помню только высокий дом. У них был большой балкон, мне кажется, на последнем этаже. С видом на озеро.

Бергер кивнул в сторону компьютера, нажал на кнопку мышки.

– А как твой папа относился к Мухтару? – спросила Блум. – Их разговоры были такими же секретными, как с теми мужчинами, что приходили к вам домой?

Аиша задумалась.

– На самом деле секретными были наши поездки туда. Мы парковались за несколько кварталов и все такое. Мне кажется, у папы с Мухтаром были скорее дружеские отношения. Очень здорово, но довольно необычно по сравнению с тем, как он общался с остальными мужчинами. Мухтар ужасно вкусно готовил, в том числе делал лучшую пиццу. Не то что мой папа, он совсем не умеет готовить.

– Ты знаешь, кем работал твой папа?

– Ну, он работал из дома. Все время дома сидел. Что-то с компьютерами. У папы была своя фирма.

Бергер продолжал набирать что-то на компьютере.

В исторической справке об Альбю ему действительно удалось найти владельца пиццерии по имени Мухтар Надим. Но четыре года назад он продал пиццерию, и с тех пор о нем не было никакой информации. Многообещающе. Зато удалось выяснить, где проживала семья Мухтара Надима раньше. Бергер открыл сделанную со спутника фотографию, увеличил ее. Балкон, действительно, огромный. И оттуда, без сомнений, хорошо видно озеро.

Нынешним владельцем квартиры оказался Амьяд Сулака с двумя номерами мобильных телефонов.

Естественно, чисто теоретически существовала вероятность, что Амьяд Сулака и был Али Пачачи, профессором из Багдада. Или что Сулака работал на Стена и прятал у себя супругов Пачачи. Во всяком случае, было бы логично, если бы Стен решил не прятать семью Пачачи в обычной конспиративной квартире СЭПО.

Без сомнений, лучше всего будет вытянуть из прошлого что-то такое, что не отразилось ни в каких бумагах.

Бергер взял старый телефон для спутниковой связи и выскользнул из спальни.

– Как ощущения? – спросила Блум.

– Я на свободе, – ответила Аиша. – Так что все замечательно.

Вошел Бергер, покачал головой:

– Я только что разговаривал с Амьядом Сулака из Альбю. Он живет там в бывшей квартире Мухтара. Похоже, это какой-то жуткий криминальный элемент. Торговля наркотиками, насилие.

– На самом деле, неплохое прикрытие, – заметила Блум.

– Вряд ли…

Блум поморщилась, пытаясь что-то вспомнить. Потом спросила:

– Ты, кажется, еще что-то сказала, Аиша? Деревня, полная тишина? Дядя?

– Да, мамин брат Салем.

– Ты еще сказала, что его навещать было еще сложнее. Почему?

– Он жил так неудобно, в полнейшей глуши, в маленьком домике в деревне. Там всегда было тихо. Папа парковал машину ужасно далеко от дома. Потом мы шли пешком, дома виднелись лишь изредка, а так – сплошной лес. Мы ездили туда всего несколько раз.

– Ты знаешь, где именно это находится?

– Пытаюсь вспомнить. Он переехал из близлежащего района многоэтажек, так радовался, что у него теперь свой дом. Он, похоже, действительно был маминым братом, хотя и жутко старым. Какой-то весь морщинистый. У него дома висели фотографии родни, на одной из них моя мама маленькая в Ираке. С Хагар в руке. Хагар мне досталась от мамы. Она была такая хорошенькая в детстве.

– Хагар?

– Ты что, Хагар – это же игрушка, при чем тут детство? Что с тобой?

– А, значит ты говоришь о маме, – произнесла Блум с гримасой, которая показалась Бергеру знакомой. – Твоя мама была очень хорошенькая в детстве. Ты это знаешь, потому что видела ее на фотографии у дяди.

– Да, у Салема, – подтвердила Аиша с обиженным видом.

– А какая у Салема фамилия?

– Не знаю, все держалось в тайне. И сам дядя Салем казался странным. В Альбю мне нравилось намного больше.

– Больше, чем где?

– Вы что, не видите, я пытаюсь вспомнить!

– Не волнуйся, – успокоил ее Бергер, – у нас много времени.

Наморщенный лоб Аиши внезапно разгладился.

– Суннерста! – воскликнула она.

Бергер и Блум переглянулись. Потом оба покачали головой. Бергер вздохнул, встал и направился к компьютеру. Остановился, услышав слова Аиши:

– Думаю, я вспомнила бы дорогу от многоэтажек.

– Отлично, – похвалила Блум, погладив Аишу по руке. – А как называется этот район высотных домов, помнишь?

– Думаю, да. Но не уверена.

– Уверена, ты сейчас вспомнишь, Аиша.

Аиша Пачачи закрыла глаза. Зажмурилась сильнее. Потом лицо ее разгладилось, и она произнесла:

– Готтсунда.

Бергер и Блум снова обменялись взглядами. На этот раз по-другому.

– Готтсунда, – повторила Блум. – Ты хочешь сказать…

– Да, – подтвердила Аиша. – Это Упсала.

31

Воскресенье, 6 декабря, 15:12

Своеобразный покой. Ожидание очевидного. Убежденность.

Дорога, которую он не нашел. Пусть они поработают. Они лучше, чем он. Лучше, но не умнее. Лучше именно в этом.

Неподвижная мерцающая красная точка на мониторе. Никакого движения с тех пор, как она появилась. На маленьком острове.

Одна из классических стратегий. Притвориться слабым. Сделать вид, что проиграл. Пробудить в них дерзость и самоуверенность. Создать мнимое ощущение надежности. А потом выжидать. Ждать, пока красная точка сдвинется с места.

Карстен сидел в безликом номере отеля где-то на пересечении двух дорог, ведущих в Европу. Он ждал.

Как и в течение многих бессмысленных лет до этого. Было и что-то хорошее, но Карстен не смог его удержать. Потерял то, что уже было в руках.

Не что-то, а ее.

Потерял ♀.

Youth is wasted on the young.

Быстрый развод, потом пустота. Зрелый мужчина поймал его, пока он странствовал по пустыне, разглядел его. Мужчина, который легко сканировал всю страну, у которого был удивительный нюх на таланты, потерявшие в жизни ориентиры. Наверное, этот мужчина искал через цирковую школу, ему нужно было физическое совершенство. Которое он и нашел в бывшем муже своей приемной дочери, дрейфующем по жизни без всякой цели. Август Стен, приемный отец бывшей супруги, с которым она никогда не была особенно близка. Еще одно событие, напоминающее чистую мысль. Без предупреждения Стен забросил его в мир, где ему пришлось карабкаться и изворачиваться, чтобы открыть то, что никак не открывается.

И это только часть. Ничтожная часть.

Карстен стал внедренным агентом, сразу же попал в водоворот торговли людьми, был вынужден иметь дело с сексуальным рабством, которое – прямо у нас под носом, в цивилизованной Швеции – процветало пару лет, прежде чем его полностью «сбросили со счетов». Албанская мафия именно так и выразилась. Сбросили со счетов. Сколько смерти он видел, сколько страданий. Из него выбили остатки веры в человечество, не оставили ни тени надежды, а заполнить пустоту, кроме наркотиков, было нечем. Албанцам дали по-шведски короткие сроки, они уже давно снова в деле, в этом порочном круге, который было так трудно разорвать и который так быстро нарастает вновь. Воспоминания об отравлении. На смену наркотикам пришла засасывающая пустота. Желание умереть. Путешествие. Пустота постепенно заполнилась, по крайней мере, достаточно для того, чтобы захотеть жить – Андалусией, верными пчелами. И Августом Стеном, который снова взял его под свое крыло. Годы верности, настоящей верности Стену, который стал для него образцом и спасителем. Интересно, куда он подевался.

Почему Стен уже не так усиленно его разыскивает?

Карстен заметил бы хоть какие-то следы.

Годы верной службы. Повышение квалификации. Необходимая компетенция, чтобы работать в цивилизованной стране. Профессиональные будни нельзя было назвать серыми, но они стали более предсказуемыми и понятными. Карстен не то чтобы жил полной жизнью, но, по крайней мере, был высококлассным профессионалом, заключенным в физически идеальную оболочку осознанием того, что все уже позади. У него был шанс, и он его не использовал. Однако оболочка выжила, оболочка вокруг пустоты. Его карьера в СЭПО шла в гору.

Карьера – это все, что у него было в тот момент, когда поставили диагноз.

Стен позволил ему остаться, хотя болезнь глаз совершенно очевидно развивалась. Карстен стал носить на работе очки с толстыми линзами. И тут поступило предложение, от которого он не смог отказаться.

Se vende.

Продается вилла над ульями.

Вилла с огромной террасой.

Слежка за ♂ и ♀ в глубине страны. Тошнота при виде их близости. Предательство. Как можно дать браку срок всего в три месяца? Теперь открылись новые возможности. ♀ станет его глазами. А ♂ умрет.

Любить и ненавидеть одновременно – как такое вообще возможно? Желание быть рядом и вместе с тем навредить. Отравить. Насколько больным должен быть человек, чтобы испытывать такие противоречивые чувства?

Вдруг что-то произошло. Изменение настроения, вырвавшее его из мрачных мыслей и пригвоздившее к полу гостиничного номера.

Красная точка на мониторе начала перемещаться, медленно, но верно.

Карстен самодовольно улыбнулся. Он все предусмотрел. Никаких неожиданностей. Все пойдет так, как он спланировал.

Никаких темных лошадок.

Все предопределено заранее.

Наверное, у него есть имя. Но он его никогда не слышал. Она вообще была неразговорчива. Хотя наверняка как-то его звали.

Наверняка у этого потрепанного плюшевого медвежонка было имя.

32

Воскресенье, 6 декабря, 17:02

Не успели они отъехать от Стокгольма, как погода переменилась. Еще во время переправы на пароме в Нюнесхамн мягкое морское солнышко скрылось за тучами, а через каких-то десять километров их старенькая машина попала в настоящий водоворот серо-коричневого мокрого снега. При таких погодных условиях им пришлось преодолеть медленно ползущее воскресное движение в городе, чтобы затем выехать на Е4 по направлению к Упсале. Когда автомобиль поравнялся с аэропортом, погода вновь изменилась. Температура внезапно опустилась до минус четырех, по обеим сторонам от дороги лежал плотный белый снег, а на каждом водоеме, который они проезжали, виднелась корка льда. Кроме того, после съезда на аэропорт движение стало не таким интенсивным, и можно было подумать о важных вещах.

Бергер сидел за рулем, а Блум с Аишей на заднем сиденье. Как всегда, она взяла с собой плюшевого мишку по имени Хагар.

– Значит, сначала едем в Готтсунду? – уточнил Бергер. – Думаешь, ты сможешь показать дорогу оттуда, Аиша?

– Я же сказала, что смогу, – ответила та.

– Это было давно, – возразил Бергер. – К тому же сейчас темно.

– Тогда тоже было темно.

Бергер замолчал. Пошел снег, крупными мягкими хлопьями, которые медленно кружились в свете фар, а затем исчезали в темноте. Через неопределенное время над горизонтом появился светящийся нимб огней. Они не сразу поняли, что это уже Упсала.

Огни Упсалы.

Они съехали с шоссе в районе поселка с громким названием Данмарк и направились к крупнейшему городу Уппланда. Они объезжали город с юга, через Вальсэттру и Готтсунду, «один из самых неблагополучных районов» с невероятно высоким уровнем преступности, перестрелками, религиозным экстремизмом и полным отсутствием правовой системы.[9]

Хотя сейчас речь шла не о настоящем. Это было путешествие в прошлое, в детские воспоминания Аиши Пачачи.

Она на удивление хорошо ориентировалась. Как будто страшные годы в плену приблизили ее к детству, словно прошлое было единственным, что держало ее. Аиша уверенно вела Бергера и Блум через районный центр. Группки молодых людей прохаживались по улицам в слишком толстых куртках. Даже в такой красивый снегопад они предпочитали оставаться в тени.

Наконец Аиша сказала:

– Вот здесь сворачивать.

Она показала в сторону довольно большой дороги, уходящей строго на юг, в район особняков. Через некоторое время появился указатель Суннерста.

На некоторых перекрестках Аиша задумывалась, но память всегда подсказывала ей верный путь. Когда выехали на участок дороги, где дома и фонари попадались значительно реже, Аиша попросила остановиться.

– Обычно мы парковались тут, – сказала она.

Они тоже решили так и поступить. Бергер и Блум проверили пистолеты и зашагали вслед за Аишей по заснеженным местам ее детства; они надеялись, что за это время в округе появилось не слишком много новых домов, что местность осталась узнаваемой. Аиша отыскала небольшую дорожку, петляющую между домов. Дорожка постепенно превратилась в причудливый лабиринт, а когда дома начали редеть, Бергер издалека узнал старый мост Флоттсундсбрун через реку Фирисон, почти в том месте, где легендарная упсальская река впадает в озеро Экольн.

Когда Аиша в первый раз остановилась и огляделась, крупные хлопья снега все еще кружились над ними.

– Ну вот, – сказала она, указывая на самую маленькую из поперечных дорожек. – Вон там. На лесной опушке.

Холм был совсем не высоким, да и дом выглядел небольшим. И совсем не освещенным. Они медленно шли в темноте. На небе ни месяца, ни звезд, да и фонари закончились сотню метров назад.

Маленький домик стоял в окружении рощи. Нетронутый снег делал его еще более невидимым. Вскоре показался гараж, но и вокруг него снег никто не расчищал; никаких признаков жизни. Темные окна.

Вокруг полная тьма.

Посреди забора калитка. Бергер взялся за ручку, потянул вниз. Скорее всего, они шли по гравиевой дорожке, но из-за снега нельзя было сказать точно. Бесполезно было даже пытаться не оставлять следов.

Вскоре дорожка вывела их к ступенькам. Они оказались скользкими. Аиша поскользнулась, выронила медвежонка, вскрикнула. Крик короткий, но достаточный для того, чтобы его услышали в доме, если там, конечно, кто-то был.

Если кто-то ждал их там, внутри.

Бергер подошел почти вплотную к дому, но вдруг понял, что его шаги звучат иначе. Как будто в пустоте.

Он подождал Аишу и Блум. Наконец те почти догнали его.

Бергер подошел к дому первым, поднялся на веранду, постоял около входной двери, опустился на корточки, заглянул в щель у замка, понял механизм. Подал знак Блум, и та тихонечко отодвинула Аишу в сторону, достала пистолет и сняла его с предохранителя. Бергер вынул отмычку, почти неслышно вставил ее в замочную скважину, пытаясь нащупать невидимые зазубрины. Это ему удалось: замок тихо щелкнул. Он тоже приготовил пистолет.

А снег все продолжал бесшумно летать в бескрайнем небе.

Бергер и Блум встали по обе стороны от двери, Аишу близко не подпустили. Бергер опустил ручку и осторожно открыл дверь.

Затем все произошло молниеносно.

И в то же время как в замедленной съемке.

Первое, что они увидели, войдя в темную прихожую, – два силуэта. Затем они поняли, что прямо на них смотрит ружейное дуло. Раздался оглушительный хлопок, заложило уши. Бергер увидел, как ружье все поднимается и поднимается, вот уже дуло направлено в потолок, а потом ружье падает назад. Краем глаза он заметил, что над пистолетом Блум вьется дымок.

Тут оба силуэта восторженно закричали, Бергер не сразу различил, что женский голос повторяет:

– Аиша. Моя Аиша.

Девушка протиснулась между Бергером и Блум и кинулась к паре, которая находилась в гостиной, рядом с прихожей. Аиша бросилась в объятия женщины. Мужчина посмотрел на свою распухшую руку и тут же перевел взгляд на Бергера и Блум.

– Али Пачачи? – хрипло произнес Бергер.

Мужчина внимательно осмотрел его, решил, что ситуация под контролем, и повернулся к жене и дочери. Он обнял их, и по щекам его потекли слезы. Так они и стояли, словно застывшая скульптурная группа, издавая невнятные восторженные звуки.

Бергер сделал пару шагов вперед, одобрительно взглянул на Блум, которая с большим удивлением рассматривала свой пистолет. Минуты спокойствия прервались резким звуком, исходящим от входной двери. Бергер резко обернулся.

Там стоял мужчина, большой темный силуэт. Не было никаких сомнений в том, что он направлял на них крупнокалиберный пистолет.

– Оружие на пол, пожалуйста, – мягко произнес Карстен, поправляя очки с толстыми линзами.

Выбора не оставалось. Бергер и Блум подчинились. Двухголосый звук падающих на пол пистолетов прозвенел песней смерти.

Карстен закрыл за собой дверь и произнес, ни на секунду не опуская оружия:

– Спасибо, господа, что привели меня сюда. Без вас у меня ничего бы не получилось. И без медвежонка.

Он широко улыбнулся.

– Какого медвежонка? – спросил Бергер, не придумав ничего лучше.

– Начиненного электронным чипом, – равнодушно ответил Карстен и указал Бергеру и Блум на противоположный угол комнаты.

Они отошли туда, бочком, не отрывая взгляда от направленного на них оружия. Карстен подошел к семье Пачачи. Женщин отослал жестом в сторону Бергера и Блум; Аиша по-прежнему крепко сжимала в руках плюшевого медвежонка. Тахера Пачачи непрерывно всхлипывала. Карстен шикнул на нее и склонился над Али.

Он прошептал несколько слов, Али ответил, тоже шепотом; около минуты они вели диалог таким образом. Затем Карстен кивнул и отошел на несколько шагов к двери. Дирижируя пистолетом, он собрал группу, всех пятерых, у задней стены гостиной.

Бергер видел, что Карстен пытается встретиться взглядом с Блум. Когда-то в юности они были женаты, любили друг друга. И по его глазам было совершенно ясно, что ничего не изменилось. Сквозь толстые очки струилась самая настоящая любовь. И не менее подлинная ненависть.

Он пытался выманить ее сюда одну, чтобы воссоединиться, но за ней увязалась еще какая-то дрянь, что в корне изменило его планы.

Дрянь в лице Бергера.

– Ну что же, друзья мои, настало время умереть, – произнес Карстен спокойным голосом.

Вокруг Бергера раздались крики, вопли, но это не имело никакого значения. К своему удивлению, он почувствовал, что так оно и есть. Ничего сделать нельзя.

В перелетах Сэм Бергер часто представлял себе, как бы он реагировал, если бы самолет начал падать. Поддался бы он панике или, наоборот, спокойно принял бы неизбежное и попытался собраться с мыслями? Сосредоточиться на том, что было в его жизни действительно важным?

Сейчас он закрыл глаза, представил обоих своих близнецов, отчетливо увидел перед собой Маркуса и Оскара и понял, что готов.

Готов умереть.

Пора принять смерть.

Первый выстрел прозвучал на удивление глухо. Бергер понимал, что станет первым: он числился в списке Карстена под номером один. «Интересно, куда же попала пуля», – думал он со странным для данной ситуации любопытством. Второй выстрел прогремел по-настоящему, он-то и вернул Бергера к действительности. Ему не хотелось открывать глаза. Он ожидал увидеть вокруг мертвые тела.

Он действительно хотел спасти Молли.

Он действительно хотел спасти их общего ребенка.

Но оказался не способен на это. Слишком слаб, слишком глуп. Одним словом, импотент.

Открыв глаза, Бергер увидел, как пистолет Карстена летит через комнату. Увидел, как мужчина с рычанием хватается за ногу, а его брюки постепенно окрашиваются в красный. Карстен бросился к открытой входной двери, мимо маленькой женской фигурки.

– Темная лошадка, – прошипел он в ее сторону.

Женщина проводила его дулом пистолета, но стрелять в третий раз не стала.

Затем повернулась к Бергеру, и он увидел огромные, как у олененка, глаза.

Под удивленным взглядом Ди Бергер замер, как вкопанный.

Просто примерз к полу.

Жизнь как будто пробуксовывала, не двигаясь с места. Такое же ощущение он испытал тогда, в глуши, когда вдруг понял, что ничего не может. Он дрожал всем телом, в голове промелькнули термины «посттравматический синдром» и «острый реактивный психоз». Точнее, не промелькнули, а проплыли, как в замедленной съемке.

Он знал, что близость смерти образует во времени пустоту, и подсознание твердило ему: не поддаваться панике. Только не сейчас.

Но сдвинуться с места так и не получалось.

Бергеру удалось перевести взгляд на Молли. Увидев, что она примерно в таком же состоянии, что и он, Бергер понял, что придется преодолеть себя.

«Преодолеть», – подумал он медленно.

«Преодолеть себя», – его мысли ускорились.

Отдельными фрагментами возвращались звуки. Аиша и Тахера Пачачи плакали, Али Пачачи стонал, Молли Блум молчала, оглушенная произошедшим.

Говорить мог только один человек.

Стоя в дверном проеме, Ди тихо и удивленно произнесла:

– Я стреляла в него.

Наклоняясь, чтобы поднять пистолет, Бергер видел, как дрожит его рука. На секунду он помедлил у двери, потрепал Ди по щеке. И отправился в метель искать Карстена.

Снегопад не утихал, снежинки с воем танцевали вокруг. Карстена нигде не было видно, но Бергер заметил его след у калитки – красный след. Постепенно след становился все более четким, разглядеть на снегу кровь Карстена было нетрудно. Скорее всего, он не может двигаться быстро из-за раны в бедре, значит, Бергер скоро его догонит.

Но такой фактор, как «скорее всего», давно уже не работает.

Прошло немало времени, прежде чем Бергер выбрался на дорогу. И там отчетливо виднелась кровавая полоска. Держа пистолет на взводе, Бергер зашагал вдоль дороги. Вокруг выла метель.

Учитывая, сколько выстрелов только что прозвучало в идиллическом районе особняков, Суннерста казался на удивление пустым. Не видать ни одного человека, а уж тем более Карстена.

Почти дойдя до устья реки Фирисон, Бергер остановился. Его бешено колотило. Он попытался взять себя в руки. Он, черт возьми, профессионал, такого не должно происходить.

Прямо в месте впадения Фирисон в озеро вода слегка булькала, но чем дальше от берега, тем более замерзшей казалась река. А у старого моста, видневшегося вдали, лед к тому же был припорошен снегом.

Кровавые следы превратились в сплошную алую дорожку. Спотыкаясь, Бергер шел вдоль берега реки. Карстена нигде не было видно.

Наконец стало понятно, что следы ведут к мосту.

Бергер двинулся вперед по дороге с говорящим названием Омюннингсвэген. Стало скользко. Идти было все сложнее, бежать – тем более.[10]

Спустя целую вечность он оказался у моста. Кровавые следы вели вверх. Крупные, жирные, свежие. Должно быть, в теле Карстена Бойлана уже почти не осталось крови. Бергер поднялся на мост, увидел четкие красные следы и побежал что есть сил сквозь пустынную, укутанную белой пеленой ночь.

И вдруг кровавый след исчез.

Бергер начал блуждать по мосту, держа перед собой пистолет. Его реакция оказалась чуть более замедленной, чем надо. Слишком долго он нащупывал верную мысль.

На том месте, где прервались следы, виднелось лишь одно пятнышко крови. На перилах.

Бергер перевесился через перила, взглянул на запорошенный снегом речной лед.

Прямо под кровавым пятном на перилах во льду зияла темная дыра.

Тяжело дыша, он опустился на колени, заглянул в отверстие, поглотившее Карстена, засосавшее его под лед, в холодную воду.

Сэм Бергер далеко не сразу понял, что странный звук, прорезавший вьюжную зимнюю тьму, был его собственным рыданием.

33

Воскресенье, 6 декабря, 17:57

Бергер с удивлением констатировал, что сцена, которая предстала перед его глазами, напоминала рождественский вертеп.

Посреди гостиной на полу лежала Аиша Пачачи, под голову ей положили подушку. Вокруг нее на корточках сидели две женщины; Молли Блум держала ее за руку, Тахера Пачачи плакала и гладила ее вторую руку. Рядом в кресле сидел очень бледный Али Пачачи и смотрел на женщин. А в дверях между прихожей и гостиной сидела на корточках Ди, склонив голову на колени и опустив пистолет.

Бергер остановился, рассматривая эту картину.

Молли Блум подняла голову.

– Карстен? – спросила она, повернувшись к Бергеру.

– Мертв, – ответил Бергер.

Блум закрыла глаза.

Бергер подошел к Ди, опустился рядом с ней на колени. Наконец она подняла голову, встретилась с ним взглядом.

К своему стыду, он сразу подумал о глазах олененка.

– Как ты нас нашла? – спросил он.

Ди долго качала головой. Потом улыбнулась и сказала:

– Долгая история.

– Я хочу услышать всю твою долгую историю целиком, – произнес Бергер.

Ди рассмеялась без видимой причины.

– Чуть позже, – ответила она. – Я все расскажу чуть позже.

Бергер кивнул. Погладил ее по щеке. Ди в ответ грустно улыбнулась.

– Ты спасла жизни пятерым людям, – сказал Бергер. – В том числе мне. Я твой вечный должник, Ди. До самой смерти.

Ди снова опустила голову. Потом достала что-то из внутреннего кармана куртки, протянула Бергеру.

Два маленьких конверта, в какие кладут поздравительные открытки.

Он встал, вздохнул, прошел в глубину комнаты, к вертепу.

Две недели до сочельника.

– Нам следовало бы поспешить, – сказал он Блум. – Почему не едет полиция?

Блум поднялась над временной постелью Аиши, в руках она держала мобильный телефон.

– Я их немного задержала, – сказала она. – У нас есть время, чтобы все это обдумать.

Бергер кивнул. Потом еще раз, на этот раз в сторону Аиши.

– С ней все в порядке?

Блум показала ему маленький электронный чип и кивнула в ответ.

– Даже медвежонок не пострадал.

– Что это? – спросил Бергер.

– Насколько я понимаю, это прибор радиочастотной идентификации. Карстен привел нас на Фьердлонг, чтобы превратить плюшевого мишку Хагар в радиопередатчик. Он знал, что она всегда носит медвежонка с собой.

– Только не «нас», – прервал ее Бергер.

– Что? – не поняла Блум.

– Не нас, а тебя. Это тебя он привел на остров Фьердлонг, а не меня.

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать…

– И сегодня здесь, – продолжал Бергер, – скорее всего, Карстен собирался убить нас всех, кроме тебя. Он бы предпочел заманить тебя сюда одну, чтобы забрать с собой. А всех членов семьи Пачачи он однозначно расстрелял бы. Не говоря уж обо мне.

Блум медленно кивнула.

– Ты уверен, что он мертв? – спросила она.

Бергер скорчил гримасу.

– Тела я предъявить не могу. Но он истек кровью и упал с моста, проломив лед. Из такой полыньи никому не выбраться, это я тебе точно говорю, особенно если ты потерял много крови.

