Дэвид Левитан, Рэйчел Кон

Бесконечный плей-лист Ника и Норы

Посвящается Марте и настоящему Нику

NICK & NORAH’S INFINITE PLAYLIST

by Rachel Cohn, David Levithan

Copyright © 2006 by Rachel Cohn and David Levithan

© Карманова Мария, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2020

Плей-лист благодарностей

1. Тина Тернер – «The Best» (для Дженнифер Рудольф Уолш, Лизы Грубка и Кэти Глик)

2. Рэй Чарльз – «You Are My Sunshine» (для Алисии Гордон и Бари Зибрака)

3. Люсинда Уильямс – «2 Kool 2 B 4-Gottern» (для Лорен Скафариа)

4. Bell & Sebastian – «Wrapped Up in Books» (для Джека Мартина)

5. Принс – «Nothing Compares 2 U» (для Джо Монти)

6. Элвис Костелло – «Alison» (для Элисон Уортхе)

7. The Cure – «Pictures of You» (для Мелиссы Нельсон и Изабель Уоррен-Линч)

8. Луи Армстронг – «A Kiss to Build a Dream On» (для всех замечательных людей из издательства «Knopf»)

9. The Beatles – «Paperback Writer» (для наших дорогих друзей-писателей)

10. Джули Эндрюс – «The Sound of Music» (для наших любящих родных)

11. Rufus w/ Chaka Clan – «You Got the Loce» (для Стефани и Эла)

12. Кайли Миноуг – «Can’t Get You Out of My Head» (для Билли и Николичиуса)

13. Йенс Лекман – «You Are the Light (By Which I Travel into This and That)» (для Ника)

14. Келли Кларксон – «Miss Independent» (для Анны)

15. Q and Not U – «Wonderful People» (для Марты)

16. The Magnetic Fields – «How Fucking Romantic» (для Нэнси)

1. Ник

День начинается вечером. Для меня не существует ничего, кроме бас-гитары в руках и грохота в ушах. Дэв орет, Том размахивает руками как бешеный, а я – точен, как часовой механизм. Это я беру штуку, которая называется «музыка», и выстраиваю ее вдоль линии, которая называется «время». Я – ритм метронома, я – пульс, на мне в этот момент держится все. У нас нет барабанщика. Дэв скинул рубашку, Том раскачивается в такт движениям толпы. А я – у них за спиной, я – генератор. Я слушаю и не слушаю одновременно, потому что музыку, которую играю, я воспринимаю не умом – я чувствую ее всем телом. Все взгляды обращены на нас. Или, по крайней мере, так я все себе представляю – свет на сцене слепит глаза. Зал очень маленький, мы звучим ужасно громко, а я – басист-натурал, играющий в квиркор-группе, – стремлюсь заполнить все пространство вокруг звуками аккомпанемента, пока Дэв не то поет, не то орет: «Трахнуть мужика / Трахнуть мужика / Как же я хочу / Трахнуть мужика». Я задаю ритм, я бью по струнам, я сотрясаю воздух всем телом, а мои пальцы четко держат аккорды. Я источаю пот, порочность и голод. Это освобождение – а может, лишь мольба о нем. Теперь Дэв завывает, а Том мечется, и, хотя мои ноги не двигаются с места, меня несет вперед. За стеной слепящего света люди раскачиваются, прыгают, наблюдают за тем, как Дэв засовывает в рот микрофон, не переставая выкрикивать слова. Я швыряю в них аккорды, я топлю их в своей музыке, я заставляю время звучать так громко, чтобы они все его услышали. Я сильнее слов, я больше коробки зала, где мы играем, а потом я вижу в толпе ее – и распадаюсь на части.

Черт, я же говорил ей не приходить. Она старательно отрывала от меня кусок за куском, но я упросил ее оставить хотя бы это. «Пожалуйста, не приходи на концерты. Я не хочу тебя там видеть». Она согласилась, и поначалу это не было ложью. Но в какой-то момент эти слова превратились в ложь, ведь вот же она, здесь, и мои пальцы промахиваются, восторг сходит на нет, внутри меня зреет желание сначала закричать, а потом попросту расплакаться – и все это происходит за несколько мгновений, которых мне хватает, чтобы разглядеть очертания ее губ. А потом я вижу – черт, только не это, – что она не одна, она с каким-то парнем, и хотя сама она сказала бы, что пришла посмотреть на меня, я ни капли не сомневаюсь – она пришла, чтобы я посмотрел на нее. «Все кончено», – говорила она, и разве это не была величайшая в мире ложь? Я спотыкаюсь на каждой ноте, Дэв переходит к следующему куплету, а Том играет немного быстрее, чем следовало бы, так что мне приходится догонять – а она тем временем прислоняется к тому парню и покачивает головой, словно я играю для нее, хотя если бы мог, я бы заглушил все звуки до единого и подарил бы ей столько же тишины, сколько она принесла мне боли.

Я стараюсь не отставать от Дэва и Тома. Сегодня мы называемся The Fuck Offs, «Отбитые», но это новое название, и думаю, оно продержится еще концерта три, а потом Дэв придумает следующее. Мы уже побывали «Вчерашним порно», «Черными носовыми платками», «Мстительными парикмахерами» и «Не вашим делом». В общем-то, я не пользуюсь своим правом голоса – разве что для того, чтобы накладывать вето на самые тупые идеи Дэва. («Приятель, – пришлось однажды убеждать его, – никто не пойдет на группу под названием «Членоболь».) Дэв всегда не прочь добавить пирсинг и набить татуировку поверх старой. Он умеет найти подход к немытым панкующим мальчишкам, которые приходят на наши концерты, еще не зная, что захотят познакомиться поближе с чуваком, спрашивающим у них в микрофон: «Большой ли у вас хрен вырос на огороде?» Дэв родом из города Лоди, что в Джерси, и, по-моему, это очень ему подходит, ведь Лоди – это же «идол», написанное задом наперед. Том из Саус-Оранжа, и последние два месяца он пишет свое имя через «h» – «Thom». Я из Хобокена – настолько близкого к центру, насколько это вообще возможно, не оказавшись в нем. В такие вечера, как сегодня, когда был шанс, что зрителями окажутся не только наши знакомые, я бы переплывал Гудзон, если было бы нужно, чтобы добраться до этого пещерного клуба. По крайней мере, пока сюда не явилась Трис – и я почувствовал, будто незримо для всех истекаю кровью на сцене.

«Возьми власть в свои руки / И трахни мужика, / Возьми власть в свои руки / И трахни мужика». Дэв поднимает эту песню до высоты, куда мы еще никогда не добирались: до четвертой минуты. Словно я достиг предела возбуждения и теперь жду, когда оно пойдет на спад. Том, похоже, добрался до кульминации соло – и ему там, как обычно, не слишком уютно. Я переминаюсь на месте, отворачиваюсь от нее, делаю вид, что ее здесь нет – и это самая на хрен смешная шутка, над которой я ухитряюсь не смеяться. Я пытаюсь привлечь внимание Дэва, который держится на краю поля зрения, но он не видит меня, потому что слишком занят – вытирает пот с обнаженной груди. Но вот наконец он ощущает всплеск энергии, достаточно мощный, чтобы сыграть финал. И он с ревом выбрасывает руку вверх, а я, резко нагнувшись, выдаю последний аккорд. В ответ на нас обрушивается оглушительный гул толпы. Я пытаюсь расслышать ее голос, пытаюсь выделить ее высокую ноту среди криков и аплодисментов. Но она потеряна для меня – как в ту ночь, когда я плакал, а она даже не обернулась, чтобы узнать, что со мной. Три недели, два дня и двадцать три часа назад. И она уже с другим.

Следующая группа уже готова выйти на сцену. Хозяин клуба машет нам рукой, показывая, что время вышло. Я не настолько выбит из колеи, чтобы не чувствовать радости, когда толпа требует продолжения, разочарованно гудит, когда зажигается свет, чтобы всем было проще пробраться к бару. На этом концерте на меня свалили заботу о технике, так что пока Дэв прыгает в толпу в поисках самого впечатлительного поклонника, а Том, покраснев от смущения, отступает к своему приятелю, понимающему-но-эмо, мне приходится немедленно протрезветь, чтобы собрать наши вещички. Переключиться с аккордов на провода, с восторгов на усилители. Какой-то парень из следующей группы помогает мне принести чехлы из дальнего угла сцены. Но я не разрешаю никому касаться инструментов, я сам аккуратно укладываю их спать. Потом я предлагаю помощь следующей группе и, когда они соглашаются, с радостью помогаю им подключить технику к микшеру – иначе мне придется потратить все силы на то, чтобы не смотреть на нее.

Моя привычка выискивать ее в толпе никуда не делась. У меня по-прежнему перехватывает дыхание, когда я вижу ее, вижу, как свет подчеркивает ее красоту. Мое тело еще помнит, каково это – идти рядом с ней. Так что быть на расстоянии – а расстояние это все, что не прикосновение, – все равно что чувствовать себя отвергнутым. Мы были вместе шесть месяцев, и каждый месяц мое желание по-новому разгоралось от одного только ее присутствия. Слова «Все кончено» не могут этого отменить. Все песни, которые я мысленно сочинял, были для нее, и теперь я не могу заставить их не звучать в голове. Вечный плей-лист, который играет на фоне. «Я устала», – сказала она, и я ответил, что устал тоже и думаю, нам нужно немного передохнуть. И тогда она сказала: «Нет, я устала от тебя», и я соскользнул в сюрреалистическую, но существующую вселенную, где между нами все было кончено, но я никак не мог с этим смириться. Ее больше не было «здесь», не было рядом.

Аккуратно укладывая оборудование и инструменты, я держусь спиной к толпе. Потом наступает момент, когда продолжать так стоять уже нельзя, потому что если слишком долго пялиться в стену перед собой, рано или поздно почувствуешь себя идиотом. Меня спасает следующая группа, которая выкручивает громкость еще сильнее, и вскоре все погружается в прекрасный хаос. Они называются Are You Randy?[1], а их солист реально поет, а не завывает и не пытается изображать подобие Ramones. Я осмеливаюсь бросить взгляд в толпу – ее больше не видно. Там вообще не так уж много девушек – я вижу целый океан парней, которые прижимаются друг к другу, врезаются друг в друга, пока солист рассказывает им о том, как устроен мир, воплощая его в перепутанных обрывках композиций «I want you to want me», «Blue Moon» и «All Apologies».

Мне приходит в голову, что Трис наверняка понравится эта группа, и тот факт, что я это понимаю, снова ранит меня, потому что теперь все знания о том, что ей нравится, совершенно бесполезны. Интересно, кто этот парень? Интересно, были ли они знакомы три недели назад? Три дня назад? Я рад, что почти не разглядел его, потому что теперь представляю их голыми. А теперь я представляю голой ее, и это такое живое, осязаемое воспоминание, что я невольно шевелю пальцами, желая ее коснуться. Я поворачиваю голову, будто и правда смотрю на нее, и вижу, как Том и его бойфренд, Скот, страстно целуются в такт музыке, словно, кроме них, в мире никого нет. Дэв, полагаю, еще в баре – продолжает выступление. Мы несовершеннолетние, но здесь это не имеет значения. Большинство посетителей старше нас – они из тех, кто учится в колледже или, по крайней мере, должен учиться, и я понимаю, что и правда не вписываюсь. Кто-то из ребят постарше узнает меня и кивает из толпы. На мне, конечно, не написано, что я натурал. Иногда я киваю в ответ, если решаю, что это комплимент моей музыке, а не приглашение уединиться. Я не останавливаюсь ни на секунду.

Дэва я нахожу у бара. Он разговаривает с каким-то парнем, нашим сверстником, который кажется мне странно знакомым. Я подхожу к ним, и Дэв представляет меня: «Это Ник, повелитель бас-гитары». Своего собеседника он называет «Хантер из Hunter». Дэв благодарит меня за то, что я собрал все наши железяки. Потом оба молчат, и я догадываюсь, что я тут лишний. Том на его месте заметил бы мое возбуждение. Но до Дэва дойдет, только если сказать ему прямо, а сейчас у меня нет настроения это делать. Так что я просто сообщаю ему, где оставил вещи, и делаю вид, что собираюсь поискать свободное местечко у стойки, чтобы подозвать бармена. Но тут я понимаю, что это, возможно, и правда не худший вариант. Трис по-прежнему нигде не видно, и какая-то ничтожная часть меня сомневается – может, это и вовсе была не она? Может, просто какая-то девушка, похожая на Трис? Тогда ясно, почему рядом с ней был какой-то непонятный парень.

Выступление Are You Randy? близится к финалу. Инструменты умолкают один за другим, а затем их солист а-капелла пропевает последнюю ноту. Я бы с радостью сделал им комплимент, сказав, что клуб, услышав ее, погружается в тишину, но на самом деле в воздухе висит гул негромких разговоров. Впрочем, и это – результат выше среднего, так что группа получает свою порцию аплодисментов и одобрительных выкриков. Я тоже принимаюсь хлопать и замечаю, что девушка рядом со мной засунула два пальца в рот и свистит на старомодный манер. Звук выходит чистый и выразительный, напоминающий мне о бейсбольных матчах «Малой лиги». На девушке фланелевая рубашка, и я никак не могу решить – она надела ее потому, что пытается возродить единственный модный тренд последних пятидесяти лет, который еще никто не пытался возродить, или потому, что рубашка действительно такая чертовски удобная, какой кажется. У нее бледная кожа, а по прическе отчетливо видно, что она из частной школы, хотя она усердно старалась привести волосы в беспорядок, чтобы это скрыть. Следующая группа играла на разогреве у Le Tigre в их последнем туре, и, держу пари, эта девочка пришла сюда специально, чтобы на них посмотреть. Другой на моем месте попытался бы завязать дружеский разговор, просто, ну я не знаю, по-приятельски. Но мне кажется, что если я с кем-то сейчас заговорю, то смогу разве что вывалить на человека вот это все.

Том и Скот, наверное, уже согласятся уйти, если я предложу, но я почти уверен, что Дэв еще не определился, пойдет он с нами или нет, а я не хочу вести себя как последний козел, заставляя его ответить немедленно. Так что мне отсюда не уйти, и я это понимаю. И тут я смотрю направо и вижу, как Трис со своим новым парнем подходят к залитой пивом стойке, чтобы заказать еще одну порцию чего-то, что я не пью. Это точно она, и мне точно крышка, потому что толпа давит на меня, и, если я попытаюсь уйти, мне придется проталкиваться к выходу, и она увидит, как я сматываюсь, и точно поймет, что все это для меня невыносимо. А даже если это и вправду так, черт побери, я не хочу, чтобы у нее были доказательства. Она выглядит такой горячей, а меня пробирает мороз. Парень, стоящий рядом, держит ее за руку так, как никогда не сделает гей – ему даже в голову не придет, и я думаю, что свое доказательство получил. Я – устаревшая модель, он – новая, и я могу хоть целый год рубиться на своей бас-гитаре, но ничего, абсолютно ничего не изменится.

Она замечает меня. Ей не удается сделать вид, что она удивлена этой встречей – потому что она, конечно, знала, что я здесь буду, охренеть просто. Так что она лишь изображает легкую улыбку и шепчет что-то «новой модели» на ухо, и по их лицам я понимаю, что им вот-вот нальют напитки, и тогда они подойдут и начнут говорить мне «привет» и «хорошо выступили», и – как она может быть такой тупой и жестокой? – спрашивать, как дела. Мысль об этом невыносима. Я отчетливо представляю все это и понимаю, что должен что-то сделать – что угодно, – чтобы это прекратить.

Так что я, непримечательный басист средненькой квиркор-группы, поворачиваюсь к той девушке во фланелевой рубашке, которую я даже не знаю, и говорю:

«Я понимаю, что это прозвучит странно, но не могла бы ты притвориться моей девушкой на следующие пять минут?»

2. Нора

Рэнди из Are You Randy? настаивает, что басист из той квиркор-группы – голубой, но я говорю ему: «Нет, он натурал». Не знаю, может, дерьмовые слова их песни («Трахнуть мужика / Трахнуть мужика» – что за унылая хрень?) – его рук дело, может, нет – понятия не имею, но он точно не гомо. Поверьте мне. Некоторые вещи девушки просто знают – например, что затянуть панковскую песню до четвертой минуты – плохая, очень плохая идея или что басист, типичный парень с Джерси, который явно делает укладку на Астор-Плейс, носит драные черные джинсы с пятнами от отбеливателя и выцветшую футболку с оранжевой надписью «Я скажу: ”Иисус”, ты ответишь: ”Христос”», вряд ли предпочитает парней. Слишком уж усердно он изображает ироничного панкующего юношу в духе Джонни Кэша, чтобы оказаться гомо. «Разве что немножко эмо, – отвечаю я Рэнди. – Если он, в отличие от вашей группы, не выглядит как ископаемый пережиток времен Whitesnake, это еще не значит, что он гей».

Но даже если он натурал, из этого не следует, что я хочу оказаться подружкой Не-Гея на пять минут, словно я круглосуточный магазин, в который он заехал на пути к очередной девке. Поскольку я здесь – единственная неудачница, которая не потеряла остатки разума из-за пива, наркоты или гормонов, у меня хватает ума, чтобы сдержать порыв и не заорать «ИДИ НА ХРЕН!» в ответ на вопрос Не-Гея.

Нужно думать о Кэролайн. Я всегда должна думать о Кэролайн.

Я заметила, что Не-Гей принялся собирать оборудование, когда его группа закончила выступать, а его товарищи удалились, чтобы заняться чем-то поинтереснее. Вполне его понимаю. Самой постоянно приходится за всеми прибираться.

Не-Гей одевается отвратительно – он явно из Джерси. А если мальчика из Джерси послали заниматься техникой, значит, у него есть фургон. Конечно, по этому фургону наверняка свалка плачет, скорее всего, у него протекает карбюратор, а может, он проткнет шину или останется без бензина посреди тоннеля Линкольна. Но мне придется пойти на этот риск. Кто-то же должен отвезти Кэролайн домой. Она слишком пьяна, чтобы рисковать и везти ее на автобусе. Кроме того, она настолько пьяна, что отправится к себе вместе с Рэнди, если я не заберу ее домой, чтобы она проспалась. Двинутая фанатка. Если б я ее так не любила, я б ее прикончила.

Повезло ей, что мои родители любят ее так же сильно; ее папа и мачеха уехали на выходные, и им по фиг, что она делает, главное, чтобы она не забеременела и не начала встречаться с мальчиком, если дом у него стоит дешевле шестизначной суммы. Козлы. Мои родители обожают Кэролайн, прекрасную Кэролайн, с длинными карамельными волосами, пухлыми вишневыми губами, сладкими, как конфеты Tootsie Pop, и с длинным списком приводов в полицию. Они ни слова не скажут, если завтра утром она вывалится из моей комнаты в кухню, растрепанная и с похмелья. Это она, а не я, соответствует их ожиданиям о том, что должна делать дочь «жирных котов», владельцев звукозаписывающей компании из Энглвуд-Клифс – творить всякую дичь.

Они не назовут Кэролайн Великим Разочарованием, в отличие от своей дочери, Простушки Джейн. Их дочь носит уютную фланелевую рубашку, взъерошивает стрижку «под горшок», сделанную за 300 долларов в салоне Бергдорфа, куда ее сводила мама, и подкрашивает ее синей краской из баллончика, купленного у Рики. Она ответственная, уперто зубрит все уроки и не имеет вредных привычек. Я решила провести год между окончанием школы и поступлением в вуз в южноафриканском кибуце, вместо того чтобы отправиться прямо в университет Брауна. «ПОЧЕМУ, НОРА, ПОЧЕМУ?» Во вступительном эссе для универа я написала обо всей той музыке улиц, которую отец присваивал и затем разрушал к чертовой матери, чтобы мужчины могли заработать. «Я не какой-нибудь богатенький хиппи», – со смехом сказал папа, прочитав эссе. Папа не стал бы отрицать, что именно он поставлял рейтингу «Топ-40» на радио немалый процент самых отвратных хитов, но он гордился, что с детства приучал меня к звучанию самых разных жанров, так что теперь, в восемнадцать лет, я при желании могла бы стать крутейшим диджеем, но притом я – невыносимый сноб во всем, что касается музыки. Кроме того, к несчастью, мои родители живут в счастливом браке уже четверть века, что, без сомнения, бросает тень обреченности на любые мои собственные попытки найти настоящую любовь. Молния дважды не бьет в одно место.

Родители не стали бы открещиваться от меня, узнав, что сегодня я провела ночь в этом клубе. Черт, с тем же успехом я могла бы забивать косяк в парке Томпкинс-сквер, направляться в BDSM-бар на авеню Ди, и родители бы лишь поаплодировали. Но этот клуб – единственная точка на весь Манхэттен, куда мне негласно запрещено ходить. Все дело в давней неугасающей семейной вражде насчет плохой музыки между папой и владельцем клуба, Чокнутым Лу. (Когда-то он был моим крестным отцом, дядюшкой Лу, но потом весь этот бизнес довел его до переименования в Чокнутого.) Лу – старый панк, еще тех времен, когда Ramones были в первую очередь укуренными любителями поразвлечься и только во вторую – музыкантами, когда слово «панк» еще не стало означать идею, которую разработали маркетологи, чтобы неотесанная толпа тоже могла почувствовать себя крутой.

Мама с папой не стали бы открещиваться от меня, а попросту убили бы, если бы решили, что я плохо присматривала за их драгоценной Кэролайн. Она часто вызывает у людей подобное восхищение. Меня от этого тошнит, но и я сама поддаюсь ее чарам, становясь ее главной прислужницей – еще с детского сада.

Я оглядываюсь по сторонам, а заполняющая клуб масса людей струится мимо/сквозь/внутрь меня, словно я – призрак, которому не повезло обрести податливую плоть и оказаться между ними и пивом. Блин, я снова упустила Кэролайн. Сегодня она явно сходит с ума по Рэнди, и это круто – Are You Randy? не так уж отстойно играют, но сам Рэнди сегодня изрядно под кайфом. Так что я должна убедиться, что он не зажал ее в уголке. Но во мне всего метр шестьдесят, и то если встану на цыпочки, а Не-Гей, ростом метр восемьдесят, стоит передо мной, заслоняя обзор, и ожидает ответа, не захочу ли я стать его девушкой на пять минут. Он выглядит как потерявшийся зверек из какой-то детской книжки, который бродит повсюду, спрашивая «Ты моя мамочка?».

Из-за него мне не видно Кэролайн, зато я вижу ту тупую девку, Трис, рифмуется с брис — так иудеи называют обрезание. Ведь именно это она и проделает с парнем – оторвет у него самое дорогое. Она гордо вышагивает, выставив вперед свои сиськи, вертя задницей так, что на нее обращает внимание каждый тупица-шмок, попавшийся ей на пути, даже геи, которых здесь сегодня предостаточно, – Не-Гей не в счет. Она идет прямо ко мне. Нет-нет-НЕЕЕЕЕЕЕТ. Как она узнала, что мы с Кэролайн сегодня будем здесь? У нее что, шпионы с пейджерами расставлены во всех местах, куда мы с Кэролайн могли пойти в субботу, или что?

Бойфренд, на помощь! В ответ на вопрос Не-Гея я обхватываю его рукой за шею и прижимаю к себе, так что наши лица почти соприкасаются. Боже, я на все готова, только чтобы Трис не узнала меня, не попыталась со мной заговорить.

ЧЕРТ! Я не ожидала, что Не-Гей так хорошо целуется. Ублюдок. Видал, Рэнди? НЕ. ГЕЙ. Доказано. Но я тут не за кайфом, я просто хочу, чтобы мою подружку подвезли до дома. Работать языком тоже не входит в мои планы, но Не-Гей не теряет времени даром, и его язык пробирается в мой рот. Я невольно реагирую на его движение: «Мммм, а там приятно, понемногу, девочка, понемноооогу!»

Каким бы вкусным он ни был, подружке на пять минут все-таки нужно несколько секунд на вдох. Я отлепляю губы от его рта, пытаясь перевести дух и надеясь, что увижу, как Трис уходит, не заметив меня.

УХ ТЫ. Мне кажется, будто посреди этого хаоса меня ударили в живот – головокружительно. Забудь, что тебе нужен кислород. Мои губы хотят продлить соприкосновение.

К несчастью, Трис стоит прямо перед нами, вешаясь на своего очередного слюнявого поклонника. Ее жертва теперь достаточно близко, чтобы я могла опознать его – это парень, которого недавно отвергла Кэролайн; знакомый Хантера из Hunter. Та группа, Hunter Does Hunter, должна играть следующей (Хантер, это ведь я познакомила тебя с Лу – не стоит благодарности). Трис так крепко обхватывает его за талию, что, наверное, выдавливает из него остатки силы – те, которые эта жадная до чужих душ шалава еще не высосала из него за примерно три недели, прошедшие с тех пор, как Кэролайн дала ему от ворот поворот.

Трис говорит:

– Ник? Нора? Как это вообще, вы, что ли, знакомы?

Этой стерве не место в таком клубе. Как будто ее манера выражаться – недостаточное доказательство, она одета в типичные шмотки из Hot Topic – короткую черную кожаную юбку с пряжкой сбоку, типовую якобы «винтажную» футболку с Ramones, легинсы цвета мочи и жуткого вида ботинки из лакированной розовой кожи. Изображая собой жалкую пародию на Дебби Харри, она становится похожей на кислотного шмеля.

Нужно будет еще раз переговорить наедине с дядюшкой Лу насчет его принципов управления клубом. Этот человек может выцепить из толпы великолепный новый талант – необузданного, голодного музыканта, который будет готов полить кровью из своих яиц – или другой важной части тела – сцену Чокнутого Лу в обмен на возможность на ней выступить. Но Лу ни хрена не понимает в бизнесе. Посмотрите, он пускает сюда какой-то сброд, каких-то малолеток с Джерси! Может, он даже пива музыкантам бесплатно наливает! ЛУ! Как ты думаешь, почему же многие из этих козлов – алкоголики и нарики? Они знают толк в музыке. Они могут играть правильный панк совершенно искренне – быстро, жестко, злобно, – но они еще не доперли, что настоящий панк теперь идет на дно чистым: никакого алкоголя, никаких сигарет, никаких шлюх. Теперь самая суть панка – это то, что остается, если убрать безумие: музыка и заключенное в ней послание.

Что ж, ребята, пейте до дна, потому что когда я вернусь из Южной Африки через год, я начну заправлять этим клубом – как обещал Дядюшка Лу – вместо того, чтобы снова подать документы в Браун, как я обещала родителям. И тогда, друзья мои, здесь, в Нижнем Ист-Сайде будет новый шериф. Веселитесь, оттягивайтесь, развратничайте – потому что ваше время на исходе.

Впрочем, в будущем я, может, и пересмотрю свое мнение насчет запрета на поцелуи. В поцелуях есть что-то милое, есть кое-какие возможности – особенно если удалось найти подходящую пару губ.

Не знаю, почему, но я проделываю то, что обычно Кэролайн делает со своими жертвами мужского пола – вместо того, чтобы взять Не-Гея за руку, я властным жестом кладу руку ему на шею и мягко, властно глажу ему затылок. Трис смотрит на нас. Пальцы скользят по ежику стриженых волос, я чувствую, как его шея покрывается мурашками. Отлично. Пожалуй, мне даже приятно видеть, как нижняя губа Трис от удивления отвисает чуть ли не до подбородка. Вот в чем проблема с Трис: полутона не для нее.

Мои действия, какими бы они ни были, возымели успех. Она безмолвно уносится прочь. Фух. Проще, чем я ожидала.

Я смотрю на часы. Думаю, у меня с моим новым бойфрендом осталось примерно две минуты сорок пять секунд до расставания. Закрыв глаза, я немного поворачиваю голову, ожидая возвращения его губ.

Кэролайн говорит, что я фригидная. Иногда я думаю, что она дразнит меня, чтобы я повторила фразу своего Злобного Бывшего, так что я уточняю: «Хочешь сказать, меня не легко добиться?» Она поясняет: «Нет, черт тебя дери, я хочу сказать, что ты отпугиваешь парней одним взглядом или словом, раньше чем они успевают определиться, хотят ли они попытать с тобой счастья. Ты такая категоричная. И к тому же фригидная».

Должно быть, Не-Гей в курсе, что я такая, потому что он не пытается возобновить наше общение рот-в-рот. Он спрашивает:

– Откуда ты, черт побери, знаешь Трис?

И тогда я вспоминаю. Трис назвала его НИК. Неееееет. Это же он! НИК! Парень из Хобокена! Человек, который посвятил ей все песни и стихи, лучший бойфренд, какого никогда не видать нам в школе Святейшего Сердца, горячий парень, с которым Трис проводила время, познакомившись с ним в начале учебного года в поезде Трансгудзоновской железной дороги, и которому с тех пор постоянно врала и изменяла. Почему НИКУ не показалось странным, что он встречается с ней уже так долго и ни разу не видел ее школьных подруг? ИДИОТ!

Но, конечно, Трис не стала бы знакомить его с нами. Нет, она не стала бы переживать, что мы выдадим ее неверность, – она боялась, что он западет на Кэролайн. Трис могла встречаться с теми, кого отвергла Кэролайн, но она никогда не предложит ей одного из своих. Трис вела себя как типичная Одинокая Белая Женщина. Мы даже то и дело шутили, что Кэролайн нужно добиться получения против нее ограничительного ордера – хотя Трис, конечно, поставляет нам столько веселья, что было бы жаль выпустить ее из виду. У нас с ней была своего рода любовь-ненависть. Мы не чувствовали себя виноватыми, потому что оставался всего месяц школы, и я была уверена, что больше мы никогда ее не увидим, после того как произнесем наигранное «отличного лета, удачи в колледже» и получим выпускные альбомы. А с точки зрения кармы я многократно отплатила Трис за все мои язвительные шуточки. В этом году она сдала химию и алгебру исключительно благодаря мне. Блин, да она и школу-то благодаря мне окончила.

Я не утруждаю себя ответом на вопрос Ника о том, откуда, черт побери, я знаю Трис. Мне нужно найти Кэролайн.

Я забираюсь на барный стул. Это единственный шанс найти ее среди всех этих людей, громкой музыки, вонючего пота, пьяного драйва и сегодняшнего дня, который все никак не кончится – кажется, что еще только середина вечера. Чтобы не упасть, я опираюсь рукой о голову Ника и всматриваюсь в толпу. Я ерошу ему волосы – совсем чуть-чуть, не в силах сдержаться.

Вот она! Я вижу, что Кэролайн прижимается к Рэнди, сидя за угловым столиком, у кирпичной стены, у самой сцены, справа от Хантера из Hunter Does Hunter, который наконец добрался до микрофона. Не знаю, какую песню подготовила его группа, но слова Хантер явно придумывает на ходу, и они не имеют ничего общего с быстрыми и яростными гитарными аккордами.

«Дэв, пойдем домой со мной, Дэв Дэв, Дэв, трахни его».

Спрыгнув с табурета, я устремляюсь к Кэролайн, но Ник крепко хватает меня за запястье и тянет обратно.

– Серьезно, – говорит он. – Откуда ты, черт побери, знаешь Трис?

Он сжимает мою руку так, что ремешок часов прищемляет кожу, и боль заставляет меня отвлечься от Кэролайн и посмотреть прямо на Ника. Я замечаю, что он выглядит потерянным, но очень хочет, чтобы я осталась с ним. Глаза у него одновременно добрые и сердитые. Взглянув в них, я вспоминаю слова из одной песни, которую он написал для Трис, – она пустила ее по рядам на уроке латыни, потому что решила, что текст абсолютно уныл.

То, как ты во сне поешь,

То, как ты выглядишь перед прыжком,

Какие иллюзии ты питаешь,

Ты не видишь, ты не знаешь,

А я замечаю.

На хрен Трис. Я дала бы себе что-нибудь отрезать, только чтобы парень мне такое написал. Может, почку? Или обе? Слушай, Ник, они твои – просто напиши такую песню для меня. Вот тебе для вдохновения: парень в панковском клубе просит странную девушку побыть с ним пять минут, девушка целует парня, парень отвечает на поцелуй, потом парень видит другую девушку – что в ней такого? Ник, давай просто послушаем слова какой-нибудь песни. Пожалуйста? На старт. Внимание. Марш.

Мне хочется сердито топнуть ногой – я злюсь и на него, и на себя. Потому что я понимаю – что бы Трис ни сказала ему, именно из-за этого он выглядит жалким и отчаявшимся, как потерявшийся щенок. Именно из-за нее он станет бесчувственным и озлобленным стариком еще до того, как ему станет можно пить. Он перестанет доверять женщинам и будет писать о них грубые, злобные тексты. С этого момента и до конца дней он будет думать, что все девушки – лживые неверные шлюхи, и все потому, что одна из них разбила его сердце. Из-за таких парней, как он, такие девушки, как я, становятся фригидными. Я знаю, что он способен быть поэтом – ведь, как я уже сказала, некоторые вещи я просто знаю. Именно я могла бы подсказать ему старомодное название песни, что-нибудь вроде «Преданность и истинная любовь (но все сложно)», если бы он дал девушке вроде меня второй шанс. Я – его девушка меньше чем на пять минут, но за один слишком короткий поцелуй я уже представила, что буду с ним, что мы оттянемся как настоящие панки в чертовом джаз-клубе в Виллидж или где-то еще. Может, я буду потчевать его борщом в «Веселке» в пять утра, может, я прогуляюсь с ним вдоль Бэттери-парка на восходе, держа его за руку, чувствуя, что никто не верит в него так, как я. Я бы сказала ему: я слышала, как ты играешь, я читала твои тексты, не то дерьмо, что играла твоя группа, а эти любовные письма, тексты, которые ты писал для Трис. Я знаю, на что ты способен – явно на большее, чем роль басиста в средненькой квиркор-группе, – ты выше этого; и к тому же, чувак, барабанщик – это очень важно, вам он точно нужен. Каждую ночь я буду возиться со всей этой техникой, без единой жалобы. Но нет, ему обязательно нужен кто-то вроде Трис: большая грудь, глупая улыбка и способность трещать без умолку. Буквально без умолку.

Приятель, ты хотел по-простому – что ж, пожалуйста.

Я высвобождаю запястье. Но почему-то, вместо того чтобы уйти, замираю на мгновение и снова касаюсь рукой его лица, мягко провожу ладонью по щеке, рисую круги указательным пальцем на его подбородке.

И говорю ему:

– Бедняжка.

3. Ник

Трис проходит мимо, и мир словно теряет глубину. Третье измерение пропадает, а за ним и второе, и мне остается только одно – ее измерение.

Но, конечно, есть и другое измерение – время, и оно движется вперед неумолимо. Трис уходит, и все измерения возвращаются, и, хотя теперь их стало больше, кажется, что мир уменьшился.

И все, что мне остается, – эта девочка, полная двусмысленности и загадочности, эта Нора. Она чертовски хорошо целуется, но явно какая-то непоследовательная. Я спрашиваю ее, откуда она, на хрен, знает Трис, потому что это повергает меня в полную растерянность, и сначала она смотрит на меня, словно это не меня она начала не пойми с чего целовать, а потом касается моей руки так, что я внезапно отчетливо осознаю, что у меня есть рука, и одновременно смотрит на меня, как на больного раком ребенка. Потом я хватаю ее за руку, и она сопротивляется, не сопротивляясь по-настоящему. Наконец, она отстраняется, но только для того, чтобы коснуться моего лица так нежно, что я тут же вспоминаю про тот поцелуй.

А потом она называет меня «бедняжкой».

И, словно последний бедняжка, я такой спрашиваю:

– Почему?

Я вижу, что она что-то знает, но не говорит. Вместо этого она произносит:

– Мне нужно найти подругу.

– Я с тобой, – вызываюсь я. Уверен, Трис где-то за спиной, может, она смотрит. К тому же вряд ли я сейчас найду лучшее занятие, чем пойти следом за девушкой, которая чертовски хорошо целуется, куда бы она ни собралась. Дэв тем временем забирается на сцену, чтобы изобразить подтанцовку для Хантера. Тома со Скоттом вообще нигде не видно.

– Вот что я тебе скажу, – произносит Нора. – Ты нас подвезешь, а я продлю твое исходное предложение на две минуты.

– Семь – мое счастливое число, – сообщаю я.

А она просто смотрит на меня. Бедняжечка.

– Но в самом деле, – повторяю я. – Откуда ты знаешь Трис?

– Я разломала ее Барби, когда мы учились в пятом классе, – объясняет она. – Дальше мы продолжали в том же духе.

– Ты из Энглвуда?

– Из Энглвуд-Клифс. В Энглвуде цены на жилье еще приемлемые.

Теперь она проталкивается сквозь толпу, а я двигаюсь следом.

– Она была здесь секунду назад, – говорит девушка.

– Кто?

– Никто. Кэролайн. Слушай, просто заткнись на секунду, чтобы я могла подумать, ладно?

Можно подумать, если я помолчу, она сможет услышать звук шагов в этом чертовом клубе.

