Глеб Иосифович Пакулов

Ведьмин ключ

Сборник

Вместо предисловия

Совсем недавно в целлофановом пакете со случайно сохранившимися рукописями, письмами (Глеб Пакулов никогда ничего не собирал и не хранил), я обнаружила и со вниманием прочла рецензию Константина Седых от 8 апреля 1969 года на повесть Г. Пакулова «Расписка».

Суть рецензии вкратце такова: повесть надо было посвятить лучшим из лучших наших советских геологов, сильным, мужественным и закалённым людям, радующим нас открытиями полезных ископаемых. Но автор решил подойти к этому делу иначе. Г. Пакулов не нашел ни одного геолога, ни одного рабочего, чтобы они остались в нашей памяти такими героями, как П. Корчагин или лётчик Мересьев. Это повесть в основном о серых и жалких людях (кроме симпатичного Гошки – человека, с которым можно идти в бой и геологический поход). Лучше мужчин автору удались женщины. Похвалил Константин Седых диалоги: «Хороши у Пакулова диалоги. Они почти всегда лаконичны и выразительны». Так, видимо, считал и Александр Вампилов – он подарил Пакулову московское издание пьесы «Прощание в июне» (1906 г.) с надписью: «Пакулову от Вампилова как драматург драматургу».

Вывод таков: «У Пакулова есть все данные довести повесть до самой высокой кондиции, человек он, безусловно, способный, с хорошими литературными задатками. Важно ему только помнить, что он должен быть не вообще писателем, а писателем советским. Поскольку повесть имеет существенные идейно-художественные просчёты, для отдельного издания она должна быть существенно переработана».

Перерабатывать Пакулов ничего не хотел. Он более десяти лет работал геофизиком Сосновской экспедиции, не однажды попадал в ситуацию, подобную той, которую отобразил в «Расписке». Он видел всяких геологов и рабочих, и таких, которые во всех обстоятельствах сохраняют достоинство человека, видел и тех, кто не выдерживает обычных капризов сибирской природы, теряют себя в условиях оторванности от привычной среды, вынужденного безделья и т. д.

Повесть вскоре опубликовали в альманахе «Ангара» благодаря заступничеству А. Шастина, который, в пику К. Седых, на этом же писательском собрании сказал: «Разбудите меня ночью и спросите, надо ли публиковать повесть и я отвечу – надо!» (Так вспоминал Г. Пакулов.)

В 1975 г. «Расписка» и «Ведьмин ключ» вышли в Иркутске в сборнике с повестями С. Китайского «В начале жатвы» и Б. Степанова «После войны». «Расписку» напечатали с предварительным условием – Гошка должен жить. Пришлось его из-под лавины откопать. В конце повести Гошка отбивает на базу телеграмму об открытии полевого сезона. Повесть и всю книгу так и назвали – «Открытие сезона».

Сборник повестей Г. Пакулова, выпущенных московским издательством «Современник» (Глубинка. М., 1984 г.), был так лихо отредактирован неким Л. Егоршиловым, что автору оставалось лишь порадоваться, что книга до Иркутска не дошла.

На этом злоключения «Расписки» не закончились. Недавно я обнаружила, что в 2010 г. все повести московского издания Глеб Пакулов исправил по рукописям (кроме «Ведьмина ключа»). Похоже, «Расписку» автор решил приблизить к первоначальному замыслу, а главное, точнее поработать по слову. Это он любил – текст книги весь испятнан карандашными поправками, которые я с помощью лупы усердно разобрала и отпечатала. Этот текст и предлагаю издательству «Вече» в надежде, что он заинтересует и читателя.

Тамара Бусаргина

Расписка

Повесть

С охапкой облепленных снегом поленьев Женька, практикант-геолог, впятился в палатку, бросил их у железной печки. Поленья мёрзло стукнули об пол, скользнули в стороны.

– Устрою вам Ташкент! – весело пообещал он, отряхивая телогрейку.

– Практикуйся, студент, – кивнул геофизик Гошка. – Жар костей не ломит.

– А вошка тепло любит, – поддакнул практикант.

Гошка сидит на нарах и катает на крышке радиометра тоненькие свечи. В палатке, подбитой суконным утеплителем, сумрачно. Перед Гошкой горит фитиль в банке с топлёным жиром. Пламя на конце фитиля свинчивается и копотно уносится к брезентовому потолку.

Ещё недавно в отряде были свечи, и их жгли напропалую. Гошка тоже жёг, но аккуратно собирал огарки, плавил их и припрятывал. Теперь он катает из сбережённого парафина кривенькие свечки и сбывает их Женьке. За это студент – любитель читать по ночам – состоит при нём на побегушках. И того и другого эта игра забавляет.

– Дьяво-ол! – ноет Женька, стараясь протолкнуть в печку сукастое полено. Из дверцы густо валит дым, щиплет глаза. Студент отмахивается от него двумя руками, кашляет и плюётся.

– Хрен ты, а не дневальный! – глядя из-под упавшего на глаза чуба, кричит Гошка. – Опять коптильню устроил. Огня давай!

С противоположных жердяных нар на Женьку смотрит геолог отряда Сергей. В зыбком свете плошки лицо его тускло отсвечивает медью. У него давно болит зуб, и оттого он хмур и сердит.

– Чего орёте? – раздраженно спрашивает он, поддерживая ладонью вздутую щеку. – А ты, друг Евгений, аккуратней кочегарь. Не сдельно нанялся дымить.

Он слез с нар, отбросил полог и вышел из палатки. Студент подёргал полено, отчего железная печка скособочилась и заскрежетала в суставах жестяная труба.

– Просовувай або выбрасувай! – командует Гошка. – Ну-у!

– А я что делаю?! – орёт студент. – Сую!

– Ти-хо!.. Что за бедлам опять? – хрипло спрашивает начальник отряда. Он сидит за складным столиком в углу палатки и, низко припав к бумагам, скрипит пером. Начальник щуплый, в зелёном х/б, не сразу отличишь от брезента, и тоже дымит «Беломором», прикуривая одну папиросу от другой.

Женька каблуком сапога бьёт в торец полена.

– Но-но! – прикрикнул начальник. – Печь свалишь и сгорим за секунду. Брезент же кругом.

Студент брякнул дверцей, поправил как мог печку и скособоченную трубу.

– Грейтесь, – проворчал, размазывая сажу по лбу. – А то замёрзли от ударной работы. – Он снял с подпорного столба тозовку, клацнул затвором.

– Браконьер! Опять куропаток калечить, – пристыдил Гошка. – У них вот-вот птенцы вылупятся.

– Самцов, Гога, можно, – убеждённо отрезал студент. – Они теперь безработный элемент, трудни, как мы.

Начальник поднял голову от бумаг.

– Погода портится, – кивнул на перекрещенное брезентовыми лямками оконце. – Займись чем-нибудь другим, пересиди, а то попадешь в буран, как прошлый раз. Переживай тут за тебя, людей на поиски гоняй.

– До бурана вернусь, – натягивая свитер, ответил Женька. – От палаток далеко не уйду. Обещаю не гибнуть безвестно.

– Ну, развинтились. – Начальник покашлял в кулак. – Что в голову взбредёт, то и протяпывают. Ни распоряжений, ни техники безопасности для них не существует.

– Обижаешь, Харлампий Адамыч, – набивая магазин тозовки блестящими патрончиками, надулся студент. – Лично я все распоряжения исключительно бегом выполняю, технику безопасности, даже когда спу, повторяю.

Он до бровей напялил берет со значком бородатого «команданте», прощально поднял руку.

– Постой! – приказал начальник. – Проведём инструктаж.

– Так его, хищника, Харлампий, накачивай мудростью.

Харлампий, как от надоевшей мухи, отмахнулся от Гошки, пальцем поманил к себе студента:

– Иди-иди к столу. Куропатки тебя подождут. Месяц кончается, обязаны повторить. Присаживайся на часок.

– Чего-с? – качнулся к нему Женька.

– А того-с, – в тон ему ответил Харлампий, – рискованный ты чересчур, шалопай, я погляжу.

Гошка с интересом вслушивался в их пререкания, не вытерпел:

– А что они, инструкции, меняются, што ли, чтоб их бесконечно повторять?

– Давай вечером проведём, – предложил Женька. – На сон грядущий.

– Вы что за моду взяли этак разговаривать? – Харлампий постучал кулаком, ухватил плошку и, подсвечивая себе, нырнул под стол. Женька обречённо стащил берет, присел на краешек нар.

– Порядок есть порядок, – ворчал Харлампий, гремя замком вьючного ящика. – Если начнём отсебятину пороть, анархия будет, а не отряд.

В палатку вернулся Сергей, удивлённо взглянул на присмиревших, чинно сидящих парней, улыбнулся косо.

– Чего это вдруг приуныли? – Он поводил глазами. – Где начальник?

Гошка показал пальцем. Сергей озадаченно нахмурил лоб, заглянул под стол. Потом прилёг на нары, достал книгу по минералогии.

– Сергей Иванович! – обратился Женька. – Как ты мозги не вывихнешь этими ромбододекаэдрами? В институте не усвоил? Ведь немолоденький уже.

Сергей лениво навёл на Женьку выпуклые глаза, с шумом втянул воздух и отвернулся к стенке.

– Правильно поступает Сергей, – продышал из-под стола Харлампий. – Пока время есть, надо его с толком использовать.

Зажав под мышкой бухгалтерскую книгу, с плошкой в руке, раскрасневший Харлампий вылез на свет, поёрзал, усаживаясь на скамье.

– Апрель, май. – Он полистал страницы. – Вот! – ткнул пальцем в пустую графу. – И не морочь мне голову. Росписи нет? Нету. А это что означает? А это означает, что правила техники безопасности на текущий момент повторить обязан. Так сказать, быть во всеоружии подкованным.

– Подставляй копыта, студент! – Гошка сочувственно покачал головой.

– Давай, давай! – нетерпеливо потребовал Женька. – А то пойду заблужусь, замёрзну, но от сознания, что накачан инструкциями, оттаю, воскресну и явлюся…

– Хватит скалить зубы, – мягко попросил Харлампий. – О тебе же беспокоятся, дорогой мой… Вопрос: что будешь предпринимать, если на улице ураган, а тебе надо попасть в соседнюю палатку?

– В этих случаях ходят, держась за протянутую от объекта к объекту верёвку, – заученно начал Женька. – Если оторвёт от оной или она лопнет, надо сесть и не сходить с места!

– Правильно, – строго кивнул Харлампий. – Ну и… Так и будешь сидеть?

– Что вы, что вы! – Женька выставил испачканные сажей ладони. – Буду выть на помощь и не терять присутствия духа, свойственного человеку, воспитанному в духе патриотизма и верности…

– Последнего в инструкции нет, но вижу – не забыл. Пошли дальше.

– А дальше я ещё пуще знаю.

Он схватил ручку, небрежно черкнул в книге и отошел, подмигнув Гошке, мол, туфта всё это, взял тозовку и важно прошествовал к выходу. Харлампий накрыл промокашкой Женькину подпись, тиснул ладонью, хмыкнул.

– Вот арап! – прищурясь, взглянул на Гошку. – Твоя школа.

– Не-ет! – Гошка тоже приузил глаза. – Школы у нас разные у всякого.

– Допустим, допустим… Ну а сам что предпримешь, если, к примеру, бурная река, а тебе её необходимо перебресть?

– Необходимо, значит, как-нибудь переберусь, – раскуривая сигарету, ответил Гошка.

– То есть как это – «как-нибудь»? – насторожился Харлампий. – На этот счёт есть точные указания к действию. Ты-то что мне голову морочишь, кажется, не новичок в геологии. Женьку можно понять, практикант, второй курс, трепач, а ты?

– Стоп-стоп-стоп! – замахал руками Гошка. – Ты меня неделю назад проинструктировал, когда я собирался на участок сходить.

Харлампий быстро заглянул в книгу.

– Неужто запамятовал? – Он подозрительно вгляделся в Гошку. – Роспись стоит, гуляй смело… И у тебя, Сергей. – Бережно перемахнул несколько страниц. – Графа, кажется, в порядке. Вот она, подпись, всё в аккурате.

Сергей повернул голову, бессмысленно из какого-то своего далека уставился на Харлампия. Начальник рукавом обмахнул коленкоровый переплёт книги и полез под стол прятать.

Бухгалтерскую книгу эту Харлампий завёл давно. Чьих только подписей в ней нет. Все, кто побывал под его началом, оставляли их на её страницах, да не по разу: расписывались ежемесячно, такой порядок был заведён в экспедиции. Но если у других начальников отряда люди расписывались в чём угодно: в ученических тетрадках, блокнотах, а то и вовсе на клочках бумаги, то у Харлампия Адамовича Полозова это дело обставлено чётко, по-бухгалтерски.

Из всего нынешнего состава отряда один Гошка знал, откуда у него такая слабость к учёту и прочей «бухгалтерии». Лет пять назад в отряде Харлампия произошло ЧП: не вернулся из маршрута студент-практикант. Искали его долго. И наземными группами, и с воздуха – вертолётами. Когда стало ясно, что не отдаст тайга практиканта, а ответить за него кому-то придётся – зашуршали бумагами. Тогда-то и открылось, что нету одной, наиглавнейшей, росписи пропавшего – в книге учёта знаний по технике безопасности при ведении геолого-поисковых работ. За предыдущий месяц стоит, а за этот нету. И долго пришлось бы Харлампию топтать бесплатную обувь, да приспела телеграмма из управления: нашелся студент. Кружил, блудил по тайге, и повезло – наткнулся на якутов-охотников. Харлампий после этого случая несколько полевых сезонов отсидел на базе экспедиции замначем по хозяйственной части, а нынче снова возглавил отряд. Теперь в книгу свою – прошнурованную, в надёжной обложке – лишний раз заглянуть считает делом верным. Не то что боится за маршрутчиков – печальный исход в тайге стал редким, техника выручает, – просто усвоил, что нельзя отпускать людей в дебри с просроченными подписями. В первые дни по завхозовской привычке за банку тушенки, пачку сигарет заставлял расписываться, но скоро поостыл. Понял, что подпись от подписи отличается. Теперь консервы, папиросы, спички и прочее хозяйственное добро на поварихе висит. Она за полставки тянет эту нагрузку, с неё и спрос.

Гошка лежал на спальнике, прикрыв руками глаза. Тишина, от которой в ушах разливается тоненький звон, стояла в палатке, и ему казалось, что он ощущает её, плотную, ватную. Он сделал руками гребок, будто разбрасывая душный наволок, резко поднялся и стал натягивать сапоги.

– Гро-об несут, коня ведут! – мрачно завёл он. – Конь головку клонит!

– Прекрати, Георгий, – не поднимая головы от бумаг, попросил Харлампий и помотал вялым лицом. – С виду парень взрослый, как таковой и есть, а ведёшь себя… Плохо ведёшь, безответственно.

– Эх, да что я, не знаю сам, люди? – Гошка сжал на коленях ширококостные кулаки. – Сознаю. За спиной как-никак два полных курса: технический и плюс на общем режиме.

Харлампий и Сергей удивлённо уставились на него. Их поразил серьёзный тон, которым он произнёс эти слова. В конце концов от него и пошла в отряде мода – ёрничать, подшучивать друг над другом. Вначале это как-то забавляло, потом надоело. Видимо, надоело и Гошке, да всё продолжал упорно в том же духе. Изредка скажет всерьёз, так на него уставятся недоумённо: все давно привыкли к его подначкам и не ждут ничего другого.

– Паясничаю, – продолжал Гошка, – рожи вам строю, да не только вам, а и для себя. Нас взбалтывать надо, иначе такая муть на душу осядет, окочуримся на этом гольце от безделья.

– А ты подыщи себе «делье», – посоветовал Сергей. – В геологии района лишний раз подразберись, в приборах покопайся, паяй или что там, я не геофизик, не знаю. Но чем-нибудь займись.

Гошка с неприязнью взглянул на него, усмехнулся:

– Этим я всю зиму на камералке вплотную занимался, и все приборы в порядке. Без нужды копаться в них, ваньку валять, не могу. А вот ты можешь, ну и лежи себе, жуй пережеванное, у тебя получается. Но я-то! – Он подолбил в грудь кулаком. – Я-то, бесталанный, живого дела хочу. В маршруты ходить, рабо-о-тать!

Сергей вроде не слушал, что-то выписывал из книги в толстую тетрадь.

– Вот ты занят делом, как я себе представляю. Пока мы тут груши околачиваем, может, кандидатскую накатаешь, – заиздевался Гошка. – Продолжай. Могу тему подкинуть, соответствующую духу времени. А то и две.

– Это какую же? – поинтересовался Сергей.

– Излагаю, записывай. – Гошка серьёзно уставился на Сергея. – Влияние благосостояния народа на диаметр канализационных труб, ширину и вместительность унитазов. Это первая. Вторая…

– Довольно пороть хреновину! – вскинулся Сергей. – Не одному тебе тошно. Бездельничаем вынужденно, дорогой мой, терпи.

– Вообще-то, не твоё это дело, Георгий, – вмешался Харлампий. – Раз человек чувствует, что может, пусть пробует. Годикам к тридцати пяти защитит диссертацию, а это, знаешь, это уже высота-а…

– Стоило для этого лезть на голец! – Гошка оттопырил губы. – Утопли в снегу с головой, а всё ж «нам сверху видно всё»? И зори и дали светлые…

– Понесло-о, – хмыкнул Харлампий – Чего только в башке твоей нету, чего только не ляпаешь. Статья по тебе плачет, без права переписки. Не насиделся в ИТП.

Рисуя в тетради ёлочки, Сергей вздохнул:

– Не удивляйся, Харлампий. Ещё месяц, как куры на яйцах, здесь проторчим, все заговариваться станем.

– Почему же «заговариваться»? – Начальник откинулся спиной к стенке. – Следить надо за собой, лишнего не брякать, не заговоришься… А тебя, Георгий, давно бы стоило за язык притянуть, да по всей форме. Я знаю, какие разговорчики среди рабочих ходят. К примеру, о характере наших работ. Не хуже любого из ИТР знают, что ищем, зачем ищем. А кто с ними панибратствует, турусы всякие разводит?

– Извиняюсь, разговоров про тилур и всякую зашифрованную хренотень не ведём. Беседы исключительно про международное положение, о выплавке чугуна и стали на душу населения, о…

За стенами палатки прохрупал снег, отдёрнулся полог. В ярко-белом прямоугольнике входа черно запятнала фигура Женьки.

– Как жизня без меня? – заорал он, обстукивая сапоги.

– В духе и свете эпохи! – бодро отрапортовал Гошка. – Лежим в поте лица! Работаем на мирный атом!

– Молодцы! – весело похвалил студент.

– Что там? – Харлампий ткнул рукой в брезент. – Опять снежит?

– Ага. – Женька задёрнул полог. – Опять снежком пробрасывает.

Чавкая сапогами по раскисшему земляному полу, он подошел к Гошке, потряс над головой куропаткой. По белой её грудке скатывались красные градины, печально болталась мокрогрудая головка.

– Убери, – потребовал Гошка.

Харлампий зажмурился, пристыдил:

– Как не жалко, как рука поднимается.

Женька поставил малокалиберку в угол, вышел и скоро вернулся без птицы. Сергей брезгливо смотрел в мутное оконце, за которым начали густо мельтешить снежинки. Стало ещё сумрачнее. Временами по брезенту щелкало, будто кто-то швырял бекасинником, и тогда через жестяную разделку в верху палатки влетала снежная крупа. Она сеялась на печь и шипела, припорашивала головы, таяла.

– Сыпь, родной, давненько не было, – смахивая с кудрей мелкие бисеринки, сквозь зубы процедил Гошка. – Июль сейчас или октябрь?

– Действительно. – Сергей сунул тетрадь под спальник. – Такой вот глобус. Всё перепуталось.

Гошка тут же подхватил:

– Под знаком зодиака, Стрелец стал Львом, а Дева стала Раком.

– Пробыл в узилище всего ничего – а нахватался… – Сергей стал надевать куртку. – Пойду взгляну, как там погода, не задурила бы надолго. Женька достал шахматную доску, громыхнул фигурами. Гошка согласно кивнул, и Женька тут же скинул сапоги, забрался к нему на спальник.

Оранжевые блики от раскалившейся печи прыгают по полу, потрескивают смолистые поленья. Гошка берёт в руки по фигуре. Прячет за спину. Студент не любит играть черными и молчит, пытливо заглядывает в лицо Гошки, пытаясь отгадать по глазам, в какой руке у него белые.

– Левая! – Он схватил его за рукав: – Кажи! – Гошка разжал кулак, засмеялся. Женька закатил глаза, простонал:

– Ну невезу-уха. Всё время черные!

Через полчаса вернулся мрачный Сергей. Он подсел к столику Харлампия, вытряхнул в ладонь из флакончика таблетку пирамидона, положил в рот.

– Харлампий! Я с рабочими разговаривал.

– О чём же?

– Не верят, что тут когда-нибудь начнём работы. – Сергей хрустнул таблеткой, поморщился. – Я вот о чём подумал: нам не спрашивать надо – прилетит вертолёт или не прилетит, а требовать надо. Разумно будет перебраться с этого участка на другой и начать работы. Здесь неизвестно сколько прождём.

– Легко рассудил, – укорил Харлампий. – Нас на другой участок до тех пор не перебросят, пока этого не оценим. Кому хочется расходы по лишней транспортировке на собственную шею принимать? Никому. Стало быть, подождём. Вон на соседних гольцах снег уже почти сошел.

– Они ниже нашего, – возразил Сергей.

– Выше, ниже!.. Чего теперь-то шумиху поднимать? Надо было на базе паниковать, упираться. – Харлампий перебросил бумаги с места на место. – А то ведь как было? Никто и рта не раскрыл…

– Гошка протестовал, – вспомнил Сергей, но Харлампий не слушал, продолжал:

– …А теперь, задним числом, крик поднимать не стоит. На базе не хуже твоего знают о нашем положении. Не так ли?

– Странно всё это. Майский план сгорел, июньский горит, никакой отчётности не шлём, а руководству хоть бы хны. Почему ни разу не прилетят, не глянут своими глазами? Ведь не всё же время нет лётной погоды! – Сергей отодвинул плошку к начальнику, сказал, глядя в его высветленные глаза: – Я десять лет в экспедициях и всякого насмотрелся, но чтобы пятнадцать человек в течение сорока дней били баклуши, такого видеть не приходилось. Возможно, в вашей экспедиции это в порядке вещей, я не знаю, я человек новый, но это же головотяпство форменное!

– Но и по-другому можно назвать, – мягко заговорил Харлампий. – К примеру – стечение обстоятельств. По-всякому можно назвать, но всё это будут голые слова, а вот две тысячи кубов канав выкопать надо, это факт, вот он, в бумагу вписан. А где прикажешь копать? Здесь! Снег сойдёт – и нажмём, дадим план. Попутно пойдёт съемка, то да сё, перекроем кое-что, выкрутимся. – Он оттолкнул плошку назад к Сергею, приказал из потёмок: – Не паниковать! Будем ждать, пока оголится земля.

– Мы, ИТР, подождать можем, но какой смысл держать канавщиков? – не сдавался Сергей. – Пусть развезут их по другим отрядам, где их можно использовать. Временно. Ведь отдачи от них никакой. Один ропот.

– Я это понимаю. – Харлампий поправил фитилёк коптилки. – Вот сижу, дни им актирую, нарядики выписываю в счет будущих заработков. Проведу каждому по триста рублей – и ропот утихнет. Начнём работы – удержу разницу.

– Это в перспективе, – всё больше мрачнея, ответил Сергей. – И бог знает в какой ещё.

– Ты на своём не настаивай, Сергей Иванович, не упрямься, – набычившись, с заметной угрозой предупредил Харлампий. – Ну, потребуем вывести рабочих. А какие разговоры на базе пойдут, тебе известно?.. Скажут, не справился Полозов с обязанностями, отвык от полевых условий. Допускаю – снимут меня. Но и ты как геолог отряда слетишь. Не знаю, как тебя, но меня такая перспектива не манит. Так что, Серёжа, пусть будет всё как есть, а начнём кубы выдавать, покажем – справляемся с обязанностями или нет.

– Да, но время упущено и понимаешь… – Сергей пошевелил пальцами. – Боевой дух из рабочих вышел.

– Ну хватит. – Харлампий пристукнул ладонью. – Я сказал, рубли от них не уйдут, рубли не дух, да и я не дерево какое-нибудь, понимаю, всем надо есть.

– И пить! – подсказал Женька, водя над доской ферзем.

– И пить! Да! – Харлампий повернулся к шахматистам. – Прошу не вмешиваться в серьёзный разговор!

Сергея снова стал донимать зуб. Он кривил лицо, с шумом подсасывал воздух, потом решительно поднялся, подошел к ребятам.

– Слушай. – Он потемневшими, вымученными глазами смотрел на Гошку. – Будешь связываться с базой, передай, что требуем снять нас с участка. Требуе-ем!

– Что-о? – Харлампий приподнялся над столиком. – Ты… Ты по какому праву распоряжаешься?

– И требуем начальника экспедиции, – докончил Сергей и повернулся к Харлампию. – Распоряжаюсь по праву старшего геолога отряда.

– Та-ак, – начальник растерянно заводил глазами. – Сидели, терпели и – на тебе! Недельку какую-то переждать не можем, сами на рога лезем!

Гошка злорадно хохотнул и снял Женькиного ферзя.

– Мат? – не поверил Женька. – Я зевну-ул! Верни ферзя!

– Прекратите бедлам! – фистулой перекрыл Женькин вой Харлампий. – Слово тихо сказать нельзя! Не отряд, а содом какой-то, гоморра. Тут, понимаешь, – он подолбил лоб костяшками пальцев, – голову от забот пучит, а они!

В палатке стало тихо.

– Продул, сдаюсь, – шепотом признал своё поражение студент и смахнул фигуры с доски. Гошка снизу вверх глянул на Сергея, спросил:

– Чьей подписью скрепить телеграмму?

Сергей пожал плечом:

– Моей, разумеется. И начальниковой.

– Я арестовываю рацию! – объявил Харлампий.

– То есть? – заморгал Гошка. – Каким образом? Кляп в глотку и наручники надеть?

В палатку поскреблась и робко вошла повариха Вера. Свет, едва пробиваясь сквозь брезент у входа, бледно обрисовывает её узкое вдовье лицо.

– Обедать будете? – тихо спрашивает она.

– Попозже, – ответил Харлампий. – Накормите сперва рабочих.

Вера из-под низко повязанной косынки смотрела на малиново ракрасневшуюся печку, не уходила. Женька надёрнул штаны, влез босыми ногами в сапоги.

– Пойду похлебаю, вы тут без меня разберётесь, – бурчал он. – Тебе, маэстро, могу обед на дом доставить, но только за две свечки. Учитывая мой проигрыш и предстоящий нервный криз.

– Тащи. Дам две, – улыбнулся Гошка. – Вера, что ты там вкусного напарила?

– Сечку. – Повариха виновато вздохнула. – Ка-ашу.

– Что такое, Смирнова? – с неотошедшим гневом спросил Харлампий. – Опять эта сечка!.. Нету других продуктов, что ли?

Повариха переступила грязными сапогами, потупилась.

– Да я б и первое, да я бы второе какое получше сготовила, да печурка одна, махонькая. – Вера затеребила кофту. – Цельный день вокруг неё топчусь, по лыве плаваю. Попросила ребят, чтоб хоть воду из кухни отвели, говорят: «нам и так хорошо». А у меня уж ноги околодили.

Она всхлипнула, прижала к губам конец косынки и вышла. Следом с миской в руке выскользнул Женька. Харлампий убрал бумаги во вьючный ящик, постоял у печки, подумал и сел бриться.

После обеда в палатку ИТР зашли двое рабочих-канавщиков.

– Можно? – спросил щуплый, похожий на подростка, тридцатилетний Васька, за пристрастие к густому чаю прозванный Чифиристом. Его вечно знобит, он плотно запахивается полами телогрейки и всовывает в рукава, как в муфту, бледные суетливые руки.

– Входите, – разрешил Харлампий. – Что у вас?

Васька посмотрел на напарника – Николая, плотного здоровяка, мол, говори давай, зачем пришли, даже подтолкнул локтем.

– Ребята поговорить с вами хотят, – начал тот. – Решать надо…

– Просют к нам заглянуть, – просипел Васька. – Заодно прокомиссуете, в каких условиях трудящие живут.

– Ну-у, хорошо, зайду, – пообещал Харлампий. – Вот дела доделаю.

Рабочие степенно вышли. Всё ещё сидя на нарах, Гошка с интересом проводил их глазами, потом стал наблюдать за явно встревожившимся Харлампием. Женька занимался своим делом – пристраивал к самодельным лыжам-снегоступам крепления, весело насвистывал.

– Что это они, а? – ища ответа, заводил головой Харлампий. – Парламентёров прислали, так надо понимать?

– И понимать нечего. – Гошка подогнул ноги калачиком. – Сходи, поговори по душам, пора бы.

– Вот именно – по душам, – ковыряя больной зуб спичкой, поддержал Сергей. – А то настроение у них… Уйти могут.

– Куда-а? – вытаскивая из лыжины вогнутый гвоздь, выкрикнул Женька. – Жить им надоело, что ли?

– Здесь жить надоело. – Гошка сделал ударение на первом слове. – Вполне допускаю, что снимутся и пойдут с этой Голгофы.

– Не болтай. – Харлампий вздёрнул подбородок. – Надоело, понимаешь?

– Ну сам рассуди. – Гошка протянул к нему руки. – Нам зарплату и полевые начисляют аккуратно, а это уже кое-что, а не ихняя повремёнка. Знают они разницу? Знают. Обидно? Факт. Так что, Харлампий, могут запросто и того…

– Что это – «могут и того»? – Начальник приузил глубокие, близко к переносице посаженные глаза. – К чему намёки, недомолвки? Договаривай!

Женька перестал насвистывать и, готовый заржать от Гошкиного ответа, замер над лыжиной.

– Значит, так. – Гошка выдержал паузу. – Пойдёшь на переговоры, прихвати наган. Чуть чего, ты вверх – «бах», как ординарец Петька в «Чапаеве», и быстро, в тишине, пока не очухались, излагай приказы и инструкции.

– Безответственный ты человек! – с надсадом упрекнул Харлампий. – Всё бы тебе «бах»!

Гошка с Женькой захохотали. Сдержанно посмеялся и Сергей. Глядя на них, Харлампий покривил губы и неожиданно улыбнулся.

– Хорошие вы ребята, – сказал, – только трепачи весёлые. Вот стукнет каждому по сорок, как мне, загрустите.

– Поумнеем, – уточнил Женька, вертя в руках лыжину. – Как, братцы, сгодится?

– Шею сломать, – ответил Гошка.

– Ну, мужики. – Женька забеспокоился. – Ну, честно?

– Отличные снегоступы, – поднимая с пола вторую лыжину, похвалил Сергей. – Заказываю себе. Очень хорошо, Женя, очень.

– Ходули бездарные, в мастера! – отрубил Гошка.

Студент выпустил лыжину и ринулся на Гошку. Вскрикивая, они беззлобно завозились на нарах. Харлампий подошел к рации, насупился.

– Довольно дурачиться! – прикрикнул, трогая пальцем стылый глаз индикатора – Развеселились, чертяки, хохочут на весь лагерь.

Растрёпанные, тяжело дыша, парни сидели перед Харлампием, улыбались.

– Послушайте, где вы всякой чепухи нахватались, оболтусы? – участливо спросил Харлампий. – Пы-ы-ыли в вас… А теперь серьёзно. То, что я рацию арестовал, это, сознаю, через край хватил. Вот схожу к рабочим, поговорю, тогда и решим ладом, что предпринять. Вам, Сергей Иванович, тоже не худо бы поприсутствовать как заместителю.

Сергей колыхнул плечом, дескать, надо так надо, и по ступенькам, вырезанным в снегу, затопал вверх из палатки за начальником.

В палатке у канавщиков светлее – снят суконный утеплитель. На верёвке, провисшей над железной печью, сушится одежда, гудит труба, жарко, накурено. Перед открытой дверцей сидит парень в синей майке, курит. От жары у него вспотела голова и черные косички волос прилипли ко лбу. Рядом стоит Васька и с озабоченным видом запаривает густой чай в задымлённой литровой кружке. Николай сидит в углу палатки, читает толстенный роман под заглавием «Море в ладонях»:

– «…и она горячо и пылко прижалась к его мужественной груди, и смех их журчал, как ручейки в скалах, а море шептало: люблю, люблю…»

Васька глядит в кружку – не уплыл бы чифир – и каждое предложение сопровождает одной и той же фразой:

– Во дают чуваки!

– Не встревай, люди слушают, – урезонивает его парень с забинтованными глазами. Парень этот прихватил горную болезнь – слепоту – и не может глядеть на снег.

В противоположном углу палатки идёт весёлая игра в карты. Играют в подкидного. Все так увлечены, что не заметили вошедших. Харлампий поздоровался, направился к игрокам.

– Ну, кому везёт? – спросил он, взглянув на карты. – Кто в дураках?

– А все дураки, товарищ начальник. Присаживайтесь, – пригласил бородатый Хохлов, тасуя только что начатую глянцевую колоду. Хохлов – бригадир. У него черная кудлатая голова цыгана и светлые, удлинённо-диковатые глаза.

– Спасибо, я в азартные игры не люблю, – отказался Харлампий. Он побулькал сапогами в журчащей по полу талой воде, пристыдил: – Что ж вы, товарищи дорогие, и ты, бригадир, для себя постараться не хотите? Окопали бы палатку водоотводной канавкой – и порядок. Мы свою окопали, и теперь терпимо, не такое болото.

Слушая начальника, Хохлов с треском гнул колоду, молчал, насмешливо кривя губы.

– А нам тут не век жить, – просипел от печки Васька-Чифирист. – Вам – другое дело. Если разобраться – специальность заставляет, потому окапывайтесь.

– И оклад большой и хороший, – поддержал парень в синей майке. – А мы нынче здесь, завтра посмотрим.

– Ждёте, чтоб дядя вам окопал? – Харлампий потряс рукой. – В любой обстановке надо устраиваться по-людски. Вон сколько вас, гавриков. Вышли разом – и все дела. А то хлев!

Фуркнули карты из рук Хохлова и веером шлёпнулись на спальный мешок.

– По пустякам вы ругать умеете, – растягивая слова, заговорил он. – Давайте о серьёзном поговорим.

– Давайте, – закуривая, кивнул Харлампий. – Мы для того и пришли.

Хохлов гладил бороду, будто доил её.

– Работать когда-нибудь начнём или нет?

– А как же. – Щуря глаз от дыма папиросы, Харлампий наугад совал сгоревшую спичку в коробок. – На днях и начнём.

Хохлов покрутил головой.

– Сами, поди, в это не верите, а говорить приходится, понятное дело почему. – Он оглядел рабочих, словно искал подтверждения своим словам. – А мы вам так скажем: вызывайте сюда руководство, пускай полюбуются на снег и решают, кого там, раз вы сами не в состоянии. Почему никто из них глаз сюда не кажет, почему так?

– Чудак ты человек. У руководства… – Харлампий ткнул пальцем вверх, – всяких других забот много. Таких отрядов, как наш, в экспедиции десяток. Побывать у всех времени не хватит.

– У нас зато лишнего времени навалом. – Васька снял с печи кружку, поплевал на обожженные пальцы. – Вот и пусть летят. Поделимся.

– Да они нарочно не летят, чтобы мы тут на ихнем же вертолёте не задали! – крикнул перебинтованный.

Рабочие зашумели:

– Сидим, свищем в кулак!

– Нанимали – тыщи сулили, а забросили куда? В Антарктиду!

– И пущай не летят! Пёхом утопаем – и привет!

Хохлов поднял руку, повёл ею, будто смахивая гвалт, сказал в тишину:

– Верно, братва, всё верно. Завезли нас и держат, сами не знают зачем, да еще толком ничего не объясняют.

– Ни газет поинтересоваться, ни радива! – цедя чифир сквозь марлю, выкрикнул с хрипотцой Васька и остро глянул на Сергея. – Сами небось тёпленько устроились. И джазики мурлычат по ночам, и девахи повизгивают. Житуха!

– Погодь ты с девахами, – зло осадил его Харлампий. – Давайте будем рассуждать… Июнь месяц идёт, а лета нету – вот что интересно!

– Говорю тебе – его не бывает тут. Вообче. – Васька развёл худенькими руками. – Антарктида.

Харлампий повернулся к Ваське.

– То есть как это – не бывает? – Он снова побулькал в воде сапогами. – Вот же ведь тает. Это ли не доказательство? Тает! «Антарктида»!

– К августу, в лоб её, стаит! – ругнулся Васька. – К тому периоду последние штаны сотрём. – Он отхлебнул из кружки и, обжегшись, сплюнул. – Та-аит!

– Вот! – Хохлов с усмешкой ткнул в него рукой. – Видите, до каких нервов довели человека. Так что просим решительно отправить нас на базу. Подгоняйте транспорт и – аля-улю.

– А не хотится – платите по четыреста колов в месяц независимо. Тогда я согласный лежать. – Васька задрал рубаху. – Во! Кажись, до пролежней довалялся, чего уж там.

Из угла выдвинулся ослепший, прокричал с обидой из-под низкой повязки:

– Может, нас уже на счету никаком нету! Забросили на ледник и позабыли. Ежели не прилетит завтра трещотка, пёхом утопаю в жилуху!

– Все уйдём! – решительно поддержали рабочие.

– Хлопцы! – криком вмешался Сергей. – Прошу выслушать!

– Опять уговаривать и заливать станете, чтоб потерпели? – перебил ослепший. – А тут даже снег такой, глаза портит.

Сергей стиснул его за плечи, успокоил:

– Это пройдё-ёт! Еще денёк-другой посидишь в темноте, и отпустит. С кем не бывало. – Он повернул голову и встретил взгляд бригадира.

– Верно, это у него пройдёт. И не станем больше темнить. – Хохлов по-прежнему пристально глядел на Сергея. – Скажу прямо – уходим мы. Всё! Завтра!

– Хох-лов! – Харлампий погрозил пальцем. – Не мели, чего не следует.

– Следует.

Сергей вышел на середину палатки.

– Хлопцы!.. Да тише там! – Он углом рта втянул воздух, скривился от боли. – Как вы решили, так и будет, никто насильно держать не имеет права. Прошу одно: дождитесь вертолёта – и улетите. А самодеятельность свою оставьте.

– Во! Инженер опять да потому же – сватает. – Васька отбежал от печки к Хохлову, будто искал защиты. – Видал его? «Дождитесь». А если всякая жданка кончилась? Сказано – до нервов довели!

– Сейчас же перестань! – потребовал Сергей. – Распоясался.

– Лагерь никому не покидать! – чувствуя, как похолодел затылок, отчеканил Харлампий. – Будет вертолёт – увезут. Возможно, в другой отряд, начальство решит. А ты… – Он шагнул к Ваське. – Насчет нервов не распространяйся. Мы с Сергеем не новички в геологии. И каждый сезон находятся ухари вроде тебя, горлопана, запомни.

Харлампий размашисто – брызги по сторонам – прошел к выходу, закарабкался вверх из палатки по размятым ступеням. За ним, сутулясь, побрёл Сергей.

В пылу спора почему-то никто не вспомнил, как обстояло дело полтора месяца назад. О чём говорили, в чём сомневались и во что верили. Рабочие, всё больше молодые, приезжие, нанимались отработать сезон на горных выработках экспедиции, ждали, когда их перебросят к месту работы, праздновали, шатались по посёлку, а утрами, опухшие и угрюмые, осаждали базовскую контору.

– Сколько ещё тут мыкаться? Обещали же заработок…

Тот же Гошка обьяснял:

– А там! – Он показывал в сторону белеющих за рекой гольцов. – Там, думаете, сахаром горы присыпаны? Снег лежит, снег! Закукуем на месяц.

Но рабочих это не смущало.

– Ну и покукуем, подождём. На месте по крайней мере.

Вылетать на участок было нельзя, весна запаздывала, а на базу приезжали всё новые отряды ИТР и рабочих, стало тесновато от народа. Тут-то начальству экспедиции поступило сообщение, что к ним вот-вот нагрянет главковская комиссия. И как не упирались отдельные начальники отрядов, как не убедительно звучали их доводы о невозможности начинать работы в горных заснеженных районах, отряды спешно развезли по прошлогодним участкам. Это вынуждены были сделать потому, что не были найдены новые участки в долинах или других легкодоступных местах.

Отряд Полозова перебрасывал в высокогорный район зелёный Ми-4. Весь день мотался он из посёлка на голец, перевозя людей, инструменты, продукты, приборы и прочие припасы. Вертолёт приземлялся прямо на утрамбованный метелями снежный наст. И рабочие, щурясь от непривычной белизны, весело разгружали его, оттаскивая от винтов, не перестающих молотить воздух, ящики, спальные мешки – всё огромное имущество отряда.

– Ну, славяне, загорай! – притопывая по насту, злорадно кричал Гошка. – Устраивайся на зимовку.

Харлампий с Сергеем сидели на ящиках, переговаривались. Видно было – растерялись. Техник-геофизик Тамара и нанятая из местных повариха Вера испуганно озирались, но взгляду не за что было зацепиться: он скользил по белому, пустому, бесконечному. Студент Женька весело насвистывал. Это была его первая практика.

Рабочие, те отмахивались от Гошки:

– Ну, позагораем с недельку, и снег сойдёт. Вона как оно греет, родимое! – Щурясь, они ласково глядели на солнце.

Харлампий расхаживал среди имущества, молчал. Деятельный на базе, здесь он как-то сник. Обращались с вопросом, он тяжело поднимал глаза, отвечал невпопад, распоряжения отдавал противоречивые. Оно и понятно: за час перемахнуть из лета в нетронутую зиму с людьми, с заданием не только благополучно устроиться, но и начать долбить шурфы и канавы, вести геологические поиски и геофизическую съёмку… От такого сникнешь.

Первые дни никто не страдал от безделья: выкапывали в снегу трёхметровой глубины ямы под палатки, спускались далеко вниз, где росли чахлые лиственницы, рубили их на колья, затаскивали наверх, пилили дрова. Когда устроились и немного обжились, кое-кто из рабочих стал высказывать сомнения насчет скорого начала работ. На такого шикали. С вопросами больше обращались к Гошке, парень простецкий и нужды работяг понимает.

– Здесь прошлый год зарабатывали на канавах по пятьсот рублей. В это время уже вовсю копали, – откровенно отвечал Гошка. – А нынче… Дней пятнадцать баклуши побьём. Раньше снег не сойдёт.

Однако год на год не приходится. Прошли самые поздние сроки, а снег лежал, хотя солнце жгло по-южному и лица людей чернели от загара, да вдруг, отнимая последнюю надежду, в конце второй недели повалил свежий, забуранило. Когда пурга кончилась, ветер намертво прикатил новые сугробы, и они по ночам дышали неистребимым полярным холодом. Сидение продолжалось.

Сейчас снег заметно осел, щетинился льдистыми иглами, кое-где его промыло талой водой. Было похоже, что он скоро сойдёт.

Выйдя из палатки рабочих, Харлампий завернул в палатку-кухню, стоящую на отшибе. Вера в цинковом тазу мыла посуду. Над жирной парящей водой двигались её полные красные руки, стопка чистых алюминиевых мисок матово отсвечивала на жердяном столе. Заметив начальника, она схватила полотенце, суетливо обмахнула скамью.

– Вот туточка, – пригласила она и, вскинув руки, поправила косынку. Фартук на её груди выпер двумя засаленными буграми.

– Жердей надо настлать, – глядя на разжиженную землю пола, сказал Харлампий.

– Надо, ох надо, – вздохнула повариха. – Цельный день народ в лыве толчётся, прямо бяда.

Харлампий прошел в угол, наклонился.

– А это откуда? – удивился он, разглядывая букет в стеклянной банке.

– Да Женька из-под горы принёс. Жарки, – несмело улыбаясь, объяснила Вера, подходя к начальнику.

Харлампий взял букет, понюхал.

– Там, за кухней в ящике хек припахивать начал, – вспомнил он. – Снег кругом, а мухота откуда-то налетела.

– Дак лето ж, – проговорила за спиной Харлампия Вера и вздохнула. – Хоть и снег, а всё равно ле-ето.

– Ты рыбу, хек этот серебристый, выбрось, да куда-нибудь подальше и закопай.

– Да много хеку-то, – испугалась повариха. – Добра-то. Поди дорогая, зараза, раз серебриста.

– Спишем. По два рубля на брата накину за питание, и обойдётся. Здоровье дороже. – Он поставил букет на место, отряхнул ладони. – Вот отведём воду на кухне, пол настелим тебе, только корми людей повкуснее. Компоты там всякие, фигли-мигли. Разнообразь.

Глядя мимо Харлампия, Вера согласно кивала головой.

– А правда. что рабочих увозить будут? – спросила она, подняв робкие глаза на Харлампия. – Ежели правда, то и мне в свою деревню собираться?

– Тебя не отпущу. – Харлампий неловко притянул к себе повариху, зашептал: – Вроде бы и люди вокруг, а один я, как палец. Ты вот только, как же отпущу?

– Странно слушать даже, – держа руки по швам, тоже зашептала Вера. – Зачем я вам, кулёма малограмотная? В городе образованных будет с вас.

– А толку с них! – Руки Харлампия спозли на Верины бёдра. – Ты тихая… Складная.

– Не… Не надо, – боязливо сжалась повариха. – Стыдно и даже странно.

– Распишусь! – сдавленно выкрикнул Харлампий. – Всё по закону, а как же! Только закончится сезон – сразу!

– Пустите-ка. – Вера повела глазами. – Сюда идут.

Начальник резко отстранился, нагнулся над стопкой вымытых мисок.

– Моете, так воду горячую чаще меняйте! – нарочито громко, вместе с тем подмигивая Вере, упрекнул он и ткнул кулаком в стопку. – В чистоте залог здоровья.

Вера боязливо отступила к печке. В проёме показалась могучая фигура Хохлова, из-за спины его любопытным бурундуком выглядывал Васька Чифирист.

– Веруня, мы пришли на айроплан поглядеть! – со света не замечая Харлампия, бодро доложил Хохлов.

– Идите пока, идите. – Вера предупредительно загородила вход. – Апосля приходите, пускай летат.

– Да чего ты? – засуетился Васька. – Он ещё вчера бурлил, аж шест мотало. Пора!

Харлампий глянул вверх. Под самым потолком шатровой палатки висел молочный бидон, прикрученный к центральному колу. «Брагу завели!» – догадался он и приказал:

– Снять!

Хохлов отстранил повариху, удивлённо шагнул на голос.

– Ба-а, – освоившись с полутьмой и узнав начальника, недовольно протянул он. – Это вы-ы…

Васька в дверном проёме мотнулся туда-сюда, исчез.

– Снять! – повторил Харлампий. – И немедленно!

– Сейчас. – Хохлов задрал голову. – За тем и явились.

– Смирнова! – окликнул Харлампий обмершую повариху. – Это что тут у тебя такое?

Вера подошла и тоже уставилась вверх.

– Что ему здесь, браговарня? – петушился начальник – Ишь, развинтился!

Верх палатки прожжён искрами, и солнечные лучики золотыми нитями протянулись к полу.

– Неужто впрямь развинтился? – встревоженно шевельнулся Хохлов, и глаз его, попав в узкий луч, блеснул по-маячному.

– Я не о бидоне говорю, Хохлов, а о тебе! – Харлампий пнул в кол. – Это воровство!

– Неправдушки, – пробасил Хохлов. – В ведомости у Верки по килограмму сахара на человека записали. Так что не воровство.

Начальник посопел носом, отошел к порогу.

– Ни одному человеку продукты на руки не отпускать, – распорядился он. – Иначе никакие ведомости бухгалтерия принимать не будет. В отряде общий котёл. Вот так-то. А такое своеволие, – показал на бидон, – это чёрт знает что такое. В конце концов, могли бы ко мне обратиться, раз невтерпёж, раз выпить захотелось. Теперь же снять и вылить. Ещё мне в отряде попоек не хватает и пьяных драк.

– Будет сделано, – двусмысленно пообещал Хохлов в спину уходящему начальнику.

Откуда-то вынырнувший Васька подмигнул бригадиру и, изменив голос, крикнул:

– А драки бывают и не по пьянке, так оне поужастнее!

В палатке Гошка включил рацию, надвинул наушники и сидел ждал вызова базы. Вошел Харлампий, спросил:

– Есть связь?

– Пока нет. – Гошка подтолкнул студента к печке. – Подшуруй, а то холодрыга подбирается.

Начальник прошел к столу, подумал и стал писать на листе бумаги. Женька приволок ящик из-под консервов, разломал. Промасленные дощечки дружно схватились пламенем, и оно утробно загудело в трубе. Харлампий подозвал Сергея.

– Я тут составил депешу. – Он протянул лист Сергею, покусал губу. – Так что готовимся к худшему. Вместе придётся головы в петли совать.

– За что? Не вижу вины.

– Как не видишь? В отряде форменный бунт. Ведь бунт же?

– Есть! – крикнул Гошка. – Нас кличут.

Харлампий выскользнул из-за стола, поколебался, глядя на рацию, потом сунул лист Гошке.

– Отстукай ключом, – распорядился он. – А то кричишь на весь лагерь.

Гошка прижал микрофон к губам.

– «Кварц», «Кварц». Имею для вас РД, следите телеграфом. – Он застучал ключом, вслух повторяя текст: «Необходимо присутствие начальника экспедиции тчк рабочие требуют вывезти их на базу зпт жду указаний Полозов».

Отстукал, вопросительно уставился на Харлампия.

– Всё, Георгий. – Начальник взял лист с текстом. – Семь бед – один ответ. Запроси подтверждение… Да узнай, что там с погодой.

Женька радостно поглядывал то на Сергея, то на Гошку. Харлампий внимательно вслушивался в Гошкин стукоток, шевелил губами, будто разбирался в морзянке.

– Телеграмму приняли дословно! – Гошка поднял наушники. Из них явственно доносился отрывистый писк.

– Ну а погода?

– Всё та же: дождь, туман. Вылет запрещён.

– По-нят-но. – Харлампий выпятил челюсть. – Отключайся. Дело сделано.

– Сделано, – согласился Гошка, сматывая наушники. – Я честно отработал свои полевые, теперь не грех и ухо придавить.

Женька похлопал Гошку по плечу.

– В девять часов ложатся дети. Ты принюхайся. – Он щелкнул себя по горлу. – Выпивоном пахнет.

Харлампий строго взглянул на студента, переспросил:

– Каким таким выпивоном?

– Натуральным, – ответил Женька, глядя на начальника невинными глазами. – Случай есть, да и телеграмму заодно обмыть надо.

– Брагой?

– Ну во-от ещё, – обиделся студент.

Недоверчиво оглядев практиканта, Харлампий прошел на своё место за стол. Женька притянул Гошкину голову к своей, задышал в ухо:

– Сегодня пятнадцатое июня, так?

– Умница. – Гошка прикрыл глаза. – Дальше излагай.

– Раз не врут календари, – совсем тихо зашептал студент, – то пятнадцатого родился… – Он сделал паузу и вдруг рявкнул: – Я!

Гошка отпрянул, покрутил пальцем в ухе, потом сграбастал Женьку в охапку.

– У-уродина ты моя рыжая, раскрасивая! – звонко чмокнул в щёку. – Поздравляю! – оттолкнул от себя. – Тадысь напиток, водкой прозываемый, у тя в заначке, верю, быть должон!

От толчка Женька попятился, сел на противоположную нару:

– Еще на базе прихватил.

– Так не томи-и! – прижав кулаки к горлу, прорыдал Гошка. – К поварихе изыди по закус!

Сергей с Женькой хохотали. Гошка убедительно изображал человека, которому невтерпёж хочется выпить. Харлампий, не отрываясь от бумаг, крутил головой, улыбался. Потом он вышел из-за стола, сел на свою персональную раскладушку. Студент выскочил из палатки, а Гошка, нащупав в изголовье спального мешка чемоданчик студента, поставил его на стол.

– Интере-есно. – Сергей заложил карандашом нужную страницу книги, с которой не расставался. – Неужто со спиртным? Или разыгрывает? Немножко бы принять, оно хорошо, зуб подлечить.

Сергей отложил книгу, стал натягивать резиновые сапоги. Гошка поднял чемоданчик, скособочился, изображая, до чего он тяжел.

– Ну, ду-ух! – удивлялся Сергей. – Столько времени берёг, и ни гу-гу. Характерец.

Выпятив губы, они удивлённо покивали друг другу.

– Братва! – раздвинув плечами полог, в палатку влетел Женька. – Разогревайте пюре! – Он пихнул кастрюлю на печку. Вынимая из-за пазухи банки, похвастал: – Придут дамы, слышите, господа? Вот нож, Гога, открывай. Я хоть переоденусь.

Гошка подбросил на ладони банку, причмокнул:

– Помидорчики-то, ба-а! Болгарские… Из Тамариных небось закромов.

– Отломилось и мне, – подмигнул, натягивая свитер, Женька.

Гошка внимательно посмотрел на него и начал ножом вспарывать консервы.

Сергей подошел к студенту, торжественно протянул многостержневую шариковую ручку.

– Вот, чтобы хватило на весь диплом, сохрани. Уши давай.

– Спа-си-бо! – вытягиваясь на носках за руками Сергея, захныкал Женька. – Вижу Москву, вижу-у!

– Так его, спиртоноса рыжего, – подзудил Гошка. – Только пюре не прозевай.

– Момент. – Сергей отпустил Женьку, стал ложкой мешать в кастрюле. – А вы, Харлампий Адамович, почему ложитесь? Надо посидеть, выпить, поговорить. По случаю именин не грех, зачем обижать юношу?

– Нездоровится что-то, – отказался начальник. – В животе бурлит.

– Все болезни от нервов, – определил Гошка. – И медвежья тож.

Сергей погрозил ему кулаком, взял со стола банку с маслом, зачерпнул ложкой.

– Вот и надо водчонки хватить, а сверху чайку горячего. Всё бурление как рукой снимет.

– Ты, Серёжа, комбижиром заправь, – наблюдая за ложкой, посоветовал Харлампий. – На складе нет больше сливочного.

Гошка открыл рот, насторожился. Харлампий в сиреневых трусах сидел на раскладушке. Его сухонькие ноги в галенищах сапог напоминали пестики в ступах.

– Это почему же комбижиром? – Гошка вытянул шею. – В чём дело? Съедим сливочное, тогда хочешь не хочешь…

– Ну, не всё ли вам равно. – Харлампий потупил глаза. – Комбижир то же масло, его у нас много, а это поберечь бы для лечебных целей. У меня желудок плохой.

Сергей воткнул ложку обратно в банку, отошел к печке. Начальник полез в мешок. Глядя на него, Гошка удрученно молчал. В последнее время он всё пристальнее присматривался к нему, но, как признавался самому себе, начальник оставался для него задачей из головоломных.

– Адамыч, – наклонился над Харлампием студент. – Девушки придут, поддержи компанию.

– Нет, Женя, поздравляю, но я пас. – Харлампий до самого горла застегнул молнию спального мешка. – Надо отлежаться.

Студент обиженно надулся, отошел. Гошка подтолкнул его локтем.

– Чего пристаёшь к человеку? Командиру напиваться с подчинёнными устав не велит. – Он облизал нож. – Порядка, салага, не знаешь. Начальник выпьет, но с глазу на глаз с собою, в спальном мешке.

Харлампий чертыхнулся и повернулся спиной. Женька щелкнул замочками, распахнул чемоданчик. По плотному ряду бутылок порхнули весёлые блики.

– Ну и ну-у! – Сергей подбоченился. – Гога, глянь сюда.

Спрятав руки за спину, Гошка подошел к столу, с минуту разглядывал наклейки, потом тяжко вздохнул.

– Жалко терять друзей, но рабов ещё жальчее. Вот, дарую тебе свободу, студент, и пусть сгорят твои цепи! – Он посыпал на столешницу горсть свечечек. – Зажжем все. Ура!

– Ура, но только зажжем не все сразу, – зажадничал Женька. – Будем по одной.

– Будет так, как положено! – Гошка принялся зажигать свечечки и расставлять кружком в центре стола. Студент с грустью наблюдал за его руками.

– Признайся. – Он благодарно обнял Гошку. – Признайся, что ты нарочно накатал их ровно двадцать?

– Не придумывай меня добрым, вьюнош. – Гошка играючи оттолкнул его плечом. – Сошлось совершенно случайно.

Вошли Тамара и Вера. Стройная, с широко расставленными, чуть раскосыми глазами, Тамара приветственно вскинула руки.

– Приветики! Женечка, поздравляю. – Она подошла к студенту, вытянула губы и чмокнула в пухлую щеку. – Расти умненьким, слушайся старших. Верочка, поздравь.

Повариха в новенькой телогрейке и цветастом – алые розы по черному фону – платке, протянула ладошку лодочкой.

– Приятной дальнейшей жизни, – как одно слово выговорила она, пожимая Женькину руку.

– Спасибо, девчата. – Студент поясно поклонился. – Прошу к нашему столошу, будьте как дома.

Сергей радушно раскинул руки:

– Девочки, раздевайтесь!

Гошка прыснул. Тамара томно завела глаза вверх, а повариха съёжилась и покраснела. Сергей сконфузился, дал Гошке подзатыльник и вежливо стал помогать Вере снять телогрейку.

Тамара скинула голубую на меху куртку, осталась в свитере.

– Будет тайная вечеря? – спросила она, пробираясь к Гошке. – Откуда такая роскошь, свечки? – Наклонилась, заглянула ему в лицо.

– Начёс вспыхнет, – сказал он.

– Ах! – Тамара схватилась за причёску. – Ну тебя, напугал.

– Вот свинство собачье, – без зла посетовал Гошка, глядя на последнюю свечку. – Снова завалилась. Или у него в метрике напутано, или сам темнит, но двадцати ему нету. Слышишь, студент?

– Плохая примета, – накапывая стеарин на столешницу и пытаясь прикрепить свечу, высказала Тамара. – Падает, значит, что-то отпадёт.

– Ни в черта, ни в Бога, ни в приметы не верю, – звякая бутылками в чемоданчике, ответил Женька. – Просто живу.

– Легко живешь, – позавидовал Гошка. – Безоблачно. Зачем тогда бабушкин сонник с собой возишь?

Женька многозначительно покосился на него, фыркнул носом и начал повязывать галстук. Тамара прижалась к Гошке, шепнула:

– Послезавтра твой день рождения, верно?

Гошка потёрся лбом о её висок, ласково боднул:

– Эт-то точно, – подтвердил он. – Я не родиться не мог.

Студент подхватил Веру под руку. Повёл к столу.

– Садитесь кто куда, – пригласил. – Разливайте, возглашайте, бражничайте. Вот вам, вот вам, вот вам!

Он картинно выставил бутылки в хоровод из свечей. Расселись. Сергей откупорил, разлил по кружкам. Гошка взял одну, направился к Харлампию.

– Прими от соратников… Слышишь, Адамыч? – позвал он. – Болеть не хорошо. Выпей, улыбнись. Ведь улыбка – это флаг корабля… Ну же, капитан, тебя умоляют матросы!

– Отойди, – раздался из мешка глухой голос. – Никакой в тебе степенности.

– Верно, – согласился Гошка. – Я буйный. Тихопомешанные, те степенные.

– Гоша, – вмешалась Тамара и укоризненно качнула начёсом.

Гошка махнул ладонью, сел на место. Кружки столпились над столом, брякнули.

Выпьем за тех, кто в любой перемёт

Лезет, страх отшатнув,

Не думая, кто там за дверью ревёт —

Ветер или шатун! —

с пафосом прочёл Гошка. – За Женьку!

Тамара дунула на одну плошку, на другую, погасила. Остались гореть только свечки. Выпили, помолчали. Зыбкие язычки свечек скудно высветлили стол, дальше вокруг – темнота. Только из дырок печной заслонки подмигивали, шарили по полу щупальца огня. Выпили ещё, и Гошка взял в руки гитару.

– Третий раз весну встречать будем, – пощипывая струны, выговорил Гошка. – Иркутск, Ангара, набережная, тополёчки в листочках. Первые, клейкие. Это раз! – Гитара в его руках взрыдала. – И в Усть-Куте, на базе, то же самое. Это два!.. Теперь здесь сидим…

– Три! – выкрикнул Женька.

– Ждём. – Гошка тряхнул гитарой, склонил ухо, прислушиваясь к отлетающему стону. – «Три» пока отставить. Не нашего ума дело.

– Ужас какой-то! – Тамара хрустнула пальцами – Ждать, бесконечно чего-нибудь ждать!.. Ведь сидят же счастливчики в камералке, работают до пяти, отдыхают по-людски.

– Купаются в Лене, – подзудил Женька, – на лодочках катаются, цветики-цветочки друг другу дарят, танцы, кино, занавеской закрыто окно. А между прочим, полевую надбавку «за тяготы и лишения» получают, как и мы, грешные.

– Это несправедливо, – вспыхнула Тамара. – Жестоко и несправедливо по отношению к полевикам!

Гошка похлопал ладонью по гитаре.

– Люди! Что у нас за разговоры? Или скулим, или ругаем. Ну на что это похоже?

– Надоели друг другу – вот что. – Женька поднялся. – А ведь всего-то второй месяц морда к морде!.. Что же вытворять начнут те, которые от Земли – да к другим планетам? На годы, в неизвестность, сквозь немой и…

– Ой, не надо. – Тамара поймала его за руку. – Гоша, играй.

– Что за аналогии, студент? – усмехнулся Гошка. – Туда пошлют кадры покрепче нас, слабаков. По всем параметрам. За них не боись.

– За них и выпьем, – предложил Сергей, подлил в кружки, поднял свою.

– За них! – нестройно поддержали остальные.

Выпили, закусили.

Гошка полуобернулся к Тамаре и, чуть трогая струны, запел, как заговорил:

Ты со мной не добрее, не строже,

Стал я вроде не к месту заплаткой.

Но каждой ночью по новой пороше

Я крадусь до твоей палатки.

С кем смеёшься ты в ней, хорошая?

Будто сыплешь на блюдечко грошики…

Сергей осторожно поставил пустую кружку на стол, подпёр щеку ладонью, закрыл глаза. Вера не знала, куда деть руки, сидела тискала платочек, будто готовилась запевать или плакать.

Гошка пел – вышептывал:

…Над следами большими и маленькими

Я стою, зло сметаю их валенками.

Тут на грудь мою бросится, рада мне,

Твоя лайка по кличке Маршрут.

И обида десантником падает,

Не успевшим раскрыть парашют…

Тамара не мигая глядела на Гошку, и в глазах её, набухших слезами, стояли маленькие свечечки. Он столкнулся с её взглядом, спросил:

– Поедешь со мной на мыс Доброй Надежды?

Она смотрела сумеречно, будто сквозь Гошку.

– А какой он?

– Не важно. – Он отвёл глаза. – И это важно. Важно, что он есть, этот мыс Надежды. Мы побываем на нём, соглашайся.

– Тамара, не езди, – вмешался Женька. – Ты, да все мы, давно уже сидим на этом мысу. И если не прилетит завтра вертолёт, тогда… А что тогда?

– Начнём всей оравой таять снег в ведрах и сливать с горы, – мрачно пошутил Гошка.

– Ой, чо придумал-то! – ужаснулась Вера. – Долго ведь, в вёдрах, и одно баловство.

– Разбаловались, факт! – Сергей поднял голову, погрозил кому-то пальцем. – Нужна рр-рука…

Гошка поднялся.

– Соотрядники! – Он поочерёдно оглядел всех. – Что-то у нас невесёлое веселье. Чего-то в нём нету.

– Нету! – снова подхватил захмелевший Сергей и утвердительно клюнул носом. – Дело дрянь, а нету.

Тамара поднялась тоже. Гошка повертел гитару и бросил её на спальный мешок.

– Пошли. – Он подал Тамаре руку. – А ты сиди, сиди, – замахал на Веру. – Мы вдвоём на звёздах погадаем.

– Вера, садись. – Женька усадил повариху на место. – Выпить есть чего, поговорить о чём найдётся. Чего разбегаетесь?

Гошка накинул на плечи Тамаре меховую куртку, поднял воротник.

– Как интересно – на звёздах. – Из меха глубокого воротника она ясно глядела на Гошку. – И сбывается, веришь?

– Верую и тебя научу, – пообещал он. – Без веры нельзя. – Легонько потрепал её за шею, подтолкнул к выходу.

– Мы скоро, – неуверенно пообещала Тамара имениннику.

Гошка пропустил её вперёд, задержался у выхода.

– Студент, если ты вдруг да полетишь туда. – Он ткнул пальцем в небо. – Никого из нас даже по знакомству не бери. Завалим экспедицию.

В палатке у рабочих было весело. В ней раздавались взрывы хохота, нестройно взвивались и скоро глохли песни. Николай с Васькой уже давно стояли на верхнем урезе снега, отойдя от своей палатки настолько, чтобы им не мешал подгулявший хор, и прислушивались к тому, что происходит в жилище ИТР. Яркая луна притушила своим сиянием далеко вокруг себя звёзды, и только у самого горизонта, куда от её нестерпимого света отхлынула темнота, они слезливо перемигивались, срывались и, прочертив по небу короткий пунктир, пропадали. Всюду за подсинёнными снегами радостно вскрикивали белые куропатки, со вздохами оседал подмытый талыми водами наст.

Неспокойно было на сердце Николая. Он третий сезон работал по геологическим партиям и представление о тяжелых переходах имел. Предложение Хохлова идти на базу пешком встретил с усмешкой, но во время разговора с начальником промолчал, не решился на открытый конфликт с бригадиром.

– Что-то замолчали, – сказал Васька, глядя на итээровскую палатку. – А поёт душевно и на гитаре лабает вот так. Пойдём завалимся спать, что ли.

– Постоим чуть-чуть, поболтаем.

– О чём ещё?

– Всё о том. – Николай бросил окурок под ноги, вдавил в снег. – Не нравится мне эта затея – бежать. Неизвестно ещё – дойдём ли до базы. В этой тайге тыщи дорог, и все в разные стороны, а кто точно знает, в каком направлении топать?

– Не дрейфь, не пропадём, – заверил Васька, плотнее запахиваясь полами телогрейки. – Идти-то всё равно надо, раз такое дело. Коллективно решали.

– Коллективно, – насмешливо передразнил Николай. – Когда решали, на хохловские кулаки поглядывали. А ему что? Летает с места на место, где лучше и где глубже, всё сразу ищет. А мне работать надо, у меня мать-старуха дома. Пенсии всего ничего.

Они помолчали, Васька вздохнул, спросил с откровенной завистью:

– Мать есть – хорошо, помогаешь, выходит?.. Мне вот высылать некому. Я на свете единственный, сам по себе.

– С матерью еще сестринских четверо оглоедиков. Мал мала. Померла сестра, ну и приходится. Мужик её в бегах третий год… А до чего смышлёные растут чертяки. Дяденька-тятенька, так величают. Дяденька-тятенька…

– Всем выжить охота. Четверо… Многовато их на одного-то, человеков. Ты Хохлова давно знаешь?

– Зна-аю. Из одной мы деревни, из Чувашии. Этот на чужом горбу куда хочешь влезет, такой. О нём у нас говорили, будто капусту из колхоза машинами тибрил и налево толкал, жил без горюшка. Потом сюда прикатил, в мостоотряде работал, да что-то скоро смылся. В Усть-Куте его встретил, когда в экспедицию нанимался. Начали мы работать, а он – князь, не приучен.

– За что ж бригадиром назначили? За что?

– За комплекцию. И языком молотит, как тот вертолёт махалками. Кайлить, рогом упираться, это не для него… Слышь, Вася, а на этой горе в прошлый год канавщики по пятьсот рублей в месяц выгоняли. Слово даю, я сам с одним работягой говорил, да и Гошка сказывал, помнишь?

– Зна-аю их политику, треплет небось ИТР.

– К чему ему трепать? – Николай отбросил снежок, вытер руки о телогрейку. – Работяги о нём добром отзывались, он лёгкий человек.

Васька мазнул рукавом по носу.

– Да-а, – завистливо протянул он. – Хорошо бы по пятьсот-то. Только уж и таких денег не хочу. Во, как эта Антарктида допекла.

– Потише кричи… Лодырить надоело, точно. – Николай облизал губы. – Но вот что – с Хохловым не пойду. И ты не ходи, пропадёшь.

Васька молчал. Николай взял его за рукав телогрейки, сказал с сожалением:

– Зря ты Хохлову поддаёшься. Он из тебя шестёрку делает. И в очко с ним зачем дуешься? Он в жизни мухлюет, а в картах подавно. Всегда в выигрыше.

Васька дёрнул телогрейку назад.

– Отыграюсь. Будь спок – спустит и моё и своё впридачу.

– Не ходи с ним, Вася. Подождём работы, а не будет её, то на вертолёт и на базу – увезут. Я лично подожду. Не вечно же снег будет лежать.

– Нет, Колян! – Голос Васьки отвердел. – Я от Хохлова не отстану, да и как можно против гамуза? Надо всем вместе держаться, комком, тогда не пропадём.

От женской палатки донёсся воркующий смешок Тамары. Васька подтолкнул Николая:

– Айда к себе. Гошка с кралей своей синтетической выползает. Что на них пялиться?

Васька отвернулся, пошел к своей десятиместке. У входа подождал Николая, и они вместе спустились вниз.

Гошка, подталкивая Тамару, помог ей выбраться наверх по раздавленным каблуками ступеням, следом выкарабкался сам. Тамара стояла, запрокинув лицо к небу. В лунном иззелена-голубом свете, в небесной отблескивающей куртке, она почудилась Гошке статуей. Он подошел, остановился напротив. Тамара молитвенно сложила на груди руки в варежках и что-то нашептывала.

– Вот так стой и жди, – сказал Гошка. – Сейчас начнётся звездопад. Июнь – месяц умирающих звёзд.

– Может, надежд, – тихо откликнулась Тамара.

– Надежды вечны.

– Ты замёрзнешь.

– Нет, свитер тёплый.

– Не вредничай. – Тамара расстегнула свою куртку, полами её запахнула Гошку и крепко сцепила за его спиной руки.

– Гоша, скажи что-нибудь, быстро, сразу.

– Шаньга! – Он тихо засмеялся. – Ты пахнешь шаньгой, только что с мороза. Пойдём?

– А звёзды? – Она откачнулась, глядя на него огромными глазами. – Мы же на карауле.

– Я снимаю тебя с караула, пошли.

– Нет, милый. – Она повозила головой по его груди. – Не спеши. Мне так хорошо-хорошо… не спеши… Гоша, ты никогда мне не рассказывал, за что судили тебя?

Он не ответил.

– Не хочешь – не говори, – прошептала она. Видя, что попросила некстати, она прижалась к нему, затихла.

– Отпусти-ка, никак не достану.

Он полез в карман за сигаретами. Она подождала, пока он прикурит.

– Прости меня, пожалуйста, такую дурочку.

– За что? В этом деле тайны нет. Позапрошлый год дал проводнику-якуту карабин, он нас здорово тогда охотой выручал. Мы спешили до снега, до морозов управиться, не бросали работы, уж больно участок попался интересный. Продукты давно кончились, и если бы не проводник… Погиб он. Нашли, в заберег вмёрз. Выдолбили, а карабина при нём нету. Следствию что? Хоть бы какую записульку от проводника взял, что временно дал поохотиться, а нет её – где оружие? Может, он без карабина утоп. А я под шумок припрятал винтовку для себя. Попробуй докажи. – Гошка подряд несколько раз затянулся сигаретой. – Два впаяли, а просидел год – и вышел, повезло. Правда, до сих пор не понял, за что притянули: за утрату вверенного мне оружия или за то, что доверил его человеку для спасения отряда, а доверие не узаконил бумаженцией… Прошлым летом ребята с магистрали выудили карабин из Улькана. Это мне участковый лейтенант, что меня в Иркутск сопровождал, сообщил письменно, порадовал… Ну и освободили скоро.

Гошка стоял, стиснув в зубах сигарету. Лицо его в резких пятнах света и тени было чужим и жестким. Тамара взяла его под руку, спросила:

– Не знаешь, к чему кораблекрушения снятся? Я часто вижу один сон: ночь, волны и человек в волнах. Он захлёбывается, вот-вот пойдёт ко дну, а тут вдруг обломок мачты, и он хватается за неё. К чему это?

– К чему такое снится, ты у Женьки узнай. – Гошка отщелкнул сигарету. Соря искрами, она прочертила дугу и пропала в сугробе. – Одно знаю, что корабли теперь без мачт, торчат только трубы железные. За них хватайся не хватайся…

Невидимками в бирюзовых снегах хохотали куропатки, далеко в каньоне шумела работяга-река. Она трудилась по своему разумному распорядку денно и нощно, и даже в лютый мороз Домугда, притиснутая ледовой крышкой, трудно проталкивалась вперёд, без устали шлифуя своё гранитное ложе.

– Вот так, – ответил своим мыслям Гошка.

Тамара потянула его за собой. Луна висела над их головами, и они уходили не отбрасывая теней.

Вскоре на их место вскарабкались Женька с Верой. В женской палатке загорелся свет и два силуэта чётко объявились на брезенте, как на экране. Женька присвистнул:

– Ну кино-о!

– Не мешай имя, – попросила Вера. – Любовь у них, сердечность.

– Серде-ечность! – заорал студент, вырывая из наста комок снега. – Эй, актёры, гасите свет!

Он размахнулся и швырнул снежком в палатку. Комок ударил в брезент, как в бубен. Тени нехотя разъединились, одна двинулась в сторону, и треугольник света упал на снег. Наступив на него, из палатки вышел Гошка, достал мятую пачку сигарет и, чиркнув спичкой, осветил бледное лицо.

– Ты, вижу, перебрал? – спросил он Женьку. – Пойдём баиньки.

Он через плечо всмотрелся в десятиместку рабочих, из которой нет-нет да вырывались отдельные громкие голоса, кивнул на прощанье Вере и по ступенькам скатился в свою палатку. Женька обиженно сопел.

– Ох, с гонором ваш Гоша, – тоскливо заметила Вера.

– С тенором!

– С кем? – быстро переспросила повариха и вдруг зачастила: – Пошто-то встретит наедине, уставится неотрывно, а говорит, говорит всё о чем-то другом. Складно выходит, а не понять. Блажной, чо ли?

– Стихи читает. Не обращай.

– Не злись, не суди их. – Вера коснулась его груди. – Не ревнуй.

– Выставляла бы их из палатки, – ответил он. – Спать мешают, и вообще – что она, замуж за него собралась?

Повариха отвернулась.

– А я их не слышу! – неожиданно с весёлой злостью сказала она. – А я сплю!

Женька удивлённо уставился ей в спину.

– Почо их гнать-то? – чуть отвернув к нему голову, пропела повариха. – Эх ты, гуран молоденький, пущай пластаются. Небось и сам бы прибёг сольцы лизнуть, да другой на солонце пасётся… Никаво не понимашь.

Она с головы на плечи спустила платок, нехотя шагнула к палатке.

– Ох, и пьяна я нынче-е! Винище – и то тверёзей. – Сладко потянулась и, отстонав в долгом зевке, предупредила: – К нам, пьяным, не приди смотри.

– Да иди ты! – совсем растерялся Женька. – Иди спи.

Она растянула концы платка в стороны и плавными шажками пошла к палатке. Женька прислушался. Повариха тихонько пела:

Несёт Галя воду,

Коромысло гнётся.

Стоит Ваня по-даль

Над Галей смеётся-а…

Гошка лежал на спальнике одетым. Когда вернулся и затих в своём мешке Женька, он встал и ощупью в темноте выбрался из палатки. Лунатиком проскользнул к женской, отстегнул деревянные застёжки.

– Гоша, – шепотом окликнула Тамара.

Он не ответил, пробираясь мимо Вериной раскладушки.

– Глупый, – ласково сказала она в темноту.

Харлампий не спал; он слышал, как ушел Гошка, закурил. Пульсируя в темноте огоньком папиросы, думал о том, какое замешательство в размеренную жизнь базы внесла его телеграмма.

«Если приедет начальник экспедиции, – размышлял Харлампий, – устроит разгон. Рабочие, конечно, с претензиями: работы нет, другого чего нет, обманули! Да и свои итээровцы как поведут себя – неизвестно. От Гошки чего хочешь жди. Ещё этот студент, тоже не подарочек. Сергей… и Сергей хорош. Нет, чтобы порядок поддерживать, так сам с ними заодно пьёт. – Харлампий пятернёй завозил по лицу. – Рабочие-то, а? Уйти грозятся… Так-так-так. Допустим, вертолёт не прилетит. Уйдут? Вполне возможно. Тогда что же получится, план работ сорвут, не под пистолетом же их на гольце сидеть заставлять. Уговаривал? Всеми силами, есть свидетели! Так нет, своё гнули. – Харлампий вылез из мешка, сел на раскладушке. – Ну, пойдут, а вдруг что случится – тайга? Черт! Тогда – следствие… Ну, дудки, учёны! Разгон от начальника переживу, а тюрьму…»

Временами до его слуха долетал шум со стороны рабочей палатки.

«Брагу пьют, – тревожила мысль. – Перепьются, припрутся отношения выяснять, а тут свои такие же дрыхнут».

– Ну, ситуация! – Харлампий сокрушённо помотал головой. – Кругом один.

Когда последние отголоски песен утихли и Харлампия обступила жуткая тишина, которая, казалось ему, проникала во все его поры, он быстро оделся, чиркнул спичкой и стал пробиваться к выходу. Но как ни подстёгивал его безотчётный страх перед тишиной и одиночеством, как ни казалось ему желанным высокое, ясное небо, он остановился, глядя на отблескивающие в свете спички никелированные части рации. Сжигая спичку за спичкой, Харлампий стоял перед нею, чувствуя, как непреодолимо растёт желание исковеркать, выдрать из неё все хитроумные лампы, непостижимым образом состоящие в посредничестве между ним и начальством экспедиции.

«Как славненько было раньше, – завистливо и оттого с ненавистью к тому, спокойному, ранешнему прошлому думал Харлампий. – Уйдёшь на полгода в тайгу, и всё. Сам себе любое начальство! Единственная связь – олени, да и то разок-два за сезон. А теперь? Вертолёты, рации и прочая механика. Каждый день отчитывайся, а зачем?»

– Зачем? – повторил он вслух, трудно отрываясь от рации.

Харлампий не сразу вдруг выбрался наверх по окончательно раздавленным ступеням. Он выползал и снова соскальзывал вниз, бороздя по снегу растопыренными пальцами, чертыхался, но всё же вылез из ямы.

Ночь голубела. Стараясь не продавливать снег и не шуметь, начальник подошёл к палатке рабочих. Здоровый храп подвыпивших людей глушил чей-то неясный шепот. Харлампий ворочал головой, пытаясь попасть в промежуток слышимости, и не попадал.

– Эт чо? – донёсся из нутра палатки сипоток Чифириста.

Начальник обмер.

– Стоит кто, ли чё ли, – встревоженно подтвердил другой голос, Харлампий не узнал чей. – А ну как медведь? Тень-то кака огромна на брезенте.

Харлампий неприязненно глянул на низкую теперь луну и, приседая, стал отходить назад.

– Дошаришься, кто там! – долетело вслед. – Жахну картечью!

Начальник подошел к своей палатке и вперил взгляд в женскую. Поднявший его с постели страх и предчувствие беды требовали придумать такое, что оправдало бы его перед любой инстанцией, придумать заранее. Но тот же самый страх вышибал всякие мысли, и Харлампий меленько трясся от нервного озноба. «Окончательно заболел, температурю, – уверял он себя. – Свалюсь, обязательно свалюсь». Сквозь подошвы сапог Харлампий чувствовал холод враждебного снега, в голове возник и назойливо плавал комариным писком один и тот же обрывок Гошкиной песни: «Стал я вроде не к месту заплаткой… стал я…»

– Один этот хахаль Карузо с ума может свести, – прошептал Харлампий, и писк пропал. Но стоило ему закрыть рот, песня вернулась и закрутилась заевшей пластинкой.

– Тьфу-у! – сплюнул Харлампий – Уж верно навязалась не к месту.

Когда забрезжил рассвет, Гошка проснулся, натянул свитер и выбрался из палатки. Крыши палаток от предрассветного, расцвеченного перламутром неба искрились изморозью. Он попытался разглядеть дальние гольцы, но взгляд рассасывало в голубом, размытом. Далеко внизу, где чернел лес и шумела Домугда, клубился туман.

«Конец метелям», – решил он. Идти досыпать раздумал: вот-вот выглянет солнце, а он любил рассветы. Отсюда с гольца можно было увидеть солнце намного раньше тех, кто живёт в городах и посёлках, а налюбовавшись восходом, милостиво позволить солнцу явить себя другим.

Улыбаясь, Гошка взял лопату. Снег только сверху подёрнулся коркой, под ней он был сочный, податливый. Гошка резал его на ломти, складывал возле палатки. Часа через два из снега выступила фигура женщины.

Гошка творил азартно: носился кругом, отбегал в сторону, приседал. Погрев руки меж колен, снова бросался вперёд, вминал неровности, наращивал нужное.

С востока напирала синева, грудя на запад редкие тучи. В предрассветной, чуткой тишине еще громче зазвонили под толщей снега разноголосые ручейки. Гошка курил, наблюдая, как на соседние горбы гольцов наползала золотая кайма, чётко оконтуривая их на пепельной холстине неба.

Неслышно подошла и остановилась у статуи Вера. Стыдливо разглядывая её, она переступала огромными сапогами, удручённо молчала. Гошка покуривал, косо поглядывая на повариху, ждал, что она скажет.

– Ну и как?

Повариха посмотрела на него, сказала жалеючи:

– Совсем изведёшься так-то. Спать надо по ночам.

– Спасибо за ответ, – поклонился Гошка. – Поговорили об искусстве.

– Не знаю, об чём спасибо, а изгаляться надо мной не следовает. – Вера глядела на Гошку обиженными глазами. – Ты зачем меня такой-то скатал?

Он вплотную подступил к поварихе.

– Да ты никак подумала, что я тебя вылепил? – Гошка удивлённо оглянулся на статую. – Что ты, Верочка, нет. Это… никто. Обобщение.

– Пусть хоть и так. – Рот поварихи дрогнул. – Горемычная, как и я. На Тамарку не походит, та совсем не така.

Вера подошла к статуе, опустила руки. Гошка с любопытством наблюдал, как она копирует позу.

– Как есть я, только нагишом. – Повариха отступила, зашаркала сапогами в сторону кухни. С полдороги обернулась, сказала: – Чудно-ой ты скрозь… А бабу сломай, срам это, а не… общение.

Она скрылась в кухне. Вскоре белесый дым плотно повалил из трубы. Скатываясь по брезентовой крыше, он припадал к снегу и, тонко расслаиваясь, плыл в долину. Гошка сошел вниз. Ручейки огибали палатку, катили разноцветные камешки. Радостно было смотреть на их игру, стоя на живой земле. Стена снежного среза доходила ему до плеча. Вчера она была выше, скрывала с головой. Подчищая водоотводную канавку, он двигался вокруг палатки. Лопата скрежетала по щебёнке, вздыхал, оседал наст. Гошка выбросил наверх измятый снег, принялся нарезать новые ступени и утрамбовывать.

Счастливо расслабленный, потирая глаза кулаками, из палатки выскочил Женька и с открытым ртом пулей юркнул за угол палатки, и оттуда послышалось: «Вай-вай-вай! Журчат ручьи, тра-та-та-та, и тает лёд и сердце та-ает!»

– На, разомнись, пока совсем не растаяло. – Гошка протянул ему лопату.

– Не время, князь. Я еще «спу».

– Ладно. Оставлю половину ступеней тебе. Нарежешь.

– Можно включу рацию? Хоть последние известия послушаю, что там на свете… Ну можно?

– Батареи и так едва тянут. Включишь – подсадишь. Как с базой свяжусь?

– Жмо-от! – заныл студент. – Хоть на минутку! Ведь чую – меня мама по эфиру разыскивает! – Он выбросил над головой кулаки. – Сбегу! Нарежу ступени и – к едреней фене.

– Не ори! Люди спят.

– Ещё бы! – Женька деланно хохотнул. – Устали спать, потому и дрыхнут.

Гошка шутя замахнулся на него лопатой, и Женька шмыгнул в палатку, считая, что разрешение включить рацию получил. Слышно было, как шлёпнулись на пол его сапоги, закашлял прокуренным горлом Харлампий.

– Гога, – скоро позвал Женька. – Подь скорее. «Снег над палаткой кружится» передают.

Гошка быстро вскочил в палатку.

– Я тебе что говорил? – сказал, подходя к рации. – А ну вырубай!

– Полупардон! Старинная песня, – зашипел студент. – Юность отцов.

– Своего снега навалом, а ему всё мало. – Гошка рацию не выключил, присел рядом. Студент лежал, закрыв ладонью глаза, слушал. Его молодые пухлые губы растянулись в улыбке. Песня ещё не кончилась, а Гошка щелкнул выключателем.

– Вот. Был снег и нету. У нас бы таким манером. – Он взял студента за кисть руки: – Сколько накачало?

– Та-ак. – Женька присмотрелся к стрелкам. – Без четверти шесть.

– Через пятнадцать минут связь. – Гошка нахмурился, потёр лоб.

– Чего смурной? – Женька навёл на него ясные глаза. – Неужто действительно плохо?

– Хуже некуда. – Гошка прилёг рядом. – Ты ничего такого не чувствуешь?..

– Такого ничего. А ты чего?

– Контроль над собой терять начали, вот чего. – Гошка сцепил зубы. На обтянутом сухой кожей лице взбугрились желваки. Он с минуту глядел на студента и вдруг сорвался на крик: – Чего глазками ясными хлопаешь, салажонок? Звереть начали, а он – «такого ничего».

Женька опасливо отодвинулся в сторону, силился что-то сказать, но Гошка не давал, орал на него:

– Людей от безделья спасать надо!..

Он неожиданно умолк. В наступившей тишине Сергей на высокой ноте оборвал храп, приподнял голову, выпрастался из мешка:

– Опять ор? С базой говорили?

– Пока нет ещё, – ответил Женька. – Гога репетирует.

Потягиваясь, Сергей начал одеваться.

– Понятно, понятно. А тут чертовщина всякая снится, – пожаловался он, надевая сапог. – Вроде бы Харлампий – принц Датский. Голый, понимаешь, бегает, сам черный, негр негром, но Харлампий. Со шпагой. – Сергей покосился в сторону Харлампиевой койки. – Кричит: «Быть лету или не быть? Вот в чём вопрос». – Сергей закатил глаза под лоб.

Женька зашелся в смехе.

– Тише, чертяка, нельзя же так. – Сергей покосился на спящего начальника. – Достукаешься, характеристику в институт составит такую…

Он на вялых ногах прокачался до порога, вышел. Женька не унимался, хохотал.

– Хватит ржать! – потребовал Гошка. – Башка и без тебя трещит.

– Здравствуй, Вера, здравствуй, – донёсся голос Сергея. – Раненько встаёшь, кормилица наша… Ну, если готов, будем завтракать.

– Слышал? – Гошка отмахнул головой. – Беги тащи.

– Э! Э-э! – Женька погрозил пальцем. – Сам бегай. Теперь я вольный от крепостной зависимости, забыл? А ты? – Он взглянул на часы, постучал ногтем по стеклу. – Пора, включай рацию.

Пока Гошка связывался с базой, кричал, клял помехи, требовал перейти на запасную волну, вернулся позавтракавший Сергей.

– Не будет! – встретил его злым выкриком Гошка. – У них там дождь, туман, будь он трижды проклят, вертолёт не выпускают, так я понял.

– Значит, у них там лето, дождь. – Сергей прижал кулак к опухшей щеке. – И не выпускают… Весь месяц то туман, то дождь… А если по санзаданию заказать? Прилетит?

– Обязан. – Гошка подобрался. – В любую погоду.

– Ну так что ж?

Из-под нар Гошка вытащил старые комплекты батарей, начал проверять их тестером.

– Бесполезно! – Женька махнул рукой. – Они же ёмкость потеряли. Пойдём жрать.

Сергей проводил его глазами, сказал с досадой:

– Все мы ёмкость потеряли. А ты всё же добейся связи, чтоб поняли нас без лишних слов.

– Попробую. – Гошка зачищал контакты батарей. – Напряжение в них какое-никакое есть, принимать можно, а включусь на передачу – с минуту, думаю, протянут, а потом – пшик…

– Во всём-то у нас пшик! – Сергей неумело ругнулся. – Что ж на базе не набрал батарей этих самых, с запасом?

– Что их надо ящиками хапать? – Гошка встряхнул чубом. – Выдали на месяц, обещали подвезти.

– «Обещали». Теперь связывайся на соплях. А запас, он, понимаешь… Пословица даже на этот счёт есть.

– Знаю, знаю пословицу ту. Вот настроюсь на волну и буду долдонить: сос, в отряде тяжело больной, сос, в отряде…

– Не вздумай! – отбросив клапан спального мешка, погрозил пальцем Харлампий. – По санзаданию они вылетят, но ведь дождь, могут грохнуться. Знаешь, что всем нам за обман будет? – Он покашлял в кулак. – Так что отставить эту затею. А вы, Сергей Иванович, инженер со стажем. Не ожидал, что рискнёте на такое.

– Погоди, Харлампий! – вмешался Гошка. – Какой обман? Ведь ты болен же!

– Но не умираю же! А таким вызовом позволено пользоваться только в крайних случаях. Это же всегда риск!

– Послушай, Харлампий! – взорвался Сергей. – Отряд в таком положении, что любой риск будет оправдан! Вон я только что опять с рабочими беседу имел…

– Ну и… – Харлампий насторожился. – Как они?

– Что «как они»? – раздраженно переспросил Сергей. – Не пляшут же! Злые, понимаешь, опухшие. Сходи сам и послушай, о чём говорят.

Он дунул в мундштук папиросы, сунул её в рот. Харлампий, потирая виски, сказал:

– Вот орёлики. Опухшие? Вчера у них брагу нашел. Велел же вылить!

– Ка-ак же, – съязвил Гошка. – Так толпой и бросились выливать.

Начальник наложил руку на лоб, простонал:

– Охо-хо. Не послушался Хохлов… Гоша, свяжешься с базой, попроси ответ на нашу телеграмму. Официальный, за подписью начэкспеда.

– «Попроси!» – взъярился Гошка. – Открытым текстом такое загну, что б у них там штаны посползали!

– Ты что это? – начал багроветь начальник. – За хулиганство в эфире судят! Развинтился до безобразия! Если доверили рацию, решил что вздумается вытворять? Нет, дорогой, не позволю.

Сергей хмуро слушал их препирательства. Харлампий постепенно успокоился.

– Как она не вовремя привязалась, хвороба, – пожаловался он, не отнимая руки со лба. Виновато уставился на Сергея. – Раньше-то, бывало, днями по колена в воде бродишь – и хоть бы хны. А теперь…

Сергей, нахмуренный, весь в себе, все жё же отреагировал на его слова – безучастно покивал, зато Гошка не упустил случая, поддел:

– Состарился, Харлампий. Сидеть бы тебе в конторе, в тёплом месте…

– Нет уж. – Поняв намёк, начальник отряда протестующе повозил головой по подушке. – В конторах теперь всё больше молодые сидят, да ранние, вроде тебя, молокососа. А я старый полевой волк. Так-то.

Сергей встал, загородил собой Харлампия от Гошки.

– Чего ты, Гога, на самом деле? Перестань, всё же он постарше тебя как-никак. – Повернулся к начальнику. – Тамара аптечку принесёт, выпьешь чего надо, а то чёрт знает, всякое может приключиться: воспаление легких, к примеру.

– Спасибо, Серёжа. – Харлампий зашёлся надсадным кашлем. В глубине палатки глаза его сердито поблескивали. – Действительно, чувствую себя неважно. С недельку проваляюсь, знаю. Ты уж тут пораспоряжайся, прими, так сказать, командование.

– Ну какой разговор! – Сергей дёрнул плечами. – Отлежись, справимся, я думаю.

– Справимся, – подтвердил Гошка. – Объём работ. – Он раскинул руки в стороны. – Можно и лёжа руководить.

– Ну ты даёшь! – Сергей неодобрительно крутнул головой. – Человек болен. Посочувствовал бы, не ёрничал.

Сочувствовать Гошка явно не хотел. Он откинулся на спальник, завёл руки за голову. Солнце косо било в окошечко палатки, и там, где конец яркого бруса упирался в землю, она, подсыхая, парила. Сергей вытащил рюкзак, развязал.

– Схожу-ка я на первый участок, давно уж не проведывали.

– Хорошее дело, – одобрил Харлампий. – Может, там хоть где-нибудь земля оголилась, зададим канавы, пусть долбят, дают плану кубаж.

– «Хоть где-нибудь»? – переспросил Гошка. – Без геофизических данных, на пустом месте? Так надо понимать? Это липа, Харлампий.

– Ничего. Можно задать, – ответил за начальника Сергей. – Я тоже об этом думал. Заактируем как канавы, горные выработки по ложным аномалиям.

– Что, Георгий, съел? – Харлампий с упрёком уставился на Гошку. – Серёжа спец по золоту, в урановой экспедиции первый год, здесь особая специфика, а уже разобрался, вник. С умом к делу подходит, с головой. Результаты поисков, само собой, вещь наиважнейшая, но план, пла-ан – бог! Выдай кубаж, хоть умри. Так что эти канавки тоже в дело пойдут. Сейчас главное – дать рабочим разрядку. Им всё равно где копать, был бы заработок.

Гошкина голова в солнечном столбе, и ухо малиново просвечивает. Он сидит пришибленно, растерянно водит глазами.

– Но почему же по ложным аномалиям копать, их ведь тоже документировать надо, графики строить. Или наугад в карту тыкать? – Он спустил ноги на пол. – Нет, командиры, это вы задумали плохо. Как геофизик я против.

– Надо копать, Гоша, где угодно, – настаивал Сергей. – От сознания, что начали наконец работать, рабочие духом воспрянут.

– А мы?

– Мы – ладно. – Сергей похлопал Гошку по плечу – А вот они… Моральный фактор надо учитывать.

– Иди на южный участок, – вроде бы сдаваясь, посоветовал Гошка. – Нельзя ли там разбросать снег, на невскрытых аномалиях? Попробовать копать с пожогом.

– Костры твои зальё-ёт, – простонал Харлампий. – Вода прёт под снегом.

– Надо пробовать, – упёрся Гошка. – Там есть начатые канавы, их прошлый год осенью буранами занесло. С ними повозиться я согласен. Жди меня там, после связи подбегу.

– Добре, подбегай. – Сергей накинул на шею ремешок фотоаппарата. – На месте посмотрим, подумаем. Возможно, отвалы обнажились или профильные колышки. Ты план участка прихвати.

– Прихвачу обязательно. А ты вот это обнови. – Гошка вытащил из-под нар Женькины снегоступы.

– Давай, – обрадовался Сергей. – Это давай, оценим. Еще ружьишко твоё попрошу.

Гошка подал ему двустволку. Сергей переломил её, заглянул в стволы.

– Как бой?

– Нормальный. Это, брат, штучной работы, девятьсот десятого года.

– Царская? – изумился Сергей, разглядывая на казённике императорских двухглавых орлов.

– Отечественная, – поправил Гошка. – Тульской работы. Держи патронташ.

– Бра-атцы! – позвал Харлампий. – Вижу, начинаете справляться и без меня, так уж позвольте отстраниться на время от дел по закону, официально.

Гошка хмыкнул:

– Бюллетень выписать? Или приказ повесить?

– А что, и приказ! – Харлампий приподнял голову. – Надо. Тут производство, а не частная лавочка. Так уж, Сергей Иванович, черкни, я подмахну. Честь по чести.

– Да надо ли? – затягивая ремень патронташа, засомневался Сергей. – Через пару дней поднимешься. К чему формальности?

– Надо-надо, напишем. – Харлампий порылся в полевой сумке, вынул лист бумаги и авторучку. – На-ко вот, сочини, побудь хозяином.

– Ну, если без этого не обойтись… – Сергей подсел к столу и начал писать. Гошка, как и прежде, изучающе наблюдал за Харлампием, который совсем скис и тихо постанывал.

– Так, что ли? – Сергей протянул лист начальнику.

– Бу-бу, ага, угу-гу, – задвигал губами Харлампий. – Всё по форме: число, месяц, фамилия. Спасибо, командуй. – Виновато улыбаясь, он поставил свою подпись, откинулся на подушку. Руку с приказом положил на грудь.

Гошка обнял Сергея, повёл к выходу.

– С повышением вас, Сергей Иванович! – сладко пропел он. – Рады мы, очень рады-с!

– Ой не радуйся, Георгий Петрович, – в тон ему ответил Сергей. – Если Харлампий заболел серьёзно и его придётся отправить на базу… В общем, я тут наведу порядок. Это вы учтите, товарищ геофизик.

– Учитываю. Нужен порядок, – согласился Гошка.

– Вот я и обещаю навести его. Работать начнём немедленно, и там, где укажу. Панибратство и пререкания – побоку. Пора всем гайки подкручивать.

Гошка уже не улыбался. Сейчас в Сергее было что-то такое, что заставляло верить – этот возьмётся за дело круто. Он покосился в сторону Харлампия. Тот лежал, закрыв глаза, но по напряженному лицу, на который падал желтый свет плошки, было видно – прислушивается.

– Подкручивай, – жестко, без всегдашней усмешки, согласился Гошка. – Дело нехитрое. Главное – резьбу не сорви.

– Это я учту. А ты после связи немедленно на участок, – напомнил Сергей и, развернув полог, вышел из палатки. Гошка слышал, как он выбирался из ямы, что-то недовольно бурчал, потом влажный хруп снега под его ногами отдалился.

– Гога, – расслабленно позвал Харлампий. – Сними копию с приказа, будь ласка, да вывеси у кухни, лучше внутри, чтоб ветром не унесло. – Он, как белым флагом, помахал листком. – Новый-то начальник, Сергей Иванович, крутёхонек, а?

Гошка подошел к нему. Взял приказ, бегло прочел и бросил на стол. В палатку постучали, просунулся белый ящичек, потом показалась Тамара.

– С добрым утром. – Она остановилась у порога и, широко раскрыв глаза, осваивалась с полумраком. Гошка провёл её к начальниковой койке, сам сел к столу.

– Что с вами? – Тамара склонилась над Харлампием. – Как самочувствие?

– Да вот. – Начальник смутился. – Скрутило… во рту сухо.

Тамара протянула ящичек.

– Надо что-нибудь противопростудное. Кальцекс или… я не знаю, что надо в таком случае. – Начальник порылся в аптечке, нашел что надо, попросил запить. Тамара налила ему в кружку холодного чая.

– Ломает всего, потею, а жару нет. – Харлампий положил в рот таблетку, отхлебнул из кружки, прополоскал рот и гулко сглотнул. Тамара поморщилась.

– Грипп бывает и без жара. – Она закрыла аптечку. – Кажется, «возвратный» называется.

– Похоже, он и есть. Коварный.

Гошка подошел к ним, взял из аптечки только что надорванную пачечку таблеток.

– Как бывшему армейскому санинструктору мне стыдно, – сказал он, разглядывая пачечку. – Неужели при гриппе теперь пьют это?

– А что он выпил? – заволновалась Тамара. – Говори же, что?

– Что надо, я думаю. – Гошка качнулся на носках. – А ты тоже, сестра милосердия называешься.

– Ну, знаешь! – Тамара возмущённо выпрямилась. – Я, в конце концов, не врач и даже не санинструктор. Ты разбираешься, вот и посоветуй, что пить.

Они посмотрели на Харлампия. Начальник лежал, вытянувшись, безучастно глядя перед собой, будто увидел там, в открывшемся ему далеке такое, что милостиво дано узреть только умирающим.

– Харлампий, – окликнул Гошка. – А, Харлампий!

– Ну чего ещё? – не меняя позы, отозвался начальник. – Ты хоть кому-нибудь дашь спокойно помереть?

Гошка отвёл Тамару, усадил на краю нар.

– Дуру ломает, – шепнул он ей. – Похоже, сматывается с корабля.

– С какого корабля? – Тамара дрогнула сиреневыми губами. – Вдруг отравился?

– Всё в норме, – успокоил Гошка. – Закрепляющее принял.

– Не надо, – попросила она. – Ведь ты же добрый, Гоша, я знаю. Почему стараешься казаться злым, грубым?

– А я не стараюсь. Я просто всякий. – Он вынул платок и, притянув Тамару к себе, обтёр её щеку.

– Что там нашел? – Она скосила глаза.

– Сажа была. – Гошка отстранил её на вытянутые руки. – Теперь нету.

Она прильнула к нему, зашептала:

– Я, по-моему, тоже бываю всякая. Помогаю Вере кастрюли чистить, золу из печки выгребаю, рабо-отаю. – Тамара смотрела радостно, будто ожидая похвалы. – Я и готовить сама умею. В техникуме из нашей группы лучше всех салаты делала, шью, крою. В общежитии возле девчонок всякую науку прошла.

– Томик, ты очень способная, очень.

Тамара быстро поцеловала его в подбородок, спрятала на его груди голову, попросила:

– Пойдём к нам? Там уютнее, печка топится.

Гошка отказался, наговаривая ей на ухо, что скоро связь с базой, а там надо идти на участок. Всё так же прижимаясь к нему, она молча кивала головой.

– Мне страшно, Гоша. Что-то такое вокруг, или только мне, дуре, кажется. Вот ушел ночью от меня, и всё, кольнуло в сердце: «Больше не придёт. Ничего у тебя, Томка, хорошего в жизни не было и не будет». Ну скажи, что это неправда.

– Неправда. – Он сжал её руку. – Ты так больше не думай.

– Хорошо. – Она пальцами промокнула глаза. – Не думать – не буду… Ты что там за красотку вылепил? – Мокрыми глазами ревниво вгляделась в его лицо. – Какую свою мамзель изобразил?

– Ну, Тому-уся! – Гошка отстранил её от себя. – Женщина имя её! Пусть народ смотрит, помнит о вечном, о прекрасном, чтоб не опускался на четвереньки, не зверел.

– Ла-адно уж. – Она ладошкой шлёпнула его по руке. – Всё же отвечай, как зовут твою прекрасную.

Гошка облапал её, поцеловал.

– Подлиза! – Тамара запустила пальцы в его вихры. – Всё равно ты не как все, ты странный, нет, не то слово. В общем, я Верке ни на словечко не поверила, что ты её вылепил.

– Во-от оно что! – Гошка рассмеялся, вспомнив, как повариха копировала позу статуи. – Нет, не её, хотя стоило бы. Одна за всех трудится.

Тамара оттолкнула его, капризно надула губы.

– Лучше бы аппаратурой занялся, графики составил. Фон на снегу в нужной норме.

– Не выйдет. – Гошка виновато потёрся ухом о плечо. – Я все батареи из приборов вынул для рации.

– Ну, не выйдет, так не выйдет… Рабочие грозятся уйти на базу пешком, ты знаешь? – Тамара хрустнула пальцами. – Это же опасно, как не понимают.

– Понимают. Только им Хохлов мозги запудривает.

– Ужасный этот Хохлов… А они как дети. – Тамара потрогала носки резиновых сапог. – Носки шерстяные надела, портянки навернула, а всё ноги мёрзнут… Понять рабочих можно, Гошенька, люди надеялись хорошо заработать.

– Понять можно, – согласился Гошка, – но уходить им из лагеря неможно! С тайгой шутить нельзя.

– Ведь за деньгами ехали. Там семьи, дети ждут. Вот и пойдут.

– Не пойдут, – сквозь зубы процедил Гошка. – Пешком пойдут, крестом на пути лягу, вот так.

Тамара сбоку удивлённо взглянула на него.

– Ты что такое говоришь? Почему крестом?

– Я им на базе хороший заработок обещал, а тут вон что! – закипая, продолжал Гошка. – Ведь копали же прошлый год в эту пору? Во всю копали!

– Год на год не сходится, – возразила Тамара, ресницы её испуганно вздрагивали. – Позавчера какой буран был, что творилось! Я раньше такое только в кино про полярников видела.

– Ведь не врал же им я! И они мне поверили, – не слушая её, выговаривал Гошка. – А чем теперь мне их веру поддержать? Я вроде козла-провокатора оказался. А что на базе предупреждал о снеге, этого не помнят. – Он вдруг выругался. – Говоришь, махнут рукой и пойдут? Так это на меня, трепача весёлого, махнут. А я не приучен, чтоб на меня махали.

Тамара задумчиво покивала, поднялась.

– Я тебя, Гоша, понимаю, – сказала она. – Кажется, понимаю. Я пойду.

Он взял у неё аптечку, помог выбраться вверх, сам остался у входа.

– Нет, ты иди-ка сюда. – Тамара протянула ему руку, Гошка вылез из ямы. Она лукавыми глазами показала на статую, у ног которой сидел на корточках Женька и что-то увлечённо лепил. Гошка присвитнул:

– В соавторы лезешь? – надвигаясь на студента, весело выкрикнул он.

Женька вскинул на него ясные глаза, заскалился:

– Недокомплект же! – со смехом объяснил он. – Женщине подобает быть с дитятем!..

В ногах статуи лежал вылепленный из снега ребёнок.

– Это не её плод. К тому же слепой! – орал Гошка. – Зачем ей подкидыш? Она символ чистоты, девственница!

– Сейчас прозреет чадо! Я ему очи черные припас! – весело защищался студент. – Он ловко вставил две сизые сливины вместо глаз. – Какой же он подкидыш, он её, кровненький!

Тамара слушала их перебранку, улыбалась. Она понимала, что весь этот суматошный крик – не больше, чем обычный их балдёж, пустой, надоевший. Крик этот привлёк рабочих. Они вышли из палатки, подошли и, встав полукругом, молча разглядывали статую.

– Не извращай композицию! – наступал Гошка.

– С дитём разлучать не дам! – не сдавался студент.

Хохлов перевёл насмешливые глаза со статуи на Гошку.

– Баб лепит, – сказал он и повернулся к Тамаре. – Мало ему тебя, он ещё снежную завёл.

– Повариху – и тоё охмурили, – вынимая из рукавов телогрейки бледные руки, подсказал Васька.

Тамара отступила от тяжелых глаз Хохлова и, проваливаясь в рыхлом теперь насте, побежала к своей палатке. Начёс желтым клубом вился над её головой.

– И-эх! – криком подстегнул её Хохлов.

– Но ты-ы! – Гошка быстро сгрёб его за грудь, рванул на себя. – Ты-ы!

– Сопля-а! – удивлённо ахнул Хохлов и страшно, так, что затрещали отвороты Гошкиной телогрейки, сжал на ней обветренные кулаки. Наклонив головы, лоб в лоб, они затоптались у статуи.

– Ребёнка растопчете! – закричал Женька.

Хохлов и Гошка замерли, посмотрели под ноги и, оттолкнув друг друга, расступились.

– Памятники лепят! – сипло прокричал Васька Чифирист. – Тут хоть пропадай, а имя куклу жалко! – Он замахнулся на Женьку.

– Цыц! – Хохлов поддел ему ногой под зад. Васька отлетел в сторону, вмялся лицом в наст.

– Тоже мне драчун, – усмехнулся Хохлов. Он гребанул согнутой в локте рукой, и рабочие, как привязанные, потянулись за ним в палатку.

– Та-ак, – поднимаясь на колени, зашлёпал разбитыми губами Васька. – Значит, кровь начали пущать? – Он поднял глаза от испачканной ладони, дурно посмотрел на парней.

– Ты снегу приложь, – посочувствовал ему Женька. – А то во как разбарабанит.

– Пойдём залепим лейкопластырем. – Гошка взял его за рукав, но Васька, всё так же глядя вслед Хохлову, выдернул руку и решительно пошел за рабочими.

– Его жалеют, а он выкобенивается, – сказал Женька. – Пижон!

Васька крутнулся, зло приузил глаза на Женьку и, медленно отведя руку от губ, с силой запустил в него снежком. Студент увернулся, и снежок, просвистев у него над ухом, попал в статую.

Харлампий лежал на раскладушке, прислушивался к крикам, но тревоги, что терзала его в последнее время, не чувствовал. Наоборот, покой высветлил лицо, стёр горестные морщины. Довольные глаза нет-нет да поворачивались в сторону стола, на котором лежал листок приказа о временной замене его на посту начальника отряда. То, что дело с заменой им было обдумано заранее, Харлампия не тяготило. Он раз и накрепко приказал себе поверить в болезнь и отсюда в законное оформление приказа о замене.

Скоро крики стихли, и в палатку вернулись мрачные Гошка с Женькой. Они молча уселись перед рацией, и Гошка включился на приём. База молчала. В наушниках стыла зловещая немота, изредка простреливаемая чужой морзянкой. Постепенно её очереди отдалились и заглохли совсем.

– Конец, – тихо проговорил Гошка, стягивая с лохматой головы резиновые чашки наушников. – Они не вышли на связь, им это необязательно, а я сжёг последние батареи.

– На леченой кобыле далеко не уедешь, – глядя на еле светящийся глазок индикатора, изрёк студент.

– Брось, не мучайся. – Харлампий шевельнул тощей рукой. – Телеграмму они получили, значит, в курсе дела, брось.

Гошка потянулся к выключателю, но Женька отвёл его руку. Так они сидели перед рацией до тех пор, пока совсем не пропала накальная нить лампы. В этот момент они так были похожи друг на друга, что показались Харлампию двойниками. Он даже захлопал глазами, чтобы сморгнуть привидевшееся.

– Кто мы? – спросил Женька, глядя на умерший глаз индикатора, и голос его странно дрогнул. – Мы чей-то бред, бре-ед. Сидим здесь всегда, тысячи лет, мы с другой планеты, но не помним, с какой, а за нами не возвращаются. Мы придумали базу, похожих на нас людей, пытаемся войти с ними в контакт, а их попросту нет. Ни-че-го нету!

– Подайся в писатели, пока еще второй курс! Ай-яй-яй, – водя глазами за Женькой, робко пристыдил Харлампий. – Как это ничего нету? И база есть, и начальство, рядом Байкало-Амурскую магистраль строят наши люди. Ты приляг, отдохни, уймись.

– И верно – уймись! – Гошка дёрнул за шнур, и штепсель, чмокнув, вылетел из гнезда. С мрачным видом смотал шнур на наушники и всё это забросил в дальний угол палатки.

– Правильно, – одобрил Харлампий. – Меньше нервотрёпки. Погляди на себя, почернел весь.

Гошка не ответил. Оттолкнув с дороги Женьку, прошел к противоположным нарам, вытащил вторую пару снегоступов, начал одеваться.

– Бежишь? – нажимая на шипящие, спросил студент.

– Собирайся, вместе сходим на участок, – грубо предложил Гошка, подпоясывая ремнём телогрейку. – Тебе надо провентилироваться. Воздух на верхотуре всякий бред снимет.

– Заприглашал! – замахал руками Женька. – А сам чужие снегоступы захапал!

– Сергей ждёт. Тозовку дашь?

– Бе-ри! – отчаянно отмахнулся Женька. – Всё раздаю, даром! – Он порылся в рюкзаке, достал пачку патронов. – Лови, шмаляй на утеху.

Гошка поймал пачку, спрятал в карман. Ремень тозовки перекинул на шею, снегоступы взял под мышку и вышел. Стоя наверху, заметил, что обе руки у статуи отвалились и подтаявшей горкой лежат у ног. Он отвернулся.

– Солнышко-то как разыгралось! – подходя с миской в вытянутых руках, заметила Вера. – Глядишь, и лето скоро высидим.

Он отступил с дороги. Повариха встала на ступеньку, поскользнулась и на спине с визгом въехала в палатку.

– Ты чего? – опешил Женька.

– Склизко! – поднимаясь на ноги, ответила напуганная Вера. – Лестница ваша стаяла. – Она отстранила руку с миской, отряхнула подол от оплесков.

– Не ушиблась?

– Не-е. – Вера переступила сапогами, подошвы которых загнулись арбузными корками. – Прямо как по желобу влетела, чуть сердце не выскочило.

Женька показал глазами на её огромные стоптанные сапоги:

– Где такую рванину откопала?

– Кирзушки-то? – Повариха приподняла ногу. – В них самый раз. В резиновых ревматизмы развиваются. – Она подошла к Харлампию. – Вот бульону вам из свеженинки сготовила. Женя вчера куропатку принёс, из неё.

– Да? – Харлампий приподнялся, потянул носом. – Наваристый, ничего не скажешь.

– Пока горячий – полезнее. – Вера поставила миску на край стола. – Сейчас и чайку сбегаю принесу.

– Спасибо тебе. – Харлампий, таясь от Женьки, придержал её руку в своей. – Хлопотунья ты, молодец, благодарствую.

– Ой да чо, кака-така хлопотунья. Я и себе в радость.

Радостная, с растерянной улыбкой, она прошла к выходу, гибко выскользнула из палатки. Харлампий осторожно поставил миску на колени, зачерпнул ложкой.

– Что, небось головы с похмелья раскалываются? – с укоризной спросил он, старательно прожевывая хлеб.

– Клёпки подогнаны прочно, Харлампий Адамыч, да и выпили в меру, – ножиком нащипывая лучину, отозвался Женька. – В полгода бутылку – эка! Слону дробина.

– Нашли время веселиться! – укорил начальник. – Тут впору волком выть…

– А кого нам бояться! – Женька сердито дунул в печь и попятился, отмахиваясь от пыхнувшей оттуда золы.

– Вот выздоровею, я за тебя возьмусь, – пригрозил Харлампий. – Гошку копируешь, подражаешь во всём, а тёмные пятна в его биографии не учитываешь. Так жить безоглядно нельзя! – Он взмахнул ложкой. – Ты без пяти минут инженер! Подчинёнными единицами руководить придётся, а кого в себе воспитываешь? Смотри, дошутишь. Напишу в институт соответствующую характеристику.

Что-то сильно толкнулось в палатку, и брезент входа отдёрнулся в сторону. Цепляясь стволом тозовки за полог, вошел Гошка.

– Давай очки, – потребовал он. – Глаза не терпят.

Женька покорно вынул из кармана очки, стал протирать стёкла. Харлампий слил остатки бульона в ложку, спросил:

– Уверен, что найдёшь канавы?

Гошка кивнул, взял у Женьки очки, попросил:

– Ступени новые нарежь, а то шею свернуть можно.

В палатку снова вкатилась Вера и, прижимая чайник к груди, заплакала.

– Что там? – крикнул Харлампий. – Опять что?

– Обзывают всяко! – в голос начала Вера. – Продукты берут без спроса!

– Вот оно-о, началось, – упавшим голосом протянул Харлампий. – Гошенька, глянь сходи. Если пойдут – препятствуй! Но аккуратней, чего доброго прибьют.

Гошка поднял с земли повариху, выскочил вон. У кухни, глядя на итээровскую палатку, гурьбой стояли канавщики. Он надел очки, подошел к ним.

– Не дело задумали, братва.

– Дело! – Васька потряс банкой тушёнки. – Вона снова тучи заходят, где ж он прилетит к обеду, вертолёт ваш? А это… – Он подбросил на ладони банку. – Харч на дорогу. Имеем право взять? Имеем.

В руках у рабочих по одной – по две банки.

– Но не таким же образом. – Гошка пнул сапогом пустой ящик. – Это же разбой.

– Ты вот что, – шаря глазами по лицу Гошки, задохнулся от злости Хохлов. – Ты нами не командуй, ты поварихе скомандуй продукты выдать по-хорошему, чтоб разбоя не выходило!

– Побольше сухарей, братишечки! – завопил Васька Чифирист. – Рвём из этой слепени! – Он ткнул пальцем в перебинтованного. – Все такими станем. Айда на кухню, хватай что попадёт!

Рабочие не шевельнулись. Они стояли потупясь, невольно пряча за спины банки консервов. Васька влетел было в кухню, но, увидев, что он один, выскочил назад.

– За что мы тут слепнем? – снова насел он на Гошку. – Кто ответит, какой опыт над нами проводят? Ты?

– Не ори! – тоже закричал Гошка. – То-то, я гляжу, ты ослеп, а всё шибко видишь. Заказали всем очки тёмные. Привезут.

– «Привезу-ут!» – передразнил Хохлов. – Видали гуся? А ты сейчас помоги человеку! – Он сорвал с Гошки очки, надвинул ослепшему поверх бинтов.

Гошка сощурился.

– Не дурите, мужики, – миролюбиво попросил он. – Вертолёт каждую минуту…

– Кончай заправлять! – Не дав договорить, плечом в грудь толкнул его Васька. – Теперь нас не сдерживай. Иди. Пущай Верка выдаёт сухарей и комбижиру.

– Да вы что, вы же на смерть идёте.

Хохлов злорадно наблюдал за Гошкой, готовый тут же подсобить Ваське, если начнётся драка. Но Гошка на толчки Васьки не отвечал, продолжая доказывать, что затея их безрассудная. Видя, как рабочие начинают склоняться на его сторону, Хохлов широкой грудью напёр на Гошку, предупредил:

– Советую прекратить базар. Что ты пугаешь пужаных? Спустимся с гольца вниз, там пойдём речкой до Лены, а там сядем на пароход. Помаячим с берега – подберёт.

– Подберут нас, понял? – плаксиво подхватил Васька. – Устроимся в другом месте.

Гошка оглянулся. У итээровской палатки, опершись на черенок лопаты, стоял Женька и внимательно, весь напряжённый, смотрел на него.

– Ладно, Хохлов, твоя взяла, – повернувшись к бригадиру, вроде бы сдался Гошка. – Только объясни ребятам, шустряк, за сколько дней доведёшь их до Лены.

– Гляди-ка, – оторопел Васька. – Оскорбляет.

Хохлов повёл белесыми глазами, ответил Гошке:

– За день доведу. Летели сюда – приглядывался. Сорок километров, не больше.

Гошка утёр повлажневший лоб, тяжело выдохнул воздух.

– Ну, дура-ак, – сочувственно протянул он. – Через горы идти надо, а там снег на перевалах почище, чем здесь. И речкой не пройдёшь, там они повздувались, быка свернут, а если где наледи, так это ловушка. Соображать надо.

Васька, открыв рот, изумлённо смотрел то на Гошку, то на Хохлова.

– И ты ему не врежешь, бугор. – Он подтолкнул бригадира. – Дурака спустишь?

Хохлов надвинул ему шапку на глаза, уставился в далёкую отсюда долину, задёрнутую густым сизым маревом.

– А что тут соображать? – Он приузил глаза. – Мы уж посоображали и решили, верно, ребята?

– Дойдём, – неуверенно прошумели рабочие. – Хаживали.

– Сорок километров осилим.

– Не сорок, хлопцы. – Гошка повернулся к женской палатке, громко позвал: – Тамара!

Она выбралась наверх, придерживая у горла отвороты голубой куртки.

– Принеси на минуту планшет, – попросил Гошка и повернулся к Хохлову. – Тайгу на горло не возьмёшь, пережуёт и выплюнет.

Подошла Тамара, протянула планшет.

– Ну, кто с топографией знаком? – Гошка оглядел рабочих. – Нате, прикиньте, сколько вёрст вам ломать до Лены. В сантиметре – десять километров. Мозгуйте.

Нахмурясь, Хохлов взял карту. Канавщики с интересом обступили его. Гошка сунул руки в карманы, подмигнул Тамаре, пусть, мол, подсчитывают, авось образумятся. Она поняла его, одобрительно прикрыла глаза.

– Наврано всё. – Хохлов сложил карту, вернул Гошке. – Летели всего час, а тут… Мало ли чего можно на бумаге напороть.

– Ну ты скажи! – Васька облизал вспухшие губы. – Кругом обман. Даже в картах!

– Нет, Вася, не обман. – Он поправил ремень тозовки. – Ближний путь – сто пятьдесят, а не сорок. Столько и бывалый таёжник в эту пору не осилит, да и рисковать не станет. Так что прошу вас – бросьте валять дурака.

– Чего-то уж больно много, если не врёт, – шаря в затылке, засомневался Васька. – Сто пятьдесят?.. Ого! Это же сколько кружек чифиру выжрать надо, чтоб дотопать?

Он ошалело заводил глазами. Рабочие заулыбались.

– Ну-у, влипли бы! – с отчаянием заговорил перебинтованный и сплюнул себе на сапог.

Гошка отдал планшет Тамаре. Рабочие дружески смотрели ей вслед, будто она уносила от них навязанную им беду. Стояли не шевелясь, отбросив на снег короткие синие тени. Солнечные лучи гвоздили сугробы, из них, изноздренных, поднимались курчавые дымки испарений, и дальние гольцы за ними сизо дрожали.

– Возьми, пожалуйста. – Перебинтованный снял очки, наугад протянул Гошке. Он взял их, сунул в карман.

– Ребята, давайте начинать что-нибудь делать, – проталкиваясь к Гошке, заговорил Николай. – Вон Верка, когда уж просит пол настлать. Сходим в долину всей оравой за жердями, за час нарубим.

– Вот это по уму, – весело поддержал Гошка. – И палатку окапайте, а то скоро вода попрёт, будете плавать, как в аквариуме. Шевелись, братва.

– Ну так берём топоры – и айда?.. – Николай обернулся к канавщикам, но наткнулся на иронический взгляд Хохлова. Замолчал.

– Чо припух? Агитируй, – просипел Васька и покрутил тонкой шеей в раздольном вороте телогрейки. – Навалился рубить – валяй руби. – Он покосился на Хохлова. – Может, за усердство бригадиром поставят.

– И пойду, – отрываясь от глаз Хохлова, выкрикнул Николай. – Кто со мной? – Он нагнулся, вытянул из коряги воткнутый топор.

– Лоб здоровый, один справишься, – обронил в тишине Хохлов, и никто из рабочих не стронулся с места. Они только переглянулись и тут же отвели глаза, потупились. Николай один пошел вниз. Шел он неуверенно, криво переставляя ноги, и, чем дальше отходил от товарищей, всё замедлял и замедлял шаги. Гошка краем глаза наблюдал за канавщиками, ждал, чем всё кончится. Видя, что его взяла, Хохлов пристукнул банками тушёнки, насмешливо крикнул: – Шибче спускайся, а то мы тебя нагоним и срубим несколько жердин в помощь!

Николай остановился и, растерянно глядя на товарищей, повернул назад.

– Забыл, понимаешь, – сказал он, подходя к Гошке и выворачивая из кармана банку тушёнки. – Разоружаюсь, вот. – Он бросил её в пустой ящик.

– Облегчился, теперь иди-иди, подавай пример. – Васька схватил Николая за рукав. – Сказано – шибче спущайся.

– Убери цапку! – Гошка резко отбил в сторону Васькину руку. – И давай сам разгружайся, хватит комедь выламывать. А вы, ребята, что так дёшево продаёте себя этому хмырю? Он из вас, как из шестёрок, верёвки вьёт.

Круглолицый парень исподлобья глянул на Хохлова, полез рукой за пазуху.

– Оно и верно – дурим, – согласился он. – Я думал – за день добежим, а раз так… – Он бросил свою банку. Следом, стуча о дно ящика, упало еще несколько.

– А ты? – шагнув к Хохлову, с угрозой спросил Гошка. – Ты чего ждёшь?

Васька Чифирист из-за спин рабочих быстро выбросил свои, брезгливо отряхнул ладони. Хохлов презрительно прищурился на него, потом так же оглядел остальных.

– Уд-дивительно мне, – глухо проговорил он и швырнул свои банки в снег у кухни. За ним дружно выбросили те, кто всё ещё держал в руках тушёнку. Красные этикетки с рогатыми быками жарко испятнали снег, десяток донышек-солнц вспыхнули, наставив на людей узкие лезвия нестерпимого света.

– Оставайтесь. – Хохлов задрал бороду, оглядел горизонт. – Сегодня ночью вас здесь снегом завалит, вон они, тучки, сползаются. – Он сплюнул и пошел в палатку. За ним побежал Васька. Он крутился вокруг Хохлова, размахивал руками, что-то доказывал или оправдывался.

– Собрались два гада, назвались – бригада! – вслед им крикнул Николай. Рабочие рассмеялись, кто-то пронзительно свистнул. Хохлов даже не оглянулся, зато Васька погрозил кулачком и, взмахнув полами телогрейки, спрыгнул за бригадиром в яму.

Рабочие дружно – кто взял верёвки, кто топоры – окружили Николая, договариваясь, по какому склону будет сподручнее заволакивать наверх жерди. Гошка сказал им, что пошел намечать канавы, попросил не отпускать из лагеря Хохлова с Васькой.

– Вдвоём идти сдрейфят, – успокоил Николай. – Такие только в толпе ячатся.

Женька наблюдал за Гошкой, пока тот не забрался на увал и не скрылся за ним. Повеселевшие канавщики посовещались и гурьбой повалили в свою палатку. О чём они там шумели, разобрать было нельзя, но скоро в палатке стало тихо. Он нарезал новые ступени и отдыхал, глядя в долину. Борта долины, зелёные далеко внизу, чем выше поднимались к лагерю, всё больше рыжели мёртвой травой и наконец пропадали под гигантской нашлёпкой снега, на макушке которой стояли палатки отряда. Уже давно отмаячил на втором снежном увале Гошка и скрылся за дальним гребнем, а Женька всё стоял, опершись на лопату, испытывая неуёмное желание сбежать вниз к траве, упасть, зарыться лицом в брусничник или швырять и швырять камни в пенную от паводка реку. Но, представив, как тяжело будет взбираться назад на гору по мокрому снегу, он вздохнул и начал спускаться в свою палатку. Тихий счастливый смешок Веры и глуховатое воркование Харлампия остановили его. Женька повернулся и направился к женской палатке. Постучал костяшками пальцев по гулкому брезенту.

– Впусти, – попросил, – мне плохо.

– Если совсем плохо – входи, здесь аптечка, – разрешил голос Тамары.

Женька вошел, сел на Верину раскладушку. Тамара искоса взглянула на него, продолжала раскладывать пасьянс на крышке черного, с потёртыми уголками чемодана, водружённого на фанерный ящик.

– Плошечкой освещаемся? – проговорил он, глядя на коптилку. – Заключаю: хоть жисть у нас темней и плоше, но путь вернее и… и…

– Ладно, потом… Можно подумать, у вас электричество! – Тамара фыркнула, собрала карты, постучала ими о крышку ящика и, сбив колоду, сунула под спальник.

– А как твои ведовские успехи? – поинтересовался он, понимая, что говорит так себе, лишь бы болтать.

– Ты это о чём? – будто подозревая его в каком-то подвохе, спросила она, нервно расстёгивая замочек футляра с маникюрным прибором.

– Я о пасьянсе.

– А-а… Еще ни разу не сошелся, – бойко двигая пилочкой по ногтям, ответила Тамара. – Я невезучая. А ведовские успехи, это какие?

Женька поднялся.

– Чего не подтапливаешь? – кивнул на печку. – Мы вчера с Гогой коряг натаскали кучу. Глубоко из-под снега выкапывали. Желаешь, растоплю? – Он подошел к Тамаре, взял с ящика, приспособленного под столик, патрончик с губной помадой, развинтил.

– Ну, растопить? – переспросил.

– Не надо, – покусывая губу, вяло отозвалась Тамара. – Гошка вернётся, тогда. Чаю вскипятим, на гитаре побрякаем.

– Жуткий цвет какой! – Женька провёл помадой по бумаге. – Синюшный как…

– Сирень тень-брень. – Она грубо схватила у него патрончик. – Гошка не сказал, когда вернётся?

– Не сказал, но скоро, наверное, – пожал плечами Женька. – До вечера далеко. Когда-то да придёт.

– Бож-же ты мой! – Тамара уронила на колени вялые руки. – Никто толком ничего не знает, не говорят, что делать, чего ждать на этой лысой горе.

– Ну чего ты? – успокаивал он, глядя в её набухающие слезами глаза.

– Же-енька… Ведь палатки стоят на самом склоне, а что, если снег сдвинется, поползёт. Он как враг. Затаился и ждёт. Мы ждём, и он ждёт.

– Не поползёт, стечёт ручейками, ты держи себя в руках, – вчитываясь в её глаза, убеждал Женька. – Скоро привезут письма, газеты, транзисторы на всю мощь врубим, разгоним всю твою мистику.

– Тише! – Тамара вытянулась, приоткрыла рот. – Гудит… Слышишь? Это вертолёт!

– А я что говорил! – Женька задержал дыхание, прислушался.

– Вот опять. Почему ты не слышишь?

– Не гудит, кажется тебе, – отмахнулся студент.

– Да нет же, нет! – Тамара высунулась наружу к выходу. – Ты глухой…

По пути она столкнула с ящика чемодан, он, ударившись об пол, раскрылся, как раззявился. Бельё, фотографии, бигуди вывалились из его нутра.

– Никакого гуда нет, убедилась?..

– Каждый день вот так, даже по ночам слышу. – Тамара задёрнула полог, расслабленно пошла на своё место. Над чемоданом остановилась, подняла голубую ленту, встряхнула.

– Ты кого-нибудь любишь, Женька? – нахмурила лоб. – Ну, там, в городе или в институте?

– Там? – переспросил он озадаченно. – Там, да. Конечно, да.

– А я вот здесь… Осуждаете небось? – Она складывала и вновь встряхивала ленту. – Ну отвечай же!

– Брось ты, какой суд.

– Так, спасибо. Что бы еще у тебя разузнать?

– Придумай, я много чего знаю.

Лицо Тамары разрозовелось. Она присела на корточки, стала быстро складывать чемодан.

– Ну и фотографий у тебя. – Женька завистливо причмокнул. – Зачем столько возишь?

– Да так. Хочешь полюбоваться? – Она протянула ему пачку снимков, покривила пухлыми губами. – Все про меня, по всем этапам жизни.

Женька взял фотографии, стал перебирать.

– Вера шествует, по шагам узнаю. – Тамара мотнула распущенными волосами. – Живёт, как спит, вот кому всё просто.

Повариха вошла тихая, вроде провинившаяся. Медленно стянула с головы полушалок, присела и тут же ничком ткнулась в кровать.

– Тама-ара, – донёсся её задавленный голос, – есть у него семья? Скажи ты мне, за ради бога!

– Семья? – Тамара недоумённо опустилась на край Вериной раскладушки. – Ты это о ком, милая? – Она погладила повариху по голове.

– О Харлампии, – шепнула Вера. – Ласковый он ко мне, не как другие. Обходительный.

Тамара оглянулась на Женьку, приложила палец к губам.

– Вот так, – шепнул он ей. – Сложности, они у всех.

Женщины о чём-то зашептались. Что бы не подслушивать их разговор, Женька, насвистывая, стал разглядывать фотографии.