– Я бы предпочла увидеть тело, – настаивала Блум.

Бергер наклонился к ней, взял за плечи и, глядя прямо в глаза, медленно проговорил, подчеркивая каждое слово:

– Карстен Бойлан мертв. Клянусь тебе.

Блум покачала головой, ничего не ответив.

Так они стояли некоторое время. Столкновение характеров. Сильных характеров.

Наконец Бергер отпустил ее и вынул из кармана два конвертика. Соединил их с двумя другими, только что полученными от Ди. Протянул все четыре конверта Блум. Она долго на них смотрела, потом мрачно взглянула на Бергера и отошла к столику у стены. Там она открыла все конвертики, выложила открытки на стол. Бергер обернулся к Аише и Тахере. Затем присел на корточки рядом с ними и сказал:

– Ты, как всегда, невероятно отважна, Аиша.

Она улыбнулась ему и ответила:

– Я дома.

Мать и дочь встретились взглядами. От теплоты, излучаемой ими, у Бергера закипела кровь. Давно уже он не ощущал тоску по своим сыновьям так остро.

Он повернулся к Али Пачачи, по-прежнему сидящему в кресле. От его бледного, испещренного морщинами лица тоже исходило сияние.

– Спасибо, – сказал Али.

В ответ Бергер произнес:

– Нас ждет серьезный долгий разговор, Али. Тогда сможете заодно поблагодарить правильных людей.

Али Пачачи с трудом поднялся из своего кресла и присоединился к жене и дочери на полу. Тем временем Бергер подошел к столу. Открытки лежали по порядку, от единицы до четверки. Бергер перевернул их по очереди. Теперь цитаты располагались в правильной последовательности:

Один. «Some say the bee stings: but I say, ’tis the bee’s wax; for I did but seal once to a thing, and I was never mine own man since». / «like the Andalusian girls».

Два. «На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы». (Иоан. 9:39).

Три. «but I don’t know what kind of drawers he likes none I think didn’t he say yes and half the girls in Gibraltar never wore them either naked as God made them that Andalusian singing her Manola she didn’t make much secret of what she hadn’t…».

Четыре. «I am but mad north-north-west. When the wind is southerly, I know a hawk from a handsaw».

– Да уж, черт возьми, – произнес Бергер. – Если не знать всей предыстории, можно подумать, что мы имеем дело с совершенно сумасшедшим человеком. Безумным не только при норд-норд-весте.

– И все это лишь для того, чтобы завлечь меня, – сказала Блум. – Хотя не могу сказать, что понимаю все детали.

Бергер бросил взгляд в сторону прихожей, но Ди уже успела подойти к столику и теперь стояла рядом с ними, рассматривая открытки. Показав пальцем на открытку номер два, она сказала:

– Вот эта стояла на твоем столике в больнице, Молли, когда ты лежала в коме. Все указывает на то, что в ночь на вторник кто-то забрался по больничной стене, открыл отмычкой окно и поставил открытку рядом с тобой.

– Карстен был искусным цирковым артистом, – ответила Молли, криво улыбнувшись.

– Но что он хотел сказать цитатой из Библии? – спросил Бергер. – Он ведь почти ослеп, цитата должна быть как-то с этим связана.

– Это слова Иисуса, – пояснила Ди. – Он сделает слепых видящими, а зрячих – слепыми.

– Я должна была стать его глазами, – вымолвила Блум.

Потом постояла молча. Ди и Бергер посмотрели на нее, Бергер медленно кивнул, а Ди произнесла:

– Хотя это не главное. А главное то, что «Иоан. 9:39» – обозначение участка на острове Утё. В доме на том участке лежало письмо номер четыре.

Бергер не смог сдержать смех.

– Столько труда, – сказал он. – И все для чего? Чтобы утонуть в реке Фирисон?

– Во всем этом есть что-то от Шекспира, – произнесла Блум. – Быстротечность жизни, абсолютная тщетность всех наших усилий.

– Какая-то дурацкая трагедия, – пробормотал Бергер. – А в конце что – Гамлет?

Ди кивнула:

– Слова Гамлета, когда он притворялся безумцем. Это связано с убийством его отца. Цитата привела меня сюда, это ведь норд-норд-вест от Утё. А конкретный адрес мне помог найти номер мобильного телефона. Кто-то созванивался с Августом Стеном каждый второй понедельник. Каждый месяц менял телефон, а нынешний номер поменять не успел. Мне помогли определить местоположение абонента. Вероятнее всего, этот телефон лежит сейчас в кармане у Али Пачачи.

– Круто, – произнес Бергер. – Скорее всего, Карстен знал лишь примерно, где находится Али Пачачи. Лишь направление – норд-норд-вест. Но ему была необходима помощь, чтобы найти точный адрес.

– И в этом ему помогли мы, – пробормотала Блум. – И плюшевый мишка Хагар. Чего я не понимаю, Дезире, так это зачем тебе понадобился Август Стен.

– Как я тебе уже сказала в квартире Бергера, я искала его, Сэма. Я поняла, что СЭПО по каким-то причинам его охраняет. Единственным контактом Сэма, который я знала, был Стен. И я подозревала, что они что-то замышляют вместе. А тут выяснилось, что Август Стен тоже исчез. Но для меня в этой истории очень много непонятного. Кем, например, был Карстен? Чего он хотел?

Бергер и Блум быстро переглянулись.

– Сейчас нет времени это все объяснять, – сказал Бергер. – Если коротко – Карстен оказался изменником Родины, кротом в СЭПО. Он охотился за важной информацией, чтобы продать ее иностранцам.

– Вот черт! – воскликнула Ди. – Значит, это был он.

– Что? – не понял Бергер.

– Этой ночью кто-то проник в кабинет Августа Стена. Наверное, это был Карстен.

– А ты откуда это знаешь? – спросил Бергер.

– Как это ни странно, мне довелось довольно плотно общаться с СЭПО в последние дни, – ответила Ди.

– Ты общалась с СЭПО? – резко спросила Блум. – С кем именно?

– С Юнасом Андерссоном, – ответила Ди с довольно обескураженным видом. – Оперативным начальником Полиции безопасности.

– Гм, – произнесла Блум. Похоже, она не сильно удивилась.

Ди долго смотрела на нее. Потом повернулась к столу и показала на открытки 1 и 3.

– А это что? – спросила она.

Бергер взял открытки в руки, повертел их и ответил:

– Первая – это Шекспир, речь идет о контракте, который подписал Карстен и который связал его по рукам и ногам. А «like the Andalusian girls» – цитата из Джойса, явно связывающая прошлое Карстена с Молли. Третья цитата – тоже из Джойса, она привела нас в дом на острове Фьердлонг, где находилась Аиша.

– А также ее медвежонок с чипом внутри, – кивнула Ди. – Который должен был привести вас сюда. Это я понимаю. Но все равно, как ни крути, пазл не складывается.

– Давай об этом потом, Ди. Сейчас надо разбираться со сложившейся ситуацией.

Понизив голос, Бергер продолжал:

– Семья Пачачи воссоединилась, это здорово, но вопрос в том, в безопасности ли они. Мы точно знаем, что из СЭПО утекало много всякой информации, как сквозь сито, поэтому лучше Али держаться от них подальше.

– Бермудский треугольник, – произнесла Ди.

Бергер уставился на нее. Потом перевел взгляд на Блум, изо всех сил стараясь не проговориться.

Это оказалось практически невозможно. Откуда, черт возьми, Ди может хоть что-то знать о Бермудском треугольнике, он же Триумвират? И что известно Блум? Он ей ничего не рассказывал о видеозаписях Августа Стена, поскольку по-прежнему не был уверен, что может ей полностью доверять. К счастью, Блум никак не отреагировала на «Бермудский треугольник». Впрочем, она ведь та еще актриса.

Бергер решил уйти от скользкой темы, а потому спросил:

– И где сейчас Август Стен?

Никто не ответил.

– Тогда вернемся к исходному вопросу, – предложил Бергер. – Если на СЭПО мы положиться не можем, что будем делать с семьей Пачачи? Для нас чрезвычайно важно, чтобы Али ни с кем не разговаривал, чтобы у него даже возможности такой не было. Мой ответ – ты, Ди.

– Я?

– Ты. Ты формально никак с ними не связана. Если мы хотим, чтобы ни одна душа не узнала о местонахождении семьи Пачачи, спрятать их должна ты, Ди. Все очень просто: ты прямо сейчас возьмешь этих троих и отвезешь их в безопасное место.

Ди с изумлением смотрела на него.

А Бергер продолжал:

– Может, какой-нибудь дальний родственник, который не ездит на дачу в декабре? Какой-нибудь выставленный на продажу дом, который давно пустует? Причем сделать это ты должна одна, никого не подключая.

– Но я… – начала было Ди.

– Можешь немного подумать, – сказал Бергер. – Выведи мать и дочь в прихожую, мы тебе поможем, а нам надо побеседовать с отцом.

Аиша сама поднялась на ноги и решительными шагами прошла в прихожую. Теперь было понятно, что она со всем этим справится.

Бергер и Блум направились к Али Пачачи, который снова опустился в свое кресло. У Бергера завибрировал телефон. Он остановился, вынул телефон из кармана. На электронную почту пришло письмо. С вложенным файлом.

А в файле – фильм.

От Августа Стена.

Придется подождать. Ждать, сохраняя маску. Блум вопросительно взглянула на него. Бергер покачал головой, словно пытаясь успокоить свой закипающий мозг.

Он предпочел бы побеседовать с Али Пачачи с глазу на глаз, но не мог придумать разумного объяснения, которое удовлетворило бы Блум.

Она непременно хотела участвовать.

– Отличный выстрел, – было первым, что произнес Пачачи.

Блум растерянно посмотрела на него и пробормотала:

– Спасибо за комплимент.

– Выстрелить так, чтобы выбить у человека из рук ружье, не поранив его при этом, – высшее мастерство. Хотя рука у меня побаливает.

– Нам надо обсудить ваши перешептывания, – сказал Бергер.

На самом деле, ему бы хотелось задать еще множество вопросов – о Стене, Триумвирате, Нильсе Гундерсене. Но это все подождет. Сейчас речь шла о том, что требовало срочного принятия решения. И о том, что можно не скрывать от Молли Блум.

– Понимаю, – ответил Али Пачачи.

– Карстен наклонился к вам, – продолжал Бергер. – Он что-то прошептал вам. А вы что-то ответили, тоже шепотом. Нам надо знать, о чем шла речь.

Али Пачачи задумался.

– Не знаю, насколько вы знакомы с предысторией, – произнес он.

– Предысторию тоже можете рассказать, – ответил Бергер.

– Не знаю… – Али Пачачи явно колебался. – Я так долго жил под угрозой. Под угрозой того, что моя дочь умрет, стоит мне рассказать хоть малую часть.

– Ваша дочь сейчас с вами, – напомнил Бергер. – Вас отвезут в безопасное место, где вам ничто не будет угрожать.

Пачачи кивнул. Потом сказал:

– В последние годы самая могущественная в мире организация, занимающаяся незаконной торговлей оружием, некогда возглавляемая албанцем Исли Врапи, начала продавать огромные партии оружия новейшего поколения всем, кто хорошо за него заплатит, по всей Европе. Такие запасы – золотая жила, скажем, для ИГИЛ, или для любой другой террористической организации. Это оружие прекрасно подходит для совершения терактов, а также содержит прототипы новых, революционных боевых систем. Понятно, что недостатка в покупателях у них нет.

– Аукционы? – спросила Блум.

Бергер внимательно посмотрел на нее.

Пачачи кивнул.

– Два уже состоялось, один в Ирландии, другой – в Австрии. Никто ничего не заметил. Все это оружие попало на рынки в соответствующих странах, и уровень угрозы там многократно возрос. Утверждают, что третий аукцион станет крупнейшим, и состоится он в Швеции. В ближайшее время.

– Что значит «в ближайшее время»? – спросила Блум.

– Именно это я прошептал тому человеку. Чтобы он не убивал мою дочь.

– И что вы прошептали?

– Когда и где состоится аукцион. А также сообщил, кто стал представителем организации после Исли Врапи, погибшего несколько лет назад в Швеции.

– Понятно, – сказала со вздохом Блум. – Теперь скажите нам.

– Вы знаете Ландсорт?

– Ландсорт? – воскликнул Бергер, чувствуя, как по спине течет струйка пота.

Так вот почему Август Стен поместил его на островке недалеко от Ландсорта. Сэм Бергер должен был сыграть главную роль на аукционе оружия на Ландсорте.

Али Пачачи продолжал:

– Сам остров формально называется не Ландсорт. Так называется находящийся там маяк. Но так получилось, что и остров постепенно начали называть Ландсортом, хотя на самом деле на карте он обозначен как Эйя. Вот там-то и пройдет аукцион. Организация поручила подставным лицам послезавтра очистить остров от посторонних. Это будет вторник, 8 декабря. В южной части острова есть хостел под названием «Последний пост». Там и состоится аукцион. Где находится сам склад оружия, не знает никто, но, наверное, где-то неподалеку. Все потенциальные покупатели будут на месте, на настоящий момент заявлено три организации, все три работают на боевиков. Аукцион будут проводить профессиональные адвокаты, но охранять мероприятие приедут вооруженные до зубов наемные солдаты. На несколько часов Эйя превратится в милитаризованную зону.

Бергер и Блум снова переглянулись. Попытались найти нужные слова, подобрать правильные вопросы. Наконец Бергер произнес:

– И во сколько это будет?

– Аукцион начинается послезавтра в тринадцать ноль-ноль, – ответил Пачачи. – В лучшем случае получится цивилизованное мероприятие, в худшем… что-то совсем иное.

– ИГИЛ на Ландсорте? – переспросила Блум. – Вы серьезно?

– На Эйе, – поправил Пачачи. – Да, совершенно серьезно. В основном, конечно, юридические представители, но не обойдется и без вооруженных телохранителей.

– Там ведь была еще кое-какая информация? – напомнил Бергер, прижимая руку ко лбу, словно пытаясь успокоить беспорядочные мысли в голове.

– Еще информация? – переспросил Пачачи.

– Торговец оружием, – подсказал Бергер. – Кто продает оружие?

Пачачи кивнул, спохватившись:

– Ах, да. Имя, которое мне удалось добыть, – Жан Бабино.

34

Когда мужчина откинулся на спинку стула, его короткостриженые волосы напомнили железную стружку вокруг магнита. Он продолжал:

Мне кажется, что перед тем, как меня схватили, я нашел живую ниточку, которая может привести к Карстену и тому месту, где он прячет Аишу.

Триумвират пал, Сэм, теперь все мы в Бермудском треугольнике.

Не знаю, насколько это тебя шокирует, но я действительно понятия не имею, сколько мне отмерено времени. Нет никакого смысла тратить его на очередную ложь. Итак, не знаю, насколько тебя шокирует новость, что у меня трое детей и четверо внуков. И они часто навещают нас на острове Мёя. По крайней мере, двое из детей, и все внуки. А младшая дочь редко там бывает. К тому же она мне не родная, я ее удочерил. Она выросла под именем Молли Стен в то время, когда семья еще жила в Соллентуне. В результате поспешного и непродуманного брака с Карстеном Блумом сменила фамилию. Через несколько месяцев они развелись, и тогда Карстен поменял фамилию на Бойлан. Постепенно я завербовал их обоих; блестящие разведчики.

Я был хорошим шпионом, Сэм. У меня всегда было чутье на таланты. Твои способности я уже давно разглядел. Поэтому могу с большой долей вероятности предположить, что все это ты уже знаешь. Возможно, ты уже даже нашел то место, где состоялось одно из романтических свиданий Молли и Карстена.

Как раз перед тем, как Карстен схватил меня, я узнал, что именно туда, скорее всего, он и отвез Аишу. В домик на южной оконечности островка Фьердлонг в Стокгольмском архипелаге.

Самое ужасное в моей работе, Сэм, это то, что мне приходится все время скрывать чувства. Теперь, зная так много, ты, полагаю, можешь представить, что я чувствовал, когда ты не так давно написал на снегу текст, в котором была перечеркнутая буква М. Мы встретились в лодочном домике, ты попросил меня посодействовать операции по спасению, я поручил это моему лучшему сотруднику, в частности, потому, что знал, что он тоже имеет прямое отношение к Молли, нашей перечеркнутой М. Скорее всего, у него был сильнейший мотив для того, чтобы помочь тебе спасти ее.

Этим человеком был Карстен.

Насколько я понимаю, он действительно способствовал спасению Молли, но она впала в кому. Одновременно с этим до меня дошло, что Карстен – крот. Предатель. Государственный изменник. Это казалось слишком ужасным, чтобы быть правдой.

Тут речь идет о семье, Сэм, о близких людях, о том, что будешь вспоминать, лежа на смертном одре. Все это так тонко и деликатно. И в нашей профессии тоже.

Не знаю, очнулась ли Молли, мне остается лишь надеяться на это. Она моя дочь, Сэм, хоть и не родная, и твой долг – беречь ее гораздо лучше, чем это делал я. Она – будущая мать твоего ребенка, и, если я умру в этом сраном подвале, а Молли никогда не выйдет из комы, я рассчитываю на то, что ты, Сэм Бергер, позаботишься о ее ребенке, моем внуке, так же, как ты заботился о своих детях.

Нет, лучше.

Намного лучше, Сэм, чем ты заботился о своих близнецах Маркусе и Оскаре.

Ключевая фигура в организации, созданной Исли Врапи – французский адвокат по имени Жан Бабино. Очень энергичный и успешный юрист, который сделал состояние на защите самых сомнительных организаций, какие только можно себе представить, – а значит, человек отнюдь не публичный.

Но кто он такой на самом деле?

Кто этот Жан Бабино?

Проведя подробное расследование, я выяснил все мельчайшие подробности его личной жизни, которые могли оказаться полезными. Мои русские друзья должны были остаться довольны, а я получил бы свою виллу на острове Мёя, вышел бы на пенсию и наслаждался бы своей чудесной привилегированной жизнью.

Оказалось, что семья Бабино – из Швеции. Он встретил одну шведку и перевез ее вместе с ее детьми, близнецами, во Францию. Только потом я понял, что покинутый муж и отец был шведским полицейским.

Речь шла о твоей семье, Сэм. О твоей бывшей семье.

Через тебя у меня открылся бы прямой выход на Жана Бабино и его личную жизнь. Ты был тем семенем, которое я бросил в землю, Сэм.

Теперь, полагаю, я завладел твоим вниманием, Сэм.

Думаю, ты жаждешь продолжения.

Все это время семья Бабино конспирировалась в Париже. Никто не знает, где они находятся.

Теперь я расскажу, каков был мой план. План поистине изысканный, хотя при нынешнем положении вещей одному Богу известно, что будет дальше.

У меня не было никаких шансов выйти на семью Бабино до аукциона – они слишком хорошо скрываются и охраняются, – но на самом аукционе к ним можно было подобраться. Жан Бабино всегда путешествует в окружении целой свиты из лучших телохранителей и опытных экспертов, предположительно, прошедших через Иностранный легион. Их всегда пятеро, и никто не может даже близко подойти к Бабино. С другой стороны, все эти аукционы проходят, как правило, очень цивилизованно.

В преддверие шведского аукциона выяснилось еще одно обстоятельство. Похоже, свита Бабино будет увеличена по сравнению с тем, сколько человек охраняли его в Ирландии и Австрии.

Теперь вместо пяти человек его будут сопровождать целых восемь.

Дело в том, что остальные члены семьи Бабино тоже приедут на Ландсорт, Сэм. Понятия не имею, зачем Жану брать с собой семью; как-то это странно. Возможно, он им не доверяет и хочет сохранить над ними контроль.

В любом случае, теперь с Бабино приедут восемь человек телохранителей.

Пять плюс три.

Вот почему ты сидишь там на своем островке, Сэм. У меня теперь есть лазейка. Ты должен был связаться с близнецами, выманить их к себе, заставить покинуть хостел на Ландсорте, как только начнется аукцион и они останутся дома одни. При этом ты должен был пребывать в полной уверенности, что делаешь это ради их спасения. А я должен был тебя опередить, перехватить близнецов прямо у тебя на глазах, а тебя самого убить. А затем подстроить все таким образом, чтобы тебя считали замешанным в аукционе, чтобы тебя считали шпионом, Сэм.

В разгар аукциона Жану Бабино сообщили бы, что его семья похищена. Аукцион пришлось бы прервать. Тогда можно было бы начать переговоры напрямую с моими русскими знакомыми – с находящимся прямо там, на месте, адвокатом из Москвы. А я был бы в безопасности с твоей семьей.

Которую затем, конечно, не оставили бы в живых.

Таков был план. Ты должен был стать моей жертвой, Сэм. Ты и твоя семья. Целая жертвенная семья.

А как теперь все пойдет на Ландсорте без меня, я не знаю. Но боюсь, что это будет настоящая кровавая баня. И сильно сомневаюсь, что членам твоей семьи удастся выйти из нее живыми.

Это мои прощальные слова, Сэм.

Твоя семья обречена.

Оскар мертв, Маркус мертв, Фрейя мертва.

* * *

На мгновение показалось, что мужчина со стальными волосами испытывает детскую радость. Затем он откинулся на спинку стула и улыбнулся улыбкой, которая при иных обстоятельствах выглядела бы почти отеческой, полной сочувствия и заботы.

Вдруг он резко повернулся в сторону, пару секунд слушал кого-то или что-то, а потом прошипел:

– Вот черт!

Его рука приблизилась к камере, увеличившись до неимоверных размеров. Он снял камеру, изображение запрыгало: потолок, стены, пол. Очень быстро.

Затем камера выключилась.

Экран почернел.

35

Понедельник, 7 декабря, 04:44

Погода, преследовавшая их от самой Упсалы, так и зависла над Стокгольмом, расстилая первое в этом году снежное покрывало над кладбищем Скугсчюркогорден, задержалась в Фарсте, Тронгсунде, Лэнне, начала меняться в Йордбро и окончательно сдалась у замка Хэринге. Постепенно снегопад перешел в дождь со снегом, и на причале Нюнесхамна их ждала привычная картина. Шторм, достаточно чувствительный еще на пароме, превратился в настоящую бурю, швыряющую в окно гигантские снежки, когда они, добравшись до дома, устроились каждый со своим бокалом вина в большой комнате. Когда они ложились спать, метель все свирепствовала.

И все-таки Молли Блум разбудила не буря, а вой.

Во время поездки Бергер сидел как парализованный. Блум решила не трогать его.

Жан Бабино.

Она не могла ничего сказать, да и не хотела. Надо дать ему возможность самому переварить все это. Своими силами.

Ди в конце концов вспомнила хорошее местечко, где можно спрятаться. Вдовствующая тетушка ее мужа Йонни всегда проводила зимы на Канарских островах, следовательно, ее дом под Стренгнесом пустовал. И располагался он в довольно уединенном месте. Забив багажник всем необходимым, купленным по дороге в магазине, Ди сразу же отвезла семью Пачачи в дом тети Софии. На островок рядом с Ландсортом пришло сообщение: все под контролем. Али Пачачи даже взял с собой ружье, которое, как это ни удивительно, не сломалось. И с Аишей все было в порядке.

А Молли Блум разбудил вой.

Прежде чем покинуть Упсалу, Бергер и Блум заехали на мост Флоттсундсбрун. Несмотря на свое полупарализованное состояние, Бергер откопал явственные следы крови из-под нападавшего снега. Особенно тщательно он раскапывал кровавое пятно на перилах. Прорубь в черной речной воде начала покрываться коркой льда. А потом проехала уборочная машина и смахнула все следы вместе со снегом в Фирисон.

– Карстен мертв, – сказала Блум, ощущая, как первые капли вина обволакивают ее вкусовые рецепторы.

– Я же сказал, – подтвердил Бергер, откинувшись на диване. При других обстоятельствах можно было подумать, что он отдыхает после трудного дня.

Блум внимательно посмотрела на него.

– Может быть, нам все же стоит поговорить о Жане Бабино? – спросила она.

Бергер покачал головой. Похоже, он не спешил расстаться со своим полупарализованным состоянием.

Блум почувствовала, как на нее навалилась смертельная усталость. На самом деле, ей ничто не мешало пойти спать. Кроме поведения Бергера.

– Я не могу сейчас об этом говорить, – сказал он. – Давай обсудим это завтра утром.

Они легли каждый на свою сторону кровати в спальне. Блум на удивление быстро уснула, а Бергеру не спалось.

Как только он услышал, что ее дыхание стало размеренным и спокойным, он взял мобильный телефон.

А стоит ли ждать? Или лучше выспаться, прежде чем вся эта ландсортская история навалится на него с полной силой? Выдержит ли он теперь, в нынешнем состоянии, еще один отвратительный видеофильм Августа Стена?

Он так и уснул, вертя телефон в руках. Проснулся резко в половине пятого утра. В руке он по-прежнему сжимал телефон, причем так остервенело, что пальцы пришлось разжимать второй рукой.

Полежав пару минут, он понял, что сомнений больше нет. Он должен это сделать.

Бергер вышел в большую комнату.

* * *

В четыре сорок четыре Молли Блум проснулась от воя. В первую секунду она подумала, что с материка к ним каким-то непостижимым образом перебрался волк. Потом поняла.

И при этом ничего не поняла.

Она пробралась в большую комнату. Там было темно. Единственный слабый голубоватый источник света озарял мужское лицо; Бергер сидел, уставившись в свой мобильник. Поразительно бледный, с перекошенным лицом. Вновь раздался нечеловеческий вой. На этот раз казалось, что он доносится из другого конца комнаты.

Молли подошла к нему, присела на корточки, дотронулась до его руки.

– Боже мой, что такое? – спросила она.

Бергер посмотрел на нее так, будто она была исчадием ада. Блум потянулась к его мобильному телефону, и Бергер тут же схватил его.

– Ты должен рассказать, что произошло. – Блум старалась говорить как можно спокойнее.

Он посмотрел на нее еще более безумным взглядом. Но с какой-то новой резкостью.

– Моя семья обречена на смерть, – произнес он еле слышно.

– Что ты такое говоришь? – воскликнула Молли.

– Маркус, Оскар, Фрейя – всех их убьют. Мои близнецы мертвы. Маркус, Оскар.

– Нет, – возразила Блум.

– Да! – закричал Бергер. – Твой чертов папаша отправил их в могилу. Все трое мертвы. Ты это понимаешь?

– Мой папаша?

– Долбаный Август Стен.

– Нет, – повторила Молли.

– Почему ты это отрицаешь? Черт, я знаю, что этот душегуб…

– Что ты там получил? – прервала его Блум, снова потянувшись к его телефону. – Можно посмотреть?

Он вдруг замер. Отвел руку с телефоном. Потом взял себя в руки, покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Нет, нельзя.

– Почему нельзя? – спросила Блум. – Что ты от меня скрываешь?

