Людмила Штерн

Жизнь наградила меня

Пора давно за всё благодарить,

за всё, что невозможно подарить

когда-нибудь кому-нибудь из вас

и улыбнуться, словно в первый раз…

Иосиф Бродский. «Шествие»

«Запоминай, Людесса. И не пренебрегай деталями. Я назначаю тебя нашим Пименом».

Иосиф Бродский

Любой имеет право говорить о себе, если только умеет быть занимательным.

Шарль Бодлер

© Людмила Штерн, 2016

© Quotations from the unpublished works by Joseph Brodsky are copyright

@ 2001 by the Estate of Joseph Brodsky, and appear by permission of the Estate of Joseph Brodsky. Permission for quotation does not constitute authorization or approval of the surrounding text by the Estate.

© «Захаров», 2016

Я хочу выразить глубокую признательность моим друзьям:

Владимиру Макарихину, режиссеру моего телесериала, за его гостеприимство на Крите, и Владу Ланину за неоценимую помощь, которую он оказал при написании этих воспоминаний; Борису Шварцману, замечательному фотохроникеру нашего поколения; Михаилу Барышникову, Галине Дозмаровой, Игорю и Марине Ефимовым, Роману и Ларисе Капланам, Якову Гордину, Михаилу Лемхину, Михаилу Петрову, Евгению и Надежде Рейн за материалы из их личных архивов; Ирине Муравьевой, Наташе Гринберг и Катерине Саймонс за дружескую критику и полезные советы.

И, главное, – бесконечная благодарность моему мужу Виктору Штерну за ангельское терпение, помощь и неизменную поддержку постоянно сомневающегося в себе Автора.

Предисловие

Виктору Штерну – главной моей награде

«В одну реку нельзя войти дважды» – сказал Гераклит Эфесский за 500 лет до нашей эры. С тех пор миллионы людей повторяют эту мудрость, не решаясь оглянуться назад. Самый близкий пример – моя мама, писательница Надежда Крамова. Незадолго до своего столетия она написала:

Тина, песок и водоросли,

К берегу не подойти.

Мне бы немного бодрости

В самом конце пути.

Только не оборачивайся,

Только назад не гляди —

Какое бы ни было качество

Пройденного пути.

Но я люблю и оборачиваться, и возвращаться. Меня завораживает слово «вновь».

Вновь я посетил

Тот уголок земли, где я провел

Изгнанником два года незаметных.

Уж десять лет ушло с тех пор – и много

Переменилось в жизни для меня,

И сам, покорный общему закону,

Переменился я – но здесь опять

Минувшее меня объемлет живо,

И, кажется, вечор еще бродил

Я в этих рощах…

А. С. Пушкин

Мы возвращаемся на старое место, чтобы вновь обрести себя. Воспоминания покрывают землю, словно осенние листья.

Ни один сейф не хранит сокровища так надежно, как места, где мы бывали, любили, плакали и радовались, хранят наши былые настроения. Долгие годы прячутся они, невидимые, в зарослях старого леса, в подъезде старого дома, у подножья горы или в степной траве и, как клочья тумана, поднимаются при нашем приближении…

Вам не приходилось, вернувшись после долгих лет на старое место как бы совсем другим человеком, вдруг почувствовать, что годы – с их победами, неудачами, достижениями и потерями – спадают с вас, как сухая луковая шелуха? И проступает ваше, хотя и забытое порядком, но нечто вечное и неизменное… Может быть, это душа?

В этой книге я написала о своей семье, о замечательных друзьях моих родителей, с которыми я познакомилась в отчем доме, и о тех блистательных, талантливых людях, которых я встретила на протяжении своей жизни. С некоторыми из них, например с Иосифом Бродским и Сергеем Довлатовым, я дружила много лет и в Советском Союзе, и в Америке. Я считаю, что судьба щедро наградила меня друзьями, и ценю это гораздо больше, чем любые материальные ценности и блага.

Рассказывая историю своей жизни, я не придерживалась ни строгой хронологии, ни порядка событий, ни точных дат. Тем более что я их не всегда помню. Как-то мама рассказывала о своем разговоре с Ниной Николаевной Берберовой. Например, маму поразило, что в автобиографии Берберова писала: «Я отправилась к Мережковским в четверг, в половине третьего. Внезапно начался дождь, настоящий ливень. Зонта у меня не было, и пока я дошла, промокла до нитки». Мама спросила: «Нина, как вы можете помнить, что визит к Мережковским был в четверг, в половине третьего, и что в этот день был проливной дождь?» Берберова ответила: «Очень просто, Надюша, я записывала каждый день моей жизни».

Я не вела дневников, но зато могу похвастаться цепкой памятью если не на даты, то на факты, на лица, на встречи. Вот о них я и написала эту книгу. Большинство персонажей в ней фигурируют под своими именами. Я изменила некоторые имена, но не выдумала ни одной истории. Спешу закончить свои мемуары до того, как река времени унесет и меня, и мои воспоминания туда, откуда нет возврата.

Рождение

Мне невероятно повезло. Жизнь наградила меня необыкновенными родителями. Оба – петербургские интеллигенты с яркой и необычной судьбой. Оба получили первоклассное образование, были прекрасно воспитаны, доброжелательны, гостеприимны и равнодушны к материальным благам. И оба обладали редким чувством юмора. В таких семьях часто устраивались литературные вечера и концерты, ставились домашние спектакли, велись философские споры. Впрочем, всё это могло быть применимо к моей семье, родись я на сто или хотя бы на пятьдесят лет раньше. Но я родилась в эпоху, когда те, кто мог играть по вечерам сонаты и ноктюрны и ставить домашние спектакли в уютных гостиных, были расстреляны или умирали от голода и побоев в лагерях, а те, кто был еще на свободе, не музицировали и не вели увлекательных философских споров. Писатели, художники, музыканты и ученые боялись раскланиваться на улице.

Впрочем, начнем с начала.

Какие события в жизни человека являются самыми значительными? Безусловно, рождение и смерть. Поскольку начать мемуары с описания своей смерти я сочла излишне экстравагантной данью постмодернизму, то выбрала консервативное начало – рождение.

Я родилась в Ленинграде, в разгар весны. Этот день совпал с кануном 1 мая, по коему поводу одна шестая часть суши была нарядно декорирована лозунгами, плакатами и портретами угрюмых мужчин с низкими лбами. Среди цветов преобладал красный, среди звуков – бравурные марши, среди запахов… Впрочем, достаточно упомянуть, что население великой страны обильно выпивало.

Когда американцы, мои новые соотечественники, задают астрологический вопрос, под каким знаком зодиака я родилась, я отвечаю: Taurus, или бык. На самом деле я родилась под знаком четырех.

Четверо в профиль – Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин – трепетали над входом в Ленинградский институт акушерства и гинекологии им. Отто, куда мама прибыла с целью меня родить. В этот день врачи и медсестры готовились ликовать со всем советским народом. Запершись в ординаторской, они посасывали этиловый спирт и закусывали бутербродами с крутым яйцом и балтийской килькой. Мамины вопли отвлекли их ненадолго. Подбежав к роженице, они увидели, что младенец застрял в пути, проявляя неуместное упрямство. Персонал начал дружно вытаскивать меня из чрева. Чем они орудовали? Плоскогубцами? Сахарными щипцами? К сожалению, я не проследила, но похоже, что инструмент не имел отношения к медицине. Ухватились они, как и полагается, за голову и, к прискорбию моему, легонько ее покалечили…

Итак, накануне всенародного торжества родилась я длиной 43 сантиметра и весом около 2 килограммов, с перекошенной физиономией, что в медицинских кругах именуется «паралич лицевого нерва».

Акушерка сполоснула меня в тазу и поднесла к роженице.

– Боже милостивый, страшила какая! – прошептала в ужасе бедная мама.

– Да уж не страшнее тебя! – огрызнулась добрая женщина, прижимая меня к ордену Ленина на своей груди, отчего на новорожденной щечке образовалась заметная вмятина, связавшая меня ненужными узами с основателем первого в мире социалистического государства.

Насчет «уж не страшнее тебя» – бесстыдное вранье. Мои родители были очень красивой парой и вполне могли рассчитывать на ребенка приличной наружности. Поэтому, услышав мамину реплику, я не на шутку обиделась. Более того, я уверена, что этот эпизод, интерпретированный в свете новейших достижений психоанализа, положил начало нашим сложным отношениям с матушкой.

Как известно, отцы не допускались в палаты советских родильных домов. Щадя папино больное сердце, мама не поставила его в известность о том, как выглядит их дочь. Поэтому когда отец приехал за нами и нервно шагал по вестибюлю с букетом пылающих роз, он понятия не имел, что откроется его взору, когда он, расцеловав жену, приподнимет уголок розового атласного одеяльца. Я зажмурилась, готовясь к новым оскорблениям, но папина реакция была неожиданной:

– Доченька, красавица наша, – прошептал он, и за стеклами его очков блеснули слезы.

«Да ведь папочка-то близорукий», – догадалась я и с облегчением уснула.

Первые месяцы я представляла собой идеальную модель для художников-сюрреалистов. Правый глаз закрыт. Правый угол рта замкнут. Правая половина лица – неподвижная и мраморно-белая. Левая же сторона – лиловая – выражала и боль, и радость, и страдание. Папина зарплата уходила на медицинских светил. Светила пожимали плечами, качали головами и не произносили утешительных слов.

Мне было девяносто дней, когда к нам из-под Читы приехала погостить тетка маминой подруги. По имени Эсфирь Марковна, по профессии детский врач. Она была шумна, неряшлива, оптимистична и окутана клубами «Беломора». Едва сказав «здрасьте», Фира без стука ворвалась в детскую посмотреть на инфанту и замерла у кроватки, вперив в меня пронзительный взор. Потом потыкала желтыми от никотина пальцами правую и левую половины лица, поразгибала похожие на щупальцы ручки и ножки и решительно повернулась к родителям.

– Не отчаивайтесь. Рано или поздно девка выправится. Чудеса случаются на каждом шагу.

Чудо случилось в день ее отъезда. Уложив в чемодан манатки, Фира стоя допивала чай, а папа, уже в пальто, дожидался в дверях, чтобы отвезти ее на вокзал. И вдруг я заплакала. Фира поперхнулась и выронила из рук чашку.

– Вы слышите, как она плачет? Послушайте, как она плачет!

Все бросились ко мне. Я орала, и рот мой был не кривой узкой щелочкой, а круглый, как печатная буква О.

– Еще, детка, еще! Реви на здоровье! – Фира щипала меня и дергала за нос, пока я не закатилась в настоящей истерике.

– Умница! Золотко наше! Не подвела старуху. – Она рывком подняла меня над кроваткой, и в ее сильных руках я сразу замолчала, впервые уставившись на мир двумя глазами.

Но детская болезнь левизны не прошла бесследно. Я – левша, толчковая нога у меня левая, и мировоззрение левело с каждым годом… Пока я не оказалась за океаном. В западном полушарии выяснилось, однако, что я «правая», и с этой этикеткой живу уже много лет…

Но сперва позвольте о родственниках…

Прадед, дед и дядя

Мой прадед по материнской линии, Лев Крамер, из немецких евреев, владел в Елгаве фабрикой скобяных изделий: дверных замков, ручек, оконных шпингалетов и кухонной утвари. Интересная деталь: мой папа, профессор Яков Иванович Давидович, специалист по трудовому праву, раскопал в архивах устав прадедовой фабрики, из которого явствовало, что в 1897 году у них был восьмичасовой рабочий день и двухнедельный отпуск для рабочих. Так что прадед Лев Крамер может считаться вполне положительным капиталистом. Его дочь, моя бабушка Берта Львовна, была одной из четырнадцати его детей. Она вышла замуж «в Петербург» за моего будущего деда Филиппа Романовича Фридланда, окончившего с отличием Петербургский политехнический институт и ставшего известным в городе инженером-строителем. Ни бабушку, ни деда я никогда в жизни не видела, но эпизоды их жизни заслуживают упоминания.

Филипп Романович был знаком и состоял в переписке с Лениным. Кажется, в 1913 году, отдыхая в Швейцарии, он поселился в пансионате около Базеля. Дед обожал музыку, обладал абсолютным слухом и вечерами в гостиной наигрывал на фортепьяно и напевал русские романсы. В этом же пансионате остановился Владимир Ильич. Вошел он как-то в гостиную, услышал знакомые мелодии, облокотился на рояль и тоже замурлыкал слова. Оба растрогались: соотечественники, петербуржцы.

По вечерам они гуляли по сонным базельским улочкам и пили пиво в местных барах. Вероятно, между ними состоялись задушевные беседы, в которых Ленин делился с дедом размышлениями о теории и практике революции. Расставаясь, они обменялись адресами. Уж не знаю, какой адрес дал Филиппу Романовичу Владимир Ильич (может быть, шалаша?), но дед и вправду получил от вождя несколько писем. Они хранились в черной папке на верхней полке одного из двух высоких, до потолка, книжных шкафов красного дерева, и дотрагиваться до папки мне не разрешалось.

Отступление: о шкафах

Мы уезжали в эмиграцию в 1975 году. В то время антикварную мебель, книги, изданные до 1962 года, и предметы искусства вывозить из Советского Союза запрещалось, и мы за копейки в спешке их продавали. Среди покупателей нагрянули две знаменитости: Соловьев-Седой и Сергей Михалков.

Композитор приобрел красного дерева, отделанное бронзой (то ли александровское, то ли павловское) бюро с массой секретных колонок и ящичков, а классик детской поэзии купил оба книжных шкафа.

Год спустя подруга прислала нам из Москвы вырезку из газеты, в которой было напечатано интервью с Сергеем Михалковым.

«Какая красивая у вас обстановка, – сказал журналист, – сразу видно, что эти книжные шкафы живут в вашей семье не одно поколение».

«Да нет, – ответил честный Михалков, – тут какие-то евреи уезжали в Израиль и продали эти шкафы за бесценок».

Всё чистая правда, но мне почему-то было обидно до слез.

Отступление: о Ленине

…Когда папу арестовали, в доме, естественно, был обыск. Письма конфисковали, и дальнейшая судьба их была неизвестна. Но в 1990 году, приехав в Москву в качестве американской журналистки, я сделала попытку их найти и отправилась в Музей Ленина. А вдруг они там? Вдруг на стенде под стеклом я увижу стремительным ленинским почерком – «Милейший Филипп Романович!»? А рядом – круглым дедовским – «Милостивый государь Владимир Ильич!»?

Я рыскала от стенда к стенду в поисках семейной переписки, увы, напрасно! Писем я не нашла. Зато близко познакомилась с принадлежащими основоположнику вещами. В частности, с пальто, простреленному Фаней Каплан. Красные вышитые звездочки на плече этого пальто означали ранения, белые – пуля не задела, только пальто порвала. Это черное пальто, заключенное в стеклянный шкаф, являлось предметом изучения октябрят, пионеров, комсомольцев, коммунистов и пенсионеров на протяжении семидесяти или более лет.

Изучила я и картину художника Шматько, где Ленин рассказывает о плане ГОЭЛРО, и «роллс-ройс», который привез вождю из Англии тогдашний нарком внешней торговли Леонид Красин. Машина роскошная, но как-то противоречит коммунистическим принципам. А с другой стороны, что им в нормальной жизни не противоречит?

Музей Ленина растрогал меня тем, что там за услуги не брали денег. Гардеробщица приняла мое пальто и протянула номерок. А я в ответ протянула рубль.

– Ой, что вы! – испуганно вскрикнула она. – У нас всё бесплатно.

Как приятно сознавать, что в этом продажном мире нарождающегося капитализма сохранился островок коммунизма, где каждому – бесплатно, по потребностям.

После того как я изучила множество ленинских бюстов – мраморных, гипсовых, гранитных и бронзовых, полюбовалась Лениным, выполненным из цветного стекла, Лениным, вышитым крестиком на ковре, Лениным, вытканным на чем-то и из чего-то сотканным, нарисованным маслом, карандашом, гуашью и кровью, я подумала, что хотя музейные поиски писем оказались безрезультатными, это время не следует считать потраченным впустую. Короче, я решила продолжить мою «лениниану» и отправилась в Мавзолей. Между прочим, во второй раз.

Впервые я посетила его усыпальницу в двенадцатилетнем возрасте. По случаю дня рождения, совпадающего с Международным днем солидарности трудящихся, папа решил показать мне Москву. Его бывший студент, ставший высоким партийным чином, пригласил нас на первомайский парад. На трибуне Мавзолея стоял лично товарищ Сталин в окружении тогдашних членов Политбюро: Молотова, Берии, Микояна, Жданова и др. В порыве ошеломительного восторга, помутившего мой отроческий разум, я сочинила такие стихи:

Гремит победный марш над Родиной моею,

Сверкают звезды над красавицей Москвой.

Товарищ Сталин на трибуну Мавзолея

Пришел поздравить нас, товарищ мой.

Пришел сказать, чтоб мы за мир поднялись,

Чтоб не забыли ужасов войны.

Сказать врагам, что зря они старались,

Что дни их подлой жизни сочтены.

Запомни, друг: от края и до края

Свою страну должны мы защищать.

Чтоб Родина – великая, святая,

Могла легко и радостно дышать!

…

Любимый Сталин! Наш родной

Отец, учитель, друг и вождь!

Он на трибуне в жаркий зной

Шлет нам привет и в снег и в дождь.

А мы его благодарим,

«Спасибо» хором говорим

За то, что можно нам дышать,

Рождаться, жить и умирать!

И отнесла свои шедевры в школу. Учительница литературы, кудахтая от восторга, послала их в газету «Ленинские искры», и их опубликовали. Что-то настороженное появилось на папином лице, когда он, сняв очки и близко поднеся к глазам газету, прочел их вслух за обедом.

– Поздравляю, – сказала мама с непонятной мне грустью. – Мы вырастили Джамбула.

– Кто такой Джамбул?

– Акын, то есть поэт, – сказал папа.

– Как Пушкин?

Папа фыркнул чаем на скатерть, мама подавилась печеньем. Мне почудилось в их веселье нечто обидное, и пугливая муза умолкла. Если не считать мелких поэтических конвульсий, сотрясавших мой организм в периоды школьных романов, с поэзией как со сферой деятельности я рассталась навсегда.

В мой первый визит в Мавзолей мы с папой простояли в очереди чуть больше часа. Не поручусь за остроту и точность детской памяти, но она рисовала основоположника, одетого в полувоенный френч и уложенного, как музейный экспонат, под стеклом. Он был освещен то ли синей, то ли зеленой подсветкой, отчего, естественно, выглядел сине-зеленым. Жалко его было до слез.

Не то в 1990-м. Кроме почетного караула, перед Мавзолеем не было ни души, и мне пришлось ждать двадцать минут, пока соберется группа, достаточная для запуска в святая святых.

Ленин покоился в саркофаге, что твой Наполеон в парижском Доме инвалидов. Освещение мягкое, ровное, как бы солнце на закате. Элегантный темно-синий костюм (купленный весной 1917 года в стокгольмском универмаге PUB на Hotorget, когда он возвращался кружным путем из швейцарской эмиграции в революционный Петроград; с тех пор Ильич по магазинам не ходил), черный в белый горошек галстук, из нагрудного кармана выглядывает уголок белоснежного платка.

В отличие от Гроба Господня в Иерусалиме, около которого можно стоять на коленях, сидеть на корточках, молиться, медитировать и плакать, – в Мавзолее нельзя остановиться ни на секунду. Гуськом, затылок в затылок, мы обошли саркофаг, скосив на него глаза, и через две минуты тридцать секунд нас вынесло наружу. Покинув Мавзолей, я задала себе вопрос. Не оттого ли происходят все несчастья этой страны, что он по-прежнему с нами? С древнейших времен у самых примитивных народов выставление покойника напоказ считалось глумлением над усопшим. Так поступали с врагами и преступниками. А что, если оскорбленный ленинский дух кружит над страной и не выпускает народ из дьявольских объятий? Возможно, что когда бренный прах, наконец, предадут земле, его дух оставит в покое многострадальную страну.

…Но однажды, много лет спустя, случай свел меня с живым Ильичом. Как-то, путешествуя с мужем по Европе, мы заехали в Цюрих посетить могилу Джеймса Джойса. Знаменитый ирландец, величайший писатель двадцатого века, Джойс рано покинул свою родину. Он жил в Триесте, Париже и Цюрихе, в котором и умер в 1941 году. Его прах покоится на холмистом кладбище Флунтерн, на окраине города. Рядом с могилой небольшая статуя писателя. Джойс сидит на скамейке, нога на ногу, с открытой книгой в правой руке и сигаретой в левой. Задумчивый взгляд устремлен на сияющие вершины Альп.

Нам хотелось понять, за что Джойс так полюбил этот город. Цюрих не знаменит ни архитектурными памятниками, ни кровавой историей, ни выдающимися театрами, ни злачными притонами. Цюрих знаменит своими банками. Денежному населению планеты он известен как финансовая столица мира. У взращенных в советскую эпоху граждан Цюрих ассоциируется с именем Ленина.

Мы, увы, относимся именно к этой группе, и о том, что в Цюрихе до марта 1917 года жил в эмиграции Владимир Ильич, нам сообщили в раннем детстве. Конечно, этот факт не удержался бы в наших ветреных головах, если бы десятилетия спустя мы не прочли книжку Солженицына «Ленин в Цюрихе». Впрочем, въехав летним днем в этот город, мы меньше всего думали об основателе первого в мире…

Сняв номер в отеле и запарковав машину, мы отправились гулять по Цюриху. С первого взгляда он показался нам скучным и провинциальным – городом, где ничего не может произойти.

Проголодавшись, мы зашли в ресторанчик «Шале», стилизованный под тирольскую таверну. В пустом зале было прохладно. Мы заняли угловой столик и заказали бутылку красного вина и сырное фондю: нарезанные кубиками кусочки булки, которые надлежало макать в расплавленный сыр.

В этот момент открылась дверь, и в ресторан вошел Ленин в сопровождении трех человек. Вероятно, соратников. Они уселись в противоположном углу, и к ним тотчас подскочил официант. Через минуту он вернулся с бутылкой вина, откупорил ее и протянул Ленину пробку. Тот понюхал и кивнул. Официант плеснул вино в ленинский бокал. Ильич отпил, опять кивнул и потрепал официанта по плечу. Было видно, что он тут завсегдатай. Официант разлил по бокалам вино и, наверно, пошутил, потому что все засмеялись.

По спине пробежал озноб, руки и ноги покрылись гусиной кожей.

– Витя, – пробормотала я, – у меня галлюцинация.

– Не только у тебя, – шепотом ответил мой побледневший муж. – Я тоже это вижу.

Меж тем группа за столом тихо беседовала. Что они обсуждали? Взятие Зимнего? Ленин отставил назад правую ногу и, облокотившись на стол левой рукой, чуть подался вперед. В этой позе я видела его несчетное количество раз в спектаклях, в кино, на картинах, плакатах и открытках.

Вот он вынул пачку «Кента», достал сигарету и щелкнул зажигалкой.

– Всё же выясню, в чем дело, – просипела я, откашлялась, встала и на ватных ногах подошла к их столику.

– Тысяча извинений, – сказала я по-русски, – возможно ли, чтобы вы были Лениным?

Бредовость своего вопроса я осознала в ту же секунду.

– Pardon? – спросил Ленин, учтиво привстав со стула.

– Excuse me, do you speak English?

Четверо мужчин подняли головы и уставились на меня.

– Just a little bit, – улыбнулся Ленин. – How сап I help you?

– Вы невероятно похожи на Ленина. Слышали о таком? Он основатель советского государства. Вы абсолютная его копия.

– You think so? Great to hear that.

– Who are you?

– Well… I am Lenin indeed.

– Господи, спаси… – Помнится, я даже перекрестилась и опустилась на свободный стул.

– Что случилось? – испугался Ленин. – Вам нехорошо?

– Я – эмигрантка из бывшего Советского Союза.

– Тогда, пгизнаюсь, мне это агхилестно, – сказал Ильич по-русски с заметным акцентом, но зато по-ленински картавя. Он ухватился двумя пальцами за лоб и потянул его. Кожа сморщилась, полезла вверх, и через мгновенье лысый скальп, как купальная шапочка, остался у него в руках. Под скальпом обнаружились стриженные ёжиком каштановые волосы. Борода и усы остались на месте.

– Не пугайтесь. Мы снимаем фильм, а сейчас у нас перерыв.

– И вы играете Ленина? – наконец дошло до меня.

– Exactly, совергшенно вегно. Только, к сожалению, роль у меня небольшая, всего три эпизода.

– Слушай, Бьянко, – сказал один из соратников, – немедленно требуй у Альбера увеличения гонорара за убедительность образа.

– Блестящая мысль, – засмеялся Ленин. – Мадам, не откажите в любезности, приходите на съемочную площадку, скажите это нашему режиссеру. А я вас за это приглашаю на ужин.

– С удовольствием. – Я пришла в себя и залюбовалась Ильичом. – А мужа моего вы тоже угостите?

– Всенепгеменно. Тащите его сюда. Пусть будет еще один свидетель.

Я позвала Витю, и мы распили вторую бутылку вина. Ленин взглянул на часы и всполошился.

– Нам пора. – Он встал из-за стола, держа в руках свой скальп. – Мы на съемке за углом, на рю Дандон. Если сейчас вы заняты, приходите завтра к семи вечера, пойдем ужинать. И режиссера прихватим. – Он клюнул меня в щеку, и вся группа поспешила к выходу.

На следующий день, ровно в семь часов, мы подошли к съемочной площадке. Ленин уже переоделся в светлые брюки и клетчатую рубашку, но лысину оставил. Он стоял у ворот и разговаривал с бородатым итальянцем-режиссером. Вокруг слонялись киношные соратники.

Мы отправились в ресторан «Огюст», где нас накормили Rosti (запеченными овощами в картофельных котлетах) и Ztircher Geschnetzeltes (кусочками телятины в белом соусе со сливками). И десертами с непроизносимыми названиями, в которых участвовал мёд. Всё было весьма вкусным.

Прощаясь после ужина, Ленин подарил мне свою фотографию в образе с автографом: «На память от Ильича и Бьянко Скали».

А я, рыская полдня по книжным лавкам, нашла и преподнесла ему «Lenin in Zurich» (в переводе H.T.Willets) с такой надписью: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино» (В.И.Ленин).

Надеюсь, что он прочел ее со словарем.

* * *

Итак, возвращаемся к моим родственникам. Мой дед Филипп Романович был искренним поклонником Ленина, его светлого ума, благородных целей и неукротимой энергии. Впрочем, в 1918 году он решил, что гораздо безопаснее восхищаться ленинскими идеями издалека. И дед, схватив в охапку жену (мою бабку) и двоих детей, отправился в эмиграцию. Его дочери Наде – моей будущей маме – исполнилось восемнадцать лет, его сыну – моему будущему дяде Жоржу – семь.

Жорж, ввиду малолетства, никакими политическими взглядами не обладал, Надя же была настроена решительно – революционно. Под Ригой, где разбухшие железнодорожные вагоны с эмигрантами томились на запасных путях в ожидании отправки, Надя выскользнула из вагона и пропала, как тать в ночи. Не мысля себя в отрыве от жерла, в котором огненной лавой бурлила русская история, моя будущая мама забилась в товарняк с латышскими стрелками и вернулась в Петроград.

Всю свою жизнь мама удивлялась, почему они ее не расстреляли, как тогда было принято, а отправили в детский дом, из которого она убежала на другой день. Следующее ее свидание с осколками семьи состоялось ровно через пятьдесят лет…

…Дед с бабкой и сыном проделали традиционный маршрут первой эмиграции: Берлин, Париж и далее, в Новый Свет. В Париже Жорж превратился в одержимого кинематографией юношу и прошел тернистый путь от осветителя до продюсера. Спасаясь от немцев в конце тридцатых годов, они добрались до Лиссабона. В поезде их обобрали до нитки, включая остатки денег и фамильных драгоценностей, припасенных на билеты и визы в Штаты. С дедом случился удар. На дядиных руках оказалась пара беспомощных, парализованных отчаянием стариков в нетопленой, полуподвальной, снятой за гроши комнатушке. Жорж в отчаянии бродил по Лиссабону, надеясь на чудо. И вот в один прекрасный день фортуна ему улыбнулась. Сидя в баре за стаканом аперитива, он разговорился с респектабельного вида господином. Его случайный собеседник оказался бизнесменом, помешанным на кино. На собственные средства он снял полнометражный фильм, но не сумел организовать рекламу и пустить свое детище в прокат. В дядины уши лились его горькие жалобы. Жорж слушал бизнесмена с величайшим вниманием и, дождавшись паузы, приосанился.

– Вам невероятно повезло, – сказал он. Пересыпая речь алмазами голливудских имен, Жорж поделился своими планами. Он, дескать, на днях отплывает в Америку, где студия «Парамаунт» практически остановилась в ожидании его приезда. – Я устрою рекламу вашему фильму, с моими связями это нетрудно. Разумеется, понадобятся деньги на представительство, но мы, деловые люди, знаем, что эти расходы окупятся с лихвой.

Как ни странно, бизнесмен поверил в этот бред, и на следующий день Жорж получил металлические коробки с фильмом и крупную сумму денег. Не будучи по природе жуликом, Жорж измучился угрызениями совести и за день до отъезда с билетами и визами в кармане явился к своему спасителю и выложил всю правду. Бизнесмен растрогался до слез.

– Езжай, мой мальчик, храни тебя Бог. Я был бы счастлив иметь такого преданного сына.

Впрочем, в Америке Жорж действительно организовал прокат этого фильма, хотя и в скромном масштабе, и это был его первый шаг в американской киноиндустрии.

Чтобы рассказать о нашей встрече с дядей Жоржем, нам придется забежать на пятьдесят лет вперед, в 1968 год. К тому времени я не только родилась, но кончила институт, поступила в аспирантуру, вышла замуж и родила дочь Катю. Мы уже покинули родовое гнездо, коммуналку на улице Достоевского, и путем одиннадцатикратного обмена и потери двадцати квадратных метров жилой площади поселились в отдельной квартире на Мойке 82/11.

Итак, весной 1968 года у нас раздался телефонный звонок.

– Можно говорить с Татусей, пожалуйста?

Незнакомый голос, слишком четкое произношение. К тому же никто на моей памяти не называл маму детским именем Татуся.

– Кто ее просит?

– Это ее брат Жорж, пожалуйста.

– Ма! – рявкнула я. – Тебя какой-то псих к телефону. – Существование на этой планете мифического маминого брата Жоржа абсолютно вылетело у меня из головы.

– Слушаю вас, – сказала мама своим глубоким контральто.

Наступила пауза. Потом истерический вопль, и мама бросила трубку на рычаг. Я ринулась за валидолом, и в этот момент звонок повторился.

– Жорж, – спросила я, – вы правда мамин брат? Откуда вы взялись?

– Я в Москве, в отеле «Украина». А с кем я говорю?

– С Надиной дочерью, вашей племянницей, меня зовут Люда.

– How exciting! И ты большая девочка?

– Более чем, сама уже десять лет как мама… Но поговорите лучше с сестрой.

Однако из-за маминых рыданий разговор не получался, и я взяла бразды в свои руки.

– Послушайте, Жорж, я сейчас приведу вашу сестру в чувство, отвезу в аэропорт и отправлю в Москву первым же самолетом. Она приедет в «Украину» и позвонит вам снизу. Давайте ваш номер.

– Звучит прекрасно, но зачем? Я завтра прилетаю в Ленинград.

И вот за сутки до предстоящего дядиного визита наш дом заходил ходуном. Я слабым голосом известила начальство об остром приступе радикулита, приковавшем меня к постели по крайней мере на неделю. Затем позвонила в институт мужу Вите и велела немедленно кончать бодягу (так в доме назывались его эксперименты по автоматизации процессов производства алюминия). Вите было поручено незамедлительно ехать на Гражданку к няне Нуле, которая уже была на пенсии и жила отдельно, и привезти ее на предмет лепки беляшей и пельменей. Затем я начала обзванивать друзей, имеющих доступ к традиционным русским деликатесам – икре, семге, балыку и буженине. Мама моя, Надежда Филипповна, вышла из игры и лежала в постели в окружении грелки, нитроглицерина и детских дядиных фотографий.

Жорж прибыл в Советский Союз с телевизионной группой Эй-би-си для съемок советско-американского документального фильма «Звезды советского спорта». Агентство печати «Новости» два года готовилось к съемкам, и «товарищи» из АПН обхаживали Жоржа в Нью-Йорке, обсуждая, кого, где и как снимать. Не желая искушать судьбу, Жорж во время этих переговоров ни разу не обмолвился, что где-то в Союзе (дай Бог, если жива) осталась его единственная сестра. Но прибыв в Москву, он поставил чемоданы в холле «Украины» и заявил, что не начнет съемок, пока не разыщет сестру, проживавшую в 1918 году в Петрограде.

Нас разыскали. Я вспомнила, что дня за три до дядиного звонка к нам в квартиру приходили люди, визиту которых мы не придали никакого значения. Явился телефонный мастер сменить шнур. Угнетающе трезвый водопроводчик исправил в уборной текущий бачок. И даже наведался управдом. Без объяснения причин он осмотрел квартиру, похвально отозвался о кухонном гарнитуре, справился о мамином здоровье и, храня таинственную полуулыбку Джоконды, удалился. Очевидно, наш быт удовлетворил высокие инстанции, потому что Жоржу был вручен адрес и телефон.

Дядя оказался пятидесятисемилетним моложавым господином с курчавой серебристой шевелюрой и смеющимися глазами. Одет он был с головы до ног в замшу, курил крепкие сигареты «Кент» и от избытка сил казался наэлектризованным. Нас с Витей немало забавляло сходство брата и сестры. И не только внешнее. Оба обожали рубленую селедку, сыр «Рокфор» и печеночный паштет.

Оба не расставались с сигаретой. Оба были равнодушны к классической музыке и замечательно танцевали чарльстон. Оба были убеждены, что высшей формой человеческой деятельности является кино. Но самым поразительным было то, что дядя, которого увезли из страны в семилетием возрасте, прекрасно говорил по-русски, схватывая на лету и юмор, и незнакомые ему доселе нюансы городского сленга.

В личном плане Жорж оказался вдовцом и отцом семнадцатилетнего сына Франсиса. Семейная дядина жизнь сложилась драматично. После войны, оставив старенькую маму в Нью-Йорке (отец, Филипп Романович, уже умер), он уехал работать в Париж и женился там на очень красивой, но не очень талантливой французской актрисе Лиз Дюпре. Она пребывала в постоянной обиде на Жоржа за то, что он, «несмотря на свои связи», не может обеспечить ее главными ролями. Кстати, у Жоржа были, действительно, могучие друзья, включая Эдит Пиаф и Анук Эмэ.

В один прекрасный день Лиза объявила, что полюбила режиссера Б.Н. (который, очевидно, обещал ей роль первого плана в своем новом шедевре) и покидает Жоржа.

«А как же Франсис?»

«Не беспокойся, у него будет новый папа».

Жорж помчался к юристу, который сказал, что отсудить сына, родившегося во Франции, еврею-эмигранту с американским гражданством не удастся. И посоветовал ему тайно увезти мальчика в Америку, пусть Лиза, неверная жена, приезжает за ним в Нью-Йорк. На следующую ночь Жорж с Франсисом улетели в Штаты… Посыпались телеграммы, звонки и угрозы. Вскоре, соскучившись по сыну, Лиза прибыла в Америку. Ей всё понравилось: квартира, французский лицей, куда Жорж определил Франсиса, бабушка, няня и… сам Жорж. Она решила остаться с ними и только ненадолго вернуться в Париж – объясниться с любовником и разделаться с квартирой. Через две недели пришла телеграмма от Лизиных родителей, что дочь смертельно больна. Жорж с мальчиком прилетели в Париж и… успели на похороны.

Лиза умерла в возрасте тридцати шести лет от скоротечного рака горла.

После смерти жены Жорж с Франсисом обосновались в Нью-Йорке, и Франсис, по словам Жоржа, вырос абсолютно двуязычным.

Легко войдя в роль старшей сестры, моя мама допытывалась, почему Жорж не женится снова, и красочно описывала ужас одинокого старения. Жорж заверил нас, что одиночество ему не грозит. У него есть близкий друг, шведка Ула (читатель, запомни это имя!), и они подумывают съехаться. Пока что она живет в Стокгольме, работает гидом-переводчиком и даже собирается привезти в Советский Союз группу туристов. Дядя извлек из кармана фотографии, и мы повосхищались высокой блондинкой с чувственным ртом.

Вскоре в доме появилась вся съемочная группа в окружении «консультантов». Телефон трещал не замолкая. Лепились пельмени, дымился украинский борщ, на полу блестела поросль заграничных бутылок, повсюду валялись пачки американских сигарет и дядины замшевые куртки. Днем Жорж снимал свой фильм, вечера проводил у нас, и в гостиницу «Астория» возвращался далеко за полночь. На пятые сутки Жорж проснулся от тихого бормотанья и, открыв глаза, увидел в своем номере двух «консультантов» из АПН. Было три часа ночи, в номере ярко горел свет.

– Не спится нам что-то, – доверительно объяснил тов. Волков. – Видим, дверь вашего номера не заперта. И решили мы, что вам тоже не спится, Георгий Филиппович.

Очевидно, русская версия дядиного имени придавала интимность международному сотрудничеству.

– Теперь мне определенно не спится, – сказал изумленный дядя.

– Ну и чудненько, – обрадовались консультанты. – Раз никому не спится, давайте выпьем за вашу прекрасную родню.

На столе возникла бутылка «Столичной» и баночка черной икры. Растроганный Жорж хватил полстакана водки и, подражая новым друзьям, понюхал пижамный рукав.

– Подумать только, – мечтательно сказал тов. Зайцев, – вы вновь обрели семью. И какую! Сестра все еще красавица… Небось не верили, что жива. А племянница? Огонь-девка, и к тому же научная сила. А возьмите ее мужа Виктора. Кандидат наук! Это вам не собачий хвост. В какой еще стране такого добьешься? А дочка их, ваша двоюродная внучка в некотором роде, – в английской школе! Не семья, а отпад!

Образность русской речи так поразила Жоржа, что он поперхнулся, и Зайцев с Волковым долго колотили его по спине.

– Я счастлив и очень горжусь ими, – наконец выдавил дядя.

– И мы, и мы! – подхватил греческий хор АПН. – Но… – И тут тов. Волков опечалился: – Не ужасно ли, что судьба вас так разбросала? Соединиться бы вам, вот мой совет.

– What do you mean? In the US? – ввиду щекотливости вопроса Жорж перешел на привычный язык.

– При чем тут US? Почему бы вам не остаться тут с нами? То есть с ними? – Тов. Зайцев обнял дядю, глаза его увлажнились.

– И сынишку в два счета выпишем. Сколько парню, семнадцать?

– That’s right, – подтвердил дядя.

За окном «Астории» стояла весенняя ночь, колоннада Исаакия источала покой и прохладу. Тов. Зайцев уселся на подоконник, закрыв собою бледно-сиреневое небо.

– Это ж надо, остаться вдовцом в сорок шесть лет, – сказал он, проявляя редкую осведомленность. – Ужас, как в наше время люди сгорают от рака.

Настала дядина очередь расстроиться. Он достал фотографии покойной жены.

– Писаная красавица! – наперебой зажурчали Волков с Зайцевым.

– А вот и мой мальчик. – С фотографии улыбалось лукавое лицо с круглыми глазами.

– Похож, как влитый, – заверили Жоржа товарищи. (Они имели в виду – «вылитый».)

– Да, весь в меня… И тоже увлечен кинематографом.

– А ВГИК? У нас же ВГИК! – с ошеломляющей скоростью отреагировал Волков. – Лучший киноинститут в мире. Спросите хоть у Феллини! И с поступлением никаких хлопот. Уж это мы берем на себя. И перед вами, дорогой Георгий Филиппович, в нашей стране все двери открыты настежь.

Водка ощутимо бурлила в дядиной голове, но он осторожно плыл вперед, минуя политические рифы.

– Спасибо вам, дорогие друзья. Ваша идея хоть и неожиданна, но очень лестна. Конечно, я должен много думать, прежде чем принять такое важное решение.

– Думайте, думайте позитивно и постарайтесь ответить через пару деньков… А теперь не мешало бы и поспать.

Зайцев с Волковым церемонно раскланялись и покинули дядин номер.

Прошла неделя, а Жорж так и не принял «позитивного» решения. Ночной визит направил его мысли по другому руслу.

– И в самом деле, прекрасная идея. Почему бы вам не эмигрировать?

– Жорж! – вспыхнула мама. – Не мути им мозги.

– Хотите мое мнение? – спросил Витя. – Мое мнение таково, что это бред сивой кобылы. – Он показал пальцем на телефон. Мама вставила в телефонный диск карандаш и накрыла аппарат подушкой.

– Не для того я убежала от семьи и полвека мыкалась, чтобы…

– Неужели ты недостаточно пожала плоды своей революционной деятельности? – перебил сестру бесцеремонный брат. – Я слушаю ваши рассказы и не сплю по ночам. Вспомни, за что посадили твоего мужа.

– Времена изменились, Жорж.

– Приятно слышать… И все же я постоянно чувствую какой-то пресс на плечах. Мне кажется, я боюсь собственной тени.

– Представляешь, дядя Жоржик, – вмешалась наша десятилетняя Катя, – когда вы с бабушкой заходили за мной в школу, ребята из нашего класса сразу догадались, что ты – иностранец.

– Небось сама расхвасталась.

– А вот и нет, честное пионерское. Я говорю, с чего вы взяли? А они говорят, у него такой вид, будто он ничего не боится.

– Как лестно. А ты, Надюша, живешь в какой-то консервной банке и знать не хочешь, что творится вокруг. Ваши «консультанты» следуют за мной по пятам, по ночам имеют наглость входить в мой номер, без конца вмешиваются и контролируют съемки моего собственного фильма. В перерыве между съемками я люблю снимать своим личным аппаратом всякие «случайности». И вчера аппарат и все пленки из моего номера исчезли.

– Почему ты нам ничего не рассказываешь?

– Это как раз то, что я делаю. Я учинил скандал, и администрация «Астории» должна была вызвать… как его… оперативника. Ну и фарс! Он перерыл мои чемоданы, лазил под матрас и за батареи и даже проверил палкой унитаз. И знаете, что он сказал? «Ваш аппарат украден финнами. Наши тут давно не воруют. Но если в краже замешан советский человек, мы его из-под земли достанем, будьте спокойны».

– Знаешь, Жоржик… – Витя заметно нервничал. – Уже поздно, давай мы проводим тебя. – И он покосился на телефон.

– Карандаш и подушка не очень надежны, – грустно усмехнулся дядя.

Мы вышли из дома. Город спал. Влажные после дождя улицы были пустынны, только в сквере напротив «Астории» кто-то наигрывал на гитаре.

– Я вас не уговариваю, дети мои. Америка не намазана мёдом, и жизнь в ней вовсе не легка. У нас в стране масса проблем, но это проблемы живого, нормального общества, а не концлагеря параноиков, где заключенные и стража боятся друг друга. Я не силен в русском языке, но даже меня поражает, что синонимом слова «правительство» является слово «власть». Я только и слышу: «советская власть не допустит, советская власть не советует, советская власть не одобряет». Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь в Америке вместо слова «government» или «administration» употребил слово «power».

Мы подошли к «Астории». Жорж указал пальцем на окно второго этажа.

– Видите мое окно? Оно темное, меня еще нет дома. А соседнее светится. Это значит, меня ждут «друзья».

Ждут, чтобы я попросил политического убежища. Боже мой! Пятьдесят лет я страдал от ностальгии, а вылечился за неделю. Как просто это оказалось… и как грустно.

Прошли годы, а мы так и не увидели дядин фильм в прокате. Оказалось, что Жорж, снимая футбольный матч в Лужниках, позволил себе «тенденциозный» показ пьяной публики на трибунах.

Он также что-то «извратил» при съемках грузинских джигитов в Тбилиси, «оклеветал» Балтийскую регату, «опорочил» квартиру Валерия Брумеля и сделал «двусмысленные намеки» по поводу Тамары и Ирины Пресс. И зловредный фильм о звездах советского спорта был запрещен на родине звезд.

Мама

Моя мама – Надежда Филипповна Фридланд – известна в литературе как Надежда Крамова. Она была актрисой, литературной переводчицей, писателем и драматургом, прожила долгую, яркую жизнь и умерла в 2002 году в возрасте 102 лет.

Родилась мама в Петербурге 15 декабря 1899 года, то есть за две недели до XX века. В 1917 году она окончила Стоюнинскую гимназию, престижное и уважаемое в Петербурге учебное заведение для девочек. Особенностью политики этой гимназии являлось необычно либеральное отношение к евреям. Например, в мамином классе из 36 девочек 16 были еврейками. В Стоюнинке также учились сестра Набокова Елена, дочь В.В.Розанова Надя, Алиса Розенбаум (будущая знаменитая американская писательница Айн Рэнд). После национализации, когда в нее стали принимать мальчиков, там учился Д.Д.Шостакович.

Преподавали в гимназии выдающиеся учителя. Н.О.Лосский (религиозный философ, высланный в 1922 году из СССР на «корабле философов» вместе с другими выдающимися интеллектуалами) преподавал философию. Историк русского права профессор М.А.Дьяконов преподавал юриспруденцию. Маминым любимым предметом была литература, а любимым учителем – знаток русской поэзии Владимир Гиппиус. Кстати, он же преподавал и в Тени-шевском училище, где учились Владимир Набоков и Осип Мандельштам.

Вот что писал Мандельштам о Владимире Гиппиусе в «Шуме времени»:

«Спутник мой, выйдя из литературной квартиры-берлоги, из квартиры-пещеры с зеленой близорукой лампой и тахтой-колодой, с кабинетом, где скупо накопленные книги угрожают оползнем, как сыпучие стенки оврага, выйдя из квартирки, где табачный дым кажется запахом уязвленного самолюбия, – спутник мой развеселился не на шутку и, запахнувшись в не по чину барственную шубу, повернул ко мне румяное, колючее русско-монгольское лицо.

Это был В.В.Гиппиус, учитель словесности, преподававший детям вместо литературы гораздо более интересную науку – литературную злость… Казалось, этот человек находился постоянно в состоянии воинственной и пламенной агонии. Как хорошо, что я успел полюбить рыжий огонек литературной злости».

А мама в своей книге «Пока нас помнят» пишет о Гиппиусе:

«Я благодарна этому удивительному человеку за то, что он научил меня любить литературу, в особенности поэзию, научил придирчиво и нежно относиться к языку как к живому другу и ненавидеть небрежность, неряшливость, неуважение к нему и глумлению над ним…» И дальше: «Окончив гимназию, я не порвала с ней связи. Впоследствии она превратилась в 320-ю школу Фрунзенского района, и после войны в нее поступила моя дочь Людмила Штерн. Ее буйный нрав и далеко не похвальное поведение вынуждало дирекцию школы частенько вызывать родителей для объяснений. Муж наотрез отказывался от этой неприятной обязанности, а я так и ходила туда много лет подряд, отстаивая и выгораживая мое непредсказуемое чадо».

Мама была больна Серебряным веком, а стихи Анненского, Брюсова, Блока, Гумилева и восходящей звезды Анны Ахматовой знала наизусть. Однажды, когда ей было лет четырнадцать, она увидела на набережной Невы идущую навстречу Ахматову, высокую, красивую, в длинном черном пальто нараспашку, с тяжелой ниткой крупных бус на шее. Мама задохнулась от волнения, перебежала на другую сторону, вернулась и снова пошла ей навстречу. И так четыре раза. Наконец Анна Андреевна остановилась:

– Девочка, если у меня не галлюцинация, ты попадаешься мне навстречу пятый раз.

Мама вспыхнула и извинилась.

– Ты, наверно, тоже пишешь стихи? – спросила Ахматова.

От этого «тоже» у мамы, по ее словам, остановилось сердце.

– Если ты не очень спешишь, проводи меня, – сказала Ахматова, – и прочти какое-нибудь свое стихотворение.

Мама от счастья не могла вымолвить ни слова, но проводила Анну Андреевну, а будучи уже взрослой, много раз встречалась с Ахматовой у общих друзей.

В 1920 году мама посещала поэтические семинары Гумилева, которые проводились на Литейном, в доме Мурузи. (В этом доме с 1890 по 1912 год жили Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, а более полувека спустя – с 1955-го по 1972-й – Иосиф Бродский.)

Как-то на одном из занятий мама спросила Гумилева: «Николай Степанович, а можно научиться писать стихи, как Ахматова?»

«Как Ахматова вряд ли, – ответил Гумилев, – но вообще научиться писать стихи очень просто. Надо придумать две приличные рифмы и пространство между ними заполнить, по возможности, не очень глупым содержанием».

На одно из занятий пришел молодой человек в длинной, почти до полу, шинели. В одной руке он держал фуражку, в другой – рукопись. Невысокого роста, смуглый, матовые карие глаза, сурово сжатый рот – весь его облик выражал смущение и застенчивость.

– Вы пришли заниматься? – спросил Гумилев.

Молодой человек кивнул и молча положил на стол рукопись. Николай Степанович взглянул и пожал плечами:

– Но это проза, я ничего в ней не понимаю.

– Неважно, – махнул рукой молодой человек. – Моя фамилия Зощенко, можно мне остаться?

Гумилев разрешил. Зощенко сел за стол рядом с мамой, и они подружились. Четверть века спустя… Впрочем, об этом лучше рассказала мама в своих мемуарах. Вот из них отрывок.

Отступление: об Ахматовой и Зощенко

…Это был сентябрьский день 1946 года. Утром я пришла в Союз писателей. Уже несколько дней ходили слухи, что предстоит какое-то важное собрание, и не в стенах Дома писателей, а в Смольном. Это историческое место действия указывало на значительность мероприятия.

Накануне всем членам Союза писателей выдали именные билеты, точнее пропуска. Секретарша, с которой я была на дружеской ноге, оглянувшись на закрытую дверь, доверительно прошептала: «Понимаешь, всем выдали пропуска, кроме Ахматовой и Зощенко. Их вычеркнули из списка, правда странно?» Это было действительно странно. Все знали, что Ахматова и Зощенко впали в немилость, и, вероятно, их собираются «прорабатывать». Но почему в их отсутствие?

Проработчики того времени не очень церемонились с намеченными жертвами. Уважение к личности, к человеческому достоинству было не в моде, и деликатничать они не привыкли. Пропуска в Смольный проверяли с предъявлением паспорта и оба документа тщательно и долго изучали. Через десять шагов снова – пропуск и паспорт. И так раза четыре. В зал вводили чуть ли не под конвоем. Все были встревожены и озадачены – уж слишком зловеще выглядела обстановка.

Жданова встретили аплодисментами, и он начал свой «исторический» доклад. Сперва это были набившие оскомину прописные истины, и в зале кашляли и перешептывались. Но вот он заговорил об Ахматовой. Зал смолк, замер. Оратор называл Анну Андреевну такими словами, которые нельзя повторить. Они не имеют права оставаться в памяти. Казалось, что в официальном тексте такого быть не могло. Зал перестал дышать. Никто не смел поднять глаз и переглянуться с соседом. Все сидели, опустив головы от чувства гадливости и стыда, раздавленные, как под глыбами рухнувшего здания.

Потом оратор перешел к Зощенко. Он поливал его помоями, восторгаясь собственным красноречием, но не всё, сказанное им, попало в Постановление, опубликованное в печати.

«Какое счастье, что их здесь нет», – подумала я.

После перерыва начались прения по докладу. Все насторожились: кто будет выступать? Что будут говорить? Сперва выступали незнакомые личности: наверно из обкома, горкома или других партийных сфер. Когда же на кафедре показался Коля Никитин, зал чуть не ахнул. Никитин вышел из «Серапионовых братьев», написал несколько неплохих книг, дружил со многими достойными людьми. В молодости мы приятельствовали, я даже

была у него в гостях… Он стоял белый как стена и что-то мямлил. С ума сошел, что ли? Ну а как отказаться, если тебя вызвали и предложили? А ты не успел удрать в командировку или лечь в больницу. Как ты ответишь «не могу, не хочу, не согласен»? В тот же день кончится налаженная жизнь, работа, ты вылетишь за борт, а то случится нечто и похуже. И вот он бормочет какую-то невнятицу, боясь поднять глаза и уткнувшись в исписанные листочки…

…После позорного августовского Постановления Зощенко нигде не показывался. Очень многие боялись встречаться с ним, да и он не хотел ни с кем общаться, кроме двух-трех близких друзей. Жил он трудно и горько, материально ему помогали Юрий Герман и Ольга Берггольц. Однажды я встретила Михаила Михайловича на канале Грибоедова, недалеко от дома, где он жил. Он шел, не глядя по сторонам, почти вплотную прижимаясь к стенам домов. Я остановилась.

– Не подходите ко мне, Надя, – сказал он с каким-то глухим вызовом, – вас могут увидеть, я ведь зачумленный.