Рабочие гурьбой подошли к палатке ИТР. Прежде чем войти в неё, Хохлов сказал:

– Значит так. Как решили сообща, так я ему и выложу. – Он мельком глянул на Николая, под глазом которого фиолетово цвёл желвак, поморщился и решительно развернул полог.

– Можно?

– Входите, кто там, – разрешил Харлампий.

Рабочие вдвинулась в палатку, и сразу стало непривычно тесно в ней. Хохлов отделился от остальных, подошел к начальниковой койке. Харлампий приподнялся в мешке, насторожился.

– Мы к вам, – сказал Хохлов. – Все вот тут.

– Весьма рад, товарищи, – закивал Харлампий. – Что скажете хорошего?

– Слышим, заболели вы, – смущенно начал Хохлов, – неудобно вроде бы тревожить, но опять же надо…

– Говорите, товарищи, говорите, – осторожно подбодрил начальник. – Жду, чем порадуете. Ну же…

Хохлов помялся, заговорил, извиняючись:

– Снег хорошо начал таять, вот какая штука. Ну, мы побузили тут немного, понимаем, вы уж простите, а мы работой докажем, что… В общем, не сомневайтесь.

Он снова умолк. Васька пощупал скулу, подтвердил:

– Верно говорит бригадир. Мы потолковали между собой вкруговую и решили не уходить, а работать. Скажи, Николай?

– Решили и точка. – Тот кивнул.

Чего другого, но такого решения Харлампий от них не ожидал. Это не увязывалось с его ночным размышлением, где всё так складно получалось: понятно – забузили архаровцы не на шутку, добром это не кончится. Пусть уж уходят. Уйдут, а я, в случае чего, и не начальник, а я как раз болею.

Он нахмурился, даже как-то огруз в мешке.

– Понятно, – покашлял в кулак. – Волынили, план срывали, а вдруг одумались, сознательными стали, что ли?

– Плана не срывали, – возразил Хохлов. – Работы не было, откуда ему взяться, плану?

– Это вы мне заявляете, вам просто, а что я, я скажу начальству? – повысил голос Харлампий. – Ещё как сорвали… Ти-хо! Снег – это одна причина. Природный каприз, одним словом, а ваша буза, саботаж – это уже из другой категории, понимаешь. Интриганы!

– Пошто ругаете? – насупился Хохлов. – Мы не за руганью пришли, а чтоб наоборот, чтоб спокой вам был.

– «Спокой»! Ишь, как оно, дело-то оборачивается. А я и так спокоен. И следом за вами не побежал бы. Вы из отряда, а я тут же заявочку на базу, и мне сразу десять настоящих рабочих пришлют.

Канавщики потупились, притихли. В этой тишине особенно отчётливо стало слышно, как весело набулькивают за палаткой убегающие с гольца ручейки.

– А мы что же, по вашему, рабочие не настоящие? Вы ни в каком деле нас еще не видели, зачем же срамите? – Хохлов с обидой, недоумённо глядел на начальника. – Ведь не от работы бежать хотели, а наоборот. – Он показал на перебинтованного. – Вот, например, Сухов, он канавы роет что экскаватор. И остальные не сплохуют, приходилось над землицей стараться.

– Да уж не подведу, – подхватил перебинтованный. – Не первый сезон по экспедициям вкалываю. Отмечали даже, грамоты – и те есть.

– Чего не знаю, того не знаю. – Харлампий поёрзал на раскладушке. – Одно знаю – вы меня шантажировали.

– Что такое делали? – Хохлов распрямил плечи. – Что за темнуху нам шьёте?

– Хватит, хватит! – осадил начальник. – Решили остаться – оставайтесь на здоровье, какой может быть разговор. Я даже рад. Но должен предупредить, что не знаю, сколько вам придётся сидеть без работы. Это одному Господу Богу известно. И поэтому требую сидеть и ждать тихо и мирно. Хоть всё лето, понятно?

– Как же так? – подал голос Николай. – Гошка сказал, что пошёл место для канав находить.

– Не в курсе дела я, что он там вам наболтал! – повысил голос Харлампий. – Я за его слова не ответчик и перед вами юлить не собираюсь. Где он найдёт эти места для канав под этаким снегом? Арап он, Гошка ваш, вот что!

Снова стало тихо. Хохлов, подолгу останавливаясь на каждом, будто собирая ответы, оглядел канавщиков. На Николае взгляд продержал особенно долго.

– Ну что, агитатор, схлопотал? – спросил он и зло прихлопнул на голове шапку. – Ладно, ребята, всё ладно. Берём трудовые книжки.

– У меня книжек нет. – Харлампий ухмыльнулся. – Лично я вас не нанимал. Спрашивайте в отделе кадров на базе.

– Добро. – Хохлов кивнул, отчего шапка наехала ему на глаза. – Там и возьмём. А вам вот что скажу. У вас одна голова два языка имеет. – Он обдёрнул полы ватника. – Больше толковать не о чем. Тушёнку поварихе вернули, ничего не должны, так пойдём.

– Послушай, бригадир. – Харлампий виновато поморгал. – Я, собственно, ничего решать не могу, я болею. Вот и приказ об освобождении… Временно. Вы уж давайте прямым ходом по всем вопросам к Сергею Ивановичу, он теперь начальник отряда. Вот так.

– Ну уж нет, начальник! Вы нас сюда привезли, вам и вопросы наши, – отпарировал Хохлов. – А за харч на дорогу – особое дружеское спасибо. Мы и на сухарях выдюжим. Будьте здоровы.

– И не кашляй, – пожелал Васька. – Чао!

Канавщики направились к выходу.

– Одну мину-утку. – Харлампий помотал вмиг постаревшим лицом. – Решили меня под статью подвести? Не выйдет! Из лагеря ни шагу, запрещаю!

Васька тут же очутился возле него.

– Почему запрещаешь, раз на бюллетене? – прокричал он в лицо Харлампию. – Кто ты такой, раз ни нашим, ни вашим?

Канавщики грудились у порога, чего-то ждали. Харлампий, морщась, отстранялся от Васьки бледными руками, но тот не отступал:

– Ты что ещё от нас хотишь?

– Угрожаете? – неожиданно спокойным голосом спросил Харлампий. – Оскорбление действием? Насилие?

Быстро подошедший Хохлов рукой отгрёб Ваську за спину, но тот успел прокричать:

– Тебя снасилуешь! Весь в законах!

Харлампий сделал движение, якобы выбираясь из мешка, но Хохлов придержал его за плечи, успокоил:

– Больше никто оскорблять не будет. А насчёт статьи я вас очень даже понимаю. – Он выпрямился. – Только вы и статью всякую наоборот от себя повернёте, так думаю.

– Договоримся по-умному, – начал Харлампий.

– По всякому было. Не получается, – отказался Хохлов. – Мы уходим, точка. Если окажется, что за питание задолжали, – дадим расписку. Пусть с нас на базе высчитают, ведь хоть сколько-то мы заработали.

После этих слов Хохлова спасительная мысль, которую Харлампий безнадёжно поджидал всю ночь и половину дня, вдруг ослепила его, представ в виде белого квадратика бумаги. Он даже зажмурился, чтобы подольше продержать его перед глазами, но квадратик, покачиваясь, отдалялся, отдалился и растаял. Однако дело своё он сделал.

– Расписку? – переспросил Харлампий. – Дадите обязательно. Молодец, что порядок знаешь. Только дадите её мне не за питание. Дадите в том, что уходите по своей воле, в нарушение моего приказа. Ну?

– Давайте бумагу, – просто согласился Хохлов.

– Пожалуйста, на столе бумага! – тыча пальцем, совсем приободрился Харлампий. – Вы со мной шуточку не сшутите, товарищи. Это вам не пролезет, субчики.

– Как писать-то? – Хохлов взял листок приказа, перевернул, не читая, уселся за стол.

– Пишите так. – Начальник сцепил зубы. – Расписка дана настоящая начальнику отряда товарищу Полозову в том, что мы в нарушение его приказа не покидать отряд добровольно уходим на базу. Здесь работать отказываемся.

– Работать мы не отказываемся, – отверг такую причину Хохлов. – Мы наоборот.

– Хорошо, тогда так: здесь пока работы нет. Далее. Если с нами что случится, виноваты мы сами. В чём и подписываемся.

Он диктовал, тщательно выговаривая слова. Канавщики смирно стояли за спиной бригадира, следя за коряво врезаемыми в бумагу буквами. Вскинув голову, прислушивался к Харлампию перебинтованный, распустив вздутые губы, переломился, следя за пером, Васька.

– Братцы! – Николай растолкал рабочих, накрыл листок ладонью. – Не надо этого, братцы.

Хохлов сдвинул его руку, расписался.

– Давай по одному. – Он бросил ручку на бумагу, вышел из-за стола.

Когда все расписались, Хохлов пробежал глазами по фамилиям, сказал Николаю:

– А ты почему?

– Я не подпишу, я остаюсь, хоть убейте. – Николай отступил в глубь палатки, опустился на нары.

– Раскололся, гнидь? – не двигая губами, спросил Васька. – Агитировал, чтобы дружба промежду всех была, а теперь, когда мы комком держимся, ты поперёк коллективу, да?

– Ну-ка, ты, рук не распускать! – предупредил Харлампий. – Вольному воля.

Подсушивая чернила, Хохлов брезгливо помахивал листком, видно было – что-то обдумывал.

– Хрен она спасёт вас, эта расписка, если что. Получайте! – Он протянул листок начальнику, но передумал, бросил на стол и, расталкивая рабочих, вышел из палатки. За ним поспешили остальные.

– Всё-ё, а там посмотрим. А ты правильно поступил, что не пошел с ними. – Харлампий повернулся к Николаю. – Видел, как за горло брали? Засвидетельствуешь, как не отпускал, уговаривал, а ушли. Ещё оскорбили!.. Дай-ка мне бумагу.

Николай подошел к столу, взял листок, уставился в него. Казалось, он его сейчас порвёт. Но этого не случилось Не поднимая головы, Николай протянул бумагу начальнику.

– Вот и документ подтверждает. – Харлампий разгладил на груди расписку. – Во-от… Без бумажки ты кто?.. То-то, не знаешь. А с нею – ого! Человек. Мудро сказано.

– Кем сказано?

– Как кем? Умным, надо полагать, человеком… Пойди-ка взгляни. – Харлампий кивнул на выход. – Поразведай, что делают.

Николай послушно побрёл из палатки.

– Весёлая у тебя была жисть! – Женька выгнул спину, потянулся. – Архивчик что надо.

– Иди, Женя, не вздыхай. Что я, не замечаю? – Тамара попыталась улыбнуться. – Дурачок ты, я для тебя старуха, даже для полевой жены не гожусь. Твоя пташечка в институте, вот и лови её, не зевай.

– Да, пташечка. – Женька щелкнул языком. – Только наврал я всё тебе. Но всё равно спасибо за откровенность.

– Вот и умница. – Она потянула за рукав его телогрейку. – Снимай, хоть пуговицы пришью, ходишь растрёпкой.

Он снял, и Тамара с ватником присела на раскладушку. Женька наблюдал, как она ловко орудует иглой, благодарно молчал.

– Тихо-то как, а? – проговорил он. – Ушам больно.

– Это для тебя тихо… На! – Блеснув зубами, Тамара перекусила нитку, бросила на руки ему телогрейку.

Голубое, пугающей глубины небо, какое бывает только высоко в горах, встретило Женьку. По привычке он огляделся и заметил, что кое-где из под снега уже показались длинные метёлки стланика. Гошкина статуя подтаяла и чуть завалилась на бок.

– О чём грустим? – весело окликнул он стоящего у итээровской палатки Николая.

– Парни ушли, – всматриваясь в темнеющую зелень и задёрнутую синей дымкой долину, тихо отозвался тот. – Далеко уже, не видать.

– Врёшь! – Женька забегал глазами по зимнему спуску.

– А чо врать-то? Расписку начальнику написали и ушли.

– Расписку? – быстро переспросил Женька. – За продукты, что ли?

– Да не-ет, – тошно посмотрел на него Николай. – За жизни.

Женька сорвался с места и бросился к своей палатке. Круша каблуками нарезанные ступени, он ворвался к Харлампию.

– Ты-ы! Ты что содеял, ростовщик? – Женька глотнул воздуху. – Они ушли потому, что ты… спятил!

– Перестань орать, – спокойно потребовал Харлампий. – Да, взял расписку. Написали, дали, и я взял. А ты бы на моём месте побрезговал? Ха! В своё время Гошка не взял писульку за карабин – и что? Под суд пошел! А я не хочу! – распаляясь, выкрикивал Харлампий. – А я не желаю. Им жизнь не мила, а не мне. Вот и написали, вот и пошли!

– На смерть отправил! – Женька схватился за голову. – Их надо догнать, вернуть. Давай вставай, не придуряйся, придумай что-нибудь, ведь тебя за эту расписку повесить мало!

– Сопляк! Тебя петух в задницу не клевал, потому так рассуждаешь! – побагровев, закричал Харлампий.

– Суд всё учитывает, каждую строчку, каждую буковку, заруби это на носу. – Он сунул руку в спальник, вытянул чёрный наган, потряс им перед лицом студента. В дырках барабана яркими искорками мерцали латунные головки пуль. – Вот если бы я этим стращал их не покидать отряд, тогда бы и засудить могли. А я – стращая, не переступил, уважил свободу выбора. По кон-сти-ту-ци-и!

– Ты сволочь! – Женька заотступал спиной к выходу.

– Назад! – приказал Харлампий. – Вооружись ракетницей, будем самообороняться. Они могут того… вернуться.

Женька выбежал из палатки.

Рядом с Николаем стояла Тамара. Они, будто окаменев, глядели в далеко-далёко убегающую долину, вслушивались, не прилетит ли оттуда крик, но внизу властно урчала, перекатывая камни, вздутая от многих ручьёв Домугда. Женька пробежал мимо. Его не окликнули. Проваливаясь и черпая рыхлый снег голенищами сапог, он заторопился по Гошкиной лыжне вверх от лагеря.

Если в июне в гольцовой части гор пройтись по рыхлому снегу, в них остаются глубокие голубые следы.

Гошка шел, оставляя их позади себя, оглядывался, дивясь удивительному в продавах лыжни свету. Снегоступы то скользили поверху, то погружались по щиколотку. Весело и ходко шагалось Гошке.

Сергея заметил издали. На сплошном белом окоёме одинокая фигура его торчала тёмным столбиком.

– Эге-ге-гей! – раскрылив руки, закричал Гошка.

– Го-го! – прилетело ответом.

Гошка поддал ходу, и тёмная фигурка покатилась навстречу.

– Фу-у, взмылили пригорочки, – прохрипел он, сходясь с Сергеем. – Чего так далеко упорол? Участок во-он где остался. Там и аномалии прошлогодние. Я сейчас мимо бежал и видел отвалы. Оголились, родненькие, не подвели.

– Поздравляю! – Сергей хлопнул его по плечу. – Тебе с Харлампия причитается. Обрадуется.

Гошка вытер платком лицо, шею, задышал ровнее.

– Вот, пробежался, аж похудел, – пошутил он. – Да снег совсем рыхлый, водой пропитался, вертолёту у нас не сесть, по брюхо провалится. Разве что в долине, так это у чёрта на куличках, а поблизости склон не позволит. Так что пока площадка не вытает, и заикаться о нём не стоит.

Они вернулись по Гошкиному следу к обнажившимся отвалам прошлогодних канав. На участках то тут, то там выперли из-под снега глинистые горбики, но это не обрадовало Сергея. Он с первого взгляда понял, что веселиться рановато: выработки затрамбованы снегом, промёрзли, а чтобы их оттаивать кострами, дров не напасёшься. Да и где они, дрова, – тоже под снегом.

– Взрывчаткой будем рвать! – стоял на своём Гошка. – Накаливать в кострах ломы и пробивать шнуры!

– Ничего из мерзлоты не вырвешь, взрывы будут стаканить, а толку? – со знанием дела объяснил Сергей. – Запыжуешь килограмм взрывчатки, вырвешь килограмм грунта. Мартышкин труд.

– Ну и какой же выход?

– Начнём с полной очистки всех канав и шурфов на всём участке. Какая разница – воду из них вычерпывать чуть попозже или теперь снег выбросить. А отвалы используем для ограждения, чтоб вешними водами не топило. Вот такое моё решение. Это дня на три-четыре займёт рабочих, а там земля оголится, вон как парит-жарит.

– Будь по-твоему, но ломы калить всё равно придётся.

Гошка взобрался на рыжий холмик отвала. – Вижу-у!

– Кого? – встрепенулся Сергей.

– Канатные дороги, обогатительную фабрику! Стадионище-е, как на Медео! Театры, весёлых людей – Ураногра-а-ад!

– А арбуза там не видишь, который нам в определённое место вбивать будут за провал задания? – с усмешкой спросил Сергей и крутнул рукой у виска. – У тебя опять шкалит? На такой верхотуре город?

– А что? Высокогорный! Вон там огромное озеро с островками и яхтами, – вдохновенно планировал Гошка. – Дальше по нагорью Хрустальный – аэродром, за ним… точно, вижу арбуз.

– То-то. – И вдруг командирским голосом Сергей приказал: – Отставить! Ночью в спальном мешке фантазируй хоть до утра, а сейчас прошу мозговать о реальном. Видишь, какое наследство подкинул мне Полозов? – Он подхватил снег горстью, бросил в рот. – Если он серьёзно заболел, мне тут придётся командовать всем парадом. Учти, я терпим только к реалистам… За ними, за ними, дорогой геофизик, будущее. – Он помолчал, к чему-то прислушиваясь. – Что это? Слышишь?

– Ничего не слышу.

– Значит, показалось… Вот я и говорю – будь реалистом, так надёжнее. – Сергей глядел на Гошку открытыми, снизу подсвеченными снегом глазами. – Надо, чтобы впереди маячило что-нибудь главное, существенное, а не «нечто и туманна даль». Должна быть у человека реальная цель! Высота определённая. Вот и шагай к ней, штурмуй, захватывай.

– Пощади, я весь в пене от штурмов, от захватов. – Гошка брезгливо стряхивал с себя воображаемую пену. – Швыряешься словами, словно…

– Горбатого могила… Неужели теперь не слышишь?

– Слышу. Но кому здесь кричать, разве что снежному человеку.

На вершине дальнего увала показался барахтающийся человек.

– Го…га-а-а! – накатился откуда-то слабый крик.

– Женька, – узнал Сергей.

– …га-а! – снова надорванно долетело к ним.

Гошка сорвался с места, часто захлопал снегоступами навстречу студенту.

– Что произошло! – нагоняя его, кричал Сергей. – Что?

От самого лагеря до увала Женька протаранил в снегу глубокую борозду. Он стоял, утонув в ней по пояс, мокрый и злой.

– Ушли-и! – встретил их воплем. – На базу!

– Ври-и! – не поверил Гошка и побледнел.

– Точно, ушли! – Женька выжался на локтях из снежной борозды. – Харлампий с них расписку взял! Погибнут – его хата с краю! – Снег под тяжестью Женьки осел и он рухнул вниз.

– С краю? – глядя на сидящего в борозде студента, переспросил Гошка. – Хата?

– Часа уж три как упороли. – Женька в изнеможении едва шевельнул рукой. – От лагеря вниз в Домугду.

Сергей сплюнул в досаде.

– Ну-у, сюрприз, – сквозь зубы проговорил он, обтирая лоб рукавом. – Ну-у, ознаменовали мой день вступления в должность.

Гошка подтянул лыжные крепления, распорядился:

– Бери, студент, снегоступы у Сергея и бежим, завернём ребят.

– Я не могу, выложился весь, – откровенно признался Женька. – Валяйте с Серёгой.

Гошка махнул Женьке и заскользил по увалу. Сергей покатил следом по его лыжне.

– Там пустоты в наледях! – прокричал Гошка. – Сверху корка, а под ней колодцы. Наступят – и каюк, слышь, Серёга? Вода под лёд удёрнет – и конец!

– Ну, пироги! – переваливаясь на ходу, ужасался Сергей. – Ну, дураки!

Сергей с Гошкой огибали гигантское полукольцо кара. В центре провисшего над провалом снежного карниза они остановились.

– Гога, хватит! Дальше совсем опасно! – Сергей выкрикивал, захлёбываясь, едва дыша. – Если обогнали… отсюда… увидим. Хватит!

– Увидим, а толку? Они через пять минут потонут в устье! – хватая ртом воздух, кричал Гошка. – Скатимся по карнизу и там перехватим!

Сергей с ужасом глянул в провал, побледнел.

– Дура-ак, ты в уме? Взгляни-и! – простонал он. – Куда на рожон прём, за чьи грехи рискуем?!

– За свои, человечьи! – Гошка постучал снегоступами по карнизу. – Выдержит, крепкий!

– Нет! – Сергей отступил назад. – Что другое, а это – нет!

Гошка снял тозовку, со злостью воткнул прикладом в снег.

– Давай тулку, – приказал он. – Да живей ты!

Сергей, сразу успокоившись, расстегнул ремень патронташа и вместе с ружьём протянул Гошке.

– Думаешь, они выстрелы твои услышат? – Он замахал руками. – Они по льду прут, а под ними река грохочет, оглохнуть можно!

Гошка перепоясался патронташем, тулку перекинул на спину и повернулся лицом к спуску.

– Одумайся, – в спину ему заговорил Сергей. – Ты рискуешь, а они сами виноваты. Вот и пусть пожинают по своей прихоти. Ведь дали же Харлампию расписку? Дали…

Гошка напрягся и, оттолкнувшись, начал скатываться, всё набирая и набирая скорость. Он мчал по карнизу, зализанному зимними метелями и почти не тронутому солнцем. Казалось, что Гошка по касательной догоняет пенную реку, убегающую от него щетинистым горлом распадка. Рёв её явственно докатывался к Сергею.

Людей Гошка увидел внезапно и, кренясь на бок, затормозил. В лицо из-под лыж ударил фонтаном косо срезанный снег, ослепил. Гошка упал. Крепление лопнуло, и одна лыжина скользнула с ноги в провал. Он подполз к краю, глянул в каньон. Люди показались ему черными запятыми на белой ленте наледи. Их цепочка двигалась по ней в полукилометре от устья. Гошка снял ружьё.

– Стойте-е! – завопил он. – Там пустоты-ы!!!

Рёв его смяла ревмя ревущая Домугда. Тогда он поднялся, свободной ногой наступил на оставшуюся лыжину, рванул её и, оборвав крепления, столкнул следом за первой. Всаживая в наст каблуки, Гошка запрыгал вниз по карнизу, край которого полого спускался к устью. Люди шли всё так же далеко внизу, но левее. Гошка упал лицом на шершавый, как наждак, карниз. Он понял – раньше их к устью ему не успеть. И хрипло выматерился, стоя на коленях на самом выгибе карниза, что, крутым гребнем заворачиваясь под ним, нависал над глубоким провалом. И, сознавая, что должно случиться непоправимое, Гошка взвёл курки тулки. Медленно опустил стволы в каньон.

Аа-А-Ах!.. Гул выстрела поглотила бездна и, удесятерив, выдохнула обратно. Далеко вверху вскрикнул и отшатнулся от дрогнувшего карниза Сергей и на четвереньках побежал в сторону.

– Что… Что делаешь? – кричал он, кровяня пальцы о жёсткий наст.

После выстрела цепочка людей на наледи остановилась, но тут же гусеницей зашевелилась дальше. Гошка давнул на второй спуск и удивился, что вместе с выстрелом низко повисшее над гольцами солнце мячиком подпрыгнуло ввысь. Он так и глядел на него, широко и удивлённо, стоя на карнизе, летящим в долгий провал кара.

Женька прибрёл в лагерь в сумерках. У Гошкиной статуи, с которой свалилась и лежала, вмявшись в снег, подтаявшая голова, стоял в меховой куртке и раскатанных выше колен белых бурках Харлампий. Сцепив за спиной руки, он смотрел на рабочих. Они возвращались в лагерь. Чуть поодаль от Харлампия тесной кучкой стояли Николай и Тамара с Верой. Никем не замеченный, Женька устало опустился на снег и сел, прислонившись спиной к брезентовой стене кухни.

Первым к палаткам прибрёл Васька. Он был так измотан тяжелым подъёмом по пояс в мокром снегу, что казалось, даже глаза его взмокли от устали. Харлампий, строго глядя на него, спросил:

– Что, гуси, слабо?.. Так-то. А предупреждал, уговаривал. Ничего. Наука на пользу.

Васька, даже не взглянув на него, рухнул на ящик из-под консервов, стянул с головы шапку. Он часто дышал, закрыв глаза, и от обросшей головы валил пар. Николай боком, незаметно, отошел в сторону и понуро скрылся в итээровской палатке.

– Герои, – не унимался Харлампий. – Хорошо, что всё хорошо кончается.

– Не всё, – просипел Васька.

Харлампий подолбил носком бурки в подножие статуи и она, скособочившись, с шумом развалилась. Васька нервно вскочил на нетвёрдые ноги, покачнулся.

– Не вернулись бы мы, вот тебе! – Он выставил руку с сжатым кулаком. – Да он по нас из ружья стрелил, и сам со снегом с обрыва рухнул. Все путя завалило, дальше не пройти. – Васька плюхнулся на ящик, виновато добавил: – Мы за лопатами пришли, чтобы, значит, начать работать, откапывать стрелка.

Отвалив губу, Харлампий смотрел на Ваську и вроде бы не понимал, о чём он говорит. Тамара подбежала к Ваське:

– Кого, кого откапывать?! – вскрикнула и схватилась за горло. – Сергея? Гошка ему дал своё ружьё. Господи! Как можно стрелять, когда лавины даже от камушка…

Женька быстро прохромал к Ваське. Тот сидел, виновато глядя на Тамару, силился что-то сказать, но губы только вздрагивали, кривились.

Женька схватил Ваську за плечи, встряхнул, но тот, всё так же глядя на Тамару, наконец разлепил губы:

– Гошку откапывать надо.

– Нет же, нет, Сергея! – Тамара беспомощно заозиралась. – Да вон он, Го-ошка!

Все, кто был в лагере, повернулись. Далеко за палатками на подсиненным сумерками снежном увале стоял человек. Не спуская приузенных глаз с увала, Харлампий нагнулся к Женькиной кукле, желтым ногтем выковырнул сливы из расплющенного лица бабы.

– Кто там, не узнаю? – Он аккуратно обтёр сливину о рукав куртки, положил в рот.

– Да Гошка же! Не видишь, он без ружья! – Тамара рванулась вперёд к увалу, но Женька поймал её за руку.

– Уйди, не ври-и! – Она вырвала руку, оттолкнула от себя Женьку, проваливаясь в снег, побежала к увалу.

– Ой, да чо это деется! – всхлипнула Вера и, подскочив к Харлампию, встала рядом. Начальник, всасывая щёки, обсасывал сливу и всё так же, вприщур, глядел в гору. Осмелев от страха, повариха подхватила его под руку.

– Чё стоишь-то чурбаном? – крикнула она и испугалась до шепота. – Ведь с нами ж бяда-а…

Харлампий, чмокая губами, шевельнул локтем, освободился. На него молча, в облепивших тело мокрых штанах, с кулаками шел Женька.

– Выклевал, – сквозь зубы шептал студент, – сожрал.

Харлампий попятился от него, запнулся, упал на спину и изо рта его вылетели чёрные косточки.

В это время к палаткам прибрёл Хохлов, не обращая ни на кого внимания, молча, собрал несколько лопат, взвалил на плечо.

– Эй, парень, – окликнул он Женьку. – Айда-ка с нами, а эту гноину не шевели, он сам себя жизнью своей вонючей сказнит.

И тут с полпути от увала донёсся плач Тамары.

Ведьмин ключ

Таёжная быль

На геологическом планшете ключ назывался Ведьминым. Я перебрёл его в самом верховье и шел вниз левым каменистым берегом, пугая жирующих в уловах радужнопёрых хариусов. У развалин старого зимовья, от которого остались лишь нижние венцы сруба, укутанные, как в одеяла, рыжевато-пестристым мхом с россыпью кровавых бусин клюквы, наткнулся на отбелённый временем заявочный столб. По вырубу, сделанному топором, хорошо сохранилась надпись, вырезанная ножом:

«Устя 1860».

Лишь много лет спустя удалось мне узнать историю зимовья на «Ведьмином ключе».

Глава 1

Человек в мокрой шинели стоит у зимовья и долго не мигая следит за гуляющей, брошенной настежь дверью. Неловко поймав её за ременную петлю, придержал. В руке блеснуло лезвие широкого топора.

– Э-эй! – позвал он и чутко прислушался.

Но только ветер налегал на тёмные громады елей да летели над головой тучи, шлёпая о землю шумными каплями.

– Есть ли жива душа-а?! – крикнул человек и, держа топор на отлёте, шагнул в дверной проём.

– Взо-одь… ежли не дьявол, – сиплым голосом встретила его темнота.

Пришлый испуганно подобрался.

– Православный я! – хрипит он и зябко вздрагивает.

– Ого-онь… вздуй. Огниво на столе, пошарь, – просит голос и заходится глухим, мокрым кашлем.

Пришлый долго клацает кресалом, выпячивая губы, дует на трут, тыча в оранжевый жарок витком бересты.

– Лучину, лучину вставь! – охает голос.

Ветер, влетая в открытую дверь, рвёт пламя с бересты, крутит. Подсвечивая себе, пришлый огляделся, нашел и вставил лучину в желтую рогульку, поджёг. Его качнуло. Он упёрся руками в край ушата, опустил голову. В черной воде латунно ворохнулось скуластое лицо. Громыхнув об ушат цепью, пришлый рукой взбультил отражение, разогнулся, содрал с плеч набухшую водой шинель, шмякнул её на скамью. Хлопая по полу раскисшими ичигами, прошел на голос к широким нарам, всмотрелся.

На разделённом тенью лице старика стынет мутный глаз, на шее, в ячее морщин, толкается набрякшая жила.

– Явил милость Создатель… послал человека… помираю, – задвигал запавшими губами старик. – Сядь-ко. Сказывать стану, запоминай.

– Ослобоняйся как на духу, – зажав в кулаках обрывки цепи, тряхнул головой пришлый.

– Как тебя? – спросил дед.

– Семёном.

– Пусть будя так, – согласился старик. – Слухай.

Семён наклонился, и дед зашептал надсадно, с усилием выпрастывая изо рта всякое слово.

– Сын у меня, месяц скоро как в село Витим за харчами подался. Что скажу – от него не таи, не бери грех на душу… Фарт мне случился, нашел я золото. Всем хватит, ежели с умом, по-христиански.

– Где нашёл? – вперился посветлевшими глазами в лицо старика мигом вспотевший Семён. – Много?

– Погодь… ты слухай. Золота много, до беды много. Сыну скажи – не там копались. По старому урману надо, там старайтесь. Шурфишко мой отыщите, валежником забросал. В него и сверзился. Еле дополз. – Старик захрипел.

– Какой такой урман-то? – боясь, что дед помрёт, не договорив, закричал Семён.

Но старик жив был теперь другой заботой.

– Вынь крест… Отхожу, – вдруг внятно распорядился он. – Опосля в рубаху чистую обряди, как след.

Семён расстегнул на старике полуистлевший ворот, вытянул на гайтане холодный и липкий от пота медный крест, кое-как вправил его меж крючками сведённых пальцев. Из-под век старика медленно выдавилась слезина и по морщине скатилась к виску. Лучина догорела до самых пальцев, куснула и погасла. Семён поплевал на обожжённую руку, закрутился, нашаривая впотьмах ушат, пригоршнями зачерпнул воду и припал к ней запёкшимися губами.

До утра, сидя перед покойником, скрёб напильником, освобождая руки от железа. Когда толкнул дверь – выйти спрятать цепи – увидел: слепит солнце тайгу, стих ветер. Семён прихватил топор, вышел из зимовья, прищурился, выглядывая лесину на гроб-колодину. Размахнулся, крякнул и всадил лезвие в могучий ствол. Крякнуло и дерево, осыпав Семёна шумными каплями. Нюхая пахнущую скипидаром щепку, Семён, улыбаясь, глядел на речку. Вздувшаяся от ночного ливня, она вольно бежала мимо зимовья, качая на перекатах волнами-плавниками.

Глава 2

К вечеру вернулся сын старика, широкий, рыжебородый мужик в синей навыпуск рубахе. Исподлобья взглянув на вышедшего из зимовья Семёна, он не спеша привязал к дереву навьюченную лошадь, снял картуз.

– Слава тебе, Владыко, добрались! – рыжебородый размашисто перекрестился, вытер лоб. – Устя! – окликнул он. – Торока посымай да разбери куда что.

Женщина, пришедшая с мужиком, с готовностью кивнула головой, туго повязанной чёрным платком, легко изогнулась, подтягивая голенища разбитых ичиг. Мужик, сплюнув в сторону, шагнул к зимовью. Семён посторонился, уступая дорогу, и рыжебородый, не здороваясь, поднырнул в проём.

– Баба-а! – донеслось изнутри. – Подь сюда, жив-ва!

Устя бочком шмыгнула в дверь, запричитала высоко, монотонно.

– Отмучился-а!.. Отмаялся-а! – плеснул из зимовья плач и пропал, обрубленный тяжко бухнувшей дверью.

Мужик вышел и, хмурясь лицом, протопал к Семёну.

– С чего помер-то? – спросил, глядя на ошкуренную, полувыдолбленную колодину. – Ты его прибрал?

– Бог прибрал, – супясь, ответил Семён. – В шурф угодил, оттого и помер.

– Да я не про то! – Мужик тяжело махнул рукой. – Чистое всё на ём, кто-то же обряжал… При тебе отходил?

– Ну при мне.

– Ершист ты, паря. – Мужик достал кисет. – Выкладывай ладом, что он передавал-сказывал.

Семён взялся за рукоятку топора, втюкнулся в колодину, покачал, высвобождая. Мужик, наслюнивая цигарку толстым языком, спокойно наблюдал.

– Ска-азывал, – протянул Семён с неохотой. – Передава-ал.

– Да язви тебя! – сквозь зубы заговорил мужик, надвигаясь на Семёна. – Открывай, не балуй!

– А ты не спеши, как голый в баню, не погаркивай, – отступая, набычился Семён. – Скажу, не утаю. Воля на то его, покойникова… Золото нашел батька твой, а где оно – теперь только мне ведомо… Сказывал ещё, что сынок-то, мол, прижимист, так чтоб без обману, на паях равных, не обошел бы. Дальний я, смоленский, Семёном зовусь.

– Вот и добро! – Мужик долгим прищуром отёчных век смотрел на Семёна. – Не бойся, не обидим, не обойдём! В паях равных будем. Ключ этот батя с весны облюбовал, зимовал здесь, добро стерёг. Слово его – закон.

Василий прихлопнул гостя по плечу. Под тяжкой, заскорузлой его ладонью Семён, как лошадь, переступил ногами, устоял. Василий обнажил прокуренные зубы, усмехнулся, довольный.

Похоронили старика рядом с речкой, под древней разлапистой елью. Сын стоял у могилы, беззвучно шевеля отвисшими губами, истово крестился на жаркое полымя заката. На земле у его ног смирной птахой сидела белокурая Устя.

Семён тихо, чтобы не загреметь, собрал кайла и лопаты, отошел, остановился поодаль. Беда, хоть и рядом она, – а чужая. Одно хотелось ему – закурить. Попросить считал делом неловким. Ждал.

– Ну, будя. – Василий коленом тронул жену.

Устя поднялась и, потупясь, пошла к зимовью.

– Земля даёт, земля берёт, – приминая могилу сапогом, вздохнул Василий. – Как водится. И ты на нас, батя, худого не имей. Эвон в какую гробовину упрятали. Смольё. Век пролежишь. – Он отошел от холмика, сморкнулся, взял у Семёна лопаты и не оглядываясь пошел к жилью.

Поминали деда наваристой ухой, сдабривая её кружками настойки, отдающей перепрелой брусникой. Василий, захмелев, гудел, наваливаясь грудью на Семёна:

– Подфартило те, паря! Со мной не пропадёшь. Вер-рное дело!

Семён пьяно кивал головой, искоса наблюдая за хлопочущей у плиты Устей.

– Говорю – вер-рное! – с придыхью выкрикивал Василий. – Дай лишь золотишко к рукам прибрать, а там!.. Эх, закрутим, аж стон по Витиму пойдёт!

– Пойдёт! – хмурясь, соглашался Семён. – Стон, он что?.. Пойдёт!

– То-то и оно-о! – Василий разжал кулаки. – В руки мне его, золотишко, дай. В эти вот! – Он икнул и, ухватив оплетённую бутыль, плеснул в кружки мутноватую жидкость. – Во-то как всех их скручу, посторонних! Расшивы гонять стану, дощаники. Товаришком опеть-таки побалуюсь и дело своё, большо-ое, в Иркутске-городе заведу. А их!.. – Василий колыхнул кулаком. – Прочих которые, под себя подомну-у. Один буду!

– П-погоди, – трудно соображая, заговорил Семён. – А ежли золота не хватит?.. Ежли его по чуть-чуть на брата?

– По чуть-чуть?.. – Василий подумал, ответил убеждённо: – Тогда на люди, в деревню. Лавку открою с товаром красным. Кафтан бархатный со штанами надену, сапоги хромовые с подборами – барин! – Он выцедил зелье, утёр лапищей рот. – Но здря не ври-и. Не такой батяня у меня был, чтобы по чуть-чуть. По картузу на брата и Усте горсть!

– Ловко бы так-то, – еле двигая губами, прошептал Семён. – Только куда его – картуз?

Василий хохотнул, сунул кружку Семёну:

– Пей!.. Небось найдёшь куда. В Расею двинешь, к зазнобе. Пей! Всё едино по ресторациям добришко растрясёшь, по подолам. А пошто? А потому, что пуповины хозяйской нет у тя, хряща жизненного.

Семён, давясь, отпил из кружки, отставил её от себя, оловянную, тяжёлую.

– Не растрясу! – Он отупело заворочал глазами. – Сам добришко отдам, это верно. Лишусь его!

– Во-о! «Лишусь»!.. И опеть нищим станешь. Кому должон, чо ли?

– Должон, есть кому. А и жаден ты. Вон у тебя доля почище золотой. – Уставился на Устю. – Куды ж ещё? Христос нищ был, заповедовал…

– Заповеди блюду, – угрюмо возразил Василий. – Подь сюда, Устя.

Устя подошла, потупилась.

– Бравая ты у меня. Верно. И покорная. – Василий свёл пальцы в волосатый комок. – Однако ж и не без ласк мужних, а?

– Попоминали, и будет, – теребя кофту, прошептала Устя. – Покойник рёву пьяного страсть не любил.

Василий облапил её за тонкую талию, резко притиснул к груди.

– Потерпит батя, простит. – Он ухватил Устю за подбородок – Унти моя куражливая!.. Всё не привыкну к тебе, баба. – Оттолкнул жену, поднялся на ноги. – И тебе, Сенька, такую же ладу сосватаю, а пожелаешь – дворянку! Их нонче с этапу за сто рублёв берут, потому как цена-а! – Василий добрёл до нар, рухнул на них, ткнувшись лицом в лоскутное одеяло.

Устя зло проводила его глазами. Семён видел её рот, ярко очерченный в свете лучин, тёмный пушок над верхней крутой губой. Он протянул руку, ухватил Устю за локоть.

– Ладная ты, красивая, а муж зверя берложного страше. Врёт, что с этапа взял?

Устя едва повела головой. Семён обмяк, спросил:

– Сто рублёв всей цены человечьей?.. Ни хрена-а! – И запел сипотно, с вызовом:

Я пошел искать тебя по белу свету,

Воля-волюшка моя!

Подледнев, смотрела Устя на его руки, высвободившиеся из пестрядных рукавов. Бурыми надавами кольцевали запястья Семёна следы недавних кандалов.

– Чего обмерла? – Семён скосил глаза на руки. – Не убивец, не на большой дороге кистенём натёр. – Выпустил Устин локоть. – Не бойсь, я тихий, обломанный. – Мотнул тяжелой головой по груди. – Постели где ни есть. Утрять зачинает.

Глава 3

Старик сказал правду. В старом урмане они нашли свежевырытый шурф.

– Ну, лезь, брат, показывай, какое оно, золото завещанное, – потирая ладони, приказал Василий. Цепко глянув в глаза Семёна, добавил: – А может, нетука ничего. Померещилось старому, али ты пошутковал. Бывает.

– Ты тут смотри не нашуткуй, – подтыкая полы шинели, огрызнулся Семён. – Слыхивал я о заживо погребённых.

Василий посерьёзнел.

– Ты чё, паря? – спросил, шевельнув нависшими бровями. – Убивцем не был. Полезай смело.

Семён заглянул в шурф. Присвистнул:

– Эка сколь землицы вымахал! Сажени три будет, холера. – Он раскорякой спустился в шурф, огляделся.

Куски кварца под ногами были разбиты болдушей, лежащей тут же, а по стенке наискосок белела найденная стариком жила. Нудно засосало под ложечкой, когда Семён поднял кусок породы и блеснуло на скудном свету вкраплённое в него золото.

– Ну чё там? – глухо, как в бочку, упал сверху голос.

Семён поднял глаза. Лохматым пятном нависло над ним лицо Василия. «Скажу – прихлопнет!» – тяжело ворохнулось в голове, и, унимая дрожь, заорал что есть мочи:

– «Чё» да «чё»! Темно тут! – Помолчал и уже спокойно: – Не разберу ничего. Какое оно, золото, отродясь не видывал, а тут, кроме камня белого, фиг один, браток!

– Брось сюда.

– Отколоть нечем! – снова заорал Семён. – А жила никак есть.

– А чтоб тебя, анчутку! – ругнулся Василий. – Вылазь!

Сунул Семён за пазуху кусок кварца, закарабкался из шурфа. Выбрался, отряхнул землю. Щурясь от разыгравшегося солнышка, весело разулыбался.

– Скалится, весё-ёлай! – отстраняя его от забоя, прикрикнул Василий.

– Погодь! – Узкой рукой Семён сунулся за пазуху. – Вот оно!

– Язви тебя-я! – задохнулся Василий. Он выхватил кусок породы и ошалело уставился на толстую, в карандаш, золотую прожилину, просекшую обломок кварца.

В тяжкой работе от зари до зари тянулись дни Семёна. Втянулся и он в старательскую лямку, окреп на сытых харчах. Побрасывая землицу, прикидывал – сколько там в его пае. Зол был в работе. Хвалил за это Василий, дивился жадности. Семён помалкивал, кайлил, уходя за день вглубь на три аршина. Поднятую бадьёй породу Устя в корзине отволакивала к речке, где Василий промывал пески, отделяя золотишко. Когда Устя возвращалась к шурфу за новым подъёмом, видел Семён над забоем её поволочные от устали глаза.

С того пьяного вечера ещё раз только привелось поговорить им наедине. Всюду сторожили их глаза Василия. Чуял таёжный человек, что неладным случаем занесло к нему в зимовье работничка, и был строг, не доверял в малом. Вечером показывал намытое за день и уносил прятать в тайную захоронку. Уходя, брал с собой Устю, но где-то на полдороге к тайнику оставлял дожидаться своего возвращения. Как-то надумал Семён подсмотреть за ним, но сторожко, по-звериному, почуял Василий слежку. Не спеша, как и всё делал, потянул из-за спины крымку-кремнёвку, приложился косматой щекой к прикладу на дальний шорох. Стланиками, где погуще, вернулся к зимовью Семён и с той поры перестал и думать выслеживать.

Однажды поутру проснулся Семён от грохота, подхватился в испуге с нар, вскрикнул. Солнце косым и ярким столбом ломилось в зимовье сквозь волоковое оконце, и оттого почудилось Семёну, что рухнула и лежит наискось зимовья золотистая от смолья матица. «Задавил, пришиб!» – омертвила мысль. Семён сковырнулся с нар и ещё не сморгнувшими сон глазами увидел Устю. Сидела она спиной к оконцу, чистила рыбину. Теперь же, отстранив руку с ножом, вполоборота глядела на Семёна, и столб света лежал на её плече.

Поднырнув в дверном проёме, с кремнёвкой в руке вошел Василий. Глядя в угол на сереющего подштанниками Семёна, похвастал хмуро:

– Во как фукнула. Вся ржавчина из ствола вон. – Прислонил ружьё к столу, усмехнулся. – Вскочил? Ну-ну. Крепко дрыхнешь. – Достал кисет, поинтересовался: – Зверя промышлял когда али как?

– Не обучен, – стягивая ремнём штаны, ответил Семён. У нас там, – расслабленно махнул рукой, – окромя зайцев, зверя нет. И того не замай. Баре сами охотой наезжают. Забава им.

– Чудно-о… Вот и обвыкай у нас промыслу. Зверя вольного подобывай. Как раз думаю на гольцы сбегать, рогача завалить, а то мясо всё. Одно стегно осталось. – Василий сунулся в печь за угольком. От жара, обдавшего лицо, затрещала борода. Он хлопнул заслонкой, договорил, прикуривая: – Солонинкой надо запастись, да и свеженинки ещё не худо было бы.

Семён зачерпнул берестяным черепком воды, напился. Утирая губы рукавом, ответил:

– Ну и сходи или сбегай. Я пока старый шурф добью, крепы поставлю. На цельный день работы.

– Управишься?.. Опеть же бадью подымать надо. – Василий, отминая бороду, покосился на жену. – Кто ворот крутить будет? Медведь развя.

– Пошто медведь? Сам справлюсь. А с тобой на гольцы сходить – день потерять.

– Верно. День нонче дорог, – подумав, согласился Василий. – Копайся. Волка ноги кормят, копача – фарт. А ты фартовый. – Усмехнулся. – А вот охотник из тебя никуда-а… Устя, собери-ка мне чего пожевать, да домовничай тут. Печь дымит – обмажь, в яру закопушка с доброй глиной, шмутьё перестирай. Не тебя учить, сама знаешь.

Устя молча кивнула, подхватила с пола чугунок, сунула в печь.

– Ай язык отнялся? – построжал Василий.

Устя неловко повернулась на голос, толкнула скамью. Бадейка с водой опрокинулась на земляной пол, широкий росплеск окатил ноги мужа.

– Но-о, халда комолая! – выдохнув дым, ругнулся Василий. – Не брюхатая, чай! – Стряхивая воду, он забухал об пол ичигами.

Устя сцапала бадейку и вышла из зимовья. Василий уселся за стол, подгрёб рукой мешочек с круглыми пулями. Из медной пороховницы отсыпал мерку, стряхнул в ствол. Загоняя шомполом пыж, пожалел:

– Первая-то баба, водимая, куда проворней была. – Горестно покачал головой. – Была-а, да не побереглась, да-а.

– Что так? – Семён тоже подсел к столу. – Сплошала в чём?

– Спло-ша-ла. – Василий заросшим лицом нацелился в пустой угол и, собрав прокуренные пальцы в щёпоть, обмахнул себя широким крестом.

– Случай какой был неловкий? – участливо сунулся к нему Семён, но Василий перевёл на другое.

– На поминках вывякивал чё, помнишь?.. Кому должон-то?

– Пьян был, невесть что молол, – отвернулся Семён. – Про то забудь.

– Это можно, – тряхнул патлами Василий. – Только я никак в толк не возьму – пошто в глухомань нашу забрёл. Ведь не свят дух надоумил на батьку набрести. Что за неволя сюда турнула?

– Неволя, верное слово. Со Смоленщины я, на землице в Сибири осесть думал, а приехал – шиш. Наделили землёй, верно, да гольной тайгой. В первый же год, кто со мной прибрёл, вымирать начали, пухли с лебеды, покорчуй-ка её, тайгу-матушку. Ну и тягу от жизни такой кто куда. А я вот сюда забрёл.

– Брешешь, но складно. – Василий полез под рубаху. – Да я и не пристав какой. По мне работай – и ладным будешь. – Царапая спину, скособочился. – Заповеди чти, – кивнул на дверь, в которой показалась Устя с бадейкой свежей воды, – не блуди, чужого не промышляй.

– К чему ты? – Семён опустил голову. На узкое, обтянутое сухой кожей лицо наползла тень.

– А к тому, – остро наблюдая за Семёном сквозь узкие, отёчные щелки, обьяснил Василий. – К тому, чтоб спокой был промежду. Тайга тут, а она, хоть и тёмная, ясное уважает, светло чтоб ей.

Завтракали варёной рыбой с грибами. Устя подала каждому по узелку с привизией, и Василий с Семёном вышли из зимовья.

Солнце выпаривало из низины распадка последние клочья утреннего тумана, зябко наносило от речки влажным ветерком.

– До первого отвилка провожу, – решил Василий. – Лошадёнка повадилась туда ходить. Солнечно там, да и трава погуще, посолонее. – Он прищурился. – Эвон куда поднимусь. – Показал на далёкую гору с белой нашлёпкой снега.

– Далече, – прикинул расстояние Семён. – К вечеру разве доберёшься.

– Но-о, паря! Сразу видно – не таёжка. К вечеру дома буду. – Василий из-под ладони всмотрелся в голец, пояснил: – Мошка зверя жрёт, а на снегу спасенье. Холодит и хиузом обдувает. – Хмыкнул, покрутил головой. – Вот ведь животина бессловесная, зверь, одно слово, и души-то нет, один пар, а с понятием. Или медведь… Этот ой как свой участок блюдёт, дерева когтит, остерегает другого: моё, я хозяин. Выходит, ум у всех одинаково встроен. – Василий оглянулся на зимовье. – Вот и пример тому. Сидит человек себе али что, а деляна эта его, – хлопнул рукой по еще свежему столбику, вкопанному в двухстах саженях от жилья. – Для Усти отвёл, в пае баба. Твой чуток повыше.

Они шли вверх берегом речки.

– Во-о-от язви его, – шепнул Василий и остановился. – Глянь, какой дурак стоит… Да эвон же, эвон на струе!

Семён как ни пытался разглядеть что-либо – не мог. И только когда стремительная тень метнулась прочь от камня, понял: рыбина.

– Надо будет морду поставить, – оглядывая плёс, решил Василий. – Давненько ленком не баловались, знатная рыбёха. Видать, загуляла по уловам, молодь шерстит. Ладненький ленок.

– Чью морду-то ставить? – не поняв, ухмыльнулся Семён.

– Чужой-то тут откуль быть? Свою. Морда, она морда и есть. В Расее ещё корчагой зовут.

– А-а… – Семён ногой отбросил камешек в речку. – Корчажку знаю, а морда… Чудно как-то.

– Чудно али нет, а добычливо. – Василий поправил ремень кремнёвки. – Я тут перебреду. – Он поддёрнул голенища и, буровя коленями воду, побрёл к другому берегу.

Семён подождал, когда Василий выбредет на песчаный обмысок, и ходко пошел вверх по распадку, по уже хорошо натоптанной тропке.

Глава 4

Устя кончила постирушки и, раскинув тряпки на согретые солнцем валуны, сушила. По речке – вверх ли, вниз ли глаз не кинуть – катаются по воде жаркие слитки, вспыхивают, слепят нестерпимо.

Сидела она на плоском камне, растирая настуженные до ломоты руки. Тихо плескались у ног мелкие волнушки, посверкивали в тени ленивыми бликами. Всегда тёмные, потаённые глаза Усти сейчас, подсвеченные снизу водой, ярки и остры. Давно высохло выстиранное, и ветерок посдувал тряпьё на галечник, но сидит Устя. Сидит недвижно. Со стороны посмотреть – нежить нежитью.

Уже солнце пошло на другой перегиб, но всё еще высоко над головой жарит. Устя поднялась с камня, обдёрнула подоткнутую юбку, и как была, босиком пошла вверх по реке от зимовья.

Семён выволакивал груженую бадью, когда заметил идущую по тропе Устю. Оттягивая верёвку, он отвёл бадью в сторону, опрокинул. Надо было Степану опускаться в шурф, нагребать породу для нового подъёма, но он стоял спиной к Усте, медлил.

Устя подошла, остановилась сзади. Переводя дух, глядела на его голую, в глиняных размывах, потную спину, молчала. Солнце клонилось к гольцам, сладко, с дурманцем, пахло сомлевшим от дневной жары болиголовом.

– Зачем пришла? – хриплым от долгого молчания голосом спросил Семён. – Велено дома быть. А ну вернулся… муж?

– Да не муж он вовсе. – Устя задышала ровнее. – Знаешь ведь… Али не радый мне? – Она стянула с головы платок, стала обтирать Семёнову спину.

Семён вжал голову, напрягся. Ознобно вздрагивая от её пальцев, он обшаривал глазами просветы меж сосен. Крепко засел в нём образ Василия, рыжей щекой прильнувшего к ложу кремнёвки.

– Уходи, – попросил. – Уйди от греха.

– Не гони, – вздохнула Устя. – пришла ведь. Сама. – Улыбнулась ясно. – Сон вижу который день одинаковый. – Взяла за руку, развернула. – Не простой сон-то, Сеня. Господь, знать, так уж велит. Сядем давай, отдохни.

Она опустилась на горку вынутой породы, потянула его к себе.

Он сел рядом. Глядя в ставшие непохожими на прежние глаза Усти, спросил:

– Что Он велит, Господь-то? – Сухо сглотнул. – Какой сон твой?

– Нас хорошо-о вижу, – не опуская его руки выдохнула Устя. – К добру это. – Зашептала горячечно, как в бреду. – Сбежим, Сеня, вот теперь, сразу! – Оглянулась кругом, потемнела лицом. – Си-ил не стаёт терпеть его, постылого. Убьёт он меня… И тебя, если вот так застанет. Не впервой ему. Жену свою, венчанную, на покосе вилами запорол. Бежим!.. Люб ты мне.

– Ну, я ему не баба, со мной ему того, – хмелея от её слов, заговорил Семён. – Сам обидеть могу… Люб, говоришь? И ты мне люба.

– Боюсь я! – Устя сомкнула руки на шее Семёна, стиснула отчаянно. – Уведи ты меня от лешего этого. Ну, что тебе тут надо? Золота? – Засмеялась невесело. – Да бог с ним совсем! Ты сильный. Наживём добра и так, на людях лишь бы.

– Не-е-ет. – Семён заводил русой головой. – Прибёгом мне на людях не жить. Кому ни лень, всяк палкой кинет, а то к околоточному: имай, беглай!.. А здесь я вольный казак, себе хозяин.

– Ой, сбежим, Сеня! Любить буду, как в песнях поют. – Устя отчаянно поймала горячим ртом вялые губы Семёна.

Солнце еще долго цеплялось за гольцы, но упало за них и там красно догорало. Предвечерней сутемью по самые гривы налились распадки, яснее стало слышно неблизкую отсюда речку.

– Стемнеет скоро. – Семён встал на пьяные ноги. – Идём.

– Сейчас! – обрадовалась Устя. – Дорогу-то я от зимовья до реки Витима приметила. А то лошадь уведём, лошадь выведет. – Она торопливо упрятывала волосы под платок. – На реке плот свяжем – и на низа.

Семён поднял рубаху, встряхнул.

– В зимовье идём, – сказал властно. – Долю свою не оставлю. С ней можно и на низа. Ключик-то золотой – к любому замку отмычка. – Подумал… – Людей покупают, а бумаги нужные купить нешто грешно? Айда!

– Чего же ты, а-а? – потускнев от его слов, тихо спросила Устя. – С Василием встренишься – не отпустит, изнурный. И золота не даст. А добредёт умом до греха нашего – захлестнёт или ночью удавит. Кто ты ему? Чужедальний!

– Ну-тко… – Семён за подбородок приподнял Устину голову. – Случаем, не открыла ему, что беглый я? А то он выведывал.

– Да бог с тобой, – откачнулась Устя. – Может, догадка у него, а я – что ты!

– Ну и ладно. – Семён утёр лоб. – Я ему не крепостной. Спустимся отсюда, ты меня у зимовья подождёшь. Я скоро с ним отговорю.

– А меня спросит?

– Отвечу, не печалуйся.

Семён натянул рубаху, и они пошли вниз по распадку. У речки остановились.

– Жди тут, – приказал Семён.

Устя присела на береговую терраску. Теперь она снова была тиха, обречённо глядя вслед Семёну, держала на губах ладонь, улыбалась сострадательно, в себя.

В зимовье было пусто. В сумеречном нутре его сквозили опаловым светом маленькие оконца, под нарами, попискивая, возились мыши. Пока Семён добывал огонь, дверь распахнулась. В свете едва разгоравшихся лучин восстала на пороге широкая фигура Василия. Он что-то опустил на пол и оно мокро шмякнуло.

– Уже наработался? – спросил Василий и, стукнув прикладом об пол, поставил в угол ружьё.

– Пришел, – отозвался Семён.

Василий устало опустился на порожке, кряхтя, нагнулся, распустил на ичигах сыромятные ремни.

– Помоги, – попросил, – ухайдакался до морока.

Семён взялся за ногу, рванул, снял мокрый ичиг. Теперь, в прибылом свете, разглядел, что рубаха Василия на плечах и груди густо набрякла кровью. Хватаясь за вторую ногу, скосил глаза: на полу, в чёрной с глянцем лужице, лежало огромное стегно сохатого.

– Повесь на ветерке, пусть обыгает. – Василий кивнул на ичиг в руках Семёна. – Устя где?

– Должно, где-нито здесь, – дрогнул голосом Семён. – Я сам только заявился. – Он стал протискиваться в дверь мимо Василия.

Василий плечом к косяку припёр его.

– Брешешь, – обронил он мрачно. – Сказывай, где.

– Жена твоя, ты и следи! – огрызнулся Семён. – Отвались, дай выйти-то.

Василий, колыхнув плечом, оттолкнул Семёна в глубь зимовья. Лучины горели ярко, потрескивали. Семён бросил ичиги на пол, отступил к столу. Василий поднялся, шагнул следом. Огромная, в ползимовья, тень метнулась на стену, переломилась, застлала потолок.

– Где баба? – потребовал Василий. – Говори ладом.

Яркими от пламени лучин глазами Семён остановил Василия, прохрипел:

– Отдай мою долю, ухожу я!

– Вона как – долю? – Василий скривил лицо. – А может, две? Может, и Устинью впридачу жалашь, сшушукались? – Он наложил лапищу на грудь Семёна, сгрёб в горсть рубаху, встряхнул.

Болтнулась, как неживая, голова Семёна, лопнула на спине ряднина. Василий рванул ещё, и лоскутья её остались в его кулаке.

– А вот твоя доля! Так голым и пущу. – Мотнул головой на выход. – Вали, рявкни ко мне Устю.

Семён безвольно пошарил ладонями по голой груди и, горбатясь, поволочил ноги к дверям. Оставшиеся целыми рукава, как крылья у подбитой птицы, висли до пола. Заметив в углу ружьё, он было приостановился.

– Шагай, не балуй! – предупредил, усмехаясь, Василий. – Да и холостое оно. Там медведь конягу задрал, но и я не здря стрелил. Мясо есть будешь.

Густо проклюнув небо, звёзды слёзно мигали, подрагивали. Устя сидела в полосе лунной дорожки и, обхватив колени, глядела на другой, тёмный, берег, ждала. Заслышав шаги Семёна, оглянулась, выпрямилась радостная.

– Ты это… Не сиди тут, – остановившись поодаль, тихо и виновато проговорил он. – Иди-ка домой. Сам зовёт.

Устя обмякла, замерла. Потом по-старушечьи поднялась, обошла его сторонкой. На месте стирки похватала с галечника тряпки, отрешенно зашагала к зимовью.

– Не подумай чего, – поспешая следом, бормотал Семён. – Задумка есть у меня. От своего не отступлюсь.

Она молчала. Только у самой избушки сказала горько:

– Ка-за-ак! – Плюнула. – Вольный! – Глянула на Семёна, и не было видно глаз её.

– И вольный! – ловя её руку, шепотом вскрикнул Семён, но Устя рванула дверь, и он замолк на полуслове. Следом за ней вошёл в зимовье, прислонился к косяку.

– Где пропадала? – спросил Василий, щепая лучину огромным ножом.

– Да вот же. – Устя протянула стираное. – Пропучкалась дотемна.

Он вгляделся в неё, приказал:

– Ужин готовь. – Мотнул патлами. – Жарь, парь, не скупись.

Устя метнулась к мясу, присела возле.

– Счастье-то! – притворно радуясь, всплеснула руками. – А то и кормить не знала чем.

Василий подошел, ловко отпластал кусок мяса, бросил его на руки Усте. Она поймала его, метнулась с пола к печи.

– Лучины нащепай, да поболе. – Василий протянул нож Семёну. – А ты, – зыркнул на жену, – рубаху подай сменить. Ему тоже. Вишь, как ободрался? С медведем ворот крутил небось, да не поделили чего там.

Редкозубо улыбаясь, Семён взял нож, уселся на лавку, зажал меж ичигами полено. Испытующе глядя на него, Василий царапал в бороде. Шумным выдохом опрастал грудь, вслух подумал:

– Мясцо на сук подвесить, пусть обыгает.

Легко поднял стегно, ногой расхлобыстнул дверь. Когда его спина заслонила проём, Семён вспрял на ноги, откачнулся назад и, запустив в неё нож, другой рукой нечаянно ударил по светцу. Темень хлынула в зимовье, ослепила, но чётко прослышалось, как что-то тяжелое свалилось на пороге. Дыша взахлёб, Семён ждал, но Василий не подавал звука, не стонал. Не слышно было и Усти. Он хотел позвать её, но язык связало сушью, прилепило к дёснам. Потный от навалившегося страха, он, обдирая спину о шершавые брёвна, сполз на пол, затаился.

Короткая ночь убывала. Мало-помалу утренник прояснил дверной проём, и Семён обмер от ужаса: сидел на пороге живой Василий и с недоброй ухмылкой глядел на него. У печки, одеревенев с ночи, стояла, запрокинув голову, Устя.

– А-а-а! А-а! – потерянно, по-заячьи, завскрикивал Семён и на коленях заелозил к нарам.

Опершись руками о косяки, Василий поднялся, взял ружьё, вышел. Из лежащего у зимовья комля сухостоины выдернул топор. Глядя под ноги, прошел вперёд, поднял брошенный Семёном нож, вернулся к двери.

– Ва-а! Васи-илий! – жамкая руками подол задранной юбки, захныкала Устя. – Не убива-ай!

– Ополоумела баба. Воды испей. – Василий топорищем ткнул в бадейку. – Охолонешь, дак, – глянул на чугунок, – накорми, что ли. – Повёл глазами под нары. – А ты вылазь. На Страшном суде с каждого свой будет спрос. – Поиграл желваками. – Живой нужен ты мне.

Он ушёл в тайгу, спрятал ружьё и топор, вернулся. У растопленной печи суетилась всё ещё бледная Устя. Семён с опущенной головой сидел на нарах. Завидев на пороге Василия, он тихо опустился на колени.

– Дак простил, братан? – Семён ногтями вцепился в грудь, всхлипнул. – Собакой тебе буду!

– Ну-у… – Василий приузил глаза. – Ежели еще прокудить станешь – чулком выверну и под торбу приспособлю. – Он начал стягивать с себя заскорузлую от крови рубаху.

– Вот она, чистая, поменяй! – сунулась к нему Устя.

Мрачно глядя на жену, Василий взял рубаху. Натягивая её на комкастое от мускулов тело, приказал Семёну:

– Вставай, будя по полу елозить. Запомни, балда стоеросовая, – подолбил пальцем в макушку Семёна. – Спать лягу – глаз на тебя открытым держать буду. – Усмехнулся. – Только убивать второй раз не станешь. Не-ет. Золотишко и тебе надо, так думаю, а порешишь меня – поди отыщи, я его на всяк случай перепрятал. – Василий отошел к двери.

Семён поднял голову и обмер: Василий тянул нож из окованных медью ножен, щурился, глядя на него.

– Замри на всяк случай, – предупредил он, отводя назад руку.

Нож мелькнул перед глазами Семена и на вершок вклюнулся в стену. Покачиваясь в бревне, нож тёрся рукояткой о его ухо.

– Эдак мы на солонцах разве только зверя заваливали, когда с порохом худо бывало. А то – копьём-пальмой. Поднаторели, есть надо было, – с укором выговорил Василий и посоветовал: – Отходи от страху, а то жила главная лопнет. А урок вечёрашний доделай – лучины нащепай.

Он вышел. Семён раскачал нож, выдернул из стены. Обмётанными тенью глазами Устя встретилась с робким взглядом Семёна, и он опустил прохватанную сединой голову.

С этого дня стала Устя сторониться Семёна. Виновато заговаривал при случае – отмалкивалась. Мучился Семён, но виду не подавал. Ещё жаднее налёг на работу, и с каждой новой щепотью золота прибавлялась охота добавить к паю еще несколько. Василий не вспоминал о ноже, но стал ещё суровее, чем прежде: давил в Семёне и малые попытки стать прежним. Понял Василий, что совсем обессилел Семён, душой обессилел. Так лосось-рыба, идущая на икромёт, бьётся из последних сил на шиверах и перекатах, а выметав икру, пустая и вялая, покорно скатывается вниз по течению.

Глава 5

Тихая подкралась осень. Обмережила желтью берёзовые листья, затрубила по увалам изюбрями, смахнула с лиственниц тощий ворс и напустила в тайгу сквозной ясноты. Василий с Семёном сидели на отвалах породы, курили. Шурф старика давно выработали, рядом пробили ещё несколько, но достать круто падающую в недра жилу было не под силу, заливало водой, не помогала и крепь – оползал грунт. По утрам от первых оснежей с морозцем хрупали под ногами корочки палых листьев, отгорланили в небе последние гусиные косяки. Подступала зима.

– Вдвоём не взять больше! – Василий отщелкнул окурок. – В Витим надо живой ногой обернуться, людишек поднанять. Артелью будет куда сподручнее.

– Артелью? – Семён покрутил головой. – А как же расшивы твои, дело в Иркутске-городе как же? Ведь золотишко придется делить на артель. На всю!

– Ха!.. Я хозяин, я и плачу. А плачу, как плачу – скупо. – Василий сковырнул с ичига ком грязи. – Дело тут можно заварить нешуточное, прииск открыть. На всё это дело мы с тобой золотишка добыли. Хватит. Людишек что мошки будет. Налетай – кормлю!.. Зимой, как плывуны подморозит, копаться начнём. Теперь – шабаш. – Василий поднялся. – Айда в зимовье, домозгуем. Ночь теперя длинна.

Семён встал, и они след в след зашагали вниз от участка.

– Значит, кто-то из нас за людишками да харчами для них податься должон, – налегая локтями на стол, заговорил Василий, поочерёдно переводя глаза с Усти на Семёна. – Её не пошлёшь – баба. Тебе нельзя тоже. Стало быть, мне двигать.

– А пошто мне нельзя? – бойко спросил Семён. – Не до Киева, чай, доберусь ходом.

Василий откачнулся к стене, прогудел удивлённо:

– Но дурно-ой! В селе тебя мигом стреножат, а то и удавку на шею накинут, кумекаешь?

– Ты это о чём? – забеспокоился Семён.

– А о том, – подмигнул Василий. – С вольной в кармане с каторги не бегут, по тайгам не хоронятся.

Семён дёрнулся, вскочил на ноги. Табуретка со стуком покатилась к порогу.

– Ты зачем это врешь? – Недобрый огонёк забродил в глазах Семёна. – Откудова взял, что я беглый?

– Не хайлай, – хмуро предостерёг Василий. – Живи, старайся, чем тебе здесь не воля?

– Мужики-и, сдурели? Свару на что заводите? В тайге! – сунулась было промеж их Устя, но Василий жестом осадил её:

– Слышишь, Сенька? Верно баба говорит – тайга вокруг, глухомань… В село пойду я. Утром и двину.

– Ага. – Семён сцепил зубы. – Валяй, я тоже следом ударюсь.

– Боишься, что артель-то приведу, да не ту? Жандармскую? – Василий махнул рукой. – Брось! Тайга государства вольная, тут свой закон и правда, отселя не выдают.

– Крутишь! – выкрикнул Семён. – Глаза отводишь. Чужими руками отделаться замыслил, своих марать не хочешь. Богу молишься.

– Тю-ю, дурень, – снова отмахнулся Василий. – Говорю – сядь, обмозгуем, дело обчее. Чего кажилишься?

– Неча мозговать! Давай мою долю – и весь сказ! – не унимался Семён. – Вольный я казак?.. Вольный!

– Матерь Божья, Заступница, – меленько крестилась в углу напуганная Устя.

– Вольный, – жамкая ручищей бороду, согласился Василий, – а всё ж дурак… Устя, давай ужин на стол. Я скоро.

Василий натянул армяк, вышел. Устя, как и Семён, помолчала, прислушиваясь, спросила:

– Уходишь, решился? – Вышла из угла, прижала руки к груди. – А я-то думала, сломался ты… Уйдёшь, а я как же?

– А-а? – бессмысленно глядя на неё, переспросил Семён.

– Со мной-то что станет?

– Уйдём. Вместе. Ночью, как заснёт.

– Бог тебя наградит, Сеня! – обрадовалась Устя. – Бог, Сеня.

– Тихо ты! – Семён ударил кулаком по колену. – Ужин давай, чтоб всё складно было, как наказал. Хитрый, чёрт. Небось под дверью стоит.

Пока Устя собирала ужин, вернулся Василий. Сдвинув в стороны миски, поставил на стол берестяной туесок, вздохнул.

– Вот, всё тут, без утайки. – Он высыпал содержимое из туеска, и все трое молча уставились на грудку золота, песком и самородками блекло отсвечивающую на щербатом столе.

– Добрый фарт. Фунтов десять. – Василий ладонью отгрёб ровно половину, пододвинул Семёну. – Небось не в обиде. Бери и поутру мотай на все четыре. Теперь же ночь, прогонять не стану.

Блёснами заиграли глаза Семёна.

– Э-эх ты сколь! – вскрикнул он и испугался. – Многовато одному-то, отбавь. Вас двое.

– А я за двоих тебе отсыпаю, – округляя ноздри, усмехнулся Василий. – Радуй душу. Работал хорошо, половина твоя. Мы себе добудем.

Семён промолчал. Устя поймала взгляд мужа, брошенный в запечный угол, закусила палец.

– Ва-а-сенька! – охнула она, оседая на скамью.

– Цыц, баба! – полоснул её взглядом Василий. – Кого пожалела, металлу?.. А ты бери, Семён, бери, твоё кровное.

– Тогда благодарствую, – поклонился Семён. – Спрашивал ты – кому я должон? Должон. Чего там. Ты в аккурат догадался, беглый я. А этого добра хватит, чтоб откупиться.

– Оно и ладненько. – Василий сел на табуретку, отчего она хрустнула всеми суставами, шумно захлебал похлёбку.

– Тяжелое, да приятно-ое, – шептал Семён, заворачивая золото в лоскут выделанной сохатиной шкуры.

– Садись, ешь. – Василий ложкой тронул Семёнову миску. – Али разбогател и сыт?

– Разбогател! Верное слово, – опять поклонился Семён. – Благодарствую вдругорядь. – Он упрятал тяжёлый свёрток под ошкур штанов, стянул ремнём и подсел к столу.

Похлебали. Устя подала на стол чугунок с мясом. Василий облизал ложку, отложил. Ухватив пальцами горячий кусок мяса, щмякнул на стол, попросил:

– Подай-кось нож, Устя.

Устя отделилась от печки, протянула нож Семёну.

– Возьми, – сказала, – передай.

Не глядя на неё, Семён нехотя взял нож и так же вяло подал через стол Василию. Устя задом отступила к печке, закусила губу.

– Может, останешься, Семён? – кромсая мясо, полюбопытствовал Василий. – А то, неровен час, подстрелят на тропе. Балуют этим промыслом. Хозяйствовать обоя зачнём, а? На равных?

– Оно бы конечно, да опеть же, какой из меня хозяин? – Семён, обжигаясь, рвал мясо зубами, ножа не просил.

– Обоя, говорю, захозяйствуем. Дело нехитрое. – Василий мотнул бородой. – Да и погодка задурила, чуешь? С верховьев ветер, снежку бы не принёс, заметёт – не выйдешь.

Семён скосил глаза на дверь, прислушался к вою ветра.

– Прихватит где-нибудь в дороге и схоронит, – гудел Василий. – Тайга, она свое кре-епко дёржит. Сам пропадёшь и золотишко сгинет, а в ём труд заложен куда-а какой. – Он встал, подошёл к двери, распахнул.

В тёмном проёме, на свету, густо мельтешили снежинки.

– Господи Исусе, – заметала себе на грудь крестики Устя.

Пар, вваливаясь в натопленное зимовье, расползался по полу, клубился пеной.

– Здравствуй на лёгком слове! – поклонился в темноту Василий. – Пришла-а долгая!

Яркими от злых слёз глазами глядел Семён на хлопья снега и в густом, поднявшемся до колен пару казался Усте безногим. Она не крестилась больше. Опустила неживые руки, глядела на дверь со страхом.

– Надолго задурила, язви её! – с мрачным торжеством заключил Василий и, крякнув, захлопнул дверь. – Оно и мне не выбраться. Куда в такую беду, – заговорил, усаживаясь за стол. – Переждать надо. Ужо отстоится погодка, а там на лыжах. – Перегнулся, тронул за плечо Семёна. – Оставайся, говорю. Не глупи. – Кивнул на Устю, подмигнул. – Раз уж делимся поровну – так и быть, делимся во всём. Обоя, говорю, зачнём хозяйствовать

Семён покрутил головой:

– Пойду я. Сейчас и пойду. Будь что будя.

– На ночь-то глядя? – Василий хмыкнул. – Прыткий какой… А не пущу?

– Поделились ведь, чего там? – Семён развернулся к Василию. – Как же – «не пущу»? Вольный я.

– Покуда Бог один вольный, – метнул в потолок глазами Василий. – Он. Один.

– Уходи-и, Семён, – зажмурясь, обронила от печи Устя. – Всё одно смертынька. Уходи-и.

Семён со страхом, Василий удивлённо повернулись к Усте. Напружив глаза, она в упор, неистово глядела на них обоих. Воя, наваливался на зимовье ветер, трепал на крыше драньё, высвистывал непутёвое. Семён, не глядя, нашарил сбоку себя тяжёлую, тусклого олова кружку и, не спуская глаз с Усти, стал глотать остывший чай. Слева за её спиной тяжело дышал Василий. Глядя мимо Семёна на Василия, Устя напряглась, убрала руки за спину и, взвизгнув, отдёрнула их от раскалённой печи.

Как от выстрела, ударившего внезапно, Семён отпрянул, развернулся к Василию и с ходу наотмашь саданул его по скуле зажатой в руке кружкой. Василий охнул, свалился на Семёна и, поймав за шею, страшно давнул. Хряпнули под пальцами связки, затрепыхался Семён. Василий, выхакивая кровавые пузыри, оттолкнул его, сжал руками разрубленную скулу.

Роняя на рубаху изо рта розовые хлопья, Семён пятился к двери. Запнувшись об ушат, опрокинул его, поскользнулся, боднув головой косяк, рухнул у порожка, выгнувшись рыбиной, и затих.

Устя кошкой вскочила на нары, вжалась в угол. Изуродовав ногтями щёки, замерла с открытым ртом в безголосье. Василий раскачивался над столом, скорготал зубами.

– Очухайся мне-е, – хрипел он, – колодину к ноге приверчу, с ней в шурфе и подохнешь. – Ощупью пробрался к нарам, свалился на них, выстонал: – Дай тряпку, Устя, морду замотать…

Устя подождала, потом спрыгнула на пол, огляделась. Василий лежал ничком, не шевелился. Тогда она метнулась к порогу.

Алой клюквой цвела холщовая рубаха Семёна. Глядя на неё, Устя нахмурила брови, потом улыбнулась виновато, упала на колени и захватала ягодины, собирая их в горсть. Вдруг, счастливо хихикнув, она растопырила перепачканные пальцы, лизнула их, похвастала кому-то:

– Спела-то кака!

Вспрыгнула на ноги, сгребла в обе руки по пучку нащепанной Семёном лучины, подпалила их в печи. Хищно подмигивали со стола рассыпанные самородки. Устя показала им язык и, крутнувшись на ноге, выскользнула за дверь. Там привстала на носки, сунула огонь под крышу, припёрла дверь колом, отбежала.

Зверем, пойманным в сети, метался в прибрежных тальниках ветер, раскачивал гудящие ели, сеял с речки водяной мёрзлой пылью. Скоро ближние к зимовью лесины выхватило из темноты пламя. Оно длинно полоскалось из-под крыши, ревело. Где-то в чёрном урочище тревожно заухал на зарево филин, а у зимовья, выстелив по ветру космы, приплясывала, увёртываясь от искр, хохочущая Устя…

Старые охотники-эвенки сказывали, что много лет зимой и летом случалось видеть им по угрюмому ключу мелькающую в зарослях кедрового лапника косматую ведьму. Как выживала она – бог знает.

Глубинка

Повесть

Глава 1

От голода Котьку подташнивало. Он остановился, сдвинул с плеч верёвочные лямки, свалил мешок на льдину, боком вмёрзшую в реку Амур, рухнул на него. Обутые в ичиги ноги дрожали, поселковые огоньки за оснеженной ширью реки двоились, пропадали надолго. Снял рукавичку и потной от слабости рукой стащил шапку. Ветер хиус скоро опалил затылок, схватил волосы ледком, закучерявил. Они захрустели под ладонью, и пришлось снова натянуть шапку, поднять короткий воротник телогрейки. Волосы тут же оттаяли, и по шее, до желобка по спине, поползла ознобная струйка.

«Торосистый нынче Амур, – думал Котька, глядя на льдины, так и этак впаянные в него, остро поблескивающие сколами. – На коньках не погоняешь».

Он сидел лицом к устью протоки. В двух километрах отсюда она впадала в Амур, а там, на другом берегу Амура, лежала чужая сторона – Маньчжурия. Там притаилась японская Квантунская армия. Как всякий пограничный мальчишка, Котька знал об этом. Ночами над той стороной часто вспухали разноцветные ракеты, дробили темноту. Тогда Амур просматривался на всю широту, и по нему, чёрному, извивались огненные змеи, доносилось многоголосое, ликующее «Банзай!». Так было летом, когда немцы ещё рвались к Москве. Теперь, зимой, та сторона утихла, затаилась, но эта тишина и затаённость угнетали больше, чем недавние фейерверки.

«Может, ползут сейчас по льду в маскхалатах», – подумал Котька, но даже не пошевелился: всякий день ждали нападения японцев, привыкли, а привычка притупила страх, хотя он и жил внутри, мозжил. Котька смотрел на поселковые огоньки за протокой. Они подмигивали дружески, успокаивали. И хотя лихота еще теснила грудь, он заторопился к дому. Устойчивый ветер сменился порывистым ветерком, погнал позёмку. Пропотевшая телогрейка залубенела и теперь, придавленная к спине мешком, сильно холодила. В позёмке путь угадывался с трудом, Котька спотыкался, падал, один раз долго нашаривал в снегу выпавший кусок сала, нашёл и больше не прятал за пазуху, нёс в руке…

За трёхкилограммовый кулёк фабричной дроби и пачку дымного пороха деревенский родственник насыпал Котьке ведро муки. Перед этим он долго вертел в исполосованных дратвой руках скользкую, опарафиненную пачку с нарисованным на ней синим токующим глухарём, сам прищёлкивал языком, как глухарь. Котька боялся, что он откажется от пороха, возьмёт только дробь и тогда выручка от обмена будет маленькой. Боялся и мял на коленях льняной выстиранный мешок, вроде показывая, что ничего другого в мешке нет, в то же время как бы поторапливая хозяина. Жена родственника молчала у печки, ждала, чем закончится обмен, шикала на галдящих детишек, плотно обсевших скоблёный стол. Ребятишки вертели ложками, выхватывали друг у друга ту, что поухватистее, и казалось, совсем не замечали Котьку. Он краем глаза поглядывал на них, совестился, что угадал не ко времени, ужинать помешал. Знал бы такое дело – потоптался б на улице, переждал, пока отсумерничают.

От русской печки волнами наплывала теплынь, в чугуне булькала картошка. Выплески скатывались по задымленнм бокам, шариками метались по раскалённой плите, шипели. В избе было парно и душно, окна потели, слезились. Лица ребятишек-погодков разглядеть было нельзя: керосиновая лампа, подвешенная к потолку, высвечивала лишь белокурые макушки и влажные от жары лбы.

Хозяин вышел в сенцы, вернулся с брезентовым ведром, полным сероватой муки. Котька торопливо распялил мешок, от печи подошла хозяйка, заботливо придержала край. Когда облачко мучной пыли осело в мешок, он бережно встряхнул его, завязал, подёргал лямки – надёжно ли. Уходить не спешил: уж очень скудно отоварил его хозяин. Порох да дробь стали редким товаром, тут как ни крути, а одного ведёрка мало.

Ребятишки за столом требовательно забрякали пустыми мисками. Хозяйка метнулась к ним, треснула одного, другого скользом по макушке, повернулась к мужу.

– Ну дак чо? – Она сложила на обвисшем животе длинные, трудом оттянутые руки, ждала, не прибавит ли сам ещё, самую малость. Ей было неловко: паренёк отмахал столько вёрст, надеялся на большее и ещё ждёт, мнётся, не уходит.

Котька понимал, о чём она думает, да прямо не говорит, мужа побаивается, пригорюнился, начал просовывать руки в лямки.

– Порох, паря, это того – давай, а дробь по зимней поре куда? – помогая ему устроить мешок, виноватясь оправдывался хозяин. – Батька-то почо картечи не прислал? Козульки по увалам попадаются, а чем их добудешь? Картечью! Не по сезону выходит, дробь-то, вот какая штуковина.

– Восподи Исусе! – сокрушённо вздохнула хозяйка, поправила на Котькиной шее шарф, обдёрнула полы телогрейки. – На ночь-то глядя вытуриваем, это чо такоечо. Вскружит на реке и попрёт скрозь границу, как Мунгалихин мальчонка. Ночуй у нас без греха.

Котька завилял головой, мол, дома беспокоится будут, лучше уж пойдёт. На лыжах быстро добежит.

– Оно и верно, потеряют. – Хозяин снова вышел в холодные сенцы, пошебаршил там и вернулся с куском жёлтого сала.

– На-ка, мать порадуй, оладьи будет на чём печь. Это прошлогоднее. Свинью нынче не резал, живьём в фонд поставок сдал. – Хозяин поднял ситцевую занавеску, клюнул носом в стеклину. – Нонче месячно, не вскружишь.

Котька упрятывал сало за пазуху торопливо, будто боялся, что хозяева передумают и отберут. Крупные кристаллы соли защёлкали по полу, он ичигом подмёл их к порогу, надел шапку, кивнул на прощанье и вышел в приотворённую родственником дверь.

– Поклон от нас всем, как водится, – выпроваживая его за калитку, наказал хозяин.

На улице Котька оглянулся на окна дома, представил, как ребятишки выуживают из чугуна парную картошку, хватают с тарелки ломти подмороженного сала, рвут острыми зубами. «Ла-адно, – усмехнулся он. – И у нас теперь сальцо есть. Вот оно, холодит брюхо, а картошка небось найдётся».

Лыж своих он не нашел. В сугробе, куда воткнул их и присыпал снегом, остался только отпечаток. Не иначе спёрли хозяйские ребятишки. Недаром плющили носы в окошках, пока он стучался у ворот, а старшенький, хитрован, выбегал позже на улицу, а как вернулся, воровато прошмыгнул мимо Котьки, на ходу застёгивая ширинку, дескать, приспичило, по нужде бегал.

– У-у, паразит! – ругнулся Котька, но возвращаться было неловко. Как докажешь, что тот вор? Никак, за руку не держал. Ещё и не поверят, что из-за лыж вернулся, подумают – на ужин ихний навяливается.

Что не пригласили поужинать, на это Котька почти не обижался: время такое, лишним куском не разбросишься, да и нет его, лишнего. Просто позавидовал – люди едят, а ему к своему столу ой-ёй-ёй сколько ещё топать. Подумал, и в животе его заныло, кто-то там тоненько заскулил, ворохнулся, аж подтошнило. Он сглотнул слюну, решил было: «Откушу от сала и буду сосать потихоньку всю дорогу». Но тут же прогнал эту задумку: дома ждут, тоже голодные, а он… И живо потрусил по своей лыжне, словно боялся, что соблазн нагонит его и не устоять будет.

Снег только кое-где по ложбинкам был рыхлым. Постоянные ветры намели белые барханы, намертво прикатали их. Бежалось легко, как по доброй дороге: ни сучка под ноги, ни колдобинки. Низкая пойма от самой деревни до Зеи была голой, лишь кое-где шелестели сухими бубенчиками рыжие островки вейника. Из одного такого свечой рванул вверх краснобровый фазан, напугал шумным взлётом. Котька растерянно проводил взглядом шилохвостого шумаря. Знал бы о фазаньей лунке-ночлежке – упал грудью, сцапал – и ка-акой подарок приволок бы домой.

…Незаметно позёмка поднялась до колен, потом до пояса. Разыгрывалась метель, но поселковые огоньки были пока видны, а над самим посёлком висел острый месяц, большой, яркий, отчего всё небо вокруг него виделось чёрным, и казалось – такой остроизогнутый, он обязательно перережет что-то, на чём подвешен, и упадёт, звонко расколется о лёд и станет светло, как днём, от ясных осколков. Котька шёл, натыкался на торосы и очень хотел, чтоб такое случилось скорее, сейчас.

– Сынка-а! – услышал он совсем рядом и поддал на голос. Мело вовсю. Даже другой берег – яр – теперь не проглядывался. Ногами узнал – стоит на взвозе, и тут из круговерти надвинулась фигура отца. Отец поставил в снег никчёмный в пургу фонарь «летучая мышь», быстро ощупал Котьку.

– Сыно-ок! Снегом-то как забило, ёс-кандос! Да чо молчишь, сынка?

– М-м, – промычал Котька сведёнными на ветру губами.

– Дай-ка котомку сниму! – кричал отец, тормоша Котьку. – Дурень я старый, ёс-кандос, послал парня, а чувствовал – будет пурга, эвон как поясницу ломило. Чуть не угробил мальчонку!

Котька лизнул языком по стылым губам, раздельно произнёс:

– При-шел, глав-ное.

– Пришел – главное! – обрадованно подхватил отец. – А я с работы – прямо сюда. Петляю по угору, ищу тебя, а ты вот он, молодчина!

Когда поднялись по взвозу, отец спросил:

– А лыжи, сынка, переломал, чо ли?

– В деревне стащили. Мальчишки какие-то.

– Вот сукины дети! – выругался отец, но как-то беззлобно, рад был, что Котька вот он, живой, здоровый.

Едва переступив порог дома, отец весело оповестил:

– Встречай, мать! Снабженец наш вернулся.

Всегда сдержанная на ласку, мать и теперь не выказала радости. Только наладилась было и тут же пропала неумелая улыбка. Одни глаза на парализованном малоподвижном лице потеплели, стали бархатистыми. После пережитой в тридцать третьем году тяжелой голодухи Устинья Егоровна из неуёмной певуньи-плясуньи превратилась в хмурую, замкнутую. И если позже, после крутых лет, и перепадала радость, она, как и теперь, едва налаживала улыбку, но сразу гасила её, будто своей весёлостью боялась навлечь беду и на сейчас и на потом.

Отец стащил с Котьки телогрейку, усадил за стол поближе к печи, потом разделся сам. Мать поставила на столешницу миску овсяной болтушки, рядом на дощечку положила кусочек хлеба. Тяжелого, мокро отсвечивающего по ножевому срезу, совсем без ноздринок.

– Горячая, не обожгись. – Подала ложку и отошла к отцу посмотреть, что там в мешке. Котька принялся за болтушку, съел её, согрелся. Останней корочкой от хлеба прошёлся по миске, собрал клейкую жижицу, сунул корку за щеку. Знал, если сразу не проглотить, а сосать как леденец, можно долго удержать во рту вкус хлеба.

Отец с матерью сидели на лавке, у ног их лежал мешок с мукой и сверху жёлтый кусок сала. Дым от отцовской самокрутки слоился по кухне, лип к окну, подёрнутому морозным узором, сквозь который сквозили налепленные крест-накрест бумажные полоски. Закрестить окна заставили ещё летом на случай военных действий с Японией. Считалось, стёкла от взрывов хоть и полопаются, но не вылетят.

Отец курил, отмахивая дым широкой, в трещинах, ладонью. Работал он плотником. На морозе без рукавиц тесать брёвна несладко, а в них неудобно: топорище юлит, обтёс идёт неровный, а Осип Иванович по плотницкому делу был строг. Ни себе, ни другим халтуры не спускал. Поэтому работал без рукавиц на самой лютой стуже. Задубели руки, их раскололо трещинами, смотреть – всяких чувств лишены, а проведёт ладонью по поделке, любую выбоинку, шероховатинку отметит. С гордостью говаривал: «Деды наши одним топориком Русь обстраивали, артисты в своём деле были. Топор, Костя, он такой инструмент, хоть на что гож – и ворога отвадить, и хоромы сладить». Ложки своим лёгким, звонким вырезывал – глянуть любо-дорого.

От тепла и еды Котьку разморило. Осоловело, будто из тумана, глядел он на синие полоски, наблюдал, как лёд подтаивает, стекает с оконных стёкол на облупленный подоконник, впитывается тряпичной ленточкой и с неё шлёпает каплями в подвешенную на гвозде бутылку. Подумал: ночью польёт через край, полная почти. Снял с гвоздя, понёс к помойному ведру под умывальником. За его кудрявой головой завихрился табачный дым.

– Фёдор-то промышляет кого? – спросил отец, но сам же засомневался. – Нет, однако. Теперь в колхозах мантулят без продыху, некогда ружьишко в руках подержать.

– Сказывал, коз по увалам много, – булькая над ведром из бутылки, ответил Котька. – Картечи просил.

– Картечи можно отлить, свинец есть. – Отец поднял глаза к потолку. – А козы должны быть, куда им деться? Бывало, ветерок потянет, а лист на орешнике сухой, шумит… Вот так, как до тебя на выстрел подходил к имя – не чуют. Сейчас бы самый раз в сопки сбегать, да кто отпустит.

Котька повесил бутылку на место, спросил:

– Нелька где?

– С Катюшей в клуб ушла сестричка, куда ж ещё? – ответила Устинья Егоровна. – Снеси, отец, мучку в кладовку, а сало в ящик, да крышкой накрой. Мышей, холера их возьми, развелось. Хоть бы плашки насторожили, придавили бы.

– Пусть живут, – усмехнулся отец. – Грызть им нечего, тоже бедуют.

Он начал увязывать мешок. Мать трудно поднялась со скамьи, взяла со стола миску, окунула в тазик с тёплой водой.

– Легко мыть стало. Ополоснула – и чистая, ни жиринки, – хмуро пошутила она, пряча посудину в настенный шкафчик. – А ты куда засобирался, Котька? Поздно в клуб-то. Намёрзся, едва отдышался, а уж бежит, как саврасый без узды, – выговаривала она, устраиваясь с прялкой к керосиновой лампе. На затемнённом затылке тускло замерцала алюминиевая гребёнка, воткнутая в худенькую шишку. – На улку выглянуть боязно, пурга.

Котька в пальтишке, купленном перед самой войной, обиженно присел под вешалкой. Отец подмигнул ему, дескать, делать нечего, сиди дома. Он поднял с пола мешок, коленом толкнул дверь – и как растворился в клубах пара, залетевшего в кухню вместе со снегом.

Мать левой рукой пощипывала кудель, в пальцах правой крутилось веретено, стукало о дно подставленной кастрюльки. Устинья Егоровна готовила посылку для фронта. Вязала из овечьей шерсти подшлемники, варежки, носки, сдавала на приёмный пункт, вкладывала в варежку письмецо с кривыми параличными буковками и надеялась – сыновьям достанется её вязание. Сергей со старшим Константином были на фронте с первых выстрелов, от самой границы ломали войну. Письма от них шли не поймёшь из каких мест: литер да номер полевой почты. Гадай, где эта почта. Одно распознавала безошибочно – от кого письмо. Сергеевы – аккуратные, треугольнички чистенькие, на самолёте воюет. Костины – те в мазуте выпачканы, мятые. Понятное дело – танкист старший Константин.

Угораздило Костроминых назвать сыновей одинаковыми именами. Посторонние удивлялись, а родных и знакомых эта история давно смешить перестала. А получилось вот что: Осип Иванович на радостях, что последышем в семье народился парнишка, опора на старость, загулял на неделю. Мать в это время придумала последышу имя Вениамин. Уж очень интеллигентно на слух выходило, и к тому же во всём посёлке такого имени ни у кого не было. Отец нехотя согласился, а когда с похмелья пришел в сельсовет, не смог вспомнить мудрёного имени, назвал и младшего Константином.

Устинья Егоровна стыдила-корила муженька, но не идти же в сельсовет документы переделывать: и волокита и стыдоба. Года четыре мать гнула своё – окликала мальчонку Венькой, а отец – Котькой. Совсем было задёргали парнишку, сдалась мать. Так и остались в семье Костя-большой и Костя-маленький – Котька.

Сидел Котька под вешалкой и думал: хорошо бы сейчас в клуб махануть, на Ваньку Удодова глянуть. Уж он-то там околачивается, Вику подкарауливает, чтоб навялиться до дому проводить. Вика совсем на поселковых девчонок не походит, и говорит чудно, что не слово – будь добр, пожалуйста. Верить ей, так есть на свете янтарные дворцы, фонтаны-обливашки в виде деревьев или ещё диковины – мосты разъезжаются. Опоздал домой и жди до утра всю ночь. Да и ночей настоящих нет, белые они, читать можно. Вика к тётке на Амур из Ленинграда эвакуировалась. Худенькая, косточки выпирают, и личико стеаринового просвета. Совсем как мотылёк-подёнок, которого и в руки взять боязно: дыхни – сомнётся А Ванька вокруг неё гусём вышагивает, вяжется, бугай, жениться небось хочет. А что ему? Паспорт уж год как получил, а всё седьмой класс не осилит. Котьке шестнадцать еще только через два года будет, а догнал его, второгодника. Теперь за одной партой сидят.

Вернулся отец, за ним из клубов пара возник бородатый, в козьей дохе, подпоясанный алым кушаком, хромой батька Ваньки Удодова, Филипп Семёнович.

– Здорово были, Устинюшка! – прокуренно забухтел он, охлопывая катанки рукавицами-мохнатушками. Сосульки на усах его тоненько брякнули, он ухватил их в горсть и, оттаивая, медленно потащил вниз, бросил в жестяное корытце умывальника. Они и там брякнули, провалились в дыру, загремели в ведре.

– Здравствуй, Филипп, здравствуй, – кивала Устинья Егоровна. – Разболокайся, окуржевел весь.

– Знатный мороз приударил к ночи изо всей мочи, – складно и весело доложил Удодов. – Такой буран низовой, спасу нет, а небушко вызвездило, аж жуть берёт, какая люминация.

– Дак долго нонче морозу путнего не было, – поддержала разговор Устинья Егоровна. – Зима не зима. Пыжилась-пыжилась, вот и завернула.

– Во-во! – затряс головой Удодов. – Первые-то заснеги в ноябре пали, обнадёжили только, а таперича скоро Новый год, а там Рождество. По всем статьям пора. Зима, она своё возьмёт… Сёдни утресь кобыле ноздри проминать выбегал. Весь храп лёдом забило, одним ротом сопела, как не задохлась. По стратегии такой рыловорот туды бы, на фронт, гитлерцам сопли к пузу признобить.

Он достал из-за пазухи кисет, и они с Осипом Ивановичем зашелестели бумагой, сыпя на неё бурое крошево самосада. Удодовский табак злой, не всякий закурит и не закашляется. Осип Иванович, зная это, свернул тоненькую, опасливую, но всё равно захакал, сел на место и начал пальцами промакивать глаза.

– Это ещё чо табачок, так себе, пучеглазка, – посмеялся Удодов. – Вот прошлого году был, тот форменный вырви глаз.

– Как ты глотаешь такую беду, – заворчала Устинья Егоровна, но перебираться с прялкой в другую комнату не спешила. Филипп Семёнович Удодов, по прозвищу Дымокур, просто от нечего делать не придёт.

Дымокур снял барсучью шапку с торчащим вперёд лаковым козырьком от фуражки – приспособление, им изобретённое, подал Устинье Егоровне лохматый малахай и поплыл скуластым лицом в довольной улыбке. Любил, когда ругают его табак.

– Гостевать долго время нету. Я на мигу одну заскочил, – уверил Дымокур, надёжно устраиваясь на скамейке.

– Редко видеться стали, Филипп, посиди, – попросил Осип Иванович, стараясь отгадать, с чем таким пожаловал на этот раз Удодов. Знал он его давно, с молодости. Годы смахнули с головы чуб, когда-то вившийся из-под казацкой фуражки с околышем, а чудаковатинки так и не убавили и костей на язык, по выражению его жены Любавы, не наростили.

– Ну, чо, Филипп, упёрлись наши насмерть? Столица ведь, а? – Осип Иванович уставился на Дымокура.

Тот сложил на коленях неспокойные руки, зачмокал, раскуривая самокрутку, молчал, сопя волосатыми ноздрями. Так и чудилось: что скажет, так оно и случится. Осип Иванович тянул из ворота сатиновой рубахи худую кадыкастую шею, ждал, но не дождался ответа. Заговорил сам:

– Упё-ёрлись! Сколько же можно пятиться? Некуда больше! Эвон! – кивнул на стену. На ней висела карта СССР, густо утыканная по линии фронтов самодельными красными и синими флажками. Осип Иванович прошелся пальцами по красным, каждый придавил, будто приказал – стоять и ни с места! Флажки кольцом подступили к алой башне Кремля с надписью: «Москва». Осип Иванович отвернулся от карты к Удодову. Тот опустил глаза, вздохнул.

Дымокур кашлянул в кулак и как о решенном деле высказался:

– Ни сёдня-завтра Москву сдадим.

Осип Иванович отшатнулся от него, как от огня.

– Сду-урел! – выдохнул он, и на обветренном лице запрыгали желваки. Он вновь пробежал пальцами по красным флажкам карты, всаживая их донельзя. – Всё! Предел!

Дымокур с сочувствием, как посвящённый на не ведающего большой тайны, смотрел на него.

– Ты, Оха, стратегию ни хрена не понимашь. – Он поморгал на карту. – Наполеёна припомни.

– Ну, припомнил, и что?

– А то, что и над Гитлером ту же комбинацию проделают. Народ весь как есть уйдёт, магазины повывезут. Тоже с дровами, топливом всяким, ни оставят ни полена, ни хрена, кумекаешь? А оголодают они, ознобятся, – вша заест, тиф начнёт косить. По стратегии.

– А чё имя в Москве рассиживаться, вшу кормить да с голоду пухнуть? Как же! – кричал Осип Иванович, посверкивая мокрыми от обиды глазами – Они дальше попрут без остановки! На Урал! Тогда им полный разгул!

– А не попрут! – Дымокур многозначительно подмигнул, выдержал паузу. – Не попрут, в этом-то и сплошной секрет. Дальше имя заслон кутузовский выставят, будьте любезные. Сидите, голодуйте, хотите – сами себя ешьте. Кто вживе останется, тот, значит, в плен советский шагом марш. Понял теперь стратегию?

– Всё это хреновина твоя, а не стратегия! На кой пёс за Москвой его ставить, твой заслон! Вот он, стоит уже. – Осип Иванович с треском провёл ногтем по карте, надвинулся на Дымокура. – Москву сдавать не сметь, Филипп! Вот он, япошка, только того и ждёт, сразу попрёт на нас, это всякому ваньке-китайцу известно. Ведь понимаешь, а чего выдумываешь? Сдадут… Вот сдадут тебя за болтовню на казённый харч, чтоб на вошь не надеялся!

– Не шуми, Оха, правда твоя. Я ведь зачем всё такое наворачиваю?.. Чтоб сглазу не случилось, чтоб стояли насмерть без помешки. Стратегия умственная, как не понимаешь?

Довольный Дымокур решил перекурить этот больной разговор. Оторвал клок газетки, зажал в губах и стал разворачивать кишку кожаного кисета.

Спор Котька слушал, стеснив дыхание. И только теперь, когда отец категорически отвёл от Москвы беду, он расслабился, пересел на порожек и откинул голову на косяк. Мать за прялкой потупилась, сидела, мёртво опустив руки, будто отодвинулась от жизни. С пальца свисал оборванный конец пряжи, веретено острым концом смирно торчало из кастрюльки.

Осип Иванович взял у Дымокура кисет, начал готовить «козью ножку». Пальцы его подрагивали.

– Стратег, язви его, выискался. Прямо вылитый маршал Будённый, а не Удодов, ёс-кандос, сидит тут, покуривает. Ты газеты не только раскуривай, а и почитывай иногда. Радио слушай, не паникуй.

Филипп Семёнович согласно кивал, видно было, сам на сто рядов передумал то же, а что сомнительное ввернул, так это нарочно, чтоб выслушать обратное и душой успокоиться.

– Ты, Оха, грамотный, всё верно обозначаешь. И немцу холку намнём. Я своим на фронт так и написал: «Сукины вы сыны, Паха с Яхой, раз пятитесь. Боевой орден позорите, что семейству удодовскому назначен!» – Дымокур поднял глаза на карту. – Видать, пробрало, упёрлись как следоват.

– Я сынов не стыдил! – жестко сказал Осип Иванович. – Ведь он, подлец, всю Европу на нас толкнул, на сынов наших. А ты – орден, так вас и разэтак, сукины сыны…

Орденом боевого Красного Знамени, о котором упомянул Филипп Семёнович, был награждён брат его за штурм Июнь-Кораня, по иному – Волочаевки. Брат поднял залегших под огнём на голом поле бойцов, первым ворвался на вершину сопки. Изувеченный в этом бою японской гранатой, он прожил мало. Филипп рассудил так: раз оба в одном бою были рядом, к тому же и сам получил ранение в ногу, значит, право на орден имеет. И стал привинчивать его к пиджаку. Его слегка стыдили, посмеивались, а изъять орден никак было нельзя: выдан с правом хранения в семье. Отступились от Удодова: партизанил, ранен, ну и ладно, пусть носит на здоровье. Орден красивый, что его от народа прятать?

Старики выговорились, сидели молча. Вкрадчиво постукивали настенные ходики, туда-сюда бегали глаза на морде нарисованной поверх циферблата кошки. В доме было тихо и оттого тревожно.

– От твоих ребят письма исправно ходют? – наслюнив языком самокрутку, спросил Дымокур. Осип Иванович, втягивая щёки, раскуривал свою «козью ножку», что-то мычал в ответ.

– Неделю уж нет, – тихо ответила за него Устинья Егоровна.

Осип Иванович тихонько сплюнул в ладонь крошки самосада, посмотрел на неё сквозь табачный дым.

– Напишут, мать. Сейчас им, поди, не до писем.

Не прерывая работы, мать смахнула со щеки слезу, тут же снова подхватила веретено, крутнула, вытягивая нить.

– Жалко Вальховскую. Одна радость была – Володя. – Устинья Егоровна тяжело вздохнула. – Бабку б ей какую подыскать, чтоб голову выправили, раз врачи не могут.

– Не-е. – Удодов прикрыл глаза, замотал головой. – Это ж каким снадобьем-лекарством память о Володьке из сердца вышибить? Да и грех это, из материнского-то. Вишь, какая выходит сплошная связь.

Устинья Егоровна щёпотью покидала на грудь крестики, шепнула: «Обнеси, Господи!». Котька удивлённо уставился на неё, знал по рассказам, как мать в тридцать втором, после смерти дочери от голода, все иконы выставила в чулан. Свекровь бросилась было вызволять святое семейство, но крепкая тогда ещё Устинья выперла её грудью из чулана, отрубила: «Нет никакого Спасителя, мамаша! Как не просили, а много он тебе и мне помог? Раз слепой да глухой, пусть в чулане сидит, глаза не мозолит».

Не знал Котька другого: как только остановили немцев под Москвой, Устинья Егоровна и все поселковые старухи толпой двинулись к бывшему священнику, теперь фотографу, загребли с собой и отслужил он по всем правилам молебен во славу русского оружия на паперти Спасской церкви, занятой под нужды спичечной фабрики.

И снова старики молчали, но видно было – думают они об одном. То Удодов, то Осип Иванович бросит короткий взгляд на карту, словно проверяет – на месте ли красные флажки, не изменилось ли чего в их извилистом строе.

– Да-а, механики у него – жуткое дело сколько! – с завистью проговорил Удодов, обряжая в это «его» всех немцев с их Гитлером и со всеми союзниками.

– Долго готовился, подлец, накопил, – сквозь зубы подтвердил Осип Иванович.

Дымокур матюгнулся, покосился на Котьку, дескать, чего сидишь, уши развесил, поговорить путём нельзя. Вытягивая ногу, пробороздил катанком по полу, сунул было руку в карман за кисетом, но передумал: в кухне накурено, хоть коромысло вешай.

– Слыхал небось, что утром репродуктор сказывал? – Он поднял палец, погрозил кому-то там, наверху. – За единый день только еропланов ихних сшибли девяносто штук! Мать честная, это чё же там деется страшное…

Дымокур вспомнил, что Серёга Костромин как раз на самолётах воюет, но как перевести разговор, не знал, а сделать это как-то половчее надо было.

– Или вот танков тыщу наворочали. Эт-та сколько жалеза надо…

И снова запнулся, закрутил лысиной, казня себя, что совсем не то брякает. Ведь большой Костя танкист.

Осип Иванович с укором глядел на Удодова. Ведь знает же, что и сводки Совинформбюро Осип Иванович слушает, прикрутив штырёк до самой ничтожной слышимости, а на просьбу жены включить погромче отвечает: радио испорчено, барахлит. Устинья Егоровна слушала его и горестно кивала, знала – врёт как сивый мерин, её жалеет. Рассматривала флажки, когда он отлучался, знала – флажки переставляет точно.

– Я к вам чо забежал-то. А вот чо, – начал наконец о деле Удодов. – Мне от фабрики поручили создать типа артели охотничьей. Чтоб, это самое, мясцо в столовой было, рабочих посытнее кормить. Просили кандитуры назвать, а каво? Воюют кандитуры. Вот ты да я – и все охотники. А чо? Стрелок ты добрый, ноги ещё носят. Вот и сыты будем, и пьяны, и нос в табаке. Однако… Есть одна закавыка.

Он кивнул на Котьку, дескать, пусть бы шёл куда, раз собрался. Не для ушей ребячьих разговор будет. Осип Иванович засуетился, молодо завзблескивали глаза, даже спину распрямил. Устинья Егоровна оставила прялку и так смотрела на него, будто крикнуть готовилась, мол, что ты, отец, соглашайся скорее, ведь дело-то какое подворачивается, счастьем назвать мало.

– Пойду, Нелю встречу, – буркнул Костя, хотя уходить не хотелось, зудило узнать, что там у них за разговор пойдёт про охоту.

Метель разгуливала вовсю. Ветер подхватывал снег, завинчивал белыми столбами, и столбы шарахались вдоль улицы, расшибались о заплоты, белой пылью уносились в темень переулков. Обмёрзшие окна домов оранжевыми лафтаками сквозили в снежной кутерьме. Ветер затолкал Котьку за угол дома, и он прижался спиной к толстенному тополю, решил в затишке подождать, всё равно кино, наверное, кончилось и народ начнёт разбегаться по домам. За стволом не дуло, не секло снегом. Спиной чувствуя бугристую кору тополя, вспомнил, как стоял тут осенью, совсем недавно, а кажется, давным-давно.

В тот день буханье оркестра свалилось с горы на берег Амура, насторожило рыбачивших парнишек. Они тянули шеи и удивлёнными глазами бегали по угору. Кто-то свистнул, и все дружно сорвались с мест. Пузыря рубашонками, обгоняя друг друга, весёлой стайкой ворвались в посёлок. Народу, всё больше женщин, высыпало на главную улицу непривычно много. В мирные-то дни духовая музыка была в диковину, а теперь… И хлынул народ узнать, по какому случаю торжество. Кто кричал: «Конец войне!», кто: «Перемирие!», другие, наоборот: «Американцы второй фронт открыли».

Гром оркестра наплывал, глушил выкрики. Подскочил Ванька Удодов, проорал в самое ухо:

– Ты понял цё? Сталин вызвал Гитлера на кулачки, чтоб кто кого, и баста! Да ка-а-ак взглиздил в косицу. И уби-и-ил! А фрицы струхнули без хюрера и в Германию упендюрили! Моряки в город идут, парад будет!

– Ура-а! – вопил Котька, глядя на дорогу, что вела с базы Краснознамённой Амурской флотилии в их посёлок, дальше – к товарной станции у железнодорожного моста и ещё дальше – в город. Чёрный поток медленно сплывал с пологой горы. Весело взблескивало, гремело и ухало в голове потока. Красным и сине-белым рябило над бескозырками от развёрнутых на ветру знамён. Голова колонны – по четверо в ряд – уже шагала поселковой улицей, а хвост её всё ещё был откинут за гору.

Матросы шли в бушлатах, винтовки несли дулами вниз, широкие клёши мели дорогу, ленты бескозырок траурными концами захлёстывали суровые лица. Нестройный их хор вторил оркестру:

Даль-не-восточная,

Смелее в бой!

Красно-зна-мённая,

Даёшь отпор —

требовали матросы. Сквозь многоголосый рёв еле-еле пробивались испуганные охи мощного барабана. На забор за спиной Котьки взлетел радужнопёрый петух Матрёны Скоровой, соседки Костроминых, отчаянный горлопан и топтун. Ошалело дёргая выщипанной шеей, он широко распахивал желтый клюв, но крика его не было слышно, только маячил острый язычок да от натуги накатывали на глаза голубые веки.

Над колонной неподвижно висела красноватая пыль, над ней далеко и редко стыли в тихом осеннем небе серебристо-зелёные колбасы аэростатов. Даже голуби не кувыркались над посёлком, а стайки воробьёв серыми комочками жались по карнизам. Впереди оркестра метался вислоухий неместный щенок, потом отпрыгнул на обочину, сел на обрубленный хвост и вытянул вверх беззвучную морду.

– Глянь! – подтолкнул Ванька. – Вика с тёткой идёт!

Марина Вальховская семенила сбоку колонны, ухватив рукой полу бушлата молоденького матроса. На одном плече матрос нёс винтовку, на другом висела гитара. Это был Володя, сын Марины Петровны, год назад призванный на службу. Вика приехала недавно и видела двоюродного брата впервые. Она забегала так, чтоб рассмотреть его получше, что-то кричала ему. Володя растерянно улыбался сестре, мягонько отдирал руку матери от полы бушлата, сам косился на политрука. Тот бежал вдоль колонны, отсекая от уставной стены чёрных бушлатов женские душегрейки, платки, береты. Внезапно оркестр смолк, и голос политрука, настроенный на перекрик грома, прозвучал пронзительно-строго: «…оинская часть вам не табор!»

Политрук нёсся в хвост колонны, то и дело отмахивая на спину новенькую планшетку. Она упрямо сползала вперёд, била его по коленкам. Низко подвешенный сзади наган болтался за ним на отлёте. Политрук устал, из-под фуражки с золотым крабом тёк по лбу пот, топил озабоченные непорядком глаза.

– Граждане! – призывал он. – Военнослужащие напишут вам с места! Какие разговоры в походном строю, не положено!

Разваливая по сторонам клубы пыли, сбоку колонны юркнула чёрная «эмка», остановилась. Пожилой моряк с лесенкой золотых шевронов на рукаве кителя крикнул:

– Младший политрук! – и подбежавшему политруку тихо, вразумляюще: – Ну что вы так-то? База и посёлок соседствуют, вот и завели невест, жён, вот и провожают, и правильно делают. По жизни всё правильно, поняли?

Усталый политрук козырнул, проводил «эмку» повеселевшими глазами, и сразу стал как все тут – свой, дорогой. Почувствовав перемену к нему в настроении окружающих, голосом, освобождённым от уставных нот, разрешил:

– Провожай, но не втискивайся в строй, гражданочки! – И чуть построжав: – Ждите со скорой победой! Папаши, не посрамим ваших заслуженных седин!..

И зашагал широко и вольно в ногу с колонной.

Рядом с Котькой под тополем скопилось много народа. Старухи крестили проходящие враскачку шеренги, деды курили, хмуро глядели из-под козырьков, будто сравнивали войско с тем, другим, давним, в котором сами шагали вот так же когда-то. Приписная к военкоматам молодёжь перемигивалась, подталкивала друг друга локтями. Уж не было разговоров о конце войны, о параде. Они поначалу выплеснулись, ликуя, но быстро сникли и завяли, как вянет трава, выползшая не в пору по ранней весне, по неверному еще теплу.

Не скоро хвост колонны пропылил посёлком, втягиваясь на исполосованную рельсами, пропахшую мазутом и освистанную паровозами сортировочную. Котька сунул удочки под крыльцо, влетел в пустую избу, плюхнул связку чебаков в тазик с водой и бросился догонять мальчишечью ораву. Парнишки пристраивались к матросам, усердно подбирали ногу, кое-кто форсил в бескозырке – матросы на ходу набрасывали их на выгоревшие от солнца головы ребятам, как бы приравнивая их к себе.

Бригада рассаживалась по теплушкам. Вдоль вагонов бегали, хлопая клёшами, плечистые военморы, на манер революционных моряков перепоясанные пулемётными лентами. Из вагона-камбуза кок в белом колпаке и переднике раздавал старшинам лужёные бачки.

– За обедом на следующей станции, – каждому наказывал он и бросал в бачок поварёшку.

Сновали улыбчивые медсёстры в синих беретах на кудряшках, в облегающих, будто приутюженных к телу, юбках и синих форменках. Сбоку у них болтались тугие брезентовые сумки с кровавыми крестами в белом круге. Огромный старшина с нашивками комендора выкрикивал из теплушки:

– Первая часть Лунёва!.. Где Лунёв?

– На бранавахте Лунёв!

– У него на шее подружка якорем!

Матросы смеялись. Комендор сдвинул бескозырку с огненного чуба на печальные глаза:

– Добро. Подменяет вахта Климшина. Где Климшин?

– Есть!..

С крыши вагона заиграл горнист. Ребятишки пялили на него завистливые глаза, шушукались. Юнга-горнист был одного с ними возраста, но шёл со взрослыми на настоящую войну в ладно подогнанной форме, с маленькой кобурой на флотском ремне. Он был для них мечтой недосягаемой, героем был.

Увидев в толпе Котьку, Ванька Удодов пробрался к нему, заорал, растягивая ворот рубахи:

– Вида-ал?

Заветная, сине-белыми полосками скалилась из прорехи флотская тельняшка. Удод успел, выцыганил её у кого-то, напялил и ошалел от счастья. Откуда-то вывернулся тщедушный Вася Ходя и тоже завистливо вытаращился на полоски.

– Не чухайтесь, ребя! – Удод притянул их головы к своей. – У кого дома водка есть или какая бражка – тащите. Флотские за четушку ремень с бляхой отвалят или тельняху. Беги, Ходя, не стой. От твоего батьки остался чан с самогонкой, в подполье зарыт, я знаю. Ташши, потом с тобой расшитаемся. И ты беги, Котька.

Васька Чи Фу, по прозвищу Ходя, боготворил Удода, всюду шлялся за ним, хоть и получал от него всевозможные обидные клички и на всякую откликался с готовностью. Может, потому они не прилипали к нему надолго. Мать у него русская, а отец – кореец-зеленщик. Самые ранние огурцы и редиски были у Чи Фу. Отец с корзиной на прямом коромысле вечно раскачивался тощей фигурой по улицам, нараспев предлагая отборный товар. Поселковые плохо покупали его овощи, хотя и стоили они грош. Знали, от каких-таких удобрений редиска на грядках прёт в кулак, а огурцы в скалку. Поэтому старик слонялся по городу или по базе флота, где всё шло нарасхват. С началом войны зеленщика куда-то увезли. Васька остался с матерью. Из Чи Фу он стал Чифуновым, вполне русским, хотя русские слова упорно коверкал по-отцовски.

И сейчас на приказание Удода он с готовностью задёргал головой.

– Чичаза моя скоро! – пообещал он, посверкивая плоскими, косо отчёркнутыми к вискам глазками, и сорвался с места. Котька приударил следом и вскоре взлетел на ступени высокого крыльца, рванул дверь. К нему, заполошно прыгнувшему в избу, повернулось испуганно несколько старух, сидящих за кухонным столом. Они собрались у Устиньи Егоровны пошвыркать чаёк, пошептаться. Всякая принесла с собой в платочке сахарку, кусочек хлебца, а кто и чаю щёпоть. В каком теперь дому попотчуют, как прежде, «чем Бог послал»? А со своим – хозяйке не в тягость, подавай кипяток и – полное удовольствие.

– Каво стряслось? – Мать привстала с табуретки, пытливо вглядываясь в потное лицо Котьки. А он завороженно смотрел на стол. На нём стояла четвертинка водки, заткнутая газетным катышком. Старухи выставили её для поддержания обычая. Пускай не родные сыны прошли посёлком на фронт, всё равно там своим поможет и убережёт соблюдённый матерями обычай – провожать в путь-дорогу горькой чарочкой. И стояла четвертинка распочатой в окружении гранёных стопочек старого стекла с радужной побежалостью, обещанием свидания светилась.

– Отдадут, не отдадут? – гадал Котька, оглядывая старух, и не удивился, увидев среди них соседку Матрёну Скорову, большую ругательницу, вечно враждующую со всеми – вместе с войной утихла всякая вражда и ссоры.

– Ты чё такой? – тихо спросила Устинья Егоровна, и Котька понял – бежал зря.

– Четушку надо, – сказал он, опустив голову. – Флотские за неё тельняшку дадут.

Всё поняли старухи. Лица их вытянулись, стали суровыми, точь-в-точь как на тех иконах, что видел Котька в притворе бывшей церкви. Сваленные в угол, иконы строго смотрели из полутьмы на мальчишек и не то грозили сложенными пальцами, не то просили: «Тиш-ше». Такие же лица были теперь и у поселковых старух.

– Ах ты, Господи! – Устинья Егоровна колыхнула руками, пальцы её смяли, зажамкали фартук, быстро закарабкались по груди и замерли у горла.

– Чё удумал-то, окаянная твоя душа? – каким-то дальним голосом, севшим до шёпота от стыда, выговорила она и обронила подол фартука. – Парни на зиму глядя воевать идут, а ты…

Мать захватала со стола стопочки и под одобрительный гомонок старух начала сливать их тряской рукой в четвертинку.

– Ты имя просто так поднеси. – Она протянула посудинку. – А то грех-то какой удумал, идол такой, гре-ех!

– Оборони Бог! – закрестились старухи.

Устинья Егоровна подтолкнула сникшего Котьку к двери.

– Беги, поднеси на дорожку, да ещё поклонись имя.

Старухи за столом чинно закивали. Котька выбежал из дома. Вслед ему донеслось:

– Попробуй заявись в зебре, отец тебя!..

Эшелон отходил. На путях не было ни одного матроса. Откатив в стороны тяжелые створки теплушек, они густо стояли в проёмах, висели на заградительных брусьях, трясли протянутые к ним руки, тискали растрёпанные головы девушек, целовали в зарёванные глаза, деланно смеялись, громко и невпопад. Уши девчонок были зажаты жениховыми ладонями, они ничего толком не слышали, но тоже улыбались опухшими губами, выкрикивали что-то своё.

Свесив из теплушки ноги, чернявый матрос рвал на коленях старенькую гармошку-хромку, серьёзно орал в лицо окаменевшей подруге:

Не ревнуй ты, дорогая,

Ревновать неловко!

У меня теперь милая —

Меткая винтовка!

Взвизгивала, хрюкала гармошка, малиново выпячивая ребристый бок. Топталась у теплушки весёлая вдовушка Катя Поцелуева.

– Куда вы, мальчишечки? – озорно кричала она. – Оборону от япошек мы тут держать станем, бабы, что ли?

И сыпанула стёсаными каблуками туфель по утрамбованному, заляпанному мазутом гравию дробь чечётки. Белые кисти камчатой шали припадочно хлестались на груди о чёрный бархат жилетки.

Пригревает солнце бок,

Разыгралось солнце.

Смотрят немцы на Восток,

Видно ждут японца.

Частила она, откинув голову и ладно пристроив голос к гармошке. Ноги выделывали такого чёрта, аж брызгали из-под каблуков камешки и пулями щелкали по рельсе.

Котька протискался к теплушке на огненный чуб. Старшина с нашивками комендора стоял, касаясь головой проёма, и хмуро смотрел вдаль поверх бескозырок. Никто не кричал ему последних напутствий, не обнимал.

– Дядя-а! – пробил сквозь гомон свой голос Котька. – Возьми на дорожку, мамка просила!.. Дядя-я!

Всполошно заголосил паровоз, эшелон дёрнулся, заклацал буферами, и людской рёв ударил прибоем. Котька пошёл рядом с теплушкой, натыкаясь на женщин, подныривая под руками.

– Это тебе, дядя-а! – вопил он, протягивая четвертинку. – Возвращайтесь скорее!

Комендор смотрел на него недоумённо, хмурил брови, ничего не разбирая из-за шума.

– Да что же вы, берите! – надрывался Котька. – Возвращайтесь, я вас встречать стану-у!..

Комендор потыкал пальцем в Котьку, потом себя в грудь и начал суматошно расталкивать флотских.

– Раздайся, братва! – сияя, требовал он. – Мой салажонок! Меня провожает!

Он дотронулся до четвертинки, взял и не глядя сунул её назад кому-то. Тут же стащил с головы бескозырку и завозился над ней.

– Братанам Серёже с Костей привет передайте! – прибавляя шагу за набирающей ход теплушкой, наказывал Котька, совсем не думая, знает матрос их или не знает. Раз на фронт едет – встретятся.

Комендор кивал огненной головой, потом протянул ему загорелую руку с синим накрапом татуировки. В пальцах его на ветру полоскалась чёрная ленточка.

– Держи, братка! – Он подмигнул мокрым глазом. – Большим вырастай, понял? Учись как следует, понял? Серёга, говоришь? Костя? Переда-ам!

Котька отставал. Уже издали донеслось:

– Носи и помни, братишка-а-а!

На фронт Котька провожал впервые. Братья призывались на службу до войны, и отъезд их был радостен. Теперь провожание было не то…

Всё дальше убегал эшелон, увозил чужого человека, а казалось, брата, большого и доброго, увозил. Сквозь слёзы глядел Котька на ленточку, читал золотом оттиснутые, чёткие, но ставшие расплывчатыми буквы:

– М-о-н-г-о-л, – шевелил он губами. – К-А-Ф.

«Мать поклониться велела!» – вспомнил только теперь и вслед последней теплушке, которую раскачивало и бросало на стыках, поклонился поясно раз, другой, неумело и быстро.

– Цё, наколол тебя флотский? – коршуном налетел Ванька Удодов. – Я же ботал вам – мне несите. Я бы не продешевил, будь спок. А он бегит, бегит, суёт им на ходу, фраер. Радуйся, что хоть ленту отвалили, а могли бы во-о! Глянь, мне за так дали, уметь надо, рохля.

Ванька выпятил пузо, опоясанное чёрным ремнём с латунной якористой бляхой. И столько было в глазах и позе Удода презрения к нему, рохле, что Котька, не думая, что с ним сделает Ванька, ударил его в лоб. Удод попятился и, не успев разозлиться, удивлённо смотрел на маленького ростом Котьку.

– Ты цё, шпана, сдурел? – цедил он сквозь зубы. – Я вам советую бэрэчь свои патреты!

– Бляху сканючил и вылупаешься! – ощетинился Котька. – Барыга ты, вот кто! – Он сплюнул и зашагал через рельсы к дому, плотным бочонком скатывая флотскую ленту с надписью «Монгол».

Этот монитор-плавбатарею Амурской краснознамённой флотилии знали мальчишки всего города и предместий. Широкий, он, как утюг, буровил Амур и протоки. Ещё издали завидев его, они весело сыпали в воду, и то-то было радости, когда мощная волна подхватывала ребятню и, взгромоздив на вспененную горбину, мчала к берегу, на котором суетились мужики, выволакивая на сушу лёгкие лодчонки. Котьке подумалось, что «Монгол» и другие корабли поставят к пирсу на базе флотилии и они будут стоять, ждать, когда матросы отвоюют с фашистами и вернутся назад. Он подумал так, не ведая, как не ведали сами матросы, что сюда они больше никогда не вернутся. На смену им из учебных экипажей придут на базу другие, пополнят поредевшие команды, и корабли как ни в чём не бывало будут по-прежнему накатывать на берега жёлтые волны. А эти, умчавшие к Москве в расшатанных теплушках, поднимутся в атаку, пойдут стенкой во весь рост, надвинув на брови бескозырки, и густо-густо испятнают подмосковный снег чёрными бушлатами. И будет пламенеть на снегу кистью рябины тугой чуб старшины-комендора, пока не заметут его метели.

У пожарного сарая на Котьку налетел Ходя с прижатой к груди бутылкой. Сквозь плохо заткнутую пробку сочился самогон, воняло жженой картошкой.

– Мала-мала шибко опоздала, – хныкал он. – Ой, Ванька Удода сюда ходи!

Подбежал Удод, полоснул взглядом по Котьке, заорал на Ходю:

– Пригрёб! Здрасьте! А они – ту-ту, тебя не подождали! Эх, сколько бы добра наменяли. Всё равно, давай!

Он выхватил из рук Ходи бутылку и тут же быстро присел, прячась от кого-то за Котькиной спиной, – к ним подходила Вальховская, вернее, её вела под руку Вика, а та только переставляла ноги, как после тяжелой болезни.

Ребята посторонились.

– Как вы быстро вырастаете, мальчики. – Учительница посмотрела на них грустными ярко-карими глазами и, не дожидаясь ответа, пошла, опираясь на племянницу.

– По Володьке убивается, – закривил губами Удод, как только те отошли подальше.

– А ты зачем меня ударил? – Он развернул Котьку к себе. – Шпрехен зи дойч захотел?.. Ну да ладно. Чумной ты какой-то сегодня, вот и жалею. Четушку за так отдал, вагонам кланялся. И чой-то все такие стали? Вот и учителка, и девок сколько обезумело. Подумаешь, на фронт поехали! Да я бы хоть сейчас туда рванул. И рвану!

– Тут скоро фронт будет.

Удод с презрением оглядел Котьку, ответил:

– Это с япошками-то? Да ты с ними один справишься, а я фрицев поеду кромсать… Ну вот что, ребя. Надо на проводинах обязательно выпить, за братьев, за фронтовиков. Айда в сарай! Не дрейфь, никто не узнает.

Двое красноармейцев вели к зданию железнодорожной охраны человека в военной форме. Передний часто оборачивался, задний не сводил с задержанного глаз.

– Опять диверсанта попутали, – как о чём-то обыденном сообщил Ванька. – Слыхали – мину у самого моста захватили?

– Так это ж неделю назад было. – Котьке показалось, что он где-то видел этого человека, правда, в гражданском.

– Плывёт себе дохлая корова под мост, корова-то внутри пустая, воздухом накачана, а внутри мина. – Удод цыкнул сквозь зубы. – А если бы та чучела в опору – и нет моста. И эшелон бы не ушел… Ну, айда! Уставились, не видели шпиёнов, чё ли?

Он первым, за ним Ходя вошли в сарай. Удод облюбовал местечко на ящике, возле ручного насоса. Удод по-хозяйски надвинул на ящик крышку, хлопнул по ней ладонью и выставил бутылку. Котька разглядывал насос, оглаживая пузатые бока позеленевших цилиндров. Попробовал качнуть. Навалился грудью на деревянную ручку, подогнул ноги. Насос всхрапнул, несмазанно заскрипел. Под высоким потолком запорхали воробьи, юркнули в ясный прогал двери.

– Щя-а! – прикрикнул Удод. – Пожарники прибегут, пинкарей схватим.

Уселись на ящике вокруг бутылки. Котька никогда ещё, даже на язык, не пробовал вина. Было любопытно сделать глоток, но как без закуски-то, ведь положено хоть корочку нюхнуть, как мужики делают.

– Ну так что ж! – Удод решительно вынул пробку, аккуратно положил рядом с собой. – Начинай, Ходя, твоя выпивка. Скажи, что полагается, и пей не жалей.

Ходя держал бутылку обеими руками, испуганно таращился на Ваньку.

– Чё говорить нада? – шепотом спросил он и шмыгнул носом.

– Как чё?.. Ну. – Удод широко развёл руками. – Будем здоровеньки, чтоб не кашляли. Ещё это… не дай бог, последнюю. Валяй.

– За фронтовиков пить договаривались, за братьев, – вмешался Котька. – За проводины.

– Ты знаешь цё? «Не дай бог, последнюю» фронтовиков ещё как касается, понял, – огрызнулся Удод. – Пей, Ходя, за братьев, хоть ты и одиночка.

– За блатков! – пискнул Ходя и отчаянно сделал глоток. Глаза его округлились, Ходя мыкнул, отбежал в угол, и его стошнило.

– Вишь, какую отраву батька его гнал? Не за то ли и забарабали? – Ванька заткнул горлышко бутылки пальцем, взболтнул.

– Так, может, лучше пойдёт. Пей, Котька.

Котька взял бутылку, закрыл глаза и сказал:

– Пусть наших братьев, да и всех наших, пуля боится и штык не берёт!

И отпил.

– Во речугу толкнул! – Удод показал большой палец. – Пей ещё, раз так.

– Хва, хва. – замотал головой Котька.

– Эхма-а! Ничего-то вы, салаги, не умеете, ни пить, ни девчонок… – Удод укоризненно выпятил толстую губу, запрокинул голову, и самогонка забулькала в его горле. Раза три глотнул Ванька, поставил бутылку на ящик и длинно сплюнул за насос. Его скорёжило, он сорвал тюбетейку, прижал её ко рту и кошкой выпрыгнул из сарая.

Котьке было лихо. Пока маялся, удерживая в желудке самогонку, в дверях появилась женская фигура. Лица было не разглядеть, но по силуэту Котька догадался – Капа Поцелуева.

– Вот оно что! На горемык учитесь, на пьянчужек.

Вдова подошла к стыдливо поникшим мальчишкам, взяла поллитровку, покрутила у глаз, ткнулась курносым носиком в горлышко. По тому, как её качнуло у ящика, стало ясно: выпила на проводинах.

– Ну-ну, прямо из бутылки и наяриваете? Рано вам водкой баловаться, ребятки. Утонуть в ней запросто, в бутылке. Вот мне не рано, в самый раз.

Капа лихо отполовинила посудину, со стуком пришлёпнула донышком к крышке ящика.

