А. Ю. Григоренко

ФИДЕИЗМ И НАУКА

(КРИТИКА ТЕОЛОГИЗАЦИИ ПРОИСХОЖДЕНИЯ НАУКИ)

Автор — ГРИГОРЕНКО А. Ю., кандидат философских наук, доцент кафедры философии и научного коммунизма Ленинградского электротехнического института связи им. проф. М. А. Бонч-Бруевича. Автор ряда научных работ по научному атеизму и истории естествознания.

Рецензент — Скибицкий М. М., кандидат философских наук.

Что такое фидеизм?

В начале XX века В. И. Ленин, разбирая спекуляция идеалистов на революции в физике и критически анализируя новые методы апологии религии, призывал к разоблачению фидеизма, который паразитирует на нерешенных вопросах науки, фальсифицирует ее достижения. Он указывал, насколько опасно это направление идеалистической идеологии, пытающееся ссылками на науку замаскировать несостоятельность религиозных представлений о природе и обществе, использовать достижения естествознания для построения «научной» теологии. Последующее развитие общественной мысли убедительно подтвердило истинность ленинской оценки природы и сущности фидеизма, его роли и места в борьбе с научным мировоззрением. В наши дни религиозные идеологи и философы-идеалисты все чаще прибегают к фидеизму в попытках преодолеть кризис религии. При этом религиозные идеологи прибегают к рафинированным формам религиозного мировоззрения, к выводам и аргументам фидеистических идеалистических школ[1].

Как известно, В. И. Ленин в труде «Материализм и эмпириокритицизм» применил термин «фидеизм» по цензурным соображениям. Он был вынужден заменить в тексте книги слово «поповщина» словом «фидеизм», пояснив в примечании, что фидеизм есть учение, ставящее веру на место знания или вообще отводящее известное значение вере»[2]. После выхода ленинской работы в свет термин «фидеизм» прочно вошел в марксистскую литературу, обозначая в истории общественной мысли любые попытки защиты веры, религии, мистики путем ограничения и ущемления прав и возможностей разума, знания, науки.

Реакционная, антинаучная сущность фидеизма всегда оставалась неизменной, но его конкретные исторические формы и методы борьбы с наукой постоянно изменялись, приспосабливались к веяниям времени. В XX в. научный прогресс стал настолько очевидным, а роль науки в жизни общества настолько велика, что откровенная враждебность по отношению к знанию или даже просто пренебрежение к нему стали опасны для авторитета религии и церкви. От костров и мечей, которыми средневековое духовенство карало «непокорных» мыслителей, церковь перешла на позиции сторонников научного прогресса. Цель фидеистов, однако, осталась неизменной: любой ценой протащить в сознание людей идею бога, доказать истинность религии. Основная задача современных апологетов религии состоит в том, чтобы по мере возможности лишать науку тех атеистических, материалистических выводов, которые из нее следуют.

В ленинском понятии фидеизма отмечаются две стороны. С одной стороны, фидеизм — это учение противоположное науке, ставящее на первое место веру в сверхъестественное, фальсифицирующее науку с религиозных позиций. С другой — фидеизм представляет собой методологическую основу идеалистической мысли, предпринимающей попытки «онаучивания» веры, использования для ее протаскивания псевдонаучных, идеалистических построений[3]. Сегодня христианские теологи и буржуазные философы-идеалисты часто выступают как союзники, ибо у них единая цель — защита религии и дискредитация науки. В наши дни даже бывает трудно различить, кто кого снабжает апологетическими аргументами — теологи ли буржуазных философов и ученых или наоборот.

В современную эпоху фидеисты любого типа стремятся фальсифицировать историю взаимоотношений религии и науки, в религиозно-идеалистическом духе интерпретировать достижения современного естествознания, с позиций агностицизма и субъективного идеализма решать вопрос о сущности истины, казуистически маневрировать в истолковании смысла религиозных учений и самого понятия религии[4]. Их исходным приемом в борьбе с наукой является фальсификация истории возникновения и развития науки. Усилия фидеистов направлены на то, чтобы приукрасить отношения религии с наукой в прошлом, снять с церкви обвинения во враждебности к знанию, обосновать религиозные истоки человеческого познания. Доказывая божественный характер разума и разумный характер любых религиозных принципов, христианские теологи и ученые-фидеисты зачастую апеллируют к идее рациональности, включая в ее состав и науку и религию как два равноценных, основанных на возможностях разума, способа постижения бога и его мудрости, разлитой во всех творениях, в том числе и в природе.

Вместе с тем для фидеистических идеологов сегодня характерны и попытки фальсифицировать прошлое науки с совершенно иных позиций — с позиций иррационалистической апологетики религии, ограничивающей, а то и полностью исключающей возможности разума в познании как мира, так и бога. По словам этих апологетов, человечество оказалось перед лицом «тотальных катастроф»: оно сотрясается под тяжестью социальных противоречий, находится под угрозой экологического кризиса, ядерной войны и т. д, А ответственность за все это возлагается ими на науку, которая отождествляется со «злой» разновидностью магии, оценивается как дьявольское искушение человека. На Западе издается немало книг, пропагандирующих мистические вымыслы о происхождении и сущности науки. Их авторы пытаются опровергнуть материалистическое толкование истории человеческого познания, научное, материалистическое мировоззрение в целом.

Распространение иррациональных, мистических воззрений на генезис и сущность науки в конечном итоге есть отражение общего духовного кризиса капиталистического общества. Буржуазные идеологи, понимая, что мистика — это одно из средств отвлечения людей от острых социальных проблем буржуазного общества, один из путей к религии, всячески поддерживают мистические взгляды и настроения. Закономерно поэтому рассматривать мистические концепции содержания и сущности науки, ее истории как несомненную разновидность современного фидеизма, ибо мистика всегда являлась одним из проявлений религиозно-идеалистической идеологии, основой любой религии или вероисповедания[5]. Вольными или невольными союзниками фидеизма являются и те буржуазные ученые, которые пытаются обнаружить корни современной науки в магии первобытных шаманов и средневековых чернокнижников, в идеях иррационализма и мистики.

Все это делает чрезвычайно актуальным всесторонний научный анализ фальсификаций истории науки буржуазными и религиозными идеологами, выявление теоретической и идеологической несостоятельности фидеистических вымыслов о сущности научного познания вообще.

Критика теологизации происхождения науки

Как уже отмечалось, в наши дни проблемы развития научного знания и его места в жизни общества занимают значительное место в сочинениях христианских теологов и ученых-фидеистов. Причины повышенного внимания современных апологетов религии к науке и знанию очевидны. Научно-технический прогресс оказывает поистине революционизирующее воздействие на общество и общественное сознание. А это не может не вызывать озабоченности у защитников религии. Они прекрасно сознают, что уже нельзя бороться с наукой прежними методами и игнорировать ее значение как одного из важнейших средств решения стоящих перед человечеством проблем.

Сознавая опасность вытеснения религиозного сознания научным, современные апологеты религии предпринимают отчаянные усилия, чтобы противостоять натиску научного мировоззрения. Для этого они обращаются к далекому прошлому человеческой истории, рассчитывая найти там свидетельства богодухновенного характера современных науки и техники, мирных отношений веры и знания.

Основоположники марксизма в связи с возникшим еще в XIX в. интересом к проблемам исторического генезиса человеческой мысли писали, что мистификаторы истории общества особенно охотно набрасываются на «предысторию», «потому что тут они считают себя обеспеченными от вторжения «грубого факта» и вместе с тем могут дать полную свободу своему спекулятивному влечению, создавая и разрушая гипотезы тысячами»[6]. Другими словами, интерес современных фидеистов к далекому прошлому общества вызван надеждой, что трудности и проблемы, возникающие при изучении предыстории человеческой мысли, помогут им доказать совместимость науки и религии, веры и знания.

Исходя из этой предпосылки, венский патер В. Шмидт в начале XX века пытался разработать идею первобытного монотеизма как источника интеллектуальной жизни человека, для чего использовал, в частности, сообщения о религиозных верованиях пигмеев, огнеземельцев и других народов. В 1945 г. бельгийский монах П. Темпельс, десять лет проживший в Конго, опубликовал книгу «Философия банту», в которой представил религиозные верования банту в виде изначальной мудрости этого народа. Католический философ-неотомист Ж. Маритен в предисловии к этой книге высоко оценил основную идею автора, приветствуя обращение к религии дохристианских народов в поисках истоков человеческого духа.

В 1959 г. римский папа Иоанн XXIII в энциклике «Princeps pastorum» призвал своих миссионеров в странах Азии, Африки, Америки изучать культуры отсталых в культурном развитии народов и племен «в философском и теологическом отношении» с целью обнаружения «точек соприкосновения ценностей местной культуры с христианской религией». Католические миссионеры, следуя указанию папы, проникают в отдаленнейшие уголки земного шара, где ищут свидетельства религиозных истоков человеческой культуры, в том числе и духовной. Этнографы в сутанах, изучая жизнь отсталых племен и народов, тщательно подбирают факты, якобы свидетельствующие о том, что основой человеческой мудрости был «пратеизм». По их словам, даже неандертальца в его жизни волновали всего лишь две религиозные проблемы: каузальная (причинная) и финальная (конечная). Разрешение этих проблем он получил, найдя объяснение причины и смысла жизни в боге, и тем самым сделал первый и решающий шаг в своем интеллектуальном развитии.

Богословы различных стран и конфессий, опираясь на необъективные или фальсифицированные факты, собранные католическими миссионерами, относят истоки познавательной деятельности человека к его религиозному творчеству. Так, лютеранский патер В. Копперс в вышедшей в ФРГ книге «Первобытный человек и его представления о мире» отождествляет возникновение науки с происхождением религии, проповедует, что религиозное чувство прирождено человеку, свойственно его природе, подобно голоду, любви, страху, и поэтому предшествует любой мысли о мире. Профессор Сорбоннского университета неотомист Э. Жильсон считает, что человек — это «метафизическое животное», которое свою духовную жизнь начинает со «встречи с богом». К ним примыкают и их заокеанские коллеги: американский теолог-протестант Ф. Хевнер в статье «Основные предпосылки христианского учения о космосе», постулировав родство религии и науки, ищет истоки последней в религиозно-мифологических верованиях прошлого. Аналогичной позиции в вопросе о происхождении человеческого знания, разума придерживаются и православные богословы[7].

Современные теологи, пытаясь доказать, что источником возникновения и развития познания, науки был бог, который «одарил человека разумом»[8], не жалеют усилий для опровержения материалистической концепции генезиса науки. Вот почему они с одобрением относятся к сочинениям ученых-идеалистов, исследующих первые шаги познавательной деятельности человека. Так, в 1969 г. во второй тетради западногерманского клерикального издания «Хердер—Корреспонденц» приводились восторженные отклики теологов о поисках учеными «прототипов научной теории» в религиозном творчестве первобытных и древних народов.

В своих сочинениях ученые, стоящие на идеалистических позициях, уравнивают в правах веру и знание, религию и науку. При этом в качестве методологического и мировоззренческого базиса используется причудливое переплетение шеллингианства и позитивизма (двух течений идеалистической философии). Под влиянием этих философских течений авторы ряда исследований по предыстории науки обращаются к религии, мифу как началу человеческой мудрости.

Как известно, в середине прошлого столетия немецкий философ Ф. Шеллинг в ряде своих работ отождествил знание с мифом, вывел «науку незапамятных времен» и философию из религиозных верований. Он высоко оценивал значение для развития науки мифотворчества, священных времен «молчания и тишины» и библейской мудрости. Мистические искания мыслителя, некогда сыгравшего значительную роль в формировании классической немецкой философии, пришлись по душе реакционерам: он был назначен прусским правительством на кафедру Берлинского университета. Ф. Энгельс, слушавший в молодости лекции Шеллинга, выступил с резкой критикой взглядов немецкого философа-мистика в памфлетах «Шеллинг о Гегеле», «Шеллинг и откровение», «Шеллинг — философ во Христе, или преображение мирской мудрости в мудрость божественную». Как известно, передовые ученые и философы отвернулись от Шеллинга, не приняли его реакционной «философии откровения», обскурантистского стремления подчинить разум вере. Но реакционные и клерикальные круги взяли эти идеи на вооружение. Так, последователь и ученик Шеллинга, Ф. Крейцер в первом томе своего четырехтомного исследования «Символика и мифология древних народов», развивая мысли Шеллинга, утверждал, что истинное знание содержится в божественном откровении, известном еще египетским жрецам.

В XX в. идеи Шеллинга получили как бы второе рождение в творчестве исследователей, изображающих, первобытного человека в качестве богоискателя, а его поиски бога — в виде первых шагов научного и философского знания. А. Мальвер, Ч. Зингер, Ж. Гюсдорф, М. Элиаде, К. Леви-Стросс и многие другие буржуазные историки, этнографы, антропологи пытаются связать знание и миф, религиозные верования древних с попытками рационального объяснения мира, рассматривают деятельность первобытных и древних священнослужителей как основной стимул развития человеческой мысли. Так, в начале века французский исследователь А. Мальвер в книге «Наука и религия» заявил, что религиозные «обычаи тем более прекрасны, что облекающая их легенда заключает в себе научное объяснение» явлений природы. Это якобы позволяет считать религии «колыбелью наук, что объясняет и оправдывает их влияние, авторитет и значение». В наши дни его соотечественник К. Леви-Стросс в книге «Мышление дикарей» утверждает, что миф обладает не менее строгой логикой, чем наука, а мифологическое мышление дикарей располагало обширным знанием, превосходящим даже знания некоторых современных исследователей природы. Это мифологическое «знание» К. Леви-Стросс называет фундаментом современного естествознания.

Большое влияние на такое решение буржуазными исследователями проблемы происхождения знания и науки оказали взгляды основателей классического позитивизма О. Конта и Г. Спенсера, позитивистская философия в целом. Классики позитивизма, лишив науку ее качественной специфики — принципа рациональности, отождествили научное знание со здравым смыслом, с обыденным знанием и, как следствие, обратились в поисках истоков познания к религиозному мировоззрению. О. Конт утверждал, в частности, что «необходимой исходной точкой человеческого ума» является теологическая система, что всякая наука в младенчестве переживает теологическое состояние.

Под влиянием этих взглядов еще в конце XIX в. французский исследователь социальной жизни первобытных племен Э. Дгоркгейм пришел к выводу, что религия была той матрицей, в которой возникли все формы общественного сознания, в том числе и наука. Основатели позитивизма оказали свое влияние и на формирование теории пралогического мышления французского ученого Л. Леви-Брюля, согласно которой в жизни первобытных людей, в их мышлении господствовали пр алогические, иррациональные представления, непосредственно предшествовавшие научному мировоззрению.