– Что за вздор, Миша, можно я вас провожу?

– Ни в коем случае… Ну, разве что до ворот.

– Я много раз звонила вам, но не заставала.

– Я теперь не подхожу к телефону.

– Миша, только не сердитесь, – может, я могу быть вам полезной?

– Спасибо… Ничего не надо. Всё в порядке… Как и должно быть…

…Потом состоялась его встреча с иностранными корреспондентами. На вопрос, как он относится к Постановлению, Зощенко ответил, что не согласен и считает его несправедливым. И тут началась настоящая травля: его принудили публично каяться на общем собрании писателей. Почему он согласился на это? Неужели наивно предполагал, что его объяснения смогут что-нибудь изменить?

Зал был набит битком. Зощенко вышел и встал, беззащитный, перед огромным залом. Его трудно было узнать: маленький, ссохшийся, с почерневшим лицом. Руки его дрожали, он не мог начать говорить.

– Ну же, – хамским тоном рявкнул председательствующий Луговцов, – мы вас слушаем!

Еле слышным голосом Михаил Михайлович сказал несколько фраз, пытаясь разъяснить смысл своего несчастного рассказа «Обезьяна».

– Громче! – резко перебил его председатель.

И тут Зощенко прорвало.

– Что вы хотите от меня? – закричал он. – За что меня травите? В чем я перед вами виноват?

И вдруг заплакал. Заплакал по-детски, громко всхлипывая. Закрыв лицо руками, он сбежал со сцены и выскочил в боковую дверь. Зал обмер. Меня огрело такое отчаяние и бешенство, что я сорвалась со своего места, кинулась следом и нагнала его на лестнице. Зощенко стоял, повернувшись лицом к стене, и рыдал.

– Мишенька, родненький, не надо… Это же сволочи, подонки… – бормотала я, гладя его по плечу.

В эту минуту я увидела бегущих по лестнице Юрия Германа и Ольгу Берггольц.

– Молодец, – бросил мне Герман на ходу. Я не поняла, за что он меня похвалил. Позже Герман сказал, что шок был настолько велик, что кому-то надо было нарушить это оцепенение. И моя «демонстративная выходка» всколыхнула зал: начался шум, назревал скандал, собрание было сорвано.

Я не вернулась в зал и не знаю, что там происходило. С меня было довольно…

* * *

Возвращаясь в двадцатые годы…

Мама была настоящей роковой красавицей, этакой femme fatale, и жизнь ее была феерически разнообразной.

Она училась в Школе Русской Драмы и бросила ее, не доучившись. Ее пригласили играть в театр «Вольная комедия», а совмещать работу и учебу она не смогла. «Вольную комедию» сменил «Балаганчик», театр малых форм, один из самых любимых и популярных в Ленинграде. В «Балаганчике» она играла в паре с Риной Зелёной. Театральным художником-оформителем был Николай Павлович Акимов, режиссером – Семен Алексеевич Тимошенко. После закрытия театра Тимошенко ушел в кинематограф и увлек маму за собой. Он снимал фильмы по своим же сценариям, такие как «Три товарища», «Наполеон-газ», «Вратарь республики», «Небесный тихоход», песенку из которого с припевом

Первым делом, первым делом – самолеты!

Ну, а девушки?

А девушки – потом… —

распевала вся страна.

Мама снималась у Тимошенко в главных ролях в фильмах «Гранд-отель», «Минарет смерти» и «Наполеон-газ». В «Наполеоне» мама играла американскую шпионку, самолет которой сбили над Ленинградом. Место было выбрано без промаха: у памятника Петру Первому. Раздобыли старый, списанный самолет, накидали вокруг щебень и мусор, обложили несложной пиротехникой. Две шпионки, сестры Грант – мама и актриса Ольга Спирова, – лежат под «обломками» с револьверами в руках, собираясь дорого продать свою жизнь.

– Приготовились, – кричит Тимошенко. – Давай пиротехнику, дымовые шашки! Начали!

Зашипели, зажглись по бокам пиротехнические кубики и вдруг… самолет загорелся весь с четырех сторон. Огонь полыхнул в лицо, опалил волосы на затылке…

– Девочки! – орал Тимошенко. – Лежите! Девочки, горите! Господи, какой кадр! Слава, крути!!!

– Семен Алексеевич, – отшатнулся оператор, – они же…

– Умоляю! – вопил Тимошенко. – Девочки, терпите! Девочки, горите! Такого кадра не придумаешь! Еще одну минуту!

Оля Спирова попала в больницу, везучая мама отделалась ожогами рук. Оказывается, в капиллярных трубочках старой развалюхи сохранился бензин, и никому не пришло в голову это проверить.

«Наполеон-газ» критики приняли прохладно. Были упомянуты и подражание западным фильмам, и сумбур, и убогая штамповка. Вот абзац из одной рецензии:

«Артистки по своим типическим данным подобраны неплохо, но они слишком условны… Блистательно снята одна сцена, ради которой стоит смотреть этот фильм. Это сцена пожара самолета. Игра сестер-шпионок поражает своей экспрессией и выразительностью. Кадры этого эпизода создают редкое в кино ощущение подлинности…»

В процессе творческого содружества мама вышла за Тимошенко замуж, впрочем, ненадолго. Он много пил и был бессмысленно и нелепо ревнив. Финал их брака был скорым и внезапным. Мама играла Марию Стюарт. Утром, в день премьеры, из театральных мастерских приехала портниха с платьем для первого выхода. «Не платье, а пенное чудо», – вспоминала мама. Она примеряла его в спальне, перед высоким трюмо, а портниха на коленях, с булавками во рту, выполняла «последние указания». Вошел нетрезвый Тимошенко в очевидно скандальном настроении и разразился таким примерно текстом: «Конечно, тебе важнее вертеться перед зеркалом в этом идиотском платье, чем обсуждать со мной новый сценарий». Мама, как она утверждает, «мирно и доброжелательно» попросила оставить ее в покое. Но режиссер не на шутку раздухарился, схватил с бюро чернильницу и выплеснул чернила на пенное чудо. Мамина реакция была молниеносной. Она подняла стул и разбила его о тимошенковскую голову. (К сожалению, я не знаю, в каком платье мама играла на премьере, а придумывать не хочется; пусть в мемуарах будет толика тайны.) Много лет спустя подвыпивший Тимошенко звонил нам раз в месяц и жаловался на свою жизнь. Но поскольку мама беседовать с ним отказывалась, он разговаривал со мной. Текст был примерно такой: «Вчера в Елисеевском встретил Наденьку с твоим отцом. Оба подтянутые, красивые, не мне чета. У меня радикулит, весь скрюченный, хожу с палкой и пью как сапожник. Какая она умница, что бросила меня к чертям собачьим».

Круг маминых друзей, поклонников и приятелей был необъятен. Мама дружила с Виктором Шкловским, Романом Якобсоном, Борисом Эйхенбаумом, Алексеем (Люсей) Каплером, Ольгой Берггольц, Михаилом Слонимским, Вениамином Кавериным и другими, теперь уже ставшими легендарными людьми.

О встречах с некоторыми из них мама, в возрасте 90 лет, написала книгу «Пока нас помнят». Вот некоторые из ее удивительных знакомств.

Шкловский и Якобсон

Виктор Шкловский был ее добрым другом и даже наставником. Он познакомил маму с Горьким довольно странным образом (о чем позже), ввел в круг Ахматовой, приводил в гости к Брикам.

А с Романом Якобсоном, великим лингвистом, у мамы были даже романтические отношения.

Я нашла в мамином архиве посвященный ей рукописный сонет Романа Якобсона:

До тонких нег, в объятьях дев мы падки,

Страстей аллюр, как морза звадовский, борз,

И тороплив я теребил твой торс,

Торс – бумеранг, стан тонкий акробатки.

И встречи губ, что нестерпимо кратки,

Пьянят слюной слащавою, как морс.

Твоя любовь – отменный tour de force,

Я побежден, положен на лопатки.

Но длить в тома томительно сонет,

Шальной узор ажурного антракта

Не натянуть на пальцы долгих лет.

К привычному меня не тянет как-то,

Не заключим «топорного» контракта,

Поверь, милей отдельный кабинет.

Мамин отец и отец Якобсона, оба родом из Двинска, дружили с детства. И когда выросли, то вместе с женами и детьми снимали дачу. Мама познакомилась с Романом, когда ей было 7 лет, Роме – 11, а его брату Сереже – 8.

Мне запомнился ее рассказ о Якобсоне.

1920 год. Мама – студентка Школы Русской Драмы и участвует в спектакле в Александрийском театре. Как-то однажды возвращается домой после полуночи. Ее встречает в дверях соседка:

– Тебе много раз звонил Роман Якобсон. Он на Варшавском вокзале, не расслышала, в каком вагоне… Утром их вагон прицепят к поезду… Он уезжает за границу…

Мама бросилась вниз по лестнице. Проливной дождь, неосвещенные улицы, редкие тусклые фонари. От ее дома до Варшавского вокзала примерно четыре километра. Мама бежала весь этот путь, хлюпая по лужам, промокшая до нитки. На вокзале металась по платформам. Где он? В каком вагоне? Наконец какой-то железнодорожник показал на отдельно стоящий, едва освещенный вагон: «Кажется, этот». В вагоне сидело всего несколько человек и среди них – Якобсон. Он уговаривал маму ехать с ним… сегодня, сейчас, сразу… Мама растерялась. Бросить всё – учебу, работу, театр… С собой никаких документов…

– Нет, Роман, это невозможно… – А сама плачет, не может остановиться…

– Мы поженимся, как только пересечем границу. И я обещал твоему отцу, что вывезу тебя отсюда. Ведь он в отчаянии от твоего дикого побега…

Если бы он застал ее дома, если у нее было бы время подумать, решить, подготовиться… Но так, внезапно…

– Не могу, – сказала мама.

Вошел кондуктор.

– Сейчас вагон прицепят к составу. Посторонних прошу…

Долго потом, когда мама приходила домой и спрашивала, кто ей звонил, соседка грустно отвечала: «Рома не звонил».

Опубликовано письмо Шкловского Якобсону, в котором сообщается печальная для них обоих новость, что «Надя вышла замуж».

А уже в Америке, в материалах какой-то славистской конференции я прочла, что якобы Шкловский и Якобсон в 1920 году дрались из-за мамы на дуэли. Несколько раз я приставала к маме с вопросами, но она отшучивалась… А сейчас уже и спросить некого.

…Мама встретилась с Романом Якобсоном и его младшим братом Сергеем Якобсоном, научным сотрудником Библиотеки Конгресса, спустя сорок пять лет, в 1976 году, в Бостоне. Они вспоминали, как Рома давал Сереже рубль, чтобы он сходил в кино и не путался у них под ногами. Мы сидели в кафе вчетвером: мама, Роман Осипович, Сергей Осипович и я, и Роман поинтересовался, чем я хочу заниматься. Я сказала, что русской литературой, и мама спросила, есть ли у меня шансы проникнуть в Гарвард. Роман Осипович засмеялся: «Зависит от Людиных способностей… На меня рассчитывать не стоит. Когда-то был влиятельным, а теперь я – отставной козы барабанщик».

Маяковский

Мама с подругой стояли в очереди за билетами в железнодорожную кассу московского отеля «Метрополь». Подруга прохаживалась вдоль очереди, глядя, нельзя ли к кому присоседиться: очередь была длинная. Возвращается к маме с круглыми от возбуждения глазами: «Слушай, впереди через пять человек стоит сам Маяковский!» Мама, любительница поэзии, разволновалась: «Подойди послушай, в какой вагон ему дадут билет». И маме удалось купить билет в тот же вагон и даже, возможно, в то же купе. Или она умудрилась с кем-то поменяться и перешла в это купе – этих деталей я не знаю.

У мамы уже было несколько его поэтических сборников. Она смотрела на поэта влюбленными глазами и разоткровенничалась, что родители ее эмигрировали, живут в Берлине, и папа ее финансово поддерживает. Вероятно, Маяковский намотал на ус это сообщение. Когда они подъезжали к Московскому вокзалу, мама пролепетала: «Пожалуйста, приходите ко мне в гости». Он спросил: «А чем-нибудь накормишь?» «Да, у меня есть перловая каша». – И назвала адрес. И, как ни странно, через три дня Маяковский пришел.

Мама, конечно, положила перед ним его сборники, чтобы он написал автографы, и помчалась варить кашу. И он спросил как бы невзначай: «А, кстати, ты в карты играешь?» «Да, играю, – в "железку” и в подкидного». Они начали играть, и Маяковский всё выигрывал и выигрывал. Через полчаса, забыв о каше, он встал из-за стола: «Ну ладно, хватит, мне пора. Ты мне должна…» И называет сумму. Мама открывает шкаф, вынимает из шкатулки деньги – это оказалось всё, что у нее было, примерно, как она полагала, на полгода жизни. И протягивает великому поэту. И (цитирую маму) «этот мерзавец забирает все деньги». Мама чуть ли не со слезами на глазах провожает его до входной двери.

Маяковский вынимает из этой пачки и протягивает ей 10 рублей: «А это тебе на обед».

С тех пор мама терпеть не могла ни его, ни его поэзию.

Горький

Однажды мама и Шкловский возвращались с поэтического чтения по Каменноостровскому проспекту. Был холодный, дождливый ноябрьский вечер, мама в легкой жакетке замерзла и промочила ноги, а до дома было еще далеко. Вдруг Шкловский остановился и спросил: «Надя, а почему вы, собственно, без пальто?» И не дожидаясь ответа, хмыкнул: «Понятно».

Мама удивилась, потому что он вообще не замечал деталей окружающего мира и был совершенно невосприимчив ко всему, что не имело отношения к литературному анализу. Шкловский сказал: «Уже поздно, а я, к сожалению, не смогу вас проводить. Я сегодня тут неподалеку буду ночевать, и туда придет мой товарищ, а ключ от квартиры у меня. Но есть идея. Идемте со мной». Мама возмутилась: «Куда это? Зачем? Не пойду».

Тут начался прямо шквальный ливень. Мама продрогла до нитки и согласилась. Минут через десять они дошли до дома 23 по Кронверкскому проспекту и вошли в большую, типично буржуазную петербургскую квартиру: добротная дубовая мебель, зеркальные шкафы, огромный обеденный стол. В комнатах было нетоплено, но в буфете нашлась заварка, сахар и даже банка варенья. Появился Шкловский с буханкой хлеба и куском шпика. Зажгли примус, вскипятили чайник. Прихлебывая чай, мама спросила: «А чья это квартира?» «Только не обожгитесь. Это квартира Горького», – сказал Шкловский.

Утром он бродил по комнатам, открывал шкафы, будто что-то искал, а потом позвал маму: «Надюша, идите сюда». Он стоял перед открытым шкафом, набитым вещами. Снял с полки отрез синего сукна и протянул маме: «То, что надо. Из него выйдет прекрасное пальто». «Это же кража, ни за что не возьму!» – возмутилась мама. На другой день Шкловский пришел есть перловую кашу и протянул маме пакет с отрезом синего сукна. «Вы ничего не брали, это я вам принес. Откуда – не ваше дело». Мама посопротивлялась, но сдалась.

Ей сшили в ателье пальто, и она проходила в нем всю зиму. И вот полгода спустя, на вечере молодых поэтов в студии «Всемирной литературы», в столовую вбежал Михаил Слонимский с криком: «Горький приехал!» Все повскакали с мест, а мама в ужасе заметалась в поисках Шкловского. Она его не нашла и спряталась в каком-то углу, где ее и нашел Виктор Борисович. «Идемте со мной на расправу».

Увидев их, Горький шагнул вперед: «ЭтО вы у меня стащили Отрез? Ох, нехОрОшО, – сказал он мрачно. Все замолчали и уставились на маму, готовую провалиться сквозь землю. – Наденьте пальто и пОкажите, ладнО ли сшито. Если испортили мОе сукно, не прОщу». Мама полетела в раздевалку, надела пальто и, дрожа от стыда и унижения, вернулась в гостиную.

«ПОвернитесь-ка, – сказал Горький, – отОйдите… ПодОйдите. Вроде вОрОтник немнОгО мОрщит, а так неплОхО». Все прыснули, а Горький громко расхохотался: «ПрОщаю… НОсите на здОрОвье».

* * *

Одно из приключений маминой юности закончилось эскападой с последствиями, имеющими ко мне прямое отношение.

Как-то она, уже расставшись с Тимошенко, репетировала в Школе Русской Драмы свою роль. Во время занятий в зал вошел художник-оформитель Коля, ставший впоследствии легендарным режиссером Театра комедии Николаем Павловичем Акимовым.

«Слушай, Надя, – сказал Акимов, – там внизу с директором разговаривает какой-то мужчина. Высокий, представительный, но на актера не похож… В очках, в костюме и галстуке, интеллигентный, в общем, как ты любишь». Любопытная мама выбежала на лестницу, перегнулась через перила (студия была на третьем этаже) и увидела в пролете таинственного незнакомца.

– Эй, вы! – крикнула она вниз.

– Я? – удивился незнакомец, подняв голову.

– Да-да, вы! Я кончаю репетицию через полчаса. Если не очень торопитесь, подождите… Проводите меня домой, хорошо?

Мама сказала, что интеллигентный незнакомец удивленно посмотрел на директора и покрутил пальцем у виска. Но подождал. И проводил.

Это был Яков Иванович Давидович, мой будущий папа, с которым мама прожила в любви и относительном согласии сорок два года, до самой папиной кончины.

Я не помню, чтобы финансовые и бытовые проблемы служили когда-нибудь поводом для скандалов моих родителей. Зато одной из причин острых разногласий между ними было их различное отношение к музыке. Папа обладал абсолютным слухом. Он и по нотам играл прекрасно, и, услышав любую мелодию, мог сразу воспроизвести ее с интересной аранжировкой. Мама вершиной музыкальных творений почитала цыганские романсы и аргентинские танго. Помню ее рассказ, как после окончания гимназии ее папа спросил, какой она хочет подарок. «Сбросить рояль с третьего этажа», – ответила барышня, которую десять лет обучали игре на фортепьяно лучшие учителя Петербурга.

…Оставив сцену, мама занялась переводами и прочей литературной работой. Она перевела с немецкого пять книг по истории и теории германского кино, написала несколько пьес, навострилась писать сценарии для Студии научно-популярных фильмов, так называемого «научпопа», на самые невероятные темы – от разведения пчел до научного кормления свиней.

Приехав в Бостон в возрасте семидесяти пяти лет, мама написала более сорока рассказов, опубликовала книгу воспоминаний, а в возрасте 99 лет издала томик стихов. Вот несколько стихотворений из этого сборника.

Я никогда не буду молодой,

И старой тоже скоро я не буду.

Улягусь под гранитною плитой

И жизнь свою я начисто забуду.

Исчезну, уничтожусь навсегда,

О, как несправедливо и обидно,

Ведь если гаснет на небе звезда,

Нам сотни лет ее сиянье видно.

Так как же нам, обыкновенным, жить,

Не гениям, ученым и поэтам,

Чтоб, обрываясь, не погасла нить,

А продолжала тлеть неярким светом.

Какие мысли, подвиги, дела

Должны остаться на родной планете,

Чтобы сказали: «Да, она жила,

Не зря жила на этом трудном свете».

…

Всё на свете имеет лицо,

Только смерть не имеет лица.

Всё на свете имеет конец.

Лишь конец не имеет конца.

…

Старые друзья похоронены,

А новые друзья – посторонние.

И некого спросить: «А помнишь ли?»

И некого просить о помощи.

…

Тина, песок и водоросли,

К берегу не подойти.

Мне бы немного бодрости

В самом конце пути.

Только не оборачивайся,

Только назад не гляди, —

Какое бы ни было качество

Пройденного пути.

В декабре 1994 года мы праздновали в Бостоне мамино девяностопятилетние, на которое был приглашен и Иосиф Бродский. Он приехать не смог, но прислал маме в подарок поздравительную оду.

Мама растрогалась и ответила Иосифу стихами:

Не подругой была, не сверстницей,

Я на сорок лет его старше.

Но, услышав шаги на лестнице,

Бормотанье под дверью нашей,

Я кидалась бегом в переднюю,

Будто к источнику света,

Чтобы в квартиру немедленно

Впустить молодого поэта.

А поэт, побродив по комнатам,

Постояв у книжного шкафа,

Говорил еле слышным шепотом:

«Я пришел почитать стишата».

И от окна до двери,

Шагами комнату меря,

Начинал он спокойно и строго,

Но вскоре, волненьем объятый,

Не замечал он, как строки

Вдруг наливались набатом.

И дрожали тарелки со снедью,

И в стену стучали соседи.

На праздновании маминого девяностопятилетия российская поэзия была представлена находившимися в то время в Бостоне Александром Кушнером с женой Леной Невзглядовой. Вот его поздравление:

Дорогой Надежде Филипповне в день ее девяностопятилетия от Александра Кушнера

Маяковский о Вас написать не успел,

Потому что картежник он был и горлан.

Шкловский занят был очень и книжку хотел

Написать о Толстом, как толстенный роман.

Бедный Зощенко болен был и уязвлен

Оскорбленьями: рано поник и угас.

Посмотрев на меня, они молвили: он

О Надежде Филипповне скажет за нас.

…

Девяностопятилетие…

Поразительная дата.

Никого еще на свете я

Не встречал, чья так богата

И светла душа-искусница

Оставалась молодая.

О, не пленница, не узница,

А, как ласточка, летая.

Мне полезно было б, думаю,

Взять у вас два-три урока,

Чтобы эту жизнь угрюмую

Облегчить себе немного.

Вы секрет какой-то знаете,

Что-то в Вашем есть полете.

Впрочем, Вы и не скрываете:

Не томитесь, а живете!

…Пять лет спустя, за две недели до нового тысячелетия, мы праздновали мамино столетие, с чем ее поздравил тогдашний президент Билл Клинтон. Мама, хоть и купалась в лучах любви, не изменила всегдашней своей самоиронии.

«По-видимому, в моду снова вошел антиквариат», – говорила она счастливым голосом.

Папа

Мой отец, Яков Иванович Давидович (1900–1964), был известным юристом, профессором истории государства и права. Он и вся его семья – дед, отец, брат и сестра – крещеные евреи, лютеране. А прадед к тому же был дважды георгиевским кавалером. Мой дед с папиной стороны умер в 1918 году от тифа, и я ничего о нем не знаю, кроме того, что он занимался страхованием и финансами. Бабушка умерла, когда мне было десять лет. Помню, что она была тихой и кроткой. До войны меня приводили к ней в гости на субботу и воскресенье, и я требовала буйных развлечений с бабушкой в роли каскадера. Например, я уговаривала ее спрыгнуть с пианино. Бабушка отнекивалась: «Стара я для таких прыжков, и парашюта у меня нет», – бабушка тоже обладала хорошим чувством юмора. А я хныкала и настаивала: «А ты поплобуй, пожалуста, поплобуй!»

Лютеранство помогло папе поступить (и закончить с отличием) Шестую гимназию, патроном которой был цесаревич Алексей. В советское время гимназия превратилась в 314-ю школу Фрунзенского района.

Папа сидел за одной партой и дружил с князем Дмитрием Шаховским. После окончания гимназии они оба служили в Белой армии. Папа был ранен в Харькове и застрял в госпитале, а князь Шаховской добрался до Одессы, эмигрировал во Францию и впоследствии стал архиепископом Иоанном Сан-Францисским.

Окончив университет в Харькове и защитив диссертацию в Ленинграде, папа стал профессором Ленинградского университета. Кстати, среди его учеников был и Собчак.

Папа обладал абсолютным слухом и феноменальной памятью – на имена, на лица, на числа, на стихи. Он знал наизусть «Евгения Онегина» и с младенческих моих лет заставлял меня заучивать строфу за строфой. И трехлетняя я, на потеху гостям, стоя на табуретке, декламировала:

Так думал молодой повеса,

Летя в пыли на почтовых.

Всевышней волею из леса

Наследник всех своих родных.

В первый же день Отечественной войны папа явился на призывной пункт, но его не взяли на фронт из-за врожденного порока сердца и сильной близорукости.

По заданию обкома он начал работать в Публичной библиотеке – спасал и прятал рукописи из спецхрана и отдела редкой книги. Каждое утро он шел пешком от нашей улицы Достоевского по Разъезжей до Пяти углов, по Чернышеву переулку, по Цепному мосту через Фонтанку, мимо бывшей своей гимназии на площади Ломоносова. Сворачивал на улицу Зодчего Росси и на минуту останавливался перед Хореографическим училищем… «Тут прошли лучшие вечера моей юности в ожидании то Валечки, то Танечки», – усмехался он. Обогнув слева Александринский театр, отец входил в Публичку.

В час дня он поднимался из спецхрана в буфет – там хозяйничала буфетчица Нюра.

Отступление: о Нюре

Отец помнил Нюру школьницей. Она приходила после школы к своей маме-буфетчице и, сидя в уголочке, готовила уроки. Папа помогал ей с алгеброй и сочинениями. Когда ее мать умерла от неудачной операции аппендицита, Нюра сама стала работать в буфете. Все ее любили и баловали. Дарили фильдеперсовые чулки, пудру и духи, покупали у нее и ей же преподносили шоколадки.

Как-то перед войной случилась такая история. Нюра потеряла деньги. Возвращаясь после работы в день получки, она заглянула к одной подружке, к другой, была в кино, а когда пришла домой, оказалось, что кошелька с деньгами нет. На другой день об этом знала вся Публичка. Стоя за прилавком, заплаканная Нюра повторяла каждому сотруднику трагическую историю. Скоро кто-то ворвался в буфет с радостной вестью: «Нюрочка, вот на лестнице нашел деньги, видно, вы свою зарплату обронили…» Через минуту другой: «Нюрочка, у кассы на полу валялись свернутые бумажки, это вы, растяпа, потеряли…» И так раз десять. К концу дня обалдев от количества свалившихся на нее денег, Нюра каждого входящего в буфет встречала криком: «Не носите мне больше мою зарплату!»

* * *

…Итак, осенним днем 1941 года отец заглянул к Нюре попить чайку. В буфете кроме нее была лишь старая большевичка, историк Фаина Израилевна Дробман, приятельница моего отца. Он уважал ее за глубокие знания, добрый и мягкий характер. Нюра налила им чаю, и в это время радио передало сообщение Информбюро: «Советские войска оставили город Орел».

«Надо было вооружаться, а не целоваться с Риббентропом», – сказал папа. Это было в час дня, а в четыре часа к Публичке подъехала «черная маруся», и отца увезли, как тогда говорили, «куда следует». Это учреждение, расположенное на Литейном проспекте, 4, все в Ленинграде называли просто Большой дом. Там папа провел первую блокадную зиму.

На допросах следователь бил его по голове, среди прочих орудий, томом марксового «Капитала» – вероятно, чтобы классический труд надежнее отложился в папином мозгу. Контузил, но не убил. И от голода мой отец не умер: спасла его моя няня Антонина Кузьминична Гришина, называемая в семье Нуля. Она поступила работать в Ленинградский военный госпиталь. В ее обязанности входило убирать квартиру начальника госпиталя, полковника Мальцева, и ухаживать за его спаниелем Роем.

Мальцев, старый холостяк, ипохондрик и мизантроп, людей не выносил, а собачку свою боготворил и выдавал для ее кормежки (в блокаду!) колбасу, рыбу и сгущенное молоко. Нуля подворовывала остатки собачьей еды, сама не ела, а носила отцу в Большой дом. И хотя еда, в основном, доставалась следователю, он следил, чтобы отец не умер от истощения. Ведь помри он, и передачи прекратятся. Но все же отец остался жив благодаря счастливому случаю. В конце концов его дело попало к генеральному прокурору Ленинградского военного округа, бывшему папиному студенту, окончившему юридический факультет за три года до войны. Дело было прекращено, и полуживого дистрофика вывезли по льду Ладожского озера в город Молотов (теперь опять Пермь).

Буфетчица Нюра умерла от голода в блокадную зиму 1942-го. А Фаина Израилевна войну пережила. Искореженная полиартритом, с двумя пустыми бутылками из-под кефира – такой мы встретили ее на Загородном проспекте спустя два года после войны. Она сразу узнала отца и заплакала. Мы стали навещать ее, приносили продукты. Она жила в крошечной комнатенке за кухней, затравленная «гегемонами», освобождению которых посвятила свои юные годы.

– Па, ну, может быть, что стукнула Фаина? – допытывалась я.

– Исключено, – качал головой отец.

– Значит, Нюра?

– Ни в коем случае. – Отец снимал очки и сильно тер пальцами глаза. – Я помогал ей писать сочинения.

– Но папа, это был кто-то из них двоих.

– Возможно… – нехотя отвечал отец, – но я предпочитаю жить в неведении.

В 1944 году, вернувшись из Молотова в Ленинград, он продолжал работать на своей кафедре, а в 1947-м защитил докторскую. Среди поздравлявших юристов папа заметил человека, от вида которого у него заколотилось сердце. Человек подошел к папе и, протягивая руку, сказал: «От души поздравляю. У меня ощущение, что мы и раньше встречались, а где – не припомню».

– На Литейном, 4, – ответил папа, не подавая ему руки, – вы были еле… – Папа не успел закончить фразу, как человек исчез… испарился.

В конце сороковых годов в Советском Союзе началась «борьба с космополитизмом и преклонением перед Западом». Все важные изобретения, такие как паровая машина, паровоз, самолет, радио, были, как оказалось, сделаны отечественными учеными и изобретателями, а не какими-то там Уаттами или Маркони. Только враги могли признавать приоритет иностранных изобретателей. Только враги могли утверждать, что на Западе что-то лучше, чем у нас, или что там вообще что-то хорошо и не «загнивает». Мой будущий муж Витя, сдавая экзамен по английскому языку, должен был перевести отрывок из англоязычной газеты «Moscow News». Плохо зная язык, он понял, что в этом отрывке было сказано что-то лестное об Америке. Витя говорит: «Я понимаю, что этого не может быть, но как это перевести отрицательно, не могу сообразить». Перевел как понял, получил тройку и считал, что легко отделался.

Отца объявили космополитом и выгнали из университета. У него случился инфаркт, что в сочетании с врожденным пороком сердца на двенадцать лет сделало его инвалидом. Вернулся он к преподаванию в 1959-м, а пять лет спустя, в возрасте 64 лет, умер от второго инфаркта. Итак, на долю отца пришелся весь «джентльменский набор» эпохи.

Папиной страстью была русская история. При этом он был непревзойденным знатоком русского военного костюма. Ираклий Андроников в книге «Загадка Н.Ф.И.» рассказал, как папа по военному костюму молодого офицера на очень невнятном портрете сумел разглядеть Лермонтова. Слово Ираклию Андроникову:

«В то время, когда я еще жил в Ленинграде и работал в Пушкинском доме, сдружился я с Павлом Павловичем Щеголевым. Он был молодой профессор, очень талантливый историк, человек великолепно образованный и острый. У него я познакомился с его другом – известным юристом, профессором Ленинградского университета Яковом Ивановичем Давидовичем, большим знатоком трудового законодательства.

Сидя в кабинете у Щеголева, я не раз бывал свидетелем необыкновенной игры двух друзей. Яков Иванович еще в передней, еще потирает руки с мороза, а Пал Палыч уже посылает ему свой первый вопрос:

– Не скажете ли вы, дорогой Яков Иванович, какого цвета были выпушки на обшлагах колета лейб-гвардии Кирасирского ее величества полка?

– Простите, Пал Палыч, это детский вопросик, – снисходительно усмехается Яков Иванович, входя в комнату и раскланиваясь. – Что выпушки в Кирасирском полку были светло-синие, известно буквально каждому. А вас, в свою очередь, дорогой Пал Палыч, я попрошу назвать цвет ментика Павлоградского гусарского полка, в котором служил Николай Ростов.

– Зеленый, – отвечает ему Пал Палыч. – А султаны в лейб-гвардии Финляндском?

– Черные!

– Яков Иваныч, этого, кроме вас, никто не помнит! Вы гигант! Вы колоссальный человек! – восхищается Пал Палыч.

По правде сказать, эти восторги были мне недоступны. Я ничего не знал ни о выпушках, ни о ташках, ни о вальтрапах, в специальных вопросах военной истории был не силен. Я уставал следить за этой игрой, начинал потихоньку зевать и прощался. Но теперь, размышляя о портрете, я все чаще вспоминал о необыкновенных познаниях Якова Ивановича…

Одному мне в этом вопросе не разобраться. И специально, чтобы повидать Давидовича, поехал я в Ленинград. Изложил свою теорию.

– Яков Иваныч, в форму какого полка мог быть одет офицер в девятнадцатом веке, если на воротнике у него красные канты?

– Позвольте… Что значит красные? – возмущается Яков Иванович. – Для русского мундира характерно необычайное разнообразие оттенков цветов. Прошу пояснить: о каком красном цвете вы говорите?

– Об этом! – И я протягиваю клочок бумаги, на котором у меня скопирован цвет канта.

– Это не красный и никогда красным не был! – отчеканивает Яков Иванович. – Это самый настоящий малиновый, который, сколько мне помнится, был в лейб-гвардии стрелковых батальонах, в семнадцатом уланском Новомиргородском, в шестнадцатом Тверском драгунском и в лейб-гвардии Гродненском гусарском полках. Сейчас я проверю…

Он открывает шкаф, перелистывает таблицы мундиров, истории полков, цветные гравюры…

– Пока всё правильно, – подтверждает он. – Пойдем дальше… Если эполет на этом мундире кавалерийский – в таком случае стрелковые батальоны отпадают. Остаются драгуны, уланы и Гродненский гусарский полк. Тверской и Новомиргородский тоже приходится исключить: в этих полках пуговицы и эполеты «повелено было иметь золотые». А на вашем портрете дано серебро.

Следовательно, это должен быть Гродненский… А как выглядит самый портрет?

Я показываю ему фотографию.

– Вы дитя! – восклицает Яков Иванович. – Это же сюртук кавалериста тридцатых годов. В это время в Гродненском полку введены перемены и на доломаны присвоены синие выпушки. Но сюртуки оливкового цвета сохранены по 1845 год, и до 1838 года на них оставался малиновый кант. Итак, – заключает Яков Иванович, складывая книги высокими стопками, – всё сходится в пользу Гродненского.

– Яков Иванович, – восклицаю я, – вы даже не знаете, какой важности сообщение вы делаете! Ведь на основании ваших слов получается, что это Лермонтов.

– Простите, – останавливает меня Яков Иванович, – этого я не говорю! Пока установлено, что это офицер гусарского Гродненского полка. И не больше. А Лермонтов или не Лермонтов – это не по моей части».

* * *

Папа коллекционировал оловянных солдатиков. Раза два в месяц к нам из военной секции Дома ученых приходили его друзья, «задвинутые» на военной истории России. Они были уже пенсионерами, в прошлом имели высокие военные звания. Помню хорошо двоих: Романа Шарлевича Сотта и Илью Лукича Гренкова. Роман Шарлевич, среднего роста, с бледным нервным лицом, отличался повышенной худобой. У него были огромные выпуклые глаза, и когда Сотт смеялся, мы боялись, что они выскочат из орбит. Под тонким хрящеватым носом красовались холеные усы. Время от времени Роман Шарлевич расчесывал их серебряной щеточкой. Мама восхищалась его галантностью и безупречными манерами: «Шарлевич – типичный виконт». А наша няня Нуля была настроена прозаически: «Шарлевич, как кузнечик, исхудавши весь».

Илья Лукич, напротив, был огромный и пышный, мягкий и уютный. Его гладкие розовые щеки напоминали лангеты и, когда он улыбался, надвигались на глаза и, как заслонки, напрочь их закрывали.

Оба приходили со своими оловянными драгунами, уланами и кирасирами. Крышка рояля опускалась, и на черной полированной поверхности «Беккера» устраивалось какое-нибудь знаменитое сражение. Собиралось довольно много народу, и наши «полководцы» рассказывали, как располагались полки, кто кого прикрывал, с какого фланга начиналось наступление.

Мои друзья Иосиф Бродский, Илья Авербах и Миша Петров очень любили эти военные вечера и старались не пропускать исторические сражения.

Как-то мы с папой собрались в Русский музей и пригласили Бродского к нам присоединиться.

Проходя мимо репинского «Заседания Государственного совета», Иосиф спросил, кого папа знает из сановников. «Всех», – сказал отец. Мы уселись на скамейку перед картиной, и папа рассказал о каждом персонаже на этом полотне, включая происхождение, семейное положение, заслуги перед отечеством, интриги, козни и романы. Мы провели в «Государственном совете» два часа и пошли домой. На дальнейшее любование живописью не было сил.

А однажды папа повел нас с друзьями к Юсуповскому дворцу и с мельчайшими подробностями рассказал о роковом вечере убийства Распутина. Он знал, из какой двери выбежал князь Феликс Юсупов, где стоял член Государственной Думы Владимир Митрофанович Пуришкевич и где была и что делала в этот момент жена Юсупова, красавица Ирина… Картина была настолько живой и убедительной, что я долгое время, в темное время суток, обходила дворец стороной, боясь, что вот-вот из дверей на набережную выскочит отравленный, взлохмаченный, полубезумный старик.

Папа прекрасно знал ленинградский юридический мир. Поэтому именно к нему приехал Александр Иванович Бродский на следующий день после ареста Иосифа, просить, чтобы папа посоветовал лучших адвокатов: папа назвал Якова Семеновича Киселева и Зою Николаевну Топорову. После совещания и папа, и Александр Иванович, и сам Киселев решили, что Якову Семеновичу лучше устраниться. Хоть он и был блестящим защитником, и носил невинную фамилию Киселев, но обладал очень уж еврейской наружностью. На суде это могло вызвать раздражение господствующего класса. Зоя Николаевна Топорова – хотя тоже еврейка, – но Николаевна, а не Семеновна. И внешность нейтральная, еврейство не демонстрирующая.

И тем не менее… Хотя Зоя Николаевна была человеком высочайшего профессионализма и редкой отваги, все мы, включая и папу, и Киселева, и саму Топорову, понимали, что, будь на ее месте сам Плевако или Кони, выиграть этот процесс в стране полного беззакония невозможно. Что и случилось…

Более несовместимых характеров, чем у моих родителей, представить себе было невозможно. Папа – спокойный, логичный, академичный, типичный ученый. Он был щепетилен, пунктуален, справедлив, и при этом – блестящ, остроумен и пользовался оглушительным успехом у дам.

Иногда мама получала анонимки с именами то одной, то другой папиной фаворитки. Не ставя папу в известность об этих писульках, она выкидывала их в мусорный ящик. Но как-то раз ей позвонили из парткома юрфака и пригласили прийти «на разговор». Четыре человека с серьезными лицами уведомили ее о папином романе с аспиранткой Лидией К. и необходимости безотлагательно принять меры. Мамина реакция была для партийных товарищей неожиданной.

«Как не совестно взрослым людям заниматься сплетнями? Лидушка – моя близкая подруга, – сказала мама ледяным голосом, – я настоятельно прошу меня грязными доносами больше не беспокоить».

Мама являла собой классическую представительницу богемного мира – артистичную, капризную, непредсказуемую, с фонтаном противоречивых эмоций и страстей.

У них обоих были на стороне приключения, влекущие за собой сцены разного накала. Но я не помню, чтобы хоть когда-нибудь слово «развод» мелькнуло при выяснении их отношений. Главный мамин роман закончился, когда ей исполнилось пятьдесят. В юбилейное утро она подошла к зеркалу, придирчиво оглядела себя без макияжа и объявила приговор: «Опять не то… Но, наконец, свободна!» Папа продержался дольше, но мама умела отвлекать его коробкой мармелада, пастилой, халвой с арахисом, а также маслинами и сыром «Рокфор». Съев все эти лакомства, папа ложился на диван с каким-нибудь историческим фолиантом и просил не звать его к телефону, «меня нет и не предвидится». Иногда скучающая мама заглядывала в кабинет.

– Зачем ты читаешь всякую устарелую муть? Ты совершенно не интересуешься современной литературой.

– Например? – спрашивал папа, не отрываясь от книги.

– Уверена, что ты не знаком с творчеством Анны Зегерс.

– Что-о? Я не читал Анну Зегерс? – кричал папа, приподнимаясь на локте, и, протянув угрожающе руку в сторону двери, кричал: – Вон из кабинета!

(В толк не возьму, почему причиной этой сцены оказалась вполне посредственная гэдээровская писательница, пользовавшаяся популярностью в Союзе тех лет.)

Родители были абсолютно единодушны в оценке советской идеологии и в полном неприятии режима, а также в отношении моего воспитания, перепоручив эту неблагодарную задачу моей няне Нуле. Зато часто имели взаимоисключающие мнения и ссорились, обсуждая фильмы, спектакли, книги, музыку, а также некоторых друзей и знакомых.

Что удерживало их вместе? Привычка? Лень? Боязнь перемен? Я, их единственное чадо, которое оба обожали? Или все-таки любовь? Они по-человечески нравились друг другу, очень дружили и всегда были готовы помочь и поддержать друг друга. Когда папа болел, мама не отходила от его постели ни на минуту. И, наконец, у них обоих было потрясающее чувство юмора, спасавшее их брак долгие годы.

Нуля

Моя няня, Антонина Кузьминична Гришина, называемая Тоняша, Тонуля или просто Нуля, пришла в нашу семью, когда мне был год, а ей минуло двадцать шесть. И прожила в нашей семье около сорока лет.

У маминой приятельницы работала няня из деревни Пленишник Вологодской области. Она-то и предложила выписать на лето свою подругу. Высокая, статная, с высокими скулами и пристальным взглядом глубоко посаженных серых глаз – было ясно, что сквозь ее родословную проскакали татаро-монгольские всадники, – Нуля улыбалась редко и неохотно. На окружающий мир смотрела сурово, замечая все грехи и пороки человечества вообще и нашей семьи в частности. Впоследствии выяснилось, что папу она почитает, к маме относится снисходительно, а меня очень любит, но «чтоб без баловства».

В первый же день она заявила, что будет «нянькать девку» один год. «Подкоплю деньжат, вернусь домой и пойду замуж». Двадцать шесть лет, считала она, – возраст пограничный, после которого девушка скатывается в царство старых дев. Жених уже имелся. Раз в две недели приходили от него письма в мятых конвертах. Вместо традиционных сказок она читала их мне, годовалому младенцу, на ночь, медленно, по складам, водя пальцем по неровным чернильным строчкам. Нуля окончила четыре класса сельской школы, читала и писала с трудом. Но после пятого – десятого прочтения письма голос ее креп, письмо обрастало новыми подробностями колхозной жизни, выражения жениховой любви становились всё ярче, его тоска по Нуле – всё горше. И вдруг письма прекратились. Нулина подруга сказала своей хозяйке, а та – моей маме, что жених загулял. Нуля с мамой не поделилась, ни разу не пожаловалась, будто вычеркнула его из сердца и памяти.

Как-то заявила, что в деревню возвращаться не собирается. «Чего я там не видала?» Но через год мама все же выпихнула ее в отпуск, хоть Нуля и сопротивлялась: «Девка-то без меня совсем отощает. И чего мне отдыхать? Я, чай, тут не надорвалась!» Но поехала.

Вернулась веселая, оживленная, письма от жениха начали сыпаться, как благодатный дождь в пустыне. Нуля накупила нарядов, было очевидно, что дни ее в нашей семье сочтены. Но в декабре 1939 года жених опять замолк. На этот раз – навсегда. Он был убит неподалеку от Ленинграда 1 января 1940 года в короткой Советско-финской войне.

Когда мы с мамой в августе 1941 года уехали в эвакуацию с интернатом Союза писателей в деревню Черная под Молотовым (Пермью), о чем я расскажу ниже, Нуля осталась в Ленинграде, нося передачи папе в тюрьму.

После прорыва блокады она приехала в Молотов, отпустила маму с папой в Ленинград, и мы зажили с ней вдвоем. Она поступила на работу уборщицей в Комитет по делам искусств. Пока она мыла полы, я просиживала в просмотровом зале, «принимая» вместе с начальником Комитета выступления танцоров, певцов, фокусников, «оценивая» работу хоров, ансамблей, драматических коллективов. За городом нам выделили крошечный участок земли. Нуля посадила картошку, морковь, брюкву, и по воскресеньям мы тащились на трамвае до кольца, потом час пешком, чтобы взрыхлить, прополоть и полить наши грядки.

Помню день, когда в нашей гостинице впервые заработал лифт. Я до безумия влюбилась в четырнадцатилетнего лифтера Сашу и на следующее утро наотрез отказалась идти с Нулей на работу. После жуткого скандала она оставила меня дома, взяв клятву, что из комнаты я не выйду. «Только если очень приспичит, в уборную, в конце коридора».

Она вернулась вечером, не застала меня в комнате, обегала все этажи от чердака до подвала, все соседние улицы, обыскала сквер напротив и села рыдать на ступеньках у входной двери.

– Чего воешь? Жива твоя девка, с утра на лифте катается, – утешила ее соседка с пятого этажа.

Нуля подлетела к лифту. В этот момент освещенная кабина плавно опустилась и двери открылись. Нуля ворвалась внутрь и выволокла меня оттуда за ухо. Кто-то услужливо подал ей швабру. Она исколошматила меня этой шваброй, протащила за ухо на седьмой этаж и надавала пинков в коридоре, сопровождая экзекуцию такими перлами, что эвакуированное население гостиницы обогатилось красочным лексиконом на долгие годы…

Планка Нулиных моральных стандартов находилась на недосягаемой высоте. В воспитательных целях она открыла мне много «низких истин». Например, «курящая, значит, гулящая», «волосы и губы красят только проститутки» или «раз баба кривобокая и ноги колесом, значит – шлюха», «кто с мужиками путается, у того изо рта воняет». Ее суждения о людях были категоричны и безапелляционны, ее приговоры обжалованию не подлежали. Это осложняло ее отношения с мамой.

Мама была беспечна и, по Нулиным стандартам, легкомысленна. С одной стороны, она не укладывалась в Нулину классификацию высокопорядочных женщин, потому что и курила, и красилась, и рюмку водки была не прочь опрокинуть, но, с другой стороны, обладала замечательной фигурой и ногами безупречной формы. Кроме того, насколько это было возможно после войны, мама со вкусом одевалась, для чего раз в год ездила покупать несколько туалетов в Ригу, заменявшую ленинградским модницам Париж.

В знак протеста «незнамо чего» Нуля объявляла голодовку. Мы осмеливались спрашивать, чем она недовольна, но натыкались на ледяное молчание и дрожащий подбородок. В «День обид» Нуля утром не выходила из своей комнаты, а лежала в кровати с мокрым полотенцем на голове.

– Что, Нуленька, голова болит? – робко спрашивала мама, приоткрывая дверь.

Нуля не удостаивала маму ответом. Зато из-под кровати несся грозный рык. Это наша сибирская лайка Джек, пес, обладавший прекрасным экстерьером и омерзительным нравом, охранял ее от покушений.

Мама ретировалась, но через полчаса ее нервы не выдерживали, и она стучалась к Нуле снова.

– Нуленька, может, принести вам бутерброд или кофе?

В ответ – молчание и рычанье. Мама врывалась к папе в кабинет.

– Иди ты! Со мной она разговаривать не хочет.

– Тоняшенька! – уговаривал папа за дверью. – Съешьте что-нибудь.

– Я тчай пила, – глухо доносилось из комнаты (ее ч было твердым, почти гортанным).

Еще через час мама натравливала на Нулю нашу коммунальную соседку Елену Ивановну. У той манеры были попроще.

– Чего выпендриваешься? – кричала Елена Ивановна в замочную скважину. – Не видишь, что ли, Надежда извелась вся, аж по потолку ходит?

Цель была достигнута. Надежда ходила по потолку. Нуля не притрагивалась к еде день, иногда полтора, и к вечеру второго дня мама превращалась в комок нервов. Не обращая внимания на Джеков рык и оскаленную пасть, мама врывалась к Нуле в комнату с бутербродом или сосиской и пыталась насильно засунуть ей в рот. Нуля, сжав зубы, яростно мотала головой, как арабский скакун. На третий день она выплывала из комнаты, величественная, статная, с обмотанной полотенцем головой.

Я не могу оценить ее отношение к деньгам. Знаю только, что у нас их никогда не было, и мама «не вылезала из ломбарда», а у нее они всегда были. Когда в эпоху космополитизма папу выгнали из университета, Нуля месяцами содержала на свои деньги нашу семью, а одно время даже брала на дом заказы по вязанью, чтобы прокормить нас.

Время от времени к нам приезжали ее родственники: тетки, племянницы, двоюродные братья, дядья, подруги и просто односельчане. Кому-то надо было показаться врачу, кому-то исхлопотать справку, купить мануфактуру, занавески, швейную машинку, запастись мясом, колбасой, сливочным маслом, шоколадными конфетами.

Я часто присутствовала при Нулиных беседах с родными за чашкой чаю.

– А шо, люди сказывают, что явреи жадные, – спрашивал кто-нибудь из гостей.

– Яврей яврею рознь, – объясняла Нуля. – Мои явреи – золотые, что Якваныч (Яков Иванович), что Надежда. (Так я узнала, что Нуля маму не ненавидит, а просто воспитывает.) Правда, Симка на своих явреев жалуется, что они шкафы на ключ запирают, не доверяют, значит. (Нуля имела в виду свою подругу Симу – домработницу директора Эрмитажа Иосифа Абгаровича Орбели.)

Тут я вклинивалась в разговор, объясняя, что Орбели – армянский князь и к евреям никакого отношения не имеет.

– И все ж яврей нация непростая, с замком в голове, – возражали гости. – Вот ты когда слышала, чтоб яврей у русского работал?

– Слышала, – не моргнув, врала Нуля. – А что русские у всех работают, так у них голова два уха. И, видишь, у армян они тоже батрачат. У армян даже лучше. Они Симку с робенком кажное лето в Крым запускают.

Нуля была очень религиозна. Я подозреваю, что она меня втайне от родителей крестила и что родители об этом догадывались. У мамы отношений с Богом не было никаких – она в него не верила. Папа же эту тему не затрагивал, но я знала, что он чувствовал себя православным.

По воскресеньям Нуля ездила в церковь и, если у родителей не было связанных со мной планов, брала меня с собой. В ее комнате, в углу, висела икона Николая-угодника, перед ней теплилась лампадка. Вечером Нуля снимала со стены икону, приходила в мою комнату, ставила Николая-угодника на письменный стол и велела молиться на коленях. Я должна была прочесть «Отче Наш», «Богородица, Дева, радуйся, благодатная Мария, Господь с тобой» и «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины».

Если я уже залезла в постель, притворяясь спящей, она откидывала одеяло и давала мне подзатыльник. Иногда я даже получала по попе веником или шваброй, если они оказывались в поле ее зрения.

Когда я выходила замуж вопреки воле родителей, Нуля защищала меня, как львица детеныша.

– Чего прицепились к девке? В ей кровь играет! Лучше уж замуж, чем гулять на стороне. Ведь мужик-то приличный, хоть и яврей, и тощий, как стрекулист. Но не вор и не пьющий. А некоторые на убийцах женятся. И ничего, живут, детей рОстят.

Никто в нашей семье не знал, что значит стрекулист. Мама обзвонила друзей-филологов, дотошный папа обратился к словарям.

И вот что мы узнали:

Словарь синонимов

СТРЕКУЛИСТ, муж. (устар. прост.). Пронырливый человек, ловкач [первонач. о мелком чиновнике, а также о бойком писаке]. \ прил. стрекулистский, – ая, -ое.

Ничего общего между Витей и стрекулистами мы не нашли, но прозвище прилипло к нему на долгие годы.

Рождение нашей дочери Кати Нуля восприняла как личный ей подарок. Когда мы позвонили в дверь, вернувшись из «Снегиревки», родильного дома, в котором, кстати, родился и Путин, она на пороге взяла у меня из рук розовый пакет и строго сказала:

– Иди гуляй, да не опаздывай к кормлению. Чтоб было всё по науке – каждые три часа.

У Кати в три месяца образовалась пупочная грыжа. Дочка не спала, кричала по ночам и затихала, только когда ее укачивали на руках. Но стоило положить Катюню в кроватку, как громогласный плач, разрывающий уши и сердце, возобновлялся. Я помню, как мама в три часа ночи бродила по квартире, укачивая ее, и напевала себе под нос: «Спи, моя девочка, спи мое солнышко, спи моя крошечка… А я сейчас пойду и повешусь…»

Доктора наклеивали Катеньке на животик пластырь и утешали: пройдет. Но не проходило, семья извелась. И тут Нуля взялась за дело сама.

– Понесем к бабке, она грыжу заговорит.

– и не вздумай! Что за вздор средневековый!

– А я говорю, понесем! Очень твои доктора много понимают!

