Ральф Дутли

Последнее странствие Сутина

© Wallstein Verlag, Göttingen, 2013

© А. Г. Шипулин, перевод, 2016

© Н. А. Теплов, дизайн обложки, 2016

© Издательство Ивана Лимбаха, 2016

* * *

Мы выглядим почти счастливыми на солнце, истекая кровью от ран, о которых не подозреваем.

Тумас Транстрёмер. «Живым и мертвым»

Посвящается Катрин

Шартр, 1989

Шинон, 6 августа 1943 года

Одним сильным движением они захлопывают обе черные створки задней двери. Резкий, будто оружейный, щелчок, сухое клацанье язычка в ждущем замке. Автомобиль вздрагивает всем корпусом, стая голубей испуганно взмывает в синеву над крышей больницы. Что-то похожее на короткий смешок проникает внутрь черного монстра. Должно быть, это старший. Мальчишка, с шерстяным шарфом вокруг шеи, простуженный, несмотря на август, тот не посмел бы. Впрочем, нет, художник ошибся. Конечно, это был не смех. С первого дня шеф втолковывает подчиненным: шуточкам о покойниках в этой профессии не место. Только тихая солидность и скромная почтительность. Таков их долг перед скорбящими и перед репутацией фирмы.

Но в этот великолепный августовский день все по-другому. Сегодня внутри черного «ситроена» модели «корбияр», то есть катафалк, будет лежать живой мертвец, и они повезут его в Париж. Много покойников, и молодых и старых, доставил этот автомобиль к последнему пристанищу. Большой, молчаливый зверь, которого они холят и лелеют. После каждой поездки тщательно моют губкой и начищают замшей. Начальник сам все проверяет, а от него спуска не жди. Грязный катафалк – это немыслимо, фирма ценит идеальную чистоту, чистоту высшей пробы, даже в военное время. Никогда еще водители катафалка не перевозили живой труп.

Вроде бы какой-то художник, обмолвился врач в коридоре. Они должны отвезти его в Париж на операцию, никак иначе, так хотят ангелы. Но мыслимое ли это дело – оставить в дураках захватчика, великанский бронированный глаз, следящий за каждым твоим шагом? Короткий металлический треск, будто дверь сдавленно усмехнулась, превозмогая боль. Будто клацнул оружейный затвор. Дурманящий запах лип. Разве рядом с больницей растут липы? А может, это всего лишь карболка, которой пропиталась измятая больничная рубашка художника. Аромат операционной.

Художник что-то бормочет про себя, кажется, он все время к кому-то обращается, губы овеяны беспрестанным невнятным лепетом, но оба похоронщика ничего не понимают, он говорит слишком тихо, и звуки его языка им незнакомы.

Вы из братства?.. принесли саргенес?.. хевра кадиша… надо разбить яйцо в воду… нового покойника нужно омыть жизнью… если не поздно… он придет сам… не забудь яйцо… его нужно в воду… яйцо расцветает в воде…

Похоронщики вопросительно переглядываются и задвигают металлические носилки в чрево катафалка. 6 августа 1943 года. Лето и война. Оккупация. Они знают, что будет, попадись они под черные стволы оккупантов. Похоронщики, полноватый старший и кашляющий младший, могут быть переодетыми сопротивленцами и саботажниками, а в катафалке у них инструменты. Мигом к железнодорожной насыпи, наверх, несколько привычных действий, и рельсы взлетают в воздух.

От больших магистралей с контрольными пунктами им нужно держаться подальше. Когда они уже направлялись к выходу, из палаты в коридор вышел сухопарый безымянный врач и, опустив взгляд, смущенно сунул им в руки желтую дорожную карту с синим человечком, эмблемой компании «Мишлен». Смеющийся, бегущий человечек, они назвали его Бибендум, с руками, ногами и туловищем, целиком составленными из автопокрышек. Иногда он с пугающими злыми глазами преследовал художника в его снах. Если живой груз будет обнаружен, похоронщики сами станут трупами. Пассажирам катафалка дозволяется быть только покойниками и ничем иным. Никто не поверит отговоркам, будто художник – мнимый покойник, который только что, к их изумлению, восстал из мертвых. Некоторые пункты на карте едва заметно помечены карандашом.

А черные парни со знаком «гамма», они уже расползаются к северу от демаркационной линии? С января сорок третьего милиционеры Дарнана снуют повсюду. Вынюхивают Сопротивление и тех, кто избегает трудовой повинности. Повинность она и есть повинность. И для спекулянтов тоже нет ничего святого, любой автомобиль сгодится, даже «черный ворон». Так где же жирные пласты сала, коньяк, консервы, кроличье рагу в красном вине?

В замедленной съемке взлетающие голуби, шепот, карболовые липы, запах, трепещущий между умиротворением и едкостью.

31 июля его привезли на «скорой помощи». Последние дни месяца были ужасны, о рисовании больше нечего и думать, боль под ложечкой пронизывала насквозь, почти не давая передышек, которыми прежде еще порой одаривала его с беспорядочной небрежностью. Я здесь, на минутку отошла, но обязательно вернусь. Немножко терпения, я быстро, можешь на меня положиться. Только не думай, будто я отлучилась надолго. Не говоря уж – бросила. Теперь я с тобой навсегда.

Ма-Бе, слышишь, ты еще здесь? Я тебя не вижу.

Художник закрыл глаза, он чувствует напряжение из-за того, что пытается смотреть сквозь веки. Он не может их открыть.

Утром у него был жар, он катался по матрасу как раненый зверь, бормотал невнятицу. Уже не на французском, хотя и выученном, но чужом – его будто стерли из памяти, остались только какие-то ошметки слов, из которых Ма-Бе ничего не могла разобрать. Она сочла это плохим признаком, беспокойно ходила туда-сюда, как тигрица в клетке.

Художник со стонами мечется по матрасу из стороны в сторону. Но ни одна сторона не дает облегчения. Домовладелец, месье Жерар, приносит теплый компресс из горчичного порошка, он держит его перед собой с важностью, как иерей, и торжественным тоном, будто позаимствованным у деревенского священника на воскресной службе, произносит: Prenez ce cataplasme. Возьмите эту припарку. Его супруга знала в этом толк, для всякого случая у нее полагалась своя припарка. В ушах художника, которые с момента его прибытия в Париж тридцать лет назад лишь неохотно и с трудом привыкали к новому языку, гнусавящему и столь непохожему на певучий язык его детства и на обрывки татарского русского, слово «катаплазм» звучит не иначе как «катастрофа». Мари-Берта молча берет компресс из рук домовладельца и кладет на живот художника.

Он корчится на постели, на шее у него маленький кроткий крестик, который ему повесила Ма-Бе. Весь этот июль она ожесточенно молилась, с давних пор вновь обратившись к своей старой доброй французской вере; ненависть к художническому сброду, отродью Монпарнаса, помогла ей в этом. Христос раскачивается у него на шее, Мессия здесь, пусть же он прекратит ее, эту дикую боль.

Христос тебе поможет, ты только твердо верь в него, Хаим, бормотала Мари-Берта снова и снова. Он умер за тебя на кресте. Ты уже искуплен.

Художник перестал что-либо понимать, боль – единственное, что он знает.

Полежи еще, дай компрессу подействовать, тебе станет легче.

Нет, мне нужно… в ателье… нужно… больше ничего нет… пока они не пришли… ты знаешь…

Никто не способен его удержать. Ма-Бе, ее ругань, ее угрозы – бессильны. Он должен. Провожать не нужно, резким движением руки он отметает предложение пойти с ним. Он никому не позволял видеть это. Он тащится в ателье, в тот маленький домик у входа в Большой парк, при дороге в Пуан. И он хочет еще заскочить в крохотную комнатушку к месье Крошару, столяру и мэру Шампиньи, там тоже должно быть несколько его холстов. Наполовину парализованный болью, превозмогая себя со стоном, похожим на собачий визг, который давно стал для него привычен, прижимая ладонь к животу. Есть еще дело, которое важнее всего остального.

Мигом – спички, несколько газет, быстро смять, сунуть в камин, где в этот жаркий июль еще не остыл пепел с прошлого раза, когда его охватила прежняя яростная жажда разрушения. Скорее выволочь холсты, окинуть напоследок яростным взглядом и выбросить вон – в адово пекло. Словно они виноваты во всем, в несчастье, не знающем конца уже несколько месяцев. Нет, с самого начала войны, с того невообразимого, но ясно предчувствованного дня – 3 сентября 1939 года, заставшего их, его и мадемуазель Гард, в небольшой бургундской деревне Сиври, когда они узнали о вступлении Франции в войну и когда мэр объявил им, бесспорным иностранцам с подозрительным немецким и славянским акцентом, о запрете выезда «впредь до дальнейших распоряжений». Они завязли. Магдебург, Смиловичи. Даже названия мест, где они родились, звучали подозрительно.

Этот старый ритуал, яростное выволакивание, слепое всесожжение, приносил порой маленькое злорадное облегчение. Даже боль в животе, казалось, лицемерно отступала или же позволяла огню себя усыпить. Это был летний костер, распространявший вонь терпентина, неизменный акт, прочно усвоенный в Пиренеях.

И всякий раз в его ушах раздаются вопли торговца Зборовского, умершего больше десяти лет назад:

Нет! Прекрати же ты наконец! Ты убиваешь самого себя!

Ответом всякий раз была презрительная гримаса, которую никто не мог видеть. Художник уже не помнит, когда впервые у него вырвалась эта фраза:

Я – убийца своих картин, разве вы не понимаете? Я вам покажу.

Я… убийца… своих картин.

Не всегда дело решалось именно огнем. Нередко это был нож, яростная атака, слепое вспарывание – только бы не видеть больше этих разноцветных язв на холсте. Устранить их из мира. Ритуал ножа, ритуал ножниц был порывистее, бесконтрольнее. Лезвие глубоко вниз и вправо, потом слепо и резко вверх, наискось, до самого края, потом еще раз и еще, до тех пор, пока ничего нельзя будет разобрать. Пока обрывки холста не станут свисать, как кровавые лохмотья из распоротых животов. Нет, это не приносило удовлетворения, никогда. Ничего, кроме глухой тоски и пустоты. В ритуале огня было больше яростного триумфа: выволакивать холсты, крепко вцепившись пальцами в раму, швырять их в чадящий из-за плохой тяги камин, смотреть, как они ярко вспыхивают, едва языки пламени лизнут масло. Никто не уничтожил больше картин, чем он. Никто.

Ма-Бе, ты меня слышишь? Машина из Шинона уже приехала? Пусть подождет.

Он шепчет. Он ругается.

То, что происходит в этот последний день июля, – лишь одна из многочисленных оргий разрушения, нескончаемое слепое испепеление некой прежней жизни. Эффективность была под вопросом. Он только жаждет избавления, стремится вымести прочь из жизни свои картины и заодно и ту часть себя, которая увязла в них. Самоуничтожитель, самопотрошитель, самосжигатель. Сутин, Хаим.

Никто не понимал ритуала. Никакие художники, никакой Зборовский, ни одна из двух женщин последних лет – ни мадемуазель Гард, ни Мари-Берта. И никто не мог его остановить. Он сам себя не понимал. Парк весь объят огнем у него перед глазами, блики пламени танцуют в его зрачках. Он знает, что так должно быть, вот и все. Но 31 июля 1943 года это не приносит облегчения. После ритуала боль сразу же возвращается.

Осталось еще несколько картин, которые мадам Мулен, скатав в рулоны, тайком перевезла в Париж, чтобы предложить галеристам. Тогда можно будет купить хлеба и яиц, ведь парижский счет заблокирован. И лишь немногие, тщательно отобранные посетители наведывались из Парижа в Шампиньи. Картины последних лет. Две свиньи, валяющиеся в луже, одна розовая, другая – серовато-зеленая от грязи и тины, прямо-таки защитного цвета – некоторые умники возвестят, будто он эдак изобразил солдат вермахта. Надо же такое придумать. Два раза – мать с ребенком, сумрачно-синее, израненное детство, суровые матери, иконы оккупации. Школьники по дороге домой, хлестаемые ветром, бросаемые из стороны в сторону в бурных сумерках, испуганно цепляющиеся за руки друг дружки. Дети на поваленном дереве. Кто спас картины от своего создателя и оккупантов, кто потихоньку отодвинул их в сторону, в тень, подальше от глаз, когда весь парк был охвачен огнем.

Картины, которые он последние месяцы отвоевывал у самого себя и у своей язвы. Прочь, в огонь все, что еще сохранилось. Времени слишком мало. Возможно, это сожжение будет последним. Кремация, слепая бездумная рутина. Огонь – это то, что нужно. После – только пепел и несколько недогоревших деревяшек, остатки рам. Последняя возможность стереть невозможное. Есть еще, правда, несколько картин у мясника, месье Авриля, заложены до оплаты, которая постоянно откладывается, до погашения долга, растущего из недели в неделю. Пусть остаются заложниками. Долг уже не погасить. Ничего не исправить, нигде и никогда.

Ма-Бе, сбегай к крестьянам, попробуй еще разок.

Ничего теперь не выменять, это время закончилось, не стоит и пытаться, в июле все пошло наперекосяк, крестьяне не дают яиц и молока, не хотят видеть эти полотна, на которых белый свет нельзя узнать из-за искореженных дорог, вихляющих, корчащихся деревьев, из-за сплошной коричневой и синей грязи, шрамов и рубцов. Где даже теперь, когда идет война, все не похоже ни на что на свете, разве только свет уже погиб – с последним содроганием, в слепых корчах и муках. Как сплошная, бушующая язва. Но яйца, и масло, и молоко – это золото.

Они понимают: война. Теперь все это нужно нам самим.

Потом Ма-Бе спускается вниз и звонит из хозяйской квартиры в Шинон доктору Ранвуазе, который, к несчастью, решил в этой пустоте июльского месяца отправиться в отпуск, а вернее, уехал добывать пропитание к родственникам в деревушку ниже по течению Луары – теперь, когда разговоры об отпусках утратили смысл. Мешочное бытие. С котомкой за плечами. Его заместитель, доктор Борри, едва бросив взгляд на художника и слегка ощупав живот, назначает госпитализацию. Нельзя терять времени. Срочно в Шинон, в клинику Сен-Мишель. Диагноз художник прекрасно знает сам, уже многие годы они вдвоем – Сутин и его язва. Многие годы у него есть спутница-близнец, которая глумится над ним и мучает его. Черная болезненная тень, накрывающая его снова и снова.

К вечеру приехала «скорая», художник приковылял обратно в дом месье Жерара, горчичная повязка лежит скомканная возле матраса. Поездка в Шинон совершенно выпала у него из памяти, боль снова управляет его телом, заталкивает его в слишком тесную оболочку, уничтожает все, кроме себя самой.

Шофер представился: Фуко, Ашиль. Но имена больше ничего не значили. Он лишь мельком увидел лицо месье Фуко, который деликатно захлопнул дверцу и, взявшись уверенными руками за разогретое рулевое колесо, повез его в Шинон на одном из старых «пежо», во множестве ползавших туда-сюда по дорогам, будто усталые июльские жуки-хрущики.

Приемный покой клиники Сен-Мишель. В прямоугольнике бланка его записали как «Сутина Шарля», настоящее имя было чересчур хлопотным, слишком часто приводило к путанице, переспросам, требовало уточнений и нудного называния по буквам. Другое дело «Шарль». Это звучало так основательно, так непреложно по-здешнему, что само имя было удостоверением личности. Ему нравилось пользоваться лукавым сокращением, которое сразу приводило на ум самое распространенное имя.

Ch. Ch. Ch.[1]

Пациент: Сутин Шарль, 50 лет, профессия: художник, artiste-peintre, сильные боли во всей подложечной области, иррадиирующие за грудину и в спину, лихорадка. Срочно! Urgence! Торопитесь!

С собой у них фальшивые документы, которые им выправил Фернан Мулен, ветеринар и мэр городка Ришелье, в Турской префектуре. У него там был знакомый чиновник, который ему задолжал. Он ненавидел оккупантов и всякий раз радовался, если мог вырвать кого-то из их лап при помощи поддельных бумажек. И вот теперь на желтой бумаге, удостоверяющей личность, непреложно значится: Сутин Шарль.

Когда он так лежит со сжатыми веками, с напряженным лицом, его можно принять за египетскую мумию.

Состояние критическое. Врач не хочет терять ни минуты, операцию нужно провести немедленно. Прямо сейчас, не откладывая до завтра. Или, может быть, они уже опоздали? Не исключено прободение желудочной стенки. Внутреннее кровотечение – это одно. Наибольшую опасность представляет то, что при перфорации в брюшную полость изливаются кислые желудочные соки. Это вызывает воспаление брюшины – перитонит, вы понимаете, мадам? – и, как следствие, смерть, если вовремя не провести лечение. Внутреннее кровотечение – не главная проблема. Но нужно принимать меры. Резекция желудка по Бильроту. Удаление двух третей с последующей ваготомией. При этом часть блуждающего нерва, ответственная за иннервацию желудка, рассекается.

При слове «рассекается» она вскрикивает. Черный крикливый ангел Сутина принимает решение, его не будут оперировать в этой провинциальной больнице. Только в Париже. В городе, где есть настоящие врачи, не чета этим шарлатанам в их крохотных больничных королевствах, которым оккупанты не оставили даже бинтов. Она ругается, она угрожает, она топает ногами.

Врач вежливо пытается ее переубедить. Стараясь быть любезным, уважительно осведомляется:

Мари-Берта Оранш? Кажется, так звали жену немецкого художника Макса Эрнста? Я, знаете ли, учился в Париже и очень увлекался сюрреалистами. Да что там – с ума сходил. Восхищался Надей, носился по улицам с книгой Бретона, бредил о седовласом револьвере… Медицина – это одно, это был долг перед отцом, а по ночам я шлялся по кафе на Монпарнасе, мечтая увидеть этих безумных зверей. У Эрнста мне нравились «Приближение половой зрелости», «Шатающаяся женщина»…

Это он сказал напрасно. Шатающуюся женщину она тут же отнесла на свой счет. По крайней мере, ему хватило такта не сказать «бывшая жена». Все ее знакомые знали, что имя Макс Эрнст при ней произносить нельзя, иначе она превращалась в фурию.

Безумие неправильного слова, неправильного имени, шатающаяся… женщина… жена… Макс Эрнст. Слово может отозваться неожиданным образом, если затронет чью-то судьбу. Или две судьбы.

Да, Ма-Бе была недалеко, повсюду слышался ее голос, который внезапно мог становиться резким и бранчливым, как ему слишком хорошо было знакомо. Голос, то отдающий приказы, то сыплющий упреками, то настаивающий на чем-то, что он не мог разобрать за стеной боли. И этот удар по столу, с усталой, но неумолимой твердостью. Ее нервы были на пределе. Постоянные переезды, необходимость прятаться, торговаться с крестьянами за полдюжины яиц, биться за хлеб. Шесть раз им пришлось менять жилье в Шампиньи. Заблокированный счет в Париже, запрет посещать столицу, изнуренный болями художник под боком. Ей хотелось поскорее разделаться со всем или уж окончательно разрушить то, что не потеряно давным-давно. Через дверь до него доносятся только ее крики и угрозы, пока он лежит в коридоре и видит бесшумно снующих туда-сюда белых призраков. Вдруг шорох, потом какой-то шепот, которого он не понимает. Какая-та фигура подходит к нему, берет за руку. Краткая вспышка.

В коридоре, где он лежит на больничной койке с колесиками, по плечи накрытый простынею, никого больше не видно. Но в его ушах звучит единственный голос.

Вот, белая простыня. Укройся. Изобрази труп. Это нужно уметь рисовать.

Где же он впервые услышал эти фразы? В Минске? В Вильне? Точно не в Париже. Кто их произнес? Кико или Крем? Воспоминание старее этого провинциального городишки на Луаре. Где он теперь? Точно не в Шиноне.

Притворись мертвым. Тогда будет легче. Так все становится легче. Ты уже мертвый, ты уже не сможешь потерять жизнь. Все растеряв, мы наполовину свободны. Ты вообще уже ничего не сможешь потерять. Так что уходишь налегке. Это нужно уметь нарисовать.

Потом вдруг тишина. Он распахивает глаза, но тут же снова зажмуривается. Открывает еще раз, словно хочет удостовериться, что не спит. В конце коридора стоит большой белый козел. Никаких сомнений. Определенно – козел, с большими, загнутыми назад крутыми рогами, удивительно длинной, почти до пола, белой бородой и пышными белыми космами, свисающими с шеи. Но как животное сюда проникло?

Он вспоминает, как однажды видел в журнале изображение азиатского винторогого козла с громадными, тесно расположенными рогами, которые буквой «V» ввинчивались в воздух. Козел смотрел с картинки умно и строго, как бог среди народа своего. Было воскресенье, художник бродил вдоль берега Сены, раскрыл журнал в лавке букиниста и внезапно был напуган козлом, который глядел прямо на него. Он быстро закрыл журнал и бросил его на стопку других.

Но это не тот. Нет, здесь, в конце пустынного коридора больницы Сен-Мишель, стоит большой, белый домашний козел, который теперь со звонким тиканьем копыт идет к лежащему на передвижной кровати художнику, ступая вначале неуверенно, потом все быстрее. Удивление затмевает все воспоминания. Что ему здесь нужно?

И вот он уже рядом с художником, левая рука которого свешивается с кровати. Белый козел потягивает носом воздух, его голова сейчас на одном уровне с головой художника. Зрачки-щелочки смотрят пациенту прямо в глаза. Без упрека. Без гнева. Шершавым, холодным языком он лижет свисающую соленую руку, которую Сутин не решается убрать. Снова открыв правый глаз, он смотрит в самый глаз козла. Он тут. Он пришел. Он белый. Этого было достаточно. Это был не сон.

Потом дверь распахивается, художник испуганно вскидывает вверх обе руки, и белый козел исчезает. Коридор снова оживает, из стены доносятся обрывки увещеваний, гневно обрубленные фразы, слоги с угрожающими интонациями.

Повышенная кислотность, хроническое воспаление, глубокое повреждение слизистой оболочки желудка. Ему кажется, он слышит слово «перфорация», и ему внушает страх слово «резекция». Застарелая язва разъела стенку желудка, желудочный сок изливается в брюшную полость. Хирург рекомендует операцию, сейчас, немедленно, не откладывая ни минуты. Срочно анестезию. Тут речь идет об экстренном случае, мадам. В Париже врачи не смогут сделать для вашего художника ничего большего.

Сам больной хочет того же: только скорее, только бы хоть что-нибудь делалось. Пусть они наконец вырежут эту боль, ничего не надо откладывать, только здесь и сейчас.

Как же можно здесь, у этих деревенских шарлатанов, у этих мясников, говорит Ма-Бе, тебя должен оперировать специалист, не здесь, в Париже. Госсе, Гуттманн, Абрами, эти врачи тебя знают, они смогут найти того, кто тебя спасет.

Бранящийся, шипящий ангел смерти, который хочет как лучше и добивается только худшего, она будет спутницей художника и его желудка в их бесконечном блуждании на пути к последнему шансу, к операции.

Внезапно решение становится окончательным, с ним уже никто не советуется. Мари-Берта поговорила с какими-то голосами по телефону. Удивительно, что они еще отозвались, эти бесплотные духи в военном месяце августе. Его будут оперировать настоящие врачи, в 16-м округе. У больницы длинное название: Maison de Santé Lyautey. Лечебница Лиотэ.

В Шиноне он милостиво получает инъекцию морфия, как последнее напутствие или провиант в дорогу. Доза рискованная, врач это понимает, но ее должно хватить надолго. Врача звали Ланнеграс, она назвала свое имя тихим голосом, и до него донеслось только grâce, милосердие. «Добить из милосердия», вспомнилось ему, и его уши посчитали это добрым знаком. Великодушный, утоляющий боль морфий обещает скорое успокоение, он быстро распространяется через кровяное русло по всему телу, окутывает его ватной мягкостью.

Раним утром 6 августа к воротам клиники подъезжает «корбияр», который должен увезти боль в Париж. Туда, туда, в столицу скорби, не так ли назвал Париж один из этих безумных сюрреалистов, с которыми он не хотел иметь ничего общего? Сварливый ангел с гнусавящим голосом наконец-то принуждает уже валящуюся с ног судьбу к спешке и вместе с тем к бесчисленным петляниям. Чтобы не наткнуться на контрольно-пропускные пункты, а вдобавок собрать картины и рассеянные по разным местам пожитки, уничтожить следы, которых ни в коем случае нельзя оставлять. Торопиться и петлять – и то и другое в равной степени необходимо и невозможно.

Гравий в больничном дворе хрустит под шинами, потом он продолжает скрежетать у него в ушах, когда катафалк трогает с места. Подобно всем звукам в последнее время. Взгляд был менее алчущим, он это заметил, его глаза насмотрелись досыта, изнурились на узких тропках в Шампиньи-сюр-Вёд, теперь звуки вдруг стали яснее, резче. Звук любит соединяться с болью.

Хруст врезается художнику сразу и в уши, и в желудок, словно уже началась операция, которую он жаждет больше всего на свете, ибо боль, вначале трепещущая, тупо кружащая, потом пульсирующая и совсем скоро пронизывающая, буравящая, грызущая, эта боль, которая годами принадлежит его телу, как еще один внутренний орган, стала настолько невыносимой, что даже нож, даже какой-нибудь разрез в животе показались бы ему спасением. Нужно иметь способ устранить себя из этого мира, подобно картине.

В конечном счете во всем виновато ее отчаяние, которое было плохим советчиком. На выходе Ланнеграс сунула ей в дрожащие руки белоснежную сестринскую форму. Муза сюрреалистов в образе растерянной медсестры. В худшем случае она может сказать, что ей поручено сопровождать бледного, бесспорно ослабленного пациента в Париж, где его уже дожидается хирург. Не в Сальпетриере, разумеется, эта старинная больница, некогда пороховая фабрика, за вокзалом Аустерлиц, давно стала немецким госпиталем. Нет, всего лишь в одной из неприметных клиник в добропорядочном 16-м округе, где сами оккупационные власти пооткрывали свои ведомства. Самое лучшее укрытие – у них под носом. Кареты «скорой помощи» были все заняты, рядом на ферме случился сильный пожар, по такой-то жаре, все машины забрали туда, скажет она. И будет трясти в воздухе фальшивыми документами, как спасительными билетами.

Если повезет, то по деревням и пригородам можно незаметно добраться до Парижа. Только любой ценой избегайте главных магистралей. Застенчивый врач с мишленовской картой и радостный синий бегущий человечек. Они смешиваются друг с другом, сливаются с тополиными аллеями.

В воду, которой обмывают умершего, нужно разбить яйцо. Хевра кадиша знает дорогу. Братство отправилось в путь, едва рассвело. Скорлупа ударяется о край помятого жестяного таза и, чуть помедлив, разламывается. Защитная пленка прорывается, тягучая влага жизни соскальзывает в воду, желток падает вниз, как печальный жребий.

Ма-Бе

Нет сил открыть глаза. Слегка приподняв веки, он видит в полутьме Мари-Берту, которая, скрючившись, сидит на табурете, то что-то бормоча, то вздыхая и прижимая платок к губам. Кажется, она унеслась куда-то далеко отсюда, вот только несчастье глубоко засело у нее внутри. Спит ли она, разговаривает ли она потихоньку сама с собой? Как сильно она изменилась! Постоянная необходимость скрываться, менять квартиры; споры с хозяевами, вечный страх, когда через городок пролетают военные автомобили по пути в Тур, почти неразрешимая задача добыть даже самые обыкновенные продукты – все это отпечаталось в ее теле, в каждой морщинке на ее коже, в синих тенях вокруг глаз.

Это случилось в «Кафе де Флор». В октябре или, может, в ноябре сорокового? Он был один уже полгода. Мадемуазель Гард ушла 15 мая того же года на указанный сборный пункт, на велодром, и больше не вернулась. На Монпарнасе поговаривают, будто тысячи немецких иммигрантов, даже сами несчастные беженцы, были объявлены «враждебными иностранцами» и их свозят в Пиренеи, в лагерь Гюрс на юго-западе Франции. Выметают жесткой метлой, как разлетевшуюся палую листву. Пятью днями ранее начался немецкий прорыв в Арденнах. Прав был доктор Тенненбаум, когда в «Отель де ля Пэ», что на бульваре Распай, шепотом убеждал их:

Бегите, пока еще есть время! Послушайте доброго совета: бегите!

Художник больше не может думать о Гард без этого гнетущего чувства вины. Он снова и снова видит ее – как она уходит с крохотным кожаным чемоданчиком, напоследок оборачиваясь и улыбаясь ему через плечо. Мадемуазель Гард! В часто повторяющемся сне она тихо сидит у него на краю постели, без упрека, но с немым вопросом в больших глазах. Художник остался один, он плутает, как потерявшаяся речная камбала, по уличкам квартала Монпарнас. Деламбр, Гранд-Шомьер, Кампань-Премьер, Пассаж д’Анфер. Адов проезд. Каждый раз он вздрагивает, когда сворачивает туда. Многих уже нет, уехали.

Он договорился встретиться в кафе с Кастенами, чтобы обсудить доставку картины. Морис Сакс сидит там с черноволосой красоткой, которую он уже однажды где-то видел. Сверкающие глаза, как же ее звали? Мадлен Кастен сама представляет ему девушку: Мари-Берта Оранш. Американский художник, сидевший рядом, шепнул ему в ухо:

Знаешь? Бывшая Макса Эрнста.

Морис Сакс, как он позже узнает, склонившись, с циничной иронией упрекнул Мадлен Кастен:

Представить ему Мари-Берту, как это неосмотрительно! Вы подписали ему смертный приговор.

За ней закрепилась репутация одной из тех полусумасшедших муз, которых обожали сюрреалисты. Сейчас ей тридцать четыре, печаль застыла на ее красивом, молочно-светлом лице, и она кажется безгранично несчастной… Он знает, что она девять лет была замужем за немецким художником, на Монпарнасе все друг друга знают, а если что-то о ком-то неизвестно, то на помощь приходят всепроникающие слухи. В Париж она якобы попала прямиком из девичьего пансиона, вырвавшись из-под опеки строгих монахинь, полная жажды жизни и авантюризма. Болтают, что Ман Рэй фотографировал ее голой, когда ей было восемнадцать. А потом Макс Эрнст ее похищает из дому, вот так-то, его разыскивает полиция, но в конце концов напуганные родители уступают и соглашаются на свадьбу, в ноябре двадцать седьмого. Девять лет спустя все, что ее связывает с Максом, это безумная, неискоренимая ярость.

Она была его женой до осени тридцать шестого, пока он не познакомился в Лондоне с Леонорой, этой смазливой маленькой бестией, в которую сразу же влюбился. Ма-Бе возненавидела ее еще прежде, чем увидела. Нелегко было уступить место юной буржуа по фамилии Каррингтон, развлекавшейся живописью и объявившейся именно в тот момент, когда Макс высматривал себе свежую музу. Они требовались ему, потреблялись им быстрее, чем он успевал их нарисовать.

Подлец, salaud, шипела она потом в кафе «Ле-Дом», рассказывая обо всем Сутину, и его испугала ярость, с какой она проклинала Макса. Ее всю трясло, казалось, сейчас она станет хватать чашки со стола и швырять в стену. Она рассказывала торопливо, не обращая на него внимания, лишь бы проговорить это, выдавить из себя свое глубокое, яростное горе. Макс сбежал со своей английской добычей в Ардеш. Униженная Мари-Берта тут же разыскала любовников в их гнездышке в Сен-Мартен-д’Ардеш, она хорошо знала местность, ее семья была оттуда. Она заявилась к хозяйке, мадам Фанфан, напилась в шумной пивной, ругалась, ревела и рыдала. Макс еще раз возвратился к ней, провел с Ма-Бе в Париже всю зиму 1937–1938 года, оставив свою Anglaise одну на юге, в Ардеше. Леонора, покончив с муками ревности и одиночества, сочинила в полуугаре своего «Малыша Фрэнсиса», где вывела Ма-Бе под именем Амелии, которая молотком проламывает ей, раскрасавице, лошадиную голову. Ма-Бе под каким-то предлогом заманила ее в Париж, и соперницы, вцепившись друг другу в волосы, дрались и царапались как обезумевшие кошки. Он – мой, ты до сих пор не поняла? Макс благосклонно наблюдал за всем этим, а весной тридцать восьмого вернулся к своей прекрасной англичанке обратно в Ардеш. Ма-Бе проиграла битву окончательно.

Табурет елозит по полу, сальные волосы прядями налезают ей на глаза, которые временами смыкаются, губы беззвучно шевелятся. Сутин видит это сквозь занавес ресниц, он ничего не может сделать для нее, все дремлет и дремлет, убаюканный ватным морфием. Нет сил открыть глаза.

Она сидела перед ним такая растерянная, что ему захотелось ее нарисовать. Он всегда содрогался при виде несчастных женщин и детей, в них он узнавал себя, что-то передавалось ему, и их несчастье, растертое подушечкой пальца на холсте, непостижимым образом делалось его собственным. Однако Ма-Бе. Сюрреалисты использовали своих муз и выбрасывали прочь, как грязные носки. Взбалмошные, полусумасшедшие, один беспорядок от них, дешевые, безумные музы, они готовы на все за пару коктейлей. Он еще помнил, какими слухами обменивались, о чем перешептывались в кафе. Роман Бретона с душевнобольной будоражил фантазию, его Надя, его помешанная красавица! Он разглагольствовал о ее чистоте, женщина-ребенок, невинная и порочная одновременно, невеста ветра, электризующая римского папу сюрреалистов. Ма-Бе – лишь прихожанка из многочисленной паствы, и ей нравилась ее роль, трепещущая близость безумия, истерические вспышки, кричащие платья, злые розыгрыши. Она гадала им по руке, бормотала невнятицу, затуманивала мозги этим дадамаксам. Порой на нее накатывало отчаяние, она не знала, как ей быть дальше, но это никого не интересовало.

Будь красивой и молчи, sois belle et tais-toi!

Но Бретон бросил свою Надю раньше, чем за ней закрылись ворота психлечебницы. Пестрые бабочки Монпарнаса с каймой безумия на крыльях.

И вот теперь Ма-Бе сидела напротив него в кафе, ее лицо нервно подергивалось, она врала, будто ей двадцать пять, и знала, что он знает, что она врет. Но ее ложь была прекрасна и полна отчаяния. Бледный остов сломанной, негодной музы. Макс заставил ее сделать аборт, призналась она позже, это была настоящая скотобойня, une boucherie, то, что с ней сотворили за пару франков на кухонном столе при помощи двух вязальных спиц, она потом несколько месяцев приходила в себя. Однажды бросилась в Сену, чтобы утопиться, но вода была ледяная, она поплыла к берегу, и прохожие вытащили ее, стучавшую зубами, на сушу. Она снова одевалась в невозможные, жалкие клоунские наряды, пыталась повторить старые номера плетущей невнятицу феи. Вопрошающие девичьи глаза и дурацкая челка.

Художнику нравилась всхлипывающая ненависть Ма-Бе к тем, кто ее обманул, в ее ярости он узнавал свою собственную. Он никогда не любил сюрреалистов, чьи апостолы, сидя в кафе, витийствовали об освобождении, о магическом диктате, о каких-то магнитных полях, о смирительной рубашке, из которой надлежало вырваться. Какой только чуши не наслушались «Ротонда» и «ЛеДом»! Если бы красный войлок имел уши, если бы мог все запомнить… Им не было нужно ничего, кроме их сонных грез и бредовых забав.

Он же ненавидел грезы с детства, никогда они не приносили утешения и лишь оставляли его сломленным и разбитым поутру. Никогда он не грезил о приятном и научился не доверять снам, этим лицемерным вестникам несчастья. Казачьи сапоги, чеканящие шаг по полу его мастерской, гладкие перчатки из черной кожи, срывающие разодранные холсты с мольберта, гром фанфар, среди которого внезапно раздавались выстрелы. Говорили по-испански, по-муссолиниевски, по-гитлеровски. Ночь без сновидений была хорошей ночью. Сюрреалисты любили хаос, но никогда не видели погрома, словá Бердичев, Житомир, Николаев ничего для них не значили, они наслаждались презрением со стороны буржуа, но им никогда не приходилось скрываться в лесах, чтобы спасти свою шкуру. Избалованные буржуазные сынки, решившие отведать пару порций анархии. Между тем в Германии темные массы ликовали перед орущим, захлебывающимся от крика Гиньолем-Касперлем и восторженно вскидывали руки. Он плевался, когда узнал, что тот тоже некогда был художником.

За свои невольные грезы он наказывал холст. Это была его собственная кожа, которую он обдирал, царапал, мучил. Заскорузлая и струповатая. Он плохо спал, ворочался с боку на бок ночи напролет, как медведь, лишь иногда проваливаясь в темную пучину сна, из которой, казалось, невозможно вынырнуть. Бретона он видел только издалека, тот показался ему самовлюбленным и заносчивым. Он повернулся к нему спиной, чтобы не видеть, уставился в пепельницу. Они не понимали его, какое им было дело до белорусского жида, немого, как рыба, с ожесточением рисующего кривые ландшафты. Натюрморты! Портреты! Всю эту отброшенную дребедень. Макс был их богом с его насекомыми, деревьями и чудовищами, ребристыми камнями и костистыми папоротниками. Дадамакс, Клювомакс, Лоплоп. Говорун, соблазнитель, женский обольститель, которому он даже завидовать не мог. Не хотел иметь с ними ничего общего.

Потом он повел Мари-Берту к себе домой, она не возражала, говорила, что хочет увидеть его картины. Ее ярость и его угнетенность, ее несчастье и его отчаяние из-за войны и оккупантов дополнили друг друга, они схватились за руки. Если бы вернулась мадемуазель Гард из его виноватых снов, он постарался бы ей объяснить. И вот внезапно появилась Ма-Бе, заблудшая сумасшедшая фея, неистовая католичка вроде тех, что окружали ее в детстве, она повесила себе на шею золотые крестики, подаренные ей на первое причастие, будто наказывая вероломных сюрреалистов этим возвратом к вере своих предков, которую они презирали. Макс изобразил, как Богоматерь, уложив ребенка-Христа на колени, замахивается, чтобы шлепнуть его по розовым ягодицам. Бретон, Элюар и Макс наблюдают за этим из оконной ниши. Вдобавок отец у нее был какой-то солидный французский чиновник, поговаривали, будто сборщик транспортного налога, и, кто знает, может быть, он им когда-нибудь поможет, почему бы нет, надо подождать.

Будучи насквозь несчастной, Ма-Бе хотела избавить его от несчастья, держать его при себе, как печальную животинку-художничка, вешать ему крестики на шею. Туманно вещала об избавлении, подобно тому как раньше гадала по руке сюрреалистам. А еще хотела прогнать от него воспоминание об ангеле-хранителе, о мадемуазель Гард с ее неуклюжим немецким акцентом. Перестань терзать себя, ты ни в чем перед ней не провинился.

Что поделаешь, такие времена.

Ма-Бе твердила:

Твоего ангела-хранителя интернировали. Она больше не вернется.

И несколько месяцев спустя:

Твой ангел-хранитель носит желтую звезду, она бы тебе все равно не помогла. А здесь Париж, и тебе необходим кто-то без звезды. Пиренеи далеко, а я рядом, я могу тебя спрятать.

В эти проклятые времена, убеждала она, нужен ангел, умеющий менять свое лицо, свой язык. Ненависть Ма-Бе к Максу, отчаяние Сутина из-за оккупантов и от боли, пронизывающей желудочную стенку. Двое несчастных, приковавших себя друг к другу, союзники в противостоянии миру, который замыслил против них недоброе. Горе покинутой Ма-Бе охотно объединяется со страхом и чувством вины Сутина, это становится их общим несчастьем, и связывает сильнее, чем счастье. Счастье – это не выход, к тому же его давно нет в городе, заполненном вражеским рыком. Сутин ведет Ма-Бе, как он простоты ради называет ее, на улочку Вилла-Сера, в холодную, неотапливаемую мастерскую. Больше они никогда не говорят о Максе.

Они забиваются в нору и зарываются друг в друга, их языки, их дрожащие ноги сплетаются, ее печальное лоно бьется в его печальные чресла. Как будто этим можно прогнать несчастье, растекающееся по миру и, кажется, издевательски свившее гнездо в самих телах. Они любят друг друга яростно и надрывно. В первый вечер, когда они на драной простыне с тяжким вздохом врывались друг в друга, в бескрайнюю страну дьявольского несчастья, с полки над ними слетел глиняный горшок.

Горшок грянулся об пол прямо рядом с ними, они испугались, еще продолжая любить друг друга, казалось, он хотел убить их раньше, чем они закончат. Позже, поднявшись и молча собирая черепки, оба ясно осознали, что именно это значило. Монпарнас лежал разбитый вдребезги у них за спиной, столицы живописи больше не существовало, ее стерли с карты; на месте, где стояли когда-то «Ле-Дом», и «Ротонда», и «Куполь», будто брюхатые дымом соборы, теперь была пустыня, туда угодила бомба и разметала художников. Песок струился внутрь воронки, заполняя ее своей глухой тысячелетней бесконечностью. Им казалось, что они единственные, кто пережил удар.

А какой она бывала, когда злилась! Она бранилась, шипела, била его, спорила о деньгах, называла его скрягой. Она была непредсказуемой, в любой момент из нее могла выскользнуть быстрая рептилия. Он только широко раскрывал глаза и с ужасом смотрел на внезапно вырвавшегося зверя.

Нет, он не рисовал ее. И все-таки да, он рисовал ее. Марсель Лалоэ видел картину, на Рождество сорок второго, когда он приехал с Ольгой навестить скрывавшуюся в Шампиньи пару. Он в изумлении стоял перед холстом и смог только произнести: шедевр. Сочетание зеленого и фиолетового, темные цвета рептилии, кожа хамелеона, на платье – искрящийся блеск невиданных драгоценностей. Однако Ма-Бе решительно отвергала какое-либо сходство с изображением. Фигура казалось ей слишком состаренной, черты лица монструозно искаженными. Во что Сутин превратил ее прекрасные губы, изящный нос? Настоящее издевательство над былой красотой. Когда он вышел, она взяла кисть и подправила свое лицо.

Сутин испустил крик, когда увидел порчу. С горечью он жаловался Лалоэ:

Посмотрите, что она натворила, это же безумие…

Без колебаний он уничтожил полотно несколькими ударами ножа на глазах оторопевшего от ужаса Лалоэ, никто не мог его остановить, прекрасно-темная рептилия была обречена, и Ма-Бе напрасно пыталась потом склеить обрывки холста… Свершившуюся казнь не отменить.

И этому шипящему ангелу он был обязан тем, что его не схватили, она прятала его на улице Литтре в доме отца, на улице Плант в доме Лалоэ, в шести разных квартирах в Шампиньи. Изломанная муза хранила его и хоронила его.

Она сидела на табурете в катящемся катафалке, временами слегка меняя позу, ее волосы растрепаны, по телу пробегала дрожь всякий раз, когда похоронщики сворачивали в поисках дороги, она вскидывалась, отодвигалась назад, всхлипывала, вздыхала, бормотала себе под нос что-то, чего он уже не мог понять.

Морфин

Катафалк, будто тяжелые черные сани, скользит среди французского летнего ландшафта, через неприметный мост повыше Сомюра, пересекая с юга на сервер капризную Луару, из Шинона в тощие хлеба, бледно покрывающие землю, как снег. Ничего не вспомнят безучастные камыши, крохотные заливы, крики речных птиц. Впереди одинокие шоссе, окаймленные рядами тополей, сонные деревеньки, крохотные улочки, вязко цепляющиеся за шины, будто желая притормозить, задержать торопливый «корбияр», упорно стремящийся на север, но не прямо, а зигзагом, – тайком огибая все города и крупные деревни, будто чумное стадо, от которого можно заразиться. Минуя все трассы с блокпостами оккупантов такими окольными дорогами, которые прежде видели лишь возы сена да громыхающие телеги с навозом. На север, в дерганом рваном ритме, далеко в стороне оставляя Тур, и Орлеан, и Шартр, неслышно наметывая отчаянные петли, как заяц с перебитой лапой, через Сарту, Орн и Эр вверх аж до самой Нормандии и лишь потом на восток, к тайной цели, к Парижу. Как широка внезапно оказалась Франция! На север, на восток, но чудовищно долго, теряя время, словно песок, струящийся из пробитого тугого мешка, и словно кровь, истекающую в желудок.

Он – это его боль в животе, в том месте повыше центра, где сидит ее корень, откуда она силой кислоты пробивает себе путь сквозь слизистую оболочку, захватывая всё новые области. Многие годы это была боль, теперь она превратилась в ручей. Желудочные соки текут в брюшную полость. Течет ручей, разгорается воспаление брюшины, сильнейшие боли огнем охватывают весь живот. Это может длиться часами, но что такое часы? Никто не знает их настоящей долготы, у них нет предела.

Они будто поклялись ехать самыми невообразимыми объездным путями, катафалк будто чувствует их, блокпосты смерти, красно-белые шлагбаумы, орущие «Stop» с шипящей немецкой «S». Где на мотоциклах с колясками сидят циклопы, обвешанные автоматами, с каучуковыми очками на шлемах, готовые пустить в ход металлические гирлянды на груди.

На стене водокачки у въезда в деревню – ободранный плакат, призывающий к добровольному труду в Германии: Они отдают свою кровь, отдайте свой труд за спасение Европы от большевизма. Добровольцы не являются. Виши учреждает обязательную трудовую повинность по другую сторону Рейна. Молодые люди внезапно исчезают, уходят в партизаны, рассредоточиваются по лесам и коровникам, по сеновалам и уединенным сараям. Добровольный труд? Плохая шутка. Крестьяне проворными руками походя обрывают плакаты.

Художник колесит по деревням, которые никогда о нем не слышали. Поездка длится целые сутки, двадцать четыре часа означают чистую вечность. Богу окольных дорог приносится несказанная жертва, пока тот не отворачивается, пресытившись. Их влечет в сердце столицы, но по отдаленнейшим тончайшим жилкам, почти по проселкам. Что забыл катафалк между хлебами и садами, вдали от крупных артерий, где могут оказаться они?

Никто не знает дороги. Никто ее никогда не узнает. Да и много ли толку в перечислении деревень и поселков, маленьких улочек, поворотов и объездов? Сам художник не видит дороги. Он лежит в темном чреве «ситроена», скрытый серыми волнами занавесок. И только его жизнь еще раз прорывается криком из пылающих воспоминаний наружу, в приглушенную боль, в обрывки старых желаний, в кошмарные грезы, все дальше раскидывающие свои сети. Это было его последнее сожжение. Никто не знает дороги. Никто ее никогда не узнает. Никому невдомек, кто этот человек в катафалке, катящемся мимо. Остаются только картины, немногие, те, которые он не изрезал и не испепелил. Никто его не знает.

Ланнеграс предупреждала Ма-Бе, когда рассказывала, как обращаться с морфином. Его действие не всегда предсказуемо. Часто он не будет знать, где находится, кто он, какое сейчас время. У него появятся ложные воспоминания, помутнение сознания, нарушение восприятия, безумные галлюцинации. Перитонит обычно сопровождается высокой температурой, к морфинному бреду добавится бред лихорадочный. Сознание придет в нестабильное состояние, он будет бодрствовать, потом вдруг снова станет сонливым, провалится в глубокое забытье. Лицо раскраснеется от лихорадки, его будет бросать в жар, на лбу выступит пот. Бешеный пульс, учащенное дыхание, поначалу скорее повышенное давление из-за боли и лихорадки. Потом снова беспамятство, он будет напоминать живой труп.

Мари-Берта, не отводя глаз, в немом ужасе смотрит на губы Ланнеграс. Она слышит звуки, которые та произносит, но не понимает их, и только при словах «живой труп» вздрагивает, будто проснувшись.

Само время струится подобно кислотным сокам, проникающим через поврежденную желудочную стенку в брюшную полость и омывающим внутренние органы. Художник путешествует по собственным бледно-розовым, будто смесь молока с кровью, внутренностям, в красноту плоти, в обжигающую красноту гладиолусов, которые он рисовал в Сере. Каково их точное расположение, этих блокпостов боли? Это невозможно определить. Морфин, впрыснутый милостивой Ланнеграс, устанавливает свое собственное время внутри его тела, обустраивается тут и там и расширяет пути, смягчает чувствительность и облегчает сон подобно греческому брату.

Прекрасное открытие, сущий подарок корчащемуся от боли человечеству. Божественное растение. Papaver somniferum. Из высушенного млечного сока мака снотворного возгоняется нежное вещество, не позволяющее болевому импульсу добраться до высших инстанций. Благословенный опиоид, славься усердный немецкий аптекарь Сертюрнер из захолустного Падерборна, выделивший из опиума от века дремлющий в нем алкалоид. Падерборн! Звучит как название райского местечка! Хвала Сегену и Куртуа, всем немецким и французским первооткрывателям, объявившим войну боли. А теперь их страны, подарившие страждущему человечеству морфин, воюют друг с другом. Чем стала бы безграничная возможность боли без волшебного опиата, каким неполноценным, лишенным всякого спасения было бы человечество без этого мессии.

Художник напряженно пытается вспомнить, кто же рассказал ему историю открытия морфина. Ах да, Тенненбаум! Австрийский врач, бывший проездом в Париже, перед тем как умчаться в Америку. Доктор Тенненбаум, который покинул Вену, едва увидев визжащие от восторга толпы народа. Он сразу все понял, пришел домой, приказал жене собирать чемоданы. Только еще небольшая поездка в Париж. Всего на пару дней. Только самое необходимое.

Мадемуазель Гард решила непременно проконсультироваться у него по поводу страдающего от болей художника. Она навестила австрийскую семью в «Отель де ля Пэ» на бульваре Распай, где жила сама. В соседней комнате. Из коридора ей было слышно, как они разговаривали по-немецки. Так она узнала об их планах.

Тенненбаум, который не ждал ничего хорошего, пока его нога не ступит на американскую землю, говорил о предстоящем веке боли и об открывателе морфина. Они долго беседовали друг с другом по-немецки, Герда Грот, робкая женщина из Магдебурга, и этот доктор чистейшего отчаяния.

Мир позаботится о том, чтобы пессимисты рано или поздно оказались правы, вы понимаете?

Тенненбаум убеждал Герду с таким напором, что на Вилла-Сера к художнику она возвратилась совершенно не в себе. Кричал:

Бегите с ним, пока есть время! Сейчас, немедленно, если вы этого не сделаете, то будете потом жалеть всю жизнь. Поймите, тут вас ничего хорошего не ждет: будет война. Они захватят и Францию, и всю Европу, и Россию, доберутся до самой Азии. Всюду воткнут свой рубленый крест, поднимут эти длиннющие красно-белые флаги. Они хотят установить тысячелетнюю империю боли. Уезжайте, пока не поздно!