Ученые, разделяющие позитивистские представления, не замечают качественного отличия науки от обыденного знания, что приводит к стиранию различий между наукой и религией, знанием и суеверием. По их словам, религиозное творчество первобытных и древних племен v народов — одна из исходных точек научного мышления. Ведь религиозные суеверия далекого прошлого, утверждают они, представляли собой не иллюзорно-фантастические верования, а первую протонаучную попытку человека объяснить мир в рамках понятийной конструкции того времени, являлись генератором успешных приемов практической и познавательной деятельности[9]. А раз так, делают они заключение, то деятельность первых священнослужителей, как создателей и носителей данной конструкции, этого генератора, следует рассматривать как один из главных факторов становления и развития знания той эпохи[10]. Происхождение знаний: грамматики, математики, медицины, анатомии — практически всех материальных и духовных изобретений человеческого ума, начиная с языка и письма и кончая изобретением денег, выводится этими учеными из религиозного творчества шаманов, жрецов, из их «тайного искусства».

Естественно, что такие взгляды на генезис и сущность познания, науки горячо приветствуются теологами, широко используются в богословских сочинениях по истории познания. Однако при знакомстве с историей человеческого общества, в том числе и с историей его духовной культуры, становится очевидной несостоятельность попыток теологов и ученых-идеалистов превратить мышление, познание, науку в разновидность религиозного сознания, оторвать их от практической деятельности людей, свести к религиозному творчеству.

Человеческий разум, наука, венчающая собой длительный процесс эволюции познания, являются непосредственным продуктом естественно-исторического развития общества. Их возникновение и дальнейшее формирование было обусловлено прежде всего трудовой, материальной деятельностью людей.

О естественной, «земной» природе человеческого разума свидетельствует тот факт, что он рождается не на «пустом месте», что его появлению предшествует элементарное мышление и довольно развитая психика высших животных. У высших человекообразных, по данным современной науки, существует своего рода «практический интеллект», выражающийся в способности не только улавливать связи явлений, т. е. получать определенную объективную информацию о мире, но и в способности к известному абстрагированию, сосредоточению внимания на своих предметных действиях. Человеческое сознание поэтому в определенной степени есть продукт всей предшествующей биологической, психологической эволюции высших организмов.

Однако о возникновении сознания мы говорим только в связи с переходом от предчеловека к человеку, в связи с формированием человеческого общества. Основой перехода от предсознания к сознанию и зачаткам научного знания (преднаука) явился труд, характерной чертой которого было целенаправленное и осознанное воздействие на природу посредством специальных орудий, изготовленных для этой цели. «Труд создал самого человека»[11]; труд обусловил и возникновение человеческого сознания, так как любой трудовой акт включает в себя в качестве своего неотъемлемого элемента и момент осознания трудовых операций, порядок их следования, идеальное представление о конечной цели данного акта.

Обусловив возникновение сознания, труд определил и дальнейшее его развитие, ибо все умственные операции в то время были вплетены в предметные, пронизывали их от начала до конца, составляя единое целое — трудовой акт. Вот почему на раннем этапе человеческой истории умственные операции, без сомнения, несли на себе явный отпечаток своего «земного» происхождения. Самые первые обобщения и абстракции были идеальной аналогией практических трудовых действий: расщеплению одного камня ударами другого, раскалыванию плода соответствовал процесс умственного, мысленного «расщепления» предмета, выделения одних свойств из суммы других. Этот практический «анализ» предметов и объектов природы, закрепляясь и повторяясь миллиарды раз в течение многих веков, стимулировал и во многом обусловил развитие способности к теоретическому анализу, к логическому мышлению[12].

В процессе производственной деятельности первобытного человека рождалось и знание как зачаточная, «рудиментарная» форма науки (Гордон Чайлд), как ее элемент. Ведь самые простейшие действия первобытных людей с помощью орудий труда (раскапывание корней, раскалывание орехов или костей животных, обработка, оббивка или шлифовка камня) раскрывали человеку свойства материальных объектов и предметов природы (тяжесть, вязкость, твердость и т. д.). Проделывая эти действия в различных условиях, первобытный человек приобретал все большее количество сведений о природе, накапливал производственный опыт и передавал его по наследству от одного поколения к другому. Все это и составило содержание «знания» как основы формирующейся пранауки первобытного общества.

Благодаря производству первых орудий труда и их практическому применению человек познавал механические свойства и физические характеристики материальных объектов, что в будущем составляло основу физики и механики. Применение огня в быту, в гончарном и металлургическом производстве позволило накопить новые практические знания, благодаря которым был заложен фундамент будущей химии. Сведения, полученные человеком в процессе охоты за дикими животными и их одомашнивания, а также знания о растительном мире — все это было предтечей современных биологии и ботаники.

Связь познания и трудовой деятельности нашла свое отражение и в истории языка, в которой зафиксирован опыт ушедших в далекое прошлое поколений. Само слово «мыслить» (лат. cogitare) первоначально означало «совместно работать» (cogito—co+agito). Познание вещей в далеком прошлом представлялось как схватывание их руками. И сегодня мы еще говорим: он быстро схватывает, т. е. понимает. Русское слово «понятие» произошло от древнерусского «я—ти» — «схватить руками, взять».

Таким образом, реальная история возникновения и развития сознания, формирования в первобытном обществе знания как «рудиментарной» формы науки развенчивает ненаучные вымыслы современных богословов и ученых-идеалистов о религиозных истоках любого знания, о «родительских узах» между верой и знанием, где вера рассматривается как «материнское лоно», а знание — как его детище.

В действительности не было никаких религиозных верований, будто бы изначально присущих человеческому сознанию и поэтому генетически и исторически предшествующих познавательной деятельности людей. Ведь для того, чтобы помимо естественного мира можно было придумать еще и мир сверхъестественный, необходимо умение фантазировать, а оно появилось у человека лишь с переходом сознания на качественно высшую ступень абстрактного мышления. Обусловлен же этот переход был революционными изменениями в производственной, орудийной деятельности людей, требовавшими соответствующих изменений и в структуре человеческого мышления. Абстрактное мышление — результат дальнейшего развития материальной и духовной культуры общества. Он связан со способностью человеческого мышления выделять общее, существенное, отвлекаясь от единичного, несущественного, а также с развитием языка как материального средства фиксации этого общего и существенного.

Без развития абстрактного мышления и языка прогресс человечества был бы невозможен. Но способность выделять общее и существенное, фиксировать их в языке позволяет не только познавать мир глубже и полнее, но и создает возможность превращения складывающихся в голове человека общих понятий в самостоятельные, независимые от реальности, сущности. Так, якуты полагали, что каждое слово превращается в вещую птицу. Когда древние славяне думали о таких общих понятиях, как вода, лес, мороз, они представляли их в виде самостоятельных существ! водяного, толстого одутловатого старика; лешего, мрачного деда, напоминающего старое корявое дерево, или деда-мороза с бородой и красным носом. Аналогичным образом возникали и представления о полевиках, овинниках, банниках, гуменниках, хлевниках, Ломихе, Огнихе, Желтихе, Бессоннихе и т. д.[13].

Эти примеры показывают, как возникают в сознании людей религиозные фантастические представления, раскрывают гносеологические предпосылки религиозного сознания как извращенного, иллюзорно-фантастического отражения мира. Одной из главных предпосылок формирования религиозного сознания была абстрагирующая деятельность человеческого сознания. Ни самые зачаточные формы религии (магия, фетишизм, тотемизм), ни более развитые анимистические верования (вера в духов, души) не могли бы появиться без способности сознания к абстрагированию и фантазии. Дальнейшее развитие абстрактного мышления обусловило возможность появления и крайне абстрактной идеи бога монотеистических религий.

Подлинная история возникновения и развития религии показывает, что она никогда не была источником рационального познания, науки. Религия возникает на относительно позднем этапе развития общества и сознания, рождается как «пустоцвет, растущий на живом дереве, живого, плодотворного, истинного, могучего, всесильного, объективного, абсолютного, человеческого познания»[14]. Она представляет собой своеобразную рефлексию реального мира, фантастическое отражение человеческого бытия в человеческой голове, туманные образования в мозгу людей, выступая с самого начала своего существования антагонистом рационального познания[15]. Богословы и ученые-фидеисты, определяя религиозное творчество как исходную точку в длительном и сложном процессе развития познания, интеллекта, подменяют причину следствием и тем самым искажают истинную картину становления духовной культуры человечества.

Специфика религии как иллюзорно-фантастического отражения действительности свидетельствует о том, что религиозные представления не только не были в первобытном обществе прогрессивной силой, но, напротив, толкали людей к суевериям и иллюзиям, мешали подлинному познанию связей и отношений в объективном мире, препятствовали практическому овладению этими связями и отношениями.

Характер генезиса религии, ее первоначального отношения к процессу познания определил и сущность религиозного сознания, его место в духовной жизни человека. По мере формирования религии как социального института, связанного с выделением служителей религии в особый привилегированный слой, антагонизм религиозного сознания и рационального познания становится все более очевидным. В познании человеком мира и его законов религия видела, и вполне справедливо, непосредственную угрозу своему авторитету, своему существованию и поэтому любыми средствами пыталась уничтожить всякое проявление самостоятельной мысли, уничтожить даже саму мысль о возможности познания мира независимо от веры.

Вот почему псевдонаучны утверждения западных авторов о том, что религиозная идеология первых священнослужителей представляла собой не что иное, как пред-научную попытку понять и овладеть миром в рамках понятийной конструкции того времени, что их религиозное творчество являлось основным стимулом, «генератором» материального и духовного развития общества. Все эти измышления о «научных» достижениях первых служителей религии и их неоценимой роли в формировании культуры относятся к области ненаучной фантастики.

История различных эпох и народов подтверждает данный вывод, раскрывает подлинное отношение священнослужителей к познанию. История свидетельствует, что источником материального и духовного расцвета древних культур явилось не «творчество» жрецов, не распространенные в то время религиозные верования и культы, а практическая созидательная деятельность народных масс. Влияние же жреческого сословия на познание, как и в целом на культуру, не только не было благотворным, но, напротив, сказывалось на его развитии самым отрицательным образом. Секретность и таинственность, которыми жрецы окружали знание, посвящая в него только избранных, препятствовали широкому распространению образования. По сути дела, даже в тех случаях, когда жрецами делались какие-то открытия в области математики, медицины, физики или астрономии, секретность, окружавшая эти открытия, приводила к тому, что они должны были заново переоткрываться строителями, землемерами, мореплавателями древности. При этом такие открытия делались в обход запретов жрецов на исследования и изобретения непосвященными, что существенно замедляло развитие науки и техники. Очень часто такая монополия жрецов на знание обусловливала застой в развитии и производительных сил древних обществ.

Так, до последнего времени учеными считалось, что в силу каких-то причин древние культуры Америки не знали круга и основанных на принципе вращения технических изобретений — гончарного круга, колеса и т. д. Но вот в 1973 г. при раскопках руин религиозного памятника I тыс. н. э. Пашаш в долине реки Таблачаки в Перу в погребениях были открыты десятки священных сосудов, изготовленных на гончарном круге, а также различные предметы с отверстиями и выемками, сделанными при помощи примитивного токарного станка. Стало ясно, что эти культуры знали принцип вращения, но он не нашел применения в повседневной практической деятельности, так как знания эти были запрещены по культовым соображениям. Жрецы Пашаша считали кощунством употреблять инструменты, основанные на принципе вращения, для выделки предметов повседневного обихода. И вот с исчезновением культуры рекуай, памятником которой и являются руины Пашаша, все изобретения, в которых применялся принцип вращения, были забыты. Новые обитатели долины Таблачаки не знали оберегаемой жрецами тайны.

Вообще в цивилизации Южной Америки знания и ремесла были теснейшим образом связаны с жреческим культом и только в нем и находили свое применение. А в повседневной практической деятельности человек пользовался примитивными приемами и орудиями. Так, до начала второго тыс. н. э. главным орудием земледельца там оставалась заостренная палка. Лишь с X—XII вв. н. э. в сельском хозяйстве изредка и не везде стали применять орудия из бронзы. А ведь землекопалки с медными навершиями известны, например, в культуре мочика с середины 1 тыс. н. э., но их использовали только жрецы во время посадки священных початков кукурузы на особом, священном, участке земли[16].

Об аналогичной ситуации нам рассказывает и история цивилизаций Древнего Востока. До превращения жречества в организованную и замкнутую касту, монополизировавшую образование и знание, там наблюдался бурный и стремительный рост науки. Он был обусловлен поисками решений тех практических задач, которые вставали перед тружениками государств Древнего Востока в процессе их повседневной практической деятельности. К ним относилось измерение площадей земельных наделов, вычисление уклонов, составление математических пропорций и т. д. Но после установления духовной диктатуры жречества, после превращения науки в «служанку» храмового богословия положение резко меняется; начинается не только застой интеллектуальной жизни древнего общества, но и определенный ее регресс.

В Вавилоне, например, в течение длительного времени шумеро-вавилонская наука была в весьма малой степени связана с религией, культом. Этот период характеризуется наивысшими достижениями вавилонской науки. Но в конце II тыс. до и. э. наступил длительный застой в духовной культуре вавилонского общества. Это объясняется тем, что на смену традиционной светской общедоступной школе («э-дубы»), готовившей администраторов, правоведов, землемеров, счетоводов, пришла храмовая «школа», где преподавание велось жрецами и сводилось в основном к изучению жреческих компендиумов.

Следствием жреческой монополии на образование и знание и был регресс вавилонской науки. Она так п не освободилась от опутывавших ее религиозно-мифологических представлений, так и не стала, несмотря на свои многочисленные достижения, подлинно теоретической наукой, так и осталась на уровне собраний эмпирических сведений, навыков и рецептов.

Подобная картина характерна не только для вавилонской культуры, но и для всех других цивилизаций Древнего Востока. В теократических государствах Древнего Востока с их безусловным обожествлением фараонов и других верховных владык тысячелетняя религиозно-жреческая традиция выступала как повелительная сила, исключающая рационализацию мировоззрения и препятствующая возникновению философии и теоретической науки. Именно поэтому знания Древнего Востока, как указывают историки науки, нельзя назвать наукой, ибо они сводились по сути дела к собранию накопленных опытом многих поколений результатов эмпирических наблюдений, не объединенных в систему, не осмысленных теоретически.

Переход к теоретическому знанию, т. е. к науке, возможен был только в рамках философского материалистического мировоззрения, когда знание, мышление человека освобождаются от религиозных представлений, а общество — от теократических форм социального управления и господства религиозной идеологии в духовной жизни.

Именно такие условия сложились в Древней Греции, где впервые в истории общества рождаются наука и философия, давшие могучий толчок всему дальнейшему духовному развитию человечества. Одной из причин «греческого чуда» (так назвали ученые стремительное развитие в VII—VI вв. до и. э. греческой культуры, науки, философии) было то, что античная религия не имела разработанной догматики, священных книг. Роль жречества была невелика, оно не превратилось в особую касту, которая следила бы за неуклонным исполнением религиозных обрядов, карала бы непослушных и обладала бы монопольным правом на знание, как это было характерно для Востока. Изучение математики, астрономии, физики, философии в Древней Греции было светским занятием. Здесь знание впервые в истории человечества освободилось от опеки религии, что и привело к появлению науки в ее первичной форме.