Втайне от моих прогрессивных родителей и мужа Вити мы отнесли Катю к знахарке. Это была полупарализованная старуха, живущая в подвале на соседней улице; она уже несколько лет не вставала с постели. Присматривала за ней дочь, с утра поддавшая буфетчица Верка. Мы положили Катю к бабке на кровать и развернули одеяльце. Старуха стала массировать Катин животик растопленным сливочным маслом, бормоча что-то себе под нос и раскачиваясь из стороны в сторону, как очковая змея.

– Что это вы шепчете, бабушка? – спросила я.

– Тшш! Секрет это, – шикнула на меня Нуля, – научный секрет!

После трех визитов Катя перестала рыдать по ночам и спала долго и спокойно. Врачи констатировали исчезновение грыжи.

– Чего врачи не умеют, умеет народ, – назидательно сказала Нуля. – А у тебя память короткая. Не помнишь небось, как я тебе песней зубы лечила и бородавки ниткой изгоняла.

Несмотря на отсутствие ясности по национальному вопросу, Нулина родня отвечала нам царским гостеприимством. Когда мы впервые отправили их с Катей, уже школьницей, на лето в Нулину деревню, а потом приехали в отпуск сами, – в Череповец за нами прислали дрезину, и мы лихо подкатили к Пленишнику. В котлах булькала уха, пыхтели самовары, на столах высились ватрушки и пироги с черникой. Нулин племянник отдал нам свою лодку, научил ловить щук на мормышку, показал грибные заросли в голубых замшелых лесах. Когда кончилось лето, Катя плакала навзрыд, обняв своих босоногих друзей и шелудивую дворнягу Рэкса.

– Ой, мОи дОрОгие, мОи хОрОшие, – причитала она, окая, как Максим Горький. – Как же без вас я теперь жить-тО буду, гОре-тО какОе!

* * *

С годами Нулин характер суровел. Она стала религиозной фанатичкой, строго постилась, развесила по всем комнатам иконы. Ехать с нами в Америку отказалась наотрез.

– Человек без корня – как перекати поле. Куда ветер повеет, туда его и сдует.

За годы жизни в эмиграции я постепенно привыкла к разлуке со своими друзьями, но Нулины письма не могу читать без слез.

«…Дорогие мои Людмила Яковлевна, Виктор Хилич, Надежда, родная Катюня, ее муж Мишенька и малые детки Даня и Викочка! В газетах пишут, что можно ехать туда-обратно, успею ль хоть увидеть вас? Шлю я вам свой низкий поклон и спасибо, что не забываете старуху». (Это я-то, битая шваброй, превратилась в Людмилу Яковлевну.)

Вернувшись в Питер в 1990 году, после пятнадцати лет жизни в Америке, я собралась навестить свою няню на следующий же день после приезда. Но телефона у нее нет, и я боялась, что, если просто появлюсь на пороге, у нее может случиться сердечный приступ. Поэтому я попросила своего кузена предупредить няню заранее.

После долгой поездки в Купчино, вглубь преждевременно состарившихся новостроек, я добралась до Проспекта ветеранов. Названия улиц ни на секунду не давали забыть о войне. Проспект Ижорского батальона, проспект Маршала Казакова, улица Добровольцев, улицы Партизана Германа, Летчика Пилютова, Пограничника Гарькавого. Нуля жила на улице Солдата Корзуна.

Мои худшие опасения не оправдались. Нуля почти не изменилась, такая же прямая, статная, хоть и располнела, высокие скулы превратились в круглые щеки. На ней белая блузка в синий горошек, синяя юбка и синий передник. Конечно, седая, конечно, морщины, но серые, глубоко посаженные глаза – по-прежнему ясные и смотрят на меня радостно и прямо. У нее пятнадцатиметровая комната в двухкомнатной коммуналке. Другую занимает охранница какой-то фабрики Нина Петровна.

– Во хмелю она злая, а так ничего, – говорит Нуля, – очень уж любит, чтоб ее хвалили. Я и хвалю, жалко мне, что ли?

Это уж точно знамение старости. Раньше Нуле легче было под поезд лечь, чем кого-нибудь похвалить. Во время моего визита соседка трижды врывалась без стука в комнату.

– Конечно, я по-английски ни бум-бум, но по-немецки могу. У нас в школе немецкий был. Хочу послушать, как в Америке живут.

– Я хорошо понимаю по-русски, Нина Петровна, но мы с Антониной Кузьминичной не виделись пятнадцать лет. Нам хочется поговорить.

– Какие у Тоньки от меня секреты? И у меня от нее никаких. Она мне и деньги одалживает.

Я вручаю Нине Петровне немудреные сувениры, обещаю приехать на следующий день и дать пресс-конференцию. Соседка временно удовлетворена.

…Нулина комната так остро напоминает о детстве. Все та же никелированная кровать с голубым пикейным покрывалом и башней из пяти белоснежных подушек под кружевной накидкой. Стол, три стула, шкаф и маленький комод.

– У тебя что, нет холодильника? Давай завтра поедем и купим.

– И не вздумай! На кухню Нинка свой вдвинула, второй не поместится, а в комнате, вишь, места нет. Да и много ли у меня еды? Вона она, в ящике за окном.

– А летом? Когда жарко?

– Когда это у нас бывает жарко? Да летом-то я все равно в деревню уезжаю. Огород вскопаю, на зиму картошки, свеклы, капусты запасу. Слава Богу, теперь пенсию прибавили, семьдесят рублей получаю, а то раньше было шестьдесят семь рублей пятьдесят копеек.

Я раскладываю на кровати подарки. Она поглаживает ладонью плащ, шерстяное платье, сапоги, мохеровый шарф, теплый халат.

– Да что ты, детка, мне таких нарядов навезла? Куда мне их носить-то? Лучше пусть меня в их похоронят.

– Глупости! Носи каждый день, слышишь?

– Разве что в церкву… А по очередям трепать жалко… Да ты не думай, я ведь не нищая, одежа у меня есть. Помнишь это платье? – Нуля открывает шкаф и показывает бирюзовое шерстяное платье. – Как новое, потому как берегу. Мне его Якованыч на день рождения подарил, когда пятьдесят исполнилось. И часы золотые подарил, да не удержала, продала.

Я не помню платья и не помню часов. Папа умер в 1964 году…

– А как, Нуленька, твое здоровье?

– Да так ничего, только ноги болят. Как волки грызут. В очередях настоишься, до церквы на двух автобусах доберешься, потом хоть вой ночь напролет. Ну, да что жалиться, садись за стол. Кто тебя в Америке так накормит?

Стол ломится. Кислые щи, пирожки с капустой, картофельные котлеты с грибным соусом, творожники со сметаной, клюквенный кисель. Даже запотевший графинчик из-за окна достала. И когда она успела всё это наготовить?

Я обнимаю мою старенькую няню. В глазах щиплет, только бы не разреветься. У нее ведь здесь никого не осталось, а мне там ее так не хватает. Почему я не уговорила Нулю ехать с нами? Почему не настояла? Я отдала бы ей лучшую комнату в доме и научила включать кухонные машины. Я бы показала ее хорошим докторам, возила на океан, а по воскресеньям – в церковь. Я согревала бы ее одинокую старость и увезла бы с собой в Америку, сберегла бы часть своего мира.

Друзья родителей

Благодаря родителям я имела возможность видеться и общаться с их совершенно замечательными друзьями. Кляну себя, что по глупости и лени не записывала их истории и рассказы о жизни, их споры об искусстве и литературе.

В нашем доме бывали Иосиф Абгарович Орбели с женой Антониной Николаевной Изергиной, одной из самых блестящих женщин своего поколения и к тому же отважной альпинисткой. Иосиф Абгарович был директором Эрмитажа, а Антонина Николаевна, или просто Тотя, – старшим хранителем в Отделе западной живописи. «Представляете, как низко пала русская культура, – смеялась Тотя, – если я сижу на должности, которую занимал когда-то Александр Бенуа».

Орбели научил меня любить и понимать живопись. Иногда по вечерам, после закрытия музея, или по четвергам, когда Эрмитаж был «выходной», Иосиф Абгарович водил меня и своего сына Митю, по прозвищу Бакурик, по пустынным эрмитажным залам. Я знала наизусть коллекцию импрессионистов из запасников и держала в руках знаменитый скифский гребень из Золотой кладовой. Иногда Абгарыч усаживал нас в Малахитовой гостиной и декламировал отрывки из «Давида Сасунского». Армянский эпос не волновал малолетнего Митю. Он сползал со стула и бешено крутился вокруг себя, как щенок в поисках хвоста. «Убью, Бакур», – грозно рычал Иосиф Абгарович, хватал Митю на руки, прижимал к себе и гладил, гладил, пока Митя не зарывался в его бороду и не засыпал…

Митя был единственным, очень поздним ребенком Иосифа Абгаровича. Он родился с врожденным пороком сердца, когда Орбели было пятьдесят девять лет. Врачи предсказывали Мите короткую жизнь: Митя не доживет до семи лет, до десяти, до пятнадцати. Семья жила в постоянном страхе под дамокловым мечом Митиной болезни. «Я каждый день молю Бога, – говорила Тотя, – чтобы мы с Абгарычем не дожили до этого дня… чтобы нас Господь прибрал раньше».

Баловали его безумно: за два квартала в школу возили на ЗИМе, разрешали в гневе бить посуду, рвать книги, разрисовывать стены квартиры губной помадой. «Пусть будет чудовищем и деспотом, только бы жил и радовался».

Митя не вырос чудовищем, он оказался одним из самых светлых и добрых людей, которых мне довелось встретить. К искусству был равнодушен. Пойдя по стопам дяди, физиолога Леона Абгаровича Орбели, увлекался медициной и физиологией. Над ним по-прежнему дрожали. Ни курево, ни спиртное в дом не допускались, в спальне хранился запас кислородных подушек, и постоянно присутствовал кто-нибудь из друзей в качестве бебиситтера. И вот однажды, когда Митя уже был студентом, Тотя пришла домой и застала такую картину: Митя и его бебиситтер сидели верхом на кислородных подушках и потягивали спирт из банки, в которой были заспиртованы две лягушки, научный подарок дяди ко дню рождения… В ту же секунду бебиситтер, подушки и лягушки были выкинуты из дома навсегда…

Судьба оказалась милостивой к этой семье.

Митя пережил родителей. Он умер в возрасте двадцати пяти лет, будучи аспирантом Института цитологии…

* * *

В книжное царство ввел меня Лев Львович Раков, один из самых ярких и блестящих родительских друзей. В пятидесятых годах он был директором Публичной библиотеки. Себя Лев Львович сравнивал с ильфовским персонажем Фунтом, профессия которого была «сидеть».

Первый раз Лев Львович сел в 1937 году по делу Ковалева, историка Древнего Рима, которого обвиняли в том, что он задумал копать туннель от исторического факультета ЛГУ на Васильевском острове до Дворцовой площади. Под пытками он назвал сообщников, в том числе Льва Ракова. Выпустили Ракова в 1941-м. Он пошел на фронт и окончил войну в чине полковника. Грудь его сверкала от боевых наград.

И тут, вместо ликования по поводу Победы, он чуть было снова не угодил за решетку. Лев Львович был необыкновенно импозантен и пользовался сокрушительным успехом у дам… Случилось так, что в эти великие дни в Советский Союз прибыла супруга Черчилля Клементина. Была она с визитом и в Ленинграде. Партийное начальство отрядило Ракова, свободно владеющего несколькими языками, сопровождать ее в Эрмитаже и прочих очагах культуры. Раков и его серебристая каракулевая полковничья папаха произвели большое впечатление на гостью. Тут воспоминания расходятся. Одни утверждают, что Лев Львович снял с головы и преподнес госпоже Черчилль эту папаху. Другие говорят, что он потребовал то ли у ЦК, то ли у обкома партии подарить ей такую же. Важно не это, а то, что, приземлившись в Лондоне, госпожа Черчилль дала в аэропорту краткую пресс-конференцию, сказав: «Если бы все коммунисты были такими же интеллигентными и любезными, как господин Раков, мир не боялся бы коммунизма». Последовало много неприятностей, но посадить Льва Львовича они не решились.

Удобный случай представился четыре года спустя. В 1949 году Раков, будучи основателем и директором Музея обороны Ленинграда, попал в эпицентр «Попковского дела», когда Сталин в очередной раз расправлялся с ленинградской администрацией. Льва Львовича обвинили в том, что под видом экспонатов музея он хранит оружие.

Вернулся он в Ленинград в 1956-м. Весенним утром позвонила нам его жена Марина Сергеевна, незадолго до этого вернувшаяся из кокчетавской ссылки, куда она попала как член семьи врага народа. «Лев Львович сегодня приезжает!» Я помню до сих пор ее звенящий срывающийся голос. Они с мамой помчались по комиссионкам и за полдня купили полный гардероб: костюм, рубашку, галстук, ботинки и даже платочек в нагрудный карман пиджака. Лев Львович слыл франтом среди друзей. Было решено, что прямо с вокзала Марина Сергеевна привезет его к нам – в их коммунальной квартире не было ванной. Мы умолили наших соседей отложить стирку белья до завтрашнего дня и затопили дровяную ванную колонку.

Нуля сварила рассольник и нажарила сковороду тающих во рту котлет. Лев Львович, изможденный, обросший, в зэковском ватнике, тяжелых сапогах, с лиловым шрамом через всю щеку, вошел в квартиру, коротко поклонился и сказал: «Приветствую вас, но руки не подам, я грязен и омерзителен». Не раздеваясь, проследовал в ванную. За ним прошла Марина Сергеевна, неся на вытянутых руках новую одежду. Они провели в ванной около часа. Среди плеска воды и фырканья до нас доносились его торжествующие крики: «Блаженство рая!» Вышел он элегантный, благоухающий и неимоверно постаревший. Боком сел за стол, молча выпил рюмку водки, мельком взглянул на шипящую сковороду с котлетами и вдруг, уронив голову на стол, громко и страшно зарыдал…

Будучи директором Ленинградской публичной библиотеки, Лев Львович в соавторстве со своим другом Альшицем написал две пьесы. Одна из них, «Опаснее врага», очень острая по тем временам, была поставлена Акимовым в Театре комедии. Они также организовали гигантский розыгрыш, объявив, что нашли в архивах Публички 10-ю главу «Онегина». Чтение было организовано у нас дома при большом скоплении гостей. Юрий Михайлович Лотман, знаменитый пушкинист, которому кто-то показал это произведение, сказал, что текст безупречен, и придрался только к одному слову, которое в ту эпоху не могло быть написано Александром Сергеевичем. К сожалению, я этого слова не помню.

Бывал у нас художник Натан Альтман, автор знаменитого портрета Анны Ахматовой, часто наведывался знаток анекдотов, веселый и задорный Виталий Лазаревич Гинзбург, будущий нобелевский лауреат, пытавшийся популярно объяснить мне тайны поведения жидкого гелия при сверхнизких температурах.

Приходили писатель Михаил Эммануилович Козаков с Зоей Александровной Никитиной. С их сыном Мишей Козаковым мы дружили всю жизнь. Вместе были в эвакуации, в писательском интернате, в группе дошколят. Наши кровати стояли рядом, и нам полагался один ночной горшок на двоих.

Частыми гостями бывали Борис Михайлович Эйхенбаум с дочерью Ольгой Борисовной. С Эйхенбаумом, историком и теоретиком литературы, у меня связана забавная история. Нам было задано домашнее сочинение по Толстому на вольную тему. Я выбрала «Образ Анны Карениной», хотя мы ее не проходили. В тот вечер к нам пришли гости, и я извинилась, что не могу ужинать со всеми, потому что мне надо срочно накатать сочинение. «О чем будешь катать?» – спросил Борис Михайлович. Услышав, что об Анне Карениной, он загорелся: «Ты не возражаешь, если я за тебя напишу? Хочется знать, гожусь ли я для девятого класса советской школы».

За сочинение Эйхенбаума я получила тройку. Учительница литературы с поджатыми губами спросила: «Где ты всего этого нахваталась?»

…И еще хочу вспомнить одного маминого знакомого. Он никогда не был у нас дома, я видела его всего несколько раз, в Молотове, во время эвакуации. Но я запомнила этого человека на всю жизнь. Впрочем, лучше я дам слово маме. Она написала о нем в своей книге.

Отступление: о Мессинге

Однажды в вестибюле гостиницы «Семиэтажка» я увидела невысокого большеголового человека с шевелюрой жестких курчавых волос. Поравнявшись со мной, он остановился, кинул на меня – словно уколол – острый взгляд, ухмыльнулся и быстро засеменил к выходу.

– Кто это? – спросила я администратора.

– Как, вы не знаете? Это Вольф Мессинг, он вчера приехал.

– А-а-а, – понимающе кивнула я, хотя это имя мне ничего не говорило.

Вскоре состоялось первое выступление Мессинга. Помню мысленное задание, данное ему из зрительного зала: подойти к одной даме в третьем ряду, вынуть из ее сумки паспорт, принести на сцену, раскрыть, прочесть вслух имя и фамилию и вернуть владелице.

Когда Мессинг, поднявшись на сцену, раскрыл паспорт, из него выпала фотография.

– Какой красивый офицер, – сказал он, разглядывая карточку, – совсем мальчик…

Внезапно лицо его исказилось, он схватился за сердце.

– Занавес! Дайте занавес! – крикнул он.

Зал замер. На авансцену вышла его ассистентка и объявила, что маэстро плохо себя почувствовал, но минут через пятнадцать сеанс будет продолжен. Конец выступления прошел вяло.

На другой день нам удалось выведать у ассистентки, что на самом деле произошло. В тот момент, когда Мессинг любовался молодым человеком, он увидел, что юноша был убит. В эту самую минуту.

Мать молодого офицера жила не в гостинице, но мы ежедневно встречали ее в столовой, где были прикреплены наши продуктовые карточки. Со страхом всматривались мы в ее лицо, но оно было всегда спокойно: сын писал часто. Мы успокоились – слава Богу, Мессинг ошибся. Прошел месяц, и мы стали забывать об этом эпизоде. Но однажды она не пришла в столовую, а наутро мы узнали, что она получила похоронку, в которой был указан день и час гибели ее сына. Тот самый, когда Мессинг увидел его смерть.

Я старалась не пропускать его выступлений. Однажды я задержалась после его концерта и вышла на улицу одной из последних. Колесом крутилась метель, снег облепил лицо, в двух шагах – видимости ноль. Но рядом кто-то кашлянул. Оказалось, что это сам маэстро. Он прижимался к стене, не решаясь шагнуть навстречу пурге.

– Проклятая погода, – пробормотал он по-немецки, – как в аду.

– Хуже, – отозвалась я, – там хоть тепло.

– Вы говорите по-немецки? Мне повезло, ведь вы живете в гостинице, мы дойдем вместе. Возьмите меня под руку. Теперь хоть будет с кем поговорить, по-русски мне труднее.

– А где ваша ассистентка?

– У нее мигрень, она ушла после антракта. Только говорите тише, с немецким языком на улице опасно…

Я переживала тревожные дни. Мой муж в тюрьме, от него не было никаких известий. Доходили слухи, что он погиб во время бомбежки. И я решилась обратиться к Мессингу, хотя знала, что частная практика ему запрещена. Сама я просить об аудиенции не отваживалась, но умолила его ассистентку замолвить за меня словечко. Он согласился поговорить со мной пятнадцать минут… и не секундой больше. (Вероятно, запомнил мой немецкий язык.)

В назначенный день я постучалась в его номер.

– Сядьте, – сказал он, – вы хотите спросить о судьбе вашего мужа.

«О чем же еще хотят узнать женщины во время войны, – подумала я, – чтобы угадать это, не надо быть Мессингом».

– А для того, чтобы вам ответить, надо быть именно Мессингом, – засмеялся он, угадав мои мысли.

Вдруг лицо его стало серьезным и напряженным.

– Ну вот что, – сказал он, – для начала я хочу познакомиться с вашей квартирой там, в Ленинграде. – Он крепко сжал мою руку в кисти. – Войдите в переднюю… Так… Налево чужая дверь… направо ваша комната… войдите в нее… Нет, рояль стоит не у стены возле двери, а у самого окна… Стекло выбито… Крышка рояля открыта, на струнах снег. Ну, что вы остановились? Идите дальше. Вторая комната пустая… почти. Стульев нет, стола тоже… Никаких полок. Есть куча книг на полу. Ну, довольно! – Он отбросил мою руку. – А теперь слушайте внимательно… – Его лицо побледнело. – Ваш муж жив. Очень болен… Вы его увидите. Он приедет сюда 5 июля… в 10 часов утра. – Он умолк и прикрыл глаза.

Я боялась шелохнуться.

– А теперь уходите, – тихо сказал он, – сию минуту… У меня вечером сеанс, мне нужно отдохнуть… Я устал! Уходите! – крикнул он, вытирая со лба капельки пота.

Вскоре Мессинг уехал.

…Приближалось 5 июля. Я уже знала, что мой муж был на грани голодной смерти и, отпущенный из тюрьмы благодаря генеральному прокурору Ленинградского военного округа, лежал в больнице в тяжелом состоянии блокадной дистрофии. О приезде на Урал в ближайшее время не могло быть и речи. Но предсказание

Мессинга не выходило у меня из головы, и я на всякий случай приготовилась к встрече. Выменяла на масло полученную по талону водку, отоварила часть хлебной карточки мятными пряниками для мужа-сладкоежки, превратила в лук и картошку выданные писателям к майским праздникам три метра мануфактуры.

Настало 5 июля. Я сидела одна в номере, боясь не только сходить в столовую, но спуститься за кипятком для чая. Шли часы: 10, 11…4, 5, 6. Каждую минуту в дверь просовывались головы: «Приехал?»

Я была измученной и зареванной, с раскалывающейся от мигрени головой, и чувствовала себя обманутой и одураченной. И вдруг в 7 часов раздался слабый стук в дверь. На пороге стоял мой муж.

– Господи! – бросилась я к нему. – Да где же ты был? Я целый день тебя жду!

– Откуда ты знала, что я сегодня приеду? Это получилось совершенно случайно… Я три дня назад вышел из больницы. А тут мне вдруг позвонили…

Если бы я не ждала его, то не узнала бы в этом измученном старике моего подтянутого, красивого, элегантного мужа. У меня ком застрял в горле, когда я смотрела на темное заострившееся лицо, покрытое седой щетиной, редкие седеющие волосы, провалившиеся виски… А ведь ему было сорок два года. Плакала и не могла успокоиться.

– Я ждала тебя утром, а ты приехал вечером…

– Почему вечером? Я приехал в 10 часов утра.

– Что?! Где же ты был целый день?

– Понимаешь, всем из эшелона выдавали на станции хлеб… И я простоял в очереди восемь часов. – Он снял со спины и развязал рюкзак. – Вот… две буханки.

Квартирные соседи

В сентябре 1944 года мы с Нулей вернулись в Ленинград, в коммуналку на улице Достоевского, 32, где нас уже ждали мама с папой, и прожили в ней еще двенадцать лет. Улица наша была знаменита Кузнечным рынком и Ямскими банями. Рынок опровергал измышления клеветников России о нехватке при социализме сельскохозяйственных продуктов, а бани, имевшие соблазнительную репутацию рассадника разврата, опровергали модную позже фразу, что в СССР «секса нет».

Дом наш постоянно боролся за звание «Дома коммунистического быта», лестничная клетка – за звание «Лестничной клетки коммунистического быта», квартира, соответственно, – «Квартиры коммунистического быта». В коридоре, действительно, паркет был весь натерт, но над кухонными столами – а их умещалось пять – висело пять засиженных мухами лампочек, провозглашая победу частной собственности над коллективизмом.

Долгие годы квартира жила кипучей, но тривиальной жизнью, не заслуживающей отдельной главы в мемуарах. Но однажды – одно за другим – случились два необычайных события. В первой от входа комнате была обнаружена предательская измена, а в ванной совершено убийство.

…Налево от входной двери проживал инженер Ленгаза Наум Львович Боренбойм с супругой Фаиной Марковной. Нёма являл собой полноватого господина пятидесяти лет, в меру лысого, в меру жуликоватого. Девиз его был: «Я люблю тебя, жизнь!» Фаина Марковна, ровесница мужа, выглядела представительницей предыдущего поколения. Гастриты, панкреатиты и прочие сюрпризы желудочно-кишечного тракта покрыли ее лицо желтоватой охрой. Душа же была снедаема язвительностью и сарказмом.

– Ей, суке, только б подкусить и надсмеяться, – жаловались Сенька Крыша, шофер овощебазы, проживающий с сестрой Валькой напротив нашей двери, и Василий Бочкин, занимающий комнату перед кухней.

– И всё исподтишка, лахудра недокрашенная, – вторила Лиля Кузина, паспортистка жилконторы, живущая в бывшем дедовом кабинете.

Однако соседи были лишь случайными жертвами ее насмешек. Главной мишенью сардонического Фаининого ума служил ее муж Наум Львович, веселый и кроткий, с голубыми навыкате глазами. И все догадывались почему. Нёма был ей неверен.

Правда, шашни его протекали в глубоком подполье, – Фаина билась в поисках улик, но тщетно. Ни бюстгальтера в кармане, ни следов помады на шее, ни даже телефона на клочке бумажки. Флюиды измены постоянно носились в воздухе, а ущучить прелестника не удавалось – хитер был Боренбойм и осторожен.

Но однажды Нёма нарушил заповедь «Не греши, где живешь», и возмездие тотчас настигло его. Обольстила Боренбойма соседка Кузина. Лиля имела за плечами всего тридцать лет, была натуральной блондинкой и, несмотря на дугообразные ноги кавалериста, выглядела эффектно. Ее личная жизнь особо расцветала в отпускной период на Черноморском побережье Крыма и Кавказа.

Но однажды трезвый ум подсказал Лиле, что нечего за тридевять земель киселя хлебать, когда буквально за дверью существует староватый, но ласковый и нежадный Нёма Боренбойм. И Лиля намекнула, что Наум Львович имеет шансы. Польщенный, он приволок ей на Восьмое марта духи «Огни Москвы» и веточку мимозы. Дважды они тайно сгоняли в кино, один раз Нёма попросил у приятеля ключ и развлекся с Лилей в чужом кооперативе. Но в целом роман тлел невинно на ограниченном пространстве: кухня – ванная – коридор… И вот однажды их попутал бес.

В теплый вечер Кузина публично причесывалась перед зеркалом в передней. Наум Львович крутился рядом под видом «позвонить по телефону». Кокетливо сдув волосы с гребенки в сторону Боренбойма, Лиля сказала:

– Между прочим, у меня завтра день рождения. Гостей я не зову, надоели хуже горькой редьки, а Тамарка мне банку крабов оставила.

– Что вам подарить, Лилек? – всполошился Боренбойм.

– Вас самих, Немочка. Мечтаю справить вдвоем… И даже надеюсь…

– Но где и как? – прошептал наш Казанова.

– Да уж не в общественном месте… – Лиля маняще повела глазом, и Наум Львович зашелся от страсти.

Однако, будучи реалистом, он понимал, что за один день раздобыть хату не удастся… И в распаленном Нёмином мозгу возник гениальный стратегический план. Заключался он вот в чем: Нёма немедленно сообщает Фаине, что его посылают на два дня в командировку, и утром как бы уедет в Тихвин. Фаина не любит ночевать одна и на время Нёминых отлучек обычно перебирается к сестре. Под покровом белой ночи Боренбойм прибудет домой и тайно проскользнет в Лилину комнату, где они будут пить коньяк, закусывать крабами и предаваться любви. На следующее утро Нёма, не замеченный соседями, улизнет на работу и вечером официально вернется из «командировки». Сказано – сделано.

Утром Наум Львович «уехал в Тихвин», а в конце рабочего дня начальник объявил о премии, и было решено отправиться всем скопом в ресторан «Метрополь». Боренбойм заявил, что Фаиночка болеет и он спешит домой.

– Да брось ты нам, Львович, голову морочить. Сейчас позвоним твоей супружнице и получим «добро».

Нёма в панике ляпнул, что телефон отключен за неуплату, и под удивленными взглядами коллег торопливо раскланялся.

Дальнейшие события происходили так:

7.00 вечера. Наум Львович позвонил домой. К телефону подлетела Лиля.

– Уехала! – выдохнула она и бросила трубку.

7.30. Он явился через черный ход и тайком пробрался к возлюбленной.

11.30. Вернулась Фаина, вдребезги разругавшись с сестрой.

3.00 ночи. Боренбойм отправился в уборную, расположенную в конце коридора.

3.05. Наум Львович ее покинул.

И вот тут нечистая сила – назовем ее условный рефлекс – сыграла с ним дьявольскую шутку. Сонный греховодник не вернулся к Лиле, а машинально проследовал в свою, первую налево от входа комнату.

Душераздирающий вопль сотряс квартиру коммунистического быта. Пробудившись от чуткого сна, оглушительно верещала Фаина при виде голого мужчины. Опознав мужа Нему, она взяла октавой выше.

Повсюду зажегся свет, мы высыпали в коридор. Сенька Крыша ликовал, как в День Победы, и колотил ногой в дверь Бочкиных, приглашая приобщиться к торжеству. Лиля, вылитая Грета Гарбо, облаченная в Нёмин подарок – шелковую ночную сорочку, – словно изваяние замерла в дверях, трагически зажав ладонью рот. Несчастный Наум Львович топтался посередине и, схватившись за голову, лепетал:

– Ах ты, Господи! Ведь не я это вовсе, Фаиночка.

На следующий день Фаина Марковна докладывала о происшествии в парткоме Ленгаза, а потом подала на развод. Нёма переехал к приятелю, его супруга к сестре, и оба интенсивно занимались обменом. Струхнувшая Лиля, боясь всенародного осуждения, взяла месяц за свой счет и укатила в Алушту.

Не успели мы опомниться после созданного Фаиной цунами, как случилось нечто, совершенно затмившее явление нагого Нёмы Боренбойма народу. Сенька Крыша и Василий Петрович Бочкин… Но, простите, я еще не познакомила вас с семьей Бочкиных.

Василий Петрович, мордастый, поросший шерстью человек с примесью цыганской крови, бывал тяжко пьян четыре дня в неделю. Деликатные намеки, что не худо, мол, подлечиться, приводили его в исступление.

– Не запои у меня, а нормальная поддача, – рычал он на кроткую жену, прозванную нами голубицей Любаней. – Понял? Сечешь разницу между алкоголиком и пьяницей? Пьяница я, понял? Для радости пью, для выражения души!

Во время описываемых событий Василий Петрович Бочкин трудился водопроводчиком на кондитерской фабрике имени Н.К.Крупской. От него томительно и сладко несло шоколадом. Его жена Любовь Ивановна, работница завода «Красный треугольник», на котором делали галоши, напротив, попахивала резиной. Кормились супруги на Любанину зарплату. Свою Василий Петрович оставлял в угловом гастрономе. Когда Бочкин ощущал, что душа его выражена недостаточно полно, он выклянчивал деньги у жены. Изредка голубица проявляла стойкость, и Василий Петрович колотил ее до полусмерти. Мы вызывали милицию, но наутро, припудрив синяки, Любовь Ивановна неслась в отделение и вымаливала свое сокровище обратно…

И вдруг Любаня забеременела. Грядущий ребенок перевернул ее мировоззрение, и она отправилась на кондитерскую фабрику требовать, чтобы зарплату Бочкину на руки не выдавали.

Василий Петрович тяжко переживал потерю независимости.

– Мужик ты или тряпка половая? – подзуживал друга Сенька Крыша. – Да что она измывается над тобой?

Василий Петрович учинял скандал и, вырвав у Любани трояк, исчезал на сутки. И вот спустя две недели после крушения семьи Боренбоймов… Однако дадим слово самому Василию Петровичу.

– Шел я в тот день со смены расстроенный. Чувствую, не выпью – пропаду. Нервы прямо совсем расшатались. А в кармане ни гроша. Да и откуда взяться? Ну, приволокся я домой, а бабы моей еще нет. Пошарил в комоде, под матрасом, буфет облазил – ни черта. Ума не приложу, где она их держит. И одолжить негде. К Давидовичам не подступиться, юрист он. И так опасаюсь, не засадил бы… Немка с Фаиной расплевались, а потаскуха эта, извините, Лиля Павловна, на юг смылась. Самочувствие хреновое, света белого не вижу: голова раскалывается, в горле першит, мутные рожи со всех сторон обступают… И подонок этот, извиняюсь, Семен Прокофьевич, с работы не заявлялся, у меня на него надежда оставалась. Тут приходит Люба, злая, как ведьма. Это она, как забеременела, так не узнать прямо, – ни здрасти, ни прощай. Сумку на кровать бросила и на кухню. Я, конечно, сумку обшарил, да безрезультатно. Вскоре она из кухни возвращается и дословно говорит: «За хлебом сбегаю и будем обедать». А я ей: «Погоди, Люба, тошно мне очень». «Пить меньше надо», – отвечает и дверью как хлопнет. Я выскакиваю за ней на лестницу.

«Любаша, – говорю, – честью прошу, дай трояк!» Помню, обнял ее даже. «В последний раз тебя умоляю, а то не знаю, что над собой совершу».

А она и говорит: «А что хочешь, то и делай, хоть топись, хоть вешайся». Вернулся я в комнату, как побитая собака. Хоть вешайся, говорит. А и повешусь. Посмотрю, как она ребенка без отца растить будет.

Картина безотцовщины настолько расстроила Василия Петровича, что, рассказывая на кухне свою сагу, он всхлипнул.

– Правду сказать, я не насовсем вешаться задумал, а так, педагогицки. Ведь не изверг же я – ребенка без отца оставить. Я Любку просто припугнуть решил. Взял веревку, обмотал вокруг шеи и пропустил подмышками, а сверху пиджак надел, чтоб незаметно. В ванной у нас целых три крюка, – на них веревки для белья натянуты. Выбрал какой посолидней, накинул на шею петлю, а сам стою на краю ванны, жду, когда входная дверь хлопнет. Боюсь только в ванну сверзиться – там белье замочено. Вдруг слышу – пришла. Соскочил я с ванны, повис. Веревка, правда, малость шею натирает, но ничего, висеть можно. Представился мертвым: глаза закатил, язык высунул. Счас, думаю, в ванную сунется, погляжу я на нее. Тут по коридору шаги приближаются. И точно – кто-то входит. И вижу я краем глаза, что не Люба это вовсе, а дружок мой хороший Сенька Крыша. Уставился на меня, глаза вылупил. Эх, думаю, пропало дело. Ведь заорет как оглашенный и всю картину испортит. Я даже зажмурился. Ан не тут-то было. Семен Прокофьевич крючок на дверь накинул и ко мне, начал мои карманы ощупывать. И в пиджаке, и в брюках шарит. А потом схватил меня за руку, часы снимает – матери моей подарок. Я… – И тут голос Василия Петровича задрожал. – Я, как ни нуждался, а их ни разу не пропил. Ну и такая обида меня взяла – друг, понимаешь, называется, повешенного обворовывает, что лягнул я Крышу ногой в живот. А он возьми да и помри с испугу.

Я была дома, когда это случилось. В шесть часов вечера из ванной раздался истошный вопль и стук падающего тела. Я стала дергать дверь, она была заперта. Рванула сильней. На крюке болтался Василий Петрович, пытаясь достать ногами края ванны. На полу, зажав в руке бочкинские часы, хрипел Семен Крыша.

Скорая приехала молниеносно, да все равно опоздала… Семен Прокофьевич, не приходя в сознание, скончался от инфаркта по дороге в больницу.

И воцарилась тишина. Боренбоймы не показывались, Лиля Кузина отсиживалась в Алуште. Валька, сеструха Сеньки, перебралась к подруге, Василий Петрович пребывал на экспертизе в судебной психушке. Голубица Любаня уехала в декретный отпуск в деревню.

Вот тут-то моя мама и занялась обменом наших комнат, и в результате мы въехали в отдельную квартиру в доме на углу Мойки и переулка Пирогова.

В честь этого события папа разразился торжественной одой. Вот из нее отрывок:

Скажи-ка, Надя, ведь недаром

С такой энергией и жаром

Ты бросилась менять?

Ведь в страшной, жуткой коммуналке

Нам было так друг друга жалко,

В соседстве с Нёмкой, Васькой, Валькой

Нельзя существовать.

Нам не давали гегемоны

Поговорить по телефону,

Нам не давали спать.

Поутру мы еще в постели:

«Он обалдел, вы очумели!!!»

И нервы были на пределе,

Хотелось помирать.

Жильцы – соседи, словом, массы,

Сыны господствующих классов

Обкакали сортир.

А гости Васьки, Семки, Вали,

Напившись вечером, блевали

И клятву верности сдержали

Построить новый мир!

Детства пора золотая

«Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Впервые я услышала этот вопрос лет в пять, всю жизнь задавала его себе сама и даже теперь, провожая в колледж американских внуков, не уверена, что знаю ответ. Но первым поползновением было стать поэтом. Впервые вдохновение посетило меня в начале войны, и я сочинила стих:

«Война, война!» – кричат все люди,

В убежище бегут скорей.

Воткнул иголку в носик Люде

Немецкий варвар и злодей.

Родители сочувственно отнеслись к моим поэтическим попыткам и стали таскать в бомбоубежище сказки Пушкина, дабы приобщить дочь к великому литературному наследию. А как только я пошла в школу, они начали учить меня иностранным языкам. Французский преподавал мне молодой человек по имени Бертран Велле, сын французского коммуниста, приехавшего после войны искать правду в Стране Советов. Бертран числился студентом в Институте иностранных языков и прирабатывал частными уроками. Три года занятий мы «проходили» роман Гюго «Les Miserables» («Отверженные») – кажется, единственное произведение, которое Бертран читал. Урок начинался неизменным вопросом: «Jean Valjean, etait il pauvre ou riche?» («Жан Вальжан был беден или богат?») «Чииво?» – переспрашивала я. Мне не было никакого дела ни до финансового положения Жана Вальжана, ни до французского языка.

Мысли и душа стремились на улицу, где томились в ожидании моего появления верные поклонники: Козел, Мамон и Самолет. Ухаживания в те годы осуществлялись следующим образом. Нуля посылала меня за хлебом или за картошкой. Стоило мне с авоськой выйти из подъезда, как от стены дома отделялись три мрачные фигуры в куртках-ковбойках и кепках-лондонках. Они молча следовали за мной на расстоянии трех-четырех шагов, выстраивались в почетный караул у дверей булочной или овощной лавки и тем же манером сопровождали домой. Я притворялась, что не замечаю их, но, проходя мимо соседских девчонок, не могла скрыть торжествующей ухмылки. Несколько раз мои «женские» победы были столь очевидными, что о них узнавали не только на Достоевской. Слава моя докатилась до Разъезжей улицы, Социалистической, Марата и Большой Московской, вплоть до Пяти углов.

Мать Самолета была нашей дворничихой, отец его погиб на фронте. Кроме Самолета, в семье росли две девочки от неизвестных ей отцов, ибо ухажеры Ольги Васильевны стремительно менялись. Последним был тракторист из Саблино. Однажды, нарядный и хмельной, он приехал навестить свою даму на тракторе. Не застав ее дома, он опечалился: начал бросать камни в их подвальное окно и всенародно называть возлюбленную сукой. Все в страхе разбежались со двора, а отважная я осталась и объяснила, что Ольга Васильевна с детьми уехала к сестре на выходной. Тракторист усмирил свою ревность и предложил прокатить меня на тракторе. И мы тронулись в клубах вони и дыма, гусеницы грохотали по базальтовым мостовым, я возвышалась над миром, а подруги мои высовывались из окон, и лица их были перекошены черной завистью.

В другой раз Козел обнародовал свои чувства. Его мать затеяла генеральную уборку и поручила сыну вынести из квартиры хлам. Козлу было лень спускаться с четвертого этажа, и он выбрасывал барахло из окна, сверху распределяя трофеи. Мы крутились внизу, ожидая, не свалится ли на голову какая-нибудь ценность. Вот он высунулся, держа в руках две пыльные бумажные розы. Мы затаили дыхание. «Розы для Людки, – заорал он. – Кто тронет, руки переломаю». Этот эпизод снова вознес меня на пьедестал. Но истинного апогея слава моя достигла год спустя, когда Козел и Самолет ограбили квартиру работника утильсырья Ефима Соломоновича Магида. Как-то ночью в нашей коммуналке раздались странные шорохи и шаги. Проснулся только мой папа. В нижнем белье он вышел в коридор и зажег свет. Хлопнула входная дверь, кто-то кубарем скатился с лестницы. Посередине передней стоял чемодан, набитый отрезами, часами, золотыми кольцами, столовым серебром. На чемодане лежала записка: «Дарагой Люде от двух мушкитеров». Вскоре оба мушкетера попали в колонию для несовершеннолетних преступников и навсегда исчезли из моей жизни. Пионер свободного предпринимательства, Ефим Соломонович Магид, тоже потерпел крушение в рамках социалистической системы и надолго сел…

А вот Мамон… Двоечник Мамон из соседней 321-й школы оказался антигероем одного из самых драматических эпизодов моего детства. Он жил напротив нашего дома, окна в окна. То ли занавески на наших окнах были тонки и прозрачны, то ли я забывала их задергивать, но Мамон подглядел мои вечерние молитвы и донес в школу. На собрании пионерской дружины старшая пионервожатая произнесла атеистическую речь, из которой следовало, что я – «рассадник», разлагаю своих товарищей и должна быть выгнана из рядов. Меня исключили из пионеров, а Мамону в его школе выдали грамоту за бдительность.

Я безутешно рыдала, уткнувшись в Нулины колени. И она помчалась к Мамонову отцу искать правду.

Мамонов-старший был одноногим героем войны и сапожником в мирное время. По вечерам он закрывал подвальное окно с надписью «Починка обуви» и ковылял на протезе в угловой гастроном за бутылкой «Московской». Напивался он до остервенения и, отстегнув протез, скакал по комнате на одной ноге, колотя протезом жену и сына. Вопли и мат в их доме не стихали до глубокой ночи.

Через час после Нулиного к ним визита у нас раздался звонок. На пороге стоял Мамонов-отец, держа за ухо Мамонова-сына.

– Людка ваша дома? – спросил Мамонов-старший. – Пусть-ка выйдет сюда.

Я выползла в переднюю. Из приоткрытых дверей торчали соседские носы. При моем появлении сапожник закатил сыну оплеуху и пнул его с такой силой, что Мамон кулем свалился к моим ногам.

– Проси прощения, сволочь, выродок, твою мать! Громко проси, чтоб народ слышал! А еще раз донесешь, прикончу, гад! Пионер е…ый!

В пионерах меня не восстановили, но два года спустя приняли в комсомол. Впрочем, ненадолго. Представляя собой гибрид из Пугачева и Гарибальди, я боролась за права угнетенных, и даром мне это не прошло…

Одной из самых жалких личностей в нашем классе была Хиля Межеричер. Выжить с таким именем в Стране Советов совсем не просто, особенно если обладать крючковатым носом, тускло-черной проволокой волос и бездарной головкой. Хилина трагедия усугублялась тем, что ее отец Самуил Наумович Межеричер был женат вторым браком на Клавдии Петровне Рыбцовой, обладательнице двух сыновей от первого брака. Все пятеро жили в одной комнате. Клавдия Петровна, широкозадая и белотелая дама, заведовала ларьком на Витебском вокзале. Первую рюмку и бутерброд с килькой она заглатывала в девять утра и к семи вечера приобретала багровый цвет лица и разрушительную ярость души. Близнецы-сыновья Альберт и Эдуард, ученики ремесленного училища им. Александра Матросова, напивались в других географических точках города и, если не вступали в драки на улицах, возвращались домой с неизрасходованными киловаттами энергии. Вот тут-то и разгорался национальный конфликт.

Три представителя великого русского народа вступали в бой в двумя лицами еврейской национальности. Щуплый Самуил, с тяжелым пеликаньим носом, в высоких болотных сапогах, и вялая неуклюжая Хиля героически отстаивали свой угол комнаты. Если же Хиля приносила домой двойку, то Самуил и Клавка объединялись для совместной экзекуции. И вот в восьмом классе Хиля получила годовую двойку по истории. После объявления оценок она уронила свой нос на парту и так надрывно запричитала, что по стенам школы поползли трещины.

– Что за театральное представление? – ледяным голосом спросила учительница истории Серафима Егоровна. Она по-наполеоновски скрестила на груди руки и прислонилась спиной к карте мира, упершись затылком в Гренландию.

– Серафима Егоровна, поставьте, пожалуйста, Межеричер тройку, – сказала я. – Хилю мачеха бьет за двойки.

– Видно, мало бьет, никак лень не выбьет.

– Серафима Егоровна, я от имени всего класса прошу, исправьте отметку!

– Да что ты клянчишь?! Терпеть ненавижу! Сперва весь год баклуши бьют, а потом нюни распускают. Москва, как известно, слезам не верит.

– Пожалуйста, в порядке исключения…

– Замолчи, Давидович, тут не богадельня! Такими средствами добиваться отметок – просто срам. Я бы на твоем месте сгорела от стыда!

– Отчего же, Серафима Егоровна, цель оправдывает средства.

– Ну-ка повтори, что ты сказала?

– Цель оправдывает средства.

– Ах, вот как! Где же ты набралась такой премудрости?

– Так считали многие исторические фигуры и политические деятели.

– Кто, например?

Хиля Межеричер была забыта. Класс, затаив дыхание, следил за нашим поединком. Лицо исторички окаменело, челюсть выдвинулась вперед, как пепельница в автомобиле.

– Например, Ницше. А может, Шопенгауэр… – Я чувствовала, что меня несет в пропасть, но остановиться не могла.

– Любопытно… Ты, что же, читала Ницше?

– Конечно… «По ту сторону добра и зла» и «Так говорил Заратустра».

– Может, ты и произведения Гитлера читала?

– Может, и читала.

Серафима отлепилась от карты мира.

– До звонка сидеть на своих местах. – И, нагнув голову, быстро вышла из класса.

Кто был больше напуган? Я, которая это сказала, или она, которая это услышала?

Не успел прозвенеть звонок, как в класс вплыла наша классная руководительница Зоя Васильевна, постоянно беременная, с пигментными пятнами на одутловатом лице.

– Допрыгалась, Давидович. Немедленно приведи родителей. Прямо к директору. Из комсомола ты уже вылетела. Стоит вопрос о твоем исключении из школы.

Во дворе 1951 год. Отец, нареченный безродным космополитом, выгнан из университета. Последовал обширный инфаркт, превративший его в инвалида. Я не могла нанести ему еще один удар…

Постучалась в директорский кабинет. За все школьные годы я была в нем не больше трех раз. Директрису Галину Мефодиевну боялись все, от нее несло могильным хладом.

– Войдите.

При моем появлении Галина поднялась из-за стола, сверкнув опять же – мне везет – орденом Ленина на лацкане костюма, и уставилась на меня оловянными бляшками глаз.

– Я тебя не приглашала.

– Можно с вами поговорить, Галина Мефодиевна?

– Лично мне с тобой разговаривать не о чем. С тобой и твоими родителями будут разговаривать другие товарищи… Ровно через час. А теперь вон отсюда!

Дома никого. Я побродила по квартире, потыкалась в соседские двери. Комната супругов Боренбоймов была не заперта.

Фаина Марковна Боренбойм до выхода на пенсию работала участковым врачом в районной поликлинике, и мама посылала иногда меня к ней за таблетками от мигрени. В ее комоде хранилась куча пилюль. Я выдвинула ящик. Никаких названий ядов, кроме цианистого калия, я не знала, а цианистый калий у нее не водился. Но, перебирая пакетики и бутылочки, я наткнулась на ампулы, на которых было написано: «Morphine Moriartic». «Mourir» – по-французски – «умереть». То что надо. Я отломила стеклянные шейки и выпила две ампулы. Потом взяла на поводок нашу сибирскую лайку Джека и вышла во двор. Мне не хотелось, чтобы это случилось дома. Моросил дождь. Я отстегнула поводок, и Джек понесся за бездомной кошкой. Во дворе – ни души. Я стояла, прислонившись к мокрой поленнице дров, и ждала. Джек изгнал кошку из своих владений, уселся в лужу и поднял на меня светло-карие глаза, спрашивая: «Чего стоим?» Я наклонилась, чтобы погладить его, и вдруг двор покачнулся, поленница помчалась влево, мимо глаз пронеслись мокрые стекла домов, в уши ударил пронзительный собачий визг…

Очнулась я в Куйбышевской больнице. Может быть, морфин и был задуман как «мориартик», но столь древний, что его смертоносные свойства давно улетучились. Я просто отравилась престарелым лекарством, и мой оскорбленный желудок промывали в больнице цистернами воды. Однако попытка самоубийства была налицо, и перепуганная школа совместно с другими «товарищами» решили оставить меня и моих родителей в покое.

Наставники

Среди вереницы бесцветных учителей, тусклыми тенями прошедших через мою жизнь, я вспоминаю двоих, чьи яркие характеры, вместо восхищения, будили во мне ненависть и презрение. Но давным-давно расставшись с ними, я не могу избавиться от сожаления и стыда.

Долгое время после окончания школы являлась мне в ночных кошмарах математичка Мария Григорьевна Тарасова. Седые волосы с куцым пучком на макушке, впалый беззубый рот, на кончике носа – металлические очки с тесемками вместо дужек и одним треснутым стеклом. Носила она темно-синий бостоновый костюм, чулки в резинку и мужские ботинки сорок второго размера. В одной руке Мария Григорьевна таскала авоську с тетрадями, в другой – рейсшину. Этой рейсшиной она любила хлопать нас по головам молниеносным ударом, рассчитанным не на боль, а на унижение. Вдобавок математичка обладала непереносимо гнусавым голосом (вероятно, по причине аденоидов) и сокрушительным чувством юмора.

– Ну-с, начнем Варфоломеевскую ночь! – врывалась она в класс со своей рейсшиной, точно танк с наведенной пушкой. – Давидович, Ручкина, Козина, Петрова и Шерер – к доске.

– Пятерым на доске места не хватит, – раздавался жалобный писк.

Мария Григорьевна плотоядно улыбалась.

– Для ваших знаний более чем достаточно.

Насладившись видом нерешенных задач и недоказанных теорем, математичка усаживалась поудобнее и приступала к вивисекции.

– Так-с, начнем с Давидович (то есть с меня). Практически дегенератка. Точь-в-точь как мой сын. В алгебре ни бэ, ни мэ, в геометрии и того хуже. Я говорю ему: «Стыдись, чудовище, где твои математические гены? Отец твой был почти что Пифагор, и я мозгами шевелить умею…»

А это ничтожество, знаете, что отвечает? «Генетическая теория, мамуля, как всем недавно стало известно, – служанка международного империализма, – вредна, вульгарна и антинародна. Но ты не горюй. Лермонтов тоже в математике не тянул».

– Наверное, ваш сын талантливый поэт? – осмеливалась вставить я.

– Как же, как же, – она вытаскивала из кармана смятую бумажку. – Слушайте, я это с его стола украла.

А сердце тянет к ласке человечьей,

Но друга нет и некого любить.

И кажется, что ты один навечно

Был осужден на свете жить.

– Обратите внимание, мой щенок жалуется на одиночество. И это после того, как я купила ему на барахолке калоши. Правда, жулики, как всегда, всучили хлам, одна оказалась на полтора сантиметра больше другой, но если напихать газет… Ну-с, как там на Шипке? – спохватывалась она.

На Шипке было паршиво.

– Стыдись, Давидович, ставлю тебе «лебедя»… Ты у нас ведь увлекаешься балетом, так что к концу четверти у тебя будет «Лебединое озеро». И не забудь показать дневник отцу, а не мамочке-заступнице.

– С чего вы взяли, что мамочка – моя заступница? Она никогда меня не выгораживает.

– Неужели? Тогда расскажу наблюдение из жизни. Не перебивай и не противоречь. В прошлой четверти ты на литературе свистела? Свистела. На перилах каталась? Каталась. Вам на химии яйца для опытов выдали, а ты в лаборатории глазунью сделала? Сделала. На физкультуре эпилептический припадок изобразила? Изобразила. Всех твоих пакостей не упомню, но за две недели у тебя в дневнике было одиннадцать замечаний. И все подписаны родителями. То есть наивная Зоя Васильевна так думала. Я говорю ей: «Вызови родителей, девушка с цепи сорвалась». А она мне: «Родители знают, они же подписывают дневник». Так я твоей матушке собственноручно позвонила… Продолжать дальше?

– Не, Мария Григорьевна, не надо.

Разумеется, родители были не в курсе моих подвигов. Дневник, испещренный замечаниями вдоль и поперек, я подписывала сама. Математичка потребовала, чтобы я без родителей в школу не являлась.

Когда мы с мамой вошли в учительскую, там не было никого, кроме этой ведьмы.

– Почему не обращаете внимания на свою девицу? – спросила она и сунула дневник маме под нос. – Почему не реагируете? Она же вырастет уголовницей.

Мама уставилась на замечания и «свои» подписи, потом мельком взглянула на меня.

– Это вы подписываете дневник? – спросила Мария Григорьевна прокурорским тоном.