И он записал ей названия медикаментов, которые могут пригодиться. Папаверин, ларистин, висмутовая соль. Она все запомнила. Несколько дней спустя привела к нему художника. Визит проходил как дружеская беседа, в непринужденной обстановке, чтобы не вспугнуть Сутина. Требовалось сделать рентгеновский снимок. Художник соглашается, ради мадемуазель Гард. Она еще раз ходила туда, уже без него. Тенненбаум взял в руки заключение, полученное на основе мутного снимка.

Очень глубокая язва, вы понимаете? Слишком далеко зашла, чтобы можно было залечить. Организм у него слабый, истощенный.

Говорите громче, говорите яснее, доктор Тенненбаум, ничего не слышно из-за шума моторов!

Доктор Тенненбаум и его стенания о грядущей великой боли, обрывки которых сейчас вновь доносятся до него, на этот раз голосом Герды, в медленно ползущем катафалке на пути в столицу скорби. Настойчивые, не оставляющие надежды. Будто длинный, страшный символ веры. Она запомнила все.

Кто не дарует человеку окончательного избавления от боли, тот не бог. Нет, не избавления. Свободы от боли.

Кто сгибается от боли, бьется в судорогах, горбится, корчится под ее ударами, тот не способен признать никакого иного бога, кроме морфинного мессии. Сертюрнер – его бог. И творцы всех обезболивающих средств – истинные апостолы.

Что может быть неправдоподобнее религии, выдумавшей распятого бога, чтобы примирить человека с болью. Нет никакого примирения! Доктор Тенненбаум почти кричал. Вечная демонстрация его мучений – это насмешка над человеком! Смотри-ка, что может сотворить с тобой боль. Твой бог изобрел боль, какой гениальный мастер!

Кажется, ты забыл о ней на время, но миллионнократное воспроизведение распятия буквально призывает боль обратно в тело. Грюневальд, Изенгеймский алтарь, набухшие жилы, измученная зеленая плоть. Каждая картина пыток пробуждает другую пытку, невообразимые возможности боли. Римские гвозди, тяжелым молотком вбиваемые в сухожилия, мышечную ткань и нервы, заставляют выть и визжать от боли не одного лишь Сына Божьего. Помазанник, прибитый к кресту, – это один гигантский шулерский трюк. Иисус Христос – Сын боли, физическое принятие боли. Смотри, он умер от боли ради тебя. Ради твоего избавления. От чего? Какая иная свобода может существовать, кроме свободы от боли? Долой примирение с болью! Долой молчаливое смирение, покорное потворство!

Тот, кто годами корчится, становится непримиримым. Смысл боли исчезает для него так же, как и Бог. Утихомирить эту боль, усыпить, но только физически, разумеется, физически – вот было бы поистине божественное деяние. Уничтожить боль окончательно – было бы благороднейшим деянием для любого бога, достойного этого имени. Или не достойного.

Тенненбаум был явно воодушевлен своим кредо. Это было его евангелие, благовествование о безболии от Сертюрнера. Он вцепился взглядом в глаза Герды, будто говорил только с этими глазами.

Внедрив боль в тела людей, этот бог способствует захвату всех стран, экспорту боли, переносу ее через все границы. Через болевые пороги мира. Тысячелетний рейх есть мировая империя страдающего от боли тела. Без нее гестапо было бы бессильно, вы только представьте: щипцы для вырывания ногтей в подвалах – бессмысленные инструменты, удары в пах – пустая трата времени! Никто не смог бы тиранствовать Божьей милостью, не будь этой империи боли. Бесчисленные способы причинять боль утверждают власть палачей, вы меня понимаете?

Бог-творец сам обрек себя на проклятие, когда изобрел боль для тела, по глубокому недомыслию. Мироздание без боли – это было бы благородное, чистое изобретение. Но он его не совершил. Не справился. Боль существует. Ее не устранить из мира, создатель которого сбежал вместе с возможными спасительными средствами.

Единственное, что воскресает снова и снова, – это боль. Она – вечно воскресающий бог, ждущий своего устранения. Нет никакого Спасителя, разве только в форме надежных препаратов от боли. О святой Морфин, благословен ты между маковыми дарами!

И при этом у доктора Тенненбаума сделался такой шальной, безумный взгляд, что Герде стало вдруг страшно.

Художник в качающемся катафалке больше не мог разобрать бормотания доктора Тенненбаума. Но язва хотела слушать дальше. Скоро он видел только движения его губ, ни одного звука не было слышно. Голос исчез в далекой Америке.

Язва Сутина проклинает Бога. Одна только живопись переживет это странствие. Сертюрнер, морфинный мессия, изобрел то, что надо. Блокаду болевых импульсов. Недопущение их в центральные отделы и контролирующие инстанции, тихое, лукавое замалчивание боли. Указательный палец, прижатый к губам. Не говори никому, помалкивай. Но кратко его действие, два, может быть три, самое большее – четыре часа, потом мессия должен прийти снова. Ланнеграс сунула в руку Ма-Бе темно-коричневую бутылочку с раствором. В Шиноне это была редкость. Оккупанты конфисковали все обезболивающие.

Знаете, у нас почти ничего нет. Они грабят даже больницы, забирают бинты, хирургические инструменты, анестетики. Упрашивать, умолять бесполезно, нам едва достается самое необходимое. Медицинские трофеи понадобятся им на востоке. Слушали радио этой зимой? На Radio Londres[2] только и говорили об этом городе на Волге, об окружении, даже о капитуляции. В России их остановили, представляете? Мы ликовали под семью покрывалами, когда услышали.

Морфинный мессия едет вместе с ним в катафалке, закрывает ему глаза, трепещет мутным светом в сознании художника. Насылает на него сны и рыхлое ощущение безвременья. Он не знает, где он, не знает, кто он. Художник не видит ландшафтов, мимо которых проплывает черный «ситроен». Равнинные ландшафты к северу от Луары, ему были нужны иные, всегда иные, для того чтобы рисовать. Чтобы никогда не рисовать снова.

Ма-Бе, куда мы едем? В Малинов? В Пиренеи? Где находится Париж? Север – это юг на востоке. Значит, все-таки Пиренеи. На Зимний велодром? В Адов проезд, где он жил в двадцать девятом, во время биржевого краха? Никогда он не мог вспомнить этот адрес, чтобы не содрогнуться. Passage d’Enfer. Куда он прибудет? Как часто он уже куда-нибудь прибывал, в Минск, в Вильну, в Париж. Все это больше не имеет значения. Все когда-нибудь прибывают. Ему нужно в Париж на операцию, но у себя в голове он точно знает, что едет в Пиренеи.

Холмы в окрестностях Сере. Городок знаменит своими вишнями, производством пробок для вина, бочками и сандалиями. В Сере его отправил торговец картинами Зборовский в 1919 году. В эту мекку кубистов недалеко от испанской границы, несколькими годами ранее там ступали своими ногами Пикассо и Брак. Сутин ненавидит их картины, но мазки его кисти чувствуют внезапное притяжение, влекут его туда, куда он не хочет идти, и только позже, сжигая холсты, он сможет преодолеть эту силу. Он ненавидит Сере, три года испытывает адовы муки на холмах, которые рвутся на его картины.

Збо платит пять франков в день, которых едва хватает на тюбики с краской в магазине галантерейщика Сажлоли. Иногда кусок хлеба, сыр рокфор за пять су. Местные жители говорят на каталонском, он их не понимает, снова стал чужаком, как шесть лет назад, когда приехал в Париж. К нему быстро пристало прозвище, которым его называют шепотом за спиной: el pintre brut. Грязный художник.

Холмы Сере.

Картины – истязаемые сестры ландшафтов. Палитра – будто лава, зелено-оранжево-красная, краски, нанесенные в панике и ярости. Шатающиеся дома среди перепуганного ландшафта, окна будто глазницы привидений. Изогнутые деревья как раскинувшие щупальца осьминоги. Вздыбившиеся улицы. Обвалы, горбатые, продуваемые ветром, растрескавшиеся дороги.

Земля дрожала для него в Пиренеях. Там царит опасность, которой нет названия. Ландшафт как оползень, пряный воздух, чреватый землетрясением, буйный, эпилептический пейзаж. Мы живем на тонкой коре. Поток лавы напирает снизу, лава стремится вырваться наружу. Картины, которые он рисует в Сере, это его декорации к Страшному суду. Сам он – Иеремия, рыдающий, выплевывающий свои краски в ландшафт. Припадок. Посреди самого что ни на есть мирного ландшафта.

Он нужен ему, чтобы оттолкнуться от него. Но во что он превращает его, что он творит с ним. Внутренности ландшафта, кишки, неожиданные извивы. Есть ли дорога назад? Разумеется нет. Ничего нельзя исправить. Ничего, что встречается у него на пути. Это все еще с ним. Навеки проклятое детство. Ненависть к Пиренеям. Ярость к картинам из Сере, призывающая его к оргиям разрушения. Хроника борьбы, удары кисти, сотрясающая дрожь спазма. Подушечки пальцев растирают извержение тюбика с краской.

Холмы Сере.

Какое сейчас время суток снаружи, Мари-Берта? Он хочет задать вопрос, но не может. Только Париж имеет значение, Париж и операция. В четыре утра он отправляется в путь, через холмы, за двадцать километров и больше. Он ищет подходящее место, определенный пункт, из которого он окидывает взглядом свою жизнь. И сражается с холстом. Он неприступен, не говорит ни слова, подозрителен, робок. Живет то в заброшенном свинарнике, то в сарае у виноградника, без света, он сам заколотил ставни, валяется на оставленной кем-то грязной соломе, укрывается своими холстами, оборачивается ими, будто уже лежит в катафалке. Возвращается совершенно обессиленный, забывает поесть, не моется и, не снимая, носит свои рубчатые штаны и нечто, сплошь покрытое зелеными разводами и красными пятнами. Стопка полотен растет, но он все никак не отыщет своей правды. Ему приходится все сильнее вгрызаться в ландшафт. Три года наказания. Никакого терпения, никакого избавления.

Холмы Сере.

Так он носится ураганом от одного холма к другому. Никто не бывал здесь прежде. Никто не видел ничего подобного. Ничего невозможно узнать. Но всё по-прежнему здесь. Его худшие враги – любопытствующие прохожие. Всякий готов судить о священном подобии. Стоит кому-то из них показаться вдали, он складывает мольберт и удаляется под деревья, пока опасность не минует. Наедине с самим собой и с ландшафтом, вдали от музеев, модных течений, Монпарнаса. Сутин в одиночестве носится по холмам. Одинокий странник с цветной поклажей. Холмы не возражают. Он видит себя мчащимся, даже сейчас. Он должен торопиться. Ему нужна операция. Никто не бывал здесь прежде.

Нет, один наблюдатель все же есть. Мелкий завистник с Монпарнаса. Эмиль Буррашон, иначе Жюстен Франкёр, иначе – как он там еще назвался, с готовностью делится своим открытием. Он выслеживает его, как редкого нечистого зверя. Подкрадывается к хлеву, несколько раз оглядывается. Каждый знает, что днем Сутина здесь не застать. Он убегает в холмы, рисует, прерывается, бежит дальше.

Чем глубже я проникал в мрачную и сырую черноту, источавшую кисловатый запах пота и звериных миазмов, и чем дальше удалялся от световой трапеции, которую солнце вырезало из дверного проема и бросило на пыльный пол, тем сильнее я утверждался в своем первом впечатлении: Сутин – животное! Я зажег спичку, чтобы найти какую-нибудь лампу или свечу и рассеять эту зловещую тьму…

В колеблющемся свете я увидел две кучи, выглядывающие из-под соломы, брошенной на утоптанный глиняный пол. Первая состояла из полотен, натянутых на подрамники различного размера и сложенных лицевой стороной книзу, очевидно готовые картины, а другая – из новых и очищенных холстов, в которые дикарь, вероятно, завертывался, когда ложился спать. Я стал переворачивать холсты из первой кучи один за другим, погружаясь в музей кошмаров, созданный извивами ума, чей инстинкт воспроизводства попирает все законы искусства. Как найти слова, чтобы описать этот поток насилия, густой, как кровь, излившаяся из артерии жертвенного быка, чтобы окропить соратников Митры?..

И полотна, которые я поднимал, чтобы приблизить к дневному свету, остановившемуся у порога, были тяжелыми от краски, наложенной с яростью…

Сутин мог возвратиться в любую минуту, и я не хотел, чтобы он застал меня здесь. Однако я продолжал свои чудовищные раскопки, ужасаясь грубости его живописи, но в то же время заколдованный незамутненным насилием, которое на мгновение даже сумело внушить мне, будто я способен его понять…

Я покинул эту мерзкую дыру, напоследок бросив взгляд на зеленое нечто, зеленые кипарисы, изогнутые ветром, зеленые шары кустарников, вихрящиеся в зеленом от ненастья небе, облака, яркие от внезапной молнии. Я с облегчением вздохнул, оказавшись на природе, среди мирных кипарисов по обеим сторонам проселка. Всю дорогу домой чудовищные картины этой же самой природы, которую Сутин предал разъяренным стихиям, вставали у меня перед глазами, контрастируя с тихим послеобеденным пейзажем… Адские видения затмевали прелестную действительность волшебного южного городка…

Я вышел из-за изгороди и вдруг, на расстоянии примерно тридцати метров, увидел Сутина, который, стоя ко мне спиной, мочился на дерево. Я без звука отступил обратно за изгородь… Сутин, насвистывая, застегнул ширинку и двинулся в моем направлении. Он вот-вот должен был обнаружить меня, но тут внезапно замер, схватился обеими руками за живот, согнулся так, что, казалось, переломится на две части… и выпустил долгий стон. Меня охватил страх, и я убежал, не оборачиваясь.

Какой сумасшедший написал эти картины, – восклицают клиенты Леопольда Зборовского в гостиной на улице Жозефа Бара; да и на улице Миромениль у Поля Гийома, верховного кумира, собирателя африканских статуй, дела обстоят ничуть не лучше. Потенциальные покупатели в ужасе выбегают на улицу, чтобы не быть раздавленными падающим, потерявшимся из виду небом. Модильяни, когда напьется, горланит теперь: У меня все танцует перед глазами, как пейзаж Сутина. И художник до сих пор это слышит. И больше не пугается.

Над маленьким двориком отеля «Гаррета» в Сере поднимается столб черного дыма. Он снова сжег несколько десятков картин. Он должен стереть их с лица земли. И эта ненависть пребудет с ним всегда, он станет разыскивать торговцев, которые их скупили, перекупать собственные картины, написанные в Сере, чтобы исполосовать их ножом. Будет продавать новую картину только при условии, что ему доставят две из Сере, чтобы он мог их уничтожить. Несчастные Пиренеи!

Сейчас, лежа в катафалке, он снова едет в Пиренеи, в Пиренеи Парижа, среди ландшафтов, что мчатся мимо, заглядывая сквозь щели и задние оконца и соперничая с его картинами. Морфин помогает его глазам проникать сквозь черную жесть наружу к одичавшим ландшафтам. Его закрытые веки им не помеха. День или ночь? Париж или Пиренеи? Он не знает. Уничтоженные картины из Сере бегут рядом с катафалком, хотят настигнуть его, отомстить за то, что он набрасывался на них с ножом и ножницами, стоило только их разыскать. Морфинный мессия едет вместе с ним, как и пепел картин из Сере.

Молоко & Бах

Жила-была оккупированная страна, которая делала вид, будто она оккупирована только наполовину. Юг назывался теперь СВОБОДНАЯ ЗОНА, иначе НОНО-ЗОНА, а оккупированный север стал О-ЗОНОЙ. Ночью демаркационную линию между О и НОНО можно было перейти, при условии что ты хорошо знаешь местность и тебе удастся разыскать помощников. Но во французском воздухе под присмотром орла с распростертыми крыльями и рубленым крестом в когтях кружат немецкие ПРОКЛАМАЦИИ и ПРЕДПИСАНИЯ. За незаконное пересечение там установлены драконовские наказания.

В июне сорокового дважды вспученная кривая изображена в газете. Палец Сутина с въевшейся, уже ничем не выводимой краской вокруг ногтя прослеживает путь линии, протянувшейся, подобно спине двугорбого верблюда, через всю страну от Юрских гор до Пиренеев, от швейцарской до испанской границы. В подчревной области расположился Виши с его указами и призывами Петена сотрудничать с оккупантами. На благо Франции.

Хана Орлова, соседка Сутина, встречает его однажды на улице. Должно быть, осенью сорокового, недалеко от улочки Вилла-Сера, где они жили уже после перемирия и разделения страны на две части. Вопрос:

Хаим, почему ты не уедешь на юг, в свободную зону?

Немедленный ответ, будто ему не требуется ни секунды на размышление:

Там нет молока.

Может быть, маршал Петен выпил все молоко? Или все коровы улетели? Или они есть только на севере в оккупированной зоне? Не боятся ни гусениц танков, ни мотоциклов с колясками, ни военных сапог?

Он боготворит их животную теплоту, сокровище их вымени, струи благодатного молока, которое в смеси с порошком висмута ненадолго дарит его животу облегчение. И он ненавидит коров, которых забросил своей кистью в витебское небо Шагал, едва прибыв в Улей на Пассаж-де-Данциг.

Что ему делать там внизу? Там нет молока.

И Хана, качая головой, отворачивается, желает ему счастья, натягивает крылья на крепкие руки скульпторши, просто и отчетливо произносит: «Я буду швеей в Яффе», воспаряет высоко над Вилла-Сера и уносится вместе со своим сыном в Швейцарию. Его старые друзья из Минска и Вильны все отправились на юг, едва были прорваны Арденны. Кикоин находит пристанище в Тулузе у своего сына Янкеля в мае сорокового. Кремень удаляется в оторванный от мира Коррез, практически на Луну, пережидает войну, нанявшись рабочим на ферму. Сутин остается.

Там нет молока.

3 сентября 1939 года, в день, когда Франция объявила войну Германии, они с мадемуазель Гард находились в бургундской деревне Сиври; он отправляется в деревенскую лавку, где хмуро перебирает шелестящие вестники несчастья, испещренные черными размазанными буквами: LA GUERRE! Однако война на западе, казалось, проспала свое собственное начало. «Сидячая война» вдоль линии Мажино, все спокойно, солдаты на укреплениях играют в карты, веселятся, курят. Ничего не происходит. День за днем Сутин торопливо раскрывает газеты. Он не доверяет этому тревожному спокойствию, любому спокойствию. Война не спешит и, словно художник, поначалу целиком посвящает себя БЕЛОМУ ПЛАНУ. В Польше Германия делит будущую добычу со сталинской страной. Там нет молока. Война продолжает рисовать, за БЕЛЫМ ПЛАНОМ следует ЖЕЛТЫЙ ПЛАН, поход на запад, 10 мая 1940 года. «Удар серпа», капитуляция Нидерландов и Бельгии, прорыв к Ла-Маншу. Начался великий исход, семь миллионов французов покидают север, бегут с пожитками в сторону юга.

Там нет молока.

Линию Мажино обходят с юга, немецкие войска устремляются в брешь под Седаном, прорыв через Арденны 14 мая 1940 года, наступление танков, бросок к сердцу, издалека слышно, как оно колотится. Месяц спустя танковые гусеницы грохочут по улицам Парижа, город занят без боя. Наконец компьенское перемирие 22 июня, жизнь при оккупации.

Счастливчик тот, кто сумел вовремя исчезнуть. Или тот, кто хотя бы знает, куда еще можно податься. Золотой век Парижа закончился. Генри Миллер еще в июле тридцать девятого:

Вот и конец долгого французского рая. Сегодня вечером жду знаменитую речь Гитлера. Весь мир сидит на заднице и ждет чуда.

Теперь только Греция, еще пять месяцев вдыхать Европу жадными ноздрями, наполняя легкие светом, нанести визит Гомеру, поздороваться с Корфу, испить смолистого греческого вина, насобирать, словно пчела, жизненного вещества для Колосса Маруссийского, а потом в Бруклин, на старую родину, благосклонно раскрывшую объятия, чтобы стать надежной гаванью для своих сынов, вернувшихся из рассеяния. Довольно было выпито хинного вина маленькими глотками и виноградной водки из крохотных рюмочек, темного пива и коктейлей «Мандарин-Цитрон» в роскошной парижской эмиграции. Довольно «Амер-Пикона». Довольно взволнованных споров в салоне Гертруды Стайн. Довольно наблюдать блистательного Пикассо. Золотые годы. Все в прошлом. И с раздражающей медлительностью танки входят в город, некогда звавшийся городом света, и гасят свет ушедших лет.

Молоко было для него всем. Его питание состоит почти только из молока и порошка висмута. Они должны сдерживать выделяющиеся желудочные соки. Там, где есть молоко, прекрасное, белое, пенящееся, там есть возможность усмирить боль. Врачи выписывали ему всяческие медикаменты, папаверин, ларистин, или как они там называются. И мадемуазель Гард приносит ему лекарства, но поначалу он их с гневом выбрасывает. Верит лишь в силу молока с божественным ингредиентом, с висмутом. Райское белое коровье молоко, лунный свет для шумеров, дивная живительная влага. Дивная струя из небесного вымени.

Он не хочет удаляться от Парижа, остается в той же самой оккупированной зоне, только несколькими топографическими сегментами ниже. Город – его центр Земли, пусть теперь его топчут оккупанты, главное, что он все еще существует. Оскверненный – да. Это чувствовал каждый, кому встречался на тротуаре один из этих веселых отрядов в серых желваках солдатской формы или до кого долетал рев сверхчеловеков на Марсовом поле. В шахтах и переходах метро раздаются их голоса, безучастное эхо разносит стук начищенных сапог. Но еще более зловещее впечатление производит призрачная тишина. Только редкий германский транспорт на улицах города-трупа. Белесый, чахлый, слепой свет. Широко расставленные ноги на перронах метро, широко, победно рассевшиеся зады в пригородных поездах. Насмешливые взгляды, скользящие по бледным стройным ногам молодой женщины напротив. Город-труп. Призрак. Оккупация, невидимая и вездесущая. Черные мундиры за дверями «зипо», полиции безопасности под начальством доктора Кнохена на авеню Фош, гестапо обосновалось на улице Лористон.

Когда-нибудь он восстанет снова, все еще покрытый шрамами, удрученный потерями, но по-прежнему и вновь отчаянно прекрасный. Тогда полотна выберутся наконец из подвалов и поведают о недолгом тысячелетнем рейхе.

Там нет молока.

И художник Хаим Сутин не оставляет надежды, что в одно прекрасное утро призрак развеется. Пройдет, как желудочная язва. В то время как многие другие устремляются в средиземноморские порты, на карачках перебираются через Пиренеи, ждут виз, чтобы умчаться в Палестину, Шанхай или Южную Америку, Сутин скрывается в изумрудно-фиолетовом Шампиньи, недалеко от Луары и города Шинона. Оттуда тайными путями можно добраться до Парижа, где есть врачи, которых он знает, есть зачарованное, печальное царство Монпарнаса, мастерские, кафе, рассеявшиеся художники, торговцы, у которых можно раздобыть кисти, палитры, тюбики. Кого интересует, по какой цене! Там его краски, его молоко. Ни малейших попыток пересечь демаркационную линию под покровом ночи. От Буэнос-Айреса или Чикаго до Парижа почти как до другой планеты. В 1913 году этот город был единственной целью его жизни, так почему он должен так скоро его бросить? Как же мечты о столице мировой живописи, которые он делил с Кико и Кремом, когда они жили в Минске и Вильне? Американцам он уже известен, первая выставка проходит в декабре тридцать пятого в «Артс-Клубе» в Чикаго, на афише написано PAINTINGS BY HAIM SOUTINE, возможно, там бы его приняли с распростертыми объятиями. А легендарный доктор Барнс из Мериона, штат Пенсильвания, вступивший в 1923 году, будто грозный бог фармацевтики, в квартиру Зборовского, – быть может, он предвосхитил тайную эмиграцию Сутина, когда увез с собой его картины? Часть Сутина уже давно в Филадельфии. Каждая из этих картин – чем не цветистый паспорт? Призрак развеется. И тогда ему нужно быть рядом, одним махом перенестись от Луары до Сены.

Там нет молока.

Теперь всего стало не хватать. Пути снабжения перерезаны, оккупанты реквизируют локомотивы, вагоны, грузовики. Может, уголь и электричество тоже? Отопление сократили до четырех часов в день, а иногда запрещают топить совсем. Жить нечем. Вся жизнь в карточках, но скоро и по карточкам ничего нет. Концерты по заявкам, которые они исполняют друг для друга. Суррогат кофе из свеклы и цикория. Сахар – священная редкость, всюду правит суррогат. Всюду очереди, ужавшиеся донельзя часы работы.

Они питаются овощами, которые хочешь не хочешь приходится ценить. Коренья и клубни с такими диковинными названиями, как РУТАБАГА и ТОПИНАМБУР, мучают их своим грубым вкусом. Корнеплод, именуемый «шведская капуста», наводит на мысли о Северном полюсе. Брюква, марь, земляная груша, суррогат овощей. Крестьянин в Шампиньи ругается у себя во дворе, когда они с Мари-Бертой проходят мимо:

Уморят они нас, боши, не могу больше жрать эту дрянь. Как есть уморят.

И он с досадой швыряет клубень о землю, так что тот разрывается, как мясистая граната. Война – это овощи. Заметив, как они мелькнули за воротами, крестьянин испуганно замолкает. Расколотая рутабага пахнет саботажем. Люди в деревнях меняются друг с другом, крадут. Повезло тому, у кого есть крольчатник. Но попробуй за ним уследи. День и ночь приходится сидеть около крольчатника, не спускать глаз.

Сутину приходят на ум зайцы, фазаны и индюки, которых рисовал на улице Сен-Готар и в Ле-Блане, драма их смерти, снятая шкурка, переливающиеся перья, остатки крови. Цветистый триумф смерти, синий отлив на черных перьях, изумрудная зелень. И он вспоминает голодные годы в Улье, селедки рядом с голодными вилками. Какие пышные, далекие пиры!

И снова и снова приступы, в корчах, извержениях, буйствах. Ежедневник мук. Кто сосчитает частоту дыхания. Боль забавляется с ним, высмеивает его. Иногда она длится часами, потом вдруг исчезает, и художник восхваляет молоко и порошок висмута, гладит себя по животу и благодарит его. Не думай, что так легко от меня избавишься.

А однажды, уже в Шампиньи, ему представляется, будто оккупанты вдруг все исчезли и вместе с ними ушла сверлящая боль в животе. Внезапная тишина, даже не было слышно, как ночью уходили танки, ни громыхания гусениц, ни рева моторов, ни истошных криков командиров, ничего. За ночь оккупанты будто растворились в воздухе. Невероятная тишина лежала над городом, который казался странно чужим и мог быть только Парижем. Убраны дорожные указатели на немецком языке. Пропали ORTSLAZARETT[3] и WEHRWIRTSCHAFTS-RÜSTUNGSSTAB[4], исчезли словесные чудовища вроде INSTANDSETZUNGSWERKSTÄTTEN[5], нет больше гестапо на улице Лористон, нет доктора Кнохена на авеню Фош и никаких марширующих горлодеров на Марсовом поле. На улицах не слышно ни одного немецкого слова. Бесконечная тишина над городом.

И Сутин вскакивает, выпрыгивает из постели, внезапно все понимает, бежит по Вилла-Сера на улицу Томб-Иссуар, налево до церкви на улице Алезия, через площадь Данфер-Рошро с удивленным львом и дальше до перекрестка возле кафе «Клозери де Лила». Бежать невероятно легко, он удивляется, как быстро смог преодолеть такое расстояние, без колотья в боку, без одышки, без ничего. Потом налево и вниз до Монпарнаса, где все кафе заполнены до отказа, «Ротонда», и «ЛеДом», и «Куполь», нигде нет ни одного свободного места, но и там царит эта невероятная тишина. Ни звона бокалов, ни беспорядочного гомона, ни спешащих официантов. Тихо, как в церкви. Внутри сидят его старые знакомые, среди них Модильяни с бокалом джина (надо же, и он! Сновидцы удивляются сильнее всего), и Кикоин, и Кремень, и Липшиц, и Цадкин, и Кислинг. Все с удивлением смотрят на Сутина, показывают на него пальцами и кричат:

Мы уже все знаем. Почему ты не пришел раньше?

Сутин растерян. Неужели он последний, кто узнал? Он осторожно берется за живот и замечает: больной желудок тоже пропал. Очевидно, его забрали оккупанты, теперь он с ними в отступлении, сбежал ночью, война выиграна, и боли больше нет. Наконец-то можно начать жить.

Когда Сутин просыпается, Ма-Бе лежит рядом с ним, тихо посапывая, на шаткой кровати, и он злится на свой сон. Ему всегда снились только плохие сны, сны, полные упреков, дерущихся братьев, сны, полные стыда, неудач и сомнений, сны о том, как пропадают кисти, как приходится рисовать пальцами, сны о рушащихся мастерских, целиком построенных из стекла и металла, о пожарах в Улье.

И вот теперь этот великолепный, легкий бег от Вилла-Сера до Монпарнаса – как это глупо и нисколько не правдоподобно, можно было сразу догадаться. Он досадует, что поверил собственному сну, злится на художников в кафе, которые якобы всё знали, в том числе, вероятно, и о том, что это лишь лживый, обманчивый сон.

И теперь, уже совершенно проснувшись, он видит перед собой художников, как они хватаются за животы от смеха, показывают на него пальцами и сдвигают бокалы навстречу друг другу:

Он поверил… ха-ха-ха… он и вправду поверил!

Но в это утро он действительно не чувствует боли, он ощупывает живот в ее поисках, но она исчезла. С печальной уверенностью он осознает, что это не навсегда. Злится на себя за то, что в последнее время мысленно связывал свою язву с оккупацией. Как будто ее принесли боши. Хотя он прекрасно знает, что боли начались, еще когда был жив Модильяни, он всегда их чувствовал, в Пиренеях и в Провансе, в Сере и в Кань, в Вансе и в прозрачные летние месяцы неподалеку от Шартра. Язва оккупировала его еще в то время, когда никто и думать не думал об ОККУПАЦИИ.

Однако оккупанты никуда не делись из страны, в последние недели они стали вездесущи. 8 ноября 1942 года американцы высаживаются в Северной Африке, вермахт в ходе операции «Аттила» прорывается до Средиземного моря, черные марионетки из Виши остаются не у дел, их доносы больше не нужны, демаркационной линии, через которую мог перебраться художник, не существует. Деревенское убежище вблизи Луары стало его зеленой тюрьмой.

Там нет молока.

О высадке в Северной Африке они услышали по Radio Londres. Радовались не слишком, война приучает к скептицизму. И только несколько недель спустя, в январе сорок третьего, Би-Би-Си сообщила о капитуляции окруженных войск в Сталинграде. Ну уж это-то было верным знаком?

Неужели не нужно будет больше прятаться? Закончится время одичания, отбирающего все силы. 21 января 1942 года. По улице, у подъезда на бульваре Распай бродит Мари-Берта, похожая на нищенку, дрожащая от холода. Нужно скорее раздобыть у знакомых несколько картофелин для Сутина. Потом пять пролетов наверх в доме на улице Литтре, где живет ее отец, старик Оранш. Неописуемый беспорядок. Немытая посуда за несколько дней. Вычесанные волосы, окурки на полу, пепел, катышки шерсти, отбросы. Кровать не заправлена, грязный пол не подметался целую вечность. В железном тазу тлеют несколько брикетов. Но стоит отойти на метр, в комнате ледяной холод. Нужда покрывает буржуазный комфорт коркой льда, источает горький дух.

Сутин оттаивает, только когда рассказывает с благодарной радостью, как рисовал последний раз в деревне пейзаж со свиньями. В упоении от бесподобной, ничем не стесненной нечистоты животных. Приходит молодой французский врач, делает ему укол, чтобы язва на время утихомирилась. Спокойным голосом рассказывает о бедствиях оккупации, с которыми сталкивается каждый день, о разлагающихся телах, о паразитах, спутниках нужды. Все оскудевает.

Потом двери вдруг распахиваются. Появляется старик Оранш. Разражается гроза. Ругательства и проклятия, хлопанье дверями. Что это за свинарник, не можете хоть раз убрать за собой, если нагадили? Старик Оранш потерял терпение. Он выбрасывает их на улицу. Они придут опять, клянча, моля о приюте.

На Вилла-Сера стало слишком опасно. Необходимо постоянно менять жилье. Но жилья мало. Однажды ночью весной сорок первого Ма-Бе приводит его на улицу Плант, где она раньше жила с Максом, к своим старым друзьям Марселю Лалоэ и его жене, певице Ольге Люшер. И вот пара оборванцев появляется у дверей, Ма-Бе делает странный знак пальцами, молча просит впустить. Едва переступив порог, выдыхает:

Вы должны его спрятать, его ищет гестапо.

Ма-Бе не приходится долго объяснять, в соседней комнате на пол бросают пружинный матрас, спасательный плот в этом потоке несчастий, которому нет конца. Один матрас. Ничего больше. Он теперь не рисует. Обстоятельства вырывают кисть у него из рук, будто сговорились с кулаком боли, мнущим его желудок. Все объединяется, чтобы не дать ему рисовать: боль и спазмы, оккупанты и их унизительные предписания. Они живут на улице Плант три недели, Сутин пьет молоко с висмутовым порошком и слушает Баха, все пластинки, какие есть у Ольги, все до одной. Страсти по Матфею, без конца кантаты, вариации Гольдберга, искусство фуги, всё. Счастье найти приют у певицы, вложившей душу в свою коллекцию. Когда под конец черный диск не выдает ничего, кроме назойливого потрескивания, он поднимает рычаг с иглой и снова опускает у толстой кромки.

Бах и молоко, ничего больше. Дни напролет. Музыка из страны циклопов и молоко из страны будущего. Большие, жирные черные диски на непрестанно кружащейся тарелке и горькое молоко по карточкам. И снова она, эта невероятная музыка, говорящая с такой силой, словно ничего, кроме нее, не существует, словно в ее присутствии все остальное должно замолчать, танковые гусеницы, стук сапог. Все, кроме одной точки в его желудке. Эта точка не хочет слушать музыку. И все-таки убежище с тяжелыми черными дисками оказалось удачей.

Каждая кантата – стрела против черных мотоциклов и гремящих гусениц, и хотя эти стрелы отскакивают от металла, не принося никакого результата, они его единственное утешение. Он представляет, что эта музыка все еще будет звучать, когда металл превратится в кучу ржавого мусора.

Пусть сатана ярится и бушует.

Но уже в следующей после сатаны строке: Божия сила победу нам дарует! Иногда ему удается понять некоторые слова, раздающиеся из граммофона.

Мы пали слишком низко, и бездна поглощала нас совсем.

Но каким образом случилось так, что истошно орущие оккупанты и эта музыка происходят из одной и той же страны, родились на берегах одних и тех же рек, этого он понять не в силах. Голоса из той страны. Доктор Кнохен не слушает Баха?

Смотрите, как падает, рушится в прах все то, что Господь не содержит в руках!

И он вслушивается в музыку, стремясь извлечь из нее хоть искру надежды, хоть какую-то защиту от отчаяния. Но: Как зыбка моя надежда, как боязливо мое сердце. Перед войной Генри Миллер, сосед Сутина на Вилла-Сера, постоянно предлагал ему свои американские джазовые пластинки. Даже уговаривал.

Прошу вас, месье Сутин, скажите, чего бы вам хотелось, у меня наверху превосходная небольшая коллекция. Можете слушать все, что захотите. Там наверху Америка, черные волшебники с каплями пота на лице играют на своих золотых инструментах.

Сутин с благодарностью отказывается. Для него нет никакой другой музыки. Бах. И точка. Бах был для него как молоко. И порошок висмута.

И в Клиши у странноватого доктора, который сделал ему укол, когда его скрутило на улице, они тоже заговорили о музыке. Врач сказал:

Немецкая музыка кажется мне провинциальной, тяжеловесной, грубой!

Художник в ответ:

Но Бах великолепен! Кантата 106, как ее играет Ванда Ландовска на клавесине!

Долгие дни без живописи. Ничего, кроме молока и Баха. Вытянувшись на матрасе, со взглядом, устремленным в потолок. В укрытии с Бахом. Кто знает, как близок мой конец. А иногда, после многочасовых черных дисков, он начинает напевать что-то из далекого детства. Это единственное, что он хотел сохранить, несколько песен, которые он иногда бурчал себе под нос, и ничего больше из того, что связывало его со Смиловичами. «Теленка» нужно оставить.

Когда Ольга приходит домой, он расспрашивает ее о Бахе, выпытывает все, что она знает. Как он в девятилетнем возрасте потерял мать, а в четырнадцать стал круглым сиротой. Рядом умирали его братья и сестры, один за другим, и трое из семи детей, которые были у него с Марией Барбарой, тоже умерли вскоре после рождения, и семь из тринадцати детей, которые ему подарила Анна Магдалена, он проводил их в могилу под свою собственную музыку, после того как они уже успели стать веселыми, прыгающими на одной ножке, играющими в «небо и ад» и славящими Бога созданиями. И Бог хотел, чтобы его славили еще больше. Поистине смерть всегда сидела с ним за одним столом, поднималась с ним на хоры, шла всюду рядом, садилась с ним за орган.

Сутин противится невольному воспоминанию, ему приходят на ум одиннадцать детей Сары и Соломона, детей, из которых он был предпоследним. Он видит, как дети Баха снова и снова поднимаются на небеса к немилосердному Богу, которого их отец должен был славить. Ольга рассказывала:

Никакой другой композитор мира не был окружен смертью теснее, чем Бах. Смерть считала себя полноправным членом семьи. Осаждала его с неослабевающей силой. О смерти своей первой жены он узнал, вернувшись из путешествия в Карлсбад. Ее уже похоронили. Он с плачем побежал на погост. Значит, смерть снова его навестила. С меня довольно, – такие слова он кладет на музыку и: Несчастный я человек. И Сутин не может наслушаться, внимает с раскрытым ртом.

Ах, это сладкое слово… ободряет и мое сердце… которое прозябает… в вечном воздыхании и муке… и будто червь копошится… в собственной крови… я словно заблудшая овца… среди тысячи злобных волков… беззащитный агнец… не ведающий спасения… от ярости и жестокости их.

Но дни кажутся бесконечными для того, кто вынужден скрываться. Матрас будто тюрьма. Жизнь среди тысяч волков на парижских улицах. Мучительное сознание, что он обуза для других, что он отнимает у них место, хотя они его и терпят. Лежание без дела, невозможность рисовать. Три месяца он выходил из дома только по ночам. Бесшумно проскальзывал мимо ложи консьержа на ночную парижскую улицу, когда Марсель шел гулять с собакой. Наконец-то воздух, атмосфера комендантского часа. Ни души. Они жались к подворотням и подъездам, готовые в любую секунду нырнуть в темноту, если кто-то покажется навстречу.

О власть консьержей! Огромный глаз, от которого не укроется никто чужой, чуткое ухо, улавливающее каждый шаг и отголосок. Всё видят, всё слышат, даже мышь, забежавшая в ворота, и та не останется незамеченной. Профессиональная честь требовала не упускать из виду ничего, что происходит у входа, четко подмечать каждое перемещение. Работа швейцара учит недоверчивости.

У вас гость, месье Лалоэ?

Да, кузен с севера, он уже завтра уезжает.

Со времени великого исхода в мае сорокового, разорванного бомбардировщиками бегства из северных областей Франции, когда разом тронулись с места семь миллионов человек с бадьями и матрасами, это могло сойти за правду. Все страны света сходятся в Париже. Но глаз бдителен. Всякий раз, когда фальшивые кузены поздно вечером выскальзывают из дома и немного погодя возвращаются, консьерж резким движением отодвигает большую штору стеклянной конторки и пристально их разглядывает. Дает понять, что он что-то почуял, ни одна пылинка не может проникнуть в дом без его ведома. Приезжие обязаны регистрироваться, сведения передаются полиции, а та сообщает их куда следует.

Долго так продолжаться не может, кузен с подозрительной чужеземной внешностью должен исчезнуть. Куда-нибудь, где есть крестьяне, корзинщики, бондари, кузнецы, трактирщики, но только не консьержи. Летом сорок первого они, не привлекая внимания, переезжают в долину Луары. Супруги Лалоэ передают с ними письмо своему другу Фернану Мулену, ветеринару и стойкому мэру городка Ришелье под Шиноном. Тот берется спрятать беглецов. Выправляет им фальшивые документы с печатями Турской префектуры и советует отправляться в Шампиньи-сюр-Вёд, деревню неподалеку, снять там комнату.

Мадам Кокери оглядывает чужаков с ног до головы. Много их теперь приезжает, с тех пор как север оккупирован. Ей не нравится акцент, с которым говорит мужчина. Оба грязные, парочка вшивых оборванцев, что понадобилось этим парижским клошарам в деревне? И Ма-Бе не требуется много времени, чтобы затеять скандал. Шесть раз они меняют квартиры.

Он еще раз принимается за рисование, красками, которые ему присылает Марсель. Изумленные крестьяне наблюдают по утрам призрака, который носится по улицам и проселкам, согнувшись в три погибели и широко шагая, будто надеясь убежать от боли. Торопливо проскальзывает вдоль стен домов. Грязная рубаха только наполовину заправлена в рваные штаны, под мышкой – доска с приколотым кнопками холстом. Он рисует деревья, все время только деревья, да еще нескольких ребятишек из деревни. Стенает: земля здесь слишком плоская, деревья чересчур прямые, мне нужны кривые, разветвленные, в рубцах и шрамах. Топорщащиеся переулки, холмы и горы, как тогда в Сере и Кань. Но по крайней мере, он снова начал рисовать.

На Рождество сорок второго Лалоэ приезжают к ним в Шампиньи, в их новое убежище, где уже нет пластинок с Бахом. Он рад Ольге, она поет для него кантаты. Ее голос снова приносит ему Баха. Великая радость узнавания. Полгода спустя он покинет Шинон в катафалке, скрюченный эмбрион в неторопливо плывущей черной утробе, и никто не будет знать исхода. Сопровождать его будет уже не Бах. Лишь маковый сок Сертюрнера.

Там нельзя жить, там нет молока.

Книга Судей

Ма-Бе ли это, кто сидит рядом с ним в темноте и промокает ему лоб белым платком? Иногда с чувством отчаяния погружается в дремоту, потом вдруг вздрагивает, широко распахивает глаза, как будто ее разбудил крик, как будто это неприлично – спать возле живого трупа, который сопровождаешь на операцию. По ее белому лицу пробегают темные полосы. Уличные фонари? Дневной свет? Лицо неузнаваемо в этом неверном свете, прорезанном темными сучьями.

Его глаза подрагивают, ресницы словно копируют движения серых волнистых занавесок, ему вдруг кажется, что в катафалке рядом с ним, обхватив колени руками, сидит кто-то другой. Сидит на некотором возвышении, на ящике или на скамеечке. Художник уже видел это лицо, давно, в детстве. Не может быть. Неужели это он? Старик-ребе, бормочущий что-то, машущий рукой в неверном свете, будто скорбная марионетка. Виден его беззубый рот, челюсти, которые несколько раз беззвучно открываются и закрываются, будто он никак не подберет нужное слово.

Нет, Хаим.

И он неодобрительно покачивает головой.

Нет, и снова: Нет.

Сутин наизусть знает все упреки, они много раз снились ему в Минске, и в Вильне, и даже здесь в Париже, после того как он уже давно убежал из местечка. Всегда один и тот же возвышенный голос, обвинения, повторяющиеся, как давняя молитва, давно вошедшая в плоть и кровь. Но на этот раз старик кажется разгневанным как никогда, и все подтверждает правоту его гнева.

Разве я тебе не говорил? Ты не хотел слушать, скрылся, сбежал от нас. Ты плохо кончишь, Хаим. Теперь ты едешь на его суд, Неназываемый все знает, как ты не слушал отца, не слушал мать и братьев, не слушал меня. Рисовать запрещено. Это занятие идолопоклонников, которые приходят в исступление перед пестрыми статуями Ваала с их грязными красками. Зачем ты малюешь лица красками, оскорбляя глаз? Он создал нас из простой глины, лишь он один, и он вдохнул в нас жизнь.

И только слово позволил он, только слово. Так учит «Пиркей Авот», Хаим. Десятью речениями создан мир. И потом нам задается вопрос: Почему десятью, если он мог создать и одним? Только лишь слово создает мир, Хаим. Твоя кисть пачкает мир, превращая его в гримасы и насмешку над его творением. Разве не видишь, как ты изуродовал и исказил тут все, и пейзажи, и людей, как все дрожит и шатается, как будто это рисовала боль в твоем животе, а не ты сам? Как будто это боль создала мир, а не спокойный взгляд Творца и его слово. Будто гнусная желудочная язва породила мир! Творению не нужно, чтобы его рисовали, Хаим, зачем ему это, творение завершено до конца недели, за шесть дней, и увенчано Субботой, отдохновением Неназываемого, дабы он с довольством созерцал дело свое. Ты забыл заповедь? Забыл самое важное, забыл все? Не делай себе резного изображения… и никакого подобия… ни того, что на небе вверху… ни того, что на земле внизу… ни того, что в воде ниже земли…

Это настолько чуждо твоему слуху, что ты не хочешь ничего больше слышать?

Дабы вы не развратились… и не сделали себе изваяний… изображений… представляющих мужчину или женщину… изображения какого-либо скота, который на земле… какой-либо птицы крылатой… которая летает под небесами… какого-либо гада, ползающего по земле… какой-либо рыбы, которая в водах ниже земли…

И старик перемалывает челюстями зерна слов, то сгибая, то выпрямляя голову в неверном свете, и весь он – сплошной упрек. Художник еще какое-то время слышит его вздохи и увещевания, но постепенно маленькое тело ребе будто удаляется, скукоживается, сливается со складками занавесок катафалка. Но почти в тот же самый момент он приближается снова, его движения становятся мягкими, почти женственными, он преображается в женщину. Художник не узнает ее. Перебирает в уме, кто бы это мог быть, Гард, Ма-Бе, кто? Он не узнает ее. Она не похожа ни на одну из них.

Что тебе нужно здесь, в машине, как ты сюда попала? Зачем ты тут со мной? Я еду на операцию, разве ты не знаешь?

Он хочет заговорить и не может произнести ни слова. Но женщина тоже молчит, только кивает и отводит глаза. Потом проводит пальцами по его руке, как Ланнеграс, крохотная молния пронзает катафалк, наступает успокоение. Художник шамкает что-то про себя, будто у него во рту хлеб, будто он жует его беззубыми челюстями. Она капает ему маковый сок под язык. Боль у него в животе засыпает.

Упреки ребе сотни раз снились ему в снах, он бормотал невнятные, путаные оправдания, приводил в свою защиту Бецалеля в пустыне, но ни разу даже не попытался что-то сказать о своих картинах, ни одного слова. Никогда не указывал на свои полотна, не пытался объяснить, каким образом так получилось, почему он не мог иначе. Он переворачивал картины обратной стороной, ставил лицом к стене, чтобы никто не мог их видеть. Ничего никогда не объяснял. Ни в одном письме. Ни единым словом. Этим картинам нет объяснения, понимаете? Есть картина, и только картина. И есть слово, но о нем должно молчать. Моисей разочарован. Сутин – молчун, так его прозовут на Монпарнасе. Muet comme une carpe, нем как рыба.

Вдруг он слышит голос Генри Миллера, своего бывшего соседа на улице Вилла-Сера, говорящего на французском с американским акцентом.

Я помню, что впервые встретил Сутина в 1931 году. Один тип по имени Луис Атлас, нью-йорский бизнесмен, торговавший мехами, нанял меня в качестве литературного негра, чтобы я написал серию статей о знаменитых парижских евреях. Он платил мне по двадцать пять франков за каждую из статей, которые печатал под своим именем в еврейских журналах Нью-Йорка. И так наконец в одном кафе я свел знакомство с Сутиным. Я задавал ему вопросы для статьи, а его друзья отвечали мне за него, сам он за все время разговора не произнес ни слова, только сидел погруженный в мысли и окутанный дымом своей сигареты…

Смиловичи, деготь. Память пропитывается дегтем. Детство – штетл, местечко с разваливающимися гнилыми хатами, шаткими мостками, с удушливой пылью или чавкающей грязью, смотря по времени года. Кашель простуженных детей и голод. В его памяти это место навсегда осталось серой, грязной дырой. Небо – затянутое, серое от дыма. Шагал, жестикулируя, провозгласит во всеуслышание:

Краски там такие же, как башмаки тех, кто там живет. Мы все уехали из-за этого цвета.

Местечко называлось Смиловичи, располагалось в немногих километрах от Минска, и все, что хочет художник, это забыть о нем. Когда в 1913 году он появляется в Улье на улочке Пассаж-де-Данциг, где еще раньше поселился Шагал, грезящий о своем витебском детстве, его охватывает тупая ярость. Шагал вздумал притащить свой штетл с собой в Париж – со всеми домами и скотом, с ребе, шойхетом и сватом, с моэлем, лесопильней и барышниками. Одним серым парижским днем – да, и в Париже дни бывают серыми – отыскалось все, что Сутин мнил далеко оставленным позади, во всей красе оживало оно перед глазами в «пчелиной ячейке» Шагала. Стоит послышаться реву с ближних скотобоен на улице Вожирар, как его кисть переносит коров в витебское небо. Когда начнется война, Шагал уедет назад в Россию, чтобы в том самом небе заключить брак с нареченной ему Беллой. Но никакие силы не смогут вернуть туда Сутина, которому и сейчас, в катафалке, хочется в сердцах плюнуть при одной мысли об этом. Никакая мировая война. Ничто.

Только бы стереть в себе все воспоминания о месте, где он вырос, ничего не сохранить на холсте, ни хлебной крошки, ни соломины, ни струйки дыма. Детство – ничто. Вытравить его из памяти. Испепелить полотно детства. Как унизительно, что оно вообще у него было, детство в этом штетле, уменьшительной форме города, который вовсе и не город. Ему нужны только настоящие города – Минск, и Вильна, и тот город городов, где живопись гнездится во всех изгибах и пролетах, на бульварах и в переулках. Где повсюду живые картины и нет возврата к тому, что осталось незапечатленным. Местечко – это грязь и погром, страх и трепет. Каждая его картина – попытка избавления от этих Смиловичей, каждый мазок кисти стремится вычеркнуть их из памяти.

Где он сейчас, почему именно теперь местечко из его детства пробралось к нему в катафалк? Пиренеи, Париж и вдруг – река Волма, окрестности Березины, помнящей об истлевших в весенней тине французах. В семье он мальчик для битья, живой куль, который все колотят и пинают, десятый и предпоследний ребенок своей матери Сары, измученной частыми родами. Будто сама не своя витает она по комнатам, устраивает домашние дела, будто бесплотный дух. Молча. Вся в заботах, всегда слишком усталая, так что даже ласкового слова никогда им не шепнет, как другие мамы своим детям. Он – десятый из одиннадцати детей, слышите, доктор Готт, предпоследний из всех. Некто прозвал нас мастерами голода. Десятый и предпоследний. Разделите одну любовь на двенадцать частей, добрый ребе. Ее зовут Сара. Она больше не разговаривает.