Таким образом, как видно из истории духовного развития древних цивилизаций, религия никогда не являлась начальной стадией в развитии человеческого познания, не выступала в качестве стимула его развития. Религиозное сознание с момента формирования находилось в антагонистических отношениях с познанием, ибо подменяло реальное знание причинно-следственных связей и отношений фантастическими измышлениями о мире.

Об этом свидетельствует и конкретный анализ иллюзорно-фантастических верований, составлявших содержание исторически первичных форм религии (магии, фетишизма, анимизма и т. п.), анализ их отношения к разуму, знанию, науке.

Произошла ли наука из магии?

Одной из исторически первичных форм религии была магия, возникшая в глубокой древности. Проследить, как складывались отношения между магией и ранними формами человеческого знания, гносеологически проанализировать магические верования тем более важно, что в некоторых капиталистических странах в наши дни наблюдается повышенный интерес как к «теории» магии, так и к практике магических ритуалов. При этом следует подчеркнуть, что подобный интерес характерен не только для массового сознания стран Запада, но присущ и некоторым разновидностям сознания теоретического: ряд буржуазных идеологов усиленно пытаются связать генезис науки именно с магией.

Книжный рынок западных стран сегодня наводнен популярными и сугубо «научными» сочинениями по магии, колдовству, шаманизму и т. п. Сотни тысяч астрологов, колдунов, хиромантов открыто действуют во Франции, Испании, США, ФРГ и других государствах. Они созывают съезды, симпозиумы, конференции; издают свою периодику и книги. Газеты и журналы Европы и Америки изобилуют объявлениями спиритов, хиромантов, ясновидцев; в них регулярно печатаются гороскопы астрологов. С 1970 г. крупнейшая французская радиостанция «Эроп-1» отвела постоянное время для программы мадам Солей — известной гадалки и составительницы гороскопов. В ряде стран Запада открыты специальные «учебные заведения», где обучаются профессиональные маги. Количество этих «специалистов» увеличивается из года в год. Если, например, во Франции в 1967 г. насчитывалось более 10 тыс. «предсказателей», то сегодня их более 34 тысяч. Естественно, что растут и их доходы. В 1967 г. доходы «предсказателей будущего» во Франции равнялись 15 миллионам франков, а сегодня за «прогноз будущего» французы ежегодно платят свыше миллиарда франков.

Буржуазные государства оказывают всяческую поддержку магам и чародеям, отвлекающим внимание молодежи, студенчества, трудящихся от острых социальных проблем, одурманивающим их религиозным мистицизмом. В. И. Ленин, оценивая эту тенденцию развития буржуазной идеологии, писал: «...Наступил такой исторический момент, когда командующая буржуазия, из страха перед растущим и крепнущим пролетариатом, поддерживает все отсталое, отмирающее, средневековое. Отживающая буржуазия соединяется со всеми отжившими и отживающими силами, чтобы сохранить колеблющееся наемное рабство»[17]. В целом возросший интерес населения западных стран к мистике говорит в первую очередь о духовном кризисе капиталистического общества.

Попытки буржуазных идеологов использовать средневековые пережитки, первобытную магию, мистику и оккультизм как средство выхода из этого кризиса не могут не приходить в противоречие с наукой. Заявляя на словах о глубоком и искреннем уважении научного знания, современные теологи, ученые-фидеисты пытаются всячески дискредитировать науку. При этом основной прием, к которому они прибегают, заключается в том, что обосновывается приоритет магии по сравнению с наукой, доказывается, что наука — лишь несовершенная, мистифицированная разновидность магии. Именно этот вывод делается в книге американского мистика М. Тэлбота «Мистицизм и новейшая физика», в сочинениях его коллег — В. Тукера «Принципы научной астрологии» и Я. Нидлемана «Чувство космоса: встреча современной науки и древней истины», изданных в США в конце семидесятых годов, в трудах многих других американских и западноевропейских авторов — проповедников мистики и оккультизма.

Эти авторы пытаются умалить роль науки в прогрессе человечества, третировать ее как знание низшего уровня. По их словам, естествознание относится к Экзотерическим наукам, изучающим внешнюю форму явлений природы, а подлинное познание природы дают лишь мистические, эзотерические науки, раскрывающие якобы внутреннюю сущность явлений. Доступны же эти эзотерические науки только тем, кто владеет специфическим «духовным зрением», которое открывается только при наличии глубокой и искренней веры. Здесь проявляется внутренняя связь и родство современного мистицизма с фидеизмом: и тот и другой исходят из веры, ставят ее рядом или выше науки, т. е. умаляют роль последней в жизни общества.

В обобщенном и систематизированном виде эти взгляды были изложены в книге издателей парижского псевдонаучного журнала «Планета» Ж. Бержье и Л. Повелса «Утро магов», опубликованной еще в 1959 г. и переизданной за годы, прошедшие с момента ее выхода в свет, почти во всех западных странах. В этой книге доказывается, что магия и естествознание были тесно связаны в прошлом, благодаря чему древние колдуны, жрецы и маги обладали значительно большими познаниями, нежели сегодняшние ученые. Это единство было утеряно, поэтому-де наука ныне топчется на месте; вывести ее из тупика может, оказывается, только восстановление утраченного единства колдовства, магии и естествознания. Вот почему, заявляют авторы, дальнейший прогресс современной науки будет зависеть от степени и глубины изучения тайн египетских и библейских магов.

Эти тиражированные средствами массовой информации заявления способствовали тому, что в западном обществе сложился так называемый «культ древних текстов», возникло широко распространенное мнение, будто именно в этих текстах содержатся глубочайшие истины, раскрывающие тайны мира. Современное же естествознание якобы лишь постепенно приближается к тому, что знали в глубокой древности маги, колдуны и шаманы, о чем некогда открыто возвещало слово божие.

Подобные утверждения высказывают не только мистики и оккультисты, но и некоторые буржуазные ученые и философы, вроде А. Тойнби, А. Кестлера, П, Фей-ерабенда. Так, западногерманский специалист в области философии науки П. Фейерабенд, поддерживая эту точку зрения, утверждает, что отвергаемый ныне учеными оккультизм гораздо ближе к истине, чем сегодняшняя наука. Безусловно, говорит он, последней нельзя отказать в целом ряде ее успехов и достижений, венцом которых было пребывание астронавта на Луне. Но, продолжает он, это лишь иллюзорные достижения. Ведь древние люди, без всяких технических средств, с помощью одного своего сознания совершали путешествия куда более невероятные, видели самые отдаленные уголки Вселенной, встречались с божествами (!), им были известны самые сокровенные тайны бытия.

Обоснование магических истоков современной науки преследует и другую цель; сделать науку «козлом отпущения» за те беды, которые претерпевает западное общество сегодня, изобразить ее в виде «злой», «черной» магии, в виде дьявольского промысла, ведущего человечество к гибели. Единственным средством его спасения они называют возвращение к магии белой, т. е. к истинно священному деянию, к святому духу — словом, к богу. Эти утверждения современных фидеистов не новы. Еще русский философ-идеалист Николай Бердяев в начале XX века писал, что естествознание и техника забыли свое происхождение от черной магии, которая есть действие над природой, дающее власть над нею через познание ее тайн. По его словам, старая магия переросла в современные науку и технику, которые поэтому, как и магия, враждебны человеку и несут ему одни лишь беды. Другой философ-идеалист того же времени Сергей Булгаков утверждал, что современное христианство вновь столкнулось с дикарским язычеством. Этим язычеством, по его словам, является нынешняя наука, представляющая не что иное, как современную черную магию. Он писал: «Магия есть то же самое, что и наука; лишь на иной ступени, с иными методами». Известный православный богослов Павел Флоренский в 1917 г. угрожал в лекциях своим слушателям той же участью, что постигла жителей Атлантиды, наказанных якобы богом за их неверие и самонадеянную гордость знанием тайн магии — то есть наукой.

Эти идеи воспроизводятся в трудах современных буржуазных авторов. Так, в работах американского социолога Т. Роззака «Создание контр культуры» и «Там, где кончается пустыня», изданных в начале семидесятых годов, наука также сводится к разновидности «черной» магии и обвиняется в стремлении к обману, запугиванию людей, мистификации. Американский ученый взваливает на нее ответственность за кризисное состояние западного общества: «Мы не виноваты в том, что попали в руки Гога и Магога (воплощение сил зла. — А. Г.) — прогресс в этом виноват». В статье «Чудовище и титан: наука, знание, гнозис», опубликованной в летнем номере журнала «Дедалус» за 1974 г., Т. Роззак сравнивает современную науку с чудовищем, которое стремится погубить человека. В качестве силы, противостоящей этому чудовищу, ученый рассматривает мистическую традицию «примитивных и языческих культур», основанных на белой магии. Из далекого прошлого он вытаскивает первобытный и древний оккультизм («гнозис») и объявляет его панацеей от всех бед современного общества. Возрождение науки, возвращение ее к истинному знанию, спасение человечества Т. Роззак видит в обращении к оккультизму, к «гнозису» белой магии древних.

Самое большое возмущение у авторов подобных сочинений вызывает та популярность, которой пользуется в наши дни у широких народных масс марксистско-ленинская философия, правомерно отождествляемая ими с современной наукой. И нет предела той изобретательности, с которой они пытаются использовать любой повод, лишь бы дискредитировать марксистско-ленинскую науку, теорию научного коммунизма. Типичным примером этого является книга «Маркс — слуга дьявола?»[18], выдержавшая за последние несколько лет четыре издания. Ее автор, Ришар Вюрмбранд — член евангелической организации «Церковь молчания», поставившей перед собой задачу освобождения человечества «от сатанинского влияния коммунизма и марксизма». Доказательству этого сатанинского влияния марксизма и коммунизма на современность и посвящена эта книга, автор которой вполне серьезно уверяет читателей, что основоположник научного коммунизма, Карл Маркс, «был признанным врагом всех богов», ибо «заключил сделку с князем тьмы и задался целью увлечь человечество в ад».

И таких работ на Западе выходит немало. В них откровенно и обскурантистски общественные и естественные науки осуждаются и обвиняются во всех бедах современности. Другая часть фидеистов добивается этой же цели более изощренным и казуистическим методом, трактуя генезис науки в виде эволюции иррациональных доктрин, отрицая различие между знанием, магией, шаманством и т. д. Наука в этих работах выводится непосредственно из суеверия.

Из различных концепций, соединяющих науку с суеверием, в американской и западноевропейской литературе сегодня наиболее популярна концепция магического происхождения науки. Согласно этой концепции научное знание обязано своим рождением магическим верованиям, естествознание выросло из магической практики, а предшественниками современных ученых были первобытные колдуны, древние маги, средневековые чернокнижники[19]. Сторонники этой концепции полагают, что нельзя исследовать происхождение науки без изучения магии, ибо из нее берет начало осознание человеком детерминистической природы мира.

Они видят родство магии с наукой в их принципиальном отличии от религии. По их словам, магию и науку в отличие от религии с ее верой в сверхъестественное объединяет одинаковое отношение к природе: маги и ученые якобы в равной степени убеждены, что законы природы неизменны, постоянны, что в основе объективной реальности лежат строгая закономерность и повторяемость явлений, что, наконец, одни и те же причины порождают одинаковые следствия. Магия, как и наука, заявляют сторонники этой концепции, придавала человеку пусть и ложное, но чувство уверенности в своих силах, пусть и ложное, но чувство своего всемогущества и тем самым способствовала активному отношению к природе, реальному ее покорению. А коль так, говорят адепты магического генезиса науки, то именно в магии накапливались элементы рационального знания, именно из магии вычленилась наука, именно магия стимулировала активное, преобразующее отношение человека к миру, которое лежит и в основе экспериментального познания.

Предположение, что наука родилась в сфере магии, не является оригинальным, а представляет собой типичный пример идеалистического решения основного вопроса философии, когда происхождение идей и других элементов общественного сознания усматривается не в бытии людей, а в их духовной жизни, когда одно явление сознания выводится из другого, когда игнорируется роль материальной практики как основополагающего фактора в развитии человеческого духа. Такое идеалистическое объяснение происхождения идей, по существу, остается неизменным с момента возникновения буржуазной социологии до настоящего времени. Так, еще в конце XIX в. французский социолог Э. Дюркгейм провозгласил коллективное сознание первоосновой общественной жизни, а М. Вебер, доказывавший, что основным фактором, определяющим социальную жизнь, является религия, выводил рождение капиталистического способа производства из протестантской разновидности христианства.

Материалистический анализ развития общества показывает несостоятельность подобных идеалистических спекуляций, в том числе и концепции происхождения науки из магии, тождества знания и магии.

Идеологи, отождествляющие магию с наукой, при этом совершенно игнорируют гносеологическую оценку магических верований. Обращаясь в поисках истоков науки к магии, они обычно весьма туманно определяют ее то как «попытку подчинить мир посредством протологических образцов аналогического мышления», то как «философию примитивного человека», то как «плод размышлений человека о космосе». Все эти определения ограниченны и односторонни, ибо при анализе магического сознания они не учитывают специфику отражения им объективной реальности и тем самым искажают подлинный характер отношений магии с религией и наукой. Специфика же магического сознания состоит в том, что в его основе лежит вера в сверхъестественное и потому оно представляет собой ложное, искаженное, иллюзорно-фантастическое отражение мира. Магия по сути своей противоположна науке, основанной на рациональном познании явлений, по своему внутреннему содержанию принадлежит к религиозному сознанию, основным признаком которого является вера в сверхъестественное.

Буржуазные авторы, не принимающие такое определение магии, т. е. противопоставляющие ее религии, утверждают, что магии не свойственны представления о сверхъестественном, ибо последние предполагают наличие верований в реальность существования высших личностных существ, вмешивающихся в ход земных процессов, нарушающих естественное течение событий. А поскольку, заявляют они, в магии нет сверхъестественных представлений и верований, которые характерны для политеистических и монотеистических религий, постольку магия противоположна и враждебна религии с ее верой в личных сверхъестественных существ.

Однако подобная точка зрения достаточна далека от действительной истории развития религиозного сознания. Прежде всего это касается попыток чрезмерного сужения понятия сверхъестественного, ограничения его рамками представлений о личных существах. В содержание сверхъестественного, как свидетельствует история религии, входит не только персонифицирование сверхъестественных сил в виде личностных существ, но вообще всё, стоящее, по представлениям верующих, выше законов природы, всё то, что может нарушить естественное течение событий, изменить естественные свойства предметов и явлений природы на несвойственные им, сверхъестественные качества. Вот почему вера в сверхъестественное включает в себя не только представления о высших существах (духах, душах, богах), но и веру в сверхъестественные свойства реальных объектов, а также веру в сверхъестественные связи и отношения между реально существующими явлениями и предметами.

Последнего рода вера и характерна для магии. Представления о сверхъестественном в виде веры в духов появились в голове «дикаря» не сразу, в готовом виде, а претерпели длительный путь развития. Начальную стадию этого пути как раз и представляет собой магия, предполагающая, что между предметами и явлениями природы существуют сверхъестественные связи, которые человек может познать и использовать.