– Да, теперь уже наплевать, – сказал Бергер, бессильно растекаясь по дивану. – Этот гад убил моих детей. После этого все вопросы излишни. После этого нет жизни. Все кончено.

Блум подсела к нему на диван. Забрала у него телефон и, не глядя, положила его на столик. Взяла руки Сэма в свои и крепко сжала, пытаясь поймать его блуждающий взгляд. С помощью внутренней силы ей удалось немного успокоить его.

За окном бушевала вьюга.

Некоторое время они сидели молча. Словно понимая друг друга без слов. Возможно, на какую-то долю секунды возникшее доверие перевесило взаимную подозрительность.

– Нет, – сказала наконец Молли. – Они не умерли.

– Как ты можешь меня поддевать в такую минуту, – произнес Сэм со слезами на глазах.

– Я не поддеваю, а говорю как есть.

– Тогда объясни.

– Август Стен собирался приехать на Ландсорт, чтобы убить твоих детей, ведь так?

Бергер поднял глаза, посмотрел на Блум в упор.

– Ты не можешь ничего об этом знать, – уверенно произнес он.

– А что, если могу? А что, если я скажу, что была там, в подвале? И сделала так, что Стен теперь не сможет появиться на Ландсорте?

Бергер потерял дар речи. Внутри него все замерло. Жизнь замерла. Где-то среди ее развалин подняла свою уродливую физиономию надежда.

– А ты что там делала? – спросил он. – Его же похитил Карстен.

Блум медленно покачала головой.

– Нет, – ответила она. – Это я его похитила.

– Но зачем? – воскликнул Бергер.

Она посмотрела ему в глаза и спросила:

– Он тебе отправлял фильмы?

– В которых рассказывал правду, – подтвердил Бергер. – Наконец-то он сказал правду. Что на него не похоже.

Блум кивнула.

– Да, – сказала она. – Понимаю. У него была камера. Наверное, он уронил ее на пол. И оттуда она продолжала посылать файлы, как только пробивался сигнал. И вот теперь ты получил последний, так ведь?

Бергер кивнул.

– Пообещай, по-настоящему пообещай, что все, что ты сейчас говоришь, – правда, – произнес он отчетливо. – На карту поставлена вся моя жизнь.

– Я говорю правду, – сказала Блум.

Бергер выдохнул. Было заметно, как целые килограммы страха сваливаются с его плеч. Спина выпрямилась, голова поднялась.

– Но зачем ты похитила собственного отца? – спросил он.

– Тут еще многое предстоит распутать, – уклончиво ответила Блум.

– И что с ним теперь? – спросил Бергер. – Его все СЭПО разыскивает.

– Он так там и сидит, – спокойно ответила Блум.

Бергер вопросительно развел руками.

– Что-то тут не так, – заметил он. – Зачем ты похитила собственного отца? Зачем ты похитила одного из главных начальников СЭПО?

– Он был насквозь прогнившим человеком, – мрачно сказала Блум.

– Был?

– И есть. Он весь прогнил. Я похитила его по личным причинам. Больше ты из меня не вытянешь. По крайней мере, сейчас.

– Ну, тогда не буду больше расспрашивать. Хотя, должен сказать, ты вывела семейную драму на новый уровень.

Блум глухо рассмеялась.

И тут же снова стала серьезной.

– А мне кажется, это ты выводишь семейную драму на еще более высокий уровень. После того как Пачачи назвал имя. Жан Бабино.

Бергер молчал, мрачно глядя перед собой.

Блум продолжала настаивать:

– Значит, в фильмах есть еще что-то о Бабино?

– В этих фильмах есть все, – ответил Бергер.

Блум указала взглядом на лежащий на столе телефон и сказала:

– Все то, что мне смотреть нельзя. Потому что там какая-то тайна.

– Я просто хотел избавить тебя от… – пробормотал Бергер.

– Я… похитила собственного приемного отца. Какая тайна может быть хуже?

– Ты уверена, что хочешь это знать? – спросил Бергер, пристально глядя на Блум.

– Да, – ответила та. – Уверена.

– Ты беременна, – сказал Бергер.

В комнате воцарилось молчание.

Ветер за окном завывал с новой силой, вьюга точно просилась в дом, как будто ей уже было тесно снаружи. Она желала проникнуть внутрь. В их сердца.

Молли Блум смотрела в пустоту.

– У меня очень смутные воспоминания о том, что происходило там, в глуши, – начал рассказывать Бергер. – О тех неделях, когда я лежал без сознания. Это все как сон, безумные сны, которых я видел множество. В одном из них я отчетливо видел родинку в форме звезды под твоей правой грудью. И мы занимались любовью.

– Ты просто видел меня голой, когда я принимала душ, – отозвалась Блум.

Бергер внимательно посмотрела на нее, заметил ее потухший взгляд, попытался понять, что он может означать.

– То есть ты отрицаешь произошедшее? В таком случае, кто же отец?

Блум положила руку на живот поверх нелепой пижамы. Она молчала.

– Нет, я никогда не видел тебя в душе, – сказал Бергер. – Я видел тебя полуобнаженной в доме на полюсе недоступности. Но тогда на тебе был спортивный топ. Который как раз закрывал то место. Я ничего не видел. Тогда.

Блум сидела с закрытыми глазами. Она расстегнула верхнюю пуговицу пижамной рубашки. Потом следующую, и еще одну.

Бергер сидел не двигаясь. Наблюдал.

Блум расстегнула рубашку до конца. Раздвинула половинки ткани.

Сэм поймал ее взгляд, попытался уловить все, что в нем было. Затем посмотрела на родинку под правой грудью.

Внутри его что-то оборвалось.

Он придвинулся ближе, положил голову ей на грудь, ухом прямо к сердцу. Оно стучало с бешеной скоростью. А потом начало замедляться, успокаиваться. Молли положила руку ему на щеку, и он почувствовал, как она уткнулась лицом в его волосы.

Потом начала всхлипывать.

А вьюга осталась снаружи.

36

Понедельник, 7 декабря, 9:26

Он лежал на своей половине кровати и смотрел на нее. Она сидела, прислонившись к стене, в наушниках, и, кажется, уже в третий раз пересматривала фильмы Августа Стена.

Это было захватывающее зрелище. Видеть, как мельчайшие синхронизированные механизмы тела и сознания превращаются в нечто волшебное.

Наконец Блум вынула наушники и несколько раз моргнула. Встретилась взглядом с Бергером, грустно улыбнулась, покачала головой.

– Да уж, – сказала она.

– Да уж, – повторил он.

Молли поправила подложенную под спину подушку. Он сделал то же самое. Они посмотрели друг на друга.

– Спасибо за ночь, – произнес Бергер.

– И тебе спасибо, – отозвалась Блум.

Она впервые улыбалась ему такой улыбкой.

Через несколько секунд улыбка скривилась, стала похожа на ее обычную усмешку. Указывая на лежащий на коленях ноутбук, Молли сказала:

– Я знаю, что отрицала родство между нами. Между Августом и мной. На то были причины. К тому же мы не родные. Когда мне было пятнадцать, я узнала, что живу в приемной семье. Август не сильно участвовал в моем воспитании.

– Это правда, что твои племянники пару лет приезжали на виллу на острове Мёя?

– Думаю, да.

– Ты там бывала гораздо реже, но бывала же?

– Да, бывала.

– И сколько примерно оно стоит?

– Стоит?

– Не прикидывайся дурочкой. Сколько стоили эти чертовы хоромы?

– Он говорил про какое-то наследство. И мама что-то там унаследовала. В сумме набралось достаточно.

– Нет. Я имею в виду, сколько стоила вилла? Примерная оценка?

– Понятия не имею.

– То есть ты отрицаешь факты? – спросил Бергер ледяным тоном.

Она рассмеялась. Искренне. Затем сказала:

– Не меньше тридцати миллионов.

– Я знаю тебя, Молли. По крайней мере, знаю, что ты человек умный. И вряд ли твои старшие брат и сестра намного глупее тебя. Как и их супруги. И никому из вас не пришло в голову задуматься, откуда у семьи деньги на покупку дома за тридцать миллионов? Это на зарплату госслужащего?

– Плюс два наследства, – вставила Блум.

– Я все вижу, Молли. О чем ты на самом деле думала?

Молли застонала, потом попыталась собраться.

– Я всегда считала его честным, даже патологически честным. Он отсутствовал дома в течение всего моего детства, такой номинальный отец. Естественно, он понятия не имел о том, что Вильям сделал со мной в лодочном домике. Думаю, потеряй я руку, он бы даже не заметил. Поэтому я даже подумать не могла. Мне в голову не приходило, что он мог измениться, что он мог попасть в «серую зону», как он сам это называл. В то, что на самом деле является черной зоной. Поэтому мне никогда не приходило в голову, что Мёя может быть связана с незаконной деятельностью. Он занимал руководящий пост в СЭПО, он был моим начальником, он бы никогда не продал свою страну какой-то мутной русской мафии.

– Бывает, что мы получаем предложение, от которого невозможно отказаться, – заметил Бергер.

– Но только не он. Только не Август Стен.

– Чем больше человек привержен абсолютной морали, тем выше для него риск угодить в серую зону. Он устал от самого себя, от своей правильности. Каким-то образом русские прознали, что он – легкая добыча. Что в данный момент он очень восприимчив ко всему. С людьми, изначально считающими мораль понятием относительным, сложнее договориться.

– Это ты сейчас о себе?

– Возможно, – ответил Бергер.

– Но самое ужасное заключается в том, что я не знаю, можно ли верить хоть одному его слову, сказанному в этих фильмах. Русский адвокат подошел к нему в торговом центре на окраине Москвы? Что, серьезно?

Бергер скорчил гримасу и посмотрел в окно. Природа немного успокоилась, осадки прекратились. Среди облаков даже промелькнули несмелые лучи солнца.

Молли Блум вдруг задумалась, как будто что-то вспомнила.

– Тут что-то есть, – сказала она вдруг.

– Где? – не понял Бергер.

– В последнем фильме Стен сказал кое-что, что не дает мне покоя. Он сказал «Ключевая фигура».

– И что?

– «Ключевая фигура в организации, созданной Исли Врапи, – французский адвокат по имени Жан Бабино». Он не говорит напрямую, что Бабино и есть новый лидер крупнейшей в мире организации по торговле оружием. Он ключевая фигура. Точно так же, как раньше, в свою бытность экономическим юристом, он часто представлял интересы всяких сомнительных дельцов. Выступал их ключевой фигурой.

Бергер нахмурил брови.

– А как его назвал Али Пачачи? – спросил он и себя, и Блум.

– Я пыталась вспомнить, – ответила Блум. – Мне кажется, он сказал: «Имя, которое мне удалось добыть, – Жан Бабино».

– Значит, он тоже напрямую не назвал Бабино лидером организации? Как все это понимать?

Блум пожала плечами.

– Возможно, это ничего не значит, – сказала она. – Бабино будет там со своей семьей, вероятнее всего, он будет вести аукцион, как это было в Австрии и Ирландии. Но вполне возможно, что он вовсе не главный босс.

– Интересно, – согласился Бергер. – Только для нас это ведь ничего не меняет. Что мы вообще будем со всем этим делать? Думаю, сначала следует принять главное решение. Будем ли мы привлекать СЭПО?

Блум вздохнула. Покачала головой.

– Если я правильно поняла эти видеозаписи, твоей основной задачей будет выманить Маркуса и Оскара из дома, где они будут жить. Скорее всего, это будет хостел, о котором говорил Пачачи. Ты должен связаться с близнецами, прибыть на остров Эйя и быть готовым их освободить. Хотя как именно это будет происходить, я понятия не имею.

– И Фрейю, – добавил Бергер.

– Ладно, – согласилась Блум. – Может быть, и ее. Хотя она сама принимала решение. В отличие от близнецов.

– Надо помнить, что весь остров превратится в осиное гнездо. Туда прибудет не только Бабино со своими телохранителями, но и представители различных террористических организаций и прочего дерьма. Там будет ИГИЛ, там будут эти чертовы русские.

– А Нильс Гундерсен – нет?

– Негласный король наемников? – язвительно сказал Бергер. – Третий кит павшего Триумвирата.

Блум почесала голову, поморщилась и сказала:

– В третьем фильме Стен говорит, что Карстена переманил Гундерсен, поручив ему вытянуть из Али Пачачи, где и когда состоится аукцион. Тут есть одно неприятное временное окно.

– Временное окно?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Не совсем, – ответил Бергер.

– Суннерста, – сказала Блум.

– А, да.

– Да, между тем, как Дезире выстрелила в Карстена и тем, как он упал в реку. Он был ранен в бедро, кровотечение было настолько сильным, что можно предположить, что была задета артерия. Возможно, умирая, он просто шел вслепую, без определенной цели. А может быть и так, что он успел позвонить.

– Нильсу Гундерсену?

– Это тоже не сильно меняет наши исходные данные, – продолжала Блум. – Но это означает, что на Ландсорте может появиться еще один игрок. А именно Нильс Гундерсен.

– Интересно, нет ли случайно камер наблюдения вдоль дороги, по которой шел Карстен, – сказал Бергер. – Может, где-то рядом с мостом. Я попытаюсь поговорить об этом с Ди, она может заняться этим вопросом через свой отдел.

– На самом деле, ты, наверное, хотел сказать, что нам, возможно, не обойтись без СЭПО – или всех шведских вооруженных сил – для встречи как минимум с тремя представителями крупнейших торговцев оружием, предположительно хорошо охраняемыми?

Бергер моргнул. На самом деле он просто хотел сказать, что будет ужасно сложно встретиться с близнецами.

Даже если удастся каким-то образом связаться с ними.

– Стен говорит, что у него «есть лазейка». Думаю, он имел в виду, что знает, как выйти на Маркуса, Оскара или Фрейю.

– Вряд ли можно верить словам этого человека.

– Этот человек все-таки твой отец.

– И что он хотел этим сказать? Что за лазейка?

– Понятия не имею.

– Возможно, у нас ни малейшего шанса найти его лазейку, но у тебя должна быть своя, Сэм. Трудно поверить, что за три года ты ни разу не попытался найти свою семью.

– Я предполагал, что у них есть веские причины избегать публичности. Я знал, что этот подонок Жан какой-то адвокат, возможно, ему угрожали, выслеживали его. Я постоянно искал в Гугле, каждый божий день. Ни разу ничего не обнаружил. Кроме…

– Кроме?

Бергер замер.

– Хотя это ничего не значило, – сказал он затем. – Я выбросил это из головы. Это был мой знак, меня охватила ничем не оправданная надежда.

– Я сейчас совсем не понимаю, о чем ты.

Бергер поднял с пола ноутбук и принялся судорожно искать.

– «Фейсбук», – сказал он. – У Оскара вдруг появилась страничка в «Фейсбуке». Буквально на днях. И быстро исчезла. Он там лежит на двухъярусной кровати, скрестив пальцы в моем знаке. Двойном символе победы.

– Двойном?

– На самом деле четверном. Обеими руками и ногами. Это настоящее искусство. Я сделал скриншоты. Но ничего не нашел. Самая обычная страничка подростка. Хотя я почему-то решил, что это знак, адресованный мне. А потом его страница пропала.

Блум кивнула, подползла поближе к Бергеру и начала рассматривать скриншоты.

Ни один из текстов ничего не говорил, так что можно было поискать другие пути. Например, у него было двенадцать друзей, большинство из которых, скорее всего, по-прежнему в «Фейсбуке». А еще две ценные фотографии: фото профиля, на котором Оскар предстает заправским танцором хип-хопа, и снимок, сделанный в захламленной мальчишеской комнате, где кто-то лежит под одеялом на двухъярусной кровати, вытянув руки и ноги с символом победы.

– Разделимся? – предложила Блум.

– Я займусь фотографиями, – согласился Бергер.

– А я – друзьями. Перешли мне скриншоты.

Так они и сделали. Не успел Бергер увеличить фотографии, как пальцы Блум застучали по клавиатуре. Итак, первый снимок, фото профиля. Первое, что бросилось в глаза, – это насколько Оскар похож на самого себя. Конечно, он изображал репера, конечно, теперь он был значительно старше того маленького мальчика – номер два, всегда номер два – в те времена, когда Бергер помогал ему выбраться из оврага, заросшего мать-и-мачехой, той весной почти три года назад. На последней фотографии близнецов, сделанной в Швеции. По крайней мере, последней из известных Бергеру. Все это навалилось на него с новой силой. Как легко он смирился с потерей близнецов, возведя их в ранг некоего недостижимого идеала, чистой мечты. Правда проникала в его сознание, рвалась внутрь. И чем дальше, тем безжалостнее она была.

Ведь ему так было удобнее? Когда они далеко, как воспоминания, лишенные жизни призраки? Бестелесные и беспроблемные? Он вжился в роль жертвы, нашел в этом своего рода стабильность. Близнецы были для него идеей фикс. Полярной звездой, неподвижной точкой, вокруг которой вращается мир. Отправной точкой. Но, возможно, слишком далекой? Нисколько не напрягаясь, он мог упиваться своим страданием, ощущением, что он пал невинной жертвой.

А теперь возникло совсем другое чувство. Теперь речь шла о близости, о том, чтобы снова сблизиться с ними как с живыми людьми, которых он мог не просто спасти, но завоевать вновь, вернуть в свою жизнь, причем жизнь настоящую, а не призрачную.

Конечно, сейчас он должен был думать о другом. Но ничего не мог с собой поделать. Чем ближе он рассматривал лицо Оскара, тем ближе становился к самому себе. Он категорически себе не нравился. Ну вот, опять эта роль жертвы. Хватит. Enough.

Позади Оскара виднелась стена, больше ничего. Стена того же цвета, что и в комнате мальчиков, так что, очевидно, фотография была сделана в том же помещении. В кадр попал уголок рамы от картины, и Бергер приблизил его. В раме был кусочек текста. Значит, не картина, а, скорее, грамота или что-то в этом роде. Под фрагментом текста на французском языке – подпись, без расшифровки фамилии. Текст удостоверял какие-то достижения, больше ничего сказать было нельзя. Подпись была практически нечитаемой, но Бергер все же сделал скриншот самого четкого фрагмента.

А вот сама комната мальчиков. Двухъярусная кровать выглядит довольно роскошно, явно не ИКЕА, и постельное белье, похоже, дорогое, типа египетского хлопка и бельгийского льна. Но это ничего не давало. Бергер приблизил на снимке пальцы рук, затем ног. Большие пальцы раздвинуты гораздо больше, чем у него самого. Судя по всему, близнецы продолжали оттачивать это искусство. «Это уже кое о чем говорит», – подумал он с теплотой. Хотя фотография не была обращена напрямую папе Сэму, но она выражала связь между ними; значит, воспоминания о нем еще живы.

На столике перед кроватью – гора книг и бумаг, слева – очертания окна. За окном дневной свет; Бергер увеличил этот кусок. Похоже, в паре кварталов, вдалеке, виднеется церковная башня. Бергер сделал скриншот и приготовился просматривать все церкви Парижа. А пока перевел взгляд на стол.

Он не заметил, как щелканье клавиатуры на компьютере Блум прекратилось, а теперь вдруг услышал сквозь щель в двери, ведущей на кухню, обрывки фраз на, как показалось его непривычному уху, свободном французском. Она говорила по телефону. Бергер решил не обращать внимания, снова сосредоточился на столике у кровати близнецов. Попытался найти бумаги с читабельным текстом, скользнул взглядом по отлично нарисованным фигуркам супергероев, задержался на ярком корешке книги «Harry Potter et la Chambre des secrets», потом перешел к помятой бумажке – похоже, записке из школы. Попытался увеличить логотип школы, но как раз в том месте на бумагу падала тень, так что единственное, что ему удалось разглядеть, – это слова «Частный колледж», что уже можно было считать зацепкой. На другом конце бумаги отчетливо виднелось имя «Маркус Бабино». Бергер осмотрел бумагу сверху до низу, миллиметр за миллиме[11] тром и наткнулся на загиб как раз в том месте, где должен был быть адрес, а ниже различил почтовый индекс.

«75116 Париж».

За дверью раздался бодрый голос Молли:

– Bonjour, madame. Voici commissaire Eva Lundström de la police suédoise[12].

Бергеру захотелось задать ей пару вопросов; похоже, она во Франции чувствует себя как дома, в том числе в Париже. Но он продолжил поиск. Париж – это семьдесят пятый департамент, отсюда первые цифры индекса. Остальные цифры обозначают арондисман, то есть округ. Эти арондисманы обозначены цифрами от одного до двадцати и отделены нулем. Только один арондисман, шестнадцатый, отделен единицей. Потому что делится на южную часть (75016) и северную (75116).

Голоса Блум больше не было слышно. Бергер поднял глаза и увидел, как она входит с мобильным телефоном в руке и глубокой морщиной на лбу. В другой руке она держала бумажку, которую, похоже, содрала с доски Бергера.

Бергер начал с энтузиазмом:

– Они живут в северной части престижного шестнадцатого арондисмана в Париже. Мальчики ходят в частную школу, название которой начинается с «Частный колледж…». За окном, чуть вдалеке, видна церковь с довольно четкими очертаниями. Думаю, их дом можно вычислить.

Блум задумчиво кивнула.

– А тебе что удалось выяснить? – спросил Бергер.

– Я добыла номер телефона.

– Номер телефона?! – вскрикнул Бергер, вскакивая.

– Номер Маркуса Бабино, – ответила Блум.

37

Понедельник, 7 декабря, 13:18

Хотя в доме на острове имелся принтер А3, им пришлось склеивать листы скотчем. Четыре соединенных листа А3 превратились в ватман формата А1 – таким предстал перед ними остров Эйя, восемьдесят четыре раза по пятьдесят девять сантиметров. Этого должно хватить.

Получилась не просто карта, и даже не обычная морская карта, а спутниковая карта. На ней был обозначен каждый сарай.

Карта лежала на полу в большой комнате. Блум сидела в позе лотоса и что-то подписывала на карте. Потом выпрямилась и сказала:

– Итак, до аукциона меньше суток. Предполагаю, остров уже очищен. Тем немногочисленным жителям, кто обитает там круглый год, заплатили круглую сумму, чтобы они пару суток держались подальше. Туризм негласно свернули. Что-то мне подсказывает, что паромная переправа тоже будет на два дня закрыта на ремонт. Потенциальные продавцы уже начали подтягиваться к острову. К сожалению, новейших фотографий Ландсорта, сделанных со спутника, я не нашла.

– Нам остаются лишь гипотезы, – произнес Бергер.

Кивнув, Блум продолжила:

– Кроме домиков, на острове есть два места, где можно остановиться, оба расположены в южной части острова – на севере в основном лес и кустарник. Одно – это хостел Ландсорта прямо у маяка, иногда называемый Последний форпост. Там в общей сложности тридцать четыре спальных места, распределенных по нескольким зданиям. Там же имеется довольно большое помещение для проведения праздников, где, вероятно, и пройдет сам аукцион в случае плохой погоды. Если же погода будет сносной, аукцион, скорее всего, устроят прямо на улице. Но есть еще одно место, довольно неожиданное, где можно остановиться. Это необычная башня – так называемая Лоцманская башня, построенная в шестидесятые годы. Она представляет собой анорексичный вариант сбежавшей из новостроек многоэтажки. Башня отремонтирована, там шесть двуспальных номеров, оформленных в современном стиле, по одному номеру на каждом этаже. Опять же, речь идет лишь о догадках…

– Гипотезах, – поправил Бергер.

– Так вот, моя догадка такова, что адвокаты, те, кто будет непосредственно назначать цену, живут именно там. Сами заказчики вряд ли приедут, слишком велик риск, но адвокатов, без сомнения, будут охранять телохранители, которые, вероятно, поселятся в домиках, относящихся к хостелу. Тогда Жан Бабино вполне может снять главное здание хостела для себя, своей семьи и охраны.

– Пять плюс три, – вставил Бергер.

– Судя по всему, да, – согласилась Блум.

Бергер попытался сесть поудобнее, но никак не мог придумать, куда деть ноги.

– Мы уже выяснили, что у тебя это получается лучше, чем у меня, – сказал он. – И на чем они прибыли сюда? На чем перемещаются по острову? Все-таки от паромного причала до хостела километра три-четыре.

Блум выпрямила спину.

– У них свои лодки, – сказала она. – Вдоль побережья острова Эйя полно прекрасных естественных бухт. Адвокаты и их охранники должны иметь возможность свободно перемещаться по острову, а также покинуть его в любой момент.

– А на самом острове нет транспорта?

Блум показала на линию, пересекающую остров практически точно с севера на юг:

– Это единственная дорога. Но вдоль каменистого берега немало уединенных причалов. Нет, они прибыли на лодках. Представители заинтересованных лиц уже там, в этом я уверена. Все… трое..?

– Все зависит от того, успел ли Карстен передать информацию, прежде чем провалился под лед, – заметил Бергер. – Если успел, то команда Нильса Гундерсена тоже там. Если нет, то только ИГИЛ и русские. А может, и еще кто-то есть.

– Какое-то безумие с этими русскими. Русский адвокат, накачанные финансовые мускулы. Даже не хочу думать, кто за ними скрывается.

– В любом случае, пришлют они только мафиозных адвокатов.

Бергер и Блум посмотрели друг на друга. Потом оба опустили взгляд на телефон для спутниковой связи, лежащий на полу.

– Значит, номер Маркуса оказался «секретным»? – спросил наконец Бергер.

– Как я уже сказала, я поговорила с его приятелем Оливье, – ответила Блум. – По его словам, близнецы довольно «странные», держатся особняком, каждый день за ними в школу приезжает водитель, а с друзьями они держат дистанцию, по крайней мере, на людях. Зато в узком кругу товарищей, типа в «Фейсбуке», они ведут себя по-другому. Оскара уговорили создать свою страницу, хотя ему «не разрешают». Кто-то из компании купил Маркусу секретный телефон, чтобы они могли общаться тайком. С точки зрения подростков, это вполне логично.

– Позвонить сейчас на этот телефон было бы слишком рискованно, – кивнул Бергер. – А от твоего контактного лица ответа нет?

– Пока нет, – сказала Блум и посмотрела на часы. – Надеюсь, это не означает, что у него возникли трудности. В таком случае мобильный телефон Маркуса может быть отключен.

Бергер закрыл глаза.

– Это наша единственная возможность связаться с ними, – сказал он.

– Я знаю. Я пытаюсь придумать план Б. Но пока действуем согласно плану А. Первый шаг?

Бергер почувствовал, что у него взрывается мозг. Что-то не так. Наверное, все не так.