– Вона как я! – горько похвасталась она и подмигнула Котьке. – А ты в братьев растёшь. Все вы, Костромины, добрые. И Константин был ласковый. Котик… Закурить у вас, конечно, нету? И ладно. Братья пишут?

Котька кивнул. Знал он Капу Голубеву ещё до замужества. Сильно походила на Янину Жеймо, а потому мечтала быть актрисой. Ездила в Москву – вдруг в кино примут, да быстро вернулась и вышла замуж за моряка базы флотилии Павла Поцелуева, здоровенного красавца. В первые же дни войны перевели его на Чёрное море, и осталась Капа, теперь Поцелуева, с грудным ребёночком. Недолго прожил он, помер от какой-то неслыханной в посёлке, страшной болезни – не мог дышать ртом, дышал через никелированную трубочку. Ночью задохнулся мальчонка. А тут и на Павла похоронка пришла. С тех пор Капа сделалась сама не своя, стала выпивать. Пайку, что получала на спичечной фабрике, по дороге расщиплет, раздаст ребятишкам. Смотрит, как они едят, и плачет.

– Раз пишут, значит, живы. – Капа провела ладонью по лицу и словно отжала из него кровь. – А я вот напилась, как матросиков провожала. Не чужие они мне. А ты братьям письма пиши, Котя, не ленись. Им там слово родное всего нужнее. А я-то, дура, всё больше грубиянства Павлу писала.

Она присела на край ящика, утёрлась концом шали, как полотенцем, и с хрипотцой пропела:

Я косить-то не косила,

Только косоньку брала,

Я любить-то не любила,

Только миленьким звала.

Кривя рот, заплакала беззвучно. И защемило в груди у Котьки, так стало жалко Капу. Не зная, что сделать для неё доброго, Котька предложил: «Я домой вас провожу, можно?», – на что Капа рассмеялась каким-то странным смехом, больше похожим на рыдания.

– И ты уже запровожал?.. Я же говорила, жалостливые вы, Костромины, да жалеть меня поздно. – Она упёрлась руками о ящик, обмякла. – А я, может, Костю вашего одного только и любила, да дурёха была, о-ой буреломная. Актри-и-са.

И уже не пропела, а, раскачиваясь, проговорила надсадно:

Носовы платочки шила,

на кусточки вешала.

Одного его любила,

а другого тешила.

Рывком поднялась, пошла к двери. Ванька отступил в сторону, и Капа, торкнув плечом о косяк, боком вышла из сарая.

– Во-о даёт! – заворочал глазами Удод. – Он взял поллитру, посмотрел её на просвет в двери, зло спихнул с ящика ребят и спрятал в нём бутылку. Видно было – опьянел Удод.

– Ну и что, что много выпила! – вдруг выкрикнул он. – Не жалко! Горе у ей! Цё мы, не понимаем?

– Пойдём, Ванька, до дому, – потащил его к двери Котька.

– На-а! – завопил Удод и начал сдирать с себя рубаху вместе с тельняшкой. – И ремень бери! Мне выдадут, я скоро сам воевать поеду. На учёт взяли? Взя-али! Приписное имею? Имею! Бери-и!

– Не надо! – тоже закричал Котька. – Ходя, хватай его под руки!

– Боюсь моя, – захныкал Ходя. – Ханшу воровал, мамка скурку сдери.

Удод сопел, заправляя под ошкур длинный подол тельняшки. Заправил, поднял с земли ремень, обмотнулся им, клацнул бляхой.

– Якоря поднимать, со швартовых сниматься! – приказал он, гребанув рукой, и пошёл из сарая.

Пустынен и тихошенек был перрон. Ветер кружил клочки бумаги на месте недавней погрузки морской бригады; вечерело, было безлюдно, только у водоразборки из висячего шланга Капа Поцелуева ополаскивала бледное лицо…

Очнулся Котька от воспоминаний, когда первые группы киношников прошли мимо тополя. Метель утихла, когда – не заметил. Укатившись к горизонту, луна слепила белым накалом, сама окольцованная радужным сиянием. Ближние к ней звёзды не показывались вовсе, а дальние мигали, будто проклёвывались. Перламутровое сияние осело на снега. Над поселковыми избами не крутились дымы, они тянулись из труб прямо, как свечи, только чёрные.

Незамеченная им перемена в погоде дивила Котьку. Радостно глядел он на чёткие фиолетовые тени, отброшенные от изб на дорогу, на причудливое кружево ветвей, покойно разбросанное по намётанным сугробам. Он помахал рукой, и его длинная тень повторила взмахи там, в переулке. Она была единственно живой среди прочих. И хотя мороз продёрнул его насквозь, а последние парочки давно прошли мимо, уходить не хотелось. «Так красиво, а люди почему-то не заметили, – с обидой подумал Котька. – Может, так-то на земле и не было никогда и больше не повторится!».

Спиной оттолкнулся от тополя и побрёл домой, весь во власти тихой благодати. «Я не встретил Нелю, – легко думалось ему, – прозевал Ваньку и Вику, зато видел такое, что все они проглядели».

Снег вскрикивал под ичигами, следы от полозьев саней слюдисто блестели, по ним, убегая от Котьки, скользили лунные блюдца. И вся дорога, выглаженная, не принявшая на себя снег, обдутая ветром, словно подметённая, – лежала яркой прожекторной полосой и резко обрубалась только на повороте. И казалось, к ней устремлялись звёзды, золотыми каплями срываясь с небесного свода. Одна, яркая, не долетела до земли, оставила после себя длинный мерцающий свет, но он быстро исчез, как исчезает выдох на оконном стекле. «Кто-то помер, – вспомнив примету, всё так же легко подумал Котька, но сразу и остановился: – Война же. Вот сейчас кто-то убит…»

Он сгорбился, внимательно огляделся. Повёл взглядом с нашей стороны на чужую. Перед ним был всё тот же завороженный луною мир с его сонной тишиной и покоем, но Котька уже не доверял ему.

И потянуло быстрей домой, к отцу с матерью, к шумной сестре, только бы не оставаться одному под выстуженным и отдалённым от всего живого небом.

Снег на крыльце был примят следами Нелькиных фетровых бурок, узеньких, с острым каблучком. Вернулась, проморгал сестричку. Котька посмотрел вниз. И сбоку крыльца утоптан пятачок, на нём расплющен окурок папиросы.

«Кто бы мог тут покуривать?» – ревниво подумал Котька, однако курящих ухажеров Нелькиных не припомнил – не выносила табачников, с отцом вечно цапалась. Дым ей, видите ли, мешает уроки готовить, голова разламывается.

Котька спрыгнул с крыльца. Подобрал окурок и даже хохотнул злорадно:

– Видать, не разламывается! – Он взлетел на крыльцо, громко застучал ичигами о порожек. Кто провожал Нельку – ясно. Папиросы «Богатырь», толстенные, дорогие, раскуривал только Илларион Трясейкин, внештатный корреспондент городской газеты. Котька его ненавидел. Трясейкин, тыловая крыса, отбивал у брата Серёги невесту, дочь Матрёны Скоровой, Катю. Сама Матрёна с радостью бы отдала дочку за газетчика, да та не хочет, ждёт с фронта любовь свою. Почему здесь мышкует, раз Катюшу обхаживает? На два фронта жениться собрался?

– У тебя совести осталось хоть капельку? – Нелька прищурила зелёные глаза. – Я за тебя полы мыть обязана, ну? Сегодня чей день?

Костя стащил шапку, почесал макушку. Да что это у него за сестра такая? Разве он сегодня не для неё ходил, отмахал тридцать километров? Да ещё встречать ходил, чтобы кто не привязался, не обидел. Ну, забыл про полы, так что из того? Завтра вымою. Чему-чему, а этому научился. Хоть весь мир пополам тресни, а у Костроминых это заведено прочно – каждый день протирки, мойки. Нелька, видимо, отгадала его мысли, затараторила:

– Подумаешь – сбегал в деревню. А ты и без дела за протоку гоняешь по целым дням. Я тоже не в куклы играла. До самой метели бомбоубежище рыли во дворе школы. Попробуй подолби мёрзлый песок. А между прочим, ты в этом бомбоубежище прятаться будешь.

– Я сам себе вырыл, летом ещё. Под яром.

Он дурашливо поклонился ей и пошел в комнату. Отец с матерью сидели там. Мать вязала, отец гнулся на сапожном стульчике перед круглой печью-голландкой, курил, выдыхая дым в приоткрытую дверцу. Видно было, и ему досталось, раз в печку покуривает. А отчитывать Нелька умела – репетировала, в пединститут готовилась после десятилетки. Поэтому в доме с ней особое обхождение.

Но хоть и доставалось Котьке от сестры, она его любила. А уж день рождения младшего брата отмечала всегда, да по-своему, с вычитанными из книжки причудами. Рано утром разбудит его, маленького, и шепчет на ухо, мол, зайка лапкой в окошко стучит, гостинец от лесных зверюшек принёс. А зайка беленький, пушистенький, лупастенький, усишки в инее, а сам улыбается, аж зубки торчат-поблескивают, месяц на них играет. Он шубёнку набросит и дуй на мороз. А под крыльцом берестяной туесок полёживает, а в нём конфетки, пряники, иногда прозрачный петушок на занозистой лучинке. То-то было радости и благодарности лесному народцу. И Нелька прыгала тут же, счастливая.

Но однажды рухнула вера в подарки от заек, медвежек и прочих лесных приятелей. В туеске лежал заводной железный танк на резиновых гусеницах с колёсиками-дутышами, даже ключ от заводки привязан был к башне голубой ленточкой. Нелька, как всегда, заявила – зайчики прислали. «Что им за это надо сказать?» – «У них разве фабрики есть, где такие игрушки делают? – распустив губы, спросил Котька. – А голубенькая ленточка на башне из её косички. И пусть не обманывает, что зайки привязали. Магазинская ленточка, мама покупала».

Поняла сестра – вырос братишка. И прекратились ко дню рождения подарки от зверюшек. Домашние стали их дарить от себя, как взрослому.

Так ушла сказка, но осталось воспоминание о ней: берестяной туесок, разноцветье конфетных обёрток на утреннем синеватом снегу, сосущий пальцы мороз, когда вместе со снегом сгребал в берестянку рассыпанное в радостной суете присланное из леса богатство. И это на всю жизнь.

Сейчас бы посидеть у ног отца перед открытой дверцей и, глядя на огонь, помолчать, но в комнату быстро вошла Нелька, полезла под кровать. Сейчас найдёт коньки-снегурки, которые Котька прятал на облюбованное место, а Нелька их упрямо бросала у порога.

Нелька выбралась из-под кровати с коньками, мстительно поджала губы и пошла на Котьку. Но неожиданно для неё отец вскочил на ноги, швырнул окурок на пол.

– Хва-тит! – Он наступил ногой на окурок, давнул с подкрутом. – Что это такое в доме творится? В казарму старорежимную превратили!

Осип Иванович выходил из себя редко, но, если заводился – надолго. Домашние это знали и, если чувствовали грозу, примолкали. Нелька это тоже усвоила и теперь сразу же напустила на злое лицо улыбку.

– Что они, пол продавят? Из дома кого выживут? – отец топнул ногой. – Да что это за жизнь получается? Пройти боишься, а как люди явятся – пожалуйста, у нас ещё не мыто. К чему эта показуха? Я тебя спрашиваю, дочь? Ты и мужа так же костерить будешь из-за чистоплюйства своего?.. Э, посмотрим ещё, какой попадётся. Если не слюнтяй, не подбашмачник – сбежит. На другой день сбежит.

Котька почувствовал – вот самый момент встрять в разговор, пока отец на его стороне. Ломать женские порядки, так ломать сразу. И он встрял:

– Ей слюнявый попадёт, я знаю, – поддакнул он отцу.

– Что такое? – Отец изумлённо откинул голову. Усы-бабочки поползли вверх, словно спешили спрятаться в ноздри. Это был дурной признак.

– Что такое? А кто с ней у крыльца шухарил, кто папиросочки покуривал? – завопил Котька, зная по опыту, что в подобных случаях надо орать, сбивать с толку. И хотя подумал мельком, что предаёт сестру, но остановиться было страшно, раз отец перекинулся на него.

– Так кто же там такой покуривал? – Осип Иванович взял Котьку за ухо колючими пальцами. – Какой слюнявый?

– Какой-какой! – ожидая рывка, сжался Котька. – Илька Тясейкин, вот какой! Скажешь нет, Нелька?

Отца будто кто под коленки ударил – плюхнулся на стульчик, аж седушка ременная крякнула. Мать, наоборот, привстала, глядя на Нельку, а разогнанные руки всё так же мельтешили спицами, довязывая резинку двухпалой варежки.

– Он врёт! – испуганно вскрикнула Нелька и оттолкнула от себя коньки. Они больно ударили Котьку в живот. – Илька упрашивал меня Катюшу позвать! Она от него в директорский дом пряталась. Не шухарила я!

Чем бы всё это кончилось, неизвестно, но тут в сенцах бухнула дверь, и в избу без стука влетела Катя Скорова. Она, как птаха под крыло, бросилась к Устинье Егоровне.

– Ой, да спасите вы меня от хахаля этого! – заговорила она. – Не даёт передохнуть, в уборную выйти боюсь! Мать поносит меня всяко. Я больше не могу-у!

Она рыдала беззвучно, только дёргалась худеньким телом. Устинья Егоровна прижала её голову к груди, оглаживала спину, что-то шептала. Отец растерянно шевелил губами.

– Ты того, Катерина, – неуверенно начал Осип Иванович. – Мать, оно конечно, она… А ты Серёгу жди. Жди напролом всего. Стой на своём, ёс кандос, рубеже. На пределе.

Он по привычке взглянул на стену, но карты с флажками фронтов здесь не было. Она висела на кухне. Катя повернула к нему мокрое от слёз лицо, беспомощно зашептала:

– Стоять, а как? Он уже шмотки свои к нам затаскивает. Вчера гирю железную приволок, виктролу с пластинками. Оккупант проклятый! И все она, мама… Говорит, а что жених есть, так что из того? Жених там, а там стреляют, и кто знает… А он – вот он: молодой, на прочной основе, его и на фронт не пошлют. Я у вас жить останусь, – решительно заявила она. – Хлебную карточку получаю, доучусь как-нибудь, была бы крыша. А то на фабрику устроюсь, там общежитие дают. Мне бы только Серёжу дождаться.

Совсем растерялся Осип Иванович. Подволакивая ноги, подошел к этажерке, остановился перед портретом Сталина. Прищурив проницательные глаза, вождь улыбался в усы, сдавливая крепкой рукой чубук неизменной трубки. Отец снял с гвоздика очки – чтоб не терять их ежедневно, Осип Иванович определил их на самом видном месте, повесил на гвоздике под портретом.

– Ма-ать! – позвал он. Мать, чуть отстранив от себя Катю, подалась крупным туловищем к нему.

Отец порылся в бумагах на этажерке, не нашел, что искал, нацелил на мать единственную линзу с сильно увеличенным за нею желтым глазом.

– Вот письмо Серёгино не найду. А что он наказывал, помнишь? Самое время решение принять насчёт Кати. Неля, беги рысью, зови Матрёну.

Звать не пришлось. Едва Неля к порогу, входит Матрёна.

– Катьча у вас, нет ли? – спросила, заглядывая в комнату. Увидев дочку, раскрылила руки, шлёпнула ими по бёдрам. – Да ты чо прохлаждаешься? Чо людей от забот отрываешь?

Осип Иванович вежливо взял её за рукав телогрейки, пригласил:

– Входи, входи, соседушка, садись на стул, я пристроюсь рядком, да поговорим ладком.

– Дык некогда рассиживаться. – Матрёна поджала тонкие губы. – Стирку развела, а доченьки нет воды принести.

– Что за стирка в полночь, ёс кандос? Спать надо.

Котька ушел в кухню, но если голоса отца не было слышно, то Матрёнин долетал до словечка.

– Язви её, разъязви! – неслось из комнаты. – Я мать, что решу то и будет. А у нас с вами сватовства не было. Дык чо говореть-то?

В ответ тихий, неразборчивый бормоток Осипа Ивановича, и снова:

– А чем ей плохой Трясейкин, жабе-разжабе? Вона на всём поселке ни одного мужика не остаётся, а он чё? На фронт не пойдёт, дефект имеет. Чё кобенится? Грамотный. В газете служит, сказывал, Лексею моему амнистию выхлопочет. Большое это дело – уметь писать по казённой министрации, надо ж знать чо и куда. Бумага, поглядеть на неё, вся как есть одинакая, а поди ты, язви её, разные действия оказыват… Опять же, в доме жить сулится. В городе ему при нутряной слабости вредно, а я и травкой подлечить могу, раз скрозь больной. Пущай на Катьче женится.

– Ну-у, здорово живёшь! – всплыл гневный голос Осипа Ивановича. – Скрозь больной! Это каких же внуков он тебе наворочает?

Алексей, студент геологического техникума, был первенцем Матрёны. Его увезли из посёлка глухой весенней ночью вместе с отцом, Пахомом Скоровым. Мало кто верил тому, что отец воровал брёвна, работая на бревнотаске, и сплавлял их японцам. Когда к дому подъехала машина-пикап с кузовом, Алёша сразу понял, зачем пожаловал к ним этот юркий кузовок. Студент изучал по самоучителю английский бокс и решил, защищая отца, использовать приёмы этой заграничной драки на милиционерах. Где был отец, никто не знал, а Алёша, по слухам, трудился недалече по общей специальности – на Бамлаге.

До слуха Кости донёсся проникающий говорок Матрёны:

– Отказывать Ларивону я не могу, а прыть попридержу, ладно уж. Но и вам ставлю свои культиматы: приедет ваш Сергей скоренько, пушшай сами решают с Катюхой, каво имя делать. А не приедет, задёржится – отдам за Ларивона. Давай, Катьча, пошли домой, некогда тут квашнёй рассиживаться, дома корыто полно. Ларивон в город уехал, не дождался.

Глава 2

Проснулся Котька рано. День был воскресный, и они с вечера договорились с отцом сбегать утречком на реку, выдолбить вентеря. Уже два дня стоят, всё проверить некогда было. Да пару починенных опустить, авось попадёт какая рыбёха.

Он оделся, подошёл к Нелькиной кровати. Сестра спала непутёво: голова подвернулась, как у гуся, а руки у горла, в кулаки стиснуты. Котька подёргал за угол подушки. Нелька что-то прочмокала, отвернулась к стенке.

– Так-то лучше, – успокоился он. – А то как померла.

Из кухни нанесло вкусным. Там что-то шкворчало, шипело. Не иначе в честь воскресенья мать печёт оладьи на сале. Или картошку жарит. На свином-то сале ломтики – ого! Подрумянятся, только знай похрумкивай.

Но сразу, с бухты-барахты, открывать, что там мать готовит, было неохота. Он тихонько высунулся из двери в коридорчик, прикрыл глаза и потянул носом.

«Не-е, – обманул себя, – не картоха». Хотя что было обманывать? Пахло именно картошкой, жаренной на свином сале, с горчинкой. Запах этот в воздухе носился, в синем, расслоившемся по дому чаду.

– Ты почо вытянулся? Котька! – встревоженно окликнула мать. Она стояла на порожке кухни вся розовая, но не от жара печи, а от утренней зари. После метели заря радостно вымахнула свой хвост в полнеба, и свет её даже сквозь промёрзшие стёкла красно ломился в кухню. Устинья Егоровна с любовью смотрела на сына и всё вытирала, вытирала руки суровым полотенцем.

– Мойся да завтракай давай, – сказала она и кивнула розовой теперь головой.

Котька хлопнул в ладоши, подбежал к умывальнику, плеснул в лицо водицей, кое-как обмахнулся полотенцем и – за стол, заёрзал на табуретке. Смоченные волосы блестели, капельки воды щекотали брови.

– Утрись как следует. Нарыбачишься ещё, успеешь, – ласково попросила мать.

– Высохнет. Давай, мамка. Да побегу.

Мать поставила на стол сковородку. Вилкой разделила картошку, отгребла к краю. – Кушай, а это Неле… Отец ушел чуть свет, хотел тебя будить, да я пожалела.

Котька и не припомнил, когда перед ним стояла такая редкая теперь, праздничная еда, однако не набросился на неё, не смолотил без оглядки, ел с достоинством, с полным на то правом: сам сходил, сала добыл, сам и ем. Всё мы сами, мы с усами. Вот она хрустит на зубах, картошечка, тает, жирная. Не пожалела мамка сала, правильно, что нам! Еще достанем, не поленимся. Вот так, пальцами отщипнуть хлебца, обязательно отщипнуть, а не откусить, и туда, к картохе, а сверху глоток чая…

– Ну, всех накормила, – легко вздохнула Устинья Егоровна. – Еще Неля встанет, поест – и слава богу.

– Сама-то поела? – запоздало спросил Котька.

– Да уж поела, поела. Спал бы дольше. – Мать отвернулась к плите, что-то там смахнула тряпкой, сдвинула кружок, заглянула, как там жар, не пора ли вьюшку прикрыть.

– Катанки достань. – Она показала глазами на шесток. – Отцову шапку надень да уши опусти. Не задерживайтесь до ночи, а то знаю вас: на рыбалке, что дети делаетесь. Пойдёшь, а я во след на твой загад пошепчу, глядишь, сига во-от этакого вытащишь.

Котька оделся, всё сделал, как наказывала мать. Укутанный, одни глаза торчат, взялся за ручку двери. Мать еще успела поплотнее осадить на нём шапку, обдёрнуть сзади телогрейку, как-то незаметно скользнула руками по варежкам, сухие ли, и он вышел, оставив в коридорчике клубы пара, мать с поднятой, всё ещё ошупывающей рукой.

Не так уж холодно было на улице, как показалось ему с тепла, но скоро в носу закололо льдинками. Пар вылетал изо рта тугим облачком, будто упирался во что-то, на ресницы оседал иней, и они склеивались. Что бы такой мороз был когда-то, Котька не помнил, по крайней мере на его веку не было.

Решил взять санки и скатиться на них по взвозу до самых лунок. Но санок под крыльцом не оказалось, зато разглядел следы от их полозьев. Значит, отец нагрузил на них вентеря и пешню, чтоб на себе бутор не тащить. Из-под доски заваленки торчал воробьиный хвост – рыженький, с чёрной окантовкой. Котька было прикрыл его варежкой, однако воробей не шевелился. Он осторожно отвёл руку, и птичка выпала, стукнулась о носок валенка мёрзлой картофелиной.

– Замёрз, дурачок. – Котька поднял его. Воробей лежал на варежке, притянув лапки к пепельному брюшку, смотрел белыми от выступивших и замёрзших слёз глазами.

Солнце едва приподнималось над землёй: багровый шар с оттопыренными багровыми же ушами, которые никак не могли оторваться от горизонта и, казалось, удерживали, не пускали вверх светило. Котька варежкой продавил в сугробе у завалинки лунку, спрятал в ней воробья, сверху загрёб сухим, как песок, снегом.

– Кореша на чердаке возле труб ночуют, а ты с имя чего не уместился? – произнёс он над могилкой. – Гурьбой-то теплее, от трубы греет. Поссорился, поди, и прогнали.

Мимо дома неходко бежала лошадка. На укатанной ветрами дороге сани заносило, полозья оставляли широкий зеркальный след. Лошадка трусила, ёкала селезёнкой, роняя меж оглобель парящие катышки. В передке саней копной восседал Дымокур, утопив голову в поднятом воротнике тулупа. Позади него в козьей дохе лежал Ванька, пристроив ноги в огромных катанках на обтёртый до лоска берёзовый обвод. Из-под него далеко назад торчал лиственный бастриг. Привязанная к копылкам, тащилась за санями верёвка.

– Дядя Филипп! – крикнул Котька. – Увязку оторвёте!

Дымокур тпрукнул, неуклюже выбрался на дорогу. Огибая сани, ткнул Ваньку в затылок лохматой шубенкой. Тот молча снёс тычок. Даже шапку не поправил.

– К батьке собрался, а чё спишь долго? Он там без тебя всюё рыбу повыловил, чего там делать тебе, – подтрунил Дымокур, сматывая кольцами неподатливую верёвку. – Но да иди. Поймашь чего, на уху прибеги звать. Мы-то за сеном на Астраханские луга. Все ближние покосы перепахали в осень под зябь, установка, вишь ты, такая спущена…

Филипп Семенович говорил, а Котька пытливо глядел на Ваньку, тот – на него из-под съехавшей на глаза шапки. Котька жалел, что проворонил вчера Удода с Викой. Надо было глянуть на них, чтобы ясно стало – третий лишний. И уйти. И не думать больше о Вике.

– Но-о! – Дымокур хлестнул вожжами, сани дёрнулись, покатили. Ванька погрозил рукавицей.

– Цё Вике натрепал? – крикнул он и цыкнул сквозь зубы в сторону Котьки. – Припутаю с ней в клубе – схватишь.

– Катись, а то напугал! – Котька прищурил глаза, а когда попытался открыть, не смог. Пришлось снять варежку, пальцами оттаять ресницы. Сунув руки в тёплые самовязки, пошёл к яру, скатился вниз по крутому взвозу до самой ледяной закрайки реки. Впереди на белизне снега чётко виднелась фигура отца. Котька побежал к нему, раскатываясь по льду, радуясь нечаянному открытию: раз Ванька сказал: «Попутаю с ней», значит, Вика не хочет ходить с ним.

Осип Иванович сидел на санках перед лункой. В ней, скособочась, плавал обледенелый поплавок. Удочку-коротышку отец держал в левой руке, правой выуживал ледок проволочным садком. Вода тут же подёргивалась новой плёнкой льда и опять попадала на решётку садка. У лунки скопилась горка сверкучих пластинок. Чуть поодаль, около торчащего изо льда шеста, валялись коричневые круги вентерей и пешней. Отец и не думал ещё обдалбливать шесты.

– Тебя ждал, – объяснил он. – Небось замёрз. Вот теперь и погреешься.

Котька лёг на живот, протёр руками гладкую, с едва ощутимыми волнушками льдину-стеклину, приник к ней, загораживаясь варежками от света. Толща воды увеличила вентерь, приблизила. Все четыре обруча и сеть, обтянувшие эти обручи, увидел отчётливо, потом разглядел горловину и отходящие в стороны стенки. За частой ячеёй тускло поблескивало, какая-то масса ворочалась внутри обручей.

– Рыба, – обрадовался Котька. – Полнёшенько набилось!

– Есть маленько, – заулыбался стянутым морозом лицом Осип Иванович. – Поэтому и не стал выдалбливать, чтоб ты посмотрел, да и поднял сам.

– Сейчас. Ещё погляжу.

Речки и ручьи, впадающие в Амур, теперь перемёрзли, не тащили в него мути, и он очистился в зиму. Придонные струи пылили золотистым песочком, волочили по кругу трубчатые жилища ручейников, пятился чёрный рак, грозя кому-то растопыренными клешнями. Дневной свет распылился в толще воды, мерцал. Чужой притягательный мир жил под ледовой крышей. Было странно глядеть в глубину под собой, всё видеть и быть уверенным, что лёд крепкий и ты не провалишься в эту влёкшую к себе, но чуждую глубь. Когда же на секунду эта уверенность исчезала, он, казалось ему, зависал в пустоте. Тогда от мгновенной жути всё замирало внутри.

Шаркая унтами, подкатил отец.

– Однако, я сам начну, намечу тебе, – сказал он. – А ты не лежи, хоть удочкой помаячь, застынешь.

Острооттянутый клюв пешни втюкнулся в лёд, осколки веером брызнули по сторонам. Котька смотрел, как быстро мелькает пешня, крошится, звенит, пылит лёд, как над прорубью повисла и не опадает весёлая радужка. И работа была весёлая, уходить не хотелось. А тут рыба, вон она, тычется в ячейки, выход ищет. Но вентерь так устроен хитро, захочешь – не найдёшь путь на волю: вход широкий, а выход узкий, едва руку просунешь. Не зря горлом зовётся, а то и хапом. Опять же, от пешни такой хряст идёт – за пять километров отбежала отсюда вольная рыбка.

Котька завладел пешнёй, долго долбил огромную прорубь. Когда до живой воды осталось совсем немного, отец сам начал подрубать лёд на дне проруби. Тонкая это работа. Пробей отверстие раньше – хлынет вода фонтаном, наполнит прорубь доверху, потом попробуй вырубить дно. Сам весь забрызгаешься и катанки ко льду приморозишь.

– Ну, с Богом! – Отец перевернул пешню вниз рукояткой и быстрыми тычками проломил дно. Куски льда всплыли густо. Котька вылавливал их сачком, а самые большие Осип Иванович поддевал острием пешни и ловко отбрасывал в сторону. Так же выдолбили растяжки крыльев и вдвоём потянули шест. Показался вентерь. Скатываясь к завязанной мотне, в нём живым серебром трепыхались чебаки, сазанчики и прочая мелочь. Котька сбросил варежки, развязал бечеву, и на лёд брызнул искристый дождь. Рыбки подпрыгивали, норовя скакнуть в прорубь, но Осип Иванович унтом отгребал их подальше. Лёд окропился блёстками чешуи.

Отец перекуривал, щурясь на солнце. Дыма в пару от дыхания не было видно. Тихо было на реке. Солнечно и морозно. Где-то гулко, по пушечному, лопался лёд, и гул долго шарахался меж крутых берегов, подбрасывал в воздух ворон, что расхаживали по утрушенной соломой и навозом дороге, и снова наступала тугая тишина безветренного, скованного стужей дня.

Отец продолжал курить, улыбался удаче или молодость вспоминал. И часто так – стоит, улыбается, а его вроде здесь нету. Лицо помолодеет, даже румянцем пробьёт. Почему так бывает с пожилыми людьми, Котька не понимал, посмеивался про себя над их причудинками.

Дребезжащий звук вывел его из задумчивости, но что это, сразу сообразить не смог. Что это значит, первым всё-таки понял отец. Он повернулся лицом к недалёкой лунке, пригнулся, будто скрадывал кого-то. Окурок свисал с фиолетовой губы, подрагивал вместе с нею.

– Ко-о-отька! – Осип Иванович зашоркал унтами по льду, но с места не двигался.

Брошенная поперёк лунки удочка шевелилась, стукалась о края. Кто-то там, в глуби, схватил наживку и пытался утащить. Котька подлетел к лунке. Её даже подёрнуло ледком, наплав нырял в проруби, кидался в стороны, леска так и сяк пилила тонкий ледок, вот-вот перетрётся. Он схватил удочку, потянул. Тяжёлое и живое водило леску, тянуло вниз руку.

– На локоть, на локоть выматывай! – поучал отец, семеня на выручку. – Ленок схватал или таймень, язви его! Тащи-и!

Котька умело, по-рыбацки, поволок рыбину из глубины. Синего отлива, крапленый золотом и чернью показался ленок. Он раздувал жабры, хлопал крепкогубым ртом, бурлил воду багрянопёрым хвостом. Дух захватило у Котьки, когда выдернутый из воды ленок оторвал крючок и шлёпнулся назад в лунку. Котька с плачем грохнулся на колени и, словно выстрелил рукой, заклинил ею ленка в лунке. Отмахнув с другой варежку, поддел рыбину под жабры и, чувствуя под пальцами трепещущую мякоть, отбросил рыбину в сторону.

Только теперь подскользил Осип Иванович, стащил с Котькиной руки мокрую варежку, стал обжимать рукав телогрейки, вымоченной до локтя.

– Дуй домой, сынка. – Он суетливо напяливал на мокрую руку Котьки свою рукавицу. Котьку трясло от азарта, даже жарко стало. Хотел подобрать варежку, но её успело крепко прихватить ко льду.

– Беги, сынка, я отколупну, – торопил отец. – А ленок-то, ёс кандос, а? Килограмма четыре будет сукиного сына. Уха-а!

Котька побежал, но притормозил у рыбины. Ленка уже опахнуло изморозью, он вяло выгибался.

– Унесу его, – решил Костя, подхватил ленка на руку и с разбежками, с подкатами заспешил вдоль берега к взвозу.

С высокого яра увидел – отец тоже двинулся домой. В стужу рыбалка без рукавиц – не дело, быстро без пальцев останешься. Котька бежал улицей. Рукав лубенел, сдавливал руку, её стало пощипывать. Миновал барак, другой, осталось пробежать мимо единственного в посёлке двухэтажного дома, где на втором этаже жила Вика с тёткой. А там – сто метров, и всё, тепло родное. Лицо от встречного ветра очужело, на щеках замерзали слёзы, да ещё будто кто щелкнул по носу, и Котька начал оттирать его. Дальше не побежал – юркнул в тёмный подъезд и налетел сослепу на Вику.

– Котька, – удивилась она. – Да ты белый весь!

– Убу-бу-бу, – бубнил он, надраивая варежкой бесчувственный нос.

Вика прикрикнула тоном взрослой:

– Марш в квартиру. У тебя рука в лёд сделалась.

– Эт-то ленок к ней примёрз, – прошамкал Костя. – Рыба.

– Ещё чего? – не поверила Вика. Она отставила ведро с золой под лестницу и потащила Котьку вверх по скрипучим ступеням.

Жилище учителки – так её звали по-прежнему, хотя в школу она теперь не ходила, – угловая комната. Таких квартир было в каждой секции три, и в каждую вела своя дверь из квадратной прихожей. Четвёртая комната служила общей кухней. Вика втащила Котьку в комнату, начала стаскивать с него телогрейку. Так, вместе с примёрзшим ленком она и грохнулась на пол. Котька прислонился к печной стенке, прикладывая к ней то одну, то другую щёку. Вика открыла дверцу духовки, подставила стул, набросила на спинку телогрейку. Потом присела перед ленком, провела пальцем по жаберной крышке.

– Рыба, – как будто только теперь поверила она. – Зубастая. У нас в Сестрорецке тоже больших ловили. В озёрах. Широкие такие караси. – Она подняла глаза на Котьку, улыбнулась. – А щёки у тебя в извёстке.

Улыбалась Вика редко. Губы чуть дрогнут, наметятся подковкой и тут же распрямляются. В школе не перемене всё больше стояла у окна и смотрела во двор. Поначалу её считали задавалой, а мальчишки – недотрогой и маминой дочкой. Один больно дёрнул за косичку, а она даже не ойкнула, только спросила у обидчика: «Так разве можно?» Больше её не задирали, а когда она рассказала ребятам – какая она, война, вблизи и что ей пришлось пережить, то девчонки, хоть задним числом, но отлупили после уроков того мальчишку портфелями.

Котька обтёр лицо ладонями, сел на стул перед духовкой, телогрейку положил на колени. Ему стало хорошо, разморило в тепле. У Вальховских он бывал и раньше, помогал Вике по химии. В их комнате всегда было тихо. И сейчас тихо. И Вика рядом. Сидит на корточках, выставила коленки, обтянутые рубчатыми рейтузами, а на одной коленке аккуратный шов, почти незаметный.

– Из рыб супы варят, – проговорила она. – Или жарят. Очень вкусно.

– Смешно это – супы. – Котька с недоверием посмотрел на неё. – Уха – другое дело.

Вика глядела на рыбину, рыжая чёлка рассыпалась, завесила лоб, на острых плечах косички лежали бронзовыми змейками. На концах их топорщились марлевые банты. Котька покосился на ленка. Он оттаял, чуть потускнело серебро, на боку выступили бурые пятна, но багряный хвост оставался таким же праздничным, широко растопырился, прильнув к половице. Котька соображал, как бы половчее отдать ленка. Сказать – отец послал?..Отец уж, поди, дома и про удачу расхвастал, ждут рыбака – куда пропал?

– Почему вчера в клуб не приходил? – Вика положила руки на колени, на руки опустила голову. Из-под чёлки смотрела на Котьку, но странно, будто сквозь него.

– Я на ту сторону бегал, в деревню. – Котька покрутил рукавом телогрейки в духовке. – А тебя опять Ванька провожал? Что, холодно было провожаться?

– Очень холодно. – Она вздохнула. – И противно – Ванька целоваться лезет. А мне кто-то другой нравится.

Котька неловко задел рукавом дверцу, встал, чтобы отцепить крючок, повалил стул. Хотел подхватить его на лету, уронил телогрейку. Вика потянулась к ней, и руки их столкнулись, замерли. Всего на мгновенье, и Котька рванул с пола телогрейку, начал надевать её. «Кто ж это другой ей нравится? – покраснев от радостной догадки, думал он. – Кто? Да кто же…»

Вика присела на поваленный стул, обхватила голову руками. Котька оделся, но уходить медлил.

– Теперь я стану тебя провожать! – решив всё выяснить окончательно, объявил он и замер, ожидая, что ответит она. Но Вика молчала долго, будто забыла о нём.

– Тётя Марина карточки хлебные потеряла, – наконец обречённо, вроде бы в никуда, обронила она.

– Что-о? – боясь поверить такому, вскрикнул Костя. Он видел их, тех людей, которые потеряли карточки.

– Я на фабрику устроюсь, – шептала Вика. – Там хлебная норма большая, как-нибудь продержимся на одной. Да ещё талоны в столовку у тёти Марины. Мы эти обеды уже три дня делим. – Она вздохнула по-старушечьи, протяжно. – Мне пятнадцать, примут, а то помрём. Я-то нет, а тётя Марина не выживет. Больная она. Ночью по комнате ходит, Володю ищет, здесь он, говорит, воздухом Володя стал, он везде, но не идёт, только мать мучает. Фельдшер говорит, это пройдёт, не бойся её, она тихая. А я и не боюсь, я жалею.

– Эту рыбу мамка вам послала! – громко перебил её Котька. – Отнеси, говорит, пусть ухи сварят, – гнул своё Котька, видя, что Вика не верит ему. Свет из единственного окна падал на Вику, подголубил лицо. Она смотрела на Котьку снизу, и глаза её, только что печальные, набухли слезами, и в каждом отразилось по окошечку.

– Не посылала, ты врёшь. Зачем? – Вика замотала головой, нашлёпала на пол слезин. – Ты с реки бежал, а я в подъезде стояла, ждала, когда пробежишь. Золу выносила.

– Тогда папка послал. Ваша она и точка.

Котька надёрнул шапку и выскочил из комнаты. Пролетел мимо кухни, мимо сердитых в ней голосов. Он решил действовать немедленно: он подкарауливает на повороте машину с мукой, вспрыгивает и на ходу сбрасывает куль. Нет, не выйдет. Охранник сидит на мешках с винтовкой. Тогда бросит учёбу, возьмёт ружьё, припасы и уйдёт в сопки стрелять коз, а ночью, тайно, подкладывать их к Викиной комнате. Или даже увезёт с собой Вику. Найдут зимовье и… Дальше всё становилось неясным. Он выскочил на улицу и чуть не сшиб фельдшера. Соломон Шепович, польский еврей, жил в секции, где и Вальховские.

– Ты уже знаешь, что как ошпаренный? – прокричал фельдшер, подтягивая к себе Котьку.

Котька недоумённо, чуть испуганно смотрел на фельдшера. Старичок сдвинул шапку и ждал от него чего-то, подставив заросшее седым волосом ухо.

– Разве я слепой, что вижу, ты не знаешь? Так ты знай! – Фельдшер таращил близорукие глаза, обложенные темными полумесяцами. – Шваб Гитлер поимел у Москвы кровавый мордобой и бежит. Он хочет теперь, как бы ему не стать быть в России. Ха-ха-ха! Надо было маить крепкую голову, а не крепкие ноги! Ему их скоро сделают пополам, и ни-ко-му не заставишь лечить!

Как-то быстро около них появились люди.

– Мне сказал военный, знающий человек, и я убежал из амбулатории, уже не зная, почему там сидеть! – весь радостный, весь счастливый выкрикивал старичок, подскакивая то к одному, то к другому. – Сейчас всё это будут сказать по радио!..

Он ещё что-то хотел сообщить, но нетерпеливо замахал руками и скрылся в подъезде. Люди стояли, ошеломлённые, не зная – верить услышанному или нет. Фельдшер высунулся из подъезда, прокричал с обидой:

– Не сомневайтесь в мои слова! Я вам доктор или это уже нарочно?

Люди стали разбегаться. Котька хотел бежать к Вике, обрадовать – всё, не надо теперь никаких хлебных карточек, но понял, что Соломон Шепович уж точно оповестит соседей, и пошел домой. Он бежал и видел, как из дома в дом сновали люди. Они, как пчёлы, разносили радостную весть бескорыстно и щедро.

Сквозь всю эту внезапную, радостную суету мчал Котька по густеющей от народа улице, как откуда-то сбоку налетела на него Капа Поцелуева:

– Костромин! Да Котька же! С праздником, милый!

Крепко обхватила голову, чмокнула в щёку, в другую, чуть замешкалась и поцеловала в губы. Котька чуть не задохнулся от её иступлённого поцелуя. Она откачнулась от него, но руки всё ещё держала на Котькиной шее. Капу было не узнать, опрятная, красивая, она вся радостно искрилась.

– А я от Кости вашего месяц как письма получаю! – похвасталась она и снова чмокнула Котьку.

– Ну тебя, – глуповато улыбаясь, брякнул Котька и утёрся варежкой.

Капа не обиделась, крутнула перед ним борчаткой и замелькала простёганными чунями, ладно обшитыми жёлтой кожей. Котька опомнился, догнал её.

– Постой! Чё пишет-то?

– Лю-ю-бит! – И засмеялась, блестя зубами.

– Ты дело говори! – обиделся Котька.

– А я и говорю дело, ещё какое дело. – Из-под платка выбилась прядь и заиндевело лежала на щеке, а самый кончик-завиток прилип к уголкам губ, был тёмным и влажным.

– Не нравлюсь тебе, раз утираешься? Эх, Котик мой маленький! Вот породнимся – полюбишь. Во какая невестка буду. – Она оттопырила большой палец перчатки, реденький, кожу сквозь него видно.

– Давай, я не против! – Котька махнул рукой, засмеялся и побежал к дому.

Только успел телогрейку повесить, еще и шапку не снял, Нелька в дом и с порога, постукивая кулачком о кулачок, заявила:

– Садись за уроки. Агриппина Ивановна жаловалась, что ты вместо нормального диктанта написал и сдал какие-то стишки. Не занимайся чепухой. Тоже мне, Пушкин выискался. Отцу с матерью я не сказала, я не доносчица, как ты, но подумай о будущем. Жизнь дорога дальняя… – быть может, встретимся в пути, – подсказал Котька, припомнив вычитанные из Нелькиного альбома «мудрые изречения».

– Ладно, я сама возьмусь за тебя, чтоб ты человеком стал. Да, вот ещё что… Ты куда рыбину дел? – Нелька прищурила зелёные костроминские глаза.

– Плавает! – обозлился Котька. – Пошла, так иди!

– Ах, вот ты как! Так-та-ак…

Выскочила сестричка, дверью хлопнула. Котька прошел в кухню. Значит, домашние рыбину ждут. Ладно, он тоже будет ждать… порки ради праздника. Посмотрел на репродуктор – в какую сторону вертеть? Отец завинтил штырёк до упора. Один шип да хрип. Туда-сюда двигал винтиком Котька и внезапно в дом ворвался густой и торжественный голос:

«…шли в решительное контрнаступление, наголову разбили и отбросили фашистские войска от столицы нашей Родины Москвы! В ходе дальнейшего наступления доблестные части Красной Армии освободили города Волоколамск…»

– Ага-а! – каждый город, каждый населённый пункт встречал радостным криком Котька. – Серёжа – ура! Костя – ура!!

Так и застали его отец с матерью – орущим оглашенно под репродуктором. Мать поцеловала, шепча что-то о счастье, отец исколол усами, прошелся щекой по щеке, как тёркой. Облобызал и пришедший с ними Дымокур, отравил табачной гарью. Повезло нынче Котьке на поцелуи.

– Не грех бы в честь праздничка и вспрыснуть, – весело сказал Осип Иванович и подмигнул Дымокуру. – Не возражаешь, Устинья?

– Да чё она будет поперёк-то идти? Как обчество, и всё тут. – Дымокур осклабился корешками прокуренных зубов, наблюдая, как Осип Иванович достаёт из запазухи полушубка зелёную фляжку, как бережно – не упала бы – выставляет на стол.

– И разживутся где-то!

– Литра плавает по дну! – Дымокур потёр ладонями, упал в них лицом и чихнул.

– Правда твоя, – кивнул Осип Иванович.

– Ничо-о, – успокоил он Ульяну Егоровну и мосластой рукой подоил бороду. – Мы ещё добудем, по стратегии.

Поняла Устинья Егоровна, на какие-такие золотые приобрели они выпивку, посмотрела улыбчиво на Котьку, дескать, пусть их пропивают, ты у меня надёжный зато. Наклонясь к нему, шепнула: – Отец хвастал, эва какую рыбину выволок, пирог заверну, мучка есть.

– Пейте, благословясь. – Мать засуетилась, собирая на стол нехитрую закуску. – То-то сон сегодня высмотрела. Ровно знамёна кто развесил, всё красно да ало. И вот оно – знамение.

– Верно, Устиньюшка, – поддержал Дымокур, пристраивая у порога свою огромную доху. – Знамение, оно завсегда наперёд являться должно. Перед импиристической эвон какая метла огненная, аж прутовьё топорщится, на небо явилась. А вот я, намедни, иду – а оно под ноги…

– Садитесь, мужики, – вмешалась Устинья Егоровна, зная, что, не сбей сразу с толку Филиппа Семёновича, будет чепуху городить, изведёт совсем.

– Теперича, значится, так, – щурясь на фляжку в руках Осипа Ивановича, гнул своё Дымокур. – Иду я, а оно под ноги – шасть! Голос подаёт, а ни на что не похоже, нет таких звуков ни у кого в наличии. Нагнулся я, батюшки мои, Верещуха!

– А что оно такое?

– Ты, Оха, лей, лей. – Дымокур пригнул его руку. – А Верещуха-то. А кто его знает, что это такое. Верещуха – и всё.

– Чудно! – Осип Иванович пожал плечами, хмыкнул.

Буль-буль-буль – и полнёшеньки стаканы, водка в них колышется, свет отбрасывает, аж зажмурились мужики. «Ну-у!» – сказали. Удодов опять бородёнку подоил, только теперь торопливо, и – цап стакан, потушил его грани плоскими пальцами. Устинья Егоровна тоже рюмочку подняла, чокнулась.

– По полному, за победу полную! – складно провозгласил Осип Иванович и быстро выпил. Мать губы помочила, сморщилась и, отчаянно махнув рукой, допила. Дымокур пил долго, сквозь зубы цедил, растягивал редкое теперь удовольствие.

Котька сидел с краю стола, доедал суп, прикусывая от хлебца, оладушки холодные приберегал, откусывал по малюсенькому кусочку: не хотел, чтоб попросили из-за стола до того, как отец, состроив уморительно серьёзную физиономию, начнёт выпытывать у фантазёра Удодова, что это ещё такое – Верещя.

Дымокур вынул из кармана головку чеснока, размял в ладонях, раскатил по столешнице белые зубочки. Осип Иванович натёр хлебную корочку чесночинкой, хитро, с улыбочкой начал приступать к Дымокуру:

– Так всё-таки на что оно похоже? Может, кошка была? Так она должна мяукать, натурально.

– Кто её знает, – уклонился Филипп Семёнович. – Может и кошкой перекинуться. Вот и кумекай, что он и кто. Всякое обличье у ей в запасе. Но раз увидел да признал в ей Верещуху – быть в богатстве и радости. Радость у нас есть, а богатство наживём, верно, Устинья.

Постучалась и вошла Катя Скорова. Первым делом – объятия и поцелуи. Что ни говори, а Катюша почти член семьи.

– В клуб идёмте. Неля просила сказать – обязательно надо прийти. Военные приехали, над которыми фабрика шествует, будут подробности сообщать, даже концерт красноармейский привезли.

– Собирайся, мать! – приказал чуть захмелевший Осип Иванович. – В штанах я этих пойду, а рубаху новую давай. Ну-ка, Филипп, быстренько досидим и двинем. Ты, Катюша, скажи Неле – идём.

Вышли из дому чинно, по-семейному: отец впереди, за ним мать, следом Котька. По улице к клубу валил народ. Костроминых окликнули, запоздравляли, смешали с толпой. Котька отстал, выглядывал идущую рядом с тёткой Вику, подождал их и пошел чуть впереди, мол, вот он я, начал провожать, как и сказал.

С Вальховской раскланивались – уважали её в посёлке. Помешательство её было тихое, незаметное. И работу не бросила. Ретуширует в фотомастерской негативы. Что там она колдовала за своим столом со стеклянной крышкой, а получается: перед аппаратом, на раздвижную треногу прикрученном, садятся осунувшиеся, до срока постаревшие люди, а получат бойцы карточки – гладкие все, красивые. Удивлённым родителям говорила: «Я тут тоже фронт держу, чтоб к сердцам бойцов боль за вас не подступала».

– Мальчик, – услышал Котька голос учителки и хотел было поддать шагу.

– Слышишь? – Это уже Вика. И за рукав теребит.

Он приостановился, пошёл рядом. Викина тётка взяла его под руку, заглянула в лицо.

– Спасибо. – Она пожала Котькин локоть и больше не сказала ни слова. Так и до клуба дошли. Тут Котька втёрся в толпу дружков-сверстников, огляделся, но Удода не увидел. Очень не хотелось сегодня встретить его. Ведь если приставать начнёт, то вроде бы по делу: выходит, Вику он у Ваньки и вправду отбил. Ну как же не отбил, сказал ей: буду провожать, и сегодня, все видели, шёл с ней до самого клуба.

К дверям протискивался Илларион Трясейкин. Был он в белом полушубке, шапке белой, над головой держал фотокор.

– Ну-ка, огольцы, дай пройти! – бодро покрикивал он, расталкивая парнишек. Локтем задел Котькину шапку, она свалилась.

Обозлился Котька, просунул валенок между чьих-то ног и подсёк Трясейкина подножкой. Илларион повалился на мальчишек, моментально сделалась куча мала. Кто-то сдёрнул с него валенок и теперь он прыгал у дверей на одной ноге, ругался, кутая жёлтую ступню краем полушубка. Откуда-то прилетел катанок, Илька поймал его, обулся и подскочил к Котьке:

– В колонию захотел, поросёнок? – закричал он и сдунул с фотокора налипший снег. – Так я это мигом устрою! Я найду для тебя спецспособ!

Неожиданно пришла подмога – сзади Котьки раздался голос Удодова:

– Ты цё кричишь? Это я тебя завалил! Цё, не веришь?

Илька, погрозив Котьке кулаком, скрылся в клубе. Ребятня тоже стала протискиваться в помещение, успеть бы занять хорошие места перед сценой. Клуб был битком набит людьми, но мальчишки, юркий народец, просочились в зал и вот уже сидят на полу, ног не вытянуть, поджимай под себя калачиком.

Прямо перед ними трибуна, красным сатином обитая, вправо от неё стол, тоже в красном, а сидят за ним уважаемые люди: директор спичечной фабрики товарищ Сысоев, однорукий парторг Александр Павлович с орденом Красной Звезды на диагоналевой гимнастёрке. Тут же гости – пехотные командиры и военморы с базы КАФ. Прямая и строгая смотрит в зал женщина, прибывшая из горкома. Здесь и Филипп Семёнович с орденом на алой подкладке. Ванька, когда увидел его в президиуме, толкнул плечом Котьку, дескать, видел наших? Котька в ответ только большой палец показал. Сегодня ему все нравились, кроме Трясейкина. Ну да ладно. Теперь скоро конец войне, вернётся Серёга, женится на Кате. А то надоело уже врать в письмах, что Илька в посёлке не показывается. И не покажется, как увидит у Серёги медаль, правда, не написал какую. На войне заслужил, значит, боевую. Например, «За отвагу». Какую ж ему дадут, он вон какой смелый в парнях рос.

Из боковых дверей сцены, откуда обычно появлялись фабричные артисты, раздалась дробь барабана. Бронзовым навершием вперёд показалось знамя с изображением Ленина. Президиум встал, за ним весь зал. Женщина из горкома запела Интернационал, его дружно подхватили. Когда кончили петь, зал захлопал в ладоши. Ребятня особенно старалась. Хлопая в ладоши, Котька дубасил локтем Ваньку. Ещё бы! Рядом со знаменем – барабан на перевязи и с палочкой в руках – стоял окаменевший от гордости Ходя в белой рубашке с красным галстуком. Зажим у горла сверкал, как орден.

Шум постепенно утих, и женщина из горкома прошла к трибуне, поздравила всех с победой под Москвой. Снова зааплодировали густо и долго. Женщина попыталась сказать что-то ещё, но заплакала и села на место. Пожилой военный с ромбами в петлице говорил прямо из-за стола, потом подошёл к краю сцены, высказывался по-домашнему просто и понятно. Отступали мы потому, объяснял, что внезапность была со стороны немцев при нападении. Фашисты войска к границе подтягивали, а наш народ занимался мирным трудом, войны не хотели, соблюдали пакт о ненападении. А фашистам на пакт наплевать, на то они и фашисты. Разорвали договор и сунули своё свинячье рыло в наш советский огород. Ночью, по-бандитски, бомбили спящие города, навалились танковыми полчищами на погранзаставы. Вот и пришлось нашим временно отступать. Даже пример для наглядности привёл: если один с камнями в руках, да ещё за пазуху их напихает уйму, нападёт на другого, а у того всего пара голышей, остальные за спиной в кучке сложены, понятно, станет отходить до кучки. Так и наши войска отошли, собрались с силой и ударили как следует.

Очень ему хлопали. По радио все слышали о разгроме фашистов, но то радио, а это живой, большой командир говорит.

После военного с ромбами говорили другие командиры, потом директор с парторгом выступили, призвали ударным трудом отблагодарить Красную Армию. Трясейкин с фотокором то слева забежит, то справа, даже стремянку приволок, людей в зале сверху снял. «Тихо, товарищи! Снимаю исторический кадр!»

Котька смотрел на него и думал – шутит. Как можно снять что-то историческое? Оно же прошлое, давнее, раз уже стало историей? Но когда парторг Александр Павлович сказал, что весной всем посёлком выйдем на посадку парка и назовём его в честь Красной Армии Красноармейским, а Трясейкин первым зааплодировал и крикнул «Историческое решение!», Котька решил – хоть его и считают лучшим учеником по истории, на учёбу надо поднажать.

Флотский начальник поднялся, сказал, что вот сидит за столом президиума старый партизан, герой Гражданской войны за советскую власть, попросим сказать несколько слов. У товарища Сысоева глаза весёлые сделались, а парторг сам проводил Филиппа Семёновича к трибуне, по пути нашёптывая что-то бодрое. Видно было, ни парторг, ни директор в президиум Удодова не приглашали, он сам военным на глаза попался. Орден большой, редкий. Такой только ещё у одного флотского. Конечно, на почётное место орденоносца.

Филипп Семёнович первым делом стакан воды, что стоял налитый у графина, выпил, наполнил второй и тоже осушил. В зале хорошо засмеялись, а жена Филиппа, громкоголосая Любава, поторопила:

– Сказывай давай! Дома воды надуешься!

Снова хлопки проскочили. День-то особенный, счастливый, вот и сыпали почём зря. Военные улыбались, мягонько плескали ладошками, понимали – тушуется старик.

– За уважение, значится, спасибо, – начал Филипп Семёнович и поклонился президиуму, потом залу. – Я, как ранетый япошками, а два сына воюют с германцем, я душевно переживаю нашу большую радость. Вот. Но так скажу всем, я ещё намедни знал о победе, но сообчение в народ не делал. По стратегии.

Филипп Семёнович пощупал графин, но наливать больше в стакан не стал, постеснялся.

– Интересно, интересно, – подался к нему военный с ромбами. Остальные тоже удивлённо смотрели на оратора.

Удодов поискал глазами Осипа Ивановича, нашёл, покосился на военного с ромбами, сказал:

– Тута-ка годок мой Костромин сидит, он могет подтвердить. – Филипп Семёнович поднял вверх обкуренный палец. – Мне о победе Верещуха знак подала, во как!

– А кто она? – точно так же, как сегодня Осип Иванович, спросил военный. В зале стало тихо, ждали объяснения такому невероятному делу. Оказывается, праздник для всех только сегодня наступил, а Удодов его в одиночку отпраздновал ещё вчера. Кто она, Верещуха эта? В посёлке нет такой фамилии, прозвища тоже. Неужто кто из самой Москвы сообщил Филиппу Семёновичу самому первому?

– Кто она, это чижало обсказать. – Удодов пошевелил пальцами. – Всякое обличье в запасе имеет, особливо если ночью встретишь…

– Да шары зальёшь! – Голос Любавы грозен, так и слышно в нём: «Сядь, не срамись!»

Зал гремел смехом, рукоплескал. Даже ничего не понявшие военные поддались всеобщему веселью, хлопали оратору. Филипп Семёнович с досады махнул рукой, мол, видите, объяснить толком не даёт старуха, и пошел на своё место. Тут поднял руку Осип Иванович и пошел к столу, но объявили о концерте. Со сцены убрали стол, в дальний угол откатили трибуну. Трясейкин унёс свою стремянку. Электричество светило во всю мочь. Видно, директор распорядился, и в котельной кочегары подшуровали топки спичечной соломкой.

Хор красноармейцев исполнил под баян несколько песен. Особенно слаженно получилась новая песня «Вставай, страна огромная». Клятвенная песня.

После хорового отделения плясали. Здорово получился у старшего лейтенанта вальс-чечётка. Но и фабричные артисты тоже не отставали. Катюша Скорова задушевно исполнила «Утомлённое солнце нежно с морем прощалось». Приняли её хорошо, особенно красноармейцы, требовали повторить. Катя не какая-нибудь заезжая знаменитость, выламываться не стала и снова повела, уверяя, что, расставаясь, она не станет злиться, раз оба виноваты. Душевная песня, о мирных днях напомнила, ласковой грусти в зал напустила. Зато, когда отрывок из спектакля начали показывать – война опять на порог.

В глубине сцены трибуну соломой накрыли, изобразили конюшню, из неё чучело лошадиной головы выставили. Тут же немец-часовой расхаживает: пилотку на уши напялил, руки в рукава сунул, винтовку чёрт-те как держит и ногами в огромных бахилах притопывает. Смех и грех глядеть на него – сразу видно, не климат у нас фашисту, вояке вшивому. Котька бывал на репетициях, знал, что дальше произойдёт, но волновался за Нельку. Сейчас она с партизанами будет подползать к немцу, а кто-то загремит котелком и чуть диверсию не сорвёт. Нелька оглянется, приложит палец к губам, прикажет: «Тише-е», потом выстрелит в часового и дальше всё будет в порядке: фашистская конюшня запылает. Ну что они так долго копаются, эти подползающие партизаны? Даже руки вспотели. В зале муха пролетит, слышно будет, но до Котьки долетали шепотки, он даже узнавал, кто шепчет.

– Ой, девоньки, не могу – решат Митьку. Эва, ножи повытягали, страх каки долги!

Это Леонтиха переживает. Сын её гитлеровцем топчется.

– Жаба-разжаба, опеть Костромичихи девка страсти протяпывает! – Матрёны Скоровой шепоток во весь роток.

А Нелька подползала, и всё было бы ладом, но сестричка маху дала: саданула в часового из обреза, потом уже крикнула: «Тише!» Военные заулыбались, но тактично продолжали смотреть. А поселковым было не до деталей: партизаны слаженно бегали вокруг конюшни, чем-то густо дымили, а оккупант-Митька лежал на спине и взбрыкивал соломенными бахилами. Так и надо, помирай – не звали.

Ох и хлопали в тот вечер. Артисты – партизаны и оживший Митька-оккупант с Ходей, что коня изображал, головой лошадиной из окошка конюшни помахивал – все стояли рядком счастливые. Нелька низко кланялась зрителям, мелькала красным верхом кубанки. Кожаная куртка скрипела под ремнями, из кармана торчал обрез. Ну беда, как всё натурально.

После спектакля объявили танцы. Пожилые разошлись по домам, осталась поселковая молодёжь, подростки да красноармейцы. Дружно вынесли стулья, сколоченные в ряд по шесть штук, остальные поставили вдоль стен. Получился большой круг. Девушки, а их было куда больше парней, плотно расселись на стульях. Парни особняком сгрудились в одном углу, поближе к выходу, крадучись покуривали. Ребятня тоже толпилась своим гуртом, а красноармейцы рассредоточились в табуне девчат.

Поселковый баянист Аркаша Дикун на серёдку круга баян вынес, уселся. Не спеша достал из кармана зелёную бархатку, расстелил на коленях. Только тогда вынул из футляра перламутровый баян. Баяном Аркаша дорожил, мечтал приобрести, да дороговато стоило это диво. Работал Дикун старшиной катера, а в свободное время брал в руки багор, помогал направлять лесины на зубья бревнотаски, ошкуривал скобелем брёвна. От закисшего в запанях корья вкусно пахло смолой, дальние плоты приносили с собой редкие диковины: то расписную серыми зигзагами гадюку, то зелёную черепаху, а над сплотками порхали огромные махаоны, зимородки носились изумрудными огоньками. Вот тут-то и нашла Аркашу его мечта: премировали его за трудолюбие этим самым баяном, чтобы душу тешил себе, а заодно и на танцах играл. Каждый вечер играл Дикун, да как играл!

Вот и теперь он чутким ухом склонился к баяну, словно посоветовался с ним, запрокинул кудрявую голову, блеснул на ярком свету коронками и плавно, вроде бы с ленцой, развёл мехи. И вдруг сорвались пальцы, с прищелком запрыгали по чёрно-белым рядам густо прилаженных пуговиц. Вальс! Замерли девушки, гадая, кто позовёт, глазами кавалерам приказывая: «Меня пригласи, меня». Не всем девчатам достались кавалеры – ничего, вечер только силу набирает, а пока покружись с подружкой.

Смотрел Котька на вальсирующих, а сам больше наблюдал за Викой. Ох уж эти городские! Взрослую из себя корчит, танцует, кто ни пригласи. Кружится, откинув голову, только косички с марлевыми бантами мелькают. И хоть бы что, не стесняется. Поселковые девчонки сидят, семечки грызут, а эта… А потом такое увидел, аж зажмурился от предательства: Ванька Удодов пригласил – пошла, даже не поломалась для виду. Он лохмы свои над ней свесил, губами толстыми шевелит, должно быть, приятное говорит, раз рассмешил.

– Всё, конец! – дал себе клятву Котька.

Подошедший Вася Князев, тоже гармонист, давний завистник и соперник Аркаши, и не только по музыкальной части, понял его слова по-своему.

– Не-е, не конец, – возразил он. – Танцы долго будут. Ещё я поиграю. Устанет же Аркадий, как думаешь? Вот уже сбой даёт, чуешь?

Никакого сбоя в музыке Котька не чуял. Тут свой сбой, вот он перед глазами вертится. Ничего не ответил Князеву, отвернулся от танцующих, потерял глазами Вику, решил – навек. Но она, как почувствовала, выпросталась из рук Ваньки, припорхнула:

– Костя, пойдём! – и за руку тащит.

Срам-то какой, да и не умеет он танцевать, не пробовал никогда. Тут ещё ребята захихикали. Вика посмотрела на мальчишек строго. Примолкли.

– Да пойдём же, неумеха! Я стану учить!

И чего громко говорит, ведь слышно всем. Опомниться не успел, а Вика его уже в кругу ворочает, он же не о ногах думает, как их там переставлять, а об ушах: какие они, должно быть, красные. Подтолкнули, совсем растерялся.

– Учить уроки труднее, а, Константин? – Это Нелька шепнула и унеслась с красноармейцем. И снова – торк! Глянул – Трясейкин с Катей!

– В колонию, в колонию, – пропел Илларион.

В глазах у Котьки зал перекосило. Он вырвался, отбежал к парнишкам. Они глядели на него насмешливо, и только Ходя – ласковый человек, смотрел на него, как на героя:

– Твоя смелый, – шептал ему Ходя. – Моя тоже хочу ногами ловко шаркать.

Жар от лица кое-как оттёк. Котька что-то отвечал Ходе, глазами искал Вику. Раза два она мелькнула перед ним, опять с Ванькой, хотел уйти – что она на посмешище его выставила? Но тут увидел, как трое красноармейцев в уголке теснили Капу Поцелуеву.

– Ах, что я слышу, мальчики? – кокетливо заводила глаза под лоб Капитолина – Но увы и ах! Я танцую только с моряками. А их нет.

– Эт-то не ответ! Одного из нас берите в кавалеры, – упрашивал её старший лейтенант, что так лихо отчебучивал на сцене чечётку.

– Мой кавалер на фронте, – надменно скосилась на него Капа. – Между прочим, тоже командир. А вы непременно хотите станцевать?

– Разумеется.

Капа отбежала к Аркаше, что-то пошептала на ухо. Тот с готовностью закивал. Капа обьявила:

– Внимание! Товарищ старший лейтенант просит сыграть для него вальс-чечётку. Попросим!

Захлопали, запросили, а он на Капу не то с упрёком, не то жалостливо глядел, не ожидал такого вероломства. Быстро справился с собой, только головой крутнул и в круг вышел. Томным движением рук волосы пригладил и с лицом отрешённым – руки по швам – начал выщёлкивать подошвами «Крутится, вертится шар голубой».

Лейтенанта упрашивали плясать ещё. Вика тоже хлопала в ладоши, видно, напрочь позабыв о Котьке. И ему стало обидно. Вон Капа как ловко отшила старлея… Он вышел на крыльцо, постоял немного, вдруг Вика хватится его и догонит, иначе к чему был уговор, что будут дружить, ходить вместе в клуб и из клуба. Жалея себя, поплёлся к дому.

На улице было светло и не так морозно. Холод сдал после вчерашней вьюги, будто его ветром уметелило в другие края. Снег под луной блестел иссиня-голубым нафталинным блеском, а по нему навстречу Котьке бежала голубая собака. Собаку тоже стало жалко. Заметил – плоская и сосцы пустые болтаются. Вытянут из неё последние соки щенята, а она, бедная, околеет на морозе. И щенки пропадут без матери. Их теперь много, бездомных. У магазина стаями стоят. Кто теперь бросит кусочек? Не то время. Но бросают! Ногтём крошку отколупнут, чтоб жалость в себе притупить, и быстрее, быстрее от голодных собачьих глаз домой, где тоже ждут глаза голодные, человечьи. А собака, которой кроха перепала, долго рядом бежит, благодарная, и хвостом не виляет, не выпрашивает больше, вроде бы всё понимает. Проводит до дома и снова бежит к магазину на безнадёжный пост свой, к духу хлебному.

Возле тополя остановился. Котька считал его своим другом. Столько под ним перемечталось, сколько на нём гнёзд сорочьих разорено. Гнёзда зорил из-за скворцов. Лезут сороки в скворешники, мешают парить скворчат. Добродушные скворушки пока шель-шевель, сороки-стрекотухи голову в дырку и – клок-клок! От яичек только скорлупки и остаются. Начинай всё с начала!

Снег в улице от клуба хрустел под чьими-то ногами, и хруст быстро приближался. Котька насторожился. «Вика?» – подумал радостно. Не вытерпела. Хватилась его – и бежит! А вдруг это Удод догоняет, отношения выяснить? На всякий случай зашёл за ствол дерева. Фигурка надвигалась быстро и что-то не походила на Викину, а когда приблизилась, узнал – Ванька.

– Чо втихаря смылся? – спросил Удод и тоже прислонился плечом к тополю.

– Надо было, – нехотя отозвался Котька.

Удод из-за отворота шапки достал изогнутую папиросу, протянул между пальцев, расправил, поискал коробок и зашебаршил спичками. Котька знал, покуривает Ванька, правда, втихую от отца, махорку смолит или самосад, но чтобы папиросы курил – в диковину. Свет спички прыгнул из горсти, высветил лицо Ваньки. Он почмокал губами, раскуривая папиросу. Пыхнул дымом в сторону Котьки, мол, чуешь, какой табачок потягиваю, за один запах денег не пожалеешь.

– Старлей отоварил, – похвастал Ванька. – Высыпал из портсигара до последней. А портсигар весь блескучий, а на крышке конь выпуклый и кавказец на нём скачет. Он бы и его отдал, да я не взял. Внутри, бляха-муха, краля голая. – Ванька сплюнул. – Цё, думаешь он папирёсочки мне за так дал?

– Привяжешься, дак…

– Хо! Он насчёт Капки интерес наводил, ну я ему и выложил про неё. Обрадовался старлей, даже переспросил: «Не загибаешь про фамилию? Очень наводящая на действия фамилия».

– Ну и как она?

– А никак. Старлей от неё как ошпаренный отлетел, да и мне смываться надо.

– Понял? – крикнул ему в лицо Котька. – Хорошая Капа, понял?

И пошёл от тополя к дому. Удод ступал следом. В освещённом окне двигалась тень. Должно, мать стелила постель. Кровать у самого окна стоит, а в ногах на подоконнике цветок в горшке, с улицы его бывает видно, когда не всё обмерзает. Смешное у него название – «Ванька мокрый». Из-за названия его, поди, и держат. Говорят, он плачет перед дождём, но Котька ни разу не видел на листочках никаких капель-предсказух. А вот Удода, тоже Ваньку, мокрым видел. В тот день, когда проводили эшелон с матросами и вернулись в посёлок, Филипп Семёнович гнал Ваньку ремнём до самой реки, там выпорол и выкупал, чтоб хмель вышел из сукиного сына. Через весь посёлок конвоировал мокрого, жаль, Вика не видела ухажёра.

У крыльца костроминского дома Удод остановился, запрокинул голову к звёздному небу.

– Как они там, на луне, живут?

– Кто там живёт?

– Ну эти, уркаганы. Есть у них такая песня блатная. – Удод тоскливо пропел: – «Если десятку мен-не не залепят, то жить я пойду на луну».

Котька молчал. Странные слова произнёс Ванька, и робко как-то, словно и не он.

– Конечно, фиговина.

Удод помолчал, потом, усмехнувшись, спросил:

– Что ж ты Вику бросил? Или тоже отлуп получил? Плюнь, подумаешь, какое дело. Вот меня батя на охоту берёт, это дело.

– На охоту?

– Ну. С твоим отцом за козами собираются. Как раз в каникулы угадывают. Тебя не возьмут. Говорят, не дорос.

И задвигал ногами в край посёлка, оставив на крыльце Котьку, готового зареветь от обиды. Как дрова пилить, или в деревню по бурану сгонять, так мужик. Или ленка из лунки вымахнуть… Ох, эта рыба. Может, сидит отец с ремнём, ждёт не дождётся его, а сунешься – скидай штаны… Нет, это успеется, а сейчас назад, в клуб, Вику встретить. Не отшила она, сам убежал, а зачем? Пока размышлял, от клуба донёсся смех и визг девчачий – пробежали, толкаясь, девчата, но Вики среди них не было. Кто-то шибко бежал по дороге, будто гонятся за ним. Котька решил заглянуть домой. Будь что будет, а выяснить у отца надо – возьмёт на охоту или нет, и сразу назад, в клуб, Вику встречать.

Уже войдя в сенцы, уловил ухом частый перехруст снега, чуть отпахнул дверь, глянуть – кто там частит, а хруст оборвался у крыльца, и замерла тоненькая фигурка. У Котьки в груди бухнуло – Вика! Ногу на ступеньку поставила, но не решилась на крыльцо ступить, отбежала на середину улицы, шею тянет, в окне кого-то выглядывает.

– Вика! – Котька выскочил на крыльцо. – Я теперь же бы за тобой в клуб прибежал, мне только узнать у отца про охоту.

Она порхнула к нему по ступенькам, схватила его за руку, стащила вниз.

– Ко-отька, – укоризненно покачала головой, – ну зачем же, зачем ты ушел? Да ещё крадучись? Ведь обещал провожать. Сегодня так хорошо было, а ты всё испортил.

Вика склонила голову, держала Котьку за руку, возила носком валенка по снегу. Концы белого полушалка перехлестнули её грудь и были по-детски завязаны на спине.

– Прости меня, – попросил он. – Я ж не танцую, ещё и ребята смеялись. Толкали. Но ты меня научи, всё равно научи! Как вернусь, сразу пойдём на танцы, вот увидишь. Я на охоту уезжаю.

– Ой, а надолго?

– На все каникулы.

– Очень надолго, – вздохнула Вика и отвернула голову. Котьке показалось, что она плачет. Он развернул Вику лицом к себе, но ничего такого не заметил: полушалок утаил её лицо, как в гнёздышке, и только кедровыми орешками темнели в нём её глаза.

Глава 3

На охоту отправлялись перед Новым, тысяча девятьсот сорок вторым годом. Котька ныл и канючил до тех пор, пока отец не сдался, более того – переговорил с директором школы отпустить Котьку до начала каникул – парень учится хорошо, что пропустит по программе – наверстает.

Радости Котькиной не было предела: поездка в сопки, одноствольное ружьё двадцатого калибра, тугой патронташ, набитый латунными гильзами, охотничьи лыжи – короткие, подбитые седым камусом, и почти месяц не ходить в школу, заниматься настоящим мужским делом.

Выезжали из посёлка потемну, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не увидел – удачи не будет. Осип Иванович устелил сани толстым слоем соломы – для дальней дороги. Ванька с Котькой уселись в самый передок, плотно друг к другу. Пора бы уж трогать. Но мужики свернули по цигарке, курили на ветру, расчерчивая утреннюю сутемь красными искрами. Устинья Егоровна молча ждала конца перекура.

Мужики затоптали окурки, сели в сани. Дымокур разобрал вожжи, но, прежде чем стронуть лошадь, неуклюже развернулся в своей огромной дохе к Осипу Ивановичу, дескать, говори, что положено, жене напоследок.

– Ну, бывай, мать, а мы, стало быть, поехали. – Осип Иванович начал подбивать сено под бока, не зная, что ещё говорить, этим самым вынуждая Дымокура понужнуть кобылу, но Филипп Семёнович без напутственного слова не трогал. Обычай держал твёрдо.

– Поезжайте, мужики, с Богом, – голосом, будто морозом прихваченным, с поклоном, пожелала Устинья Егоровна. – Ни следа вам на путике не видать, ни платочка козьего. Трогайте, светать скоро учнёт.

Вроде бы всё теперь, можно ехать. Филипп Семёнович зачмокал губами: «Мно-о! Мно-о!» Закуржавевшая лошадь переступала мохнатыми ногами, напряглась, с трудом сдёрнула с места прихваченные морозом полозья, сани хрустнули всеми суставами, покатили.

Сонный посёлок проскочили ходко, никого не встретив на пути. Даже собаки, отлаяв ночь, спали в своих будках, закупоренные предрассветной студью. Только с дальнего края посёлка долетал гул фабрики, работающей в третью смену. Скоро посёлок с блеснувшими тут и там первыми огоньками исчез из виду.

Ванька с Котькой затевали тычки, жеребятились от радости. Утренние звёзды светили ярко, глаза покалывало от их льдистых лучей. Над рекой тянул устойчивый хиус, вымораживая всё живое. Когда с утробным гулом лопался лёд, казалось – сани ухают вниз, становилось жутко, и оттого ребячья возня начиналась с удвоенной силой. На них не покрикивали, пусть греются.

– Хорошо-о! – бодрился Осип Иванович. – В эдакий мороз коза в сумётах днюет. Больших переходов не делает, по орешникам в снегу залегает.

С рассветом свернули с наезженной дороги на речушку и погнали по наледи вверх к истоку. Показалось солнце, и мороз напрягся. Пар изо рта Осипа Ивановича вылетал комочком, сыпался на тулуп белой пылью. Но солнце оторвалось от сопок, тяжело поползло в небо, и сразу стих хиус, начал сдавать мороз. В искромётном пространстве стало не различить, где кончаются берега речушки и начинается тайга: всё горело, переливалось в глазах, слепило.

С потеплением начала появляться живность. Теперь не одинокая лошадка тащила промёрзшие сани. Сорока увязалась за ними, летела, вздымая и опадая обочь дороги, трещала на всю вселенную: «Едут страсти-мордасти, берегись, берегись!» В убелённых распадках безымянных ключей на берёзах чёрными шапками висели тетерева. Подвернуть к ним на санях на верный выстрел можно было, но мужики не рискнули – в торосах полозья искрошишь, кончится охота, не начавшись. А пешего тетерев не подпустит на сто шагов.

В этом, казалось, совершенно безлюдном пространстве совсем неожиданно для Котьки навстречу попался обоз из пяти огромных стогов. Навьюченные таёжным сеном возы громоздились высоко в небо, придавленные тяжелыми жердями-бастригами. Тетивой гудели напряжённые верёвки. Возы тянули битюги – привозные коняги, раньше не водившиеся в этих краях, – каждый из-под Ильи Муромца, след шапкой не накроешь.

Встречные сделали остановку, сбились в кучку покурить, перекинуться новостями. Выползли из саней и Котька с Ванькой, ноги размяли.

И снова дорога. Хрупает снег под копытами, летят спрессованные лепёхи, шлёп-шлёп – хлопает лошадку по ляжкам обвисшая шлея, подгоняет. Совсем близко к верховью дорогу перебежали волки. Лишь на секунду замерла их цепочка на белой наледи, а уж вожак сердито отмахнул треугольной головой и трусцой повёл стаю дальше, к заснеженным пихтачам.

– Сурьёзные зверюги, язви их. Тоже охотники, – глядя с уважением в их сторону из-под лакированного козырька, проговорил Дымокур. – Не сидится в морозе, ротозеев ищут. Попадись-ка им сейчас. Хо! С ичигами и тулупом сглотют.

– В стаи сбиваются большие, это неладно, – поддакнул Осип Иванович, обвёл вокруг себя кнутовищем. – Видать, мало пищи в тайге, вот и сбегаются. Скопом-то понадёжнее. Загоны устраивают. Всё как у людей. С умом, чертяки.

Возбуждённые встречей с волками, парнишки ещё долго вертелись в санях, ждали, кто ещё объявится, может, медведь-шатун, но больше зверьё не встречалось, и они снова зарылись в сено.

Зимовье, куда они добрались под вечер, срубил Филипп Семёнович еще в начале двадцатых годов и с тех пор каждый год выбирался сюда зимней порой поохотиться, отдохнуть от хлопотных семейных дел, а пуще от въедливого баса жены своей, Любавы.

Осип Иванович бывал здесь редко, но угодья удодовские считал самыми добычливыми. Поэтому согласился ехать прямиком сюда, а не на свои, костроминские, хотя глянуть на родные, давненько не посещаемые елани считал долгом обязательным, да и сыну показать заповедное надо бы, взрослеет парень.

Снега в этом году выпадало мало, зимовье стояло незаметённое, дверь – чуть потянули – легко отгрудила косой сугробик. Духом стужим, необжитым, встретила избушка. Кое-какие довоенные припасы свисали в мешочках, подвешенные к матице, вязанка козьих шкур лохматилась в углу. Не обметённое изморозью оконце струило синий свет. На столе валялись пустые гильзы, поблескивала серебряной фольгой растерзанная пачка плиточного чая, на горлышке бутылки торчала оплывшая свеча.

– Ишь, сукины дети, домовничали тут! – ругнулся Дымокур, сметая ладонью на пол мышиный помёт. – Давай, парни, устраивайся, а я конягу приберу. Осип, пошли.

Распорядился строго, на правах хозяина и пошел из зимовья. Полы тулупа болтались крыльями, мели пол. Осип Иванович покорно пристроился в затылок Дымокуру, пошел следом. Филипп Семёнович нынче охотничий бригадир, ему подчиняться надо.

Ванька тоже решил командовать над Котькой. Кивнул на печку, дескать, давай растапливай. Сам взял раздёрганный голик, видимо, посчитал, – мести пол ещё унизительнее, бросил веник к ногам Котьки, сам присел перед печкой.

Котька добросовестно подмёл зимовье, что мог, прибрал на свои места, задумал выскоблить ножом стол, прикинул – воды сейчас не добудешь, придётся таять снег.

Гудела печка, дверь в зимовье то и дело хлопала: мужики выносили, что не сгодится, вносили привезённое. Ванька ворчал – хоть ночь топи, не натопишь тайгу-то. Филипп Семёнович, возбуждённый переездом, добрым видом зимовья, целостью имущества и припасов, весело отшучивался:

– А ты дров, Ванюха, не жалей. В тайге, покаместь, дров хватает.

Ванька в который раз выбежал, запрыгал у поленницы. Паря вспотевшей головой, втиснулся в дверь, хрястнул поленья об пол. Быстро затолкал в топку дров и, сидя на корточках, наблюдал, что сейчас произойдёт. Железка на миг притихла, потом загудела пламенем, и жестяная труба начала малиноветь снизу до самой потолочной разделки.

– Эдак-то зачем? – встревожился Дымокур – Заставь дурня Богу молиться… Ниче не можешь по уму?

Котька взял кастрюлю, вышел на вольный воздух. Звёзды густо высыпали на небо, над сопкой висела полная луна, оголубив сиянием густой пихтач по увалам. На искристом снегу тень от зимовья лежала чернильным пятном. Фыркала, похрумкивая сеном, кобыла и была тоже голубой с одного бока, и тоже чернильная тень лежала от неё на снегу, но не мёртвая: переступала ногами, трясла косматой гривой.

Он набил кастрюлю снегом, стоял, пока не продрог.

– Тебя за смертью посылали? – крикнул, выскочив из зимовья, Ванька. – Он подхватил кастрюлю – и бегом назад. Котька виновато пошёл следом.

Филипп Семёнович с отцом сидели за столом, раскладывали припасы, что куда, на сколько хватит, что попридержать, подэкономить.

– Ты что там застрял, сынка? – встретил отец Котьку. – Ты привыкай всё проворно делать, будь таёжкой. Тут лентяй да неумелый пропадёт в два счёта.

Дымокур кивал потной лысиной. Ванька малиново рдел, как труба у печки, но не от жара. Понимал, старики хвалят его, ставят в пример неумехе Котьке. Поэтому старался вовсю: двигал, гремел кастрюлей, шуровал в печи.

Угомонились поздно и встали поздно. Позавтракали картошкой в мундире с ломтиком сала каждому, выпили по кружке крепкого чая и стали собираться на первый выход в сопки, разведать, что к чему, оглядеться. Осип Иванович с Дымокуром обули унты из выделанной сохатиной шкуры – мягкие, белые, стельки в них из сухого пружинистого ковыля, ноге тепло и легко. На Ваньке тоже унты на ногах, но камусовые, а Котька – в катанках. Все четверо в стёганых ватниках, и у каждого по ружью. Настоящая промысловая охота.

От самого зимовья разошлись парами. Осип Иванович с Котькой, Удодов с Ванькой. Одни по распадкам, другие по увалам: кто на кого коз нагонит.

Свистит крепкий наст под лыжами, сзади остаётся широкий след. Хорошие лыжи у Котьки, подбиты шкурой с сохатиных ног. Вниз скатываешься – короткая, жесткая шерсть приляжет, едешь сколько надо. В гору идёшь – шерсть дыбом станет, не скользят назад лыжи.

Первый табунок коз увидели далеко на седловине, второй перебегал распадок, стремясь выскочить на соседнюю гриву. Четыре козы – впереди рогач гуран – неслись кучкой, видимо, стронули их с лёжек. Козы, напуганные, ещё не опомнились, не выстроились цепочкой, чтоб легче бежать по протоптанному следу. Они делали прыжки, увязали в снегу, махом вырывались из него и снова вязли. Осип Иванович среагировал быстро. Котька не успел ружьё с плеча сдёрнуть, как один за другим ударили выстрелы, осыпали с ближних пихт легкую кухту. Рогач гуран перевернулся в воздухе и ткнулся в снег. Остальные развернулись от просвистевшей перед мордами картечи и пошли прыжками назад, наискосок к охотникам.

– Не торопись, сынка, под шею цель, как раз будет! – свистящим шепотом поучал Осип Иванович, быстро перезаряжая двустволку.

Котька выстрелил в близко набежавших коз, промазал. Зато табунок распался, каждая коза бежала отдельно, взметая за собой белую пыль. Расчётливо два раза громыхнула тулка Осипа Ивановича, и два рыжих пятна замерли на белизне распадка. Четвёртая коза махами вылезла на гриву, оглянулась на отставших подруг, рявкнула и скрылась в ржавых зарослях орешника.

Так и не успел перезарядить своё ружьё Котька, только переломил в казённике, и уже всё было кончено. Осип Иванович выковырнул из снега в спешке выброшенные стреляные гильзы, обдул их, сунул в гнёзда патронташа. Рукавом телогрейки любовно провёл по стволам, потом перекинул ружьё за спину, ощупал на поясе нож в деревянных ножнах. Глаза его слезились от азарта, он моргал, встряхивая головой.

– Язви их, состарились гляделки! – ворчал он, но ворчал весело, взвинченный ловкими выстрелами, удачей в начале охоты.

– А отошли-то от избушки всего ничего! – ликовал Котька, прыгая с переломленным ружьём. – Вот уж настреляем мяса! Дней-то впереди – ого-го!

Отец взял у него двустволку, с клацаньем сложил.

– Сплюнь три раза, не сглазить бы. – Он навесил ружьё на плечо Котьке. – И запомни: когда пришло время стрелять, не суетись.

– Так в первый же раз, папаня!

– А одну-то ты, однако, зацепил. Видал, как зигзагами после выстрела пошла? Я уж только, кажись, дострелил? Так и запишем.

– Не запишем. – Котька набычился. – Не я завалил, значит, не моя.

– Тоже верно, – улыбнулся отец. – Еще добудешь. Главное – не суетись, говорю. Поймал на мушку – и веди стволом, веди, не останавливай, а курок поджимай, поджимай. Вот под ускок козий давни на него, в самый раз угодишь. Ну, ладно. Коз надо в одно место стаскать.

Косули были упитанные, каждая килограммов по двадцати пяти, а гуран на все тридцать. Его себе на ремень-волокушу привязал Осип Иванович, Котьке велел тащить инзыгана – годовалого козлёнка, самого маленького. В это время с увала долетел крик Удодова:

– Каво стрелили, мужики-и?!

– С по-олем, Филипп! – напрягая шею, прокричал отец. – Спускайтесь мясо тащить!

– Но-о, перегуд вашу мать, как скоро! – поспешая к ним, еще издали радовался Филипп Семёнович. Ванька подкатил первым. Завистливо и вопросительно глядел то на коз, то на Котьку. Подскользил запыхавшийся Удодов, за руку, по-бригадирски, поздравил спарщика. По такому удачливому началу немедленно начали сворачивать по цигарке, в возбуждении сорили на снег бурой махрой. У того и другого дрожали руки.

– Значит, есть здесь козулька, есть! – обирая с усов ледышки, уверял себя Дымокур. – Сейчас бы распластать одну, да печёнку достать, свеженинки пока тёплой отведать, а то уж и забывать стал, какая она на скус. Ребят тожить приучать надо. Печёнка охотнику наипервейшая еда.

– Соли с собой не взяли, вот беда, – ответил Осип Иванович. – А без неё парней вывернет без привычки. Потерпим до зимовья, тут недалеко.

– Вот опущенье, так опущенье! – сокрушался Дымокур. – Сольцу завсегда надо при себе иметь. Давай, Ванюша, привязывай козишку – да порыскали к избушке. Ужинать с мясом будем, с мя-ясом!

– По стратегии, – поддел Ванька. – А почо пять раз стреляли? И ты, Котька, стрелил?

Котька кивнул.

– А какая тут твоя? – Ванька затянул петлю на задних ногах козы, завистливо приузил глаза.

Котька отвернулся и, чтобы уйти от расспросов, поволок инзыгана по старой своей лыжне. Дымокур выпятил губу, покивал Осипу Ивановичу, мол, гордый парень, не хочет чужую удачу себе присваивать. Осип Иванович в ответ подмигнул, дескать, самолюбивый, это неплохо, своё добудет из упрямства.

Ванька понял их немой разговор и вслед Котьке обрадованно крикнул:

– Смазал, мазила!

Филипп Семёнович дал ему подзатыльник.

– Почо смазал? Не угодил по первому разу. – Он погрозил Ваньке рукавицей. – Ещё как себя покажешь, тогда и орать право заимеешь. Оболтус, он оболтус и есть.

К Новому году надо было обязательно отвезти добытых коз в посёлок, сдать в столовую. Филипп Семёнович с Осипом Ивановичем были довольны: за неполную неделю настреляли девять косуль. Их туши, без шкур, облитые водой и замороженные, чтобы стужа не сушила мяса, не терялись бы килограммы, лежали штабелем у стены зимовья, чуть припорошенные снегом.

В последний день отличился Филипп Семёнович. Пришел в зимовье поздно, совсем ночью, приволок двух коз на одной волокуше, да еще гурана зарыл в сумёте за шесть вёрст от становья. Чтобы вороньё или волки не растаскали добычу, срезал и ошкурил несколько сучьев, воткнул их в холмик: надёжная охотничья придумка, никакой зверь не подойдёт, а что его так пугает – объяснить трудно. Котька с Ванькой засмеялись, мол, останутся от гурана рожки да ножки.

– Не тронут! – заверил их Осип Иванович. – Вы еще много чего не знаете, так прислушивайтесь. Какие еще хаханьки? Проверено на опыте. Ты гляди, Филипп, хохочут! А над чем? Над мудростью людской! И-эх!

Он махнул рукой, снял с притолоки над печкой портянки, стал отминать их. Дымокур распустил на унтах сыромятные ремешки, сидел в мокрой от пота рубахе на чурбачке с кружкой густого чая. Поднося к губам кружку, далеко выпячивал губы, опасливо вшвыркивал кипяток и с каждым глотком прикрывал глаза.

– Пущай, Оха, скаляться, дело молодое, беспонятливое. – Он поставил кружку на пол, начал стягивать унты. – Я для надёжности хотел в сугроб портянку сунуть, да поостерёгся, отморозил бы ходулю. – Дымокур хлопнул по укороченной ноге. – Служит пока исправно, хоть и поскрипывает в чашечке. А имя можно кое-что поведать, для пополнения ума. Вот был со мной случай, ну сплошной смех и грех.

И он, посмеиваясь, рассказал, как давно, до революции, когда ещё жили своим хозяйством, испортил брату солонец, чтобы тот не попрекал его неудачной охотой.

У каждого был свой излюбленный солонец. Его берегли, подновляли солью, чужие, как правило, не знали, где он находится. Самым добычливым местом владел старший брат. Он сильно потешался над Филькой, изредка приволакивающим в дом косулю. Филька выследил солонец брата и с наветренной стороны, чуть выше охотничьей садьбы, спрятал пропотевшую портянку. Ходит старшой на солонец день за днём, а козы только спустятся с увала в распадок, морды из орешника высунут, хватят лихого духа, рявкнут по-страшному – и ходу. Ничего не поймёт охотник, ругается почём зря и домой пустым является. А Филипп нет-нет да подшибёт на своей садьбе гурана, посмеивается над братом, гоголем ходит. Старшой заподозрил неладное, чуть не на брюхе выелозил свой солонец и нашёл портянку. Глянул – Филькина! Дома ничего не сказал, но в ружьишко Филькино сунул патрон, одним порохом доверху засыпанный и запыжёванный.

Собрался Филипп на свой солонец, а старшой за ним крадётся. Филька в скрадок идёт, брат поодаль тихонько сидит, выкуривает в горсть. Совсем темно стало, и вдруг хрястнул выстрел, да какой! Старшой на тропинку вышел, ждёт. Смотрит – идёт братка, ногами зигзаги чертит, скулит по-щенячьи. Подошел к старшому, и тот ахнул: правая щека Фильки бугром лиловым вздулась, аж глаз подпёрло, одна щелочка сквозит, в ней слезина бусиной катается. Мало того, губы варениками болтаются, а одностволку в казённике грушей раздуло.

– «Эво, как тебя скосоротило, – заохал старшой. – Чо по две мерки в патрон сыпешь? Почо припас переводишь?» Филька в ответ что-то промычал, а брат ему весело: «Давай-ка, паря, бинтовать будем!» А сам вытягивает из кармана Филиппову портянку. Оробел Филька, а брат ничего, участие проявляет. Обвязал щёку портянкой, сверху бечевой примотнул, чтоб не спадала. Таким и домой привёл. Там уж всё и рассказал по порядку. Отец их был на руку сердит, не посмотрел на Филькино увечье, отвозил вожжами по первое число. И за испорченный солонец и за погубленное ружьё. С месяц не мог на лавку сесть.

– Сурьёзный был родитель, царство ему небесное, – закончил Дымокур. Он весь как-то размяк, то ли от чая, то ли от воспоминаний о молодых проказливых годах. Осип Иванович тоже сидел размягчённый. Эту историю Филиппову он знал давно, а тут она вроде кстати пришлась. Да и день получился удачный, а Филипп Семёнович герой этого дня.

А назавтра случилось невероятное: пропал зарытый в сугроб гуран. Не помогли прутики – надёжная охотничья придумка. А кто напакостил – узнать было нельзя: ночью выпал снег, хоть и небольшой, но прикрыл следы. Как осторожно ни сметал его Филипп Семёнович, но определить, чьи следы, не смог. И на медвежьи продавы походят и на росомашьи. А может, человечьи? Последней догадкой поделился с Осипом Ивановичем. «Кто ж в тайгу без лыж сунется, – возразил тот, – выходит, прутики зверя не пугают, поумнело зверьё. Другое средство надо».

Разговор шел вечером в зимовье, когда все сошлись вместе. Три дня как распались пары: Удодов и Осип Иванович уходили всяк своим путём, а Котька с Ванькой, тоже поодиночке, кружили вокруг зимовья, стреляли белок и рябчиков. Разговор шел вечером, а утром другого дня сорвался в овраг и подвернул ногу Ванька. Еле добрался до избушки. Без ружья и патронташа. Сказал – обронил, когда в овраг падал. Очнулся – нет ружья и патронов, один снег, вспаханный по склону. Осип Иванович с Удодовым сбегали туда, пошарили там, сям, но найти ружьё под снегом – всё едино что иголку в стогу сена отыскивать. Ванька на охоту больше не ходил, прыгал по зимовью, кашеварил, тепло поддерживал, и то хорошо.

Решили, что поедет сдавать первое мясо сам бригадир, заодно отвезёт Ваньку домой, нога в лодыжке болела, и, как ни натирали, ни бинтовали туго, он с криком ступал на неё. Понятное дело – в больницу надо.

Утром тридцать первого Филипп Семёнович отъезжал. Осип Иванович с Котькой топтались у саней, говорили, что полагается на дорогу, как всегда бывает в последний момент, вспоминали – забыли то, другое. Ванька лежал в санях под козьими шкурами. Их было много, мягко доедут. Наконец распрощались. Удодовы уехали, заслонились пихтачами, стало тихо. Падал лохматый снег, долбя сухостоину, раскатывал по лесу звонкую щелкотню пёстрый дятел. Где-то близко пырскал недовольный колонок, обнаружив пропажу козьих туш, к которым приповадился и считал своими.

Он был хитрющий, этот зверёк. Когда приметили его чёткий след по снегу к избушке, Дымокур смастерил плашку-давок, насторожил. Колонок регулярно приходил по ночам, выгрызал из туши маленький кусочек, а покидая место кормёжки, обязательно спускал плашку, но сам под давок не попадал. Уж как он ухитрялся это делать, мужики объяснить не могли, но по утрам всякий раз восхищённо выругивались. Потом Дымокур снял плашку, сунул её в печь. «Раз такой умный, зараза, пусть живёт».

Костромины постояли у зимовья и вернулись в тепло. Сегодня решили на охоту не ходить. Дел за каждодневной суетой накопилось всяких, а переделать их времени не хватало. С охоты заявлялись – едва ноги переставляли, а тут что-нибудь ещё на волокуше привязано. Так ухайдакивались по сопкам – до нар добредут, и всё, валятся, никаким хлёбовом своим не мог их соблазнить Ванька.

Вот и сидели теперь Осип Иванович с Котькой, снаряжали патроны, чинили одёжку. А в ясный и звёздный вечер они срубили недалеко от избушки молоденькую пихточку – ярко-зелёную, ласково-лапчатую, оттаяли и стали наряжать вместо ёлки. На неё, растопорщенную, сладко пахнущую смолой, вешали кусочки ваты, изрезанную в соломку серебряную фольгу от пачки чая. Осип Иванович растопил в банке одну большую свечу и накатал маленьких свечечек, а вместо фитиля продёрнул сквозь них суровую нитку. Котька разукрасил ветки начищенными гильзами. Вместо звезды на макушке надёрнул пузырёк, чтоб сверкала.

Стоит в зимовье пихточка, смирно теплятся на ней свечечки. Даже дед-мороз – берёзовый чурбачок, закутанный в вату, с головой-картофелиной – стоит внизу, сторожит её. И богатый ужин красуется на столе белом, выскобленном. Тут козлятина жареная, пареная и строганина из неё же, с лучком. И утаённая от всяких других дней для этого – единственного в году, особого – дня четвертинка водочки в лаковой сургучной кепочке, в синем фартучке-наклейке выставилась на почётное место. Кажется, всё готово, да о деде-морозе вспомнили. Осип Иванович смастерил из рукавицы снегурочку, прислонил к нему, чтобы было с кем деду в новогоднюю ночь пошептаться.

Близко к двенадцати сели за стол. Отец выложил на столешницу часы фирмы «Павел Буре» с крохотным ключом для заводки в виде винтовочки на цепочке. Часами Осип Иванович гордился. На крышке была гравировка со словами: «Хорунжему Костромину за отличную стрельбу, рубку и джигитовку». Получил он их во Владивостоке на окружных маневрах Амурского казачьего войска еще в тысяча девятьсот тринадцатом году из рук наказного атамана.

Сидит отец, крышку на часах отпахнул, а сам четвертинку взял, кепочку сургучную в кулаке раскрошил, пробку вынул. Ровно в двенадцать поднял кружку.

– Ну, сынка, с Новым годом нас, с новым счастьем. Чтоб войне конец, чтоб братья твои живы-здоровы вернулись.

Выпил, посидел с закрытыми глазами, будто заклиная, чтоб всё так и сбылось, как пожелал. Потом себе ещё в кружку плеснул и в Котькину уронил несколько капель. Чай от этого не стал горше.

– А теперь с днём рождения тебя! – Отец встал, поцеловал Котьку в макушку. – Расти большой на радость нам с матерью. Давно ли, кажется, маленьким был, а теперь – ого! Ладный казак.

Ужинали долго, вспоминали всех своих: как там на фронте Серёга с Костей-большим Новый год встречают, где? Что теперь делают мать с Нелей? Конечно, Удодовы давно в посёлке и передали им подарок: половину козьей туши, да и от себя лично Костя косача послал. Будет им что пожевать. Говорят – на новогоднем столе сытно, так и весь год будет.

Котька думал о Вике, как она там, где сейчас, с кем? Осип Иванович с Дымокуром и учителке наладили подарок. Такое дело обрадовало Котьку. Накануне, перед отъездом, они колдовали над мясом, рубили на куски и кусочки, вслух поминали самых нуждающихся, особенно тех, у кого ребятишки. И что поразило Котьку – Дымокур, сквернослов и ворчун, тоже оказался жалостливым, как Осип Иванович. Отец и тогда, за ленка, ничего не сказал Котьке, только спросил, кому отдал, прижал Котькину голову к груди, похлопал ладонью по затылку. И всё.

Отец нежно глядел на ёлку смокревшими глазами. В печке потрескивали дрова, в зимовье пахло смолой от сомлевшей в жаре пихты, к этому запаху примешивался тряпичный дух чадящих фитилей. На печке заворчал чайник, плеснул из носка кипятком, крышечка задребезжала, съехала набок. Отец снял его, отломил от плитки чая кусочек, бросил в парную горловину. Двигался отец проворно, руки проделывали всё быстро и ловко.

За эти дни на сытой пище Котька поздоровел, румянец заиграл на щеках. И Удодов с Ванькой и Осип Иванович, хоть и уставали, оживились, поласковели, шутили.

– Будем чай пить по-таёжному. – Отец поставил чайник на стол, подмигнул Котьке, дескать, посиди-ка пока. Вышел из зимовья и скоро вернулся. Руки держал за спиной.

– Тебе зайка подарок велел передать. Отгадай, какой?

– И гадать нечего, – с готовностью пошел Котька на милый обман. – Ломтик хлебца, на льдине печёного, ушканьими зубками точёного! – выкрикнул он, как когда-то.

Отец засмеялся, отчего усы-бабочки стали дыбом, а глаза исчезли в щёлочках век.

– Про хлебец помнишь – молодец. Но не отгадал. – Он поставил перед Котькой кружку, полную крупной, белёсой от мороза клюквы. – Вот что на этот раз. На болоте под снегом нашарил. Целебная штука.

Бережно отсыпал в горсть себе клюкву Котька. Несколько ягодин дробинами щелкнули о столешницу. Отец быстро переловил их, бросил в рот. Котька катал клюкву во рту. От неё холодило язык, ломило нёбо, рот заполнялся кисло-сладкой влагой, от неё косило глаза, но всё равно было вкусно и радостно.

Укладывались спать поздно, решили выспаться: ночи длинные, хоть и повернулось солнце на лето, светает поздно. Осип Иванович подбросил в печку на угли сырых берёзовых кругляков, чтобы не горели пламенем, а едва шаяли, поддерживали тепло в избушке. На широких нарах под козьим одеялом было куда как хорошо, однако к утру, если не вставать, не подживлять огонь, выстывало. Котька лежал, думал, что вот пройдёт ещё неделя, и всё, кончится для него таёжная благодать. Снова школа, звонки, переменки. Осип Иванович погасил свечи и забрался к Котьке на нары. В зимовье стало темно. Из дырочек в печной заслонке посверкивало, по стене прыгали оранжевые зайчики, скрипел оттаявший сверчок. Отец всегда спал неслышно, но тут к скрипу сверчка добавил носом тонюсенький свист.

– Ты чо? – Котька легонько потолкал отца.

Осип Иванович всхрапнул и проснулся.

– Норка свистит, сынка. Пёс её знает, почо. Должно, в ветру, – поворчал он и скоро опять запосвистывал, но Котька уже не слышал – спал.

Глава 4

Филипп Семёнович вернулся в зимовье пятого, а шестого он вновь гнал лошадку назад в посёлок. Решили, пусть Осип Иванович охотится, раз ему везёт, а не теряет время в поездках. Вот и прикатил Удодов в посёлок ещё с четырьмя козьими тушами и привёз домой Котьку.

Радовалась Устинья Егоровна возвращению сына, благодарила Филиппа Семёновича, поила чаем, уговаривала позвать Любаву и всем вместе встретить Рождество. Дымокур сослался на Ванькину болезнь – как одного дома бросишь, – допил чайник, от второго отказался наотрез.

– А теперича не доржи! – решительно заявил он, влезая в тулуп. – Меня мои потеряли небось, а я еще не по всем адресам пробежал.

Подхватил мешок с приготовленными гостинцами, нахлобучил на блестевшую от пота голову лохматую шапку, поклонился.

– Уж ты, Устинья, извиняй. Меня еще сколько чаю выдуть заставят? И так уж – во! – Он хлопнул по животу. – Лопнет, ноги обварю, как плясать буду? Да и он, того, чай-то… не водка, много не выпьешь.

– Рада бы, Филипп, стопочку тебе, видит Бог, рада бы! – Устинья Егоровна поднесла фартук к губам, смотрела на Дымокура виновато. – Дак ведь нету, нету ведь, Филипп.

– Это я понимаю. – Дымокур знал, нету магарыча, иначе не стояла бы так перед ним Устинья. Ещё раз подосвиданькался и заспешил по адресам – мясцом одарить – втайне надеясь, что уж у фельдшера ему что-нибудь отломится. Или Вальховская чего поднесёт, есть, наверное, ведь в чём-то таком они фотокарточки полощут.

Проводив Дымокура, Устинья Егоровна поплакала лёгкими слезами, пока никто не видит. Котька, едва отогрелся с дороги, убежал куда-то. У него свои дела, небось лапушка завелась или Ваньку проведать побёг. Подумала было опалить козьи ножки, да какой холодец из таких сухобылок. Решила пожарить картошки с мясцом. Взяла нож, погнала с картофелины тонкую очистку. Тянется, виснет спиралью очистка, оборвётся в плетёнку, а за ней картошка беленькая с розовыми точечками глазков в кастрюлю с водой булькнет. Убитая параличом левая сторона лица Устиньи Егоровны вроде мертва, даже глаз мигает редко и невпопад с другим, а правая сторона живёт: жилка под глазом подрагивает, то угол рта зашевелится, когда Устинья Егоровна думы свои начнёт вышептывать.

А думы разные, много их. И все тревожные, и из головы не выкинешь и от сердца не оторвёшь – о детях они. Потому нет-нет да капнет слеза на руки. О Сергее вспомянет – кап, кап. Письмо прислал, аккурат к Новому году поспело. Жив, слава богу. Константин тоже письмо прислал – как всегда, коротенькое: «Жив-здоров, бью фрицев, Костя». Осип говорит – по-суворовски пишет. А почо по-суворовски-то? Ты матери по-сыновьи напиши, обстоятельно… И здоров ли? Буковки в письме, как заплот расшатанный, – туда-сюда туловки клонят: «Хожу по Саратову немножко поцарапанный». Вона как складно обряжает, да материнское сердце разве обманешь? Чо таится-то? Одно облегченье – не сулится домой, значит, легко повредили, а куда угодило – не обсказал. Зато другое в письме обозначил: «Капу чужой не считайте, мы переписываемся, она для меня родной человек». Ох, сынок, сынок! Да станься по-твоему, вернись только.

И тут же другое на ум – Неля что-то долго ходит. Пошла Капу пригласить, и нет её. А не хотела идти, потому и Катюшу с собой позвала. А пусть приведут. Когда и поговорить, как не в такой день. Глядишь, в новом году всё по-другому пойдёт.

Тяжело вздохнула Устинья Егоровна, вспомнив, как переступила любовь Костину, отпускную. Незадолго перед войной приезжал в отпуск после окончания танкового училища. Статный, кудрявый, всё на нём новенькое, в черных петлицах рдели костяникой-ягодой лейтенантские кубари. Такой бравый, да чтоб невесту себе путёвую не отхватил? Что ты… Вот и порушила их согласье, за руки по сторонам развела. Негоже сынку с такой путаться… Что у них за любовь была – Бог ведает. Он-то ведает, да ведь люди судят! Зря не станут по посёлку всякое о ней раззванивать…

Шагов на крыльце не услышала – почувствовала их наболевшим сердцем, встала, гостью встретить. Первой в дом влетела Неля, за ней с виноватым видом вошла Капа. Последней втиснулась Катюша. Стала на пороге, вроде высматривает по хозяйке, что делать: или проходить, раздеваться или дверь задом толкнуть и гостью приведённую на улицу выпроводить. Сама-то она себя уже невесткой считала, совсем роднёй.

Котька сразу в боковушку ушел. Нелька шапку с длинными ушами на сундук швырнула, пальтишко сдёрнула – тоже туда. Ногой – дрыг! – валенок в угол улетел, другой – дрыг! – второй закувыркался следом. Присела, нашарила под лавкой чуни шубенные, спиной к голландке прижалась – мол, я своё дело сделала, больше ничего не знаю. Устинья Егоровна и слова не успела вымолвить, гостью приветить, а уж Нелькин голос звенит, с толку сбивает: «Мама, что там Катя стоит, не проходит?» Вроде бы и нет Капы, срам-то какой!

Устинья Егоровна только теперь в себя пришла, с места стронулась, руки о фартук вытерла и ладонь плосконькой досочкой подала.

– Здравствуй, Капитолина! Проходи, гостьей будь. Вот стряпаться помоги, а то с этих-то, – махнула рукой в сторону девичьих шепотков, – кака помощь? Одне танцульки на уме.

Капа на Нелькино поведение вроде ноль внимания, но лицом ещё бледнее стала, а в глазах родниковой сини блёсточки бесшабашные захороводились.

– Пригласили, так разденусь! И стряпаться, мамаша, помогу!

Громко сказала, с вызовом и улыбнулась подкрашенными губами, блеснула заставой ровных зубов.

«Прямо боярышня писаная», – подумала Устинья Егоровна, помогая Капе снять чёрную потёртую жакетку.

Капа шаль скинула, бережно сложила уголок к уголку, потом треугольником свернула. Стояла, будто с конвертом фронтовым, не зная, куда положить. Устинья Егоровна взяла, на полку устроила.

– Спаси-ибочки, – пропела Капа и носком на запяток бурки наступила.

– Обувку-то не сымай, не надо! – Устинья Егоровна за руку провела Капитолину в кухню, усадила у печи. Сама села напротив, улыбнулась поласковее.

На Капе хорошее креп-жоржетовое зелёное платье, на шее, в два обхвата, шелковое зелёное кашне, за концы которого цеплялись Капины руки – маленькие, с обгрызанными ногтями.

И сидела она напротив Устиньи Егоровны, смотрела на неё с плохо утаённой в глазах тревогой, силясь понять – зачем позвали? Письмо ли Костино пришло к ним, что и её касается, или то страшное, что присылают не в какой-нибудь чужой, а родительский дом.

Но Устинья Егоровна была спокойна. Капа сглотнула комок, потянула в себя воздух. Вздох получился тяжкий, прерывистый, она тут же выдохнула освобождённо, обмякла, будто лишилась костей, и зажмурилась, стараясь загнать назад выступившие слёзы.

– Чо ты, доченька? – встряхнула её Устинья Егоровна. – Чо ты, не смей! Все хорошо у нас, всё ладно.

Устинья Егоровна своим много раз пуганым сердцем поняла, от чего только что освободилась Капитолина. Она сочувственно и благодарно прижала её голову к своему животу, гладила ладонью по холодной щеке.

– Бог милостив. Дождёмся. Бабья вера что щит. Эдак всегда было, да-а. Ты картошку давай-ка помельче настругай, а я схожу мяска принесу. Счас бабью гулянку закатим, а чо нам? Ничо-о! Рожество!

Капа будто только и ждала, чем занять руки. Вскочила, принялась за дело. И пока Устинья Егоровна натягивала курмушку, видела: Капа раз-другой мазнула по глазам тылом ладони с зажатым в ней ножом, утёрла неунятые слёзы.

Неля с Катей были в комнате. Оттуда нёсся приглушённый разговор, там нет-нет да и прыскали от смеха, что-то уронили, взвизгнули и тут же захохотали. Устинья Егоровна чем-то стучала в кладовке. Вернулась с добрым куском мяса, спустилась в подполье, подала Капе баночку солёных грибов, попросила миску и наловила из бочонка ядрёных, с ознобными пупырышками, солёных огурцов, выставила банку варенья. Капа только ладошками всплескивала от такого расточительства. Толстая крышка с медным кольцом плотно легла на своё место, но в кухне всё ещё пахло благополучным погребным духом.

Настенные ходики между тем настукивали, маятник мотался туда-сюда, подталкивал стрелки к двенадцати. Стол накрыли. Устинья Егоровна сходила к девчатам в комнату, позвала. Зашла в боковушку к Котьке.

– Ну, милости просим, – ласково пригласила хозяйка.

Котька встал нехотя, место за столом занял поближе к дверям, чтобы уйти незаметно, когда захочется. Какое застолье, если Вики дома не оказалось, а где она – никому не известно. Да ещё Ванька наговорил такое, что никакой праздник не отвлечёт. Пришла Катюша и уселась плечом к плечу к Устинье Егоровне, Капа – напротив. Скоро явилась Неля в новом платье, туфельках, стриженые волосы понизу изогнулись гребешком, порыжели. Катя тоже прифрантилась. В кухне запахло паляниной. Котька знал: девчата круглый напильник в печке нагреют – и ну друг другу волосы портить. Жжёной шерстью воняет, а они, дурочки, знай хохочут.

Неля с прищуром – так она себе больше нравилась – оглядела застолье. Капа невольно отодвинулась с табуреткой на самый край. Неля одну руку за спину завела, другую вытянула перед собой и плавно повела, как на сцене делала.

– «Все гости роскошны сидели, невеста в зелёном кашне!» – пропела она, потом уж к столу подошла и легонько Капу за рукав потянула: – Двигайся к столу, места всем хватит. На углу сидеть – замуж не выйти.

– Ну, девоньки, празднуем, – призвала Устинья Егоровна.

Неля с Катей переглядывались, посматривали на часы, стрелки на которых сошлись на двенадцати и пошли на другой перегиб.

– Теперь не явится, – жестко произнесла Неля. – Дежурить небось заставили, а он разве откажется? Давай одни встречать.

– А что, мамаша, на сухую-то посиживаем? – с вызовом спросила Катя. – Праздник старинный, разрешённый. Вон и церкви пооткрывали, да и Новый год ещё продолжается. У нас вино есть, если не возражаете.

– Каво таитесь-то, ташшите, раз есть! – разрешила Устинья Егоровна.

Катя прошла к вешалке, пошуршала бумагой и вернулась к столу с литровой бутылкой черёмуховой настойки.

– Где купили, чо ли? – колыхнулась от изумления Устинья Егоровна. – Небось дорогая, холера.

Катя засмеялась:

– Очень дорогая, но для любимой золовки ничего не жалко! – Она под строгим взглядом Нели поджала губы, не удержалась, прыснула. – Ухажёр ведь у золовушки завёлся. Обещал прийти. Он и вино достал Да вы его помнить должны. У нас в клубе чечётку плясал… Вспомнили? Старший лейтенант, вона как! Симпатичный!

– Ну чо же? Выросла девка, выгладилась. Пора.

Неля запунцевела, встала, ответила, как на уроке:

– Вино тётя Мотя для Трясейкина сама настаивала, всё привораживает. А старший лейтенант действительно просился в гости. Лично я в этом ничего плохого не вижу. Наша родная Крсная Армия должна чувствовать теплоту и заботу.

Она резко села. Капа улыбнулась.

– Молодец моя мама! – похвалила Катя, хозяйничая, выставляя стопочки и наполняя их настойкой. – К тётке ушла, а я в погреб – да и отлила. Там ещё бутыль целая, хватит женишку сердешному, хоть утопись он в ней. Ну, будем счастливы!

После первой стопочки повеселели, дружно спели «Москву майскую». Девчата танцевали, даже вытащили Устинью Егоровну, крутили её так и эдак, аж изба кругом пошла у неё перед глазами, еле отбилась от девчат.

И снова за стол. Шумно стало в избе. Выкрикивали тосты, со звоном сталкивали рюмки, новый тост и снова – дзинь!

Котька сослался на усталость, пошёл прилечь.

– Один мужчина за столом – и тот убегает, – упрекнула Катюша. – Сиди давай. Сейчас танцевать будем.

Она накинула платок, сбегала к себе домой и приволокла патефон Трясейкина и пачку пластинок.

– А чё гирю не прихватила. После гулянья утречком – раз, два! Физкульт-ура!

– Ишь какая умница! – Катя свалила ей на колени пачку пластинок. – Слышите, люди добрые? Она моего женишка богатенького хочет к себе переселить. Не дам! Через труп!

Устинья Егоровна улыбалась их шумной болтовне, водила рукой над закусками, но куда там! Девчата ткнут вилкой, подцепят, что попадёт, и опять отлетают от стола – танцевать.

Что там поёт патефон дребезжащим нутром – путём не разобрать, да и не надо: ноги двигаются ладно, все свои, все хорошие и счастливые.

– Капочка, приглашаю. – Подобревшая Неля подхватила Капу, завертелась. – Да сбрось ты кашне это, жарища ведь. Ты и так хороша! Мама, верно – красивая Капитолина батьковна?

– Доченьки мои, все вы красавицы. Жалко, сидите одни, без ухажёров. – Устинья Егоровна насторожилась, посмотрела на дверь. – Ты, Катюша, дверь-то закрыла? – тихо спросила она. – Кто-то шарит там, ли чо ли?

– Ко-отька! – позвала Неля.

Котька выскочил из боковушки и тут дверь распахнулась и через порог переступил огромный валенок, над ним зачернела рука с саквояжем, потом уж показался до глаз закутанный фельдшер. Устинья Егоровна выдохнула «фу-у» и опустилась на табуретку.

Фельдшера тут же затащили за стол, подсовывая то, другое, а он, оттаивая, смущённо улыбался всем сразу, дышал на посиневшие пальцы. Реденький пушок серебрился на его голове, будто кто дунул и не до конца сдул истончённые волосы. Маленьким лицом, склеротическим румянцем на скулах и пушком на голове Соломон Шепович походил на вдруг состарившегося ребятёнка.

– Матка Бозка, что за стол! – фельдшер глядел на еду, качал головой. Ему поднесли стопочку, но он, построжав, отставил её, ложкой сгрёб со сковороды картошки, с трясцой поднёс ко рту, долго жевал, прежде чем проглотить. Потом прикрыл глаза, вынул платок и утёр пот, бисером выступивший на лице.

Теперь в кухне было тихо. Все видели – плох, совсем плох старик. В семьдесят лет сидеть на столовской баланде, где в глиняной миске привольно плавает зелёное крошево мёрзлой капусты, а в лучшие дни – щетинистые от грубого помола клёцки…

– Теперь можно. – Фельдшер показал на стопку. – А на совсем, когда пусто в живот – неможно.

Сели пить чай с вареньем. Фельдшер цокал языком, в наслаждении закатывал глаза.

– В уланском полк я имел добре конь, – рассказывал гость о своей далёкой молодой поре. – Я скакал в седло всё равно казак. Вы уже не видеть старого Соломона скакать на конь. Разве что палочка наверх!..

Было совсем поздно, и старик собрался уходить. Он устал. Ослаб от большой еды, от суматохи, так нежданно выпавшей на его одинокую долю. Светлые глаза смотрели сонно. Девчата решили его проводить и теперь бережно закутывали в пальто, обвязывали шарфом, словно ребёнка на прогулку. Устинья Егоровна успела в свёрточек положить оладьев и сунула в саквояж, туда же поставила банку с вареньем.

Неля с Катей увели фельдшера, и Капитолина тоже стала прощаться.

– Да ты чо в этаку даль? Ночуй! Девки до утра не придут. Договаривались дуреть, у Мунгаловых рядиться будут кто в каку кикимору. Вместе встретим, если забредут. Понужнуть из дома нельзя ж, Рожество. Оставайся и ночуй!

– Спасибо, Устинья Егоровна, я побегу, – отказалась Капа и стала собираться. – Надо избу подтопить, а то выстынет, дров не напасёшься. – Уже одетая, сказала: – Костя в каждом письме вам приветы шлёт, да я всё передавать не решалась. Уж извините, конечно.

Устинья Егоровна обдёрнула на груди Капы шаль с белым навесом крученых кистей, и Капа от этой заботы её и ласки всхлипнула, упала головой на плечо Устиньи Егоровны, прижалась, благодарная.

– Ничё, девонька, ничё-ё, – оглаживая её голову, твердила Устинья Егоровна. – Забегай, дочка, не чинись, и за ранешнее меня не казни. Вернётся – и живите, раз друг другу глянетесь, а мы ничё-ё.

На крыльце затопали табуном, в сенцах мёрзло застонали половицы. Капа откачнулась от Устиньи Егоровны – в избу ввалилась орава подростков кто в чём: в вывернутых шерстью наружу полушубках, в цветастых платьях поверх пальтишек и просто так, неряженых. Они напустили холода, шушукались, подталкивали друг друга. Впереди всех стоял мальчонка, совсем маленький, в длинной, до пят, телогрейке, в огромных кирзухах. От лица всей компании он сдёрнул с головы шапку, поклонился, как клюнул, поднял на Устинью Егоровну серьёзное лицо и тоненько завыл:

А мы были во городе во большом,

Видели тамо чудо великое:

Анделы запели-и,

Арханделы засвистели,

Сам Никола святый

Бочки на небе катал.

А мы грому спужалися,

До вас еле живы добралися.

Мальчонка шмыгнул носом, утёр его рукавом фуфайки, сверкнул глазёнками на компанию, мол, чего молчите, и компания вразнобой поддержала:

– Подайте, Христа ради!

Взрослым на потехи,

Детям на орехи-и!

Видно было – ждала ряженых Устинья Егоровна, прошла к шкафчику, взяла из него тарелку и, с лицом приветливым, просветлённым, вернулась к толпившимся у порога малолеткам. Чинно поклонилась им, на вытянутой руке подала тарелку, полную оладьев, ответствовала нараспев:

А мы всюё ноченьку не спали,

В печке кирпичи шшитали,

Вас поджидали.

Примите нашу малую малость,

Чтоб хозяевам радостно сталось!

Мальчонка с достоинством протянул руку, взял заработанный оладушек, запихал в рот. Остальные тоже взяли. Устинья Егоровна тарелку не убрала, мол, берите всё. Тогда мальчонка рукой худенькой, как цыплячья лапка, цапнул второй и спрятал в карман. Компания разобрала остаток, тоже попрятали. Мальчик надёрнул шапку, развернулся и стал деловито подталкивать свою артель в спины и пропал в облаке пара последним, громко стуча мёрзлыми кирзухами.

Капа с Устиньей Егоровной не шевелились. Когда стало тихо, мать отстонала долгим вздохом, спросила:

– Чей?

– Да печника Михайлы внучек. – Капитолина взялась за дверную скобу. – Кирпичи деду подтаскивает, работает. По людям кормится. Отца-то как убили на фронте, мать тоже где-то пропала, с лета ещё. А дедка-то сам как малой. Хоть бы в детдом мальчонку.

Устинья Егоровна, задумавшись, кивала. Капа поняла это за прощание, толкнула дверь, и тогда Устинья Егоровна встрепенулась, поймала её за руку:

– Ты бывай у нас, Капитолина, бывай. Письма вместе читать будем, свои приноси – ведь слова-то в них одинаковы, родные, а их больше станет. Ты обещай!

Капа прикрыла глаза, кивнула.

Она заложила за Капой двери, вернулась на кухню, села перед печью на стульчик, отрешённо пошарила кочергой, подгребла угли на колосник, сверху положила пару поленьев, глядела на оживающий огонь и думала, думала до вскружения головы. Где-то рядом, то справа, то слева, плакался, чудилось ей, тоненький голосок: «А мы грому спужалися!..» Он рвал и путал без того зыбкие мысли, этот плач. Отблески огня от разгоревшихся поленьев прыгали по лицу, по сложенным на коленях рукам. «Мы грому спужа-алися!..»

– Ничё, – шептали её сухие, поджатые думами губы. – Всё – ничё-ё…

Глава 5

Утром Котька встал чуть свет. Мать ещё не проснулась, Неля спала в своей комнатушке, она вернулась поздно. Оделся, вышел на улицу и пошёл к дому Удодовых. Надо было застать Филиппа Семёновича, пока он не укатил в тайгу. Но встреча их произошла раньше. Удодов уже трусил на лошадке к реке.

– Чё, паря, назад в тайгу целишь? – натянув вожжи, спросил Филипп Семёнович.

– Возьмёшь, дядя Филипп, поеду, – ответил Котька. – Я вас вечером искал, не нашёл. Возле зимовья плохие люди кружат. Мне Ванька ваш признался. Ружьё он не терял и патронташ тоже. Отобрали у него. Могли убить, да он слово дал молчать. И гурана они стащили.

– Стоп-стоп! – Филипп Семёнович привстал в санях. – Это он тебе когда признался, в зимовье ещё? Тоже хорош гусь! Ну, я его, сукиного сына!

Он стал разворачивать лошадку в сторону фабричной конторы. Котька плюхнулся в сани, было по пути, возле дома Филипп Семёнович вытолкнул Котьку из саней, сказал:

– Выпороть бы тебя за молчанку. Хорошо, что Осип в другое зимовье перебрался, а то чо могло бы случиться? Тайга.

Заявил Удодов или нет, захватили тех людей в тайге или их придумал Ванька – неизвестно. Шли дни, Котька ходил в школу, приезжал отец и снова уехал, но о бандитах слухов не доходило.

Так же дружно, как осенью сорок первого, из посёлка и базы флотилии ушли на фронт колонны, в феврале сорок второго пришли похоронки. Разносил их почтальон из эвакуированных – старик высокий, в чёрном пальто с поднятым плюшевым воротником, в цигейковой папахе, натянутой на уши. Говорили, он бывший музыкант, играл до войны в Киеве в оркестре. Ступал он прямо, смотрел строго нацеленными вдаль глазами. Ходили слухи, будто его контузило в эшелоне, семья погибла, но это были слухи. Сам он в разговоры ни с кем не вступал. Постучит, войдёт, вручит письмо или газету, поначалу редко кому – похоронки и молча идёт дальше. Звали его Гавриилом Викентьевичем.

В домах его и ждали и боялись. Когда он сворачивал к дому, на ходу сдвигая набок дерматиновую сумку и нашаривая в ней, кому что выпало, хозяева обмирали, глядя на его непроницаемое, безучастное лицо. Но с февральской пачкой похоронок почтальона будто подменили: он сутулился, валенками в калошах не переступал, а шоркал ими по дороге, словно шёл по намыленному. Глазами и всем видом своим виноватился перед людьми, как бы прося прощения за разносимые им страдания. И уходил, оставляя после себя почти в каждой избе плач.

Следом за почтальоном в эти дни как тень бродила Вальховская. Она входила в избу, молча ждала, когда схлынет первый плач, потом говорила убеждённо: «Жив солдат. И немцев перехитрил, и пули, и писарей. Объявится, только помогите ему верой своей».

И люди притихали: а вдруг так оно и есть, а плачем да причитаниями навредишь только. Похоронку, слезами умоченную, в пальцах мятую и ладонями глаженную, спрячут подальше и ждут, потому что очень надеялись дождаться.

Однажды ранней весной, в тёплый и яркий день, когда солнце отсверкивало, полыхало в лужах, а по обнажённым косогорам стлался кучерявый парок, Гавриила Викентьевича увидели прежним. Прямой, с длинным костистым лицом, он начал обход свой с крайней избы посёлка и, войдя, говорил одно: «Сына убили. Лёню». И, как охранную грамоту от людского нелюбия, держал перед собой ему адресованную похоронку.

Старики сворачивали для него, некурящего, цигарку, бабы голосили по его Лёне, как по своим сыновьям, и было в их плаче и сострадание к нему, и обида на него, мол, знай, каково было нам получать от тебя похоронки. Он и раньше чувствовал такое к себе отношение и не винил людей. Но теперь он был умыт одним с ними горем.

Редко в какую избу не зашёл Гавриил Викентьевич, избы эти, хоть стой они в самом центре посёлка, оказались вроде на отшибе, в тихой сторонке. Они ещё бодро дымили трубами, как более устойчивые корабли среди бушующего моря. Именно такими казались избы Костроминых, Удодовых, Дикуновых и ещё три-четыре.

Набирала силу весна, дни стояли тёплые, с низовьев дул устойчивый ветер-снегоед. Отзвонили ручьи, стекая в Амур, почернели ледовые закрайки и отделились от берега. Лёд стронулся, поплыл вниз, унося тёмные пунктиры дорог, кучки вытаявшего навоза, охапки оброненного зимой сена. Все пустыри и залежи поделили между людьми под картошку, пора было начинать вскапывать, а Осип Иванович с Удодовым всё ещё промышляли в сопках и, как видно, не думали вернуться раньше, чем вытает в тайге снег и нельзя будет скрадывать коз по наследу.

Упустить время – значило остаться на зиму без главного продукта – картошки. Поэтому Костромины начали вскапывать свои делянки, не дожидаясь отца. Но он скоро приехал, и теперь главной заботой его стал огород. Котька после школы сразу шел за посёлок, сменял Нельку. Она училась с обеда. Нелька уходила, а мать никогда, она вроде бы и не уставала, с утра до ночи ворочала целину. Ближе к вечеру появлялась главная подмога – прибегал с работы отец. Котька глядел на огромный лафтак вскопанного поля, думал, не веря себе: «Неужели это всё мы подняли?» Но отец гнулся как заведённый. Поскрипывал черенком лопаты, переворачивал ком, весь прошитый белыми корневищами пырея, мать рубила его на куски, рыхлила. Котька не хотел отставать от них, копал до боли в пояснице. Отец заметил его растерянный и недоумённый взгляд, когда Котька разгибался и смотрел на ещё не вспаханную деляну.

– Перекур, – объявил он.

Мать с Котькой подошли к нему, сели рядом. Отец взял с бровки фляжку, отвинтил колпачок.

– Пейте, родниковая водичка, сладкая. – Он протянул им фляжку. Сам достал кисет. – Что, сынок, устал? Ладно уж, вижу, да делать нечего. Надо. Глаза страшатся, а руки делают. Картошка в доме будет – проживём. Не постараемся сейчас – зимой зубы на полку. Война, она, брат, затяжная получается, ёс кандос. С германцем всегда так.

– Ох, не приведи господи, – вздохнула Устинья Егоровна – Неужто и теперь так будет, как в первую?

Она смотрела на Котьку жалеючи, трясущейся рукой подбивала под платочек седые волосы, концами платка вытирала мокрые от устали глаза. Отец дышал открытым ртом. Нательная рубаха подплыла пятнами пота. Он даже не затягивался цигаркой, так вымотался. Цигарка дымилась у него в пальцах, превращаясь в серый столбик пепла.

Когда с копкой было покончено, деляны засадили срезанными с картофелин толстыми очистками с глазками, редко какую лунку верхней половинкой. Теперь был нужен дождь, но он всё не мог собраться: из-за горизонта выползали тучи, погромыхивал гром, обнадёживал, но тучи обходили посёлок над речной поймой, дразня издали темными бородами дождя.

Во второй половине мая из посёлка призвали новую партию, призвали и тех, кто имел «броню».

Рану, что привёз с белофинской, Аркаша Дикун залечил и был готов хоть куда. Взял у посыльного повестку, сунул в карман и пошел доложить начальству об отъезде. Мать шла следом и всё старалась придержать его: раз сын воевал и был ранен – не должно быть такого закона, чтоб снова да под пули идти. Аркаша как мог её успокаивал, а утром медаль к груди приколол, тощую котомочку за спину забросил, взял в руки свой чудо-баян и от последней ступеньки родного крылечка заголосил его перламутровый прощальную. Песня эта баб к окошкам шарахнула и пошла улицей, заметая за собой ребятню:

– А завтра р-рано чуть свето-о-че-ек

Заплачет вся моя р-родня!

К Аркаше пристраивались парни, все с котомками. Никто их дальше края посёлка не провожал: родне было строго наказано, что о дне отправления эшелона их известят, а пока призывники несколько дней будут находиться на сборочном пункте, и посторонним там делать нечего, только толкучку создавать.

И верно – день отправления стал известен. Котька после школы сразу побежал на сортировочную, откуда всегда отходили эшелоны.

На путях стоял шум и гам, ещё почище, чем в тот осенний день, когда грузилась морская бригада. Теперь уезжали местные, городские и поселковые, поэтому провожающих было много.