Его первое воспоминание. Он еще лежит в колыбели, видит, как играют свет и тень на потолке, дрожа и сменяя друг друга, танцуя на белизне. Смотрит, как в неподвижных пыльных занавесках перепутываются тени с солнечными лучами…

Ему хочется рассказать об этом Ма-Бе, или мадемуазель Гард, или еще какой-то третьей фигуре, которая ненадолго появилась в катафалке и которую он не смог узнать. Он бормочет и призывает рукой, чтобы она склонилась низко-низко, к самым его губам. Приклони твое холодное ухо.

Дом расположен у рынка, и в нижнем окне, когда позволяет погода, сидит, как Будда со скрещенными ногами, его отец Соломон, портной-заплаточник. У окна больше света, лучше видны стежки. Тонкая нить поднимается из ткани кафтана и опадает вниз, послушная пальцам отца. Он напевает, колет и тянет, жизнь – это его нить. Он шьет механическими движениями, потом останавливается и, не поднимая глаз, переворачивает страницу… Ребе Менахем-Мендл из Ворки утверждает, что истинному еврею приличествуют три вещи: коленопреклонение, не сгибая колен, беззвучный крик и пляска без движения. Клиенты идут с рынка и бросают ему штаны на починку. Русские, поляки, татары – из деревушки на другом берегу.

Когда доходят вести о погромах, вспыхивающих в Империи и с неистовством проносящихся по штетлу, все знают, что достаточно малейшей искорки, и тогда из перин полетят перья, выдвижные ящики будут опрокинуты, а из перерезанных глоток хлынет кровь… Эти перья, обагренные кровью, стоят у них перед глазами. Они вздрагивают, стоит только упомянуть о Кишиневе, Гомеле, Житомире, Бердичеве, Новгороде, Николаеве, Одессе. По ночам эти страшные названия грохочут в их снах. После 1905-го названий становится больше. После Кровавого воскресенья разлетается лозунг черносотенцев:

Бей жидов!

Шагал ошибается, если думает, будто они уехали лишь из-за серого дыма и грязных башмаков, в поисках красок. Всё – прочь, никакого Голема, никаких душ мертвецов, ищущих себе живое тело, чтобы завладеть им и его голосом, никаких дибуков из страшных детских рассказов. Разве только пара песен, чтобы напевать время от времени, да и то лишь в доказательство, насколько далеко это все осталось позади, лишь в насмешку над тем исчезнувшим миром. Но он снова и снова рисует детей, душную нищету детства, где нет ничего, кроме тусклого обещания, которое уже никогда не исполнится. Со старческими лицами, с грубыми великанскими ладонями, вцепившимися в вывихнутую игрушку, на низеньких стульчиках.

Никто не знает дорогу. Никто ее никогда не узнает. Никому неведомо, что за человек лежит в катафалке. Есть только картины, те, которые он не исполосовал и не превратил в пепел. Никто его не знает. Никто не заставит его заговорить, тем более о детстве. Пусть говорят картины, если сумеют. Никто его не знает. Остается лишь одно единственное воспоминание о детстве.

Однажды я видел… как племянник ребе… перерезал горло гусю… и выпустил кровь… я хотел кричать… но увидел его радостное лицо… и крик застрял у меня в горле… крик… я и сейчас чувствую его здесь… в детстве я нарисовал портрет учителя… я пытался избавиться от этого крика… напрасно… и когда я писал тушу быка… это был все тот же крик… от которого я хотел освободиться… но он все еще во мне…

Ему кажется, что сейчас, вот прямо сейчас небо почернеет, что Неназываемый метнет молнии, остановит лезвие, быстрым, отточенным движением рассекающее гусиную шею – плоть, хрустнувшие позвонки, тугие мышцы. Задержит разящую руку Авраама, уже занесенную над его сыном Исааком. Но ничего не происходит.

Все тихо и спокойно в этот ясный день в Смиловичах, и только резник смотрит на него и смеется. Его смешит слепой ужас на лице ребенка. Кажется, будто сам Неназываемый смеется над убитым гусем, над всеми клинками, рассекающими шеи, над теплой кровью, ручьем льющейся вниз и малиновым цветом растекающейся по пыли. Он убегает из двора и прячется в подвале. Он долго сидит там внизу в страхе перед смехом, перед клинком, перед кровью, которая капает на него сверху, и проливается дождем, и постепенно заполняет весь подвал, как смех Бога.

Утро дня покаяния Йом Кипур. Ритуал искупления, восходящий к тому козлу, которого прогоняли прочь, в пустыню, взвалив на него все грехи, совершенные в народе. Нужно выпустить кровь из петуха на пороге дома, чтобы очистить его от всякой скверны. В вытянутой руке шойхет держит над порогом белого петуха, головой вниз. Потом резкий взмах, последнее конвульсивное подергивание крыльев. Дети стоят рядом с широко раскрытыми глазами. Когда позже в Ле-Блане он будет подвешивать фазана в кирпичном камине высотой в человеческий рост, чтобы писать с натуры, – это все тот же день покаяния, который не дает о себе забыть. Но он не принесет облегчения.

Он рисует с раннего детства, каждый клочок бумаги – новое искушение, оставшись один, он делает быстрые наброски, то и дело пугливо поглядывая на дверь, не идет ли кто-нибудь, кто вырвет листок у него из рук и задаст ему трепку. Он угольком разрисовывает стены вдоль подвальной лестницы. И за это ему тоже достается. Ночью, едва он начинает засыпать, старшие братья кричат ему в уши:

Нам это запрещено! Ты что, не понимаешь? Нельзя!

И они таскают его за уши и стягивают с него одеяло. Засовывают в постель крапиву, чтобы отбить охоту к рисованию. Будят посреди ночи и хлестают по щекам.

А он крадет нож из кухни Сары, продает на рынке и на вырученные деньги покупает цветной карандаш. На два дня его запирают в подвал без хлеба и воды. Два дня без света. Может быть, это отучит его от красок. Он убегает в лес, скрываясь от упреков, прячется там, пока голод не гонит его домой. Там его ждет взбучка, старый ритуал битья, после которого болят спина и зад, но теперь он наконец сидит за столом и получает свой любимый черный хлеб и кружку воды, которую выпивает жадно, как зверь. Вы спрашиваете, откуда этот шрам, доктор Готт? Это от рукоятки метлы, которой его двинул в грудь старший брат, так что он упал навзничь.

Он часто прогуливает занятия в хедере, убегает в лес и сосновым сучком рисует на песчаной лесной почве, быстро чертит одно лицо, перечеркивает, рисует следующее. Растянувшись на земле, часами смотрит в небо, черные верхушки деревьев машут слева, и справа, и в вышине. В этом небе нет порядка. Когда так лежишь на спине и смотришь в небо, все тянется кверху, сила тяжести исчезает, все поднимается ввысь, и колышимые ветром ветви танцуют вокруг. Его глаза тоже поднимаются ввысь. И с трудом находят обратный путь.

Для братьев это как молитва, они думают, что, колотя его, они угождают Неназываемому. Не делай себе никакого изображения! Они хотят выбить из него эту жажду. Но он уже не способен остановиться. Отец бежит к ребе. Что мне с ним делать, это какая-то болезнь, он не желает быть ни сапожником, ни портным, только и знает, что малевать и царапать. В лес сбегает. Ну что за напасть.

Его отправляют в Минск в ученики к шурину Соломона, тоже портному. Но он показывает себя чересчур неловким. Иголка и нитка? Вся жизнь с иголкой и ниткой? Только не для него. Тогда его определяют к фотографу, чтобы он научился хотя бы ретушированию. Но из этого также ничего не выходит. Фотографии не догадываются о его тайне. Зато в Минске есть некий господин Кругер, который дает частные уроки рисования и обещает успех в течение трех месяцев. Это был, кажется, 1907 год, точно он уже не помнит. Его друг Миша Кикоин из Гомеля уже здесь. Они хотят рисовать, рисовать.

Его первые деньги – это компенсация за побои. Они же – его деньги на дорогу. Летом он возвращается из Минска в штетл. Поговаривают, будто даже в синагоге он все что-то чертит и чертит на своих обрывках. Он рисует молящегося ребе, пока его сыновья яростно ему машут и грозят кулаками. Едва он выходит на улицу, один из них, мясник, подзывает мальчика к себе и отводит в закуток позади своей лавки. Внезапно он хватает его одной рукой за затылок, пригибает вниз, сдавливает шею так, что он едва не задыхается, и, прижав боком к животу, стегает кожаным ремнем по спине, по заду, по ногам. Красное, искаженное лицо торчит из-под мышки. Мальчик видит окровавленный фартук резника и мертвые, капающие туши животных на крюках. Может быть, взбешенный мясник и его зарежет? Хочется крикнуть, но крик застревает у него в горле:

Я не хочу утонуть в собственной крови!

Даже сейчас в катафалке он чувствует эту руку, сдавившую ему шею. Потом хватка вдруг ослабевает, и он оседает на пол. Притворяется мертвым. Со временем он научится быть живым трупом. Мясник грубо поднимает его и вышвыривает на пыльный двор. Там его находят братья и относят, как мешок, домой. Потом еще несколько дней он сплевывает красную жижицу, все его тело покрыто бесчисленными кровоподтеками. Это уже слишком. Мать изливает свои горестные жалобы в полиции, о да, Сара внезапно обрела голос! Ее отсылают прочь – полиция высокого царя не имеет к этому отношения, всего лишь какая-то пошлая историйка между жидами, разбирайтесь с этим сами в мировом суде, какой вы себе определили.

Двадцать пять рублей в возмещение вреда и побоев, понимаете ли? Прямо в руки.

С этими деньгами он еще до восхода солнца покидает Смиловичи, с тем чтобы никогда больше их не увидеть. Свершилось. Они с Кико отправляются в Вильну. Минск уже не выход. Им по шестнадцать, и им нужен простор. Никакие запреты не способны удержать их от рисования, однако древнее чувство вины останется с ними навсегда. Осознание неправоты. Они получили освобождение, но только не от собственного стыда. Этот стыд он увезет с собой даже в Париж.

Начинается их путь к мировой столице живописи, шаг за шагом по улочкам Вильны, где с 1910 года они посещают Школу изящных искусств на Университетской. В течение трех лет. Там в их союзе появляется третий. Пинхус Кремень, родом из Желудкá, с вечно печальным лицом. Они гордятся своей студенческой формой, уже сейчас они смотрятся в ней невероятно важными. Хромая хозяйка квартиры, вдова железнодорожника, берет по десять копеек за место в комнате с шестью кроватями. Занятия у профессора Рыбакова – скука смертная, только зря сбивают с настоящего пути. Но они занимаются на спор, соревнуясь друг с другом ради города, который примет их с распростертыми объятиями. Париж их ждет, они в этом уверены. Ему не терпится наконец их увидеть. Они рисуют все, что видят вокруг, – дохлых собак, нищие дворы, похороны, морщинистые, трясущиеся лица старых торговок.

Изобрази труп, приказывает он Кико, который послушно ложится на пол. Затем он накрывает его простыней и обставляет свечками. Притворись, будто ты мертвый. Но смерть пока не позволяет себя рисовать, еще слишком рано. Это хорошо, что ты начал тренироваться загодя. Не так-то просто рисовать смерть. Она тебя не подпускает, видишь ли. Поработай еще с зайцами, фазанами, индюками. Попробуй изобразить их смерть, тогда ты найдешь к ней путь.

По ночам они выбираются наружу, открывают для себя город в бледном свете газовых фонарей. Скудное молоко ночных улиц Вильны. Несмотря на все грязные закоулки, глубокие лужи, испещренные шрамами улицы, на стены, воняющие селитрой, – предвкушение того единственного города, который их ждет. Каждую копейку они берегут ради великой поездки. Бесконечно ретушируют портреты у фотографа. Кремень уезжает первым, в 1912 году. Они завидуют ему, обещают скоро к нему присоединиться. Кико – следующий, несколько месяцев спустя. В этот раз Сутин не предпоследний.

Ему кажется, будто катафалк, оторвавшись от земли, летит теперь над Вильной, этим литовским Иерусалимом, и сквозь прозрачное днище он видит Набережную, Арсенальскую, Антокольскую. Далеко внизу под собой видит он гору Гедими-наса и замок Сигизмунда Старого, костел Святой Анны, и костел Петра и Павла, и часовню у Острой Брамы, он не чувствует головокружения, только удивляется, что ему все так хорошо видно. Даже статую Моисея в соборе Святого Станислава, к которой они часто потихоньку подбирались, чтобы молча постоять перед ней. И он видит три крохотные фигуры, бегущие по улочкам, – студентов-художников Кико, Крема и Хаима. О ты, слияние Виленки и Вилии, литовского Нериса!

И наконец незабываемый момент – доктор Рафелкес, у которого студенты ужинали по пятницам, сует ему в руку деньги на дорогу. Дочурка доктора нашла себе жениха получше, она больше не отвечает на его робкие взгляды. От ненасытного едока, который не знает манер и все время тягостно молчит за столом, нужно деликатно избавиться. В Вильне ему выпишут русский паспорт – 20 марта 1913 года по юлианскому календарю. Он то и дело будет поглаживать его, как хитрую черную кошку.

Ма-Бе, куда мы едем? В Малинов? Падерборн? В Смиловичи? Давай повернем обратно. Только не туда.

Он поворачивает запястье, машет им в пустом пространстве.

Лучше назад в Шинон, к Ланнеграс, куда-нибудь назад, только не туда. Не к месту рождения. Ни одна дорога не ведет туда. Нас там больше нет, даже в воспоминаниях. Там никто никого не ждет.

Улей в центре мира

Как же хорошо ему все видно. Он летит и летит и далеко внизу видит лицо, прижавшееся к окну поезда. Это его лицо. Видит глаза, жадно впитывающие незнакомые пейзажи в кайме паровозного дыма. Ему снова двадцать. Он наконец покинул Вильну весной тринадцатого. Он путешествует в глубинах своей сорокадевятилетней жизни, два дня и две ночи он в дороге, смотрит на огни, танцующие мимо окна. Невиданные ландшафты. Жесткие скамейки, затхлый запах пота и едкий запах мочи из уборной, но при всем том трепетное ожидание, что вот-вот начнется новая жизнь, что в конце пути ждут невероятные чудеса, окрыляет его.

Он голоден, как никогда прежде. Провиант – пара корок хлеба, селедка в газете, соленые огурцы – быстро проглатывается. В руке он сжимает письмо Крема, перечитывает его снова и снова.

Мы живем здесь очень бедно, зато многие говорят по-русски, на идише или по-польски, ты быстро освоишься. Здесь нет казаков, они нас не побеспокоят. Мы будем рисовать! Невзрачный дворец, в котором мы поселились, это просто чудо, он называется La Ruche.

Он снова в Париже, в 1913 году, ему опять двадцать. В улье своей памяти он поднимается чуть выше к моменту своего прибытия в мировую столицу живописи. Ковно, Берлин, Брюссель, торопливые пересадки, будто в полусне, одна лишь цель имеет значение. Прибыв на Северный вокзал, он выпадает из поезда, как из половинок треснувшей скорлупы. Вокруг – гудящий новыми словами мир под названием Париж. Он сразу же принимается искать дорогу, останавливает прохожих, бормочет «ля рюс», тычет пальцем в письмо Крема, и в конце концов его отправляют вниз, под землю. Там он попадает в лабиринт бесконечных переходов, наполненных кислой вонью, и снова решает выбраться на белый свет и идти пешком.

Полуслепой от усталости, он бегает по улицам, боромчет «ля рюс», снова и снова, только «ля рюс». Заблудившаяся пчела, ищущая свой улей. Случайно у него на пути попадается художник, тот сразу все понимает.

La Russe? Какую русскую ты ищешь? Тебе, наверное, нужно в Улей, La Ruche?

Он чертит на ладони, куда ему нужно идти, не на север, не в «Бато-Лавуар», где обосновался Пикассо, он перечеркивает север крестом. Линия жизни на ладони – это Сена, которая делит город на две части, держись все время юга – он разбирает только два слова «момпарнас» и «воширар» – там спросишь, как идти дальше. Он не удивляется, что встретил художника, думает, тут все художники, я теперь в раю живописцев, грязном, пахнущем мочой, с кучами конского навоза на улицах, но все-таки в раю. Он долго плутает по улицам, пока наконец в два часа ночи не оказывается у железных решетчатых ворот.

В его представлении Кико и Крем живут в городе уже целую вечность, хотя он распрощался с ними в Вильне всего несколько месяцев назад. У них громадная фора. Если ты оказался в раю на день раньше, тебя уже не так просто оттуда выгнать.

Крем и Кико радуются, Вильна осталась далеко позади, они добрались до желанной цели. Он еще едва держится на ногах, а его зовут посреди ночи к столу, за которым уже сидят шестеро приятелей и с интересом рассматривают новоприбывшего художника. Едва заняв место, он набрасывается на миску с картофелем, уничтожает все до крошки и просит кусок хлеба. Остальные не успели ничего взять и с грустью смотрят друг на друга.

Это все солитер, бормочет новичок.

Он никогда не бывает сыт. Никогда здесь не видели такого голода. Он будет рисовать здесь еду, хлеб и селедки, умоляя их, чтобы они его насытили. Наконец-то насытили, хоть один раз, навсегда. Чувство голода так и останется запечатленным на заклинаемом холсте. Тощие рыбешки, луковица, сморщенные яблоки, супница и потрепанный артишок, который он подобрал под прилавком на рынке. Еще никогда здесь не видели такого голода.

Где он теперь лежит, на каком старом матрасе, в пятнах, с двумя пружинами, косо выпирающими из обшивки? Последние бедняки квартала Вожирар бросили его на тротуаре, а завшивевшие художники оттащили в свой «улей». Или же он устроился на доске, положенной с вечера между двумя стульями в мастерской Кико? На носилках, задвинутых в катафалк? Он уносится на другую звезду по имени Париж. Его ждут на операцию.

Улей – особый мир, он понял это сразу, когда Крем рассказал ему его историю. Она похожа на сказку. Добрый скульптор Альфред Буше выплывает из облака на карете, которую получил в подарок от румынской королевы в благодарность за изваянный им великолепный бюст Ее Величества. Буше наслышан о жилищах художников, об их содружествах, и знает, чего хочет. Он находит участок земли среди грязных луж в квартале Вожирар. Пустырь, покрытый сорняками, камнями и выброшенным хламом. Такое добро никому не нужно, участок стоит недорого. Только что выиграв гран-при Всемирной выставки, Буше скупает, едва ее начинают демонтировать, фрагменты павильонов, всюду разбросанные балки, доски, скрап, оконные рамы. Из этих обломков мира, из женского павильона, из экспозиций Перу и Британской Индии, сооружает он свой убогий рай для художников и называет его La Ruche, улей. Сердцем Улья становится павильон бордоских вин, металлический каркас которого был спроектирован Гюставом Эйфелем.

Этот сумасшедший, построивший великанскую башню?

Он самый. Сооружение напоминает великанский улей из кирпича, маленькие мастерские с выходом на лестничную клетку в центре ротонды художники называют гробами.

Сутин слушает Крема, раскрыв рот. Пройдет немало времени, пока он обзаведется собственным гробом.

Буше любит представлять себе мастерские как соты в улье, населенном художниками, которые в совместном труде производят мед искусства. В кармане он носит книгу, с которой никогда не расстается: Морис Метерлинк. ЖИЗНЬ ПЧЕЛ. Арендная плата настолько мала, что кажется, ее и нет вовсе. Закутки без воды и газа, с запахами мочи и терпентина, гнилого дерева и блевотины – это его идеальный город. Внутри улья темно, в коридорах вонючие кучи мусора. Свет свечей и керосиновых ламп. Иногда с соседних скотобоен доносится запах освежеванных туш и смерти. Сладковатый, волокнистый, тягучий запах.

Рай, знаете, всегда будет убогим. Он расположен у самых скотобоен. Сутин находит пристанище то у одного, то у другого.

Однажды в июле 1913 года, через месяц после водворения Сутина в странном Улье Буше, около полуночи в мастерскую, запыхавшись, вбегает Кико. Порывисто, будто дирижер, воздев правую руку к потолку, он объявляет:

Хаим, одевайся, быстро, мы идем в оперу!

В оперу? Выпил, что ли?

Это был канун 14 июля, национального праздника у французов. Кико узнал у кого-то на улице, что по случаю торжества в этот день дают бесплатное представление «Гамлета». Поющий Гамлет, Гамлет в опере. Он и теперь помнит, как они были взволнованы. Их пьяный восторг. Ничего не спрашивая, они выбегают из мастерской, он даже не снял забрызганную краской одежду. В четыре утра занимают очередь за бесплатными билетами, дурачатся на тротуаре, клянчат сигареты, кто-то дает им глотнуть из бутылки красного вина. Не чувствуют усталости, как будто само ожидание уже удовольствие. Очередь на тротуаре кажется бесконечной, разве столько народу поместится в Opéra.

Кико произносит его, это магическое французское слово. Кремень хочет забыть даже язык детства и пишет свое имя на французский манер с двумя надстрочными знаками – Krémègne и никак иначе. Внезапно они оказываются на широкой лестнице с огромными фонарями по бокам, волнение нарастает с каждой ступенькой, приближающей их к кассе. Что, если двойное окно сейчас закроется? – Билетов больше нет, попробуйте на следующий год! Но нет, они получают билеты, сжимают их в руках, как сокровище, и эта ночь накануне и само представление сливаются в памяти в единое целое.

Теперь, в катафалке, он помнит только их слепое возбуждение, зеленый и розовый мрамор, красный бархат, громадные люстры. Они пытаются расшифровать историю по табличке на стене, счастье тридцатипятилетнего, совершенно неизвестного архитектора Гарнье, сумевшего победить конкурентов, узнают имя Наполеона III, читают слова Second Empire[6] и другие непонятные вещи. Их приводят в восторг аркады и статуи снаружи Храма, танец, который они представляют.

Будто он построил оперу для нас одних, величайший театр мира, высотой в тысячу этажей, новая Вавилонская башня, и мы внезапно в самой ее середине.

Когда они оказываются внутри, их ослепляет огромная люстра весом в несколько тонн посреди потолка, она висит над ними, как тысяча звезд, пока наконец не угасает. «Гамлет» ошеломляет их, они забывают дышать. Когда представление заканчивается, медлительный колышащийся людской поток выносит их наружу, они садятся на тротуар прямо у великанской лестницы, обессилевшие от радости и возбуждения, несколько минут не могут произнести ни слова. Казалось, словно столица поприветствовала их этим «Гамлетом», из которого они не поняли ни слова. Как будто она протянула им руку и предложила чувствовать себя как дома. И это он сказал тогда Кико:

Если мы ничего не добьемся в этом городе, то мы действительно ничтожества, понимаешь. Ни на что не годимся.

И Кико, внезапно посерьезнев:

Республика, Хаим, пригласила нас на «Гамлета». Ты понимаешь? Здесь нет казаков, нет толп мародеров. Когда-нибудь нам перестанут сниться погромы. Но этот вечер останется с нами навсегда. В этом городе никогда не будет погромов, понимаешь…

И он вздрагивает, лежа в катафалке, услышав это пророчество. Они говорят о Минске и Вильне, хохочут, каким далеким кажется тот мир, с которым они окончательно развязались, они знают, что уже не может быть никакого возврата. Даже краснокирпичная Вильна находится теперь на другой планете. И все там представляется таким убогим по сравнению с этим «Гамлетом». Остаются лишь несколько обрывков песен.

Зол зайн, аз их бой ин дер люфт майне шлессер.

Зол зайн, аз майн гот из ин ганцн нито.

Ин тройм из мир хелер, ин тройм из мир бессер,

Ин холем дер химл из блойер фун бло[7].

И Кико, баловень судьбы, заведет с Розой детей, будет рисовать яркие пейзажи, роскошные натюрморты, сияющие цветы и женщин, гимны радости и свету. Будет годами ходить в чудных туфлях разного цвета, одной красной и одной желтой, которые найдет на блошином рынке. Роза станет принимать у себя и угощать всяческих русских сумасбродов – нигилистов, анархистов, ниспровергателей, они будут передавать ей свои сумбурные трактаты, и мастерская Кико попадет под наблюдение полиции, в Улье тоже имеются шпики, приглядывающие за этими иностранцами из Восточной Европы. Но в картотеке его обозначат лишь мягкой формулировкой как «неопасного большевика».

Сутин же не станет ни тем ни другим, ни семьянином-большевиком, ни вестником радости, а только лишь посланником стыда за то, что он появился на свет, и ему никогда не избавиться от ярлыка художника безнадежного несчастья. Но суть не в счастье или несчастье. Суть – в цвете и отсутствии цвета. В белизне с синими и красными прожилками. В бирюзе, веронской зелени, шарлахово-красном и цвете крови. Суть – в смерти цвета, который не способен умереть, и в воскресении цвета. В красках, чересчур обильно, волнами и шрамами покрывающих холст, в муках и торжестве цвета.

Цвет – это не примирение с действительностью, нет, если вы думаете, что черный и белый – это грубая действительность, а цвет – это рай, то – нет, все опять-таки совсем не так. Своевольный цвет не подчиняется никаким законам, он – сам бунт и воскресение материи и плоти. Рай будет белым, он не знает красок. Но какова его цена.

Они прибыли к заветной цели, Гамлет сопроводил их на свободные места, и они были готовы заслужить право находиться в центре мира, стать достойными этого города. Даже если тот порой косо посматривает на чужаков – на улице, в префектуре полиции, где ему нужно зарегистрироваться и ходатайствовать о виде на жительство, нескладно бормоча несколько заученных слов. В лице ворчливых торговок на площади Конвансьон. Они постоянно околачиваются там, нетерпеливо ждут закрытия рынка, чтобы подобрать овощные отбросы.

Эй вы, не хватайте, это для моих кроликов! Вас сюда приглашали?

Обрывки капустных листьев, мороженая картошка, вялая свекла, из всего этого они, вернувшись в Улей, наготовят суп на целую вечность в большой чугунной кастрюле. Иногда кто-нибудь из них сходит на скотобойни, откуда ночью доносился рев животных, выпросит мозговую кость, которую они положат в суп для навара, или комок загадочных извитых внутренностей; за два су продаются консервные банки с бульоном, и у кого хватит терпения до закрытия рынка, сможет продержаться несколько дней. Шагал учит их правильно делить селедку, голову на первый день, хвост на второй, в придачу – хлебные корки, стакан чая.

В Улье они прозваны русской колонией. Архипенко, Липшиц, Цадкин, Шагал, Добринский, Кикоин, Кремень, Сутин. По сигналу «дине рюс», русский ужин, они собираются на пир. Иногда приглашаются и французы, даже если они кубисты:

Леже, идем, отведай русской кухни.

Что это за мясо – непривычно жесткое, волокнистое, которое они в течение нескольких часов варят в кастрюле с крепким мутным самогоном? Это кошачье мясо, небольшими кусочками, кошачье фрикасе. Божественная кошатина. Она воняет и жжет горло. Ни одна кошка не застрахована от них, они опустошили весь Монпарнас вплоть до южных окраин города. Крысы и мыши, которые вольготно чувствуют себя в Улье, не нарадуются этим русским «дине». Только одна кошка была табу. При входе в Улей живет мадам Сегонде, толстая близорукая добродушная консьержка, которая не раз протягивала миску супа голодному новичку. Ее муж сбивает из прелых досок чуланы, становящиеся студиями для новых художников на пустоши Вожирар. Ее пятнистая кошка наслаждается вечной жизнью.

Вместе с Кико они работают по ночам на вокзале Монпарнас грузчиками за несколько су. Разгружают морепродукты из Бретани, целыми вагонами. От них так разит рыбой, что кошка мадам Сегонде влюбленно вьется вокруг их ног, когда к утру они, измочаленные, возвращаются в Улей. Рисуют плакаты для автомобильной выставки, становятся у прожорливого конвейера на заводе «Рено» в Бьянкуре.

Но внезапно мир раскалывается на части. Всеобщая мобилизация. Белые листовки, дождем падающие на Монпарнас. Сутин получает вид на жительство 4 августа 1914 года, в день объявления войны. Они выходят рыть окопы, хотят сделать что-то для Франции, которая их приютила. Скоро их отправляют домой по причине слабосильности.

Никто не покупает их картины, так продолжается многие годы. Они – кучка потрепанных русских, поляков, евреев, бежавших от погромов, одержимых живописью наперекор собственным законам, лишь милостью благословенного Буше спасенных от бездомности. Теперь, во время войны, на них посматривают еще недоверчивее, когда они сидят в дешевых кафе. Наши мужчины на фронте, только представьте себе. А этот сброд знай себе потягивает café-crème.

Они плюются на их картины. Ангел Буше верил, что здесь возникнет новая Академия, но они не хотят быть идеальными идиотами и салонными художниками. Буше предоставляет им полную свободу, вступается, когда их картины обзывают жуткой отвратительной мазней. Они хотят только одного: выжить, перетерпеть голод и страдания пчел, уцелеть. Когда-нибудь дорога выведет их из этой грязи, и стоит добраться до Сите-Фальгьер, как первый этап уже преодолен. Едва получив возможность, все опрометью бегут из идеального Улья, оставляя в печали благословенного Буше. O резвые прыгучие вши, кто вас выдумал?

Есть еще Инденбаум, которого все называют добрым самаритянином. Даже сейчас, в катафалке, Сутин видит его укоризненное лицо и слышит его сетования:

Я хотел помочь и Сутину, но он был невыносим. Каждый раз, когда я покупал у него картину, он под каким-нибудь предлогом брал ее у меня в долг и продавал снова. Семь раз он играл эту комедию, и я позволял водить себя за нос. Однажды в «Ротонде» он стал выпрашивать у меня тридцать франков. В то время это было для меня большой суммой. Я ушел от него, но он преследовал меня до самого Ruche, повторяя как глупую молитву:

Дай мне тридцать франков, дай мне тридцать франков, дай мне тридцать франков, да-а-й, да-а-й, да-а-й!

Дойдя до площади Конвансьон, я купил две селедки и сказал ему:

А теперь ты напишешь мне натюрморт! Он поднялся в свою мастерскую, а через два часа появился с небольшой картиной – три рыбины на тарелке с вилкой. Третью селедку он не выдумал, а просто нарисовал одну из двух в разных положениях. Я дал ему тридцать франков и прикрепил картину четырьмя кнопками к стене. Через три дня он попросил одолжить ему эту картину. Я согласился – в последний раз, но потом обнаружил эту картину у одного русского эмигранта, фотографа. Этот мошенник не вставлял пластины в аппарат, и его клиенты, заплатившие заранее, так никогда и не видели своих портретов. Делевский прятал за спиной маленькую картину.

Хочешь ее?

Но она и так моя.

Я узнал селедки Сутина.

Он только что мне ее продал, просил пять франков, я дал ему всего три! На этот раз я поклялся никогда больше ничего не покупать у Сутина.

Инденбаум уходит, качая головой. Но они больше не прекращаются, эти голоса, они проникают в него, шепчут, кричат ему в ухо, и только лишь маковый сок Сертюрнера приглушает их своей мягкостью. Он втягивает голову еще глубже в плечи, чтобы не слышать яростные голоса.

Русский мужик с плоским лицом! Только нос выделяется на лице, как мясистый кубик, со своими раздутыми крыльями! Его толстые губы! Пена в уголках рта! Когда он улыбается, становятся видны его мерзкие зеленоватые зубы! Варвар! Немытый увалень без всяких манер! Оборванец, ходячая палитра, вечно забрызган краской! Отвратительная привычка говорить нараспев! Кажется, что все время глядит в пространство, как собака! Хлебает воду прямо из бутылки и чавкает! Хватает со стола пальцами, рвет пищу оскаленными зубами!

Он хочет зажать уши руками и не может пошевелиться. Голоса в черном «ситроене», кому бы ни принадлежали, сердито шипят и кричат, бранят его, осыпают упреками:

Недостойный друг! Воплощение вероломства! Осквернитель собственных картин! Отщепенец! Попиратель заповеди! Немой хулитель Божьего закона! Да, и это тоже. Чужой среди своих и среди чужих. Перепуганный, недоверчивый взгляд, страдальческие, темные, горящие глаза. Всегда словно застигнутый врасплох за недостойным занятием – за тем, что еще жив. Подозрительный к себе самому и к собственным картинам, которые постоянно его предают. Заключенный в темнице тела, который колотит по стенам и только в запоздалом полете над кладбищем Монпарнас станет свободным.

Никто не знает дорогу. Никто ее не узнает. Никто не может знать, кто этот человек в катафалке. Есть только картины, и только те из них, которые он не разорвал и не сжег дотла. Никто не знает, кто он. Ненасытный голодарь, не оставляющий другим ни корочки. Увалень с нежными белыми пальцами, кончики которых то и дело мягко касаются уголков рта. Неблагодарный чурбан, доводящий до ожесточения всех своих друзей. Оставляющий после себя жуткий беспорядок и не возвращающийся обратно. Никто не понимает его, ни один человек. Вертикально стоящий скат, заблудшее хрящевое существо, мертвый фазан, бычья туша!

Есть только страшная единственность жизни. Но сколь много голосов сталкиваются в этом улье, какой позор мечты, ложные воспоминания. Прочитайте это, дорогие сыновья! Жизнь неповторима и единственна. Одна половина выдумана, другая присочинена. Панический страх отсутствия, внезапного исчезновения. Когда он побеседует с доктором Готтом? Когда доктор Ливорно продекламирует ему всю книгу Иова? Где она оказалась в конце концов, дважды проданная икона голода?

Он уже сбежал из Улья, он уже в Сите-Фальгьер, в мастерской с рваными обоями. Ненависть к стенам, он хочет разорвать их тоже, что-то ведь должно скрываться за ними, конечная тайна живописи, картина-абсолют, которая уже не может быть уничтожена лезвиями ножей.

Посетительница потрясена, когда он называет себя убийцей своих картин.

Все, что вы здесь видите, ничего не стоит, это просто грязь, но это все-таки лучше, чем картины Модильяни, Шагала и Кременя. В один прекрасный день я убью свои картины, но они слишком трусливы, чтобы сделать то же самое.

Со всех сторон в уши живого художника-трупа внутри «ситроена», медленно катящего в Париж, пробирается бормотание:

Предатель! Осквернитель собственных картин!

Ребе, и Збо, и разочарованные друзья – все упрекают его. Никогда прежде они не видели такого голода. И Сутин в ярости выбегает из дома.

Белый рай

Внезапно катафалк останавливается. Художник открывает глаза. Тусклый свет, шторы покачиваются, должно быть, где-то сквозит. Где Мари-Берта? Только что она провела влажным платком по его лбу, открыла флакон с раствором Сертюрнера, капнула ему несколько мягких капель на язык так, как учила Ланнеграс.

Мари-Берта исчезла. Он лежит на помосте, все еще внутри катафалка. Оба водителя еще здесь. Он слегка поворачивает голову вперед в их сторону. Теперь он видит, что это два совсем других человека, они смотрят на него, улыбаясь. Куда же подевались настоящие, прежние похоронщики, молодой и упитанный? Вы из хевра кадиша, вы принадлежите к братству? Они только улыбаются.

Катафалк остановился. Его ухо прислушивается к звукам. Они окружены. Там снаружи тарахтят мотоциклы, яростно лают собаки. Они ли нас выследили, или мы сами уперлись в дула их пулеметов, петляя по затерянным, крошечным проселкам?

Задняя дверь распахивается. Затянутый в черную кожу главарь, щурясь, молча, глядит внутрь, потом торжествующе захлопывает дверь. Когда она была открыта, художник увидел в центре перед собой пряжку ремня. На ней – орел. И ясный оттиск металлической печати: С НАМИ БОГ.

Это он! Мы его взяли!

И вой поднимается над стаей. Труп художника пытается разобрать, говорят ли непрошеные гости на оккупантском немецком или на милицейском французском. Он напрягает слух, чтобы уловить несколько обрывков фраз, но слышит только шипение и гортанные раскаты, прерывистое карканье и командные интонации, вой и визг, скрежет, лязг и треск. Это не немецкий, в Вильне он слышал достаточно немецкого, чтобы узнать его. Кто же это? Гитлеровцы, милиция Дарнана, русские черносотенцы, которые добрались и сюда?

Ему слышится «марш, марш!», но нет, это было что-то другое. Потом резкий лай и вой, протяжный и злобный, как будто гончим псам швырнули их долю добычи, и собаки не могут решить, радоваться ли подачке или жалеть о конце охоты. Определенно, в воздухе пахло мокрой собачьей шерстью, пóтом тысячи собак.

Орда рослых мужчин в черной коже, художник ясно видит их сквозь ставшие прозрачными стены автомобиля. Может быть, они навеяны маковым соком? Нет, это были реальные звуки и путаница голосов, катафалк был полон ими. Кожаные мужчины скалят зубы, рычат на катафалк.

От нас не уйдешь!

Их лица испещрены шрамами и порезами. Из кожи торчат странные металлические детали, они прокалывают надбровные дуги, губы, ноздри. Жуткие татуировки вьются по шее.

Викинги, норманны! – мелькает у художника в голове, и ему вспоминается одно воскресенье, когда он в лавке букиниста на берегу Сены наткнулся на книгу с иллюстрациями, от которых у него пробежал мороз по коже. Вот, значит, как они выглядели, подумал он тогда. Они плыли на парусах вверх по Сене и оставляли после себя пепел и руины, оскверняли храмы, убивали крестьян. Нет, это не викинги, но их вид заставляет думать о севере и холоде, их рты отвратительно зияют, когда они говорят на своем языке, у них, должно быть, металлические суставы, их движения резкие и угловатые. Их голоса пронзительны, это уже не похоже на человеческую речь.

Взревели мотоциклы, застучали сапоги по асфальту, и вот черный «ситроен» плывет дальше в кольце из мотоциклетных двигателей. Хлебные поля становятся черными, вороны покрывают золотую солому, жнивье, на котором уже ничего не подобрать. Не слышно ни одного внятного слова.

Сколько времени продлится поездка? Ему не дано этого знать. По прошествии часов-минут они упираются в черную решетку, установленную на рельсе, кишащие охранники торопливо сдвигают ее в сторону. Его ждут. Черный ворон перекатывается через рельс, чувствуется толчок. Волки в кожаных пальто хотят пройти следом, но их оттесняют, приклады ударяются в их колени. Из длинного белого здания, похожего на ангар или цех, выбегают задрапированные в белое люди с носилками. Ему приходят на ум мишленовские человечки, состоящие из одних автомобильных шин. Они подбегают к катафалку, хватают художника, перетаскивают его с помоста на носилки. Несут к белому ангару.

Черная свора, вынужденная оставаться за раздвижной решеткой, разражается яростным воем, брызжа слюной, скаля зубы, грозя кулаками. Художник на носилках еще видит, как один из черных задирает ногу и мочится на железные прутья, видит тугую струю, потом мчащиеся галопом белые водолазы вбегают внутрь, проносят его через несколько белых раздвижных дверей все дальше вглубь ангара, потолок которого становится все ниже. Что это, больница, укрытие для самолетов, завод? Здесь все белое, суетливые люди с носилками, снующие немые существа с белыми капюшонами. Черных пособников не пускают дальше раздвижных ворот.

Белое, наконец-то белое!

Куда же он попал? Он лежит на чистой белой постели, белая простыня откинута на высоте груди. Его руки покоятся на безупречно белом одеяле. Все вокруг него белое, только белое. От лампочки на потолке исходит ослепительный белый свет. Рядом с ним нет никакого другого пациента, только белые стены. Сколько времени прошло, дни, недели, секунды?

Он пытается вспомнить, но его память осталась в каком-то другом месте. Где он? Там, где он есть.

O музыка колбочек и рецепторов! Смесь сигналов равных интенсивностей в красных, зеленых и синих колбочках направляет его восхищенный взгляд прямо в белый рай. O цвет бессмертия и бесконечности, цвет просветления и святости! Доктор Готт все ему растолкует.

Художник всегда искал это всецветие, лелеял его, но никогда не в чистом виде, не в форме бесцветного цвета. Чистота никогда не прельщала его. Он множит число вкраплений, включает кровянистые штришки и волоконца, извилины и тонкие петли, крошечные фиолетовые реки, синие жилки, как будто всякая белая одежда – это великолепная кожа. Она напоминает ему нежно любимый цвет молока.

Воротник и манжеты у деревенского дурачка? Накидка церковного служки, халаты кондитеров в Сере и Кань, праздничное платье маленькой первопричастницы? Его Купающаяся женщина, высоко подобранные белые юбки, вобравшие в себя все отражения вод и все цвета? Самый красочный из бесцветных цветов! Не случайно же он особенно любит ту картину Рембрандта, завидует ей и равняется на нее? Хендрикье, купающаяся в реке. Женщина входит в воду и высоко подбирает свое белое платье, обнажая бедра.

Божественные ручейки нечистоты, сплошь прорезающие цвет чистоты. Сплошной праздник нечистоты всецветия. Его темные картины исполнены тайного торжества над поврежденной белизной.

Что такое чернота? Не-цвет, самый темный цвет, который поглощает все световые лучи, не отражает свет. Черный, прожорливый не-цвет, куда мы все идем. Цвет, царящий в темноте желудка.

Что такое белизна? Самый яркий цвет, все видимые цвета, наибольшее отражение световых лучей. Всеохватывающий цвет, ахроматическое всецветие, в котором растворяются и отменяются все остальные цвета. Цвет неба прежде синевы. Неба, которое есть, в сущности, большой раздувшийся белый живот.

Но здесь, в ангаре? в клинике? здесь все по-другому. Чистая, ослепительная, холодная белизна – это все, что есть вокруг него, это единственное, что его удивляет. Он очутился внутри белой обувной коробки.

БЕЛЫЙ РАЙ! БЕЛЫЙ РАЙ! – звенят у него в ушах русские слова.

Его внесли в палату, множество рук подхватили снизу его тело, подняли с носилок и нежно опустили на белую больничную койку. Он спокойно позволил этому совершиться и погрузился в глубокий сон. Но память говорит, что это не сон, а только воздаяние, нежное мщение.

И он видит то место на реке Крёз, дом, который Зборовский в 1926 и 1927 годах арендовал на лето, приманивая туда своих художников. Городок назывался Ле-Блан[8]. Он удивляется этому названию. Выходит, белизна – это такой город, вот, значит, где она обосновалась. Ему там хорошо, он рисует подвешенных на веревке в сарае фазанов, индюков, цесарок. Полетт Журден, помощница Збо, должна раздобывать у крестьян лучшие экземпляры, она сопровождает художника в его походах на рынок и фермы. Синие перья вокруг шеи приводят его в восторг.

Необыкновенно красивая курица!

Крестьяне отворачиваются и машут ладонью перед глазами, сообщая другим продавцам о состоянии ума покупателя. Художник не замечает ничего, кроме великолепной курицы с синеватыми перьями на шее.

Местность с белизной в названии была для него предвкушением рая. Сплошь завешенная мертвыми фазанами, которых он, будто одержимый, запечатлевает на полотнах. Их великолепную цветную оперенную смерть. Их последний триумф, их смертный наряд, быстрый всполох грандиозного богатства красок.

Один русский, приехавший в Париж из Берлина, разговорился с ним в «Ротонде» и подсунул ему исписанный листок. На самом деле говорил только русский, Сутин, как всегда, упорно молчал и только изредка бурчал, ворчал и бормотал что-нибудь в ответ сквозь сигаретный дым. Художнику хотелось сказать о невозможности чистого белого цвета. Белизна, она вовсе не белая, хотелось ему сказать, но он не может это выговорить. Ничто белое не должно быть белым, вы понимаете? Нужно подчеркнуть чистоту нечистотою, запачкать и оживить. Чистая белизна разрушительна, враждебна жизни, она есть последнее ничто. Нечистота – это восстание.

Русский не сдается, он подвигает ему по столику стихотворение, пусть Сутин наконец прочитает его, чтобы понять.

Рай… широкая, пустая… оснежённая страна… призрак неба белого… тишь и белизна… там над озером пушистым… сладким холодом дыша… светит леса молодого… белая душа… там блаженствовать я буду… в блеске сети ледяной… пробираться, опьяненный… вечной белизной… и, стрелою из-под веток… вылетая на простор… на лучистых, легких лыжах… реять с белых гор…

Русский резко поднялся, почти закричал на художника и вышел из кафе, громко восклицая:

БЕЛЫЙ РАЙ! БЕЛЫЙ РАЙ!

Он лежит и пытается думать, но в голове нет ни одной ясной мысли. Он теперь в Ле-Блане? Рай – широкая, пустая страна. Пиренеи его памяти теперь такая же оснежённая библейская земля. Снег выше колена, как пшеница летом.

Существуют ли здесь дни? Во всяком случае он не замечал, чтобы свет с течением времени как-то менялся. Никто не показывается, ни врач, ни дознаватель. Только бледная медсестра неслышно проскальзывает в палату, приносит ему еду. Его голод все еще с ним, но это уже не та всепоглощающая ненасытность, как когда-то в Улье. Он с благодарностью принимает пищу от медсестры и слишком робеет, чтобы поговорить с ней, расспросить.

Он никогда не умел разговаривать с женщинами, делать комплименты, льстить. Только сглатывал пересохшим горлом, путался в словах, упорно молчал. Однажды в Кламаре огорошил горничную, пролепетав ей в удивленное лицо:

Ваши ладони такие нежные… как тарелки.

И он дивится здешней еде. Бледная лапша, белый сливочный соус, снежинки сыра, разбросанные сверху, белая листовая свекла, белые щучьи фрикадельки, капуста, белая спаржа, соус бешамель, белая телятина, творог, молочные супы, как облака, рисовая каша. Белый горох. И совсем нет моркови. Из яиц удалены желтки.

Но нет, это еще не все. В один прекрасный день – но есть ли здесь дни? – ему приносят белую клубнику, нежные маленькие плоды, и он недоверчиво рассматривает крошечные шрамы на их белой кожице.

Можно ли ему вставать? Скорее всего, нет.

Он снова в середине мира, но ближе к ее краю, в том мире, который он наблюдал из тихого уголка «Ротонды», поджидая щедрого посетителя, который угостит его чашкой café-crème. Остальная часть вселенной не имеет значения, здесь средоточие мира, несколько улиц и три кафе, где происходит самое важное. Три храма в этом священном районе, и имена их – «Ле-Дом», и «Ротонда», и «Куполь». Очередной восторженный летописец или подвыпивший евангелист провозглашает свою рокочущую истину, и Сутин навостряет уши:

Каждый, чья нога хоть раз ступала в наше кафе, навсегда заражается тем, что мы, художники, называем чумой Монпарнаса. Это не сифилис и не какая-то другая болезнь, но гораздо хуже: неизлечимая болезненная тяга к этому месту, интереснее которого в настоящий момент нет на всем земном шаре.

И если никакого благодетеля так и не появляется, это еще не конец блаженства. Теперь он видит перед собой Либиона, хозяина «Ротонды», с подрагивающими усами, который молча машет ему рукой из-за стойки. Даже во время Первой войны этот храм каким-то образом создавал видимость нормальной жизни с запахом кофе. Сутин несколько раз быстро втягивает воздух через ноздри. Ах, райское наслаждение, café-crème! Пусть другие восхищаются хинными ликерами, мандариново-лимонными коктейлями, амер-пиконом, кюрасао и джин-физзом – желудок Сутина требует лишь одного: успокаивающего, пенистого молочного кофе. Там можно все утро сидеть за чашкой, перемешивать пустоту, греться у печи. Либион, Либион! Случается, правда, что наезжает полдюжина полицейских на велосипедах, они окружают храм и кричат:

Облава!

«Ротонда» – цитадель русских революционеров, маленький большевистский остров, скудное эльдорадо дезертиров и пацифистов, которые не хотят испускать последний хрип в окопах. Противники войны заклеймены как пораженцы, здесь они могут проклинать войну. Либион налепил на стены несколько патриотических плакатов, в качестве своего рода прививки.

И вот уже следующая война в длинном ряду. Художник снова обнаруживает себя на краю центра мира, и он куда-то едет в 1943 году. Великая эпоха давно миновала, даже этот центр наполнен печалью, даже центр – оккупированная зона в оккупированной стране, и каждый второй здесь, как всем известно, шпик или едва замаскированный гестаповец. Париж, кажется, их любимое гнездо.

То, что было центром, стало лишь сном, в котором художник отсутствует. Он стал невидимым, гестаповцы могут сколько угодно высматривать его по всем углам «Ротонды». Сутин теперь покоится в белом раю, но тоже с краешку, как в своей привычной обители в мире Монпарнаса.

Сколько лиц появлялось в этих кафе, какие странные субъекты из Чили, из Японии, из Литвы собирались в этих маленьких шумных храмах, привлеченные облаками кофейного аромата и горькими нектарами, анисом и вермутом. Сколько разговоров, сколько слов ревности и клятв мести молчаливо выслушивал он.

Один разговор запомнился ему навсегда. Он сидит, как всегда, в углу, поджидая чудесного щедрого посетителя. Когда сидишь в углу, точно знаешь, что за спиной никого нет, так ему спокойнее. Поэт, чье имя он забыл или который еще собирается родиться, советует ложиться головою в угол, потому что в углу трудней взмахнуть топором и зарубить спящего. Поэтому: Вписывай круг в квадрат. Вспарыватели перин и глоток, наезжавшие на телегах из Минска, прививали своим жертвам удивительные рефлексы. Животные инстинкты бегства, молниеносные взгляды из уголков прищуренных глаз, прыгучесть (выпрыгни из окна, так у тебя будет шанс!), увертливость, умение запутывать следы, непревзойденное заячье искусство.

Молчаливый слышит больше, потому что его собственный голос никого не заглушает. Молчун весь обращается в слух. Его место на краю центра мира. Внезапно вошли трое, огляделись по сторонам, секунду подыскивая подходящее место, и сели за соседним столиком.

Художник пытается понять, о чем они говорят. Они говорят то по-французски, то по-немецки. Его идиша хватает на то, чтобы иногда разобрать несколько слов. Не зря же один шутник в Вильне как-то сказал, что немецкий на самом деле происходит от идиша? Один из посетителей, по-видимому, француз, двое других, быть может, из сгинувшей Австро-Венгерской империи, из Галиции, из Буковины?

Официанты порхают вокруг и мимо, как бабочки, звенят стаканами и чашками, кричат через головы свои властные команды, которые человек за стойкой принимает молча и покорно. Художник не слышит ничего, кроме разговора за соседним столиком, улавливает несколько раз слово «цвета». Речь идет о какой-то взаимосвязи между цветом и болью, страданием. Человек с местным акцентом восклицает: Удивительно! Насколько близки друг другу во французском языке цвет и страдание. И он несколько раз пробует на вкус свою находку.

Послушайте-ка: couleur и douleur.