– Я, естественно, благодарен тебе за то, что ты помогаешь спасать моих детей, – произнес он. – Я знаю, предсказать ход аукциона в случае, если непосредственно перед его началом исчезнет семья Жана Бабино, невозможно. В лучшем случае он поддастся панике и устроит полноценную перестрелку на Ландсорте. В таком случае есть шанс, что полиция успеет кого-нибудь задержать. В худшем случае аукцион пройдет по запланированному сценарию, тогда оружие достанется ИГИЛ, или русским, или Гундерсену. В любом случае, оно не попадет в руки шведским властям. При этом так или иначе останется в свободном обращении на территории Швеции. Для меня это не большая цена, которую я готов заплатить за спасение своих детей, но можешь ли ты, бывший сотрудник СЭПО, принять такую жертву?

Взглянув на него, Блум ответила:

– Вот именно, «бывший» здесь ключевое слово. Я больше не работаю на СЭПО.

– Но, может быть, все же держать их в режиме ожидания?

Она медленно покачала головой:

– Так не получится. По крайней мере, в том мире, где необходимо следовать законам и составлять протоколы. В том мире, который мы, в конечном итоге, спасаем. А в центре нашего внимания сейчас твои дети, и больше ничего, а значит, ни законы, ни протоколы не имеют значения. Итак, план А. Выкладывай свою версию.

Бергер посмотрел на карту и указал на пару островков, расположенных вдоль северной части восточного побережья острова Эйя.

– Мы надуем твою резиновую лодку. Если наши расчеты верны, мотора с глушителем хватит на то, чтобы бесшумно подойти вот к этому островку. Оттуда я перед самым началом аукциона отправлю тщательно продуманное сообщение на мобильный телефон Маркуса. Надеюсь, что они с Оскаром и Фрейей смогут – и захотят – незаметно пробраться к восточному берегу. Там я заберу их на лодке и вернусь на островок, а уже оттуда мы уедем на моторке. В то время как ты… начнешь свою слежку… которая задумана грандиозно, но представляется мне страшно опасной. Ты уверена?

– В чем я не уверена, так это в том, что тебе надо брать с собой Фрейю.

Бергер поморщился:

– Я знаю, что она живет с настоящим преступником. Мы не знаем, насколько добровольно она взяла на себя роль жены гангстера. Вероятнее всего, в начале их отношений она понятия не имела, с кем связалась. Но она вышла за него замуж и прожила с ним три года. Вполне возможно, она не захочет лишиться своего положения. И очень возможно, она совсем не хочет терять своих детей.

Блум сделала красноречивый жест, но промолчала. Бергер продолжал:

– Все это мне известно. С другой стороны, Жан Бабино опасен. Он тащит за собой семью на этот аукцион, потому что не доверяет ей. Допускаю, что Фрейя мечтает вырваться из этой клетки.

– В таком случае она могла бы в любой день прийти в школу, где учатся мальчики, забрать их и отправиться в полицию. И сделать это она могла уже давно. Нет, ее устраивала жизнь гангстерской жены, безбедные будни и роскошные праздники. Если она прочтет сообщение, нам конец.

– Черт, но ведь он берет с собой семью на выполнение опасного профессионального задания! – вскричал Бергер. – По-моему, это свидетельствует скорее об обратном. Все они пленники, я не могу ее оставить.

– Это ностальгия, Сэм. Ты вспоминаешь лучшее время, проведенное с ней. Но ты забыл, как жестоко она тебя кинула. Если ты, конечно, сам не сделал ей ничего плохого. Ты ведь ее не обижал, Сэм? Или ты жестоко обращался с женой?

– Это что, допрос? – не выдержал Бергер. – Снова ты за свое?

– Интересная реакция, – пробормотала Блум, уставившись в стену. – Мне необходимо знать, – со вздохом сказала она, выдержав паузу. – От этого зависит исход операции.

– «Исход операции», – эхом повторил Бергер.

– Я знаю только про случай в аэропорту, – сказала Блум. – Ты поехал провожать семью, когда они летели в Париж. И напал на сотрудников контроля безопасности, пришлось вызвать полицию. Ты и в других ситуациях мог напасть? Поэтому она так легко очаровалась стильным французом?

– Я не обижал жену, – глухо произнес Бергер. – И Стен ничего такого не говорит в своих фильмах.

– Этому человеку все равно нельзя верить, – так же глухо отозвалась Блум.

– Поэтому ты его похитила. Я знаю. Тебе не кажется, что это странно звучит?

– Я похитила его, – подтвердила Блум. – А потом убила.

В комнате повисла тишина. Во всем доме стало тихо.

Тихо, как в могиле.

Наконец Бергер выговорил надтреснутым голосом:

– Ты убила собственного отца?

Блум опустила глаза. Казалось, она вручную пытается подавить все нахлынувшие на нее чувства.

– Я не могу сейчас об этом говорить, – произнесла она сдавленным голосом. – Просто не могу.

– И все же придется. Мне необходимо знать, могу ли я тебе доверять. Правда необходимо. Ты… убийца? Отцеубийца?

– Ты можешь доверять мне, если у меня получится держаться, – прошептала Блум. – В противном случае – нет. Мне надо продержаться. Еще хотя бы сутки. А потом все равно. Потом можно и сорваться.

– Но ты действительно была вынуждена убить его?

– У меня была одна очень веская причина. Причем нужно было торопиться. Мне пришлось принять жизненно важное решение.

– Но откуда такая срочность? Что ты не договариваешь, Молли?

– Сейчас тебе не нужно ничего больше знать. Но клянусь тебе, ты можешь мне доверять. Мы спасем твою семью.

Бергер долго и пристально смотрел на нее.

– Мне больше не нужно ничего знать? – спросил он.

Она подняла на него глаза. Посмотрела беззащитным взглядом.

– А вот я совсем не уверен, что моя семья в надежных руках, – сказал Бергер. – Может, ты вовсе и не похищала Августа Стена. Возможно, его план остается в силе. Ты тоже хочешь сохранить виллу на Мёе, ты его ассистент, как это часто бывало раньше. И теперь ты просто пытаешься завоевать мое доверие, мою благодарность, чтобы заманить меня на Ландсорт. Чтобы воплотить в жизнь план, задуманный твоим отцом. И там я погибну вместе с близнецами. А Август Стен сидит где-нибудь за кулисами и управляет игрой.

Блум уставилась на него.

– Думаешь, я могла бы про такое соврать? Что убила своего отца?

– Как ты врешь и обо многом другом. Вот что это, например, такое?

Он выудил что-то из кармана и со стуком положил прямо на карту острова.

Мобильный телефон детского ярко-красного цвета.

Блум протянула руку, взяла его и на секунду закрыла глаза.

– Ты что, рылся в моих вещах? Опять?

– Хорошо ты его спрятала, – сказал Бергер. – Может, объяснишь? Что это за телефон?

– Только не говори, что ты что-то с ним делал, – проговорила Блум, рассматривая красный мобильник.

– Мне его не разблокировать. Ничего я с ним не делал. Хотя очень хотелось разбить его о скалы и выбросить в море.

Бергеру показалось, что Блум поглаживает телефон, как ручную мышку.

– Это было бы страшной ошибкой, – ответила она.

– Тогда объясни, что это такое, – попросил Бергер. – Что вокруг меня происходит?

– Клянусь, что этот телефон никак с тобой не связан. Это совсем другое.

– Личное? – спросил Бергер с неприкрытой иронией. – Что-то личное, не связанное с нашими профессиональными отношениями?

Она глубоко вздохнула.

– Я себя не очень хорошо чувствую. Но мы должны это провернуть. И ты должен доверять мне. Несмотря ни на что.

Наступила тишина. Но это была тишина не пустая, а наполненная драмой, призраками прошлого, от криков которых звенел воздух.

Они не торопили друг друга. Все должно улечься, успокоиться.

Наконец Блум сказала:

– Я хочу, чтобы ты отправился на Ландсорт спасать своих близнецов. Только поэтому. Ты нужен мне целым и невредимым. Независимо от того, как все между нами сложится, я хочу, чтобы у моего еще не родившегося ребенка был полноценный отец.

– Я был плохим мужем, – отозвался Бергер. – Пассивным. Совершенно не чутким. Бесчувственным эгоистом. Незрелым. Неудачником. Но я никогда не бил жену.

– А я вот убила своего отца. Когда-нибудь я расскажу тебе, почему так вышло. Но не сейчас.

Бергер посмотрел на нее. Сам понял, какой требовательный у него взгляд. Она тоже это заметила и пояснила:

– Его необходимо было убить.

Бергер смотрел на нее в упор.

– Что ты не договариваешь, Молли?

Она покачала головой.

Снова молчание. Поглощающая все вокруг тишина.

Они сидели в этой тишине, пока время не остановилось.

И тут зазвонил красный телефон.

38

Понедельник, 7 декабря, 14:49

Солнце опустилось между островками, растаяло в море, растеклось потоками лавы. Линия горизонта переливалась оранжевым и золотистым, казалось, что над шхерами никогда не кружился мокрый снег, не дул промозглый сырой ветер, пронизывающий до нутра.

Тишина и красота.

А главное – покой.

Золотистый поток отражался в глазах Молли, сидящей на камне рядом с Сэмом, у самой кромки воды. В ее зрачках сияли маленькие солнышки – отблески золотой полоски, отделяющей небо от моря.

Они сидели обнявшись. Хотя сами с трудом в это верили.

Между ними и морем – только резиновая лодка. Которую они только что надули. Остается надеяться, что лодка выдержит четверых.

Или троих.

В худшем случае – одного.

Моторка стояла на причале вне зоны видимости. В порыве неуклюжей нежности Бергер слегка сжал плечо Блум. Золотистая линия в ее глазах сменилась черной. Она наклонилась в сторону, и ее вырвало.

– Мне действительно нехорошо, – сказала она, икая.

– Токсикоз, – пояснил Бергер. – Как это знакомо.

– Ну, не знаю… Раньше я такого никогда не ощущала.

– Раньше ты и беременна никогда не была.

– А ты откуда знаешь?

Бергер рассмеялся и попытался притянуть ее к себе. Наконец она снова села рядом и прижалась к нему.

Да, она действительно прижалась к нему.

Ярко-оранжевый цвет моря сменился на темно-красный, а вскоре темнота и вовсе поглотила огненный горящий шар.

– Я знаю, что ты все выдержишь. Стиснешь зубы и уцелеешь. И потом, ты ведь не одна. Я с тобой. Если захочешь. Независимо от того, сорвешься ты или нет, мы будем вместе.

Теперь настала ее очередь засмеяться. Они сидели и ждали, когда тьма одержит окончательную победу, как это всегда бывает. Прежде чем свет перейдет в наступление и победит. И так далее, до бесконечности.

Когда стало совсем темно, Бергер сказал:

– Значит, ты указала контактный номер красного телефона?

– У меня случился временный провал в памяти. Я забыла свой обычный номер. И решила, что это неопасно – дать ему мой второй номер.

– Ты ничего не забываешь, – возразил Бергер.

– Знаю, – ответила Блум. – Думаешь, мне стоит начать беспокоиться?

– После всего, что тебе довелось пережить? Не думаю.

– По крайней мере, ответ положительный. Действуем по плану А.

– Я чуть язык не проглотил, когда он зазвонил, – признался Бергер. – Теперь ты можешь следить за номером Маркуса?

– Не только за тем, включен ли он, но и где конкретно находится абонент.

Молли протянула ему свой обычный мобильный телефон. На экране – спутниковый снимок южной части острова Эйя. Отчетливо видно два здания: Ландсортский маяк и Лоцманская башня. А недалеко от маяка мигает маленький красный огонек. Блум увеличила снимок, показался ряд домиков, огонек мигал внутри самого большого из них. Судя по всему, именно там и сидели со своим секретным телефоном Маркус и Оскар Бабино.

– Хорошо, – сказал Бергер.

– Самое интересное то, что мы можем отслеживать его активность, – заметила Блум. – И он активен. С тех пор как телефон оказался на острове, было отправлено восемь сообщений и получено одиннадцать. Все из Парижа.

– А значит, Оскар и Маркус регулярно заряжают его и пользуются им втайне от отчима и охраны для общения с парижскими друзьями. Вероятно, их мама тоже не в курсе, но тут судить труднее.

– Да, все логично, – согласилась Блум. – И тут возникает вопрос: разумно ли будет связаться с мальчиками заранее и поинтересоваться, что они обо всем этом думают? Попытаться подготовить их?

Бергер кивнул.

– Да, – сказал он. – Но не сильно заранее, иначе двум одиннадцатилетним мальчишкам придется почти сутки хранить такую тайну, это вряд ли возможно. К тому же я должен быть уверен в том, что отвечают именно они, а не какой-нибудь вооруженный до зубов телохранитель.

– Ты придумал вопрос, правильный ответ на который могут дать только Оскар с Маркусом?

– Думаю, да. Осталось решить, когда его задать.

– Но не в последний момент. Они должны успеть ответить. Мы должны успеть убедиться в том, что контакт установлен.

– «Контакт установлен», – медленно повторил Бергер.

Блум подняла голову и загляделась на черное небо, где уже появилась Венера, вечерняя звезда. Вскоре ясное небо озарится целой россыпью огоньков.

– Мы можем сосредоточиться и думать максимально рационально, – сказала Блум. – А можем вообще не думать и утонуть в море ностальгии и кровоточащих сердец. Ты что предпочитаешь?

– Ночное небо, – произнес Бергер, проследив за ее взглядом. – Точно таким же его видели и люди, жившие в пещерах и рисовавшие свои мечты на стенах в слабом свете масляной лампы.

– Ну, пусть будет так, – откликнулась Блум.

Они засмеялись. Негромко.

Бергер решил попробовать снова. Он нежно сжал плечо Блум. На этот раз ее не вырвало.

Бергера переполняли чувства. Он глядел в темноту и ощущал несказанную гармонию. Они словно сидели у очага и смотрели на огромную ледяную стену. Несмотря на костер, пламя которого поднималось на несколько метров в небо, усыпанное звездами, становилось холодно. В глубине пещеры ждали шкуры мамонтов и оленей, и взаимное тепло. Кто-то не ляжет спать, откажется гасить лампу, упрямо продолжит расписывать стены пещеры. Будем держаться друг друга, попытаемся выжить вместе, не допустим гибели, согреем друг друга.

Мы сможем отогреть друг друга.

Молли прижалась теснее к нему. Звезды пробивались сквозь мглу, одна за другой. Хотя многие из них были уже мертвы. Единственное, что оставалось от них, – это их свет.

Отражение того, что давно умерло.

Молли Блум медленно, медленно отстранилась, отползла на другую сторону камня, и теперь они совсем не касались друг друга. Зато смотрели друг на друга.

– Ты ведь знаешь, что сейчас должен отвезти меня в Нюнесхамн, – сказала она.

– Что, уже?

– Надо многое успеть.

Он кивнул. Долго смотрел на нее. Потом наклонился. Погладил ее по животу.

– Там, на Ландсорте, соберется немало близких мне людей, – сказал он. – Пять человек, которых я так или иначе люблю.

Она ничего не ответила. Вставая, она встретилась с ним взглядом. Они посмотрели друг на друга просто и прямо. В ее глазах светились звезды.

– Там будет не двое моих детей, – сказал Бергер. – А трое. Пообещай действовать чуть осторожнее, чем обычно.

Она улыбнулась. Медленно наклонилась к нему.

Потом быстро отвернулась, и ее снова вывернуло наизнанку.

39

Вторник, 8 декабря, 12:30

Ровно в половине первого солнечные лучи осветили компьютер адвоката. Ну что ж, все равно пора. Он закрыл ноутбук, ярко-белый экран погас. Адвокат встал из-за стола, подошел к окну, провел рукой по гладко выбритому черепу. Все было ясно: четкие директивы и строго определенная, хотя и гибкая стратегия. Он слишком долго участвовал в этой игре, чтобы чувствовать волнение. Ставить на карту жизнь вошло в привычку. На самом деле, он мечтал выйти на пенсию, но пока еще не заработал на достаточно большой дом в Лугано. К тому же ему явно будет не хватать привкуса крови во рту.

Отпив несколько глотков энергетического напитка, он закусил протеиновым батончиком, оглядел шхеры с высшей точки острова и покачал головой. Какой безумный древнескандинавский бог разбросал эти двадцать пять тысяч островков по мелководью внутреннего моря?

Чудесный зимний день в холодной стране. Вода начала подергиваться корочкой льда, на разных участках морской глади солнце отражалось совершенно по-разному. Вся дорога, ведущая к старейшему в Швеции маяку, освещалась на удивление ярким зимним солнцем. Вот туда ему и надо.

Адвокат развернулся на каблуках и посмотрел на себя в зеркало. Вновь провел рукой по свежевыбритой голове, поправил галстук из узорного шелка, одернул пиджак от R. Jewels Diamond Edition, накинул пальто из альпаки и закинул MacBook Pro в портфель Valextra из зерненой кожи. Потом снова взглянул в зеркало, посмотрел себе прямо в глаза и громко произнес:

– Шоу начинается.

Он спустился по лестнице. Этажом ниже встретил не менее элегантно одетого мужчину, и они кивнули друг другу. Без сомнений, этот незнакомец и был русским. Двух ничем не примечательных господ, присоединившихся к ним на следующем этаже, он тоже не знал. Лично не знал, но было ясно, что и они юристы.

Их слишком много, и любого можно заменить.

Их легион.

И лишь единицы трудятся в духе закона.

Оба его помощника ждали на первом этаже. Еще двое были уже на месте. Помоложе, чуть менее опытные. Никаких женщин, одни мужчины. Не говоря ни слова, адвокат вышел на улицу, сделал несколько быстрых шагов вдоль дороги и поднял глаза на странную башню, в которой провел ночь. Похожа на многоэтажку, сбежавшую из района новостроек.

– Лоцманская башня, – просветил он свою озадаченную команду, которая едва за ним поспевала. Затем отправился дальше.

Им предстояло пройти пару сотен метров – в самый раз, чтобы провентилировать легкие. Вчера он уже ходил этой дорогой, ознакомился с окрестностями и ландшафтом, примерно понял, где живут конкуренты и хозяева. Тут имелось главное здание, непосредственно хостел, а также множество разбросанных вокруг домиков.

Адвокат и его помощники прошли мимо старого маяка, самого южного в Стокгольмском архипелаге, и вот уже показался хостел Ландсорта. Вскоре они вошли в скромный парк, окружавший здание. На солнышке были расставлены столики, а вдоль фасада хостела тянулся главный стол.

Пока народу было немного, но адвокат заметил движение внутри здания. И за двумя боковыми столиками сидело несколько человек.

За одним – трое огромных мужчин в толстых куртках; оставалось лишь догадываться, какой арсенал скрывается под ними. При этом в национальной принадлежности мужчин сомневаться не приходилось. Адвокат редко встречал людей с такими типично славянскими лицами; можно было даже подумать, что это три брата. Адвокат был уверен, что его коллега, русский юрист, направится именно к этому столику.

Присутствие на аукционе русских нельзя было назвать неожиданностью. Внимание адвоката привлек второй столик. Там не было его коллег, зато двое неприметных мужчин, встреченных адвокатом в Лоцманской башне, явно направлялись к этому же столику; он слышал их шаги. Неожиданным было присутствие трех вооруженных мужчин, их поджидающих. Очень просто одетые солдаты казались невероятно похожими друг на друга. С явно выраженными восточноазиатскими чертами.

Серьезно? Северная Корея? Они-то как сюда попали?

Аукцион обещал быть не из легких. Наверное, самым тяжелым.

Адвокат взглянул на свои эксклюзивные часы Patek Philippe и констатировал, что его собственные охранники выползут из своего домика ровно через две минуты. Он сел за столик. Его помощники устроились рядом. Тот, что помоложе, бросил неуверенный взгляд на видневшиеся вдали домики. Если бы они не должны были выступать единым фронтом, адвокат с удовольствием огрел бы его по уху.

Ровно через две минуты действительно показались охранники. Четверо арабов, все с бородой, как у пророка. Из-под военных плащей цвета хаки виднелись ружейные приклады.

Они сопровождали адвоката и в Австрии, и в Ирландии, и он точно знал, что на них можно положиться. Это не какие-нибудь обкуренные мелкие хулиганы из европейского гетто, а бывшие элитные солдаты Иракской армии. Самые лучшие.

Они расселись вокруг него. Грамотно распределились. С виду казались совершенно расслабленными, но тайком то и дело бросали взгляды на северокорейцев и трех русских братьев. И там, и там четверо против троих. Уже кое-что.

«Жестокая игра», – подумал адвокат и фыркнул, изобразив некое подобие смеха. Уже давно смех перестал ассоциироваться с радостью. Да и радость как таковая превратилась в воспоминание. И то блекло с годами.

Он видел себя молодым в замке Ле Розе в Швейцарии, в самой дорогой частной школе. Чувство опьянения свободой, счастье, просто оттого что живешь на свете. Он попытался взглянуть на себя сверху, увидеть в том белобрысом мальчишке нынешнего адвоката, представителя Исламского Государства.

Нет, радости ему в жизни уже не видать.

А вот деньги – это по-прежнему актуально.

Он различил какое-то движение внутри здания, у выхода с кухни. Оттуда вышли три женщины с переполненными подносами. Одеты они были так, как, наверное, одевались официанты в девятнадцатом веке, и готовы были предложить все, от кофе до шампанского. Адвокат наблюдал за тем, как они распределили между собой три столика. Одна из официанток подошла к нему и его команде.

Тут из-за холма, закрывающего море, появился еще один человек. Хотя было не очень ясно, человек ли это. Словно Иисус взошел на гору. Не потому что человек этот был таким добрым и милосердным – наоборот, – а потому, что воспринимался он как фигура совершенно мифическая. Адвокат никогда бы не подумал, что когда-нибудь увидит его живьем. Впервые за долгое время он ощутил наплыв чувств.

Окруженное четырьмя каменными лицами, его лицо казалось самым непроницаемым. Титан, возносящийся на Олимп. Остальные люди с каменными лицами кружили рядом с ним, как нелепые херувимы. Колибри вокруг орла.

Недостижимый идол всех наемников. Тот, под чьим командованием мечтал оказаться любой.

Нильс Гундерсен. Собственной персоной.

Адвокатов с ним не было. Очевидно, он собирался участвовать в аукционе сам. Вместе со своими солдатами Гундерсен прошел к пустому столику, не снимая с плеча снайперскую винтовку. Остановился, оглядел всех присутствующих убийственным взглядом. Улыбнулся, сел. Достал мобильный телефон и, как ни в чем не бывало, погрузился в него.

Как будто писал сообщение где-нибудь в вагоне метро.

Не успел адвокат опомниться, как встретился взглядом с официанткой. Светлые волосы с остатками каштановой окраски, аккуратное каре, ярко-голубые глаза, улыбка.

– Что будете пить? – спросила Молли Блум по-английски.

* * *

Сэм Бергер сидел в резиновой лодке. Отсюда он отправил давно уже сочиненное сообщение. Эйи из-за скалистого берега островка не было видно. Резиновая лодка была привязана к довольно крупной моторке той же веревкой, на которой ее сюда доставили. Бергер во все глаза смотрел на часы на мобильном телефоне. И вот настал оговоренный заранее момент. Бергер почувствовал вкус холодного пота в уголках рта. Набрал номер секретного телефона Маркуса. Который, как показывало приложение, по-прежнему находился в сети. Взглянув на неожиданно ясное небо, Бергер перечитал свое тщательно продуманное сообщение:

«Дорогие Маркус и Оскар! Это ваш папа. Я очень по вам скучаю. Сейчас вам грозит опасность. Скоро ваш отчим Жан выйдет из гостевого дома. Охранники последуют за ним. Будьте наготове. Сразу же после моего следующего сообщения выходите через заднюю дверь и незаметно идите к берегу, строго на восток. Буду ждать вас там. Обнимаю, папа. PS Решайте сами, рассказывать ли маме. Расскажите ей только в том случае, если думаете, что она захочет уехать с вами. Если вы согласны, ответьте тут же, написав полное число символов победы!»

Бергер нажал «Отправить».

Теперь все зависело от того, получит ли он ответ.

Абсолютно все.

Вся его жизнь.

Каждая секунда вызывала отвращение. Время тянулось, капало медленно, как смола. И уходило безвозвратно. Доводя его до безумия.

Он закрыл глаза. Задержал дыхание. Готовый вовсе прекратить дышать. Просто перестать существовать.

И тут раздался сигнал, чистый и громкий.

В сообщении мог стоять ноль. Могло быть написано «ха-ха-ха». А могло – «неплохая попытка, дружище».

Но ничего этого там не было.

Там было число «12».

Значит, не только близнецы готовы. Но и Фрейя.

Три раза по четыре знака «V».

Сэм Бергер сделал глубокий вдох. Он втянул в себя весь кислород, какой только был на Стокгольмском архипелаге.

* * *

Вместе с другими официантками Молли Блум направилась на кухню. Оттуда она выглянула в сад и попыталась понять расстановку сил. На данный момент можно было выделить четыре группировки: арабы, русские, затем те, что с виду казались корейцами, а также Нильс Гундерсен и его солдаты. Да, она узнала этого крутого старика по фотографиям. В чертах его лица можно было даже разглядеть сходство с его сыном, Вильямом Гундерсеном, который сделал пластическую операцию и которого она, Молли Блум, собственно, и убила.

В это мгновение появилась пятая группировка.

Через главный вход в сад вышло пятеро мужчин. Четверо из них – необычайно рослые и крепкие – напоминали солдат французского Иностранного легиона. Между ними шел худой высокий человек, одетый с иголочки. Когда сегодня утром Блум привезли на остров вместе с остальным обслуживающим персоналом, у нее не было возможности даже близко подойти к семье. Но сейчас у нее не возникало сомнений в том, что перед ней Жан Бабино. Со своими четырьмя охранниками.

Пятеро. И трое внутри, в доме. Остальные члены семьи Бабино.

Пять плюс три.

Пятеро мужчин остановились и осмотрели сад. Внимательно оглядели все четыре столика. Перед тем как так называемая Хозяйка, суровая женщина пятидесяти лет, загнала своих официанток в дом, Блум успела заметить, что Бабино готовится произнести речь. Она засунула руку в карман необъятного форменного платья Хозяйки, потом улизнула от нее и поднялась на несколько ступенек вверх. Из лестничного окна хорошо просматривался сад. И слышался уверенный голос Жана Бабино:

– Добро пожаловать в Стокгольмские шхеры. Приятно видеть так много аукционеров. Уверен, нам предстоит жесткая, но честная борьба. Сегодняшний аукцион отличается от предыдущих количеством и качеством оружия, поэтому здесь присутствует лидер нашей организации.

Блум попыталась понять, что все это означает. Скорее всего, она угадала: Бабино – всего лишь представитель, доверенное лицо. Похоже, новый глава организации сейчас находится здесь. Но где именно? В здании? Есть ли еще кто-то за закрытой дверью, кроме Маркуса, Оскара и Фрейи?

Но из здания хостела никто не вышел. Вместо этого из-за одного из столиков поднялся мужчина и медленно направился в сторону Жана Бабино.