Знал Котька, где искать своих: за водокачкой на шпалах. Почему-то здесь всегда собирались поселковые. Он перемахнул штакетник, обежал водокачку и – вот она, родная сходка. На шпалах люди сидят, как на посиделках. Бабы, девчата, редко где тут же мужик смолит махру. Между платками и растрёпанными космами стриженые головы призывников яичками отсвечивают. Парням многое позволено, они невест целуют, тискают, не забывают и «посошок» на дорожку потягивать. Песни, смех.

Так будет до тех пор, пока ребят по теплушкам не рассадят и не двинется эшелон. Сначала настанет мёртвая тишина, будто столбняк на народ найдёт, а потом поднимется плач, ни на какой другой не похожий. Не так по покойникам ревут, нет. Тут не похороны, тут все ещё живы, поэтому в рёве этом, проводинном, надежда и заклинание плачем выкрикивается…

А пока тут же, на пятачке, танцы. Аркаша играет. Он один обмундированный. Как старый солдат и фронтовик назначен старшим над вагонной командой. В петлице у него четыре треугольника – старшина. Вот совпадение: на катере был старшиной и тут старшина, командир, ловкий парень. Оно, конечно, командир, но слетел и с командирской головы непокорный чуб, остался от прежнего, привычного Аркаши только баян перламутровый да зуб золотой. Лида Окишева не в счет: все знают, не его она была, это он был Лидин. А, может, это сейчас и главное. Стоит у штакетника, смотрит на Аркашу и плачет. Не стесняется народа. «Не поймёшь этих девчонок, – думал Котька, – ей всего семнадцать, а он уже старик, аж двадцать шесть». Котька и Васю Князева заприметил – то тут мелькнёт, то там. С какой стороны на мечту свою, на баян, в останний раз наглядеться – не знает.

Подошли сюда и директор спичфабрики с парторгом, сбили вокруг себя новобранцев, начали подарки раздавать. Фабком расстарался – каждому портсигар кожаный, туго набитый папиросами, а сверху коробок спичек. Парторг Александр Павлович в гимнастёрке, пустой рукав в ремень комсоставовский заправлен, а с груди орден Красной Звезды рубиновыми лучиками пробрызгивает. Парторг поднял над головой коробок спичек, потряс им:

– Спички эти символические. Тут на этикетке написано: «Искра». Наша к вам просьба такая – от нашей искры так дайте фашистам прикурить, чтоб от них искры посыпались и дыма не осталось!

– Дадим, не жалко, – пообещали парни.

Откуда-то с головы эшелона понеслось и, набирая силу, а с ней и власть, докатилось: «По ваго-о-нам!»

Толпа вздрогнула, качнулась и людской вал хлынул через пути к тёмно-красной кишке эшелона. Гукнул, прочищая глотку, паровоз, распустил над собой гриву дыма, приготовился к дальнему бегу. У теплушек объятия, наказы, плач, пока тихий, до последнего сдерживаемый. Котька не побежал со всеми, его интересовал Аркаша и то, что возле него происходило.

Как только разнеслось: «По вагонам!» – Аркаша руки с баяна уронил, понурился. На нём мать повисла, а от штакетника Лида метнулась. С другой стороны, как из засады, Вася Князев бросился. Мать Аркашина повисела на нём и стала на землю сползать. Её бабы подхватили и – на шпалы, отваживаться. Князев как подскочил, выкрикнул полоумно: «Баян! Аркадий!» – и деньги протягивает.

Лида рядом стоит, как струна натянулась, только что не звенит. Чёрными глазами на Аркашу смотрит, не моргнёт, и слёз не видно, их страх высушил. Аркадий, будто во сне, плечом повёл, лямку на локоть сбросил.

– Спрячь, не срами. – Он отвёл Васины деньги. Тот их в карман свой толкает, а Аркаша ему баян протягивает. Не знает Князев, что делать: или деньги выронить и мечту свою схватить, или пухлую кипу продолжать упрятывать, а тут Аркаша и передумает. Промешкался Вася. Лида в баян вцепилась, к себе потянула. Васильковые мехи растопырились, вздохнул перламутровый, а Лида Князеву:

– Уй-ди!

Попятился Вася и пошёл прочь, покачиваясь, соря мятыми рублёвками. Аркаша Лиду будто только теперь рядом увидел, смутился, чего прежде с ним не бывало, выпустил баян.

– Зачем он тебе, Лидия?

– Эх, Аркадий, Аркадий! – жжёт его сухими глазами Лида. – Я ведь не Князев, я не к баяну присохшая хожу. А баян сохраню. Вернёшься – играть будешь!

– Старшина-а! Дику-ун! – торопят от эшелона.

– Если вернусь, – шепчет Аркаша.

– Вернись! Вернись! Вернись! – заклятьем выкрикнула Лида и криком этим будто отпугнула Аркашино сомненье, и он повторил за ней. как пообещал:

– Вернусь.

Обхватил Лидины плечи, поцеловал в губы, крикнул бабам, чтоб приглядели за матерью, и, не оглядываясь, запрыгал через рельсы в теплушку.

Лида побрела к шпалам, поставила баян, упала на него и затихла.

Откричала, отплакала сортировочная, ушёл эшелон. Котька побежал к берегу, чтобы в последний раз взглянуть на него, когда он выскочит из-за кривуна.

Он не опоздал, примчался раньше и замер на откосе. В синем мареве над рекой горбатился фермами двадцатичетырёхпролетный мост, бурлила, пенилась вода возле толстых ног-опор. Котьке этот мост всегда казался вереницей слонов, перебредающих широкий поток. Но вылетел чёрный, юркий паровозик, проскочил одну ферму, вторую, третью и, всё набирая ход, начал с гулом и лязгом прошивать их, протягивая за собой длинное змеиное тело состава.

К сортировке Котька возвращаться не стал, пошёл к посёлку полем, на котором с мальчишками гоняли футбольный мяч. Теперь оно было размеряно, перепахано лошадьми под картошку и засеяно. Но это деляны городские. Поселковый народ копал лопатами сразу за посёлком, и не подряд, выбирали участки, где получше землица.

На пути решил заглянуть на свой огород, как там, думает ли прорастать картошка? А вдруг да выглянули на свет белый тёмно-зелёные, округлённые, как чушачьи ушки, ядрёные листочки. Шел, беспокоился, не напакостил ли кто. Во многих местах видел воровские подкопки, ждите теперь урожая, хозяева.

Вот и ключ, к которому бегал с фляжкой. Кипит в ней водица, перебрасывает соринки. По закраине лунку густо обстала трава, клонит сочные, опившиеся стебли. Вокруг только кое-где зеленью продёрнуло, да и то по межам, на вспаханном – не травинки, а тут жизнь полная, сытая. Правда, дождей нынче долго всё не было, только прошедшей ночью хорошо полило. Теперь должно зазеленеть всюду.

Зачерпнув из ключа берестянкой, пил маленькими глотками студёную воду, а дух всё равно захватывало и в груди заломило. Рядом с ключом кто-то нагрёб небольшую насыпь. Она преградила путь тоненькому ручейку, образовав озерко, из него по канавке вода текла на огород Чифуновых, а там разливалась между грядок. Вот так Ходя, весь в папу. У всех ни дождинки, а у него полив идёт самотёком. И поле хорошо увлажнено, не то что другие деляны.

Котька обошёл запруду кругом. Насыпь кое-где промыло, сквозь неё просачивались ручейки, ниже они сливались в один, и он, уже сильненький, журчал дальше по склону, огибая муравьиную кучу. Великое смятение охватило жителей муравейника. Они суетились, но в их суете чувствовался мудрый порядок. Котька присел на корточки, пригляделся.

Видимо, вода проникла в жилище и подтопила нижние помещения. Спасая потомство, одни вытаскивали наверх белые куколки, другие волокли прутики и соринки, воздвигая на пути ручейка плотину, намереваясь отпрудить его бег в сторону Хоть и мал был ручеёк – в палец всего, для муравьишек он был рекой, был пагубой. Они обречённо бросались в поток, их сносило, прибивало к грудке мусора, перемешанного с чёрными телами собратьев, и грудка эта шевелилась. Из-под натасканных соринок торчали лапки, тускло отсвечивали белыми опоясками опившиеся до смерти брюшки, но насыпь, хоть еще и не прочная, стояла на пути врага. Всё новые колонны муравьёв выходили из глубин муравейника, бросались в бой и гибли, наращивая телами спасительный вал.

Котьку потрясла их отчаянная борьба. Он колышком процарапал новое русло, и вода отступила от муравейника.

На огород свой заходить не стал, глянул издали – цел, не изрыт покопками. Тут бедокурить лихим людям опасно – посёлок под боком.

По взвозу на яр поднималась с корзиной Вика. Он обрадовался ей, окликнул. Из-под придавившей её корзины Вика посмотрела вверх, узнала Котьку. Он спрыгнул с яра вниз и по песчаному откосу съехал к ней, снял корзину. Платье на Вике было мокрёшенько, прилипло, обозначив острые лопатки. Вдвоём они как следует отжали бельё. И Котька выволок полегчавшую корзину наверх.

– К деде Гоше пойдём, – предупредила она.

Он кивнул, догадываясь, что синяя рубаха – дедова, а белая в полоску – фельдшерова.

Дед прихварывал. Он лежал в своей маленькой комнатушке на железной кровати, укрытый серым солдатским одеялом. Седые волосы прилипли ко лбу, в провалах землистых щёк серебрилась инеем давно не бритая щетина. Старый дед спал, а над его кроватью в овальной раме висела его фотография, только молодого, в лихо заломленной бескозырке, с колечками усов над губастым улыбчивым ртом, но ещё без серьги в ухе. О том, как она появилась у него, знал весь посёлок. И для мальчишек эта романтическая история не осталась тайной. Подвыпив, дед любил вспоминать, как вторая эскадра поплыла из Балтики на Дальний Восток бить японцев, как на знойном островном берегу под печальным навесом пальмовых листьев гибкая, как хлыст, малайка, прикрытая гирляндой белых цветов, зацеловала его, очумила ласками, а утром, встревоженная пением горна с эскадры, разлукой с нечаянной любовью, прокусила белыми клычками его ухо, вдёрнула свою серьгу и объяснила как могла: «Потеряешь – помрёшь!»

– Дедка, дедка-а! – стала звать его Вика, будто выманивая из какого-то далека.

Он открыл глаза, долго смотрел на Вику.

– Внуча… Пришла? – шевельнул он сморщенными губами. – А кто с тобой?.. Костя? Вот и хорошо, вот и спасибо.

Вика повесила рубашку сушиться, взяла из стола кем-то принесённую баночку молока, стала поить деда. Он тряс головой, молоко струйками стекало по подбородку, с жёлтого уха свисала потускневшая серьга.

– Ты хлебушко мне выкупи, внуча, – попросил дед. Он пошарил под подушкой, вытащил хлебную карточку и пришпиленный к ней скрепкой рубль.

Вика кивнула – очередь с утра заняла, почти первая стоит у весов, сразу выкупит и прибежит.

Они вышли от деда, молча дошли до двухэтажки, поднялись на второй этаж, остановились у двери.

– Ой, Костя, прости, пожалуйста. Из-за меня туда-сюда корзину таскаешь. Надо же на улице развесить – там тётя Марина верёвку натянула. Прости.

Она быстро, как уколола, ткнулась губами в его щёку и откачнулась к стене. Она держала руки за спиной, смотрела под ноги, выросшая из платья, которое не прикрывало её длинных ног с тёмными от загара коленками. Котька подставил щёку, попросил:

– Ещё.

Она поцеловала ещё, чуть подольше, и Котька счастливо засмеялся. Вика подтолкнула его вниз, крикнула:

– Я прищепки возьму!

Он отнёс корзину к сарайчику, поставил на землю под натянутой верёвкой. Из подъезда выскочила Вика. На груди её подпрыгивало, нащёлкивало надетое на шею ожерелье из деревянных прищепок. Сразу же за ней показалась тётка. Вика успела шепнуть Косте:

– Узнала, что ты с бельём помог управиться, – заругалась.

Подошла Вальховская.

– Здравствуй, мальчик. – Она чуть кивнула головой. – Не мужское дело заниматься бельём. Будь добр, не обижайся.

– Да я…

– Ты и так нам во многом помогаешь, мальчик.

Котька пожал плечом, не зная, что ей ответить. Ему дома часто приходилось помогать в стирке, гладить бельё, и никто не видел в этом ничего особенного. Может, нельзя чужое. Стесняется, что ли, Вальховская заштопанных простыней, застиранных наволочек и рубашек? Да что такого? У них дома точно такие же.

– Тогда я пошёл. До свидания.

– До свидания, мальчик.

Он пошёл от них, думая, как сильно изменилась учителка. Совсем недавно чёрные с иссинью волосы её густо простегала седина, от губ к подбородку обозначились глубокие складки. Только глаза оставались прежними, в их глубине чудилась жаркая переливчатость углей.

Занятия в школе закончились, наступило время длинных летних каникул. Многие школьники решили отработать их на фабрике. Котька тоже написал заявление и теперь ждал вызова на работу. Неля с Катей после десятилетки устроились на курсы медсестёр, учились там и дежурили в палатах. Дома Неля появлялась редко и о работе своей рассказывала неохотно и скупо.

Однажды вечером отец, придя с фабрики, весело сказал:

– Ну, мать, благослови!

– На каку опять холеру? – Устинья Егоровна поджала губы, всем видом показывая, дескать, снова какую-нибудь ерунду придумал, людей смешишь.

Она имела право так думать. Дело в том, что Осип Иванович вскоре по возвращении из тайги подкинул начальству мысль, что они вдвоём с Удодовым могут и дальше служить по линии общепита, а именно – отвеивать мякину на спиртзаводе и таким образом добывать в день по полмешка ячменя или пшеницы, молоть и сдавать в столовую готовой мукой. А это почти мешок.

Начальство согласилось попробовать такое дело, и старики, прихватив огромный брезент, пару подхватистых лопат и электрический вентилятор, устремились к спиртзаводу, где огромная труба непрерывно выфуркивала золотистую мякину. Её там была гора. Мякину грузили в кузова автомашин, отвозили в колхозы, там мешали с бардой и поили скот. Людей под трубой всегда было много, особенно городских. Они отвеивали полову и действительно уносили домой в мешочках по одной, по две горсти порушенного зерна.

Дымокур с Осипом Ивановичем заняли место под трубой и приступили к делу. Но не помогла добытчикам их механизация, хотя вентилятор гудел исправно, лопасти отдували мякину прочь, но на огромный брезент, готовый принять груду зерна, к вечеру нападало неполное ведёрко. А ещё через сутки старики сами поняли, что эта затея пустая, и вернулись на фабричную работу.

– Ты не ворчи, Устинья. Говорю тебе, не ворчи. Ты выслушай да семена, какие остались, приготовь.

– Пошто я их готовить буду? Поди отсеялись. Какие семена?

– Ну-у… огурцы, помидоры, редиску. Большую теплицу строить задумали. Это тебе не парник. Круглый год – овощ! – Осип Иванович встал, бросил кепку на полку, туда-сюда просеменил по кухне. – Саженей двадцать длины будет, потолок из застеклённых рам, пар из котельной по трубам проведём, из госконюшни навозу наворочаем подвод тридцать. Понимаешь?

– Ну и кем тебя при ней, при теплице, наряжают? – насмешливо, всё ещё борясь со своей недоверчивостью, спросила Устинья Егоровна. – Карточку-то хоть станут давать, не отымут?

– Э-э, что с тобой калякать! – Отец отмахнулся о неё, как от мухи, загремел умывальником, давая понять, чтоб подлили воды. Котька зачерпнул ковшом из ведра, понёс, расплескивая. Отец фыркнул носом.

– Всё-то у тебя, сын, получается с ловкостью медвежонка. Как завтра пойдёшь ящики сколачивать? Этак палец к планке пригвоздишь.

– Завтра? – обрадовался Котька.

– Утром.

Отец налил из баночки на ладонь жидкого мыла, стал тереть руки. Жидкость мылилась плохо, воняла. Но другого мыла не было, отоваривали таким. И то хорошо.

Котька тряпкой подтёр росплески, тоже полез к умывальнику сполоснуть руки.

– Фабрика, брат, это сила. Коллектив. В нём соответственно и вести себя надо, – поучал отец. – Машины там в цехах какие? Умные. Сами коробки складывают, клеят, этикетки нашлёпывают, спичками набивают. Прямо как руки, только железные. Конвейер, понял? Уважать надо.

– Я буду в ящичном цехе, – уклонился Котька.

– Всё одно, – строго покосился отец. – Ящичный или какой, всё одно фабрика. Единый организм. Не станет ящиков, что, по-твоему, спички в мешки ссыпать? То-то и оно. Уж ты не подкачай.

Устинья Егоровна разлила по мискам крапивный суп с крошевом из бобового жмыха, чуть прибелила молоком. Каждому положила по ломтику хлеба. На плите парил чайник, заваренный берёзовой чагой, от этого в кухне, перебивая вонь мыла, всё гуще настаивался запах лесной прели, напоминал сквозные, прореженные сентябрём перелески, над ними живые верёвки тянущихся к югу гусей, лужицы коричневой воды под ногами с отражёнными вверх тормашками стволами берёз.

Устинья Егоровна, пригорюнясь, смотрела на Котьку. Вечная домохозяйка, она не могла представить себе работу фабрики, поэтому считала её опасной. Ни разу не побывавшая даже на её территории, она сравнивала фабрику с пароходом, на котором в тридцать третьем году приплыла сюда с детьми пассажиркой третьей палубы. На палубе места не было. Устинью Егоровну с облепившими её детьми подобрали и устроили над машинным отделением у самого люка. Люк этот всегда был открыт, оттуда, из грохочущего нутра, тянуло синим дымом горелого машинного масла, обдавало жарой. Внизу, среди бегающих туда-сюда ползунов и выбрасывающих огромные кулаки мотылей, шныряли полуголые люди, увёртывались от рубящего воздух железа, что-то смазывали длинными кистями, брызгали из маслёнок.

Устинья Егоровна старалась не смотреть вниз, но спохватившись то одного, то другого затёртого толкотнёй ребёнка, она невольно ныряла взглядом в дымную преисподнюю и, обмирая от страха, искала в чудовищно отлаженной пляске металла своё изуродованное дитя.

С тех пор любое предприятие, о котором заходила речь, будь то завод или фабрика, она представляла себе нутром парохода и, напуганная однажды увиденной картиной, привычно обмирала.

– Может, не надо ему на фабрику? – попыталась он уговорить отца. – Перебьёмся и без его пайки, а там и огород пойдёт. Он рыбки иногда подловит.

– Нечего всё лето собакам хвоста крутить, – твёрдо ответил отец. – Эва, пескаря поймает, долго его жевать будешь? Рабочим человеком станет, значит, подавай ему и пайку рабочую. Ещё и денег заработает. Тебе велосипед нужен?

– Ещё бы!.. А ты, мам, за меня не бойся. Не один я иду на фабрику. Сама говорила, чтоб не был хуже других.

Отец довольно крякнул.

– Вот именно, не беспокойся, сын верно говорит. Работка у него будет простая, там совсем маленькие есть, а управляются, стучат молотками. К тому же начальником смены Капа. Приглядит, свой человек.

Он приобнял Устинью Егоровну за плечи, поправил на голове платочек.

– Писем нет, – дрогнула голосом мать и заморгала, заморгала.

Котька с книгой устроился у печки – книгу взял у Ходи всего на один день, и надо было дочитать.

Пришла Капа, принесла обрезные кости. Их доставала её подруга, работающая на загородной скотобойне. Костями она одаривала Капу, а Капа всякий раз делилась с Костромиными. По голодной весне это было большим подспорьем.

– Садись да супчику поешь, – пригласила Устинья Егоровна. – Небось прямо с работы.

Капу долго упрашивать не надо. С новогоднего вечера между нею и Устиньей Егоровной прочно установился лад. Она почти каждый день прибегала проведать: то костей притащит, то письмо Костино занесёт, то перешить что-нибудь из старых платьев. Неля смирилась с мыслью – быть Капе невесткой в их доме, и больше не ревновала её к брату, по крайней мере виду не показывала. Осипу же Ивановичу все были хороши, а с Котькой Капа была на дружеской ноге.

Прежде чем сесть за стол, Капитолина достала письмо, протянула Осипу Ивановичу.

– Костино! – глянув на конверт, обрадовался отец. – Видишь, мать? Есть весточка! Когда писано?

– Сегодня принесли, – ответила Капа. – Да вы вслух читайте. Я еще раз послушаю.

Отец сходил за очками, приспособил их на нос при помощи верёвочки, захрустел треугольником, разворачивая его. Устинья Егоровна села на табуретку, защемила пальцами на груди кофтёнку, глядела на отца, ожидая сыновьих слов.

Капа ела суп тихо, стараясь не звякнуть ложкой. Осип Иванович читал, отчётливо выговаривая слова, а в особо значимых местах строго, поверх очков взглядывал на мать, проверял, всё ли понимает.

– Ну слава богу, жив-здоров, – вздохнула Устинья Егоровна, когда отец кончил читать. Она коснулась пальцами уголков глаз, скользнула ими по щекам, обжала рот, тут же поддёрнула концы платочка.

– Ты не знаешь, отец, про чо тако он написал. – Мать пошевелила губами, готовя их к выговору трудного слова. – Чо это – перформар… Тьфу ты! Ну чо?

– Переформировка, мать! – бодро, по-солдатски, ответил Осип Иванович. – Это когда войска отводят с позиций. Значит, отдых, баня, питание получше. Всё как положено.

Мать согласно кивала. Хорошее оно, выходит, это трудное слово – переформировка.

– Ты вот мимо ушей пропустила, а Костя видишь, на что намекает. – Отец ногтем щелкнул по листку. – Куда отвели, прямо не сообщает, это военная тайна, ёс кандос. А если умом пораскинуть – понятно. Вот соображай… «Находимся в граде вождя». Ну, что это такое?

– А пошто в граде-то? Или это по-каковски?

– Ха, мать моя вся в саже! – Отец нагнул голову, сверкнул единственной линзой. – Как ты не поймёшь! Кто вождь? Сталин! А град – это, стало быть, город. Вот и получается – Сталинград… Стоп, стоп. Получается – Сталинград, по-старому – Царицын… Вишь, язви их, немцев, куда прут. К Волге-матушке.

Ещё посидели, поговорили о том о сём, и Капа стала прощаться.

– Не проспи на работу, а то уволю! – весело сказала она Котьке и закрыла за собой дверь.

Осип Иванович взялся за починку сапог, надо было сделать новые набойки, усадил рядом с собой Котьку – учись. В это время в избу вошёл Удодов. Он был похож на пьяного.

– Что с тобой, Филипп? – встревожился Осип Иванович и встал со стульчика.

Удодов не ответил. Спотыкаясь, он слепо прошел к столу, опустился на лавку и зарыдал. Устинья Егоровна кинулась к ведру, но воды в нём не оказалось: Котька всё вылил в умывальник.

– Сбегай. – Она подала Котьке ведро, сама открыла шкафчик с лекарствами.

Когда Котька вернулся с полуведром воды – расплескал по дороге, – Филипп Семёнович всё ещё сидел у стола. Уронив меж колен руки и запрокинув голову, он судорожно, с подвывом, хватал воздух и снова трясся от рыданий. Опустив ладонь на плечо Удодова, Осип Иванович растерянно смотрел на истыканную флажками карту. Матери дома не было. Котька догадался – пошла к Любаве: хоть присутствием, сочувственными слезами, а помочь. Одну не оставить.

Котька зачерпнул ковшик воды, поднёс к губам Филиппа Семёновича. Удодов глотнул раз, второй и будто притушил рыдания. Тяжело дыша, смотрел на похоронки, брошенные на столешницу, потом сгрёб их, смял в кулаке, грохнул им по столу.

– Двоих! Сразу! Оха! – Он вымученными глазами посмотрел на Осипа Ивановича. – Где он, Ржев этот?

У Осипа Ивановича дрожала челюсть.

– К западу от Москвы, Филипп, – еле справляясь с прыгающими губами, выговорил он. – Совсем рядом.

Филипп Семёнович перевёл взгляд на карту, поморгал, сгоняя слезу, чтобы разглядеть место, где кончились его сыновья. Всё были, были и враз кончились, перестали быть, остались бумажками в сжатой руке.

– Рядо-ом! – с болью вскрикнул он, так ничего и не разглядев на карте.

– Всё ещё рядом фриц. А мой дом пустой! Как гильза выстряленная, одна гарь внутри-и!..

Глава 6

С первым фабричным гудком вставали мать с отцом, а попозже будили Котьку. Он быстро выхлёбывал суп и бежал через посёлок к проходной. Тут, в толпе рабочих, шагающих в затылок друг другу мимо вахтёра с брезентовой кобурой на ремне, его заставал второй гудок. С третьим, самым коротким, он уже стучал молотком, сколачивая боковины фанерных ящиков.

Работа была немудрёной: клал на чугунную плиту четыре деревянных рейки, сверху фанерный лист, вколачивал восемь гвоздей – и боковина готова. В стопку её и начинай новую. Только набив руку на боковине, можно было ждать перевода на самый ответственный участок цеха – сколачивать из боковин ящики. Тут и паёк был получше, и зарабатывали побольше. Здесь была вершина квалификации ящичного цеха.

А пока Котька бегал с тележкой, подвозил к своему верстаку фанеру, рейки, изворачивался, чтобы вырвать у кладовщика нормальных заводских гвоздей, а не проволочную или листовую сечку. Такие гвозди звали гнутиками. Они с одного удара редко входили в дерево, изгибались кольцом, их приходилось вытаскивать гвоздями, время шло, а дело стояло. Ящечники, взрослые парни, ругались, требовали боковин. Парнишки спешили, кровянили пальцы о заусенцы сечки, суетились, выли от боли, шмякнув молотком по руке.

Зато когда получали от кладовщика нормальные гвозди – работа кипела. За перевыполнение плана сбойщику давали лишний килограмм хороших. Их припрятывали на чёрный день. У каждого была своя заначка, тайная, хорошо сберегаемая.

Через два месяца работы Капа сказала:

– Давай, Костя, на ящики становись. Двух парней в армию взяли, так что – давай. И Васю Чифунова поставлю. А боковинки мелкота осваивать начнёт. Пятерых к нам из детдома прислали.

В этот первый день на полной сбойке Котька к концу смены сколотил тридцать ящиков. Не сильно отстал и Ходя, всего на пять штук.

– Нормально, ребятки, дело пойдёт, – похвалила их Капа. Её место тут же в цехе, за столом, в самом углу. Сидит, поглядывает на свою «гвардию», как она называла парнишек, что-то пишет в журнале, а то уйдёт, поругается из-за задержки пиломатериалов, вернётся не в духе, но на своей «гвардии» злость никогда не срывала. Свернёт длинную папиросину и молча сидит, дымит.

До войны, после семилетки, Капа училась в двухгодичном техникуме, вернулась мастером и работала хорошо. Потом пошли личные и производственные неурядицы, её сняли с должности мастера и направили в коробочный цех. Выправилась, вернули в ящично-распиловочный. Теперь над её столом всегда красный флажок – передовик. И ещё она отвечает за столярный цех, недавно организованный. Работали в нём женщины и старики, делали крепкие, на шипах, ящики для мин, гранат, да ещё какие-то длинные, узкие «гробы» на металлических застёжках. Поговаривали – под снаряды для «катюш».

Утром, как только Котька входил в цех, сразу глядел в сторону стола и встречался с Капиным взглядом. Она кивала ему, и он по её взгляду, по улыбке определял, как и что. Если глаза весёлые – получала письмо, если просто кивнёт, а сама вроде мимо смотрит – не было весточки, переживает. И сам он весь день тревожится: домой, уж какой день, письма от Кости нет, мать извелась совсем. И у Капы подходить спрашивать не надо – и так всё понятно, не получала. Надо ждать, напишет. Он не очень-то любит письмами баловать, не то что Серёжа. Этот шлёт их регулярно, за него и тревоги меньше.

Но как ни переживай, а дело стоять не должно. К обеду половину нормы Котька сделал. Как только заревел гудок, сзывая рабочих в столовку, он сунул молоток за пояс, как все делали, чтоб не спёрли инструмент, к которому привыкла рука, и пошёл обедать.

Столовка была на территории фабрики и кормила только рабочих. Раньше других, до гудка, посланный мальчишка-подсобник уже занял очередь у раздаточного окошка. Раздатчица брала талоны, пересчитывала и начинала метать на залитый оплесками подоконник красные глиняные миски, доверху наполненные супом.

– Одна!.. Две!.. Три! – считала она, мелькая потным лицом в окошке. Очередь шумит, раздатчица подгоняет, просит есть побыстрее – мисок не хватает. А как побыстрее – суп из кислой-прекислой капусты, только что с плиты.

Управились с первым – и с этими же мисками за вторым, вне очереди. Сегодня гороховая размазня, но тоже горячая. Дунешь на неё – матовой корочкой подёрнется, и корочку эту ложкой сгребаешь – и в рот. Сытная пища. Это не пюре из картошки, почему-то всегда мороженой, после неё голод через час даёт знать о себе. А горох сытость в брюхе долго держит, знай помахивай молоточком.

После второго – чай. Этого пей сколько хочешь, он в бачках стоит, сушёной морковью запаренный, даже чуть сластит.

В столовой шум ровный, как в улье, кто что говорит – не поймёшь. И парно, и дух кислый. Отобедали – на улицу. Время ещё есть, закурили, кто курит, сидят на лавочке вокруг бочки, в землю вкопанной, дым коромыслом. Мужики анекдоты про Гитлера с Геббельсом рассказывают, а парнишки своим заняты, в чику играют, в пристенок. Котька тоже стучал битой по искорёженным пятакам, а сам поглядывал, не покажется ли Вика. Наконец она вышла с двумя подружками. Они втроём работали в теплице, которую соорудили Осип Иванович с Удодовым.

После гибели сыновей Филипп Семёнович жил один: Любава не могла находиться в доме, из которого ушли и никогда не вернутся её дети. Уехала к сестре под Читу. Филипп Семёнович не покинул посёлок, да и захотел бы – не отпустили с производства. Он среди знакомых людей своё горе мыкал, так оно легче, но в доме своём тоже не жил, ночевал и дневал в теплице или у Костроминых. Они с Осипом Ивановичем не подкачали: уже в начале июня в столовую стала поступать диковинная редиска – длинная, белая и сочная. Его выдавали через день по штуке на рабочего. Редиска была огромной, граммов по двести, сорта необыкновенного, из заморских краёв. И она ведь остановила начавшуюся было цингу. А теперь на очереди были огурцы, а там и помидоры.

Времени до начала работы немного оставалось, и Котька пошёл следом за девчонками. Вика как знала, что он пойдёт следом, остановилась и поджидала его. Девчонки, удаляясь, хихикали.

– Что им, смешинка в рот попала? – спросил Котька. – Привет.

– Приветик! – Вика улыбнулась. – Пусть смеются. Ты к отцу?

– И к нему тоже.

Котька прошел по междурядью в дальний конец теплицы. Отец разговаривал с Удодовым и Чи Фу. Корейца, после освобождения из лагеря, тоже привлекли к работе на фабричной теплице и теперь разговор у них шёл о том, каким образом всё хозяйство передать Чи Фу, а им – Удодову и Костромину – переключиться на рыбалку. Дело они наладили, теперь только следи, девчонок направляй, и овощ будет. Не корейца, прирождённого огородника, учить этому. А рыбалка, там не только умение важно, но чтоб и везение присутствовало. Она не каждому, кто хочет, в руки идёт, рыба.

– Ну как дела? – увидев Котьку, спросил отец.

– Ничего, сегодня план перекрою, – похвастал Котька и тут же понизил голос до шёпота: – Дай две-три редиски.

– Это еще что такое? – Отец помахал перед лицом ладонью. – Никаких разговоров на этот счёт. Завтра в столовой всей первой смене давать будут. Потерпи.

– Я хотел Капу угостить.

– Ты подумай, дурья башка! – Отец оглянулся, зашептал: – Здесь, что ли, хрустеть станешь или где спрячешься, как жулик? А что в цехе скажут, когда увидят – мастера задабриваешь? Хорош гусь! Я вот девчонкам, и то крадучись, лишнюю сгрызть разрешаю. Так они не мои детки, а ты? Совсем другое дело.

– Ладно, папка. Понятно.

Котька припустил бегом из теплицы. В дверях девчонки швырнули в него охапкой редисочной ботвы, и он под их весёлый смех вылетел во двор, на ходу сбрасывая с себя зелёные шершавые листья.

После смены Котька с Ходей решили проведать деда Гошу. Они знали, что деда от вахтёрства освободили. Он, карауля склады готовой продукции на территории спичфабрики, уснул ночью на посту. Но не уволили – куда пойдёт старый – перевели в надомники, бумажные кулёчки под спички склеивать. Дед не роптал, получал хлебную карточку как рабочий, а не иждивенец, да ещё за кулёчки деньги перепадали. Из дому почти не выходил. Дети его не забывали, приходили кто с чем, кто махорки из отцовского кисета отсыплет, этот из-под курицы яичко умыкнёт, третий супу в баночке под полой притащит. Девчонки прибегали тоже – бельишко постирать, пол помыть, поштопать, но мальчишки имели и свой интерес – послушать рассказы деда о лихой моряцкой молодости, про походы по морям-океанам, про гибель в Цусиме и много чего другого.

Тихо приоткрыли дверь в дедову каморку, заглянули. Дед сидел у стола, гнул на чурбачке-эталоне шершавую бумагу, мазал края клеевой кистью, пришлёпывал ладонью и сразу отмахивал готовый кулёчек на пол. Грудка их накопилась у стола, почти скрывала ноги деда. Он не замечал ребят. Он пел:

…На дне океана глубоко

Забытые есть корабли.

Там русские спят адмиралы

И дремлют матросы вокруг…

Ребята знали эту песню, сами орали её, но так, как её пел дед, надо было видеть и слышать. Он декламировал нараспев. Седые брови нависали над суровыми глазами, едва-едва покачивалась в морщинистом ухе тусклая серьга, будто боялась спугнуть дедову слабеющую память. И такие же тусклые, как серьга, катились и гасли в усах его поминальные слёзы.

…и дремлют матросы вокруг.

У них прорастают кораллы

Меж пальцев раскинутых рук…

Постояли, пока дед не кончил свою длинную песню, тихо скользнули в дверь. Дед по-прежнему не замечал их. Теперь он крутил «козью ножку». В солнечных полосах, бьющих из окна, хороводили пылинки, реденький ёжик седых волос деда прохватило солнце, бледной теплотой просвечивали уши.

– Здравствуй, деда!

Он повернулся к ним на выдохе, обволок себя круговым дымом, будто корабль, поставивший завесу.

– Кто это? – Отмахивая дым, дед зарулил ладонью.

– Костя с Васей.

– Ну, шагом марш в кубрик!

Ребята переступили порог, сели на лавку. Дед скользнул взглядом по их рукам, по карманам, заметил молотки, всунутые за ремни и сморщив лицо в улыбке, спросил:

– Пришли заколачивать меня в деревянный бушлат? Где его оставили? Небось за дверью стоит на вахте по стойке «смирно».

Он закашлялся смехом, покряхтел, потом лихо расправил усы.

– Рано еще такого молодца, моремана, как думаете, братишки?

Вася с Котькой улыбались, поддакнули, ожидая какой-нибудь истории от неунывающего деда. Он много чего повидал, много побродяжил по свету, а к старости осел в посёлке рядом с флотилией, дышал её запахами и, как старый, списанный корабль, отведённый в тихий затон, помаленьку дряхлел, теряя последнюю оснастку.

– Трудитесь? – Дед склонил голову, по птичьи, сбоку, смотрел на них, мигая отцветшими глазами – Правильно, ребятки. Всем миром поднялись на немца. Выстоим.

– Наши Одессу, Севастополь отдали, – сказал Котька. – Брат из Сталинграда письма шлёт, там воюет, другой из Скопина.

– Севастополь… Его уж отдавали, да назад взяли. Всё назад возьмём. Ещё устроим немцу полундру. – Дед поплевал на «козью ножку», бросил её к порогу. – Не такой мы народ, чтобы, значится, на брюхе елозить по земле своей. Силёнок не хватит – старики по России подымутся, бабы в строй станут.

– И ты пойдёшь, дед?

– Пойду! В рот им пароход! – Дед ногой шевельнул в сторону лёгкую груду пакетов, прошел к двери и распахнул её. За редкой заставой поселковых крыш виднелась широкая река с размытым далью противоположным пологим берегом. Оттого казалось, что перед глазами раскинулось море.

– По России пойду, – объявил он в этот широкий окоём. – А то за жизнь редко землю ногами трогал. Ведь как было? То палуба тебя укачивает, то паровозная бронеплощадка.

– Пешком-то, поди, трудно будет, – посочувствовал Котька не веря в дедово решение.

– А ничего-о! Я сухонький, меня лёгким бризом по земле покатит. – Дед тихо, счастливо засмеялся, обрадованный хорошей придумкой. – Скукожусь – и покатит, покатит по полям, по лесам. А где в воздух подымет, через горы перетащит. Почему нет? Я эва какой, одна оболочка. И душа во мне лёгонькая.

Он вернулся к столу, поднял грустные глаза к портрету, вгляделся в себя молодого.

– Расейский я, ребятки, вот какое дело, а время подходит, тянет к родному погосту. Приду, поклонюсь дедам-прадедам, отцу с матерью и рядышком лягу. Землица там мягонькая, родичами сдобренная, ладненько мне в ней станет покоиться.

Дед отвернулся от портрета. Заметил, что поскучнели от его слов ребята.

– Эге! А вы чего носы повесили? Ну-ка, на флаг и гюйс – смирно! – Дед притопнул ногой в обрезном сапоге, вскинул бороду. – Так смотреть, салажата! Ваша смертка ой как далеко, как в перевёрнутом бинокле, её и не видать ещё, а потому – гляди веселей!..

До времени, когда можно будет подкапывать картошку, дни считали по пальцам. Устинья Егоровна через утро подшевеливала куст-другой – как там, не пора ли? Но клубни были в горошину, над зелёной кипенью ботвы только-только стали зажигаться фиолетовые огоньки цветенья.

Все скудные запасы были подобраны, люди сидели на хлебной пайке и воде, начали пухнуть с голода, участились похороны.

В заводской теплице теперь управлялся Чи Фу с девчонками, а Осип Иванович с Удодовым промышляли на заамурских озёрах. Уехали они недавно, поэтому никому не было известно, как там у них дела рыбацкие, скоро ли поддержат рыбёшкой, как зимой поддерживали мясом? Между тем из теплицы в столовую начали поступать первые огурцы, репчатый лук. Зелень эта по-прежнему сдерживала цингу, не давала ей разгуляться.

Неля совсем редко появлялась дома. Иногда прибежит после дежурства, расскажет свои новости, подберёт чужие, похватает, чего найдёт пожевать – и снова пропадает в городе несколько дней.

Как-то в затхлый, безветренный и душный вечер, когда после долгого бездождья листья на тополях поскручивались, тронешь – звенят жестяным веночным звоном, а из-под ног пыхала серая пыль, в избу вбежала Неля, переполошила криком:

– Мамочка, ты погляди-и!

Она схватила Устинью Егоровну и потащила к окну. Возле сараюшки, под пыльной черёмухой, стояли девочка с мальчиком лет по семи. Они обламывали молодые веточки и жевали мягкие кончики.

– Я думала, они забавляются. А они… едя-а-ат!

Устинья Егоровна хмуро смотрела в окно, губы её шевелились, будто она помогала тем, у сараюшки, жевать черёмуховые прутья.

Она отвернулась от окна и ушла на кухню. Там достала хлеб, долго прицеливалась ножом, царапая горбушку, потом решительно отрезала половину.

– Отнеси им, дочка. Домой уж не веди. Ничего больше у нас нет. – Перекрестила хлеб, подала Неле. – Да не стой, а то уйдут.

Неля выбежала из дома. Детишки недоверчиво смотрели на протянутый им хлеб и, словно ожидая взбучки за ломку черёмухи, прятали за спину прутики.

– Возьмите, – упрашивала Неля, но дети даже отступили от неё. Они исподлобья глядели на Нелю тёмными провалами, на дне которых настороженными зверьками прятались глаза.

– Это же хлеб, хлеб! – тормошила она детишек.

Слёзы ли Нелины растопили недоверие, но упали на землю прутики. Брат и сестра взяли горбушку. Они не разломили её. Придерживая одной рукой, отщипывали кусочки, клали в сведённый оскоминой рот и жевали медленно, будто всё ещё опасаясь подвоха, и трудно сглатывали, вытягивая шею по-цыплячьи.

Приковыляла Мунгалиха, соседка Костроминых, принесла под фартуком банку молока.

– Запивайте, не то задавит, – приговаривала она, поднося банку то брату, то сестрёнке.

Ребятишки ели хлеб, пили молоко, и всё молча. Было похоже, что они спят: жуют с закрытыми глазами, лишь на миг приоткроют, чтобы угодить губами в край банки, и снова накатывают на глаза прозрачные веки.

– Много их, чёй-то, по посёлку стало, – шептала Мунгалиха. – И вчера, и третёводни ходили собирали их с милиционером. Эти из дома из какова разбежались, ли чё ли? Ты их, девонька, в контору сведи. Туда их табунят.

Мунгалиха сунула пустую банку под живот и похромала к избе, соря скороговоркой:

– Господи, помилуй их, Господи, помилуй…

В конторе спичфабрики Неле указали на красный уголок. Там, рядом с гипсовым бюстом Ленина, сидел поселковый милиционер. Он встал, увидев новеньких, одёрнул гимнастёрку.

– Откуда, орлята, чьи?

Неля открыла было рот, но участковый строго передёрнул бровями, мол, помолчи, сами должны сказать.

– Ну же, ну, – подбадривал он, теребя мальчишкину лохматую голову.

– Рассказывай давай, ты ж мужик. Или язык проглотил? Эй, орёлики, дайте ему взаймы говорилку!

Разулыбались «орёлики». Улыбнулись и новенькие:

– Из Зеи мы, Громовы. Я – Вовка, а она – Любка. – Мальчик потыкал в сестрёнку пальцем.

– Я тоже зейский. Считайте, что мы почти родня.

– Ну да-а, – не поверил мальчишка. – У нас бабушка родня. Папка воевает, а мамка умерла.

Мальчишка заплакал. Любка, она была чуть постарше, задрала платьице, заставила братишку сморкнуться в подол, утёрла ему слёзы.

– Нас бабушка в Комсомольск к дяде повезла, да на пристани заболела. Узнавать нас перестала. Кричит: «Кыш, кыш, чужие дети!» Мы убежали, а её машина увезла, – проговорила девочка и устремила взгляд в стену, будто сквозь неё увидела тот недобрый день, пристань, чужих людей, увозящих последнего родного человека.

– Ясненько. – Милиционер притянул к себе детишек. – Вот сегодня все вместе поедем в хороший дом. Будем жить в нём – поживать и отца дожидать. Верно?

Вовка с Любкой радостно кивнули. Дверь отворилась, и в красный уголок зашёл парторг Александр Павлович, оглядел всех. Спросил у Нели:

– Ты привела? Спасибо. – Он нагнулся к ребятишкам, одной рукой обнял их за плечи. Пустой рукав выскочил из-под ремня, печально мотнулся у пола. Парторг выпрямился, ловко подхватил рукав, сунул за ремень. – Скоро полуторка придёт. Покормить их надо, а потом в горсовет. Сбегай с запиской в столовую, Иван.

– Они хлеба с молоком поели. – Неля присела перед детишками на корточки. – До свидания, Громовы. Мне на работу, а то бы проводила. Не хныкать. Октябрята не плачут.

Она вышла из конторы. У крыльца стояла полуторка. Из кузова Илларион Трясейкин подавал шофёру мятые коробки с кинолентами. В последнее время Илька работал завклубом и киномехаником, совсем перебрался жить в посёлок.

– А, товарищ Костромина, – игриво встретил он появление Нели. – Редко стали видеться. Всё нам некогда, всё спешим.

Неля сошла с крыльца. Трясейкин сиганул с полуторки, загородил дорогу:

– Поздороваемся, что ли? – Он отряхнул руки, изогнул костлявую спину, рыбкой выставил перед собою длинную ладонь. Нелька мазнула по ней своей, но Илька успел сцапать её за пальцы. Держал крепко, мял их в потной ладошке, старался заглянуть в глаза. Неля отворачивалась, тянула назад свою руку.

– Да пусти же.

– Стой, попалась птичка, не уйдёшь из сети, – в нос пропел Илька. – Всё мою Катюшу пасёшь? Поздно, цыпочка.

– Ты уверен? – Неля выдернула руку, отходя, помахала ладошкой. – И не надейся. Другому Катя отдана и будет век ему верна. До свиданьица!

Трясейкин глядел ей вслед, посмеивался.

Небо смилостивилось, и в ночь полил хороший дождь. Он шёл и весь следующий день. После него картошка подросла быстро, и её начали подкапывать. Ожили люди. В это самое время из посёлка исчез деда Гоша. Когда Котька пришёл к нему, комнатка была пуста, только под столом в углу лежали грудкой спичечные пакеты. Исчезло с койки дедово солдатское одеяло, зелёный, окованный полосками белой жести сундучок и фотография молодого военмора.

«А я скоро пойду, я сухонький, меня лёгким бризом понесёт», – вспомнил Котька слова деда и представил, как тащится старичок по длинной дороге один-одинёшенек с сундуком, с портретом под мышкой и каждому встречному показывает себя, молодого и бравого.

Дома Котьку ждала радостная весть – приехал отец. Котька и есть не стал, побежал на берег. Осип Иванович с Дымокуром приплыли на большой лодке с круто загнутым носом и такой же кормой. Эти лодки, похожие на пироги, называли румынками. Они хорошо держались на воде, не боялись больших валов.

Отец встретил Котьку сдержанно, по-мужски, чуть приобняв. Не хотел при Удодове проявлять особых нежностей, понимал – больно глядеть Филиппу Семёновичу на их встречу. Ванька как исчез, так ни разу и не написал ему, а Любава жила у сестры, далеко. Котька поздоровался с Филиппом Семёновичем. Удодов как равному подал ему руку. Разговаривать было не время: рыбаки сдавали рыбу прямо тут, на берегу. Из лодки выкатили четыре бочки, выгрузили тяжелый мешок, чем набитый – неизвестно. Завпищеблоком Бондин был тут, чертил карандашом в блокноте.

– В бочках караси, – объяснял Осип Иванович. – Чуток присоленные. На всё годятся, даже уху можно варить. Центнеров шесть или поболе. Это на глаз.

– Взвесим. На этот счёт не сомневайтесь, ни чешуинки не пройдёт без веса. – Бондин нагнулся над крапивным мешком, задёргал ноздрями. – Никак копчужка?

– Немножко подкоптили, – кивнул Осип Иванович. – Филипп по этой части мастер. Надо по семьям фронтовиков распределить, по ребятишкам.

– Уж это мы обязательно! – Бондин вырвал из блокнота листок, отдал рыбакам. – Долго не задерживайтесь, мужики. Сутки дома – и хватит. За дело, за дело. Вы большую помощь оказываете людям и продолжайте в том же порядке. Ваши заслуги учтём, понимаете?

Рыбаки закивали. Показалась телега. Её тянула удодовская кобылка. Колёса вязли в песке, возчик – губастый, придурковатый парень – махал кнутом, дёргал вожжами, орал дуром на всю реку. Удодов пошёл навстречу, столкнул возчика с телеги, взял лошадку под уздцы и, ласково приговаривая, привёл к лодке.

– Уж вы поберегли бы кобылку, – укоризненно обратился он к Бондину. – Чо охламону всякому доверяете? Такие мигом уездят, а потом куда её, на мясо? Так и мяса на ей нету. А нам она еще послужит зимой.

– Возчика сменим, – пообещал Бондин и погрозил парню кулаком.

Вчетвером закатили в телегу пару бочек, положили мешок с балыками. Бондин уехал с первым рейсом, чтобы не оставлять копчёную рыбу без догляда. Старики сидели на борту лодки, покуривали, ждали возвращения телеги. Котька от нечего делать вычерпывал воду из румынки, потом сел в лодку, привалился спиной к высокому гнутому носу, поглядывал на взвоз, не покажется ли лошадка. И вдруг увидел мать. Она шла по самому краю яра, направляясь к спуску. Шла медленно, тёмная на ясном фоне неба.

– Мамка идёт, – спрыгнув на берег, доложил Котька.

– Верно, – вглядевшись, подтвердил отец. – Ждала, ждала вот и не вытерпела. На обед звать идёт.

Мать спускалась по взвозу прямая, в белом горошистом платочке, одну руку держала на груди, будто не давала выскочить сердцу, другою водила перед собой, как что-то ощупывала. Осип Иванович поднялся, стоял, выгорбив спину, настороженно глядя на идущую к ним Устинью Егоровну, и вдруг простонал.

– Ты чё, Оха, чё? – испуганно вскрикнул Филипп Семёнович, вскочил, скособочился на укороченную ногу.

Устинья Егоровна ступила на берег и не пошла к лодке, мягко осела на колени и ткнулась головой в песок.

– Ма-а-ать! – охнул Осип Иванович и побежал к ней. Котька бросился следом, за ним тяжело топал Удодов.

Отец примостил голову Устиньи Егоровны на своих коленях, растерянно взглянул на Котьку.

– Воды, сынок! – шевельнул он побледневшими губами. Котька бросился было к лодке за баночкой, но навстречу хромал Удодов, нёс в своём картузе воду, расплескивал, оставляя на песке тёмные нашлёпки.

От воды Устинья Егоровна пришла в себя, но ничего сказать не могла: лицо одеревенело, губы перекосило, и они не шевелились, хотя по глазам было видно – силится что-то сказать. Котька смотрел в её напряжённые глаза и не мог ни сдвинуться с места, ни закричать: как же так, мать, такая несокрушимая в горестях, лежала на песке, раскинув непослушное тело, и в эту беспомощность, в сломленность её не хотелось верить.

– Фи-липп, – простонал отец. – Фельдшера надо! Сынка-а, беги!

Только теперь Котька почувствовал, что может двигать ногами. Он бросился вверх по взвозу. На яру ему встретилась телега. Бондин что-то крикнул, но Котька только отмахнулся.

Когда он с фельдшером спешил назад, Устинью Егоровну на телеге везли в амбулаторию отец с Удодовым. Фельдшер только взглянул на мать и распорядился срочно везти в город. Сделал Устинье Егоровне укол, примостился на телеге сбоку. Удодов притащил охапку соломы и одеяло, укутали мать, чтоб не так было тряско, и отец с фельдшером покатили из посёлка.

Пока мать снаряжали в дорогу, телегу обступили старухи, а когда телега тронулась, к толпе сзади подошёл почтальон в чёрной тужурке, с сумкой на боку. Он снял шляпу и так стоял, прижав её к груди, глядя вслед телеге. Удодов обнял Котьку за плечи, встряхнул и почти насильно повёл к дому.

На крыльце сидела Капа. Увидев Котьку, она уронила голову на руки, плечи её задёргались. Он постоял над ней и пошел в дом, догадываясь, что ждёт его, и не ошибся. На пороге кухни лежал бланк похоронки.

Он поднял листок. Стал читать, зная наперёд, что в нём сказано: приходилось держать в руках эти листки. Но то были чужие, и фамилии в них были проставлены тоже чужие, а этот их, Костроминых, и извещают не кого-нибудь, а тех, кому она адресована, – погиб Константин Костромин, командир танка, лейтенант. Пал смертью храбрых. И деревня, где похоронен, названа – Михайловка. Много их, видать, Михайловок по России. Даже здесь, за рекой, есть такая. Но не местная, заречная, а та – далёкая, неведомая Михайловка будет саднить в сердце, притягивать к себе думы.

Тихо, будто в доме на столе лежит прибранный покойник, вошёл с фуражкой в руке Дымокур. Он взял у Котьки похоронку, осмотрелся, куда бы её положить, оторвал от календаря листочек, сложил его вместе с похоронкой и сунул под наполовину убывшую кипу отрывного календаря.

– Сядь-ка, – строго пригласил он и опустился на табурет под картой с давно не передвигаемыми флажками.

Котька покорно приткнулся у стола на лавку, ждал, что скажет Филипп Семёнович, как распорядится в беде. Удодов долго сворачивал цигарку, долго складывал длинный кисет, надёжно прятал его в карман и всё молчал. Только покурив и отбросив окурок к печке, он фуражкой разогнал дым, чтобы получше увидеть Котьку, заговорил:

– День этот на всю жизнь запомни, а нюни не распускай. Ты мужик. И званье это крепко держи. И нервы у тебя молодые, крепкие. Это мы, старичьё, чуть что – и в слёзы. А вам надо того… Перво-наперво Капитолину позови, обласкай. Не в себе она, вроде в столбняке пребывает. С Нелей будь понежней – девки, у них характер пожиже, могет обморок приключиться. Так ты будь начеку: воды дай испить, на слова утешения не ленись, чтоб повреждения какого не случилось у ей. Ты теперь им опора.

Он поднялся, провёл по Котькиной голове занозистой ладонью.

– И уходить бы нельзя, да надо. Как бы лихие люди добро не растащили. Я скоренько вернусь. Будем Осипа поджидать, узнаем, что с Устиньей. Вот она какая, жисть.

– Не уходил бы, дядя Филипп, – попросил Котька. – У лодки Бондин остался. Приглядит.

– Для себя приглядит, хищник. – Дымокур отряхнул фуражку, надел на коричневую от загара лысину. – В мешок с копчёнкой вцепился, как не знаю в чё…

Дымокур ушел. Капа сидела на ступеньке, обхватив плечи узкими руками. Растрёпанные волосы завесили её лицо, на земле светлой подковой валялась алюминиевая гребёнка. Котька взял Капу под руку. Она покорно дала себя поднять, и он, как слепую, повёл её в дом, усадил поближе к стенке. Помня наказ Дымокура, почерпнул ковшом воды, поднёс ей. Она отпила, подняла на Котьку глаза: огромные, растерянные, невидящие.

– Это за какое зло меня так? – Она сдавила пальцами лицо, потянула руку вниз, оставив на щеке белые полоски. И, как когда-то в пожарном сарае, Котьке показалось – выжала Капа кровь из лица, таким оно стало белым. Он снова сунулся к ней с ковшиком, она отвела его руку, встала, сонно подошла к умывальнику. Котька сам напился из ковшика, тихонько поставил его на стол. Он всё делал осторожно, стараясь не загреметь.

Капа утиралась полотенцем, а Котька стоял рядом с гребёнкой в руке, ждал, когда она возьмёт и причешется. Заметил – остановились ходики, вымотали цепочку, а гирька с довеском-гайкой втюкнулась в пол. Подтянул цепочку, качнул маятник. Он закивал чёрным кружком, мол, видите – ничего ни вернуть, ни остановить нельзя, время движется.

Капа взяла у Котьки гребёнку, небрежно махнула ею по волосам, заколола на затылке. И тут – горохом по ступенькам – прощёлкали Нелькины босоножки. Котька обрадовался: сестра старше, придумает, как быть и что делать.

– Братик мой, братка миленький! – целуя его, вскрикивала она, но резко откачнулась от Котьки, уставилась на Капу, зло мазнула ладонью по глазам:

– А тебе чего ещё надо тут? – закричала она, сжав кулаки. – Всё из-за тебя!

– Перестань! – Котька схватил Нелю за плечи, отвернул от Капы. Свободной рукой потянулся за ковшом, но Неля дёрнулась, и ковш брякнул об пол. И с этим грохотом, с криком сестры почудилось ему – пахнуло холодом от невидимых крыльев и кто-то, имеющий эти крылья, закаркал страшным взрыдом. Он испуганно заозирался и не сразу сообразил – рыдает Капа.

Неля замолчала и ушла в свою комнату.

Капа понемногу успокоилась, встала. Котька хотел проводить её, но Капа обернулась к нему:

– Вот, ты не хотел, чтоб невесткой тебе была, так и получилось, дурачо-ок. – Она ладошкой в грудь легонько оттолкнула Котьку в комнатку и быстро вышла.

Котька вернулся на кухню, потыкался из угла в угол, покрутил штырёк репродуктора – грянула весёлая полька. Он быстро придавил её штырьком, загнал польку назад в чёрную тарелку. В кухню тут же вошла Неля.

Она взяла узелок, пошла, но вернулась, поцеловала его в щёку:

– Будь умницей, не раскисай, жди отца. Жить-то надо? На-адо. А как? Только вот так!

Неля сжала кулачок, прижала к горлу, да так и вышла.

Одному в доме Котьке стало нехорошо. Вечерело, стёкла в окошке стали синими, чистыми, и только наклеенные крестами полоски бумаги перечеркнули эту синюю чистоту, будто отвергали её. Он вышел на крыльцо, опустился на ступеньки. Мимо проходили люди и первыми, с робкой почтительностью здоровались с ним. Посёлок быстро узнавал о похоронках.

Подходили соседки, стояли поодаль. Тихо переговаривались между собой и, ничего не спросив, расходились. Приковылял дед Мунгалов – древний дедун, совсем глухой. Опершись на посох, уставил на Котьку белесые, отмытые временем глаза, прошамкал:

– Таперича ково делать, внучек? Никаво. – Он отнял с набалдашника жёлтую, выморенную руку, поднёс ко лбу для креста, но только вяло шевельнул ею и опустил на посох. Откуда-то взялась Вика, села рядом с Котькой на ступеньку, поздоровалась:

– Вечер добрый, дедушка!

– Никаво, – ответил самому себе дед и на тряских руках запереступал к дому.

Вика ничего не спрашивала.

Они сидели плечом к плечу на виду у всего посёлка, и Вика держала его руку в своей, и это никого не смущало, наоборот – люди одобрительно поглядывали на них и уходили, унося в глазах улыбчивую, отрадную печаль.

Хромая, и оттого подныривая левым плечом, показался Дымокур.

– Осипа, значится, ещё нету. Ну-ну. – Он поднялся на крыльцо. – Чо сидите? Ночь уж скоро, а мы не емши. Айда, сварганим кого там. Вот и девушка нам поможет.

Вика без лишних слов прошла в дом, начала хозяйствовать.

– Где картошка? Достань, – распоряжалась она, двигая кастрюлями.

– Давай, доченька, будь ласкова, накорми, – поощрял Дымокур, распуская свой длинный кисет.

– Курить на улицу! – строго взглянула на него Вика.

Дымокур открыл рот, удивлённо посмотрел на Котьку, задвигал губами:

– Ну и ну-у! Крутая нам попалась хозяюшка. – Он помотал головой, спрятал кисет в карман и не уходил. Видно, очень хотелось выговориться Филиппу Семёновичу, что даже курево отложил на потом. – Вот я и говорю, Бондин – хищник. Ну, перевезли бочки, сдал я их под расписку, и всё бы честь честью. А тут спрашиваю его: «Куды, говорю, копчёнку дели, товарищ Бондин?» А он отвечает: «Вона лежит, ещё не распределяли». Глянул я – половины почти нету. «Врёшь, – говорю, – распределил уже, только не по тем адресам. Мы эту копчёнку вам сдавать не подряжались, её могло и не быть, это наша с Осипом инициатива, чтоб детишкам на радость». В обчем, пошел я и всё парторгу выложил. Побледнел Лександ Павлович, а культяшка в пустом рукаве дрыг, дрыг… На фронт, говорит, его, нечего с ним валандаться. И то верно – такой Еруслан-богатырь в тылу отсиживается, с бабами воюет.

Котька сходил в огород, что под окнами, набросал в подол рубашки огурцов, вырвал пучок лука. Дымокур поджидал его на крыльце, покуривал. Котька присел рядом.

– Отольются ему сиротские слёзы, – бормотал всё ещё не успокоившийся Дымокур.

Подошла Матрёна Скорова, узнать, не надо ли чего прибрать по хозяйству, сварить. Быстрым своим говорком поведала, что пришла с работы Катюша, узнала о беде, свалилась в обморок. Уж не знала, что и делать, фельдшера нет – увёз Устинью. Хорошо, Трясейкин заглянул, помог.

– Ох ты горе-горенское… Вот, Филипп, каки нонче женихи-то не надёжны. А я переживаю, я ж мать. – Матрёна сморщила лицо, собралась заплакать.

– Дак чо, Мотря? Мать, она завсегда… Запасный еродром. По стратегии.

Скориха внимательно всмотрелась в Дымокура, стараясь понять, принял ли он её, материнскую, сторону или нет, махнула рукой и ушла.

В темноте переулка раздались чёткие шаги, скоро подошёл парторг.

– Не помешаю?

– Не-е, садитесь! – Дымокур подвинулся, хотя места на ступеньках – хоть слева, хоть справа впятером садись – хватит.

Александр Павлович сел. Котька протянул ему огурец, он не отказался, сочно захрумкал.

– Вы с Осипом Ивановичем дело большое делаете. Люди вам спасибо говорят. Вы орденов высоких достойны. – Парторг пожал локоть Филиппа Семёновича. – Что фабрика работает, снабжает фронт огоньком – это и ваша заслуга. Рабочий класс вас не забудет.

– Спасибо, – тихо отозвался Дымокур. – А что тот сукин сын, завпищеблок этот самый?

– На фронт просится, заявление подал. – Парторг зажал коробок меж колен, чиркнул спичкой, бережно в горсти поднёс огонёк к папиросе. Втягивая и без того запавшие щёки, прикурил.

– Сам запросился?

Александр Павлович помахал спичкой, вычерчивая в темноте огненные зигзаги, погасил.

– Пусть едет, – ответил он. – Можно было бы на его место кого-нибудь из вас назначить, но вас нельзя разъединять. Вы на самой жизненной стратегической точке воюете. На его место поставим Потапова из распиловочного цеха. Фронтовик всё же. Справится?

– Должон, честнягой рос.

– Ну, я пошёл, а ты, Филипп Семёнович, завтра зайди ко мне, да Осипа Ивановича приведи. Разговор есть.

Парторг встал, положил руку на Котькино плечо, попрощался с Дымокуром за руку, растворился в темноте, и только чёткие шаги его ещё долго были слышны в улице.

Вика позвала ужинать, и Котька с Дымокуром пошли в избу. В кухне Вика увидела лук и огурцы, принялась озабоченно отчитывать:

– Нарвал всего, а сам сидит. Я бы давно салат приготовила. Теперь ждите.

Она накрошила лук, нарезала тонкими ломтиками огурцы, перемешала, перед каждым поставила на стол тарелочку, положила вилку.

– Вот так хорошо. – Она оглядела стол глазами заботливой хозяйки, села, повела рукой: – Приступайте.

Дымокур во все глаза смотрел на неё, поглаживал бороду, потом взял вилку и начал катать по тарелке картофелину, пытаясь наколоть её.

– Ты, хозяйка, куды с добром, только антилигентна шибко, – сказал он. А ничо-о! Приучай Котьку, а мне, старику, куда уж?

Говорили о том о сём, но только не о беде, влетевшей в дом Костроминых.

Отужинали. Мыкались по избе туда-сюда, не зная, чем занять себя. Стрелки на ходиках сошлись на двенадцати, отстригнули злосчастные сутки, начали новые, кто знает какие. Осип Иванович всё не возвращался. Дымокуру спешить было некуда, идти в свой пустой дом не хотелось.

– Буду ждать Оху, – решил он и вышел на крыльцо.

– Я тоже останусь, – сказала Вика. Она взяла стопку вымытых тарелок. – Открой шкафчик.

Котька распахнул застеклённую дверцу, помог Вике составить посуду на полку. Ему было не по себе оставаться в избе одному, где в притемнённых углах, казалось ему, притаилось что-то враждебное и только ждёт мига наброситься на него, одинокого. И Викины слова обрадовали его.

– А тётка?

– Я её предупредила.

Он взял Вику за руку, провёл в Нелькину комнату, показал, где ей ложиться спать, как закрыться изнутри. Она потрогала крючок, вздохнула.

– Зачем, я не боюсь. – Вика села на деревянный диванчик, застланный лоскутным чехлом, притянула и усадила рядом Котьку. – У вас фотография осталась, конечно?

Он понял, о ком она спрашивает, кивнул.

– Послушай, ты какую-нибудь тете Марине отдай, – попросила она. – Она ведь обязательно придёт.

– Чтоб увеличить?

– Да не-ет. – Вика покусала губу. – Она фотографии погибших собирает, наклеивает на бумагу. Длинное такое письмо готовит, чтобы все люди после войны его прочитали. «Это, говорит, святые воины-великомученики, их жизнь в школах будут преподавать». Первым, конечно, наш Володя наклеен, а дальше и других уже много. А чьей фотокарточки вдруг не окажется, тетя Марина дырку вырезает. Я спросила – зачем? «Надо, – отвечает мне и пальцем грозит. – Это потухший зрак их на нас, спасённых, смотрит». Зрак – это значит глаз.

Котька зябко повёл плечами, представив Викину тётку, худую, всю в чёрном, ползающей на коленях по полу с ножницами, как она выстригает в своём длинном письме зловещие дырки.

Вика вздохнула, тихонько прикачнулась русой головой к Котькиному плечу. Он напрягся, остановил глаза на стене, на невидимой точке, боясь шевельнуться.

– Спать хочу, – шепнула Вика. – Тут, на диване.

– Ложись, где хочешь, – тоже шепотом ответил он. – Я тебе подушку подложу.

Он придержал её голову, встал, схватил с кровати подушку, осторожно подсунул Вике под щеку и на цыпочках вышел из комнаты.

Дымокур стоял у карты, мерял что-то пальцами. Котька сел на лавку, прикрыл глаза. Слабость сразу, вдруг, навалилась на него, отняла силы, даже веки поднять было тяжело.

– Два пальца умещаются от Москвы до Ржева, – бормотал Дымокур. – Энто сколь же вёрст будет? До Сталинграда аж две ладони. А Михайловка… Где она? Нету…

Осип Иванович появился только к утру. Котька не спал, видел из своей боковушки, как он тихо вошел, присел рядом с Дымокуром, лежащим в коридорчике на сундуке.

– Ну чо? – Филипп Семёнович спустил на пол босые ноги, наставил на Осипа Ивановича всклокоченную бородку.

Осип Иванович вопросительно повёл глазами на дверь в комнату.

– Спит парень, – успокоил Дымокур. – Переживат шибко, хоть виду не показыват. Тут ещё деваха ночует, кашеварила нам, накормила. Там в кастрюльке картошка, поел бы, а?

Осип Иванович отмахнулся, прошел в кухню, напился воды. Прихрамывая, притащился в кальсонах Дымокур с кисетом. Они уселись друг против друга, закурили.

– Плохи дела, Филипп, – еле двигая губами, заговорил Осип Иванович. – Врачи ничего не обещают.

– Усох ты совсем, Оха, – покивал головой Дымокур. – А тебе держаться надо, эвон у тебя двое ещё. Их поднимать надо. Ты поешь, поспи. Завтра парторг приглашал зайти. Я так кумекаю – помощь хочет сделать. Приходил он сюда.

– Выходит, сегодня к нему. Утро ведь.

– Верно, язви его. – Дымокур подошёл к окошку, ладонью смахнул со стеклины отпоть. – Синё-то как, синё-о! Хороший будет день.

Дымокур потоптался у окошка, вернулся на место.

– Ты знаешь чо, Оха? – Он коснулся колена задумавшегося друга. – Ты рыбки врачам снеси, угости. Ещё пообещай. Слышал я – есть у них один медикамент, только очень уж дорогой, холера. Кого только им лечат, не знаю. Пецилин называется. Уж он-то, говорят, всякую хворь выводит. А рыбки найдём. Я свой пай отдаю.

– Спасибо тебе, Филипп. – Осип Иванович прерывисто вздохнул, зажмурился крепко, но и сквозь стиснутые веки выдавились мутные слезинки, сбежали по иссеченным морщинами впалым щекам, повисели на усах, померцали, сорвались и погасли в пегой бороде. – Это мне кара, Семёнович, за дурость мою молодую. Ведь когда второго-то Костей назвал, вроде бы от первого отказался, замену ему приготовил. Думаешь, могло это на судьбу его повлиять?

Дымокур выпрямился, уставился на Осипа Ивановича.

– В Корсаковке у Пантелея Мурзина так тоже два Васьки, а ничего, живы. И повоевали в Гражданскую, и состарились. Теперь тоже пни мохнатые, как и мы. Чего не быват? Ты не вини себя, не терзай. Иди, говорю, поспи.

Осип Иванович вроде не слышал слов Дымокура.

– Сижу я возле Устиньи, гляжу на неё и вижу – укор в её глазах. Сказать-то не может, рот у неё не шевелится, вся без движения, одни глаза говорят. – Осип Иванович снова зажмурился. – Поднять бы мне Устинью, в ноги бы бухнулся ей и валялся, пока не заговорит, не простит… Пойду я прилягу, а то совсем тела не чувствую, будто выпотрошили. Вроде бы я это и не я.

Он поднялся, стоял перед Филиппом Семёновичем почерневший от свалившегося горя, совсем сгорбившийся, мало похожий на прежнего Осипа Ивановича. Удодов тоже поднялся, обнял его, повёл из кухни в комнату, по пути щелкнул выключателем. В кухню вломилась темнота, но скоро её пробило синим светом утра, обозначило на белой стене квадрат карты, чёткие кружки больших городов, поменьше – областных центров, ещё поменьше – районных. Но синий свет утра не нашел, не выявил деревень, хуторов, малых горушек и речек, по которым напряжёнными полукружьями пролегли линии фронтов, как не нашел и не обозначил могил с известными и неизвестными солдатами. В этой пространственной пустоте затерялась где-то и Михайловка – последний рубеж танкиста лейтенанта Константина Костромина.

Тик-так, – мерно, с достоинством, отстукивали ходики. Скоро в окнах домов заполыхало от зари, потом косые лучи солнца мазнули по крышам, вызолотили голубей, подсекли торчком стоящие над трубами дымы, и они качнулись, закучерявились: потянул с реки утренний недолгий ветерок. Над фабричной котельной вспух белый шар пара, и, казалось, заголосил он, а не та медная штуковина, что зовётся гудком. Высокий, требовательный звук ударил в голубой купол неба, шарахнулся от него вниз и накрыл призывающим рёвом дома посёлка. Захлопали двери, калитки, в улицах, по утреннему гулких, бухал топот многих ног. Люди шли на фабрику. Шёл и Котька. В ряд долгих военных дней вставал новый. Он начался здесь и шагал в глубь России, оповещая о себе утренними гудками заводов и фабрик, – многотрудный день конца лета тысяча девятьсот сорок третьего года.

Здоровье Устиньи Егоровны не улучшалось. Есть она не могла, только глотала жидкое, и то с трудом. Врачи рекомендовали ей молоко. А где его взять? В посёлке только у двух хозяев были коровы, да и те даже в летнюю травостойную пору молока давали мало. Имели коровку и Мунгаловы, но у них детворы мал мала меньше, им самим не хватало. Старшенькая дочка Мунгалихи, Зинка, водила бурёнку на поводке, как собачонку, кормила травой у заборов, на картофельных межах, а от такого корма молочная река не побежит. Был выход – возить со спиртзавода барду и поить ею корову, но сама Мунгалиха не могла, еле ковыляла на больных ногах, старик тоже едва выползал на завалинку, а муж там, где все – на фронте. Вся надежда была на двенадцатилетнюю Зинку. Если приспособить двухколёсную таратайку, сверху примостить бочку, впрячь корову да помогать ей тянуть этот груз, можно было неплохо и подкормить корову. В помощь Зинке, вернее – главным возчиком, решено было нарядить Котьку.

Осип Иванович с этим предложением и сходил к Мунгалихе, договорился. В день наладил таратайку, умостил сверху двухсотлитровую бочку с крышкой, завёл в оглобли бурёнку, запряг честь честью. Прежде чем трогаться опробовать, закурил. Котька видел: ему, бравшему призы за джигитовки, горько хомутать корову. Дымокур щурил глаза от дыма, перебрасывал цигарку из одного угла рта в другой, мял лицо в горестной улыбке.

– Будет возить, – заключил он. – Только подковать.

– Как это подковать? У неё копытце раздвоенное, – возразил Осип Иванович. – Она идёт, а они растопорщиваются, чтоб сцепление с землёй было.

– Цапление! – Дымокур хмыкнул. – Кем она там цапляет? Шипы надо!

– Говорю – копыто раздвоённое! – Осип Иванович показал на пальцах. – А подкова их сожмёт. Да она и не пойдёт, сжамжись-то! Это ж природа у них такая. Попробуй подкуй! Посмотрю, как ты на ней поскачешь, казак, ёс кандос!

– Дак подкову-то надо специальную! – стоял на своём Дымокур. – Раздвижную придумать!

Осип Иванович сердито сплюнул, ткнул повод Котьке:

– Давай объезжай! Пойдёт и так.

Мунгалиха со страхом слушала их разговор.

– Ну, язви вас совсем! – наконец обрела она дар речи. – Ты чо придумываешь, чёрт плешивый? Корова в подковах – это где видано? Срамота-а!

То, что Котька будет возить барду на корове, смущало его, и жалко было бурёнку. Бочка огромная, ещё надорвётся и совсем не станет давать молока. С Мунгалихой порешили так – за каждую ездку по литру.

С этого дня декалитры, очереди за талонами на барду, горы золотистой мякины, медленно уползающая назад дорога, протестующий от насилия мык коровы стали сниться Котьке. Постепенно, сначала полбочки, потом треть, наполнял он парной бардой под брезентовым отвесно висящим рукавом, сверху засыпал мякиной, плотно накрывал крышкой и под злые, нетерпеливые крики: «Отъезжай! Что вошкаешься, раззява!» – по колено в луже, кисло пахнущей хлебом, тянул прочь бурёнку, освобождая место следующей повозке или машине. Уже на сухом месте он впрягался в лямку, приделанную к оглобле таратайки, и, надрывая жилы, помогал корове выбраться в горушку на ровную дорогу. Сзади, упираясь тонкими руками в бочку, толкала, вихляя худеньким телом, чёрная, как уголёк, Мунгалова Зинка.

Оставалась неделя до занятий в школе. Дни стояли погожие, ботва на картофельных полях начала жухнуть, густую листву деревьев редкими проплешинами тронула желть. В один из таких дней Котька с Зинкой подъехали к спиртзаводу, встали в хвост длинной очереди. Рассудительная Зинка подёргала носиком и сказала свою обычную фразу:

– Хлеб здря переводят.

Зинка не представляла, зачем, когда хлеб выдают строго по карточкам, его надо переделывать на что-то другое. И напрасно Котька втолковывал ей, что спирт нужен фронту для медицинских целей, лечить раненых, давать в окопах солдатам, чтоб не мёрзли, Зинка тоскливо гнула своё:

– Лучше бы хлеба больше давали.

Он передал ей повод от коровы, сам пошёл в голову очереди. Здесь, у брезентового рукава, сутолока, шум. Человек, отпускающий барду, восседал вверху на площадке, крутил ручку крана. Коричневая и густая струя хлестала из брезентового рукава в бочки, бидоны, цистерны. Колёса телег в огромной луже под рукавом вязли под самые ступицы, из-под лошадиных копыт летели брызги, рычали надсадным рёвом полуторки и ЗИСы.

Когда отъехала наполненная бочка, а следующая ещё только пристраивалась под налив, к брезентовому рукаву потянулся мятый котелок. Его протягивал седой старик в длинной солдатской шинели, в обрезных сапогах-опорках.

«Деда Гоша!» – узнал Котька и пошёл за ним. Старик бережно, двумя руками, нёс перед собой котелок. Полы старой, в жжёных подпалинах шинели намокли в луже, тяжело колыхались, хлопая по коротким голяшкам.

Старик спустился к берегу, сел на уступчик и строго, поверх котелка глядя на реку, стал пить. Сердце у Котьки сжало. Не потому что деда Гоша пил барду, нет, её многие пили, он сам пробовал: немножко горчит, а так ничего, хлебная сыть в ней – вот что главное. Сердце сжало по другой причине: не добрался деда Гоша до родного погоста.

Котька подошёл к нему, молча сел рядом. Дед покосился на него из-под седой навеси бровей, узнал, но никак не выказал радости.

– А-а, внучек, – равнодушно проговорил он и выплеснул остаток барды. Земля быстро впитала жидкость, и сверху остался оплесок гущи.

– Здоров? А я прихворнул было, а опосля всё ничего стало, только чирья на пояснице. Просквозило, видать. Тут я лечусь. Барда, она от чирьев пользительная. Смерть им от неё.

– Где твоя серьга, дедушка?

– А нет её, серьги-то. На хлебушко поменял. – Дед закашлялся, достал комок грязного платка, утёр глаза. – Обманула малайка-то, живой я. Да-а. Я тут, внучек, к эшелону пристроился. Как сформируют его и – ту-ту! Песню мою помнишь?

– Помню, дедушка.

– То-то. Дома-то как?

Котька хотел было рассказать о гибели Кости-большого, о болезни матери, но не стал. Дед весь в себе, не тронет его чужая смерть – своя на подходе.

– Как у всех, – ответил на вопрос деда Гоши. – Пойду я. Очередь бы не прозевать.

– Иди, внучек, иди. – Дед запахнулся полами шинели, поджал под грудью руки.

Котька кивнул ему и пошёл вверх. Зинка уже наполнила бочку, отъехала в сторонку, поджидала его.

– Куда пропал? Хорошо, дяденьки помогли, – встретила она упрёками.

Дома Котьку ожидал отец, и они поехали в город, в больницу. В палате Устинья Егоровна встретила их напряжёнными глазами, будто сказала: «Всё, умираю». Котька с ужасом глядел в её глаза, понимал – они силятся что-то сказать. И он понял их просьбу. Умом ли, сердцем, а понял. Склонился над матерью, подставил лоб. И свершилось невозможное: лишённая всяческого движения, Устинья Егоровна приподняла голову, коснулась холодными губами его лба, как благословила, уронила голову на подушку и закрыла глаза.

Ночь провели они на скамейке у больницы. Утром, войдя в палату, отец медленно опустился на соседнюю койку, зарыдал в ладони. Котька вцепился в спинку железной кровати, стараясь прогнать от глаз тёмные круги, но они всё наплывали и наплывали, в ушах стало глухо, в них вязли какие-то выкрики, потом пол ушёл из-под ног, и наступила темнота…

Когда он очнулся, матери в палате не было.

Вальховскую поместили в психиатрическую лечебницу, и Вика стала часто приходить к Костроминым. Совсем редко в доме появлялась Неля: они с Катей закончили курсы медсестёр и работали в военном госпитале.

Отец приезжал раз в неделю, когда сдавал рыбу. Вставал чуть свет и уезжал на озеро. Там стоял балаган, рядом склад под бочки с рыбой. Перед отъездом, вечером, сказал Котьке, чтоб тот был посерьёзнее, как-никак единственный остаётся мужик в доме. Против того, что Вика, в общем-то, перекочевала жить в их дом, Осип Иванович не возражал – куда девчонке податься – однако внимательно вгляделся в Котькины глаза, пригрозил: «Только обидь сироту!»

Теперь Котька сидел за столом полным хозяином, ел поджаренную Викой картошку, а она примостилась напротив, подпёрла щеку кулачком и смотрела на него совсем как раньше Устинья Егоровна.

Он доел картошку, хотел сказать, что очень было вкусно, похвалить, как всегда, но какой же хозяин, единственный мужик в доме, как сказал отец, хвалит за еду, которая его, им добытая? Нет таких. Глава дома или молчит, или куражится. Попробовать?

– Чаю! – Он пристукнул кружкой по столешнице.

Вика, будто поняла его игру, схватила кружку, метнулась к плите. Мелькнул белый заварник, из носика ударила душистая земляничная струя. Всё быстро, мигом. «Чай готов, извольте кушать!» Ну хоть бы возмутилась тону, заворчала, принялась бы воспитывать, а он бы с удовольствием прикрикнул на неё, как на жену, да ещё бы кулаком по столу постучал. Так нет же! Бросилась наливать, аж косички затрепыхались.

– Чо такой кипяток?

– Дай разбавлю! – снова припорхнула к нему Вика. – В кастрюльке отварная вода есть.

Он понял, что проиграл, захохотал, расплескав чай на рубаху. Вика засмеялась, взбила ему чёлку дыбом.

– А посуду будешь мыть ты! У меня уроки.

И ушла, гордо выпрямив спину, сверкая икрами загорелых ног. Косички, будто две золотые ручонки, махали Котьке платочками-бантиками.

После похорон Устиньи Егоровны Котька больше в школу не пошёл. Сдал экзамены в речное училище на отделение судовых механиков, без места в общежитии, так как был местным. Уходил на занятия утром, приходил к четырём часам.

Как-то зимой пришла Капа, спросила с надеждой:

– Костя письма не написал?

– Ка-апа… Ты чо? – испуганно шепнул Котька и покосился на ковшик с водой.

– Сон я видела. Будто похоронка-то ошибочная. – Капа сама взяла ковшик и напилась. – Вот тебе и вещие сны… Когда не надо, ошибки меня обегают. А то написал бы.

Хоть и не шибко веселили сводки Совинформбюро, а мнение поселковых было непоколебимо – немцам Сталинграда не взять. Не тот кусок, в горло не влезет. Котька слушал где-нибудь в очереди их тихий, убеждённый разговор, перебирал фамилии говоривших, и оказывалось – тут у каждого был кто-нибудь да погибший на фронте. У некоторых по двое. Только один счастливчик дымил со всеми горькой махрой – старик Потапов. Трое хоть калеками, а вернулись. А родителю – хоть какой, да вернись. Но Котька не хотел выделять или отделять старика Потапова от кружка пострадавших.

Свезли картошку, ссыпали в подпол. Вечером в клубе было фабричное собрание, чествовали победителей в соцсоревновании, награждали почётными грамотами, кое-кого, в том числе и Осипа Ивановича Костромина с Филиппом Семёновичем Удодовым, подарками.

На другой день перед отъездом стариков на озёра вчетвером сходили к Чигиринке, выкопали пять маленьких берёзок, перетащили их в парк, посаженный в честь победы под Москвой. На высоком берегу Амура, на бывшем пустыре, незаметно поднялся и зашумел молоденький лесок – ведь каждую весну всякий стал подсаживать к нему своё дерево в память о близких. Скоро границы молодого парка расширились. Потому и принесли сюда пять саженцев Осип Иванович с Дымокуром и Вика с Котькой.

Старики копали ямки, садили деревца, а Вика с Котькой носили воду, поливали.

– Растите, шумите, – сказал Осип Иванович. – Век ваш долгий, всякого насмотритесь, будет что людям порассказать.

Уехали рыбаки-кормильцы. Совсем тихо стало в избе. Иногда после занятий Котька ездил с Зинкой к спиртзаводу за бардой, но редко. Хватало забот по дому. Привезли машину брёвен, надо было их распилить, расколоть на дрова, сложить в сараюшку. Вот и ширкали с Викой пилой, отделяя ровные чурбаки для «голландки» и всякие разные для печки. Топка у неё безразмерная.

Катюша последнее время не бывала у Костроминых, но в посёлок наведывалась часто. Трясейкин жил у Скоровых и там часто скандалили.

Однажды после очередного скандала Котька сел и написал Сергею всю правду о Катюше, о Трясейкине, для большего правдоподобия напридумывал всякой всячины и стал ждать ответа. Письмо пришло в октябре. Брат не благодарил его за сообщение, как рассчитывал Котька. В письме было несколько строк: «Если будешь никудышно учиться и делать в каждом слове ошибку, приеду – и разделаюсь. Всё. Сергей. Лётчик-истребитель, капитан, орденоносец».

«Больше о Кате ни строчки, – твёрдо решил Котька. – Точно прибьёт, раз истребитель».

Печаль пришла нежданно. Почтальон принёс извещение на Сергея: «Пропал без вести».

– Пропал без вести – это еще не погиб, есть ещё надежда, уж я-то знаю, – сказал, будто приказал не отчаиваться, Гавриил Викентьевич. Котьке захлестнуло горло.

– Никому об этом, – еле выговорил он.

Котька решил так: никакого извещения не было. Он и отцу не покажет, когда он с рыбалки вернётся. А вернётся скоро. Забереги по утрам на реке посверкивают, морозец по ночам начал приударять. Ни Неле не покажет извещения, может, Вике, нет, и Вике на покажет, девчонка всё ж…

Приехал отец, наскоро поплескался под умывальником и сел к столу. Вика крикнула Котьку, и он тоже помыл руки, подсел к миске борща. Ужинали втроём, за окнами уже была ночь. Репродуктор теперь не глушили, и он нашёптывал весь день. Передали вечернюю сводку Совинформбюро. Наши войска ведут оборонительные бои. В районе Сталинграда враг остановлен. На предприятиях страны создаются ударные фронтовые бригады. Лётчики Н-ской части полковника Веселова за прошедшие сутки сбили девять самолётов противника.

– Что так долго писем нет? – глядя в тарелку, произнёс Осип Иванович. – Я и командиру части написал. Молчат.

– Почта теперь плохо ходит, – постарался выдавить из себя Котька, а сам подумал, что отец скоро всё узнает. Почтальон, может, и не проговорится. А вернее всего, из части напишут, подтвердят – пропал без вести капитан Сергей Костромин.

Чтобы отвлечь отца от дум о Сергее, Котька начал разговор, который, он знал, расшевелит отца, уведёт в сторону от горьких предчувствий.

– В сопках-то, поди, снег хороший лежит, – начал он. – Самое время коз стрелять.

– Эх, и надоела мне стрельба эта всякая! – грубо оборвал отец неуклюжий переход от одного к другому. Он встал, накинул телогрейку, нахлобучил шапку Филиппа Семёновича, но почувствовал – не своя, снял, положил на полку. – Я к Скоровым, – буркнул он и хлопнул дверью.

– Вечер добрый, – поздоровался он с сидящими за столом Матрёной, Катюшей и Трясейкиным. Они играли в подкидного.

Изумлённые, они молчали. Осип Иванович снял шапку, присел на некрашеную табуретку.

– Чайку не выпьешь, сусед? – отгрудив от себя сданные карты, с вызовом спросила Матрёна. И по тону, и по виду её было ясно, что она станет защищать устроенный ею лад до смерти.

Осип Иванович отказался от чая. Он смотрел на Катю, вопрошая глазами: «Написал, нет ли?» Катя покачала головой, поднялась и ушла на другую половину дома. Илька метал сердитые взгляды с Матрёны на Осипа Ивановича, будто спрашивал: «Чего он припёрся, старый хрыч?»

– Ты давненько не бывал у нас, сусед, – пропела Матрёна.

– Я о сыне чего узнать пришёл, – нахмурился Осип Иванович. – Письма, случаем, не было?

– Случаем не было. – Матрёна вздохнула, поджала губы. – Жисть нонче какая? Есть – и нет её. Так чего ждать девкам?

– Хватит, мама! – ворвалась Катюша. – А вам, Осип Иванович, если придёт письмо, я сама принесу.

– Уж прискочит, принесёт, – закивала Матрёна. Она вытерла рот, поддёрнула концы чёрного платочка.

Осип Иванович вышел из дома, и сразу до его слуха донеслись истошные выкрики Матрёны, визг Катюши и примирительный бормоток Иллариона. Он сошел с крыльца, пошел к своему. Когда свернул за угол, почудилось ему, что прошмыгнула у него в ногах какая-то тень и чудно проскрипела. Осип Иванович стоял, приглядывался – что такое? «Звук подаёт – ни на что не похожий» – вспомнились слова Дымокура.

– Верещуха! – неуверенно, но с тайной надеждой на добрые вести признал её существование Осип Иванович и, уже взбодрённый нечаянной встречей с как там её – кто знает, появился в доме.

Есть, бывают на свете совпадения. Какая-то сила неведомая сводит разные концы событий и связывает в один узел – плохой или хороший. Только отец в дом – следом на порог почтальон и трясёт фронтовым треугольником.

Осип Иванович схватил его, поднёс к плохо видящим глазам, в отчаянии сделал круг по кухне. Подбежали и Котька с Викой. Глазастая Вика сумела прочесть адрес отправителя, хотя отец всё кружил, растерянно приговаривая: «Не вижу!..»

– От Серёжи! – крикнула Вика.

Осип Иванович перестал кружиться, засеменил в комнату за очками. На ходу пристраивая их на нос, он вернулся на кухню, встал посередине.

– Его почерк! – Он помолодевшими глазами посмотрел на ребят.

Стал аккуратно разворачивать треугольник, потом, вспомнив про почтальона, схватил табуретку, усадил.

– Это из вечерней почты. Её ещё не разбирали. А я, как нарочно, глянул – Костроминым, ну и прихватил. Знаю – заждались.

Гавриил Викентьевич хитро подмигнул Котьке, дескать, видишь, как всё обошлось, и, притянув Котьку за локоть, шепнул:

– Вот сегодня я настоящий Гавриил! – Котьке было недосуг разбираться, почему почтальон сегодня настоящий Гавриил, а вчера что ж? – отец уже читал письмо вслух.

Сергей сообщал, как во время одного полёта пришлось выброситься с парашютом над вражеской территорией. Почти месяц выходил к своим. Вышел без единой царапины. Только жалеет свой истребитель, хорошая была машина, привык к ней. Теперь летает на новой. Сообщил, что написал и Катюше письмо, да и всей родне настрочил с радости. Просил не беспокоиться о нём, у него всё в порядке. Немцев бьют всё сильнее, и они, как им и полагается, начинают выдыхаться. В конце приписал, что в части его ждало несколько их писем и в одном о смерти матери сообщалось. Он не находит слов выразить свою боль, обещает еще сильнее бить фашистов за Костю-большого и за маму, мстить им на ихней уже земле.

Осип Иванович не отпустил почтальона, слазал в подпол, достал бутылочку водки, оставшуюся от скромных поминок Устиньи Егоровны.

После первой же рюмочки захмелевший Гавриил Викентьевич разговорился:

– Я, видите ли, некоторым образом, я человек непьющий. Алкоголь, знаете ли, вяжет пальцы, а я ведь на флейте играл. – Он поднёс руки ко рту, заплясал длинными пальцами по воображаемым клапанам. – Первая флейта! Всегда по правую руку от маэстро!.. Нет-нет, благодарю, я больше не пью.

Осип Иванович не стал настаивать, сам же пригубил ещё, расслабился, одну руку забросил на спинку стула, улыбался, отдыхал душой.

– Но мне больше не играть в образцовом оркестре, – печально продолжал почтальон. – Когда горел под бомбами наш эшелон, я вытаскивал из вагона детей. Уж за что там схватился в дыму и пламени, не помню, но смотрите. – Он показал ладонь правой руки. Ожог был страшный, стянуло сухожилия и пальцы поджались. – Да-а, конечно, если бы в больницу сразу же да массажи, ванны, то… А теперь что?

Он помолчал, доверительно коснулся плеча Осипа Ивановича.

– Я вам открою свой секрет, прошу простить. – Гавриил Викентьевич прикрыл глаза, собрался с духом. – Я женюсь! Некоторым образом – вступаю в семейную связь с женщиной, работницей почты, тоже эвакуированной. И уезжаю на родину, в Киев.

– Помогай вам Бог! – прочувствованно произнёс Осип Иванович.

Всем было хорошо в этот вечер. Когда ещё было так хорошо – никто уж не помнил. Была середина ночи. Осип Иванович пошёл проводить почтальона до его квартиры. Когда вернулся к своему дому, то у крыльца, где особенно густо залегла темнота, показалось ему, что кто-то снова проскочил под ногами, на этот раз явственно мяукнув. Он нагнулся, пошарил рукой.

– Киска! Или кто ты? – протянул Осип Иванович.

Котёнок замурлыкал, притёрся боком к валенку, поставил хвостик торчком, головой скользнул по руке. Осип Иванович поднял его, прижал к груди.

– Знать, такая твоя судьба, – гладя его по худенькой спинке, проговорил он. – Кто ты, Верещуха, нет ли, а живая душа, вот что главное…

Он вошёл в избу, опустил котёнка на пол. Вика сразу подскочила к нему, присела, затараторила:

– Это наш будет, правда? Он такой маленький. А как его звать?

– Это Вереща, – серьёзно объяснил Осип Иванович и погрозил пальцем захохотавшему Котьке.

Накануне нового, сорок четвёртого, года Викину тётку выписали из лечебницы. По поручению парторга Александра Павловича привёз её из города на полуторке завклубом Трясейкин. Высадил у подъезда, сам побежал наверх, постучал в дверь. Увидев Котьку, он картинно раскланялся и, подавая ему сумки, язвительно произнёс:

– Кажется, ваш роман (он сделал ударение на первом слоге) в духе «Барышня и хулиган» приказал долго жить? Встречайте учительницу.

Он наклонился, когда ставил сумки у Котькиных ног, и Котька подумал: до чего же удобно дать ему в сейчас в лоб, насладиться зрелищем, когда Илька будет пересчитывать ступени лестницы. Котька упёрся руками в дверные косяки, занёс было ногу для удара, но Марина Петровна уже поднималась по лестнице.

– А-а, мальчик. – Она прошла мимо Котьки и, обращаясь к Вике, сказала: – Мальчик подрос.

Уже в комнате, помогая тётке снять пальто, Вика показала рукой в сторону Котьки:

– Это Костя Костромин.

– Да-а-а, – неопределённо протянула хозяйка и принялась пристально рассматривать комнату, как незнакомую. Обошла вокруг стола, оглядела оранжевый абажур, висевший над ним, затем взяла скамеечку и села к печке. Открыла дверцу, долго смотрела на огонь, положив руки на колени. Вика с Котькой, не шевелясь, сидели на чёрном дерматиновом диване с круглыми жёсткими валиками, когда услышали её спокойный голос:

– Его здесь уже нет.

– Кого? – Котька очень тихо, как ему показалось, спросил Вику, но Марина Петровна размеренно, чётко выговаривая слова, как привыкла на уроке, ответила:

– Моего мальчика, моего Володи, уже здесь нет. Он убит на фронте. – Она закрыла печную дверцу, тяжело поднялась, прошла к шкафу, достала свой поминальный свиток, развернула его. – Мой сыночек погиб. Как все…

Вика, словно выдохнув свой страх, обмякла на диване. Котька положил руку на её плечо, посидел ещё немного, потом, кивнув глазами на тётку – видишь, с ней всё в порядке – ушёл, осторожно закрыв за собой дверь.

Теперь Вика стала реже бывать у Костроминых. Чаще приходил Котька, помогал чем мог: колол дрова, таскал воду, приносил картошку и, если случалось, кусочек мясца или рыбки от главных добытчиков – Осипа Ивановича и Филиппа Семёновича. Дымокур теперь жил дома: объявился Ванька, с золотой фиксой во рту и с наколками каких-то русалок и морских чудищ на плечах.

Весна в тот год пришла рано. Амур как-то неожиданно взнялся, быстро отшумел шугой и отторосил. Начальство торопило с подготовкой судов к навигации – шутка ли, почти на месяц раньше сроков вскрылась река. На сборы и подготовку к первому рейсу на настоящем большом пароходе оставалось совсем мало времени. Котька приходил домой поздно, пропахший горелым маслом и мазутом, с руками, как, смеясь, говорила Вика, навечно негритянскими.

Однажды, тихим апрельским вечером, подходя к дому, Костя увидел Вику. Она сидела на крыльце, по-старушечьи подперев голову рукой, в другой держала конверт. Котька подбежал, присел рядом и в нетерпении и страхе крикнул:

– Да что в нём?

– Отец нашёлся, прочти. – Вика протянула ему конверт.

– Ну так и радуйся, а то напугала прямо.

Вика почти зло посмотрела на Котьку:

– А я и радуюсь! Мы скоро уедем в Ленинград!

После снятия ленинградской блокады Котька думал о её отъезде, но это будет где-то там, потом… Сейчас он смотрел на Вику, ясно понимая, что она уходит от него навсегда, в другую, недоступную для него, жизнь, с дворцами, каналами, музеями, о которых она так восторженно рассказывала. И Котька заплакал, заплакал горько, навзрыд, не таясь и не стесняясь…

– Не плачь, – успокаивала Вика. – В Ленинграде много речных, морских и всяких училищ. Поедем вместе, не плачь.

Он кивал головой, размазывал ладонью по лицу чёрные слёзы. Успокоившись, сказал как о чём-то очевидном:

– Забудешь ты нас со своими мостами, фонтанами-шутихами…

– Да нет там уже никаких шутих! – вскричала она и совсем тихо добавила. – Да и самого Петергофа, говорят, тоже нет.

– Ну так оставайся! – в отчаянии крикнул Котька, хотя понимал, что это невозможно, да и не нужно.

Без Вики началась совсем иная полоса в Котькиной жизни, и всё, что было в ней до её отъезда, всё, что ему хотелось заново пережить, каждая мелочь, связанная с Викой, ещё долго-долго в воспоминании являлась ему ярче, полнее и необыкновеннее.

В первых числах мая Ваню Удодова, Васю Чифунова и еще нескольких парней из посёлка вызвали в военкомат и объявили об отправке в военное училище. Эшелон уходил через два дня, но призывников сбили в одну команду и до отправки держали в городском клубе. Общаться с родными было строго запрещено. Родные прибоем шумели под окнами, ребята рвались к ним, но дежурные из солдат были неумолимы – нельзя, приказ.

Ранним солнечным утром призывников построили во дворе клуба и колонной – четверо в ряд – повели к сортировочной. Народ окружил колонну и так сопровождал до эшелона. Здесь ребят распустили – попрощаться с родными – и ровно через час сигналом собрали по командам, рассадили в теплушки. Новый эшелон лихих дальневосточников покатил на запад, и никто не знал, достанется ли им добивать попятившихся оккупантов либо, как уверял начальник эшелона, охранять уже мирное небо Отчизны.

…Филипп Семёнович идёт рядом с набирающей ход теплушкой, что-то кричит Ваньке, машет шапкой… Поезд набирает ход и вылетает к реке. И вот уже поблескивающий паровозик, как игла, прошил ажурные фермы моста, протащил сквозь них красную нитку состава и пропал из виду. Дым долго клубился, путаясь в стальных тенётах, наконец выпрастался из них и приник к воде, расслаиваясь на тонкие пряди. Амур слюдисто блестит, вскипает водоворотами, мнёт отражённую в ней белую накипь облаков и проворно бежит к вечной судьбине своей – океану.

Котька не провожал друзей, да и не мог. Постигая ремесло судового машиниста, он теперь проходил практику на двухпалубном грузопассажирском красавце пароходе «Профинтерн»…

Останцы

Повесть

Глава 1

В сорок третьем, вернувшись из госпиталя в родную Молчановку, Степан Усков встретил свою избу заколоченной: мать умерла ещё в первую военную зиму, сестёр и братьев Бог не дал, а отца Степан едва помнил.

Ни ворот, ни городьбы вокруг почерневшего дома, окна ставнями захлопнуты, из завалинок крапива вымахала – лесом стоит.

Первым делом окна открыл, свет в вымершее нутро пустил, чтобы предупредить – жилец явился, хозяин. Потом уж ржавый замок отомкнул ключом, соседями прибережённым, толкнул разбухшую дверь и переступил порожек. Низенькой показалась изба, что снилась три года, и вроде сжалась, поменьше стала. Побродил по ней, покурил подле русской печи. Осела она, из пода вверх по кладке дымные зализы. Видно, мать совсем расхворалась в голодную зиму, не подбеливала. Глянул, где раньше ходики висели, – на месте. Только цепочка вымоталась и гирька с гайкой-довеском боком на полу лежит. Половицы от сырости плесенью подёрнуло, а из щелей мыши весь мусор повыгребли, крошки, зёрнышки выискивали: похрумкать, хозяев помянуть. Сор ровненькими бугорками лежит вдоль щелей.

Вышел из избы, пошёл вверх по распадку на кладбище, родню навестить. Небольшая плоскотина сплошь утыкана крестами и тумбочками. Тихо тут, как нигде, горихвостки, пеночки тенькают, венки жестяными листьями позванивают.

Постоял над могилой матери, раструсил по верху холмика горсть земли, спугнул хоровод синих бабочек-толкунцов, и пошел по рядам, кланяясь родне. Холмики почти с землёй сровняло. И отцовский крест на земле распластан: перекладины ещё добрые, а комель подгнил, жёлтым трухлявится, и чёрные мурашки по нему снуют, под жильё приспособили.

Положил крест на могилку, постоял в тишине.

Весть, что вернулся с фронта Степан, мигом облетела небольшую Молчановку. Когда он подошёл к избе, его уже ждали, всё больше женщины – молодые и старые, да несколько дедов. Взяли в круг – рассказывай. А что рассказывать? Воевал всего месяц. А по госпиталям провалялся два с половиной года. Но всё равно поговорили, нашлось о чём, и разошлись деревенские. Остался только отец Михайлы Климкова, дружка Степанова. Ему еще из госпиталя, едва придя в себя, написал Степан о смерти Мишки. Но письмо письмом, а сейчас старик ждал живых слов. Сидел, дымил махрой, глядел на реку глазами такой синевы, будто за долгий рыбачий век натянули они ангарского цвета. Глаза молодые, а сам постарел и поседел до ворсиночки: лицо вкривь и вкось посекло морщинами, словно на неводе выспался, да так и оставило висеть мешочками. Давно замечено – быстро старятся лица байкальских рыбаков. От ветра ли жгучего, от дробин ли водяных, шквальных, может, от щуренья на кипень водную, солнцем слепящую, но к пятидесяти годам – лица старческие, хотя телом мужики на зависть ядрёные.

Рассказал ему Степан, как они с Михайлой встретили войну на самой границе, как отступали и дрались вплоть до последнего их фронтового дня. Старик слушал спокойно, только головой кивал. Понимал Степан – дед давно оплакал сына, всё внутри у него переболело, закаменело.

– За Михайлу, что похоронил его, – спасибо. – Старик склонил голову. – Уж как там, а всё землёй присыпан, не брошенный остался… Умань-то эта где, далеко, однако?

– На поезде ехать – дней десять, а сколько вёрст выйдет, не знаю. Много.

– Ну да чё ж, помру – вместе окажемся. Там вёрст нету. – Старик поднялся с крылечка, ткнул посошком в крапиву. – Ишь, волчье семя! Чуть долой человек со двора, она тут как тут. Перво-наперво завалинки откопай, нижние венцы осуши ладом. Так-то изба добрая, – постучал по звонким брёвнам. – Сто лет простоит.

И пошёл со двора к своему рядом стоящему дому, подпирая согнутую фигуру отполированным до блеска берёзовым посошком.

Устроился Степан в колхозную рыболовецкую артель, да ненадолго хватило его. Только сядет в стружок, тут же с ним и контузия, хворь его, примостится. Выгребет на шиверу, заякорится перед ямой, где хариус жирует всё хорошо: поплыл, закачал чёрным сторожком пробковый наплав, смотри, жди нырка, подсекай не зевай! А тут стружок вроде бы встречь реки побежит, горы перекосятся и темень в глаза хлынет. Вцепится руками в борта, нагнёт голову – полегчало. Выпрямит спину – опять всё ходуном. Плюнет, вымотает леску, с якоря снимется и быстро-быстро шлёпает вёслами к берегу. Сядет на откосе и смотрит, как другие удилищами машут, подхватывают сачками чёрноспинных марсовиков. Такая горечь сердце обложит, никаким куревом не отшибёшь. До войны, бывало, за одно утро лазоревое по пятьдесят килограммов хариуса надёргивал да в вечерний клёв десяток-другой в садок подкидывал. И деды и отцы рыбкой кормились, одевались, детей на ноги ставили. От неё же, от рыбки, на чёрный день откладывали, век так было. Да и теперь не одна Молчановка Ангарой кормится, только ему – отказ.

Перевели Степана в приёмщики рыбы. Тут, на берегу, в домишке за весами чуял себя здоровым, а душа никак не хотела покоя. Глаза так и воротило к своему стружку, что лежал кверху днищем, подальше от воды оттащенный. Долго крепился, не продавал, хотя цену за стружок давали хорошую. Да и было за что: из тоненьких кедровых досок выведен был он знатным умельцем, что на всю Ангару славился. Мастер давно помер, а стружки его живы, до сих пор нарасхват. Не продавал потому – надеялся, отступит хворь. Пробовал выезжать, становился на якорь, но понял – не рыбачить ему больше. Уступил стружок…

Время шло. Степан принимал рыбу, сдавал её в колхоз, дома хозяйствовал, как получалось. Сердобольные бабы не раз подступали – женись, кого хошь сосватаем, только пальцем ткни. Отшучивался Степан, отнекивался, мол, не к спеху, молодой, ещё успеется, а главную причину отказа таил. А причина эта стала тревожить его всё чаще. Особенно по ночам обходилась с ним непутёво. Степан вскакивал с кровати от внезапного удушья, с криком бился о бревенчатую стену, а потом, стоя в темноте, приходил в себя молчком и долго. Когда от глаз откатывались огненно-лохматые колёса и налаживалось дыхание, Степан утирал с лица липкий пот, валился на кровать, но уже не засыпал. Лежал, пялил глаза в светлеющий от зари потолок, измочаленный, с гудящей, как от похмелья, головой.

Но как ни таил долго свою хворь, а она нашла лазейку, выскользнула из-под его догляда и поползла от двора ко двору, обрастая несусветными подробностями, а скоро и название заимела – порча. Так и стали считать Степана – порченым.

Заканчивалась война, и в Молчановку, редко в какой дом, но стали возвращаться фронтовики. Пошли, всё набирая силу, полузабытые гулянки с песнями да всенощными плясками. Степан на гулянках совсем расклеивался: дико вякала гармошка, каблуки плясунов, казалось, дробили ему темя, лица расплывались, потом скатывались в один ком, и он вертелся перед глазами, брызгая ошметьями огня.

Степан наскоро прощался с хозяевами, уходил под насмешки и пьяные выкрики. Домой почти бежал, боясь, что завалит хворь на улице, заблажит в беспамятстве на всю деревню, люди сбегутся – стыд.

Молчановские старухи тайком от него самого пробовали ладить Степана: что-то шептали над сонным, водили над теменем сковородой, лили на него горячий воск, брызгали водой, слитой с иконы Николы Чудотворца. Колдовским своим бормотанием отпугивали от Степана и без того больной, зыбкий сон. Он страшно скрипел зубами, шикал на старух, и они выкатывались из избы, отмахиваясь перстами, как от нечистой силы.

Но болезнь брала своё, и Степан решил больше не откладывать, съездить в город, показаться врачам. Собрав нужные справки, кое-какие деньжонки, по привычке котелок с ложкой прихватил да десяток копчёных хариусов и утром пошел из Молчановки, горбясь под лёгкой котомкой.

Было рано и сонно, даже собаки не провожали ленивым лаем. Единственной улочкой, как лотком, отгороженной заплотами, спустился к Ангаре, привычно отметил взглядом поблекшие огоньки бакенов. Под тем берегом разглядел черновину лодки. Она медленно приблизилась к огоньку, и тот погас. Бакенщик, одноногий Трофим, тушил лампы.

У сторожки бакенщика Степан пучком травы обмахнул мокрую от росы ступеньку, присел. Не снимая котомки, закурил. Жамкая твёрдыми губами самокрутку, глядел на реку, бежевую от ранней зари, ждал перевоза. Разминая крылья, над Шаман-камнем безмолвными тенями сновали чайки, промелькнула стайка крохалей и пропала, ввинтилась в стену тумана, низко висящего над тихим Байкалом.

«Тихо-то как, покойно», – привычно удивлялся Степан. Перед ним на заплоте сушилась густо облепленная чешуёй Трофимова сеть, под ней у красного облупленного бакена, лежал старый кобель, мусолил беззубыми дёснами кость. В огороде, растопырив полосатые рукава тельняшки, торчало пугало в облезлой беличьей шапке, с грядок духовито наносило укропом, еще сильней – смородиновым листом, обожженным холодным утренником. Степан скосил глаза туда, за Байкал, где на подсиненной холстине неба всё четче вырисовывались хмурые горбы Хамар-Дабана. На их оснеженных гольцах только-только начинала алеть кайма ещё нескорого солнца. Услышав плеск вёсел, он как-то напрягся, вернулась забота, вынудившая ехать в неблизкий отсюда город.

Трофим подплывал не один. Сам он махал гребями, а на корме лёгкого стружка сидел, помогая ему рулевым веслом, кривой солдат в шинели нараспашку. Видно было – радовался бакенщик случайному помощнику, оттого-то развеселился, похохатывал на всю реку, в лад гребкам отмахивая плешивой головой. Солдат скалил зубы, круто всаживал весло в воду и, буровя её за корму, будто кланялся. Сверкали брызги, с весла на полу шинели плескала вода.

– А глаз, он чё тебе, глаз-то! – выкрикивал Трофим. – Живой вертаешься, вот в чём фокус! Сколь вас уходило, а назад пришло? То-то и оно! Раз, два и обчёлся! Знать, жить тебе долго и радоваться, а что тряпица на глазу, так ты зато каким разбойным глядишься!.. Бабы, они разбойных шибче любют!

– А то! – весело соглашался солдат, дотрагиваясь до чёрной повязки. – Как вышибло, я знаешь, чего испугался?.. Пропала, думаю, рыбалка. Во!.. А ни хрена! Наплав эвон аж где вижу-у! Бывало, прикемаришь где в окопе али где придётся, а перед тобой Ангара – катью катится и, что интересно, вроде сквозь самуё голову журчит, аж сердце с тоски зайдётся, затрепыхается на тонюсенькой прилипочке, вот-вот оборвётся. Встряхнешься от странности такой, а рот до ушей, как у дурака. Одно и то же снилось – кино, да и только.

– Ишь ты, язви её! – удивлялся Трофим. – Тосковал по ней шибко, вот и журчала, манила к себе. Это она тебе оборот домой предсказывала. Одно здря, отцу не написал, что живой остался.

– Причина у меня на этот счёт уважительная. Не мог. А уж как тосковал – сказать не умею. Пришел. Сел на том берегу на камушек, так всю ночь и просидел. Гляжу на нашу Молчановку, черпаю и отхлёбываю. Аж Ангара обмелела. Глянь, Шаман-камень на сажень оголился!

– Пей на здоровье, Михайла, другой такой на свете нету!

Они счастливо хохотали, радуясь нечаянному свиданию, доброму утру и обязательно хорошему за ним дню; с застольем, песнями за разлады-гармошечку, с лихо откаблучиваемой сербиянкой.

Степан хотел и не смог сразу подняться со ступеньки, будто приколотили к ней полы ватника. Горячая, словно от каменки, волна жара поднялась от ног, опахнула грудь. Он выплюнул догоревший до губ и больно куснувший окурок, приподнялся с крылечка: «Михайла? Не может быть! Я ж его сам хоронил, ан, Господи, неужели вот он?»

Недоверчиво сделал шаг, другой и побежал навстречу лодке. Подпрыгивала на спине котомка, названивала в солдатском котелке трофейная ложка. И чем ближе подбегал к берегу, всё ясней становилось: Мишка! Как есть Мишка!

– Здоро-ово, ж-живой?! – полоумно заорал он, спрыгивая с глинистого откосика на галечный берег. Растопырив руки, шало забрёл в воду, готовясь радостно поймать в беремя воскресшего соседа.

– Стой, дед! – удивлённо приказал солдат, поднося руку к уцелевшему глазу, будто его встряхнули, сонного, и он не верит увиденному.

Трофим перестал грести. Стружок не дошел до берега сажени три, и его течением потащило вниз.

– Га-ад! – Солдат накалённым изнутри глазом глядел на Степана.

– Не узнал, чертяка, не узнал, – помрачённо твердил Степан, бредя за стружком и стараясь дотянуться руками до борта.

Михайла поднялся на ноги. Левая пола шинели набрякла водой, потемнела и, оттянутая вниз, тяжело колыхалась. Он бросил весло на дно стружка, покривил губами:

– Что ж ты, дедун, не сказал мне о нём? – Михайла укоризненно покачал головой. – Мол, живёт и здравствует в Молчановке Стёпка Усков. «Не узна-ал?» Ишь чё морозит. Да я бы его на том свете узнал, чтоб спасибо сказать. От раненого меня отделался, как падаль бросил, хоть дострелил бы.

Потому ли, что на реке было по-утреннему тихо, негромкий голос Михайлы оглоушил Степана. Он охнул и, буравя сапогами воду, отпятился на берег.

– Робятки! Солдаты! – Трофим сойкой завертелся на седушке. – Да чё вы там-то, на войне, не поделили?

Он торопливо раз за разом загрёб вёслами, отчего Михайла не устоял, присел, ухватив руками борта лодки. Стружок ткнулся к берегу у ног Степана, и тот, уцепив вделанное в гнутый нос кольцо, поддёрнул лодку на берег. Михайла вскочил на ноги, сбил на затылок комсоставскую новенькую фуражку, прокричал:

– Прочь с дороги!

Он подхватил со дна лодки вещмешок и со стянутым злостью лицом неуклюже перенёс за борт прямую в колене ногу, утвердился на ней и только потом переступил другой. В новых кирзовых сапогах, в новой шинели и фуражке на затылке, стоял он, глядя мимо Степана на избы Молчановки, и Степан вспомнил его прежним – в жеваной пилотке пирожком, в вытертой и прожжённой шинелишке, в обмотках.

Покряхтывая, из лодки выбрался Трофим. Хрустя деревяшкой, принесённой с Первой мировой войны, он бестолково потоптался, не зная, что сказать, взял из стружка канистру, встряхнул, определяя остаток керосина, и, подныривая правым плечом, захромал к сторожке. Михайла подбросил на спине тяжелый вещмешок, догнал Трофима и пошел рядом, припадая на левую ногу, покалеченную на Второй мировой. Так они и удалялись, две мировые, враз припадая друг к другу плечами и разваливаясь в стороны.

На полдороге к сторожке Трофим остановился. Он хмуро глядел на Степана, соображал сбитой с толку головой, зачем в такую рань пришел тот к его избушке с котомкой.

– Ты, однако, туда направился? – Бакенщик кивнул за реку, перехватил канистру из руки в руку, выжидающе наставил на Михайлу ослезнённые старостью глаза, вроде бы от него теперь зависело – перевезти или не перевезти Степана.

– Увози! – Михайла отмахнулся, взял у Трофима канистру. – Не видишь, по холодку втихаря хотел смотаться. Дружок у него есть – такой же иуда, – видно, успел, предупредил, что я вертаюсь.

Давясь комком в горле, Степан сухо сглотнул, подумал было не уезжать сегодня, хоть этим доказать Мишке – нет у него перед ним вины, но только всё больше сутулился, ждал покорно, когда бакенщик усядется на корме, потом оттолкнул лодку, неуклюже прыгнул в неё, зацепив сапогом воду. Веер брызг защелкал по выглаженной тишью воде, окропил Трофима. Старик даже не утёрся, быстро загребая веслом, заворачивал стружок носом к противоположному берегу.

– Неладно у вас, робятки, – только на середине реки заговорил он. – Михайла сказывал, избил кого-то на базаре. Уж за что, шибко не распространялся, а видно, за дело отходил.

Степан бросил грести. С поднятых лопастей цедились светлые струйки, лодку несло по течению. Совсем рядом в воду плюхнулась чайка, косо со дна прошила глубь, а упустив рыбёшку, белым поплавком выпрыгнула на поверхность и раскатила над рекой сердитый хохот. Утренний туман курчавыми столбиками колыхался над Ангарой, столбики трогал пока ещё слабенький ветер-верховик, стелил над водой, расчёсывая на долгие пряди.

– Ты, паря, греби, – покашливая, попросил Трофим. – А то эвон куда упрёт, апосля к дому нескоро поднимусь. Шест на берегу забыл, а на вёслах, сам знашь, до вечера пробулькаюсь.

Степан молчал. Не доходили до него слова Трофима, крепко был покручен нежданной своей бедой. Бакенщик досадливо крякнул, подогнув под себя живую ногу, обшарпанной деревянной упёрся в седушку и полез в карман штанов за кисетом.

Напряженно катилась река, навинчивала водоворотами, мяла отражённую в ней белую накруть облаков, громыхала на перекатах камнями. Трудно жила река, тяжело. Тяжелое вспоминалось и Степану…

Глава 2

В пыльные, чёрные дни июля сорок первого года остатки полка, прижатые к берегу речки Синюхи, отбивали последние атаки. Очередной косяк желтобрюхих «юнкерсов» густо сыпанул бомбами, разлохматил высотку и широким разворотом ушёл в сторону горящей Винницы. Обросший, в изодранной гимнастёрке, Степан высунулся из окопа, но ни Михайлы Климкова – старого дружка, ни Петра Дёмина – земляка с Байкала, не увидел. Запорошенными, красными от бессонных ночей глазами шарил по осевшему от разрывов холму, искал залегших бойцов. Их не было. Отдельные фигурки красноармейцев бежали вниз, к петляющей в камышах Синюхе, а на месте наспех открытых окопчиков бугрились чёрные и жёлтые выбросы земли. Синий дым плавал над воронками. Казалось, вкопанные в земную твердь огромные котлы парили своим страшным варевом.

Из дыма и пыли к окопу Степана метнулся Дёмин.

– Каво ждёшь? – прокричал он. – Давить идут!

По выжженному пшеничному полю шли танки. Столбы гари клубились над ними, не опадая. Степан подтянул ремешок каски, вывалился из полузасыпанного окопа и на четвереньках перебежал вслед за Петром на другую сторону высотки. Тут они увидели Михайлу. Он хромал к полосе камыша-черноголовика, к глухой старице Синюхи. Михайла тяжело приволакивал ногу, бороздя землю носком порыжевшего сапога. На петлицах чёрной от копоти гимнастёрки рубиновыми каплями рдели сержантские треугольники, он ладонью сжимал лицо, в другой руке, ухватив за ремень, нёс трофейный автомат. При каждом осадистом шаге с головы на шею кольцо за кольцом сбрасывалась повязка, марля становилась всё белее – ярче проступали на ней пятна крови, и Михайла в красно-белом хомуте брёл, мотаясь из стороны в сторону.

Они подхватили его под руки, вломились в камыши. Сюда сбежались все, кто уцелел от последней бомбёжки. Немецкие танки выползли на холмы, перевалили их и двинулись к реке. На их броне клещами висли автоматчики. Красноармейцы бросились вдоль берега, кидались вплавь через гнилую старицу, опутанные водорослями, тонули.

Танки увязли в пойменной мочажине. Автоматчики скатывались с брони, шли не пригибаясь к берегу. Короткие автоматы дёргались в их руках, соря на луговину блёсткими гильзами.

Степан с Петром волокли Михайлу вдоль старицы. Пули вспарывали грязь под ногами, брызгала жижа. Вывернув чёрное торфяное дно, в старице рванул снаряд. Серебряной мелочью отсверкала в небе угодившая под взрыв стайка плотвы.

В сумерках человек двадцать красноармейцев сгрудились на полуострове, в низкорослом кустарнике. Немцы не преследовали. Их танки ушли вправо, к чуть заметному отсюда хуторку. Там разгорался бой. Какая-то часть пыталась выйти из окружения по сохранявшемуся мосту. Но и там, за рекой, куда пробивалась она, по всему горизонту стояло, не меняясь в цвете, багровое, с рыжими лохмами по подолу зарево. Ворчливые громы накатывались оттуда, чёрными косяками плыли бомбовозы. А здесь всё притихло, на всём лежал красноватый отсвет, даже Синюха текла красной, мясляной. Красноармейцы в просохших повязках смотрели ввалившимися глазами на Степана, ждали, что скажет, каким ещё путём поведёт их младший лейтенант с ярким клоком седины над левым виском. А он смотрел за реку. Там, в темноте, двигались войска, ревели моторы, юркими светляками носились мотоциклисты. Переправляться здесь – возьмут на той стороне голыми руками.

– К хутору, – приказал Степан.

Красноармейцы двинулись, по пути ныряли в воронки, растворяясь в багровом мареве. Подхватив Михайлу, побежали за ними и Степан с Петром. Недалеко от хутора по ним хлестнула шальная очередь. Вскрикнул и присел Дёмин, задергался и обмяк Михайла.

– Ухо оторвало! – Пётр скрипел зубами, матерился.

– Миха, Миха-а! – Степан тряс Климкова.

– Падай! – Пётр опрокинул Степана. Ветром шумнул над их головами веер трассирующих пуль.

Дальше волокли Михайлу недолго. Сползли в воронку. Мишка не шевелился, лежал, вяло раскинувшись. Один глаз был выбит, другой, большой и круглый, мёртво стыл на окровавленном лице. Как ни прикладывался ухом к его груди Степан, сердца не слышал.

– Чо щупашь долго? – торопил Дёмин. – Не отличаешь, чё ли? Голову размозжило, мёртвый он. Бежим!

– Стой ты! – прикрикнул Степан. – Мы росли вместе. Избы рядом.

– Избы рядом! А лечь рядом не хошь? – Дёмин полез было вверх, но сполз назад, быстро сложил руки Михайлы на груди, примял их, стащил со своей головы пилотку, надвинул ему на лицо и землей с краёв воронки стал загребать Климкова.

– Нас зарыть некому будет, – задыхаясь, хрипел он. – Помогай, лейтенант!

Степан неподвижно сидел над Михайлой, потом стал быстро подсоблять Петру. Только присыпали, как услышали позади себя треск мотоциклов, крики. Яркие фары, подрагивая, катились к ним, нашаривая раненых и отставших.

– Рви-и! – Дёмин выскочил из воронки и тут же пропал в темноте.

Догоняя Дёмина, Степан бежал широкими прыжками, придерживая на груди автомат Михайлы. От зарева лицо Дёмина было медным, с уха струилась кровь. Поодиночке и пучками стегали небо яркие стебли ракет, расцветали ослепительными цветками, гнулись к земле, истаивали. На своих бойцов наскочили неожиданно. Они грудились у крайнего хуторского сарая. Земля ходила ходуном от разрывов, выли моторы. Освещённые ракетами низко над переправой серебристыми мотылями кружили самолёты, из реки, вперемешку с бревнами, вздымались рваные полотнища избаламученной воды. Сквозь грохот, путаясь в сетях трассирующих пуль, прорывалось надсадное «ура», истошно ржали кони.

– Наши на мосту! – крикнул кто-то из бойцов. И, как всегда перед атакой, грудь Степана охолонуло изнутри, свело скулы. Голосом сиплым, вроде для себя, скомандовал:

– Давай!

Чувствуя за спиной топот красноармейцев, нёсся к переправе, строчил по сторонам, опрокидывал возникающие на пути фигуры немцев, рвал горло криком:

– Ура-а!

– Ура-а! – натужно поддерживали сзади.

Но тут по мосту ударили снаряды. Перед тем как рассыпаться, он будто вздохнул, вздыбился, роняя людей и брёвна, и рухнул в реку. И сразу стали затихать взрывы, пальба, поубавились светляки ракет. В балке оказалось человек пятьдесят из только что прорвавшейся группы.

– Дёмина нету, Петра? – спрашивал Степан, сползая по склону. Тут за спиной, выше головы, рвануло, высветлило на миг дно балки, людей в бурьяне, Степан юлой крутнулся на месте, пал на четвереньки и попятился от боли, от катящих в глаза огненно-лохматых, грохочущих колёс…

Глава 3

Стружок снесло по течению к рыболовецкой деревеньке-колхозу. Пока Степан сидел истуканом, дед Трофим, потихоньку да помаленьку подгребая кормовым веслом, завёл стружок в заводь с пологим песчаным берегом. Тут у больших остроносых лодок суетились рыбаки: укладывали по бортам крашеные фуксином сети, гремели вёдрами, отчерпывая воду, незлобно переругивались. Другие на бечеве заводили вверх лёгкие плоскодонки, чтобы у истока выметать сети и пойти вниз сплавом. Весело окликнули Трофима, чего, мол, занесло не на свой участок, хромой чёрт? Или рыбы надёргал полный стружок и в Иркутск плавишь мимо колхозу?

Степан с завистью смотрел на рыбаков, слушал, как бакенщик перешучивается со стариками-годками, и чувствовал себя так, будто кто-то оттирает его от людей, обосабливает.

Трофим выбрался из лодки, поддёрнул её на бережок, что-то хотел сказать Степану, но только пожевал губами и, увязая в песке деревяшкой, захромал к старикам. Степан только теперь снял котомку, сунул на дно лодки под седушку. Торчать в стружке одиноким сычом не мог. Вышел на берег к весёлому кострищу.

В огромном чане пыхтел вар, выдувая чёрные пузыри. Паренёк в застиранной тельняшке ворочал в чане черпаком на длинной рукоятке, то и дело сдувая с глаз потемневшую от пота косую чёлку. Старики, все как один седые, курили. Трофим уже сидел среди них на тюке пакли, прикуривал от уголька, поданного ему на конопаточном клине. Разговор шел обычный: кто сколько поймал и сдал рыбы колхозу, кто из годков жив, кто помер. Привычный разговор.

Степан присел на корточки, протянул к огню ладони, накалил их и стал шоркать, втирать тепло внутрь рук. Проделав это, он как бы приобщился к чужому огоньку и начал свёртывать цигарку.

– Фартовый плывёт! – крикнул парнишка-варщик.

Старики дружно прикрыли ладонями глаза и, поглядывая на реку, о чём-то побормотали между собой, решили:

– Пашка-а! Чёрт рытый, эй! – завскрикивал желтоглазый дед, грозя изверченным пальцем рыбаку, плывущему с ближней шиверы. – Чё мимо наладился, фартовый? Причаливай да пару марсовиков на рожень гони-и!

– Никаво-о! – донеслось ответом.

Старики дружно загалдели:

– Плавь сюда, не отбояривайси-и!

– А то поставим тебе культиматум! Из чужой ямы почё рыбу таскашь?

– Никаво-о! – снова прилетело с лодки.

– Не проплывёт, – уверенно сказал желтоглазый дед. – Парнишка добрый, никому не отказыват.

Деды согласно закивали головами, мол, знаем парня хорошо, этот мимо не проскользнёт, обязательно побалует отборной рыбёхой. Трофим шумно выпихнул дым через забитые волосом ноздри, потрещал ногтем по заросшему щетиной горлу.

– Погодка, однако, неладная налаживается, – определил он по какому-то своему признаку.

Старики поворочали головами, засомневались:

– Но-о, Троха! Была третёводни. На реке эвон чё деялось.

– Продрало – жуть. В глубь глянешь – чистая, ровно стеклина. Теперь жди серую воду.

– Серая водица уловиста.

– Оно так: серая водица – в котле рыбке водиться, при чистой воде – рад лебеде.

Трофим не стал спорить, бросил окурок в огонь, зашелестел газеткой, готовя новую цигарку. Наслюнявливая края бумажки, посоветовал Степану:

– Ты дуй, парень, куда направился, а я тут на бечеву приартелюсь, доберусь как-нибудь.

– Ничего, дед, я выгребу, – глядя на головки сапог, ответил Степан. Пощупал кожу, надавил пальцем. «Язви их, – подумал. – Надо новую обувку справлять. Как вышел из госпиталя да выменял на банку тушенки, так и не снимаю. Выходит, два года тру».

Развалочкой подошел Пашка – молодой парень с выбоинками оспы на круглых щеках, принёс вздёрнутых на прут хариусов. Рыбины только что из садка. Ещё отливали дымчатым серебром их крапчатые бока, глубинной прозеленью цвели толстые спины. Высокие плавники сквозили голубыми пятнами в оторочке радужных колец. Двухкилограммовые хариусы хлопали крепкогубыми ртами, под жаберными крышками рдела бахромистая мякоть.

– Моё вам с кисточкой! – расшаркался Пашка и подмигнул Степану. – Ишь, пни мохнатые. Сами давность уж клещами не шавелят, а исть просют. Чем жевать будете?

Желтоглазый дед влюблённо смотрел на Пашку, улыбался, выставив голые дёсны.

– Ты, Паха, зубовья наши не шшитай. – Он покосился на годков.

Старики тоже улыбались утянутыми, будто зашнурованными морщинами, ртами, теснились, высвобождая место молодому. Пашка протянул рыб парнишке-варщику, взлохматил загорелой пятернёй его косую чёлку.

– Готова смола?

– Ну.

– Тогда давай хрычей макать. А чё? Помолодеют, как в сказке, и сами рыбалить станут. Ну, кого первого?

Мальчишка смешливыми глазами взыркивал на стариков, дескать, что болтает-то? Всё шутит, весёлый. Он быстро натёр хариусов солью, насадил на широкие рожени, воткнул у костра, да не как-нибудь, а с умом: чтобы их не обмахивало дымным пламенем, а только румянило от исходящих белым накалом углей.

– Ловко устроил, молодца-а! – похвалили старики.

– Тоже ловкий едок растёт, – сказал своё слово Пашка.

Трофим не стал дожидаться, пока поджарится рыба. И хоть старики стали рассекречивать Пашку – хитрого и удачливого рыбака, на какую-такую мушку, из какой особенной шерсти накрученную ловит он рыбу, простился и направился к лодке.

Степан грёб легко. Бакенщик помахивал веслом-правилом, придерживая стружок так, чтобы он шёл впритык к берегу: тут течение было слабым. Зато когда вырулили из-за кривуна на водоотбой, где лопочущие струи свивались в сплошную белую гриву, Степан взмок.

Расставшись с ним у истока, Трофим поинтересовался:

– Ну и чё надумал, паря?

Степан навесил котомку на плечо, насупился, поглаживая вделанное в нос стружка кольцо-самоковку.

– Гляжу на тебя, – выговаривал Трофим, – несправный ты человек. Хэ, не хмурься! – прикрикнул он, видя, как ещё больше помрачнел Степан. – К жизни несправный, вот в чём беда. Недолеченный. Раз такое дело – шагай в больницу. Так, мол, и так, подладьте. А то каво? Видел я, и не раз видел, как тебя корёжит. Почё таким из госпиталя выпустили? Вот и обьясни, кому следоват, про всё такое… Столкни-ка меня.

Оттолкнул лодку Степан, сел на камень, стащил сапог, мокрую портянку разбросил на валун подсушиться. Трофим уплывал. Лодку заметно сносило к Шаман-камню, вязальными спицами поблескивали вёсла. Ветерок с Байкала рябил воду, в рябинах кипело солнце, слепило, то вдруг порыв посильнее пробегал по воде тёмным клином, тушил высверки, и Ангара смотрелась как сталь на изломе – морозистой, ознобной.

Из воды на торчащий камень выпрыгнула оляпка, нахохлилась. Сидела, горестно пикала, будто оплакивала кого-то. Казалось, унырнёт – и не даст ей всплыть со дна её горе, но она ныряла, бегала под водой, легко выпрыгивала на облюбованный камушек и опять замирала горестным комочком.

