Евгений Красницкий, Геннадий Николаец

Сотник. Кузнечик

© Евгений Красницкий, 2020

© Геннадий Николаец, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Авторы сердечно благодарят за помощь и советы своих помощников-ридеров: Дениса Варюшенкова, Юлию Высоцкую, Сергея Гильдермана, Геннадия Николайца, Юрия Парфентьева, Павла Петрова, а также пользователей сайта http://www.krasnickij.ru: deha29ru, Andre, Дачник, BLR, Ульфхеднар, Ротор, leopard, Скиф, Marochka77, Laguna, arh_78, sanyaveter, nekto21 и многих, многих других.

Предисловие

Неумолимое тиканье часового механизма в мине, установленной под вашим креслом… Змеиное шипение шнура, по которому подбирается огонь к бочке с порохом, и вы, сидя на ней, тревожно прислушиваетесь к этому вкрадчивому голосу смерти… Первые струйки дыма из-под крыши дома, где вас заперли… И боярин Журавль, и его воспитанник Данила, и староста Ратного Аристарх по-разному представили бы ситуацию, что сложилась в Погорынье после похода ратнинцев к соседям, за болото, но сошлись бы в одном – это игра со смертью.

Сотня, а за ней и Младшая стража Мишки Лисовина ушли выгонять ляхов из Туровского княжества, боярин Журавль всё ещё не вернулся из дальнего похода, и сразу же нашлись силы, которые затеяли свою игру. Игру страшную и кровавую, способную разжечь вековую вражду. Зачем? А зачем мелкий воришка, убедившись в своей безнаказанности, поджигает деревню? Чтобы люди, собравшиеся тушить пожар, не мешали ему заниматься делом его жизни – тырить мелочь по карманам, если говорить словами нашего современника.

Но, может, дело не в мелких жуликах, готовых поджечь село, чтоб украсть верёвку, которой привязана к забору коза? Возможно, дело в бабочке Бредбери, что изо всех сил машет своими крылышками, пытаясь уничтожить даже след начинающихся в погорынских болотах событий?

История – упрямая тётка. Самая лживая и упёртая из всех Муз. Она очень неохотно открывает свои тайны, всячески благоволит тем, кто её врёт, и яростно сопротивляется тем, кто хочет хоть как-то сдвинуть её с места. А ещё История не прощает тех, кто способен её изменить. Она стремится уничтожить их, а потом долго пляшет на их могилах.

Немногим оставшимся в Ратном жителям, по большей части бабам, детишкам да увечным воинам, предстоит выяснить, что же такое пряталось там, за болотом, что они не смогли ни увидеть, ни понять, и за что История сейчас готова обрушить на них гнев мстительной и донельзя раздосадованной богини. А всего-то в ответ на высокомерно оброненное «Так не бывает!» Муза услыхала весёлое и дерзкое «Да без проблем! Сделаем!», брошенное непоседливым и неуёмным мальчишкой, которого отроки Младшей стражи нашли на тропинке, ведущей с той стороны болота.

Вряд ли староста Аристарх ожидал выяснить у пацана что-то важное, но порядок есть порядок, потому и уделил время разговору с мальцом. Да и наставник Макар, к которому первому попал Тимка, тоже не слишком многого ждал от такого «приобретения». Но в этом-то и проявляется талант руководителя: за простым событием разглядеть мерзкую подляну, которую готовит История, а за ней, в свою очередь, – увидеть Шанс. В том и состоит талант воспитателя: не отмахнуться от щенячьих глупостей, а услышать за ними первые раскаты грома, способного заставить отступить – пусть хотя бы на чуточку! – вцепившуюся в свою версию событий престарелую, но оттого очень злопамятную Музу.

Что до автора… При работе над книгой я часто слышал в адрес моего героя: «Таких не бывает!» Но при этом я всегда вспоминал всех попаданцев – не выдуманных, а тех, кто попал в нашу с вами реальность, кто сумел бросить в лицо Истории «Да без проблем!» и заставил её утереться. Тех, кто дошел до Берлина, таки поднял ту чёртову целину и спокойно, без пафоса сказал: «Поехали!» Тех, на чьих костях сейчас пляшет эта неугомонная стерва Клио.

А ещё автор выражает благодарность всем, кто так или иначе вложил часть души, знаний или работы в моих героев. В первую очередь, Вадиму Надеждину, подарившему мне идею Кузнечика и под присмотром которого я начинал писать первые главы этой книги. Евгению Красницкому, создателю Мира Отрока, одному из самых сильных учителей, кого мне повезло встретить в жизни. Соавторам, а теперь и авторам мира Отрока – Елене Кузнецовой и Ирине Град, которые помогли Тимке занять свое место в Мире. Кхе… Даже из книжных героев мало кто может похвастаться, что у него есть две мамы.

Ещё спасибо ридерам и консультантам, которые помогли вычитать текст и выловить из него множество ошибок – Денису Варюшенкову, Юлии Высоцкой, Сергею Гильдерману, Юрию Гамаюну, Наталье Немцевой, а также коллегам с сайта Евгения Красницкого – Crusader, SII, nekto, Саневетру, Андре, Имиру, Дачнику, Ульфхеднару и многим другим, помогавшим в работе над текстами. Ещё есть ученики Юрка и Лёшка, с которых и был списан мой главный герой. Особенно прикольно было знакомиться с «внучатыми учениками».

Отдельная благодарность Анатолию Спесивцеву, чья поддержка не позволила новичку забросить трудный текст. Спасибо! И от меня, и от самого Кузнечика.

И последнее моё спасибо мальчишке, которого я никогда не встречал, но, тем не менее, его история сильно повлияла на историю моих героев. Саша Лаврентьев. Маленький поэт, он уже в десять лет писал стихи, до которых расти и расти иным взрослым. В пятнадцать он написал стихотворение, которое я по разрешению и просьбе его матери использую в тексте «Кузнечика». В шестнадцать он умер, потому что одна клиника и одно министерство не успели договориться о том, на каком языке должен быть выставлен счёт за лечение – на русском или украинском. Сопляк? Да. Но таким сопляком может гордиться любой народ. Последняя книга, которую он держал в руках, был «Отрок» Евгения Красницкого. Пусть будет тебе весело в другом мире, Младший, и пусть твой новый Мир будет добр к тебе!

Не суди строго, читатель, и не говори, что таких мальчишек и девчонок нет и быть не может. Эта книга именно о тех Младших, которые часто уходят, так и не успев доказать, что они БЫВАЮТ.

Часть первая

Отступление 1

Питер, онкологическая клиника Весна 20ХХ года

– Ну, Максим, пожалуйста, поговори с кем нужно, мы ведь заплатим сколько надо, любые деньги. Ну, не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать. Сейчас всё могут, если захотят!

Максим Леонидович устало снял очки, высмотрел на них несуществующее пятнышко, достал из кармана специально припасённую салфетку и начал задумчиво тереть стёкла. Идеально чистые линзы скрипели, возмущались, но никак не хотели становиться хоть на йоту прозрачнее.

– Ну, что ты молчишь! Скажи хоть что-нибудь! Сделают они ему операцию или нет? Это же твой племянник, в конце концов. Единственный племянник, других не будет… – Скомканный платок в судорожно сжатых пальцах прижался к губам.

Профессор, ещё раз оценив свои усилия, надел очки, беспомощно взглянул на мужчину, застывшего в соседнем кресле, и тяжело вздохнул, понимая, что сейчас скажет своей собеседнице то, что она сама знает, но боится услышать именно от него.

– Они сделают операцию, Тома. Они её уже назначили. Они сделают её лучше, чем кто-либо. Это не те люди, которые хоть что-то делают плохо. Они сделают всё, что можно, и неважно, заплатите вы им «сколько надо» или нет. Их совесть будет чиста.

Максим Леонидович снял очки, сложил, попытался засунуть в нагрудный карман явно чужого халата, промахнулся и начал вертеть их в руках, нещадно марая сверкающие линзы.

– Это саркома, Том, – профессор наконец решился посмотреть в глаза сестре. – Она убивает очень быстро. Они вчера хоронили девчушку… Шесть лет. Ещё неделю назад хвасталась, что будет жить целых три года после операции.

Сдавленный всхлип Тамары, прорвавшийся через платок, заставил учёного опустить голову.

– Совсем ничего нельзя сделать? – коротко, с чуть заметным восточным акцентом, спросил мужчина.

– Видишь ли, Айрат, – профессор опять надел очки, на этот раз абсолютно не озаботившись их чистотой, – ничего нельзя было сделать уже тогда, когда вы передали результаты анализов. А обследование всё только подтвердило.

– Сколько?

– Полгода.

Айрат чуточку прищурил глаза, став очень похожим на своего отца, каким его запомнил профессор. Старый башкир, категорически отказывавшийся переезжать в город, к детям, казалось, не имел определённого возраста, и Максим Леонидович был уверен, что Айрат, чуток погодя, станет точной копией Деда, как называли старого кузнеца в поселке все, включая его собственных детей.

– А Димка всю весну носился, чтоб через полгода на свой фестиваль поехать.

Проф неожиданно заинтересовался.

– Кузнецы?

– Реконструкторы, – Айрат невесело усмехнулся. – Но оружие он сам делает. Хорошо делает.

– Ты учил? – Максим Леонидович опять снял очки и с интересом посмотрел на зятя.

– Ковать? – Айрат расслабился в кресле впервые за время разговора. – Ковать учил Дед. Я учил по клинку резать. Умеет.

– Хм… А что ещё умеет?

Айрат прищурился. Знали они друг друга давно, ещё мальчишками. Жилистый и крепкий башкир взял во дворе негласное шефство над нескладным очкариком, когда узнал, что тот является братом красавицы Тамары – предметом воздыханий всего микрорайона. Потом летом они вместе ездили в деревню к деду Айрата. И если старший из мальчишек вовсю лупил молотком по раскалённым железякам, постигая наследственное мастерство, то Максим доводил деда до белого каления бесчисленными вопросами: а как? а почему? а зачем?

Потом был институт, который ему вряд ли удалось бы окончить без поддержки уже поженившихся Айрата и Тамары. Айрат стал молодым, но талантливым мастером по клинкам и, подрабатывая ковкой, гравировкой, а когда и ювелиркой, более или менее прочно стоял на ногах. Сестра серьёзно занялась текстилем и, отказавшись работать на фабрике, устроилась в художественно-реставрационную мастерскую. Племянник Димка родился, когда будущий профессор поступил в аспирантуру, а после неё молодого кандидата наук привлекли к одному очень перспективному проекту… о котором лучше не спрашивать. И когда наступили лихие девяностые, семья стояла очень крепко, в основном благодаря привитой ещё с детских лет взаимопомощи.

Максим Леонидович в долгу перед родичами не остался. Начав вращаться в кругах, гордо именующих себя интеллектуальной элитой, он познакомил зятя с очень состоятельными ценителями уральского оружия. Потому что если вы не ценитель, то вам трудно понять, почему за работу мастера, известного только узкому кругу эстетов, дают деньги, на которые вполне можно купить двухкомнатную квартиру. Сестрёнка, с подачи уже доктора непонятно каких наук (табу на разговоры о своей работе Максим установил жесточайшее), поступила на курсы каких-то ткацких искусств и, окончив их, создала свою собственную мастерскую. Профессор постоянно удивлялся, зачем он потратил свою жизнь непонятно на что, если за квадратный метр ткани можно жить полгода. Скорее всего, митрополит дешевле покупать отказывался. Не по чину.

Жена профессора умерла рано, так и не сумев родить, новую семью он не завёл, и племянник Димка остался единственным ребёнком во всём семействе. Вот только сейчас диагноз – саркома. И сделать больше ничего нельзя, ни за какие деньги.

Тамара растерянно смотрела на беседу мужчин, как ни в чём не бывало обсуждавших таланты единственного наследника семейства, и отказывалась понимать, как они могут говорить о приговоренном врачами ребёнке, как будто у него впереди долгое и счастливое будущее. О её смертельно больном ребёнке!

– Да как… как вы можете… Какая механика? Он же умрёт, умрёт через несколько месяцев! Ну, какая разница, знает он башкирский или нет? – наконец не выдержала она.

Айрат откинулся в кресле, устраиваясь поудобней, изобразил свой фирменный прищур и произнес:

– Не суетись, подруга. У профа есть мысль, он её не говорит, но он её думает. Но когда это Максим нам что-то вот так прямо рассказывал? Это ведь по работе? – Айрат остро глянул на профессора, а потом, жёстко ухмыльнувшись, вспомнил фразу из далекого детства: – Не мешай очкарику. Он решит задачку и даст нам списать. Ведь правда?

Глава 1. Найдёныш

Болото на границе Ратного и земель Журавля. Михайловская крепость Начало сентября 1125 года

– Да отпусти ты ветку, вот же ж дурной! Чего ты за неё уцепился-то, и не оторвёшь. Слазь, говорю! – рыжий Федька пытался сдёрнуть с дерева брыкающегося изо всех сил худого, промокшего мальчишку лет двенадцати. – Да не брыкайся ты так, всё уже, подох он. Уй-й!..

Прицельный удар пяткой аккурат в лоб заставил Федьку отпустить мальчонку и отскочить на безопасное расстояние.

– Ты чего творишь, гад! Чуть рожу не свёз… – рыжий поправил съехавший шлем, ремни которого он, конечно же, не затянул, и, обернувшись, заорал: – Яшка! Не слезет он! Сымать надо.

Яков стоял над тушей пристреленного кабана и пытался понять, от чего так намокла рубаха: то ли от пробравшегося под плащ мелкого моросящего дождя, то ли от холодного пота, что стекал по дрожащей спине. Секач, рухнувший возле кустарника, уже перестал дёргаться, но отроки стояли вокруг, опасаясь подойти к крупному зверю. Даже ткнуть его длинной палкой не решались – а ну как не помер, притворяется только, подойдешь, а он и кинется. Кто-то из близнецов прикидывал, не всадить ли ему в ухо ещё один болт, для верности, но без приказа командира не решался.

Яков обернулся на Федькин крик, посмотрел на мальчишку, судорожно пытавшегося подтянуться повыше на ветке дуба, и кивнул Елисею… или Елизару:

– Помоги.

После похода сотни за болото стало ясно, что простой засадой у брода ограничиваться нельзя, и потому на болотной тропе обосновался ратнинский секрет, усиленный хорошо показавшими себя стрелками Младшей стражи. Наставники рассудили, что совмещение приятного с полезным делу не помешает, и объединили урок верховой езды с патрулированием леса, так что каждый день конный разъезд неспешно объезжал лес по краю болота, обращая внимание на следы и наведываясь по дороге в укромные места. Приказ патрульным был дан строгий: в стычки не ввязываться, на рожон не переть, читать следы, а буде кто из захваченных за болотом журавлёвских навострится бежать, то таких выслеживать, вязать и волочь в крепость.

Разведчикам доставалось больше других: Стерв и так гонял своих отроков немилосердно, безжалостно отсеивая тех, кто не справлялся. А когда Неключа, младшая жена Стерва, от избытка усердия выстирала разведчикам их лесные одёжи, почти до дыр выполоскав в речке всю тщательно наведенную «красоту», у наставника вообще крышу снесло – несколько дней из леса, почитай, не вылезали. Всю маскировку на одёжке пришлось переделывать заново, добиваясь, чтоб и в лесу, и на болоте, и в ясную погоду, и в дождь рассмотреть разведчика было нельзя. От конных дозоров их никто не освобождал, дежурили наравне со всеми, а потому усталость у отроков накапливалась и накапливалась, делая даже солнечный день выцветшим и унылым. А такой, как сегодня, так и вовсе…

Бывает состояние, когда, сколько ни пытайся умыться, нормально проснуться никак не удаётся. Выплеснутая на голову холодная влага вызывает озноб и раздражение, но в чувство не приводит, а в голове всё равно остаются муть и туман. Мальчишкам казалось, что точно так же чувствовал себя и лес: моросящий дождь не смывал, а размазывал мерзкую слякоть по прибитой к земле траве. То ли туман, то ли мелкая водяная пыль висела в воздухе, скрадывая видимость липкой дурью. Припустившему дождю Яшка обрадовался, как родному – туман стал оседать, открывая взгляду унылый лес.

Урядник разведчиков вздохнул. Вставать до рассвета в такую погоду не хотелось страшно, всё тело после вчерашней тренировки избито ныло, но одно достоинство в конном дежурстве имелось – всё ж таки какой-никакой, а отдых. Других на службе не бывает. Да и близнецам передохнуть не помешало бы – после вчерашнего марш-броска по болотам, что устроил им наставник, разведчики приползли домой ни живы ни мертвы и, без всякого вдохновения поковырявшись в ужине, чуть не уснули прямо на посиделках.

Рыжий Федька, переведённый в их десяток сразу после похода, держался изо всех сил, стараясь ни в чём не уступать всем остальным – нагрузки на тренировках были куда выше тех, к которым привыкли лесовики, начавшие заниматься позже остальных, так что выдерживали не все. Но Федор, похоже, в десятке приживётся, да и ещё к двоим новичкам присмотреться не лишне. Для того он и включил их сегодня в дозор. Особой опасности, в общем-то, не предвиделось, так что Яшка, по совету отца, ничего объяснять не стал, а просто взял с собой, посмотреть, как мальчишки слушают лес.

Дождь утих, и небо слегка посветлело. Неслух – Яшкин подросший щенок – вынырнул откуда-то из-под кустов, подбежал к хозяину и, убедившись, что тот на месте, с наслаждением вытряхнул из шкуры грязную слякоть. Лошадь, фыркнув, всем своим видом продемонстрировала недовольство холопским воспитанием пса, но тот, не обратив на это ни малейшего внимания, тут же умчался куда-то в лес по своим собачьим делам.

Оставив болото далеко за спиной, Яков сошёл с тропы и оглянулся на следовавших за ним отроков. Такие же мокрые и нахохлившиеся, как сидевшие на рябине воробьи, мальчишки своим унынием были под стать окружавшему их лесу. Даже Елизар, всегда подтянутый и аккуратный, сидел на лошади мешком опавшей листвы. Елисей, похожий на Елизара, как две капли осеннего дождя, трусил по лужистой тропе. Сейчас была как раз его очередь двигаться впереди патруля, пытаясь разглядеть хоть какие-то следы на мокрой траве. Мимо Якова, зыркнув на командира из-под протекающего капюшона накидки, проехал Федор, а дальше за ним бок о бок держались двое лесовиков. Один из них глянул на командира, спрашивая разрешения задать вопрос. Тот кивнул.

– А правда, дядька Стерв сказывал, что там ведьму утопили, так она теперя всех, кто в ейный омут сунется, к себе забирает и кровь сосет?

– Наставник Стерв говорил, что омут тот на месте выворотня образовался и корни того дуба по сей день торчат. Так что ежели какой дурень в воду сунется, так и без всякой ведьмы там утопнет, – усмехнулся Яков и, построжев, добавил: – А ещё он велел в дозоре по-пустому языком не молоть. За то, что дозорный пропустит кого, знаете, что бывает? А ну, стой!

– А чего мы пропустили-то? – мигом насторожились мальчишки. О том, что проспавшим службу дозорным рубят головы, отроки после отбоя шептались постоянно.

Яков только вздохнул, глянув на свежую метку на дереве. Посмотрел на удалявшихся по тропе отроков и протрещал коростелем. Федор оглянулся и тут же повернул назад. Елизар подал сигнал брату и тоже развернулся. Дождавшись второго близнеца, Яков коротко спросил:

– Кто здесь был?

Лесовики растерянно заозирались, шаря взглядами по тропе. Елисей, который шёл по тропе первым и, стало быть, отвечал за пропущенный след, внимательно оглядел место, где остановился командир разведчиков.

– Ну, так что усмотрели? – Яков по въедливости старался не отставать от наставника.

– Так пух заячий, – ответил один из лесовиков, ковыряясь в траве.

– Да? И куда заяц делся? Домой пошёл? – командир ехидно уставился на Елисея.

– Рысь тут была, – вздохнул тот, разглядев на дереве характерный след когтей крупной кошачьей лапы, – она зайца и поймала. Вон с того дерева спрыгнула, а на это поднялась. Нету, – добавил он, глянув на дерево. – От нас в сторону по веткам ушла. Вон туда.

– Не от нас. Кабан прогнал, – Федька поковырялся в полузатопленной ямке. – След свежий, дождём не размыло ещё. Здоровенный, зараза. Заяц, видно, заорал, как она его брать стала, ну так он и услышал, – мальчишка оглянулся и уверенно добавил: – Секач. Вон из тех кустов ломанулся. И злой, видно, жуть.

– А с чего это? – Якову стало интересно. Похоже, что с новичками угадали, толк, видимо, будет. – С чего это секачу на рысь кидаться? Они разными тропами ходят, друг дружку не трогают. А тут… Рысь вон как на сосну сиганула, кору подрала, так спешила.

Отроки внимательно разглядывали следы.

– А леший его знает, чего он взбесился. Не должен бы, кабан сейчас сытый, добрый. Скоком шёл, след размашистый.

– А рысь зайца тут, под ветками жрала, на дереве неудобно в дождь, – обнаружил след лесовик. – Вон там он соскочил с тропы и чего-то сунулся под ель, к рыси. Она подхватилась и на дерево. А он вот, по стволу клыком саданул. Ох, и здоров, – выдохнул следопыт.

– Ну, а сейчас кабан куда подевался? – командир с ехидным прищуром оглядел мальчишек.

Один из лесовиков махнул в сторону тропы.

– На поляну с омутом пошёл. Куда и мы собирались.

– Ох-хотнички… Следопыты, – Яшка глянул на потупившихся патрульных. – Все мимо прошли, никто на след не глянул. Хороши бы мы были, если б на поляну к секачу выскочили. Был бы тут батя, уже уши надрал бы, – добавил он тише.

– Наставник Стерв уши не дерет, – Федька глаз не поднял, ковыряясь зачем-то у себя в подсумке.

– Да иной раз лучше б надрал, – сплюнул Яков.

– Господин урядник! – осторожно обратился к Якову рыжий. – Может, рысь потравим? Она тут где-то, рядом схоронилась.

Яков чуток задумался. Попытка Федьки увести разговор в сторону была, как говаривал Мишка, из разряда так себе, но с другой стороны… Притащить шкуру рыси казалось заманчивым, да и кабанчик к столу тоже дорогим гостем пришёлся бы. Он собрался уже отдать команду, как где-то шагах в двухстах раздался отчаянный лай Неслуха и тут же, почти одновременно, визг кабана и чей-то крик:

– Беги!

– Ну вот… одного нашли, – Яшка стрельнул глазами на отроков. – Куда, безоружный-то? Самострелы взвесть, болт в зубы. Спешиваемся у старой сосны. Ты, – кивнул одному из лесовиков, – остаёшься с конями. Все готовы? Вперед!

Поляну разведчики охватили, как учили, полукругом. Яков осторожно выглянул из-за кустов. Неслух скакал вокруг кабана, отвлекая того от людей, находившихся на поляне. Первая из жертв разъярённого секача, немолодой уже мужик, скорее, старик, скрючившись, лежал в грязи. Второй, мальчонка годков одиннадцати или двенадцати, обеими руками схватился за ветку и пытался вскарабкаться на дерево.

Щёлк! Продолжавший моросить дождь мешал целиться, и болт Якова, застряв в шкуре здоровенного секача, заставил его забыть о собаке. Просто попасть в кабана мало, в него ещё нужно попасть куда надо. Звериное чутье мигом определило источник новой опасности, и он, развернувшись в сторону кустов, резвым галопом кинулся к стрелку.

Клац-клац! Визг смертельно раненого зверя огласил лес, и он, пробежав с разгону ещё с десяток шагов, споткнулся и завалился рылом в мокрую траву.

Яшка наконец взвел самострел, отметив про себя, что отроки выстрелили не все, один выстрел у них ещё оставался. Молодцы.

Выждав время, чтоб мальчишки зарядили оружие, и внимательно оглядевшись, командир разведчиков осторожно выбрался на поляну. Неслух, услышав призывный свист, рванулся к хозяину, подбежал, заглядывая в глаза, а потом, заскулив, развернулся к людям.

То, что старик умер ещё до того, как отроки добрались до поляны, было очевидно. Про таких Матвей на занятиях говорил сразу – не жилец. Федька безуспешно пытался сдёрнуть мальчонку с дерева. Командир кивнул Елисею:

– Помоги.

Разведчик обошёл дерево так, чтоб паренек его видел, подождал, пока глаза мальчишки соберутся на его лице, и мягко сказал:

– Ну чего ты, дурашка? Спускайся! Давай, помогу.

Пальцы мальца, цеплявшиеся за ветку из последних сил, разжались, и он свалился прямо в протянутые к нему руки.

– Ну, вот и все. Нету кабана больше. Сдох он, – тихо приговаривал Елисей, наклонившись к самому уху мальчонки. – Тебя как звать-то? Тимка? Вот и хорошо, Тимка, давай-ка я тебя в плащ укутаю, а то ты что-то совсем вымок.

«Умеют же близняшки с людьми обращаться, – позавидовал Яков. – Со старшими вежество знают, вона даже с Сучком ладят, да и мелкоту обихаживать приучены».

Второй близнец встал рядом.

– Губа у него поранена, у кабана-то, – тихо сообщил он. – И язык проколотый. Видать, когда желуди жрал, боярышник схватил. Болюче очень, зверь тогда на всё кидается.

* * *

К деду Тимку не пустили. Странные мальчишки, изображавшие из себя взрослых воев, перетащили искорёженное тело под корни вывороченного дерева, прикрыли лапником с тёрном, а сверху ещё и здоровенной корягой придавили. Молодой красивый парень, в своей кольчуге похожий на царевича из сказки, про которого рассказывал отец, держал Тимофея на коленях, что-то ему говорил, утешал, о чем-то расспрашивал. Как зовут, откуда шли, куда направлялись… Да какое теперь это имеет значение, дед-то умер?.. Не знал Тимка, куда шли, и куда теперь идти, он тоже не знал. Мальчишка отвечал, не особо вникая в вопросы и не задумываясь над ответами, просто смотрел на работающих отроков.

Все они казались чем-то похожими друг на друга, в одинаковых, плохо подогнанных кольчугах. Но Тимофей, выросший в мастерских, разницу углядел сразу. Вот тот, невысокий и гибкий, у них за мастера, сразу видно. Он даже не командовал, не распоряжался, просто негромко говорил, и для остальных этого было довольно. Так всегда говорит человек, которого уважают и чьё слово для остальных – закон, что превыше всего. Рыжий, что копошился возле убитого кабана, и другой, похожий на парня, к которому сейчас прижимался мальчик, вели себя как подмастерья: что делать, знали сами, не суетились понапрасну. Видно, что люди понимающие, Тимка и сам так пытался вести себя в дедовой мастерской, и когда мастера это замечали, гордился немеряно. Оставшиеся двое более походили на учеников, которых в первый раз приставили к делу. Постоянные вопросы к «мастеру» и «подмастерьям» выдавали их неопытность, а готовность взяться за любое дело говорила, что мастера из них получатся. Дед постоянно обсуждал с ним учеников, так что Тимка такие различия замечал, даже и не думая о том.

Когда изломанного, покорёженного деда положили на лапник, Тимка только тогда и осознал: он остался один-одинешенек на свете. В глазах защипало, и почему-то всё поплыло. Он поднял взгляд на стоящего рядом с ним отрока, и было в этом взгляде столько боли скулящего, потерянного щенка, что мальчишке-воину просто захотелось прижать к себе дрожащего пацанёнка.

– Не боись. С нами пойдешь.

Дорогу через лес Тимка почти не запомнил. Дождь хоть и стих, но низкие облака почти без остатка выпивали последние лучи вечернего солнца, неохотно роняя на землю остатки пасмурного света. Выросший в большом селище мальчишка проводил почти всё своё время в мастерских, и даже в погожий день он не часто уходил далеко от слободы, в которой жили они с дедом. А сумеречный лес и вовсе показался… Нет, не злым – страха Тимка не чувствовал – скорее, недобрым, наблюдающим за мальчишками настороженным взором. Молодые воины, которые забрали Тимофея с собой, то и дело останавливались, спешивались, присматриваясь к следам. Иные места, наоборот, проходили быстро, стараясь поскорее проскочить неуютную чащобу.

Вспомнились рассказы, которыми слободские мальчишки пугали друг друга у летних ночных костров. О леших и русалках, о нежити болотной, о волках-оборотнях. Но чаще всего о жуткой ведьме, что живёт за болотом, и вход в земли которой чужакам заказан. Может, из-за неё, этой колдуньи, даже совсем молодым отрокам на этой стороне болота приходилось носить на себе тяжёлый доспех из холодного железа? Тимка зябко поёжился и постарался сильнее вжаться в спину Елисея, крепко ухватившись за его пояс.

К крепости подъехали уже затемно. Длинные тени стен, сталкиваясь между собой, поднимались недостроенными громадами башен, окутанных призрачным туманом. Тимке невольно вспомнились сказки, что рассказывал отец. Мальчик вздохнул: раз неподалеку живёт страшная волхва, а по болоту шастают мальчишки в доспехах, то и жить они должны, наверное, в крепости. Ну, не в землянках же?

Обогнув тяжело шумящее в темноте водяное колесо, дозор направился к воротам. Тимка поёрзал на крупе Елисеева коня и, осторожно выглянув из-за спины молодого воина, невольно вздрогнул: воротная башня напоминала увенчанную шлемом голову великана, что торчала на самом берегу острова. Длинный язык мостков, протянувшийся через реку, казалось, сейчас затащит ступивших на него отроков с лошадьми в тёмную пасть ворот. Сверху что-то прокричали. Дозор остановился. Тимофей поднял голову и заглянул в тёмные провалы глаз великана.

– Наряд разведчиков вернулся из дозора. Старший урядник Яков, – отозвался командир.

В башне что-то грохнуло, заскрипело, и… Ночной морок рассеялся. Глаза великана оборотились бойницами, жадный язык – крепкими мостками, а пасть – воротами, перекрывающими проход в глубину рубленной из толстых брёвен башни.

Тимка опять спрятался за спину отрока. Ему вдруг стало невыносимо стыдно: это ж надо было так перепугаться крепостных ворот, до мурашек по спине. И деда на кабана в лесу бросил, поддавшись на его истошный крик: «Беги!» Вот и сейчас испугался, что там, в башне увидели его насмерть перепуганную физиономию. Мальчик вздохнул и, утерев глаза рукавом, попытался успокоиться.

«Никогда не поддавайся страху, – учил отец, когда маленький Тимка, напуганный грохотом тяжёлого молота, жался к его груди. – Бойся, но не поддавайся. Держи себя в руках. Ты же у меня уже совсем большой».

Тимофей выглянул было из-за Елисея, но тут лошадь остановилась, и чьи-то сильные руки подхватили его, поставив на землю. Он невольно покачнулся, потеряв равновесие – все-таки несколько часов на крупе лошади давали о себе знать.

– Это ещё что за дичь? А говорили, кабанчик, Тимка поднял взгляд на высокого, сильного воина, снявшего его с коня. Внимательные серые глаза спокойно наблюдали за незнакомым мальчишкой.

И пятаком не вышел. Кто таков?

– Тимка, – найдёныш посмотрел на вытянувшихся рядом отроков. – Тимофей. Кузнец я…

– Ишь ты! Кузнец? – усмехнулся воин. – Мелковат как будто.

– Так откормим, вырастет, дядька Макар, – встрял Яшка. – А пока Кузнечиком сойдет, – и, посерьёзнев, добавил: – А кузнецом… кузнецом у него дед… Был.

Ворота с натужным скрипом закрылись, и тяжёлый брус, громыхнув, улёгся на место. Наступившую неловкую тишину нарушало только недовольное пофыркивание лошадей, которые не понимали, зачем их держат у ворот, если сухой навес совсем рядом, а запах сена дразнится так, что стоять невтерпёж. Все молчали, поглядывая то на мальчишку, то на высокого воина. Тимка ещё раз посмотрел ему в лицо, перехватив всё тот же внимательный изучающий взгляд, и опустил голову. Понимание, что именно сейчас этот воин решает, что с ним делать, пугало до оцепенения, но и показать свой страх он не хотел.

– Хорошо держишься, парень, – спокойный голос наставника разбил тишину, вмиг сняв напряжение.

Тимка огляделся. Отроки зашевелились, заулыбались, небольшая площадь сразу заполнилась каким-то шумом, лёгким позвякиванием кольчуг, перестуком копыт. Стоявший рядом Елисей воспринял похвалу как свою собственную.

– Эт да, дядька Макар. Молодец он. И там, на поляне, хорошо держался – не бегал, не шумел. Пока Неслух кабана на себя держал, к дереву убёг и на суке подтянулся. Закричал бы – кабан на собаку не повелся б. А что за дедом плакал, так за родной душой негоже слезу не уронить. И по-людски, и по-христиански грех. А он христьянин, опять же. Свой, в обчем.

– Ну, а коли свой, так и не держите в воротах, – наставник ухмыльнулся. – На кухне вам перекусить оставили, так что лошадей в загон, и вперёд. Там и поговорим.

Добравшись до навеса, отроки первым делом скинули с себя надоевшие за день кольчуги. Пока они рассёдлывали и обихаживали коней, Макар потихоньку расспрашивал Якова.

– Сами-то секача сразу положили?

– Ну… почти, – Яшка смущенно шмыгнул носом. – Струхнул я, дядька Макар. Неслух вокруг кабана как дурной прыгал, ну, и смазал я. Болт в загривке застрял, разозлил только. Ну, он и кинулся, а у меня самострел пустой. Хорошо, Елисей с Федькой его с боков увалили, а то худо пришлось бы, хоть самому на дерево лезь.

– А дед?

– А что дед… Мёртвый он уже был, жилу кровяную ему разодрало. Кровищи! Кабан осатанел, если б не Неслух, мальца б точно порвал. А так убёг, успел схорониться. Федор, как Тимка показал, откудова они шли, по следам прошёл. Земля раскисла, хорошо видно, аж до самого болота.

– Других следов не было?

– Не… Только двое и шли. Я Федьку потом к засаде послал, предупредить, значить. Они вдоль болота прошли, да и мы следы на тропах смотрели. Метки целы, разве где зверь порушил, так оно сразу видно.

Макар кивнул.

– Стерв на поляне был, то же самое говорит. Добычу вашу сюда прислал, на кухне уже… – наставник оглядел отроков, копошившихся возле лошадей. – Он завтра за болото собирается, твоя пятерка с ним пойдет. Молодцы!

Яшка невольно заулыбался – похвала наставника Макара стоила дорого.

Тимка, про которого все как будто позабыли, молча сидел на скамье и тихо удивлялся. Говорилось вроде про всё, что он и сам видел, но оказалось, что событий произошло куда больше, а он даже Федькиного отсутствия не заметил. Сам он, оказывается, держался хорошо, а вот строгий и подтянутый Яков, выходит, струхнул… Мальчик удивлённо посмотрел на командира разведчиков, и опять наткнулся на внимательный, чуть насмешливый взгляд наставника.

– Потому и молодцы, что не заметил. А деда твоего в Ратное отвезли, отец Михаил и отпоёт, и похоронит, как положено. Завтра съездишь, проводишь, – Макар оглянулся. – Ну что, всё уже? Разобрались? Тогда пошли. Вещи только Кузнечиковы заберите.

В хоромине, которую наставник Макар назвал трапезной, было тихо. Длинные ряды выскобленных столов, вдоль которых рядами стояли скамьи, только подчеркивали пустоту большого зала. Так же пусто было в храме Сварога, когда они с дедом оставались совсем одни, изукрашивая стены затейливой резьбой и росписью. Только в святилище было ещё и жутковато, а здесь стояла всего лишь гулкая пустота обжитого людьми места.

– Эй, бабы! – гулко громыхнул в пустом зале голос Макара. – А ну, хватит языки о печь чесать! Кормите воев!

Те заулыбались, подбоченились и даже задвигались как-то по-особому, со значением. Вои! Видно было, что похвала мальчишкам доставалась нечасто и дорожили они ею неимоверно. Тимка даже улыбнулся – точно так же важничали и гордились подмастерья, если их хвалил кто-нибудь из старших мастеров. Да чего там, его и самого распирало от счастья, когда дед подарил ему первый, его собственный инструмент.

«За зря такое не дают, – сказал тогда дед. – Иные и помирают, а всё чужим инструментом работают. И за никчёмную работу слова хорошего не скажут, ибо то слово – пустое».

Вспомнив дом, Тимофей опять загрустил. Отроки шумно рассаживались на скамьях, сразу же наполнив жизнью свой угол трапезной. Елисей, взявшийся присматривать за найдёнышем ещё на поляне, подтолкнул к столу. Кто-то снял с полки стопку деревянных мисок, их тут же разобрали по рукам, не забыв поставить по миске перед Кузнечиком и наставником. Посудина оказалась самой обыкновенной, точёной, видать, на станке, без всяких украшений. Тимка невольно начал было представлять, как вдоль края побежит резная полоса, по которой будут виться травы, но тут на миску с жизнерадостным стуком легла большая деревянная ложка.

Он с некоторым недоумением и опаской посмотрел на выданный ему инструмент. Работа оказалась хорошая и аккуратная, следов ножа, которым её резали, нигде не заметно. Хорошо резана, только вот великовата, как раз носом в неё и нырнуть.

– Чего смотришь, ложки не видал? – подковырнул жизнерадостный Федька.

Тимка вздрогнул, ссутулился и положил ее обратно. Макар отвел от Тимки глаза. Да, с мальцом разговаривать будет трудно. Испуган, жмётся всё время. Но любопытен, вон как по сторонам поглядывает. Оно и понятно, всё ему в диковинку. Как забудется, так оживает, любопытствует, и видно же, что спросить хочет, но не решается. А заденешь его – сразу в себе закрылся. Но расспросить его надо, а ещё лучше, чтоб сам рассказал.

– А может, и не видал, такие, как у нас, мало где есть, – наставник глянул на Федора. – А ты бы языком не трепал, да сбегал бы в кузню и Кузьму Лавровича позвал. Пусть сюда подойдет, надобно глянуть кой на что.

Федька смутился и порысил к двери. Суров, видать, наставник Макар, раз отроки по его слову на бег срываются. В слободе своих подмастерьев так только старый Дамир гонял.

– А это ещё что за курёнок?

На стол с громким стуком встал здоровенный ставец, наполненный дымящейся кашей.

Тимка оторвал испуганные глаза от пустой миски. Прямо перед ним, по другую сторону стола, стояла здоровенная бабища и с весёлым любопытством в упор разглядывала примостившегося с краю Тимофея. Мальчик сжался и ничего не ответил.

– Так Тимка это, Кузнечик, тётка Вера, – просветил её Яшка. – Из-за болота к нам шёл.

Верка на мгновение пересеклась взглядом с мужем и разобралась с ходу: и упоминание про болото, и позднее возвращение дозора, и присутствие мужа в такое время за столом с отроками – всё увязалось вместе сразу же. Да и то, что чужой мальчишка вздрагивает и сжимается от каждого громкого слова, ей тоже о многом сказало. Она обвела отроков грозным взглядом.

– Из-за самого болота? А вы, небось, и таскали его цельный день за собой. Мало что умаяли мальчонку, так ещё и под дождём вымочили? – бабища, похоже, распалилась не на шутку, но гнев её был направлен мимо Тимки – на мальчишек.

– Тётка Вера, да мы ж… – попытался оправдаться опешивший Яшка. На Верку, пылающую самым что ни на есть праведным гневом, эта попытка впечатления не произвела.

– И покормить дитё ни разу не догадались, олухи. Так и таскали по лесу мокрого и голодного!

Обвинение было несправедливым, и совесть ощутимо потянула Тимофея за язык.

– Кормили они, – испуганно вступился Тимка за ставших уже близкими мальчишек. – И плащ свой Елисей дал. С капюшоном.

Тихий голос найдёныша неожиданно успокоил вошедшую в раж бабу. Она победно глянула на отроков и проворчала:

– Ну, хоть до чего-то сами додумались, – и строго, но совсем не страшно посмотрела на Тимку. – А ты их не выгораживай. Виноваты – и всё тут. И пусть не спорят.

Макар чуть заметно улыбнулся: его жена вместе с её заклятой соперницей Варварой верховодили у ратнинского колодца в добывании и обсуждении любых новостей, а уж разговорить сопляка…

Верка прицелилась на край лавки, аккурат против Тимки. Сидевший на этом месте отрок, подхватив свою миску, шуганулся на другой конец стола. Усевшись, та величественным взмахом половника наполнила кашей Тимкину миску, после чего небрежно подтолкнула ставец к мальчишкам. Те, слегка ошалев от напора и извива женской логики, осторожно начали разбирать кашу.

– Так вот из самого Киева, по болоту, пешком?

Яшка, услышав о предполагаемом маршруте, поперхнулся было, но, перехватив весёлый взгляд наставника Макара, уставился на Верку, потихоньку начиная постигать смысл устроенного бабой циркуса. Тимка, целиком сосредоточившись на вылизывании из непривычной ложки остатков каши, помотал головой.

– Не-а, мы из-под Крупницы шли. Из Мастеровой слободки.

– И что, вот так, из самой Крупницы и не емши? – не унималась дотошная Верка.

– Ну, репу ели. И ягоды в лесу были, с орехами.

– А репу, что ль, с собой из самой Крупницы несли? – удивился Макар.

– Не, – Тимка зачерпнул из миски очередную ложку каши. – Репу нам лешаки приносили. И мясо. А уже когда к болоту подходили, так рыбу давали. Копчёную.

Яшка невольно переглянулся с наставником.

– Точно лешаки? Не кикиморы? – совершенно серьёзно усомнилась Верка.

– Кикиморы только в сказках водятся. Для маленьких, – найдёныш попытался презрительно посмотреть на бабищу, но слегка скривился, пытаясь по-быстрому отогнать от себя некстати вспомнившиеся лесные страхи. – А лешаки – это такая лесная стража. Они ещё одёжу в пятнышку надевают и ветки цепляют, чтоб их в лесу не видно было. И рожу, бывает, размалёвывают. Как зыркнет на тебя из кустов – так чисто лешак. И забудешь, зачем туда хотел, – мальчонка снова увлёкся вылизыванием каши из ложки, слегка расслабился и осмелел. – Потому так и прозвали.

– Ничё себе, – вставил командир разведчиков, – это ж сколько надо было идти, поди, с самой Горки, небось?

Макар одобрительно посмотрел на Якова.

– Цельную неделю и шли, – Тимка отвлёкся от ложки, наблюдая, как тётка подкладывает в его миску каши. – Мы ж в селища не заходили, деда сказал – нельзя нам туда. Вот по лесу и шли, ну разве когда рыбаки на лодке подвозили.

– А из слободы чего ушли-то? Нешто голодно было? – продолжала гнуть свою линию Верка.

– Не-е, голодно у нас никогда не было. А чего ушли, не знаю. Деда в острог ездил, а потом стражники приходили. А ночью мы с дедом и ушли.

– А родители что, дома остались? – поинтересовался Макар.

Тимка неожиданно сник.

– Нету родителей. Мамка, как я ещё маленький был, умерла, а папка с боярином Журавлём ушёл и не вернулся больше, – мальчик так жалобно глянул на Верку, что у той сердце защемило и она чуть ли не впервые не нашлась, что сказать.

– Ты того, кашу-то доедай, – подвинула она к Тимке его миску. – Сейчас ещё мясо поспеет. А «папка» это кто?

Мальчишка без аппетита ковырнул ложкой в каше.

– Папка – это отец. Ну, говорят у нас так. А так… Одни мы с дедом были.

Недовольно скрипнув, хлопнула входная дверь. Все обернулись. Первым вошёл Федька и, повесив плащ на вбитый в стену колышек, устремился к миске с остывающей кашей. Второй, скорей всего, был подмастерьем в кузнице – крепкий, с широкими ладонями, перепачканный сажей. Третьей, к Тимкиному удивлению, оказалась девчонка, которая, вцепившись в плащ второго отрока, что-то ему на ходу втолковывала.

Макар кивнул вошедшим и снова обратился к Тимофею.

– А отец у тебя тоже мастеровой?

Тимофей с сомнением посмотрел на заботливо подложенный Веркой кусок мяса. Вообще-то он уже и кашей наелся, но истекающий соком ломоть заставил его проглотить слюну.

– Папка старший над мастерами был, – Тимка выудил откуда-то из-за голенища узкий нож и взялся за еду. – Меня тоже учил.

Макар весело, почти смеясь, посмотрел на Яшку, отчего тот густо покраснел. Ну да, и пленника взяли, и следы прочитали, и к болоту сходили, и даже сумки втихаря перетрясли, а обыскать самого Кузнечика не удосужились. Елисей, перехватив взгляд командира, только пожал плечами: так видно ж было, что не опасен, вот и не потрошили.

Мальчишка быстро, но без суеты разделался со своим куском и облизнулся, чем поверг Верку в состояние лёгкого остолбенения. Нет, оголодалых отроков она видела, и не раз, и прекрасно знала, что он сейчас съест не столько, сколько хочет, а сколько дадут. Но вот то, как он ел, её удивило. Подкинув в миску ещё один кусок, она посмотрела на мужа.

Тимка удовлетворенно вздохнул и уже не спеша принялся за новый кусок. Но хватать руками, как обычно и делали, он не стал. Придавив ложкой, он аккуратно пластал его на небольшие куски и, накалывая на острие, по-щенячьи сосредоточенно отправлял в рот.

Макар кивнул: парень хоть и мал, но не прост, сразу видно.

– Кузьма, тут вот какое дело…

Тимка от удивления даже жевать перестал. Кузьма? В смысле Кузьма Лаврович? Вот этот? Да в слободе он бы до Кузьки ещё не дорос!

Макар, прокашлявшись, продолжил:

– Стража наша на болоте двух человек нашла. К нам шли. Говорят, кузнецы. Деда вот только спасти не успели… А внука Тимофеем зовут. Кузнечик, значит. Только вот инструмент чудной у них. Издаля ведь несли, еды при себе никакой не было, а железки тянули. Не глянешь?

Кузька, навостривший уши при одном только упоминании про журавлёвских мастеров, потянулся было к сумкам, но остановился, вопросительно глянул на Тимку – можно ли?

– Это моя, – кивнул мальчик. – А вон та – дедова.

Кузьма поднялся, переставил сумки к себе, достал свёрток, аккуратно перевязанный шнурком, развернул его… И сел, забыв даже дышать. То, что покоилось в полотняных карманах укладки, являлось, без сомнения, инструментом, но вот что этим инструментом можно делать, Кузька не знал. Мог догадываться, мог приспособить к чему-нибудь, но для чего он был сделан изначально, не представлял. Иное хоть и выглядело знакомо, но уж больно чудное. Вот для чего кому-то понадобилось сделать клещи с круглыми губками? Да как сделать!

Кузьма осторожно, как древний свиток, о которых рассказывал отец Михаил, развернул ещё один свёрток. В нем тихо и спокойно, словно усталые отроки после отбоя, лежали две дюжины хитро заточенных ножей и стамесок, каждый в своём отдельном кармане. Там же была завернута и дощечка из твердого дерева, на которой этот инструмент пробовали после заточки.

Макар внимательно наблюдал за Кузькиным лицом. Тот уперся в инструмент долгим, ошалевшим взглядом. Наставник вздохнул: состояние оружейного мастера Младшей стражи без всякой натяжки можно было описать как невменяемое, спрашивать его о мастерстве Кузнечика и деда бесполезно. Кузька и сам за те ответы сейчас, похоже, душу мог бы заложить. А рассказать ему об этом мог только перепуганный мальчишка, жмущийся на краю лавки.

Эх, разведка-разведка! Что ж вы деда-то не выручили? Следы они смотрели…

Тот, кто никогда не держал в руках с душой сделанный инструмент, ни за что этого чувства не поймет. Он может быть хорошим и удобным, умело сработанным, оставаясь при этом привычным. Так же, как и кинжал в руках воина – бывает и хорошее оружие, но вполне себе обычное. Но возьмешь иной клинок, и сразу видно – это настоящее, им нельзя ни репу резать, ни дерево строгать. Этому оружию предназначено только ВОЕВАТЬ.

Косой нож, а скорее, резец, который Кузьма сейчас держал в руках, был предназначен СОЗДАВАТЬ. Рукоять из тёмного, с удивительно красивым рисунком дерева, казалось, светилась под полировкой, оттеняя выложенный тончайшей серебряной проволокой узор. По бронзовому кольцу, набитому на рукоятку у самого клинка, выгравирован мелкий травяной узор. Черный, будто натертый сажей, клинок тянулся безукоризненно ровной линией, а полированное до зеркала лезвие сверкало невообразимой остротой.

Кузьма, поддавшись чувству, взял нож в руку. Странная, рыбьей формы, рукоять неожиданно удобно легла в ладонь. Нож сверкнул острым зубом, словно выпрашивая разрешение вцепиться в дерево. Кузьма легко, почти без нажима провел лезвием по дощечке, но резцу этого оказалось достаточно. Мягко, с чуть заметным сопротивлением он ушёл в древесину, послушно и без усилий перерезая её волокна.

Сидевшая рядом девчонка не сводила глаз с образовавшегося на дереве ровного, чистого разреза. Макар протянул руку, и Кузька нехотя выпустил нож.

– Ишь ты! Острый! – наставник попробовал лезвие пальцем. – Дед делал?

Тимка кивнул.

– Этот клинок деда, а вон те – отец. А я только рукоять. Ну, и точил ещё. Я весь струмент правил, деду некогда было.

Кузьма, насчитав с полдесятка одних только молотков с блестящими от полировки бойками, посмотрел на мальца.

– А украшать так зачем? Им же работать жалко – попортится.

– Ну, это как за ним следить. А узор накладывать деда велел. Я на всё узор кладу, – мальчишка глянул на миску. – Ну, чтоб руку набивать, значить.

– Слышь, Кузнечик, а мой нож так наточить сможешь? – рыжий Федька с надеждой протянул свой засапожник.

Мальчик взглянул и покачал головой.

– Не… Это железо. Наточить-то его можно, только держать всё равно не будет, мягкое больно… – Федька заметно расстроился, и Тимофею стало неловко. – Ну, разве в печи, с углями калить, но это день целый надо.

– А этот? – Макар выложил перед ним свой.

Мальчишка с интересом разглядывал нож, не торопясь взять его в руки.

– Светлая линия по лезвию бежит… Из пяти полос сварен. Похоже, новгородская работа. Медвежатник, – Тимофей взял в руки нож, провел пальцем вдоль лезвия, проверяя на ощупь зазубрины. – От удара крошился, не вминался. Сталь добрая. И щербится он ближе к рукояти, так что я бы тут покруче заточил, а к острию потоньше. И колоть будет прилично, и резать хорошо, там, где ближе к острию. А у рукояти и рубить можно, щербиться сильно не станет.

Тимка вернул клинок наставнику. Тот принял нож, с интересом его разглядывая.

– А вот этот заточить сможешь? – неожиданно вмешалась девчонка. – Ну, вот, чтоб ТАК резал.

Протянутый нож выглядел необычно. Во-первых, сделан целиком из металла, хотя клинок цветом немного отличался от рукояти: видимо, в отличие от неё, был стальным. Во-вторых, лезвие короткое, а рукоять, наоборот, длинная. Мальчик привычным жестом провел пальцем вдоль клинка.

– А для чего точить-то?

– Тупой потому что, – девчонка неожиданно вскипела, – неужто не понятно?

Тимка опешил.

– Я спрашиваю, резать что? Дерево?

– Ага. Дерево. Вон дубы сидят, кашу трескают!

«Дубы» засопели и слегка поёжились.

Наставник сдержанно улыбнулся.

– Стрелу вынуть. А бывает, и палец отъять. Лекарка она, – пояснил он. – А ты, Юлия, не кипятись, видишь, Кузнечик по делу спрашивает.

Девчонка мгновенно успокоилась и выжидающе уставилась на Тимофея. Не ответить было нельзя.

– Такие ножи я не точил. Но как деда делал, видел… – мальчик внимательно присмотрелся к лезвию. – Этот совсем не правильно заточен. Наклепать бы его. И круг надо…

– Так в кузне есть, – Кузька умоляюще посмотрел на наставника. – А Юльке этот нож к завтрему нужен, она мне им уже все уши прожужжала.

Макар глянул на ёрзающего от возбуждения Кузьму. Не уснет ведь, пока не увидит. Собственно, то, что он хотел, он у мальца узнал, а Кузька нового ничего не скажет. Но ведь и самому любопытно же!

– Значит, так, разведка. Марш спать, вам завтра со Стервом выходить ни свет ни заря… – наставник обернулся к Кузьме. – Кузнечика забирай, нож лекарке наточите, раз ей на завтра надо. А я следом подойду.

Кузьма уложил нож обратно в карман укладки и, свернув, засунул в сумки. Кузнечик покачал головой.

– Там, где ножи – мой струмент, а там, где молотки – дедов.

– А какая разница? – простодушно удивился Федька. – Теперь он весь твой.

– Большая, – буркнул Тимка. – Своим инструментом я умею. А дедовым – только знаю.

Федька недоуменно уставился на Кузнечика. Макар уважительно посмотрел на Тимофея и вдруг предложил:

– А давай я навешу на тебя и самострел, и лук десятника Луки, а ещё кистень, меч и сулицу дам. Что выйдет?

– Ага, – догадался кто-то из близняшек. – Ничего не будет, потому что ничем пользоваться толком не умеешь. Сначала одно выучи, а потом за другое берись.

Тимка кивнул.

– Кажный струмент для своих нужд сделан и на своё дело заточен. Надо сначала одним научиться, а за другой браться, только если первый нужную работу сделать не сумеет. Иначе ты не работой занят будешь, а железками играться. А потому всяк инструмент на своём месте быть должон, – мальчик вздохнул и тихо добавил: – Деда так всегда говорил.

Кузьма переложил свёртки, закинул на плечо дедову суму, отдал Тимке его собственную.

– Ну, пошли, Кузнечик.

Войдя в кузницу, Макар огляделся, обогнул позабытый всеми горн, тускло мерцающий углями, и направился к ярко освещённому свечами столу, вокруг которого все и собрались.

Кузнечик, присев возле него, примеривался одним глазом к ножу, который пытался уложить на полукруглый металлический брус так, чтоб на просвет не было видно никакой щели. Кузьма, почти улегшись брюхом на столешницу, пытался отследить тонкости процесса. Юлька, раскрасневшись от произошедшего, видимо, только что бурного разговора, поджав губы, восседала на трехногом табурете. Табурет тот был изобретен Михаилом, командиром Младшей стражи, которому однажды просто надоели шатающиеся на неровном полу скамейки. Кузькин помощник Киприан обретался с другой стороны стола и изображал из себя летучую мышь, которая висит себе тихонько в углу, затаив дыхание, никому не мешает, только любопытными глазами посверкивает.

– Не, та наковаленка не подойдет, – рассудительно объяснял Тимофей. – Правильно выбранный инструмент свою работу сам должен делать. Ему только мешать не надо.

– Вот именно. Правильный, – не выдержала Юлька. – А ты мне зачем нож испоганил? Вон сколько железа сточил!

Тимка вздохнул и выпрямился.

– Потому и говорю: правильно подобранный и под свою работу, – терпеливо объяснил он. – И сточил я не все, а только пятку. Видишь, нож теперь не прямой, а на листок ивы похож. Ты ж сама сказала, он нужен, чтоб нарыв открыть. А как ты его резала? Вот этим скругленным концом вела, сама давила, своей рукой. А сейчас вот так, видишь? – Кузнечик повел по пальцу ножом сначала плоско, а затем задирая рукоять вверх, так, что выпуклая часть лезвия начала ощутимо вжиматься в кожу. – Видишь, ничего давить не надо, вот это скругление кожу само режет.

– А ну-ка, дай сюда! – Юлька ухватила нож и принялась возить затупленным лезвием по пальцу.

Тимка пожал плечами и вернулся к выбору молотка.

– А круглую бабку брать нельзя. Вот смотри, если я неточно ударю, молоток у меня клинок из рук вырывать начнет. И металл начнет загибаться, скругляться. А мне лезвие то-оненько вытянуть надо, и греть его потом нельзя, потому что наклёп уйдет. Значит, вот так бабка должна быть прямой, чтоб нож плотно лег, а вот так – круглой, чтоб лезвие оттянуть. И боёк надо брать вот такой – почти острый.

Макар, хромая, подошёл ближе, Юлька оглянулась, положила нож на стол и вскочила с места.

– Садись, дядька Макар.

– Благодарствую, Юлия, – наставник передвинул табурет к дальнему углу стола и кивнул Тимофею. – Да ты делай, делай. Я посмотрю только.

Тимка опять примерился, приложил нож к наковаленке, и кузню наполнил звонкий смех молотка. Проход вдоль лезвия с одной стороны – осмотр, проход по другой – и опять осмотр. Со стороны казалось, что молоток живёт сам, своей жизнью, а мастер всего лишь придерживает его… и, действительно, не мешает инструменту работать.

Ещё один проход, и Кузнечик, прищурившись, придирчивым глазом изучил лезвие.

– Ну вот, всё вроде бы. Дальше лупить нельзя, трещина побежать может, – мальчишка уложил молоток на место и оглянулся. – А где камни, что мы мокнуть поставили?

Киприан метнулся к кадушке и выудил оттуда два бруска. Тимофей мельком глянул:

– Красный давай, серый пусть пока мокнет. И ещё тряпку надо и миску с водой.

Макар с любопытством следил за работой. Свой клинок он покупал когда-то вместе с бруском для его заточки, и цену за него купец заломил не слабую. За оружием наставник следил, содержал в исправности, протирая масляной тряпочкой от ржавчины и регулярно подтачивая для остроты. Но затачивал лезвие без всяких изысков, держа его в левой руке, а брусок в правой. Веркины ножи он так же затачивал. А тут оказалось, что заточка – целая наука. И первое, что малец сделал, это намочил тряпку, хорошо отжал, постелил её на стол и уже наверх уложил камень, не забыв проверить – устойчиво ли лежит, не елозит ли?

– До ума довести такой нож у деды почти день уходил, – обратился Тимофей к Юльке, переставляя свечу прямо перед собой. – На завтра я его сделаю, работать будет. Только точить я его стану, чтоб кожу и мышцу рассекать. Больше ничего резать нельзя. Даже если жилы резать начнешь, затупится быстро. Под это другая заточка надобна, да и форму ножу лучше другую дать. Вот теперь смотри.

Тимка приложил нож к плоской поверхности камня, приставил ноготь к обуху, а затем наклонил лезвие, показывая угол заточки.

– Этому ножу угол на четверть ногтя выдерживать можно, если меньше, то крошиться начнет. Резать будет очень тонко, но недолго. А если стукнешь, даже об дерево, зазубрины пойдут… – Кузнечик увеличил угол заточки так, чтобы обух ножа расположился примерно на треть ногтя. – Вот так будет резать очень тонко, без нажима, и крошиться не станет, но всё равно его придётся править. Но если резать жилы возле кости, затупится сразу, надо будет перетачивать. Если точить на полногтя, то можно легко и жилы резать, но на мякоти уже жать придётся, а значит, легко лишнего задеть.

Юлька призадумалась.

– Острый точи. А под твёрдое свой нож имеется.

Кузнечик кивнул, приложил нож к плоской поверхности камня, выверил угол, как-то по-особому прижал к камню, и – вж-ж-жик – клинок мягко прошёл по поверхности. Поднял клинок на уровень глаза, поймал блик от свечи, поморщился, примерился, и опять – вжик, но уже чуть иначе подвернув клинок во время движения. Проверил, кивнул и, поймав ритм и движение, начал довольно споро выводить лезвие. Остановился, протер клинок. И опять начал рассматривать его против пламени свечи.

Макару стало интересно, он присмотрелся. Кузьма, пристроившись за Тимкиным плечом, тоже пытался что-то разглядеть, прищурившись одним глазом. Блик от свечи, отбрасываемый лезвием Юлькиного ножа, плясал по всей его физиономии, но Кузька упорно ловил глазом светлую полоску.

– Ага, ты кромку вывел!

Тимка кивнул.

– Кромка выводится всегда. Я сейчас заусенец смотрю. Вишь, короткий, значит, сталь добрая. Но немного рваный, значит, зерно в ней крупное.

– Зерно? Да откуда у стали зерно-то?

– А ты излом посмотри и сразу увидишь. Зерно от ковки и закалки зависит. Чем оно мельче, тем уклад прочнее, и заточить его тоньше можно.

– А заусенец на ремне править будешь?

– Не, – помотал головой Тимка, заканчивая выводить кромку с другой стороны клинка. – На ремне сейчас нельзя – заусенец в коже застрянет, и с лезвия металл вырвет. Нож получится, ну, как пила с мелким зубом. Зубья эти, конечно, хорошо, они ладно режут, только вот и стачиваются быстро. Чтоб нож по-кухонному заточить, так и надо делать. Хозяйка перед работой новый зуб наведет, репу резать – в самый раз. А для этого ножа тонкую заточку стоит сделать.

Макар покосился на свой нож. Похоже, у него как раз кухонная заточка и была. В самый раз репу резать.

Кузнечик аккуратно промыл точильный брус и затребовал у Киприана светло-серый камень, но, к удивлению зрителей, точить нож на нем не стал, а поковырялся в сумке и выудил оттуда несколько мелких брусков, аккуратно завернутых в тряпицу. Капнул воды на серый камень и начал натирать его маленьким брусочком. На поверхности серого камня появились разводы. Кузьма захлопал глазами.

– А это для чего?

Кузнечик кивнул на брусок.

– Это керамика, брусок из белой глины. Им нож не заточишь. Ну, так я на плитку смесь и навожу. Вот этот брусок – наждак отмученный, на вишневой камеди. Брусок форму держит и не стирается, а наждак металл снимает, – Кузнечик примерился и привычным движением начал доводить лезвие ножа. – Тут, главное, сразу кромку хорошую вывести, а потом легче уже. Вишь, заусенец сошёл весь.

– Значит, пилы нет?

Тимофей смыл с песчаника старый состав и тут же навел новый, потоньше.

– Пила есть. Она тут по-любому останется, только мелкая. Просто нужно сделать зуб незаметным на глаз. Деда говорил, что лекарский нож должен быть с пилкой, только мелкой. Тогда разрез быстрее заживёт…

Мальчишка протёр нож, осмотрел работу и передал нож Кузьме. Тот бережно взял нож и принялся рассматривать в отраженном свете безукоризненно ровную полоску режущей кромки клинка, потом протянул Киприану. Кузнечик, промывавший в миске брусок, заметил:

– Ты только на палец не пробуй. Ему ещё окончательную доводку сделать надо.

Кузька помотал головой.

– Не, ты это лучше сам.

Макар прикусил ус. За этот вечер он узнал о заточке ножей больше, чем за всю прошлую жизнь. Причём малец не просто делал, он обстоятельно и со знанием дела раскладывал по полочкам каждый шаг своей работы, да так, что становилось понятно всем, даже лекарке. Похоже, вопрос о мастерстве Кузнечика прояснился полностью. Макар с любопытством продолжил наблюдение.

Полировал кромку Тимофей на яшмовой пластине. Вначале долго растирал на ней какой-то порошок, разведенный каплей масла, а потом быстрым и отработанным движением начал доводку. На фоне матового лезвия ножа узкая кромка начала ощутимо отсвечивать глянцевым блеском. Сполоснув нож в воде, медленным, аккуратным движением навел блеск на кромку о небольшой кусок кожи.

– А как проверять-то заточку? – задал Киприан мучивший его вопрос. – Ну, раз на палец нельзя.

– А вот так и проверять.

Тимофей запустил пальцы в собственную шевелюру и, выудив оттуда волос, провел им по клинку.

– Ни хрена ж себе! – невольно вырвалось у Макара. – А ну, дай сюда.

Юлька, глядя, как наставник с ребячьим азартом распускает выдранную из своей бороды волосину на мелкие поленца, сама забыла дышать. Потемневший от многочисленных варок, замордованный бесчисленными заточками нож выглядел неузнаваемо – вычищенные бока холёно отливали шёлком на фоне значительно более грубого блеска зашлифованной на кругу рукояти, а острое блестящее лезвие хищно скалилось, с лёгкостью разваливая пополам пучок из нескольких волосков. Мальчишки толпились вокруг и подсовывали Макару выдранные на пробу волоски – а если тоньше волос взять, а если грубее, а прям с кожи сбреет ли?

– Эй, нож-то отдайте, – зашипела на них Юлька. – Затупите, сами точить будете.

– Не… Не возьмусь, – признал своё поражение Кузька и повернулся к Тимке. – Слышь, Кузнечик, а…

Кузьма растерянно умолк. Утомлённый всеми выпавшими на день горестями, мальчишка тихо посапывал, пристроив голову на сумке, куда только что сложил инструмент.

– Да-а… – протянула Юлька. – Наверно, уже третий сон видит. Да и не самый лучший, поди. Неделю в бегах, единственную родную душу, почитай, прям на глазах потерял. Привезли неизвестно куда, да тут же и к работе припрягли.

– Ну, то, что припрягли, это правильно, – кивнул своим мыслям Макар. – Оттаял малец. И что уснул за работой, тоже хорошо.

– Ему это место знакомое, – согласилась лекарка. – Слышь, Кузя, оставь его тут до утра. Дом свой он потерял, и семьи больше нет. Проснётся – будет за что душой зацепиться. Тогда кузня, а потом и крепость ему родным домом станут. А где дом, там всегда семья.

Кузьма вопросительно глянул на наставника. Тот задумчиво смотрел на мальчонку.

– Ладно, уморили мальца, вот и пристраивайте его сами, – принял решение Макар. – А завтра утром посмотрим, что с ним делать.

Глава 2. Ратнинцы

Михайловская крепость. Село Ратное Начало сентября 1125 года

Утром Тимка проснулся рано. Некоторое время он лежал под большим тулупом на мешках с берестой, брошенных поверх угольного ящика с растопкой. Запах берёзового дегтя пробивался сквозь стойкий дух лошадиного пота, который шёл от старой, местами прожжённой попоны, постеленной на мешок. Он надеялся в душе, что вот сейчас откроет глаза, встанет и, прошмыгнув мимо спящего деда, выскочит на улицу. Надеялся, даже молился про себя – Бог, он ведь добрый, он поможет… Но чуда так и не произошло.

Мальчик выбрался из-под тулупа, обнаружил рядом с топчаном кем-то снятые с него сапоги. Не обуваясь, подошёл к оконнице. Поколебавшись, открыл широкую ставню, и кузня заполнилась мягким сиреневым рассветом. Дождь к утру закончился, и утреннее небо обещало быть если не ясным, то и не пасмурным.

Тимофей огляделся. Кузница, в которой его вчера оставили ночевать, выглядела так, как будто мастеровые только окончили работу и вышли передохнуть на часок-другой. Разве что угли в горне успели за ночь погаснуть и теперь лежали, зябко укутавшись в пушистую шапку пепла. На стене возле горна устало висел кузнечный инструмент. Тот, что поменьше, теснился на дощатых полках у другой стены. Кузня, освещаемая мягким светом разгоравшегося утра, потихоньку просыпалась.

Когда-то давно – подумать только, целую неделю назад! – Тимка сидел в уголке другой кузни, вслушиваясь в сказку пробуждающейся мастерской: лёгкие позвякивания тяжёлых клещей, глухие удары ещё не проснувшегося молота, сонные вздохи мехов. Таких историй они с дедом насочиняли великое множество – почитай, про каждый инструмент. Да и отец рассказывал немало. И вот сейчас на Тимкиных глаза пробуждалась точно такая же кузница. Но только это была чужая сказка.

Он повернулся к столу, за которым вчера заснул. Обе сумки, и его, и дедова, лежали на краю стола там, где он их вчера и оставил. Мальчишка, успокоившись, подошёл к полкам.

Инструмент в кузнице оказался в основном средний. Не такой большой, как у оружейного мастера слободы, ну, а мелкого было совсем немного. Содержался он в чистоте, ничего не скажешь, но своего места не знал. Похожие вещи лежали в совершенно разных местах, и видимого смысла в их расположении не наблюдалось. Так обычно раскидывали инструменты подмастерья, делая работу сами, без мастера. Тимка не сомневался, что те, кто работает здесь, всегда точно знали, что и где лежит, но… дед требовал для инструмента полного порядка. Слишком уж он дорог, слишком трудно его делать. И получал Тимка свой – свой собственный – только тогда, когда дед убеждался, что внук умеет им владеть, умеет его беречь и обиходить, разумеет его место.

Ещё на полке валялось несколько спутанных мотков серебряной проволоки. Тимка взял один в руки и подошёл к окну. Очень похоже на слободскую работу. Поверхность гладкая, аккуратная, размер проволоки по длине не менялся. Волочил её кто-то из подмастерьев, следы клещей показывали, что тянули проволоку вручную, а не воротком.

Волочить проволоку его учил дед. И вальцы ему дед подарил, когда внук сделал своё первое колечко. Тимка вздохнул. Тот, кто бросил сюда этот моток, ценности проволоки явно не понимал. Для него это был металл, годный разве что в переплавку. Куски разного калибра спутаны и смяты в один клубок. Дед за такое обращение с матерьялом руки пообрывал бы.

Кузнечик задумался.

«Деда нет… и никого больше нет, если отец не найдётся. Кузьма пацан свойский, да и Киприан, его помощник, тоже. И ещё наставник Макар. Остаться бы тут, и никуда идти не надо. Да и куда идти? Дед говорил твердо – домой нельзя, пока не вернется боярин Журавль. Я ведь вчера очень старался – показывал, что могу быть полезным. А вдруг нет, вдруг прогонят? И деда. Деда…»

У Тимки на глазах опять заблестели слезы, и он сердито утёрся. Не ныть. Не стонать. Не рыдать. Делать! Так говорил отец. Так вбивал дед.

Мальчишка огляделся. Все, что можешь сделать на пользу дела – должно сделать. Странные отроки, обрядившиеся в кольчуги, как взрослые ратники, вчера его спасли. Потом привезли сюда, в крепость, накормили. Так что, может, теперь он здесь будет жить… если позволят. В слободе позволялось жить только тем, кто был полезен. Мальчик ещё раз посмотрел на почти остывший горн. С тех пор, как он, вначале вместе с дедом, а потом и сам, впервые развёл в нем огонь, разжигать горн было его обязанностью.

Все, что нужно, нашлось тут же, в кузне. Дрова, несмотря на сырую погоду, оказались вполне сухими, да и угля в ящике тоже было порядочно. Тимка наколол щепы, сунул в угли и осторожно раздул несмелый огонек. Тот, почти как дома, Кузнечику подмигнул, быстренько взобрался по щепкам к аккуратно уложенным дровам. Лизнул на пробу предложенное угощение, чуть задумался, лизнул ещё раз, а потом с лёгким довольным треском стал разбегаться по дровам.

Мальчик посмотрел на меха. Собственно, мех был один, чему Тимофей даже удивился. У них в кузницах меха всегда были парные, тянешь за веревку – один мех гонит воздух, отпускаешь – другой. Жар получался сильным и ровным. Тимка пожал плечами и потянул. Мех вздохнул, набирая полную грудь воздуха, и степенно, не спеша погнал своё ровное дыхание к огню. Тот довольно загудел, стрельнул искрами, и полыхнул, охватывая все дрова разом, заставляя их раскалиться белыми углями.

Тимка набрал тяжёлый совок угля и закинул его в горн, когда дверь неожиданно раскрылась. На пороге, удивлённо хлопая глазами на незнакомого мальчишку, стояла девчушка лет десяти, растрёпанная, наспех одетая в какой-то странный наряд – то ли юбка, сшитая как порты, то ли порты, скроенные как юбка. Разглядывая Тимофея, войти в кузню она не решалась, но и убежать не спешила.

– А Кузька где? – девчонка, не обнаружив того в кузнице, явно расстроилась.

– Не пришёл ещё, – Тимка ещё раз качнул меха, и посмотрел на девочку, которая хлюпала носом и, похоже, собиралась разреветься. – Да ты зайди лучше, нельзя в кузне на проходе стоять.

Девчушка поколебалась, не решаясь войти, потом посмотрела на свою руку, зажатую в кулачок, и осторожно вошла.

– А когда он придёт?

– Не знаю, – мальчишка сочувственно посмотрел на гостью. – Они вчера поздно ушли.

– Мне очень надо, – она всхлипнула и опять посмотрела на вещь, которую держала в кулаке. – Поломалось… Меня Анька убьё-о-от!..

Глаза её наполнились слезами, губы задрожали.

«Сейчас разревётся, как я вчера. Нельзя до стыда доводить. Придётся что-то делать».

Тимофей протянул руку. Девочка поколебалась, опасаясь отдать в руки незнакомцу очень важную для неё вещь но, похоже, другого выхода не нашла. Несмело протянув руку, она вложила в Тимкину ладонь две серёжки. Кузнечик отошёл к окну и поднес их к свету. Одна серёжка оказалась совершенно целой, а вот вторая… Серебряная пластина с напаянным на неё узором была изогнута, проволока в одном месте отошла, а подвесной крюк отсутствовал вовсе.

Мальчик взял в руки ту, которая осталась целой, пригляделся к работе. Сложного в серёжке ничего не было: на плоской, довольно аккуратно выделанной пластине напаяли узор из колечек и завитушек. Видно, что украшение уже чистили, и не раз, отчего и пластина, и проволока потеряли свой блеск. Опять же, пластина была совершенно плоская, а Тимка знал, что на плоском серебро не играет, надобно, чтоб всегда изгиб был. Тогда полукруглая серёжка начнет ловить свет от солнышка и играть бегающими по проволоке искрами при самом лёгком движении головы. Крюк и вовсе сделан грубовато, выгнут из кованой проволоки.

– Поправим, – Тимофей уверенно кивнул и, порывшись в сумках, начал доставать свёртки с нужным инструментом. – Ещё лучше станут.

– Лучше не надо. Надо чтоб как было. Я их у Аньки без спросу взяла. Померить только. Только я одну уронила, а пока нашла, она поломалась.

– Сама? – Тимка скептически посмотрел на серёжку. Девчонка засопела.

Кузнечик, прищурившись, взглянул на неё. Держать она себя умела. Даром что мала ещё, слёзы на глаза накатились, губы дрожат, а вот себя держит. Не то, что его соседки в Мастеровой слободе, те по любому поводу в рёв пускались. Тимка вспомнил, как он вчера разревелся сам и как мальчишки-дозорные делали вид, что не замечают. А ведь нагорит ей… Сильно нагорит.

– Точно так не выйдет. Видишь, пластина немного помята. Я её, конечно, выправлю, но всё равно видно будет. А вот если я их обе поправлю, то разницу и не заметишь. Да и отделаю так, что они намного красивее станут. Не дура же Анька на такое ругаться.

– Минька сказал, что дура. Она всегда ругается, – девчушка шмыгнула носом. – А ты сумеешь?

Тимофей уверенно кивнул и потянул сумку с инструментом. Девочка тут же пристроилась сбоку на табурете, на котором вчера вечером сидела Юлька.