Минутная пауза, мама собиралась с духом:

– Да, это я… Извините, Мария Григорьевна, что мы до сих пор не приняли мер. Я обещаю поговорить с Людой очень серьезно. Надеюсь, она больше нас так огорчать не будет.

Мы вышли в коридор, и мама с горечью сказала:

– Как мне стыдно, что моя дочь оказалась мелкой трусливой дрянью…

– Садись, Давидович, мне надоело на тебя смотреть. Так-с, а теперь обратимся к Козиной, к монашке нашей. Кстати, где ты вчера уроки готовила?

– Дома, где ж еще? – басит Козина.

– Подумать только, я обозналась. Иду себе, знаете ли, из агитпункта. Луна сверкает, звезды блестят. На углу Марата и Разъезжей стоит Козина в обнимку с прекрасным юношей. На голове у Козиной шляпка… не шляпка, а торт с кремом. Эх, говорю я себе, жизнь практически пролетела. А когда ты обладала подобной шляпкой? А когда ты обнималась с Аполлоном? И сама же себе горестно отвечаю: никогда!

– Не юноша это вовсе, – канючит Козина. – Какой же это юноша, когда это мой отец!

– Ты шутишь! – пораженная Мария Григорьевна откидывается на спинку стула. – Папочка, говоришь? Чудесно сохранился, больше восемнадцати не дать. Садись, деточка, и попроси красавца папочку проверять твои уроки. А пока что – два!.. Ну-с, а как дела у Петровой? Дела у Петровой – швах! Ах ты, бедняжка убогая! В голове не мозги, а гороховый суп, но… железнодорожный вагон старания. Куда же ты после школы подаваться будешь? Надеюсь, не на мехмат?

– Не-е, я в ветеринарный.

Мария Григорьевна одобрительно кивает.

– Зверей лечить – святое дело. Обещаю за это четверку в аттестате… Исключительно за благородство души. Но к высшей математике не приближайся. Убьет!.. А Шерер, смотрите, молодчина какая, что-то вразумительное накалякала. Я вижу тут проблески мысли. – Мария Григорьевна подходила к доске и внимательно разглядывала Шеркины каракули… – Способная ты бестия, но преждевременно не ликуй! Хоть и есть у меня искушение поставить тебе «отлично», но я не поддамся. Завтра вызову тебя снова, чтобы ошибочки не вышло.

У доски оставалась Ручкина, и Мария Григорьевна, глядя на ее испачканный мелом нос, скорбно трясла головой:

– А тебе учиться плохо просто срам. Ты же в отдельной квартире живешь. Папаша твой адвокат, небось, яблоки каждый день кушаешь?

Уличенная в «кушании» яблок, Ручкина в слезах теребит передник.

– Тройку я тебе поставлю для разнообразия, потому что рука бойцов колоть устала. Но вообще это не класс, а паноптикум. Садись.

Господи! Как мы боялись и ненавидели ехидную старуху. Хотя, наверное, она была хорошим учителем. На вступительных экзаменах в институты математику не провалил никто. Ну а что за судьба выпала на ее долю, мы и знать не знали…

А было Марии Григорьевне в то время сорок три года. Муж ее погиб на фронте. Она ютилась в одной комнате с парализованной матерью, сыном и двумя девочками-близнецами, дочерьми умершей в блокаду подруги. И кормила всю эту ораву на свою жалкую учительскую зарплату. А в 1956 году, во время венгерских событий, посадили ее сына. Он уже был студентом филфака и прочел на собрании антисоветские стихи. На следующий день Марию Григорьевну выгнали с работы…

Самым презираемым существом в школе считалась учительница французского языка Фрида Наумовна. В несвежей, но затейливой блузке, с отвислыми щеками и перепудренным, словно отмороженным носом, она втискивалась в класс бочком, и глазки ее боязливо бегали в ожидании очередного подвоха. «Bonjour, mes enfants», – тихо говорила она в пространство, ибо класс гудел и ходил ходуном. Les enfants не замечали ее присутствия. Фрида начинала кашлять, стараясь привлечь к себе внимание. Куда там! Как выстрелы, хлопали крышки парт, под потолком летали бумажные птицы, Надька Коптева выплясывала на подоконнике яблочко, из шкафа слышался стук швабры и глухой вой. Мы брали реванш за унижение на математике. И Фрида пускалась на хитрости. Для начала она взывала к состраданию:

– Дети, вы слышите, я совсем потеряла голос и не могу вас перекричать. У меня болит горло. Может быть, это простуда, а может, что и похуже… Очень уж долго не проходит. Пожалуйста, прошу вас – silence!

Класс не унимался, и она, вздохнув, меняла тактику. На этот раз это было простодушное сочетание лести и хвастовства.

– Как вы все молоды и очаровательны… смотрю и радуюсь всей душой. Сколько в вас неукротимой энергии и сил. И вы, конечно, представить себе не можете, что и я когда-то была такой же…

И тут Фрида принималась вдохновенно фантазировать:

– Однажды к нам в гимназию приехал сам царь. И не один, а с дочерьми, великими княжнами, попечителем и другими высокопоставленными лицами. Нас собрали в Голубом зале, и когда его императорское величество вошел, грянула музыка, и все гимназистки в белых платьях склонились в глубоком реверансе… как белые лебеди! – Фрида поднимала искореженный полиартритом палец. – Видите, дети, как хорошо мы были воспитаны!

– Царь-то какой? – раздавалось с задней парты. – Петр Первый, что ли?

– Вовсе нет. Это был Николай Второй.

От воспоминаний у нее розовели щеки:

– И вот его императорское величество пошел по рядам, остановился около меня и ласково сказал: «Еllе est charmante! Comment-allez vous, mademoiselle?» («Она очаровательна. Как вы поживаете, мадемуазель?»)

Класс не унимался. Кто-то хрюкал, гавкал и ухал, как филин. Фридины выдумки о встречах с семьей Романовых не производили на нас никакого впечатления.

– Девочки! – Фрида делала последнюю попытку. – Наверное, вам скучно на уроках. Наверное, вы еще не почувствовали всей прелести французского языка. Грамматика и вправду сложна, но послушайте, какие божественные стихи написаны по-французски. – И бедняга надтреснутым голосом декламировала этому стаду Сюлли-Прюдома, Бодлера и Верлена.

В ответ раздавалось блеянье и мычание. И тогда Фрида опускалась на стул и, прикрыв глаза рукой, начинала тихо и горестно всхлипывать. Из-под сухонькой ладошки падали и растекались на классном журнале крупные слезы, и она судорожно рылась в сумочке в поисках носового платка. Из чего были сделаны наши сердца?

Однажды зимой, за полгода до окончания школы, когда класс был настроен миролюбиво, Фрида застенчиво сказала:

– Мы иногда огорчаем друг друга, но я сердиться не умею… я ко всем вам очень привязана, у меня, кроме вас, никого нет… И я уверена, что на выпускном вечере нам будет очень грустно расставаться… Правда же?

До выпускного вечера Фрида Наумовна не дожила. Умерла в начале апреля от рака горла в коридоре Боткинской больницы, поскольку в палатах места для нее не нашлось. Известие о ее смерти большинство класса восприняло равнодушно. Лишь четверо, и я в их числе, в тот день горько плакали. От боли утраты? Вряд ли. Скорее, это были слезы раскаяния и стыда…

А за месяц до Фридиной кончины, 5 марта, умер наш вождь и учитель тов. Сталин, и я чуть не вылетела из школы без аттестата зрелости. В этот день из всех репродукторов страны хрипло неслось адажио из «Лебединого озера». Учеников, с 1-й по 10-й класс, собрали в актовом зале, и почерневшая от горя учительница музыки гремела на рояле «Похоронный марш» Шопена.

Зал содрогался от всхлипываний и рыданий, что в комбинации с врывающимся в форточки «Лебединым» и побеждающим его Шопеном создавало немыслимую какофонию звуков. Меня от нее разобрал смех, перешедший в неуправляемый хохот с текущими рекой слезами. Классная воспитательница вытолкала меня из зала, прошипев, что теперь-то меня точно исключат из школы. Ситуация возникла угрожающая. Но мама… Опять-таки спасительница мама раздобыла справку у своей подруги, главного врача поликлиники Академии наук. Эта ксива гласила, что я страдаю редкой формой психического заболевания – неадекватной реакцией на внешние возбудители. Иначе говоря, могу рыдать от радости и хохотать от горя…

Пионерский лагерь в Комарово

…Солнечное, Репино, Комарове, Зеленогорск, Щучье озеро, озеро Красавица. В этих волшебных местах, в прошлом финских территориях, пролетели, во время школьных и студенческих каникул, самые счастливые дни моей жизни.

Впервые я побывала в Териоках, теперешнем Зеленогорске, летом 1941 года. Мама сняла там дачу. Мы приехали с Нулей 15 июня и прожили всего неделю. В следующее воскресенье началась война, и мы вернулись в Ленинград. Я снова оказалась на Карельском перешейке, в пионерском лагере Академии наук в Комарове, шесть лет спустя, в июне 1947 года, и провела в нем за три года десять пионерских смен.

Лагерь наш назывался «повышенного типа». В соседних лагерях даже ходили слухи, что в «нашем» кормят финиками, яблоками и соевыми батончиками, а какао разносят по койкам. Дикое вранье, но в супе действительно иногда плавали кусочки телятины, в картофельном пюре наблюдалась желтая лужица растаявшего масла, в макаронах по-флотски мясо различалось без микроскопа, и жаждущий добавки компота из сухофруктов мог на нее рассчитывать. Жили мы в бараках, по двенадцать – пятнадцать человек в палате. Утром нас будил горн на слова:

Вставай, вставай, вставай,

Порточки надевай!

Вечером тот же горн приказывал:

Спать, спать по палатам,

Пионерам, октябрятам!

В столовую горн приглашал:

Бери ложку, бери хлеб,

Собирайся на обед!

Каждый отряд выстраивался в нестройную колонну, и мы топали, завывая:

Нам ли стоять на месте!

В своих дерзаниях всегда мы правы!

Труд наш – есть дело чести,

Есть дело доблести и подвиг славы!

Шефами нашего лагеря были ленинградские академики. Многие из них жили неподалеку, в академгородке: товарищ Сталин приказал построить и подарить им дачи в сосновом лесу.

За время жизни в лагере я сделала головокружительную карьеру от звеньевой отряда до члена совета дружины. В мои обязанности входило приглашать шефов на открытие и закрытие очередных лагерных смен, во время которых демонстрировались наши спортивные достижения, успехи в хоровом пении, лепке, рисовании и драматическом искусстве. Дважды в смену я садилась с шофером Иваном Кузьмичом в кабину грузовика (легковой машины в лагере не было) и объезжала шефов-академиков, а заодно и других именитых дачников, приглашая пожаловать на лагерные торжества.

Теперь я понимаю, что эта деятельность была прообразом профессии public relations, но Бог тогда не открыл мне глаза на мое истинное призвание.

Итак, Кузьмич подкатывал к очередной даче и бибикал. Я выскакивала из кабины, влетала на крыльцо, отдавала пионерский салют и стояла в этой позе, как гипсовое изваяние, пока не открывалась дверь и лично академик или кто-нибудь из его домочадцев говорил: «A-а, девочка, это опять ты! Входи, входи. Хочешь чаю с вареньем?» Впоследствии они запомнили мое имя, расспрашивали о лагерных делах и угощали плюшками и пирожками. Так я познакомилась с ленинградской научной элитой.

Помню лингвиста Ивана Ивановича Мещанинова, суховатого денди, уникального специалиста по урартскому языку и последователя Марра. В Большой советской энциклопедии о нем было написано так: «В опубликованном в 1950 году труде И.В.Сталина "Марксизм и вопросы языкознания" вскрыта полная несостоятельность и немарксистская сущность созданного Марром и развивавшегося Мещаниновым "нового учения" о языке и положено начало подлинному внедрению марксизма в языкознание…»

На даче химика Ильи Васильевича Гребенщикова обитали многочисленные тетушки-приживалки, запихивающие в карман моей пионерской формы булочки с изюмом.

Очень гостеприимен был академик Лев Семенович Берг. Он усаживал меня в кресло в саду и показывал только что изданный труд по ихтиологии с картинками экзотических рыб немыслимой красоты. Много лет спустя, уже после смерти академика, я познакомилась с его дочерью Раисой Львовной Берг, блистательным генетиком и человеком огромного обаяния. Я бывала на этой самой даче зимой 1962 года, когда там жили мои друзья Ося Бродский и Яша Виньковецкий, которые по неосторожности чуть не спалили Бергову дачу дотла.

– Кем ты хочешь стать? – спрашивали вежливые академики.

– Писателем и астрономом, – честно отвечала я.

– Ну и дура, ну и тетеха, – огорчался практичный Кузьмич, когда я передавала ему на обратном пути содержание наших бесед. – Гребенщикову сказала бы, что химиком, Ван Ванычу – что учителем русского языка, Бергу – что рыбаком. Вишь, какие у тебя были бы заступники.

Я предала свою астрономическую мечту, приехав приглашать на очередное мероприятие знаменитого геолога, академика Дмитрия Васильевича Наливкина. Холеный барин с серебряной бородкой и томным взглядом так поразил мое воображение, что в девочке проснулась Ева. На вопрос «Девочка, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» я прошептала с колотящимся сердцем: «Геологом! Только геологом!»

И стала. Но, как писала Ахматова: «Все мои бессонные ночи я вложила в тихое слово и сказала его – напрасно…»

Академик Наливкин, хотя и был профессором Горного института, ни разу не читал лекций на наших потоках. Вместо красавца Дмитрия Васильевича жизнь свела меня с его младшим братом Борисом Васильевичем Наливкиным, заместителем декана геолого-разведочного факультета. Б.В. возглавлял крымскую практику геологов, и солнце его не щадило. Рыжий, конопатый – одна сплошная веснушка, – Наливкин-младший ничем не напоминал старшего брата. Ни горделивой осанки, ни величественных манер. Зато он был добрым и смешливым. Рыжие кустики бровей все время прыгали на его лице, потому что Боб (так за глаза мы называли Б.В.) старался сдерживаться, чтобы не расхохотаться в самых неподходящих ситуациях. Помню, как на первом курсе математичка Любовь Ивановна Соколкова отобрала у меня на семинаре записку от поклонника с приглашением в кино. Я огрызнулась, она вспылила и выгнала меня из аудитории с приказом не возвращаться без разрешения декана. Я понуро поплелась в деканат.

– Зачем же ты отдала ей любовное послание? – хихикнул Боб.

– А что мне было делать?

– Я бы, например, съел… – И он написал записку, что со мной проведена воспитательная работа.

Когда мы сдавали ему отчеты по крымской практике, он садился в тени кипариса – группа рассаживалась по-турецки вокруг – и со вздохом углублялся в наши графики, карты, чертежи. Через насколько минут кто-нибудь осмеливался нарушить молчание.

– Борис Васильевич, вы держите тетрадь вверх ногами.

– Неужели? Прошу прощения. Впрочем, вы думаете, что-нибудь изменится, если я ее переверну?

Мы ценили его насмешливое добродушие, легкость, готовность помочь и защитить студентов в самых щекотливых ситуациях. По общему мнению, он был в сто раз лучше своего величественного брата.

Однако вернемся в Комарово. Из неакадемиков, но почетных комаровских дачников мне однажды было поручено пригласить Галину Сергеевну Уланову. Она была тогда замужем за режиссером Юрием Завадским. Их дача скрывалась в сосновых кущах. Кузьмич с грузовиком остался на дороге, а я по тропинке дошла до калитки и увидела такую картину.

Галина Сергеевна, в розовой атласной пижаме, высоко подняв руку с морковкой, делала пируэты на траве. Перед ней, в точности повторяя ее движения, гарцевала маленькая козочка. Глаза ее были преданно устремлены на морковку. На подоконнике сидела другая дама (как оказалось, балерина Алла Яковлевна Шелест) и делала себе маникюр.

– Перестань дразнить животное, – говорила Шелест, – отдай заслуженный приз.

Из-за дома показался Завадский в синем халате, подпоясанном бархатным кушаком с кистями. Он вел за руль мотоцикл.

– Галя, поедем покатаемся.

Галина Сергеевна, не обращая на меня никакого внимания, уселась на заднее седло.

– Ты сумасшедшая!!! – закричала Шелест. – А что, если вы перевернетесь и ты сломаешь ногу!

– Я постараюсь перевернуться так, чтобы она сломала руку, – засмеялся Завадский.

Он вывел мотоцикл за калитку, раздался чудовищный рев мотора, и розовая пижама с синим халатом растаяли в облаке черного выхлопного газа.

Именно в пионерском лагере на меня, тринадцатилетнюю, обрушилась первая любовь и навсегда унесла с пляжа безмятежного детства в океан страстей и страданий. Объектом любви явился Митя Белов. На выцветших фотографиях он выглядит довольно плюгавым для своих тринадцати лет. Однако выпуклый лоб и мягкий взгляд темных бездонных глаз обещает игру ума и душевную тонкость.

Впервые Митя поразил мое воображение, вступившись за Сальку Шустера, травить которого было в порядке вещей. Ох и некрасив же был Саля: тощий, сутулый, руки как плети, нос как груша, торчащие уши и близко посаженные птичьи глаза. К тому же он картавил. Всеобщее презрение Салька заслужил, таская в столовую принадлежащую лично ему банку сливочного масла. В столовую мы шагали строем, поотрядно, завывая «Великая, могучая, никем не победимая…» Саля маршировал, прижимая банку к груди, а усевшись за стол, ставил ее на скамейку между колен. И никого не угощал. Разумеется, банку крали и прятали. То закапывали в землю, то закидывали в дупло. Трижды Шустер кротко отыскивал свое сокровище, а на четвертый наябедничал брутальному начальнику лагеря, втайне пописывающему стихи.

– Безмозглые кретины! – гремел Ким Петрович, в прошлом танкист и кавалер ордена Славы. – Тупицы и дегенераты! Вы – пигмеи по сравнению с Шустером! Он – победитель городской математической олимпиады! Он – вдумчивый гений, он весной обыграл в шашки самого Ботвинника! И я не сомневаюсь, что скоро победит его и в шахматы! Шустер как никто нуждается в масле!

Это было уже слишком. После ужина народные массы заперли Шустера в уборной во дворе и начали кидать в окошко комья земли. Игорь Кашкин даже бросил в Сальку двух толстых печальных жаб. Теперь такое линчевание кажется простодушной забавой, ибо с тех пор нравы несколько ожесточились. Но тогда душа моя разрывалась от жалости. Однако вступиться за Шустера в голову не пришло. В разгар глумления появился Митя Белов. Он протиснулся вперед и ледяным тоном произнес:

– Ополоумели, что ли? Валите отсюда, а то будете иметь дело со мной.

И хотя Митя вовсе не производил впечатления человека, с которым опасно связываться, – пионеры угомонились. Даже не взглянув на своего спасителя, Шустер отряхнул прах с пионерской формы и поплелся прочь. А мое сердце, ударившись о грудную клетку, гулко забилось в ритме любви к Мите Белову. Несколько дней я мужественно томилась наедине со своей тайной, но ноша была непосильна, и я поделилась с лучшей подругой Зиной Овсянниковой. Зина низвергла меня в бездну, сказав, что Белов бегает за Валькой Ковалевой, но тут же вознесла к небесам, побожившись, что на меня он тоже как-то «особенно» смотрит. Она предложила свои услуги почтового голубя и поклялась честным ленинским, что она – могила. Три дня я обдумывала наиболее изысканный способ объяснения и, в конце концов, пошла по проторенной тропе классической поэзии, переписав фрагменты из письма Онегина к Татьяне (письмо самой Татьяны мне казалось банальным и скучным). Зина сунула

Мите письмо, но ответа не последовало. Мной пренебрегли, и я (тогда мне казалось, бессонными ночами, но теперь думаю – минут пять перед сном) мечтала умереть на его глазах от скоротечной чахотки, как княжна Нина Джаваха из украденного у тетки обожаемого мной романа Лидии Чарской.

Итак, Белов меня не замечал, а вот Шустер… Как-то за обедом он пододвинул ко мне свою поганую банку и громко сказал: «Намазывай». За столом воцарилось зловещее молчание, затем конопатая Овсянникова схватилась за голову и со стоном «Ооох, умру-у-у» сползла под скамейку. «У любви, как у пташки крылья…» – визгливо пропел Игорь Кашкин и запустил в Салю хлебной коркой. «Тили-тили тесто, жених и невеста!» – дружно завыл весь отряд. От унижения и позора у меня запылали уши. Украдкой взглянув на Митю, я заметила, как у него в «иронической усмешке презрительно изогнулись губы», – в те годы я мыслила терминами купринского подпоручика Ромашова из «Поединка».

Смывшись с тихого часа, наша компания устроила в овраге военный совет.

– Если это сойдет Сальке с рук, – заявила Овсянникова, – он нам всем на голову сядет! Подумаешь, втрескался! Нет, вы только представьте, как обнаглел!

– Тоже мне Байрон нашелся, – поддакнул круглый Тосик Бабанян по прозвищу Бублик. Боюсь, что он имел смутное представление о любовных похождениях великого поэта.

– Проучить надо Сальку! – И Игорь Кашкин выдвинул следующий план.

На поляне за лагерем паслось стадо коз. Было решено отстричь клок черной козьей шерсти и от моего имени (в детстве и отрочестве я была брюнеткой) послать его Сале в качестве локона, сопроводив его таким поэтическим шедевром:

Ты хочешь знать, кого люблю я,

Его нетрудно угадать.

Будь повнимательней, читая, —

Яснее не могу сказать.

Клок козьей шерсти и акростих были завернуты в папиросную бумагу и подброшены Шустеру под подушку. Бублик Бабанян утверждал, что, обнаружив знак любви, Саля бережно спрятал его в спичечный коробок и засунул под рубашку. Вечером, когда мы строились на линейку, Саля «нечаянно» оказался рядом со мной. Он многозначительно сопел и вытягивал губы трубочкой, что придавало ему сходство с лирически настроенной уткой. Весь следующий день пионеры веселились, следя за Салиными томными взорами, щедро расточаемыми в мой адрес. Но прошло три дня, события не развивались, и народ заскучал.

– Спереть, что ли, коробок? – деловито спросил Бублик.

– Ну, сперли, а дальше что? – Каш кин испытующе обвел нас стальным глазом. – В чем смак идеи?

Народ безмолвствовал, и иезуит Кашкин торжественно сказал:

– А дальше коза назначает Шустеру свидание.

И я под кашкинскую диктовку написала записку:

«Саля! Приходи завтра в четыре на луг. Буду ждать тебя под большой березой».

Замысел Кашкина был прост и велик: всем нам притаиться в кустах, наблюдая, как Шустер придет на свидание, а потом выскочить из засады и устроить вокруг него языческие пляски. В последнюю минуту я смалодушничала и осталась в лагере.

Итак, все помчались на луг, привязали козу к березе и повесили ей на шею плакат, содержание которого, увы, я узнала позже:

Посмотри на правый бок,

Вырван там бесценный клок,

И его, как знак любви,

Ты таскаешь на груди.

А она – твоя зазноба —

Умирает по Белову.

Могла ли я представить себе вероломство Овсянниковой, которой я доверила свою сердечную тайну?

Саля появился в чистой рубашке, с палкой в руке. В то лето было модным дарить дамам своего сердца палки из свежесрубленных ветвей с художественно вырезанной корой. Палки с узорами коптились на костровом дыме. Некоторые из них были выполнены с большим вкусом. Разумеется, Саля, как все вдумчивые гении, был «безрукий», и его палка, предназначенная мне в подарок, была уродлива, как ее создатель.

Отыскав большую березу, Саля уселся под ней и рассеянно погладил привязанную козу. Бедняга ткнулась ему в ноги, пытаясь освободиться от прицепленного картона, и Саля заметил плакат. Он сорвал его, разгладил и несколько раз прочел. Из кустов послышались возня и сопение. Саля вскочил, опираясь на палку, и огляделся. Кусты шевелились и повизгивали. И Саля бросился бежать. Почему он не шарахнул палкой по кустам и не проучил своих мучителей? Вместо этого Шустер примчался в лагерь, влетел в палату и увидел Митю Белова. Невинный Белов валялся на кровати и читал «Двух капитанов». Саля подскочил к нему и с размаху ударил его палкой по голове, потом еще, еще и еще.

Ошалевший от боли и неожиданности Митя не сопротивлялся. Трое ребят, резавшихся на соседней кровати в подкидного, бросились оттаскивать Салю. На крики прибежал воспитатель, и Шустера, наконец, скрутили. Над Беловым хлопотала лагерная врачиха, потом приехала скорая, и его увезли в больницу.

У Мити оказалась гематома под глазом и легкое сотрясение мозга. Тогда по глупости мы были уверены, что Шустер обезумел от ревности, и это создало вокруг меня романтический ореол femme fatale.

Шустера отвели в директорский кабинет, где Ким Петрович два часа пытался выудить из него причины «этого дикого поступка». Но Саля воды в рот набрал. Потом допрашивали меня и Кашкина с компанией, а вечером собрали лагерь на экстренную линейку.

– Все вы знаете, что произошло сегодня, – замогильным голосом сказал Ким Петрович. – Шустер зверски избил своего товарища. Срам и позор для лагеря. И Шустер из лагеря исключен. Мы будем ходатайствовать перед школой об исключении его из пионеров. А теперь я вам вот что скажу… – И голос директора дрогнул. – Будь я на Салином месте, я поступил бы так же… только не с Митей.

Наутро приехал Шустер-старший, такой же тощий и сутулый. Согнувшись, вошел он в палату и покидал в чемодан Салины шмотки. К нему подбежал пионервожатый.

– Пусть Саля сперва позавтракает… и вы тоже.

Будто не слыша его слов, Шустер-старший сделал сыну знак рукой, и они молча вышли, пересекли лагерь, футбольное поле и, не оглядываясь, направились на станцию.

Лагерь наш принадлежал Академии наук, и попадали сюда, в основном, отпрыски случайно уцелевших или новоявленных ученых. Представьте себе, каких трудов и унижений стоило Салиному отцу, переплетчику Института огнеупоров, раздобыть для сына путевку. Это и пришло мне в голову, когда я, с зареванным лицом, топала на некотором отдалении от Шустеров по пустой проселочной дороге. Вероятно, я хотела попросить у Сали прощения, но в отрочестве мои представления о стыде, совести и чести сильно отличались от сегодняшних. И я не осмелилась подойти к ним.

Вот Шустеры поднялись на платформу, и отец поставил чемодан. Наверное, он, наконец, заговорил. Я видела, как он ожесточенно размахивал руками, а потом ударил Салю по лицу. Но тут подошла электричка, и их слизнуло с платформы.

А что же Митя? По канонам мировой литературы ему полагалось безумно влюбиться в барышню, из-за которой он так пострадал. Нам следовало прожить долгую счастливую жизнь и умереть в один день в окружении безутешных правнуков.

Ничего подобного не произошло. Митя вернулся из больницы через неделю с зеленоватым фингалом под глазом и по-прежнему не обращал на меня никакого внимания. Моя же любовь горела синим пламенем. Я написала еще две оставшиеся без ответа записки, а на прощальном костре отозвала его в сторону и проблеяла, что хочу дружить с ним в Ленинграде. Митя откусил травинку и посмотрел на меня «долгим мерцающим взором».

– Ты где в Ленинграде живешь?

– На улице Достоевского.

– А я на Кирочной. Тебе мама разрешает одной на трамвае ездить?

– Нет, – честно призналась я. – А тебе?

– Только во Дворец пионеров. – Он помолчал и добавил взрослую, странную фразу: – Таким образом, я полагаю, что вопрос, к сожалению, исчерпан.

Прошли годы. Всевышний прихотливо распорядился нашими судьбами. Зинка Овсянникова, став студенткой Технологического института, разбилась насмерть на Памире. Бублик Бабанян окончил театральный и подвизался в Ленконцерте, лечась время от времени от алкоголизма. Игорь Кашкин взмыл в недосягаемые партийные сферы, а когда они иссякли, стал «новым русским». Саля Шустер в 1968 году получил шесть лет за протесты во время советского вторжения в Чехословакию. Сейчас он профессор математики в Хайфе.

Однажды, перед самым отъездом в эмиграцию, промаявшись три часа в приемной ОВИРа на улице Желябова, я забежала в пирожковую «Минутка» на Невском. Передо мной в очереди стоял среднего роста мужчина в поношенном пальто и пыльном берете. Вот он повернул голову.

– Простите, – сказала я, – вы никогда не бывали в пионерском лагере Академии наук в Комарове?

– Как же, бывал. Моя фамилия Белов. Дмитрий Сергеевич. – Он улыбнулся, и в уголках его глаз образовались тончайшие морщинки.

– Вы меня узнаете?

– Конечно… вы… – Он запнулся, не в состоянии вспомнить ни имени моего, ни фамилии. Я ему не помогла, да и он не проявил любопытства.

– Что вы делаете в жизни, Дмитрий Сергеевич?

Он пожал плечами.

– Окончил философский, в аспирантуру не попал. Пока всё еще не верим в Бога, работаю напротив, в музее атеизма.

И он махнул рукой через плечо, где в надвигающихся сумерках раскинулась величественная колоннада Казанского собора.

Ценность пляжных знакомств

Илья Авербах

Во время летних каникул в Комарово или Зеленогорске происходили знакомства, многие из которых превратились в дружбы длинною в жизнь. Когда я «выросла» из пионерского лагеря, родители стали снимать дачу. После девятого класса, в Комарово, я валялась с книжкой на пляже, когда ко мне подошел молодой человек и спросил, не хочу ли я пополнить их волейбольную команду. В десяти шагах от меня три девушки и двое парней лениво перекидывали мяч через сетку. Я пополнила, но игра не сложилась, и мы с молодым человеком, представившись другу другу, отправились гулять по пляжу.

Молодого человека звали Илья Авербах. Высокий, спортивный, прекрасно сложенный, с неправильными, но выразительными чертами лица, он старался понравиться и преуспел. Мы договорились встретиться на пляже на другой день. Наутро он подошел, сделал вид, что видит меня впервые, и, имитируя манеры деревенских парней, развязно спросил: «Деушка, а деушка, вы сами-то откуда будете?»

Оставшиеся дни каникул мы много времени проводили вместе. Я в те годы не была знакома с зарубежными актерами и только гораздо позже обратила внимание на его поразительное сходство с Полем Бельмондо. Но тогда не Илюшина внешность произвела на меня впечатление. Меня сразила его эрудиция. Из его уст вылетали, как рассыпавшиеся жемчужины, имена американских писателей, французских поэтов, немецких экспрессионистов и философов. Он напевал арии из итальянских опер, ругал и хвалил неизвестных мне дирижеров. Когда мы вернулись в город, Илья пригласил меня в гости и дал почитать сборник Хемингуэя «Пятая колонна и первые тридцать восемь рассказов».

Впоследствии оказалось, что наши родители были давно знакомы. Илюшина мама Ксения Владимировна (домашнее имя – Киса Куракина), все еще красивая в ее годы дама, была актрисой. Папу я не помню, но мои родители и их друзья были с ним знакомы и называли его почему-то «пивной король».

В то лето, а это был 1952 год, Илюша окончил школу и поступал в 1-й медицинский институт, а мне предстоял еще один школьный год.

В институтские годы мы виделись не очень часто, но неизменно бывали друг у друга на днях рождения и прочих вечеринках. Зато потом нас сблизила пламенная страсть к рулетке. Наш общий приятель Роман Каплан, о котором я расскажу ниже, раскопал в подвале своего дома на Каменноостровском проспекте миниатюрную красного дерева рулетку. Сбоку на раме было нацарапано: «Андрей Белый должен три рубля». Роман клялся, что узнает почерк Горького. Мы играли ночи напролет «на копейки», но чаще «на так», ибо денег не было. Илья Авербах был одним из самых одержимых игроков. А кроме него – сценарист Саша Шлепянов, Роман Каплан и мы с Витей.

Потом рулетка была забыта, и Авербах увлекся бриджем. Он и его вторая жена Наташа Рязанцева даже участвовали в командных турнирах, неофициальных, поскольку в Советском Союзе бридж считался не спортом, а пока еще не изжитым «пережитком капитализма в сознании людей». Поэтому турниры проводились не в России, а в более свободомыслящих Эстонии, Латвии и Литве.

Илья был первым из наших друзей, который решил, что приобретенная в юности специальность вовсе не должна определять всю остальную жизнь человека. Он всегда мечтал о работе в кино, и когда ему представилась возможность поступить на Высшие сценарные курсы, только что открывшиеся в Москве, он схватился за эту возможность. Впоследствии по его примеру уехали в Москву учиться на литераторов Игорь Ефимов и Анатолий Найман. Я побоялась и так и проработала всю свою советскую жизнь в геологии. А ведь всё могло сложиться иначе.

Илья не раз бывал упомянут в русской поэзии. Факт его отъезда в Москву в связи с поступлением на сценарные курсы отмечен Иосифом Бродским в Оде, посвященной нашему коту Пасику.

Смеясь, урча и торжествуя,

Пойдем с тобой на Моховую

И там у Эйбочки без страха

Узнаем адрес Авербаха…

(Эйбочка – Эйба Норкуте – первая жена Ильи Авербаха и мама его дочери Маши.)

А Евгений Рейн писал:

О, Илья в шерстяной рубахе,

Ты со спиннингом на рыбалке!

О, ликующий на стадионах

Негр из Штатов Соединенных!

Так мы развлекались и дурачились в молодые годы.

Не знаю, каким врачом стал бы Илья Авербах, останься он в медицине. Режиссером он стал превосходным. Каждый его фильм становился значительным культурным событием.

Мои любимые – «Степень риска», о великом хирурге Николае Амосове, и «Чужие письма», которые ставили смелые для того времени моральные проблемы.

Когда я впервые приехала из Бостона в Питер, Илюшу я уже не застала. Он умер в 1986 году. Но с тех пор, оказываясь в Петербурге, я непременно навещаю своего друга юности Илью Авербаха на кладбище в Комарово, где с каждым годом моих друзей становится всё больше и больше.

Евгений Рейн

Летом, перед вступительными экзаменами в институт, мы с папой отдыхали неделю в Зеленогорске. На пляже, недалеко от нас, расположилась дама средних лет с сыном. Сын – брюнет, губошлеп с крупными чертами лица, на котором застыло выражение покорности и скуки, вяло листает учебник химии. Когда дама уходит купаться, молодой человек торопливо вытаскивает из-под полотенца другую книгу и тонет в ней носом. Дама возвращается, и до нас доносится ее гневный голос: «Женя, сколько раз можно говорить одно и тоже! Никаких книжек, кроме учебников! Сдашь, поступишь и читай на доброе здоровье!»

«Оцени демократические свободы в нашей семье, – смеется мой папа. – Или, может быть, я плохой отец?»

Вскоре они встают, дама обматывается полотенцем и делает прихотливые па, означающие смену мокрого купальника на сухое белье под полотенцем вокруг тела. Затем со словами «Ну, пошли же, Женя, наконец» они удаляются с пляжа. Я гляжу им вслед и чувствую смутное сожаление, что не удалось с этим Женей познакомиться.

– Мамаша забыла купальник, – говорит папа. Я срываюсь, хватаю купальник и догоняю их в сосновой аллее. Улыбки, благодарность, снова улыбки. Но визитными карточками мы не обменялись.

И все же мы познакомились – это произошло через год у Мирры Мейлах на вечеринке по случаю ее дня рождения.

Два слова о Мейлахах, которые тоже обессмерчены в художественной литературе. Один из членов этой семьи, выведенный под псевдонимом Б.Б., «удостоился стать героем одноименного романа», в котором его близкий друг Найман измазал его грязью с головы до ног.

Этот Б.Б. (а в жизни – М.М.), будучи на десять лет моложе нас, на вечеринки к сестре не приглашался, а в тот вечер из-за ангины даже не был выпущен из своей комнаты. В середине бала я зашла проведать его. Миша, ученик второго класса, сидел в постели с компрессом на шее и под окрики домработницы Фроси с отвращением пил горячее молоко. Я присела на край кровати, и он вынул из-под подушки записку. Написана она была без единой орфографической ошибки и предназначена мне: «В этом доме никто меня всерьез не принимает, а я очень люблю джаз. И я бы хотел всегда сидеть рядом около с тобой и слушать пластинки».

Теперь он профессор литературы в Университете Страсбурга во Франции.

Накануне этого дня рождения мне позвонила Мирра, перечислила гостей, и в том числе «одного знакомого из Технологического института, который знает русскую поэзию и вообще литературу лучше всех на земном шаре». Им оказался молодой человек с зеленогорского пляжа по имени Евгений Рейн. Кстати, впоследствии мой папа подверг сомнению легендарную Женину эрудицию, заметив, что «старик знает всё, но неточно».

Мы с Рейном друг другу понравились. Некоторое время он даже за мной приударивал, но нецелеустремленно и лениво. Впрочем, в памяти осталось несколько ночных звонков с попытками покорить меня поэзией.

– Слушай, чего я тебе посвятил, – гудел Рейн в трубку. – «Была ты всех ярче, нежней и прелестней. Не гони же меня, не гони».

– Женька, не валяй дурака, это Блок.

– А как насчет «Не всегда чужда ты и горда и меня не хочешь не всегда, тихо, тихо, нежно, как во сне, иногда приходишь ты ко мне»?

– А это Гумилев, из сборника «Костер».

– Ну и черт с тобой, спокойной ночи.

Я помню, как впервые пришла к Рейну в гости. На столе, прикрытая крахмальной салфеткой, притаилась румяная ватрушка. К ней была прислонена записка: «Женя, оцени мое благородство. Я испекла этот шедевр для твоей прекрасной дамы. За это в течение двух недель будешь без звука выносить мусор и ходить за картошкой. Если она не придет, не вздумай слопать ватрушку сам. Завтра ожидаются Григорий Михайлович и Соня. Целую, мама».

В общем, роман с Рейном завял, так и не вспыхнув, и превратился в дружбу длиною в шестьдесят лет.

Мне посчастливилось стать и первым издателем его стихов. В 1963 году я напечатала шестьдесят два его стихотворения в пяти экземплярах. Мы собрали их в книжечку, переплели в красный «ситчик» и приклеили фотографию Рейна со стаканом вина и сигаретой во рту. Это мое «издание», увы, в течение следующих двадцати пяти лет оставалось единственным изданным в СССР сборником стихов Рейна. Советской власти поэт Рейн решительно не нравился. Она даже не позволила ему окончить Технологический институт, выгнав его за вольнодумие, проявленное в студенческой стенгазете.

Один экземпляр моего издания сохранился. Он стоит у меня на полке рядом с многочисленными его книжками, увидевшими свет только более четверти века спустя и доставившие Рейну все возможные в России литературные премии.

Познакомившись с Рейном, Иосиф Бродский сразу оценил его талант и масштабность. Рейну он посвятил несколько стихотворений, лучшие из которых, на мой взгляд, – ранний «Рождественский романс», а много лет спустя – стихотворение из «Мексиканского дивертисмента». В предисловии к сборнику Рейна «Против часовой стрелки», вышедшему в свет в 1991 году, Бродский писал: «Если существует рай, то существует возможность, что автор этой книги, то есть Евгений Рейн, и автор предисловия к ней, то есть Иосиф Бродский, встретятся там, преодолев свои биографии. Если нет, то автор предисловия останется благодарен судьбе за то, что ему удалось на этом свете свидеться с автором этой книжки под одной обложкой».

Альма-матер

В десятом классе пора было определиться, кем же все-таки стать? Иначе говоря, в какой институт поступать?

Дитя гуманитариев, шалеющая при виде интеграла, я оставила мысли об астрономии и мечтала о дипломатической карьере, а именно о МГИМО – Московском государственном институте международных отношений. Поделилась с родителями. Наивная мама идею одобрила, а папа-реалист назвал мою мечту утопией.

«Впрочем, поговорю с Маликом», – пообещал он. Яков Александрович Малик, приятель папиной юности, был в то время то ли послом в Великобритании, то ли замминистра иностранных дел. Разговор двух Яш был кратким. Папа известил приятеля, о чем мечтает дочь и спросил:

– Яша, как ты думаешь, у способной девицы с пятым пунктом надежда есть?

– Нет, Яша, у девицы с пятым пунктом надежды нет. Даже если она хватает звезды с неба.

Я, по словам Нули, «цельный день попереживала», а наутро решила стать детским врачом и отвезла документы в Педиатрический. Через неделю в институте для абитуриентов был устроен День открытых дверей. Нас водили по лабораториям и в какой-то анатомичке показали заспиртованных эмбриона и младенца. Я в первый раз в жизни грохнулась в обморок, и папа поехал в институт забирать документы. До начала вступительных экзаменов оставалось десять дней. На третью бессонную ночь на меня снизошло озарение.

«Чего это я мучаюсь? Мое призвание – литература, завтра подам документы на филфак».

И тут мой папа, человек мягкий и деликатный, впервые в жизни оказал на меня давление: «Боюсь, что филфак нам только снится, как и МГИМО. Очень прошу тебя, иди в технический вуз, а еще лучше – в геологию. Врать придется меньше. Гранит состоит из кварца, полевого шпата и слюды при всех режимах. Кроме того, ты же с детства бредила путешествиями».

Господи, как он был прав! В те годы это была единственная возможность увидеть мир. Ну, если не весь мир, то хотя бы Советский Союз. Кроме того, геология была самой «безопасной» профессией. В сибирской тайге, в якутской тундре, в казахстанских степях, в Кавказских горах политическое лицо геологов мало кого волновало. Зацепи их ленинградская Габриела (одно из сленговых названий КГБ), они оказались бы примерно в тех же самых местах, только без зарплаты.

Возможность скрыться на краю земли, вдали от кагэбэшных всевидящих очей, царящих в «культурных» центрах, было спасением для многих наших друзей, имевших собственное мнение и не желавших «идти в ногу».

Историческая справка

Горный институт был основан Екатериной II в 1773 году и назывался тогда Горное училище. Через тридцать лет его переименовали в Горный кадетский корпус, и Воронихин построил для него на берегу Невы величественное здание в стиле русского классицизма. Сменив за свою историю несколько названий, к середине двадцатого столетия он стал называться Ленинградский орденов Ленина и Трудового Красного Знамени Горный институт имени Г.В.Плеханова.

В год моего поступления институт праздновал стовосьмидесятилетие со дня основания. И в порыве любви к вождю народов его чуть не переименовали в Горную академию имени И.В.Сталина. Пока собирали необходимые бумажки – спасибо бюрократии, – наступила весна, вождь помер, экстаз утих.

Прошло чуть более полувека, и, после нескольких промежуточных переименований, в 2012 году он стал называться Национальный минерально-сырьевой университет «Горный». Это звучное имя продержалось до 2016 года, когда оно было заменено на Санкт-Петербургский горный университет.

Итак, я поступила в Горный институт, и оказалось, что именно там расцветала литературная жизнь Ленинграда. Знаменитое Литературное объединение Горного института под руководством Глеба Семенова взрастило целую плеяду поэтов и прозаиков. Достаточно вспомнить Леонида Агеева, Андрея Битова, Володю Британишского, Яшу Виньковецкого, Алика Городницкого, Глеба Горбовского, Лиду Гладкую, Олега Тарутина, Лену Кумпан… О своей геологической юности я не пожалела ни одной минуты.

В мое время институт в народе назывался просто Горный. И был он в те годы самым лучшим, самым независимым высшим учебным заведением Ленинграда. Во-первых, мы носили форму: черные или темно-синие костюмы с эполетами. В золотом венке золотые буквы ГИ. И на воротнике – золотые, крест-накрест, молоточки. Мальчикам это придавало мужественность, девушкам – загадочность. Во-вторых, у нас была «огромная», по тем понятиям, стипендия. Даже на первом курсе – триста девяносто пять рублей старыми, вне зависимости от благосостояния родителей. В-третьих, у нас преподавали замечательные, чудом уцелевшие после сталинских репрессий профессора. И дух в институте поэтому царил достаточно вольный. Как высказался однажды один из партийных институтских боссов, «царит у нас не наш какой-то дух».

Фасад института украшен мраморными мемориальными досками с именами всемирно известных геологов. Среди них – А.П.Герман, А.П.Карпинский, Е.С.Федоров, В.А.Обручев, Б.И.Бокий, Н.Г.Келль. Некоторых ученых я еще застала.

Династия Келлей. Профессор Лев Николаевич Келль был в мое время ректором Горного, но я с ним лично знакома не была. Судьба свела меня однажды с его отцом, академиком Николаем Георгиевичем Келл ем, классиком советской геодезии. После первого курса мы проходили геодезическую практику в Псковской области. Нас разбили на отряды по пять человек, выдали теодолиты и нивелиры и отправили в поле. С рассвета до заката, изнывая от жары, мух и голода, мы мотались по лугам, холмам и долинам, делая топографическую съемку. Наш отряд состоял из четырех девочек, – две из них китаянки, – и Юры Звонцова, белобрысого прыщавого юноши, пишущего стихи а 1а Есенин. К концу дня, таская тяжелые приборы, мы так изматывались, что были готовы расколошматить их о первый попавшийся валун.

Однажды, когда мы, окончив съемку, собирались возвращаться в лагерь, вылез из оврага и возник перед нами старикашка. Босой, в подпоясанной веревкой холщовой рубахе, в заплатанных портках и мятой кепчонке. Выцветшие голубые глаза, белая борода, сморщенное личико, как печеный баклажан.

– Что ж ты, милай, треногу-то установил наперекось? – пропел он Юре Звонцову. – Так негоже… И чтой-то девки твои в траве развалились? Дай-ка этта в трубу твою взглянуть.

– А иди ты, дед! – огрызнулся Юра. – Не тренога это, а штатив называется. А ты, чем под ногами путаться, помог бы эти хреновины до лагеря донести. И рубль заработаешь.

– Рупь карману не помеха. Почему не подсобить? Подсоблю.

Дед крякнул, взвалил на плечо теодолит, и мы гуськом отправились на базу. Впереди Юра, потом «девки», сзади ковылял дед с научной ношей.

Притопали в лагерь. Юра протянул старику рубль. Дед пробормотал «премного благодарствую», сунул рубль в карман и в пояс поклонился. Повернулся и побрел прочь. В тот же момент к воротам базы подкатил черный ЗИМ, подобрал нашего деда и исчез в клубах желтой пыли. Мы, разинув рты, глядели ему вслед – и вдруг ощутили странную тишину. Кто горланил песни – замолк, кто играл в волейбол – застыл. Студенты и преподаватели высунулись из палаток.

Откуда было нам, желторотым первокурсникам, знать, что этот дед – академик Келль, который развлекался, «работая» под Толстого? Он был начальником практики, и его имение находилось неподалеку от базы.

Отхохотав и вдоволь поиздевавшись, народ нас горячо благодарил, ибо с той поры Келль посылал свои «джипы» и ЗИМы по полям и лугам подбирать и привозить в лагерь усталых практикантов.

Псковскую практику я не забуду до конца моих дней. Не потому, что это был первый полевой сезон в моей жизни. И не потому, что я выучила там геодезию и основы топографии. Там я впервые столкнулась лицом к лицу с реальностью колхозной жизни.

Наша столовая представляла собой грубо сколоченные деревянные столы со скамьями, под соломенным навесом. А в нескольких метрах от них смердела помойка, куда студенты выплескивали и выбрасывали из тарелок остатки щей и макарон с тушенкой, главным нашим питанием. Во время трапез к помойке стекались старухи и ребятишки из соседних деревень. Ничего не просили. Молча подставляли бидоны и ведра, когда мы подбегали с нашими объедками, прежде чем сунуть тарелки в «моечное» окно. Нас это не шокировало. Само собой подразумевалось, что собирают корм для свиней. И только в конце лета мы узнали, что никаких свиней в деревнях давно нет. Объедки лагерной столовой Горного института были источником существования нескольких псковских деревень.

Продолжаю экскурсию по Горному.

Миновав колонны и скульптуры – «Похищение Прозерпины» и «Борьбу Геркулеса с Антеем», – мы входим в темный вестибюль, где дремлет, прислонившись к стене, охранница. Над ней плакат: «Предъявляйте пропуск в открытом виде». В студенческие годы я вечно теряла пропуск в начале семестра. И проделывала такой трюк: подходя к охране, долго рылась в необъятном портфеле, создавая в дверях пробку.

– Да проходи ты! – раздраженно махала руками охрана. – Что я, тебя не знаю, что ли?

И тридцать лет спустя, когда я пришла в Горный, приехав в тогда еще Ленинград из Бостона, я расстегнула американскую сумку и начала в ней копаться. И совсем другая тетка приоткрыла один глаз и махнула рукой:

– Да проходи ты! Что я, тебя не знаю, что ли?

В наши годы в портретной галерее на первом этаже института вкусно пахло мастикой, надраенные полы сверкали, как в бальных залах. Со стен строго взирали портреты корифеев, а мы фамильярно им подмигивали. В столовую на втором этаже стекались студенты во время большого перерыва. Было весело, светло, и над столами витал запах свежих булочек.

Поднимаюсь на третий этаж. Дверь кафедры математики открыта, внутри ни души. Я была тайно влюблена в доцента этой кафедры Рувима Эммануиловича Соловейчика. Панически страшась интегралов с дифференциалами, я только благодаря ему не бросила институт после первого семестра. Соловейчик был суховатым, молчаливым человеком, превосходным математиком и отличным педагогом и к тому же мастером спорта по гребле. Рыжий, конопатый, с каким-то дефектом правого глаза, он излучал спокойствие и уверенность, что мир не полетит в тартарары в ближайшие полчаса. Рувим Эммануилович прошел войну от Ленинграда до Берлина, был трижды ранен и награжден многими орденами и медалями.

Однажды, принимая вступительный экзамен по математике, он вкатил двойку абитуриенту. Пострадавший оказался демобилизованным офицером. Он разъярился и закатил грандиозную истерику.

– Мы защищали родину, кровь проливали, руки, ноги и жизни теряли, пока вы, жидочки, отсиживались в тылу и трахали наших баб!

Соловейчик слушал и молчал. Офицер распалялся: «жиды», «жидочки», «жиденята» выскакивали, как жабы, у него изо рта.

И вдруг Рувим Эммануилович вскочил, схватил горшок с цветами с ближайшего подоконника и разбил его о голову абитуриента.

Ожидали, что его посадят и уж во всяком случае выгонят из института. Но дело замяли. И впрямь: «Царил у нас не наш какой-то дух».

А вот роскошный амфитеатр. Три доски по мановению руки скользят от пола до потолка. С него свисают модели атомов, по стенам мерцают таинственные приборы. Какой контраст с убогими школьными классами! В этом, набитом до отказа химическом амфитеатре весь геологический поток, двести человек, слушал курс общей химии. Помню, как на первой лекции из задних дверей, так и хочется сказать – на сцену, – выбежал высокий элегантный человек с артистическими манерами и эффектной жестикуляцией.

– Дорогие мои юные друзья! – воскликнул он глубоким баритоном. – Здесь, в этих стенах, читал лекции великий русский ученый Дмитрий Иванович Менделеев! – пауза. – Теперь буду читать вам лекции я – Сергей Львович Богдановский! – Рука прижата к сердцу, низкий театральный поклон, гром аплодисментов.

Богдановский оказался скучным лектором и равнодушным к науке человеком. Уже на четвертой лекции амфитеатр был наполовину пуст, а к концу семестра общую химию посещали только старосты групп и амбициозные отличники. А Сергей Львович все прижимал руку к сердцу, раскатисто хохотал и низко кланялся

Кафедра общей геологии. Самым любимым профессором на ней был Владимир Иванович Серпухов, сутулый, бородатый, с разбегающимися лучиками морщин вокруг глаз. О его рассеянности и доброте ходили легенды. За свою пятидесятилетнюю педагогическую деятельность он только однажды поставил двойку. И от расстройства заболел. А выздоровев, поехал к студентке домой просить прощения.

Происходил как-то в Ленинграде международный геологический конгресс. Серпухов выбран был генеральным докладчиком. Два месяца вся кафедра готовилась: раскрашивали карты, чертили геологические профили, печатали фотографии. Уникальные материалы были уложены в заграничную папку крокодиловой кожи, подаренную профессору президентом какой-то африканской страны. Он открыл там месторождение молибдена. Отправляясь на конгресс, Владимир Иванович положил папку уникальных материалов на крышу своей «Победы» и начал рыться в карманах в поисках ключей. Нашел, сел в машину и рванул на конгресс. Ценная папка свалилась в лужу. Профессор Серпухов сделал блестящий доклад, так и не заметив отсутствия своих материалов.

Соловейчик, Богдановский, Серпухов… Никого из них нет в живых. Зачем я притащилась в Горный? Ведь никого и ничего не осталось здесь от моей жизни. И тут взгляд уперся в доску почета. И центральная фигура на ней – нет, не верю своим глазам – заведующий моей кафедрой гидрогеологии – профессор Нестор Иванович Тол стихии.