И Степан сидел на своём камне нахохленно. Издали посмотреть – валун валуном, не отличить от многих на берегу. Уж и ветер сдунул высохшую портянку на песок, и тень от солнца подобралась к ногам, а он всё не двигался. Уходил из Молчановки с одной мыслью: подлечат, и глядишь, всё ничего станет. Тихо да мирно проживёт, сколько ему отпущено, может, хозяйку заведёт, ребятёнка родят. Да не об этом теперь забота. Тут такая беда навалилась, с ума сойти мало. Вот и сидит Степан Усков, бывший помкомвзвода, на берегу, будто выворотень или коряга какая, волнами выброшенная за ненадобностью.

Разные приходили мысли, одна сменяла другую, но все они были расплывчатыми, как лес за оконной стеклиной, омываемой струями ливня. Сосредоточиться мешала давняя привычка считать Михайлу покойником, пусть наспех, да похороненным, а тут вот оно что – не лежит Мишка в земле, а ходит по ней. И ни в какую сторону не отвернёшься от этого факта. Что же получается?.. Конечно, война, не случись её… Да разве войны сами собой разгораются?! Их люди заваривают, им и расхлёбывать своё варево. И Степану и всем пришлось хлебать своей меркой. Она у всякого своя.

Из Молчановки донёсся звон с церковной колоколенки. Звон одинокий, дребезжащий. Раньше слаженным перегудом, с голосами да подголосками заливалась она, но в двадцатом сняли колокола, оставили один маленький. До сих пор оповещают им рыбаков: съезжайтесь рыбу сдавать, обед наступил. К новой службе звон приспособили.

Подумал было лоб перекрестить, может, Бог надоумит, как быть, что делать, но не перекрестился, рука не поднялась. Вроде грех какой замаливать будет. Нет, греха за душой не стояло, угнетало её другое, а что – додуматься не мог.

В ружейной маслёнке, приспособленной под махорку, курева не осталось, зато табунок окурков скопился у ног Степана. Надумал ехать к Петру Дёмину. Степан даже хлопнул себя по лбу от этой счастливой мысли. Ехать, и немедленно. Кого, как не его, встретил Михайла на базаре, не обознался же. И хорошо, и спасибо, что не обознался, значит, Петро тоже живой вернулся.

На том берегу в слова Михайлы, а потом и деда Трофима Степан не вник, был вскружён нежданной встречей. Но засели они в голову, раз припомнились. Приободрился Степан: не один он, есть Пётр, также оказавшийся виноватым перед Михайлой, также думающий, что один он на всём свете и некому снять с сердца горькое обвинение. «Сойдёмся троицей – и всё наше ладом рассудим, – подумал Степан. – А прогонит Михайла с глаз долой – что ж, всё легче им будет с Петром нести беду свою по половине».

Он поднялся, застегнул телогрейку и, словно сейчас вот вступит в строй, крепко одёрнул полы. С котомкой в руке повернулся спиной к Молчановке и зашагал каменистым берегом вдоль Байкала.

Глава 4

Пристань находилась сразу за судоверфью. Степан прошел мимо ржавого корпуса баржи, стоящей на стапелях с довоенной поры, вышел на дощатый причал. Народу было мало: будний день. Спросил о рейсовом катере на Амгу, ответили: «Ходит раз в день, и то как вздумается. Сидим, ждём». Он кивнул, отошел к причальной тумбе, пристроил наверх котомку, стал ждать.

Две старушки мостились на узлах, беседовали. Одна то и дело подёргивала концы тёмного платка, горсточкой, по-беличьи, хватала морщинистый рот, вытирала губы. Другая остреньким лицом надвигалась на товарку, о чём-то секретничала, загибая пальцы. Мужчина в брезентовом плаще и напяленной на глаза фуражке сидел на краю пирса, бросал в воду камешки, стараясь следующим попасть в кольцо разбегающихся волнушек. Здесь было тихо, а за волноломом Байкал потемнел, по нему каталась рябь, когда порыв ветра сваливался с гор. Подальше в море ходили беляши, над ними клубились чайки. В волнах болтались золотистые брёвна с белыми на них комочками птиц. Освещенная солнцем – тоже белая-белая – без шума и дыма перемещалась вдали коробочка парохода.

– Ну да ково делать? – доносился до Степана шепот старушки в тёмном платке. – Делать некаво, попёрли искать девку, может, медведь заломал или ишшо чё. Однем бабьём прём. Мужиков-то где взять? Нету, а то калеки которы.

– Ох, девонька, чё правда, то правда, – с готовностью подхватывала остролицая.

– А темнища в тайге такая – глаз выткни. Идём, палками обружились, ревём стадом: «Нюрка-а!» От страху трясёмси, и идтить надо – человек ведь погибат…

На причале появилась парочка. Демобилизованный солдат в наброшенной на плечи шинели без погон, с русым чубом из-под пилотки куражился перед девчонкой в чёрной плюшевой жакетке и сиреневой шали с витой бахромой кистей, а та льнула к нему, взглядывала влюблённо:

– Ну чё, бабуси? – Парень выструнился перед старушками, выгнул грудь ободом. – Бравый я или как?

– Уж куды с добром, – подтвердили они.

– Во-от! А моя половина, – ткнул пальцем в девчонку, – меня не чтит, выпить запрещает, поллитру зажала!

– Жена за мужем должна доглядать, – строго вступилась остролицая. – Отродясь так заведено, а то балуети, ох балуети…

Парень с досадой махнул рукой. Шинель сползла с плеча, он неуклюже ловил её за ворсистый отворот. На выпуклой груди сверкал навес из многих медалей, дивил старушек.

– Уж ты дай ему, дева, дай, – смягчились они. – Эка сколь орденей заслужил, полный коностас. Уважь.

– Во! Нинуха, тебе ясна ситуация? – Он строго, хмельно уставился на жену, поволок из кармана шинели бутылку. – Чтоб у меня без разговорчиков в строю!

Старушки оживились.

– Дак чё спрашивал-то, раз у самого? Пил бы на здоровье.

Парень лихо подмигнул им:

– Это я для Нинухи кобенюсь, авторитет её поддерживаю.

– Прямь поддерживаешь! – пискнула Нинуха. – С утра только и авторитету, что «разговорчики в строю!». Цельный день водку пьёт.

Парень весело замотал головой:

– Не-е, бабуси, врёт!.. Это вермут-баламут. Его и в церкви можно, – тиснул к себе жену, пропел: – «До тебя мне дойти-и не легко-о, а до смер-рти четыре шага-а!.. Вот как бывало, а я почти без изъянов пришел. Нинуха, подтверди! Все цело? Не скажет, она у меня стеснительная. Эх, за дружков-товарищей, за дружбу смертную, окопную! Гитлер капут!

Он сделал глоток, зацепился взглядом за Степана. Придирчиво оглядел телогрейку, мятую фуражку-восьмиклинку с пуговкой на макушке, зажал горлышко бутылки пальцем, взболтнул и направился к нему.

– Фронтовых сто грамм примешь али не приучен к фронтовым?

Стоял перед Степаном, рдел молодым лицом от выпитого.

– К фронтовым не приучен, – ответил Степан. – Да и худо мне после выпивки. Обмороки мучают.

– А-а, – понимающе протянул демобилизованный. – Падучая, значит? – Он цыкнул сквозь зубы. – Случаем, не от медвежьей болезни падаешь, чтоб на фронт не послали?.. Ничего-о, теперь пройдёт. Кончили мы войну.

– Не знаешь, чего залупаешься? – нехотя выговорил Степан, чувствуя, как отливает кровь от лица, пустой и лёгкой становится голова, чтобы через минуту наполниться грохочущим гулом.

Боясь, что парень не отстанет, разобидит до затемнения, он отпахнул полу телогрейки. На застиранной гимнастёрке солдат увидел нашивку тяжелого ранения.

– Я от границы на восток топал, а за это медалей не давали. Ты, видать, в сорок четвёртом призывался. Считай, повезло, что позже родился.

Мужчина в плаще больше не бросал камешки, сидел, придерживая на коленях кирзовую полевую сумку, слушал их разговор. Демобилизованный сунул бутылку в карман, глазами в красных прожилках смотрел виновато и протрезвлённо.

– Я в сорок четвёртом уходил, точно. У нас в полку, кто в сорок первом начинал, никого не было, а полк кадровый. Только номер не менялся, а людской состав… что говорить. – Парень протянул руку: – Прости, брат, раз такое дело. Где тебя?

– Под Уманью контузило, – смягчаясь, ответил Степан.

Он понимал настроение этого, моложе его года на четыре, парня, закончившего войну и хмельного не так от вина, как от радости, что вот он – живой и здоровый, не обойдён наградами, а впереди хорошая и долгая жизнь. Тянуло поговорить с ним, спросил, куда едет, не в Амгу ли. Парень кивнул, обрадовался, когда узнал, что Степану тоже туда, значит, попутчик. Стал расспрашивать – к кому? Степан спросил о Дёмине. Нет, такого не знает, они с женой не амгинские, приехали третьего дня к Нинухиной тётке. Сирота Нинуха, сам тоже детдомовский. А фронтовики в Амге есть, а как же.

Стал упрашивать Степана остаться у них в колхозе. Сулил – жить будет не хуже других, а там, глядишь, вдовушку подцепит. С домом, с коровой. Да и нещупаных девок – навалом.

Подошла Нинуха: малого росточка, с глазами широкими, беззащитными.

– Коля, да Коля же! – теребила она мужа. – Чё ревёшь-то на всё море?!

– Глянь-ка, чё ей отчебучил! – кричал парень, хвастаясь откровенно и с удовольствием. – Хватит в курмушке красоваться. Жакетку отхватил первый сорт, плюшевая! А ну-ка, распялься, Нинуха, распялься, покажь кофту!.. Ну, не хочешь, не надо. А кофта шикарная, понял?! Все деньги угробил, даже наградные, еще у тётки ейной занял, да ерунда это! К осени заработаю – и отдам. А на зиму бурки фетровые справим! Видала те, на толкучке? Вот их, а чё нам? Часы имеет? Имеет! Швейцарские привёз, понял! – Он заголил рукав её жакетки. На тоненьком запястье Нинухи блеснули часы-кирпичики.

– Не срами, Коля, – как маленького, упрашивала Нинуха, чуть дольше, чем следует, оправляя рукав. Видно было – часиками не налюбовалась, не освоилась с ними.

Как-то незаметно подошёл рейсовый катер, притёрся закопчёным бортом к пирсу. Стоял, дымил высокой трубой, плевался отработанным кипятком из патрубка, распуская за кормой радужные разводы солярки. Пассажиры устроились на палубе, притихли. Старушек с их узлами капитан отправил вниз, в матросский кубрик.

– Ещё унесёт сухобылок ветром, – грубовато шутил он, задраивая за ними тяжёлую дверь.

Разваливая по сторонам крутые валы, катер бойко пробежал мимо волнолома. Посёлок и судоверфь с ржавым корпусом баржи быстро отдалились. Сначала истончились и пропали из видимости мачты над почтой с густой паутиной проводов, шесты со скворечниками, потом сараюшки, дома, цеха судоверфи. Всё это слилось с грязно-серыми откосами гор, пропало. Только тумбы на поселковом нагорном кладбище, сплошь побелённые извёсткой, объединились в одно белое пятно и неотступно маячили за кормой, пока катер не заслонился от него горбатым мысом.

В море штормило, катер впахивался носом в зелёные холмины волн, дрожал расхлябанным корпусом. Дул холодный баргузин, знобило. Солдат притих. Он сидел на люке машинного отделения, держал на коленях жену, укутав её полами шинели. Нина жалась к мужу, шмыгала посиневшим носиком. Волны горбатились вровень с палубой, сталкивались и, подминая под себя белокудрявые гребни, шипели, откатываясь. Деваха испуганно глядела на них, ойкала, закатывая поблекшие от качки глаза.

К Степану подсел мужчина в плаще, угостил папиросой «Богатырь».

– Витька мой в Брест-Литовске служил. Ни письма с начала войны, ни похоронки. Хайрусов по фамилии. Случайно, не встречались?

Спросил как-то безнадёжно – видимо, наводил справки о пропавшем сыне многажды, и всегда попусту, и теперь знает наверняка – ничего утешительного не услышит. Спросил и даже не повернул головы к Степану, смотрел на синеющий взлом Байкальского хребта, густо дымил, втягивая и без того запавшие щёки.

Степан подумал, что с такой хорошей фамилией он бы запомнил человека, да не было рядом с ним Витьки Хайрусова. Сказать об этом, оборвать ещё одну ниточку надежды, не хотелось. Сделал вид, что не расслышал, мужик не станет добиваться ответа, но тот отщелкнул окурок за борт, быстро и цепко взглянул в глаза Степана, и, нечего делать, Степан молча пожал плечами. Хайрусов покивал, дескать, не ты один, никто не знает.

– Если работёнку подыскиваешь, – сказал он, – то могу устроить. В Амге у нас наблюдательный пункт от лимнологического института. Оклад хороший, с надбавками. Женат?

– Холостой.

– Рыбак?

– Ага. – Степан усмехнулся: – Начнёшь сеть выбирать, то и гляди за борт булькнешь… Приёмщиком работаю. Инвалидность у меня.

– Слышал ваш разговор. – Хайрусов снова протянул пачку Степану. – Если надумаешь к нам на работу, милости просим.

К деревне подошли, когда начало вечереть. Степан вынул отцовский кожаный бумажник – чёрный, потёртый. Когда-то в нём копилось благополучие всей семьи. Бывал он и пухлым и тощим, как сейчас. Красную тридцатку подал капитану, чуть помешкал в ожидании сдачи, но капитан с тридцаткой в руке бросился на корму, закричал на нерасторопного матроса, принялся сам учаливать катер, вроде другие дела – мелочи, подождут. Степан хмыкнул, подхватил котомку и спрыгнул на причал.

Он не пошел в деревню со всеми, присел на бревно. Хотелось одному, без провожатых, пройтись по улице, отыскать избу Петра. И ещё потому присел, что качка подействовала плохо: землю косило в глазах, подташнивало, наполняя рот кислой слюной. Смахивая испарину со лба, подумал о ночи – только бы не скрутила болезнь, не заблажить бы в гостях.

Глава 5

Искать Дёмина не пришлось. Из ограды крайнего к берегу пятистенка Степан услышал знакомый голос. Пётр кричал какую-то Дусю, в ответ взвилась долгая женская скороговорка. Степан подошёл к калитке, проделанной в глухом заплоте, постоял, унимая горловую дрожь, но стучаться не стал, заглянул через забор.

Шепотом кляня кого-то, упитанная баба в красных фасонистых сапожках выливала корм свиньям в долблёную кормушку. Высунув голову сквозь решётку хлева, две свиньи, утопив рыла до глаз, булькались в пойле, хлопая ушами. Баба упёрла руки в бока, склонила голову, наблюдала за порядком. Подоткнутая юбка оголила полные ноги.

Степану стало неловко за подглядывание. Отцепился от забора, подёргал скобу калитки.

– Да кто там ещё? – с неотошедшим злом окликнула хозяйка. – Поверни скобу-то!

Степан повернул, подёргал.

– Да погодь тыркаться-то! – донеслось со двора. – Заложено.

Калитка распахнулась широко, но тут же прикрылась. В щели, под чёрными мазками бровей, блестели два угольных недовольных глаза, вопрошали.

– К Петру я, – ответил им Степан. – Дома?

– А будете хто?

– Дружок.

– С городу?

– По делу.

Калитка раскрылась, и Степан вошел в широкий ухоженный двор, обставленный коровником, свинарником. В углу, огороженном старым неводом, клохтали две наседки с цыплятами, давился на цепи пегий кобель с бельмом на глазу. На его лай вышел на крыльцо Дёмин, цыкнул на кобеля, потом уж взглянул на гостя и обмер. По красному лицу будто кистью побельной мазнули, глаза расширились, замокрели. Молча смотрел он на Степана, не в силах сладить с губами.

– Ты кто явился? – перепугавшись за мужа, вскрикнула хозяйка.

– Сшипашка, – зашепелявил Дёмин. – Шивой?

Он махнул с крыльца, облапил Степана и, тычась губами в щёки, всхлипывал. Степан обнял его, поцеловал. Жена Петра строго глядела на них, соображая, что к чему. Видя, что за мужа ей бояться нечего, она расслабилась, улыбнулась, будто отомкнула своё белое лицо староверки.

– Будя охлопывать друг друга, осердья отшибёте, – приветливо заупрашивала она. – Кто же гостя дорогого во дворе доржит. Приглашай в дом, хозяин. Уж чем богаты…

В доме стащили со Степана котомку, телогрейку, самого провели и усадили в красный угол. Кепку с него сняла Дуся, повесила на гвоздь у двери, рядом с голубым умывальником. Пётр суетился, вскрикивал:

– Вот не ждал, не гадал!

Он заполошно тыкался туда-сюда, мешал хозяйке собирать на стол, потом хлопнул себя по лбу, крикнул: «Счас!» – кошкой вымахнул из избы, прогрохотал сапогами по крыльцу. Слышно было, как хрястнула калитка.

Дуся с ласковым лицом ставила на стол закуску. Стоило Степану пошевелиться, она так и вытягивалась к нему, ждала, что гость скажет. Когда попросил умыться с дороги, она бегом достала чистое полотенце в заглаженных рубелем складках, подала на вытянутых руках. Почуяла ли она женским чутьём, кто он, гость нежданный, и с чем нагрянул на ночь глядючи, или принимала его за одного из городских приятелей Петра, кто знает, но, как все бабы, на всякий случай применяла бесхитростное средство – привечала так, чтоб даже закоренелому злодею было стыдно причинить вред её хлебосольному дому.

Однако ж и не молчала. Вопросами, вроде бы мимоходом, для поддержания разговора брошенными, выведывала, кто он и по какой нужде. Её тревожило, почему побледнел Пётр при виде гостя? И Степан видел её тревогу. Чтобы успокоить, сказал:

– На фронте вместе были. Давненько расстались и до сих пор ничего не знали друг о друге.

– Ну а других дружков фронтовых встречали? – спросила она, придерживая круглую буханку хлеба ребром меж грудей и пластая её большими ломтями.

– Да как сказать, – смутно отозвался Степан и подумал: «Знает о Михайле, видать, был у них разговор с Петром».

Дуся складывала ломти на тарелку, кивала, будто считала их. Постояла в задумчивости, смахнула фартуком со стола крошки в ладонь, унесла, бросила в ведро с очистками.

– Да чё он, где запропастился? – Она прислушалась к звукам за избой, приподняла и уронила в недоумении полные руки. – Заскочил бы к Любке, она ещё в сельпо, а нет – так дома доржит. Мужику чё? Ночью окно высадит, а бутылку дай… Вот пропал так пропал!

– Зря он побежал. – Степан потянулся за папиросами, брошенными Петром на столешницу буфета.

– Свою припас, али не пьёшь? – спросила Дуся, и в чёрных глазах её промелькнула смешинка.

– Обхожусь, – улыбнулся Степан. – Я выйду, покурю пока.

– Кури тут, не барыня, детей нет. – Она зажгла десятилинейную лампу, управила фитиль, чтоб не коптил, надвинула стеклянный пузырь. – Коровку пойти подоить, – сказала она, доставая с печи подойник. – Когда уж пригнали, а всё не соберусь. Ишь как зовёт. Всюё голову проревела.

Дуся ушла. Степан разглядывал добротно обставленную избу. Видно, крепко зажил Петро. До войны ли так складно получилось, или после успели. Однако после. Довоенную-то жену Октябриной величал. Разошлись, или что другое стряслось, бывает. А Дуся, по всему, хозяйка, в уме женщина. Верно, постарше Петра намного, хоть и фасонит, а заметно.

Вещи были недешевые, всё больше городские, цены немалой. Даже абажур в большой комнате диковинный: оранжевый, с висюльками стеклянными. А электричества в деревне нет, значит, на будущее приобрели. Когда же Петро с войны вернулся? Враз столько добра не наживёшь, чтоб не беречь. В таких сапожках, в каких Евдокия за скотиной ухаживает, в театрах показываться.

Вспомнилась Нинуха в резиновых потрескавшихся ботиках, счастливая трофейными штампованными часиками. Купит ей Колька бурки фетровые, ой как беречь их станет!

Во дворе громко заговорили, сбили думы Степана. А думал он теперь о том, что могло произойти в ту ночь на берегу Синюхи. Сам помнил только балку, как искал в ней Дёмина, блеск-треск над головой. А кто от погибели спас, как в госпитале очутился? Ведь когда пришел в себя, было не лето, не Умань. Стояла глухая зима в присыпанном снегом далёком от фронта Омске.

В сенях что-то опрокинулось, загремело, и в избу боком зашёл Дёмин. За ним, поднырнув головой под притолоку, ввалился огромного роста парень, пошоркал сапогами о половик, шагнул к столу.

– Шура, – представился он, утопив в ладони руку Степана.

Дёмин выставил на стол батарею бутылок.

– Молодец у меня Евдоха, быстро сообразила. Она расторопная, только малость без командира в голове. Развешала коромысла, нетель комолая, чуть глаз крючком не выткнул, – частил он. – А почё омуля-то не подала, как так? Садись, Шурка, не торчи верстой, будем с дружком фронтовым встречу праздновать.

Парень шумно полез за стол. Дёмин нагнулся к Степану, зашептал:

– Шурка – напарник мой по рыбной части. Душа добрая, тихая, Приехал, а сам нездешний, ну, ни кола ни двора. Взял в свою бригаду. Почему не помочь человеку, верно?

– Верно, – подтвердил Степан.

– А скоро и другое дело обтяпали. – Пётр хохотнул, тиснул плечи Степана. – В общем, теперь при доме своём, при хозяйке. Правда, кривовата малость и детей – воз, но зато сразу и хозяин и тятька. Башка у него – во! Здрасте, и Евдоха тут как тут. Ты омулей доставай давай, ну! И сала напластай, не скупись.

Дуся прикрыла ведро марлей, вышла и вернулась с омулями. Быстро разделала их, засыпала колечками лука, подала на стол. И сала нарезала горкой.

– Со встречей нас, Стёпа! – строго провозгласил Пётр и осторожно, чтобы не расплескать, потянулся чокнуться.

– Со встречей! Я радый тебе. – Степан чокнулся с ним, подумав бесшабашно, что выпить можно, обойдётся как-нибудь. Да и нельзя не выпить: и обычай поддержать надо, и, что самое главное, рад был Петру живому-здоровому.

Степан только пригубил. Дёмин укоризненно развёл руками. Шура, устыжая, тоже помотал большой головой. Степан показал на темя, выпятил губу, дескать, выпил бы, да не даёт. Дёмин устремил взгляд в столешницу, утвердил на ней локти. Кожа на лбу его собралась вальками, широкие брови насели на глаза.

– Оно, может, и не даёт, – мрачно подтвердил он, нехотя прожевывая сало. – Шибануло тебя тогда, не приведи бог, – узкоглазо, захмелённо всмотрелся в Степана. – Хоть чё помнишь?

– По бурьяну ползал, тебя искал, это помню, а дальше… – Степан поморщился. – Дальше в голове смутно всё, как заспал.

– Вот долбануло, так долбануло. – Дёмин поцокал языком. – Я думал, ты соображал тогда, а оно – эвон чё! Не помнит.

– А ты расскажи всё сам путём, – ввязалась в разговор Дуся, разомлевшим лицом подаваясь к Петру. – Мы с Шуршей тоже поантиресуемся.

– Рассказывать есть чё, да не про всё хочется, – начал Пётр, щурясь на лампу. Пламя в стекле вытянулось, коптило.

Слушал Степан о последнем бое своём жадно, будто рассказывали ему о раннем его детстве, которое не помнит, а узнать о той поре хочется, больше того – необходимо. Дуся промакивала глаза подушечками пальцев, вздыхала. Широкое лицо Шуры окаменело. Он мрачно дымил папиросой, а в особо крутых местах рассказа грохал кулаком по столу.

Пётр раскраснелся от воспоминаний и выпитого и говорил, говорил. Слушал его Степан, и до жути ясно представлялось ему, как красноармейцы поплыли через реку. Очереди вспарывали воду, дырявили пловцов.

– Ты едва руками булькаешь, подталкиваю тебя к берегу, а сам чувствую – конец мне. Воду стал хлебать, а она солёная вроде, густая какая. – Пётр замолчал, несколько раз трудно сглотнул, будто всё ещё сопротивлялся той, синюхинской, солёной от крови и вязкой воде. – Ну, вытолкнул тебя на берег, а сам назад, успел старлея сцапать, что рядом с нами плыл. Выволок его.

Дёмин встал, вышел в боковую комнату.

– А сам-то раненный как! – вздохнула Евдокия. – Вся боковина в рубцах. Через край зашивали, чё ли. Это уж в Германии его так.

Вернулся Дёмин в синем двубортном пиджаке. Кроме Красной Звезды на груди поблескивал орден Отечественной войны, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». И опять Степану, как всегда при встрече с обвешанными наградами фронтовиками, стало неловко, вроде бы сам воевал никудышно.

Дуся откровенно гордилась мужем, просила рассказать то о том, то о другом. Пётр говорил охотно и много, даже о женитьбе на Евдокии. Погиб её муж под Ельней, и хоть старше она Петра на десять лет, живут хорошо, чего и всем желают. Женщина она проворная, как ни устаёт, всё не жалуется. Одно плохо – детку родить не соберётся. А надо бы, чтоб в доме было, как у людей, с ребячьей вознёй и прочим. Как же без этого? Без этого – пароход без колёс.

Было уже за полночь. Евдокия пошла приготовить Степану постель в комнате-боковушке, но он отказался, выпросился на сеновал. Не надеялся на тихий сон: столько всякого всколыхнули, где уж там спокойно уснёшь. Видя, что хозяева начали укладываться, Шура попрощался со всеми за руку и ушёл.

Он за весь вечер слова не сказал, всё только поддакивал Дёмину, видно было – уважал бригадира.

Остались вдвоём. Папиросы кончились давно, сидели под лампой, смолили махрой. Евдокия легла и, похоже, уснула, тихо стало в избе, оттого особенно громко скрипел сверчок.

– Вот наяривает, стервец, – осаживая голос до шёпота, пожаловался Дёмин. – Днём не слышно, а чуть свет погасишь, он дует во всю ивановскую. Иногда так раздухарится, не уснуть. Все дырки, какие нашел, керосином залил, а как ночь – расчирикался.

Душно было в избе и накурено – лампу не видать, как в парной. Дёмин завозился с окном, решил проветрить, Дусин голос тут же ворчливо:

– Дверь в сени открой, а то мотылей налетит – не выметешь!

Дёмин дёрнул губами, снял с вешалки тулуп, кивнул на выход. Они вышли во двор, сели на крыльцо. Было темно. Луна пряталась где-то за горами, и, хотя яркая высыпь звёзд изгвоздила небо, от них не тот свет.

Сидели, молчали. Дёмин спросил о житье, Степан подумал: о себе рассказывать нечего. До войны бывали истории, мог кого хочешь заставить ахать, наворачивая о том о сём, а теперь… О довоенном на сто рядов с Петром переговорено, но то отрублено войной, осталось в такой дали, не разглядишь и в бинокль. А что после госпиталя началось, так это не жизнь, одна видимость, маета. Поэтому о своём житье промолчал, спросил о том, зачем, в общем-то, и приехал:

– Расскажи, как с Михайлом встретились.

Дёмин поёрзал на ступеньке, ответил протрезвлённо, со злом:

– Как встретился с ним, об этом не хотел вспоминать, да ты сам выпрашиваешь. Значит, знаешь, что живой он?

– Видел в Молчановке. А вас где Бог свёл?

Дёмин посопел, нехотя ответил:

– Да на базаре. Подходит, целым глазом проткнул, как рожном, взял с прилавка харюска, ладненького такого, да по морде меня – хле-есь! «Вот, – цедит, – за Мишку мёртвого, а это за Мишку живого!» И вдругорядь – хря-ясь!.. Уж чё он мне выдал там, не поверишь. Каждое наше с тобой слово помнит, когда его зарывали. Его вроде бы паралич хватил от той пули, что ему в косицу вошла и глаз вырвала. До утра в воронке лежал, а когда одыбал и начал из земли выгребаться, хохот услышал. Вокруг воронки немцы стояли, понял? Смешно им глядеть было, как русский солдат от страха в землю закопался. Не дострелили. Забросили в кузов – и в лагерь военнопленных. Год там маяли, а потом сбёг.

– Меня поминал?

– Ещё бы! Говорю тому – ранило тебя, мол, в госпиталь сдал, а что дальше стало, не знаю. Война долгая была. Я не вру, Стёпа, думал, нет тебя в живых. Вот теперь сижу рядом с тобой и радуюсь. За всех нас радуюсь, ведь остались вот в живых, а? Ты молодец, что мне показался, на сердце у меня отлегло.

Степан пошелестел газеткой, свернул не спеша цигарку, прикурил от поднесённой Петром спички. Дёмин заплевал свой окурок и тут же начал готовить себе новую самокрутку.

– С кем другим случись такое, не поверил бы, – морщась, проговорил Степан. – Вот какая беда повязала нас с тобой, Петро. Тут что ни говори, а перед Мишкой мы выходим виноватые.

– Во-во! Хорошо тут сидеть и виноватиться, а в той обстановке сам доктор хрен чего бы разобрал! – с досадой отмахнулся Дёмин. – Он живой остался, вот и конец всякой вине, пускай живёт себе и радуется. Случись тогда в руки лопата какая, могло бы хужей кончиться, не откопался бы. Опять же, не зарой мы его, так его бы те мотоциклисты прибили, помнишь их? Я так считаю – спасли мы его. И нечего ему куражиться над нами. – Пётр помолчал, посопел в темноте, сказал успокоенно и твёрдо: – Чувствую, ты за мной приехал, чтоб к Мишке везти оправдываться? Здряшная затея. Нашей вины нету, баста! И давай про войну не будем вспоминать больше. Она и без того каждую ночь приходит, душу ворохает…

В темени Степана нет-нет да покалывало, к горлу подкатывал тугой комок, душил. Это был дурной признак, за ним обязательно наступал припадок.

– Не будем, – согласился Степан, но тут же подумал, что не от их желания зависит – вспоминать войну или не вспоминать. Он хотел всмотреться в глаза Дёмина, увидеть в них подтверждение, что Пётр так вот, просто, освободился от вины, но было темно и глаз не разглядеть. Они на миг высвечивались, когда Дёмин затягивался цигаркой, и тут же ныряли в темень, будто прятались. Степан подхватил тулуп, поднялся, думая, что не в глазах живёт вина, а в душе, в самой серёдке человечьей, там её место.

– Посиди, хоть помолчим, столько не виделись, – попросил Дёмин, не догадываясь, почему вдруг заторопился Степан. – Скоро светать начнёт… Ты чё, вроде водит тебя?

– Лягу пойду. Худо мне.

Степан побрёл к сеновалу, взобрался вверх по приставной лесенке, расстелил тулуп и лёг. Лежал без дум. Их не было, была пустота во всём. И еще страх: вот-вот накатит, прошибёт жарким потом, и всё – тьма, небыль. Нескоро начнёт возвращаться к себе с того света. Что однажды, не придя в себя, умрёт – этого не боялся. Всякий приступ был похож на смерть, страшнее её – ожидание припадка. Смерть тогда смерть, когда она ужасает. Его ужасать перестала, привык.

Глава 6

Медленно и вроде бы нехотя сквозь щели в сеновал просачивался рассвет, где-то голосисто пропел петух, в дёминском дворе его поддержал молодой, хриплый и задохнулся на полукрике, словно застеснялся своего нелада. Внизу, в стайке, мыкнула корова, похрюкивая, завозились свиньи. Шумно отряхиваясь от росы, загремел цепью кобель.

Слушал Степан это шевеление, уверенное пробуждение к новому дню и сам наполнялся стойким покоем.

Уже по всей деревне дружно обкукарекали бледную зорьку разноголосые петухи, по улице тяжело топало и взмыкивало стадо, донёсся сиплый спросонья крик: «Куды-ы!..» Щелкнул кнут. Над головой по доскам крыши дождичком шуршали лапы голубей, их ласковое поуркивание убаюкивало, лень было разлепить глаза.

Скоро приплыл смолистый запах дыма – видно, Дуся затопила печь или его принесло от соседей утренним низовым потягом. Скрипнула дверь в доме, потом в стайке, и тугие струи молока зазвенели о стенки подойника. Дуся доила корову, ворчала на неё, чтоб стояла смирно, а то выгонит недоеную в стадо, проспала хозяйка. Корова вкусно катала жвачку, пахло свежим улежавшимся сеном, снизу тёк парно и сладко дух молока, в тёмных ещё углах сеновала порхали воробьи, рассыпая радостное чириканье.

Хорошо, легко стало Степану, даже пригрезилось – мальчишкой лежит на отцовском сеновале, и войной, что исковеркает судьбу, даже не пахнет, нет запаха у судьбы.

И Петру худо спалось в эту ночь, проворочался до утра. Подождал, когда Евдокия уйдёт в стайку, быстро оделся, пошарил в шкафчиках, потыкался по укромным захоронкам, не нашёл бутылку. Вышел на крыльцо, взглянул на низкое ещё солнце, чихнул. Стоял с помятым лицом, глядя на сеновал – проснулся Степан или идти будить?

Из стайки вышла Дуся. Не глядя на него, прошла в избу, приказала оттуда:

– Корову выгони!

Он выгнал, вернулся в кухню, потянулся к выставленной Дусей на стол прибережённой бутылке. Дуся хлестнула по его руке мокрой отымалкой, и он, чего не допускал раньше, покорно отошёл.

– Гостя будить думаешь? – прикрикнула. – Картоха готова, на работу пора!

– Да чё тебе? – заартачился Пётр. – Пускай досыпает.

– Иди давай! Корми да выпроваживай! – Она с грохотом водрузила чугунок на стол, сдёрнула тряпку. Пар облаком выпорхнул из посудины, запотил окно.

– Иди, не стой тут. Вона, лица на тебе нет. Дохорохоришься с такими дружками. И чего ездют, чего мужика тревожут? Не торчи, ступай.

Пётр потоптался по избе, решительно сгрёб со стола поллитровку, поднялся по лестнице к сеновалу, отпахнул дверку.

Степан сидел на тулупе, обувался. В солнечном свете густо плавали золотые пылинки, и, казалось, Степан тоже плавает с ними.

– Здорово, как спалось? – Не влазя, стоя на лесенке, спросил и подмигнул Пётр, протягивая бутылку с надетым на горлышко гранёным стаканчиком. – Там Евдоха завтрак сгоношила, да не полезет он с похмелюги. Давай взбрызнем во нутро, и всё в нём акклиматизируется.

Степан отказался. Дёмин тоже не стал – засунул бутылку в солому. Спустились во двор. Бельмастый кобель при виде Степана завилял хвостом, как старому знакомому. Дёмин дёрнул щекой, цыкнул на кобеля. Из сеней высунулась Евдокия.

– Скоренько, скоренько, мужики. – Дуся ощупывающим взглядом пробежалась по Петру, по Степану, повернулась и гусыней повела их за собой в избу.

Завтракали нехотя и больше молчком. Брали из чугуна картофелины, долго перебрасывали из ладони в ладонь, дули на них, старательно выпячивая губы. Кое-как кончили чаем с молоком, и Степан встал, поблагодарил за угощение.

– Да чё там! – отмахнулся Пётр. – Даже на посошок не пригубил.

Степан надел телогрейку, взял котомку, навесил её на плечо и пошёл из избы. Дёмин набросил плащ-брезентуху, выскочил следом. Молча прошли улицей до пристаньки, остановились.

– Ну, прощай, – сказал Степан. – Хорошо у тебя, да ехать надо.

– Погостил бы денёк-два, – попросил Пётр, втискивая пуговицу в неподатливую петельку плаща. – Огляделся бы, может, здесь якорь бросишь. У нас тут спокой, а там тебе, сам понимаешь, чего там. Оставайся, а?

– Что ж я, бездомный какой? – Степан глядел мимо Петра на тихий после ночного шторма Байкал, на синюю за ним горбину хребта, подсеченную понизу белой полоской тумана. – Нет, брат, я поеду, ко всему моему поеду. Заглядывай, если будешь в наших краях. Ну, пока.

Катер подошел к обеду, погрузил всё, что было навалено на пристаньке. Капитан узнал Степана, сказал, что за обратный рейс денег не надо, вчера лишнее взял, сдачи не было, и катер отвалил от причальной стенки.

Степан смотрел на оставленную им деревню, и ему навязчиво чудилось – там на свайной пристаньке, рядом с каким-то человеком, может, с печальным Хайрусовым, сутулится под его, Степановой, бедой двойник, а отплывает прежний и свободный от вины настоящий он – Степан Усков. Он до рези в глазах вгляделся в далёкую фигурку, поднял руку и помахал ей, как открестился. И фигурка помахала. Но за дальностью не различить было – то ли кулаком, то ли ладонью.

Солнце ещё висело над гольцами, а Трофим уже управился с нехитрым делом. Стоя в стружке, он толкался шестом вдоль берега. Степан окликнул его.

– Вернулся – и ладно, и добро, – сказал бакенщик, когда Степан поддёрнул лодку на берег. – Садись покурим, потом уж погребёмся.

Даже сюда из Молчановки доносилось пиликанье гармошки.

– Михайла гуляет. – Трофим кивнул на реку. – В первый-то день народу вокруг него мно-ого крутилось, а теперь, почитай, один празднует. Уж больно шумён и куражлив, кому это любо? Народ-то всё занятой, усталый… Теперь он каво делает, смех и грех. Гармонь в руки – и шатается вниз да вверх по улочке. Впереди мать его, Аграфена, с платочком идёт, слёзы трёт, а сам позади с песнями. Так и ходют с утра до ночи… Ишь как заливается! Гулеванит.

Они сидели рядышком, слушали далёкий крик гармошки. Под берегом густела тень: солнце ещё долго цеплялось за гольцы, но всё же упало за них и там красно догорало. Синей сутемью до самых грив налились глубокие распадки, По их склонам тут и там торчали над развалами глыб выщербленные временем замшелые останцы. Сами готовые рухнуть, одиноко стояли они над павшими собратьями, как стоят древние деды над усопшим одногодком – степенно, без печали. И снова, как раньше, Степан сидел за гребями, а Трофим мостился со своей деревяшкой на корме, помогал ему рулевым веслом. Берег медленно приближался. Рыбаки с лодок узнавали Степана, и все, кто здоровался с ним и кто нет, снимались с якорей. Когда Трофимов стружок ткнулся в берег напротив единственной молчановской улочки, слева и справа от их стружка причалила целая флотилия.

Рыбаки подошли к Степану, образовали круг и зашуршали бумагой, сыпля на неё крошево бурой махры. Кто-то протянул ему кисет. Молча покурили, и он взял в руки котомку и вышел из круга. Теперь Степан оказался один перед узенькой улочкой, зажатой высокими заплотами. В избах зажигали лампы, и Степан зашагал вверх, будто торопился зажечь свой огонёк в одинокой избе, стоящей сразу за избой Климковых. Там по-прежнему надрывалась гармошка, в неё вплетались разухабистые выкрики Михайлы, и голос этот сплывал улочкой, приближался.

А вскоре из-за поворота с белым платком в руке выступила навстречу Степану Аграфена, мать Михайлы.

Варвары

Роман

I. Вести

Владыка скифов старый Агай принимал послов. Далек и труден был путь их. Двадцать дней мчали послы из грозной Персиды по неспокойным маннейским да сарматским степям, пока в устье реки Танаиса[1] не встретил их пограничный дозор скифов. Еще несколько дней скачки по берегам взъерошенного ветрами Меотийского озера[2], и вот она, столица длинноволосых кентавров, широко и беззаботно разбросившая возки-кибитки вблизи синелицего Понта Эвксинского[3].

Агай восседал на золоченом троне в окружении трех старейшин союза скифских племен и долгим немигающим взглядом смотрел на шумно прискакавшее посольство, теперь развязно стоящее перед ним в составе пятерых сухопарых персов. Они так и вошли в просторный, выставленный из узорчатого войлока царский шатер, не стряхнув с дорожных плащей пыль, не обмахнув сапог.

Бритощекий перс выдвинулся вперед, приложил ладонь к сердцу и слегка склонил голову в круглом бронзовом шлеме с торчащим из него пучком черных перьев. Тотчас же из-за спины его вынырнул толмач и положил у расписных сапог перса продолговатый сверток. Посол вскинул голову, заговорил. Толмач быстро переводил, с тревогой глядя на царя Скифии, а тот сидел, зажав в левой руке золотую чашу – знак царской власти, а правой – цепко обхватив подлокотник трона.

Слушая толмача, гневался Агай, но старался не предаваться гневу. Тяжко поднималась и шумно опадала грудь его под шерстяным зеленым кафтаном, стянутым поясом, набранным из серебряных блях.

Перс замолчал. Толмач кончил переводить и, не смея поднять глаза на лицо Агая, зацепился взглядом за массивную золотую гривну, поблескивающую на шее царя и почти скрытую навесом седой бороды.

– Степи, – Агай хмуро глянул на толмача, – где пасутся наши табуны и разбросаны могилы предков, мы не отдадим и не покинем. Так велит богиня Табити, хранительница очагов и земли нашей. Земли, на которой сейчас стоит он, прискакавший издалека. Спроси его, разве царю Дарию мало восьми земель? Зачем не жить нам в мире?

Толмач поклонился и начал лопотать. Старейшины недовольно покосились на Агая. Так ли пристало говорить с обидчиками царю Скифии! Или со старостью в сердце прокралась робость?

Слушая ответ царя, посол кривил злые губы и загнутым носком мягкого сапога елозил по полу. Скил, старейшина – военачальник царских скифов, – крутоплечий, с бычьей шеей и изуродованным лицом, наблюдая за сапогом перса, тянулся рукой к правому бедру. Это не ускользнуло от внимания скифского владыки. Он дрогнул длинными, как турьи рога, усами, и широкая ладонь Скила нехотя сползла с рукояти меча.

Персы тоже заметили жест старейшины, загалдели, вжав в плечи головы, прикрытые круглыми шлемами, а бритощекий посол подтянул за грудки толмача, что-то прокричал, плюнул ему в лицо и с силой отшвырнул прочь. Толмач распластался на полу, закрылся локтем, а перс, не переставая кричать, тыкал пальцем в сторону Скила. Полы его белого плаща распахнулись, тускло поблескивал на груди железный чешуйчатый панцирь. Визг продолжался до тех пор, пока не поднялся с трона владыка скифов.

– Что говорит этот горячий, как необъезженный конь, персид? – спросил Агай у перепуганного толмача. – Переведи все до слова. Твоя голова подвешена не на его языке. Когда его обрубят, она не упадет.

– О боги! И ты, о царь! – взмолился толмач. – Посол гневается, думая, что я неверно пересказал ему твою гордую речь, ты тоже сомневаешься в дословности моего перевода. Если мой подневольный язык смутен, то есть другой. – Толмач указал на продолговатый сверток, лежащий у ног посла. – Он здесь. Его речь проста и понятна.

– И царь Персиды прислал его мне? – догадываясь, что в свертке, усмехнулся Агай. – У вашего властелина почему не длинная память?.. Пусть говорит!

Толмач на коленях подполз к свертку, но бритощекий оттолкнул его сапогом, нагнулся и сам поднял посылку. Ухмыляясь, развернул и на вытянутых руках медленно протянул Агаю. На расшитом веселыми розами платке, холодно отсвечивая, лежал остро отточенный меч.

Сощурив зоркие глаза степняка, царь напряженно глядел на подарок. За его спиной сгрудились и подались вперед старейшины. От их дыхания шевелились его седые, рассыпанные по плечам волосы.

– Другого подарка я и не ждал от твоего властелина, – проговорил Агай.

Можно было принять меч и тем самым принять войну. Но можно было отослать его обратно с землей и водою, признав себя побежденным. Старый, древний обычай, и Агай понимал его язык. Он исподлобья покосился на старейшин, задержался на Скиле. В горле Скила хрипело. Вцепившись злым взглядом в персидский меч, он улыбался половиной своего изуродованного лица. Жуткой была эта полуулыбка, и царь отвел глаза.

Перс заговорил с подвывом, глядя на откинутую покрышку шатра. Сверху бил не по-осеннему яркий свет сентябрьского солнца, и широкий сноп его упирался в грудь посла, дробился на множество маленьких солнц в чешуйчатом панцире, слепил.

Толмач, боясь упустить хоть слово, быстро переводил речь бритощекого:

– Что на небе ярче дневного светила, кто на земле ослепительнее и могущественнее царя Персиды? Восемь народов лежат под его пятой, склонись и ты. Пусть туга и боль обегут стороной твои степи; как волны в море не дано сосчитать смертному, так нет числа рядам наших воинов. Не вставай на пути их шаткой запрудой, ибо первые же шеренги снесут ее, хлынут на земли твои и зальют пеной смерти все живое…

Неподвижный и мрачный сидел царь Скифии, слушая обидную речь посланца далекой Персиды. Слушал, стиснув в руке золотую державную чашу так, что побелели костяшки пальцев, да подергивалась голова в расчесанных до плеч седых волосах.

Посол умолк. Тягостная тишина наполнила шатер, и в этой тишине пугающе громко прозвучал щелчок. Это погнулся в руке Агая край чаши, и один из камней – рубинов, вправленных в ее обод, выстрелил из гнезда. Мелькнув жарким угольком, он стукнулся о ковер, подпрыгнул, покатился и замер, сочно просвечивая ярко-красным цветом.

– Вот оно знамение богов! Пасть на страну твою кровавой росе, – глядя на камень, сурово проговорил посол. – Шли богоподобному землю свою и воду. Шли, как можешь быстро, заложников и сокровища, остуди гнев солнцеликого. Пусть украшением его гарема станет дочь твоя Ола. Слава о ее красоте достигла и наших краев.

Перс поднял на царя припухшие глаза:

– Ты молчишь, значит, дошли слова Дария до сердца Скифии. Я увожу назад этот меч, порадую властелина восьми краев, а теперь и твоего.

Перс тряхнул руками. Край расшитого платка взлетел вверх и, лениво опадая, накрыл полмеча.

– Царь! – страшным голосом прохрипел Скил. – Тенями предков заклинаем тебя – прими!

Но Агай уже протянул руку и схватил меч. От резкого движения платок упал на расписные сапоги перса.

Старейшины одобрительно загудели, а Скил, выставив зубы из-под криво сросшихся губ, рассеченных когда-то фригийским клинком, напружинился, готовый к гибельному прыжку. Воин, он гордился решительностью своего вождя.

Агай поднялся.

– Клянусь богом-отцом Папаем, я хотел мира, – тихо, будто для себя, прошептал он и вздернул бородой. – Теперь же скачи к Дарию с другой вестью. Молодой, он обидел меня, старика, и я накажу его. Скифия не Мидия, не Элам, трясущийся при стуке мечей. Пусть идет к нам за землей и водой.

Агай, не глядя, передал чашу старейшинам, развернулся к Скилу, взялся за рукоять его меча и рванул к себе. Всхлипнув, меч вылетел из ножен и светлой полосой вытянулся перед лицом перса. Послы встревоженно наблюдали за царем Скифии. Он стоял над ними, зажав в руках по клинку. Бритощекий не отрывал взгляда от меча Скила. Он на целую ладонь был длиннее присланного Дарием. Тусклый блик катался по его лезвию от рукояти к концу и обратно, и за этим бликом скользили растерянные глаза бритощекого.

– Вот ответ. Вези! – Агай протянул послу длинный меч. – Скажи Дарию – ты плохо разглядел Скифию. Пусть разделит тебя пополам этим клинком, черный вестник.

Растерянно улыбаясь, побледневший посол принял меч и стремительно пошел к выходу. Запарусил, захлопал за спиной белый плащ. Словно прячась под ним, следом бросилось вон остальное посольство. Толмач, отползая к выходу, зачастил боязливой скороговоркой:

– Дарий хочет строить мост через Боспор Киммерийский[4]. По нему пройдет левое крыло войска и ударит по вам через землю тавров. – Поднялся на ноги и уже от самого выхода сдавленно закончил: – Правым крылом он обогнет Меотиду и переправится через Танаис. Сто тысяч всадников и триста тысяч пехоты. Это на вас. Остальные пошли на Элладу. Зимой не придут. К новому травостою ждите их.

Он вильнул хилым телом и пропал за тяжелым ковром, прикрывающим вход в шатер.

Когда утих топот копыт, Агай устало опустился на трон, прикрыл глаза мешочками век. Никто не осмеливался нарушить думу царя. Ксар, старейшина скифов-скотоводов, тронул Скила за локоть, шепнул:

– Владыка устал. Отойдем. У меня к тебе и Мадию есть нужные слова.

Он мотнул головой, тихонечко отступая от трона. За ним двинулся Мадий, широкоплечий, узкий в талии старейшина племени скифов-пахарей с тучных земель Борисфена[5]. Последним отошел от Агая Скил.

– Говори, – потребовал Скил, глядя в глаза Ксару.

– Тс-с! – Ксар вскинул сросшиеся брови, приложил палец к вытянутым губам. – Это только для наших ушей.

– Что ты хочешь? – нетерпеливо перебил Скил. Ксар покосился на обмякшего в троне Агая.

– Вы, царские люди, каждый день рядом с владыкой. Пообвыкли, осмелели, а мы отдалены от него и страшимся, – зашептал он, поблескивая мелкими зубами. – Вот и Мадий скажет – я прав.

Скил повернул лицо к Мадию. Тот переступил ногами, неуверенно тряхнул головой, отчего длинные волосы его тяжело мотнулись по щекам. Ксар, постукивая себя в грудь кулаком, решительно сказал:

– Но страшимся, нет ли, а царя надо менять. Агай стар. Ему уже не под силу решать дела. Вы только что видели это. Пусть на трон сядет дочь его, Ола.

Скил нахмурился.

– Разве мы на народном совете, старейшины? – глухо спросил он. – Или народ велел вам созвать совет, а я не знаю? Ты теперь говори, Мадий.

– Мои люди далеко отсюда. Они пашут и молчат, – ответил Мадий. – Однако же верно, Агай долго держит священную чашу, но… Тени предков давно обступили его. Пора ему думать о пути в Герры[6].

– Кто видит правильно, тот думает правильно! – почувствовав поддержку, горячо молвил Ксар. – Надо уберечь союз племен страшным для врагов, а для этого нужны крепкая рука и сердце молодого волка.

– Ты только что говорил о волчице, – усмехнулся Мадий.

– Рядом с царицей будем мы! – вспыхнул Ксар. – А там… Я намекал на ее будущего сына.

– Стыдитесь, старейшины! – Скил тряхнул рукой. – Царь всегда был первым воином на поле брани! Или видели, как он показывал спину?

Зло оглядел Мадия и Ксара, зацедил сквозь зубы:

– Царь здоров, и бег скакуна его легок. У кого повернется язык, чтобы сказать обратное? Боги берегут его, побережем и мы. Это говорю вам я, предводитель царской конницы, лучшей из всех племен.

Гневно сопя, Скил отвернулся от них. Агай сидел в той же позе, положив на колени персидский меч, и, казалось, спал.

– Почему, Скил, не берешь женой дочь, Олу? – будто жалеючи, шепнул Ксар. – Кто не знает, что ты почти зять царя? Бог наш Папай, если принести ему добрую жертву, даст наследника Агаю, а тебе сына. Тогда пусть Агай правит нами, пока подрастет новый владыка, твой сын. – Он сделал паузу. – Или ты будешь рад видеть царевну женой белоголового кузнеца?

При этих словах Скил приузил глаза, на изуродованном лице заходили желваки. Он медленно развернулся к старейшине.

– Молчи, Ксар. Не в воле смертных решать за богов. – Облизнул губы. – И зачем, Ксар, когда ты стучишь в грудь кулаком, звенит под одеждой панцирь? Или ты скакал к нам смещать царя и предвидел сечу? Забыл, что вне боя мы не прячем грудь под железо?

– Я мчался на встречу с послами врага! – огрызнулся Ксар, вертя в руках державную чашу.

– Мадий тоже прискакал, но не нарушил обычая. – Скил кивнул на старейшину пахарей. – А твои скотоводы что-то злобно стали поглядывать на людей царских. Зачем так? И сам ты, Ксар, говорят, даже в баню ходишь в панцире.

Ксар побледнел, набычился.

В это время Агай шумно вздохнул, открыл глаза и махнул рукой, подзывая к трону старейшин. Они придвинулись к нему, готовые выслушать все, что прикажет старый, но еще грозный владыка.

– Тревога ваша мне понятна, – разглядывая их, грустно заговорил Агай. – Прошлой ночью летал я думами к небожителям, и повязка покоя упала с моей головы. Две белые ласточки влетели утром ко мне в шатер. Так я узнал о двух бедах. Одну привезли персиды, кто сдернет покров неизвестности с другой?

Старейшины клонили головы, не зная, что ответить владыке. Белых ласточек дано увидеть не всякому. Пошевеливая губами, Агай долго глядел в пол, потом чуть приподнял руку с подлокотника трона.

– Ксар! – неожиданно властно позвал он. – Ты держишь то, что еще принадлежит мне.

Старейшина быстро опустился на колени и вложил чашу в растопыренную пятерню Агая.

– Думал, рука твоя устала, – оправдался он, снизу вверх глядя на владыку. – Не яри своего сердца, царь. Гнев – плохой советчик, а мы ждем от тебя мудрых слов.

– Стар я, да. Время гнет плечи, земля совсем стала близко. – Агай поднял голову. На суровом, грубой лепки лице его все еще лежала печаль. – Стар. Уже не как вы держусь в седле. Но рука моя крепка и ловко держит гибельное железо акинака. Выгудеть ей и на тугой тетиве лука. Пусть народ знает об этом и не ропщет на мои годы.

Он свободной рукой заслонился от враз заговоривших было старейшин.

– Молчите!.. Закон предков велит убрать царя, если он немощен и не имеет наследника. Вы так и поступите скоро, но… не прежде, чем я проучу Дария. Встань, Ксар.

Агай поднялся, шагнул к старейшинам. Седой и усохший, стоял он перед ними, крутоплечими, и печаль уходила с лица его.

– Воины! – любуясь ими, заговорил он. – Пятьдесят раз зеленели и увядали степи, как я вожу вас. И ни разу не видел лица робкого. И теперь не увижу. Я знал ваших отцов. Наши кони топтали землю Манны и Фригии, наши стрелы сдували со стен предателей мидийцев, которые теперь стали персидами. Разве не они созвали на дружеский пир скифских вождей и перекололи всех, трусы? Сильны были отцы ваши, но доверчивы. Вы молоды, не помните давнего, а я не забыл. И отцы ваши, отошедшие к теням предков, скорбят, не отмщенные. Что ж, не мы мидийцам припомнили старый долг, а сами они спешат заплатить за него. Скачи, Мадий, за Танаис к сарматам. Не беда, что надвинулись к нам они от Рипейских гор[7]. Наши предки тоже пришлые, от самого восхода. Скажи Агафарсису: разве не одна степь дает жизнь нам и им? Или наш враг не пошевелит их, стоящих на пути в Скифию? Пусть держат копье против груди Персиды. Скачи и привези мне хорошие слова.

Мадий уронил голову на грудь, развернулся широким телом и быстро вышел из шатра. Агай потрепал по плечу Ксара.

– Тебе путь к таврам. – Он нахмурил растрепанные брови. – Пусть их уши услышат, что я знаю, как хочет Дарий пройти в мои степи. Когда я сам захочу навестить Тавриду, мне не надо будет строить мост. Скажи: закройте путь персидам через пролив. Одна у нас будет беда, если ослушаетесь.

Агай и Скил остались вдвоем. Вечерело. За стенами шатра, далеко где-то мычали волы, ржали кони, слышался протяжный крик табунщиков. Солнце садилось в тучу. Последние лучи его, понизу, светили в открытое окно у входа. Сумрачно становилось в шатре. Серебряные сосуды у стен и развешанное оружие – все это смутно белело, и так же белела в померкшем нутре шатра голова Агая.

Бесшумно вошел слуга-раб с факелом. Красное пламя, стушеванное мягким войлоком стен, колебалось, и оттого чудилось, что по темным углам полно теплых шевелящихся тварей. Раб зажег светильник и удалился.

Глядя на красный лафтак огня, торчком стоящий над широкогорлым светильником, Агай вздохнул.

– Ну, Скил, – начал он, зная, что старейшина ждет его слов. – Тебе дорога к эллинам, в Ольвию. Толмач сказал: Дарий пойдет войной на Элладу. Значит, теперь у нас один враг, пусть знают. Требуй у них гоплитов. За этот год не возьму с них дани. Золото за скот и пшеницу тоже. Пусть дадут пеших воинов. Стратегу скажи: на стены Ольвии не надейтесь. Нам плохо станет – уйдем с кибитками за Гипанис[8] или дальше – за Тирас[9]. Как они поволокут дома свои из камня от персидов, когда останутся одни? Или Дарий не тронет эллинов, побоится далеких отсюда Афин? Передай, что не благословения бога их Зевса жду я, не гладких речей бритоголовых жрецов, а тяжких воинов, прикрытых длинными щитами.

Старейшина ткнулся лицом в плечо Агая, круто отвернулся и пошел к выходу.

– Постой! – окликнул Агай. – Ты уходишь не с легким сердцем, почему?

Царь, положив чашу на сиденье трона, стоял у светильника, и над широким пламенем потирал руки.

– Отвечай! – Агай скосил глаза на Скила. На лицо старейшины наплывала бледность, от чего перечеркнувший лоб, щеку и рот багровый шрам проступал особенно ярко.

– Дочь твоя… – проговорил он. – Долго ли сидеть ей одной у очага…

Внезапно пламя из чаши светильника упало набок, конец его потрепыхался, почадил черным и выпрямился. Царь повернул голову в сторону второй, внутренней, половины шатра. Там на порожке возникла Ола. За ее спиной покачивался занавес входа.

На массивном золотом браслете, обхватившем ее легкое запястье, мерцали изумрудные точки.

– Отец, ты один? – спросила она, заслоняясь рукой от света.

– Скил со мной. Входи, – разрешил Агай.

Ола вскинула голову. Серебряная лента с множеством мелких жемчужных подвесок туго обхватила ее лоб. Высокий воротник длинного платья был усыпан пуговицами-бубенчиками. Ступая неслышно, девушка прошла вперед, встала рядом с Агаем.

– Что привезли послы, отец? – тихо спросила она, устремив взгляд темных глаз на Скила. На юном лице ее лежали блики огня, округлая тень выпятила нижнюю капризную губу.

– Войну, – обронил Агай. – Кто скажет, что ждет нас… Я еще раз говорю тебе – вот стоит воин, достойный быть мужем дочери царя Скифии. Все ли противишься?

Ола тряхнула головой. Подвески тонко звякнули, закружились вокруг лица блестким хороводом.

– Да! – как отрубила. – Я хочу взять себе мужем другого. Оба вы знаете, кого.

Хотела сказать что-то еще, но не сказала, а только дрогнула пухлым ртом. На переносицу прямого носа, с едва приметной горбинкой, набежала упрямая складка, щеки потемнели от густого румянца.

Все еще грея руки над светильником, царь укоризненно пробормотал:

– Эллинская кровь матери мутит тебя. Подумай обо мне, злая. Дай увидеть внука, помоги умереть радостно. Чем тебе плох Скил?

– Скил хороший. Я радуюсь, когда Скил приходит сюда.

– Видишь – радуешься! – с надеждой воскликнул Агай. – Он воин храбрый, а что в шрамах… Иззубренный меч – надежный меч!

– Опять ты за свое, отец! – Ола капризно притопнула. – Я сказала, мне спокойно в присутствии Скила. Разве этого мало?

Агай устало махнул рукой, на задержавшегося было у выхода Скила, и старейшина исчез.

Ола бережно обхватила голову отца, прижалась к ней щекой. Растроганный внезапной лаской своенравной дочери, Агай гладил ее спину, хмурился, моргал и никак не мог сморгнуть с глаз мокрую пелену. Досадуя на невольную слабость, он решительно отстранил дочь.

– Ты поступаешь со мной хуже Дария, – пробурчал, отвернув от нее лицо. – Вытесни из сердца Лога. Он рожден от женщины племени Росс. И не это самое худое. Он почему седой от рождения, от первого крика? Так не должно быть. От скифа рождается скиф, так всегда было, и предки наши не помнят другого.

– Мать его была белой, говорят, – ласково вставила Ола.

– Э-э, что мать! – Агай поглядел на дочь. – Она была женой славного воина. Зачем не родила ему сына скифа?

Ола улыбнулась. Агай задумчиво рассматривал ее.

– Правда, Лог – великий мастер. Это не от ранней ли седины? – проговорил он. – Я живу долгий век, но такого мастера не знал. Даже эллины завидуют его рукам.

– Да, отец! – вздохнула Ола. – Боги сидят вокруг него, когда он работает, и водят его рукой. Приблизь Лога, отец, возьми зятем.

– Хватит! – прикрикнул Агай. – Не натягивай полог позора на мою голову. Зятем моим будет равный тебе. Сын вождя или вождь. Слышал, есть у Агафарсиса сын Когул. Породнюсь с сарматами!

Ола поникла.

– Если я вытесню Лога из сердца, оно станет пустым. Я умру. Разве ты этого хочешь? – сказала она. – Вспомни мать мою. Не ты ли рано свел ее с этого света, насильно отобрав от другого?

Агай сгорбился, голова его меленько затряслась.

– Да, – подтвердил он, – но я держал ее здесь. Царь прижал руки к груди.

– Здесь, – повторил он. – Но ей было плохо здесь.

– Так знай же! Мне будет плохо в груди и со Скилом, и с Когулом!

– Иди к себе. – Агай махнул в сторону внутренней половины. – Я не умею с тобой говорить.

Ола прошла мимо. Он слышал шорох ее платья, позвякивание подвесок. Вдруг что-то вспомнив, Агай всмотрелся в спину дочери, окликнул:

– Ола!

Девушка обернулась, недоуменно посмотрела на отца. Агай подошел к ней, взял руку, поднес к глазам. На запястье дочери блестел знакомый ему браслет. Те же две золотые змейки обвивали друг друга чешуйчатыми телами, образуя витую спираль, и так же горели на месте глаз прежние изумруды.

– Вот она – вторая беда! – ужаснувшись своему открытию, простонал Агай. – Это браслет твоей бабки, моей матери, которая уже пятьдесят лет беседует с тенями предков!

Ола испуганно выдернула руку, отступила.

– Мне его дал Лог, – бледнея, призналась она. – Я пошлю узнать, где он взял его!

– Сними! – вскрикнул Агай. – Осквернителю священных гробниц – лютая смерть! Так велит закон, и никто не спасет нечестивца, даже ты!

Она торопливо сдвинула браслет с пальца. Агай ухватил его трясущейся рукой, сдернул прочь. Засовывая браслет в боковую прореху кафтана, царь прошаркал к трону, сел и, насупившись, вперил взгляд себе под ноги. Седогривая голова его четко пятнила на фоне пламени светильников, и со стороны сгорбленная фигура Агая казалась неживой, черной. Только на золотой гривне под бородой да на носках мягких, вызолоченных сапог мерцали живые искорки.

Ола тихо отступила к входу во внутреннюю половину шатра, расслабленной рукой отодвинула занавес.

– Кун! – неожиданно позвал царь и посмотрел в сторону дочери. Он не заметил ее в затемненном углу, отвернулся, выкрикнул строже:

– Ку-ун!

Девушка прикрылась занавесом и осталась стоять за ним. Что-то лязгнуло за порогом главного входа, тяжелый ковер отпрянул вбок, и в шатер впрыгнул начальник стражи. Увидев сидящего на троне Агая, Кун так и замер с вытянутой вперед левой рукой, которой только что отшвырнул ковер. Правая прижимала к бедру ножны короткого меча-акинака, украшенного на рукояти оскаленной головой вепря.

– Я пришел, – неожиданно спокойным голосом доложил Кун, глядя на царя из-под надвинутого на глаза котловидного шлема. Лица начальника стражи, густо заросшего волосом, было не разглядеть. Только под самым обрезом шлема раскосо и холодно, будто два ромбических наконечника копий, отсвечивали напряженные глаза.

– Мастера доставь ко мне, – приказал Агай. – В руках у него и золото, и железо становятся воском и меняют форму, как он хочет. Теперь я хочу посмотреть, сможет ли он изменить то, что посылает ему судьба.

Агай прикрыл веки, но Кун не уходил. Царь помолчал, спросил:

– Ты еще здесь и ты ждешь. Чего?

– Сегодня ночь гаданий, царь. Впустить ли женоподобных мужей? – прогудел Кун. – Они пришли.

Взмахнул бровями и снова нахмурился Агай.

– Зови, – кивнул он. – Мастера сюда, быстрее. Держи под рукой.

Кун вышел. Донесся его глухой голос, заржали кони, ухнул под копытами степной суглинок, и лошадиный разнотоп быстро откатился и затих.

Агай, казалось, задремал, но когда в шатер вошли два прорицателя-энарея, он поднял голову, улыбнулся им и повел рукой, приглашая к подножию трона.

Они приблизились, поклонились, уселись на ковре, вынимая из кожаных сум предметы гадания. Это были грузные, с покатыми плечами и широким тазом мужчины, одетые в женское платье. Их волосы на затылке были забраны в узел, бороды заплетены в жидкую косу, уши оттягивали серебряные серьги. Не спеша, разбросив по ковру ивовые прутья, согнутые маленькими обручами, а в центр, – поместив корочки сухой липовой коры, прорицатели все это сбрызнули водой из алебастрового сосуда и замерли, пошевеливая губами, глядя перед собой грустными, потухшими глазами.

Агай сидел молча, почтительно. Первыми говорить будут они – летающие духом к божествам, знающие судьбу каждого человека племени.

Сбрызнутая водой липовая кора разгладилась, образуя рваными краями причудливые очертания зверей и птиц, а отдельные ивовые кольца медленно распрямились. Младший энарей сучил на колене шерстяную нить, как бы скручивая воедино разрозненные пути чьей-то судьбы, старший водил рукой по коре и прутьям. Потряхивая бубенчиками, строго вещал:

– Весть черная меж двух морей приползла к тебе и ужалила. Видишь? – Он ткнул пальцем в распрямившийся прут. – Вытянулся к тебе!.. Это прошло, уползло дурное. Еще одна весть, эта добрее. Насыпаться большому кургану: у ног твоих круг, подошва его.

Старец прошелся желтым пальцем по обручу. Агай печально покивал, соглашаясь с услышанным, ясно представил ряд древних курганов на берегах Борисфена за порогами и мысленно насыпал еще один, свежий, свой.

Между тем предсказатель сгреб в кучку липовую кору, сверху налег на нее руками, разворошил.

– Врага жди к себе, его не страшись – все прах будет, – проговорил он, отряхивая ладони. – Это сам увидишь и с вестью доброй поспешишь к предкам.

Старец умолк, долго сидел с закрытыми глазами. Лицо его нервно подергивалось.

– Ликованье великое слышу, – прошептал он. – Отогреться сердцу твоему молодой радостью. Жди – наследник у порога.

При этих словах Агай выпрямился, глаза его затеплились. Наследник! Вот что обласкало слух старого царя. Воин, он не страшился скорой смерти. Смерти нет. Есть переселение в заоблачную кибитку предков, и там снова вечная борьба и труд. Так уж от века положено богами.

– Высокий белый человек станет отцом рожденного для трона, – шептал энарей, но вдруг замолк и распахнул выцветшие глаза, сам ли не поверив словам своим или испугавшись, произнеся их.

Владыка медленно приподнялся с трона. О каком человеке услышал он, было понятно. Удивило другое, и он сказал об этом:

– Ты пророчишь нелепое, кудесник! Можно ли ему предсказывать такое, когда уже сегодня он будет стучаться в царство теней?

Предсказатель предостерегающе поднял руку. Глянул на царя гневно.

– Убойся так думать, царь! – слабо выкрикнул он. – Судьбу живущим выкладывает не рука смертного. Не спорь с Ним, а мы слуги Его.

Агай промолчал. Спорить с энареями не дано никому. Он наблюдал, как предсказатели прячут в суму ивовые прутья, кору, и чувствовал себя обманутым, одиноким. Между тем энареи собрались и вопрошающе уставились на царя.

– Идите с миром, – повелел он.

– Я сказал не все, – зашевелил запавшими губами старший предсказатель. – Богам еще было угодно открыть для тебя тайное… Ты, царь, жить будешь, пока живет он, зять твой скорый. Непогрешима воля небожителей.

Предсказатели удалились. Смятенный их словами, Агай долго сидел один. Ола хотела подойти к нему, но мрачная неподвижность отца пугала ее. Она ушла на свою половину, стала дожидаться возвращения начальника стражи.

Агай вышел из шатра мрачный. Два воина сидели у входа, зажав между коленями короткие копья. Увидев царя, стражи поднялись на ноги, почтительно расступились. Он прошел мимо, обогнул шатер, глядя на освещенное яркой луной море.

Долгое время кочующий по степям, Агай не понимал, зачем так много воды налито в одном месте, воды плохой, которую не пьют кони? Что за сосуд – огромный и загадочный – удерживает ее в себе, ревущую волнами, готовую раздробить края чаши и выплеснуться?

Сейчас море было тихим. Лунная дорожка лежала на нем, лениво поигрывая голубыми осколками. Иногда дорожку перечеркивали тени пасущихся на берегу коней или она пропадала, когда на луну с размаха набегали облачка. Все в мире жило, шевелилось, и так будет вечно.

Царь не любил море и считал свое становище на берегу временным. Разве мала степь? Он не хотел мириться с тем, что с севера, запада и востока его земли давно уже наполняются другими племенами, пришедшими из дальних далей. Они поселяются на степях его предков крепко, навсегда. Навсегда ли? Разве не рвалась степь воплем и гиком, когда он водил на пришельцев своих сросшихся с конями воинов? Водил, когда надо было доказать, на чьей стороне сила и боги, а значит, и чья она – степь! И разве не его племена пахарей и скотоводов надежно прикрывают его царских скифов с севера и запада, а он отсюда готов защитить их, кормильцев, за трудами отвыкающих от мечей.

Он не любил море и потому, что здесь, на самой кайме его степей, поселились и размножают города эллины, эти бритые люди, оставившие где-то за дальней синевой свою гордую родину. Теперь, глядя на них, люди степей все чаще смотрят себе под ноги, будто хотят вкопать в землю кибитки, обнести их стенами и засесть в городищах. А как же степь? Обманутая, она отомстит бросившим ее. Что происходит с людьми? Вот и Скил, его правая рука, заглядывается на эллинские города и уже лопочет по-ихнему. Глядишь, и обреет себя!

Агай взялся рукой за гривну. Ветер налетал тугими порывами, относил вбок космы волос, шевелил бороду, но царю не хватало воздуха. Он сорвал гривну, оттянул ворот кафтана. Эллины! Он искал с ними только военного союза, надеясь при беде опереться на их грозные когорты. Не с этой ли целью взял себе женой дочь афинского стратега, приплывшего сюда с эллинами на многих кораблях. Когда это было? Прошло всего двадцать весен, а уже сколько понастроили они жилищ и обнесли их стенами. Тут и там шумят их города, скоро не хватит пальцев, чтобы счесть их… Да, они дали жену, но потом отобрали. Разве не от печали по ним ушла она совсем молодой к своим предкам? Сын – надежда и наследник – тоже удалился вослед за матерью, потому что тянулся душой к эллинским домам, в которых стоят их непонятные белокаменные боги.

Царь отвернулся от моря и стал смотреть в ту сторону, где лежали широкие и спокойные степи. Его степи. Кибитки на четырех- и шестиколесных телегах не мешали Агаю видеть нужное. Взгляд как бы проникал сквозь них, и царю открывались закрытые сумерками и расстоянием дали. И как петля за петлей падает с клубка шерстяная нить, разматываясь до того, самого первого виточка, образующего клубок, так и перед глазами Агая замелькали, смахивая друг друга, годы. И в который уж раз увидел он себя на руках отца, увидел мать, стоящую рядом и гордую происходящим. Вот конюх подводит царского скакуна, сильные руки отца швыряют маленького Агая на спину коня. Воля! Скакун встает на дыбы, сечет копытами воздух и, еще не упав на передние, задними отталкивается от земли и делает первый прыжок. Ветер бьет по глазам, выжимает слезы, летят мимо полевые цветы, отбрасывая на сторону яркие головки. Степь, будто кто ее гладит широкой ладонью, волнуется ковылем, глушит удары копыт, а перед оскаленной мордой легконогого скакуна шарахаются ввысь комочки перепелов, да невиданными прыжками уходят вперед спугнутые с лежек горбоносые сайги.

Потом у кибитки он, полумертвый от захватившей дух радости, падает в тревожно вскинутые руки матери и вскрикивает от боли, раскровянив бок о ее золотой змеевидный браслет.

– О, боги! – вздохнул Агай, и видение отшатнулось от глаз, зябко подрожало и растаяло. Вместо давних, наполненных тугим ветром ковыльных степей, царь снова увидел ряды кибиток, облитых светом луны, черный силуэт собаки, дробящей кость возле распертого спицами огромного колеса, и свою длинную, растрепанную тень. Он нехотя повернулся к морю и, не глядя на него, зашагал к шатру. Воспоминания бесследно схлынули и унесли недолгий покой. Только что отмякшее было лицо Агая, вновь стало жестким, озабоченным, и, увидев это лицо, Ола, поджидающая отца у входа, побледнела, больно вцепилась ногтями в плечо низкорослой служанки, отчего та испуганно ойкнула и, испугавшись больше прежнего, присела у ног царевны.

– Ты почему не спишь? – Агай вскинул бороду на Олу, подождал ответа и, не получив его, насупленно прошел мимо. Стражи расступились, но царь не вошел в шатер, а, постояв у порога, спросил:

– Ждешь, что я прощу его, если будешь рядом, дочь?

Половина лица Олы в тени, вторая, высветленная луной, мертвенно бледна, и огромный просящий глаз напряжен и неподвижен. И опять царь не дождался ответа. Он в гневе повернулся, выхватил у стражника тяжелое копье, грянул чернем о землю.

– Отвечай, чего ждешь? – прикрикнул Агай и откачнул от себя копье, которое ловко подхватил стражник, и отступил к порогу.

– Жду-у, – чуть слышно прошептала Ола. – За него вступились боги, и ты не ослушаешься их воли…

Топот, долетевший до слуха царя, не дал ему дослушать дочь. Он вгляделся в улицу, образованную рядами кибиток, увидел темное пятно, что, накатываясь на него, преображалось и вот уже группой всадников подлетело к шатру. С переднего коня, оттолкнувшись руками от луки седла, спрянул быстрый Кун и, поблескивая шлемом, подошел к Агаю.

– Ты сказал – я взял его, – хмуро доложил он и ткнул за плечо короткой нагайкой.

Воины подвели мастера к царю. Ветер во время скачки растрепал его длинные волосы, и они льняной путаницей завесили лицо. Он пытался сдуть их с глаз и не мог. Тогда Кун, привстав на носках, разобрал пряди, заложил за уши Лога.

– За что, царь? – спросил мастер, тряхнув скрученными руками. – Твой заказ, владыка, совсем готов, и ты получишь его раньше срока. Неправеден гнев твой.

– Огня! – приказал Агай.

Появились факелы. В прыгающем свете люди стояли неподвижно, а тени их припадочно бились на ископыченной земле. Царь всунул руку в прореху кафтана, но вынимать браслет не спешил. Что-то в мастере смущало его. Он наклонил руку слуги с факелом к лицу Лога. Настороженные, но ясные глядели на Агая глаза, неприятные ему тем, что цветом напоминали воды Понта над отмытым глубинным песком. И, как всегда при виде их, царю снова стало не по себе. Он оттолкнул руку, держащую факел, и ненавистный цвет пропал, смытый хлынувшей под брови мастера черной тенью.

– Что сработал в эти дни? – спросил Агай. – Я знаю, ты не ленив.

– Доделываю твой шлем, царь, – заговорил Лог, и в голосе его послышалась гордость. – Он будет точной копией того, как ты велел. Сделал и чеканку, и насечку, теперь вправлю камни. Будешь доволен работой.

– Еще что? – нетерпеливо потребовал Агай.

Лог опустил голову, исподлобья оглядел окруживших его воинов и заметил Олу. Она стояла, наложив руки на горло, и, казалось, душила себя. На ее запястье он не увидел браслета, надетого им самим при встрече тайной и скорой. Это испугало его. Простолюдин, дарящий украшения дочери Скифии! За такое посадят на повозку с сеном, бросят к ногам огонь и пустят вскачь коней.

– Еще я придумал и изготовил наконечники для стрел. – Громче, чем надо, заговорил Лог. – Это будет дальнобойный лук, такого нет ни у одного вождя.

Он говорил, но царь слушал вполуха. Ола делала Логу какие-то знаки, и не очень скоро он понял их смысл, а когда понял, то, не давая прорваться царскому гневу, признался:

– А раньше я сделал браслет…

– Ты? Браслет? – загремел Агай и рывком выдернул его из кармана. – Этот?!

Царя трясло. Он держал браслет перед глазами мастера, силился кричать еще, но только сглатывал и не мог проглотить подкативший к горлу комок дурноты от святотатственных слов Лога.

Ола быстро подошла и встала между ним и мастером. Бледное лицо ее в прыгающем свете факелов исказилось, и девушку было не узнать.

– Отец! Ты поступишь с ним, как захочешь, – заговорила она, широко глядя на Лога. – Но пусть мастер докажет, что сделал браслет он. Я так хочу. А не сумеет… Отец, я – скифянка, и я за надежный, пусть иззубренный, меч!

– Развяжите, – хрипло потребовал Лог. – Этот браслет с секретом, о котором не знает никто, даже царевна. – По знаку царя Кун начал распутывать ремни. Пока он возился с ними за спиной Лога, мастер попросил:

– Подтверди, царевна, что сама попросила у меня браслет.

– Да, – по-прежнему глядя на Лога, кивнула Ола. – А ты упрямился, отдал только назавтра…

Агай поднял руку, и Ола замолкла.

– Ты не мог его сделать. Он уже был, когда тебя не было на свете. – Царь теребил бороду. – Речь твоя, мастер, путана, как твои орнаменты на обкладках горитов. Теперь говори прямо и ясно. Откуда у тебя этот… мой браслет?

Лог стоял с опущенными, затекшими руками. Рядом замер настороженный Кун, готовый пресечь любое резкое движение мастера. Лог поднял руку, протянул ладонью к царю, и тот, помедлив, положил на нее браслет. Мастер повернул одну изумрудноглазую головку и отнял ее от чешуйчатых переплетшихся тел. За головкой потянулась длинная прядь белых волос.

– Это мои, – сказал Лог и, повернув затылок к Агаю, приложил к голове прядь. – Я срезал их здесь.

Агай снова притянул к себе факел. На затылке мастера четко, ступеньками проступали выстриги. Царь неопределенно хмыкнул. И не понять было – вспомнил ли он слова предсказателя или дивился простодушию Лога.

– Видишь, отец? – шепнула Ола, прижимаясь к Агаю и радостно поглядывая на Лога.

Царь чувствовал ликующий перестук ее сердца, но радость дочери была ему неприятна. Само собой представилось, как его последняя надежда, слабый росток его рода безвозвратно теряется им, как теряется пущенная в камыш стрела без пользы, без дела. И он с досадой отстранил дочь.

– Я еще не слеп, – буркнул он. – Ты, мастер, сам придумал браслет таким или видел подобное?

– Видел! – живо подтвердил Лог. – Его мне приносил воин показать, но сразу же унес. Я раньше ни разу не встречал этого воина среди наших. Он очень просил сделать копию побыстрее. Я сделал, но воин за ним не пришел. Тогда, да милует дерзкого гнев твой, я потрудился еще и тайно спрятал в браслете свои пряди.

– Они белые, к худу положил?

– Царь! В краях, откуда родом мать моя, белый цвет – свят. Так она говорила. Он приносит радость, отводит дурной глаз. – Лог посмотрел на Олу. – Я, раб ее, хочу ей добра, верь мне.

Агай задумчиво глядел в темноту.

– Как не верить? – Он пошевелил бровями. – Однако когда конь белый, это хорошо. А зачем человеку быть марким? Повелеваю тебе найти того воина. Так надо для тебя же. Ты искусен, и, может, слишком, но… отыщи его. Сейчас отпускаю тебя живым, а чтобы не убежал – не прикажу стреножить, как дикого скакуна. Ты и так связан. И крепкие путы эти накладывают на человека не враги его, а он сам. И, глупый, рад.

Лог все еще держал на ладони разъятый браслет. Царь взял его, выдернул из головки прядь волос, отбросил в сторону. Потом вставил головку на место и отдал браслет Оле.

– Волосы должны быть на своем месте, – объяснил он. – Иди спать, дочь. Видишь, боги держат над ним руки.

Ола со служанкой отошла, у порога задержалась, оглянулась на Лога. Губы ее шевельнулись, мелькнул ясный серпик зубов и пропал. Ола скрылась за ковром.

Агай смотрел на сильные руки мастера, думал: «Много бы дал ольвийский стратег, чтобы иметь у себя такого. Но я не расстанусь с тобой, мастер, пока не убью тебя в сердце Олы».

И тут до слуха царя донесся едва различимый голос:

– Судьбы людские выкладывает не рука смертного, не спорь с Ним.

Агай встревоженно повернулся на этот внезапный, убежденный голос, но никого не увидел. Только ветер шевелил колпак шатра, да неприкаянно выла вдалеке степная волчица. Плотная темень обступила высветленный факелами круг, и ничего дальше этого круга нельзя было разглядеть. Пропало нелюбимое море с лунной дорожкой, сама луна и блесткая высыпь звезд. Царь возвратил тоскующий взгляд на высветленный круг.

– Кто говорил? – спросил он.

– Никто, ничего, владыка, – ответил Кун.

– Дать мастеру коня, – распорядился Агай. – Пусть воины проводят его до кузни. И берегите его, как бы меня берегли… Новый лук придумал, хорошо… Нужен мне, глаз не спускайте. – Царю снова не хватало воздуха. Оттянув ворот кафтана, он повернулся к людям сутулой спиной, пошел в шатер.

– Кун, удвой стражу, – подцепляя носком сапога край ковра, приказал он. – Сам приди, ляжешь у ног.

За владыкой хлопнул прикрывающий вход тяжелый ковер.

II. Ксар

Не щадя коней, мчал Ксар в окружении тридцати верных всадников. За полночь, когда луна, багровея, медленно погрузилась в воды гремящего прибоем Понта, он придержал бег скакуна и дал знак спешиться. Впереди лежал перешеек, узкий в начале, но чем дальше, тем вольнее раздвигающий в стороны воды двух морей, образуя продутую ветрами дикую таврскую степь.

Воины расседлали коней, стреножили их, пустили на травы, уже поникшие, тронутые желтью. Для старейшины раскинули легкий войлочный шатер, сами расположились средь разложенных кругом костров. Над одним подвесили бронзовый котел, влили в него принесенную в шлемах солоноватую воду из бьющего неподалеку ключа, навалили в котел рубленой козлятины. Сидели, подбрасывали в костры прошлогодние облыдья, усохший кустарник, лениво перебрасывались словами, ждали варева. Никто не снял с себя ни панциря, ни горита, никто не отстегнул меча: рядом была земля дикого и разбойного племени тавров.

Ксар лежал в шатре на войлочном конском потнике, тянул из узкогорлого серебряного кувшина вино. Крохотный светильник едва раздвигал пламенем душную темноту. Резко пахло горелым маслом, вином и потом. Иногда Ксар опускал кувшин, прислушивался. Но за стенами шатра только потрескивали костры, да булькало закипающее варево. Временами прорезался далекий вой степных волков, встревоженных огнями и запахом лошадей, да стремительно скользили выползшие на охоту змеи. От трения их гибких тел о жесткую траву слышался тягучий посвист.

Кто-то поскребся в покрышку шатра. Ксар отставил кувшин, положил ладонь на рукоять акинака.

– Это я, – произнес знакомый голос, и в тесную щель протиснулся воин конвоя. Он опустился на колени, подал Ксару наколотый на кинжал кусок вареной козлятины и повалился набок. По тому, как он разлегся рядом со старейшиной, смело подтянул к себе кувшин и, проливая вино на бороду, отпил из него, было видно – человек этот близкий Ксару.

– Цхе-е! – утираясь полой кафтана, выдохнул воин. – Только у тебя и вольешь в пузо доброго винца. С царского стола небось?

– Ничего, скоро сам его будешь иметь вволю. И не только его. Потерпи, – заверил Ксар, обгладывая кость. – Говоришь, наша стрела долетела, ударила в цель?

Воин хмыкнул и снова прильнул к кувшину.

– А глубоко ли всадилась, источает ли яд? – трудясь над костью, игриво допытывался Ксар.

– Я не промахиваюсь.

– Знаю! – Ксар подмигнул. – Видел, как смахнул с коня царевича Ольдоя. Верная у тебя рука, страшная… Значит, долетела. Что же, можно жечь поминальный костер по белоголовому. Он портил мне кровь и мысли.

Воин не отрывался от кувшина. Закрыв глаза и задрав вверх бороду, лил в заросший рот темную струйку. В горле его, бугря кожу, двигался кадык, и воин довольно мычал. Наконец отставил пустой кувшин.

– Можно зажечь, – отдышавшись, заверил он. – Я видел браслет на руке этой гордячки, чтоб ее…

– Но-о! – Ксар замахнулся, но тут же опустил кулак.

Воин усмехнулся.

– Я погубил свою душу, раскопав священную обитель Отсутствующих, пачкался в крови и навозе, а ты на меня…

Ксар примирительно улыбнулся, легонько толкнул воина в плечо.

– Ладно, брат. – Снова толкнул воина. – Слова забудь, а кровь кое-чью пролить надо – помни. Быть тебе старейшиной над царской конницей. Вместо Скила. Он на очереди за белоголовым. Туда. Думаю я, что Агай уже пустил Лога по тропе теней… Где браслет из гробницы?

Ксар взял у воина змеевитый браслет, повертел у светильника. Холодно посверкивали на него глаза-изумруды. Он спрятал браслет, молча догрыз кость, вытер руки сначала о штаны, потом о голову. Воин взял свой кинжал, всунул в ножны.

– Буду у костра, – сказал он. – Спи, с утра в путь, а там… Кто знает, что там?

Раздвинул плечом узкую щель входа, понюхал наружный воздух.

– А почему… – Он повернул голову к старейшине. – Почему ты не хочешь, чтобы персиды прошли сюда землей тавров? Пусть пройдут и ударят. Ты отведешь свои тысячи в сторону и поглядывай. Агай со своими царскими если и победит, то истреплет войско, а это нам на руку. Долго ли еще терпеть их главенство? Мы такие же скифы, как и они, а обходятся с нами хуже, чем с данниками. Ну, победит Дарий – что ж! Обнимись с ним.

Ксар испуганно приподнялся, схватил воина за полу кафтана, рывком отдернул от входа.

– Съешь свой язык, ты, вскормленный сукой! – зашипел он, стоя на коленях над упавшим на спину воином. – Совсем стал болтлив! Заколоть бы тебя, как теленка. Запомни мои слова, но схорони в себе, как в могильнике. Скифия должна принадлежать мне и никому другому. Помоги я Дарию разбить Агая, он посадит меня на трон, верно. Но кто я буду? Собакой, давящей зайцев для барса? Тысячи свои в сторону уводить не буду, первыми пошлю в сечу, сам поведу и пропаду. Ты так хочешь? Нет? Так вот, надо сделать все, чтобы персиды не пошли на Скифию. Мы сами уберем Агая и всех его приспешников. Это они посеяли рознь в народе! Укрепим военный союз племен, потом пусть идет к нам Дарий. Хо! Мы сами придем к нему, а там – в Египет, а там – трепещите, Афины! Я уведу вас в этот поход, и весь мир упадет в мои руки.

– И Ола? – нагловато спросил воин. Он уже поднялся на колени, и теперь их глаза были на одном уровне.

– И Ола! – твердо ответил Ксар.

– А мне что достанется?

– Ты уже слышал.

– Я рад, и ухожу.

Воин приложил палец к губам, отвернулся, выполз из шатра. Ксар еще постоял на коленях, вслушиваясь в ночь, потом рухнул на потник, положил на грудь обнаженный меч и, глядя на слабый огонек светильника, затих. Он так и уснул – не прикрыв век, стиснув в крупнокостном кулаке рукоять акинака. В полутьме тускло отсвечивали спящие глаза, нижняя губа отвалилась, выказав белокрепкий ряд зубов.

Небо чуть тронула робкая просинь, которая все выцветала, пока не задернулась напрочь голубым, с розовым по краю подолом. Костры не горели, лишь над некоторыми еще поднимались ознобные струйки дыма, распространяя в утреннем воздухе горьковатый запах тлеющего помета. На воинах, спящих вокруг черных кострищ, лежала роса. Она обусила их бороды, притушила блеск серебряных окладов на кожаных горитах, слезками висла с бронзовых наконечников стрел. Чуть поодаль, опершись подбородком на короткое копье, каменным истуканом стыл дозорный. Раскосые глаза его, стерегущие рассветную даль, не выражали ничего, а на широком лице лежала печаль, присущая только кочевникам – спокойная, как степь, глубокая, как небо над степью.

Лог спешил. Со дня его внезапного увоза к царю прошла неделя, а он едва-едва заканчивал заказ. Сияя позолотой, островерхий шлем царя лежал на ладони мастера. Лог только что припаял серебряную опояску с выдавленными на ней сценами охоты и теперь вправлял в специальные гнезда полированные пластинки веселого камня лазурита, приносящего удачу. Сочетание голубого с золотым радовало. Он поставил шлем на верстак, отступил, любуясь.

У себя в кузне Лог был счастлив, занимаясь любимой работой, и свободен, имея возможность творить, что захочет. Но тоска матери по своей отчизне передалась ему. Не похожий на своих сверстников, Лог сторонился их, больно переносил насмешки и потому грезил по невиданной им стороне, где все такие же беловолосые, как он, и нет там злых взглядов и улюлюканий. Но время шло, он вырос. Тоска прогорела и теперь чуть тлеющей искоркой таилась на дне души. Но, бывало, совсем беспричинно подступало беспокойство, и тогда по ночам ему снилась холодная родина матери. Лог просыпался, лежал с открытыми глазами и жадно прислушивался. В такие минуты ему наяву слышался почти позабытый родной голос, который звал его настойчиво, и голос этот слышался всегда с одной стороны.

Мастер выбегал из кузни, долго смотрел в ту сторону, откуда осенью грудились снеговальные тучи. Низкие и серые, будто подкопченные дымами отеческих костров, проплывали они над головой Лога, а следом, тяжело ворочая крыльями, тянулись косяки гусей и медленно таяли, всверливаясь в синюю стынь небосклона. Огромный и взволнованный, стоял мастер, ловя ртом редкие снежинки, и все, кто видел его в этот момент, почтительно молчали. Белые волосы и глаза, как ледок, подернувший лужи, смущали черногривых кочевников. Он казался им сыном зимы из мглистой страны гелонов, а зимы они страшились.

Лог отвел глаза от шлема, снял со стены лук. Вдвое больше обычного, игриво изогнутый, тугим был этот лук. Но руки мастера, мнущие железо, легко справлялись с ним. Он натянул и спустил тетиву, скрученную из воловьих жил. Басовито растекся по кузне натужный гуд. Лог посмотрел на пучок приготовленных стрел, больше похожих на легкие копья. Их наконечники на тростниковых древках выглядели необычно: в половину ладони, трехлопастные, тяжелые, отлитые из крепчайшей бронзы.

Захотелось выйти на волю и еще раз спустить тетиву, проследить, как, выпущенная страшной силой, уходит в поднебесье фуркающая стрела, чтобы, обогнув гигантскую дугу, точно всадиться в цель. За двести лошадиных махов улетала она, не отклоняясь. Три лопасти поддерживали в воздухе полет стрелы, не давая отклониться от прицельного лета. Все учел мастер. И соотношение веса наконечника к длине древка, и пружинный изгиб лука. А сколько форм расколотил он, сколько забраковал отливок, пока не получил единственно верный наконечник! Теперь, имея такое оружие, можно будет расстреливать врага на недоступном для него расстоянии. А если вооружить им самых искусных лучников?

За стенами кузни раздавались стук молотков, сипение мехов, раздувающих медеплавильные печи, людские крики. Там, под открытым небом, трудились подручные Лога. Плавили медь из руды, доставленной от Рипейских гор, тянули из нее проволоку, отливали заготовки, плющили и ковали железо.

Внезапно шум смолк, послышались чьи-то тяжелые шаги, и в кузнице появился Скил.

– Пришел взглянуть на лук, – сказал он, подходя к Логу. – Как бьет?

– Какой я стрелок? – мастер вздернул плечом. – Стрела летит далеко, не виляет.

Скил взял лук, долго вертел в руках. Потом принял стойку для стрельбы, попробовал натянуть тетиву, но опустил ее, удрученно покрутил головой.

– Пальцы слабы, – признался он. – Ладный лук, а стрелки найдутся.

Взгляд Лога невольно задержался на правой руке Скила, и он понял причину слабости пальцев старейшины царских скифов. Не только лицо, но и рука его была когда-то разрублена. Теперь только синий шрам, опоясывающий кулак, напоминал о страшном разрубе.

Старейшина перебирал стрелы, крутил головой, причмокивал. Лог пояснял.

– Говоришь, не устоит и панцирь? – засомневался Скил. – И щит не всякий?

– Испытал, пробивает, – заверил Лог.

– Царю надо показать. Сегодня же, – решил старейшина. – Теперь, как с Табити? Будет война или не будет, но весной мы отпразднуем возрождение богини. Так было всегда и так будет. Даже в войну.

Скил прошел в угол кузни, остановился перед верстаком. На нем что-то громоздилось, накрытое смоченным в воде куском холстины.

– Делать Табити я не начинал, – ответил Лог. – Глине надо отлежаться, тогда она натянет в себя крепость. Делать сейчас – до весны рассыплется. А это… Не надо смотреть, старейшина!

Но Скил уже снял тряпку, нагнулся, разглядывая, тут же выпрямился, изумленный, вприщур посмотрел на Лога. Под холстом вместо символической фигуры женщины, олицетворяющей небесную богиню Табити – хранительницу скифских очагов, глиняную статую которой каждую весну водружали на кургане, чтобы она, вышедшая из земли, вновь ушла в нее, пробудив землю к новой жизни, – вместо нее на Скила глядела Ола. Сходство было велико. Скил не удержался – скользнул по изваянию пальцем.

– Она разве богиня? – спросил он, глядя на палец. – Разве ты не знаешь, что мы не эллины и не выставляем своих вторых голов на посмешище?

– Знаю, – ответил Лог. – Но я жалею, что не могу высечь ее из белого камня – мрамора. Как умеют эллины.

Долго и молча стоял старейшина перед бюстом Олы. Какие мысли бродили в его голове, по лицу прочесть было нельзя. Лог топтался поодаль, ждал, что будет. Наконец Скил глухо произнес:

– Не подобает занимать место богов. Это опасно. Убери.

Сказано было таким тоном, что Лог не медля взял молоток и направился к бюсту.

– Не сейчас! – бросил Скил. – Когда будешь один. По мне пусть бы стояла хоть в кузне, хоть у царского шатра. Беда, что люди не поймут. Агай первым разъярится. Бери стрелы и лук. Покажешь владыке.

Он тяжело развернул свое широкое тело к выходу.

– Старейшина! – окликнул его Лог.

Скил обернулся. Мастер был бледен, голос его осекался. Он все еще стоял с молотком в руках. Скил дал ему знак бросить молоток и взять лук. Мастер взял, как во сне, подошел к нему.

– Как живая! – Скил ткнул пальцем в сторону бюста. – Зачем же сразу ломать? Спрячь и работай тайно. А белый камень – мрамор… есть неподалеку.

Мастер глядел на него изумленно. Скил пожевал ус и, что-то вспомнив, подтолкнул Лога к выходу.

– Идем скорее, надо успеть проводить царевну. Владыка отправляет ее на Борисфен к порогам. Скоро тут будет опасно.

– Старейшина! – воскликнул Лог. – Ответствуй! Слова твои добрые, идут от сердца ли? Один я в мыслях своих, и не на кого опереться. Добрым ли занимаюсь и нужным ли?

– Я тоже один остался с мыслями своими, – строго ответил старейшина и замолк.

Только когда сели на коней и выехали в улицу, Скил хорошо улыбнулся, хлопнул мастера по спине.

– Нужным и добрым ты занимаешься. Стой на том, не ломайся.

И страшно гикнул, посылая коня в намет.

Все было готово к отъезду дочери Агая. Несколько повозок ждали у шатра, нагруженные богатым скарбом царевны. Сама она находилась в кибитке, установленной на шестиколесной телеге. Сопровождали ее служанка, повар и конюший. Сотня всадников сидела на крепких конях – личный конвой Олы.

Агай стоял, потупившись. Царь чувствовал себя больным, и поэтому надел простую, но теплую баранью рубашку, а ноги всунул в унты из искристых понтийских бобров. Кун суетился у жаровни, дул на угли. Агай держал руки над самым жаром, но согреться не мог. День выдался пасмурный, с моря тянуло промозглым туманом, знобило.

– Пусть трогают, – невнятно распорядился Агай, жамкая костлявыми пальцами над жаровней.

Кун поднял от углей подрумяненное лицо, замер, не поняв приказа. Царь встретился с его взглядом.

– Не вижу Скила, где он? Пусть проводит царевну. Начальник стражи вскочил, косолапя, бросился к коню. С ходу, чуть присев, прыгнул в седло, развернул вороного, но с места не тронулся: прямо к шатру мчались Скил и мастер. Агай тоже увидел их, хмуро поджидал.

Скил подлетел, бросил повод воину, спрыгнул на землю.

– Царь! – зычно заговорил он. – Мастер достоин награды!

И подал Агаю лук и стрелу.

Царь оживился, рассматривая то и другое.

– Пусть покажет. – Он кивнул на Лога. – Так ли это хорошо.

Сидящий на коне Кун вскинул руку, оповестил:

– Старейшина Ксар возвращается!

Агай сразу забыл о Логе. Что везут послы от коварных тавров? Сами ли закроют путь Дарию, или надо будет притупить мечи об их упрямство и поставить твердую ногу Скифии на берег Боспора Киммерийского?

Все жадно глядели навстречу посольству. Ола тоже выглянула из кибитки. Увидев Лога, сошла по приступочкам вниз. Следом выпрыгнула служанка, накинула ей на плечи лисье одеяло. Никто не обратил внимания на царевну, и она подошла к Логу. Подавшись вперед, мастер всматривался в подъезжающих.

– Я узнал его! – сказал он. – Царь, рядом с Ксаром тот воин.

Агай гневно выпрямился. Скил махнул Куну, и тот бросил коня навстречу уже близкому посольству. Но тревога у царского шатра не прошла незамеченной для Ксара, чутьем зверя почуял он опасность. Зоркие глаза нащупали в толпе живого и невредимого Лога, а рядом с ним царевну. В одно мгновение Ксар выхватил из-за пазухи браслет, незаметно опустил его в полупустой колчан помощника.

– Спасайся! – шепнул он ему в тот момент, когда Кун полетел к ним навстречу.

Воин тоже заметил Лога, и шепот Ксара только подстегнул его. Он поднял коня на дыбы и, раздирая удилами губы, круто осадил назад, развернул и послал в галоп. Ничего не понимая, всадники Ксара затоптались на месте, смяли строй.

– Ловить! – пролетая мимо, рявкнул Кун.

Ксар развернул своего белоголового, выхватил лук, поскакал за Куном. И, прежде чем начальник стражи настиг беглеца, стрела Ксара прошелестела над его ухом и вклюнулась в затылок воина. Беглец некоторое время подпрыгивал на летящем коне, потом сунулся вбок, грянулся окольчуженным телом о дорогу, перевернулся и больше не шевелился. Подскакивая к убитому, Ксар увидел, что Кун успел подобрать браслет, выпавший из горита, и теперь сдувал с него пыль. Он подъехал вплотную, крикнул:

– Что произошло?

– Умер не как надо, – проворчал Кун, вскакивая на коня.

– А как?

– Легко, – уклончиво ответил Кун и ускакал. Подобрав по дороге своих всадников, Ксар подъехал к Агаю. Что удивило его, так это не подобающая моменту улыбка Олы и радостное возбуждение мастера. Даже Скил, перекосив лицо, смеялся, дружески похлопывая по плечу Лога. В наступившей вдруг тишине Ксар подошел к царю, склонил голову.

– Кто это? – простуженно спросил Агай, показывая в улицу, в конце которой валялся убитый. – Отвечай, а то я велю набить твой горит навозом!

– Мой воин. Предан был и храбр. – Не поднимая головы, прошептал Ксар.

– Это так, – сквозь зубы согласился Агай. – Не всякий отважится открыть дверь в царство теней. Он осквернил гробницу владык. Гляди!

– О, несчастный! – Ксар взглянул на браслет, схватился за уши, покачнулся. – Не срами меня, царь, подлой смертью. Мой недогляд, моя вина. Позволь умереть воином. Прикажи удавить тетивой.

– Сначала скажи, что ответили тавры.

– Дарий не пройдет через их степи.

Глаза царя потеплели. Он удовлетворенно хмыкнул, шагнул к жаровне и потер над ней руки.

– За добрые вести – добрый суд, – проговорил он, сбоку глядя на Ксара – Я снимаю с тебя кушак моего гнева. Об убитом тобою так думаю: в большом стаде как найдешь немую овцу?

– Отслужу тебе, царь! – воскликнул Ксар. Облегченно вздохнул и покрепче затянул пояс.

– Ты поспел хорошо, будем пробовать новый лук. – Совсем мирно объяснил Агай. – Кун! Ты сидишь на коне. Прикройся щитом и скачи. Мастер ударит в него стрелой. Поглядим.

Лог запротестовал:

– Не могу, владыка! Рука моя неискусна в стрельбе. Угожу в человека!

– Стреляй, как в бою!

Скил подошел к царю.

– Владыка, мастер не стрелок, это верно, – шепнул он. – Проверять оружие надо как следует. Прикажи натянуть тетиву Ксару.

Агай помолчал, странно глядя на Лога, потом шевельнул рукой, обращая на себя внимание Куна.

– Отдай коня мастеру, – помедлив, распорядился он. – Боится промахнуться, пусть скачет сам. Если лук плохой, что ж…

Тут Агай увидел Олу, удивленно вскинул брови, и, видя, что дочь сейчас вступит в спор, он, не желая при подданных в чем-то уступить ей, насмешливо объяснил:

– Мастер не носит оружия, хочу увидеть, каков он молодец под стрелами. Мастер, покажи себя скифом!

Старческий блеклый румянец выступил на скулах Агая, когда он протянул лук и стрелу Ксару.

– Владыка уверен, что я не промахнусь, попаду в щит, а не в Лога? – взвешивая на ладони стрелу, нахмурился Ксар. – На каком расстоянии бить?

– Я скажу, – ответил Агай, и увидел: народ расступается перед прорицателем.

Старец встал рядом с царем, положил подбородок на костяной набалдашник посоха и воззрился на Лога. Непроницаемо было дряблое лицо энарея. Потухшие глаза не мигали, будто он дошел сюда и умер. Только желтые, вздутые в суставах пальцы едва шевелились на желтом же набалдашнике.

«Он всегда и везде подле, – подумал Агай. – То голосом, то образом. Явился, зачем?»

Словно отгадав его мысли, старец проскрипел:

– Пытаешь, царь, кого? Меня ли, себя ли, может, Бога одного?

Лог утвердился в седле и выжидающе смотрел на царя. Лицо Агая пугало его. Было оно как у человека, ждущего от судей последнего смертного слова. Но вот Агай выпрямил спину, румянец на скулах сменился бледностью, будто царь заглянул за известный предел и отрешился от себя.

– Пошел! – хотелось крикнуть царю, но он только шевельнул губами. Но Кун понял приказ, и наотмашь хлестнул коня.

Огретый нагайкой, конь рванул и понесся вдоль улицы. Лог занес руку с надетым на нее щитом за спину, пригнул голову к секущей по лицу гриве. Все отступило прочь. Осталось одно мучительное – быстрее уйти на безопасное расстояние. И он ярил коня, поддавая ему ногами. Гремели копыта, свистел в гриве ветер.

Ксар вложил стрелу, несколько раз оттянул тетиву. Делал он это без видимых усилий, сразу, и, следя за царем прищуренными глазами и не упуская из вида мелькающий кружок щита. Вот Лог поравнялся с убитым воином, и Ксар вскинул лук. Но царь молчал. Мах коня, еще мах и еще.

– Бей! – просипел Агай.

Спущенная тетива резко щелкнула по облучью, потом, колеблясь, загудела. И не успел Ксар опустить лук, как Лог вылетел из седла.

Агай зажмурился. Сердце, показалось ему, оборвалось, полетело каплей и больно расплющилось где-то внизу. Звоном забило голову, перехватило дыхание. Такой он и представлял себе смерть, и в положенный срок встретил бы ее радостно, с душой ясной и тихой. Теперь же, умыслив испытать терпение богов, он взгневил их, и они взяли его жизнь до времени. Тени предков отшатнутся от злокозненного, и не будет места ему у очага в их заоблачной кибитке. Ужас раскрыл глаза царя, и он увидел: люди как стояли, так и стоят, открыв рты, глядя в улицу на срезанного стрелой Лога. Предсказатель по-прежнему покоил подбородок на посохе. Блеклые глаза его встретились с отчаянным взглядом Агая, и в них на миг отразился гнев.

Ола вырвала копье у зазевавшегося стражника и швырнула в Ксара. Слабой ли девичьей руке совладать с тяжелым боевым копьем?! Оно не долетело, плашмя стукнулось о землю за спиной старейшины. Он резко крутнулся и от страха, и от взорвавшей его изнутри злобы прокричал в расширенные глаза царевны:

– Я попа-ал в щит!

Его поддержал многоголосый крик:

– Вста-ает!

Царь с трудом выдохнул запертый в груди воздух, покачнулся. Скил подхватил его под руку, тут же подскочил Кун, и они усадили владыку на колодину. Ола гневно взглянула на отца, растолкала толпу и пошла навстречу Логу. Он, прихрамывая, брел по улице, вдоль которой скопилось много народа. С Олой встретился на полпути к шатру, остановился.

– Ты вел себя как большой воин, – сказала она. – Но я боялась за тебя. Зачем отец так недобр ко мне?

То, что царевна при народе вышла встречь ему, обрадовало, но и смутило мастера. Нужные слова никак не приходили на ум.

– Тебя отсылают… Я сбегу за тобой, – сказал он.

– Не надо. – Ола взяла его за руку и повела к шатру. – Слушай Скила. Он устроит нам встречу. Молчи.

Они подошли к шатру. Агай уже пришел в себя. Он кивнул Оле на повозку, и она послушно отправилась к ней. Позади семенила служанка, набрасывая на плечи царевны лисье одеяло. Придерживая мех у горла, Ола с вызовом оглядела толпу, поднялась по приступочкам в кибитку. Так же молча, Агай махнул погонщикам, и обоз царевны стронулся с места, заскрипел и покатил в степь, окруженный конвойной сотней. Царь не глядел вслед дочери. Из-под кустистых бровей глаза его пытливо глядели на мастера.

– Она пожалела тебя, как и подобает женщине при виде упавшего воина, – объяснил он поступок дочери. – Ты почему упал, и живой?

Лог положил к ногам царя щит. Почти точно по центру, там, где свернулась калачиком и щерила зубы медная пантера, торчал трехлопастной наконечник. Агай оторопело глядел на него, молчал. Предсказатель то ли рассмеялся, то ли закашлялся, ткнул посохом в пантеру и потащился прочь. Люди, расступаясь, кланялись ему.

– Я ускакал слишком далеко, – объяснил мастер. – Подумал уж повернуть, как вдруг… Я не ожидал такого удара. Было совсем далеко.

– Двести с лишним махов, – задумчиво промолвил Агай. – Скил прав, ты достоин награды. Но ты уже получил ее, так думаю. Повелеваю: всей кузней делать только такие стрелы и луки. Надо будет, – пришлют умельцев Ксар и Мадий. Среди здешних людей сам найдешь их… Скажи мне, кто охраняет тебя от бед?

Лог шевельнул плечом.

– Никому я не творил зла, труд мой полезен людям, радует их. – Он посмотрел в глаза Агая. – Я думаю, владыка, меня хранит их доброта.

– Вижу, не лукавишь. У тебя открытое, теплое сердце. Поэтому ты угоден богам и людям. Зачем ты хотя бы не стратег ольвийский?

Лог нахмурился, опустил голову. С моря дуло по-прежнему, и льняные волосы мастера печально струились. Агай раскрылил руки, его тотчас подхватили под них, поставили на ноги.

– Иди, мастер, – ласково сказал Агай. – В кузню пришлют доброго вина. Я доволен тобою.

…Мадий, старейшина скифов-пахарей, пересек свои степи и оказался на берегу Танаиса. За рекой, на левой ее стороне, лежали сарматские земли, беспредельные, тронутые ранней осенью. Пологим откосом всадники съехали вниз, пустили коней вплавь. Сильные кони плыли легко, поддерживая над водою наполовину сухими мускулистые груди. Заводные лошади плыли рядом, фыркали. Длинные хвосты течение сносило вбок.

Кони еще не царапнули копытами дно, а уже на берегу показался верховой дозор сарматов, ни одеждой, ни вооружением почти не отличавшихся от скифов. Только они не носили длинных, до плеч, волос.

– Далек путь твой? – гортанно спросил старший дозора выехавшего на берег Мадия, признав в нем старейшину по богатому панцирю и изукрашенной серебром и золотом конской сбруе.

– Начало пути там. – Мадий кивнул за спину. – Здесь его конец. Здоров ли скакун вождя?

По обычаю степняков спрашивать о благополучии вождя не пристало. Достаточно справиться о любимом коне. Если захромал – болен хозяин. Умер – нет и коня: любимого скакуна хоронили рядом.

– Здоров, не хромает, – ответил сармат.

Воины Мадия спешились. Лошади с шумом встряхивались, катались на спинах, взбрыкивая ногами. Никто больше ни о чем не говорил, не спрашивал. Сарматы поглядывали на скифов дружелюбно.

Отдохнув, пустились в путь. Скоро вдали показалась стайба – становище вождя. Беспорядочно толпились поставленные на землю круглые кибитки. Между ними лениво бродили кони и овцы, прошмыгивали тощие, с захлестнутыми меж ног хвостами, жесткошерстные собаки. Дым многих костров стлался над стайбой, кисло пахло горелым кизяком, тянуло острым запахом скота. Все это чувствовалось задолго до въезда в становище.

Первыми посольство встретили ребятишки. Озорной стаей кинулись они навстречу незнакомцам, подпрыгивали, хватаясь за поводья, дергали за гориты и акинаки. Смех, визг, улюлюканье. Раскосые глаза раздирало от любопытства. Совсем еще карапуз семенил рядом с конем Мадия, часто нагибался, подбирая спадающие бараньи штанишки.

Постепенно и взрослые запрудили путь, простодушно заглядывая в лица посольских. Поэтому к шатру вождя ехали медленно, раздвигая лошадиными грудями скопище народа. Но вот показался всадник, и перед ним сразу очистилось пространство. Это был сын сарматского вождя. Молодое его лицо чуть опушила бородка, лукавые глаза смотрели весело и цепко. На скаку он лихо осадил коня, отчего сильно качнулся вперед, когда поклонился, развернул неокрепшие плечи и молодцевато упер в бок руку с повисшей на ней золотой нагайкой.

– Вождь Агафарсис просит отдохнуть с дороги. Тебя позовут, – с улыбкой проговорил он, явно красуясь своим мелкочешуйчатым греческим панцирем. Его тонконогий, пригонный, аравийский скакун вскидывал сухую голову, кривил губами, пытаясь вытолкнуть языком железные удила с золотыми по бокам планками псалий. Мадий залюбовался юношей.

– Скажи Агафарсису – Мадий приехал, от Агая, – ответил он бравому царевичу.

– Отец уже знает! – рассмеялся юноша. – Эй, кто-нибудь! Проводите старейшину в кибитку.

Развернул коня и ускакал.

Несколько дней ждал Мадий, когда же Агафарсис позовет его, но напрасно. Каждое утро ему и воинам доставляли пищу, кумыс, приходил царевич, болтал о том, о сем, но срок встречи с вождем все отодвигался.

Старейшина сидел в кибитке у очага. Здесь же были и пятеро его воинов. Кто штопал одежду, кто точил меч или чистил панцирь – нашитые на воловью кожу бронзовые или железные бляшки, кто просто спал. День уходил в вечер, дул пронизывающий ветер, крутил дым над отверстием в кибитке, загонял его назад. В кибитке стало уже темно, и лица сидящих были медными от огня.

В странном положении чувствовал себя старейшина. Кто он? Пленник или посол? Сколько раз пытался пройти по становищу к юрте Агафарсиса, но за каждым шагом кто-то незримый следил, доносил и обязательно на пути вставал царевич, мягко и требовательно возвращал в отведенную послам кибитку. Даже лошадей своих Мадий нигде не видел. И сегодня утром его остановили. От подошедшего царевича старейшина резко потребовал немедленного свидания с вождем. Улыбаясь, юноша пообещал принести ответ вечером. Что происходит?

Сидящий у входа воин вскочил, посторонился. В кибитку вошел царевич. На этот раз лицо его было хмурым.

– Вождь опечален, что не может скоро увидеть тебя, – сказал он от порожка. – Скакун его шибко припадает на ногу. Подожди перемен, старейшина.

Мадий при его появлении не поднялся, как обычно. Он глядел на огонь, сутуля спину и сцепив зубы.

– Разве мы пленники ваши, царевич? – гневно спросил он. – Где наши кони?

– В табуне! – воскликнул царевич, удивленно вскинув тонкие брови, будто вопрос старейшины странен. – Где же им быть? Там они.

– Пусть будут здесь. Я так хочу.

– Пригонят, – заверил царевич. – Если хочешь, выезжай в степь, развлекайся. Я дам тебе хороший конвой.

– У меня свой хороший есть.

– Э-э, ты меня не понимаешь, – похлопывая нагайкой по мягкому сапогу, надулся царевич. – Я дам большой конвой… Царский! Будешь во всей обороне, кругом. Твоя жизнь, как моя жизнь. Ты – друг.

Мадий повернулся к нему, сказал с нажимом:

– Агай ждет ответа, он нетерпелив, сам может прискакать. Утром пусть пригоняют лошадей. Будем возвращаться в скифские степи.

Царевич нагловато заулыбался.

– О-о, коней угнали далеко, на соленые травы. Ай, хорошие травы, вкусные травы. День надо туда, день надо назад. Как можно завтра? – Он ладошкой прикрыл зевоту. – Куда спешишь? Зачем такой? Сиди жди. Хорошим будь.

Приложил к груди руку с нагайкой, поклонился, выпятился из кибитки. Вышедший вслед за ним воин конвоя тут же вернулся, сообщил:

– Старейшина, стража вокруг нас.

Мадий кивнул, будто знал об этом.

– Готовы ли к смерти, воины? – тихо спросил он.

В ответ конвой молча наложил ладони на рукояти мечей.

К ночи становище утихло. Луна, как натертый щит, сияла в безоблачном небе. Она выбелила верхушки юрт и кибиток, припорошила голубым сонную степь. Мадий стоял у входа, ждал, шевельнется ли стражник, замерший при его появлении. Но тот торчал на месте неподвижно, будто столб коновязи, и только на верхушке высокого шлема взблескивала лунная звездочка. К ногам старейшины подпрыгал длинноногий щенок, взлаивая на свою тень, рядом завыла собака, вытянув вверх острую морду. Редкие щетинки ее усов топорщились, посеребренные льющимся сверху светом. Мадий так и не дождался, когда стражник пошелохнется, вернулся в кибитку, лег.

Ночь убывала медленно, огонь в очаге был чуть жив, и старейшина смотрел, как желтое пятнышко постепенно засасывает темень. Воины тоже не спали, он чувствовал это. И когда кто-то стал приподнимать войлок в противоположной стороне от входа, они дружно залязгали мечами, выхватывая их из ножен.

– Не рубите! – шепотом вскричал человек, вползая в кибитку. – Огонь вздуйте, я один.

Кто-то быстро подживил в очаге огонь, и в прибывающем свете Мадий разглядел вползшего, а потом и узнал его.

– Толмач? – удивился он. – Ты почему не в Персиде?

– Потому, старейшина, что персы не вернулись к себе домой, – заговорил толмач. – Они здесь. Агафарсис на вашей стороне не будет, скорее наоборот. Наш посол…

– Бритолицый?

– Да. Он от имени Дария сулит сарматам вечный мир, если они ударят на вас с севера. Сарматский царь – шакал. Хочет подбирать кости после обеда барса. Много дней не говорил ни да, ни нет. Сегодня сказал.

Толмач уставился на старейшину, ожидая вопроса, и Мадий задал его:

– Агафарсис согласился?

Толмач кивнул, сжал кулаки. Глаза его заблестели. Когда он зашептал, то столько злости слышалось в его голосе, что воины удивленно придвинулись к нему.

– Знай, старейшина, кто этот посол и зачем сам поехал в Скифию. Он поведет на вас правое крыло вокруг Меотиды через Танаис. Дарий любит его. В битвах везет ему.

Мадий покусал губу, хмыкнул.

– Ты, персид, почему не любишь своих? – Приблизил лицо к глазам толмача. – Как поверить тебе?

– А я не персид, я скиф, как и ты! – загорячился толмач. – Много лет назад – дважды надо пересчитать пальцы на руках и ногах, вот когда это было – Скифия жила и воевала на землях Манны и Мидии с ассирийским царем Сархадоном. Хорошо воевала. Мой отец дрался в войсках великого Агакая. После измены мидийцев ваши отцы ушли в припонтийские степи, а мой и другие не успели. Много осталось скифов, но язык они не забыли и сердца их скифские. Это правда. Ты поверь, тебе надо мне поверить.

– Так было, – согласился Мадий. – Агай, царь наш, взял священную чашу из мертвых рук Агакая, отца своего. Мы уезжаем утром. Ты с нами сбеги.

– Нет. – Толмач печально помотал головой. – В Персиде сын. Убьют его. Последний он у меня, младший. Мне пора.

– Побудь, – остановил его старейшина. – Подарок прими.

Он достал кожаную сумку, бросил толмачу. Тот поймал ее и чуть не выронил на землю.

– В ней золото, – объяснил Мадий. – Ольвийские эллины наделали из него кружочков, но оно все равно – доброе золото. А теперь иди, выстуди свой след. Ты пришел хорошо.

– Не надо мне золота, старейшина. Куда спрячу? А мало взять – жалко. Ты лучше разбей Дария, уведи в родные степи наших, которые в Персиде. – Толмач положил сумку к ногам Мадия. – Так сделаешь – вот и награда мне. Теперь отпусти, могут хватиться.

И, уже выползая из кибитки, шепнул:

– Охрана у вас велика, но одному помогу уползти отсюда и покажу, где стоит добрый конь.

Старейшина подтолкнул воина к толмачу.

– Иди за ним. Коня подальше уведи в степь, а там скачи. Расскажи царю, что слышал.

– Да, старейшина! – Воин упал на колени, нырнул под войлок, который с улицы поддерживал толмач.

Остаток ночи провели без сна. Ранним утром за Мадием пришли от Агафарсиса. Прихватив подарки, старейшина двинулся следом за хромым сарматом. Шли мимо юрт и кибиток, между кострами, возле которых топтались молчаливые женщины. Никто не провожал любопытным взглядом длинноволосого, только старик, доивший у порога кибитки гладкобокую кобылицу, скосился на Мадия из-под насупленных бровей, продолжая тянуть за соски. Подрумяненные низким солнцем струйки молока цвиркали мимо кувшина на землю, и от настуженной утренником земли шел пар.

Мадия ждали. В просторной юрте был разостлан ковер, уставленный снедью и сосудами. Перед ковром, поджав под себя ноги, сидели бок о бок тучный Агафарсис и царевич. По другую его сторону места занимали военачальники вождя сарматов. Стражи внутри не было, оконные покрышки откинуты. Светло, прохладно.

– Садись, – встретил старейшину Агафарсис и указал на место за ковром напротив себя.

Мадий сел, открыл сумку с золотом, протянул вождю. Тот принял, заглянул в нее и удовлетворенно встряхнул. Монеты тяжело ворохнулись в сумке. Старейшина ждал, когда вождь оторвется от монет, потом подал пектораль – нагрудное украшение ажурной работы.

– Агай шлет, – сказал он. – Пусть у тебя будет вволю земли и пастбищ, и пусть рука твоя держит их так же крепко, как подарок сейчас держит.

Агафарсис степенно качнул головой, посаженной на непомерно толстую шею, сам взял кувшин, сам налил из него в серебряный рог – ритон кумыса и отпил половину.

– Царь мудрый и воин храбрый Агай, – низким, удушенным голосом заговорил он, протягивая ритон старейшине. – Да будет бег его скакуна беспределен, как беспредельны скифские степи. Ай, хорошие степи!

Мадий кивнул на ответную речь вождя, приложился к ритону. За ним выпили остальные. Молчали, похрумкивая ломтиками редьки, обильно политой медом, жевали сыр-иппаку из кобыльего молока. Не спеша принялись за мясо. Когда старейшина насытился, Агафарсис снова наполнил рог, снова отпил из него и подал гостю. Мадий допил, положил ритон на ковер, но говорить о деле не хотел. Все стало ясно и без свидания с вождем сарматов после ночного прихода толмача.

– Всем ли доволен? – спросил Агафарсис. – Гость в кибитку – радость хозяину. Ты долго ждал встречи со мной, как и я ждал. Но богам лучше знать, когда сводить людей.

«Нечестивая лиса», – ругнулся про себя Мадий, а вслух сказал:

– Я доволен.

– Все ли здоровы твои воины? – продолжал Агафарсис. – Их у тебя почему мало? Пять, как пальцев на здоровой руке. Зачем не больше? Дорога дальняя.

«Знает, что одного воина нет, – догадался Мадий, – но знает ли, что воин послан к Агаю с недоброй вестью?»

Старейшина исподлобья оглядел сидящих, заметил злую улыбку царевича и ждущие ответа глаза хромого. Агафарсис, казалось, забыл о своем вопросе. Он запустил руку в сумку, захватил в горсть монеты и, упуская из кулака по одной, прислушивался к их мягкому звону.

– Зачем много? Шума много. Моих пятеро, однако все равно как сотня будет, – ответил Мадий, глядя на увлекшегося золотом Агафарсиса. – Но один мой воин пропал в вашей стайбе. Кто скажет, где он?

– Я! – тут же откликнулся царевич. – Твой человек хотел украсть моего скакуна. Он полз к шатру ночью при оружии. Что это значит?

– Он скажет сам. – Мадий посмотрел в глаза царевичу. – Пусть приведут.

– Он не в наших руках. – Царевич встал, отошел к стене.

– Хочешь сказать – он в руках богов? – чувствуя, что с посланным к Агаю произошло что-то неладное, повысил голос старейшина. – А может, он в руках гостивших у вас персидов?

Агафарсис швырнул монеты в сумку, поначалу оторопело, потом, все более озлобляясь, воззрился на старейшину.

– Знаешь про это? – шепотом спросил он. – А я выстудил себе голову, думая, зачем твой воин хотел ускакать тайно? Все утро думал. Под звездами стоял, думал.

– Ты плохой нам сосед, – заговорил Мадий, зная, что если сейчас не выскажет всего, то будет поздно. – Ты держишь копье персидов, нацелив его в спину Скифии. Смотри, вождь, как бы Скифия не обернулась к тебе и не увидела копья!

Между тем, по знаку царевича, в юрту вошли два телохранителя Агафарсиса и встали за спиной старейшины.

– Не увидит копья. Пусть оглядывается. А ты, знающий лишнее, не увидишь Скифию. Но прежде чем я сгною тебя в клетке, я говорю тебе сейчас: ссориться с сильным нельзя. Дарий силен, он разобьет и меня и Агая. Так уж пусть Агая. – Агафарсис рассмеялся, повернул багровое лицо к царевичу. – Поторопись к скифам, Когул. Пусть Агай поверит: мечи и сердца сарматов встанут на пути Дария. Мадий с конвоем погиб, так скажи. Пусть знает: старейшина попался в засаду персидов, когда вез Агаю наш военный союз.

Выхватывая меч, старейшина хотел вскочить на ноги, но телохранители навалились, придавили его к земле. Агафарсис продолжал, глядя на пленника.

– Похоронили Мадия, как велит обычай. Кони и воины ступили на печальный след старейшины, чтобы сопровождать верного Агаю до известного небожителям конца. Не забыли снабдить оружием и пищей, поваром и луноликой наложницей. Ему хорошо.

– Шакал! Еще будешь выть над костями своего народа! – прохрипел Мадий. – Голые стойбища ваши будет продувать ветер!

– Ты мертвый. Почему говоришь? – Агафарсис шевельнул рукой, и телохранители поволокли старейшину из юрты.

– Иди, – приказал Агафарсис хромому. – Возьми жизни у его конвоя.

Хромой быстро проковылял к выходу, скрылся. Царевич сел на свое место, и пиршество продолжилось.

К ставке Агая со всех концов скифской степи съезжались отряды. Их поднял и бросил в седла призыв вождя. По одному, по двое скакали они вначале, и также, как ручейки сливаются в один мощный поток, так и летучие конные отряды, съехавшись неподалеку от ставки, припылили к ней неоглядной ордой. Это привел своих кочевников-скотоводов Ксар. Пахарей Мадия Агай пока не потревожил: старейшина все еще не возвращался от сарматов, а путь от широкого Борисфена сюда неблизкий. По замыслу Скила, Мадий должен будет поставить своих пахарей в пехотный строй. Это было ново в скифской тактике, но, как прикидывал Скил, люди, имеющие дело с землей, будут стоять на ней в пешем бою столь же крепко, как ходят за плугом.

Близ своей походной столицы Агай делал смотр всему войску. Его конь шел иноходью, мел длинным хвостом ископыченную землю. Никто не сопровождал парадный выезд царя. Он ехал один на виду у двухсоттысячного войска. Радостные кличи были ему и свитой, и надежными телохранителями. Вся эта бесконечная стена всадников, одетых в железные или бронзовые панцири, все эти воины, блистающие шлемами, потрясающие копьями и мечами, вся несокрушимая лавина готова по одному знаку своего царя сдвинуться с места и полететь, сметая на пути все. Ибо воистину сказано, что скиф перед строем врагов не знает страха, кроме страха за жизнь вождя, и боится в сече только его гнева.

Агай подъехал к огромному холму, аккуратно сложенному из тугих вязанок хвороста. Семьсот пятьдесят возов, груженных такими вязанками, ушло на возведение холма. На вершине его была устроена площадка, на ней стоял бронзовый котел с вином, рядом торчал воткнутый старинный обрядный меч. По краям площадки замерли предсказатели, старший держал в руках деревянное изображение главного скифского бога-отца Папая.

Царь поглядел влево, вправо. Огромным, плотным кольцом окружало холм его воинство. Наступал час, когда тысячи юношей на глазах всего племенного союза станут равноправными его членами – воинами. Каждую осень свершается этот заведенный прадедами обряд. Все они – широкоплечие, с втянутыми животами и чуть тронутыми волосом тугими лицами, выстроились у подножия холма перед ведущими наверх ступенями. Каждый из них взойдет на холм и на виду у всей Скифии превратится из мальчика в мужчину, защитника ее очагов и кибиток. Если одежда их различала – сыны царских скифов почти все приоделись в лучшие шерстяные кафтаны и сапожки, а дети скотоводов выделялись овчинами и чувяками, то торжественность лиц объединяла их, и походили они друг на друга, как стрелы в туго набитом колчане.

Агай спешился. У ног его, на разостланных войлоках лежали груды коротких мечей-акинаков, вывезенных сюда из царского арсенала. Он снял сияющий шлем работы Лога, и тотчас два старца подвели к холму белого, как облако, коня. Двое юношей приняли из рук в руки повод и взошли с конем на площадку холма. Там передали его энареям. Старший предсказатель выдернул из хвороста обрядный меч, положил его рукоятью на протянутую ладонь одному из юношей. Свободной рукой юноша распахнул кафтан, оттянул под левым соском кожу и коротко полоснул лезвием меча. Тонкая струйка брызнула в котел с вином. Юноша передал меч другому и пошел с холма. Сойдя вниз, он стал на свое место, а остальные один за другим все шли и шли на вершину и снова спускались, образуя прежний строй перед ступенями. Наконец, последний, которому предстояло взойти на холм, направился к царю. Агай взял из груды мечей один, вручил юноше. Тот поднялся на площадку, пустил кровь. Ему подали ковш. Он зачерпнул им из котла, поднял над головой, повернулся кругом и на виду войска отпил глоток. Потом окунул в котел врученный царем меч и плашмя пришлепнул его к спине коня. На белой шкуре храпящего, чующего кровь скакуна ярко отпечаталась красная полоса. Всеобщий крик приветствовал юношу, ставшего воином и побратимом. Юный воин стал сходить вниз, а по ступеням уже поднимались другие. Свершив обряд, они тут же расходились, каждый в отряд своего отца.

Но вот и последний из них покинул холм. На вершине остался конь – красный от шлепков мечами, да окружившие его энареи. Ловко, одним взмахом обрядного меча, предсказатель поверг скакуна, привязал к спине деревянного бога Папая, и люди покинули холм. Подожженный со всех сторон хворост запылал. Космы пламени плеснулись вверх, с воем сшиблись над площадкой и, взревев, свинтились в один огненный столб, и столб этот прыгнул высоко в небо, отбросив по ветру сизый хвост дыма.

Предсказатели шаг за шагом отступали от жаркого кострища, тихо тянули унылый гимн. Воинов сковала немота. Еще бы. В эту минуту Папай на своем скакуне с огнем и дымом улетает в небесные выси, чтобы оттуда строгим оком следить за порядком в своем народе.

К Агаю подъехали Скил и Ксар. Старейшины помогли царю сесть на коня, он с облегчением вытянул уставшие ноги.

– Скил отобрал воинов, сумевших натянуть тетиву нового лука. Теперь их проверим на меткость, – обращаясь к Ксару, заговорил Агай. – Сколько таких же могучих у тебя?

Ксар заулыбался.

– Ровно половина моего войска, владыка! – гордо заявил он. – Восемьдесят тысяч! А много ли у Скила?

– Твоих добавить, много получится, – ответил Скил, оглядывая кочевников Ксара. – Не веселись до поры. Отберем метких, а там посмотрим, у кого сколько.

Ксар хмыкнул. Скил ткнул его в бок нагайкой, и они, еще возбужденные зрелищем пылающего холма, нервно рассмеялись.