Пока она осматривается, я, как дурак, оглядываюсь и замечаю, что Трис и ее новое приобретение страстно обнимаются. Она выглядит такой горячей в своей футболке с Ramones и золотистых чулках – я всегда просил ее надеть их, потому что в них она выглядит как персонаж из комиксов Marvel. Я помню, как снимал с нее эту футболку, снимал с нее эти чулки – она вскрикнула «осторожней!», когда я подобрался к ее бедрам. А теперь руки какого-то другого парня касаются лица Джоуи, скользят по подбородку Ди-Ди и – о, черт подери – спускаются между буквами A и M, направляясь как раз к букве V, под ее мини-юбку, которая выглядит как нечто среднее между H&M и S&M.

И все это время она смотрит на меня. Готов поклясться, она смотрит на меня.

Я отворачиваюсь – Норы уже нет рядом, но, к счастью, она обнаруживается в паре метров от меня. А девушка, к которой она проталкивается, кажется мне смутно знакомой. Не в смысле «эй, может, мы ездили вместе в летний лагерь в Валла-Валла», нет – скорее «эй, кажется, вчера я перешагнул через тебя, когда шел в туалет». Конкретно сейчас она вешается на парня из Are You Randy? словно проходит кастинг на роль кармана на его куртке. И, судя по всему, он вполне готов ее принять. Единственное препятствие – моя «девушка на пять минут». Она произносит имя Кэролайн с интонациями старшей сестры. Cудя по сожалению, которое мелькает во взгляде Кэролайн, я решил бы, что они и правда сестры, если бы Нора раньше не назвала ее своей подругой. На миллисекунду мне кажется, что они – влюбленная парочка, но что-то в выражении лица Норы выдает, что просто подруги.

Кэролайн явно собирается сказать что-то резкое, но внезапно Хантер и Дэв принимаются играть чертов кавер на песню Green Day, и всем нам снова становится по семь лет, и мы танцуем, словно выплюнули риталин, пока мамочка не смотрела. Мы превращаемся в единую массу парамеций, размахивающих жгутиками, погружаемся в общую лихорадку, в электричество, которое извергает гитарист. Даже Трис неизбежно становится частью этого единства, а если мы оба – его часть, значит, мы в каком-то смысле связаны. Все в этой комнате связаны, кроме Норы – она похожа на статую, которую им никогда не воссоздать, статую человека, потерпевшего поражение. Кэролайн танцует рядом с парнем из Are You Randy? как будто именно для этого ее создал бог или Билли Джо Армстронг. Я пытаюсь забыться, погрузившись в песню, но какая-то часть меня попросту не хочет гореть. Думаю, моя «девушка на семь минут» наступила на запал и затоптала огонь.

– В чем дело? – кричу я. А она отвечает мне таким взглядом, словно забыла о моем существовании. Значит, она забыла и о том, чтобы защищаться от меня, так что на мгновение мне открываются слова, таящиеся в ее взгляде. «Я на это не способна. К дьяволу, это слишком сложно».

Я меняю вопрос:

– В чем проблема? – И тут же ее взгляд словно скрывается за непроницаемым заслоном. Но мне любопытно. Да, чертовски любопытно.

– Ни в чем, на хрен, – отвечает она. – Думаю, нам пора.

– Тебя больше не нужно подвозить? – спрашиваю я. Не то чтобы мне очень хотелось использовать свою тачку, чтобы провести немного больше времени с девушкой со сложным характером.

– Блин, – песня заканчивается, и все разражаются радостными выкриками. Я едва различаю ее слова:

– Подожди минутку.

Дэв и Хантер раскланиваются с таким видом, будто они без ума друг от друга. Дэв перегибается через спину Хантера, и они синхронно отвешивают поклоны. Пока руки парня из Are You Randy? заняты аплодисментами, Нора кладет руку на плечо Кэролайн, наклоняется к ней и кричит что-то ей в ухо. Кэролайн отодвигается в сторону сантиметр за сантиметром. Я ничего не могу разобрать, а потом наконец слышу, как Кэролайн орет: «Я не под кайфом!» – а значит, на самом деле, конечно, так и есть, потому что разве станет кто-то в трезвом уме вопить такое? Парень из Are You Randy? начинает врубаться в происходящее, так что он пытается удержать ее, схватив покрепче. Но инстинкты абсолютно подводят его, потому что его рука соскальзывает куда-то к ее груди, а это явно не та территория, которая поможет ему закрепиться. Нора резким движением отмахивается от его волосатой лапы, и вот Кэролайн уже тащится в мою сторону.

Я едва успеваю понять, что происходит. Кэролайн наклоняется в мою сторону, а я ее ловлю. Потом ее клонит вниз, и я почти уверен, что ее вот-вот стошнит на меня, но вместо этого она распрямляется, смотрит на меня и говорит:

– У тебя реально отвратные ботинки.

Нора появляется рядом со мной. Она произносит:

– Пойдем.

Она предоставляет мне тащить Кэролайн, которая между делом кричит всем, кто попадается на пути: «Уберитесь на хрен с дороги», – разгоняя толпу своим ревом. Я сердцем чувствую, в какую сторону мы идем, потому что оно начинает колотиться, словно я и правда хочу сказать что-то важное. К тому моменту, когда я оказываюсь способен сосредоточиться до такой степени, чтобы понимать, что происходит вокруг, я осознаю, что кто-то заслоняет нам путь. Это девушка, которая забрала ключ от моего сердца и с улыбкой проглотила его.

– Мне нужна твоя машина, – говорит она.

И я будто забыл, как произносится слово «Что?», потому что я просто стою на месте, глядя на Трис, и думаю: «Она говорит со мной». И почему-то эта мысль превращается в «она дает мне шанс».

– Мне кое-куда нужно, – сообщает она. – Обещаю, я ее верну.

Я сую руку в карман за ключами. И думаю: «Я поеду с тобой». Я представляю, как она сядет на пассажирское сиденье, и мы будем болтать, прокручиваю в голове подходящие фразы. Ее лицо будет освещено тем особым светом, который царит ночью в машине – на две трети от приборной панели, на треть от проносящихся мимо огней на противоположной полосе. Я слишком хорошо это помню.

Черт, я же любил ее тогда. И тогда просачивается в сейчас. Я думаю: «Почему нет?» Я думаю: «Мы же совсем не изменились». А какой-то голос извне произносит: «Боюсь, машина уже занята. Ты там не поместишься, Трис. Прости».

Теперь эта Нора улыбается, источая дружелюбие и свет.

– Прости, что? – спрашивает Трис.

– Извини. Я неясно выразилась. Давай я поясню. ОТВАЛИ НА ХРЕН.

– Ой, Нора, а я думала, это ты у нас не выносишь ругательств. А теперь, почему бы тебе не взять вон там бутылку «пьянзиллы» и не поискать каких-нибудь фанатов Weezer, чтобы поразвлечься с ними? Я не с тобой, а с Ником разговариваю.

А я думаю: «Она борется за меня. Трис добивается меня».

Но почему-то Нора обнимает меня и запускает пальцы мне в задний карман джинсов.

Я уже собираюсь сбросить ее руку, но тут Трис произносит:

– Ну же, Ник – мы правда опаздываем, и нам нужна машина. Я заплачу за бензин.

И тут же я понимаю, что меня нет в этом ее «мы». Меня выгнали на хрен из этого самого «мы».

– Пойду поищу Рэнди, – решает Кэролайн.

– Нет, блин, не пойдешь, – отвечает Нора, убирает руку с моего плеча и берет Кэролайн за локоть. Мы стоим, как персонажи сказки, словно «мы в город Изумрудный идем дорогой трудной», а Трис заслоняет нам путь, словно Злобная ведьма из Прошлого.

Она могла бы заполучить меня так легко. Но вместо этого она фыркает и соглашается:

– Можешь его забирать. Мне нужна была только его машина.

И с этими словами она покидает меня. До самой смерти, после каждой встречи с ней я буду чувствовать, как она покидает меня. Снова и снова, снова и снова.

Нора вынимает руку из моего заднего кармана и сосредотачивается на том, чтобы удерживать Кэролайн в вертикальном положении. Теперь моя очередь вести, и я справляюсь с трудом. Не то чтобы я был пьян, укурен или под таблетками. Просто я совершенно разбит. И потому почти не воспринимаю окружающее.

В этой какофонии лишь один аккорд внушает надежду – девочка, за которой я иду. Я знаю, что мог бы отправить ее просто искать такси – подозреваю, что она вполне может себе это позволить, – но мне приятнее будет уехать отсюда с ней вместе, остаться с ней. Она прощается с менеджером клуба, мы добираемся до двери и наконец вываливаемся на улицу. На тротуаре полно людей, они курят, болтают друг с другом, пока сигареты не превращаются в пепел. Несколько человек, которых я едва узнаю, кивают мне. В обычной ситуации, выходя из клуба с двумя симпатичными девушками, я поймал бы несколько восхищенных взглядов. Может, дело в том, что Нора и Кэролайн явно сердятся друг на друга, а может, все тут думают, что я гей – как бы там ни было, я получаю не больше поздравлений, чем таксист, который забирает клиента.

Я знаю, что должен предложить Норе свою помощь, когда она пытается усадить Кэролайн на переднее сиденье, но проблема в том, что сейчас я сам едва держусь на ногах. Улицы пусты. И внутри меня пусто. Или нет – полно. Полно боли. Просто моя жизнь пуста.

Я вожусь с ключами. Трис не ждет меня внутри машины. Трис вообще меня нигде и никогда больше не будет ждать.

Мне не стоило приходить сюда. Мне не стоило приходить туда, где может оказаться она.

Мы подходим к машине.

– Что это за хреновина? – спрашивает Нора.

Пожав плечами, отвечаю:

– Это «юго».

4. Нора

Так вот к чему привел меня мой многообещающий жизненный путь. Еврейская принцесса из Энглвуд-Клифс, чертова отличница, которая сама решила пойти в католическую старшую школу для девочек, чтобы быть рядом со своей лучшей подругой, которая сама решила отказаться от поступления в Браун, девушка, чьи возможности – теперь, когда перед ней вот-вот откроется весь мир, – вполне могут оказаться бесконечными, просидит всю апрельскую ночь на пассажирском сиденье «юго», воняющего маслом пачулей (Трис использует его для ароматерапии). Возможно, это просто машина не заводится, но у меня такое чувство, будто не заводится вся моя жизнь. Да уж, у этого «юго» металл высовывается сквозь порванную обивку пассажирских сидений, царапая бедро. Этот реликт времен холодной войны никак не реагирует, когда Ник поворачивает ключ в замке зажигания, и это отличная метафора для моей убогой жизни: НЕ ЗАВОДИТСЯ.

Может, Ник и правда басист от Бога, но он еще и бог парковки, потому что он занял место прямо перед клубом. В результате этого несчастного стечения обстоятельств теперь, сидя в застрявшей машине, я могу наслаждаться звуками музыки, доносящимися оттуда. Они реально чертовски хороши, и это меня чертовски бесит. Не уверена, правда ли это хороший жизненный выбор – влезть в этот «юго» со своим новым почти бойфрендом, или я упустила что-то хорошее, уйдя из клуба, чтобы в очередной раз спасти Кэролайн. Как бы там ни было, я хочу услышать больше музыки. На сцене по-прежнему Хантер, но теперь я слышу, что тот парень, Дэв, поет вместе с ним – еще один кавер на Green Day – «Time of Your Life», и он звучит странным образом гармонично. Hunter Does Hunter ускорили классический легкий радиохит (потому что вряд ли можно придумать что-то более панковское, чем взять за основу музыку, которая играет в лифтах – боже, благослови Билли Джо) и начать исполнять ее в темпе «Parliament». И еще я готова поклясться, что диджей подмешал в композицию немного безумных завываний Майкла Джексона: «Билли Джин – не моя любовница, этот мальчишка – не мой сын»[2]. Как это возможно и почему это звучит так офигительно? Если «юго» не заведется в следующую секунду, я выйду, и плевать, что мне ужасно хочется попытаться стать девушкой Ника на еще семь минут после того, как мы отвезем Кэролайн ко мне. Для бедняжки-неудачника он ужасно, соблазнительно миленький.

– Ты это слышишь? – спрашиваю я у него.

– Что? Двигатель заводится? – Бедняжка не только милый, не только любитель поскакать по танцполу, тряся головой, он, вполне вероятно, просто хороший парень. По крайней мере, он весьма искусно устроил пьяную Кэролайн на заднем сиденье этого своего жуткого «юго» и убедил ее, что это была ее собственная идея. Давайте не забывать и о том, что он великолепно целуется. Он заслуживает большего, чем Трис, – и большего, чем этот «юго».

Я отвечаю:

– Нет, приятель. Прислушайся, чувствуешь, что за ритм гремит в клубе? Это барабаны. Известно, что с первобытных времен они типа используются как основа для музыки.

Я отбиваю ритм на крышке бардачка «юго». От этого она открывается. Внутри приклеена фотография Трис, сделанная на «полароид». Я срываю ее. Вот же хрень! Кэролайн вовсе не параноит – Трис и правда стянула белую футболку Кэролайн с винтажным вырезом и автографом Фли в районе левой груди. Я выбрасываю фотографию в окно и поворачиваюсь к Нику.

– Вашей чертовой группе нужен барабанщик. Я видела, как вы там, в клубе, скрипели зубами, слушая предыдущий кавер Хантера на «Chump», ту песню Green Day. Я вижу, что ты чувствуешь ритм, и это важнее, чем твое умение играть на басу, так что инфаркт может случиться. Подумай об этом. Разве получилась бы «Chump» без Тре Кула? Слушай, найдите себе барабанщика. Правда.

Кэролайн еще не достигла той стадии опьянения, когда ей тепло и уютно – между вспышкой активности и моментом, когда ее потянет в сон, так что сейчас на нее как раз нападает любопытство. Как по расписанию, она вмешивается в разговор с заднего сиденья:

– Правда, – потому что она всегда продолжает фразу с того места, где я остановилась. – Эй, водитель! Привет!

Она хлопает Ника по плечу. Он оглядывается на нее, а потом быстро поворачивается лицом ко мне. Такая милая девушка – и такой мерзкий запах текилы изо рта. Кэролайн хочет выяснить:

– Почему ты носишь такие уродские ботинки? Эй, водитель, ответь! Ответь, а?

– Они идут в комплекте с машиной, Кэролайн, – сообщаю я ей. – Водители «юго» должны носить хреновы драные и заслуженные высокие ботинки от Chuks. Такое правило. В инструкции написано.

Я достаю инструкцию к «юго» из бардачка. От обложки к его стенке тянется липкая пожеванная резинка. Я достаю салфетку и вытираю жвачку с обложки. Чертова Трис, любительница Bubblicious. Я кидаю мануал на заднее сиденье, чтобы Кэролайн с ним ознакомилась.

Она не обращает внимания на эту великую книгу.

– Ты югослав, водитель? – спрашивает она у Ника. – Нора, вот почему он везет нас домой? Это таксист, верно?

– Верно, – отвечаю я ей. Он станет таксистом, как только это чудо-юго заведется на хрен. Мы тут имеем дело с ограниченным окном возможностей. Десять минут ушло только на то, чтобы запихнуть Кэролайн на заднее сиденье. Теперь я вижу, как Рэнди шатается рядом с клубом, курит сигарету, что-то втирает Чокнутому Лу, но посматривает на «юго», готовый снова наброситься на Кэролайн, если эта тачка в ближайшее время не уберется отсюда.

– А разве еще есть такая национальность – югославы? – спрашивает Ник. – Теперь, когда у них страна распалась? Там какая-то жуткая хрень творилась, в Сербии и Хорватии, верно? Ужасно жаль.

Он качает головой и бессмысленно крутит ключ в замке зажигания, словно отчаялся чего-то добиться. Ударяет головой об руль, а затем стукает кулаком по рычагу переключения передач. Он готов. Больше не может этого выносить. Эта машина никуда не поедет. Он выглядит таким подавленным и разбитым. У меня даже не хватает духу отчитать его за то, что он изображает скорбь по Югославии, хотя совершенно очевидно, что на самом деле он скорбит по отношениям с Трис.

Кэролайн сообщает нам:

– Знаешь, во мне есть югославская кровь. Со стороны прадедушки.

Я отвечаю:

– В тебе есть и трансильванская кровь, дурочка. Умолкни. Мне нужно подумать.

Как мы, блин, теперь попадем домой? И почему вообще я должна везти Кэролайн домой? Рядом со мной сидит классный парень. Пусть даже он достался мне после Трис, но у него есть потенциал, с которым можно поработать. А я здесь, в Манхэттене, как поет Стиви Уандер в любимой папиной песне: «Нью-Йорк как раз такой, как я представлял: небоскребы и много чего еще»[3]. Здесь должны кипеть события – а вместо этого стоит «юго», который не заводится. Сквозь лобовое стекло я вижу небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг, подсвеченный розовым и зеленым по случаю Пасхи. Это напоминает мне, что Иисус умер за грехи Кэролайн, а не за мои – я из другого племени, – так что с какой стати я буду снова спасать ее задницу, если я могу выйти из этого «юго» и позволить себе получить удовольствие от жизни? Я так толком и не воспользовалась этими двумя дополнительными минутами в качестве девушки Ника.

Кэролайн говорит:

– Ты мне не начальница, Саб-Зи.

Я не могу сдержаться – это безусловный рефлекс. Я оборачиваюсь, чувствуя ее драконий выхлоп, и рявкаю: «Не называй меня так!» Она хихикает, довольная, что смогла вывести меня из себя.

Хихиканье Кэролайн, к счастью, благополучно превращается в сопение. Я вижу ее отражение в боковом зеркале – похоже, она засыпает, прислонившись щекой к стеклу. Никогда не видела, чтобы она вырубалась, предварительно не побуянив. В конце концов, может, у Ника и его «юго» есть какие-то магические свойства. Пожалуйста, пусть их хватит до нашего возвращения в Джерси.

Громкий храп, доносящийся с заднего сиденья, свидетельствует, что Кэролайн и правда отключилась. УРА! Иисус милостивый, спасибо тебе за этот временный приют, и, слушай, я, пожалуй, даже добавлю благодарность за то, что ты умер за мои грехи. Ты КРУТ, И.Х.! Пожалуй, я не стану обращать внимание на тот факт, что, как только я приеду домой, мне придется спать рядом с мисс Драконий Выхлоп, чтобы убедиться, что она не задохнется в своей рвоте. Опять.

– Одной проблемой меньше, – говорю я Нику. Кладу левую руку на его правую, которой он сжимает рычаг переключения передач. – А теперь – что мы будем делать с другой?

Он едва заметно вздрагивает от моего прикосновения и высвобождает руку, чтобы еще раз повернуть ключ зажигания. Вообще не понимаю, с чего это мне захотелось до него дотронуться.

И он спрашивает:

– А зачем ты разломала Барби Трис?

Вот же хрень, это жертва за то, что Кэролайн вырубилась неожиданно рано – похоже, к Нику перешло то состояние меланхолии, которое обычно следует у Кэролайн за назойливым любопытством? Он продолжает:

– У меня было три сестры, и я знаю, что это чертовски серьезно – испортить Барби другой девочки.

Ладно, может, это не меланхолия – его саркастичная улыбка дает понять, что он снова превратился в типичного ироничного паренька из музыкальной группы. Но какого черта – почему мне от этого хочется наброситься на него прямо сейчас?

И все-таки по нему видно, что ему и правда интересно, но я не собираюсь объяснять ему свои отношения с Трис. Просто не смогу. Ущерб, который Саб-Зи может нанести мужской психике за одну ночь, ограничен.

С другой стороны, может, я смогу превратить Ника в свой проект, устроить ему детоксикацию, очищение от Трис, провести реабилитацию, организовать для него полное погружение в отношения с хорошей девушкой? Мне тоже нравится число семь – так что мы можем двигаться плавно, постепенно, приятно и красиво – семь дней вместо семи минут. А потом я отпущу его, освобожу от груза мыслей о Трис, переделаю и превращу в прекрасного парня. Я уверена, он скрывается где-то там, за этими глазами, хранящими образ Трис. Это будет мой дар всем женщинам – идеальный представитель мужского пола, прекрасный музыкант, который отлично целуется. Я выпущу его в мир, тщательно очистив от иронии, и он больше не будет подозревать всех женщин в том, что они окажутся такими, как Трис. Ну, И.Х., а кто теперь крут?

Белый фургон проносится по улице с односторонним движением в запрещенном направлении и останавливается у пожарного гидранта прямо перед нашим «юго».

– О, слава богу, – говорит Ник. Интересно. Похоже, нас спасет божественное вмешательство. Судьба?

Из фургона выходит парень, и я узнаю его – он обнимался с тем типом из группы Ника, который не пел, после их выступления. Я лишь минуту наблюдала за тем, как они целовались, а потом мне пришлось отвести взгляд. Саб-Зи почему-то так возбуждается, когда два парня целуются. Не понимаю, почему подглядывание за тем, как два человека одного пола целуются, считается допустимым исключительно для прыщавых студентов, которые передергивают на лесбийское порно. Это такой сексизм. Феминизм должен быть для всех – он про сексусальное освобождение, равную оплату за одинаковую работу и фундаментальное право девушек любоваться на целующихся парней.

Если бы я не увидела, как те два парня искренне и страстно целуются, быть может, я бы и не ответила поцелуем на просьбу Ника стать его девушкой на пять минут. Кажется, что с того момента прошло уже несколько лет, а не минут. Что вообще тут происходит с мисс Драконий Выхлоп и заглохшим «юго» и ПОЧЕМУ я так много думаю о том, чтобы так и застрять в остановившемся времени в «юго» с этим Ником? Он же встречался с ТРИС!

Бойфренд того парня настолько старается выглядеть, как эмо, что стал похож на куклу из «Маппет-шоу». Он наклоняется к открытому окну со стороны Ника и говорит ему:

– Открой капот, попробуем «прикурить» двигатель этой малышки.

– Ага, – отвечает Ник, словно в этом нет ничего необычного. – Спасибо, Скотт.

Скотт смотрит в мою сторону и произносит:

– Если ты не против, Тому не помешала бы твоя помощь, он ждет в фургоне.

Что за фигня? Неважно.

Пожав плечами, я вылезаю из «юго», а Скотт тем временем открывает капот «юго» и подсоединяет провода прикуривателя. Рэнди стоит, прислонившись к стене клуба, и я пихаю его, проходя мимо, просто потому, что могу. Потом я подхожу к фургону с пассажирской стороны и вижу, что кузов забит музыкальной техникой. Я же знала, что у группы Ника есть нормальная машина! Почему только я не уточнила – обратно в Джерси на фургоне, а не на «юго»?

Парень, который сидит на водительском месте, говорит:

– Привет. Я Том. Через H. T-h-o-m.

Я отвечаю:

– А я Нора. Через G. G не произносится. Как в слове «gnome».

– Правда? – спрашивает Thom через h.

– Нет, на самом деле нет. Но h тоже есть. На конце. Когда-то мое имя писалось просто N-O-R-A, но я решила официально добавить h в конце после того, как папа упустил возможность заключить контракт с Норой Джонс. Не хочу давать ему возможность с легкостью забыть об этом.

– Правда? – повторяет «Том через h».

– Правда, – отвечаю я. – Но я представить не могу, почему и зачем я сейчас обсуждаю с тобой правописание. В чем дело?

Том через h протягивает мне помятую банкноту в 50 долларов. Он говорит:

– Мы со Скоттом решили немного вложиться в это дело. Мы видели, как ты целовалась с Ником.

В их группе поет не он, но он все равно пропевает «Дай ему что-то, что он сможет почувствовать»[4], подражая Арете, а не En Vogue.

– Не понимаю, – произношу я.

Крышка капота заслоняет нам обзор, но мы слышим, как движок «юго» с угрожающим ревом оживает.

– Нет времени объяснять, – говорит Thom. – Просто скажу, что мы со Скоттом всей душой ненавидим бывшую Ника, так что мы хотели бы немного помочь ему пережить это и двигаться дальше. Так что, пожалуйста, своди его куда-нибудь сегодня, полюбуетесь городом, посмотрите заднее сиденье «юго», неважно, просто, пожалуйста, своди сегодня куда-нибудь нашего друга. Мы уже решили, что ты нам нравишься и что ты спасешь Ника. Но мы не хотим на тебя давить, вообще-то.

Да, лестью этот парень добьется чего угодно, да и я как раз предавалась мыслям о спасении, но я отвечаю ему:

– Не смогу, – хотя искушение и правда слишком сильно. Ужасно сильно. Мне любопытно, что случится, если я рискну еще раз коснуться руки Ника – или какой-нибудь другой части тела, например этого ужасно вкусного Не-Гейского рта. – Ник просто согласился подвезти меня и мою пьяную подружку до Джерси. Сейчас она спит на заднем сиденье «юго».

Том через h говорит:

– У нас есть матрас в багажнике. Давай поменяемся. Мы отвезем ее домой, а ты сегодня позаботишься о Нике.

Я решаю, что, может, и правда стоит немного пожить.

– Заметано, – соглашаюсь я, прячу купюру во внутренний карман рубашки, а затем рисую на руке Тома через h схему, как доехать до моего дома. Я рассказываю ему, в каком горшке с цветком спрятан ключ, и прошу не беспокоиться насчет родителей – наверняка они ему еще и доплатят за то, что он довез Кэролайн домой, а меня отправил на свидание с живым, настоящим парнем. К тому же с Ником я вовсе не чувствую себя фригидной. Я и вспомнить не могу, когда в последний раз чувствовала возбуждение – не обязательно сексуальное, а просто восторг от того, что я узнаю прикольного нового человека, пусть даже он бедняжка-неудачник.

Так что решено; я выхожу из фургона вместе с Томом через h. Он подряжает Скотта, чтобы тот помог ему перенести Кэролайн из «юго» в фургон. Но, вернувшись в «юго», я понимаю, что у меня нет никаких шансов объяснить Нику, как и почему наши планы на эту ночь изменились.

Потому что, посмотрев вперед, сквозь лобовое стекло, я вижу, как Рэнди, стоящий у стены клуба, обменивается энергичным дружеским рукопожатием с новоприбывшим посетителем. Это мозговыносящий парень, из-за которого я в прошлом году и приобрела кличку Саб-Зи. Похоже, племянник дядюшки Лу не сумел продержаться год в южноафриканском кибуце. Зов настоящих диких земель – Манхэттена – оказался слишком силен для него. И, черт побери, Злобный Бывший замечает меня. И вот он подходит справа к пассажирской двери «юго» и спрашивает:

– Эй, малышка, готова продолжить с того места, где мы остановились?

5. Ник

Никогда не думал, что Джесси вот так вот меня предаст. Я всегда ее любил и хорошо с ней обращался. Я всегда был рядом и защищал ее, когда другие говорили, что ей пора на свалку и что они вообще не понимают, почему я от нее еще не избавился. Я думал, это что-то меняет. Но нет. Теперь, когда она мне так нужна, она попросту слилась. Я поворачиваю ключ, поворачиваю ключ, поворачиваю ключ – а она никак, блин, не реагирует. Вот насколько я сейчас одинок – даже моя машина мне не отвечает.

Я мог бы по-настоящему на нее разозлиться. Но я скорее напуган. Что все это – навсегда. Что мы можем гальванизировать ее, пока во всем Манхэттене свет не вырубится, а она так и будет тут стоять. Не мигая. У меня нет денег на еще один ремонт. Если уж она сломалась, то окончательно.

Я почти не замечаю, как Скотт и Том забирают Кэролайн с заднего сиденья. После того как мы столько усилий потратили, чтобы ее туда запихнуть. Но я с пониманием отношусь к их желанию покинуть тонущий корабль.

Я собираюсь помочь Скотту подсоединить провода, но тут этот парень, которого я никогда раньше не видел, наклоняется в окно к Норе и говорит:

– Эй, малышка, готова продолжить с того места, где мы остановились?

Какого. Хрена.

О’кей, ладно, может, я тусуюсь с этими ребятами из квиркор-групп и все такое, и все-таки – я никогда, вообще никогда, за миллионы миллиардов лет, и представить не мог, что парень может использовать фразу «Эй, малышка», именно это и имея в виду. Он произносит ее, словно присвистывает, залюбовавшись на грудь девушки, идущей мимо по улице. Кто вообще так делает?

Я ожидаю, что Нора тут же поставит его на место. Но она словно застывает. Она отводит взгляд, словно игнорирование происходящего может ей чем-то помочь. По логике вещей, должно оказаться, что теперь она смотрит на меня, поскольку я нахожусь как раз на линии 180 градусов от нашего незваного гостя. Но вместо меня она сосредотачивает взгляд на приборной панели, там, где должно быть зажигание. И, похоже, я немного удивлен, потому что мне как раз начало казаться, что мы вот-вот отправимся куда-нибудь вместе. Что я не просто подвезу ее домой. А теперь, похоже, я вообще никого никуда не повезу, и мне грустно из-за того, что я ничего не могу с этим сделать.

– Малышка, я вернулся, – продолжает этот тип. – Как насчет того, чтобы вылезти из этой кучи мусора и поздороваться?

Знаете что, одно дело – домогаться Норы и пытаться выцепить ее из моей машины. Но впутывать в это Джесси – совершенно возмутительно.

– Могу вам чем-то помочь? – спрашиваю я.

Он отвечает мне, не отводя взгляда от Норы.

– Ага, приятель. Я тут недавно вернулся в Штаты и как раз искал эту даму. Не одолжишь мне ее на секунду?

Он засовывает руку в окно, отпирает дверцу и открывает ее.

– Мы сейчас вернемся, – продолжает он. И я уже собираюсь сказать Норе, что ей совершенно не обязательно подчиняться. Но тут она протягивает руку и отстегивает ремень безопасности. Думаю, она приняла решение… но она не двигается с места. Она просто сидит в машине.

– Малышка… – воркует он, протянув к ней руки, словно к сидящему в машине ребенку. – Я так по тебе скучал.

Я поворачиваю ключ в замке зажигания. По-прежнему не заводится. Скотт подходит к окну с моей стороны, заглядывает в машину и спрашивает:

– Какие-то проблемы?

Теперь Нора смотрит на Скотта. И почему-то это помогает ей собраться.

– Тэл, – произносит она резко, словно отрубает слова ножом, – ты не скучал по мне ни одной чертовой минуты. Ты ни одной секунды в своей ничтожной жизни не скучал по мне. Может, ты скучал по выносу моего мозга или по чувству удовлетворения, которое получал, унижая меня, но ты по своим эмоциям скучал, а не по мне. Боюсь, с этим я ничем не могу тебе помочь.

– Ну же, малышка, – говорит Тэл, наклоняясь к ней. Она отшатывается, вжимаясь в сиденье. Я чувствую, что Скотт собирается что-то сказать, но опережаю его.

– Чувак, нельзя загонять малышку в угол, – отвечаю я. – Пошел на хрен из моей машины.

Тэл поднимает руки и отступает на шаг.

– Просто решил дать даме возможность, – произносит он. – Не сразу понял, что она уже занята – разрушает жизнь другому парню. Надеюсь, тебе повезет больше, чем мне.

– Подонок, – бормочет Нора.

Тэл смеется.

– Дерьмовая машина – пять баксов. Цена мнения Норы – три цента. Ирония, с которой она называет меня подонком, – бесценно.

– Пошел. Вон, – произносит Нора.

– Что? Боишься, что я скажу правду? – Теперь Тэл смотрит на меня. – Не дай себя обмануть, коллега. Она болтает о хорошей игре, но когда вы выйдете на поле, ты поймешь, что за этими словами нет ни хрена.

Откуда-то из-за капота Том кричит:

– Джентльмен, заводите ваш двигатель!

Не умею молиться богу или другому высшему существу. Но почему бы не помолиться Джесси, и прямо сейчас я фанатично вверяю ей себя.

Пожалуйста, заведись. Я весь месяц буду покупать тебе лучший бензин, только, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, заведись.

Я поворачиваю ключ в замке зажигания. Машина слегка отзывается. А затем…

Джесси снова говорит со мной. И я слышу ее слова: «Давай-ка убираться отсюда к черту».

– Я не прочь остаться и поболтать, – сообщаю я Тэлу, – но у нас есть дела.

– Отлично, – отвечает Тэл и захлопывает дверь, более аккуратно, чем я ожидал. – Только не говори потом, что я тебя не предупреждал. Ты встречаешься с Оловянной Женщиной. Будешь искать сердце, а найдешь только затхлый воздух.

– Спасибо за совет! – с деланой усмешкой отвечаю я.

Он просовывает руку в окно и касается щеки Норы, замирает так на мгновение.

– Малышка, это ты, – говорит он. А потом отворачивается и направляется прямо в клуб.

– Выглядит симпатичным, – произношу я. Нора не отвечает.

Теперь в окно заглядывает Скотт.

– Не беспокойся насчет ее подруги, – говорит он. – Мы отвезем ее домой. А вы двое отдохните хорошенько, ясно вам?

– Обязательно, – отвечаю я, хотя Нора косится на меня с таким видом, словно слово «отдохнуть» ассоциируется у нее исключительно со словом «сдохнуть».

Том захлопывает капот и показывает мне поднятый большой палец. Потом они со Скоттом, держась за руки, возвращаются в свой фургон, накинув на плечи провода прикуривателя, словно боа.

Нора даже не пошевелилась, чтобы застегнуть ремень безопасности. Не знаю, что это значит. Она поворачивается и смотрит на дверь клуба.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Честно говоря, понятия не имею.

Я включаю задний ход и выезжаю с парковки, отправляясь навстречу тому, что случится потом. Меня немного утешает, что я освобождаю место для кого-то удачливого.

И только выехав на дорогу, я понимаю, что понятия не имею, куда мы направляемся.

– Хочешь, чтобы я отвез тебя домой?

Она молчит, и я решаю, что это значит «нет». Потому что если ты хочешь домой, то говоришь об этом.

Затем я спрашиваю:

– Чем ты хочешь заняться?

Мне кажется, это довольно простой и прямолинейный вопрос. Но она смотрит на меня с выражением совершенного непонимания, словно у нее перед глазами – видеозапись того, как мир разлетается на куски, а я – маленькая надпись в уголке экрана, информирующая о погоде на улице.

Я пробую еще раз.

– Ты голодна?

Она просто подносит руку ко рту и смотрит вперед.

– Хочешь пить?

Судя по всему, она пересчитывает фонари.

– Знаешь какие-нибудь группы из тех, что здесь выступали?

Между нами по сиденью прокатывается перекати-поле.

– Хочешь посмотреть, как монашки целуются?

Я что, правда сказал это вслух?

– Может, поищем инопланетянина, который согласится на секс втроем?

– Нет, – отвечает она. – Я бы лучше посмотрела на монашек.

– Ну ладно, – говорю я, разворачивая машину в сторону Нижнего Ист-Сайда. – Немного бурлеска не помешает.

Я произношу это с уверенным видом, хотя на самом деле имею лишь самое отдаленное представление о том, куда направляюсь. Однажды Дэв рассказывал мне про место, где стриптизерши в костюмах монашек раздеваются под Climb Every Mountain. И это было только одно из представлений. Я решил, что это слишком китчево, чтобы выглядеть развратным, и что сейчас это будет как раз в духе Норы. По крайней мере, мне так показалось.

Пока мы едем через Хьюстон, Нора протягивает руку и включает радио. Старые песни, черная помада: «The Cure», «Pictures of You» – четвертый трек из моего плей-листа о расставании, одиночестве и тоске.

Эта песня, как и все остальные на том диске, посвящалась Трис…

И стоило появиться саундтреку, как мой ум и мое разбитое сердце обеспечили мне картинку к нему. В ту ночь она была уставшей и сказала, что ей нужно прилечь. Перебравшись через спинки сидений, она устроилась сзади. Я думал, что на этом все, но через пять минут у меня зазвонил мобильник, и это была она – звонила мне с заднего сиденья моей собственной машины. Сонным голосом она рассказывала мне, как безопасно и уютно она себя чувствует, как вспоминает все эти поздние поездки, когда возвращаешься с каникул, и как ей понравилось вытянуться на сиденье и чувствовать, будто родители качают ее кровать, – ничего удивительного, учитывая, что дорога проносилась под колесами, а ветки колыхались за окнами. Она сказала, что в такие моменты ей всегда казалось, что машина – это дом, и сейчас благодаря мне она тоже это почувствовала.

В конце концов она уснула, но я держал телефон у уха, и меня убаюкивало ее дыхание, звучащее как будто издалека. И да, я чувствовал себя как дома. Как будто все в точности на своих местах.

– Сейчас мне этого совершенно не нужно, – отвечает Нора. Но не переключает волну.

– Ты когда-нибудь задумывалась об их названии? – спрашиваю я, просто чтобы поддержать разговор. – То есть от чего они?

– О чем ты?

– «The Cure». Переводится как лекарство. Но от чего это лекарство? От счастья?

– И это спрашивает басист группы «Отбитые»?

И я не могу не подумать: «Ух ты, она знает, как мы называемся».

– Дэв подумывает сменить название на «Раздолбаи».

– Может, еще короче? «Долбай»?

– «Дружелюбно долбай»?

– «Чей же это раздолбай»?

– Почему он такой долбаный раздолбай?