Речь идет о каком-то письме, которое, вероятно, написано на немецком языке, а этот посетитель из местных должен перевести его на французский. Письмо кого-то уехавшего за границу или вернувшегося. По-видимому, в письме говорится о некоем художнике, вот только о каком? Художники – любопытные и ревнивые существа, потому что в каждом поколении для них существует лишь один художник. Можно преклоняться перед старыми мастерами, можно боготворить Рембрандта, или Курбе, или Шардена, но если дело касается живых, то всякое слово о ком-то другом уже лишнее.

Он не может расслышать ни автора письма – лишь «таль» да «таль» доносится до него снова и снова, сбивая с толку, – ни художника, чье имя, возможно, и вовсе не упоминалось. Один из говорящих на немецком читает фразу:

Разве цвета не братья страданий, ведь и те и другие увлекают нас в вечность?

Собеседник с французским акцентом предлагает переделать братьев в сестер:

Et pourquoi les couleurs ne seraient-elles pas les sœurs des douleurs, puisque l’une et l’autre nous attirent dans l’éternel?

Тут на пол со звоном падает стакан, крепкое ругательство пронизывает секундное молчание, нить разговора ненадолго прерывается, и потом разговор продолжается уже тише, художнику приходится напрягать слух, чтобы уловить хоть что-нибудь. Говорите же громче! – хочется ему крикнуть даже сейчас, на белой постели, но он не находит языка во рту.

Если во французском цвет и страдание, couleur и douleur, так близки друг к другу, замечает один из троих, то что вы думаете об удивительном соседстве между Farbe и Narbe, цветом и шрамом, в немецком? В то время как в одном языке цветистые раны болезненно и зримо пронизывают кожу и языковую ткань, в другом – они затянулись, свидетельствуя о прошлых травмах, превратившись в память о перенесенных страданиях.

Художник вздрагивает. Ведь в его языке цвета рифмуются еще и с другим словом.

Ви ан офене вунд… Лоз мих нит азой фил мол штарбн ви дер харбст ин тойзнт фарбн[9].

Сутин бормочет что-то невнятное, так что это больше похоже на чмоканье губами о край чашки. Он прислушивается к немому разговору с самим собой. Молчание – молочный кофе. Усмиряет желудочные язвы. Он понял едва ли половину. Но couleur и douleur уловил сразу, будто это знаки, предназначенные для него одного. Цвет и страдание – сестры, да, именно так. Они неизлечимы, даже если цвета в конечном итоге становятся шрамами.

Нет, цвет должен воплощать одновременно и то и другое, и живое страдание, и неизбывный шрам. И наконец умирание. Все оставляет шрамы, это надо понимать, явственные следы. Все. Безупречные тела могли быть у греческих статуй в Древнем Египте или у Модильяни. Для Сутина не существует безупречного тела, только израненная, бугристая, измученная плоть. Ничто в жизни не осталась невредимым, ничто нельзя исправить. Это единственные принципы, которые он готов принять. Цвета у него сталкиваются друг с другом, ранят, боготворят, осуждают и проклинают, возвышают и низвергают друг друга, до тех пор, пока в их лепете не выразится исполосованное шрамами счастье.

Художнику хочется изменить своей всегдашней привычке к угрюмому молчанию, повернуться направо и удивленным возгласом окликнуть троицу, но уже слишком поздно. Разговор внезапно иссякает, письмо вернувшегося с чужбины странника исчезает в кармане, трое мужчин поднимаются и надевают шляпы.

Интересно, где они теперь? Трудно представить. Откуда ему это знать. Он мучительно медленно запрокидывает голову назад, секунду ему кажется, что он все еще катится в катафалке, и он хочет шепнуть паре водителей:

Не могли бы вы окликнуть тех троих? Пусть сядут обратно за свой столик. Я не понял даже половины. Здесь слишком шумно, слишком громко звенят стаканы.

Но его языка нет на своем прежнем месте, им не удается пошевелить ни вверх, ни вниз. Если у него вообще еще есть язык. Теперь даже шепот не проникает сюда из центра мира. Монпарнас онемел. И даже на его краю все тихо и безмолвно и движется по направлению к Парижу на операцию.

Сутин шевелит губами, разговаривая сам с собой. Он только что был в центре мира. Накрытый белым покрывалом, он не замечает, что находится под наблюдением. В белой двери есть оконце со створкой, которая открывается снаружи. Там притаилась пара глаз, которая уже давно наблюдает за ним. Створка тихо опускается, и отверстие закрывается. Он снова остался совершенно один в своем белом раю.

Художник-невидимка

Во время одной из поездок в столицу ноги сами приводят его на пересечение бульвара Распай и бульвара Монпарнас, прямо напротив «Ротонды» ему встречается человек, который узнает его и шипит:

А менч он глик из а тойтер менч! Человек без счастья – мертв!

Сутин, что ты тут делаешь, ты с ума сошел? Уноси скорее ноги, гестапо сметает художников пачками. Все кишмя кишит шпиками. Как ты додумался сюда прийти?

А глик аф дир! Ты везунчик!

Он плюет на тротуар, это похоже на зашифрованное приветствие. И Сутин поворачивается на каблуках и не спеша уходит, поглубже надвинув на лицо темно-синюю шляпу, втянув голову в плечи. Держась боковых улиц.

Шляпы от Баркли! Сутин обожает их, с тех пор как фармацевт Барнс своими долларами излечил его вместе со Збо от вечно голодного существования. Элегантная синяя шляпа – его шапка-невидимка, он убежден, что она делает его незримым. Раньше все было по-другому. Когда Збо уговаривал оборванного художника носить шляпу, чтобы выглядеть серьезнее перед клиентами, он пробормотал:

Не могу же я каждый день разгуливать, как царь!

Он знает, что в этих опасных поездках в Париж он невидим. Сокрытый, он быстрым шагом идет к врачу, сжимая фальшивые документы в кармане пальто, затем назад в свое тайное убежище. Отныне он в суеверном страхе избегает больших перекрестков, где оккупанты установили свои дорожные указатели, испещрив город немецкими словомонстрами в стремлении оккупировать территорию столицы своим языком. Указатели источают жесткую фонетику зубодробительной власти, черное, страшное проклятие.

И 16-й округ он также обходит стороной, многие здания там реквизированы оккупантами, отель «Мажестик» на авеню Клебер теперь резиденция командующего войсками, в великолепных османновских особняках на авеню Фош расположились «зипо» и СД, а на улице Лористон – гестапо. Парижане скоро на своей шкуре узнали, кто где расквартирован. На авеню Фош сидят начальники СС – Оберг, мясник Парижа, отвечающий за расстрел заложников и депортации, Лишка, оберштурмбаннфюрер СС и командир «зипо» и СД, и доктор Кнохен. Доктор Кнохен? Да. Командующий «зипо», полицией безопасности, и СД, службой безопасности. Доктор Кнохен? Да, ответственный за…

Он больше не появляется у Лалоэ, чтобы не подвергать их опасности. Недоверчивый консьерж преследует его во снах, пристально вглядываясь ему в лицо. Шляпа стала теперь необходимостью. Он отправляется к отцу Мари-Берты на улицу Литтре в шестом округе, примыкающую к улице Де-Ренн, но не прямо, а окольным путем, не приближаясь к кафе, где его кто-то может узнать и выдать своим окликом.

Старик Оранш, налоговый чиновник на пенсии, привлекает меньше внимания, чем художник. Он тихо открывает дверь, ничего не говорит, кивает и хмуро указывает художнику на диван.

Они не разговаривают друг с другом. Друзья дочери всегда казались ему подозрительными. Побывав у врача, невидимка на следующее утро пробирается к вокзалу Монпарнас, чтобы сесть на поезд в Тур. Париж теперь – это только посещение врача и пополнение запасов папаверина и висмутового порошка.

С 20 октября 1940 года он зарегистрирован в картотеке Тюлара как juif, еврей. Его номер 35702. Выйдя со своей карточкой из супрефектуры округа, он смеется над смазанным штампом на своей фотографии и говорит Хане Орловой:

Они испортили мне моего еврея.

Он никогда не носит желтую звезду. Или его звезда тоже невидима? С 7 июня 1942 года знак должен быть прочно пришит и находиться на видном месте, за неисполнение грозит арест. При выдаче звезды с карточки на получение одежды убирают один пункт. В рейхе евреям не приходилось снимать пункты за звезду. У них не было никаких одежных карточек. А вскоре дан старт сбору звезд, все чаще происходят облавы. Потом транспортировка в Дранси или Питивье, Компьень или Бон-ля-Роланд, транзитные лагеря близ Парижа. Прикалывать булавкой или кнопками запрещается. Только пришивать, накрепко, насквозь, лучше всего к коже.

Он с самого начала был полон решимости не носить ее. Художник Хаим Сутин всегда невидим под своей шляпой. И его звезда тоже.

Однажды он пугается: из ворот на улицу покачиваясь выбегает женщина, уткнувшись лицом в большой белый носовой платок. Вероятно, это было после июля сорок второго, в каскаде массовых депортаций; вначале депортировались «иностранцы», позже настал черед даже их детей. Он резко останавливается на тротуаре, женщина стоит посреди улицы прямо напротив него. Он замирает от ужаса, когда она поворачивается и обращается к нему «месье Эпштейн».

Она всхлипывает, говорит отрывисто, то и дело прижимая к глазам белый платок. Отчаяние, по-видимому, настолько овладело ею, что она уже не понимает, с кем разговаривает, или, может быть, сошла с ума от боли. Она даже не взглянула ему на левую сторону груди, на которой ничего не пришито, а сразу заговорила. Не в силах удержать это в себе, она быстро проговаривает:

Месье Эпштейн… Что они будут делать с детьми? Если они увозят людей на работу, зачем им тогда малыши? Пожалуйста, месье Эпштейн, ответьте же что-нибудь… это ведь страшная нелепость, зачем нужны дети двух, пяти лет в трудовом лагере? Как может страна, которая ведет войну, совершать такие чудовищные глупости? Кому от этого польза? Все настолько бессмысленно, как это может помочь, если они арестуют женщин и детей… Это немыслимо, месье Эпштейн, разве нет?.. это чудовищный механизм, который нас перемелет, скажите же что-нибудь…

Но безмолвный художник Хаим Сутин стоит будто окаменевший, глядя из-под своей темно-синей элегантной шляпы в искаженное ужасом, рыдающее лицо. Не произнося ни слова, он делает медленный шаг назад, готовясь пуститься в бегство.

Если эта женщина узнала в нем того, кто на самом деле должен носить зубчатый знак на левой стороне груди, разве удастся ему проскользнуть мимо оккупанта? Женщина внезапно заставила его усомниться в своей невидимости. Неожиданно посреди тротуара он сделался видимым, правда, в качестве месье Эпштейна, но все-таки видимым. Ошеломляюще видимым.

В конце Лебединой аллеи на левом берегу Сены, если следовать вверх по течению, был виден Зимний велодром на бульваре Гренель недалеко от Эйфелевой башни. Раньше он смотрел здесь в качестве воскресного отдыха соревнования по кетчу и боксу. Теперь Зимний велодром превратился в загон для жертв массовых арестов, огромный темный водоворот, куда их бросали без разбора, чтобы потом, скорее мертвых, чем живых, вывалить из вагонов в одном труднопроизносимом месте в Польше. Во время облавы 16 и 17 июля 1942 года парижская полиция по приказу Леге, помощника начальника вишитской полиции Буске, согнала сюда, как скот, арестованных евреев.

Художнику приходит на ум восторженное восклицание Кико, когда он в 1913 году только что прибыл в город своей мечты:

Здесь нет казаков, нет толп мародеров. Когда-нибудь нам перестанут сниться погромы. Но этот вечер останется с нами навсегда. В этом городе никогда не будет погромов, понимаешь…

На этот раз казаки говорили по-французски, циркуляр № 173-43 префектуры полиции предписывал арестовать иностранных евреев. В одном Париже их более тринадцати тысяч. Половина из них на реквизированных городских автобусах немедленно отправлена в лагерь Дранси к северу от Парижа, остальные загнаны на велодром. Но многие просто скрылись на время облавы. Среди них невидимый художник. С тех пор как мадемуазель Гард отправилась туда два года назад и больше не вернулась, он не собирался следовать никаким предписаниям и с октября сорокового ни разу не возобновлял регистрацию. На стадионе с зимним названием люди исчезали в небытие, в вечную зиму. Из загона вел прямой путь к смерти.

Скройтесь, шепчет он, тяжело дыша, в катафалке, забейтесь в какую-нибудь нору. Скройтесь, сейчас, немедленно. Черносотенцы уже едут, слышите, дети, быстро в лес, с собой ничего не брать, прячьтесь, пусть все лежит, они едут на телегах из Минска… бегом, что есть сил… Кико… казаки… ты слышишь…

Он не может вспомнить, когда в последний раз видел велодром. Стоял ли он после 17 июля 1942 года еще хоть раз на мосту Гренель, смотрел ли в сторону велодрома и Лебединой аллеи, узкого, игольчатого острова посреди Сены? Или же он только мысленно посылал туда свой взор, свою душу? По городу метались слухи. И он ненавидел себя за то, что не мог себе представить того ужаса, который творился на Зимнем велодроме. Никогда в жизни он не смог бы это нарисовать. Это было выше его сил.

Семь тысяч человек теснятся на трибунах велодрома, кричат, бродят, многие мечутся в панике, другие погрузились в апатию от голода и жажды. Внизу, в центре велодрома, палатка Красного Креста, единственный врач и две медсестры. Роженицы, умирающие, больные в горячке. Пять дней без еды, вокруг единственного шланга с водой – давка. Санузел засорен и непригоден для использования, с трибун на лежащих стекают кал и моча. Резкие команды охранников, которые на этот раз говорят по-французски. Какой-то трясущийся старик поднимается, кричит из последних сил:

Это великое недоразумение! Vive la République! Да здравствует Республика!

И оседает без сил вниз. Воздух не движется, духота такая, что можно задохнуться, кругом солома, страх и стоны. Июльская жара, пот заточенных. Едкий запах. Многие сердца не выдерживают и останавливаются, к вечеру 17 июля счет самоубийств доходит до сотни. И отчаявшиеся оказались правы – оттуда была только одна дорога. Да, он ненавидел себя за то, что не мог себе это представить. Он слышал о семьях, которые бросались из окна, чтобы избежать депортации. А одна женщина, обезумев от горя, бросила в окно четверых своих детей. В Смиловичах не осталось ни одной живой души.

Арестанты часто стояли перед ним во сне, вопросительно глядя на него, будто чего-то ожидая. Он не был невидим для них. Но он остался снаружи, водоворот не поглотил его. Теперь, внутри «корбияра», едущего в Париж, морфин внушал ему, что он на самом деле был там, да, без сомнения, он видел все, он мог бы в этом поклясться.

Мост, казалось, плыл по воде, Лебединая аллея и все вокруг находились в движении. Лебедей больше не видно, в оккупированном городе их давно переловили и съели. Все лебеди покинули город таким путем. Но однажды он увидел там несколько угольно-черных птиц. Звенящие крылья разрывали оккупированный воздух над Сеной. И когда он смотрел, как они поднимаются к небу, велодром взорвался у него перед глазами. Он был построен за несколько лет до его приезда, рабочие Парижа были без ума от велогонок, они толпами стекались туда.

Его глаза видели, как он взлетает на воздух, это было в будущем, через много лет после его смерти, поднятый силой взрыва вместе со всеми балками и досками, напоенными кровью и мочой. Обломки кружатся в воздухе, железная арматура торчит, как ободранный скелет гигантского монстра. Взорван, уничтожен. В этот момент он мог бы его написать. Вздыбленный пейзаж.

Они с Ма-Бе скрылись. Он сделался невидим. Он в Шампиньи. Он в Пиренеях со своим опиумным соком. Под своей синей шляпой. Он в Малинове, недалеко от Смиловичей. В Пассаж д’Анфер. В Кременкикоминске.

А глик хот дир гетрофн! А лебен аф дир! Вот тебе счастье-то привалило! Будь здоров!

Едва опиумный сок начинает действовать, он чувствует, как его тело разбухает, растягивается, как на гротескном автопортрете 1922 года, на котором не было ничего, кроме гигантских губ, невероятно искаженного уха и раздутого фрагмента плеча. Он и тут остался невидимым под невидимой синей шляпой.

В посольстве Германии на улице Лилль, где обосновался Абец, тем временем появились новости. Личные данные арестованных были проверены по картотеке Тюлара. Художника Хаима Сутина среди добычи облавы 16 и 17 июля не оказалось. Через две недели после массовых арестов и адовой пытки на велодроме его местонахождение все еще неизвестно. Настало время для спецоперации, месье Сутин. С улицы Лилль приходит приказ о розыске.

Посольство Германии в Париже. 30 июля 1942. № 305/43 с. СЕКРЕТНО. Командующему полиции безопасности и СД лично в руки от оберштурмфюрера РЁТКЕ, Париж, авеню Фош, 72. По вопр. о мерах в отношении еврейского художника Сутина. Касательно вышеобозначенного вопроса подтверждаю сказанное в нашем телефонном разговоре, состоявшемся во вторник 28-го числа. Как вам известно, инструкции исходят непосредственно от личн. адъюданта г-на рейхсмаршала Г. Геринга. Во-первых, необходимо поставить в известность французские власти, т. е. комиссара по вопросам евреев и префекта полиции, и просить их об активном сотрудничестве. Однако ввиду высочайшей секретности не следует сообщать франц. инстанциям какие-либо подробности. Во-вторых, все произведения еврея Сутина, которые будут обнаружены в ходе следствия, должны быть конфискованы и немедленно отправлены в Берлин. Буду признателен за скорейшее исполнение.

По поручению Ахенбаха.

Серебристый мундир склоняется через плечо секретаря и резко поправляет: Через «т», пожалуйста, не через «д». Сказываются блестящие уроки латыни дома в рейхе. Adiuvare. Adiuvo, adiuvi, adiutum. Черт возьми, я еще кое-что помню. Помогать, поддерживать, содействовать. Adiutor, отсюда «адъютант». И он надувает грудь.

Секретарь напечатал столько распоряжений на соответствующую тему, что преследуемые жертвы коварно пробрались в само правописание. Вот и в самом деле написано «адъюдант», и точно посередине, в тисках между «ад» и «ант», торчит «юд», то бишь еврей. Даже орфографию они не могут оставить в покое, закрадываются в слова и разлагают их изнутри. Личный адъюдант бросает тень на самого рейхсмаршала Геринга. Тут поступает срочный звонок, и «д» остается на своем месте.

И вот этот самый еврей с буквой «д» посередине, который закрадывается в слова и шпионит оттуда, имеет информатора во французской полиции. Назовем его Арман Мерль. Почему бы нет? «Мерль» означает «дрозд», а дрозды так славно умеют петь. Ибо теперь французские власти столкнулись с загадкой. Послать в Берлин все произведения еврея Сутина? Неужто величайший художественный мародер внезапно изменил свой вкус? С позволения сказать: второй по величине. Сам Гитлер распорядился провести массовые конфискации произведений искусства для своего спецмузея в Линце. Розенберг контролирует поток трофеев из западных и восточных оккупированных территорий. Геринг же, работая с ним, пытается урвать себе несколько лакомых кусков. Страстный грабитель искусства планирует устроить «Северогерманскую галерею» в своем загородном имении «Каринхалль» в Шорфхайде под Берлином.

В трубке звучит звонкий, взволнованный голос Элени. Как она сумела найти письмо из германского посольства? За какие ниточки потянула в каких архивах? Эту тайну она не выдаст.

У тебя свои секреты, а у меня свои. Главное, у нас есть документ.

Она нашла ключ к разгадке, сложила кусочки пазла, и ей не терпится наконец-то показать удивленному собеседнику получившуюся картину. Она всегда идет на голову впереди него.

Итак, префект полиции Леге поручает комиссару расследование и приказывает завести секретное досье на разыскиваемого художника – возможно, как раз для того, чтобы разгадать загадочный интерес немцев к Сутину. Почему вдруг им понадобились его картины? Зачем они им нужны?

Нет, конечно, в «Северогерманской галерее» Сутин не окажется, этого можно не бояться. В «Каринхалле» нет места для вырожденческого искусства. Здесь будут висеть старые мастера.

Он прикажет их повесить?

Элени смеется в трубку. То же касается коллекции Гитлера в Линце. Изменений во вкусе не предвидится. Он собирается жить тысячу лет и находиться в окружении одних и тех же картин.

В окружении?

Может быть, они хотят свезти картины в одно место и затем сжечь? Составить конкуренцию художнику, про которого известно, что он сжигает собственные картины?

В самом деле, на обратной стороне «Маленькой девочки в синем» стоит пометка: СЖЕЧЬ. И рядом штамп немецкого музея. Разборчивый, неразборчивый? Сжечь. Может быть, в кои-то веки планы мародеров совпали с желанием художника? В один прекрасный день я убью свою картины… заявил он одной посетительнице в Сите-Фальгьер в комнате с рваными обоями.

Рейхсмаршал Геринг использует частые визиты в Париж, чтобы пополнить свои запасы награбленными произведениями искусства. Но вырожденческие картины Сутина? В них он не нуждается.

Еще как нуждается, возражает Элени, в качестве источника валюты. Зачем сжигать картины, которые на американском рынке стоят кругленькую сумму в долларах? Сжигать в то время, когда вермахт пробирается в чрево России и дорога каждая танковая гусеница? Рыночная стоимость Сутина постоянно растет, с тех пор как Барнс приобрел его картины для своей коллекции в Мерионе и в 1935 году была организована выставка в чикагском «Артс-Клубе», понимаешь? Пусть американцы и единоверцы Сутина покупают его картины и тем самым продвигают Восточный фронт. Художественный рынок это художественный рынок, во времена войны он процветает. Не забывай, в конце июля сорок второго, когда издан приказ о розыске художника, немецкая 6-я армия приближается к Сталинграду. Зачем же отапливать атмосферу никчемными картинами, если ими можно подпитывать артиллерию? Топливо – да. Но все для войны. Потому и нужны Берлину его многострадальные полотна.

Я люблю голос Элени, мог бы слушать его часами. Читай вслух телефонную книгу, и я буду внимать твоему голосу. Бывают голоса, которые трансформируют твои слуховые косточки. Твое ликующее стремечко, твою наковальню, твой молоточек. Твой лабиринт, тонко чувствующий орган равновесия. И его чудесную маленькую улитку. Она подобрала ключи к тайнам, и ее темные средиземноморские глаза увидели то, о чем мы оба даже не догадывались. Она была феей секретных архивов.

В молочно-белом тумане будущего появятся невидимые ищейки и одержимые со своими чувствительными антеннами, и они будут использовать всяческие подъездные пути, чтобы добраться до операционной. Будут направлять вежливые подобострастные запросы в архивы, выпрашивать малую толику информации. Мечтать, чтобы их закрыли на ночь в архиве, в ведомстве по делам иностранцев, в полицейской префектуре, позволив по два раза переглядеть каждый клочок бумаги. Будут истирать карандаши и прочие счастливые писчие орудия, прихлебывая холодный чай в подвалах и канцелярских подземельях. Да, есть ведь даже полицейский музей, музей префектуры полиции Парижа, в доме номер 4 на улице Монтань-Сент-Женевьев.

Тысячи попыток бесполезны, множество записей заведомо бессмысленны, но потом вдруг откуда-нибудь выпадет такой вот листочек, который будто специально их ждал, коварно скрываясь до этого момента. Это может быть донос шпика или вид на жительство, аккуратный след банальной бюрократической процедуры. Или приказ о розыске из германского посольства на улице Лилль.

Сутин ничего не ведает об этих перипетиях, но опиумный экстракт Сертюрнера знает, кто такой Арман Мерль. От своего соседа по Вилла-Сера, которого он случайно встретил на вокзале Монпарнас, сойдя из поезда, художник узнает, что им уже несколько раз интересовались французские чиновники в гражданском.

Четверг, 10 декабря 1942 г., 16 ч 30 мин. Расследование в отношении находящегося в розыске Сутина Хаима, artiste-peintre, проживающего по адресу: улица Вилла-Сера, 18, Париж, 14-й округ. 2 декабря нами был осуществлен выезд по вышеуказанному адресу. По словам опрошенных соседей, г-н Сутин не появлялся по данному адресу с конца весны или с лета прошлого года. Зафиксированные свидетельства не содержат никаких указаний на нынешнее местонахождение г-на Сутина.

Только Генри Миллер оставил на Вилла-Сера пару стопок бумаги и несколько писем. Пусть нацисты подотрутся, сказал он своему соседу Дельтею, прежде чем убраться оттуда еще до начала войны.

Все ищут художника.

Протокол допроса в отделе гестапо в Шартре, 21 апреля 1943 г. Второй допрос Мадлен Кастен, проживающей в Леве под Шартром, в деле против Хаима Сутина. В присутствии гауптштурмфюрера СС Уве Лоренца, командира управления полиции безопасности и СД Шартра; переводчика Жан-Ива Мейера и машинистки Ингрид Эльстер. Свидетельница предупреждена об ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

Он по-прежнему живет на Вилла-Сера, но, поскольку мастерская не отапливается, зимой он перебирается в отель на Авеню Орлеан, проводит целые дни в маленькой комнате за закрытыми шторами, потеет в своем плаще, лежит на кровати, глядит в потолок. На улицу и носа не показывает. Язва не дает ему спать. Он и говорит отрывисто, скорчившись от боли…

Вы можете сообщить нам название отеля, точный адрес?

Нет, там их так много, этих маленьких отелей, знаете ли.

Где он только не ночевал. Друзья советовали ему уехать в свободную зону, но он отказывался. Некоторое время жил у друзей, а из Парижа уехал в июне сорок первого. С тех пор я его не видела.

А в вашем доме тоже?

Мой дом реквизирован вермахтом. Как я могу принимать гостей?

Время окончания допроса: 13.30. Гауптштурмфюрер СС Уве Лоренц.

Протокол прочитан, записано верно. Подпись: Мадлен Кастен.

Она лгала и была вынуждена лгать. Одному художнику необходимо стать невидимым, и он им становится, его могут искать сколько угодно долго, но не найдут. Ни оккупанты, ни их пособники. Они допрашивают соседей и знакомых, комиссар Мерль по крохам собирает свидетельства, все впустую. Сутин растворился в воздухе, он стал окончательно и бесповоротно невидимым. Нужно иметь отличное зрение, чтобы увидеть его теперь.

Сутин едет, спрятанный в катафалке, по направлению к Парижу, вся жизнь вела его туда, только туда. Из Минска и из Вильны. Из Сере и из Пиренеев. Из Кань и Ванса – назад в Париж, как будто этот город – вечный магнит, чьей силы притяжения он больше не в силах избежать. Особенность картин из Кань – крошечная фигурка путника, едва различимая, шаткая, влекомая по вывихнутым дорогам навстречу своему несчастью, все выше и выше к цели, по вечной, уходящей в гору улице, туда, где ждут ничто или Бог и белый рай. Красная лестница в Кань! И она уже ведет туда.

Он едет в черном катафалке, марка «ситроен», модель «корбияр», в Париж. Едет, чтобы там умереть? Нет же, маковый сок прогоняет эту мысль. Он едет в молочную страну. Едет в будущее, которое не наступит. Едет в белый рай. Он не проснется, пока, предпосланный, вьется впереди маковый слог, изобретенный Сертюрнером, маковая словесность… Он должен спать, не чувствовать боли.

Бинг! Перед глазами у него вспыхивает первая посвященная ему одному выставка 27 июня, он видит картины на стенах, в галерее Бинга. Да, у Бинга. Первая. С тех пор как в 1923 году появился Барнс, с тех пор как фармацевт в упоении сгреб его картины и усыпал мастерскую долларовыми банкнотами, с тех самых пор Монпарнас, иначе известный как мир, знает, что такое Сутин. Его считают состоявшимся человеком, бесповоротно достигшим жизненной цели. Какой триумф. Наконец-то он на месте.

На месте – но где именно? Люди в галерее начинают нервничать. Художник невидим. Какой-то человек изящно, будто танцуя, пробирается сквозь толпу, ему удивленно смотрят вслед. Он выходит на тротуар, отчаянно глядит во все стороны.

Где Сутин? Вернисаж вот-вот начнется, а его самого нет? В зале куча народу, с трудом можно разглядеть картины. Неужели он не придет? Прячется где-то. Или бродит по кварталу, на расстоянии наблюдая за группками людей, стремящимися попасть к Бингу? Кто-то бежит в панике к нему в мастерскую, что у самого парка Монсури, на окраине. Сутин нигде не находится. Его нет. Он не придет. Он невидим.

И сейчас, скрюченный на помосте катафалка, художник также не горит желанием объявляться. Смерть устраивает вернисаж, художника там ждут. Но Сутин не хочет показываться. Бинг его не получает. Прогулять бы так собственную смерть, устроить ей бойкот. Морфинный раствор заговорщически нашептывает ему: ты в укрытии, ты продолжаешь путь никем не узнанный. Только не просыпайся. Пусть наркоз длится вечно. Пусть смерть таращится на собственные картины. Вернисаж вернисажем, а художник исчезает. И хочет остаться невидимым.

Он лежит в гостинице на авеню Орлеан, 25. Дряхлые шторы затянуты. Он потеет в своем плаще на кровати, больше никогда его не снимает. На голове синяя шляпа. Он лежит на кровати и глядит в потолок. Дни напролет. На Вилла-Сера стало слишком опасно. Он больше не показывается на улице. Ушел с горизонта. Он лежит в сумрачном гостиничном номере на авеню Орлеан. Он тайно едет в катафалке на операцию в Париж. Он лежит на белых носилках в больнице доктора Готта. Он вернулся в белый рай.

Доктор Готт

Сколько прошло времени? Часы, минуты? Дни-секунды? Минуты-недели? Время давно не имеет значения. Он лежит совершенно спокойно, дышит размеренно, его руки покоятся на белом покрывале. Комнату заливает ослепительно белый свет, художник не замечал смены дня и ночи с момента своего прибытия. Створка на белой двери мягко поднимается вверх, снова пара внимательных глаз наблюдает за ним. Круглое, неподвижное лицо. Затем ручка двери аккуратно поворачивается, и внутрь входит облаченный в белое невысокий мужчина.

Художник закрыл глаза, но ему кажется, что он мог бы видеть его лицо и сквозь веки, как прежде сквозь черную жесть «ситроена» наблюдал пейзажи к северу от Луары. Его взгляд отделился от него и вылетел наружу. Как тогда, на мосту Гренель, он стоял и смотрел, как в будущем Зимний велодром взлетает в воздух перед его глазами.

Это, должно быть, доктор, потому что он одет во все белое. Конечно, это главный врач. Упитанный, округлый, и это сейчас, во время войны. Он поправляет тонкую ослепительно белую оправу очков и тихим, вполне приветливым голосом представляется, при этом кончики губ у него на мгновение меланхолично вздрагивают:

Готт. Меня зовут доктор Готт. Дорогой Субин, я могу вас так называть?

Меня зовут Сутин, Хаим… нет, Шарль. Вот мои документы, где же они… вот… пожалуйста…

И он начинает шарить руками под белой простыней в поисках фальшивых документов, которые ему проштамповал в Турской префектуре Фернан Мулен, ветеринарный врач и мэр городка Ришелье. Их нет, и художник впервые приходит в замешательство.

Не будем делать проблему из крошечной буквы. Имена не имеют значения в этом месте. У нас тут только клинические случаи. Даже я без имени, хотя в случае необходимости меня называют доктор Готт. Итак, дорогой Сутинхаим. Оставайтесь спокойно в постели. Расслабьтесь. Полный покой…

Художник что-то недовольно бормочет себе под нос о пропавших документах и смотрит на уши самодовольно улыбающегося бога в белом.

Вам больше не нужны ваши документы. У нас есть на вас карточка.

За спиной округлого врачевателя, когда художник поднимает взгляд, внезапно обнаруживается белоснежный экран на белом металлическом штативе для наглядных медицинских демонстраций. Художник Сутинхаим раздумывает, как бы он нарисовал белого бога на этом экране, его луноподобную голову с лысиной и толстыми губами, глаза навыкате за огромными белыми очками и сплетение рук. Он вспоминает портрет Карла VII, написанный Фуке, который так часто рассматривал во время посещений Лувра, и тот момент, когда с гордостью понес домой, как воскресный трофей, скатанную копию этой любимой картины. Вот так он хотел бы изобразить доктора Готта, но, конечно, в белом, полностью в белом. Где же мы находимся?

Врач садится на стул и кротким взглядом неотрывно смотрит на пациента.

В этом месте, знаете ли, не бывает неудачных операций. У нас тут есть замечательный помощник. Доктор Кно.

Художник вздрагивает от этих начальных согласных звуков, которые с жесткой военной лаконичностью напоминают какое-то имя. Кно. Роковое сочетание «К», и «Н», и «O» где-то уже встречалось. Но где бы это могло быть? Он забыл. Значит, Готт и Кно – коллеги, или, по крайней мере, начальник и подчиненный. Доктор Готт бодро продолжает свой монолог.

Собственно говоря, мы здесь оперируем в редчайших случаях. В вашем случае это больше не понадобится. Можете предусмотрительно считать, что вы исцелены.

И бог в белом задумчиво поглаживает большую круглую банку, наполненную жидкостью, стоящую на белом столике рядом с ним.

Исцелен, я? Без операции?

Абсолютно, операции больше не нужны. Раньше мы бы ни за что не упустили такой желудок, как у вас. Знаете, что находится здесь, в этой прекрасной банке?

Нет, отвечает художник.

Это не ваш желудок, Сутинхаим, он по-прежнему внутри вас, но это все-таки желудок. Вернее сказать, прекрасный горный рельеф из складок слизистой оболочки, разрезанный так, что можно увидеть все множество маленьких туманных долин, которые удерживаются вместе покровом мышечно-соединительной ткани. Эта маленькая желудочная гора происходит из Чикаго и вернется туда же. Помните ведь: чикагский «Артс-Клуб», 1935 год, ваша первая выставка на американском континенте?

Художник сбит с толку, он не знает, что ответить.

Теперь вы удивитесь, месье Сутинхаим. Это первый желудок, резекцированный Бильротом, чудесно сохранившийся с 1880 года в ароматном формалине. Частичное удаление желудка – это было гениальное решение. Резекция двух третей, понимаете? Два варианта резекции по Бильроту – до сих пор один из самых популярных вопросов на экзамене.

А какое отношение имеет этот желудок к моему?..

Понимаете, дорогой Сутинхаим, и он лукаво подмигивает ему правым глазом, каждый желудок имеет что-то общее со всеми другими желудками. А вот чем мы особенно любим здесь заниматься, так это медициной будущего.

Будущего… хотел было повторить художник, но вспомнил, что в прошлом оттуда никогда не приходило ничего хорошего. И даже это слово пугает его.

Разумеется, посмотрите-ка теперь на этот прекрасный белый аппарат. Выглядит внушительно, не правда ли? Это нечто особенное. Вообще-то, среди аппаратов такого рода он еще довольно маленький, хотя и размером с порядочный письменный стол. Минутку терпения, сейчас мы его подкатим на колесиках поближе к вашей кровати. Это растровый… электронный… микро… скоп… Ничего не спрашивайте! Сейчас он вам покажет спиралевидную форму геликобактер пилори.

Гелико?..

Великолепная грамотрицательная микроаэрофильная палочка, для простоты и по знакомству называйте ее просто своей геликобактер. Ибо ее любимым местом обитания, если позволите, был ваш желудок. Представляет собой спирально закрученный микроскопический организм, передвигающийся при помощи жгутиков.

Жгутиков?

Художник пытается представить себе палочку, карабкающуюся по жгутикам, но ему не удается. Он беспокойно ерзает взад и вперед на своей белой койке. Белое полотно позади улыбающегося бога все еще не дает ему покоя. Наконец он вытягивает шею вверх и смотрит на странный четырехугольник, который выставил перед собой аппарат, глядит и тут же отшатывается назад. Левым локтем он задевает подставку с белыми карандашами, и они с шуршанием рассыпаются по полу.

Долгое время считалось, продолжает доктор Готт, что никакие бактерии не способны выживать в желудочном соке – в тысячу раз более кислом, чем лимонная кислота! А теперь вы будете удивлены: эта крошка из гетто прекрасно справляется. Винтообразная, спирально закрученная бактерия, около шести тысячных миллиметра в длину и половины тысячной миллиметра в толщину, имеющая от двух до семи жгутиков на одном конце. Предположительно, спиральная форма и наличие жгутиков обеспечивают преимущество для выживания, так как это позволяет ей очень быстро – представьте себе своего рода лодочный мотор – передвигаться в смертоносном для нее желудочном соке и проникать в слизистую оболочку и клетки желудка, где она образует энзим уреазу.

Энзим уреаза? Художнику это напоминает тот диковинный русский, на котором говорили жители татарской деревни на другом берегу Волмы, как раз напротив Смиловичей. Последние из рассеявшихся потомков Золотой Орды.

А она, в свою очередь, расщепляет мочевину, продуцируя при этом аммиак, который, в отличие от кислоты, обладает выраженными щелочными свойствами. Геликобактер пилори окружает себя своего рода щелочным облаком, которое защищает ее от кислотного разрушения. Довольно остроумно, не правда ли, месье Сутинхаим?

Художник все еще растерянно смотрит на палочку со жгутиками.

В то же время бактерия производит токсин, ядовитое вещество, которое вместе с аммиаком повреждает и изменяет клетки желудка так, что они начинают усиленно вырабатывать кислоту. Слизистая оболочка желудка воспаляется из-за избытка кислоты, а это делает ее еще более уязвимыми для воздействия бактерий. Таким образом, желудок производит нечто, что приводит к его гибели. В точности, как ваши друзья-художники на Монпарнасе. Вот так и образовался ваш замечательный улькус вентрикули, господин художник. Заметьте: благодаря спиральной форме и жгутикам!

А как же… моя… особенная… язва желудка? – робко спрашивает художник.

Ничего особенного в ней нет, отвечает доктор Готт уже почти скучающим голосом. Мы здесь, знаете ли, предпочитаем иметь дело с очень редкими заболеваниями, для нас они гораздо интереснее. Буллезный эпидермолиз, системная красная волчанка, поздняя кожная порфирия, кардиомиопатия такоцубо – такие вещи приводят нас в восторг. Дорогой Сутинхаим, у вас всего лишь банальная язва желудка, ничего экстраординарного. Этот наш геликобактер живет в желудках людей уже шестьдесят тысяч лет, но как же долго и успешно ему удавалось скрываться. Его открыли, вообразите себе, только в 1983 году. Желудки половины человечества предоставляют убежище для бактерии, добрая половина венца творения давно инфицирована! В странах с плохими гигиеническими условиями даже девяносто процентов! Девяносто процентов!

Художник растерян. Шестьдесят тысяч лет? И потом – в 1983 году? Безумная дата.

Вам говорят о чем-нибудь имена Барри Маршалл и Робин Уоррен?

Нет, говорит пациент, я знаю Эль Греко, Тинторетто, Рембрандта. Или эти двое тоже художники?

Доктор Готт пропускает вопрос мимо ушей.

Теперь о пути передачи, драгоценнейший Сутинхаим. Он нам достоверно не известен. Фекально-оральный, орально-оральный или даже гастро-оральный.

Глухо бубнящий бог в белом наслаждается вереницей этих звуков, не может наслушаться ими, с удовольствием повторяет их еще раз, тыча указательным пальцем в трех различных направлениях.

То есть через выделения и потребление загрязненной воды или пищи. Не исключено, что также через инфицированную слизь в рвотных массах – понимаете? Нельзя исключать из рассмотрения и падальных мух.

Теперь художник видит рои черно-зеленых падальных мух, вся Европа кишмя кишит ими, от Норвегии до Италии.

Вы часто испытывали чувство наполненности, как будто чересчур плотно поели, какую великолепную шутку сыграла с вами судьба! Нам известно, что вам пришлось немало голодать в жизни, это указано в вашей карте. Ощущение давления в верхней части живота, тошнота, вплоть до рвоты, отсутствие аппетита, потеря веса, кислая отрыжка. А потом, конечно, сверлящая, жгучая боль, в середине надчревной области, вы ее изведали сполна. Как часто ваш палец буравил брюшную стенку, здороваясь с болью и посылая ей проклятия…

Врач, погруженный в свои мысли и довольный собой и своей медициной, вошел во вкус:

Боль наступает вскоре после приема пищи, так как стенки желудка и вместе с ними язвенные образования растягиваются и испытывают напряжение. Вдобавок к желудочным симптомам у вас определенно развились признаки многократных небольших кровотечений и, как следствие, малокровия, анемии, не так ли?

Лицо художника теперь в самом деле бледнеет, ему становится дурно от всех этих перипетий собственного живота, о которых он не подозревал.

Прямым указанием на умеренные кровотечения является дегтеобразный стул, черный и липкий, это из-за того, что кровь вступает в контакт с желудочной кислотой и разлагается ею. Вам сейчас, вероятно, вспоминаются запахи дегтя в Смиловичах, я прав? А давайте, уважаемый месье Сутинхаим, немного поговорим о цвете, как думаете?

Цвета – сестры боли, говорит художник, и собирается поведать доктору Готту подслушанный разговор в «Ротонде». Но главный начальник, не слушая, продолжает говорить дальше.

При гастроскопии язва обычно проявляется в виде красноватого дефекта слизистой оболочки, который, как правило, покрывается белыми нитями фибрина. Обломки клеток, фибриноидный некроз. Яркий КРАСНЫЙ, пронизанный БЕЛЫМ, для вас ведь это кое-что значит, правда? Но довольно о цветущей язве. После заживления язвы сначала появляется богатый сосудами красный рубец, который затем преобразуется в соединительную ткань, белый рубец, – как будто заживающая язва специально избрала для своего портрета ваши любимые цвета, не так ли? Облачение церковного служки, униформа грума, носовой платок мальчика-кондитера. Как будто язва желудка хочет вам польстить напоследок, прежде чем исчезнуть. Вы, господин Сутинхаим, вероятно, лучший художник, который смог бы изобразить язву желудка. И наконец, как в довершение всех самых важных дел в этом мире: белый цвет. Цвет зажившей язвы. И окончательный триумф – вырастает слой регенераторного эпителия!

Художник морщится, вытирает рукавом каплю из-под носа, с шумом втягивает воздух.

Значит, все то молоко… что я выпил… за свою жизнь… нисколько не помогло?

В лице Сутина отражается несчастье всех напрасных надежд.

Поверьте, многоуважаемый господин художник, ничто не доставляет нам здесь столько веселья, как история медицинских заблуждений. Иной раз мы ухохатываемся до полусмерти, когда у нас нет никаких дел поважнее. Вы десятилетиями пили молоко, сыпали в него ваш висмутовый порошок, перемешивали и надеялись. А кислота все выделялась, изливалась вам в желудок, заставляла корчиться от боли. Острое жжение в верхней части живота, приступы рвоты, дегтеобразый стул – мы знаем, как вы себя чувствовали. Доктора мололи вздор про расшатанные нервы и плохое питание, прописывали папаверин, ларистин, какие-нибудь терпентиновые препараты, висмутовую соль и другие кислотосвязывающие агенты, антациды, и отпускали восвояси. Вы сами считали свою язву расплатой за кутежи с приятелями-художниками, за грехи перед Богом и за полуголодное детство, грязную пищу. И что оказалось? Во всем виновата эта маленькая спиральная колбаска. Геликобактер пилори.

Значит, все молоко оказалось совершенно бесполезным? – еще раз с робкой настойчивостью спрашивает художник.

Ну, не стоит так уж недооценивать наших коров, отвечает доктор Готт. Молоко служит буфером для желудочной кислоты. Оно облегчало ваши симптомы. Скажите спасибо коровам. Да, да, Сутинхаим. Без них – чем бы стала ваша жизнь? Еще большей болью, как будто у вас и так ее было мало. Можно сказать, что вам ничем нельзя было помочь. Никому нельзя помочь. Но теперь мы о вас позаботимся.

Значит, лекарство существует?

О да, в некотором роде лекарство есть всегда. От всего. Даже если это лекарство – экзитус.

Художник пугается этого острым концом торчащего слова.

Не волнуйтесь. Здесь вам даже не придется ложиться под наш счастливый нож, вы только получите трехкомпонентную терапию. Сейчас придет мой ассистент, доктор Ливорно, и задаст вам несколько маленьких вопросов. Кстати: у него самого был туберкулез, болезнь Коха, или попросту чахотка, очень заразное и в его время неизлечимое заболевание, а теперь он чувствует себя превосходно. Возможно, вас позабавит, что причиной было зараженное бактериями молоко. А знаете, когда была впервые применена вакцина БЦЖ против туберкулеза? Это вас тоже удивит. Почти ровно через год после того, как скончался Ливорно!

Художник с недоумением смотрит на доктора Готта. Скончался? И чувствует себя превосходно? Но в этом месте, конечно же, одно отнюдь не исключает другого.

Доктор Ливорно бочком, неловко входит в смотровую палату, сразу же отворачивает лицо в сторону и коротко спрашивает:

Трехкомпонентная?

Да, по французской схеме. Комбинация ингибитора протонного насоса с двумя антибиотиками. Что может быть лучше. Пантопразол, кларитромицин, амоксициллин.

Художник хочет что-то возразить этим словесным громам, но в голову приходят лишь имена страшных погромов, которые пронзали ночи его детства. Кишинев, Гомель, Житомир, Бердичев, Новгород, Николаев, Одесса. Но он сдерживает себя и говорит в лицо доктору Готту, тронутое слегка пренебрежительной улыбкой:

Терра-ди-сиена, веронская зелень, кармин, инкарнат.

Доктор Готт удаляется на цыпочках, исчезает из комнаты, и тут же с мягкой улыбкой к художнику приступает некогда черноволосый, а теперь совершенно поседевший, отмеченный молоком старости ассистент доктора Готта и достает белоснежный лист бумаги.

Художник не верит своим глазам. Лицо, эти глаза, губы – этого не может быть.

Моди, ты здесь, что ты делаешь в этой клинике?

Доктор Ливорно делает вид, будто великодушно не расслышал вопроса. Облаченный в белое ассистент с чертами Модильяни и потрясающим бесстрастием, которое никогда и ни в малейшей степени не могло иметь отношения к итальянскому художнику Амедео Модильяни, не задает вопросов, откладывает белый лист в сторону и начинает нараспев и со странной безразличной отрешенностью декламировать:

Твои волы орали, и ослицы паслись подле них… Огонь Божий упал с неба и опалил овец и отроков и пожрал их…

Художник снова беспокойно ерзает туда и сюда на белой простыне. Его живот твердый, как доска. Но боль исчезла, ее нет. Нельзя сказать, чтобы он жалел о ней, но отсутствие боли всегда необычно. Десятилетия боли, спазмы, дерганье, жжение, рвота. Вечное копошение внутри, сжатый кулак боли, медленно поворачивающийся в утробе.

Он смотрит неожиданно благочестивому Моди прямо в лицо. Тот стоит с торжественным выражением и явно собирается продолжить декламацию, но художник быстро спрашивает:

Это Лотреамон, которого ты всегда так любил? Помнишь еще тот отрывок про вошь?

Однако его визави игнорирует вторую половину и этого вопроса и резко отвечает:

Сконцентрируйтесь. Не нужно отвлекаться, юнгерманчик!

И поблекший Моди возобновляет свое чтение, не так, как в прежние времена, когда гремел своего Данте, но ватным, будто обложенным бромистыми медикаментами, голосом:

Халдеи расположились тремя отрядами… и бросились на верблюдов… и взяли их… а отроков… поразили острием меча…

Лицо доктора Ливорно принимает вопросительное выражение, как будто хочет понять, узнает ли пациент все эти слова, находят ли они в нем отклик.

Сыновья твои и дочери твои ели… и вино пили… в доме первородного брата своего… и вот, большой ветер… пришел от пустыни… и охватил четыре угла дома… и дом упал на отроков…

Вам это должно бы кое-что напоминать, говорит Ливорно с укоризненным гримасой.

Нет, ничего, совсем ничего.

Теперь он улыбается этому Псевдо-Моди и спрашивает его:

Хочешь, я спою тебе «Теленка»?

Но доктор Ливорно не дает себя отвлечь и продолжает перебирать слова.

Наг я вышел из чрева матери моей… наг и возвращусь… если этого поражает Он бичом вдруг… то пытке невинных посмевается… покойны шатры у грабителей… и безопасны… у раздражающих Бога… которые как бы Бога носят в руках своих…

Художник закрывает глаза и притворяется спящим. Он не знает, сколько времени прошло. Операция была успешной или вовсе не понадобилась, как сказал доктор Готт. У него больше нет боли. Он удивлен, что все оказалось совершенно безболезненным. И не осталось никакого шва. Никакого рубца. Как же они проникли к нему внутрь? Не оставив следа? Он чувствует себя легко. Разве бог в белом не сказал: можете предусмотрительно считать, что вы исцелены. Исцелен! Странное состояние. Безболезненное чувство потрясающей легкости. Сомневающееся, робкое, райское.

Когда-то давно боль стала его вторым пульсом, он нащупывал ее, слушал ее пальцами, проклинал. Боль была частью его самого, как его дыхание, его пот, как его жизненные соки. Сказать, что ему недостает ее, было бы неправильно.

Нет, разве может недоставать боли, и все же у него пропало нечто, что принадлежало ему как орган, часть тела, ноющее ощущение. Он чувствует себя так, будто у него что-то ампутировали, ампутировали боль. Что может быть нелепее? Нельзя даже думать об этом. На какой-то миг ему кажется, она еще здесь, но это иллюзия. Здесь ничего больше нет. Его желудок безболезненно отсутствует. И как странно ведет себя доктор Ливорно, и насколько не похоже его бесстрастное чтение на то, как некогда Модильяни, будто одержимый, декламировал собрату-художнику Хаиму Сутину эпизод про вошь из Лотреамона или про лес самоубийц из Данте. А сейчас он так удивительно сдержан.

И поразил Иова проказою лютою… от подошвы ноги его… по самое темя его… и взял он себе черепицу… чтобы скоблить себя ею… и сел в пепел…

Художник закрыл глаза и упорно притворяется спящим. Но доктор Ливорно все звучит и звучит у него в ушах. Тихо и отрешенно произносит он слова в белизну.

Да померкнут звезды рассвета ее… пусть ждет она света… и он не приходит… и да не увидит она… ресниц денницы!

Моди и летающая женщина

Стой, не прыгай! Не прыгай! Не прыгай!

Художник хочет закричать, подняться с помоста, но рука Мари-Берты ласково толкает его назад и переворачивает мягкую ткань на лбу.

Тише, тише, никто не собирается на ходу прыгать из машины…

Не из машины, из окна, женщина там вверху, ты должна ее остановить…

Ма-Бе узнает сон, о котором он ей часто рассказывал. И как всегда удивляется:

Почему тебе все время снятся женщины, прыгающие из окна?

Не женщины, одна женщина… Жанна.