Нильс Гундерсен двигался в полнейшей тишине.

На Блум накатила тошнота. Она закрыла глаза, изо всех сил стараясь сдержать рвоту. И обдумывая увиденное.

Значит, теперь нелегальной организацией Исли Врапи управляет Нильс Гундерсен.

А Жан Бабино – всего лишь его адвокат.

Она задумалась. Меняет ли это что-то в их планах?

Все четверо охранников Бабино по-прежнему находились в саду. В здании никого. Значит, ничего не меняется. Маркус, Оскар и Фрейя должны быть одни.

Судя по всему, они могут бежать.

Бежать прямо сейчас.

Молли Блум нагнулась, порылась в цветочном горшке, достала оттуда полиэтиленовый пакетик, вынула из него красный, как будто детский мобильный телефон, почувствовала, как трясутся ее руки, как вся она дрожит. Отправила короткое емкое сообщение: «Сейчас!»

* * *

У Бергера звякнул телефон. Он прочитал сообщение:

«Сейчас!»

В ту же секунду Бергер отправил сообщение с тем же текстом Маркусу и Оскару: «Сейчас!»

Заведя бесшумный подвесной мотор лодки, Бергер обогнул островок. Он быстро приближался к Эйе, вот возвышается Ландсортский маяк. Бергер включил максимальную скорость и направился вдоль каменистой береговой линии. Солнце поблескивало на тоненькой корочке льда, не представлявшей никакой угрозы для надувной лодки. Казалось, она скользит по ледяной поверхности. Парит.

Бергер положил оружие на дно лодки. Вытянул руку, сложил ладонь лодочкой. Ладонь была пуста.

В ней – только жизнь.

Ничего. И вместе с тем – все.

* * *

Глядя наискосок вниз, Молли заметила, как Нильс Гундерсен, по-прежнему с винтовкой на плече, подходит к Жану Бабино и его охране. В течение всего своего величественного шествия он не отрывал глаз от мобильного телефона. Затем сделал шутливо-театральный жест, изображая, как отсылает сообщение, и, широко улыбнувшись, посмотрел на своих уважаемых аукционеров.

* * *

Телефон Бергера снова звякнул. А не должен бы. Он резко снизил скорость. Если сообщение от Маркуса, значит, возникли трудности.

Но сообщение прислал не Маркус. Эсэмэска пришла с незнакомого номера.

Бергер глубоко вздохнул и прочитал:

«Уважаемый Сэм Бергер. Я понимаю, что в детстве ты был единственным другом моего сына. Понимаю и то, что ты предал его самым гнусным образом. На глазах у целой компании девочек ты до крови исхлестал его пенис полотенцем. Много лет спустя ты застрелил его тем же способом, через член. Степень твоей извращенности восхищает даже меня, а я много повидал на своем веку. Действительно многое. И если ты не понимаешь, что я привез сюда семью моего весьма посредственного адвоката для того, чтобы убить ее при обстоятельствах, превосходящих те, при которых ты убил моего сына Вильяма, тогда ты недостойный соперник, Сэм. Приезжай сюда посмотреть, как я медленно замучаю твоих близнецов до смерти. Всего доброго, Нильс Гундерсен».

Бергера вырвало так внезапно, что рвота, похоже, растворилась прямо в воздухе.

С белым как мел лицом Бергер надавил на газ.

* * *

Пора проверить обстановку. Проверить, благополучно ли близнецы покинули здание. Блум засунула руку в карман форменного платья и выудила оттуда связку ключей, украденную у Хозяйки. Она медленно спустилась по ступенькам и оказалась перед дверью, отделяющей служебное помещение от остальных. Где семьи Бабино уже быть не должно.

Блум вставила ключ в замок, повернула его, вошла, и перед ней оказалась еще одна дверь. Блум приоткрыла ее. Показалась комната, из которой стеклянная дверь вела на задний двор хостела. Но не дверь привлекла ее внимание. А пять человек.

Между двумя вооруженными до зубов солдатами сидела бледная женщина и двое явно взволнованных мальчиков одиннадцати лет, удивительно похожих друг на друга.

И похожих на Сэма Бергера.

Чувствуя, как сердце ушло в пятки, Молли поклонилась, как ее учила Хозяйка, и произнесла хриплым голосом:

– Что господа будут пить?

Охранники замахали на нее руками, как будто она была назойливой мухой, но один из мальчиков тихо сказал:

– Я бы хотел кока-колу.

– Я тоже, – откликнулся второй мальчик.

Бледная женщина промолчала. Встретившись с ней взглядом, Молли заглянула в глаза смерти.

Блум вопросительно посмотрела на солдат, те равнодушно кивнули в ответ.

– Я быстро, – сказала она дрожащим голосом.

Блум поспешила покинуть комнату, прикрыв за собой дверь. Затем бросилась вверх по лестнице, откопала в цветочном горшке пакетик с телефоном, продолжила рыться, извлекла еще один полиэтиленовый пакет. В нем лежало два предмета. Дрожащей рукой она присоединила один из них к другому и сняла с предохранителя пистолет с глушителем.

Тот самый, из которого она застрелила своего приемного отца. И которым выбила ружье из рук Али Пачачи.

Правда, тогда без глушителя.

Она быстро прошла на кухню за колой, сопровождаемая подозрительными взглядами остальных официанток, чудом не наткнулась на Хозяйку, нашла поднос и отыскала две банки колы в холодильнике. Вышла, держа правую руку за спиной, а левую, вытянутую с подносом, перед собой.

Остановилась перед второй дверью, прислушалась, со всей отчетливостью осознала, что поставлено на карту, и открыла дверь ногой.

С широкой улыбкой вошла в комнату, ловя на себе резкие подозрительные взгляды солдат. Больше ничего. Никакого бряцания оружия.

Молли Блум отпустила поднос. На короткий миг показалось, что он парит в воздухе, словно нет никакой силы притяжения. А потом поднос упал на пол.

Пока поднос падал, Молли выхватила пистолет и выстрелила, совершенно бесшумно, прямо в лоб левому солдату. Правый успел схватить оружие, когда Молли всадила несколько пуль в его тело.

Она поднесла руку ко рту, приложила указательный палец к губам. Женщина и мальчики молча смотрели на нее, готовые никогда больше не произносить ни звука.

– Отличная идея с колой, – сказала Блум, указывая жестом на стеклянную дверь. – Вы знаете, куда идти. Бегите.

Она стояла и смотрела, как они на дрожащих ногах уходят все дальше в лес. Поворачиваясь, она почувствовала волну тошноты. В дверях стояла Хозяйка, широко открыв рот от изумления. Блум сделала шаг в ее сторону. Хозяйка развернулась и, спотыкаясь, начала пробираться к главному входу. Блум видела в окно, как она выбежала в сад и бросилась к Бабино, чтобы предупредить его. Ее губы шевелились, но изо рта ее не вылетало ни звука.

Блум видела, как отпрянул Бабино, – все это бесшумно, как в немом кино. Краем глаза она уловила движение где-то за столиком русских. Это инстинктивно среагировал самый большой из братьев. С поразительной скоростью он вынул из-под полы пальто что-то, напоминающее классический калашников. Хозяйка уже практически подбежала к Жану Бабино, когда русский охранник выпустил пулю точно ей в горло. Она упала на Бабино, из горла хлынул фонтан крови. Хозяйка успела что-то прошептать. Затем упала, повалив вместе с собой Бабино. И умерла у него на руках.

Бабино принялся с отвращением высвобождаться из-под трупа. Гундерсен стоял с поднятой рукой, предупреждая дальнейшую стрельбу. Убедившись в том, что все спокойно, он нагнулся и отшвырнул труп Хозяйки, как гнилое яблоко. Затем повернулся к Бабино, который наконец смог что-то ему сказать. Гундерсен покачал головой, словно желая встряхнуть замерзшие мозги, и показал что-то жестом одному из охранников. Отдал четкий приказ.

Молли Блум видела, как охранник бросился бежать. Пробегая мимо ее окна, он выхватил оружие из-под плаща.

Он бежал на восток, к воде.

Блум бросилась вверх по лестнице, порылась в идиотском горшке, достала пакет, вынула красный телефон, попыталась набрать номер. Руки дрожали. Она почувствовала, что ничего не получается, кинулась к цветочному горшку на окне, в который ее благополучно вырвало. Она вытерла рот рукой и набрала номер.

Чувствовала она себя ужасно.

Когда абонент ответил, Блум выкрикнула по-шведски:

– Семья ушла.

– Спасибо, – ответил спокойный мужской голос. Не успела Молли положить трубку, как тот же голос крикнул по-английски:

– Snipers ready![13]

* * *

Бергер уже почти достиг береговой линии, когда услышал выстрел. Один отчетливый выстрел. Как предупреждение.

Или расстрел.

Он направил резиновую лодку прямо на прибрежные камни, выскочил из нее, затянул лодку на сушу, обернулся, постоял пару секунд. Взял из лодки оружие. Сделал первые шаги по направлению к тому месту, где его любимых близнецов собирался убить бездушный и мстительный солдат-наемник.

И тут он что-то увидел. Секунды, пролетевшие до того момента, когда он понял, что это, показались ему вечностью.

Предназначался ли выстрел его семье? Близнецам, которые навсегда останутся его детьми? Даже если их похоронят на острове Эйя.

Тут он разглядел, что движется в кустах на холме, ведущем к морю. Будто в замедленной съемке, он видел, как ветви медленно раздвигаются и снова смыкаются, задевая лицо бегущего вторым мальчика.

Бегущий впереди уже направлялся к нему. Бергер тут же узнал Маркуса, старшего сына. Лицо измученное, но все же улыбающееся. Улыбка узнавания посреди страха смерти. Одиннадцатилетний Маркус мчался изо всех сил. Он прыгнул в лодку, и Бергер тут же спустил лодку на воду.

И тут же увидел Оскара. Младший сын потирал лоб, по которому больно хлестнула ветка. Он тоже кинулся к резиновой лодке, вскочил в нее. Несмотря на спешку, все трое крепко обнялись. Это было все, что ему нужно. Самое важное на свете. И все-таки он помедлил у берега, бросил взгляд поверх голов мальчиков.

Она тоже была там. Фрейя была с ними. Она выбежала из рощицы и, спотыкаясь, побежала к лодке. Они обменялись взглядами, Сэм и Фрейя, папа и мама, она еле заметно улыбнулась. Но это была не та улыбка, на которую он смотрел больше пятнадцати лет. Совсем другая. Сколько пластических операций сделала Фрейя Бабино? Плевать, он все равно улыбнулся ей в ответ, и она уже занесла ногу над лодкой, когда в деревьях, метрах в пятидесяти к северу от них, что-то зашуршало.

Из рощи вышел мужчина. Крупный мужчина. Он напоминал солдата из французского Иностранного легиона. А оружие, которое он медленно, но уверенно поднял на уровень глаз, было очень похоже на снайперскую винтовку.

– Сматывайся, – закричала Фрейя. – Спасай их! Уезжай как можно дальше, переверни лодку. Ныряй.

Она послала им воздушный поцелуй в тот момент, когда прозвучал выстрел.

Одиноким эхом пронесся над Ландсортом.

Бергер смотрел Фрейе в глаза, он видел, как погас ее взгляд.

Оружие автоматическое, у них нет шансов. Бергер крепче обнял близнецов в надежде, что они вместе попадут в другой, несомненно, лучший мир.

Других вариантов нет.

Он поднял глаза и посмотрел на то место, где должна была упасть Фрейя.

Но она не упала. И взгляд не погас. Он выражал скорее высочайшую степень удивления.

А вот солдат Иностранного легиона опустился на колени. Дуло его винтовки уткнулось в промерзшую землю, солдат упал через приклад и остался в сидячем положении, как тряпичная кукла, с висящими по бокам руками.

Позади него показался человек. С дымящимся пистолетом в руке. С белыми как мел волосами и такой же белой кожей. Он замахал в их сторону рукой, словно подгоняя.

Бергер ничего не понимал. Но он завел бесшумный мотор, Фрейя запрыгнула в лодку, и они на полной скорости помчались к островку, где их ждала моторка. Все четверо обменялись взглядами, удивленными, растерянными взглядами.

Худой белый человек постоял на берегу, прямо над трупом. Потом совершенно неожиданно отдал честь удаляющейся лодке.

Он так и стоял у моря, пока лодка не скрылась из виду.

А затем они услышали третий выстрел. И четвертый.

Начался ад.

Как будто весь Ландсорт, весь остров Эйя взорвался в каком-то безумном, извращенном фейерверке.

* * *

Молли Блум лежала на лестнице. У нее было ощущение, что жизнь медленно вытекает из нее. Оживил ее выстрел, пистолетный выстрел где-то вдалеке.

Она вскочила на ноги, быстро спустилась по лестнице, выбежала через кухонную дверь вместе с другой официанткой. Увидела бледного Жана Бабино, прижатого к стенке хостела тремя охранниками, увидела, как кинулись к Нильсу Гундерсену. Гундерсен произнес сильным уверенным голосом:

– Аукцион временно приостановлен. Прошу на несколько минут набраться терпения. Всем опустить оружие. Прямо сейчас!

Обменявшись быстрыми взглядами, охранники повиновались. Только один мужчина попытался протестовать.

Адвокат «Исламского государства» поднялся из-за стола. Солнце отражалось от его блестящего гладко выбритого черепа. Громким, безрадостным голосом он произнес:

– Думаю, этот спектакль лучше отменить.

В тот же миг его бритая голова взорвалась.

Где-то промелькнуло воспоминание: счастливый мальчик в тени швейцарского замка поднимает глаза к небу и простирает руки, готовый поймать и удержать все дары, посылаемые судьбой.

И тут же исчезло.

Солдаты ИГИЛ отреагировали незамедлительно. Один из них выстрелил в голову охраннику Гундерсена. Сам Гундерсен с поразительной скоростью вскинул винтовку и подстрелил одного из русских братьев, пока тот возился со своим калашниковым. Самый крупный из русских смотрел совсем в другую сторону. Быстро выхватив оружие, он тут же застрелил двух северокорейцев, пока третий выбивал из строя двух охранников Бабино. Несмотря на то, что двое ближайших к Бабино телохранителей упали, третий без малейших колебаний выстрелил в русского громилу.

Теперь у Бабино остался один охранник, Гундерсен же был надежно закрыт двумя телохранителями.

Охранник Бабино защитил его своим телом, буквально прижав к стене хостела. Скользя вдоль стены, они направились к главному входу. Оставшиеся в живых солдаты ИГИЛ и наемники Гундерсена вступили в отчаянную перестрелку, последний северокореец был задет дальним выстрелом. Перевернутые столы вряд ли могли служить надежными щитами против сплошных залпов, которыми наполнился сад.

Из солдат ИГИЛ теперь оставался лишь один. Поднявшись из-за простреленного насквозь стола, он прицелился в Бабино. Охранник закрыл Бабино своим телом. Он упал вперед в тот самый момент, когда его убийца получил пулю в лоб.

Блум видела, как в двух телохранителей Гундерсена кто-то выстрелил издалека, но, когда они упали, оказалось, что никакого Гундерсена за ними нет. Он исчез.

Сразу вслед за предпоследним выстрелом, повалившим русского адвоката, прозвучал последний, наполовину оторвавший руку Жану Бабино. Бабино медленно опустился по стенке, оставляя на фасаде кровавый след. Там он и лежал, когда в сад ворвались они.

Первая волна – люди в черном. Со снайперскими винтовками и автоматами. Они обезвредили тех, кто еще шевелился. Некоторые из выживших были в сознании, совсем немногие.

Молли Блум все это видела. Она сидела на кухонном крыльце рядом с валявшейся в глубоком обмороке официанткой и наблюдала за происходящим как будто через фильтр. Фильтр, показывающий все безумие ситуации. Она все отчетливо видела.

А потом ее вырвало.

Следующая волна – люди в штатском. Она не могла сосчитать, сколько их. Но одного из мужчин Блум узнала, как будто уже встречалась с ним раньше.

Довольно худой, одетый в джинсы и куртку, со взъерошенными седыми волосами. Под глазом давний фингал.

Он остановился посреди сада, вытянул руки, держа в одной пистолет, и начал медленно поворачиваться, осматривая поле битвы. При этом он все время качал головой.

Затем мужчина остановился. Снова покачал головой, глубоко вздохнул и коротко подытожил:

– Европа.

Направляясь к Молли Блум, он крикнул шедшему рядом с ним мужчине южноевропейской наружности:

– Анжелос! Что у нас с Арто?

С восточной стороны острова вниз по холму спускался длинный и худой мужчина с белым как мел лицом.

– Я здесь, – сказал он, засовывая пистолет в кобуру.

Седовласый на секунду остановился и повернулся к нему.

– Все хорошо? – спросил он.

– Все хорошо, – ответил блондин.

Седовласый улыбнулся. А светловолосый продолжал:

– Тебе надо что-то сделать с этим фингалом. Выглядит ужасно.

Седовласый подошел к Блум, опустился рядом с ней на корточки.

Она почувствовала, как криво она сидит и как искаженно воспринимает действительность.

– Ты в порядке, Молли? – спросил мужчина спокойным голосом.

– Я бы так не сказала, – ответила она. – Гундерсен исчез.

Мужчина с фингалом сделал резкий жест рукой и выкрикнул какой-то приказ на английском языке. Все иностранцы поспешили в укрытие. Мужчина быстро затащил Блум и находящуюся без сознания официантку в здание хостела. Он улыбнулся, погладил Молли по щеке и произнес:

– Без тебя мы бы никогда не нашли это место. Я очень признателен тебе, Молли. Черт возьми, защищать демократию становится все тяжелее. Под конец начинаешь сомневаться, ее ли ты защищаешь.

Молли долго и внимательно смотрела на него. Словно разглядывала под микроскопом. Видела каждую пору на его лице. Заметила покраснение под фингалом.

Прыщик.

Мужчина с фингалом и прыщиком поднялся, вышел, присел рядом с лежащим на земле, но шевелящимся Бабино. Произнес по-английски:

– Координаты, Жан.

Прекрасное лицо Бабино исказила гримаса.

– Поцелуй меня в зад, – ответил он по-французски.

Седовласый сочувственно покачал головой.

– Мы знаем, что они у тебя где-нибудь в компьютере или телефоне, – сказал он. – Беда в том, что пока я буду их искать, ты успеешь умереть. А если ты назовешь их прямо сейчас, у тебя есть шанс выжить. Все просто.

Бабино посмотрел на него измученным взглядом.

– Европол, – простонал он. – Иди к черту.

– Жизнь или смерть, Жан? Я веду обратный отсчет. Начинаю считать. Три. Два. Оди…

И тут голова Жана Бабино разлетелась на кусочки. Седовласый упал на пол за бездыханным телом. Один из мужчин в черном крикнул:

– Лесная опушка, северо-запад!

Люди в черном бросились в ту сторону.

– Черт возьми, – выругался седовласый мужчина, достал мобильный телефон Бабино у него из кармана и вошел внутрь здания. Снова присел рядом с Молли Блум.

– Гундерсен? – вопросительно произнесла она.

Мужчина скорчил гримасу и ответил:

– Он уже должен быть старым, как мир, наш друг Нильс, но по-прежнему – король снайперов.

– Но зачем он застрелил Бабино?

– На самом деле он скорее хотел выстрелить в это, – сказал седовласый мужчина, поднимая мобильный телефон. – Здесь координаты тайника, где спрятано все оружие. Мне только нужно их найти.

Он начал просматривать содержимое мобильного телефона. Прошло около минуты. Понятие о времени стерлось у Блум из головы. Ей было ужасно плохо.

В конце концов мужчина кивнул и улыбнулся.

– Ну вот, оказалось совсем не сложно. «Дерзость» начинается с тех же букв, что и «дело».

Он сделал скриншот, отослал его и передал телефон Молли Блум.

– Что? – не поняла Блум. – И что я должна с ним делать? Это же вы все устроили?

– Мы? – седовласый улыбнулся. – Нас здесь не было.

Блум рассмеялась. Ей действительно было нехорошо, но она не могла удержаться от смеха. Она смеялась так долго, что седовласый под конец тоже усмехнулся.

– Помоги мне встать, – попросила Блум.

Он помог. Блум повела его в сторону восточного берега. Откуда-то появился еще один мужчина в штатском. Блум удивленно пожала протянутую ей руку. Мужчина был ниже ее ростом, южноамериканской внешности.

– Потрясающая работа, – произнес он по-шведски. – Спасибо!

И тут же исчез, прежде чем она успела что-либо ответить.

Молли оглянулась ему вслед.

– Кто это был? – изумленно спросила она.

– Хорхе, – ответил седовласый. – Так, ничего особенного.

Хотя по нему было видно, что этот человек – очень даже особенный.

Они подошли к склону. Под ними простиралось море, наполовину покрытое льдом. Наползающие сумерки по-разному отражались на разных участках морской поверхности. Она остановилась, присела на корточки. Мужчина опустился рядом с ней и сказал:

– Вторая по древности церковь в Швеции, завтра. Хочешь выжить – никогда не повторяйся. В час удобно? Сможешь выспаться, ты это заслужила, Молли.

Она лишь покачала головой. И вдруг услышала этот звук.

Она услышала, как завелся двигатель моторки.

Блум закрыла глаза. Почувствовала, что улыбается.

Ради этого все и затевалось.

IV

40

Вторник, 8 декабря, 18:23

Там был корабль. Издалека он казался кораблем-призраком.

Вокруг темнота: темный архипелаг, темный корабль. Темно и холодно. Холод пробирает до костей.

Но когда корабль обогнул один из островков, внезапно появился свет. Маленькое светлое пятно на острове. Ярко освещенный участок, напоминающий жертвенник. Одетые в белое друиды хаотично двигались над освещенной сценой.

При ближайшем рассмотрении они скорее напоминали криминалистов.

Прожекторы, установленные рядом с хостелом Ландсорта, излучали невероятно яркий, но строго направленный свет. Никаких отсветов, ускользающих во внешний мир. Всю сцену можно было бы охватить разве что сверху, со спутника, но никаких спутников поблизости не наблюдалось.

Только корабль.

На палубе находилось несколько человек. В темноте один из них, мужчина, произнес:

– Ты уверен, что хочешь это сделать?

Другой мужчина кивнул. Он представлял собой полную противоположность друидам, весь в черном и облегающем. Он ничего не сказал, только огляделся по сторонам.

На борту корабля-призрака была сосредоточена вся его жизнь. Она никуда не пропала.

Ничто не пропало.

Он сложил ладонь лодочкой. Ладонь была пуста. Но в ней заключалась жизнь. Ничто.

И вместе с тем все.

В обогреваемом отсеке на палубе сидели, тесно прижавшись друг к другу, его сыновья-близнецы, а также их мать, под надежной охраной сотрудников полиции безопасности. Ближе к перилам стояло еще несколько человек из СЭПО, одетых в черное, окружая группку людей. Помимо его самого и мужчины, который задал вопрос, там было еще две женщины. Обе с каре, одна брюнетка, другая блондинка, со следами каштановой окраски на волосах.

Освещенная территория исчезла вдали, жертвенник вместе с друидами растворился во тьме.

Кивнув вслед последним огням острова, мужчина, который задавал вопрос, произнес:

– Больше двадцати погибших. Что-то уникальное для Швеции.

Никто не ответил Юнасу Андерссену, оперативному начальнику Полиции безопасности.

Только через несколько секунд Дезире Русенквист из Национального оперативного отдела переспросила:

– Больше двадцати? Серьезно?

– Это даже без учета убитого Августа Стена, – сказал Андерссон. – Надеюсь, все понимают, что тут действует полный запрет на разглашение. Это касается всех участников событий.

Андерссон бросил многозначительный взгляд в сторону Маркуса, Оскара и Фрейи.

Вновь наступила тишина. И опять Ди не выдержала первой:

– Но, если учесть, что у нас более двадцати трупов, почему весь остров не осаждает международная пресса?

– Это примерно столько же, сколько убивают за пару месяцев в шведских пригородах в результате разборок, – цинично ответил Андерссон и пожал плечами. – Тут мы имеем дело с тем же феноменом: когда убийца убивает убийцу.

– Но туда должны были прибыть представители СМИ, – настаивала Ди.

– Информация о произошедшем не просочилась во внешний мир, – пояснил Андерссон. – Пара жалоб от теток, чьи собачки нервничают из-за преждевременных новогодних фейерверков, больше ничего.

– Но там ведь наверняка живут люди?

– Остров был очищен заблаговременно, – сказал мужчина в обтягивающей черной одежде. – Для СЭПО это уникальная возможность поработать без вмешательства СМИ.

– Вот если бы нам дали пару недель, – пробормотал Андерссон. – А так местные жители вернутся уже завтра. Если мы не придумаем какой-нибудь способ задержать их, но безо всякой шумихи.

– Значит, никаких свидетелей? – спросила Ди.

– Две официантки, – ответил Андерссон. – Одна из них упала в обморок, другая спряталась в шкафу. Они ничего не могут рассказать, кроме того, что бабахало будь здоров. Но они знают, что произошло.

– Если бы не они, СЭПО удалось бы вообще скрыть произошедшее, – заметил мужчина в черном. – Неужели вы действительно не сможете заткнуть рот двум официанткам?

Юнас Андерссон пристально посмотрел на него и сказал:

– Тебя, Сэм Бергер, там не было. А вот Молли Блум все видела. Она точно знает, что произошло. Так же, как я теперь точно знаю, что произошло там, в глуши, благодаря подробному письменному отчету комиссара Русенквист. У вас сработанное трио, правильно я понимаю?

– Настоящий триумвират, – пробормотал Бергер, бросив взгляд на покрасневшую Ди.

– А теперь давайте выложим все карты на стол, – сказал Андерссон. – Ты ведь точно знаешь, что произошло на острове Эйя, Молли?

– Мне нехорошо, – отозвалась Молли.

– Ты это уже говорила, – холодно заметил Андерссон. – Значит, ты на полном серьезе утверждаешь, что все время находилась без сознания?

Блум кивнула в темноту.

– Мне очень жаль, – ответила Молли. – Но у вас и так достаточно информации.

– Итак, согласно вашей гипотезе, Карстен Бойлан, который сейчас мертв, похитил и убил Августа Стена? Чтобы вытянуть из Али Пачачи, когда и где пройдет аукцион, а затем переслать сведения в Северную Корею? А Али Пачачи – это тот самый человек со связями, который теперь, благодаря стараниям комиссара Русенквист, находится под официальной защитой СЭПО?

– Должно быть, так, – ответила Блум. – Скорее всего, Карстен заключил контракт именно с Северной Кореей. «Some say the bee stings: but I say, ’tis the bee’s wax»…

– «Благодаря мне» – это слишком сильно сказано, – перебила ее Ди. – На самом деле, это Молли и Сэм…

– Вы получили видеозаписи, – прервал ее, в свою очередь, Бергер. – Теперь ваша задача – следить, чтобы внутри СЭПО больше не возникало таких коррумпированных центров власти, как этот Триумвират. Который все равно обернулся Бермудским треугольником.