Я смотрю на нее.

– Это название группы или утверждение?

– Он не имел права так поступать. Ни малейшего.

Мы снова погружаемся в молчание. И прямо в эту тишину я вбрасываю вопрос.

– Так кто это был?

– Бывший, – отвечает она, немного откинувшись на сиденье. – Тот самый бывший, полагаю.

– Как Трис, – сочувственно говорю я.

Она выпрямляется и с неподдельной злобой смотрит на меня.

– Нет. Совсем не как Трис. Это было по-настоящему.

Я замолкаю на секунду, слушая, как на фоне играет саундтрек к расставанию.

– Это было грубо, – произношу я. – Ты понятия не имеешь.

– И ты тоже. Так что забей. Предполагается, что мы просто хорошо проведем время.

Я принимаю последнюю фразу за извинение. В основном потому, что я хочу, чтобы так оно и было.

Теперь я поворачиваю на Нижний Ист-Сайд, на улицы с названиями, а не просто номерами. Ночь здесь еще только начинается, разномастные хипстеры дымят сигаретами, блуждая по тротуарам. Я паркуюсь на теневой стороне Ладлоу и веду Нору назад по улице, пока мы не оказываемся у розовой двери.

– «Камера обскура»? – спрашивает Нора.

Я киваю.

– Ведите монашек, – говорит она.

Не знаю, должен я постучаться или просто открыть дверь. Ответ появляется в образе крепко сложенного вышибалы, одетого как кролик с эмблемы журнала Playboy.

– Возраст? – спрашивает он.

Я достаю удостоверение своего двоюродного брата из Иллинойса – однажды я выиграл его в упорном состязании в «Xbox».

Нора хлопает по карманам. Без толку.

И как раз когда я думаю: «Вот, черт», – она это произносит.

6. Нора

О черт. ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕЕЕЕЕЕРТ!!!!!!!!!

Как раз сегодня утром я отправила письмо с отказом от зачисления в Браун. И только сейчас, посреди ночи (или это уже утро, почему вообще время не остановилось, когда я увидела Тэла?), до меня доходит. Кибуц в Южной Африке – ОХРЕНЕТЬ КАКАЯ ОГРОМНАЯ ОШИБКА. Типа НИ ХРЕНА СЕБЕ ТАКАЯ. О чем я вообще думала? Мы же расставались пять раз за последние три года. Почему-то на задворках моего сознания таилась уверенность: 1) либо мы с Тэлом разберемся во всем в следующий раз, а коммуна на другом конце света, вдали от семьи и друзей – как раз подходящее место для этого, 2) либо мы снова не сможем разобраться в наших отношениях, но я стану самым, блин, лучшим работником, какого видел этот кибуц; и в качестве бонуса Тэл сдохнет от зависти, когда я безумно влюблюсь в какого-нибудь прекрасного сёрфера из Кейптауна. Тогда я оставлю Тэла пропалывать грядки, а сама выпишусь из кибуца и отправлюсь путешествовать по миру со своим новым возлюбленным-сёрфером, которого будут звать как-нибудь красиво, типа Ндгиджо.

Вот только этого никогда со мной не случится. Как могла девочка, которую все считают умной, впутаться в такую ситуацию накануне вступления во взрослую жизнь – лишить себя всякого будущего? В эти последние несколько недель я скучала по Тэлу так сильно, будто оплакивала его как Злого Бывшего. Я цеплялась за надежду удивить его, без предупреждения явившись в Южную Африку, но когда он оказался ПРЯМО ПЕРЕДО МНОЙ в Манхэттене, что я сделала? Оцепенела. Все мои фантазии о примирении внезапно рассеялись, как только я вспомнила, что всегда была недостаточно хороша для него – недостаточно еврейка, недостаточно политизированная, недостаточно общественно активная. Тэл, конечно, не лживая потаскуха вроде Трис – но кого я обманываю? Он был, как любила напоминать Кэролайн, «двинутым на контроле уродом». Так что прямо сейчас, в этом гребаном «юго», рядом с бедняжкой, с которым я поцеловалась в первые секунды знакомства, на меня наконец снизошло просветление, которого мама, папа и Кэролайн ждали от меня с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать: ХВАТИТ! Кэролайн все это время была права. Лучше, если наши с Тэлом жизненные пути разойдутся.

Вот черт. Я что, только что сказала это вслух? Я пытаюсь сосредоточиться на Нике, но вместо этого в моих мыслях на реверсе проигрываются слова Тэла: «Она болтает о хорошей игре, но когда вы выйдете на поле, ты поймешь, что за этими словами нет ни хрена».

Оловянная Женщина! Блин, Тэл назвал меня Оловянной Женщиной! Я отдала ему девственность и юность – и это все, что он может обо мне сказать? По крайней мере, я должна быть благодарна, что, раз Тэл свалил из Южной Африки обратно в Манхэттен, никого не предупредив, он, наверное, еще не получил мое письмо; я отправила его совсем недавно. Я была настолько одержима своими чувствами, что отправила письмо долбаной международной почтой, хотя могла просто послать по электронной. Я нарисовала на конверте улыбающиеся рожицы! Боже, пусть меня лучше сейчас стошнит.

Нора, что ж ты такая тормозная, а? В один момент, на прошлых выходных, посреди ночи я придерживала Кэролайн волосы, пока та блевала в туалете, и почувствовала одиночество и потерянность – свои, а не Кэролайн; под дверью туалета толпилась целая армия ее поклонников, ожидая, пока она немного протрезвеет. И я позволила победить темной стороне своего сознания, которая цеплялась за Тэла. Той же ночью, пока Кэролайн отсыпалась в широкой двуспальной кровати, которая еще со времен детского сада стоит в моей комнате специально для нее, я написала Тэлу. Может, все дело было в кофеине, который я поглотила, прожигая ту ночь с Кэролайн, или в пропитанном запахом травы воздухе рэгги-клуба? Возможно, пассивное курение – опаснее, чем затянуться травкой, по крайней мере, оно плохо сказалось на моей способности отличить вызванную одиночеством тягу к Злобному Бывшему от реального стремления возобновить с ним отношения.

Надеюсь, Тэл никогда не узнает, что Оловянная Женщина едва не согласилась на компромисс. Я так и не сказала прямо, что хочу снова быть с ним. Но я сказала, что не прочь рассмотреть такую возможность. Я согласилась, что могу стать вегетарианкой. Стать настоящей еврейкой. Я чуть не стала кошерной на хрен вегетарианкой! Я могла бы научиться заботиться об охране морских выдр и пить кофе, произведенный этичными способами. Поверить, что Тэл и его братья в Тель-Авиве действительно талантливы и станут следующей крутой группой – более зрелой, пронизанной панком, произраильской, анти на хрен европейской политизированной версией Hanson. Я бы, по крайней мере, рассмотрела в качестве допустимой перспективу жить в Тель-Авиве вместе с его жалкой, психованной, повернутой на контроле матерью, когда у Тэла в следующем году начнется его обязательная служба в армии, и (о боже, ладно) она могла бы научить меня готовить его любимые блюда, развешивать простыни на веревке для просушки на солнце – чтобы всегда были свежие и чистые для Тэла.

Проклятое письмо! Блин! Я вела себя как Саддам Хусейн в «Южном парке», когда он уверял Сатану: «Я могу измениться! Я могу измениться».

Нет. Я не могу измениться. Я не должна меняться.

Может, Кэролайн – пьянь и шлюха, но она совсем не дура. Она умоляла меня не отправлять письмо, но я ее не послушалась.

– Ради чего тебе меняться? – спросила она. – Это он должен меняться, дерганый ублюдок. Тебе-то зачем? Если хочешь выразить протест по случаю грядущего совершеннолетия, может, просто разобьешь папин «Ягуар» на аллее Парквэй или еще что? Ты и правда хочешь, чтобы мы все еще раз пережили эту историю про вас с Тэлом и про то, какая вы ужасная пара? И упустить ради этого возможность учиться в Брауне? Нора, ты же знаешь, что встретишь кого-нибудь еще, верно?

Но я ей не верила – до сегодняшнего вечера.

Какой толк от Кэролайн теперь, когда она в отключке лежит на заднем сиденье в фургоне приятеля Ника? Не знаю, разбудит ли ее мобильник. Мне нужно рассказать ей, что Тэл вернулся! И что я облажалась, но зато наконец-то пришла в себя.

– Нора? – вышибала, изображающий кролика из Playboy, отвечает на мое «О, черт», но это ничуть не облегчает мне жизнь, потому что у меня нет поддельного удостоверения личности. Когда твой папа – известный руководитель крупного звукозаписывающего лейбла, в большинстве клубов Нижнего Манхэттена оно тебе просто не нужно.

– Тони? – спрашиваю я. Он(а) обнимает меня. Тони стажировался/лась у моего отца в прошлом году, пытаясь решить, хочет ли он(а) продолжать карьеру в музыкальной индустрии. А еще он(а) энергично вступался/лась за меня в моих бесплодных (до настоящего момента) попытках убедить папу выпустить трибьютный альбом Spice Girls в панковском стиле.

– Все еще работаешь над той демозаписью?

Он(а) извлекает диск откуда-то из лохматого хвоста, прикрепленного пониже спины.

– Она как раз готова! Может, передашь кое-кому?

– Непременно, – отвечаю я, надеясь, что Ник не станет выяснять у меня, кому это я, какая-то восемнадцатилетняя девушка с окраин во фланелевой рубашке, собираюсь передавать демо.

– Идите прямо в VIP-зону, – говорит Тони. – Я позабочусь, чтобы все напитки были за счет заведения.

– Я не пью, – напоминаю я ему.

– Ой, дай себе пожить хоть немного, – отвечает он(а), пихнув меня в бок. – Мисс ЗОЖ, загляни в другую жизнь хоть разок. – Тони поворачивается к Нику. – Иллинойс? Двадцать три года? Да не смеши меня, блин. Но повеселитесь хорошенько, детишки.

Он(а) игриво шлепает Ника по заднице, когда мы входим, и Ник реагирует совсем не так, как Тэл – тот врезал бы в ответ любой дрэг-квин, рискнувшей до него дотронуться. А Ник смеется, оборачивается и точно так же шлепает по заднице Тони. В ответ он(а) игриво крутит бедрами.

– Нора, этот мне по вкусу! – говорит он(а). – Намного лучше. Славный парень.

По сравнению с чем? С мерзким, гнилым типом, на которого даже Трис не обратила бы внимания?

Мы усаживаемся за маленький столик, который чудесным образом освобождается, когда мы подходим. Черт побери, у меня сердце чуть не выпрыгивает из груди, когда Ник отодвигает для меня деревянный стул. Кто сейчас вообще так делает? И почему этот простой жест заставляет меня на мгновение забыть, что МЕНЯ РЕАЛЬНО ВСЕ БЕСИТ и ЖИЗНЬ КОНЧЕНА. От мрачных мыслей по поводу Тэла меня отвлекают монашки, которые обнимаются и целуются на сцене под Climb Evеry Mountain, и я невольно ухмыляюсь, внезапно поймав себя на фантазиях о том, как мы с Ником занимаемся сексом втроем с пришельцем из фильма Спилберга. Я чувствую, как на моих губах появляется улыбка и мое тело окатывает тепло – совсем не фригидное. Во вспышках неоновых огней, отвлекаясь на представление на сцене, я наконец получаю возможность по-настоящему рассмотреть Ника. Меня восхищает его винтажная куртка – как у работника заправки, с эмблемой Texaco, над которой вышито имя Сальваторе. Вынуждена признать, что мне хочется запустить пальцы в его стильно взъерошенные волосы. К его лицу будто прилипла ироническая, но милая полуулыбка, несмотря на его страдания из-за Трис.

Ник благодарно машет рукой Тони, повернувшись куда-то в сторону двери, а потом говорит:

– Отличные места подогнал нам твой друг. Должен признать, я рад, что у тебя есть действительно приятные знакомые, а не только пьяная подружка и бывший, который любит ругать «юго».

Он подмигивает мне. Почему же эта улыбка никак не исчезнет с его лица? Я ведь понимаю, что мы когда-нибудь переживем эту ночь, утро, что угодно, и в конце концов мне придется рассказать ему о Трис, и эта улыбка исчезнет, а я не хочу быть ответственной за то, что убила ее.

Я не обязана ему ничего объяснять, но все-таки произношу:

– Извини, насчет Тэла.

Однако на самом деле я жалею не о появлении Тэла, а о том, что я сказала по поводу Трис, но у меня не хватает духа произнести такое извинение. Пока что.

К нашему столу подходит официантка в откровенном костюме с кроличьими ушками, и Ник говорит ей, чтобы она принесла нам напитки с маленькими зонтиками – неважно какие, мы из Джерси, мы все равно их не различаем. Главное, чтобы они были безалкогольными.

Потом он поворачивается ко мне:

– Я не пью. Я вообще-то за правильный образ жизни. Надеюсь, для тебя не проблема.

Я и сама «вообще-то» за трезвость. Я хочу сказать, что не пью, не курю и не употребляю наркотики, но я не схожу по этому с ума, как какой-нибудь упертый стрейт-эджер, который к тому же не ест мяса и не трахается. Моя приверженность здоровому образу жизни больше похожа на мой иудаизм: твердая, но реформистская.

Я собираюсь ответить Нику: «Для меня это не проблема. Это вообще, черт побери, чудо». Но, похоже, в итоге мне удается лишь неопределенно кивнуть.

Ну и дела! Трис встречалась с правильным парнем, из тех, кто говорит «пожалуйста»? Как он вообще выносил ее, если он не пьет и не курит траву, в отличие от ее предыдущих? Не знаю, то ли восхищаться Ником за то, что он не пьет, как и я, то ли сочувствовать ему, но я пребываю в удивлении и восторге. Я оказалась на свидании с парнем, с которым можно хорошо провести время, не пытаясь уделаться в хлам? Вселенная полна сюрпризов. Мое уважение Трис.

– Не хочешь рассказать мне об этом? – спрашивает Ник, как только официантка отходит от столика.

– О чем?

– О твоем бывшем?

Что, на свиданиях всегда так случается? Вы целуетесь еще до того, как познакомились, а потом рассказываете друг другу о том, почему у вас не удались предыдущие отношения? Это выбивает меня из колеи. Я ни с кем не встречалась, кроме Тэла, а в его представлении свидание – это вместе смотреть «Список Шиндлера» у него в комнате, в общежитии Колумбийского университета. За исключением этой случайной истории с Ником, я никого по-настоящему не целовала, кроме Тэла, если не считать Бекки Вайнер в летнем лагере, когда мне было тринадцать – а это, по-моему, не считается. Я понятия не имею, как вообще правильно «ходить на свидание». Может, я поэтому и фригидная.

Я действительно не хочу обсуждать Тэла. Я хочу забыть, что вообще когда-то собиралась снова с ним сойтись. Я хочу забыть, что кинула псу под хвост свое будущее и теперь мне нужно придумать совершенно новый план. Так что я говорю Нику:

– Я умею водить автомобиль с механикой.

Потому что знаю – Трис не умела.

– Ты хочешь сказать, что сможешь отвезти Джесси обратно в Джерси, если предположить, что она снова заведется?

– Кто такая Джесси?

– Мой «юго».

– У твоего «юго» есть имя? Только не говори, что ты из тех парней, которые дают имя своему члену.

– К несчастью, для своего я еще не нашел идеального, так что пока он пребывает в безмолвной бездне безымянных вещей. – Ник опускает взгляд на свой пах, а потом снова смотрит на меня. – Но если ты придумаешь подходящее имя, сообщи. Нам бы понравилось что-нибудь немного экзотическое, вроде Хулио.

Фригидная девушка может растаять, верно?

Ник добавляет:

– Дик хотел назвать нашу группу «Членоболь». Что ты об этом думаешь?

– Прости, мне больше по вкусу «Отбитые». Хорошо звучит. Продавцам в Wal-Mart понравится.

Наш разговор прерывает выход на сцену новых участников. Двое сестер Тони по разуму виляют бедрами на сцене в такт звучанию Edelweiss, и на их фоне предыдущие монашки начинают казаться действительно… монашками. Ник встает и предлагает мне руку. Понятия не имею, чего он хочет, но какого черта, я все равно эту руку возьму. Он заставляет меня подняться на ноги, а затем прижимается ко мне, приглашая на медленный танец. Мы словно во сне, где он – Кристофер Пламмер, а я – Джули Эндрюс, и танцуем в Австрии, скользя по мраморному полу садовой террасы. Почему-то моя голова прижимается к футболке Ника, и в этот момент я забываю про ход времени и про Тэла – а вдруг моя жизнь еще не кончена? Может, все только начинается.

Я вздрагиваю от этой мысли, а Ник в ответ снимает куртку и накидывает мне на плечи. Я чувствую себя в безопасности, в тепле, и по энергетике, исходящей от этой куртки, я почти уверена, что ее первоначальный владелец, Сальваторе из Texaco, был хорошим семьянином. Возможно, он имел некоторую склонность носить трусы жены и проигрывать на ставках деньги, отложенные детям на колледж, но в остальном все-таки был солидным человеком.

Я пробуждаюсь от этого похожего на сон танца, когда слышу, как толпа разражается аплодисментами в конце выступления. Когда музыка умолкает, мне кажется, что Ник слишком близко. Ник/Сальваторе/Кристофер Пламмер/симпатичный партнер по танцам – такой человек просто не может быть реальным. Это невозможно. Лучше положить конец этому сну, прежде чем он превратится в кошмар.

– Что ж ты, блин, такой симпатичный? – спрашиваю я и отталкиваю Ника от себя. Я не утруждаю себя созерцанием его потрясенного лица. В яблочко, Нора. Я убила его улыбку, и мне даже не пришлось для этого рассказывать ему про Трис.

– Мне нужно в туалет.

Я убегаю в сторону уборной. У двери ожидают несколько человек, но достаточно Тони щелкнуть пальцами, и очередь расступается.

На самом деле мне нужно не в туалет. Мне нужно подумать. Мне нужно поспать. Мне нужно, чтобы Кэролайн протрезвела и я смогла с ней поговорить. Сегодня с утра моя жизнь казалась такой ясной. Отказаться от места в Брауне – выполнено. Выбраться в город вместе с Кэролайн, чтобы пойти на выступление группы, которая ей нравится, вместо того чтобы весь вечер страдать дома в компании каких-то рэперов с дредами, которых пригласили мама с папой, – выполнено. Эта ночь должна была закончиться так же, как и любая другая, когда мы отправлялись куда-то с Кэролайн: мне нужно лишь уловить момент, когда она начинает к кому-то клеиться, а потом доставить ее домой. Выполнено. Я не из тех девочек, у которых вся жизнь меняется после того, как они случайно знакомятся с парнем посреди ночи. Я ношу вельветовые брюки и фланелевые рубашки. У меня не убийственно красивое тело, как у Трис или Кэролайн. Иногда я три дня подряд не мою голову, а иногда забываю воспользоваться зубной нитью. Что этот парень по имени Ник тут вообще делает?

Я вхожу в туалет, как только из него выходит предыдущий посетитель. Вытираю сиденье туалетной бумагой, а затем сажусь на него. По стене тянется цепочка надписей.

«Джимми отлично сосет. Climb Every Mountain[5], однозначно» (с картинкой).

«Счастье дано нам, пожалуй, только для того, чтобы несчастье стало возможным», – Пруст.

«Ты для меня одна, толстушка», – Моррисси.

«Сделай мне вот так», – Backstreet Boys (тоже с картинкой, куда более непристойной, чем про Джимми, и нарисовано получше).

«Клэр, после шоу найди меня на улице Ривингтон, перед магазином сладостей. С тебя конфетки Pez. Ты знаешь, о чем я».

«Тссс… – сидишь на толчке и гадаешь, когда закончится эта ночь? Отвечаю: НИКОГДА. Where is Fluffy, необъявленное шоу, СЕГОДНЯ, после этого безумства фон Трапп, и до восхода. Кто пропустит, тот дурак».

Даты на стене нет, но следы черного маркера выглядят свежими. Мне становится любопытно, кто и когда принял это ответственное решение – называть туалет «толчком»? Может, это шоу и правда сегодня? Я готова молиться на Where is Fluffy. Они отговорили папу от заключения контракта с независимым лейблом дядюшки Лу. Они способны заставить меня всю ночь протанцевать пого. Благодаря им я могу забыть, что мне хочется забраться в постель и спрятаться под одеялами, что я впустую растратила свою юность на Тэла и что я на свидании с хорошим парнем, но подаю ему настолько путаные сигналы, что даже телеграфист с дислексией справился бы лучше.

Рискну ли я снова предстать перед Ником, подойти к столику и рассказать ему про Where is Fluffy? Я же знаю, что он их фанат. Я прослушивала последний плей-лист, который он составил для Трис – он начинался с песни этой группы «Забери меня обратно, стерва». Боже, он записывал для нее прекрасные плей-листы. Миксы, которые Тэл делал для меня, состояли из Боба Дилана, Имы Сумак и прочего дерьма. А Ник мог собрать в одном плей-листе Сезарию Эвору и Wilco, перейти к Ani, а затем к Rancid и увенчать все это треком Пэтси Клайн, перетекающим в финале в композицию Fugazi. Впрочем, однажды, если эта ночь под девизом «Что тут вообще происходит?» получит хоть какое-нибудь продолжение, мне придется преподать Нику несколько уроков насчет того, как неудачно он использует треки Патти Смит и Velvet Underground в плей-листах о несчастной любви. Ненавижу их просто. Патти Смит – подхалимствующая позерка, а Лу Рид – попросту мерзкий хрен.

ХРЕН! Я что, правда спросила Ника, есть ли у его члена имя?

Может, Тэл был прав? Я должна испытывать к нему больше благодарности, потому что ни один парень, кроме него, не сможет меня выносить?

Возможно, Кэролайн сейчас валяется в отключке в вагончике незнакомца, но я знаю, что бы она мне сказала: «Тэл был НЕ ПРАВ. Возвращайся к столику и попробуй заново. Ты справишься. Иди на хрен обратно, черт тебя дери».

Я беру черный маркер, привязанный на веревочке рядом с туалетным зеркалом, и добавляю к надписям на стене свою:

The Cure. Лекарство. От бывших? Прости, Ник. Ты же понимаешь. Поцелуешь меня снова?

Побрызгав холодной водой из раковины на лицо, я делаю глубокий вдох. Пора вернуться и сделать все, как надо. Я могу начать с чистого листа. Я могу измениться. Но не для Тэла. Для себя.

7. Ник

Я делаю все правильно. И получаю ту реакцию, которую жду. Для меня это словно чудо.

Я жуть как напуган тем, что мы оказались в VIP-секции. Меня слегка завораживает левая монашка, которая и вправду аккомпанирует песне Edeleweiss на акустической гитаре, покачивая обнаженной грудью с заклеенными сосками. Меня пугает, что Нора смотрит на меня таким взглядом, будто у меня есть шанс. Но каким-то образом мне все-таки удается встать со стула и потянуть за собой ее. Я точно знаю, куда положить ладони, как вести ее тело, и уже через мгновение нас словно притягивает друг к другу, и мне кажется, что сейчас именно так и должно быть.

Я к этому не привык.

Я даже не замечаю, как заканчивается музыка, настолько я погрузился в ту, что играет в моей голове. Но затем мелодия сбивается, диджей ошибается, момент рассыпается, и правильное становится неправильным. Нора отталкивает меня, бросает мне слово «симпатичный» и убегает в туалет.

К этому я тоже не привык. Но этого я хотя бы ожидаю.

Я смотрю ей вслед. Тони/Тон/Тоня выступает в качестве ее феи-крестной/крестного, размахивая своими кроличьими ушами в воздухе, чтобы разогнать толпу у женского туалета – мужской, судя по сердитым взглядам людей в очереди, сейчас оккупировала парочка любителей тантрического секса. Монашки тем временем отбросили свои прежние занятия и расхаживают по сцене, держа в руках побеги, как я предполагаю, эдельвейса. Я вижу, как из переднего ряда на них таращится одинокий пастух.

Это должно бы меня отвлечь, но мои мысли неизменно возвращаются к простому пугающему факту:

Мне нравится Нора.

Мне нравится, что в числе ее друзей – этот человек в костюме кролика из Playboy. Мне нравится, что она умеет обращаться с механической коробкой передач. Мне нравится, что ее улыбки и смех еще нужно заслужить. Мне нравится, как она поцеловала меня. Нравится, что она, похоже, умеет оставлять прошлое в прошлом. Я могу у нее этому поучиться. Мне нравится, что я могу говорить ей что угодно и не бояться, что покажусь слишком странным.

Я с легкостью мог бы начать сходить с ума (или по меньшей мере переживать) по этому поводу, но, к счастью, вскоре за столиком появляется еще один отвлекающий фактор. Это Тони/Тон/Тоня, теперь в костюме священника. Я имею в виду, в костюме женщины, которая переоделась в священника.

– Мне на сцену через десять минут, – сообщает она, объясняя смену наряда. – Нора все еще пудрится?

– Она королева уборной.

– Отлично! А мы, девочки, пока поговорим. – Она наклоняется ко мне, показывая, что готова слушать, но еще больше – задавать вопросы.

– Вы двое, как давно вас двое?

Я смотрю на часы.

– Примерно час, считая время в дороге.

Тони/Тон/Тоня одобрительно присвистывает.

– В четыре раза дольше, чем мои самые долгие отношения.

– Что ж, наши вряд ли пойдут на мировой рекорд, – неожиданно для себя произношу я.

– Нет! – восклицает Тони/Тон/Тоня. – Вы так нежно обнимались, когда танцевали. Ты – настоящий Джонни Кастл.

Понятия не имею, кто такой Джонни Кастл, но имя мне нравится.

Тони/Тон/Тоня складывает ладони перед собой и смотрит на меня добрым взглядом, в котором нет ни капли сексуальности.

– Хочешь поговорить об этом?

– Да. Нет. Не знаю.

– Как давно ты исповедовался в грехах в последний раз?

Я смотрю ему прямо в глаза и отвечаю.

– Три недели, два дня и двадцать четыре… тьфу, черт. Думаю, три недели и три дня.

– И как же звучало твое признание?

– «Я люблю тебя».

– Весьма серьезный грех. И чем же ответили на твое признание?

– Обет молчания. И воздержание, пока следующий парень не появился.

– И в чем же ты хочешь исповедоваться теперь?

Не знаю, почему я вообще все это говорю – может, потому, что это правда.

– Я хочу признаться в том, что не знаю, готов ли я к этому.

– К чему – «к этому»?

Быть открытым. Чувствовать боль. Любить. Не быть любимым. Видеть, как огонек загорается. Видеть, как он гаснет. Прыгать. Падать. Разбиваться.

– Нора. Я не знаю, готов ли я к встрече с Норой.

Тони/Тон/Тоня улыбается, обнажая зубы, белые, как ее воротник.

– Невозможно быть готовым, – говорит она. – Можно только стремиться.

Она накрывает мои ладони своими. Она не флиртует со мной – она пытается что-то мне передать.

– У меня достаточно доказательств. Танец никогда не солжет.

На мгновение она отводит взгляд. Проследив за ним, я вижу, как Нора выходит из туалета.

Тони/Тон/Тоня встает со стула.

– Еще один вопрос? – спрашиваю я ее.

Она приподнимает бровь.

– Кто отец Норы?

Бровь поднимается еще выше, так что оказывается чуть ли не перпендикулярно глазу.

– Ты и правда не знаешь? – спрашивает она.

Я качаю головой.

– А вот это, – произносит она, – просто блестяще.

Нора не смотрит на столик – думаю, чтобы не смотреть на меня. Она не видит, как Тони/Тон/Тоня делает шаг в сторону и исчезает за кулисами. Она не замечает, что я ее жду.

Я решаю проверить, на месте ли бумажник, чтобы убедиться, что у меня хватит денег и я смогу заплатить за наши безопасные коктейли (девственность которых была запятнана только репутацией зонтика). Но когда она подходит к столу, все, разумеется, выглядит так, словно мне не терпится попросить счет. Я быстро запихиваю бумажник обратно в карман, но он цепляется за цепочку, и в итоге бумажки с портретом Вашингтона разлетаются по полу. Я сгребаю их, прежде чем она сядет, и в результате выгляжу еще более по-идиотски. Особенно когда я вспоминаю, что мы тут за счет заведения, а значит, мне вообще не нужно было доставать кошелек.

Кажется, она немного успокоилась.

– Выглядишь свежо, – говорю я ей. Не в силах сдержаться, добавляю: – Все в порядке? Я что-то не то сказал? Или я плохо изобразил Джонни Кастла?

Когда она слышит это имя, ее глаза вспыхивают.

Спасибо тебе, Тони/Тон/Тоня.

– Слушай, – говорит она, поднимая свой бокал с коктейлем «тина колада». – Я должна тебе кое-что объяснить. Подозреваю, ты считаешь, что я – жуткая стерва с планеты Шизофрения, но я вовсе не пытаюсь свести тебя с ума. Я просто сама себя свела с ума, а тебя, похоже, просто затянула по пути. Мне кажется, ты хорошо ко мне относишься, и потому я еле держусь на ногах от страха. Когда парень – ублюдок или козел, все проще, потому что ситуация совершенно ясна. Доверие – не вариант, и тебе не нужно париться насчет того, доверять ли ему. Прямо сейчас я думаю одновременно о десятке вещей, и по крайней мере четыре из них связаны с тобой. Если ты хочешь уйти, поехать домой и забыть мое имя, забыть, как я выгляжу – я ни в чем тебя не виню. Но я хочу, чтобы ты понял: если ты так поступишь, меня это огорчит. И не только в смысле «прости, я так виновата», нет, мне будет жаль, ведь что-то, что могло случиться, так и не произошло. Вот в чем дело. Можешь уйти. Или мы останемся и послушаем, как выступают Where’s Fluffy, когда закончится номер Тони. У меня есть подозрение, что сегодня они устроят сюрприз местной публике.

И после этого она наконец отпивает из своего бокала.

Я слышу, как она делает глоток.

Глубоко вдыхаю. И говорю:

– Моя куртка тебе идет.

Она ставит стакан на стол. Смотрит на меня. И я думаю: «Отлично, я опять выгляжу ненормальным».

Так тому и быть.

– Нет, – продолжаю я, – правда. А если я решу уйти, ты, наверное, захочешь вернуть ее мне. А если ты так поступишь, я не смогу надеть ее, потому что постоянно буду думать о том, как хорошо она сидит на тебе. Пусть даже рукава до смешного длинны, а воротник измят. К тому же, насколько я знаю, некий парень по имени Сальваторе собирается явиться в этот самый клуб в ближайшие две минуты, сказать «Эй, это моя куртка», завязать с тобой разговор и утащить тебя. Как бы там ни было, пусть все это происходит или может произойти, я просто не могу разрушить эту картину – как ты сидишь здесь, напротив меня, в моей куртке, которая тебе идет больше, чем мне или кому бы то ни было еще. Если я не в долгу перед тобой и не в долгу перед собой, то, по крайней мере, я в долгу перед Сальваторе.

Вот оно. Я сказал все, что хотел сказать, ни разу не употребив фразу «пожалуйста, останься».

– Возьми свой бокал, – отвечает мне Нора.

Я так и делаю.

Она касается своим бокалом моего.

– Твое здоровье? – говорит она.

– Salud, – отвечаю я.

– L´chaim.

– Доброго утречка.

– Sto lat.

– Пусть дорога тебя встретит.

…И мы продолжаем в том же духе, пока на сцену не выходит Тони/Тон/Тоня, чтобы промурчать самую непристойную версию «Do Re Mi», которую когда-либо слышал Манхэттен.

Посетители посматривают на нас. Предполагаю, что некоторые знают Нору, по крайней мере кто она. А я для них – загадка. А может, я просто никто. Мне все равно. Я просто Парень, Который Пришел с Норой, и это круто. Прямо сейчас мне больше ничего и не нужно.

Все остальные роли, которые я играю, – слишком сложны. Я чувствую, как они выжидают на дальнем плане возможность вернуться.

8. Нора

– Итак, представь, что мы заехали в мотель на другой стороне тоннеля Линкольна, и у нас секс втроем с инопланетянином из фильма Спилберга. Кто будет сверху, а кто снизу?

Я и правда выпалила этот вопрос. Может, дело не в том, что я фригидная – а в том, что как только я решу, будто парень мне нравится, то сразу же превращаюсь в энергичную идиотку, которую нельзя выпускать на публику? Я жалею, что здесь нет Кэролайн, которая сидела бы в уголке и подсказывала мне реплики, как Сирано Кристиану, когда тот признавался Роксане. Хотя, используя подсказки Кэролайн, я легко могла в итоге оказаться в туалете, стоя на коленях – и вовсе не для молитвы. Что, пожалуй, не так уж и предосудительно. Но теперь, когда я пытаюсь наверстать упущенное время, мне нужно постараться больше, чем обычно нужно Кэролайн, чтобы разогреть свое общение с парнем до комнатной температуры.

Ник отвечает:

– Да это легко. Инопланетянину станет слишком жарко, и он пойдет к торговому автомату, чтобы купить конфет Reese’s Pieces, и если ему повезет, то он не попадет под перекрестный огонь. Потому что там как раз начнется перестрелка из-за сделки с наркотиками, которая пошла не по плану. Слушай, Нора, ты всерьез про тот мотель на выезде из тоннеля? Может, найдем что-нибудь уровнем повыше? Может, лишение инопланетянина девственности заслуживает номера в «Рэддисоне» или по меньшей мере в «Парамус»?

Выступление закончилось, и монашки превратились в работниц сцены, которые готовят декорации для следующего номера. Похоже, мы сорвали джекпот: Where’s Fluffy, скорее всего, действительно без предупреждения появятся на сцене, как только ее приведут в нужный вид. Сейчас ее расширяют, баррикадируют, словно готовят к апокалипсису, который, несомненно, устроит толпа панков в коже и цепях, с татуировками, пирсингом и тоннелями, постепенно заполняющая клуб. Думаю, уже почти три утра, потому что остались самые крепкие любители веселья, разгоряченные блужданиями по клубам и готовые достойно завершить ночь. По всей логике, сейчас я уже должна быть дома, сидеть на своей двуспальной кровати и переключать каналы в темноте, пока Кэролайн пьяно сопит во сне, лежа рядом со мной. Я узнаю нескольких человек, которых до этого видела у Чокнутого Лу, и понимаю: все мы идем по одной и той же дороге из желтого кирпича в поисках той идеальной группы, идеальной ночи, которую запомним навсегда. Явился даже сам Чокнутый Лу: я вижу, как он стоит у бара и болтает с Тони. Я могу только молиться изо всех сил, чтобы всемогущества Тони хватило на то, чтобы не пустить Тэла, или чтобы Тэл оказался слишком уставшим после перелета и не осилил бесконечной манхэттенской ночи.

А может, молитвы вовсе не нужны, мой момент просветления был подлинным, искренним, и Тэл – вовсе не угроза, потому что на мне эта куртка с надписью «Сальваторе», я с головой погрузилась в эту ночь вместе с парнем по имени Ник, и мне то и дело приходят в голову порнографические сцены с его участием. Быть может, Тэл еще не отступил в самые дальние уголки моего подсознания, где хранятся картины прошлого, я могу почувствовать горький привкус его близости, несмотря на сладость «тина колады», которую пью, – но я здесь и сейчас, пожалуй, хочу быть именно с Ником.

Он сказал, что эта куртка идет мне больше, чем ему или кому-либо еще. Так почему бы ему не устроить представление в духе Джонни Кастла со мной в главной роли, вместо того чтобы сидеть напротив с совершенно непринужденным или слегка отсутствующим видом? Мог бы, по крайней мере, удостоить меня брошенных украдкой взглядов на декольте или, если уж ему ничего не приходит в голову, сделать вид, что он так же сильно хочет узнать побольше обо мне, как я – о нем. То есть – узнать все. Причем СЕЙЧАС ЖЕ.

Если бы Кэролайн была здесь, она бы произнесла монолог под названием «Терпение, кузнечик». Но ее здесь нет, и мне остается только самой ломать голову. Как это вообще работает? Как познакомиться с парнем, не выдав, как отчаянно ты страдаешь оттого, что он не уделяет тебе внимания?

Мне помогает то, что клуб не просто полон, а уже набит: энергия и шум поглощают ощущение, будто между мной и Ником корабль идет ко дну. Возможно, дело в моей чрезмерной учтивости и слишком усердных попытках поддержать разговор. Я вернулась из туалета, мы пили безалкогольные напитки, чокаясь за наше здоровье, но я, похоже, все испортила. Я пытаюсь узнать о нем хоть что-то (ведь так и нужно делать?), копнуть немного глубже, и меня быстро затягивает в водоворот Неловкого Первого Свидания.