Колесо катафалка попадает в выбоину на одной из этих бесконечных проселочных дорог, машина вздрагивает, и Сутин вдруг видит молодую женщину, которая выбрасывается из окна на шестом этаже. Это на улице Амьо, он знает точно, и все-таки не там. Место какое-то другое, но происходит это всегда одинаково. Она поднимается на подоконник, спиной к улице, потом делает шаг назад. Этот шаг он видит снова и снова, но ни ужас при взгляде на окно, ни его крик не в состоянии его разбудить. Морфинный мессия так и будет стоять на тротуаре улицы Амьо и кричать вверх:

Стой! Не прыгай! Не прыгай!

Но сколько бы он ни тянул руки, женщину уже не удержать, с сухим звуком она падает на мостовую. Никто не слышит, как дробятся кости, никто не видит кровь, бегущую изо рта. Здесь никого больше нет. Улица Амьо совершенно пуста.

Почему она это делает, бормочет художник, но Ма-Бе не понимает.

Да, у него был друг, самый невероятный из всей захудалой шайки. Амедео! В военном 1915 году. Амедео. Итальянский любимец богов, которому в одиннадцать лет они послали плеврит, в четырнадцать – тиф, и он месяц пролежал в лихорадочном бреду, балансируя между жизнью и смертью, а в шестнадцать – туберкулез и кровохарканье. Любимец богов? Так утверждает его имя. Циничные боги для Modi le maudit. Моди прóклятого. Позже Сутин не может простить другу, что тот втянул его в свои попойки. Прокля́тый алкоголь еще больше распалял яростную смертельную кислоту в желудке.

Никто не мог этого предвидеть. Моди и Хаим. Всеобщий соблазнитель, позер и переодетый аристократ в промежутке между двумя попойками и великим буйством берет застенчивого, шлепающего губами молчуна под свое крыло. Месье Монпарнас качает головой. Отпрыск семьи разорившихся лесоторговцев из Ливорно и сын портного-заплаточника из Смиловичей – такой странной парочки друзей он еще не видел. И удивляться ему придется теперь непрерывно. Один – громко хохочет, без конца читает вслух своего Данте, нет, не просто читает, а взрывает воздух раскатистыми, лопающимися от восторга итальянскими звуками. Сутин молча сидит в углу, ощупывает ладонями голову, облизывает губы и с удивлением наблюдает спектакль.

Моди, вечно пьяный от абсента и сивухи, жизнь – в угаре. Он курит гашиш и опиум, утверждая, что это единственные доступные средства от его туберкулеза. При этом всегда чисто вымыт. Нет ни одного дня, чтобы он не шагнул в старую помятую ванну. Вымывшись, отправляется на охоту по кафе Монпарнаса. Он может все, с легкостью бросает штрихи на бумагу, быстро, все должно происходить быстро, как сама жизнь, ни один эскиз не отнимает у него больше нескольких минут. В кафе он подстерегает случайного клиента, который поставит ему стакан джина за карандашный портрет. Он платит своим блокнотом. Что за неприличная легкость, с которой он наносит на бумагу несколько черт, голову, глаза, нос, надменный рот.

Для диковинного друга из Смиловичей каждая картина – мучительное испытание, которое обычно заканчивается ее уничтожением. Опрятность – не подспорье для того, чтобы общаться с людьми там, снаружи. Постепенно Сутин отгораживается от мира плотной стеной телесных запахов. Он не хочет лишиться защитного барьера. Те, кто чересчур приближаются к нему, заблаговременно меняют курс. Сильный запах – оружие против навязчивого мира.

Изобретательный Моди показывает ему даже, как бороться со вшами и клопами, как держать докучливых сожителей подальше от себя. Он сдвигает вместе оба продавленных матраса в Сите-Фальгьер и окружает матрасный остров стеной пепла. Позже, однако, он утверждает, что хитрые твари забираются на потолок мастерской и падают оттуда на жильцов, которые лежат внизу, каждый с книгой в руках, поставив рядом свечу. Находчивые создания, намного умнее нас.

Сутин перестает слышать. Фужита, поводырь, сосед по Сите-Фальгьер, ведет его в больницу Лаэннек. Что тут у нас? Множество крохотных клопиных яиц. Врач только удивляется и выуживает из уха художника целое клопиное гнездо.

Сутин слышит опять. И еще в катафалке до него доносится голос Модильяни. Он здесь, в его левом ухе, которое покоится на ладони его согнутой руки. Сутин слушает. Он здесь.

Сие насекомое… люди кормят даром за свой счет… оно не любит вина… предпочитая ему кровь… оно способно… при помощи темной силы… увеличиться до размеров слона… и растоптать людей, как колосья… голова служит ему троном… и вот уже грядут они, его бесчисленные потомки… которыми оно вас щедро одарило… дабы ваше отчаяние было менее горьким…

Как, ты не знаешь Лотреамона? – раздается возглас в ухе Сутина. Да вы там, в своей проклятой деревне, верно, ничего не читали, кроме Талмуда?

Где же это было, где именно прохрипел Моди ему в уши с раскатистым «р» горькую оду к воши из Лотреамона? В Улье, в Сите-Фальгьер? Читая песни Мальдорора, Моди впадает в транс и экстаз, они его евангелие, его ежедневное благовестие, его дьявольское моление. Никогда он не выходит на улицу без этой небольшой изодранной книжицы в боковом кармане его запачканного пиджака из темного вельвета. Он носится туда и сюда по мастерской, метая в слушателя молнии из глаз, сам превращается в лотреамоновского падшего ангела, сатанинского искусителя, который вершит месть, желая наказать Бога за создание никчемного человеческого рода. Сутин снова слышит Модильяни, с хрипом, кашлем, свистом, карканьем выталкивающего фразы Мальдорора. Дибук завладел им. Языком Лотреамона вещает его туберкулез.

О скудоокая вошь… покуда человечество в убийственных войнах… раздирает собственные фланги… покуда божественная справедливость… метает молнии мщенья на своекорыстный земной мир… покуда человек не познает Творца… и будет осмеивать его, хотя бы и не без причины… твердой пребудет власть твоя над Вселенной…

Он купается в черных волнах Мальдорора с их язвительно гудящим пением, которое он в восторге и омерзении выталкивает изо рта. Рот Модильяни переполнен Мальдорором. Снова и снова он упрекает Сутина, что тот ничего не читал, он заставляет его читать.

Как свободен Моди, когда он декламирует. Как свободен от всякой боли, целиком обратившись в голос. На языке его соль вечности. Опиум и поэзия. Бодлер на несколько минут излечивает его от туберкулеза. Как он отрешен от всего, как великолепен в своей воплощенной муке. Хаим сидит на матрасе на полу, завороженный каркающими гримасами, и глядит на бушующего Моди, ревущего хвалебную песнь к воши.

О дщерь грязи!.. О грязь, владычица земных царств… позволь глазам моим злорадно наблюдать… игры прожорливых твоих созданий…

Он сидит будто приколоченный гвоздями, не понимает почти ничего, но то, что понимает, вгоняет его в страх. Откуда эта свобода, как может Моди высмеивать этими ядовитыми песнопениями священные писания своих предков, Тору и Талмуд, всю книжную мудрость отцов? Песни Мальдорора стали его библией, которой он приводил в ужас дубодревних бородатых итальянских раввинов в Ливорно и своих родичей. Они зажимают уши ладонями.

Даже сейчас, в катафалке, который унесет его в белый рай, Сутин чувствует на себе вину и проклятие за то, что его малодушное ухо внимало этому пьяному проповеднику из Ливорно. Моди больше не осознавал, кто он такой. Он требует, чтобы Сутин пил, вынуждает быть пьяным, приказывает наконец читать книги.

Опьяняйтесь! – кричал Бодлер ему в ухо. И он вынужден подчиняться, передавать крик дальше.

Данте он выплескивает, дребезжа голосом и размахивая руками, на бульвар Монпарнас, так что прохожие испуганно отшатываются в сторону, а Бодлера высасывает искривленными губами, как цитрусовый плод. Смерть влюбленных! La mort des amants! Постели, нежные от ласки аромата, как жадные гроба, раскроются для нас[10].

Но только когда он читает наизусть Дантов ад с мучительными воплями проклятых, его голос звучит еще ядовитее, еще пронзительнее. Тринадцатая песнь! Когда персонажи пересекают кровавый поток и попадают в Лес самоубийц, которые превращены в дикие кустарники, терзаемые гарпиями, он стонет и хрипит так, что слушатель содрогается:

Не ломай, мне больно! – вопит Модильяни в Сите-Фальгьер.

Путешественник по загробному миру ломает ветвь, видит истекающую из нее кровь и слышит голос, израненная душа Пьера делла Винья кричит:

Прекрати мученья! Ужели дух твой до того жесток? Мы были люди, а теперь растенья[11].

И Моди хрипит и корчится в лишь отчасти притворных туберкулезных муках. Слова и кровь струятся из разлома. Моди сам – отломанная ветвь, он – страдальческий голос самоубийцы. Он – кровоточащее легкое Данте. Он – чахотка Вселенной. И Сутин, широко раскрыв глаза, сидит на осажденном клопами матрасе и кусает свой рукав. Данте дико хрипит прямо в ноющую стенку его желудка. Моди – свой собственный король, король Ливорно. Ему не нужен никто, кроме вот этого одного.

Бесстыдство Моди. Он рисует в открытую, так же как любит в открытую. Пьяный, он стягивает с себя одежду и демонстрирует свое божественное тело английским дамам, которые с возмущением отворачиваются. А как бесстыдно он пишет своих обнаженных богинь, которые выставляют напоказ перед зрителем свои груди, бедра, темный спутанный треугольник. Робкие продавщицы и провинциалки, приехавшие в столицу, чтобы найти свою судьбу, которых он с рутинной уверенностью затаскивает к себе в мастерскую и раздевает. Антония, Адриана, Роза, Луиза, Виктория, Маргарита, Альмаиза, Лолотта – ничего не осталось от них, только поза на его полотнах, только красивое лицо и обнаженное тело на диванах и кушетках. Их великолепные груди, черная рощица, зовущее лоно.

Все помнили первую выставку Моди и скандал, который вызвали его картины. После разрыва с Беатрис Гастингс он жил у Збо и Ханки. Рисует в гостиной, Збо снабжает его красками, кистями, алкоголем и моделями. Лишь бы рисовал, предавался опьянению. Весь 1917 год обнаженные следуют одна за другой лихорадочным потоком. Тугая плоть выпячивается, круглится, хвастается своей розовой бесстыдной наготой. В декабре семнадцатого Збо организует выставку в галерее Берты Вейль. В день открытия окружной комиссар, чей кабинет находится на улице Тетбу прямо напротив, намерен закрыть выставку. Его внимание привлекло скопление народа перед окнами галереи. Люди останавливаются, смотрят на обнаженных, на их возмутительно оголенные лобковые волосы, их торжествующие лона. Качают головой и не могут оторваться. В воздухе повисло напряжение.

У нас мировая война, а эта банда с Монпарнаса выставляет свою похабщину.

Райское бесстыдство Моди, закоренелый, неизбывный стыд Хаима. Вид обнаженной модели наводит на него панический страх и оцепенение. Существует одна-единственная обнаженная натура, написанная им в 1933 году, кто-то назвал ее Ева. Изображение не обнаженности, нет, а поспешно прикрытой наготы. Не черный треугольник, воспеваемый Модильяни, а выражение стыда, пробегающее по лицу. В минуту изгнания из рая.

Всякая легкость – бремя для того другого, из Смиловичей. Они сидят за столом у Зборовских на улице Жозеф-Бара, Кислинг тоже там, все едят минестроне, который приготовила Луния Чеховска. Наевшийся Моди вытирает рукавом губы и вскакивает с места.

Хаим, сейчас я напишу твой портрет.

Он хватает палитру, идет к двери гостиной и начинает прямо на двери рисовать портрет Сутина – размашисто, стремительно: Хаим в своей помятой шляпе. Сразу на двери, для удовольствия, для пищеварения. Все сидят пораженные, облизывают рты. И Ханка Серповска, супруга Збо, которая терпеть не может грязного художника, теперь вынуждена каждое утро лицезреть его перед собой на двери. Одна из шуточек Моди. Бесстыдная, порывистая – для пищеварения. Сутин красуется отныне на двери, заглядывая гостям в тарелки. Ханка недовольно ворчит, Моди возражает, что когда-нибудь эта дверь будет на вес золота, когда-нибудь в отдаленном будущем. Ханка:

Но до тех пор нам придется с ней как-то жить.

Моди пишет по меньшей мере четыре портрета Хаима, а тот ни одного его портрета. Однажды на улице Томб-Иссуар далеко за полночь Элени, едва дыша, произносит в трубку:

Посмотри на его правую руку!

Она имела в виду вполне определенный портрет, из частной коллекции. Безымянный палец прижат к мизинцу, и оба держатся отдельно от соседней пары пальцев, указательного и среднего, также сдвинутых вместе. Она видела такие разделенные посередине ладони на могильных памятниках коэнов. В Праге или Кракове, она не помнит точно. Благословляющие руки коэнов, священнослужителей, рассеявшихся по миру после разрушения Второго Храма.

Понимаешь? Моди делает из Хаима священника, дает ему благословляющую руку коэна. Коэна-художника, блестящий парадокс, ибо никогда священник храма не преступил бы запрет создавать изображения.

Но почему Сутин не хотел написать портрет Модильяни?

Потому, что не мог представить его состарившимся. Когда Сутин рисовал, его модели старели буквально на глазах. Просидев перед ним несколько часов, превращались в стариков и старух. Груз всех без остатка лет отражался на их лицах, годы проделывали в них глубокие складки и морщины, кривили искореженные рты, щеки опадали, нос разрастался до невероятных размеров, ухо было древнее древнего. И смерть, хорошая знакомая, с затаенным дыханием уже обозначалась на этих лицах. Юная Полетт Журден, сотрудница Зборовского, часто служила моделью художнику. Ей было восемнадцать, а он изобразил ее глубокой старухой, за плечами которой прожитая жизнь.

Полетт, не двигайся, сиди так, не шевелись.

Это продолжалось часами, художник находился в каком-то ином мире, был вечно недоволен, глубоко вонзал кисти в краску, издевался над холстом. И болезненно застывшей моделью. Даже дети выглядят стариками, даже куклы в их руках – древние, извлеченные из-под земли игрушки. Дети – сморщенные, преждевременно выброшенные в мир эмбрионы. Мертворожденные старики. Вывихнутые мумии, склеенные пóтом красок. Почему Сутин искажает тела своих моделей? – спрашивает любопытный. И Модильяни отвечает: Да нет же, во время сеанса модель – это именно то, что он видит, – невидимое за видимостью. Измученный жизнью человек, давно отмеченный смертью. Откровение нашего последнего, итогового состояния.

Сутин боится писать портрет, поскольку знает, с какой поразительной быстротой стареет модель перед его глазами, едва он коснется кисти. Он боится своей собственной машины старения. Его темные глаза уже видят телесный распад в сидящем перед ним человеке, отчаянно заломленные руки, охваченные ужасом старческие лица, стыдящиеся того, что они до сих пор смотрят на мир.

Ты уже заметил? – спрашивает Элени. Среди портретов Модильяни нет ни одного старика, сплошь крепкотелые юные богини, солидные мужчины без единой морщинки.

И знаешь что? Сутин никогда не рисовал Моди, потому что моментально состарил бы его своей рукой. Модильяни сам знал, что умрет молодым, и Сутин знал, что не имеет права видеть в этом лице черты старика, которого никогда не будет на свете. И потому его одного он не смел писать, этого юного итальянского бога из Ливорно, который отказался стареть, который знал, что в конце концов верх одержит его туберкулез и непрекращающееся опьянение. Хаим наблюдал Моди со стороны и понимал: ему никогда не быть стариком, это немыслимо, это невозможно увидеть. Сутин был растерян – то, что он загодя видел у всех людей, их старческие изборожденные лица, он не мог видеть лишь у Модильяни. Он не видел ничего. Во всемирной галерее старцев, с незапамятных времен взирающих на нас, этого лица не существует. И так он вынужден был отступиться.

Принц Моди! Почему он сбежал так рано, в 1920 году? Сутин находился не в Париже, он был в Вансе, куда Моди сманил его в 1918-м. Там он все и узнал, также и про самоубийство Жанны, которая на восьмом месяце беременности выбросилась из окна. К ярким краскам юга внезапно примешался прах.

Он рано пришел к финалу, в тридцать пять лет. Краткая жизнь, темп, миг, темп. Никаких нескончаемых поездок в катафалке через все французские провинции. Никакого старения, сонного созревания, только абсент, эфир, гашиш. Туберкулез смешивает пьянящий коктейль. Он не был в Париже, ему все рассказал Кислинг, все, до мельчайшей подробности. Ни одна смерть не потрясла его сильнее. Он больше не прикасается к спиртному, потому что каждая капля напоминает ему о Моди и самых страшных попойках, которые приходилось выдерживать его язве. Еще долгие годы он будет досадовать на Вечно Опьяненного.

Моди не пил молока. Пил все, что попадалось под руку, крепкий абсент, эту «зеленую фею», туйонное пойло из полыни, аниса, фенхеля. Потом еще mominette, дешевую бурду из картофельной водки. Пил, чтобы ускорить темп жизни, чтобы ускориться самому. Выпивая, мягкий, обаятельный, умный принц превращается в фурию, затевает ссоры, буянит. Зеленая фея насылает на него галлюцинации, жуткие бредовые видения. Однажды утром он просыпается от того, что кто-то теребит его за руку. Хочет пошевелиться и не может. Колени упираются в подбородок, он лежит скорченный в мусорном баке на краю улицы, а рядом смеются двое дворников, которые его разбудили. Бог в мусорном баке! Измятый куль, бог с похмелья.

Сутин запоминает каждую деталь из рассказа Кислинга. Теперь, в катафалке, перед ним разыгрываются похороны Моди, весь балаган Монпарнаса собрался, чтобы проводить его в последний путь. Кислинг при помощи пневмопочты извещает всех приятелей. Сбор 27 января в 14.30 в «Шарите», где он умер, похороны на кладбище Пер-Лашез. Эммануэле, брат Модильяни, прислал телеграмму:

Похороните его как принца, ничего не упускайте, пусть будет итальянская похоронная процессия с цветами, лошадьми, слезами, пением.

Он проезжает мимо «Ротонды», как перед храмом, на тротуарах толпы людей, которые поднимаются на цыпочки, чтобы увидеть карету и итальянца, которого все любили, но картины которого никто не хочет иметь. На всех перекрестках навытяжку стоят полицейские и по-военному отдают честь. Верно, хоронят депутата, сенатора.

Смерть рано выследила его своим чутким нюхом. Она обнюхивает тело, как собачья морда, ищет вход, ищет подходящий орган, чтобы приняться за свое дело. Сердце, легкие, мозг, желудок – все сгодится. Она не ограничивает себя в выборе. Временами задыхается в спешке, потом вдруг симулирует спокойствие. Она любит играть, то мчится сломя голову, то притормаживает и затихает. Она придирчива и любит разнообразие. Только смерть есть бог. Она находит себе художника из Ливорно, останавливает выбор на туберкулезе. Художник очень помогает ей в работе, пьет без меры, нюхает эфир, курит опиум. Или же она находит себе жертву из Смиловичей, а в качестве входа избирает язву желудка. Теперь никуда он не денется. Потерпим еще три десятка лет. Дождемся оккупантов. Закажем тем временем катафалк.

Фальшивые государственные похороны понравились бы Моди. Сутин на них не успеет. Тот же вообще не придет на его тайное погребение. Не будет никаких государственных похорон.

А как же его маленькая Мадонна? Он познакомился с ней в Академии Коларосси на улице Гранд-Шомьер, где она была ученицей. На маскараде, весной семнадцатого. Ей девятнадцать. Нежное лицо, широкий рот и нос, – крохотная византийская икона, – пара ясных, миндалевидных глаз цвета незабудок. Две пряди, слева и справа, с медным отливом, закрученные, подобно темным улиткам, над ушами. Бледное, восковое лицо, контрастирующее с темными волосами. Платье цвета морской волны, лента на лбу цвета веронской зелени.

На глазах Моди она сходит прямо с картин его соотечественников-итальянцев и ступает в развалины его жизни. Он мечтал о ней четыреста лет. После пережитого ада с непредсказуемой, экстравагантной Беатрис Гастингс ему нужны другие женщины, преданные, нежные, терпеливые, которые не устраивают сцен. Стройная ходячая статуя с невыразимо грустным взглядом. Никогда не смеется, кажется, всегда погружена в мечты, отсутствующая, робкая, не из этого мира.

Она похожа на ту девочку из Детства Рембо. Моди всучил Хаиму его Озарения. Возьми, прочти наконец. Прочти Детство, прочти Enfance. Она – девушка с оранжевыми губами, которую увидел Рембо на опушке леса. Теперь, в катафалке, слушая ухом свою ладонь, он снова все вспоминает. Весь этот отрывок. Перекрещиваются колени в светлом потопе, бегущем с лугов. На опушке леса – цветы мечтаний звенят, взрываются, слепят. И ее наготу осеняют, пересекают и одевают радуги, травы, море. Да, она девушка с оранжевыми губами, которую увидел Рембо на опушке леса. Она – маленькая покойница за розовыми кустами.

Жанна, маленькая Мадонна, бегает следом за своим принцем Моди, притаскивает его домой, когда он пьян. Ее родители ужасаются, стараются не вмешиваться, но ее брат Андре, сидящий в окопах на севере, ревет от ярости, узнав, что его хрупкая сестра досталась этому обольстителю. В один прекрасный день она исчезает, не оставив даже записки, покидает семью, чтобы жить с ним. С туберкулезной развалиной, наркоманом, вдобавок иностранцем, евреем, сбежавшим из Италии. И нежной его Жаннетте нужен только он, и никто другой.

Семья не знает, куда она исчезла. Уже в июле семнадцатого она живет с ним в мансарде, по форме напоминающей букву «Г», на улице Гранд-Шомьер. Постель, комод, вытянутая кишкой мастерская. Збо надеется, что теперь Моди остепенится. Но Моди не может бросить свои попойки, разрушительные приступы гнева. В летнее время металлический козырек и смолистый черный толь раскаляются от жары, зимой не напасешься угля, чтобы обогреть это ледяное царство. В ноябре восемнадцатого у Жанны рождается девочка. Джованна. Жанна хочет, чтобы Моди женился на ней, он ненавидит ее за это, не желает сковывать семейными путами свою свободную руку. Рука должна рисовать, разве ты не понимаешь? Она отказывается от всего, даже от себя самой, лишь бы удержать Моди. Служит ему моделью, вытирает за ним блевотину, боготворит его с немой покорностью. Ревниво разглядывает его натурщиц. Тогда на картинах появляется прекрасная шведка Тора Клинковстрём. Или Луния Чеховска, мужа которой, Казимира, он совершенно игнорировал. Он любит ее летом девятнадцатого, пока Жанна находится с младенцем в Ницце. Его добыча ему верна, проводит время в одиночестве. Она ждет Моди.

Он становится олицетворением распада, но охотничий инстинкт не угасает. Легче сбежать от испанского гриппа. Постепенно он теряет зубы, черный водоворот затягивает его все глубже и глубже. У мольберта – последние отчаянные приливы возбуждения, которое передается его модели, последнее парение – скорее, последнее спаривание. Он чувствует себя живым, только когда пьет или рисует, или и то и другое одновременно. Он знает, что умирание уже началась. Но когда? Минуты или годы тому назад?

Он живет, хотя уже дважды умер. Воскресший с отсрочкой приговора. Когда в шестнадцать лет он заболел туберкулезом, все списали его со счетов. С этой болезнью долго не живут. Уже в 1900 году врачи сложили руки. Он уже мертвый. Но прошло два десятилетия, а он все живет, святой пьяница, плюющийся кровью. O Кальмет, о Герен, о БЦЖ, вакцина появится только на следующий год после его смерти – опоздавшие корабли!

Теперь он бредит про корабль, который доставит его в прекрасную страну. И он то и дело путает ее с Италией, где его ждет мать и напрасная надежда на исцеление. Остается только путь назад, там впереди уже ничто не предвещает исцеления. Рот его пенится, крики и проклятия разрывают покинутый холст.

Жанна затаилась и наблюдает. Кошка, которая краем глаза видит все, что происходит с ее детенышем. Моди харкает кровью и пьет, чтобы заглушить боль. Его туберкулез ускоряется от горьких нектаров, которые попадаются под руку. Голод и холод еще больше подстегивают болезнь. И он шепчет Збо:

Было бы замечательно, если бы мы могли видеть наши собственные трупы, не правда ли? Я оставлю после себя грязь. Я знаю все, что можно знать.

Он превратился в задыхающегося безумца, который питается собственной туберкулезной ненавистью. Да, бациллы ненависти действуют заодно с туберкулезом. Он ненавидит преданность Жанны, ее самопожертвование, ее молчаливую покорность, ее соучастие в его саморазрушении. И он ненавидит ее дважды круглый живот. На последних портретах он изображает ее уродливой, нескладной, печальной.

В доме на улице Гранд-Шомьер она смотрит, как умирает ее любимый, и не вызывает врача. На дворе январь. Туберкулез перескочил на мозг, бациллы нашли себе дорогу. Печь не горит, нет угля. На стенах образуются капельки влаги, соединяются в ручейки, сбегают вниз. Маленькие оконца запотели, Г-образный корабль потерял управление, его несет ветром над крышами Парижа. За водой нужно ходить во двор, но Жанна больше не спускается, чтобы ни на секунду не выпускать любимого из глаз. Есть еще несколько свечных огарков, керосиновые лампы. Его последние минуты она зарезервировала за собой, они принадлежали только ей. Моди больше никуда не убежит. Он будет с ней навсегда.

Они совершенно одни. Ортис на неделю уехал, Збо слег с гриппом. Жанна сидит, согнувшись, на матрасе рядом с Моди, срывая, как плод, каждую секунду своего созерцания. Вызывать врача – зачем? Он здесь, с ней. Она смотрит на своего принца долго и молча. Так вот как умирают люди. Она хочет подняться с ним к небу из этой грязи, как было условлено. Они заключили между собой договор.

Когда Ортис возвращается, он находит Жанну в том же положении, стучащую зубами от холода, в невообразимо грязной квартире. Пустые бутылки, заледенелые банки из-под сардин. Жестянки с остатками масла на дне. На сдвинутых вместе матрасах видны маслянистые пятна. В течение восьми дней оба питались только сардинами в масле, выковыривали пальцами скользкую рыбу из банок и совали в бесчувственные рты. Никакой горячей пищи.

Хаим спросил Ортиса, какие были последние слова Моди, и теперь он снова и снова слышит их во время этой поездки в катафалке. Cara Italia, произнес он и сжал ладонь Жанны. Cara Italia. Милая Италия. Она была его безропотно страдающей Мадонной, его маленькой сморщенной матерью, она была Ливорно, и ласточками, и Средиземным морем. Она и ростом становилась все меньше и меньше, пока не стала напоминать его мать. И снова: Cara Italia. Только он был способен на такую любовь – вечную проклятую любовь к стране грез Italia. Почему только он не остался в этом раю, если так тосковал о нем? Останься же, где ты есть.

И Сутин снова вспоминает теперь, когда Cara Italia отчетливым эхом отдается у него ушах, он слышал это от Моди. Он сам всегда проклинал свое местечко, и сейчас, на помосте катафалка, ему хочется плюнуть при мысли о нем, он никогда не хочет видеть его снова, лучше уж Пиренеи, где он неприкаянно метался от вершины к вершине со своим мольбертом, никогда снова в эту вонючую деревню с обветшалыми дощатыми халупами, даже название которой, Смиловичи, преследовало его в кошмарах, набрасывалось на него с побоями. Моди другое дело. Когда Жанна ложилась на матрас рядом с ним, он бормотал эти слова. Cara Italia.

Январский вечер 1920 года, он выходит из «Ротонды», нескончаемый дождь льет на землю из огромных ведер, мастерская совсем рядом, почему он не идет туда? Он молча и слепо бредет по городу, доходит до улицы Томб-Иссуар (Боже мой, как меня пробирает дрожь, когда я пишу это название), возвращается на площадь Данфер-Рошро, садится у подножия Бельфорского льва, и кашель сотрясает его, продирает его насквозь в эту ночь под косым дождем. Он кашляет и корчится, сплевывает кровь под львиные лапы. Затем пошатываясь идет на улицу Гранд-Шомьер, взбирается по крутой лестнице в мастерскую, бросается на постель рядом с Жанной, беременной, на восьмом месяце. И снова плюет кровью, снова и снова. Столько крови нет ни у одного человека.

Хихикающие, галдящие ласточки над Средиземным морем. O Ливорно! Эту корону из криков и гомона я дарю тебе, о поэт с козлиной головою! 22 января Ортис рано утром долго стучит в дверь, потом выламывает ее с разбега. Чилиец сам рассказал нам потом об этом. Амедео на кровати. Жанна обнимает его. Он тихо хрипит, называет ее Cara Italia. Ортис вызывает врача, который распоряжается немедленно доставить его в Шарите, больницу для бедных, где клошары совершают свой последний круг перед выбытием. По пути на угол улицы Жакоб и улицы Сен-Пер, он теряет сознание, он никогда уже не вынырнет из своего Средиземного моря. Два дня спустя, 24 января 1920 года, все кончено. Суббота. Туберкулезный менингит. Время: 20.45.

Сколько времени, Ма-Бе?

Успокойся, это не имеет значения, закрой глаза, скоро мы будем на месте.

Сколько раз она уже это шептала: Скоро мы будем на месте. Морфинный раствор позаботится о времени. Она берет на себя все остальное. Катафалк движется в сторону Парижа, мимо Парижа, над Парижем, словно въезд в рай уже никогда не найти. Какая-то клиника скрывается там, ждет его и прячется от глаз оккупантов. Он знает только, что это не Шарите. Сутин перестает задаваться вопросом, сколько сейчас времени, день сейчас, или ночь, или сумерки. Они едут бесконечно, едут бесконечно медленно, это самый длинный день в его жизни.

И два дня спустя. Тень скользит по тротуарам, белая тень, крошечная, худая, погасшая. Жанна Эбютерн. Ей двадцать три. Она знала его меньше трех лет. Она жила всего три года. Она была с ним в Ницце и Вансе. Збо отправил его на юг, в Ванс, в надежде, что под чудесным ярким солнцем его палитра оживится, станет радостнее. В надежде сбежать от испанского гриппа, бушующего в Париже, и от канонады. В жизни каждого человека найдется множество причин для бегства. 23 марта 1918 года, в прекрасный весенний день, Париж начинают обстреливать «большие Берты», немецкие осадные мортиры, обстрел продолжается и в мае. Двадцать один выстрел за день, с расстояния ста двадцати километров, из леса Сен-Годен, в шестнадцати километрах за линией фронта.

А в январе двадцатого Жанна опять несет впереди себя свой круглый живот, поддерживая его обеими руками. Так, как ходят беременные незадолго до родов. Ее ведут по коридорам морга, через подземный лабиринт к Амедео, которого любили поди теперь разбери какие неведомые боги. Увидев его тело, она только вскрикивает, как безумный зверь, без ума от горя. Она долго остается с ним, не говоря ни слова. Она останавливается у дверей, не целует его, только долго смотрит, силясь разгадать мертвую тайну, которая вторглась в ее жизнь. Отрезает себе локон волос и кладет ему в руку. Затем отступает назад к двери, не выпуская любимого из глаз.

Монпарнас знает все. Нигде слух не распространяется быстрее, чем здесь. У них договор, она намерена его выполнить. Ничего другого не остается. Она проводит ночь в дешевой гостинице, Полетт Журден – с ней. Горничная находит нож под подушкой. Однажды она сделала рисунок, на котором вгоняет нож себе в грудь. О эта сила в запястье. Маленькие мадонны обладают бесконечной силой. Считается, что сохранилась лишь одна из ее картин: вид на двор внизу, где темнеет колючее мрачное дерево, вид с большой высоты, с крыши дома. Когда-то потом, десятилетия спустя, обнаружатся другие ее картины, среди безразличных вещей, оставшихся от ее брата. Никто не ждал их, маленькие мадонны не должны рисовать. Но девушка с оранжевыми губами из Рембо оказалась удивительным художником.

Жанна спокойна, она видела, как он умирал, больше ей не на что смотреть. Больше ей нечего знать. На следующий день, двадцать пятого, родители и брат заезжают за ней в квартиру Збо, доставляют ее с улицы Жозеф-Бара на улицу Амьо, где она выросла. Они не произносят ни слова. Упрек молчалив и суров. Они так и знали. Жанна замурована глубоко в собственном молчании, которое она годами строила в себе и вокруг себя.

В три часа ночи она встает, брат, который должен присматривать за ней, заснул от усталости. Будто лунатик, она идет по квартире на пепельно-легких ступнях так тихо, как не ходит ни один человек, заходит в гостиную, огибает мебель, ни на что не натыкаясь, открывает окно, забирается на подоконник. Разворачивается, обращает лицо к квартире, чтобы не видеть улицу, и летит спиной вперед с шестого этажа, унося внутри себя своего второго ребенка. Cara Italia. Она будет там вместе с нами. Она видит перед собою взмывающие вверх окна, кто бы мог подумать, что их так много, она бесконечно падает, окна возносятся к небу, она не видит улицу, о которую ударится ее череп. Грубые булыжники. Глухой удар, и еще треск, как трескается орех с темными прядями волос. Она лежит на мостовой, кукла с изломанными конечностями, из ее черепа по лицу стекает кровь, тонкая, нежная струйка.

Как долго она лежит? два? три часа? Дворник с метлой и тачкой находит ее утром, когда начинается его рабочий день. Он бережно поднимает ее, берет на руки, смотрит вверх на дом, звонит во все звонки. Открывает отец, Эбютерн. Он отказывается принимать тело своей дочери, не хочет видеть ее в своем доме, сломанную куклу. Пусть отправляется к своему итальянцу, который еще лежит в морге. Отец приказывает дворнику отнести дочь на улицу Гранд-Шомьер, в мастерскую, где она жила с Модильяни. Человек осторожно кладет молодую женщину на тачку. Сверху он наискось кладет метлу.

Сутин в катафалке пытается представить себе, как пролегает путь, какие улицы видели маленькую, хрупкую покойницу. Путь долог, все пути не имеют конца, если ведут на операцию. Он сворачивает на улицу Ломон, идет в сторону Клод-Бернара, еще дальше на юг, к бульвару Порт-Рояль, затем направо и прямиком на бульвар Монпарнас. Он силен, привычен к тяжестям, неприветливый человек у подъезда сунул ему несколько купюр, теперь он выполняет работу. Сутин отчетливо видит улицы перед своими глазами, сколько раз он носился ночами по этим городским ущельям, когда ему не спалось. Он бежит в своем морфинном бреду вслед за дворником, вслед за легким телом Жанны. Наконец улица Гранд-Шомьер. Консьержка дома номер восемь, однако, не желает его впускать, нужно сперва получить бумагу в полиции, на улице Деламбр, напротив, ему приходится пересечь бульвар Монпарнас еще раз. Теперь наверх, в комнату под крышей. Ортис открывает дверь, дворник кладет молодую женщину на кровать. Он смущен, мнет в руках шапку, смотрит на покойницу с ручейками крови на лице. Ортис дает ему монету, он исчезает. По-прежнему ледяной холод, январь. Жанна не нуждается в морге.

На следующий день похороны Моди, она остается лежать в одиночестве на кровати. Они хотят похоронить ее на кладбище Баньё, одни, без ее вшивых друзей-художников. Пусть даже не приближаются. Теперь она снова принадлежит им. Маленькую Мадонну предают земле в южном предместье. Нет никого, кто крикнул бы Cara Italia ей вслед. Все онемело. И даже похороны безгласны. Десять лет спустя она соберет свои вещички, обратится в нежную голубку и пролетит в город на кладбище Пер-Лашез, к могиле своего принца. Могильный камень говорит на итальянском.

Художник еще не раз пробирается на улицу Амьо, стараясь, чтобы никто его не заметил. Никто не узнает, что он был там, никто не увидит его прихода. Только ему самому известно, зачем он стоит на тротуаре напротив. Он смотрит вверх на окно, из которого Жанна вылетела ночью, он ясно видит ее прыжок, замедляет его своим взглядом, глядит на мостовую, куда она должна была упасть, пытается почувствовать точное место. Но булыжники мостовой молчат, кровь, что струилась из ее черепа, давно смыли парижские дожди. Однажды в доме по соседству отворяется окно, молодая женщина поднимается на подоконник. Он что есть сил кричит ей наверх:

Нет! Не прыгай! Не прыгай!

Тут только он замечает тряпку у нее в руке, женщина собирается мыть окно, ее товарка внутри комнаты крепко держит ее сзади. Женщины весело смеются ему вниз, услышав его вопль, он слишком хорошо понимает их польские шуточки, мнимая самоубийца высоко задирает рабочий фартук, медленно и легко обнажая бедра и край нижней юбки, художник краснеет, поглубже надвигает шляпу на лицо и семенит прочь.

Он не завидует ни Моди, ни полету Жанны, ни последнему пируэту в его честь на льду январских луж, ни попятному полету одинокого тела на фоне жестоко-синего неба своей любви. Но этот полет навсегда останется в его снах. Он расскажет о нем мадемуазель Гард и навсегда запомнит ее испуганное лицо. Жанна летит из окна на улице Амьо, вдоль бесконечной вереницы этажей, а художник сливается со своим сном и помостом катафалка, где он, скрюченный, лежит на левом боку, эмбрион с цветными ногтями.

Фармацевт из Филадельфии

Доктор Готт входит в белую палату и слегка грубовато обращается к художнику, тихо лежащему в своей цветущей белой постели:

Вы исцелены, месье Сутинхаим. Вам больше не требуется никакая операция. Все в полном порядке. Трехкомпонентная терапия оказалась успешной. Святая троица ингибитора протонного насоса и двух антибиотиков. Геликобактер пилори вас больше не побеспокоит. Ваша язва желудка покинула вас навсегда, туда ей и дорога. Вспоминайте лучше о чудесном белом молоке, возблагодарите коров, вспомните с ностальгией висмутовый порошок. Наслаждайтесь белоснежным безболием. Вы вольны оставаться здесь столько, сколько захотите. Повторяю: вы исцелены! Исцелены! Свои воспоминания вы можете оставить при себе, они в полном вашем распоряжении. Можете смаковать их, усиливать важные эпизоды, слегка подправлять их, как вам больше нравится, или же гневно стирать, все это вам позволено. Сохраните то, что считаете достойным, и разрушьте картины, которые хотите смести с лица земли. Отдохните. Разве не чудесно пребывать среди этой белизны? Вы достигли цели. Вы даже заслужили право находиться здесь. Только еще одно, что я должен сказать вам. Есть лишь одна вещь, которая вам строжайше запрещена: вы никогда больше не должны здесь рисовать. Понимаете? Никогда больше. Это имело бы для вас ужасающие последствия. Я велю доктору Кно занести это в протокол.

Моди успевает шепнуть на ухо своему маршану Збо, перед тем как ускользнуть в последний раз:

Не грусти, я оставляю тебе гениального художника!

Збо смотрит недоверчиво. Никто не принимает всерьез пророка из Ливорно с его пророчеством. Он, вероятно, уже бредил, обнаженные богини с томно прикрытыми очами уже приветствовали его в чудесном средиземноморском краю. Cara Italia, о сладкое отечество!

И не кто иной, как Моди, нашептывал Сутину в Сите-Фальгьер:

Все, что тебе нужно, Хаим, это маршан.

И это именно он представил его в 1916 году Леопольду Зборовскому, сыну землевладельца, студенту и поэту, который в 1914 году, за месяц до начала мировой войны, прибыл в Париж из Кракова, полный жажды жизни и скоро выбросивший из головы свою Сорбонну. Беззаботный бонвиван, постоянно живущий в долг одиночка со слабым сердцем. Вначале он покупал у букинистов и перепродавал редкие книги, потом пришел черед первых холстов, которые он складывал у себя в гостиной. Кислинг, его сосед по улице Жозеф-Бара, вводит его в среду художников Монпарнаса. В марте шестнадцатого он становится маршаном Модильяни. Договор: 15 франков в день, вдобавок краски, холсты, натурщицы… Итальянец рисует в гостиной Зборовского, каждый день с двух до шести. Однажды он притаскивает с собой Сутина и представляет его Збо:

Первоклассный живописец, вот увидишь.

Збо морщит нос. Он любит Модильяни, перед полотнами которого восторженно лепечет: Какая поэзия! Достает свечу из ящика стола и представляет посетителю свои сокровища, извлекает их из стопки на свет божий, страстно ласкает руками и глазами, восторженно покачивает головой перед обнаженными красавицами Модильяни. Какая поэзия, только посмотрите!

И он любит Утрилло, но как можно любить этого ужасного, дурно пахнущего олуха из Белоруссии? При виде его картин волосы встают дыбом. Где же тут поэзия? Только голод, вывихнутые предметы, перекошенные лица, сплошная атмосфера угнетенности, никакой услады для взора. Маленькие людишки испуганно таращатся на всеобщую безнадежность жизни.

Но Хаим неразлучен с Моди, они все чаще приходят вместе, две половинки, нераздельные в своем голодном несчастье. Красавец-итальянец из хорошей семьи и неотесанный чурбан, который сопит и чавкает за столом и вытирает рот рукавом. Ханка Серповска, компаньонка Збо, не выносит этого типа. Он чересчур чувствительный, обидчивый, его застенчивость – лишь тонкая оболочка, которая в любой момент может прорваться приступом ярости.

Зачем ты постоянно тащишь сюда этого немытого жида? – укоризненно шипит Ханка.

Модильяни говорит, он страшно талантливый художник. И он нас всех еще удивит.

Ханка кривит губы и поднимает глаза к потолку, когда Збо в очередной раз повторяет эту фразу.

Ох, вряд ли мы когда-нибудь дождемся такого чуда! Его картины такие же отвратительные и грязные, как он сам.

И Ханка в сердцах топает нежной аристократической ножкой по полу.

Збо хочет поскорее избавиться от него, на три года отправляет его в Пиренеи, с 1919 по 1922 год, лишь бы тот не попадался на глаза и не мешал мирной жизни с Ханкой. В конце 1919 года он подписывает с Сутиным контракт. Пять франков в день. И тут же – в Сере, славящееся своими вишнями. Céret est célèbre pour ses cerises!

За два года Збо не получил ни одной картины. Он сам едет туда, находит Сутина в подавленном состоянии и готового сжечь все, что он нарисовал. Внутренний двор отеля «Гаррета» уже с избытком насмотрелся черного дыма. Збо удается отвоевать бóльшую часть. И он уезжает в Париж на арендованном грузовике с двумя сотнями картин.

Сутин также ненавидит Збо, который унижает его, задерживает оплату, а то и вовсе забывает заплатить, продает картины и не делится с художником. Всячески дает ему почувствовать: ты не Модильяни! Отсылает его то на Лазурный Берег, то в Кань, то в Ванс, лишь бы с глаз долой. А потом свершается чудо. Зане чудеса… к земле тяготея, хранят адреса.

Через три года после смерти Модильяни в Монпарнас залетает метеор. В декабре 1922 года в Париже появляется американский миллиардер, доктор Барнс, все шушукаются о нем, что начинал он как разносчик газет и таким образом как раз и есть тот самый self-made man[12], о котором извечно грезила Америка. Сын мясника из рабочего пригорода Филадельфии, он в рекордные сроки закончил университет и в двадцать лет стал доктором медицины. Антисептик аргирол сделал ему состояние и помог создать фармацевтическую империю. Против всяческих воспалительных заболеваний глаз он изобрел универсальное средство, аргирол, которое в виде сыворотки капает в глаза даже новорожденным. Глаза всего мира будут благодарить его за это. God bless America! Боже, благослови Америку!

Потом наступает день просветления, когда он понимает, что мир состоит не из одних лишь воспаленных глаз и его чуда-лекарства. И что фармацевтические империи так же смертны, как и китайские императоры. Он отправляется на поиски многоцветной вечности, возлагает на себя эту миссию и прибывает в столицу живописи. Еще перед самым началом войны он успел побывать в Европе, где десятками покупал ренуаров, сезаннов, но также картины Матисса и Пикассо. Затем, в 1922 году, строит в Мерионе недалеко от Филадельфии музей для своих сокровищ, призванный развить у сотрудников фабрики по производству аргирола способность удивляться, промыть им глаза, чтобы они постигли красоту искусства. Он охотно берет на работу и белых и черных, ведет дела как либеральный предприниматель, которого искренне волнует благополучие его сотрудников. Любит африканское искусство, с тех пор как мать брала его на методистские церковные службы, где он рано начал общаться с темнокожими детьми. Антисептик – это еще не вершина человеческого духа. Возвысьте ваши продезинфицированные очи, взгляните на картины, рядами висящие друг над другом. Сокровищница почти заполнена, но тут охотничий инстинкт фармацевта возрождается с новой силой.

O просветление взора! В декабре 1922 года он снова появляется в Париже, и впереди него – слух о тысячах долларов, что пронесутся по узким улочкам от бульвара Сен-Жермен до самого берега Сены. Он прочесывает галереи, объединившись с Полем Гийомом, коллекционером и галеристом, специализирующимся на африканском искусстве, вышагивает, словно американский Наполеон, по улице Бонапарта. Строгий взгляд сквозь стекла очков, и тут же – жизнерадостность и приветливость, внезапные раскаты смеха. Глаз фармацевта – строг и требователен, глаз одержимого живописью – полон энтузиазма и волнения. Вся человечность основывается на радости очей, безумных наслаждениях для глаз. Альберту Кумсу Барнсу пятьдесят. Он не хочет покупать мазню, он разыскивает гениев. Монмартр и Монпарнас наэлектризованы присутствием американского Креза, галеристы навостряют уши в ожидании, когда на их улицах зазвенят доллары. Кому повезет на этот раз, кто станет на этот раз состоявшимся человеком?

Америка создала его, теперь он хочет подарить что-то Америке, рай для взора, наполненный шедеврами современной живописи, лучшим из того, что можно получить за полновесные, добротные доллары. У Гийома он натыкается на Маленького кондитера Сутина и не верит своим фармацевтическим глазам. Маленький подмастерье – это неслыханно, ничего подобного еще не бывало в живописи. До сих пор художники обходили вниманием мальчиков-кондитеров. Гийом обнаружил его, когда ходил к одному художнику смотреть картину Модильяни. Внезапно его взгляд падает на этого невероятного поваренка, и он кричит внутри себя: шедевр! Но остается внешне равнодушным, чтобы не нагнать цену.

Красное, необузданное торжество красного: киноварь, кармин, пурпур, амарант, вишня, крапп, багрянец, рубин… Это мальчик-кондитер, которого Сутин рисовал в Сере: по имени Реми Зоккетто, семнадцати лет. Наказанный огромным, оттопыренным правым ухом и с красным платком, закрывающим левую руку, так что она смотрится как обрубок. Большое кроваво-красное пятно на животе, отмечающее то место, где поселяются язвы желудка. Картина, которая изменит жизнь Сутина. Да, это его завоевание Америки. Барнс вне себя от восторга.

Wonderful, wonderful… Show me more![13]

В течение двух недель Гийом возит его по всему городу на своем блестящем автомобиле «испано-сюиза», они прочесывают все галереи. Охотничий инстинкт возбуждается каждый день, никогда не насыщаясь. Вот и сейчас он немедленно хочет увидеть продавца Мальчика-кондитера. Зборовский застигнут врасплох, вначале он даже не понимает, что Барнс приехал ради этого ужасного Сутина, пытается продать ему картины Модильяни, которые после смерти итальянца приносят кругленькие суммы. Нет, не в этот раз.

Я хочу видеть картины этого Сутина, вы что, не понимаете?

Фармацевт из Филадельфии теряет терпение. Наконец ошеломленный Збо становится на колени и начинает вытаскивать из-под продавленного дивана холсты, один за другим, искоса поглядывая на сумасшедшего американца. Гийом делает Збо знак бровями.

А мистер Аргирол только бормочет свое wonderful… wonderful…

Барнс в упоении покупает больше пятидесяти картин, иные люди на Монпарнасе говорят, что даже семьдесят, а кое-кто утверждает, что и все сто. Слухи Монпарнаса – громадное увеличительное стекло. Вот он стоит посреди гостиной Зборовскго и громогласным голосом всесильного бога фармацевтики объявляет:

This one, and this one, and this one…[14] – как будто в неделе не всего лишь семь дней. Он скупает их по цене конфет, по пятнадцать, двадцать, максимум тридцать долларов за штуку. В первом же пароксизме берет пятьдесят две картины Сутина. По цене нескольких упаковок аргирола, дезинфицирующего средства для глаз. Но боги фармацевтов творят легенды, создают новую ауру притяжения и притягательности.

У Монпарнаса появилась собственная американская сказка, которую ее жители лихорадочно пересказывают друг другу. Запинаясь от возбуждения, судачат о том, как появился этот американец и как вытащил Сутина из болота спившихся художников Монпарнаса, протянув ему одну руку и сжимая в другой кипы долларов, за которые можно купить все, что угодно, в мире. Раньше, когда молчальник из Смиловичей едва держался на ногах от голода, он вызывал лишь жалость. Теперь возникают зависть и недоброжелательство, верные спутники успеха. Сколько непризнанных гениев всю жизнь напрасно ждали своего фармацевтического бога, чтобы он, как Барнс, вошел к ним в логова, в их грязные мастерские и, указывая пальцем на холсты, громко провозгласил: This one, and this one, and this one…

Когда доктор Готт вошел в белую палату, это сразу напомнило художнику Сутинхаиму появление американского миллиардера в его жизни. Целитель всеобщего воспаления глаз! И бог фармацевтов распорядился доставить свою добычу из картин Сутина в Гавр. Отныне на вилле в Мерионе под Филадельфией появится его первая миссия в Новом Свете, уже в 1923 году картинам удается перенестись через океан.

Одурманенный художник хочет приподняться на помосте и шепнуть двум водителям катафалка:

Когда-то у меня тоже был шофер, слышите? И комфортабельный автомобиль Збо был в моем распоряжении.

Но его голос не достигает водителей, занятых поиском узких проездов через карликовые деревни. Его голос где-то далеко, он погружен в мягкий, ватный поток воспоминаний, уготованный ему морфинным раствором.

Зборовский, польский поэт, превратившийся в маршана, который обожает белые костюмы и белые туфли, наконец-то приобрел себе автомобиль и нанял шофера, месье Данероля. Ранняя смерть Модильяни пробудила наконец у коллекционеров страсть к его картинам, а после налета Барнса американцы приезжают один за другим и оставляют на журнальном столике пачки долларов.

Данероль! Да, Сутин ясно видит его перед своими закрытыми глазами. Шофер везет художника прямиком в Ниццу, а он спит, свернувшись калачиком на задних сиденьях, эмбрион художника в «линкольне» модели «ле-барон». Збо отправляет его на Лазурный Берег, когда дни в Париже становятся слишком серыми.