– Меня Елька зовут, – она наконец нашла способ познакомиться, поглядела на разложенный инструмент и спросила: – А ты кузнец?

– Ваши Кузнечиком прозвали. А кузнецом дед был… – Тимка вздохнул. – А вообще меня Тимофеем зовут.

Елька кивнула.

– Тебя на болоте вчера нашли. Мне Сенька рассказывал, он в десятке гонцов состоит. Ой!.. – девчушка испуганно прикрыла ладошкой рот. – У тебя же дед умер!

Чуть ли не больше всего на свете Тимка не любил, когда его кто-нибудь начинал жалеть. Особенно когда какая-нибудь дородная баба, вспоминая его умершую мать, начинала голосить: «Сиротинушка-а!..», пытаясь облапить и прижать к себе мальчишку. И удрать неудобно, и слушать тошно. Но тогда хоть дед мог рявкнуть: «А ну, хватить выть, бабы! Чай, не покойник ещё!» Тимофей покосился на девчонку. Нет, жалости в её глазах не было, скорее испуг, что ли. Тимка даже удивился – а ей с чего пугаться-то?

– У нас в поветрие тоже много умерло, – сообщила она. – А Нинеина весь вообще вся вымерла.

Скрип отворившейся двери прервал неловкое молчание. В кузницу ввалился улыбающийся Киприан.

– Здорово, Кузнечик! О, молодец, уже и горн развел! – Киприан отодвинул засов и крикнул: – Гаврюха! Отворяй давай.

Кусок стены, оказавшийся здоровенной воротиной, открылся, пропустив в кузницу поток утреннего света. Через образовавшийся широкий проход вошёл хмурый спросонья отрок.

– Во! – Киприан с утра был полон задора. – Я ж тебе говорил, что к нашему приходу горн гореть будет.

– Ну так и спали бы ещё… – Гаврюха Киприанового веселья почему-то не разделял. – А эти мелкие чего тут делают?

Киприан пригляделся.

– Еля! А ты чего тут так рано? Матушка-боярыня увидит, ругаться начнет.

Тимофей за свою жизнь знал и побаивался только одного боярина – Журавля и, услыхав про боярыню, тут же навострил уши.

– У меня вот, поломалось, – Елька вспомнила про своё горе и всхлипнула. – А Кузнечик починить обещался.

Отроки подошли к столу.

– Ого, – покачал головой Гавриил, рассматривая покалеченную серёжку. – Это те, что дядька Лавр для боярышни Анны делал? Как же ты её так?

Тимофей опешил – эта дура Анька, оказывается, боярышня.

– Надо в Ратное везти. Дядька Лавр поправит, – Гаврюха поморщился. – Сами не сделаем, инструмент больно тонкий надо.

У девчушки опять на глазах заблестели слёзы. Испуганный взгляд метался между Тимкой и Гаврюхой, который продолжал вертеть в руках серёжку.

Киприан перехватил умоляющий взгляд, которым Елька смотрела на Кузнечика, и забрал у напарника поломанную серьгу. Посмотрел, прикинул работу. Почесал макушку.

– А точно сможешь? – обратился он к Тимке. – Как бы не запортить совсем. Работа дорогая.

Мальчик коротко кивнул головой.

– Вот этот? – Гавриил даже не рассердился, а удивился. – Ты что, сдурел, что ли, незнамо кому такую работу доверить?

– Чего тут у вас? – поинтересовался вошедший в проход Кузьма.

Киприан показал поломанную серьгу.

– Вот же ж… – Кузька украшение узнал сразу. – Ну и визгу будет.

– Ну, пожалуйста! – Елька, уже не сдерживаясь, хлюпала носом. – Пусть Кузнечик попробует.

– Ишь ты, познакомились уже, – хмыкнул Кузька и обратился к Тимофею – Сделаешь? А то ведь и правда влетит по самое не хочу.

– Ну, так теперь нам влетит, – продолжал упираться Гаврюха.

– А тебе-то за что? – ухмыльнулся Киприан и тоже глянул на Кузнечика: – Чего делать надо?

– Отжечь, выправить на свинце, спаять. Это легко… – Тимофей задумался. – Но после пайки и отбела она будет сильно разниться со второй. Значит, вторую тоже в отбел. Но вот, как было, выглядеть уже не будет. Её можно скруглить, чтоб не плоская была, ну, свернуть немного. Тогда серебро будет играть, и помятая проволока заметна не будет.

– А пластина? – Кузьма вспомнил, как Лавр делал эти серёжки. – Батя с ней долго маялся, пока отшлифовал.

– Зачернить. Тогда то, что пластина помята, будет незаметно. Видишь, тут серебро уже потемнело и выглядит, как грязь. А если всё начернить, а узор до зеркала сполировать, будет выглядеть нарядно. Даже лучше ещё, чем сейчас.

– Если лучше, Анька ругаться не станет. Скажу, сам Ельке велел принести, чтоб почистить, да и Анька просила как-то. Давай делай.

Тимка принялся раскладывать инструмент. Киприан, уже принявший Кузнечика за авторитет в кузнице, насмешливо лыбился, наблюдая за округлившимися глазами Гавриила. Тот перехватил взгляд и насупился.

Тимофей достал несколько запечатанных малюсеньких кувшинчиков, которые дед почему-то называл пузырьками. Затребовал пару глиняных мисок, насыпал в каждую немного порошка и добавил воды. Поставил на угли с краю горна и попросил снять, когда станет горячим. Бурчащий, но любопытствующий Гаврюха пристроился следить.

Кузнечик уложил обе серьги на железную пластину, подхватил клещами и понес к горну. Киприан встал к мехам. Кузьма с любопытством наблюдал, как двенадцатилетний пацан, не произнеся лишнего слова, пристроил его подмастерьем к работе.

– Медленно. Ещё медленней… – мальчик плавно повел рукой, задавая ритм. – Меха не дуть, дышать должны.

Угли потихоньку начали разгораться, железка, на которой лежали серёжки, медленно наливалась вишневым светом.

Кузьма пристроился сбоку и ловил каждое движение.

– Сгорит. Как есть сгорит, – одними губами прошептал Гаврюха.

– Не… – Кузнечик не сводил глаз с сережек. – Не сгорит. А вот рассыпаться может.

Быстрым движением Тимка вынул пластину из огня и стряхнул серёжки в миску. Вода с разведенным в ней порошком резко зашипела. Не ожидавший этого помощник отпрянул. Тимка вернулся к столу, подхватил медные щипцы и протянул Гаврюхе.

– Руками туда лазить нельзя, – пояснил он. – Только пинцетом. Вот так. Когда отбелится, надо промыть и на тряпице высушить. А я пока амальгаму приготовлю.

Мальчишки столпились у миски и, неумело ковыряясь пинцетом, по очереди доставали серёжки из раствора. Елька путалась у них под ногами и требовала показать – не испортилось ли?

– Ага, значит, отбел? – Кузька вспомнил название проводимой операции. – И впрямь серебро белое, как молоко, стало. А из чего он?

– Он разный бывает, – откликнулся из-за стола Тимка. – Этот из соли и винного камня.

Гаврюха, пытаясь пользоваться пинцетом, выполоскал серьги в кадушке, уронил, достал рукой, засунул обратно между губками пинцета и направился к столу, вокруг которого уже собрались все остальные. Елька уселась на свой табурет и внимательно следила за Кузнечиком.

А работал он и впрямь ловко. Перво-наперво, не допуская ни одного лишнего движения, он выровнял пластину на куске свинца. Затем тонким пинцетом уложил проволоку так, чтобы узор повторялся без всяких искажений. Натертая амальгамой пластина масляно поблёскивала. Несколько вздохов меха, и проволока прочно приварилась к поверхности пластины. Снова отбел, лёгкие удары молотка, и рядом с наковаленкой легли две уже не плоские, а слегка свернутые полукругом пластины, на которых прочно сидел проволочный узор.

Из второго пузырька Кузнечик добавил порошок в миску с горячей водой – противно завоняло тухлыми яйцами. Бросил туда серёжки, Елька ахнула: они мгновенно стали черными. Мастер аккуратно прополоскал их в воде, просушил тряпочкой, а затем ею же набрал белого порошка и принялся начищать проволочный узор. Там, где он тер, чернота уходила, появлялся серебристый блеск металла, красиво выделяясь на остававшемся черным фоне. Елька протянула было руку потрогать, Кузнечик глянул и улыбнулся. Она смутилась и руку убрала.

– Трогать нельзя. Рано ещё.

Взял другую тряпочку, намотал на палец и макнул в третий кувшинчик, с тёмно-красным порошком. Серебристый металл начал зеркально блестеть, отбивая свет мерцающими искрами. Елька смотрела на серёжки округлившимися глазами – такими нарядными, со сверкающим рисунком на тёмном фоне она их не видела.

Тимка потянулся за теми самыми щипцами с круглыми губками, что вчера так удивили Кузьму. Несколько аккуратных движений, и две откушенные от мотка проволочки изогнулись аккуратными подвесными крюками.

– Ловко, – Кузьма повертел в руках щипцы, названные Тимофеем круглогубцами. – Это ж сколько надо инструмента, чтоб на каждую работу свой был?

– А что, Евлампия, зарядка уже закончилась? – от чуть насмешливого властного голоса Елька, подпрыгнув на табурете, соскользнула на пол и, казалось, подумывала, чтобы спрятаться под столом.

Тимка обернулся. У входа, чуть прислонившись к косяку, стояла высокая женщина, наряженная в платье того же самого странного покроя.

«У них что, все бабы так одеваются? Вон и Ельку под мальчишку вырядили. Хотя та бабища, Верка, кажется, вчера оделась по-человечески. А может, у них боярыням так положено?»

Тимка оглянулся на забывшую дышать Ельку.

«Точно, боярыня. Вон, стоит и меня разглядывает, а про девчонку вроде как и забыла. Ага, как же!»

Тимка все хитрости наказующей длани мастеров изучил собственной задницей, так что…

«Интересно, драть будут? Вряд ли… Елька девчонка и одета тоже странновато, значит, не из простых. Меня драть не за что, разве что мог дорогую вещь запортить. Ну, так не запортил же. И потом, я не сам, а с разрешения Кузьмы. А Кузьма… Он Кузьма Лаврович, таких не дерут. Значит, просто влетит. Причём только Ельке».

– Это и есть вчерашний найдёныш? Кузьма, что ж ты порядок нарушаешь? Его сначала Юлия должна осмотреть, а ты его сразу к работе приставил. Да ещё голодного! – боярыня внимательно изучала Тимку, как будто прикидывала: ну и что мне теперь с тобой сделать?

«Ой, влипли…»

Ситуацию, когда деда обратился к одному, спрашивает с другого, а смотрит на третьего, Кузнечик не любил больше всего, поскольку означала она только одно: влетит всем. Выход-то Тимка из неё знал, но раскрывать рот ой как не хотелось – прогонят ещё, и так неясно, что с ним будет. А в кузне хорошо… С другой стороны, два огромных девчоночьих глаза метались между Тимофеем и Кузьмой и почти в голос умоляли – ну сделайте что-нибудь, ну вы же мальчишки!..

Тимка вздохнул. Выход тут один – вину должен взять тот, кто ну нисколечки не виноват. И чем это неожиданней, тем лучше. Тогда если и не пронесёт, то не так нагорит.

«Ладно, назвался Кузнечиком, придётся прыгать. Как там папка учил? Надо сделать шаг вперед, тогда противник станет смотреть на тебя и забудет про остальных».

– Это я… сам… Не знал, что нельзя…

– Что?

Есть! Тётка опешила, теперь надо срочно закреплять успех. Тимка принял свой самый виноватый вид.

– Я не нарочно…

– Что значит – не нарочно? Разве ты что-то негодное сделал?

Негодное? Тимка глянул на серёжки, которые держал в руках Кузьма. Да вроде нет, ничего вышло, вот только что может взбрести в голову кому-нибудь из взрослых, никому не известно, и никакой логикой объяснить это невозможно. Деда, когда это услыхал, долго смеялся: «Ничего, когда вырастешь, ты тоже поглупеешь». Тимке хотелось бы верить, что не настолько.

Он опасливо покосился на боярыню. Был бы тут сейчас дед, мальчишка готов бы спорить на что угодно, что он начал бы сейчас разговаривать с кем-то одним. Лично Кузнечик начал бы с младших, с Ельки то есть, тогда всё моментом выплывает. Но взрослые почему-то всегда начинают со старших.

– Кузьма? Что тут у тебя творится? – боярыня Анна определилась с выбором. Ну кто бы сомневался, боярин Журавль тоже всегда так делал.

– Да годное он сделал, ещё какое годное, тётка Анна! Вон глянь, как серёжки починил!

– Какие ещё серёжки?.. Чьи это такие? – боярыня откровенно удивилась.

«Вот те на! Неужели не признала?»

Тимка ещё не встречал женщину, которая не узнает своё в любом виде. Бабы, бывало, по осколку определяли, чей был горшок и кто его разбил.

«А может, все-таки напортачили с серёжками-то?»

– Да Анькины это, теть Ань. Видишь, какие стали теперь? – Кузьма бросил быстрый взгляд на Ельку и вдруг стушевался. – Ну, мы тут… Решили их… Это…

«Уй-й-й, ну кто ж так врёт-то? Не поверит боярыня, вот те крест, не поверит. Эх… всё дело завалил!»

– Серёжка сломалась, мам. Я у Аньки их взяла, померить только. А она взяла и сломалась. Я сюда пришла, чтобы Кузька починил, а его не было. Зато Кузнечик… ой, Тимка, смотри, мам, как хорошо сделал – лучше, чем было. Может, Анька теперь не заругается?

«Во отжигает… Хотя, после Кузькиного провала только и остаётся, что признаться. Не ожидал, что решится. Молодец девчонка, соображает и дух не теряет. С ней – хоть в разведку, эт вам не Кузьма Лаврович. Ну, теперь одна надежда, что с серёжками не напортачил-таки и работа боярыне понравится. Погоди-ка… МАМА? Так Елька что, тоже боярышня, что ли?»

– И впрямь, не сразу узнала, что Анюткины… – боярыня опять начала рассматривать Тимофея.

«Чё я, покрашенный, что ли?.. Пусть лучше на серёжки смотрит». – Тимка на всякий случай потупился.

– А что ты скажешь, Кузьма? – обратилась она к племяннику. – Как мастер – оцени работу.

«Вот те и приехали… Баба у пацана про серёжки спрашивает. А тот репу чешет. Ну, я бы тоже чесал от таких-то вопросиков».

– Батя такого бы и не сделал… Кузнечик-то вроде и похоже всё, как он, а по-другому как-то. И инструмент у него свой. Такое знать надо.

Боярыня опять развернулась к мальчишке.

– Кто тебя этому научил?

– Деда…

«Так, Кузнечик, допрыгался. Вот теперь возьмутся и за тебя. Надо производить впечатление».

Тимка подтянулся и одёрнул рубаху.

– Я слышала, дед тоже христианином был? Царство небесное…

Тимка вздохнул, и это не прошло незамеченным. Лицо боярыни смягчилось.

«Может, не прогонят? Возвращаться домой без деда не хочется… Да и нельзя возвращаться-то».

– Ещё чему-то научил? Или только серёжки чинить можешь?

– Учил. И сам делать могу, если есть из чего. Чинить даже сложнее, самому делать проще…

– Ладно, – Анна, прищурившись, глянула на Ельку. – Раз уж тебе Тимофей помог, так и ты хозяйкой себя покажи: в лазарет, к Юлии своди. Потом в трапезную, скажи дежурному, чтоб накормили. Потом… Ну, а потом, если наставник Макар освободится, так он в Ратное Тимофея повезёт, а нет, так пусть при кузне пока побудет. Кузьма, присмотришь? Заодно дай ему чего-нибудь сделать… Пусть покажет, что ещё умеет.

«Дожил! Теперь за меня девчонка отвечает! Вот и делай людям хорошее после этого. Ну, ничего, зато Ельку, кажется, пронесло».

– А потом, доченька, ко мне зайди. Да Анюте скажи, чтобы и она пришла… серёжки-то ей вернуть надобно, – голос боярыни настолько сочился медом, что у Тимофея заломили зубы.

«Эх, не прокатило, а так старались… Баба-то она баба, а с логикой у неё всё в порядке. Даром что боярыня».

Медосмотр прошёл на удивление быстро и без приключений. Елька, без тени смущения рассказывая страсти про то, как проводят осмотр мальчишек, привела изрядно струхнувшего Кузнечика к лазарету. Там и обнаружилась искомая Юлия, стоящая возле крыльца и с удовлетворением наблюдающая, как два дюжих отрока скрутили какого-то болезного, с воем выскочившего из лазарета, и поволокли обратно под кудахтание двух суетящихся вокруг девиц. Болезный при этом почему-то не сводил широко открытых глаз с Юлькиной руки, которой она отрабатывала странное, но явно режущее движение. Обнаружив рядом Тимку, она деловито уточнила, правильно ли она выполняет подсмотренное вчера движение кистью, потребное для ножа с такой заточкой. Получив краткое пояснение: почему именно так, как рукоять ножа должна упереться в ладонь, и почему указательный палец должен лежать на спинке ножа, а не держать его сбоку, она кивнула своим мыслям. А насчет медосмотра просто пожала плечами и вынесла вердикт: что надо было, она ещё вчера увидела. Ничего не свербит, не чешется? Вот и ступай – к общей трапезе допущен.

Сразу после завтрака Кузнечика перехватил какой-то малец, явно дожидавшийся его у входа в трапезную. Вытянувшись во фрунт и чуть не щелкнув каблуками от усердия, бодро отчеканил:

– Отрока Тимофея велено доставить к наставнику Макару! – и, махнув рукой куда-то в сторону, добавил: – Там, на складах он.

Склады оказались здоровенным амбаром, с полками, сплошь забитыми всяким скарбом.

– Получить два комплекта справы, переодеться, ждать наставника, – кратко изложил смысл происходящего посыльный и тут же испарился.

Двое обретавшихся при складе мелких мальчишек сверкнули любопытными глазёнками, прикинули размер, прошвырнулись вдоль полок и шустро собрали две смены одежды. Чего-то шкрябнули на выуженном из стопки листе бересты и придвинули собранный скарб к Тимке.

– Переодеться за загородкой. Грязную одёжу – в мешок. Новенький? Тебя куда определили?

– Чего?

– Поселили, говорю, куда?

Тимка малость растерялся.

– В кузню пока…

Мальчишки переглянулись, почесали затылки, а потом приняли решение.

– Значится, на кузню и отнесём. А наставник Макар – вон он, в телеге. Лучше ты к нему иди, а то ему трудно.

Мальчик несмело подошёл к Макару и покосился на деловито снующих неподалеку отроков.

«И чего ему сказать? Вроде как докладываться надо. А как? Ну не кланяться ж в пояс: “Здра-а-асьте, дядька Макар”. И эти, со склада, стоят, лыбятся. Щас скажут – из какой деревни, Емеля…»

Макар, глядя на душевные терзания найдёныша, ухмыльнулся. Надо же, озаботился, как правильно себя поставить. Крепко, видать, вбита в него эта наука, раз в новом месте да среди чужих сама выскакивает.

– Кузнечик? Не стой столбом, давай сюда, – выручил он мальчишку.

Тимка облегчённо вздохнул и запрыгнул на телегу, устраиваясь на соломе позади наставника. Макар оглянулся, покачал головой и похлопал рядом с собой – сюда, мол. Телега тронулась и направилась к воротам, оставляя за спиной любопытствующие рожицы складских мальчишек. Ну, интересно же! Не каждый день цельный наставник сопляка рядом с собой сажает.

За воротами дежурный отрок взял коня под уздцы и, успокаивающе поглаживая по морде, провёл через мостки на паром. Отроки взялись за колесо. Тимка с интересом смотрел, как тяжёлый мокрый канат, степенно роняя капли, взбирался на паром, затем, обернувшись несколько раз вокруг тяжёлой дубовой оси, отжимал из себя остатки воды и неспешно нырял обратно в реку с другой стороны.

– А покрутить можно?

Отрок зыркнул из-под шлема сначала на Кузнечика, а потом на наставника.

– Не положено.

Тимка смутился.

«Ну и ладно, не больно-то и хотелось. Просто интересно, а они видят, что канат на барабан не ровно подымается, а сбоку. Он же трется сильно, крутить тяжело. Да и смазка у них того… А всего-то надо канат во-о-н через тот столбик перекинуть».

Пожав плечами, мальчик отвернулся. Макар улыбнулся и решил потихоньку начать разговор, ради которого и усадил мальчишку рядом с собой.

– Что, мастер, парома никогда не видал?

– Не видал. У нас мост через реку. И плотина. А на ней такое здоровенное водяное колесо стоит, ещё побольше вашего. И когда крутится, такая сила слышится… Кажется, прицепи – и гору подымет. А у парома… Не столько сила, скорее, воля – вот велено ему на тот берег, и он идет – хоть ты что ему делай.

Паром добрался до другого берега, и Макар, тронув поводья, направил телегу к дороге.

– Ишь ты! Так, получается, у каждой вещи своя сила есть?

– Не знаю. Наверное… Волхв говорил, что вся сила у богов. Вот ветер, огонь, вода или земля – в них сила. Или у человека, но людей тоже боги сделали. Дядька Климентий говорил, что сила только у бога, а остальное – тщета. А папка говорил, что настоящая сила только та, к которой человек руку приложил, а остальная – просто дикая, ничейная она. Вот ветер – могучий, как богатырский конь. Но толку с того коня, пока он по полю носится. А накинь уздечку – так и телегу тащит, и человека несёт. Или вода – колесо вращает, огонь – металл плавит, а камень – крепость крепит. Это полезная сила. А остальная… не знаю.

– А что, волхв ваш дикую силу приручить не может?

– Ха! Хвалится только. Я ещё ни разу не видел, чтоб он молнию звал железо греть или громами ковал. Правда, из кузни его громыхает знатно. А всё равно старый Дамир мечи лучше куёт. Знаешь, какие делает – узорные, сталь играет, как шёлком укрытая. И по-человечьи куёт – горн да молот. Не, волхв только говорит про силу богов, а сам, когда надо, человечьей пользуется. Правда, говорят, у вас тут, за болотом, колдунья живёт. Вот она умеет. Давеча вон пошесть наслала. Недаром её Невеей кличут – как одну из сестер-лихорадок.

– Ты про боярыню Нинею, что ль? Ну, нет. Боярыня – бабка сильная, но лихорадку – нет. У неё самой от пошести вся весь вымерла. Да вон её дом, на пригорке. И внучата её там. А старшенькая её в крепость всё время шастает, так что познакомишься.

Кузнечик чуть не подпрыгнул, уставившись на дом, стоявший на пригорке, чуть в стороне от веси, мимо которой вела дорога. Там и правда носилась какая-то совсем мелкая ребятня, которая совершенно не отличалась от любой другой, даже в его слободе.

– И что, она их не съест? А волхв-то стращал…

Макар тихонько рассмеялся в бороду, стараясь, чтоб Тимка не увидел – ещё обидится вдруг.

– Не любит, видать, волхв твоего отца, раз он про силу богов так сказывает.

– А волхв никого не любит, себя только. Ну, и ещё богов немного.

– Сам так думаешь, или отец говорил?

– Отец сказывал, что в заморской стране водится такой драгоценный камень. Жемчуг называется, ну, перл по-нашему. Наши-то перлы мелкие, из речки которые, а заморский бывает очень большой, с орех примерно. Но ценится он ой как дорого. А чтоб заработать, купцы жульничают. Берут шарик стеклянный или каменный, а то и вовсе песок и подсаживают в жемчужницу. Шарик покрывается тонким слоем жемчуга, а купцы и рады выдать его за настоящий. И деньги, как за настоящий, хотят. Только разница между ними вот в чём: настоящий жемчуг хоть ножом шкреби, хоть напильником дери – он внутри всё равно жемчуг. А поддельный ковырни – а внутри дрянное стекло. А деда как услыхал, так и говорит: «Неча за ним далеко ездить, у нас свой такой есть. Вон, волхва и шкрябать не надо, песок так и сыплется. А цену за себя, как за настоящего, хочет».

– Мудрёные сказки твой отец знает. Ученый, видать, человек. А что ты с ним не остался?

– Пропал он. С боярином Журавлем уехал, и не видели его больше.

– Сгинул?

– Пропал. Он вернется. И обязательно меня найдёт. Он обещал, что всегда вернётся.

Макар задумался, наступила неловкая пауза.

– Вот что, Кузнечик, давай-ка мы с тобой поохотимся. Зайцев вокруг много, подстрелить-то я могу, а забрать, сам видишь, мне трудно. Отец Михаил деда твоего похоронит, конечно, только вот негоже к нему без гостинца ехать. Я подстрелю, ты подберёшь. Сам монах только постным питается, но ничего – отцу Михаилу я с собой рыбки прихватил, а зайчатиной тётку Алену порадуем…

К тому времени, как подъехали к Ратному, в соломе, за спиной у умотавшегося Тимки, лежали целых два русака, подстреленных Макаром на лугу у леса. Сам Кузнечик, на время позабыв о своих горестях, с увлечением обсуждал третьего косого, в панике метавшегося по траве, но всё же сумевшего скрыться в подлеске. Макар, улыбаясь мальчишечьему азарту, подогревал его интерес, рассказывая о повадках и хитростях лесного зверья, которое решительно не желало подставляться под стрелу охотника.

– А ты меня стрелять так научишь, дядька Макар?

– Отчего нет. Останешься в крепости – научим, конечно.

Тимка, разом вспомнив, почему он здесь, сразу погрустнел. Ну да. Если останется.

– Стрельбами у нас наставник Прокоп ведает. Только тебе, наверное, сначала самострельному бою научиться стоит. Он всё ж полегче, – Макар оглянулся на поникшего мальчишку и поправил ему съехавшую чуть не на нос шапку. – Не переживай, всё хорошо будет.

Телега проехала распахнутые ворота и свернула в какой-то проулок.

– Ну вот, почитай, и приехали. Сейчас с дядькой Аристархом переговорим, и сразу к отцу Михаилу.

Макар остановил телегу перед большим подворьем с добротно сделанным тыном. В ответ на стук хмурый холоп открыл калитку, глянул на Макара и без единого слова стал отворять ворота. Макар тяжело спустился с телеги, передал вожжи подбежавшему парню и, поморщившись, чуть опёрся на плечо спрыгнувшего с телеги Кузнечика. Мальчишка поднял глаза.

– Ну, пошли, Кузнечик. Будем со старостой знакомиться.

* * *

Староста оказался здоровенным, очень крепким на вид дедом с тяжёлым, чуть придавливающим взглядом.

– Во, кто к нам пожаловал! – Аристарх поднялся из-за стола. – Да ещё не один, а гостя привёл. Здрав будь, Макар. Присаживайся, давай. А это у тебя что за малец?

Тимофей с трудом оторвал взгляд, прилипший к лицу старосты, и вопросительно посмотрел на наставника. Тот успокаивающе улыбнулся.

– Ох, Кузнечик, а гостинец-то дядьке Аристарху мы забыли, – Макар отпустил Тимкино плечо. – А ну-ка, смотайся к телеге, захвати одного зайца, что мы с тобой подстрелили. И скажи холопам, пусть торбу с овсом коню повесят, она там, где-то в телеге лежит.

Аристарх, подняв бровь, с интересом смотрел на Макара. Мальчишка, крутанувшись, шустро двинул на улицу.

– Ну, и что ты мне тут устраиваешь? – донеслось до него, пока он закрывал дверь.

Немного спустя Тимка осторожно поскрёбся в дверь, дождался рокочущего «заходи, давай!» и несмело переступил порог.

– Дядька Макар, так не было овса там, – помявшись, сообщил он, – холопы свою торбу повесили, – Тимка перевел опасливый взгляд на старосту.

– Ну, не было, так и не было. А ты чего зыркаешь? – Аристарх вдруг озорно ухмыльнулся, и тяжесть, ещё секунду назад таившаяся в его глазах, вдруг исчезла без следа. – Садись, раз уж пришёл. Беляна! А ну, принеси гостям квасу. И зайца у мальца забери, а то он ему сейчас последние уши оторвет.

Тимка отдал зайца вошедшей откуда-то сбоку улыбчивой женщине, шагнул вперед, заколебался и опять с вопросом в глазах посмотрел на Макара. Тот кивнул. Мальчишка аккуратно пристроился на краешке лавки.

– Во как, – Аристарх с любопытством разглядывал паренька. – Молодец.

Вернувшаяся Беляна поставила на стол две миски с пирожками.

– Вот эти – с творогом, а те – с грибами. А ты чего так с краю сел, не дотянешься ведь, – Беляна чуть подтолкнула мальчика ближе к середине. – Этим оглоедам только дай до миски дорваться, только зубами успеешь щелкнуть. Тебе квасу или узвару?

– А нечего зевать, – староста совсем по-мальчишечьи ухмыльнулся и выудил из миски самый большой пирожок. – Давай, трескай, а то и вправду оголодал, пока доехал.

Мальчик осторожно потянул угощение из ближайшей к нему миски и, убедившись, что Аристарх с Макаром завели разговор о чем-то своём и не обращают на него внимания, расслабился и принялся за еду.

– Эй, Кузнечик, – вопрос Макара застал Тимку посреди третьего пирожка. Он прекратил жевать и вопросительно посмотрел на наставника со старостой. – Да ты не давись, жуй, давай. Я вот чего хотел спросить. Ты вчера сказал, что мой нож – новгородской работы. А определил как? – Макар вытащил свой нож и положил на стол.

Тимка дожевал, запил узваром, поискал глазами, обо что руки вытереть, обнаружил заботливо подложенную Беляной тряпицу и только потом взялся за нож.

– Такие ножи делали в Новгороде очень давно. Сейчас почти не делают, – мальчик развернул клинок так, чтоб на него падал солнечный луч, пробивающийся сквозь волоковое окошко. – Вот смотри, дядька Макар. Эта полоса на лезвии, на самой кромке, говорит, что нож сварной. У него лезвие сделано из стальной полосы, а щёчки навариваются из мягкого железа. Притом полоска стали очень узкая, её почти не видно. А теперь вот тут, у острия посмотри. Видишь, как эта полоска загибается? Так получится, если стальная пластина на всю ширину клинка проложена. Разве что в центре между стальными ещё одну полосу ставят – снаружи её не видно, но нож очень крепкий получается. На вид он вроде как из трёх полос состоит, а на самом деле из пяти: внутри три и снаружи две щёчки. Похожие ножи новгородцы в старину делали, сейчас редко кто такие клинки куёт. Кузнецы делают проще. На край железной пластины наваривают полоску стали. У такого ножа полоса пошире будет и не так загибается к острию.

– Ишь ты! – Аристарх достал откуда-то из-за спины ещё один нож и подал Тимке. – Вот такой? А в чём разница?

– А старые ножи покрепче будут, дядька Аристарх, – Кузнечик положил оба ножа рядом. – Старый нож – он весь стальной, а значит, и твердый. А чтоб не сломался при ударе, как раз железо и наварено. Сталь проглядывает только тут, вдоль острия. Железо мягкое, значит, и стачивается оно быстрее, когда им режут что-то. Вот и выходит, что стальная сердцевина всегда снаружи остаётся. Ты им режешь что-то твёрдое, а нож сам себя затачивает. Его править редко надо, только когда зазубрины появляются. И сломать его трудно – сталь железом прикрыта. Вот потому у него у острия и заточка с обеих сторон идет. Редкий клинок.

Тимка подвинул вперед Аристархов нож.

– Этот нож сделать проще, значит, кузнецу быстрее. И стали в нем меньше. Значит, он дешевле. Вот только сталь у него железом не прикрыта, а потому сломать его проще, особенно если сталь с изъяном. Затачивать его тоже всё время надо, а значит, снашивается он быстрее. А когда стальное лезвие сточится или сломается, то его останется только выбросить… – Тимка взял клинок в руки и провел пальцами вдоль лезвия. – Это неплохой нож, дядька Аристарх, не из дешёвых. А тот – хороший.

Аристарх задумался, заметил, что Тимка прицеливается глазом на ещё один пирожок, подтолкнул к нему миску – жуй, мол. Затем, решившись, направился в угол комнаты, принес оттуда меч, с тихим шелестом вытянул его из ножен и положил на стол.

– Ну, а такие клинки как делаются, знаешь?

Тимка отвлекся от кружки с узваром и взглянул на лежащий перед ним меч.

– Вроде Дамирова работа… а вроде и нет, – мальчишка склонился над оружием, внимательно его разглядывая. – Дамир на свои мечи клеймо не ставит, говорит, их завсегда по узору видно. Тут узор покрупнее, а у него ещё как будто лесенка по лезвию идет. Если и Дамиров, то очень старый.

Тимка вытер руки о тряпицу и взялся за меч.

– Делаются такие мечи очень просто и очень сложно, дядька Аристарх. Вот если взять нож наставника Макара, расковать его тонко, потом сложить вдвое-втрое и опять расковать, а потом ещё и ещё… – Тимка старательно рассказывал, явно повторяя чьё-то объяснение. Или как будто урок повторял. – Вот и получится, что если у ножа три слоя, то у меча их, наверно, триста, а может, и поболее будет. Тут я не знаю точно. А трудность заключается в том, что если какие-то слои не сварились правильно, то внутри такого меча невидимый изъян будет, и меч подвести может. Чтоб непровара не было, для флюса специальное стекло варится. Но самое трудное тут – закалка. У нас такие мечи только Дамир умеет делать, ну, может, ещё сын его. Да и то, раз на раз не приходится. Только это неправильный меч для такой стали, дядька Аристарх.

– Неправильный? И что так?

– Правильно такие мечи делать чуток изогнутыми, на манер сарацинских. Эти клинки, они ведь тоже из мягких и твердых слоев состоят, а значит, и затачиваются сами. А раз узор мелкий, то на лезвии что-то вроде пилы выходит, только зуб тоже мелкий. Таким оружием сподручнее резать, а не рубить. Но этот меч, наверное, для нурман делался, а они прямые клинки любят. Но всё равно такой меч, если правильно сделан, крепче и гибче новгородского выходит.

– Умно, едрён дрищ, ничего не скажешь, – Аристарх покачал головой и убрал меч в ножны. – Ну а сам-то ты что делаешь?

Разговаривать с Аристархом Тимке оказалось просто. Тот задавал интересные вопросы, над которыми надо было поразмыслить, интересовался мальчишечьей жизнью, что очень льстило, доброжелательно выслушивал рассказ о проделках, в которых Тимка даже деду не отваживался признаваться, легко поддерживал беседу, и никогда не хмыкал снисходительно, ссылаясь на возраст мальца. Чувствовалось, что тайную жизнь мальчишек он понимает и относится к ней очень серьёзно. А вопросы… Вопросы он задавал вроде и простые, а вот ответить на них было не всегда просто.

Видел ли Кузнечик боярина Журавля? Ну конечно, сто раз видел. А вот рассказать, какой он… Журавля Тимка воспринимал как некую данность, что существует сама по себе и ни в каких описаниях не нуждается. Вот как рассказать, какой ветер? Вот так и боярин Журавль, он есть и всё. А бывает он… Ну, как ветер, разный.

Тимка невольно вспомнил свой последний поход к кабинету боярина, что заставило заёрзать по лавке внезапно зазудевшей тощей задницей. Кабинет? Ну, это горница такая, там боярин сидит и кого надо к себе на разговор вызывает. Туда все боятся заходить. Не, Тимка не боялся. Ну, разве иногда, самую капельку. А как не забоишься, когда боярин к себе вызывает, а сам ничего не спрашивает, только прищурится и смотрит?.. Как прицеливается. Приходится самому выкладывать, всё подряд. Как-то раз они с пацанами в ведро с маслом расплавленную бронзу вылили. Надо ж было посмотреть, что выйдет. Вот дед стекло в воду льет, фрита получается, песок такой стеклянный. А если бронзу? Не, кузница не сгорела. Не вся. И не обгорел никто – ковшик-то на длинной ручке насажен был, не маленькие, чай, осторожность соблюдать приучены.

А за кузню, да, нагорело, полные порты, и не только ему. Вообще, если заводилой какой-нибудь проделки становился Кузнечик, то наказывали всегда меньше, а если всю вину выкладывал честно и брал её на себя, то почти всегда наказывали его одного, и то не сильно. Сообразившие это мастеровые мальчишки единодушно приняли его за главного в своих затеях, не оставляя, однако, отдуваться в одиночку в особо тяжёлых случаях.

Пацан? Это такой правильный отрок, который свой в доску, и на него можно положиться, не предаст. А может, и не только отрок, вона, Журавль говорил, что нурманы – правильные пацаны, а они уже старые все. Ты, дядька Аристарх? Ну, наверное… Верить можно, по-пустому не сдашь. Кузька? Важный он какой-то, Кузьмой Лавровичем величается и не покраснеет даже. Хотя он ничего, не задаётся. А вот Федька рыжий и близняшки, вот они – точно пацаны.

Тимка, польщённый дружеским вниманием сильного, уверенного в себе человека, щедро выплёскивал на него все свои секреты, все бродившие по слободе слухи, басни, а то и вовсе сказки.

Где, кроме кузни, ещё любил играть? Ну, пожалуй, в конюшне, где маленьких жеребят держат. Они такие потешные, и бегать с ними всегда весело. Только последнее время мальчишек на конюшню не пускали. А зря, между прочим – у Тимки была пара неслабых идей по её отоплению.

Отроки? Да, все мастеровые. Так слобода-то мастеровая, там больше никого и нету ну семьи и пацаны ещё, которые из других селищ в обучение привезены. Да, девок тоже привозили, их ткать учат. Отроков разному ремеслу обучают, но в основном по технике.

Техника? Это такие штуки, которые мастера делают. Не, меч – не техника. И молоток тоже. А вот меха на водяном колесе – техника. В дедовой мастерской меха ишак крутит – это тоже техника. Ишак – это так осла зовут. Маленькая лошадь такая, упрямая, скотина. Помнится, Тимка попытался его заставить по кругу ходить, чтоб без остановок.

Аристарх улыбнулся, заметив, что мальчишка опять поерзал задом по скамейке. В рассказе Кузнечика было много чего-то неясного, а чего именно, староста и сам уловить пока не мог. Так что пусть говорит, может, что выплывет. Аристарх посмотрел на Макара. Тот еле заметно качнул головой – у самого, мол, голова кругом идет, со вчера ещё.

А про коробочку такую, что там стрелка всегда на север кажет? Ну конечно, знает, компас это, деда их и делал, а Тимка помогал, даже два раза. Не, это не техника. Это – плибор. Кажется. Как какая разница? Тимка даже захихикал. Тут понимание иметь надобно: струментом – работают, техника – она сама работает, а плибором померить можно. И вовсе эти словечки не мудрёные – все так говорят.

Учиться, да, тяжело. Весь день и учатся. Какие-то уроки все вместе учат – чтение, письмо или там математику. Это всем надо, даже из лешачей слободы лешачата на полдня приходят. Вот эти закорючки, как на ноже? Ну да, числа и есть. А что, и другие бывают? Ну, так теми только в письмах писать. А считать – числами. А после уроков все расходятся по мастерам, ну, кто к какому делу приспособлен, тот у того мастера и учится. А лешачата к себе – но подраться всё равно успеваем. Не, не сильно. А вот нечего задаваться.

Сам Кузнечик учился у многих мастеров, почти у всех понемногу. Но больше всего – у деда, и у отца ещё, когда тот дома был. Ещё Фифан учит, но тот почти всегда с дедом работает. Фифан – он аж из самого Царьграда. Ну, вообще-то он Феофан, так Фифан же легче выговаривать. Боярин его Феофаном Греком дразнит и смеется, а Фифан злится, хотя он и взаправду грек. Рисовать учит и резать по дереву ещё. Учёный муж. Алхимик. С придурью только. Чем алхимик занимается? Ну, этого точно вообще никто не знает. Видел, что спирт делает, говорит, для спиртовок, а сам пьёт. Тимка поморщился. Угу, вот так, как в этой фляге, и воняет.

Взрослые? Учатся, конечно. Лешаки, к примеру, всегда около слободы тренируются. Лешаки – это вои такие, они всегда в лесу воюют и прятаться горазды. У них ещё одёжа такая, ну, из лоскутков, как из листиков, сшитая. Прошлой осенью бабы матерьял луковой шелухой красили, так такая одёжа получилась, что в осеннем лесу ни в жисть не разглядишь. Смотришь – куст-кустом, пока не споткнешься об него, так и не поймешь, что человек живой.

А учёба ихняя – это смех один. Вона, прошлым летом они тренировались реку фоль… фор… Перебираться через реку, в общем. И чего там учиться-то – плавай да купайся. Они почти что цельный день так и делали. Эт тебе не молотом махать, пацаны на такую учебу все как один обзавидовались. А чего у нас учатся? Так живут они через реку, там и слобода ихняя. Ну, и нашу охраняют. И пацаны ихние у нас часто бывают. Они нам свистульки делают, ну, такие, чтоб птиц подманивать. А мы им зимой на коньках кататься даем. Коньки? Ну, это такие штуки, на ноги цепляются, чтоб по льду на речке быстро бегать. Весело. Ещё лыжи бывают. Это как полозья от саней, тоже на ноги цепляются. В них по снегу бегать можно. Не, в снегоступах с горки не покатаешься.

Христиане в слободе есть, да, почитай, половина мастеров христиане. А мастер Дамир с сыном так и вовсе Магомета чтят. Волхв злится, а Журавль сказал – пусть. Он мастеров никогда не обижает. Это Тороп, гнида, на него наговаривает – и что девок ему в крепость посылают, и что людей боярин в подвале мучит. Брехня это – что, Тимка дядьку Журавля не знает? Ну да, дядька, все слободские пацаны его так кличут. А другим нельзя, только мы. И про подвалы брешут, Тимка их все излазил, ничего там интересного нет, бумаги только. Ну да, на Горке которая, крепость-то. И ничего она не каменная, обложена только. Вот подвалы да, каменные, потому сухие, а горницы – ну разве ж нормальный человек среди каменючья жить станет? Так то ж греки, у них всё не как у нормальных людей.

Чего? Почему Тороп гнида? А деда говорил. Тороп вообще никакой не главный, просто, когда Журавль уехал, его в охрану поставили, вот и важничает, нос дерет. Ведет себя, как будто думает, что боярин не вернётся и ему не задаст.

Мамка у Тимки умерла, он ещё маленький был. Он её почти не помнит, но очень скучает. Как скучает, если не помнит? Вот потому и скучает, потому что не может вспомнить. У всех мальчишек мамка есть. Когда надо – поплакаться можно. А когда и взгреет, ну так Тимка не боится, он всегда честно терпел за всё, что натворил. И даже у пацанов из других селищ, которых от родителей забрали, мамка всё равно есть. Где-то там, но есть. Где папка, Тимка не знает. Он всегда с Журавлём уходил куда-то, и всегда надолго, а однажды просто не вернулся. Нет, ему не говорили, что случилось, сказали – позже, когда подрастёшь. Обидно, конечно, но это, наверное, пока не его тайна. Но ни тризну не правили, ни панихиду не служили, так что Тимка уверен – встретятся.

Жил Кузнечик с дедом в слободе. Ездили куда редко, в крепость на Горке да в храм Сварогов. В крепости деда часто бывал, он над слободскими мастеровыми старшина, а в храме работали. Грех, наверное, но если храм рухнет и людей похоронит, так это ещё больший грех. Храм да, здоровенный.

Отчего из слободы ушли? Этого мальчишка не знает. Деда намедни в остроге у нурман по делам был, а днем лешаки приходили, они с дедом долго шептались. Деда тревожный весь день ходил, а вечером сказал «собирайсь», и они ушли. Тимка сумы и собирал, как деда и сказал – самое главное, струмент, который редкий, и что унести можно. А еду не, не брали, её старший лешак принес, Медведем зовут. Так он Тимку с дедом до самого болота, почитай, и провёл. Шли не по дорогам, лесом в основном. Ну, ещё иногда на лодке, если по речке.

Лодки своей нету Медведь у местных брал у кого-то, а потом оставлял, где надо. И еду у местных иногда. Почему иногда? А у лешаков по лесу заначки раскиданы, в дуплах. Бывает, и прикопаны. Заначка – это такая схованка, где лешаки харч прячут. Оно удобно выходит, когда цельный день в лесу, не надо в село идти: открыл заначку и съел. Там, конечно не каравай из печи, но сухари и сушёная рыба, а то и копчёное мясо всегда были. За схованкой кто-то из местных охотников смотрит. Он и заначку пополняет, у него и остановиться можно, если надо. Нет, у местных не останавливались, лесом шли. Откуда знает? А пока шли, Медведь деду рассказывал, а Тимка слышал.

К кому шли, Тимка не знает. Лешак через болото на плоту перевёз, сказал, дальше сами, он не пойдёт. На случай, если не сложится чего-то, пусть возвращаются, евонный человек там будет ещё две седмицы ждать. Не, тропинка нехоженая, Тимка и не увидел бы, если б лешак не показал. А что должно сложиться, Тимка так и не узнал – сразу, как из болота вышли, на них кабан напал, и деда умер. Да, тут деду будет спокойно, спасибо большое, дядька Аристарх. Сам бы он похоронить деда не смог. Ещё никогда никого не хоронил.

Староста чуть задумался, поморщился досадливо, глянул на мальчика и вздохнул.

– Да ладно, чего уж там. Не стоит за такое благодарить. Таки свои – христиане. Вот что, давай-ка ты собирайся, пора тебе идти с дедом прощаться. Вон, тётка Беляна заждалась уже. Давай иди, мы с наставником Макаром тебя тут подождём.

Тимка выбрался из-за стола, подошёл к Беляне. Та улыбнулась, взяла за руку.

– Не бойся. Идём. Там тётка Алена холопку прислала, сказала, всё готово уже, тебя ждут. А ты как к отцу Михаилу подойдешь, не забудь поклониться и благословения спросить…

Аристарх задумчиво смотрел на закрывшуюся за Тимкой дверь. Макар с остервенением скрёб бороду.

– Не может такого быть! – наставник в сердцах стукнул кулаком по столу. – Вот просто не может! Блаженный он, что ли?

Аристарх отставил кружку с недопитым квасом в сторону.

– А что не так, Макар?

– Да всё не так! – с досадой тряхнул головой тот. – Если человек, пусть даже сопляк, встретившись с первым поперечным, выкладывает ему всё, что про своих знает, так он или врёт безбожно, или ничего не знает, или он блаженный, и не ведает, что творит!

Беспокойство увечного воина было понятно: Ратное, всю свою историю находившееся в состоянии войны всех и со всеми, такой откровенности с чужаками не знало. И уж тем более со стороны только что крепко побитых заболотных.

– Так врёт или не знает?

– Вот и говорю, блаженный он.

– И что, похож?

– В том-то и дело, что не похож. Правильный пацан, говорит? Ни хрена, нет в нем ничего правильного. Чужих он не боится и даже не знает, что бояться надо.

– Ну, так это не первый неправильный пацан, которого мы знаем, – Аристарх ухмыльнулся, увидев ошарашенное лицо наставника. – Да нет, с Кузнечиком как раз просто всё. Матери не знает, отец пропал, деда только что потерял. А тут Мишкины отроки его спасли, не бросили, по-доброму отнеслись. Пацаны! В первый же день мастерство его оценили, на второй – боярышне в беде помог. И тут за стол посадили, поговорили, за зайцами побегали. Ему надо к кому-то прибиться. Вот к кому прибился – те и свои. Ну и мы к нему с уважением, как со взрослым говорили. Вот и потянулся он. Потому и говорил, не таясь, не чуял он тут чужих. Его за своего приняли, и он как со своим заговорил. А от тех, которые «свои», он с дедом сюда бежал.

– Всё равно не верю. Ты вон на Мишкиных приёмышей посмотри, на Матюху особенно. Они вроде и прижились тут, вон, даже роднёй Лисовиновым заделались, а прошлую жизнь не сильно-то сказывают. Не может быть такого, чтоб малец первому встречному всю свою жизнь выкладывать начал.

– Да Матюха твой жизни хлебнул, ещё мальцом-то. Такое и захочешь, не расскажешь. Шутка ли – выученик жриц Мораны. У таких друзей нет, а у Кузнечика – врагов нет. Ты по разговору послушай. Не научила его жизнь чужаков беречься.

– Ну, ты, староста, завернул. Врагов у него нет! Он что, в раю жил, что ли?

– Может, и в раю. Да только из рая просто так не сбегают. Тем более, от своих… – Аристарх потеребил бороду. – Не о том думаешь, Макар. Ты вот скажи, как он тебе сам по себе?

– Да как, отрок как отрок, – удивился вопросу Макар. – Наивен по малолетству, но смышлён, думает быстро. Объясняется… хм… я тут ему, пока ехали, вопрос задал, так он в ответ целую сказку рассказал. Тут он мастер, девки млеть будут.

– Воин?

– Какой там! Даже не охотник. Зайца битого за уши нёс! У нас сопляки пятилетние пыхтят, но за лапы волокут. Да ты сам видел – ножи держал не как ударить, а как наточить сподручней, а к мечу, считай, и не прикоснулся.

– И был бы он в Ратном, куда бы ты его определил? В обоз, к Бурею?

– Да какой обоз… – Макар осекся.

– Вишь, как интересно выходит? Кому такой мальчонка мог понадобиться? Ведь не сорняком рос. Почти спалённую кузню, почитай, простили. С ватагой сверстников приучали справляться. Да что приучали – толкали мальчишек к нему, даже тех, кто постарше. Командует Кузнечик – значит, не накажут. И притом так тихохонько делается, что у тех и мыслей не возникает, что без мальца вообще что-то можно делать. Но ведь не воин он, и близко не воин. И учат его на совесть. Сколько сил потратили! Как он про твой нож расписал – любо-дорого послушать, такое не всякий вой знает. А к мечу только коснулся, в руки не взял. То есть ножи он знает с рук, а мечи – со слов, а значит, слышал он те слова от кого-то.

А когда вырастет, кому он такой, а главное – для чего нужен? Для обоза он слишком умён, слишком хорош, слишком деятелен. Вой из него никакой, и в мыслях у него подобного нет – ни остеречься, ни победить. Мастеровых и прочих челядных так управлять людьми не учат. Боярских детей так не воспитывают, они слово власти с молоком матери впитывают. Все журавлёвские в один голос твердят, что на христиан гонения, а у них в слободе вообще непонятно кто живёт. Что там происходит? Готовят его к чему? Да и вообще – кого и для чего в этом «раю» собрали?

– То-то ты ему меч подсунул. А если бы опознал мальчонка?

– Правильно говоришь. Опознал бы – мог бы замкнуться. Тогда пришлось бы из него вытряхивать всё. И четверти бы не узнали, что он на нас сейчас вывалил. Просто не знали бы, что спрашивать. По лезвию того меча сейчас прошли. Правильно ты подсказал – за стол посадить и накормить.

– Да так вчера и сделали. Только меч он всё равно, почитай, что опознал. На мастера указал. Да и на слободу эту ихнюю, где дед старостой был.

– И опять не о том говоришь. Он среди мастеров жил, которые эти мечи делали. А пятнистые – лешаки эти – мастеров охраняли. И теперь дед с внуком к нам бежит, некуда тут больше, а лешаки их охраняют по дороге. Улавливаешь?

– Так выходит, лешаки нам эти мечи чуть не с поклоном принесли? Берите, люди дорогие, пользуйтесь? – Макар задумчиво полез в бороду пятерней.

– Почти. Они привели к там того, кто должен был торговаться. Что-то там у них происходит, о чём понятия не имеем. Слобода – целая слобода! – таких мастеров! – Аристарх с силой саданул кулаком по столу. – А мы и знать не знаем, чем они там заняты. И ведь они её тихарят. Нам рассказывали, что раз увели туда – считай, в могилу. Девки морды себе увечили, чтоб их не забрали, а их там ткать учат. И мальчишек – этой ихней… технике, – последнее слово староста разве что не выплюнул. – Мало они на нашу голову шеломов наковали. А ещё что? Да и школа эта… Нашей, ратнинской, далеко до неё, да и в Турове я про такие не слыхал. И не слову Божьему ведь учат. Мастерству! Кого? Смердов?

– А от чего они бежать-то могли? – до Макара начала доходить суть вопроса, который в полный рост поставил перед ним ратнинский староста. – Не могли они от Журавля в бега податься? Вернется ведь скоро?

– Может и так, да только вряд ли. Нет, они там жили – страха не знали, – Аристарх покачал головой. – «Дядька Журавль»! При том, что все заболотные от одного имени его, как курята от хоря, шугаются.

– И ещё, вой этот, лешак. Он же Журавлёв воин, так? И из лучших, верно? Зачем его воину выводить к нам старосту Мастеровой слободы, не одного, а с внуком, да ещё и тайно?

Аристарх медленно кивнул. Кто-то, пока боярина нет, забрал старшину его мастеров, переправил через болото и направил в Ратное. И этот кто-то намерен ждать на краю болота две седмицы. Кто-то хотел передать ратнинцам что-то очень важное, и кто-то будет ждать разговора. И именно его, старосты, работа заключается в том, чтобы этот разговор состоялся.

– Вот что, наставник, забирай-ка ты этот почечуй ходячий в крепость. Нечего ему тут перед всем Ратным светиться. Присмотри за ним. Рассказчик, говоришь, знатный? Вот пусть и рассказывает, только не все чтоб слушали. А вот ты чтоб ни слова не пропустил. Он нам такого расскажет, не девки – сами млеть будем. Только доверие его не потеряй. Он к нам как к своим отнесся? Вот и нам к нему так отнестись надо. В Ратном такого не выйдет, как ни крути – чужак он. А вот у вас в крепости можно. Да и ещё, лешак этот… Ждёт он нас на болоте. Вот и проведай его, пусть видит, что поняли мы его. Придём, поговорим.

* * *

К крепости подъехали уже затемно. Тимка, когда понял, что Макар не оставляет его в Ратном и решение это, судя по всему, окончательное, заметно расслабился. По дороге немного похлюпал носом, вспоминая похороны деда, а потом начал задавать бесчисленные «А что? А как? А почему?». Макар, чуток про себя забавляясь, отвечал обстоятельно, продолжая принятую игру во взрослого. Сам спрашивать не стал, Тимкины вопросы рассказывали о нём самом куда больше. Непоседливого и предприимчивого мальчишку интересовало буквально всё: и порядки в крепости, и почему отроки в кольчугах, и чему их учат, и правда ли, что его теперь тоже научат стрелять? От избытка впечатлений, а скорее всего, просто вымотавшись от всего с ним происшедшего, Тимка побегал вокруг телеги, гоняя зайцев, потом забрался обратно и быстро угомонился, закопавшись в солому. Будить его наставник не стал – слишком много всего навалилось на мальчишку, и поспать ему сейчас – самое первое дело.

Перебравшись на пароме через реку, Макар с сомнением посмотрел на спящего в телеге Кузнечика. Нет, конечно, если отвезти его в крепость, там пристроят, но уже отбой, а значит, и самому задержаться придётся, пока мальца с рук на руки сдаст. В кузню его снова вести ночевать отчего-то не хотелось – поспать бы мальчишке по-людски, намаялся же… Сам он всё равно собирался сегодня на посаде заночевать – Верка, небось, уже заждалась. Макар прищурился на нагло развалившуюся промеж облаков луну и направил телегу к недостроенной пока усадьбе на посаде, решив забрать мальца на ночь к себе в дом.

Верка появилась в дверях при скрипе открывающихся ворот, но выходить из дому не стала, поджидая мужа на крыльце. Макар не спеша завел под уздцы лошадь, но распрягать не стал. Вместо этого подошёл к телеге, чуток постоял возле неё, о чем-то раздумывая, а потом подобрал уснувшего мальчишку на руки и направился к дому. Верка, пошире распахнув дверь, отошла в сторонку. Порыв осеннего ветра взъерошил и без того растрепанные волосы мальчишки. Кузнечик, не просыпаясь, зябко поежился, посопел и покрепче ухватился за шею Макара, уткнувшись носом ему в плечо. Макар на мгновение замер, пытаясь удержать равновесие на больной ноге.

– А ну, мать, постели где-нибудь, мальца уложить.

Отступление 2

Питер, закрытая лаборатория Конец лета 20ХХ года

Максим Леонидович открыл дверь в лабораторию, вошёл и остановился, взглянув на своего пациента. В глубине комнаты, возле самого окна, в инвалидном кресле сидел черноволосый мальчишка, ну, никак не выглядевший на свои девятнадцать лет. Максимум, шестнадцать, и то, если будет очень стараться, изображая из себя взрослого. Парнишка взрослого, впрочем, не изображал, а сидел у окна, внимательно разглядывая предмет, который держал в руках. Профессор закрыл за собой дверь, замок тихо щелкнул. Юноша обернулся, строгие серые глаза внимательно посмотрели на гостя, и лицо, заострённое болезнью, внезапно осветилось улыбкой, как будто лампочку кто внутри включил. Он тронул ручку джойстика и кресло послушно развернулось.

– Вот, возьмите, дядя Максим, – паренёк протянул профессору предмет, который только что рассматривал.

Максим Леонидович неторопливо подошёл, забрал вещь и опустился в стоящее рядом кресло. Кортик был хорош. Строгий, без обилия позолоты, присущей современным декоративным клинкам, он выглядел богато, но совершенно определённо создавался как оружие. Ножны, обтянутые тонкой тиснёной кожей, были украшены стилизованным под древнюю Русь орнаментом, слегка оттенённым золотой проволокой. Такая же проволока еле заметно поблёскивала на рукояти и тем же орнаментом спускалась до середины лезвия из узорчатой стали. Профессор повертел кортик в руках и щелкнул по лезвию, которое отозвалось еле слышным звоном. Максим Леонидович улыбнулся: в семье старого башкира прилагательного «дрянная» применительно к существительному «сталь» не признавали.

– Русь?

– Эклектика, – отмахнулся мальчишка. – Всякого наворочено. Если вы про древнюю Русь, так тогда таких не было.

– Спасибо Дим, щедрый подарок, – профессор ещё раз взглянул на клинок. – Сам делал? Не жалко?

– Ну, типа сам, – Димка пожал плечами. – Только отец всё равно над душой стоял, да и дед курировал. Это мой первый клинок, я его для себя хранил, на память. А теперь он мне вроде не нужен. Вот, решил вам подарить.

– Эклектика, говоришь, – профессор внимательно посмотрел на племянника. – И словечки какие знаешь.

– Мама научила, – улыбнулся тот. – Это у неё любимая прическа такая.

– Вообще-то эклектика – это смешение в одном предмете совершенно разных времён и стилей, – профессор отложил кортик в сторону и взялся за свои очки. – Ваше поколение такой терминологией редко оперирует.

– А что такое время, дядь Максим? – Димка тут же воспользовался шансом перевести разговор на интересующую его тему.

– Не знаю, – неопределенно пожал плечами профессор. – Да и никто не знает.

– Ну, я слышал, что время – это четвёртое измерение. Во всяком случае, очень похоже. Только непонятно, почему мы можем двигаться по времени лишь вперёд.

– Хм… Если так рассматривать… – Максим Леонидович задумался. – Если хочешь понять что-то очень сложное, сведи к простому. Например, возьми какого-нибудь жучка, который живёт на плоскости. Тогда ты можешь представить наше третье измерение в различных для него вариантах. Вот, к примеру, видишь, на потолке паучок?

Димка глянул на жирнющего паука, примостившегося в углу, и кивнул.

– Это Коша, один из наших самых ценных сотрудников, – улыбнулся профессор. – Он помогает нам размышлять.

Димка хихикнул.

– Смотри, его мир – это плоскость. Он живёт на плоскости, двигается на плоскости, кормится на плоскости.

– Но он же может перебраться на стену? – возразил Димка.

– Может. Но это будет просто другая плоскость, а угол между ними – просто эффект кривизны пространства. А вот теперь представь, что паучок сорвался? Что будет?

– Ну, вниз полетит… Ага, – сообразил Димка, – он будет двигаться по третьему измерению только в одном направлении.

– Верно, и изменить это направление он может лишь в том случае, если имеет специальные органы – например, крылья или специальные приспособления.

– Ага, а поскольку органов у нас нет, то вы пытаетесь сделать приспособления.

– Тут всё сложно, Дим. Вот, к примеру, паук, который живёт на потолке, силу третьего измерения ощущает одним образом, который на стене – другим, который на подоконнике – третьим. У каждого из них своё ощущение пространства и сил, которые в нем действуют. У них разное понятие об устройстве Вселенной. Даже логика у них разная. Для одного прыжок – смерть, для другого – риск, для третьего – обычный способ охоты.

– Как там твои анализы? – после паузы спросил задумавшегося паренька профессор.

– Да как… – Димка поморщился от внезапно накатившей боли и поёрзал в кресле, пытаясь расслабиться. – Три месяца они мне обещают.

– Немного, – профессор спрятал очки в карман и посмотрел на племянника. – Значит, времени нам с тобой терять нельзя.

Глава 3. Тревога

Михайловская крепость. Край болота между Ратным и землями Журавля. Начало сентября 1125 года

Чья-то сильная рука встряхнула Кузнечика за плечо, выдёргивая из сна, как репку из грядки. Тимка чуть не подскочил на постели и ошалело захлопал глазами.

– Поднимайся, парень. Только быстро, – Макар прислушался к тревожным ударам в било, проникавшим через открытую дверь.

– А? Что? – не проснувшийся до конца Тимка попытался сообразить, где он сейчас находится. Казалось, вот только заснул в телеге, а тут на тебе – незнакомая изба откуда-то взялась, да и вообще, утро уже.

– Не знаю ещё, так просто тревогу не поднимают, – Макар поскреб бороду, раздумывая, что делать с мальцом. – Вот что. Я сейчас с дядькой Андреем в крепость отправлюсь, а ты тут тётке Верке помоги собраться. С ней в крепость и придёшь.

Мальчишка быстро оделся, поскакал на одной ноге, натягивая не вовремя заартачившийся сапог, и выскочил во двор. Макар, о чем-то коротко переговорив с воином, сидевшим в остановившейся у ворот телеге, которой почему-то правила совсем молодая баба, подсел к нему. Кивнул на Тимку стоявшей тут же Верке. Воин, видимо, как раз тот самый дядька Андрей, скользнул по мальцу ничего не выражающим взглядом и молча хлопнул по плечу женщину. Та переглянулась с Веркой, коротко улыбнулась Тимке и тронула поводья.

– Тима? Тимофей! – негромко окликнула мальчика Верка. – Пошли в дом. Я сейчас кое-что из вещей соберу да холопам скажу, что надо, а ты выноси узлы во двор, к нашей телеге. Холопы их сами уложат.

Собрать всё нужное оказалось делом не скорым. Обычно громогласная, хозяйка неожиданно тихо, вполголоса указывала помогавшей ей холопке, что и куда нужно упаковать, Кузнечик вместе с Митяем, её сыном, мальчонкой лет девяти, волокли тюк во двор, а там его подхватывал ражий детина, видимо, глава холопьего семейства, и аккуратно укладывал в телегу. Митяй сопел, пытаясь волочь немаленькие узлы, посверкивал на Тимку любопытным взглядом, но разговаривать не пытался. Разве что, получив от отца подзатыльник за уроненный на ногу тюк, старался держаться к Кузнечику поближе, окончательно признав его за старшего в нелёгком деле погрузки хозяйского добра. Впрочем, дожидаться окончания сборов Верка не стала. Убедилась только, что всё будет сделано, как следует, и велела холопам сидеть наготове – ждать, пока какой-то дед Семён скажет всем в крепость ехать. А сама вместе с Тимкой поспешила к крепостным воротам пешком. Впрочем, идти было недалеко – Тимка даже оглядеться толком не успел.

За воротами, по Тимкиным представлениям, происходило что-то вроде столпотворения. Впрочем, суеты особой не наблюдалось, просто казалось, что во дворе крепости собрались все её жители. После Веркиного «погодь тут» Кузнечик остановился и с любопытством начал присматриваться к колонне оружных отроков, что выстроилась перед воротами, держа под уздцы коней. Попытавшись разглядеть знакомых мальчишек, тех, что привели его с болота, он подошёл ближе, и это не осталось незамеченным.

– Стой! Кто таков? Что тут делаешь? – резкий окрик заставил Тимку попятиться назад. Занятые своими делами отроки оглянулись на окрик.

– А-а, Кузнечик. Оставь его, Дёмка! – откликнулся знакомый голос Кузьмы.

– Найдёныш твой? – тот, кого назвали Дёмкой, скривился. – Ну и разбирайся с ним. Нечего ему тут…

Кузьма снял шлем и властным движением передал его стоящему рядом отроку. Подошёл к Тимке, посмотрел в глаза. Мальчишка окончательно растерялся. Знакомого ему Кузьки, который заглядывал ему через плечо давеча вечером, не было. Был молодой воин. Командир, которого безоговорочно слушались закованные в броню отроки. Кузьма Лаврович.

– Ты, Тим, не стой тут, – Кузьма взял Тимку за плечо и потянул куда-то в сторону. – Не дело это – на пути конных стоять. Ты с кем пришёл?

– С тёткой Верой, – Тимка сглотнул. – А вы уходите?

Кузьма кивнул.

– Ляхи к Ратному идут. Вернёмся… – он задумался. – Не знаю, когда вернёмся. Ты, пока нас нет, за кузней присмотри. Просто чтоб порядок был.

В голосе Кузьмы не прозвучало просьбы, но и приказа тоже – приказы Тимка понимал хорошо. Скорее, там слышалось просто утверждение, что это должно быть сделано, и случись иначе – это будет неправильно.

Мальчишка кивнул.

– Ну и хорошо. А пока тётку Веру жди, где велено – раз уж ты при ней. Потом скажут, что делать, – Кузьма, не прощаясь, развернулся – Идём, Дём.

– А справится? – от уходящих отроков до Кузнечика донёсся голос Демьяна. – Там же у тебя целое хозяйство.

Кузьма пожал плечами.

– Должен.

Тимка закрутил головой, выглядывая в толпе Верку, но тут кто-то хлопнул его по плечу. Мальчик испуганно повернулся. Прямо перед ним стоял высокий воин, в котором Тимофей узнал дядьку Андрея, с которым утром уехал Макар. Ничего не выражающие глаза смотрели с застывшего, похожего на маску лица, а взгляд такой, что к земле давит. Тимка поёжился. Удовлетворившись осмотром, Андрей мотнул головой куда-то вбок, иди, мол, за мной, и направился в глубь крепости.

Тимка только тут заметил, что Андрей то ли ранен, то ли болен – воин шагал тяжело, опираясь на палку, да и держался скованно, хоть и прямо, словно ещё одна палка к спине привязана. Вероятно, поэтому утром и правил не сам, а бабу посадил. Зато и привёл он Тимку в знакомое место – к кухне, которую Кузнечик узнал сразу, несмотря на то, что вчера и позавчера был тут в темноте. Впрочем, ошибиться и так было трудно – витавший вокруг запах живо напомнил Тимофею, что последний раз он чего-то съел ещё у дядьки Аристарха. Живот согласно буркнул, типа старого добра брюхо не помнит, и начал подталкивать мальчишку к месту, где готовят такие вкусности, заставляя ускорить шаг. Возле входа собралось несколько баб, среди которых мальчик узнал и жену Макара. Верка, увидев Кузнечика, облегченно вздохнула. Подтолкнув Тимку к бабам, Андрей указал на него кнутовищем, а потом махнул им в сторону Говорухи.

– Твой? Забирай! – перевела жест стоящая среди баб молодая женщина, что правила утром телегой.

«Немой он, что ли?»

Тимка покосился на Андрея и тут же понял, что, похоже, и правда – немой. Да и поведение присутствующих, нисколько не удивившихся, что за Андрея говорит его женщина, подтверждало эту догадку.

– Так это, что ль, твой Тимка и есть? – хмыкнула между тем баба, что стояла в дверях кухни. – Говорила я тебе – никуда он у нас тут не денется.

– Тимофей! – Верка уперла руки в бока и от того опять стала напоминать бабищу, которой она ему представилась в первый раз. – Тебя где носит? Я ж сказала на месте стоять?

«Так, а вот тут я влип – сказано же было не уходить. Да и не прав я: оно и в самом деле – как потом найти? Так я вроде на чуть и отошёл, а тётка Вера искала? Некрасиво вышло. И как теперь выкрутиться? Врать-то неохота…»

Тимка виновато потупился.

– Мне Кузьма велел за кузней присмотреть, – мальчишка покосился на Андрея…

Тот, ничуть не изменив выражения своего лица, кивнул.

Верка что-то пробурчала ему в ответ, но тут же сменила гнев на милость и вздохнула:

– Голодный? Давай на кухню.

За столом, куда усадили Кузнечика, деловито и сосредоточенно трескали кашу давешние мальчишки со складов. Молча кивнув на Тимкино «здрасьте», они продолжили шустро работать ложками, всем своим видом намекая, что по сторонам клювами щелкать не стоит, кашу можно и не успеть, а следующая когда ещё будет. Тимка, глянув на такое дело, решил на всякий случай последовать молчаливому, но от этого не менее мудрому совету, и тоже взялся за еду.

Когда ложки уже заскребли по дну, на лавку возле их стола тяжело опустился Макар. Мальчишки, увидев его, попытались подскочить, отодвинув миски в сторону. Кузнечик недоумённо переводил взгляд с ребят на Макара, пытаясь сообразить, чего это те вдруг вскинулись и что делать ему. Увечный воин поморщился, вытягивая натруженную ногу, и махнул, сидите, мол. Мальчишки сели, не сводя глаз с наставника, но за ложки не взялись. Тимка тихохонько, чтоб не дай бог не клацнуть, положил свою в миску.

– Ляхи в Княжьем погосте. Говорят, побили там народу. Сейчас расползлись по округе. Каких-то видели по дороге к Ратному, – сообщил наставник полагающиеся им знать новости. – Младшая стража ушла в Ратное. Сюда дойти не должны, а в Ратном…. В Ратном всё может быть. Вы двое сейчас на склады. Филимон сказал, что к нам сюда детишек и баб отправят, так что готовьтесь. Илья ещё там подскажет, что делать. Теперь ты, – воин перевёл внимание на Кузнечика.

Тимка дёрнулся и вдруг понял, отчего мальчишки так резво попытались вскочить, когда Макар подошёл к столу.

– Сиди, – мотнул головой наставник. – После еды найдёшь наставника Филимона. Доложишься, я покажу как. Не опозорься, смотри, там ещё младшие девчонки будут. Делаешь всё, что наставник скажет. Всё понял? – Тимка кивнул. – И не подведи, я за тебя поручился. Так что пока доедай, а мне ещё с Веркой переговорить надобно.

Макар тяжело поднялся и, хромая сильнее обычного, отправился в глубь кухни. Мальчишки потянулись за ложками, но потом остановились.

– Захарий, – представился старший. – Захаром кличут. А это Родька.

– Тимофей. Тимка можно.

– Кузнечик, – подтвердил знание этого факта Захарий. – Ты, как время будет, к складам приходи, нам оттуда всё равно уходить нельзя. А у нас там харч припасён.

– Отрок Тимофей, говоришь, прибыл? – наставник Филимон, старый дед, сидевший на лавочке, выдерживал паузу, рассматривая Тимку, изо всех сил пытавшегося изобразить стойку смирно.

Девчонка, стоящая рядом с Елькой, скурносила рожицу и попыталась что-то шепнуть подружке на ухо, но получив от той чувствительный тычок локтем в бок, изумленно переводила глаза с Ельки на Тимку. Кузнечик, начавший уже было прикидывать, как среагировать на такое возмутительное девчачье поведение, решил всё же сосредоточиться на стойке смирно перед наставником, тем более, что и Макар предупреждал. Да и Филимон дед-то дед, но на доброго дедушку вовсе не похож – глаза вон какие строгие.

«Хм… И правда, помогает, – вспомнил он инструктаж Макара. – Стоишь себе, смотришь на наставника и делать ничего не надо. Здорово они это “смирно” придумали».

– Прибыл в распоряжение, стало быть… – наставник Филимон одобрительно кивнул, вероятно, оценив доклад. – Ну, значит так, отрок Тимофей. Где лесопилка, знаешь? Вон там, где колесо. Найди мастерового старшину Сучка и скажи ему, пусть ко мне подойдёт.

– Так точно! – Тимка, вспомнив объяснения Макара, сорвался с места в карьер.

* * *

Придорожный папоротник чуть шевельнулся, и перепел нахально известил окрестности о своём присутствии. Но, видимо, он был не одинок в этих зарослях, и его соперник тут же возразил нарушителю своих суверенных владений. Однако начавшиеся было трения между пернатыми на этом и закончились, а на смену им пришёл мерный скрип тележных колёс, которых, похоже, не смазывали ни разу с момента, как насадили на оси.

По давно не езженной дороге двигалась телега, запряжённая немолодой рыжей кобылой. Под мерный скрип колёс, жужжание слепней и ворчание бабы, расположившейся на телеге, возница почти спал, привычно мотаясь на ухабах и крякая на особо коварных ямах. Да и чего было не дремать, если ворчание попутчицы было монотонным, как скрип колёс, а кобыла и сама знала своё дело не хуже возчика и потому тянула телегу, словно понимала, зачем и куда хозяину надобно. Наверное, потому и остановилась шагов за полсотни до края болота, едва только почва стала более вязкой.

– Ну вот, умница! – похвалил кобылу возница и обернулся к своей спутнице. – Приехали вроде.

– Куда приехали-то? Чего мы сюда припёрлись? – баба, сидевшая на охапке сена, была не в том настроении, чтобы одобрить хоть что-нибудь. – Дома дел немеряно, а мы по лесу таскаемся! Нашёл время!

– Ну, Верунь, – возница в спор вступать не хотел, – усадьба у нас новая, землицу под новые огороды присмотреть надобно? Надобно. И для себя, и для крепости. Кормиться чем-то ведь надо.

– Огороды? Тут? На этой болотине? Ты мне скажи, где ты тут землицу рассмотрел? Болото, оно и есть болото, на нем только лешему поганки растить… Так на то он и леший! А нам чего? Да ещё именно сейчас!

Макар бросил короткий взгляд на кусты, где только что подавал голос перепел, и спрятал ухмылку в бороду.

– Верунь, коли место не стоящее, то кому, как не тебе, решать? Вот посмотрим сейчас вдоль болотины, и если ничего не глянется, так и поедем себе к ручью, что видели по дороге… – возница с трудом спустился на землю и принялся растирать негнущуюся ногу. – Стерв говорил, тут где-то, по краю болотины, откуда к нам гости шли, поляны были. Лес-то корчевать по-любому хлопотнее.

Баба, ворча, сползла с телеги и, оглядевшись, зашагала вдоль кромки болота, приминая траву не хуже лося.

– Веруня, погоди, – возница, взяв лук с передка телеги, двинулся было следом.

– Да сама я тут. А ты глянь по другую сторону, управимся быстрее.