– Так где ты живешь? – спрашиваю я его, хотя и знаю ответ. Просто чтобы хоть что-то сказать. Потому что разговор про инопланетянина провалился, в ответ на «Как долго ты играешь в группе?» и «Это у вас серьезно или просто по приколу?» прозвучало лишь «С незапамятных времен» и «Не, мы репетируем вместе всего с девятого класса, тратим каждый чертов доллар, который зарабатываем черт знает как, чтобы поддержать эту группу, нет, на хрен, конечно ничего серьезного». Я не против сарказма, но иногда это утомительно. Особенно когда приближается утро и мне померещилось, что мы, наконец, к чему-то придем, и я бы уже, пожалуй, не отказалась прилечь. Ведь совсем недавно Ник был так близко ко мне, а теперь он отвлекся на представление на сцене, и, хотя мы оба (как я предполагаю) признаем, что между нами есть… что-то, маятник будто опасно качнулся не в ту сторону, и я не знаю – то ли что-то изменилось, то ли я опять сказала что-то глупое (проклятый инопланетянин – НЕНАВИЖУ тебя!), то ли я просто рискнула слишком быстро подлететь к солнцу в своем стремлении отогреться.

– Я живу в Хобокене, – бормочет Ник, и я вспоминаю микс, сделанный им для Трис – в нем было много Синатры. Когда я его услышала, меня сжигала такая зависть, что в тот день я не дала ей списать ответы на тест по латинскому.

– Колледж? – спрашиваю я его.

– Еще пока не решил.

Чертова. Кирпичная. Стена.

Вот почему мне стоит подумать о том, чтобы нарушить свой обет трезвости. Пиво наверняка помогло бы в этой ситуации. Хуже бы точно не сделало.

Обычный формат «вопрос-ответ» тут не работает, так что я решаю черпать вдохновение у тех божественных созданий, что сегодня вечером выходили на сцену. Следующий вопрос я пою, изо всех сил подражая дрянному опереточному стилю Джули Эндрюс: «Не хочешь рассказать, что тебе больше всего по душе?»

Полуулыбка снова медленно появляется на его лице.

– Мороженое «Chubby Hubby» у «Ben & Jerry», оригинальные витражи Тиффани в окнах некоторых домов в Вихокене, мой айпод. Массаж с горячим маслом в исполнении Ребы Макинтайр.

Мне нечего ответить.

Диджей специально поставил «Heaven Knows I´m Miserable Now»[6] в исполнении The Smiths прямо сейчас, чтобы развлечь толпу между номерами, или это просто случайность?

Что я упустила? Что изменилось?

Последняя попытка. Вернись к мамочке, Ник. Ты сможешь.

– Когда ты в последний раз испытывал истинное счастье? – спрашиваю я.

– Примерно три недели и три дня назад…

И снова отсутствующий вид. Ооооох…

Воздух разогрелся – люди все прибывают, я вижу, как он смотрит на дверь, и понимаю, что он напуган. Вот-вот появится Трис. Наверняка. Андерграундная группа собирается устроить масштабное представление посреди ночи, представление, о котором никто не знал, – то есть какой-то почти известный музыкант собирается выйти на сцену, чтобы завоевать любовь Трис.

Я понимаю Ника. Он еще не знает, что прекрасно проживет и без нее. Какая-то часть меня сомневается, стоит ли мне об этом переживать. Другая часть хочет заорать на него: «Что ты в ней нашел? Зачем ты тратил на нее свою жизнь?»

Но я знаю ответы в этой викторине. Если я присмотрюсь к ней, не отвлекаясь на очевидное – светлые волосы, большую грудь, длинные ноги, обтягивающие юбки, – то увижу, что есть и другая Трис, девушка, которая может подарить парню настоящее удовольствие – и, в отличие от Кэролайн, без последующего похмелья – сделать так, чтобы он почувствовал себя желанным и особенным. До тех пор, пока она не отвлечется на кого-нибудь еще. Это девушка, которая всем еще покажет, когда поступит в колледж FIT в следующем году, девушка, которая, не задавая лишних вопросов, прикроет тебе спину.

Пока Ник молчит с отсутствующим видом, я вспоминаю, как в прошлом году отправилась в туалет, когда мне стало плохо на экзамене по биологии. Я вытирала руки бумажным полотенцем, и тут сзади подошла Трис и отобрала его у меня.

– Ты понимаешь, что уже три минуты этим занимаешься? Ты себе кожу пересушила. Ты в порядке?

А я ответила лишь:

– У меня задержка.

– Ты паникуешь раньше времени, – сказала мне Кэролайн, когда я рассказала ей, а Тэл сказал:

– Не принимай никаких решений, не посоветовавшись со мной.

Трис же схватила меня за руку и сказала:

– Пошли.

Именно Трис знала, на какой именно автобус нужно сесть в Джерси, чтобы добраться до ближайшей аптеки, а не уехать в центр. Именно Трис подождала у дверей туалета в Starbucks, пока я делала тест. Именно Трис потом пихнула меня в грудь и сказала:

– В следующий раз будь осторожней, потаскушка.

Именно Трис потом стояла в очереди за фраппучино для меня – спиной ко мне, зная, что я не хочу, чтобы она увидела мои слезы. Но я понимаю, что мы на самом деле не нравимся друг другу, хотя и знаем друг друга с начальной школы и у нас общее прошлое, общее детство. И я знаю, что она – лживая изменщица. Как она вообще могла поступить так с этим парнем? Но в то же время я чувствую, что есть некие правила, некий кодекс, которому я должна подчиняться и не ступать на неизведанную, опасную территорию с тем, кого она отвергла, – так, может, поэтому Ник и стал внезапно так холоден?

Песня The Smiths кончается, со стороны туалета раздаются редкие аплодисменты. Та официантка с кроличьими ушками отреагировала на настоятельный зов природы, заставивший женщин выстроиться в длинную очередь у двери занятого туалета, и открыла ее ключом, который висел на цепочке у нее на шее. Несмотря на тусклый свет, сквозь занавеси из бус, отделяющие туалеты от клуба, ясно видно, что за ними скрывается Хантер, которого обнимает солист из группы Ника – кажется, его зовут Дэв. Они стоят, прислонившись к красной стене, соединившись в глубоком, как слияние душ, поцелуе, увидев который, можно ощутить лишь вспышку глубочайшей зависти.

Наконец Ник снова улыбается, и мое сердце едва не выпрыгивает из груди.

– Это же наш Дэв!

Их губы разделяются, Дэв смахивает прядь волос с лица Хантера и крутит ее между пальцами. Другой рукой он приветственно машет уставшим ждать дамам.

Я замечаю:

– Блин, даже отсюда видно, как он улыбается.

– Именно из-за Дэва в нашей группе нет барабанщика.

– Почему? – Разговор снова ожил. Спасибо, Дэв, жеребец ты этакий, спасибо.

– У нас был великолепный барабанщик. Просто убойно играл. А потом Дэв «совратил» его. Тот парень даже не догадывался, что предпочитает мальчиков, до того как…

– О, он знал.

Потому что они всегда знают, признают они это или нет.

Ник пожимает плечами.

– Возможно. Но Дэв это выявил. И как только дверь шкафа распахнулась, бедный парень захотел найти себе возлюбленного. А Дэв же просто хотел кого-то завоевать. Особенно человека, который был лучшим бегуном среди старшеклассников во всей Америке.

– Дэв – такой распутник?

– Уж он такой.

Теперь Дэв тащит Хантера за руку, и они пробираются сквозь толпу. Своим представлением они заслужили места на двух вожделенных барных стульях у стойки. Они принимают этот дар, волокут стулья к нашему столу и устраиваются рядом.

– Отличное выступление, – сообщаю я Дэву.

– Правда? – смеется Дэв. Он выглядит как дитя любви звезды болливудских фильмов и нынешнего аналога Адама Броди. Не могу осуждать ни Хантера, ни барабанщика M.I.A. Дэв – очаровашка, и впечатление не портит даже выцветшая и драная футболка с надписью: «Lodi Track & Field», которую он носит.

Оживленное воодушевление Дэва – полная противоположность настрою Ника.

– ЧЕРТ! Ты слышал о представлении? Where is Fluffy! WHERE IS FLUFFY, черт их подери!

Он стучит пальцами по столу, изображая игру на барабане. Ник смотрит на меня, подняв брови, и понимающе улыбается. На мгновение меня охватывает надежда, что перерыв окончен и мы, возможно, вернемся к игре.

А потом наш рефери скользит к нашему столу, словно королева красоты, и обращается к Нику, словно он(а) и он – из одного студенческого сообщества.

– Девочка моя, помоги мне, пожалуйста, кое с чем на сцене, а?

Ник вскакивает на ноги, словно все это время только и ждал, пока Тони его спасет. Что ж, может, он поделится с ним каким-нибудь эликсиром, оживит его и вернет мне.

– WHERE IS FLUFFY! – выкрикивает Дэв. Он восторженно хлопает меня по спине, а потом победно поднимает руки, как Рокки. – WHERE IS FLUFFY! черт возьми!

Именно. Именно такой реакции я ожидала от Ника, когда рассказала ему о выступлении. Я хочу сказать, ведь они – лучшая здешняя панк-группа, названная в честь чертова апатичного народа этой чертовой ксенофобной страны, жители которой понятия не имеют о чертовом ужасе, который наводят его лидеры на остальной мир, потому что они слишком заняты переживаниями по поводу застрявшей на дереве кошки или еще чего-нибудь в том же духе[7]. Where is Fluffy могли по-настоящему играть, а не просто завывать, как хреновы отбросы поп-панка. Они абсолютно правильно поют обо всем, что неправильно, – они могут выступить за расширение продажи оружия, против свободы выбора, против геев – чтобы напомнить слушателям, за что стоит бороться. Where is Fluffy – настоящие, и если между мной и Ником что-то есть, он не сможет это скрыть, когда шоу начнется – если мы окажемся среди людей, прыгая от разрывающего тело восторга, вместе, вскидывая вверх кулаки, крича «оу, оу, оу» в нужные моменты, хором. Так сказать.

В мошпите все станет ясно. Мош никогда не лжет.

9. Ник

Все идет неплохо. Мы перебрасываемся словами. На любую ее фразу у меня находится, что ответить. Мы искримся воодушевлением, и время от времени мне хочется просто откинуться назад и наблюдать. Все складывается идеально. Не потому, что какая-то часть меня идеально совпадает с какой-то ее частью. А потому, что наши слова соединяются в предложения, а наши предложения соединяются в диалог, а наши диалоги соединяются в сцену из фильма, который мы смотрим прямо сейчас – невероятно уютную и в то же время неотрепетированную.

Я чувствую, что она что-то скрывает. Понимаю, что она засыпает меня вопросами, чтобы я не подобрался слишком близко со своими. Это нормально. В конце концов, кто она? Если б я, блин, знал. Но мне не все равно. Да, мне становится не все равно.

Теперь клуб просто набит народом, толпу охватывает характерная перед выступлением смесь предвкушения и невероятного нетерпения. Дэв – такой типичный Дэв, накручивает себя, выкрикивая «WHERE THE FUCK IS FLUFFY?». Тони/Тон/Тоня подходит к нам и просит, чтобы я помог им с каким-то оборудованием. Я смотрю на Нору и с трудом сдерживаюсь, чтобы не спросить, будет ли она по мне скучать. Но я не хочу торопить события.

Быть рядом с Fluffy довольно круто, хотя я не вижу никого из них, и все, что от меня требуется, – проверить микрофон. Просто стоять на сцене, куда выйдут они, – уже сводит с ума. Я говорю в микрофон «раз-два-три», а затем, для проверки – «черт-блин-хрен», а толпа смотрит на меня, единодушно желая, чтобы я убрался к чертям со сцены, и если бы за мной не присматривал хмурый человек в костюме кролика из Playboy, до моей головы могла бы долететь пара бутылок. И все равно, это почти что стоило бы того. Не так уж часто удается пролить кровь за одну из любимых групп.

Все настолько офигительно сюрреалистично. И внезапно я понимаю, что хочу рассказать об этом Трис. Это ужасно неправильно, но эта мысль возникает независимо от моей воли. Выступление Where´s Fluffy – второй концерт, на который мы пошли с ней вместе, и шестой, и одиннадцатый, и четырнадцатый. Она никогда о них не слышала, так что, когда было уже за полночь, я затащил ее в Maxwell, чтобы послушать, как они играют – юные, но не без амбиций. Она весьма скептически относилась к группам, о которых никогда не слышала, – как будто не могла понять, что в них такого, если не знала, что в них находят другие. Но Where is Fluffy произвели впечатление и на нее. Ее зацепила уже первая песня, и она не стеснялась это продемонстрировать. Она вопила и вскидывала руки, трясла головой под все 110 ударов в минуту. А потом она сказала: «Слушай, они были круты», – и меня тут же охватила зависть к ним. Но она добавила: «Но не настолько, как ты сейчас», – и внутри меня словно взорвался фейерверк.

Но на этом дело не кончилось. Теперь я вспоминаю про шестой раз. Я танцевал, как обычно, а она просто остановилась на мгновение, глядя на меня. Я закричал: «Что?» – а Трис выкрикнула в ответ: «Ты должен это прекратить». Я заорал: «Что?» – и она заорала в ответ: «Ты все еще здесь. А надо идти дальше». Сначала я не понял, а потом осознал, что она права; я не отдавался музыке. Я смотрел на людей вокруг. Я смущался. Я задумывался о каждой ноте. «Просто отпусти», – прокричала она. Сначала мне это не удалось, потому что я пытался изо всех сил. Но затем группа заиграла песню «Dead Voter», и впервые в моей жизни не осталось ничего, кроме музыки. Я не думал о Трис – песня заслонила ее, поглотив весь мир. А когда все кончилось, мы запыхались, наши лица блестели от пота, и мы не могли произнести ни слова. Мы просто смотрели друг на друга и понимали все. Она подтолкнула меня, и я смог достичь этого состояния. Я был благодарен ей. И до сих пор благодарен.

На мгновение я окидываю взглядом толпу, пытаясь снова найти ее. Она где-то здесь, хотя ее и нет в помещении. Даже если она тискается с каким-то еще парнем в каком-то другом клубе и ни один ее синапс не тронут мыслью обо мне.

«Проснись на хрен!» – орет какой-то парень, проталкиваясь к сцене. Я понимаю, что почему-то опустил руки. Как будто я не способен думать о Трис и одновременно делать что-то еще. А это ужасная неправда.

Я заканчиваю настройку. Микрофоны готовы выдержать напор. Тони/Тон/Тоня кивает, и огни гаснут. Я ухожу со сцены, но перед этим замечаю, как мне кивнул Эван Э., барабанщик Fluffy. Я улыбаюсь и киваю в ответ, а затем проталкиваюсь через толпу. Я потерял Нору из виду и не могу вспомнить, где был наш столик. Все столики отодвинули в сторону.

Фитиль: подожжен.

Фитиль: горит.

На старт.

Внимание.

Взрыв.

Гитары вспыхивают неистовством. Барабаны источают грохот. Оуэн О. осыпает окружающий мир оскорблениями. Звенит колокольчик, и чертова собака Павлова бьется на танцполе в судорогах. Поскольку я еще не стал частью толпы, я могу заметить со стороны: как группа людей превращается в вихрь, как все затраты времени на подбор и покупку правильной одежды перестают иметь какое-то значение, потому что внешний вид уже никого не волнует. Важно только отдаться силе, ритму, дать волю неодолимым побуждениям. Чтобы добраться до Норы, я пробираюсь мимо кожи и шипов. Я проталкиваюсь сквозь человеческий водоворот, чтобы заметить Трис. Я ломлюсь сквозь яркую, ярчайшую тьму, чтобы понять, кого я вообще ищу – и зачем.

Нора. Она в трех метрах от меня. Она не ищет меня, никого не ищет. Она в жерле этого пожара, и она выглядит совершенно одинокой.

Это меня пугает.

Это мне знакомо.

Я слышу, как Ларс Л. ведет басовую мелодию. Я проваливаюсь в нее – в черноту, в пропасть. Музыка кричит о том, что время – это злой механизм. Музыка – это злой механизм. Мы все – злые механизмы.

Я вышел из строя. Я качусь по наклонной. И, что еще хуже, я знаю, что должен был двигаться вверх.

Нора. Просто доберись до Норы.

Дэв перекрывает мне путь. Я пытаюсь обойти его, а он, словно в бреду, толкает меня. Я отклоняюсь. Он слишком резко хватает меня за плечо, так, что меня разворачивает. Споткнувшись, я замираю. И оказываюсь перед Норой.

Она не смеется. Она просто падает на меня. Столкнуться и отступить. А потом я наталкиваюсь на нее и отступаю. Мы должны были улыбаться, но не улыбаемся. Я обрушиваюсь на нее всем телом, столкновение лоб в лоб. Она – воплощенная непокорность. Она крепко стоит на ногах, и мы оказываемся близко друг к другу, так что ее лицо расплывается.

– Какого черта? – кричит она, но обращается не ко мне.

Локоть Дэва ударяется в мою спину, я проталкиваюсь вперед, она прямо там, и я протягиваю руку к ней, она прямо там, и в этот момент усилители включаются на полную, и музыка раздается так мощно, что ее ритм превращается в мой пульс и в ее пульс, и я это осознаю, как и она, и если мы сейчас разделимся, все будет кончено. Но я смотрю в ее глаза, а она смотрит в мои, и мы оба видим восторг настоящего момента. Я понимаю, что стал его частью, а может, и она понимает, что я стал его частью, потому что в следующее мгновение мы уже не сталкиваемся, а сливаемся. Аккорды клубятся вокруг нас, превращаясь в торнадо, уплотняясь и уплотняясь, а мы в центре, мы в центре друг друга. Моя рука касается ее правого запястья, и я готов поклясться, что чувствую пульс. Биение ритма. Мы двигаемся в такт музыке и в то же время абсолютно спокойны. Я не теряю в потоке звуков себя – я нахожу ее. А она – да, она находит меня. Толпа давит на нас, бас-гитара ничего не скрывает, и вот мы – два человека, которые стали частью огромной массы людей и в то же время – остались собой. Это не одиночество – это абсолютное двуединство. Есть только один способ его испытать – рискнуть пошевелиться, рискнуть двинуться дальше и узнать, захочет ли она пойти следом. Я нахожу ее губы и целую ее, а она запускает руку в мои волосы. Я вцепляюсь в ткань ее куртки, стискиваю кулак, и мы не говорим ни слова. Мы прямо здесь, погружаемся в это ощущение все глубже. Мои глаза закрываются, а потом открываются, и я вижу, что ее глаза тоже открыты, и я чувствую, что какая-то часть ее хочет отстраниться, хотя наши тела прижимает друг к другу. Все дело в страхе, конечно, это страх, и я прижимаю ее к себе, чтобы показать, что понимаю.

Ларс Л. пускается играть «Take me back, bitch»[8], я вздрагиваю, и Нора замечает это, и я никак не могу объяснить ей, что дело не в ней, не в том, что происходит сейчас, что есть десятки тысяч «потому», к которым она не имеет никакого отношения. Я наклоняюсь к ней и целую ее снова, подобно тому, как вбегаешь в комнату и врубаешь музыку на полную, когда твои родители начинают ругаться. Я знаю, что это не сработает – и это не работает, потому что некоторые вещи можно распознать, даже не расслышав. У сознания есть собственный слух, а память иногда – самый убойный диджей на свете.

А теперь Нора кричит:

– Что? – и это обращено ко мне. А потом она задает самый сложный вопрос в мире – чтобы его задать нужно обладать мужеством и уметь терпеть боль, – он звучит так: – Почему ты остановился?

И басы звучат слишком сильно, и меня толкают со всех сторон, и одна из моих любимых групп обратилась против меня, так что я кричу:

– НЕ МОГУ ГОВОРИТЬ ЗДЕСЬ!

А она кричит:

– ЧТО?

И я ору прямо ей в ухо:

– НЕ ЗДЕСЬ! – а потом продолжаю: – НЕ МОГУ ГОВОРИТЬ.

Наши руки встречаются, и меня тут же тянут прочь. Мы пронизываем бурлящую, кипящую толпу, и наши руки – как шаткий мост, который держится только благодаря касанию. Я думаю: «Если она разожмет пальцы, все кончено. Если я разожму пальцы, все кончено». Она крепко сжимает мои пальцы, и я – ее. Меня пихают со всех сторон – я знаю, что завтра буду весь в синяках, – но наши сцепленные руки словно под защитой. Каким-то образом мы удерживаемся вместе. Мы вместе, мы это заслужили, и двуединство побеждает одиночество, сомнения и страх. Мы выбрались. Спасибо, музыка. Будьте прокляты, воспоминания. Спасибо, настоящее.

Она оглядывается по сторонам, а затем ведет меня в маленькую комнату сбоку от женского туалета. Она размером с кладовку, и большую часть пространства занимает кислотно-зеленый диван, стоящий напротив большого зеркала. На спинке дивана лежат воротник от костюма священника и всякая косметика. Я ожидаю, что Нора посмотрит на меня шаловливо. Но вместо этого в ее взгляде решительность. Не выпуская мою руку, она бросается на меня, обнимает, вцепляется в меня и целует так крепко и страстно, что я едва успеваю отвечать на ее движения.

– Ты, – говорит она, направляя мою руку к своей груди, а свободной гладя мою. В маленькой комнатушке жарко, Нора вся горит и целует меня, мой рот открыт, и ее руки, ее язык, ее бедра исследуют мое тело. Но в ее взгляде не чувствуется тяги к приключениям. И я не знаю, пытается она оттолкнуть меня, или притянуть к себе, или просто поцеловать. Если это – желание, то я не понимаю, чего она желает. Я возбужден, все это меня чертовски возбуждает: обжигающий жар, лихорадка, тьма – да, именно, тьма. Но я не могу отдаться этому чувству, потому что не могу понять, где она сама – за пределами музыки, внутри этих движений. Ее ладонь прижимает мою руку к стене, а вторая забирается мне под рубашку, поднимается к шее, а потом начинает двигаться вниз. И вниз. И ее пальцы забираются глубоко, а обе мои руки прижаты к стене. Жар, лихорадка… в ее взгляде нет ни тени улыбки, и я просто хочу ее и в то же время не могу, а ее руки спускаются все ниже и ниже, и когда она касается меня там, я едва не взрываюсь, я хочу, чтобы она что-то сказала, пусть даже мое имя, но она этого не делает, и внезапно я понимаю, что не могу. Я хочу быть уверен, а я не уверен – и я говорю «нет». Я хочу, чтобы она была уверена в том, что делает, а сейчас я не могу понять, так это или нет. Она целует меня снова и легонько гладит, и на этот раз я и правда не целую ее в ответ. Я должен остановить это, прежде чем что-то случится, я не понимаю, что здесь происходит, и я выпускаю ее руку, ее другая рука останавливается тоже, и, хотя я стою, прислонившись к стене, я отстраняюсь от нее.

Почему ты остановился?

Я не хочу, чтобы она произносила эти слова. Но они написаны на ее лице. Если она искала каких-то доказательств, что ж, она нашла опровержение. Так что мертвое уравнение наших действий лежит между нами, и я не знаю, что мне вообще теперь делать.

– Ты видел ее? – спрашивает она. И в первый момент я хочу спросить, кого. Но потом я понимаю, говорю «нет» и спрашиваю:

– Ты видела его?

Она отворачивается от меня на десять градусов, туда, откуда доносится шум, и отвечает «да».

10. Нора

Мошпит не лжет. Я знала это, и все-таки проигнорировала очевидные свидетельства. Почему ты остановился? Может, теперь оракул ответит на еще один вопрос, получше: Почему же, черт побери, я продолжаю?

Я отвечаю Нику: «Да». Он думает, я имею в виду «Да, я видела Тэла». Но я не видела Тэла. Я видела Трис. Потом Нику будет легче, если сейчас он решит, что я видела Тэла. Тогда он сможет свалить все на меня и на мою неадекватность. Но женщины не становятся фригидными без причины, и если Ник хочет увидеть эту причину, он может посмотреться в зеркало.

ПОЧЕМУ Я ТАКАЯ НА ХРЕН НЕУДАЧНИЦА?

Я выбегаю из кладовки, пинком захлопнув за собой дверь, с радостью услышав вопль «ОЙ, БЛИН, ЭТО БЫЛО БОЛЬНО!», который доносится с другой стороны. Нику понадобится несколько минут, чтобы привести себя в порядок. Я успею сделать все, что нужно.

А вот того, что я только что сотворила, делать не следовало. Я не услышала «Ой», я услышала только «Оу». Я поверила в силу мошпита, поверила, что все сложится, когда Ник проверял микрофон словами «черт-блин-хрен», глядя прямо на меня. Я решила, что Трис точно никогда не появится в этом клубе и что лучше воспользоваться своим шансом, прежде чем все взорвется, как представление Where’s Fluffy. Я не из тех, кто делает первый шаг – может, поэтому ночь за ночью я отправлялась куда-нибудь с Кэролайн, первый шаг делали всегда в ее сторону – и никогда в мою. И я совершенно не думала о том, что Where’s Fluffy начали выступление с «Take Me Back, Bitch», когда сделала то, что я сделала – шагнула вперед. Я думала о второй песне в плей-листе, который Ник сделал для Трис, «Take a Chance on Me»[9] группы Abba. Либо Дэв подмешал мне что-то в «тина коладу», либо у меня сработала ассоциативная память на эту песню, потому что я танцевала в толпе с Дэвом и Хантером и верила в эту музыку, во время и в мошпит, может, даже в бога и Ника. Посреди этой смеси рая и ада было дьявольски горячо, и я решила: это знак, что мне нужно просто, блин, действовать.

Первый удар битой? Аут. Все не так. Когда этот прекрасно-ужасный поцелуй близился к концу, я открыла глаза и увидела, что Тони, как по расписанию, обыскивает Трис у входа. Я поняла, что окно возможностей для меня вот-вот захлопнется на хрен, то есть, я хотела сказать, накрепко. Я более чем решительна и невероятно безрассудна, так что это не мои гормоны ведут Ника к кладовке, чтобы еще раз облажаться, то есть попытаться; нет, хуже – меня ведет незамутненная глупость, фирменная глупость Норы (та, которая заставляет писать письма с сожалениями Злобным Бывшим), которую мой мозг ценит выше невежества, потому что это фирменная глупость Норы. Она утащит меня по кривой дорожке к тому, что я ненавижу больше всего – к сожалениям.

Я даже не утруждаю себя прелюдией, я бросаюсь вперед, словно Тэл, который на Песах перебрал вина Manishewiz. Я понимаю, что еще слишком рано, что Ник еще не готов, но я-то, черт побери, готова доказывать, что оттаяла и что не оставлю его замерзать. И я думала, что доказала это, что завоевала его – по крайней мере, мне так казалось, что он ответил – в каком-то смысле. А может, то, что я приняла за отклик и взаимное притяжение, возникло только потому, что он просто такой парень, и даже если бы на моем месте была кукла Элмо из «Улицы Сезам», он отреагировал бы так же. Но этот момент промелькнул ужасно быстро. И если я буду честна с собой, то придется признать, что он ответил лишь вполовину. И вряд ли Хулио чувствовал, что приближается Саб-Зиро.

Я больше не буду снова и снова проигрывать это в своих мыслях. Не буду.

Я чувствую себя униженной.

Унижение обжигает лицо, словно клеймо, заставляет меня гореть так, как фригидная девушка и представить не может, – гореть ненавистью. Я ненавижу сожаление, которое пульсирует в каждой артерии, заставляя меня хотеть сожрать чизбургер прямо сейчас. Ненавижу время, ненавижу эту ночь, и если бы я верила в Бога или Богоматерь (тот мимолетный приступ религиозности не в счет), я бы ненавидела и ее.

Я даже ненавижу группу Where’s Fluffy. Мою бывшую любимую группу – теперь она обречена до конца моих дней остаться в памяти как группа, которую я слушала, когда пошла на дно, кхм, как «Титаник». Я ненавижу Кэролайн за то, что она вырубилась, как раз когда мне по-настоящему нужно было с ней поговорить. Ненавижу Тэла за все моменты, когда он говорил: «Нет, лучше вот так» или «Ты все делаешь неправильно». Потому что теперь Ник, моя первая попытка освободиться, тоже знает: я понятия не имею, как это делается. Как будто какой-то мифический бог, создавая людей, разделил их на несколько групп: группе А без усилий достаются горячие взгляды, сексуальность и вся движуха (Кэролайн); группа Б имеет шансы измениться, рано или поздно они во всем разберутся и тоже получат свою долю веселья (Трис); а группа В – это все остальные, бедные неудачники (я), которых бог благословил: «Вы – сами по себе. Большего не ждите».

В каком-то смысле прямо сейчас я ненавижу и Ника тоже. Но кое-кто выше его в списке. Есть человек, которого я ненавижу больше, чем Саддама Хусейна и всех сволочей по фамилии Буш, вместе взятых, ненавижу больше, чем того козла, который закрыл сериал «Моя так называемая жизнь» – так что у меня осталась лишь маленькая, неполная подборка DVD-дисков, в которой не разрешились вопросы, было ли что-нибудь у Анджелы с Джорданом Каталано, развелись ли Пэтти и Грэхем и имели ли какие-то основания намеки на лесбийские отношения между Райан и Шэрон. Мне нужно, блин, найти человека, которого я ненавижу больше всего – я надеюсь, что благодаря этому я смогу убить в себе ту, другую, ненависть – ненависть «сожаления».

Толпа ломится к сцене. Между песнями пауза, и по сцене разливается нескрываемое умиротворение. Ларс Л. настраивает гитару и поправляет микрофон, прислушиваясь к звуку. Ник, наверное, облажался, когда пытался помочь Тони с подготовкой сцены. Ларс Л. знает, как толпа может обратиться против музыкантов, если дать ей хотя бы момент тишины, и он, должно быть, замечает ее порыв, потому что тут же кричит:

– Какую хрень нам играть дальше?

Панк с ирокезом орет ему в ответ:

– Просто сыграй какую-нибудь хренову хрень! – И он еще не успевает закончить фразу, а Эван Э. уже выкрикивает «РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ», барабаня вовсю, и Оуэн О. разражается психоделическим кавером на госпел «I’m Living on God’s LSD». На мгновение я забываю о ненависти, потому что мое тело не может противостоять этому божественному звуку. Песня длится две минуты, и целую минуту я не чувствую ненависти, потому что меня захлестывает восторг – я восхищаюсь Оуэном О., и Эваном Э., и Ларсом Л., потому что они Б. Боги, и все здесь это знают, чувствуют, разделяют это чувство.

А потом я вижу, как из зоны мошпита взлетают вверх кулаки, и слышу выкрики «Оу!», и вижу, как толпа поднимает кого-то над головами, неся на руках, и даже в тусклом свете я не могу не заметить ярко-полосатую расцветку – как у королевы улья. Это Трис толпа подняла на руки, передает вперед, к сцене и, похоже, надеется пропихнуть за кулисы.

И я возвращаюсь к ненависти.

Я развожу толпу в стороны, словно я чертов Моисей, серьезно, как пятизвездочный генерал, капитан Взбешенная Стерва в собственном морском танкере, который с лязгом тащится по пустыне, и лучше, блин, не попадайтесь на моем пути. Через несколько секунд я уже в самом центре мошпита, и, когда наступает мой черед подтолкнуть Трис к сцене, вместо того, чтобы позволить ее ногам прокатиться по моим обращенным вверх ладоням, я хватаю ее за лодыжку, и она падает на пол, а толпе все равно, они уже переключились на кого-то еще и теперь передают вперед его, и Ларс Л. показывает на новую жертву и кричит «ДА» мордоворотам-охранникам.

Трис встает с пола и прикладывает ладонь ко лбу. «БОЛЬНО ЖЕ, БЛИН!» – орет она на меня, и только если бы она рявкнула «ОЙ!», как Ник недавно, моя ненависть смогла бы стать сильнее. Я хватаю ее за руку, так что ей приходится убрать ладонь со лба, и веду ее сквозь толпу, как штурмовик заложника. Я даже не утруждаю себя прощанием с Дэвом и Хантером, которые слились во французском поцелуе и наблюдают, как мы уходим, косясь на нас широко распахнутыми глазами.

Как только мы оказываемся снаружи, я снова обретаю способность дышать, чувствую холодный воздух раннего утра, во мне становится меньше ненависти и больше усталости. Снаружи почти никого, у стены только несколько человек курят сигареты и травку, вокруг тихо – только басы Ларса Л. сотрясают стены, а на дороге сигналят такси. Теперь я наконец слышу себя и спрашиваю Трис: «Зачем?», хотя на самом деле я кричу: «ЗАЧЕМ?», потому что мои уши еще не приспособились к низкому уровню громкости. Но мой пульс уже приспосабливается, замедляется, расслабляется, высвобождается из удушающей хватки клуба, давящего грохота, заполняющей все толпы – бесчисленного множества людей, которые, несомненно, знают все о моей ничтожности, о моем сожалении.

Именно из-за Трис я не могу пробиться к Нику – и я хочу понять почему.

Трис прислоняется к стене здания и трет глаза.

– Я так офигенно устала, – говорит она. – И тебе совершенно на хрен не обязательно так орать.

Кэролайн права, эта дрянь и правда носит кожзам, потому что в юбке из натуральной кожи она точно не стала бы плюхаться на землю, сползая по стене. Трис сидит, прислонившись к зданию, обхватив колени, уткнувшись в них лицом.

Я присаживаюсь рядом с ней и спрашиваю ее снова:

– Зачем?

Она переспрашивает:

– Ник?

Я отвечаю:

– Да.

Она смотрит на меня, словно вот-вот заснет. Ее веки дрожат, и она выглядит почти что симпатичной – здесь, за границами клуба. Вот она какая. Она раскроет перед тобой крайности своего характера, доведет до предела раздражения, а потом резко развернется, как бейсболист, отбивающий мяч в последний момент, и покажется совершенной противоположностью той себя.

Мы с Кэролайн познакомились, еще когда были герл-скаутами, и она никогда не доставляла больших проблем. Но в старших классах оказалось, что даже квакеры не готовы терпеть Кэролайн, и я перевелась следом за ней – из школы друзей объединения «Кантри Дей» в школу «Святейшего сердца», чтобы проучиться там последние два года. Когда мы появились в школе Трис, она решила, что мы – родственные души, посланные ей небесами, и стала ходить за нами, как собачка, мечтая с нашей помощью пролезть на музыкальную сцену Манхэттена. До нее не доходило, что третий человек нам с Кэролайн не нужен. Трис думала, что она одна из нас, потому что ей нравится та же музыка и никто в школе не хочет дружить ни с ней, ни с такими ненормальными, как я и Кэролайн. Мы позволяли ей быть рядом, так что нас становилось уже не двое, а двое с половиной; у нее было чутье на хорошие группы, хотя всегда оставались немалые шансы, что она найдет способ опозориться каждый раз, когда мы брали ее в клуб – например, будет танцевать как безумная, фальшиво подпевать. Но отправьтесь с Трис в Starbucks, и она будет вести себя прилично, по меньшей мере терпимо – она не станет смеяться слишком громко, пытаясь продемонстрировать эмоции. Она – мой спаситель с посохом, который говорит «нет».

Я хочу – но не могу – ненавидеть ее.

Она смотрит на меня, приоткрыв один глаз.

– Ты, блин, на свидании с ним или что? Он тебе нравится?

– Да, – отвечаю я, потому что не хочу врать. – На самом деле нет, – поправляюсь я, потому что не хочу врать, и, наконец, говорю:

– Точно нет.

Потому что не хочу врать.

Ник… он был человеком, которого я обнаружила совершенно внезапно, а потом оказалось, что я хочу его. И как только я распробовала это чувство, то ощутила, как изголодалась по нему, – но понимаю, что должна признать поражение, потому что вся эта ночь, очевидно, случайность. У меня буквально болит сердце, я не выделываюсь; это боль от неожиданного, короткого скачка во времени, когда я внезапно ощутила желание, стремление и веру – а потом их лишилась. Кого я обманываю? Лучшее в Нике – те черты, о которых, по его мнению, я не имею ни малейшего понятия: тексты песен, плей-листы, верность, – все это было ради Трис.

– Ты рассказала ему обо мне? – спрашивает она. Потому что в школе, в столовой, аккуратные девочки-католички выстраивались в очередь, как костяшки домино. А рядом с ними стояли мы с Кэролайн и Трис, с пирсингом, готичным макияжем, в форме из «C & T» на два размера меньше, чем нужно (у них, не у меня). Трис хвасталась историями о парнях, с которыми встречается, о клубах, в которые ее пускают, о разрешении проходить за сцену – потому что хотела впечатлить Кэролайн. Когда мы в классе оставались наедине, Трис показывала мне миксы, которые Ник делал для нее, песни, которые он ей посвящал, вступительное эссе, которое он помог ей написать для подачи в Институт моды и технологий в Манхэттене.

– Нет, я ему не сказала.

И я рада, что этого не сделала. Я не хотела, чтобы получилось, будто я пытаюсь узнать его, а в итоге оказывается, что единственное, что он знает обо мне, – это то, что я знаю о Трис.

– Зачем ты вообще так поступила? – Я не уверена, какое именно «зачем» меня интересует – зачем она изменяла ему или зачем она дала ему уйти.

– Я проголодалась, – замечает Трис, и я вынуждена согласиться.

– Я тоже.