По свидетельству современных антропологов, изучающих жизнь «примитивных» племен, у людей, практикующих магические культы, существует четкое разграничение сфер «естественного» и «сверхъестественного». О таком различении естественных и сверхъестественных действий «дикарями» говорят многочисленные этнографические наблюдения.

Так, на Каролинских островах у местных племен до недавнего времени был, в частности, такой магический обряд: родители новорожденного, желая своему сыну вырасти удачливым и умелым рыбаком, совершают для этого специальные действия — кладут в лодку его пуповину, упрятанную в большую раковину. Здесь, конечно же, нет обращения к сверхъестественному существу, а есть лишь действие, которое должно повлиять на ход естественных событий. Но совершая его, человек полагает, будто между его действиями и судьбой ребенка существует связь, отличающаяся от обычной, естественной связи — сверхъестественная связь. Когда же ребенок подрастет, родители будут учить его рыбной ловле, и хотя цель здесь одна и та же, что и при укладывании пуповины в лодку, обоснование процесса обучения будет совершенно иным — логика естественной связи явлений, естественного течения событий.

Иначе говоря, на этом примере магического действия становится очевидной присущая любому другому религиозному действию вера в сверхъестественное. Это осознают и родители мальчика: в одном случае они прибегают к действиям естественным, а в другом — к действиям сверхъестественным (магическим).

Любая магическая манипуляция — это попытка человека воздействовать на естественный ход событий сверхъестественными средствами[20], то есть магия основана, как и всякая религия, на вере в сверхъестественное. Относясь к сфере религиозных явлений, она являлась результатом бессилия человека перед стихийными силами природы, следствием его незнания закономерностей, управляющих объективной реальностью. По свидетельству исследователей, изучавших быт «примитивных» племен, магические обряды охватывают не всю жизнедеятельность людей, а лишь те ее стороны, в которых человек не рассчитывает на знания и технику и не уверен в благоприятном исходе своих действий.

Об этом ярко писал один из крупнейших русских этнографов Л. Я. Штернберг: «Какими же методами человек (первобытный. — А. Г.) борется за свое существование? В первую очередь он применяет свои собственные силы. Наряду с грубой физической силой он применяет свое великолепное орудие — свой интеллект, свои изобретения — орудия, которые существовали уже с древнейшего известного нам периода человеческого существования. Его основной метод борьбы за существование — это метод техники, изобретений. Но вот оказывается, что все его гениальные изобретения недостаточны для борьбы с природой. При всем своем искусстве, в одном случае он направляет стрелу в животное даже в самую плохую погоду и убивает его, а в другом случае при самых благоприятных условиях делает промах, стреляет и не попадает. В одном случае он может наловить рыбы в один день столько, что ее хватит надолго, а в другом случае могут пройти целые месяцы и он не поймает ни одной рыбы. Одним словом, перед ним в борьбе за существование встает «его величество случай», то, что мы называем счастьем, удачей и т. д., явление для него совершенно непонятное, таинственное»[21]. В этом, втором, случае человек, бессильный перед явлениями природы, и обращается к промысловой магии.

С расширением хозяйственной деятельности человека, с развитием техники и появлением надежных приемов достижения результатов в скотоводстве, земледелии и ремесле необходимость в магии отмирала, исчезали и сами магические обряды.

Это говорит не только о том, что магия — порождение бессилия человека перед природой и незнания им ее законов, но и о том, что она никогда не была тождественна первобытной «науке», не способствовала формированию представлений о детерминистической зависимости явлений природы. Ведь магия возникает и господствует в тех областях жизнедеятельности людей, где человек не видит никакой видимой закономерности, познав которую, он мог бы практически овладеть ею и тем самым победить случайность. Поэтому убеждение в детерминистической взаимосвязи природных явлений своими корнями уходит не в магию, а в разумную трудовую деятельность человека. Именно производственная деятельность, деятельность по изготовлению орудий труда прежде всего стала освобождаться от власти случайностей. Поэтому в орудийной деятельности сформировались представления о причине и следствии, о закономерности и необходимости. Уже разбивание ореха, по меткому выражению Ф. Энгельса, есть начало анализа, в том числе причинно-следственного: когда первобытный человек разбивал плод камнем, он получал наглядные чувственно-конкретные представления о причине и следствии. По мере усложнения технологии производства орудий труда, увеличения области их применения дальнейшее развитие получали и представления о причинно-следственных связях и детерминистических отношениях в мире. Повторяемость трудовых процессов и операций человека в конечном итоге привела его к пониманию закономерной связи причины и следствия, к убеждению, что в природе действуют определенные законы, связывающие предметы и явления, познав которые, он может достигать своих целей, не прибегая к помощи сверхъестественных сил. Многочисленные археологические и этнографические материалы убедительно доказывают, что только «благодаря деятельности человека и обосновывается представление о причинности, представление о том, что одно движение есть причина другого»[22].

Все те моменты в магии, которые некоторыми исследователями оцениваются как вклад в развитие знаний (например, принцип повторяемости явлений, на котором якобы основана магия), первобытные колдуны заимствовали из производственного опыта. Подлинная же роль магии в первобытном обществе состояла в том, что она препятствовала познанию реальных закономерностей природы, отнимая время и силы, необходимые для практической деятельности, наносила ущерб развитию последней, подменяя ее деятельностью ирреальной, иррациональной. Поэтому верные наблюдения над явлениями природы, рациональные технологические приемы производства, ведения хозяйства, лечения и т. д. развивались не благодаря магии, а вопреки ей, путем преодоления магических верований и действий.

Не изменилась роль магии и впоследствии, на более поздних этапах развития общества. На протяжении всей истории человечества магия выступала как сила, препятствующая познанию объективных законов мира. Буржуазные ученые, оценивающие роль магии иначе, совершают глубокую теоретическую ошибку, которая объясняется прежде всего тем, что они опираются в своих исследованиях на идеалистическую, метафизическую методологию. Дело в том, что в западной литературе сегодня стала модной тенденция иррационализации научного знания. Как уже говорилось, буржуазные авторы, будучи приверженцами традиций позитивистской философии, не замечают качественного отличия научного знания от обыденного сознания, от неопределенных форм знания, где слились в одно целое суеверия, здравый смысл и «проблески» научной мысли.

Подобное расширение содержания научного знания, непонимание его качественной специфики приводят к крайней релятивизации критериев научной рациональности. Это, в свою очередь, влечет за собой стирание всяких различий между наукой, с одной стороны, и магией, мифом, шаманизмом, с другой[23].

Понимая таким образом специфику научного знания, а вернее, отрицая ее, буржуазные исследователи включают в генезис науки историю человеческих заблуждений и суеверий, обращаются, исследуя происхождение науки, к магии и мистике. Обосновывая такой подход, они указывают на то, что в прошлом суеверие очень часто не отличалось от истины, одно принималось за другое. Так, английский историк Дж. Нидхэм оправдывает свой поиск истоков науки и научного мышления в магии тем, что «даже ранее Королевское общество (одна из первых научных организаций в Англии Нового времени. — А. Г.) нашло трудным провести демаркационную линию между наукой и тем, что мы сегодня называем магией». Свидетельством несомненного вклада магии в становление научного познания он считает тот факт, что в XVI столетии науку обычно называли «натуральной магией», что сам «Кеплер занимался астрологией и даже Ньютон был известен как «последний из магов»[24].

Подобные же позиции занимает и американский исследователь Л. Торндайк, многочисленные труды которого посвящены истории взаимоотношений магии и экспериментальной науки, исследованию роли и места магии в духовной жизни общества. Л. Торндайк утверждает, что магия и экспериментальная наука в прошлом были неразрывно связаны друг с другом, что эта связь была одним из основных факторов становления науки, а сама же магия являлась той питательной средой, из которой и выросло научное познание в его современной экспериментальной форме. Доказывая связь познания и магии, огромную роль последней в истории науки, американский ученый, как и многие другие буржуазные исследователи, ссылается на творчество ярких звезд средневековья и Возрождения. В частности, он указывает на то, что Р. Бэкон считал величайшей задачей экспериментальной науки достижение магических результатов, а Ф. Бэкон, требуя «восстановления древнего и почтенного слова «магия», помещал последнюю в свою известную классификацию наук наравне с физикой, метафизикой и т. д. Такое внимание философов и ученых XIII—XVI вв. к магии Л. Торндайк считает вполне достаточным доказательством неразрывной связи магии и науки в процессе их эволюции, свидетельством позитивной роли магии в истории науки[25].

Внимательный анализ мировоззренческой позиции мыслителей того времени обнаруживает явную несостоятельность подобного вывода. Отношение к магии Р. Гроссетеста, Р. Бэкона, Дж. Бруно, Джироламо Фракасторо, Бернардино Телезио, Ф. Бэкона и многих других мыслителей средневековья и Возрождения было достаточно сложным, противоречивым и неоднородным. Очень часто под магией они понимали метод, прямо противоложный существу самой магии, т. е. вере в сверхъестественное.

Объяснить загадку этого историко-культурного феномена можно, только опираясь на принципы диалектического мышления, которые требуют соблюдения единства «субъективной логики исследователя»[26] и объективного анализа определенных противоречий в развитии познания, когда новое облекается в одеяния старого. Этот подход является единственно правильным методом анализа духовной жизни предшествующих поколений, сложного и противоречивого пути развития познания. В частности, он указывает, что необходимо учитывать возможность появления в процессе развития познания противоречий между содержанием идей, мыслей и образов и их конкретно-исторической формой выражения.

Дело в том, что поскольку революционные изменения в познании сопровождаются коренной ломкой всей предшествующей системы понятий, постольку в этом процессе старая традиционная терминология заменяется новой.

При этом, однако, следует иметь в виду, что создатели новых теорий в силу целого ряда обстоятельств вынуждены были использовать образы, представления и понятия предшествующих теорий, наполняя их новым содержанием.

В таких случаях наблюдается противоречие между существующей традиционной терминологией и тем новым содержанием, которое в нее вкладывается, которое ей придается.

Именно диалектико-материалистический подход и позволил классикам марксизма объективно оценить сущность средневековых ересей и мистических учений. Как показывает материалистический конкретно-исторический анализ эпохи феодализма, зависимость духовной жизни общества от религии была в это время столь сильна, что даже революционная оппозиция феодальным устоям оказывалась вынужденной драпироваться в одеяния то мистики, то ереси[27]. Точно так же новые научные и мировоззренческие понятия и категории, знаменовавшие собой революционный переворот в сфере духа, нередко облекались в оболочку образов и представлений древней магии и мистики, являвшихся в то время единственным оппонентом христианской догматики с ее активной проповедью пренебрежения к познанию, с учением о всемогущем сверхъестественном творце.

В поисках мировоззрения, способного противостоять христианской догматике и схоластике, философы того времени обращались к мистическим учениям неоплатоников и пифагорейцев, растворявших бога в природе и призывавших познавать последнюю как «сосуд божественной мудрости». Родоначальники же новых форм я методов познания обращались к образам, идеалам и художественным формам древней магии, которая в отличие от христианского учения о полном бессилии человека в фантастической форме провозглашала идеи господства над природой. По сути, такое обращение к магии было лишь оформлением новых идей и представлений.

Марксистско-ленинская методология позволяет правильно понять и оценить место того или иного мыслителя прошлого в истории культуры, помогает разобраться в семантике некоторых употребляемых им терминов, понятий и образов, объясняет, почему над мыслителями прошлого, в то время когда они стремились выработать новую систему категорий и терминов, все же нередко тяготел груз традиционных представлений и словоупотреблений. На основе диалектико-материалистического анализа становится понятной поставленная Ф. Бэконом задача «восстановления древнего и почтенного слова «магия», которое, по его выражению, «долгое время воспринималось в дурном смысле». Эти слова Ф. Бэкона, на которые ссылается Л. Торндайк, а вслед за ним и другие буржуазные исследователи, доказывающие рождение научного эксперимента из «эксперимента» магического, на деле означают лишь стремление великого английского мыслителя утвердить в праве на существование науку о внутренних причинах вещей и явлений, знание которых в то время традиционно считалось — и в этом убеждении немалую роль сыграла церковь, обвинявшая науку в колдовстве, — монополией алхимиков, каббалистов и других представителей черной магии. В отличие от последних Ф. Бэкон сознает, что любая практика может быть успешной, только если она руководствуется правильной теорией, ориентируется прежде всего на рациональное понимание природных явлений и на экспериментальную методологию.

Об этом говорит и подлинное отношение Ф. Бэкона к магии, которое буржуазные ученые не хотят замечать. У Ф. Бэкона от магии по существу остается лишь одно название, это понятие наполняется совершенно новым содержанием. Родоначальник английского материализма и всей экспериментальной науки категорически возражает против сверхъестественной магии и ее фантастических методов и «теорий». Характеризуя эту сторону магии, он пишет: «Эта магия так же далека в отношении природной истины от науки, которую мы хотим создать, как далеки в отношении исторической истины книги о подвигах короля Артура Британского или Гуго Бордосского и тому подобных мифических героев от «Записок» Цезаря». По его словам, «действие этой несерьезной и выродившейся натуральной магии на людей подобно действию некоторых снотворных средств», которые усыпляют «человеческий разум, воспевая некие специфические свойства и тайные силы»[28].

Таким образом, становится очевидным, что «магия», помещенная Ф. Бэконом в его знаменитую классификацию наук, есть не что иное, как эмпирическая наука о естественных закономерностях природы, начисто исключающая при исследовании ее явлений обращение к сверхъестественным силам, отбрасывающая магические «представления и теории о симпатиях и антипатиях вещей, о тайных и специфических свойствах». Понятие «магии» великий английский мыслитель использует в силу традиции того времени считать изучение «неба и земли» прерогативой алхимиков и астрологов для обозначения рационального эмпирического познания «великих тайн природы» естественными средствами и методами. Требование «восстановления древнего и почтенного слова «магия» — это прежде всего требование восстановления в своих правах эмпирического исследования мира, до сих пор отдававшегося на откуп адептам тайных герметических наук[29].

Равным образом понимает «естественную магию», начисто отрицая магию религиозную и церемониальную как основанную на суеверии и невежестве, и известнейший мыслитель и ученый Возрождения Дж. Бруно. Естественная магия, по его словам, «есть не что иное, как познание тайн природы»[30], постижение новых, доселе неизвестных человеку, связей между явлениями и предметами природы. Аналогичное понимание и использование слова «магия» мы находим у Р. Бэкона, Р. Гроссетеста, Делла Порта, Т. Кампанеллы и многих других выдающихся философов и ученых прошлого, внесших значительный вклад в развитие человеческой мысли.

Таким образом, диалектический анализ истории философии и науки показывает, что использование понятия «магия» у мыслителей Возрождения и Нового времени означало не апологетику магии, а ее преодоление, отбрасывание сверхъестественного содержания и использование этого понятия для выражения нового смысла, для обозначения новой формы духовного освоения мира. «Обращение к магии» служило в глазах защитников нового Для возвеличивания стоящих перед ними задач. И разве это единственный случай, когда вином молодой науки наполняют старые мехи? Даже в новейшее время объяснение открытых явлений на первых порах нередко облекается в понятия и термины прошедших времен.