Улыбнулся и Агай.

– Начинайте пятенничать, – ласково оборвал он смех старейшин. – Триста лошадиных махов в деревянный щит. Кто попадет – зачислять в особый отряд. Неумелых – пасти коней всего войска на все дни праздника.

Старейшины отъехали к своим войскам. Скоро над степью загудели военные рожки, и конная масса быстро разделилась – сперва надвое, потом на тысячи. Ржанье коней, выкрики команд косматых сотников, яркие высверки щитов и шлемов. Грянул многотысячный перетоп копыт, и отряды брызнули по сторонам: одни разбивать бивуаки, другие состязаться в стрельбе, третьи – стеречь табуны.

Выстелив по ветру хвосты и гривы, мимо Агая промчала царская тысяча. Припав головами к вытянутым конским шеям и колыша перед их мордами щетиной толстых пик, всадники промелькнули как видение, и только взвихренная копытами пыль да утихающий передрог земли остались за их спинами.

– Водить бы вас Ольдою! – тоскливо шепнул Агай, вспомнив убитого царевича, который командовал этой отборной тысячей. И еще вспомнил Агай, как сам отбирал в нее юношей, обучал, растил воинами, чтобы подрастающий Ольдой был в окружении ловких, неистовых в бою и вере телохранителей, пока водимых бесстрашным Ксаром. Но погиб Ольдой, нарушив священные заветы предков. Польстился на греховодную эллинскую жизнь, завел в высококаменной Ольвии дом, уставленный нагими богами, бражничал, доносили, прыгал, возложив на голову никчемную траву, цветы, как голоногая эллинская блудница. Утром выходил из крепостных ворот к своей тысяче, ночующей в открытой степи и поджидающей царского сына, будущего владыку. Выходил нечесан, пьян с ночи. И все – эллины! Зачем нужен им пьяный бог Вакх? Как можно молиться такому, доводящему людей до исступления?

И тысяча не простила царевичу измены. Его тысяча, Агая.

– Сильные телом и духом. Верность и ярость делает ваш удар непогрешимым, – глядя сквозь оседающую пыль, проговорил Агай и вздрогнул от близкого крика.

– Царя! – гремел голос Куна.

Агай хлестнул коня, проскочил сквозь пыльную завесу и оказался лицом к лицу с начальником стражи.

– Владыка, беда, – при виде царя хмуро, как обычно, заговорил Кун. – Мадий убит в схватке с персидами.

– Как? Персиды… – чуть дрогнул голосом Агай, но Кун понял, что подумал царь, успокоил:

– Нет, владыка. Всего маленький отряд, разведка. От Агафарсиса сын его, Когул, весть эту привез.

– Пошли ко мне Скила и Ксара. – Агай внимательно всмотрелся в Куна. – Сам тоже будь… Мадий первым пролил свою и персидов кровь за мою обиду. Надо бы сюда его тело.

– Землей присыпан Мадий. – Кун развернул скакуна и понесся выполнять наказ Агая.

Царь тоже заторопил своего коня, желая не медля познакомиться с вестями из-за Танаиса.

Царевич Когул прибыл с охраной, и немалой. Добрых двадцать сотен сарматских всадников раскинули стан у въезда в столицу Агая. Целый военный лагерь вырос в степи. Уже стояли походные юрты и палатки, дымились костры, сновали люди. Казалось, они тут давно, крепко обжили место и нескоро тронутся кочевьем.

Ожидая вызова царя Скифии, царевич лежал в роскошной юрте на тигровой шкуре. Огонь в переносном очаге морил жаром, было душно и потно. Когул разделся почти донага. Зная по опыту, что всесильные владыки не спешат с приемом посланников, он беспечно тянул кумыс, лаская прихваченную в свой первый ответственный выезд оливковолицую, с синими белками и гибкую, как хлыст, нубийку, проделавшую бог знает какой путь от пустынь Египта до Вавилонии, перелетая из рук одного купца в другие, пока не осела под стылым небом на землях сарматов.

Когул был пьян, а ласки нубийки вовсе сморили его. Честолюбивый и горячий от юной крови, волнами гудящей в его крепком теле, он то обмирал до озноба в объятиях многоопытной чужеземки, то вдруг отталкивал ее и невнятно выкрикивал слова, которые она понимала плохо.

– Ты любишь меня, ладно? – льнула к нему нубийка. – Сердитым быть почему? Я тебе играть, танцевать, ладно?

– Ладно, Ледия, ладно! – Царевич упал боком на шкуру, мутным взором поблуждал по юрте. – Танцуй! Как пламя, танцуй. Видишь, какое оно? Жаркое!

– О, я могу! – Нубийка засмеялась. На черном лице, где только что рдели вывернутые губы, вскипела белизна, и царевичу почудилось, что Ледия непонятно как откусила и держит во рту кончик заснеженной горы, той высокой, что выросла на землях Урарту и служит жилищем злых духов.

– Выплюнь! – по-щенячьи взвизгнул Когул, и кончик пропал. Царевич потряс головой, а когда нашарил глазами нубийку, она уже гнулась в медленном танце, выпрямилась, потянулась на носках. Руки, прижимающие к груди маленькую арфу, оттолкнули инструмент, пальцы правой быстро пробежали по струнам, но сделали это, должно быть, больно, потому что арфа вскрикнула и зарыдала. Тело танцовщицы перегнулось назад, напружинилось, как лук, тут же волнообразно возникло снова, и Ледия, то появляясь перед мутным взором Когула, то пропадая куда-то, поплыла, забренчала браслетами, нанизанными на руки и ноги.

– Ты черный дух! – зашептал Когул. – Танцуй, делай мне сладко. Агафарсис умрет, и меня поднимут на войлоке власти! Я сяду на место того, которому давно пора носить женскую шапочку!

Царевич пьяно заплакал.

– Жирный, трусливый баран! – хлюпал он, размазывая по лицу слезы. – Почему я сижу здесь послом, почему униженно жду вызова? Зачем я не упал орлом на Скифию со всем сарматским войском? Ведь еще три дня назад скифы не были в куче! – Когул горько рассмеялся. – Старый баран ждет, что персиды и скифы выпустят друг другу кишки, и тогда… Как он сказал? «Бери тех и других голыми руками, как переклевавшихся перепелов». Еще раз баран и трус! А если скифы победят? О-о, правду говорил их Мадий. Это не ты, а я здесь сижу и вижу тьму их и силу. Поздно теперь, все поздно!

Ледия перестала танцевать и уже давно стояла и слушала.

– Кто хочет умереть, твой отец, почему? – Она опустилась перед Когулом на колени, обвила шею руками. – Он толстый, много жить! Ты тоже долго жить и меня любить, ладно?

– Прочь, длинные уши! – Когул изогнулся, ногами отшвырнул нубийку, пошарил вокруг себя, нашел и бросил ей платье. – Пошла на свою половину! Надоела!..

Ледия заплакала. Он швырнул в нее кувшином. Она увернулась.

– Я любить тебя больше, чем жить! – рыдала девушка. – Ты совсем плохой!

– Рано празднуешь! – неожиданно загремел чей-то голос.

Царевич всмотрелся в вошедшего, с трудом признал его. Это был хромой сармат, нянька и наставник будущего вождя.

– Вставай, прибыли гонцы. Сам царь Скифии едет к тебе. Смотри не выпусти лишнего слова. – Хромой двинулся к царевичу, по пути поддал сапогом нубийке, она, взвизгнув, бросилась во вторую половину юрты.

– Я сам себе царь! – Когул ударил в грудь кулаком и повалился на спину.

Хромой молча взял его в охапку, проковылял в угол. Там, нагнув царевича к полу, вылил ему на голову бурдюк воды, отжал волосы и просушил их полой своего кафтана. Гребешком причесал юношу, поставил на ноги.

– Иди! – подтолкнул царевича к очагу, достал пучок перьев, поджег от огня, сунул под нос.

– Ох-ух! – задохнулся Когул. Из глаз посыпались слезы, рот растворился, как у выброшенного на луговину сома.

– Еще нюхай! – прикрикнул хромой, всовывая ему в руку перья. – Я иду встречать. Скоро жди.

Он вышел и увидел, что Агай уже прибыл, идет к юрте с двумя, судя по одежде, знатными воинами. Четвертый, шедший за ними, был роста огромного, беловолос, видно, чужеземец. Хромой склонился в поклоне, прижал руки к животу. Стоящие у входа воины расступились, и Агай с двумя старейшинами вошел в юрту. Мастер остался снаружи, внимательно разглядывая вооружение сарматов.

Полуголый, все еще не пришедший в себя царевич дико воззрился на могучих гостей. Его поразил старик с длинной седой бородой, лежащей на груди, и волосами, рассыпанными по плечам. А когда старик заговорил, и громко, юноша совсем растерялся.

– Когул, Агафарсиса сын! – сказал Агай. – Вижу, нечестивый напиток повелевает тобою, а не дела царства! Привез мне что, какие слова?

Хромой метнулся к Когулу.

– Царевич привез дружбу и союз, – ответил он за юношу. – Прими, могучий владыка, и пятьсот отборных рысаков от Агафарсиса. На царевича не гневись, он молод и неопытен, ждал тебя не сразу.

– Если юношу гладить и холить, он станет совсем мягким и больным, – серьезно проговорил Агай. – К телу хилому льнут и пороки, и болезни. Я это знаю, а ты передай так Агафарсису. Теперь я хочу услышать, как дрался и погиб мой старейшина.

– О-о, царь! – Хромой воздел руки. – Я видел много хороших рубак, но твой старейшина и воины его дрались вепрями.

Хромой не врал. Если Мадий был схвачен и не мог поднять меча, то конвой его показал, на что способны скифы. Окруженные в кибитке полусотней из личной охраны Агафарсиса, четверо скифов вышли на волю и, не увидев старейшины, молча и сразу начали рубку. Неуловимые удары коротких акинаков проложили им путь, ввергли в ужас сарматов, никогда раньше не встречавшихся в бою со скифами. А они упрямо рвались к юрте Агафарсиса, к своему старейшине. Но полсотни на четверых оказалось много, и скифы, вернее, последний, застрял в их толпе на полдороге. Хромой сам прикончил его, израненного, в свисающем лохмотьями панцире, с отхваченной мечом бородой.

Пришедший взглянуть на мертвых скифов, Агафарсис долго водил заплывшими глазами то на ужаснувшую сарматов четверку, то на длинный ряд своих воинов, уже снесенных в одно место. Двадцати двух из охранной «бессмертной сотни» недосчитался он. Долго стоял в пугающей всех задумчивости и ушел, никому не сказав ни слова…

– Двадцать два персида на пятерых?.. Неплохо для знакомства, но я не узнаю Мадия. – Агай печально покивал. – Весен двадцать назад он один брал по десять врагов. Жаль его, не та уж была рука. Спасибо Агафарсису передай за добрые похороны. Мою дружбу передай. Встретимся на поле сечи, побьем Дария, а там поговорим на пиру.

Лог не увидел ничего нового, хотя Скил просил быть внимательным. Те же круглые или вытянутые щиты с усеченными краями, обыкновенные луки, стрелы и панцири. Вот только мечи длиннее скифских, но кто этого не знает. Скил и то носил сарматский. Хвалил.

Походное жилище царевича было составлено из двух юрт, соединенных внутренним ходом, но каждая имела и свой, отдельный, ведущий на волю. Расписные стены заинтересовали мастера. Он медленно стал обходить жилище кругом, удивляясь тонкости и радующей глаз симметрии многоцветового орнамента. Те же растения, те же олени и грифо-бараны. Разве только рога, закинутые на спину, несколько кольцевиднее. Но то, что надеялся увидеть, не попадалось на глаза мастеру. Ни у скифов, ни у сарматов не было ни единого изображения человеческой фигуры, не считая поделок, приобретенных у эллинов или взятых с трофеями. Так попадались и египетские статуэтки, свидетельствующие о дальних набегах кочевников к берегам семиустного, загадочного Нила.

Обследуя стены, Лог очутился перед входом в юрту, пристроенную к царевичевой. Дверной занавес был отодвинут, и мастер невольно заглянул в проем. Прямо перед лицом его мерцали чьи-то большие глаза, Он еще отодвинул занавес и в упавшем свете разглядел молоденькую девушку, каких никогда раньше не встречал. Она не шевелилась, глядя на мастера, и ему поначалу показалось, что перед ним искусная египетская статуэтка из черного эбенового дерева, только большого размера. Но открытая грудь ее поднялась и опала, отчего на серебряном шейном обруче девушки переместились свет и тени. Из полуоткрытых губ вырвалось сбившееся дыхание, он почувствовал его на своем лице. Изумленный, смотрел на это диво мастер и видел, что она изумлена тоже.

– Белый большой бог! – прошептали ее губы.

– Кто ты? – просил он, видя ее не то испуг, не то радость.

Девушка подалась к нему, тело ее била дрожь.

– Ты добрый бог, я знаю, – словно в обмороке, лепетала она. – Кому совсем худо, ты прилетаешь помочь. Так меня говорила мой бабушка.

Мастер догадался, кто она, а девушка тянулась к нему, вопрошая словами и взглядом:

– Ты прилетел за мной? Ледия скоро увидеть Нубию?

– Я не бог. – Лог покачал головой. – Не говори так, не пугай. Я простой человек.

– Бог, бог! – умоляла нубийка.

Он взял ее длинные ладошки в свои, ласково посмотрел в ожидающие чуда глаза и вдруг тоже почувствовал себя одиноким, чужим среди своих, как эта девушка-рабыня.

Нубийка по-прежнему во все глаза смотрела на него снизу вверх, но уже без ожидания чуда. Белый высокий человек гладил ее руки, улыбался сквозь слезы и произносил одно слово:

– Ола, Ола.

И нубийка заплакала, доверчиво прижалась к груди пожалевшего ее человека. И, чувствуя горечь в его словах, запричитала:

– Ола-а! Ола-а!

– Ты повторяешь ее имя? Разве тебе известно, кто она? – спросил удивленный мастер.

Нубийка подняла на него печальные, как у олененка, глаза.

– Ола-а – плохо. Ты плачешь, значит, тебе ола-а, – ответила она, слизывая с губ слезы.

Лог улыбнулся, тыльной стороной руки утер ей щеку. – Ола – девушка, – объяснил он. – Дочь царя Агая. – Нубийка отшатнулась, замахала перед его лицом бледно-синими ладошками.

– Ты не можно любить царицу! – горячо возразила она. – Ты простой, раз не бог. Ты любить рабыню, так можно, а царицу нельзя.

За стенами послышались голоса, и мастер определил, что Агай и старейшины вышли от Когула.

– Прощай, Ледия. – Лог отодвинул занавес, быстро вышел.

– Тебе с ней будет нет хорошо! – донесся до него горький возглас нубийки.

Лог обогнул юрту и оказался перед Агаем. Хромой сармат что-то говорил царю, откланивался. Наконец все было сказано, и Агай зашагал прочь от юрты царевича. Скил кивнул Логу, и они втроем направились за царем. Подошли к воинам, держащим повода коней, сели в седла и тихо пересекли сарматский лагерь, направляясь к своему городищу.

По пути царь пожелал заглянуть в мастерские Лога. Увидев владыку, подручные мастера, а их теперь было около двухсот, бросили работу и замерли у своих мест. В сопровождении Лога и старейшин царь обошел мастерские, остановился возле обнаженного по пояс столетнего старца. У ног его дымились, остывая, только что вытряхнутые из форм трехлопастные наконечники.

– Как здоров, Садар? – поинтересовался Агай. – Совсем ты что ковыль сделался.

Старик постучал разливным ковшом по форме, сбил с него шлак и окалину, аккуратно положил на землю, выпрямился, глядя на царя выцветшими от долгих лет глазами.

– А ты, однако, совсем молодой, – ответил он, улыбаясь запавшими в беззубый рот губами.

Царь посмотрел на длинный ряд печей, стоящих под открытым небом, на груды отливок, поковок и на людей, делающих все это. Пахло перегорелым железом, угаром несло от горнов, в которых белым нестерпимым накалом исходили звонкие древесные угли.

– Зачем ты здесь, Садар? – спросил он. – Тебе не дают хлеб рожденные тобой?

Старец задумался над вопросом. Его сын, лет семидесяти, грязной тряпкой обтирал костлявую отцову спину.

– Как не дают, царь? Хлеб дают. – Старик разгладил жидкую бороденку. – Только мне уж не сесть на коня, а я так думаю – с персидами на нас пойдут и мидийцы. Так пусть за меня полетят в них мои стрелы. Хорошо умру тогда. Не стыдно будет глянуть в лицо царю моему Агакаю.

– Все еще служишь ему? – благодарно кивнул Агай. – Как можно столько лет отсутствующему?

– Не своей смертью помер Агакай. Совсем молодой был, значит, жил бы и теперь. Выходит, царствует еще, – ответил старик. – Как же мне, конюху его, не ушедшему с ним тогда, теперь не служить владыке? Вот и коня, уж которого и не помню, держу для него. Кони мрут от старости, а мне и веку нет что-то. Ты, царь, как я соберусь к Агакаю, вели коня, которого сейчас выхолил, со мной положить. Царев он. Ему и отведу.

Агай молча положил руку на острое плечо старца, склонил голову. Потом обошел печи и приказал продолжить работу. Снова загрохали молоты, зашипело железо, зеленым пламенем заплескалась в ковшах растопленная медь.

Владыка остановился, наблюдая, как два кузнеца плющили раскаленный добела брусок железа. Он на глазах вытягивался в полосу, из-под молота снопами брызгали желтые звезды. Наковальня тяжко стонала, рождая на избитой спине новый меч.

«Прав старец, – думал Агай. – Кому поклялся служить, тому и верен. А что жизнь растянулась, как сыромять под дождем, не его вина. А где могила отца моего? Никто не видел и не знает. Мидяне-изменники хоронили, а где и как?»

Отлетевшая чешуйка окалины ударилась о щеку Агая, и он очнулся от задумчивости, глядя на оторопевших кузнецов.

– Куйте смело, – извинил он их ласковым словом. – Хорош будет меч. Мне его пришлите.

Ободренные кузнецы снова замахали молотами. Царь отошел от них к старейшинам.

– Ну, мастер, – сказал он Логу. – Вижу, постарался. Отливщиков набрал славных. Сколько же отольют к весне?

– Двести тысяч наконечников будет, – твердо пообещал Лог. – Кроме них, еще сработаем шлемы, панцири, мечи. Луков уже есть сотня. Пятьдесят мастеров готовят их. К сроку управимся.

Агай провел взглядом по старейшинам.

– Слышали?

Разглядывая новооткованный меч, Скил посоветовал:

– Ты возвысь его, владыка. Поставь старейшиной. Над ними. – Он бросил меч в кучу других, повел рукой по мастерским. – Я бы ему пожаловал золотой шнур на шапку!

Оставленный с другими, белолобый рысак Ксара призывно заржал, забил настоявшимися ногами, всплыл на дыбы. Два воина повисли на нем, ухватив за узду, Ксар улыбнулся.

– Ты рассмешил моего коня, Скил, – заговорил он, поблескивая мелкими зубами. – Отдай заодно мастеру свой панцирь и шлем и, да простит меня владыка, царскую конницу. Ну, зачем ему высокая честь? Он и без того высок.

Скил промолчал. Ничего не сказал и Агай. Он подошел к своему коню и, когда воины подсадили его в седло, поманил мастера.

– Я доволен тобой. – Царь перебрал в руках витой повод. – Шнур золотой – не награда. А за стрелы твои – жди милости. Скил советовал послать тебя в Ольвию к эллинским мастерам. Слова его я впустил в свои уши. Съездишь, умения наберешься.

Мастер встряхнулся. Медленно, как во сне, поднял он руки, обхватил шею царского коня и поцеловал его в большой, дерзкий глаз.

– Царь, царь! – зашептал он. – Многие искусства хочу познать для себя и народа нашего. Пользу в том вижу великую.

Агай кивнул и тронул коня. Мастер сделал несколько шагов, потом разнял руки и стоял, ошеломленный обещанием, глядя вслед отъезжающему владыке.

Старейшины сидели в царском шатре. Угощал их Агай на славу. Наевшись, разместились у очага, дружески пускали по кругу витой ритон, окованный ясным серебром, беседовали. По скифскому обычаю вино не разбавляли водой: пустая эллинская забава.

Агай был тих и ласков. Союз с сарматами, смотр войска, юноши, ставшие воинами, дружная работа в кузне и теплый, весь в солнце, хоть и осенний день – все это настроило его на добрый лад.

Кун появился к вечеру, как всегда, внезапно. Казалось, он не вошел в шатер через дверь, а возник у очага сразу, из ничего. Агая всегда поражала и пугала такая способность начальника стражи. И сейчас, неожиданно увидев его рядом, он шевельнул плечами, чувствуя меж лопатками холод, будто кто просунул под кафтан и пришлепнул к спине настывшую ладонь.

– Тысяча и еще половина есть, кто достоин быть в особом крыле, – доложил Кун, пристально глядя на Агая. – Еще Когул снялся. Ушел к Танаису. Я далеко провожал.

Ксар привстал с места, недоуменно разглядывая Куна. Скил тоже недоверчиво крутил головой.

– Как так – тысяча и еще половина? – прищурился Агай. – Мне говорят, и я слышу: скифы разучились метать стрелы!

– Сколько же тогда ты выбрал из моих? – грозно спросил Ксар. – Их сто шестьдесят тысяч, и каждый бьет без промаха, как сокол зайца!

Царь поднял руку, успокоил Ксара, строго ожег взглядом заговорившего было Скила. Начальник, стражи стоял невозмутимо, нацелив заросшее лицо только на Агая.

– Как отбирал? – опустив глаза, недовольно спросил царь.

Кун помялся.

– Чучело персида на коня посадил, горло белой тряпицей обмотнул, – глухо ответствовал он. – Двести махов от стрелка. Конь бежит. Кто попал в тряпку – налево, кто в бок или голову – плохо. Направо ставил. Так отбирал.

Старейшины медленно поднялись на ноги, оглушенно молчали. Даже Агай часто заморгал, пытаясь представить услышанное.

– Ай-хай! – выдохнул Скил. – На двести махов в тряпицу на горле?!

– Лжец! – взревел Ксар. – В щит попадет не всякий, а тут – в шею!

Кун метнул в него глазами, будто заколол.

– Ты отбирал? – Самодовольно ухмыльнулся. – Почему так говоришь?

Наступила тишина. Агай захохотал, закашлялся, потом утер слезы, сам налил в ритон вина, подал Куну.

– Садись и пей, – пригласил он. – Отныне ты старейшина над пахарями…

– Царь!

– Не перечь. Нескоро оставишь меня и отправишься на Борисфен. Туда ускакал вестник с печальными словами. Он же и скажет им, что ты теперь их водишь. Мастеру передай, пусть на шлеме твоем сделает золотой обод старейшины. А пока сам будешь над отобранными стрелками. При мне держать их станешь.

Кун с облегчением выпустил из груди запертый воздух. Верный владыке, он испугался назначения на Борисфен, а значит, и скорой разлуки с Агаем. Теперь все оставалось по-прежнему, это успокоило его.

Ксар заерзал на своем месте, не вытерпел, попросил:

– Отпусти, владыка. Пойду взгляну на сверхметких.

Агай кивнул. Ксар поднялся, но прежде чем выйти, опустил руку на плечо Куна.

– На Мадия место сел. Вот тебе моя рука. – Он присел на корточки. – Вот и плечо мое.

Кун положил свою на плечо Ксара. То же проделал с Куном и Скил. Так трое старейшин некоторое время и сидели, обнявшись на глазах Агая.

Когда Ксар вышел, Кун спохватился, виновато доложил:

– Прости, владыка, забыл о важном. Старая лиса, хромой сармат, в кузню приходил мышковать. Наконечник спрятал. Мастер отобрал, выгнал. Хорошо гнал. Пустой уехал сармат.

– Вот как? – Царь засунул руки под тяжелый пояс, задумался. – Плохо, что он видел их… Почему Агафарсис прислал ко мне мальчишку, которому вредно поручать дела царства и теперь, и потом? Хромой тоже как рыба. Как его ухватить умом? Вроде видишь, а он все равно под водой. Сунешь руку, думая, по локоть, а утопишь до плеча и никак не достал… Иди, Кун, мастера призови. К предсказателям загляни. Жду их, скажи, ночью. Сон бежит от меня.

Кун оставил их вдвоем. Агай долго молчал, потом указал на вход во вторую половину шатра.

– Пусто там стало, холодно. Смех ее вместо очага был. – Он устало провел ладонью по лицу, ухватил бороду в горсть, пропустил через кулак.

– Отправил, а спрятал ли? Дух безумия выел ее сердце и крепко поселился в оболочке. С мечом на него как пойдешь?

– Владыка. – Скил опустил лохматую голову. – Ты говоришь о любви.

– Так это называют, – согласился Агай. – Слова предсказателей, людей, сильных мудростью богов, не дают мне покоя. Видишь ли тоску мою?

– Вижу, владыка.

– Решил я… Пусть мастер выберет себе жену. Сам выберет. Сколько у нас их! Гладких и резвых, как кобылицы. Дочь известим. Гнев ее падет на кого? Знаю, гордая. Отвернется от замутившего разум, и из сердца вон… Многое могу я повелеть человеку, а тут не вижу выхода другого. Жесток я? Да. Зато дочь поставлю на путь предков и мастера сохраню. Ты, старейшина, накинь узду на свое нетерпение. Сама к тебе придет. Говорила: «Я за надежный, пусть иззубренный меч».

Скил разглядывал свои ладони. Делал он это с таким вниманием, будто впервые увидел их, и нет для него сейчас дела важнее.

– Уши закидало грязью? – Царь тронул его за локоть. – Или летящий конь моего разума заступил в сурочью нору?

– Нельзя ему у нас брать жену.

– Почему?

– Ола не поверит, что он сам взял ее. Да и мастер не без языка – расскажет. И гнев ее упадет на тебя, царь. «Как позволил? – спросит. – Заговор завел и исполнил!» Так скажет. Гордая она, это верно. Сильная. Но трудно пережить одну измену, а как сразу две? Умрет она. – Скил потемневшими глазами посмотрел на Агая. – Мастера женить можно, но за твоей спиной. Правильно будет.

– Что придумал? – Агай покосился на Скила. – Ты мудр, говори.

– Советовал я тебе отправить его в Ольвию, а сегодня сам ты ему пообещал. Вот и пошли поскорее. Хватит нам торговать у эллинов эти вот кубки, чаши, зеркала из передразнивающего железа – электрона. Много у них секретов, и все станут нашими. Мастер быстро все переймет. Но, отправляя его, не пожалей золота. Эллины любят золото, а к золоту липнет плохое. Кто он, Лог? Человек, творящий дивное. Такие есть и в Ольвии, и все они почему-то пьяницы. На желаниях своих супонь не затягивают, должно, потому хомут нравственности у них всегда на боку. А Логу жить с ними и видеть их такими. Он скоро погрязнет в пороках, впадет в блуд, а сердце, утопшее в вине, слабо на память и верность, – Скил передохнул, утер со лба пот. – А потом… Потом его окрутит какая-нибудь эллинка и станет женой. Ола сама не простит ему измены. Ты не будешь виноват.

– Хитер, – ласково проговорил Агай. – Утопающий в вине слаб на верность и память?

– Ты хотел убить его в сердце Олы? Вот и случай. Отправить мастера в Ольвию – сделать доброе дело, а недоброе случится само по себе.

– Будет так! – решил Агай. – Но… как с луками?

– Мастер сам уже их не делает, только смотрит. Это смогу и я, – ответил Скил. – К весне все успеется. Будут луки и наконечники, готов будет и мастер – извращен, пьян и с женой-эллинкой. Потом мы призовем его назад, но царевна уж будет за тем, кого ты сам назовешь зятем.

– Будь по-твоему. Хорошо придуманное, надо хорошо исполнить. А кого назову зятем, ты знаешь. Предсказатель перепутал слова богов, смутил меня.

– Твоя воля, царь, – учтиво кивнул Скил, радуясь, что все устраивается как надо, как он и обещал Оле. А встречу им устроить будет просто.

Они сидели, глядя на огонь. Входил и выходил слуга, наблюдающий за светильниками, иногда в шатер долетало протяжное «О-а-а!». Это перекликалась бессонная царева стража. От прыгающего пламени очага по лицам старейшины и Агая двигались свет и тени, отчего казалось, что сидящие друг перед другом люди яростно гримасничают. Поставленный у трона светильник, наоборот, горел ровно, не колеблясь. От его света на подлокотниках трона и чаше, брошенной на сиденье, лежали тихие золотые ободки.

Царь о чем-то думал, вертя в руках двузубую вилку. Но вот до его слуха долетели голоса. Он прислушался, узнал в одном голос Куна. Скил тоже услышал, повернулся боком к входу. Смущенно, но не робко вошел мастер. За спиной его Кун задернул ковер, исчез.

– Подойди и садись, – сразу пригласил Агай. Лог приблизился к очагу, присел между царем и Скилом.

– Я знаю о хромом сармате, – сказал Агай. – Зоркий у него глаз… сразу высмотрел новое. Но ты, мастер, отобрал у него наконечник?

– Он прятал его за кушак, – объяснил Лог. – Почему сармат взял тайно, а не попросил, как друг? Вот о чем я подумал тогда, владыка.

– И что же? – Царь вздернул бородой. – Что смутило тебя?

– Сармат – ненадежный друг, – прямо ответил Лог. – Только человек с тучей, закрывшей сердце, крадет то, что может взять открыто. Блудливый пес даже к своей кости крадется, поджав хвост.

– У тебя тоже зоркий глаз, – подхватил Агай. – Зачем Агафарсис, посылая дружбу и союз, поручил передать важное хитроумному? На их земле погиб Мадий. Как персиды прошли незаметно до самой стайбы сарматов?

Скил что-то буркнул. Агай сцепил зубы, сказал как бы самому себе:

– Смотрим, не моргнем в полуденную сторону. Однако теперь надо поглядывать и за Танаис. От гор Рипейских всегда шевелилась степь. Теперь подошли сарматы. Что за народ? И кто еще надвинется вслед за ними?

– Крепости бы свои на путях их выставить, – заговорил Скил. – Вон, эллины! Сколько раз и кто не пытался согнать их с места, а как? Живут уверенно, крепко. Сила эллинов в корнях, что пустили в землю.

Царь засопел, что было признаком недовольства.

– Мы не умеем брать города, это так! – прикрикнул он. – Не потому ли, что нам они не нужны? Теперь мы все вместе, нас тьма, и так будет всегда… А ты… не хочешь ли раздробить народ наш, растолкать по городам и запереть? Кулак, он тогда кулак, когда пальцы собраны этак! – Царь показал. – Думай себе всякое, но услышу сам или донесут, что бредишь вредное, – предателем посчитаю. Суд мой с такими короток. Все об этом! Я жду других слов твоих, о сарматах.

Лог сидел неподвижно, его страшили слова царя, которые тот выкрикивал со злостью, метал горящие по-молодому глаза со Скила на него, будто признавал в мастере соумышленника. И верно. Логу была по душе затея старейшины. Ведь тогда в городах росли бы и множились многие ремесла.

– Да что о сарматах, – перебил его мысли голос Скила. – Надо отправить к ним новое посольство. Меня пошли с царской тысячей, привезу правду. Все рассмотрю ясно, как лицо свое в тихой воде.

– О посольстве новом подумаю. – Агай повернул голову к мастеру. – Знаешь, зачем ты тут?

– Нет, царь.

– По этому образцу сделай второй, такой же. – Агай протянул Логу кубок – роговой, с чеканным серебряным обкладом. – Для старейшины Куна. Он заказал тебе золотой обод на шлем?

– Заказал, владыка. – Лог отставил кубок. – А это я делать не стану.

– Но?! – не поверил Агай.

– Никогда больше не буду делать с образца! – волнуясь, заговорил Лог. – Работа такая не приносит радости, тупеют руки.

– Ты поминаешь браслет? – Агай бросил кубок на колени мастера. – Сделаешь, повелеваю!

– Прикажи удавить, бросить псам, не стану делать, – твердо повторил Лог. – Все сказал. Лишнего слова нету.

Скил внимательно следил за Агаем, решив, во что бы то ни стало ослабить неминуемый гнев царя. Но странно, Агай, не говоря ни слова, отвернулся к мастеру спиной, задумчиво взял и подбросил в очаг пару поленьев, тщательно отряхнул ладони.

– Собирайся в путь, – неожиданно решил он. – Обучись у эллинов многому ремеслу… И учтивости научись. Ты дерзок, мастер. Почему не боишься потерять то, что имеешь? Завтра в Ольвию люди Ксара погонят стадо быков. С пастухами отправляйся и ты. Сейчас от царской руки дарую тебя милостью.

Агай налил в рог вина, протянул Логу.

– Ты добр ко мне, владыка. Чем оплачу, как сумею? – принимая подношение, дрогнул голосом Лог. Он пил долго, медленными глотками. Изуродованное лицо Скила отмякло от покоя за судьбу мастера. Царь из-под упавших на глаза косматых бровей взглянул на Лога, задохнувшегося от доброй порции вина, улыбнулся светло, что бывало с ним редко, когда – Скил уже и не помнил.

– Ну, ступай. – Царь кивнул на дверь. – Утром тебе насыпят золота в переметную суму.

Лог перегнулся в поклоне, отчего волосы взлетели, упали и обмели ковер. Отступил к порогу, еще раз склонился и вышел. У выхода лицом к лицу столкнулся с Ксаром. По тому, как вильнули глаза старейшины, подумал: «Стоял, подслушивал». Ксар грубо отстранил его в сторону, скрылся в шатре.

III. Эллины

Огромное стадо быков пылило по дороге к Ольвии. Купеческая дорога была хорошо наезжена. По ней часто катились тяжелогруженые повозки от Ольвии до Волги, а там дальше, к Рипейским горам – Уралу. Назад возвращались тоже не порожними. Торговля была выгодной и бойкой.

Лог ехал в повозке позади стада. Правил повозкой молчаливый, угрюмого вида старший пастух. Он порядком поотстал из-за пыли, высоко взбитой тысячами воловьих копыт. Даже сюда доносился рев животных, оголодавших за долгий прогон. Иногда, увидев речушку, волы бросались к ней, сталкиваясь рогами, взмыкивали. От этого над степью рассыпался костяной треск.

Свесив ноги с задка повозки, мастер из рук кормил своего коня, бредущего следом на привязи. Конь брал лепешку шелковистыми губами, жарко дышал ноздрей в ладонь, пережевывая, печально глядел вдаль, тоскуя по воле и травам. Но травы в степи уже не было, на волю накинуто седло, и вели его куда-то прочь от родных сторон. Впрочем, мастер, его хозяин, знал, куда, но очень уж смутно представлял себе эллинский город. Спросил о нем у возницы, но тот пожал плечами, длинно сплюнул и огрел быков налыгачем. Повозка резво дернулась вперед, колеса раза четыре провернулись побыстрее, но тут же закрутились в ленивом ритме.

По-осеннему бездонное небо оперлось голубым сводом о далекие края степи и, казалось, удивленно отпрянуло, озирая состарившиеся за лето земли. Неподвижным комочком висел над дорогой ястребок, отвесно срывался вниз, а упустив добычу, со свистом взмывал на свой пост и замирал, едва постригивая крыльями.

От нечего делать Лог разговаривал с конем, фантазировал о никогда не виданной Ольвии.

– Юрты и кибитки там называют домами, а в них живут сплошь мастера, – втолковывал он коню. – Из камня они высекают людей и животных, и те стоят, как живые. Если вдунуть им через ноздри дух, они пойдут. Но мастера не делают этого. Зачем? Пусть стоят, радуют глаза и сердце, а то разбредутся по свету, как найдешь?

– Хрум-хрум, – поддакивал конь, кивая в такт шагам сухокостной головой на длинной и жилистой шее. – Хрум-хрум…

Через несколько дней пути на берегу Борисфена, у переправы, им встретился купеческий караван. Десяток возов с товаром, спрятанным под натянутым сверху полотном, выстроились в ряд по пологому подъему. Купцы и немногая охрана сидели у костра, поджидали с другого берега остальные телеги. Их переплавлял перевоз – несколько лодок, схваченных настланными досками, – он медленно приближался, по пути притыкаясь то к одному островку, то к другому.

Стадо пошло за вожаком, которого на ремне втащили в воду два конных пастуха-скифа. Вол упирался, взрывая копытами песок, сек себя хвостом, но кони тянули дружно, прикрученный к рогам сыромятный ремень натянулся, загудел и стронул вожака. Оказавшись в воде, он сам поплыл за конями, а следом в реку, булькая и фыркая, с великим ревом и мыком сплавилось все стадо.

Подталкиваемый шестами, подошел перевоз, ткнулся в берег. Смолевые носы грубо сколоченных лодок глубоко зарылись в береговую отмель и вздрагивали, похрустывая галькой, когда с них скатывались по доскам тяжелые возы. Вскоре повозка мастера въехала на освободившийся настил. На тот берег, кроме них, не ехал никто, поэтому пришлось Логу и вознице взяться за шесты. Перевозчик, дюжий старик в толстом красном кафтане из шерсти, и сын его, – во всем под стать отцу, налегли на толкачи и при помощи подскочившего мастера и возницы оттолкнули перевоз. Течение здесь почти не угадывалось, и он пошел прямо, хоть и медленно. Пожулькивала под днищами лодок вода, четко проглядывалось неглубокое дно.

Частые гости кочевников – эллинские купцы – развозили по степи не только товары. Вместе с диковинной посудой, оружием, яркими тканями из шерсти и полотна и всевозможными украшениями в кочевом народе оседал и язык эллинов. Поэтому, когда перевозчик обратился к Логу с вопросом, тот ответил сразу и вразумительно:

– Да, почитаемый, я чужеземец.

– Из каких далеких краев? – заинтересовался старик, с уважением разглядывая белокурого богатыря, в руках которого в дугу гнулся толстый шест-толкач. Богатырь играючи выхватывал его из воды, перебегал на нос перевоза, там, воткнув шест в дно, налегал на него широкой грудью и шел по краю настила, толкая перевоз мощно, так что всхлипывала и взбурливала вода под смолевыми носами лодок.

– Из верховьев этой реки, племени Росс, – ответил Лог.

– Но там живут нёвры! – удивился перевозчик. – Там вечный мрак и холод. Даже вода падает с неба застывшими шариками, а люди на зиму превращаются в волков! Так говорят знающие, повидавшие многое.

Лог захохотал.

– На зиму нёвры одеваются в шкуры волков от холода! – возбужденный работой, весело объяснил мастер. – А вода падает шариками, верно. Мать сказывала – градом называется.

– О Зевс! – Старик вскинул руки. – Этот человек не похож на оборотня, хоть пришел из страны мрака! Что ж тогда стоят слова мудрецов?

Он больше ни о чем не спрашивал, сосредоточенно отталкиваясь шестом, но сын часто бросал потаенные взгляды на человека непонятного, сильного. Когда достигли другого берега и повозка съехала с перевоза, он шепнул отцу:

– Никогда не говори никому, что встретили на пути этого чужеземца. Кто он, ты не знаешь, а за речи его мы ответим перед жрецами. Мало нам своих бед?

– Да, да, – согласился отец. – Может, это андрофаг-людоед… Но, клянусь Посейдоном, он Гераклового рода. На празднике Великих Панафиней брать бы ему призы, родись он эллином. Что такое?

Они склонились над местом на корме, где обычно сидел, отдыхая, старый перевозчик. Там, на отполированной до блеска скамье, лежало три монеты, отчеканенные в Ольвии и составляющие немалое богатство.

– О чужеземец! – прошептал старик. Сын его запустил пятерню в курчавую голову и, открыв рот, глядел вслед покатившей повозке, пока она не скрылась, размытая упавшими на берега синими сумерками.

Еще через два дня пути в поскрипывающей всеми суставами повозке, вдали, как видение, замаячили крепостные стены Ольвии. Неприступно и грозно стояли они, щурясь на тихие воды Гипаниса узкими прорезями бойниц. Чтобы попасть в город, надо было обогнуть стены с востока на юг. Пастухи сгрудили стадо, старший отдал какие-то распоряжения, прыгнул в повозку к Логу, и они съехали к морскому берегу. По синеликому Понту гневно ходили желваки волн, громоподобно ухал прибой, выбрасывая далеко на берег пенную бороду. В небе хлопотали чайки, высматривая средь выкинутых на песок водорослей рачков, мелкую рыбешку, затевали суматошные потасовки.

Подъехали к городским главным воротам, прозванным Морскими. Огромные створки, сделанные из плотно пригнанных дубовых бревен, были окованы полосами железа, проклепанного бронзовыми штырями. Головки их ясно светились на солнце и на фоне почерневшего от дождей дуба казались высыпью звезд.

Полукруглая арка ворот несла на себе небольшое четырехколонное строение – портик, а вправо и влево от ворот разбегались крепостные стены. По ним, взблескивая шлемами, вышагивала стража.

– Эй, купцы! – раздалось с портика. – Плати воротные за въезд!

Лог удивленно посмотрел вверх. Там, среди колонн, стоял человек в плаще с глиняной кружкой в руках. Короткие волосы его мокрыми завитками лежали на лбу, под мышкой торчал пергаментный свиток.

Не зная, сколько платить, да и не имея других денег, мастер достал монету и, когда повозка втащилась под арку, бросил ее в подставленный стражем глубокий щит.

– О-о! – Стражник бросил щит на землю, выхватил из него монету, попробовал на зуб. – Ха! – Снова вскрикнул он, недоверчиво глядя на Лога. Когда повозка немного отъехала, стражник сдавил монету в кулаке и с воплем радости бросился по каменным ступеням, ведущим к надвратному портику.

Изумлению мастера не было конца. Между высокими белыми домами по выложенной плитняком дороге степенно шли люди в плащах разнообразного цвета, а чем дальше к центру города, тем все чаще встречались толпы эллинов – мужчин и женщин. Оживленный разговор, смех, звуки флейт ошеломили мастера. Из-за скопища народа ехать стало невозможно. Лог попрощался с возницей и, привязав сумку с монетами к поясу, слился с толпой. Зеленым своим кафтаном и башлыком на голове он не особенно выделялся в толпе, на него не бросали удивленных взглядов. Сюда, в Ольвию, ежедневно приезжало и по суше, и по воде множество чужеземных купцов, и горожане привыкли к их разномастным по покрою одеждам.

Увлекаемый толпой, Лог проходил по улицам, дивясь красоте и строгости жилищ. Мимо проплывали колонны, увитые плетями винограда с еще зелеными листьями, там из ниш хвастались божественными торсами обнаженные статуи, здесь – улыбчивые каменные девушки в ниспадающих складками туниках подпирали головами плоскую крышу приземистого храма.

Дорога шла в гору и вдруг оборвалась у огромной и круглой чаши, вырытой в склоне. От ровного пятачка на дне чаши кругами расходились ступени, и люди рассаживались на них, подстилая платки или просто обмахнув краем плаща. Мастера увлек поток, и он тоже опустился на скамью, где-то в середине рядов, и перенес сумку с монетами к себе на колени.

– Что происходит, уважаемый горожанин? – спросил он у сидящего рядом седоватого эллина. – Почему столько народу в одном месте? Или какая беда грозит им?

Эллин доброжелательно посмотрел на Лога, плавно обвел жилистой рукой заполненный амфитеатр.

– Праздник урожая собрал их здесь, – густым басом заговорил он. – Люди провожают Персефону, дочь богини плодородия Деметры, в подземное царство ее мужа, Аида. Тебе понятно это, чужеземец?

Лог смущенно покрутил головой.

– У вас столько богов! Как разберешься сразу? – учтиво ответил он. – Персефону, уважаемый, провожают навсегда? Живую? Как матери пережить такое!

Горожанин улыбнулся наивным словам чужеземца.

– Ничего страшного. Весной выйдет и оживит природу на радость земледельцам и всем живущим от щедрых даров ее… Видишь ли, Аид влюбился и похитил Персефону, а за это богиня Деметра перестала посылать на землю урожай. Глад и мор пал на людей. Зевс, видя это, приказал Аиду вернуть дочь матери… Но смотри, выходят посвященные!

Тем временем на площадке показалась коллегия архонтов – правителей города, во главе со стратегом. Следом двигались юноши фанфаристы и девушки-флейтистки с обнаженным правым плечом. Жрецы храма Аида – Плутония шли сбоку шествия с миртовыми ветвями в руках. Длинные плащи их мели землю.

– Сейчас начнется танец девушек в честь Персефоны, – шепнул разговорчивый эллин и положил в рот маслину.

Вышедшие на арену расселись кругом по высокому барьеру, отделяющему арену от зрительских скамей, а на площадку двумя рядами выступили девушки в коротких туниках и лавровых венках. Флейтистки огласили театр высокой нотой и оборвали ее, будто она, истончившись, сорвалась и улетела. Заполошно взвыли фанфары и тотчас смолкли. Стаей легковесных бабочек запорхали по арене девушки, то замирая на месте в молящихся позах, то раскручиваясь в стремительном, требовательном ритме. Слаженное песнопение сопровождало движение юных эллинок, но откуда неслось оно, мастер определить не мог.

Между тем прошел час, а девушки все двигались в танце, производя какие-то ритуальные действа, понятные только эллинам, так как всякий раз после очередного номера амфитеатр сыпал рукоплесканиями. Зрители вели себя совершенно свободно, заранее зная все тонкости праздничного ритуала. Тут же закусывали прихваченными с собою сдобами, жевали изюм и фиги, пили виноградный сок из узкогорлых кувшинов, не забывая наблюдать за происходящим на арене и вовремя награждать актеров дружными хлопками.

На арену выступила торжественная процессия. Шедшие были увенчаны миртовыми венками, в руках несли кто плуг, кто серп, кто борону. В центре на носилках несли женщину, одетую богиней Деметрой. Началось главное представление.

Уже сумерки пали на Ольвию. Море, которое было хорошо видно мастеру с его скамьи, медленно потемнело и слилось с наплывшей темнотой. В городе огней не зажигали, зато на арене ярко пылали факелы, и в их свете двигались фигуры актеров. Вот хитроумный Аид, выполняя приказ Зевса, отпускает Персефону на землю из своего мрачного царства, но уговаривает съесть горсть гранатовых зерен. Она ест и покидает его. Расцветает земля, радуется Деметра, ликуют земледельцы. Весь их разговор, переходящий даже в шепот, был отчетливо слышен мастеру. А на арене дело подходило к концу: уже маялась от любви к оставленному в подземном царстве Аиду прекрасная Персефона, съевшая по его уговору злокозненные зерна граната – символ и гарантию супружеской верности, плакала Деметра, видя, что дочь не может окончательно покинуть супруга.

– Ты умрешь! – удерживала Деметра.

– Весной я вернусь к тебе! – уверяла Персефона. Появились подземные существа, слуги тоскующего Аида, и окружили, оплели дочь богини. Тотчас печально запели флейты, враз погасли факелы, и в наступившей темноте, как бы обнадеживая все живущее, зазвенели, торжествуя, фанфары и смолкли. На вершине горы, за спиной Лога, ярко осветился храм Аида – Плутония, являя этим, что Персефона вселилась в дом мужа.

Представление закончилось, и народ стал зажигать припасенные факелы, передавая огонь от одного к другому. Сосед Лога тоже достал свой, поджег от проплывающего по проходу факела, спросил:

– Ты прибыл на корабле с товаром, чужеземец? Откуда?

– Я не купец, – ответил Лог. – Я из Скифии. Мне нужно увидеть стратега по имени Гекатей. Я мастер.

– Слушай! – воскликнул эллин, ухватив Лога за полу кафтана. – Это же о тебе говорил Скил с Гекатеем! О тебе, о тебе! Мудрый скифид ваш Скил, его почитаем и любим. Пойдем в мой дом – окончание празднеств отметим добрым возлиянием от щедрых даров Персефоны. Зовут меня художник Сосандр. Гекатей мне друг.

Неожиданное знакомство обрадовало мастера еще и потому, что наступила ночь, а где искать приют в незнакомом городе, он не знал, а тут такое везение.

Разговаривая, они спустились вниз по каменным ступеням, вышли на утрамбованную орхестру, прошли по ней и покинули театр. Множество народу стекало с горы и втягивалось в улицы города. В окнах домов горел свет, в ночном воздухе носились запахи приготовленной хозяевами пищи, слышался веселый смех и песни, бренчали лиры. С трудом протолкались сквозь толпу на площади, тесную еще и от многочисленных статуй, поставленных здесь по всякому поводу, в том числе и в честь заслуг именитым гражданам Ольвии.

Возле одной Сосандр остановился.

– Ты хотел видеть стратега Гекатея? – спросил он. – Перед тобой Гекатей.

С низкого постамента на мастера глядел мраморный человек в тунике, строгими складками падающей до колен. На раскрашенном лице статуи темнели запавшие глаза. Сосандр опустил факел к подножию, осветил буквы на постаменте.

– «Гекатею-спартанцу за крепкие стены от граждан ольвийских Сосандр посвящает!» – прочел он надпись.

Они миновали колоннаду, огибающую площадь, и мастер увидел за ней окровавленного человека, сидящего у каменной тумбы, огороженной невысокой стенкой с двумя проходами. Человек сидел на земле, прислоняясь спиной к камню. У плеча его горел факел, и капли смолы падали на растерзанный плащ. Он, казалось, не замечал этого. Прикрыл глаза голубоватыми веками, и на его изможденном лице блуждала странная улыбка.

– Что он тут делает и кто этот несчастный? – жалея, спросил Лог. – Всем весело, однако он страдает.

Сосандр подобрал полу своего плаща, перекинул через локоть.

– Человек этот – раб. Он тоже радуется, что избежал худшего, – ответил Сосандр. – Здесь алтарь Сострадания. Раб провинился, и его хотели убить, но он достиг убежища и теперь под охраной двенадцати богов. Пойдем, он счастлив.

– Можно пройти к нему? – Лог кивнул на алтарь.

– Можно, – ответствовал с неохотой Сосандр. – Но ступивший туда оставляет все плохое за порогом.

Лог прошел к алтарю, долго и внимательно глядел на раба, словно хотел запомнить навечно лицо его, потом достал горсть монет, протянул человеку. Но тот сидел все в той же позе, не открывая глаз, отдыхал, чувствуя себя в безопасности. Тогда мастер положил монеты на алтарь, будучи уверен, что раб возьмет их, когда придет в себя, но Сосандр шепнул:

– Вижу, обычаи наши тебе неведомы. Кроткое Милосердие не принимает ни пламени фимиама, ни потоков крови, ни золота. Алтарь ее орошают только слезами. Хочешь одарить человека, положи ему в плащ.

Мастер сгреб монеты с алтарной крышки.

– Дай мало! – снова шепнул Сосандр. – Не гневи богов, хватит одной.

– Возьми. – Лог склонился над рабом, положил на край плаща две монеты.

– Ты обогатил его, – сказал Сосандр, когда мастер вышел из алтаря и подошел к нему. – Или тебе некуда девать золото, или ты не знаешь цену деньгам. На одну монету он купит пару быков или устроит угощение, скупив в лавке все съестное.

Лог удивленно посмотрел на сумку. В ней было так много монет, что она оттягивала пояс и порядком натерла бок. Мимо них проходила толпа молодых эллинов, размахивая кувшинами и громко хохоча. На огромных носилках юноши несли красавицу-гетеру, украшенную венком из поздних роз. Гетера стояла на ковре с двумя факелами в руках, что-то кричала юношам, улыбаясь полными губами.

– Кто это, прекрасная, как богиня, женщина? – восхищенно глядя вслед процессии, воскликнул Лог.

– О-о! – Сосандр поднял указательный палец. – Несравненная Опия, услада глаз и желаний. – Он похлопал по сумке Лога. – Она не богиня Афродита, но служит ей исправно и в храме и дома.

Подошли к жилищу Сосандра. Художник ткнул факел в урну, погасил и оставил его в ней. Поднялись по трем широким ступеням и мимо колонн с затейливыми завитушками капителей вошли в нижний этаж просторного двухэтажного особняка. В огромном помещении за длинным и низким столом возлежали на окружающих стол широких скамьях многочисленные друзья Сосандра. Пиршество было в разгаре. Дружные клики встретили появление хозяина дома. С ложа поднялся человек с кудрями, спадающими на лоб, и стал разворачивать пергаментный свиток. Он был изрядно навеселе, кудри его намокли и мотались над насмешливыми глазами. Лог узнал в нем человека, встретившего повозку у городских ворот и прокричавшего с надвратного портика, требуя за въезд в город плату.

Человек справился со свитком, принял обиженную позу и трагическим голосом прочел:

Где ты, Сосандр? Дом твой и весел, и полон,

Погреб же пуст, перелившись во чрево сидящих.

Горько стенают друзья, скопидомом тебя обзывая,

Ты же сидишь на театре, недостойных смотришь актеров игру!

Стихи встретили рукоплесканиями. Потом хор голосов дружно подхватил понравившуюся строку:

Погреб твой пуст, перелившись во чрево сидящих!

Сосандр поднял над головой руки, похлопал. Голоса стихли.

– Это полуправда! – громко заявил художник. – Сосандр уважает друзей и себя и имеет запасной погреб! Нового урожая вино, молодое. Мажьте его винными дрожжами лица – молодыми останетесь. Говорят – старый друг лучше новых двух. Правильно, но призываю – не старьтесь. Кому весело быть рядом с брюзгой и развалиной!

Он махнул слугам, застывшим в ожидании распоряжений, и те опрометью бросились из помещения.

– Друзья! – снова перекрыл веселые возгласы зычный голос Сосандра. – Вот гость из соседней Скифии, имя ему Лог. Он нашего цеха и мастер отменный. Старейшина Скил, что всем нам понравился, меня с Гекатеем просил быть ему в дружбу. Примите его. Я принял.

Снова раздались рукоплескания. Сосандр возлег, указал Логу на место рядом. Мастер последовал его примеру, им тотчас наполнили кубки, предварительно процедив вино из амфоры через ситечко.

К ним со своей неизменной глиняной кружкой потянулся поэт.

– Ты не похож на скифида, Лог, – заговорил он, стараясь подавить икоту. – Но раз Сосандр говорит, как не поверишь? Выпьем, чтоб люди степей почитали мои поэмы, как их почитают и любят и ждут новых у нас, в Ольвии. Я, Астидамант, говорю это!

Он опорожнил кружку, опустился на свое ложе и что-то забубнил, отбивая такт по столешнице кружкой.

– Я знаю его, – шепнул Лог Сосандру. – Видел на воротах.

– О, там ему место отныне! – засмеялся художник. – Астидаманту не дает покоя слава Гомера. Он несчастлив тем, что тот давно мертв, и ему не с кем потягаться в искусстве говорить устами богов. И он потягивает из кружки. На ворота поставлен за пьянство.

– Как растопить крепкобронное сердце Филлиды? – неожиданно плаксиво выкрикнул Астидамант. – Ноги поэмой любви обернула и ходит, согражданам-братьям позор мой являя, Филлида!

– Его возлюбленная так жестока с ним? – улыбнулся Лог, невольно прислушиваясь к велеречию поэта.

Сосандр захохотал, утер полой плаща слезы.

– Никакой Филлиды нет! – выдавил он сквозь смех. – Это вечная тема его любовных бредней. Он эллин – и крепкий, и добрый, но возлюбленную себе соткал из воображений. Ловит в воздухе, но что остается в руках? К груди прижимает, но тщетно!.. Тихо! Идут виноносы! Гимн в честь даров Персефоны!

Недружный, но сильный рев потряс воздух. И пока слуги из огромных амфор наливали вино в кратеры – чаши, где разбавляли его водой, прежде чем наполнить килики и кубки, хор гремел:

Потом своим многотрудным бразду увлажняя,

Пахарь за плугом ходил. После он мертвые зерна

Спрятал в земле, – проросли они злаком,

Чтоб люди и ели и пили, ни в чем недостатка не зная!

Пиршество продолжалось. Лог с интересом прислушивался к разговорам, сам вступал в посильный для него. Он очень скоро почувствовал себя среди своих людей, умелых в деле и добрых. Сосандр гостеприимно улыбался, направляя внимание мастера то на одних спорщиков, то на других.

– Громко кричат, но о важном, – пояснил он. – Вот послушай. Тот, в голубом хитоне, – философ, противник его, хоть и мал ростом, но строит высокое. Он зодчий.

– …Еще древние стремились очеловечивать все окружающее их, даже богов. Я не говорю о храмах и животных, коим давали имена людские. Возьмем колонну. В ней видим смысл человеческого тела! – скрестив на груди руки, неожиданно густым басом гудел низенький зодчий. – Самое основание наречено ими пятой, середина – торсом, а верх – головой. Только стремясь передать земные радости посредством искусства, художник поднимается на божественную высоту понимания смысла бытия. И что есть правдивее жизни, как не сама жизнь? Все рядом: горе с радостью, слезы со смехом, добро и зло. Но оставь что-нибудь одно на земле, остальное отринь, и наступит погибель. Нет, я голосую за всю компанию.

– А я за ту, что подобрее! – возражал обладатель голубого хитона, нестарый, но совершенно лысый человек. Он нагнул бугристый череп, будто приготовился боднуть зодчего. – Жизнь каждого – это короткий отрезок той дороги, по которой идет в данный момент все человечество. И такими отрезками шагать ему вечно. Но отрезок этот не всегда бывает благополучен и гладок, отсюда судьбы людей, как и судьбы искусств, печальны, вспомни Микены и Крит.

– И что же? Крит и Микены ожили в Афинах!

– Ты не видишь зла в войнах – это уже зло. – Философ промокнул платком лысину. – Афины, Афины!.. А если туда придут варвары?

– Примут то, что есть, и приложат свое! – убеждал зодчий. – Уверен, войны не всегда несут зло, иногда это обновление. Приходится заново строить, а значит, лучше. Вон рядом с Сосандром сидит варвар-скифид. Это его ты страшишься? А ты пойди и спроси, чего он хочет. Или, думаешь, варвары смеются и плачут по-другому? Рождаются не так и не так умирают?

Они еще громче заспорили, не обращая внимания на новый взрыв рукоплесканий, которым гости встретили появление Опии, в сопровождении юношей и двух молодых вакханок в полупрозрачных туниках. Под звуки флейт и ритмичное постукивание кубков вакханки скользили по залу, осыпая пирующих лепестками роз, пьяня благоуханием ароматических масел и откровенной радостью молодых, переполненных чувством тел. Несмотря на кажущуюся доступность вакханок, никто их не хватал, не усаживал на колени, не было слышно непристойностей. Девушки летали средь пирующих, подобно бестелесным музам – лампециям, ослепляя и обвораживая искусством огненного танца.

Опия огляделась, нашла Сосандра и направилась к нему. Художник махнул слуге. Тот подхватил стоящее у стены роскошное кресло, заспешил за гетерой. Опия, будто зная, что кресло подставлено, грациозно опустилась на мягкое сиденье, оправила розовую тунику. Ее волосы, зачесанные назад и вверх от затылка, были связаны в тяжелый черный узел и трижды обвиты жемчужной нитью. На длинной, молочно-белой шее висел золотой медальон с изображением медузы Горгоны. Лог, как и при первой встрече, восхищенно разглядывал гостью, тогда как Опия даже не повела в его сторону длинных, подведенных зеленой краской, глаз.

– Ты не был у меня вчера, предводитель женихов! – капризно отчитала она Сосандра. – Мой дом без тебя и друзей твоих оскудел мудростью. Только и слышала всю ночь от этих юнцов: «Опия, пощади, от любви впадаем в горячку!». Тебе не жалко меня?

– Себя жалко, – ответил художник. – Ведь кто, как не я, потерял лишний миг видеть красавицу и наслаждаться ясностью ее ума. Но эта ночь проходит и уносит печали, смотри! Ты вошла, и следом Гелиос выкатывает на своей колеснице!

Лог посмотрел на окно. Восток был багряным, сочным, казалось, дотронься до него, и он брызнет алым. Опия тоже глядела на восход. Вдруг большие зрачки ее сузились, ресницы задрожали. Выглянуло солнце.

– Знаешь, Сосандр, что предсказал дельфийский оракул эллинам? – прищурясь, но, не отводя глаз от встающего светила, спросила Опия.

– Передавали. – Художник нахмурился. – Как далека она, родина, особенно в час беды. Но мы придем умереть за нее, распустив паруса наших триер.

– Да. – Опия кивнула. – Как не услышать ее голос, если она слышит наш? Кто еще перешлет в Ольвию кипарисы прекрасного Крита, сирийский ладан и сладкие, как сон, изюм и фиги из Родоса?

Очнувшийся от долгого раздумья, Астидамант стукнул по столешнице кружкой.

– Добавь! – насмешливо крикнул он. – Чесотку из Фракии, трусов-наемников из Аркадии, а тучи кораблей, наполненных лживыми обещаниями, сами приплывут из богоживущих Афин!

– Ты зачем проснулся? – Опия повернула к поэту тонкое лицо. – Лучше бы спал. Женщине нельзя увидеть в мужчине не воина. Мы слабые и, наверное, потому возвращаем утерянное с великим трудом, да и то не всегда, не как вы – носящие оружие. А потерять Афины!.. Кто, как не вы, отстоит их, а придется – вернет нам: сестрам и матерям ваших детей? Страшное настает время.

Между тем гости разошлись. Ушли, так и не окончив спора, философ с зодчим. Они остались вчетвером, да еще прибирающие помещение слуги. Солнце вовсю светило над Ольвией – городом богатым и счастливым. Никто ничего не говорил, все молчали, думая о своем. Лог крепился, но то, что хотелось ему высказать и что, как ему казалось, могло бы успокоить новых друзей, никак не покидало головы.

– Друг Сосандр, – решившись, заговорил он. – Я не знаю, но вижу – вы тоже не знаете, что за беду предсказал вам оракул. Не всему, говорю вам, верьте.

– Как? – впервые и возмущенно глянула на него Опия. – Не верить пифии?

– Успокойся, Опия, – попросил Астидамант. – Разве в доме Сосандра уже нельзя говорить свое?

– Ты, друг Лог, хочешь сказать… – начал было художник, но мастер, горячась, продолжал:

– Мы, люди степей, слушаем своих предсказателей, но тут же сами и смотрим. Они выкладывают судьбу, глядя на ивовые прутья, кору или баранью лопатку. Ты рядом, видишь, как они легли, что пророчат. Мы с детства привыкли к такому и кое-что понимаем сами. Тут главное – предсказатели. Они безгрешны, вина в рот не берут, голова их ясна. Но как можно верить женщине, сидящей над расселиной в земле, откуда из горла дракона идет ядовитый пар и отравляет голову? Пифия ваша говорит без ума, как опившийся крепкого зелья. Мы хоть и живем далеко в степях, но знаем и про это.

– Мы не порочим ваших оракулов! – сердито сказала Опия. – Как ты, скифид, позволяешь себе поносить наших?

Лог поерзал на скамье, встретился с насмешливыми глазами Астидаманта. Поэт ободряюще подмигнул.

– Почему? – Мастер почесал голову. – Потому что своих оракулов скифы сжигают живьем, если их предсказания ложные. А со своими что вы делаете, если они говорят пустое?

Астидамант хохотнул, согнулся и начал стучать кулаками по затылку, будто вдалбливая слова скифида.

– Правильно! Лишнее говоришь – горишь! – давился он смехом. – Говорит – горит!

– Раз предсказания оракула не сбылись, значит, мала была жертва богам и скудны приношения в храм их! – прорвался сквозь смех поэта чей-то повелительный голос.

Лог тревожно обернулся к дверям. К ним в пурпурном плаще, сколотом у левого плеча золотой фибулой, шел ольвийский стратег. Поэт оборвал смех, вскочил и коротко тряхнул кудрявой головой.

– Приветствую тебя, Гекатей! – ничуть не растерявшись внезапному появлению стратега, воскликнул он. – Ты уж поднялся на дело, а мы пустословим. Я иду на ворота!

Под насупленным взором стратега остальные тоже поднялись со своих мест. Опия тут же, не прощаясь, пошла к выходу рядом с тяжело передвигающим ноги поэтом. Едва они ступили за порог, Астидамант вскинул руки и громко прокричал:

– Жизнь прекрасна-а, стратег!

Он обнял Опию за талию, но гетера оттолкнула его и сбежала по ступенькам во внутренний дворик большого сосандрового дома. Поэт, охая, сошел следом за ней, и уже с улицы донеслось:

– Солнцем, не кровью лозы оглушенный, на пост свой высокий направил стопы сладкогласный. Прощайте!

Стратег усталыми глазами смотрел на Лога.

– Ты старейшина ремесленников царя Агая? Скил о тебе много лестного говорил. Сядем.

Они сели. Лог хотел было признаться, что никакой он не старейшина, но подумал: «Скилу виднее» и промолчал. Однако теплое чувство к старейшине крепко поселилось в сердце. «И отчего он так добр ко мне, – размышлял мастер. – Ола тоже советует слушать его во всем. Что он задумал?»

– В доме Сосандра тебе жить, – определил стратег. – Он художник прекрасный и не будет таить от тебя мастерства своего. Так ведь, Сосандр?

Сосандр только развел руками, мол, стоит ли об этом говорить. Стратег невесело улыбнулся.

– Астидамант опять не в ладу с собою? – спросил он. – Чего ж он ждет? Или надеется, что совет ольвийских граждан поставит его на место более высокое, чем городские ворота?

Сосандр промолчал. Лог откровенно любовался мужественным профилем стратега, а тот, чувствуя это, хмурился все больше.

– Вы, художники, все интересное прячете на дне глаз, потом нужное передаете мрамору, – заговорил, повернув лицо к Логу, Гекатей. – Меня уже изваял Сосандр за заслуги перед Ольвией. За что хочешь ты?.. Нет, не отвечай. Буду говорить я и обвинять ваш цех, как умею. Сколько веков стоит Эллада, и кто берег ее от врагов? Молчи, Сосандр!.. Богиня Афина с копьем и щитом являла себя, стоя на Акрополе. Вот кто оберегал Элладу, внушая недругам страх и уважение. Но люди, живя в благополучии и лености, додумались, праздные, до смешного. Теперь художники изображают ее без шлема и… с гранатовым яблоком в руке! Щит и копье отброшены за ненадобностью! Мир вечный и крепкий воцарился над Элладой, – так считали. Но яблоко подобает скорее Афродите-Киприде, и по этому поводу зоркими людьми давно пущены и ходят в народе горькие слова в упрек Афине:

Древнерожденная дева, меня огорчаешь, Киприду,

В дерзкой ты держишь руке мне предназначенный дар.

Помнишь ли, некогда в споре на склонах утесистой Иды

Мне, не тебе, передал яблоко это Парис?

Щит и копье тебе любы, а яблоко мне подобает…

Бедствия прошлой войны нужно ли нам повторять!

Не правда ли, плетью сказано? И плохое не замедлило явиться к народу, обезоружившему свою покровительницу.

– Ты что? – Сосандр медленно поднялся со скамьи, уставился в сверкающие глаза Гекатея. – Неужели беда явилась, стратег!

Гекатей встал. Горькие складки пролегли от крыльев прямого носа к углам тонкогубого рта. Лог тоже поднялся на ноги, тяжелая сумка, брякнув монетами, больно ударила по колену.

– Персы напали на Элладу. Уже взяли Эретрию, – глухо ответил стратег. – Все защитники и жители перебиты, все храмы и дома разграблены и сожжены. Будет большая и долгая война. Из Афин прибыл корабль. Шло их четыре, но один у Геллеспонта захватили персы, два других утонули в волнах у Геракловых столбов. Этот, последний, и привез с родины горькую весть.

Сосандр заходил, натыкаясь на скамьи.

– Надо послать наших воинов! – остановившись перед стратегом, решительно отрубил он. – Я сам соберу когорту из гончаров и ювелиров, а ты поставь меня во главе ее! О-о, мы распустим паруса наших триер!

– У нас одна триера, – перебил Гекатей. – Пройти Понтом сквозь осенние шторма не удастся. Да и персы только и ждут на пути наших кораблей. А где флот Аттики, я не знаю. Надеяться на помощь, гадая? Сделаем другое. Ты богат. Я за этим и пришел к тебе. Внеси, сколько можешь, и за тобой внесут пощедрее другие. О себе не говорю, уже отложил. Совет архонтов распорядился тоже, и теперь колакрет-казначей раскошелится. Собранное отправим в Афины на триере. Капитан надежный. Пройдет морем, сколько возможно, дальше сушей, кружным путем. Надо рискнуть.

– Возьми пару талантов серебром, эти на руках, – с готовностью согласился Сосандр. – За храмовую статую Посейдона не платите, пусть отойдет в помощь.

– Ну, Сосандр! – Стратег восхищенно покрутил головой. – Хватит одного или полтора таланта. Зачем одному за весь город вносить. Жирные торговцы, разбогатевшие на поставках сонной рыбы, вряд ли дадут по драхме.

Слушая их разговор, Лог отстегнул сумку, протянул Гекатею.

– Возьми это все, – попросил он. – Сколько здесь, я не знаю.

– Погоди, гость, – легко отстраняя подношение, улыбнулся стратег. – Пока не мы просим скифов помочь нам, а они нас. Я дал слово Скилу прийти с когортами, как друг, а так… Вроде бы я за деньги поведу на смерть своих гоплитов. Нет, теперь у нас один враг. Не могу взять.

– Отчего же, раз враг один? – Лог упрямо протолкнул сумку к груди стратега, и тому ничего не оставалось, как принять ее. – Не царь Агай дает тебе, я даю и совсем не за кровь гоплитов. Ты говоришь, Эретрию разграбили и сожгли. Я не видел другого вашего города, кроме Ольвии, но не хочу ей участи Эретрии. Пусть бедные жители на это золото построят жилища, ну… я не знаю. Я еще мало чего знаю, стратег, ты прости. Сказал как умел.

– Лучше и не надо. Вот тебе моя рука. – Гекатей сжал руку Лога и долго не выпускал из своей. – Не все ли равно, где бить врага Эллады. Там ли, здесь ли, на этой земле, ставшей нам родной. Главное – бить крепко.

– И мы побьем их! Если скифиды и эллины вот так. – Сосандр сложил два кулака вместе, поднял над головой. Лог сделал то же.

– Вижу, горе идущему против, – улыбнулся стратег. – Но опустите квадригу, не перс перед вами. Совет граждан ждет нас с тобою, Сосандр. Пусть гость осмотрит Ольвию или отдохнет с дороги. Знаю, ты был гостеприимен и добр к нему так, что не дал смежить ресниц. Ты, Лог, не имей на него обиды. Он сам не спит по целым промежуткам между двумя лунами.

– Не устал я. – Лог отмахнулся. – Пройдусь, погляжу. У вас все интересно мне.

Они вышли на улицу, и что бросилось в глаза мастеру, это серьезные лица эллинов. От вчерашнего благодушия и улыбок не осталось и тени. Группами стояли они на углах улиц, в воротах домов и вели тихие, озабоченные разговоры. Проходящего мимо стратега приветствовали коротко, пытаясь по лицу Гекатея прочесть, что предпримет совет архонтов во главе со стратегом по поводу последних известий из Афин.

Лог отстал от стратега и Сосандра на площади, сел на высокую ступеньку и привалился спиной к каннелюровой колонне. Мимо проходил народ, с криком сновали мальчишки, шел клейменый раб с тяжело нагруженной корзиной. Он слезливыми глазами посмотрел из-под гнущей к земле корзины на чужеземца, ухитрился освободить одну руку и на ходу протянуть ладонью к мастеру. Не успел Лог что-либо подумать, как шедший за рабом тощий и неприятный эллин сделал вперед два быстрых шага и взмахнул отполированной палкой. От удара рука раба отдернулась и плетью повисла вдоль туловища. Косолапя раздавленными ступнями, он бросился вперед, поддерживая здоровой рукой ерзающую на горбушке корзину. Тощий хозяин бросился следом. Кто-то подставил рабу подножку, он плашмя упал на камни и засучил черными пятками. Его тотчас окружили жирные люди в засаленных хитонах с палками в руках.

– Он украл! – орали одни.

– Оскорбил хозяина! – надрывались другие.

Мальчишки носились вокруг обрастающей толпы, свистели, улюлюкали. Тощий зло поддел ногой опрокинутую корзину и стал лупить раба палкой, прыгая вокруг него и скользя на расползшейся мелкой рыбешке. Извивался и кричал, ползая по земле, раб, разевая обсохлые рты, бились на камнях рыбы, жирные торговцы тоже широко растворяли рты, подбадривая тощего лавочника.

– Кху! – рявкнул Лог боевой клич скифов. Оттолкнулся спиной от колонны, врезался плечом в толпу. Торговцы раздались по сторонам, стало тихо, кое-кто спрятал за спину палки.

Лавочник дико заверещал, когда какая-то непонятная сила сгребла его за ворот пропотевшего хитона и вздернула в воздух. Развернувшись на весу, он оказался лицом к лицу с длинноволосым великаном с яростной синькой глаз и от страха потерял сознание.

Лог выпустил хитон, и торгаш шмякнулся на землю. Первыми пришли в себя мальчишки. Они с визгом брызнули по сторонам, крича:

– Геракл!

Воспользовавшись замешательством, раб поднялся на четвереньки, зыркнул глазами, вскочил на ноги и мимо лавочников рванул под колоннаду. Мастер хотел уйти, но лавочники уже пришли в себя.

– Как смеешь нарушать установленный порядок вещей? – закричали они, окружая Лога. – Ты кто такой, что стоишь за раба?

– Зачем били? Он хочет есть, – сжимая кулаки, ответил мастер. – Он такой же, как вы, только голоден.

– Ишь, уподобил нас клейменому! – издевались торговцы. – Пожалел пыль, попираемую сандалиями достойных!

– Если имеешь столь же много денег, как жалости, то выкупи его, не скупись!

– Выкуплю! – крикнул мастер в толпу. Лиц их он не различал. Все они слились в одно большое орущее пятно.

Тощий уже отбежал к своим и о чем-то шептался то с одним, то с другим, шныряя в толпе и размахивая руками. Услышав о выкупе, он привстал на цыпочках, вытянул петушиную шею в ознобных пупырышках, прокричал:

– Давай полталанта и забирай товар!

– Хо-хо-хо! – грохнула толпа.

– Полталанта? Ого-го!

Лог схватился за пояс, тут же вспомнил, что передал деньги стратегу, но, обескураженный и неловкий, продолжал шарить, нащупывая несуществующую сумку.

– Нищий! – закричал хозяин раба. – Дайте ему самому на пропитание жалкую халку!

– Вор! С кого ты снял богатый кафтан?

– Бить его!

Камень, брошенный умелой рукой, рассек мастеру лоб. Он зажал рану ладонью, попятился от звереющих торговцев. Видя его замешательство, они напирали все смелее, и их палки затрещали по рукам и плечам Лога. Вдруг кто-то спиной прикрыл мастера. Кто, Лог не видел: кровь лилась сквозь пальцы, застлала глаза, но по голосу узнал Астидаманта.

– Кровяные крабы! – трагическим подвывом остановил толпу поэт, лупя по головам свернутым в трубку пергаментом. – Убойные скаты! На кого подняли липкие клешни вы, дряннейшая порода из людей?

Астидаманта хорошо знали за его неуемный и буйный характер. Толпа попятилась.

– Что стоят ваши макрельи души? – уже ораторствовал поэт. – За один обол семь штук на шнурок, как зябликов! А это, – кивнул на Лога. – Посол от скифов. Сто тысяч воинов стоят под стенами Ольвии! Не знали? Кто хочет утопить добрый город в море эллинской крови? Ты? Вот я сейчас тебя!

Астидамант поймал одного торговца за неряшливый, но из дорогой красной гиматеи широкий хитон, подтянул к себе, треснул трубкой по лысине.

– Клянусь богами, я люблю его! – вскрикнул лавочник. – Не хочу крови, хочу процветания Ольвии как гражданин и патриот!

– Да? – с усмешкой переспросил поэт. – Кто еще любит моего друга?

Он оторвал взгляд от студенистого лица торговца, но тех, к кому были обращены слова, уже не было. Лавочники разбежались. Тогда поэт развернул торговца, дал увесистого пинка.

– Беги, догоняй! – напутствовал он. – Обвини Астидаманта в измене за то, что он приладил сандалию к твоей патриотической заднице.

Лог кое-как протер глаза.

– Откуда взялся? – спросил своего освободителя. – Убили бы.

– Ладно, пошли к источнику. Обмоем и перевяжем, – потянул его за рукав все еще возбужденный поэт.

Они прошли между колоннами, остановились у обложенного плитняком родника. Прозрачная вода в каменной чаше вскипала, перебрасывала золотистые песчинки. Студеная, она охладила горящий лоб, уняла кровь.

Астидамант подобрал с земли желтый лист платана, обмыл в роднике, плотно приклеил к ране.

– Скоро засохнет и отпадет, – пообещал он, снимая с шеи платок. – Меня сколько раз увечили по всяким поводам, так я только сюда и приходил, лечился.

Крепко перебинтовал голову, подоткнул под повязку оставшиеся концы.

– Я был в совете, – запоздало ответил он на вопрос мастера. – Относил свое богатство. Денег у поэта, увы, не оказалось, но кое-какие безделушки нашлись. Два кольца, чьи – не знаю, отцовский кубок. Правда, серебряный, но хорошей работы. Теперь пойдем ко мне. Нынче Астидамант – старший над стенной стражей. Они ходят, а я сижу в башне Зевса и поглядываю вдаль из-под руки: не плывут ли враги. И утоляю жажду по битвам молодым, как вчерашние вакханки, вином.

Мастер улыбнулся веселому человеку. Поэт заговорщицки подмигнул:

– А больше всего наблюдаю жизнь. С высоты все как на ладони. Я еще напишу поэму, да какую! Кто тогда будет Гомер!.. Но пойдем. Там кое-что осталось, купленное на щедрую монету, которую ты бросил в щит надвратному гоплиту. Ты нас тогда удивил.

Шли вдоль вогнутой колоннады, огибающей площадь, и в конце ее вышли к алтарю Сострадания. У входа перед невысоким порожцем стоял, опершись грудью на отполированную палку, тощий рыботорговец и со злобой разглядывал сбежавшего раба. Тот сидел у алтаря, баюкал перебитую руку.

– Выходи, я не стану увечить тебя, – уговаривал торговец, перебирая ногами, будто пританцовывая. – Ну, пойдем же, не порть мне печень. За воротами ждут корзины с рыбой, и солнце испаряет из них совсем не лишние драхмы. Выходи же, вот-вот прозвучит сигнал к распродаже, и добрые горожане пойдут к нам в лавку, звеня кошельками, чтобы избавиться от их груза.

Раб не отвечал, глядя отрешенно в какую-то одному ему открывшуюся даль. Его рваный хитон из дешевой и непрочной эксомиды отлетел на сторону, открыл худые синюшные ноги. По черной ступне деловито полз жук-рогач.

– Замыслил разорить меня? – взвизгнул торговец.

Раб ознобно вздрогнул, прикрыл впалую грудь лохмотьями хитона, привалился боком к настывшему камню алтаря и закрыл глаза. Астидамант с Логом подошли к торговцу, остановились за его спиной.

– Уйди отсюда, не гневи богов, – сказал ему в затылок поэт. – Или хочешь, чтоб я сел у черного тополя и обвинил тебя в святотатстве?

Торговец дико глянул на них и пошел прочь, стуча палкой по каменным плитам.

– Надо выкупить несчастного. – Лог показал глазами на раба. – Всего полталанта.

– Надо бы, – хмуро согласился Астидамант. – Но что изменится в его жизни? Лучше отвернуться и не глядеть на побои. Правда, у меня их трое, но я не истязаю. Насчет же цены, то полталанта за раба – это насмешка. От силы стоит четвертую часть.

– Я не разбираюсь в этом… А рабы, что они делают для тебя?

– Все, чего я не умею или не хочу. Ничего тяжелого или плохого. У другого им было бы хуже. – Астидамант взял Лога под руку. – Просто я вижу в них таких же людей, как сам, просто понимаю, что им не повезло, как еще может не повезти мне, тебе, любому.

– Это верно, – согласился Лог. – А раба жаль. У нас есть пленные, но они не рабы. Живут как все. Пойдем отсюда.

Спустились по улице вниз к городской стене, на углу которой высилась угрюмая башня Зевса.

– Каждое новолуние привозят несчастных и торгуют ими, – прервал молчание Астидамант. – Всех не скупишь. А хорошего раба, сильного и понятливого, советую тебе завести. Из всех, кто рядом, он будет самым надежным. Это так посмотреть – город тихий. На самом деле полно в нем воров и другого сброда. И врагов тоже хватает. У тебя их еще нет, но появятся.

– Однако уже есть.

– Да, обзавелся. – Астидамант усмехнулся. – Отныне все, от кого несет рыбой, твои недруги. Но ты им можешь мстить. Не покупай рыбу, пусть разорятся.

Он хлопнул себя по лбу:

– Хо! Мне пора к воротам. Там рыбники и надо проверить их товар на свежесть. Твой тощий тоже там со своими корзинами. Знаю его. Вот хорошо было бы, если его рыба оказалась не совсем свежей. За мной. Наблюдай жизнь.

Перед Морскими воротами волновалась толпа. Великое множество корзин и лотков со всевозможной рыбой и прочей живностью моря стояло на земле, было навьючено на мулов, рев которых поначалу испугал Лога, ранее не видевшего этих животных.

Ждали, когда прозвучит сигнал, и ворота откроются, чтобы пропустить товар к лавкам. Торговцы нервничали – почему не идет смотритель, суетились над корзинами, прикрывая их кусками полотна, гоняли к морю рабов зачерпнуть кувшином воды и, таясь, поливали уснувший товар, чтобы он выглядел свежим, будто бы только что из сетей. Поливать рыбу и тем самым обманывать, выдавая снулую за свежую, закон запрещал. Поэтому рыботорговцы уже задолго до сигнала переживали за свой товар, обычно не очень доброкачественный, то и дело бегали к водяным часам узнавать время, препирались друг с другом за места в очереди к досмотру, раздавали затрещины рабам и рабыням.

Астидаманта встретили недовольным гулом. Он же не спеша прошел к часам, долго торчал перед ними, качал головой, будто сомневался в их точности. Поманежив, лениво зевнул, обошел лотки и корзины. Из некоторых вытаскивал за хвост рыбину, нюхал жабры, брезгливо морщился. Хозяин товара наблюдал за ним с тоской, про себя молился всем богам сразу, мысленно представляя свой барыш в виде ослизлой груды, вываленной на берегу моря. Но Астидамант неопределенно хмыкал, выпускал рыбину, и она благополучно пичкала в корзину. Поэт шел дальше, а хозяин благодарил небо, не подозревая о хроническом насморке Астидаманта, для которого тухлая рыба и свежая роза пахли совершенно одинаково.

Досмотр закончился. Астидамант взмахнул папирусной трубкой, и из четырехколонного портика поплыл утробный гул, извлеченный из хитроумной системы подвешенных бронзовых и железных брусьев. По ним изо всей мочи лупил обухом топора здоровенный гоплит, голый до пояса, но в тяжелом гребенчатом шлеме.

Ворота раскрылись, и рыбники вломились в город.

– Стой! – Астидамант поймал за плечо тощего лавочника с корзиной на горбу и еще волокущего на поводу двух мулов, навьюченных тяжело скрипящими корзинами. – Стой! От твоей рыбы все же чем-то пахнет.

– Морем и свежестью! – не растерялся торговец. – Пусти меня, а то лучших покупателей расхватают другие.

Но поэт снял с его горба ношу, подошел к нагруженным мулам.

– Ты нарушил время торговли. Почему проник в город до звона? – важничая, спросил Астидамант. – Ведь это твой раб уронил за колоннадой корзину с дохлой скумбрией?

– Он украл ее, а я догонял! – оправдался тощий. – Пусти, твоим богом-покровителем умоляю. Рыба свежая!

– Сколько он заплатил за раба? – спросил наблюдающий за ними Лог.

– Четверть таланта, чужеземец, – быстро шепнул торговец, отводя глаза от перевязанной головы мастера. – Я уступлю. Скину несколько драхм.

– На сколько у тебя товара? – Астидамант ткнул пергаментом в корзину. – Подсчитай скорее.

– На четверть таланта, – неуверенно ответил тощий.

– А честнее?

– Честно будет, уважаемый, – захныкал торговец. – У нас уж так: проси побольше, а там – сколько дадут.

– Ладно, тащи свои корзины в лавку, а мне давай отпускную на твоего раба, – строго сказал Астидамант. – Я покупаю его за четверть таланта, кои пока в образе этой, смею уверить, моей рыбы. Ведь она тухлая, и я ее конфисковать могу. Ты против? Ай-яй! А я еще хотел с тобой поступить справедливо, даже скидки в несколько драхм не принял, хотел заплатить за раба точную цену. На распродажу дохлятина не пойдет. Эй, стража!

– Пошла стража! – ответили с портика.

– Остановитесь! – закричал торговец, нашаривая под хитоном чернильницу. – Вот тебе отпускная.

Он достал из сумки кусочек пергамента, палочку, вывел несколько букв и протянул бумагу поэту.

– Бери. Рыба все же дороже того недостойного. Торговец схватился за корзину, но Астидамант придержал ее ногой, спрятал отпускную, нашарил в кармане и бросил на землю две драхмы.

– Вот тебе скидка и не думай обо мне плохо. Корзину же с рыбой оставь, – распорядился он. – Рыба, кажется, действительно, свежая. Проваливай.

Тощий сгреб с земли монеты вместе с пылью, не обдув их, швырнул в сумку и, подхватив поводья, с руганью поволок мулов в ворота.

– Так-то, – удовлетворенно проговорил Астидамант. – Для него же старался. А то будет жить и думать, что зло ненаказуемо.

– Тебе мало трех рабов? – спросил Лог.

– Я его купил тебе, – ответил поэт. – Пошлю к алтарю стражника, он приведет несчастного. Там как захочешь. Можешь отпустить. Только не советую. Он пропадет от голода или станет вором с отчаянья. Поймают – убьют. Или вновь поставят на помост рабства. Что-нибудь да случится. По виду он из Фригии или Урарту, а это слишком далеко…

– Послушай! – Астидамант схватил Лога за руку. – Хочешь угодить милосердным богам?

– Как? – не понял Лог.

– Ты не беден! Видел твою тяжелую сумку и даже сверху заглянул в нее. Столько золота! Дай ему немного или купи лодку, снасти и лавку. Сделай рыботорговцем, всегда будешь со свежими дарами Посейдона, Глядишь, да и мне перепадать будет.

Лог насупился, потрогал повязку. Внезапно глаза его расширились, лицо порозовело. Астидамант повернулся к воротам, понимающе улыбнулся.

– Ты узнал ее? – шепнул поэт, вглядываясь в окошечко крытых носилок. Их несли четыре дюжих носильщика-раба. – Это же Опия! Она знает наизусть всего Гомера, но не признает моей ни единой строки.

– Она выглянула и улыбнулась. Как не узнать, если в степях таких не водится, – взволнованно, тоже шепотом отозвался Лог. – Смотри, она остановила носилки!

Рабы опустили носилки, поставив их на землю позолоченными ножками, дверца отодвинулась, и Опия предстала перед друзьями. Они склонили головы. Между тем гетера что-то сказала рабу, и тот со всех ног помчался к морю, туда, где за волноломной стенкой одиноко покачивался прибывший с печальными вестями корабль-триера. По смолевому борту триеры скользили, отраженные волнами, солнечные змеи, поблескивали торчащие из многочисленных окошечек лопасти весел.

Переступая ногами, обутыми в плетеные сандалии, легким шажком приблизилась Опия к друзьям, улыбнулась.

– С беспечальным днем тебя, Астидамант, – заговорила она чуть приглушенным, вкрадчивым голосом. – И тебя, Лог. Твои новые друзья даже не назвали вчера мне твоего имени. Но я любопытна и внимательна. Услышала и запомнила.

Астидамант покосился на Лога. Радость и замешательство отражались на лице мастера. Голубые глаза стали еще голубей, на скулах цвел горячий румянец. Он глядел на Опию, как на чудо, и большие руки его не находили себе места.

«Богиня! – стучало в голове Лога. – Так просто со мной говорит! Я – глина на ее сандалиях! Гомер! Не знаю ни одного его слова!»

Астидамант понимающе заулыбался, отвел от него взгляд своих черных горячечных глаз.

– Опия, в плен его не бери, – нежно попросил он. – Лог не оценит такой роскошной неволи на пустой желудок. – Ткнул мастера в бок. – Ведь ты хочешь, хочешь ведь ты воздать должное искусству повара розоподобной Опии? Только не забудь пригласить меня быть тебе за столом разговорщиком!

– Да, но-о… – Лог еще больше смутился, пнул корзину. – Мы можем съесть эту рыбу.

Опия рассмеялась грудным, воркующим смехом.

– Нет, сегодня не станем есть рыбу, – капризно выпятив губу, сказала она. – Сегодня свежее мясо молодого бычка под ольвийским соусом. Вчера из Скифии пригнали стадо, и, я думаю, Логу будет приятно отведать любимое. Ведь у вас не едят рыбу?

– Кто как. – Лог пожал плечом. – Я ем.

Прибежал запыхавшийся раб, остановился в трех шагах.

– Госпожа! – Он показал руками на волнолом. – Триера капитана Астамаха разбилась о камни Таврии. Так сказал капитан с этого судна.

– Вот как. – Опия вприщур поглядела на одинокий корабль. – Жаль. Мне должны были привезти афинских румян и благовоний.

Повернула лицо к мастеру:

– Слышала о твоей ссоре, а рану сама вижу. Придется дерзость сограждан искупить мне искусством врачевания. Я стану ждать тебя. Астидамант проводит ко мне.

И пошла к носилкам. Легкий ветерок с моря играл складками ее розовой туники, облепляя стройные ноги, подбрасывал и вновь укладывал на спину витые локоны, заделанные на концах в легкие серебряные гильзочки. Уселась, мелькнула рука, задернувшая занавеску. Рабы, подхватив носилки, заспешили бегом к воротам и скрылись в роще, густо обступившей небольшой храм.

– Вперед, за ней! – заторопил Астидамант. – Мясо молодого бычка желаннее в сто раз, если в кармане не слышно сладкогласного звяка драхм. Эй, кто-нибудь на воротах!

– Слушаю тебя, Астидамант! – ответил с портика полуголый гоплит в гребенчатом шлеме с поднятыми нащечниками. Вместо топора теперь у него в руках была лира.

– Хо! – изумился поэт. – Не возомнил ли ты себя Орфеем? Не хочешь ли умиротворить врага игрой и пением, когда он приблизится к воротам Ольвии? Ну-ка, сбеги вниз. Видишь, я кладу под камень пергамент? Вот. Сходи к алтарю Сострадания, приведи раба. Накорми. Нам некогда, прощай. Да, я приду навестить вас под вечер, когда рыботорговцы будут возвращаться в предместье.

И он потащил Лога в город.

Дом Опии утопал в поздних цветах. Их разноцветье прибоем колыхалось под ветром и буквально захлестывало круглое крыльцо с тонкими решетчатыми стенками, сплошь увитыми порыжевшими плетями винограда. Два мраморных льва лежали по краям усыпанной кварцевым песком дорожки, ведущей к крыльцу двухэтажного дома на каменном фундаменте, сложенном из высушенного кирпича. Львы, положив тяжкогривые головы на вытянутые лапы, казалось, приготовились к страшному прыжку. Лог удивленно замер возле них, потрогал нагретый на солнце мрамор вогнутых спин, провел по гриве. Захотелось воткнуть пальцы в загривок зверя и потянуть, пропустить сквозь них это каменно-струйное диво. Так правдоподобно изобразил скульптор шкуру льва, что она казалась настоящей, а напрягшиеся мускулы таили в себе токи живой крови. Стоило прищурить глаза, и лев начинал оживать, вздрагивать.

– Чудо! – Лог всплеснул руками. – Да как так можно?

Астидамант не разделил удивления мастера.

– Слишком уж хорошо, – небрежно бросил он. – Надо бы скульптору преодолеть свое умение, чуть-чуть понебрежнее закончить отдельное. Было бы неплохо. А так – лев и только. Все рассказал мастер о нем, до самой последней ворсинки. Но я сам хочу домыслить скульптуру, понять ее сущность. Впрочем, это слова Сосандра.

Лог не успел возразить. Залаяла собака, и на крыльцо выскочил здоровенный дог, с его брыластой морды летела слюна.

– Алз, нельзя! – раздался сверху голос Опии. Лог и Астидамант дружно задрали головы. Там, на плоской крыше дома, под натянутым пестрым тентом, стояла хозяйка. На крыльцо выскочил чернокожий раб с яркой серьгой в ухе, сграбастал дога за наборный ошейник и уволок внутрь дома. Другой раб встретил гостей и жестом пригласил следовать за собой. Они не взошли на крыльцо, а обогнули его и по пристроенной наружной лестнице поднялись наверх.

Опия сидела за столом на низеньком стульчике. Она улыбкой встретила их появление, указала, куда сесть. Лог оказался напротив ее. Опия хлопнула в ладони, и появился повар с медной жаровней. Следом по ступеням, ведущим на крышу из внутренних покоев дома, поднялась служанка с двумя киликами, наполненными виноградным соком. Повар открыл крышку, и запах жареного мяса, крепко сдобренного чесноком и перцем, поплыл под тентом.

Астидамант не выдержал, суетливо наполнил кубки.

– Хозяйку приветствует и благодарит мое чувствительное сердце, – провозгласил он, подняв над головой кубок. – Поспешим же руками в эту огнедышащую бронзу, ибо аромат из нее улетает бездарно!

Слегка забродивший сок взбодрил мастера. Он принялся за мясо, иногда бросал короткие взгляды на приветливую хозяйку и всякий раз натыкался на ее улыбчивые глаза. Гетера с откровенным удовольствием разглядывала Лога, его белые волосы, рассыпанные по плечам, кудрявую, чуть с рыжа, бородку.

– Чем же станешь заниматься у нас? – спросила хозяйка, когда Лог и Астидамант насытились, а служанка быстро и неслышно унесла посуду, поставив взамен кувшин с ледяной розовой водой. – Торговать скотом? И долго ли пробудешь в Ольвии? Если так, то не надо покупать дом. Это дорого. Живи в моем.

– Меня Гекатей поселил у Сосандра, – благодарно прижал руку к сердцу мастер. – Долго ли поживу здесь, не знаю. Приехал к вам узнать многое.

– А что такое? – Опия отпила из кубка. – Ты скромен, поэтому прав. Нельзя узнать все. Так что же это – многое?

Астидамант попросил внимания.

– Помнишь ли, Опия, пир у Гекатея по случаю приезда скифского военачальника Скила? – спросил он. – Ты ведь была там.

– Такой весь изрубленный, не знающий улыбки? – уточнила гетера. – Помню хорошо. Он с серьезным видом шутил, утверждая, что смысл пития в том и состоит, чтобы напиться первым и получить приз. Мол, просто пить – какой смысл. Воин мрачный, но шутит весело. И умен.

– Да, ты помнишь его, – подтвердил Астидамант. – Но ты не знаешь, о чем говорил он с Гекатеем. А ты, Лог, знаешь?

– Нет. – Мастер заинтересованно подался к поэту.

– А я знаю. – Опия вскинула голову. – Старейшина Скил хочет своих кочевников научить жить в домах за крепкими стенами, строить города, обучить людей письму, наукам и философии. Помню еще, Скил сетовал на царя. Это не опасно?

– Опасно всегда и везде! – заверил поэт. – По себе знаю.

– Тем более что царь держится древних порядков и обычаев, – продолжала Опия. – Этот Агай не любит эллинов и все, что связано с ними. Имеет личные счеты, будто бы эллины погубили его сына. Как же Скил думает сблизить два народа? Видят боги, я не против!

Она кокетливо прищурила глаза, заблестела влажными зубами. Астидамант поднял палец.

– Опия, – вкрадчиво начал он. – Царь скифов дряхл. Это кое-что меняет. Лог прибыл сюда, и это, возможно, уже начало замыслов Скила.

– Да кто ты? – Опия недоуменно распахнула глаза. Помрачнев от неразберихи мыслей после слов гетеры и поэта, мастер задумчиво ответил:

– Хочу научиться обрабатывать камень, поглядеть на работу кузнецов, ювелиров и позолотчиков. Красивы и крепки ваши дома и храмы. Все надо постичь.

– О! – Гетера удивленно вскинула и надломила черные колоски бровей. – Как одному вместить все? Я поспешила, назвав тебя скромным.

– Вместит! – Астидамант тряхнул кудрями. – Скил рассказывал чудеса о его мастерстве. Показывал нагрудное украшение работы тончайшей. Все были поражены.

– Жаль, я ушла слишком рано и не видела этого сама, – печально проговорила хозяйка. – Ты вправду так умел?

– Мне далеко до ваших мастеров.

– Как далеко? – Поэт стукнул в грудь кулаком. – Я рядом!

И рассмеялся, запрокинув барашковую голову. Опия тоже улыбнулась, по-новому глядя на мастера, который уже не опускал взгляда, а упрямо смотрел в золотистые глаза гетеры. Опия прикрыла веки, но чувствовала, как жгут кожу его глаза, пронзительные, синие.

Внизу снова раздался лай. Дог бежал по дорожке к калитке, вделанной в низкую стенку из серого дикого камня. Там, опешив от яростного вида громадной собаки, стоял, прижимаясь спиной к дверце, человек в кафтане и надвинутом на глаза башлыке. Лог узнал в нем старшего пастуха, удивился, но не подал виду. К пастуху подбежал раб с серьгой, оттащил собаку, и пастух пошел следом к дому мимо каменных львов и скрылся, заслоненный выступом плоской крыши.

Астидамант тоже ни о чем не спросил, не поинтересовался пришельцем. Мало ли кто и с чем мог навестить хозяйку дома, пользующуюся известностью не только жителей Ольвии, но и мореходов с приплывающих к городу кораблей, битком набитых богатым товаром, пропахших пряностями и окутанных тайнами небезопасных морских просторов.

Снова появилась служанка. Она припорхнула к хозяйке, что-то пошептала ей в затылок. Опия встала, жестом попросила гостей подождать и спустилась вниз дома по внутренней лестнице. Там, рядом с рабом, стоял длинногривый и бородатый человек. Гетера отпустила раба, вскинула голову, готовясь выслушать пришедшего, но тот, не говоря ни слова, достал из-под кафтана плоский кожаный кошель, протянул Опии.

– Сколько? – спросила она.

Человек пожал плечами. Опия заглянула в кошель, привычно и мимолетно взвесила его на руке, и изумление отразилось в ее глазах.

– Вижу, ты из Скифии, – сказала она. – Дорога дальняя. Сейчас тебя проводят в баню. Твоя щедрость будет вознаграждена лаской и гостеприимством моего дома.

– Принес не все, – зашевелил скиф заросшим ртом и показал грязным пальцем на отягощенный кошель. – Будет еще. Так велел сказать Ксар.

– Ксар? – еще больше удивилась гетера. – А-а! Кто он такой?

Скиф покрутил башлыком, сомневаясь в правдивости хозяйки, будто не веря, что нашелся человек, не знающий Ксара.

– Царя Агая старейшина, – напомнил он. – Ольдоя ты делала совсем пьяным и худым за такие же сумки. Я тебе приносил, почему забыла?

Опия не могла прийти в себя от нежданного посетителя.

– Чего он теперь хочет? – нервно шепнула она.

– Мало хочет. В Ольвии царский мастер есть, Логом зовут, – тоном приказа заговорил скиф. – Найди его. Пусть мастер станет совсем плохой, хуже, чем Ольдой, крепко твой. Тогда Ксар вот сколько сумок пришлет. – Скиф растопырил пятерню. – Я пошел.

Опия придержала его, близко надвинулась лицом к его лицу, пытливо заглянула в черные непроницаемые глаза скифа.

– Зачем это нужно Ксару? – вкрадчиво поинтересовалась она, чувствуя, что спрашивает с плохо скрытой радостью. – Зачем? Я знаю, он золото не дает за просто так.

– Я все сказал. – Скиф освободил локоть, повернулся к ней широкой спиной и, шаркая мягкими сапогами по плиточному полу, покинул дом.

Опия постояла на месте, пораженная. То, что она хотела бы сделать сама, хочет Ксар, да еще платит за это золотом, и немалым. Но невольная радость ее сменилась смутным беспокойством, предчувствием чего-то неладного. Опия бросила кошель в руки служанке, взяла с подоконника бронзовое зеркало, долго всматривалась в него, задумчиво водя пальцами по бровям и перламутровой навеси крупных жемчужин, потом тряхнула головой, отгоняя незнакомое ей чувство сомнения, подобрала край туники, и пошла к оставленным под тентом гостям.

– Этот человек, – спросил Лог, когда Опия подошла и села на свое место. – Он кого-то ищет? Мы вместе перегоняли стадо.

– Никого не ищет, – ласково ответила гетера. – Приходил за деньгами, предложил еще одного бычка.

Она взяла приставленную к ножке стула изящную, с позолоченными завитушками дек лиру, устроила на колени, стала тихо перебирать струны. Нет, теперь она решила не спешить приручать мастера. За этим белогривым варваром стояла непонятная пока тайна. Ее необходимо было разгадать. Утонченная в искусстве расставлять любовные сети, гетера чувствовала, что Лог поражен ее красотой, обширным знакомством со знатными людьми города. Заметила также, что ему льстит ее к нему внимание. Нарочно сдержанное. Пока. «Пусть осада будет неторопливой», – решила она и запела под звуки лиры своим грудным, чарующим голосом:

Если однажды рассвет не взмахнет своим жарким крылом,

И долго, надолго, навечно протянется ночь,

Если однажды на море волны холмами замрут,

Или в зеркало, глянув, старуху увижу в ответ,

Кто скажет: «Случилось обычное?!»

Мастерская находилась в глубине большого сосандрового дома. Сам хозяин стал редко появляться в ней, и, начатые им, но заброшенные после печальных известий из Афин скульптуры пылились. Лог подолгу простаивал перед ними, пытаясь мысленно продолжить, углубить линии человеческого тела, едва намеченные рукой Сосандра. А однажды, когда Лог закончил великолепную голову медведя из дерева, художник предложил ему доделать одну скульптуру так, как тот видит ее сам.

Мастер принялся за дело, для него новое, и работал поразительно споро, днюя и ночуя подле скульптуры. Изредка появлялся Сосандр, молча осматривал работу, молча хлопал по плечу и уходил по своим неотложным делам в коллегии архонтов.

Однажды он вошел в мастерскую с Гекатеем. Стратег посмотрел на скульптуру, потом на Сосандра.

– Что это? – удивленно спросил он. – Каноны не соблюдены, хотя это очень… Что скажешь, Сосандр?

– Продолжай, – попросил художник.

Гекатей пощупал мрамор, погладил по отполированной поверхности.

– Лог искусно владеет мастерством. – Он помолчал. – Кажется, изображен простой скиф. Я прав?

Лог кивнул, обрадованный похвалой, покосился на учителя, но тот стоял хмурый, исподлобья глядя на его творение.

– Ты прав, он искусен, но ты не прав, что изображен скиф. – Сосандр ткнул пальцем в скульптуру. – Это эллин, отрастивший длинные волосы и бороду. Ничего в нем скифского нет. Я молчал, ждал, когда Лог закончит работу. Теперь скажу. Он становится обыкновенным мастером, каких много в Элладе, и теряет присущее тому народу, откуда идет. Соки и дух земли его, неведомой, должны бы врезаться в камень и удивить новым.

– Скульптура красива! – возразил Гекатей.

– И только! – резко ответил Сосандр. – Сложно научиться обращению с камнем, чтобы стал он податливым под чуткой и умной рукой ваятеля, но это не все. Сложнее не растерять свое! Где, куда девался воздух, которым как бы окутана его работа по дереву? Где смелый рубленый штрих, вроде бы нанесенный небрежно, но стоишь перед такой скульптурой, и твоя живая душа говорит с душой, ожившей в камне. Такой бывает высота в художестве! А это? Мой взгляд скользит, скатывается с полированной поверхности, и я стыну удрученно, не смея поднять от земли глаз. Скульптура мертва для меня, и я – для скульптуры. Что есть для художника хуже? И еще. Я не боюсь сказать это при стратеге. Ты, Лог, свободен в выборе натуры и средств, чтобы показать ее смело, во всей правде. Я же обычно работаю на потребу храмов. Помни это.

Лог побледнел.

– Так, по-твоему? – Он еле задвигал пересохшими губами. – Я оторвался от родной почвы, истратил все соки и теперь ничего не могу от себя? Только подражаю эллинам?

– Да, Лог! – жестко обронил Сосандр. – Твоя голова медведя стоит больше десятка таких фигур. Я говорю не о деньгах. Золотом за такое тебя осыпят, но обнищает рука твоя и затупится глаз. Советую: отбрось, чему научился. Возьми глыбу, навались на нее, сверли, скалывай, пытай исступленно, как палач, но вырви назад свое, присущее только тебе, что ты так старательно замуровал и загладил в этом.

Он снова ткнул в скульптуру. Гекатей неодобрительно поджал губы, хмыкнул.

– Ты жесток с ним, Сосандр, – упрекнул он.

– Если бы только с ним, – задумчиво проговорил Сосандр. – Скалываю с Лога ненужное, а осколки летят в меня. Неизвестно, кому больнее. Но тем лучше для него. Как часто искусство, пресыщенное беспрекословным авторитетом, подавляло новое, только народившееся и потому по-детски чистое, но не набравшее сил к сопротивлению.

Гекатей шевельнул рукой, будто желая перебить Сосандра или не соглашаясь с ним, но художник не обратил внимания:

– Когда ребенок шепелявит свои песенки, разве мы не видим чуда в его лепете, разве души наши не распахнуты его бесподдельным напевам? И слезы взрослых в это время, разве не слезы по утраченной с возрастом простоте? Не то происходит с нами, слушая искусного певца. Лица каменеют, мы боимся услышать фальшь и слышим ее, но принимаем безропотно, как должное. Ибо души и слух, и зрение искушены и развращены поддельным. Мы уже не можем без его возлияний в себя, как не может горький бражник без каждодневных вином оглушений. Вот почему Логу нельзя растерять то, что принадлежит не одному ему, но и тем варварам, кои ждут его возвращения, даже не зная, что ждут. Здесь я скажу, – прав был наш зодчий в споре с философом, когда возразил: «Пусть варвары берут, что есть, но непременно приложат свое». Ты хочешь возроптать, Лог?

Лог протянул руки, шагнул к художнику.

– Правду слышу в словах твоих!

Они обнялись. Гекатей похлопал в ладоши.

– Браво, Сосандр. Афинские стоики признали бы твою речь похвальной! – воскликнул он. – Но все же почему запрещаешь Логу работать по образцам, соблюдая каноны? Убей, не понимаю!

И они все дружно рассмеялись.

Как-то к вечеру в мастерскую пришел возбужденный Астидамант.

– Друг! – закричал он с порога. – Я шел к Опии, думал найти тебя там, но у дома красавицы меня встретила толпа юношей. Хорошо ты сделал, оставшись дома!

Лог отложил молоток и зубило, из-под нависших на глаза косм посмотрел на оживленного поэта.

– Объясни, почему хорошо, – попросил он. – Я уж собрался идти к ней, как условились.

Астидамант подошел, сказал серьезно:

– Потому, что эти здоровяки кричали: «Откуда и зачем появился этот скифид! Из-за него нам нет сюда больше хода!»

Лог усмехнулся.

– Я хожу к ней только с тобой, и мы втроем хорошо беседуем. Ты присядь, не бегай. – Усадил поэта на скамью, сел напротив. – Разве Опии запрещено выбирать собеседников по душе? В чем дело? Почему не скажете прямо – кто она? Почему многие ведут себя с ней как родня? Как можно иметь столько родственников?

– Что тебе сказать? – Астидамант потупился. – У вас все по-другому. Ну, кто ваша богиня любви?

– Табити! – Лог уверенно тряхнул головой. – Она охраняет кибитки, следит за тем, чтобы не погас огонь в очаге, чтобы всем было хорошо. Любит нас. Выходит, она и есть.

– Ты ребенок, Лог. – Поэт сожалеючи поцокал языком. – Юноши возроптали потому, что Опия перестала исполнять обязанности жрицы Афродиты. Это-то понятно? Ты достаточно прожил у нас.

– Что жрица – понятно, – согласился Лог. – Но почему не может выбирать друзей по сердцу, это непонятно.

– Эх ты! – Астидамант хлопнул его по спине. – Слушай насчет выбора по сердцу. Она служит в храме, как я на воротах. Если сделает выбор, ей придется покинуть храм и убраться из Ольвии. Иначе ей не простят измены и богам и людям. А люди – сплошь богатые горожане. Таким многое можно, и они сделают все, чтобы нанести ущерб, от которого не оправишься.

– Я не сделал им ничего плохого, – глядя в пол, удрученно сказал мастер. – Почему же должен бояться их?

– Ты здесь чужой, – вразумлял Астидамант. – Поберегись. Допустим, я буду рядом с тобой, что бы ни стряслось. Но что это изменит? На их стороне и сила и права. Пойми ты это, простодушный.

Мастеру стали понятны косые взгляды многих горожан, их усмешки и лица, когда он проходил по улицам. Вспомнилось, как четверо неизвестных появились вдруг перед ним в темном переулке, подсунули к лицу зажженный светильник. Головы их были замотаны, злые глаза отражали желтое пламя. Тогда он подумал, что это грабители, и порадовался, вспомнив об отданном Гекатею кошеле. Но неизвестные не потребовали золота, не пытались обшарить кафтан, не махали кинжалами. Один из них произнес только: «Больше не ходи!» и отступил с дороги. Лог добрался до дома смятенный, но этого – «Больше не ходи» – не уразумел. Может, его разглядели, не нашли что взять и предупредили – больше не ходить без добра?

Теперь смысл их слов стал ясен. Лог поморщился. И в самом деле, что это он зачастил к Опии? Его дело – познать власть над камнем… И захотелось одиночества. Захотелось сбежать, быть совсем одному, наедине с глыбой мрамора, сделать то, что пока не удается здесь, на глазах многих. И опять вспомнился ночной разговор, на этот раз с Сосандром. Художник обещал когда-нибудь свозить на остров, где у него была мастерская. Но говорил об этом как-то осторожно, а где и далеко ли находится остров, не сказал. Одно уяснил Лог из недосказанного Сосандром, что остров гол и необитаем, что художник не показывает мастерскую, кому не следует.

– Так что же мне делать? – Лог был растерян. – Покинуть город, поселиться на окраине среди горшечников? Или уехать к своим?

Астидамант отрицательно мотнул головой.

– Это не дело. Ты должен работать в камне, а там – глина. Или решил лепить горшки, это легче? – Сочувственно причмокнул. – Вот бы тебе перебраться на Белый остров. Летом Сосандр там работал, высек статую Посейдона для Ольвийского храма. Не видел ее? Чудесная работа! Туда тебе уехать бы, это да. А что? Мрамора там много. Мягкий, розоватый. Я могу отвезти.

Лог поднялся со скамьи.

– Хорошо бы, но как? Надо спроситься у Сосандра. Он скоро вернется в Ольвию.

Походил по мастерской и начал складывать в мешок инструменты.

– Правильно, собирайся, и весь разговор, – одобрил поэт. – Что, я не сумею объяснить Сосандру, где ты и почему? Поступай, как полезней для твоего дела, он не воспротивится. Да и Гекатей о тебе самого высокого доброжелательства. Особенно стоит за тебя твой туго набитый кошель.

Лог отмахнулся, выпустил мешок на пол.

– А-а, все попусту! Куда я поеду, на чем? – Показал на окна. – Единственная триера стоит у волнолома, и та, говорят, без гребцов и команды.

– Есть еще рыбачьи лодки, – подсказал поэт. – Я стану навещать тебя на острове, как только смилуются архонты и снимут с презренных ворот.

Астидамант привстал со скамьи, внимательно всмотрелся в дверной проем. Радостно хлопнув по бокам, он бросился из мастерской и скоро вернулся, ведя за руку смуглую служанку Опии.

– Ты только послушай, с чем она пришла, что говорит! – заорал поэт. – Да прямо скажу, не она говорит, а боги ее устами! Ну-ка, выкладывай! – затормошил он служанку. – Ты разве умерла?

– Госпожа просит господина уехать на несколько дней из города, чтобы душа ее не печалилась за избранника сердца, – заученно выпалила служанка. – Этой ночью у ворот ее дома убили похожего на господина. Уезжай. Госпожа за это время остудит злобу тайных врагов. Она любит одного тебя, господин.

Лог оторопело моргал, а когда служанка замолчала, растерянно повернулся к Астидаманту, беззвучно шевельнул губами. Поэт удивлен был не меньше.

– Вот так-та-ак! – Астидамант присвистнул. – Да ты, я вижу, время зря не терял. И без меня откушивал бычатины.

– Да нет! – огрызнулся Лог. – Теперь я назло не поеду из города.

– Дело твое, но советую ехать, – серьезно сказал Астидамант. – Триера, о которой ты только что говорил, ждет тебя. Увезет, куда прикажешь.

Он погладил голову девушки.

– Так передавала госпожа твоя? Скажи ему.

– Так-так, – закивала служанка. – Господина переправят на остров или подальше на побережье. На корабле уже приготовлены припасы, госпожа побеспокоилась. Ночь скоро. Я поведу к морю.

Служанка поклонилась и пошла из мастерской, на ходу прикрывая лицо тонким покрывалом, Астидамант подхватил с пола мешок с инструментами, сунул мастеру в руки.

– Иди же за ней! – весело прикрикнул на Лога. – Видишь, как все твое сбывается? Мне бы так везло!

Подталкиваемый поэтом, мастер прошел к порогу, оглянулся на незаконченную статую, посмотрел и отмахнулся от нее.

– Идем! – Он пришлепнул ладонь к спине Астидаманта и шагнул за порог сосандрового дома.

Сумерки уже опустились на город. Стены домов расплывчато белели сквозь темноту, с моря ударял в лица терпкий водорослевый ветер. Из-за черной громадины сторожевой башни Зевса выплывал яркий хвост Большой Медведицы. Луна еще не взошла. Было тихо и прохладно. Кончался последний день сентября.

Втроем миновали Морские ворота, подошли к волнолому и зашагали по нему к темнеющему вдали кораблю. Волны бухали в каменную твердь, вставшую на пути к отлогому берегу, где они могли бы вольным выплеском накатиться на него, поиграть разноцветной галькой и мягко отхлынуть, смывая за собой песок и пену. Вал за валом катил на волнолом, но вблизи его взыгрывал, вспенивал макушку и, помедлив секунду, бросался на стену, подминая под себя белокудрявый гребень.

При каждом насаде волны служанка ахала, но как только веер брызг, взлетев над волноломом, по дуге отбрасывался назад в море, она кидалась вперед сквозь водяную пыль, боязливо косилась на очередной гребень, снова ахала, вторя злому буханью вала.

С корабля окликнули. Служанка в ответ что-то прокричала, подставив ко рту мокрые ладошки, но что – за шумом волн было не разобрать. Однако ее поняли. С триеры, трущейся бортом о каменную стену волнолома, спрыгнул человек с факелом. Ветер срывал и уносил клочки пламени, конец красной фески моряка полоскался над его плечом, за поясом поблескивала бронзовая шишка рукояти кинжала. Он загорелым лицом потянулся к удивившему его великану, спросил:

– Это тебя ждем?

– Да-а, – неуверенно отозвался мастер. – Мне бы надо на Белый остров.

– На Белый, так на Белый. Лезь за мной!

Лог обнял Астидаманта за плечи.

– Объясни Сосандру, почему я решился! – прокричал он на ухо поэту.

Астидамант тряхнул головой, отчего с кудрей брызнули в Лога дождинки. Мастер улыбнулся и стал подниматься на борт к моряку, который стоял на палубе, с дымным факелом.

– Легкий путь! – Астидамант прощально помахал ладошкой.

Служанка, как только Лог ступил на палубу, повернулась и быстро побежала по волнолому, прочь от корабля, к городу. Матросы отдали канаты, и триера тяжело отвалила от стенки. Из окошечек высунулись весла, стройным рядом повисли над водой. Где-то под ногами мастера прозвучал рожок, донесся резкий щелчок, как от удара кнутом. Весла дружно погрузились в море и, буравя воду, косо погребли к высокой корме. Триера, медленно набирая ход, выплыла из-за волнолома, и, то проваливаясь, то вздымаясь на встретивших ее волнах, пошла в темень и рев, разваливая тупым носом черные горбы валов.

– Качка усиливается! – прокричал моряк. – Иди за мной, тут может смыть за борт.

Мастер спустился за ним в кормовой трюм. Тут стоял приклепанный к настилу широкий стол, вокруг него грубые, неподвижные скамьи. По углам виднелись топчаны с накиданным на них тряпьем, на стене висело несколько щитов и мечей. Воткнутые остриями в пол, стояли прислоненные к стене тяжелые копья.

Лог прошел к топчану, бросил на него мешок с инструментом, сел. Моряк поджег от факела масляный светильник, подвешенный над столом, и ушел наверх.

Качка стала заметно сильней. Из-под топчана выкатился бронзовый шлем с нащечниками и высоким, загнутым вперед, гребнем. Лог поднял его, положил на тряпье.

Очень скоро мастеру стало не по себе. Его мутило, кружилась голова, и хотелось пить. Он поднялся на ноги. Теряя подошвами ныряющий настил, кое-как приблизился к столу, уперся в него руками и уронил на грудь тяжелую голову. Светильник раскачивался, вместе с ним со стены на стену металась громадная тень Лога. Внезапно чьи-то руки обняли его сзади, в нос ударил приторно-сладкий запах румян и ароматических масел. Лог не рванулся, не сбросил с груди рук. Будто сквозь туман, глядел на длинные пальцы, густо окольцованные золотом перстней.

– Опия, – не спросил, скорее подтвердил он догадку. Пальцы зашевелились. Голос гетеры толкнулся в спину:

– Мой, мой! Нас увезут далеко-далеко. Пришел, я ждала!

Она попыталась откачнуть его от стола и развернуть, но Лог еще крепче вцепился в края шершавых досок. Сквозь дурноту в сознании предстало лицо Опии, но новый приступ головокружения смыл его, оставив взамен тупую боль в висках. Ноги стали ватными, и мастеру стоило немалого труда удерживать на них свое большое тело. Заглянув сбоку ему в лицо, Опия поняла состояние. Поднырнув ему под мышку, оторвала от стола руку, перекинула себе на шею, развернула мастера и проводила к топчану.

Он лежал, длинный и широкий, разметав по тряпью волосы, прикрыв глаза больными голубоватыми веками. Гетере казалось, что это просвечивают его глаза. Она сидела рядом на топчане, ждала – не позовет ли, не скажет чего, не попросит? Но Лог не шевелился.

Опия склонилась над ним, поцеловала, сначала не попав, в бороду, потом в сухие губы, и прильнула к могучей груди, распласталась, как молящийся у жертвенника. Он замычал, крутнул головой. Опия откачнулась. Ореховые глаза ее блестели победной радостью, грудь дышала бурно и часто. Но когда мастер поднял тяжелые веки и остановил на ней обморочный взгляд, мало-помалу ставший удивленным, потом злым, гетера вскинулась с топчана, но не отошла от него, а как-то отодвинулась, будто проплыла по воздуху. Плащ ее мелькнул вверх по ступеням, и она пропала, словно видение.

На палубе у спуска в трюм ее поджидал капитан в красной феске.

– Закрой люк! – приказала гетера. – Человек этот пусть не выходит. Ему плохо.

Моряк опустил тяжелую крышку, надвинул на нее ящик с канатами.

– Темень какая! – сказал он. – Воровская ноченька!

Триера накренилась, покатилась с очередной волны. Новая встретила ее мягко, взгромоздила себе на горбушку, пронесла и перекинула на другую. Моряк обхватил Опию, прижал к себе. Свободной рукой мертво схватился за мачтовую растяжку. И вовремя: по палубе прокатился мощный поток волны, залил ноги.

– Вниз, женщина! – прокричал капитан. – Нас зацепил ураган. Доброе ли дело я делаю за твои хорошие деньги? Посейдон гневается!

На открытом невысоком мостике двое рулевых отчаянно ворочали тяжелым рулем. Привязанный к мачте факел освещал их голые по пояс, мокрые, тела. Рулевые плясали у рвущегося из рук штурвала.

Опия спустилась в гребное отделение. Качка никак не повлияла на нее. Только лицо стало натянутым, как у человека, напряженно ждущего чего-то. Намокшие волосы сосульками лежали на спине поверх плаща. Ее не удивило представшее зрелище. Спокойная, вся в своих думах, шла она длинным проходом, по сторонам которого по двое рабов в каждом ряду едва справлялись с одним веслом. Здесь слышалось звяканье цепей порядно скованных гребцов, стоны да скрип уключин. Надсмотрщик при появлении красавицы взмахнул длинным бичом, и конец его, просвистев над многими головами, точно нашел зазевавшегося. Опия даже не взглянула на усердствующего кнутобойца. Толкнула дверь в конце прохода и скрылась в носовом кубрике.

К полуночи над морем появилась луна, осияла неоглядные дали. Триера выбралась из лимана, и ветер внезапно стих. Его разбойный посвист в канатах и снастях оборвался, и они обессиленно провисли. Разогнанные волны еще долго горбатились вокруг корабля. Но теперь они не курчавились пеной, а смиренно покачивали на горбах лунные стеклины. Измученные рулевые отдыхали. Плеск весел стал мерным, не тем, когда гребцы, изнемогая, едва удерживали их в руках, выводя триеру встречь ветра в открытое море.

Головокружение прошло, и Лог ожил. Он оторвал от изголовья тяжелую голову, разлепил веки. Все так же горел светильник над столом, только теперь его не мотало, а едва покачивало. Мастер сел на топчане, спустил ноги на пол. Утвердившись в таком положении, он попробовал встать, но слабость не сразу оставила его. С трудом прошел к столу, повалился на скамью. Передохнул и начал подниматься вверх по лесенке, решив, что свежий ветер выдует остатки морской болезни. Толкнул крышку, она не подалась. Тогда он уперся в нее плечом, чуть приподнял. В щель увидел звездное небо и черную тень мачты. Лог крикнул. Никто не отозвался, не подошел. Держать люк стало невмоготу, что-то громоздкое давило на него. Крикнул еще. Тихо. Он опустил крышку, сел на ступеньку.

«Была Опия или мне привиделось? – думал Лог. – Не может же она сразу находиться и в городе, и здесь. Но… перстни! Они-то вот, перед глазами. Я их видел. И поцелуй!»

Он вскочил, стукнулся макушкой о люк.

– Здесь она, – решил, морщась от боли. – Что-то неладно. Передавала, что будет ждать в городе. В яме держат. Зачем?

Уперся горбушкой в люк, надавил до хруста в костях, и крышка откинулась. Ящик опрокинулся, из него змеями полезли просмоленные канаты. Рулевой в ужасе застыл на мостике, глядя на растрепанного колосса, что, пригнувшись и напружинив ноги, стоял на палубе, озирался зверем, и лунные волосы болтались на вздрагивающих плечах.

– Белый остров где? – хрипло спросил мастер.

Рулевой с испуга не ответил, а лишь молча указал за корму. Там, казалось, совсем близко лежала на освещенном море длинная и плоская черновина. Где-то там же, рядом, поблескивал тусклый огонек маяка.

– Поворачивай! – рявкнул Лог, и в два прыжка оказался на мостике. Рулевой скатился на палубу, бросился в средний трюм, грохоча деревянными башмаками по крутым ступеням. Лог крутнул руль, и триера стала медленно разворачиваться носом к острову. В это время на палубу выбежала встревоженная Опия. Следом поднялись двое рулевых и капитан в красной феске. Они остановились за спиной гетеры плечом к плечу, а она направилась к мостику. По пути наступила сандалией на край длинного плаща, оборвала серебряную фибулу. Пряжка, будто маленькая луна, долго катилась по палубе, сорвалась за борт и там погасла. Опия взошла на мостик, положила ладонь на рукоятку штурвала.

– Ты не оценил моего поступка, Лог, – укоризненно заговорила она, глядя на огонек маяка, теперь мигающий строго по носу триеры. – Я не сделала с тобой того, чего могла бы и чего от меня хотели. Зачем правишь к своему печальному, от которого я чуть было не увезла тебя. Боги свидетели! Я хотела стать рабой господина моего сердца! Еще не поздно. Направь судьбу свою в счастливую сторону, руль от нее в твоих руках. В Афинах ты станешь великим скульптором, и мастерство твое засияет достойно рядом с гением Поликлета! Я богата, и все отдаю тебе. Ничего не прошу взамен. Только быть рядом. Нет! Еще хоть лучик твоей славы пусть будет сиять мне, и с меня довольно станет его тепла.

Она всхлипнула, с надеждой и ожиданием заглядывая ему в лицо. Лог не отвечал, не разжал стиснутых зубов, не бросил на нее даже косого взгляда. Глаза Опии заблестели, набухли слезами. Все плыло и качалось перед нею. Она обхватила Лога, сползла на доски мостика, гладя его крепко расставленные ноги. Ветер, пропадавший где-то, внезапно вернулся. Теперь он налетел с берега, сморщил и смял выглаженное море, подхватил с палубы плащ гетеры, расправил в полете и распял на канатах.

– Видишь, ветер, и тот нам попутный! – крикнула Опия и зарыдала, обхватив ноги мастера.

Капитан что-то крикнул внутрь трюма, и весла, до этого слаженно взрезавшие воду, замерли. С лопастей в море сцедились светлые струйки, и весла втянулись внутрь. Триера сразу остановилась, закачалась на встречных волнах. Поправив на голове феску, капитан подошел к мостику. Глядя снизу вверх на Лога, сказал:

– Мое дело – быстрее доставить в Афины собранные в Ольвии деньги. Сейчас поставим паруса и побежим быстро. Я не могу высадить тебя на этот остров. Такого уговора не было. – Он посмотрел на Опию. – Путь она оплатила до Пирея.

Лог бросил руль, шагнул с мостика. Гетера протащилась за ним до ступенек, оторвалась и осталась лежать на настиле, слепо ловя мастера.

– Рабы не выгребут против ветра, устали, – отступая с пути Лога, оправдывался капитан.

Лог прошел мимо него, остановился на носу. Корабль уносило от острова, от Ольвии, от всего. Перед глазами, заслоняя огонек маяка, кланялась вызолоченная фигура сирены, укрепленная на форштевне.

Опия поднялась, запустила пальцы в растрепанные ветром волосы, рванула их.

– Свяжите его! – потребовала криком. – Умоляю вас, быстро!

– Дело говорит его подружка! – со смехом подхватил рулевой с вывернутыми губами. – Приковать к гребям, вот будет работничек!

Второй поддержал:

– Пусть гребет.

Они вытащили из-за поясов длинные кинжалы, пошли на Лога. Он по-прежнему глядел в сторону острова, будто не слышал их криков и смеха. Когда же они приблизились, он обернулся, устало провел рукавом по лбу.

– Уберите, – тихо попросил их, кивнув на кинжалы. – Побросаю вас в море, если триера поплывет до Афин.

– Храбрец! – похвалил капитан, стоящий у мостика. – У тебя один выход, ты знаешь, какой. Боги на стороне сильных.

Лог кивнул, перешагнул низенький леер и прыгнул в море. Рулевые опешили, потом подбежали к борту, глядя на торчащую среди волн голову и яркие вокруг нее всплески. Триеру относило все дальше, и скоро мастера не стало видно. Опия стащила с пальцев перстни и горстью швырнула в морс.

– Спаси его, Посейдон, – прошептала она. – Не для моей, для его любви спаси!

– Ты не потребуешь вернуть за него плату? – капитан усмехнулся, придержав занесенную руку Опии с зажатым в ней тяжелым браслетом. – И не требуй, обманщица. Он стоит того.

Гетера вырвала руку, отвернулась.

– Я не его обманывала, себя, – ответила она и, надвинув браслет на место, пошла к трюму.

Капитан проводил ее презрительным взглядом, подманил к себе рулевого с вывернутыми губами и закатил ему тяжелую оплеуху. Матрос спиной вперед полетел вслед за гетерой, врезался в канатную тумбу, сполз на палубу и заикал.

– Гнать всех наверх! – заорал капитан. – Паруса ставить!

Плыть поначалу было не трудно, хотя и мешала встречная волна. Экономя силы, мастер медленными взмахами отталкивался от воды, находил мерцающий вдали огонек, но делал это редко, так как берег все еще был далеко, а если глядеть на огонек часто, покажется – не двигаешься к нему, захочешь побыстрее достичь – истратишь силы. Тогда все остальное докончит отчаянье. Надо просто загребать да загребать воду, отвоевывая метр за метром, веруя, что ни раньше, ни позже тронешь ногами дно и ступишь на спасительную твердь.

Хуже было с одеждой. Снять прилипший к телу кафтан было невозможно. Особенно мешал висящий за спиной башлык. Он наполнился водой и, как якорь, сдерживал движения. Лог погрузился в воду и там еле оторвал его. Плыть стало полегче. Иногда, раскинув ноги и руки, он, чуть пошевеливая ими, просто лежал на спине, отдыхал. Это была не тяжелая речная вода, море держало его, покачивая на волнах. Так прошло часа два. Уже отчетливо сиял огонек маяка, обещая спасительное пристанище, но к ветру и волнам прибавился дождь. Лог не заметил, как набежали пригнанные с материка тучи, застлали небо, прижались к морю и брызнули летним ливнем. Исчез огонек, и к шуму волн прибавился шелест ливня, все потонуло во мраке. Прошел еще час. По расчетам мастера, остров уже должен был подставить под ноги прибрежные камни, но он не появлялся.

Когда исчез огонек маяка, и нельзя было по яркости его определить оставшееся расстояние, невольно привязалась мысль, что в лучшем случае он булькается на одном месте, а возможно, волны и ветер относят назад в море. И Лог сделал то, чего страшился: поднажал – и скоро выбился из сил. По-прежнему шелестел дождь, была темень и ветер, но теперь волны все чаще заплескивали лицо, перекатывались над головой.

Мастер дышал трудно, со всхлипами втягивал в грудь воздух, кашлял, вдохнув с воздухом соленой воды. Он терял сознание. Его неудержимо тянуло ко дну. И пришел страх… И прошел. Безразличие овладело мастером. И когда, все чаще и надольше исчезая под водой, он понял, что тонет, мысль эта не вызвала отчаянья.

Внезапно мрак перед ним развеялся, как-то сразу изгладились волны, и пропал ветер. Мастер удивленно повел головой, изумляясь странному вокруг себя серебристому туману, к которому быстро примешивалась сажа невидимых костров.