Она встает, и я принимаю протянутую руку. Она помогает мне подняться, и мне больше не кажется, что наш разговор похож на обмен пленными.

Мы направляемся к круглосуточному магазину корейских продуктов и, словно повинуясь какому-то первобытному инстинкту, обе сразу же идем в отдел печенья. Она открывает пакет «Chips Ahoy», а я открываю пакет «Oreo», и жуем их, стоя в проходе, а владелец магазина за стойкой такой:

– Вы должны заплатить!

А мы с Трис такие:

– МЫ ЗНАЕМ!

Она прислоняет голову к витрине с «Fig Newtons», печеньем с финиковой начинкой, и произносит:

– Как-то так все и вышло. Я встретилась с Ником. Я хотела его – и получила. Но он не хотел отпускать меня. И он был таким, блин, отличным парнем. Так что я не могла отпустить его, хотя на горизонте были и другие.

Засунув в рот большой палец, она выковыривает кусочек шоколадного печенья, застрявший между зубами.

– Дошло до того, что он решил, будто у нас есть будущее. Он выбирал колледж, чтобы быть ближе ко мне. Я имею в виду, он был готов отвергать все эти предложения от адски хороших школ, чтобы пойти в «Рутгерс» и быть поближе ко мне, а я думала, это невозможно, этого просто не может быть. Потому что он сказал «Я тебя люблю». А у меня просто не было ответных чувств. И я знаю, что это совершенно отвратительно – произнести такие слова и не услышать ответа, но мне показалось, что настал подходящий момент, чтобы отпустить его на волю, пусть он сможет найти кого-то еще, кто ответит ему взаимностью, потому что кто-то ведь должен ответить ему взаимностью. Я решила, что, если я оттяну этот момент, если дам ему поверить, что он обладает чем-то, чем на самом деле нет, это причинит ему намного больше боли. Так что я решила действовать грубо и напрямик. Я не сказала: «Я тоже тебя люблю». Я сказала: «Все кончено». Мне восемнадцать, я скоро перееду, чтобы продолжать учиться, начну самостоятельную жизнь. Я хочу развлекаться. Мне не нужны обязательства, не нужны слова «я тебя люблю».

Она прерывается, чтобы заглотить очередную порцию «Chips Ahoy». Расправившись с ней, она произносит:

– Я слишком много наговорила или что?

Возможно, Ницше-Трис кое-что и правда понимает. Тэл говорил мне, что любит меня, все повторял и повторял. Но если ты говоришь человеку такие слова, ты потом не начинаешь рассказывать ему, что он недостаточно искусен в постели и должен почитать какую-нибудь книжку по теме, или что лучше иногда использовать темно-красную помаду и надевать обтягивающие юбки, чтобы выглядеть такой же горячей, как лучшая подруга. Если бы Тэл не врал мне, когда повторял, что любит меня, может, сейчас у меня было бы какое-то будущее – у меня, у неудачницы, которая оказалась такой трусихой, что позволила себе поверить в ложные мечты, в ложного бога. Теперь я не уверена, что Тэл вообще мне хоть когда-то нравился, и тем более что я его любила. И кстати, Тэл, я считаю, что у палестинцев должно быть свое государство.

Впервые в жизни я полностью теряю дар речи. Я только что съела тринадцатое печенье «Oreo» за пять минут. Заговорив снова, я замечаю – в висящем за спиной у Трис зеркале, которое отражает весь зал, – что мои губы потемнели от крошек печенья.

– Трис, ты должна объяснить ему почему. Он заслуживает знать. Он не сможет исцелиться, пока не узнает.

Ну вот, значит, Нику не понадобится реабилитационная программа с моим участием. Отлично. Он найдет какую-нибудь девушку, правильную девушку, и станет для нее отличным парнем. Для какой-нибудь счастливицы он станет любовью всей жизни. А я, быть может, потом, когда немного высплюсь после этой совершенно безумной ночи, стану радоваться за него и за будущее, которое его ожидает – нужно только ухватить. Трис просто должна по-настоящему дать ему свободу. Так что я не стану частью его жизни – за исключением этого так называемого свидания. И у меня впереди целая вечность в одиночестве. И это нормально. У фригидных девушек множество способов устроить свою жизнь. Я могу посвятить себя благим делам. Я могу стать представителем гуманитарной миссии ООН (эй, Тэл, иди к черту, козел, я и в ООН верю). У меня за спиной два года католической школы. Я могу стать монашкой, даже если я неверующая. Я смогу научиться делать вид – как Ник делал вид, что я ему нравлюсь. Я буду проповедовать сострадание, и доброту, и необходимость всегда предохраняться в страдающих от голода странах и на выжженных войной территориях. Возможно, я даже стану монашкой, которая целует других монашек, – блин, да я смогу пригласить Бекки Вайнер из летнего лагеря и выяснить, не захочет ли она немного повеселиться. Но я знаю, что через несколько сотен лет, когда Папа Римский постапокалиптической земли будет решать, канонизировать ли меня, он(а) будет иначе смотреть на эти неблагоразумные поступки. Представьте себе, святая Нора страдала от одиночества – такое со всеми случается. А я буду плыть над ними, в своем райско-адском измерении, вероятно, где-то рядом со своим укрытием за полярным кругом, и осознавать, что такой святой я стала именно благодаря этой ночи. Так что я должна благодарить Ника, а не ненавидеть его.

– На тебе его куртка, – говорит Трис. – Мне он никогда не разрешал ее надеть.

Это Трис виновата в том, что моя ночь превратилась в смесь ада и рая, так что, когда она платит за мои «Oreo», меня совершенно не мучает совесть. Я оставляю ее у стойки – она роется в карманах в поисках кошелька. Я готова отправляться домой. Я готова лечь спать одна, проснуться завтра утром и придумать план. Может, стоит даже поговорить с родителями насчет того, что надо бы убедить Кэролайн лечиться. Потому что мы дошли до момента, когда с Трис стало круче и приятнее зависать, чем с Кэролайн, так что у нас явно проблема, которая требует решения.

Я направляюсь к двери и обращаюсь к Трис с последней порцией священной мудрости:

– В следующий раз будь осторожней, потаскушка, – сообщаю я ей.

Она не отвлекается от поисков кошелька, только показывает мне средний палец, украшенный черно-желтым ногтем со стразами в стиле девиц с Джерси.

– Как скажешь, потаскушка, – кричит она мне в ответ.

Мне хватит денег, чтобы взять такси до дома, и пусть водитель только попробует пожаловаться на низкую стоимость проезда до Джерси – пусть катится к черту. Я оглядываю улицу в поисках такси, но вместо этого замечаю Ника – он прислонился к телефонной будке рядом с магазином.

Во мне больше нет ни ненависти, ни унижения, ни сожаления. Я слишком устала для всего этого, слишком измотана и в то же время слишком полна.

Я подхожу к нему и обозначаю крест, ведя рукой от его лба к груди, а затем касаясь ее по обеим сторонам от сердца. Во имя Отца, и Сына, и Святой Норы. Затем я глажу его по щеке – в последний раз, потому что мне нужно это последнее прикосновение, я заслужила его. И говорю ему:

– Теперь ты свободен.

Я иду прочь, засовываю в рот мизинец и указательный палец, чтобы свистнуть проезжающему такси, в полном одиночестве, уже почти что ранним утром, глубоко в недрах большого и страшного Нижнего Манхэттена, но под защитой священного одеяния Сальваторе на моих плечах.

Черт, на мне до сих пор его куртка.

11. Ник

Да пошла она.

Да пошла она к черту за то, что села в то такси. К черту ее за то, что вынесла мне мозг. К черту ее за то, что не знает, чего хочет. К черту ее за то, что втянула меня во все это. К черту ее за то, что она так невероятно целуется. К черту ее за то, что испортила мне впечатление от любимой группы. К черту ее за то, что ушла, почти ничего не сказав мне. К черту ее за то, что не помахала мне рукой. К черту ее за то, что пробудила во мне надежду. К черту ее за то, что превратила надежду в ничто. К черту ее за то, что смылась с моей чертовой курткой.

Черт меня побери.

Черт меня побери за то, что я всегда попадаю в такие вот ситуации. Черт меня побери за то, что мне не все равно. Черт меня побери за то, что не знаю слов, которые заставили бы ее остаться. Черт меня побери за то, что не знаю, чего хочу. Черт меня побери за то, что не помахал. Черт меня побери за то, что не ответил, как надо, на ее поцелуй. Черт меня побери за то, что во мне проснулась надежда. Черт меня побери за то, что не надеялся на что-то более реалистичное. Черт меня побери за то, что отдал ей эту чертову куртку.

Черт.

Если бы только я не задержался на те две минуты в гардеробе, глядя в зеркало, словно мое лицо внезапно могло дать мне ответы, которых не знал мой ум. Если бы я смог протолкаться сквозь толпу, не застряв в этом подлом человеческом лабиринте. Если бы я заметил ее в этом магазине, прежде чем она подошла к двери. Если бы я что-то сказал, когда увидел, что она идет. Если бы я смог сделать хотя бы что-то из этого – смог бы я избежать неотвратимого провала, полномасштабного посыла по далекому адресу? Гордость велела мне заткнуться, боль велела мне молчать, и, объединив усилия, они напали на мою надежду и позволили ей исчезнуть.

Вернуться в клуб в одиночестве – признать поражение. Остаться снаружи, глядя на задние огни ее такси, – признать поражение. Сидеть на тротуаре, глядя на клуб, – признать поражение, но это поражение мне ближе всего, так что я усаживаюсь на землю и принимаюсь разглядывать край тротуара. Я опустился на уровень подошв – именно на нем мне и следует находиться. Суньте ногу мне в рот, растопчите меня. Пните меня, пните меня, пните меня. Я на улице Ладлоу, так что обувь на проходящих мимо ногах представляет собой нечто среднее между понтами и порно. Кроссовки неоновых цветов, туфли с меховой отделкой, туфли на шпильках – мужские и женские. Если бы у меня была гитара, быть может, мне бы удалось что-то изменить. Но теперь песни просто сталкиваются и распадаются на части у меня в голове. Грустные песни. Полные горечи. Они – это все, что у меня осталось.

Я не отпускал и не упускал ее. Она сама ушла. Это не моя вина.

Она сама это сделала.

Она могла все изменить.

Блин, такое знакомое ощущение.

Почему мы вообще так переживаем? Почему мы так легко открываемся, становясь такими уязвимыми? Все дело в одиночестве? Или в страхе? Или мы просто хотим пережить эти опьяняющие моменты близости с кем-то другим? Нора, разве ты не знаешь, что это было так же просто, как тот миг, когда ты утащила меня с танцпола? Тебе не нужно было заигрывать со мной, чтобы затащить меня туда. И теперь я это понимаю. И могу это сказать. И тебя больше нет рядом.

Это моя вина, не так ли?

К черту это все.

К черту эти размышления. К черту бесконечные попытки. К черту веру в то, что два человека могут стать идеальным единым целым. К черту эту беспомощность. К черту это ожидание того, что, скорее всего, не случится никогда.

– Ох, Ник, что она с тобой сделала?

Туфли на каблуках с открытым носком, розовые, как Розовая Пантера. Я поднимаю взгляд, и то, что я вижу, кажется мне смешным. Потому что, готов поклясться, это же Трис стоит надо мной с сочувствующим видом. Как будто я попал в телесериал, в котором умершая мать то и дело появляется, чтобы поговорить с персонажами. Это невозможно, но происходит как раз тогда, когда ты ее больше всего ожидаешь.

– Трис, – произношу я, потому что не знаю, что еще сказать.

Она качает головой, смахивает пыль с тротуара и садится рядом со мной.

– Где Нора? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

– Наверное, уже проехала три четверти тоннеля Линкольна.

– Она никогда этого не признает, – отвечает Трис, доставая сигарету, а потом передает мне зажигалку, чтобы я помог ей прикурить. – Никогда. Ткни ее в это носом, и она просто откажется признавать, что ты ее вообще во что-то тыкаешь. Как в тот раз. Мы все собирались искупаться. Ничего такого. У всех есть бассейны. Все мы знаем, как это. Но я могу с абсолютной уверенностью сказать, что Нора никогда не станет этим заниматься. Этот парень, который ей нравился, – боже правый, я думаю, это был Энди Биггс, – ну, он должен был прийти. И она не захотела лицезреть его в таком виде. Но стала ли она возражать? Нет. Устроила скандал? Нет. Она пошла с нами, некоторое время изображала диджея, а когда настала пора раздеваться и лезть в воду, она исчезла. Прошла пешком три чертовых километра до своего дома, не сказав ни слова. На следующий день она даже не стала делать вид, что ей стало плохо или еще что-то такое. Даже не пыталась объясниться.

Сейчас Трис сказала мне больше слов, чем за предыдущие четыре недели – даже нет, дольше чем за четыре недели. Потому что под конец слова начали иссякать. За исключением тех, что прозвучали под конец ночи.

Не знаю, смогу ли я до нее дотронуться. Я имею в виду, преодолеть эти пять-десять сантиметров и позволить своей ладони упасть на ее руку. Снова ощутить, каково это. Проверить, похоже ли это на прошлое или на какое-то другое время.

– Не делай этого, – говорит она. – Даже не думай сходить по мне с ума, Ник. Потому что если ты будешь так себя вести, я смоюсь отсюда быстрей, чем Нора. Усвоил?

Я киваю. Стараюсь не смотреть на ее кожу.

– Хорошо, – Трис выпускает дым. – Я не хочу говорить о нас.

«А ты никогда и не говорила», – думаю я.

Когда кто-то тебя бросает, красота этого человека – в которой ты раньше находил такое удовлетворение – внезапно начинает казаться незаслуженной. И именно это я сейчас чувствую по отношению к Трис. Она даже ухитрилась так устроиться в свете фонаря, чтобы тени подчеркивали ее достоинства. Я смотрю на это с укором.

Несколько мгновений мы молчим. Она затягивается сигаретой. Она словно вышла из художественного фильма, а я – из ситкома. Молчание как будто вообще ее не волнует, а вот меня пугает до смерти. Так что я делаю то, что всегда обещал себе не делать и по поводу чего всегда нарушал обещание. Я затыкаю пробоину словами «Я по тебе скучал». Даже мне самому они кажутся пустыми. Будто я говорю их не тому человеку.

– Только не начинай, – говорит Трис, мягче, чем я ожидал. – Это ничего не докажет, кроме того, что я ничего такого не чувствую. – Сделав еще одну затяжку, она поворачивается в сторону клуба и прислушивается. – Они сегодня звучат реально круто, а? Я думала, успех их испортит, но, может, я ошибалась. Мне стоило бы переспать с Оуэном О., пока у меня была такая возможность. Тогда у меня был бы шанс оказаться хоть в чем-то лучше той старлетки из подросткового фильма, которая первой доберется до него. Теперь мне остается надеяться, что они хотя бы не назовут свою дочь в честь какого-нибудь чертова фрукта.

– Эйприл, – произношу я.

– Что?

– Эйприл. Ты говорила, что хочешь назвать нашу дочь Эйприл.

Трис с любопытством смотрит на меня.

– Правда? Не пойму, то, что ты об этом помнишь, больше умиляет меня или пугает.

Я нахожу в себе достаточно смелости, чтобы спросить:

– А разве «умиляет» и «пугает» – это для тебя не одно и то же?

Она слабо улыбается моей догадке и кивает.

– Возможно. Прости.

– Прости?

– Ага. Прости.

Она затягивается снова, сигарета разгорается; Трис смотрит мимо меня, на панков, которые удаляются от нас по улице.

– Трис, я…

– Она тебе нравится?

– Что?

– Нора. Она тебе нравится?

– Разве может нравиться кто-то, кто постоянно повергает тебя в смущение и растерянность?

– Блин, конечно же!

– Я постоянно повергал тебя в смущение и растерянность?

Это просто вопрос, но на этот раз Трис действительно выглядит раздраженной и тычет в мою сторону сигаретой, так что пепел падает на мою рубашку.

– Заткнись, ладно? – говорит она. – Хватит уже. ХВАТИТ, Да, ты постоянно повергал меня в смущение. Потому что ты не только умеешь не отпускать, но даже не понимаешь, что того, во что ты вцепился, вообще не существует. Думаешь, я сделала тебе больно? Что ж, я могла бы сделать тебе больнее.

– Как? – вынужден спросить я.

– Сказав правду, Ник. Я думала, ты все понял. Я думала, ты догадался. Я понятия не имела, что ты можешь настолько ослепить себя. И да, я могла бы просто сказать все прямо. Но ты выглядел таким, блин, ранимым, что я вообще оказалась на это не способна. И все-таки я сделала тебе больно. Но, черт побери, Ник – мне нужно было сделать тебе больно. Ты должен был пережить столкновение с правдой.

– Похоже больше на удар ножом, чем на столкновение, – сообщаю я ей, просто чтобы она знала.

– С моей точки зрения, скорее столкновение, – отвечает Трис. – Впрочем, неважно. С нами все ясно. А вот с тобой и Норой – нет. Позволь дать тебе бесплатный совет. Она, конечно, любит сбегать – всегда исчезает, не сказав ни слова. Но вот в чем дело – ты-то не сбегаешь. И в глубине души я не думаю, что на самом деле Нора хочет сбежать. Она просто чувствует, что должна так поступить. Отчасти потому, что она занудная избалованная зубрила без малейшего чувства стиля. Отчасти потому, что она, блин, просто человек.

В ее словах есть смысл – и они тоже звучат, как упрек. «Почему мы не могли вот так вот разговаривать, когда были вместе?» — думаю я. А потом осознаю, что я сделал – я подумал о «когда мы были вместе» как о другом времени, которое было давно. Мне по-прежнему больно, но я намного меньше стремлюсь это изменить.

– На сегодня с тебя хватит, – говорит Трис и встает. – Найди эту чертову девку и заведите с ней чертовых детишек. Не называйте их в честь фруктов или месяцев. Будьте оригинальными – выберите обычные имена.

– Но она исчезла.

Трис фыркает.

– Ник, Нора не исчезла. Она явно где-то есть. Тебе остается только выяснить, где она.

– Есть идеи? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Трис, снова уходя из моей жизни. – Ты сам по себе.

Я даю ей уйти. Я наблюдаю, как она исчезает, погружаясь в поток музыки, вырывающийся из дверей клуба.

А потом снова принимаюсь рассматривать тротуар, перебирая в голове возможные варианты.

12. Нора

Я все еще хочу есть.

Я по-прежнему уставшая и по-прежнему смутно обдумываю свои жизненные перспективы в качестве святой, но все-таки. Я вгрызаюсь в черствые Oreo, пока еду в такси. Они сырые, а не хрустящие, а начинка похожа на какое-то желе – будто мороженое комнатной температуры. Они великолепны, но совершенно не способны утолить мой голод. Не знаю, исходит ли он из моего желудка или от арктического холода, воцарившегося вокруг той местности, которая совсем недавно удивительным образом растаяла, повинуясь парниковому эффекту от прикосновения Ника.

– Мы едем или нет? – спрашивает меня водитель такси. Мы просидели уже пять переключений светофора на перекрестке Хаустон-стрит и Западного Бродвея, пока я решала, куда хочу поехать. Водитель не протестует, надеясь, что я не стану воплощать в реальность свою угрозу: либо он отвезет меня в Джерси, либо я подам жалобу, если он снова станет возникать насчет своего нежелания выезжать из города.

– Куда едем, леди?

ДА Я БЛИН ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ!

Я способна только на две рациональных мысли. (1) Я хочу еще таких отсыревших Oreo из того корейского продуктового и (2) Я не хочу, чтобы какой-то дурацкий, тупой парень стал причиной, по которой мне перестали нравиться Where is Fluffy. Мне нужно стереть воспоминание о своей любимой песне Fluffy, их гимне в честь прав геев под названием Lesbian Lap Dance[10], чтобы моим последним воспоминанием об этой группе не оставался момент, когда они играли эту песню, а некая гениальная девушка решила схватить Ника за руку и отвести его для приватного танца в кладовку. Мне нужно вернуться в тот клуб.

– Обратно, на Ладлоу, – говорю я водителю.

Я зашла с Ником слишком далеко или недостаточно далеко? А может, я попросту непривлекательна? Не надо было удалять из электронной почты весь тот спам насчет витаминных добавок, которые делают грудь полной и упругой. Она у меня больше, чем у Кэролайн или Трис, но расположена как-то неудачно – высоко, и груди смотрят наружу, вместо того чтобы казаться объемными. Наверное, мне пора проснуться и принять тот факт, что, быть может, стоит над собой поработать.

Водитель вздыхает, качает головой, а затем, нарушая правила, разворачивается через четыре полосы прямо с того места, где мы стояли у обочины. Он делает радио погромче, может, в надежде, что не расслышит, если я вдруг снова передумаю. Понятия не имею, как так вышло, что бывший игрок второго состава футбольной сборной Казахстана теперь оказался на Манхэттене и водит такси в ночную смену, слушая канал Z100 вместо стандартного 1010 WINS (все самые свежие новости, все самые депрессивные, все время), что я считала непреложным правилом этикета водителей. У всех своя история.

Старомодная песня Бритни доносится из радиоэфира, отданного поп-музыке; она знает толк в токсичности. Ник, наверное, считает токсичной меня из-за того, как я затащила его в кладовку во время выступления Fluffy. Он не пытался меня остановить – ни когда я вышла из комнаты, ни когда я садилась в это такси. Он даже не помахал мне на прощание.

Такси мчится по Бауэри, проносится мимо клуба, где в начале сегодняшней ночи Ник спросил меня, не стану ли я его девушкой на пять минут, а потом заставил меня почувствовать симпатию к нему, а потом посмотрел прямо на меня и сделал публичное заявление с помощью этих волшебных слов – «черт-блин-хрен» – которые не оставили мне выбора. Я не могла не устроить для него представление. Я вспоминаю, что видела Чокнутого Лу на выступлении Where’s Fluffy уже после того, как те пять минут истекли. Лу согласится оставить свой клуб на кого-то еще и позволит этому человеку закрывать кассу, только если…

– СТОЙ! – ору я водителю, перекрикивая музыку. Я уже там, где мне самое место.

Водитель так резко ударяет по тормозам, что из меня печеньки сыпятся – буквально. Толчок – и мой пакет с Oreo летит на пол. Такси останавливается, король казахских спортивных постеров поворачивается ко мне и орет, оставаясь по ту сторону прозрачной пластиковой стенки:

– ЧЕГО ВАМ ВООБЩЕ НАДО, ДАМОЧКА? ЧТО С ВАМИ НЕ ТАК?

Тэл стоит на другой стороне улицы, поторапливая оставшихся посетителей к выходу из клуба – готовится закрыть на ночь заведение своего дяди. Как обычно после шоу, он снял рубашку и прохаживается взад-вперед по тротуару. Я вспоминаю грудь Тэла, все его точеные мускулы, слишком худые, слишком веганские. Я вспоминаю, как касалась груди Ника. Мне нравилось его трогать. Было за что ухватиться. Я снова хочу к нему прикоснуться.

Слушай, водитель, я не знаю, что со мной не так. Но если я обречена на одинокую жизнь, на обет безбрачия, разве нет такого правила, которое обязывает меня как следует погулять напоследок – так, чтобы всем запомниться? Последний раз поискать приключений на свою задницу?

Трижды я начинаю выбираться из машины, чтобы совершить этот последний ритуал. Я протягиваю руку к дверце и пересчитываю деньги в кошельке. И трижды останавливаюсь и остаюсь на сиденье.

– Ну так что? Садитесь или выходите? – спрашивает водитель.

Я слышу, как поверх финальных тактов песни Бритни в моей голове ревет The Clash. «Остаться мне или уйти?»[11].

Я не могу думать, когда кругом столько голосов! Я огрызаюсь на водителя:

– Остынь, придурок.

Держу пари, Where’s Fluffy прямо сейчас играют песню, которая так и называется – «Lighten Up, Motherfucker»[12]. Отвратно, что я это пропускаю. И виноват в этом Ник.

Водитель резко поворачивается лицом ко мне.

– Если вы хотите сидеть тут и думать, куда ехать дальше, мне все равно. Все за ваши деньги.

Он показывает на счетчик, на котором бегут цифры. Время – это сплошное кидалово.

– Но я скажу вам то, что повторяю своим пятерым дочерям, когда они чересчур наглеют. Вы говорите с джентльменом, а не пытаетесь получить роль в «Клане Сопрано». Следите за языком или убирайтесь из машины.

– Ладно, – отвечаю я. – Простите.

Готова поспорить, он действительно хороший отец. Готова поспорить, дочери делают для него любимые блюда казахской кухни и ворчат на него, чтобы он регулярно проверялся на рак простаты.

– Но можно, по крайней мере, переключить станцию?

– Договорились, – отвечает он. На следующей радиостанции играет «I Fall to Pieces»[13] Пэтси Клайн. Я не могу сдержать слезы. Водитель протягивает мне пачку платков.

– Может, расскажешь, в чем дело?

– Парни – идиоты, – всхлипывая, отвечаю я. Даже если я и правда жуткая стерва с планеты Шизофрения, я стала такой по их вине. – Надеюсь, вы не разрешаете своим пяти дочерям с ними встречаться.

– Стараюсь, – смеется он в ответ. – Стараюсь.

Я прошу водителя выключить фары, пока мы в очередной раз стоим у обочины. Мне нужно подумать, прежде чем я решу, стоит ли снова поговорить с Тэлом, и я не хочу, чтобы Тэл заметил меня в этом такси, прежде чем я приму окончательное решение.

В последний раз я видела Тэла здесь же, в клубе Лу, еще до того, как он уехал в кибуц, и сразу после того, как он вылетел из Колумбийского колледжа. После представления мы зашли в задний коридор, в клубе было темно и пустынно, пахло пивом, мочой и сигаретами, пол был усыпан бутылками, стаканчиками и футболками, сконцентрированной и растраченной энергией ночного мошпита. Тэл нависал надо мной – слишком высокий, почти метр девяносто. Ему пришлось немного присесть, чтобы поцеловать меня в губы. Его поцелуй казался сырым и скользким. Я подозревала, что так и должно быть, но до того момента мне особо не с кем было сравнивать.

– Нора, – шептал Тэл, и это в нем говорила израильская часть его крови, потому что другие затасканные словечки из его словаря – вроде «бэйби» – обычно звучали с американским акцентом. Когда мне было шестнадцать, мне казалось сексуальным, как он произносит «Нора» с еврейским акцентом, это приводило меня в восторг. Но в восемнадцать это звучало уже иначе: слово было уже не призывно-желанным, а шершавым, уродливым, будто он отхаркивал мокроту, приставшую к задней стенке горла.

Однажды два парня подрались из-за Кэролайн около клуба. Думаю, Трис в то время как раз была с Ником, потому что я осталась наедине с Тэлом и мне было ужасно скучно. Дело было вскоре после нашего пятого и, предположительно, последнего расставания, и все, что было мне от него нужно, – чтобы он заткнулся и мы могли перейти к делу. Тэл предпочитал дрочить у себя в комнате, читая еврейскую газету Forward, вместо того чтобы заниматься сексом со мной. Так что, наверное, ему показалось, будто он грезит наяву: он увидел меня, готовую ему отдаться просто так, не требуя ничего взамен. Он с удовлетворением позволил этому произойти без необходимости со мной разговаривать или меня ласкать.

Тогда все внутри меня словно омертвело, у меня сводило пальцы от напряжения. Тэл не стал протестовать, когда я вышла из коридора и направилась в кабинет Лу. Он знал, куда я иду. Он наслаждался ожиданием кульминации. В кабинете Лу я внезапно увидела флакон Jergens. Я собиралась завершить начатое, но на мгновение выпала из потока событий, и это заставило меня передумать. Я предполагала, что всегда буду блюсти здоровый образ жизни, потому что не пью, не курю и не принимаю наркотики. Но ведь все это совершенно не имеет никакого смысла по сравнению с тем, как безнадежно я пала, унизившись перед Тэлом. Он – жутковатый тип, я ему даже не нравлюсь. Я задумалась – дело все-таки в том, что я фригидная, или в том, что между нами просто нет никакой химии?

Я поставила Jergens обратно на стол и тихонько вышла из кабинета через заднюю дверь. С тех пор я не видела и не слышала Тэла – до сегодняшней ночи. «Она болтает о хорошей игре, но когда вы выйдете на поле, ты поймешь, что за этими словами ничего нет». Может, мне не следовало так уж злиться, как Тэл охарактеризовал меня в присутствии Ника. Я же и правда обломала его в самый интересный момент.

Мне интересно, как так получилось, что Тэл снова вернулся в мой мир, но выйти из этой машины, чтобы спросить у Тэла: «Зачем ты вернулся в Манхэттен?» – возможно, еще более глупая трата денег, чем просто сидеть в такси, глядя на счетчик. Зачем вообще приезжают? Словами не объяснить. Это слишком трудный вопрос.

Какова бы ни была причина его возвращения, уверена, что он приехал сюда не ради меня. А если ради меня – значит, он еще глупее, чем я. Как могло так случиться, что два человека, получившие почти максимальный балл за SAT, проявляют так мало сообразительности, когда речь заходит об отношениях друг с другом?

Пэтси закончила рассыпаться на куски, и настала очередь Мерла Хаггарда издеваться надо мной. Песня называется «Always Wanting You»[14] – любимая папина песня. В ней Мерл, страдая от любви и погружаясь в сомнения, поет о том, как он стремится к своей возлюбленной, но никогда ее не добьется, и о том, как тяжело будет встретить завтрашний день, потому что он знает, что снова будет желать ее. Знает, что он обречен.

Если бы я смогла остаться с Ником в той кладовке, может, я открыла бы новые глубины желания, опробовала бы новые движения – те, на которые Тэл никогда меня не вдохновлял. С Тэлом все было примитивно – вверх-вниз, туда-сюда. Если бы Ник прижал меня к стене прямо сейчас, я бы проявила больше фантазии, чем когда бы то ни было с Тэлом, я бы гладила его, а не тянула, мяла и дергала, нежно бы к нему прикасалась, делала бы это обеими руками, а не одной, мягко проводила бы по его коже ногтями. Может, я бы даже вдохновила и Ника проявить немного фантазии со мной. Расставшись с ним, Трис сказала: она понимает, что разбила его сердце, но также она оказала ему услугу. Она выпустила его обратно в мир, научив тому, за что его будущие женщины могли бы сказать Трис спасибо. Потому что когда она впервые встретила его, он еще ничего такого не умел. Черт побери Трис с ее тантрическими познаниями.

Завтра уже наступило, и меня по-настоящему трогает сладостно-тоскливая песня Мерла. Так не должно было быть, но это так. Я по-прежнему хочу Ника.

Я должна была поверить ему.

Поток слез внезапно заливает мое лицо. Он приходит на смену паре слезинок, которые вызвала песня Пэтси.

Черт его побери. Черт меня побери.

Не бывает счастливых финалов. Мерл Хаггард это знал – а теперь знаю и я.

Ладно, есть еще кое-что, чего я хочу – и могу добиться. Я на самом деле хочу соскочить с регрессирующей спирали отношений с Тэлом. Может, я потерпела неудачу с Ником. Но теперь я, по крайней мере, знаю. Такие, как он, существуют.

И прямо сейчас мне хочется поесть борща.

– Не могли бы вы снова включить свет? – прошу я водителя. Я показываю ему дорогу к круглосуточному ресторану украинской кухни в Ист-Виллидж. Это единственное заведение, которое признавали и Трис, и Кэролайн, и я. Когда-то мы только начали самостоятельно ездить в город, чтобы послушать музыку. Мы успешно растягивали границы родительских запретов, пока ограничения и требования приходить домой вечером были не просто отменены, но и совершенно исключены – потому что мы уже большие девочки, мы можем влипнуть в неприятности, но мы разберемся, в конце концов – мы трое, по крайней мере те из нас, кто не устраивал скандал, не зависал с парнем и не вырубался под конец, стали завершать ночь в этом ресторане с прекрасным борщом и чистым туалетом. Не знаю, окажемся ли мы там когда-нибудь снова все вместе, втроем, или эта эпоха кончилась, как и эпоха моих отношений с Тэлом, и отношений Ника с Трис.

– Хороший выбор, – говорит мне водитель. Он наблюдал в окно, как Тэл подгоняет посетителей клуба.

Я собираюсь подремать во время недолгой поездки до Ист-Виллидж, но тут на груди что-то звонит. Какого черта? Я забыла, что моя куртка – это куртка Ника. Сунув руку в нагрудный карман, я обнаруживаю в нем смятую десятидолларовую купюру и маленький раскладной телефон, на который наклеен стикер из фотобудки – фото Ника и Трис. Я бы и не подумала, что Ник из тех, у кого есть мобильник, но потом вспоминаю. Трис подарила ему этот телефон на Рождество. Если она хочет контролировать парня, если уж она с ним в таких отношениях, она и действует соответствующе. Я отклеиваю стикер с фото Трис с телефона и прилепляю его на карту города, которая висит на пластиковой стенке, отделяющей меня от водителя – над фотографией Эмпайр-стейт-билдинг, так, чтобы казалось, будто небоскреб показывает Трис средний палец.

Не знаю, должна ли я отвечать на звонок на телефон Ника. На экране мигает имя «Том». Через «H»: tHom.

Я – ужасный человек. Я позволила двум незнакомцам увезти мою сестрицу. Кто знает, может быть, Том и Скотт – парочка удачливых серийных убийц, Тэд Банди и Эйлин Уорнос из мира гаражных групп Нью-Джерси, играющих панк-рок. Что, если Кэролайн проснулась и стала меня искать, как тогда, в ночь, когда ее мама умерла, а папа переехал к модели помоложе, и Кэролайн проснулась посреди ночи, напуганная и одинокая, и перелезла через забор, который разделял наши дома? Нет, не стоит беспокоиться. Возможно, мои инстинкты ошиблись, когда я решила, что привлекаю Ника, но они не ошиблись, когда говорили, что его друзья – хорошие парни. Они доставят ее домой.

Я отвечаю.

– Том? С Кэролайн все в порядке?

– Наконец-то! – отвечает он. – Да, она все еще спит. Кажется, довольна жизнью. Постоянно бормочет что-то о мультфильмах и пончиках из Krispy Kreme на завтрак… Но я целый час пытался дозвониться Нику. Вы вообще телефон слышали? Мы со Скоттом заблудились, когда выехали с парковки, а потом, ну, отвлеклись, притормозили на стоянке, немного отдохнули, и инструкции, которые я записал на ладони, типа немного стерлись. Мы стоим на парковке у 7-Eleven. Понятия не имею, где мы и как добраться до твоего дома.

Я пытаюсь добиться от Тома, где они находятся, но он меня только запутывает, и я никак не могу разобраться. Водитель такси снова бьет по тормозам. Думаю, сейчас мы у улицы Сейнт-Марк-Плейс.

– Дай мне, – говорит водитель, показывая на телефон. Мне нравится, что он не пытается нарушить закон: остановился, прежде чем разговаривать по мобильнику.

Я передаю ему мобильник, и водитель разбирается с Томом, где он и как доехать оттуда к моему дому в Энглвуд-Клифс. Затем таксист возвращает телефон мне.

– Вот, Том хочет еще раз поговорить с тобой.

– Привет еще раз, – произношу я в трубку.

Слышу, как Том хихикает.

– Ну так что, как все прошло? Как свидание с Ником? Ты его любишь, верно?

– Просто великолепно. Мы поженимся.

– Правда? Можно с ним поговорить?

– Нет.

– Почему нет?

– Понятия не имею, где он.

Я сбрасываю звонок.

Мы подъехали к ресторану.

– Зайдете? – спрашиваю я водителя. – Борщ и вареники за мой счет.

Он улыбается. Наверное, у него дома есть несколько отличных семейных фото, сделанных в Sears.

– Спасибо, но я на работе. Нельзя отвлекаться. Но салфетки можешь оставить себе.

Я забираю из машины пачку салфеток и отдаю водителю стодолларовую купюру – весь мой запас денег на такси для экстренных случаев. Папа положил ее в секретное отделение кошелька. Оставшихся денег хватит только на то, чтобы чем-то перекусить и сесть на автобус до Энглвуд-Клифс, так что мне придется провести в ресторане пару часов, пока автобусы не начнут ходить.

У входа в ресторан стоит какая-то сумасшедшая. У нее в руках жестянка из-под кофе Chock full O´Nuts. Злобная ведьма, покровительница сточной канавы.

Она осматривает меня, особенно внимательно грудь. Может, она что-то знает о тех витаминных добавках. Она говорит мне:

– Сальваторе ищет тебя.

Сунув руку в карман куртки, я вытаскиваю смятые десять долларов. Деньги, которые Ник отложил на проезд через тоннель. Опускаю их в жестянку ведьмы.

– Нет, точно не ищет, – заверяю я ее.

13. Ник

Жизнь заканчивается. Песни – не всегда.

Я сижу на поребрике. Я постигаю все, даже ничто. Где я, каково мне, кто я есть и кем не являюсь.

Приходят слова.

На улице Ладлоу

никто никуда не спешит,

и все, чего я не знаю,

обступает меня.

На улице Ладлоу

тени на тротуарах

молят не уходить,

но ты не хочешь их слышать.