Так, теория электромагнитного поля длительное время оперировала термином эфир, пришедшим из глубокой древности, а физика элементарных частиц и поныне пользуется известным с античности понятием атом —-«неделимый», хотя и вкладывает в него совершенно иное содержание. Терминологические затруднения говорят лишь о диалектически противоречивом и сложном процессе познания, но они никак не позволяют делать вывод о связи науки с магией.

Магия никогда не была «логической» предшественницей науки, так как для объяснения мира она обращалась к понятию сверхъестественного, в то время как формирование научного познания означает разрыв с представлениями о сверхъестественном. Научное познание антагонистично магии, мистике, религии: оно выявляет иллюзорность магических представлений о сущности явлений. Магия и наука — это явления диаметрально противоположные друг другу как по содержанию, так и по генезису,

Мистицизм и наука

Попытки соединить научное знание и магию не единственный прием дискредитации науки, к которому прибегают современные фидеисты. Многие из них связывают научное знание не столько с магией, сколько с мистикой в целом, с различными формами донаучного мышления. Для этого проповедники оккультизма обращаются к истории естествознания и его отдельных подразделений. Они уверяют: естествознание возникло в лоне «тайных наук», история которых уходит в глубь тысячелетий: астрономия своим происхождением обязана астрологии, химия — алхимии, математика — каббале и т. д. Современные дипломированные мистики превозносят достижения древних и средневековых алхимиков, астрологов, каббалистов, объявляют последних предшественниками ученых, первыми естествоиспытателями-экспериментаторами, утверждают, что древняя алхимия, астрологий, каббала и наука имеют равные права на познание Вселенной.

Некоторые буржуазные исследователи, специализирующиеся в области истории науки, являясь сторонниками аналогичных взглядов, также пытаются искать истоки современного естествознания в древней алхимии, астрологии и т. д. В книгах английского историка Дж. Линдсея «Возникновение алхимии в греко-римском Египте» и «Происхождение астрологии», в работе его французского коллеги М. Гауквелина «Космические Часы: от астрологии к современной науке», во многих других новейших публикациях западных авторов подробно обосновывается такое понимание истории естествознания, его отдельных направлений и отраслей, в котором соединяется история науки с историей суеверий и псевдонаук.

Наибольший интерес у авторов подобных работ вызывает астрология как наиболее древний феномен оккультного знания. По их мнению, астрология — это «первая наука о небе». Она якобы способствовала пробуждению интереса к наблюдениям за движениями небесных тел и была той областью духовной жизни, в которой созрела и выросла астрономия. Причем, подчеркивают они, материальная практика человека, по существу, никакой роли в процессе формирования первых астрономических знаний не играла.

Такое понимание истории астрономии — типичный образчик идеалистического толкования сущности и генезиса общественных явлений. Материалистический анализ истории астрономии, а также астрологии показывает ненаучный характер этой идеалистической «теории».

Астрономия возникла не из астрологии. Само гадание по звездам было бы невозможно без первых реальных знаний о небе. Астрология как система гаданий по звездам и небесным телам появилась гораздо позже первых астрономических наблюдений и знаний, полученных еще в первобытном обществе. Первые зачатки астрономии возникли не потому, что первобытные люди испытывали мистическое восхищение красотой звездного неба. В основе их появления лежала материальная практическая деятельность человека. Две главные причины привели к созданию фундамента астрономии как науки. Обе они были связаны с практикой, с производственной деятельностью людей.

Во-первых, к астрономическим наблюдениям людей побуждала необходимость ориентироваться, когда им приходилось пересекать дремучие леса, бескрайние степи и моря в поисках зверя, пастбищ для животных, позднее для ведения торговли. Совершенствуя способы ориентировки по небесным телам, люди научились различать планеты, неподвижные звезды и созвездия. Так, древние арабы, двигаясь в ночные часы со своими караванами через пустыни, наблюдали за звездами, чтобы сохранить верное направление. Полинезийские моряки в Тихом океане пользовались точками восхода и захода определенных звезд как компасом, учили молодых моряков основным приемам «навигации» по звездам. Финикийцы и греки Древнего мира, пересекая Средиземное море, руководствовались звездами: в «Одиссее» богиня Калипсо советует Одиссею все время иметь Медведицу, или Колесницу (созвездие), слева, когда он будет возвращаться домой.

Во-вторых, к изучению звездного неба людей толкала и необходимость измерять время. Все первобытные племена регулировали по небесным явлениям свои занятия земледелием, охотой, рыболовством. Повсюду и всегда земледелие было связано с годовым периодом, так как сев и жатва неизменно повторяются в одно и то же время. Это время определялось в древности по появлению и исчезновению определенных звезд. Так, например, древние египтяне по утренним восходам Сириуса предсказывали начало нильских наводнений. В древнегреческой поэме Гесиода работа всего года также связывалась со звездами: Гесиод сообщает, что когда Арктур восходит непосредственно перед Солнцем — следует собирать виноград, а когда Орион и Плеяды заходят утром — следует браться за плуг.

Изучение истории астрологии показывает, что она всегда была и остается в наши дни магией, а не наукой. Астрология представляет собой одну из древнейших частей мантики — воображаемого искусства предугадывать будущее. В мантике многообразные способы гадания классифицируются по двум признакам: гадание по внешним «знамениям» и гадание по «внутренним просветлениям» (ясновидение). К первому типу вместе с пиромантией (гадание по огню), хиромантией (гадание по линиям руки), ливаномангией (гадание по дыму) относится и астрология — гадание по небесным телам.

Происхождение астрологических суеверий восходит, таким образом, к магии, которая подразделялась на два вида. Один, получивший позднее название гомеопатического, исходил из действия по «закону» подобия и сходства, второй — контагиозный — вызывал магические действия по «закону» контакта вещей. Изучение гомеопатической, имитативной магии, основанной на принципе «подобное вызывает подобное», «сходное производит сходное», проливает свет на происхождение и сущность астрологии.

Наиболее распространенным примером гомеопатической магии являются предпринимавшиеся многими народами в различные эпохи попытки нанести вред врагу или погубить его путем нанесения увечий его изображению или уничтожения последнего. Эти действия, основаны на вере первобытного человека в то, что однородные или подобные тела привлекают друг друга, воздействуют друг на друга. Вот почему индейцы индонезийского племени тораджи вывешивали в своих домах челюсти оленей или диких свиней в надежде на то, что одушевляющие их духи привлекут живых особей своего вида на охотничью тропу.

К гомеопатической магии относятся и случаи отождествления вещей, установления между ними связей на основании какого-либо их общего свойства, признака, например, лишь по одному их общему цвету. Так, для излечения от желтухи древние совершали процедуру, основанную на гомеопатической магии. Суть этой магической процедуры состояла в. том, чтобы перенести желтизну больного на существа желтого цвета, которым она (желтизна) принадлежит от природы (например, желтому быку), и передать больному здоровье от этого живого, сильного существа.

Отождествлялись вещи и устанавливались между ними связи в гомеопатической магии и на совпадении их формы. Так, у многих племен и народов сохранились предания, будто бы форма дома, поселения определяет судьбу человека, племени, народа. У древних китайцев существовало верование, будто судьба городов зависит от формы этих городов. Судьба эта находится якобы в зависимости от характера предмета, с которым форма города больше всего сходна. По преданию, древний город Цынчефу, очертания которого напоминали форму карпа, часто становился жертвой разрушительных набегов со стороны жителей соседнего города Юнчунь, похожего по форме на рыболовную сеть. Эти набеги продолжались до тех пор, пока жители Цынчефу не догадались возвести в центре города две высокие пагоды. Эти пагоды якобы оказали самое благое влияние на судьбу города, «не позволяя» воображаемой сети опуститься и запутать воображаемого карпа. Набеги жителей Юнчуня прекратились, город Цынчефу зажил с этого времени спокойно.

Из этих и подобных обрядов и верований и выросли астрологический символизм, астрологические «законы», аналогии и т. д. Так, Солнце было отождествлено астрологами по общности цвета со львом (петухом, золотом), Луна — с серебром, Марс — с железом. Созвездия, в момент прохождения через которые Солнца на Земле начинались периоды дождей, были названы Водолеем и Рыбами. В результате все небо оказалось заселенным причудливыми существами, являвшимися следствием применения магических аналогий.

Магический принцип первобытных людей «подобное вызывает подобное», «сходное производит сходное», примененный астрологами к небу, породил поверие, будто бы заселяющие небо причудливые существа определяют судьбу людей. Судьба человека по этому поверию якобы зависела от того, под каким созвездием он родился; форма и сущность существа, которым названа эта группа звезд, якобы определяет весь жизненный путь человека. Так, ребенок, родившийся под знаком Весы, будет спокойным и уравновешенным, рожденный под знаком Рака недалеко уйдет в жизни, под знаком Тельца — будет груб и неистов, под знаком Водолея — утонет.

Вера в гомеопатическую магию с ее «законами» и аналогиями легла в основу астрологии, определила неразрывную-связь и родство последней с первобытной магией. Это доказывает, что астрология своим происхождением обязана магии, что она неотъемлемая часть не науки, а магии как разновидности религиозного сознания. Астрологические суеверия, как и вся магия в целом, не только не способствовала развитию астрономии, но наоборот, всячески ему препятствовали. Астрономические знания в течение длительного периода не могли стать подлинной наукой, ибо их развитие было сковано астрологическими суевериями. Астрономия как теоретическая наука появляется только тогда, когда знания о небе освобождаются от оков астрологии. Это понимал еще Плутарх. Истинная причина слабого развития науки о небе, указывал он, заключается в том, что суеверия не позволяют сделать предметом исследования те силы природы, которые считаются богами. Он был совершенно прав: мистическое астрологическое почитание планет и звезд делало невозможным объективное научное познание неба. Во многом из-за засилья астрологии древние вавилоняне не создали ни одной астрономической теории, не имели правильного летосчисления. В результате господства астрологических суеверий люди долгое время были не в состоянии узнать подлинную причину изменения фаз Луны: они предполагали, что Луна умирает и вновь рождается[31].

Из-за астрологических суеверий не была в свое время принята знаменитая система мироздания греческого ученого Аристарха Самосского (310—230 гг. до и. э.), согласно которой в центре мироздания находится Солнце, а Земля вращается вокруг него. Это произошло потому, что «астрология была не только безразлична, но решительно враждебна изучению физического строения тел, которое должно было разрушать примитивную веру в то, что звезды, двигаясь по своим орбитам, могли предсказывать судьбу людей. Поэтому легко понять слова Клеанта, вождя стоиков, что «греки должны были обвинить Аристарха Самосского за нечестивое намерение привести в движение Сердце вселенной», т. е. Землю»[32]. Долгое время отвергалось и учение Коперника, также учившего, что не Земля является центром нашей Галактики, а Солнце. Астрология на протяжении всей своей истории боролась с астрономией, препятствовала истинному познанию законов небесной механики.

Наряду с астрологией в качестве «праматери» современного естествознания фидеисты называют алхимию. По их мнению, алхимия, как и астрология, внесла значительный вклад в развитие экспериментальной науки: она стимулировала изучение законов строения вещества, являлась «матерью» химии, «первой в истории химической теорией».

Однако история материальной и духовной культуры человечества свидетельствует совсем о другом: алхимия — детище религиозно-магических верований и культов, тогда как химия, основанная на объективном познании законов природы, своими корнями уходит в материальную деятельность человека.

Люди с незапамятных времен были знакомы с большим количеством химических явлений, которые они использовали в быту, при производстве оружия и обработке сырья: здесь и применение огня, и производство металла, и выделка кожи, и изготовление красок и т. д. Археологические раскопки первобытных стоянок открывают нам многочисленные материальные следы этих знаний и умений. Ремесленники Древнего мира умели выплавлять стекло, добывать краски, селитру, соль из морской воды, квасцы, нашатырь, уксус, имели понятие о цементах и известях, минеральных водах и удобрениях; они разрабатывали залежи железных руд, добывали золото, медь, серебро, знали сплавы металлов и т. д. Вся эта деятельность была бы невозможна без прикладной химии и знания химической технологии. Из этой практической ремесленной химии и выросла впоследствии химия теоретическая, в основе своей противоположная алхимии.

Алхимия противоположна химии не только по своей сути, но и по своему генезису. Своими корнями она уходит в религиозно-магические верования и культы первобытных людей. В основе последних лежат три большие группы иллюзорно-фантастических представлений и действий. Прежде всего это первобытный анимизм как одухотворение всего сущего— камня, дерева, скалы, светил и т. д. Согласно анимистическим верованиям все живет, у всего есть душа, воля. Во-вторых, это первобытный дуализм — признание во всем сущем наличия мужского и женского начала. В соответствии с этими дуалистическими представлениями все предметы возникают в процессе полового воспроизводства, так как в основе связи между природными силами лежат отношения между полами, а сами силы природы, олицетворенные в образах духов, считаются способными вступать в брак, иметь детей. В-третьих, значительное место в первобытной религии занимала, как уже отмечалось, и магия.

Возникнув еще в первобытном обществе, анимистические, дуалистические и магические верования и культы прошли длительный путь развития, видоизменяясь, приобретая новую форму выражения, и в конечном итоге составили основу древних религий, вошли в них в качестве неотъемлемого элемента.

На основе этих верований и культов и возникла в Ш в. н. э. в эллинистическом Египте алхимия как совокупность религиозно-магических воззрений и действий первобытных племен и древних народов. Первобытный анимизм, дуализм, магия, будучи элементом религий Древнего мира, явились одновременно и тем источником, откуда черпали идеи и приемы своего «искусства» адепты алхимии. Алхимики всерьез рассуждали в своих трактатах об одушевленности элементов, об их принадлежности мужскому или женскому полу, о брачных сочетаниях между ними и о порождениях этих мистических союзов. Большое внимание они уделяли изучению приемов первобытной магии, с помощью которой надеялись Обрести сверхъестественную власть над миром.

Появление алхимии было вызвано рядом причин как социального, так и идеологического характера, К их числу прежде всего следует отнести увеличение спроса на благородные металлы, вызванное расширением торгового обмена и частичным снижением продуктивности старых золотоносных месторождений. Непрерывный рост в эпоху эллинизма, характеризующегося ростом, товарообмена между странами, спроса на золото подталкивал наиболее предприимчивых представителей практической химии и металлургии к поискам приемов превращения веществ, элементов, металлов. У этих практиков к тому же не существовало недостатка в эмпирических наблюдениях, якобы подтверждающих возможность превращения неблагородных металлов в благородные. К примеру, в Египте еще до нашей эры ремесленники, нередко обнаруживая золото в медных рудах, считали, что оно возникает из меди. Однако все попытки получить золото искусственным путем, как и следовало ожидать, оканчивались неудачей, что побуждало жаждущих обогащения к поискам более «действенных» и «эффективных» средств и приемов. В ходе этих поисков, все более и более отчаиваясь найти естественные средства превращения металлов, алхимики обратились к сверхъестественным силам и средствам.