– Тогда по сторонам тоже поглядывай. Может, где след свежий, – согласился возница и двинулся вдоль края болота в противоположном направлении.

Нагулявшись, оба вернулись к телеге, и возница, развернув её, взгромоздился на передок. Пока он этим занимался, баба высказала ему всё, что она думает о способности мыслить всех мужей вообще и его, Макара в частности, из чего он сделал вполне логичный вывод о непригодности здешних мест к какому-либо земледелию.

– А следов никаких не видала? – как ни в чём не бывало поинтересовался Макар у покусанной комарами, а потому донельзя злой женщины, совершенно не обращая внимания на её ворчание.

– Ага, мне ещё только по следам ходить! – опять было вскипела его жена, но вдруг задумалась и кинула на оставшуюся позади болотину озадаченный взгляд. – Хотя… вроде лось там прошёл. Из леса в болото, а потом обратно. Поутру ещё, похоже.

– Лось, говоришь? На болото и сразу обратно? Ну и леший с ним. Нам лось сейчас не с руки, – и Макар подстегнул поводьями кобылу. Та застучала копытами чаще, увозя телегу за поворот лесной дороги.

– Жёлудь! – у куста лещины появился крепко сбитый человек в пятнистой одёже, утыканной разной трухой и веточками, топорщившимися во все стороны, как всклокоченная шуба, и с таким же капюшоном на голове. – Видел, куда они двинулись от развилки?

Часть сучьев и зелёных ветвей отделилась от ствола и поползла вниз.

– Видел, – ответил маскировавшийся на дереве воин. – Откуда приехали, туда и возвращаются.

– Понятно… Где остальные?

– Да здесь они. Полоз сидит под кустом, вон там, за кочкой. Вощаник вон идёт, а Клещ и Валуник гостей провожают, на всякий случай.

К говорившим приближался парень в таком же странном одеянии, как и у старшого.

– Ну и дурные они все, в этом Ратном. Ещё б на каменную гряду пошли землю под огороды искать. На меня этот огородник разве что ногой не наступил, – съехидничал задиристый мальчишеский голос. – И всё одно не заметил!

– Ага, то-то он с больной ногой обратно вокруг кустов полез. Наверное, чтобы тебе, ротозею лопоухому, язык не оттоптать! Сколь раз говорил: не дури! Не кажи лихачество! Вернёмся – порот будешь! – упомянутый Жёлудем Полоз выбрался из-за своей кочки и, догнав паренька, отвесил звонкий подзатыльник.

Старшой, по прозвищу Кикиморник, чуть оперся на лук и хмуро поглядел на новика.

– Дождись Клеща, берите челнок, и там до своих чтоб не останавливались. Только не как лоси по подлеску, а тихо чтоб! Медведю всё про эти огороды и расскажешь, понял? – он почесал бороду. – Похоже, не так что-то там пошло. Или, наоборот, так. Но пусть уж тогда сам Медведь и решает.

– Ну так, взяли бы его с бабой и поговорили по душам! – снова подал голос обидевшийся то ли на свою глупость, то ли на подзатыльник Вощаник. – Вот и узнали бы, чего он тут высматривал…

Связка веников, которыми был обвешан Полоз, колыхнулась от его смеха.

– Ну да, он бы тебе рассказал. И показал. Да ещё добавил. Так, что ты бы и внукам поведал, коли бы дожил. Ты ещё возьми его.

– Да чего я, с калекой колченогим не сладил бы? Совсем уж меня за сопляка держите, дядька Полоз… – вконец обиделся молодой.

– Этот колченогий тебя враз на ремешки распустит и вокруг брюха узелком повяжет. А то и просто перестрелял бы нас, как тех перепелов, на подходе ещё. Ты хоть знаешь, кто это был? – не дождавшись ответа, он пояснил: – Макар это, из Еловичей который. Десятник в прошлом, а сейчас оружейным обозом в сотне ведает. Уразумел? На такое место дураков или слабаков не ставят, – добавил Полоз уже задумчиво. – Вот только в толк не возьму, чего он тут хотел? Не огороды же впрямь присматривал? И бабу свою пустил ходить без опаски – значит, понимал, что не резон нам себя обнаруживать.

Кикиморник опять озабоченно полез в бороду, прикидывая что-то про себя.

– Макар, похоже, приехал дать понять, что знают про нас в Ратном, – наконец проговорил он, качнув головой. – Или Гордей их не убедил, или ещё что, но говорить с нами они не отказываются. Иначе сотник других людей послал бы по наши головы. Стало быть, сам староста и придёт, больше некому. А коли так… Кстати… – оборвал он сам себя, – а кто тот лось, которого баба высмотрела, а? – Кикиморник строго взглянул на сразу поскучневшего Вощаника.

– Так Клещ поутру уток набил, вот я и полез достать… Пустая болтушка уже в горло не лезет. Кто ж знал, что баба эта припрётся, – похоже, парень уже предчувствовал порку, но отпираться не посмел.

– Вот и подумаете о том на пару, когда лозины своим задом полировать будете. И кто чем думал, и чем зудение в голове утоляется. Мы на базу, а ты, боец лихой да умелый, как Клещ вернётся, сразу через болото! Исполняй!

– Есть! – разом изменившимся голосом отчеканил Вощаник.

– Время, конечно есть… Ежели послал упредить, стало быть, понимает, что никто из болота по его свистку не вынырнет, значит, подождёт, пока тот, кто надо, сюда явится. А потом или сам пожалует, или пришлёт кого для разговора. Сам, наверное. Всё ж они с боярином нашим не друзья-приятели. Дело-то щекотливое… – рассуждая сам с собой, Кикиморник скрылся в подлеске.

* * *

Бегать Тимка умел. Считал, что умел. В слободе за короткое время, отпущенное подмастерьям на отдых, он успевал много: смотаться на конюшню к жеребятам, сбегать на луг покататься на лошадях, наведаться в ближний лес на предмет обнаружения гриба или какой-нибудь ягоды, обязательно собраться с мальчишками на старой кузне, испытать очередную конструкцию или проверить что-нибудь из идей, стопудово смотаться на флюгер – проверяли его мальчишки ежедневно, прикидывая, что к нему можно ещё присобачить, временами – отчитаться за проделанную ещё позавчера (да кто её помнит-то!) шалость, получить втык и ещё на речку успеть.

Но столько кругов вокруг селища, сколько Тимка намотал за полдня вокруг крепости, ему делать ещё не приходилось. Позови… Принеси… Скажи… Найди… Спроси… Да ладно бы ещё, если б он знал, кого позвать и кого спросить! Новые лица, новые имена, новые люди. Здорово выручали новые знакомые – мальчишки со склада, которые подсказывали хотя бы, где и кого искать. Как выглядит мастер Сучок, он выяснил сразу (маленький, крикливый, плешь – что твоя задница, ругается всё время), да вот толку-то? На лесопилке у водяного колеса ему сказали, что он только что ушёл к Гаркуну (здоровый, русый, борода лопатой). Гаркун сказал, что Сучок ушёл к Шкрябке (здоровый такой, русый, борода лопатой). Шкрябка сказал, что старшина с Гвоздём пошли на кузню (Гвоздь, ну он здоровый такой, русый, с бородой). Кузня оказалась совершенно не та, а вовсе другая, и обнаружившийся там Гвоздь сообщил, что мастер Сучок ушёл ругаться с наставником Филимоном.

Филимон, впрочем, на конфуз не обратил ни малейшего внимания. Позови… Принеси… Скажи… Найди… Спроси… Быстрая Елька первой сообразила обмениваться заданиями, чтоб, убежав в одну сторону, сразу сделать там все, что нужно. Филимон крякнул и улыбнулся. Дальше все команды отдавались Ельке. Курносая Любава – её подружка – научила Тимку держать себя на службе, умудрившись тонким девчачьим фальцетом рявкнуть на Швырка, племянника Сучка (сказано идти, значит, иди, хоть третий раз, хоть двадцатый!). Понимающие смысл службы складские мальчишки, вскрыв заначку про чёрный день, успевали сунуть яблоко или ещё какой харч, давая возможность не столько перекусить, сколько просто остановиться и перевести дух.

Где-то ближе к обеду Тимка, отправленный к крепостным воротам, запорный брус к которым охраняла донельзя важная богатырского сложения дева по имени Млава, наткнулся на только что въехавшую в крепость телегу, на которой прибыли Макар с Веркой. Сунулся было к ним, но Макар только бровь поднял: тебя за нами послали? Нет? Тогда бегом выполнять. Не подводи, ты обещал.

– Так точно, не подводить! – отчеканил Кузнечик и ускакал к парому передать очередное распоряжение.

После обеда новая команда – пойти на кузню Кузьмы, проверить, всё ли в порядке, сделать, что надо, и вернуться к наставнику Филимону. И опять: Позови… Принеси… Скажи… Найди… Спроси… Если до обеда Тимка считал, что свалившаяся на него работа не из самых лёгких, то после того, как в крепость начали поступать бабы с детишками, которых отправили из Ратного, он понял: достававшиеся ему наказания, даже за шалости в особо крупных размерах, – ничто по сравнению с рядовыми буднями мальчика на побегушках при наставнике Филимоне.

Позови… Принеси… Скажи… Найди… Спроси… Ладно еще, что теперь с этими вопросами посыльных гоняли все, кому только в голову придёт, так к этому добавилось – Отведи… Покажи… Принеси… Достань… Найди… Приведи… Сделай…

С детишками было плохо. Уставшие, голодные, крикливые, поднимающие дружный вой, как только хотя бы один из них задаст тон, они просто сводили с ума. Ещё хуже было с беременными бабами – тем надо было всё и сразу, и совершенно не то, что они просили ещё миг назад.

Но хуже всего были девчонки. Вот те самые девчонки, из Елькиного десятка, которые, ни слова не говоря, ни даже намеком не пожаловавшись, устало мчались выполнять распоряжения наставника и просьбы баб. Звали… Приносили… Говорили… Искали… Спрашивали… А ещё – отводили, показывали, приносили, доставали, находили, приводили, делали… Тимка, обнаружив какую-нибудь девчушку, прислонившуюся к стенке, забирал у неё задание и бежал, просто кивнув на обратном пути – сделано. Складским тоже приходилось невесело: сидеть на складе не получалось, не заставишь беременную бабу лишний раз прийти и взять, что надо. Посыльные, начав чуть ориентироваться в ситуации, обменивались заданиями, вещами для доставки, вопросами.

Осунувшаяся Юлька бледной тенью рыскала между бабами и говорила, объясняла, успокаивала. Веденя, командир отроков, что сопровождали беженцев из Ратного, задрал было нос, но посмотрев, что творится вокруг, только головой мотнул: если что-то для нас, так ты не рыскай, ко мне беги, а со своими я сам разберусь. Да и вообще, если что – обращайся. Наставник Филимон кряхтел в бороду и гонял, гонял, гонял… Значит, можете. Надо. Очень надо.

Когда полумёртвый от усталости Тимка добрался наконец до кухни, все гонцы Филимона были уже там. В общей трапезной сегодня кормили гостей, так что пришлось мальчишкам есть вместе с бабами и девчонками, в пристройке. На столе стоял ставец с кашей, а рядом, в миске, дымилось одуряющим запахом какое-то мясо, заставив желудок стрельнуть острым голодом. Кузнечик, сообразив, что за еду никто не брался, поскольку дожидались его, смутился, на что, впрочем, внимания никто не обратил и не упрекнул его даже взглядом.

Народ загалдел, зацокал ложками, растаскивая кашу по тарелкам. Справедливая Елька тут же отгребла порцию и в Тимкину миску, а Любава скрупулёзно отмерила туда же полагающуюся ему порцию мяса.

На кухню заглянула Верка, по-хозяйски прищурилась на возню за столом, кивнула, отметив, что все, наконец, в сборе, и глянула в другую сторону.

– Плава! Плава! – известила она о замеченном беспорядке. – Савушке ложку забыли дать!

Только сейчас Тимка обратил внимание на другой угол кухни. У противоположной стены, почти скрываясь за облаком пара от плиты, стоял небольшой столик, за которым примостились девчонка примерно Тимкиного возраста и совсем мелкий мальчишка. Оба сидели тихенько, перепуганно поглядывая на лёгкую суету, царившую за Тимкиным столом.

– Ох, я счас! – Плава вынырнула из одной двери, бросила взгляд на Савушку и тут же нырнула в другую. – Сейчас поищу, ратнинские, почитай, всё выгребли, в трапезной, наверное.

Кузнечик подумал и достал из-за спины свою ложку, заткнутую за пояс. Из-за неё он и пришёл позже всех: в самый последний момент вспомнил, что она осталась в кузне, вот и пришлось сбегать.

– Вот, тётка Вера, дай ему, не надо искать.

– Во как! – удивилась Верка, разглядывая переданное ей «орудие употребления», как часто говаривал дед. – И не жалко?

– Ещё сделаю, – Тимка пожал плечами. Ну, не смотреть же, как этот мелкий глядит на чужую кашу голодными глазами.

И потом, чего жалеть, ложка как ложка. Поменьше только, потому и бегал за ней, чтоб в тутошней носом не тонуть. Ну, узор по краю, так что с того? Этот треклятый узор ему везде приходилось класть, а дед только посмеивался, наблюдая, как внук переводит дрова в щепу, пытаясь добиться от непокорного ножа плавной линии и ровного реза. Подумаешь, ложка! У них даже в нужнике во дворе окошко забрано резным наличником Тимкиной работы. Петухи, как живые, получились.

Сидевшая рядом Елька поджала губы. Верка хмыкнула и, вмиг превратившись в грозную бабищу, какой Кузнечик запомнил её с первой встречи, величаво направилась ко второму столу. Мальчишка, получив ложку, забыл даже кашу есть, только испуганно переводил взгляд с Тимки на Верку. Та придвинула ему миску.

– Ешь давай, – неожиданно мягко проговорила женщина, и, обернувшись, уже обычным громогласным голосом отшила пялившуюся на них остальную детвору. – А вы доедайте и выметайтесь отсюда! Неча тут место занимать.

Из кухни вывалились всей гурьбой и направились к терему. «На посиделки», – как сказала Елька. Сказала и тут же вздохнула:

– Только сейчас там нет никого… Ну так всё равно – мы будем. Как будто взаправду посиделки.

Остальные согласно закивали, а Тимка предпочёл довериться старожилам.

На гульбище было тихо и пустынно. Отроки, собиравшиеся здесь каждый вечер, как сообщили по дороге Тимке, сейчас уехали ляхов воевать, а вместо них несли службу девки из старших. Взрослым наставникам и подавно было не до этого. Так что всего одна ватага, сплотившаяся за день бесконечной беготни с поручениями, на этих самых «как будто взаправду посиделках» и оказалась.

Ярко светившая с неба луна прогоняла ползком пробиравшиеся в крепость сумерки. Идти никуда не хотелось. Вялая, усталая беседа, протекавшая после того, как все вместе и каждый по отдельности рассказали новенькому, то есть Кузнечику, всё, что знали про распорядок в крепости, снова оживилась, когда кто-то из детворы вспомнил, как Мишка, старший Елькин брат и самый главный в крепости, рассказывал по вечерам всякие истории. Одну из них даже вкратце пересказали Тимке, завершив её тяжёлым вздохом и словами:

– В общем, померли они там все. И Ромео помер, и Джульетта. А в городе ещё моровое поветрие было, так там вообще страсть что делалось. У нас в поветрие тоже много умерло.

Кузнечик почесал макушку и попытался вспомнить сказки, которые часто рассказывал ему отец. Самыми любимыми у маленького Тимки были весёлые истории про поросёнка Пятачка и его друга медвежонка Веню. Подумав, он решил начать с истории, как Веня и Пятачок воровали у пчел мед, для чего поросёнок сначала привязал медвежонка к воздушному шарику, а потом сам же дырявил его тупыми стрелами, чтоб тот смог спуститься. История вызвала неподдельный интерес и оживленную дискуссию о преимуществах стрельбы по пчёлам из самострелов против луков. Страсти потихоньку начинали разогреваться, когда самая маленькая девочка, робко выглядывая из-за спины старшей сестры, тихо спросила:

– А что такое воздушный шарик?

Спор мгновенно прекратился, и все вопросительно уставились на рассказчика.

– Ну, вот смотрите: горячий воздух и дым от костра всегда вверх поднимаются, – начал объяснять Тимка. – А если сделать большой и лёгкий шар, – он даже руками его в воздухе очертил, чтобы понятней было, – ну, из шёлка склеить или тоненькой коры берёзы, а потом в этот шар поймать дым и горячий воздух от костра… Или ещё свечку поставить, чтоб воздух внутри всегда горячим был, тогда он тоже вверх и полетит.

Ребятня в течение нескольких минут честно пыталась осознать, как в шарик можно поймать горячий воздух от костра.

– Брехня!.. – в конце концов вынес вердикт Захар, старший из складских мальчишек. – Не полетит.

– Полетит, – парировал Тимофей. – Сам видел!

– Не-а. Не полетит, – поддержал брата Родька. – Чтоб летать – крылья надо. И махать ими, вот так, – изобразил он трепыхание крылышек воробья.

Тимка уже было раскрыл рот, чтобы по возможности энергично отстоять свою точку зрения, да вспомнил, как дядька Журавль внушал им с Юркой после очередной проказы, затеянной по наущению Дамирова сына:

«Никогда не ведись на чужие подначки. Видишь, что подначивают, пытаются поймать и заставить сделать что-то – тем более не ведись. Наоборот, вычисли, чего он от тебя добивается, и поймай его. Сам подначивай, а на других – не ведись, иначе всегда бит будешь за чужую вину».

Тимка прищурил глаза и, наклонившись, протянул Захару руку:

– На что спорим, что сделаю так, что и полетит, и крыльями махать не будет?

Тому отказываться от спора было не с руки – сам ведь затеял: «не полетит, не полетит». Но Кузнечик говорил так уверенно, что мальчишку начали одолевать сомнения. Впрочем, отступать уже некуда – все присутствующие смотрели с любопытством, и отказ значил бы потерю лица. Кто ж в здравом уме на такое пойдёт? Поколебавшись, Захарий все-таки ударил Тимку по протянутой ладони, заключая договор.

– По рукам! Если не сделаешь, поможешь на складах прибраться, когда ратнинские съедут.

– Принято, – согласился с условием Тимка. – Если полетит, поможешь прибраться на кузне. Бычий пузырь на складе есть?

– И о чём тут у вас такой полезный спор? И не на щелбаны даже, а на уборку? – насмешливый голос боярыни заставил подпрыгнуть не ожидавшую этого детвору. Анна, появившаяся из терема в сопровождении Плавы и наставницы Арины, с усмешкой взирала на собравшихся на «посиделках» младших.

– А-а… А это мальчишки поспорили. Мам, я тебе потом расскажу, – нашлась быстрее всех опомнившаяся Елька.

– Да чего там спорить-то? Не полетит и всё, – махнул рукой Захар. Анна усмехнулась. Ишь, как смотрят. Хотят, чтоб взрослый рассудил? Нет уж, пусть сами разбираются.

– Вот не полетит, тогда и посмотрим, – отрезала Любава его попытку впутать в их спор кого не надо.

– Ладно, летуны… Вы спать собираетесь? – Анна строго посмотрела на притихших ребят. – Завтра кабы не тяжелее придётся. Утром бабоньки проснутся и всё, что сегодня забыли, наверняка вспомнят. Забегаетесь.

– Рада, идём со мной, ты сегодня с нами ночуешь, – Плава позвала дочь и, не ожидая её ответа, повернула к лестнице. Рада, кивнув на прощание, отправилась вслед за матерью.

– Еля, ты со мной? – Анна вопросительно подняла бровь. – Чего вам всем тесниться?

– Ну, ма-а-ам! Мне же нельзя, я же урядник. Ты же вот сама говорила! А как я буду урядником, если не все вместе?

– Со всеми, так со всеми, – Анна переглянулась с Ариной. – Ну, тогда уводи свой десяток.

Елька, обрадованная возможностью перетереть с подружками богатый на события день, вместо того чтобы сразу улечься спать с матерью, быстро поднялась, а за ней подхватились и остальные девчонки. Арина улыбнулась и тоже отправилась к выходу, уводя их с гульбища.

– А нам Тимка рассказывал, как медвежонок на дерево за мёдом лазил, а поросёнок по пчёлам из самострела стрелял, – донеслось до оставшихся сидеть мальчишек.

– А где ж это такое бывает, чтоб поросёнок стрелял?

– Вот-вот. Как свинья и стрелял. Хорошо хоть болты тупые, а всё равно знаешь, как больно? Он аж свалился!

После ухода Анны мальчишки остались одни.

– Хорошо, тихо, и не дёргает никто, – Захар блаженно вытянул ноги.

– А у вас всегда так?

– Как?

– Ну… – Тимка пошевелил в воздухе пальцами, подыскивая слово. – Громко. Бегают все, суетятся.

– Всегда. Тут всегда что-то бывает. Разница только, что сегодня тут ратнинские бестолково суетятся, а обычно суетятся строем.

– У нас тоже интересно было… – Тимка вздохнул, вспомнив слободских мальчишек. – Только мы суетились табунами. Деда всегда говорил: а теперь галопом – вперед.

– Скучаешь за своими?

– Скучаю… Только у вас тоже не скучно. Я думал, у вас строго все, держат в ежовых рукавицах, как у нас в Лешаковой слободе, через речку. Они там шагу лишнего без спросу сделать не могут.

– Мы тоже не можем, только всё одно как-то получается. Оно хоть и кажется, что порядок и строго, что не дыхнёшь лишний раз, всё равно непременно что-то происходит. В крепости всегда интересно. А строгость, она должна быть – в воинском деле без строгостей нельзя. Тут же при оружии все.

– Что, и девки?

– И девки. Их тоже учат. Наставница Арина знаешь, как из лука стреляет? Белке в глаз за полста шагов ка-ак влупит!

– А не покалечат друг дружку-то? Ну, в драке если, или ещё как?

– Так кто ж против своих оружие поднимет? – братья с искренним удивлением вытаращились на Тимку. – Да и казнят за это. Вона тут у нас давеча на ножах подрались двое.

– И чего?

– А ничего. Один другого зарезал, так потом его перед строем повесили.

– Как повесили? – Кузнечик аж дёрнулся от такого заявления.

– Как-как… За шею!

– До смерти?

– Угу. Только ногами подрыгал… – Захарий скривился. – Тятька говорил, иначе нельзя. Не тати же – воины. Как только воинского железа коснулся, так сразу всё строго, хоть ты отрок, хоть нет. Оружие – оно не разбирает.

– А вы чего тут расселись? Особое приглашение домой надо? – появившаяся Ульяна оглядела детей, задержав взгляд на новеньком. – Ладно, идите уже, – смягчилась она.

– Ну, до завтра, – махнул рукой Захарий. – Ты куда сейчас?

– Я на кузню, – ответил Тимофей. – У меня там всё лежит.

Оставшись один, Кузнечик задумался.

Вон как. Строго. О таких строгостях Тимка и в Лешаковой слободе не слыхал. Не казнили там учеников на горло. Да и в Мастеровой хворостиной за совсем уж невместное баловство отходить могли, но чтоб покалечить, а то и убить? Взрослых – да, Тимка про такое слыхал. Казнили за побег и за то, что недозволенное с собой хотели унести. Но, с другой стороны, чтоб отроки в драке друг друга резали, он тоже не слыхал. Но и девчонок при оружии он тоже не видал, даже в Лешачьей. Воины своих девчонок старались к рукоделию пристроить, потому Лешакова слобода рядом с Мастеровой и построена. Мастеровым – охрана, а воям – забота. И мальчишки между собой дружили.

А девчонки… Кто их знает, тоже, наверное, Тимка их делами никак не интересовался. И Славко Медвежонок, дядьки Медведя младший сын, закадычный друг и неизменный соратник по забавам, он только в школе – Славко. У себя за рекой он только Боеслав, и никак иначе. Всё очень строго. И тут, в крепости, а значит и там, в Лешачьей слободе. Интересно таки, а Славку тоже влетало за их выходки? Ну, когда случалось что-нибудь?

Тимка вдруг задумался. А может, он и был с ними как раз для того, чтоб не случалось? Сколько раз Славко их за руку хватал, сколько раз из передряг вытаскивал? Для Тимки эта мысль оказалась очень непривычна. Это у девчонок – стрельнул, попал в задницу, стало больно – и уже строго. У мальчишек всё иначе. Но тогда почему им в Мастеровой столько воли давали?

Как оказывается, всё стало сложно, после того как деда помер. Мир вдруг стал… не чужим, нет. Не чувствовал себя Тимка, по прозвищу Кузнечик, чужим в новом месте. Но мир оказался большим и непонятным. Разобраться бы…

Заметно посвежело. Мальчик посмотрел на небо. Луна, зябко поёживаясь, пыталась укутаться в облака и поглядывала на землю одним глазом: «Ну что, все разошлись? А то ведь закроюсь, в потёмках идти придётся».

Дома мальчишек, что собирались на лавочке перед воротами, разгонял дед. Сейчас никто не гнал, но и сидеть было без толку – остальных-то уже поразбирали, кого родители, кого наставники. Идти никуда не хотелось, прикорнуть бы прямо тут, на лавочке, но заглянувший с реки любопытный ветерок честно предупредил – ночью жарко не будет. Кузнечик поднялся и устало побрел к кузнице.

– Тима! Тимофей! Вот ты где! – Веркин голос заставил Тимку обернуться. – Вся обыскалась уже. Бегом домой давай, завтра опять вставать рано. Вещи твои с кузни я уже забрала, пока искала.

Любопытная луна высунула нос из-под одеяла, отчего на душе, казалось, посветлело. Тимка неожиданно для себя расплылся в улыбке и, несмотря на усталость, рысью припустил к Верке.

Глава 4. Тёмные воды

Михайловская крепость Сентябрь 1125 года

Следующий день не принёс ничего нового. Всё так же приходилось бегать по крепости, не чуя под собой ног, разве что знал уже, куда бежать и кого искать. Ратнинские бабы, не особо вникая, кто есть кто в крепости, сочли Тимофея местным старожилом и, как единственному мальчишке в курьерской службе Филимона, вываливали на него все свои, воистину необъятные, требования. Где-то в середине дня Тимка заскочил на склады, где его тут же перехватил Захар.

– Сойдёт? – на стол лёг лист хорошо просушенного бычьего пузыря.

Тимка его осторожно потрогал, лизнул уголок, попробовал загнуть.

– Сойдёт, – подтвердил он. – Таких листов надо два: чем больше крыло, тем лучше. Ещё бечёвка, лучше такая, которой рыбу удить, волосяная. Клей. Масло – пузырь пропитать. Плашки видел в кузне, сойдут. Ещё ленту какую-нибудь, из полотна полегче, старую можно – хвост сделать.

– Крыло? Хвост? – заинтересовался Захар. – Ладно, будет два. А вот лесу насовсем отдать не смогу, надо будет вернуть. Мало её.

– Вернём, – кивнул Тимка и умчался дальше.

На ужин Кузнечик опоздал опять, хоть и ненамного. Добежать до ближайшей ивы, срезать подходящую ветку, вернуться назад, по дороге обрезать, снять целиком, трубочкой, кору, вырезать свистульку. Может, и не стоило этого делать, но вот только мальчонка, Савушка, испуганно сжимавший в руках его ложку, не выходил из головы.

«Хочешь приручить мелкого? – учил Тимку отец. – Подари ему что-нибудь. И дари каждый раз, когда ты его увидишь. Не покупай его, не требуй с него ничего. Возьми и подари – просто так. И рано или поздно он начнет тебе улыбаться и будет тебя ждать. А когда-нибудь прибежит к тебе сам».

Войдя на кухню, Тимофей старательно проигнорировал сморщенный нос Любавы и сразу же направился в дальний угол. Девчонка, что сидела за одним столиком с Саввой, уставилась на приближающегося мальчишку странным, немигающим взглядом. Савушка сжался. Кузнечик подошёл к столу. Пацанёнок, не сводя с него глаз, осторожно положил на стол Тимкину ложку, которую сжимал в руке, и подвинул её к Кузнечику. Тимка улыбнулся и сдвинул ложку обратно к пацанёнку.

– Это тебе! – затем достал из-за пояса свистульку и положил её рядом с ложкой. – И это тебе тоже.

Не дожидаясь реакции мальца, да и девчонки, которая теперь таращилась на него ошалелым взглядом, Тимофей развернулся и направился к своему столу.

– Ну, ты даёшь, – прокомментировал происходящее Захар. – Ты её что, совсем не боишься?

– А что, надо? – удивился Тимофей направленному на него всеобщему вниманию.

– Так она ж Великой Волхвы внучка. И сама колдовать умеет, – просветил друга Родька. – Видал, как уставилась? Точно тебе говорю – ворожила.

«Так это и есть та самая колдуньина внучка, что дядька Макар сказывал? Во дела… А на вид девчонка как девчонка».

– Ну и пусть смотрит, – Кузнечик решил прикинуться взрослым и бывалым, как это здорово получалось у Дамирова сына. – Разве что в портах дыру проглядит. Так там и нету ничего такого…

Нахохлившиеся было девчонки прыснули в кулак. Случившаяся рядом Верка пыхнула было, собираясь озвучить своё мнение по поводу дыры в портах но, передумав, только хмыкнула.

Порты портами, а в самом Кузнечике дыру чуть не проглядели. Тимка не то что спиной, а всем телом ощущал направленные на него взгляды двух пар глаз, вот только точно знал, что поворачиваться сейчас нельзя. Потому что девчонка решит, что он её испугался, а мальчишка, что Тимке от него что-то надо.

Сразу после ужина вместо посиделок (а ну их, никого нет, только взрослые бродят туда-сюда) отправились к Тимофею в кузню. Складские мальчишки, увидев бурные и явно привычные приготовления к работе, притихли и уже не так уверенно заявляли, что не полетит. Но и не отстранились, воспринимая возможный проигрыш спора философски и включившись в общую возню вокруг рабочего стола.

– Мы будем делать воздушный шарик? Про который ты вчера говорил? – высовываясь из-за спины сестры, пискнула Фенька.

Кузнечик оглядел заготовленный материал, сброшенный на стол беспорядочной кучей, что-то прикинул про себя, по-деловому вздохнул и принялся закатывать рукава.

– Нет. Мы будем делать змея. Давно собирался новую модель попробовать.

– Змея? – охнули сестрёнки и переглянулись. Остальные девчонки тоже замерли. – Летающего, как Горыныч?

– А голов сколько сделаем? – свысока глянув на девчонок, деловито поинтересовался Родька.

– Летающего, – подтвердил Кузнечик. – Голов… Голов нарисуем одну. Зато хвоста сделаем два. Будет, как у ласточки. Ну-ка, давайте со стола приберём, а то работать негде.

Старшие – Елька, Любава и Рада – мигом прибрали со стола, а заодно разгребли место вокруг, точно следуя Тимкиным указаниям, что куда поставить, и вся компания расселась, наблюдая и вникая в его работу. Кузнечик взялся было строгать рейки на каркас воздушного змея, но покосился на зрителей и пробурчал: «Не, эт не дело…»

Первыми к этому самому делу были пристроены Елька и Любава. Слегка размочив и подрезав до ровного по одному краю два куска бычьего пузыря, Тимка попросил сшить их вместе, но так, чтоб получился кармашек для планки. Сами плашки для выравнивания и зашкуривания были вручены братьям, строго согласно старшинству – Захару длинная, которая пойдет на киль, а Родьке меньшая (но значительно более ответственная, как по секрету было сообщено на ухо). Стешке и Феньке, как самым маленьким, был торжественно вручен хвост из тонкого перевязочного полотна, который следовало украсить перьями, листьями, и вообще он должен выглядеть, как хвост от порядочного змея. Рада, когда узнала, что змея собираются раскрасить, умчалась на кухню, к матери, поискать остатки красок, которые варила Анна со старшими девками, когда учила их красить полотно.

– А змей огнём дышать будет? – поинтересовалась осмелевшая Стешка.

– Нет, дышать не будет, – Тимка скептически оглядел помещение. – Попалим все… – потом задумался и почесал макушку. – А вот рычать будет.

Распределив работу, Тимка уселся делать лонжерон с установленной на нём трещоткой и рогульку, с помощью которой собирался крепить к килю растяжки крыльев. Все занимались своим делом, попутно поддерживая неспешную беседу. Объяснив, что такое модель и как могут отличаться друг от друга разные модели одного и того же змея, мальчик принялся объяснять физику полета.

– Всё дело в воздухе. Это кажется, что воздух невесомый, в самом деле он очень даже плотный. Хороший ветер и мельницу крутит, и лодку гонит. А крыло змея – это парус и есть. Вот на лодку парус поставить – ветер его вперёд гонит. А если его плашмя положить, куда потянет?

– Вверх! – быстро сообразила Елька, вспомнив разложенные на берегу для просушки простыни, норовившие взлететь при любом ветерке, из-за чего их приходилось придавливать камнями. – И ещё вперёд, по ветру, то есть.

– Ну, по ветру ему, положим, бечёвка не даст улететь, вот и остается что только вверх, – подтвердил её догадку Кузнечик. – Так что правильно скроенное крыло полетит обязательно, никуда оно не денется. Дело не в полете, дело в стабилизации полета.

Родька, попытался выговорить мудреное словечко, запнулся на третьем слоге и уважительно замолк, а Захар, покосившись на брата, задал резонный вопрос: что такое эта стаблилизация и с чем её едят?

– Если парусом не управлять, его начинает полоскать. Если не управлять крылом, то хоть змея, хоть птицу ветер начнет кувыркать, – охотно поделился наукой Тимофей. – Но птица живая, она управляет крылом прямо в полёте. Змей так не может, а мы на земле и помочь ему тоже не можем. Вот для того модель делается так, чтоб змей выдерживал правильный полет сам. Это и называется – ста-би-ли-зация. И полёт тогда будет не дурной, кувыркливый, а стабильный, ровный то есть, даже если ветер начнёт меняться. Правильно сделанный змей сам подстраивается под любой ветер.

– А как? – Родька, выпутавшись из мудреного словечка, горел желанием выяснить, как можно лететь и не махать при этом крыльями.

Тимка кивнул на младших девчонок.

– Прежде всего, это хвост. Ветер всегда тянет его за собой сильнее остального крыла, значит, змей всегда будет разворачиваться носом против ветра. Это называется «стабилизация по направлению». Потом бечева – она крепится так, чтоб морда вверх задралась. Змей опускается ниже – нос задирается, его начинает сильнее тянуть вверх. Поднимется – нос опустится, значит, тяга уже не такая, полетит ровно. Это стабилизация по высоте. Ну, а чтоб его вокруг бечевы не крутило, делается особая такая форма крыльев. Мы вот крылья не плоско, а под углом поставим, так, чтоб брюхо немного свисало. Тогда получается, что у того крыла, что ниже, тяга увеличится. Вот змей и стабилизируется так, чтоб крылья у него ровно держались. Так и летит.

– Ага, вот зачем птицам хвост! – сделал свой вывод Родька. – Её за этот хвост ветер тянет, чтоб летела ровно.

– Примерно так, – подтвердил Кузнечик. – Только птица хвостом полётом управляет, а змей только стабилизируется. А управляем полётом мы с земли, бечёвкой.

Взрослые разгоняли малышню уже затемно.

– А ещё Тимка нам рассказывал, как птицы летают, – делилась полученными знаниями Любава. – Их ветер за хвост таскает, вот они и летят ровно.

– Да? – со скепсисом отнеслась к принципу полёта Арина. – Так кобылу ветер тоже за хвост таскает, чего ж она не летает?

– Так это ж кобыла, – удивилась Елька. – Ей-то зачем?

Утро третьего дня ничем не отличалось от первых двух. Ратнинские бабы, кое-как наладив свой быт, уже не требовали столько внимания, как раньше, так что команда Филимоновых гонцов ленивой трусцой рысила между Филимоном и Макаром, которых Захар обозвал командованием, мастеровыми артели Сучка и лесовиками, что работали на спешном приведении в порядок стен крепости. Всё изменилось, когда сразу после завтрака в крепость примчался взмыленный мальчонка – гонец из Сенькиного десятка, как объяснила Елька. Тот, завидев сестру своего командира, воровато оглянулся и вывалил новость: «Ляхи на подходе. Вы это… если что… Будьте готовы, в общем. Сенька сказал», – и умчался дальше.

Казалось, крепость на миг затихла. Перестали стучать топоры плотников, затихли испуганные бабы, и даже разноголосый рёв совсем мелкой детворы стих, как по команде. Филимоновы гонцы мигом оббежали крепость с одной командой: «На стены!» и, получив распоряжение: «Собраться у ворот под командование наставника Макара. Ждать. Отдыхать. Позже понадобитесь», подтянулись на место. В последний раз скрипнули створки ворот, выпуская из крепости гонца и пару отроков из Ведениного десятка, глухо стукнул запорный брус, и – всё затихло.

Как быть готовым и к чему именно, ни разу не видевший войны Тимка не знал. Получалось, это сидеть и пялиться на ворота, как делали остальные гонцы, рассевшиеся на брёвнах, что не успели поднять на стену. Возле ворот, поглядывая на располагающихся на башнях плотников, прохаживался Макар.

– Тятька переживает, – пояснила Любава. – Он тут, а мальчишки там. Вернутся – не вернутся. Он очень хочет, чтоб у меня братик был. Нет, они с мамой меня любят, но брата всё равно позарез надо: куда ж вою без сына? Как будто и не воин вовсе. Мамка даже образок Богородицы из Турова заказать хочет. Дорого, конечно, но, может, она поможет?

Любава вздохнула. Видно было, что она отчаянно завидует Ельке, у которой целых двое родных братьев и которыми та жутко гордится.

– А тут ещё отроки ушли. Вернутся, не вернутся? Они ему как свои…

И вот тут Тимку проняло. Война. Вдруг встал перед глазами не вернувшийся из дальних краёв отец. Дед, схвативший внука в охапку и помчавшийся на край света – к врагам, ещё совсем недавно разорявшим земли Журавля, и который только и успел крикнуть: «Беги!» Кузьма и два его помощника – любознательный Киприан и грубоватый Гаврюха. Он посмотрел на сжавшуюся Ельку, которая, не отрываясь, глядела на ворота. Там у неё два брата. Даже четыре, если считать Кузьму и Демьяна. А ещё десяток разведчиков, что вытащили его из-под взбешённого секача. И этот мальчишка-гонец, младше даже самого Тимки, принёсший весть и тут же умчавшийся обратно. Вернутся – не вернутся?

Кузнечик перёвел взгляд на стены. Сучковы мастера занимали места около ворот. Лесовики, прислонив свои топоры к стене, натягивали луки и деловито осматривали поле перед стеной. Между ними, довольно сноровисто обращаясь с самострелами, мостились у бойниц девки. Война. Тимка вдруг понял, что вот если они – и мастера, и бабы, и увечные наставники, и даже девки – начнут стрелять, это значит, что те, кто ушёл, они уже не вернутся. И вот тогда придёт очередь умирать тех, кто сейчас поднялся на стены. А когда падут защитники, то и тех, кто внизу, рядом с ним. Стало страшно. Он сжался и стал смотреть на ворота. Как все. Вернутся? Или не вернутся?

Кузнечик чуть не подпрыгнул, когда услыхал шорох за своей спиной. Позади него, хлопая перепуганными глазами, стоял Савушка. Поодаль, не решаясь подойти к сбившейся в кучу стайке ребятни, маячила Красава. Тимка неожиданно разозлился на себя.

«Ну вот, распустил нюни, прямо как Елька с Любавой. Ясно ведь, немой мальчонка уже пережил такое, а то и похуже, если верить Елькиным рассказам. И сейчас он боится, а Красава, даром что ведьмина внучка, защитить его не может, потому что и сама боится».

Тимка потянул его за руку, посадил рядом с собой. Савушка удивительно доверчиво сел. А боялся малыш очень сильно, до мелкой дрожи во всем теле. Тимка прижал к себе испуганно прильнувшего к нему мальчишку и кивнул Красаве – садись давай. Та, покосившись на совершенно не обративших на неё внимания девчонок, села на краю бревна – вроде со всеми вместе, но всё-таки отдельно. Сзади опять что-то зашуршало. Тимофей обернулся. Возле него неловко переминался мальчишка-холоп с Веркиного подворья, что помогал грузить вещи на подводу.

– Тётка Вера сказала здесь быть, – кратко сообщил он.

Любава посмотрела на Тимку и подвинулась, уступая место возле Кузнечика. Как же, дочь воина! Невместно перед мелкими бояться. Тимка хлопнул ладонью рядом с собой, и мальчишка немедленно пристроился с другого Тимкиного бока.

Макар, отследив перемещения среди своих гонцов, внезапно успокоился и стал наблюдать. Вот ведь интересно как! Стайка мелочи сбилась в кучу. Ведь только что боялись все, да так, что наставник уже подумывал озадачить сопляков чем-нибудь, чтоб отвлеклись. А вот гляди ты, Кузнечик подгрёб под себя пару совсем сопливых – и все подобрались, а главное, успокоились. И расположились-то как! В центре Кузнечик – старший, не сводит глаз с него, Макара, и привалившегося к стене Филимона. Ждёт команды, готов действовать. Под боком двое из мелочи, которые не запаникуют, пока старший их за руки держит. Вокруг девчачий десяток, а с боков мальчишки Ильи. Мелочь и не строевые, а девчонок готовы защищать. Хм… А может, все-таки строевые?

Чуть поодаль и сзади, не вмешиваясь в образовавшийся строй, примостилась Красава. Сдала подопечного старшему в стае и отошла в сторонку, как и положено волхве. Сам бы лучше их не разместил. Наставник кивнул Тимофею, всё хорошо, мол, сидим, ждём, не суетимся. Мальчишка расслабился, а вслед за ним расслабились и остальные: мелкие сбились в стаю, и эта стая больше не боится. Сидят и ждут. Ждут приказа. Макар переглянулся с Филимоном.

Тот медленно кивнул. Он уже давно наблюдал за вознёй своих гонцов, но ещё больше наблюдал за Макаром. Прав был Аристарх: не прост, очень не прост приблудный мальчонка. И наблюдать за ним было очень интересно. Но главное, что за ним наблюдал и приставленный к нему наставник, делая свои выводы, анализируя и сравнивая поведение своего подопечного с поступками остальных отроков. Похоже, что в Макаре медленно, но уверенно просыпался наставник, который со временем сможет заменить и его, Филимона, и старого Гребня, что вырастил последнее поколение ратнинских бойцов. И то, что Макар увидел, как из стаи в один миг сформировался пусть временный, но всё же полноценный десяток гонцов, старого воина обрадовало больше всего.

Нелегко растить воев. Вот только наставников этих воев растить ещё труднее.

– А если случай чего, так чего делать-то? – вдруг поинтересовался Тимка.

– В лес уходить, со всеми, – не отвлекаясь от ворот, проинформировал Захар.

– А там?

– Там видно будет, – Захар неопределенно пожал плечами.

Макар прислушался. Вопрос был поднят хороший: что делать, в Ратном давно отработано, но младшие тех времён не помнят. Любопытно, что вообще задались таким вопросом. Макар уже начал прикидывать, что ответит, если ему придётся на него отвечать.

Кузнечик почесал макушку.

– А как к поляне со старым дубом идти, знает кто?

– Все знают.

– Значит, туда и идём, если больше некуда будет. Там кто-то из воев дядьки Медведя ждёт. Ну, которые нас с дедом сюда провожали. Они помогут. Если что – за болотом укроют.

– Мне нельзя за болото, – пискнула Красава и пояснила: – Не любят там бабулю.

– Ты не бабуля, – отрезал Тимка, вспомнив приятелей из Лешачьей слободы. – За то мстить не станут. Я тех воев знаю.

Макар опять глянул на Филимона, но тот прикидывался, что задремал у стеночки, и ничего не ответил. Малец принял грамотное решение: пока старшие обеспечивают отход, вести мелких под защиту тех, кого знает и в ком уверен. Вот только почему-то вспомнились подводы с детишками, которых ратнинцы вывозили из земель Журавля. Наставник покачал головой. Помогут ли? Может, и помогут. Одно дело – грызня между своими, другое – чужаки в дом пришли. В любом случае, не порежут же детвору. Макар решил вмешаться.

– Если случай чего, вам скажут, что делать. Потому сейчас и сидите тут, ждёте приказов. Но если что… Если что, идёте за Тимофеем и делаете, как он скажет. Только не к поляне с дубом, а ниже, где ручей у сосен. Там твои вои.

Однако всё обошлось. Где-то в полдень в распахнутые перед ним ворота ворвался взъерошенный гонец и, выхватив взглядом из собравшейся у ворот детворы Ельку, не удержался и счастливо проорал:

– Побили ляхов! Там такое… Такое было! Мишка всех побил. Ни один не ушёл!

– Как докладывать учили? – неожиданно рявкнул Макар. – Бегом ко мне! – и, оглянувшись на Филимоновых гонцов, уже спокойным, ровным голосом добавил: – До обеда свободны. Брысь на кухню!

Детвора, только что сидевшая плотной воробьиной стайкой, расслабилась, завозилась и вдруг распалась, как будто сила, сбившая их в кучу, исчезла, растаяла без следа. Первыми умчались девчонки, видать, полученная новость жгла изнутри и рвалась наружу, требуя немедленно поделиться ею с остальными. Красава, покрутившись в сторонке и сообразив, что Савушка от Тимки всё равно сейчас не отлипнет, тоже куда-то испарилась. Складские мальчишки, услышав команду, бегом рванули к кухне – наверное, пополнять изрядно подъеденную за три дня заначку.

Тимка хотел было подняться вслед за остальными, но ноги почему-то не слушались. События последнего времени, которые память честно пыталась задвинуть куда-то в дальний угол, вдруг вырвались и накрыли мальчика тёмной пеленой. Кузнечик смотрел на происходящее у ворот, но тёмная вода накатившего страха, нет, даже не страха – липкого ужаса – подсовывала ему совсем другие картинки.

«Беги!» – истошно завизжали дедовым голосом закрывающиеся ворота, но мальчишка не верил, что они смогут закрыться. Ему казалось, что они не успеют, распахнутся от страшного удара, и Макар, хромающий перед ними, сломанной куклой свалится на землю, подброшенный страшным ударом ворвавшегося в крепость кабана. И что Верка, которая стояла рядом с Макаром, сейчас упадет, и из неё ударит тугая струя алой крови, заливая пасть зашедшего на второй круг зверя. Холодный туман плотнее сжимал горло, не давая закричать.

Но он видел… Видел, как бледный дед, вернувшийся из острога, бросил ему: «Собирай суму. Самое ценное!» Видел потемневшие от напряжения лица сопровождавших их воев, воровато озирающихся рыбаков, что кормили их рыбой, и тяжёлый взгляд дядьки Медведя, оттолкнувшего от берега плот, на котором они перебирались через болото. А там, в толще тёмной и холодной воды, не живой и не мёртвый стоял пропавший целую вечность назад отец.

С тяжёлым звуком захлопнувшейся крышки гроба упал на место запорный брус ворот, скрыв белое лицо деда, как Кузнечик запомнил его на похоронах. Тимка хотел кричать и не мог. Он только крепче цеплялся за выскальзывающую из рук ветку, на которой пытался подтянуться, когда убегал от кабана, и не понимал, почему он всё ещё жив. Тёмная вода добралась до него и накрыла с головой.

Мальчишка-холоп наконец вырвал свою руку из внезапно ослабевших пальцев Кузнечика и опрометью метнулся к стоявшим у ворот Верке с Макаром.

– Ну всё, всё уже, – необычно серьёзная Верка, чуть покачивая, прижимала к себе мальчишку. – Так плохо, Тим? Накрыло?

Тимкины плечи задрожали, и он попытался сильнее вжаться в огромный Веркин живот. Спрятаться от всех и тихо заскулить, потому что тёмная волна, которая отступила так же внезапно, как и накатила, оставила в душе чёткое понимание – он, Тимка, трус. Он сейчас испугался до потери сознания, до потери памяти, испугался так, что больше не соображал ни где он, ни куда ему идти. И это не спрятать, не скрыть. Рано или поздно это всё равно станет видно. И тогда кому он будет нужен в этой крепости?

– Всё хорошо, не переживай, – добрались до сознания слова Верки. – Первый раз всех выворачивает. Новики, бывает, и порты мочат. Да что новики, оно и мужей попервах наизнанку выкручивает. Ты у нас ещё молодец. Вон как младших держал. Вот и откатилось.

Тимка, подняв лицо, заглянул в глаза Верке. Та улыбнулась.

– Не бойся. Всё уже позади. Всё прошло, пройдет и это.

Кузнечик попытался опять прижаться к обнимавшей его Верке и вдруг напрягся. На бревне, чуть поодаль сидели мелкие мальчишки и наблюдали за происходящим. Тимка снова вжался в Веркин живот, пытаясь спрятаться от их глаз.

– Они видели… ВИДЕЛИ! – прошептал Кузнечик.

– Они, брат, и не такое видели, – неожиданно раздался спокойный голос Макара. – Про Савушку ты уж и сам слыхал, наверное. А Митяй… На хуторе они жили, неподалеку от Куньева. Зима выдалась лютая, голодная, как к ним на подворье волки забрались, никто и не знает. А звери эти, когда голод чуют, всё, что видят, режут. Впрок, чтоб надолго хватило, а потом возле замёрзшего мёртвого стада долго сидят, не уходят. Они и начали резать всё подряд. Только смерть это для семьи. Вот его старший брат сгоряча и выскочил с топором против стаи. Ночь сидел Митяй, спиной дверь подпирая. Сзади волки скреблись в дверь и жрали его брата. А перед глазами мать баюкала раньше времени родившуюся мёртвую сестрёнку.

Макар взял Тимку за плечо и, отобрав у Верки, развернул к себе.

– Нет, парень, тот, кто хоть что-то в этой жизни видел, тебе и слова худого не скажет, а кто не видел… Да кому это интересно? Думаешь, что струсил, слабость проявил? – увечный десятник вдруг жёстко ухмыльнулся. – Я и сам так думал после первого боя.

– Я в бою не был, – пробурчал Кузнечик, отводя глаза.

– Будешь ещё. Никуда оно от тебя не денется… – Макар вгляделся в лицо мальчишки и, увидев, что тот взял себя в руки, продолжил: – Ты только вот как на это дело посмотри. Вот эти двое, что сейчас на тебя смотрят, настоящий страх уже знают. И когда он стал возвращаться, пришли туда, где меньше всего страшно. К тебе пришли. Посему, ты за них теперь в ответе. А раз так, то забирай эту мелочь, и двигайте на кухню. Кормиться, мало ли чем ещё сегодня заниматься придётся.

Кузнечик кивнул и, уже сделав несколько шагов в сторону сидящих на бревне мальчишек, вдруг остановился, снял с шеи цепочку с нательным крестиком, отстегнул от неё что-то и протянул Верке.

– Вот, тётка Вера. Любава сказала, что тебе образок Богородицы нужен. Возьми, тебе нужнее. Я его с маминого портрета резал. Деда сказал, что похоже, – Тимка вдруг поклонился. – И… Спасибо тебе, тётка Вера.

Верка взяла в руки серебряный образок, взглянула на него, побледнела, всхлипнула, на миг прижала Тимофея к себе и, резко развернувшись, опрометью кинулась к кухне. Тимка круглыми от удивления глазами посмотрел на Макара.

– Дык, бабы… Кто их знает, чего им в голову ударит, – наставник почесал бороду. – Ладно, дуйте на кухню. Потом разберёмся.

Вечером Макар стоял в дверях кузни, прислонившись к косяку двери, и молча наблюдал за мальчонкой, столь неожиданно ворвавшимся в его жизнь.

Тимофей сидел за столом, вокруг него собралась вся мелочь крепости. Каждый занимался своим делом. Митяй натягивал волосяную лесу, помогая Кузнечику вязать на ней узлы. Младшие девчушки, разложив на столе две тонкие полосы крашеного полотна, украшали их перьями, бантами и ещё какой-то хренью, пытаясь расположить их только в одним им, девчонкам, ведомом порядке. Оба сына Ильи шкуркой с наклеенным на неё песком зачищали деревянные плашки, то и дело прикладывая их к столу и следя, чтоб было идеально ровно. Савушка (Савушка!) размалёвывал кисточкой растянутый на столе лист бычьего пузыря, стараясь попадать в расчерченные угольком линии.

В стороне сидела только Красава, но и тут было что-то необычное. Если раньше младшие, особенно девчонки, напрягались и жались в её присутствии, то теперь на неё просто никто не обращал внимания. Неясно, напрягало ли саму Красаву такое положение вещей, но то, что она обескуражена, было видно.

Макар, всё так же жуя кончик соломинки, наблюдал за вознёй малышни и размышлял. То, что Верку подаренный образок Богородицы приложил от души, стоило ожидать, но чтоб настолько!.. Бабы, подобно Аристарху, учуяв в Кузнечике какую-то странность, умудрились перевернуть всё на свой бабский лад, да так, что внятно соображающему вою и в голову не пришло бы. Макар ещё раз прокрутил в голове услышанный на кухне разговор.

* * *

Дверь в кухню, где женское население крепости собралось на обед, со стуком распахнулась, словно её сорвало с петель. Бабы, успокоенные новостями из Ратного и наконец немного отошедшие от напряжённой тревоги после нескольких дней ожидания, испуганно вскинулись на ворвавшуюся в помещение вздрюченную, с выпученными глазами, запыхавшуюся Верку.

– Богородица! Бабоньки! Богородица! – выдохнула она с порога и, схватившись за грудь, привалилась к косяку.

– Где?! – охнула Анна. Остальные тоже повскакивали с мест, не зная, бежать ли им во двор или ещё куда кидаться.

– Вот! – Верка протянула им руку с раскрытой ладонью, на которой лежал небольшой серебряный образок.

– Тьфу на тебя! – облегченно выдохнула Вея. – Напугала… Я уж думала…

– Вера, и впрямь, нельзя же так! – нахмурилась боярыня, опускаясь на своё место. – Дай-ка сюда, что это у тебя там? – она осторожно взяла в руки поданный Веркой образок и залюбовалась им. – Тонкая работа! И впрямь, Богородица… Откуда это у тебя?

– Да в том-то и дело! Знак она мне дала! Сыночка послала. И знак – образок этот… – бухнула отдышавшаяся Верка и торжествующе окинула взглядом собравшихся. Все, даже ратнинские бабы, тоже оказавшиеся здесь, ошалело смотрели на неё.

– Эй, подруга, ты чего несёшь? – осторожно поинтересовалась Вея. – Или узнала, что в тягостях? Так присядь, присядь… С чего ты решила, что сын-то?

– Да ну тебя, Вея! – отмахнулась от неё Верка. – Говорю же – Богородица знак дала! И сына послала… Тимофей, что из-за болота пришёл – от неё он… Сына я просила – и выпросила! Сирота же… Давно она меня носом тыкала, а я всё не понимала. А тут… САМА! Как я этот образок из его рук взяла, а он засветился! Вот, ей-богу, засветился! – Верка размашисто перекрестилась. – И голос услышала – как на ухо Она мне говорит: – Сынок тебе, дурища… Бери, не сомневайся… Вот!

– Вера! – построжела Анна. – Ты думай, чего говоришь-то! Или толком объясняй.

– Объясню, Анна Павловна, сейчас! – радостно кивнула Верка и, усевшись за стол, принялась рассказывать: – Это ещё как Андрея мы вместе с Ариной лечили в тот раз, я её присутствие почувствовала. Прямо там, в горнице, и почуяла, как она меж нас к его постели подошла, а он после того и улыбнулся. И с того жив остался – Она его спасла, кто ж ещё? Настёна-то уже отказалась, а он выжил, слава тебе, Господи! – Верка снова осенила себя крестом и покосилась на недоверчиво переглядывающихся ратнинских баб. – Чего морды кривите? У нас про это все знают. Вот Анна Павловна там была, и Арина, и Ульяна – у них спросите. Так ведь, Анна Павловна?

– Так, Вера, так! – кивнула Анна. – Богородица помогла по нашей молитве.

– Вот! – торжествующе посмотрела на баб Верка. – Ясное дело, Богородица, кто ж ещё? Ну, а прощение у Андрея я ещё раньше просила. И потом тоже. И простил он меня, снял проклятие, что на нас по глупости собственной лежало… Из-за него же… В общем, нету его больше! – не стала углубляться Верка в тему проклятия, перехватив строгий взгляд Анны. – Вот я и поняла, что у Неё и мне надо просить теперь сына. Кто ж ещё бабам поможет, как не Она? Тем более, сама мать. Уж как я просила! Каждый вечер и каждое утро её молила… И в часовне нашей сколько раз… Ну, а иконки-то её нету… В церковь не набегаешься, а я чтоб дома поставить. Уже Макара упросила приказчику в ратнинской лавке заказать. В Турове-то, поди, можно купить. Ну, не икону, так хоть образок, но с её ликом.

А тут – Тимка! Я-то не поняла вначале, но ведь сразу мне знак Она давала! Вот сами посудите. Во-первых, откуда Тимофей прибыл? Из-за болота! Так? А Андрея там и ранили! И сирота – нету у него никого в целом свете. Христианин. И сразу он к нам с Макаром попал. Я в тот раз на кухню-то зашла, словно позвал кто! Не моё же дело отроков кормить, а вот что-то тянуло – пойди да пойди. Ну да, Макар там, но ведь я тогда чуть не силой у Плавы горшки отобрала, чтоб самой им подать в трапезную. Помнишь, Плава? – посмотрела она на повариху.

– Да ладно уж, силой… – махнула рукой та, но подумала и с сомнением все-таки подтвердила: – Ну да, я холопок хотела послать, а ты сама пошла… Я ещё удивилась, думаю, вот же – не набегалась за день…

– Во-от! – удовлетворенно кивнула Верка. – И набегалась, а что-то меня такое… Толкнуло! Вышла, а там Тимку как раз привезли. И так он мне глянулся сразу… Вот гляжу на него и думаю – вот бы мне сынка такого! И на Макара он похож даже, если присмотреться. Тот отроком такой же взъерошенный был и серьёзный. Я-то помню! Ну, так и потом Макар его привез из Ратного – к нам на посад, в дом. Встречала я их тогда. Тимка умаялся и заснул в дороге, так Макар его на руках внёс. И хотите верьте – хотите нет, но ещё тогда, когда он его через порог вносил… Ночь же, а тут словно светом его осветило! У меня в груди аж заныло… Ну, а утром, когда мы в крепость прибежали, так и вовсе! Потерялся он было, я искать кинулась. Кто его мне привёл, а? Возле кухни же стояли…

– Так Андрей привёл!.. – удивленно пожала было плечами Вея и вдруг тоже охнула и уставилась на баб. – Ведь и правда! – она осторожно перекрестилась. – Андрей его тебе подвёл… Думаешь?..

– В том-то и дело! Что тогда Арина с Андреем сказали? Твой? Вот и забирай! – Верка подняла палец. – А сейчас так и вовсе! Тимка сам мне образок дал. Вот этот! – Верка подняла образок высоко над головой. – Дал и сказал – с лика матушки резан… И вот вам крест – засиял он в его руке. Видела! И слова её в ушах у меня зазвучали… Сына мне она посылает. Ясно же! Нам с Макаром утешение на старость будет… Тем более что негоже ему безродным оставаться. Усыновим! Уж я Макара упрошу…

– Язык у тебя без костей, Вер, – неожиданно раздалось от дверей. Макар довольно давно стоял там и задумчиво слушал жену. Верка оглянулась, охнула, подскочила.

– Макарушка, ну ведь и впрямь… – развела она руками. – Всё, как есть, сказала… Зря, что ли, нам с тобой сироту Богородица послала? Кто же от таких подарков отказывается?

– Макар, тут тебе, конечно, решать, но, может, и права Вера? – задумчиво проговорила Анна. – Знак Божий или нет, не скажу, но ведь сирота…

* * *

– И как? – отвлёк Макара от размышлений тихий голос подошедшего Филимона.

– Да всё как-то… – Макар поморщился, пытаясь выразить свою мысль и не находя подходящих слов. – Нельзя сказать, что через задницу, но и на голову не налазит.

– Возьмёшь? – поинтересовался Филимон.

– Так куда ж теперь деваться? Бабы уже решили всё… – Макар решительно отбросил соломинку. – Да и так бы, наверное, взял. Прав Аристарх, что-то странное за ним тянется. Да такое, что не отмахнёшься. Я, пока за ним наблюдал, всякого напередумал. Вон, одна Красава чего стоит. Ни словом, ни жестом не отмахнулся и не обидел. И что? Сидит на лавке и глазами лупает. И никто в её сторону даже не смотрит, даже Савва её. Сидит, и ладно… Волхва!

– Вот и хорошо, – покивал Филимон. – Вот и наблюдай. Завтра с утра староста подъедет. И ещё Егоров десяток. Прокатитесь с ним на болото. И Тимофея тоже собери. А там посмотрим, что выйдет.

Часть вторая

Отступление 1

Питер, закрытая лаборатория Конец лета 20ХХ года

Максим Леонидович вошёл в кабинет, в котором обычно встречался с племянником, и застал любопытную картину: Димка гонял по подоконнику паука Кошу, соломинкой подталкивая к нему слегка контуженую муху.

– Получается, что у четвертого измерения есть направление? Это только нам кажется, что оно всегда движется вперед? – продолжил вчерашний разговор Димка.

– Верно, – профессор улыбнулся. – Если пространство кривое, то и эффекты времени сильно разнятся. Где-то время может течь медленнее, где-то быстрее, а где-то назад, или даже закручиваться петлями.

– Значит, вы ищете места, где время течёт назад?

Максим Леонидович рассмеялся.

– Угу. И даже нашли. По нашим расчетам ближайшее – где-то на краю Вселенной.

Димка смущенно почесал макушку – мог бы и догадаться.

– Ну, а как же тогда?

– Ну, давай опять наблюдать за нашим паучком. Только превратим его в водяного паука – водомерку. Вот теперь наш Коша скользит по горизонтали. Он живёт в двух измерениях, и это для него – пространство.

– Ага, тогда вода – это подпространство, а воздух надпространство? – тут же попытался предположить Димка.

– Можно и так, но вот тогда вопрос: почему Коша не проваливается в это твое подпространство?

– Ну, так ясно же, плёнка поверхностного натяжения, он на ней и скользит.

– Вот в ней и фокус. Между двумерным пространством и третьим измерением существует плёнка поверхностного натяжения. И энергия этой плёнки такова, что надежно удерживает существо двумерного мира на его поверхности. Проникнуть в третье измерение оно не может, хотя о нём наверняка знает. Хотя бы потому, что из его глубин может вынырнуть что-то страшное, порвать ткань известного ему мира, раскрыть пасть и…

– Значит, вы ищете, как порвать плёнку нашего трехмерного мира?

– Мы не можем этого сделать. Во-первых, нужны огромные энергии. Во-вторых, надо понимать, как эта плёнка устроена. Вот возьми поверхность воды. Она состоит из молекул воды. Но это не застывшая ледяная корка. Одни молекулы ныряют вглубь, другие всплывают на поверхность. Одни испаряются и уходят в атмосферу, другие прилетают из неё и прилипают к плёнке. Это только кажется, что поверхность воды неподвижна, а в самом деле она кипит, и это ещё больше усложняет все процессы. Всегда есть места с более высокими напряжениями и с более низкими. Многое зависит от температуры на поверхности этой плёнки: чем она выше, тем интенсивнее кипит поверхность, тем легче сквозь неё проникнуть.

– Ага, а как выглядит плёнка для нашего трехмерного мира, мы не знаем, – задумался Димка.

– Ну почему, же знаем, – улыбнулся профессор. – Это вакуум. Это не просто пустота, где ничего нет. Это кипящий слой, который расположен между трёхмерным и четырёхмерным миром. В нём постоянно рождаются и аннигилируют обратно частицы и античастицы, этот слой бурлит, кипит и всегда в состоянии хаоса. И, разумеется, у него есть собственная температура. Это называется Море Дирака. И мы всего-навсего живём на его поверхности. Вот как Коша на поверхности своей стенки.

– Так значит, если мы нагреем вакуум, так, что натяжение плёнки уменьшится, то сможем проникнуть в четвёртое измерение?

– Теоретически – да. Но даже для этого нужны энергии черных дыр. Нам это не по силам. К счастью, есть другой способ. Ведь даже водомерка способна увидеть что-то под поверхностью воды. Или отражение от её поверхности.

Димка надолго задумался, а Максим Леонидович потянулся за медицинской карточкой.

– Ну-ка, давай посмотрим, что они тебе понаписывали… Рак. Ну, это мы знаем…

Мальчишка нахмурился и оставил паука в покое.

– Хуже того, быстротекущая его форма. Это тоже не новость, – профессор принципиально не обращал внимания на съёжившегося в кресле племянника. – Ага, химия не помогла. Это уже сейчас. Операцию провести можно, но выигрыша по времени это не даст.

Димка скис окончательно. Коша, предоставленный самому себе, немедленно впился жвалами в муху.

– Получается так, Дим, что тебе придётся отправиться или в лучший мир… или в другой мир.

Племянник поднял взгляд на дядю. В глазах начало разгораться понимание.

– За плёнку?

– За плёнку, – подтвердил профессор. – Но времени у нас всё так же мало.

Глава 1. Преступление и…

Край болота между Ратным и землями Журавля. Михайловская крепость Сентябрь 1125 года

Почти седмица прошла, покуда Вощаник, для укрощения нрава на неопределённый срок посаженный на самую занудную службу – приглядывать за пустой дорогой, наконец заметил почти в полуверсте телегу, неспешно двигавшуюся к болоту. На этот раз на передке устроился сущий малец, и не узнать его Вощаник не мог. Внук Гордея Тимка, которого не раз угощал всякими разностями и всего лет пять назад играл с ним в «Сороки летели…», когда Вощаника, тогда ещё самого невеликого возраста, оставляли присматривать за малышнёй.

Вторым оказался старик, но не дед Тимки, которого они ждали. Этот был явно не мастеровым, больно уж расположился он на телеге правильно: из леса стрелу пускать бесполезно, а со стороны коня – так он сам успеет стрелу выпустить, только высунься. И лук уложен так, что только стрелу на тетиву кинуть осталось. На поясе меч и боевой нож, да, небось, и в сене, на котором он пристроился, чего-нибудь припрятано. Лица покуда не разглядеть, но поза словно у отдыхающей рыси. Вроде и спокойна, но в любой момент готова исчезнуть в листве или вцепиться в горло.

Вощаник собрался было слезать с дерева и бежать докладывать Кикиморнику, но тут на широкую прогалину, рассекающую лес параллельно болоту, выехали из леса пятеро верховых. Спешились и буквально в минуту превратили лёгкое, в пол-локтя, поднятие земли в лагерь. Ещё минута, и чуть задымил, разгораясь, костерок. Не зная, что и думать об этаком, Вощаник скользнул на землю и скоро уже докладывал Кикиморнику о гостях. Старшой, видимо, тоже удивился не меньше Вощаника и собрался только бороду поскрести, как из-за кустов от болота выскочил Клещ.

– Дядька Кикиморник! Пятеро чужих заняли кочку, что рядом с тропой…Теперь если уходить, то только вдоль болота или по пояс в воде… А они с луками…

– А ты чего смотрел? – от такого оторопел даже Кикиморник. – Почему сразу не доложил?

– Так я и сразу. Они на плетёнках вдоль берега, видно… А как к тропе подошли, сразу к островку этому… – и начиная мяться, добавил: – Меня, похоже, заметили – по тростнику незаметно не пройти. Но не стреляли, хотя всего шагов сорок было.

А телега на дороге всё никак не могла добраться до края болота, словно лошадь разучилась ногами двигать.

Кикиморник задумался и, заметив, что голова кобылы выплывает из придорожного бурьяна, отдал приказ:

– Сидеть тихо, чтобы ни шороха мне! Не двигаться, покуда или команды вслух не подам, или пока меня заживо потрошить не начнут. Ясно? По местам!

Почти незаметные в своих нарядах люди словно растворились среди окружающей растительности.

Между тем, голос Тимки слышался уже вполне внятно, а то, что это он, Кикиморник понял сразу. Только этот мальчишка мог, вот так копируя интонации деда, увлечённо говорить о своих задумках или хитростях мастеровых.

Наконец, Тимка натянул вожжи, и кобыла встала.

– Ну, вроде приехали… – услышал Кикиморник голос спутника Тимофея. И едва тот приподнялся, намереваясь соскочить на землю, Кикиморник его узнал.

Ратнинский староста, Аристарх! Точно он! Разведчик потряс головой. Какого ж!..

Собираясь выйти к прибывшим, Кикиморник остановился: уж очень непривычно всё было. Да и Медведь ясно сказал, что самим в разговоры не вступать, но Медведя всё нет, хотя должен бы уже подойти. Значит, стоит подождать… Клещ у болота, если чего, даст знак и им, и Медведю, а пока стоит подождать.

– Ну что, Тимофей, разводи костерок, будем жарить, чего добыли, а то, небось, не только мне есть захотелось, – и вытащив из-под сена двух зайцев, Тимкин спутник бросил их на траву. – Сумеешь костерок-то?

– Что ты, дядька Аристарх! Я пятью способами могу… – Тимка принялся собирать былинки и обламывать нижние сухие ветки придорожных ёлок.

– Ну да? – заинтересовался Аристарх. Похоже, разговор в таком виде длился у них всю дорогу. Нечасто удаётся мальчишке похвастаться своими умениями такому человеку, как настоящий ратник и староста такого крупного селения, как Ратное. – И как же?

– А просто! – начал хвалиться Тимка, сам не понимая, почему он с таким интересом рассказывает обычные в общем-то вещи этому малознакомому человеку. – Первое, от камня огонь. Второе, от камня и железа. Потом от дерева тоже…

Аристарх взрезал дёрн кру́гом локтя в полтора и откинул в сторону. Тимка замолчал, укладывая растопку.

– От дерева – это двумя плашками или свёрлышком? – прекращать разговор Аристарх, видимо, не хотел.

– А и так, и так знаю, только плашками сил у меня мало пока. А свёрлышком, хочешь, покажу? – загорелся мальчишка.

– Да ладно уж… Есть больно хочется. И тебе тоже, гляжу. Огниво вот бери, а я пока зайцев обдеру, – и, вытянув засапожник, принялся за дело. – А ещё два способа? Ты про пять говорил…

Тимка вдруг смутился:

– А про те деда говорить не велел. За них могут… Деда говорил, и убить могут. Думают, колдовское чего. А там ничего и нет нечистого. Знать просто надо, – наивно продолжил Тимка.

Скоро два зайца уже жарились на костерке, испуская такой дух, что и у Кикиморника рот наполнился слюной, но тут рядом с ним почти неслышно колыхнулась травинка. Клещ одними губами, без голоса, произнёс:

– Медведь здесь! Увидел тех, что сейчас на островке, раньше нас с той стороны, как они по болоту плыли. Осокорем вокруг прошёл. С ним ещё наших пятеро. Велел сидеть тихо.

А мясо уже, похоже, изжарилось достаточно, чтобы у Тимки от нетерпения не хватало сил сидеть и дожидаться, пока старший скажет, что можно вцепиться в этого вкуснющего зайца зубами. Аристарх, между тем, расстелил небольшую холстину, нарезал хлеба крупными кусками, туда же положил пяток луковиц и едва сунул нож за голенище, как за спиной у них раздался весёлый голос:

– А меня накормите?

Аристарх только усмехнулся про себя и медленно повернул голову. Чуть раньше он почувствовал у себя за спиной неясное движение и был готов к появлению кого бы то ни было. А вот Тимка подскочил от неожиданности и через мгновение кинулся к вышедшему из-за куста коренастому, словно дубовый пень, человеку в пятнистой куртке и таких же портах.

– Дядька Медведь! – мальчишка повис на пришедшем. – А мы тебя ждём-ждём!

– Ты глянь! – изобразил изумление Медведь. – Ещё на целый волос вырос! Меня скоро перегонишь!

Тимка задрал нос.

– Так как? – обратился лешак уже только к Аристарху. – Покормите, или мне свой харч доставать?

– Отчего ж не накормить, коли по-доброму. Накормим, верно, Тимофей? – Аристарх, хоть и способен был взвиться в одно мгновение, но выглядел эдаким добрым дедушкой, готовым накормить хоть весь свет разом. – И вот того тоже, пожалуй… – ткнул он пальцем в сторону кустов, – который в папоротнике схоронился. Умно спрятался, потому пусть вылазит и к костру садится… – и уже вовсе ехидно поглядывая на Медведя, добавил: – А вон того, что на тополе ветками трясёт, словно шершня в портки словил, кормить не станем. Уж не обессудь, дурней у нас и своих вдосталь, так что своих ты сам корми.

Медведь только усмехнулся и чуть кивнул головой. Аристарх насторожился – чего головой мотать, коли и так все всё слышат? – и тут же дёрнулся от неожиданности. Торчащий в четырёх шагах куст ворчливо заявил:

– А меня, стало быть, ты кормить не хочешь? Эх, Тимка! А я тебе такие свистульки делал… – и только теперь Аристарх заметил, что куст чуток располнел с того момента, как они принялись разводить костёр.

– Дядька Жёлудь! – Кузнечик кинулся прямо на куст, оттуда выросли две руки и поймали мальчишку. Затем куст слегка похудел, и миру явилось нечто среднее между копной травы с вениками и лешим из болота. И почти сразу же край опушки приподнялся, словно дернина отделилась, из-под неё выглянула перемазанная непонятно как и чем рожа совсем уж болотной нечисти. Но рожа улыбалась, и Тимка узнал молодого парня.

– Валуник! А мне сказали, ты с боярином ушёл…

– Не-а… Коли бы ушёл, кто бы тогда по твоему носу курносому щелбаны за проигранных «чижей» лепил?

Подошёл спустившийся с дерева Вощаник. Вид у парня был убитый, словно он уже словил десяток стрел в самые непотребные места. И, видимо не без причины, потому что Медведь, недовольно на него глянув, произнёс:

– В последний раз… А пока по дороге сам лозину выберешь. Марш к болоту и без дичи не появляйся. Хозяева тебя кормить не хотят, – и, обернувшись, позвал: – Кикиморник, давай сюда, тут нам пир устраивают. Да харч захвати, а то такую ораву двумя зайцами дразнить только.

К холстине Аристарха добавилась ещё одна, и все уселись вокруг.

– Да, там мои тропу перекрыли, на всякий случай. Тут она вдоль болота, торная тропа, хожая. Мало ли чего… Твои ратники пусть за дорогой смотрят, а то и впрямь не ровён час… А нам спокойно поговорить надобно. Клещ! Иди к тем, что на островке, скажи, староста Аристарх и я обедаем, пусть смотрят. Оставайся им в помощь. И не задирайся там! Беда с ними – только бы хвост задрать… – обратился он уже к Аристарху.