Отлично, Ник. Громче.

КТО СТАНЕТ ПРОСИТЬ ПРОЩЕНИЯ ЗА ТО,

ЧТО МЫ – ТЕ, КТО МЫ ЕСТЬ,

КТО НАМ УКАЖЕТ ДОРОГУ,

ЕСЛИ МЫ ЗАШЛИ ТАК ДАЛЕКО,

ОТВЕТЬ МНЕ,

ОТВЕТЬ МНЕ НА ЭТОТ ВОПРОС

И НА ВСЕ ВОПРОСЫ, КОТОРЫЕ

Я СЛИШКОМ БОЮСЬ ЗАДАВАТЬ

НА УЛИЦЕ ЛАДЛОУ

ТЫ ПОМОГЛА МНЕ ПОНЯТЬ,

И Я ТЕБЯ ОТПУСТИЛ,

НО МЫ ОШИБАЛИСЬ

ТАК СИЛЬНО, ТАК СИЛЬНО, ТАК СИЛЬНО

НА УЛИЦЕ ЛАДЛОУ

ТЕНИ КЛУБЯТСЯ ВОКРУГ,

СКВОЗЬ НИХ ВИДНЕЕТСЯ ПРАВДА,

А МЫ ОШИБАЛИСЬ

ТАК СИЛЬНО, ТАК СИЛЬНО, ТАК СИЛЬНО

БОЛЬШЕ НИКОГДА —

КАЖДЫЙ РАЗ Я ТАК ГОВОРЮ

БОЛЬШЕ НИКОГДА —

КАЖДЫЙ РАЗ Я ТАК ГОВОРЮ

БОЛЬШЕ НИКОГДА —

КАЖДЫЙ РАЗ Я ТАК ГОВОРЮ.

И снова тише.

На улице Ладлоу

нам буквально подать рукой

от места, где мы могли бы быть,

до места, где мы сейчас.

На улице Ладлоу,

найди меня на улице Ладлоу,

на улице Ладлоу,

найди меня здесь…

– Приятель! Это просто круто!

Хлопнув меня по спине, Дэв садится рядом. Он вспотел, пока танцевал, его волосы спутались, промокшая рубашка обтягивает тело еще сильнее, чем в начале ночи.

– Ты что, не слушаешь Where’s Fluffy?

– Да просто решил немного передохнуть. Думаешь, легко быть самым симпатичным несовершеннолетним солистом квиркор-сцены? Я же не могу работать круглосуточно, знаешь ли.

– А где Рэнди?

– Кто?

– Рэнди.

– Э?

– Из группы Are You Randy? Ты же вроде был с ним?

– А! Ты про Тэда! Он скоро подойдет. Остался, чтобы потанцевать под последнюю песню. По-моему, он ослепителен!

В глазах Дэва появляется шальной, страстный блеск, так что я просто киваю. Иногда во взгляде Дэва читается лишь озорство, никакой страсти – и тогда мне приходится переживать за сердце того, кто рядом с ним. Но иногда чувствуется, что чужая красота зацепила его, и тогда я знаю, что просто сексом дело не ограничится.

– Так где Трис? – теперь спрашивает он.

– Внутри. А что?

– Без понятия. Я решил, что вы будете вместе.

– Дэв… Мы с Трис расстались недели четыре назад.

– Да блин! Я совсем забыл. Прости, дружище.

– Никаких проблем.

Дэв некоторое время смотрит на меня, а затем хлопает себя по лбу.

– Подожди! Тут же еще одна девочка была сегодня, верно? Я видел, что ты вроде как обнимался с ней.

– Можно и так сказать.

– Так я и сказал!

– Что?

– Сказал. Можно было сказать – я и сказал.

Для Дэва такая фраза – настоящее достижение.

Он обнимает меня рукой, прижимается ко мне. Ему это нравится, а я не против. Это прикосновение скорее успокаивающее, чем страстное.

– Ах ты мой бедный порядочный мальчик-натурал, – говорит он. – Никто не должен оставаться один в такую ночь.

– Но у меня есть ты, Дэв, – отвечаю я, пытаясь свести все к шутке.

– И это правда. По крайней мере, пока Тэд не вернется.

– Я знаю.

– Ты же знаешь, в чем вся соль, Ник?

– Вся соль чего?

– Всего, Ник. В чем вся соль.

– Нет.

– Beatles.

– А что с ними?

– Они были абсолютно правы.

– В чем?

– Во всем.

– Что ты имеешь в виду?

Дэв касается моей руки своей – кожа к коже, пот к поту, касание к касанию. Потом он берет мою ладонь, так что наши пальцы переплетаются.

– Вот, – говорит он. – Вот что «битлы» точно знали.

– Боюсь, я не понимаю…

– Другие группы, они в общем про секс. Или про боль. Или про какие-то фантазии. Но The Beatles – они знали, что делают. Знаешь, почему они стали так круты?

– Почему?

– «I Wanna Hold Your Hand»[15]. Их первый сингл. Чертов бриллиант. Может, самая крутая песня на свете. Потому что они это точно поняли. Вот чего все хотят. Не заниматься горячим сексом круглые сутки семь дней в неделю. Не жениться и прожить сто лет долго и счастливо. Не «Порше», не минет, не хату за миллион долларов. Нет. Людям нужно, чтобы их держали за руку. Это чувство, которого не скрыть. Каждая успешная песня о любви за последние пятьдесят лет в конечном итоге восходит к «I Wanna Hold You Hand». И в каждой успешной любовной истории есть эти невыносимые и невыносимо восхитительные моменты, когда двое держатся за руки. Поверь мне. Я много об этом думал.

– «Я хочу держать тебя за руку», – повторяю я.

– Ты это и делаешь, мой друг. Ты это и делаешь.

Теперь он закрывает глаза. Наши пальцы по-прежнему сплетены. Даже в дыхании Дэва слышен быстрый ритм рок-н-ролла. Я наклоняю голову, прислоняясь к нему. На мгновение мы замираем в такой позе, наблюдая за проезжающими мимо машинами.

– Думаю, я все прохлопал, – говорю я.

– С Трис?

– Нет. С Норой. С Трис у меня даже шансов не было. Но сегодня с Норой у меня, возможно, был шанс.

– И?

– Что «и»?

– И что ты собираешься с этим делать?

– Не знаю. Сидеть и грустить?

Дэв убирает свою руку с моей и легонько сжимает мое плечо.

– Ты ужасно милый, когда грустишь, – сообщает он мне. – Но в этом случае, думаю, проявить побольше решимости не повредит.

– Откуда ты взял все эти слова? – вынужден спросить я.

– Не тормози. «Если ты проявляешь решимость, / это дарит тебе неотразимость, / пробуждает во мне нетерпимость / к чистоте этих белых страниц», – ты думаешь, я их, что ли, просто зазубрил?

– «Я люблю тебя не гипотетически, / слова – не просто звуки фонетические, / так что будет просто еретически, / если ты не полюбишь в ответ», – подхватываю я.

Дэв кивает.

– Именно.

– Когда мы ухитрились придумать такой отстой? – спрашиваю я. – Ну, то есть откуда вообще берутся все эти слова? Я сижу на этом тротуаре, и они просто являются мне.

– Может, они есть всегда, а тебе просто нужно накопить некоторый жизненный опыт, чтобы они обрели смысл, – произносит Дэв.

Кто-то у нас за спиной насвистывает, имитируя птичье пение. Мы с Дэвом оборачиваемся и видим, что из клуба выходит Тэд, сияя, как бриллиант под лампой. Он задержался от нас на расстоянии, чтобы не мешать разговору, но я вижу, что он выжидает.

– Не хочешь пойти взять его за руку? – шутливо спрашиваю я у Дэва.

– Да, черт побери, – отвечает Дэв, выпрямляясь. – Не пойми меня неправильно, сегодня ночью мы непременно будем изображать чудище с двумя спинами. Но если мы сделаем все правильно, будет казаться, что мы просто держимся за руки.

Я уверен, что Тэд ничего не слышал. Но когда Дэв подходит к нему, Тэд протягивает ему руку. Я вижу, как они идут по улице, держась за руки. Думаю, они сами не замечают, но они шагают точно в такт. Перед тем, как завернуть за угол, оба одновременно поворачиваются и машут мне на прощание.

Теперь я предоставлен самому себе. Я решаю проверить сообщения… и понимаю, что лишился не только чертовой куртки, но и проклятого телефона. Так много неудач, что я начинаю чувствовать себя ничтожеством. Но это чувство – ничто по сравнению с попытками найти телефон-автомат на улице Ладлоу примерно в три утра. Я дохожу пешком почти до Хаустона, и только тогда мне попадается один, на углу закусочной. Трубка на ощупь покрыта какой-то слизью, а гудок доносится словно из Северной Дакоты. Первые три четвертака проваливаются в ячейку возврата сдачи. Я готов окончательно выйти из себя, но следующие две монеты все-таки попадают куда надо, и мне удается увеличить громкость настолько, чтобы стало ясно, чтобы понять, что я все-таки дозвонился.

Нора отвечает после четвертого гудка.

– Кто это, блин, вообще? – спрашивает она.

Понимаете ли, я ведь знал, что трубку возьмет она. Но все равно ошарашенно молчу.

– Можно Ника? – наконец спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она. – Он отошел, чтобы разобраться с какой-то небольшой проблемой. Не хотите перезвонить, чтобы оставить ему голосовое сообщение?

Я будто ничего не могу сделать. Я совершенно не способен нормально с ней говорить.

– Не могли бы вы передать ему мое сообщение? – спрашиваю я.

– Мне понадобится ручка? Потому что если да, то вам изрядно не повезло.

– Нет. Пожалуйста, передайте ему, что он ужасно облажался, когда дал Норе уехать в том такси.

Пауза.

– Кто это вообще?

– И не могли бы вы передать ему, что я ужасно рад за него, поскольку он наконец избавился от оков, надетых на него стервой Трис?

– Ты шутишь, верно?

– И не могли бы вы передать ему также, что сидеть в одиночестве на тротуаре и посвящать девушке песню – совершенно бесполезно, если у тебя не хватает пороха даже на то, чтобы попытаться поговорить с ней снова?

Еще пауза.

– Ты серьезно?

– Где ты?

– В «Веселке». А где ты?

– Неважно, – отвечаю я. – Скоро подъеду к «Веселке». Передадите мое сообщение?

Я вешаю трубку, не дожидаясь ответа.

14. Нора

Ужасно грубо – вот так вешать трубку посреди разговора.

Я отказываюсь верить, что этот разговор только что состоялся. Наверное, я такая сонная, что у меня галлюцинации.

Просто на всякий случай я иду в уборную, брызгаю холодной водой на лицо, расчесываю волосы пальцами, чтобы они выглядели привлекательно взъерошенными – но не настолько привлекательно, чтобы казалось, будто я взъерошила их специально. Затем я засовываю руку под футболку, чтобы поправить лифчик. Сальваторе смотрит в сторону.

Когда я возвращаюсь к столу, он уже завален едой: тарелка горячего борща (лучше, чем у моей бобэ[16], но я никогда не скажу ей об этом), полдюжины вареников, немножко копченой колбасы. И скоро должны принести блинчики с начинкой. Что я могу сказать, я очень, очень голодна, и мне ужасно хочется мяса. Может, заберу остатки для той ведьмы или еще какого-нибудь обитателя улиц.

Я набрасываюсь на еду, словно меня только что выпустили из тюрьмы. Когда мне наконец удается оторваться от еды, кажется, с моего подбородка капает борщ. И я вижу, что он здесь. Вот черт. Мерлу Хаггарду стоило бы запомнить: чудеса и правда случаются.

Я по-прежнему растеряна, но я вспоминаю, как чувствовала себя обновленной, решив, что мне предстоит в будущем стать гуманитарным представителем ООН. Я неуязвима, я не увлекусь им снова, я абсолютно уверена, что проведу свою жизнь в одиночестве и целомудрии. Наверное, это не так уж плохо. У меня никогда не будет венерических заболеваний, мне никогда не придется бояться, что презерватив порвется, или переживать, что мне не хватает секса, да даже думать и мечтать о нем не придется, и благодаря этому я, наверное, достигну просветления, как далай-лама. Так что все хорошо. Нулевой баланс. Ник может расслабиться. Я не попытаюсь его сожрать.

Сначала Ник молчит – он просто сидит, намазывая масло на кусок халы, погруженный в это занятие. Это охлаждает мой пыл. Жуя булку, он спрашивает:

– На сколько человек ты заказала?

Он отпивает мою колу, рыгает, а потом повторяет фразу, которую я выдала перед тем, как сесть в такси.

– «Теперь ты свободен»? Что это вообще значит?

Его слова звучат агрессивно, но на его губах снова играет эта чертова полуулыбка.

Я ничего не могу сделать со своей хандрой, но, по правде говоря, одновременно я хочу облизать его с ног до головы. Поверить не могу, что он здесь. Я хочу проделать с ним несколько совершенно неприличных вещей. Вместе с ним.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал равнодушно:

– Это означает, что мы встретились при странных обстоятельствах и провели вместе несколько странных часов, но одно только то, что я строила из себя последнюю дрянь, не означает, что ты должен изображать милого парня и типа пытаться продлить наши якобы отношения. Как бы там ни было, мы друг друга вообще не знаем и даже нормально друг другу не представились.

Ник перебивает меня, вытянув руку, испачканную маслом.

– Меня зовут Ник, – говорит он. – Я из веселого местечка под названием Хобокен. До сегодняшней ночи Where is Fluffy были моей любимой группой. Я пишу песни. Меня кинула одна олениха, но я стараюсь с этим справиться. А ты?

Я отвечаю на его рукопожатие, пытаясь подавить улыбку. Я не позволю ему оставить меня в долгу.

– Я Нора, – отвечаю я. – Из совершенно невеселого местечка под названием Энглвуд, чтоб его, Клифс. Мне нравятся песни, написанные другими. Я кинула одного оленя, а он кинул меня. И мы покатились по этой наклонной плоскости. Но я стараюсь с этим справиться.

– Привет, Нора, – говорит он.

– Привет, Ник, – отвечаю я.

– Можно я уже заберу свою чертову куртку?

– Нет, – я заслуживаю хоть какой-то компенсации за то, как чувствовала себя отвергнутой, за то, что обречена провести всю последующую жизнь в безбрачии, посвятив ее добрым делам.

– Почему?

– Потому что Сальваторе хочет, чтобы она осталась у меня.

– Он сам тебе сказал?

– Ага.

– Но что, если куртка на самом деле не его? Что, если он не имел никакого права ее тебе отдавать? Что, если на самом деле это был его злобный брат-близнец, Саламандр, который просто заказал вышить на ней имя Сальваторе, чтобы люди принимали его за доброго брата и не мешали ему творить всяческие злодеяния?

– И какие у него зловещие планы?

– Ну, знаешь, захват мира, все такое.

– Захват мира – это утомительно и банально. Людям следовало бы сосредоточиться на том, чтобы быть ответственными гражданами планеты, а не вести себя как козлы. Можешь передать это Саламандру, когда он в следующий раз придет попросить у тебя куртку. Скажи ему, что мы с Сальваторе решили основать новый мировой порядок. Это движение под названием «Расслабься, блин, уже и отдай девочке куртку».

– У нового движения будут значки и футболки?

– Возможно. Также мы планируем выпустить наклейки на чемоданы, а может, даже сделаем совместные продукты с Nike или IBM.

Я сама не замечаю, что смеюсь, что вообще шевелюсь, но тут Ник поправляет прядь волос, которая упала на мое лицо, и заправляет ее мне за ухо, и на мгновение я чувствую, как мое дыхание касается его руки. И теперь мы смотрим друг на друга, глаза в глаза, и в его взгляде, возможно, есть прощение, и, возможно, оно взаимно. На секунду желудок сжимается от надежды, и это то же самое чувство, что и ужас, но я – неудачница, которая ничему не учится, и поэтому я выпаливаю:

– На самом деле мы с тобой уже вроде виделись.

– А? – переспрашивает он.

Обжорство подействовало на мой мозг, в голове туман, я не способна разграничить флирт и болтовню.

– Мне кажется, я в каком-то смысле тебя уже знала – через Трис. Мы с ней, в общем-то, не подруги, но и чужими нас не назвать. Ты сделал несколько восхитительных миксов для этой дуры, написал прекрасные песни. Я смотрела на то, что ты делал для нее, и всегда думала: «Эй, я была бы не против познакомиться с этим парнем». Нет, не то чтобы я хотела отбить у нее парня, и я не собираюсь кого-то преследовать, по крайней мере не планирую, но все-таки…

Ох, к черту это все, давайте я просто скажу честно. Не его одного отпустили на волю – меня тоже…

– Думаю, я просто подумала, что ты можешь оказаться классным, еще до того, как с тобой познакомилась, по косвенным уликам. Так что не думай, что я вешаюсь на кого попало.

Повисает молчание, и в этом молчании я ощущаю, как ненавижу всех парней за то, что они постоянно не знают, что сказать.

– Почему ты ушла? – спрашивает он. А ты почему остался?

– Вопрос национальной безопасности… Нас с Сальваторе срочно вызвали. Оказалось – ложная тревога.

А ты, расчудесный тупица, как думаешь, почему я ушла?

Патовая ситуация. Мы едим.

– Где твои друзья? – наконец спрашиваю я, прожевав пару вареников. Просто чтобы хоть что-то сказать. Снова. Я уверена, что его приятели могут явиться сюда в любой момент, чтобы забрать его, и, возможно, прихватят мои блинчики. Наверное, Ник нашел меня, только чтобы забрать свой гребаный телефон.

Ник отвечает:

– Дэв ушел с Тэдом.

– С Тэдом?

– Ну с этим, с Тэдом из Are You Randy?

– В Are You Randy? нет Тэда. Там есть Рэнди и еще несколько ребят, но никого по имени Тэд.

– А кто тогда Рэнди? – спрашивает Ник.

– Парень, который пытался приставать к Кэролайн!

– Кто такая Кэролайн?

– Да черт тебя побери, а кто такой Тэд?

– Парень, к которому клеился Дэв!

– Это Хантер! Из группы Hunter Does Hunter.

– А, – отвечает Ник. – Теперь понял. – Он рисует схему на бумажной подстилке, лежащей на столе. – Дэв с Тэдом, также известным как Хантер. Причем Хантер – это не Рэнди, а Рэнди клеился к Кэролайн. А Кэролайн, я полагаю, и есть та девочка, которая осталась на заднем сиденье фургона с Томом и Скоттом?

Я накрываю ладонью его кулак.

– Да!

Я чувствую себя так, будто еще раз станцевала с Джонни Кастлом, и, наверное, я сплю, потому что это ведь невозможно. Ника не существует, ничего этого не происходит на самом деле. Надеюсь, я не проснусь слишком рано. Я щиплю его за бедро, чтобы проверить, он наклоняется ко мне, и мы оба с предвкушением улыбаемся друг другу, наши глаза встречаются, и я думаю, что вот-вот произойдет кое-что весьма естественное и весьма приятное, вот только…

Над нашим столом нависает Чудище. Оно показывает на меня.

– Мне нужно с тобой поговорить. Зайди в мою кабинку.

Трис резко разворачивается и направляется в туалет.

Блин, даже несмотря на то, что у ее крашенных в светлый оттенок волос уже виднеются черные корни, тушь и помада размазались после ночных приключений, а глаза покраснели от усталости, она по-прежнему выглядит привлекательно. Это так несправедливо.

Я встаю из-за стола, погрозив Нику пальцем. Он никогда не поймет, но я напеваю ему строчку из Heathers, прежде чем отлучиться к Трис: «A true friend’s work is never done»[17].

– «Bulimia is so’ 87, Heather»[18], – отвечает он.

Боже правый, на хрен. Думаю, у меня только что впервые случился оргазм.

Когда я вхожу в кабинку, Трис справляет нужду. Она не из тех, кто беспокоится насчет личного пространства. Но я все равно закрываю за собой дверцу и спрашиваю:

– Какого черта ты здесь делаешь?

Она отдает мне то, что не нужно ей, словно вручает подарок, упавший с неба. И все-таки она, похоже, твердо намерена помешать мне просто открыть его и порадоваться.

– Мое свидание пошло не так, и я решила, что найду тебя там, борщовка. Мне нужны деньги на такси до дома. И я решила, что ты у меня в долгу. Пятьдесят баксов хватит на цыганскую повозку до Джерси и набег на Starbucks.

Она подтирается, выпрямляется, смывает.

– Ну так что, я их получу?

Она отодвигает меня, идет к раковине и моет руки.

– С чего ты взяла, что я перед тобой в долгу?

– Ну знаешь, я отдала тебе Ника.

– Ты серьезно, что ли? – спрашиваю я. Потому что нам нужно разобраться в этом раз и навсегда.

– Именно, – отвечает она, подкрашивая помадой губы.

Я ей верю.

– Думаю, он мне и правда нравится, – отвечаю я.

– И ты ему тоже очень нравишься. Просто не называйте детей как месяцы или фрукты. Обещай мне.

– Что? – спрашиваю я.

Она поворачивается ко мне.

– Так ты дашь мне пятьдесят баксов или нет?

– Тебе не кажется, что Ник стоит больше?

– Дура, я не оцениваю человека. Мне просто нужно добраться домой. И не изображай из себя нищенку, потому что я знаю, что у тебя в каком-то кармане припрятаны деньги на крайний случай.

Она наклоняется ко мне и, клянусь Аллахом, принимается ощупывать меня, как при обыске.

– Божечки, а у тебя хороший запас! Зачем ты постоянно прячешь его под огромными футболками?

Мне казалось, что я потратила все свои деньги, отложенные на крайний случай, отдав заначку водителю такси, который довез меня сюда. Но теперь я вспоминаю, что есть еще банкнота в пятьдесят долларов, которую дал мне Том, чтобы я устроила Нику настоящее свидание и освободила его от призрака Трис. Слишком много для такой суммы. Том и Скотт даже и догадаться не могли, что их вложения в ночные развлечения Ника пойдут этой оленихе.

Оттолкнув Трис, я сую руку во внутренний карман своей фланелевой рубашки и достаю пятьдесят долларов.

– Спасибо, – резко отвечает Трис. Она резко поворачивается, чтобы уйти, но я удерживаю ее за руку.

– Трис?

– Что, потаскушка?

– Я и правда фригидна?

Она вздыхает.

– Конечно, нет. Не верь всему, что навешали тебе на уши Кэролайн и Тэл. Я видела сегодня ночью, как ты целовала Ника. Выглядело так, будто вы оба знали, что делали.

– Я – нет, – отвечаю я.

– Что «нет»?

– Не знала, что делаю.

Трис закатывает глаза. Подойдя ближе, она тычет в меня указательным пальцем.

– Я дам тебе один маленький совет, но сначала поклянись, что ты не знала Ника раньше и что это не был какой-то… как это… типа газовое что-то, чтобы обмануть меня.

– Газовое что-то?

– Ну знаешь, чтобы заставить меня подумать, что я схожу с ума, а на самом деле вы давно знакомы и все подстроили.

– Трис, это называется газлайтинг. Помнишь тот фильм, который мама заставила нас посмотреть, когда мне исполнилось одиннадцать и мы остались у меня с ночевкой? Но нет, до сегодняшнего дня я ни разу не общалась с Ником.

Подняв руку, я изображаю торжественную герлскаутскую клятву.

– Ну ладно, – соглашается Трис. – Тогда я тебе верю.

Она достает жвачку изо рта и прижимает ее к стене у меня за спиной, подняв руки так, чтобы не дать мне шагнуть в сторону. Затем она прижимается ко мне, мои глаза открыты, они видят, как она приближается, и, трижды черт побери, она говорит мне:

– Целуй верхнюю губу партнера.

Она целует мою верхнюю губу, мягко, нежно.

– Это «ян».

Ее губы спускаются.

– Целуй нижнюю губу своего партнера.

– Это «инь».

Она отстраняется, но ее левая рука забирается сзади под мою рубашку, касаясь позвоночника.

– А для начала открой свои чакры, вот так.

Я не произношу ни слова. Мои губы остаются приоткрытыми – я не понимаю, окончен ли урок.

– Или, – говорит Трис, – можешь попробовать вот так. – Обеими руками она притягивает мое лицо поближе к себе. Она обхватывает своими губами мою нижнюю губу, ее язык проникает мне в рот, нежно касаясь области между верхней губой и деснами. Я никогда не знала, что там есть какое-то особенное место. Да уж, теперь я точно знаю, что не фригидна.

– Это френулум, уздечка – объясняет она, закончив. Приглаживает волосы. – Маленький участок соединительной ткани у тебя во рту. Это Та Самая Точка. Можешь использовать этот трюк с Ником, разрешаю. Вроде бы я никогда так с ним не делала, так что ему не покажется, что ты подражаешь мне.

Я стою у стены, не зная, что сказать или сделать. Теперь я уверена, что сплю.

Трис говорит:

– Или можешь проявить изобретательность. Давай. Попробуй на мне.

Какого черта. Я поворачиваю голову, немного наклоняю ее, приближаюсь к лицу Трис. Мои пальцы касаются ее губ, прижимаются к ним. Я медленно целую ее верхнюю губу, ян, целую нижнюю, инь, но вместо того, чтобы пустить в дело язык, чего ее рот, похоже, ожидает, я возвращаюсь к верхней губе и нежно прикусываю ее.

Она отстраняется.

– Поцелуй вприкуску! У тебя хорошая интуиция, Нора. Видишь? Ты не фригидна. Но с этим вариантом поосторожнее. Целуй так только тех, кому доверяешь. Не с тем человеком зубы могут быть опасны.

– Откуда ты столько всего знаешь? – спрашиваю я ее. Я хочу сказать, я знаю, что она тусуется с сумасшедшими фанатками, но сама она только недавно стала совершеннолетней: у нее совершенно не было времени, чтобы приобрести такие познания.

– Слушай, блин. Я могу искать в Гугле всякие сексуальные трюки, как и ты могла бы – если бы захотела. Не бог весть какая сложность.

Она поворачивается, чтобы уйти, тянется к дверной ручке, потом замирает и снова поворачивается лицом ко мне.

– Но знаешь что, Нора?

– Да? – шепчу я.

– Сначала узнай его получше. Ты и он – не из тех, кто знакомятся на одну ночь. Вы ужасно чувствительные и всякое такое. Не торопите события.

И она уходит.

– Пока, Трис! – выдыхаю я.

Сквозь открытую дверь я вижу, как она проносится мимо Ника к выходу из ресторана, бросив ему на ходу:

– Я же говорила, что где-нибудь ты ее найдешь! Отличная работа! И удачи тебе с этим. Тебе понадобится. Я тебе почти что сочувствую.

Теперь мне не так сильно жалко Ника. Может, он не такой уж бедняжечка. Теперь я вполне понимаю, почему он так сходил по ней с ума.

15. Ник

Когда они вдвоем скрываются в туалете, я пытаюсь отвлечься, что могло быть хуже, чем попасть в ситуацию, когда твоя страстная бывшая утаскивает твою нынешнюю такую-блин-классную девушку для какого-то не то туалетного заговора, не то разборки. Хуже, только:

– когда тебе подстригают волосы в интимных местах садовыми ножницами;

– когда тебе подстригают волосы в интимных местах садовыми ножницами, а ножницы в руках у парня, который выпил двенадцать стопок ликера Jagermeister;

– когда тебе подстригают волосы в интимных местах садовыми ножницами, ножницы в руках у парня, который выпил двенадцать стопок ликера Jagermeister, и в этот момент происходит землетрясение мощностью 8,6 балла;

– когда тебе подстригают волосы в интимных местах садовыми ножницами, ножницы в руках у парня, который выпил двенадцать стопок ликера Jagermeister, происходит землетрясение мощностью 8,6 балла и играет легкий джаз.

На этом мне приходится остановиться. Уже слишком страшно. Удивительно, как мало я доверяю Трис. А ведь я так много разглагольствовал о том, что доверие – важнейший компонент любви.

В лучшем случае она говорит:

– Слушай, он правда слишком хорош для меня, и мне всегда казалось, что он заслуживает большего… например, такой девушки, как ты. И, знаешь, он хорош в постели.

В худшем случае она говорит:

– У нас было как-то раз: мы переключали каналы, и он остановился на «Покахонтас», и тут я вижу, что у него встал (она не упомянет, где были ее руки все это время). И, знаешь, он совершенно отвратный тип, с какой стороны ни посмотри.

Глубокий вдох. Я стараюсь глубоко дышать.

Сохранять спокойствие. Для меня это значит – подбирать рифмы.

Какого черта моя судьба решается

В женском туалете?

Я молча сижу, а надо мной насмехаются

В женском туалете.

Официантам все равно.

В женском туалете

Закройся и не слушай никого,

В женском туалете.

Может, так мне кажется, что я контролирую хоть что-то. Как будто, если это просто история, которую я рассказываю, или песня, которую я пою, то все будет в порядке, ведь именно я придумываю слова. Но в жизни это не работает. По крайней мере, в тех случаях, когда она несправедлива.

Думаю, классно в этом, что я на самом деле не рад был увидеть Трис. Пожалуй, впервые за всю свою жизнь. Она вошла, и у меня к чертям упало настроение.

Было довольно странно думать о том, что Нора знала, кто я такой, еще до того, как я с ней познакомился, что она была где-то рядом с Трис, а я не замечал ее. Но, думаю, ничего удивительного в том, чтобы не замечать планеты, когда глядишь на солнце. Оно ослепляет.

Раз она меня знает, все это начинает выглядеть более убедительно. Я произвел на нее первое впечатление, даже не подозревая об этом. Она знает, кто я – по крайней мере, чуть-чуть, – и она все равно рядом со мной. Надеюсь, она останется дольше, чем на две минуты.

Официантка, наверное, думает, что я мерзкий извращенец, потому что я неотрывно смотрю на дверь туалета.

Наконец, она открывается, и из нее выходит Трис – одна. Первое, что мне приходит в голову, – в духе группы «Godspeed you, Black Emperor!»: «Что ты сделала с Норой? Где она?»

Но Трис не задерживается ни на минуту, не оставляя мне возможности задать вопрос. Она просто протискивается мимо стола и кричит мне: «Я же говорила, что ты где-нибудь ее найдешь! Отличная работа! И удачи тебе с этим. Тебе понадобится. Я тебе почти что сочувствую».

Единственный ответ, который мне удается придумать:

«Спасибо».

Но я не говорю больше ничего. Я даю ей уйти. То есть я не хочу, чтобы она оставалась. И да, так вот получилось, что я впервые отпустил ее, и при этом меня не одолевают мысли о ней. Думаю, кто-то назвал бы это прогрессом.

Нора возвращается за столик. Она выглядит по-настоящему взволнованной, ее лицо раскраснелось, пульс явно ускорился. Наверное, у них вышла перепалка.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Она кивает с отсутствующим видом. Затем снова смотрит на меня, и наш разговор словно оживает. Она снова со мной.

– Ага, – произносит она. – Ей просто нужны были деньги.

– И ты дала ей то, чего она хотела?

– Думаю, у нас много общего, правда?

– Она – как стихия, чертова сила природы, – говорю я.

– Определенно.

– Но к черту ее.

Эти слова, похоже, стали для Норы полной неожиданностью.

– Что? – переспрашивает она.

– Не знаю, что она сказала тебе, и, наверное, знать не хочу. Точно так же я не хочу знать, зачем ты заказала эту гору еды или откуда у тебя эта рубашка – хотя не имею ничего против нее. Это не то, что я хочу знать.

Она демонстративно накалывает на вилку кусочек польской колбасы и, прежде чем сунуть его в рот, спрашивает:

– Тогда что ты хочешь знать?

Какого рожна мы здесь делаем?

Это все и правда невероятно глупо?

Готов ли я вообще к такому разговору?

– На самом деле я хочу знать, – произношу я, – какая песня тебе больше всего понравилась из тех миксов, которые я сделал для Трис.

Секунду она молча жует. Глотает. Запивает водой.

– Ты и правда хочешь это знать?

– По-моему, неплохо для начала.

– Честно?

– Ага.

Она даже не задумывается.

Просто отвечает:

– Песня о том, что он замечает. Не знаю, как называется.

Ух ты. Ну, то есть я думал, она просто назовет какой-нибудь трек Патти Смит, или Fugazi, или Джеффа Бакли, или Where’s Fluffy. Или даже какую-нибудь песню Bee Gees, которую я туда добавил просто по приколу. Я не предполагал, что она выберет что-то, что я сам написал и спел. Я даже не собирался добавлять этот трек в тот микс. Но однажды ночью я почувствовал себя таким уставшим от общения с Трис, что не смог уснуть, пока не превратил прошедший вечер в песню. Я записал ее на компьютере, а потом запрятал в миксе, который подарил ей на следующий день.

Трис никогда не упоминала об этой песне.

Ни разу.

– «Восемнадцатое марта», – говорю я.

– Что?

– Песня так называется. Ну, то есть на самом деле у нее нет названия. Поверить не могу, что ты ее помнишь.

– Она мне понравилась.

– Правда? – вынужден спросить я.

– Правда, – отвечает она. И по интонации я понимаю, что это очень правдивое «правда». Затем, к моему восхищению, она наклоняется вперед и начинает напевать мотив. Не в полный голос, не так, чтобы слышал весь ресторан. Как будто приглушили звук колонок или играет радио в машине, когда едешь куда-то в ночи, и ни души вокруг. Она поет мне мои слова:

То, как ты во сне поешь,

То, как ты выглядишь перед прыжком,

Какие иллюзии ты питаешь,

Ты не видишь, ты не знаешь,

А я замечаю

То, как ты скользишь во тьме,

Превращаешь круг в тоннель,

Мое сердце обнажаешь,

Ты не видишь, ты не знаешь,

А я замечаю.

Я тронут, это прекрасно. Не текст, который я написал, а то, как она возвращает мне эти слова. Как она вспоминает текст и мелодию. Как звучит ее голос.

Она отчаянно краснеет, так что я не хлопаю ей, ничего такого. Я лишь киваю, надеясь, что она уловит мое восхищение.

– Ух ты, – только и произношу я.

– Ага, я так и думала. Хотя, честно говоря, в первый раз, когда я ее услышала, у меня выдался по-настоящему неудачный день.

– Поверить не могу…

– Клянусь, я не следила за тобой, ничего такого. Клянусь, я забыла все остальные песни.

– Правда?

– Может, сменим тему?

И я неожиданно для себя говорю:

– На самом деле дело было не в ней.

И понимаю, что это правда.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Нора.

– Знаешь, все дело было в чувствах. Она пробуждала их во мне, но они не относились к ней. Все дело было в моей реакции, в том, что я хотел чувствовать, – и потом убеждал себя, что чувствую именно то, чего так сильно хотел. Это иллюзия. Это была любовь, потому что именно такую любовь я для себя придумал.

Нора кивает.

– С Тэлом все дело было в том, как он всегда желал спокойной ночи. Разве не глупо? Сначала по телефону, а потом, когда он отвозил меня домой, а потом, когда мы засыпали вместе. Он всегда желал мне спокойной ночи и произносил это так, словно это были не пустые слова. Наверное, его мама всегда так делала, когда он был ребенком. Привычка. Но я думала: «Это забота. Это по-настоящему». Это может перевесить много проблем. Простое пожелание спокойной ночи.

– Кажется, Трис вообще никогда не желала мне спокойной ночи.

– Что ж, я абсолютно уверена, что Тэл не вдохновлял меня на песни.

– Какая неудача. Тэл рифмуется буквально с чем угодно.

Нора на секунду задумывается.

– Ты не упоминал ее имя ни в одной песне, верно?

Я мысленно прокручиваю весь плей-лист, а затем качаю головой.

– Почему нет?

Думаю, мне просто в голову не пришло.

Телефон Норы звонит, и она достает его из кармана.

Посмотрев на экран, она бормочет:

– Кэролайн.

Я вижу, что она собирается ответить, и неожиданно прошу ее:

– Не надо.

– Не отвечать?

– Нет.

Еще один звонок.

– А что, если у нее что-то случилось?

– Она перезвонит. Слушай, давай прогуляемся.

– Прогуляемся?

Третий звонок.

– Ага. Ты, я и город. Я хочу с тобой поговорить.

– Ты серьезно?

– Обычно нет, но в данном случае – да.

Звонок.

– Куда мы пойдем?

– Куда угодно. Еще только… – я смотрю на часы, – четыре часа утра.

Пауза.

Тишина.

Голосовое сообщение.

Нора прикусывает нижнюю губу.

– Сомневаешься? – настороженно спрашиваю я.

– Нет. Просто пытаюсь придумать, куда пойти. Где нас никто не найдет.

– Например, на Парк-авеню?

Нора наклоняет голову, смотрит на меня немного искоса. И говорит.

– Ага, например на Парк-авеню.

А потом она произносит слово, которое я не ожидал от нее услышать в ближайший триллион лет:

– В Мидтаун.