В высшей степени жив! Хотя даже в пору нашего студенчества казалось, что ему около ста лет!

Нестор Иванович – из сибирских казаков. Согласно традиционному клише, должен быть рослым, широкоплечим, грубым. А он маленький, розовый, как будто из лиможского фарфора. Хоть вешай на елку, как хрупкую елочную игрушку. Вкрадчивые движения, тихий голос, мягкая улыбка и железный характер. Женат на Матильде Моисеевне, рослой усатой даме еврейской национальности, тоже профессоре геологии. Друг в друге эти профессора души не чаяли. Дома сидели в одном кабинете. Столы их стояли напротив друг друга. Поднимешь глаза от научной работы и встретишься с любимым человеком. Но и глаз поднимать не надо, потому что перед их носами стояли портреты друг друга. Так что, куда ни кинешь взор… Когда случались по радио концерты по заявкам, Нестор Иванович неизменно заказывал «Кто может сравниться с Матильдой моей».

Нежность и коварство органично уживались в толсти-хинском характере. Экзамены, например, он принимал не в аудитории, а по-домашнему, в своем кафедральном кабинете. Запустит сразу человек шесть – восемь и гостеприимным жестом укажет на кожаные диваны: «Располагайтесь, детки, поудобнее, выбирайте билеты, какой кому нравится».

Если билет попадался трудный, Толстихин разрешал положить его назад и взять другой. Все рассаживались, и Нестор Иванович елейным голосом говорил: «Ну-с, не буду вам мешать. Если не возражаете, уйду на часик в столовую чайку попить и с коллегами покалякать».

Мы в восторге. Никакой слежки, раскрывай учебники и конспекты. Толстихина ждут отлично подготовленные ответы. Не студенты, а созвездие гениев. Нестор Иванович возвращается, сияя розовой улыбкой: «Ну-с, дорогие, по билетам я вас спрашивать не буду, уверен, что выучили назубок. А хотелось бы услышать ваше суждение по такому-то разделу региональной гидрогеологии».

Немая сцена из «Ревизора». Когда он обращается ко мне, от шока из памяти улетучиваются остатки убогих знаний. Я мямлю и блею, несу чепуху. Нестор Иванович задает сперва трудные вопросы, потом легче и легче, но в голове уже стойкий блок и туман от унижения и позора. Толстихин заметно огорчен, молчит.

«Возьмите указку, – наконец говорит он. – Подойдите к карте и покажите Тянь-Шань». Я тычу указкой в Памир: «Был где-то здесь».

В эмигрантских снах Ленинград часто являлся мне в сиянии снежных декораций. Заиндевевшие колонны Исаакиевского собора, замерзшие в прозрачном ледяном плену ветви кленов и лип в Летнем саду, седой от инея гранитный парапет набережной, черные блестящие мазки ледяных катков на тротуарах, застывшая, присыпанная белой поземкой Нева.

Зимой, возвращаясь из Горного института, мы с Витей часто пересекали Неву по льду – от Восьмой линии до площади Труда. Однажды мы так упоенно ссорились, что не обратили внимания на отчаянные вопли с берега: «Куда вас несет? Осторожно! Полынья!»

А когда обратили, то замерли на краю огромного черного глаза. И еще мы услышали тихое, ласковое потрескивание. Справа, в шаге от нас, расширялась трещина в белой льдине.

Мы на секунду застыли от ужаса, потом начали медленно, задом отступать, повернулись, побежали назад и на берегу попали в объятия разъяренного милиционера и горстки матерящихся зрителей.

А вот наш институтский музей. Там, в залах палеонтологии, протекал главный роман моей жизни. Сбежав с лекций, я поджидала за скелетом динозавра по имени Коля своего будущего мужа Витю Штерна, с которым мы часами выясняли отношения, ссорились и целовались. Сейчас подойду к динозавру Коле, дотронусь до древних костей и услышу наши голоса…

Но Коли нет. Он отправлен в Англию на реставрацию…

День Утюга

Исторически сложилось, что деканатский коридор на третьем этаже института, наш «Горный Бродвей», был местом знакомств и свиданий. Во время большого перерыва мы любили слоняться взад-вперед мимо деканатов или сидеть на подоконниках, себя показывая и на других поглядывая. В этом коридоре происходили жизненно важные встречи, расставания и выяснения отношений.

Как-то раз привлек мое внимание худой очкастый студент. Одет он был в институтскую форму. Цыплячья шея торчала из слишком широкого воротника, на плече висела полевая сумка. «Абсолютно интеллигентная наружность», – отметила я. Потом я встретила его в институтском музее, в библиотеке и, наконец, в столовой. На сей раз не одного, а с моим приятелем Толей Лопатухиным, с электромеханического факультета. Толя был двухметровым синеглазым красавцем, девчонки таяли и терялись при его приближении, но меня он абсолютно не волновал – уж очень любил армейские анекдоты.

Я отвела его в сторону.

– Толька, познакомь меня с этим очкарем. Только деликатно, как бы случайно. И скажи про меня что-нибудь хорошее.

– Ничего нет проще… Витька, – рявкнул он. – Иди сюда! С тобой мечтают познакомиться!

Очередь, как по команде, повернула голову в мою сторону. Молодой человек подошел. У него была родинка над верхней губой, безупречный ряд очень белых зубов, и весь он светился в улыбке. Или что-то засветилось во мне.

– Это Люда Давидович, чемпионка института по кролю в заплыве на сто метров, – соврал Толя, проявив чудеса дипломатического искусства. – А это мой друг Витя Штерн, хоть и не спортсмен, но отличник и гордость нашей группы.

– Ты хочешь сказать, позор вашей группы, – парировала остроумная я.

Иронию не оценили. Наступила неловкая тишина. Витя Штерн смотрел на меня выжидающе и улыбался.

– Что вам кажется таким забавным? – полезла я на рожон.

– Люда, а вы были когда-нибудь смущены?

Мне послышалось, что он сказал «с мужниной».

– С мужчиной? Была ли я когда-нибудь с мужчиной? – Я засмеялась роковым смехом.

И опять наступила тишина, которую я просто не могла вынести.

– Может, пойдем по случаю стипендии в «Лягушатник»?

В наши студенческие годы «Норд» и «Лягушатник» были единственными приличными кафе в Ленинграде. «Норд», впоследствии переименованный в «Север», был нам не по карману, а «Лягушатник», тоже на Невском, почти напротив Казанского собора, – вполне доступен. Кресла в нем были обиты зеленым бархатом, и подавали там шампанское, мороженое и кофе глясе.

– А что, пойдем, – сказал Толя.

– Я, к сожалению, занят. – Витя посмотрел на часы. – Через пятнадцать минут меня будут ждать на трамвайной остановке.

– Вы что, не можете отменить ваше свидание?

– Почему не могу? Не хочу.

Ответ, неслыханный по своей дерзости. Смотрите, какая цаца! Он, видите ли, занят, у него, видите ли, свидание! Да он должен быть на седьмом небе, что я снизошла его пригласить. (Идея, что я самая умная, красивая и талантливая, внушалась мне с детства как аксиома и в доказательствах не нуждалась.) К тому же во мне проснулся охотничий инстинкт. Глядя на его удаляющуюся спину, я поклялась, что не позже чем через неделю Виктор Штерн будет у моих ног. Придя домой, я, как обычно, рассказала Нуле о важных событиях дня и, в частности, о новом знакомом.

– Знаешь, Нуля, я, пожалуй, выйду за него замуж.

Нуля перекрестилась, назвала меня дурой ненормальной и наябедничала маме.

– А он в курсе твоих планов? – съехидничала мама за обедом.

– Пока нет, но рано или поздно…

Весь вечер я обдумывала стратегию и тактику обольщения, но перед глазами светилась его мягкая улыбка, в ушах звучал его тихий голос, и злокозненные планы рассыпались в прах.

На следующий день я изучила расписание его занятий и после лекций оказалась около его аудитории:

– Привет, Витя. Тольку случайно не видели?

– Минуту назад был здесь. Позвать его? – И он пошел искать абсолютно ненужного мне Толю. Через пять минут они появились вместе, и я позвала их в Эрмитаж на выставку Пикассо – главное событие культурной жизни Ленинграда за последние шестьдесят лет. Витя сказал, что как раз был на этой выставке вчера. Пылая злобой, я поплелась с Толькой в Эрмитаж, чтобы в третий раз полюбоваться на вдруг ставшего ненавистным Пикассо…

Но я, как гончая, взяла след и еще через день пригласила Витю на наш факультетский вечер. Каждый год в институте устраивались конкурсные факультетские вечера, на которых разыгрывались пьесы, ставились капустники, приглашались музыканты. Администрация Горного славилась относительно либеральными традициями и позволяла на этих вечерах пародировать профессоров и даже намекать на отдельные недостатки системы. Попасть на «чужой» факультетский вечер было почти невозможно, билеты распространялись в профкоме среди элиты или добывались по сверхспециальному блату. Наш геологический факультет слыл самым «левым» и самым интеллектуальным.

Итак, я раздобыла билет на два лица и снова подстерегла Штерна в коридоре.

– Не хотите ли пойти в субботу на наш факультетский вечер?

– А у вас есть лишний билет?

– Лишних билетов не бывает. У меня есть мой билет на два лица.

– Это значит, что я должен пойти с вами?

От этого «должен» я чуть не взорвалась, но умудрилась ответить спокойно и ласково.

– Вы ничего не должны. Можете взять с собой кого угодно.

И я протянула ему билет.

– Большое спасибо, мы мечтали попасть на ваш вечер.

Кто мы, кто это, интересно, мы? Я надеялась, что мы – это хотя бы он и Толя.

Витя Штерн явился на вечер с тощей длинноносой брюнеткой. Она была в белом свитере и красной клетчатой юбке, обладала осиной талией и непропорционально длинной шеей – мечтой Модильяни, за что я немедленно наградила ее прозвищем Выя, и теперь это прозвище неотступно следует за ней через моря и континенты.

Когда начались танцы и объявили дамское танго, я, как пантера, бросилась к Штерну и вырвала его из Выиных рук.

– Как вам, Витя, понравился наш концерт, не скучно было?

– Нет, что вы, совсем не скучно.

– А почему у вас скучный вид, то есть такой вид, как будто бы вам скучно?

– Напротив, мне очень весело.

– Но внешность у вас сегодня скучная, – продолжала бессмысленно настаивать я.

– Боюсь, что это от меня не зависит, – сухо сказал Витя и до конца танго не проронил ни слова.

Через десять минут они с Выей ушли, а я забилась в гардероб рыдать без помех.

Прошла неделя, и две, и три, а Витя Штерн все еще не поддался моим чарам. Разведка донесла, что он меломан и обладатель баховского абонемента. Я тут же прониклась мессами и фугами и зачастила в Малый зал консерватории. Едва войдя в вестибюль, я уже чувствовала, там он или нет. Если он был там, ярче сверкали люстры, наряднее выглядела публика, любезнее улыбались тетки с программками, в воздухе носились миллиарды наэлектризованных протонов и мезонов. Словом, его присутствие я ощущала каждой клеткой своей души. Я намеренно бывала там «всегда без спутников, одна». Он же как когда. Иногда приходил с Выей. В этих случаях мы церемонно раскланивались в антракте. Если же он был один, мы вместе выходили после концерта на мглистую Театральную площадь. Нет, он вовсе не провожал меня, просто нам было по дороге.

Через месяц я перестала есть, спать и заниматься. Сидела на лекциях туманная и выводила на полях тетрадей: «В.Ш.», «Виктор Ш.», «Витторио», «Виктуар».

Однажды Витя обмолвился, что мечтает почитать роман Дос Пассоса «Сорок вторая параллель», но нигде не может его достать.

– Ничего нет проще, – сказала я небрежно, – стоит у меня на полке.

– Неужели? Вы не могли бы принести книгу завтра в институт, дня на три?

– Почему бы вам не заехать ко мне?

– С удовольствием. В котором часу?

«Сейчас, немедленно, сию же секунду», – хотелось мне крикнуть, но я сказала:

– Завтра около трех, если вы свободны.

Разумеется, никакого Дос Пассоса у меня не было. Я обзвонила знакомых, друзей и врагов. Роман «Сорок вторая параллель» обнаружился у папиного приятеля, профессора Самарина, живущего в Павловске.

– Из дома выносить не разрешаю, – сказал Юрий Александрович. – Приезжай и читай на здоровье. А из дома ни на шаг, у меня уже полбиблиотеки растащили.

Я выскулила книгу на три дня и потащилась за ней в Павловск. Я пила компот с его тугоухой тещей, выслушивала истории об их кошке Алисе и спаниеле Турандот, рассказала содержание фильма «Королева Кристина», клялась, что берегу книги как зеницу ока, и, наконец, прижимая Дос Пассоса к груди, едва успела на последнюю электричку… Когда я вернулась домой, оказалось, что «Сорок второй параллели» в сумке нет. Где я ее оставила? Я обзвонила таксомоторные парки, побывала в бюро находок Витебского вокзала, разругалась с родителями и проплакала до рассвета. Утром я разыскала по телефону книжного спекулянта Аркашу Бусина и заклинала до трех часов дня достать «Сорок вторую параллель» за любые деньги.

– Зачем за любые? – удивился Бусин. – Я не гангстер. Старик Дос Пассос стоит три сотни. Приезжайте.

На занятия я не пошла. Помчалась на край Вселенной к папиной сестре Наточке, единственному человеку на свете, который безропотно давал в долг. Потом к Бусину за книгой, потом в парикмахерскую, в Елисеевский за бужениной, в «Норд» за пирожными, на рынок за цветами… И всё это на такси.

К двум часам квартира была вылизана, полы натерты, в вазах благоухала сирень.

– К нам едет ревизор, – флегматично сказал папа.

Я огрызнулась и притворилась, что учу палеонтологию. В половине третьего папа заглянул в мою комнату.

– Оцени нашу деликатность. Я ухожу на заседание кафедры, а твоя мать – в издательство… А могли бы, между прочим, остаться дома. Жалко, у нас нет арфы, тебе бы очень пошла арфа, муаровое платье и локоны до плеч. Или на худой конец цитра.

– Не дразни тигра, – раздался из передней мамин голос.

Наступило три часа, четыре, половина пятого… Сперва я пыталась читать проклятую «Параллель», но строчки разбегались, как муравьи. Потом я уселась на стул в передней, чтобы услышать, как хлопнет в подъезде дверь. И вот послышались шаги… Его шаги… Раздался Его звонок.

На пороге стояла мамина приятельница Софья Борисовна. Представьте себе крашеную, крючконосую, но моложавую, ухоженную Бабу-ягу. Папа замечательно имитировал ее визгливый голос и манеру задавать около сорока идиотских вопросов в минуту. Мама страстно ее защищала: «Соня – добрый, исключительно порядочный человек».

Итак, на пороге стоял «добрый, исключительно порядочный человек». И почему ее всегда приносит не вовремя и без звонка?

– Здравствуй, Людонька, мама дома?

– К сожалению, нет. – Я закрыла собой дверь, как Александр Матросов свою амбразуру.

– А где-е же она?

– Понятия не имею…

Гостья сделала шаг вперед, и мне пришлось ровно на шаг отступить.

– Как? Ушла и не сказала куда? – Небольшой нажим, и Софья очутилась в передней.

– Не промолвила ни слова.

– Странно как-то. Я так не поступаю. Гуля и Нолик всегда знают, где меня найти. – И она начала расстегивать пальто.

– Софья Борисовна, я очень занята.

– А когда она ушла?

– Часа два назад.

– А когда она придет?

Я проявила железную выдержку и только пожала плечами.

– Знаешь, детка, я, пожалуй, ее подожду. Из нашей глухомани выбраться целое дело, а я как раз оказалась в вашем районе. Не возражаешь?

В мозгу пронеслись все мыслимые способы расправы: четвертовать, посадить на кол, повесить на дерево вверх ногами… От ненависти я замычала.

– И поставь, лапуля, чайник, у меня с утра маковой росинки во рту не было.

Желая ей сгореть, предпочтительно в муках и корчах, я поплелась на кухню. Баба-яга следовала по пятам.

– Как ты, зайчик, справляешься в институте? Мой Нолик от этих курсовых воет волком.

– Извините, Софья Борисовна, но я должна погладить белье.

– Кисочка, мы же свои люди, не обращай на меня внимания.

Гладить я пошла в ванную. Гладильной доски у нас не было. Я положила на края ванной чертежную доску, а сверху байковое одеяло. Доска занимала половину ванной, в оставшееся пространство можно было влезть. Я включила утюг и начала гладить блузку. Софья стояла в дверях и бубнила про «миленькое голубенькое платьице», которое она достала в комиссионке для своей дебилки Гули… Я боялась, что раскрою ей голову утюгом.

– Софья Борисовна, не могли бы вы посидеть в комнате, я хочу принять душ.

– Неужели ты меня стесняешься, ласточка? Впрочем, все дети одинаковы, Гулька тоже меня из комнаты выгоняет… Ну, ладно, ухожу, ухожу.

Я закрылась на крючок, разделась, пустила горячую воду и влезла в оставшуюся половину ванны. Наконец я нашла место, где можно предаться отчаянию без посторонних глаз. Почему он не пришел? Слезы, мешаясь с горячей струей, текли без остановки, и сквозь шум воды я не услышала звонка.

– Не беспокойся, я открою, – пропела за дверью Баба-яга.

И вдруг раздался Витин голос:

– Скажите, пожалуйста, Люда дома?

Я вскочила так стремительно, что свернула чертежную доску и раскаленный утюг съехал на мою мокрую спину. Я задохнулась от боли и собственного крика и не помню, в каком порядке развивались события. Софья Борисовна пронзительно верещала, Витя высадил дверь в ванную и сорвал с моей спины утюг вместе с лохмотьями кожи и мяса. Потом появилась скорая, потом родители… Даже сейчас у меня на спине «особая примета» – коричневое пятно, имеющее размер и форму подошвы советского электрического утюга.

День Утюга считается днем начала нашего романа. Первые две недели он протекал в травматологическом отделении Куйбышевской больницы. Витя навещал меня каждый день, притаскивая, по папиным словам, «груды оранжерей». Забирать меня из больницы он приехал вместе с родителями. После обеда папа ушел читать в свой кабинет, а мама уселась на телефон оповещать приятельниц о благополучном исходе утюжной эпопеи. Мы остались одни, и Витя сделал мне предложение. Оно было принято без колебаний. Я только попросила, чтобы Витя, соблюдая формальности, поговорил с родителями. Мама намертво прилепилась к телефону. Витя кружил поблизости, чтобы улучить момент между звонками, я от волнения и страха выскочила на лестницу. Вот мама, наконец, повесила трубку, и Витя, набрав воздуха в легкие, выпалил:

– Надежда Филипповна, я хочу просить у вашей дочери вашей руки.

Мама поперхнулась и, подвывая от смеха, уронила голову на телефон.

– Витя, спасибо, я польщена, но в некотором роде я уже замужем…

Почему-то и папа, и мама встретили новость, как национальное бедствие. На кого они рассчитывали? На английского принца?

Мы подали документы в ЗАГС в середине мая. И 1 июня должны были расписаться. Видя траурные родительские лица, мы решили не усугублять драмы и свадьбу не устраивать.

Накануне похода в ЗАГС мама с папой сказали, что с нами туда не пойдут, потому что не могут перенести, чтобы их единственная дочь ни с того ни с сего…

– Но я его люблю!!!

– Мало кто кого любит, – хором отвечали они. – Это что, основание, чтобы сразу нестись под венец?

Однако ни в час, ни в два, ни в три Витя Штерн не появился. Родительские лица светлели на глазах. Каждые пятнадцать минут звонил папин брат Виктор Иванович и осведомлялся, «прорезался» ли жених. Даже теперь, давно миновав серебряную свадьбу, я холодею, вспоминая тот день. Но надо отдать должное и силе Витиного характера. За все эти годы, невзирая на мольбы, угрозы и скандалы с рукоприкладством, он так и не научился никуда и никогда приходить вовремя.

ЗАГС закрылся в пять часов. Витя Штерн явился в семь с корзиной божественных белых роз.

– Простите, я, кажется, немного опоздал, – смущенно сказал он. – Ездил далеко… Я привез эти розы из Колпино.

Романтическая мама прослезилась.

– Ты привез эти розы из рая… – И поцеловала Витю в нос.

На следующий день Витя опоздал совсем ненамного, но пока мы добрались до ЗАГСа, так переругались, что секретарша отправила нас со второго этажа на третий, где регистрируют разводы.

Мы помирились, но медовый месяц откладывался до августа. На следующий день мы разъезжались в разные стороны на летние практики. Он – на Урал, в Березники, а я – в Армению, на озеро Севан. Романтическая встреча должна будет состояться 15 августа, в два часа дня, на вокзале в Новом Афоне.

Медовый месяц

Окончив в начале августа практику на озере Севан, я отправилась на поезде Ереван – Москва в Новый Афон навстречу медовому месяцу и семейной жизни. В купе за мной принялся ухаживать конопатый нестарый грузин. Угощал клубникой и вишней и прозрачно намекал на свое высокое общественное положение. Узнав, что я – «молодоженка» и надежд на любовь с первого взгляда нет, он повел себя вполне разумно и превратился в преданного друга.

– Слушай, зачем тебе ехать в Новый Афон? Чего ты не видела в Новом Афоне? Там стоит скука, там преобладают монахи. Нормальные люди отдыхают в Сухуми. Сухуми – столица, снабжение как в Москве и бурная ночная жизнь. И не буду хвастаться, но Шотик Брегвадзе имеет там кое-какой вес.

– Большое спасибо, Шота Георгиевич, но я никак не могу остаться в Сухуми, через три дня в Новый Афон приедет мой муж. Я еще должна комнату найти.

– Обижаешь… В Сухуми тебе и пальцем шевелить не придется. Поселю как королеву. Чтоб никакой шантрапы вокруг не было.

– Но мой муж будет ждать меня в Афоне.

– Ждать, ждать, заладила как попугай. Прикажу ему, чтоб ехал в Сухуми, и поедет как миленький… на цыпочках прибежит, сама увидишь. Скажи только, откуда едет и когда.

– С Урала, из Березников. Пятнадцатого августа. В Афоне ждет меня телеграмма до востребования.

– Телеграмму доставим в Сухуми. И поселю вас в пансионате «Синоп». Там – море и солнце. Там – пальмы и волны. И слово мое – закон природы. Обещал и сделал. Я этим знаменит, клянусь, и никогда еще не подкачался!

Его обещания были столь убедительны, что я сдалась и вышла с ним в Сухуми. У вагона дожидались двое военных. Они почтительно Шотика приветствовали.

Мы вчетвером пересекли здание вокзала и подошли к белой «Волге». В машине Шота преобразился: напыжился, надулся, задрал подбородок, прищурился и сквозь зубы процедил:

– Для начала в контору.

До конторы было метров двести. Мы подкатили к дверям, и я увидела табличку: «Сухумское железнодорожное отделение Комитета государственной безопасности (СЖОКГБ)».

Шотик с удовольствием покосился на мое окаменевшее лицо. Мы поднялись на второй этаж, прошли по мрачному узкому коридору со стенами цвета подгнившего шпината, и остановились перед обитой черной кожей дверью. Шота Георгиевич распахнул ее передо мной.

– Прошу входить и чувствовать себя непринужденно.

Жестом усталого полководца он указал мне на кресло, а сам уселся за стол. Всё в этом кабинете, кроме портретов Дзержинского и Хрущева, было обито черной кожей: и диван, и кресло, и лампа, и даже чернильный прибор. На вешалке висела черная кожаная куртка. Шота достал черный кожаный портсигар, вынул оттуда американскую сигарету «Кэмэл», постучал ею по крышке портсигара, щелкнул черной кожаной зажигалкой (при этом она издала музыкальную фразу из «Сильвы») и, откинувшись в своем кресле, сладко затянулся. Затем он снял телефонную трубку и заговорил по-грузински. В ту же минуту зазвонил другой телефон. Шота приложил трубку ко второму уху, не вынимая изо рта сигареты. Это было виртуозное па-де-труа. В первую трубку он смеялся, в другую кого-то отчитывал. Потом грозно рявкнул в первую и заворковал во вторую. Потом первую положил на стол, и оттуда доносилось тихое кваканье. Второй он, вероятно, рассказал анекдот, потому что сам захохотал, раскачиваясь в кресле, и вдруг спросил по-русски:

– Понимаешь всю пикантность, представляешь?

В трубке, очевидно, поняли всю пикантность, потому что Шота закивал головой.

– Учти, родной мой, подобные ошибки стоят головы.

Потом он положил на стол и вторую трубку, и она продолжала тявкать рядом с квакающей первой.

– С этим Гаргадзе просто умора… Такой болван, будто и не грузин вовсе.

– Чем провинился Гаргадзе? – вежливо спросила я.

Шота не ответил. Встал из-за стола, подошел к книжной полке, сунул руку между седьмым и восьмым томами сочинений Ленина и достал оттуда два бокала и бутылку армянского коньяка.

– Предлагаю выпить за начало твоей счастливой супружеской жизни.

– Шота Георгиевич, вы забыли повесить трубки, и у вас телефон теперь занят. К вам же не дозвониться.

– Телефон занят, потому что хозяин занят…

Первую трубку он бросил на рычаг, а второй что-то приказал. Среди непонятных гортанных звуков я уловила слова «Афон» и «Штерн». Мы выпили коньяка, и тут снова зазвонил телефон. Шота выслушал сообщение.

– Слушай свою телеграмму: «Буду Афоне пятнадцатого скорым Москва – Тбилиси зпт проверь расписание тчк безумно соскучился зпт трудом дотягиваю последние дни нежно целую твой Витя».

– А как же тайна переписки, Шота Георгиевич?

– Ой, не смеши, – замахал он рукой. – Дай лучше краткое описание лица.

– В каком смысле?

– В прямом. Как он выглядит?

– По-моему, прекрасно. Но вам-то какая разница?

– Глупый вопрос! Мне же нужно, чтоб его узнали, культурно встретили и попросили ехать до Сухуми.

Витин словесный портрет был тотчас передан одной из трубок.

По дороге в пансионат «Синоп» Шота рассказал о том, как опростоволосился начальник Сухумского ОБХС тов. Гаргадзе. Раз или два в году в нем просыпались служебное рвение и охотничий азарт. Три дня тому назад он узнал, что готовится вредительская для социалистической системы хозяйства акция, и поспешил вмешаться. А зря. Некий молодой человек осуществлял связь между совхозами и продовольственными базами. Он приехал к поставщикам, нагрузился ящиками яиц и, вместо того чтобы чинно везти их в Сухуми, повернул в ближайшие субтропические джунгли, иными словами, в Государственный им. Шота Руставели Ботанический сад. Там молодой человек вынул из кармана пиратски изготовленный штамп и начал ставить на яйцах печать «диетические» и дату.

Плебейские яйца стоят девяносто копеек десяток, диетические же – один рубль тридцать копеек. Вот и сосчитайте выручку. Гаргадзе эту махинацию выследил. Он лежал, притаившись в кустах рододендрона, и фотографировал молодого человека. Когда же тот кончил штамповать свои яйца, Гаргадзе выскочил, как леопард, и его арестовал. А зря… Юноша оказался племянником тогдашнего премьер-министра Абхазии, что ленивый Гаргадзе не потрудился выяснить заранее. В камере молодой человек симулировал самоубийство, слегка порезав руку около локтя. Интересно знать, как в камере оказалась бритва. Гаргадзе в тот же день слетел со своего поста.

– И правильно, – сказал Шота Георгиевич, – соображай, на кого руку подымаешь. Самое большое, на что он может теперь рассчитывать, – это на вшивую должность редактора журнала «Правоведение»…

На дверях дирекции пансионата «Синоп» висела табличка: «До конца сезона мест нет».

Директор встретил нас почтительными поклонами и лишь осмелился спросить, мыслю ли я комнату с видом на море, или на их «всемирно известный» розовый сад. Я сказала, что мыслю комнату подешевле. Этот ответ показался моему благодетелю обывательским. Шота назидательно сказал, что во время медового месяца деньги не стоят ничего.

– Деньги вообще ничего не стоят, – сказал директор пансионата и, подняв к облакам выпуклые глаза, мысленно пересчитал свои миллионы.

Затем он повел нас по «Синопу», и я выбрала очень славную комнату с двумя железными кроватями, двумя тумбочками, двумя стульями и раковиной. Примерно так выглядит американская казарма.

Как пишут в английских романах, «утомленная долгим путешествием, не снимая дорожного платья, я бросилась на кровать и крепко уснула».

В семь часов пятнадцать минут в комнату постучали. На пороге стоял незнакомый мужчина, заросший иссиня-черной щетиной, в кепке-«аэродроме». Он протянул мне руку и мрачно сказал:

– Ашот, трикотаж.

Я спросила, как это понимать.

– Буквально. Ведаю абхазским трикотажем.

– А где Шота Георгиевич?

– С пяти в «Эшери». У него ЧП, комиссия из Тбилиси. Покинуть их не мог, велел вас привезти.

Мы сели в ту же белую «Волгу» и отправились в «Эшери». Ресторан этот совершенно прелестный. Расположен он в гротах, на уступах гор, и между столиками журчат и вьются горные ручейки. Разноцветные, спрятанные в замшелых камнях лампочки освещают галечное дно и мелькающую форель, бросают таинственные блики на кусты рододендрона и лавра. Выбитые в скале ступени соединяют главный зал с «кабинетами». В один из кабинетов и привел меня Ашот-трикотаж.

Стол был накрыт на троих и, Боже, что это был за стол! Пир запахов и цветов. В центре высилась башня маринованных закусок, перевитая, словно плющом, кинзой и тархуном. На блюде покоился жареный поросенок, из его пасти торчала бумажная роза. Дымились хачапури. Лобио и сациви издавали аромат нездешних трав. Между блюдами мерцали бутылки коньяка и грузинских вин. Мы начали ужинать в полном молчании. От главного зала нас отделяла лишь бархатная портьера, и, хотя я не видела, что там происходит, до нас доносились голоса, смех и звон бокалов. Но вот заиграла музыка, задвигались стулья. Портьера отодвинулась, и в кабинете возник Шота. Рыжие кудри ореолом вились вокруг его головы, конопатое лицо побагровело и лоснилось. Шота был более чем навеселе.

– Кушай не стесняясь, не заботясь и не торопясь, – сказал он. – Тебе предстоит провести тут пару часиков. Скоро велю подавать шашлыки и табака… Лучшие в Абхазии и в мире. А я, как разделаюсь с начальством, так и присоединюсь.

– С кем ты там любезничаешь, Шота? – Из-за портьеры выглянул стройный седовласый человек с наружностью светского льва. Увидев меня, он сделал круглые глаза и тихо свистнул.

– Школьные друзья, абсолютно ничего интересного, – забормотал Шота, оттесняя седовласого плечом.

– Да неужели? А по-моему, очень даже интересно. – Светский лев шагнул в кабинет. – Это Ашотик-то – школьный друг? Ну и чувство юмора у тебя, специфическое… Ашот, ты хоть знаешь, что значит слово «школа»?

Ашот стоял, вытянувшись по стойке смирно, и отвечать не осмеливался.

– А барышня откуда? Я в твоих курятниках ее раньше не встречал.

– Не барышня она вовсе, а жена закадычного друга, гениального математика из Ленинграда. Он завтра к нам приезжает.

– А пока что ты барышню развлекаешь… похвально… Сниму-ка я с тебя часть заботы. Можно с вами потанцевать? – обратился он ко мне и, не дожидаясь ответа, добавил: – Пойду закажу танго для начала.

Седой вышел. Трикотаж все еще не смел шевельнуться.

– Это Павлик Берзенешвили, генеральный прокурор Грузии, – скороговоркой выпалил Шота. – Развратник и угодник, практически бонвиван. Не вздумай с ним связываться.

Он сунул руку в карман, вытащил револьвер и ловко бросил его мне на колени. От неожиданности и прикосновения холодного металла я вся сжалась и успела лишь прикрыть револьвер полой скатерти, как прокурор появился опять.

– Не откажете? – Он протянул мне обе руки.

Я взглянула на Шоту. Он задумчиво смотрел вдаль поверх моей головы.

– Спасибо, не могу… вернее, не умею.

– Ну, извините. – Прокурор нахмурился и вышел.

– Рисковый вы человек, Шота Георгиевич! – впервые раскрыл рот Трикотаж.

– А, пустяки… старый проверенный трюк… женщина не может танцевать с оружием на коленях.

– Но женщина может переложить оружие с коленей на стол. – Испуг прошел, и я обозлилась.

– Порядочная женщина… никогда! Посуди сама, головой своей посуди. Если увидят, что я бросаюсь револьверами, скинут со всех постов и лишат кровью и потом заработанного имущества. Не говоря уже о том, что придется отсидеть… В первом приближении лет пять, не меньше. Порядочная женщина, с моральными принципами, этого никогда не допустит. Знаю, будучи психолог. Давай обратно игрушку. У меня без нее карман пустой.

– Сами возьмите, я боюсь даже трогать его.

– Да он не кусается. Разве что стреляет… И то не во всех. – Одобрив хихиканьем свою остроту, Шота спрятал револьвер в карман и оглядел стол. – Всего хватает? Или дополнительно распорядиться? – И он исчез.

Вечер тянулся бесконечно. Трикотаж пил коньяк и мрачнел все больше. У него был такой вид, будто час назад он похоронил семью. Наконец я попросила, чтобы он отвез меня в «Синоп».

– Шота Георгиевич не распорядились.

Музыка в главном зале замолкла, зашаркали подошвы, стихли голоса. Бал кончился, Шота не появился.

– Вы всю ночь собираетесь меня тут держать?

– Не знаю. – Трикотажное лицо выразило растерянность. – С одной стороны, было велено сторожить и развлекать, с другой, – не было приказано, до какого часа. А вдруг он имел планы?

– Какие еще планы! Немедленно везите меня в «Синоп».

Мы вышли из ресторана. Было душно, в черном небе поблескивали слишком яркие узоры звезд, в кустах дребезжали цикады, воздух был напоен ароматом душистого табака. На стоянке, кроме нашей «Волги», – ни одной машины.

– Какие планы имел насчет меня Шота Георгиевич?

– Кто их знает… Например, отдохнуть в домике. – И он махнул рукой в сторону невидимых гор.

Не успели мы отъехать, как нас ослепили фары, и из кромешной тьмы вынырнул военный газик с Шотой за рулем.

– Удачно, что застал. Не обижайся, дорогуша, дела есть дела. Отвезу тебя, красавица, в «Синоп» собственноручно, а ты, Ашот, перегони «козла» в гараж.

– В каких это домиках вы отдыхаете, Шота Георгиевич?

– Я? Я отдыхаю? Да кто тебе сказал такую глупость? Ашот тебе сказал такую глупость? Ашот, ты азиат с низким культурным уровнем. Мне стыдно, что ты носишь национальность абхаза.

Подъехав к пансионату, Шота выскочил из машины, помог мне выйти, проводил до входных дверей и на прощанье поцеловал руку, продемонстрировав тем самым высокий культурный уровень.

– Завтра в четыре будь готова. Поедем на вокзал встречать мужа, а по дороге заскочим в Ботанический. Я распорядился, чтобы настригли роз… Чао.

Скорый Москва – Тбилиси подъезжал к вокзалу Нового Афона. Витя вышел из купе и в нетерпении пританцовывал в коридоре рядом со своим чемоданом. В тот самый миг, когда состав дернулся и замер, в него с двух сторон вскочили вооруженные солдаты в форме КГБ с васильковыми кантиками и пошли навстречу друг другу, выкликая: «Штерн! Виктор Штерн!»

– Я Штерн, – выдохнул Витя побелевшими от ужаса губами.

Они сгрудились вокруг него, намертво закрыв выход, и старший лейтенант КГБ повертел перед его носом удостоверением.

– Вам приказано следовать до Сухуми.

– Почему? Что случилось? – Витя сделал попытку шагнуть вперед, но наткнулся на живую стену.

– Гражданин Штерн, соблюдайте порядок, а то мы будем вынуждены применить силу. Это не в ваших интересах.

– На одну минуту! Меня здесь встречает жена! Она где-то на перроне, я должен предупредить ее!

– Вы должны подчиняться приказу, а приказ есть – не выпускать вас в Афоне.

– Ну можно я хоть крикну ей?

– Я тебе крикну! Я тебе так крикну! – потерял терпение лейтенант.

Поезд тронулся. Витю затолкали в купе, вслед за ним набились солдаты с целью неусыпного наблюдения. В сопровождении военного эскорта Виктор Штерн отправился в Сухуми.

– Скорый поезд номер семнадцать Москва – Тбилиси прибывает в столицу солнечной Абхазии город Сухуми. Стоянка поезда – двенадцать минут, – прохрипел громкоговоритель.

Едва удерживая колючую охапку роз, я бросилась вдоль вагонов. Шота семенил следом. Со ступенек вагона номер 5 соскочили двое солдат и встали по обе стороны двери. За ними спустился офицер, увидел Шоту и, вытянувшись в струнку, отрапортовал, что задание выполнено. Потом из вагона высыпали остальные защитники родины, и, наконец, в тамбуре показался Витя.

– Привет, Витенька! – закричала я. – Видишь, как замечательно всё получилось?

Он стоял не шевелясь и смотрел на меня затравленными глазами.

– Да выходи же, наконец, приехали!

Витя медленно спустился со ступенек вагона.

– Здравствуй, милый, здравствуй, родной, с приездом! – И я протянула ему розовый куст.

– Это твоих рук дело? – спросил Витя бесцветным голосом.

– Конечно! Вместо того чтобы тащиться в Афон, я…

Витя размахнулся и закатил мне пощечину немыслимой силы. Розы рассыпались по платформе, я с трудом удержалась на ногах. В глазах заскакали золотые искры, в голове загудел Царь-колокол. Солдаты подбежали к Вите и скрутили ему за спиной руки.

– Отставить! – взвизгнул Шота Георгиевич. – Отпустить, но держать! Не по нашему это ведомству! Мы бандитами не занимаемся. Солонидзе! Багатурия! Вызывайте милицию! А то приезжают культурные и хулиганничают!

Так начался наш с Витей Штерном медовый месяц.

Я – рябая женщина лет сорока

Преддипломную практику я проходила в Северной Карелии, в непроходимых, по моему мнению, лесах. И вот пятый день мы бредем по карельскому бурелому под осенним моросящим дождем. Мокрые ватники облепляют, словно компресс. Четыре ночи мы спали в лесу на хвойных прутьях, а ели последний раз позавчера. Кстати, по моей вине. Перебираясь по бревну через порожистую Осинку, я поскользнулась и сверзилась по грудь в ледяную воду. Меня извлекли при помощи суковатых палок, но рюкзак с консервами и хлебом утоп безвозвратно.

– Не переживайте, графиня, – ободряет меня начальник отряда Валя Демьянов. – Спасибо, сами целы.

Он идет впереди, на спине неподъемный рюкзак с образцами. Спутанные лохмы до плеч и фантастическая выносливость придают ему сходство с лошадкой Пржевальского. Следом плетется Леша Рябушкин, щекастый, дородный, с еще недавно холеными усами. Леша обвешан датчиками и зондами, из кармана торчит счетчик Гейгера. Я тащусь сзади, замыкая шествие. Мне двадцать лет, и это полумиллионная съемка, настоящая геологическая экспедиция.

Кажется, что единственное население леса – мошка и комары. Наши лица укутаны плотной зеленой сеткой, издающей тошнотворный запах «ангары», на головах – шлемы, на ногах – резиновые сапоги выше колен, на руках – перчатки до локтя.

От голода мутит, в ушах колокольный звон. Только бы не споткнуться. Свалюсь – не встану.

– Веселей, мартышка! – оборачивается Валя. – Через час будем на дороге.

Итак, маршрут закончен. Позади сто двадцать километров съемки. На согнутой Ванькиной спине – десятки образцов, килограммы отмытого в ледяных ручьях песка.

На большаке нас должна встречать экспедиционная машина. До базы еще шестьдесят километров.

– Как вы думаете, приехал Петька? – тоскливо спрашиваю я. Леша пожимает плечами.

С тех пор как начальница экспедиции, грузная тетка в летах, сделала шофера Петю своим фаворитом, он просто сказился.

– Брось ты, Петрушка, волноваться, – раздавался из «генеральской» палатки нежный шепот престарелой Мессалины. – Выпей и отдыхай. Небось, здоровые коблы, дотопают, ноги не отвалятся.

…И вот перед нами большак. Петьки нет и в помине. Мы валимся на обочину и «отключаемся» – то ли сон, то ли обморок. Через час Валя расталкивает нас.

– Нечего ждать милостей от природы, двинем на станцию, авось к какой дрезине прицепимся.

– Но Петьке я кости переломаю, – флегматично говорит Леша. – На нас наплевать, девку бы пожалел.

До станции километров шесть, но мы так измучены, что еле плетемся. Когда наконец замаячили огни Лосевки, уже почти стемнело.

– Гляньте, есть все же Бог! – кричит Леша. На путях готов к отправке товарняк, груженный лесом.

– Без паники, – приказывает Валя. – Идем в обход, чтобы с платформы никакая сволочь не засекла.

Мы обогнули состав с хвоста и вскарабкались на площадку. Вскоре с платформы раздались свистки, поезд с лязганьем и скрипом тронулся.

– Ну, не везуха ли? – ликует Леша, устраиваясь поудобнее. – Едем, как короли!

Часа через полтора, проскочив без остановки два полустанка, товарняк замедлил ход.

– Ребята, нас доставили в Шелтозеро, – сказал Валя. – Платформа будет справа, готовься к десанту слева.

Поезд дернулся и замер. Мы в последнем вагоне, огни платформы маячат далеко впереди. Вокруг кромешная тьма. И вдруг приближающийся топот, нас ослепляет свет фонарей.

– Руки вверх!

С обеих сторон вагон окружен солдатами с автоматами наперевес. Мы ошалело топчемся на площадке.

– Руки вверх!

Неуклюже, как кули, сваливаемся на землю. Кто-то саданул мне прикладом в спину. Наши руки поднялись.

– Снять оружие и положить к ногам! – пролаял офицер.

Леша стоял, обвешанный своими приборами, и растерянно таращил глаза.

– Лейтенант Курочкин, переведите.

Вперед выступил курносый альбинос и внятно и медленно произнес что-то на абсолютно неизвестном языке. Валя прыснул.

– Чего это он лопочет, по-фински, что ли? – повернулся Леша к Вале.

– Леха, сними свою сбрую, – сказал Валя.

Леша начал медленно расстегивать ремни.

– Понимаете по-русски? – пролаял капитан.

– Вполне… хотя с таким русским сталкиваемся впервые.

Леша бережно положил приборы на землю. Трое солдат, наклонившись, принялись рассматривать датчик и зонд.

– Что это?

– РП-1, геофизический прибор для поисков урана, он не стреляет.

– Разберемся, следуйте за мной. – И нас повели вдоль состава.

Впереди, почти впритык к паровозу, стояли два военных «козла». Из паровозной кабины пялились черномазые машинист и помощник. Я показала им язык. Нас впихнули в машину, на подножку вскочили четыре охранника. Через минуту машина остановилась перед длинным бараком, метрах в трехстах от станции.

– Это что за учреждение? – простодушно спросил Леша.

– Железнодорожный отдел КУКГБ, – буркнул офицер.

– КУ чего? – не расслышал Леша.

– КУ того! – прошипел сзади Валька.

Нас ввели в комнату с такими же зелеными стенами, как коридоры в сухумском СЖОКГБ, двумя сейфами и письменным столом, и приказали встать у стены. Трое солдат вытянулись у входной двери. Офицер уселся за стол.

– Капитан Демин, – наконец представился он и, вытащив из ящика помятые бланки, обратился к Вале:

– Фамилия, имя, отчество.

– Сталин умер, но дело его живет? – игриво спросил Валя.

– Фамилия, имя, отчество, – снова отчеканил капитан, не оценив Валькин юмор.

– Я не отвечу ни на один ваш вопрос, – сказал Валя, – пока вы не объясните, за что нас схватили.

– Вас не схватили, а задержали. Пока что за проезд в товарном поезде А18-462, следующем со станции Лосевка. Вы сели в 18 часов 29 минут и были сняты на станции Шелтозеро в 20 часов 03 минуты.

– Ни черта мы не были сняты, мы просто приехали. Наша база тут недалеко. Мы геологи из Ленинграда.

– И где же ваша база? – прищурился капитан.

– За Гаврилино, километров двенадцать отсюда.

– Гаврилино отсюда в восемнадцати километрах, по большаку, и в шестнадцати, если лесом. Так что с этими данными у вас неувязочка.

– Ну, это еще не повод, чтобы тащить нас в КГБ.

– Более чем повод, – назидательно сказал Демин. – Если вы и вправду геологи, то почему прятались и крались? Почему не ехали, как нормальные люди, пассажирским?

– Да где он был, пассажирский?

– Пассажирский 311-й и скорый 46-й проходят через Лосевку в 8.05 и в 11.16 утра, – отчеканил капитан и обвел нас орлиным взором.

– Но сейчас же вее-чер! – закричал Валька. – Вечер, понимаете? Свяжитесь сейчас же с нашей базой.

– А ну не орать, сопляк! – рыкнул капитан, обнажив желтые клыки. – Надо будет – свяжемся. Фамилия, имя, отчество и документы!

Валька молчал, у него дрожали губы.

– Откуда в лесу документы? – мирно сказал Леша. – Документы на базе.

– Какой телефон вашей базы, позвольте полюбопытствовать? – Клыки спрятались.

– На базе нет телефона, – вмешалась я. – Мы в палатках живем. Но это близко. Давайте сейчас поедем вместе.

– Надо будет – поедем, – отрезал Демин. – А сейчас я в последний раз повторяю: фамилия, имя, отчество.

Ознакомившись с нашими биографиями до пятого колена, Демин велел подписать показания.

– Ну что, можно нам идти? – двинулся к дверям Валя.

Капитан взглядом пригвоздил его к месту.

– До проверки данных, которые у нас имеются, вы останетесь здесь. Абдулаев, уведите задержанных.

Кривоногий узбек повел нас в конец коридора и отомкнул дверь с амбарным замком. Мы очутились в клетушке с четырьмя голыми нарами и засиженной мухами лампочкой под потолком.

– Как насчет пожрать? – кротко поинтересовался Леша.

Абдулаев не ответил. Он вышел, закрыл дверь и щелкнул замком.

– Да ты глухой, что ли? – взорвался Валька. – Чучмек проклятый, косая рожа! – И он со всей силы пнул ногой дверь.

– Тише ты, – шикнул Леша. – А то еще антисемитизм пришьют.

Но Валька словно взбесился. Он колотил в дверь и орал:

– В уборную, в уборную веди!

Загромыхал замок. На пороге возник «желтолицый брат».

– Поведу по одному, – невозмутимо сказал он и ткнул в меня пальцем. – Ты – первая.

Когда с уборной было покончено, узбек снова запер дверь и затих в коридоре. Мы улеглись на нары и, как это ни странно, моментально отключились.

В шесть часов утра на пороге появился рыжий солдатик.

– Подъем! – весело крикнул он и внес кружки с кипятком и три куска хлеба.

– Привет, друг! Тебя как зовут?

– Рядовой Булкин. Павел Булкин.

– Слушай, Паша, чего там слыхать? На базу нашу съездили?

– А шут его знает, – пожал плечами Булкин.

– А в Ленинград в управление звонили?

– Кажись, звонили, да никто не отвечает. Капитан говорит, врут они все, нет такого телефона.

– Господи, – застонал Леша, – так ночь же была, а сегодня суббота, там нет никого.

– А с базой почему не связались?

– А фиг их знает, – радостно сказал Паша. – Да не расстраивайтесь, жуйте.

Днем он принес вареную картошку иссиня-черного цвета и уселся рядом на нары.

– Павлуша, – задушевно начал Валька, – я вижу, ты человек нормальный, не то что… некоторые…

И он оттянул пальцами глаза у висков, создав «среднеазиатский» профиль

Булкин понимающе хохотнул.

– Наверное, ты в курсе, друг, чего ваш Демин к нам прицепился? Неужели за то, что зайцем проехали?

Солдатик покачал головой. На его лице происходила свирепая борьба воинского долга, гуманизма и желания посплетничать.

– Видишь, какое дело… – наконец раскололся Паша, – шпионов ищем.

Валька так и присвистнул.

– Шпионов?! А мы-то при чем?

– А при том, что шпионов трое: двое мужиков и баба с ними. И приметы в аккурат сходятся – один мужик усатый, а баба – рябая, лет сорока.

– Что-о? Это я рябая? Это мне сорок лет?

Булкин смутился.

– Чего орешь? Почем я знаю, я в твой паспорт не заглядывал.

Валька с хохотом повалился на нары.

– Паулино, выпусти нас сейчас же, чтобы не срамиться.

– Ты никак сдурел! – разозлился Булкин. – Сиди и затихни.

– Затихну, затихну, – успокоил его Валька. – Но откуда шпионы-то взялись?

– Из Фильяндии, откуда же еще… Позавчера наш лесник Захаров прискакал весь в мыле. Шпионов, говорит, обнаружил. Перешли в районе седьмой заставы и углубились. А тут вы как раз у Лосевки из лесу выползли и тишком в товарняк забрались.

– Да нас разве в Лосевке кто видел?

– А ка-ак же! – расцвел Булкин. – Все видели, да спугнуть боялись.

– И заметили даже, что баба рябая?

– Угу… и радировали по всем станциям по ходу. А снимать вас решили в Шелтозере. Сергеевку и Углино проскочили, потому что лес близко, уйти можно.

– Ах, ты елки-моталки, – восхитился Валя, – то-то я удивился, что быстро доехали. Ну вы и орлы-герои! И, что же, вас наградят за поимку и отпуск дадут?

– Да уж не без этого, – важно ответил Паша и вдруг спохватился. – Наградят – не наградят, а службу свою несем. Так что отдыхайте.

Он забрал миски и заторопился уйти, смущенный своей откровенностью.

– Ребята. – Леша явно встревожился. – Это же бред какой-то. Давайте требовать Демина.

Но на наши крики и стуки никто не отозвался.

Вечером нас снова караулил молчаливый Абдулаев. Все попытки вступить с ним в дружеский контакт потерпели фиаско. А наутро опять появился Булкин.

– Пашунчик, – ласково сказал Валя. – Какие новости?

– Какие тебе еще новости? – пробурчал Булкин. Он был не в духе.

– Позови Демина, поговорить надо.

– Где я его тебе возьму в такую рань? И вообще до завтрева капитан тут не ожидается.

– Так что же, нам и сегодня сидеть? – вскинулся Леша.

– Люди по двадцать лет сидят… и ничего, – назидательно сказал юный Булкин, закрывая за собой дверь.

– Мистика какая-то. – Леша хрустнул по очереди всеми десятью пальцами. – Так и впрямь можно сгинуть на двадцать лет.

– Не нагнетай атмосферу, старик, не те времена. Может, объявим голодовку? – предложила я.

– Блестящая мысль! – откликнулся Валя. – Когда Демин узнает, что мы отказались от шашлыков по-карски, он смертельно испугается.

– Но надо же действовать!

– Я вот для начала мыслю снарядить Пашу в магазин. Жрать охота, да и выпить не грех. – Валька повертел перед нашими носами пятирублевкой. – Грязно работают, не изъяли капитал.

Когда Булкин появился со своей разноцветной картошкой, Валино лицо выражало пасхальную кротость.

– Паоло, друг, сгоняй в сельпо, купи нам курева и каких-нибудь консервов.

Булкин приставил палец к виску и выразительно им покрутил.

– Паря, ты воще… того… соображаешь?

– Я-то соображаю, но и ты своей головой подумай… Мы никакие не шпионы, и держат нас ни за что.

– Коли ни за что, так выпустят.

– А пока что мы ноги протянем. Слушай, а что если ты меня одного отпустишь, а их будешь сторожить со страшной силой?

– Куда еще?

– Да, говорю тебе – в магазин. Сигарет купить и какой-нибудь еды человеческой.

– В магазине человеческой еды отродясь не бывало, – убежденно сказал Булкин. – Так что нечего и ноги бить. – Однако по его лицу стало ясно, что у Вали появилась надежда.

– Пашунчик, ты же русская душа, ты же золотой парень, выпусти меня на пятнадцать минут, пять – туда, пять – обратно, пять – там.

Булкин тяжело вздохнул. Его доброе простецкое лицо выражало сочувствие и сомнение в дозволенности этого чувства.

– Да что ты беспокоишься? Сам же сказал, что Демина сегодня не будет.

– Валяй, – вдруг решился Булкин. – Через пятнадцать минут чтоб был у меня тут как штык.

Валя вернулся секунда в секунду, держа в руках буханку хлеба, две банки бычков в томате и пачку «Примы». Под мышкой у него торчало что-то длинное, завернутое в газету.

– А это что? – показала я на сверток.