У Аристарха смешались самые разные чувства. С одной стороны, его обдурили, словно лесовика из глухой веси скоморохи на ярмарке, а с другой – и дураком не дали повода почувствовать. Нечасто такое с ним бывало, и потому, несмотря на тревогу и досаду, его начинал разбирать смех.

Медведь посмотрел на примостившегося рядом Тимку, который аж урчал над своим куском зайчатины, улыбнулся, перевел взгляд на Аристарха и, усмехнувшись одними губами, спросил:

– Тим, а чего это ты деда с собой не взял? Занят Гордей чем таким важным, или как?

До воина донесся вздох, почти всхлип, вынудивший его прервать гляделки со старостой. Он удивленно посмотрел на вмиг потерявшего всю весёлость мальца.

– Нету деды, дядька Медведь. Помер, – Тимка старательно перекрестился, как велел делать священник, поминая покойного. – Кабан его задрал. Недалеко ушли, почти сразу, как ты нас на берег высадил. А меня мальчишки из крепости с дерева сняли… Только не успевал я. Меня они спасли, а деду не успели… На его крик и прибежали.

Медведь перевел взгляд на Аристарха, тот коротко кивнул: так, мол, и было.

– По следам мы, конечно прошли. И где ты их высадил, видели. То, что до тропы довели и к нам направили – правильно сделали. Они б через версту-другую на наш дозор и наткнулись бы, да… Чего там говорить! Давно секача того валить стоило, да всё недосуг, рук и так не хватало. До загонной охоты решили отложить. А оно, вишь, как вышло, едр-р-рён дрищ…

– Помер, значит. Значит, зря всё, всё одно прахом пошло… – Медведь вдруг расслабился, отпустил нож, который вдавил в землю по самую рукоять. Прижал к себе мальчишку, и прошептал: – Прости, Тимофей. Прости старого. Моя вина. Не довёл. А ты, значит, в Ратном теперь? Не обижают?

– Не, в крепости. В Ратное меня наставник Макар деду хоронить возил. И с дядькой Аристархом познакомиться. Это он велел, чтоб деду похоронили. А живу у дядьки Макара, с тёткой Верой. Они хорошие.

– Самому тебе их вести и не получилось бы, – Аристарх пожал плечами в ответ на острый взгляд лешака. – Ты, конечно, хитёр, но лес-то наш. Ждали вас, таких умных, чуток подальше, да только именно вас и ждали. А что прахом пошло, так про то рано говорить. Кузнечик, вон, тоже нам не совсем чужим сделался, к защите крепости со всеми готовился, за младшими приглядывал. Занятный он малец, едрён дрищ… Потянулись к нему. Так что ты не стесняйся, говори, зачем Гордей в Ратное шёл. А там поразмыслим.

– Кузнечик? Хм… Да уж, Кузнечик. И с мелкими у него всегда хорошо выходит, – Медведь встряхнулся. – А беги-ка ты, Кузнечик, к Вощанику. Лес ему покажи, ты ж тут уже всё знаешь. Может, утку раздобудете, а то разговор у нас тут долгий наметился. Да не бойся, мы тебя не бросим.

– Деда умер. И папка тоже, да?

– Папка не умер. Болеет крепко, но жив Мастер. Очень о тебе беспокоится. Будет судьбе угодно, свидитесь скоро. Только ты и сам понимаешь – судьбу не загадаешь, но помочь ей можно. А чтоб ей помочь, – осадил он вскинувшегося мальца, – побудь пока в крепости, покажи, чему научился, ты ведь уже многое умеешь? Так надо. Дядька Аристарх сказал же, что не обидит.

На обратном пути Аристарх с удовольствием наблюдал за изрядно повеселевшим Кузнечиком. Если мальчишка и раньше проявлял живость характера, то теперь, когда с его плеч спал невидимый груз, начал прорезаться тот самый шустрый и деятельный паренёк, о котором упоминал Медведь. М-да… Гроза мастерских и закрытых амбаров. За ногу, конечно, привязывать не надо, всё ж военная крепость, там и не таких орлов обламывали… Вот только обламывать его нельзя. Вся ценность в нём как раз в таком, необломанном. А к порядку привести – так за то Медведь и сам просил.

Весь последний час Тимофей, умаявшийся от постижения тонкостей охоты на уток, вываливал на Аристарха новости последнего года своей жизни, особенно тщательно обрисовывая свои взаимоотношения с мастерами и, понятное дело, с мастеровыми мальчишками. Аристарх, явно возведенный в ранг кого-то вроде деда, с интересом слушал и, оправдывая оказанное ему нешуточное, по пацанячьим меркам, доверие, поддерживал беседу, потихоньку направляя разговор к интересным ему вещам, по ходу сравнивая рассказ с тем, что говорил Медведь. Не прост, конечно, командир лесной нечисти, вон как про Тимкиного отца ввернул! Привязывает, значит, мальца к своей стороне. Ну да ничего, на такие ходы у старосты и свои ответы имелись. Подумать только надо. Крепко подумать, что со всего этого Ратное взять сможет. И как ему, старосте, этим знанием распорядиться.

По возвращению в крепость Тимофей получил короткое «Свободен», что при детальной расшифровке оказалось «Двигай на кузню, там мелкие, займи их чем-нибудь полезным». Возле кузницы, действительно, оказалась вся младшая команда, включая Савушку и Митяя, которые кучковались чуть в сторонке под присмотром бдительной Красавы. Недоставало только складских мальчишек.

– Так на складах они. Добро всякое у ратнинских принимают и по полкам рассовывают, – объяснила Елька. – Ну, которое не надо. И подводы в Ратное собрать – гонец приказ привез. Работы много, а до вечера управиться надо.

– Значит, и мы на склады, – решил Тимка, вручая подаренную Вощаником свистульку Митяю, чтоб Савве не завидовал.

«А занятная эта штука, свисток, – подумал Макар, проводив взглядом сорвавшуюся с места детвору, – особенно вон тот, с шариком. Ишь какую пронзительную трель выводит! Девкам на стены, что ли, дать? Случись тревога – мёртвого подымет».

* * *

Большинство ратнинских начали собираться домой ещё с вечера, а утром уже и уехали. Остались только те бабы, что родили уже тут, в крепости. «Ляльки», – вспомнились слова деда. Крошечные, сморщенные, а орут – закачаешься. Перед таким талантом Тимка мысленно снял шапку. Так громко, а самое главное, так долго могла орать только соседская свинья, когда начинала подозревать чего худого. Но лялечки на поросят не походили нисколечко, они были куда интереснее.

«Неужели и я когда-то так умел? Не, наверное, я был хорошим, иначе куда тогда голос делся?»

К роженицам из Ратного примчались отцы этих лялечек. Глядя на их одуревшие физиономии, Тимка новорожденным по-доброму позавидовал: «Папки приехали». Вместе с папками приехал и отец Симон.

Священник из Княжьего погоста был совершенно не похож на отца Михаила, с которым Тимка разговаривал на похоронах деда. Тот был… Казалось, дух у него уже улетал, да чисто случайно за тело зацепился. Так они и жили – дух летал высоко, почти в горних высях, и изо всех сил рвался дальше, а тело его кашляло, корчилось в судорогах, но не могло оставить какое-то очень важное дело. Дух и не спешил. Он терпел.

Отец же Симон был совсем другим. Не сказать увесистый, скорей – весомый, двигался размеренно и степенно, не вызывая, впрочем, никакой неприязни. Скорей даже симпатию, потому что от беседы с отцом Михаилом оставалось неизбывное чувство вины, а вот отец Симон… Он умел утешить. Просто потрепал вихрастую шевелюру, и стало как-то легче. А то, что кругленький и лоснился, как колобок – так это от поста, наверное.

Пост, который внук соблюдал вместе с дедом, он любил особо. Пироги с грибами, пироги с капустой, пироги с яблоками… От тех, что с рыбой, и вовсе не оторвёшься – съедалось столько, сколько давалось, а давалось столько, что на орехи в меду смотреть и вовсе тоскливо: съел бы всё, но там уже рыба… Судя по всему, отец Симон пост тоже очень любил.

Вызванный к священнику, Кузнечик бодро оттарабанил Отче наш и Символ Веры, слегка поблудил вокруг заповедей Божьих, нисколько не сумняшеся в четвёртой, прибавил к субботе ещё и воскресенье, и поинтересовался: можно ли заменить в десятой вола козой, а то вола он даже не видел, в слободе их нету…

На предложение священника покаяться в грехах Кузнечик вначале задумался, а потом признался, что крепко злоумышлял против соседского петуха, который регулярно разорял лично взращиваемую Тимкой на пришкольном участке грядку с горохом. А так вроде ничего больше – на чужую жену не посягал, а осел у Тимки и свой есть. Ну, почти свой, он ещё и дедов. Слегка поспорил с отцом Симоном, что лености он и в субботу не предаётся, а в воскресенье так и вовсе. Согласился с тем, что злоумышлять на петуха – это всё равно, что желать зла соседу. Крещение своё мальчик помнил весьма смутно, единственное, сказал, что дед всегда сетовал, что крестили его не совсем правильно.

По выходе из помещения отец Симон объявил, что никаких препятствий для немедленного крещения он не видит, так что если раб Божий Тимофей согласен, что его крёстными станут воин Макар и наставница Арина, то послезавтра, вместе с лялечками, всё и сделают. От восторженного визга Любавы у Кузнечика поначалу заложило в ушах, но, взглянув на сияющую рожицу обретённой сестренки, он и сам расплылся в счастливой улыбке. Мальчишка посмотрел вначале на Арину, потом на Макара и, дождавшись утвердительного кивка, ответил, что всё очень здорово, особенно обретение мамы, которой почти никогда не было, и сестры, которой и вовсе не было никогда. Арина переглянулась с прослезившейся Веркой, но ничего не сказала.

Вторым событием дня стало возвращение из Ратного десятка гонцов под командованием Елькиного брата – Семёна. Мальчишки, получив долгожданную команду «Вольно! Р-разойдись!», тут же, в ожидании обеда, умчались на гульбище и, почти задыхаясь от гордости и возбуждения, рассказывали всем желающим подробности обороны Ратного от находников.

Желающих собралось много – почти все, кто на тот момент обретался в крепости, а потому гонцы, преисполнившись собственной важности, купались в лучах всеобщего внимания, по возможности обстоятельно отвечая на уточняющие вопросы и всего лишь дважды сорвавшись на восторги в стиле «А они как!..», «А мы потом им!..» Выбравшийся из своей клетки чёрный, как вороново крыло, щенок внёс и свою лепту в обсуждение событий, звонко облаяв недостойное, по его мнению, размахивание руками во время разговора.

Из толкотни на гульбище Кузнечика выудила запыхавшаяся Верка. Отдышавшись и схватив Тимофея за руку, она подвела его к растрёпанному худощавому мальчишке, немного помладше Тимки, стоявшему чуток в стороне и с любопытством рассматривающему новичка.

– Вот, знакомьтесь, – подтолкнула она Тимку вперед. – Это Тимофей. А это Прохор.

Тот кивнул, сделал шаг вперед, улыбнулся и протянул руку:

– Прошка можно. Это ты Кузнечик? А правда, ты за болотом жил? А мы туда походом ходили. А я тут собак учу.

Тимофей улыбнулся и пожал руку.

– Тимка, – представился он. – Мы то болото Кордоном зовем. Так это твои щенки? А то Ворон опять из загородки вылез.

Верка облегченно вздохнула.

– Познакомились? Вот и хорошо. У Прохора в казарме своя горница есть – он у нас не просто так, а наставник. А ты у него поживёшь: с посаду бегать не очень хорошо, а на кузне ночевать совсем не дело.

Тимофей поглядел на Прошку, который умудрился улыбнуться ещё шире, почему-то вспомнил Чеширского Кота из папкиной сказки и сам растянулся в улыбке.

– Не забудь вещи из кузни в горницу перенести, – Верка, точнее, уже мама Вера, схватилась за сердце. – А я побежала, дел невпроворот.

Впервые на Тимкиной памяти на гульбище было весело. Несмотря на то, что Младшая стража не вернулась и, как оказалась, не скоро и вернётся, стало ясно, что опасность, которая всей своей неизвестностью давила на крепость, рассеялась без следа. На гульбище отметились все, даже раненые из лазарета попытались занять целую лавочку. Разошлось большинство народа, впрочем, тоже быстро. Создавалось ощущение, что, сбросив напряжение, люди в крепости потянулись к хорошо известному им месту, но, не найдя в нём чего-то важного, расходились.

Первыми ушли лесовики и плотники – у них наметилось своё празднование. Некоторое время на гульбище покрутился самый младший из плотников – Швырок, но когда раненые двинулись к лазарету, а за ними ожидаемо потянулся и старший девичий десяток, он тоже быстро исчез. Взрослые рассосались ещё раньше, так что на гульбище осталась лишь Елькина команда, десяток гонцов, Тимка со складскими мальчишками и ещё несколько отроков из Ратного – Веденя и несколько человек из его десятка, которые были не на дежурстве.

Говорить вроде уже было не о чем – всё, о чём можно было рассказать, рассказали минимум раза три, а расходиться не хотелось.

– А Кузнечик сказку рассказывать будет? – прозвучал в наступившей тишине робкий голос Стешки. Все собравшиеся вначале посмотрели на неё, отчего девчушка привычно попыталась вжаться за спину старшей сестренки, а потом на Ельку.

– А Кузнечик это кто? – озвучил общий вопрос Семён.

– А вон тот, из девчачьего десятка, – ухмыльнулся сидевший рядом с Сенькой гонец, явно расстроившийся, что внимание присутствующих уплывает от героев дня.

– И ничего он не из девчачьего! Он у Кузьмы за кузней следит! – дёрнулась Елька. – А ты, Мартын, лучше язык прикуси, прежде чем опять на кого гавкнуть!

– А чего гавкнуть? Я что, не дело говорю? – делано возмутился тот. – Старших тут не было, к нашему его не приписывали, значит, или к вам, или к старшим девкам. Как больше нравится.

– Не дело говоришь, – вступился за Тимку Веденя. – Десяток – не десяток… Без дела тут никто не сидел, пока крепость вашу недостроенную к обороне готовили. Вас не было, так вон они гонцами гоняли, разве что ноги в кровь не сбили. Хоть девки, хоть не девки, а дело делали, и не хуже тебя справлялись.

– А чё её оборонять-то? – окрысился Мартын. – Ляхи б сюда и не дошли вовсе. Мы перед Ратным остановили, пока вы тут сидели.

– О как! Ты, значит, останавливал, а мы тут сидели… – Веденя явно обиделся. – Ну, молодец, значит, что остановил.

Командир ратнинских отроков поднялся, за ним и его десяток.

– Ну, раз остановил, значит, останавливай и дальше, а мы тут не нужны более, – бросил он через плечо, направляясь с гульбища. – Бронька, ты со складскими разобрался? Всё отдал, что брали?

– Сейчас разберёмся, – подскочил со своего места Захар. – Родька, идём, поможешь.

Кузнечик сидел, хлопал глазами и никак не мог понять, отчего сыр-бор разгорелся. Всего-то попросили сказку рассказать, так скучно же стало. Тимка бы и рассказал. И чего Мартын этот на него взъелся, никто ведь и рот не успел открыть?

«Если на тебя напали, – учил младшего Юрка, – надо отвечать. Но вначале разберись, почему. Что надобно-то? Отбиться всяко придётся, но пока не поймёшь, где и как кого задел, вражда так и будет тянуться».

Разбираться, конечно, придётся, но делать это сегодня вечером, после тяжёлого дня, так лениво. Да и Елька вон нахохленная сидит, не сейчас же спрашивать.

«Завтра», – решил Тимофей, и тоже поднялся.

– Я, наверно, на кузню пойду, – сообщил он. – Прибираться ещё.

– Я помогу, – вскочила Любава и, обратившись к подруге, спросила: – Можно, Ель?

– Заткнулся б ты, Мартын, – услышала она за спиной голос Семёна. – Вот кто тебя вечно за язык тянет?

– А чего это он на крепость наговаривает? – возмутился тот. – Ишь, недостроенная она. И кто им уходить без спросу позволил?

– Так они ж не в твоём десятке, – ядовито заметила Елька. – Чего это они у тебя спрашивать должны?

– А боярич Семён сейчас самый главный в крепости, – нашёлся тот. – Других Лисовинов тут нет, а бабы не в счёт. Вот и должны были спроситься!

Сенька на это промолчал, зато не смолчала Елька.

– Это, стало быть, я не в счёт? – мягко, подражая боярыне Анне, пропела Евлампия. – И это ты, значит, за то, что мне служили, мальчишек попрекнул?

Любава ухмыльнулась и припустила за Кузнечиком.

В кузне, к своему удивлению, Тимофей обнаружил Савушку с Митяем, Красаву, которая, присматривая за младшими, сидела тем не менее отдельно, и твёрдо восседающую на табурете Юльку, с разложенными на столе ножами под заточку.

– На завтра? – коротко спросил Тимофей.

– Вот эти два. А эти позже, – деловито ответила лекарка. – Что ты там про сухожилия и твердые жилы говорил? Вот для того и делай. Там с ногой, боюсь, совсем плохо. Не смогу, мать звать придётся.

– Ну… Тут много зачищать. Попробую.

Юлька на минуту задумалась, а потом решила.

– Давай вот что. До завтра мне надо вот этот. Хорошо бы ещё и второй, но как выйдет. Не спеши сильно, хорошо надо сделать. Мать приедет, надо, чтоб всё было готово. И ещё у тебя этот, как его, пинцет взять можно? На время хотя бы. И иглу, если есть. А на остальные я тебе отрока из выздоравливающих пришлю. Не дурной вроде, пусть помогает. Да и вот этих подучи, – кивнула она на появившихся Захара и Родьку. У них дело такое, лишним не будет.

– Так, тут дедов пинцет, мне не нужен сейчас. О, их даже три разных есть. Забирай, посмотришь, что лучше подойдет. Иглы ещё? Сейчас гляну, – Тимка зарылся в дедову котомку. – Ага, для кожи вот есть. Толстые только. Пойдут?

– Эти толстые? – удивилась лекарка. – Пойдут. Давай, какие не жалко.

– Никаких не жалко, тебе нужней. Какие не подойдут, отдашь.

– Спасибо, – Юлька внимательно посмотрела на мальца. – Это дорогой подарок. Я не забуду.

– А Сенька на Тимку ругался, – почуяв ветер, нажаловалась Любава. – Сказал, что Тимка из девчачьего десятка.

У Юльки сузились глаза.

– А, ну да, они же вернулись. Как же, слыхала. Пусть они ко мне в лазарет завтра зайдут, все вместе. Раненых надо посмотреть, особливо тех, что в голову, – и Юлия, задрав нос, прошествовала на улицу, не обратив ни малейшего внимания на закаменевшую на своей лавке Красаву. Следом за ней выпорхнула и Любава, которая лёгкой трусцой поскакала к гульбищу…

– Ой! А чего это было? – поинтересовался появившийся в дверях Прошка.

– Чё было, не знаю, – Захар утер рукавом нос. – А вот что будет завтра, могу сказать точно. Циркус. И дрессированные гонцы с лошадями. Им Дударик ещё и сыграет, как перед Юлькой плясать начнут. Что твоя коняка, что вы на плацу танцевать пристроили.

Широкий рот Прошки растянулся во все доступные ему зубы.

– Пойдём смотреть. У Юльки кто хошь спляшет, – и Прошка переключился на более интересные вещи. – А это на стене у тебя что висит? А чего оно размалёвано так страшно? А это хвост у него? А два зачем? А у кого такой бывает? А вещи твои ко мне сейчас понесем? А может, ты сначала про вот эту штуку расскажешь?

Тимка оглядел команду.

– Доделываем. Змей завтра может лететь.

Прошка подскочил.

– Змей? Вот этот? Или вы только шкуру слупили? А чем его кормят? А ест куда? И откуда он это…

Любава подошла к оставшейся на гульбище детворе и прислушалась.

– Подумаешь, да кого интересует, что там себе думают обозники! – услыхала она преисполненный презрения голос Мартына. – Пусть что хотят, то и думают.

– И ничего он не обозник, – горячилась Елька. – У Тимофея, между прочим, наставница Арина крёстной будет! И наставник Макар. Они его учить станут. А Тимка сам мастеровой, как Кузьма. Брат ему, между прочим, кузню присматривать доверил. И серёжку он починил, одно загляденье.

– Ну и что? Дядька Илья самому Мишке крёстный брат, а всё равно обозник. Дети его обозниками будут, потому на складе и сидят. И потом, с чего это он крестник? Чужакам тут делать нечего.

– А, так бы и сказали, – послышался ещё чей-то сиплый голос. – Они за бабские радости стараются, вот те их и защищают.

Любава удивилась: ничего себе страсти тут разгорелись! Такой Ельку она никогда не видела. Да ещё чтоб с братом ругалась.

– А ещё он змея может сделать. Летающего! – привела последний аргумент та.

– Змей летать не может! – уверенно заявил Сенька.

– Почему это? – насупилась Елька.

– Не положено. Приказа не было, – снисходительно пояснил он сестре.

– Ну, уж тебя не спросим! – Любава решила появиться на поле боя. – А вы б лучше спать шли, да пораньше. Юлия сказала, вам с утра на медосмотр прийти. Ранетые, говорит, на всю голову. Мозги вправлять будет.

– Да мы, если хочешь знать!..

– А вы, если хочешь знать, за стеной сидели. А боем вовсе даже Прошка командовал. И ничего не задаётся!

– Да пошёл твой Кузнечик со своим Прошкой!..

– А чего это ты на него взъелся?

– А чего это ты его защищаешь?

Любава подошла к Ельке и шепнула ей что-то на ухо. Та вздёрнула нос.

– Ну и сидите тут тогда сами, раз такие. А меня ждут – змея докрашивать.

– Тут уже все собрались, и Тимка, и складские. И Прошка тоже пришёл. Только нас нету. А змея доделывать они что, без нас будут? Ну, нет. Мы тоже начинали… – Любава открыла дверь в кузню. – Ой, и батюшка тут.

Любава остановилась в дверях, вздохнула, напустила на себя «надлежащий вид» и вошла в кузню. За ней столь же степенно и независимо в дверь вплыла Елька. Любава хотела было ещё и сказать что-то, подобающее визиту высочайших особ, но вдруг увидела моток серебряной проволоки, что держал в руках Макар. Её глаза заметались между Тимкой и Макаром, вся напускная важность слетела с неё лёгкой паутинкой, и она схватилась за мгновенно воспламенившиеся щеки.

– Ой! Это для нас? Ну, Тимка сделает? – и, поглядев на недоумевающие лица отца и Кузнечика, поняла, что просчиталась в своих самых смелых мечтах. – Ну, папка! – чуть не расплакалась она подслушанным у новообретённого братика словечком. – Ну, можно нам? Ну, чуточку? Он же Ельке сделает, ему боярыня велела. Можно и мне что-нибудь?

Макар недоумённо посмотрел на внезапно и совершенно не в меру разволновавшуюся дочь и переглянулся с Тимкой. Тот сообразил первым.

– Э-э… переплавить эту проволоку можно, конечно, только зря это, – Кузнечик твёрдо решил сестрёнку без гостинца не оставлять. – Так дороже стоит. И сделать из неё можно много чего. Боярыня и правда велела сделать что-нибудь на посмотр, так я и Любаве сделаю, и мам Вере. А переплавить всегда можно, никуда та проволока не денется.

Макар, сообразив, в чём дело, ухмыльнулся.

– Нет, ну надо ж, уже взяли парня в оборот! Похоже, его от вас спасать придётся… – наставник подёргал себя за бороду и решил: – Ладно, делай давай, раз боярыня велела. Не получится, тогда переплавишь.

Утро, смущённо зарумянив Прошкину комнату, где со вчерашнего вечера обосновался Кузнечик, оставило мальчишек в твёрдом убеждении, что девки – это величайшее изобретение Господа Бога. (Господи, иже си на небесех, да святится имя Твое… Ну и так далее.) Проснувшись по горластому рожку Дударика, который, кроме всего прочего, сообщал о скором наступлении священного времени суток – завтрака, Тимка привычно стряхнул простыню на пол, чем немало озадачил Прошку, который вечно был в песке, как и весь его собачий десяток.

Поразмыслив, что спать на простыне без песка таки приятнее, Прошка активно поддержал приятеля в перечислении достоинств девчачьего сословия. Ну, смотрите, стирать – стирают. Готовят. Комнату выметают каждый день. Почти. Полы моют – и под лавками тоже! А самое главное – никаких дежурств по кухне. Даже посуду сами моют.

В порыве откровенности зарождающейся пацанячьей дружбы Тимка намедни вечером пожаловался на жульничество покойного деда: когда тот, меряясь по палочке, кто сегодня моет посуду, намеренно то сжимал свой кулачище, то отпускал его так, чтоб дежурить выпадало всегда Тимке. А на прямое обвинение в таком непотребстве просто невозмутимо пожимал плечами – а кто мешает Тимке такие же заиметь, пусть тренирует. Вот морской закон – это дело! Тимка умолачивал свою кашу в мгновение ока и, подвинув грязную миску задумчиво жующему деду, быстро смывался по своим делам.

Прошка, представив себе такую перспективу, энергично закивал, поддерживая товарища в том, что дежурство на кухне – это что-то вроде изначального зла, от которого Господь избавил занятого человека путём сотворения девок. Выражение же «смыться по своим делам» он оценил особо, не сразу разобравшись только, какие дела в крепости можно считать своими. Кровати, впрочем, они застелили тщательно, поскольку Прохор заметил, что поручик Василий объявил: если увидит у кого не заправленную кровать, то на ней же и откамасутрит.

– А что такое камасутрить? Больно? – поинтересовался заинтригованный Кузнечик.

– Не знаю, – отмахнулся Прохор. – Что-то из священных книг, наверное. Роська их наизусть читает – аж зубы сводит. И щенки воют. Вот интересно, у Роськи это всё от зубов отскакивает, у него зубы не болят? Болят, наверное, вон, у меня и то болят, а от них не отскакивает… А у тебя зубы болят? У меня когда выпадали, болели, а сейчас Юлька говорит – творог надо….

Тимка, ещё вчера отследивший, что все мысли у его нового друга сосредоточены не между ушами, а на кончике языка, вполуха слушал, не пытаясь вклиниться в Прошкин монолог, чем, кажется, сильно его поощрял. Одевшись, приятели сошлись на том, что наглеть всё-таки не стоит, и побросали вчерашние портянки в короб для стирки. И позавчерашние тоже.

Зарядка, на которую собирали всех младших перед завтраком, Кузнечику не то что не понравилась. Нет, ощущения после неё остались правильные: заряд бодрости получился такой, что он готов был бежать куда угодно, прямо сейчас и, что называется, с низкого старта. И упражнения были не очень сложные, хотя делать их правильно и попадать вместе со всеми пока не получалось. Тимке не понравилось, как на каждую ошибку в его сторону криво ухмылялся Сенькин десяток во главе с их командиром, но, слегка поразмыслив, мальчик решил этим не заморачиваться. Про упражнения можно и у Любавы позже спросить – вон она как лихо ногами машет, сразу ясно, для чего порты надеты. А на мнение Сеньки Тимофей решил потихоньку начхать. Во всяком случае, пока, а там видно будет.

После завтрака разогнавшийся было в кузню Тимка был отловлен Веркой, чисто вымыт (даже за ушами) в тазу с подогретой водой. Вопроса «а где мыло?» мама Вера, похоже, просто не поняла, но зато вылила на голову какого-то отвара, отчего вода в тазу начала пениться. С трудом выполоскав из ушей пену, он был насухо вытерт и обряжен в новёхонькие, чуть не хрустящие льняные порты и вышитую красной нитью рубаху. Рубаху принесла и собственноручно надела на Тимку наставница Арина, а дядька Андрей подарил красивый ремень тиснёной кожи. После всего этого безобразия отрок был многократно обверчен и осмотрен со всех сторон, трижды безуспешно причесан довольно грубо, как на Тимку, сделанным гребешком и, наконец, признан годным.

А заодно до Тимофея дошло, как все понимают немого дядьку Андрея. Когда мальчик, сильно смущённый разведенной вокруг него суетой, встретился с наставником взглядом, ища хоть в ком-то точку опоры, тот кивнул, отлепился от косяка двери, на который опирался, и вдруг неуловимо изменился, вытянувшись и выровнявшись, причём абсолютно не напрягаясь при этом. Сила, как будто дремавшая в раненом воине, вдруг выплеснулась и заставила себя уважать. Тимофей и сам непроизвольно вытянулся и даже чуточку, ну, совсем капельку, задрал подбородок, отчего сам себе стал напоминать Сеньку. До высоты подъема носа Любавы он явно не дотягивал, но глянув на наставника ещё раз и получив от него одобрительный кивок, решил остановиться на достигнутом и стойко, даже с некоторым достоинством, переносил Веркины попытки привести в порядок его вихры. А чего их чесать-то? Тимка давно махнул на них рукой и просто перехватывал ремешком.

Сам же обряд крещения, к которому Тимофея, как оказалось, и готовили, был… торжественным, что ли. Нет, он не был пышным. Храм Сварога был куда как богаче, громадное пространство под крышей освещалось несколькими раздуваемыми мехами, а потому сильно гудящими кострами. Языческий храм, что у Горки, вмещал несколько сот человек за раз, чувствовался таинственным и даже немного страшноватым. Обряд же, который проводил отец Симон в часовне, был домашним, уютным, и ещё в нём было небо. Как этого добился священник, Тимка так и не понял, но когда он, после всех непонятных действий, оказался на крыльце, именно это чувство его накрыло с головой – бескрайнее, чистое, без единого облачка небо над головой и золотое солнышко в вышине.

«Это место должно быть красивым, только как принести кусочек неба внутрь?»

Тимка широко улыбнулся, чем вызвал уже знакомую процедуру радостного обкручивания, обхлопывания, обнимания и облапывания. На общем фоне запомнился только Любавин поцелуй в щёку, который заставил мальчишку густо покраснеть, и доброжелательное взъерошивание волос наставником Андреем. Спокойным, но уверенным движением Кузнечик был отобран у хлюпающей носом Верки и лёгким подзатыльником отправлен дальше. Сразу видно понимающего человека.

– На сегодня свободен, – перевела Арина смысл жеста Немого. – Дел для тебя нет, так что можешь отправляться к друзьям… и занять их чем-нибудь, пока мы гостей домой отправим.

Чем занять добрый десяток друзей на день своих крестин, Тимофей знал точно. Сразу после отбытия рожениц, священника и сопровождавшего их Ведениного десятка поднялся ветер. Тимка послюнявил палец и поднял его над головой. Оценив силу и направление ветра, солидно кивнул – то, что надо: запускать можно с незастроенной части острова, что за стеной. Змей получился довольно угрожающих размеров, но в сложенном состоянии, со снятой распорной планкой, на которой установили трещотку, выглядел вполне мирно, скромно прикидываясь свёртком из планок и бычьего пузыря.

– Ну что, идём запускать? – спросил Кузнечик. – Закрывай склады.

Но Захар неожиданно уперся:

– Нельзя самим. Наставнику доложиться надо. Иначе накажут, а в порубе сидеть чёт неохота. Сколько раз такое бывало. Да и не выпустят нас из крепости – осадное положение так и не отменили.

– И чего делать? – по Тимкиному глубокому убеждению, спрашивать о таких вещах взрослых – проще ничего и не затевать. Всё равно не разрешат.

Поскольку Захар насмерть стоял на том, что без разрешения наставников такую диверсию около крепости проводить нельзя, Тимка почесал макушку и резонно рассудил, что раз Прошка как наставник не годится, то в качестве надзирающего, а заодно и в качестве свидетеля неизбежного триумфа наставник Макар подходит лучше всего – в случае чего, ему и отдуваться. Тем более вот он, стоит на плацу и наблюдает, как мальчишки из Сенькиного десятка пытаются попасть в ногу. Командир гонцов, когда друзья подошли к наставнику, гордо отворотил нос, ну так и хрен с ним.

– Змей, говоришь, летать должен? – услыхавший это Сенька презрительно хмыкнул. Макар ухмыльнулся и поинтересовался: – А на что спорили?

– На уборку.

– Так вы ж уже прибрались вроде? Иначе какой змей?

– Прибрались. Но спор-то остался? Надо закончить, – резонно заметил Захарий.

– Ну, пошли, посмотрим, что у вас полетит, раз так надо, – ухмыльнулся Макар, покосился на задранный нос урядника гонцов и кивнул в сторону ворот. – Семён?

– Мы отработаем поворот строем, наставник Макар, – отказался от участия в мероприятии тот. – Я справлюсь.

– Ну, отрабатывай тогда, – кивнул Макар.

«Это ж надо, сам отказался от приключения! Ну и ладно, подумаешь! Хотя, конечно, лучше бы он на стене постоял и посмотрел. А, и так сойдет, змей при таком ветре высоко поднимется».

Семён довольно зло зыркнул на обретающуюся в кругу мальчишек Ельку и помаршировал со своим десятком на другую сторону плаца. Макар, ухмыляясь в бороду, пронаблюдал разыгранное обеими сторонами представление и кивнул на ворота: уж больно любопытно, чего там его подопечный ещё придумал. А по пути морально поддержал Родьку в убеждении: раз змей, тем более дохлый – не птица, да ещё и не живая, то и летать не сможет. Тимка намылился было заключить пари и с Макаром, но вовремя прикусил язык, полагая, что разводить на проигрыш вновь обретаемого отца – идея, мягко говоря, сомнительная.

Разложили змея почти на середине островка и почти без приключений. Макар с любопытством рассматривал ярко раскрашенного, с пышным хвостом зверюгу и про себя удивлялся – чего только люди не придумают. Тимофей ещё раз проверил крепление распорной планки, послюнявил палец, уточнил направление ветра и решительно отмотал бечеву на сорок шагов.

Родька, дождавшись Кузнечикового кивка, начал поднимать змея, стараясь ухватить его за брюхо – килевую планку, но тут ветер решил, что продолжать такую забаву без него – это сильно умалить его достоинство. Родька попытался крепче схватить рванувшегося из рук змея, размером чуть ли не поболее его самого, но с воплем выпустил, почувствовав, что ноги начали отрываться от земли. Змей довольно рыкнул, почуяв свободу, и на всякий случай дёрнул бечёвку в Тимкиных рук – а вдруг прокатит и можно будет рвануть на волю?

Прокатило. Тимка, не удержав палку с намотанной на неё бечевой, дёрнулся было её подхватить, но змей такого шанса ему не дал. Радостно порыкивая трещоткой, он шустро, зигзагами, то чуть не задевая крыльями землю, то по широкой дуге взлетая над деревьями, помчался к самому интересному в этих краях объекту – к крепости.

На этом его фарт и закончился. Палка с бечевой влетела в растущий неподалёку куст и намертво там засела. Змей разобиженно заверещал, крутанулся разок вокруг оси, выровнялся и затем, развернувшись к ветру носом, начал бешено метаться, пытаясь освободиться, почти доставая зубцы стены своим роскошным, струящимся на ветру хвостом. И тут его увидели и, определенно, оценили. Да так громко, что уши заложило, а змей окончательно потерял самообладание.

Услыхав под самым своим хвостом истошный, звенящий на одной долгой и очень высокой ноте девчачий визг, который перекрывал всё, включая его трещотку, змей рванул вверх, то упрямо задирая нос, то завывая трещоткой и вращаясь вокруг бечевы. Мчащийся к крепости Тимка даже тормознул от удивления. Нет, папка рассказывал ему и про звук, и даже про децибелы, но он тогда почти совсем ничего не понял. Зато сейчас отчётливо осознал: если в природе и бывают какие-то децибелы, то вот они – прямо сейчас на стене верещат.

Змей ещё раз поднатужился и таки смог оборвать бечеву, метнувшись в небо над крепостью. Визг умолк, как отрезало. Он мигом развернулся носом к противоположному берегу, намереваясь как можно быстрее смыться подальше от этого сумасшедшего строения, но тут в наступившей тишине раздался «клац», сразу за ним «вжик», змея что-то крутануло за крыло, и он, потеряв равновесие, со всей дури хлопнулся о поверхность реки.

– Вот гад, ушёл, – опечалился Родька.

– Всё, подох! – радостно сообщила выглянувшая из-за стены Млава, потрясая разряженным самострелом. – В реку упал. Вон, на волнах качается.

– Вот дура! Два пузыря на ветер! – Захар зло сплюнул и под обалдевшим взглядом наставника помчался в крепость.

Глава 2. …И наказание

Михайловская крепость Сентябрь 1125 года

Стоять перед начальством за со вкусом проделанные шалости Тимофею было не впервой. В иное время чуть ли не ежедневно приходилось отвечать перед старшими мастерами, а случалось, и перед самим дядькой Журавлём. Кузнечику даже стало интересно сравнить. С одной стороны, мастера в слободе – зло неизбежное, но знакомое. Как с ними говорить, мальчик вполне себе представлял. С другой стороны, в крепости уважения к его затее проявили куда больше. С непривычки, видать.

На «поговорить с мастерами-затейниками» собрались все наставники в полном составе, с боярыней Анной во главе стола. Ещё и заставили ждать перед дверью, за которой о чём-то долго совещались.

Кузнечик почти привычно принял стойку смирно перед разглядывающими его наставниками и размышлял о неизбежном.

«На испуг берут. А чего мы сделали-то? Запускали змея с наставником Макаром. Хм… Похоже, подстава получилась, а папку Макара обижать совсем не хочется. Ещё вон дядька Андрей одной рукой рукоять кнутовища выжимает. Тоже будет плохо, если обидится».

Задница у Тимки слегка зачесалась, чуяла, что опять придётся страдать за правое дело, но он даже не дёрнулся – нечего наводить взрослых на недостойные мысли.

«Ещё на складах пузырь без спросу взяли. Это значит, Захара с Родькой подставили. С другой стороны, они порядки вроде знают, значит, если б было совсем нельзя, то не дали бы. С Елькой и девчонками всё понятно – они не при делах. Хотя боярыня Анна вроде отвечать за меня на Ельку повесила. Вон и сейчас на неё зыркает».

Тимка осторожно покосился на боярышню.

«Нет, стоит, нос задрала и ничего не боится. Значит, тут можно не переживать. А вот что добрый дедушка Филимон сидит и глаз с меня не сводит – это плохо. Насквозь видит, гад. И все сидят, молчат и ждут. А чего ждать-то, спрашивается? Наверное, того, что я сейчас кинусь каяться и оправдываться. Ага, сейчас, разогнался, уже бегу. Не-е-е, пусть сначала предъяву выставят, а там будет видно, как им мозги зафилигранить. Ну, если получится».

Тимкин зад опять почему-то засвербел.

– Так в чём твоя ошибка? – нарушил затянувшуюся паузу Макар.

«Ага, предъявы не будет. Хотят, чтоб я себе сейчас вину придумал. Ну, так это я запросто! Тут главное, не начать лыбиться, мигом раскусят».

– Не рассчитал ветер, – не задумываясь, ответил Кузнечик. – Площадь крыла оказалась слишком большая, а ветер от стен крутило. Ну, и ещё я ему нос сильно задрал. Вот он и начал из рук рваться, узел и не выдержал. Такого змея угробил, на неделю работы, – опечалился он.

Кузнечик с удовлетворением наблюдал, как вытягиваются лица наставников. Ещё бы! Взрослые обычно ожидают оправданий, обещаний, что больше не повторится, угрюмого молчания, наконец, но никто не ждёт, что им сейчас начнут бойко излагать технические обстоятельства гибели змея и разбирать причины, почему затея не удалась, как задумано. Вот посмотреть на человека, и сразу видно, что он искренне переживает за дело и оправдывается за неудачное конструкторское решение и гибель летательного аппарата.

А за нарушения дисциплины никто не переживает, поскольку ни о каком таком нарушении понятия не имеет. Правда, папка как-то сказал сыну, что незнание закона не избавляет от ответственности. Так то папка. А наставников на знание и, главное, применение этого факта ещё проверить надо.

Наставники переглянулись, пытаясь осознать непривычную постановку вопроса. Впрочем, Тимка настолько лёгкой победой не обольщался. Со старшими постоянно случалось то, что отец называл неадекватной реакцией. С них станется взять и выписать люлей на заднее число за просто так, не особенно вникая в суть вопроса, но проверить наставников на склонность к такой реакции тоже стоило, хотя и стрёмно малёхо – чуть перегнул и мигом огребёшь. Условия игры, к которой его приучал боярин Журавль, Тимка себе давно уяснил и знал, что если хочешь выпутаться с наименьшими потерями или хотя бы непоротой задницей, то лучше эти условия соблюдать.

– М-да, чего-то в этом роде Аристарх и предполагал, – пробурчал себе под нос Филимон, не сводя с Тимофея изучающего взгляда.

Макар вздохнул. Раз он не выдержал и первым начал разговор, стало быть, ему его и продолжать. Как же просто, оказывается, было с остальными отроками. Приказал, проверил, наказал. А сейчас слово Аристарха почти связало руки: «Крепко не наказывать, глаз не спускать, но так, чтоб он не замечал. То, что он расскажет про себя, просто играясь, из него никакими клещами не вытянешь».

И ведь прав староста, как есть прав. Вот кто бы про этого змея спросить догадался? Да и сам хорош: пошёл ребячью забаву смотреть, а спросить, чем это грозить может, и в голову не пришло. Ежели по уму, ему сейчас самого себя первым наказать надобно.

– Твоя ошибка – в небрежении безопасностью крепости, – попытался донести он до крестника суть своих претензий. – Это воинская крепость, и никакое оружие не может применяться без разрешения.

– Так змей же безоружный, – удивился Тимка.

– Ну да, – немедленно развила тему Елька. – Он даже огнём не дышал!

Взгляд Макара остановился, а Филимон чуть не выронил свою клюку.

– А мог?

– Ну… Надо подумать… – Тимка привычно почесал макушку.

– Нельзя их в кузню пускать, – оценил степень опасности наставник Тит. – Спалят всё на хрен.

– Оружием твоего змея был звук, – вздохнул Макар. – И неожиданность. Они могли вызвать суету и переполох, а от них до беды недалеко.

– Это да, – буркнул Кузнечик и покосился на стоящую в сторонке Млаву, до которой только сейчас стало доходить, что её выстрел на подвиг, похоже, не тянет. – Вот как раз суету с переполохом он и вызвал.

– Тоже недоработка? – поинтересовался Макар. Тимка виновато вздохнул и опять покосился на Млаву. Та пребывала в полной растерянности.

– Да чё я сделала-то? Я правильно или неправильно стреляла? – редкая пока ещё для отважной воительницы попытка осознать, а главное, оценить свои действия наложили на её лицо такой отпечаток глубокой задумчивости, что боярыня Анна не выдержала и хмыкнула. – Он же в крепость проникнуть хотел!

– А подумать не судьба? – съязвил Захар, очень глубоко переживавший гибель змея, которого он уже почитал почти за живого.

– А чего тут думать? Не положено! Стрелять надо! – отмела Млава необоснованные поползновения пригрузить её ответственностью.

– «Порча казённого имущества», – процитировал кого-то Кузнечик, начиная надеяться, что его усилия увести мысли взрослых от факта несанкционированного запуска удались. – Вот чего сделала. А стреляла правильно, аккурат в распорную планку попала. Змей и сложился, что твоя бабочка.

– Вот что… отрок. А вспомни-ка себя возле ворот, когда ляхов ждали. Запамятовал? Могу напомнить, – прекратил препирательства Филимон. – Забыл, как тебя самого тогда прихватило? А что, если б Млава от такого переполоха, не разобравшись, не в змея стрельнула, а в тебя? Она в своём праве была – на посту стояла. Ведь положила бы! А если не тебя, так боярышню Евлампию, к примеру? Что б ты тогда здесь говорил? Это дома ты, играючись, мог заброшенную кузню сжечь. Плохо, конечно, она труда стоила, но да ладно, ваши мастера решили – сгорела и сгорела. А тут кузня загорится, так вся крепость дымом пойдет. Младшей страже куда вернуться? В чисто поле? Или, может, у себя в слободе их приютишь?

Такого поворота Тимофей не ожидал! Это был форменный удар под дых. А самое паршивое – всё правда, от начала до конца: планируя запуск змея, он ни про крепость, ни про то, что ей до сих пор может угрожать опасность, ни про то, что он под эту опасность сейчас подставил свою команду, Тимка ни на миг не задумался. Взгляд Кузнечика заметался между Макаром и Андреем. Немой, до белых косточек на пальцах сжимавший кнутовище, вдруг расслабился, заглянул Тимке в глаза и уже спокойно кивнул.

Тимка, увидев это, наоборот, застыл.

«Вот только сейчас слабину не дать. Не расклеиться, не шмыгнуть и не засопеть. Повесить нос – хуже этого только повернуться и посмотреть в глаза Ельке. Похоже, что они тут совсем в другие игры играют. А ещё дядьку Журавля злым называли…»

– Виноват, – деревянным голосом признал он своё полное и безоговорочное поражение. – Должен быть наказан.

– Виноват он, – пробурчал Филимон. – То, что виноват, это мы и без тебя знаем. Только делать-то что? Наказанием такая вина не избывается. Ну-ну, не дёргайся, – осадил он вскинувшуюся Ельку. – Понятно, что оставить всё без последствий нельзя, но тут не наказывать надо, а менять. А для этого сначала понять надо, что именно и как. Вина Тимофея из двух частей складывается. Первую часть вины он осознал, а вот вторую, которая гораздо важнее первой, пока и не начал понимать. Тебя сегодня в род приняли, своим сделали. Не выгнали, не обидели. А ты сейчас как, на благо рода постарался?

Кузнечик сник окончательно.

– Змей твой – задумка хорошая, – продолжал Филимон. – Только вот показал ты её неправильно. Ты шалость сотворил, в игрушки свои игрался. А по уму бы… Вот ляхов пугать – милое дело. Особенно рычать погромче и огнём чтоб плевался. А наставник Прокоп говорит, что такую мишень, чтоб сама бегала, ещё поискать надо. Вон как Млава отстрелялась, любо-дорого посмотреть. Гм… Опять же, весело получилось. Где ещё такое развлечение сыщешь? И интересно, и крепости польза. А так – сам всё испортил. И на Елю и отроков Ильи не косись. Тебя наставники Арина и Андрей в род приняли. Не сопляки за тебя, а ты за них отвечать должен. Уяснил? – Филимон всмотрелся в понурую Тимкину физиономию. – Уяснил. А раз так, то на том и порешим. Раз родич, то и учиться тебе с Лисовинами. С завтрашнего дня приписан к десятку гонцов, и первую половину дня занимаешься с ними. После обеда работаешь в кузнице. Всё, что делаешь, докладываешь наставнику Макару. И не так, как со змеем, а обстоятельно. Просто так ходить по крепости тебе запрещено. Всё понятно?

Кузнечик кивнул.

– Сегодня последний день, когда отвечаешь не по форме, и тебе это с рук сходит, – прищурился Филимон. – А раз понятно, то марш в кузню. Сегодня до конца дня сидите там.

– Ну, а ты что скажешь, Макар? – Филимон дождался, пока младшие вышли из горницы, и устало оперся на стол.

– Недоглядел…

– А что, правда знал, куда глядеть? – старый полусотник вдруг весело, почти до слёз рассмеялся. – Ну, ты силён, десятник. Я так и сейчас не знаю. Недоглядел он! Да ты посмотри, что в крепости делается. А если б не змей этот проклятущий, а ляхи нагрянули? Или из-за болота мстить пришли? Что, как куры по крепости метались бы? Ну, уж нет, Макар. Если б твой приёмыш эту штуку не придумал, то что-то пришлось бы придумывать нам.

– А с ним-то что делать? Аристарх ведь особо предупредил – ломать его нельзя. Тем, из-за болота, он именно таким и нужен.

– Угу, знать бы только, для чего. Но только «не ломать» и «не наказывать» – это совсем два разных дела. Вот давай о деле и подумаем. Что ты про всю их ватагу сказать можешь?

– А что говорить? Собираются, сказки рассказывают. Гм… мастерят что-то.

– Да откуда ж ему знать-то? Молодой ещё, – с усмешкой разглядывая Макара, подал голос Тит. – Не видел, поди, со стороны, как это бывает. Десяток у них собирается. Странный, конечно, не было у нас такого никогда, но всё-таки – десяток. Вы и сами когда-то в такие ватаги сбивались. Бывает, сопляки сопляками, от горшка два вершка, а уже видно, кто в ком интерес имеет и кто кем верховодить будет.

– А девки мелкие там каким боком? Тоже в десяток хотят? Так спокон веков такого не было! Ум за разум закатывается от всего этого… – Макар растерянно потёр лоб.

– Это ты точно сказал! – ухмыльнулся Филимон. – Закатывается. Только сейчас заметил? У меня вон закатываться начал, как Михайла Академию свою удумал. Как услыхал, так сразу и закатился. Крестника твоего, видать, крепко учат. Так, как Корнеева внука отец Михаил учил. А может, и покрепче даже. Мнится мне, что настоящие знания туда сперва попали, а уж как они священника нашего задели, то теперь одному Богу ведомо. Может, Нинее ещё. И не спросишь теперь… А надо.

Филимон покряхтел, глянул на задумавшуюся Анну и ухмыльнулся.

– А что до соплюх твоих, там просто всё. Видал, как Семён взъелся, когда младший девичий за Кузнечиком потянулся?

Макар кивнул.

– Бабские десятки не мы, а вон, боярыня Анна придумала, – Анна подняла задумчивый взгляд на Филимона. – Сначала шутейно вроде. А сейчас вон на Млаву погляди. Да и Верка твоя как заправляет – и про колодец почти забыла. Что до Ельки, то ей надоело быть второй, вечным хвостиком за братом виться. Она вровень идти хочет. Не по военной стезе, ясно дело, но и не хуже. Так что боярышня Евлампия куда быстрее своих старших сестёр поняла, чего хочет, и что твой мальчонка ей в этом поможет. Как – может, и не видит ещё, но уверена в нём твердо. Она сидит с Кузнечиком твоим на одной лавке и делает одно дело. А с Семёном такого не получится – там она всегда вторая. И даже не вторая, а… – Филимон замялся, подыскивая правильное слово. – При Сеньке она. Вечно при нём и за ним, а она сама хочет. Потому и в десяток к Тимофею она не напрашивается. Зачем? У неё свой имеется, она его поднимает.

– Выходит, Сенькины щенята тут же угрозу себе усмотрели? – Макар опять потеребил бороду. – Потому и окрысились? Из-за Кузнечика?

– Да какой «усмотрели»! – Филимон чуть покрутил клюку, чтоб понадежней уперлась в пол. – Учуяли. Смотреть пока ума не хватает, а вместе они уже крепко стоят. Вот только они были единственным младшим десятком, а сейчас собирается второй. А с Сенькой даже соплюхи остаться не захотели. Вот и окрысились. А что из-за Кузнечика… Нет, там не в нём дело, а в Семёне. Свои убытки он видит, а своих выгод – нет. Вот этому его и учить надо.

– Вот потому ты сейчас Тимофея в Сенькин десяток и отправил? Чтоб притёрлись и вражда не началась?

– Потому и отправил. А ты и присмотри ещё, насчет вражды-то.

– А что делать с Тимкиным десятком? Получается, сохранить – ты ведь Кузнечика только на полдня к Сеньке отправляешь? А остальное время в кузне. Значит, остальные точно туда придут.

– Конечно. Зачем разгонять такой хороший десяток? Вон, Кузьма всё время жалится, что помощников у него раз-два и обчёлся. А мастеровой десяток Младшей страже нужен. Да ещё и обученный. А учить его у нас некому. Да и не сможем мы их просто так разогнать. Если уж крепкий десяток зародился, то его разгонять нельзя – соберётся всё одно, но соберется вопреки, а потому всегда будет против всех. А оно нам надо? Другое дело, как за этими мастеровыми глядеть. Наказывать их нельзя – они просто придумывать что-то перестанут. Или хорониться начнут… – Филимон задумчиво пожевал губы. – Перестанут… Может, оттого им там, за болотом, столько воли давали? Чтоб придумывать не переставали? Собрали, значит, тех, кто не может перестать? Вон, как Петруха наш? Интересное это место, слобода ихняя… А уследить за ними как тогда? А вот, пожалуй, как. Давай-ка, Макар, мы ему на ногу жёрнов повесим. Да потяжелее.

Наставники с интересом следили за размышляющим вслух полусотником.

– Не понимаешь? Поймёшь. Сходи-ка ты к Юлии и присмотри там кого-нибудь из отроков, лучше увечного, только чтоб уже ходить мог, и незлобивого. Скажешь, подучить твоего крестника надо. Внове ему тут всё, а в десятке гонцов учиться не просто. Пусть поможет. А Тимофей твой пусть его взамен ремеслу поучит – да хоть те же ножи точить, чтоб сам на простую работу не отвлекался. Надо будет – и ещё помощников дадим. Вон их, в лазарете, много обретается. А те помощники за мелкотой и сами присмотрят, и шалость какую сотворить не дадут. Да и сами при деле будут. Небось, себя на их месте не забыл ещё?

Макар отвел глаза. Удивлённое молчание наставников, обдумывающих Филимонову идею, прервал кашляющий смех Тита.

– Жёрнов потяжелее, говоришь? На ногу, говоришь? Это чтоб сильно не разогнался? И целый увечный десяток ему нагрузить, чтоб вроде и воля осталась, и что умеет, показал, а про шалости и мысли забыл? А ведь получится! Вот ей-богу получится!

Идею Филимона Макар решил в долгий ящик не откладывать и сразу после нечаянно случившегося «педсовета» отправился в лазарет. Объяснив Юльке смысл задания старого полусотника, наставник с кряхтением присел на лавочку и спросил у лекарки совета: кого из её подопечных можно отправить в окончательно занятую младшей ребятнёй кузню.

Вообще-то своих учеников Макар знал, и кто может подойти для такого задания, представлял. Да и об их здоровье справлялся регулярно. Суть вопроса была в другом. Состояние, когда ты себя заживо похоронил и решил, что всё, жизнь кончена, Макар по себе помнил. Стыдиться… Нет, бывший ратник тогдашней своей слабости не стыдился: было – да, но прошло. А вот каково хоронить себя в четырнадцать лет и каково чувствовать, что ты больше никому не нужен, ни тут, в крепости, ни в лесном селище, где когда-то был твой дом, он представил очень хорошо.

Обдумав вопрос со всех сторон, он с удивлением для себя понял, что готов довериться совету Юльки, совсем ещё молодой девки, которой он раньше и выбор петуха для щей не доверил бы. Но окунувшись, а точнее, волею случая и странного найдёныша оказавшись допущенным в секретный мир младших, он поразился удивительно разумной организации этого мира. Прокрутив в голове события последних дней, он, к своему изумлению, обнаружил, что ни одно действие, ни одно решение не было принято необоснованно. Любой их поступок был виден как на ладони, не важно, объяснялся ли он продумыванием, под действием эмоций или просто хотелками. Даже знаменитый детский «просто так», как оказалось, всегда был обоснован, чему-то учил, что-то им объяснял.

Впрочем, за исключением Тимофея, мелкие продумывали свои поступки редко, но, пользуясь каким-то щенячьим чутьём, принимали наилучшее для себя решение. Макар даже ухмыльнулся, вспомнив, как тщательно подбирал слова Кузнечик, убеждая поприсутствовать при запуске змея, да так, чтобы и сказать достаточно, заинтересовав старшего и, не дай Бог, не сболтнуть лишнего, чтоб наставник не затеял расследование.

«Значит, надо сделать так, чтоб не боялись доверять. Меньше мороки будет», – решил про себя Макар, и первым шагом на этом пути стала мысль доверить малолетней лекарке выбор нужного отрока, пригодного для надзора за подопечными. Доверить соплюхе. Ну, может, чуть постарше.

– Лёнька, – слегка задумавшись, ответила лекарка. – Лучше, конечно, близнецы для такого дела, но их тут нет и, даст Бог, не появятся. Да и Леонид только на время, неизвестно, как у него со сломанной ногой будет. Хорошо, если заживёт, может, ещё в строй вернётся. Но зато на подъем лёгкий и, если ему в кузне станет интересно, он и дружков своих туда потащит. Тебе ведь это надо, дядька Макар?

По дороге к кузне Макар и Юлька объясняли отроку поставленную перед ним задачу. Перво-наперво, это Юлька отметила особо, научиться точить ножи. Тупятся, заразы, почти сразу, а вкус к работе хорошим инструментом лекарка уже почувствовала. Она и так каждый день к Кузнечику бегает, так что помощник нужен. Ещё бы и матушке такого помощника – в Ратном для лекарки работы тем более через край. Самим же болящим и нужно – чтоб лишнего не порезать, чтоб не так больно было. Посмотреть ещё, чего полезного для лазарета можно сделать. Сама Юлька даже не представляет, чего спрашивать, а Тимофей просто не знает, что предложить. Лёнька же в лазарете уже вон сколько обретается, опыт имеет, так что должен понимать.

Макар, увидев, как отрок скривился на такой опыт, ухмыльнулся и поставил главную задачу. Мальцы там подобрались хорошие, компания весёлая, вот ей-богу, и захочешь – не соскучишься. Но со своими забавами они до почтенных четырнадцати лет могут и не дожить. Проследить за ними надо. Нет, не следить… И тем более не доносить наставнику – вмиг доверие потеряешь. Проследить, чтоб их дела ни им, ни другим вреда не причинили. Про змея слыхал, небось? Вот если соберутся опять что-то такое учудить, то убедить их самих к наставнику подойти, и лишь в крайнем – самом крайнем – случае ему, Леониду, даётся право запретить затею до одобрения старших. Он же, Макар, обязуется разобраться, и если можно, то подсказать, как всё сделать по уму, и не запрещать, если вреда от того не предвидится. А забавы ему и самому интересны: что, Макар отроком никогда не был?

Ну и последняя задача… Даже не задача, а личная просьба к нему, Леониду, позаботиться о крестнике. Парень он сообразительный, но в крепости новый. С завтрашнего утра начинает учиться в десятке гонцов боярича Семёна. Бросить всех своих подчинённых и заниматься Тимофеем Сенька не может. Не заниматься – что ж тогда за десяток? Так что не приказ, а просьба к Леониду – помочь мальцу освоить, что должно, чтоб не позорно было к возвращению Младшей стражи весь десяток показать. Договор? Ну, а раз договор, то заходим с подопечными знакомиться. Тем более они, кажется, нас ждут.

– Отделались лёгким испугом и домашним арестом, – послышался из настежь открытых дверей кузни голос Кузнечика. – Даже не верится. И у нас влетело бы, если б слободу на уши поставили, а у вас ещё строже должно быть.

– И часто влетало? – поинтересовался любопытный Родька.

– А, не очень, – отмахнулся мальчишка. – Через день, примерно. Хотя иногда по-крупному доставалось… – не выдержав, он поёрзал по скамейке. Захар понимающе хмыкнул.

– Не у «вас», а «у нас», – поправила свежеобретённого брата Любава. – Уже почти седмицу тут, а как не родной.

– Ну, у нас, – поправился Тимофей. – Всё равно подозрительно.

– Ничего мы не отделались пока, – проявил скепсис Захар. – Вот как придумают, так и отделают.

– А всё равно здорово полетел! – выдал свой вердикт Родька. – Я с ним сам чуть стену не перемахнул.

– Что, и крылышками не махал? – напомнил условия спора Тимка.

– Твой выигрыш, – признал Захар. – Склады мы уже убрали и твою кузню тоже. Значит, с нас ещё одна работа. Какая-нибудь такая, – он неопределённо покрутил пальцами.

Макар с Лёнькой, услыхав последнюю фразу, переглянулись.

– Ну что, задачу уяснил? – кивнул он подозрительно поглядывающему на дверь отроку. – Новую игрушку они уже замыслили, так что нам надо успеть раньше, чем они за неё возьмутся.

Макар постучал в распахнутую дверь.

– Можно к вам? – обозначил он признание за сопляками занятой ими кузни. – Не прогоните?

Младшие дружно вскочили.

– Конечно, дядь… папка Макар, – Тимка покосился на Любаву и убедился в том, что обращение выбрано правильно. – Вот, садись.

– А и сяду, – согласился наставник, умащиваясь на пододвинутом трехногом табурете. – Эй, Лёнька? Ты где застрял? Давай заходи, а то стоишь за дверью… как не родной.

Отрок проковылял внутрь, сразу за ним вошла и Юлька. Сидящая в дальнем углу Красава дёрнулась было подвинуться ближе к Тимофею, но взяла себя в руки и застыла каменным столбиком. Любава вспыхнула. Тимофей и Захар, сообразившие, что окончание их разговора было услышано, уставились на Макара, справедливо полагая, что им сейчас будет оглашён приговор наставников. В кузне наступила выжидательная тишина. Макар про себя ухмыльнулся: ничего, пусть подождут.

– Лёнька… Да садись ты, чего стоять в лубках-то… Вон тот недоросль, в новой рубахе который, и есть мой крестник Тимофей, что придумал того змея, от которого ты с крыльца чуть не сверзился. С завтрашнего утра – твой подопечный.

Тимка чуть смутился, отрок же, напротив, сдержанно улыбнулся и кивнул:

– Лихо было. Потом покажешь?

Кузнечик посмотрел на Леонида, несмело улыбнулся и кивнул в ответ. Застывшая было в напряжении ребятня облегченно расслабилась, тоже заулыбавшись.

«Ишь, как зашевелились, – в очередной раз удивился проницательности детворы Макар. – Про наказание ведь и слова сказано не было, а они всё равно как-то учуяли, что пронесло».

– А это Леонид, унот третьего десятка. Не смотри, что в лубках, отрок он толковый. Обижать его не станете? – Макар дождался реакции мелких в виде отрицательного мотания головой и продолжил: – Вот и хорошо. С завтрашнего дня он твой наставник. Всё, что неясно на занятиях у Семёна, спрашивай у него. Да он и сам увидит. А ты взамен поучи его ножи точить, тебе же потом помощь будет. Вон тебе Юлия, кстати, их целую вязку принесла.

Кузнечик внимательно посмотрел на присевшего на свободный табурет отрока и столь же сдержанно кивнул, опять уставившись на Макара.

«Надо же, на мякине не проведешь, – усмехнулся про себя наставник. – Ждут решения основного вопроса. Ну, пусть будет. Считай, добились».

– Ну, а насчет того, чем вы отделались, а чем нет… – Макар, выдерживая паузу, посмотрел на снова застывшую ребятню. – Считайте, на этот раз отделались тем самым испугом. Наставники решили, что свою ошибку вы поняли. Но работы, конечно будут.

У расслабившихся было мальчишек мигом стали торчком уши.

– Для начала наставник Прокоп спрашивал про тех змеев, что станут мишенями для стрельбы. Сделать такое получится?

– Это что выходит, – мигом просек фишку Захар, – мы будем делать змеев, а они их расстреливать? И так всё время?

– А ты как думал? – удивился Макар. – Нашли забаву – вот и огребайте теперь. Надо, значит, будете делать. Так как? – опять обратился он к Кузнечику.

Тот переводил взгляд с Макара на братьев, явно пытаясь просчитать какую-то идею.

– А если Захар с Родькой будут змеев делать, то можно, чтоб они их и запускали?

– Почему нет? – согласился Макар. – Если на пользу делу, так пусть запускают. Так даже лучше.

– Сделаем, – Тимкина мордашка расплылась в озорной улыбке. Макар подозрительно прищурился, но мальчишка, не обратив на это внимание, повернулся к Захару. – Помнишь, я про разные модели говорил? Есть такая, кайт называется. Им управлять можно. Надо только к нему две лесы крепить, он тогда такой вёрткий становится. Пусть ещё попадут!

Братья переглянулись.

– Это как будто охота на змея получится? – с любопытством поинтересовался Родька.

Тимка кивнул.

– Самая настоящая. Загонная, наверное, за просто так в такого точно не попадут.

– Ага, – выразил недоумение намечающейся несправедливостью дотошный Захарий, – если они, значит, выиграют и змея пристрелят, то нам его ремонтировать или нового делать. А если мы выиграем и они змея не собьют, то что они делают?

Макар раскрыл было рот, чтоб напомнить, что изготовление змеев для стрельбы вообще-то часть наказания, но потом до него вдруг дошла красота предложенной соревновательной идеи.

– Придумаем… – вместо этого проговорил он и опять обратился к Тимке. – А чтоб змеев не калечить, можно что-нибудь придумать?

Кузнечик задумался, потом медленно кивнул.

– Есть способ, парашют на змее поднимать и сбрасывать. Но я не знаю, получится из пузыря или нет… – Тимка окинул взглядом окружающих и, заметив, что они ничего не поняли, принялся объяснять: – На лесу, что держит змея, надевается тонкая трубка из коры с проволочным замком. Это называется почтальон. На замок цепляется парашют. Это как парус такой, с грузиком, ветер в него дует, и он тянет почтальона по лесе наверх, к змею. Когда доходит до верха, замок раскрывается и парашют падает вниз, только не быстро, а медленно. А почтальон соскальзывает по лесе вниз, потом на него можно опять парашют цеплять. Можно даже играть так: Захар пытается сбросить парашют в круг, пусть это будет ихняя крепость, а они пусть пытаются змея отогнать.

– Ух ты! – у Захара от перспектив загорелись глаза. – А к твоему парашюту горшок с маслом прицепить можно? Ну, вместо грузика.

– Пока не надо, – пресёк инициативу наставник, внезапно осознав, что змей таки МОЖЕТ быть вооружён, и уж если не пыхать, то швыряться огнём точно. – Крепость спалим на хрен.

Макар хитро посмотрел на Лёньку, что сидел на своём табурете, забыв даже дышать, и поинтересовался:

– Ну что, понял теперь, о чём я говорил? – и, дождавшись ошарашенного «так точно, наставник», обратился к Тимке: – Попробовать сделать этот, как его… параштут, я дозволяю. Запускать без меня и Леонида – нет. Во всяком случае, пока не ясно, что из всего этого получится. А проще как-нибудь нельзя?

– Парашют правильно. Проще? – мальчик на некоторое время ушёл в себя. – Можно попробовать. Тряпку на лесу подвесить, подальше от змея, вот в неё пусть и попадают. Только не знаю, какая из неё мишень выйдет. Да и змея всё равно покалечат. А про запускать я понял, папка Макар. Это как оружие. Делать можно. Стрелять нельзя.

– Ну, вот и договорились. Тебе ещё боярыня Анна напомнить велела, что ты что-то на показ сделать должен. Ну, а про лекарский струмент Юлия тебе сама сейчас расскажет…

Макар собрался уже было подняться на выход, но вдруг ему пришла в голову идея, как можно надолго остаться своим в кругу этой забавной малышни. Улыбнувшись в бороду, он прищурился и задал вопрос:

– Ну, а всё-таки… Сказка сегодня будет?

– Будет! – уверенно заявил Захар и, обращаясь уже к Тимке, спросил: – Чего строгаем?

– На кайт три длинные планки плюс одна поперечная. Длину я не знаю, по ходу будем смотреть. Значит, четыре. Делаем два кайта сразу. Это я и Захар делаем. Родька – планки под старого змея. Девчонки и младшие сегодня отдыхают. Завтра мы доводим планки, а они готовят пузырь. Два на каждого змея. Родька, заготовки в кладовке при кузне, за дверью сразу. На простого змея обычные, а на кайт там клееные есть. Они прочнее.

Макар проводил взглядом умчавшегося Родьку и поинтересовался:

– А нам с Лёнькой что делать?

Тимка на секунду задумался.

– Делаем три кайта и два змея. Я про Леонида забыл. Вот вы с ним и делайте. Плашки под змея попроще, с них начать. А для кайта надо очень ровные – по столу катать, чтоб проверить. Ножи вон мои берите. Завтра Лёне и покажу, как править, если затупятся. Родька, пересядь к папке, покажешь, что надо делать. Захар, планка под кайт должна быть круглая.

– А почему?

– Прочность та же, а весит меньше.

Детвора быстро переместилась за столами так, что удобно было работать. Девчонки, чтобы не мешать, отсели в сторонку. Митяй тут же пристроился возле Тимофея, Савушка робко присел на край лавки рядом с ним. Красава воспользовалась всеобщими перемещениями и умудрилась оказаться на наибольшем возможном расстоянии от Юльки.

Захар выбрал себе заготовку, прикинул на глаз кривизну, взял со стола нож и кивнул Кузнечику:

– Ну, рассказывай, давай.

– У одной женщины не было детей, а она очень-очень хотела маленькую девочку, – начал Кузнечик, когда все утихли. – Тогда она пошла к ведунье, и та дала ей зёрнышко. Она его посадила, и скоро из него вырос цветок, только он долго не распускался.

– А муж у неё был? – поинтересовалась Любава. – Может, ей лучше было замуж выйти, а не к колдунье идти?

– А может, и был, – ответил Леонид. – Просто в походе.

– Ну, ты сказанул! – возмутился Захар. – Только представь: воин из похода возвращается, а в доме маленькая девочка. Тут и сказке конец.

– А вдруг мальчик родится? Никто ж не знает, – отмёл возражение Леонид. – Не выгонит же. А чё дальше-то?

– Тогда та женщина вспомнила, что колдунья говорила, задумала девочку и поцеловала бутон. Он распустился, а внутри оказалась маленькая девочка. Совсем маленькая, с мизинчик ростом, – продолжил Тимофей.

– А так бывает? – удивилась Елька.

Все дружно посмотрели на Красаву.

– Бабуля про такое не рассказывала, – кратко ответила та на интересующий всех вопрос.

– А девочка кто, из навок? – уточнил Родька.

– Навки с мизинец не бывают, – просветила его Красава и покачала головой. – Смотря откуда зерно. Не нашенская, скорей всего.

Макар слушал и тихо охреневал. Дело было даже не в необыкновенной истории про маленькую Дюймовочку, которая неожиданно захватила и его самого. Дело было в том, как эту историю слушали младшие. Перебить рассказчика? Да плёвое дело. Кузнечик обиделся? Да как бы не так. Если мог – объяснял, нет – завязывал обсуждение, которое, как оказалось, не раздражает бесконечными остановками рассказа, а наоборот, делает сказку живее и ещё красивее. Но главное, сразу становилось понятным, кто кому ближе и кто за кого переживает.

Лёнька, который поначалу встрял, чтобы «втереться в доверие», неожиданно увлёкся и чётко и без всяких поблажек обсуждал вопросы чести применительно к каждому, кто появлялся в рассказе. Воин, однако. Откуда такое могло взяться у мальчишки, выросшего в медвежьем углу на самом дальнем болоте, Макар не знал и даже подозревать не мог, что для воспитанного Младшей стражей отрока это настолько важно.

Любава… Надо будет Верку взять в следующий раз, от неё это. Ей интересны все тонкости отношений между людьми. Родька западал на любой необычный или неожиданный поворот рассказа, и не важно, в сказке это говорилось или вот прямо сейчас, в обсуждении. Красаве, ясное дело, интересно необычное колдовство. А ещё способы влияния на людей. Ну а Прошка, добрая душа, чуть ли не квакал вместо своего жаба.

– Поели, можно поспать… – изобразил Кузнечик кваканье жабы. – Поспали, можно поесть.

– Это как у Иулии в лазарете, – мрачно прокомментировал Леонид. – Поел, поспал. А квакнешь, так ещё и в жабу превратит.

– Не хочешь быть здоровой жабой, станешь хромым дятлом, – отрезала Юлька. – Могу поспоспешествовать.

Лёнька поежился.

– А я чё, против, что ли? Жаба так жаба. Тяжело там только. И страшней, чем в жабу. Можно на своих двоих и не выйти.

– Вот и не квакай. Тебе с твоей ногой, считай, повезло. Она у тебя есть. Так чего там с жабом, Тим? – лекарка решительно прекратила разговор.

Макар, став наставником у Корнеевых отроков, отнесся к порученному делу очень серьёзно. Но каждый раз, когда он выходил к своим ученикам, возникало множество вопросов, на которые ответов не было. Почему лесовики кукарекают на молитве? Почему поруб переполнен, а дисциплина всё равно нарушается. Почему наказывают, а они всё равно делают по-своему?

– Как это – жук её прогнал? – возмутилась Елька. – Они ж сговорились уже.

– Сговорились, а после смотрин взял и прогнал, – мрачно ответила ей Юлька. – Сплошь и рядом так бывает. Вот выберешь себе суженого, придёте вы с ним к родне, а она посмотрит и скажет: «Нет!» А вы уже сговорились, если не хуже. Что делать станешь?

– А как может быть хуже? – удивилась Любава.

– Ребятёнка прижили, вот когда хуже, – пробурчал Леонид. – Растить его кто будет? Хорошо, если суженый вместе со своей Дюймовочкой в бега подастся, вон как воевода Корней – подхватил жену, и только их и видели. Не то что этот… жук.

– Ой, а нашим девкам-то, которые постарше, в Туров на смотрины ехать! – схватилась за щёки Елька. – А вдруг там одни жуки?

«Игра! – вдруг пришло в голову наставнику. – Что принес Кузнечик в крепость и отдал этой мелочи? Что они сейчас делают? Играют. Да так интересно, что вот Лёнька уже себя не помнит, а попутно ещё и нуднейшую работу делает – планку строгает. Да и самому трудно от них оторваться. А ведь как всё просто: они играют и они учатся – сами, да ещё настолько быстро, что диву можно даться. Сами приходят к тем выводам, что иначе пришлось бы втолковывать с боем, и всё равно бы не поверили. Может, дело в ней, в игре? Может, поэтому в слободе с Тимофеем и его мальчишками играются и оттого он по разумению опережает своих сверстников на целый шаг? Чтобы научить быстрее. Не к двадцати годам они мастеров делают… А вот прямо сейчас назовешь Кузнечика подмастерьем? А ведь там он, наверное, только на ученика тянет. Кого же они хотят вырастить к двадцати в этой своей слободе?»

– «Что будем делать, состоятельные кроты?» – прогундосил Тимофей. – «Считать!», ответили состоятельные кроты и достали счёты.

– Чего достали? – мгновенно встал в стойку Захар.

– Счёты, – Тимка удивился. – Ты что, счёты не видел?

– Видел, – помотал головой тот. – У боярича Михаила на столе лежат. И ещё одни купецкому десятку дали, только они на них ни хрена считать не умеют. Так, складывают понемногу. А Михайла говорил, что вычитать можно.

– А ещё делить и умножать. На них быстро получается.

– А ты и делить умеешь? – удивился Родька. – А мы только в столбик. А вас до скольки учили?

– Да… До скольки угодно, – пожал плечами Тимофей. – Арифметика ж одинаковая.

– Покажешь? – деловито уточнил Захарий. – А то нам считать много.

Тимка задумался.

– Покажу, только давай завтра. Хотя нет, вон видишь четыре плашки? Вот их зачистить надо. Будут вам счёты, а там и научитесь.

Макара охватил такой азарт, как будто он на охоте хитрую лису за хвост поймал и держит, не давая ускользнуть.