Это ужасно нелепо, но мы едем на метро. Еще более нелепо, что мы выбираем шестой поезд, идущий по самому длинному маршруту из манхэттеновских. В четыре утра мы торчим на платформе как минимум двадцать минут – пешком бы успели дойти за это время – но задержка не огорчает меня, потому что мы непрерывно говорим, про Heathers, и любимые вкусы арахисового масла, и любимое нижнее белье, и про то, как иногда пахнет Трис, и что Тэла заводят волосы на теле, и о судьбе сестер Олсен, и о том, сколько раз мы видели в метро крыс, и о самых любимых граффити – и все это кажется одним бесконечным предложением, которое растягивается на двадцать минут. Затем мы оказываемся в сюрреалистично освещенном вагоне метро, инерция прижимает нас друг к другу, когда вагон тормозит и ускоряется, мы взглядами указываем друг другу на пьяных неудачников, стильных биржевиков в костюмах, усталых ночных странников, с которыми мы делим пространство. Я отличнейше провожу время, и самое замечательное, что я осознаю это прямо сейчас. Думаю, Нора тоже это улавливает. Когда нас прижимает друг к другу, через несколько секунд мы отстраняемся. Мы еще не дошли до момента, когда готовы намеренно касаться друг друга, но случай мы не упускаем.

Мы выходим из метро у Центрального вокзала и направляемся на север по Парк-авеню. Улица совершенно пуста, небоскребы, высящиеся по обе стороны, охраняют проход – спящие стражи мира важных вещей.

– Как будто мы в каньоне, – говорит Нора.

– Что меня действительно пугает, так это то, как много окон по-прежнему горят. Я хочу сказать, в каждом здании, наверное, тысячи ламп остались включенными на ночь. Не слишком-то экономно.

– Наверное, там люди еще работают. Проверяют почту. Зарабатывают очередной миллион. Строят козни тем, кто спит.

– А может, – размышляю я, – они просто думают, что это хорошо смотрится.

Нора фыркает.

– Ты прав. Наверное, в этом дело.

– Твой папа тоже работает где-то тут?

– Нет. Предпочитает Нижний Манхэттен. А твой?

Теперь моя очередь фыркать.

– Сейчас безработный, – говорю я. – Явно потому, что не слишком усердно ищет место.

– Прости.

– Ничего.

– Твои родители вместе?

– Если ты имеешь в виду, что они живут в одном доме, то да. А твои?

– Они влюбились друг в друга еще в старшей школе. Женаты уже двадцать пять лет. По-прежнему счастливы и влюблены. Прямо-таки ошибка природы.

Мы сидим на краю фонтана у здания какой-то компании, наблюдая за цепочкой фар проезжающих мимо машин.

– Так что, часто приходишь сюда? – в шутку спрашиваю я.

– Да. Знаешь, мне нравятся мосты и тоннели – если мне удается сесть на поезд, я пробираюсь по городу, чтобы попасть в Мидтаун. Тусоваться с банкирами, поглощать поглощения и сливаться со слияниями. Для меня все это отчетливо пахнет сексом и рок-н-роллом. Разве ты не чувствуешь в воздухе этот запах? Закрой глаза. Чуешь?

Я и правда закрываю глаза. Я слышу, как проезжают машины, не только перед нами, но и по другим улицам квартала. Я слышу, как здания захватывают пространство. Я слышу биение своего сердца. У меня мелькает мысль, что она сейчас наклонится ко мне и снова меня поцелует. Но, открыв глаза, я обнаруживаю, что она смотрит на меня.

– Ты такой милый. Ты в курсе? – спрашивает она.

Я понятия не имею, что на это сказать. Так что эти слова просто повисают в воздухе, и, наконец, я произношу:

– Ты говоришь это, просто чтобы заставить меня раздеться и залезть в фонтан.

– Я что, настолько предсказуема? Вот блин! – Она вопросительно смотрит на меня, но мне не кажется, что это вопрос.

– Можем вместо этого вломиться в собор Святого Патрика, – предлагаю я.

– Без одежды?

– Мне придется оставить носки. Откуда нам знать, кто ходил там по полу.

– Блин, от идеи с собором придется отказаться. Так и представляю заголовки: «ДОЧЬ ВЛАДЕЛЬЦА ЗВУКОЗАПИСЫВАЮЩЕЙ КОМПАНИИ УСТРОИЛА НЕПРИСТОЙНУЮ ВЫХОДКУ В СОБОРЕ СВЯТОГО ПАТРИКА. «А мы-то думали. что она – милая еврейская девочка, – говорят окрестные жители».

– Ты еврейка? – спрашиваю я.

Нора смотрит на меня так, будто я спросил ее, девушка ли она.

– Конечно, я еврейка.

– И каково это? – спрашиваю я.

– Ты смеешься?

Я что, выгляжу, будто над ней смеюсь?

– Нет, – отвечаю я. – Правда. Каково это?

– Не знаю. Это просто есть. Это не то, что может мне нравиться или не нравиться.

– А что во всем этом нравится тебе больше всего?

– Мне нравится, что в Хануке восемь дней.

– Это определенно что-то для тебя значит.

– Для меня это значит только то, что в детстве я чуть меньше страдала от отсутствия новогодней елки.

– А если серьезно? – спрашиваю я. Мне хочется узнать больше.

– Серьезно?

– Ага. Попробуй.

Она задумывается на мгновение.

– Ладно. В иудаизме есть кое-что, что мне по-настоящему нравится. Как идея. Называется «тиккун олам».

– «Тиккун олам», – повторяю я.

– Именно. Суть в том, что когда-то мир был разбит на части. Весь этот хаос, все эти разногласия. А наша задача – задача каждого человека – попытаться их соединить. Снова сделать его цельным.

– И ты в это веришь? – спрашиваю я. Это не насмешка. Это искренний вопрос.

Она пожимает плечами, а затем, словно наперекор этому жесту, в ее глазах вспыхивает искра.

– Думаю, да. Пожалуй, я не знаю, как именно мир был разбит. И я не знаю, существует ли Бог, который может помочь нам его исправить. Но в тот факт, что мир был разбит на части, я точно верю. Только посмотри вокруг. Каждую минуту – даже каждую секунду – ты можешь думать о миллионе разных вещей. Ты можешь беспокоиться о миллионе вещей. Наш мир – разве тебе не кажется, что он становится все более и более фрагментарным? Мне казалось, что когда я стану старше, мир будет иметь для меня больше смысла. Но знаешь что? Чем старше я становлюсь, тем больше я растеряна. Тем сложнее все оказывается. Труднее. Можно было надеяться, что мы научимся лучше с этим справляться. Но вокруг все больше и больше хаоса. Осколки и фрагменты – они повсюду. И никто не знает, что с этим делать. Я вижу, что хватаюсь за что попало. Ник, тебе знакомо это чувство? То чувство, когда ты хочешь, чтобы все просто встало на свои места? Не только потому, что так и надо, но чтобы доказать – это в принципе возможно? Мне хотелось бы в это верить.

– Ты и правда думаешь, что все становится хуже? – спрашиваю я. – Ну, то есть разве мы не в лучшем положении, чем были двадцать лет назад? Или сотню?

– Да, в лучшем. Но я не знаю, стал ли лучше мир. Я не знаю, может, это не одно и то же.

– Ты права, – произношу я.

– Прости, что?

– Я сказал, «ты права».

– Но никто никогда не говорит «ты права» вот так вот просто.

– Правда?

– Правда.

Тогда она немного наклоняется ко мне. Не случайно. Но это все равно воспринимается как случайность – мы здесь, вместе, этой ночью. И, словно читая мои мысли, она говорит:

– Я это ценю.

И тогда ее голова падает на мое плечо, и все, что я могу ощутить – то, как идеально она к нему прилегает. Я поднимаю взгляд, стараясь разглядеть небо над крышами зданий, увидеть хотя бы намек на звезды. Мне это не удается, и тогда я закрываю глаза и пытаюсь вызвать перед мысленным взором свои собственные, радуясь, что Нора не читает моих мыслей, потому что я не знаю, как бы я себя вел, если бы кто-то настолько хорошо меня знал. Мы сидим в этой городской тишине, которая представляет собой не столько тишину, сколько негромкий шум, и на несколько минут мои мысли отправляются в свободное плавание, в размышления о ее словах.

И тут меня осеняет.

– Может, мы и есть эти фрагменты, – произношу я.

Голова Норы неподвижно лежит на моем плече.

– Что? – спрашивает она. По ее голосу я понимаю, что она не открывает глаз.

– Может, в этом все дело, – с нежностью в голосе говорю я. – То, о чем ты говорила. Расколотый мир. Может, дело не в том, что мы должны находить фрагменты и соединять их. Может, мы и есть эти фрагменты.

Она не отвечает, но я понимаю, что она внимательно слушает. Мне кажется, я постигаю то, чего раньше никогда не знал – хотя еще не вполне уверен, что именно.

– Может, – говорю я, – мы должны держаться вместе. Так мы делаем мир целым.

Тиккун олам.

16. Нора

Мы с Ником снова погружаемся в тишину, но она нас не тревожит. Я думаю, что уже приближается рассвет, а мы оба – сонные и возбужденные в равной мере, и по мере того, как суббота превращается в воскресенье, я, как загипнотизированная, смотрю в небо над каньоном, в облака, мутно-серые и желтые от городских огней, пока внизу люди, похожие на банкиров и секретарей, курят у зданий, а прокатные машины из Lincoln Town Cars тем временем стоят у края дороги, готовые развезти по домам засидевшихся допоздна работников. Дети мира больших денег, похоже, не замечают – или им все равно, – что время может остановиться в любой момент, – зачем тогда следовать правилу «а седьмой день отдыхай от дел»? По крайней мере, выйди и насладись жизнью. Как я это делаю, пока наблюдаю за тобой.

Но мне настолько сильно хочется узнать больше про Ника, что я не могу выносить тишину, хоть она и приятная. Может, чтобы больше узнать о нем, мне нужно будет рассказать больше о себе. Так что я сообщаю ему:

– Я купила свою рубашку в мужском отделе Marshalls.

– Моей маме нравится этот магазин.

– Твоя мама понимает.

Я выжидаю. Расскажет ли он больше о своей маме?

Пока мой мозг обдумывает полученную за эту ночь информацию о нем, мой рот изрекает дурацкую информацию о Marshalls. Потому что мои мысли по-прежнему заняты словами Ника о тиккун олам: «Может, дело не в том, что мы должны находить фрагменты и соединять их. Может, мы и есть эти фрагменты».

Я пытаюсь собрать воедино фрагменты, из которых состоит этот парень. Давайте взглянем на них по порядку. Правильный мальчик, который пережил шесть месяцев отношений с Трис. Басист в квиркор-группе, многообещающий автор текстов. Может изрекать мудрые вещи (ну, по крайней мере, достаточно мудрые для гоя) насчет тиккун олам. И он чертовски превосходно целуется – но именно он сказал НЕТ, когда одна идиотка предложила ему секс без обязательств в кладовке на концерте Where’s Fluffy пару часов назад, и при этом потом он все равно ухитрился явиться за ней в «Веселку» (блин, ужасно сексуальный ход); но потом он не стал подкатывать к ней на шестой электричке, когда обстановка и возможность весьма способствовали, когда свет стал приглушенным, а поезд то и дело подталкивал их друг к другу. И что мне теперь с ним делать?

Опустив голову на руку Ника, я чувствую его запах – вблизи, очень лично, без примеси клубного дурмана, запаха пива и сигарет – и он едва заметно пахнет так, словно либо побрызгался одеколоном, либо сходил в спа с ароматерапией накануне этой ночи, так что он начинает казаться мне чересчур ухоженным для панка. И его запах, наконец, собирает воедино кусочки мозаики, и я понимаю, в чем тут дело.

Возможно, мне придется отозвать свое заявление, сделанное в разговоре с Рэнди из Are You Randy?

Быть не может, чтобы этот парень оказался на сто процентов натуралом.

Словно в доказательство моих подозрений, Ник достает из кармана гигиеническую помаду Chapsticks и принимается наносить на губы. Я сама тащусь по Blistex, так что меня пугает вовсе не само наличие помады; все дело в вишневом аромате.

Если окажется, что он гей, я буду в ярости. Вечно им достаются самые лучшие! Мне не останется ничего другого, кроме как принять это на свой счет. Если придется отпустить Ника в другую команду, это будет для меня огромным ударом, будто мне мало было потери Скотти «точно-нет» Гросса, в которого я вложила полных пять лет воскресной школы в младших классах и который стал бы тем, с кем я впервые поцеловалась в ночь бат-митцвы, если бы чертов дурень Этан Вайнер не добрался до Скотти первым. Апофеозом этой трагедии стала для меня потеря сладчайшего Джорджа Майкла, человека, который был героем моих фантазий про мужчину постарше и Лолиту. ТАК НЕСПРАВЕДЛИВО!

Но все-таки. Может, простой диагноз, заставляющий делать выбор между «гомо» и «гетеро», – обманчив. Может, есть просто сексуальность, гибкая и непредсказуемая, как цирковой акробат, которым я когда-то хотела стать, кстати, слушайте, может, сейчас мне снова стоит об этом задуматься? Неплохая идея после того, как я отказалась от подачи документов в колледж и в кибуц тоже решила не ехать. Я хотела бы стать гибкой, как цирковой акробат. Может, Трис придет посмотреть на мое выступление однажды, и я смогу узнать больше о том, как она клеится к музыкантам.

Какой бы ни была (и о чем бы ни лгала – без разницы) природа сексуальности Ника, главное состоит в следующем: он слишком хорош, чтобы быть настоящим. Он пишет чудесные песни. Он такой до фига красивый. Он чертовски умный. И чертовски чувствительный. За одну ночь он подарил мне больше приключений и эмоций, чем выпадало мне за всю жизнь. Мое сердце снова болит, теперь от страха, потому что я хочу знать ВСЕ о нем немедленно. Чем больше он мне дает, тем больше я хочу. Я хочу знать о его планах на будущее, о его семье, его музыке, мечтах, печалях, обо всей этой сентиментальной фигне.

Я задумываюсь о том, разделяет ли он мое мнение насчет того, что трек Fluffy «Hideous Becomes You»[19] – самая прекрасная любовная песня в мире, и вот бы он спел ее мне когда-нибудь? Потому что я уже спела ему песню о том, кто все замечает, и я рассказала ему про тиккун олам — вроде бы сущая мелочь, но для меня это действительно важная идея, почти священная. И я думаю, мы назовем нашего первого сына Сальваторе, это ведь не название фрукта или месяца, ведь даже те, кто не являются натуралами на сто процентов, могут оставить потомство, верно?

А вот что волнует меня больше: если я не заставлю свой мозг заткнуться в ближайшее время, мое воображение заведет меня так далеко насчет того, что может быть у меня с этим парнем, что ничего так и не сможет просто случиться.

Ник прав, у близняшек Олсен сомнительные созависимые отношения, но я все-таки понимаю этих нахалок. Правда. Я ужасно сильно хочу узнать что-нибудь о Нике, но так же сильно я хочу взять перерыв, чтобы позвонить Кэролайн и рассказать о нем. Если бы Кэролайн была здесь, мы бы могли разобраться в Нике с помощью сцен с Джорданом Каталано из «Моей так называемой жизни».

Райан: Думаю, отчасти он интересуется тобой. Определенно. Ну, то есть у него на уме есть и другие вещи.

Анджела: Но именно в этом вся несправедливость. У меня-то все мысли им заняты. Как это так получается, что именно я должна сидеть и анализировать его, как под микроскопом, а у него все время на уме другие вещи?

Рики: Глубоко.

Мне кажется, я могла бы просидеть здесь всю ночь, разговаривая с ним, на этой дурацкой Парк-авеню. И я ненавижу Мидтаун, а в особенности Ист-Сайд.

Увы, куда бы я ни собиралась направиться, чтобы разобраться, что собой представляет этот Ник, остаться здесь явно не вариант. Мы – двое приличных подростков в поисках кайфа на трезвую голову, но нас, похоже, принимают за террористов. Из одного здания вышли люди в форме и приказывают нам убираться – куда угодно, главное – не сидеть у фонтана при подконтрольном им объекте.

Мы встаем и идем куда-то на запад. Может, Ник тоже пытается разобраться, из каких фрагментов состою я? Он говорит:

– Твой папа, руководитель звукозаписывающей компании, любит Нижний Манхэттен. Есть ли причина, по которой ты не назвала его имя? Может, я узнал бы его?

– Возможно, – говорю я ему. Мне нужно разобраться в склонностях Ника – может, окажется, что он познакомился со мной, просто чтобы передать демо-запись. У моей эмоциональной вовлеченности есть пределы.

Он милосердно позволяет мне сменить тему.

– Наверное, ты знакома с кучей знаменитостей.

– Может, когда я была младше, – говорю я, – мы постоянно ходили на всякие музыкальные фестивали и концерты. Хотя я всю жизнь прожила в нашем доме на Энглвуд-Клифс, иногда мне кажется, что я выросла в Нэшвилле, Мемфисе, Нью-Орлеане, Чикаго, Сиэтле – знаешь, во всех этих городах, где активно развивалась музыкальная сцена. Мне везло, на протяжении своей жизни я встречалась со множеством восхитительных творцов, некоторые из них были легендами. Но иногда через несколько лет до меня доходило, что лучше бы было их не знать. Потому что если бы я их не знала, я могла бы по-прежнему наслаждаться их музыкой, не зная об их чрезмерных запросах, об их безумном образе жизни. Иногда я так сильно любила чьи-нибудь песни о несчастной любви – а потом оказывалось, что из-за их солиста у моего отца происходили неприятности, из-за которых папа пропускал мое участие в конкурсе правописания или еще что-нибудь важное.

– Вот почему мне так нравится Where’s Fluffy, они не такие, не строят из себя звезд.

– Может, нет, и я надеюсь, что не разобью твоих иллюзий, парень, но Ларс Л. – конченый наркоман, Оуэн О. – запойный пьяница, а Эван Э. – просто двинутый. Я точно знаю – папа пытался заключить с ними контракт. Но Fluffy пишут великие песни, создают великую музыку. И это то, что важно – верно?

Ник легонько пихает меня в бок.

– Ты не разрушила моих иллюзий. Достаточно посмотреть на их лица, чтобы понять, что ты говоришь правду. Я хочу сказать, ты же слышала слова песни «High is Better than Low»[20]. Потому что она явно не про любовь Эвана Э. к высоким каблукам от Manolos.

Черт, Ник знает названия дизайнерских марок обуви. Дурной знак.

Ник добавляет:

– Но вот что я люблю в панковской музыке. Она шутит сама над собой, не пытается изображать из себя то, чем не является. Это безумный фанк с примесью тяжелого металла, но обладающий сознательностью.

Отлично вывернул.

– Хочешь узнать мое секретное желание? – поддразниваю его я.

Ник поворачивается ко мне и поднимает бровь, как персонаж старого фильма. Я почти уверена, что он не подправляет форму бровей щипчиками или воском, но они у него подозрительно красивы. А может, я просто придираюсь.

– Конечно, я хочу знать, – говорит он.

– У меня нет таланта писать песни, но я хотела бы придумывать названия для них, особенно для кантри.

– Каково твое лучшее достижение?

– «Ты украла мое сердце и оставила его валяться на дороге под колесами», – сообщаю я ему. – Давай, подбери для него слова.

Пожалуй, мое любимое название в таком духе – это «Something About What Happens When We Talk»[21] Люсинды Уильямс – под эту песню мама с папой по-прежнему танцуют на своих юбилеях (первое свидание, первый поцелуй, первое «давай не будем об этом», помолвка, свадьба и так далее – ага, они все это отмечают), хотя они уже слишком пожилые и могли бы уже и поумнеть. Я подумала об этой песне, потому что с Ником так легко разговаривать. Мне приходится подавлять все инстинкты, чтобы не запеть ему, как Люсинда, «Разговор с тобой – как наркотик»[22]. С Тэлом разговоры всегда на две трети состояли из конфликтов и на треть – из нормального общения. Мне нравилось, что Тэл, по крайней мере, говорил «спокойной ночи» и что его волновали не только вечеринки. Но иногда в наших разговорах с Тэлом происходило следующее: он произносил речь, а я слушала.

Подходя к Седьмой авеню, мы оба автоматически поворачиваем на юг, и я понимаю, что мы так и не обсудили, куда мы пойдем после Парк-авеню. Похоже на то, когда мы с Ником держались за руки в клубе и я вела его сквозь толпу в кладовку. Каким-то образом мы оставались вместе. Теперь нас манит Таймс-сквер во всей своей красе. Внезапно наш мир оказался полон возможностей.

Мой телефон снова звонит и говорит «Папочка, папаша». Так что мне приходится ответить – я должна следовать этому правилу, если ухожу на всю ночь.

– Не против? – спрашиваю я Ника. Я и так чувствую себя не слишком хорошо из-за того, что не ответила на звонок Кэролайн, когда Ник попросил меня этого не делать.

– Давай, – отвечает он, словно понимает, что ни один звонок не разубедит меня провести ночь с ним. Я останавливаюсь под строящимся навесом, а Ник отходит к краю тротуара, чтобы не подслушивать – мне это не слишком нужно, но я все равно ценю его поступок, хотя и не уверена, что именно он говорит о его ориентации.

– Привет, папа, – произношу я в трубку.

Вот она, я, стою на перекрестке миров, среди сверкающих красно-белых неоновых огней и желтых такси, гудящего движения, пульсирующей музыки и множества людей, опасности и восторга. Но все равно, когда я слышу папин голос, мне словно снова становится пять лет и он укладывает меня спать.

– Ты в порядке, милая? У меня тут собралась странная компания из двух музыкантов и пьяной Кэролайн, а Норы нет.

– Папа, у меня все в порядке. Может, даже отлично.

– Скажешь мне, как его зовут?

– Нет.

– Планируешь скоро быть дома?

– Нет.

– Собираешься когда-нибудь снова начать меня слушаться?

– Нет.

Он вздыхает.

– Пожалуйста, будь осторожна.

Я решаю, что ему лучше не знать, что я стою на Таймс-сквер ранним утром с парнем, которого знаю только несколько часов.

– Мы с мамой позаботимся о Кэролайн. Мама сейчас делает для Тома и Скотта яичницу. Милые ребята.

– Папа?

– Да?

– Я думаю, что совершила ошибку, когда отказалась поступать в Браун.

– Да ладно.

– Не знаю, что я теперь буду делать. Все это хрень с Тэлом, вы с мамой и Кэролайн были правы, я не хочу проходить через это снова. Но я теперь не знаю, что мне делать.

– А я тебе скажу. Отправляться в Браун. Твой старик вынул из почтового ящика карточку с отказом, которую ты им отправила, после того как ты в тот день ушла. Он подменил ее на согласие и чек на сумму депозита.

Мне следовало бы быть благодарной, но я возмущена.

– ТЫ НИКАКОГО ПРАВА НЕ ИМЕЛ! ЭТО ВТОРЖЕНИЕ В ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО! И НАРУШЕНИЕ ТАЙНЫ ПЕРЕПИСКИ – ЭТО ФЕДЕРАЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ!

Папа усмехается.

– Чересчур серьезное. Не задерживайся слишком долго.

И он вешает трубку.

Может, мой папа – чертов богатенький хиппи, но я действительно люблю этого старого козла.

Я не могу сосредоточиться на раздумьях о папином поступке, небеса внезапно разверзаются, и на нас обрушивается адовый ливень. И что, как вы думаете, делает Ник? Он отплясывает джигу на краю тротуара, вытянув руки, он ловит капли, обратив лицо вверх. Довольный и счастливый.

Я не сообщаю Нику, что закончила говорить. Я просто смотрю на него. Некоторое время назад на Ника мне показалась очень подходящей строчка из песни Smiths «Camera Obscura», там, где Моррисси поет: «От того, что она просила у меня / под конец дня, / Калигула покраснел бы»[23]. Похоже, мне уже становится все равно, как разобраться, натурал Ник, или гей, или что-то между. Думаю, мне понравилось бы танцевать под дождем с этим человеком. Я хотела бы лежать рядом с ним в темноте, следить за его дыханием, смотреть, как он спит, гадать, что он видит во сне, и не приобрести комплекс неполноценности, если окажется, что его сны не обо мне.

Не знаю, станем мы с Ником друзьями или любовниками, а может, он станет Уиллом, а я – Грейс[24], что будет одновременно разочаровывающим и скучным, но кем бы мы с Ником ни стали друг для друга, это не будет – не станет – просто встречей на одну ночь.

Это я точно знаю.

17. Ник

Пою под дождем. Я пою под дождем. И это такое до жути восхитительное чувство. Нежданный ливень, я просто отдаюсь ему. Потому что, черт побери, что мне еще остается? Искать укрытие? Вопить или ругаться? Нет – когда дождь падает с неба, просто позволь ему падать на тебя, улыбайся, как безумный, и танцуй вместе с ним, потому что если ты умеешь чувствовать себя счастливым под дождем, у тебя все в жизни сложится вполне неплохо. Когда падают первые капли, она все еще говорит по телефону, а я смотрю, как она разговаривает, и она – самое восхитительно сложное создание, одновременно выражающее самые разные чувства: и сердито кричит, когда она явно счастлива, и делает вид, что слушает кого-то, когда на самом деле наблюдает, как я танцую под дождем. Потом она кладет телефон в карман куртки Сальваторе и идет ко мне. Не знаю, почему, когда начинается дождь, говорят, что небеса разверзлись – как будто они сдерживались все это время, а потом раскрылись. И вот, я смотрю на нее, а она смотрит на меня, и наступает освобождение. Я чувствую, как капли дождя насквозь пропитывают мою одежду. Я чувствую, как волосы падают на глаза. А еще я чувствую легкость, и она так чертовски прекрасна, и она приоткрывает рот, словно никак не может решиться, улыбаться или нет. Мы стоим на краю Таймс-сквер, залитой лучами света, и раскачиваемся под разверзшимся небом. Я протягиваю ей руку, приглашая на танец, и она соглашается. Так что мы остаемся на тротуаре, и я обнимаю ее за талию. Она прижимается ближе – просто глядит на меня – и хотя я не знаю, каков вопрос, я знаю ответ. И говорю: «Вот это да», – и наклоняюсь к ней, целую ее прямо на краю Таймс-сквер – так, как люди целуются на улице на прощание. Только это больше похоже на приветствие. Вот это да.

Я открываю рот, она открывает рот, и ее дыхание словно проходит сквозь меня. А ее тело, тоже промокшее, прижимается прямо к моему, и я хочу, хочу, хочу ее. Она отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и ее глаза смеются, ее глаза серьезны, и я точно понимаю, что она чувствует. Она задает еще один вопрос, и я предлагаю новый ответ. На этот раз ее рука изгибается вокруг моей шеи, и она прижимается ко мне еще сильнее, а я еще сильнее прижимаюсь к ней. Люди вокруг – их немного, и трезвых среди них явно меньшинство – смотрят на нас, и я не могу удержаться и немного оглядываюсь по сторонам, и тут мне кое-что приходит в голову. Я говорю ей, что мне кое-что пришло в голову, и беру ее за руку. Мы сплетаем пальцы, словно изображая купол собора, и я веду ее на Таймс-сквер, под огни, мимо павильонов, пока мы не добираемся до отеля «Марриотт Маркис». Внезапно она смотрит на меня взглядом, словно говорящим: «Какого черта?» Мало какой девушке захочется изображать из себя типичного туриста из «Марриотт», стоя на Таймс-сквер. Но я говорю:

– Верь мне, – и целую ее снова.

В прозрачном лифте с нами еще двое людей, но они выходят на восьмом этаже. Я спрашиваю Нору, какое у нее счастливое число, она отвечает, и мы отправляемся на этот этаж. В коридорах никого нет и, что самое замечательное, не слышно музыки. Я не сразу замечаю нужную дверь. Потом нахожу ее, но Нора не может ждать, она засовывает руку мне под воротник, касается кожи, проводит пальцами от плеча до шеи, и это так чертовски возбуждает, что на секунду я забываю, куда мы идем, и просто принимаюсь обниматься с ней прямо там, в коридоре, чуть поодаль от атриума и прозрачных лифтов, но стараясь не прислоняться к дверям, чтобы не разбудить туристов в номерах. Вместо этого мы прижимаемся к стене, она проводит рукой по моей груди, а потом касается пояса, и касание ее пальцев чертовски приятно. А мои пальцы ощупывают ее рубашку и ее грудь, и мы оба совершенно промокли и совершенно готовы. Мы целуемся еще минут пять, и она делает это просто прекрасно. Она целует мою верхнюю губу, а потом мою нижнюю губу, и я делаю то же самое – сначала верхнюю, потом нижнюю. Потом она пытается проделать что-то языком, но получается не очень, но это не так уж важно, потому что наши руки – повсюду одновременно, и я весь в этом ощущении, а потом она бросает попытки повторить свой трюк, и я замечаю, что она совсем расслабилась. Она теряет самообладание, и я люблю ее еще больше – когда она не пытается чего-то добиться, а просто действует.

Так что я направляю ее немного дальше по коридору, и вот мы оказываемся перед дверью с надписью «ЛЕД». Нора смеется, и я говорю:

– Пошли, – потому что куда нам еще деваться?

В комнате оказывается не так уж холодно, только шумит автомат с газировкой. Нора говорит:

– Да ты же не серьезно.

И я соглашаюсь, что это совершенно немыслимо. Конечно.

– Я просто от тебя без ума, – сообщаю я, а потом целую ее, и она находит выключатель и выключает свет, так что теперь мы освещены только цветами пепси-колы. Мы будто наконец нашли другой язык для разговора, язык жестов, толчков и потягиваний, вдохов, выдохов и вскриков, насмешек и улыбок, прикосновений и ожидания.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Она отвечает:

– А ты?

Я говорю:

– Да.

Я более чем в порядке. Великолепный разговор.

Боже, я так ее люблю.

– Давай снимем с тебя эту мокрую одежду, – произносит она, а потом стягивает с меня рубашку, немного путаясь в пуговицах, и я не знаю, что на меня нашло, но я начинаю щекотать ее. Это реально выводит ее из себя, но она смеется, а потом вскрикивает, подавив смешок. Надеюсь, постояльцы не услышали. Она расправляется с пуговицами и снимает рубашку. Я снимаю куртку с ее плеч, и тут она делает нечто совершенно странное – отстраняется на секунду и аккуратно складывает ее, почти что благоговейно укладывает ее на полу. Потом я стягиваю с нее мокрую фланелевую рубашку и футболку, которая была под ней. Она проводит пальцами по волосам у меня на груди, продлевая касание, пока не добирается до ремня. Я никогда, никогда не ощущал такого желания. Она снимает с меня ремень, позволяя ему упасть на пол. Потом расстегивает верхнюю пуговицу моих джинсов – только верхнюю пуговицу. И я тянусь к ее джинсам и тоже расстегиваю верхнюю пуговицу – только верхнюю пуговицу. И снова спрашиваю:

– Ты в порядке?

И на этот раз она отвечает:

– Да. Она говорит, что более чем в порядке.

Мы целуемся и обнимаемся одновременно. Не так, как в клубе, когда мы словно пытались что-то доказать. Теперь нам не нужно ничего доказывать, ничего, кроме того, что мы не боимся. Что мы не станем слишком задумываться, двигаться слишком быстро или слишком медленно. Ее пальцы скользят по молнии джинсов, и я говорю:

– Медленнее.

Потому что не нужно никакой спешки. Это все не просто так. Это на самом деле. Это происходит. И это принадлежит нам.

Я ужасно нервничаю, чувствую себя жутко уязвимым. Я чувствую, как дрожит моя грудь. Она обнимает меня, так что ее руки оказываются у меня за спиной, а потом позволяет им спуститься вниз, пересечь границу, забраться под мои джинсы, под мои трусы. Я обхватываю ее руками, поднимаю ладони к ее спине. К ее шее. К ее волосам. А потом одна рука скользит назад, проходит над ее грудями, потом между ними, скользит вниз и возвращается. Наши тела сплетаются. Автомат для изготовления льда гудит, потом оживает, внезапный треск заставляет нас рассмеяться, на мгновение отвлекает нас, так что мы смотрим друг на друга в ярком освещении. Эта остановка. Эта пауза.

– Что мы делаем? – спрашивает она.

– Не знаю, – отвечаю я.

Она снова прижимается ко мне, ее бедра к моим.

– Хороший ответ.

Я хочу целовать ее, не считая секунд. Я хочу держать ее в руках так долго, чтобы на ощупь узнавать ее кожу. Я хочу, хочу, хочу ее.

Ее руки скользят к моим бедрам.

Ее большие пальцы цепляются за пояс моих брюк.

Тянут его ниже.

Ниже.

У меня перехватывает дыхание.

18. Нора

Когда моя жизнь успела стать такой великолепной? Тогда ли, когда я ответила поцелуем на предложение Ника стать его девушкой на пять минут или когда я поняла, что моя фригидность – личный выбор, а не непреложная истина?

В этой холодильной комнате так холодно.

Ник так горяч.

Его жар – мой жар – наш жар — почти заставляет меня забыть, что я промокла насквозь во время ливня, что я ищу убежища в темной холодильной камере чертова отеля Marriott, и нас освещает только эмблема «Пепси», и я, несомненно, по-настоящему влюблена в Ника, потому что я-то предпочитаю колу, то есть я могу на спор отличить пепси от колы по запаху. М-м-м, вкус. Его губы так вкусны, его влажная кожа так вкусна, он весь просто восхитителен. Теперь, когда он без мокрой рубашки, мое лицо прижимается к нему, а руки блуждают где-то внизу, я понимаю, что он не пахнет ни ароматерапией, ни одеколоном, наверное, все дело было в освежителе, которым Тони брызгал на всех, кто входил в туалет там, в клубе. Этот Ник, с обнаженным торсом, тяжело дышащий, добрый, до жути сексуальный, он пахнет терпко и приятно после купания в ночном дожде. Я никак не могу насытиться им.

Теперь я понимаю – он натурал. Я верю. Аллилуйя! И! Аминь! Боженька, я у тебя в долгу!

Мне кажется, словно я могу утонуть во всем этом, утонуть в нем. Его освещает автомат со льдом, к которому он прислонился, а я провалилась во тьму – не во тьму одиночества и депрессии, а во тьму наших чувств, где все, что я вижу, слышу, осязаю, чувствую на вкус – это осязание наших ртов и рук, тепло наших тел, прижатых друг к другу, нетерпение его желания, моего желания. Будто прямо сейчас не существует ничего другого, кроме меня и его, кроме наших касаний, стремления, желания, обладания, единения, познания друг друга. Для моего обета безбрачия это чересчур – все эти «ания» и «ения» опьяняющи. Если Ник – их часть, я хочу их.

Он притягивает меня к себе, так что наши губы встречаются снова, и я снова теряю себя, ощущаю его рот, чувствую его дыхание, его сердцебиение, приложив ладонь к его груди. Мои руки хотят ощупать его всего, но его губы так сладко скользят по моим, что рукам никак не сосредоточиться. А вот его руки отлично сосредотачиваются. Он явно из тех, кто предпочитает грудь, а не бедра. И его руки такие медленные, нежные и дразнящие, не такие нахальные, властные, как у Тэла (отлично ты его научила обращаться с грудью, спасибо, Трис), и я чувствую, у меня внутри все напрягается до предела, ожидая и желая большего, большего, большего. Потом Ник убирает руки, и я хочу пробормотать: «Нет-нет-нет, вернитесь, руки», но мой рот слишком занят. Пальцы Ника гладят мою спину, явно в поисках застежки лифчика, но я не могу заставить себя оторваться от его губ, чтобы сказать: «Дорогой, у этого лифчика застежка спереди».

Мои губы спускаются по наклонной, от его губ к подбородку, к шее, к югу – к его груди. Его руки бросают попытки отыскать застежку и принимаются перебирать мне волосы, и я задумываюсь, откуда же он знает, что подобный массаж головы меня заводит.

Я так сильно хочу его, но знаю, что нужно еще немного подождать. И все же движимое любопытством желание испытать, насколько я не фригидна, подавляет все, и я ничего не могу с этим сделать. Мои губы отрываются от его тела, когда я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха и прошептать в него, что я хочу с ним сделать, и почему-то я использую культурные слова вместо непристойных, и он шепчет в ответ: «Правда?» – словно, может, он тоже не уверен, что нам следует заходить так далеко, но его ускорившееся дыхание говорит мне, что он не против такого испытания. И я шепчу в ответ: «Правда», потому что на этот раз он не попросил меня не спешить.

Мой мозг демонстративно покидает холодильную комнату, словно говоря: «Я не могу на это смотреть. Тебе виднее».

Я обхватываю его руками – ух ты, а я и не знала, что я амбидекстр! – и мои руки осязают, осязают, осязают его, и я могу слышать его дыхание, оно тяжелое и мягкое одновременно, как и его резкий шепот. Его руки прочерчивают мягкие линии по моим мокрым волосам, словно одобряя мои движения, и я хочу его так сильно, что неудержимо хочу сделать это, потому что он и это – одно и то же, а я так ненасытна, я хочу получить от него все.

– Нора.

Тут ужасно холодно, но когда я слышу, как он выдыхает мое имя, меня словно охватывает пламя. Все эти романы Джеки Коллинз, которые мы с Кэролайн читали в седьмом классе, – теперь я начинаю понимать, о чем они.