Ванс или Кань, свет там замечательный, говорит Збо.

Уже нет испанского гриппа, наступили золотые двадцатые годы. Но Сутин ненавидит этот ослепительный, самоуверенный свет, приводящий его в отчаяние, как тогда в Пиренеях. Он снова стирает все написанное, уничтожает холсты, вспарывает их ножом.

Я хочу уехать из Кань, от этого пейзажа, который я не переношу. Придется нарисовать несколько паршивых натюрмортов.

Он один. Он ходит по кругу. Ничто больше не держит его здесь. Он хочет уехать. Он ненавидит солнце. Ненавидит Кань. Сверх того он ненавидит самого себя. И он ненавидит то, что ненавидит себя.

Он есть в каждой картине, меленький нестойкий прохожий на желтой проселочной дороге, едва способный идти. Или он уже лежит на дороге? Пьяный? Споткнулся? Придавлен безнадежностью жизни? На деревенской площади в Вансе стоит огромный платан, художник снова и снова рисует его, как самое мрачное дерево, возвышающееся над Вселенной, как расползающуюся грозную черную массу. Сутин Данеролю:

Это дерево – собор!

Он появится и там, карликовый несчастный человечек. Крошечная икона потерянности. Однако шофер Данероль выполняет еще и другое, секретное, задание Зборовского. Задача наблюдения и собирательства, ведения слежки за художником. Всякий раз, когда он доставляет Сутина куда-нибудь на опушку леса или на тихую улочку в Вансе, когда художник на приличном расстоянии устанавливает мольберт и принимается рисовать, Данероль приносит из колодца ведерко воды, моет губкой капот своего «линкольна», затем обстоятельно – крылья, неторопливо переходит к дверям и с почти демонстративной медлительностью вытирает дверные ручки. Затем куском замши надраивает машину так, что она вся растворяется в сплошном блеске.

Так он часами полирует машину, при этом краем глаза наблюдает за художником, видит каждое его движение. При первых молниях отчаяния, едва Сутин с пылающей яростью начинает уродовать холст, Данеролю следует как-нибудь отвлечь живописца, успокоить его и проводить в ближайший трактир, где он может пропустить стаканчик. Шофер тем временем незаметно выскальзывает на улицу, аккуратно собирает руины и складывает в багажник «линкольна», чтобы доставить Збо. Тот несет их к реставратору, который с хирургической точностью пытается восстановить из обрывков нечто целое.

Зборовский позволяет посетительнице из будущего войти в свою маленькую квартирку на улице Жозеф-Бара.

Только посмотрите, что позволяет себе Сутин!

Збо показывает на портрет старой актрисы. Холст валяется на полу, распоротый, как будто он хотел срезать плоть с руки своей натурщицы до самой кости.

Снова придется тратить целое состояние у Жака, чтобы тот отреставрировал картину.

Несколько дней назад его старому другу Мещанинову пришлось буквально вырывать свой портрет из рук Сутина, потому что тот вдруг оказался им недоволен и хотел его уничтожить. Обнаружив свои картины, которые он считал уничтоженными, в квартире Збо, Сутин использует момент, когда за ним никто не наблюдает, быстро хватает полотна в охапку и сует их в камин гостиной. Пламя взмывает вверх, валит дым, отовсюду сбегаются соседи, кто-то вызывает пожарных, толкутся полицейские чиновники, составляют протокол.

А Сутин давно в ярости выбежал из дома.

Данероль, шофер:

Он хочет, чтобы я читал книги. Читает мне вслух Рембо! Мы разговариваем о гладиаторских боях и о душе, которая вмешивается в земные дела, не покидая неба, обсуждаем письма Сенеки к Луцилию!

И это Данероль везет его летом двадцать восьмого в Бордо, к искусствоведу Эли Фору, который пишет первую серьезную книгу о чужаке-художнике, изображает его как религиозного живописца, его религия – религия цвета. Все не так. Художник хочет подняться, чтобы возразить. А потом еще дочь Фора. Сутин гонит от себя это воспоминание, нет, он не хочет, не хочет вспоминать.

Дерштикт золсту верн! Хватит уже!

Данероль с его сверкающим «линкольном», да. Поездки в Ниццу, да. Но только не Мари-Зелин. Все сватовство насмарку из-за его дурацкой застенчивости и неловкости. Он никогда не умел разговаривать с женщинами. Моди завораживал их своим голосом, он ворковал, шептал им на ушко стихи, так что у них мурашки пробегали по спине. Они трепетали, закрывали глаза, и вот уже рука обнимает руку, вначале он трогает их слух, потом их кожу. И это довершает дело. Он прогоняет прочь образ нежно-требовательно воркующего Моди, который еще больше вводит его в смущение. Дожидается, пока они останутся с Мари-Зелин одни в комнате. Долго молчит, ей даже становится не по себе. Наконец первое хриплое слово срывается с его губ.

Мадемуазель…

Да, месье Сутин.

Теперь он обшаривает взглядом ковер, на котором стоит, как будто что-то потерял, монету, карандаш, клочок бумаги. Отчаянно ищет на полу то, чего не терял. Он не смеет поднять глаза и посмотреть на нее. Вот уже и мадемуазель Фор принимается обследовать пол вокруг своих ног, но при всем желании ничего там не обнаруживает. Красота приводит его в смущение, подвергает карам. В дешевых борделях Моди быстро похищал маленьких хихикающих красоток, уводя их за собой в комнату, Сутин же выбирает тех, кто пострашнее и поуродливее, чьи черты лица говорят о раннем алкоголизме и плохом питании, чья кожа рассказывает о жизни, полной невзгод.

Месье Сутин, я вас слушаю, вы что-то хотели?

Мадемуазель Фор, кое-кто… хотел бы… хочет… просить… вашей руки.

И она смеется этим звонким и беззаботным смехом, который убивает его наповал. Смех будто с другой планеты, воздушный нежный смех, который означает одно: жизнь – это очень легкая штука.

Да, и кто же? Три дня назад мне сделал предложение пилот. И я сказала «да», представляете? Когда-нибудь он меня даже возьмет с собой полетать, унесет меня в небо.

Художник хочет провалиться в ковер от стыда. Он выбегает из комнаты. Отвергнутый. Что он может против пилота, даже если теперь он одет не в перепачканный краской комбинезон, а в костюм от Баркли. Стыд остается тем же самым, его не переоденешь в другой костюм. Вскоре после этого пилот разбился, а Сутин рассорился с лучшим знатоком, который когда-либо бросал взгляд на его картины.

Эс брент мир афн харц, хочет он произнести в белом раю. У меня жжет в груди.

И еще один пилот терпит катастрофу. Збо теперь полюбил жить на широкую ногу, с тех пор как Барнс выкупил его сокровища, спрятанные под диваном. Он вполне правдоподобно имитирует финансовое благополучие, бездумно спуская все, что удается получить. Его галерея на улице де Сен открывается в 1926 году, но успех длится едва ли два-три года, потом приходит отрезвление. Наступает 1929 год, биржевой крах, финансовый кризис. Американцы больше не едут, спрос на картины угас. Мистер Аргирол напрасно борется с воспалением американских глаз.

Збо спекулирует без какого-либо успеха на бирже и в марте тридцать второго умирает, одинокий, разоренный, погрязший в долгах, в возрасте сорока трех лет. Его слабое сердце оказалось право. Деньги – это только деньги, существуют затем, чтобы их просаживать, и ничего больше. Богатство – ложь и обман, карточные домики должны рано или поздно рухнуть. Монпарнас – мировой центр расточительства денег и таланта. Его белые щегольские туфли лишились хозяина. Безымянная коллективная могила для нищих. Жизнь – всегда лишь имитация благополучия. Он живет на широкую ногу и сбивается с шага.

Сутин обитает теперь на улочке Пассаж д’Анфер, нужно только пересечь бульвар Распай и сразу окажешься на кладбище Монпарнас. Он боится этого адреса: Адов проезд. Названия делают его суеверным. Какие короткие здесь расстояния, но как бесконечно долог к путь к окончательной операции.

Бычья туша и письмо доктора Бардамю

В великолепном белом одеянии сдержанным шагом и с выражением задумчивости на лице доктор Готт входит в комнату, приближается к постели художника и, почти не глядя на него, сразу начинает говорить:

Кровь – сок совсем особенного свойства…

И потом рассеянно, слегка укоризненно бормочет:

Генрих… Генрих.

Никто толком его не слышит. Иногда голос доктора Готта становился плаксивым, когда он во время своих визитов принимался высокопарно рассказывать художнику о медицинском прогрессе во всем мире. О войне он не говорил никогда. Тем не менее он, казалось, тоскует в своем белом раю. Клиника явно давала ему мало настоящих поводов для радости. Дела здесь, очевидно, шли не совсем так, как ему хотелось бы. Только когда он демонстрировал художнику желудок, резецированный Бильротом, лицо его подернулось улыбкой.

Художник Сутинхаим лежит на чистых больничных простынях, как на снежной постели, и молчит. Он решил, что здесь тоже будет молчать. Подобно тому, как поступал всю жизнь. Каждое слово попадает на снежные весы. Ни единой снежинки из жизни художника. Ничего, кроме картин. Доктор Готт добьется от него не больше, чем этот сумасшедший Генри Миллер, который в начале тридцатых должен был взять у него интервью для одной американской газетенки. Облако молчания. Правда, там было еще облако сигаретного дыма – придется обойтись без него. Художник молча смотрит на белое одеяло перед собой, руки вытянуты по бокам, прижаты к бедрам, этакая горизонтальная стойка «смирно». Только подушечки пальцев он прячет внутри ладони, чтобы доктор Готт не заметил следы краски, обрамляющие ногти. Кажется, будто он держит по бокам сжатые кулаки. И молчит.

Доктор Готт мудрствует дальше, упорное молчание художника его не смущает.

Чего больше в крови, жизни или смерти? Конечно, невозмутимо продолжает доктор Готт, она обеспечивает эту смехотворную, порой упругую, порой сморщенную телесную оболочку питанием и кислородом, орошает ее гормонами и великолепными ферментами, регулирует клеточную гармонию. Тем не менее кровь это также текучая, странствующая смерть. Ибо двадцать пять триллионов красных кровяных клеток, которые плывут в ней, как дрейфующие плоты, это ведь, представьте себе, сплошь омертвелые клетки. Натуральные неудачники среди клеток. Они растеряли свой генетический материал, почти все клеточные органы. Они являют собой багровую смерть. Кровь повествует бесконечную историю умирания, безвозвратных потерь.

Ну не говорите только, будто кровь вам не видна, месье Сутинхаим. А как же истекающие кровью бычьи туши, мясные прилавки в Сере, помощник мясника, блистающий всеми оттенками кроваво-красного, освежеванный заяц, будто распятый на столе? Всем известно, что по воскресеньям для вас не было приятнее развлечения, чем посмотреть бои кетчеров на Зимнем велодроме. Эти захваты и удушения человеческой плоти, рассеченные брови, кровь на трико борцов, эти протяжные стоны из спутанного клубка плоти. О чем это я? Ах да, краснота крови.

Теперь, когда доктор Готт рассказывает художнику об удивительной смерти в жизни красных кровяных клеток, на его губах играет небольшая довольная улыбка. На самом деле больше радости ему доставляют белые кровяные клетки. Ибо все их пятьдесят миллиардов – абсолютно живые, полноценные клетки. Они защищают организм от инфекций. В тканях они подобны маленьким стражникам, которые стоят на часах. Однако если им приходится слишком долго ждать без дела в костном мозге, в конце концов они совершают там самоубийство. Но в белом раю все кровяные клетки должны быть белыми, потому что там больше нет смерти, говорит доктор Готт. Красная кровь – это фактически вотчина смерти. Она орошает тело живого человека, как огромная мертвая река, можете себе это представить?

Сутин, художник, все молчит и молчит. Он думает о том, как Ма-Бе рассекла лоб, когда раздраженная хозяйка квартиры в Шампиньи резко захлопнула дверь. Он думает о крови, вытекающей из петуха на пороге дома в утро праздника Йом Кипур.

Уже мертвые, они тем не менее приносят пользу. Так же, как художники, не правда ли, господин Сутин? Красные кровяные тельца выполняют свою работу далеко за пределами смерти. Сто двадцать дней они по-прежнему неустанно переносят кислород от легких к тканям, пока фагоциты в селезенке или печени не проглотят их. Двести миллиардов из них ежедневно падают жертвой этого зверства. Двести миллиардов, месье.

Доктор Готт делает театральную паузу, картинно погружается в глубокую задумчивость. Затем, встрепенувшись, продолжает:

Не странно ли, что люди так мало отдают себе отчет о том соке, что течет у них внутри? Что их так пугает, когда он проливается? Словно они не подозревали о нем, этом бурном потоке чистой смерти, что живет в них, охваченный тканями и кожей. Да и наружный слой нашей кожи состоит из мертвых клеток, бархатное кладбище – вот что такое наша телесная оболочка. Вообще в человеческом теле разом находится на удивление много смерти, не так ли? О слизистой оболочке вашего желудка я сегодня умолчу.

И слово «перфорация», что так подчеркнуто произносил врач в Шиноне, снова врывается в мозг художника, которому на его белых простынях не остается ничего другого, как слушать. Но он молчит.

Доктор Готт еще долго распространяется о красной, мертвой крови. Он говорит:

Эти пять литров – маленький мир, в котором жизнь и смерть протягивают друг другу руку помощи. Смерть, ревнительница полезности, плавает в хрупкой жизни, которая цепляется за дрейфующие красные плоты, нагруженные кислородом.

Художник помнит еще, как крикнул однажды, перед тем как распороть новые холсты:

Я не хочу утонуть в собственной крови!

Он позволяет доктору Готту самодовольно мудрствовать дальше. Он больше не слушает его. Нежная дремота уносит его прочь с белой постели. Когда он приоткрывает один глаз, доктора Готта уже нет. Он снова погружается в дремоту, но внезапно его будит резкий стук в дверь и энергичный голос в коридоре:

Санитарная служба! Санитарная служба!

Художник пугается. И здесь тоже? Но ничего не происходит. Никто не врывается в палату. Действительно ли он слышал это? Слух любит нас обманывать. Свистом в ушах рисует нам уносящийся со звоном колес локомотив. Донимает шумами и тугоухостью. Нет, кто-то на самом деле кричал через дверь «санитарная служба». Он вспоминает тушу быка. Понемногу начинающую разлагаться. Ему доставили ее со скотобоен Вожи-рар, которые он отлично помнил со времен Улья. В мастерской на улице Сен-Готар он соорудил специальный помост, крепко привязал тушу веревками, тот еще труд, мальчику мясника пришлось ему помогать. В течение нескольких дней он стоит перед ней, борется с бычьей тушей, мясо начинает вонять, теряет свежий красный цвет, становится бурым, сохнет с каждым часом. Нужно ее освежить!

Полетт Журден, воплощенное терпение, покладистая девочка на побегушках, прикомандированная Зборовским к услугам художника, ведрами таскает в мастерскую коровью кровь. По ведру в обеих руках. На ее мягких, пухлых ладонях отпечатываются красные полоски от ручек. Художник бредит о Рембрандте, снова и снова мчится как сумасшедший в Лувр, чтобы взглянуть на ту самую воловью тушу. А между тем вонь в мастерской превосходит все мыслимые пределы, и Полетт стоически дышит ртом.

Месье Сутин, но я не хочу туда больше идти.

Ей неприятно, когда рабочие скотобойни смотрят на нее с подозрением. Когда на их лицах читается недоуменный вопрос. Зачем этой малышке столько крови? Что она с ней делает?

Это для одного тяжелого больного, пролепетала она виновато.

Художник хватает ведро, выливает кровь на коричневый труп животного, радуется, что туша снова блестит, как прежде, смерть торжествует, получив порцию свежей крови. Она стекает струйками на пол и через щели между досками просачивается в нижние комнаты, так что жильцы поднимают крик и звонят в полицию. Не иначе смертоубийство. Вонь – несусветная, смрад поднимается до небес!

И вдруг резкий стук в дверь, художник только что слышал его снова, даже теперь, в белом раю.

Кто там?

Санитарная служба! Пожалуйста, откройте немедленно!

Художник пугается, бледнеет, как мертвец. Чиновник в белом фартуке, с белой шапочкой на голове входит внутрь и собирается конфисковать зловонную бычью тушу. В мастерской жужжат зеленые мухи. Сутин подавлен, потому что не успел закончить картину. Рембрандт торжествующе смеется в углу.

Полетт вступается за отчаявшегося художника, упрашивает:

Вы же видите, он ее рисует, она нужна ему, чтобы закончить картину!

У санврачей пробуждается жалость, они достают шприцы и вводят аммиак в бедную плоть на скелете. Они показывают ему несколько простых способов, как сохранять туши, не отравляя весь дом. С тех пор он с благодарностью таскает с собой формальдегид, аммиак и набор больших шприцев, которые позволяют сохранить кроваво-красное торжество смерти во всей его свежести. А заодно индеек, зайцев и фазанов. Несколько раз он заказывает бычьи туши, каждый раз фиксируя новую грань сочной смерти: комочек желтого окислившегося жира, или вывих конечности, или сгустки крови, образующие подвижную поверхность.

Это было в 1925 году, когда он впервые смог снять настоящую квартиру, всего в нескольких шагах от парка Монсури, и вдобавок большую мастерскую на улице Сен-Готар, где он рисует трупы животных. Boucherie Soutine, сердито шипят соседи. Мясная лавка «Сутин».

Он то и дело убегает в Лувр, нетерпеливо покупает билет. Ему необходимо видеть освежеванных быков Рембрандта… и ската Шардена, и пейзажи Коро, и полукрасную форель и похороны в Орнане Курбе. Смотреть одну картину за другой, часами. Его тайные маршруты давно превратились в ритуал. Увидеть всё. Как будто это девушки, которых в легких одеждах или полуголых выводят на показ в maisons closes, одну за другой и всех вместе. Он всегда приходит к одним и тем же картинам, которые никогда ему не надоедают, он трепещет от наслаждения и благоговения, они приводят его в отчаяние, он обгладывает холсты глазами. Он хочет проглотить их, унести в своих внутренностях на улицу Сен-Готар, чтобы сразиться с ними.

Смотрители узнают его, обмениваются у него за спиной тревожными взглядами и резкими знаками – уж не вор ли, память о похищении Джоконды все еще тревожит умы. А то и вовсе вандал, сумасшедших в музеях хватает, и ненависть к искусству встречается не реже, чем герпес. Они не знают, что он уничтожает картины только одного художника… Но не своих богов.

Санитарная служба! – снова раздается в коридоре.

Теперь он живет в квартире, у него есть мастерская. Но приступы усиливаются. Боль сгибает его пополам, нападает внезапно, без прелюдий. Так было и в Клиши, на улице Альзас, однажды в первые месяцы 1928 года. Он рухнул прямо на дороге, его подобрал мясник, взвалил себе на плечи, как половину окровавленной бычьей туши, и отнес к доктору Детушу. Детуш? Луи-Фердинанд Детуш? Какое-то незнакомое имя.

Как может он слышать голос Детуша в катафалке? Может быть, умирающие получают дар всеведения? К концу операции истекающий кровью пациент уже не знает, что он испытал сам в своей жизни, а что только слышал. Что случилось с ним, а что с кем-то другим? Жизнь никогда не ограничивается собственными воспоминаниями. Действительно ли это его память, или она пересекается с чьей-то чужой? Кто отделяет чужое от своего? Ведь не доктор Готт! Неужели он слышит теперь все голоса, которые когда-либо говорили с ним в жизни? Где же находится записывающее устройство? Так ли неисчерпаемо его ухо? Или же опиумный сок Сертюрнера перепутывает все воспоминания и голоса, смешивает пережитое с чуждыми звуками? Может быть, все это ложные воспоминания, которые дурачат его?

Нет, доктор Готт непременно должен быть в курсе дела.

Детуш пишет письмо следственному комиссару полиции Арману Мерлю, которое в будущем всякий разумный человек будет считать выдуманным. Но случай не подчиняется разуму, говорит Элени, и у него есть на то веские причины. Доктор Готт торжествующе размахивает бумажонкой, у него в руке вещественное доказательство. И он нежно держит его перед носом художника.

С начала недели двое пациентов. Дочь соседки, пораненная при аборте (принесла мне двадцать франков), и случайный прохожий, странный тип! Вчера звонок в дверь, пришел мясник, который живет этажом ниже меня, он его и притащил. У парня кровь на рубашке. Лицо пепельно-серое. Свалился перед моей лавкой, говорит мне мясник. Впускаю обоих. Начинаю прослушивать парня.

Ну ладно, я обратно в лавку, говорит толстяк, и я остаюсь наедине с пациентом, который не произносит ни слова. Создавалось впечатление, что он чего-то боится… Одет вполне прилично, но шея вся заросла грязью, и пахнет от него застарелым потом.

Расспрашиваю: ну что, мол, приключилось, старик? Он помялся, потом говорит: это все желудок! У меня язва желудка. По акценту понимаю, что он русский или поляк. Диагноз быстро подтверждается, никаких сомнений, язвенная болезнь желудка, сильная кровавая рвота, кровь красная, но без воздушных пузырьков и не пенится.

Постепенно ему становится легче. Разговариваем. Он рассказывает, что художник, зовут Хаим (он произносит это с гортанным «х») Сутин, только что вернулся из Амстердама, ездил туда, чтобы посмотреть картины Рембрандта; здесь бродил по кладбищу Батиньоль, и вдруг рвота и кровь…

Говорит, что он из Вильны, провел жалкое детство в еврейской деревне в Литве, мечтал стать художником, но там это было невозможно. Раввины это запрещают, но он плевать хотел на религию!..

Знаю ли я Еврейскую невесту Рембрандта? Конечно, говорю. Тогда он с жаром углубляется в технические приемы мастера: Работая над рукавами, он рисовал пальцами… А потом он уподобляет Невесту стиху из Песни Песней: Жительница садов! товарищи внимают голосу твоему, дай и мне послушать его…

И он продолжает, все больше горячась. Урок анатомии? Разумеется, знаю… А подвешенный петух… а Ночной дозор… а освежеванный бык? Да! Да! Да!

Для индусов распад есть становление, говорю я ему… Он мне отвечает: Любовь крепка, как смерть!

Уже вечер, а мы все говорим. С его желудком я не могу ему посоветовать, чтобы он шел ужинать. Я даю ему немного висмута и таблетки от боли.

Мы спорим о плоти… о женщинах… всякой мерзости… он описывает освежеванного кролика… я рассказываю об африканских трупах… гниющей плоти… женщинах…

Невозможно было просто так прервать вечер, поэтому я взял его с собою в бордель…

С сердечным приветом, Луи

Все может быть. Случай не подчиняется разуму, и у него есть на то веские причины. Ничто по-настоящему не подчиняется разуму, возможно, только мечта. Детуш? Что-то знакомое. Когда в 1937 году приятель в «Куполь» сует ему под нос фото, он немедленно узнает врача из Клиши и вздрагивает. Но в подписи указано другое имя. Доктор Детуш, доктор медицины Парижского факультета, взял себе нежный женский псевдоним, имя своей бабушки: Селин. Бросив свою неудачную практику, он, скаля зубы, катапультируется по высокой дуге прочь из Клиши и еще в полете пишет толстый роман: Путешествие на край ночи.

Однако до края ночи пока очень далеко. В 1936 году доктор Бардамю выдает еще один ломоть своей отравленной жизни: Смерть в кредит. Да, он пишет в рассрочку, окольные пути доставляют ему наибольшее удовольствие. Художник сразу же узнает в писателе доктора Детуша. Это он, все тот же, только под другим именем. Он никогда не забудет это лицо.

Он часто видит во сне этого доктора Бардамю, мчащегося вслед за ним на улицах Клиши. Теперь он превратился в брызжущего слюной карлика, в руках у него шелестят едкие листы, на которых он называет истекающего кровью пациента и подобных ему не иначе как паразитами, подонками, мучителями Европы. Это его бранные памфлеты, в левой руке: Безделицы для погрома, в правой: Школа трупов. Доктор кричит, захлебывается собственным голосом, не зря он стал другом и почитателем усатого гримасника: Искоренить, перетравить эти полчища крыс, истребить выродков. Чтобы никого не осталось. Не оставляйте ни одного, вы слышите… кричит доктор-изувер, который когда-то в Клиши подобрал его, художника, и помог ему.

И желание доктора Бардамю исполняется, оккупанты приходят в мае сорокового, чтобы на деле осуществить ту чистку, которую он так вымаливал. И они поражаются, с какой жадностью их здесь впитывает яд. Бардамю намерен превзойти, посрамить самых оголтелых из них, упрекая их в малодушии, и притом заканчивает жизнь даже не в Зигмагингене, а мирно в своей собственной постели в Медоне. Если бы доктору Бардамю сделали вскрытие, патологоанатом изумился бы, сколько яда может вырваться из одного трупа. Столько яда нет ни у одного человека. Ему нет конца. Позже его почитатели будут с жадностью высасывать едкий сок из отверстий, оставленных после литературной аутопсии, превратят его в своего хамского святого, выпьют с невнятным бормотанием его бесстыдное евангелие соплей и ненависти. Изуверская глотка нашла превосходных апостолов.

Художник ясно слышит, как доктор Бардамю бежит за черным «корбияром», фыркает, мчится что есть сил за медленно продвигающимся катафалком. Он уже настиг его, вот он бьет кулаком по задней двери, прижимает к стеклу свое лицо, которое художник с содроганием узнает.

Паразит! – кричит доктор Бардамю. – Подонок! Крыса!

И снова ударяет кулаком по черной жести. Может быть, он из отряда викингов, из той отбившейся шайки черных волков, что напали на художника в его «корбияре»? Пациент ясно видит волкоподобного доктора позади автомобиля, створки задней двери внезапно стали прозрачными, и ядовитое дыхание из пасти Бардамю явственно проникает внутрь.

Санитарная служба!

Художник уверен, что ясно и отчетливо слышал эти слова из-за двери. Он делает движение, будто собирается встать со своего металлического одра, но тут же падает обратно, обращает взгляд к стене, снова скрючивается в болезненной позе эмбриона. Снаружи проплывают скудные, усеянные бойкими воронами картофельные поля, и на его лоб опускается ладонь.

Заговор маленьких кондитеров

Художник в своем лучисто-белом конверте простыней замечает, что шум в коридоре со временем то возрастает, то уменьшается. В его помещении не бывает ни дня ни ночи и нет ни одного окна наружу. Однако его слух улавливает приливы и отливы звуков, отмечая их с бессмысленной благодарностью, и эти звуковые циклы придают его дням, если их можно назвать днями, определенный ритм.

Он исцелен, доктор Готт лично это подтвердил. Он погружен в состояние безграничной свободы от боли. Его язва распрощалась с ним. Слово «блаженство» было бы неточным описанием его ощущений. При всем том в нем исчезло биение жизни, без боли он больше не тот, кем был раньше. Он – художник за вычетом боли. Сердце без пульса. Ему приходит на ум пара строк из какого-то поэта, он не может вспомнить кого именно.

Когда вокруг больше нету того, что было, неважно, берут вас в кольцо или это – блиц.

И в нем возникает чувство, которое он не может назвать ни скукой, ни тем более пресыщением, потому что ни тем ни другим оно определенно не является. Он далек от того, чтобы скучать по боли, как далек от того, чтобы видеть в ней что-то значимое. Но он так же далек и от блаженства. В белом раю свободы от боли для него больше нет никаких дел. Он чувствует себя лишним. Все уже сделано, операция проведена или не проведена, как бы то ни было, он являет собой великолепный пример окончательного излечения. Какая-то трехкомпонентная терапия… Он бормочет про себя:

Все закончилось.

Эта фраза пугает его. Если все закончилось, нужно что-то делать. Художник решает дождаться, пока не станет совсем тихо, но, несмотря на отлив, шум так полностью и не смолкает, и тогда он тихонько откидывает ледниково-белые простыни и осторожно встает на ноги. Он ожидает, что колени у него вот-вот подломятся, но ничего подобного не происходит. Он не знает, сколько времени прошло, не помнит, когда в последний раз ходил. Темп ходьбы всегда задавала боль, он старался ее опередить, гнал себя, чтобы убежать от нее.

И вот он ставит одну ступню перед другой и поражается, как легко это получается, как он почти не чувствует своих ног. Он в изумлении проходит два, три шага от постели, держась прямо, не сгибаясь, а затем решительно идет к двери и тихо ее открывает. Его голова высовывается наружу, поворачивается налево, потом направо. Шум все слышен. Он машинально подыскивает какую-нибудь отговорку, но во всем длинном коридоре нет никого, перед кем бы ему пришлось оправдываться. Шум, звучащий как поток многих голосов, не исходил от каких-либо видимых людей. Должно быть, он передавался через громкоговорители в коридорах, но зачем? Больничные звуки, мирные, без драматизма.

Художник удивляется, однако магнитофонные шумы не возбуждают волнения. Ничто не способно вывести его из равновесия. Он снова поворачивает голову налево, потом направо и направляется налево. Медленно, осмотрительно он идет вперед, видит, как ступают его ноги, но боли больше нет, ему не нужно от нее убегать.

Он доходит до конца коридора, не подволакивая ноги, не шаркая, как ходят больные и усталые люди. Никто не попадается ему навстречу, слева и справа только ряды белых дверей, которые слегка выпирают вперед, как дверцы величавых, безучастных холодильников. В конце коридора, наконец, окно. Он смотрит наружу, но не смеет его открыть. И в тот же момент осознает, что это было бы и невозможно. Он настолько уверен в этом, что ему даже не нужно протягивать руку, чтобы проверить.

Снаружи, очевидно, ночь, белая ночь. Прожектора, испускающие белый резкий свет, направлены в никуда, во всяком случае нет ничего, что можно было бы принять за цель для этого света. Световые лучи равнодушно перекрещиваются и потом уходят без следа в бессмысленный черный фон, нет, не глухой черный, а защитно-серый, да, защитный серый цвет, на стесненном горизонте.

Лишь одно вызывает у него изумление. Снег. Легкий и густой, его белые хлопья нежно роятся перед прожекторами, не затемняя их, а только мгновенно освещаясь их светом, и падают дальше вниз, где уже образовалось толстое белое покрывало.

Он стоит некоторое время у окна и созерцает этот тихий снегопад, выдыхает на стекло слово «Минск», пытается проследить снежинки глазами. Он погружается в их покой, в чувство бессмысленного, как снег, наслаждения, прожектора напоминают ему фары катафалка, таращащиеся поздним вечером в пустой пейзаж.

Откуда он выехал утром? Было это сегодня или в какой-то другой день? Он хочет вспомнить название некоего места, но оно выпало у него из головы. Шато бормочет он, зáмок, и потом еще раз – зáмок. На ум приходит имя Жанна д’Арк. К чему бы это? С определенностью он знает лишь, что это было летом, в августе, несомненно, в августе.

Он прекращает вспоминать, поворачивает налево и медленно всходит по лестнице, безболезненный перебор шагов доставляет ему теперь некоторое удовольствие, приводит в тихое изумление. Даже подъем не вызывает никаких неудобств. Этажом выше он опять находит такой же кажущийся бесконечным коридор, который, однако, освещен менее ярко, чем тот, из которого он пришел. Он снова становится у окна, пытается разглядеть в дали горизонт, линию домов, жилую башню, какой-нибудь признак, который мог бы указывать на город. Но яркая завеса снега и конусы прожекторов закрывают ему обзор. И все-таки это был август…

Внезапно в коридоре позади него, но пока еще на некотором расстоянии, раздается какой-то щелкающий звук. Он прячется на лестничной клетке, на полу сияют его белые носки без тапочек. Некоторое время он стоит, прислушиваясь к затухающему звуку, потом возвращается на нижний этаж и пытается отыскать свою палату. Только теперь он замечает, что на дверях нет номеров, и ему становится немного не по себе, он боится, что теперь не сможет найти свою палату. Его внутренний шагомер приблизительно измерил расстояние до окна, теперь он идет в противоположную сторону и останавливается перед одной из палат. Возможно, это она.

Он открывает дверь с величайшей осторожностью, чтобы ни в коем случае не разбудить какого-нибудь пациента и не привлечь внимание персонала к своей недозволенной вылазке. В палате ничего не видно и не слышно, ни дыхания, ни тихого стона, ни больничного храпа, вызванного послеоперационным успокоительным. Он уже собирается закрыть дверь, но тут ощущает легкий укол любопытства.

Нащупывает выключатель, нажимает и пугается белой молнии света и того, что он обнаруживает. Палата пуста. Нет ни кровати, ни раковины, ни полотенец или постельного белья. Абсолютная белая пустота. Куб среди Ничто, из Ничего. Его взгляд опускается на пол. И все-таки там что-то есть, что-то маленькое лежит посреди белого, зеркально-блестящего пола. Это кукла, и он сразу же понимает, откуда она. Он глядит на нее сверху вниз. Затем замечает, что у нее вывихнуты плечевые суставы, оба. Руки полностью вывернуты тыльной стороной наружу. Тазобедренные суставы, кажется, все еще находятся в своих гнездах, но одно колено поломано.

Да, суставы, нежные сочленения нашего непрочного бытия.

Голень оторвана, лежит на полметра дальше. Кто так изуродовал куклу? Ее будто пытали. Кто мог в этой клинике заниматься такими вещами? В совершенно пустом белом кубе. Он хочет потихоньку уйти, его рука уже лежит на дверной ручке, как вдруг кукла распахивает глаза и смотрит на него, без мольбы, без вопроса, нет, она со строгим вниманием изучает его. И он замечает, какое у нее старческое, изрезанное морщинами лицо. Художник не выдерживает взгляда куклы, отворачивается и осторожно закрывает дверь.

Он идет в обратном направлении. Должно быть, его палата рядом, он хватается за белую дверную ручку. Он ошибся. В этой палате так же пусто и нет окон. На полу валяется потрепанная, изодранная книга. Он подходит к ней и открывает наугад, как будто ожидает прочесть пророчество:

Не заслуживающий милости… не знающий благодарности… неспособный любить… пронзенный до дна почек… пальмы ствол изрубленный… вино перекисшее… образ испоганенный… одежда сожженная… кристалл потерянный… корабль затонувший… жемчуг растоптанный… драгоценный камень, брошенный в потоки вод… мандрагора увядшая… масло, вылитое на сорную кучу… молоко, смешанное с золой… к смерти приговорен я… среди сонма праведников…

Что это было? Титульного листа нет, кто-то вырвал его торопливо и грубо. Нечто подобное трубил однажды в «Ротонде» один из тех пустозвонов, что надоедливыми спутниками кружат вокруг Монпарнаса. Звучало очень похоже, это было написано тысячу лет назад каким-то армянским монахом, «Книга скорби» или что-то вроде этого. Однако никакого имени, ни монаха, ни того пустозвона, вспомнить не удается, в памяти осталось только одно сокращение, все его называли МЖМ.

Следующая палата – его. Он видит свое осторожно откинутое одеяло и свои тапочки, аккуратно задвинутые под белый металл кровати. На этот раз с него достаточно прогулок, он опускается на свою постель и почти в то же мгновение засыпает.

Сколько времени проспал, он не знает. Он уже обратил внимание на то, что в клинике нигде нет часов, а сам он никогда их не носил. Когда борешься с холстом, запястье должно оставаться свободным, уметь мгновенно отдернуться, затрепетать, нанести рану, штрих. Он поднимает простыню, ощупывает верхнюю часть живота. По-прежнему никакой боли. Раньше она всегда возвращалась, на это можно было положиться, пусть даже на какое-то время капризно замолкала: она вернется. Теперь в его белом животе ощущалось почти гулкое отсутствие боли.

Он решил продолжить свои разведывательные вылазки, дожидается, пока звуки в коридоре снова не схлынут, выходит и пробирается на верхний этаж. Нажимает ручку одной из дверей, осторожно просовывает ногу и отшатывается назад. В этой комнате его ждут.

На низких, поставленных кругом стульях расположилось что-то вроде коллегии или комиссии, такова первая мысль, которая приходит ему в голову. Ждущие лица немедленно вцепляются в него взглядом и больше не отпускают. Теперь у него нет пути к отступлению, он чувствует, что его поймали с поличным, не остается ничего другого, как войти. Здесь собрались они все, он сразу их узнает.

Его маленькая стайка незамечаемых, прислуживающих, оскорбленных в своем достоинстве, испуганных собственным существованием. Он рисовал их, словно они фараоны, князья, сановники, но с глазами, полными печали, с клубками рук, переплетенными в глубоком смущении. Сгибаемые, испытываемые, но все-таки не сломленные.

Мальчик-кондитер из Сере с огромным правым ухом и левой рукой, обмотанной красным платком, пылающим, как пропитанный кровью флаг. Его маленький коллега с лукавым выражением лица и склоненными весами глаз, посыльный из «Максима», грум, поваренок, помощник мясника, первопричастница, похожая на маленькую невесту, деревенский дурачок, крестьянская девушка, мальчик в голубом, белый мальчик-хорист, красный церковный служка, дети со старческими лицами, девочки с искалеченными куклами в руках, будто с нежными маленькими покойницами. Маленький Шарло с его острым носом, Марсель, школьник в голубом пиджаке, со смиренным взглядом, оба стриженных наголо воспитанника сиротского приюта, как всегда рука в руку. Он ни разу не встретил ни одного пациента во время своих прогулок по коридором, и вот, пожалуйста, целая комната пестрого народа.

Первопричастница приподнимает обеими лапками в перчатках свое белое, падающее до пола платье, встает и тоненьким, но строгим сопрано обращается к нему:

Входи же. Нам известно, что ты здесь, в клинике. Ты исцелен, это мы тоже знаем. И доктор Готт, по нашим сведениям, запретил тебе рисовать. Подойди ближе.

Художник медлит. Дети и подростки смущают его, он боится, что они признают в нем своего или того, кого он будто бы давно уничтожил в себе. Ребенка из Смиловичей. У детей всегда бывал такой строгий, испытующий взгляд, их трудно заставить долго сидеть в одной позе, поэтому приходилось работать быстро, сразу схватывать взгляд, скошенные глаза, сплетенные руки, постановку плеч, неуклюжую и самоуверенную в одно и то же время.

Как же они оказались здесь? Может быть, они больны, их здесь оперируют, заботятся о них, кормят? Просто поразительно, насколько хорошо они сохранились, в точности как он рисовал их тогда в Сере, в Сиври или в Шампиньи.

Вот она сидит, строгая комиссия, с серьезными лицами, которая хочет что-то ему сообщить. Или это высокий суд? Они хотят осудить его за то, что он стремился запечатлеть их уязвленное достоинство и правду жизни? За то, что слишком долго заставлял их позировать, пока их детские ручки и ножки не начинали болеть? Или он оклеветал их своей палитрой? Художник молчит и ждет. Время проходит, они смотрят на него строго, будто испытывая, он ничего не говорит.

Вот на пол падает деревянная кукла, собрание регистрирует звук, не обращая внимания на безжизненную игрушку, никто не опускает взгляд.

Мы знаем доктора Готта, говорит вдруг мальчик-кондитер с большим ухом и красным платком. Он вертит платок в руках, теребит, машет им, словно прогоняя свое смущение.

Не принимай его слишком всерьез. Его заповеди не высечены в камне. Делай то, что ты должен делать, если не можешь иначе.

Художник удивляется, он помнит грозную решимость в голосе доктора Готта, когда тот запрещал ему рисовать в клинике. И дело тут вовсе не в грязи и пятнах краски, не в запачканных кистях или масляных разводах на белых дверях. Речь идет не о гигиене и чистоте. Он просто никогда больше не должен касаться палитры, притрагиваться к кистям. Холст теперь под запретом.

Против доктора Готта организуется заговор? Дети предлагают художнику Хаиму Сутину пренебречь запретом и начать рисовать? Он втайне смеется при этой мысли, разве можно было себе такое вообразить. Но они строго смотрят на него. Затем поднимается посыльный из «Максима», он берет его за руку и ведет к двери. Маленький пунцово-красный грум.

Ты должен теперь идти, нам нужно посоветоваться. Мы свяжемся с тобой, когда понадобится.

И это все, никаких упреков, никакого допроса? Только это немое появление перед комиссией, перед их испытующим взглядом, явный призыв преступить запрет?

Художник еще раз оборачивается и окидывает взглядом весь комитет заговорщиков или суд детей. Потом тихо закрывает за собой дверь. Но внезапно маленькое каверзное любопытство не дает ему уйти. Он хочет послушать под дверью, о чем будет советоваться собрание. И он прижимает ухо к белой выпуклой двери.

Голоса трудно различить, они перетекают один в другой, накладываются друг на друга, говорят одновременно, внезапно замолкают. Невозможно понять, говорит ли мальчик-кондитер, посыльный, один из воспитанников приюта, первопричастница?

Отдельные реплики и выступления не складываются во вразумительное целое. Один раз речь заходит о железнодорожных путях, ведущих к местам с польскими названиями. Потом снова разговор о клинике, каких-то творящихся здесь делах. До него доносятся вопросы, за которыми следуют секунды молчания.

Доктор Готт в курсе, как вы думаете?

Можно ли ему доверять? Нам следует быть с ним осторожнее.

Почему он это делает? И делает ли он что-нибудь вообще? Я не видел его уже несколько недель. Он скрывается где-то здесь.

Затем тоненький, дрожащий голос, это определенно Шарло, который на этот раз говорит с решимостью и укоризной, но его первую фразу художник, очевидно, не услышал:

При таком невыносимом многообразии… всевозможных страданий и боли? Если он всеведущ, то должен об этом знать, обо всех, кто испытывает боль, кому она затыкает рот, кого заставляет кричать. Если он всемогущ, то мог бы с таким же успехом сотворить жизнь без страданий. Это было бы замечательным вариантом. Он сделал бы так, будь он действительно добр. Но он играет на руку палачам, он подарил им неограниченные возможности для их ремесла. Все эти нежные слизистые оболочки, барабанные перепонки, ногтевые ложа, соски, шелковистая мошонка, вся чувствительная кожа, покрывающая человека. Сплошь открытые ворота для боли. В подвалах на улице Лористон каждый день с радостью пользуются его полной поддержкой. Он щедро одарил гестапо. Это он подкладывал Клаусу Барби пластинки с Бетховеном.

Следующим взял слово один из приютских детей в голубом, он, по-видимому, встал, звук отодвигаемого стула послужил ему маленькой увертюрой:

И патент на страдания несомненно принадлежит Всесоздателю. Ведь если это не он сам создал боль, то почему он ее допускает? А вы подумали о страданиях животных, скотобойнях, внезапной удушливой тесноте, о чудовищном страхе перед клинком и стержнем, о хрусте костей, содранных кожах, искромсанных шкурах? Он должен был бы содрогнуться перед этим нескончаемым кошмаром, изойти криком, его должно вывернуть от отвращения. Или уж, по крайней мере, ему следовало бы умолкнуть из чистого ужаса. Что он, впрочем, давным-давно сделал. Возможно, от стыда.

Красный церковный служка откашливается, как будто собрался затянуть рождественскую песню:

Некоторые считают, что нам необходима определенная мера страданий, без которых мы бы не умели ценить время, когда свободны от них… или даже испытывать счастье…

Шарло перебивает:

Но нам вовсе не требуется так много. Мы накормлены ими до скончания века.

Маленький заговорщик ударяет кулаком по столу:

Опять эти разносчики спор счастья снуют из комнаты в комнату? Дарят милостивые инъекции, которые успокаивают тебя, суют тебе в уши и нос ватные шарики, смоченные какой-то жидкостью, затыкают рот мягкими убеждениями, убаюкивают своими песнями. Кормят тебя жизнью, которая у тебя якобы будет после операции.

Поваренок отмахивается, художнику кажется, что он даже видит сквозь дверь его пренебрежительный жест:

Гораздо лучше будет предположить, что никакого доктора Готта вообще не существует. А если он и есть, то это должен быть какой-то гогочущий шарлатан, безмозглый коновал, который вечно попадает своим скальпелем не туда, куда нужно. Операция Вселенная – одно громадное шарлатанство, звезды, проколы от швов, бездна черных дыр. Поверьте, лучше уж умереть, не ожидая утешения с небес. Пропадать так пропадать. Одиноким и безутешным, потерянным и покинутым. Не ожидать ни милости, ни того, что будет после, – это ли не высшая свобода. Осознание всеобъемлющей безнадежности дарует единственную возможность жить дальше. Пощады не будет никому, доктор Готт. Так и должно быть. Эта белая клиника мне нравится, она даже лучше, чем я мог мечтать. Безутешный рай. Давайте поможем художнику.

Грум в красной форме вдруг произносит:

Вы ведь не думаете, что мы когда-нибудь выберемся отсюда? Что это за отель? Здесь нет даже лифтов, только лестницы.

Но художник ведь исцелен, или все же нет? – вставляет первопричастница, маленькая, нежная белая совка.

Церковный служка начинает снова:

Вы знаете серию холстов с молящимся человеком? Он написал их в Сере, в Пиренеях, в 1920 году, в том же году, когда умер Модильяни. Некий месье Расин служил ему натурщиком. Есть те, кто утверждает, будто он религиозный живописец. Художник распятого творения. И его спасения. Но с чего бы это и зачем? Не существует никакого спасения иначе чем в красках. Чего только люди не придумают.

Тихо, там кто-то слушает у двери. Я проверю, говорит мальчик-кондитер с большим красным ухом.

И он встает, крадется на цыпочках к двери и резко ее распахивает. Никого нет. Ни души. Художник уже ускользнул за угол, ни разу не шаркнув ногами в белых тапочках.

Служка же теперь утверждает перед комитетом заговорщиков, будто видел молящегося в клинике, сразу узнал его. И даже заговорил с ним. И он рассказывает о своей встрече, как он обратился с вопросом к господину с длинным лицом и густыми бровями:

Что вы здесь делаете?

Вы же видите. Молюсь.

Просто молитесь? Всегда только молитесь?

Для меня нет занятия лучше.

Потому что вы любите Бога? Спасителя, который уже был здесь, или Машиаха, который еще придет?

Молящийся строго смотрит на мальчика и спокойно ему отвечает, как давно уже взрослому:

Во-первых, нет никого, кто уже был, а во-вторых, нет никого, кто еще придет.

Нет Спасителя?

Ни сейчас, ни позже, даже сколько угодно позже. А вы хотите, чтобы вас всех спасли? Чего же вам не хватает? Вы никогда не бываете довольны? Без него обойдемся.

Значит, вы совсем не радуетесь будущему раю? Это будет так чудесно, мы станем петь и ликовать, наши голоса сольются в могучем хоре чистого восхищения. Это невозможно описать словами, наши тела исполнятся сияния и расцветут, чудесам не будет числа. И воцарится одно совершенное блаженство.

Блаженство? Рай? Ты, видно, смеешься надо мной. А где он был раньше? Даже если это когда-нибудь свершится, будет уже слишком поздно. Зачем это несчастное ожидание спасения, сама задержка уже стала неприличной. И никогда не будет такого большого и глубокого блаженства, которое смогло бы искупить все страдание и все муки, исцелить все, что было разрушено и раздавлено. Не будет никакого искупления, ты слышишь, да и как бы оно могло быть, в чем бы оно заключалось? Что угодно будет лишь жалкой подачкой за все страдания и несчастья, произошедшие за миллиарды лет. Дурацкий кусочек сахара. Он и сам прекрасно знает, что все равно всегда останется должником, что ничего не сможет искупить, поэтому предпочитает не появляться совсем. Нет никакого искупления для Бога. Никогда. И оккупанты будут творить с миром все, что посчитают нужным. Вся Европа, понимаешь, не только Франция, нет, весь мир будет болтаться на свастике, понимаешь? Ногами кверху, с плечами, вывернутыми из суставов, распятые на покореженных крестах.

Бог не допустит этого, сударь.

Бог допускает все, в том-то и дело. Все и вся, любую отвратительную мерзость, ты еще не смекнул своими розоватыми церковными мозгами? На это Бог изобрел карт-бланш.

Почему же вы тогда постоянно молитесь?

А почему бы нет. Именно поэтому. Сын Божий умер. А каков сын, таков и отец. Тем правдоподобнее, чем нелепее. Положенный в гроб воскрес, а воскресший навсегда мертв. Это совершенно достоверно, потому что невозможно. Credo quia absurdum. Верую, ибо абсурдно.

Я перестал вас понимать.

Служка пытается прервать разговор, от которого ему становится не по себе.

Но господин еще продолжает:

In nomine patris et filii et spiritu sancti. Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Amen, срывается с губ служки.

А теперь оставь меня в покое, я занят.

Мужчина бормочет что-то невнятное, раскачивается взад и вперед и больше ни на что не реагирует.

Художник тихо вернулся в свою белостланную палату. Он пытается забыть, что это не просто воспоминание. Он едет в катафалке на операцию в Париж и вспоминает белый рай. Он лежит в белой клинике и вспоминает поездку в катафалке из Шинона в столицу скорби. Когда он о чем грезит? Он качает головой во сне. Выходит, маленькие заговорщики живут, как и он, в этой белой клинике? Это кажется настолько немыслимым, что он отворачивается к белоснежной стене.

Теперь они снова встают у него перед глазами, мать с ребенком, которых он нарисовал в сорок втором, в год больших депортаций. Это одна из последних картин, написанных им в Шампиньи-сюр-Вёд. Их головы сдвинуты так тесно, что ближе уже невозможно, они почти перетекают одна в другую, но в близости таится огромное напряжение, которое их разрывает. Взгляд матери скользнул вниз на грязно-коричневый пол. Темень вокруг ее глаз – это не круги от изнеможения, оттуда говорит окончательная невозможность видеть что-либо впереди, в будущем. Особенно левый глаз погружен в грязную темноту несчастья, утопает в цвете беды.

Но центр – это взгляд маленькой девочки, такой наполненный жизнью, направленный слегка вверх, весело рвущийся прочь от беды, вероятно в будущее, которое для ребенка, конечно, носит совсем другое название. Есть только сейчас. И осязаемая радость жизни. Глаза скачут от веселья, смотреть вокруг – чистое удовольствие. Девочке уже не сидится на месте, вот-вот она спрыгнет с колен матери. Ее присутствие, как свинец, можно видеть только одно плечо матери, другое уже сникло и изглажено страшною катастрофой. Плечи девочки, напротив, раздуваются от счастья, от торжества жизнелюбия на воле грубого холста страданий.

Когда-нибудь и эта жизнерадостная девочка усвоит жалкую позу своей матери. Два лица воплощают в себе две фазы жизни, из которой одна неминуемо сменяет другую. Толстые коричневые чулки матери зримо доминируют на переднем плане. Выражали ли когда-нибудь чулки столько горести, сколько это раздвоенное торфяно-коричневое убожество? Сама жизнь – пара подвязанных коричневых чулок. Ножка стула с левой стороны так наклонена, что едва не слитая воедино неравная пара в следующее мгновение должна окончательно рухнуть в пропасть. Почему именно сейчас ему приходит на ум слово «яма»? Густо-черная тень слева, кажется, уходит в бесконечность. Есть ли здесь вообще стены? Едва ли, это пространство – пустая территория страдания.