«А главное – правильные сказки ему рассказывают. Интересно… А в какие игры нужно играть с отроками, чтоб из них получились воины? Умные, хитрые, ставящие в тупик врага своими придумками, а главное – живые воины. И ещё: почему Кузнечик мгновенно согласился на любое наказание, как только понял, что он не прав? Тоже хитрая игра? Или это правила этой игры? Выходит, если ты играешь с учеником, ты имеешь право его наказать. А если нет… Наказать всё равно сможешь, только он после этого будет кукарекать у тебя за спиной».

– А теплые края – это где? – робко поинтересовалась Фенька.

– В Царьграде, наверное, – озвучил сокровенную мечту Леонид.

– Ну да, – снова не поверил Захарий. – Полетит она в Царьград. Там от попов не продохнуть. Она ж нечисть, мигом выловят.

– Тогда в Италию, ну, где Ромео и Джульетта.

– А чего это они к латинянам полетели? Делать им больше нечего!

– Тогда к грузинам.

– Это где витязь в тигровой шкуре? – вспомнила Любава. – Так там же горы одни. Не, лучше, наверно, в Царьград. Там принцев всё равно хоть в телегу грузи, подумаешь, одним больше!

Отступление 2

Питер, закрытая лаборатория Конец лета 20ХХ года

Дверь распахнулась от жизнерадостного пинка лаборанта Максима Леонидовича, который, пятясь, пытался вкатить в Димкину палату тележку… Да чего уж там, телегу с расставленным, разложенным и развешенным на ней оборудованием. Сквозняк, неожиданно получивший свой шанс, немедленно прошёлся по комнате, взъерошил волосы обоим студиозусам, заглянул в коридор, но, наткнувшись на недовольную гримасу профессора, помчался обратно, к окну, пока дверь не закрыли. Что не помешало ему заглянуть на Димкин столик, подхватить с него несколько листков бумаги и швырнуть их под ноги учёному, в качестве отвлекающего манёвра. Тот, впрочем, на провокацию не поддался, вначале закрыл дверь, бесповоротно выгнав плутоватый ветерок на улицу, а уж потом поднял с пола бумаги.

– Вот как. Стихи? Можно взглянуть?

Димка смутился и кивнул.

– Так… навеяло…

Спустились с освящённых алтарей,

Как будто бы замаливать грехи,

Душой моею напоив коней,

На чёрный берег – новые стихи.[1]

– Интересные строки. Их трудно читать. Их нужно услышать. Ты так боишься чёрного берега? – Максим Леонидович мягко улыбнулся. – Не всё так плохо, Дим. Вон, Рафик чуть не облизывается, глядя на твое кресло с билетом в прошлое. Но увы, его матрицу мы там пока не нашли.

– Рафик? – переспросил Димка и перевел взгляд на дядиного ученика.

– Ну, вообще-то его Романом зовут. Но он водит наш микроавтобус – РАФ. Своеобразно, надо сказать водит. Мне кажется, они оба дальтоники и в свете мигалки красного цвета в упор не замечают.

– Творчески катаются, – определил манеру вождения Дмитрий.

– Скорей, божественно. В смысле, как бог на душу положит.

Роман, вспомнив, как от его виражей шугаются депутатские «БМВ» и «Порше», ухмыльнулся. Димка задумался.

– Дядь Максим, а что такое Бог? Или может – кто?

– Хм… Бог… Каждый понимает Бога по-разному. Вот для Рафика это тот, кто живёт в раю, куда он на своём микроавтобусе никогда не доберётся. Может, потому так и катается. Ну, а я его понимаю как троицу, но вряд ли священник согласится с моей трактовкой. Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух.

Бог Дух – это воплощённая природа. Это то, что мне интересно, и что я изучаю, чем живу. Закон природы. Он существует, и изменить его я не могу. Он вне меня. Та самая объективная реальность, данная нам в ощущениях. Я могу её только познать. Ну, хотя бы попытаться познать. Закон Бога Духа воплощает в себе устройство Вселенной и её путь. Мы можем только следовать этим путём. Или как неразумные твари Божьи, или осознанно, как его дети. Этот закон определяет жизнь нашего тела.

Бог Сын – это закон внутри человека. Тот, что человек определяет для самого себя. Закон природы неизменен, мы не можем изменить его. Но мы можем изменить своё отношение к нему. Мы можем сказать, что путь жизни в нашем мире – это круговорот совершенствования живого и разумного. И будем правы. Но можем сказать, что путь живого – это круговорот дерьма в природе. И тоже будем правы. Только сам человек выбирает свой путь и только сам создает законы этого пути. Закон Бога Сына – в детях Божьих. Этот закон определяет, как живёт наша душа.

И Бог Отец. То, что нас создало. Это то, ради чего мы существуем. Насыщение, размножение, доминирование. Три кита, на котором покоится благополучие «нового русского». И он ими гордится, потому что это – Закон Природы. Но благополучие глиста, живущего в кишечнике свиньи, покоится на них же. Не много ли китов для простого червя? У нас, в отличие от того беспозвоночного, есть дух. Это то, во что Отец вложил весь свой талант, и без него мы – не более чем разумная обезьяна. У нас есть не только то, для чего жить, но и ради чего умереть. Более того, у нас есть ради чего существовать. Смысл жизни не рода, не вида – лично каждого. Поверь, самопожертвование любого героя, любую, самую мученическую смерть, по сравнению с которой Христова – лишь лёгкая боль, я могу объяснить законами эволюции, выживания вида, сохранения перспективы потомству. Но есть что-то, что больше боли, выше вида и главнее потомства. Да что там! Круче секса с элитной телкой, бутерброда с килограммом чёрной икры и литого из золота унитаза. Дух. Дух человека.

Димка переглянулся с Романом. Было видно, что мысль про духовную ценность золотого унитаза потрясла их обоих.

– У кого-то он сильнее, у кого-то слабее, – продолжил профессор. – Я не знаю, готов ли я умереть ради открытия ещё одного сверхлёгкого бозона. Некоторые умирали. Я не знаю, готов ли я умереть за идею, которую хочу внедрить в разумы людей. Многие и за это умирали. Но за дух человеческий, не за род, не за выживание, не за процветание… Просто за ДУХ. Наверное, да. Во всяком случае, мне хотелось бы в это верить. Этого не надо бояться, Дим. И этого не надо стесняться.

Мальчишки почти синхронно почесали макушки. Рафик размышлял, готов ли он умереть, чтоб свернуть капот особо наглому «Порше», что перехватывал его каждый раз на выезде из Димкиного госпиталя, а того, по понятной причине, интересовали чуть более возвышенные вещи.

– А ради чего мы существуем, дядя Максим?

– Ты хочешь, чтобы я сейчас расписался за всё человечество? Тебе скопом или поимённо?

– Ну… ладно. А ради чего существуете вы?

– Ради трёх китов. Понимания законов Отца, Сына и Духа, – Максим Леонидович усмехнулся. – Вот только не проси, чтоб я советовался с Писанием, которое не содержит законов Ньютона. Это – моя природа. У тебя должна быть своя.

– А ещё ради чего можно?

– Ради их воплощения или внедрения, если хочешь. Ради рождения и воспитания того, кто сможет что-то дать людям. Ради простой работы по применению их в жизни. А ещё ради собственного удовольствия, ради пускания пыли в глаза, или ради видимости высокого положения среди людей. Ты и сам можешь придумать множество целей. Только ты сам их определяешь.

– А как можно представить себе Бога? – поинтересовался Рафик, которого религиозные воззрения наставника окончательно поставили в тупик.

– Как? Как… Да как угодно. Вот, например, как садовника.

– Ну да, ну да, – скептически откомментировал Роман, – благообразненький такой вегетарианец, растит яблочки в эдемском саду.

– Растит миры и законы мироздания, – рассмеялся профессор. – Вот как ты думаешь, что вырастет, если посадить закон сохранения материи и поливать его законом сохранения энергии? Законы Ньютона? А из них что? А что может произрастать на единой теории поля? Нет, это надо иметь талант Бога, чтоб вот так, формула за формулой, закон за законом вырастить целую вселенную. Если, конечно, Бог есть.

– А может и не быть? – окончательно потерялся в сути вопроса доверчивый лаборант.

– Есть Бог или его нет, Богу это абсолютно без разницы, – усмехнувшись, добил его мировоззрение профессор.

– А ради чего вы отправляете меня туда, в прошлое?

– В первую очередь, ради тебя самого, – прервал отвлеченный разговор Максим Леонидович. – И чтоб ты там смог жить, нам с Рафиком очень тщательно надо тебя померить. Ну-ка, раздевайся. Датчиков в этот раз будет много. И расслабься, спать в этот раз придётся очень долго.

Глава 3. Вольный стрелок

Михайловская крепость Сентябрь 1125 года

Почти перед самым обедом Захарий с Родькой подсели к Леониду с Прошкой, которые, устроившись в сторонке, наблюдали за стрельбами младшего десятка.

– Здорово, Лёнь, – братья примостились на бревно рядом с отроком. – О, Кузнечик первый день в десятке? И как?

Леонид поморщился, вытащил изо рта травинку и сплюнул.

– Да как сказать… Для первого дня вроде и не плохо. Марширует, конечно, корявенько, выправки нету, но в ногу попадает и даже повороты на ходу с третьего раза осилил, – Лёнька ухмыльнулся. – Мы, когда в строй стали, по сравнению с ним совсем баранами смотрелись. Он старается, и у него получается. Со стрельбами всё, как и должно быть в первый раз. Мажет отчаянно, но с самострелом управляется и с оружием не балует. Стрелять будет, оно видно, что рука твёрдая – ему, наверное, дед инструментом поставил. Да и учится он быстро, не то что наши. Ну и драться умеет не по-деревенски – это сразу видно, не просто так кулаками машет. Учили его, похоже, или сам за воинами смотрел и повторял.

– А что тогда не так? – удивился Захар.

– Десяток у него не так, – встрял с пояснением Прошка. – В стаю его не взяли. Особенно Пустобрёх старается.

– Мартын, что ли? – удивился Родька. – А ему какое дело?

– А леший его знает, – процедил Лёнька. – Но заводила он, зуб даю. А чего взъелся, не знаю. Он ещё в лазарете шипеть принялся. Начать с того, что Юлька заставила их догола раздеться. Тот и гавкнул сразу, что это она из-за Кузнечика, раз он к ней подлизывается и ножи точит.

– А она из-за него? – уточнил Захар.

– Да нужны они ей больно, – отмахнулся отрок. – Вшей искала да болячек каких, уж больно они тесно в Ратном жили. Сам с утра слыхал, как она девкам своим говорила, что ещё вчера надо было, как только приехали. Сказала, парши нет, но и мозгов тоже, раз не понимают, что к чему. Так Пустобрёх опять завелся.

– А Сенька-то что сказал?

– А ничего не сказал. Чего – не знаю. Смотрит пока. Я перед занятием Тимофею объяснил, как доложиться: согласно распоряжению наставника Филимона прибыл в расположение десятка для прохождения обучения. Сенька только кивнул и скомандовал «вольно», а тот сразу тявкнул: «Вот только этого тут не хватало». Я и сказал: «А чего это ты тут говоришь, иди да и скажи наставнику, раз умнее», так он аж зубами заскрипел. А когда я тож доложился, так мол и так, по распоряжению наставника Макара прибыл в расположение десятка для помощи в обучении новичка, так и вовсе его понесло. Специальный подтиратель соплей, говорит.

– Ни хренась себе, оборзел, – офигел от новостей Захар. – А Сенька что?

– А ничего. Молчит. И команду «вольно» мне задержал, чтоб я, значить, тому не ответил.

– Дела… – протянул Родька. – А остальные как?

– Никак. Мартына слушают, раз Сенька молчит, – Лёнька подобрал больную ногу и, тяжело опершись на костыль, поднялся. – Во, похоже, закончили. Пойду, заберу его, Кузнечика одного пока что оставлять не велено.

Через минуту Леонид вернулся и, покачав головой, объяснил:

– Сенька сказал, что раз на кузню после обеда, то после обеда и заберёшь. А обедает десяток вместе, – Лёнька пожал плечами. – Оно вроде и правильно, конечно, но сказано было… Хреново, в общем, дело.

После обеда Тимофей, по совету Леонида, доложился в стиле «Господин урядник, разрешите отбыть в расположение кузни», не забыв ввернуть, что «по распоряжению боярыни Анны», и, получив разрешение, вприпрыжку понесся к поджидавшим его друзьям, совершенно проигнорировав Мартыновы слова: «Давай, вали отсюда. И так весь обед терпели».

Присмотревшись к Кузнечику, Лёнька про себя немало удивился: мальчишка, казалось, абсолютно не переживал по поводу Сенькиного молчания, да и по поводу более чем холодного приема в десятке гонцов тоже не заморачивался.

– А чего на тебя Мартын взъелся? – решил на всякий случай уточнить он.

– Не знаю, – беззаботно пожал плечами Тимка. – Я с ним раньше нигде не сталкивался, – но потом задумался. – Вообще-то у нас похожая история тоже была, когда я со Славком дружить начал. Славко, он не нашенский, не из Мастеровой, а из Лешачьей слободы, – пояснил не понявшему ситуацию Леониду. – Он в школу к нам приходил со своими, ну, мы и подружились. Так некоторые из старых друзей тоже его поначалу не принимали.

– И как вышло? – тут же проявил любопытство Захар.

– А папка сказал тогда, что раз они раньше не встречались, то загвоздка не в нём самом, а в том, что он вообще в слободе появился. Посмотри, кому и почему его появление начало мешать, и сделай выводы. Ну так я его в набег на греков сад взял.

– И не стыдно? – Захар достал очередное стянутое с кухни яблоко и, смачно захрустев, протянул подсумок друзьям. – Будете?

– Давай. А нечего хазарами обзываться. Мы и пошли в набег. Славко нам здорово помог тогда, без него попались бы. Я б и не заметил, что Фифан нас ждал, а так и выкрутились, и потом Фифана на уроке его же яблоками и угостили. А после и вовсе начали в войнушку играть, наши против лешаковских. Так и получилось всё.

– А тут как будешь делать? – заинтересовался Захар.

– Я? – искренне удивился Тимофей, отворяя дверь в кузню. – Вот ещё! Я там не главный. А тут у нас и своих дел полно.

– Может, конечно, и так, – с сомнением в голосе вынес своё заключение Лёнька, – но от такой ссоры уходить нельзя. Они ещё больше прицепятся.

– Хотят воевать – пусть воюют, только без меня, – отмахнулся тот. – Я встревать не собираюсь. Папка Макар сказал – надо выучиться. Я и выучусь, а плевать на них каких-то полдня не сильно трудно.

Старший отрок покачал головой. Позиция Кузнечика ему была понятна, но почему-то очень не нравилась. Что-то в ней было совсем не так. «Надо будет у дядьки Макара совета спросить», – решил он, не замечая, что начал принимать дела доверенных ему сопляков как свои собственные.

– Значит, так, – перевёл он разговор на другую тему, – со строевой у тебя вроде выходит, да и не помогу я тебе сейчас, нога разболелась. Ты лучше скажи, что со стрельбой непонятно.

– Да понятно как будто бы всё. Наставник Прокоп рассказал, и Семён показывал. Вроде всё так и делаю, только не попадается почему-то, – расстроился мальчик.

– Получится, не переживай! – Лёнька задумался, как бы половчее объяснить мальчишке его ошибки. – Ты вот так размысли: самострел – это инструмент. Вот как твой резец, только тот – мастеровой, а этот – воинский. Вот и относись к нему как к инструменту. А чтоб научиться инструментом работать, что надо?

– Тренироваться и обиходить, – понятливо кивнул Тимофей. – Только тренироваться вон, до новых веников можно, а так и не научишься. Хитрости знать надо.

– Вот с хитростей и начнем, – обрадовался Лёнька желанию Кузнечика научиться. – Ну-ка, покажи, как ты его держишь, поначалу.

Тимофей с сомнением посмотрел на самострел, а потом осторожно приложил его к плечу, как показывал Семён.

– Вот твоя первая ошибка. Ты резец свой тоже так берешь, словно это вареник, который до рта донести надо, чтоб не раздавить?

– Резец надо держать твёрдо, – отмёл обвинение Тимка. – Он должен быть, как продолжение руки.

– И самострел надо держать твердо, вот только он должен быть продолжением плеча.

Отрок отобрал самострел у Тимофея и, поморщившись, что маленький больно, взял, как надо.

– Вот видишь, тут упор и левая рука упор. На двух упорах он лежит твердо. Понял? Попробуй! – Лёнька отдал самострел, придирчиво осмотрел Тимофееву стойку. – Подвигай плечом вперед-взад. Одной только левой держать можешь? Ещё твёрже прижми, тогда и держать легче, и наводить проще. Теперь нажми на спуск. А дёрнул чего?

– Так он сам дёргается, – пожаловался Кузнечик. – Наставник говорил – плавно надо, а он плавно не идёт. До середины только, а потом застрянет – и щелк! – срывается. Может, смазать?

– Ну-ка, дай сюда, – отрок пальцем взвел механизм, прижал его и нажал на спуск. – Да нет, нормально всё, у меня ещё хуже. Привыкнуть надо. А смазывать нельзя, грязью забьётся, вообще беда.

– А заржавеет? – полюбопытствовал Тимофей.

– Потом покажу, как чистить, а пока вот болт, поклади его под тетиву, не взводи только. Ага, а теперь ещё раз в стойку. Голову ты как ставишь?

Тимка приложил голову, как показывали, потом ещё раз.

– Да вот так, щекой, вроде как показывали.

– Так, да не так, – не согласился старший. – Кладешь-то ты её правильно, да каждый раз по-разному. Ну-ка, положи его на стол, и посмотри вдоль болта, – вспомнил он, как ему самому объясняли. – Засёк точку, куда целишься? А теперь подвигай головой. Видишь, самострел лежит, а куда целишься – по-разному видно. Вот чтоб целился всегда одинаково, щека всегда должна на самострел ложиться одинаково.

Леонид с удовлетворением посмотрел, как Тимка пытается уложить щеку на самострел, и продолжил:

– Ага, вижу, что понял. Только это ты завтра будешь делать. Вас там из положения лёжа заставляют стрелять, как раз для того, чтоб на весу не держать. Зато легче учиться его брать.

– Молодец, – донеслось от двери. – Хорошего помощника мне Юлия определила.

Макар улыбнулся подпрыгнувшим мальчишкам, по ходу кивнув Леониду.

– Сиди, нам с тобой скакать вредно, – хлопнул себя по больной ноге, прошёл к ставшему уже «своим» табурету, улыбнулся в бороду и спокойно уселся.

«А ведь не заняли табурет-то. Ждали?»

На душе почему-то потеплело.

– Ну, есть ещё чего сказать, или всё уже?

– Да, наверное, всё на завтра. Большего в голове всё равно не удержит, – задумался Леонид.

– А вот и посмотрим, удержит или нет. Ученик-то у нас с тобой вроде как сообразительный, – Лёнька неожиданно вспыхнул. – Молодец, правильно понял! – Макар прищурился на подозрительно глядевшего на него Кузнечика. – Кажется мне, что Тимофей тоже понял, только помалкивает. Ну, есть что добавить?

Тимка исподлобья посмотрел на обоих своих наставников и пробурчал:

– Имею добавить, что заканчивать надо разговоры при открытых дверях. Заикой стану… – Макар ухмыльнулся, а отрок вытянулся во фрунт и доложил: – Замечания выслушал и головой понял. Завтра буду стараться руками понять.

– Молодец! – одобрил доклад Макар. – Но всё равно, ещё две ошибки должен понять. А ну-ка, все назад, ко мне за спину! – скомандовал он. – Отрок Тимофей, самострел к бою! Один учебный болт. Стрелять в стену, всё равно куда. Стрельба стоя.

Тимка почти на автомате схватил со стола учебный болт, вытянулся и чуть ли не в сотый раз за сегодняшний день повторил фразу:

– Унот Тимофей к стрельбе готов.

– Взвесть. Заложить болт. Цельсь…. – Макар выдержал паузу. – Бей!

Кузнечик задумчиво поглядел на стену, об которую сейчас разнес в щепу учебный болт, и доложил:

– Унот Тимофей стрельбу окончил. Цель… поражена.

Лёнька за спиной хрюкнул. Макар ухмыльнулся – надо же, крестник за словом в карман не лезет и на язык остёр. Интересно, а чего ж тогда Пустобрёху… Тьфу, прилепилось! – Мартыну спускает? Давно бы на место поставил уже.

– Вольно. Две ошибки, унот Тимофей. Первая… Что должен делать по команде «Цельсь»?

– Прицелиться, – удивился вопросу тот.

– А ну-ка, не взведённый самострел к бою. Цельсь! – Макар опять сделал паузу. – Раз, два, три… Отставить. На счет три уже руки трясутся. И куда ты целился?

– В гвоздь, – буркнул Тимка.

– Не верно. Твоя цель – гвоздь, значит, целиться тебе надо чуть выше. Но и это неправильно. По этой команде тебе надо определить свою цель, прикинуть, куда ты будешь целиться, но самострел держать всё равно ниже. А вот по команде «Бей» тебе надо начать плавно поднимать самострел и мягко жать на спуск. Стрелять надо тогда, когда ты как раз подведёшь самострел туда, куда целишься. Если ты пытаешься удержать самострел в одной точке, он начинает плясать, и прицелиться у тебя не выйдет. А вот когда ты ведёшь его снизу вверх, он идет ровнее, и стрелять легче. Попробуй.

– Точно, – удивился Тимка. – Это как линию вести. Если стараться и вести медленно, получится криво. А если одним махом, то и ровно, и красиво. А вторая ошибка?

– А ты руки расслабляешь сразу после выстрела. Оттого отдача сильно дёргает самострел, и болт уходит вверх. Выстрел заканчивается не тогда, когда ты тетиву спустил, а когда она петь перестанет. Научишься, будешь…

– Зайцев бить? – подсказал Кузнечик.

– И белок, – подтвердил Макар. – Ну, а раз понял всё, то давай теперь и о других делах. Что собираешься делать и что для этого тебе надо? И да, где планки от моего змея?

Младший девичий десяток отпустили с занятий довольно поздно. Ага, это так кажется, что принять чашку с узваром из рук служанки, да ещё с царственным видом – это просто. Как бы не так! Девочки по десять раз играли и служанок, и боярышень, но получалось из рук вон плохо. И не только принять, это, оказывается, полдела. А если, приняв эту злополучную чашу, привычно сворачиваешь губки дудочкой, сводишь глазки в одну точку на донышке и громко отхлебываешь – это выглядит… не весело. И не смешно, особенно если потешается над тобой Анька. Любава, в конце концов, не выдержала и попросила показать, как надо. Та, слегка жеманясь и оттопырив мизинчик, сняла чашку с подноса, сделала крошечный глоточек и, чуть закатив глазки, с лёгким и вроде как томным вздохом поставила на место. Елька, мрачно просмотрев пантомиму, поинтересовалась у наставницы Арины, правда ли, что королевы все как одна такие дуры. И если да, то можно ли, чтоб она всё равно изображала всего лишь боярышню.

Разумеется, занятие от этого не стало короче, и младший девичий, выскочив на улицу уже перед самым ужином, в полном составе помчался к кузне. На пути, правда, образовалось препятствие, которое бегом преодолевать не следовало, а именно – расположившийся на гульбище Сенькин десяток. Девчонки остановились, перевели дух, подтянули носы и изобразили боярышень изо всей силы своего буйного воображения. Кажись, получилось.

– И всё он врёт, тот Кузнечик, и сказки у него дурацкие, – продолжил Мартын, демонстративно не заметивший девичий десяток.

– И чё бает? – сиплым голосом поинтересовался Комар.

– Подошёл, говорит, Лука к имперскому шагоходу и говорит: «Ну-ка, избушка на курьих ножках, стань к лесу передом, а ко мне задом», – вдохновенно изобразил Мартын.

– А чё такое – имперский шагоход? – оторопел от услышанного Комар.

– Телега такая. Только у неё ноги вместо колес и голова есть. Говорит, ему в пасть самострел громадный ставят. Р-раз – и снесло витязя вместе с конем. Говорю ж, брешет.

– А шагоход чего?

– Попытался Луку лягнуть, только в ногах запутался и упал.

– Интересно, – пробормотал Комар, – ходить толком не умеет, что ли? А ноги телеге зачем?

– По болоту ходить? – донеслось до девчонок чьё-то предположение. – Если в мокроступах. А телега не проедет.

– Та-ак, – нарушил паузу расстроенный Елькин голос, – похоже, мы опоздали на сказку. Бежим!

Ворвавшийся в кузню девичий ураган обнаружил там почти что идиллию. Все были заняты делом. Складские мальчишки и Макар строгали планки. Лёнька работал у токарного станка, а Кузнечик сидел у него над душой. На прямой вопрос Любавы, какие-такие сказки Тимка рассказывает про шагоходы в мокроступах, да ещё и её, хорошую, не дождавшись, Тимка просто отмахнулся: да какая там сказка, так, история, мордобой один. Девчонкам не интересно, её только лешачата слушать любят, да и то младшие. А сказка будет после ужина. Про аленький цветочек. Но вообще-то лучше, когда истории все по кругу рассказывают, а то так не интересно.

– Наставник Макар, – подал голос Лёнька, который только что закончил свою работу. – Дозволь спросить?

– Спрашивай, – ответил наставник, не отвлекаясь от выкатывания плашки на досочке, чтоб проверить её на «криворукость».

Складские, получив такую оценку своей работе, посопели, попытались даже откупиться несколькими прутками железной проволоки, что выпросили у артельного кузнеца Гвоздя, который из них, видимо, гвозди же и ковал. Тем не менее, плашки на свои счеты они честно дострогали, прошлись шкуркой и даже самостоятельно запилили углы, убедившись, что рамка для счёт собирается в красивый и ровный прямоугольник. Сейчас они насверливали в двух из них дырочки, которые Тимофей разметил с помощью бережно вытащенной из дедовой сумки линейки.

– А можно я после ужина ещё двоих отроков в кузню приведу?

– И кого хочешь? – поинтересовался Макар, всё так же не отвлекаясь от работы.

– Там Алёха ножи точить просится, ему ляхи руку прострелили, но уже получше, и Юлия разрешила, только чтоб не нагружать сильно. В походе-то всяко такое умение нужно, не грузить же Кузьму такими пустяками. А ещё он стреляет хорошо, может, чего большего Тимофею подскажет. Ещё Швырок, Сучков племянник заговаривал – издалека вроде и не о том, но потом признался – тоже хочет сюда прийти, если не прогонят. Он у Савушки резную ложку увидел, интересно стало, он таких и не видывал никогда. Ну, и про ножи тоже охота, его дядька за инструмент шкуру спускает. Ещё и другие отроки хотят, только Юлия не разрешает, слабы ещё.

– Красивая ложка, говоришь? Да, Верка говорила что-то, – Макар наконец удовлетворился результатами работы и неожиданно даже для себя обратился к Савушке. – Покажешь?

Тот на удивление спокойно посмотрел сначала на напрягшуюся было Красаву, потом на Тимку, дождался кивка, аккуратно вытащил из-за пояса завернутую в тряпицу ложку и положил на стол. Сидевший рядом Митяй развернул её и столь же молча, не снимая с тряпицы, отнёс Макару. Наставник Савушкиной открытости удивился настолько, что даже на ложку не сразу посмотрел. Малец от такого обилия направленного на него внимания смутился и попытался спрятаться за спину Красавы. Макар спохватился и отвел взгляд.

«Дорога ложка к обеду, а эта так и просто дорога», – подумал Макар.

Необычной для ратнинцев формы, узкая и остроносая, выточенная из непонятного дерева, с рисунком, похожим на дым, резьбы она содержала не так уж много, но выполнена столь тонко, что непонятно, как вообще это можно сделать из дерева. А ещё она была богато украшена серебряной проволокой, вколоченной в тёмное, будто слегка прикопчённое дерево. Витой черенок весь увит серебром и ясно мерцал в колышущемся свете свечи. Черпачок чуть ли не вдвое тоньше, чем у обычной липовой ложки, по краю его огибала очень тонко уложенная вьюнком серебряная вязь, в которой читалась надпись «Тимофей», а дно напоминало затейливую ракушку. Мостик, что соединял черпачок с черенком, выглядел строгим и прочным, а оголовье черенка и вовсе укладывалось в какую-то непонятную фигуру. При всей строгости и аккуратности форм ложка выглядела богато и… Макар хоть и не знал слово «элегантно», но вырвавшееся у него «лепо» было очень близко по смыслу.

– Сам делал? – поинтересовался Макар, уже ничему не удивляясь.

– Не-а, – отвел от себя обвинение Кузнечик, вдруг сообразивший, что ещё чуть-чуть, и ему придётся делать такие же на всю крепость. – Кап Линёк резал, он у нас деревянный подмастерье. А я только узор и проволоку укладывал.

В кузне воцарилась тишина, прерываемая сопением младшей команды.

– А у нас хохлома есть, – попыталась похвастаться Елька.

– Тоже красиво, – согласился Тимофей, почему-то совсем не удивившись тому, что сами ратнинцы считали диковинкой. – Но кап под хохлому не красят, он и так нарядный, особенно если копчёный.

– А кап – это дерево такое?

– Да какое дерево! На берёзе растет, вот такое, – Тимка изобразил в воздухе что-то объёмное. – Его спиливают, сушат долго, а потом режут.

– Ах вот ты про что, про капокорни! – Лёнька понял, о чём речь. – Сучок их ещё по весне понавыкидывал, мы их в рощу за реку стаскивали. Там и старые есть, что на поваленных деревьях. Только Сучок говорил, что тот корень и не режется почти что вовсе, а Михайла сказал всё равно не выкидывать и относить подальше. Вот оно для чего!

– Простой инструмент его плохо режет, – согласился Тимка и кивнул на свою котомку, – вот такой надо, чтоб сталь хорошая. Я за него и не берусь, твёрдый очень. Разве тонкую резьбу навести могу. Если твой Швырок совладает… Инструмент есть, можно попробовать.

Тимка завернул ложку в тряпицу и передал обратно Савушке.

– Значит, можно этих двоих брать? – Леонид вернулся к вопросу о приятелях.

– А чего ты у меня спрашиваешь? – Макар пожал плечами и вернулся к своим плашкам. – Вон, мастер сидит, вот у него и проси. А я не против.

– А чего нельзя? Пусть приходят, попробуют.

После ужина в кузне оказалось довольно-таки тесно. Строилась-то она, конечно с запасом, но то, что там соберется столько народу, никто не предполагал. Кузькин инструмент был вычищен и развешен по стенам, в основном для того, чтоб не мешал. Оба стола были заняты, и даже остывший горн накрыли досками, и теперь Юлька раскладывала на нём свои инструменты. Каждый нож укладывался на свой кусочек бересты, на котором Тимка свинцовым карандашиком наметил нужную форму лезвия.

Остальные девчонки собрались за своим столом и уже раскладывали пузырь, чего-то размечая на нём верёвочками и постоянно сверяясь с нарисованным на бересте чертежом. На втором столе в одном углу складские мальчишки собирали и клеили счёты, а на другом над кучей бересты склонились Кузнечик, Леонид и Алексей. Макар на своём табурете отсел подальше, чтоб и не мешать, и видеть хорошо, возле него примостилась Красава, не сводящая с Кузнечика глаз и о чем-то размышлявшая. Митяй и прилипший к нему Савушка пытались обжить крохотный кусочек угла, наблюдали за Тимкиными действиями, стараясь запомнить название инструмента и сразу подавать его, как только он понадобится.

– Да оно понятно, что ложку каждый дурак знает и размечать там нечего, – втолковывал Кузнечик Швырку. – Но это только такая, что каждый дурак и знает. Ну-ка, Савушка, покажи ещё раз.

Малец без всякого испуга на этот раз достал из-за пояса ложку, развернул тряпицу и протянул Тимке. Лёшка присвистнул.

– Вот смотри, берёшь ты кап, пилишь его день, потом сушишь полгода, заготовка трескается, ты, наконец, выбираешь подходящую, промахиваешься с размером, и что дальше? Нет, ты будешь крутить заготовку и так, и эдак, размечать её между трещинами, угадывать, как они идут внутрь заготовки, а ещё смотреть рисунок дерева, чтоб самый красивый лёг на черпачок. Вот когда ты всё это увидишь и на заготовке ложку отрисуешь, тогда можно браться за резец. Так что весь инструмент тебе прямо сейчас не надо, только вот этот.

Тимка развернул свёрток и начал доставать оттуда простой, без всяких излишеств, но точно сделанный инструмент.

– Карандаш и чертилка. Один из свинца, вторая из стали. Держишь в правой руке, вот и клади справа. Линейка. Раз карандаш справа, то линейка слева. Циркуль. Всегда кладёшь справа, вот тут повыше. Два угольника – ещё выше. Это транспортир, углы откладывать. Используем редко, значит слева, за линейкой. Лекало, с ним надо очень аккуратно, дерево тонкое, ломается быстро. Кладём слева и выше.

Макар наблюдал за Тимофеем и тихо удивлялся. Перед ним сейчас сидел совершенно другой Кузнечик, которого он и не видел раньше. Сдержанный и спокойный, без каких бы то ни было цветистых выражений, он точно и немногословно описывал назначение каждого инструмента и его место. Манера, конечно, явно с кого-то скопированная, объяснение явно за кем-то повторялось, но получалось у него хорошо. Создавалось впечатление, что не первый раз он это объясняет. В двенадцать лет и уже свои ученики есть? Ну нет, это вряд ли. Скорей, подмастерье… А вот интересно, у наставников подмастерья бывают? Тех, кого учат учить?

– Теперь ставлю задачу, – процитировал Тимка командира гонцов, и все невольно улыбнулись. – Нужна серёжка в виде снежинки, вот такой примерно размер, вписывается в круг. Умеешь без разметки? Нарисуй!

Тимка подвинул Швырку кусок бересты и придавил его карандашом. Тот, почувствовав вызов со стороны сопляка, взял карандаш и принялся медленно, но довольно аккуратно рисовать круг.

– Не пойдёт, – остановил его Кузнечик, когда тот попытался продолжить работу. – Вот тут не ровно.

Швырок посмотрел, согласился и поправил.

– А теперь тут не ровно. Угол с новой линией получился.

Швырок опять поправил. Лёнька, уловив Кузнечкову игру, хмыкнул и пихнул приятеля в бок.

– Вот тут опять не ровно.

Швырок править не стал, сосредоточенно осмотрел рисунок и произнес:

– Я понял. Если ещё поправлю, то, может, и будет ровно, но уже непонятно, по какой линии рисовать. А как с разметкой?

– Хорошо, – улыбнулся Тимка, внезапно становясь похожим на обычного себя самого. – До меня так неделю доходило. Снежинка – это просто.

Тимофей пододвинул к себе бересту, не глядя, взял чертилку с раз и навсегда закрепленного за ней места и принялся объяснять, причём объяснения, несмотря на краткость, занимали чуть ли не большее время, чем сами действия.

– Окружность всегда начинается с центра. Пусть он будет здесь, – чертилка наметила укол посреди куска бересты и отправилась на своё место. Точно так же, не глядя, Тимофей подхватил циркуль. – Вторая важная для круга вещь – это радиус. Снежинка будет вот такая, значит вот примерно так и раскрываем ножки циркуля. Особая точность сейчас не нужна. Рисуем круг. Р-раз и два. Готово. Ровно?

Мальчишки медленно кивнули. Действия Тимки были расписаны по шагам и напоминали воинский устав, только воями его были инструменты. И, надо сказать, у него очень неплохо получалось ими командовать.

– Теперь делим окружность на шесть частей. Вначале пополам, линейкой. А теперь циркулем остальные точки. Шесть лучей готовы. Без разметки повторить попробуешь?

Швырок потряс головой.

– Не, я не возьмусь, – чуть ли не дословно он повторил слова, сказанные Кузькой несколько дней назад. – А ложку тоже просто разметить? Вот такую, как у тебя, востроносую.

– Ложку ещё проще, – Кузнечик взял образец в руки. – Вот смотри, черпачок. Сзади – это часть одной окружности, нос – часть другой. А вот эти линии, что по бокам и их соединяют, называются сопряжениями. – Тимка опять взялся за бересту. – Эта линия – ось. С неё и начнём. Длина черпачка вот такая, – Тимка приложил ложку к бересте и сделал две засечки. Ширина сзади вот такая, и на носу тоже отметим. Две окружности, полностью даже рисовать не надо. Одна, вторая. А теперь прикладываем лекало и выбираем, как будем эти круги сопрягать. Вот так ложка выходит слишком худая, а вот так – слишком полная. Сдвигаем, р-раз… И два. Разметка готова, – протянул он бересту ошарашенному Швырку.

– Добрая вещь этот твой циркуль, – прокомментировал увиденное Алексей. – Точная. Ты б такую к самострелу приладил, вдруг поможет точно стрелять?

Тимка задумался.

«Циркуль на самострел? Циркуль не циркуль, а есть такая штука, которую папка с Журавлём на лук приспособить хотели, да не пошло чего-то. Так тот прицел на полке и валялся, я и игрался с ним время от времени. Вот интересно, а в дедовой котомке латунь есть?»

Времени оставалось мало, так что обещанную сказку слушали, не перебивая, тем более что Елька с Любавой её уже знали, а они как раз обычно и обсуждали активнее всех. Вопросы начались потом. Красава компетентно объяснила, что ничего волшебного в чудище нет: год в лесу посидишь, и не так запаршивеешь. А цветок аленький – папоротниковый, наверное. Знамо дело, такого обычный человек просто так не сорвёт. Наверняка витязь увидел и попал – сам взять не мог и уйти тоже не мог. А могла и ведьма приворожить, чтоб охранял. Бабуля и не такое умеет. А расколдовать его просто – помыть и всего делов-то. Только такого и впрямь сначала полюбить надо, иначе чего этого козла мыть? В оценке действий сестёр все тоже сошлись единодушно – с роднёй так не поступают! На этом Елька отправилась со своим десятком спать, не забыв поинтересоваться у Кузнечика напоследок, а ей аленький цветочек получится? На что тот ответил, что цветочек получится, а вот аленький не обещает.

Тимка после сигнала отбоя и сам намылился было отправиться, в Прошкину, а теперь и свою комнату, но не потерявший бдительности Леонид отловил его за шкирку и поинтересовался, помнит ли унот Тимофей Кузнечик о своём наказании – не перемещаться по крепости без сопровождения? Тот глубоко, если не сказать показушно, вздохнул, потом вытянулся во фрунт и доложил, что упомянутый унот Тимофей отбывать наказание, в смысле спать, готов. Так что до казармы Макар, Лёнька, Прошка и Тимка дошли нестройной, но вполне себе чинной гурьбой, а на обратном пути Макар приказал Лёньке сопроводить его на проверку постов. Не то чтоб Макару это было нужно, но наставник видел, что у отрока появились вопросы, и ему было любопытно узнать – какие.

– Ну, спрашивай уже, чего телишься, – подтолкнул Макар ученика, видя, что тот никак не придумает, как задать интересующий его вопрос.

– Наставник Макар, а зачем это? – решился наконец тот и, почувствовав его удивление, пояснил: – Зачем мы там? Ну, с мелкими этими так возимся? Их дело пока что слушаться и, пока не спросят, рта не раскрывать, а тут… Вот вы с наставником Филимоном меня им нянькой определили, да ещё и сами ходите?

– Вот, значит, о чём задумался. Хм… Зачем? – Макар привычным жестом подёргал бороду. – Не нравится в няньках, значит?

– Нравится, там интересно, – не согласился отрок. – В том-то и дело, что нравится. И мне нравится, и Лёха завелся. А уж Швырок как вокруг Тимофеева инструмента круги нарезал! Получается, что и мелочи там интересно, и старшим тоже, да и ты, наставник Макар, туда не просто так ходишь, будто других дел нет. Вот и спрашиваю: раз всех нас в одну кучу собирают, да ещё мелким воли столько дали… Неспроста это, значит, кто-то так решил. Непонятно только – зачем. Что должно получиться?

– Вот как, значит, – ухмыльнулся Макар. – Боевая задача непонятна. А что за этой мелочью присмотр нужен, ты за объяснение не принимаешь?

– Не получается, – покачал головой тот. – Сенькин десяток на гульбище сидит, и никаких нянек ему не надо. Приучить мелких к дисциплине и иначе можно. Тем более, что приучать там надо только одного Кузнечика. А вместо этого мы с ним играемся и плашки строгаем.

– Да? И что тебя задевает? Что играемся, или что вою плашки строгать невместно?

– Не задевает, наставник. Мне интересно и играться, и посмотреть, что из плашек выйдет. Но ты ведь туда ходишь не плашки строгать? Это мне ещё больше интересно.

– А то, что мастеровой десяток Младшей страже нужен, ты в расчёт не берешь?

Леонид задумался.

– Всё равно не получается. Если нужен мастеровой десяток, то его и делать иначе станут. Какие мы мастеровые, мы вон ещё седмицу в лазарете поболтаемся, и в строй. Толку нас учить? А там поход, и вернёмся или нет…

Макар остро глянул на мальчишку, свободно рассуждающего о том, что скорей всего – не вернётся.

– Мастеровой десяток тоже иначе сделать можно. Вон Тимку в подручные Кузьке… в смысле бояричу Кузьме отдать, ещё каких отроков, лучше не строевых, и всё проще получается. Тут ещё что-то должно быть.

– Докопался, значит. Молодец! – Макар хлопнул по плечу слегка смутившегося мальчишку. – Я сам тоже не сразу понял, чего они хотят. Аристарх в свою дуду дудит, а Филимон, понятно, свою. А у боярыни Анны вообще своя песня… – Макар задумался, ожесточенно дёрнул за бороду, а затем решился: – Ладно, раз я тебя в это втянул, а ты ещё и вопросы правильные задал, значит, тебе за этим делом и дальше следить. Всего я тебе, понятно, не скажу – всего и мне не говорят, но своей головой нам подумать никто не мешает?

Леонид неуверенно кивнул.

– Ну, а раз не мешает, – успокоившись, продолжил Макар, – так и скажи, чем, по-твоему, Кузнечик от прочих отличается?

Лёнька, за неимением бороды, полез чесать макушку.

– Да думал я, наставник Макар. Всем отличается, а чем именно, я сказать не могу. Не знаю. Не такой он, и всё! Не дурак, но… неправильный он какой-то.

Воин ухмыльнулся.

– Вот и я не смог сразу сказать. Мы с тобой думаем, как вои, а надо, как староста, иначе ответы мы не найдём или найдём, да не те, а это ещё хуже. Ошибиться мы с тобой тут не можем, нам-то не говорят, но, похоже, многое на кону стоит. А раз не можешь сказать сразу, подумай, на кого похож, а потом от того и отталкивайся. На воина он похож?

– Нет, – категорически отмёл Лёнька. – С Сенькой он решать вопрос не захотел. Говорит – ну его, не моё дело. Сеньку Пустобрёх на схватку толкает, а Тимка плечами пожал, отвернулся да пошёл. Вой или примет бой, или отступит, или в засаде затаится, но не повернётся и не уйдёт. Не воин он.

– Верно, – улыбнулся наставник. – Вишь, за один день и разобрался. А на мастерового похож?

– Ещё меньше, – ухмыльнулся отрок, принимая игру. – Мастеровой за свой секрет удавится, а Кузнечик ещё ничего не сделал без рассказа, для чего, почему и как всё делается. Швырок разве не повизгивал от такой учёбы, ему-то Сучок всё подзатыльниками поясняет.

– Вишь, и тут не выходит. Но мы знаем, что Тимофей счёту обучен и историй много знает. Может, купец?

– Ага, скажешь такое. Чтоб купец что-то кому-то сделал и не выторговал ничего? Скажи ещё – скоморох. Нету такого. И не жрец, это точно – крещёный он.

– Ну вот, всех перебрали. Остаётся либо княжич, либо боярич.

Лёнька аж остановился от неожиданности.

– Ну, ты и загнул, наставник Макар! Да откуда тут княжичу взяться, там, за болотом, что, князь сидит? Так отчего мы тогда ещё живы? Да и боярич… Там один боярин – Журавль, но он тамошнего боярина дядькой назвал. Да и про отца говорил – потерялся. И потом… Не бывает таких бояричей.

– Бывают, ещё как бывают! Это ты пока молодой, а подрастёшь – уяснишь. В жизни многое бывает не как на самом деле… – задумчиво протянул Макар. – Было время, когда боярин и воевода Погорынский в Ратном людских коров пас. И бояричи наши у него подпасками служили… Это ты не знаешь, а Ратное помнит… Но только ничего это не меняет, и никто этого теперь ни Корнею, ни его роду в укор поставить и не заикнётся, – Макар оглянулся и усмехнулся, увидев вытянувшееся от удивление лицо отрока. – Идём-идём, чего застрял! Нам ещё вот тех девок проверить. Небось, спят на посту.

– Кто там, Млава? Как же, заснет она! Скорей, в засаде сидит, караулит, – Лёнька на всякий случай решил скользкую тему про пастушество боярина не развивать и поравнялся с наставником. – И ничего мы не всё перебрали. А может, он учёный человек, как отец Михаил? Может же так быть?

Вот тут уже остановился Макар.

– Учёный, говоришь? Учёный… Как тот, что у Журавля в клетке… – Лёнька навострил уши, а Макар двинулся дальше, пуще прежнего теребя себя за бороду. – Молодец! Удивил. Может такое быть! Учёные люди, которые знают, как что делать, и учат других. Не закону Божию учат, а мастерству.

– Так какое ж там мастерство, что его надо учить? – удивился Лёнька. – И потом, как один человек может учить всему сразу?

– Про мечи узорчатые слыхал? – поинтересовался Макар.

– Ага, – кивнул мальчишка. – Кто ж не слыхал-то?

– А не подумал, что Кузнечик наш ножи точит так, как те мечи точить надо? Не вжик-вжик камешком, а с пониманием, как надо делать?

– Ну, так это если он те мечи видел, – усомнился отрок.

– Видел! – Макар задумался. – То-то и дело, что видел. Показали мы ему один такой, он его почти что узнал. Да ещё и мастера назвал. Но ты молодец. Похоже, что верно всё сложил. Ну, а раз так хорошо начал, то так же хорошо и продолжать надо. Тимофеево крещение сам сложишь?

– Ну, я слыхал, что тётка Вера сильно сына хотела? – несмело начал отрок.

– Хотела, – кивнул Макар. – И Любава брата хотела. Да и я… Чего уж там. Но сам-то понимаешь, что для таких дел этого очень мало?

– Угу. Значит, матери у Тимки нет, тётка Вера как раз к месту выходит. А тебя поставили за ним наблюдать и охранять?

– Почти угадал. Есть ещё одна полезная вещь, которую получил Тимофей от этого крещения. Статус. Был наш Тимоха непонятно какого сословия, а теперь стал – воинского.

– Статус? – удивился было Лёнька, но тут же вспомнил: – А-а, Роськино словечко. Вроде место человека среди других?

– Ну, положим, не Роськино, а Михайлово, – поправил Макар. – И означает оно не только место, но и права, а главное, обязанности того, кто это место занимает. Без них оно ничего не значит.

– Ага, потому его к Сенькиному десятку и приписали. Только своё право надо доказать, а он не хочет.

– Не понимает, – опять поправил наставник. – Пока, во всяком случае. Но ему придётся. Сенькины же и принудят. Ну, а другая сторона крещения?

– Наставница Арина? – задумался Леонид. – Тоже статус?

– Родство, – поправил его Макар. – Наставница Арина даст ему родство с Лисовинами. Не слишком близкое, чтоб кому-то дорогу перейти, но и не слишком далёкое, чтоб его не принять во внимание. Можно сказать, Корнею он внучатым племянником приходится. Таким родством не разбрасываются.

– А для Лисовинов родство это, выходит, с теми, кто те мечи делает? – опешил от догадки Лёнька.

– Силён староста Аристарх, верно? – Макар ухмыльнулся. – Ну, а зачем вы к Тимке приставлены, теперь сам сложишь?

– Нет, наставник Макар. Не сложу. Наверное, чтоб мы его научили чему-то, сделали сильнее? Так наставники сделают лучше.

– И тут молодец. Почти угадал. Я, конечно, точно сказать не могу, но сдаётся мне, что Филимон лукавил, когда приставил вас к Тимофею для надзора. Ему, по большому счету, Кузнечик и не интересен вовсе. Ну, есть приблудыш, так и ладно. Сказал ему Аристарх не давить, а наоборот, волю дать и понаблюдать, так это не его забота. Он и не наказывает, а наоборот, подталкивает. У Филимона голова о другом болит – ему за бояричем Семёном смотреть. Он и проговорился недавно, сказал, что не в Кузнечике дело, а в Семёне. Смекаешь?

– Семёна надо чему-то научить? Как нас за болотом учили?

– Точно! – Макар присел на бревно у ворот. – Садись! – похлопал он рядом с собой. – В ногах, особенно в наших, правды нет. В жопе её, правда, тоже мало, но сидеть всё же проще. Закавыка, по правде, скорей всего даже не в самом Семёне, а в том, что у боярича в крепости нет сверстников, равных ему по статусу. Подчинённые у него есть. Старшие тоже есть. А вот скажи, ты Сеньке подчинённый или старший?

– Подчинённый, конечно, он же боярич, – удивился Лёнька.

– Ну да, ну да, – покивал Макар. – Только и возрастом, и опытом вы неизмеримо старше. Вот и получается, что с вами Сенька почти не разговаривает, разве по делу. Избегает. В себе не уверен.

– Ага, а Тимка почти равный по возрасту. Но он же не боярич? Пусть даже родня, но Пустобрёх тоже родня.

– Не боярич, конечно. Но он сильнее Мартына, и все это видят. А статус… Филимон отдал Тимофею кузню, поручил заботу обо всех мелких, кто у Сеньки не в десятке, а ещё отдал ему в обучение старших отроков.

– Получается, что Тимка – наставник, как Прошка? – поразился Леонид. – Зачем тогда такие пляски, объявили бы и все.

– Объявят – у Тимофея получается неприкосновенность наставника. Ну и всё остальное, что положено, как у того же Прошки. А так его статус примерно, как у Семёна.

– Так теперь выходит, что наставник Филимон стравливает Сеньку с Тимкой, чтоб Сенька научился всем, кто ниже по статусу, морду бить?

– Не стравливает, а сталкивает, – поправил его Макар. – Учит. В морду он, конечно, попробует, да только это ничего не даст. Боярич силён не кулаками, а теми, кто стоит за его спиной.

– А Тимка? У него же нет никого за спиной?

– А вы? – удивился Макар. – У него за спиной уже трое старших отроков. Нешто в обиду дадите? – Лёнька помотал головой. – Семёну по весне в Туров ехать, там таких бояричей, как он – воз и маленькая тележка. Да и породовитее найдутся. Ему придётся учиться ставить себя с равными и придётся учиться договариваться. Уразумел?

– Уразумел, – кивнул Леонид. – А Тимка?

– До Тимки Филимону дела нет. Но зато до него дело есть у нас, – ухмыльнулся наставник. – Теперь твоя боевая задача тебе ясна?

Лёнька кивнул.

– Стрелять он научится. И маршировать тоже.

– Он должен держать статус, – поправил его Макар. Если для этого надо, чтоб он стрелял и маршировал, то так и должно быть. Если надо что-то другое, то это надо сделать. Понял?

– Понял, наставник, – широко улыбнулся Лёнька. – Кузнечиков статус в этом деле ещё и наш статус тоже?

– Верно. Но всё он должен сделать сам. И придумать, и сделать. Вам надо только стоять за его спиной. И ещё… Мы тут много наговорили…

– Не, я молчок, наставник Макар. Никому-никому.

Через несколько дней после этого разговора Филимон, кряхтя и потирая разболевшуюся поясницу, присел на лавочку возле Макара, который наблюдал за стрельбами младшего десятка. Весь десяток, кроме Тимки, тренировался вместе и выполнял Сенькины команды. Тимка же расположился несколько в стороне и, под присмотром лежащего рядом Алёхи, старательно выцеливал свою собственную мишень. Она, кстати говоря, у Тимофея была разрисована под тележное колесо, да ещё и выбелена кругами. В центре её красовался намалёванный розовой краской свиной пятак, с болтающимся снизу языком.

– Ишь ты! – прокомментировал старый наставник. – И кто ж ему так мишень изукрасил?

– Да сам, по большей части, – ответил Макар и, увидев недоумение на лице Филимона, пояснил: – Вначале-то Сенькины сопляки ему мишень под тележное колесо разрисовали. Вроде как обознику.

– А краску где взяли?

– Хех!.. Сучок позавчера с утречка за кем-то из них чуть не с топором гонялся, так что знамо где, – Макар ухмыльнулся. – А докрашивал Тимка уже сам. Старшие его про обозника просветили, да, похоже, и сами обиделись.

– А Тимофей не обиделся?

– Куда там! Почесал макушку, по своему обыкновению, и удивился: «А чего это я, в самом деле?» Свистнул Швырка, тот ему аж три горшка с краской приволок, да ещё и с Сучковым напутствием – ежель для дела, так пусть ещё приходят. Ну и разрисовал вон так, белыми кругами и черными лучами. Оно и в самом деле удобно тренироваться. Сенька-то уже оценил, да подойти и попросить краску не с руки.

– А пятак кто пририсовал? Пустобрёх, что ль?

– Да уж, без него не обошлось, – Макар чуть не рассмеялся в голос. – Тимка вначале красной краской центр мишени отметил. Так Мартын и влез – а чего это у тебя пятак такой красный? На кулак нарвался?

– Хм… На драку вызвать хотел?

– Мож, и хотел, да с Кузнечика, как с Веркиного гуся вода. Почесал репу – точно, пятак! И мигом добавил белой краски – видишь, какой розовенький получился. И ещё длиннющий Пустобрёхов язык пририсовал.

– А что Сенька?

– А что Сенька… Молчит. Пустобрёх шипит, а когда Тимофеевы мелкие на этой мишени соревнования устраивать начали, так чуть не заголосил.

– А что так? – заинтересовался Филимон.

– А они на очки играют. В мишень попал – одно очко. В большой круг – три, малый – пять. Если кто попал в пятак – сразу десять. А вот если в язык, то пятнадцать.

– И проигравший, небось, выполняет какую-то обидную работу?

– Как бы не так! – в голос заржал Макар. – Проигравший изображает Мартына и на Ворона гавкает!

– Чего? – опешил Филимон.

– А того! Там такой собачий лай у клеток стоит! Они со щенками чуть не разговаривают. Циркус! А у Родьки дар открылся: они на пару с Вороном так душевно воют – закачаешься. Ну и по ходу дела всей толпой клетки выгребают. Все в прибытке, а Прошка вообще счастлив. Давно его таким не видел.

Филимон рассмеялся:

– Забавную шутку Кузнечик придумал. Затейник.

– Да это, по большей части, не он. Илюхины мальцы развлекаются. А Тимофею в общем-то всё равно.

– А с десятком у него как? – помолчав, задал вопрос Филимон.

– А никак, – пожал плечами Макар и, подёргав себя за бороду, добавил: – И прежде всего у Семёна. Не катит твоя задумка.

– Как-как? – удивился Филимон.

– Что как? А-а… Катит – не катит? У младших словечко подхватил. Они сейчас Тимофеев самострел дорабатывают… Интересно получается. Вон, как раз сейчас и испытывают. И любая задумка оценивается как «катит» или «не катит»… – Макар невольно усмехнулся, вспомнив Кузнечиково объяснение. – Вот положим, тебе надо гору камней перетаскать. Что будешь делать?

– Ясен пень, телегу грузить, – поднял бровь Филимон.

– Угу. И я так же ответил, – невольно улыбнулся воин. – Положили камень, попробовали. Катит, ещё один – опять катит. Третий – уже не катит. Опять вопрос – что делать?

– Снять камень? – Филимону и в самом деле стало интересно.

– Эта идея катит. Ещё вторую лошадь подпрячь можно, тоже покатит. А вот третий камень за телегой на горбу нести – это не прокатит. Вот такую возникшую трудность крестник мой, а сейчас и все мелкие, называют проблемой. А предложение, как её решить – идеей. Странные словечки, заморские… Но ёмкие, чего греха таить, – Макар невольно задумался. – Вот сейчас они решают проблему кучности боя. Поверишь, до чего додумались: они самострел намертво к бревнине сруба прикрутили, и по стене лупят. И каждый раз болт тыкается в стену в иное место. Даже не сказать, что кучненько. У Тимофея самострел оказался из самых худших – или случайно так получилось, или подстроил кто.

– А ты что не заменил, своему-то? – удивился Филимон.

– А зачем? – пожал плечами Макар. – Понимаешь, это ПРОБЛЕМА. И они её решают. А как решают… Это видеть надо. Жёлоб выправили. Замок разобрали, да так детали друг к другу приполировали, что спусковой крючок как по маслу ходит. Инструмент у Тимофея хороший. Много чего сделали. Да оно там хорошо видно, если знать, куда смотреть.

– А что, знает куда, или вон, как наш Петруха?

– Да нет, скорее, знает как. От Петра сильно отличается – Петруха-то всякие штуки больше для забавы придумывает. Да и от Лавра тоже – тот конечно, мастер, но он скорее начинает делать что-то, а потом смотрит, что вышло.

Макар задумался, о чём-то про себя размышляя.

– Этот делает не так: ставит задачу, а потом её решает, – стал рассуждать он уже вслух. – И на правильно поставить задачу у него как бы не больше всего времени уходит. Для проверки болтов вон ещё словечко придумали – калибровать. Значит, все одинаковыми делать. Михайла-то, когда уходил, с собой весь лучший припас забрал, на складах осталось только то, что Кузьма как негожее отложил, вот они и доводят. Там уже кучка всяких приспособ сделана. Лука увидит – удавится.

– Ого! Я-то думал, что после Корнеева внучка меня уже никто не удивит, а тут… И откуда они такие заводятся, а, Макар? Нешто от сырости болотной? – Филимон задумчиво пожевал губами. – И чего придумали?

– Понимаешь, если они находят, где что не так, то сразу ищут способ это померять. Перво-наперво, взяли дощечку и дырок в ней наделали – почти одинаковых, на глазок не сразу и заметишь, но каждая следующая – чуть больше предыдущей. Вот они заготовки по номерам и раскладывают – в какой дырке застрянет, такой и номер. Это калибровка по толщине болта. Потом весы точные сделали, болты и наконечники проверять, – Макар улыбнулся в бороду. – Не поверишь, на них два пера от гусака кладешь, и сразу видно, которое легче. Вторые весы – баланс смотрят, если надо, то или у острия или у хвостовика жилу подматывают. Ещё козлики есть. Ну, типа тех козел, на которых мы брёвна на дрова пилим. Если на них болт положить и начать вращать, то сразу видно: если остриё наконечника начинает круги выписывать, значит, кривой. Сейчас вот Тимофей придумал оперение не точно вдоль болта клеить, а чуть под углом.

– И что будет? – искренне заинтересовался старший наставник.

– Болт в полёте вокруг оси вращается и бьёт куда точнее. Хотя тут у них не ладится маленько – болт сам по себе становится точнее, но каждый из них бьёт по-разному. Так что они сейчас ещё одну приспособу делают, чтоб оперение правильно вклеивать, только, боюсь, к сроку не успеют.

– К какому сроку?

– А ему было велено за седмицу научиться десять раз подряд попадать в средний круг мишени. Тогда его на стрельбы в строй поставят. Вот он и тренируется – тут стрельбе, а вечером по результату самострел дорабатывают.

– Что-то слабо у него пока выходит, – прищурился Филимон, – вон, всё время в сторону мажет. Что, никто не подскажет, что надо целиться чуть левее?

– А он и не пытается целиться левее. Они сейчас Алёхину мысль обкатывают. Ещё в первый раз он Тимке посоветовал прикрутить циркуль к самострелу, чтоб стрелять точно. А тот возьми и прикрути. Сначала возле глаза две щепки вогнал, а на дугу – циркуль свой примотал. Целится не по стреле, а сквозь щель между щепками по циркулю этому. Ножку вправо сдвинул – болты сразу левее ложатся, чуть ниже опустил, и болты вверх пошли. А потом нормальный прицел сделали, сейчас его и пристреливают. Это сейчас он целится точно в центр и смотрит, куда болты идут. От этого зависит, как всё потом закрепят. Мартын, вишь вон, ухмыляется, тоже, видать, не понимает, чем они заняты.

– Значит, думаешь, пройдет твой Тимофей проверку на стрельбу? – задумался о чём-то Филимон.

Макар пожал плечами.

– За счет одной только калибровки болтов сумеет, у Сенькиных-то мальцов они не самые лучшие. А если успеют до ума прицел довести и пристреляться, то и подавно. Они там чего-то совсем хитрое ваяют. На том расстоянии, что сопляки мишень ставят, точно, а будет тренироваться, то и на среднюю мишень потянет, если самострел позволит.

– Получится, значит… – кивнул Филимон. – Хорошо, что получится. Ну, а у меня что не катит?

Вечером Лёнька отправился с Макаром в уже привычный обход постов. Воин был задумчив, а отрок хоть и любопытствовал, о чём наставники шептались, внимательно разглядывая Алексея с Кузнечиком, но прямо спросить не решался. Невместно. Впрочем, оставалась надежда, что наставник что-нибудь расскажет сам. Так оно и вышло. Макар уселся на «говорильную» лавочку, вытянул ногу, хитро посмотрел на ученика, улыбнулся в бороду и произнес:

– Ну, спрашивай!

Легко сказать – спрашивай. По прошлым беседам Лёнька уяснил чётко: наставник на вопрос ответит, а может, и того больше расскажет. Но это при одном условии – если задать правильный вопрос. А какой правильный, если он понятия не имеет, о чём наставники говорили? Подумав, Леонид решил начать с вопроса скорее насущного.

– А что делать, если драка?

– А что, кто-то собирается? – удивился Макар.

– Мартыну драку надо, значит, полезут. Я слышал, он Комара подзуживает.

– Ну а зачем, по-твоему, драка нужна Мартыну?

Лёнька задумался.

– Ну, не знаю. Я говорю только, что слышал. Остальные как-то не настроены, вот он и подзуживает.

– Ясно. Тогда давай…

– Считать? – улыбнувшись, подсказал Лёнька.

– Считать, – согласился наставник. – И перво-наперво нам надо понять, что Мартын с этого имеет.

– С драки-то? А что с неё можно иметь?

– А не с драки? Свару-то он в основном раскручивает, что он с неё имеет? Кем был до свары и кем стал после?

– Ну, если так посмотреть, – Лёнька потер нос. – Был никем, а стал вторым в десятке?

– Почти что. Близко, да неточно… – Макар сорвал травинку, засунул её в рот, пожевал, а потом, спохватившись, выплюнул. – Вот же, привязалось. Не был он никем. Если не на второго, то на третьего в десятке он вполне тянул. Да и при обороне Ратного хорошо себя показал, я спрашивал. А вот сейчас он в своём десятке первый. Оттого Семён и теряется, не знает, что делать.

– Как так Пустобрёх первый? – изумился отрок. – Семён же боярич!

– Вот и получается, что нет. Командир-то он хороший, слов нет. В строю порядок, учатся все прилежно. Он даже занятия сам проводит – и ничего, получается. Отменный десятник будет, а то и больше. Но это пока строй стоит. А как только строй рассыпался – всё, нет Семёна. Вне строя Мартын верховодит. А делать это ему сподручней всего, если весь десяток на кого-нибудь одного натравить, да ещё и прикрыться – мол, боярича защищаем, благо ему делаем. Не было бы Тимки, выбрал бы кого другого. Так что наставник Филимон правильно решил – не в Кузнечике дело.

– В Мартыне?

– В Семёне. Он уже командир, но ещё не боярич. Мал ещё, да и учить его сейчас некому. Сам видишь, что у нас тут творится.

– Да, – Лёнька опять потянулся к носу, но увидев насмешливый взгляд наставника, одёрнулся и широко улыбнулся. – Тож привязалось, наставник Макар. А творится у нас и впрямь всякого. Ладно я, вон Веденя из Ратного говорит – никогда такого не видел.

– Да и я раньше не встречал, – Макар покосился на растущую рядом с лавкой былинку, но не тронул: сопляк наблюдает. – Вот в этой кутерьме и выходит, что девок наших младших и то лучше учат, чем Семёна. Теряется он.

– Ага, а я-то думаю, чего он свой десяток, как сидоровых коз, гоняет? Он их из строя не выпускает!

– Заметил? Молодец. Ну, а раз понимаешь, то что делать предложишь?

– Ну… – Лёнька задумался, а потом вдруг спросил: – А что нам надо, чтоб вышло? Ну, раз мы посчитали, что Мартын с этой свары получает, так мы же тоже что-то получить хотим?

– Молодец! Вот так посчитаем-посчитаем, глядишь, и до Кузнечика дорастём.

– Да-а, как же, дорастёшь до него, – засомневался Лёнька. – В нашем десятке так считать не учат.

– И тут ты в точку, – кивнул наставник. – Я Филимону то же самое сказал. Он-то чего хотел – заставить Лисовинову кровь проснуться, чтоб она сделала всё, как надо. Вот как у боярича Михайлы. Помнишь, небось, поход за болото, после того как старшие вои пришли? А всего-то Михайле надо было решить, кто он – командир или боярич.

– Так вот зачем вы?.. – осознал вдруг Лёнька. – А мы думали!..

– Да чего только вы не думали, – ухмыльнулся Макар. – И бежать хотели, и бунтовать. А всего-то делов: появился у Младшей стражи свой, хоть и младший, но боярин, и стало кому за вас слово и ответ держать. Только ты это… сам понимаешь, болтать о том не стоит. Я и тебе говорю, поскольку ты рядом с этой сварой стоишь и ещё свою работу сделать должен.

– Не, наставник Макар, я как рыба. Так получается, что наставник Филимон хотел, чтоб боярич Семён тож самое уразумел?

– Хотел, – согласился Макар. – И когда Мартын на новичка накинулся, Кузнечика легонько наверх и подтолкнули, чтоб Семёну пришлось самому меж своими людьми порядок устанавливать.

– Не прокатило, – озвучил Леонид результат усилий Филимона. – Мартын слишком шустрый оказался.

– Не прокатило, – согласился Макар. – Получается, недостаточно только одной крови. Без неё-то, конечно, никуда, да только разницу между бояричами смекаешь? В придачу к крови Михайлу ещё и учили. Отец Михаил учил, зря мы над ним посмеивались. Да и Корней руку… Хм… Крепко приложил. Вот теперь и посчитай, что нам с этой свары надо.

– Научить! – сообразил отрок. – Ну, с Семёном ясно, он должен себя бояричем понять.

– Ишь ты, какой шустрый. Взял да научил сразу бояричем себя мыслить. Не выходит так быстро, – вздохнул Макар. – Вот ты, к примеру, знаешь, какого боярина себе хочешь? Ну так чему учить будешь? Не-ет, даже воев растить дело не быстрое. Десятников и того хуже, да и не всякий сможет. Тут особое понимание нужно. А уж бояричей тем более, тут к пониманию ещё и кровь нужна. На этой сваре у Семёна урок попроще: должен понять, что он не свой строй, а своих людей в руке держать должен. С этим ясно? Тогда дальше. Что с Мартыном?

– Так что с ним? Должен знать своё место.

– Да? И какое? В конце строя? Был вторым или третьим, станет последним. Да ещё зло затаит?

– Э… ну, нет, наверное. Но уразуметь, что свару среди своих затевать нельзя, должен?

– Скорее, уразуметь, что есть черта, которую он переходить не должен. Даже если может – не должен. Скажет ему боярин – другое дело. Но никак не сам. Не в его воле решать, кто, для чего и на какое место поставлен. Стало быть, осадить его надо. Крепко осадить. Но не опустить и не сломать.

– Ага, понял, наставник Макар. Десяток после урока должен стать сильнее, а не слабее. С остальными тоже понятно – они десяток боярича Семёна, а не Мартына Пустобрёха. Воли боярича на свару не было.

– Тут всё верно. Семён-то, конечно, упустил, но Мартына они сами должны были осадить. Пустобрёх у них просто не должен был появиться. Хорошо, этот урок вылез, пока они мальцы, подросли бы – могли б и потерять десяток.

– А раньше такого не было?

– Раньше в сотне по-другому десятки создавались. Наставники, которые из старых воев, обучали новиков, а потом новиков разбирали по десяткам. Новик в десятке ещё долго самый младший, так что поставить его на правильное место и дело времени хватало. Да и берегут их. А Пустобрёхов в десятки не берут, так что прямая дорога ему в обоз! – Макар жёстко ухмыльнулся. – У Бурея не забалуешь. А тут – родня, выходит. Лисовина в обоз не отправишь, тут… по-иному спишут. Да и, по-хорошему, жалко мальца терять. Загрёб, он конечно, не туда, но грёб-то не слабо. Мгновенно оценил обстановку, выбрал, против кого десяток сплотить, опять же, разведку организовал, выяснил немало. Кто у нас там ещё остался?

– Младшие девки, складские, Красава с Саввой, ваш холоп мелкий, ну и Тимофей ещё, – сгорая от любопытства, быстро перечислил Лёнька.

– Ещё себя с Алёхой забыл. И меня с Филимоном, – улыбнулся наставник. – Ну, ещё боярыню Анну до кучи, хоть и не след нам её обсуждать… – Макар посерьёзнел и начал рассуждать: – Насчет девок тебе ничего не скажу, с бабами сам чёрт ногу сломит. Но там есть кому заниматься – боярыня Анна и боярышня Арина присмотрят.

– А наставница Арина боярышня? – удивился парень.

– Да, почитай что да. Вообще-то, свадьбы с Андреем надо дождаться. Но вопрос решённый.

– Значит, решённый вопрос и с Кузнечиком. А значит, и ты теперь им родня? – вдруг дошло до Леонида.

– Вот и считай, сколько хлопот добавляется, если даже просто в род вошёл. А сколько всего за боярином, да пусть даже бояричем стоит… Ага, вижу, понял теперь. Самому никак не справиться, – хитро посмотрел он.

– А… Так это… – смутился Леонид, правильно истолковав взгляд наставника. – Так я в Младшей страже вроде…

– Ты в будущей дружине будущего боярина Михайлы Лисовина, – не глядя на ученика, ответил воин. – Так и я там же. У каждого в этой дружине своё место и своё дело. По делам и воздастся. Вот какое дело у тебя ещё вчера было? Выжить, в первую очередь. Ну, где-то справился. А сегодня этого мало. Надо самому выжить и малышню уберечь. Да ещё и на ноги поставить. Это много, очень много. Я ведь сам выжить смог, а семью чуть не потерял. Да чего там! – Макар скривился, будто вспоминая что-то очень неприятное. – Что до остальных… Там ещё разбираться и разбираться.

Всё очень сильно меняется. Тех же детей Ильи возьми. Они ведь тоже Лисовинам родня – Илья-то Михайле крёстный брат. Со своим интересом они уже определились. Да только и обоз у нас теперь совсем иной получается. Кому ни попадя его не доверишь, одни только Кузькины огненные болты чего стоят. А с Тимофеем и вовсе всё плохо. Мы до сих пор не знаем, кто он и для чего. Аристарх-то, может, и догадывается, но нам не говорит. Так что эту задачку нам самим решать.

Макар, оберегая почти негнущуюся ногу, поднялся с лавочки, за ним, помогая себе костылём, утвердился на ногах и Лёнька.

– А с дракой-то что делать? – вспомнил отрок. – Ну, если она будет.

– А что с ней делать? Ты уже и сам всё правильно посчитал, – похвалил ученика Макар. – Пока что выгода с той драки только у Мартына. Суть-то в чём: Семён власть над своими людьми маленько потерял да слова своего всё ещё не сказал. Скажет сейчас – хватит, ну так и будет «хватит». И Мартына одним словом на место поставит.

– Ага, – сообразил Лёнька. – Получается, что он старался, делал, но толком ничего и не сделал?

– Верно. А вот если Пустобрёх всю стаю на новичка кинуться подговорит, то он этой дракой всех повяжет. И боярича в том числе. Зачем он Комара подговаривает, неужто сам боится?

– Вряд ли. Ему надо в свару весь десяток втянуть.

– Молодец. Значит, твоя боевая задача в чём? Не дать десятку в неё вмешаться. Если она будет, конечно. Сомневаюсь я, что Кузнечик сам драться полезет, он так дела не решает. А Семён… Вряд ли. Он с Михайлы пример берет, а боярич все вопросы самоличным мордобоем решать не склонен. Он не в морду, он в душу бьёт. Но если таки драка будет, то тоже хорошо. После неё им придётся договариваться, там уже никуда не деться. Кому «им», ясно?

– Семёну с Тимкой? – предположил отрок.

– Тем, кто будет драться. Потому и важно, чтоб между этими двумя никто не встрял. Попытаются – вышибай. А там и наставники подсобят. Вы только последите, чтоб остальные сопляки в стороне остались. Вот это очень важно. Тогда ни Мартына, ни Комара по-серьёзному наказывать не понадобится.

– А если Семён прикажет Комару проучить новичка?

– А вот это плохо. Вы тут ничего сделать не сможете, такой исход только наставник предотвратить может. Если успеет. Тут худшее, что может получиться, если Тимка скажет Медведю – забирай меня отсюда, дядька. Надоели.

– И тогда прощайте, узорчатые мечи? – предположил отрок.

– Да кабы не хуже… – скривился Макар. – Сотня безбоязненно ушла. Значит, Корней с Аристархом уверены, что с болота, которое мы только что разворошили, никто не придёт. Смекаешь?

– Так получается, что… – Леонид даже остановился от неожиданности.

– А вот тут ты больно много хочешь знать. Оно даже для меня много, – осадил его наставник. – Но догадываться имеешь право. Так что рискуем, брат… Рискуем.

Отступление 3

Питер, закрытая лаборатория Конец лета 20ХХ года

Просыпался в этот раз Димка долго и как-то муторно. Голоса профессора и Рафика звучали в голове камнями, пересыпающимися в железной бочке. Потом всё стихло. Он шевельнулся. Заметивший это Роман нажал на кнопку, кресло тихо зажужжало, переводя пациента в сидячее положение. Перед глазами проплыли подключённые к его датчикам экраны, на которых змеились рваные графики. Мальчишка, чтобы хоть как-то собрать в кучку разбегающиеся мысли, попробовал сосредоточиться на них.

– Энцефалограмма? – попробовал произнести он.

Свой голос показался ему неслышным, но Роман таки услышал и, главное, понял.

– Она самая, – с важным видом кивнул он. – И не только она, проф… э-э-э… со всего, чего только можно, сигналы снимал. Да ты не дёргайся, выпей вот, поможет, – лаборант чуть скривился, подавая Димке стакан с тёмной жидкостью.

– Гадость? – поинтересовался Дмитрий.

– Гадость, – подтвердил Роман. – Но после издевательств профа помогает. Иногда. Если сразу не проблюешься, конечно.