– Бермудский треугольник, – кивнул Андерссон. – Вокруг Стена всегда ходили слухи. Будто он обладает информацией, которой больше ни у кого нет. Будто он может делать что хочет. Он и для меня был неприкосновенным.

Юнас Андерссон замолчал, задумался. Потом указал в ту сторону, где уже давно скрылся во мраке Ландсорт.

– И все-таки мы должны туда вернуться, – сказал он. – Естественно, я допрошу вас троих, но мне нужна база. Прежде чем мы начнем долгие изнурительные допросы, я должен поразмыслить над основой.

– Тогда задайте вопрос, – предложил Бергер.

Юнас Андерссон рассмеялся, но тут же нахмурился и сказал:

– Аукцион оружия. Расскажите в нескольких предложениях.

– Преемник Исли Врапи, возглавляющий самую большую в мире организацию по нелегальной торговле оружием, собрал склад боеприпасов для продажи в Европе, поскольку ИГИЛ пару лет назад доказали свою непобедимость и заявили, что собираются совершить теракт на западе. Появился новый рынок оружия. На рынок вышли новые потенциальные покупатели, и преемник решил устраивать регулярные аукционы с целью получения максимальных прибылей. Аукцион на Ландсорте – третий по счету и, несомненно, самый крупный. Там собралось четыре группы покупателей. Но произошло что-то такое, что заставило их перестрелять друг друга. Все присутствующие оказались превосходными стрелками.

– И вы утверждаете, что преемником Исли Врапи стал солдат-наемник Нильс Гундерсен? А его представителем выступал адвокат по имени Жан Бабино?

– Да, – подтвердил Бергер.

– Но трупа Гундерсена там не нашли, – сказал Андерссон, разводя руками. – Он пропал без вести. А Жан Бабино найден мертвым.

Бергер кивнул в сторону своей семьи и сказал:

– Я понял. Его семью удалось освободить. Надеюсь, вы сможете защитить их от Нильса Гундерсена. Как вы знаете, это мои дети, мои сыновья, а также их мать.

– Да, велика вероятность, – ответил Андерссон. – Возможно, и тебя надо будет взять под охрану, Сэм. Но как Нильсу Гундерсену удалось сбежать?

В последнее время Бергер и Блум так часто смотрели друг другу в глаза, что теперь это не потребовалось. Оба молчали.

Тут ровный ход корабля прервался. Двигатели затихли, на палубе появились матросы, начали натягивать толстые канаты.

Молли Блум достала мобильный телефон, принадлежащий не ей. Взглянула на скриншот. Бергер сверил координаты по навигатору. Все верно.

Они на месте.

Откуда-то появился авторитарного вида мужчина лет пятидесяти, настоящий морской волк. Ожидаемо пропитым голосом он произнес:

– Это примерно те же координаты, что и впадина.

Все посмотрели на него. Никто ничего не ответил. Все ждали продолжения. А он тоже ждал. Наконец Бергер сказал:

– А…

– Хм, – произнес капитан. – Следует действовать с осторожностью.

– Значит, Ландсортская впадина? – спросил Бергер. – Самая глубокая точка Балтийского моря?

– Good boy[14], – прохрипел капитан. – Трещина в форме полумесяца, глубиной полкилометра. Настоящая чертова пропасть. По идее, ваша штучка должна лежать прямо на краю. Готов? Нам нужно четыре опорные точки.

Бергер кивнул. Он, если честно, и сам не понимал, чему кивает. Он передал свой мобильный Блум и поправил гидрокостюм, надел перчатки. Затем к нему подошла группа дайверов. Они стали прикреплять разнообразные штуковины к его телу. Пока руководитель группы шептал ему на ухо какие-то инструкции, Бергер помахал рукой близнецам. После секундного колебания мальчики подошли к нему. В полной экипировке он опустился перед ними на колени.

Маркус и Оскар. Их лица так близко. Взгляды, мимика. Столь похожие, и в то же время разные. Они навсегда останутся опорным пунктом в его жизни. Но они больше не будут ему небом и даже не будут полярной звездой. Не трансформируются в недостижимый идеал, а останутся людьми, близкими людьми. Он провел рукой по их щекам. Мальчики отпрянули. На нем были дайверские перчатки. Тогда он прижал их к себе, щека к щеке, и еще к одной щеке. Его наполнило исходящее от мальчиков тепло.

Никаких слов. Банальные слова не нужны. Достаточно объятий.

Он подошел к поручням. Быстро взял Молли Блум за руку. «Ты уверен?» – бесшумно спросила она. Он кивнул.

Подошел руководитель дайверской группы. Затянул все ремни, поправил экипировку, закрыл крышку необычной металлической корзины на его груди.

– Здесь четыре металлических пластины с передатчиками, – сказал главный дайвер. – Не потеряй их. У нас больше нет.

– Ладно, – ответил Бергер.

Руководитель замер, пристально посмотрел на Бергера.

– Ты ведь знаешь, нас тут четверо профессионалов, – сказал он. – Тебе совсем не обязательно делать это самому.

– Обязательно, – возразил Бергер. – Мне там нужно кое с чем встретиться.

– С чем же?

– С толщей воды, – ответил Бергер.

Он надел ласты, и последнее, что он сделал, прежде чем его погрузили в ледяную воду, это как следует зажал зубами мундштук с явным привкусом резины.

Спустившись на маленьком лифте, идущем с внешней стороны вдоль корпуса судна, Бергер испытал холодовый шок. Ледяной холод буквально вдавил гидрокостюм в его неподготовленную кожу. Ничто не ново под луной. Какое-то время он неподвижно лежал на воде рядом с темным кораблем-призраком. Потом зажглись прожекторы, один за другим, сначала над поверхностью, затем под водой. Бергер включил также свой фонарик, прикрепленный к запястью, – тот оказался на удивление ярким. Направленный в ночное небо, он, казалось, зажег звезды.

Бергер нырнул.

Темная вода освещалась прожекторами. Вдруг все ожило, зашевелилось. Бергер видел, как под водонепроницаемой маской поднимаются его усы, видел пузырьки, мелких животных, фрагменты водорослей. Мимо проплыла бесцветная стайка рыбок. Бергер видел под собой огромную глубину. И это лишь тысячная доля бесконечной впадины. Которая, в свою очередь, составляла лишь маленькую долю невидимой, скрытой части земного шара, самой большой и таинственной.

На какое-то время он замер. Старался дышать спокойно и разумно. Затем двинулся вниз.

Большой контейнер Бергер нашел почти сразу. Он лежал в углублении прямо у границы впадины. Место вряд ли было выбрано случайно. Ни один нормальный эхолот в мире не мог бы обнаружить его, к тому же контейнер как следует закамуфлировали. Здесь свет прожекторов был уже совсем бледным, придется при работе пользоваться в основном фонариком.

Бергер подплыл поближе. Провел рукой в перчатке по серо-зеленой металлической поверхности. Попытался не думать о том, что там внутри. Спокойно и продуманно завис именно там, где ему нужно. Открыл своеобразную корзинку, прикрепленную к груди. Достал первый передатчик, повертел его в руках, снял защитную пленку, почувствовал, как пластина притягивается к металлу и цепляется к корпусу. Отпустил руку. Пластина сидела прочно.

Бергер заплыл за угол. Повторил процедуру. Никаких проблем. Пластина накрепко присосалась к серо-зеленой металлической стенке. Снова за угол, еще раз то же самое. Такой же процесс. Открыть корзинку, достать пластину, снять защитную пленку, бац – и все на месте. Три из четырех есть. Детская игра.

В ту же секунду, как он это подумал, ровно в тот момент, когда в голове промелькнуло «детская игра», он понял, что нельзя так думать. Оставалась одна сторона контейнера. Радоваться еще рано.

Он обогнул огромный параллелепипед. Практически держась за него. Прижимаясь как можно ближе. Оказался на теневой стороне. Здесь остается полагаться только на фонарик. В результате открывать корзинку на груди было намного труднее. Но он все-таки открыл, одной рукой. Взял в руки металлическую пластину, содержащую передатчик и еще много всякой непонятной электроники.

То, что так легко и безболезненно получалось раньше, теперь казалось непреодолимым препятствием.

Для того чтобы снять защитную пленку, он был вынужден отпустить фонарик, который тут же ускользнул на всю длину веревки. В неровном мелькающем свете Бергер попытался нащупать защитную пленку, никак не мог ухватить уголок. Впервые перчатки настолько затрудняли дело. Наконец он ухватил пальцами конец защитной пленки, но не удержал пластину второй рукой. Понял, что держит одну лишь пленку. Взял фонарик, направил его вниз, увидел, как пластина медленно опускается ко дну, которое находится намного дальше, чем должно бы. Бергер устремился за ней. Увидел, как она бесшумно ложится на дно, поднимая облако песка. Словно исчезает в этом облаке.

Набравшись терпения, Бергер подождал, пока облако уляжется. Увидел, что пластина лежит между двух камней. Направился туда, освещая себе путь фонариком. Схватил пластину и посмотрел вверх.

Потом разглядел впадину в форме полумесяца. Она уходила вглубь, в центр земли. Бергер взглянул вверх, на контейнер, закрепленный между двумя подводными скалами. Ему надо туда, просто подняться и закрепить эту пластину. Но взгляд снова устремился вниз. Теперь Бергер понял, что перед ним.

Ландсортская впадина.

Самая глубокая точка Балтийского моря. Полкилометра вниз. В совершенно другой мир.

Мир-пропасть.

Бергер выключил фонарик и рассмотрел края пропасти в слабом свете, доносившемся от прожекторов. Было в этом что-то волшебное.

Он поплыл в ту сторону. Наперекор всем инстинктам он подплыл к самому краю. Остановился, сжимая последнюю пластину так сильно, что по замерзшей руке прошли судороги. Завис у края главной глубины Балтийского моря.

Он ощущал невероятное притяжение впадины. Подобрался еще чуть ближе.

И тут из пропасти с бешеной силой вынырнуло какое-то существо.

У Бергера остановилось сердце. Темное существо обернулось его собственным отражением. Второй дайвер подплыл ближе.

Бергер увидел нож, огромный дайверский нож, который быстро приближался, преодолевая толщу воды. Бергер сознательно повернулся к нападающему грудью, защищенной металлической сеткой, а руку с пластиной поднял вверх.

Нож ударился в пластину, соскользнул, не попал в цель. Рядом появилась голова нападающего. Лишь какие-нибудь десять сантиметров отделяли их глаза, закрытые масками.

Маска к маске.

Холодные серые глаза Гундерсена пылали ненавистью. Бергер увидел, как шевелятся под резиновым мундштуком его губы. И сквозь морские воды, с некоторым запозданием раздался подводный вопль:

– За Вильяма!

Бергер вырвался и поплыл прямо по направлению к Ландсортской впадине. Быстро отплыл и оглянулся. Увидел, что Гундерсен тоже развернулся, его натренированное гибкое тело изогнулось, словно червь. Свет прожекторов становился все слабее, вокруг Бергера сгущалась темнота. Стены впадины словно смыкались вокруг него, сдавливали его со всех сторон. Он видел, что Гундерсен приближается, снова держа нож наготове. Бергер видел его разъяренное тело в обрамлении слабого божественного света.

Вот Гундерсен догнал его. Бергер снова вытянул руку с пластиной, а корзина на груди удерживала Гундерсена на некотором расстоянии. Но что делать с его руками, с ножом, медленно приближающимся сквозь темные воды впадины? Вот нож уже у самого лица.

Бергер увернулся, резко дернул голову к правому плечу, нож прошел у самой щеки, задев гладкую поверхность гидрокостюма. Пятнышко холода над левым плечом. Красное облачко в воде. Его собственная кровь.

Должно быть, нож задел плечо, не воткнулся, но прорезал длинную рану, непонятно, насколько глубокую. И вот нож опять занесен. Бергер поднял ноги под корзиной и, несмотря на невесомость, сумел нанести двойной удар. Обе пятки стукнули Гундерсена по ребрам, откинули старого солдата назад.

Неплохое попадание. Скорее всего, пара ребер сломана.

Но Гундерсена это не остановило. Он снова кинулся в атаку, ни капли не колеблясь, словно двадцатилетний. На этот раз было видно, что он целится в шланг, подающий кислород. Бергер поднял левую руку с фонариком и посветил прямо Гундерсену в лицо. Явно ослепленный, тот промахнулся, и Бергер рванул вверх, к краю впадины, выключил фонарик, спрятался за углом контейнера, выглянул оттуда, увидел, как Гундерсен всплывает из глубины гораздо более профессиональными движениями, чем умел сам Бергер.

Этот человек собирался замучить до смерти его сыновей.

И по-прежнему собирается это сделать.

Сомневаться в этом не приходится.

Бергер посмотрел вверх. Увидел собственные пузырьки воздуха. Понял, что Гундерсен тоже их видит. С другой стороны, он тоже видел пузырьки Гундерсена. Ясно, что никому из них не удастся спрятаться за контейнером. Никакого укрытия.

Силы начали иссякать. Положение было самое что ни на есть отчаянное. Требовалось что-то придумать. Поразмыслить. Всерьез подумать. Найти лазейку.

Из-за угла контейнера он видел, как Гундерсен направляется в его сторону, видел, как внимательно тот следит за поднимающимися вверх пузырьками. Бергер бочком отодвинулся от него к следующему углу.

Гундерсен подплыл к контейнеру. Занеся над головой нож, заглянул за угол. Там никого не было. Пузырьки переместились на другую сторону, похоже, по диагонали огромного параллелепипеда. Гундерсен завернул за следующий угол. Пузырьки снова оказались на другой стороне. Это начинало напоминать хоровод.

Все это продолжалось какое-то время. Бергер старался держаться как можно дальше от потока пузырьков, идущего от Гундерсена.

Гундерсен остановился. Решил понаблюдать. По другую сторону контейнера Бергер тоже остановился. Снова. Кошки-мышки. Гундерсен медленно двинулся вдоль длинной стороны контейнера. Присмотрелся, движутся ли пузырьки, как во время предыдущих хороводов.

Пузырьки не двигались.

Они оставались на месте. Гундерсен скользнул к следующему углу. Пузырьки по-прежнему не двигались.

Он снова заглянул за угол. Там никого.

Поток пузырьков за следующим углом.

Гундерсен собрался с силами. Замер на самом углу. Затаил дыхание, чтобы не выпускать пузырьков. Убедился в том, что нож лежит в руке правильно, так, как он не раз лежал за многолетнюю карьеру профессионального убийцы. А убийца его сына – прямо за этим чертовым углом. Гундерсен был готов покончить с ним, заколоть его, как свинью.

Он набрал в грудь побольше воздуха. Резко выскочил из-за угла.

На дне моря лежал кислородный баллон. Пузырьки воздуха сочились из отцепленного мундштука.

Реакция запоздала на полсекунды. Наверное, он действительно начал стареть. Он не успел развернуться, повернуть хоровод в обратную сторону – полностью не успел. Однако в полуразвороте заметил, как к нему подплывает фигура, почувствовал удар по виску, в глазах замелькало, и он вдруг вдохнул соленую морскую воду.

Бергер со всей силы вырвал шланг из кислородного баллона Гундерсена. Затем еще раз ударил его металлической пластиной по виску. И пнул ногой по ребрам. Ударил опять, и снова ногой, а потом кинулся к лежащему на дне кислородному баллону. Делая первый спасительный вдох, он увидел, как безжизненное тело Гундерсена плывет к краю Ландсортской впадины. За ним в сторону бездны устремился охотничий нож, увлекаемый беспощадной силой гравитации.

Бергер сделал еще один глубокий вдох, отпустил мундштук. Схватил ускользающий нож и бросился к краю пропасти. Со всей силы воткнул нож между лопаток болтающегося в воде Гундерсена.

Нож так и застрял в спине.

Тогда Бергер столкнул Нильса Гундерсена в Ландсортскую впадину. Он видел, как окровавленное безжизненное тело поглощается силой притяжения и опускается в глубину.

Оставляя за собой красную кровавую спираль.

А вскоре и кровь растворилась в морской воде.

Исчезла в той адской пропасти, где Нильсу Гундерсену было самое место.

41

Вторник, 8 декабря, 19:09

Гундерсен исчез. Внизу – лишь бесконечно глубокая Ландсортская пропасть. Если это, конечно, низ.

Надо поскорее добраться до кислородного баллона, сделать живительный вдох, которого так жаждали его легкие. Он обернулся. Ничего не изменилось. Посмотрел вверх.

Если это был верх.

Невозможно дышать.

Бергер покрутился на месте. Огляделся по сторонам. Везде одно и то же.

Легкие, казалось, вот-вот взорвутся.

Он достал фонарик и посветил вокруг. Никакого эффекта.

Он посмотрел вниз, вверх, вправо, влево. Только вот где верх и где низ, где право и где лево? Направлений больше не было.

Он почувствовал, как тело охватила паника, словно по жилам потекла чужая кровь.

Бергер находился в толще воды, и он задыхался. Он почувствовал, как мозг медленно отключается. Каждая клеточка просила кислорода. И вдруг, как освобождение, пришло прозрение.

Он погибнет здесь.

Сэм Бергер умрет в толще воды.

Он не мог думать. Паника полностью парализовала его тело. Которое он теперь видел обездвиженным как будто со стороны.

Легкие разрывались от боли.

И в этот момент он сдался.

Сдался.

Хотя какая-то частичка его подсознания отказывалась принять этот факт. Не хотела сдаваться. Она-то и заставила его посветить вокруг еще раз. Последний.

Никаких пузырьков.

В прошлый раз он выбрался из толщи воды благодаря пузырькам. Тогда у него был баллон, и поток пузырьков указал ему путь. Но сейчас такой возможности спасения не было.

Малюсенькая частичка подсознания твердила ему:

Создай свой пузырик.

Воздуха в легких не осталось. И все-таки ему удалось сделать выдох. Выдох, который должен был стать для него последним. Образовался пузырик.

Один-единственный.

Он опустился вниз по маске и поплыл вдоль его неподвижного тела. Бергеру удалось развернуться, и он увидел, что пузырик опускается дальше вниз.

В том направлении, которое он воспринимал как низ.

Которое на самом деле было верхом.

С неведомо откуда взявшейся силой он поплыл за пузыриком. Ноги и руки повиновались плохо. Казалось, кровоток замедлился до предела.

Он увидел, как пузырик исчезает наверху. Над краем.

Бергер подобрался к краю. Мозг буквально взрывался.

Но край действительно был, а за ним слабый поток воздушных пузырьков. Из его кислородного баллона.

Бергер увидел его в десяти метрах от себя. Прямо у контейнера.

Бергер бросился туда. Правда, броситься куда-либо сил уже не осталось. В глазах все поплыло, начало растворяться. Он попытался плыть, но ничего не получалось.

Тело превратилось в один сплошной обнаженный нерв.

Где-то в глубинах сознания мелькнула мысль: только не здесь. Нельзя умереть здесь. Когда кислород так близко. Эта мысль заставила двигаться руки и ноги. Из последних сил Бергер плыл к баллону. Один гребок. Еще один.

Вот сейчас легкие взорвутся. Он был в этом уверен. Ну все, конец.

Остаточным зрением он заметил шланг, покачивающийся в воде как гнилой черный коралл. Из него вырывались пузырьки воздуха. Но Бергер не мог понять, насколько он далеко. Он видел, как его рука нащупывает мундштук, как пузырьки, идущие из шланга, танцуют танец смерти. Наконец ухватил мундштук.

Время, которое ушло на то, чтобы натянуть на лицо пахнущую резиной маску, описать невозможно.

Первый вдох ощущался как второе рождение.

Легкие кричали и выли, они не взорвались, но теперь разрывались от счастья. Бергеру удалось успокоить дыхание, дышать не судорожно, а размеренно.

Он долго лежал в воде и дышал, чувствуя себя на вершине блаженства. Как будто он действительно умер, а теперь воскрес в более совершенном мире.

В мире, где можно дышать.

Состояние просветления.

Он был жив, и ему это определенно нравилось.

Бергер положил руку на холодную поверхность контейнера, наслаждаясь жизнью. Любовно прикрепил последнюю металлическую пластину.

А затем медленно заскользил вверх. Вот уже видна поверхность. Достигнув ее, Бергер ухватился за подъемное устройство, неспешно снял маску, вдохнул морской воздух. Его подняли наверх, он увидел людей на борту. Увидел четырех дайверов в гидрокостюмах, но увидел и кое-что поважнее. Увидел, как улыбнулась Ди, как кивнула Фрейя, как кинулись к нему близнецы. И увидел Молли.

Сэм Бергер жив.

Он выжил.

Все хорошо.

Очень долго все было очень хорошо. Просто хорошо.

Он не спешил рассказывать о Нильсе Гундерсене и о том, как оказался в толще воды. Просто не было сил.

– У тебя кровь, – сказала Молли, трогая его за плечо.

– Да, там возникли некоторые сложности, – ответил он.

От компании сотрудников СЭПО отделился один мужчина и подошел к Бергеру.

– Хотите посмотреть? – спросил он.

Бергер взглянул в лицо Юнаса Андерссона. Четверо дайверов уже погрузились. С корабля спустили огромную балку, в воду опустили подъемное устройство.

Бергер прошел вместе с оперативным начальником СЭПО вглубь судна. За ними последовали близнецы, Ди и Молли.

На экране в рубке демонстрировалась фотография, напоминающая рентген-снимок. На снимке – параллелепипед. Пластины, которые Бергер прикрепил по углам контейнера, сделали его прозрачным. Теперь можно было заглянуть внутрь.

– Абсолютно водонепроницаемый, – сказал Андерссон.

Внутри помещался целый арсенал боеприпасов. Пистолеты, пулеметы, ручные гранаты, базуки, баллистическое оружие, ракеты, целое отделение с поясами смертников, а также оружие, которого никто никогда не видел.

Благодаря более традиционной подводной камере на параллельном экране было видно, как водолазы обматывают контейнер цепями, а затем подвешивают всю эту конструкцию на огромный крюк, свисающий сверху.

Потом контейнер начали поднимать. Вытащили его из углубления, где тот был довольно прочно установлен. Раскачиваясь, контейнер приподнялся над морским дном. Остановился у самого края Ландсортской впадины.

Там и завис.

Бергер посмотрел на оперативного начальника СЭПО. В его взгляде читался вопрос. Юнас Андерссон закрыл на мгновение глаза и кивнул старому морскому волку, сидевшему с джойстиком в руке. Тот пошевелил ручку.

Крючок разомкнулся.

Контейнер полетел в Ландсортскую впадину, по дороге задел каменную стену, крутанулся, перевернулся и где-то на самой глубине, как предполагал Бергер, произошел взрыв, и со дна вырвался свет, разлетевшийся на отдельные искры.

К тому моменту контейнер уже погрузился в пропасть настолько глубоко, что все это не имело значения. Скоро он соединится с трупом Нильса Гундерсена.

Остатки оружейного склада разлетелись внутри впадины, невидимые для глаза и лишенные всякого смысла.

42

Среда, 9 декабря, 12:59

Мертвецы окружали ее со всех сторон, хотя и были укрыты толстым снежным покровом. Она совсем не ощущала их гнилостного холодного дыхания.

Молли Блум шла через кладбище. Вокруг лился сияющий свет, трескучий мороз пощипывал щеки.

К счастью, дорожки очистили от снега. Она шла по узкой тропинке между метровых снежных сугробов, ведущей ко второй по древности церкви Швеции.

Она плохо себя чувствовала.

В том, что старая церковь Альнё располагается на острове в шхерах, была своя брутальная логика. Чуть менее логичным казалось то, что она стояла в четырехстах километрах к северу от Стокгольма. Переезжая на арендованном автомобиле мост, который до строительства Эресуннского моста считался самым длинным в Швеции, Молли впервые усомнилась в том, что она приехала куда надо.

Теперь же, приближаясь к дверям церкви, она почувствовала, что неуверенность как ветром сдуло. Она как-то сразу поняла, что оказалась в нужном месте. Просто поняла, и все.

По другую сторону от дороги находилась новая церковь, больше по размерам, но гораздо менее интересная. Старая – белая и как будто съежившаяся. Войдя в крошечный притвор, Молли и вовсе ощутила себя в игрушечном домике. Она прошла дальше, в зал для прихожан, где ее поразила близость фресок и расписного потолка. И все же это маленькое помещение казалось на удивление просторным, почти воздушным.

На одной из скамеек слева в гордом одиночестве виднелась седая голова. Молли медленно направилась в ту сторону, проскользнула на скамейку позади мужчины, остановилась в метре от него, села и заговорила:

– А ты мастер экскурсионных туров.

Мужчина глухо усмехнулся и сказал:

– Честно говоря, я даже не знал, где находится вторая по древности церковь Швеции. Оказалось, положение – то, что надо. Подальше от столицы.

Пожав плечами, он продолжал:

– Считай это ностальгией. Я ведь теперь совсем не бываю в Швеции.

– Я свободна? – спросила Молли Блум.

Он обернулся, пристально посмотрел на нее.

– Ты всегда была свободна, Молли.

Она указала жестом на его лицо.

– Фингал исчез, – сказала она.

– Я его замаскировал, – с улыбкой ответил мужчина. – А то выглядит несолидно.

Она засмеялась, покачала головой. А он продолжал:

– Я начал заниматься боксом. Дурацкая примета возраста, я знаю, но мне так нравится.

Они помолчали, наслаждаясь тишиной церкви. Не говоря ни слова, Блум протянула ему мобильный телефон Жана Бабино. Мужчина взял его, кивнул головой в знак благодарности и показал на алтарь и купель.

– Хоры сохранились с двенадцатого века, – сказал он. – Причем в неизменном состоянии. Согласно легенде, эту церковь заложили двенадцать местных крестьян сразу же после крещения. Она была второй на территории, которая даже еще не называлась Швецией.

Блум осмотрела невероятные фрески на стенах. Попыталась почувствовать что-нибудь, помимо бесконечной усталости и все чаще накатывающей тошноты. Мужчина продолжал:

– Остров Альнё заселен с незапамятных времен. Тут довольно много языческих культовых сооружений, а вот здесь, где сейчас стоит эта церковь, в пятом веке находился большой жертвенник. Многое указывает на то, что церковь построили в том самом месте, где язычники приносили жертвы своим богам, специально, чтобы подчеркнуть, что время Одина и Тора прошло.