Такому обращению способствовала значительная популярность в эллинистическом мире того времени идей неоплатонизма — религиозно-философского учения, проникнутого духом восточного мистицизма, некоторые представители которого считали возможным общение посредством колдовства с потусторонними силами, управляющими природой. Так, неоплатоник III—IV вв. н. э. Ямвлих прямо проповедовал магию, давал наставления в том, как вызывать божества и демонов, уверял, что сам творил чудеса. Учение неоплатонизма оказало поэтому огромное влияние на рождение алхимии. «Ведь алхимик ставил перед собой задачу невозможную и неосуществимую... и самая жалкая неудача была обычным венцом его трудов и стараний. Он и сознавал свою немощность, и веровал, что если бы пособником ему явился какой-нибудь могучий дух, будь то хоть сам нечистый, то его мечтания, силою этого пособника, мигом осуществились бы. Как же было ему не прилепиться к учению, которое давало ему в руки средства и способы войти в сношения с такими сотрудниками, в особенности если ему при этом улыбалась возможность подчинить их своей воле и заставить их на себя работать»[33].

Алхимики утверждали, что неудачи в производстве искусственного золота постигают их прежде всего из-за «несоблюдения необходимых правил общения с подлинными хозяевами природы». Под «необходимыми правилами» они имели в виду не что иное, как уходящие в глубь веков религиозно-магические ритуалы, основанные на дуалистических и анимистических верованиях первобытных людей. Алхимики соединили эти ритуалы и верования с мистическим учением о сверхъестественной сущности природных сил, упорядочили их в «стройную», «логичную» магическую систему, получившую название «алхимии».

В этой системе первобытные духи, населявшие материальные вещи, были заменены неоплатоническими религиозно-философскими категориями типа «энергетических энтелехий», «эманаций алхимического Единого» и т. д. Принцип первобытной магии «подобное производит подобное» также приобрел видоизмененную, «отвлеченную» форму: «Все вещи, богатые известными свойствами (качествами), например, теплом, холодом, смелостью, страхом, печалью, гневом, любовью или какой-нибудь иной страстью, тяготеют к вещам с подобными же свойствами (качествами) и вызывают в них подобные же встречные силы». Так писал маг и алхимик Агриппа Корнелий Неттесгеймский.

Однако неоплатоническая «рационализация» магических операций и взглядов не отменяла первобытной магии ритуально-словесного действия мага, а наоборот, превозносила его, отбрасывая собственно химические знания и умения. Для алхимика нужны были не объективные знания и приемы, а совсем другое: владение магическим словом и действием, материализующимся в конкретном магическом инструменте и подчиняющим стихии воле алхимика. Вот подлинный образчик магического действия алхимика, добывающего «философский камень» — сверхъестественную панацею от всех человеческих бед: «Чтобы приготовить эликсир мудрецов, или философский камень, возьми, сын мой, философской ртути и накаливай, пока она не превратится в зеленого льва. После этого прокаливай сильнее, и она превратится в красного льва. Дигерируй этого красного льва на песчаной бане... и ты получишь безвкусную флегму, спирт и красные капли. Кимерийские тени покроют реторту своим темным покрывалом, и ты найдешь внутри нее истинного дракона, потому что он пожирает свой хвост»[34].

Словом, первобытная магия, анимизм и дуализм, соединенные с понятиями религиозно-философского мистицизма, — такова сущность алхимии. Естественно, что она представляет собой не «учение о трансмутации металлов и элементов», не «первую в истории химическую теорию вещества», а совокупность магических церемоний и ритуалов, связанных с верой в существование сверхъестественного мира, основанных на убеждении в реальности попыток влиять на материальные субстанции сверхъестественными средствами: философским камнем, колдовством, заклинаниями, молитвами и т. п. На это указывал Ф. Энгельс, подчеркивавший, что «существует очень тесная связь между алхимией и религией. Философский камень обладает многими богоподобными свойствами, и египетско-греческие алхимики первых Двух столетий нашего летосчисления тоже приложили свою руку при выработке христианского учения...»[35].

Алхимические верования в большинстве случаев тормозили развитие химии. Например, мистические представления о природе химических веществ за полторы тысячи лет так и не дали возможности их приверженцам убедиться в неверности их взглядов на состав материальных тел. Они считали, что все тела состоят из серы, ртути и соли. А ведь уже один тот факт, что золото ни при каких воздействиях огня не распадется на составные части, опровергал подобные взгляды. Но чтобы признать этот факт, следовало прежде отбросить алхимические представления, но именно этого и не могли сделать алхимики.

По мере того как разрабатывались объективные эмпирические методы исследования вещества, ученые разоблачали ложность мистических воззрений на химический состав тел. Вера алхимиков в то, что в природе существует только семь элементов, соответствующих семи планетам, им симпатизирующим, препятствовала открытию новых элементов. Сама терминология алхимических сочинений затуманивала рациональное познание, препятствуя передаче даже реально открытых явлений другим поколениям[36].

Естественно поэтому, что алхимия как оккультное знание никакого отношения к науке не имела. Алхимия противоположна и враждебна научному знанию и. является, как и религия, пустоцветом на живом, вечном, здоровом древе познания. По своему генезису и содержанию она родственна религии, является частью магии.

Помимо истории астрономии и химии внимание буржуазных авторов привлекает и прошлое математики. И это понятно, ибо математика имеет исключительно большое значение для современного естествознания. Доказать оккультный характер происхождения этого фундамента — значит доказать магические истоки всего здания, т. е. современной науки. Вот почему буржуазные ученые, философы, теологи и мистики-оккультисты пишут, что «как химия вырастала из алхимии, а астрономия из астрологии, так и рациональная математика выросла из системы мистических верований прошлого» имевшей различные названия, одним из которых было «адьмакаббала» или «каббала».

Очевидно поэтому, что критика фидеистических и идеалистических измышлений в области истории математики имеет крайне важное значение для дальнейшего развития теории и практики научного атеизма. Появление понятий «число», «величина», «количество», «мера» означало столь же важный этап в развитии сознания, что и появление слова, речи. Видимо, поэтому числовые и геометрические символы в древности наделялись сверхъестественной силой, выступали в качестве элементов и объектов религиозно-магических культов, обожествлялись.

У многих племен и народов существовало значительное количество обрядов и ритуалов, связанных с использованием геометрических фигур, чисел в качестве главного элемента этих обрядов и ритуалов. Все, что было связано с математическими понятиями, фигурами и действиями, зачастую составляло тайну только избранных (жрецов, священнослужителей), рассматривалось как завет или дар божественных, сверхъестественных сил. Вавилоняне, например, считали, что люди получили счет, меру, календарь из рук божества Эйа. Древние египтяне происхождение математики вели от лунного божества Тота, а народ древней Мексики — от обожествленного героя — Кетцалькоатля. Такие поверия имеют земное объяснение, В склонности человека считать свои творческие достижения, в том числе и в области математики, чем-то сверхъестественным, данным свыше, делом; богов, титанов фантастически отражается тот факт, что эти достижения несоизмеримы с возможностями отдельного индивида, а появляются только в результате коллективных усилий сотен и тысяч поколений[37].

Буржуазные же ученые из фактов обожествления числовых понятий в древности, изобилия ритуалов, прибегающих к магии чисел и геометрических фигур, делают вывод о том, что именно сакральные, мистические действия с числами послужили основанием для формирования математики.

Английский этнограф В. Макджи в исследовании «Примитивные числа», французский социолог Л. Леви-Брюль в сочинении «Первобытное мышление», американский историк А. Зейденберг в статьях «Ритуальное происхождение счета» и «Ритуальное происхождение геометрии», индийский исследователь Ц. Сринивазненгар в труде «История древнеиндийской математики», немецкий математик М. Болл в работе «История математики» — все они утверждают, что основным источником Математики была не практическая деятельность людей, а мистический склад их мышления, магические верования и культы. Числа, геометрические фигуры и другие математические символы были изобретены, оказывается, первобытными магами для своих ритуалов, явились результатом магической практики.

А. Зейденберг рисует происхождение счета следующим образом. У первобытных племен существовал ритуал сотворения мира, участники которого полагали, что принося в жертву заранее намеченных членов племени (мужчину и женщину), символизирующих предков рода, они тем самым очищаются от «грехов» и вновь возрождаются к жизни, начинающейся с избрания новых предков. Одной же из главных особенностей культовой церемонии этого ритуала, по мнению американского ученого, был счет. До того как выйти на ритуальную сцену, жертвы — участники ритуала должны были быть вызваны специальной сакральной формулой.

Из этой магической формулы, используемой для выбора жертв, и выделились якобы первые числа, первые две цифры. Поэтому, считает А. Зейденберг, счет, двоичная система счета (мужчина и женщина) были изобретены священнослужителями племени как магическое средство вызова жертв — участников ритуала на сцену. Впоследствии этот ритуальный счет «стал отделяться от ритуала и приобрел свой абстрактный или всеобщий характер».

В сочинениях других авторов приводится множество примеров, указывающих на связь между простейшими математическими знаниями и действиями и религиозно-магическими верованиями и культами первобытных и древних народов. Подменяя причину следствием, эти авторы считают такую связь вполне достаточным основанием для того, чтобы объявлять математику порождением магии, мистики, оккультизма, религии.

Однако историко-материалистический анализ духовного развития общества свидетельствует о другом. Математика зародилась не в культовой деятельности, а в производственной. И хотя в глубокой древности магический культ и производственная деятельность нередко соседствовали, а трудовые процессы сопровождались магическими церемониями, связь математики с мифом, магией, религией была вторичной, а первичной являлась ее связь с материальной трудовой деятельностью человека.

Об этом рассказывают дошедшие до нас предметы материальной деятельности людей палеолита, той эпохи, ко времени которой относится зарождение предыстории математики. По этим памятникам материальной культуры древности видно, что возникновение потребности оперировать «математическими» понятиями и совершать «математические» действия было обусловлено потребностями производственного, социального характера.

В процессе производства орудий труда человек постоянно вынужден был решать «математические» задачи. Он должен был изготовлять орудие определенной формы, определенных размеров, решать, как из исходного сырья получить возможно большее количество полезных изделий. Для решения этих задач палеолитический человек должен был иметь представление об идеальной форме будущего орудия, уметь сравнивать результаты своего труда с идеальным образцом, соотносить в количественном отношении одни материальные формы с другими, целое с частью и т. д. Так рождались первые «математические» понятия и действия, истоками своими уходившие в технологические операции по производству орудий труда.

На развитие представлений о количестве и числе свое влияние оказали и другие стороны социальной жизни первобытного человека. Потребность в простейших вычислениях обусловливалась также необходимостью долговременного поддержания огня, которая вынуждала палеолитического человека решать «арифметическую» задачу определения необходимого для определенного периода времени количества топлива. Распределение совместно добытой пищи, обеспечение членов палеолитической общины жильем, одеждой, орудиями труда - все это требовало умения производить в своеобразной форме «пересчет». В ходе такого «пересчета» устанавливалось взаимное однозначное соответствие между предметами, орудиями труда, шкурами животных, продуктами питания и членами рода, общины.

Эти и многие другие производственные и социальные процессы обусловили возникновение первоначальных математических понятий и действий, их дальнейшее развитие. Так в процессе социальной жизни, материального производства вырастала у человека потребность считать, вычислять и измерять время, пространство, количество и т. д.

Доказательством этому служит и «фило-» и «онтогенез» математических понятий и действий. Наибольший интерес в этом отношении представляет анализ генезиса понятия числа, представлений о числительных. Умение определять количество предметов, т. е. считать, было присуще уже людям эпохи нижнего и среднего палеолита, но в то время еще не сформировались числовые числительные. Появление счета посредством применения числе как средств счета, как отвлеченного отношения какой-нибудь величины к другой величине того же рода, принятой нами за единицу, зарождается только в эпоху верхнего палеолита.

Первоначально же числа и объекты счета в сознании первобытного человека сливались друг с другом, а счет предков являл собой непосредственное восприятие «численности» как стороны качества совокупности предметов наряду с их формой, цветом и другими свойствами. Это был как бы «зрительный» счет, счет «осязательный». Такому счету соответствуют не числа как средства счета, как числа-понятия, а числа-свойства, числа-качества конкретных совокупностей предметов с только еще намечающимися порядковыми соотношениями.

Такой счет можно было встретить еще в XIX в, у северных чукчей — охотников и оленеводов, когда они узнавали о пропаже одного из нескольких сотен оленей, на пересчитывая стадо, но зная «в лицо» каждого оленя.

На первых этапах развития понятий о числе они привязывались первобытным человеком непосредственно к самим, ими обозначаемым, материальным объектам и предметам природы, общества. Они воспринимались, и иначе и быть не могло, не как мистические сверхъестественные сущности, магические субстанции, а как обычные качества и свойства предметов.

В процессе изучения этнографического материала к этому выводу вынужден был прийти и известный французский ученый Л. Леви-Брюль, отстаивавший в своих трудах положение о мистическом характере мышления первобытных людей, в том числе и о мистическом характере генезиса первоначальных математических представлений. Он писал следующее; «В обществах, стоящих на самом низком уровне, числа (свыше двух или трех) являются еще недифференцированными, следовательно, они не фигурируют отчетливо в качестве чисел в коллективных представлениях. Так как они не служат объектом абстракции, хотя бы той выделяющей абстракции, которая свойственна пралогическому мышлению, то числа эти никогда не представляются сами по себе. А так как (что особенно важно) они не имеют соответствующего числительного, то они не могут играть роли «конденсаторов» мистических свойств, которую они играют в коллективных представлениях обществ более высокого типа»[38].

Только вследствие длительной эволюции числа-свойства, числа-качества оторвались от реальных предметов и превратились в абстрактные понятия-числа, отвлеченные от конкретных материальных объектов, выражающие в обобщенном виде лишь количественные отношения и связи в мире. Только на этой стадии развития представлений о числах появилась возможность для полного отрыва их от действительности, для обособления в виде самостоятельных сверхъестественных сущностей.

Таким образом, этнографический и археологический материал подтверждает материалистическое понимание развития представлений о числе, фигуре, мере и убедительно опровергает идею магического происхождения первоначальных математических понятий. Этот материал доказывает, что генетически, исторически понятия о количестве и числе являются первичными и лишь впоследствии начинается процесс наполнения их сверхъестественным содержанием, процесс их превращения в магические сущности. Элементарнейшие операции счета, которые этнографы обнаружили у африканских бушменов, австралийцев, бакаири и других индейцев Южной Америки, не были связаны с мистическими представлениями, у этих племен не было «магических» чисел и фигур, а имеющиеся числа и геометрические фигуры не являлись элементом магических ритуалов — это достояние культур более высокого уровня социального и интеллектуального развития[39].

О вторичности связи математических понятий и действий с религиозно-магическими верованиями и культами говорит происхождение «магических» чисел. Появление последних было отражением той огромной роли, которую играли числа в жизни палеолитических людей. Примером может служить история поклонения «магической семерке».