– И что это было? – Димка попытался сосредоточиться и таки закатить в горло очередную порцию выданной ему дряни.

– Ну, во-первых, метрику души снимали, – просветил Ромка. – Проф под гипнозом закачивал в тебя разные чувства и состояния, а потом снимали сигналы нервной системы. Вот это сводный график и есть. А откат после такого всегда поганый, нервную систему до упора грузили. Слабаки после такого дня три проблеваться не могут… – Рафик неожиданно смутился. – Ну, я только на второй день отошёл.

– Чего? – от удивления Димка даже сумел не поперхнуться очередной порцией лекарства. – А она что, есть, душа эта?

– А как же, – весело прокомментировал вошедший в комнату Максим Леонидович. – Мы вот даже её переселением пытаемся заниматься. На вполне научной основе.

– Получается?

– С тобой получится, – своего хорошего настроения профессор не скрывал. – Подходящего носителя мы тебе нашли почти сразу, как только обработали метрику. Захоронение не очень обычное, так что мы сразу подумали, что кто-то из наших. «Да благословит Господь Мастера, и да не забудут ученики его». А раз подходишь, и все признаки на это указывают, то, значит, твое успешное заселение ТАМ уже по факту состоялось. Теперь всё, что нам остаётся – это по тому же факту провести его здесь.

– Дядь Максим… – Дима неожиданно замялся. – Скажите… А если я в него вселюсь, ну, в того мальчишку, из прошлого… Он умрёт? Не сам, но душа умрёт? Или останется?

Рафик тихо ойкнул. Максим Леонидович внимательно посмотрел на племянника и принялся протирать свои очки.

– А если умрёт?

– Я не хочу, – после паузы прошептал племянник.

Профессор жёстко усмехнулся.

– Это часть наших исследований. Все наши удачи и неудачи связаны именно с ней, с метрикой души, – он развернулся к экрану и защелкал клавишами. – Вот посмотри. Это один из твоих предшественников. Это его метрика до вселения. Видишь, какой быстрый ритм? Видимо, накладывает свою печать бешеный темп нашей жизни. Да и досталось ему немало. Такие люди спокойными не бывают. А вот его метрика после вселения.

– Метрика? После вселения? – изумился Дмитрий.

– А чему ты удивляешься. Тело-то осталось тут. И мы внимательно за ним наблюдаем. Для всех прочих смертных наш эксперимент и заключается в том, что мы наблюдаем за состоянием впавших в кому людей и пытаемся их вытащить. А вытащить вполне возможно, в момент смерти носителя… – профессор быстро прогнал график на интересующий его участок. – Видишь? Это волна, характерная для носителя. А вот это – другая, очень похожая, но всё же другая, смотри, насколько она плавнее и мягче?

– Может, это когда поселенец спит? – предположил Димка.

– Нет. Живут они вместе, значит, и спят они вместе. Просто в большинстве случаев волна подселенца преобладает. Но это и понятно – он старше. Но иногда она уходит на второй план, и верх берет волна, характерная для носителя. Но чаще всего присутствуют обе. Вот это – спокойный участок. Видишь, так или иначе, но обе волны прослеживаются чётко, одна основная, а вторая её модулирует. А вот это – зона сильного возбуждения, мышечная активность тела тоже возросла в несколько раз, волны тоже постоянно меняются. Борются они там с чем-то. И, самое главное, принимают решение. Это как раз то самое, ради чего душа и существует. Принять решение. Вот в это время и проявляется этот всплеск, и он не совпадает с чистым всплеском вселенца.

Максим Леонидович развернулся к племяннику.

– А значит, душа носителя жива, раз они принимают совместные решения, – профессор снова хмыкнул. И это значит, что тебе с ней жить. Учить и учиться. И воспитывать, поскольку ты в этой паре должен быть старшим. Возможно, наступит такой момент, когда ты сам решение принять не сможешь. Не бойся просить помощи у второй части своей души. Она не откажет. Конфликты, разумеется, встречаются, но их мало. Для этого мы и ищем сходные матрицы духа. Вот только нельзя дать той душе полностью тобой управлять. И самому её подавить – тоже. Придётся научиться жить с ней в гармонии – это единственно надёжная страховка.

– Страховка? От чего? – насторожился Димка.

– От безумия, – поправив очки, серьёзно ответил профессор.

– А ещё способы страховки есть? – Рафик со всей доступной ему непосредственностью попытался разрядить обстановку.

– Страховки? Нет. Воля, только воля. Она даёт возможность принять то или иное решение, а самое главное – отстоять его.

– Ага, так значит, когда нам кое-кто на психологии про минуты слабости рассказывал, это была лапша на уши? – изобразил скепсис Роман.

– Это значит, что кое-кто въедливый, но невнимательный.

– Кое-кто умный и талантливый, – отмёл профессорские инсинуации Рафик. – Я в деканате под дверями подслушивал.

Димка, сидя в кресле, уже откровенно хихикал, почти позабыв о своём состоянии. Лаборант окинул его придирчивым взглядом, задрал нос и заявил:

– Клиент к разговору готов.

– Так это вы специально мне зубы заговариваете, что ли? – возмутился Димка.

Максим Леонидович усмехнулся и опять спрятал очки в карман.

– Нет, Дим, специально он мне сейчас сдает зачёт по методике эриксоновского гипноза. А зубы тебе мы заговариваем как раз попутно. Заодно настраивая тебя на очень серьёзный разговор.

Профессор достал многострадальные очки из нагрудного кармана, но не надел их, а начал вертеть в руках.

– Понимаешь, Дима, наше сознание, дух, душа, всё, что мы чувствуем, помним или даже забыли, поддерживается одним хитроумным устройством, которое подарила нам природа. Называется оно нейронная сеть. Головной мозг, спинной, нервная система – всё вместе. Это очень тонкий и сложный механизм и действовать он должен строго по одному принципу: одна личность, одна душа, один дух поддерживается одной нейронной сетью. Всегда. Точней, почти всегда. Иногда случаются расстройства такого порядка, что в одной сети появляются две независимые личности. Это очень тяжёлое состояние для человека, и называется оно шизофрения.

– Так значит… – протянул Димка.

– Верно, это и значит. Если для обычного человека вторая личность в нейронной сети – патология, то для тебя это будет нормальным состоянием. Твоим предшественникам в этом отношении значительно проще. Те, с которыми ты встретишься – мужики взрослые, битые, тёртые, с громадным жизненным опытом и уже сформировавшейся памятью. Их разум воспитан так, что он склонен подавлять всё, что ему мешает или угрожает. Когда мы подсадили их в чужую нейронную сеть, то личности носителя просто некуда было расти, и она вынуждена прорастать в личность подселенца, сливаясь с ней. А вот ты – другое дело. Мозг всё ещё очень мягкий, очень гибкий, продолжает учиться и любит это делать. Когда мы подсадим тебя в чужую нейронную сеть, там будет ещё очень много свободного места, в которой личность носителя может развиваться самостоятельно, создав параллельное сознание.

– Шизофрения?

Максим Леонидович засунул очки обратно в карман, сцепил пальцы и посмотрел прямо в глаза племяннику, заставляя того внутренне собраться.

– Шизофрения. И чтобы этого избежать, тебе придётся придерживаться строжайшей внутренней дисциплины. Воля. В самом деле, это единственная страховка, которая у тебя есть. Если ты принял решение, ты должен добиться его выполнения.

Второе, ты можешь вести внутренний диалог. С самим собой. Если надо, можешь разговаривать с каким-нибудь предметом, с воздухом, с облаками, но никогда, слышишь – НИКОГДА! – ты не должен разговаривать со своим носителем. Как только он обретёт речь, он станет независим. У вас может быть только один голос на двоих. Не твой, и не его. Общий, обоих. Не сможете – проклянёте остаток жизни.

Третье, ты не должен убивать его в себе. Если ты убьёшь душу носителя, ты умрешь. Потому что именно с его нейронной сетью связаны те рефлексы, которые обеспечивают твое дыхание, сердцебиение, координацию и прочие занятные штуки, которые делают тебя живым. Подавить его ты тоже не можешь, поскольку, если он не захочет жить, вы оба умрете. Ты старший, он младший. Ему с тобой должно быть интересно. Никогда не отталкивай младшего. Учи его.

Максим Леонидович сделал паузу, чтобы перевести дух и дать племяннику осознать сказанное.

– Четвёртое, загрузить тебя мы можем только в ребенка.

– У него много места в оперативке?

– Верно. Как только его сознание затронет те участки нейронной сети, в которые мы запишем твоё сознание, произойдет инициация. Ты осознаешь себя в его теле. Он наверняка испугается. Если он будет слишком взрослым и личность его успеет сформироваться, то смириться с этим он просто не сможет. С твоими предшественниками всё просто: их огромный жизненный опыт занимает большую часть нейронной сети носителя, потому соприкосновение происходит в очень раннем возрасте. Но с тобой всё хуже.

– Жизненного опыта мало? – тихо спросил Димка.

– Очень мало. Но зато у тебя есть другое преимущество. Знания. Громадное количество всякой всячины, которой ты загрузил свою голову. Правда, места там ещё много, но это поправимо. С гипнозом ты уже знаком. Будет противно, тошно, но загрузить твою сеть до приемлемого уровня мы сможем. Это будет твоя ответственность.

Димка вопросительно посмотрел на дядю.

– Мы отправили твоих предшественников как есть. С теми знаниями, которые у них есть и которые они запомнили со школы. Там, Дим, очень непростой мир. Он не такой, как наш. Там слишком легко убивают. Твои предшественники – люди неплохие, они помогут тебе выжить. А ты принесёшь им знания, которых у них нет, но которые очень смогут помочь. У тебя есть такая возможность. Хотя и тут не всё просто. Загрузить тебе мы можем хоть всю советскую энциклопедию, но пользоваться ею ты должен научиться сам. Вот для этого и нужен тот самый эриксоновский гипноз, который тебе показал Роман и который мы сейчас используем. Гипнотизировать других мы тебя вряд ли научим за то время, что у нас есть. А вот себя – обязательно. Это ключ к твоей памяти.

Димка задумался, посмотрел на дядиного лаборанта. Тот с очень серьёзным видом на веснушчатом лице кивнул головой.

– Осилим. Талант есть. Ты очень живо всё воспринимаешь. Но есть одна вещь, которую ты должен запомнить. Никто и никогда, кроме нас с профом, не должен тебя гипнотизировать. Сопротивляйся. Если твою волю подавят, ты не сможешь разговаривать с носителем с позиции старшего. Он поймёт, что есть способ сломать твою волю.

– И последнее, о чём хотел предупредить тебя Рафик, – Максим Леонидович наконец-то надел очки, сразу став похожим на профессора, какими их рисуют в книжках. – Минута слабости. Ты можешь ослабнуть, а твой младший может закапризничать. Если ты вдруг почувствуешь, что он берёт верх, есть простой способ подавить его. Алкоголь. Небольшая доза алкоголя не сможет подавить твою область нейронной сети, поскольку она заведомо больше, чем у твоего носителя. А вот твоего младшего развезёт наверняка.

– Что, клюкнуть – и всё? – удивился Димка. – Прощай, шизофрения?

– И всё. Но не всё. Каждый раз, когда ты принимаешь алкоголь, твоя воля будет слабеть. Потому что пропивают не мозги, Дим, пропивают волю. И в какой-то момент она может ослабнуть настолько, что ты не сможешь остановить своего младшего. Вот тогда вы оба распрощаетесь со своим разумом. Навсегда.

– Почему?

– Он младший. Он не справится с тем духом, что ты несешь в себе.

Часть третья

Глава 1. Победы и поражения

Михайловская крепость. Сентябрь 1125 года

После обеда следующего дня Кузнечик привычно пристроил всех к работе. Девичий десяток бродил по крепости на своих занятиях – с кухни в примерочную, оттуда на занятия с наставницей Ариной, потом к боярыне Анне на «правила поведения для благородных девиц», оттуда на вышивание, и опять по кругу, до самого ужина.

Складские мальчишки в кузнице обретались на самых что ни на есть законных основаниях, поскольку в качестве наказания получили задание делать змеев на расстрел младшему десятку. Принявшись за работу, они наказанию изрядно удивились (эт вам не нужники чистить!) но, списав такую везуху на Тимкину планиду, возмущаться не стали, а, наоборот, с энтузиазмом принялись строгать планки.

Прицел Тимофей с Алёхой аккуратно приклеили на положенное самострелу место и оставили подсыхать до следующего дня. Сам Алексей вместе с Лёнькой и ещё двумя отроками из лазарета деловито натирали шкуркой Юлькины ножи, с любопытством присматриваясь к попыткам Кузнечика приучить Швырка к точному измерительному инструменту.

– Не, так нельзя! Нельзя вот так взять и рассказать, что с каждым инструментом сделать можно. Я тебе только про линейку и угольник до вечера рассказывать буду. Всегда сначала надо ставить задачу, а потом к ней искать и материал, и инструмент. Вот у нас сейчас задача – боярыне Анне на показ что-то сделать. Она напомнить велела. И для решения этой задачи у нас есть только один матерьял – вон та серебряная проволока. Суть – линии разной толщины. Вот теперь нам надо искать инструмент, чтоб те линии разметить, а потом проволокой выложить.

– А потом? – полюбопытствовал Швырок.

– А потом… – Кузнечик задумался, а через секунду попросил: – Слышь, Лёнь, мне горн понадобится. Не так чтоб шибко, но лист железа с ладошку раскалить надо, – и, вернувшись к Швырку, продолжил: – Потом все линии вместе сведём. Я покажу.

Работа в кузне шла своим чередом: складские строгали заготовки, старшие отроки потихонечку звенели Юлькиными железками, Тимка под внимательным наблюдением Швырка, сбежавшего от дядьки Сучка, аккуратно выкладывал серебряной проволокой на кусочек бересты какие-то узоры, а совсем младшие мальчишки – Савушка и Митяй – слонялись от одного стола к другому, наблюдая за работой старших, искренне пытаясь найти приложение своим рукам и хоть чем-то помочь. Ну, хотя бы стружку убрать или в плошке воды принести.

А чтоб не так скучно было, с Кузнечика стребовали продолжение рассказа про приключения Луки и его отца Дариуса Ветра. Мальчишки, что называется, на сериал подсели плотно, а девчонкам не обидно, потому что им такие сказки не нравятся. Ну, наверное… Зато отрокам, особенно старшим, из лесовиков, потерявшим семьи, история о воинском ученике, забранном из дому и противостоящем собственному отцу, оказавшемуся важным воеводой аж в империи, душу грела.

Вот посередине этого неспешного, но увлекательного времяпровождения в дверях кузни и были замечены двое «шпиёнов» из Сенькиного десятка, которые уже некоторое время стояли у раскрытых дверей кузни и, развесив уши, слушали Тимофееву сказку.

– А вам тут чего надо? – прищурившись, поинтересовался Леонид. – Почему не с десятком?

Мальчишки чуток смутились, но вспомнили себя быстро.

– Велено с кухни ножи забрать и в кузню мастерам на заточку отнести! – подтянувшись, отрапортовал старший и звякнул довольно объёмным свёртком.

– Ну так и заходите, – распорядился Леонид и под хихиканье всех остальных добавил: – Чё стоите, как не родные?

На мерное течение жизни кузни появление «шпиёнов», впрочем, никак не повлияло. Тимка под редкие комментарии мальчишек продолжал и свою сказку, и свою работу, остальные тоже не спеша, но аккуратно работали, разве что Леонид отложил лекарский инструмент и правил Плавин «свинорез». Пришедшие мальчишки пристроились в сторонке и мялись, не решаясь встрять в беседу.

– Ну, спрашивайте уже, чего чешетесь? – впрямую задал вопрос Леонид. – Сейчас последние порты изъелозите, а нам тётка Верка голову оторвёт.

Взгляды всех присутствующих дружно скрестились на Сенькиных подопечных, и иного выхода, как задать мучивший вопрос, у тех не осталось.

– А правда, что Кузнечик шагающую телегу сделать может? – наконец, собравшись с духом, спросил младший.

Вот теперь все взгляды переместились на Кузнечика. Тимка удивился извиву логики, исходя из которой получалось, что описанный в сказке шагоход он для имперцев делал лично, и только после этого осознал глубину подставы. Особенно если посмотреть на ухмыляющуюся Леонидову физиономию, которая почти в голос спрашивала: «Ну и как ты будешь выкручиваться, главный по кузне? И только попробуй сейчас себя уронить!»

Тимофей задумался. Вот как сказать, что не может, и авторитет не потерять? Разве что… Тимка вспомнил свой старый разговор с Юркой Журавлёвым, когда тот объяснял ему разницу между тем, что знаем и что умеем. А что и можем.

* * *

Юрка поудобней устроился в кресле.

– Понимаешь, в мире вокруг нас носится море идей, как сделать что-то. В любой момент мы можем придумать, как сделать всё, что угодно. И как плавать быстрей всех, как нырять глубже всех и как летать выше всех. Но в конце концов всё упирается в то, что надо не только придумать. Надо ещё и сделать. А это требует времени, потому что для того, чтобы сделать что-то, нам приходится сделать то, что нужно сделать до этого, а ещё – придумать, как, создать инструмент, найти материал. Вот смотри, ты научился сейчас шлифовать камень. А стекло можно?

– Можно, конечно, – ответил Тимофей, – ты ведь шлифуешь. И ещё гранишь.

– Верно. Но чтоб огранить стекло, его надо сначала получить. Причём прозрачное, чистое и с красивым цветом. Сколько Феофан с отцом над ним уже бьются?

– У-у-у!.. А делают всё равно мало.

– Точно. И мало потому, что надо выяснить, какой материал, где его брать, как очистить сам материал, а прежде того – как очистить те кислоты, которыми чистим материалы. И всё это по чуть-чуть. А вот чтоб нам с тобой стать богатыми – богаче всех, нам надо не чуть-чуть – нам надо много, очень много. И ты думаешь, что все вокруг будут спокойно смотреть на то, как мы будем богатеть, а они – разоряться? Только и это ещё не всё.

– А что?

– Стекло мы научились шлифовать просто. Зелёный камень – малахит, что ты делал, тоже просто – песком. Не всяким, конечно: белым, острым, да ещё пришлось научиться отмучивать и шкурку для шлифования придумать. Один клей чего стоил, чтоб в воде не размокал. А вот камень покрепче – этот фиолетовый, к примеру, песком уже не выйдет.

– Ты говорил, я помню. Это аметист, он из такого же материала, как этот песок. Так вы ж наждаком придумали.

– Придумали. Но этот наждак надо было найти. И придумать, как его измельчать и получать из него разные порошки. Как полировать, мы сразу знали, по стеклу ещё, а вот чем – пришлось искать, заказывать, привозить, ждать. А станков сколько переделали – руками-то его не пополируешь. И вот он – видишь, как играет? Дорог, очень дорог, но вот сделать таких много мы не можем. Только изготовление порошков – целое дело. И машины, и мастеров обучить.

– И украдут, – Тимка поморщился и почесал макушку.

– Это повезет, если украдут, – Юрка бросил взгляд на свои ноги. – Убьют. Если повезет – просто убьют.

Тимка отвел глаза. Наступила неловкая пауза. Юрий прямым родичем Тимофею не был, но два боярина – Сан Саныч Журавль и Данила-Мастер были дружны с самой юности и почти никогда надолго не расставались, так что и Тимка почитал сына Журавля за старшего брата. Да их частенько так и называли промеж собой – Старший и Младший. Вот только одна беда была с ним.

Родился он далеко, так далеко отсюда, что Тимофей, даже зажмурившись, не мог представить, где это. Далёкое Булгарское ханство, откуда родом и его, и Тимкина мать, и дед, и ещё мастер Дамир. Почему оттуда пришлось быстро уносить ноги, мальчишке не рассказывали, но вот что во время этого побега упал с коня и покалечился совсем маленький тогда Юрка Журавлёв, стало и для Сан Саныча, и для только что женившегося Данилы большим ударом. А мать Юрия… Не удалось ей уйти из того далекого ханства.

Мальчишку спасли. Молодая женщина, ведьма, выдернутая из-под расправы селян, подстрекаемых священником, и выходила его. Вот только ходил Юрка очень мало и очень редко, передвигаясь в основном на специально сделанном для него кресле с огромными колесами.

Когда родился Тимка, а особенно после смерти его матери, вечно занятые какими-то срочными и важными для всех делами Журавль и Данила часто оставляли малыша на Старшего и его сиделку. Юрка взял на себя присмотр за Младшим. Непоседливый, весёлый и живой Тимофей был ногами, ушами и глазами увечного подростка. А сам он стал для мелкого мальчишки сначала рассказчиком, потом одним из самых важных наставников и учителем.

А ещё – Тимкиной совестью. Потому что, когда Тимофей, ставший к тому времени вместе со своей ватагой грозой спокойствию всех мастерских, не знал, как поступить, он приходил к Старшему. Прямой совет, как обычно давали Журавль с отцом, Юрий давал редко, но, уходя от него, Тимка всегда понимал, как поступить правильно.

– Но задачка наша кварцами не ограничивается, правда? – продолжил Юрий.

– Новое сделал? – у Тимки загорелись глаза.

Старший ухмыльнулся, достал из ящика стола коробочку и протянул Тимке. Мальчишка осторожно открыл. Чистый, глубины синего неба, камень засверкал на белой шёлковой ткани. У Тимки аж дыхание перехватило от игры света, упавшего на сверкающую тысячами искр большую горошину, покрытую мелкими, но очень аккуратными гранями.

– Это сапфир. Корунд. Именно из него состоит наждак.

Тимка хлопнул глазами…

– Так наждаком же его не получится… А чем?

– Алмаз. Крупный и прозрачный – самый дорогой в мире камень. Очень дорогой и очень редкий. Впрочем, мелкие, совсем маленькие и непрозрачные – они куда дешевле. Но их никто и не ищет особо. Надо было узнать, где они водятся. Потом найти купца и объяснить, что нам надо. Потом купец должен объяснить, что требуется, тем, кто эти камни ищет. Потом ждать, пока их соберут – ведь специально никто искать не станет, берут попутно. Потом ждать, пока привезут, и заплатить за всё. Немалые деньги. И потратить немалое время.

Мы знаем, как гранить корунд, давно знаем. Но вот сделать… Сам камень отец ещё три года назад привёз, когда стало ясно, что всё у нас получится. Только вот по цене он сейчас выйдет дороже алмаза такого же размера. А нам ведь хочется много – чтоб разбогатеть.

– А если этот мы продадим, мы ж алмазов для полировки тоже можем купить, и тогда будет дешевле!

– Конечно. Но ещё надо продать. И ещё умным людям станет интересно – откуда, как и кто. Нет, такие вещи мы сейчас только на подарки можем делать. Вот этот, к примеру – подарок одной симпатичной рыжей девочке…

* * *

Кузнечик привычно почесал макушку, а потом решительно потянулся за материалом.

– Вот смотрите, – начал он, с помощью заострённого гвоздика пришпиливая вырезанный из бересты кружок к столу. – Это колесо. Вот это наша нога, а вот эта щепка крепит ногу к колесу, – мальчик чётким движением отхватил две щепки и кусочком проволоки подвязал их друг к другу и к колесу. Затем воткнул ещё одну кнопку в начало той щепки, которую он назвал ногой. – Вот тут нога крепится к телеге. Вся эта штука вместе называется модель. Вот именно эта – модель механизма Чебышева. Жил когда-то такой кудесник, он много моделей придумал. А вот теперь покрути колесо, – отступил он в сторону, давая возможность младшему из Сенькиных попробовать игрушку самостоятельно. Папка говорил, что сила убеждения увеличивается, когда человек то, во что поверить не может, сам руками потрогает.

Мальчишка подошёл, осторожно коснулся сооружённой Кузнечиком конструкции и начал потихоньку вращать колесо. Нога приподнялась, переместилась вперед, а потом ровно скользнула на прежнее место.

– Шагает! – изумился юный естествоиспытатель, с энтузиазмом вращая колесо. – И вправду, как нога ходит! Так можно такие к телеге приделать, и она ходить будет?

– Не будет, – отрезал Кузнечик. – Приделать-то, конечно, можно, только кто будет колёса вращать?

– Так лошадь, – мигом внес рацпредложение Родька. – Раз телегу катит, так и колёса вращать сможет.

– И как? – ехидно поинтересовался Кузнечик. – Если она телегу потянет, то колёса крутиться не станут, они над землей. Разве что ноги переломает. Можно, конечно, вот вас четверых посадить в неё, и заставить колёса крутить. Вы как, вчетвером телегу разгоните?

– Ну да, нашёл осла, – отмёл предложение Захар. – И что, никак?

– Почему никак? – пожал плечами Тимка. – Для того, чтоб телега поехала, надо двигатель. В обычной телеге это лошадь. На лодке это или гребцы, или парус. Если в шагоходе ты сам будешь крутить колёса, ты движок и есть. Только чтоб такую махину сдвинуть, двигатель очень сильный надо. Как его сделать, мы знаем. Не я один, слободские знают. Умеем сделать некоторые механизмы для такого движка. Но целиком его сделать мы не можем. Слишком много чего надо, особенно инструмент нужен мудрёный и материал хитрый. В кузне такого нет. Так что, как сделать шагоход, я знаю, – подвел итог он. – Но сделать его не могу. А умею или не умею, тут ты сам решай. А пока погодь, – смахнул он с рабочего места свою модель, – мне набор спаять надо.

Мальчишки, потихоньку отодвинув свою работу, сгрудились вокруг Тимофея, с интересом наблюдая за рождением новой придумки, которая обещала быть и занятной, и полезной.

– А оно всё вон какое мелкое, – засомневался Родька, глядя на выложенный на бересте проволочный узор. – Руками и не сделаешь.

– Руками не сделаешь – значит, инструмент нужен, – кивнул Тимофей. – Вся работа делится на две части. Видишь, толстая линия – это рамка. Она весь узор держит. Мы её только что спаяли, так что она готова. А тонкие я сейчас набил. Они пока вообще никак не держатся, просто друг за дружку цепляются, потому и не выпадают. Вообще узор выложить просто, – Тимофей оглядел получившиеся снежинки и крылья бабочки. – Вон, Швырок свой с ходу сложил. А вот теперь работа сложнее, и чтоб сделать хорошо, надо понимать, что и почему делаешь. Всем ясно?

Сгрудившиеся мальчишки завороженно закивали. Действие возле стола напоминало какое-то колдовство, а Красава, маячившая за спинами мальчишек и следившая за происходящим почти немигающими глазами, убеждала их в этом ещё больше.

– А раз ясно, то я сейчас покажу на самом простом, а потом объясню каждому его работу. Слушать внимательно и делать аккуратно, потому что испортить очень легко… – Тимка обвёл взглядом сосредоточенные физиономии своих слушателей и потянулся к мотку проволоки. – Вот это, – быстро изогнул два кусочка проволоки, – усики у бабочки и задние лапки. Пока так, потом по размеру точнее подгоним. Нам пока длину туловища надо. Вот это, – рядом улеглись ещё два кусочка, изогнутые скобой, – передняя и средняя лапки. Всего получается два усика и по три лапки с каждой стороны. Сейчас нам надо их собрать, и чтоб ещё голова и брюшко получились. Вначале берём проволоку потоньше и обматываем вот тут, где два усика сходятся. Получается голова. Теперь идем дальше и приматываем лапки. Всё, вроде держится. Докручиваем так, чтоб получилась круглая голова и толстенькое брюшко. Вот тут мы сразу две проволоки вместе мотаем – гладкую и витую. Блестят по-разному, видите, как получилось? Работу ещё, почитай, и не начали, а узор уже есть.

Мальчишки кивнули. Получилось довольно похоже.

– Самое главное тут то, что нельзя дать всей этой проволоке распасться, – продолжил Тимофей. – Работа очень тонкая, разлетится вмиг. А значит, надо паять. Делаем так. Вот эти опилки – припой. Тоже серебро, но с медью. Серебро плавится туго, а припой – куда легче. Смешиваем вот так, одинаково примерно с флюсом. От него припой к проволоке липнуть будет. Ещё и потечет, если перебавить. Теперь смазываем брюшко смесью, – и на огонь. Самое главное тут следить: как припой потечёт, сразу снимать, иначе проволоку расплавим. Сейчас я держу деталь щипцами, а потом будем на сетке греть, чтоб набор не рассыпался.

Тимофей оглянулся на мальчишек.

– Алёха, на тебе меха. Воздух гнать, как ты меня на стрельбе учил – легонько, плавно, как дышать.

Тимофей дождался, пока угли раскалились набело, а жар стал ровным, и придвинул к ним только что собранное тельце бабочки. Флюс запенился, завертелся, затем опал и вдруг стал совершенно прозрачным, как стекло. И, если присмотреться, стало видно, как стружка припоя оплавилась, собралась в шарики и растеклась, побежала по витой проволоке, закрывая все щели. Тимка быстро выхватил работу из жара. Чуть подержал её, пока застынет, и быстро кинул в плошку с приготовленным ещё несколько дней назад отбелом.

– Всё видели? – спросил он, глядя на учеников. – Сначала флюс начинает пениться. Если сразу греть слишком сильно, то он просто разлезется. Потом флюс становится прозрачным. И тут надо готовиться. А как припой побежал по детали – сразу поднять над горном, чтоб жар уменьшить. Ну а как растечётся весь – сразу убирать. Перестал блестеть, значит, застыл, кидаем в отбел, он деталь от окалины очистит. Понятно?

Мальчишки кивнули.

– Тогда делаем так. Швырок и складские – на укладку набора. Пальцы тонкие, вроде должно получиться. Надо смазать набор припоем, снять с бересты и уложить на сетку. Я покажу как. Алёха, ты на горне с Лёнькой, паять будете. А вы двое, – кивнул он на новеньких, – снимаете набор с сетки, только чтоб не погнуть, он мягкий, и в отбеле чистите. Всё понятно? Начали!

Некоторое время в кузне раздавалось только сосредоточенное сопение, только однажды прерванное воплем Леонида:

– Швырок, гад, ты чё творишь? За такую работу руки выдёргивать надо!

– А чего это? – обиделся тот.

– На жопе плохо смотрятся. Попроси Юльку, пусть повыше перешьет, всё больше пользы. Ты как припой на узор уложил? Выпадает же весь!

– Ага, – поддел покрасневшего парня Алеха. – Ты попробуй ему руки подальше от бабских дел перешить, враз познаешь этот… как его… смысл бытия.

Из угла еле слышно хмыкнула Красава, и гогот мальчишек мгновенно стих. Тимка оторвался от своей работы, глянул, махнул рукой, пустяк мол, отобрал пинцет у Швырка и чуть поправил:

– Тут флюса много, а тут мало. Если греть, весь узор поползёт…

Тимофей выбрал работу в сторонке и сделал это с умыслом. Скрутить вдвое проволоку на токарном станке, педальный привод которого сосредоточенно жал Митяй, – дело плёвое. Прокатать в вальцах до нужной толщины ещё проще, благо и тут Митяй внимательно следил, чтоб проволока не запутывалась. Он наблюдал за мальчишками, которые, скрипя непослушными пальцами, пытались делать непривычную для них работу. Наука деда гласила: не пытайся определить, может или нет. Важнее определить, хочет или не хочет.

Но самое главное – он заметил, как за ним самим наблюдала Красава. Предложение сделать что-то для неё она отвергла сразу же, сообщив, что ей не всякое носить можно, с бабулей говорить надобно. Но за заботу спасибо, ежели волхва разрешит, то Красава обязательно о себе напомнит. Что ей нужно было ещё, Кузнечик не понимал, но взгляд её определил так же, как и свой собственный. Так смотрят на человека, когда собираются пристроить его к какой-нибудь работе. И стараются углядеть – годен или не годен.

Первая пайка прошла на ура, Лёнька был горд и сиял, как солнышко поутру. Вторая – уже без излишнего ажиотажа. Тимке всего-то и осталось прикрепить крылья бабочке да показать, как пользоваться странными клещами, на губки которых надевались деревянные насадки, с помощью которых плоскому набору придали объём. Снежинки просто чуток выгнули, «чтоб лучше блестело», а бабочке… Крылья бабочки Тимофей выгнул таким образом, что они раскрылись и как будто наполнились встречным ветром. Лёгкая полировка (толстые проволоки рамки драим до блеска, а тонкие пусть остаются молочно-белыми, как сразу после отбела), и посаженная на свои шесть лапок бабочка засверкала прожилками крыльев и, казалось, была готова взлететь. Что чуть было и не сделала, подхваченная сквозняком из распахнутой девчонками двери кузни.

– Держи! Улетит! – завопил Родька, пытаясь подставить руки под падающую бабочку.

– Поймал! – объявил старший из Сенькиных мальчишек. – Не разбилась!

– Это кто у вас тут летает? – уперев кулачки в бока, подозрительно поинтересовалась Елька. – Что, опять без нас?..

– Так вот, боярышня, – простодушно протянул к ней руки мальчишка. – От сквозняка улететь хотела, когда, значитца, двери открылись, а мы, значитца, ловили.

Елька, удивленно уставившись на его ладони, сделала несколько шагов вперёд, за ней в дверь вьюнками просочился остальной десяток.

Девочки осторожно, боясь дохнуть, приблизились к неожиданно покрасневшему мальчишке.

– Летает? – почти выдохнула Елька.

– Не-а! – простодушно разрушил волшебство момента Кузнечик, бесцеремонно схватив бабочку за крыло. – Сидит в основном. Ну там, на платке или на платье ещё. У неё для этого ещё булавка есть. Вот! – Тимка перевернул насекомое вверх брюшком, до глубины души поразив зрителей небрежной манерой обращения с волшебными созданиями. – Это брошка называется.

– А она… вот… ну, бабочка эта?.. – одними губами прошептала Еля, не решаясь задать главный, мучивший её сейчас вопрос.

– Так маме Вере она, – правильно понял её затруднения Тимофей. – Для тебя она большая слишком. А вам серёжки сделали, ты же сама хотела, чтоб лучше, чем у сестёр. – Тимка оглянулся. – А, вон у Швырка они. Пима, а ну, давай сюда!

Питирим, Сучков племянник, в просторечии именуемый Пимкой, а то и просто Швырком, неожиданно сильно смутился и густо покраснел.

– Вот, боярышня, прими, не побрезгуй, – вдруг заговорил он высоким слогом и чуть ли не с поклоном протянул ей только что отполированные серёжки. – Для тебя делали, старались. Не обессудь, если не по нраву…

Тимка смотрел на разворачивающееся действо, и у него нарастало ощущение, что он либо чего-то не понимает, либо чего-то сделал не так. Ну, серёжка, ну брошка, и чего такого? Это была отнюдь не первая его девичья игрушка, и Тимофей не видел в ней ничего особенного.

Девок в слободе хватало. Оторванные от семей, они тяжело и упорно постигали искусство обращения с ткацким станком. Развлечений у них было не так чтоб и много, разве что пытались сшить что-нибудь из той части ткани, что мастера отдавали ученицам за хорошую работу. Вот боярин и разрешил деду Гордею дарить самым лучшим из них безделушку из кусочков серебряной проволоки.

Дед, само собой, спихнул это богоугодное дело на Тимофея, тот и делал. И дарил. Девки смущались, конечно, но подарок принимали с достоинством, присущим лучшим ученицам. Но чтоб так краснеть, как Пимка или этот, как его там… Из Сенькиного десятка? Тимка этого момента не догонял совершенно.

Ну откуда ему было знать, как девки-ткачихи собирались вечерами, рассматривали сделанный подарок, обсуждали чуть не каждый завиток узора, потихоньку соревнуясь, кого оценили лучше, а кого и похуже. А заодно перебирали мастеровых и лешачьих парней, считая шансы на выгодное замужество.

Реакция же мальчишек, которые держали подарки, и, главное, девчонок, которые на них смотрели, была Кузнечику абсолютно непонятной. Елька, казалось, забыла дышать. Разучилась, что ли? На глазах у Любавы разве что слезы не проступали, а две самые мелкие – Аринины сестрёнки – выскользнули за дверь и куда-то умчались.

– А… папка… вот… проволока… Тоже… – обрела наконец голос Любава.

«М-м-да… Перегрелись они, что ли? Наверно, на занятиях у них что-то стряслось».

Собственный опыт и битая задница подсказывали сейчас Кузнечику, что с девчонок толку, как с перегретой над огнём проволоки: форму не держит, размягчается, а то и вовсе скатывается серебристыми шариками слёз. Слёзы порой бывали и Тимкины, но он предпочитал об этом не вспоминать. Но вот что это первое в короткой девчачьей жизни всамделишнее украшение, да не просто украшение, а подаренное, и, главное – не просто подаренное, а сделанное специально для них, причём не одним мальчишкой, а сразу всеми – так даже ещё лучше! Тимке такие мысли в голову не приходили: он просто стоял и тихо удивлялся реакции до сих пор нормальных девчонок. Сестрёнку, впрочем, срочно надо было успокаивать – сейчас точно разревётся.

– Пим, а где вторые, которые для Любавы? – развернулся Тимофей к парню.

Тот переложил Ельке в руки её серёжки, развернулся к столу, бережно поднял вторую пару и протянул их Любаве:

– Вот, боя… красавица, прими, не побрезгуй, старались, – чуть не пуская сопли, опять затянул Швырок.

«Точно сдурели. И этот тоже. Хм… разве что он уже прям сейчас видит красавицу, которой будет вручать такой же подарок. Интересно, а он что, её тоже боярышней назовет? Стукнуть бы его чем-нибудь, может, поможет. Сучок вроде регулярно методу применяет. Да и дед не стеснялся…

О! Завизжали. Ну, хоть что-то правильно!»

Тимофей перевёл дух, отбиваясь от переполненных чувствами Ельки с Любавой. Остальные мальчишки смотрели друг на друга и не могли понять: девчонки всё ещё продолжают визжать, или это у них самих в ушах звенит от остатков визга. Разве что Швырок мечтательно улыбался, глядя куда-то в потолок.

– Ну и что у вас тут опять делается? – раздался в дверях голос наставницы Арины. – Боярышня Евлампия, объяснись.

Елька вздёрнула нос, снисходительно посмотрела на отпрыгнувшего от неё Тимофея, выпрямилась и, с достоинством обернувшись к наставнице, завернула:

– Мы с Любавой выражали искреннюю признательность отрокам за сделанные ими подарки. Они старались, – и она небрежно указала подбородком на красных, как раки варёные, мальчишек, которые не знали, куда глаза девать под внимательным взглядом вошедшего вслед за Ариной наставника Андрея.

Тимофей, оценив интерес Андрея, мигом причислил его к сонму святых наставников, присоединив его к блаженным Феофану, Журавлю, Аристарху и Филимону. С папками Данилой и Макаром всё-таки попроще, а этот сразу понимает, куда смотреть.

На Тимкино узорочье он глянул мельком, а сейчас спокойно, как будто не глядя ни на кого в отдельности, изучал стоящих перед ним отроков, совершенно естественно делая вид, что сам Кузнечик его нисколько не интересует. Ага, как же. Интерес наставника Кузнечик ощущал целиком: от слегка взъерошенной макушки до самых пяток, незамеченным не оставалось ничего. И интерес дядьки Андрея был спокойным, изучающим и… доброжелательным, что ли? Почему-то Тимофею казалось, что это был не интерес человека, который внимательно наблюдает, ищет промахи и всегда готов ткнуть тебя в них мордой при удобном случае. Интерес наставника нёс в себе какую-то поддержку, причём не ему одному, а всем отрокам. Не отметить этого Тимка не мог – мальчишки заметно успокаивались, вытягивались, и приобретали вполне нормальный цвет лица.

Андрей прикоснулся к плечу Арины и поглядел на Швырка.

– Питирим? – перевела та. – Тебя дядя обыскался. Лучше иди к нему, осерчал больно.

Швырок, изменившись в лице, по стеночке просочился к двери, прошмыгнул за спиной Андрея и, очутившись на воле, мигом усвистал куда-то в сторону водяного колеса. Сенькины бойцы, приняв невозмутимый и донельзя деловой вид, собрали ножи, демонстративно проверив пальцем пару штук на остроту, и повторили манёвр Швырка, бросив на сестричек укоризненный взгляд: «Зачем наставников привели? Так интересно было!»

Довести до девчонок эту мысль, правда, не удалось, и, подстёгнутые всё тем же взглядом Андрея, мальчишки помчались вначале на кухню отдать ножи, а потом к друзьям – донести главную новость. Шагоходы БЫВАЮТ! Сами видели!!

Несмотря на то, что сказка этим вечером не получилась, настроение у всех было праздничным. Вначале крёстная отдала Тимофею свою проволоку. Тот, мельком оглядев сырье, остался доволен: в отличие от мотка, найденного в кузне и, тем паче, принесённого Макаром, этот был не спутан, проволока выглядела ровно, и в дело её пойти могло куда больше.

Кузнечик авторитетно кивнул сестрёнкам: на приданое, может, и не хватит, но что надеть на свадьбу, получится. Глазёнки на мордашках Арининых сестричек вначале из умильных превратились в круглые, а потом и вовсе захлопали, делая краснеющие физиономии невероятно потешными. Тимка невольно залюбовался: жаль, таких мелких святых нету, образа с них писать – самое то. Правда, начавший гордиться содеянным мастер быстро сообразил, что ляпнул лишку: услыхавший про свадьбу Андрей, сохранив совершенно невозмутимое выражение лица, казалось, встал в охотничью стойку. Впрочем, чуть прищуренный взгляд боярыни Анны, которую привела посланная за ней Елька, мальчику понравился ещё меньше. Особенно, когда поутихли восторги мамы Веры и она как будто начала про себя что-то подсчитывать.

«Не к добру. Перестарался. Кажись, плакали мои змеи».

Затеянных планов было откровенно жаль, особенно задуманного коробчатого, грузоподъемность которого обещала получиться отменной: у них тут, в крепости, похоже, бездонные залежи пузыря, и это надо непременно использовать, пока взрослые не пришли в себя. Разве что на Швырка новую работу удастся сбагрить, ему вроде нравится. Да и новенькие, вон, ничего.

Размышляя таким образом и краем сознания поддерживая разговор, Кузнечик вдруг обнаружил, что ему протягивают довольно грубо сделанные зарукавья, густо усыпанные почти необработанными кусочками бирюзы. Про такую работу деда говорил, что её не мастер молотом, а дятел клювом ваял.

«От такого матерьяла не отказываются. Чё я, дятел?»

Тимка твёрдо пообещал сделать из всего этого добра гарнитур для крёстной. Тем более под это дело можно было попытаться откреститься от дополнительных занятий по строевой подготовке. Надоело позади строя ходить, слов нет.

* * *

А наутро начались ходовые испытания самострела.

– Ты что, на ходу стрелять собрался? – удивился Алёха.

– Ты про что? – не понял Тимка. – А-а, про ходовые… Ну, это про дело так говорят. Когда начинают новое дело, то вначале делают маленькую и быструю работу. А потом смотрят – пошло дело или нет? Вот прицел наш взять. Мы его на скорую руку сейчас сварганили, к самострелу вообще чуть не соплями приклеили. Надо быстро посмотреть вообще, получится что или нет. Вот мы думаем – должно, но мало ли что. Дерево от сырости разбухло, болты в сторону повело, ты сам говорил. Или разброс в самих болтах такой, что прицел тот без толку. Короче – ходовые испытания как раз и показывают, стоит дело того, чтоб им занимались? или нет. Если стоит, то можно и вам делать – лишней такая приспособа быть не должна.

– Не должна, – согласился Лёнька. – Но это и показывают ходовые испытания? Ладно, пошли испытывать, вон Сенькин десяток уже на стрельбище собрался.

Утро у Сенькиного десятка явно не задавалось. Сам урядник ходил злой, десяток был почему-то подавлен, у старшего из давешних мальчишек, кажется, даже ухо чуть заметно припухло. И только Мартын с самым здоровым из мальчишек, Комаром, выглядели зло и жёстко.

Лёнька поморщился, когда Тимка привычно пожал на всю эту пантомиму плечами и спокойно потопал к брустверу напротив своей мишени, что стояла в сторонке от всех прочих. Лёшка привычно улегся на полушубок у Тимкиного бруствера и снизу вверх задумчиво наблюдал, как Кузнечик возится со своим самострелом, проверяя, всё ли стоит, как надо. Семён поглядел на непонятную штуку, которую настраивал Тимофей, но не сказал ничего.

– Самострел изуродовал, угрёбок, – вполголоса процедил Мартын. – Ну, посмотрим…

– Готов? – проигнорировал его шипение Лёнька. Да какого хрена, в конце концов? Может, в Тимкином подходе и есть свой резон, не зря ж Пустобрёх так бесится. Задевает, видать.

– Почти, – ответил Тимка, вставляя первую щепку в кольцо прицела. – Вот сюда клеем капни. Все, командуй.

– О как! – скорчил недоуменную физиономию Комар. – Этот разрешает старшему отроку собой командовать. Дела-а-а…

Первая тройка выстрелов ушла незнамо куда. Мартын, всадив два своих болта в средний круг, а один совсем близко к центру, без всякого напряжения со своей стороны поддерживал на лице высочайшую степень превосходства. Пока Тимка перестраивал свою щепку, Митяй сгонял за болтами, чем вызвал кривые ухмылки мальчишек, вынужденных тащиться к мишени самостоятельно. Вторая тройка пошла уже лучше: все болты хоть и ушли вбок, но уже почти рядом с мишенью, ну а последующие в мишень укладывались все, причём кучненько, хоть и не в центр.

Улыбка на лице Пустобрёха стала несколько натянутой. Давешние, явно битые мальчишки глянули на посмурневшего Комара и злорадно ухмыльнулись. Тот взгляд перехватил и собрался уже было окрыситься, но безобразие на корню пресёк Семён, который почему-то наехал на отроков, а не на Комара. Сильно это, правда, не помогло: десяток гонцов свои стрельбы прекратил и теперь наблюдал за успехами Кузнечика.

– Всё, клей засох. Лучше уже не будет, – Тимка наконец прекратил свои мучения с прицелом.

– Ладно, давай десять болтов подряд. Считай зачёт, – согласился с ним Леонид.

Стрельба на зачёт получилась вполне приличной. Нет, если посмотреть на соседние мишени, то результат вышел явно не лучший. Лучше всех отстрелялся старший из давешних мальчишек – все его болты легли точно в центр мишени, в пределах разброса обычных, а не калиброванных болтов – если всё же называть самострел инструментом, то выжал из него стрелок всё, что возможно. Уважуха. Второй результат был у Мартына – если очертить круг вокруг его болтов, то он вышел бы не так уж и больше того, что Тимофей получал с прикрученным r срубу «сырым» самострелом. Третий результат был Тимкин. Вот именно на него, не стирая с лица туповато-ошарашенное выражение, и пялился Комар.

– Ну и как? – вытащил изо рта очередную травинку Лёха.

– Хрень, – оценил свой успех Кузнечик.

– Влево и вниз, – согласился Лёнька.

– Да то пустое! – отмахнулся Тимка. – Взять поправку на глазок легко, будет ближе к центру бить. Потом сам попробуешь. Разброс большой получился. У меня чуть ли не поболе, чем у Мартына, а должно быть меньше, чем вон там, – Тимка кивнул на лучшую мишень.

– У Тихони, что ль? – Лёха равнодушно пожал плечами, совершенно не обратив внимание на дёрнувшегося Мартына. – Тишка стрелок. А откуда разброс?

Кузнечик задумался.

– Не умею пока, – озвучил он очевидную причину.

– Тренироваться, – согласился с ним старший отрок. – Ещё?

– Ещё руки дрожат, – буркнул Тимка.

– Упал-отжался, – озвучил решение проблемы Лёнька.

– Нудно, – не одобрил рецепт Тимофей.

– Так не выйдет по-другому, – отмёл возражение Леонид. – Хотя… Можно в вытянутых руках камни держать. А сам будешь сказку рассказывать. Будет весело.

Тимка скривился.

– Ещё? – дожевал свою травинку Лешка.

– Конец щепки плохо видно. – Тимка почесал макушку. – Мушка на мишени теряется.

Лёха присмотрелся и согласился.

– Есть такое. Щепка белая, с сеном на мишени сливается. А на ляхах совсем плохо смотреться будет – они пёстрые, что твои поросята. Красить надо мушку.

– Красным? – внес предложение Лёнька. Леха задумался.

– Разве только кончик. А всё остальное в черный, чтоб глаз по щепке не елозил, – отрок обернулся. – Митяй, где краска в кузне, помнишь? Давай бегом! Лёнька, идем мишень на второй рубеж переставим. Тим, ставь вторую щепку. Интересно, что получится.

– Они что, мишень на тридцать шагов понесли? – очнулся Комар. – И что, попадёт? Брешешь!

– На двадцать пять, – не отрываясь от работы, ответил Кузнечик. – На каждый рубеж делается своя мушка. Пока решили делать через каждые десять шагов. – Тимофей с сомнением посмотрел на свой самострел, а потом перевел взгляд на Тихоню. – Два рубежа прицельно должен брать. Если Тихон будет стрелять, ну… может, три возьмет. Вот Алёхин самострел интересней: у него первый рубеж двадцать пять шагов, рубежа четыре точно возьмет. А может, и поболее.

– А чего это Тишка? – завелся было Мартын, но вдруг его взгляд остановился на кольце прицела. – Так это из-за этого уродства ты так стрелять начал? Нечестно! Пусть стреляет, как все! Пусть покажет, что сам может, без всякой хрени!

– Готов? – проигнорировал Лёнька возмущенный вопль Пустобрёха. – Ага. Мушки уже покрасил. Самострел взвесть! Занять позицию. Три болта по мере готовности.

Первая тройка выстрелов ушла с сильным недолетом.

– Мазила, – прошипел Мартын. – А вони-то было.

Вторая прошла аккурат над мишенью.

– Я ж говорил, брешет, – сплюнул Комар.

– Что ты делаешь? – неожиданно для всех спросил Семён, глядя на попытки Кузнечика сдвинуть щепку, зажатую в прорези костяного кольца, приклеенного на ложе возле самых дуг самострела.

– Подгоняю мушку на прицеле, – ответил Тимофей, не отрываясь от работы.

– Вон та щепка, – пояснил Леонид ничего не понявшему командиру гонцов, – по ней нужно целиться: отодвинуть кончик влево – болты пойдут правее. Опустить вниз – болты пойдут вверх. Только сейчас останавливаться нельзя, он клей на щепку положил, если высохнет, очень трудно переделывать, полработы сначала надо делать.

Мартын и Комар переглянулись.

– Следующие три. Есть вилы! – оживился Алёха, когда три болта прошли аккурат под мишенью. – Давай пять подряд, на кучность посмотрим.

– Ух ты! – восхитились подошедшие складские. – Язык, пятак, круг и два в молоко! А чего это у него вправо-влево хорошо болты ложатся, а вверх-вниз плохо?

– Так по горизонтали я прицел взял, ещё когда первую мушку ставил, – ответил Тимофей. – Уже пристреляна.

– Дышит неправильно, – Алексей перекинул травинку из одного угла рта у другую. – Это потом придёт. Сейчас не то важно. По горизонтали он все болты в пределах мишени поклал, а значит, и по вертикали научится. Сейчас ещё рано, а через месяц можно и третий рубеж ставить. Стало быть, работает циркуль на самостреле.

– А тебя дышать батя учил? – полюбопытствовал Родька. – Стерв говорит, знатный охотник. Скучаешь?

– Батя… Батя у меня стрелы промеж двух ударов сердца мечет! – Алёшка вдруг смутился. – Гаркун сказывал, спрашивал он потихоньку, как я тут. Как думаешь, если попросить, он передаст, что хорошо? А то волхва не велит.

– Передаст. Швырка попросим, – подумав, решил Захарий. – Сучок с Гаркуном дружит. Договорятся.

Алёха чуть заметно вздохнул и повернулся к Кузнечику.

– Чего разлёгся? Ещё два подхода по пять болтов, – и совсем по-деловому добавил: – Пока не научишься, выдыхай через сжатые губы. Ага, вот так. Только выдох прекращай не когда болт ушёл, а уже когда палец с крюка снял. А то ты на спуске дышишь, как чихаешь. Во, нормально. Зайца, конечно, ещё не скоро, а глухаря на току к весне возьмёшь, если, конечно, подойти сможешь. Давай ещё пять.

– Сможет, – раздался в наступившей тишине чей-то шепот. – Сам же слышал: в пасть шагоходу здоровенный самострел дают, а как из него в витязя попасть? Прицел надо. Вот он его и делает.

– А кто это вам разрешал самострел уродовать? – Дело запахло бунтом, и Мартын, отпихнув плечом внимательно следящего за происходящим Тихоню, решил вмешаться. – Не было такой команды! А чего они, боярич. Так не честно! Пусть снимает и делает, как все!

Леонид напрягся.

– Следующие пять, – скомандовал Алексей. Но выполнить команду не дал Комар.

– Ты! – завопил он, стукнув носком ноги по прикладу, когда Тимка в очередной раз правил щепку. – Чего разлёгся! А ну встать, когда перед тобой цельный боярич стоит!

Самострел вылетел из Тимкиных рук, ударился о бруствер и, оставив на нем отломившийся прицел, упал на другую сторону. Кузнечик встал, подобрал и осмотрел самострел, пробурчал:

– Ни хрена клей не держит. Приматывать надо.

Подошёл к Семёну и, набычившись, уставился ему в глаза. Мартын и Комар ухмыльнулись и встали за спиной командира. Остальные мальчишки из десятка собрались сзади, но присоединяться к Мартыну и его дружку не спешили. А Лёнька и неожиданно быстро вставший на ноги Алёха заняли позиции с боков, охватывая место стычки.

Комар оскалился и начал засучивать рукава. Лёнька щелкнул кнутом по земле.

– Рыпнешься, прилетит в глаз, – заявил он почти ничего не выражающим голосом, стараясь подражать наставнику Андрею. – В левый, с правого стрелять надо.

– Так не честно! – опять заголосил Пустобрёх. – Отвалилось и правильно. Пусть стреляет, как все!

– А ляхов ты тоже честно стрелять попросишь? – всё тем же скучающим голосом поинтересовался Лёнька. – Может, и мишень себе на заду нарисуешь? Там и пятак хорошо смотреться будет, да и язык к месту.

– Всё равно не честно! – Мартын завелся и уже явно играл на публику, заливая всё вокруг эмоциями, густо сдобренными негодованием. – Мы не ляхи! Назад пусть делает!

– Так в тебя пока никто и не стреляет… – поддержал игру приятеля Алексей.

– А что, будешь? – задохнулся Мартын.

– Прикажут – буду, – спокойно ответил тот.

– Прицел – это инструмент, – Тимка продолжал играть в гляделки с Семёном. – Оружие – это тоже инструмент. Инструмент честным или нечестным не бывает. Честно или нечестно делает тот, у кого он в руках. А лежал я перед цельным бояричем потому, что оный боярич приказал до конца занятия стрелять в мишень.

Семён хотел было что-то сказать, но вдруг взгляд скользнул за спину Кузнечику и лицо его потемнело.

– Мы тут, – тихо произнес за его спиной голос Захара. – За спину не бойся.

Кузнечик непроизвольно сделал шаг назад, и понял, что это было ошибкой. На скулах командира гонцов заиграли желваки, а руки стиснулись в кулаки. Шевельнувшийся в руках Лёньки кнут быстро успокоил наметившееся движение и среди Сенькиного десятка, и среди тех, кто собрался за Тимкиной спиной. Тимка же… Он вдруг расслабился, скованность отпустила, а лицо приняло спокойное, безмятежное выражение.

Позапрошлым летом Тимофей чуть не утонул. Речка, на берегу которой стояла слобода, в очередной раз показала свой поганый норов: построенное на её берегу громадное колесо ей почему-то очень не нравилось, и она постоянно пыталась подмыть русло и обойти его, чтобы не вращать эту тяжеленную штуковину. Мастера не сдавались, отгораживали камнями участок русла, чтобы всё равно направить часть её течения к огороженному каменной стенкой каналу, но река упорно сопротивлялась, пыталась стенку подмыть, и в её течении частенько возникали потоки и завихрения, которые норовили промыть какою-нибудь яму.

Вот в такой поток и попал Тимка, кувыркавшийся в воде вместе с другими мальчишками. Что произошло в тот момент, мальчик помнил очень четко, во всех деталях, а вот описать словами, рассказывая о происшествии, сильно затруднялся, так что вытаскивать из него эту историю приходилось и деду, и боярину Журавлю.

Из слов Тимофея выходило, что, попав в поток, который поволок его по дну в глубину речки, мальчик мигом потерял ощущение, где верх, где низ, и куда его несет река. Но вместо того чтобы запаниковать, мысли его вдруг очистились, став кристально ясными и спокойными.

«Вот так и тонут люди, – спокойно, как будто издалека пришла мысль. – Чего делать?»

Страха не было, точнее, он был, но воспринимался как что-то отдельное, существующее само по себе, пусть и находящееся рядом с сознанием Тимофея, но никак не мешающее осознанию передряги, в которую он попал. Тимка за какой-то миг умудрился оценить ситуацию, обдумать её со всех сторон, задержать дыхание и принять решение: надо грести туда, где светлее.

Сняли Тимофея с камня, торчавшего посреди реки, уже ближе к вечеру. Сам он сидел на нём, продрогший и оголодавший, никак не реагируя на крики с берега, и просто смотрел в чёрную воду. Он очень хорошо запомнил эти два своих состояния: и то, что надо плыть туда, где светлее, и чёрную воду, которая накатила на него, когда он уже выбрался на камень. Но главное, что во время критической ситуации, когда он считал, что ему или кому-то из тех, кто стоял рядом, угрожала опасность, мысли мальчишки вдруг освобождались от груза эмоций, и он начинал эту ситуацию считать.

Часто удавалось просчитать и выкрутиться, порой нет, за что приходилось мужественно терпеть порку. Журавль, уловивший эту Тимофееву особенность, старался развивать её, зачастую обостряя ситуацию даже после достаточно мелких шалостей. Разбирая с Тимофеем его проделки, он старался заставить мальчика «выскочить из себя», отойти в сторонку и посмотреть на ситуацию со стороны, просчитывая варианты возможных решений.

Но за такой расчёт всегда приходилось платить. Иногда после разрешения проблемы Тимофея всего лишь колотила лёгкая дрожь, а иногда наступал настоящий откат – и тогда сознание заливала чёрная вода, как это случилось там, перед воротами крепости, когда они ждали ляхов. И тогда оставалось только одно – как-то выбираться из неё, выгребая туда, где светлее.

– Не тебе говорить про честно и нечестно! – зазвенел голос Мартына, который увидел стоящую поодаль Красаву. – Самого вон девки защищают! То-то вчера боярышне Евлампии серёжки подарил. Тоже мне, жених и невеста!

Сенькино лицо потемнело ещё больше. Кузнечик смотрел на всех как будто со стороны и складывал у себя решение ситуации. Он хорошо видел Мартыново злорадство, оценивающий взгляд прищуренных глаз Комара, напряжённое, показное спокойствие Леонида и Алексея, слышал сдавленное сопение Захара и Родьки у себя за спиной. И главное, он видел, как стоящего перед ним мальчишку медленно заливала тёмная вода.

– Значит, так, – медленно наступая на Тимофея, прошипел Семён. – Эту свою хрень с самострела снимаешь. Послезавтра сдаешь зачёт.

«Наступает. Значит, будет пытаться вытеснить меня с этого места. То, что я сделал шаг назад – это не отступление. Вот же хрень, получилось, что я принял складских в команду, вот его и притопило: он же боярич, а тут люди против него пошли. Ну и что, что они до сего времени ему и даром не нужны, сейчас-то они свой выбор сделали. Значит, ему надо, чтоб я сделал ещё один шаг назад. Это будет отступление. Идти или стоять?»

Мартын внаглую ухмыльнулся.

«Вот же умный, мерзавчик. Получается, нельзя отступить, поскольку наступает-то урядник, а отступать я буду перед Пустобрёхом. Семён про складских к утру забудет, а этот нет, будет потом всю жизнь давить. Значит, придётся грести туда, где светлее. И попробовать вытряхнуть из этого тёмную воду».

– Наставник Прокоп велел к этому зачёту десять раз подряд попасть в средний круг, – Кузнечик решил использовать авторитет старших. Вдруг прокатит? – На то, сколько болтов будет потрачено, ограничений не было. Про то, что самострел улучшить нельзя, тоже речь не велась. Велено было, – Тимка повторил слова наставника, – «там враг, и ты должен попасть. Всё остальное не важно». Будет на следующий зачёт другая команда, буду готовиться иначе.

«Непонятно. Почему я вообще в спокойствие провалился, ничего же особенного не случилось. На поляне, когда кабан, ничего такого, а тут… Или случилось, и как там, на реке, решается что-то? Утону или выплыву?»

В минуты, когда приходило спокойствие, Кузнечик обстановку не считал. Она складывалась у него в голове наподобие картинки, нужно было только правильно уложить её части. Тогда можно было надеяться, что придёт и правильный ответ.

«А остальные? Лёнька и Алёха по сторонам с кнутами. Они не вмешаются. Но и десяток не спустят. Наставники на лавочке сидят, не сдвинулись. Значит, подстроено? Вряд ли – Семён завелся по-настоящему, не играется. Значит, они ситуацию и раньше видели, а я не смотрел. Дурень. И ведь говорил мне Лёнька, а теперь что? Они заставляют меня что-то решить. Меня или Сеньку? Остальных подальше держат».

– На родичей Лисовинов руку поднял! – Мартын предпринял попытку развязать руки себе и Комару, потеснив позиции старших отроков.

– Потом пожалуешься наставнику Филимону, – равнодушно пожал плечами Лёнька.

«Интересно, а если я не уступлю, он остановится или нет? А если нет, то что будет делать? А что вообще сейчас со мной можно поделать?»

Довести до конца эту мысль Сенька ему шанса не дал.

– Ты что, не понял, что тебе ВЕЛЕНО? – у Семёна наконец прорезался голос. – Я. Тебе. Сказал. Снять. Ясно? – и Сенька, не сдержавшись, с силой пихнул Кузнечика в грудь. Тот, не ожидавший нападения, не удержался и улетел назад, умудрившись, впрочем, извернуться и упасть на бок, а не на пятую точку, как рассчитывал Семён.

«Ага, вот что можно. Драться, значит. Сам, значит. А Лёнька говорил, Комара натравят».

Кузнечик поднялся на ноги и, взвесив варианты ещё раз, принял решение, делая шаг навстречу своей злости, которая дожидалась своего момента где-то в сторонке.

«Ну, драка так драка. Щас как дам, может, посветлеет».

– Прежде чем что-то сделать, будешь сначала спрашивать у меня, я сам решу! – Семёну ничего не оставалось, как продолжить наступать. – И чтоб я тебя возле сестры на видел! Яс…

Семён попытался опять толкнуть Кузнечика, пусть и не опрокинуть его, но хотя бы сдвинуть назад, но у него не сильно это получилось. Разозлённый Кузнечик схватил его за воротник, грамотно провёл по кругу, так что, сверкнув пятками прямо перед носом донельзя удивленного Лёньки, противник плавно пропахал носом землю.

– Стоять! – донёсся до отроков крик наставника Филимона. – А ну, стоять, я сказал!

Ринувшийся было в свалку Мартын отскочил назад. Комар, схлопотав кнутом от Алексея, завопил и отпрыгнул, внезапно сообразив, что лупить их сейчас будут старшие отроки, а значит, не по-детски.

К тому моменту, когда наставники добрались до места происшествия, Сенька и Кузнечик совершенно по-дворовому, без никаких правил катались по траве и пытались мутузить друг друга. Лёнька и Алёха держали всех на расстоянии, но сами разнимать не пытались, только косились на спешивших к месту драки наставников.

Филимон подошёл к площадке, посмотрел на катающихся по земле мальчишек, пожевал губами, неодобрительно пробурчал:

– Их вообще учили на рукопашке чему-то? – перевел взгляд на Лёньку и поднял бровь.

– Драку прекратить! Встать! Смирно! – отрок для убедительности со всей дури щелкнул в воздухе кнутом.

Сенька, узнавший хорошо знакомый звук, очнулся от угара драки первым, оттолкнул от себя Тимофея и поднялся. Тимка, увидав наставников, мрачно посмотрел на урядника, но в драку не полез, стал чуть в сторонке.

– Не дело, – прокомментировал увиденное Филимон Макару. – Они что, так и будут подпрыгивать, как кнут заслышат? А в бою как? Да и дерутся… стыдобища! Они бы ещё в волосья друг дружке вцепились! Девки за женихов ловчее дерутся. Тьфу, позорище!

– Урядник Семён, – Макар полоснул отроков холодным, как вода в проруби, взглядом, – прибыть со всем десятком для разбирательства к терему, ждать там.

– Так точно, господин наставник! – отчеканил тот и, утерев нос, скомандовал: – Десяток, становись!

– Уноты Леонид и Алексей, доставить мастера Тимофея в терем, к наставнику Филимону, – столь же холодно и ровно продолжил Макар. – Проследить за порядком! Раз сами не могут.

– Есть проследить за порядком, господин наставник! – вытянулись отроки.

– Мастеровой, не унот, – злорадно прошипел Мартын, так, чтоб его слышали только соседи по строю.

– Мастер, а не мастеровой, дурень ты! – сориентировался в обстоятельствах дела получивший-таки кнутом Комар. – Наставник. Ты во что втравил, а?

– Жопа? – мрачно поинтересовался Кузнечик у Леонида. – Крепко нагорит?

– Жопа, – согласился тот и вдруг улыбнулся. – Не боись. Пока всё идёт, как надо.

– Уноты Леонид, Алексей со мной, к наставнику Филимону! Доложите, что видели, – скомандовал появившийся на гульбище Макар. – Всем остальным сидеть здесь.

– Вольно! Садись! – распорядился Сенька и покосился на Кузнечика.

«Подчиняться, не подчиняться? Да ну его!»

– Садимся, – скомандовал он своим. – Захар, бечева тонкая есть? Прицел примотать надо, прежде чем переклеивать. И гвоздей бы железных, только маленьких…

Рядом на лавку плюхнулся подошедший к гульбищу Прошка.

– А я чего, я ничего, – ответил он на недоумённый взгляд Кузнечика. – Вот собак покормили, загоны почистили. Эй, Глузд, давай сюда! – крикнул он болтающемуся около лестницы худощавому мальчишке. – Стоишь там…

– Как не родной, – фыркнул Захар, и все почему-то засмеялись.

Глава 2. Педсовет

Михайловская крепость Сентябрь 1125 года

Такого словечка, как педсовет, Филимон не знал, но созванное им собрание наставников именно таким советом и было. Филимон вдруг поймал себя на том, что здесь сильно не хватает Михайлы. Скрепя сердце приходилось признавать, что ему, умудрённому опытом десятнику, а потом и полусотнику, не хватает понимания. Этого никто, пожалуй, не то что не заметил – в дурном сне не заподозрил бы, но себе-то не соврёшь…

Неудача, чего уж там – полная причём, совсем как с Анной. И её тут винить не в чем – боярыня пыталась следовать его советам, а вот выходило из этого почему-то совсем не то, что надо. Или не совсем то, что надо. Но то дела бабские и боярские, мало Филимону знакомые, а потому опростоволоситься не так зазорно, а вот сейчас… Разве мало отроков он воспитал? А тут простая вроде бы задача – свести вместе двух сопляков – вылилась в драку, которая, как чувствовал наставник, сейчас втянет в себя и взрослых. Вон и Верка Макарова припёрлась, хоть и не звал её никто. Ишь, стоит в дверях, руки в боки, зубы сцепила, как и не Говоруха вовсе.

Наставник отвёл глаза. Непонимание – вот на чём сейчас поймал себя Филимон. Тем более что речь сейчас шла о Семёне. Как большуха – не обязательно боярыня, так и командир десятка младших, пусть и Лисовинов – не обязательно боярич. Разницу Филимон интуитивно понимал, да и наяву встречал, за жизнь многое повидал… А вот как поступить сейчас, не представлял совершенно. Кризис – такого мудрёного словечка Филимон тоже не знал, но вот чувствовать его – чувствовал. Похоже, что с появлением Михайлова городка в ратнинской сотне наступали новые времена, столетний уклад стремительно менялся, и как реагировать на это, полусотник не понимал.

– Проходи, не стой в дверях, – кивнула Верке боярыня Анна, одной этой фразой выбив из-под ног Филимона главенство на педсовете. – Ты ведь не против, Филимон?

Верка чуть помедлила, а затем прошествовала через горницу и плюхнулась на лавку рядом с вошедшим прямо перед ней Макаром. Вслед за ней в горницу просочились Лёнька с Алёхой, совершенно потерявшись в таком скоплении наставников, и тихонечко притулились у стены.

– А вы чего там стали? – рявкнул на них Филимон. – А ну, давай сюды, к столу.

– Стали там, как не родные, – заржал Прокоп. – Докладывайте.

– Про драку докладывайте, – увидев на лице мальчишек тень непонимания, подсказал Макар. – С самого начала. Пока без выводов, только суть.

– Свара началась ещё до того, как Тимофея приписали к младшему десятку, – начал Леонид. – По сути, так с самого начала, с первых посиделок. Зачинщик – Мартын Пустобрёх, он всех и завёл. Зачем – не ведаю, но то, что он знал, что делал – это точно. Мы с Лёхой тогда ещё в лазарете обретались, хорошо помню, что он заходил и про новичка спрашивал. Да и Красава говорила, что к ней подходил. На посиделках постарался ударить побольнее – узнал, что Кузнечик вместе с десятком боярышни гонцом бегал, так и приписал его к девчачьему десятку. Десяток боярышни Евлампии с посиделок ушёл, Кузнечик тоже, а за ним и складские.

– Вот стервец, – пробурчал Прокоп, – грамотно всё сделал. Вначале отсёк всех, кто ему мешает. И как додумался-то?

– Славомировичи же, – прогудел Тит. – Это у них в крови, тут ему и думать не надо было. Они у себя в Куньем так и вертелись.

– Ничего, значит, не закончилось. Надо же! – вроде как ни к кому не обращаясь, произнесла боярыня Анна. – Не зря мы Дарёну из Ратного на выселки убрали…

– Не зря, – согласился Филимон и опять развернулся к отроку. – А Тимофей что? На удар как ответил?

– Никак. Мимо ушей пропустил и больше на посиделки не приходил.

– Повёлся на подначку, значит, – хмыкнул Прокоп.

– Никак нет, господин наставник. Не повёлся, – не согласился Алексей. – Ему было всё равно.

– Поясни! – удивился Тит.

– Наставнику Макару про свару я доложил и про отношение Кузнечика к ней тоже. По его совету я Тимофея и подначил – надо бы решить дело как-то, чтоб не тянулось, иначе хуже будет, не только Пустобрёх, все насядут. Тимка только отмахнулся – мол, до той свары ему дела нет, в десятке Сенька за главного, вот пусть порядок и наводит. А посиделки к нему в кузню переехали, туда ещё и другие подтянулись… Там же не только мелкие сидят, – Лёнька смутился. – Ещё Юлька и Красава, и даже не лаются промеж собой. Там не лаются, – немного подумав, поправился он. – Если встречаются, словно друг друга в упор не видят. И старшие отроки бывают. Даже наставник Макар заходит.

– Доложил Макару, значит, – опять прогудел Тит. – По его слову, стал быть, смотрел.

– Не смотрел, – Леонид упрямо мотнул головой и, увидев одобряющий кивок Макара, продолжил: – Помогал. Наставник Макар нас учит, как младших видеть… – Лёнька вдруг запнулся. – Интересные у них там войны бывают.

Андрей бросил на Макара изучающий взгляд, Филимон хмыкнул.

– Учит, значит? Хорошо, что учит. А дальше что?

– Дальше? – Леонид задумался. – Дальше Тимофей оказался в десятке, но вне строя.

– И как, осерчал?

– Никак нет. Кузнечик в сторону от них отошёл, но зла не держит. Когда Сенькины гонцы принесли из кухни ножи точить, встретили их, как будто и нет ничего такого. Похоже, что Тимка в десятке учил то, что ему велено было выучить, а на остальное ему просто плевать. Сенькиным обидно получалось, ну, они и обиделись.

– Гордый больно? – поинтересовался Тит.

– Никак нет. Зряшной гордости нет, и нос ни от кого не воротит. Ему и в самом деле плевать, – Лёнька с недоумением пожал плечами.

Андрей пошевелился и тронул Арину за плечо, кивнув на Леонида с Макаром.

– А смотреть, кто как реагирует, тебя тоже наставник Макар учил? – перевела та.

Лёнька посмотрел на Макара, дождался кивка и бодро отрапортовал.

– Так точно, наставница Арина. Требовалось проследить, чтоб младшие оружно не полезли. Урядник Семён горяч больно, Мартын Комара на драку подначивал, а Тимофей… Кто его знает, что умеет. Я и не думал, что он Семёна вот так летать поучит. Но по-любому оружие убойное у них у всех имеется. Мало ли чего…

Боярыня Анна удивленно переглянулась с Ариной и выпрямилась.

– А дальше что? – перевела Арина нетерпеливый жест Андрея.

– Дальше из важных было два события. Первое – наставник Тит дал Кузнечику задание научиться стрелять. Самому. А в десятке гонцов началась свара.

– Да… похоже, я дуру спорол, – крякнул Тит. – Дык, кто ж знал? А у Семёна почему?

– Не очень хорошо понимаю, – ответил отрок. – По слухам, у гонцов все Семёнову руку держат, а то, что Пустобрёх наверх полез, не всем нравится. Что там случилось, не знаю, но утром на стрельбы Тихоня пришёл битым. И когда началась драка, младшие гонцы от неё отстранились. Получилось, что урядник вписался за Мартына, но его десяток этого не принял. Мартына, кроме Комара, не хочет никто.

– О как! А мне Тихон сказал, что о самострел стукнулся. А слухи откуда? – прищурился Тит.

– Все говорят! – наотрез отказался сдавать своих осведомителей Лёнька.

– Слыхал да и слыхал, – пришёл ему на выручку Макар. – Не стоит передавать пустое. Что Тимофей?

– Научиться стрелять сам Тимофей не мог, – пожал плечами Леонид. – Но отступаться не собирался. Похоже, он посчитал, что это задачка, как на арифметике, и её надо решить.

– Решил? – поинтересовалась Арина.

– Ага, – расплылся в улыбке Лёнька, но тут же поправился. – Так точно, наставница Арина. Вон, Лёху наставником в стрельбе подрядил. А как так получилось, мы и сами не поняли. Р-раз – и они с ним уже прицел мастерят и самострел доводят, а Алексей ему, значит, на стрельбу руку ставит.

– Неправильно это, обидно за него стало, – Алексей перехватил насмешливый взгляд Тита и покраснел. – И интересно у них там.

– Надо же, – крякнул Тит и поинтересовался у Макара: – Дурному хоть не учил?

– А то ты не видел, – вернул ему ухмылку тот. – Учить умеет. Это у него от отца, видно.