«Выплыл», – подумалось ему. Теперь он стоял на высоком кургане, а где-то далеко внизу стлались белесые ковыльные степи, радуя тишиной и покоем.

– Дома! – Он шевельнул губами. Все оставляющая позади улыбка растянула углы одеревеневшего рта. Лог облегченно, глубоким вдохом хватил степного воздуха, и страшная боль разодрала грудь…

Не была белесой степи, не было серебристого, с сажей, тумана. К открытым глазам мастера жалась черная вода, и лишь светлая стайка рыбок удивленно заглядывала ему в лицо, провожая на дно существо четырехлапое, большое и нелепое.

IV. Персида

По бывшей маннейской земле, теперь, после молниеносных походов Дария, ставшей персидской, скакали два всадника. Из каких земель они, каких краев, узнать по виду было нельзя. Закутаны в обыкновенные дорожные плащи, головы прикрыты кожаными шапочками с назатыльниками. Но человек, побывавший на севере за землями саков, легко бы по выговору признал в одном сармата. Однако всадники не останавливались в местах людных, ночевали у скудного костерка, не вступали ни в какие разговоры, ничего не выспрашивали сами. Поэтому можно было заключить, что путь к цели их путешествия был им известен хорошо.

Младший, по виду арап с черной бородкой и короткими усами, держался в седле легко, но второй, с иссеченным морщинами лицом, выглядел совсем худо.

– Конец дороги скоро ли? – в который раз за этот день спросил старик, когда младший, придержав коня, поравнялся с ним. – Или ты не так держишь путь?

– Так, так, – убежденно и звонко ответил молодой. – Скоро очень уже. Ты меня нет ругать. Ниневия там. Мы быстро.

Они замолчали, но ненадолго. Снова тот же вопрос, тот же ответ. К вечеру старому стало еще хуже. Они съехали в сторону от редко проезжей к сумеркам дороги, въехали в заросли кустарника, и молодой помог спутнику спешиться. Сармат прохромал несколько шагов и свалился. Пока больной постанывал, молодой собрал костерок, обложил его камнем-плитняком.

– Пить, – попросил старик. – Дай мне воды. Много холодной воды!

Молодой удрученно покачал головой.

– Нет вода, – печально пропел он. – Ты, господин, много пить, все выпить. Другой не набрал, места нет.

Хромого сармата лихорадило. Он то горел от жара, то стучал зубами от озноба и лез в костер. Молодой спутник пощупал плитняк, нашел, что он достаточно нагрелся и стал обкладывать им больного. Тому полегчало. Он поворочал воспаленными глазами, остановил жуткий взгляд на спутнике, сказал:

– Я должен въехать в Ниневию. Должен увидеть Дария! Только тогда отпущу тебя в твою Нубию. Богатой отпущу, Ледия, ты знаешь. Золото твое у меня в переметной суме.

– Знаю, господин, – поправляя фальшивую бородку, с готовностью подтвердила девушка. – А-а… если ты умереть?

– Не-ет! – Хромой оскалился. – Не жди. А если допустишь до этого, золото не бери. На него после смерти моей ляжет черное заклятье Мугаджара. Ты хочешь попасть ему в когти и погубить душу?

– Яй-яй! Мой язык совсем дурной! – испуганно прокричала Ледия. – Нельзя умереть! Я уже есть много-много несчастья, не надо погубить душа. Скоро Ниневия. Сам дашь.

Больной бредил. Говорил долго и путано, говорил слова жуткие. Потом речь его стала совсем бессвязной. Он, казалось, уснул. Но это был не сон, скорее обморок. Девушка испугалась его неживого вида, стала трясти, но хромой не выказывал жизни, только отвисшая челюсть болталась, постукивая от встряхиваний зубами.

Ледия вскрикнула. Ужас подступил к ее сердцу, сжал и выжал из него кровь. Девушка побледнела. Мечта о родной земле, до которой она почти добралась после долгих лет скитаний, до которой подать рукой, стоит только въехать в пески Эдема, земля эта снова погибла для нее. Богатая, она могла бы купить караван верблюдов, нанять охрану из быстрых всадников и появиться в Нубии со щедрым товаром, свободной и счастливой. Теперь же всего этого не будет. Хромой, пообещавший за показ дороги свободу и золото, умирает. Что станется с ней? Свобода? Но разве это свобода, если рядом лежит то, что нельзя взять, что действительно сделало бы ее независимой. Значит, снова ее схватят на дороге, беззащитную чужеземку, снова рабство и чужие стылые края?

В отчаянье сорвала она фальшивую бородку и усы, вскочила на ноги. Закусив губу, соображала быстро и смело. Еще раз встряхнув сармата, она бросилась в сторону дороги, мало надеясь встретить кого-нибудь, не зная, что принесет встреча, но бежала к ней, будто опаздывала.

Нубийка стояла на дороге, и дорога в сумерках гляделась сиреневой от покрывшей ее красной пыли. Отдельные купы редких деревьев и кустарников пугали сплошными черными пятнами. Ночная птица распорола недвижный воздух и упала в жесткую траву. Жалобно заверещал в когтях какой-то зверек, и все снова стихло. Ледия села на обочину, опустила подбородок на колени. От дороги пахло нагретой пылью, щекотало ноздри. Девушка сидела долго, пока ей не почудилось отдаленное постукивание телеги. Она вскочила и пошла навстречу звуку.

Скоро показалась одноконная повозка. Увидев на дороге человеческую фигуру, двое соскочили с нее, в руках блеснули мечи.

– Я нет грабить! – горячо взмолилась нубийка на ломаном сарматском языке. Она стащила шапочку и скрученные в узел волосы сползли с макушки, упали на плечи.

– Это девушка! – шепнул один другому. – Как она странно говорит, отец. Язык какой-то… Выведай, чего ей надо, ведь ты толмач.

– Погоди-ка верещать, Азгур. – Отец отстранил юношу, бросил меч в повозку и пошел к нубийке.

– Я понял тебя, – сказал он.

И тут узнал в ней танцовщицу сарматского царевича Когула. Встречал ее, когда посольство персов гостило у хитроумного царя сарматов. Сейчас они стояли лицом к лицу, и толмач видел – она не признала его. И немудрено: теперь он был не в белом посольском плаще, и голова не была обмотана белым персидским тюрбаном.

Но хотя толмач и удивился неожиданной встрече, виду не подал.

«Как она оказалась здесь, в многодневном лошадином пробеге от берегов Танаиса? – думал он. – Сбежала? Но как удалось одной?»

– Кто ты и куда держишь путь? – осторожно поинтересовался он на сарматском.

– Ехали из Нубии в Тайшебаини, – дрожащим голосом ответила нубийка. – Маленький караван всего. Белую кость элефанта везли торговать. Там! – Показала в сторону от дороги. – Нас грабили. Я боюсь, и я убежал с одним дядька. Он тут! – Снова показала, теперь в другую сторону. – Совсем больной.

Толмач слушал внимательно и, конечно, не верил рассказу о караване из Нубии. Насторожило другое. Зачем говорит лживо человеку, которому все равно, откуда и куда она пробирается? Кто тот больной?

– Я помогу тебе, – успокоил он девушку, решив выведать ее тайну. – Но мы едем в другую сторону от Тайшебаини. Или везти вас в Ниневию?

– Да, да! – обрадовалась нубийка. – Ниневия хорошо! Помоги!

Она, не оглядываясь, пошла от дороги. Толмач махнул сыну, и они зашагали следом. Вскоре увидели силуэты двух пасущихся коней, а невдалеке от них, у прогоревшего костра, закутанного человека. Он был без сознания. Толмач отвернул край плаща, вгляделся в лицо больного и удивленно выпрямился. Перед ним лежал хромой сармат – нянька и наставник царевича, советник самого Агафарсиса.

«Ага-а. Черная лихорадка схватила за полу, прижала к земле, – со злостью подумал толмач. – Не в Тайшебаини путь твой, а в Ниневию. Зачем хочешь видеть Дария? Или Агафарсис послал получить золото за предательство? Или какую новую беду подвигаешь на моих братьев?»

– Бери его, Азгур, – приказал он юноше. – Оставим на лечение у брата. Слышишь, девушка? У брата его оставим. Это по дороге. Там из него выгонят хворь. Поймай, красавица, коней и веди к повозке.

Хромой оказался легким, будто болел долго и трудно. Они уложили его на солому, прикрыли, чем было. Толмач облокотился о высокое колесо, задумался. Подтыкая под больного плащ, Азгур оглянулся на отца, спросил:

– Знаешь его?

– Шш-ш! – Толмач погрозил пальцем.

Подошла нубийка, ведя под уздцы коней. Лошади понуро опустили головы, фыркали в пыльную дорогу. Они не успели отдохнуть за дневной перегон. Толмач привязал их к задку повозки, постоял, глядя на луну, потом повернулся к нубийке.

– Садись. Помоги ей, сын. Я пойду рядом.

Азгур подсадил нубийку, устроил на передке, рядом с собой. Легонько похлопал вожжами по спине коня, и повозка тронулась.

Ехали молча и долго. Только когда просинь начала заливать подрагивающие на утреннике звезды, а по самому краю горизонта легла блеклая полоска еще нескорой зари, они свернули с наезженной дороги, проехали мимо редких лачуг, и возле одной остановились. Из-за глинобитной ограды залаял пес, но тут же успокоился, узнав в приезжих своих. На лай собаки вышел брат толмача – высохший, седой старик в длиннополом халате на голое тело. Почесывая костлявую грудь и позевывая, он перекинулся с братом несколькими словами, отбросил жерди, запирающие въезд во двор, и ушел досыпать.

Азгур взял хромого в охапку, внес в лачугу. Толмач распряг коня, поманил Ледию за собой, и они вошли следом, помогли устроить больного у очага, вздули огонь. Сармат не приходил в себя. Он бессознательно отпил воды из поднесенного к губам кувшина и перевернулся набок, лицом к огню, изредка что-то шептал, вскрикивал, поводя пустыми глазами.

По знаку отца юноша сходил к повозке, принес мешок с продуктами. Ледия жадно нахватала еды в обе руки, быстро жевала, поглядывая на мешок. Неожиданно сармат подогнул ноги и сел Ледия отпрянула, с ужасом глядя, как хромой слепо шарит вокруг себя тряскими руками, таращит и без того безумные глаза. Не найдя того, чего искал, сармат повалился на пол.

– Сумку… принеси, – полувнятно прошептал он на сарматском. На миг глаза его осмысленно прошлись по лицам сидящих, но он тут же застонал и скрючился, грудкой пропыленного тряпья горбатясь у невесело горящего очага. Нубийка поняла его, начала подниматься, но толмач придержал ее за локоть.

– Пес спущен, – сказал он. – Я принесу, что велит. Сиди, облегчай его страдания.

Ледия всполошенно сверкнула на толмача глазами, но, подобравший ее на дороге человек мягко улыбался и был добр. Она склонилась над сарматом.

Толмач вышел. Повозка и его распряженный конь стояли в углу маленького двора, там же хрумкали соломой и лошади сармата. Он подошел к той, у седла которой была приторочена плоская кожаная сума, отвязал, но назад не пошел, а присел на корточки и распустил ремни сумы. В свете полыхающей зари перед глазами толмача рябили насыпанные в суму монеты, какие-то белые слитки, две небольшие серебряные чашки и что-то еще – завернутое в кусок замши. Сверток был мал, но упакован тщательно. Толмач взвесил его на ладони, оглядел завязанные ремешки.

– Что ж он хранит крепче, чем золото? – буркнул толмач. – Ишь, замотал как.

Он распутал ремешки, развернул замшу, и удивленно наморщил лоб, глядя на бронзовый наконечник копья. Неопределенно хмыкнув, вновь стал заворачивать его, но наконечник выпал на землю и его пришлось взять в голые руки. И тут толмач даже привстал от догадки: на его ладони лежало не острие копья, а невиданный доселе трехлопастной наконечник стрелы. Тяжелый, большой. Какой же должен быть лук, чтобы метать такие стрелы? Наконечник был похож на летящего сокола: так же прямо, чуть отогнув назад концы крыльев, торчали по сторонам втулки острые лопасти. Только в отличие от сокола у него сверху торчало еще одно крыло-лопасть, чуть поменьше боковых, с просверленной наискось дыркой.

Скрипнула дверь лачуги, и толмач воровато оглянулся. К нему быстро шла нубийка.

«Хоть бы пес залаял на нее, отпугнул бы!» – подумал толмач. Но собака лежала тихо, поглядывая на девушку красными от зари глазами.

– Ты долго нет, – сказала она, подозрительно уставясь на сумку. – Больной дядька кричит: «Давай, давай!» Его голова теперь ум есть. Хозяин травой ладил.

– Сейчас отнесем, – ответил толмач. – Уронил ее, монеты высыпались, собирал пока.

– Не собирал! – Нубийка тряхнула головой. – Два ремень сразу нет развязаться. Эта сумка вся мой, дай. Дядька ее мне подарить, как приедем Ниневия.

– Ты погоди. – Толмач отвел ее руку. – Это тебе зачем, скажи?

Нубийка присела рядом, вытаращила на наконечник и без того круглые глаза, опасливо тронула его пальцем.

– Мне это нет надо. – Она передернула плечами, заискивающе улыбнулась. – Это дядька кому подарить в Ниневии.

– Откуда знаешь?

– О-о! – Ледия уперла в лоб палец. – Тут слабеть от болезнь, как пьяный, все о большой стрела говорить.

Толмач нахмурился, сунул наконечник за пазуху, поднял с земли плоский камень и начал заворачивать и увязывать его в замшу. Нубийка протестующе схватилась за его пальцы.

– Зачем?

– Ты показывала ему дорогу от самого Танаиса? – строго спросил толмач. – Бывала в этих краях?

– Да, – подтвердила удивленная нубийка. – Верно, Танаис. Все знаешь, как?

Толмач освободил пальцы, уставился в глаза Ледии.

– В Ниневию он может въехать и без тебя, – сказал ей. – Этот город рядом. Бери сумку и отправляйся домой. Ведь он обещал отпустить тебя на родину?

– Да, – снова кивнула девушка. – Нубия – родина.

– Держи. – Толмач поднял сумку, намереваясь вытряхнуть из нее монеты в полу ее плаща, но Ледия отпрянула, вскочила на ноги.

– Боюсь! – вскрикнула она. – Пусть сам даст. Не хочу погубить душа. У меня все уже нет, кроме душа. Не давай!

Толмач подумал и направился к повозке. Там нашел кусок полотна, высыпал в него из сумки все, что в ней было, связал узелком и насильно всунул в руки Ледии.

– Бери, глупая женщина! – прикрикнул он. – В Ниневии тебя сделают трижды рабой. Вот твой конь. Садись, и пусть боги наладят тебе дорогу счастливой.

Нубийка в ужасе прижала узелок к груди, между тем как толмач отвязал коня, подвел к ней, взял за локотки и подбросил в седло.

– За душу свою не бойся. На мне теперь твой грех. – Он улыбнулся полумертвой от страха и радости девушке, перекинул через голову коня повод. – Скачи спиной к солнцу. Там твоя земля.

Толмач хлестнул коня пустой сумкой. Конь рванул со двора, перескочил через жерди ворот, сбив верхнюю копытом, понесся мимо лачуг, оставляя за собой красноватый шлейф пыли. Нубийка ловко держалась в седле, правила ладно. Толмач опустил в суму замшевый сверточек, вошел в хижину.

Больной сидел у очага, пил из чашки душистый настой трав. Рядом грустили брат толмача и сын. При виде вошедшего сармат дернулся.

– Кто это? – выкрикнул он. – Где моя рабыня?

– Я подобрал тебя ночью у костра. Больного и одного, – ответил толмач. – О какой говоришь рабыне? Ты мне велел сходить к лошадям.

Толмач посмотрел на брата и сына, призывая их в свидетели, что все было именно так. Те дружно закивали.

– Одного у костра, – повторил хромой. – Благодарю тебя и оплачу щедро доброту твою. Я вижу в руках у тебя сумку. Эта черная ворона могла оставить ее пустой! Целы ли монеты?

– Не знаю. – Толмач протянул сармату сумку. Тот поспешней, чем следовало, схватился за нее, распустил ремни и носом сунулся внутрь.

– Обокрала! – без горечи вздохнул сармат. – Ни монетки!

– Не знаю, – повторил толмач.

Сармат завязал ремня сумы, повеселел.

– Я найду чем отблагодарить тебя, – бодро заверил он. – Отвези меня в Ниневию, и ты станешь богат. Сам я еще слаб и боюсь дороги в одиночестве. А торговые дела ждут меня. Я купец. Богат мой товар.

– Слушаюсь, господин, – поклонился толмач. – Если ехать сейчас, то к полудню увидим ее красно-медные ворота.

Пока они сидели и разговаривали, старуха-хозяйка возилась во дворе возле небольшого таганка. Скоро она вернулась, поставила перед мужчинами варево – куски верблюжатины с ломтями отварного теста, залитыми чесночным соусом. Хромой с удовольствием поел и совсем ожил. На скулах потеплела кожа, разгладились морщины. Только неистовый блеск глаз говорил о недавней летучей болезни.

С помощью Азгура он поднялся на еще слабые ноги, прохромал к повозке. Его взгромоздили наверх, на солому, и уже оттуда он сказал старику, хозяину дома:

– Коня возьми за травный настой. Ты большой исцелитель, я не забуду тебя, и ты получишь достойное место.

– Стар я, – ответил старик. – Какое мне надо место…

Хромой заулыбался.

– Возле молодого царя сам сможешь помолодеть. – Он расслабленно посмеялся, будто пролаял. – Бери, бери. Конь добрый.

Старик без благодарных слов взял коня, перевязал его к столбу коновязи, потом отодвинул жерди ворот. Повозка покатила, загромыхала по неровной дороге, и скоро лачуга отдалилась, спряталась за льющимся с неба золотистым сиянием бушующего солнца.

Ехали часа три, все больше молча. Тряская дорога повлияла на хромого плохо. Видно, действие целебных трав выветрилось на ухабинах, и сармат снова пожелтел, нет-нет да начинал дрожать, хотя здешнее солнце пекло совсем по-летнему, да и толмач набросил на него свой шерстяной плащ.

Правда, когда показались мощные стены Ниневии, хромой заметно оживился, в глазах появилось острое любопытство, даже лихорадка, казалось, отступила от него в виду грозного бастиона владыки полумира.

Но перед въездом в город им пришлось остановиться. В Ниневию не пускали. Из ворот выступало войско, заняв всю ширину дороги. Путники съехали на обочину и пристроились в хвост длинной веренице арб и телег, запряженных круторогими волами, лошадьми, ослами. Там и сям над длинным обозом торчали верблюжьи горбы. К одной телеге был привязан слоненок, покрытый пестрым ковриком. Сармат с изумлением глядел, как диковинная животина гибкой кишкой захватывает пучки травы и прячет куда-то под шею.

– Это кто такое? – спросил хромой.

– Элефант, – ответил толмач, глядя на выезжающее войско.

Мычали волы, ржали и взвизгивали кони, покусывая друг друга за холки, лягались. Длинно и истошно вопили ослы. Однако люди не пытались усмирить их. Люди стояли всяк у своей повозки и почтительно взирали на проходящие войска. Топот, пыль, блеск доспехов и щитов – все это очень интересовало сармата. Он вприщур рассматривал воинов, шевелил губами, будто подсчитывал их, часто восхищенно прищелкивал языком.

Толмач, как только они пристроились к обозу, взял сармата за локоть, сказал:

– Сойди на землю, досточтимый гость. Перед лицом молниеносных войск царя Дария нельзя проявлять непочтение. Поспеши!

Он помог хромому сойти с повозки, и вовремя: к ним подлетел всадник в шлеме, увитом желтой чалмой, и на подскоке заносил руку с нагайкой. Но, увидя людей, уже смиренно стоящих у колеса, он крутнулся с конем так близко от них, что хвост коня секанул по их лицам.

– Я вас, торгашьи души! – оборотясь на скаку, прокричал всадник и засмеялся, будто оскалился.

Толмач покосился на хромого, ожидая увидеть испуг, но тот, потирая щеку, явно любовался бравым всадником.

– Куда они идут? – спросил сармат. – Ты персид и должен знать. Известно ли тебе, что царь Дарий собирается походом на скифидов?

– Этот поход не против скифидов, – ответил толмач. – В землях маннеев народ восстал и поднял мечи на могущество Персиды. Теперь там будет голо и тихо. Наш царь не прощает измен.

Стоящий рядом с повозкой толмача нищий, оборванный старик с посохом в руке, повернул к разговаривающим лицо, все в глубоких трещинах морщин.

– Ты говоришь о человеке, якобы спустившемся на землю, чтобы управлять делами ее? – Старик с усмешкой ткнул посохом в небо. – Увы вам! Там еще надеются – одумаетесь, оглядитесь и увидите – все достойны и равны. А вы возносите или сами возноситесь до смешного. И теперь поклоняетесь идолу ненасытному. Но объевшийся лев отрыгает лишнее, иначе умрет. Держит ли это в уме ваш многосильный владыка?

Старик хилым телом повис на посохе, заперхал смехом, будто закашлял. Безумные глаза его были светлы и пусты. Он смеялся в нос, зажав меж беззубых десен белый язык, и был похож на безобразного зверька.

– О город крови, логовище льва! – хрипел нищий, глядя на Ниневию. – Горе тебе, город крепкий. Ишь, как спешат убивать подобных себе! Быстро идут, легко, ибо нет на душе груза сострадания и пуста голова.

– Ты болтаешь опасное, – сказал толмач.

– Что значит опасность? – строго спросил нищий. – Эта штука приходит, когда есть что потерять. Я не боюсь потерять, ибо то, что имею, утратить невозможно. – Он повел рукой. – Солнце, звезды, земля и вода принадлежат мне. Иначе – весь мир. Он безграничнее власти любого царя, выше его гнева и милостей. Мне ли страшиться суетного?

– Он что говорит? – заинтересовался хромой.

– Говорю, что знаю, – ответил старик на сарматском. – Из века в век иду от народа к народу, ищу Истину, чтобы объявить ее людям. Истина заставит их отбросить мечи. Открыто, без злобы и страха, глянут люди в глаза друг друга, и разум сердец поведет их дорогой добра и любви. Воистину будет так, я вам пророчествую.

Сармат, пораженный словами старика, произнесенными на его родном языке, молчал. Толмач тоже не сказал ни слова. Он пытливо смотрел в безумные глаза странника, надеясь найти в них отгадку того, что так поразило его в нем. Но пусто и тихо было в глазах пророка.

Не дожидаясь, когда пройдут войска, старик пошел по обочине в сторону Ниневии, и, странное дело, никто его не столкнул в сторону, не опустил на спину плеть.

Толмач долго глядел ему вслед, пока хромой не взял его за плечо.

– Постой-ка, – сармат прищурился. – Я купец из далекой отсюда стороны, но говорю с соплеменником. Ты почему знаешь мой язык?

– Э-э, – улыбнулся толмач. – В нашем царстве перемешано сорок народов, и я понимаю половину их. Это кормит меня.

– Я тебя видел и знаю, где, – так же щурясь, сказал сармат. – Был ты с посольством у Агафарсиса.

– У тебя цепкий взгляд, – поклонился толмач. – Я тоже узнал в тебе главного визиря царя сарматов, но… если визирю надо было назваться купцом, то, значит, ему так надо. И я промолчал. Я привык молчать.

Хромой приосанился, толкнул костлявым кулаком в плечо толмача.

– Ты мне помог как союзнику, – свысока заговорил он. – Но и я в долгу быть не привык. Есть чем и вам послужить. Дай только увидеться с Дарием.

– Визирь увидит его без особых хлопот, так думаю.

Толмач отвел взгляд от довольного лица хромого, посмотрел через обоз и войска на стены Ниневии, полыхающие глазурью на солнце.

– Я вызван во дворец. Скажу, кому надо, и царь поспешит увидеть посланника Агафарсиса, – продолжил довольный хромой.

По дороге все шли и ехали воины. Сармат отметил, что по вооружению и одежде один отряд отличался от другого. Как раз мимо них тяжело топала пехота в остроконечных шлемах и длинных, до колен, чешуйчатых кольчугах. Накинув ремни на левое плечо, воины несли громадные щиты. В правой руке, остриями вверх, держали тяжелые копья. Наконечники щетинились над головами, колыхались, перебрасывая от одного к другому солнечные высверки. Казалось, по дороге ползет чудовищный еж.

– Это ассирийская пехота, – пояснил толмач. – За ней этруски из Лидии и фригийцы.

– Много на них железа! – с завистью разглядывая идущих, поражался сармат. – А те, что прошли, кто они?

– Мидийская конница прошла, халдайцы прошли, мелиды и эллипийцы, – перечислял толмач. – А вот за фригийцами идет скифская конница.

Хромой вскинулся, привстал на носках. Растерянным стало лицо его.

– Не может быть! – прошептал он. – Это как же так?!

Толмач понял его испуг.

– Эти скифы не те, что живут за Танаисом, на берегах Понта, – с горечью проговорил он. – На землях маннеев их кибитки. Вот судьба: идут усмирять своих добрых соседей, дымы костров которых мешались с дымами их костров.

– И много скифов?

– Тысячи две. После ухода основного племени их осталось здесь совсем мало. Большого войска не наберешь.

– Ну и ну-у, – протянул сармат. – А где же воины Персиды?

Толмач печально проводил пропылившую мимо конницу своих соплеменников и только тогда ответил хромому:

– А это все и есть персиды. Но погляди, вон идут чистых кровей сыны Дария. Это «Беспощадные». Враг бежит их.

В конце колонны ехали всадники на белых конях с богатой сбруей. Ослепительное сияние исходило от них. Белые кони и белые плащи, резкий отблеск бронзовых щитов и шлемов, повязанных белыми тюрбанами, над которыми колыхались витые перья невиданных птиц.

– От каждого войска по отряду, – говорил толмач. – Тут так: все народы сообща бьют какой-нибудь один, поднявший руку на цельность Персиды. В этом свой расчет. Подпертая со всех концов остриями мечей и копий, стоит Персида, и царь Дарий не допустит, чтобы кто-то убрал свой меч или копье. Вот и пошло войско чинить прочность царства. Все прошли, кроме отряда маннейцев. Он заперт в казармах и наполовину прорежен. – Толмач провел пальцем по горлу. – Манна, горе тебе! Воистину сказано: «Зальют пеной смерти все живое».

– У тебя смелый язык, – тихо проговорил сармат. – Ты чем озлоблен?

– Я огорчен. Это не одно и то же, – ответил толмач. – Визирь может сесть в повозку. Войска прошли, и дорога свободна.

Но хотя войско прошло, они еще долго стояли на месте. Постепенно, начиная с головного обоза, стронулись арбы и телеги. Настоявшиеся и наревевшиеся животные легко и споро тянули возы, и вот все это скопище всосалось городом и потекло по его улицам, расползаясь и теряясь среди множества громоздких строений.

Повозка толмача проехала под медными воротами. С распахнутых тяжеленных створок ворот грозились поднятыми лапами красные пантеры и барсы. Сармат долго оглядывался на мощные стены, облицованные синей и желтой глазурью, с яркими пятнами зверей, пугающими растопыренными когтями и клювастыми головами. Все было необычно и внушало робость. И что это за страна, в которой водятся летающие быки с головами орлов и птицы с рогами баранов?

Ошеломленный увиденным и услышанным, хромой утратил степенность кочевника, и говорил много и плохо, бахвалясь тем, чего не было на землях степного народа.

– Мы тоже сильные воины! – убеждал он толмача. – У нас тоже диковинное есть. А уж что я везу царю Дарию, ты и не догадываешься. Ох, не легко было достать мою диковинку! Белоголовый скиф отобрал одну, но я запасливый. – Сармат сплющил глаза, заклохтал горловым смехом. – Я две брал! Кто скажет мне – какой сон приснился сегодня Агаю?

Толмач напряженно слушал, всеми силами стараясь не выказать ошеломления болтовней сармата. Правил конем, поддакивал, кивая головой в синей чалме, но внутри была пустота и холод. Азгур исподлобья взглядывал на отца, тревожно дотрагивался до его колена, но толмач строго на него взыркивал, убитый признанием сармата.

– Видел я, все видел, хоть и смотрел издалека, – напевал хромой. – Тебе, человеку, близкому к сиянию, исходящему от царя Персиды, я говорю – зрел! На двести лошадиных махов улетает эта диковинка. – Сармат хлопнул по сумке. – Где видано такое? Скифские лучники, это… беда смертная. А царь Агай отбирает лучших из всего войска, чтобы доверить им стрелять по врагу из страшных луков. Ты понимаешь, что будет? Мы, сарматы, тоже спим с луком и рождаемся от матерей с пучками стрел в кулаках, но так разить, как они, не умеем. Скифы перебьют все войско, не подпустив его на два полета обычных стрел! Вот я и говорю, – диковинка эта не должна застать врасплох царя Дария. Ведь мы союзники, и я постарался. Сколько лишений перенес и страха. Как думаешь, какой я достоин награды?

– Ты ее получишь, визирь, – успокоил его толмач. – Но прежде чем предстать перед лицом властелина полумира, тебе надо помыться, сменить одежду, вобравшую пыль дальних дорог.

Ехать дальше на повозке было запрещено: в отдалении высилась царская резиденция – дворец великолепный и строгий. Белокаменная лестница вела к нему от подножия холма, на котором он стоял, сияя лазурью высоких стен, подпертых ослепительными свечами колонн, чуть приуженных в основании.

Видя это благолепие, сармат только покачивал вскруженной головой, да прицокивал. Каким же большим и грозным должен быть царь Персиды, если для него одного поставлена вся эта неоглядная юрта!

Толмач свернул в сторону, и повозка покатилась мимо такого, что сармат совсем забеспокоился за верность глаз своих. Немо и подавленно смотрел он на могучие деревья, росшие в воздухе, поддерживаемые легкими перекрытиями арок висячих мостов и крыш. Деревья были столь могучи, что корни их прорвали камень и свешивались над головами корявыми змеями. Здесь чувствовалось запустение, неудержимая сила времени. Кое-где рухнувшие перекрытия были завалены белыми скелетами некогда зеленых олив и других привозных деревьев. Казалось, здесь бродит ассирийская тень царицы Семирамиды, удивившей мир роскошной выдумкой висячих садов.

В одном из уцелевших зданий было что-то вроде дома для послов покоренных царств. Тут послы и царьки ждали вызова во дворец, иногда по году, а попав в него, часто не возвращались «Под сады», как звалось это место. Толмач растолковал прислуге дома послов, кто его спутник и к кому прибыл в Ниневию, и хромой попал в умелые руки банщиков, брадобреев и гардеробщиков. Самому толмачу было приказано ждать. Снаряжалось новое посольство в ту сторону, язык которой был ему ведом. Толмач выслушал, пошел к сыну, ожидавшему в повозке. Опасаясь снующих вокруг людей, сказал на скифском:

– Под солому я положил сверток. Сейчас ты поедешь, и путь твой будет дальним. Не пришлось тебе, сын, обучиться ремеслу ковровщика, обучись другому – стань воином, сразись за Скифию, хоть далека она и тебе не ведома. В свертке то, что должно попасть в руки царя скифов. Расскажи ему о хромом сармате – плохой человек и задумал плохое. Получит Агай этот сверток, все поймет. Путь на родину я рисовал не раз, найдешь. Денег нет. Повозку продай, меч, сбрую. Этого хватит. Конь тебя выручит. Молодой и на ноги легок. Не медли, Азгур. И помни, ты – скиф. Прощай, может, не встретимся.

Честолюбивый и удачливый царь Дарий верил в свое божье предназначение – перекроить лезвиями мечей, соштопать из раздробленных держав один цветастый полог, украсить им землю, и все это будет носить единственное, угодное богам имя, – Персида. И уже пали под ударами и лежали смирно многие языки и веры. Теперь взгляд молодого царя все чаще и на дольше уставлялся на закатный запад. Оттуда дразняще дули ветры роскошной Эллады. И однажды, заполучив доброе предсказание вавилонского оракула, Дарий шевельнул свои бесчисленные рати, и запылили они спиной к востоку, дабы поставить исшарканный в походе сапог Персиды на священно-гордую главу эллинского акрополя. Поставить так, чтобы хрустнули, распадаясь, строгие тела мраморных колонн, возвещая миру о дальних намерениях царя-бога, царя-барса.

Выбелив изумрудную морскую гладь четкими заплатами парусов, к берегам растревоженной Аттики скользил многочисленный флот Персиды. Послушание и повиновение, точнее, робость и страх довлели над народами. Беда, если какой-то покорный царек упускал из-под контроля преданный и проданный люд свой. Кара падала на головы провинившихся незамедлительно и жестоко. Готовясь к походам в далекую Скифию, Дарий берег свой тыл крепким, неделимым. О войне с Элладой думал легко и просто: народ, избалованный сытой жизнью, развращенный многими искусствами и наукой, не способен защищаться смело и долго. И тогда он повернет войска лицом к Скифии и поставит в истории своих молниеносных походов еще одну жирную точку.

Растопыренные усы на румяном лице царя подергивались. Он с высоты трона смотрел на стоящего перед ним покоренного царька Манны, ждал ответа. Загнутые носки туфель Дария были вровень с глазами царька, и тот, не смея поднять очи на вознесенного над ним владыку полумира, тосковал взглядом перед поправшими многих ногами. Он не робел, не страшился смерти, потому что перешагнул эту грань, и умер для себя задолго до визита.

– Народ взбунтовался от голода, сын неба, – сказал царек загнутым носкам туфель. – Непосильны твои поборы, а непобедимые войска твои продолжают разорять все, не щадят арыков и каналов. Вода – кровь пашен – не течет по ним, не живит. Нивы заросли черной травой, от которой мрут даже верблюды. Голод и мор виной бунту, ибо болезным и голодным думаются разные мысли.

Царек умолк. Взгляд его опустился ниже и в золотой стене высокого трона встретился с другим – острым, выжидающим. Ступени, ведущие на трон, были спрятаны сзади, чтобы всякому казалось, что бессмертный сын неба не восходит на трон, а опускается на него сверху, как и подобает богам. К тому же Дарий не окружал себя явными телохранителями с этой же целью. Лучники и меченосцы стояли внутри трона, каждый строго перед своей узкой бойницей. Поэтому и приглашенных к себе царь не опускал на колени, как бы уважая в них свое подобие, а на самом деле для того, чтобы грудь посетителя была на острие мечей и стрел.

– Я должен взять твою жизнь, – сочувственно проговорил Дарий.

Пальцы его руки, густо захватанные золотом перстней, шевельнулись, повернули резной, слоновой кости, подлокотник трона, и царек, всплеснув ладошками, провалился вниз. Подавшись вперед, Дарий сощурился, глядя в отверстую яму. На дне ее вспыхнула короткая схватка, завертелся пятнистый клубок, полетели клочья белого халата, и страшный вскрик человека покрыл рык двух голодных барсов. Подрагивая усами, царь смотрел вниз захмелевшими от вида крови глазами, судорожно глотая спазматическую слюну. Потом слабым поворотом подлокотника привел в действие хитрый механизм. Крышка снизу тихо приподнялась и заперла люк на уровне пола.

– Я тоже из рода барсов, – прошептал Дарий, умопомраченно глядя перед собой в дальнюю даль тронного зала. Там тотчас открылась дверь, и один-одинешенек ступил на упругий ворс бесконечного ковра, ведущего к подножию трона, посланец Агафарсиса. Припадая на левую ногу, он пошел к той яркой точке, где должен восседать повелитель Персиды.

Половина тронного зала была щедро освещена солнцем, но вторая встречала посетителя полумраком. Здесь все окна были зашторены коврами, и только на самого царя из потаенного отверстия бил сноп света, плавя и переливая в глазах вошедшего золото и многие самоцветы, уничтожая и ослепляя всякого, кто приближался к живому олицетворению божества.

Сармату стало дурно. Неся на вытянутых руках свою сумку с заветным подарком, он чуть было не упал на колени, но, помня строгий наказ придворных, волочил и подтаскивал на расслабленных ногах уже не свое тело, пока не уперся носом в туфли Дария.

– Агафарсис шлет! – нервно выкрикнул он, хотя знал, что громко говорить, а тем более кричать, нельзя, но совладать со взвинченным от страха голосом не мог. Таким великим и так высоко вознесенным над людьми и миром явился ему царь Персиды, что, казалось, до слуха его можно только докричаться. И он продолжал выкрикивать.

– Что он принес? – слушая спрятанного за спинкой трона переводчика, спросил Дарий, медленно успокаиваясь от недавнего кровавого зрелища. Крылья его чуткого, с горбинкой носа раздувались.

Сармат достал сверточек и пока распутывал ремешки, успел рассказать о секретном оружии скифов. Но развернул и обмер. Дарий заинтересованно откачнулся от спинки трона, но теперь недоуменно глядел на осколок плоского камня, лежащего на лоскутке замши.

– Нубийка! – серея, простонал хромой. – Золото похитила и его… наконечник…

Он стал широко разевать рот, в горле его забулькало, и сармат рухнул ничком на крышку люка, о котором не подозревал. Но царь уже насытился видом смерти царька маннеев, как насытились и его барсы. И хотя в зале и около никого не было, Дарий проговорил для чьих-то внимательных ушей:

– Пусть не умрет. Оружие, скифами придуманное, он ввез в мою страну. Значит, оно здесь и надо найти его. Этот старик один знает в лицо похитителя. Повелеваю – оживить и всячески помогать ему в розыске.

Он отвел глаза от неподвижного сармата, встал с трона и по ступенькам сошел вниз. Пройдя ряд комнат, вошел в свою опочивальню и, зная, что ни один глаз не смеет здесь лицезреть его, снял тяжелый от золотого шитья и каменьев халат, сбросил туфли. В одной рубашке и босиком прошелся по прохладному ковру. Это ему нравилось.

Там, на троне, Дарий как бы раздваивался, и вот такой – простой и смертный – отходил от него, неземного, вечного и, стоя поодаль, наблюдал, тоскливо ожидая часа, когда можно будет снова войти в свою оболочку, потом войти в опочивальню и сбросить с халатом того – другого. Мнительный и трусливый от рождения, Дарий этот свой недостаток давил тщательно, проявляя утонченную жестокость ко всему живому, не позволяя себе раскисать при виде обильной крови, которую не переносил и боялся. Даже чужую.

Он распахнул бронзовые створки единственного окна своей спальни и с удовольствием постоял перед свежей струей осеннего воздуха. Было очень тихо. Сюда не долетал рыночный шум столицы, только от наползающей на город тучи порывами налетал ветер, да погромыхивали раскаты грома поздней грозы. Дарий устал сидеть и теперь чувствовал, как ломота уходит из спины в ноги, и в них начинается щекотный разгон застоявшейся крови. Да, день был хлопотным, и он еще не закончен. Ночью вновь долгая беседа с чудодейственным оракулом из вавилонского святилища, устами которого с Дарием говорят покровители-боги: одобряя задуманное им или предостерегая, определяя сроки предпринимаемых царем действ, особенно походов и войн.

Вспомнив про оракула, Дарий нахмурился. От войск, посланных в Элладу, несмотря на добрые предсказания чудотворца, приходили дурные вести. Елейноголосые эллины умели не только бренчать на арфах и свободно менять правителей – плохих на еще худших, – эти по-женски чувственные и безалаберные люди, неустрашимо стояли в пешем бою на каменистых холмах своей родины и решительно сцеплялись бортами триер с персидскими кораблями, сходясь в абордажную резню с удивительным презрением к смерти. Это печалило.

Но печаль прошла, как только царь подумал о присланной из далекого Египта юной наложнице, племяннице фараона Аманхотепа, красавице Этте, стройной и узкобедрой гордячке с глазами вспугнутой газели.

Дарий хорошо понимал, что фараон спешил задобрить молодого и быстрого царя, если не кровосмешением династий, то хотя бы гаремным присутствием племянницы рядом с кто знает, о чем помышляющем на завтра царем все ширящейся Персиды. Одной племянницы показалось мало, и фараон поубавил сокровищницы египетских храмов, сотни лет собираемые жрецами. Пот и слезы земледельцев переплавлялись в золотые слитки, чтобы содержать многочисленную рать прислужников бога Амона. Жрецы возроптали, но страх перед вторжением Дария сделал их послушными. Теперь эти слитки тяжело легли в подвалах Ниневии. Считалось, что золото жрецов и дары самого фараона отвели от земель плодородного Нила завистливый взгляд Дария. Надолго ли?

Тем временем туча подползла к низкому солнцу, задела его краем, и сразу на Ниневию упала хмарь. Ветер, дувший из-под тучи, ворвался в окно, поднял дыбом рыжие волосы Дария над бледным лбом с янтариками узко посаженных глаз. Отвесно хлынул ливень, будто кто дернул за шнурок и опустил звонкий навес из прозрачного стекляруса. Мигом потемнели плоские крыши, по желобам покатились мутные потоки, кружа голубиные перья и мусор. Желтая, с черно-синей подпалиной, туча наползла на дворец, навалилась тяжелым брюхом, клочьями проникла в окно, принеся запахи грозы. Блеснула молния, ударил гром.

Ослепленный Дарий попятился от окна, бросился под балдахин на широкую кровать, обхватил руками голову. Под пальцами, унизанными перстнями, затрещали волосы, проскочили колкие синие искры.

– О боги милосердные, единственные защитники мои! Отведите огонь гнева небесного от червя ползающего, немыслимого, возжелавшего стать вровень с непостижимыми вами! – зашептал Дарий, зарываясь в пышную постель, в надушенные подушки.

Но гроза прошла скоро и унесла страх. Царь откопался из постели, швырнул на пол одеяло из леопардовых шкур, подбитых голубым шелком, и, озлобленный на себя за пережитой страх, заметался по опочивальне, путаясь в длинной рубашке. По пути схватил узкогорлый кувшин и, проливая на впалую грудь розовую воду, жадно сделал несколько больших глотков, утер мокрый, скошенный подбородок, а заодно мазнул рукавом по вспотевшему от испуга лбу. Немного отпустило.

Он с неприязнью человека уязвленного посмотрел на окно. Бронзовые створки по-прежнему были открыты, но теперь их грани жарко горели на закатном солнце. Будто не было тучи, не было грозы, принесшей страх стоящему перед окном рыжеволосому человечку. Створки сияли, притянув на себя лучи животворного светила, сияли, будто смеялись. Все в мире высшем, вечном было ясным, простым и радостным. Эти или похожие на эти мысли навестили ум оскорбленного Дария, и он не вынес их правды. Вильнув хилым телом, царь размахнулся и запустил кувшином в окно, в безмятежный и вечный собою мир, но мимолетный и тревожный для всякого смертного в нем, даже для него – всесильного владыки, пригнувшего к стопам многие народы. И с правдой этой нельзя ни бороться, ни спорить ему – отмеряющему свой короткий век.

Царь всегда одевался сам. В легком платье, сандалиях, он толкнул боковую дверь, прошел коридором и очутился в женской половине дворца – гареме, убранном цветасто, благоухающем ароматами. При появлении царя многочисленные жены и наложницы, возлежавшие на пышных диванах, кольцом окружившие огромную чашу фонтана, поднялись на ноги, переломились в талиях, отвесив церемониальный поклон божественному мужу и любовнику.

Дарий был бесплоден, и хотя и не знал об этом, но вопрос о будущем престолонаследии уже так долго оставался открытым, что он стал искать злую причину не в себе самом, а в немилосердии богов и нерадивости жен. Он подошел к фонтану, и женщины со щебетом обступили его, предлагая радостно и бурно, кто вина, кто ласку. Мрачные, ожиревшие евнухи засуетились, подсказывая женам, что надо делать, дабы прогнать печаль молодого царя. Полилась сладострастная, жалобная музыка, задвигались в чувственном танце полуобнаженные фигурки. К царю с кадильницей, из которой лениво поднимались струйки ароматного дыма, подплыла волоокая красавица – старшая, любимая, жена. Помахав кадильницей перед хмурым царем и не дождавшись его улыбки, она осторожно положила на его плечи ленивые плети холеных рук, прильнула к груди и, словно умирающая, с открытым ртом и опущенными ресницами, бросившими тень на пол-лица, сползла на пол, припала к сандалиям.

Дарий смотрел на смоль ее волос, испятнанных кровавыми бутонами роз, молчал.

– О, не пролей гнев свой на непотребную меня! – простонала жена, ласкаясь щекой о сандалию. – Я опять не понесла, но это от любви моей жгучей к тебе! Она испепеляет меня, пожирает плоть мою.

Дарий освободил одну ногу, потом вторую.

– Ты – могильник моих надежд, – сказал он жене.

Женщина распласталась крестом на лазуритовом полу и, казалось, умерла от жестокого упрека. Чувствуя все нарастающую неприязнь ко всем этим тошным женщинам, половина которых, так и не познав его ласк, рано состарилась и разжирела, он направился было в отведенную для египтянки Этты и убранную по его вкусу спальню, но передумал.

Постоял у красно-мраморного столика, задумчиво взял горсть сушеной саранчи из затейливой серебряной чаши, бросил в воду фонтана. Рыбешки от всплеска искрами брызнули в глубину и там припали к белому песку, сияя золотисто и округло, будто просыпанные из царской руки тяжеловесные монеты.

Дарий покинул гарем и через множество переходов и лестниц стал подниматься на плоскую крышу дворца. Там, на месте высоком и уединенном, ничто не мешало сосредоточиться, побыть одному или пригласить кого надо для неторопкой беседы. Бывало, с этой крыши кто-нибудь да оступался, пятясь перед царем, быстро меняющим милость на гнев. Но на этот раз его собеседнику беда не грозила. Дарий пришел на встречу с существом, непостижимым для человеческого ума, живущим только волею богов, являя собою их глаза, язык и уши. Этим существом был вавилонский оракул. Дарий не смел ему перечить.

Оракул ждал его. Он то ли сидел, то ли стоял – этого понять было нельзя, так как его скрывал длинный балахон без рукавов, расшитый зелеными звездами и стянутый черным шнурком на изжеванной шее. Царь никогда не видел его переступающего ногами, как все люди. Да и на встречи всегда первым являлся оракул, а уходил первым царь.

Дарий остановился поодаль, почтительно поклонился старцу, пытаясь угадать по лицу – расположены ли боги общаться с ним, но лицо непостижимого было непроницаемо, как маска, как таинственная печать, что ложится на лик усопших.

В ответ оракул кивнул бритой головой, покрашенной белой краской с начертанными по ней знаками луны. Царь приблизился, смиренно опустился на скамеечку, поставленную напротив оракула, который восседал чуть вознесенным над каменными плитами крыши, будто парил в воздухе. Ни раньше, ни теперь Дарий не понимал, как это ему удается. Иногда балахон оракула приподнимался, и тогда царю был отчетливо виден просвет между крышей и висящим над ней провозвестником богов.

Плиты крыши были красны от пылающего заката, фиолетовые тени отбросил он от царя и оракула. Кое-где жарко отблескивали лужицы воды от недавнего ливня, но нагретый за день камень теперь испарял их, и над ними качались ознобные струйки, волнообразно покачивая линию горизонта.

– О ходящий по стопам богов! – приниженным от волнения голосом начал Дарий. – Восемь раз вопрошал я к ушам их, и восемь раз не было мне доброго знака начать поход во славу их. Что ответят боги в девятый раз?

На рассеченном морщинами лице оракула, будто легкая тень от промелькнувшей птицы, наладилась было и тут же пропала улыбка.

– Ты нетерпелив, – утробно донесся его голос. – Богам – покровителям твоим – пока не угодно, чтобы воины Персиды расплескали веслами кораблей воды холодного Понта и вытоптали копытами коней скифские степи. Исполни сначала, что начал против Эллады.

Оракул плотно затворил рот, поджав без того тонкие губы. Дарий опустил голову и так сидел, свесив в бессилии меж острых коленок бледные кисти рук. Молчал долго и страшно.

– Неудачи твои временны. Ты возьмешь Афины, – поласковее заговорил оракул. – Я знаю, что пойдешь ты и в Скифию. Скоро.

Дарий при этих словах вскинулся, пронзительно глянул в бесстрастное лицо старца. Однако, как и в первый момент, ничего в нем не уловил. Янтарные глаза царя потемнели.

– Я разобью скифидов! – процедил он сквозь зубы. – Зачем о ничтожных ходит много гордых слов? А сыроедца Агая сброшу с этой крыши. Нет! Скормлю псам!

– Ассирийские владыки страшились скифов, – тихо вставил оракул. – Худой мир с ними лучше доброй войны.

– Ассирийцы были плохими воинами! – возразил Дарий. – Их победили мидяне, а я растрепал мидян! Мне ли бояться скифов?

Оракул качнул головой влево, вправо.

– А они тебя разве боятся? – спросил он. – У тебя их посол.

Видя, что царь не понимает, пояснил:

– Меч, меч – посол скифов.

– Что он скажет больше, что уже понятно? Агай принял вызов, и только! Что ему оставалось делать? – загорячился Дарий. – Скиф слаб, но горд, и гордыня не дает ему самому нагнуть предо мной шею. Я помогу ему!

– Агай принял вызов, это так. И меч прислал, но какой? – Оракул сделал паузу. – Длиннее твоего на ладонь. Скиф считает себя сильнее, а народ они неробкий. Вот я и говорю – ты пойдешь на Скифию и ты вернешься из Скифии…

– Вернусь с победой! – капризно воскликнул Дарий. – Тогда все народы будут у меня в кулаке. Я буду позволять дышать им только, когда разожму пальцы, чтобы тут же сцепить их еще сильнее, как делает кровавоклювый гриф. Построю для богов моих святилище из золота, выстелю пол слепящими каменьями. Это будет твое жилище, о, непостижимый дух, воскуряющий фимиам у небесного алтаря богов!

– Встретит тебя народ цельный и крепкий, как одна каменная глыба. Горе от нее отдельным булыгам, хоть собери их всех в одну груду, – глухо доносилось до ушей Дария. – Вернешься ты один. И обесчещен. Пыль, поднятую великой битвой, я вижу. Толпы бегут туда, сюда. Тебя вижу. Бледен ты, и черные птицы побивают тебя крылами. – Оракул потряс головой, будто отвязываясь от назойливого видения. – Не настаивай, не испытывай терпение богов. В царстве твоем потянуло холодом распрей. Яви ему прочность через разум свой и волю, вложенную в твои руки – быстрые и ловкие. Тогда вновь обратись к богам, но чувствую я – нескоро придет к тебе их доброе слово… На сегодня довольно с тебя. Я и так поведал сущее, приоткрыл тайную завесу судьбы.

И оракул свесил голову, глаза его помутнели, отвалилась челюсть, и дряблая складка кожи подбородка легла на грудь. Отощавшим удавом показался он впечатлительному Дарию. Царь осторожно поднялся со скамейки, попятился к лестнице, ведущей внутрь дворца, и начал спускаться по ней, пока перекрытие крыши не заслонило оракула. Теперь он видел темное небо с одной яркой звездой. Отчего-то защемило сердце, в ногах не стало твердости. И, как человек, обиженный более сильным и не видящий иного способа отомстить обидчику, Дарий сжал кулаки, коротко взвыл, наставясь озлобленным лицом в черный прогал крыши. Потом, как нашкодивший, повернулся и побежал вниз по ступеням, придерживаясь руками о каменную кладку отсыревших стен. Часто и слезливо подмигивала в спину царя одинокая звезда.

Как только царь удалился, к оракулу подсунулся невесть откуда взявшийся человек, закутанный в темный плащ.

– А-а, это ты, пес, – устало признал в нем своего шпиона оракул. – Что вынюхал на миру?

Человек приоткрыл лицо, заговорил, шевеля крашеной бородой:

– У скифов есть тайное оружие. В Персиде снова объявился пророк. Сейчас он здесь, в Ниневии. У святилища говорил народу, что все они братья, рожденные для добра и любви. Бедняки прогнали его палками.

– Про оружие знаю, а за пророком следи. Что еще?

– Царица опять не станет матерью. Наследник не спешит являться.

– Новость ценная, но печальная, – проговорил оракул. – Мне нужны известия о положении дел царя в Элладе.

– Флот наш почти уничтожен, но выход из Пирея заперт.

– На-аш! – насмешливо оборвал шпиона оракул. – Не знающий привязанности и любви, не ведающий, где очаги твоей родины, ты не должен произносить слово «наш». Твой только хлеб, который получаешь из рук моих. Говоришь, прогнали палками… Глупцы. Помоги сойти.

Человек проворно подхватил с плит крыши конец балахона, приподнял его к подмышкам оракула, потом рывком поднял старца на вытянутые руки, шагнул с ним в сторону и поставил на ноги. На том месте, где только что сидел оракул, теперь поблескивал ящик из железных отполированных зеркал. Внутри него было кресло, на котором во время приемов восседал оракул. Свойство зеркал отражать создавало иллюзию парения старца над крышей, но кто бы посмел усомниться, что это не на самом деле.

Оракул зашаркал в противоположную сторону от лестницы, ведущей внутрь дворца, по которой только что спустился Дарий. У него были свой вход и выход. Человек в темном плаще подхватил ящик и, сгибаясь под его тяжестью, двинулся следом. Когда огромный диск луны выкатился на небо и пролил свет на угомонившуюся землю, его лучи никого не нащупали на опустевшей крыше, только вспыхнули в непросохших лужицах, и они заиграли, будто слетевшие сюда порезвиться лунно-чешуистые рыбины.

После встречи с Дарием хромой сармат попал в руки главного полководца царя, того самого бритощекого посла, который возглавлял посольство в далекую Скифию и склонил к предательскому союзу с Персидой скудоумного вождя сарматов. Рассказ хромого о грозном оружии скифов, выкраденном им и ввезенном в Персиду, но так досадно утраченном, поразил полководца и взбесил. Немедленно были направлены на розыск нубийки сотни подслухов-сыщиков, благо их хватало, ибо в разношерстной и обширной державе каждый третий был осведомителем. Хромой тоже не слазил с седла, объезжая столицу, заглядывая во все явные и тайные уголки многогрешного города. Ему повезло.

Ледия, сияющая, выезжала из ворот Ниневии на белом верблюде, покрытом роскошным карфагенским ковром. Закутанная в пестрый бурнус, нубийка поминутно оглядывалась на идущих следом трех навьюченных разным добром верблюдов, весело распоряжалась нанятыми погонщиками. Важно жестикулируя смуглой рукой с поблескивающими на ней новыми браслетами, она наслаждалась своей неожиданной свободой и властью женщины богатой, почитаемой. Когда перед нею возник перекошенный злобой и радостью сармат, она тоскливо закричала, захлестнув большеглазое лицо концом бурнуса.

Погонщики, было, подступили к хромому, но повсюду следующая за сарматом стража быстро навела порядок, после которого на земле распластались бездыханно двое защитников хозяйки каравана, а остальные скрылись средь предворотной толчеи, гомона и пыли.

Нубийку сармат стащил с верблюда, сорвал бурнус и для начала свалил ударами нагайки на землю, потом испинал ногами.

– Отдавай наконечник! – потребовал он, целясь сапогом в посеревшее лицо девушки. – Отдавай, или тебя растопчут копыта этих тварей!

Сармат рукоятью нагайки ткнул в сторону бесконечной вереницы выходящих и въезжающих в город ослов и верблюдов.

Неискушенная в делах военных, Ледия, однако, сразу сообразила, что от нее надо свирепому визирю. Нет, не золото требовал он, даже не вспоминал о нем, а ту штучку, которую спрятал толмач, их спаситель и провожатый. Умопомраченно взирая, как воины сбрасывают на землю и вспарывают ее тюки, она без роздыха прокричала хромому обо всем, чему была свидетельницей, разумеется – невольной. Сармат только что видел толмача во дворе посольского дома, поэтому сразу отмяк, даже улыбнулся нубийке.

– Небось к Когулу спешила, соскучилась, а?

– Да-да! – затрясла вскруженной от горя головой Ледия. – Небось надо!

– Эй! Возьмите ее в казарму, – распорядился хромой.

Он сел на коня и помчал во всю мочь к дому послов. Следом скакала стража. По ветру полоскались цветные полотнища товара нубийки, разграбленного и поделенного. Саму хозяйку, посадив впереди себя, мчал краснобородый сотник. Он что-то кричал ей на ухо, придерживая за талию могучей рукой, и она, повинуясь новому повороту судьбы, уже осваивала свое положение: бледно улыбалась, прижимаясь боком к сильному телу всадника и кокетливо жмурилась, кто знает, возможно, от бьющего по глазам ветра.

Посольство, с которым отбывал толмач, было готово в дорогу и уже собиралось выезжать со двора, когда хромой и многочисленная стража появились в воротах. Сам толмач стоял у колодца, помогал наполнять кожаные бурдюки. Сармат кулем свалился с коня и, припадая на ногу, бросился к колодцу, радуясь скорой поимке дерзкого похитителя. Но стражники опередили его. Мрачные, исполнительные, набегали они на толмача, и он догадался: «Смерть». Не желая попасть в их руки и принять мучительный конец, он растолкал своих товарищей, встал на обвод колодца, согнулся, будто измеряя глубину, и бросился вниз головой. Из глубокой и узкой щели нескоро донесся звук всплеска. Нескоро извлекли из него и толмача. Обшарили, перемяли в пальцах одежду, но наконечника не нашли. Перерыли взятые толмачом в дорогу немногие вещи – пусто. Но, как бывает всегда, нашлись те, кто видел толмача, шепчущегося с сыном, как юноша что-то перепрятывал, потом поспешно съехал с посольского двора.

С изворотливостью человека, которому самому грозит расплата за чужой недоказанный грех, сармат сопоставил факты и пришел к верному заключению: надо ловить сына толмача. Наконечник у него, и он отправился с ним в далекую Скифию.

Срочно объявили грандиозный розыск. По всем вероятным дорогам, ведущим в ставку Агая, наладилась большая погоня. Юношу в лицо знали многие. Розыск и погоня сожгли по пути дом его дяди, где хромой очнулся благодаря травному настою хозяина, чуть позже, но в тот же день вырезали всех домочадцев самого толмача. Оставив за собой клубы печального дыма, розыск, напав на след Азгура, ушел вперед, к землям Манны. Во главе погони мчал сам хромой.

Манна, расположенная на самой северной оконечности обширной персидской державы, из-за отдаленности от центральной власти, жестоко обиралась посаженными на ней наместниками Дария. Маннейский же царек, оставленный у власти лишь потому, что сложил оружие по первому требованию, ничего не мог сделать для своего народа. Его армия влилась в персидскую, составленную из армий многих покоренных держав, но свинченную жесточайшей дисциплиной, являющую собой грозную военную организацию. К тому же войска маннейцев были выведены для досмотра во Фригию и там расквартированы, а фригийские введены в Манну. Дарий считал – на чужой земле воины будут послушны и исполнительны. Перетасовка такая была обязательной, и сам царь следил за ней тщательно. Но если царек не мог защитить народ, то сам народ Манны – почти сплошь – земледельцы, бьющиеся над своей скудной землей – этот народ не однажды брался за оружие. Так было и теперь. Царек и наместники бежали, фригийские воины отступили. Сам царек оказался в Ниневии и нашел там печальный конец. Но плохо вооруженные, необученные народные дружины не выстояли перед натиском войск, посланных Дарием. После двух-трех сражений они дрогнули и рассыпались. Однако Дарий на этот раз не ограничился только усмирением бунтовщиков. Запылала Манна. Было, похоже, что «сын неба» решил оставить на ее месте каменистую пустыню. Население бросилось вон из страны: кто на север, чтобы там, в горах, переждать лихолетье, кто на восток – к Каспийскому морю.

В этом втором потоке народа и затерялся Азгур, сын толмача.

V. Остров

Два брата-старика, добывающих рыбу для ольвийских перекупщиков-рыботорговцев, были застигнуты бурей у одного из островов, милях в двадцати от Ольвии, Буря расходилась великая, но страх перед нею был ничтожен из-за боязни потерять сети.

Пока один ударами весел удерживал прыгающую на волнах плоскодонку, другой вытаскивал снасти. Так они маялись долго. Но мало-помалу дождь кончился, воссияла луна, а утихший ветер дал морю успокоиться. И хотя вал был еще высоким, но теперь он стал положе, накатистее. Сумасшедшая пляска волн уже не мешала работе, и куча мокрых сетей росла на дне лодки. Старик, мах за махом, выхватывал из воды последнюю, когда увидел такое, от чего ужасом сковало его уставшее тело. Вцепив настывшие пальцы в щербатые борта лодки, смотрел он, как, то пропадая под водой, то появляясь ненадолго, к ним все ближе и ближе подшвыривает валами косматую голову. Второй старик тоже увидел ее, бросил весла и ничком ткнулся в кучу мокрых снастей.

– Помилуй нас, Посейдон, хозяин морей и хлябей! – просительно, со страхом взвыл он.

Очередным валом голову подбросило к лодке, ударило о борт, и она, освещенная луной, начала проваливаться в черную глубь. Старик видел вокруг нее медленное шевеление белых волос, стайку кефали и тусклый серпик в ухе.

– Это человек! – крикнул он. – Серьга в ухе!

Второй старик подхватился с сетей, глянул за борт и плюхнулся на сиденье.

– Бросай снасть! – простонал он, ударяя веслами.

Старший, совершенно лысый, но еще крепкий старик, повернул к нему черное от загара лицо, все в светлых брызгах.

– Человек заплыл в сеть, – проговорил, сдерживая дрожь в голосе и подергивая конец снасти. – Видишь? Вставай и помоги.

Творя заклинания и обмирая, братья подняли сеть, а с ней и мастера. С трудом перевалили большое тело через борт лодки, при этом порядком зачерпнули воды от подступившего вала. Передохнули, сели вдвоем за греби и заторопились к острову. Плоскодонку покачивало, тело мастера валяло со стороны на сторону. Он застонал. Со стоном его вырвало водой. Это и вернуло к жизни. Когда лодка приткнулась в затишье к берегу, Лог уже силился приподняться. Уверовав окончательно, что выловили они не какое-нибудь чудовище, а человека, по виду иноземного купца с потонувшего судна, старики повеселели. Дружно выволокли мастера на берег и, разъезжаясь ногами на смоченных дождем валунах, снесли его в свой рыбачий шалаш, напоили крутым кипятком.

Лог пришел в себя. Намолчавшиеся наедине с морем старики были словоохотливы, а слушатель внимательным и благодарным. Так он узнал, что братья промышляют рыбу на мелководье, солят ее, сушат, и этого хватает на продажу, чтобы на вырученные деньги пережить зимние месяцы. В холодное время не рыбачат, да и добыча бывает скудной. Завтра они отправляются к следующему островку. Надо успеть до осенних штормов обловить все прибрежные мели. Это их участки.

По рассказу стариков Лог предположил, что попал он все же туда, куда хотел, а именно – на Белый остров. Чтобы быть уверенным, спросил об этом.

– Белым зовется, – подтвердил старший рыбак. – Вот спадет темень, увидишь. В том конце острова скала есть светлая. Вот по ней и прозвали. С моря смотришь – голова утячья из воды торчит: клюв на зеркало положила, а над клювом набалдашник сияет. Мы-то на самом кончике клюва шалаш держим из-за рыбы. Тут она все крутится, на мели, а там приглубло.

– А скала, набалдашник-то, прямо вниз обрывается, и дна не видать, – вставил второй рыбак. – Да и не плаваем мы туда и не ходим. Ну его! – Он махнул рукой, виновато посмотрел на старшего, будто ненароком проговорился, открыл незнакомому одним им известную тайну.

– Что не ходите-то? – живо спросил Лог. Он уж подумал, не нашли ли старики мастерскую Сосандра. Где ей быть, как не в скалах.

– Не все там ладно, вот что! – Старший раскрылил руки, хлопнул по коленкам. – Огонек по ночам блуждает, а тут, кроме нас, никого. Кто ходит? Что за огонек?

Старик посопел нависшим над губой носом, покрутил отблескивающим от костра коричневым черепом. Сцепив натруженные руки, все в путанице бугристых вен, строго уставился на жаркие уголья.

– Известно, кто, – помолчав, заговорил он. – Душа бродит, оболочку свою усопшую отыскивает. Нельзя ей так-то вот, без ничего, к праотцам являться.

– И все молчком, все тишко-о-ом! – пропел второй рыбак.

– А чего ей в темени-то шуметь? – продолжал старший. – Хоть она ничего из себя, туман вроде бы, а все одно – робеет ночью. Да как не робеть?.. Вот уж с солнышком испарится, улетит ввысь да чайкой перекинется, тогда небось выкричится.

Лог окончательно утвердился в мысли, что старики ненароком видели Сосандра. Рыбаки замолчали, но, казалось, и молча, они продолжали свой разговор, который, по всему было видно, возник у них не сегодня, он давний, на сто ладов переговоренный в ненастные, безработные дни, а сейчас вели его исключительно для гостя.

– Вернетесь в Ольвию, найдите человека по имени Астидамант, – попросил Лог – Он друг мне и знает, куда я направился. Надвратником служит. Передайте: на месте я, добрался.

Старики понимающе закивали.

– Знаем Астидаманта, – выщербленным ртом улыбнулся старший. – Веселый и справедливый страж… А как прикажет гость? Поведать ли другу о печальном?

– Поведайте. – Лог сконфуженно наморщил нос. – Мол, упал с корабля в море, а вы сетью выловили вместо рыбины и на продажу привезли. Пусть проверит – не протух ли товар.

– Ты тоже веселый. Это от страха минувшего, – заключил старик. – Другие, бывает, хохочут не переставая. Это худо. Значит, душа уже в чайку перекинулась, и выход ищет, да найти не может. Умирают такие. Ты – ничего, жить будешь.

– Выходит, надо, отец. – Мастер помрачнел. Вновь ему представилась ночь, волны, мачты корабля, уходящего в темень, и недосягаемый огонек маяка.

Тебе бы крепко все это заспать, – сказал старик. – Молодому сон на все случаи лекарь.

Я видел маяк, когда плыл к острову. Где он?

– А на срединном островке. Между Белым и тем, где храм Посейдона, – ответил рыбак. – От нас он в пятьсот стадий. Ты уплыл в сторону.

– В Ольвии я найду вас и отблагодарю, – тихо пообещал мастер.

– Ну что ж, люди мы бедные, – просто согласился рыбак. – Как угодно господину. Вот тут ложись, а мы огонек поддерживать будем. Сети переберем, починим, а там и спать некогда.

Он взбил постель – слой высушенной морской травы, сверху застлал рядном. Лог вытянулся на ней и сразу поплыл куда-то, закачался. И пока сон борол его, он все еще, будто сквозь стену, слышал стариковское бормотанье:

– А мы уж и спать было легли, а тут буря. Брат говорит: «Сети совьет, порвет, как жить станем?»… Эх-хэ-хэ! Новые-то дорогоньки. Ну, встали, пошли, поплыли. Тяну сеть, а тут диво, да прямо к лодке…

Проснулся Лог поздно. Никого в шалаше уже не было. Он лежал на своей подстилке, осматривал новое жилище. Сколочено было оно из разнообразных плах и брусьев. Все это обломки судов, выброшенные на берег. Сквозь редкий настил торчали плети усохших водорослей, полутемное нутро шалаша часто продернули солнечные нити. Щелей было много. В центре, обложенный каменьями, чуть чадил костерок. Дым от него вытягивался в оставленную над входом дыру. В углу навалены дрова, тут же, на холстине, большая связка сушеной рыбы, два плоских круга хлеба и амфора с водой. Одежда Лога висела в центре шалаша. У костерка, на воткнутых в землю палках, подсыхали наморщенные сапоги.

Мастер встал с постели, постоял, пережидая головокружение, потом вышел из шалаша под солнце. Тело ныло не столько от усталости, сколько от долгого и неподвижного лежания. Он растер затекшую руку, сощурясь, поднял к солнцу лицо в четких отпечатках морской травы и громко, со вскриком, чихнул. Сонливость прошла. Он вытер выступившие слезы, потянулся. Увидел под ногами увесистый камень, поднял его, прицелился в поблескивающий над водой валун. Камень с фурканьем пролетел мимо. Над местом падения сверкнул высокий всплеск. Растревоженные чайки поднялись тучей и, словно того дожидались, начали свое хлопотливое дело – взлетать и падать, выхватывая из воды зазевавшуюся рыбешку. Безмятежная гладь моря зарябила от их ныряний и частых белесых обронок. Прибрежные камни были как побеленные. На земле толстым слоем лежал помет, сыро пахло морем, гниющими водорослями, рыбой и птичьей клеткой. У самого уреза воды дрались из-за рыбешки два бурых краба. Костяной стук клешней по горбатым спинкам, разбежки и наскоки. Уже давно подхватила и унесла рыбешку проворная чайка, но крабы продолжали бой.

Улыбаясь всему вновь обретенному миру. Лог вернулся в шалаш, собрал в охапку одежду, вышел на воздух. Здесь облачился. Теперь дал знать о себе голод. В шалаше есть не хотелось. Он вынес амфору, двух рыб и ломоть хлеба. Сел на землю, подогнув ноги калачиком, отдирал зубами от рыбы длинные дольки высохшего мяса, жевал, чувствуя солоноватый привкус моря, откусывал от черствого ломтя и запивал водой. Ел с удовольствием, не спешил. Вторую рыбину сунул за пояс. В карман кафтана опустил хлеб и зашагал в конец острова, к белой скале, над которой снежный маятой клубились чаячьи стаи.

До скалы дошел быстро. Удивленно смотрел на отвесную громадину, испещренную трещинами, выветренную причудливо и обточенную штормами… Глыбы лежали у подножия, торчали из воды белыми головками или маячили сквозь толщу воды.

Лог поднял с теневой стороны кусок розоватого камня, и почудилось: он теплит ладонь. Да, материала много, но где же Сосандр прячет мастерскую? Пока этот вопрос крутился в уме, цепкий взгляд по едва приметным признакам уже определил – здесь, рядом. Вот на глыбе свежие царапины, должно, ее ворочали ломиком, но унести оказалось не под силу. А с этого места камень исчез: на земле, в глубоком продаве, бледные побеги травы, так и засохшей, не вобрав в себя животворного солнца, не позеленев. Значит, Сосандр приезжал сюда совсем недавно, в конце лета.

Так, исследуя всякую заметину, Лог спустился к самой подошве скалы. Тут была уютная бухточка с кольцевым бережком из белого песка и мраморной гальки. В скале, под нависшим карнизом, зияла широкая щель. Лог присвистнул: «А прячет ли Сосандр свою мастерскую? – подумал он. – Всякому, кто захочет, открыто тайное. Просто надеется, что лишний глаз сюда не заглянет».

Он спрыгнул с выступа на белый бережок, прошел по нему к щели, заглянул внутрь. Сыростью, как ожидал, не потянуло, а глаза не уперлись в темноту. Лог вошел в щель и через несколько шагов оказался в большом сводчатом гроте. Сквозь пролом в стене сияло солнце, и все было видно отчетливо. Несколько заготовок, слегка обтесанных, стояло у стен, одна готовая статуя была помещена в центре грота так, чтобы на нее падал прямой свет из пролома.

Статуя поразила мастера законченностью форм. Он ходил вокруг нее, взволнованный, приниженный высоким искусством другого. Перед ним стояла нагая девочка-подросток, еще не открывшая мир, еще едва познающая себя. Чуть опустив плечо и отставив острый локоток, девочка горсткой старалась подхватить вот только сейчас начавшую выбугриваться грудь. Руку другую подняла к изумленному лицу и пальчиком отогнула вниз пухлую губу.

Лог опустился перед статуей на камень. Так вот она, простота и правдивость, чему учил его Сосандр, к чему терпеливо подвигал. Не только строгих богов и надменно застывших героев высекали его нервные руки. Тоскующий художник, боясь быть непонятым и проклятым за свое не заказное искусство, прятался от людей и извлекал из камня живое и близкое, как эта девочка, увиденная им на улочках Ольвии.

Но чем больше смотрел он на статую, тем все сильнее, неотвязчивее росло в нем чувство протеста. Да, Сосандр сработал статую великолепно, но то, от чего предостерегал он Лога, уже грозило этой девочке. Но что?

И Лог понял: Сосандр, как обычно, раскрасит глаза и тело статуи. Под краской скроется фактура теплого мрамора и пропадет искренность. Еще не видя краски, Лог ощущал ее присутствие, и это уже теперь вызвало чувство протеста.

«Ты, Лог, свободен в выборе натуры, а я вынужден работать на потребу храмов!» – вспомнил он горькие слова Сосандра и прикрыл глаза, чтобы представить его бледное лицо с выбоинками худобы на бритых щеках и пристально-грустный взгляд. Когда снова открыл их и посмотрел на статую – радость тихо подступила к нему и принесла успокоение за судьбу девочки. Зачем было прятаться Сосандру от людских глаз, чтобы и вдали от них строго следовать опутавшим руки канонам? Для кого, для чьей «потребы» сработал он это чудо, раскрепостив мастерство свое? Конечно же, для себя. Сюда он приезжает и бунтовать, и царствовать. Нет, кисть не тронет ее. Вечно стоять в пещере этой каменной диве.

Лог по-приятельски пожал ее отставленный локоток, и, показалось, в ладонь толкнулись токи живой крови. Он суеверно отдернул руку, пытливо заглянул в лицо статуи, потом, смутившись, отвернулся и пошел вдоль стен, оглядывая потаенную мастерскую Сосандра.

По тому, что открылось ему, Лог заключил, что художник приезжал сюда нечасто, но живал подолгу. Сложенный добротный очаг и посуда, немалый запас сухарей и муки говорили об этом. В нише было устроено просторное ложе, аккуратно прикрытое бараньим одеялом, из-под которого выглядывал тугой угол малиновой подушки. Нашлись в мастерской инструменты. Лог им обрадовался, как утраченным и вновь обретенным друзьям. Нежно перекладывал из руки в руку стамески и зубила, ногтем прошелся по острым горбикам рашпиля. Два молотка – тяжелый и легкий – лежали в чаше, выдолбленной капающей с потолка водой. Отполированные рукоятки торчали вверх, будто просились в руки. Лог зачерпнул из чаши ладонью, отпил. Вода была холодной и пресной, с чуть известковистым вкусом.

Прямо у входа в пещеру лежала огромная глыба песчаника. Хотя бухточка защищала ее от штормовых волн, она за долгий свой век обточилась дождями, приливными водами: некогда острые углы сгладились, ближе к подошве ее густо обметала прозелень, въелась в наметившиеся трещинки и разбежалась по ним тонкими веточками. У самой воды, чуть наклонившись к морю, стояла глыба. Лог обошел ее вокруг. Крупных трещин не было, а мелкие неглубоки, уйдут в отброс при обработке. Запустив пальцы в бороду, Лог стоял перед глыбой, уже видя то, что он откроет в ней, когда сколет, соскоблит лишнее. И не эллинским образцам в подражание, а так, как видит скульптуру сам, еще в толстенной рубашке из камня.

Взволнованный найденным решением, мастер вскарабкался на скалу, долго стоял на обрывистом утесе, глядел вдаль и ничего не видел, кроме воображенной скульптуры. Сколько ночей мучило его одно и то же видение! Теперь он поймал его, вызволит из камня. В память грядущим векам оставит скульптуру о времени жестоком, отшумевшем сечами и пирами, когда жизнь человеческая была только в воле богов и плену суеверий.

Он улыбнулся. Над морем, что раскинулось по всему окоему, вдруг вспыхнули глаза Олы, надвинулись черно, обволокли. И в этой черноте заметались желтые искры. Мастер покачнулся, сел на землю. Далекая вода под скалой притягивала к себе. Кружилась голова, слабыми стали руки, мелкая трясь овладела пальцами. Он опрокинулся на спину и так лежал долго. Головокружение прошло, и небо вновь стало голубым и высоким.

Под утесом носились чайки, взмывали и, высмотрев добычу, отчаянно срывались вниз, раскалывая синюю стеклину дремотного моря. Они проносились над мастером, косили любопытным глазом, потом в плавном падении уходили за скалу, оставляя на воде крылатый росчерк. Сонным кружением опустилось белое перо, и тотчас вода взбурлила, мелькнул радужный хвост рыбины, и перо исчезло, но тут же всплыло и закачалось на мелких круговых волнах. Было в этом мире крикливо, радостно и ясно.

С потоком беженцев из Манны сын толмача Азгур достиг Каспийского побережья и кружным путем, где на повозке, где на гребных барках, где пристав к каравану, пробрался через земли синдов к берегу Боспора Киммерийского. Оборванный, голодный, весь в синяках, лежал он на берегу пролива, зная, что там, за громадой воды, находится Таврида, а за ней родина отца.

Теперь, когда до цели осталось совсем немного, он не расслабился, не забылся, кто он и зачем послан в далекую Скифию. Дважды ловленный по дороге, проданный и вновь бежавший, он сохранил наконечник, спрятав его так, что даже опытные руки перекупщиков не нащупали то, за что Дарий озолотил бы всякого, только доставь ему тайное оружие скифов. А сколько платили на крикливых торжищах за молодого раба Азгура? Столько, сколько стоил баран. А он хранил наконечник в огромной ране на животе, примотав ее плотно тряпицей. Недобрый запах шел от раны, полученной от разбойников-караванщиков еще там, в песчаных дюнах Прикаспия. Ему брезговали подавать милостыню, били, признавая за прокаженного, и он брел пешком в стороне от других нищих, больше похожий на скелет, обвешанный чудовищным тряпьем. Он падал от голода, но всякий раз отрывал себя от земли и упрямо шел вперед, помня наказ отца, чутьем зверя угадывая нужные дороги.

Влево от Азгура берег был пустынен и тих. Справа – оседлав крутояр и выставив из-под себя далеко в море белый язык песчаной косы, раскинулся портовый городок. Суетливый и шумный, особенно теперь – в дни осенних перебросок товаров – он пряно пах сушеными фигами, дынями, перцем и жареной рыбой. Мокрые тела грузчиков, перехваченные по бедрам узкими тряпицами, гнулись под тюками, волоча их с кораблей в распахнутые пасти портовых лабазов. Кучерявые негры-рабы отчаянно пели какую-то свою бесконечную песню. И так же бесконечно, как их песня, сновали туда-сюда, отсвечивая черно-лаковыми телами, похожие издали на вереницы суетливых муравьев.

Дальнейший путь в Скифию вел по берегу Меотиды, чтобы, обогнув ее, переправиться через Танаис или прямо здесь на каком-нибудь судне пересечь Боспор, а там землею тавров пробраться к ставке Агая. Второй путь был намного ближе и потому заманчивей, ибо обещал скорый конец опасным скитаниям. И Азгур решился. Как попадет на корабль, он не знал. Случай поможет.

Юноша поднялся. Колючим кустарником спустился по отлогому берегу к морю, забрел в него. Соленая вода приятно охлаждала. Больно и сладко саднили на ногах царапины и порезы. Однако рана на животе мучила все сильнее. «Надо промыть морской водой и приложить листья эвкалиптового дерева», – подумал он, как о давно известном ему способе. Но откуда пришло это?.. Все в тех же песках порубанный караванщиками манней жаловался, умирая, что, если бы в Каспии была очень соленая целебная вода, он вылечился бы, да вот беда – негде взять тут эвкалиптовых листьев.

– А я дошел сюда, где соленая вода и растут заживляющие листья, – близкий к обмороку, прошептал Азгур. Он отступил на песок, сел на мусор и гниющие водоросли, выброшенные недавним штормом. Под руку попала дохлая медуза, студенисто продавилась сквозь пальцы. Машинально вытер руку о рваную полу халата, развязал тряпицу и выковырнул вдавленный в рану наконечник. Он почернел от крови, будто его обложила многовековая патина. Азгур на четвереньках забрел в воду, черпал ладонью, плескал на рану. Долго ополаскивал – и, чудо! – силы вернулись к нему. Уже на окрепших ногах вышел из моря, подобрал халат и ушел в кустарник, под высокие деревья, как считал – эвкалиптовые, те самые, что растят на себе целебные листья.

Когда Азгур снова вышел на берег и пошел в сторону галдящего порта, наконечник держал в кулаке. Бодрость от купания в море прошла, рана заныла с новой злостью. Он едва тащился, твердя себе, что если повалится, то последним делом на этом свете будет взмах руки и плеск наконечника в море. Только бы забросить подальше. Потому что мертвому он ему не нужен, а пока жив, обязан держать при себе. Ни раньше и ни позже, а на грани жизни и смерти расстанется с ним. Иначе, выбрось и не умри, скифы не поверят и не примут к себе человека из Персиды, как ни уверяй их, что сделал все возможное. А если не хватит сил в последний раз взмахнуть рукой и наконечник останется лежать с ним, мертвым? Тогда к чему все муки? Разве нельзя было легко и с выгодой для себя изменить последней воле отца? И Азгур хрипло рассмеялся, представив себя клятвоотступником, презирая за эти пришедшие в голову мысли.

Юноша прошел сквозь цепочки негров-носильщиков, не обращая внимания на брань, даже не вздрогнув от хлесткого удара бичом. Здесь кричали и ругались на незнакомом ему языке, а там, где у свайного причала на мелкой волне грудка кораблей чертила небо красными копьями мачт, оттуда неслись понятные слова. Сын толмача, он и себя готовил к отцовской должности, вечерами проворачивая вслед за отцом тяжелые глыбы чужеземных фраз. И хотя ученье не пошло гладко и определен был ему иной путь, Азгур мог объясняться и со скифами, и с эллинами. Теперь он брел на звук эллинских голосов.

На палубе крайнего корабля рядом с роскошно одетой женщиной стоял капитан в алой феске с двумя кинжалами, засунутыми за синий пояс, туго стянувший в талии зеленую куртку без рукавов. Женщина была бледна. Несмотря на теплую погоду, куталась в плащ, морщилась от речей капитана. Азгур привалился к причальной тумбе с накинутой петлей толстого каната, слушал и не верил, что перед ним свои.

– Мало тебе, что мы едва вырвались из лап корсаров! – кричал капитан, яростно жестикулируя. – Так нет, женщина, ты еще тянешь нас прямо в пасть персидскому шакалу! Разве у моего корабля крылья, а не паруса? Нельзя прорваться в Пирей! Флот врага, как пробка, закупорил вход в Дарданеллы!

– Попытайся или умри как мужчина, – упрямо твердила женщина. – Родина ждет груза. Разве он лежит в трюмах другого корабля?

Капитан отпрыгнул от нее, плюнул за борт. Увидев Азгура и не признав в нем жалкого нищего, с которым капитану разговаривать зазорно, крикнул, будто призывая юношу в свидетели:

– Ты только послушай, что требует эта женщина! Разве она капитан? Скажи ей, что это совсем не так! – зло повернулся к Опии. – Ветер дует в сторону Ольвии. Я возвращаюсь!

– Тебя будут судить, – припугнула Опия и только теперь посмотрела на Азгура. – Вывезут в море на лодке позора и будут судить, как вора или труса.

– Пусть судят, пусть утопят капитана Гастаха! Он трус и собака, да! Меня мало убить, раз сам не смею пойти на дно в обнимку с такой прелестницей, прихватив заодно все тяжеленькое из трюма! – брызгая слюной, заорал капитан. – Но пока тут командую я! И не предрешай волю богов и суд архонтов! Кто послушает тебя, переносная грелка!

Капитан развернулся к Азгуру, вперил в него сумасшедшие глаза.

– Чего ждешь? Есть хочешь? – рявкнул он, явно стараясь заглушить голос Опии. – Сядешь за греби! У меня перебита половина команды! Марш на корабль!

Нос триеры был отвернут от причала на добрых четыре шага, и сдерживался канатом на тумбе, а корма прижата к сваям, и с нее на причал был перекинут дощатый трап. По нему бегала поредевшая команда: тащили бочонки с водой, связки сушеной рыбы, амфоры с оливковым маслом, битком набитые корзины. Азгур хотел поблагодарить капитана, но не успел. Тот уже мелькал алой феской где-то на корме среди матросов, не переставая все так же кричать и подпрыгивать.

Юноша откачнулся от тумбы, но тут же опять привалился к ней спиной. Глядя на бледнолицую женщину, как он подумал – жену капитана – и, стыдясь своей немощности, виновато улыбнулся. Лоб его лоснился от пота, внутри все горело и рвалось на лохмотья. Корабль то исчезал, то вновь появлялся перед глазами, но женщина всегда оставалась на своем месте, по-прежнему глядя на Азгура и не видя его.

– Пить! – просипел он по-персидски.

– Что? – встрепенулась Опия.

– Я не справлюсь с веслами… не умею, – уже по-эллински зашептал Азгур. – Возьмите меня с собой так. Ваши враги-персиды ловят меня. Видел их вчера здесь, на земле синдов… Это надо спасти, передать.

Юноша разжал кулак, показал почерневший наконечник.

– Заплати этой дрянью капитану, – поморщилась Опия, только теперь разглядев оборванца, и от вони защемила нос тонкими пальцами, с длинными ногтями, краплеными красным. Но что-то в нищем было такое, отчего гетера опустила руку, поднялась и, путаясь в длинном плаще, маленькими шажками приблизилась к борту.

«Он умирает, – подумалось ей. – На эллина не похож. Бегущий из неволи скиф?»

– Что это и кому передать? – спросила она, видя, как из глаз нищего потекли мутные слезы, а протянутая рука со странным предметом на ладони затряслась.

– Скифам. Только самому царю, – ответил Азгур. – Умру я за веслами, не выдюжу. Ты передай, госпожа.

Длинный крик покрыл все другие шумы. Опия глянула в сторону отмели. Оттуда бежал матрос с их триеры и что-то орал, а за ним неслись всадники, поблескивая поднятыми мечами. Нищий всмотрелся в конников, фигура его напружинилась. Он тоскливо вскрикнул, подбежал к трапу и неумело перебрался по нему на корабль. Еще раз оглянулся на всадников, упал за рулевой мостик, зажал ладонями уши. Капитан в два прыжка оказался у трапа, сбил его ногой в море. Оскалив зубы, выхватил кинжал и бросился к причальному канату.

– Персы! – заорал он. – Все на места, отходить!

Лезвие раз, другой отпрыгивало от натянутого каната. Тогда капитан стал пилить его кинжалом, вместо того чтобы просто скинуть с причальной тумбы. Канат лопнул, и корабль начало относить. Матросы на пристани бросали поклажу, прыгали на палубу через водный прогал. Одни распластывались на настиле, другие, не допрыгнув, повисали на борту, срывались в воду.

– Паруса ставить! – распоряжался капитан, хватаясь за туго свернутую на рее парусину.

Теперь он не суетился, команды отдавал четко, сам появляясь там, где было особенно нужно.

– В трюм! – приказал он Опии, вскакивая на мостик и наваливаясь грудью на штурвал.

Гетера, казалось, не слышала его. Она смотрела на бегущего к причалу матроса. Тот не добежал. Стрела влетела ему меж лопаток, и он упал на четвереньки, неловкой рукой ловил древко, промахивался, хватал воздух судорожными пальцами. Всадники мимо него вымахали на причал. Передний взвизгнул, скатился с коня и, припадая на ногу, кинулся к краю пристани, на ходу разбирая кольца волосяного аркана. Петля щелкнула по мостику над головой нищего. Юноша оборотил кровоподтечное лицо к хромому, оскалился загнанным волком.

Что-то обожгло щеку Опии. Она вскрикнула. Две стрелы одна за другой воткнулись в мостик, на котором стоял капитан в распустившейся алой феске. Матросы ползли по реям, растягивая тяжелую парусину. Ветер рвал ее из рук, концы полоскались, хлопали. По мачте вниз скользнул матрос с вогнанной в бок стрелой. Он сел на палубу, руки разжались, и матрос опрокинулся навзничь, затылком на просмоленный настил.

– Держите штурвал! – простонал капитан, горбясь над колесом. Конец его фески, только что хлопавший на ветру, теперь был пришпилен к плечу желтой стрелой. Крови видно не было. Она пропала на алой тряпице.

На мостик вскочил толстогубый матрос. Выкручивая штурвал, он с трудом выправил корабль, начавший заваливаться гнутым носом под ветер, к берегу. Стрелы вымели палубу. Незакрепленный до конца парус одиноко щелкал на ветру: матросы бросили его и сиганули в трюм. Из гребного отделения слышались хлопки кнута надсмотрщика, рев прикованных рабов. Подталкиваемый недружно шлепающими веслами, корабль нехотя отдалялся от порта.

– В трюм, женщина! – Капитан ругнулся, раскачивая стрелу, всаженную под лопатку. Он согнул ее, выдернул, зачем-то положил на помост у ног рулевого и между исщетинивших палубу стрел и убитых матросов пошел к мачте закреплять парусину. Нищий ползком добрался до трюма, скрылся внизу. Опия юркнула следом. Но женское любопытство перемогло страх. Да и стоять среди простолюдинов, стиснувших ее мокрыми телами, вдыхать густой запах пота и вонь загнившей солонины, стоящей тут же в пузатых бочонках, было для изнеженной гетеры противнее смерти. Поддерживая на отлете полу шелкового плаща, она пошла наверх, плотно пришлепывая подошвы золоченых сандалий на вытертые ступени.

Триеру раскачивало на разведенной ветром волне. Выйдя на палубу, Опия вскинула колосистыми бровями: рулевой висел на штурвале, и длинные руки его в такт качке терлись по настилу. Капитан сидел у мачты, забросив ноги на убитого матроса. Голова его свесилась набок, феска слетела, открыв черные, коротко стриженые волосы. Гетера опустилась перед ним на колени. Капитан сбоку посмотрел на нее, узнал.

– А-а, это ты, храбрая женщина! Пусть мои трусы разберут оружие, – приказал он затухающим голосом. – Персы захватили меотскую триеру. Она на ходу легче и держит сильных гребцов. Догонит – схватитесь бортами, рубитесь. Не отобьетесь – груз утопите. Мой привет Ольвии…

Капитан хотел приподняться, начал выжимать на руках тяжелое тело, но охнул, глаза расширились, будто пред ним предстало что-то необыкновенное. Руки Гастаха подломились, и он замер на палубе с лицом удивленным, от которого быстро отливала кровь, как с вынутой из воды губки.

Гетера со страхом глянула за корму никем не управляемого судна. Порт отдалился, но хорошо был виден меотский корабль. Он уже отвалил от причала и шел в погоню на веслах. Дружно вылетая из воды, весла разом врезались в нее, и на солнце взблескивали бело и грозно, подобно мечам вымуштрованной когорты. Парусов на мачте не было, но их ставили. Это Опия разглядела и невольно глянула вверх. Над их кораблем пузырился только один парус, укрепленный капитаном. Другой, увязанный в нижней рее, провис до палубы и, отброшенный ветром, тяжело волновался веревочными концами.

Попасть в плен к персидам – такой мысли гетера не допускала. Из богатой и почитаемой храмовой жрицы, из хозяйки собственного большого дома стать наложницей какого-нибудь солдата, копаться в грязи нищей лачуги и терпеть безропотно побои?

– Не-ет! – крикнула она в сторону погони. Красивое лицо ее стало напряженным. Она вскочила, бросилась к трюму. Плащ мешал ей. Ветер забрасывал его Опии на голову, захлестывал ноги. Гетера сорвала его. В просвечивающей тунике, стянутой в талии серебряным шнурком, с волосами, вздыбленными ветром, появилась она у люка. Увидевшие ее матросы оцепенели. Гетера показалась им Медузой горгоной: те же горящие глаза и змеевитые локоны, вправленные в блесткие гильзочки, стучащие на ветру друг о друга костяным мертвяцким перестуком.

– Пусть трусы умрут внизу! – пал на них ее голос. – Оттуда им ближе к мрачному царству Аида! Храбрые обнимутся со смертью наверху, и солнечная колесница умчит их к доблестным предкам на радостный пир Гелиоса!

«Послушались, как капитана!» – радостно подумала гетера, глядя на сыпанувших вверх матросов. Они уже были вооружены: кто мечом, кто копьем. Многие держали в руках абордажные топоры на длинных рукоятях.

Меотская триера приближалась. Уже были видны персидские лучники, стоящие по бортам. На носу корабля, придерживаясь за деревянную голову клыкастого льва, неподвижно маячил хромой. В свободной руке он держал лук. Набитый стрелами колчан висел на поднятой львиной лапе.

Одного матроса Опия поставила за штурвал, другим приказала закрепить второй парус. Корабль заметно прибавил ходу. Гетера спустилась в гребное отделение. Потные рабы устало ворочали тяжелыми веслами. Хлопал бич надсмотрщика, скрипели ременные уключины, хрипло дышали люди. Увидев Опию, надсмотрщик сложил бич, кнутовищем провел по верхней губе, осыпанной бисером пота. Он тоже устал. В лохматых глазах была злоба.

– Уходи, госпожа, – пролаял он. – Ненароком порежу кнутом.

Опия подошла к нему вплотную, сказала:

– Капитан Гастах умер. Воля его была завещать корабль мне.

– Все умрем до полудня. А пока кому служить – разницы не вижу. – Легко принял известие надсмотрщик, снова распуская кнут и прицеливаясь по нерадивому рабу.

– Я надбавлю матросам по статеру. Рабы тоже получат. А тебе дам полный талант, если придем живыми в Ольвию.

– Тогда я еще хочу пожить, госпожа! – Надсмотрщик опустил кнут, высунулся по пояс в квадратное окошечко.

– Они идут лучше нас, – определил он, отринув от иллюминатора. – Не скажет ли теперь, госпожа, что мы держим в тех ящиках? Ну, которые погрузили в отсек капитана ночью и тайно?

Опия строго вгляделась в рябое лицо надсмотрщика и поняла: обманывать нельзя. Надо ушибить его полным доверием.

– Золото и драгоценные камни граждан Ольвии для нашей страдающей родины, – четко произнесла она. – В твоей воле сделать так, что они достанутся ей или попадут к персидам.

Надсмотрщик нахмурился. Брови над длинным носом сдвинулись в один лохматый валик.

– Я человек недобрый, но я эллин, госпожа. – Он лизнул треснувшую губу. – Но есть третий выход. Не пришлось бы им воспользоваться и пополнить сокровищницу Посейдона.

– В крайнем случае, – ответила Опия. – А теперь я скажу рабам.

Она прошла по проходу, на середине остановилась.

– Слушайте. Капитан умер и завещал вас мне. – Гетера обвела взглядом потные ряды гребцов. – Радость ждет каждого, если постараетесь. В Ольвии получите по золотому статеру и…

– Свободу! – крикнул молодой атлет с багровым рубцом от кнута поперек мощной груди.

– Да, – кивнула гетера. – И свободу. Отпускные расписки даст капитан.

– Он мертв! – прохрипело из рядов. – Надсмехайтесь, пока на нас цепи!

– Мертвый приложит печать, – тихо успокоила Опия, показывая большой палец. – Думаю, я достаточно наобещала вам. Гребите. Там, – показала вперед, – вас ждет воля. Там, – протянула руку в сторону кормы, – пересадят за другие весла, на другие скамьи и набьют новые цепи. Выбирайте.

Рабы загалдели.

– Вперед!

– К свободе!

– Брось кнут! Он теперь не помощник! – надсадно потребовал молодой атлет.

– Послушай их, – мягко попросила гетера. – Пойдем наверх. Там нужен глаз, а не тут.

Матросы уже снесли убитых в одно место на корме. Там, где раньше лежал сползший с мачты моряк, валялся оброненный нищим странный предмет. Гетера брезгливо шевельнула его сандалией. Надсмотрщик поднял его, повертел в пальцах и удивленно присвистнул.

– Что это? – небрежно кивнула Опия.

– Наконечник! – Надсмотрщик округлил глаза. – Да какой! Совсем уж неслыханное дело… Нет, не от копья. Это, госпожа, лучной. Но какие же должны быть луки, чтобы метать это? А они есть, раз есть наконечник. Три лопасти и дырка в боку. Зачем она?

Он закусил губу, вопросительно уставился на Опию.

«Ваши враги персиды гонятся за мной», – вспомнила она слова бродяги. Да нищий ли он, бродяга? Почему хотел передать это скифам? Сам похож на скифа. Откуда вынес необычный наконечник? Почему его ловят персиды, а теперь идут в погоню за кораблем, на котором он спрятался?»

– Это прилетело оттуда? – Надсмотрщик повел глазами на догоняющую триеру.

– Нет, – задумчиво отозвалась Опия. – Это прилетело не от персов.

Теперь, восстановив весь ход необычной встречи с хозяином наконечника, поведение персов на причале и как бы вновь увидев глаза нищего, обращенные на летящих к пристани конников, гетера изощренным умом своим определила точно: персам нужен не корабль, а этот трофей. И трофей-наконечник им дороже всех ящиков в капитанской каюте. Они не отстанут, пока не возьмут его.

– Нет, не от персов прилетело. – Вскинув голову, Опия глядела на преследователей. – Но полетит в них. Я знаю.

Она решительно высвободила наконечник из пальцев надсмотрщика, замотала его в складку туники, подсунула под серебряный поясок. Надсмотрщик пошевелил бровями, отошел, и над палубой раздался его властный голос:

– Приготовить факелы! Диоскур, и ты, Грак. Тащите жаровни. Пусть будет в них открытый огонь. Мы закидаем их пламенем, эллины. Взбодритесь!

Опия заглянула в трюм. Нищий крепко спал или умер. Он лежал, разбросав руки, открытый рот густо обсели мухи. Нет, он был жив. Грудь, прикрытая лохмотьями, дышала. Гетера задергала ноздрями: из трюма несло по-прежнему. «Как им мало надо? – подумала она. – Живут в хлеву, веселятся. Не от этой ли одури беспечность, презрение к смерти?» Она отошла к борту, посмотрела вниз. Весла поднимались и опускались враз, загребали сильно. Из-под палубы несся дружный хор взвинченных голосов:

– Эй-ко! Эй-ко!

Это рабы сами отсчитывали четкий взмах весел. Поэтому совсем неожиданно в этой слаженной работе произошла заминка, казалось, невозможная: одно весло вытянулось над водой и замерло. Об него, с маху, ударилось переднее, задние в махе назад тоже столкнулись с ним. Весла смешались, затрещали, а другой борт загребал как прежде, и корабль начало разворачивать. «Возвращаются!» – ужаснулась гетера, и страх обсыпал обнаженную кожу рук гусиным ознобом. Мимо прошмыгнул надсмотрщик и с грохотом скатился в гребное отделение. Весло, внесшее сумятицу, сразу же вылетело из загребной щели, закачалось на волнах. Остальные весла ударили, побуровили воду с удвоенной силой. Надсмотрщик вернулся на палубу.

– Один раб оказался персидом, хотел помешать нам уйти от погони. Они сами удавили его цепью, – объяснил он. – Но дело сделал: мы потеряли расстояние в целую стадию.

Гетера повернулась лицом к меотской триере. Хромой все так же стоял на носу, но теперь торжественно надевал на голову шлем. На груди его весело поблескивал панцирь.

– Посадите на свободные скамьи матросов, – приказала Опия. Приказала громко и твердо, так что стоящие у борта расслышали.

– Это дело рабов! – огрызнулся дюжий матрос. Он стоял, облокотившись на обломок толстой мачты, обитой красной медью.

– Это дело живых. Мертвые не чинятся! – Голос Опии зазвенел, как когда-то под рокот арфы. Матрос тут же отставил мачту.

– Должно быть, верно, – согласился он. – Чем махать этим, лучше помахать веслами. Очень мне будет жаль, если пропадет пузатая амфора с игривым винишком, которую до моего возвращения закопала в землю, знаете кто?

Грак весело подмигнул ему.

– Знаем!

– Дочь виноградаря, крутобедрая Веста! – подхватили развеселившиеся матросы.

– Ну, то-то. Кто хочет откопать ее и выдуть со мной – за греби!

Несколько матросов гурьбой повалили в трюм. Человек тридцать, все, что осталось от команды в сто двадцать человек, встали в ряд по борту. Из носового отсека Грак с Диоскуром выкатили бочонок с нефтью, поставили на корме у груды пеньковых факелов. Грак сбегал вниз и приволок бронзовую жаровню. Диоскур широким кинжалом щепал лучину, поглядывал на меотскую триеру и сквозь зубы презрительно сплевывал за корму.

После того как матросы взялись за весла, корабль уже не терял расстояния. Оно стало постоянным. Понт Эвксинский встретил небольшим штормом, но ветер дул попутный, и к вечеру корабли обогнули южную оконечность Тавриды. Теперь они шли все так же, имея берег по правому борту, но к вечеру ветер упал, разведенная им волна сникла, и вскоре установился полный штиль. Чтобы паруса не тормозили движения, оба корабля спустили их и шли на веслах. Стало ясно – меотская триера догоняет. Поверили в это и персы. У них началось движение, послышались воинственные крики. Лучники пробовали достать эллинов стрелами, но пока они не долетали. Сверкнув паутинным блеском в лучах утопающего в море солнца, стрелы гасли в сонной воде. Однако в сумерках, когда меотская триера неясным пятном мрачно шлепала за кормой, стрелы с тупым стуком начали всаживаться в корму.

Эллинские матросы собрались под защитой высокого кормового борта и свершили жертвоприношение. В жертву пошел афинский оранжевый петух капитана, будивший по утрам команду залихватским ором. Петух был стар, не один год бороздил с Гастахом воды двух морей и проливов. Матросы мазали кровью оружие, шептали заклятья. Только один Грак не принимал участия в священном обряде. Он пристально глядел на меотскую триеру, по грудь выставясь из-за кормового борта. Стрелы щадили его. Но вот он присел, окликнул:

– Диоскур!

– Э! – отозвался друг.

– Кто кого догоняет, Диоскур? – таинственно зашептал Грак.

– Нашел время шутить! – огрызнулся Диоскур. – Мы удираем.

– Верно! – Грак взял из кучи один факел, через плечо бросил за борт. – Чей корабль столкнется с ним, а?

– Ты зря-то зачем теряешь факелы? – схватил его за руку Диоскур. – Сказано, будем кидать в персидов огонь.

– Правильно, правильно, – освобождая руку, довольно закивал Грак. – Но что факелы! Надо вылить в море этот бочонок, отойти, чтобы между нами и нефтью была чистая вода, и бросить огонь…

Диоскур, пораженный, молчал.

– Мудрец! – Он хлопнул друга по груди. – Я подниму огонь в жаровне. Ай да Грак! Всегда был веселым выдумщиком, но эта выдумка – грустная для персидов – пусть спасет нас.

Диоскур бросил лучины на уголья, подул. Огоньки побежали по щепкам, высветили его лицо.

– Погаси! – крикнули из кружка молящихся матросов. – Персы будут целить наверняка!

– Сейчас мы их зажарим, – пообещал Грак.

Вдвоем подняли тяжелый бочонок на борт, опрокинули. Когда нефть вылилась, столкнули туда же и бочонок.

– Подай-ка. – Грак протянул руку к жаровне. Диоскур взял из огня пылающий факел, протянул другу. Грак взял, но бросить не спешил. Когда по его расчету нефть широко разбежалась по морю и меотская триера должна бы идти по ее радужным разводьям, он, прежде чем швырнуть факел, опустил его за борт к самой воде, убедился, что корабль идет по чистому морю, и только тогда широко размахнулся, обсыпав матросов горящими каплями.

– Пламенные объятья от Грака! – крикнул он и швырнул факел.

Огненная стена вздыбилась между кораблями, жаром толкнуло в лица, и все увидели меотскую триеру, со всех концов обложенную огнем. Промасленные борта взялись пламенем, черные фигурки заметались по палубе, и триера ахнула человеческим жутким криком. Горело все: борта, надстройки, канаты на мачтах и сами мачты со скатанными парусами. Горели весла и отсюда казались огненными соломинами.

– Да не постигнет нас кара за невинных рабов в трюме, – заикаясь, пролепетал Диоскур.

– Меоты могли умереть другой смертью, – возразил Грак. – Стоило в порту не брать в руки весел. Трусы всегда между двух смертей.

Теперь пылающая триера осталась позади, одна на выгоревшем море, во тьме. Красным пятнышком долго еще подмигивала она эллинам, пока не исчезла совсем. Опия все это время молча наблюдала за медленной гибелью преследователей. Матросы окружили ее, выкрикивали хвалу, как будто она придумала способ спасти им жизни. Ей надоело это.

– Я иду спать в отсек капитана, – заговорила она. Голоса смолкли. – Хочу утром проснуться в Ольвии на честном корабле, а не в море, на судне, ставшем корсарским.

Неловкая тишина после ее слов держалась долго. Только рулевой двусмысленно хохотнул, но замолк никем не поддержанный. Опия не уходила, ждала, как отнесутся к ее словам матросы, свободные от жестокой власти капитана, вольные поступить как угодно.

– Спи, госпожа, спокойно, – с нажимом заверил надсмотрщик. – Мы дрались с корсарами, ты сама видела – как. А потом… Кто желает рано или поздно навестить Ольвию, волоча на себе цепи, чтобы на глазах сограждан повиснуть для просушки на рее? У нас в Ольвии семьи, госпожа.

Толпа матросов одобрительно шумнула.

– Да чтобы кто-то откопал мою амфору и распил ее с моей Вестой? Не-ет! – весело прогудел здоровяк, что уводил матросов на помощь гребцам. – А ну-ка, дай встану!

Он столкнул с мостика рулевого и тяжелой тушей навис над штурвалом.

– А я попрошу, пусть Эол пришлет свежака в паруса! – крикнул Грак и, вытянув губы, начал выдувать жалобный свист, очень похожий на завывание ветра.

Опия улыбнулась своей обвораживающей улыбкой и, успокоенная, пошла в каюту. Путь ей освещал факелом надсмотрщик.

Проснулась гетера от легкого постукивания в дверь. Ее будили. В щелях дубовых ставен искрились солнечные полосы. Корабль легко покачивало. Набросив плащ, Опия вышла на палубу. Было позднее утро. Солнце ярилось в безоблачном небе, тонкая пленка тумана стлалась над самым морем, пологий берег был оранжевым и желтым. Осень выметала свои последние жаркие краски, но золотой перелив их не отдавал теплотой. Берега смотрелись стылыми, усопшими. Кончался октябрь.

Опию знобило. Дул верховой устойчивый ветер. Паруса упруго округлились. От хорошего хода по бортам шелестела вода.

«Накликал-таки ветра Грак», – подумала она.

Здоровяк, по-прежнему стоящий за рулем, увидев гетеру, оповестил:

– Видна Ольвия.

Гетера кивнула, прошла на нос корабля, но, как ни всматривалась, города не разглядела. По всему, он был еще очень далеко, и только глаза, привыкшие к морским просторам, могли различить его.

Ночью Опия не сомкнула глаз и только перед рассветом вздремнула: вечером, как только надсмотрщик зажег от факела светильники, вышел, она села писать отпускные расписки на рабов. К тому же ее мучило предстоящее появление в Ольвии, из которой, как она думала, уезжала навсегда в ту памятную ночь. Теперь предстояло объяснить кое-кому о внезапно и неизвестно куда исчезнувшем Логе, этом варваре-скифиде, так безраздельно завладевшем ее умом и сердцем. Что ж, она спасала его от мести отвергнутых поклонников, но он сам распорядился своей судьбой. Человек волен распоряжаться собой. А что было именно так – подтвердит рулевой, тот, второй, с отрезанным ухом, что хотел приковать Лога к веслам.

Потом этот наконечник. Он лежит в заветной элефантовой кости шкатулке среди золота и самоцветов. С ним связана какая-то неприятная история. Для скифов или для персов? Какая? Ясно одно – он нужен и тем, и другим. И ей нужен! Только бы выведать, что за тайна опутала его. О, тогда она сыграет на нем.

Опия все куталась в плащ, но озноб не отпускал. «Вот умереть бы мгновенно, – подумала она. – Уйти от тревог, забот, страха». Но подумала об этом просто и легко. Знала – не умрет молодая, здоровая, как сама богиня Гигиея. К тому же… Было страшно представить себя лежащей без движения, когда нельзя будет глянуть на себя хотя бы со стороны – все так же ли удачно наложены румяна, завиты волосы?.. Нет, смерть – это плохо. Но и сейчас ей плохо. И, верно, всем плохо. Одному Ксару хорошо. Ведь вышло, в общем, так, как он хотел. Она хоть и невольно, но помогла ему отделаться от Лога, чем-то мешавшего старейшине. Чем? Такой большой, голубоглазый ребенок, мягкий, как воск. Ребенок?..

Гетера прерывисто вздохнула. С гибелью Лога рассеялись мечты о тихой, обеспеченной жизни в шумных Афинах, у подножия Акрополя, под крышей большого ухоженного дома. Она приглядела его давно, еще, когда только начинала свое роскошное жречество в храме любвеобильной Афродиты и сына ее, шалуна Эрота. Дом во все времена года захлестнут прибоем цветов, студеная бьет из-под беседки вода, утекая звонливо по медным желобам в глубину обширного сада. В мечтах она видела себя возлегающей на подстриженной траве. Ее голова на коленях Лога. Рядом бегает белоголовая девочка – ее дочь, гоняется за прозрачнокрылыми стрекозами. Девочка виснет на шее отца, тормошит. В розовых пальчиках бьется пучеглазая стрекоза, а дочь хохочет, хохочет, блестя влажными зубами…

Дрожь прошла по телу Опии. Она встряхнулась, избавляясь от видения, пристально вгляделась в далекий берег. Теперь гетера увидела Ольвию.

«Присвоила корабль, а зачем? – спросила себя. – Только для того, чтобы обуздать кучу мужчин, направить их силу на выполнение страстного желания жить, остаться свободной, сохранить свое? Присвоила? Но капитан бывал так любезен, что мог вполне подарить его на самом деле, попроси об этом в подходящее время».

Гетера крикнула надсмотрщика, потребовала ключи. Тот безропотно отдал, с любопытством проводил ее воспаленными глазами.

Гребцы, кто как, спали на своих скамьях, но с появлением госпожи подняли головы. С надеждой, мольбой, недоверием разглядывали ее и молчали. Тоже молча, Опия отомкнула крайнего, и цепь брякнула на пол.

– Вот ключи! – Она тряхнула ими. – Снимите цепи и поднимитесь наверх. Уже видна Ольвия, и я сдержу свое обещание. Вы свободны. Отпускную расписку и золотой статер получит каждый.

Рабы не шевелились. Радость, если она велика, тоже сковывает человека, как цепи. Многие плакали. Только когда Опия покинула их, в гребном отделении взыграла радость. Гребцы смеялись, обнимали друг друга. Молодой атлет дико отплясывал. Потом, будто опомнившись и поверив в свое освобождение, они ринулись наверх, к солнцу.

Опия вышла из каюты с тяжелой сумкой, прошла сквозь толпу замолкших рабов, остановилась возле мертвого капитана. При своей короткой и бурной жизни он не научился писать. Это гетера знала: не раз видела капитана, прикладывающего палец к документам. Теперь гетера принесла ему на последнюю подпись квадратики пергамента с одной на них фразой: «Вольноотпущенник капитана Гастаха». Не забыла прихватить и коробочку с подушечкой, пропитанной соком чернильного ореха. Все это – пергамент и коробочка – нашлось в каюте.

– Ты слышал, о чем я говорила им вчера? – обратилась Опия к надсмотрщику и повела глазами на почтительно замерших в стороне рабов.

– Да, госпожа, – кивнул он.

– Помоги капитану выполнить мою волю.

Она подала коробочку. На крышке лежала стопка пергаментных квадратиков. Надсмотрщик взял, опустился рядом с капитаном на колени, поднял его плохо гнущуюся руку, придавил большой палец к подушечке. Палец почернел.

– О ты, ведущий страшный счет людским грехам, ты, Аид, видишь, – не моя на то прихоть! – укатив глаза под низкий лоб, прошептал надсмотрщик и припечатал капитанский палец к отпускной расписке.

Рабы стояли тихо, будто боялись, что, если они чем-нибудь выдадут свою радость, спугнут начатое дело. Гетера повернулась к ним, остановила взгляд на молодом атлете.

– Подойди, – позвала она.

Рабы, с завистью и тревогой одновременно, уставились на первого счастливца. Атлет побледнел, судорожно задергал ртом, словно ему вдруг не стало хватать воздуха. Трудно сдвинулся с места и, проволакивая пальцами босых ног по настилу, подошел к Опии.

– Откуда ты? – поинтересовалась гетера. – Ты родился от раба?

Атлет облизал губы.

– Нет, госпожа. Я из Урарту… В горах мой дом. – От волненья во рту было сухо, язык царапался и плохо повиновался ему. – В битве за Тайшебаини пленен был ишкузами.

– Скифами? – уточнила гетера.

– Мы зовем их иначе. Продали в Пирей эллинам.

Опия протянула ему пергамент, сверху положила золотую монету.

– Ты свободен. Правда, не очень богат, но для начала хватит, – сказала она атлету и сразу отвернулась от него к другому. Каждого спрашивала, откуда он, вручала отпускную и один статер.

Надсмотрщик уже не возводил глаза при очередной припечатке капитанского пальца. Он спешил закончить неприятную обязанность и заполучить свой талант – целое состояние, за которое, рискуя ежедневно, надо было отплавать на судне два длинных года.

На волноломе жители Ольвии встречали корабль. Еще только-только на горизонте показались далекие паруса, с надвратного портика разнесся сначала тревожный, потом развеселый звон. Давно не видевшие судов у стен Ольвии, люди радостно побежали встречать его, перебрасываясь словами о том, не из Афин ли спешит к ним посланец с долгожданной вестью о победе над персами, вторгшимися на земли далекой родины. Иначе как бы проплыл он невредимо по запертому проливу, где у Геракловых столбов, на дне, покоится не один эллинский корабль.

Суматоху эту в Ольвии наделал вечно возбужденный Астидамант, за что от коллегии архонтов, в полном составе явившейся на берег, выслушал много упреков, так как поэт перепутал порядок звонов, и вместо торжественного ударил тревогу. Покаявшись, но вполне довольный собой, поэт тут же набросал приветственные строки, не забыв упомянуть о себе – первоузревшем в образе парусов радостно-трепетные крылья благовестной Ники.

Едва корабль притерся бортом в стене волнолома, горожане хлынули на палубу в надежде добрых вестей и встречи с родными. В этой толкучке с корабля никем не замеченная сошла Опия, в простеньком плаще с капюшоном, бросив в каюте громоздкую шкатулку элефантовой кости, переложив ее содержимое в сумку. Она протиснулась мимо поэта, кричащего стихи не слушающей его толпе, прошла под городскими воротами в обезлюдевший город.

Радость на волноломе кончилась. Это она поняла по сникшему людскому гулу. Потом донеслись вопли – близкие оплакивали погибших. Гетера улыбнулась своему дому, семеня к нему поспешно, радуясь солнцу, усохшим плетям винограда, перехлестнувшим через каменную ограду, всему, чего могла еще так недавно лишиться. В щели капюшона блестел ее влажный глаз, в нем рябили тени пролетающих мимо деревьев. Она подбежала к своему дому, оглянулась, не видит ли кто ее возвращения, и, успокоенная, проскользнула в калитку.

Дом был пуст. Даже собака увязалась за слугами, всполошенными набатом Астидаманта. Гетера взбежала на крыльцо, прошла по залам в свою опочивальню, скинула плащ и немедленно ушла в бассейн. Когда, разморенная долгим купанием, завернутая в одну простыню, гетера вернулась в свою комнату, она от неожиданности вскрикнула: за мраморным столиком, уставленным баночками румян и белил, сидел, положив волосатые кулаки на ее сумку, старейшина скифов Ксар.

– Думал, ты потерялась совсем, – проговорил он. – Однако долго пропадала.

Многоопытная гетера постаралась не выдать испуга от внезапного появления Ксара, а разыграть удивление. Это у нее получилось.

– Плещусь себе и не знаю о госте дорогом. А он ждет, – заворковала Опия, встряхивая навесом мокрых волос. – Тебе интересно, где я была эти дни?

Ксар шевельнул рукой, будто отгрудил ее слова.

– К тебе приходили с моим золотом, и ты взяла его, – раздельно сказал он. – Теперь я пришел взять слова о деле. Ты выполнила то, за что я обогатил тебя?

– Он утонул, – ответила Опия. – Это не то, чего я хотела, но… Тебе-то мешал Лог? Не все ли равно – в моих он объятиях или его навечно обняла Кора? Если не угодила – верну золото.

Теперь Опия смотрела на руки Ксара, лежащие на сумке. Заглянул ли он в нее? Конечно. И увидел наконечник. Знает ли он, что это за штука и чья? Надо выяснить, и если что – уступить его с выгодой для себя. Но Ксар сам заговорил об этом, поначалу ошарашив сообщением:

– Придумываешь пустое. Хорошо бы утонул. Он жив, скрывается на каком-то острове.

Гетера ушибленно опустилась на скамью. Пальцы нервно комкали простыню, запахнутую на высокой груди.

– Нельзя обмануть Ксара, как нельзя напиться из двух ритонов сразу, – холодя Опию глазами, продолжал старейшина. – Лог хитрый, но дурак. Зачем связался с женщиной? Разве сам не мог передать персидам тайное оружие скифов?

– Лгун! – очнувшись от страшных слов, вскинулась гетера. – Наконечник обронил нищий в Боспорском порту! Хочешь – проверь. Этот человек еще на корабле.

Она ненавистно рассматривала Ксара и тяжело дышала, стиснув зубы. На щеках заалели пятна. Ее обвинили в шпионстве, в заговоре с персами, а она спасла от них сокровища, принадлежащие Элладе!

– Знал, кому обронить, а? – Ксар хитро прищурил глаз. – Нищий тоже в сговоре с вами?

– Ах, какой ты! – простонала гетера. – Что за сговор? За нищим охотились персы, потом погнались за нами. Нищий повторял одно: «Надо передать скифам». Он обронил, я подобрала. Вот как спасла это ваше… тайное оружие. Все просто!

– Так, пусть так, – постукивая пальцами по сумке, согласился Ксар. – Сейчас знать хочу, что дальше с наконечником делать будешь?

– Тебе не отдам, – капризно подобрала губы гетера. – Ты злой мужчина и плохо разговариваешь со мной. Отвезу вашему царю.

– Задумала хорошо. – Ксар поднялся, обогнув столик, вплотную подошел к Опии.

Запрокинув голову, большеглазая гетера белела испуганным лицом. Почувствовав, что необходимо оставить недобрый разговор. Опия совсем некстати зашептала:

– Раз Лог не утонул, я найду его и сделаю, как ты хочешь. Он будет мой навсегда. Я люблю его. Поверь, он не передавал персам наконечник. Я подтвержу это вашему Агаю.

– Ладно. – Ксар кивнул. – Теперь покажи мне свою баню.

Опия облегченно вздохнула, поднялась. «Благодарение богам, он успокоился, – подумалось ей. Помоется, совсем отмякнет… Но зачем берет мою сумку? Ведь согласился, сказал «ладно». Или боится оставить здесь без присмотра, а в бассейне отдаст мне?»

Гетера пошла впереди, оглядываясь на Ксара, бледно улыбалась. Старейшина вперевалку, по-беркутиному, мрачно шел следом. Опия отодвинула дверь в сторону, отступила с дороги, чтобы пропустить его в купальню, но Ксар взял ее за руку, силой втащил в бассейн и задвинул за собой дверь.

Весь октябрь Лог не выпускал из рук инструменты. Спал мало, но и во сне видел себя за работой над глыбой. Всего один раз отлучился он из потаенной мастерской: сходил в рыбачий шалаш и принес оттуда каравай хлеба с остатком сушеной рыбы. Когда кончилась еда, он ухитрялся ловить крабов – мелких и горьковатых на вкус, глушил доской рыбу. Дров по берегу острова было много: море возвращало затонувшие корабли обломками, приносило откуда-то издалека диковинные деревья с лохмотьями корневищ.

Наступали холода, но они не чувствовались в пещере, возле пылающего очага. Мастер рубил топором высохший на ветру и солнце плавник и, когда он весело сгорал, оставив грудку жарких, потрескивающих угольков, насаживал на рожни добытую рыбу, втыкал вокруг очага. Подрумяненная, она разваливалась в руках на белые ароматные дольки. Иногда Лог баловал себя мясом бакланов. Великое множество их селилось на карнизах скалы рядом с колониями чаек. Но чаек мастер не трогал. Помнил притчу рыбаков о человечьих душах, перекинувшихся в белых стонущих птиц.

И наступил час, когда Лог понял – все! Больше ничего ни убавить, ни прибавить к скульптуре нельзя. Она вырвалась из-под рук и теперь была и жила своей жизнью. Мастер даже не отступил, чтобы полюбоваться на нее со стороны. Знал – получилось. Усталый, сразу почувствовав себя неудельцем, поднялся на вершину скалы, уселся на камень и долго глядел в море, туда, где за туманным отчерком горизонта должна бы стоять Ольвия.

Он не скучал по людям, пока работал, и даже не вспоминал о них. Только черноглазая Ола являлась к нему во снах.

«Кто ты мне, жена? Боязно думать так о тебе, дочь царя. Пропасть-то какая выглубилась между нами. Пошире воды отсюда до Ольвии».

В отчаянье мотал головой, спорил с собою, убеждал в несбыточности их любви, корил себя, уличал в трусости.

«Была бы ты, Ола, на корабле вместо той – красивой, как эллинские богини в их храмах, и такой же холодной, несмотря на улыбки и яркие румяна».

– Будь очагом в моей кибитке и защитой ее, – с горечью повторил он слова царевны и затосковал. Тоской дремучей, безысходной.

Дни сменялись днями. Чаще штормило море. Холодный туман висел над островом до самого полудня, сея на камни мокрую пыль. Лог метался по нему из одного конца в другой, отыскивая выход к людям. В приступе отчаянья связал плотик из бревен, но прибой выбросил его вместе с ним на берег. Вымокший и оборванный возвратился в пещеру.

На скульптуру не глядел по-прежнему, боялся теперь увидеть в ней не то, чего добивался, терзая и обласкивая глыбу. Нагнув голову, проходил мимо по белому бережку в мастерскую и также шел мимо, чтобы подняться на скалу, на свой безнадежный пост.

«Боги, помогите мне вырваться отсюда, – заклинал он, сидя на камне. – Дайте пробраться вверх по Борисфену, где у порогов пашут землю и растят хлеб скифы добросердечного Мадия. Нет, уже не Мадия, а Куна. Живут ладно, крепко. Тихо там у них. В безопасности Юла… Услал ее царь. За то ли, что взяла за руку и привела к владычному шатру царского человека? «Пожалела, как пожалела бы всякая женщина». Нет, царь! Не как всякая. Не от страха перед Дарием укатилась ее кибитка к далеким порогам. После гибели Ольдоя, царевича, страшишься за последнюю кровь свою: не замутилась бы она от любви к простолюдину в твоих высоких потомках. Ладно, с царем не спорят. Но я найду ее за любым пределом».

Мастер спал в пещере, когда сквозь сон услышал частые всплески. Было тихо, море не штормило, белый свет косо падал в мастерскую сквозь высокий пролом Лог прислушался. Так плещет и урчит вода только от гребков веслами. И хотя Лог надеялся, что старики нашли Астидаманта и передали ему слова выловленного ими в море, он старался не думать о скорой присылке судна. Зачем травить себя, бывает всякое. Злые духи только и ждут поры навредить человеку.

Он поднялся с ложа, на всякий случай взял в руку топор. Вышел из пещеры и еще несморгнувшими сон глазами увидел рядом большую лодку. Поморгал – не исчезла! Надвигается на него, а на носу стоит Юла, и улыбка расцветила ее смуглое лицо. За ней видны Скил и Сосандр. Все молчат. Только поскрипывают уключины, да шлепают весла. Лог выронил топор. Шальной от нежданной встречи, побрел к ним, буровя коленями воду, скользя на камнях и балансируя раскинутыми руками.

Лодка вошла в бухточку. Старики, спасшие мастера, сложили весла. Лог ухватил лодку за крутой нос, повел к берегу. И тут молчание прервал Сосандр.

– Что вижу? Стой, чудотворный скифид! – закричал он голосом удивленным и зычным. – Зачем не я изваял это! Но знал я, в камне грубом явишь свое умение, а мрамор оставишь нам!

Теперь все смотрели на скульптуру. У самого края берега сидел, подтянув колени к подбородку, озябший раб. Грубый плащ облепил его мощное тело, бритый череп был лобаст и могуч, будто мысли расперли его изнутри и, не найдя выхода, отразились в прищуренных глазах, устремленных в даль моря. Губы разъехались в едкой полуулыбке человека, познавшего бессмыслицу людской суеты. Избегая смерти, он пришел под защиту алтаря Милосердия, с надеждой прижался к нему, но ощутил спиной острый угол, как лезвие топора, прижатого сзади. И рухнула вера. Обманутый, смотрит он на других, еще надеющихся. И усмехается наивной их вере.

Лог впервые за много дней глянул на скульптуру. Его раб смотрел на своего создателя, все о нем зная, все предугадывая, но не жалея, а так – с усмешкой, сквозь мастера, словно разглядел сущее в тумане грядущего, но обрести его не надеется: слишком уж куцая жизнь человечья.

Ола подошла к скульптуре, провела ладошкой по могучему лбу, будто утерла многотрудную испарину. Сосандр задумчиво проговорил:

– Вот ведь как. Может, впервые царская рука коснулась ласково своей головы. Мудрые утверждают: государству – народ голова. А тебе, Лог, тебе – я больше не наставник. Твори сам и сам защищай свое творение. Отныне не камень одолевать станешь, он тебе послушен, а людей, чьи взгляды на искусство бывают тверже камня.

– Но как бы ни дорог был меч, он себя окупит, – подбодрил Скил. Он взял Сосандра под локоть, и они пошли в пещеру. Рыбаки отъехали наловить рыбы. Ленивые наплески волн мягко шуршали песком, вокруг все стало опять тихо и пустынно, но теперь рядом с Логом стояла Ола, и это было непостижимым.

– Ты – вот она, а я не верю, – глухим от волненья голосом басил мастер, прижимая к себе девушку. Другой рукой гладил ее голову топил пальцы в волосах, расчесывал.

– Больше не расстанусь с тобой, – твердила Ола. – Всюду мне страшно одной. На Борисфене чуть не выкрали. Так и не знаю – кто. Скил говорил, что царь персидов требовал у отца отослать меня к нему в гарем.

«Как мне уберечь тебя? Сколько кругом зла», – думал мастер, лаская гордую и сильную на людях, но такую беспомощную при нем, царевну.

– Почему не спросишь, как я оказалась тут? – Она подняла к нему розовое от волнения лицо с четкими мазками бровей. – Ведь это Скил приехал за мной на Борисфен и увез сюда. Теперь даже отец не знает, где я. А как мы искали тебя! Всякого наслушались. Думала – надо умереть.

И хорошо, и тревожно было мастеру. Хорошо – держать ее, хрупкую, у груди, слушать ласковый шепот, перебирать волосы. Тревожно – от мысли, что все это хорошее ненадежно, злые силы доберутся сюда и разъединят, поставят каждого на его раз и навсегда уготованное место.

– Скил давно хотел меня взять женой, – шептала Ола. – Отец был рад этому, ты знаешь. Но… я всегда обижала Скила, чтобы он возненавидел меня и отказался. Боялась его, страшного. А он не злой, а добрый. Я ему открыла про нас с тобой еще там, до отъезда на Борисфен. Какие глаза стали! И шрамы! Ну, как угли совсем. Испугалась. Только он говорит: «Царевна, будь по-твоему. Но дай обещание не удалять меня от себя ни сейчас, ни потом. Особенно потом». Это он про смерть отца подумал. И… о нас с тобой.

– Скил умный человек, – успокоил Лог. – Много знает. Его за это уважает ольвийский стратег. Быть бы Скилу царем.

Мастер пересказал заветные думы старейшины, высказанные им на пиру у Сосандра. Пораженная, слушала Ола, но все поняла и решительно оценила:

– Правильного хочет. А царем быть ему необязательно. Пусть лучше будет рядом с царем-единомышленником. Мы еще построим скифские города. Ведь я обещала ни в чем не мешать ему. И тебе.

Она прижалась, счастливая, к нему, затаилась, соображая, дошел ли до него ее намек.

– Ты радуешься, а мне тревожно, – с хрипотцой заговорил Лог. – Время такое – бойся. Ведь Скил готовил Ольдоя к тому же, а что вышло? Я боюсь за тебя, царевна Ола.

– Ольдой сам погубил себя, – ласково возразила она. – Нельзя было озлоблять народ и вызывать гнев богов. Не этому учил его Скил. Еще хорошо, что отец простил смерть Ольдоя. Ксар поведал ему, как все было. Если бы не он – быть великой резне.

– Не люблю Ксара, – угрюмо сказал мастер. – Он ко всем недоверчив, слова ласкового не обронит. Сторожит доброту, как дракон яблоки. И не только доброту. Ола удивленно привстала на носках, заглянула в самые глаза Лога.

– Ты читал эллинских поэтов.

– Нет. Слушал и запомнил. Но скоро сам буду читать и писать по-ихнему.

– Как хорошо! – обрадовалась Ола. – Меня мать обучила языку и письму. – Она вдруг нахмурилась. – А ты что имел в виду, когда помянул о драконе и яблоках? Ведь имел, правда?

– Имел. – Лог наморщил нос. – Яблоки – это ты, а дракон – Ксар.

– А ты у меня зачем, мой Геракл? – игриво спросила она.

Откинув голову, прочитала нараспев:

На западной грани земельной

Есть сад, где поют Геспериды,

Там в зелени древа,

Склонившего тяжкие ветви,

Плоды золотые

Сверкали и прятались в листьях.

И ствол обвивая багровый,

То древо бессменно дракон сторожил

Убитый лежит он Гераклом,

И с дерева сняты плоды[10].

С закрытыми глазами потянулась к нему, и первый поцелуй их был как ожог. Царевна застонала, оттолкнулась от груди Лога, томно посмотрела на него.

– Муж мой, – зашептала. – Никогда не зови меня царевной. Захочешь – здесь жить станем. И царствовать. На острове. Одни. Будешь ловить рыбу, я готовить пищу. Хорошо нам покажется и тихо. Попросим, пусть привезут козу. Я умею делать сыр, ты останешься мной доволен.

Она снова прильнула к нему. Так их застал вышедший из пещеры Скил.

– Царевна, – виновато окликнул он.

Лог при появлении старейшины смутился. Ола почувствовала это, оторвала голову от груди, улыбнулась ему ободряюще и только потом посмотрела на Скила. Руки ее нехотя сползли с шеи мастера.

– Мы сейчас уезжаем – объявил старейшина. – Надо мне поговорить с Логом. В пещере тепло и сухо, а ты, царевна, голодна. Там художник нажарил мяса и разогрел вино.