Но что за цвет у платьев матери и девочки! Два забытых тайника небесной лазури. Клочок блаженно-светлого обещания счастья покрывает кожу каждой из них. Но взгляд, поза, торфяно-коричневые чулки матери мгновенно отрицают его. Выбившаяся оборка белого нижнего платья усиливает отречение. У девочки же небесная лазурь – это кожа весело скачущего настоящего. До тех пор, пока она в это верит. Кусочек этой лазури кокетливо льнет к ее глазам. Может быть, эта небесно-голубая девочка когда-нибудь увидит в своей жизни больше счастья. Но этого никому не дано знать.

Художник горячится на своей белозарной постели. Нет, только не о счастье. Никакого суетного счастья. Счастье тут вообще ни при чем. Говори лучше о молоке. Цвет будущего – это цвет молока.

Мадемуазель Гард и суетное счастье

Он лежит в своей ослепительно белой постели, и ему в самом деле приходит на ум слово «счастье», кажущееся таким невероятно чужеродным в его жизни. Да и точно ли это слово? С какой стати? Может быть, какое-то другое, похожее – но никакого похожего не существует. Репутация самого несчастного художника на Монпарнасе служила ему надежным щитом. Аура несчастья ограждает человека от назойливости мира. Несчастного великодушно оставляют в покое. Он становится неприкасаемым, понимаете? Чудесный предрассудок защищает его не хуже крепкого телесного запаха. Несчастный Сутин! Весь Монпарнас сокрушается о нем. Ужасное детство, отчаянная бедность, разрушительная ненависть к собственным картинам, изматывающая боль желудочной язвы, неизбывная застенчивость, совершенная покинутость. И в довершение всего он вынужден спасаться от оккупантов и их пособников. Тайком, в катафалке!

Или же он только предпоследний на шкале несчастья, как и всегда: десятый из одиннадцати. Художник никчемного люда, говорили про него, портретист оскорбленных и униженных, говорили они, изобразитель голода и истязаемых животных. Распятые индюки, подвешенные зайцы, с которых уже содрали или вот-вот сдерут кожу, – это все он сам, говорили они. Пожалуй, они и кровавую воловью тушу приняли за него самого.

Красочная, переливчатая смерть призвала его к себе в свидетели. Смерть не хочет умирать неувиденной. Смерть – это триумф, и сколь прекрасен цвет и узор ее крыльев! Курица с синей шеей, темные жилы перепелки… Смерть взыскательна, она требует не жалеть на нее красок. Несчастье – да, конечно, и в то же время ошеломляющий, захватывающий дух восторг для сетчатки. Они проглядели его. Он оказался невидимым. И хотел таковым остаться.

Только Андреа, художница, одна из спутниц планеты Монпарнас, однажды спросила его напрямик своим звонким голосом – больше никто не решался:

Скажите, Сутин, вы, наверно, были очень несчастны в жизни?

Вопрос застал его врасплох, он даже не сразу понял, о чем речь. Но и сейчас, в катафалке, на простынях белого рая, он помнит, что ответил ей:

Нет! Я всегда был счастливым человеком!

И лицо его, если верить Андреа, осветилось горделивой радостью.

Он роется в памяти, стараясь отыскать там истинное счастье. Но не все ли равно – истинное счастье или суетное, это все одно и то же. Оно было, оно оставило свой след в его жизни – вот что главное. Побег из Смиловичей – счастье. Ночная Вильна в свете газовых фонарей, потом переезд в блистательную столицу живописи. Десять лет на капустных отбросах и селедке, лютый голод, и вдруг – разве можно себе такое представить? – появляется бог фармацевтики Барнс. Натуральная имитация зажиточной жизни, изысканная персональная смесь клошарства и роскоши, шляпы от Баркли, шофер Данероль, летние месяцы в Ле-Блане у Зборовского и в Леве у супругов Кастен, которые с трепетом ожидали каждой его новой картины и по-княжески щедро ему платили, после того как кризис 1929 года разорил Збо.

Они сходили с ума по его картинам и, принимая их в свой великолепный дом в Лев, чествовали как самых дорогих гостей. Это немое, самоотверженное ожидание Кастенов кружило ему голову. Мир ждет его картин! Ждет суетного счастья. И он делал вид, будто его действительно терзают сомнения: а сможет ли он написать следующую картину. Каждый завершающий мазок был для него как самый последний. Он любил эту мещанскую комедию. Все летние месяца он жил там, обласканный, в лоне блестящей французской буржуазии, с любопытством наблюдая за ней и находя очаровательными ее причуды и церемонии. Вечера в салоне, белая музыка Эрика Сати, звон бокалов с шампанским. У рояля все еще висит зонтик, забытый Сати в 1924 году.

Стол накрыт!

Не впрямь ли он сейчас услышал эту фразу – здесь, в катафалке? Его вежливо приглашают к ужину, он надевает настоящий костюм, хотя даже в заляпанном краской комбинезоне чувствует себя уважаемым и желанным гостем. Вот если бы в Смиловичах могли увидеть этот спектакль! Только прислуга смотрит на него с недоверием, когда он хочет ее рисовать. А она-то как раз очень интересует его. Повариха, слуга. Ничто тут не напоминает о детстве – французское лето вытравило его без остатка.

Генри Миллер пишет: Сутин теперь уже не такой дикий, он даже рисует живых животных! Больше никакой крови, только грусть.

И еще женщин с книгами, непринужденно лежащих на траве, увлеченно глядящих на страницы широко раскрытыми глазами. И раскачивающийся кафедральный собор в Шартре. Движение замерло, достигнув цели, светлый ландшафт принял его в свои объятия и нежно потрепал по голове. Оползень, начавшийся в Сере, остановился.

Но он ни на секунду не забывает, где находится, по-прежнему с жаром набрасывается на газеты, чтобы понять, какие книги сжигают в соседней стране, какие картины объявляются выродившимся искусством, какая война маячит на горизонте. Пестрая смерть еще далеко не преодолена. Хотя теперь он даже рисует живых животных. И Шарло, которому он подарил палитру. Маленьких бродяжек из Сиври и Шампиньи – осколки метеорита, упавшие из космоса.

Когда приходят оккупанты, его суетное счастье устраивает так, что он становится невидимым под своей синей шляпой. Штамп на фотографии получается размазанным. И никто не видит звезду у него на груди. И он не идет в западню, уготовленную на Зимнем велодроме. Его ищут, но он исчез. То было всего лишь суетное счастье исчезновения. И счастье поддельных документов.

Язва желудка оставалась с ним, боль зажимала рот всякому всегда неожиданному счастью. Он боялся, что станет другим, что уже стал другим. Старая рана должна оставаться открытой. Исчезнет она, зачахнет и его талант. Нищета, голод, уродство – в них скрыты великолепные возможности. Совершенная красота покоится в себе, она вырывает кисть у него из рук. Красавицы Модильяни – он не может их видеть. Они наполняют тела легким свечением, будто бумажные фонарики. Красота гасит их.

Он огорчается, когда при нем заходит речь о справедливом мире. Художник любит несправедливость, видит в ней шанс. Справедливость представляется ему никудышной богиней, которая мечтает сделать человека мельче. Самый ничтожный шанс ему несравненно милее. Все в мире распределяется несправедливо, понимаете, все. Здоровье, богатство, красота, талант, слава. Лишь неравное способно вдохновлять и окрылять. Любой поединок по кетчу для него дороже, чем лучшее мировое устройство. Жалкое стремление, горькое желание, бессмысленная надежда.

Он боится стать другим. Он роется в старых тряпках первых обид, худшего оскорбления. Все берет начало там. Ты произошел из раны. Она – твое свидетельство о рождении, паспорт на всю жизнь. Ты должен ее холить и лелеять, не расточать ее впустую. Пальцем, измазанным краской, держать рану открытой. Не перевязывать. Ни в коем случае не дезинфицировать. Тем же большим пальцем, который он однажды вывихнул во время рисования. И на картинах Рембрандта он узнает отчаянный большой палец. Он тоже иногда рисовал пальцем.

А потом происходит что-то, чего он не ожидал.

На его лоб опускается рука. Он удивлен и думает вначале о Мари-Берте, но это не ее рука. Каждая рука говорит по-своему, каждая имеет собственную тяжесть, свою особенную весомую мягкость, каждая черточка на ней обладает своей собственной температурой. Он в изумлении поднимает глаза. И сразу же узнает ее.

Гард, что ты делаешь здесь, в машине?

Рука гладит ему лоб, вначале – нежные прохладные подушечки пальцев, потом их более теплая тыльная сторона, едва касаясь, в одну сторону, затем в другую. Она склоняет к нему свои тронутые улыбкой губы.

Не надо, милый, не спрашивай ничего, полежи. Ты должен попасть туда, тебя ждут, врачи все знают.

Но ты же в Гюрсе? Как ты выбралась? Как ты попала сюда? Кто тебя позвал, кто все рассказал, кто впустил в машину?

Не спрашивай сейчас ничего, это уже неважно. Я здесь, вот и все.

Он едва слышит ответ, проваливается в ватную скорлупу, где он теперь живет, где живет его онемевшая боль.

Однажды вечером в кафе «Ле-Дом» ему повстречался ангел-хранитель. Явился без предупреждения. Это было в октябре тридцать седьмого. С ужасающим немецким акцентом она представилась: Герда Грот-Михаэлис. Она просто сидела там. Как сидит теперь рядом с ним в катафалке, ищущем дорогу в Париж, и тихо разговаривает, повернувшись к ветровому стеклу. Но с кем?

Меня зовут Герда Михаэлис. Я родилась в Магдебурге, где мой отец, который был евреем, торговал мехами и кожами. В те годы, вращаясь среди немецкого студенчества, ты глазом не успевал моргнуть, как становился социалистом, так же легко, как теперь становятся сюрреалистами, это было такое же волнующее чувство. Но мы уже замечали, что, кроме нас, в Магдебурге есть и другая молодежь. По безработной Германии маршировали коричневые рубашки. Когда они захватили власть, быстро последовали расовые законы. Магазин отца был конфискован и аризирован, в семье рос страх, я не чувствовала себя больше в безопасности, мне хотелось уехать из своей страны. У меня была подруга, Шарлотта, которая уже убежала из Германии и жила у крестьян в мирной деревне в Нормандии. Я приехала с одним чемоданчиком, почти без денег. Время там замерло на месте, каждое утро оно шепчет: Я такое же, каким было и вчера. Через три месяца я с ума сходила от этой жизни, пропахшей соломой и молоком, наконец решила уехать в Париж. Наверняка там найдется какое-то решение. Однажды вечером, не сказав никому ни слова, села на поезд. А уже на следующий день сидела в одном из этих кафе на Монпарнасе, куда сходятся многие немцы, которых погнало из родной страны.

Мадемуазель Гард начала говорить, но он быстро понимает, что она обращается не к нему. Да, она разговаривала с ним, ласкала его лоб, все так, но потом повернулась к ветровому стеклу и заговорила туда. В будущее? Оно глухо. С водителями? Едва ли. Они внимательно прочесывают ландшафт глазами, готовые при появлении военных автомобилей тут же свернуть в боковую улочку, за какой-нибудь сарай, пока не пройдет конвой. Скрываться, петлять, лишь бы не быть остановленными, уверенно двигаться дальше. Катафалк нельзя останавливать посреди дороги, полагали они, ему нужно попасть на место, смерть не терпит отлагательств. Люди продолжали умирать, в этом не было ничего необычного. В оккупированной стране умирали, как и раньше, только чаще. После нападений летом сорок первого больше стало расстрелов заложников. Узников тюрем объявляли заложниками, следовали массовые расстрелы, казнимые кричали с завязанными глазами: Vive la France! Да здравствует Франция! Ги Моке был самый юный, всего семнадцатилетний, после покушения в Нанте, 22 октября 1941 года.

Письма из Германии, которые я получила от моей сестры Алисы, не предвещают ничего хорошего. Алиса приехала в Париж, привезла в багаже несколько украшений моей матери, которые мы смогли продать. Мы перебивались изо дня в день, но мы выжили. Это была ежедневная борьба. Но в 1935 году мы так истосковались по нашим родителям, что отправились в Берлин, куда их между тем забросила судьба. Я была потрясена, увидев такое множество флагов с гитлеровским крестом в Берлине, отец постарел, сдал, и будущее виделось ему в черном цвете. Он задумывался, не следует ли ему поискать убежища в Японии. Мой визит резко оборвался. На меня донесли, я получила вызов в гестапо, где мне приказали немедленно покинуть территорию. Я была очень напугана и одна села на поезд в Париж. Родителей и обеих сестер я больше никогда не увидела.

Гард! Это же я, Хаим, поговори со мной! С кем ты разговариваешь? Ты меня больше не слышишь? Я же не умер. Ты только что говорила со мной. Когда ты ушла на Зимний велодром и больше не вернулась, я был в отчаянии, понимаешь. Я написал тебе письмо в лагерь Гюрс, хотел отправить тебе деньги. Ответ не пришел, вам, наверное, не разрешалось писать. Я не хотел смириться с тем, что потерял тебя, ходил на Вилла-Сера в твоей одежде, чтобы ты вернулась, нюхал твое мыло, я нашел твой волосок, я повсюду следовал за твоим запахом, искал тебя в шкафу, обмотал в середине лета твой шарф вокруг шеи. Иногда я просто произносил твое имя, кричал его в пустоту мастерской, и было хорошо хотя бы вот так просто кричать твое немецкое имя, которое я никогда не любил. Герда! И мне становилось лучше. Теперь оно вдруг стало мне близким, оно было моим неудачливым беглецом.

Я получила посылку от матери с почти новыми платьями. В тот день я выглядела достаточно хорошо одетой. Я подошла к столу, где сидели русские и поляки и Карлос, парень из Коста-Рики. Мы стали знакомиться. Имя Сутина я раньше никогда не слышала, товарищи за столом со смехом представили его как «великого художника». Он улыбнулся, и мне сразу все в нем понравилось, его губы, ироническая улыбка в его глазах, просвечивающая сквозь сигаретный дым. Он говорил по-французски со славянским акцентом, café-crème, который стоял перед ним, был необычно светлым.

Гард, я потом снова ходил по кафе Монпарнаса, спрашивал в «Ле-Доме» и «Ротонде», не знает ли кто-нибудь что-то о Гюрсе, как там содержат интернированных, достаточно ли у вас еды. Никто не мог сказать мне ничего определенного. Только то, что все немцы были интернированы как враждебные иностранцы. Я вернулся в Сиври, вспоминал о нашем лете, когда я рисовал детей на дороге, пытался рисовать, но ничего не вышло. Моего ангела-хранителя поглотил велодром, он теперь в Пиренеях, и у меня нет от него никакой весточки.

Жизнь в Париже стала снова трудной. Я старалась не отчаиваться, но даже Народный фронт в 1936 году не принес для нас, еврейских беженцев из Германии, никакого облегчения. За новостями ходили в кафе на Монпарнасе, там всегда можно было встретить кого-то, кто даст совет или поможет найти подработку. Я стирала белье у незнакомых людей и мыла посуду, а вечером, измученная после двенадцати часов работы, плакала в своей постели.

Гард! Я не сразу заметил тебя. В центре мира было так много прохожих. «Ле-Дом» был настоящей голубятней, там говорили на всех языках, кто-то прибывал, кто-то улетал, тебя знакомили то с одним, то с другой, и в следующий миг вы теряли друг друга из виду. Мимолетные голубки, посланники случая.

Мы едва обменялись десятком слов. Но в последующие дни я искала его, я снова встретила Карлоса, сказала ему, что хочу снова увидеть этого художника, вы знаете какого, и Карлос отвел меня к Сутину на Вилла-Сера. Боже мой! Казалось, в этой квартире все было грязным. Мебель пыльная, вся в пятнах, пол усеян окурками, мастерская – сплошная пепельница. Человек, который обитал здесь, казалось, живет во сне и не замечает ничего этого. Он жил, как кошка, которую бросили хозяева. Все было запущенным, жалким, потертым.

Гард! Рембрандтовская Хендрикье, входящая в реку, подобрав нижнюю рубашку, обнажая бедра… Она смотрит в воду. Модильяни никогда не рисовал ничего столь прекрасного, Гард! Она находится не в Лувре, а в Лондоне, я хотел поехать туда, только чтобы увидеть эту картину, женщину, входящую в реку, у меня была репродукция, которую я повсюду таскал с собой, прикалывал кнопками к стене. Не проходило ни дня, чтобы я не бросил на нее взгляд. Гард! Женщина, входящая в реку!

Он извинился, что не может предложить нам аперитив. У меня болезнь желудка, сказал он, спиртное мне нельзя. У него был граммофон, и он хотел поставить нам что-то из Баха, восхищался, насколько это прекрасно. Он открыл свою мастерскую, но я не увидела никаких картин, она была пуста и при этом не прибрана. Мне было все равно, я пришла не для того, чтобы увидеть художника. Я жила тогда в маленьком номере в Hôtel de la Paix на бульваре Распай, пригласила его послезавтра на чай с друзьями, купила торт и цветы. Он не пришел. Он не придет, сказал один из гостей. Это всем известно, у Сутина даже нет часов. Он забывает про любое свидание. Была уже почти ночь, маленькая комнатка плыла в облаке сигаретного дыма. Наконец, улыбаясь, пришел Сутин. Он плеснул немного чая в чашку, долил доверху молоком. Все разошлись, он остался последним. Он вспомнил, что вечером на Vélodrome d’Hiver кетч, мы поехали туда на такси. Сутин взял для нас лучшие места, у самого ринга. Он был весел, шутил. Я не знала толком, что такое кетч. Это очень хороший вид спорта, объяснил Сутин с торжественной улыбкой. Разрешается бить ногой по лицу и даже бодать головой в живот. Он засмеялся тихим смехом и мягко коснулся уголков рта кончиками среднего и большого пальцев.

Гард! У нашего воскресенья было имя. Мы часто ходили в Лувр. Я был убежден, что картины следует смотреть только в одиночестве, я верил в это десятилетиями. Теперь у каждого из нас было четыре глаза, и я видел все заново. Гард! Подошвы ног ангела, покидающего Товию! Добрый самаритянин! Как он, стоя на лестнице, оглядывается на избитого грабителями человека. Вирсавия с письмом Давида! Вирсавия! Маленький церковный служка с кропильницей и кропилом на Похоронах в Орнане Курбе! Помнишь ли ты маленького служку? Его взгляд? И ската Шардена, не забудь про ската! Лувр был для нас воскресеньем. Воскресенье было Вирсавией, маленьким служкой, скатом.

Внезапно он поднялся, еще до конца последнего боя, ему стало нехорошо. Невыносимое жжение в животе. Он хотел немедленно отправиться домой и попросил меня проводить его. Внезапно он стал жалким и доверчивым, как будто знает меня уже давно. Я помогу вам, я буду о вас заботиться, сказала я. На Вилла-Сера я приготовила ему грелку и принесла стакан теплой воды «Виши». Его боль успокоилась. Он закурил и начал говорить, рассказывал о своей болезни, которая мучает его уже несколько лет. В юности плохое питание и алкоголь испортили ему желудок. Время от времени он повторял страдальческим голосом: Вы ведь не оставите меня?

Гард! У нас верят, что каждый человек имеет в своем теле крошечную косточку, называемую миндалиной. И знаешь, где она находится, эта миндальная косточка? Вблизи шейного позвонка, атланта. Она таит в себе душу человека, его внутреннее ядро. Гард! Эта косточка не поддается разрушению. Даже если все тело человека растерзано, сожжено, уничтожено – миндальная косточка остается нетленной. Это искра неповторимости человека. И, как верят, при воскрешении человек будет воссоздан из этой маленькой косточки. Я никогда не верил в воскресение, даже тогда, в нашей смиловичской пыли, я не мог в это поверить. Мы можем ждать вечно, Машиах так и не вспомнит о нас. Но в косточку я верю по сей день. Когда ты была в Гюрсе, я говорил с твоей миндальной косточкой, шептался с ней.

Но успокоение продолжалось недолго, боли возобновились и стали даже мучительнее, чем раньше. Я приготовила еще одну грелку, он уснул. Я полночи смотрела на него, как он спал, и он казался красивым, распростертый в своей ужасающей худобе. В конце концов я, обессилев, опустилась на постель рядом с ним. Когда на рассвете я встала и собралась уходить, он всполошился: Герда, вы ведь не уйдете? Он схватил меня за руку: Герда, сегодня ночью ты была моей хранительницей, ты держала меня в своих руках, теперь я держу тебя! Ему не нравилось мое немецкое имя, и так он окрестил меня Гард, его ночной стражницей, его хранительницей. Я стала уже забывать мое имя Герда.

Гард! Я все еду и еду в Париж, как тогда, в 1913 году. Я теперь не из Вильны, а с Луары, рядом с демаркационной линией. Сегодня нет смысла переходить ее, я слишком долго ждал. Мне нужно на операцию. Я еду в белый рай. Я еду в молочную страну.

Он был загадочным, одиноким, полным недоверия. Все в нем было странным и чужим. Я жила с ним, не имея понятия, что он за художник. Работая в мастерской, он не терпел, чтобы его беспокоили. Он использовал множество кистей и в запале работы бросал их одну за другой позади себя на пол. Тюбики из-под краски, кисти валялись повсюду, смятые и разодранные. Иногда он наносил краску руками, намазывал ею кончики пальцев, и краска оставалась под ногтями, ее невозможно было смыть. Закончив работу, он ставил картину лицом к стене, чтобы никто не мог ее видеть. Он совершенно серьезно запрещал мне смотреть его картины. Запирал их в шкафу. Ограждал от моих нежеланных взглядов. И я ни о чем не просила. Мне было достаточно жить рядом с ним. Мы были созданы для того, чтобы понимать друг друга, я любила его. Вот и все.

Гард! Никто никогда не видел моих картин. Они были невидимы, как и я сам. Я боялся посмотреть на них снова, боялся услышать из них голос, приказывающий мне уничтожить их, распороть холст ножом, сжечь дотла. Я никогда не рисовал тебя, чтобы мне не пришлось тебя сжечь.

Два года перед войной мы с Сутиным проживали каждый день как единственный, наслаждаясь каждым текущим часом, радостью быть вместе, тихой сладостью хрупкого счастья. Мы добровольно отринули наше прошлое и закрыли глаза перед будущим.

Гард! Кто знает, что такое будущее. Это ягода малина. Оно будет холодным, там никто не будет любить нас так, как мы любим друг друга сейчас. Это пустыня. Полынь, отсутствие. Там стоят одни незнакомцы, которые качают головой, закрывают глаза перед нами. Гард! В Минске и Вильне я скорее хотел в будущее, я был нетерпелив, я спешил. Париж уже ждал в будущем, я стремился туда. Но будущее отвлекает от картины, которая возникает внутри нас. Остановить время – вот что стало моим желанием тогда, в Улье, и грубый холст с неохотой подчинялся мне.

В Hôtel de la Paix на бульваре Распай я познакомилась с австрийской парой, которая, как и я, бежала от гитлеровского террора. Они были в Париже проездом, ждали возможности уехать в Америку. Я обратилась к фрау Тенненбаум, спросила, не посмотрит ли ее муж Сутина. Доктор предложил сделать рентген желудка, Хаим согласился, чтобы доставить мне удовольствие. У Сутина, сказал мне Тенненбаум, очень глубокая язва желудка. Боюсь, болезнь зашла слишком далеко и не поддается лечению. Организм ослаблен и истощен. Думаю, жить этому человеку осталось не больше пяти-шести лет. Неужели нет никакой надежды? – спросила я. Будем надеяться на чудо, ответил доктор Тенненбаум, и прописал Сутину висмут, папаверин, ларистин. В то время мы все надеялись на чудо. Предчувствия самые жуткие, надвигается война, по радио все время эти визгливые речи, но все еще надеешься на чудо, разве не удивительно?

Носиться с этими чудесами, не думать ни о чем другом – вот была наша ошибка. Боль – это ошибка, которая живет внутри нас. Белый рай полон этого молока, которое ждет меня. Я не хотел утонуть в собственной крови. Гард! Кто никогда не уезжает, тот никогда не возвращается.

Сутин выбросил лекарства, назвал врача шарлатаном. Мадлен Кастен знала знаменитого специалиста, профессора Госсе. Его диагноз оказался совершенно таким же. И Сутин хотел теперь выздороветь, правильно питаться, глотать любые лекарства, какие прописывали врачи. Годами он питался вареным картофелем, безвкусной лапшой, сваренной в воде, овощными супами, кофе с молоком. Он был истощен, сквозь кожу можно было видеть его малиновые ребра. Теперь он снова находил удовольствие в еде, я покупала ему ветчину, готовила бифштексы, жареных цыплят… Он смеялся, видя мои блюда на столе, шутил: Не притрагивайся к курице, это все для меня. Ему нравилось снова быть живым.

Фигуры должны были приказать времени остановиться. Только язва желудка дурным пульсом дергалась в животе, упущенный ритм гнал ее вперед и вперед. Гард! Ты ведь не оставишь меня, когда мне нужно на операцию в Париж? Как часто я призывал тебя в последнее время! Мне кажется, я еду в холодное будущее. Там лежит молочная страна, все кругом белое, коровы белые. Мне надо пройти через эту белизну, и она исцелит меня, Гард!

Каждый месяц я замечала улучшение. Друзья поздравляли его. Я ощущала это как свое личное счастье, это была моя заслуга. Влюбленные с изумлением наслаждаются своими ласками. Иногда он принимался внимательным взглядом рассматривать мое тело. Ты прекрасна, сказал он мне однажды, смеясь, ты похожа на картину Модильяни! Я знаю, что выгляжу смешной, рассказывая об этом.

Гард! Поговори со мной, не с водителями, не с будущим, поговори со мной. Посмотри на меня, я лежу здесь, около тебя, на этом металлическом помосте. Ты знаешь мои любимые краски, киноварь, свинцовые белила, веронскую зелень. Поговори со мной!

В августе тридцать девятого мы отправились в Сиври, деревню недалеко от Осера. Эстонский художник Эйнсильд бредил этим местом, прекрасные пейзажи, абсолютное спокойствие, вдали от горячечного Монпарнаса. Показались колокольни Осера. Сиври, его единственная бакалейная лавка, табак, молоко, колбаса и швейные нитки. Кофе и аперитив в одном месте. Комната у мадам Галан, простенькая и чистая, за водой нужно ходить к насосу. Дорога в Иль-сюр-Серен, тополя и солнце. Сутин рисовал их не один раз. Мертвые зайцы, крестьянские дети с перепачканными ртами. Я раздавала им сладости, чтобы они сидели тихо. Это было наше последнее тревожное лето, Сутин с недоверием караулил прибытие газеты, пытаясь понять, что происходит по ту сторону границ. Первого сентября 1939 года – Польша, спустя два дня объявление войны Францией. Раньше мы были всего лишь двумя чудаками с Монпарнаса, приехавшими провести лето, теперь на нас внезапно пало подозрение, не шпионы ли мы. А уж «враждебные иностранцы» – наверняка. То, что мы сами жертвы преследования, никого не интересовало. Всего неделей раньше Молотов и Риббентроп подписали договор о ненападении. Мэр, месье Себийот, надулся от важности и запретил обоим очевидным иностранцам с их подозрительными немецким и славянским акцентами покидать деревню «до дальнейших распоряжений». Мы застряли в Сиври. Летняя идиллия обернулась кандалами. Сутину после долгих мыканий удалось получить разрешение на поездку в Париж, чтобы проконсультироваться с врачами. Его клятвы должны были меня успокоить: ты-моя-жена, доверься-мне, я-тебя-никогда-не-брошу, только-не-расстраивайся.

Я отчаянно пытался получить для тебя пропуск. Моя язва желудка его получила, но моему ангелу пришлось прозябать там в одиночестве.

Наступила холодная осень, я осталась одна. Все, что летом сияло светом, было теперь исполнено смертельной печали в этой деревне на сотню душ. Через два месяца Сутин привез для меня действительный пропуск, мы плакали от счастья снова видеть друг друга, он растроганно принял синий свитер, который я связала для него, с инициалами C. S. Мэр напыжился еще больше и заявил нам, что в военное время он вправе единолично лишить двух подозрительных иностранцев возможности передвижения. Я, Себийот, мэр Сиври… В конце апреля сорокового мы пренебрегли запретом, сложили ночью оба наших чемодана, взяв только самое необходимое, и пешком отправились в Иль-сюр-Серен. Деревня крепко спала. Нас приняла темная проселочная дорога, которую много раз рисовал Сутин, мы теперь были школьниками, что рука об руку ищут путь домой среди бури. В час ночи мы сели на поезд в Ля-Рош, сделали там пересадку, постепенно приближались к Парижу. На Лионском вокзале Сутин обнял меня и прошептал на ухо:

Гард, ты спасена…

Неделю спустя началось наступление, вся Европа взволновалась. 10 мая 1940 года капитулировали Бельгия и Голландия. Когда немецкие войска стали приближаться, правительство распорядилось интернировать всех немецких граждан как враждебных иностранцев. Это была разношерстная толпа, еврейские беженцы, коммунисты, антифашисты, художники и случайно оказавшиеся на французской земле немцы, все были смешаны в одну враждебную кашу и помещены в лагерь для интернированных. 15 мая 1940 года мне надлежало явиться на Зимний велодром. Мы ехали по Парижу на такси. Молчали. Выйдя, долго обнимались. Я вошла в стеклянную дверь и исчезла в темном внутреннем помещении. Я никогда его больше не видела.

Когда ты ушла, я подумал: Это конец. Мой ангел-хранитель покинул меня, моя Гард. Скоро они заберут и меня, а потом вовсе долой, ты знаешь куда. Если они забирают ангелов-хранителей, что станет с нами? Их нельзя арестовывать, никогда. Ночью на Вилла-Сера мне несколько раз снились черные, дымящиеся кучи мусора, где вповалку лежали раненые ангелы с еще подергивающимися крыльями. Была ночь, их лица были перепачканы углем и маслом, и они жалобно пищали в темноте. Под моими туфлями что-то скрипело, будто осколки стекла, будто все усеяно битой керамикой и фарфором. Я боялся наступить на ангелов, старался пройти между ними. И я должен был найти среди них своего ангела. Мадемуазель Гард! – крикнул я что есть сил, широко раскрыл рот, но из него не вышло ни звука. Я попробовал еще раз, крикнул сильнее, так сильно, как только мог, но ничего не произошло, ответа не было, только этот ужасный писк, – будто раненые грызуны. И я слышал оглушительное, усиленное какими-то репродукторами биение собственного сердца. Сон привел меня в ужас, я вскочил на кровати и в последний раз крикнул:

Мадемуазель Гард!

Шкаф

Художник смотрит на голый светлый потолок и ждет, пока шум в коридоре схлынет. В стране снега и молока это, должно быть, означает ночь или что-то вроде ночи. Он пытается вспоминать, но воспоминаний осталось не так много. Утро в Шиноне, липы, черный «ситроен», странные люди, говорившие с ним в катафалке, бесконечно длинная поездка – но куда? Черные волки на мотоциклах, пряжки с язвительным С НАМИ БОГ, коляски, кожаные пальто. Он вспоминает, как Мари-Берта повесила ему на шею небольшой крестик на цепочке и шепнула, что Бог умер за него. Он ощупывает шею, но ничего не находит, ни цепочки, ни крестика.

Время тянется долго, но когда-нибудь она ведь должна наступить. Приди, ночь. Но она не приходит. Только это белое мерцание между пластинами жалюзи. Эти блестки перед глазами, снегопад, который хочет навести на него сон. Кто сыплет здесь столько снега, чтобы ему лучше спалось? При следующем отливе, когда слышно лишь тихое журчание в невидимых трубах, он снова выходит из палаты и идет по коридору к окну, нет, это даже не белая ночь, из тех, что знакомы северянам, он слышал, как русские бредили ими в Улье. Не полуночное солнце. Просто удивительно лучистый белый снежный свет.

В коридоре все еще ни души. Он подходит к окну, нежно проводит левым указательным пальцем по белому окрашенному подоконнику, в то время как другой указательный палец рассеянно обрисовывает контуры противоположного корпуса клиники – и отдергивается. Как будто его палец вспомнил слова доктора Готта.

Он уличил сам себя, его уличили собственные указательные пальцы. Ему запрещено здесь рисовать. Он исцелен. Полное освобождение от боли. Неужели это касается даже пары линий, намеченных указательным пальцем на оконном стекле? Как давным-давно, на балтийской песчаной земле, под соснами, где он рисовал острой еловой шишкой самые смелые портреты? Только здесь это всего лишь оконное стекло, на котором не осталось даже крошечного следа, настолько оно чистое, ни намека на грязь и пыль.

C виноватым разочарованием он отходит от окна, поднимается вверх по узкой лестнице в конце коридора. Клиника безмерно велика, и ее внутреннее устройство неясно, выпуклые двери и стенные шкафы бесчисленны. Несмотря на улегшийся шум, все-таки удивительно, что ему не встретился никакой другой пациент или строгий санитар, который отправил бы его обратно в палату.

Постепенно им овладевает отчаянная смелость, он решается проникнуть в другие помещения на верхнем этаже, где находится палата с деревянной куклой и где он подслушивал комитет заговорщиков во главе с маленьким кондитером. Нигде ни души, все комнаты пусты. Резкий белый свет. Он открывает еще одну дверь, за которой также подозревает пустоту, и вздрагивает. В ослепительно белом кубе на полу стоят аккуратно пристроенные друг к другу холсты в рамах и без рам. Многие и многие десятки, комната почти заполнена ими, только узкие тропки между рядами позволяют перемещаться в ней. Холсты заботливо сложены – но кем? В клинике, где строго-настрого запрещено рисовать?

Робко, двумя пальцами он отделяет один холст от другого и смотрит, что там изображено. Ужас охватывает его. Этого не может быть! Ему кажется, он сходит с ума, когда он узнает свои собственные картины, но не те, которые продал Гийому, или Барнсу, или Кастенам, а, вне всякого сомнения, именно те, что собственноручно уничтожил, исполосовал ножом в порыве недовольства, сжег в необузданной ярости разрушения. И вот они в полном составе собраны здесь, с издевательской тщательностью. Он обнаруживает даже те, которые сжег совсем недавно, в Шампиньи, перед тем как попасть в Шинонскую клинику, – бросил их в дымный, чадящий камин в маленьком домике рядом с Большим парком, при дороге в Пуан.

Как это возможно, что все они оказались здесь, кто этот идиотический собиратель жертв его разрушительной ярости? Возможно ли, чтобы из пепла и обрывков холста когда-либо составилось нечто целое? Он не верил в воскресение, в том числе в воскресение уничтоженных картин. Даже им не пристало надеяться на Машиаха. Или у картин тоже есть миндальная косточка, которая не поддается разрушению? Вот они все аккуратно выстроились в ряд, полный каталог его разрушительных злодеяний.

Целые гекатомбы еще из тех времен, когда он жил в Сере, все цело, все сохранено! То, что подбирали у него за спиной Зборовский и его шофер Данероль, то, что с хирургической точностью реставрировал Жак и что он потом сумел вырвать обратно у их коварства, – все там! Ничего не потеряно, совершенно ничего. Сохранено до… Страшного суда? Он не торопясь просматривает полотна и вспоминает свой безмерный гнев, ставший для них погибелью. Кому интересны эти отбросы и несчастья, для кого они еще могут представлять ценность, если он сам давно от них отрекся? Кто их украл и укрыл, чтобы он снова обнаружил их здесь? Что за небесные воры-хранители, покровители целости?

Он все меньше и меньше понимает это пространство белизны, где ему пообещали исцеление, и он действительно его получил, где ему даровали свободу от боли, но настрого запретили рисовать и в то же время сохраняли и собирали картины, которые он давным-давно приговорил к уничтожению.

Он ожидает, что вот-вот разразится неистовой яростью и с диким взглядом бросится к доктору Готту, чтобы пожаловаться на это кощунство восстановления. К его удивлению он, однако, остается совершенно невозмутимым. Они что же, напичкали его успокоительными? Как бы то ни было, искать бога в белом в этом лабиринте коридоров бесполезное занятие, к тому же после разговора о крови как соке особенного свойства он больше не показывался. Ни разу не подошел к его постели ни с тем притворным интересом, который старательно усваивают все врачи, ни с выпяченной грудью, переполняясь гордостью по поводу чудесного исцеления. Он просто больше не пришел.

Художник растерянно выходит из комнаты и спускается по лестнице на нижние этажи, наугад открывает дверь в какую-то котельную, где его поражает количество толстых и тонких труб, слушает их глухую музыку, дышит сладковатым запахом пыли. Звуки вяло перетекают туда-сюда из одного помещения в другое, то усиливаясь, то снова унимаясь, шипение и присвист, потрескивание и верчение, которые словно бы хотят утихомирить сами себя. Потом вдруг раздается какой-то писк, и он вздрагивает, будто именно этот звук уличил его в чем-то.

Художник теряется в этих подземных белых джунглях отопительных труб. Он рассеянно отворяет несколько светлых стенных шкафов, которые оказываются пустыми, потом открывает еще один и отшатывается назад. Сюда свалены какие-то резко пахнущие отходы, его глаз различает вначале лишь неясные металлические тона и сдавленные формы, потом он отчетливо осознает, что перед ним. Тюбики из-под краски, скрученные и смятые, искалеченные рукой нетерпеливого художника, слипшиеся кисти и шпатели, испорченные холсты. Огромный мусорный бак, бездумно опрокинутый в большой шкаф, неизвестно кем. Вначале он не знает, должен ли чувствовать радость или боль, вначале он не чувствует ничего, кроме ватного, точно во сне, изумления.

Все же он начинает, почти как автомат, медленно вытаскивать одну вещь за другой из шкафа, будто сокровища из трюма корабля, десятилетиями гнившего под водой, в окружении бессмысленных рыб, скатов, серых глубоководных существ. Он разбирает слипшиеся кисти, металлические тюбики с вдавленными животами и цветными поясами, холсты с их язвами, рваными тканями, отверстиями и рубцами. Он раскладывает их на полу котельной – кажется, весь этот хлам только и ждал, когда он придет и наведет в нем порядок. Абсурдное занятие в этом подземелье, в этом раю, где запрещено рисовать, где живопись – всего лишь негодный инструмент, отходы, которые отобрали и конфисковали у кого-то, а потом свалили куда-нибудь вместе с резкими запахами терпентина, смесью гнили, волоса и вонючего мокрого холста.

Художник вздрагивает, когда в одной из труб слышится особенно громкий треск, хватает тщательно рассортированный художнический хлам и поспешно складывает обратно в шкаф, быстро встает, смотрит кругом. Никого нет. Никого? В помещении чувствуется чье-то присутствие, однако он принимает беззаботный вид и не спеша, будто прогуливаясь, выходит из котельной. На лестнице он ускоряет шаги, поднимается наверх и попадает на свой, правильный этаж. С уверенностью направляется к своей палате, его мозг уже зафиксировал расстояния, он точно знает, где найдет свою белоснежную кровать.

Однако на полу перед его дверью что-то есть. Белый горшок. Может быть, ночной горшок, но, подойдя ближе, он видит, что это белая баночка на низенькой узкой подставке. Тонкая линия чуть ниже верхней поверхности наводит на мысль о крышке. Он удивленно поднимает предмет, стоящий точно напротив его палаты, и медленно отвинчивает крышку.

Урна! – проносится у него в голове.

Внутри зыбится белоснежный пепел.

Внезапно издали, из конца коридора, слышится высокий старческий, слегка гнусавый голос. Художник снова завинчивает крышку и ставит урну на пол рядом с дверью в свою палату.

Бедный доктор Ливорно! – издалека восклицает голос.

Художник видит белую фигуру, но не может различить черты лица, на таком расстоянии все сливается в одну белую овальную плоскость. По-видимому, врачебный халат, возможно, еще что-то блестящее, может быть, очки. Художник опускает взгляд на урну, а когда снова смотрит в коридор, видение уже исчезло.

Вместо этого тот же голос раздается теперь у него за спиной, со свистом, шумом воздуха, призвуком «с» в каждом слове. Сплошной шип и сип исходит из этого рта. У художника пробегают мурашки по коже. Рядом с ним стоит пожилой человек в халате, однако не врачебном, а белом купальном халате, который топорщится на внушительном животе, и в белых пушистых тапочках на ногах. Приземистый, с лицом, напоминающим морду козленка. Елейно вздохнув, он обращается к художнику с благосклонной и ядовито-сладкой улыбкой, указывая на урну:

Ах, добрый доктор Ливорно! На старости лет он стал сентиментальным. Рассказывал тут всем какую-то путаную историю, которую никто не хотел слушать. Что-то про верблюдов и черепки. Было видно, что он явно скучает в этом месте, неблагодарный. При этом он казался переутомленным. К сожалению, мы обнаружили, что он снова начал рисовать, поймали его с поличным в одном из нижних коридоров, это уж никуда не годится, вы же понимаете! Просто взял и перешагнул через запрет, думал снова начать здесь свою прежнюю жизнь. И представьте: рисовал исключительно голых женщин на кроватях и диванах. Отвратительно! Сколько мы ни предупреждали, он так и не внял, пришлось его ликвидировать, вы понимаете, господин Сутинхаим?

Сиплый ядовитый козленок в белом купальном халате наклоняется и с задумчивым видом гладит белую урну. От него исходит особенный сильный запах, смесь подбела и мочи.

Да, да, ликвидировать. Ах эта легонькая кучка пепла. И ведь такой милый человек. С вами такого, конечно, не случится, вы ведь исцелены. Бедный доктор Ливорно! Его выдал свист. Надо знать, что мы находим любую музыку мерзкой, если она не исходит от нас, свистящие и духовые звуки в особенности. Не говорите мне только о Бахе! Ливорно поступил неблагоразумно. Мы здесь ценим мир, тонкую заупокойную гармонию, благостную горную тишину. Дети тоже стали нам чересчур докучать, такие юные и уже хотят бунтовать. Увы, пришлось их устранить.

Кто вы? – растерянно бормочет художник.

Доктор Орманн, к вашим услугам.

И сиплый козленок удаляется, весело прихрамывая и припрыгивая в своем совсем не заношенном белом купальном халате и облаке сладкого яда. Художник изумленно смотрит ему вслед. Потом бережно поднимает урну с пеплом Ливорно, уносит ее в свою палату, ставит на пол в некотором отдалении от своей кровати и смотрит на нее долго и задумчиво.

Вскоре после этого, во время новой экспедиции, художник Хаим Сутин снова подходит к окну, где впервые наблюдал этот необыкновенный снегопад, и на сей раз вынужден стать свидетелем ужасной сцены. Группа безликих охранников с глазами, скрытыми под козырьками черных фуражек, избивает совершенно голого мужчину, они отводят ноги назад и с размаха вонзают носки сапог ему в живот, пока изо рта у него не вырывается кровь на чудовищно белые плиты. Затем они бьют его странными, невиданными дубинками по голове. Избиваемый внезапно поднимает распухшие глаза к окну, где стоит художник. У того вырывается крик, когда он узнает мужчину: это его брат Гершен. В ту же секунду из стоящего рядом черного фургона выталкивают женщину. Она бросается к окровавленному мужчине. Боже, это ведь Тамара, жена Гершена? Она думает, что способна прекратить истязание, но теперь ее саму стегают плетьми, мучители срывают одежду с худого тела женщины и утаскивают ее за фургон. То, что происходит с ней там, художник видит так ясно, будто черный фургон стал прозрачным.

Он колотит обеими руками по массивному окну, которое ни в какую не открывается, кричит изо всех сил, но стекла слишком толстые, они не пропустят наружу ни звука. Ему вдруг вспоминается встреча в приемной у врача, возможно, у Госсе, которого он посетил во время одной из своих тайных поездок в Париж, чтобы получить новые лекарства от язвы. Другой такой же ожидающий пациент неожиданно заговорил с ним почти по-дружески. Он узнал художника. Внезапно, кроме них, в приемной никого не осталось.

Несмотря на это, о произошедшем он рассказывал шепотом. В июле сорок первого брат художника Гершен, Тамара и их дочь были убиты членами айнзацгруппы в Березине. Художника трясло, он стал расспрашивать удивительного иностранного пациента еще, но тот не знал или делал вид, что не знает, удалось ли родителям и другим братьям и сестрам избежать бойни. Где Сара и Соломон, Янкель, Эртль, Нахума и остальные? Как трудно что-то узнать из подцензурных французских газет. Радио Би-Би-Си сообщало о событиях на востоке, но разве можно было составить из этих крохотных обрывков целостную картину? Его слух лихорадочно прочесывал новости, не проскользнет ли в них какое-нибудь знакомое название: Бобруйск, Борисов, Березино, Барановичи, еще Слоним и Слуцк. Но они были слишком незначительны, чтобы не потеряться на фоне больших мировых событий. Сообщалось, что 28 июня 1941 года после тяжелой бомбардировки вермахт вошел в Минск, 25 июля, в 12 часов дня образован рейхскомиссариат Остланд. Смерть торопливо разделяет Остланд, Восточные Земли, на большие куски, в генеральном округе Белорутения оказывается также местечко, называемое Смиловичи. Где же теперь Сара и Соломон, Янкель, Эртль, Нахума и остальные? У айнзацгруппы «B» большие амбиции и непомерный аппетит, нет числа деревням и местечкам, стертым с лица земли до конца кровавого сорок первого.

Ждущий шепотом рассказывает художнику Хаиму Сутину о минском гетто, о лагерях Дрозды, Тучинка, Малый Тростенец, ужасающей бойне на Юбилейной площади в июле сорок второго. Он не верит своим ушам, только медленно и недоверчиво покачивает головой, когда незнакомый пациент рассказывает о черных закрытых грузовиках, прибывавших в гетто. Он назвал их по-русски: душегубки. Незнакомец объяснил ему, что именно имеется в виду под газовыми автомобилями, в которые запихнули тысячи людей. И для чего послужила Яма, большой овраг за городом. С ревом и руганью они выгоняют людей из домов, приказывают сложить одежду в кучу, гонят, избивая, к Яме, выстрел в затылок или грудь, подбегает команда с грубыми лопатами, торопливо набрасывает сверху известняк и землю, из которых еще слышны крики и стоны тех, кто не успел умереть. Откуда иностранец знает об этом, как эти новости дошли до Парижа? Художник хочет расспросить странного пациента, но тот внезапно поднимается и исчезает в лечебном кабинете, оставив дрожащего художника одного в приемной. Где теперь Соломон и Сара, Янкель и Эртль, Нахума и остальные?

Внезапно художник отскакивает от окна и бежит на верхний этаж, где подслушивал заговорщицкие планы маленьких кондитеров, в панике распахивает все двери в поисках той самой комнаты. Везде пусто. Их больше нет. Он вспоминает одну из своих опасных поездок в Париж, женщину, которая в слезах шла по улице и, назвав его месье Эпштейном, спросила: Что они будут делать с детьми? Почему их тоже депортируют?

В голове художника проскакивает: Может быть, доктор Готт раскрыл заговор, может, он велел депортировать детей? Но нет, их ведь отправили вслед за родителями еще в августе сорок второго. Маршруты он знал по слухам – из Дранси и Компьеня или из Питивье и Бон-ла-Роланда через Лан, Реймс и Нойбург на восток, в то место в Польше, имя которого скоро станет повторяться снова и снова.

Все комнаты пусты. Он быстро бежит обратно к окну, где видел Гершена и Тамару. Но и эта сцена внезапно пропала. Там снаружи только равнодушные прожектора и этот бесконечный снегопад. Нет, вот он стоит под струями прожекторов, брошенный черный фургон, сцена ему не пригрезилась.

Художнику хочется закричать, открыть окно и зареветь, как зверь, но эта белая пустота заталкивает ему крик обратно в глотку, ни звука не вырывается из его рта, он сглатывает и, шатаясь, отходит от окна. Разбился ханжеский белый рай, тихая клиника счастья, полная трескучих фраз доктора Готта, с невидимым доктором Кно на заднем плане, с доктором Орманном и его сиплыми, сладкими, свистящими словами, который ликвидировал Ливорно. Клиника, якобы исцелявшая и при этом допустившая страшную сцену во дворе.

И в ту же белозарную ночь художник Хаим Сутин спускается в котельную, опустошает затхлый шкаф с художническим хламом, заново раскладывает перед собой все раздавленные тюбики и проверяет в них краску, хватит ли ее на что-нибудь. Ему придется экономить. И быть осторожным, чтобы не попасться. Но его решение твердо: он будет рисовать снова, он обойдет запрет доктора Готта. Достаточно он насмотрелся на эту белоснежную тюрьму, для него здесь есть только одно пристанище – этот грязный уголок с отбросами позади отопительных труб.

Он понял. Сцена с истязаемыми фигурами, похожими на Гершена и Тамару, рассказ иностранного пациента о минском гетто и душегубках, урна с белым прахом Ливорно и страшная пустота помещения, где дети и мальчики-кондитеры собрались с целью заговора против доктора Готта и побуждали, прямо-таки подстрекали его, художника Хаима Сутина, снова взяться за рисование, – все это пробудило его от безболезненного единообразия. Он ненавидит теперь свой разбитый белый рай.

И вот в подвале, между отопительных труб, он вновь принимается за свои старые ритуалы. Сперва робко и неуверенно, затем все больше входя во вкус, и наконец с прежними болезненными одержимостью и неистовством. Да, боль, казалось, вернулась к нему, и он был готов ей ответить. Она снова ломала его, заставляла корчиться, скулить в ее тисках. Он исцелен от безболия.

Это было новое начало. Он рисует теперь не посыльных и поварят, не Шарло и не первопричастницу, не потерявшихся детей и матерей, не шатающиеся холмы Сере и не взмывающие кверху улицы в Кань, не искривленный Шартрский собор. И он также не рисует бога в белом на фоне снежно-светлого экрана, равно как и не скрытого на заднем плане доктора Кно, и не козлоподобного доктора Орманна в белом купальном халате. Позднее зритель мог бы сказать: Здесь ведь ничего не нарисовано, ничего не видно. Сплошная белая пустота.

Он рисует теперь – самого себя, как он покоится на легких белых простынях, ноги укрыты, и руки сложены на одеяле, пальцы с обрамленными краской ногтями красиво сцеплены вместе, будто бы благочестиво скрещены. На одеяле лежат гладиолусы. Пылающие красные гладиолусы, чьи неистовые всполохи он узнал в далеком 1919 году в Сере. Она подобна огненным ранам плоти, неистовая цветочная плоть. Цветы, кровоточащие, как прободные язвы желудка.