– А что Семён? – перебила обмен колкостями Анна, впечатлённая дотошностью Леонида в делах мелких.

– Урядник Семён в свару не вмешивался, считая, что это правёж между Кузнечиком и Мартыном. Наверное, не хотел, чтоб это стало делом десятка. Только Пустобрёх ему выхода не оставил.

– Поясни, – сосредоточилась на ответе отрока Арина. – Выхода из чего?

– Ну… – замялся Лёнька, стрельнув глазами на Макара… – Мне показалось…

– Показалось ему, – буркнул Тит. – Да не телись ты, каждое слово из тебя тянуть приходится. Говори, что думаешь, и не бойся. Вреда никому от того не будет. Мы вон тоже задачку решаем. По этой… арифметике. Ну и словечки у вас завелись, тошнит уже!

Макар ухмыльнулся и подбодрил ученика:

– Говори, не бойся!

– Нам показалось, что Пустобрёху Кузнечик не важен. Ему важно стать по правую руку боярича, вот он всё и затеял. Сразу за ним – Комар. У этого способностей никаких, драться он, конечно, горазд, да тупой больно. Если Мартын его не поднимет, стоять ему в конце строя. А так Мартыну только Тихоня соперник, вот они Тихона и отодвинули.

– Надо же, и получилось ведь, – неприятно удивился Тит. – На последних стрельбах Тихон от Кузнечика, как от прокажённого, шугался.

– Вот же досада, такой мелкий, а хлопот от него, – ни к кому не обращаясь, произнесла Анна. – Ну что за род такой?

– Гнать. Гнать немедленно, – твердо произнесла Верка. – На выселки, к Дарёне.

– Да погоди ты, – поморщился Филимон. – Гнать проще простого. Разобраться надо.

– Да чего разбираться, – начала заводиться Говоруха, – что, не видно, что Славомировы…

– А ну сядь, баба! – Филимон вдруг рявкнул так, что начавшая было подниматься Верка тут же шлёпнулась обратно. – Уймись! Никто твоего Тимофея гнобить не собирается. А и собирались бы – то дело его и десятка! – Филимон успокоился столь же быстро, как и вспыхнул.

Верка вроде опомнилась, видно, дошло, что не стоит палку перегибать – мужи-то их на совет пустили, но и погнать в любой момент могут, а потому она притихла на своём месте и преданно впилась глазами в Филимона. Тот оценил Веркино благоразумие одобрительным кивком и продолжил:

– Говорю ж вам, гнать – проще всего. Только это ничего не даст, не поймут они. Всё так и будет тянуться. Надо, чтоб они промеж себя всё сами уладили и к правильным выводам пришли. Иначе толку не дождёмся… – он снова развернулся к отрокам. – У вас всё? Ну, а сами что мыслите?

Леонид замялся, бросил быстрый взгляд на Макара и осторожно начал:

– Мы думаем, что ни боярич Семён, ни Тимофей не привыкли вести дел с одногодками, равными им по силам. Боярич командует в крепости просто потому, что он боярич, и никто того не оспаривает. Мы думаем, что Тимофей у себя был тоже за главного – уж больно привычно распоряжается.

– Командует? – удивился Тит.

– Не, не командует… Он никогда приказов не отдает, но все как-то делают, чего ему надо. И когда им командуют, он тоже не любит, хоть и терпит без разговоров. А с Семёном… Никто из них не понимает, как им вести себя друг с другом. Вот для того, чтоб они научились, Кузнечика, наверное, и поставили в десяток гонцов. Но только не на весь день, а только на половину, чтоб урядник над ним полной власти не имел. Но и по углам они разбежаться не могут, а значит, как-то это дело они промеж собой решить должны.

– О, как! – опять удивился Тит и тоже покосился на Макара – Сами дошли или подсказал кто?

– А знаешь, Филька, я тебе последний зуб отдам, если эти двое не решили, что ты мальцов специально стравил, чтоб боярич твой свои зубки поточил, – задумчиво пробурчал Прокоп и остро глянул на отроков. – Али не так?

Анна и Верка тяжело переглянулись. Лёнька, поймав их взгляд, дёрнулся. Положение спас Алексей, бодро отрапортовав:

– Никак нет, господин наставник. Свару начал Мартын Пустобрёх по своему хотению. Никто из наставников касательства к тому делу не имел.

– Надо же, прям-таки никто. И откуда вам про то ведомо? – Филимон прищурился и хмыкнул. – Правильно вы решили. Вполне мог бы и столкнуть лбами, коль совсем бараны, и польза от того была. Да сядь ты, баба! – снова осадил раскрывшую было рот Верку. Та хоть и старалась изо всех сил сдерживаться, но вот такого не выдержала. – Сказано ж тебе, не вмешивался никто. Да и как вмешиваться – неясно.

Макар положил свою ладонь поверх Веркиной.

– Охолонь, я сказал.

– А неча… – начала было она в запале, но тут уже вмешалась Анна:

– Тихо, Вера! Давай послушаем. Промеж собой потом разберёмся.

Верка кивнула, уже спокойно глянула на Анну и сжала Макарову ладонь.

– Бабы, – хмыкнул Прокоп. – Дай волю, так такого сразу напридумают…

– Да что тут придумывать! – Филимон скривился. – Всё у нас в крепости как не у людей, что боярыни, что бояричи, что сопляк этот ваш. Свести я их хотел, это правда – рыкнул он. – Поперво, Сёмка наш боярич, конечно, да только, прости уж, Аннушка, ещё вчера коров пас. А про Кузнечика и не скажешь, что в слободе жил – вон, купчата туровские и те попроще. Думал, сойдутся, чему-то научатся, оба. А во-вторых, дополняют они друг дружку очень крепко. Говорить нечего, Сенька очень хорош в строю, но Кузнечик столь же хорош вне строя. Вместе им надо быть, черти б их побрали! А сейчас и наказать-то никак.

– А с чего это никак? – удивился Прокоп. – Розог отведать да в порубе посидеть. Всего делов-то.

– А кого пороть собрался, Прокопушка? – не удержалась Верка и стрельнула глазами на Анну. – Всех али по выбору?

– Пороть? – задумалась Анна. – Обозлятся, причём все, и поротые и не очень. Так? – спросила она отроков.

– Ну, в общем… – смутился Лёнька, явно не решаясь ответить откровенно.

– Значит, обидятся, – прокомментировала Анна. – А как ты их потом сведёшь?

Андрей бросил свой кнут на стол.

– Пороть дело нехитрое, – перевела Арина. – Михайлу, помнится, один раз выпороли. А в этот раз чего получить надобно?

– Да я вот тоже не понимаю, чего наставники добиваются. Видно же, что отрок мастеровой, чего он у вас позади строя ходит? Что, работы ему нет? Так у меня есть – вон, приданое девкам пусть делает. И роду польза, и он внакладе не останется, – заключила боярыня.

Верка задумалась, а Андрей в центр свернутого кругом кнута хлопнул свой нож. Арина посмотрела на Андрея, потом перевела взгляд на Верку.

– А что, иначе чем мастеровым, вы своего сына не видите? Может, тогда в обоз его?

Верка набычилась:

– Не мастеровой, а мастер! Чем это плохо? Что, в Ратном среди воев мастеров нет?

– Н-да… – протянул Филимон и обратился к Макару: – Ну, а ты чего скажешь?

– А что ты у него спрашиваешь? – поднял голос Тит. – Чего ты вообще от нас хочешь? Сидим тут дурнями и мелем, что ни попадя. А как по мне – так нечего с ними возюкаться. И не таких обламывали и в строй ставили. Много чести соплякам! Всыпать хорошенько да поучить уму-разуму. Нашли цацу! Поднял руку на боярича – должен научиться разумению.

– Да нельзя нам этого приблудыша трогать! – в сердцах рубанул Филимон. – Аристарх наказал…

Верка опять было набрала воздуха, но Макар придержал её за руку. У Андрея сузились глаза, и он неотрывно смотрел на Филимона.

– А нельзя, так не темни! – хлопнул по столу рукой Тит. – Наразводили тайн с Аристархом, так и решайте сами. От нас чего хотите? Решить то, не знаю что? Так не в сказке, чай, живём. Нельзя говорить, так просто скажи, что с засранцем делать, и дело с концом.

– Хотите послушать? Ну, хорошо, послушаете… – Филимон уперся тяжёлым взглядом в Макара. – За этих двоих отвечаешь? В свою руку берёшь?

– Отвечаю, – Макар глянул на ошалевших отроков. – Беру.

– Ну, глядите, – отроки поёжились под взглядом наставника. – Раз уж вы в это дело ввязались, так придётся и дальше идти. Только глядите, за ваш язык вот его голова слетит.

– Так чего сказать хотел? – оборвал паузу Прокоп. – Сидишь, стращаешь тут. Почему наказывать их нельзя?

– Не их – его. Кузнечика вашего. Аристарх строго велел не трогать. Вообще. А нельзя потому, что у нас вокруг крепости медведи с лешаками чуть не в открытую бродят и следов не скрывают. Мы вон по ихним землям прошлись, как считаете, почему к нам гости в ответ до сих пор не заглянули? Ушла ведь сотня, и Младшая стража ушла. Сейчас только захотеть – всё дымом пойдет, и пепелища не останется.

– Но когда сотня уходила, Корней знал, что делал? – Анна вцепилась руками в стол.

Андрей переводил глаза с Филимона на Макара, а про мальчишек и говорить нечего – в глазах, больше похожих на две плошки, светилось осознание: живы они вообще непонятно почему.

– С сотней вообще хрень получалась. Уйти Корней не мог, потому что ответа из-за болота ждали. А не уйти тоже не мог, поскольку князь бы потом спросил, чем сотня таким важным занималась, когда ляхи по княжеству, как у себя дома, бродили. Н-да… Не вовремя ляхи объявились. Хоть так, хоть эдак, получалось, что конец сотне наступил.

А ушла сотня потому, что Тимофей здесь. Очень уж им важен этот малец. В землях боярина Журавля не всё ладно. Да что говорить, там сейчас всё так плохо, что они нам его под охрану отдали. Ну, и лешаки эти, что вокруг крепости бродят… Пока Тимофей здесь, они его, а заодно и нас охраняют. Втихаря, прежде всего, чтоб свои не видели. Ну, а если случится что… Крепость уже к утру дымом пойдёт.

В горнице наступила ошеломленная тишина.

– Только и это ещё не все, – продолжил Филимон. – Мы по тем землям ходили, что узнали? Что боярин ихний тьму доспехов наклепал. Тьму! А дел куда? Продал? А если не продал, а отдал? Журавль-то по весне за этим вашим Кузнечиком лично приедет. Как думаете, сам явится или тьму доспешных с собой возьмет?

Андрей медленно кивнул.

– Они хотят договориться, – произнесла Арина. – Почему-то не с руки им воевать, иначе заложника бы не дали.

Филимон скривился.

– Заложник… Он, может, и заложник, да только смысла в том нету. У них там, за болотом, ещё и охранная сотня есть. Наше счастье, что она летом совсем другую сторону ихних земель охраняла. Не заложник Кузнечик теперь, а Лисовинова родня. Вот Лисовинов лешаки сейчас и охраняют. А охранная сотня у слободы, по ту сторону болота обретается.

– Как так? – удивился Тит. – Целая сотня неясно где шлялась, пока мы ихний городок на щит брали?

– А вот так! Сказано нам было, что не будет тут той сотни. И где нурманам засаду обустроить, нам тоже подсказали. Знал бы, во что нас эта ведьма втравила, удавил бы сразу, не посмотрел бы, что волхва.

– А Тимка-то мой, чем он так важен? – задала мучающий её вопрос Верка.

– Да кто ж его знает? – Филимон пожал плечами. – Мы вот по заболотью ходили, много узнали? Да чего там, вы вот с Макаром, почитай, за родителей ему! Много он вам сказал?

– Так мы и не спрашивали ничего, – растерялась Верка. – Про родню, конечно, спросили, а чем занимался с дедом – и так понятно. Да и некогда было – сами видели, как всё вертелось.

– А мы спросили. Медведь про слободу ихнюю, откуда Тимка родом, слова по капле цедит, а сам смеётся, нечисть лесная: у Тимофея, мол, спрашивайте. Так мы и спрашивали. Про всё узнали – и как жеребёнка лечили, и почему кузня сгорела, и как они с лешачатами подрались. Про мечи вот тоже рассказал. И что компас умеет делать, только не тут, а там, дома. Хороший такой мальчонка, всё рассказывает, ничего не скрывает, Дядька Медведь сказал же ему рассказать, вот он и говорит. Да и наших сопляков учит – всё, как велено. Только одна беда – мы понятия не имеем, что у него спрашивать, только и остаётся, что сказки его слушать. В них хоть что-то ясно.

– А серебро у них откуда, он сказал? – поинтересовалась Анна.

– А как же! Из Острога возят. Крепость такая, там нурманы сидят, – старый наставник очень похоже передразнил Тимку. – Ты вот Тит, сопляк, говоришь. Цаца, говоришь. Хорошо у тебя язык подвешен, что твое помело. А сам, как этот сопляк, рассуждать можешь? Слова выстроить, людей просчитать? Для того я Сеньку к нему и вел – наш-то деревня деревней, хоть и старается боярич, а тут есть с кого пример брать. Да ты вот на этого погляди, – Филимон кивнул на Лёньку. – Всего ничего он возле мальца трется, а слова научился плесть – заслушаешься.

Филимон выдержал паузу, которую Михаил, не сомневаясь, назвал бы театральной, ухмыльнулся и задал вопрос:

– Ну что, услыхали? Полегчало? Должно было полегчать, раз теперь всем всё ясно. Давайте решать.

– Да чего тут решишь, – дёрнул себя за бороду Прокоп. – Мы тут ничего не нарешаем. Надо ждать, пока Корней вернется, вот они с Михайлой потом и решат. А пока сидим, как мышь под веником, и не шуршим понапрасну.

– Не пойдет, – тряхнула головой Анна. – Сейчас надо думать, а то потом такую кучу себе на голову накопим, что ни мы, ни Мишаня с Корнеем не разгребут.

Андрей потянулся к своему ножу и легонько, не поцарапав стол, перечеркнул круг, который образовала его плеть, разделив его на части. Арина задумалась, а потом сообразила.

– Если мы не можем решить, что делать со всем сразу, то задачу надо делить и решать по частям, – Арина в упор посмотрела на Верку. – Вот ты спросила, чем Тимка так важен. Я как-то видела, как Михайла своих ближних в шахматы играть учил. «Вот эта пешка, – говорит, – фигура дохлая и маленькая. Но может такую клетку занять, что мимо неё хрен кто пройдет». Кузнечик наш сейчас и есть такая пешка, и клетку он занимает такую, что нас всех защищает.

– Стало быть, тут нам ничего решать и не надо? – поинтересовался Тит.

Андрей покачал головой и ткнул рукой в сторону вжавшихся в стенку отроков.

– Надо. Потерять такую пешку очень опасно, – не согласилась Арина. – И даже не в том дело, что убьют его или умыкнут. Сам завтра скажет: «Надоело мне тут, дядька Медведь. Забери меня отсюда», клетка опустеет, и кто мимо неё пройдет, одному Богу известно. А если не пройдёт, а займёт? Надо узнать, что это за клетка, на которой стоит Кузнечик. Вот пусть отроки и узнают.

– Вызнавать, а потом докладывать? – скривился Лёнька, который совершенно не так представлял себе службу под командованием наставника Макара. – Как-то…

– Не вызнавать, – остановила его Арина. – Выяснять. Слышали же, Тимофею велено рассказывать, что спросят. Просто считают, что мы не догадаемся. Вот вам догадаться и надо. Вы к нему ближе, поймёте легче. Нам уже трудно.

– А чё понять-то надо? – недоуменно почесал макушку Алексей.

– Прежде всего – кто таков. На кого его учат, кем стать должен, не сейчас, а когда вырастет, – поставила первую задачу Анна и усмехнулась. – А от того и дальше плясать начнём. Слышали же, что наставник Андрей велел – не всё за один раз, частями разбираемся. Это ясно?

– Ага, – кивнул Леонид. – Это понятно. Сначала выяснить, что он должен делать, а потом можно спрашивать, как он будет делать и что для того надо.

– Молодцы, – похвалила боярыня мальчишек, и те ощутимо приободрились. – Только это не всё. Вторая задача для вас – это охрана.

– Кузнечика? – уточнил Алексей.

Анна покачала головой.

– Всех троих, – и в ответ на вопросительный взгляд уточнила: – Семён, Евлампия и Тимофей. В первую очередь вы охраняете этих троих, с ними вы всегда. А вообще – на вас забота обо всех младших. Просто больше некому. А для того помимо занятий они должны быть вместе. Это понятно?

– Так… С боярышней всё ясно, они и так в кузне, когда занятия заканчиваются. А Семён как? Он же с Тимкой… ну, пусть не на ножах, так и не того…

– А это уже ваша забота, как их «того», – усмехнулась боярыня. – Взялись помогать наставникам, вот и действуйте. Это вы решаете сами, а советуетесь… Вот хотя бы с наставником Макаром. Ну, а если случится что, то хватаете всех, кого сможете, и… И что дальше – тоже с наставниками решите. Придумать – это уже их задача.

– Дельно, – Филимон с удивлением выслушал решения, которые предложили Анна и Арина. – Сенькин десяток и сам соберётся, а остальную мелочь… Хм…

– Веденя, – напомнил Прокоп. – Ведениных не забывай. Подумаем, всех спрячем. Да и лешаки прикроют, если что. Надо же, это решили. Ещё что?

– Ещё младший десяток, – проявила собственную инициативу Арина и, увидев непонимание на лицах наставников, пояснила: – Маршировать-то они у нас маршируют, и драться их учат, и стреляют хорошо. Но так любой десяток обучают. А вот быть Лисовинами их никто не учит. Сами как могут, так свои дела и решают. А это, получается, тоже опасно. В молодости дел наворотят, до старости не разгребут.

Анна кивнула.

– Это да. В семье вражды быть не должно. Хорошо хоть сейчас заметили, а так… Если не считать воинской справы, так выходит, что у нас девок поведению обучают лучше, чем мальчишек. Этих, похоже, вообще никак не учат. А письмо и счет вообще забросили. Кто займётся?

– Ну, сыном-то ты сама, небось, займёшься, – подал голос Тит. – А то, как бояричей обучать, мы тем более теряемся.

Боярыня стрельнула глазами на ехидного наставника, но на подначку не повелась.

– С детьми буду говорить сама, – ответила она совершенно серьёзно. – А вот с отроками должен кто-то из воинов. Макар, возьмешься? Ты ведь нам тоже уже не чужой. Да и с Тимофеем тебе работать.

– Почту за честь, боярыня, – совершенно серьёзно, в тон Анне ответил Макар, слегка сжав Веркину руку.

Сама же Верка сидела ошарашенная: она только сейчас начала осознавать, что, пусть и краешком, но вошла в семью сотника, и именно поэтому – а не потому, что прибежала заступиться за своего Тимофея! – именно поэтому она сейчас сидит здесь и принимает участие в делах семьи. А её Макар? Макар, выходит, дядька-пестун для всех младших Лисовинов? Верка вконец растерялась. Это требует немедленного обсуждения с бабами на кухне, решила она. Сегодня же вечером! Вот только… Только надо хорошенько подумать, что там можно говорить, что нельзя, а что и нужно. Про дела семьи просто так трепаться не след.

– О, как! И это решили, – удивился Прокоп. – Ещё что осталось?

– Да на сегодня всё вроде, – ответила Арина. – Разве что с дракой-то делать будем?

– Вот ещё, нашли трудности, – пробурчал Прокоп. – Лёнька, а ну бегом к гонцам. Зови обоих, и Сеньку, и Кузнечика. И ещё, если этот, Мартын, что-то вякнет… Хм… а он точно вякнет… В общем, урезонь его. Только чтоб не насовсем. Нет, кнут ты тут оставь и так справишься. Алёха, подстрахуй его, на всякий случай.

* * *

– Разреши доложить, господин наставник! Урядник Семён и мастер Тимофей по твоему приказу доставлены! – доложил вернувшийся через пару минут Алексей.

– Доставлены? Пусть заходят, – кивнул Прокоп. – Пусть к столу подойдут. Леонид, что Мартын?

– Всё как ты сказал, господин наставник, – Леонид проигнорировал хмурый взгляд Семёна. – Раскрыл рот, получил под дых, упал под ноги, сейчас дышать пробует.

– Говорил что?

– Я не слушал, господин наставник, и сам тоже ничего не говорил.

– Вот это правильно! А ты не кривись! – рыкнул Прокоп Семёну. – По моему приказу то сделано. Тебе урок, и ты его сейчас понять должен. Не поймешь – быть твоему Мартыну ещё не раз битым. Докладывай!

Семён вытянулся, собрался уже было отвечать, но его взгляд зацепился за сидящую во главе стола очень недовольную мать. Недовольную ИМ мать. Сенька вдруг сдулся. Он шмыгнул носом, но тут же выпрямился и, глядя в глаза Прокопу, отчеканил:

– Виноват, господин наставник! Драку с унотом Тимофеем затеял я. Потому готов нести наказание.

«Вот это да! – Тимка круглыми глазами посмотрел на расслабленно откинувшегося к стене Андрея и чуть улыбнувшуюся Арину. – Чего творится-то? Сенька вину на себя взял? А с чего тогда в драку полез? Почему поменялось-то? Из-за Ельки?»

Тимка вспомнил тот долгий взгляд, что Семён бросил на сестру, когда их позвали в горницу.

«Может, и из-за Ельки. А ещё из-за боярыни, вон как она на него смотрит. Но только этого мало. Похоже, влетит-то ему за двоих, так что тут ещё что-то. Но мне-то что сказать, если ничего не понятно?»

Беглый взгляд на родителей… да, наверное, уже точно родителей, показал, что мама Верка помочь ему тут точно не сможет, у неё, похоже, другая забота, вон как с боярыней переглядывается, а папка Макар сидит с каменным лицом и встревать прямо сейчас явно не собирается. Значит, задачку решать должен Тимофей. Он открыл уже было рот, чтобы вставить и свои пару слов, но его перебил Прокоп.

– Драка ваша сейчас никому не интересна. Знаем мы про неё поболее вашего, и всё, что надо, она нам уже сказала. Если и вам любопытно, так ту драку разрешили, только никому в голову не пришло, что в неё ТЫ полезешь. Нам интересно, в чём вы оба виноваты. Для начала ты, – кивнул он Семёну.

Вот теперь настала Сенькина очередь делать круглые глаза. Почему-то ему казалось, что наставники должны были вести себя как-то по-другому. Ну, там, наорать, хм… нужник выгрести на пару с этим… Могут ещё розог всыпать – Мишка, говорят, тоже получил как-то. Да и Кузнечик вечно чешется, видать, знаком не понаслышке. Вроде бы то, что взял вину на себя, мать одобрила, а раз так, то вопрос закрыт. Чего они хотят-то?

– Ничего не понимает, – вздохнул Тит. – Вот куда его такого? Хоть с десятка снимай.

«Оп-паньки! – чуть не подпрыгнул Кузнечик. – С десятка снять! А Сеньке-то сейчас прилетит совсем по-взрослому. Не, так не пойдет. Только чего они хотят-то?»

Но главное Тимофей уже понял. За свою недолгую жизнь мальчишка умудрился повстречаться с несколькими достаточно серьёзными наставниками, и, несмотря на то, что все они – отец, дядька Журавль, дед, Юрка, грек Фифан – были разными, у них всех была одна важная общая черта. Игра. Все они играли со своими учениками, это Тимка знал точно из подслушанного однажды разговора.

– Понимаешь, просто так наказать младшего можно, но чаще всего это мало что даёт, – объяснял отец Юрке. – Голова у младшего устроена так, что он всё оценивает не как «правильно – неправильно», а как «справедливо – несправедливо». И в этом важно не только то, за что наказывают, но и то, кто наказывает. Наказывать младшего с пользой для дела может только тот, кто с ним играет. Тогда младший учится очень быстро. Для него важно не только то, что он виновен, но и то, что он виновен именно перед тобой.

И сейчас, глядя на собравшихся в горнице наставников, Тимка отчетливо унюхал: дело запахло Игрой. Тут уже совершенно не важно, за что тебя поставили пред ясны очи. Правила у этой игры совсем другие, чем когда просто играешь с тем же взрослым на улице. Могут и большую вину простить, и за малую всыпать так, что мама не горюй. Всё зависит от того, как ты сможешь сыграть. Тимка обвел взглядом собравшихся.

«Вот, значит, как? Все на одного? Не, на двоих… Ладно, прорвёмся. Жаль, Сенька Игру не понимает. Главное тут, чтоб не начал доказывать, что он прав в той драке или виноват. Они про неё уже и думать забыли. Им главное сейчас, как ты урок понимаешь».

– А твоя в чём? – спросил Тимку Прокоп.

«Ага, ожидаемый вопрос. Правда, не придумал, что ответить. Ладно, сейчас сами скажут».

– Напал на урядника, – сглотнув, ответил Кузнечик.

– Ещё один дурень, – отозвался Тит, и, увидев недоумение у обоих отроков, пояснил: – Ты не напал на урядника, ты поставил его в такое положение, когда ему пришлось на тебя напасть. Но то дурость твоя и незнание, как поступать. А вина ваша в чём?

Тимофей и Семён покосились друг на друга, но промолчали. Андрей постучал кнутовищем по столу.

– Кто в вашем десятке главный? – озвучила вопрос Арина.

– Семён, – буркнул Тимофей. Андрей покачал головой.

– Не верно. А ты что скажешь?

– В любом десятке главный урядник, – ровно ответил Семён.

– Хорошо, – кивнула Арина и продолжила: – Кто может разрушить власть урядника?

– Десяток, – ответил Семён, но, увидев отрицательный жест Немого, поправился: – Ну, кто-то из десятка.

– Не верно, – продолжила наставница и обратилась уже к Тимофею. – А ты что скажешь?

Тимка задумался. Похоже, он начал понимать, чего от них хотят наставники.

«С властью даже дядька Журавль играть остерегается, он даже на папку ругался, что легкомысленно к старшинству относится. Значит, именно тут Семён и накосячил. Хм… Не, раз нас двоих тут поставили, значит, оба и накосячили. Только я-то в чем? Я во власть тут не лезу».

– Власть урядника первее всего разрушит сам урядник? – предположил он.

– Не, ну ты погляди на них, – делано удивился Тит. – На двоих как раз одна голова получается. А не подскажете нам, кто может не дать уряднику разрушить его власть?

Тимка и Сенька переглянулись и чуть ли не хором ответили:

– Урядник.

Немой медленно кивнул и указал кнутом на Тимку, а потом на Семёна.

– Так в чём вина Семёна? – спросила у Кузнечика Арина.

Тимка поразмыслил.

«Ага, прям сейчас я вам и скажу, что Семён десяток профукал. Хренушки!»

Он быстро стрельнул глазами на Арину и Тита.

– Я помог уряднику Семёну упустить власть над десятком, – выдал он, честно глядя в глаза Титу.

Арина чуть улыбнулась, Андрей дёрнул головой.

– Опять двадцать пять, – произнёс отчего-то развеселившийся наставник Тит и продолжил игру, обратившись к Семёну: – Ну, а ты что?

– Я разрушил власть в десятке, – и, повесив нос, совсем тихо добавил: – За такое отнимают командование.

– За такое во взрослом десятке, бывает, и убивают, – прогудел Прокоп. – Смотря что десятник наворотить успеет. Ты вот в драку полез, а значит, контроль над своими людьми потерял полностью. А за спиной у тебя, между прочим, десять унотов с самострелами стояли. Хорошо, Лёнька и Лёха своё дело знают, а то был бы сейчас тут не Кузнечик, а ёжик.

«Так вон куда дело шло? Вот отчего наставники перепугались: если бы в драку кто другой полез, так гонцы бы и не дёрнулись, а так ведь могли и вправду ёжиком сделать. Меня, похоже, пронесло, а Сенька за такое и правда слететь может».

– Ну, ошибся, с кем не бывает, – пробурчал Тимка, ковырнув носком пол, и попытался съехать к теме урока, отвлекая наставников от оказавшейся стрёмной ситуации. – Так понял же.

– Ошибка? – удивился Филимон. – Ошибка, значит. Вот боярич сделал ошибку, и его уноты тебя таки положили. Завтра сюда придёт Медведь, что мы ему скажем: звиняй, ошиблись? Ну так он и ответит – ну да, ну да… И к утру тут останется только пепелище. Ошибка командира – она хуже предательства. Да любого десятника спроси, да вот хоть здесь – помните вы свои ошибки?

Прокоп покачал головой.

– После того как первый раз посмотрел в глаза матери, которая сына похоронила, понял, что ошибки у меня нет. Есть вина. Сейчас вы вдвоем чуть крепость дымом не пустили. Это ошибка или вина?

– Вина, – не поднимая глаз, прошептал Семён.

– Не вина – преступление. Вы оба повелись на мнение сопляков из своего десятка. Ну ладно, Кузнечику простительно, он новик, порядков не разумеет. Но ты-то должен был это понимать. Ты не слушать их, ты командовать ими должен. Ясно тебе?

«Поплыл урядник. Плохо. Не того от нас ждут. Поплывем оба, получим вдвойне. Вытаскивать его надо».

– Ага… нельзя, чтоб хвост вертел собакой, – пробурчал он и, шмыгнув носом, неожиданно признался: – Только я б тоже повелся. Э… было дело… – и он опять непроизвольно потер ягодицу.

– Драть вас надо, – прокряхтел Тит, отследив движение. – У Тимофея, вон, долгая память, до самой задницы достает.

– Главного вы не поняли! – продолжил Прокоп. – Человеку умному нужна власть, а дураку достаточно её признаков. Вон, Мартын ваш решил признаки власти себе добыть, и что, много добыл? Один удар под дых – вот и вся цена его потугам. Дурень думкой богатеет – как раз про таких. Они считают, что если обладают признаками силы, то могут указывать тем, кто этой силой владеет. А настоящая власть – она в делах.

Прокоп ненадолго задумался.

– А дурни вы не потому, что драку затеяли и между собой делиться начали. «Будешь делать, что я говорю», – передразнил он Семёна и переключился на Тимофея: – «А ты в мои дела не лезь!» Дурни вы потому, что власть вам добывать не пришлось, она у вас изначально была. А вы оба, дружненько так, её Мартыну за пустые слова отдали. Ну и что с вами делать после этого?

«Приплыли. Тут не отбрешешься. Обвинение в своём праве, говаривал дядька Журавль. И чё теперь?»

Тимка и Сенька неожиданно для себя переглянулись.

– Готовы принять любое наказание, – выразил общую мысль Семён.

– Готовы они… – пробурчал Прокоп. – Ну, раз готовы, так и получайте. Власть не просто так даётся, а только ради дела. Без него это и не власть даже, а так, самодурство какое-то. Почему не использовали? Значит, до ДЕЛА вам никакого дела нет. А раз так… – Прокоп глянул на Филимона. – Урядник Семён! Тебе, пока Младшая стража в походе, в десяток передали оружейного мастера. Ты им воспользоваться не захотел, стало быть, Кузнечика мы у тебя из десятка забираем, у него сейчас другой работы полно будет. Только это не всё. Ты и твой десяток должны показать такую же стрельбу, как и Тимофей. Он смог, значит, и вы должны. А как – это теперь ваше дело. По результатам боярич Михаил и решит, оставить тебя на командовании или нет. Теперь Тимофей. Тебя поставили в десяток, в котором служат только Лисовины. Ты с ними стать своим не захотел. Стало быть, из строя ты выбываешь. Как и на каких правах ты теперь в воинский род войдёшь – то теперь тоже не наша забота. По твоим делам Михайла и решит, когда вернётся. Всё решили, никого не забыли?

– С Мартыном что делать? – прогудел Тит.

– Нам? Ничего, – ответил ему Филимон. – Сможет он после такого подняться – хорошо, нет – слабаки в роду не нужны. Дела родни в десятке пусть боярич Михаил решит. А вот дать ему подняться или в землю втоптать, это вон пусть эти двое решают. Для чего им власть дана, они теперь знают. Вот и посмотрим.

В дверь осторожно постучались.

– Узнай, чего надо, – кивнул Тит Леониду, и тот ужом выскользнул за дверь. Вернулся он, впрочем, почти моментально.

– Со стены передают, из лесу человек вышел. Близко не подходит, на крики не отвечает. Стоит, ждёт. Вооружен мечом. Лука нет. В руках котомка. Одет, как разведчики Якова – в пятнышку.

Анна с Ариной напряглись. Макар поглядел на Филимона.

– Интересно, по чью душу? По нашу или Аристархову? – пробурчал он. – Пойду, погляжу.

У двери Макар чуть задержался.

– Вот что, Андрей. А пошли ты со мной сходишь. Мало ли там кто. Да и лучше, если тебя тоже знать будут.

Андрей кивнул, поднимаясь из-за стола, глянул на Арину и последовал за Макаром.

– У боярыни нет вопросов? Тогда, Семён, дуй к своим, строй их на обед, – распорядился Филимон. Тимофей, останься. О твоей работе поговорить надо.

– Ну, а ты свою вину понял? – поинтересовался Филимон, когда Семён вышел из горницы.

– Никак нет, дядька Филимон, – сменил обращение тот, мгновенно уловив настроение наставников.

У старого полусотника поползли вверх брови.

– Поясни, – потребовал заинтересованный Тит.

– Свою ошибку я понял: место обязывает. Так дядька Журавль говорил, только мне непонятно тогда было. Дома у меня всегда было привычное место и привычные обязанности, оно и не понималось. А когда всё поменялось, так дела и вовсе съехали куда-то, трудно понимать, у вас тут всё не так. В общем, место надо держать, а сам ты на него стал или доверено кем-то – то дело десятое. И Лёнька тож самое говорил, только я не понял. Только это ошибка, а не вина. У нас дома две ватаги – моя, из мастеровой, и Медвежонкова, из лешачьей. Я в лешаковскую командовать не лезу, у них свои коники в голове, мне там и развернуться негде. В Сенькину команду мне вмешиваться тоже не след. Ну… неправильно получится.

– А чего ж ты тут с Семёном вину, почитай, разделил? – удивился наставник. – Чуть не рыдал, так каялся.

– Ну, сначала я считал так, – сморщился Кузнечик, – мне вражда с десятком нужна? Не-а. Я с ними по полдня игра… Э… делом занимался. Важным, – Тимка смущенно подтер нос. – Внутри десятка вмешиваться мне тоже не стоит. А как Семён себя ставить будет, если знает, что он виноват, а я прав? Обидится, и опять Мартын подлезет. Не надо оно мне.

– Ишь ты, сначала, – прищурился Филимон. – А потом что поменялось?

– Дядька Журавль говорил, что у победы всегда есть папа с мамой, а поражение всегда сирота. А раз надо дружить, свою победу надо делить на всех – она только больше станет, а часть их поражения всегда взять себе, оно тогда меньше выходит… – Тимка опять потянулся к заднице, но, уловив насмешливый взгляд Тита, отдёрнул руку. – Дурака сваляли оба, значит, и отвечать обоим. Ну, вот так как-то…

– Надо же, посчитал он… – пробурчал из своего угла Прокоп и вдруг рявкнул: – А то, что это теперь ТВОЙ десяток и что если вам всем будет поручено через ворога пробраться и весть доставить – придётся сдохнуть, всем сдохнуть, а доставить? Это ты посчитал? Ну и как вы будете делить вот сейчас: кто прямо тут лечь должен, а кто дальше прорываться, ты тоже посчитал? Ну, и кто первый – Мартын или Комар?

Вины он своей не понимает! – возмущённо продолжал наставник. – Это де-ся-ток. Он или возвращается почти весь, или его хоронят почти весь. Ты Яшкин десяток видал? Что тебя привёз? Всегда вместе. А Кузькиных оболтусов? Учудить и почище тебя могут. Но и они вместе. Это ты гонцов в Ратном в деле не видел. Они тоже вместе. Только ты один позади строя всё ходишь да вины своей не видишь. Надо же, свалился тут нам на голову. Нет в этом деле победы, ни у тебя, ни у Семёна, а стало быть, и делить нечего. Ясно тебе?

– Ясно, – ответил Тимка и, подумав, добавил: – Но кому оставаться, ведь Семён решает, не я?

– Правильный вопрос, – ухмыльнулся Тит. – А оставит он кого? Правильно, чужого. Вот теперь бери и считай.

– Ну да, – мальчишка скривился. – Вот теперь точно ясно.

Филимон ухмыльнулся.

– Ну, ясно так ясно. Что у тебя с работой? – внезапно перевел он тему разговора.

– Первая работа, что дядька Андрей дал, в рисунке готова. Если настав… – споткнулся на полуслове Тимка, – …если тётка Арина рисунок одобрит, то можно начинать камни пилить.

– Что пилить? – удивилась Анна.

– Камни. Со старого браслета бирюза. Её там много наляпано, а виду никакого, потому что камень формы не имеет. Как нашли, так и поставили, разве что блеск навели.

– И что ты хочешь сделать? – осторожно поинтересовалась Арина.

– Там четыре больших камня и россыпь ещё. Большие распилить так, чтоб получилось восемь, тоже больших, но поплоще. Один пойдет на перстень. Ещё два на серьги. Ещё один на зарукавье. Остальные четыре пойдут на ожерелье, только обточить их надо. Там получится один слёзкой, один круглый, ещё два лепестками. А мелочь пуговками обточить и осыпью вставить… – Кузнечик пожал плечами. – Вроде красиво всё ложится.

– Чем-чем мелкие обтачивать будешь? – заинтересовалась Анна.

– Э-э… Скорее, как. Пуговками. Пуговицами то есть, – пояснил он. – Форма такая, как у монетки, только не плоская, а выпуклая немного. А пуговицы – как на одёжку нашивают, ну знаете, если на ворот на пуговку петля накидывается, то ворот не расстёгивается.

– Пуговки, значит, – задумалась Анна. – Вот что, подойдёшь ко мне сразу после ужина, я тебя с Софьей познакомлю. Вот ей про пуговки и расскажешь. И про узоры для вышивки, если знаешь.

– Подойду, – с достоинством кивнул Кузнечик.

– А как ты камни пилить собираешься? – поинтересовался Тит. – Долго, небось?

– Диском да наждаком, – отмахнулся Тимофей. – Кость на прицел так и пилили. Бирюза помягче будет. За день порежем. Шлифовать дольше – дня три, может, четыре. Ещё проволоку приготовить, дня два, наверное. Ещё пару дней на сборку. За восемь дней должен управиться.

– Так быстро? – удивилась Анна.

– Так медленно, – не согласился Тимка. – Деда с папкой за три дня делают.

– А остальная работа? – поинтересовалась Арина. – Что у тебя ещё?

– Прицел надо нормально закрепить. Ещё, наверное, придётся делать, Лёньке и Алёхе так точно… – Тимофей с сомнением поглядел на Филимона. – Младшему десятку тоже, скорей всего. Им наказание такое определили, что без подгонки частей у самострела и без прицела не справятся, наверное. Значит, придут?

– От вас зависит, придут или нет, – пробурчал Филимон. – Что ещё?

– Змеи на стрельбу. Прицелы почти целиком Алексей делать умеет. Складские делают змеев, за ними папка Макар приглядывает. Две штуки готовы уже, сегодня склеят и сушить до утра. Раскрашивать их как надо? Под мишень?

– С пятаком и языком? – заржал Тит. – Нет, не надо, оставь как есть.

– Херувимов изобразить сможешь? – задумчиво поинтересовалась Анна. – На праздник какой запустить или вот Младшую стражу встретить, когда вернутся?

– Тогда больших надо! – у Тимки загорелись глаза, но, перехватив взгляд Прокопа, он деловито спросил: – Пузыря побольше можно?

– Принесёте и покажете, сколько надо, – мигом просёк смысл вопроса Филимон. – Дай вам волю, всё вынесете.

«Надо же, быстро учится наставник. В слободе под это “можно” мы полсклада и вынесли, пока дед прочухал».

– Ещё что-то? – поинтересовалась Анна.

– Кузню прибрали, ножи уже Лёнька с Алёхой точат. – Тимофей задумался. – Всё вроде.

– Хорошо. Как завершишь работу для крёстной, всю остальную раскидаешь по тем, кто может её сделать. А тебе будет три большие работы, за которые отвечать лично тебе.

Тимка подозрительно посмотрел на Филимона. Что-то ему подсказывало, что вольница прямо сейчас и закончится. И хорошо если интересную работу дадут, а то опять придумают маршировать строем.

– Первая твоя работа… – Филимон пожевал губами. – Гонец от Младшей стражи прибыл. Досталось им крепко под Пинском. Раненых много и покалеченных немало. Вот об увечных и речь. Отвоевались они. Хорошо, если выживут, а иные и жить не захотят. По молодости-то увечье страшно воспринимается. Вот хотя бы Андрея взять… К-хм… Возьмёшься за них? – упёрся в Тимку взглядом старый наставник. – Научишь? Делу, ремеслу, чтоб и думать не могли, что жизнь закончилась.

Все взгляды скрестились на Кузнечике.

– А они захотят? – Тимкин взгляд оторвался наконец от беспрерывно крестящейся и что-то шепчущей мамы Верки. – Я научу, только если они захотят. Любава про папку Макара такие страсти рассказывала, говорила, и впрямь жить не хотел.

– Захотят, – припечатал Прокоп. – Жить надо. Да и привыкли они слушаться: что скажешь, будут делать. А там, глядишь, ремеслу обучатся, не пропадут. Да и у тебя, я слыхал, интересно, весь лазарет, сказывают, наперегонки твои уроки выполняет. Главное, ты захоти.

Кузнечик коротко кивнул.

– Сделаю.

– Вторая твоя работа – учить грамоте младших.

– А если… – засомневался Тимка.

– У них «если» не будет. Это приказ, и будут сидеть и учиться. Если, конечно у тебя нету никаких «если». Твои берёсты я видел, грамоте и счету обучен. Договор?

Тимка опять кивнул.

– Третья твоя большая работа – это наказы боярыни Анны. Суть, что ты и раньше делал. Серебро мы по сусекам наскребём, но девок в Туров по весне должны достойно отправить. Достоинство рода. Теперь и твоего рода. Договор?

– Договор, – подтвердил Тимка и задумался. – Сам не успею.

– Учи и заставляй делать. А право приказывать… – Филимон обвел глазами присутствующих, дождался согласных кивков, ухмыльнулся на приложившую к груди руки и часто кивающую Верку и продолжил: – Право приказывать мы тебе даём, наставник Тимофей… Данилов? – Верка закивала ещё чаще. – И где надобно, поможем.

– Ну, раз всё решили… – Филимон напоследок завозился на лавке. – Леонид, Алексей, свободны. Ведите наставника в трапезную. И да, арест с Тимофея снят, больно много дел у него. Но если отчебучит чего, наказывать будем, как надо. Всех троих.

– Слышь, Кузнечик, – донесся из-за двери голос Леонида, – а тебя дома на кого учили?

– На комиссара, как папку, – спокойно ответил тот, выходя на улицу вслед за Алексеем.

Анна медленно перевела взгляд на Филимона.

– А что, – вкрадчиво поинтересовалась она у обалдевших наставников, – так тоже можно было? Просто задать прямой вопрос, а не ходить вокруг да около.

Наставник Филимон вдруг почувствовал, как густо краснеет. Впервые, наверное, за последние двадцать лет.

– Осталось узнать, что такое этот комиссар, – ни к кому конкретно не обращаясь, а просто возведя очи к потолку, пропела Арина. Отставной полусотник в последний момент сдержал рвущееся на волю короткое, но ёмкое слово для характеристики этого безобразия и привычным жестом полез в бороду.

Глава 3. Господин наставник

Михайловская крепость. Сентябрь 1125 года

Открыв дверь на улицу, Тимка почти нос к носу столкнулся с белобрысым мальчишкой, которого он мельком видел у гульбища. Пацан тёрся у двери и пританцовывал от возбуждения.

– Ой, – хлопнул он глазами и, обнаружив за Тимкиным плечом знакомое лицо, воодушевился. – Лёнька! Здоров! А Кузнечик кто?

– Фу ты, Глузд, – фыркнул вышедший отрок. – Ну, сколько раз тебе говорено, чтоб ты на людей не кидался! А Кузнечика ты сейчас чуть не забодал.

– Вот хорошо, – обрадовался мальчишка и, мотнув бледно-соломенными, почти белыми, длинными волосами, скомандовал: – Бежим!

– Куда? – тормознул разогнавшегося было белобрысого Тимка.

– Как куда? – удивился Глузд. – В трапезную! Там Сенька бунтует, обед не начинает, говорит, десяток не весь. И ранетые поддакивают, говорят, Лёньки с Лёхой нету – нельзя. Порядок такой. А мамка сердится, уже поварёшкой махать начала. Я за вами прибёг. Быстрее надо! – и он сорвался в резвую рысь в сторону трапезной.

– Оп-па! Роська говорил, что если тётка Плава машет поварёшкой, то это к потерям в личном составе, – прокомментировал Алексей и быстрым шагом направился к трапезной. – Поспешать надо.

– А Глузд – сын тётки Плавы? – поинтересовался Тимка, догоняя старших отроков. – А чего я его раньше не видел?

– Болеет он часто, – ответил Леонид. – То в речку залезет, то под дождь попадёт. С ним всегда что-то приключается. Сейчас вот холодное молоко приключилось.

– Он, вообще-то, парень смышлёный, – добавил Алексей, – лучше него только Захарка считает. Но тётка Плава как-то сказала, что Глузд в детстве ежа проглотил. Тот до выхода докатился, да там и застрял – вот Глузду на месте и не сидится. Тётка Плава из него того ёжика выбивает, да только получается плохо.

– Свой пацан, – вынес вердикт Кузнечик, заметив выглянувшую из дверей белую шевелюру. – Сработаемся.

– Вечно тебя ждать приходится, – пробурчал Захарий, подвинувшись на лавке, чтобы освободить Тимке место напротив Семёна. – Тётка Плава уже обещала без обеда оставить. А сейчас вон на девках с кухни отрывается.

– Да ладно тебе! – заступился за опоздавшего Родька. – Он же не сам. Ну, чё сказали-то?

– А-а… Влетело. Всем влетело, Семёну больше всех, – скривился Тимка, глянув на пытающегося держать лицо боярича.

– А ему за что, он же меньше всех делал?

– Вот потому и больше всех, что меньше всех. Мне всегда больше всех влетало, когда в слободе пацаны что-то без меня вытворят. Правда, дядька Журавль, как Филимон, не зверствует, – Тимка привычным жестом потер задницу, развернулся к Сеньке и протянул руку. – Мир? Всё равно не слезут же.

– Мир, – согласился Сенька и добавил: – Вообще-то, это я сам должен был сказать.

– То пустое, – отмахнулся Тимка. – Что делать-то будем?

– А из-за чего драка была? – всунула любопытный нос подсевшая за мальчишечий стол Любава.

Тимка с Сенькой переглянулись – версию для публики они не успели придумать.

– Да так… Слоника не поделили.

– А что такое слоник?

– Зверь такой есть. Далеко живёт, в Индии. Как четыре быка размером.

– Больно здоровый. Сам не съешь, точно делить надо, – сообразил Родька.

– А у тебя что, есть слоник, чтоб делить? – удивилась Любава.

– Нет, – вздохнул Тимка. – Потому и вовсе глупо вышло. В общем, проехали.

– А задержали чего? – сдержанно поинтересовался Сенька.

– В наставники его произвели! – не удержался от комментария Лёнька. – Вон Лёху спросите.

– Теперь к Кузнечику на хромой кобыле не подъедешь, – обозначил диспозицию тот, стрельнув глазами в нахохлившегося Мартына. – А учить он нас будет. Ну, тех, кто раненый или вообще увечный. Мало ли вдруг чего, – вдруг смутился он.

– А нас? – возмутился Родька.

– Нас он и так учит, – отмахнулся Захарий.

– Ну и как тебе в новом чине, господин наставник? – весело выкрикнул один из отроков, что до того обретался в лазарете. – Проставляться будешь?

Тимка скорчил недоуменную физиономию и пожал плечами.

– Да как-то непонятно… – начал было он и умолк. Неожиданная мысль шлепнула хвостом по поверхности сознания и ушла в глубину, заставив крепко задуматься.

Любимое Дамирово присловье застряло на зубах, и произнести его, как собирался, Тимка не смог. «Непонятно, зачем оно надо, а главное, зачем оно надо мне?» Кузнечик посмотрел на улыбающиеся лица друзей и решил, что им он такого в жизни никогда не скажет.

Складские мальчишки? Вон как лыбятся. Значит, им это надо. Девчонки просто радуются, понятно, что Кузнечикова наука им так, посмотреть только, но им это, похоже, надо, особенно Любаве. Это зацепило, это почему-то оказалось очень важным, а почему? Тимка об этом думать сейчас не хотел. Лёнька и Алексей – эти Кузнечиковым достижением гордились, как своим. Да что там, понятно же, что если бы не они, Тимофей бы сейчас даже не понял, что это достижение.

Сенька отнёсся к новому статусу спокойно, как так и должно быть. Положа руку на сердце, можно смело сказать, что Семён, при всех своих непонятных заскоках – пацан правильный, а значит, и его, Тимки, новое положение тоже правильное. Даже Мартын смотрит твердо, хоть и чуть… Виновато? Боится, что буду мстить? Ну уж нет, не Мартын. Да и Комар глядит угрюмо, но не заискивающе.

Нужно бы над этим подумать, но чуть ли не впервые с того времени, когда Тимофей на площади перед школой был объявлен учеником своего деда, ни думать над этим, ни считать чьё-то поведение Тимке не хотелось. Пусть будет… ну вот как будет. Новоявленный наставник расплылся в улыбке и под общий хохот закончил:

– В общем, непонятно как-то.

– А чего тут непонятного? – пожал плечами Захар. – Что младшего в наставники определили? Так ты тут такой не первый. Прошка, вон, по щенячьему делу, Юлька по лекарскому. Потому что умеют. Семён своих гонцов гоняет, а Тихоня – вишь, вокруг Алексея круги наматывает? Точно попросится вместе с тобой стрелять учиться. Потому что Алексей этому делу учить умеет. К нам вон тоже – купецкие ученики заскакивают, по складскому делу спрашивают.

– Ага, умеем, – лыбясь во все зубы, поддакнул брату Родька.

– Умеем чего-то, – согласился тот. – Тятька наш говорил, что в наших местах издревле появлялись отроки, что чего-то умеют лучше других. А откуда – и сами не знают, умеют и всё. А бывает так, что не только умеют, но и научить могут. Харальд, первый сотник который, тож, говорят, из таких был. Потому Ратное и устроено иначе, чем окрестные селища, потому и выжило. О том, правда, не во всяком роду помнят. А то, что тебя в наставники определили…Тятька говорил, что Михайлов городок ещё чуднее Ратного устроен и что тут, в крепости, отроков такому научить надобно, чего никто и сам не знает. Вот и смотрят наставники, кто что умеет. Того и грузят.

– Это да, работы пригрузили по самое не могу, – Тимка поморщился. – Я вот сейчас подумал: как хорошо утром было. Помаршировал – и всё.

– А чего делать? И чему учить? – не удержался от вопроса Глузд, поёрзав на лавке.

«Не, ну точно ежик у него там. А вопрос-то хороший».

– Первая работа – доделать всё, что уже начали. А что ещё и чему учить? Не знаю покуда, – Тимка пожал плечами. – Чёй-то мне кажется, что наставники и сами не знают. Так что сейчас выбираем самое интересное, а там, глядишь, так и останется. В общем, вечером обсудим, – закруглился он, завидев вошедших в трапезную Макара и Верку.

Макар понимающе улыбнулся вслед Верке, которая припустила рысцой в сторону кухни, и, прищурившись, оглядел два десятка мордашек, уставившихся в его сторону.

– Что, празднуете? – ухмыльнулся он.

– Никак нет, наставник Макар, – отрапортовал Лёнька. – Вникаем.

– А это вы зря, – просветил Макар отроков. – Я вот в такое вникнуть не могу. Два сопляка в наставниках! Сказать бы – и смех и грех, так нет. Оба при деле. Я такого даже в сказках не слыхивал. Тебя уже просветили, что тебе теперь полагается доля от добычи Младшей стражи? Высоко тебя наставники оценили: чужаку заработанное кровью не отдают. Так что лучше празднуйте… сегодня.

Мальчишки застыли, переваривая эту мысль, но Макар, не обращая на это внимания, следил за реакцией крестника.

– Наставник Филимон хитрый, он своё найдет, как взять… А долю серебром дают? – у Кузнечика в голове явно закрутились колёсики, с помощью которых он, вероятно, и считал.

– Да как получится, – ухмыльнулся Макар. – Бывает серебром, а бывает и рухлядью.

– Скажи маме Вере, пусть серебром берёт, – мигом сориентировался Кузнечик. – А ту рухлядь мы потом и так выкупим.

– Говорил я тебе: учёный человек, – Захар пихнул брата локтем. – На ходу скарб считает.

– Научит? – тихо поинтересовался тот. Захар пожал плечами.

– Самим щёлкать не надо.

Макар, которого такая реакция здорово позабавила, скинул с плеча котомку и положил её на стол, подвинув в сторону Тимофея.

– На вот. Вощаник приходил, гостинец тебе передал. Сказал, ты разберешься. Ну, а возникнут вопросы, так кой-какие ответы он мне тоже передал. Так что, – прищурился наставник, – спрашивай.

Котомка, подталкиваемая руками мальчишек, быстро подъехала к Тимофею. В трапезной наступила полная тишина.

– Покажешь? – выразил всеобщее чаяние Глузд, чуть ли не улёгшись на стол, чтоб ничего не пропустить.

– А может, там секрет какой, – пробурчал Сенька и стрельнул глазами на мешок. – Лезешь, куда не просят.

Тимка молча развязал завязки и, заглянув внутрь, достал небольшую книжицу. Настроение у мальчишки резко испортилось. Вытащив вставленную между страницами закладку, Кузнечик прочел:

– «С первой по двенадцатую». Ну, другого подарка от него фиг дождешься, – буркнул он себе под нос.

– А это чего? – полюбопытствовал Захар.

– Задачник по математике. Учитель передал. Наверное, чтоб мне скучно не было. Двенадцать задач решить надо. Ну да, первая четверть почти закончилась. И пусть меня петух покусает, если это всё.

Макар улыбнулся – Вощаник как раз такую Тимофееву реакцию и предсказал. Да и про петуха забавно получилось, отроки вон тоже заулыбались, глядючи на Кузнечиково горе.

Тот опять полез в мешок и вытащил из него стопку листов и коробку.

– Ну, листы понятно, а в коробке что? – мальчишки заинтересованно вытянули шеи, сзади над ухом засопела Любава.

– Вот же… И не скажешь, что Феофан жлоб. Хоть и грек.

– А чего там? – заёрзал по лавке Глузд. В этот раз его никто не прервал.

– Бумага – ясно, ответы на задачи писать. В пенале… Ну, в коробке этой, – поправился Тимка, увидев недоумение в глазах присутствующих, – там перо и чернильница, чтоб писать можно было. А вот две кисточки и краски…

Тимка, пролистав привезенную пачку бумаги, выудил из неё несколько грубых, но совершенно белых листов.

– Кисточки, краски и грунтованная белым бумага значат, что ещё задание есть. Нарисовать что-то надо. – Тимка перевел взгляд на Макара. – Сказали, что?

Макар отрицательно покачал головой.

– Значит, рисовать на вольную тему… – Тимка задумался. – Во! Херувима ему нарисую. Всё равно на змее его рисовать.

– А зачем на змее херувима? – удивилась Елька.

– Так боярыня Анна змея заказала. Большущего! – Кузнечик развел руки пошире и осторожно посмотрел на Макара: а вдруг сейчас размер урежут? – Младшую стражу встречать, – подвел он обоснование своим запросам.

Макар ухмыльнулся, а Елька задумалась.

– Если для Младшей стражи, так не херувимов надо, а Спаса. Я маме скажу, – кивнула она.

– Спаса так Спаса, – пожал Тимка плечами. – Греку на бумаге нарисуем, а Младшей страже – на змее.

– А почему твой Фиван не жлоб? – заинтересовался Захарий. – Красок-то в коробке всего ничего?

– Много ты в красках понимаешь, – буркнул Тимка. – За иные по весу золотом дают, – и, увидев ползущие вверх брови Макара, добавил: – Тут таких нету, но по весу серебром втрое выйдет. А не жлоб потому, что нам в школе таких красок домой не давали, а тут на́ тебе! Вроде и подарок, а вроде и на три листа работы.

– Надолго работы-то? – решил посочувствовать Родька.

– Не очень. Завтра до обеда управлюсь. Только учителю такого говорить нельзя, – поделился опытом Кузнечик, ничуть не стесняясь находящегося рядом наставника. – Быстро сделаешь, так он ещё столько же задаст. А когда делом заниматься?

Гонцы, не привыкшие получать столько откровений за один обед, помалкивали, Захарий с Родькой осмысливали перспективы управления темпом выполнения задаваемой им работы, а Тимка, почесав макушку, задал Макару Самый Главный Вопрос:

– А когда отдать надо?

– Дядька Аристарх скоро к Медведю поедет, вот с ним и передашь.

– А если не передам? – прищурился Тимка. – Вощаник ничего не говорил, что будет?

Макар непроизвольно улыбнулся: все-таки мальчишку в слободе хорошо знали, и Вощаник специально предупредил – за свой интерес Тимка будет торговаться отчаянно.

– Чего будет, не сказал, – развел руками Макар. – Зато сказал, чего не будет. Гостинца не получишь, да такого, что ему ты точно обрадуешься. Только это не вся работа, там ещё есть, как раз того гостинца касаемая.

– Ясно, значит, лучше пораньше.

Тимофей опять потянулся к мешку и быстро вытащил из него оставшиеся вещи. Подозрительно осмотрел свёрток, похожий на те, в которых хранил свой инструмент, и осторожно его развернул. В нем обнаружился набор из десятка каких-то непонятных мелких ножичков, совсем немыслимых форм, несколько пузырьков, таких же, в которых Тимка хранил свои порошки, и пара пластинок зеленого воска.

– Вот из этого велено сделать цветок! – Макар с удовольствием наблюдал за Тимкиной физиономией, принявшей сейчас озадаченное выражение. – Самый красивый, какой придумаешь. Вот хотя бы какой у папороти может быть. Отдавать эту работу не надо, получишь гостинец – доделаешь. А серебро в крепости есть. Кто его даст, тому и цветок достанется.

– Ой! – взвизгнула Елька и сорвалась к выходу. – Я сейчас! Только к матушке сбегаю!

– Не куксись, – утешил Макар дочку. – Ельке этот цветок по-любому уйдет. Зато у тебя мастер остаётся. Ну, а что во фляге и во втором свёртке, я не знаю, – обратился он к Кузнечику. – Вощаник сказал, ты знаешь, что с этим делать.

Тимка взял флягу, вынул пробку и осторожно понюхал. Брови удивленно поползли вверх.

– Ничего себе! – он отставил флягу и потянулся к свёртку. – Из Медведева неприкосновенного запасу.

Глузд, непонятно как умудрившийся нюхнуть содержимое фляги, залился слезами.

– Вот кто тебя учил в крепкий уксус носом лазить? – ухмыляясь, спросил Тимофей и, обратившись к взирающим на него отрокам, расплылся в широкой улыбке. – Проставиться, говоришь? Шашлыки будете?

На ставший уже привычным обход постов, кроме Лёньки, к Макару напросился и Алексей. Хотя напросился – это слишком громко сказано; скорее, вертелся на виду, пока Макар не кивнул: «Ну что, идём, что ли?» Лёшка мигом пристроился возле наставника, почти зримо развесив уши в ожидании разговора.

– Ну и как там у вас всё прошло? – поинтересовался Макар.

– Хорошо прошло! – отчитался Леонид. – Тебя ждали. И шашлык штука вкусная. Вроде мясо как мясо, не первый раз на огне жарим, а вкус совсем другой. А на запах так вообще вся крепость, кроме часовых, сбежалась.

– А часовым не оставили? – полюбопытствовал Макар.

– Елька с Любавой отнесли. Та ещё и братом хвасталась. Говорит, даже палочку, на которую мясо нанизывали, и ту чуть не схрумкали.

– Замирились, значит, младшие?

– Так ещё днем, – ухмыльнулся Алексей. – Посмотрели друг на дружку и сказали, что неча делить слоников, особенно если их нету.

– Ну, про слоника я уже слыхал, – улыбнулся воин. – А с Мартыном как решили?

– А никак. Мартын с Комаром сами позади всех потащились. Может, и не пошли бы, Лёнька-то ему знатно смысл жизни пояснил, но Сенька велел всему десятку на кузню идти. А там все сделали вид, что и не было никакой драки-то.

– Вот так, значит, договорились?

Леонид покачал головой.

– Не договаривался никто. Само так вышло. Шашлык ему, как и всем, наделили, никто ничего и не вспоминал. Мартын тоже успокоился.

– А вот тут не верно, – не согласился Макар. – Раз так поступили, значит, кто-то так решил. А раз не договаривались, значит, решил кто-то один. Кто: Тимка или Семён?

Мальчишки задумались.

– Кузнечик решил, – выдал ответ к задачке Леонид. – Боярич обычно чётко приказывает, а никаких приказов не прозвучало. А Тимка умеет и молча распорядиться.

– Точно, – подтвердил Алексей. – Он так и сделал: просто передал мясо для него с Комаром, и никакой злости не было. Те так даже удивились. А потом за сказкой так и вообще всё забыли.

– Да? И что за сказка?

– Ха! Сначала девчачья сказка про Рикки-Тики-Тави была.

– Это ещё что за зверь такой? – поинтересовался наставник.

– Тимка как-то непонятно сказал, навроде ласки или хоря, что ли… – засомневался Леонид. – Он ещё, говорит, на змей охотится, здоровых таких!

– Ага, и змеи какие-то чудные, говорит, с капюшонами, как наши разведчики, – уточнил Лёха. – Только ласка, я думаю, против такой змеи не потянет, мала больно. Змеи-то с руку толщиной и длиннющие! Хорь, скорее.

– Зато ласка быстрая и увёртливая – как раз как этот самый… Как его? Вроде куст какой-то…

– Сам ты куст! Развесистый!

– Ладно, про зверя я понял, – прервал разгорающийся диспут наставник. – Но ты говоришь, это первая сказка. Значит, были ещё?

– Ага, ещё одна – боевая, Тимка такие не часто сказывает. Он из того воска, кстати, цветок начал резать, сказал, аленький цветочек выйдет. Ещё и удивился здорово – в одном из пузырьков кусочек блескучей глины нашёл. Говорит, философское золото. Если ею серебряную или медную вещь потереть, а потом на огне подогреть, то та вещь, как золотая, блестеть начнёт. Сказывал ещё, в Кордоне, ну, это откуда он родом, храм языческий стоит. Вот там позолоты за десять лет немеряно намостили. Когда огонь разводят, он изнутри как будто огнём полыхает. Только опасно это, надо знать, как делать, а то враз отравишься. А разве бывает такая глина, наставник Макар? – Лёнька не то чтобы не верил Кузнечику, но уж больно чудные вещи тот рассказывал.

– Бывает. Огненное золочение называется. Кресты и купола на церквах так и золотят. А вот что так травятся, я и не слышал. Ну, а дальше что было?

– Дальше Сенькины про шагоходную телегу запросили. Так Тимка ещё и про сияющие клинки рассказал, и про корабли чудные.

– Клинки сияющие? – переспросил Макар. – В темноте сияют?

– Не, на солнце, – пояснил Лёнька. – Или при луне. Тимка сказывал, что дед у него умел заставить клинок засиять. И он сам тоже помогал. Мелкие после шагохода-то всему верят.

– А вы? – заинтересовался Макар.

– Не знаем, – пожал плечами Леонид. – Говорил он уверенно. Красава вообще заявила: подумаешь, кладенец как кладенец… Похоже, что в слободе не только узорчатые клинки делают, но ещё и другое оружие. Вот интересно, луки у них какие?

– Про луки я ещё раньше спрашивал, – вставился Алексей. – Говорит, делали что-то мудрёное, но так и не получилось. То ли матерьялу нужного не нашли, то ли точно обработать не смогли. Прицел он, кстати, с того лука и слизал.

– Ну, в общем, это дело сделано, наставник Макар, – подвел итог довольный Леонид. – Замирились они.

– Что замирились, это хорошо, – удовлетворенно кивнул тот, – да этого мало. Ну-ка, давайте считать. Урядник-то у нас на десятке должен быть один, а получается их чуть ли не трое. По приказу урядник Семён, да только он по малолетству обгадился малёхо. Всё бы ничего, но в этой стычке набрали силу два других, которые не по приказу. Первый – Кузнечик, и он сейчас занят тем, что этот десяток разваливает. А второй – Мартын, и он сейчас пытается подмять под себя волю командира. И то, что младшие сейчас замирились, ничего не значит. Допустит Семён ещё ошибку, и всё вспыхнет с новой силой.

– Ну, с Мартыном всё ясно, а почему Кузнечик десяток разваливает? – удивился Лёнька. – Он же не делает ничего. Ну, нарочно уж точно.

– А не важно, нарочно или нет, – пояснил наставник. – Он разбивает его хотя бы тем, что он там есть. Требуют с него иначе, чем с других, кому-то да станет обидно, и потому в десятке всегда будет раскол. В воинском десятке нельзя быть немножко. Ты или входишь в него, или нет. Хотя в сильном десятке может быть и такое – берут человека для особой работы. Например, оружейника. Но десяток гонцов для такого пока слаб.

– Ага, значит, поэтому Кузнечика из десятка и вывели? – сообразил Алексей. – Не потому что наказали, а потому что это десятку опасно?

– Вот поэтому, – подтвердил Макар. – Да ещё и в наставники возвели, ни у кого и мыслей теперь не возникнет, что к нему обращаются иначе, чем к остальным. А обычно в таких случаях сильного унота переводят в другой десяток или ставят младшим урядником.

– Ага, другого десятка, посильнее, у нас сейчас нет, а урядником Кузнечик быть не может, он и унот-то пока никакой. Но теперь, выходит, раз его вообще из десятка выперли, авторитет он по-любому потеряет. А значит, и воинский статус.

– Авторитет он как раз не потеряет. Во всяком случае, пока Младшая стража не вернётся, – и, видя непонимание на лицах отроков, наставник пояснил: – Что Филимон Семёну сказал, помните? Раз оружейного мастера к делу не смог приспособить, так, значит, он тебе и не по чину. Надо что – сам с ним и договаривайся. А стреляли чтоб не хуже, чем Тимофей со своим прицелом. Только вот работы Тимке боярыня с Филимоном выделили – когда только спать будет.

– Ага, велели увечных обучать, – вспомнил Лёнька. – А ещё он с серебром работает и змеев делает. Вот почему гонцы вокруг него в кузне хороводы водили: им велели научиться стрелять прицельно, да и сами хотят, а прицелы делать некому!

– Верно. А вот воинский статус ему самому зарабатывать придётся. Простой путь он упустил.

– Тут ясно. А с Пустобрёхом что будут делать? Наказание какое? – полюбопытствовал Леонид.

– Ничего. Это как раз самое для него страшное. Ничего плохого, но и ничего хорошего. Будет теперь болтаться, как дерьмо в проруби… – Макар задумался. – Боярыня его не простит, да и наставники поостерегутся, так что младшим урядником ему теперь не стать, скорей всего, назначат Тихона. Почему так – это ему Семён должен пояснить. Как – не наше дело. Семёну боярыня пути присоветует. А вот для вас у меня другое задание есть. До гонцов надобно довести, что если они ещё раз такую свару хоть действием, хоть бездействием допустят, то из десятка вылетят. Все, кто её начнет, и все, кто молча будет стоять и смотреть. Свар за место подле боярича быть не должно. Пусть сами уяснят, а особенно Комару растолкуют. А как – это уже их дело.

Отроки задумались. Задание вроде бы и простое, но как к нему подступиться, они не понимали совершенно. Нет, по-своему, по-пацанячьи, как сказал бы Кузнечик, они бы справились. Присмотрелись бы, выждали момент да и объяснили по морде, благо право такое им дадено. Но сейчас это казалось неправильным – именно что по-пацанячьи, а отроки уже поняли, что такой простой подход в десятке гонцов не самый лучший. В рожу въехать – это силой заставить.

Леонид, насмотревшись на наставника Макара, признал: это плохо работает. Сам наставник, обучая их с Лёхой нелёгкой науке понимания младших, их самих ни к чему не принуждал, хотя и чувствовалось, что сделать это он может в любой момент. Он даже не накричал ни разу, как Прокоп, и не насмеялся, как Тит. Он пояснял, делал сложные вещи понятными, а самое главное – интересными.

– Заставить-то их можно, – с сомнением проговорил он. – Но только наставник Филимон говорил, что они понять должны.

– Это да, – согласился Макар. – Гонцы – это старший род. Силком их принудить держать строй можно, да только ненадолго. Подрастут, тех, кто их принуждает сейчас, не станет, и что тогда случится?

– Принуждение исчезнет – строй рассыплется, – Алексей вдруг сообразил, что хочет сказать наставник. – А старший род должен быть устроен так, что не их надобно принуждать в строю стоять, а они сами всех в строй ставить должны.

– Выходит… – теперь уже и Леонид оценил важность стоящей перед ними задачи, – выходит, если не поймут младшие, так всё зря? Вот всё, что мы тут в крепости делаем? Боярича не станет, и всё рассыплется?

– Поняли, да? – наставник невесело усмехнулся. – Только прежде чем за младших браться, вы сами-то что решите? Чего хотите? К старому вернуться или за новое держаться? По обычаю-то ведь просто и привычно. Домой вернётесь, место хорошее там займёте. А тут мало того, что горбом всю жизнь упираться, так ещё и первыми никогда не станете?

Отроки задумались. Говорил-то наставник правильно, но согласиться с ним что-то не позволяло.

– Стать главным Жабом на своём болоте? Как тот, что Тимка про Дюймовочку сказывал? – Алексей, похоже, принял для себя решение. – Нет, не сможем уже. Тут, в крепости, жизнь больше. Не захотим обратно, на кочку.

– Да и Жаб тот на кочке главный только до первой цапли, – поддержал приятеля Лёнька. – Нет, нельзя, чтоб всё рассыпалось.

– Значит, младших нужно не просто заставить, а заставить это понять, – кивнул своим мыслям Макар. – И сами вы не должны строй бросить, когда нас не станет. Это понятно?

Понимать, что от тебя хотят – это одно, а понимать, как это сделать… Вот это второе помощникам наставника давалось трудно.

– Мутно всё это, – пожаловался отрок наставнику. – Непонятно. Нет, что требуется, понятно, а вот что делать? Да и с Кузнечиком не всё ясно.

– Мутно, говоришь? – Макар вдруг широко улыбнулся. – Тимкино словечко?

– Не, – помотал головой Леонид. – От боярича Михаила слышал. Чудно, конечно… Но сразу понятно: вот это ясно, а вон то, значит, мутно.

– Ну, раз мутно, будем пробовать прояснить, – Макар изучающе посмотрел на отроков. – Я тут кой-чего сейчас понял, после разговора с вами.

Лёнька с Лёхой вопросительно уставились на наставника.

– Разговор с Тимофеем на правеже у наставников вы слышали. Что вам показалось необычным?

Мальчишки задумались.

– Говорил он как-то странно, – чуть поёжившись, озвучил своё наблюдение Алексей. – Особенно когда Сенька ушёл. Даже страшно немного стало.

– У нас так жрец иногда говорил, – подхватил Лёнька. – Вроде всё правильно, только жутковато, будто навь какая перед тобой стоит.

– Добро пожаловать в мир взрослых! – ухмыльнулся в бороду Макар. – Вот в этом и есть секрет Кузнечика. Он думает и решает, как взрослый. Да только вот кто ждет такого суждения от сопляка двенадцати лет? Даже подумать про такое не можем, ни вы, ни я, ни остальные наставники. А потому, когда видишь такое вживую… Да, становится жутко.

– Так что, в Кузнечике предок живёт? – Леонид не на шутку перепугался.

– Да если бы! – отмахнулся Макар. – Предок взрослый, его легко распознать и договориться с ним проще. Да только сопляк в Тимофее никуда не делся. Вот чем отличается взрослый от младшего?

Отроки пожали плечами.

– Младший чем думает? – продолжил наставник. – Чувствами. Справедливостью, желаниями, гордостью – да какими только глупостями мы не думаем по молодости, – Макар улыбнулся, явно что-то вспомнив. – Потом из этих глупостей у взрослого образуется внутренний костяк, который просто так не согнёшь и не поломаешь.

– Ага! – удивился новому открытию Леонид. – Но тогда… без этих глупостей не будет и костяка. Так?

– Так, – усмехнулся Макар. – А взрослый думает своими интересами. Интерес – вот ключ к той шкатулке, что зовётся душой взрослого. Мы-то по большей части всё это понимаем, да только услышать наши мысли из уст мелкого… Никто к такому не готов. А вот если применить это к Тимофею… Думает-то и считает он, как взрослый – своими интересами и интересами своих людей. Да только интересы у него соплячьи. Если вот так посмотреть на его рассуждения, то и сам Кузнечик становится понятным, и ясно, что ни нави, ни предка в нём нет. Думает он взросло, но о том, что интересно сопляку. Потому он и непонятен, потому с ним так интересно. А вот кем он станет, когда вырастет… По всему выходит, что костяк у Тимофея всё ещё растет, а значит, и нам сделать многое надобно.

Отроки ошарашенно смотрели на наставника. Да, в его словах крылся глубокий смысл. Они были вполне согласны с тем, что интересно Тимке было то же самое, что интересно и им, тут ничего не скажешь. Но решал он свой интерес так, как это делал бы боярин Корней или староста Аристарх. А вот это в голове не укладывалось никак.

– А как так можно? – выразил общую мысль отроков Алексей. – Так же не бывает!

– Получается, что бывает! Вот чего Филимон не понял: сработала его задумка! – и, глядя на недоумённые лица учеников, Макар пояснил: – Изменились младшие! Да вы на складских посмотрите. Вы, почти вои Младшей стражи, в бою раненные, с сопляками-обозниками как с равными говорите. И в мыслях нет, что они меньшие и кланяться вам должны. Да и не станут они кланяться более. А всего-то сказок наслушались, по словечку их разобрали и свой интерес в них нашли. А главное – защищать его готовы. Елька не за братом хвостиком ходит, а свой интерес блюдёт. Урядница! А вы-то сами? На совете наставников стояли как младшие, но почти равные, если уж сам Прокоп велел проще держаться. Да он и сам не понял, чего потребовал! А сколько вы около Кузнечика трётесь? Седмицу, две? И этого уже хватило. И как, чувствуете в себе навь или предка?

Совершенно офигевшие мальчишки отрицательно мотнули головами.

– А что чувствуете?