Он замолчал. Потом продолжал изменившимся голосом:

– Думаю, так и возникают культуры. На руинах других культур. С момента когнитивной революции история человечества строится на власти, насилии и победах. Но точно так же всегда существовала и параллельная ветвь развития: сопереживание, искусство, музыка, мечты, наука, размышления. Вот что удерживает нас от падения в бездну. В последние полвека нам удавалось поддерживать в Европе пусть не идеальный, но все же мир. У нас была возможность подумать о другом, не только о страданиях и войне. И, как ни крути, вчера не только Швеция, но и вся Европа стала более безопасным местом.

– Это ты меня или себя пытаешься убедить? – спросила Блум.

– Наверное, обоих, – улыбнулся мужчина.

– Более двадцати погибших, – сказала Блум.

– Более двадцати убийц перестреляли друг друга.

– Неправда. Убита ни в чем не повинная Хозяйка. К тому же стреляли и издалека, наугад.

– Ты ведь все время была без сознания. Так, по крайней мере, ты сказала на допросе.

– Ты не можешь ничего об этом знать.

– Знаю. Догадался, – заверил мужчина, засмеявшись.

Молли Блум покачала головой. Ей действительно нездоровилось.

– Нильс Гундерсен? – спросила она коротко.

– Пропал, – ответил мужчина с сожалением во взгляде.

– Да, исчез в Ландсортской впадине, – улыбнувшись, произнесла Блум.

Впервые на бесстрастном лице мужчины выразилось удивление.

– Что именно ты хочешь этим сказать? – спросил он.

– Его труп никогда не найдут. А если бы и нашли, обнаружили бы у него между лопаток нож. Воткнутый Сэмом Бергером.

Мужчина с интересом разглядывал ее.

– Означает ли это гарантию безопасности? – спросил он.

– Абсолютно точно, – ответила она.

Он кивнул.

– Молодец Бергер. Интересно, меняет ли это что-то для его семьи. Скорее всего, да. Теперь начнется борьба за власть внутри организации. Гораздо меньше оружия на рынке, акцент на внутренние дела. До Фрейи, Маркуса и Оскара никому не будет дела.

– А что с адвокатами?

– Это более крепкий орешек. Некоторые кадры, прежде всего помощники адвокатов, снабжают нас в данный момент жизненно важной информацией. Что с ними будет потом, пока не ясно, но похоже, их ждут долгие тюремные сроки. – Мужчина отвернулся и произнес изменившимся тоном: – Послушай, Молли, когда я нанимал тебя, я понятия не имел, что все окажется так сложно. Поверь мне. Теперь все позади, ты ничего нам не должна. Наслаждайся жизнью, ребенком, которого носишь в утробе. У тебя хватит средств довольно долго не работать. Выстроить что-то новое. А я буду всегда тебе благодарен.

– Благодарен? – глухо переспросила Блум. – Тебя ведь даже не существует. Вас не существует.

Мужчина пожал плечами, встретился с ней взглядом. Его голубые глаза излучали тепло. Как бы она хотела чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы оценить это.

– Да, мы действительно держимся в тени, – ответил он. – Я ожидал, что к настоящему моменту то время пройдет, но Европа находится в жалком состоянии.

Молли Блум разглядывала сказочные своды. На фресках двигались средневековые люди. Время растворилось, они оказались так близко. Начали кружиться в танце, подходя все ближе и ближе. Средневековье все приближалось.

Она почувствовала руку на своем плече. Он стоял неподвижно, наблюдая за ней.

– Лучше нам уйти порознь. Подожди пару минут.

Мужчина исчез.

Молли Блум осталась один на один с кружащимся Средневековьем. Если эта тошнота от беременности, то вообще не понятно, как женщины решаются заводить детей, при том, что она терпеливее многих. Подняться она не могла, но и позволить себе, чтобы ее вырвало в здании красивой старой церкви, было немыслимо.

Средневековые ангелы, написанные в светлых тонах, казалось, простирали свои крылья над сводами. Преувеличенно большие лица монахов, многократно усиленное выражение боли в их глазах. Блаженные улыбки монашенок, отражающие почти чувственное наслаждение, переплетающиеся крики экстаза. Святые тянут все более алчные руки к небесам, Бог выступает в виде исцеляющего света, заливающего свод за сводом, и так до бесконечности, а ангелы, словно по мановению волшебной палочки, окрашивают божественный свет в красный, и кровь заливает все низкое небо. Монахи один за другим поднимают голову из языческой кровавой бани, жадно хватают воздух губами, а тела монашенок растут, искажаются, уменьшаются под непрерывные крики, в постоянно повторяющемся оргазме. Вот у одного монаха огромный нос, отдельные волосины на голове напоминают свиную щетину, а другой выдвинул вперед нижнюю челюсть, рот его наполняется кровью, а глаза у третьего становятся огромными и рассматривают ее как будто через толстые очки.

* * *

Ближе к вечеру в церковь Альнё зашел завхоз с ежедневным обходом. Зная свою церковь как свои пять пальцев, он тут же почувствовал, что здесь кто-то побывал. Это не могло не радовать – зимой посетителей обычно немного, – но они не должны были зайти через главные двери. Наверное, виновата пасторша. Одолжила кому-нибудь ключ, как обычно.

Он прошел вдоль рядов скамеек, подняв глаза к сводам. Как же они ему нравились, эти фрески из древних времен, когда жизнь воспринималась такой близкой и насыщенной. Жизнь до мозга костей.

Он уже почти подошел к старым хорам, когда вдруг что-то заметил. В третьем ряду слева. Он подошел ближе.

Там лежал маленький конвертик, в какие обычно кладут поздравительные открытки.

43

Четверг, 10 декабря, 7:21

С Бергера сняли домашний арест.

Строго говоря, такового и не было, но с того момента, как контейнер с боеприпасами улетел в Ландсортскую впадину, пути Бергера, Молли и Ди разошлись. Из Нюнесхамна их доставили разными машинами в штаб СЭПО в Сольне.

Там всех троих развели по разным кабинетам для допроса. Перед этим откуда-то появился врач и зашил Бергеру кровоточащую рану на плече.

Вероятнее всего, допрос вели лучшие специалисты СЭПО, причем каждого допрашивали по отдельности, чтобы они не могли ни о чем договориться. Юнас Андерссон, начальник отдела безопасности и разведки СЭПО, а также оперативный начальник всей организации в целом, появлялся время от времени, каждый раз задавая вопросы, касающиеся информации, которую Ди или Молли как раз собирались утаить.

Бергер никогда еще не чувствовал себя таким уставшим. Все безумные события последней недели словно окутывали его непреодолимым сном. Конечно, сказался и тот факт, что теперь не приходилось быть все время начеку. Он скучал по своим сыновьям, и при этом чувствовал себя намного более спокойным и расслабленным, чем в предыдущие несколько лет. Чего стоило одно ощущение, что больше не надо держать язык за зубами, приукрашивать правду, не надо лгать.

И все-таки ложь.

Он ничего не рассказал о том, как шантажировал банкира из Гибралтара, ни слова о белом как мел худом мужчине, который застрелил потенциального убийцу его семьи и, естественно, ничего о том, что Молли убила своего отца. Так что и тут врать пришлось немало.

Ближе к ночи появился Андерссон и сообщил, что они нашли резервный файл к компьютеру Августа Стена, где среди множества информации, на обработку которой уйдут месяцы, обнаружили видеозапись.

Видеозапись, фиксирующую, как Карстен Бойлан застрелил серийного убийцу.

Теперь уже Бергер не является самым разыскиваемым человеком в стране.

По лицу Андерссона, несколькими часами позже заглянувшего в кабинет, где сидел Бергер, и сообщившего, что тот может идти, было видно, что уже утро. Может идти – это не значит свободен. За ним устанавливалось наблюдение, для начала на сутки, и в течение этого времени любые возможные контакты с Ди и Молли блокировались. СЭПО требовалось как минимум двадцать четыре часа, чтобы сопоставить их свидетельские показания. За этот период они не должны были никак контактировать между собой.

Черный автомобиль СЭПО с двумя мрачными сотрудниками отвез его домой.

Домой.

Улица Плуггатан, Седермальм. Впервые за три года он будет там не один. А вместе с теми, кто был когда-то его семьей.

При этом на лестнице будет сидеть пара охранников.

Наверное, это все же можно назвать домашним арестом.

Близнецы ждали его. Он поднял опущенные жалюзи, впустил в квартиру свет. Какой чудесный денек! Загнанные на задворки души отцовские чувства разрослись в нем до абсурдных размеров. Столько тем для разговоров, столько поводов для радости и грусти. Он много смеялся, много плакал, заново открыл для себя весь спектр чувств, которые в свое время исчезли вместе с сыновьями.

Он стал другим человеком. Стал собой.

Хотя в квартире было пустовато – перевозка вещей с островка под Ландсортом запаздывала, – ему удалось найти несколько игр, в том числе пару компьютерных игр для приставки, которые сейчас вызывали скорее ностальгию, чем живой интерес. Близнецы играли с явно ироническими лицами.

Но когда один из них выигрывал, он инстинктивно показывал знак победы.

Пальцами рук и ног.

Выудить что-то об их парижской жизни оказалось практически невозможным, а давить Бергер не хотел. Похоже, то время было не таким уж травматичным, единственным необычным обстоятельством казалась постоянная изоляция, на удивление ограниченная жизнь. Но им было девять, десять, одиннадцать лет, и они легко приспосабливались к обстоятельствам. Все происходящее представлялось им нормальным. Они принимали это и жили дальше. Одно ясно: Жан Бабино никак не проявлял себя в роли отца. По большей части он отсутствовал. Вопрос о том, насколько хорошей матерью была Фрейя Бабино, оставался без ответа.

Возможно, потому, что он его не задал.

Фрейя держалась в стороне, ее почти не было видно. Когда она все же выходила из комнаты, которая когда-то была их общей спальней, Бергер никак не мог истолковать ее взгляды, отчасти потому, что с трудом узнавал ее лицо. К чему вся эта пластическая хирургия? И что выражают ее глаза? Стыд? Чувство вины? Гнев? Безразличие? Желание? Усталость? Горе? Он не знал. Действительно не знал.

Уже ночью, в самый разгар очередной компьютерной игры, Бергер уснул на диване между мальчиками. Потом, под утро, перешел в бывшую детскую. Никогда он не испытывал таких сильных чувств при расставании.

Проснулся Бергер от телефонного звонка. Часы на телефоне показывали ровно семь. А еще на дисплее светилась надпись «Неизвестный номер». Бергер ответил.

Юнас Андерссон сообщил, что запрет на общение с Молли и Ди снят. К счастью, информация о перестрелке на острове Эйя не просочилась в СМИ. Местное население вернулось на Ландсорт. Никаких жалоб. Но Бергер понимал, что одному богу было известно, как долго СЭПО сможет заставить обеих выживших официанток держать язык за зубами. А также насколько хорошо сотрудники СЭПО замаскировали многочисленные следы от пуль.

Бергер направился в ванную, быстро принял душ. В той же, не совсем чистой, одежде, но более уверенными шагами прошел на кухню.

Там за столом сидела Фрейя и смотрела в окно. Не повернув головы, она произнесла:

– Нас позавчера вечером допросили, ты в курсе?

Он кивнул, налил себе кофе и сел.

– Как все прошло? – спросил он.

– Я сказала, что ничего не могу рассказать о том, как мы спаслись. Что с того момента, как мы прыгнули в лодку, все было одной сплошной неразберихой.

Бергер молча кивнул.

– Сама не знаю, что я чувствую, – добавила Фрейя.

– Да, я заметил, – ответил Бергер. – Но думаю, Маркус и Оскар поставили тебя перед выбором. И ты быстро приняла решение.

– Я не знала, что он связан с криминалом, – сказала Фрейя.

– Прошло почти три года. Ты была за ним замужем целых три года.

– Знаю. Это долгая история.

– Я вполне готов выслушать длинную историю.

Она усмехнулась, в первый раз посмотрела ему в глаза.

– Я не готова, – произнесла она.

Их взгляды словно сцепились.

– Понятно, – сказал наконец Бергер. – Мы пока не готовы ни к чему серьезному. Но вы, естественно, можете жить тут сколько хотите. На то, чтобы все устроить, понадобится время.

– Они говорили что-то о защите идентификации.

– Это возможно. Сначала они должны все проверить и оценить риски. Это займет какое-то время.

Фрейя скорчила неопределенную гримасу, и в этот момент у Бергера зазвонил телефон. Он достал его из кармана и ответил. Звонила Ди.

– Думаю, тебе стоит сюда приехать, – сказала она.

– Что-то случилось?

– Нет. Но нам надо поговорить.

– Сейчас приеду, – сказал Сэм. – Ты дома?

– В своем кабинете.

Бергер заглянул на кухню. Фрейя по-прежнему рассматривала серые тучи. Хотя взгляд ее был скорее устремлен вдаль, за облака.

Его поразила мысль о том, что в доме, где некогда кипела жизнь, может царить такая унылая атмосфера. А главное, жизнь снова кипела за пределами ее внутреннего мира.

В машине он набрал номер Молли Блум. Она не ответила. Наверное, плохо себя чувствовала. Он надеялся, что она отсыпается у себя дома. Скоро на смену тошноте придет такой забавный зверский аппетит беременных.

Пока он ехал в Скугос, небо затянули тучи. Снегопад усилился, и когда Бергер парковался у ворот гаража Ди, осадки обернулись привычным мокрым снегом.

Бергер вошел в первый гараж, слегка погладил капот служебной машины Ди и постучал в дверь второго гаража.

Она открыла. Улыбнулась ему, впустила, обняла.

Ему показалось, или было в ее улыбке что-то странное?

– Что-то случилось? – снова спросил он. – Что-нибудь с Аишей?

Ди покачала головой.

– Нет, с Аишей все в порядке. Долгие годы в плену сделали ее очень сильной, и физически, и психически. Ребята из СЭПО поселили их в какое-то новое место, под другими именами.

– Триумвират рассыпался, – произнес Бергер. – Один человек – это вам не Бермудский треугольник.

Она засмеялась.

– Насколько я понимаю, Юнас Андерссон теперь лично занимается судьбой Али Пачачи, – сказала она.

Бергер кивнул, а затем спросил, указывая на дверь:

– СЭПО за нами не следит?

– Ну, я не представляю такого риска с точки зрения безопасности, как ты.

Он внимательно посмотрел на свою бывшую коллегу и, нахмурившись, сказал:

– Ты хотела о чем-то поговорить.

– Должна признаться, я бы с удовольствием избежала твоего общества в ближайшие недели, – произнесла она, разводя руками. – Ради моего психического здоровья. Но на самом деле, да, ты угадал, кое-что произошло. Твоя проницательность не знает границ.

– Ты плохая актриса, – сказал Бергер. – Учти, это комплимент.

Ди подошла к письменному столу и села за компьютер.

– Помнишь, мы посылали запрос через мой отдел? – спросила она. – По поводу установки камеры наблюдения.

Бергеру показалось, что сердце стало биться медленнее. Дурные предчувствия – самое мягкое, что можно сказать о наполнивших его ощущениях.

Он не ответил, подошел ближе к компьютеру, на котором Ди уже включила видеозапись.

Бергер тут же узнал место.

Камеру, должно быть, установили на фонарном столбе по другую сторону моста Флоттсундсбрун. Довольно высоко. Вскоре в кадре появился мужчина, сильно хромающий, даже с такого расстояния было хорошо видно большое пятно крови на его светлых брюках. Если приглядеться, можно было различить и очки с толстыми линзами. Без сомнений, это был Карстен. Вдруг он остановился. Посмотрел в сторону, что-то заметил. С большим трудом наклонился, поднял какой-то предмет. Лишь когда он поднялся на мост, стало видно, что это большой камень. Карстен еле тащил его. И все-таки он поднялся с камнем на мост, примерно на середине остановился, положил камень. Размазал кровь по перилам, достал из кармана какой-то бинт, быстро перевязал кровоточащую рану. А потом бросил камень в реку, и, как показалось, полетел вместе с ним на лед.

Буквально минуту спустя на мост поднялся еще один мужчина. Бергер с трудом узнал себя. Человек дошел до места, свесился через перила, потом опустился на колени, тяжело дыша, посмотрел на прорубь, в которой исчез Карстен. Потом заплакал.

Покинул мост. Исчез из зоны видимости.

И тут что-то произошло.

Ловким акробатическим движением Карстен Бойлан снова вскочил на мост и какое-то время лежал там, совершенно изможденный, в луже собственной крови. Затем поднялся и поплелся обратно по своим же следам.

– Вот дьявол! – воскликнул Бергер. – Он же должен был замерзнуть.

– Должно быть, он висел под мостом, – предположила Ди.

– Цирковой артист, – сказал Бергер.

– К сожалению, это еще не все. За пару минут до того, как я тебе позвонила, мне пришло письмо от Рейдара Кошвика.

– Кто это еще такой?

– Рейдар Кошвик – церковный сторож на острове Альнё.

– Альнё? В шхерах?

– Да, только не в наших. Гораздо меньше. Недалеко от Сундсвалля. Рейдар Кошвик следит там и за старой, и за новой церквями. И вот на скамье в старой церкви он нашел это.

На мониторе появилась размытая фотография. Маленький конверт, в какие обычно кладут поздравительные открытки. На конверте было написано: «Сэму Бергеру! Важно! Переслать по электронной почте desire.rosenkvist@polisen.se».

– Почему тебе? – воскликнул Бергер.

– Как ты уже сказал – никакой слежки со стороны СЭПО. Карстен видел нас вместе там, в провинции. Он понял, что мы достаточно близки.

– А содержание?

Ди внимательно смотрела на своего бывшего начальника, пытаясь определить, как он отреагирует. Потом перелистнула на следующий, такой же размытый снимок. Это была сама открытка. На ней – обведенная в кружок пятерка.

Письмо номер пять.

– Черт, – выругался Бергер.

Ди выдержала паузу, затем переключила на следующую фотографию. Представляющую собой обратную сторону открытки.

Очень аккуратным миниатюрным почерком было написано следующее:

«Gibraltar as a girl where I was a Flower of the mountain yes when I put the rose in my hair like the Andalusian girls used or shall I wear a red yes and how he kissed me under the Moorish wall and I thought well as well him as another and then I asked him with my eyes to ask again yes and then he asked me would I yes to say yes my mountain flower and first I put my arms around him yes and drew him down to me so he could feel my breasts all perfume yes and his heart was going like mad and yes I said yes I will Yes».[15]

– О боже! – взвыл Бергер.

Кровь застыла в его жилах.

– Как я уже говорила, мне не хватает множества деталей пазла, – сказала Ди. – Но я явно чувствую южный ветер.

– Ты вообще о чем? – вскричал Бергер.

– Там, где он здоров, – продолжала Ди. – Или, по крайней мере, способен отличить сокола от цапли.

– Что?

– Гамлет, – пояснила Ди. – «I am but mad north-north-west. When the wind is southerly, I know a hawk from a handsaw». Ты сказал, что «как андалусские девушки» было написано на предыдущей открытке, я погуглила и нашла, что это заключительные слова романа Джеймса Джойса «Улисс». Поток сознания Молли Блум.

Бергер начал ходить кругами по кабинету Ди. Как будто хотел выпрыгнуть из собственной кожи.

– Мы должны были это понять, – прошипел он. – Северокорейцы. Они бы не добрались до Ландсорта, если бы Карстен не сообщил им, когда и где пройдет аукцион.

– Как мы уже констатировали, он мог позвонить по дороге на мост, до своей гибели. Это не твоя вина, Сэм. А вот что касается действий…

– Каких действий?

– Будущих. Плана действий. Это тебе придется взять на себя, причем сейчас. Прямо сейчас. Хватит скулить, пора действовать.

Бергер остановился. Понял, насколько она права. Усилием воли остановил беспорядочную круговерть мыслей. Настроился так, как должен был.

Теперь у него не было сомнений в том, что Молли у Карстена.

– Адвокатское бюро Pantoja & Puerta. Ты готова отправиться на юг, Ди?

Она фыркнула. Указала куда-то в сторону двери.

Там стоял упакованный чемодан.

– When the wind is southerly[16], – сказала она.

44

Четверг, 10 декабря, 16:18

Балкон Европы.

Он был прекрасен в лучах послеобеденного солнца.

Последний форпост Европы. Гигантская терраса над крутым склоном. Внизу из по-декабрьски ярко-синего моря возвышаются скалы. Смелая молодежь забирается на эти огромные уступы и ныряет с них, кувыркаясь в воздухе. А за ними только море.

И Африка.

Важна была каждая секунда. И все-таки они не могли оторваться от открывающегося с балкона вида.

Какое-то время они сидели под солнцем, собираясь с силами. И это тоже Европа. Бергер поймал себя на мысли: настоящая Европа.

Это была его первая сознательная мысль с тех пор, как они приземлились в аэропорту Малаги и он понял, что город Нерья находится в другой стороне. Они отправились на восток вдоль южного побережья Испании, в сторону от Гибралтарской скалы. Но тут уж ничего не поделаешь.

На мгновение Ди закрыла глаза, с благодарностью принимая солнечный дар. Если она не погибнет здесь, может, стоит остаться на пару дней. А что – в том, чтобы окунуться в море в декабре, есть своя прелесть. Отправить фотографии Люкке и Йонни. Так она размышляла пару секунд. Потом спросила:

– Может быть, нам стоит подумать о том, почему Карстен написал письмо номер пять и адресовал его именно тебе? Не так давно он пытался отстрелить тебе жизненно важные органы…

– А разве все его письма не были чистым хвастовством? – пробормотал Бергер, уткнувшись в мобильник. – Он хочет показать, какой он молодец, хочет завоевать публику. Хочет, чтобы кто-нибудь оценил его ум и изобретательность.

– Или же он просто сообщает своему сопернику, что игра окончена. Он победил. Ты проиграл.

– Тоже возможно, – согласился Бергер, не отрываясь от телефона.

Ди надоел его отсутствующий вид, и она спросила:

– Ладно, чем это ты там занимаешься?

Бергер прочел с экрана мобильного телефона:

– По словам Врача, это не похоже на токсикоз беременных. Вероятно, Карстен отравил Молли. Это могло произойти в больнице, куда он принес конверт. Он мог что-нибудь добавить в раствор для капельницы.

– О боже! – воскликнула Ди. – Шланг от капельницы покачивался.

– Она встречалась с ним еще раз, один на один, он дал ей пистолет, на котором мог быть яд. Какой-нибудь яд замедленного действия. Врач дает несколько вариантов.

– Она действительно плохо себя чувствовала, – произнесла Ди.

– Я хочу, чтобы ты подождала меня тут, Ди, – сказал Бергер изменившимся голосом. – Сядь в баре, выпей кофе.

Ди уставилась на него. Бергер встал.

– Ты что, собираешься пойти в это адвокатское бюро один? – спросила Ди. – Не забывай, что из нас двоих я единственная, у кого есть действующее удостоверение шведского полицейского.

– Тебе не стоит идти со мной, поверь мне. Ты ведь хочешь продолжить работу в полиции. Увидимся позже.

Ди смотрела ему вслед. Его шаги были совсем не похожи на обычные шаги Сэма Бергера. Такой походки она у него никогда раньше не видела.

Когда он отошел уже далеко, она крикнула:

– А кто, черт возьми, этот Врач?

Бергер не услышал. Ди покачала головой и побрела через старый квартал. Город был великолепен. Каждая улочка, каждый закоулок заливал свет.

Через некоторое время Ди проверила телефон. Никаких признаков жизни, никаких сообщений. Ей действительно лучше не знать, чем Сэм Бергер занимается в адвокатском бюро Pantoja & Puerta.

Но в этот момент она ничего не желала сильнее, чем узнать, что там делает Бергер.

Адрес у нее был, она посмотрела на карту в телефоне, сделала вид, что бесцельно прогуливается. Никогда еще ни один человек не прогуливался так целенаправленно.

Она нашла дом, рассмотрела табличку, поняла, что адвокатское бюро располагается на третьем этаже. Поняла также, что ей не удастся заглянуть внутрь и при этом остаться незамеченной. Решила устроиться в открытом кафе напротив. Ничего не происходило, появился официант, подросток внутри нее сказал «сангрия», даже не помня толком, что это такое. Перед ней поставили стакан с красным напитком, в котором плавали кусочки апельсина. На вкус сладкое красное вино, может быть, какой-нибудь ликер, вода, корица. Вкусно. Но в голову хорошо дает.

Ди успела выпить все содержимое стакана, когда из здания выбежал Бергер. Она окликнула его. Он посмотрел на нее так, как будто понятия не имел, кто она такая. Наконец Бергер словно очнулся.

– От тебя пахнет сангрией, – сказал он.

Пока они бежали к машине, он сообщил:

– Холмы под Эстепоной.

Ди быстро прикинула в уме маршрут. От Нерьи до Эстепоны километров сто пятьдесят. Мимо Малаги и Марбельи. Всю дорогу по автомагистрали. Хотя провести оставшиеся дни отпуска ей хотелось здесь. В Нерье. Это она уже решила.

Ну, если останется в живых.

Они бежали к арендованной машине, надеясь, что ее не успели увезти. Ди бросила взгляд на бескрайнее море. В воздухе уже сгущалось предчувствие бесподобного андалусского заката.

* * *

Молли Блум и правда плохо себя чувствовала.

Она сидела на стуле на террасе и смотрела в ярко-синее небо, толком его не видя. Перед глазами стояла пелена. Ее никто не связывал, но она едва могла пошевелиться.

Тело не слушалось ее. Руки и ноги просто не хотели повиноваться.

Молли подняла руку, с трудом опустила голову, посмотрела на руку. Сжала кулак, медленно, но верно.

Все на силе воли.

На одной силе воли.

Молли Блум думала о жизни внутри своего тела, о другой жизни. Внутри никакого движения, но его и не было, поэтому не определить, как там дела. Но ради этого маленького существа она собиралась бороться до последнего. Бороться так, как никогда еще не боролась. А бороться ей в жизни приходилось немало.

Молли перевела взгляд на балюстраду террасы.

Он стоял там, смотрел на море.

Она ненавидела его самой слепой ненавистью, какая только может быть.

* * *

В любой другой ситуации боль после ранения в бедро казалась бы сокрушительной и опустошающей. Но сейчас он едва ощущал ее.

Карстен видел собственными глазами приближение бесподобных андалусских сумерек. Видел террасу своей мечты в ста метрах от моря. Море сияло золотистыми переливами, среди которых можно было различить, по меньшей мере, все цвета радуги.

Это не то, что быть слепым кротом.

Вдалеке виднелась Гибралтарская скала, возвышающаяся из моря, как гигантский плавник.

И ульи, его собственная пасека, расположенная вдоль склона; их он приобрел гораздо раньше, чем саму виллу, на которую он засматривался годами и которая долго была его несбыточной мечтой.

И вот теперь мечта сбылась. Беда в том, что он всего этого никогда не увидит.

Если ему не помогут.