– Это-то? Колбаса копченая. «Краковская», что ли, или «Полтавская».

– Колбаса?! – задохнулся Булкин. – Колбаса в магазине?!

Как ужаленный, сорвался он с места и исчез, даже не притворив за собой двери.

Мы ошалело уставились друг на друга.

– Господа, – опомнился Валя. – По-моему, нас больше некому задерживать. – Он высунулся в коридор и поманил нас пальцем: – А ну, по-быстрому.

Мы выскочили из клетушки, и Леша осторожно щелкнул замком. В коридоре было пусто. Мы прокрались на цыпочках и оказались на улице. Нигде ни души. И тут мы рванули. Петляя между амбарами, мы проскочили железнодорожные пути, редкий лесок и кубарем скатились в песчаный карьер. Оттуда, пыхтя, медленно выползал груженный песком сорокатонный МАЗ. Мы замахали руками.

– Куда вам, ребята? – высунулся шофер.

– В Гаврилино или в ту сторону.

– Кильский цементный завод годится?

Мы закивали и забились в кабину. МАЗ медленно набирал скорость.

– Откуда вы такие нарядные? – шофер, разглядывал наши туалеты и обросшие физиономии моих друзей.

– Из лесу, вестимо. Геологи мы.

– И девка, что ли, геолух? Ну и дела-а.

Я высунулась из кабины – погони не наблюдалось.

– Эй, давай-ка свою колбасу, – вспомнил Леша, ломая буханку.

– «Полтавскую», что ли? – Валя торжественно развернул газету.

Перед нашими носами заблестела бутылка перцовки.

– Ну ты даешь! – восхитился Леша.

Шофер бросил на перцовку нежный, скользящий взгляд.

Валя сорвал зубами алюминиевую крышечку и пустил бутылку по рукам. Описав четыре полных круга, она вылетела в окно и, звякнув о валун, разлетелась вдребезги.

– А подумал ли кто о Паше, о трагичной его судьбе? – спросил Леша.

– Ни черта ему не сделается. Отсидит пятнадцать суток на гауптвахте за ротозейство… с учетом, что я пока не рябая и мне еще не сорок.

– «А люди, между прочим, по двадцать лет сидят, и ничего», – процитировал Валя.

Мы расслабились, закурили. Впереди показались ворота Кильского комбината, но шофер не высадил нас. В приливе братской любви он погнал свою громадину в Гаврилино и затормозил недалеко от палаток.

– Спасибо, старик, выручил. – Валя порылся в кармане и извлек рубль.

– Обижаешь, – покачал головой шофер, отводя Валькину руку. – Я же к вам с душой.

На базе царило мирное воскресенье. Над озером стоял вечерний туман. У берега покачивалась лодка с неподвижными фигурами. Мессалина и Петька удили рыбу. Из крайней палатки четкий голос произнес: «На этом мы заканчиваем еженедельный обзор Би-би-си "Глядя из Лондона"». Затем грянул джаз. У костра коллеги резались в преферанс. Завидев нас, повар Толя издал тарзаний клич. Ребята повскакали, уступая нам место у огня. Петя подгреб к берегу, начальство приветствовало нас ласковой улыбкой.

– Ну-с, явились пропащие, – материнским голосом сказала она. – А я только подумала, куда это они подевались?

Я нырнула в свою палатку. Спальный мешок был раскурочен, чемодан перевернут, на тумбочке валялась чужая гребенка.

– Эй, кто у меня тут шарил?

– Ой, совсем забыли. Гости к нам нагрянули. Грибники. Заблудились в лесу. Плутали целый день, а ночью набрели на нашу базу. Куда их денешь? Оставили ночевать.

– Откуда тут грибники?

– Из Петрозаводска. Инженеры с лесокомбината. Двое мужиков и баба с ними. Так мы женщину в твою палатку запустили.

– Товарищи, дорогие, – всполошилась Мессалина, – а что это вы явились пустые? Где ваши образцы? Где приборы? Уж не утопили ли?

– Боже сохрани, – ужаснулся Валя. – Всё в целости. Оставили на хранение на станции Шелтозеро, у приятеля моего. Демин его фамилия. Может, съездите, заберете?

– Ах ты, черт, обида какая, – всплеснуло руками начальство, – да мы час как оттуда.

– Не нас ли встречали? – Леша был сама светскость.

– Чего вас встречать? Не маленькие, дорогу знаете. Мы этих грибников к скорому петрозаводскому отвозили.

– Ну и дурачье же народ, – вмешался Петя. – Не знают леса, сидели бы дома, грибы на базаре бы собирали.

– А какие из себя грибники ваши? – насторожился Валя.

– Обыкновенные. Парни молодые, а тетка постарше будет.

– Женщина, между прочим, страшила порядочная, – встрял повар Толя и потыкал себя пальцами по щекам. – Знаете, рябая такая, лет сорока. – И он плеснул нам в миски дымящийся борщ.

Пасик

В нашей семье всегда жили коты. Некоторые – Пасик, Никсон и Кус-Кус – вызывали в душе сильные чувства и оставили добрую о себе память. Особенно Пасик, о котором Иосиф Бродский в Оде, посвященной моей маме, писал: «Там Пасик мой взор волновал».

Мама выиграла двухнедельного котенка в преферанс и объявила конкурс на лучшее имя. Картежное имя Пас было предложено Бродским и единодушно одобрено. Иосиф своего крестника обожал. Кошки вообще были его любимыми животными. В Ленинграде у него жил кот Ося, а в Нью-Йорке – Миссисипи. Как-то Бродский сказал: «Обрати внимание – у кошек нет ни одного некрасивого движения».

Наш Пасик, пушистый и пепельный, без единого постороннего пятнышка, был царственно горделив. Круглые глаза, то синие, как васильки, то зеленые, как крыжовник, смотрели на мир равнодушно и невозмутимо. Он принципиально не реагировал на зов, и даже когда ему совали под нос кусочек курицы или рыбки, пренебрежительно отворачивался и, казалось, пожимал кошачьими плечами: «И из-за такой ерунды вы осмелились меня беспокоить?» Впрочем, этот же кусочек, «случайно» оставленный на полу, исчезал в мгновение ока. Важно было соблюсти правила игры – «не видеть и не слышать».

Как большинство тонко организованных натур, Пасик был соткан из противоречий. Когда его пытались взять на руки, не убегал и не сопротивлялся, а млел, проявляя полный паралич воли. Ему можно было придать любую форму: перекинуть через плечо, обернуть им шею, как меховым воротником, или, положив на спину, всунуть между лап «Известия» и надеть черные очки.

Бродский утверждал, что Пасик действует на него умиротворяюще и даже предложил переименовать его в Бром. Но Бром звучал как Гром, и этот звук противоречил буколической котовой натуре. Новое имя не прижилось. В кошачьем имени должен быть звук «с» и желательно – звук «к». Поэтому-то мы и назвали одного из наших котов Никсоном.

В канун 1963 года я издала посвященный Пасику новогодний журнал и назначила себя его главным редактором.

Отдел поэзии в журнале был представлен Бродским, Бобышевым, Рейном, Найманом и моей мамой Надеждой Крамовой. В отделе критики выступила кинокритик Марина Жежеленко, отдел науки возглавил мой муж Виктор Штерн. К сожалению, во время шмона при отъезде в капиталистический мир таможенники среди тонны писем, бумаг и фотографий нашли журнал, вырвали и конфисковали три страницы Витиного очерка о моделировании кошачьего мозга.

Воспроизвожу первые страницы первого номера.

Путь наверх, в науку

Жил-был под Ленинградом ничем не примечательный колхоз «Сельцо», забытый и Богом, и обкомом. Но находился он на трассе. Убогие покосившиеся избенки облепили Таллинское шоссе, создавая негативное впечатление бедности этого края. А по нему шныряли импортные туристы. И вот однажды некий западный деятель, проносясь на «Чайке» мимо «Сельца», недоуменно поднял бровь и задал неприятный, а может, и провокационный вопрос сидевшему рядом Фролу Козлову, который возглавлял в ту пору ленинградское сельское хозяйство.

Вечером того же дня в Смольном состоялось экстренное совещание. Вопрос поставили перед Никитой, и ЦК постановило: «Превратить колхоз "Сельцо" в передовое советское хозяйство, сделать "Сельцо" жилым поселком городского типа, городом-спутником Ленинграда». Отпустили на это миллионы.

Прошло несколько лет. И вот в «Сельце» вознесся абрикосового цвета клуб с колоннадой, капителями, барельефами и одной кариатидой. Затем воздвигли ясли – школу – детский сад и даже поручили левому художнику расписать стены. Обманутый теплым ветром шестидесятых годов, бедняга создал эскизы панно по мотивам Шагала, но был категорически отвергнут. Ввиду протечки радиаторов детский комплекс пустовал два года. Потом появился блок общественного питания: кафе «Синяя птица» и ресторан «Алые паруса». Своей причудливой конфигурацией блок напоминал то ли бублик, то ли улитку, то ли нью-йоркский музей Гуггенхайма. Не иначе как архитектор Ленпроекта побывал на американской промышленной выставке в Сокольниках.

Завершилось строительство города-спутника шестью пятиэтажными домами со всеми удобствами. Однако колхозники не спешили переселяться. Куда деть личную корову, гусей, поросят? Эти проблемы были решены быстро и мудро: на правлении колхоза председатель доходчиво объяснил народу, что через три недели экскаватор сравняет их избушки с землей. В этом месте запланированы стадион и плавательный бассейн.

…Не успели «пейзанцы» сдать бутылки после новоселья, как в городе-спутнике началась дизентерия. В течение трех дней заболело шестьдесят человек. Тревожные сообщения об эпидемии дошли до ЦК. Отговориться немытыми фруктами не удалось – фруктов в колхозе отродясь не бывало. И назначена была в «Сельцо» комиссия с участием всех, кто проектировал и строил город-сателлит. В нашу проектную контору тоже пришел телекс из Смольного с приказом явиться на место происшествия. Предусмотрительный директор накануне улетел в Казахстан, главный инженер слег с радикулитом, а начальник отдела удачно вывихнул ногу. В члены комиссии записали меня.

И лиловым зимним утром, ставшим поворотным в моей судьбе, я отправилась в колхоз «Сельцо». Замызганный автобус притащился в «Сельцо» с часовым опозданием, и когда я, отряхивая с сапог мокрый снег, ввалилась в правление, там было пусто и тихо. Секретарша, в валенках и позолоченных цыганских серьгах, удивленно подняла ниточки выщипанных бровей и простуженным голосом сказала:

– Вы бы спали подольше, они уже больше часа в ресторане заседают, скоро обедать будут.

В «Алых парусах», за сверкающими полированными столами в виде буквы Т, заседала комиссия, окутанная тяжелыми клубами папиросного дыма. Сквозь стеклянные двери я разглядела бутылки нарзана, бутерброды с чем-то кораллово-красным и дымчато-черным, вазы с пунцовыми яблоками и тяжелыми бананами. Очередной оратор – мне виден был его мясистый затылок – энергично жестикулировал, председатель комиссии ритмично качал головой. Всё выглядело так величественно, что я постеснялась войти, повернулась и побрела по «Сельцу».

В самом центре поселка возвышалась кирпичная водонапорная башня, украшенная белыми гигантскими цифрами – 1963. Вокруг башни громоздились кучи мусора, битого стекла и кирпича. Вдоль развороченной грузовиками дороги, погруженные в талый снег и вязкую глину, извивались доски, изображающие тротуар. Рядом зияли незакопанные траншеи, в которых утопали в воде трубы первой в «Сельце» канализации.

Увязая в грязи, я шлепала вдоль траншей. Вскоре и дорога, и траншеи потеряли свои очертания – глубокие следы шин, как шрамы, избороздили всё вокруг. Не иначе как двадцатитонный БелАЗ буксовал на русском бездорожье. Вот колея оборвалась – похоже, шофер дал задний ход и врезался гигантскими колесами в открытую траншею. Трубы были искорежены и завалены глиной. А вот и следы гусениц – наверное, беднягу-шофера выручал за полбанки колхозный тракторист. Из разбитых труб смердело и что-то сочилось с хлюпаньем и шипеньем. Я подняла голову, и взгляд уперся в гордую Башню—1963.

И внезапно, как озарение, передо мной возникла стройная картина эпидемии. Из раздавленной канализационной трубы все, мягко выражаясь, нечистоты с дождем и снегом проникали в землю, в водоносный горизонт, уровень которого был в каких-нибудь двух метрах под землей. Оттуда Башня—1963 качала воду для мытья и для питья. Живучий народ. Странно, что еще никто не помер.

Я двинулась обратно в «Алые паруса». Заседание плавно переросло в банкет. Было шумно и дымно, и у меня были шансы проскочить незаметно. На белоснежной скатерти темнели кучки обсосанных костей, тут и там блестели порожние водочные и коньячные бутылки. Музыкальная машина, глотая пятаки, исторгала американские блюзы. Обкомовская шишка, склонившись к рыженькой санитарной врачихе, растолковывала анекдот. Та робела, крутя на вилке соленый огурец. Бойкая дама из буровиков, туго обтянутая в честь торжества золотым парчовым платьем, стучала черенком ножа по столу и хрипло вопрошала: «Какое он воще имеет полное право? Нет, скажите, имеет он воще полное право?..» В конце стола я заметила знакомого инженера и пристроилась рядом. Передо мной тотчас же возник шницель.

– Ну, что постановили? – шепотом спросила я.

– А черт их знает! – отмахнулся он. – Все отвертелись, виноватых нет. Теперь молоко проверять будут – на коров свалить сподручнее.

Обед подходил к концу. Члены комиссии, поднимаясь из-за стола, братски прощались с колхозным председателем.

В гардеробе «Алых парусов» возникла веселая сутолока: члены перепутали свои нерпы и ондатры.

На улицу высыпали разгоряченные и добродушные и, похлопав друг друга по спинам, потянулись было к своим припорошенным снегом щегольским «Волгам», внутри которых, нахлобучив на лбы шапки, дремали шоферы. Вдруг председатель, охваченный внезапным энтузиазмом, нежно обнял обкомовскую шишку.

– Товарищ Парфенов, Федор Васильевич, пройдемте по участку, осмотрите наши достижения.

На лицах комиссии выразилось неудовольствие, но товарищ Парфенов пророкотал:

– Ну что ж, осмотрим, товарищи! Под конец решил подсластить пилюлю, дорогой?

Глубоко засунув руки в карманы, молча проклиная дурака-энтузиаста, комиссия гуськом побрела по шатким мосткам за бодро шагающим председателем. Остановились мы перед стеклянным кубом, напоминающим миниатюрный Дворец Съездов.

– Дом быта, – гордо объявил председатель. – Пустим в эксплуатацию во втором квартале.

Члены комиссии повосхищались размерами стекол, сквозь которые рассматривался десяток итальянских фенов.

– А вы, девушка, из какой организации будете? – вдруг заметил меня товарищ Парфенов.

– Из Ленгипроводхоза, от проектировщиков.

– Ну, а ваше высокое мнение, с чего тут люди болеют? – игриво продолжал он размягченным от колхозной водки голосом.

– Мне лично ясно с чего, – угрюмо ответила я, и моя бестактность привлекла внимание остальных.

– Ну-ка, ну-ка, расскажите, – осклабился Парфенов.

Члены комиссии, как по команде, растянули губы в подобие улыбок, отдавая дань парфеновской демократичности.

– Лучше уж я покажу. – Я двинулась вперед.

– Огонь-девка, – одобрительно заметил Парфенов, и комиссия устремилась за мной.

Через несколько минут все сгрудились вокруг траншеи.

– Правдоподобно, очень правдоподобно, – кивал Парфенов. – А анализ питьевой воды кто-нибудь делал?

Санитарная врачиха начала судорожно рыться в своем бауле.

– Завтра в девять часов утра новые анализы должны быть у меня на столе, – сухо бросил Парфенов. – На сегодня – всё.

Через два дня комиссия докладывала в обкоме партии о причинах эпидемии. За мной прислали «Чайку», и на глазах потрясенных коллег я отчалила в Смольный. Затем мне прибавили тридцать рублей зарплаты и послали на Всесоюзную конференцию строителей. Там, в перерыве между бесконечными, как китайская пытка, докладами, я столкнулась лицом к лицу с товарищем Парфеновым. Окруженный почтительной свитой, он рассматривал макет свиноводческой фермы. Заметив меня, Парфенов улыбнулся и шагнул вперед.

– Как живем, красавица, как можем? – ласково спросил он, протягивая мне руку. Он всенародно угостил меня шоколадом и на следующий день в кулуарах Ленгипроводхоза обсуждалась моя близость к партийным кругам. Меня назначили руководителем группы и повысили оклад еще на двадцать рэ.

«Снимает пенки с говна», – шелестело за моей спиной.

Наступила весна. Солнце весело сверкало в лужах, на меня по-прежнему сыпались почести, «бал удачи» продолжался.

– Мы тут посоветовались с товарищами, – сказал мне однажды директор, – и решили послать вас учиться. Целевиком. Поступайте в очную аспирантуру, защититесь и вернетесь к нам со степенью. Будут и у нас свои ученые.

Все ли знают, что такое «целевик»? Поверьте, это замечательная система выковывания научных кадров. Завод, колхоз или проектная шарага внезапно чувствуют, что им позарез нужен свой кандидат наук. Выбирается молодой кадр и посылается в аспирантуру. Поступает он вне конкурса и три года бьет баклуши за сто рублей в месяц. Кафедра общими силами варганит ему научный труд, после чего он с бубнами и литаврами возвращается к себе и занимает почетный и высокий пост… Так я попала в университет.

Вскоре мой бывший директор уехал оказывать помощь слаборазвитой Сирии, а высокий покровитель, добрый гений товарищ Парфенов, перебрался в ЦК. Обо мне все забыли. Я осталась на кафедре и никогда больше не переступала порога Ленгипроводхоза.

Конечно, ни о какой диссертации не могло быть и речи – кафедра много лет не вела научной работы. Заведующий кафедрой профессор Пучков собирался на пенсию и не обременял себя и аспирантов. В наши редкие свидания мы делились впечатлениями о новинках театрального сезона.

Два из трех волшебных аспирантских лет пролетели, как сон, и Пучков исхлопотал для меня место младшего научного сотрудника все с тем же окладом в сто рублей. Наши отношения с ним были незыблемы и доброжелательны, как дружба Франции и Монако. Я не ждала от него помощи, он не ждал от меня подвоха. Он даже преподнес мне в подарок свой старый учебник с кокетливой дарственной надписью. «Очаровательной Людмиле Яковлевне на добрую память от автора этой скучной книжки. Пучков».

А вскоре случилось нечто непредвиденное. В результате банального кафедрального скандала профессор Пучков скончался от инфаркта. Читать пучковские курсы пригласили профессора Леонова из Витебска; энергичный провинциал, говорящий по-русски оскорбительно для ленинградского уха, неожиданно для двух других кафедральных профессоров был назначен новым заведующим кафедрой. Не иначе – всесильный блат Москвы.

Первые два месяца профессору Леонову было не до науки. Поглощенный покупкой приборов, переукладкой полов и реконструкцией уборной, он носился по факультету, наводя мосты и укрепляя связи. Наконец наши пути пересеклись. Леонов вызвал меня в кабинет, плотно закрыл дверь и деловито спросил:

– Сколько лет вы тут околачиваетесь, Людмила Борисовна? (У него было неважно с памятью на имена.)

– Людмила Яковлевна, – поправила я. – В апреле будет два.

– А каковы результаты? Имеете в виду защитить диссертацию?

– Хотелось бы, но я не собрала достаточно материала.

– И не соберете. А что вас, собственно, привлекает?

– Н-н-не знаю… минералогия глин и…

– Бред всё это, – решительно перебил меня шеф. – Если скучаете за настоящей наукой, нам по дороге. Я начинаю новую тему – сверхтонкие структуры. Сейчас очень модно во всем мире. Я достал деньги на электронный микроскоп. И я хочу привлечь вас. И еще двоих-троих. Молодых, головастых. Найдите людей, а ставки я выбью.

Я нашла людей для научной группы и тщетно пыталась познакомить их с шефом. Только через неделю мне удалось настигнуть Леонова. Он стремглав летел по университетскому двору и, остановленный мной, несколько секунд ошалело соображал, кто я и какое имею к нему отношение. Представленные мною сотрудники не вызвали в нем ни малейшего интереса. Это была моя приятельница – Вера Городецкая, болтавшаяся больше года без работы после рождения сына, и лаборант Алеша Бондарчук, добродушный малый с русыми лохмами и неисчерпаемым запасом армейских шуток. Я деликатно напомнила шефу об идее создания научной группы. Леонов сориентировался мгновенно.

– Товарищи меня простят, надеюсь, – сладчайше улыбнулся он, пожимая им руки, – сейчас ни секунды. Назначаю наше первое заседание на завтра на девять утра. Обсудим, так сказать, проблему в целом. И договоримся сразу, Ирина Яковлевна, – не опаздывать. Ничто так не требует точности, как наука.

– А техника? – полюбопытствовал Алеша.

– И техника, – кивнул шеф и растаял в недрах деканата.

Наутро, ровно в девять часов, мы явились на кафедру и расселись вокруг стола в ожидании шефа. В полдень Леонов позвонил из дома и сообщил, что, кажется, немного задерживается. Около четырех он, как самум, ворвался в кабинет и, буркнув «здрасьте», не раздеваясь, начал рыться в своем столе.

– Где эта бумажка, черт побери? – Леонов раздраженно вытряхнул на пол содержимое ящиков. Мы бросились на колени подбирать листочки. – Розовая, розовая такая, – приговаривал он, ползая вместе с нами на четвереньках. Наконец заветный листок был найден. Алексей Николаевич, тяжело дыша, поднялся на ноги и разразился таинственной речью:

– Вы представляете, Мария Яковлевна, – анонс мне прислали позавчера, а срок подачи докладов, оказывается, был месяц назад. Так мне пришлось всё утро строчить свой доклад, кончил полчаса назад. Счастье, что у меня там связи. – Леонов поднял палец, и мы с почтением уставились в потолок. – Ну, я помчался в иностранный отдел, – спохватился он и ринулся из кабинета.

Рабочий день подходил к концу. Новые сотрудники толпились вокруг, с тоской поглядывая на дверь. Кафедра опустела.

Около шести часов шеф вернулся, весело напевая. Очевидно, существование новой научной группы опять вылетело у него из головы, потому что он с недоумением воззрился на нас.

Я деликатно напомнила, что мы в девять утра собрались на первое заседание. Реакция его была молниеносной.

– Вот и прекрасно, работа прежде всего, – воскликнул Леонов, плюхаясь за стол в пальто и шапке. Снежинки, тая, струйками текли по его лицу. – У всех есть бумага? Записывайте.

Мы схватились за авторучки.

– Дорогие товарищи, – с привычным пафосом начал шеф. – Усвойте главное: материалы, записки, отчеты не оставлять на столе после работы. Из кабинета всем вместе не отлучаться никогда. Обедать по очереди. Стол должен запираться, ключи уносить с собой. На вопрос, чем занимаетесь, ничего не отвечать.

– Это от кого ж такие тайны? – спросил лаборант Алеша.

– Здесь воруют все, – твердо ответил шеф, – а в особенности Бузенко.

– Профессор Бузенко? Михаил Степанович? – изумился Алеша.

– Профессор, профессор, – раздраженно передразнил его Леонов. – Таких профессоров сейчас – как собак нерезаных… Он двух слов связать не может.

Внезапно дверь приоткрылась и на пороге возник профессор Бузенко.

– Михаил Степанович! Легок на помине, – просиял Леонов. – Мы только что о вас говорили. – Шеф выскочил из-за стола, протягивая руки. – Заходите, дорогой, присаживайтесь. Мы обсуждаем одну научную проблемку. И я говорю товарищам, – нам без консультации Михал Степаныча решительно не обойтись.

– У меня конфиденциальное и срочное дело, – буркнул Бузенко.

Лицо шефа изобразило глубокое сожаление по поводу необсужденной научной проблемки.

– Что ж, товарищи, – вздохнул он. – Погуляйте, попейте чайку, а то заработались, поесть некогда. Как бы в профсоюз не нажаловались, – игриво потрепал он меня по плечу.

Возвращаясь через час из буфета, мы встретили наших профессоров. Ожесточенно размахивая руками, они рысью бежали по университетскому двору, оба без пальто, но в одинаковых каракулевых шапках с козырьком, Бузенко – в черной, Леонов – в серой. И по этому цветовому различию было ясно, кто из них настоящий начальник. Они трусили в сторону ректората, бодая друг друга шапками, и, что-то беспрерывно бубня, скрылись в морозной пыли. Глядя им вслед, мы поняли, что творческий поиск откладывается.

На кафедре нас встретили возбужденные лаборанты.

– Наш с вашим вдребезги переругались и помчались жаловаться друг на друга в ректорат. Ваш скрыл приглашение на конгресс. А Бузенко говорит, обязан был повесить на стенку. А Леонов говорит, что пригласили персонально его. А Бузенко пристал как банный лист: покажите мне анонс. А Леонов прячет, не показывает. Чуть не подрались.

– А конгресс-то какой?

– Какой-какой! Всемирный! По эрозии почв. В Монреале!

…Летом жизнь на факультете замирает. Студенты разъезжаются на практику, утомленная долгой зимой профессура скрывается на своих дачах. Тополиный пух кружится в воздухе, белым ковром устилает университетский двор. По нему бродят абитуриенты, с почтением глядя на будущую альма-матер.

– Снег! Впервые вижу снег! – радостно кричит негр из Конго, ловя розовыми ладонями гигантские пушинки.

Пустеет и наша кафедра. Сотрудники привозят на работу купальники и, потоптавшись часок в коридоре, смываются загорать на пляж Петропавловской крепости. Остается один заложник – отвечать на телефонные звонки. Сегодня мой черед.

Главная научная новость – прибытие на кафедру японского электронного микроскопа, чуда нашего века. Его установили два месяца назад в специальной комнате – «Электронке» – и подключили к сети. Но научиться работать на нем никто не удосужился. Леонов завяз в эпицентре интриг и просто о нем забыл.

И вот в пустой летний день я захожу в «Электронку». В ней – темно и душно. Тонкий солнечный луч, проникнув в щель между тяжелыми портьерами, споткнулся о стул и образовал зигзаг. Новый линолеум издает тяжелый запах формалина.

Я включаю рубильник. Со странным звуком «ш-ш-ш-уак-уак» лаборатория освещается мощными люминесцентными лампами. В центре красуется электронный микроскоп. Его устремленная вверх серебристая колонна напоминает готовую к запуску ракету. Гигантский куб вакуумной установки кажется рядом с ней приземистым и тяжелым. Бесчисленные провода тянутся к электрическим системам, разноцветные тумблеры и кнопки молча отдают по-английски приказы: «off», «оп», «light», «stop». На полу валяются буклеты на глянцевой бумаге и белый халат.

Я поднимаю с полу инструкции – серое облако пыли медленно оседает на платье. После описания прибора указана его стоимость – сто пятьдесят тысяч долларов. Дальше объясняется, что микроскоп может работать в три смены, то есть двадцать четыре часа в сутки. Но раз в неделю его надо чистить. И хотя день простоя обходится в семьсот долларов, эта необходимая мера для долговечной работы прибора.

Что-то, напоминающее совесть, шевельнулось в моей душе. Мертвый экран, как пустая глазница, не сводит с меня укоризненного взгляда. Я прижимаюсь лбом к прохладной серебристой колонне. Господи, какой стыд! Я запираю «Электронку» и, точно боясь опоздать, бегом устремляюсь в библиотеку.

Через месяц, прочитав пять книг по электронной микроскопии, я научилась готовить образцы. Это оказалось самым трудным. Для эксперимента требовались препараты, выполненные с ювелирной точностью и чистотой, и каждый отнимал один или два дня. Часто, после кропотливой возни, я убеждалась, что образец ни к черту не годится, выбрасывала его в корзину и начинала всё сначала. И вот однажды мне впервые удалось вставить тончайшую пластинку в микроскоп. Я включила прибор. Раздалось легкое гудение, вспыхнуло табло, и туманные загадочные картины поплыли на зеленом дрожащем экране. Сердце колотилось, я впервые в жизни испытала сладкое чувство победы.

Однажды утром Леонов неожиданно ворвался в «Электронку».

– Ну, как успехи? Когда начнем получать результаты?

Я высыпала на стол полсотни микрофотографий.

– Прекрасно! Вандерфул! – восхитился Алексей Николаевич, с наслаждением впиваясь глазами в черные пятна и кляксы на сером мутноватом фоне. – Немедленно садимся писать статью. Мельбурнский симпозиум не за горами.

– Какая статья? Какой симпозиум?! Я же понятия не имею, что это значит. Как это расшифровать?

– Ноу проблем. Интерпретация – дело творческое, – наставительно сказал Леонов. – Записывайте. – И, отодвинув рукой снимки, начал диктовать: – «При увеличении в двадцать тысяч раз отчетливо видны агрегированные участки, а также монокристаллы, скопившиеся в правом верхнем углу снимка. Поверхность их – хлопьевидная, что ясно указывает на преобладание монтмориллонита в составе глинистой фракции».

– Алексей Николаевич, откуда вы это взяли? А если эти черные пятна – просто пыль и грязь? Я еще только учусь готовить образцы для опытов.

– Пыль и грязь? – задумчиво переспросил Леонов. – Не исключено. И даже возможно. Впрочем, это тоже надо доказать. Пусть те, кто сомневается в нашей трактовке, сами сделают электронные микрофотографии. Ну… поехали дальше, – нетерпеливо сказал он, снова принимаясь диктовать.

Через два месяца наша первая совместная статья появилась в журнале Академии наук, а вскоре была перепечатана несколькими иностранными изданиями. Мы получили приглашение прочесть лекции по тонким структурам глин в Киеве, Новосибирске и Ашхабаде. Наша слава росла. И постепенно, как возникающий из океанской дали фрегат, передо мной стали вырисовываться контуры будущей диссертации.

Кнут и пряник

Как вы, надеюсь, помните, дорогой читатель, в начале этой книги я писала о мамином младшем брате, режиссере Жорже Фридланде, который ребенком эмигрировал с родителями в 1918 году и полвека спустя, в 1968-м, приехал из США в Советский Союз снимать документальный фильм «Звезды советского спорта».

Казалось бы, какое отношение имеет это событие к рассказу о моей диссертации? Оказалось, что прямое.

Пронесясь кометой по тусклому небосводу нашей жизни, дядя Жорж исчез, оставив после себя огненные искры в виде духов «Диор», бутылок «Курвуазье», блоков «Мальборо» и прочих знамений другого мира.

День расставания был тягостным. Мы в полном составе прибыли в Москву на проводы, мама всхлипывала, ни на минуту не отпуская руку утраченного на полвека, вновь обретенного и вот опять теряемого брата. Наконец объявили посадку, и Жорж, потерянно улыбаясь, скрылся в глубинах шереметьевских переходов. Самолет Москва – Нью-Йорк взмыл в далекое небо, а мы поплелись обратно в нашу тусклую, бессюжетную жизнь.

Вскоре на нас начали падать метеориты дядиной щедрости. То залетный американец звонит с пакетом и приветом, то извещение о посылке. Наши полки запестрели альбомами по искусству издательств «Rizzoli» и «Skira», пластинками Битлов, семья облачилась в джинсы, на мои плечи опустилась длиннополая дубленка.

– Ох, доиграемся, ох, допрыгаемся, – сокрушался Витя, известный своим реалистическим подходом к жизни, именуемым в быту занудством. – Ведь прихватят же нас за международные контакты.

– Ах, оставь, ради Бога, кому мы нужны, – отмахивалась я. – Вечно ты со своими страхами.

Весенние тюльпаны сменились дождливым летом, желтые листья уступили место заиндевевшим веткам, а мрачные Витины пророчества всё не сбывались. Но однажды у меня на кафедре зазвонил телефон.

– Добрый день, Людмила Яковлевна, не загляните ли на минуточку в Первый отдел? – Голос мягкий, как инжир, и твердый, как грузинский клинок.

– Здрасьте… а кто говорит?

– Сопрыкин вас беспокоит.

Признаться, я терпеть не могу, когда меня «беспокоят», а тем более начальник Первого отдела.

– Что случилось, Юрий Васильевич?

– Есть разговорчик. Постарайтесь заскочить сейчас же, это ненадолго.

– Ну, если на минутку, а то ко мне через полчаса придет заказчик…

И какого черта ему нужно? Я с Первым отделом стараюсь не якшаться и предусмотрительно держусь подальше от всего, что можно засекретить. В Первый отдел ведет узкий пыльный коридор с бесконечными одетыми в броню дверьми. Некоторые из дверей анонимны, на других – оконца с надписями, извещающими, что «выдача материалов с 9 до 11, прием с 3 до 5», «портфели и сумки оставлять на столе в коридоре», «вход в верхней одежде запрещен» и просто «вход категорически запрещен».

Будучи в верхней одежде и с сумкой, я остановилась в раздумье, куда же мне особенно запрещен вход. И тут одна из дверей приоткрылась и на пороге возник стройный незнакомец. Он протянул мне руку со словами «Людмила Яковлевна, прошу вас» и отстранился, пропуская меня вперед. Я шагнула в комнату и едва сдержала возглас изумления – столь непривычно наряден был интерьер.

Лиловые бархатные портьеры тяжелыми складками ниспадали до пола. Полированный стол в окружении овальных кресел сверкал, как каток. На нем поблескивали два бокала, бутылка нарзана, хрустальная ваза с апельсинами и коробка конфет «Ну-ка, отними!». В углу мерцал зеленым глазом приемник, томно и горестно жаловалось фортепьяно.

Незнакомец затворил дверь и щелкнул ключом. В ту же секунду отворилась другая, внутренняя дверь, и в щель просунулось крысиное лицо начальника Первого отдела тов. Сопрыкина.

– Ну, вот и чудненько… вы нашли друг друга, – осклабился он и исчез. И снова послышалось щелканье замка.

– Позвольте ваше пальто, – сказал молодой человек, не спуская восхищенного взгляда с моей дубленки. – И давайте знакомиться.

Он вытащил из кармана книжечку и поднес к моему носу.

Странное дело: капитан КГБ и довольно длинное имя – Станислав Федорович – я успела прочесть и запомнить… А фамилию… Возможно ли, чтобы в удостоверении не было фамилии?

– Садитесь, пожалуйста. – Капитан отодвинул мое кресло. – Вы курите? – Он извлек пачку «Кента» и щелкнул по дну. Две сигареты, как солдаты из строя, выскочили вперед. – Как вы думаете, Людмила Яковлевна, что побудило нас встретиться?

– Понятия не имею. – Я оперлась щекой на руку, пытаясь унять левый глаз и губу, которые ощутимо задергались в тике.

– Попробуйте догадаться.

– Не представляю, – пожала я плечами, – что могло привлечь к моей персоне внимание Комитета государственной безопасности.

– Не нервничайте… какая вы официальная и настороженная… Мне просто захотелось познакомиться с вами.

От страха и напряжения в моей голове прокатились и стукнулись друг о друга пудовые шары. Какие-то сосуды то ли лопнули, то ли завязались в узел. Такой головной боли я не испытывала ни разу в жизни.

Капитан откинулся на спинку кресла, удачно копируя улыбку Джоконды.

– Людмила Яковлевна, – наконец приступил он к делу. – Знакомо ли вам имя Ула Вернер?

Ула… Ула Вернер… Никаких ассоциаций.

Я покачала чугунной головой.

– Думайте хорошенько, не торопитесь. Вы это имя должны знать.

Ула… Ула… Ула… О Господи, конечно, подруга дяди Жоржа… В уме пронеслось всё, что я знаю об Уле. К счастью, практически ничего.

– Да, товарищ капитан, так зовут знакомую маминого брата.

– Называйте меня, пожалуйста, Станислав Федорович. Договорились? Итак, имя вам знакомо. Прекрасно. Опишите ее наружность.

– Я никогда ее не видела.

– Вы видели ее фотографии. Охарактеризуйте внешность. Дайте словесный портрет.

– Не помню.

– Ну все-таки, в самых общих чертах.

– Ничего не могу о ней сказать.

– Напрасно упрямитесь. – Капитан выбил по столу барабанную дробь, первый признак раздражения. – Вы смогли бы опознать ее?

– Что вы имеете в виду?

– Смогли бы вы узнать Улу Вернер, если встретитесь с ней в общественном месте?

– Конечно нет.

– Не будьте так категоричны… Представьте себе такую схему: перед вами двадцать или тридцать человек, и точно известно, что среди них есть она. Как в этом случае?

Господи, куда он клонит? Что ему от меня надо? Не спеши, думай над каждым словом… Дав себе эти мудрые наставления, я тут же нарушила элементарные правила поведения в КГБ, и первое среди них – не задавать вопросов.

– Зачем вам Ула Вернер?

Капитан закурил вторую сигарету, придал своему лицу выражение глубокой задумчивости, как бы размышляя, делиться ли со мной государственной тайной, и наконец произнес:

– Видите ли, Людмила Яковлевна, она замешена в неэтичном по отношению к нашей стране поведении. А подробнее я пока объяснить не могу. Так вы смогли бы ее опознать?

Капитан КГБ, озабоченный чьим-то неэтичным поведением. Это что-то новое. Старая гвардия этой организации и слова-то такого не знала. Я утихомирила свой тик, отняла ладонь от щеки и тоже закурила.

– Я уже ответила. Опознать не смогу.

Капитан налил в бокалы нарзан и очистил апельсин, создав изящную розу из кожуры:

– Прошу вас, угощайтесь.

– Спасибо, но у меня аллергия на апельсины.

– Да что вы… никогда бы не подумал. – Апельсин был отложен в сторону. – Итак, возвращаясь к нашим баранам…

Он поднялся из-за стола, прошелся по комнате и переключил приемник. Сладко запел Муслим Магомаев.

– Людмила Яковлевна, оцените мое доверие. Мы нуждаемся в вашей помощи. Ула Вернер с группой шведских туристов через неделю приезжает в Ленинград. Неизвестно, позвонит ли она вам, а нам очень важно, чтобы вы встретились. И встреча эта должна произойти как бы случайно. Детали, как именно, мы разработаем. – Он остановился за моим креслом и слегка наклонился.

В нос ударил терпкий запах «Шипра».

– Я не понимаю цели этой встречи.

– О, сущий пустяк. Для поддержки контакта, ничего больше. И вы для этого самая подходящая фигура. – Он снова обогнул стол и сел напротив, не спуская с меня глаз. – Технически всё происходит очень просто и естественно…

Технически всё происходит очень просто и естественно. Ты выполняешь безобидную, невинную, на первый взгляд, просьбу, и уже на крючке. И уже опутана липкой паутиной, крепкой, как стальные клещи. Следующее задание будет посложнее. Не отвертеться. И никуда не спрятаться. Разве что с Дворцового моста вниз головой.

– Итак, группа приезжает в следующую среду и остановится в гостинице «Европейская». Их привезут туда в два часа дня. На оформление туристов уходит обычно около часа. Всё это время Ула будет с ними в холле. Вы тоже окажетесь там. Случайно встретитесь и разговоритесь. К вашему удивлению обнаружится, что у вас есть общие знакомые. Если хотите, можете пригласить ее в гости.

Зачем ему Ула? Неужели им действительно нужна Ула? Вряд ли. Скорее всего, Ула просто наживка. Значит, им нужна я. Но зачем? В качестве международного стукача? Они прекрасно знают, что после дядиного приезда в доме толкутся иностранцы… Без паники, слышишь? Возьми себя в руки и ни на что не соглашайся.

– Нет, товарищ капитан, мне эта роль не подходит, мне не о чем разговаривать с вашей Улой.

– Полноте, она пока что не наша, – улыбнулся капитан. – А вы не скромничайте. Всем известно, какая вы общительная. Легко знакомитесь, умеете расположить к себе людей. Вы очень обаятельны, у вас, говорят, полгорода друзей… Поэтому я не даю вам никаких инструкций. Просто полагаюсь на вашу интуицию и здравый смысл, договорились?

«Всем известно, какая вы общительная… у вас, говорят, полгорода друзей». Прозрачный намек, что кто-то из моих друзей – стукач. Вероятно, ожидается взрыв возмущения и вопрос: «Кто говорит?» Но я не глотаю наживку.

– К сожалению, я не могу быть вам полезной.

– А если она привезла вам подарок от дяди и сама позвонит, вы с ней встретитесь?

– На следующей неделе никого из нас не будет дома, мы уезжаем.

– Куда, если не секрет?

– Это допрос?

– Нет, конечно… не хотите – не говорите… И все же я хотел бы понять, почему вы отказываетесь? Это же пустяк и отнимет у вас не больше часа.

– У меня нет даже часа заниматься пустяками.

– Ах, вот как! – капитан впервые повысил голос. – А если это не пустяк, если ваша помощь послужит безопасности страны?

И вдруг, без всякой видимой причины, я почувствовала облегчение. Будто кто-то Всесильный невидимой мягкой ладонью погладил меня по щеке, снял головную боль и этот отвратительный животный страх.

– Товарищ капитан, окажись моя страна в опасности, я без колебания отдам свою жизнь. Но это не тот случай, вы справитесь без меня.

– Уж позвольте судить об этом нам!

Капитан подошел к окну, раздвинул портьеры, убедился, что мы по-прежнему на Васильевском острове, и резко повернулся ко мне.

– Советский ученый обязан быть не только специалистом, он обязан быть гражданином, человеком с большой буквы! Человеком с чистой совестью. Понятно?

Еще бы непонятно, переходим к угрозам.

Приемник на все лады расхваливал доярку Нину Буйкову, надоившую по двадцать литров в день от каждой доверенной ей коровы. Капитан раздраженно вырубил его, и зеленый глаз погас. Воцарилась тишина, которую в старой русской литературе назвали бы зловещей. Наверно, она показалась зловещей не только мне, потому что щелкнул замок, и в щель внутренней двери всунулся крысиный нос начальника Первого отдела.

– Всё у вас хорошо? – осведомился товарищ Сопрыкин. – Еще нарзану не желаете?

– Всё прекрасно, – улыбнулся капитан. – Благодарю вас.

Нос исчез.

– А как продвигается ваша диссертация? – тоном усталого академика спросил капитан.

Прощай, кандидатская зарплата. Прощай, свободное расписание, библиотечный день и длинный отпуск. Похоже, что четыре года жизни псу под хвост.

– До сегодняшнего дня всё продвигалось хорошо.

– Когда намерены защищаться?

– Е. Б. Ж. осенью (Е. Б. Ж. – если буду жив, так Лев Толстой заканчивал описания планов на будущее в своих письмах).

Капитану, по-видимому, почудился мат. Он покраснел.

– Что вы сказали?

– Если не будет непредвиденных осложнений, то в ноябре.

– Осложнения, как вы выразились, целиком зависят от вас.

Наступила пауза. Разговор иссяк, и я посмотрела на часы.

– Куда вы спешите? – капитан потянулся в кресле, достал новую сигарету и стрельнул огнем зажигалки. – Допустим, вы успешно защититесь. А что потом? Собираетесь почивать на лаврах?

«Хорошо бы на лаврах, а не на нарах» – пришел в голову старый каламбур, но я промолчала.

– А почему бы вам не съездить к дяде в гости?

– Меня год назад не выпустили на конгресс в Польшу.

– Бывает, бывает. Но в данном случае я осложнений не предвижу. Вы поможете нам, а мы поможем вам…

Да, кстати, ведь вы – театралка, не правда ли? Сейчас билетов на Товстоногова или стоящих гастролеров достать практически невозможно. А у нас всюду есть бронь. Так что в случае затруднений не стесняйтесь, звоните. Поможем с билетами. – Он записал на клочке бумажки свои инициалы – С. Ф. – и телефон.

И тут меня взорвало от бешенства и унижения.

– За какую же дешевку вы меня принимаете, товарищ капитан! Даже если до конца моей жизни я не попаду в театр, мне и в голову не придет обращаться за билетами в КГБ!

– Ну и ну! – опешил капитан. – Любите же вы нас! И все же телефон возьмите. Позвоните мне насчет Улы. Я крепко рассчитываю на вашу помощь. А если до воскресенья от вас звонка не последует, разыщу вас сам.

Он встал, подал мне дубленку, вставил ключ в замок и заслонил дверь спиной.

– Я ничего не просил вас подписывать. Пока. Но наш разговор не должен быть известен ни одной живой душе… Очень рекомендую помнить об этом. – Он без улыбки протянул мне руку: – До скорого…

Щелкнул замок. Я оказалась в коридоре, среди дверей, одетых в броню.

Возвращаться на кафедру не хотелось. Мне нужно было побыть одной и как-то осмыслить происходящее. Во-первых, должна ли я делать КГБ одолжение и встречаться с Улой? С одной стороны, создается впечатление, что вся моя карьера повисла на волоске из-за этой встречи, с другой – действительно ли им так нужна Ула, чтобы вдребезги разбить мою профессиональную жизнь?

И, во-вторых, насколько серьезно предупреждение капитана держать язык за зубами? Я срочно должна была с кем-то поделиться. Разумеется, не с семьей. И Витя, и мама, как большинство советских граждан, панически боятся КГБ, и мой рассказ мог вызвать пару сердечных приступов. Но мне позарез нужен совет человека, имеющего опыт общения с этой организацией.

Я брела вдоль Дворцовой набережной, мысленно вычеркивая имена из длинного списка моих и родительских друзей. Одним – страшно признаться – я не абсолютно доверяла, других не хотела впутывать в эту историю.

Чем меньше знаешь, тем крепче спишь. И тут в уме всплыло имя: Мелетий Олегович Малышев. Вовсе не друг семьи, но много лет назад аспирант моего отца. Фантастическая биография, головокружительная карьера… За очень короткий срок стал доктором наук, профессором и парторгом исторического факультета ЛГУ.

Это случилось после празднования двадцатипятилетия победы над Германией, когда Малышев был «рассекречен». Оказалось, что во время войны он двадцать два месяца был советским разведчиком в Германии, нашим живым Штирлицем. Его подвигу были посвящены несколько радио- и телевизионных передач. Его также чествовали в ГДР, где он встречался с бывшими коллегами, теперешними сотрудниками Штази.

Внешность у Малышева была интеллигентная и очень привлекательная: светловолосый, с арийскими чертами лица и ясными голубыми глазами. Добрая улыбка, учтивые манеры, приятный голос. В общем, совершенно не кагэбэшный образ, никак не вяжущийся с его тайной, лишь недавно обнародованной профессией… Он прекрасно знал историю искусств, музыку, литературу и, обожая редкие книги, питал слабость к букинистическим магазинам. Мелетий Олегович с большим пиететом относился к моему отцу и, пока папа был жив, часто бывал в нашем доме. Но за годы, прошедшие после папиной смерти, ни разу даже не позвонил. И все же я нутром чувствовала, что он – именно тот человек, который мог бы мне помочь или хотя бы дать дельный совет. Я позвонила ему из автомата. И – о удача! – он оказался дома.

– Что случилось? – спросил Малышев вместо приветствия, когда я назвалась.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Что-нибудь срочное?

– Да…

– Ты можешь сейчас ко мне приехать?

– Я бы предпочла встретиться на нейтральной территории… Например, в Летнем саду.

– Я буду у памятника Крылову через двадцать минут, – сказал он и повесил трубку.

У памятника Крылову прошло (минус война) всё мое детство. Почти каждое воскресенье мы с папой гуляли в Летнем саду или шли через сад, возвращаясь после детского утренника в Доме ученых. Я даже помню эпиграмму, посвященную этому памятнику:

Лукавый дедушка с гранитной высоты

Глядит, как рЕзвятся вокруг него ребята,

И думает себе: «О, милые зверята,

Какие ж, выросши, вы будете скоты».

С Летним садом связана единственная в моей жизни двойка по литературе. Мы проходили Обломова, которого я ввиду его скуки тогда осилить не смогла. Наша учительница, которая из последних сил пыталась привить нам любовь к русской классике, моментально это усекла. Была у нее такая способность. Она вызвала меня и спросила, где встречались Обломов с Ольгой. Я тупо молчала, а с парт доносился свистящий шепот: «В… саду, В… саду».

– Они встречались в саду, – неуверенно ответила я.

– В каком же саду они встречались? – не отставала она, чуя блестящую возможность посадить меня в лужу.

– Я не могу помнить все сады и парки Ленинграда, – обиженно промямлила я. Ирина Евгеньевна рассмеялась и влепила мне двойку…

В юности и я назначала в Летнем саду свидания своим ухажерам. Мы бродили по тенистым аллеям среди мраморных статуй и читали друг другу стихи. Осенние листья шуршали и шелестели под ногами, и казалось, что жизни не будет конца…

Теперь, шагая к памятнику Крылову, я боязливо оглядывалась по сторонам: за каждым кленом и каждой богиней мне чудилась тень кагэбэшного капитана. Когда, наконец, в конце аллеи показался Малышев, я была готова покрыть поцелуями его арийское лицо.

Мой рассказ о возникшем из небытия американском дяде Жорже, о попытках КГБ уговорить его просить в СССР политического убежища, о его таинственной приятельнице Уле Вернер и, наконец, о моей сегодняшней встрече с капитаном КГБ занял не более двадцати минут. Малышев не задал ни одного вопроса.

– Похоже, им нужна ты, а не Ула, – сказал он, – с Улой они могут разобраться без твоей помощи. Думаю, что это попытка завербовать тебя для использования «в общих целях»: то есть слежкой за иностранцами и всего, что с этим связано.

– Что же мне делать?

– Ничего. Абсолютно ничего.

– Должна ли я предупредить Улу?

– Ни в коем случае. Никаких с ней контактов. Отключи телефон. А еще лучше – возьми на неделю отпуск и уезжай из города.

– Он намекал, что мне не дадут защититься.

– Миллионы людей живут без кандидатской степени.

– И еще грозил, что могу остаться без работы.

– Ну и что с того? Разве это высокая цена за чистую совесть? За свободу от их затягивающих в омут заданий? За жизнь без страха разоблачения и презрения друзей? Ты спросила моего совета, Люда. И вот мой совет: никогда никаких одолжений КГБ. С ними флиртовать нельзя.

Мелетий Олегович посмотрел на часы:

– Извини, я тороплюсь. Кланяйся маме и мужу.

Он клюнул меня в щеку, повернулся и пошел к выходу. Я смотрела ему вслед, пока он не вышел из сада, не скрылся из виду и навсегда не исчез из моей жизни.

Прошло два года. Капитан КГБ Станислав Федорович ни разу не появился на моем жизненном пути. То ли органы забыли о моем существовании, то ли Малышев приложил свою спасительную руку. Правды я никогда не узнаю.

Я с помощью электронной микроскопии защитила кандидатскую диссертацию на тему «Состав и свойства лессовых пород степного Крыма» и была оставлена на кафедре в качестве старшего научного сотрудника. Американский дядя Жорж расстался с Улой, женился на француженке Клодин и переехал в Париж.

Как-то темным ноябрьским утром я опрометью летела по лестнице, как всегда, опаздывая на работу. Но все равно остановилась внизу и открыл почтовый ящик. И обнаружила там заграничное письмо в бледно-сиреневом узком конверте. Мой дядя Жорж приглашал меня в гости во Францию.

Кого теперь удивишь официальной бумагой из-за границы? Но тогда, в начале семидесятых, перевитый пурпурными лентами бланк Парижского муниципалитета потряс меня больше, чем послание с Марса.

Вернувшись в квартиру, я позвонила на работу и, подавив душившее мой голос ликование, известила профессора Леонова об остром приступе холецистита. Не прошло и часа, как я влетела в приемную ОВИРа. (Для молодых читателей расшифровываю: отдел виз и регистрации.) Принял меня упитанный блондин с латунным тазом вместо лица по имени инструктор Кабашкин. Виртуозно имитируя улыбку, он предложил стул, пододвинул пепельницу и на полчаса углубился в изучение документа. Когда, наконец, Кабашкин поднял глаза, его латунный таз мягко светился.

– Когда вы предпочли бы ехать?

Я так опешила, что потеряла дар речи. Столь учтивое обращение застало меня врасплох. Я выросла в оранжерейных условиях тотального хамства, и мой организм просто не имел иммунитета против вежливости.

– Н-не знаю… Как только можно будет, то есть… когда получу разрешение…

– Мне лично кажется, что лучшее время – весна, – мечтательно сказал инструктор.

– Думаете, весна? – тупо переспросила я.

– Весна, весна… Весной там всё цветет.

В поднебесье потолка запели скрипки, комната наполнилась ароматом цветущих каштанов и акаций. Моя врожденная подозрительность треснула, как мартовская льдина.

– А раньше нельзя? Например зимой?

– Почему нельзя? Зимой в Париже тоже красиво. Вот только не знаю, бывает ли там снег, – озабоченно сказал Кабашкин.

– А я успею оформиться?

– Почему же нет? Сейчас не сезон, наплыва туристов нет, и всё, что зависит лично от нас, мы сделаем в кратчайший срок.