Отроки мучительно пытались поймать за хвост ускользающую от понимания мысль. Оно вроде понятно, что наставник говорил, но вывод сделать пока не получалось.

– Строй, – неожиданно произнес Алексей.

– Чего? – удивился Лёнька.

– Строй я тут чую, – пояснил свою мысль отрок. – Не, Кузнечик воями командовать не берётся, не его это. Да только он собирает вокруг себя нестроевых и делает из них строй. Не такой, как у воев, но всё равно… Строй – это ведь порядок, так? А как раз порядок вокруг себя он и создаёт. Вот как умеет только?

Макар тяжело вздохнул.

– Учили его.

– На комиссара этого?

– Наверно. Узнайте у него, между делом, что это за зверь такой.

Отроки покивали – самим же интересно!

– И по всему выходит, – продолжил свою мысль наставник, – что и его, и нашего боярича учили одинаково. Правда, у Михайлы не только суждения, как у взрослого, а и интересы тоже.

Макар задумался. Разное он про боярича слыхал. И что странный он, и что предок в нем проснулся. И что непонятно чего требует. Сам Макар того не слушал. Кровь – она сказывается, да и мало ли что в человеке поменяется, ежели его лось по голове копытом приложит. Но вот сейчас-то как раз и выходит, что ни лось, ни предок тут ни при чём. Учат этому. Неведомо, где отец Михаил ту науку взял, но похоже, что там за болотом, о таком больше знают.

Он посмотрел на отроков: сообразят, нет? Но вот с Анной на эту тему поговорить надобно.

– Это что же, Тимка наш, когда вырастет, как боярич Михаил, станет?

– Может, и станет, если доживёт… – Сообразили! Макар улыбнулся на слова про «нашего Тимку». – Я бы за такую учёбу вторую ногу отдал. Теперь понятно, почему такое условие было поставлено – Кузнечика не ломать. Слишком уж многое в него вложили. Но самое главное, выходит, что этому научить можно. А значит, именно так мы наших гонцов учить и должны.

– Так что нам сейчас делать? – озвучил вопрос Алексей.

– Лучшее, что мы можем сделать – не мешать, – пожал плечами наставник.

– Кузнечику?

– Нет. Тем, кто его обучал, – и, глядя на недоуменные физиономии своих подмастерьев, добавил: – А они нам, похоже, теперь родня.

* * *

Когда боярыня после ежедневного утреннего обхода крепости подошла к кузне, намереваясь обстоятельно поговорить с Кузнечиком на предмет его умения ковать серебро, работа в ней уже кипела вовсю. Возле широко распахнутой двери, прислонившись плечом к косяку, стоял Макар и чуть не жевал бороду, пытаясь не рассмеяться во весь голос. Мимо него наружу проскользнул Швырок, воровато оглянулся и помчался на голос оравшего где-то у лесопилки Сучка. Анна подошла, вопросительно поглядела на наставника и осторожно заглянула внутрь.

– А умножение тоже в столбик решать будешь? – любопытствовал Захарий.

– В столбик, – ответствовал Тимка, задумчиво подгрызая кончик стила, которым что-то выводил на вощёной дощечке.

– А на счётах можно? – продолжил перекрёстный допрос Родька.

– Можно, – Кузнечик перестал жевать пишущий инструмент и что-то начал карябать на воске.

– Тогда зачем в столбик? – удивился Захар, для которого счёты вот уже третий день были любимой игрушкой.

– Грек Фифан велел, учитель наш, – пояснил мальчишка, начав ожесточенно чесать уже изрядно подъеденным стилом за ухом. – Нализался своей химии, вот и мучит почём зря. Всё ему полную роспись подавай.

Тимофей напоследок что-то черканул на восковой дощечке и, видимо, удовлетворившись результатом, достал из стоявшей рядом коробки ещё что-то похожее на стило, обмакнул его в стоявший в той же коробке пузырёк и начал переписывать выкладки с дощечки на бумагу. Анна заинтересовалась, но мальчишек, сидевших к ней спиной, от дела отвлекать не стала. Подождут её вопросы, а вот услышать что-нибудь полезное, пока они её не заметили, шансы есть.

– А это что за действие? – удивился Глузд, тыкая в Тимкин задачник.

– Квадратный корень, – Кузнечик мельком глянул на страницу и вернулся к переписыванию.

– А круглый бывает? – деловито осведомился белобрысый.

– Не-а, – Тимка ни на секунду не отвлекся от работы. – Это к площадям относится. Берём участок земли в два на два шага. Прямая задача: какая будет площадь земли? Ответ – два в квадрате, то есть два помножить на два. Четыре квадратных шага… – Тимофей поднял глаза на задачник и ткнул в какую-то запись. – Вот так обозначается – двойка маленькая сверху. Обратная задача: имеется участок земли площадью в четыре квадратных шага. Какова сторона этого квадрата? Ответ – корень квадратный из четырех, равно двум.

– Это если квадратный участок, – возразил Глузд, – а если круглый? Тогда площадь в круглых шагах меряют? А если кривой? В кривых, как у дядьки Сучка вечером?

– В каких круглых? – Тимка удивился настолько, что даже отвлёкся от своего листа. – Шаги всегда квадратные. Вообще-то правильнее в квадратных метрах мерить. Метр – он как шаг, только для всех одинаковый. Вот столько примерно, – Кузнечик развел руки. – А квадратный метр вот столько в ширину и столько же в высоту. Вот этот стол… Считаем: два метра на метр с четвертью. Получается два квадратных метра и ещё четверть от двух. Всего два с половиной квадрата выходит. Первый наш змей в половину квадратного метра был. Новый, со Спасом и херувимами, будет, наверное, в полтора. Вот и значит, что он тянуть в три раза сильнее станет. Значит, и бечёвку надо тройную.

– А с кругами как? – не унимался Глузд.

– Круги круглые, а метры всё равно квадратные! – Тимка пожал плечами и вернулся к листу. – Квадратура круга называется.

– А корни как считаются, тоже в столбик? – полюбопытствовал Захар.

– Корни из чисел не считаются, они из них извлекаются. И да, тоже в столбик, – вздохнул Кузнечик и опять потянулся к своим вычислениям.

– А… – снова начал было Глузд, но, подняв глаза, подпрыгнул. – Ой, боярыня!

– Да сидите вы, – кивнула вскочившим детям Анна. – Не отвлекайтесь, я и так спрошу.

Захарий, покосившись на стоявшего в дверях наставника, осторожно подвинул боярыне Макаров табурет. Тимка уселся и, аккуратно вытерев тряпочкой стило и уложив его обратно в коробку, спросил:

– А о чем, боярыня Анна?

– Да обо всем, – добродушно проворчала боярыня, чинно усаживаясь на табурет. – О задачке, что решаешь, о бумаге, о красках. Или вот: пишешь ты чем?

– Так ручкой с пером, – удивился Кузнечик и передал ей пенал. – Это по бумаге. На воске стилом, на коже и бересте карандашиком. Вот этот свинцовый, а тот грифель, он из графита. Можно ещё угольком берёзовым, но тут у меня нет, а новых мы ещё не нажгли.

– Интересно как! Рукоять – это ручка?

Мальчишка кивнул.

– А перо не птичье, а… серебряное?

Тимка опять кивнул.

– Серебряными перьями у нас только десять человек пишут, которые в старшем классе. Я, Славко – он из Лешачьей ходит, дети старших мастеров, не все, правда. И ещё одна девчонка… Но она тоже хорошо учится. Остальные гусями пишут, пока в наш класс не переведут. Но это только тех, кто учится хорошо.

– Ещё интересней! – удивилась Анна. – Девицы вместе с вами учатся?

– В школе да, – кивнул Тимофей. – В других классах их полно, а у нас одна только.

– А учат чему?

– Наукам в основном. Всех – математике, природоведению, рисованию. Есть ещё урок, ну, там побегать, попрыгать, поиграть в чего-нибудь. Физкультура называется. Ещё чтение и письмо. Потом все классы по мастерским расходятся, а у нас ещё несколько уроков. Физика, химия, математика сложная, ну там алгебра с геометрией. Рисовать и чертить тоже трудные задания дают. По-гречески, ещё и по-свейски. Мы попробовали отпроситься, так Фифан пригрозился ещё и латынь на другой год. А ещё мальчишек бою учат. Ну, как у вас, только не так строго. Рукопашный и фехтование немного, а марширования вовсе нет. Вот из Лешаковой кто – тех да, крепко гоняют…

– А письмо какое? Ты как-то чудно пишешь, – спросила Анна, с непонятным напряжением разглядывая Тимкин лист.

Тот внимательно осмотрел свою работу.

– Чего тут чудного? – пожал он плечами. – Скоропись это. Мастеровые все так пишут. Уставом один лист полдня писать надо. А готикой или вязью так и вовсе долго, пока строчку нарисуешь. Правда, красиво получается, такой шрифт сам по себе узор. Нам на рисовании часто дают буквицы рисовать.

– Ну, скоропись так скоропись, – Анна, расслабившись, чему-то про себя покивала.

– Ой, прости, боярыня, – донёсся из-за горна Лёнькин голос. – Серебро поспело, Тимка сказать велел. Пережжём же.

Тимофей вопросительно посмотрел на Анну.

– Ты работай, коли надо, – отпустила она мальчишек, – в кузне сейчас ты хозяин, а я в гостях.

Тимка опрометью кинулся к горну.

– Ведро с водой на колоду, бери мешалку, закручивай воду, как я показывал, – кинул он на ходу Алексею, который стоял на мехах. Тот мигом поставил на срубленный пень ведро, схватил какую-то палку и закрутил воду лёгким водоворотом.

Тимофей аккуратно взял клещами находившийся в горне горшочек, заглянул, поболтал.

– Нормально, – удовлетворенно произнес он и начал тоненькой струйкой выливать расплавленное серебро в воду. – Видишь как? Наклоняешь горшок так, чтоб металл не через горлышко выливался, а через дырочку, что мы в горшке проковыряли. Тогда всегда тонко литься будет. Воду крутить обязательно, тогда и гранулы выйдут круглыми. Если вода нагрелась, то менять её надо.

– А зачем? – не удержался от вопроса Глузд.

– Это браслеты были, что тётка Арина дала. Мы их переплавили. А чтоб удобней было металл к плавке готовить, то вылили в воду. Видишь, какие зерна получились? – Тимка достал из воды несколько мелких шариков и покатал на ладони. Мальчишки вытянули шеи. – Несколько раз плавленный металл плохо льется, вот мы его и почистили. Во-первых, серебро воздушные пузыри отдало, что от прошлой плавки остались. Во-вторых, мы селитры добавили, она медь, что в серебре была, в окалину увела. В-третьих, мы расплав шапкой буры укрыли, вот она ту окалину в себя и забрала. А остальные примеси на поверхности зёрен проступили, ну так мы их тоже уберем. Вон та деревянная кружка с крышкой это что?

– Матрёшку начали точить, да не получилось. Коробок сделали, – отозвался Захар. – На складах таких коробков целая полка стоит.

– Значит, гранулы в коробок, воды и чуток, вот, мыла. – Тимка выудил из котомки ещё один пузырёк.

– Мыльного корня? – заинтересовалась Анна.

– Ну, про мыльный корень не знаю, – задумался Кузнечик, – а это мыло. Мы на химии иногда варим. Теперь, если короб этот тряхать долго, серебро и очистится. А если трясти лень, ну так в токарный станок тот коробок, и пусть крутится. И быстрее, и веселее.

– Если не в воду, так куда ещё можно? – заинтересовался Глузд.

– В масло, – ответил Кузнечик, стрельнув глазами на ухмыляющегося Макара.

– И что будет?

– Кузня сгорит, – деловито кивнул мальчишка и, отдёрнув руку, предательски потянувшуюся к заднице, добавил: – Проверено. Всё, Лёнька, давай следующую плавку ставь. Порошки запомнил?

Дождавшись Леонидова кивка, Тимка вернулся за свой стол и уставился на боярыню, ожидая следующего вопроса.

– Да ты садись, чего стоишь! – махнула та рукой. – По первому разговору почти ясно. С учёбой у вас хорошо дело поставлено. Десяток Семёна сможешь подтянуть?

Вот тут задумался уже Тимофей.

– У нас в Мастеровой большинство слободских учатся половину дня. А вторую уже к мастерам идут, ремеслу учиться. А тут как? Гонцы весь день то на стрельбище, то на плацу, то на выезде. Сколько им учиться получится? И чему?

– Вот и подумай, сколько и чему. А с наставниками я поговорю. Да что там, ты же теперь тоже наставник, – ободряюще усмехнулась она. – Вот соберёмся и подумаем. А ещё бы девичий десяток поучить писать красиво. И, может, этой скорописи. Я у Мишани такую видела. И ещё раненые отроки. Их тоже учить. Вот и надо подумать, как, чтоб всем полезно было. Ты вон Леонида с Алексеем попробуй в помощь, у них учить хорошо получается. Они и помогут.

Кузнечик от похвалы смутился и чуть покраснел.

– А на когда подумать надо? – всё-таки привычка к планированию действий в мальца была вбита жёстко. – На завтра? А то сегодня мне ещё задачки надо порешать, чтоб за душой не висели.

– На завтра у тебя не выйдет, – качнула головой боярыня. – Завтра наставник Макар в Ратное едет, у лекарки раненых отроков забирать, тех, которых уже можно. Это сейчас твои люди, значит, и тебе за ними ехать. Вот что им сказать, подумать тебе надо. Верка тоже поедет – она тебя с ратнинской родней познакомит. А то непорядок – новый человек в роду, а родным не представлен. Обидятся. Как с ними себя держать, о том будет у нас с тобой третий разговор, только это не сейчас, а перед ужином, нам для него и наставница Арина понадобится, и наставник Макар и Верка.

Тимофей задумался.

– А второй разговор у нас какой? – сориентировался он, посчитав до трех.

– А второй разговор… – Анна помолчала, подбирая слова. – Ты нам всё равно теперь родич, так что и говорить буду, как с родичем, и не последним. После деда твоего ты ведь слово держишь?

Тимка опять покраснел и сдержанно кивнул.

– Девицам из старшего десятка приданое надо, – продолжила боярыня. – Они из Куньего городища, приданого у них, считай, и нет – поди сейчас, после его разорения, найди, что у кого к рукам прилипло. Мы, Лисовины, род молодой, нам этими браками укрепляться надо, значит, и приданое должно быть… – Тимка удивился хищному выражению, промелькнувшему на лице боярыни, – чтобы свахи в очередь стояли. Вот для этого ты и нужен. Елькины и Любавины серёжки, ты говорил, мелочь, и расход проволоки на них небольшой… Но даже такая – пусть мелочь, но у каждой! – нам в Турове немало весу добавит. А если ещё что-то сможешь сделать, кроме серёжек… Ведь сможешь? – боярыня требовательно уставилась на мальчишку.

«Вот это развод! Папка говорил, что в ближайшую тыщщу лет конца света не будет, а значит, девки в роду в эту тыщщу лет точно не переведутся. На такое подрядиться – за всю жизнь не рассчитаешься и после смерти должным будешь. Прощайте, мои змеи воздушные, и всё остальное – тоже прощай. Да Фифан с этой боярыней и рядом не стоял! Не, не пойдет».

Тимка беспомощно посмотрел на Макара, тот напрягся. Анна, не вставая со своего табурета, умудрилась выпрямиться, всё так же выжидательно глядя на Кузнечика.

– А учить когда? – осторожно спросил мальчик. – Что важнее?

– Всё важно, – вдруг устало ссутулилась боярыня. Каким-то чутьем она вдруг поняла: сейчас она в разговоре с этим мальчишкой чуть не перешла черту, пересекать которую не стоит, потому что за ней начинается пропасть – пропасть потери доверия. – И учёба важна, и приданое важно. Когда и как всё это делать, я не знаю. Потому и прошу помощи мужчины рода. Понятно, что не самому тебе такие вещи решать, но помощи я прошу именно у тебя.

«Обложила со всех сторон. Против мужчины рода аргументов у меня нет. Но зато есть две разные работы, которые вместе выполниться не могут, и между ними можно вилять. Хорошо бы и третью до кучи».

Взгляд Тимки упал на задачник. Он поднял глаза на боярыню и лукаво ухмыльнулся. Макар, увидев такой поворот, опять прикусил бороду, чтоб не разулыбаться, боярыня подозрительно уставилась на Тимофея.

– А вы договоритесь с боярином Журавлем и Фифаном, чтоб школу прогуливать разрешили? А то совсем времени нет.

Анна задумалась. Ответ удивительно находчивого отрока был хорош, и не потому, что он указал и на другие стоящие перед ним дела, от которых никто ему отлынивать не даст. И не потому, что он обозначил и другие права собственности на свои умения. Прежде всего потому, что он, скорее всего даже не понимая этого, а просто чувствуя, чётко отделил обращённое к ней «вы» от своего «мы».

Анна поймала себя на мысли, что она понятия не имеет, кто такие комиссары, но похоже, что их таланты не ограничиваются безупречным владением ремеслом. И теперь она лучше понимала Аристарха, который озадачивался каждый раз, когда разговаривал с этим непонятным мальчишкой.

А ещё она вдруг поняла, что именно стоит за странным отроком и чего не смог понять Аристарх. Малец ведь прямо всем это говорил, и не один раз. Школа. За ним стояла огромная Школа знаний, которая давала ему возможность увернуться от взрослых тёток, требующих от него невесть чего. В этом и был секрет обаяния мальчонки: каждый, кто сталкивался с ним, чувствовал в первую очередь притягательность этих знаний и тянулся к ним. Школа, в которой учили не самого Кузнечика и его сверстников, а в которой учили его учителей и учителей его учителей. Откуда она взялась, Анна не представляла, но то, что это не от лукавого и на ее Михайле печати тёмных сил нет, боярыня поняла. И школу эту, жизненно важную для её рода, Анна упускать ни в коем случае не намеревалась. А значит…

– Про то время, что ты находишься не у нас, разговора не было, – аккуратно сдала назад боярыня. – Вернёшься к своим учителям – вот с ними и договаривайся. Мы говорим лишь о том времени, что ты здесь.

Вот тут пришла очередь задуматься Макару.

«Получилось, – удивился Тимка. – С чего бы это?»

Мальчишка принял свой самый торжественный и серьёзный вид и с достоинством кивнул.

– Так пока я тут, разговора тоже нет. Только сделать всё самому, ты сама сказала, ничего не выйдет, – Тимка задумался. – Юрка сказывал, что у нас той зимой несколько семей из доверенных в бега подались и знания с собой унести хотели. Сказал, что плохо они умерли, боярин сильно осерчал. Плохо будет, если он и на меня рассердится. Дядька Аристарх послезавтра с дядькой Медведем встретится, пусть у него спросит, чему можно учить, а чему нет. Жаль, что Фифана тут нет, – под конец вздохнул он, – с ним легче придумалось бы.

Отступление

Питер, закрытая лаборатория Конец лета 20хх года

Рафик осторожно поскрёбся в двери профессора.

– Ну, что там у тебя? Всё готово? – профессор отвлекся от чтения бумаг, коротко взглянув на вошедшего ученика.

Тот неуверенно кивнул.

– Там это, дядь Потап звонил. Сказал, что в офис звонок был… – парень замялся. – Очень неприятный. Похоже на то, что встречу нам назначают, и отказаться от неё мы не можем.

Профессор покрутил в руках очки.

– Это по делу с нападением на историка?

– Нет, дядь Потап так не думает, – Рафик отрицательно помотал головой. – В сторону Сан Саныча уже полгода никто даже не дышит, как отрезало. Говорит, скорее всего, это те, что в клинике проверки организовали.

– А по проверкам чисто?

– По проверкам чисто. Потому и не нас куда-то вызывают, а приходят на встречу.

– Вот как, значит. Хотя этого следовало ожидать… – профессор устало потер лоб и, надев очки, распорядился: – Значит, придётся поторопиться. Вот что, пойди-ка ты перепрограммируй установку. Погоняем её сегодня в режиме альфа.

Рафик замедленно кивнул.

– Ясно.

Димка встретил профессора в ставшем уже привычным кабинете. Обожравшийся за последние несколько недель паук забился в верхний угол окна и на призывное жужжание пойманной для него мухи никак не реагировал.

– Ну-с, как настроение? – бодро поинтересовался Максим Леонидович у племянника.

Тот пожал плечами.

– Да, нормально. Любопытно только…

– Значит, есть вопросы, – констатировал очевидный факт профессор. Впрочем, без вопросов в последнее время не обходилась ни одна их встреча. – И что интересует на этот раз?

– Бог интересует, – подумав, сказал Димка. – И ещё церковь. Ну, с церковью мне там придётся пересекаться, а Бог… Ну, так, за компанию.

Максим Леонидович внимательно посмотрел на племянника.

– Так волнуешься?

Тот неуверенно кивнул.

– Пароль надо ввести, – вмешался в разговор Рафик, обратившись к наставнику. А затем, развернувшись к Дмитрию, посоветовал: – Ты профу вопрос сформулируй поконкретней, а то Бог величина мощная, только уж больно мутная. Я на прошлой неделе экзамен по философии сдавал, так из-за него чуть красного диплома не лишили, су… сволочи.

Димка задумался и, дождавшись, когда профессор закончит набор на клавиатуре какого-то длиннющего кода, спросил:

– Дядь Максим, вот как атеист атеисту ответьте на три вопроса.

– Всего? Валяй!

– Первый: если есть душа, то есть ли Бог? А если есть, то каким боком там церковь? Второй: две души в одном теле – это смертный грех или не очень? И третий, если можно: если Бог есть, то как попадают в царство Божие?

Рафик отвлекся от своего компьютера и, попытавшись почесать макушку сквозь медицинскую шапочку, прокомментировал:

– Ну, ты даешь, братан. Даже жаль, что ты отправляешься, мы б с тобой на пару такой диссер забабахали!

Профессор рассмеялся.

– Ну, как атеист атеисту имею заметить, что всё, что я тебе сейчас скажу, может быть неправильным и наверняка будет неправильным.

– Почему? – заинтересовался Димка столь откровенным признанием дяди, который, как он полагал, знал всё.

– А потому, что вопрос веры не является прерогативой логического мышления. Верят независимо от логики и невзирая на логику. «Верую, ибо абсурдно», говаривал Тертуллиан, а он был мудрый мужик, даром что святым не стал. Ты же хочешь сейчас понять, а значит, к вере это не имеет никакого отношения. Старайся иметь это в виду, когда будешь разговаривать со священниками.

– Могу проколоться? – насторожился Дмитрий.

– Проколоться вряд ли, в твоем будущем прошлом такие тонкости далеко не всякий понимает. А вот отсутствие правильного образования покажешь, – профессор ухмыльнулся. – А это будет работать против твоей легенды. Ну, а какое отношение вера имеет к Богу? К Богу, по определению, имеет отношение всё – и вера, и неверие, и логика, и вдохновение.

– Что бы ни делалось, всё к вящей славе Моей, – встрял в дискуссию Рафик, опять оторвавшись от своей машины.

– Это Христос говорил? – поинтересовался Димка.

– Он самый, – дядин аспирант важно кивнул. – Так что это знание, считай, из первоисточника.

Димка хихикнул.

– А как ты увязываешь знание и веру?

– Да запросто, – отмахнулся Рафик. – Согласно последнему выписанному тебе постулату, мой научный подход к миру – просто вариант веры. Чуть более упорядоченный, и всё. А так, я тупо верую, что всё устроено так, как проф говорит. Буду в этой вере нетвёрд – диплома не видать как своих ушей.

Племянник с дядей дружно рассмеялись, глядя на потешную физиономию будущего ученого.

– Так вы все-таки верите или нет? – уточнил Димка.

– Ну, ты спросил, – насмешливо сверкнул очками профессор, – не всякий священник верит. А мы… Все мы во что-то верим. Я с Рафиком так тем более. Мы тут такими материями занимаемся, что совсем не верить никак не выходит. А уж закон в душе потерять… Нет, брат, потеряй мы его, таких дел наворотить можем!

– Значит, закон Божий всё-таки есть? – зацепился Дмитрий за слова профессора.

– Хм… Знаешь… я бы сказал, что есть, – проф снял очки и небрежно засунул их в нагрудный карман. – Но тут тоже не всё просто. Ну-ка, давай с тобой Библию полистаем. Тем более что ты её читал недавно. Жил-был такой себе дедушка. Господь Бог. Жил в саду, а может, и нет, он его позже создал. Так или иначе, устал маяться бездельем и начал творить. Чего он там в первый день сотворил? Свет? И сказал Бог…

– Что это хорошо! – продолжил Димка.

– Точно! С тем и уснул, благо день и ночь уже появились. А наутро, проснувшись, что сделал?

– Сушу от вод отделил, – Дмитрий уже понял, что напросился на очередной экзамен.

– А-а… Ну да… Будем считать, что, кроме ядер водорода, он натворил и других элементов. Не слабое разнообразие, надо сказать. И сказал Бог, что это…

– Хорошо! – дружно подхватили тему оба младших. Профессор довольно ухмыльнулся.

– Верно. И опять уснул. После хорошо выполненной работы, знаешь ли, хорошо спится.

– Ага, и во время работы тоже, – поделился опытом помощник профессора. – Точно вам говорю!

– А на следующий день что было? – отсмеявшись, спросил Максим Леонидович.

– Травы насеял, – проявил знание божественного плана Димка.

– И это?.. – поднял бровь профессор, продолжая игру.

– Хорошо! – не подвели его ученики.

– Не хорошо хвалить Бога, – профессор опять нацепил на нос очки и критически оглядел племянника, – но если честно, здорово всё получилось. Вон, Рафика спроси, он у нас тоже ботаник.

– А чё сразу я? – возмутился тот. – Вон дядь Саша по фене ботает – заслушаешься! Ещё лучше меня…

Рафик вдруг осёкся и осторожно посмотрел на профессорского племянника. Тот, впрочем, ничего не заметил, а профессор продолжил.

– Чего там дальше по плану было?

– На четвёртый день? Светила создал.

– Ну, тут капельку не логично, сначала свет и травы, а потом светила. Правда, он Творец, ему виднее. Или будем считать ошибкой переводчика. Но в любом случае галактику обустроить – считаем, что это было?..

– Хорошо, – кивнул Дмитрий.

– Хм… даже слишком, пожалуй. Я бы не спать улегся, а выходные взял, а то и в отпуск запросился.

– У кого? – удивился Рафик.

– Ну-у… у отдела кадров, наверное. Особенно, если кадр один и начальник он же. Чего там дальше?

– День пятый, – отрапортовал Димка. – Сотворил пресмыкающихся, рыб и прочую скотину.

– А вот тут не совсем так, – профессор опять засунул очки в карман. – Сейчас ты пропустил очень важный момент. Душу живую он сотворил. Нет разницы между глистом-паразитом и тиранозавром рексом. В каждом есть душа, и она живая. А что это значит?

– Э… – Димка взглядом попросил помощи Рафика, но тот тоже не нашёлся, что ответить. – А растения душу имеют? – решил выкрутиться встречным вопросом он.

– Хороший вопрос. Сила духа, сила души как раз в том, что живой может принять решение и действовать, чтоб защитить свой, именно свой, и часто даже не личный, а видовой интерес. Ты даже не представляешь, сколько живого живёт, обслуживая интересы другого вида.

– То есть всё дело в способности принимать решения и действовать?

– Именно. Репейник принял решение за тебя зацепиться? Нет. Это ты принял решение продираться сквозь заросли. Но у иного человека силы духа меньше, чем у лопуха, который цепляется за новые пути для своего вида. Помнишь? Свобода – это осознанная необходимость. В возможности действовать – признак наличия живой души.

– А чем тогда человек от животного отличается?

– А тем, что животное действует по необходимости, всегда защищая свой интерес. А человек имеет свободу воли и может действовать так, как ему заблагорассудится, в том числе и против своих интересов.

– Ну да, – усомнился Димка, вспомнив своего щенка. – Вон Вельда наша – что-то непохожа она на счётную машинку по вычислению необходимостей. И действует часто неправильно.

– Пхе, – фыркнул Рафик. – Это ты просто свою собакену очеловечиваешь. Если не по-научному, то наделяешь ее частью своей души. Вот и больно тебе, если с ней что-то случается. Но сама собака мыслит инстинктами и эмоциями. Нет лобных долей ни у кого, кроме как у человека, а потому мыслить абстрактными поступками может только человек. Потому твоя собака и не похожа на счётную машинку, да и не может быть похожей. А то, что она всегда защищает свой интерес, не означает, что она не может ошибаться. Вот это, как раз, сколько угодно. А цена ошибки у зверей – смерть. Или своя, или даже всего вида.

– Верно, – кивнул профессор. – Логическое мышление дает осознать необходимость, а не просто следовать ей. А потому свобода воли – это когда ты сначала осознаешь то, что тебе в самом деле нужно, а потом… – профессор пожал плечами. – По обстоятельствам. Но всё же, если говорить про день пятый, то создание существ, способных действовать…

– Это хорошо! – понятливо кивнул Димка.

– Точно. И чего там творил Господь в шестой день?

– Человека.

– М-м-да… – профессор опять потянулся за очками. – И увидел Господь, что это не очень хорошо.

– Серьёзно? – удивился Димка. – По-моему, тут вы расходитесь с каноном.

– Серьёзно-серьёзно. Там ещё совсем тупая история с двумя бабами была, – поделился наболевшим Рафик.

Димка улыбнулся, а профессор продолжил:

– Если учесть, что Господь взял выходной не после создания материи или организации Вселенной, даже не после изобретения живой души, а именно после создания человека… Говоря откровенно, я бы хотел себе детей получше. Ну, вот как вы, к примеру.

– Ну да, ну да, – покивал аспирант и мигом сориентировался. – А зачёт по психологии подростков старшего щенячьего возраста автоматом поставите? – Рафик поплевал на ладони и попытался прилизать волосы, выбившиеся из-под шапочки. – Ну, как хорошему ребёнку?

Димка опять захихикал.

– Понимаешь, в чём тут дело, – проигнорировал нахальную просьбу аспиранта проф. – Господь творил людей по образу и подобию своему… Из чего я могу сделать вывод, что наш Бог и сам был когда-то трудным ребёнком. А трудных детей бывает четыре вида. Каких? – Максим Леонидович неожиданно адресовал вопрос своему аспиранту. Тот поморщился.

– Первый – это талантливые дети, второй – подлые, третий – дурные, четвертый – больные. Разделить их чётко у меня, правда, не получается.

– А по телевизору какая-то тётка говорила, что все дети талантливые, – вспомнил Димка.

– Ага, только почему-то не объяснила, почему одни талантливые дети бедные, а другие – богатые. Это, типа, если вы такой умный, то почему вы такой бедный? – Рафик тётку явно знал и почему-то обозлился.

– Это да, – посмеялся реакции ученика профессор и, обратившись к племяннику, хитро поинтересовался: – А почему, кстати?

– Потому что самый богатый – это не самый умный? – предположил тот. – Чаще всего это самый подлый.

– Верно, – кивнул профессор. – А умному, чтобы стать богатым, нужно быть ещё и очень сильным, поскольку подлость проще, чем честь. Да и то, одна-единственная ошибка – и ты проиграешь подлой своре. Но вот теперь тебе, племяш, вопрос. Как атеист атеисту скажи, что бы ты делал на месте Бога?

– Э-э… – задумался тот. – Отделял бы овец от козлищ.

– Молодец! А овец куда бы девал?

– В царство Небесное? – предположил Димка.

– Умница! А как туда попасть?

– Э-э-э… – вот тут Димка окончательно потерялся.

– Попасть туда можно только одним способом, – профессор покрутил в руках очки и положил их на стол. – Взвалить на горб свой крест. Только это не откроет тебе врата рая. Это всего лишь откроет дорогу к нему. До ворот дойдёшь. А вот войти сможешь только в том случае, если этот крест донесёшь. Не бросишь, не уронишь, не продашь. А дальше остаётся надеяться, что ключ подойдет, а не ляжет на вратах запором.

Димка задумался.

– Значит, саркома – это мой крест?

– Нет. Саркома – это твое испытание. Понимаешь? Это испытание, которое тебе было послано. А вот свой крест ты должен найти и поднять САМ. Я ответил на вопрос про царство Божие?

– Хм… да… – парень глубоко задумался. – Значит, и две души в одном теле – это испытание.

Профессор улыбнулся и решил продолжить.

– Тогда что у нас там по плану? Ага… церковь. Ну, тут проще. Аналогия, конечно, грубая, но представь себе наш мир в виде компьютерной системы. В этом случае, Бог – это железо с установленным на него ядром операционной системы.

– А эта операционка внутри нас или в природе? – Димка, заинтересовавшись сравнением, чуть повеселел.

– Молодец! – одобрительно кивнул профессор. – Хороший вопрос. Кстати, именно после него Рафик и стал моим аспирантом. Так вот, система везде. Она вне нас и существует независимо от того, что мы о ней думаем. Она внутри нас, и это как раз то, что мы о ней представляем. Ты бы назвал это пользовательским интерфейсом. Ну, а церковь – это системный интерфейс между пользователем и той или иной моделью мира. Святейший Синод – это те, кто стоят между нашими с тобой молитвами и Богом. А Академия наук – те, кто стоит между нашими с Рафиком исследованиями и материалистической картиной мира.

– То есть разницы между учеными и верующими никакой? – удивился Димка.

– Разница в принципе организации сознания. Для меня Бог – это объект познания, для верующего Бог – инструмент, с помощью которого он познает мир.

– А пытаться познать Бога – не грех?

– Маму с папой знаешь? И за грех это знание не держишь? – усмехнулся профессор. – Просто с точки зрения верующего Бог непознаваем. Ну, так и я считаю так же.

– Электрон столь же неисчерпаем, как и атом, природа бесконечна, – процитировал Рафик, не отрываясь от монитора. – Максим Леонидович, фаза один тест прошла. Всё тихо и спокойно, даже не верится как-то.

Профессор надел очки и со своего места вгляделся в развернутый к нему монитор.

– Да, действительно, – удивился он. – Сплошная зеленая зона. Попробуй прогнать фазу два.

Димка с любопытством понаблюдал за доброжелательно мигающей зелеными огнями панелью, но всё же вернулся к своей теме.

– А священник тогда кто?

– А вот тут надо быть осторожным. Есть священник, и есть жрец. Священник – это твой наставник по операционной системе.

– Ага, типа учит ламера основам бытия. А жрец?

– Жрец – это хакер.

– Он взламывает людей?

– Нет, он взламывает Бога. Он ставит свою службу так, чтоб Бог служил его личным интересам.

– Ну да, жертву принести, хозяйством поделиться… – Рафик презрительно хмыкнул.

– А ещё сознание от вируса почистить, программу поведения установить. Только вместо изведённого вируса подсадит свой собственный, а программы будут заставлять тебя поступать так, как выгодно ему. Ты думаешь, что молишься Богу, а слышит твою молитву жрец.

– Перехватчик клавиатуры? – вдруг заинтересовался Рафик.

– Скорей, перехват всех системных обращений к ядру системы.

– А как с таким хакером бороться?

– Знаешь, был у меня наставник. Академик… – Максим Леонидович сделал паузу. Мальчишки тихо внимали: такие легенды они слышали не каждый день. – Вот он рассказывал нам, аспирантам, сказки на ночь. И одна из них была про Садовника. Смысл её в том, что весь мир – это сад. Садовник ухаживает за растениями, а Червяк их жрёт. Один Создатель, а другой Паразит. Как отличить священника от жреца? А так и отличить: один создатель, другой паразит. Надо смотреть, как сад реагирует. Если чахнет, значит, жрец. А священник свой сад возделывает, ухаживает, саженцы выращивает… Заставляет их развиваться, пускать новые побеги. А если надо – сделает прививку.

– Как это?

– А вот как тебя, к примеру. Подсадить в новое место и новое время, а там, глядишь, почки выпустишь.

– В смысле, новая ветка – это попаданец?

– Ну, во времена академика и слова такого не было. То, что ты называешь попаданцем – это привой. Это может быть даже не один человек, а несколько. Я ведь тебе уже говорил – тебя там встретят. А вместе вы можете дать начало новому побегу истории. Если сами не усохнете или червяк не сожрёт.

– То есть крест?

– Именно так. Только крест – обязательно на своём горбу. Пойми, в сильном саду червяку делать нечего, и для того, чтоб этот сад сожрать, ему надо взломать операционку.

– Бога?

– Бога. Систему. Государство. Для этого надо взломать общество. А для этого надо взломать человека.

– Отравить человеку сознание?

– Да ну, – хмыкнул со своего места Рафик. – У некоторых и травить-то нечего. Всё ещё проще: не дать этому сознанию пищу для развития. Вон, астрономию перестали в школе преподавать, зато гороскопы печатают на каждом клочке бумаги. Как результат, стали серьезно рассуждать о плоской Земле. Вот тебе и взлом. У человека, верящего в плоскую Землю, и общество плоское, и Бог мелкий.

– Хороший пример, – профессор тщательно протёр очки и в который раз засунул их в карман. – История – это не плавное течение несмешивающихся потоков. Ты не можешь сказать, что вот это – бояре, а вот это – крестьяне, и что эти всегда поступают так, а те – иначе. Если бы это было правдой, то Ломоносов не мог бы существовать в принципе. История – это процесс турбулентный, её слои перемешиваются постоянно. А жрецу это не нравится. Это меняет картину мира, в которой он уже заботливо прогрыз дырочки, развесил паутинку и свил себе удобный кокон. Никогда не слушай, когда тебе внушают: «Таких людей не бывает». Неважно, кого – бояр, князей, монахов, крестьян. Вопрос в целесообразности, и ключевое слово тут – цель. Если есть цель чьего-нибудь существования, то рано или поздно найдется и человек для такой цели.

Профессор с лёгкой улыбкой наблюдал за задумавшимся племянником.

– А какая у меня должна быть цель? – наконец поднял глаза тот. Профессор жёстко сверкнул вновь надетыми очками.

– Выжить. Для начала. А дальше твой выбор, смотря какой крест ты на себя взвалишь. Главное, ты должен понять, что не должен сюда возвращаться.

– Я вернусь и умру? – неожиданно спокойно спросил Дмитрий.

– Гораздо хуже. Тело умрет существенно раньше, чем ты вернешься. Ему осталось несколько месяцев. Вернуться тебе некуда, а твоя смерть здесь убьёт ваш с Младшим разум там.

– Единственный шанс – попасть в царство Божие? – тихо спросил Димка.

– Все там будем, – трагично провозгласил Рафик и, дурачась, закатил глаза.

Димка оценил попытку друга отвлечь его и благодарно улыбнулся.

– Если вы сумеете отколоть реальность и привой приживётся, есть хорошая вероятность, что со смертью своего тела тут ты не умрешь там. Это и есть главный признак – получилось или нет. Вы должны уберечь привой и должны дать ему такой толчок, чтобы наука пошла развиваться раньше и быстрее. Тогда шанс есть.

– Значит, крест…

– Извините, что прерываю высокоморальную и познавательную беседу, – произнес Рафик, не отрываясь от панели управления, – но фаза два тоже прошла.

Профессор поднялся, подошёл к пульту и вгляделся в экран монитора.

– Да, пожалуй, можно попробовать и фазу три, – Максим Леонидович развернулся к племяннику. – Дима, сейчас ты нам будешь нужен.

Тот кивнул. Рафик достал из тумбочки стола какую-то коричневую склянку, вытащил пробку и, тщательно прицелившись по наведенной риске на мерном стаканчике, налил из бутылки лекарство. Критически оглядел Дмитрия, скривился, демонстративно добавил ещё пару капель и протянул Димке.

– Да, это тоже гадость, – прокомментировал свои действия он. – Но пить придётся.

– Выпендрёжник, – улыбнулся разыгранной пантомиме профессор, заканчивая закреплять на пациенте электроды. – Ну что, выпил? Тогда устраивайся поудобнее и начинай считать. Или стих рассказывай. Рафик, запускай фазу три.

– Раз, два, три, четыре, пять, вышел зай-й-чик погу…

В голове помутилось, картинка перед глазами куда-то поплыла, а сознание попыталось свернуться в трубочку и куда-то утечь.

– Ну, ни пуха тебе, братан! – донеслись до мальчишки слова Рафика, прозвучавшие как будто издалека. И со звонким щелчком тумблера на панели управления Димкино сознание отключилось.

Эпилог

Автосервис на окраине Питера Конец лета 20ХХ года

РАФ скрипнул престарелыми тормозами, останавливаясь у ворот автомастерской, выглядевшей, по теперешним меркам, достаточно скромно. Рафик поморщился на такую откровенную жалобу автомобиля и подозрительно посмотрел на гаражные ворота.

– А чего это мы сюда приехали, Максим Леонидович? – поинтересовался он. – Мы что, автомеханика меняем?

– Если повезет, то и поменяем, – ответил профессор, выбираясь из машины. – А пока что нам с тобой одному человеку ещё один шанс дать надо. Пакет с собой бери.

В ответ на звонок дверь открыл малоприметный, невысокий, но крепко сбитый мужичок, лет сорока пяти, в засаленном рабочем комбинезоне.

– А, Проф, – протянул он руку профессору и метнул быстрый, неожиданно острый взгляд на Рафика.

Тот поёжился – как будто гвоздь забил. Руку парню хозяин не подал, да Роману после такого взгляда не очень-то и хотелось к этому дядьке подходить. Стрёмно – не огрести бы ответки на ровном месте. Видно же, что мужик себя держит, но если надо – будет действовать без тормозов. Интересно, новый пациент профессора? По всему так и выходит.

– Ещё один племянник? – мужик пропустил посетителей в захламлённый бумагами вперемежку со всякими железками кабинет. – Присаживайтесь.

– Ученик, – профессор небрежно смахнул со стула запчасть от какого-то автомобиля и уселся за стол. – Но он мне столь же дорог.

– Такой же сопляк, как и тот. Зелёный и пупырчатый, – хозяин кабинета скептически оглядел парня. – Клонируешь ты их, что ли? Хотя… – он недобро усмехнулся, – таких, и правда, клонировать надо, а то быстро кончаются….

– А что так? – профессор откинулся на стуле и приготовился продолжить явно не первый их разговор.

– А спроси своего студента – чего он в окне видит.

Профессор посмотрел на ученика, тот пожал плечами и ответил:

– Лето вижу. Дорога, люди. Куры ещё ходят, наверное, в гараже кто-то держит.

– Вот то-то и оно, что – куры… – презрительно скривился хозяин гаража, по-прежнему обращаясь только к профессору. – Не тому ты своих салаг учишь, Проф, не тому… Даже смотреть как следует не умеют. Лето у него, иху маму! Солнышко, ять, сияет! А я там звериную рожу капитализма вижу, и она, тварь, прямо на меня скалится – сожрать норовит. И сожрёт, только зазевайся… Ну так мной-то и подавиться можно, и зубы обломать, а вот этот лягушонок зелёный ему – на один зуб. Жратва и ничего больше. Ты сам делаешь из своего ученика мясо. Убойное мясо.

– Ну, прям убойное, – возмутился Рафик столь откровенным игнором. – Война закончилась, другой вроде не предвидится.

– Закончилась, говоришь? – собеседник опять скривился, но таки соизволил ответить молокососу: – Она ещё и не начиналась толком. Русь ослабла, а значит, полезут. Видел я это – и здесь уже видел, и там тоже нагляделся…

– Там? – удивился Рафик, и его округлившиеся глаза вдруг заметались между мужиком в комбинезоне и профессором, одетым в дорогой костюм и небрежно развалившимся в засаленном кресле. – ТАМ???

– В теме, значит, ну так, иначе бы ты его и не привёл… – собеседник удовлетворённо кивнул чему-то своему и уже по-новому оглядел Рафика, а потом, чуть помедлив, перегнулся через стол и протянул руку. – Ну, раз в теме, будем знакомы. Журавлёв, Александр Александрович. Можешь звать Сан Саныч. Можешь просто дядей Сашей или Журавлём, как Данила звал.

– Лучше дядь Саша, а то Сан Саныч у нас уже есть. А Данила это кто? – ошарашенный аспирант автоматически пожал протянутую руку.

– Дмитрий, Профов племянник. У нас его Данилой звали. Данилой-Мастером. А тебя я, похоже, знаю. Роман, позывной Рафик, так?

Парень заторможенно кивнул.

– Мы с Данькой сколько раз добром поминали и тебя, и твою науку. Если б не она, и не прорвались бы там. Выручало и не раз, – Сан Саныч кивнул в сторону стульев. – Да ты садись, а то стоишь, как не родной…

Профессор хмыкнул, а Рафик переспросил:

– Димкина фраза?

– Его самого… А про войну я тебя не пугаю: когда Русь слабеет, на нее вся свинобаза прёт – сожрать надеются, пока не поднялась. Сколько огребали, а всё им не наука – кусок уж больно жирный. Так что будут ещё и татары, и хазары, и половцы, и крестоносцы. После того как там побываешь, – Журавль неопределённо махнул головой куда-то в сторону, – это яснее ясного.

У Рафика в голове завертелись тысячи вопросов, и каждый тянул за язык. Но, посмотрев на Журавля, он решил продолжить предложенную хозяином тему: во-первых, она ему важна, а во-вторых, неожиданные экзамены ученик научился чувствовать пятой или, как говаривал его учитель, горячей точкой.

– Ну, татары не татары, а мусульман отбили. Две войны было. Крестоносцы хозяйничают, как у себя дома, но в войну не полезут. С олигархами тоже всё ясно. А половцы кто?

– А как старики на Западной Украине себя называют, знаешь? Боняки. А хан Боняк в нашей истории только один был – половецкий. Видел я его однажды… Его Шелудивым прозвали, а кто-то, вишь, до сих пор родством гордится. Сука он, конечно, редкая, но не дурак. Сильный мужик. Но своего государства половцы так и не создали. Или сами грабили, или кто-то платил, чтоб они грабили, а на торговле мясом своих соплеменников на государство не заработаешь. Это пушек тогда не было, а мясо пушечное всегда было. Вот и выходит, что они своими задницами чужие прорехи закрывали. Всю историю их кто-то науськивал, и именно для того, чтоб разорить конкурента. Сейчас их тоже поднимают, так что война не задержится.

– С Украиной, что ли? Да ну, братский же народ. Свои.

– С народом, особенно с братским, никто воевать и не собирается. Только этого и не требуется, – собеседник явно ожидал Рафиковых вопросов; похоже, они очень многое ему говорили.

– С половцами? – попробовал сделать напрашивающийся вывод парень.

– И с половцами не будем, – Журавль одобрительно кивнул. – Но это мы не будем. А вот половцы с нами – обязательно. За то им и платят.

– Так не выгодно же воевать Украине с Россией.

– Кому не выгодно? Народу? – Сан Саныч зло хмыкнул. – И кто его спросит? Плевали князья на народ. Князю выгодно, татарам выгодно, хазарам выгодно и крестоносцам тоже выгодно. А крестоносцы за это ещё и заплатят хорошо. Хазарскими деньгами. А значит, половцев поднимут и их руками пожар устроят. Чтоб потом, когда промеж собой договорятся, сказать: ай, какие боняки шелудивые, а давай-ка мы их порежем. И порежут, только при этом вырежут ещё половину того народу, которому не выгодно. Плавали – знаем. Как сцепятся князья, так боняков и зовут.

– А что, князья не понимают? Дурные, что ли? Так не поверю – в то время дурной князь бы не выжил.

– Ты даже не представляешь, насколько дурные князья да бояре тогда выживали! – расхохотался Сан Саныч. – Да хотя бы и умные. Но – жадные. Жадные до власти. А жадность – она превыше разума. Ты, пацан, в своей жизни никем не владел, ты не поймёшь. Не могут князья против жажды власти ничего сделать, а и могли бы, так за них естественный отбор думает. У кого она слабее, тот и покойник. А ум тут ни при чём. Почти ни при чём. Основателя Москвы знаешь?

– Юрий Долгорукий.

– Я этого Долгорукого, падлу, как тебя сейчас, видел. Он тогда ещё Залесским прозывался. Многое ему обещал, а дал бы ещё больше. Город, что на века встанет, стол Киевский, готовых мастеров, получше византийских… А главное, Русь объединить в один кулак. Всё бы его было! И татар бы обломали…

– Не поверил?

– Поверил… Мы с Данькой были убедительны. Да и показали ему такое, чего и в сказках нет. В том-то и беда, что поверил, – Журавль скривился, как от стакана дрянного самогона. – Вот поэтому я сейчас уже здесь, а не ещё там… Тех мастеров, что я ему обещал, он порезал, а самого верного человека навострил меня прикончить. Вот за это не прощу ни его, ни себя, что проглядел гниду… Чем он его, суку, взял только? Ведь росли вместе! А ты говоришь – свои… Страшная штука – жажда власти и длинные руки князя Юрия. Делиться властью он не пожелал. Ему не нужна вся Русь, если он за неё кому-то обязан и вынужден властью делиться. И вообще ему сильная Русь не нужна – если она не его безраздельно. Что не его, пусть прахом идёт…

– А вы что, ему условие такое поставили? Про власть? – удивился Рафик.

– Нет. Но князь не поверит, что мы не божьи коровки, за спасибо ему царство дарить. Да и не в этом дело – с нами-то он может договориться, но чтоб ты знал – власть, она не столько в твоих руках, сколько в чужих глазах. Если князь не сам власть добыл, а обязан ею боярину, и люди это увидели… Нет, князь на такое не пойдет. Во всяком случае, не князь Юрий. Этот решил, что лучше жирная синица в руках, чем журавль в жопе… Моя вина – школьной истории поверил, а надо было самому смотреть… – Сан Саныч скривился, как от зубной боли. – Решил, дурень, что он не такой, как эти… наши… Разодрали Союз, как Русь тогда. Сначала был Мономах, после него – Мстислав, а потом Великие закончились, одни удельные остались. А удельным держава не по рылу. И уйти выше их сил… Вот и поделили на кусочки, кто сколько откусить смог, но зато каждый на своём столе – Великий.

К такому страстному напору хорошо подкованный в теории Рафик был не готов, а Максим Леонидович, сложив домиком руки, хитро посматривал на ученика. Дело противно завоняло несданным зачётом.

– Ну, а кого свои же ближники с подачи тех же крестоносцев не схарчили, – усмехнулся Журавль, – половцы доели или хазары скупили. Им всем на том столе Великие на фиг нужны – им достаточно послушных и исполнительных. Вот как Мирон, с-сука… А все остальные для них – расходный материал. Так что забей на то, что ты будущее светило науки. Ты мясо. Потому что слаб. Нет в тебе стремления к власти.

– А вот с этим позволю себе не согласиться, – Максим Леонидович достал очки и начал их протирать. – Не слаб. Молод.

– Может, и так, – Журавль, как будто решив для себя что-то, расслабился и откинулся на спинку стула. – Выживет, посмотрим. А очки свои ты спрячь, профессор. Видишь ты не хуже своего студента, а на меня эти штуки не действуют. Племяш твой и научил. Ты пацана своего зачем сюда привел? Не мои же байки слушать…

Максим Леонидович внимательно посмотрел на ученика, и тот внутренне перевел дух. Похоже, экзамен закончился. Интересно, а оценку какую поставили?

– Роман, доставай пакет, – распорядился профессор и, пока тот расставлял на столе закуску, вытащил из портфеля бутылку недешёвого армянского коньяка.

Непробиваемый доселе Сан Саныч смотрел на неё, как солдат в окопе на неразорвавшуюся мину.

– Вот как, значит… Отправил, стало быть, племянника? – Журавль с некоторым усилием взял себя в руки и достал из-пол стола двухлитровую банку.

– Самогон? – потянул носом профессор.

– Пока ещё да. А года через три станет кальвадосом. Навострился делать. Данька говорил – Рафикова наука, особенно ректификационная колонка. Стоящая вещь! – Журавль разлил жидкость по стопкам и опять обратился к профессору: – Почему так рано? Ты же собирался через месяц?

Профессор понюхал свой стопарик и крякнул. Рафик, нюхнув свой, чуть спал с лица. Журавль заметил, но улыбку задавил на корню, не желая смущать парня.

– На то было несколько причин, – ответил профессор. – Первая заключалась в том, что Дима начал сильно нервничать. Ещё немного, и накрутил бы себя так, что просто не смог бы уйти. В последний сеанс Рафик клоуном польку-бабочку танцевал, чтоб только отвлечь его.

– Ага… – Роман попытался унять дрожь от самогона, выпитого залпом, как дядька Журавль только что, и справиться с зародившимся в голове шумом. – Выжался, как лимон с ножками.

– А почему с ножками? – занюхав самогон рукавом, удивился Сан Саныч.

– А анекдот такой есть, когда с бодуна канарейку в чай выдавили, – Рафик неожиданно для себя икнул. – Ой, я же за рулем!

– Уже нет, – отмахнулся Журавль, – вас мой человек на нашей машине отвезет. А РАФ свой у меня оставите: надо же объяснить любопытным, почему ко мне светила науки ездят. Так что там с Дмитрием?

– Он перед отправкой всё время в мандраж сползал, не удержали бы его на размышлизмах – скатился бы в истерику, – аспирант опять икнул, отчего сильно смутился. – А тогда хрен бы ушёл. И сам бы Богу душу отдал, и мальчонку того, в которого вселился, угробили бы. Стрёмно…

– Ну что ж. За дорогу! – Сан Саныч налил самогону себе с профессором, поколебавшись, плеснул в стопарик и его ученику. – Нехорошо, конечно, мелкого спаивать, но повод есть. Сказал бы – удачи, да только… Что там было, я и так знаю.

– А вы когда, это… Проснулись? – Слегка опьяневшие, а потому ушедшие вразброд мысли Романа таки добрались до языка, но он спохватился: – То есть, если это не секрет…

– Теперь не секрет, – профессор строго посмотрел на своего аспиранта, – но только для тебя. Почему был секрет раньше, сам должен понять. Потом спрошу. А проснулся Александр Александрыч примерно за два месяца до того, как ко мне приехали родители Дмитрия.

– То есть ещё и не началось ничего, а вы уже всё знали? – на этой мысли Рафика вообще повело.

– Знал, потому и с врачами договорился заранее, и установку перенастроили, да и историки наши нужное захоронение заблаговременно нашли. Знали, где и кого искать. Ну и программу обучения Дмитрия мы тоже со слов Александра Александрыча подготовили.

– Вот он рассказал? – Рафик неопределённо кивнул на Журавля.

– Он, – подтвердил Рафиковы опасения профессор.

– Получается, мы Димку запрограммировали? – возмутился за друга и первого пациента Роман.

– Нет, – профессор покрутил в руках свою стопку, – помогли цель осознать.

– А это не одно и то же?

– Нет. Запрограммировать – это заставить человека следовать чужим целям. Помнишь Дюма? «Сестра, имя!» – Рафик кивнул. – Миледи программировала убийцу. А помочь осознать цели – это заставить человека поставить свои собственные. Свобода – осознанная необходимость. И если верить нашему боярину, Дмитрий смог прожить жизнь без подсказок. Сам.

Парень поболтал в стопке остаток самогона и осторожно понюхал, развеселив Журавля.

– Мутно всё это, – пожаловался он в никуда.

– А что, могли бы запрограммировать? – скаля зубы, улыбнулся Сан Саныч. – Вот такого человека, как Данила? Несгибаемой воли мужик получился, даром что пацан.

Профессор покачал головой.

– Должен признать, что такого, каким получился ваш Данила, я его совсем не знаю. Сплав там образовался – из Старшего и Младшего.

– Да, эти двое, как два кирзача на одну ногу, – согласился Журавль. – То грызутся по пустякам, а то вдвоем такие задачи решают, что мозги художественным штопором закручиваются. Да и жизнь им по душам проехалась, как по проспекту на танке – утрамбовала…

– Думаете, смогут спаяться? – спросил профессор.

– Смогут. Там такой булат выйдет! И потом, за детей Данила горы свернёт и царства порушит. Если депутатик твой не подведёт, всё у них получится… – Журавль требовательно взглянул на профессора, словно за грудки его вздёрнул. – Ну? Верить-то ему можно? А то пришлось на него всё оставить…

Профессор ничего не ответил и уже сам принялся разливать самогон по стопкам.

– Роман, тебе освежить? – поинтересовался он, глянув на недопитую стопку аспиранта.

– Спасибо, не надо, – отказался вежливый Рафик. – У дяди Журавля достаточно свежий самогон.

Тот хрюкнул.

– Теперь понятно, в кого Данила пошёл. Не в маму с папой, а в дядю с учеником… – Журавль почему-то развеселился. – А Тимофей и подавно – тот как сморозит чего-нибудь… Ну точно, как вот он.

– Тимофей? – удивился новому имени Роман.

– Сын Данилы, – и, отметив недоумение в глазах профессорского ассистента, который проводил своего пациента не далее как утром, добавил: – А чего ты удивляешься? Когда я расстался с Данькой, ему уже тридцатник стукнул. Так что у нашего Профа в двенадцатом веке имеется внучатый племянник, а у тебя крестник.

– Чего? – в конец офигел Рафик.

– Что чего? – растянулся в улыбке Журавль. – Когда мы Тимку крестили, в пику этим, башкирам, хоть язычникам, хоть мусульманам, Данила настоял, чтоб крёстным считался некий Роман, который и выучил его всем тем штукам, от которых мастера тащились. Кто такой Роман, никто и не понял, но местных именно потому проняло аж до печенок. Так что там с верой, Проф? – вернулся Сан Саныч к прерванному разговору.

– Вера? – профессор вертел в руках свою стопку. – Сложное это слово, вера. Вот вам, Александр Александрович, верить можно?

Рафик, сообразив, что сейчас и начнётся тот разговор, ради которого они сюда приехали, стопарик в руки взял, но не рискнул даже понюхать. Журавль одобрительно усмехнулся.

– Верить никому нельзя, – ответил он профессору. – И мне тоже. Вот мотивы считать можно. Не с руки мне тебя сдавать, Проф. Можно, конечно, пойти к нашим журналожцам и рассказать всё. Артефакты я найду какие им показать для убедительности, да они и так из штанов в прыжке выскочат – за такую-то историю… Только жизнь на ярком солнышке – штука занятная, но, как и у бабочки, недолгая. Придут нужные люди и объяснят вашим журнашлюшкам, что всё это бред контуженого солдафона. Ну а того, кто такими фантазиями бредит, они сами вылечат. С гарантией. Нет, нету мне резону лишнего болтать. Особенно, если ты выполнил мою просьбу, Проф. Ведь выполнил? – Журавль впился глазами в лицо Максиму Леонидовичу.

– Нет, не выполнил, – не стал врать тот. Взгляд Сан Саныча сделался колючим.

– А зря. Он ведь любил свою Инеш больше себя. Если бы не её смерть, то эта старая карга, Нинея, хрен бы вашу защиту пробила и до мозгов добралась. Из-за этой суки Младший из-под контроля и вышел, а я поздно понял… Жизни вечной захотела, ведьма старая, жаль, не успел я ей это организовать, козе драной – руки так и не дошли, да и опасно было её трогать – не расхлебали бы. Перед отъездом хотел зайти поговорить, да вот… Не туда отъехал и раньше времени… – Журавль стукнул кулаком по столу и придавил профессора взглядом. – Причина хоть веская?

Максим Леонидович налил себе самогону из Журавлёвой банки и опрокинул в рот.

– Веская. Эта причина называется временной парадокс. Их, парадоксов, существует два рода, знаете ли. Первый – это тот, что мы с вами организовали. Вы ушли в прошлое, повстречали там моего племянника, вырастили его там, используя наши наработки, потом вернулись назад – ещё до того, как этот племянник отправился туда, к вам, и всё нам рассказали. Мы на основании вашего рассказа сформировали те самые наработки и дали ему те самые знания, которые помогли случиться тому, что случилось. Это парадокс первого рода – замкнутая петля, которая сшивает две плоскости реальности в одной точке, – профессор, не поднимая глаз, вертел в руках свою стопку. – Но вы попросили передать Дмитрию, чтоб он предупредил вас о вашей жене и был осторожен в пути со своей… Н-да… Инеш и Карагаш. Я не предупредил, они погибли, и ваши дети осиротели. Ваш сын остался инвалидом, а сам Дима оказался на грани.

– Так почему, а, Проф?

На Журавля было страшно смотреть.

– А вот если бы я предупредил и они остались бы живы, то история пошла бы совершенно иначе и никакого отношения к тому, что вы мне рассказывали, не имела бы. Не говоря о такой мелочи, что вы бы тут сейчас не сидели.

– Открытая петля? – пробормотал Рафик.

– Скорее что-то типа того, когда швейная машинка застрянет на одном месте. Каждый виток – это новый вариант истории. Какие-то петли сильно затянуты, какие-то свободны, и в конечном итоге нить обрывается.

– Катастрофа? – угрюмо спросил Журавль.

– Нет. Нет, конечно. Во всяком случае, не глобальная. Но в тот момент, когда Дима воспользовался бы знанием, история ушла бы вразнос. Начала бы наматывать витки и, в конце концов, стабилизировалась на каком-то варианте. Но в этой истории исчезли бы возмущающие факторы.

– То есть я и Данила?

– То есть и вы, и Данила, и ваши дети. И уж про привой говорить совершенно не приходится. Предупреди я Дмитрия – и я своими руками всех бы и похоронил. А уж каким образом произошло бы ваше «изъятие из реальности», никто вообще предугадать не возьмётся. Нет нас – и точка! Короче, узнавать это экспериментально никакого желания не имею. Это и есть временной парадокс второго рода.

– Бабочка Бредбери? – то ли спросил, то ли подтвердил свои мысли Рафик. – Любая система стремится в состояние с наименьшей энергией. История выберет то состояние, когда не будет факторов, вызвавших колебательный процесс.

– Считай, что зачет сдал, – кивнул ученику профессор и поднял глаза на собеседника. – Но раз вы, Александр Александрыч, не исчезли, то давайте о вас и поговорим. Операцию вам сделали, очень удачно получилось. Всё-таки те люди в хирургии – это величина. Программу обучения для Дмитрия с ваших слов мы составили, и он её, смею заметить, усвоил. Особенно хорошо гипноз стал получаться.

– Да, убедить он может… – не сводя глаз с лица профессора, кивнул Журавль. – Я бы с ярлом сам ни в жизнь не справился. Это ж надо – пирата так заболтать!

– Вот видите. Посылочки, надо полагать, вы не только нам передали, но и себе припрятали. Так ведь? Даже не спрошу, сколько и где. А вот жить тихо и не засвечиваясь, вы не сможете. Уже не можете – вон и про олигархов узнали, и про половцев выяснили. Чем заняться планируете?

Журавль выскользнул из-за стола и вполшага оказался возле профессора, схватив того за лацканы пиджака.

– А тебе какое дело до моих планов? Договор я свой выполнил и даже больше. На крючок посадить хочешь? Обобьешься!

Рафик задержал палец на кнопке непонятно откуда взявшегося у него в руках телефона.

– Профессор?

Тот мягенько освободил пиджак и стряхнул с рукава пылинку.

– Хочешь спросить, что это было? – Рафик кивнул. – Это был Младший нашего с тобой пациента, Александра Александровича Журавлёва.

– Что-о-о? – Журавля, казалось, сейчас хватит удар. Впрочем, через миг он расслабился, шагнул в сторону, сел на своё место и пристально уставился на профессора. – И чего вы мне ещё подсадили?

– Да вот… Мы ведь хорошо вас проверили после пробуждения, Александр Александрович. После обещанной вам операции вы здоровы – целиком и полностью. А то, что в вашей энцефалограмме присутствует сигнал, характерный вашему Младшему, – это не болезнь. Эффект, конечно, для нас неожиданный, но Дмитрий о нём знает. Должен был вас предупредить.

– Не предупредил. Мы не слишком часто об этом говорили.

– Это награда Младшему? – с явным облегчением выдохнул Рафик. – Вторая жизнь? В будущем, через восемьсот с лишком лет?

– Если так на это посмотреть… – профессор неопределенно пожал плечами – Да, наверное.

– Значит, про мои планы ты не просто так спросил? – насторожённый, как готовый к прыжку зверь, Журавль не спускал глаз с профессора.

Тот достал очки, покрутил их в руках и лёгким щелчком пальцев отправил в мусорный бак.

– Не просто так.

– Значит, всё-таки крючок? Предложение, от которого я не смогу отказаться?

– Не захочешь отказаться, солдат, – голос профессора стал вдруг настолько жёстким и твёрдым, что Рафик подпрыгнул. – А мочь – можешь, прямо сейчас. Не захочешь слушать – свободен. Но если услышишь – не захочешь уйти, если я хоть что-то в тебе понял.

Журавль расслабился, вроде как даже поник. Отошёл к столу, налил в стопарик и накатил.

– Не умеешь программировать, говоришь? Свобода, говоришь, как осознанная необходимость? – Журавль опустился в своё кресло. – Ладно, Проф. Уел. Рассказывай. Стряслось ведь что-то?

– Стряслись две вещи. И первая из них – Юрий Долгорукий.

– Сука! И тут дотянулся! – Журавль выжидающе посмотрел на профессора. – Власть?

– Трудно сказать. Скорей всего, моя старая контора, – профессор посмотрел на удивлённо вскинувшего брови собеседника и пояснил: – Служба безопасности. Но что власть – сомневаюсь. В верхах странные вещи происходят. Так что если бы власть – действовали бы иначе. Скорее всего, олигархи, которым от этих странных вещей стало немножко неуютно. Но гарантировать не могу.

– Чем это грозит? – голос Журавля был сух и деловит.

– О Ратникове они не знают, о тебе тоже. Но если они дотянутся до Дмитрия здесь, то Данила там может и не выжить. Опять же – история пойдет вразнос. Я, вы, Рафик вон. Ну, и те, кто там.

Журавль, о чём-то размышляя, кивнул.

– Что-то ещё?

– Да, что-то ещё. Потап Фёдорыч, смотритель нашего спутника, говорит, что пятно после переброса Дмитрия как взбесилось.

Глаза Жура превратились в щелочки.

– Привой… – Профессор не стал ждать его вопроса. – Идет приживление привоя. Пятно нестабильно. Такое уже случалось. Первый раз, когда исчезла первая группа и академик предположил, что тогда-то и отделилась реальность. А второй раз, когда умер сам академик.

– Что? – опять подпрыгнул Рафик. – Но тогда… Тогда получается, что академик тоже привой?

– Такая версия рассматривалась. Но это не обязательно. Могло быть и эхо временного парадокса.

Сан Саныч придавил присутствующих взглядом, от которого у Данилы обычно начинала зудеть спина, у Тимки чесаться задница, а у Рафика просто свело зубы.

– Что можно сделать?

– В обоих случаях помог вторичный перенос. Это небезопасно для того, кого переносят, и, в любом случае, перенос в нестабильное пятно полностью не получается. Агента очень быстро выбрасывает назад, так что искать надо носителя, который умрёт довольно быстро после подселения. Смерть должна быть исторически обусловленной, а то и агента потеряем. И без того шансы пятьдесят на пятьдесят. Но ещё и самого агента найти нужно. Это раньше добровольцев нам поставляли в изобилии.

Журавль – а Рафик был готов отдать свой свежезапломбированный зуб за то, что перед ними сейчас сидел боярин Журавль – внимательно изучал профессора взглядом.

– Рисковый ты мужик, Проф. А если бы не получилась твоя петля первого рода? Или сейчас привой не удержим? Не страшно за весь мир ответственность на себя брать?

– Если бы не получилось, мир бы скатился туда, где он сейчас и без того есть… – профессор равнодушно пожал плечами. – В тартарары. Ответственность на себя брать страшно. Но вы с Данилой ведь не испугались? И, судя по тому, что я о вас знаю, складывать ты эту ответственность с себя не собираешься. В мастерскую ведь не абы кого – всех своих набрал… Я же заметил, кто тут болтается. Может, они и в механике хорошо разбираются, но, сдаётся мне, освоили они эту науку в качестве второй, а то и третьей ВУС[2], так? Я даже не спрашиваю, где партизанить собрались, не моё то дело. Но ведь собрались?

– Сейчас это уже не важно! – Журавль поморщился, как от зубной боли, которую немедленно нужно чем-то запить. – Говоришь, из старой конторы звонили? Тогда готовь свою машину к переброске. Будет вам агент! Самый что ни на есть подготовленный. Уж этого зверька я тебе поймаю.

* * *

Сидя в выделенном Сан Санычем автомобиле, Рафик хранил угрюмое молчание. Время от времени поглядывая на водителя – человека хоть и в штатском, но явно армейской выправки, он вспоминал прошедший разговор. Высокообразованный и, как он сам считал, достаточно продвинутый аспирант Максима Леонидовича, несмотря на возраст, был неплохо подготовлен для бесед с самыми разными людьми, а уж цыганки, высматривающие на рынке очередного «клиента», знали его хорошо и обходили девятой дорогой.

Но сейчас Роман должен был признать, что дядя Журавль сделал его, как котёнка. Точка зрения Сан Саныча была отнюдь не новой, и сказать, что Рафик наслушался сейчас откровений, было нельзя. Но напор страстей, исходивший от их бывшего пациента, оказался столь мощным, что здравый смысл начинал пробуксовывать, уступая вызванным разговором эмоциям. Справляться с такими потоками «потусторонних энергий» Рафик умел и обычно отметал навязанные эмоции без труда, но вот сейчас это почему-то не получалось. Так что к своему первому фиаско пришлось добавить и второе: бывший боярин погорынских болот задел Рафика за живое, плотно насадил на крючок и не отпускал.

Максим Леонидович, видя, а главное, понимая причины плохого настроения своего ученика, также хранил молчание, давая ему немного повариться в собственном соку. Наконец показалось знакомое здание клиники, где они с профессором работали последние полгода. Водитель, рабочий в гараже Журавля, на прощание улыбнулся, махнул рукой и укатил обратно. Профессор и ученик остались недалеко от входа в госпиталь, не спеша заходить внутрь.

– Ну и как тебе под настоящим артобстрелом? – легко, но нисколько не обидно поинтересовался у Романа Максим Леонидович.

Тот что-то про себя пробурчал, направился было к парадному подъезду клиники, но потом вдруг развернулся к наставнику.

– Максим Леонидыч, а вот то, что боя… В смысле, дядя Журавль говорил – это правда?

Профессор внимательно посмотрел на своего аспиранта. Тот, похоже, уже начал отходить от выплеснутой на него точки зрения, но разобраться самому ему было трудно. В другое время профессор, пожалуй, заставил бы его анализировать самостоятельно, но сейчас этого делать не хотелось. Максим Леонидович вынужден был признаться себе, что Сан Саныч Журавль задел и его самого. Ученику тем более следовало помочь обрести точку опоры, а дальше он и сам справится.

– Что именно? – переспросил он ученика.

– Ну, про Западную Украину.

Профессор неопределённо пожал плечами.

– Потап Фёдорыч оттуда. Про него что скажешь?

– Да ну, – засомневался Рафик.

– Вот и я говорю: «Да ну», – улыбнулся Максим Леонидович. – Половцы, хазары – это не народ, что живёт на какой-то территории, и даже не национальность. Это идея, которая живёт в головах. У нас и своих половцев хватает, и было бы очень неплохо удержать их от войны.

Рафик кивнул, соглашаясь.

– А про князей – правда?

– Правда, конечно, хотя и не вся правда, – профессор кивнул каким-то своим мыслям. – Всегда есть точка зрения другой стороны. Вот, к примеру, есть простой… ну, скажем, главврач больницы или директор школы, или еще какой-нибудь человек, облечённый толикой власти. Предположим, горит мужик на работе, лбом бьётся, старается, с высоким начальством ругается, добивается чего-то. Как ты думаешь, много народу это оценит?

Рафик пожал плечами.

– Вряд ли, – продолжил профессор, не дождавшись ответа. – Народ не оценит. Он искренне полагает, что этот главврач ночь должен не спать – а вдруг чихнёт кто-то? А к директору этот народ в кабинет вваливается – почему вы мою кровиночку не воспитали? Он же мать не уважает, отцу последнюю пол-литру разбил!

Рафик несколько ожил и чуть улыбнулся.

– И думаешь, – продолжил Максим Леонидович, – говорить с этим народом – пользу принесет?

– Нет… – Рафик наконец включился в разговор. – Объясняешь – значит, оправдываешься. Оправдываешься – значит, виноват.

– Верно, – согласился профессор. – Виноват – значит, он недодал. Но это полбеды, а вот то, что он недодал мне, это в глазах обывателя страшнейшее преступление. «Он не смеет мне недодавать, не для того его на этот пост поставили!»

Рафик кивнул – знакомо…

– И ничего этот начальный человек сделать не может, – профессор невесело усмехнулся. – Больше того, любая уборщица, которая требователям сочувственно улыбается и сладко поёт, может репутацию этому человеку разрушить в два слова. А для того, кто делает, репутация дороже жизни.

– Власть, она в чужих глазах? – вспомнил Роман слова Журавля.

– Именно. И коллеги такого человека не защитят. Один метит на его место, другого он работать заставил, а третьему просто жить мешает. Что это означает? Вот это уж ты знать должен.

– То, что народ считает власть чужой? Что бы она ни делала? А ещё другая власть всегда лучше. Какая – неважно, главное – не эта.

– В точку! Но тогда почему народ удивляется, что он сам для власти становится чужим? В какой-то момент главврач плюнет и за взятку будет лечить прыщ на заднице у дуры в норковой шубе, махнув рукой на бабушку, которая всё равно всем недовольна. А директор школы за ту же взятку вытянет мажора на медаль, забросив умничку, у которого родители, кроме неприятностей, ничего не доставляют.

– Но это же неправильно?

– Конечно, неправильно. Но, на данный момент, достаточно, что это мнение другой стороны и оно обосновано.

– А как правильно?

– Ты хочешь, чтоб я тебе дал ответ на вопрос, который никто не может решить последний десяток тысяч лет? Знаешь, я на протяжении жизни прожил при трёх системах. Жил при социализме. Чего уж там, жил при коммунизме. Теперь живу при капитализме. Ни одна система вопрос окончательно не решает. Решение всегда только частичное.

– А что делать?

– Искать. И знаешь, мой опыт говорит о том, что во время поиска лучше думать жопой, чем пылким сердцем.

– Ключевое слово тут «думать»?

– Нет. Ключевое слово тут – «компромисс».

Декабрь 2012 года – декабрь 2019 года

Примечания

1

Автор стихотворения – Александр Лаврентьев.

2

ВУС – военно-учётная специальность.

Content

Евгений Красницкий, Геннадий Николаец
Сотник. Кузнечик

Предисловие

Часть первая

Отступление 1

Глава 1. Найдёныш

Глава 2. Ратнинцы

Отступление 2

Глава 3. Тревога

Глава 4. Тёмные воды

Часть вторая

Отступление 1

Глава 1. Преступление и…

Глава 2. …И наказание

Отступление 2

Глава 3. Вольный стрелок

Отступление 3

Часть третья

Глава 1. Победы и поражения

Глава 2. Педсовет

Глава 3. Господин наставник

Отступление

Эпилог

Примечания