Все пчелы, исправно жужжащие – даже сейчас, в декабре, – и весь контроль, который он над ними имел. А также благодаря им. Пчелы, которые были его настоящей семьей, которые делали все, о чем он их просил.

Но и они не могли освободить его от подписанного контракта.

Хотя теперь все кончено. Никаких больше северокорейцев в его жизни.

Все счета оплачены, все документы подписаны, все мирское позади. Остаток жизни будет посвящен духовному. С этого момента – только духовность. И два бокала хорошо охлажденного белого вина на столике между двумя стульями вполне можно отнести к сфере духовного.

Как и неподвижную Молли Блум.

И ее зрение.

Которое скоро станет таким же, как у него.

* * *

Она видела, как Карстен приближается со стороны балюстрады. Неровная походка некогда безупречного циркового артиста говорила не только о том, что у него страшно болит нога, но и о том, что зрение его снижено до предела. Кроме того, что касалось границ, которые он так четко очертил по периметру террасы. Безопасная зона, опасная зона. Интересно, что бы это значило. Молли продолжала думать об этом, даже когда Карстен подошел совсем близко.

Он присел рядом с ней на корточки. Поскольку во время всего полета она была под наркотиками, он в первый раз по-настоящему разговаривал с ней.

– Не знаю, поймешь ли ты, – сказал он, блуждая взглядом. – Я правда не знаю, сможешь ли ты, Молли Блум, по-настоящему понять, что значит любить и одновременно ненавидеть человека. Действительно одновременно. Именно так: любить и ненавидеть.

Ей пришлось напрячь все свои силы, чтобы заставить свой голос звучать, чтобы вообще найти слова в этом медленно ворочающемся хаосе, которым было наполнено все ее существо.

– Что ты со мной сделал? – спросила она хрипло.

Улыбнувшись, он ответил:

– Ты же знаешь нас, шпионов. Крутые спецы, которые умеют разнюхать все самое новое. В данном случае я нашел препараты двух видов, которые прекрасно нам подходят. Тебе и мне. Обоим.

– Препараты? – прохрипела Молли.

Самодовольная улыбка Карстена выглядела по-настоящему пугающей.

– Это я тебя вывел из комы, Молли, – сказал он. – Без меня ты бы сейчас в лучшем случае едва передвигалась с ходунками.

Молли смотрела на него, не в состоянии вымолвить слова.

Карстен продолжал:

– Золпидем.

– Что?

– Изначально это средство от бессонницы, – пояснил Карстен. – Сильнодействующее снотворное. Но оказалось, что на людей, находящихся в коме, этот препарат оказывает обратный эффект. Он может вывести из комы. Или убить. Взвесив все риски, я подлил тебе этот препарат в капельницу, когда ты лежала в больнице. Честно говоря, я сильно превысил дозировку, потому что пока ты в коме, от тебя все равно никакой пользы. К счастью, твоя реакция на лекарство оказалась положительной. Ты встала на ноги даже быстрее, чем я ожидал. Позвонила мне, сказала, что нужно оружие. Это открыло бесконечные возможности для перехода к следующему этапу нашего совместного проекта.

– Что ты такое говоришь, Карстен!

– Я про яд затяжного действия, который был нанесен на твой пистолет. На тот, который я передал тебе в квартире на улице Эолсгатан. Ты же знаешь, у меня всегда с собой перчатки.

Он медленно натянул тонкие кожаные перчатки и продолжал:

– Яд очень замедленного действия. Я рассчитывал, что отъезд состоится примерно через неделю. К тому моменту тебя должна была одолеть сонливость. После неизбежного, к сожалению, периода тошноты.

– Сонливость?

Карстен легко коснулся ее щеки и сказал:

– Я долго верил в Шекспира. В отношения между Макбетом и Леди Макбет. Она завлекла его в теневое поле морали, а потом сама не выдержала. Но потом я понял, что есть только одно место, позволяющее до конца понять, что значит любить и ненавидеть одновременно.

– Монолог, – прошептала Молли.

– Видишь, мы мыслим одинаково! – воскликнул Карстен, широко улыбаясь. – Конечно, монолог Молли Блум. Из «Улисса» Джеймса Джойса. Этого пассивно-агрессивного шедевра. Мужской контроль над свободным потоком женской мысли. Но ты все это и так знаешь, Молли. Ты же меня и научила.

– Мы были женаты, – еле слышно произнесла Молли. – И ты знаешь, почему все закончилось.

– Напомни мне, – сказал Карстен, доставая охотничий нож. Он медленно провел лезвием вдоль щеки Молли.

Ни слова, ни тело не подчинялись ей. Она чувствовала, как холодная сталь приближается к левому глазу, но у нее не было даже сил зажмуриться. Нож замер в нижнем поле зрения, как заходящее солнце.

– Ты ненормальный, Карстен, – сказала она спокойно.

– Поясни, – произнес Карстен, поднося нож еще ближе к глазу. Молли почувствовала, как острие задело роговицу.

– Тебе нужны мои глаза, – сказала Молли. Онемение тела было уже таким сильным, что это прозвучало совершенно буднично и без эмоций.

– На самом деле мне нужно только одно, – улыбнулся Карстен.

– Комплекс неполноценности, Карстен, – сумела произнести Молли. – Чувство, что ты в любой момент мог взорваться, потому что ощущал себя недостойным. Потому что ты всегда чувствовал, что я лучше тебя. Во всем.

Карстен кивнул, медленно и как будто задумчиво.

– Моим единственным достоинством было мое виртуозное владение телом, – сказал он. – Ты же знаешь, что я мог удерживать в воздухе восемь шаров одновременно?

– И пять ножей, – прошептала Молли. – Но нельзя было нарушать твои круги.

– Это было опасно, – подтвердил Карстен. – И опасно до сих пор.

Он убрал нож от ее глаза. Встал. Осмотрел прекрасный пейзаж. Со Средиземного моря дул неожиданно холодный ветер.

Словно обращаясь ко всей этой красоте, Карстен проговорил:

– Я ослепну со дня на день, Молли. Ты будешь видеть за меня. Будешь лежать тут спокойно, привязанная к кровати, как Молли Блум. Станешь моими глазами. Ты откроешь мне глаза, как сделала тогда. До того, как оставила меня. Будешь лежать тихонько и рассказывать мне, что ты видишь, и мы будем вместе до конца дней.

Молли подняла на него взгляд. Его лицо слилось с заходящим оранжевым шаром солнца.

– Ты отравил меня, – возразила она. – Я скоро умру. Так что конец дней не за горами.

– Поступление яда можно регулировать, – пояснил Карстен и снова присел. – Теперь мы с тобой вместе навечно, Молли. Теперь я могу выслушать твой внутренний монолог. Пока мы ждем.

* * *

Увидев дом, Бергер резко остановился. Он заметил строение с достаточного расстояния, и визг тормозов до виллы не донесся. Они вышли из машины, поднялись на холм, и перед ними открылся сказочный вид.

Сказочный предзакатный свет играл в ветвях кипарисов и сосен, пара белых домиков, несколько осликов со склоненными головами, ряд ульев, взбирающихся вверх по склону, и целый океан желтых цветов вплоть до самого моря, сверкающего на солнце.

А вдалеке над морем возвышалась Гибралтарская скала.

Как на картине.

Сразу за пасекой располагалась просторная белая вилла. Фотография в Тенсте заканчивалась как раз на этом месте. Вдоль фасада виднелась балюстрада расположенной наискосок террасы, выходящей прямо на сверкающее море.

До сих пор единственными следами жизни, которые заметили Бергер и Ди, было облачко над ульями.

Пчелы.

Казалось, они чего-то ждут, кружат, готовые к встрече с чем-то.

Бергер и Ди пошли по боковой тропинке, ведущей к дому, к парадному входу. Пригнувшись, они подходили все ближе. До дома оказалось на удивление далеко.

Терраса исчезла из зоны видимости. Солнце тоже. Чем ближе они подходили к дому, тем больше на них падало тени.

Мертвая зона.

И вот они стояли перед массивной дверью виллы. Выглядела она неприступно.

Бергер достал свою старую связку отмычек. Когда он вынимал ее из кармана, она звякнула. А зря.

* * *

Карстен Бойлан очнулся от грез. Легкое позвякивание вернуло его к холодной действительности. В мир надвигающейся слепоты. С которой он боролся всеми силами. Он улыбнулся.

Наклонился над столиком. Взял один из бокалов, второй вставил в руку Молли. Они чокнулись. Все, что он видел при звоне бокалов, – лишь два покачивающихся светло-желтых пятна. Вообще, он теперь мало что видел.

Ему правда очень нужен был кто-то, кто мог бы видеть за него.

Слышать он мог и сам.

И действовать тоже.

* * *

Бергер и Ди вошли в дом. Внутри – сплошной мрамор. Они следовали туда, где, по их расчетам, должна была находиться балюстрада. Они двигались совершенно бесшумно, прикрывая друг друга. Поднялись на первую ступеньку винтовой лестницы.

Винтовые лестницы – это самое трудное.

Sitting ducks.

Бергер и Ди осторожно поднимались по ступенькам. От мрамора исходил страшный холод. Какое тут все бездушное.

В любой момент их могли застрелить.

Они шли дальше. Живые.

Вот, похоже, гостиная. Толстые шторы задернуты, за ними должна быть терраса. В шторах ни щели, сплошная темнота. Пригнувшись, они направились туда.

Затаив дыхание.

Подошли к шторе с разных сторон. Главное – двигаться медленно, чтобы колыхание шторы ничем не отличалось от покачивания на ветру.

Бергер взглянул на свои руки. Пистолет в правой руке равномерно дрожал, левая же рука, отодвигающая край шторы, тряслась совсем в другом ритме. Весь он – лишь нагромождение разрозненных частей тела.

Ди прикрыла его, когда он отодвинул штору и выпрыгнул на террасу.

Там было пусто, совершенно пусто. Терраса оказалась гораздо меньше, чем он себе представлял.

И там никого не было. Пригнувшись, он добежал до балюстрады и слегка высунулся.

Услышал выстрел.

Почувствовал боль в уголке глаза.

Взглянул вверх сквозь толстый слой крови. Увидел за стеной, этажом ниже, еще одну террасу, гораздо более просторную.

Да они, черт возьми, на другой террасе.

Есть еще одна, побольше.

Бергер увидел угол стены, отстреленный в ней кусок бетона, увидел кровь на стене, отпрянул назад, потрогал глаз. Умудрился промолчать.

– Осколки, – прошептала Ди, заглянув за тот же угол.

Прозвучал еще один выстрел.

* * *

Карстен сделал второй выстрел. Отступил на шаг. У него были свои, четко очерченные границы. На это он был готов положить остатки зрения. Он знал, что находится вне зоны видимости. И недосягаем для выстрелов. Безопасная зона, опасная зона. Он криво улыбнулся. Снова посмотрел в сторону малой террасы. Увидел скол на углу, струящуюся по стене кровь, очертания балюстрады той, второй террасы. Кто осмелится спуститься? Кто осмелится выглянуть снова?

При этом он полностью контролировал дверь. Если кто-то попробует раздвинуть толстые шторы, он тут же будет застрелен. Полный контроль.

Тотальный контроль.

Интересно, кого он подстрелил.

Он был наполовину Леопольдом Блумом, терпеливо ожидающим, наполовину Бойланом, несдержанным, дерзким, похотливым. Он был и тем, и другим. Он был единым целым. Блумом и Бойланом. Он был всем.

Он вмещал в себя весь мир.

И он находился здесь, со своей Молли Блум.

Идеально. Идеальное извращение.

Он повернулся к стулу, на котором сидела Молли Блум. Она сидела там в такой же полудреме, как Молли Блум. Именно такой он и хотел ее видеть.

Только она там больше не сидела. Стул был пуст.

* * *

Молли видела все. Все движения Карстена. Как он с невероятным спокойствием обозначал границы. Как он встал в нужной точке. Безопасная зона, опасная зона.

Ей понадобилось неземное усилие воли, чтобы подняться со стула. А для следующего действия требовалась еще более сильная воля.

С какой-то невероятной задержкой она увидела, как он поворачивает голову в сторону ее стула. Хотя у нее было не больше десятой доли секунды, ей показалось, что время тянется, как сгустившаяся кровь.

Прежде чем она увидела его мутный взгляд, направленный на нее, она ускорилась. Направляясь к нему, она четко видела, что в это мгновение Карстен Бойлан окончательно ослеп.

Взгляд, который ее встретил, больше не был взглядом.

Она ударила его.

Разрушила его круги.

Она сама чувствовала, насколько слаб этот удар. И насколько мертвы были бы она и ее плод, если бы удара не хватило для того, чтобы заставить Карстена выйти за невидимую линию.

Но он пошатнулся, сделал шаг.

Она сидела, пригнувшись, голова на уровне его бедра. Чувствовала боль в его простреленной ноге. Чувствовала ее очень отчетливо. Понимала, насколько это ослабляет его позиции.

Карстен уже успел направить на нее пистолет, когда ему кто-то выстрелил в спину. Он мог выстрелить, но не сделал этого. Не мигнув, принял следующий выстрел.

Падая на мраморный пол, Молли бросила взгляд вверх, на вторую террасу. Там показалась Ди. Выстрелила еще раз.

Когда Бергер выскочил из-за шторы с залитым кровью лицом, он не скрывал, куда целится.

Блум лежала на полу, ее рвало, а Карстен, получивший три пули в спину, пошатываясь, прошел мимо нее и обратил свой пустой взгляд наверх, на Бергера. Тот выстрелил в него два раза.

По одному выстрелу в каждый глаз.

Прямо через толстые линзы очков.

Пока Карстен падал, на большую террасу вылетел пчелиный рой, покружился над уже мертвым телом. Когда Карстен перестал двигаться, пчелы, казалось, пытались поймать его улетающую душу. А потом, сформировавшись перышком, взмыли к небесному своду и образовали единственное на тот момент облачко на краснеющем андалусском небе.

* * *

Ди высунулась из-за шторы и попыталась оценить происходящее. Сначала она увидела разбитые очки Карстена на мраморном полу террасы. И только потом – Бергера, склонившегося над Блум, обнимающего ее.

Блум открыла глаза. Ее зрачки как будто вынырнули из морских глубин и сразу попали на солнце, где засияли всеми оттенками желтого, красного, оранжевого.

Оттенками золота.

Какое-то время Ди смотрела на них, как на скульптурную группу. Она понимала, что в этом есть что-то вечное.

Потом повернулась к Средиземному морю. Она видела, как изгибается слабо освещенный горизонт и как за этой дугой садится солнце. Видела невероятно мощный свет, падающий на водную гладь. Видела, как вся Андалусия отражается в невыразимо величественном закате.

А потом солнце исчезло.

45

Воскресенье, 13 декабря, 10:14

Усталые лучи чарующего солнца сочились сквозь голые ветви осин и немытые оконные стекла, ложились тонким слоем светящейся краски на стены и пол лодочного домика. На старом часовом механизме, со всеми его колесиками, пружинками и крючками, еще даже не успела скопиться пыль. Как и на лежащих повсюду якорях, буйках и канатах.

День Святой Люсии.

К этому времени лед уже обычно стоит на заливе. А сейчас там вместо льда лежало солнце. Сверкающее всеми цветами радуги.

– Ровно пятьдесят дней с тех пор, как все это началось, – сказал Бергер.

– А этому малышу ровно месяц, – ответила Блум, поглаживая живот.

Бергер открыл двери домика, но первым туда вошел не он. Маркус и Оскар опередили его. Обмениваясь восторженными возгласами, они обследовали все эти удивительные предметы из прошлого.

Сидя у столярного станка, Бергер и Блум наблюдали за ними. Сколько в них жизни. И сколько жизни в ней.

И даже в нем теплилась жизнь. Несмотря на повязку на пол-лица.

– Я вчера купил этот домик, – произнес Бергер.

Блум замерла, уставившись на него.

Разводя руки в извиняющемся жесте, Бергер пояснил:

– Противостояние между двумя конкурирующими фирмами достигло предела, домик достался мне по бросовой цене.

– И ты это проделал, пока я лежала в больнице?

– Да, как раз перед тем, как доктора объявили, что и ты, и наш малыш здоровы. Ты была права – у Карстена действительно имелся антидот.

– Он на это намекал, – подтвердила Блум. – Но врачи сказали, что это действительно сильнодействующий яд. Карстен обсыпал им пистолет, прежде чем передать мне. Сам-то он был в своих дурацких перчатках.

– Значит, яд замедленного действия.

– К счастью, безопасный для плода.

– Мы не можем называть его плодом. Это звучит не по-человечески.

Они помолчали.

Близнецы открыли дверь, ведущую к мосткам, и выбежали на улицу.

– Не знаю, насколько уместно говорить, что мы должны называть что-то так или иначе, – сказала Молли. – Я не знаю, что такое мы.

– Я тоже, – признался Бергер. – Но домик мой. И твой, если захочешь.

Она медленно покачала головой, а потом кивнула в сторону мостков, где близнецы нашли несколько крупных камней и теперь бросали их на замерзающую водную гладь.

– А как твоя семья? – спросила она.

– Они так и живут у меня, – ответил Бергер. – Я сплю на диване. Ничего еще не решено.

– Между вами с Фрейей тоже?

– В особенности, – кивнул Бергер. – Там и решать нечего. Потому что ничего не осталось. Она пытается понять саму себя. Если ей не понадобится защита идентичности, оформим совместную опеку. В противном случае все будет сложнее.

– Ты можешь их потерять?

– Сейчас вся опека на ней. Если ей сделают защиту идентичности, они попадут в какой-нибудь маленький шведский городок, и я никогда не узнаю, в какой. Тогда я их действительно потеряю.

Он закрыл глаза. Потом встряхнулся и сказал:

– А вот Ди завела себе аккаунт в «Инстаграме». На всех фото – пляж, море, купание. На последнем снимке она ныряет с самого высокого утеса в Нерье. Раз выкладывает фотографии, значит, по крайней мере, жива.

– Кто же ее сфотографировал? – спросила с улыбкой Блум.

– На этот вопрос она отвечать отказывается, – сказал Бергер. – Снято с балкона гостиницы. То есть она отдала свой телефон человеку, который находился на приличном расстоянии и который мог просто сбежать с ним. Интересно, кому можно так безоговорочно доверять?

– Совсем не обязательно, что все было именно так, – возразила Блум. – Кто-то мог сфотографировать ее и переслать снимки.

– Ты рассуждаешь как настоящий детектив, – заметил Бергер. – Это хорошо. Для будущего.

– Ты действительно считаешь, что мы можем отремонтировать домик и открыть частное детективное агентство?

– Да. Только при одном условии.

– Каком?

– Что мы будем доверять друг другу.

Она ничего не ответила. Бергер внимательно смотрел на нее.

– Между нами было много недоверия и подозрений, – сказал он наконец. – Я до сих пор не знаю, могу ли тебе верить до конца. У меня осталось много вопросов.

Она продолжала молчать. При этом помрачнела.

– У тебя остались от меня секреты, Молли? Например, у СЭПО ведь нет такой должности, как «администратор вертолетного транспорта», или как там ты его назвала? Как ты нашла меня на крошечном островке недалеко от Ландсорта?

Она сидела молча. Смотрела в пустоту. Перед глазами стояли два церковных зала.

– Кто-то нас спас, – продолжал Бергер. – Близнецы уже сидели в резиновой лодке, Фрейя туда как раз забиралась. Нас спас какой-то высокий и худой бледный мужчина. А потом, стоя на берегу, там, на острове Эйя, отдал нам честь. О нем в твоих отчетах не упоминается. Но ты ведь должна была его видеть.

Молли скорчила гримасу.

– Да, на острове были друзья, – ответила она уклончиво.

– Друзья! – воскликнул Бергер. – Что еще за друзья?

– На Ландсорте сохранилось несколько старых артиллерийских пушек. Под ними – подземные помещения. Там они и прятались. Как раз там и собирался укрыться Август Стен, чтобы похитить твоих детей.

– Но откуда эти друзья?

– Из Европы, – ответила Блум со слабой улыбкой.

Бергер вытаращился на нее с нескрываемым изумлением.

– Значит, эти «друзья» заранее знали об аукционе, потому что…

– …потому что я им рассказала, да.

Бергер чувствовал, что ему не хватает слов. Что весь его словарный запас исчерпан.

А Блум продолжала:

– До них дошла информация о том, что в СЭПО не один крот, а целых два. Я похитила Августа Стена, потому что он и был вторым – кротом, охотящимся на крота. Они знали про Стена, но не про Карстена; когда я очнулась, я не знала о предательстве Карстена, иначе не стала бы обращаться к нему за пистолетом. Нашим друзьям было необходимо добраться до информации, которой владел Али Пачачи. О Жане Бабино, об аукционе. Чтобы прибыть туда вовремя, не допустить проведения аукциона, остановить массовую продажу оружия, добраться до склада боеприпасов и задержать представителей сразу нескольких криминальных организаций. Хотя о том, что всей деятельностью заправляет Нильс Гундерсен, никто не знал.

– Но тебе необязательно было убивать отца.

– Он не был моим отцом, – возразила Блум, глядя на близнецов.

Те веселились на полную катушку.

– Ну, приемного отца. Тебе незачем было убивать его.

– Было за что, – ответила Блум. – Он виновен в государственной измене.

– Это, черт возьми, не причина! – вскричал Бергер. – У нас в стране смертная казнь запрещена.

Молли Блум вздохнула. Потом произнесла:

– У европейцев был тайный агент, который контактировал с организацией по торговле оружием, не зная точно, кто в нее входит. Я встречалась с ним на острове Эйя. Его зовут Хорхе. Только теперь до меня дошло, что Гундерсен понял, что Август Стен ведет свою отдельную линию. Ему нужно было видеть Стена мертвым, и одними словами Хорхе он бы не удовлетворился. Ему необходимо было увидеть труп, причем в ограниченные сроки. Медлить было нельзя. Совсем нельзя. Без трупа Стена вся операция провалилась бы. Вот так жестока жизнь.

– Ты убила отца, чтобы спасти операцию по захвату?

– Да, – подтвердила Блум. – Мы были вынуждены принимать быстрое решение. Пришлось срочно взвесить все за и против. Так обычно и происходит в мире, о котором ты не хочешь ничего знать. В том, который существует независимо от того, хочешь ты этого или нет.

Бергер смотрел на нее в упор.

– Ты была и остаешься океаном загадок, – сказал он.

– А ты-то сам? – парировала Блум. – Сколько времени прошло, прежде чем ты рассказал, что боролся под водой с Нильсом Гундерсеном и убил его?

– Он, по крайней мере, не был моим папой, – проворчал Бергер.

– В любом случае, теперь все позади, – сказала Блум. – Никаких больше тайн. Играем в открытую.

– What you see is what you get[17], – произнес, улыбаясь, Бергер.

– Давай не будем преувеличивать, – сказала Блум, тоже с улыбкой.

Они помолчали. Потом Бергер спросил:

– А тот бледный тип? Который спас мою семью?

– Один из европейцев, – кивнула Блум.

Они снова замолчали.

Наконец Бергер произнес:

– Значит, Август Стен был уже мертв, когда говорил со мной? Когда я смотрел его видеозаписи?

– Все, кроме первой, – подтвердила Блум.

Бергер покачал головой. Слишком долго он слушал мертвеца.

– Это точно была последняя тайна? – спросил он.

Блум медленно кивнула. Бергер смотрел на зимнее солнце, отражающееся в заливе. Смотрел так долго, что почти ослеп. Потом со слабой улыбкой спросил:

– На самом деле это потрясающе. Если мы перейдем на фриланс, у нас уже готовая уникальная сеть контактов. Европа. СЭПО, которое теперь подчистили. Национальный оперативный отдел – это через Ди. Мы будем бесценны, Молли.

– Хотя тогда мы станем ресурсами для неофициальных заданий, – сказала Молли. – Проще говоря, шпионами. Не уверена, что у меня остались на это силы.

– Тогда ты выбрала не ту профессию.

– Не исключаю, – произнесла Блум хрипловатым голосом. – Не исключаю, что займусь чем-то совсем другим. Теперь, когда у меня будет ребенок.

Бергер медленно кивнул.

– На ремонт домика все равно уйдет довольно много времени, – сказал он. – Нам необязательно решать что-то прямо сейчас.

Они посмотрели друг на друга. Кивнули.

– Иногда я задаюсь вопросом, откуда в мире столько зла, – произнес Бергер, глядя на мостки.

– И что, нашел ответ?

– Не совсем.

– Я убила своего отца, – глухо сказала Блум. – Сможешь ли ты жить с этим?

С улицы вбежали мальчики. По их лицам было видно, что они все еще во власти игры. Интересно, сколько это продлится, подумал Бергер.

– Да, – ответил он Блум, распахивая сыновьям объятия.

Крепко обнимая мальчиков, он поднял голову на Блум и твердо сказал:

– Да, я смогу с этим жить.

На заливе окончательно встал лед.

1

Продается (исп.).

2

Я не знаю, какое белье он предпочитает. (англ.)

3

Думаю, никакого. (англ.)

4

Говорят, что пчела жалит; а я говорю: жалит пчелиный воск, потому что я один только раз в жизни приложил печать к какой-то бумаге и с той поры я сам не свой. (англ., пер. Е. Бируковой)

5

да когда я приколола в волосы розу как делают андалусские девушки или алую мне приколоть да и как он целовал меня под Мавританской стеной (англ.)

6

…только я не знаю, какое белье он предпочитает, думаю, никакое, разве он не говорил, да, и половина девушек Гибралтара такого не носит, ходят голыми, какими создала их природа, а андалусийка, поющая свою Манолу – она не делает никакой тайны из того… (англ.)

7

Я помешан только в норд-норд-вест. При южном ветре я еще отличу сокола от цапли. (англ., пер. Б. Пастернака)

8

Напрасно молодость дается молодым (англ.).

9

Дания (шв.).

10

Дорога устья реки (шв.).

11

Гарри Поттер и Тайная комната (фр.).

12

Добрый день, мадам. Вас беспокоит комиссар Ева Лундстрём из шведской полиции (фр.)

13

Снайперам приготовиться! (англ.)

14

Молодчина (англ.).

15

Гибралтар, где я была девушкой и Горным цветком да когда я приколола в волосы розу как делают андалусские девушки или алую мне приколоть да и как он целовал меня под Мавританской стеной и я подумала не все ли равно он или другой и тогда я сказала ему глазами чтобы он снова спросил да и тогда он спросил меня не хочу ли я да сказать да мой горный цветок и сначала я обвила его руками да и привлекла к себе так что он почувствовал мои груди их аромат да и сердце у него колотилось безумно и да я сказала да я хочу Да. (англ.)

16

При южном ветре (англ.).

17

Что видишь, то и есть. (англ.)

Content

Арне Даль
В толще воды

I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

II

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

III

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

IV

40

41

42

43

44

45

1