Он много раз рисует себя в постели с цветами. Нет, это не его смертный одр, это его постель в белом раю, куда наконец допущены огненно-красные гладиолусы. Теперь уже не молочная страна, а свободная страна красок. Но он целиком зависит от скудных остатков краски, которые удается выжать из выброшенных смятых тюбиков. И ее все меньше. Он рисует себя с прежним жаром, наносит один цвет, бросает кисть позади себя на пол, ползает на четвереньках между труб, собирая кисти. Его лихорадит, он ругается, он проклинает холст – и наконец снова приходит к своей истинной и настоящей жизни, к краскам, к соединению материи, к подлинной ране, к единственной вере, какая у него еще могла быть. Цвет непримирим. Цвет – последняя весть всеобъемлющей безнадежности. Сущий бунт против доктора Готта.

Кому помешала живопись в этой страшной белой глуши, в этой безболезненной больнице? Чего доктор Готт хотел добиться запретом? Он мог бы с тем же успехом запретить ему дышать. Нет, художник больше не желает лежать исцеленный на больничной кровати и умиротворенно поглаживать ладонями одеяло. Он хочет снова жить, снова рисовать – пусть даже в подвале, в подвале жизни, как некогда на краю планеты по имени Монпарнас. Под несколькими скверными лампочками, щуря глаза, не видя настоящего дневного света. Снова с болью вдыхать эти запахи терпентина. Это был великий триумф из последних остатков.

Мука и наслаждение вырываются на волю, он выискивает, он выворачивает остатки красного из мятых, сплющенных тюбиков. Какая жажда охватывает его. Хватит с него белого рая, он сделает его алым. Алый рай! А когда закончится красный цвет, на белую простыню лягут желтые гладиолусы, будто зыбкие убитые души.

Каждую ночь он спускается в свою каморку греха, где творит запретное с помощью изгнанных красок. Он не издает ни звука, не насвистывает мелодии, как несчастный Ливорно, ликвидированный по приказу доктора Орманна. Он не шаркает, он крадется, он не топает, он легко скользит по коридорам и лестницам. Тишина сделала его невесомым. Днями он честно лежит в белой больничной постели, ожидает усталого доктора Готта, который не приходит, прислушивается к приливам и отливам звуков в вечно пустом коридоре. Как бы ему теперь хотелось услышать жестокие Песни Мальдорора, прочитанные хрипящим, клокочущим, кричащим голосом Модильяни.

Потом он тихо встает и спускается в свое подземное царство тепловых труб. И рисует, рисует, как во хмелю. Боль вернулась и с нею – цвета. Les couleurs sont des douleurs. Краски – это страдания. И ему вспоминается подслушанный разговор в одном из кафе на Монпарнасе. Цвета – это шрамы, которые снова становятся ранами, а на его родном языке «фарбн» все так же рифмуются со «штарбн». Умирание давно предрешено в красках. Больше ничего не нужно. Кроме остатков в тюбиках.

В глазах Деборы горит предательство

Потом происходит нечто неожиданное. Разве он был недостаточно осторожен? Выдал чем-то, как он жаждет этих ночей в больничном подвале, как стремится в эти белые джунгли тепловых труб, к заветному художническому хламу, который после каждой вылазки аккуратно складывал в шкаф вместе с потрепанными, очищенными и заново исписанными холстами? Кто-то тайком шел за ним следом? Нет, этот кто-то уже там, ждет его в темноте.

Он ворвался в котельную, вытащил из ящика палитру и кисти, весь этот замечательный грязный хлам, так необходимый ему. Надо спешить, белые ночи коротки, и пока краски в смятых тюбиках не высохли, нужно использовать их все до последнего остатка.

Он истязал холст, должно быть, уже около часа и внезапно почувствовал, что за ним наблюдают. Он никогда не мог терпеть, когда кто-то смотрел, как он рисует, стыд заставлял совершать это в одиночку, как интимные отправления своего тела. Даже мадемуазель Гард не имела права видеть картину в ее возникновении, а уж бесконечных прохожих в Сере, в Кань, в Шампиньи, спешащих к художнику, дабы высказать свое красно-кардинальское суждение о сходстве, он ненавидел, как насекомых, которые заползали ему на холст. Стоило показаться одному из этих ротозеев на горизонте, как он хватал в охапку палитру с мольбертом и бежал прочь.

Теперь он даже не заметил, что кто-то следит за ним. Ему это и в голову не приходило, настолько уверенным, одиноким, глубоко сокрытым вместе со своим художническим хламом он чувствует себя здесь, в тускло освещенном подвале, в этой пересеченной белыми трубами отопительной империи. Он резко оборачивается и внезапно видит, что в углу стоит она. В белых одеждах, разумеется, здесь все белое, в чем же еще быть медсестре? Белое – ее вторая кожа. Она не говорит ни слова. Только испытующе глядит на него, как он стоит, потный и скрюченный, задыхающийся от ярости, с кистями, зажатыми в кулаке.

Он не сразу узнает ее лицо. Хочет заговорить с ней, но ее спокойный, неподвижный взгляд, кажется, именно это запрещает ему. Память лихорадочно перебирает лица, ее призрачные кончики пальцев вот-вот нащупают то, что нужно. Он чувствует, как эти глаза, их разрез, их темнота постепенно возвращаются к нему. Минск? Вильна? Монпарнас? Внезапно его осеняет, он узнает ее даже в белой сестринской одежде, в ее белых туфлях.

Это глаза Деборы Мельник, это ее печальные уста, которые однажды вечером в Вильне он мимолетно и пугливо целовал, когда молча провожал ее из консерватории домой, к родителям. Они жили рядом в Академии художеств, ей было шестнадцать или даже четырнадцать? Она училась в гимназии, мечтала стать певицей, ходила на курсы в консерваторию. Ее черные глаза, ее бледность, ее гортанный смешок. Иногда они смущенно разговаривали друг с другом, внизу у входных ворот. Он боялся поцелуев, как пчел.

Да, ее звали именем пророчицы из Книги Судей. Дебора, пчела, которая знает о будущем. Но вот он прогоняет это лицо снова, потертый рюкзак уже стоит упакованный в углу, Крем и Кико уже в Париже и зовут его к себе. Приезжай же наконец в мировую столицу.

Потом она снова появляется в 1924 году, на Монпарнасе, казалось, все дороги из Вильны вели в Париж, она по-прежнему хотела быть певицей, вслух мечтала о том, как осчастливит Париж своим голосом. Это было в «Ле-Доме» или в «Ротонде», где начинается все в этом городе. Они говорили о прошлом, но у него не было ностальгии по тем местам, он жил здесь, только здесь, и никогда не хотел отсюда уезжать. Вкрадчивая доверительность парила над их головами, нежное перешептывание, что-то будто бы общее, разделяемое лишь ими обоими, и пусть это только память о нескольких улицах Вильны да длинный темный проход во двор, где он робко целовал ее.

Но он делает отвергающий жест рукой, будто прогоняет дибука, будто сметает паутину с лица. Почему она появилась снова? Ее место в Вильне, это ужасное недоразумение, когда в твою жизнь врываются женщины из другого времени. Это я, помнишь: раньше… Но ему не нужно никакого «помнишь». Вильна была всего лишь подножкой, на которую он быстро поставил ногу, чтобы скорее вскочить в поезд будущего. Ни одна дорога не ведет в нее обратно. Ты слышишь? Ни одна.

Потом они долго шли пешком в ночи, блуждали, кружили по странным, неспешным дорожкам квартала. Так просто ее было не прогнать. Они оказались в маленькой гостинице на бульваре Распай, в мастерской было слишком грязно. Когда утром они расстались, он бежал оттуда, как от докучливой тени. 10 июня 1925 года у них родилась дочь. Aimée, она, будто в насмешку, назвала дочь Эме. Ясное требование любви к себе и заодно к своей дочери. Но он даже не хотел ее видеть, отрицал, что он ее отец. В тридцатых на Монпарнасе кто-то сказал: она – вылитая твоя копия!

О ком вы? У меня нет дочери, оставьте меня в покое!

Он не хотел ее видеть, но ее лицо смотрело на него с тех пор везде и в любое время. Будто решив над ним поглумиться, судьба наделила дочь явно его глазами, его носом, его губами, его ртом. Он выслал ее вместе с матерью прочь из своей жизни, куда-нибудь, где не было его. Только он решал, какие фигуры должны стать зримыми на полотне его жизни, а какие исчезнуть. Судьбе здесь нечего делать, он сам принимает решение о красках. На каждом холсте он был свой собственный король-мученик.

Это был первый год, когда он наконец поверил в свое прибытие в Париж. После налета фармацевта из Филадельфии Збо продал немало его картин, другие американцы приезжали в Париж, спрашивали этого Сутина, его стоимость резко возросла, Збо теперь прибавлял три, а лучше даже четыре нуля к прежним ценам. И некоторое время он жил в грандиозной имитации богатства.

Это время триумфа. Марселен и Мадлен Кастен снова появляются на горизонте, обхаживают его, после того как поссорились с ним на первой встрече. В начале двадцатых они встретились в маленьком кафе на улице Кампань-Премьер, один из друзей-живописцев посоветовал им купить у него картину, потому что он остался без пропитания, ему совсем не на что жить. Он пришел с большим опозданием, желая проверить, всерьез ли это, станут ли его ждать. В каждой руке у него была картина, он уже не помнит, что именно, вероятно, что-то из Сере или Кань. Марселен Кастен торопится, ему надоело ждать, он вытаскивает сто франков и, даже не глянув на картины, сует художнику.

Вот, возьмите, это аванс, мы посмотрим ваши картины в другой раз.

Художник застыл на месте, ошарашенный и возмущенный высокомерным нетерпением богачей. Он хватает купюру и бросает ее Кастену под ноги. Слепая надменность, они думают, будто им и так уже принадлежит все на свете, остается лишь вытащить пару паршивых бумажек. Непоколебимая гордость виртуозов голода. Это все еще его картины, он может делать с ними все, что захочет. И он решительно хватает их и убегает прочь.

Позже, уже после двадцать пятого года, они купят у Зборовского его большого красного мальчика из хора за… тридцать тысяч франков! Белая накидка поверх хорового облачения в тысячах цветных переливов. Словно он стремился запечатлеть совместную игру кровяных клеток, красных и белых, великое совокупление жизни и смерти в человеческой крови, согласно доктору Готту. Богачи смогли только пролепетать: Magnifique! Великолепно! Збо рассказал ему обо всем. Они упрашивали продать его, и он милостиво уступил.

Художник едва не обезумел от радости, он наконец чувствует себя у цели после всех этих лет, покупает костюмы и шляпы у Баркли, шелковые галстуки, элегантные туфли от Аннана, рубашки в крапинку, о которых он всегда мечтал. Его красно-белый церковный служка подарил ему новую одежду. И он полюбил гулять, помахивая тросточкой. Двенадцать лет спустя он прибыл в Париж заново, у него все получилось, и Збо хочет все больше его картин. Прошло то время, когда в его глазах читалось: Ты не Модильяни!

Теперь он оказался в лучезарном будущем, американец Барнс наконец провозгласил: Я покупаю будущее!

Зачем ему дочь и жена из прошлого, теперь, когда корабли давно доставили его в Гавр, когда он обосновался в Мерионе близ Филадельфии, когда одним яростным взмахом грязного рукава стерты с холста прежние жалкие пристанища, Улей и Сите-Фальгьер, все эти художнические убожества и клопиные крепости, пустые бутылки из-под дешевого вина, дрянные холсты. Я – в будущем, лоз мих цу ру! Оставь меня в покое!

Она пришла из мира, который он давно покинул, что теперь для него краснокирпичная Вильна? Она находится на другой планете, литовский Иерусалим, художественная школа, кто знает, кто там еще остался. Однажды ночью она прибегает на авеню Парк-Монсури, колотит в дверь, которую он не хочет открывать, и кричит:

Предатель! Предатель! Я знаю, что ты там! Она от тебя!

Они жили в двух разных мечтах. И теперь, в котельной ослепительно белого рая, он слышит пару ладоней, колотящих в дверь, и громкий женский крик:

Предатель! Предатель!

Медсестра тихо и печально смотрит на него, как он стоит с измазанными краской руками, у нее глаза Деборы, ее бледность, ее рот. И она не говорит ничего. Это она, и это не она. Она только молча глядит на него и своей немотой усугубляет его стыд. Он думает не об отвергнутой дочери Эме, он думает о запретах доктора Готта.

Вы ни в коем случае не должны здесь в больнице снова рисовать. Слышите, ни в коем случае! Это было бы ужасно для вас.

И бог в белом устремил в него взгляд сквозь крошечные стекла очков и словно бы пригвоздил к кровати. Теперь художник Сутинхаим стоит в помещении котельной, под белыми трубами, и в глазах медсестры звенит немой крик:

Предатель!

Она не говорит ничего, но в этих глазах внезапно вспыхивает что-то, чего не было раньше. В глазах Деборы горит предательство. Наконец она получит удовлетворение за все унижения и отрицания. Она молча поворачивается и медленно уходит из котельной, как из его жизни, и он еще слышит ее шаги на бесконечной лестнице, все слабее и слабее.

Предатель!

Слово эхом звучит в его ушах, однако ему не о чем толковать с прошлым, он здесь и сейчас, есть только холст и кисти, весь остальной мир исчез. Но медсестра с глазами Деборы Мельник, застукавшая его на нижнем этаже подвальной котельной за рисованием, не оставит это просто так и сообщит о происшествии руководству больницы. Каждое предательство влечет дальнейшее предательство, каждое оскорбление порождает новое, следующее. Так и вращается земля.

Лицо доктора Готта искажается горькой гримасой, в которой мелькает разочарованная улыбка, охваченный гневом, он кричит:

Неблагодарный! Предатель! Зачем ему понадобилось рисовать? Какой ему от этого прок? Он ведь был исцелен! Исцелен! Он мог навсегда остаться здесь в клинике, навсегда! Теперь – вон его отсюда!

И он размашистой подписью подтверждает изгнание Хаима Сутина из белого рая. Два гигантских человекоподобных шкафа вваливаются в комнату, они едва могут стоять прямо из-за массивных шаров мышц вокруг ног. Мишленовские человечки из рекламы, два белых Бибендума, составленных из мышечных шин, бугристые лысые великаны со сверкающими глазами, они строго фиксируют его взглядом, а затем улыбаются от радости, что наконец смогут вступить в действие.

Они напоминают художнику, как он любил ходить по субботам в компании Мишонца, Бенатова и Генри Миллера, а иногда и мадемуазель Гард на поединки кетчеров на Зимнем велодроме. Как напряженно следил за хваткими, цепкими, зажимающими в тиски раскрасневшиеся шеи горами мышечной массы, которые пот покрывал зеркальным лаком. Сутин брал с собой оперный бинокль, чтобы лучше рассмотреть крепко сбитые шары мышц. Кетчеры делали видимой грубую человеческую плоть, и художник был благодарен им за это. После этих боев он, измотанный, возвращался с Гард назад на Вилла-Сера, не мог произнести ни слова и только пил ромашковый чай.

И вот они подбежали к исцеленному художнику, сорвали белоснежные простыни с его ног, подхватили под руки, подняли, поставили стоймя, выволокли в коридор и потащили вниз по лестнице. Ему едва удавалось касаться ногами пола, его уносили прочь гигантскими шагами, засунув одну руку под мышку, а другой тисками сжимая запястье. Они быстро бегут вниз по лестнице, той же самой, какую использовал он во время своих ночных походов в котельную, к месту его греха, где напоследок ему посчастливилось найти смятые тюбики краски.

Створки задней двери фургона распахиваются, художник читает ясные крупные буквы ФРУКТЫ И ОВОЩИ. Машина – «ситроен» модели «корбияр», он уже видел такую, только всю черную. Теперь ее, очевидно, выкрасили заново.

Зеленый! Наконец-то цвет! – вздохнул он, схваченный крепкими мишленовскими человечками.

Его грубо заталкивают в машину, придавливают к грузовой платформе и пристегивают широкими ремнями. Лысые кетчеры захлопывают одним сильным движением обе черные створки задней двери. Резкий, будто оружейный, щелчок, сухое клацанье язычка в ждущем замке. Автомобиль вздрагивает всем корпусом, стая голубей взмывает в синеву над крышей белой клиники. Да, белизна начала отступать, в этот девятый день августа синева берет верх. И вот водитель трогает с места. Разгневанный доктор Готт кричит вслед кетчерам:

Вы знаете куда!

Да, они это знали. И художник тоже знал все дороги этого города, сколько раз по ночам, когда ему не спалось, после мучительных часов перед неуступчивым холстом, один на один с болью в животе, он гигантскими шагами мерял их, избегая бульваров, проносясь темными проулками, чтобы исчерпать себя, опустошить сердце от всякой живописи. Чтобы затем вернуться, запыхавшись, домой и без сил упасть на матрас.

После операции Мари-Берта сидела у его постели. Бесконечная поездка в катафалке измучила ее. Сколько времени прошло, целый день, два дня? Теперь ее голова склонилась набок, на кровать Сутина, примостилась на простыне у его ног. Мари-Берта крепко спала. Когда она испуганно вскакивает, художник уже мертв.

Его прооперировали ночью в клинике Лиотэ в 16-м округе. Никто не помнит о прибытии катафалка. Не существует никаких письменных документов, подтверждающих операцию. Никто не знает, состоялась ли она. Во время оккупации она означала риск, и не только медицинский. Тайная операция на невидимом художнике.

Личности обоих похоронщиков и водителей катафалка не установлены. Они исчезли. Художник умер 9 августа 1943 года в шесть часов утра, не приходя в сознание. О его смерти было заявлено 11 августа 1943 года в 10 часов утра в ратуше 16-го округа господином Рене Маженом, сорока лет, служащим, улица Мениль, 3, Париж. Акт о смерти № 1799. Заявление не было сделано раньше, чтобы исключить проверку. Оккупантам незачем знать, что невидимый художник все-таки ускользнул от них. Во всяком случае, не был доставлен ни на один из железнодорожных вокзалов, откуда следовали поезда на восток.

Мари-Берта вызвала в клинику венгерского фотографа Рожи Андре, иначе Розу Кляйн, которая сделала портреты многих художников Монпарнаса. Нужно торопиться, мы должные его быстро увезти.

1. Фотография в пижаме в мелкую полоску, лицо небритое, руки сложены вместе, пальцы скрещены, букет гладиолусов на простыне.

2. Фотография в пижаме, крупным планом небритое лицо, волосы не причесаны.

3. Фотография в черном костюме, в туфлях, букет гладиолусов на ногах.

4. Фотография в черном костюме, с галстуком, крупным планом бритое лицо, волосы причесаны.

Пальцы было уже не отмыть, на них остались неизгладимые отметины. Краска, окаймляющая ногти, глубоко въелась в кожу и ногтевое ложе. Его руки испачканы навсегда. Красочное огненное клеймо для белого запредельного. Больше никакой чистоты, никогда. Чтобы все сразу видели, кем он был, отсутствующий Бог – прежде всего. Пусть морщит нос при виде грязи. Джером Клейн писал в 1936 году в «Нью-Йорк пост»: Ван Гог обнажил сердце. Сутин обнажает свои внутренности.

Художник обнажил на смертном одре свои навеки цветные пальцы. Маленькая месть доктору Готту.

Похороны состоятся через два дня после смерти художника. В среду, 11 августа 1943 года, в 14 часов. Даже сообщение о смерти – попытка сбить с толку. В последний момент Мари-Берта в уже отпечатанном тексте зачеркнула «Пер-Лашез» и от руки надписала «Монпарнас». Еще одно средство одурачить оккупантов и их шпионов, замести следы, утаить похороны от посторонних. Присутствуют: Пабло Пикассо, Жан Кокто, Макс Жакоб. И две женщины: Герда Грот-Михаэлис и Мари-Берта Оранш. Первоначально могила была анонимной, что вполне подходило для невидимого художника. Только после войны она получит имя, в неправильном написании: Chaïme Soutine, вместо Chaim Soutine.

Это был северный вход – то, что ясно видела душа художника сквозь оконца овощного фургона. Да, они прибыли со стороны бульвара Эдгар-Кине. Когда подняли бело-красный шлагбаум, он понял, что въехал в город мертвых, на кладбище Монпарнас. Потом произошло что-то, чего он не мог представить даже во сне.

Створки зеленого фургона тихо распахнулись, теперь – ни малейшего щелчка, ни единого звука. Его душа робко выскользнула наружу, облегченно взмыла вверх, оставляя позади все ужасы оккупации, все тайные укрытия и кровоточащие стенки желудка. Некоторое время спустя один поэт и соотечественник напишет:

Скажи, душа… как выглядела жизнь… как выглядела с птичьего полета…

Она поднялась высоко в небо и с наслаждением сделала несколько кругов над великолепными проспектами этого размашистого кладбища. Летать – вот чего всегда жаждала его душа, томясь в тесном узилище худого тела. Летать, все выше и выше, в сильном, пронизывающем душу порыве. До верхушек деревьев и дальше, выше, как давно, в забытом детстве, когда он, лежа спиной на балтийской песчаной лесной почве, пристально смотрел вверх, пока голод не прогонял его домой.

Все кладбище внизу изгибалось и искажалось под ее взором, как некогда изображенные им холмы Сере в неистовом мятеже, в разгаре вселенского землетрясения. Она осмотрелась кругом и увидела, что позади нее летят они все: маленькие кондитеры и помощники мясников, поварята, посыльные, грумы, мальчики из хора и церковные служки, первопричастница и крестьянские дети. И даже маленький Шарло присоединился к ним. Заговорщики устроили его душе мятежные проводы.

Далеко, далеко внизу он увидел доктора Готта, как тот махал кулаками и грозил ему. Душа ясно слышала все слова. Он кричал, он прямо-таки ревел к небу:

Повсюду ходят нечестивые… когда ничтожные из сынов человеческих возвысились…

Но душа Сутина была беззаботна и не обращала внимания на угрозы и кулаки. Для нее больше не существовало запрета рисовать, запрета летать. Она чувствовала себя наконец-то свободной. Да, она, кажется, смеялась. Душа Сутина смеялась в светлом опьянении. Никто на Монпарнасе не поверит этому. Все там считали его до сих пор и навечно несчастнейшим из художников. Земля же была необозримой, покинутой язвой желудка.

С высоты его душа разглядела теперь троих мужчин, которые несомненно были живыми. Это не погребальное братство, не хевра кадиша. Они сняли свои черные шляпы, стали вокруг гроба Сутина. Его душа замедлила свой полет, описала красивую кривую и зависла на высоте нескольких метров точно над гробом.

Итак, вокруг него стояли трое мужчин. Пабло Пикассо, Жан Кокто, Макс Жакоб. И душа Хаима Сутина чувствовала радостное возбуждение, словно слегка опьяненная, без излишества. Там стоял Пикассо, будто король-солнце, ослепительное центральное светило, рядом с которым меркнут все остальные. Затем брат-близнец Орфея, Жан Кокто, в мае сорок второго тепло приветствовавший в Париже любимого скульптора Гитлера, – душа Сутина не могла произнести его имя, – на торжественной церемонии, устроенной правительством Виши в его честь. И вот теперь он скорбит у могилы художника Сутина? Совесть не простила ему его шумные праздники с черными марионетками. Даже фракийский певец торговался со смертью. Блистательный Орфей сбросил свои покровы на обратном пути из подземного царства. Он двигался к свету.

А кто там еще стоит наискось от могилы Бодлера, вынужденного ютиться у своего ненавистного отчима, генерала Опика? Ангелоподобный Макс Жакоб, который всего несколько месяцев спустя, 24 февраля 1944 года, будет арестован гестапо в Сен-Бенуа-сюр-Луар близ Орлеана, где он скрывался в монастыре. А еще две недели спустя – душа художника предвидела это к своему ужасу – умрет от пневмонии в лагере Дранси, к северо-востоку от Парижа, ожидая отправки в Освенцим. Пикассо не счел нужным использовать свои связи, чтобы вызволить его.

Это ни к чему. Макс – ангел. Он не нуждается в нашей помощи, чтобы выбраться из тюрьмы.

В прежние годы в Бато-Лавуар Макс делил с ним комнату и прокармливал новичка из Малаги. Теперь король-солнце беспокоился о своей репутации. В Дранси Макс извинялся перед другими евреями за то, что молится христианскому Богу. В возрасте сорока лет он крестился, Пикассо стал его крестным отцом. Прошу прощения, это не ошибка, просто вопрос жизненного пути. Потом он умер. Но пневмония, отсутствующему королю-солнцу это известно, была лучшим исходом, чем поездка в переполненном вагоне до платформы на конечной станции в Польше.

Душа Сутина кружит над кладбищем Монпарнас и видит, как они стоят бок о бок там внизу у могилы художника, в теле которого она жила до недавнего времени. Пабло, Жан и Макс, лопающийся от счастья король-солнце, блистательный Орфей и бедный легочник Жакоб, который скоро угаснет.

И еще у могилы стоят две женщины, предпоследняя и последняя. Его ангел-хранитель из Магдебурга, Герда Грот-Михаэлис, которая снова научила его есть, когда он давно отвык от этого. Мадемуазель Гард! Какая она теперь бледная. Она сумела выбраться из лагеря Гюрс и скрывалась в Каркасоне. Художник не видел ее с тех пор, как она ушла на Зимний велодром 15 мая 1940 года. Узнав от Мадлен Кастен, что Сутин живет с другой женщиной, она не плачет. Вы должны теперь быть мужественной, Герда. Она прожила еще тридцать лет и ни разу больше не ступила на немецкую землю. В семидесятых, с удивлением узнавала душа Сутина, она продиктует одному журналисту свои воспоминания. Герда! Мадемуазель Гард!

Мари-Берты Оранш к тому времени уже тринадцать лет не будет среди живых. Отставная муза сюрреалистов, бывшая жена Дадамакса, несчастливая спутница Сутина, искавшая для них укрытия и выбравшая бесконечную поездку в Париж. Через семнадцать лет после того августовского дня, в 1960 году, она покончит с собой, не так легендарно-красиво, как муза Модильяни, нежная Жанна Эбютерн, выплывшая из окна, чтобы никогда не коснуться темного асфальта. Мари-Берту положат в могилу Хаима Сутина, так она хотела. В продолжение проклятого пути вдвоем в катафалке из Шинона в Париж.

Невозможно забыть звонок Элени среди ночи, потому что ей не давало покоя представление, которое все имеют о Мари-Берте. Что, если когда-нибудь всплывет письмо, в котором врачи Шинона сообщают своим коллегам в Париже о том, что они не решились на операцию, потому что ее было поздно проводить, слишком велик риск? Своего рода врачебное направление, в котором они переадресуют ответственность своим коллегам?

Предположим, что они просто отказались от пациента. Что тогда осталось Мари-Берте, кроме как использовать последнюю возможность, отчаянную поездку в Париж? Элени возмущенно сопела в трубку:

Все эти разговоры об упрямом ангеле смерти, шатающейся женщине, неправильных решениях. Чистая спекуляция! Что ей оставалось делать? Смотреть, как он умирает? И вот она связалась через знакомых в Париже с хирургом из клиники Лиотэ, который обещал сделать операцию, несмотря на все риски. Она же просто хотела дать Сутину еще один последний шанс! И решилась на опасную транспортировку.

В одной журнальной статье 1952 года Мари-Берта рассказывает о последних годах Сутина и в самом деле упоминает, что врачи в Шиноне отказались проводить операцию. И что с того, если это всего лишь беспомощная попытка оправдания со стороны той, кто чувствовала себя виноватой за решение, оказавшееся неудачным, которое не привело к спасению? Все мы умны задним числом.

Никаких возражений, что их могли схватить, что путь художника в этом случае лежал бы в Дранси и на восток, Элени не принимает. Без этого изнурительного долгого блуждания художник умер бы на больничной койке в Шиноне, опиумный сок позволил бы ему тихо уснуть. Не нужно было этого мучительного, страшного, затянувшегося последнего странствия…

Элени остается непреклонной:

Ты просто не знаешь, на что способна любящая женщина! Она видела только это, один последний шанс.

Элени повесила трубку.

Мари-Берта еще переживет восторг освобождения своего города, почти ровно через год после похорон, 25 августа 1944 года, в другой, на этот раз счастливый, августовский день. Но ее жизнь постепенно разрушается. Великих художников больше нет, Дадамакс давно умер для нее, пусть даже он переживет ее на шестнадцать лет. Монпарнас, несмотря на триумф свободы, лишь отблеск прежнего воодушевления.

Она несла по улицам сумасшедшую улыбку и белокурые обесцвеченные волосы. Теа говорит, она стала похожа на одну из тысяч пошлых шлюх. Ее упрекали в том, что она присвоила и распродала картины Сутина и ничем не поддерживала его несчастную дочь. Ко всем, кого она раньше знала, она испытывает только ненависть. И горе тому, кто упомянет при ней имя Макса Эрнста. Все отворачивались при ее появлении. Едва она входила в комнату, чистое безумие заполняло ее всю до последнего угла.

Наконец она стала говорить сама с собой, бросала прохожим в лицо сумбурные фразы:

Я виновата в его смерти! Если бы я не заснула, он бы не умер…

И она спрашивала изумленных пешеходов:

Есть ли жизнь после смерти, существует ли потусторонний мир?

Никто не отвечал ей, только насмешливо переглядывались. И еще она говорила им:

Я хочу уйти в монастырь!

Она становилась все больше одинокой и странной, злой на весь мир, постоянно бранилась и шипела. Ее безумные ладони могли только разрывать, а не сохранять. Она сохранила лишь свою привычку ссориться с каждым встречным и, оставляя после себя руины, удаляться с усмешкой вокруг безумного рта и громким коротким хохотком. Потом она повесилась на потолке, на крюке для люстры. Хватило двух чемоданных веревок. И не оставила никакой записки с объяснением причин. Это не ваше дело. Cela ne vous regarde pas. Ее жизнь закончилась намного раньше.

Союзники запустили операцию Оверлорд. Битва за Нормандию начинается 6 июня 1944 года, менее чем через год после последнего путешествия Сутина в белый рай и на кладбище Монпарнас. На западном побережье Кальвадоса и на восточном полуострова Котантен высаживаются войска. Это самый длинный день. В каждой жизни есть один самый длинный день, для Сутина им стало то 6 августа 1943 года, когда он, спрятанный в катафалке, ехал в столицу скорби. 19 августа 1944 года, Парижский комитет освобождения призвал население восстать против оккупантов, Париж освобожден 25 августа 1944 года, генерал де Голль совершает свой триумфальный въезд. Генерал Леклерк входит с танками в город с южной стороны через Орлеанские ворота под восторженные крики народа. Он проезжает мимо той самой гостиницы на авеню Орлеан, в 25-м номере которой невидимый художник потел днями на кровати в застегнутом плаще и смотрел в потолок, скрываясь от следователей, искавших его на Вилла-Сера.

Рейхскомиссариат Остланд распадается уже в 1943 году, когда Красная армия шаг за шагом отвоевывает страны Балтии. Жители Смиловичей давно истреблены айнзацгруппой «B». Минское гетто ликвидировано 21 октября 1943 года гауптшарфюрером Рюбе. Рюбе? Изверг Рюбе? Он самый. Из семидесяти пяти тысяч заключенных не осталось ни одного. Истреблены. Нет больше никого, кого он мог бы направить в Яму. А что же доктор Кнохен? Тот скоро станет страховым агентом. Страхование жизни? Всегда пожалуйста. Они хотят провести свою жизнь в мире и спокойствии. Нет, этого душа Сутина не могла предвидеть в своем полете над кладбищем Монпарнас. Где Соломон и Сара, Янкель, Эртль, Нахума, где все остальные?

Эс верт мир финстер ин ди ойгн, шепчет его душа. У меня темнеет в глазах.

Боль перуанца

Выбор средства передвижения совершается жизнью. Путаница – один из ее излюбленных приемов. Карета «скорой помощи», воз сена, овощной фургон, катафалк или даже тачка, на которой дворник везет нежную Мадонну, маленькую Жаннетту, на улицу Гранд-Шомьер, – все доставляет жизнь к ее цели. Она не привередлива. Лишь бы двигаться, движение нужно ей, как дурман. Транспорт найдется – какой-нибудь. С синим маячком или с сеном, сыплющимся позади.

С транспортным средством может выйти промашка, направление – верно всегда. Путешествие может потребовать чудовищных зигзагов, цель – непреложна. Как сказал доктор Готт яро взявшимся за дело силачам:

Вы знаете куда!

Каждое странствие ведет к конечной операции, неумолимо приближает к финальному отрезку пути. Так же как почтовые голуби всегда возвращаются в свою голубятню, жизнь движется в случайном экипаже к давно уже не тайной цели. Побыстрее к воротам, красно-белый шлагбаум задран вверх, и вот колеса перекатываются через роковую линию, вперед и внутрь. Она стремится к концу.

Возьмите Чехова. Он умирает 15 июля 1904 года в Баденвейлере, и его угасшая жизнь теперь ищет подходящий транспорт. Она вступает в союз с деликатесами и роскошью, словно бы насмехаясь над ним, жемчужное изобилие богатства всегда было ненавистно Чехову. Зеленый холодильный вагон, доставивший труп в Москву, вез, помимо него, морепродукты из Франции. На дверях крупными буквами значилось: ДЛЯ УСТРИЦ. На вокзале раздается военная музыка, потому что в то же время в Москву прибывает гроб с телом генерала из Маньчжурии. Народ недоумевает. Чехова встречают с военными почестями? Жизнь – это недоразумение. Путаница – ее метод. Почести предназначались другому. Порой она подбирает неподходящий транспорт, порой неуместную музыку. Чехов не любил устриц.

Для поездки в оккупированную столицу жизнь Сутина выбирает катафалк. Вот белая простыня. Укройся. Изобрази труп. Так он сам сказал Кико в Вильне. Это нужно уметь рисовать. Ему потребовалась жизнь, чтобы наконец-то научиться рисовать смерть. Колесами неподходящего автомобиля.

Самые нелепые блуждания некоторое время служат жизни в качестве бесполезного удовольствия, развлечением для пресыщенности и испорченности человека, которого не смущают никакие зигзаги. Она вполне допускает их, не особенно беспокоясь. Несмотря на все виражи, путь всегда остается прямым. Слева и справа все переполнено жизнью.

Хаим значит жизнь, и на языке Библии это слово существует только во множественном числе. Только множественность жизни? Ничего единичного, она предназначена раствориться в целом – и исчезнуть. Кладбище называется Бейт-Хаим: дом жизни. Монпарнас – его имя в той жизни, которая любит путаницу, жизни беспечной и циничной. Место, где жили музы. Греческий горный хребет, по ошибке забредший во французскую столицу, языческое место посреди Парижа, полное жадных до жизни демонов. Роскошное кладбище, полное художников и адмиралов.

Я жил тогда совсем рядом, в крохотном, длиною всего несколько метров, переулке, впадающем в улицу Дагерр и названном в честь какого-то высокопоставленного военного, генерала или адмирала. Во всяком случае, одного из нищих мира, годящихся для обозначения коротких узких проулков. И где-то на огромном погосте, полном каменных свидетелей, притаилась анонимная черная надгробная плита с надписью: La vie ne meurt pas. Жизнь не умирает. Я видел ее тысячу раз, эту анонимную жизнь в единственном числе, короткое изречение, никаких лет жизни, ни года рождения, ни года смерти. Это было время, когда на кладбище Монпарнас появлялись первые умершие от СПИДа.

Хаим не умирает. Он есть во множестве. Каждый день я ходил по кладбищу, узнавал его сонных кошек, знал все ходы и выходы в доме жизни, где теряется смерть. Хаим не умирает. Хаим умирает. Хаим.

До революции эта территория принадлежала монастырю, Братству милосердия. Ветряная мельница без крыльев все еще одиноко стоит среди мертвых, заросшая плющом, любимая находчивыми птицами. Le Moulin de la Charité, Мельница милосердия принадлежит умершим. Здесь перемалываются воздушные зерна, десятки тысяч зерен, каждое зерно – человеческая жизнь, множественность жизни. Неожиданно мирское место, из которого взлетают души в их ветреном упоении, в их стремлении к воздуху и пространству. В век, когда родился художник, здесь находилось «репное поле», le champ des navets, на жаргоне исправительных колоний – нищенская могила, общее захоронение, куда сваливали трупы приговоренных к смерти и казненных. La vie ne meurt pas. Хаим не умирает. Верите ли вы в это или нет.

В течение многих лет я пытался понять, чем потрясают меня его картины. С того момента, когда Элени увидала в метро за моей спиной плакат с шатающимся Шартрским собором, который вот-вот должен был рухнуть на меня. Это было в 1989 году, вскоре после этого мы отправились в Шартр, километрах в ста к западу от Парижа, и заночевали в маленькой гостинице. Поблизости грохотали поезда, пока мы, лепеча, любили друг друга и уже не помнили, где находимся. Ничего, кроме дрожащих кончиков пальцев, в памяти. Как писал поэт: Человеческие губы, которым больше нечего сказать, сохраняют форму последнего сказанного слова. Когда мы увидели выставку в бывшем доме епископа, нам не нужно было ничего больше говорить.

Это фиксация одной картины, мгновения, которое все решает. Неизмеримый стыд, растущее изумление от своего присутствия в мире. Осиротелость всех фигур, шаткость вещей в безнадежном мире. Лаконичный лиризм. Точно схваченная, блистающая красками смерть за своей работой. И неизменная жизненная сила того же самого мгновения.

Снова я пришел на кладбище Монпарнас вскоре после 2000 года. Я долго жил в другом месте, уехав в один прекрасный день от всего, что любил, на потрепанном и пыльном красном «Рено-5». Много лет назад я написал в стихотворении то, что снова и снова приходило мне в голову на этом кладбище:

Весь век идешь навстречу счастью, но счастье ударяет со спины.

И возвращался туда несколько раз, чтобы понять, почему все произошло именно так, а не иначе. Ни в каком другом месте не проступала настолько очевидно страшная единственность жизни. И множественность жизни в простом имени Хаим.

В восьмидесятых годах, пока мы с Элени жили по соседству, в упомянутом маленьком переулке около улицы Дагерр, я посещал это место почти ежедневно. Сколько раз я бродил по кладбищу, когда случался затор в делах или я нуждался в глотке свежего воздуха. Это был оазис спокойствия в центре большого города, который я любил в то время. Звучащая тишина, кладбище – это хор голосов, и мои антенны были настроены на прием. И вот я снова вернулся на могилу с неправильно написанным именем, постоял некоторое время перед ней. Первый дивизьон, самый конец авеню Уэст, левая сторона. И почувствовал, что за мной наблюдают.

Старый господин в черной шляпе, с платком вокруг шеи и с тросточкой пристально смотрел на меня с расстояния в несколько могильных рядов. И не собирался уходить. Тогда я сам стал смотреть на него, прямо в лицо, не отводя взгляд, словно требуя отчета. Я решил, что это последняя возможность избавиться от него.

И тут он наконец двинулся с места и пошел в мою сторону, не мелкими шажками, а с ощутимым облегчением и нетерпением, и, не здороваясь, без каких-либо знаков вежливости, спросил:

Как вы его нашли?

Почему вы хотите это знать?

Я часто здесь бываю. И я скажу вам больше: я был здесь на его похоронах.

Это уже разозлило меня не на шутку, я ничего не сказал, но тряхнул головой весьма красноречиво. Еще какой-то сумасшедший или пустозвон, который якобы был на «ты» с половиной погребенных знаменитостей? Сколько безумцев околачиваются на кладбищах этого мира! Близость мертвых просветляет и вдохновляет их. Мгновенно я попытался оценить его возраст. 1943-й: маловероятно. Какая-то возможность, однако, оставалась. Хорошо сохранившихся, бодро и весело скачущих по жизни восьмидесятилетних и девяностолетних старичков в мире предостаточно, так что не следует придавать чересчур много веса своим оценкам. Поэтому я сказал:

У могилы стояли ведь только Пикассо, Кокто и Макс Жакоб. Ну и конечно, две женщины, Герда Грот и Мари-Берта Оранш.

Нет, я тоже был здесь.

И с тех пор ни разу не уходили, заметил я с сарказмом, нарочно стараясь его спровоцировать.

Нет, но я часто прихожу сюда. Я наблюдаю иногда, кто стоит перед ним. Вас я никогда не видел, вы, вероятно, здесь впервые.

Вы ошибаетесь, я много раз стоял здесь, когда жил совсем рядом. Вы, должны быть, часто меня пропускали. Почему вы наблюдаете за людьми? Что вам с этого? Вам не кажется, что нет ничего более пошлого, чем наблюдать за людьми на кладбище? Наслаждаетесь их несчастьем, их горем? А потом радуетесь, что все еще живы и выпиваете аперетив на бульваре Распай?

Я был на похоронах. В среду, 11 августа 1943 года, в 14 часов.

Откуда вы узнали о них? Мари-Берта Оранш указала в объявлении «кладбище Пер-Лашез», так оно и было напечатано, по-видимому, чтобы обмануть оккупантов и их пособников, и потом, в последний момент, зачеркнула «Пер-Лашез» и от руки подписала «Монпарнас».

О, у нас есть свои источники. Верьте или нет: я был на похоронах. Не у самой могилы, но очень близко. Я незаметно стоял у дерева, вон там.

И он указал тростью точное место.

Пикассо стоял здесь, а Кокто – там. Обе женщины стояли ближе всего к могиле.

Он показал конкретные места. Макса Жакоба не упомянул. В самом деле, его присутствие сомнительно. В то время он скрывался у монахов в Сен-Бенуа-сюр-Луар и никак не успевал на похороны в Париже. Для такого, как он, дорога от Луары до Парижа в оккупированной стране становилась бесконечно длинной, Сутин проделал почти такой же путь во время своего последнего странствия. Однако, возможно, Пикассо был прав, когда сказал: Макс – это ангел. В таком случае искусство полета было ему не чуждо, и он действительно мог вовремя прибыть 11 августа 1943 года на кладбище Монпарнас.

Что вы там делали? Зачем вы за всем следили, если вы не принадлежали к скорбящим?

В некотором смысле я принадлежал к ним. Но я не могу вам этого объяснить. Я утверждаю только одно: в 1943 году я был здесь.

Вы не назовете мне, по крайней мере, свое имя?

Не имеет смысла. Вы не можете меня знать.

И все-таки назовите мне его, имена приятны для памяти.

Арман Мерль.

Имя мне ни о чем не говорило. Но я был рад, что мне повстречался «мерль», то есть дрозд. Почему бы нет? В птичьих именах есть что-то воздушное, словно слышишь в ушах пение.

Кто вы? В какой полиции вы тогда служили?

Но этот Мерль продолжает с отчетливой дерзостью в голосе:

Не смейтесь над теми, кто наблюдает за другими людьми. На то есть свои причины, если они заводят дела, ведут расследования, добавляют одну деталь за другой, постепенно складывая всю мозаику. Вы-то сами, вероятно, из тех легкомысленных авторов, которые подхватывают пару пустых фактов и сомнительных анекдотов, а остальное высасывают из пальца. А потом демонстрируют миру свои бесстыдные выдумки.

Я хотел возразить, но он продолжал дальше:

Не обманывайте себя. Не воображайте, что вы чем-то лучше добросовестных агентов из тайных полиций всего мира. Это они – служители истины, не вы. Они двигают вперед всеобщее расследование. Мир создан, чтобы закончиться грандиозным, всеохватывающим процессом. Не романом. Писатели – не что иное, как лжецы.

Я даже не мог почувствовать себя оскорбленным, не исключено, что он был прав. В любом случае, никакие возражения не смогли бы его остановить. И так он беспрепятственно продолжал говорить:

Мы ставим себя на место субъектов, которые нас интересуют. Нам нужно знать о них все. Хотя должен вам признаться: никакой психологии не существует. Это просто фантазия. Из голов людей нельзя извлечь шаблонов. Каждая голова – особенная. Человек полон противоречий, ничего невозможно предсказать. Каждое действие странное и необъяснимое. Я понял это только к концу моей карьеры. Поверьте мне: у вас нет никакого права ставить себя на место другого. Он – это не вы. Он – другой. Может статься, вы когда-нибудь напишете целую книгу о последних днях художника. Я тоже пытался, но предпочел остаться при своих папках. Время слишком коротко.

Вы были, вероятно, шпионом, наблюдали похороны Сутина с безопасного расстояния, записали известные вам имена? Может быть, даже фотографировали? Могу я посмотреть на фотографии? Троих мужчин вы, конечно, узнали? Но женщин? Хотя, возможно, женщин в вашей папке тоже хватало, так что вам не составило труда их идентифицировать?

Ни словом не отреагировав на мои вопросы, он хладнокровно продолжал дальше, явно искушенный в литературе тайный агент:

Внутренний монолог вам ничего не даст, вы это поймете. Вы увидите, что он недопустим. Это ложная перспектива. И его открытие – самая большая ложь в лживом царстве литературы. Вы не можете просто так переселиться в другого человека и болтать от его имени, это было бы величайшим преступлением. И еще одно: он был великим молчуном. Не нужно приписывать молчуну не его слова. Он не хочет этого. Если вы не способны обойтись без поэтических вывертов, поищите их в другом месте. Вы осознаете свое поражение, и вам придется писать книгу заново. От начала до конца. Ни разу «я», только «он». Никогда чистого прошедшего, всегда только нечистое настоящее. Вы проигнорируете все советы и потом горько пожалеете об этом, потому что будете вынуждены начинать свое расследование сначала. И поделом. Тогда вы вспомните обо мне и станете проклинать себя за то, что не послушались практика. Подчеркиваю: никакого внутреннего монолога. Это вредит следствию. Не пересаживайте свой голос в голову молчуна. Не нужно.

Теперь он повернулся и, как не здоровался вначале, так и теперь не прощаясь, с оскорбленным видом исчез среди могил. Уже через десять секунд его нигде не было видно.

Но одна могила всегда была для меня любимой, когда я ходил по моим знакомым маршрутам, останавливаясь на станциях воздушной географии мертвых. И в этот раз я также не хотел покидать любимый мной парижский некрополь, не навестив ее. Тем более теперь, после странной встречи со стариком. Она несет на себе самое прекрасное изречение, которое сумело сочинить кладбище. Могила принадлежит Сесару Вальехо, перуанскому поэту, родом из деревни в Андах, которого в 1923 году судьба забросила в Париж. Он мечтал о братской республиканской Испании и умер в 1938 году от поздних последствий малярии. Никто никогда не навевал столько поэзии на камень: Я лег снегами, чтобы ты спала. J’ai tant neigé pour que tu dormes. Снег и сон… «Я», как погодное условие, и окутанное нежностью «ты», которое хочется убаюкать. Потому что ему не спится.

Однако в тот день я никак не мог отыскать могилу, чего со мной еще не случалось. Я был сбит с толку и злился на самого себя. Прошло уже так много времени? Я перепутал кладбище? В восьмидесятых, когда я еще жил здесь, у меня был свой внутренний компас, по которому я всегда выходил на нужное место в этом море могил. Потерял ли я компас, испортилась ли стрелка? Пришлось обратиться к одному из служащих в форме, которые охраняют тут смерть.

А что, если боль не прекращается после смерти?

Мучимый своим вечным Перу всемирной несправедливости поэт написал «Девять чудовищ». Теперь они соединились в этом синдикате голосов на кладбище Монпарнас, и страдающий перуанец поет сыну заплаточника из белорусских Смиловичей в испуганное большое красное ухо:

А боль – увы! –

все множится по свету,

ее все больше каждое мгновенье;

секунда боли – вроде получаса, не менее,

в два раза больше боли…

Или поболе? Мученик проглочен

прожорливой, кровавой пастью. Больно!

Больней в два раза каждое мгновенье.

Трава, и та болит,

существованье

по сути – боль, точнее – боль двойная.

Нет, никогда, о люди-человеки,

так не болело сердце, лацкан, папка

с бумагами, стакан, мясная лавка,

сложенье, вычитанье, умноженье!

Нет, никогда так не болела нежность,

далекое так близко не взрывалось;

нет, никогда еще горящий пламень

так истово не притворялся трупом,

льдом, холодом…

Вовек, сеньор министр,

сеньор министр здравоохраненья,

здоровье не бывало столь смертельным!

Нет, никогда мигрени не сдирали

с живого скальп рывком, одним ударом…

И в ящиках комода боль, и только,

и то же – в потайной шкатулке сердца.

Да что там, в сердце – в кожаном футляре

у ящерки! Все боль – что с ней поделать!

…

Как боль нас атакует, братья-люди!

То в тыл ударит, то подбавит с флангов,

в кино настигнет, и на граммофоне

распнет, чтобы потом на смертном ложе

из рук и ног больнее дергать гвозди!

И высмотрит, и коршуном, отвесно,

падет на наши письма и заметки…

Страдать так трудно… даже помолившись…[15]

Оказавшись наконец у могилы перуанца, царапаю огрызком карандаша на обратной стороне чеков из ближайшего МОНОПРИ. У меня нет с собой ничего другого, сколько ни выворачивай карманы брюк. Бабель, голый год, опиумный сок Сертюрнера. Никто не может быть иным, чем он есть. В небе над Монпарнасом висит подгоняемая жгутиками звезда геликобактер пилори. Кто убегает от детства, тому не следует ожидать рая. А менч он глик из а тойтер менч. Человек без счастья – мертв. Единственного спасения не существует. Единственное решение – цвет. Он – последняя возможная религия. Нет, я ошибся: революция. И вот ее красные святые – киноварь, кармин, драконова кровь, красная охра, мумия, марс красный, помпейский красный, пурпур, амарант, вишневый, красный крапп, рубин, инкарнат. Но кто же такой этот Арман Мерль?

Сноски

1

Имена Chaim (Хаим) и Charles (Шарль) начинаются с одних и тех же букв. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Радио «Лондон» (франц.).

3

Городской лазарет (нем.).

4

Штаб по военной экономике и вооружению (нем.).

5

Ремонтные мастерские (нем.).

6

Вторая империя (франц.).

7

Пусть я строю воздушные замки. / Пусть моего Бога вовсе нет. / С мечтой мне светлее, с мечтою мне лучше, / Во сне небо синее синевы (идиш).

8

Le Blanc – белое, белизна (франц.).

9

Как открытая рана… Не дай мне умереть так много раз, как умирает осень тысячью цветов (идиш).

10

Перевод К. Бальмонта.

11

Перевод М. Лозинского.

12

Человек, добившийся всего сам (англ.).

13

Замечательно, замечательно… Покажите мне еще! (англ.)

14

Эту, и эту, и эту… (англ.)

15

Перевод Н. Ванханен.

Content

Ральф Дутли
Последнее странствие Сутина

Шинон, 6 августа 1943 года

Ма-Бе

Морфин

Молоко & Бах

Книга Судей

Улей в центре мира

Белый рай

Художник-невидимка

Доктор Готт

Моди и летающая женщина

Фармацевт из Филадельфии

Бычья туша и письмо доктора Бардамю

Заговор маленьких кондитеров

Мадемуазель Гард и суетное счастье

Шкаф

В глазах Деборы горит предательство

Боль перуанца

Сноски