Представления о магическом значении числа «семь» для жизни человека и природы существовали на протяжении всей истории общества. Так, в языке древних шумеров это число обозначалось тем же знаком, что и понятие «Вселенная», зиккураты воздвигались с семью ступенями, соответствовавшими семи «планетам», семи дням недели, семи великим богам, семи вратам подземного мира. В мифах и фольклоре Древней Индии, Древнего Китая, Древней Греции, Древнего Египта существовали представления о семи полюсах Духа и семи полюсах Материи, о семи сферах Вселенной, о семи отверстиях в основании Вселенной, о семи мудрецах, о семи чудесах света и т. п. Подобные представления о магическом значении цифры «7» встречаются в устном творчестве народов, не имевших письменности: здесь и сказания о семи братьях, о семи сестрах, о семи мирах, о семи днях болезни и т. д.

Огромно количество палеолитических находок с изображением на них числа «семь». Это настенные фрески пещер, браслеты, пряжки, скульптуры и другие изделия, покрытые орнаментом с графическим изображением этого числа.

Однако искать решение загадки «семерки» следует не в мистической природе человеческого мышления, не в ритуалах, центральным элементом которых является это число, а в процессах реальной повседневной жизни людей.

Одной из жизненно важных потребностей палеолитического человека было умение ориентироваться в небесных явлениях. Так появилось знание семи звезд Большой Медведицы, циклов «семи светил», видимых невооруженным взглядом, знание фаз Луны и различных способов деления двадцативосьмидневного лунного месяца, в том числе на семидневные отрезки. Знания эти имели в то время, как уже отмечалось, огромное значение, ибо сезонные ритмы, ритмы лунные, небесные определяли протекание жизненных процессов на Земле: сроки сезонных миграций зверей, птиц, наконец, ритм жизни самого человека.

Палеолитические находки говорят о том значении, которое придавали люди лунному календарю с семидневными фазами Луны: в соответствии с ним они определяли распорядок своей хозяйственной деятельности. Подтверждают этот вывод историков-археологов о значении лунного календаря для хозяйственной жизни первобытных племен и исследования этнографов XIX и XX вв. жизни племен, находящихся на первобытной стадии развития.

Например, жителям Новой Гвинеи, по свидетельству Миклухо-Маклая, было хорошо известно время захода и восхода Луны. Они умели различать семидневные фазы Луны и для каждой из них имели особое название. Счет по семидневным фазам Луны лежал в основе хозяйственного папуасского календаря. Так, папуасы калабу говорили: «Одна луна поднимается и садится — и мы расчищаем лес, одна луна поднимается и садится — и мы сажаем ямс, одна луна поднимается и садится — и ямс начинает прорастать, одна луна поднимается и садится — и мы срезаем и втыкаем жерди, вокруг которых будет виться ямс, одна луна поднимается и садится — и мы совершаем магические обряды, чтобы ямс лучше рос, одна луна поднимается и садится — и мы убираем ямс».

Та роль, которую играли в жизни палеолитического человека семидневные интервалы времени, постепенно была подвергнута мифологизации, освящена первобытными и древними религиями. Реальные данные наблюдений человека за миром и небесными телами фантастически переосмысливались в первобытных и древних религиях, извращенно отображались в самых различных суевериях и обрядах культа «магической семерки». Но реальным источником магии этого числа является действительный мир, его реальные свойства[40].

Подобным же образом можно проследить историю превращения и других чисел (1, 2, 3, 4, 5, 6, 8, 9, 10, 12, 13 и т. д.) в «магические цифры». Изучение культуры палеолита выявляет, почему эти числа, возникшие как отражение реальных количественных связей между предметами и явлениями объективной действительности, в дальнейшем были мифологизированы, получили сверхъестественное толкование. Люди поклонялись магическим свойствам чисел, геометрических фигур, но такое поклонение, как уже отмечалось, стало возможным лишь после того, как человек отделил количественные характеристики мира от всех других его свойств.

Ученые, доказывающие обратное, т. е. религиозно-магическое происхождение первоначальных математических действий и понятий, искажают и фальсифицируют реальную историю человеческого познания. Объективное же исследование этой проблемы показывает, что магия, ритуал никогда не играли позитивной роли и в процессе развития математики. Ведь какие бы ни совершались магические ритуалы с числом в эпоху палеолита в течение 15000 лет, магические «знания» не помогли перейти к символической записи не единиц, а разрядов чисел, к твердой системе счета, к расширению числового ряда за пределы первых десятков и сотен. Эти достижения в математике первобытных людей обусловлены развитием земледелия, т. е. выходом из замкнутого мира маленьких охотничьих общин к широким межплеменным связям и переходом от каменного века к веку металла. Это означает, что не магия и не ритуалы, а общественное производство, система социальных связей, преобразующая роль человеческого труда, оказываются главным источником развития математики с самых ее начал[41].

Различные отрасли естествознания (астрономия, химия, математика), наука в целом не только не зависели от магии, но напротив, их развитие предполагало разоблачение мистических суеверий, так как религия, начиная со своих исторически первичных форм, как иллюзорно-фантастическое отражение мира выступает антагонистом человеческого разума, знания. Анализ взаимоотношений начальных форм религии и знания показывает, что религиозное сознание не может быть исходной точкой познания, генератором познавательной деятельности людей.

Антагонизм в отношениях между верой и знанием сохраняется и в последующей истории общественной мысли, когда на свет появляются более сложные, прошедшие длительный путь эволюции религиозные системы. К последним относится и такая историческая религия, как христианство, дожившая до наших дней и обладающая развитой догматикой и культом. Христианство возникло в первые столетия нашей эры; его создатели в своем отношении к разуму, знанию во многом унаследовали позицию своих исторических предшественников — первобытных и древних колдунов и жрецов.

Христианство и естествознание

Одним из центральных вопросов взаимоотношения науки и религии в современной литературе является вопрос об отношении христианства к знанию. Христианские теологи и ученые-фидеисты наших дней в своих трудах нередко говорят об исключительной роли христианства в становлении, формировании и развитии современного естествознания. Они создали так называемую теологическую концепцию секуляризации, согласно которой современный человек по сути своей просто секуляризованный христианин. Сторонники этой концепции утверждают, что именно христианство определило и установило те духовно нравственные и мировоззренческие посылки, в рамках которых сложились сущностные черты духовного мира Западной Европы, послужившие основой для возникновения и развития современного естествознания[42].

Однако эта идея отнюдь не оригинальна и не нова. Еще в начале нашего столетия богословствующий профессор Е. Денерт в книге «Христос и естествознание», изданной в Германии, утверждал, что родоначальником и покровителем свободы наук был не кто иной, как... Христос. По его словам, Христос впервые в истории освободил природу от тяжкого господства натуральной религии и дал человеку возможность свободного ее научного исследования. Несколько позднее в Берлине вышла книга ганноверского епископа Ганса Лилье «Технический век», в которой утверждалось, что «мысль о законах природы равнозначна мысли о творческом порядке бога», а поэтому техника и наука — это важнейшее продолжение созидательной деятельности бога.

В середине XX столетия эта идея стала приобретать все большую популярность среди апологетов религии. Американский протестантский богослов Ч. Генри писал по поводу происхождения современного естествознания, что только «христианская религия, относящая действительность как целое к высшему, рациональному, суверенному принципу толкования, исторически явилась источником научной уверенности в единстве универсума. Христианство создало ту атмосферу убежденности, которая стимулировала подъем науки и затем руководила ее ростом. Наука возникла на Западе, а не на Востоке. Она возникла из христианского взгляда на природу»[43]. «Ведущий религиозный философ» нашего времени, как рекламируют Карла Ясперса в ФРГ, также проповедовал идею зависимости рождения научной мысли Запада от той интеллектуальной почвы, которая явилась якобы результатом утверждения и распространения христианской веры. В книге «Ницше и христианство», вышедшей в свет в 1954 г., он писал: «Нельзя оспаривать то, что наука во всей ее универсальности, беспредельности и единстве возникла лишь в Западной Европе и исключительно благодаря христианскому вероучению»[44]. Другой западногерманский философ-экзистенциалист Фридрих Дессауэр в книге «Споры о технике» также пытается найти объяснение развития науки и техники в Библии. Оказывается, все научные и технические открытия и изобретения были завещаны людям богом еще в Ветхом и Новом заветах. По его словам, если непредубежденно и спокойно читать Библию, то нетрудно увидеть, что именно всевышний являлся первым ученым-техником. Для доказательства этого положения Ф. Дессауэр проводит параллель между творческой деятельностью инженеров, ученых и библейскими сказками о созидательной деятельности бога. При этом бог создает науку и технику не непосредственно сам, как природу, а руками человека. Все научно-технические идеи, по Дессауэру, содержатся в едином божественном плане. В процессе научно-технического творчества человек встречается со своим творцом, который и использует свое создание — человека и человеческий дух — для реализации своего плана.

Однако наибольшую популярность теология секуляризации приобрела в наши дни. Сегодня она является одним из популярнейших средств защиты авторитета христианства перед натиском научного мировоззрения. Именно в свете теологической концепции секуляризации переосмысливается история современного естествознания, превозносится значение христианского вероучения для становления научного познания.

Так, автор книги «Религия и возникновение современной науки», изданной в Англии в 1972 г., протестантский историк Р. Хоукас вслед за теологами секуляризации утверждает, что все, что совершается, совершается по воле бога. По воле бога совершается процесс секуляризации и в сфере науки. По словам автора, человек, будучи «сподвижником бога», получает от последнего санкцию действовать на дарованной ему земле. Через «откровения» Библии бог якобы обращается к человеку и дает ему разрешение на развитие мира, одобряет науку и технику как средства этого развития. Следовательно, рассуждает Хоукас, христианство было вдохновителем и руководителем осуществляющейся по божественному соизволению секуляризации, которая есть не что иное, как рост господства человека над миром. Именно из Библии человек получает «особые импульсы» к действию и познанию мира. Поэтому «откровение» — это призыв к человеку установить господство над миром. Знание же и технология — это средства установления этого господства. Бот почему, заключает автор, все без исключения научные открытия и достижения XIX и XX столетий в значительной степени исходят из библейской концепции бога и творения, являются результатом божественного откровения и промысла.

Аналогичные взгляды на возникновение и развитие современного естествознания, обусловленного якобы христианским вероучением, христианством в целом, высказываются в многочисленных трудах теологов и ученых-фидеистов. В вышедшем недавно сборнике работ теологов и ученых-фидеистов «Новые взаимоотношения между теологией и естествознанием», в работе английского ученого Р. Кларка «Наука и христианство — их сотрудничество», в исследовании его соотечественника Б. Клаарена «Религиозные истоки современной науки» вера и творение в мышлении XVIII в.», во многих других сочинениях современных американских и западноевропейских богословов и ученых, стоящих на идеалистических позициях, утверждается, что возникновение естествознания было обусловлено в первую очередь господством в европейской культуре христианского вероучения, деятельностью христианской церкви.

Однако подобная оценка христианства и его роли в процессе становления современной науки есть явное искажение подлинной истории духовного развития Европы. Несостоятельность таких взглядов становится очевидной при объективном анализе истории отношения христианской религии и церкви к науке.

Христианство с момента своего зарождения никогда не покровительствовало научному познанию, но напротив, всегда враждебно относилось к человеческой любознательности, разуму, науке. Возникнув как форма религиозного протеста против рабовладельческих общественных порядков, против ненавистного римского владычества, христианство с первых своих шагов проявляло враждебность ко всему, относящемуся к эксплуататорскому обществу, в том числе и к его духовной культуре — античной науке и философии. Наука и философия как продукты культуры рабовладельческого общества отвергались идеологами первоначального христианства вместе с самим рабовладельческим обществом, рассматривались как дьявольское искушение человека. Это враждебное отношение к познанию зафиксировано в священных книгах христиан, до сего дня остающихся для верующих источником божественного откровения. Отличительная черта этих книг — сочетание проповеди воинствующей ненависти к Римской империи с откровенным презрением к науке и философии Рима.

В христианском Новом завете негативная позиция христианского вероучения по отношению к знанию выражена вполне определенно: «Ибо написано: «погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну». Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли бог мудрость мира сего в безумие?» (I Кор., 1, 19—20). Создатели новозаветного канона опирались на представления, содержащиеся в Ветхом завете, также входящем в состав священного писания христиан. Там говорится о том, что бог запретил людям вкушать плоды с древа познания и когда Адам и Ева, нарушив по наущению дьявола запрет бога, отведали эти плоды, то были изгнаны из рая. В Ветхом завете всякое знание рассматривается как великий грех. Эти воззрения Ветхого завета были отражением учения древнеиудейской религии, запрещавшей все исследования природы. Библейский иудаизм изобретателем ремесел считал дьявола, а кузнечества — сына проклятого богом Каина. В апокрифической книге Еноха говорится о том, что «Азазель же научил людей делать мечи, ножи, научил их разным искусствам, объяснил течение звезд и луны. И наступило великое безбожие и разврат на земле. И искривились пути человеческие». Азазель здесь выступает как своеобразный Прометей, которого по повелению бога архангел Рафаил связал по рукам и ногам и приковал в пустыне к скале за помощь людям, за то, что оп принес им знания.

В тот период, когда влияние эллинистической культуры на население стран Ближнего Востока было еще достаточно сильным, а христианская идеология только формировалась, ее создатели были нередко вынуждены из тактических соображений согласовывать свое вероучение с античными представлениями о мире, привлекать сторонников античной культуры на свою сторону. В дальнейшем христианская церковь на протяжении всей истории, будучи одной из самых могущественных общественных сил, откровенно и последовательно выражала враждебное отношение к знанию.

Христианство учило, что человеку нужны не знания и наука, а слепая, фанатичная вера в авторитет церкви и христианской догматики. Поэтому основные положения современной науки были сформулированы не в лоне библейской «концепции» бога и бытия, а в борьбе против этих и других догматов христианского вероучения. И это закономерно, ибо «библейская мудрость» соответствовала уровню интеллектуального развития человека первого тысячелетия до нашей эры и первых двух веков нашей эры и поэтому выглядела крайне примитивной и фантастической в эпоху зарождения экспериментального естествознания.

Однако провозгласив вечными «истинами» содержащиеся в Библии фантастические представления древних народов, христианская церковь зорко следила за тем, чтобы никто не подвергал их сомнению. Ее служители прекрасно понимали, что любой шаг на пути познания тайн мироздания делает человека сильнее и тем самым ослабляет его веру в бога. Вот почему они любой ценой пытались остановить победоносное развитие познания, рассматривая попытки человеческого разума освободиться от божественного авторитета как «козни дьявола», и когда в борьбе с ними не помогали увещевания, церковь без колебаний прибегала к грубой силе, запрещала «еретические» книги, преследовала их авторов.

Погромы христианскими фанатиками библиотек, обсерваторий, типографий и лабораторий, позорные судилища над мыслителями и учеными, десятилетия тюремного заключения, жесточайшие муки и пытки, смерть на кострах и плахах тех, кто осмелился сомневаться в учении Христа, — такова многовековая история взаимоотношений христианства и науки. И чем в большем противоречии находились научные положения с христианской картиной мира, чем в большей степени они угрожали незыблемости догматов христианского вероучения, тем более репрессивными были меры служителей церкви, тем более жесткими — формы борьбы церкви с учеными, защищающими эти положения.