Над латунным тазом обозначился золотистый нимб. Мы еще немного поговорили о Париже, установив наличие в нем Лувра и Эйфелевой башни, и неохотно расстались. Прощаясь, инструктор протянул мне загадочный список: форма номер шесть, форма номер восемьдесят шесть, форма номер триста три.

– Вас не затруднит обзавестись справочками и заполнить анкетку? Чем скорее, тем лучше, – прожурчал Кабашкин.

Держа анкетку двумя руками по причине ее объема и веса, я пятилась к дверям, бормоча:

– Спасибо, большое вам спасибо, огромное спасибо… всего вам доброго.

Выйдя в осеннюю слякоть, я глубоко вздохнула, сделала тридцать два фуэте и вступила на заманчивый пред-парижский путь.

– Витяй, – сказала я мужу, – тебе надлежит написать и заверить у нотариуса справку, что не имеешь возражений против моей поездки к дяде Жоржу.

– С чего мне возражать?

– ОВИР должен быть уверен, что ты отпустил меня в Париж в здравом уме и твердой памяти, а не под гипнозом или общим наркозом. Это форма номер восемьдесят шесть.

– Ну, если номер восемьдесят шесть, тогда другое дело, – почтительно сказал Витя. – Завтра же возьму отгул и двину в нотариальную контору. А от психиатра мне справки не нужно?

– Тебе-то нет, а мне обязательно. И еще от двенадцати врачей.

Наутро я помчалась в паспортный стол нашего домоуправления. День был, естественно, неприемный, но в обмен на импортные колготки паспортистка отстукала форму номер шесть – о составе семьи.

К вечеру я стала обладательницей двух документов. Воодушевленная первыми успехами, я купила папку-скоросшиватель, красным карандашом начертала на нем «Франция» и заложила основу парижского старта.

Затем был совершен налет на поликлинику. Дрейфуя по регистратуре от окошка к окошку, я выклянчивала номерки и вламывалась в кабинеты под дружный вой зазевавшейся очереди.

Мой организм изучали ортопед и фтизиатр, уролог и невропатолог. Я ожесточенно глотала резиновую кишку и барий, носилась со стыдливо прикрытыми баночками, стояла и лежала под могучими рентгеновскими лучами.

Не прошло и двух недель, как доктора единодушно решили, что со стороны моих внутренних органов возражений против поездки нет. Остался пустяк – завершающая закорючка главврача. Он поднял было перо, но вдруг оно зловеще повисло в воздухе.

– А венеролог? Не вижу подписи венеролога.

– Неужели вы думаете… неужели вы только можете предположить, что… – начала я на высокой ноте, но была прервана беспощадно логическим вопросом:

– Почему мы должны вам верить на слово?

Ответа на этот вопрос не существовало, и я понуро побрела прочь.

Районный кожно-венерологический диспансер напоминал приемную исполкома, – то же покорное ожидание, такая же тоскливая безнадежность на лицах. Проведя два часа в обществе угасших, восточного вида молодых людей, я предстала перед венерологиней. Она была угрюма и бесконечно далека душой и телом от сексуальных проблем.

– Подпишите справку для заграницы, – бойко выпалила я.

– Что значит – подпишите? – изумилась врачиха. – Мы так ничего не подписываем. Вот возьмем мазки, ответ получите через неделю.

– Мазки? На что мазки?

– Гонорея, к примеру, посмотрим, что там у вас…

– У меня триппер? А может, сифилис?

– Может и сифилис, – кивнула венерологиня.

– Да вы что, серьезно? Это же бред какой-то. Сказать кому-нибудь, обхохочутся.

– Не советую преждевременно хохотать, больная. Вот окажетесь здоровой, больная, тогда и веселитесь сколько влезет.

От моей бойкости не осталось и следа. Говоря словами известного поэта, – «Потолок пошел на нас снижаться вороном».

Однако и венерологическая фортуна оказалась благосклонной. Неделю спустя было установлено, что «больная… не страдает ни одним из перечисленных в бланке венерических заболеваний».

– Итак, физически ты оказалась годной, – одобрительно сказал Витя. – А как насчет морального здоровья? Думаешь, пронесет?

Вопрос был далеко не праздный. Мою идеологическую готовность ехать к дяде должна была засвидетельствовать характеристика с работы, утвержденная райкомом партии.

– Кто мне напишет характеристику для заграницы? – обратилась я к тов. Пузыне, уловив на его лице мимолетную улыбку, спрятавшую в складках щек бесчисленные бородавки. Пузыня отходил от кассы, шурша квартальной премией.

– Сгоняй в местком, там у девочек есть готовые формы.

Новая месткомовская секретарша подняла на меня боттичеллиевские глаза.

– Вам зачем? На поруки или для очереди в кооператив?

– Не… мне для заграницы.

– В соц или в кап?

– В кап.

Мне был вручен готовый отпечатанный текст с такой финальной фразой: «Дирекция, партком и местком рекомендуют тов… для поездки в… и несут ответственность за данную рекомендацию».

Выйдя в коридор, я прочла всю характеристику. С такими добродетелями я могла быть запросто выбрана в Верховный Совет или даже занять почетное место в урне у Кремлевской стены.

Получив все подписи и украсив ксиву гербовой печатью, я начала готовиться к походу в райком. Мой школьный приятель, а ныне заведующий кафедрой истмата, приволок кучу «Блокнотов агитатора». Он же, воодушевленный бутылкой коньяка, разъяснил мне историческое значение последнего съезда и чьих-то речей. Наконец, наглотавшись валерьянки, я отправилась на собеседование, шепча фамилии коммунистических лидеров стран – членов НАТО.

Райком располагался в бывшем особняке князей… кажется, Гагариных. Мраморные амуры целили в меня свои неопасные стрелы, хрустальные подвески люстр переливались и позванивали, устланная алым ковром лестница упиралась в пальмы, колыхавшие свои ветви над гипсовым черепом основателя первого в мире…

В приемной уже толпилось человек десять. Инженер, приглашенный возводить что-то грандиозное в Марокко, нервно делал пометки в блокноте. Два доцента – посланцы во временно дружественную Гану – судорожно листали «Партийную жизнь». Музыкальный квартет – глашатаи советской культуры в Монголии – легкомысленно щебетали у окна.

Снаряжаемые в командировки товарищи исчезали за массивными дверями, а когда появлялись вновь, по их пунцовым, как из сауны, лицам нельзя было догадаться, разрешено им распространять по миру искусство и научно-технический прогресс или нет. Наконец настал мой черед.

Тринадцать персон чинно восседали по правую сторону полированного стола, композиционно напоминая «Тайную вечерю». Я деликатно присела на краешек стула напротив.

– Тов… имеет приглашение из Франции посетить дядю, – начал второй секретарь райкома тов. Гусаков. – У кого есть вопросы к товарищу?

Из моего смятенного сознания вылетели все цифры, имена и названия стран и континентов.

– Кем вам приходится ваш дядя? – спросила рыхлая дама без шеи.

– Он мне приходится дядей, – твердо ответила я.

– Не уточните ли, в каком смысле?

– В том смысле, что он брат моей матери.

– Интересно, как же ваш дядя там очутился? – раздалось откуда-то сбоку.

– Его родители увезли ребенком, – с оттенком осуждения ответила я.

Двадцать шесть глаз укоризненно смотрели на меня.

– В каком возрасте? – строго спросил Гусаков.

– В трехлетием, – укоротила я дядин возраст на четыре года, надеясь смягчить малолетством преступность его поступка.

– И когда это произошло?

– В 1915-м… за два года до революции, – исказила я горькую правду.

– И зачем же к нему ехать, если вы его даже не знаете?

– Я его знаю, он приезжал в СССР.

– Тогда тем более зачем?

А ведь и впрямь, зачем? Ни одного вразумительного довода в голове.

– Мм… я хочу познакомиться с его семьей и… посмотреть Францию.

– Интересно получается, – ехидно ввернул старичок из совета пенсионеров. – Выходит, в своей стране вы всё посмотрели.

– Нет конечно… но, видите ли, здесь нет дяди.

– Вы уже бывали в капиталистической стране? – деловито осведомился некто худой и, по-видимому, в прошлом желтушный.

– Нет… еще нет. Первый раз собираюсь.

– Вот видите, – возликовал он, обнажив зубы цвета хаки. – Опыта поездок в капстрану у вас нет. Лучше начать с социалистических стран, ну, к примеру, с Болгарии.

– В принципе вы абсолютно правы, – почтительно согласилась я. – Но дядя мой живет во Франции… так уж случилось.

– В каком качестве он приезжал?

– В качестве кинорежиссера.

– А он знаменитый? – всколыхнулась дама без шеи.

– Достаточно известный. – И, спохватившись, уточнила: – И очень прогрессивный, почти коммунист.

– Скажите, пожалуйста, как интересно, – закудахтала она. – Может, он знает Ива Монтана?

Я уже собиралась сообщить ей, что он и Монтану приходится дядей, но товарищ Гусаков грозно зыркнул на даму.

– Семейная ситуация нам ясна. А достаточно ли вы знакомы с экономической и политической ситуацией во Франции?

– Мне кажется, да.

– Не забывайте, что будете встречаться с самыми разными людьми и по вашему поведению будут судить о советском народе в целом. Понимаете, какая на вас ответственность?

После этой тирады инквизиторы насупились, и я поняла, что сейчас-то и начнется настоящая художественная часть.

Каков партийный состав коалиционного правительства Франции?

Каково сравнительное производство стали и выработка электроэнергии в США, Англии, Франции и странах Бенилюкса?

За что Роже Гароди исключили из французской компартии?

Вопросы сыпалось горохом, как из прорвавшегося мешка. И я ощутила себя мухой, бьющейся об оконное стекло под ударами полотенца.

Рассказав о кознях марионеточных правительств Латинской Америки и вскрыв сущность военных операций «Клюв попугая» и «Рыболовный крючок», я поняла, что близка к инсульту. Перед глазами плыло что-то малиновое, уши заложило, как в самолете.

– Знаете ли вы, что Никсон лично посетил Шестой американский флот? – донеслось до меня, словно из-под земли. – Ваш комментарий?

«Прочь из нашего Средиземноморья!» – чуть было не взвыла я, но сдержалась и внятно изложила мнение тов. Громыко, почерпнутое мною из вчерашних «Известиях».

Наступила тишина. За окнами на набережной зажглись огни. Гусаков взглянул на часы и скороговоркой выпалил:

– Ну что, утвердим товарищу характеристику? (Через полчаса начинался хоккейный матч «Чехословакия – СССР».)

Комиссия проголосовала, и я, шатаясь, вышла на мраморную лестницу, чуть не свалившись в тропическую растительность.

Наутро разбухший скоросшиватель «Франция» был доставлен в ОВИР.

– Быстренько это вы справились, – осклабился Кабашкин. – Оперативно.

– Надеюсь, у вас мое дело тоже не залежится, – осмелела я.

Латунный таз Кабашкина выразил недоумение:

– Разве я решаю? Я всего лишь чиновник. Но вы пока готовьтесь, времени не теряйте.

Я его и не теряла. В холодильнике уже красовалась полукилограммовая банка черной икры, добытая в ресторане «Астория» в обмен на альбом Битлов у официанта Вовы.

– Если тебя не пустят, – плотоядно говорил Витя, – мы, надеюсь, съедим ее сами.

От его слов я холодела. А между тем телефон трещал от зари до заката. Друзья наперебой вызывались достать дефицитные сувениры. В дом лавиной хлынули оренбургские платки, вологодские кружева, подстаканники с эмалью, уральские самоцветы, грузинские плясуньи на металле, русские колхозницы из соломы, расписные деревянные ложки, а также несколько народных музыкальных инструментов, включая гусли.

Прошло три месяца. Выпал и растаял снег. ОВИР молчал, как Аскольдова могила. Я замирала при мысли, что парижские каштаны расцветут без меня и, собравшись с духом, позвонила Кабашкину.

– К сожалению, ответа пока нет, – пропел он в трубку бархатной виолончелью, – но как только, так сразу…

И вот наконец в почтовом ящике обнаружена открытка с предложением явиться. Накануне у мамы сошлись три пасьянса, а черная кошка, собравшаяся пересечь мне дорогу, передумала и шмыгнула в подворотню. Всё предвещало удачу.

Инструктор Кабашкин, снова являя чудеса галантности, предложил мне стул и пододвинул пепельницу.

– Должен вас информировать, – его латунный таз просиял, – что в поездке во Францию вам отказано. Ваши документы, – он ласково пошлепал скоросшиватель, – останутся у нас.

– То есть как? – выдохнула я из легких весь воздух.

– Таков порядок. Захотите подавать снова, придется оформляться сначала.

– Но почему мне отказано? – прошептала я, не чуя под собой стула.

– Ваш дядя сочтен недостаточно близким родством.

– Что теперь делать?

– Попробуйте подать через год, – пожал плечами Кабашкин, явно утомившись разговором.

– Но через год родство не станет ближе!

– Логично, – оживился он. – Здраво мыслите.

– Что же я скажу дяде? – не унималась я. – Как объясню? Он не поймет этой дикой причины.

– А зачем ему понимать? Проявите гибкость. Напишите, что завалены работой, что у вас что-то под микроскопом, что вы больны… – вяло давал он рецепты.

– Я больна? Чем я больна? – Я вдруг услышала свой собственный пронзительный крик. – Какой болезнью? Триппером? Сифилисом?

Латунный таз Кабашкина померк. Инструктор встал, молча обогнул стол, отворил дверь и, обращаясь к секретарше, ласково сказал:

– Эллочка, просите следующего.

Ночные гости

Зима 1965 года. Однажды в половине первого ночи зазвонил телефон, – довольно позднее время даже для нашего стиля жизни. Таких звонков я пугаюсь. Но в трубке послышался смех и веселый голос моей подруги Вики Беломлинской:

– Людаша, можно нагрянуть к вам в гости?

– Где ты?

– Рядом, на Исаакиевской. Звоню из автомата.

– С кем?

– Нас человек двенадцать.

– Мне нечем угостить такую банду.

– Не беспокойся, мы из ресторана.

Короткие гудки, я заметалась по квартире, смахивая с кресел случайные предметы. Минут через десять вошли: Вика, первая красавица нашей компании, ее муж Миша Беломлинский, замечательный художник и один из лучших книжных иллюстраторов всех времен и народов, Булат Окуджава с гитарой, Александр Галич с гитарой, Юрий Нагибин, Белла Ахмадулина, тогдашняя его жена, друг Нагибина Дима Гиппиус, кинорежиссер Володя Венгеров с женой, режиссер Владимир Шредель, актер БДТ Лебедев с женой. А в гостях у нас уже были и собирались уходить наши друзья – прозаик Игорь Ефимов и его жена, журналистка Марина Рачко.

Секундная заминка, легкая суета с шубами, шапками, плечиками, вешалками… Наконец гости расселись в гостиной.

– Ну и откуда такое созвездие? – спросила я Вику, когда она заглянула в ванную поправить макияж. Оказывается, именитая четверка: Галич, Окуджава и Нагибин с Беллой слиняли из Москвы, чтобы не подписывать коллективные негодующие письма против Даниэля и Синявского, которых осенью 1965 года арестовали за то, что они напечатали свои повести за границей. Это тогда называлось «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Арестовали, судили и, конечно, посадили – Юлия Даниэля на пять лет, Андрея Синявского на семь. Остальные гости – их ленинградские друзья.

Вот как об этом эпизоде написала в своих воспоминаниях Вика Беломлинская: «Ресторан закрывался, расходиться никому не хотелось. Хорошо бы куда-нибудь пойти – Белла почитает стихи, Булат и Саша будут петь… Мы жили на проспекте Обуховской Обороны, у черта на куличиках, к тому же с родителями. Венгеров – на другом конце города, ни Гиппиусы, ни Лебедев к себе не зовут. И тут я придумала… В двух шагах от "Астории" – самый лучший, самый гостеприимный в Ленинграде дом моей подруги Люды Штерн…»

Была проблема с выпивкой, потому что выпивки не было. Белла в замшевых сапогах на шпильках кружила по комнате, протягивая гостям свою роскошную шапку, то ли лисью, то ли соболиную, и просила кидать в нее денежку. Наскребли на две бутылки, которые и раздобыли у проезжавшего таксиста. Мы не очень сокрушались, потому что Белла была уже пьяна, да и остальные гости пришли изрядно навеселе.

Какие песни и романсы пели Саша и Булат я, полвека спустя, не помню, но мне кажется, что витал между ними некий дух соревнования. Оба пели много, чередуясь и достойно внимая нашим выражениям восхищения и благодарности. Много позже я наткнулась на описание нашего вечера в заметках Нагибина о Галиче. Вечер Юрию Марковичу не понравился. Во-первых, он считал, что мы с Викой отдавали предпочтение Галичу, хотя Булат был лиричней (кто бы спорил), а Галич – «предметней и прямолинейней». (Я тогда не знала, что они с Галичем были в затяжной ссоре.) Во-вторых, Нагибин пренебрежительно отозвался о нашем доме: «Типично петербургская старая квартира с высоченными, темными от копоти потолками, кафельными печами и гарнитурами красного дерева. Старинные гравюры с мачтами и парусами угрюмились на стенах…»

Видимо, Нагибин был здорово поддавши: кафельных печей в доме отродясь не бывало. А в защиту потолков хочу заметить, что они были не закопченные, а дивного малинового цвета – мамина дань ее авангардистской юности. Их цвет умилял многих знакомых, а папин друг Лев Львович Раков отреагировал на них такими стихами: «Поменьше красных потолков, побольше вкусных пирожков». Не водилось в доме и гравюр с мачтами и парусами. Папу, знатока русского военного костюма, окружали драгуны, уланы, кирасиры и их полководцы.

Я вспоминаю этот вечер с нежностью и грустью. Главных его героев уже давно с нами нет. Нет красавицы Вики Беломлинской, которая в Америке печаталась под псевдонимом Виктория Платова, нет Нагибина, нет Беллы Ахмадулиной, Володи Шределя, нет Булата Окуджавы. Нет Александра Галича, с которым я подружилась и виделась с тех пор много раз, а последний – у него в гостях в Париже, на улице Виктора Гюго. Он пригласил меня на обед, разрешил принести с собой рукопись моей повести «Двенадцать коллегий» и предложил мне прочесть вслух перед обедом одну главу. «Если понравится, остальные прочту на ночь глядя». Я прочла первую главу и остановилась. «Чего замолчала? Читайте дальше», – велел он. Я прочла еще одну. Из столовой выглянула его жена Нюша: «Обед готов, прошу к столу». Но Галич махнул рукой в сторону двери и велел продолжать, пока я не кончила всю повесть. Это заняло полтора часа. На следующее утро мы встретились на рю Дарю в русской православной церкви и выпили по чашке кофе в соседнем кафе. Александр Аркадьевич попросил принести ему рукописи моих рассказов. А я получила в подарок пленку его концерта в Израиле. Группа сабров изумительно исполняла его песни на иврите. Вечером я улетала домой, в Бостон.

А несколько месяцев спустя Галич странно и подозрительно погиб.

Попытка подвести черту

Пора, пора оглянуться назад. О чем мечтала? Чего достигла? И, разумеется, кто виноват и что делать?

Я родилась и выросла в обыкновенной коммунальной квартире и училась в обыкновенной средней школе. Я мечтала быть астрономом, писателем и дипломатом, а вместо этого окончила Горный институт и несколько лет служила в проектных конторах с немузыкальными названиями Ленгипроводхоз и Лентисиз. Пробив три года баклуши в аспирантуре Ленинградского университета, я защитила диссертацию о микроструктурах лессовых пород и неотвратимо двигалась к пенсии. В рабочее время я читала самиздат или сочиняла телеграммы, которые послала бы на кафедру, если бы удалось покинуть пределы…

На самом деле, меня ни разу не выпустили за границу, и со мной не приключилось ничего, что стоило бы увековечить. Я не вскарабкалась ни на пик Ленина, таща за собой бюст Сталина, ни на пик Сталина, волоча на веревке бюст Ленина. Я не вышла на Красную площадь ни в октябре 1956-го, ни в августе 1968 года. Я не отморозила в тайге руки, ноги и железы внутренней секреции и не стала после этого солисткой Большого театра Союза ССР. Я не совершила полет в космос, не сочинила «Поэму без героя» и ничего ни от кого не надоила и не настригла. Когда я приносила свои рассказы в газету или журнал, мне в редакции говорили: «Нам понравилось, мы очень смеялись. Но напечатать это нельзя. Мы это знаем и вы это знаете. Так что не взыщите».

Череда бесцветных лет то обтекала меня мутным потоком, то несла за собой, как пустую консервную банку.

Наконец, я приняла решение, которое самый взыскательный писатель не постеснялся бы назвать судьбоносным…

…С того дня, как мы подали документы на выезд, время остановилось. Согласно календарю, оно текло, и очень быстро. Прошло, должно быть, месяцев шесть или семь. Но в памяти моей они слились в один изнурительный день без числа, наполненный страхом, что разрешат, и ужасом, что откажут.

Семья превратилась в руины. Муж Витя распластался на постели с температурой сорок и неопознанным диагнозом. Мама, обычно энергичная и подтянутая, сидела в халате непричесанная и, раскачиваясь, как старый еврей на молитве, тоскливо и монотонно повторяла: «Нет, я не поеду, нет, нет, не поеду. Почему я должна, кто меня гонит? Здесь вся моя жизнь… Ни с того ни с сего… Я с места не тронусь… никуда… никогда…»

Моя душа отзывалась на это тихое бормотанье волною мутного раздражения, нежности, раскаяния и вины.

Шестнадцатилетняя дочь Катя словно окаменела, не в силах прийти в себя после школьного собрания, на котором одноклассники под руководством учителей и директрисы заклеймили ее как гнусную предательницу, променявшую красные знамена родной страны на красные пустыни государства Израиль. Детям даже было предложено физически плевать в нее, но никто из ребят этой возможностью не воспользовался. Справедливости ради надо сказать, что советская родина в лице инструктора райкома партии протянула неблагодарной девчонке отеческую руку, предложив проклясть родителей и остаться в единой семье народов. Но черствый ребенок, напичканный мной валиумом, ответил «нет». «Вы представляете, она даже не плачет!» – возмутилась директриса, жалуясь на Катю одной из мам.

А как разгневались Витины коллеги! Как проклинали его на собрании! Его характеристика заканчивалась необычным предложением Министерству иностранных дел СССР: «Не пускать Виктора Штерна в СССР, когда он разочаруется в капиталистическом рае и запросится обратно». Витю в одночасье выгнали из ВАМИ – института, где он протрубил пятнадцать лет и был представлен к Государственной премии за автоматизацию процессов алюминия, и из Горного, в котором он преподавал по совместительству. К чести его коллег замечу, что они звонили нам по ночам из автоматов, каялись и пытались оправдаться: «Вам хорошо, вы уедете, а мы должны выживать, работать, кормить семью». Они обещали финансовую поддержку, пока мы будем сидеть в отказе. К счастью, это оказалось ненужным: нас выпустили всего через восемь месяцев.

Загадочно повели себя сотрудники и начальство Ленинградского университета. Во-первых, не устроили разгромного собрания. (Кто знает, как поведут себя непредсказуемые студенты?) А во-вторых, одарили хвалебной характеристикой: «Людмила Штерн – талантливый исследователь, инициативный, трудолюбивый и политически грамотный». Подозреваю, что в месткоме меня с кем-то перепутали. Я очень дорожила этой ксивой, надеясь, что она поможет мне при устройстве на работу в одной из стран американского континента…

Что вспомню я еще об этом времени? Что поубавилось друзей, что разделились они на три неравные группы: большинство напрочь исчезло с нашего горизонта, некоторые звонили из уличных автоматов, самые близкие часами сидели на кухне, пытаясь принять на свои плечи бремя нашей тоски.

И никогда не изгладится из памяти прощальный салют родины, описанный подробно в следующей главе.

Брандспойт и перо

Интригующее заглавие, не правда ли? К сожалению, не я его придумала. Так называлась статья, появившаяся летом 1975 года в газете «Ленинградская правда». Панегирик был посвящен американцу по имени Деннис Смит и приурочен к его визиту в СССР.

Деннису Смиту было за тридцать. Он русоволосый ирландец с застенчивой улыбкой и печальными серыми глазами. Любит играть на пастушеской дудочке и готов ночь напролет читать наизусть своего любимого поэта Йейтса. Деннис – католик, сын кровельщика. По профессии пожарный. Пятнадцать лет работал в пожарной команде в нью-йоркском районе Южный Бронкс, где количество убийц, наркоманов, поджигателей и проституток на квадратную милю больше, чем в любом другом месте Соединенных Штатов Америки. Его пожарная команда – самая загруженная в Нью-Йорке: она выезжает по тревоге раз десять в день.

– Что мне оставалось делать? – вспоминает он. – Разве что написать об этом.

И Деннис Смит написал роман «Report from Engine Со. 82», попавший в список бестселлеров.

Он рассказал о потомственных безработных, озлобленных и готовых спалить весь мир, о помешанных наркоманах, намеренно поджигающих свои жилища, о ложных вызовах, сделанных от скуки, и людях, помощь к которым поэтому опоздала. О погибших пожарных, успевших спасти человеческие жизни голыми обугленными руками… Миллионам американцев он рассказал страшную правду о Южном Бронксе. Его роман был переведен на двенадцать иностранных языков и принес его автору международную славу. Докатилась она и до Москвы.

Простой парень, выходец из рабочей семьи. Суровый критик Америки. Не писатель, а сокровище! И Союз советских писателей получил указание свыше пригласить Денниса Смита в Советский Союз.

Принимали его по-царски: в образцовых детских садах поили шампанским, в образцовых пожарных командах – коньяком. Банкеты сменялись балетами и снова плавно переходили в приемы. Курировать и сопровождать Денниса поручили Андрею Вознесенскому, и они подружились. Через несколько дней, притомившись от пышных празднеств и пиров, Деннис поделился с Андреем тайным желанием.

– Хотелось бы посмотреть, как живут люди, встретиться с кем-то без помпы, неофициально. Это возможно?

– В Москве, старик, едва ли, очень уж ты на виду. Вот поедешь в Ленинград, там потише. Позвони моим друзьям, они с удовольствием покажут тебе жизнь изнутри.

И Андрей дал Деннису наш телефон, да в суматохе забыл предупредить об этом нас.

…И вот в один прекрасный день раздался телефонный звонок.

– Hello, my name is Dennis Smith, I am an american writer from New York.

Согласитесь, что даже в Америке вам не каждый день звонят американские писатели, а уж в Ленинграде… Было похоже на розыгрыш старого друга Евгения Рейна.

– Кто это? Женька? Брось валять дурака.

– Excuse me? – удивился голос.

– Перестань дурачиться! – Я в сердцах бросила трубку.

Звонок, однако, повторился, и кто-то торопливо заговорил по-русски, хотя и с акцентом.

– О, пожалуйста, послушайте… С вами говорил писатель Деннис Смит, а я Дональд О’Шиена – американский культурный атташе в Ленинграде. Ваш телефон нам дал Андрей Вознесенский и просил, если можно, позвать Денниса в гости. Это удобно?

– Извините, пожалуйста, – растерялась я, с тоской оглядываясь на царящий вокруг бедлам, – конечно, будем очень рады… Вы сейчас приедете?

– Сейчас у нас встреча в Союзе писателей. Может быть, вы тоже заглянете, а потом мы все вместе поедем к вам, о’кей?

Через полчаса мы с Витей были на улице Воинова.

– Вы к кому? – остановил нас дежурный у входа.

– У нас тут свидание…

– Никаких свиданий сегодня нет, – строго оборвал дежурный. – Сейчас встреча с американским писателем.

– Мы как раз к нему…

Дежурный подозрительно оглядел нас и буркнул:

– В Красной гостиной.

На лестнице нас остановил администратор.

– Товарищи, сегодня закрытое мероприятие. В гостях – американский писатель.

– А мы именно к нему.

– От какой организации?

– Мы сами по себе.

– Вас кто-нибудь уполномочил?

– Никто… Мы частные лица.

– Вы есть в списке?

На свет появился список, наших фамилий в нем, разумеется, не было.

– Нас пригласил Деннис Смит.

Брови администратора поползли вверх.

– А кто вы ему? Родственники?

– Да нет, скорее знакомые.

– Я не имею права пропустить вас. Нет оснований.

– Хорошо, мы уйдем. Но, может быть, вы передадите ему записку?

После мучительных раздумий администратор согласился.

Мы написали свой адрес, извинились за опоздание и просили приехать в любое время. Затем Витя помчался в гастроном, а я домой пылесосить.

Переулок Пирогова – это бывший Петербург Достоевского. В доме нашем находятся знаменитые Фонарные бани, и это обстоятельство придает ему особый колорит. На углу незыблемой твердыней голубеет пивной ларек, рядом с нашим подъездом торгуют квасом из бочки. В открытые окна доносились галдеж и вопли, свидетельствующие о том, что квас на исходе. Некто отчетливо матерился, требуя справедливости, а именно – отдавать предпочтение тем, кто хочет только кружку, а не трехлитровый бидон. И вдруг воцарилась тишина. Я выглянула в окно и обмерла.

У подъезда остановился черный кадиллак с темно-зелеными светозащитными стеклами и красными дипломатическими номерами. Машина, казалось, заняла полквартала. Народ забыл о квасе и, бряцая бидонами, сгрудился вокруг.

– Думаете, нам сойдет это с рук? – спросила Катя, направляясь открывать дверь.

…Мы пили водку, ели винегрет и пельмени и посвящали Денниса в особенности нашей жизни. Мы были «подаванцами». Наши документы уже пять месяцев покоились в сейфах ОВИРа. Катю на торжественном собрании выгнали из комсомола, Витю уволили с работы.

Деннис качал головой, повторяя: «Is that true?» – и закапывал лекарство в свои чудесные глаза, постоянно ноющие от ядовитого дыма пожаров. А культурный атташе Дональд, стреляный воробей, не на шутку всполошился:

– Зря мы, наверно, приехали, у вас могут быть неприятности.

– Forget it! – пренебрежительно сказал Витя. – Ни о чем не беспокойтесь и давайте выпьем. (В нашей семье неожиданно проснулось человеческое достоинство.)

Водка, как говорит наша Нуля, себя «оказывала»: культурный атташе схватил со стены гитару и в порыве патриотизма исполнил «This land is my land, this land is your land…» – этакий американский вариант песни «Широка страна моя родная».

Мы не остались в долгу и грянули Высоцкого. Терпеливо выслушав на незнакомом языке призыв растопить баньку по-белому, Деннис вытащил из кармана penny whistle (дудочку) и затянул нечто ирландское и бесконечно печальное. Потом он подарил нам свою книгу и заявил, что, пока он в Ленинграде, мы не расстанемся ни на минуту. Вечер, безусловно, удался.

– Между прочим, – отозвала меня в сторону Катя, – кого-то из нас караулят серые «жигули». Они подъехали одновременно с американцами и до сих пор тут.

Я подошла к окну. Напротив дома, прислонившись к машине и скрестив на груди руки, стоял мужчина в черном костюме и не сводил глаз с наших окон.

В час ночи мы вывалились из дома, уселись в приехавший кадиллак и поехали смотреть, как разводят мосты. «Жигули» неотступно следовали за нами. На следующий день они сопровождали нас в Пушкин и Павловск, дежурили у Эрмитажа и Никольского собора. И в последний вечер, когда мы устроили Деннису отвальную, они снова дежурили под нашими окнами.

Прощаясь, Деннис сказал:

– Мне очень жаль с вами расставаться… Но мы еще встретимся. Если когда-нибудь судьба занесет вас в Нью-Йорк, я покажу вам этот самый прекрасный и самый отвратительный город в мире. Уверен, что вы его полюбите.

На следующий день мы вернулись к нормальной жизни. Катя ушла в школу, мы с Витей разбежались по делам. Я вернулась первая, около часу дня.

На лестнице в нос ударил горький удушливый запах, защипало глаза. Дверь нашей квартиры обгорела: с нее свисали клочья почерневшего гранитоля и торчал обуглившийся войлок. На площадке стояли грязные лужи, валялись полусгоревшие газеты и журналы. Не смея дотронуться до двери, я забарабанила к соседям: «Ради бога, что случилось?»

– Не видишь, что ли, пожар, – флегматично объяснил Жора Чуватов, слесарь фабрики «Большевичка». – Спасибо, я сегодня во вторую смену, а то бы наши с тобой хаты тю-тю! Твоя маманя там со страху в угол забилась, пискнуть не смеет. Эдак с час назад тут такая вонища поднялась, аж в нос шибает. Выскочил я на площадку, вижу – у тебя под дверью костер развели. Журналы-газеты в жгут скрутили и подпалили, суки? Ну, дверь и занялась… Хотел поначалу пожарных вызывать, а потом думаю, ну их к ляху! Только квартиру кислотой зальют да книжки ваши испоганят. Я сам справился. И еще твоей мамане в аптеку за нитроглицерином сбегал.

– Что делать, Жора? Милицию вызывать?

– А на хрена? На кой тебе милиция, башкой своей раскинь. Что тебе милиция скажет? Это, надо думать, вам намек сделан, ихнее предупреждение, чтоб с иностранцами не путались, поняла?

Как не понять! Я сама обожаю розыгрыши и вполне оценила остроумие и эффектность «ихнего предупреждения». Как говорится, посеешь ветер – пожнешь бурю. Подружишься с американским пожарным – схлопочешь пожар.

Забегаю вперед.

С Деннисом мы не раз встречались в нашей новой жизни.

Позвонили ему вскоре после приезда в Штаты.

– Вы в Нью-Йорке? Не верю своим ушам! Где вас найти?

– Пока что в отеле «Грейстоун», угол Бродвея и 91-й улицы.

– Еду! – И бросил трубку.

Вечером он привез нас к себе на Парк-авеню – самую дорогую улицу в Нью-Йорке. Внизу в холле – хрустальные люстры, ковры, швейцар в белых перчатках. Просторная элегантная квартира, на стенах – коллекция старинных ирландских волынок. В кабинете на письменном столе – только что из типографии – новый роман «The Final Fire» и первый номер основанного им журнала «Firehouse».

– Да ты, оказывается, богатый человек, Деннис!

– Похоже, что так…

– И продолжаешь работать пожарным? Почему?

– Ну, как лучше объяснить?.. Если бы вам довелось вынести из огня ребенка и передать его в протянутые материнские руки, увидеть глаз… – Деннис смутился от собственных слов. – Ну, да хватит говорить обо мне. Это же чудесно, черт возьми, что вы здесь!

Деннис засмеялся, сорвал с гвоздя и нахлобучил мне на лоб пожарную каску.

Долгие годы мы не теряли друг с другом связи: бывали у него в гостях, он приходил на презентацию английского издания моей книги «Brodsky. A Personal Memoir». All сентября 2001 года (или, как говорят об этом американцы, 9-11, nine-eleven), когда самолеты, пилотируемые террористами, врезались в башни-близнецы Всемирного торгового центра в Манхэттене, Деннис возглавлял одну из команд при тушении страшных пожаров.

«Голубой мальчик» Гейнсборо

До нашего отъезда из Союза осталось десять дней. Витя все еще не оправился после болезни с неопознанным диагнозом и с трудом передвигал ноги. Катя забаррикадировалась от внешнего мира и с упоением вникала в итальянский язык. Мама лежала с мокрым полотенцем на голове и нитроглицерином под языком, провожая отрешенным взглядом павловскую мебель, кузнецовский сервиз, живопись и книги из нашей уникальной поэтической библиотеки, которую родители мои собирали полвека. Взять с собой не разрешили почти ничего. Пришлось всё распродать за полцены. Вырученные деньги, по совету опытных людей, мы вложили в картины, которые эти же деловые люди обещали переправить через советско-венгерскую границу, чтобы на чужбине мы жили счастливо, бедности не зная.

Мы живем «на чужбине» уже много лет, но так никогда и не увидели ни этих людей, ни наших картин.

С утра до ночи я носилась по неведомым организациям, доставая кафкианские справки. Что ничего не должна исполкому, пункту прокатов пылесосов, мастерской по починке обуви, государственной автомобильной инспекции, Ленэнерго, Русскому музею, районному исполнительному комитету депутатов трудящихся. Я была знакома со всеми адресами, потому что за три года до этой беготни составляла компанию Иосифу Бродскому, проделавшему тот же маршрут.

Однажды, вернувшись домой, я увидела, что мама, выражаясь на нашем жаргоне, «выпала в осадок». Она рыдала, прижав к груди мельхиоровую сахарницу и бронзовый колокольчик, пережившие в ее семье три революции и две мировые войны.

– Я без них никуда не поеду. Я с места не сдвинусь, я покончу с собой, – монотонно повторяла она.

– Мамочка, да выбрось это барахло, они еще новую справку потребуют. Черт с ней, с этой сахарницей!

– Не поеду… не оставлю… не могу… – твердила мама, и от этого тоскливого голоса и залитого слезами любимого лица у меня остановилось сердце.

Я выхватила у нее из рук сахарницу и колокольчик и помчалась на Невский, в Управление культуры.

Рядом с дверью кабинета товарища Климовой висел перечень предметов, запрещенных к вывозу из СССР. Я постучалась и, не дожидаясь ответа, влетела в кабинет. Тов. Климова говорила по телефону. Увидев меня, она прикрыла трубку рукой и показала подбородком на дверь, приглашая меня вон. Я подошла к столу.

– Не стесняйтесь вы с ней, ведите себя жестко… никаких исключений, – цедила она в трубку. – Подумаешь, звезда, ну и что, что хлопочут…

(Потом я узнала, что речь шла об Элизабет Тейлор, снимавшейся в советско-американском фильме «Синяя птица». Находясь в Ленинграде, Лиз купила у спекулянтов малахитовый столик, и таможня не знала, выпускать или нет. Тов. Климова выпускать не разрешила.)

Покончив с Элизабет Тейлор, Климова обратилась ко мне.

– Сегодня неприемный день, выйдите и запишитесь у секретаря на четверг.

– Я не выйду отсюда, пока вы не дадите справку, что я могу увезти в эмиграцию эти предметы. – И я поставила на стол сахарницу с колокольчиком.

Климова оторопела.

– Это всё, что у вас есть?

– Это всё, что я хочу взять с собой.

Лицо инструктора по культуре выразило недоумение по поводу никчемности предметов, но она взяла себя в руки.

– Это как раз нельзя.

– Почему?

– Потому.

– Где это написано?

– В инструкции.

– Покажите, пожалуйста, инструкцию.

– Не обязана.

– Я не уйду, пока вы не покажете мне инструкцию.

– А ну-ка вон отсюда! А то я милицию вызову.

– Да что это такое? – заорала я. – Есть в нашей стране законы, в конце концов?

– Нет в нашей стране законов, – рявкнула Климова.

Мою ярость как рукой сняло.

– Ах, вот как? Интересно. Я не ослышалась? В нашей стране нет законов? Согласитесь, это довольно необычное заявление, и я очень надеюсь, что вы от него не откажетесь. И, пожалуйста, включите завтра вечером приемник, вы услышите его по Би-би-си.

– Это нечестно, – вдруг по-бабьи заныла она. – Мало ли что может вырваться сгоряча.

– Да, чего не бывает, – посочувствовала я. – Я полагаю, что сейчас-то вы покажете инструкцию, в которой сказано, что сахарница и колокольчик запрещены к вывозу из СССР.

Вместо ответа Климова сняла трубку и деловито сказала:

– Юрий Иванович, зайдите на минутку.

В кабинет вошел человек с фигурой гигантского спичечного коробка. В толстых стеклах его очков глаза не просматривались – в них отражалась настольная лампа.

– Они вот, – Климова показала на меня пальцем, – требуют инструкцию, чего вывозить нельзя.

– А ничего нельзя, – беспечно сказал Юрий Иванович.

– Покажите мне, пожалуйста, инструкцию.

– Какую вам еще инструкцию? Вон рядом с дверью русским языком написано: произведения искусства, бронза, серебро, старинные самовары.

– А мельхиоровые сахарницы?

– Какие еще сахарницы?

– Эту, например. – И я протянула ему сахарницу и колокольчик.

– А вот эту как раз нельзя.

– Да почему?

– Да потому. – И, обратившись к Климовой, ласково сказал: – А вы, Галина Андреевна, не нервничайте из-за всякой ерунды. Действуйте по закону.

– Но в нашей стране, как я сейчас узнала, нет законов.

– Что-о? Что это вы сказали? – радостно переспросил Юрий Иванович, и глаза его зажглись в предвкушении легкой расправы.

– Ничего, ничего, мы разберемся, – сказала Климова и, выйдя из-за стола, проводила начальника до дверей. Потом она тяжело вздохнула и сказала человеческим голосом: – Зря я, дура, его вызвала. Теперь от меня ничего не зависит. Можете, если хотите, поехать в Москву, в министерство культуры. Я сейчас позвоню инструктору и попрошу, чтобы вас приняли завтра.

Я озверела и поехала. Первым, кого я встретила в коридоре министерства культуры, был мой старинный приятель, художник Эдик Зеленин. Он стоял, прислонившись спиной к темно-бурой стене, и изучал носок своего ботинка.

– Эдька, привет, милый! Что ты тут делаешь? Неужели тоже уезжаешь?

– С чего ты взяла? Я только вчера вечером из деревни приехал. Думаю в Москве побыть немного.

– А в министерстве что делаешь?

– Приема жду. Мы в Измайлове новую выставку организуем. Ну я и приехал доложить, чтобы они успели заказать бульдозеры для ее, так сказать, своевременной ликвидации.

Мы обнялись и троекратно, размашисто расцеловались, думая, что прощаемся навсегда. Как оказалось, совсем ненадолго. Вскоре ему самому предложили вышвыриваться в Израиль. Но, не имея в организме ни капли еврейской крови, они с женой Таней и сыном оказались в Париже.

Приняла меня седая высокая дама с интеллигентным лицом. Протянула руку, пригласила сесть. Я вынула из сумки и поставила на стол сахарницу и колокольчик. Дама внимательно осмотрела мои сокровища и вздохнула.

– Боюсь, я вынуждена вас огорчить. Я не могу вам дать никакой справки. Дело в том, что я – специалист по предметам искусства девятнадцатого века, а это утварь, безусловно, более позднего периода. Вам надлежит поехать в комиссию при Третьяковской галерее. Они принимают по вторникам в Новодевичьем монастыре, но я бы советовала записаться заранее.

– Но это же не предметы искусства и даже не утварь. Это – хлам, но семейные реликвии.

– Охотно верю… И тем не менее. И не думайте, пожалуйста, что эти правила придуманы мной. Это политика всех цивилизованных стран. Недалеко ходить, возьмите ту же Англию. Широко известен международный скандал, разыгравшийся по поводу картины Гейнсборо «Голубой мальчик». Вы знаете этот шедевр живописного искусства конца шестидесятых – начала семидесятых годов восемнадцатого столетия? Одна английская семья хотела вывезти «Голубого мальчика» из Великобритании, эта картина тоже являлась их семейной реликвией. И английское правительство воспрепятствовало. Сама королева подписала указ. Так что не взыщите…

– Но мою сахарницу не создали ни Гейнсборо, ни Фаберже и даже не Репин!

– И все-таки не исключено, что она имеет художественную ценность.

– Тогда купите ее у меня и выставьте в Эрмитаже.

– Нам она совсем не нужна. – Дама потеряла терпение и взглянула на часы. – Извините, у меня больше нет времени. Мы и так проговорили пятнадцать минут. – Она поднялась из-за стола, давая понять, что аудиенция закончена.

Через час я вошла во флигель Новодевичьего монастыря. У дверей с табличкой «Комиссия по оценке предметов искусства» дежурил милиционер.

– Ваш талончик, гражданка.

– Какой талончик?

– Вы записаны на прием?

– Я только на минуту.

– Очистите вестибюль, – отчеканил милиционер и, широко расставив ноги, закрыл собой дверь «Комиссии по оценке предметов искусства». Больше бороться не было сил. Я вернулась домой в Ленинград и, пакуя чемоданы, засунула туда сахарницу и колокольчик. И таможенник, перерывая наш багаж, не обратил на эту утеаръ никакого внимания.

И, кстати сказать, в городе Сан-Марино, в Калифорнии, в Huntington Gallery с 1928 года находится портрет Джонатана Баттела кисти Гейнсборо, больше известный как «Голубой мальчик».

Бродский

Пока мы не пересекли границу, я позволю себе отвлечься от плавного течения своей биографии и рассказать о человеке, общение и дружба с которым явилась одной из самых щедрых наград, которую преподнесла мне судьба.

Прошло уже двадцать лет со дня смерти Иосифа Бродского, но не было дня, чтобы я не вспоминала о нем. То бормочу его стихи, как иногда мы напеваем под нос неотвязный мотив, то вспыхнет в мозгу отдельная строчка, определяющая душевное состояние этой минуты. И в самых разных ситуациях я задаю себе вопрос: «А что бы сказал об этом Иосиф?»

Бродский был человеком огромного масштаба, очень сильной и значительной личностью. К тому же он обладал редким магнетизмом. Поэтому его отсутствие оказалось ощутимо болезненным для тех, кто близко его знал. Оно как бы пробило дыру в самой фактуре нашей жизни…

Я начала писать о Бродском еще при его жизни – некоторые отрывки он даже читал – и закончила через пять лет после его ухода. С тех пор книга «Бродский: Ося, Иосиф, Joseph» выдержала три издания по-русски (последнее называется «Поэт без пьедестала»), а в 2004 году была опубликована по-английски, причем в очень расширенном варианте («Brodsky. A personal memoir by Ludmila Shtern»).

Сейчас я снова пишу о нем и о нашей дружбе, потому что без Иосифа Бродского история моей жизни была бы куцей и неполной.

Иосиф Александрович… Мало кто величал Бродского по имени-отчеству. Разве что в шутку его американские студенты. Я так назвала его сейчас, ему же подражая. У него была симпатичная привычка величать любимых поэтов и писателей по имени-отчеству. Например: «У Александра Сергеевича я заметил…» Или: «Вчера я перечитывал Федор Михалыча…», или: «В поздних стихах Евгения Абрамовича…» (Баратынского)

Фамильярный, как может показаться, тон моих рассказов о нем объясняется началом отсчета координат. Для тех, кто познакомился с Бродским в середине семидесятых, то есть на Западе, Бродский уже был Бродским. А для тех, кто, как я, знал его с конца пятидесятых, он долгие годы оставался Осей, Оськой, Осенькой, Осюней. И только перевалив за тридцать, стал и для нас Иосифом или Жозефом.

Право писать о Бродском в выбранном тоне дают мне тридцать шесть лет близкого с ним знакомства. Разумеется, и в юности, и в зрелом возрасте вокруг Иосифа были люди, с которыми его связывали гораздо более тесные отношения, чем с нашей семьей. Но многие друзья юности расстались с ним в 1972 году и встретились вновь только шестнадцать лет спустя, в 1988 году, или даже позже. На огромном этом временном и пространственном расстоянии Бродский хранил и любовь, и привязанность к ним. Но за эти годы он прожил как бы вторую жизнь, приобретя совершенно иной жизненный опыт. Круг его знакомых невероятно расширился, сфера обязанностей и возможностей радикально изменилась. Почти непосильное бремя славы, обрушившееся на Бродского на Западе, не могло не повлиять на его образ жизни, мироощущение и характер. Бродский и его оставшиеся в России друзья юности оказались в разных галактиках. Поэтому шестнадцать лет спустя в отношениях с некоторыми из них появились ощутимые трещины, вызванные или их непониманием возникших перемен, или их нежеланием с ними считаться.

В Штатах у Бродского, помимо западных интеллектуалов, образовался круг и русских друзей. Но они не знали рыжего, задиристого и застенчивого Осю. В последние пятнадцать лет своей жизни он постепенно превратился в мэтра, в Гулливера мировой поэзии. И новые друзья неизбежно относились к нему с почти религиозным поклонением.

…Наше семейство оказалось в несколько особом положении. Мне посчастливилось оказаться в том времени и пространстве, когда будущее солнце Иосиф Александрович Бродский только-только возник на периферии сразу нескольких ленинградских галактик.

В течение тринадцати лет, вплоть до его отъезда из Советского Союза в 1972 году, мы проводили вместе много времени. Он любил наш дом и часто бывал у нас. Мы были одними из первых слушателей его стихов.

Когда он уехал, мы звонили друг другу и переписывались. А три года спустя после его отъезда наша семья тоже переселилась в Штаты. Мы продолжали видеться и общаться до января 1996 года. Иначе говоря, в отличие от тех, кто знал его или тут, или там, мы оказались свидетелями почти всей его жизни.

Эта давность и непрерывность определила специфику наших отношений. Мне кажется, что Бродский воспринимал нас с Витей Штерном как родственников. Может быть, не самых близких. Может быть, не самых любимых. Но мы были из его стаи, то есть «абсолютно свои».

Иногда он раздражался, что я его опекаю, как «еврейская мама», даю непрошенные советы и позволяю себе осуждать некоторые его поступки. Но, с другой стороны, передо мной не надо было ни красоваться, ни казаться. Со мной можно было не церемониться, можно было огрызнуться, цыкнуть, закатить глаза при упоминании моего имени. Мне можно дать неприятное поручение, но и откровенно рассказать то, что мало кому расскажешь, попросить о том, о чем мало кого попросишь. Мне можно позвонить в семь часов утра и пожаловаться на сердце, на зубную боль, на бестактность приятеля или истеричный характер очередной дамы. А можно и в полночь позвонить: стихи почитать или посплетничать.

Бродский прекрасно осознавал природу наших отношений и, несмотря на кочки, рытвины и взаимные обиды, по-своему их ценил. Во всяком случае, после какого-нибудь интересного события, встречи или разговора он часто полушутя-полусерьезно повторял: «Запоминай, Людесса… И не пренебрегай деталями… Я назначаю тебя нашим Пименом».

Не только в этой главе, но и на протяжении всей книги Бродский уже появлялся (и будет появляться) довольно часто. Ведь это воспоминания о нашей общей молодости, о друзьях, с которыми мы были связаны долгие годы.

Знакомство

Имеются две версии нашего знакомства.

Первая – что это произошло в 1945 году. Бродский, ввиду малолетства, помнить этого не мог, но не отрекался, а благосклонно кивал головой: «Очень может быть». Свидетелей этой версии нет.

Вторая – что в 1959 году. Бродский прекрасно это помнил, да и свидетели могут подтвердить.

Первая версия нашей первой встречи выглядела так. Месяца через полтора после Победы, то есть в середине июня 1945 года, в город вошли войска Ленинградского фронта. Был солнечный, необычно жаркий день. Мы с мамой и папой стояли на углу Воинова и Литейного, а с Выборгской стороны двигались через Литейный мост колонны войсковых частей. Они шли словно в коридоре, образованном ликующей толпой. Народ встречал солдат восторженно, им бросали цветы, конфеты и даже эскимо. Многие плакали, в том числе и мои родители.

Когда мимо торжественно проходила конница, многие женщины подбегали к кавалеристам и подсаживали к ним на седло своих детей. Дети, попискивая от восторга, проезжали полквартала, а мамы шли рядом и через несколько минут детей снимали.

Рядом с нами стояла семья, не знаю, почему я ее запомнила: высокий мужчина в военно-морской форме, коротко стриженная молодая женщина в очках и рыжий мальчик лет пяти. Мальчишка весь извелся: плакал и просил, чтобы его тоже прокатили верхом, а мама говорила: «Ты слишком маленький, все эти дети старше тебя, им по крайней мере десять лет». Так его и не прокатили…

«Может быть, это был ты?»

«Вполне возможно, – согласился Бродский. – Мы точно с родителями там стояли, и больше всего на свете я хотел прокатиться верхом, но мне не разрешили». И, глядя на Иосифа, я вдруг отчетливо увидела рыжего страдающего мальчишку. Он ли это был?

Версия вторая: 20 мая 1959 года праздновалась свадьба моей институтской подруги Гали Дозмаровой. Происходила она в 18-метровой комнате на Коломенской, 27. Среди гостей преобладали геологи и геофизики, а также поэты из Горного «Лито» и, в том числе, мой любимый тогда поэт Глеб Горбовский.

Но, прежде чем рассказать о самом знакомстве с Бродским, я, будучи назначена Пименом, должна описать жениха и невесту, а также грубой кистью в несколько мазков обозначить фон, на котором действовали наши герои.

Невеста – Галина Сергеевна Дозмарова-Харкевич (в те годы именуемая Галкой) – выглядела экзотично: раз увидишь – не забудешь. Неуправляемая копна каштановых волос, короткий, с намеком на курносость нос и большой чувственный рот. Представьте себе сигарету в углу этого чувственного рта, прищуренный от дыма серо-зеленый глаз, гитару, абсолютный слух и низкий, хрипловатый голос. Кроме того, будучи мастером спорта по легкой атлетике, она обладала гибкой спортивной фигурой… Короче, многие сходили по ней с ума.