– Говоришь со мной, как с ребенком, уговариваешь, – с наигранной капризностью ответила Ола, направляясь к пещере. По пути коснулась руки Скила. – Поступай, как надо тебе. Приказывай, я послушаюсь.

Он сконфуженно кашлянул в горсть, подождал, пока она скроется в мастерской.

– То, что вы на острове, не знает никто, – заговорил старейшина, исподлобья глядя вверх на Лога. – Рыбаки будут молчать. Знаешь, зачем я делаю это? Я советник Агая, покоящий руку на спинке трона?

– Старейшина! – Лог благодарно прижал ладони к сердцу. – О многом догадываюсь, но ты мне сам, как видно, сказать опасаешься. Но все равно, как отблагодарить тебя? Да есть ли у меня чем?

– Пока нет, но будет, – строго ответил Скил. – Но не в расчете на благодарение труды мои. Знай, хотят извести род Агая. Самого царя убрать не решаются. Велики заслуги его и велика к нему любовь народа. Царя не уберут, устрашатся… Ждут, когда царь сам осиротит подданных. Давно ждут и… поторапливают. Убрали Ольдоя. Теперь смерть ходит за Олой. Дуб скорее сохнет, если обрубить все ветви. В этом их расчет.

– Да кто они?! – не выдержал Лог.

– Скажу… Я привез Олу сюда спрятать до поры. Вот ведь до чего дожили: кровную царевну у себя уберечь не надеемся. – Он отвел глаза, помолчал, потом быстро возвратил взгляд на Лога. – Но привез не только укрыть от кинжала или стрелы. Царевне люб ты. Знаю об этом крепко. Пусть небесная царица Табити да ты сохраните ее для народа. А там – сын ваш займет место деда. Так надо. Нельзя угаснуть древнему роду Агая! Нельзя, чтоб попусту сгинул и труд жизни моей.

Изуродованная щека Скила задергалась. Он прикрыл ее ладонью, отвернулся. С моря возвращалась рыбачья лодка. Мастер замер, не смея нарушить молчание старейшины. Скил сам заговорил, глядя на море:

– Доставили вам много еды и одежды. Станет мало, старики привезут еще. Тебе в Ольвии показываться нельзя. Там есть посланные Агаем причинить тебе вред.

– За что? – Лог побледнел. Скил покосился на него.

– Не за то, что царевна любит тебя, так скажу. – Он усмехнулся глазами. – Царю донесли – ты передал персидской шпионке придуманный тобою наконечник.

– Опии? – Лог отступил, сел на скальный выступ. – Какая она шпионка?

– Так донес Ксар, – ответил Скил, и шрамы на лице порозовели. – Я там боялся, а вдруг он прав? Ведь Ксар привез наконечник царю, якобы отобранный им у гетеры, которая хотела передать его персидам от имени твоего.

– Но!..

– Послушай. – Скил придержал его руку. – Ксар донес, что ты убоялся возмездия и сбежал в Персиду. Пусть так и думает Агай. Пока.

– Но откуда у Опии наконечник?!

– Нечаянно попал к ней. Ксар отнял, чтобы погубить тебя, овладеть Олой и троном.

– Ксар убил Опию? – глядя в сторону, спросил Лог.

– Ее вынули из воды в ее доме, но разум отступил от женщины.

Лог потерянно молчал. Да и что было сказать, если гетера не может уличить Ксара во лжи. Неужели придется скрываться от незаслуженного гнева и мести Агая и до самой смерти от своего народа? К чему тогда добытое с таким трудом умение обращаться с камнем? Ведь он теперь может не только высекать фигуры.

– У Ксара сила под руками огромная, – продолжал старейшина. – Он все может. И так повернуть, и этак. Ты, Лог, смятенье из сердца отринь. Мне всю правду рассказал сын толмача. Хорошо, что он мне достался, а не Ксару. Азгура я тоже спрятал до времени. Представлю Агаю, когда придет час. Сейчас нельзя. Врага ждем, а тут свой носит в душе темное. Страшными бывают такие люди, если полезешь в душу к ним с факелом. Не переносят света. Резать начинают и правых, и левых, только бы не дать себя разглядеть.

В бухточку вошла лодка, ткнулась носом в песок. Скил поддернул ее на берег, взял из лодки меч, панцирь и щит. Рыбак подал ему набитый стрелами горит и лук. Все это старейшина сложил на песок.

– Рыбу оставьте здесь, – сказал он рыбакам. – Мы сейчас отправляемся.

Лог, встревоженный словами Скила, подошел к лодке.

– Знает ли Ола о доносе на меня? – спросил он, глядя на сваленное в песок снаряжение. – Как мне жить, старейшина?

– Не надо ей знать. Пока это дело мужчин. – Скил оглянулся на пещеру. – Ехать надо, ехать! Не пошел бы Ксар к трону по колено в крови. Раз исчезла Ола и тебя нигде найти не могут, может заподозрить неладное. Меня уже ненавидит в открытую. Догадывается о чем-то. Двести тысяч всадников Ксара все еще кружат по степи у царского шатра. У наших людей скот начал пропадать целыми гуртами. В дальней степи пастухов порубили. Уцелевший говорил, что так кричали: «Секи их, царских, гладкобоких!» Вот какое творится. Агай многого не видит или делает вид. Стар он совсем.

– Ола думает – Ксар человек надежный. – Мастер вздохнул.

Скил помолчал, тиская в кулаке бороду, ответил:

– Для себя надежный. Охранной тысячей командовал Ксар, сопровождая Ольдоя в разъездах. Когда у стен Ольвии царевича убили, Ксар подал это так, будто все воины обозлились и всяк порывался взять его жизнь. Свалил убийство на всеобщий бунт. Но всего одна стрела ударила Ольдоя, да и та была отравлена. Агай этого не знает, я знаю. Древко они обломили, наконечник остался в спине. Ночью я охранял тело в шатре. Никто не видел, к утру дело шло. Я взрезал спину, достал наконечник и воткнул в холку коня. Издох конь почти сразу. – Скил сплюнул. – Наверняка стреляли. Не верю, что Ксар не знал, кто. Заговор уже тогда был. Давний он. А нарыв, как ни пучится, все равно лопнуть должен когда-то.

– Что же царь не обезвредит Ксара?

– А как? – Скил дернул плечом. – Вину надо доказать, за руку схватить. Без этого нельзя. Кочевники его любят, а они наша главная сила. Взбунтуются, все пропало. Вот тебе и ответ на вопрос. Ксар губит род Агая, а заодно и Скифию.

Старейшина показал на сваленные мешки и узлы.

– Здесь много чего. Зиму вам жить надо. Предсказатели говорят, – холода настанут невиданные. Люди слышали – баран в стаде выл по-волчьи.

Из пещеры вышли Сосандр и Ола.

– Поехали, – обратился к художнику Скил.

– Сразу? – удивился Сосандр.

– Мне надо, – твердо сказал старейшина. – За себя сам скажи.

– Ну что ж! Надо, так надо. – Сосандр обнял Лога за плечи. – Твой раб, друже, убил в себе раба. Это главное. Теперь ему, свободному, умереть не страшно. Прощай.

Скил кивнул Логу и хотел было ступить в лодку, но Ола схватила его за руку, придержала. Он удивленно обернулся. Царевна глядела на него благодарно и печально. Он поднял ладонь, покрутил ею, мол, не надо, но Ола затрясла головой, подтянулась к нему и поцеловала в страшный рубец на щеке. Старейшина побледнел, шагнул в лодку и потерянно махнул гребцам:

– Отваливай!

Сосандр уже на ходу прыгнул к ним, зацепил ногой за воду. Широкий росплеск обдал рыбаков. Скил отряхнул от воды волосы, сел на дно лодки. Сосандр схватил весло и стал помогать рыбакам вывести шаланду из залива. Пока она не скрылась за скалой, Лог с Олой все стояли на белом берегу. Над ними метельно носилась стая чаек, вдвое выросшая за месяцы хлопотного, наполненного любовью лета.

Хромой сармат не погиб на пылающей меотской триере. Прыгнув за борт, он с несколькими персами достиг недалекого берега. Призывая на помощь всех богов, чтобы отвели их от рук разбойников-тавров, они двинулись кромкой моря назад, к проливу. Неудача с поимкой Азгура не подтолкнула хромого вернуться в свои степи. Он боялся другого – как бы Дарий не посчитал бегство за подстроенный обман с наконечником и не обрушил удар на сарматов. Да и Агафарсис не встретил бы лаской неудачливого посла. Так, терзаясь, чувствуя себя меж двух бед, хромой двигался к Ниневии. Уцелевшие персы стали зорко следить за ним, надеясь подставить кочевника под ярость царя за пустую погоню.

Но, к немалой радости сармата, Дарий принял его спокойно, выслушал терпеливо и отпустил живым. Правда, ни подарков, ни посулов Агафарсису не передал. На радостях хромой отобрал Ледию у краснобородого сотника и маленьким караваном отбыл восвояси, рассуждая по дороге, что Дария не очень встревожило новое оружие скифов, что стоило ли ему приезжать сюда вообще, терпеть лишения и чуть не помереть, как собаке. Чтобы возвращение в стайбу выглядело солидным и настроило Агафарсиса на добрый прием, хромой правдами и неправдами приобрел всевозможных товаров, намереваясь выдать их за подарки самого Дария.

Ошибался сарматский визирь. Долго еще не был спокоен царь Персиды после его отъезда. И только, когда сопротивление эллинов было сломлено и по гористой Элладе забелели казармы персидских гарнизонов, он вздохнул облегченно. День, в который прибыл гонец с известием о поражении эллинов, Дарий объявил праздничным. Никто не смел грустить и работать. Веселилась Персида. Сам царь предался праздности, оставил всякие дела и снизошел до милости великой: посетил гарем и пробыл там весь день, осыпая женщин ласками, щедро одаривая драгоценными безделушками из переполненных сокровищниц.

Светлым, веселым вечером поднялся он на крышу дворца. Зимние месяцы переживала Персида. Было прохладно, и Дарий облачился в теплый халат. К его удивлению, оракула на своем месте не оказалось. Царь присел на скамеечку и стал поджидать его. Легко и радостно думалось Дарию о скором походе на Скифию. Лазутчики доносили, что там сейчас зима, с неба валится холодный белый пух, и в нем тонут ноги. Лошади кочевников отощали, ранней весной не понесут всадников быстро. Говорят, замерзли проливы, а по Понту ветер носит твердые куски – лед, тающий в руке и совсем почему-то не соленый. Скифы живут у костров. Может, они к весне сами превратятся в лед? Что за страна? Такой еще нет в его Персиде. Скорее бы нанизать ее, чудную, на ожерелье покоренных царств.

Долго сидел Дарий, но оракул все не являлся. Царь почувствовал раздражение. «Упрямый старик, – подумал он. – Не только не может договориться с богами, но и заставляет себя ждать. Богов много. У каждого народа – свои. И оракулов тоже много. Не вынуждай меня, непостижимый, обратиться к ним. Может, посговорчивее. Доносили же – бродит по Персиде пророк из земли Вениаминовой, проповедует добро. Тоже посланец богов, хоть и вредный старик. Однако о чудесах его наслышан и о речах тоже. Поговорить бы с ним, разуверить, что не одно голое добро – добро. Когда я войнами соединю все народы в один, наступит спокойствие. А пока я должен делами доказать – нет сильнее меня».

– И ты, Иеремия, утверждаешь: могуч Агай? Враки! И все другие твои пророчества не для меня, устроителя Вселенной, – вслух сказал Дарий. – Едина станет держава на земле, и царь над ней – един. Не как на небе, там все сложно и непонятно. А раз боги сражаются друг с другом – тесно и многовластно.

Дарий ясно представил себе пророка: седобородого, с втянутыми щеками. Топнул на него. Старец почему-то опустился на плиты крыши, подогнул ноги калачиком.

– Ты встань перед царем царей! – закричал Дарий. Над крышей долго звучал его одинокий, рассерженный голос. Пророк поднялся. Стоял устало. Царь подумал, что ему надо бы дать в руки посох. И тут же сунул его старцу.

«Вот и благо, вот и хорошо, – зашамкал пророк. – Дак, ведь воистину, – силен Агай. Силен… А ты не воинствуй, не раздымливай страдания по свету белому. А ты дымишь, противишься. Господь за это на нас, его пророков, ропщет, твердя: “Врачуете раны народа моего легкомысленно, говоря: Мир! Мир! А мира нет. Ибо польстились суетой царей, пошли за ними и осуетились”. Вот и говорю тебе: не губи! Все люди, все человеки. Слышишь? Человечество давно едино, как един над ним бог!»

– Врешь, – возразил Дарий. – Богов много.

«То боги – ложные суть, – уперся старик. – Един бог Добра, Истины, Света».

– Что-то не тот разговор, – отмахнулся Дарий. – Обо всем этом знаю. Доносили твои речи до ушей моих.

И заставил старца говорить другое.

«Ты смел и удачлив, – зашептал пророк, и начало царю понравилось. – Зачем зря сидишь тут без дела? Не слушай своего оракула. Робок он и скудоумен. Беседы сильной не выносит, в сон клонит его. А так и царство проспать недолго. Заметил я – бог не кажет ему лица своего. Отсюда суетность в голове и страх перед будущим».

– Да, он набросил аркан на мою волю, когда снимет, не знаю?

«А не снимет. Нельзя ему».

– Ты сними!

«Бог не велит, – смиренно отказался старец. – Это делам моим противно. Злу не место в душе пророка».

Дарий засверкал глазами, махнул на него рукой и испугался, когда пророк от ветра задрожал, стал таять. Царь тут же вернул его в прежний образ, упрекнул:

– Ты тоже не выносишь беседы сильной. Приказываю вещать лестное слуху моему!

Старик зевнул, нисколько не стесняясь присутствия царя, чем вверг его в смятение. Дарию захотелось крикнуть, дунуть на него, но слова пророка удержали его.

«Будь по-твоему. Сидишь тут, придумываешь всякое, меня казнишь прихотью ты, сильный, молодой, непобедимый».

– Так, так, – кивал Дарий.

«Добр твой оракул и тебя опутывает добротой, – скрипел старик. – От доброты рушатся царства, ибо она есть ржа. Не поддавайся ей, царь!»

– Не поддамся! – вскрикнул Дарий. Он сидел, свесив голову, прикрыв глаза. Здесь, на крыше, гулял вольный ветер, шевелил его рыжие кудри.

«Все люди злы, – вплетался в его мысли настойчивый, как грезилось ему, шепот. – Глупы и лживы. Истина добра и любви не нужна им. Они побивают ее каменьями».

– Делают правильно, – сквозь зубы процедил Дарий и закрыл лицо ладонями. Нестерпимая боль сжала виски, надавила на глазные яблоки, будто кто вжимал их в череп жесткими пальцами.

«Великий дар оплеван ими, так пусть же падет на жестоких и великая скорбь. Только так образумятся злом живущие. Тебе не дает покоя Скифия. Веди в нее войска свои смело. Столкни человеков в бойне невиданной. Может, от зрелища страшного тупость отпрянет от них, и они задумаются».

– Да, пора в поход, – проговорил Дарий. – Прихвачу с собой всех приближенных, всех мудрецов-книгочеев, гарем и евнухов. Пусть увидят мой триумф. Сегодня же узнать, готов ли мост через Босфор на Балканы.

Так он сидел долго, и боль постепенно отступила. «Иеремия. Его тоже возьму в поход, – подумал Дарий. – Кто он? Сумасшедший шептун или посланец неба? Прикажу привести ко мне немедленно».

Послышались шаркающие шаги. Царь посмотрел перед собою и увидел оракула. Оракул подошел вплотную, и на Дария пахнуло холодным и нежилым, как из заброшенного колодца.

– Давно стою, за тобой наблюдаю, – ласково, как с ребенком, заговорил оракул, прижимая к груди витой серебряный жезл. – Не в себе ты, царь. Искусным лекарям доверь тело свое, а дух исцелят жертвоприношения богам, твоим покровителям.

Дарий молчал. Оракул вкрадчиво спросил:

– С кем ты беседовал сейчас?

– С ним, – глухо отозвался Дарий. – О котором много ходит великих слухов.

Оракул печально глядел на царя.

– Я понял тебя. – Он коснулся кудрей Дария. – Это Иеремия. Сеятель добра и любви. Пророк, развеивающий страдания…

– Он говорит обратное! – перебил Дарий, глядя на мягкие туфли оракула и не удивляясь, что видит его ноги впервые. – Советует идти на Скифию. О тебе плохо сказал.

Оракул тряхнул жезлом, отчего легкий колпак, прикрывающий бледную лысину, съехал ему на ухо.

– Очнись! – прикрикнул он. – Не повторил ли тебе Иеремия свои проповеди, что говорит, не таясь, на базарах?

Дарий пошевелил пересохшими губами, вытер с лица пот, который стекал по шее за воротник халата, щекотно капал с кончика острого носа, топил глаза. Телу царя было жарко, в то время как внутри выстуживалась кровь и холодило под ложечкой. Оракул поднял к небу строгое лицо, повертел шеей, будто отыскивал луну.

– Бывал Иеремия в Скифии, – назидательно выговорил он. – Слушай, что не захотел от него услышать о людях Агая: «Народ издалека, народ древний, языка которого ты не знаешь. Колчан его, как открытый гроб, все они храбры. Если войдет в царство твое – пожрет жатву твою и хлеб твой, истребит сынов и дочерей твоих, пожрет овец и коров, истребит виноградники и смоквы твои и разрушит мечом города, на которые ты надеешься. – Оракул опустил голову, исподлобья посмотрел на мокрое лицо Дария. – Пришли они из северной страны. Держат лук и короткое копье. Жестоки они, не знают жалости! Голос их ревет, как море. Скачут на конях, выстроились, как один человек. Набеги их я видел и сечи видел. Раньше ассирийцы, маннейцы или мидяне услышат весть о них – опускают руки. Туга и боль схватывали их, как рожающую. Не выходили в поле, не отправлялись в дорогу, ибо скифский меч страшный наводил ужас со всех сторон». Вот что Иеремия говорит на базарах.

– В решении моем я давно утвердился! – зло ответил Дарий.

Оракул строго одернул его:

– Боги утверждают!.. Сегодня беседа моя с ними была долгой. Но и теперь они не позволяют начинать поход. Планета твоя, царь, светит тебе плохо.

Дарий посмотрел по направлению его протянутой руки, черно легшей на небо, и у самого конца ее увидел красную звезду. Она переливалась, подрагивала в густой синеве одна одинешенька.

– Пусть! – отрешенно отозвался Дарий. – Пора исполнять заветное. Сна лишился. Звезда… Что звезда! Этот. Иеремия. Он позволяет.

– Ты призвал к себе его дух, – прокаркал оракул. – Принудил говорить вредное. Советую послушать, что он говорит во плоти.

– Я договорился с духом, – упрямо повторил Дарий. – Пока приду в Скифию, настанет тепло. Оружием новым, если оно есть, не напуган. Прикажу утолщать панцири и щиты всему войску. Когда стрелы начнут отпрыгивать от неуязвимых, скифы придут в ужас и покорятся. Прощай, непостижимый.

Дарий вскочил со скамеечки, пробежал по крыше, нырнул вниз. Легкий топоток его быстрых ног донесся до слуха оскорбленного оракула.

«Вырвался барс из клетки рук моих, – тоскливо подумал он. – Себя губит – ладно. Царство рушит – вот беда. И не он Агая, а меня скиф сбросит с этой крыши, доносили – не жалует чужих оракулов».

VI. Побоище

Зима была необычной – морозной и снежной. По морю гоняло ветром льдины. Но все кончилось с весной. Зазеленела трава, исчез лед. Напуганные холодами и откочевавшие к теплу, вернулись назад тучи чаек. За ними потянулись на родной север бесчисленные косяки гусей. Лебеди садились в настуженную синюю воду, отдыхали и казались ослепительными комьями снега.

Лог с Олой радовались одиночеству. Царевне было в удовольствие заботиться о мастере, вести немудреное хозяйство, как простой небогатой скифянке. Пока он работал, она бродила по острову, собирала ракушки, делала из них ожерелья. Все стены грота были увешаны пестрыми гирляндами. «На счастье», – уверованно говорила она, укрепляя каждую новую связку. Вдвоем выезжали в лодке, ставили сеть. Ола ловко выпрастывала рыбу из ячеек. «У тебя быстрые руки», – хвалил Лог. Слова его радовали. Очаг их не остывал. Ола оказалась неплохой хозяйкой. Изредка остров посещали старики-рыбаки. Они привозили муку, масло, сладости. Сосандр твердо держал слово. За зиму сам наведался дважды.

И теперь Ола вбежала в пещеру, весело оповестила:

– Едут!

Лог вышел на берег, издали увидел на носу лодки Сосандра. Когда лодка подошла к пещере, художник вышел из нее хмурым, кивнул на приветствие, сказал:

– Персы покончили с Элладой. Теперь перешли Босфор. С другой стороны пошли, откуда не ждали, Ольвия под ударом.

Лог потупился… До этого дня в нем жила надежда, что войны может и не быть. Он работал, и жизнь была ясной и радостной. Теперь все рушилось. Не оставаться же на острове. Он решил давно, если придется умирать – умрет среди своих.

Сосандр прошел в мастерскую. Лог с Олой понуро поплелись следом. Художник молча глядел на готовые статуи, не порадовался новым работам Лога, может, просто не заметил их.

– Ты можешь остаться, – сказал Сосандр. – Хотя не усидишь здесь, не зная, что творится там.

– Мы поедем с тобой, друг. – Лог бережно притянул к себе Олу. Сосандр встретился с ее взглядом, отметил про себя, что царевна сильно переменилась. Лицо ее заострилось, в глазах появилась нежная грусть, темные тени подковками лежали вокруг них. Ола за время его последнего приезда пополнела еще больше.

– Собирайтесь, – одобрительно кивнул Сосандр. – В беде надо быть поближе друг к другу.

Пока они укладывали самое необходимое, художник снял с постамента скульптуру девочки, вынес. Когда Лог вышел из пещеры с мешком в руке, он увидел лодку недалеко от берега и Сосандра со статуей. Он держал ее, как держат младенца. Потом бережно опустил к самой воде и разжал руки. Без шума и плеска девочка скрылась в море. Старики подогнали лодку к берегу, Художник сидел на борту, виновато улыбался.

– Ничего. Жив буду – подниму. – Он шевельнул пальцами. – А нет – пусть лежит, только бы не досталась персам. Они все рушат. Нет им ни на что запрета. Еще глумиться будут. Вот за твоего раба пугаться не надо. Его и с места не сдвинуть.

– Он мужчина и постоит за себя, – сказала, подходя к ним, Ола. Она не видела, что сделал Сосандр, не слышала начала разговора.

Уже по пути к Ольвии, художник рассказал Логу, что главный жрец храма Зевса спрашивает его о частых поездках на острова, мол, уж не человеческими ли жертвоприношениями вымаливаю у богов умение творить их облики. Худо было, если бы жрец узнал о мастерской и некультовых скульптурах. Пока все обошлось, но чей-то глаз следит за островом. Другого дела им нет. Вроде бы цела Эллада, и персы не движутся к Ольвии.

– Всех бойся, – с горечью закончил он. – И своих, и чужих. Неужели так и суждено художнику на все времена?

В Ольвию прибыли ночью. Лога с Олой Сосандр поселил на втором этаже своего дома. Жили они тайно, никуда не выходя. Художник приносил новости. Все они были плохие. Однажды пришел стратег Гекатей. Его рассказ о продвижении персов вызвал тревогу. И Гекатей, и Агай ждали появления персов через Танаис и Тавриду, но они двинулись из завоеванной Аттики кратчайшим путем через Босфор на Балканы. Навстречу им спешно и налегке ушел со своими кочевниками Ксар. Остальная орда во главе с Агаем двинулась следом. С шумом и ревом прокатилась она мимо Ольвии. С женщинами и детьми, гоня перед собою несметные стада коров, овец и коней. Агай не въехал в город, но через посыльного велел узнать, где обещанные ему гоплиты, Гекатей тут же отправил ему когорту из обученных пехотинцев, и она ушла со скифами, предводимая вторым пылким стратегом Тесеем. Теперь жители Ольвии собирают вторую когорту. Гекатей сам возглавит ее. Так он решил давно. Но вторую когорту теперь придется оставить для защиты Ольвии. Дело в том, что поступили известия о скифах Ксара. Они встретили персов где-то за Тирасом, но, не принимая сражения, отходят сюда к Гипанису, а следовательно, к Ольвии. Видимо, Ксар не решается начинать сражения сам, ждет воссоединения с Агаем. А если соединятся, примут бой и не выстоят? Тогда персы появятся под стенами города. Кому ж его защищать?

– Вы думаете отбиться? – спросил Лог.

– Думаем умереть, защищая свои дома, – ответил Гекатей. – Агай не упрекнет нас в измене. Настоящие солдаты ушли с ним, а эти – вооруженные виноградари, горшечники и рыбаки – плохая опора.

– Вы неладно решили! – Лог подошел к комнатке, в которой отдыхала царевна, послушал, не встала ли она, не слышит ли их разговора. Тихо было за дверью.

– Тогда советуй свое, – попросил Гекатей.

– Вторую когорту надо тоже послать вперед, – подходя к ним, сказал Лог. – С ней пойду я и царевна. Когда Агай увидит ее среди своего войска…

– Это придаст ему решительности! – поддержал его молчавший до этого Сосандр. – Царь скифов не допустит пленения царевны и ускорит сражение. К тому же царевна вот-вот станет матерью, а гибели ее и, возможно, наследника, единственного внука… Да что там! Прав Лог. Надо выступать немедленно. Что за выгода умереть здесь, когда это станет неотвратимым? Лучше встретить врага на дальних подступах к Ольвии, а если уж погибать, так не видя мучений наших жен и детей.

Гекатей молчал. Видно было, что ему очень не хочется принять решение Лога и Сосандра. Но стратег, как и Сосандр, хорошо знал о постановлении совета граждан. В нем предписывалось новую когорту также послать навстречу врагу. Богатые горожане не хотели злить персов обороной, если они подойдут к городу, Умилостивить их покорностью и щедрой данью, вот о чем они думали. Присутствие же в Ольвии Гекатея во главе когорты помешало бы этому.

Знал Гекатей и другое: если ослушаться совета, его сместят с поста главного стратега. Его, воздвигшего несколько трофеев на полях брани во славу Эллады!.. Недаром же раздавались крики с кольцевых сидений совета о своенравии стратега. Мол, Гекатей, не забудьте – спартанец! А Спарта всегда глядела свысока на остальных эллинов, в том числе на боголюбимые Афины. А то, что он проводил ночи без сна, мучаясь раздробленностью Эллады и не видя способа свинтить ее в один механизм, об этом не было сказано ни слова.

– Один персидский корабль подойдет к Ольвии и захватит ее, безоружную, – наконец проговорил он. – Но вижу я, все как сговорились. Принимай и веди ты, Сосандр, второю когорту. Я поспешу к первой и вышлю тебе навстречу Тесея.

Он взмахнул рукой, повернулся и быстро вышел. Сосандр пожал плечами.

– Так решил совет, друг Гекатей, – сказал он в пустой и яркий от солнечного света дверной проем. – Можно ли перечить совету?..

На другой день утром Азгур приволок в дом художника мешок. В нем был панцирь, шлем и поножи для Лога. Все это мастер заказал через Сосандра. Пока Лог облачался в сверкающие доспехи, юноша принес снизу огромный щит и короткий меч.

Азгур окреп. Плечи его развернулись, голова на сильной шее сидела гордо. С того дня, когда его, чуть живого, подобрал на волноломе Астидамант, прошли долгие месяцы. Благодарный юноша многое поведал своему спасителю. Когда Скил навестил Ольвию, поэт представил ему Азгура. Выслушав повесть о его приключениях, о судьбе наконечника, Скил только крякнул, потер рукой закрасневшие шрамы. Выходило так, как он и предполагал. Ксар отобрал наконечник у Опии, оболгал Лога перед Агаем.

Азгура он с собой не взял. Оставил у Астидаманта и наказал дожидаться Лога и служить царевне. И юноша служил теперь верно и расторопно. Он тоже обзавелся оружием и хранил его в крепкой кибитке. Дубовая, с узкими прорезями бойничек, обитая полосами железа, кибитка будет походным домом царевны, ее служанки и его – Азгура, телохранителя.

К вечеру Ольвия прощалась с когортой. Одетые, как для боя, стояли плечом к плечу горшечники и рыбаки, кузнецы и башмачники. Бронзовые шлемы сияли, нащечники были опущены. Длинные щиты, поставленные на землю, прикрывали их до половины груди. Казалось, когорта сейчас тяжело ступит вперед и с лязгом столкнет свое железо с железом врага. Лица вчерашних мирных граждан были суровы, похожи одно на другое. Родные с трудом отличали их. Толпы провожающих молчали. Жрецы принесли жертвы, совет архонтов дал последнее напутствие Сосандру, и он покрыл голову шлемом. Пронзительно запела флейта, звук ее стронул когорту. Гоплиты приподняли щиты, двинулись к воротам. И раздался плач. Женщины рвали волосы, дети визжали. Почуяв неладное, завыли не ко времени псы, заржали кони, заыкали ослы.

Когорта уходила боевым порядком, в три ряда обступив повозки. В самом центре катилась высокая кибитка Олы, но никто не подозревал, кто в ней. Правил лошадями Азгур. Лог шел в рядах гоплитов, ничем особенно не выделяясь. Были и среди солдат высокие ростом. К тому же он сбрил бороду, срезал волосы на манер эллинов, оставив на лбу крутой завиток. Когда он впервые показался таким Оле, она не сразу признала в бравом гоплите своего Лога. Теперь царевна нет-нет да приникала глазом к бойничке, но отыскать Лога среди одинаковых шлемов, щитов, среди всего этого железного сияния никак не могла.

Астидамант со своими рабами шел рядом с Логом, Раб, которого поэт выкупил у тощего рыботорговца, теперь стал третьим в доме Астидаманта. На войну рабы пошли за своим хозяином с радостью. Они любили добряка-поэта.

Когорта проходила ворота, и вдруг Лог увидел Опию. Она сидела на песке и глядела в море. Накатные волны почти касались ее босых ног. Положив огромную голову на колени гетеры, лежал рядом дог. Он умными глазами глядел в ее лицо, а она гладила его по исхудавшей спине, что-то горячо объясняла, тыча в море исцарапанной и грязной рукой. Лог сцепил зубы, покосился на Астидаманта. Глаза их встретились.

– Она любила тебя, – со вздохом проговорил поэт. – Любила как могла.

«Всякий ищет свое, а уж найдет или нет – дело случая и воли небожителей. Опия сейчас бы провожала меня, но нет: одна сидит на песке, а я иду своей дорогой рядом с повозкой жены». Лог повернул голову к гетере. Теперь она играла в камешки. Подбрасывала вверх рябую стайку, ловила тыльной стороной ладони и счастливо смеялась.

– Друг! Шея с петель сойдет! – толкнули мастера в спину. – Шаг не сбивай!

Лог отвернулся и, будто отгоняя от лица муху, махнул рукой, незаметно мазнув по щеке. Никто не заметил его слезы. Теперь он больше не оглядывался и потому не видел, как идущие последними семь шеренг гоплитов изломали строй, подбежали к гетере. Она испуганно щурилась, глядя на закованных в железо людей, и все отползала и отползала, елозя в песке коленками. Бывшие рабы, гребцы капитана Гастаха, теперь вольные граждане Ольвии, понуро и виновато смотрели на Опию. Молодой атлет, крикнувший когда-то, требуя свободу, снял шлем. Потемневшими от боли глазами за печальный удел женщины, освободившей их, смотрели на него остальные гоплиты. Они ожидали чуда. Вот он скажет что-то такое, и ей это поможет.

– Я объездил все эллинские города Понта, бывал у диких людей степи, но никто не сказал мне, добрая госпожа, как выкупить у безумия прежнюю тебя, – голосом странным, навзрыд, проговорил атлет.

Опия скривила грязное, все еще красивое лицо и захныкала, зажимая рукой коленку. Другой рукой шлепала поранившую ее ракушку. Гоплиты, увидя кровь, качнулись к ней, но огромный пес вздыбил загривок, щелкнул красной, в белой заставе клыков, пастью.

– Идем, братья, – позвал атлет. – Она нашла заступника и друга до могилы. Что теперь ей люди?

Гоплиты беглым шагом догнали когорту и, мрачные, пристроились к ней, зашагали в ногу. Сосандр ничего не сказал. В душе он был им благодарен.

Только когда ольвийские стены остались позади, а провожающие отстали, устав причитать и плакать, Сосандр распорядился сложить щиты на повозки, снять с себя лишнее. Облегченные люди зашагали бодрее. Ночь их застала далеко от покинутого города.

Ушедший на перехват персов Ксар со своими кочевниками достиг их передовых отрядов, разбил наголову, но с главной армией боя не завязал, стал медленно отходить на виду Дария, пока не уперся тылом в орду Агая. Царь выслушал старейшину и пожелал сам увидеть воинство Персиды. С высокого холма – давнего могильника киммерийского владыки – ему далеко открылась степь, и то, что он увидел, смутило его.

– Сколько же их? – всматриваясь из-под ладони, выговорил он.

– Все тут. – Ксар рассмеялся злобным смешком. – А во-он самого Дария шатер… Разреши, царь, новым оружием достать его?

Агай отрицательно качнул головой, повернулся к Скилу.

– Что ты скажешь?

– То же, что и Ксар, – ответил Скил. – Пора их остановить. Ксар пятится уже не один день. Что персиды подумают о нас? Наше войско готово.

– Я жду людей Куна, – возразил Агай.

– Он может подойти нескоро. А мы еще день-два попятимся и упремся в гробницы предков. Как встретят нас их тени? – Скил из-под руки вгляделся в персидский лагерь. – И еще мне непонятно: почему Дарий не может нагнать нас и навязать сражения, которого жаждет? Почему воины его двигаются тихо, как больные? Они тем и были удачливы, что налетали на врага ветром.

Перед ними, в степи, огромное войско персов готовилось к ночи. Было отчетливо видно, что армия Дария состоит из войск многочисленных покоренных царств, и каждая располагается кольцом вокруг своих повозок. Среди многих колец собственным кругом устроилась армия персов, имея в центре огромный шатер властелина. Шатер окружали шатры поменьше, за ними, одна к другой, стояли боевые колесницы. Издали лагерь напоминал распластанный цветок с белой сердцевиной. Дым от многих костров стлался над ним, гул стоял над степью.

На холм, к Агаю, подлетел вестник. В руке он держал копье острием вверх с привязанным к нему крылом сокола. По взмыленному коню пробегали судороги, натруженные мускулы распирали мокрую шкуру, с губ падали хлопья пены. Видно было – путь он проделал немалый. Царь привстал на стременах, узнав в нем гонца от Куна. Что за вести скорые послал новый старейшина пахарей? Время такое – жди всякого.

– Ну? – нетерпеливо выкрикнул Агай.

– Царю повиновение! – просипел потный гонец. – Жди, Кун торопится. Он на полпути к тебе. Идет шибко ногами. К новой луне тут будет.

– Царевна нашлась ли? – обмякнув от добрых вестей, тихо спросил Агай. – Где он дочь мою оставил? Или везет ко мне?

– Нету царевны, владыка, – ответил гонец. – Пока нигде нету. Еще Кун передает: Танаис дымится от погребальных костров. Сарматы насыпали курган печали над Агафарсисом. Когул теперь царь. Гонца Куну прислал: «Жди. Соединимся. Я в двух пробегах от Борисфена», Так передал.

Агай хитро сощурился, глядя на старейшин. Видя, что владыка ждет их слов, Скил заговорил первым:

– Когул царем стал. К добру ли нам, соседям? Горяч он и завистлив. Слава воинов великих грызет ему сердце. Кун ошибается, владыка. Не жди помощи от сармата. Наконечник тебе Ксар передал, но путь наконечника Ксару неведом. Хромой, нянька Когула, возил оружие наше в Персиду. Теперь думать надо, зачем Когул войско в кулак собрал и со спины заходит. Надо гонца назад отправить. Пусть Кун спешит к нам, не ждет сармата. Не верю я ему, и ты не поверь. Он сотрет конницей пеших воинов Куна, оставит нас без пехоты. Не тебе, Дарию он – союзник. Долго говорил я, прости.

Царь сидел, свесив голову на грудь, будто золотой шлем гнул ее, и не было сил у владыки побороть его тяжесть.

– Ты и Ксар говорите разное, – горько произнес он. – Ксаровым словам об эллинской шпионке и верю, и нет. Твоим о юноше Азгуре – тоже. Как можно доверять сыну толмача, который обманул нас, говоря, что Дарий пойдет через Таврию и Танаис?.. Одна голова, а два языка имеет. Сын, однако, такой же. Все вы измучили меня.

Ксар глядел в сторону далеких отсюда сарматских степей, словно разглядел там где-то важное. Агай поднял голову, и Ксар тотчас повернулся к нему, спокойно встретил ждущие ответа усталые глаза владыки.

– Скил говорит слова страшные, царь, но правду в них слышу. Женщина могла и напутать и обмануть. Казни меня, если навредил нечаянно… Теперь скажу о сарматах. Если они затопчут Куна и ударят нам в спину, – погибли мы. Послушай Скила, и Кун к нам целым придет. – Ксар лязгнул мечом. – Но прикажи не ждать его, а сейчас же ударить по персидам. Один на один мы сломаем Дария, а там Кун подойдет, и тогда повернем груди навстречу Когулу. Но не надо будет. Уверен я, есть сарматские глаза и уши в нашем войске и в войске Дария то же. Слух о победе услышат далеко вокруг. Это остудит пыл Когула, и он увернется. Уйдет в свои степи.

Агай согласно кивал глядя на лагерь персов, потом махнул гонцу.

– Назад, скачи на коне свежем, – приказал он. – Пусть Кун совсем бегом спешит ко мне.

Долго глядел вслед гонцу: – Подходит Дарий к пределу, мной наведенному. Быть сражению…

Старейшины выпрямились. Ксар ощерил в улыбке стиснутые, зубы, радостно ухватил пятерней гриву своего белолобого и стал рвать ее.

– Ы-ы! – стонал он вне себя от нетерпения.

– Скоро быть, – повторил царь и начал съезжать с холма. Скил тронул коня следом.

Ксар недоуменно смотрел на зажатую в кулаке гриву, потом упал головой на шею коня.

– Почему не я царь! – хрипел он. – Почему я опутан ремнями повиновения!

Всю ночь и весь день персы простояли на одном месте. Не двигался и Агай. Было похоже, что он маячит на виду у Дария нарочно, а если отступает, то неспроста, заманивает. Так оно и было. Агай верил, что разобьет Дария в глубине своих степей. А если тому повезет и он останется жив, то побежит назад долгой дорогой. Долгие дороги – долгие беды. Проглотит, рассосет степь безмерная остатки войск персов, и вновь обретут родные земли непоколебимую тишину. Разбить Дария и на плечах бегущей армии ворваться через Босфор на их земли, такой цели у Агая не было. Не нужна была она ему – чужая, неприветливая. Так и сказал своим старейшинам. Скил одобрил. Ксар не сказал ничего.

К вечеру, когда они сидели в шатре Агая, к ним быстро вошел вестник Скила. Поняли – случилось непредвиденное. Так оно и оказалось: эллинская когорта во главе с Тесеем двинулась одна на весь персидский лагерь, обозленная тем, что персы вывели вперед прихваченных из Эллады пленных и на глазах всего скифского войска стали их обезглавливать, сажать на колы и сжигать на кострищах. Тесей смотрел на истязания и плакал. Своим гоплитам приказал не глядеть на казнь, а лечь на землю и накрыться щитами. Они легли. Тесей боялся, как бы когорта не потеряла рассудок и не пошла на выручку, на свою верную гибель. Умирающие эллины пели знакомую песню о своей голубой родине, и песня была хорошо слышна когорте. Но поднялась не когорта, а сам Тесей, не вынеся душевных мук, пошел вперед, подпевая сородичам. Увидев такое, гоплиты вскочили, мгновенно построились плотным тараном и широко зашагали на персидский лагерь, неся щиты сбоку и не вынимая мечей. Гремела песня, заливался флейтист…

Старейшины подхватили Агая под руки, вывели из шатра. Здесь он освободился от них, вгляделся в сторону персов и замер. Когорта отсюда казалась маленьким жуком-бронзовиком, ползущим безрассудно к огромному кострищу.

Долгие годы муштры, тяжких упражнений в строгих гимнасиях выматывали гоплитов, и они ждали похода, как освобождения. Теперь они шли на врага со свирепой радостью, ступая враз, желая одного – не отвернул бы перс. Их звала к себе умирающая песня родины, которую надо успеть заслонить мечами, уберечь.

Персы выстроились в свою обычную, многоступенчатую линию, поджидали. Когда до эллинов осталось несколько десятков шагов, из-за спин пехоты выступили мидийские лучники. Над когортой взвизгнула флейта. По ее приказу гоплиты перенесли щиты вперед. Ливень стрел загрохотал по щитам. Когорта шла. Еще залп стрел, и опять они отскочили от длинных щитов. Гоплиты шагали мерно, древки стрел хрустели под их ногами. Снова, теперь длинно пропела флейта. Когорта одним слаженным движением потянула из железных ножен широкие мечи. Жуткий металлический скрежет сопроводил это движение. Было похоже – идут не люди, а стенобойная машина. Варвары первой линии дрогнули. Когорта проломила их стену и, взблескивая мечами, продолжила путь.

Все это наблюдал Агай… Он стоял, захваченный прекрасным зрелищем самоубийства, даже голос Скила не отвлек его.

– Пропадут, – твердил старейшина. – В твоих руках безумные они, спасать надо.

– Царь, выкинь бунчук! – требовал Ксар. Он упал на одно колено. – Смотри! Войско твое само выстроилось для решающего боя! Эллины начали, поддержи!

– Нет! – сказал, как ударил, Агай.

– Дай мне тысячу своих сверхметких! Я опрокину Дария!

– Нет! – повторил Агай. – Моих не дам. Нельзя открывать персам тайное.

– Может, нет уже нашей тайны! – умолял Ксар.

– Тогда я удавлю многих, – пообещал царь. – Возьмите со Скилом по десять тысяч своих и помогите, вытащите их из беды. Мертвые они мне зачем? Не так хотел их использовать, когда придет мое время. Этот Тесей – мокроносый мальчишка. Выручайте!

По самому центру персидской пехоты, туда, куда вломилась эллинская когорта, ударили всадники Скила и Ксара. Закрутился, взвыл передний край войска Дария. Треск копий, стук мечей, вопли, ржанье коней оглушили стоящего в отдалении Агая. Ему было видно – стоят персы крепко, и скифы не могут смять их. Хуже того, всадники начали поворачивать и совсем пустились наутек. За ними помчала конница Дария, но скакала тяжело, скоро остановилась и покатила назад. Вслед ей скифские всадники метали стрелы, но не один персид не упал сраженным. И это увидел Агай.

Сильно поредевшие тысячи Скила и Ксара заняли место в боевом порядке, а сами они предстали перед Агаем. Он глядел на них – потных, разгоряченных боем – и завидовал, вспоминая свою молодость. Панцирь на Скиле был изрублен, с него висли застрявшие в нем стрелы, но старейшина, похоже, не был ранен. Крови Агай не видел. Зато Ксар был забрызган ею от колен до локтей. «В бою горяч и суетлив, оттого и запачкан, как загонный скотобоец, – подумал Агай. – Врага поражать надо вежливей, значит, – быстро и не топтаться вокруг, а спешить к другому. Опрятным закончишь сечу».

Из рассказа Агай понял – когорту гоплитов спасти было нельзя. Как горячий, только что откованный топор, брошенный для остыву на лед, протаивает собой нору, пока не замрет в толще, отдав все тепло, так и когорта, теряя гоплитов, прошла сквозь несколько рядов и остановилась, утратив силу тарана. И пала вся.

– Тесей дрался не как мальчишка. Да примут его в объятья запредельные герои. Вепрем отбрасывал с пути персидов, – докладывал Скил. – Мы потеряли многих, но вылазка не была пустой. Ксар подтвердит. И еще, владыка, я понял – знает перс про наши стрелы. Шибко двигаться потому не могут, что панцири и щиты у них вдвое утолщены. Меч плохо берет, а обычные стрелы отскакивают, Я так думаю – новые тоже сильно не помогут. Не врал сын толмача. Был хромой сармат в Персиде.

Агай помрачнел. Веко на левом глазу начало подергиваться. Он прижал его ладонью, потом поехал ею вниз, будто сдирал с лица кожу.

– Как же так, Ксар? – зло, по-стариковски, прошамкал он. – Говорил, что перехватил наконечник, я верил, а персы знают про него. Неужели врешь мне с тайным умыслом? Каким? Мастера моего хорошего зря оболгал. Зачем?

– Не я, а женщина оболгала его. – Ксар провел руками по ляжкам, тупо уставился на испачканные кровью ладони. – И меня обманула. Ее слова я тебе передал. Доверился я, а не умыслил против тебя. Я бы заставил ее подтвердить невиновность мою, да умерла она.

– Жива, Ксар, – обронил Скил. – Сама хотела наконечник царю передать, как просил ее Азгур, да ты в воду ее обмакнул, думал – утопил. Чтобы на Лога хулу навести.

Ксар схватился за меч, но Скил сжал его руку, придержал.

– Судить тебя я не вправе, – сказал он, и страшные шрамы порозовели. – Она жива, но все равно как мертвая, на счастье твое. Но не в этом дело. При царе говорю. Стрелу не ты Дарию преподнес, нет за тобой измены. И не ярись зря. Я хочу правду утвердить в сердце царя нашего. Сомневается он, что наконечник побывал в Персиде. Был. Оттуда и привез его сын толмача. Азгур сейчас в Ольвии. Пошлю за ним – подтвердит.

Агай, как держал бороду в кулаке, так и стоял, слушая речь Скила. Ксар вырвал свою руку из скиловой, процедил:

– Азгура ты мог выдумать. Почему не привел его сразу к владыке? – Он потер запястье. – Женщина утопила Лога, а я ее как шпионку. Зачем мне было на мертвого его хулу возводить?

– А на мертвого ты и не возводил. – Скил усмехнулся. – Возвел, когда твои люди увидели его где-то живым и невредимым.

– За слова твои…

– Замолчите! – прикрикнул Агай. – Спорите во время войны! Я один за вас думаю, а я стар… Жив, говорите, мастер? Это хорошо. Все я простил ему.

– И то, что он греет в груди своей царевну? – Ксар блеснул глазами. – Что думает о невозможном?

– Все, – повторил Агай. – Хватит с вас моего разговора. Будем пятиться от персидов на расстоянии полета стрелы. Дарий думает, – перехитрил меня. Навесил на воинов лишнего железа и победил! Устанут и снимут. Вот когда мои лучники раскроют тайное. Вот когда я ударю по нему всем войском. И еще. Вести прилетели от Куна. Сам не верит Когулу, сюда бежит бегом. А теперь вы, два крыла моих, обнимитесь. Тебя, Скил, люблю за правдивость твою и другое хорошее. Тебя, Ксар, за ярость к врагам нашим. Обнимитесь. Или меня уже можно ослушаться?

Старейшины похлопали друг друга по плечам. Делали они это только ради царя. У самих глаза были тяжелыми, углы губ опущены. Ксар даже фыркнул подрагивающими ноздрями. Похлопали по плечам и разошлись. Агай видел, что примирение их неискренне. Это ему не понравилось. Он подумал, что просто отступать тоже не годится. Надо, чтобы головы их и руки были заняты. Поэтому сказал:

– Ты просил, Ксар, позволения тревожить персидов. Я даю на это согласие. С которыми сегодня ходил в бой, с ними и ходи. Других брать не смей. Я узнаю и накажу. И тебе, Скил, позволю. Гарцуйте, грейте кровь, а то она у вас холодной станет, совсем как у меня. Теперь оставьте меня. Устал я.

Прибыв в свою ставку, хромой уже не застал Агафарсиса живым. Новый царь, Когул, его воспитанник, принял старика милостиво, но от «подарков Дария» отмахнулся беспечно. Только прельстивший его халат взял с радостью. Хромой задумчиво смотрел на веселого Когула, окруженного совсем иными людьми, чем отец его, и не мог понять, что у него на уме. А новый царь, казалось, не думал совсем о делах своего царства. Он по-прежнему ласкал Ледию, напивался кумысом. Иногда бил ее. Видно, соскучился. Щеголял в подаренном халате, якобы с плеча самого властелина Персиды, нисколько не догадываясь, что халат столь раздолен, а Дарий так мал ростом, что утонул бы в нем или разбился, наступив на узорчатую полу.

Когда известие о вторжении персов достигло стайбы Когула, он поначалу опешил. Почему пошли через Балканы, а не здесь, как договаривались? Но, поразмыслив, успокоился. Если персы оттуда будут теснить скифов до Танаиса – измотаются те и другие. А он, царь сарматов, еще не решил, как поступит. Слова о союзе он Дарию не давал, а скифы – соседи грозные. Не посоветовавшись с хромым, велел своей орде съехаться в одно место. Ранней весной она сдвинулась, перешла Танаис, и огромный лагерь зачадил кострами на скифской земле.

Сделал это Когул только для шпионов Дария. Разве он не выполнил клятву отца своего Агафарсиса и не перешел границу? Скифам, тем можно сказать другое, ждал удара Персиды отсюда и отступил в дружественные степи.

Была у Когула мысль отпустить Мадия, раскаяться в поступке отца и повести войско на персов. Об этом он сказал хромому. Тот сморщился, отчего совсем не стало видно глаз в складках дряблой кожи, ответил:

– Побывавший в капкане волк становится мстительным. Ты убей Мадия. Ведь Агай знает, что мы похоронили старейшину. Отец твой, да простит меня его тень, был богат телом, а не умом. Хотел старейшину продержать в яме до поражения Агая, чтобы победой своей унизить Мадия за оскорбление. Ты помнишь, какое. Так Агафарсису надо было, а тебе зачем? Скифы обречены, думаешь? Дарий их разобьет? Один? Скоро ли?.. Я бы на эти вопросы не ответил, сынок. Может случиться наоборот, а Мадий не убежит из ямы. Тогда жди скифов в гости. А что это за гости, ты видел. Вспомни тех четверых.

Разговор этот происходил вечером, в день переправы за Танаис. Ночью старейшина скифов исчез. Хватились его утром. И все стало ясно. Его освободила нубийка и пропала вместе с ним. Ножичек Ледии валялся в юрте рядом с обрывками ременных пут. У царской коновязи недосчитались четырех коней, а конюха нашли под войлоком задушенным. Погоня за беглецами была короткой. По скифской земле сарматы ездили с опаской и вглубь забираться не решались.

Когул встревожился. Хромому стоило трудов немалых успокоить его, заверяя, что Агаю сейчас пока не до сарматов, а сам он и кинжальщиков послал по следу Мадия. Убьют. Есть вести: скифы допятились до самого Борисфена и отходят вверх к порогам, где покоятся их могучие предки. Может, решили умереть там все. Следовательно, сюда не придут и надо опасаться персов. Ведь теперь Персида будет соседствовать с Сарматией, а у царя-барса лапа всегда поднята для удара. И уж раз вовремя не выступили на его стороне, надо убираться подобру-поздорову на свою сторону.

Когул выслушал его внимательно, но поступил по-своему. Утром следующего дня сарматская орда приготовилась в путь. Не отсиживаться решил пылкий царь, а быть там, где решаются судьбы двух народов. Самому взглянуть и ударить по обессиленному победителю. Хоть и против своей воли, но пришлось хромому ехать в неизвестное. Невзлюбил он с этой поры своего воспитанника.

Серым холодным утром над заболоченной низиной Танаиса висел туман. Скрытая им орда тронулась на запад. По шуму, лязгу и реву, даже не видя, можно было определить, что идет войско, и войско это огромно.

Воины Сосандра продолжали путь, еще не зная об участи первой когорты. О ней им поведал Гекатей, выехавший из ставки Агая навстречу своим согражданам. Сам он не видел гибели когорты, но вину за нее относил на счет царя, что позволил пойти ей на целое войско персов, а потом не поддержал ударом своей бесчисленной конницы.

Гекатей взял командование над второй когортой. Зная, что скифы отходят в верховья Борисфена и тем самым открывают путь Дарию на Ольвию, он не стал колебаться – идти ли защищать родные очаги или сражаться здесь, – повернул гоплитов лицом на север и повел их к порогам, надеясь где-то там соединиться с Агаем.

«Хвала тебе, Гекатей! – шагая в колонне, думал Лог. – Мог бы ты увести когорту в Ольвию, хотя бы для того, чтобы защитить свой небогатый дом и многочисленное семейство, но не делаешь этого. Верный слову, уходишь все дальше от них и дальше. А вернись, и совет граждан ничего бы не сделал с тобою. В твоих руках сила, эти вот гоплиты. Они бы с радостью вернулись уберечь свои очаги».

Дни терялись в дороге. Ола со служанкой катила в кибитке. Азгур правил лошадьми. Усталые гоплиты кто как мог устраивались на повозках или же, бросив на них щиты, налегке шагали рядом. Было пыльно и жарко. Солнце нагревало доспехи. Воины шли медленно, жарясь. Тогда Гекатей разрешил снять их.

Иногда стратег подавал знак флейтисту, и тот внезапно играл тревогу. Воины хватали оружие, облачались в панцири и выстраивались то в боевую линию, то, прикрыв головы щитами, шли на воображаемого врага бронзовой черепахой. Такие тревоги учили вчерашних мирных людей тактике и ведению боя, а в бесконечной дорожной скуке даже развлекали. На ночевках выставлялись посты. Чтобы дозорные не дремали, Гекатей сам вышагивал по лагерю чуть ли не до восхода, проверяя их придирчиво. День ото дня люди обвыкались с профессией воинов, подтягивались, щеголяли друг перед другом выправкой.

Всадников увидели внезапно. Они выскакали на курган и застыли на нем густо, издали похожие на стаю дроф. Кто они – распознать было невозможно. Времени не было гадать – свои, чужие. Гекатей дал команду построиться в боевую линию. Воины разобрали оружие, выстроились в три шеренги, имея за спиной только повозки.

Лог стоял в первой линии между Астидамантом и Сосандром. Напряженно глядели они на курган, с которого камнепадом покатилась к ним конница. Вздох тяжкий прошелестел над рядами гоплитов. Предстояла битва, а что это такое, они еще не знали. А конница приближалась, стала рассыпаться, будто раскрывались челюсти огромных клещей.

– Ну, мечей многостонная грянет работа! – нервно шепнул Астидамант.

– Идут петлей! Эллины, строй черепаху! – загремел голос Гекатея. Крик был таким громким, нечеловеческим, что воины подумали: Зевс вселился в стратега, это его голос, значит, он с ними и дарует победу. Все как один повернули высокогребенчатые шлемы к Гекатею, стоящему на левом фланге, и радостный крик вырвался из сотен глоток. Затем последняя шеренга отступила назад, прогнулась и сомкнула свои крылья с первой. Средняя окружила повозки. Конница налетала, сжимая клещи.

– Накройсь! – скомандовал Гекатей.

Гоплиты занесли щиты над головой, выставили копья. Один Лог остался стоять открытым.

– Накройся! – прикрикнул Сосандр.

– Это скифы, стратег! – заорал Лог.

На них летела тысяча Ксара. Отборные, самые быстрые и верные ему, с которыми по разрешению Агая он трепал персидские отряды, не давал покоя фуражирам, заготовщикам воды или осыпал стрелами основное войско. Они крутились перед Дарием, как клубок мошки, жалили, сбивали дыхание, слепили. Тысяча Ксара как бы размежевывала войско скифов и персов. Скил занимался тем же на правом крыле, пока Агай откатывался в глубь родных просторов.

Ксар тоже разглядел, что горстка пехотинцев – не отбившийся от своих отряд персов, а вторая, обещанная Гекатеем когорта. Конница остановилась, гоплиты опустили щиты. Ксар подскакал к эллинам. Гекатей выступил ему навстречу.

– Приветствую тебя, Ксар! – Стратег проткнул вперед руку ладонью вниз. – Далеко ли войско?

– И я тебя приветствую, стратег, – ответил Ксар, дотрагиваясь до плеча. – Если спрашиваешь о войске персов, то держишь верный путь. Там они за холмом, сюда идут.

– Хорошо, что встретили тебя, а то бы наскочили на них.

– Добрый воин стремится к встрече с врагом! – Ксар рассмеялся своей шутке. – Давай сворачивай. Ты в дне пути от Борисфена и Агая. Я тут помаячу перед Дарием, вас поберегу. У него конницы много. Налетит – не разойдетесь весело, как со мной.

Гекатей хмурил брови. Лог смотрел на довольного Ксара, и рука сама по себе стискивала древко копья, Что-то в лице его обеспокоило Астидаманта.

– Ты озлоблен? – шепнул он. – Кто он тебе?

– Никто. – Лог дернул углом губ.

– Я понял, – кивнул шлемом поэт. – Никто бывает хуже врага.

Ксар водил взглядом по когорте, повозкам. Он не узнал в бравом гоплите Лога, хотя глаза их на миг встретились. Старейшина странно вглядывался в кибитку Олы. Там на передке сидел совсем не похожий на эллина молодой воин.

– Прощай, – сказал Гекатей Ксару. – Мы сворачиваем.

– Сворачивай, сворачивай, – рассеянно откликнулся старейшина. Он наблюдал за воином. Тот обернулся к кибитке, что-то кому-то сказал. Дверца приотворилась, и из нее выглянула женщина. Глаза Ксара сузились, будто он их спросонья открыл, и в них ударило солнце. Напружинясь, ждал, не выглянет ли она еще. Ему показалось, что он узнал в ней служанку царевны. Но не дождался.

– Добро ж, – процедил он. Круто развернул своего белолобого и погнал к своим конникам. На злоглазом лице старейшины блуждала довольная улыбка.

Дарий нервничал. Он не понимал, почему скифы отходят и отходят, уступая свои степи без боя. Отдельные стычки были не в счет. Поддать ходу своему войску, чтобы догнать Агая, он не мог. Пехота едва шевелилась под тяжестью щитов и панцирей. Кони не несли всадников как надо по той же причине. По его приказу и на лошадиные груди навесили двустворчатые щиты. Оставалось ждать, когда упрямый скиф сам захочет сразиться. А если он будет бегать от него до холодов?

Царь злился на оракула, жалел, что не прихватил его, немощного, в этот поход. Пусть посмотрел бы, непостижимый, как бегут скифиды, от которых он пророчил ему беду. «Бледен ты, и черные птицы побивают тебя крыльями», – вспомнились слова оракула, и лицо Дария перекосила усмешка.

– Птицы твои не имеют крыл! По земле убегают! – выкрикнул он, запрокинув голову.

Сидящие в шатре многочисленные дворцовые чиновники и военачальники переглянулись. Все чаще их богоподобный повелитель, их барс вслух разговаривает сам с собою, грозит кому-то. Может, божественному открыто невидимое им, смертным? Книгописец, весь в черном, с белой полосой через плечо, склонился над пергаментом, заскрипел пером.

– Это не записывай! – прорычал Дарий, дурным взглядом наставясь на главного военачальника. Того передернуло.

– Где твой гонец к Агафарсису? – гримасничая, закричал Дарий. – Или посольство твое везло мне от сарматов другой ответ, да потеряло его по дороге, а ты придумал свой? Почему Агай не бьет меня новыми стрелами? Или у него их нет и не было? Принеси мне хоть одну! Подай сейчас же!

Бритощекий при первом же крике царя упал на колени, уткнулся лицом в пушистый ковер. Он вспотел от страха, ворсинки ковра щекотали ноздри, военачальник чувствовал, что неминуемо чихнет, и от этого обомлел совершенно. Дарий вскочил, топнул сапогом по его спине. Под тонкой подошвой глухо брякнул панцирь, и это обозлило царя. Он стал пинать его куда попало и, зашибив ногу, разъярился еще больше.

Наконец он устал, плюхнулся в походный, слоновой кости с позолотой трон, прихваченный специально для того, чтобы, восседая на нем, принять и унизить Агая. Придворные сидели на своих местах истуканами, не дышали. У любимой жены открылся рот, и она никак не могла закрыть его. И Дарий рассмеялся. Смех его оживил подданных. Даже бритощекий поднял голову. Встать, хотя бы на колени, он не смел. Так, лежа, подождав, когда царь отсмеется, он робко заговорил:

– О поправший мир! Гнев твой справедлив. Я, недостойный, держу новый ответ сарматов на языке, но сказать не смею.

– Попробуй, – разрешил Дарий. Гневная вспышка прошла, он ослабел от нее и нервного смеха.

– Агафарсис покинул верх земли и теперь блуждает в потемках ее, отыскивая путь к вечному блаженству. Сын его, Когул, водит теперь орду. Но закон сарматского народа велит ему пребывать сорок дней и ночей в неподвижной печали, забыть обо всех делах. Но он придет к тебе, так сказал гонцу. С тыла ударит и прижмет к нам скифида.

– Сорок дней! Почему не двадцать? – спросил Дарий. – Пусть Когул печалится и двигается с ордой ко мне. Пусть его несут на носилках, и не будет ему никаких дел. Сейчас же послать гонца с моими словами… Садись на место.

Бритощекий прополз к своей подушке, уселся на нее. Дарий повел головой, ему поднесли кувшин. Он подставил руки под холодную струю, держал их долго, пока не опустел сосуд, потом вытер руки полотенцем. Делал он это, чтобы прогнать из тела заразный дух, что поселяется в теле после гнева и пожирает печень. Так он поступал всегда.

– Еще, о царь, я приказал взять под стражу праздного шатуна, – будто извиняясь, доложил бритощекий. – Старик он, дряхл превелико, но речи говорит бойкие и вредные: «Бросьте оружие, – так увещевает. – Обнимитесь с братьями, не враги вы. Земля едина, не смейте делить ее. Люди на ней – одна община, и всякий себе царь».

Яркие глаза Дария стали еще ярче, пронзительнее. Склонив голову набок, он что-то припоминал. Потом тонкие губы его вытянулись в черточку. Он улыбнулся.

– Имя ему Иеремия? – спросил бритощекого.

– Так назвался.

Дарий провел рукой по рыжим волосам. Ему водрузили на голову роскошную корону. Самоцветы на ней сверкали, будто смеялись. И хотя в шатре не было солнца, на стены от них прыгнули блики. Царь поднялся.

– Веди к нему, – сказал он и дернул растопыренным усом.

– Старец рядом, – бритощекий вскочил, попятился к выходу перед широко зашагавшим на него царем.

Иеремия сидел на земле, привалившись сутулой спиной к колесу огромной колесницы. Над его головой чудовищным крылом торчал острый железный серп, приклепанный к толстой спице. Другой, такой же, выглядывал из-за плеча. На третий пророк положил ноги, обутые в истертые деревянные постолы. Без страха, без заискивания глядел он на идущего к нему всесильного царя Персиды.

Дарий остановился перед ним, расширил любопытные глаза. Хватаясь желтыми пальцами за спицы, Иеремия поднялся, с трудом утвердился на тряских ногах. Дарий повел рукой, удаляя лишних. Воин, стороживший старца, переломился в поклоне и исчез за колесницей. Шедший за царем бритощекий тоже отступил за гаремные шатры.

– Я много слышал о тебе, – тихо заговорил Дарий. – Хотел взять в этот поход, но след ног твоих потерялся. Нигде не могли найти. Это огорчило меня. Но ты сам теперь явился. Скажи, ты в самом деле Иеремия?

– Я Иеремия из Анафофы, что в Земле Вениаминовой, – голосом хриплым, словно горло его пересохло от жажды, заговорил старец. – А ты царь Персиды, я вижу. Ибо иду путем твоим, смотрю на землю – она разорена, на небеса гляну – нет на них света. У тебя лоб блудника, ты отбросил стыд.

Дарий округлил глаза, усы еще больше растопорщились и поползли вниз.

– Не боишься говорить мне обидное? – едва выдавил он из себя.

– Со мной Господь наш единый Саваоф, и слово его: «Не бойся их, ибо я с тобою, чтобы избавлять тебя», – прохрипел Иеремия. – Он говорит тебе еще: «Смирись, сядь пониже, ибо уже упал с головы твоей венец славы».

– Ты поешь одну свою песню. Лживы ее слова, – насмешливо заговорил Дарий, покачивая головой в короне, брызгая на старца огнями самоцветов. – Или не видишь? На мне венец мой!

– О другом венце речь Божья, – ответил старик. – Доколе ноги твои не спотыкаются на горах горя!

– Ноги крепки! – начал злиться Дарий. – А что касается единой земли и единой на ней общины, то пока этого нет. Но будет. И царь единый над ней будет. Я! Теперь оглядись. Вот перед тобою тысячи тысяч людей, но ни на одном я не вижу короны. Или ты видишь? Нет, старик! Не всяк себе царь. Един он, и ты пред ним!

– Лукавствуешь до усталости, а кого этим тешишь? – Иеремия пожевал губами. – Вот пойдешь, положив руки на голую голову, ибо отверг Господь надежды твои. Одумайся! Отбрось оружие, убирайся в пределы свои. Нельзя, чтобы прекратился глас веселия и радости и не стало слышно смеха жениха и невесты, когда земля обернется пустынею по прихоти ничтожного. Опомнись! Не мне ответ давать будешь, а Богу!

– Ты достоин немедленной смерти, но я не убью тебя. Хочу, чтоб ты глянул своими глазами на приятное тебе. – Дарий повел рукой. – Люди, обещаю тебе, старик, обнимутся, как братья… Но для того, чтобы душить друг друга! Сбудутся твои пророчества и надежды.

Дарий захохотал. Иеремия молча смотрел на него, а когда царь отсмеялся, сказал с сожалением:

– Почему ты не умер в утробе, чтобы мать твоя была тебе гробом?

Царь хлопнул в ладони. К нему подскочили в блистающих панцирях рослые стражи.

– Старик, я передумал. Ты умрешь. Мои звери сожрут тебя с твоим ядовитым языком. Швырните его в клетку!

– Они не кровожаднее тебя, так знаю, – ответил Иеремия, когда стража подхватила его под руки и поволокла. Дарий смотрел, как они волочили его, усмехался бледными губами. Постолы пророка свалились, желтые пятки бороздили землю. Будто неживая, болталась на хилой шее костистая голова.

Два пятнистых зверя грызли прутья огромной железной клети. Они просовывали на волю лапы, скребли воздух, словно просили поскорее бросить им человека. Стражи открыли дверцу, загнали барсов остриями копий в угол, потом втолкнули в клетку Иеремию. Дарий напрягся, как и его барсы, ожидая знакомого зрелища, но барсы не бросились на старца. Они поскалили на него клыки, потом как-то расслабились и присмирели. Царь похолодел, когда они виновато подползли к Иеремии и стали тереться усатыми мордами о спину его и плечи, при этом мурлыкали совсем по-кошачьи. Старец уставился на царя долгим, немигающим взглядом, от которого у Дария вдруг заныл затылок. Звери тоже вцепились в царя зелеными глазами.

– Вот ваш бурдюк крови. – Иеремия просунул палец сквозь прутья, показал на царя.

Барсы злобно захлестали по бокам гибкими хвостами. Голодный рык вырвался из их красных пастей. Дарий невольно отшатнулся. Звери тут же припали к полу клетки, будто приготовились прыгнуть на властелина полумира.

– Освободите старика, – едва слышно прошептал Дарий. – Пусть идет, куда хочет.

Он отвернулся от Иеремии и, чувствуя в ногах дрожь, пошел к шатру. По пути поискал глазами военачальника, но того нигде не было.

«Страшный старик, ужасный старик, – думал Дарий. – Говорили мне, что какие-то фарисеи вешали его, а он ночью пропал из петли. Не верил я».

Царь вошел в шатер, сел на трон. Уставясь в пол, сидел долго и мрачно. Непонятная сила, что исходила от Иеремии, напугала его. «Поверить его бредням и уйти из Скифии? – привязалась мысль. – Раз уйду – значит, кто-то меня побил. Кто? Иеремия?»

– Старик, ты подослан Агаем! – как обычно, неожиданно вскрикнул он, но тут же подумал: «А к барсам кем?» Царь нервно рассмеялся, поднял тяжелый взгляд, обвел сидящих, кивнул книгописцу. Все еще чувствуя в затылке тупую боль, начал диктовать послание Агаю:

– Чудак, зачем ты все убегаешь, хотя можешь прибегнуть к одному из двух следующих средств: если ты считаешь себя в силах противостоять моему могуществу, то остановись, прекрати блуждание и сразись со мной. – Подождал, чтобы писец успел записать. – Если же признаешь себя слабее, то так же остановись в своем бегстве и приди для переговоров к своему владыке с землею и водою.

Дарий замолчал. Писец доскрипел пером, уставился на него, ожидая следующих слов. Но царь вяло шевельнул рукой.

– Отправить.

Гонца с посланием Дария перехватил Скил. Оставив свою тысячу, он предстал перед Агаем с персом. Письмо было написано на эллинском языке, и Скил прочитал его царю. Не знающий никакой письменности, Агай долго вертел его перед глазами, потом достал шкатулку и спрятал.

Гонец спросил, будет ли ответ. Агай кивнул. Перс с нескрываемым интересом разглядывал царя, а тот его. Вдруг царь подошел к нему, дотронулся до панциря. Да, он был двойным, в этом Агай убедился воочию. Гонец улыбнулся. Он еще по дороге к шатру Агая все высмотрел, что мог, но ни у одного из скифов не увидел секретных стрел. Значит, их нет. Он уже представлял себе, как доложит об этом Дарию, и какие милости обретет за ценное сведение.

Как было знать персу, что старый Агай не дал ни единой стрелы своей отобранной из всей орды сверхметкой тысяче. Множество стрел было тщательно увязано в пучки, которые плотными вязанками лежали на телегах, замаскированные сеном. Этого перс не знал и поэтому улыбнулся царю скифов, считая, что непробиваемым панцирем устрашил его окончательно и что, если Агай явится к Дарию с землей и водой, это ему, послу, зачтется.

– Тебе не тяжело? – Агай ткнул его в грудь пальцем.

– Тяжело, – улыбаясь, ответил перс. – Зато легка победа.

– Ты дерзок, как и твой царь. – Агай шевельнул седыми бровями, отошел к Скилу. Старейшина уже приготовил пергамент, ждал, когда владыка начнет диктовать ответ и какой.

Агай постоял возле старейшины, глядя на желтый квадрат бумаги, трудно согнул спину, пришлепнул к ней руку, сказал:

– Запиши.

Скила поразила рука владыки. Он глядел на нее, будто видел впервые: желтая, неживая, с синюшными ногтями. Захотелось подышать на нее, согреть. Он обеспокоенно посмотрел в лицо царя, но тот, кряхтя, выпрямился и, подволакивая ноги, обутые в бобровые унты, зашаркал к выходу из шатра. Перс улыбался. И об этом он расскажет властелину полумира: царь скифов мертв. Только гордыня поддерживает его стоймя.

Агай уперся руками в косяки входа. Глядя в сторону ставки Дария, заговорил удивившим перса крепким голосом:

– Узнай, перс, каков я: и прежде никогда не убегал из страха ни от кого из людей, и теперь не бегу от тебя. Ныне я не сделал ничего нового сравнительно с тем, что обыкновенно делаю в мирное время. А почему я не тороплюсь сразиться с тобой, я и это тебе объясню: у нас нет городов, из-за которых мы бы поспешили драться с вами из боязни, чтобы они не были взяты и опустошены.

Агай диктовал по-скифски, не торопясь. Скил переводил на эллинский и быстро записывал. Перс глядел в спину царя, слушал. Видно было – понимал.

– Если бы нужно было во что бы то ни стало ускорить бой, – продолжал Агай, – то у нас есть могилы предков. Вот попробуй разыскать их и разорить, тогда узнаете, станем ли мы сражаться с вами из-за гробниц или не станем. Раньше мы не сразимся, если нам не заблагорассудится. Это относительно сражения. Владыками же своими я признаю только Папая и Табити – царицу, богиню скифов. А тебе вместо даров – воды и земли, я пошлю такие дары, какие приличествует тебе получить.

Царь помолчал и добавил:

– Наконец, за то, что ты назвал себя моим владыкою, ты мне поплатишься.

Гонец с ответом отправился назад. В это время подошла к ставке Агая когорта Гекатея. Стратега проводили в царский шатер. Разговор был коротким. Царь поблагодарил его за привод гоплитов, указал место в боевом порядке. Разговор их переводил Скил. Из шатра вышли вдвоем. Скил отправлялся к своей тысяче, спешил.

– Лог с царевной при тебе? – спросил только. Гекатей кивнул. Старейшина тряхнул шлемом, вспрыгнул на коня и умчался, чтобы всю ночь разъезжать по ничейной полосе, не дать персам нанести удар внезапно.

Когорта расположилась по центру боевой линии скифского войска. Стратег оценил тактику царя. Если врубиться когортой в лоб персидского построения, имел на флангах могучую конницу Скила и Ксара, то такой удар сдержать будет трудно.

Наступила ночь. Безлунная, непроглядная. Над землей низко двигались черные, даже в темноте отличимые тучи. Они будто утюжили степь, будто хотели стереть об нее все это скопище конной и пешей рати, сошедшееся сюда для недоброго дела.

Ола лежала в кибитке, натянув на голову одеяло. Ее знобило. Служанка то и дело высовывалась наружу, гоняла дежурившего у кибитки Азгура к костру. Юноша бежал, подогревал воду. Служанка парила в ней какие-то травы, поила царевну. Изредка их навешал Лог, но уходил быстро. Покидать боевую линию Гекатей запретил настрого. Каждый оставался на своем месте. Разрешалось только дремать сидя. В эти короткие минуты свиданий Ола оживала, бодрилась, уверяла Лога, что, как только родит, прекратится озноб и она станет совсем прежней. Он видел – ей худо. Ола то горела огнем, то тряслась от холода. Только настой из трав успокаивал ее ненадолго. Лог клал на лоб широкую ладонь, чувствовал жар, ладонь мокрела от пота. Но не он, а она находила легкие слова, шептала их ему нежно, как там, на острове, в их пустынной пещере. Ее глаза стали еще больше, капли пота на переносице и бровях блестели от огня светильника.

Служанка предложила сходить за энареем, искусным лекарем, или принести в жертву Табити белого козленка. Сходить в стадо и привести. Лог пообещал достать козленка к утру. Подслушавший их разговор Азгур сказал, что идет сейчас же и к утру вернется. Ола слабым голосом попросила не делать этого. Юноша не послушал и ушел. Отправился в свою линию и Лог. Служанка заперлась изнутри, присела рядом с царевной, подперла рукой щеку и жалостливо молчала. Скоро у Олы начались схватки.

Подозрение не давало Ксару покоя. Кто мог находиться в кибитке? В походы эллины женщин не брали. Потом этот странный возничий. Да и сама кибитка больше похожа на крепость. Для какого дорогого груза предназначена? С бойницами! Он посылал своих верных людей к пахарям Мадия узнать, куда Агай спровадил царевну, но ее там не обнаружили. Узнали только – исчезла ночью, тайно, но куда и с кем, не знали. Приехал и увез Лог? Но его самого еще раньше увезла гетера, и он погиб в водах Понта. Матросы с триеры другой женщины, кроме гетеры, на корабле не видели.

И Ксар решил действовать немедленно. Если в кибитке Ола, надо перехватить ее, пока не попала в шатер Агая. С пятью всадниками он стал следить за когортой. Видел, как гоплиты заняли место в боевой линии, видел повозки и кибитку, поставленную в тылу когорты. Но из кибитки никто не показывался. К вечеру, когда у повозок загорелись костры, он со своими людьми подобрался поближе, затаился. Скоро дверка открылась, оттуда высунулась рука с кувшином, возничий взял его, побежал к костру. Бегал он туда и обратно три раза. Совсем уже потемну в кибитку забрался высокий эллин, а возничий куда-то засобирался. Он набрал в руку петли сыромятного ремня, отошел от костра и пошел в глубь лагеря, прямо на Ксара. Старейшина шепнул своим, и те бесшумно свалили возничего, забили в рот кляп, связали его же сыромятью. Укутанного в плащ пленника вынесли на руках из лагеря в степь, перекинули через круп коня и умчали подальше.

Здесь, у сурочьего бутана, размотали, зажгли маленький костерок. Ксар снял с пленника шлем, вынул кляп, вгляделся в юное лицо возничего, спросил:

– Азгур?

Видя перед собой не персов, в чьи руки, он думал, попал, а скифов, юноша улыбнулся.

– Азгур, – подтвердил он.

Ксар заблестел мелкими зубами. Если в кибитке еще окажется и царевна, то будет ему сразу две удачи.

– А мы думали шпион по лагерю ходит. – Ксар потрепал Азгура по плечу, сделал вид, что начал распутывать руки. – Схватили, а это Азгур! Здорова ли царевна?

Юноша насторожился. Ласковый тон заросшего до глаз скифа, его блещущее золотом оружие, все выдавало в нем большого военачальника. Почему сам ловит шпионов? Как бы враг прошел незамеченным сквозь когорту? Почему схватили рядом с кибиткой, увезли куда-то далеко и здесь, ночью, в степи, вопрос о царевне? Значит, находились рядом с кибиткой, видели его, бегающего с кувшином, но для кого вода, не знают. Столько раз побывавший в руках грабителей, битый и мученый, умиравший от кинжала краснобородого караванщика, Азгур накопил опыт, научился сопоставлять разные, казалось бы, детали одного дела. Получалось, эти скифы – враги царевны. И промолчал.

– Что ж ты молчишь, Азгур? Царевна в кибитке? – Голос Ксара зазвенел. Он сжал пятерней щеки юноши и стал сдавливать. Рот Азгура открылся от боли, из глаз потекли слезы.

– Теперь скажешь?

Ксар разжал пальцы. Азгур молчал. Старейшина ударил его под подбородок, и юноша упал на спину. Помощник Ксара, его правая рука и советчик, схватил Азгура, и сунул головой в огонь. Затрещали волосы, кожа на лице вспучилась волдырями. Его выдернули из огня, поставили на колени. Два воина взяли его за руки, растянули в стороны.

– Положу ногами в огонь, и ты обгоришь по колена, – пригрозил старейшина. – Где царевна?

И тогда, боясь, что ослабнет от пыток и выдаст Олу, Азгур высунул язык и откусил его. Ксар отшатнулся. Изумленный невиданным поступком юноши, он выпученными глазами смотрел на кровь, хлынувшую обильно и ярко на кольчатый панцирь. Откушенный язык болтался у подбородка.

Ксар подвигал желваками, провел рукой по лбу.

– Ты храбр, Азгур, – сказал он, наклонив золоченый шлем. – Я бы держал такого у своего сердца. Однако храбростью своей ты, безъязыкий, сказал все. Царевна в кибитке, и сегодня она будет моей. Я не боюсь сказать об этом тебе, потому что ты не успеешь увидеть Скила.

Старейшина отошел от костра, поймал повод своего белолобого.

– Пусть умрет воином, – устраиваясь в седле, кивнул он своим пятерым. – И меня догоняйте. Я должен сегодня взять самый дорогой трофей.

В эту ночь Агай не спал. Предчувствия мучили старого воина. Приснившийся накануне сон он считал вещим. А привиделась ему черная дорога, по ней скачет белый всадник, и всадник этот – отец. Агай бежит за ним, хочет спросить, где нашел он последнее пристанище, но отец не останавливается, а его все влечет за ним, и нет конца черной дороге. До самой ночи сидел. Агай в шатре один, вспоминал минувшее, осмелился и упрекнул богов за их к нему суровость. Где дочь? Худо закрыть глаза, зная, что не упадет на них горстка земли, брошенная рукой скорбящей, родной. Он не вынес одиночества, горьких мыслей и велел позвать старшего энарея. Предсказатель, сам едва живой старик, явился, и они сидели теперь вдвоем, беседуя тихо и доверительно о богах и заповедях их. Дел военных не касались совсем, будто и не входил Дарий в их степи, и не костры персов высвечивают небосклон.

В шатре было полутемно, поэтому царь не сразу разглядел, что вошел и стоит у входа начальник стражи, заменивший на этом посту отбывшего на Борисфен звероподобного Куна.

– Что тебе? – ласково спросил Агай. – Скажи, пусть прибавят огня.

– Скил пришел, – доложил страж. – С ним эллины и еще кто-то. Просит впустить.

Шатер царя охранялся многими воинами охраны. Отдельная тысяча покойного Ольдоя и тысяча сверхметких располагалась вокруг и тоже несла караул. В ночное время к царю без его позволения не допускался никто. Свободно разгуливающий среди своего народа в мирное время, Агай не позволял себе такого в тревожные дни войны. Лазутчики Дария, его шпионы и кинжальщики проникали в его войско, он знал это, видел их и казнил многих. А что яд или стрела иногда выигрывают сражение без сражения, Агаю было хорошо известно.

– Приведи, – нехотя разрешил он. Тихая беседа, как журчащий ручеек в тени жарким полднем, успокаивала, усыпляла тревоги. Ее прервали, и было жаль. Но Скил без дела не приходит.

Скоро послышался тяжелый топот, и в шатер с факелом вошел страж. За ним шел Скил с высоким гоплитом. На носилках, сделанных из двух копий, они внесли кого-то, опустили на землю. Агай сам отбросил с лица внесенного шерстяной плащ, застонал. Перед ним лежала мертвая дочь, с открытыми глазами, с бескровным лицом. Царь зарычал от горя, свалился перед ней на колени, и упал бы неловко и сильно, если бы Скил с гоплитом не подхватили его под руки.

– Что с ней сделали, кто?! – хрипел Агай. Искусанные губы Олы шевельнулись.

– Отец, – шепнула. – Прости нас. Мне хорошо.

– Почему она лежит? – освобождая локти, крикнул Агай. – Кто это?

Царь смотрел на Лога, не узнавал. Мастер снял шлем. Выцветшие глаза владыки блеснули гневно, но гнев в них тут же потух, и в них отразилась догадка. Прикосновение руки предсказателя к плечу Агая обдало его жаром. Как? Сбываются слова энарея? Но о смерти дочери боги не оповестили ни словом!

– Она не умирает, – возразил предсказатель в растерянное лицо владыки. – Непогрешима воля небожителей, а мы все слуги его. Вот и дождались. Этой ночью дочь твоя родит тебе внука.

Старец поманил служанку, замершую за спинами Скила и Лога, показал ей на вторую половину шатра.

– Приготовь, что надо, – сказал ей. – Я сам приму нового царя Скифии. А вы несите ее туда.

Ум помрачился у Агая. Его качнуло. Предсказатель поддержал владыку, помог сесть.

– Это радость качает тебя. – Энарей потряс косичками бороды. – Поплачь и обретешь крепость. Внук на пороге. Или все еще не веришь помыслам божьим?

– Не божьим, а твоим, – слабо отозвался Агай. – Но и тебе, собеседнику их, верю, верю… Но как стонет!

Предсказатель улыбнулся, надвинулся лицом к лицу владыки.

– Это ничего, царь, – успокоил он. – Легко рожают от нелюбимого, а зачатый в любви рождается в муках, ибо унаследовал родительскую муку, муку любви. Пошел я, жди.

Агай остался один.

Когда вошли Скил с Логом молча посмотрел на них, молча указал, где сесть. Скил хотел что-то сказать, царь предостерегающе выставил ладонь. Так и сидели. Шипел светильник, зудил проникший на огонь комар, летал перед лицами, поблескивая крылышками, но даже отмахнуться от него не смел никто. Ночь убывала быстро. Стонов не было слышно, кроме тихой и устойчивой возни. Лог ждал – закричит Ола, и разорвется тишина. О том, что может раздаться чей-то другой крик, об этом он как-то не думал. Но раздался именно другой: требовательный, заявляющий о себе громко.

Первым поднялся Агай. Склонив голову набок, он нацелился ухом на крик. Слышать ему мешали длинные волосы. Он нетерпеливо отмахнул их в сторону. Кричал мальчик. Царь отстранил с дороги Лога, шагнул вперед. Но из половины царевны вышел сгорбленный предсказатель. В руках у него был сверток из заячьих шкурок, и сверток этот шевелился и орал. Царь подобрался. Спина распрямилась. Он принял на руки внука, зыркнул глазами, чтобы отвернули край одеяла. Скил проворно сделал это.

– Внук, – горделиво оповестил Агай, глядя на сморщенное личико с искривленным от крика ртом и длинными льняными волосенками, прилипшими к потному лбу. – Внук, – повторял. – Скиф. – И погодя: – Царь!

Двадцать тысяч воинов Куна беглым шагом подходили к переправе. Были у него и конники, но лошади под ними шли рабочие, не привычные к седлу и быстрому бегу. Поэтому небольшая армия хлеборобов не разделялась. Всадники не отрывались от пехотинцев, менялись местами в седлах.

Вечерело, когда увидели переправу – ряд песчаных островов, разделенных небольшими протоками. Весенние половодья сносили с них все, что можно было смыть. Растительность не приживалась, и острова светлыми лентами тянулись вдоль реки, отчетливо видимые издалека. Место это было древней переправой. Степняки пользовались ею постоянно.

Здесь сторожевой отряд Куна доложил ему, что берегом вверх движется огромное войско сарматов, и Когул просит старейшину подождать его у переправы. Кун смотрел на реку. Ниже островов Борисфен тек широко и вольно, но уже где-то там, за поворотом, он наткнется на каменные клыки порогов и взревет от боли, проталкиваясь сквозь щели. Курганы скифских владык смотрят на извечную борьбу воды и тверди. Не слышно там живого голоса, только Борисфен может докричаться до уснувших царей. Ведь услышал зов его старейшина Мадий, что был похоронен далеко. И явился к могилам предков. Вчера дозор увидел его, и ум помрачился у людей, когда на виду живых проскакал их мертвый вождь. Повод в повод с ним скакала и его смерть – женщина с черным лицом земли. К добру ли показался он своему племени? Здесь переплыл на ту сторону и вместе со своей смертью пропал в степи.

– Будем переправляться, – решительно ответил Кун. – Когулу скажите, встретимся у Агая.

Скифы начали готовиться к переправе, но не успели. Оставив позади свое войско, царь сарматов с охранной тысячей уже спешил к их табору. Кун наблюдал, как подскакал, лихо спрыгнул на землю Когул и как, улыбаясь издали, шел к нему.

– Зачем на ночь глядя войско в воду гнать хочешь? – спросил он, показывая на скифов, надувающих на песке кожаные бурдюки. – Здоров как?

Старейшина приложил руку к сердцу, поклонился.

– Здоров, – ответил. – Ночь светлая. Утром начинать – когда кончишь? На том берегу ночевать буду.

Когул запросто обнял Куна.

– Погоди, союзник. Не убегай! Не делай этот день хмурым. – Одутловатое лицо царя растягивала улыбка. – Радость мою не туши отказом. Гостем в шатре моем будь. Я лагерь там поставлю. Близко. Пусть воины наши побратаются.

И, не дождавшись ответа, пошел к коню. Великолепен был новый царь сарматов. Прорезной золотой шлем светился, сверкал многими каменьями. Панцирь – в мелкую рыбью чешую – вызолочен тоже. Малиновый, с голубым подстегом, плащ волочился по земле, оттопыренный в сторону серебряной рукоятью длинного меча.

Кун раздумывал. Начать переправу, значит, обидеть сармата пренебрежением к хлебосольству. И хотя старейшина в душе своей не доверял Когулу, он остался. Кто знает, а вдруг про обиду свою расскажет Агаю. Кто он, Кун, чтобы мешать царям решать их большие дела? И старейшина распорядился ночевать здесь. Пока ему ставили шатер, надумал несколько тысяч воинов отправить на острова. Почему он это делает, Кун не ответил бы, так как сам не знал. Просто так. На случай. Спросит Когул, сказать ему, – не успел задержать… Хорошее место – острова. Минуя их, берега другого не достигнуть. Река широкая. Кони не перетянут без отдыха. А с островов как ловко отбивать кого хочешь.

Уже стемнело. Бесчисленные костры высветлили берег. Гомон стоял над Борисфеном. Орда Когула тоже устраивалась на ночевку. Под этот шум тысяча Куна переплыла на бурдюках на первый остров. Часть осталась на нем, другая заняла второй. Доложили старейшине.

– Тихо перебрались, – похвалил Кун. – Все начальники тысяч и сотники остаются при войске. Один пойду к Когулу.

Царь сарматов ждал скифского старейшину. То, что он предстанет перед ним, Когул не сомневался – гостем ли, пленником, все равно. По его приказу сарматы разложили костры, но не сидели вокруг них, а пошли к скифским. Вскоре они перемешались с оставшимися на берегу пехотинцами Куна, и только ждали сигнала к резне. Сарматы кое-как объяснялись со скифами, показывали на свои костры, говоря, что там ночует главное войско. Это тоже придумал Когул. По его убеждению, скифы должны испытать трепет. Каково же воинство сарматов, если только часть их пришла, сидит рядом и часть эта уже вдесятеро превосходит их! Без боя сложат оружие.

Новые военачальники, отцовых он разогнал, стояли перед своим царем, чуть пригнувшись, следили за каждым его движением. Обожание и преданность видел он в их глазах и позах.

«Волки! – гордо подумал Когул. – Настоящие воины. При отце совсем обабились и забыли про седла. Я согнал с них жир дальним переходом, я взмылил бока сарматским коням. Теперь с такими все можно».

Доложили: прибыл советник. Царь поморщился. Он давно отстранил хромого от дел, но упрямый старик не успокоился: сам встал во главе сыска. Теперь его шпионы были всюду, и вести их приносили пользу. Волей-неволей приходилось считаться со стариком.

Хромой вошел в шатер стремительно, зло оглядел приближенных царя, буркнул:

– Гонец от Дария…

– Все говори, – разрешил Когул. – При них.

Сармат тяжко вздохнул.

– Еще два дня назад прибыл, – признался он. – Тебе не сказал о нем, почему – сам знаешь.

– Знаю. Боишься войны со скифами. – Царь улыбнулся, посмотрел на военачальников. Те тоже разулыбались, нагло глядя на старика.

– Не боялся, а не хотел, – строго одернул хромой. – Немножко, как и ты думал, передерутся с персидами, а мы и нагрянем на уставшего победителя… Дарий требует, не медля, ударить в тыл Агаю. Я гонца придержал, думал – за эти дни мечи их решат, кто сильнее. Но пятится Агай. Похоже, не ищет битвы. Что на уме у скифа? Хитер он и опытен. Как ты решишь, царь?

Когул задумчиво теребил бородку. Все ждали его слов.

– Требует! – Царь хмыкнул. – Вот хотел я растрепать сегодня пехоту Кула, но теперь… Раз Дарий не может разбить Агая, я первым не хочу испробовать остроту скифских мечей. Вернусь за Танаис. Тяжело быть союзником и тем, и другим. Агаю скажу: шел, шел и заблудился в степях. Потерял к нему дорогу. Дарию тоже. Кто скажет, сарматы надвое думают?

Он рассмеялся, его поддержали военачальники. Улыбнулся и хромой.

– Не веселитесь. Агай дорогу к нам знает, не станет плутать в степи. – Хромой сузил глаз. – Верил он в наш союз или нет, одним богам известно. Но сейчас известно мне – не верит. Как бы не упала на земли наши тень его страшного войска. Уходит от Дария. А не на твою ли беду?.. Мадий у Агая.

Когул вскинулся, закричал:

– Ты доносил: догнали его твои кинжальщики, убили в степи на ночевке! Обманули меня?!

– Их я удавил, – ответил хромой. – Нам что делать?

– У них спроси. – Когул показал на военачальников. Сармат даже не повернул к ним головы.

– Сам отвечу – что, – пролаял он. – Не хотел я, да приходится. Ударь в тыл Агаю. Все равно он не простит нам измены. Оторвется от Дария и засорит костями сарматов весь обратный путь до Танаиса. Потом разобьет Дария. Начинай не медля с Куна, переходи Борисфен, жми скифа к персиду, крутись вокруг, своих воинов сохраняй, и задуманное сбудется. Когда дерутся большие собаки, щенок всегда рядом исподтишка хватает за ноги ту или другую. Победившая всегда думает: мне помогал. Так и Дарий скажет. А ты ему в горло.

– И почему я не убил Мадия? – зло проговорил Когул.

Он вскочил, быстро вышел из шатра. Военачальники метнулись следом, стали за его спиной, нервно дыша. Когул сам взял в руки колотушку, подошел к огромному бубну. Река сияла, и высветленные ею острова смотрелись не как должно – белыми, а были черны. Это не ускользнуло от внимательного сармата. Он покосился на царя, на военачальников. «Молодые бараны, – подумал он. – Сказать ли им, что это значит?» Но в это время гулко ахнул бубен. Когул колотил по нему изо всех сил даже тогда, когда у костров застучали мечи, заорали, закрутились в снопах искр тысячи людей. Всполошенные шумом, поднялись с реки стаи ночующих птиц, в сарматском табуне завизжали кони. Бубна не стало слышно, но царь все колотил и колотил по нему, подпрыгивая и воя.

Пора было идти к Когулу, но Кун все оттягивал. Что-то заставило старейшину покинуть шатер. Когда у костров началась рубка, он стоял на берегу и видел, как его пехотинцы, грудимые несметным полчищем Когула, попятились к Борисфену, как рухнул его шатер. Кун даже не удивился измене сарматов, только подумал: «Не видать мне владыки». Мимо пробежал скиф, плюхнулся в воду. За ним бросилось в реку еще несколько.

– Кто жив – на острова! – закричал старейшина, отступая в воду. Он плыл, мощно загребая руками, и даже панцирь не мешал движению. Будто какой-то страшный зверь, дремавший в старейшине, вдруг пробудился, заворочался в нем, отыскивая выход нечеловеческой силе. Не запыхавшись, ступил он на первый остров, оглянулся. Всего несколько человек плыли следом, а за ними в реку уже съезжали черные тени всадников. Скифы на острове лежали на песке, сжимая в руках луки. Кун тоже прилег, вытянул из горита свой, наложил стрелу. Кони сарматов пошли вплавь. За ними в реку вваливались все новые и новые волны всадников. Булькотня, крики, ржанье. Когда передние достигли середины протоки, Кун поднялся на колено, прицелился в ближнего и спустил тетиву. Сармат дернулся, свесился набок, и его понесло вниз. Конь продолжал плыть к острову.

«Выбьем воинов, кони затопчут нас», – подумал Кун.

– Мечите стрелы в лошадей! – крикнул он. И справа и слева от него защелкали тетивы по облучьям. Предсмертным визгом зашлись кони, взбурлила вода от вздыбившихся в ней животных, тоскливо закричали тонущие сарматы. Раненые кони бились на пути плывущих следом, мешали. Стрелы скифов доставали во всю ширину протоки.

До самого рассвета Когул безрассудно губил воинов, пытаясь сбить с острова Куна. Но когда рассвело, и он увидел другие острова, занятые скифами, остановил войско.

– Второй переправы нет! – обозленный неудачей, предупредил хромой. Когул ничего не ответил, тронул коня и поехал по берегу. Конь его осторожно переступал через густо наваленных пехотинцев Куна. И хотя царю редко попадался на пути сраженный сармат, он чувствовал – победил не он, а скиф, оседлавший острова. Только одна протока точно знает, во что обошлась ему хитрость Куна. Он огляделся. Его войско заполнило берег. Воины зло смотрели на остров. Стрелы сюда не долетали. Мирно текла вода. Выбросив на песок передние ноги, у берега бился косматый конь. Мокрый сармат стоял над ним по колена в воде, снимал седло. Когул повернулся к сопровождающим.

– Выше по течению стройте плоты, – приказал он. – Большие, на много воинов. За стенкой из бревен и щитов пусть прячутся и плывут. К полудню спихнуть с островов скифа.

Пехотинцев на островах было немного. Длинный дневной переход, бессонная ночь и утреннее сражение отняли их силы. Люди были голодны: повозки с провиантом остались у сарматов. Кун с досадой подумал, что надо было бы нескольким коням дать доплыть на остров. Сколько пропало мяса!

Когда он увидел многочисленные черновины, плывущие по течению, понял, что это такое. Догадались и его воины. «Бросить острова и на берегу задержать Когула?» – думал старейшина, но видел – не успеть пехотинцам преодолеть три протоки. В воде захватят и погубят бесславно.

– Передайте на последний остров, пусть выбираются! – закричал он.

– Уходи и ты, старейшина, – попросил тысяцкой. – На берегу будешь нужнее.

Кун кивнул.

– Мы переживем вас не намного, – сказал он.

Старейшина забрел в воду, поплыл ко второму острову. Там сделал распоряжения, и переплыл на последний.

Воинов с этого острова он повел за собой. Когда пятьсот человек со своим старейшиной ступили на правый берег Борисфена, на острова уже надвинулись огромные плоты, а с левобережья хлынула конная масса. Стрелы скифов не могли причинить вреда засевшим за бревнами сарматам. Тогда обреченные скифы начали истреблять конников. Плоты врезались в песок, с них толпами спрыгивали сарматы. Быстро отсверкали над островами мечи, и сразу же на них замаячили конники Когула.

– Вот и все, – проговорил Кун, глядя, как, переваливая с острова на остров, к ним потянулась бесконечная живая лента.

Получив ответ Агая и внимательно выслушав гонца, Дарий самодовольно подумал: «Перепуган скиф моими победами, бегать будет бесконечно. Слух о новом оружии пустил он. А сармат, якобы везший наконечник, его шпион. Все эти степняки заодно. Где орда Когула? Глядишь, ударит не по скифам, а по нему самому. Вот разделаюсь с Агаем и до него доберусь».

Решив так, он приказал снять дополнительные накладки со щитов и панцирей, облегчить в первую очередь конницу. К утру все было сделано. Пока над землей стлался туман, войско персов построилось в боевой порядок. Едва солнце вынырнуло над степью, и редкие пряди тумана окрасились алым, шестисоттысячное войско Дария беглым шагом пошло на лагерь Агая, думая захватить скифов врасплох. Сам Дарий ехал на черном жеребце в центре войска. Шатер царя, повозки, палатки, шатры гарема – все осталось на месте ночной стоянки. Женщины и дворцовые чиновники остались в них, провожая повелителя за новой победой. Отъезжая, Дарий улыбнулся им.

Но стоило царю приблизиться к скифам, он понял – ждут. Это было полной неожиданностью. Войско Агая перегородила степь, и бежать не собиралось. Наоборот, за линиями скифов мирно дымили костры, видно, готовилась пища, а сами скифы не проявляли смятения при виде идущих персов и, как показалось Дарию, даже пританцовывали от нетерпения схватиться с ними. Жаждущий сражения с трусливым Агаем, Дарий не понимал, что все это значит. И дал знак остановиться. Войско персов замедлило шаг, замерло. Ехавшие впереди колесницы чуть оторвались, но тоже остановились.

До скифов было далековато, но солнце высветило их, и Дарий разглядел построение степняков: прямо по центру сияла сплошная стена щитов. «Это гоплиты, – определил Дарий, – мне доносили о когорте». За ними на конях сидели всадники. Должно быть, охранные тысячи Агая, так как где-то за ними маячил верх высокого шатра с шестом, на котором болтались конские хвосты – знамя царя Скифии. Слева и справа от гоплитов в несколько рядов выстроилась конница. Дарий знал – это крылья скифских военачальников Скила и Ксара. Пехоты он не видел. Силы были явно на стороне его.

У Дария построение было иное. Впереди стояли колесницы, каждая запряжена четверкой коней. Мидийские лучники – стрелки искусные – находились на них. Позади колесниц по всему фронту выстроились пешие воины, количеством в четыреста тысяч. Двести тысяч конников размещались позади. Колесницы наводят ужас, пробивают брешь в построении врага, за ними втягивается пехота и обращает скифов в бегство. Остальное довершает конница, предполагал Дарий.

Ксар держал своих кочевников на левом крыле. Злой, невыспавшийся, он угрюмо глядел на идущее войско персов, косо поглядывал на центр своего, не выкинул ли Агай шестихвостовое боевое знамя. Но персы остановились. Агай не поднимал знамя.

«Куда девалась царевна, – думал старейшина. – В кибитке некого не оказалось. Даже следов пребывания женщины не заметил. Неужели служанка привиделась?» – Ксар ругнулся. Надо же, какие мысли в голове, когда перед глазами враг.

Что сражению быть, он знал. Вот-вот знамя Агая наклонится вперед, на врага, и тогда…

Сидящий рядом сотник тронул его за локоть. Ксар посмотрел влево, куда он указывал, и увидел двух всадников, скачущих к его коннице. «Гонцы? От кого? От Куна?» – сам себя спросил Ксар. Всадники уже приблизились к дальнему крылу его конницы, и там произошло замешательство. Строй изломался, закрутился, дико закричал. Два всадника отпрянули, понеслись дальше, но уже посередине поля, между войском персов и скифов.

– Мадий, – ахнул Ксар.

Мадий и Ледия скакали по фронту, и вопли ужаса сопровождали их. Кое-где они пытались приблизиться к скифам, видно было, как Мадий что-то кричит, но скифы прикрывались щитами, выхватывали мечи, грозили.

– Мертвый встал почему? – неслись вопли.

– Уходи-и!

– Смерть черная рядом с ним скачет! – Это о Ледии.

Дикий рев несся над войском. Испуг сменился яростью.

– Зачем не лежишь, где положили?!

– Оборотень!

– Отступись от нас, жилец могилы!

– Кху! Кху!

Мадий пометался и остановился посреди поля. Там он медленно слез с коня, то же сделала и нубийка. Кони сразу же побежали в сторону скифов. Скифы взвыли: кони, примчавшие смерть, побежали к ним, а не к персам! Тысячи стрел буквально исщетинили коней, и они пали.

И тут скифы увидели: персы пошли вперед. Сверкая на солнце торчащими в сторону серпами, мчались колесницы, за ними бежали ряды пехоты. Мидийские лучники стояли на колесницах, натянув луки, но стрел не пускали. Было далеко.

Ксар вытащил меч, оскалился. Почти с ненавистью смотрел он на спокойно торчавшее знамя царя, не понимал, чего тот ждет.

И тут произошло невероятное. Кони, несшие колесницы, вздыбились, стали подламываться на скаку, падать, рвать постромки. Колесницы опрокидывались, налетали одна на другую. Лязг, грохот, визг коней. Ксару хорошо было видно, как колесницы смяли Мадия, и над ним взгромоздилась гора из железа и конских крупов. Все это шевелилось, вертелось, кричало.

Это ударили сверхметкие из своих дальнобойных луков.

Дарий увидел и мгновенную гибель колесниц, и то, как войско скифов двинулось на него. «Скачут, выстроились, как один человек. Голос их ревет, как море!» – пришли на ум слова оракула. За боевым скифским «Кху-у!» не стало слышно ни топота, ни стука мечей. Подскакав к его пехоте, передние волны конников метнули копья, потом дружно спрянули с седел на головы врага. Страшно орудуя мечами и клиновидными топориками, они перемешались с пехотой Дария. Следующие волны скифской конницы остановились в нескольких шагах от дерущихся, и молниеносно натягивали луки. Когорта эллинов набегала на ассирийскую пехоту. Щиты их столкнулись.

– Агай половиной войска ударил, – сказал царь, зная, что бритощекий военачальник всегда рядом и слушает его. – Почему так?

Во время битв военачальник не очень лебезил перед Дарием. Все внимание его было направлено на неуловимые перемены в рисунке сражения. Поэтому ответил сухо.

– Скоро узнаем, царь. Это Скил губит свое войско, а там. – Бритощекий из-за плеча царя показал рукой на левое крыло скифов. – Там Ксар. Его надо бояться. Вели ударить конницей.

Дарий велел.

Она обогнула фланги своего построения и понеслась, норовя ударить вбок воинству Скила, а правым крылом вклиниться между конниками Ксара и своими пехотинцами. Персы летели легко, решительно. Белая конница «сынов Дария» неслась метелью лебяжьего пуха, и царь залюбовался ею. Но опять, как и с колесницами, с ними случилось невероятное. Они перемешались, будто споткнулись обо что-то. И Дарий напрягся, подозрительно вглядываясь в шевеление у шатра Агая.

«Вот оно!» – холодея, подумал он, видя, как в его конницу полетели даже отсюда заметные черточки. Эти черточки-стрелы смяли его конницу, выбили из седел «сынов». И еще один страшный залп увидел Дарий.

– Ксар пошел! – крикнул военачальник.

Дарий с трудом оторвал взгляд от шатра Агая. Левое крыло старейшины налетело на его прореженную конницу, замело ее, погрудило и обратило в бегство. От шатра Агая тоже хлынула конница, и страшные стрелы воткнулись у шатра Дария. Он тупо смотрел на одну такую, вторая чиркнула его по панцирю и, сорвав несколько золотых бляшек, всадилась в грудь бритощекого. Падая, военачальник схватился руками за плечи царя и чуть не стащил его на землю. Дарий сбросил с себя его руки, и бритощекий, гремя панцирем, ударился оземь.

– Перехитрил скиф, – проговорил Дарий, глядя на сыпанувших из гаремных шатров женщин. Мимо него бежали, орали люди, опрокидывая повозки, пятилась не скрестившая мечей мидийская пехота.

И Дарий испугался. Еще стойко держались ассирийцы и фригийцы, еще крутилась в водовороте рубки мидийская конница, а он поднял на дыбы своего черно-траурного жеребца, развернул и помчал от шатра. За ним кинулись царедворцы и охрана. Бежали евнухи и жены. Повар, готовивший на вертеле барашка, отбросил соусницу, поймал под уздцы коня, коих множество носилось по лагерю, потеряв седоков, неуклюже вскарабкался на него и приударил за бегущими.

Клетку с барсами опрокинули. От удара о землю дверка открылась, и звери вырвались на волю. Они метались среди людей, словно отыскивая кого-то. Люди шарахались от них, женщины падали в обморок, но барсы не трогали их. Они крутились, взрыкивали, потом, учуяв что-то, огромными прыжками понеслись вслед бегущим. Налитые кровью глаза их не упускали из виду золотой шлем властелина, человека, которого они видели каждодневно со дна своей дворцовой ямы, ненавидели его и боялись.

А у шатра продолжалась давка. Женщины взбирались на верблюдов, где были построены их походные домики-беседки, визжали, царапались, били неповоротливых евнухов. Белый верблюд с презрительной мордой стал валиться набок. Из беседки посыпались женщины. Кровяня траву, пораженное животное тяжко рухнуло, давя полуобнаженные тела. Прыгая через упавших, с пергаментом в руке несся книгописец.

Голая по пояс, в одних прозрачных зеленых шароварах выскочила из шатра египтянка Этта. Ее сшибли на землю. Брякая ножными браслетами, она ящерицей заползла в опрокинутую клетку и сквозь прутья глядела на бегущих. Рот ее был широко разинут, но вопля не было слышно.

Рядом пламенем высоким и веселым запылал шатер Дария.

Мидийская конница не сдержала натиска кочевников Ксара и ударилась в бегство. Тяжеловооруженные ассирийская и фригийская пехоты взвыли от такого предательства. Пехотинцы бежать не смели. Знали: покажут спину – смерть от метких стрел. И они медленно отходили, прикрываясь щитами, но все равно падали тысячами. Скифы теперь были все на конях. Они ехали следом по трупам и разили персов из луков на выбор.

Видя, что с пехотой Дария почти покончено, Ксар отвернул свою конницу и повел ее в погоню за мидийцами. На поле сражения остались немногие тысячи Скила и эллинская когорта. Теперь вся тяжесть боя легла на них. Обреченные персы дрались мужественно, а с уходом Ксара навалились на когорту. Их все еще было много.

– Держись, эллины! – раздавался где-то голос Гекатея.

Лог рубился в первой шеренге. Только начальные минуты боя не помнил он, зато чем дольше длилось сражение, тем все отчетливее и памятливее врезались в сознание страшные картины. Он оглох от криков и стона, от лязга железа и ударов мечей по щиту и шлему. Ему временами начинало казаться, что все это снится, что вот-вот кто-то разбудит его и страшный сон прервется, отступит. Но близился полдень, а люди продолжали убивать друг друга, как и в первые минуты сечи.

– Хватит! – закричал он, но голос потонул в реве.

– Астидамант, – надрывался мастер. – Сосандр! Что мы делаем, люди!

Краем глаза он увидел, как поэт на секунду опустил щит и по плечам и шлему Астидаманта застучали мечи.

«Это никогда не прекратится!» – обреченно решил Лог. Он опустил прижатую к груди руку, и с нее, одеревеневшей, соскользнул щит. «Брошу оружие и все бросят», – отупело подумал он и отбросил меч. Перед ним замелькали заросшие лица ассирийцев, ярко и больно ударил в глаза блеск клинков. Мастер покачнулся, упал на врагов грудью, продавил их строй и ткнулся в землю.

Первой вступившая в сечу конница Скила понесла тяжкий урон. Но, несмотря на уход Ксара, к полудню скифы одолели. Высокие груды тел остались на месте главной схватки, а по ходу отступления персов груды мелели, и наконец их можно было даже не объезжать. Здесь поголовно лежало одно разношерстное воинство Дария.

Когда Лог выбрался из-под упавших на него своих и чужих, первое, что понял – кончилось! С трудом выдрал голову из помятого шлема, развязал ремни изорванного панциря. Отбитые руки ныли, сухость раздирала глотку. Он обернулся. Шатер Агая высился среди повозок цел и невредим. Однако лагерь был пуст. Только охранная тысяча чернела перед шатром.

Он посмотрел на разгромленный стан Дария, спохватился, забегал глазами по телам гоплитов, и, что искал, увидел. Его друзья лежали рядом. Сосандр левой рукой обнимал поэта. Лог, прихрамывая, пробрался к ним, опустился коленями в месиво из земли и крови, приподнял кудрявую голову Астидаманта. Поэт еще дышал. Панцирь на груди его был вдавлен каким-то жутким ударом, из углов рта выцеживались алые струйки. Поэт разлепил веки, поводил глазами по заваленному трупами полю, захлебываясь, спросил:

– Мечей многостонная… смолкла работа?

– Смолкла, – подтвердил Лог и заплакал.

– Уймись, – слабо попросил поэт. – Мечом я написал свою лучшую поэму. Видишь?.. Старик позавидовал бы…

Он имел в виду Гомера. Закрыл глаза, тяжко вздохнул, выплюнул на вогнутый панцирь сгусток крови и умер. Лог опустил его голову на руку Сосандра, поднялся. Художника он даже не пошевелил. Тот был поражен смертью страшной: кто-то всадил и оставил в шлеме тяжелый, обоюдоострый чекан с обломанной рукоятью.

Хрип и мольбы о помощи на многих языках стояли над полем. В этой разноголосице мастер расслышал знакомый голос и пошел на него. Гекатей созывал оставшихся живых гоплитов. Собралось человек пятьдесят. Стратег виновато оглядел их и молча направился к шатру Агая. Гоплиты потянулись следом. Лог так и шел к лагерю – без шлема и панциря, даже не подобрал и не сунул в ножны меч. Оторванная поножа волочилась за ним, брякала о валяющиеся щиты. Он наступил на нее, оборвал. Пошел в одной.

Когда поражение персов стало очевидным, Агай попросил возвратить его в шатер. Его внесли, уложили. Предсказатель велел всем удалиться. Царь приказал принести внука. Силы покидали старого вождя. Надежды, которыми он жил, которые поддерживали биение сердца, проталкивая по венам остывшую кровь, сбылись. Дальше была одна пустота. Долгая и трудная жизнь закончилась, погрев радостью у самого предела. Вот ее продолжение, ворочается, крикливое и горячее, под костенеющей рукой.

Предсказатель склонился над владыкой, подставил морщинистое ухо с тусклой серьгой к самым губам Агая, но не понял ни слова из шепота царя. И не мог понять. Ибо владыка говорил не с ним, а с самим собою, далеким, молодым. И видел себя среди степи, не тронутой копытами коней.

Яркое солнце гнетет, жалит, и от жара его никнут высокие травы. Жуткая трещина разорвала степь, и половинки ее стали расползаться. Агай спрыгивает в щель, хватается руками за края, изо всех сил старается сдвинуть, не дать исчезнуть степи. Он висит над бездной, и ей, черной, не видно конца. Он кричит и слышит рядом щелканье копыт. «Помоги!» – просит Агай прискакавшего отца. «Зачем?» – спрашивает тот, спрыгивает и, к ужасу владыки, отрывает от половинок степи его руки. Черный вихрь бьет в лицо, и они обрываются вниз, обнявшись. Навстречу им летят звезды, что-то кричат. И не звезды это. Тысячи его внуков несутся мимо и вверх, только белые волосы-лучи трепещут вокруг их смеющихся лиц…

Предсказатель отнял ребенка из-под руки царя, подал служанке. Она унесла младенца во вторую половину шатра. Энарей позвал начальника стражи. Тот вошел, глянул на Агая и повалился на колени. Предсказатель встал в ногах владыки и в знак великой скорби начал расплетать косички жиденькой бороды.

Со своей мало пострадавшей конницей Ксар преследовал Дария. Где-то далеко-далеко в степи клубилась пыль, и едва слышный гул доносился оттуда.

Скил велел сотникам собрать к себе всех оставшихся воинов, но сделать это не удалось. Видя, что для них бой окончен, обезумевшие всадники бросились грабить лагерь персов. Сдирали особо дорогие панцири с убитых, тюками связывали плащи, ловили коней и угоняли их табунами. Истошно кричали женщины, хохотали победители. В дыму горевших повозок и шатров скифы метались, подобно злым духам: косматые, торжествующие, безжалостные. Напрасно надрывались сотники. Никто их не слушал. Скил плюнул и поспешил к Агаю на своем хромающем, с отрубленным ухом, жеребце. На полпути его встретил начальник царской стражи. Он сидел на сухом коне, в целехоньком панцире, но был бледен, как после самой страшной рубки. Скил понял – случилась беда.

– Царь Агай! – завопил страж, но старейшина замахнулся на него щитом, не дал докричать. Он притер своего коня к коню стража.

– Помер? – шепнул, хотя знал, что часы царя сочтены. Знал уже тогда, когда записывал за Агаем послание персу.

Страж кивнул.

Мимо них к лагерю Дария бежали, услышав весть о разгроме, старики, скифские женщины, ребятишки: все спешили взять трофей. Старейшина боялся, как бы весть о кончине царя не проникла в народ. Сейчас это было не нужно.

– Никому ни слова, – попросил он. – Утри с лица бледность, сохраняй достоинство.

Скил подскакал к шатру. Вдвоем с начальником стражи прошли сквозь охрану. Это была тысяча Ольдоя, не ходившая в бой. Сверхметких здесь не было. Сделав свое дело, они тоже делили добычу.

Над мертвым Агаем сидел старый предсказатель. Он плоскими пальцами придерживал веки царя, чтоб, остыв, закрылись. Услышав шаги, повернулся к вошедшим.

– Двух радостей не вынес царь наш, – сказал старейшине. – Знает ли об этом кто-нибудь еще?

Скил глянул в глаза стражу.

– Нет, – твердо ответил тот. – Никто. Даже охрана шатра.

– Хорошо, – кивнул энарей. – Дух царя еще здесь и царствует. Смуту отдалить надо, а она будет. Знайте.

Скил знал. Когда привезли в лагерь найденного в степи изуродованного Азгура, понял: Ксар подобрался вплотную и только ждет удобного случая взять власть. Случай теперь представился. Ксар сохранил свою конницу, тогда как царская пала почти вся. На кого опереться? Предсказателю старейшина ничего не ответил, вышел на приглушенные крики. За оцеплением смирно стояли Лог и Гекатей, а какой-то воин из его царских скифов рвался в шатер, бранился.

– Чего ты хочешь? – спросил Скил.

Увидев перед собой старейшину, воин закричал еще громче, показывая в сторону лагеря персов.

– Ксар врагов преследовать бросил, вернулся и посек нас! – размахивал руками воин. – Хватит, говорит, с вас было и царского теплого крыла! Всю добычу отобрал. Скот, лошадей. Пустите меня с жалобой к владыке!

– Тебе все вернут, – пообещал Скил и поманил за собой Лога.

Увидев мертвого Агая, Лог бросился к Оле. Она знала о смерти отца, лежала, обхватив сына руками, будто защищая его от витающей в шатре беды. Служанка сидела растрепанная, с головой, посыпанной пеплом. Она оплакивала владыку. У ног ее лежал узел.

– Куда она собралась? – встревоженно спросил Лог, видя, что и служанка, и Ола одеты по-дорожному.

– Это мы собрались, предсказатель велел, – растерянно оглядываясь, ответила Ола. – Страшно мне. Тут болит. – Показала на сердце. – За всех нас боюсь. Ты больше не уходи. Рядом будь.

Вошел Скил.

– Слушайте! – приказал он. В голосе всегда спокойного старейшины слышалась тревога. – Поскачете вверх Борисфена. Если там станет плохо, уходите дальше. На родину Лога пробирайтесь. Даю вам охранную тысячу. Этим я верю. Надо спешить. Ксар пронюхал о смерти царя. Как, не знаю. Видно, у беды запах есть. Идите, кони готовы.

Он ушел из половины царевны, постоял над Агаем и показался воинам. Охранная тысяча сидела на конях. Мрачные взгляды скрестились на старейшине. Понял – прослышали.

– Жив царь! – Скил кивнул на шатер.

– Пусть выйдет! – раздался голос.

– Есть у нас царь! – громче повторил Скил. – Новый. И вы сохраните его для себя и Скифии. Разве не вы клялись агаевой крови на вечную верность? Служите верно и внуку его. Умер Агай.

Тысяча поникла, но воспряла, как только появились Ола, служанка и Лог. За ним вышел предсказатель. Старец держал в руках младенца. Наступила жуткая тишина. Предсказатель поднял ребенка над головой.

– Чудо великое сошло к нам, народ! – старческим голосом, натужно, прокричал он. – Сам Папай принял душу Агая и вынул из чрева дочери его нового царя. Папай же и нарек его вам Аноем!

Услышав, что сам Папай был здесь и сотворил неслыханное, а возможно, еще находится невидимый рядом, тысяча сбросилась с коней, встала на колени.

– Вам поручаю, воины, – строго продолжал старец. – Мчите его быстро к гробницам предков на царское поклонение. На это воля Папая, вам передаю слово божье, вам вручаю нового царя.

Он подал ребенка стражу. Тот осторожно поднялся с ним в седло, и вся тысяча тут же оказалась на конях. Лог тоже оседлал жеребца. Ола была бледна, ее покачивало. Скил поднял царевну, передал Логу. Мастер взял ее на руки, как ребенка.

– Зачем остаешься? – спросил старейшину. – Ксара в повиновение не приведешь. Сейчас он хозяин над степью. Или не все сделал как надо?

– Все, – обронил Скил. – Как мог.

Страж хлестнул коня, и тот с места пошел в галоп. Тысяча рванулась следом. Скоро только черное пятно скользило далеко в степи, но и оно пропало, всосалось далью.

Гекатей хмуро огляделся. Одиноко и обреченно стоял царский шатер. Стратег снял шлем, приложил руку к плечу, поклонился ему.

– Прощай, Скил. Я пошел в Ольвию. – Он скучными глазами посмотрел на старейшину. – Поймаем коней, нам их теперь хватит, пятидесяти, и уйдем. Наших гоплитов похороните со своими в одном кургане, если сможете. Сам буду пробираться в Элладу, в Спарте меня поддержат. Мы вышвырнем из нее персов. Прощай, друг.

Повернулся и пошел к остаткам своей когорты.

– Прощай. Спасибо тебе и людям твоим, – сказал в след ему Скил и направился к оставшимся возам с тайными стрелами. По пути взял из костра головешку, подул на нее и сунул под сено. Возы запылали дружно и высоко. Сухое сено и камышовые древки стрел горели жарко. У старейшины затрещала борода. Он заслонился рукой от пламени, смотрел, как запылали телеги, колеса, оси, как, поднимая клубы искр, разваливались возы. Мимо прокатилось горящее колесо, фукая на ходу пламенем. Скил не покидал лагеря. Стоял, ждал Ксара, которому ничем уже помешать не мог, но сказать о наследнике, увидеть в глазах врага смятение и поторжествовать хоть минуту надеялся. И еще старейшина ждал, что вот-вот может подойти Кун, и тогда еще неизвестно, как повернется дело.

Предсказатель, тяжело опираясь на посох, пошел от шатра к народу в орду, что остановилась позади военного лагеря и густо дымила многими кострами. Реденькую бороду его ветер разметал по груди, и это было необычно. Люди, почуявшие неладное, поворачивали, шли следом. Он нес им весть о новом владыке, законной ветви Агая, чтобы во все времена ждали его прихода. Какие бы смуты ни потрясали степь – надеялись – явится, и наступит конец лиху. Ибо последняя заповедь Агая – лад средь союза племен.

Видя, что Дарий не остановится, а отступающее войско персов все еще велико, Ксар прекратил преследование. Конница его понеслась назад, к лагерю. Грабеж, начатый воинами Скила и мирными людьми орды, ему удалось прекратить. Царских людей из войска Скила он посек безжалостно. Эта резня задумана им была давно, и он не упустил случая. Было большое побоище. В нем Ксар потерял людей чуть ли не больше, чем в сражении с персами. Кое-как построив своих кочевников, он обратился к ним с речью. Грозные сотники перекрикивали его слова, и о чем говорил их вождь, слышал каждый воин.

– Царские люди обижали вас! – покраснев от натуги, кричал Ксар. – У кого были самые большие гурты? У них. Кто каждую вторую овцу отдавал в стадо Агая и его воинов? Вы! Лучшую добычу брали они, а вам оставалось ничтожное. Вот и теперь люди Скила хотели обидеть вас, но покарал их ваш гнев. Вы бились с персидами, а они, побросав оружие, расхватывали добро, принадлежащее вам! Теперь вся добыча ваша!

Воины махали мечами, кричали, требуя полной справедливости.

– Я не обманываю вас, я повторяю: умер Агай! Нет наследника, опустел царский шатер! Кто сядет на трон? Кого вы, бесстрашные, хотите видеть владыкою? Решайте! Потому что нет в орде силы, способной помешать вашей воле!

– Ты води нас!

– Ксара!

Старейшина поводил рукой, войско стихло.

– Нет, – с усмешкой ответил он. – Скил уже занял место бессовестно. Подойдет Кун, и он снова окружит себя царскими людьми, снова будет рвать с вас мясо.

– Смерть Скилу!

– Смерть Куну!

– Как вы захотите, так и будет! – вытягиваясь на стременах, бросал слова в возбужденное войско Ксар. – Вы доблестные, храбрейшие!

Войско больше не слушало Ксара. Разгоряченные боем и обидными словами старейшины, воины взревели и стали поворачивать коней на лагерь Агая. Видя это, Ксар поскакал вперед, чувствуя за спиной многотысячный топот коней, крики, будто люди возвращались не в свой стан, а летели на врага: ослепленные злобой, жаждущие немедленной, еще большей мести. По полю бродили толпы народа из мирной орды, собирали добычу. Конница давила их, видя одно – шатер Агая. Плотно сбитой массой подлетела она к нему и чуть было не смяла Ксара. Он остановился, сдерживая ее. Сотники помогали ему, и войско поутихло.

Ксар спрыгнул на землю, и в это время из шатра вышел Скил. Лицо его было багровым, а страшные шрамы – белыми. Понял – убьют. Но не страх владел старейшиной, а гнев.

– Место Агая взять прискакал? – с усмешкой спросил он. – Бери, давно хотел.

– Мы хотели! – крикнул сотник, прикончивший Азгура. – Ты – уходи.

Скил стоял без шлема, в иссеченном панцире. Ветер трепал длинные волосы, путал бороду.

– Закон предков велит похоронить царя как подобает. – Скил глядел только на Ксара. – Я верно служил Агаю живому, хочу служить и мертвому. Рядом положи.

– Это я тебе обещаю, – ответил Ксар. – Но услуга за услугу… Где царевна? Была здесь?

– Сам как думаешь?

– Я не думаю, а спрашиваю.

Откуда-то из-за шатра вывернулся мальчишка, крикнул:

– Тут вот стояла! И царь маленький с ней!

– Царь? – переспросил и побледнел Ксар.

– Ты опоздал, – насмешливо заговорил Скил. – По закону трон занял наследник Агая, сын царевны Олы. Я так хотел и я побил твои замыслы. Пусть не мне удалось укрепить народ наш, но это сделает он, внук Агаев, Аной – царь Скифии.

Ксар выхватил копье у воина, взмахнул им. Скил стоял спокойно. Грудь его сотрясалась от тихого, победного смешка. И в грудь эту вонзилось копье, брошенное сильной рукой Ксара. Скил качнулся, шагнул вперед, хотел выдернуть древко, но упал на него, и копье, проскочив сквозь спину, закачалось над ним красной мачтой.

– Они во-он туда ускакали! – испуганно прокричал мальчишка. – Много их! Вся тысяча царевича Ольдоя!

– Цыц, щенок! – скрипнул зубами Ксар. Он бросился в шатер, мигом выскочил обратно, пряча в горит золотую чашу.

– Догоним! – пообещал сотник.

Ксар огрел коня и помчал от шатра. Войско, как привязанное к нему арканом, ударилось следом. Мальчишка присел у головы Скила, смуглой рукой взялся за древко, покачал, пытаясь выдернуть.

– А ты помнишь, как мне жеребенка дарил? – поняв, что не справится с копьем, спросил он и заплакал. – Бо-олышой уж вырос стригунок. Да не помнишь ты, ничего-то ты не помнишь!..

Ветер хлопал дверным ковром, подхватывал и носил по воздуху золу. Солнце садилось в черную тучу, подмазанную снизу красно, – к большому ветру. Прихрамывая на переднюю ногу, к мальчишке подошел заседланный конь Скила, ткнулся ласковыми губами в макушку и жалобно заржал, постригивая уцелевшим ухом.

Погоню Лог увидел издали. Она катилась за ними берегом долгое время. Кони тысячи Ольдоя, не ходившей в бой, несли беглецов легко, и расстояние между преследователями и ими не уменьшалось. Однако тревога росла. Как долго будет гнаться за ними Ксар? Хорошо зная старейшину кочевников, Лог чувствовал – не отстанет, пока не настигнет. Так и получилось.

На пути беглецов протянулась заболоченная протока с густыми камышовыми зарослями. Попробовали перебраться через нее с ходу – кони увязли в заиленном дне. Пришлось отступить и искать подходящего брода. Но времени на это уже не оставалось. Конница Ксара была рядом, радостные крики обозленных преследователей были слышны отчетливо. Конь служанки первым нашел чистую воду и поплыл. За ним поплыли другие.

– Назад, воины! – крикнул начальник стражи. – Они перебьют нас стрелами.

Он передал ребенка служанке, повернул коня к берегу. Тысяча поняла, что задумал он. Разбрызгивая грязь и тину, рванулась из воды навстречу Ксару.

Когда Лог выехал на противоположный берег и оглянулся, он увидел, как припертая к переправе горсточка верных Агаю рубились с кочевниками. Придерживая Олу на луке седла, мастер поскакал вперед.

Скоро, к своему ужасу, заметил, что наперерез им переправляются через Борисфен конники. Великое множество их сидело на конях, плыло рядом, держась за хвосты. Передние с кем-то рубились на берегу.

«Это Когул», – определил мастер, нахлестывая коня, стараясь как можно скорее миновать переправу. Уже все осталось за спиной, но скакавшая впереди служанка резко остановилась, сунулась вперед и еле усидела на коне. Лог остановился рядом. На их пути стоял оборванный человек. Видно, он признал в беглецах своих, раз показал на реку, сказал:

– К владыке шел, да Когул перехватил. – Человек покрутил лохматой головой, застонал.

– Кун! – узнал его Лог. – Нет владыки… Ничего нет.

– Дарий побил? – понял по-своему Кун. – Зачем я опоздал…

– Нет, Ксар нас побил, – ответил Лог, глядя, как из зарослей камыша вынеслась погоня и заплясала, закрутилась на месте, увидев несущихся на них невесть откуда взявшихся сарматов.

– Погибла Скифия, – прошептал он.

– Зачем? – служанка подняла ребенка. – Царь есть.

Кун крутнулся, всадил глаза в сверток.

– Дай! – потребовал он. Взял и уже не вернул младенца служанке. Страшное лицо его растянула улыбка.

– Крепче держи, – попросила служанка.

– Сам нянчить буду, – пообещал Кун. – Скифия погибла? Почему так говоришь?!

Теперь все повернулись лицом к протоке. Ола запавшими глазами смотрела на кипящий круговорот сечи. Конники Ксара, ее соплеменники, гибли во множестве и бесславно. С другой стороны Борисфена, по островам, к Когулу все прибывали и прибывали новые тысячи. И вот они смяли, сбросили в гнилые воды протоки последних скифов и покатились вдоль нее широким полумесяцем. Ветер выхлопывал над конницей волосяные бунчуки, сплошным переливом кровянили степь щиты, неся на них последний отблеск скифской зари. Стонала, подрагивала земля.

Сарматская орда хлынула к ставке Агая.

Словарь

акинак – короткий меч (40–60 см)

архонт – начальник, высшее должностное лицо в древнегреческих городах

бурнус – плащ из плотной шерстяной материи с капюшоном

Великие Панафинеи – праздник в честь богини Афины

гетера – жрица в храме Афродиты

Гигиея – богиня здоровья в греческой мифологии

гоплит – тяжеловооруженный пеший древнегреческий воин

гривна – металлический обруч, шейное украшение

каннелюры – вертикальные желобки на стволе колонны

квадрига – двухколесная колесница, запряженная четверкой лошадей в один ряд

килик – сосуд для питья

Кора – богиня царства мертвых

обол – весовая единица и медная, серебряная, бронзовая монета в Древней Греции

орхестра – основная часть театрального здания в Древней Греции

рядно – толстый холст из пеньковой или грубой льняной пряжи

синды – одно из многочисленных меотских племен на Таманском полуострове

статер – весовая, а затем денежная единица в Древней Греции

талант – самая крупная весовая и денежная единица Древней Греции, Египта, Вавилона

фибула – металлическая застежка для одежды

Примечания

1

Дон. (Здесь и далее названия древнегреческие.)

2

Азовское море.

3

Черное море.

4

Керченский пролив.

5

Днепр.

6

Район Днепровских порогов. Место захоронения скифских владык.

7

Уральские горы.

8

Буг.

9

Днестр.

10

Еврипид.

Content

Глеб Иосифович Пакулов
Ведьмин ключ
Сборник

Вместо предисловия

Расписка Повесть

Ведьмин ключ Таёжная быль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глубинка Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Останцы Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Варвары Роман

I. Вести

II. Ксар

III. Эллины

IV. Персида

V. Остров

VI. Побоище

Словарь

Примечания