Мой язык обжигающе горяч, он спускается вниз, туда, где движутся мои руки, но пока он еще не достиг цели; ускорившийся пульс замедляется в такт движениям рук. Меня пугает, насколько сильно я его хочу, хотя я добровольно отдаюсь этому чувству. Я не против сделать это – я ПРАВДА ХОЧУ сделать это – но я боюсь, что сделаю что-то не так.

– Нора, – снова шепчет Ник, и я надеюсь, что, быть может, с ним невозможно сделать что-то неправильно. Надеюсь, что он будет мне доверять. Мое сердце колотится-колотится-колотится, а рот хочет уже скорее добраться туда, но сначала я запрокидываю голову, стремясь встретиться взглядом с Ником, но в свете флуоресцентных огней я вижу, что его глаза закрыты, так что вместо этого я произношу:

– Говори мне. Направляй меня.

Потому что я хочу, чтобы мы оба следовали своим инстинктам. И его глаза на мгновение открываются и встречаются с моими, и в свете автомата со льдом я вижу в них благодарность, а в моих руках – еще более убедительный ответ. Ну ладно, поехали.

Ну что ж, привет, Хулио!

Но тут какой-то козел включает свет в комнате, и я хочу умереть вовсе не от смущения. Я хочу умереть от желания довести дело до конца. Кто вообще ухитрился оказаться настолько нетактичным, чтобы запороть такой замечательный момент?

У входа в холодильную комнату стоит пожилая пара. На женщине стеганый халат и дешевые тапочки, она выглядит в точности как моя двоюродная бабушка Хильди из Бока (она ненавидит меня: говорит, что у меня маленький грязный рот, а еще потому, что однажды я совершила чертовски тупую ошибку, признав, что грудинка получается у бабушки лучше, чем у тетушки Хильди). Мужчина одет в боксерские трусы и футболку, и, черт побери, у него на лодыжках ремешки для поддерживания носков – я думала, теперь такое можно увидеть только в музеях. У него морщинистое древнее лицо, словно он мог бы оказаться дядюшкой пришельца из фильма Спилберга, и он несет с собой ведерко для льда. Зачем этим старперам понадобился лед посреди ночи?

Их седым головам нужно некоторое время, чтобы осмыслить то, что они увидели в синем свете.

– О, – наконец произносит клон тетушки Хильди.

– О боже, – говорит ее муж.

Я представляю, как Ник и Нора сейчас выглядят в глазах тетушки Хильди и дядюшки Пришельца, отражаясь в их, надеюсь, близких к деменции мозгах как на пленке «полароида». Ник: без рубашки, еще в штанах, но молния расстегнута и трусы спущены, ладони прижаты к стенке автомата со льдом. Нора: влажные волосы растрепаны после того, как Ник массировал ей голову, в мокрых штанах с расстегнутой верхней пуговицей и тоже без рубашки, но грудь прикрыта черным лифчиком на шнуровке; только что опустилась на колени. ПОПАЛИСЬ.

Надеюсь, тетушка Хильди заметит, как аккуратно я сложила куртку Сальваторе. Пусть это мне зачтется.

Потрясенное молчание, кажется, тянется вечность, а потом Ник, наконец, поднимает взгляд на тетушку Хильди и говорит:

– Не будете ли вы так любезны выключить свет, когда будете выходить?

Теперь ее черед произнести: «О боже». Но, благослови Бог ее добрую душу, она снова щелкает выключателем. Перед этим она на прощание бросает на меня взгляд, и я готова поклясться, что в последнюю затянувшуюся секунду она понимает, как я голодна. Уверена, в какой-то момент своей жизни она чувствовала нечто подобное, и она подмигивает мне, а потом они уходят, и я рада, что Дядюшка и Тетушка все же получили неплохое зрелище за свои деньги, затраченные на отпуск в Нью-Йорке. Теперь, когда на 42-й улице больше нет магазинов с порнухой, мы с Ником можем стать послами доброй воли для этого города. Нужно не забыть обсудить это с мэром.

Тьма возвращается к нам, но мы уже остыли. Теперь Ник говорит нормальным голосом, а не шепотом:

– Может, мы пока еще не готовы к этому?

Его суждение совершенно серьезно – и справедливо – и все-таки мы почему-то смеемся. Нас смешит абсурдность происходящего, а может, мы смеемся от облегчения, что благодаря абсурдному стечению обстоятельств все не зашло слишком далеко.

Наверное, тетушка Хильди встретила на выходе из комнаты мой мозг и попросила его вернуться, потому что я беру в руки рубашку и куртку Сальваторе. Ник тоже одевается. Поверить не могу, как я благодарна, что нас застали врасплох. Я так сильно его хочу. Но еще слишком рано. Подозреваю, что поезд, который часто останавливается и трогается вновь, все равно рано или поздно доедет до станции. Так чего ради торопиться?

Мы одеваемся, вот только наша одежда по-прежнему мокрая, и мы по-прежнему смеемся и одновременно обнимаемся, прислонившись к автомату со льдом. Ник неудачно толкает меня, и лед сыплется на пол из автомата, сыплется на нас, как хренова лавина, и нам остается только засмеяться еще громче и убежать.

Мы целуемся в коридоре, прислонившись к стене.

Мы целуемся в прозрачном лифте. Мы катаемся вверх и вниз, не переставая целоваться. Снаружи время идет вперед, но внутри оно словно остановилось, потому что у нас собственное расписание: целоваться, смеяться, касаться друг друга, дышать, принимать, желать, надеяться. Любить.

Я совсем не знаю эту Нору – любительницу риска, искательницу приключений. Я – симпатичная еврейская девочка из Энглвуд-Клифс, Нью-Джерси. Может, у меня маленький грязный рот, но меня ни разу не заставали врасплох, когда я занималась сексом, тайком проникнув в отель «Марриотт», твою ж мать. Думаю, я могла бы рассмотреть «Риц-Карлтон» или «Четыре сезона» в качестве возможных вариантов, но «Марриотт» – на фиг! И все-таки я здесь. И именно здесь я хочу быть. Что за заклинание этот парень наложил на меня?

Я совсем не знаю эту Нору, но она мне нравится. Надеюсь, она неплохо проведет время, учитывая, как долго она находилась в заточении.

Двери лифта открываются на первом этаже, охрана отеля приветствует нас и провожает к выходу, и я подавляю желание устроить с ними долгую серьезную дискуссию о базовых принципах гражданских свобод, лежащих в основе нашего государства. Меня останавливает только то, что тогда я проведу меньше времени с Ником.

Так что мы с Ником выходим на улицу, держась за руки и все еще смеясь. Мы по-прежнему мокрые после того дождя и вспотевшие после объятий. И мы чувствуем себя головокружительно, потому что встает солнце, мы находимся в центре мира, в центре нашей собственной вселенной, наступила весна, и воздух пахнет сыростью и чистотой. Боже, благослови Манхэттен, знаете ли – сейчас, наверное, шесть утра, воскресенье, но мусоровозы уже расползаются по улицам, а на Таймс-сквер работники городских служб в ярко-оранжевой форме убирают следы прошедшей ночи. Даже запах свежего весеннего дождя не может полностью перебить запах духов «О-де-Таймс-сквер»: моча/мусор/рвота, но почему-то именно здесь, именно сейчас запах кажется идеальным.

– Куда? – спрашивает Ник, и я отвечаю:

– Домой.

Нам нужно найти «юго» по имени Джесси и понять, как выбраться с этого острова.

У меня так много дел. Разобраться с Кэролайн. Решить вопросы с колледжем. Узнать получше Ника. Нагуглить разнообразные сексуальные приемы.

Создавать новые плей-листы. У меня в голове уже складывается один – я соберу его для Ника после того, как немного посплю. Я назову его «(По)дожди/Помечтай», и там будут мечтательные песни, в названиях которых есть слова «поезд» или «дождь». Потому что он так прекрасен под дождем, а я хочу однажды заняться с ним любовью в электричке – совсем не так, как в той сцене в Чикагском метрополитене из фильма «Опасный бизнес», вышедшего в восьмидесятых, – там это выглядело, конечно, сексуально, но слишком негигиенично. Нет, мы с Ником сядем на поезд, который едет через всю страну, оплатим отдельную полку с настоящими простынями, как в старых черно-белых фильмах, будем называть друг друга «дорогой» и «дорогая» и ночами читать вслух друг другу книги, пока поезд едет по Великим Равнинам. В качестве совсем уж безумной идеи я задумываюсь о том, что в мой плей-лист «(По) дожди/Помечтай» для Ника попадут и такие песни, как «I Wish it Would be Rain» Temptations, «Train in the Vain (Stand by me)» The Clash, «It’s Raining» Ирмы Томас, Blue Train Джонни Кэша, а после нее будет играть «Runaway Train» Розанны Кэш (вот какая я умная!), «Come Rain or Come Shine» – кавер Дины Вашингтон или Рэя Чарльза (трудный выбор – решу потом), а завершит этот микс песня «Friendship Train»[25] в исполнении Глэдис Найт и The Pips. Ведь в конечном итоге в этом-то все и дело, верно?

Мы идем по Седьмой авеню, и я не знаю, поедем мы на метро или так и будем идти до Нижнего Ист-Сайда. А может, будем добираться как-нибудь еще – мне все равно.

– Ник? – спрашиваю я.

Он подносит мою ладонь к губам и быстро целует ее. А потом отвечает:

– А?

Я говорю ему:

– Что это только что было? Я должна кое в чем тебе признаться.

Он останавливается, не выпуская моей руки, но слегка расслабляет пальцы, и я вижу по его взгляду, что он задумался. «А теперь она скажет мне, что у нее герпес» или, еще хуже, «Она собирается утверждать, что вообще ничего не было». Я почти вижу, как на лбу у него от напряжения выступает пот.

– Что? – шепотом спрашивает он.

Я смотрю ему прямо в глаза. Глубоко и печально вздыхаю, смотрю на него и просто выпускаю слова на волю:

– Я беременна. Но не знаю, от тебя или от Пришельца.

На этот раз я даже не пытаюсь сдержать улыбку. Сейчас я пойму, нравится мне это или нет. Я решаю, что нравится.

Он тоже не пытается сдержаться. Крепко прижимает меня к себе. Он смеется, но какая-то часть меня хочет попросить его остановиться, потому что эта часть прижимается к его груди и думает: «Вот блин, это же совсем не смешно, потому что я ж ведь могу по-настоящему в тебя влюбиться».

19. Ник

Когда можно считать, что ночь закончилась? Когда рассвет только начинается? Или когда солнце взошло? Когда ты наконец идешь спать или просто когда понимаешь, что спать пора? Когда клуб закрывается или когда все наконец расходятся? Обычно я держу подобные вопросы при себе. Но на этот раз я спрашиваю Нору.

– Когда ты решишь – тогда и закончится, – отвечает она. – Когда ты скажешь, что ночи конец. Остальное – просто вопрос того, где находится солнце. Это к нам не имеет никакого отношения.

Мы идем дальше по Седьмой авеню. Эта часть города спит, несмотря на то, что уже разгорается день. Таксисты, работавшие в ночную смену, притормаживают, когда видят нас, а потом ускоряются, когда замечают, как мы держимся за руки, понимая, что мы никуда не спешим.

Я ужасно устал. Даже слишком устал, чтобы отрицать, что я устал, так что я позволяю тяжести обрушиться на мое тело и мысли. Я так чертовски устал, а теперь трачу большую часть своих сил на сожаления по этому поводу.

– Мне нравится этот свет, – говорит Нора. Пробуждающийся город окрашен в розовый – а когда засыпает, становится оранжевым и синим.

Мы оба выглядим ужасно. Наши волосы высыхают, застывая как попало. Шесть часов утра, я отбрасываю тень. Наша помятая одежда, как бы мы ни старались ее разгладить, по-прежнему выдает, что мы пытались заняться любовью. (Ладно, мы не очень-то и старались. Мы гордимся своим видом).

– Нора, – говорю я. – Мне нужно кое-что у тебя спросить.

– Конечно.

– Это действительно личный вопрос. Ты не против? Я хочу сказать, ты не обязана отвечать, если не хочешь.

– Не беспокойся. Если я не захочу, то не стану.

– Ладно, – я замолкаю на секунду и понимаю: она решила, что я всерьез, и это невероятно меня веселит. – Вот что, Нора, – я умолкаю снова.

– Да, Ник?

– Можно, я… ну…

Она начинает беспокоиться.

– Что такое, Ник?

– Не могла бы ты… может быть… сказать мне свою фамилию?

Не медля ни секунды, она отвечает:

– Хилтон.

– Нет, правда.

– Хьятт?

– Нора…

– Марриотт? А как насчет Олсен? Я – их третья близняшка, существование которой они никогда не признают.

– Я вижу некоторое сходство.

– Иди на фиг. Моя фамилия Сильверберг.

– Круто.

– Ты так говоришь, будто теперь понял, кто мой отец?

Мысль об этом даже не приходила мне в голову.

– Честно говоря, – отвечаю я, – даже узнав твою фамилию, я понятия не имею, кто он. Думаю, я просто за всем этим не слежу. Это нормально?

– Ты понятия не имеешь, насколько это нормально, – отвечает Нора. – И… Я раскрыла тебе свою, так что теперь твоя очередь.

– О’Лири.

– Ты ирландец?

– Не совсем, не в том смысле, как большинство ирландцев. Моему дедушке просто досталась такая фамилия. На самом деле я ирландско-британско-французско-бельгийско-итальянско-славяно-русский датчанин. В общем, мой портрет должен быть на монетах евро.

– Так тебя собирали по всей Европе?

– Возможно, за исключением Люксембурга.

– Любопытно.

Мы сворачиваем к Шестой, а затем к Бродвею.

– А можно узнать твой телефон? – спрашиваю я.

Нора отпускает мою руку и достает мобильный телефон из кармана Сальваторе.

– Вот, – произносит она, протягивая его мне. – Он сюда уже записан.

Я понимаю, что это прозвучит совершенно по-дурацки, но все-таки спрашиваю:

– Дать тебе свой?

– Позвони мне, – отвечает она. А когда я ничего не делаю, добавляет:

– Прямо сейчас.

Так что я включаю телефон и проверяю список контактов. Я вижу, что Нора кое-что изменила: теперь номер Трис подписан как «Та самая стерва». Но имени «Нора» я не нахожу. Но тут же замечаю имя Сальваторе и понимаю, куда нужно звонить.

Я нажимаю на кнопку. Из ее телефона раздается мелодия звонка.

– Алло? – отвечает она, стоя меньше чем в метре от меня.

– Могу я поговорить с Сальваторе? – спрашиваю я.

– Боюсь, он не может подойти к телефону прямо сейчас. Вы хотите оставить сообщение?

Я смотрю на куртку Сальваторе и только теперь понимаю, что отпустил эту вещь уже давно, что в моем сознании она уже принадлежит ей.

– Передайте ему, я надеюсь, что ему понравится на новом месте, – говорю я.

Нора смотрит на меня.

– Вы уверены?

– Да, уверен.

– Спасибо.

Мы оба вешаем трубку и снова беремся за руки. Мы проходим по Юнион-cквер, мусор, оставшийся после субботней ночи. Мы проходим мимо магазина Virgin Megastore, книжного Strand, старой церкви Тринити-Черч. Мы идем по Астор, мимо скейтерской тусовки у Куба, к Сейнт-Марк-Плейс. Посетители клубов медленно бредут навстречу дневному свету. Дальше по Второй авеню, пока не доходим до Хьюстона. Теперь я чувствую, что и она устала. Мы тратим всю нашу энергию на эту прогулку, на это почти молчаливое двуединство. На то, чтобы наблюдать за всем вокруг. На то, чтобы смотреть друг на друга.

Когда мы добираемся до Ладлоу, я вспоминаю песню, которую начал писать, и мне кажется, будто все это было неделю назад. Неужели столько всего может случиться за одну ночь? Песня так и не кончилась, но теперь я знаю финал – не знаю, какими словами я его опишу, но там будет о нашем возвращении, там будет странный розовый свет и тишина воскресного утра. Потому что песня – это мы, песня – это она, и на этот раз в песне прозвучит ее имя. Нора, Нора, Нора – никаких рифм, совсем никаких. Только правда.

Но я хочу, чтобы эта песня не кончалась. Я всегда думал о каждой ночи как о песне. Или о каждом моменте – как о песне. Но теперь я вижу, что наша жизнь не состоит из одной песни. Мы движемся от трека к треку, от текста к тексту, от аккорда к аккорду. Конца нет. Это бесконечный плей-лист.

Я знаю, что Норе понравится, если я спою для нее прямо здесь, на улице Ладлоу. Но я подожду следующего раза. Потому что я знаю, что следующий раз будет. В ту самую минуту, когда я впервые увидел ее, я уже ждал следующей встречи. Всю ночь я думал о том, как мы встретимся в следующий раз, а потом еще раз, и еще. Я знаю, что в этом есть смысл.

Я вижу, что Джесси так и стоит у поребрика, готовая отвезти нас домой.

– Мы почти пришли, – говорит Нора.

Я останавливаюсь. Мы поворачиваемся друг к другу и целуемся снова. Здесь, на улице Ладлоу. Наступает новый день.

Мой пульс ускоряется. Я прямо здесь, прямо сейчас. Но также я в будущем. Я держу ее, хочу ее, знаю и надеюсь – все одновременно. Мы – те, кто берет эту штуку, которая называется «музыкой», и выстраивает ее вдоль той линии, которая называется время. Мы – ритм, мы – пульс, мы – суть каждого мгновения. И, сделав этот момент нашим собственным, мы делаем его бесконечным. Нет слушателей. Нет инструментов. Только тела, мысли, шепот и взгляды. Это самый безумный концерт в истории, потому что только это на самом деле и важно. Когда пульс ускоряется, все несется вперед.

20. Нора

Я могу оставить себе куртку, я могу оставить себе куртку, ля-ля-ля-ля, Ник любит меня, или я ему по крайней мере нравлюсь, ля-ля-ля-ля, мы с Сальваторе так счастливы, к этой куртке применима только сухая чистка, никакой дешевый отбеливатель не загрязнит ее, ла-ла-ла-ла.

И вот мы снова сидим в Джесси. «Юго»! Ла-ла-ла-ла-ла.

Я сижу на пассажирском сиденье рядом с Ником. И все будто бы совсем как в прошлый раз, когда мы сидели рядом в этой машине, но на самом деле нет. Я больше не сомневаюсь, хочу ли я вообще оказаться рядом с этим человеком, в этой «машине», но у Джесси, как и в прошлый раз, сомнения остаются – она не знает, позволять ли мне стать его девочкой. Джесси снова не заводится. Ник поворачивает ключ, выжимает акселератор и даже произносит пару молитв. Но нет, Джесси даже не думает слушаться.

Ник перестает поворачивать ключ и смотрит на меня.

– Отстой, – произносит он.

Я не могу удержаться от смеха – меня веселит его вид, его измятая одежда, волосы, которые взлохматились от дождя и от моих прикосновений, глаза, в которых застыли отголоски желания и усталости, то, как он выпятил челюсть, рассердившись на Джесси. Я говорю ему:

– У тебя вид, как в той песне Where’s Fluffy, «You Have That Just Fucked Look, Yoko»[26].

Думаю, что эта песня была в том плей-листе по случаю расставания, который он сделал для Трис. И, наверное, это лучшая песня из тех, что они сделали до прихода Эвана Э., когда барабанщиком Fluffy был парень по имени Гус Г., ушедший из группы в порыве гнева, когда Ларс. Л. уволил девушку Гуса Г., которая была менеджером группы.

– Ох, Нора, нет покоя моему сердцу, – говорит Ник. А потом добавляет, уже более серьезно: – Дэв считает, что «I Wanna Hold Your Hand» – лучшая песня в истории, потому что в ней содержится суть вообще всей поп-музыки, того, чего хотим мы все: я просто хочу держать тебя за руку. – Ник снимает правую руку с рычага переключения передач и сжимает мою ладонь. – Думаю, в этой идее действительно что-то есть.

– Ненавижу Beatles, – заявляю я. – За исключением песни «Something». Это песня о любви. А Джон с Полом даже ее не писали. Джордж написал. Джордж был крут. А Beatles в целом? Абсолютно переоценены.

Ник отпускает мою руку. Он смотрит на меня, словно либо я только что тронулась умом, либо у него самого вот-вот поедет крыша.

– Я лучше сделаю вид, что никогда этого не слышал.

Ох уж эти мальчики-музыканты и эта их любовь к Beatles – что тут сделаешь? Я наклоняюсь к нему и примирительно целую в шею. А потом спрашиваю:

– Ты и правда написал для меня песню?

– Ага. Но еще не закончил. И даже не думай так снисходительно отзываться о Beatles, а то я никогда ее не закончу.

– Так я могу ее услышать, пусть даже незаконченную версию?

– Нет.

– Никогда? Или конкретно сейчас?

– Сейчас. Не будь такой ненасытной.

Он уже знает меня слишком хорошо.

Он снова поворачивает ключ. И снова, и снова.

– Отстой, – повторяет он.

– Какие у нас варианты? – спрашиваю я.

– Что ж, мы можем поискать кого-то, чтобы нам помогли завести машину. Или просто оставить ее здесь и добраться домой на электричке, а о Джесси позаботиться после того, как немного поспим. Я могу вернуться сюда позже с Томом и Скоттом, чтобы завести ее. Или, знаешь… Я всегда могу решить, что Джесси разбила мне сердце в последний раз, и наконец отдать ее на благотворительность.

Бедный Ник. Трис разбила ему сердце, Джесси разбила ему сердце.

Я шепчу ему на ухо:

– Обещаю, что никогда не разобью тебе сердце.

Я, конечно, не сомневаюсь, что не раз буду творить дичь во время наших будущих отношений, чем бы они ни стали, но это обещание я сдержу.

– Хм, спасибо. – шепчет Ник в ответ.

Кажется, я опять становлюсь слишком навязчивой, так что решаю пока заткнуться. Тогда он наклоняется, кладет руку мне на затылок и притягивает меня к себе, чтобы поцеловать. Удивительно, как часто пленники начинают ассоциировать себя с захватчиками. И я снова пытаюсь провернуть этот трюк с языком, инь и ян, втягивать и тянуть, и на этот раз он сам находит «уздечку», и нам даже удается найти некоторый ритм. Я чувствую, что мои чакры очень сильно открыты, а окна Джесси – очень сильно запотели.

Но я отстраняюсь, потому что если мы не остановимся, то никогда не доберемся домой.

– Вот что я тебе скажу, Ник, – говорю я. – Ты попробуй все-таки убедить Джесси завестись, а я схожу в корейский магазин – может, там найдется кто-нибудь, кто сможет нам помочь.

Я выхожу из машины. Какой-то бродяга поет «Ride Like the Wind», прислонившись к стене, и я отдаю ему последний доллар, чтобы он умолк. Я захожу в магазин, где я должна найти кого-то, у кого найдутся провода для прикуривателя. Но на самом деле я стою и пытаюсь решить, стоит ли позвонить папе – или, даже лучше, папиному помощнику – и попросить его вызвать службу ремонта авто, чтобы за нами приехали; много раз именно таким способом мы с Кэролайн добирались домой. Один телефонный звонок – и для нас с Ником все решится очень просто. А если я не позвоню, я так и буду стоять тут, стуча зубами, в отделе охлажденных продуктов. Я не знаю, в чем дело – то ли я не хочу, чтобы Ник подумал, будто я принцесса, то ли просто хочу провести с ним побольше времени.

Ник спросил мой номер, но ни разу не говорил, что собирается позвонить. Мы знаем друг друга только несколько часов, хотя и, так сказать, узнали друг друга довольно неплохо. Я могу лишь надеяться, что он действительно имел это в виду – что мы вскоре встретимся снова. Но он ни разу не сказал когда. И я не хочу долго ждать, чтобы это выяснить.

Я достаю свой телефон из кармана Сальваторе и просматриваю список вызовов. Я вижу в нем номер Ника. Никак не могу решиться сохранить его в телефоне и вписать имя. Если я сделаю это, значит, мое сердце действительно будет разбито, если он никогда мне не перезвонит; мое сердце будет сжиматься каждый раз, когда я возьму этот телефон и увижу в списке его имя. В итоге мне придется просто выбросить его. Потом я слышу, как по радио, которое стоит на прилавке, играет песня, и это Аланис – она так нравится папе. Я размышляю о том, как за одну ночь Ник вдохновил меня на то, что папа называет «удивительные превращения Норы-Аланис» – папа говорит, в такие моменты я способна внезапно превратиться из Аланис в песне «You Oughta Know», безумной дикой кошки, в нежную кошечку, какой она предстает в «Thank U». Так что я решаю все-таки сохранить номер Ника, несмотря на все свои опасения. Я думаю о том, чтобы сохранить его под именем «НеГей», но подозреваю, что это будет его реально бесить. «Маленький папочка Сальваторе» – это слишком длинно. Так что я просто пишу: «Ник». Так просто. Так чудесно. И я звоню ему.

– Ты нашла кого-нибудь, у кого есть кабель для прикуривателя? – с надеждой спрашивает он.

– Ты не оставляешь мне возможности сделать сюрприз.

– Ненавижу сюрпризы.

– Вот уж не верю. Слушай, – говорю я. – Трис когда-нибудь звонила тебе с заднего сиденья автомобиля, когда ты ее куда-нибудь вез? Потому что этому она научилась от меня. Знаешь, ей тоже было чему у меня поучиться.

– Какая такая Трис? – спрашивает он и вешает трубку. Я рада, что решила сохранить его номер.

Надеюсь, у Ника есть при себе деньги, потому что сейчас я выскребаю последние запасы, расплачиваясь четвертаками, десятицентовыми и пенни за еще один пакет несвежих «Oreo». Сунув монетки продавцу за прилавком, я кричу, чтобы было слышно на весь магазин: «ЕСТЬ ЛИ ТУТ У КОГО, БЛИН, МАШИНА И ПРОВОДА ДЛЯ ПРИКУРИВАТЕЛЯ, ИЛИ КАК?»

Без ответа. Ну что ж, я старалась как могла. Но прежде чем вернуться в машину, я прослушиваю голосовое сообщение, которое Кэролайн оставила мне ночью. Наверное, она звонила мне, уже когда начала трезветь, прежде чем лечь спать, потому что ее голос звучит радостно и уютно:

– Нора? Нора-Нора-Нора, – шепотом напевает она, словно колыбельную. – Том и Скотт сказали, что у тебя свидание с их другом! Этот Ник – такой милый, пусть даже ботинки у него уродские. И, наверное, он очень тебе понравился, раз ты не отвечаешь на звонок, потому что я тебя знаю, и я знаю, что ты знаешь, что это я звоню. Думаю, вот что я хочу тебе сказать: ты всегда заботишься обо мне, и хотя это было немножко странно – проснуться в темном фургоне с двумя странными незнакомыми парнями на парковке какого-то чертова «7-Eleven», я рада, что ты хоть раз позаботилась о себе, а не обо мне. И я правда надеюсь, что ты прекрасно проводишь время. А завтра днем, когда у меня будет похмелье и я буду материть тебя за то, что ты меня бросила, просто поставь мне это сообщение, ладно, зараза ты этакая? Люблю тебя.

Я улыбаюсь. И сохраняю сообщение.

Возвращаюсь к Джесси.

– Прости, приятель, – сообщаю я Нику, забравшись обратно в машину. Я предлагаю ему черствую печеньку.

– Ненавижу «Oreo», – говорит он, и теперь настает мой черед ответить:

– Я сделаю вид, что никогда этого не слышала.

Ник вылезает из машины и открывает капот. Пока он рассматривает двигатель, я изучаю чехол с дисками, лежащий на полу. Там есть обычные подозреваемые – Green Day, The Clash, The Smiths, куда ж без них. Но в то же время – Элла и Фрэнк, и даже Dino, кое-что Кертиса Мэйфилда и Minor Threat, а также Dusty Springfield и Belle & Sebastian. Я пролистываю его музыкальную биографию, узнаю его вкусы и вынуждена признать: я не только не фригидна, но даже, быть может, способна на множественный оргазм. Этот Ник, может, никогда мне даже не перезвонит, но по музыкальным вкусам он – моя родственная душа. Я вытаскиваю с заднего сиденья его портативный магнитофон и начинаю собирать микс, который нас разбудит.

Ник возвращается в машину.

– Вот что, – говорит он. – Нам нужно придумать другой способ добраться домой. Джесси не хочет никуда ехать. Он достает бумажник. – И, конечно, у меня кончились деньги. Но у меня есть проездной на метро. Нора, мне так жаль.

А мне не жаль, потому что его слова напомнили мне о моей любимой песне Le Tigre. Я бормочу под нос: «Мой! Мой проездной!» – и Ник подхватывает, выкрикивая: «ДА НА ХРЕН Джулиани», и мы хором заканчиваем словами: «ОН ТАКОЙ редкостный козел!»[27]

– Давай просто пока оставим Джесси здесь. Я немного посплю и придумаю, что с ней делать. Если мы сядем на поезд «А» до Порт-Ауторити, я найду там одного человека, который рано утром ездит до Хобокена. Он играет в Pretty Girls Named Jen, хардкорной скрим-группе из Джерси – знаешь их? В общем, я уверен, что он подвезет нас бесплатно, а как только мы вернемся в Хобокен, я смогу взять машину сестры и отвезти тебя домой. Хотя я не уверен, что у меня хватит сил дойти до остановки поезда «А». А ты что думаешь?

К этому моменту мы окончательно упустили возможность поспать ночью, так что мы вполне можем отметить начало утра и поприветствовать новый день. Я отвечаю ему одним словом:

– «BEASTIE!» – и нажимаю кнопку «Play» на его CD-плеере, и мы с Ником тут же принимаемся хором подпевать «Beastie Boys», выкрикивая:

– Мне б веселиться, а не напиться[28], – и во весь голос выводим слова «Triple Trouble», потому что Beastie нам как раз по настроению. Они звучат чертовски приятно, становятся громче и громче по мере того, как мы раскачиваем Джесси. Ник трясет головой, я тоже трясу головой, и вместе все это, словно смесь Джонни Кастла с Джонни Роттеном, которую играет диджей Нора, закинувшись кофеином. И мы чувствуем себя проснувшимися и живыми.

Мы идем пешком до Кэнал-стрит – да чуть ли не бегом бежим – и по пути держимся за руки, смеемся и не то орем, не то поем:

– Мамочка просто завидует, что это Beastie Boys, – и тому подобное, и вот мы уже доходим до места и спускаемся по ступенькам на станцию.

Граффити на стене спрашивает: «Разве для вас это ничего не значит, вы, проходящие путем? (Плач 1:12)» И я думаю: «Нет, боже, кем бы ты, черт побери, ни был, это что-то для меня значит. Это имеет значение». Будто я могу представить себя среди всех этих туристов в Чайна-тауне и купить футболку с надписью «Я пережила вечеринку до утра» или «Ник и Нора пошли в «Марриотт Маркис», и все, что мне досталось, – эта дурацкая футболка», – как будто если о чем-то не сохранилось футболки на память, то этого и не было.

Ник проводит карточкой по турникету, и мы слышим звук приближающегося поезда. Сейчас раннее утро воскресенья, так что мне лучше бы поспешить, потому что кто знает, сколько времени ждать следующего. Он передает карточку мне, но когда я пытаюсь воспользоваться ей, появляется надпись «Недостаточно средств»: Ник, похоже, только что использовал последние деньги.

– Черт! – говорю я.

– Черт! – повторяет он.

Ник накрывает мою ладонь своей, стоя по другую сторону турникета. Он говорит:

– Не бойся, просто перепрыгни.

Я медлю, хотя и понимаю, что из-за меня мы можем упустить поезд. Если я прыгну, значит, все это по-настоящему, значит, он настоящий. Я нарушу закон ради него, и это свяжет нас навсегда, мы станем преступниками, как Бонни и Клайд. А вспомните, чем они кончили.

– Давай, Нора, – торопит меня Ник. Я слышу волнение в его голосе и снова думаю: «Ох, бедный Ник». Я хочу сказать: думаю, я в общем-то крутая девочка, но я могу быть настоящей занозой в заднице. Я об этом знаю. Думаю, он понятия не имеет, на что подписывается. Мне нужно было просто вызвать авторемонтную службу и дать ему уйти.

– Нора?

Если я сделаю это – это будет все равно что прыгнуть в самую гущу мошпита. Опасно. Возбуждающе. Ужасающе. Это просто чертов турникет, но что если мне не удастся перебраться на другую сторону? Ведь некоторым и с мошпита не удается выбраться живыми.

Оглушающий скрежет тормозов возвещает прибытие поезда на станцию.

Ник спрашивает:

– Так мы в деле или нет?

Броситься в пропасть, разделяющую нас, – это будет настоящий прыжок веры.

Я сжимаю его теплую руку. Глубокий вдох.

Приготовиться.

Внимание.

Прыжок.

Об авторах

Рэйчел Кон и Дэвид Левитан – это не Ник и Нора, хотя Рэйчел написала главы Норы, а Дэвид – главы Ника. Они оба – признанные авторы подростковой литературы, но вместе они пишут впервые.

В числе предыдущих книг Рэйчел – «Gingerbread», лауреат премии ALA за «Лучшую книгу в жанре ”янг-эдалт”. Также эта книга попала в топ ALA «10 лучших новых книг в жанре ”янг-эдалт”», была названа книгой года в журналах «Publishers Weekly» и «School Library Journal» – как и ее продолжение под названием «Shrimp».

В числе предыдущих книг Дэвида – «Boy Meets Boy», попавшая в топ ALA «10 лучших книг в жанре ”янг-эдалт”» и в подборку новинок ALA. Кроме того, она стала лауреатом литературной премии «Lambda». Также Дэвид является автором книги «The Realm of Possibilities», попавшей в топ ALA «10 лучших книг в жанре ”янг-эдалт”», и книги «Are we there yet?»

Рэйчел живет в Нью-Йорке, а Дэвид – в Хобокене, Нью-Джерси. Если нет пробок, доехать друг до друга на метро и автобусе они могут за полчаса.

Их сайты связаны – www.rachelcohn.com и www.davidlevithan.com. Также не забудь заглянуть на www.nickandnorah.com

Примечания

1

«Тебя зовут Рэнди?»

2

Цитата из песни Майкла Джексона «Bilie Jean» – «Billie Jean is not my lover, the kid is not my son».

3

Строки из песни: «New York, just like pictured it – skyscrapers, and everything».

4

Строки из песни: «Giving him something he can feel».

5

Название композиции можно перевести как «На любую гору залезет»

6

«Видит бог, я сейчас ничтожен».

7

Название группы «Where’s Fluffy» можно перевести как «Где же наш пушистик?».

8

Название песни можно перевести как «Забери меня обратно, дрянь»

9

Название можно перевести как «Дай мне шанс».

10

Название песни можно перевести как «Лесбийский стриптиз».

11

Строки из песни «Should I stay or should I go?».

12

Название песни так и переводится – «Остынь, придурок».

13

Название песни можно перевести как «Я распадаюсь на части».

14

Название песни можно перевести как «Жду тебя всегда».

15

Название песни можно перевести как «Я хочу держать тебя за руку».

16

На идише – ласковое обращение к бабушке.

17

«Настоящий друг поможет всегда».

18

«Булимия – так в духе 87-го», Ник и Нора цитируют мюзикл «Heathers» (в русском переводе – «Смертельное влечение»).

19

Название песни можно перевести как «Всё сстрашное становится тобой».

20

Название можно перевести и как «Лучше высокие, чем низкие» и как «Лучше быть под кайфом, чем грустить».

21

Название песни можно перевести как «Кое-что о том, что случается, когда мы говорим».

22

Строка из песни «Conversation with you is like a drug».

23

Строки из песни: «What she asked of me / at the end of the day / Caligula would have blushed».

24

«Уилл и Грейс» – популярный американский сериал. Уилл – адвокат-гей, Грейс – его лучшая подруга. – Примеч. ред.

25

Названия упомянутых песен переводятся как «Я хочу, чтобы пошел дождь», «Поезд в пустоту (Будь рядом со мной»», «Дождь идет», «Синий поезд», «Сбежавший поезд», «Дождь или солнце», «Поезд дружбы».

26

«У тебя такой упоротый вид, Йоко».

27

«My! My MetroCard!.. OHFUCK / Guliani.. HE´S SUCH / a fucking jerk!» – Джулиани, упоминаемый в этой песне Le Tigre, – мэр Нью-Йорка.

28

«I like to party, not drink Bacardi» – слова из песни «Triple Trouble».

Content

Дэвид Левитан, Рэйчел Кон
Бесконечный плей-лист Ника и Норы

Плей-лист благодарностей

1. Ник

2. Нора

3. Ник

4. Нора

5. Ник

6. Нора

7. Ник

8. Нора

9. Ник

10. Нора

11. Ник

12. Нора

13. Ник

14. Нора

15. Ник

16. Нора

17. Ник

18. Нора

19. Ник

20. Нора

Об авторах

Примечания