Особую опасность, например, для библейской концепции представляла гелиоцентрическая система, развиваемая Коперником, Бруно, Галилеем. Князья церкви прекрасно понимали опасность гелиоцентризма для религиозной догматики. Так, инквизитор кардинал Белл армии, один из обвинителей Галилея, в связи с этим писал: «Желая утверждать, что Солнце в действительности является центром мира и вращается только вокруг себя, не передвигаясь с востока на запад, что Земля стоит на третьем небе и с огромной быстротой вращается вокруг Солнца, утверждать это... значило бы нанести вред святой вере, представляя положения святого Писания ложными... Если бы даже и существовало истинное доказательство того, что Солнце находится в центре мира, а Земля на третьем небе и что Солнце не вращается вокруг Земли, но Земля вращается вокруг Солнца, то и тогда необходимо было бы с большой осторожностью подходить к толкованию тех мест Писания, которые представляются ему противоречащими, и лучше будет сказать, что мы не понимаем Писания, чем сказать, что то, что говорится в нем, ложно»[45].

Расправившись с гелиоцентрической системой «теоретически», церковники не остановились и перед физической расправой над ее авторами и пропагандистами. В 1592 г. бенедиктинский монах Джордано Бруно, разрабатывавший идеи гелиоцентризма, был заключен в свинцовую тюрьму в целях пресечения пропаганды учения о движении Земли. Через восемь лет, в 1600 г. Дж. Бруно был отлучен от церкви и приговорен к смерти «по возможности милосердно и без пролития крови», то есть к сожжению на костре. В 1615 г. папа Павел V в священном совете официально объявил учение о движении Земли ересью, а в 1632 г. инквизиция приняла постановление о предании суду известного ученого, физика, математика и астронома Галилео Галилея. В феврале 1633 г. Галилей, с опасностью для жизни, старый и немощный, предпринял путешествие в Рим на судебное разбирательство. 23 июля 1633 г. в церкви Санта Мария-Сопра-Минерва инквизиторы вырвали у него отречение. После смерти Галилея, проведшего остаток жизни в заключении, инквизиция потребовала для сожжения все письма и рукописи ученого.

Можно ли забыть эти и многие другие факты инквизиторской деятельности церкви по отношению к ученым прошлого, хотя современные католические теологи и буржуазные исследователи истории науки и пытаются представить в другом свете события из истории взаимоотношений церкви и науки? Вот что пишет иеромонах Фернард Лелотт в книге «Решение проблемы жизни» по поводу отношения церкви к науке и ученым: «Может ли возникнуть конфликт между подлинной наукой и подлинной верой? Нет!.. Вот почему церковь никогда не боялась науки; напротив, она желает науке развиваться все больше и больше, — раз наука в конечном счете позволяет нам лучше познать бога в его делах». Буквально в тех же выражениях описывают историю взаимоотношений науки и религии, роль христианской церкви в развитии науки и многие буржуазные исследователи, доказывающие единство веры и знания в прошлом и настоящем. Во многих работах таких американских и западноевропейских историков науки, как Сартон, Мертон, Тэйлор и другие, искусственно подбираются факты, свидетельствующие якобы об отсутствии противоречий между наукой и христианским вероучением, между учеными и христианской церковью.

Когда же теологи и ученые-фидеисты вынуждены отвечать на вопрос, как же следует объяснять поведение церкви в деле Дж, Бруно, Галилео Галилея и других мучеников науки — жертв инквизиции, они прибегают к самым различным ухищрениям, выгораживая своих предшественников и обеляя прошлое религии и церкви. Они утверждают, что случаи конфликтов между наукой и религией не свидетельствуют о противоречии между верой и знанием, а говорят лишь о взаимном непонимании «излишне усердных» теологов и «слишком увлекавшихся» деятелей науки. Истинная же церковь, утверждают современные богословы и ученые-фидеисты, не повинна в ошибках и заблуждениях отдельных ее «ретивых» служителей.

Многие богословы и ученые-фидеисты в своих сочинениях, посвященных истории взаимоотношений церкви и науки, даже пытаются вызвать у читателей явное сочувствие к якобы «не вполне справедливо» обвиняемым иерархам. Ведь вина этих «людей церкви» была так понятна и простительна: она состояла лишь в последовательном исполнении их морального долга — защите христианского вероучения, являвшегося тогда выразителем общественных идеалов. Гораздо больше, доказывают авторы этих сочинений, в конфликте церкви и науки виноваты были сами ученые, которые якобы вместо того, чтобы заниматься своими проблемами, посягали на решение вопросов, являвшихся тогда (да и сегодня) прерогативой теологии, были при этом излишне самоуверенны и вдобавок ко всему склонны к монистическим, т. е. материалистическим взглядам.

Именно так, например, они расценивают преследование церковью Галилея, которое католические теологи ныне называют «казусом Галилея». По существу, оказывается, прав был Галилей, но в том, что он подвергся преследованиям инквизиции, виновата не церковь, не религия, не инквизиторы, а виноват... сам Галилей. Слишком уж необдуманно вел себя ученый, пытался заниматься решением выходивших за пределы его исследований вопросов, брался даже за «интерпретацию» Библии, да к тому же так и не сумел доказать своим мучителям истинность пропагандируемого им коперниковско-го учения.

Так, главная причина конфликта между наукой и религией усматривается в том, что излишне «самоуверенная» и «самонадеянная» наука выходила за отведенные ей церковью пределы.

Однако как бы ни старались современные апологеты религии обелить прошлое церкви, тщетны все их усилия спасти ее репутацию в вопросах отношения к науке и ученым. Не отдельные излишне «ретивые и фанатичные» служители церкви были виноваты в преследовании ученых, а сама церковь, вероучение которой проникнуто духом ненависти и непримиримости к знанию и разуму. Представители церкви, преследуя ученых, подавляя свободомыслие, следовали не своим личным пристрастиям, а действовали в соответствии с христианским учением, враждебно относящимся, как и всякая религия, к научному познанию. В этом случае показательна позиция кардинала Беллармина в процессе над Галилеем: как частное лицо он не имел ничего против Галилея и его учения, но как церковный деятель он вынес свой позорный приговор, осуждающий вольнодумца.

Таким образом, переложить ответственность за гонения и преследования церковью ученых и передовых мыслителей на науку и самих жертв гонений возможно только при явном и лицемерном пренебрежении к широко известным фактам истории. Пытаясь выгородить своих предшественников, вписавших в историю человечества позорные страницы обскурантизма и невежества, нетерпимости и жестокости, некоторые апологеты религии доходят, по существу, до глумления и надругательства над памятью мучеников науки — жертв инквизиции. Любые попытки доказать религиозные истоки научного познания и представить историю взаимоотношений науки и религии в виде мирного сосуществования и взаимопонимания являются намеренным искажением и фальсификацией реальных фактов истории человечества и поэтому обречены на неудачу.

Религия и наука никогда не были союзниками, как утверждают современные фидеисты, ибо цели, стоящие перед религией и наукой, различны. Наука, разум — это основное орудие могущества людей, познающих природу и созидающих историю общества, а религия — это прежде всего учение о бессилии человека, призыв к смирению перед непознанными природными и социальными силами. Поэтому следует разоблачать все попытки фидеистов использовать софистические приемы и схоластические «теории» в качестве средств борьбы с коммунистической идеологией. Отмечая эту сторону деятельности буржуазной пропаганды, постановление июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС «Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии» подчеркивает: «Против Советского Союза, стран социализма ведется беспрецедентная по своим масштабам и оголтелости психологическая война. Не гнушаясь ложью и клеветой, буржуазная пропаганда стремится очернить социалистический строй, подорвать социально-политическое и идейное единство нашего общества. Поэтому особую важность сегодня приобретают классовая закалка трудящихся, бескомпромиссная борьба против буржуазной идеологии».

Литература

Маркс К., Энгельс Ф., Ленин В. И. О религии. М., 1973.

Белов А. Обвиненные в ереси. М., 1973.

Васильев В. А. Наука и религиозный модернизм. Минск, 1970.

Волков Г. Н. Истоки и горизонты прогресса. М., 1976. Габинский Г. А. Наука и религиозный модернизм. М., 1970. Тапочка М. П. Материализм против фидеизма. М., 1980.

Гурев Г. А. Великий конфликт. М., 1965.

Гурев Г. А. История одного заблуждения. Л., 1970.

Гуревич П. С. Спасет ли мессия. М., 1981.

Дьяконов И. М. Научные представления на Древнем Востоке. — «Очерки естественнонаучных знаний в древности». М., 1982. Зыбковец В. Ф. О черной и белой магии. М., 1965. Крывелев И. А. Современное богословие и наука. М., 1959. Рабинович В. Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979.

Семенов Ю. М. Как возникло человечество. М., 1960. Токарев С. А. Сущность и происхождение магии. — В сб.: Исследования и материалы по вопросам первобытных религиозных верований. Труды института этнографии им. Миклухо-Маклая. Новая серия, т. 1. М., 1959.

Угринович Д. М. Введение в теоретическое религиоведение. М., 1973.

Фролов Б. А. Числа в графике палеолита. Новосибирск, 1971. Фрэзер Дж. Золотая ветвь. М., 1980.

Шахнович М. И. Современная мистика в свете науки, М.—Л., 1965.

Шахнович М. И. Первобытная мифология и философия. Л., 1971.

Шахнович М. И. Происхождение философии и атеизм. Л., 1973.

Примечания

1

См.: Шахлович М. И. Ленин и проблемы атеизма. М., 1961, с. 184; Гапочка М. П. Материализм против фидеизма. М., 1980, с. 19.

2

Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 18, с. 10, 391.

3

См.: Гапочка М. П. Указ. соч., т. 65.

4

См.: Крывелев И. А. Современное богословие и наука. М., 1959, с. 13—15.

5

См.: Гапочка М. П. Указ. соч., с. 170.

6

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 27.

7

См.: Светлов Э. Истоки религии. Брюссель, 1970, с. 20—21; Митрополит Николай. Слова и речи, т. II, 1950, с. 110.

8

См.: Populorum progressio. Окружное послание папы Павла VI о всестороннем развитии народов. Рим, 1966, с. 23.

9

См.: DampierW. С. A history of science and its relation to philosophy and religion. Cambridge, 1966, p. 142, 363; Wartofsky М. M. Conceptual foundations of scientific thought. An introduction to the philosophy of science. N. Y., 1968, p. 44; Levi-Strauss C. La pensee sauvage. Paris, 1962, 22.

10

Sагtоn G. The life of science. Essays in the history of civilization. Indiana univ. press, 1960, p. 37—38; Taylor F. Sh. Science past and present. Melbourne — London — Toronto, 1969.

11

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., с. 20, с. 486.

12

См.: Волков Г. Н. Истоки и горизонты прогресса. Социологические проблемы развития науки и техники. М., 1976, с. 1—123.

13

См.: Угринович Д. М. Введение в теоретическое религиоведение. М., 1973, с. 62—64; Шахнович М. И. Указ соч., с. 234.

14

Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 322.

15

См.: Шахнович М. И. Указ. соч., с. 223, 226.

16

Березкин Ю. Е. Древнее Перу. М., 1982, с. 42, 56.

17

Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 23, с. 166.

18

См.: Wurmbrand R. Was Marx a Satanist? — 3d. ed. — (Glendale, Callif.): Diane Books Pub. Co., 1977.

19

См.: Bronowsky J. Magic, science and civilization. N. Y., 1978; Schneer C. The search for the order. The development of the major ideas in the physical science. N. Y., 1960, p. 41; Fоxwell A. W. History, archeology and Christian humanism. N. Y., ets., 1964, p. 63; Dampier W. C. A history of science and Its relation to philosophy and religion. Cambridge, 1966, p. 142, 363; Thorndike L. A history of magic and experimental science during the first thirteen centuries of our era, vol. 1—8. N. Y., 1923—1963.

20

См.: Крывелев И. А. Об основном определяющем признаке понятия религия. — Вопросы истории религии и атеизма. Вып. 4. М., 1956, с. 38—39.

21

Штернберг Л. Я. Первобытная религия в свете этнографии. Л., 1936, с. 246—247.

22

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 545.

23

См.: Elkana Y. Introduction: culture, cultural system ani science. — In: «Boston studies in philosophy of science». Vol. 39, 1976, p. 100—107.

24

Cm.: Needham J. Science and civilisation in China, vol. 2. Cambridge, 1956, p. 34.

25

Cm.: Thorndike L. The place of magic in the intellectual history of Europe. N. Y., 1905, p. 25—26; Его же. A history of magic and experimental science, vol. 2. N. Y., 1943, p. 158, 977; vol. 1. N. Y., 1943, p. 2.

26

Плexанов Г. В. Избр. филос. произв., т. IV. М., 1958, с. 269.

27

См.; Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 360—361.

28

Бэкон Ф, Соч., в 2-х т. Т. 1. М., 1977, с. 233—234.

29

Там же, с. 233.

30

Цит. по: Джордано Бруно перед судом инквизиции. — Вопросы истории религии и атеизма. Вып. 6. М., 1958, с. 379.

31

См.: Шахнович М. И. Происхождение астрологии. — В кн.: Гурев Г. А. История одного заблуждения. Л., 1970, с. 181,

32

Паннекук А. История астрономии. М., 1966, с. 219.

33

Орлов М. А. Алхимия. Пг., 1917, с. 7, а также 3, 4.

34

См.: Рабинович В. Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979, с. 15, 16, 255, 256.

35

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 293.

36

См.: Шахнович М. И. Современная мистика в свете науки. М.—Л., 1965, с. 141.

37

См.: Фролов Б. А. Числа в графике палеолита. Новосибирск, 1974, с. 93, 149.

38

Леви—Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930, с. 146.

39

См.: Фролов Б. А. Числа в графике палеолита, с. 93—143.

40

См.: Шахнович М. И. Происхождение астрологии. — В кн.: Гурев Г. А. История одного заблуждения. Л., 1970, с. 158; Фролов Б. А. Магическая семерка. — Природа, 1972, № 5, с. 52— 59.

41

См.: Фролов Б. А. Числа в графике палеолита, с. 149—150.

42

См.: Гапочка М. П. Указ. соч., с. 148.

43

Цит. по кн.: Крывелев И. А. Современное богословие и наука. М., 1959, с. 29.

44

Цит. по кн.: Типсина А. Н. Философия религии К. Ясперса. Л., 1982, с. 187.

45

Цит. по кн.: Крывелев И. А. Религиозная картина мира и ее богословская модернизация. М., 1968, с. 55—56.

Content

А. Ю. Григоренко
ФИДЕИЗМ И НАУКА
(КРИТИКА ТЕОЛОГИЗАЦИИ ПРОИСХОЖДЕНИЯ НАУКИ)

Что такое фидеизм?

Критика теологизации происхождения науки

Произошла ли наука из магии?

Мистицизм и наука

Христианство и естествознание

Литература

Примечания