Галка была человеком, созданным для утешения и лечения моральных травм. Кто только не рыдал у нее на груди! Кому только не подкидывала она деньжат то на выпивку, то просто на жизнь… Бездомные у нее ночевали, голодные кормились. Было время, когда Бродский от нее не вылезал. На дверях ее бывшей квартиры следовало бы прибить бронзовую доску: «Здесь, за каменной стеной, жил настоящий друг».

Странно, что, дружа с ней, я абсолютно не помню (да и тогда не помнила), откуда взялся ее жених Толя Михайлов. Более того, на этой свадьбе я видела его в первый и последний раз в жизни и за прошедшие с тех пор сорок лет только однажды о нем услышала. Нет, не от Галки, а от Бродского. Как-то в Нью-Йорке Иосиф с несвойственным ему воодушевлением рассказал, что в Праге встретился с Толей Михайловым, пришедшем на его литературный вечер:

– Подходит ко мне после выступления лысый немолодой чувак и говорит: «Иосиф, вы, конечно, меня не помните. Я – Толя Михайлов».

– Как же, говорю, я сразу вас узнал.

– Через тридцать лет? – удивляюсь я. – Каким образом? Ты же видел его один раз в жизни.

– По свитеру. Он был в нем на свадьбе. Так вот, Толя стал выдающимся физиком, живет в Праге, и мы замечательно провели время. Он меня поразил – пригласил в дорогой ресторан.

– Что в этом удивительного?

– А то, что теперь в ресторан всегда приглашаю я.

Итак, на свадьбе, в знакомой «горной» компании, я заметила несколько новых лиц. Народу было человек тридцать, а стульев – десять или двенадцать. Когда я пришла, все стулья, а также колени оккупировавших их были заняты. И даже на полу было уже не приткнуться. «Новое лицо», а именно рыжий вихрастый юноша в клетчатой рубахе и потертых вельветовых брюках, оказался единственным, чьи колени были еще свободны. Нет, он не уступил мне стул. Слегка прищурившись, он окинул меня оценивающим взглядом и сказал: «Мадам, зуб даю, мы встречались где-то раньше» – и, показав на свои колени, пригласил: «Прошу, если не брезгуете». Я уселась на колени к незнакомому человеку, и он тут же заерзал и забормотал мне в ухо: «Поехали с орехами по дальней дорожке, кочки, кочки вокруг и вдруг…» Слава Богу, я успела вскочить с его колен до слова «обрыв».

Оглядываясь, где бы пристроиться, я вынула из сумки сигарету, и молодой человек, молниеносно выхватив у кого-то из рук спичку, взлетел со стула и лихо зажег ее о свой зад.

Этот трюк всех восхитил, и к нему потянулось несколько рук со спичками: «Оська, еще! Зажги еще! Давай еще!» Гости тоже стали чиркать спички о свои брюки, но так эффектно ни у кого не получалось.

В тот вечер Бродский был в ударе: шутил, и, наверно, удачно. Народ хихикал. Я ни одной шутки не запомнила, но в память врезался его характерный жест: сострив, он смущался, делался пунцовым и хватался за подбородок. Это довольно частое сочетание – застенчивости и задиристости в равных количествах – было свойственно молодому Бродскому. А, возможно, распространенное мнение о его задиристости было и вовсе ошибочным. Была в нем, скорее, некая угловатость поведения.

Со свадьбы мы с ним вышли вместе. На подступах к белым ночам Ленинград в три часа утра тонул в светло-сиреневых сумерках. Мы не прошли и полквартала, как увидели свободное такси. Я его остановила:

– Давайте, Иосиф, я сперва отвезу вас, а потом поеду домой.

– А как может быть иначе? – удивился мой кавалер.

– А иначе может быть, что вы сперва отвезете меня.

– Мне бы это и в голову не пришло, – хмыкнул Бродский, залезая в машину.

…Наверное, взрослого Бродского я все же впервые увидела за два года до этой свадьбы, летом 1957 года. Это «наверное» вытекает из фразы «Зуб даю, я где-то вас раньше видел». Звучит как дешевое клише, но в данном случае это было сказано неспроста. И он, и я работали летом 1957-го в Пятом геологическом управлении на смежных планшетах. Он – на миллионной съемке на Белом море, я – на полумиллионной в Северной Карелии. Мы вполне могли столкнуться на собрании перед началом сезона, в бухгалтерии, на камералке или просто в коридоре.

Летом 1959 года, сразу после свадьбы, Галя Дозмарова начала работать в Дальневосточном геологическом управлении. Она отправилась на полевой сезон в Якутию и устроила Бродского в свою геологическую экспедицию.

Я не помню, чтобы в то время Иосиф жаловался на здоровье. Но то, что уже тогда сердце у него не в порядке, было известно. Перед отъездом в Якутию Галя Дозмарова предупредила об этом начальника экспедиции, и это не осталось без внимания: его щадили. В следующем, 1960 году Иосиф, по его выражению, «рванул» из экспедиции в Ленинград в середине сезона. Объяснения этому поступку разным людям давались различные. Мне он говорил, что его заели комары. Якову Гордину он изложил соображения более высокого порядка, включая суровый характер начальницы экспедиции.

Кстати, с легкой руки Дозмаровой в Якутии оказалось много ярких персонажей, в том числе рано погибший талантливый поэт Леня Аронзон. Ездили туда на полевой сезон и Ефим Славинский, и Владимир Швейгольц, и Гоша Шилинский. Перечисленные выше лица связаны с именем Бродского хотя бы потому, что четыре года спустя им была оказана честь упоминания в газете «Вечерний Ленинград» за 29 ноября 1963 года в качестве друзей и сподвижников Иосифа Бродского, именуемого в газете «окололитературным трутнем».

«…Кто же составлял и составляет окружение Бродского, кто поддерживает его своими 'ахами' и "охами"?…Марианна Волнянская, 1944 года рождения, ради богемной жизни оставившая в одиночестве мать-пенсионерку, которая глубоко переживает это; приятельница Волнянской – Нежданова, проповедница учения йогов и всякой мистики; Владимир Швейгольц, физиономию которого не раз можно было обозревать на сатирических плакатах, выпускаемых народными дружинами;…уголовник Анатолий Гейхман; бездельник Ефим Славинский, предпочитающий пару месяцев околачиваться в различных экспедициях, а остальное время вообще нигде не работать, вертеться около иностранцев. Среди ближайших друзей Бродского – жалкая окололитературная личность Владимир Герасимов и скупщик иностранного барахла Шилинский, более известный под именем Жоры.

Эта группка не только расточает Бродскому похвалы; но и пытается распространять образцы его творчества среди молодежи. Некий Леонид Аронзон перепечатывает их на своей пишущей машинке, а Григорий Ковалев и В.Широков, по кличке "Граф", подсовывает стишки желающим…»[1]

Начало пути

Много лет спустя, пытаясь определить основные вехи творчества Бродского, я спрашивала его: «Когда ты написал свое самое-самое первое стихотворение?» «Не помню», – отмахивался он. «А стихотворение-то само помнишь?» – «Вспомню – скажу».

Про «самое первое» стихотворение я так и не узнала. Но всерьез Бродский начал, по его словам, «баловаться стишками» с шестнадцати лет, случайно прочтя сборник Бориса Слуцкого. Потом в геологической экспедиции в Якутии он услышал стихи студента Горного института Владимира Британишского. Как-то в Нью-Йорке, в году, кажется, 1987-м, Бродский поразил меня своей памятью, прочтя наизусть отрывок из стихотворения Британишского «О природе», напечатанное в сборнике «Первая встреча» (Лениздат, 1957 год):

Пейзаж за окном неназойлив,

Не то что какой-нибудь юг:

Глаза тебе так намозолит,

Что за два часа устают.

Там блещет природа роскошная,

На первый взгляд – разукрашенная,

Со второго взгляда – раскушенная

И для третьего взгляда – скушная.

Она предлагает навязчиво,

Насильно тебя очаровывая,

Знакомство – не настоящее,

А двух- или трехвечеровое.

«Я подумал, что могу это изобразить получше», – сказал Иосиф.

Самое раннее опубликованное стихотворение Бродского датируется 1957 годом. Вот оно:

Прощай,

позабудь

и не обессудь.

А письма сожги,

как мост.

Да будет мужественным

твой путь,

да будет он прям

и прост.

А год спустя, в 1958-м, он уже прославился «Еврейским кладбищем около Ленинграда» и «Пилигримами».

И все же на вопросы «когда же ты все-таки понял, что поэзия – твое подлинное призвание» Бродский, в зависимости от настроения, отвечал по-разному: «А я и до сих пор не понимаю», или: «С прошлой субботы», или: «Сравнительно недавно».

Наиболее вразумительный ответ он дал Евгению Рейну. На его вопрос «что тебя подтолкнуло к стихам», Бродский ответил: «…Году в пятьдесят девятом… в Якутске, гуляя по этому страшному городу, я зашел в книжный магазин и в нем надыбал Баратынского – издание "Библиотеки поэта". Читать мне было нечего, и когда я нашел эту книжку и прочел ее, тут-то я всё понял, чем надо заниматься. По крайней мере я очень завелся, так что Евгений Абрамыч как бы во всем виноват».

Таким образом, можно считать, что именно Якутия 1959–1960 годов оказалась для Бродского «началом пути»…

У меня есть маленькая память об Иосифе «якутского» периода. За два дня до отъезда в эмиграцию он подарил нам с Витей свою фотографию, сделанную летом 1959 года на якутском аэродроме. Стоит, расставив ноги, руки в карманах, на фоне летного поля с взлетающим (а может и садящимся) самолетом. На обороте надпись: «Аэропорт, где больше мне не приземлиться. Не горюйте».

В последующие годы мне несколько раз удавалось нанять его в качестве «консультанта» в институт Ленги-проводхоз, в котором я работала гидрогеологом. Заработок консультанта был мизерный, но все же лучше, чем никакого. Помню нашу совместную работу над проектом «Состояние оросительно-осушительных каналов Северо-Западных регионов РСФСР».

Мы мотались по Ленинградской области, обследуя километры каналов на предмет устойчивости откосов. Состояние их было плачевным. Они обваливались, оплывали, осыпались, зарастали какой-то дрянью. Я их описывала, Бродский фотографировал довольно профессионально. К тому же Александр Иванович разрешил пользоваться его аппаратурой. Помню, что при защите отчета было отмечено «высокое качество фотографий, блестяще подтверждающих описательную часть проекта». У нас даже возникла шальная идея заработать копейку-другую, написав сценарий для научно-популярного фильма об устойчивости оросительных каналов. Бродский придумал эффектное название «Катастрофы не будет».

Имелось в виду, что обвалившиеся откосы никого под собой не погребут. Мы написали заявку, и друзья устроили нам встречу с директором «научпопа», то есть Студии научно-популярных фильмов. Он при нас пробежал глазами заявку и сказал: «Это может пойти при одном условии: расцветите сценарий находками». Мы обещали «расцветить» и раскланялись, но на другой день идея сценария завяла из-за чудовищной скуки тематики.

Во время поездок по каналам я впервые услышала «Холмы» и «Ты поскачешь во мраке».

«Холмы» Бродский читал в тамбуре поезда, по дороге в Тихвин. Даже сейчас, почти полвека спустя, у меня перед глазами грязный, заплеванный тамбур с окурками под ногами и голос Бродского, перекрывающий грохот и лязг старого поезда.

Двадцатидвухлетний Иосиф был набит информацией из самых разнообразных областей знаний. Например, в этих поездках он просвещал меня, замужнюю даму и мать семейства, на тему «сексуальные разнообразия в Средней Азии». В частности, он живописно рассказал, как чабаны удовлетворяют свои сексуальные прихоти: «Они вставляют задние ноги козы в голенища своих сапог, чтоб не вывернулась, и…»

Но в длительные геологические экспедиции Бродский больше не ездил. Хотя попытки предпринимались.

Со времен юности он обладал еще одним редким даром – способностью абстрагироваться от реальной ситуации. Будучи целиком погружен в свои мысли, он не заботился ни о реакции собеседника, ни о его интеллектуальных возможностях.

Однажды он попросил меня устроить его на полевой сезон техником-геологом. О том, что из этого вышло, я написала этюд. Дала ему почитать, и он не спустил меня с лестницы. Итак,

Бродский – геолог

Давным-давно, когда Иосиф Бродский не был еще классиком, лауреатом премии фонда Макартура для гениев, лауреатом Нобелевской премии, американским поэтом-лауреатом, почетным доктором нескольких европейских университетов, кавалером ордена Почетного легиона и вообще не опубликовал ни единой строчки, – он зарабатывал на жизнь чем попало. Как Джек Лондон и Максим Горький.

Работал Бродский и рабочим на оборонном заводе, и кочегаром в котельной, и помощником прозектора в морге, и техником-геологом. На последнем, геологическом поприще, мы оказались коллегами, что наполняет меня понятной гордостью.

В 1964 году советская власть забеспокоилась, что Иосиф зарабатывает недостаточно и не может прокормить себя. Доказав этот печальный факт на двух судах, правители великой державы сослали Бродского в деревню Норенскую Архангельской области. По их мнению, именно там, нагружая самосвалы навозом, поэт сумеет свести концы с концами.

Вернувшись из ссылки, Бродский попросил меня устроить его в геологическую экспедицию. Я поговорила со своим шефом, унылым мужчиной по имени Иван Егорович Богун, и он пожелал лично побеседовать с будущим сотрудником.

Я позвонила Бродскому: «Приходи завтра на смотрины. Приоденься, побрейся и прояви геологический энтузиазм».

Иосиф явился, обросший трехдневной рыжей щетиной, в неведомых утюгу парусиновых брюках. Нет, франтом он в те годы не был. Это на Западе фрак и смокинг стали ему жизненно необходимы.

Не дожидаясь приглашения, Иосиф плюхнулся в кресло и задымил в нос некурящему Богуну смертоносной сигаретой «Прима». Иван Егорович поморщился и помахал перед носом ладонью, разгоняя зловонный дым, но этого намека Бродский не заметил. И произошел между ними такой примерно разговор:

– Людмила Яковлевна утверждает, что вы увлечены геологией, рветесь в поле и будете незаменимым работником, – любезно сказал Иван Егорыч.

– Могу себе представить, – пробормотал Бродский и залился румянцем.

– В этом году у нас три экспедиции – Кольский, Магадан и Средняя Азия. Куда бы вы предпочли ехать?

– Не имеет значения, – хмыкнул Иосиф и схватился за подбородок.

– Вот как! А что вам больше нравится – картирование или поиски и разведка полезных ископа…

– Абсолютно без разницы, – перебил Бродский, – лишь бы вон отсюда.

– Может, гамма-каротаж? – не сдавался начальник.

– Хоть гамма, хоть дельта – один черт! – парировал Бродский.

Богун нахмурился и поджал губы.

– И все же… Какая область геологической деятельности вас особенно привлекает?

– Геологической? – переспросил Иосиф и хихикнул.

Богун опустил очки на кончик носа и поверх них пристально взглянул на поэта. Под его взглядом Бродский несколько сконфузился, зарделся и заерзал в кресле.

– Позвольте спросить, – ледяным голосом отчеканил Иван Егорыч, – а что-нибудь вообще вас в жизни интересует?

– Разумеется, – оживился Иосиф, – очень даже! Больше всего на свете меня интересует метафизическая сущность поэзии…

У Богуна брови вместе с глазами полезли на лоб, но рассеянный Бродский не следил за мимикой собеседника.

– Понимаете, – продолжал он, – поэзия это высшая форма существования языка. В идеале – это отрицание языком своей массы и законов тяготения, устремление языка вверх, к тому началу, в котором было Слово…

Наконец-то предмет беседы заинтересовал Иосифа Бродского. Он уселся поудобнее, заложил ногу за ногу, снова вытащил «Приму», чиркнул спичкой и с удовольствием затянулся.

– Видите ли, – доверительно продолжал Иосиф, будто делился сокровенным, – все эти терцины, секстины, децины – всего лишь многократно повторяемая разработка последовавшего за начальным Словом эха. Они только кажутся искусственной формой организации поэтической речи… Я понятно объясняю?

Ошеломленный Иван Егорыч не поддержал беседы. Он втянул голову в плечи и затравленно смотрел на поэта. Иосиф тем временем разливался вечерним соловьем:

– Я начал всерьез заниматься латынью. Меня очень интересуют различные жанры латинской поэзии. Помните короткие поэмы Катулла? Он очень часто писал ямбом… – Иосиф на секунду задумался: – Я сейчас приведу вам пример…

– Минуточку, – пробормотал Иван Егорыч, привстал с кресла и поманил меня рукой: «Будьте добры, проводите вашего товарища до лифта».

Выходя вслед за Иосифом из кабинета, я оглянулась. Иван Егорыч глядел на меня безумным взором и энергично крутил пальцем у виска.

…С начала шестидесятых и до самого своего отъезда на Запад (минус ссылка в Норенской) Бродский бывал у нас раз, а то и два в неделю. По вечерам у нас часто собирался народ, но Иосиф забредал и один, среди дня, без предварительных звонков и церемоний. Мы жили в двух шагах от Новой Голландии, одного из самых любимых им районов Питера. Его также волновал и притягивал индустриальный пейзаж Адмиралтейского завода – остовы строящихся кораблей, ржавые конструкции, гигантские подъемные краны, напоминающие шеи динозавров. Побродив по Новой Голландии, он заходил к нам погреться, съесть тарелку супа, выпить рюмку водки или стакан чаю, в зависимости от времени суток, и, конечно, почитать стихи. Его не смущало, если нас с Витей не было дома, – он читал стихи маме и расспрашивал ее о «былом».

Одиночество

Я тогда служила геологом в проектной конторе с неблагозвучным названием Ленгипроводхоз по адресу Литейный проспект, дом 37. Этот дом приобрел известность благодаря стихотворению Некрасова «Размышления у парадного подъезда». Однако наш Ленгипроводхоз, хоть и находился в том же доме, никакого отношения к знаменитому подъезду не имел. Входить к нам надо было с черного входа во втором дворе, миновав кожно-венерологический диспансер, котельную и охотничье собаководство. Мой отдел – «Водоснабжение и канализация» – занимал второй, третий и четвертый этажи жилого здания. В подъезде стояла ржавая детская коляска, из квартиры на первом этаже доносились детский вой и женский визг. На пятом этаже жил валторнист Сумкин с тремя кошками легкого поведения. Экзерсисы на валторне Сумкин начинал ровно в 8.30 утра. Так что если сотрудники, перепрыгивая через две ступеньки, неслись к себе на четвертый под победный трубный глас, на работу они опоздали, и товарищ Темкина из отдела кадров, с блокнотом в руках и змеиной улыбкой, уже дежурила на лестничной площадке.

Однако наш замызганный двор имел свою привлекательность – в нем имелся стол для пинг-понга.

Бродский жил на улице Пестеля, всего в двух кварталах от нашей шараги, и часто, во время моего обеденного перерыва, заходил ко мне на работу сыграть во дворе партию в пинг-понг.

Однажды, за несколько минут до перерыва, я услышала доносящиеся со двора раздраженные мужские голоса. Слов не разобрать, но кто-то с кем-то определенно ссорился. Я выглянула в окно, и перед моими глазами предстало такое зрелище. На пинг-понговом столе сидел взъерошенный Бродский и, размахивая ракеткой, доказывал что-то Толе Найману, тогда еще находящемуся в доахматовском летоисчислении.

Найман, бледный, с трясущимися губами, бегал вокруг стола и вдруг, протянув в сторону Иосифа руку, страшно закричал. С высоты третьего этажа слов было не разобрать, но выглядело это как проклятие.

Бродский положил на стол ракетку, сложил руки на груди по-наполеоновски и плюнул Найману под ноги. Толя на секунду оцепенел, а затем ринулся вперед, пытаясь опрокинуть стол вместе с Иосифом. Однако Бродский, обладая большей массой, крепко схватил Наймана за плечи и прижал его к столу.

Я кубарем скатилась с лестницы и подбежала к ним.

«Человек испытывает страх смерти, потому что он отчужден от Бога, – вопил Иосиф, стуча наймановской головой по столу. – Это результат нашей раздельности, покинутости и тотального одиночества. Неужели вы не можете понять такую элементарную вещь?» (Они всю жизнь были на «вы».)

Оказывается, поэты решили провести вместе этот день. Встретившись утром, они отправились на Марсово поле. Сперва читали друг другу новые стихи. Потом заговорили об одиночестве творческой личности вообще и своем одиночестве – в частности. К полудню проголодались. Ни на ресторан, ни на кафе денег у них не было, и поэтому настроение стало падать неудержимо.

В результате стали выяснять, кто же из них двоих более несчастен, не понят, покинут и одинок. Экзистенциальное состояние Бродского вошло в острое противоречие с трансцендентной траекторией Наймана, и во дворе института Ленгипроводхоз молодые поэты подрались, не в силах поделить одиночество между собой…

Стояла осень 1961 года. Бродский по целым дням не выходил из дома – взахлеб писал «Шествие». И нуждался в немедленных слушателях. Находясь на работе в двух кварталах от его дома, я была в любую минуту готова бросить проекты водоснабжения коровников и свиноферм и бежать к нему слушать очередную главу.

Иосиф звонил около двенадцати, за несколько минут до моего обеденного перерыва. Потом трубку брала его мама, Мария Моисеевна, и подтверждала приглашение: «Обязательно приходите, детка. Я как раз спекла пирог с грибами».

Обед затягивался на два часа. В заставленной книгами полукомнате я слушала, как гнусоватым, почти поющим голосом автор читал:

Вперед-вперед, отечество мое,

куда нас гонит храброе жулье,

куда нас гонит злобный стук идей

и хор апоплексических вождей.

…

И вновь увидеть золото аллей,

закат, который пламени алей,

и шум ветвей, и листья у виска,

и чей-то слабый взор издалека,

и над Невою воздух голубой,

и голубое небо над собой…

…

Приезжать на Родину в карете,

приезжать на Родину в несчастъи,

приезжать на Родину для смерти,

умирать на Родине со страстью.

…

Это плач по каждому из нас,

это город валится из глаз,

это пролетают у аллей

скомканные луны фонарей.

Это крик по собственной судьбе,

это плач и слезы по себе,

это плач, рыдание без слов,

погребальный звон колоколов.

…

Вот так всегда, – когда ни оглянись,

проходит за спиной толпою жизнь,

неведомая, странная подчас,

где смерть приходит словно в первый раз

и где никто-никто не знает нас.

Думая сейчас об этом времени, я вспоминаю, что, хотя все соглашались, что Бродский очень талантлив, мы не воспринимали его как чудо. Вокруг все писали стихи. И мы не удивлялись невероятному слиянию двух образов – нашего рыжего Осю двадцати одного года от роду, в потертых джинсах, с которым мы трепались, сплетничали, выпивали и – Создателя завораживающего «Шествия». Я и сейчас считаю эту поэму-мистерию, а также «Пилигримов» высокими произведениями искусства. Очень жаль, что в последние годы автор скептически хмыкал и «делал лицо» при упоминании «Шествия».

Глас народа

А что Бродский не такой, как мы, а «из другого теста сделан», сказал мне впервые дядя Гриша, родственник нашей няни Нули, часто приезжавший из деревни Сковятино Череповецкого района Вологодской области. В их сельмагах, кроме хомутов, портретов вождей и частика в томате, никакого не было продукта. У нас в доме часто гостили нулины односельчане. Приезжали с гостинцами – солеными груздями и связками сушеных белых. Увозили сахар, сушки, подсолнечное масло, мануфактуру. Мы, когда могли, снабжали их кой-какой одежкой.

Так вот, приехал как-то дядя Гриша с важной миссией – купить для местного священника, близкого своего друга, парчу на рясу, «а то служит батюшка в обносках». Мы с мамой прочесали все ленинградские комиссионки и нашли алую, как огонь, парчу, прошитую золотыми нитками. «Такой ни у кого не будет», – любовался дядя Гриша, поглаживая отрез.

Как раз в день покупки парчи, вечером, собрались все наши, и Бродский принес новые стихи.

Дядя Гриша стоял в дверях, и от приглашений войти в комнату и сесть категорически отказался. Так и простоял неподвижно часа два, «прислонясь к дверному косяку».

Читал Иосиф в тот вечер много, с необычным даже для него подъемом.

Ты, мой лес и вода! кто объедет, а кто, как сквозняк,

проникает в тебя, кто глаголет, а кто обиняк,

кто стоит в стороне, чьи ладони лежат на плече,

кто лежит в темноте на спине в леденящем ручье.

Не неволь уходить, разбираться во всем не неволь,

потому что не жизнь, а другая какая-то боль

приникает к тебе, и уже не слыхать, как приходит весна,

лишь вершины во тьме непрерывно шумят,

словно маятник сна.

Когда Иосиф прокричал последнюю строку, дядя Гриша перекрестился. Он крестился и шептал что-то почти после каждой строфы в стихотворении «От окраины к центру».

Значит, нету разлук.

Значит, зря мы просили прощенья

у своих мертвецов.

Значит, нет для зимы возвращенья.

Остается одно:

по земле проходить бестревожно.

Невозможно отстать. Обгонять – только это возможно.

Потом мы выпивали, приглашали и дядю Гришу, но он отказался и забился в Нулину комнату.

Наутро, когда дядя Гриша, макая сушку в чай, обсасывал ее беззубым ртом, я спросила, понравились ли ему стихи.

– Да что ты, милая, что я в стихах-то понимаю, с четырьмя классами образования. Да и не в них дело, а вот мысли… Иосиф ваш вчера столько мыслей высказал, что другому человеку за всю-то жизнь в голову не придет. А читал-то как! Вроде как молился. В Бога-то он верует?

– Не знаю, дядя Гриша, я не спрашивала.

– Не он один такой, – назидательно сказала Нуля, – у их и другие знакомые стихи сочиняют, да кого ни возьми.

Дядя Гриша недоверчиво покачал головой:

– Таких других не бывает. Нет, не простой он человек… А в Бога верить должен. Потому как Бог Иосифа вашего отметил и мыслями одарил. Вроде как научил и задание дал людям рассказывать. Только бы с пути не сошел.

Я уверена, что дядя Гриша хотел назвать Иосифа «избранным», но в его словаре такого слова не было.

Недавно я прочла интервью Бродского с Дмитрием Радышевским. Последний вопрос журналиста звучал так:

– Но когда вы думаете о Всемогущем, чего вы обычно просите для себя?

– Я не прошу. Я просто надеюсь, что делаю то, что Он одобряет.

Был бы жив дядя Гриша, он был бы счастлив услышать такой ответ…

Бродский за окном

Помню, какого страху нагнал на всех Бродский на банкете по поводу защиты моей диссертации. Гости были, по выражению нашей Нули, «сильно поддавши, а Оська в стельку». Столовая у нас была крохотная, и банкет, сдвинув столы, устроили в гостиной (она же мамина спальня).

Наша квартира располагалась на втором этаже, довольно высоком ввиду упомянутых уже четырехметровых потолков. Из столовой был выход на балкон, и там поочередно курили. И вдруг кто-то постучал снаружи, с улицы, в окно гостиной. Оказалось, что Бродский вышел на балкон, перелез через его боковую ограду, прополз по стене до окна и стоял на очень узком округлом карнизе. Он держался одной рукой за раму, а второй показывал, чтобы ему в форточку передали рюмку водки. То есть изображал Долохова. Мама закрыла лицо руками, все вскочили из-за стола и стояли как вкопанные. Крикнуть страшно, полезть за ним – невозможно. Иосиф постоял, слегка раскачиваясь, – не знаю, нечаянно или нарочно, чтобы нас попугать. Прошла, наверно, минута или две, но казалось, что вечность. Наконец он, прижимаясь к стене, добрался до балконной ограды, перелез и вошел в комнату с лицом «а что, собственно, случилось?».

Мы писали друг другу стихи – и «на случай», и без случая. К сожалению, в те годы не приходило в голову их сохранять. Большинство безвозвратно утеряно, и только несколько осталось в живых. К тому диссертационному банкету Бродский преподнес мне такие вирши.

Гость без рубля – дерьмо и тварь,

когда один, тем паче – в массе.

Но он герой, когда в запасе

имеет кой-какой словарь.

Людмила, сколько лет и зим

вокруг тебя проклятым роем

жужжим, кружимся, землю роем,

и, грубо говоря, смердим.

…

Друзья летят поздравить в мыле,

о подвигах твоих трубя.

Ах, дай мне Бог лежать в могиле,

как Витьке около тебя.

Середина, к сожалению, утрачена. Когда Бродский сказал, что «мыслит меня в роли Пимена», я попыталась некоторые стишки восстановить. Обратилась за помощью к автору. «Неужели ты думаешь, что я помню этот бред?» – любезно ответил поэт.

Кстати, впоследствии выяснилось, что не мне одной Бродский начинал свои поздравления вариациями на «Гость без рубля…». Так же начинается «Почти ода на 14 сентября 1970 года», которую Бродский написал на день рождения Саши Кушнера. Утешительно, что поздравление мне написано раньше. Защита диссертации произошла 7 июня, а кушнеровское рождение – 14 сентября 1970 года.

На французской промышленной выставке

Подули обманчиво теплые хрущевские ветры, и в Сокольниках открылась Французская промышленная выставка. Такое событие пропустить было невозможно, и я обзванивала приятелей на предмет, кто составит компанию. Откликнулся Бродский. Мы были там вместе и врозь – нас волновали различные аспекты жизни. Он не мог оторваться от павильона книг, я не вылезала из «La mode aujourd’hui». Черные стены, утопленные мигающие лампочки, всё заграничное, нос щекочут «Баленсиага» и «Диор», в уши льется Ив Монтан, а на стендах… Надо быть Бродским, чтобы это адекватно описать, но Бродский был к нарядам преступно равнодушен. Во всяком случае, мне так казалось. Впрочем, есть и другие мнения. Молодой денди Евгений Рейн, завсегдатай комиссионок, приходящий в неистовое волнение при виде заграничных шмоток, вспоминает о любви Иосифа к голубым рубашкам «Оксфорд», у которых воротник застегивается на пуговицы. Женя утверждает, что у Бродского в Ленинграде была одна такая рубашка, и он с ней не расставался. А когда воротник замахрился, и она стала непрезентабельной, Ося сильно закручинился. Но опытный находчивый Рейн посоветовал воротник перелицевать и тем самым вернул рубашке жизнь.

Но на Французской выставке Бродский игнорировал шмотки и пропадал в книжном павильоне. К сожалению, через два дня книжные стенды опустели. Разворовали всё, и павильон пришлось закрыть. Директор выставки прореагировал на это событие как истинный француз: «Какая высококультурная страна, в ней даже воры интересуются искусством».

В числе «экспонатов» был ресторан «Максим». И в меню значились омары. У нас вдвоем не хватало денег на одну омарью клешню, но Иосиф твердо сказал, что, не попробовав омара, в Питер вернуться никак невозможно.

Я предложила погулять по выставке, глядя под ноги. Эта идея пришла мне в голову после рассказа Рейна о том, как можно наскрести деньги на мороженое: «Идешь по Невскому от Штаба, пристально глядя под ноги и повторяя: я очень хочу мороженого. Я безумно хочу мороженого. Я больше всего на свете хочу мороженого. Я жажду мороженое, как ни одну женщину в мире. Я умру, если сию же минуту не съем мороженого… И деньги начинают попадаться. Когда ты доходишь до мороженицы напротив Марата, тобою найдена нужная сумма. Главное – психологическое внушение судьбе».

Я вспомнила, как мы с Витей и Бродский с Мариной заказали в этой мороженице ореховое мороженое. По два шарика каждый. И как Иосиф пошел скандалить, что в его порции совсем не было орехов, а продавщица показывала ему пустой бидон с криком: «Где ж я их тебе возьму? Рожу, что ли?»

Иосиф отверг идею поиска денег под ногами и сказал, что сделает несколько звонков и завтра деньги будут.

И достал. Но когда мы подошли к «Максиму», перед ним выстроилась очередь, как в Мавзолей. Не поверите, но у Иосифа хватило терпения на час. После чего дверь распахнулась, и на вполне русском языке швейцар гаркнул: «Не стойте зря, омары – все!»

Бродский – гуру

Однажды, уже в Нью-Йорке, Бродский пригласил меня в свое любимое кафе «Реджио» в Гринвич-Виллидже. Мы пили капучино, и Иосиф объяснял, как выжить в Америке. (Самым любимым его занятием, после писания стихов, было учить и объяснять. Наверно, это качество и сделало его первоклассным университетским профессором. Впрочем, возможно, что в его лице человечество потеряло раввина, а Витя считает, что врача.)

Так вот, сидим мы в кафе «Реджио». Бродский вещает, я внимаю. Многие его рекомендации, действительно, сместили наше пещерно-атавистическое мировоззрение. Например, болезненный вопрос престижности. Я жаловалась, что «Найана» (еврейская организация, принимавшая в Нью-Йорке советских эмигрантов) осмелилась предложить мне, кандидату геолого-минералогических наук, работу на ювелирной фабрике. Раз я – геолог, пусть распределяю по размеру и качеству привозимые из Латинской Америки полудрагоценные камни – яшму, сердолик, опал, малахит. То есть работаю как бы в ОТК.

Иосиф говорил, что надо браться за любую работу, в Америке ничто не вечно, а, напротив, скоротечно. И еще говорил, что нечего волноваться из-за акцента, вся страна состоит из эмигрантов, и важно только, чтобы тебя поняли. (Впрочем, сам был очень чувствителен к акцентам: старался говорить с британским, а русский акцент его очень раздражал.)

Одно из наставлений, сказанное довольно громким голосом, звучало так: «В общем, Людмила, оглянись вокруг себя, не еб…т ли кто тебя».

В этот момент из-за соседнего столика поднялась и подошла к нам элегантная дама в светлом пальто и черной шляпе, держа в руках явно дорогую черную сумку и черные лайковые перчатки.

– Извините ради Бога, что я прерываю ваш разговор, – сказала она, – я русская, меня родители вывезли из России ребенком. Я стараюсь не забывать язык, много читаю, но все же боюсь, что мой русский старомодный, и я многих новых выражений не знаю. Например, вы сейчас сказали какую-то, кажется, пословицу, которую я никогда не слышала. Вам не трудно, пожалуйста, повторить ее для меня?

Иосиф поперхнулся и покраснел, как свекла: «Не помню, что я сказал», – пробормотал он, подозвал официанта, расплатился, и мы быстро слиняли.

Марина

Описание любовных историй нашей юности могло бы составить конкуренцию «Декамерону». Романы и разрывы, интриги и адюльтеры, браки и разводы – куда до нас Шодерло де Лакло с его «Опасными связями»! Одни отделывались легкими царапинами на сердце, другие – тяжелыми шрамами. Думаю, что мучительный роман и разрыв Иосифа Бродского с Мариной Басмановой был самой трагической страницей в его жизни.

Не мне оглашать все перипетии этой драмы. Они отражены в стихах Бродского. Я же хочу поделиться впечатлением, которое производила Марина, и вспомнить несколько эпизодов, свидетелями которых мы оказались.

Марина в те годы была тонкая и стройная, с падающими до плеч каштановыми волосами, мягким овалом очень бледного лица и зелеными глазами. Высокий лоб с голубыми прожилками на висках, вялая мимика и тихий голос без интонаций – Марина казалась анемичной. Впрочем, некоторые усматривали в ее бледности, пассивности и отсутствии ярко выраженных эмоций некую загадочность. По профессии она – художница, кажется, книжный иллюстратор. О степени ее дарования судить не могу – я никогда ее работ не видела. Но Бродский восторженно отзывался о ее таланте и музыкальности. Впрочем, его восхищало всё, что имело к ней отношение.

Я часто видела Марину в филармонии, обычно без Иосифа: он не был завсегдатаем симфонических концертов, хотя любил Моцарта, Гайдна, Вивальди. Кончерто гроссо постоянно гремело в его «шкафу» и в процессе сочинительства, и во время визита очередной дамы.

Жила Марина на улице Глинки, в нескольких кварталах от нашего дома. Они часто с Иосифом у нас бывали, но мне ни разу не удалось вызвать ее на сколько-нибудь серьезный разговор и услышать ее мнение о тревожащих нас «вопросах мироздания». Впрочем, она охотно обсуждала фильмы. Я помню, что ее любимой актрисой была Мария Казарес в «Пармской обители».

Она казалась очень застенчивой. Не блистала остроумием и не участвовала в словесных пикировках, когда мы друг о друга точили языки. Бывало, за целый вечер и слова не молвит, и рта не раскроет. Но иногда в ее зеленых глазах мелькало какое-то шальное выражение. И тогда напрашивался вопрос: не водится ли что-нибудь в этом тихом омуте?

Отношения между Иосифом и Мариной были напряженными и штормовыми даже в разгар их романа.

В идиллические дни, после многочасового «шлянья-болтанья» (выражение моей няни Нули) по Новой Голландии, они с Мариной, замерзнув, заходили согреться и выпить чаю.

В грозовые дни, после изнурительного выяснения отношений, Бродский являлся один, взъерошенный и несчастный, и мы старались успокоить и утешить его. Лучший рецепт утешения был, естественно, у Нули: «Посади Осю картошку к обеду чистить, он и забудется».

Как-то Иосиф пришел среди дня без звонка, и по его невменяемому виду было ясно, что произошел очередной разрыв. Но если б только невменяемый вид! Запястье его левой руки было перевязано грязноватым бинтом. Зрелище не для слабонервных.

Мы ни о чем не осмелились спросить, и он не дал никаких объяснений, – мрачно съел тарелку супа и ушел.

Вскоре они помирились и заходили к нам вместе, с улыбками, цветами и даже с подарками. Однажды, например, с ракетками для бадминтона, предназначенными для нашей двухлетней дочери Кати. В такие дни казалось, что Бродский светится изнутри. Он восхищенно следил за каждым Марининым жестом – как она откидывает волосы, как держит чашку, как смотрится в зеркало, как набрасывает что-то карандашом в блокноте.

После их ухода мы, естественно, сплетничали и перемывали им косточки. Последнее слово, как всегда, было за Нулей: «Заметили, как у нее зеленый глаз сверкает? Говорю вам, она – ведьма и Оську приворожила… Он еще с ней наплачется».

И правда, через какое-то время картина повторилась. Безумный вид, трясущиеся губы и грязный бинт на левом запястье. В этот второй и, к счастью, последний раз Витя Штерн применил к Бродскому шоковую терапию.

«Слушай, Ося, – сказал Витя, – кончай, ты это… людей пугать. Если когда-нибудь в самом деле решишь покончить с собой, попроси меня объяснить, как это делается».

С тех пор забинтованных запястий мы у Иосифа не видели.

Поворотным пунктом в их отношениях была новогодняя ночь 1964 года. Именно тогда, на даче, которую наши друзья Шейнины снимали в Комарово, произошли роковые события, повлиявшие на дальнейшую жизнь Бродского и во многом изменившие его судьбу.

Сам Иосиф в это время был в Москве, а мы с Витей встречали тот Новый год в Ленинграде и не были участниками шейнинской вечеринки. На следующий день, то есть первого января, я уехала в командировку в Москву, и о том, что случилось на даче в Комарово, узнала только через неделю, вернувшись домой. Версии, как обычно, различались.

Поэтому несколько десятилетий спустя я попросила Шейниных, главных хозяев дачи, написать, кто тогда на этой даче жил, кто встречал там роковой Новый год и что же все-таки произошло.

Вот их ответ: «Эта знаменитая дача располагалась на самой границе Комарова и Зеленогорска. Мы и сейчас видим ее в просветах между соснами, проезжая по Приморскому шоссе. В тот год мы снимали второй этаж этой дачи всемером. Самую большую комнату занимали Евсей Вигдорчик, Дима Бобышев и Гарик Прилуцкий.

Другую комнату занимали Вика и Миша Беломлинские, третью – мы.

Накануне этого Нового года Бобышев предупредил, что приедет с девушкой. Девушка оказалась Мариной Басмановой. Дима объяснил, что Иосиф поручил ему опекать Марину во время его отсутствия.

Мы встретили ее приветливо, но дальше отношения не сложились. Марина всю ночь молчала, загадочно улыбаясь а-ля Мона Лиза, а кругом все буянили, веселились и мало обращали на нее внимания. Заскучав, она, все с той же загадочной улыбкой, подожгла на окнах занавески. Пламя вспыхнуло нешуточное, и она прокомментировала: "Как красиво горят".

Под утро по всему стало ясно, что Димина опека зашла слишком далеко…

Вскоре Миша Петров созвал большой сходняк и призвал нас объявить Бобышеву бойкот и изгнать его с дачи.

Ясно помню, что наша идея бойкотировать Бобышева была продиктована не какими-то моральными соображениями, а тем, что сложившаяся " треугольная" ситуация непосредственно повлияла на арест Бродского».

В это время Иосиф был в Москве, а в Питере ему уже шили дело по полной программе, и было понятно, что возвращаться домой в обозримом будущем категорически нельзя: его ждал неминуемый арест.

Второго января я приехала в Москву и вечером того же дня пришла в гости к Рейнам на Кировскую (теперь Мясницкая) и застала там Бродского. Мы сели обедать и стали расспрашивать друг друга, кто, где и с кем встречал Новый год и «вообще, как было?».

Я описала нашу вечеринку, а также перечислила известный мне народ на шейнинской даче в Комарово, в том числе – Мишу Петрова, Беломлинских, Диму Бобышева и Марину Басманову. Но что там произошло, я понятия не имела из-за скоропалительного отъезда в Москву.

Услышав, что Бобышев и Марина вместе встречали Новый год, Иосиф помрачнел, словно почуял что-то неладное. Несколько минут он просидел молча и вдруг заторопился. Отставил в сторону недоеденную тарелку, пробормотал, что его где-то ждут, и ушел.

Мы не забеспокоились, потому что смена настроения, а также внезапные исчезновения и появления были Бродскому свойственны.

Но в тот раз мы зря потеряли бдительность. Иосиф, вопреки здравому смыслу, уехал в Питер и 13 февраля был там арестован.

Бобышев, сразу по приезде Бродского домой, пришел к нему объясняться. Суть разговора известна только им двоим, но домыслы и вымыслы текли рекой.

Все соглашались на том, что Бобышев, из соображений порядочности, должен был мотивировать свой поступок внезапно вспыхнувшими, непреодолимыми чувствами к Марине. Другое объяснение было бы просто неприличным. А вот вспыхнули ли на самом деле эти чувства, вызывало сомнение. Дальнейшие отношения Бобышева с Мариной их никак не подтвердили.

Впрочем, повторяю: всё это не более чем домыслы. Только Бобышев с Мариной могли бы объяснить мотивы своих поступков. Но Марина предпочла молчание, а факты, изложенные Бобышевым в его малопристойном опусе «Я здесь», перевраны и перекручены. Выбранная им позиция обиженного гения вызывает, мягко говоря, недоумение. Впрочем, жизнь Бобышева – и творческая, и личная – оказалась настолько тусклой, что его можно только пожалеть.

Узнав об измене Бобышева, и мы, Штерны, – вслед за Шейниными, Петровыми и Беломлинскими – осудили его на долгие годы. Не потому, конечно, что были строгих правил, а потому, что Бобышев оказался косвенно повинным в том, что произошло с Бродским дальше.

Впрочем, и без помощи Бобышева отношения Иосифа и Марины вряд ли имели счастливое будущее. Смею думать, что, несмотря на попытки наладить общую жизнь, несмотря на приезд Марины к Иосифу в ссылку в Норенскую и последующее рождение сына Андрея, – их союз был обречен. Слишком уж несовместима была их душевная организация, их темперамент и просто «энергетические ресурсы». Для Марины Иосиф был труден, чересчур интенсивен и невротичен, и его «вольтаж» был ей просто не по силам…

В стихотворении «Келломяки» Бродский писал:

Ты бы могла сказать, скрепя

сердце, что просто пыталась предохранить себя

от больших превращений, как та плотва…

Отрицательное отношение родителей с обеих сторон тоже внесло свою лепту в распад их союза. Иосиф не раз жаловался, что Маринины родители – антисемиты, его терпеть не могут и на порог не пускают. В свою очередь, Александру Ивановичу и Марии Моисеевне очень не нравилась Марина.

Они этого не скрывали и с горечью повторяли: «Она такая чужая и холодная, что между ними может быть общего?» «Как будто у нее вместо крови по жилам разбавленное молоко течет…» – добавлял образно мыслящий Александр Иванович.

Когда родился Андрей, Марина отказалась дать сыну фамилию Бродский и записала его Басмановым. Иосиф был в совершенном отчаянии, мы вместе звонили адвокату Киселеву, спрашивая, можно ли на нее воздействовать в судебном порядке. «Воздействовать» было нельзя.

Мы утешали Иосифа, пытаясь объяснить ему, что Андрей не стал Бродским не из-за антисемитизма ее родителей. Просто в нашей стране Басмановым легче выжить, чем Бродским.

«Но могу я требовать, чтобы мой сын хотя бы был Иосифовичем!» – настаивал Бродский.

Уже взрослого сына Андрея Бродский пригласил в гости в Америку и очень волновался перед его приездом. Какой он? Что любит? Чем живет? Поймут ли они друг друга?

Иосиф был озабочен его здоровьем и попросил меня показать Андрея в Бостоне хорошему гастроэнтерологу. Я нашла «желудочную звезду», договорилась о визите, был назначен день и час… Иосиф благодарил, восхищался моей оперативностью, но… не привез сына и даже не позвонил.

На вопросы, подружился ли он с сыном и напоминает ли Андрей ему себя молодого, Иосиф угрюмо ответил: «Наши отношения не сложились».

Забавная деталь: Бродский позвонил нам перед отъездом Андрея домой в Питер посоветоваться, купить или не купить ему видеомагнитофон.

«Конечно купить, а в чем проблема?»

И вдруг Иосиф сказал въедливым голосом старого ворчуна: «А в том проблема, что он лентяй и ни хрена не хочет делать. Учиться не желает, ничем не интересуется… Марина его в школу на такси возила, чтоб убедиться, что он доехал…»

«Вы только послушайте этого золотого медалиста», – съязвил Витя.

Видеомагнитофон Андрею Иосиф, кажется, так и не купил.

Второй раз Андрей приехал в Америку на похороны отца. Его внешнее сходство с Иосифом поразительно – такой же веснушчатый и рыжий, но, к сожалению, без отцовской яркости, внутренней энергии и магнетизма.

Марина заняла огромное место в жизни Бродского. Долгие годы он мучительно тосковал по ней. Она стала его наваждением и источником вдохновения. Как-то он признался, что Марина – его проклятие. Поэтому, как бы будущие биографы Бродского ни оценивали Маринины поступки, мы должны быть бесконечно ей признательны: благодаря ей русская поэзия обогатилась любовной лирикой высочайшего класса.

Но как-то глуховато, свысока,

тебя, ты слышишь, каждая строка

благодарит за то, что не погибла,

за то, что сны, обстав тебя стеной,

теперь бушуют за моей спиной

и поглощают конницу Египта.

(1964)

Да, сердце рвется всё сильней к тебе,

И оттого оно – всё дальше.

И в голосе моем всё больше фальши.

Но ты ее сочти за долг судьбе,

за долг судьбе, не требующей крови

и жалящей тупой иглой.

А если ты улыбку ждешь – постой!

Я улыбнусь. Улыбка над собой

могильной долговечней кровли

и легче дыма над печной трубой.

(1964)

Предпоследний этаж

раньше чувствует тьму,

чем окрестный пейзаж;

я тебя обниму

и закутаю в плащ,

потому что в окне

дождь – заведомый плач

по тебе и по мне.

Нам пора уходить.

Рассекает стекло

серебристая нить.

Навсегда истекло

наше время давно.

Переменим режим.

Дальше жить суждено

по брегетам чужим.

(1967)

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,

дорогой, уважаемый, милая, но не важно

даже кто, ибо черт лица, говоря

откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но

и ничей верный друг вас приветствует с одного

из пяти континентов, держащегося на ковбоях;

я любил тебя больше, чем ангелов и самого,

и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;

поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,

в городке, занесенном снегом по ручку двери,

извиваясь ночью на простыне —

как не сказано ниже по крайней мере —

я взбиваю подушку мычащим «ты»

за морями, которым конца и края,

в темноте всем телом твои черты,

как безумное зеркало повторяя.

(1975)

Ты забыла деревню, затерянную в болотах

залесенной губернии, где чучел на огородах

отродясь не держат – не те там злаки,

и дорогой тоже всё гати да буераки.

Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,

а как жив, то пьяный сидит в подвале,

либо ладит из спинки нашей кровати что-то,

говорят, калитку, не то ворота.

А зимой там колют дрова и сидят на репе,

и звезда моргает от дыма в морозном небе.

И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли

да пустое место, где мы любили.

(1975)

Мне запомнился один вечер в Нью-Йорке у Шмакова в октябре 1981 года, когда после ухода гостей мы остались втроем «дотрепаться».

Бродский сказал: «Как это ни смешно, я все еще болен Мариной. Такой, знаете ли, хронический случай».

И он прочел нам такие невыразимо грустные стихи, что мы с трудом удержались от слез…

Я был только тем, чего

ты касалась ладонью,

над чем в глухую, ворОнью

ночь склоняла чело.

Я был лишь тем, что ты

там, внизу, различала:

смутный облик сначала,

много позже – черты.

…

Это ты, теребя

штору, в сырую полость

рта вложила мне голос,

окликавший тебя.

Я был попросту слеп.

Ты, возникая, прячась,

даровала мне зрячесть.

Так оставляют след.

…

Так, бросаем то в жар,

то в холод, то в свет, то в темень,

в мирозданье потерян,

кружится шар.

(1981)

Год спустя Бродский посвятил Марине «Элегию»: «До сих пор, вспоминая твой голос, я прихожу в возбужденье…»

И, кажется, это было последнее обращенное к ней стихотворение…

Прошло еще семь лет. И в 1989 году Бродский обратился к своей Марине с такими словами:

Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером

подышать свежим воздухом, веющим с океана.

Закат догорал на галерке китайским веером

и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.

Четверть века назад ты питала пристрастье к люля

и к финикам,

рисовала тушью в блокноте, немножко пела,

развлекалась со мной; но потом сошлась

с инженером-химиком

и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии

на панихидах по общим друзьям, идущим теперь

сплошною

чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более

немыслимые, чем между тобой и мною.

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем

ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,

но забыть одну жизнь – человеку нужна, как минимум,

еще одна жизнь. И я эту долю прожил.

Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии,

ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела,

глумлива?

Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем

бесправии.

Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.

Конечно, это очень сильное стихотворение. Оно словно подводит итог, возможно, самому горькому этапу жизни Бродского. И все же… Строки «развлекалась со мной, но потом сошлась с инженером-химиком, и, судя по письмам, чудовищно поглупела» показались мне не просто чересчур жестокими, они показались мне недостойными его любви.

Ни по телефону, ни лично высказать Бродскому свое мнение я не осмелилась. Думаю, что он бы и слушать не пожелал. Но строки эти не давали мне покоя, и я написала ему письмо:

«Жозеф, прости иль прокляни, но не могу молчать. О чем ты возвестил мир этим стихотворением? Что, наконец, разлюбил М.Б. и освободился, четверть века спустя, от ее чар? Что излечился от "хронической болезни"? И в честь этого события врезал ей в солнечное сплетение?

Зачем бы независимому, "вольному сыну эфира", плевать через океан в лицо женщине, которую он любил "больше ангелов и Самого"?

В поэзии великие чувства выражались великими строками:

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил, безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренне, так нежно

Как дай вам бог любимой быть другим.

Вот кто взял нотой выше.

Твоя Л.Ш.»

Реакции на этот демарш не последовало.

Его Автографы

Приезжая в Бостон или встречаясь с нами в Нью-Йорке, Иосиф дарил нам только что опубликованные сборники стихов с автографами. Его приветы нас радовали и веселили. Особенно потому, что легкомысленный, шутливый тон этих «стишат» резко контрастировал с драматическими и даже трагическими стихами самих сборников.

Как-то раз, в Нью-Йорке, мы с Бродским, говоря по телефону, поссорились по какому-то пустяковому поводу, бросили «друг на друга» трубки, и я уехала в Бостон, не попрощавшись.

Через несколько дней от него пришла бандероль: никакого письма, только две книжки: «Часть речи» и «Конец прекрасной Эпохи». На «Части речи» был такой автограф:

Рукою сделанные строчки!

Вам не припасть к ночной сорочке

Людмилы, как мерзавцу

Витьке, ее терзающему титьки.

Ступайте все же в дом к Людмиле.

Войдя, скажите так:

Не мы ли отныне новые скрижали?

Хотим, чтоб нас к груди прижали.

Иосиф

А на сборнике «Конец прекрасной эпохи» Бродский написал:

Подруге дней вполне суровых,

прими сей маленький предмет —

плод настроений нездоровых

«И сердца горестных замет».

Распалась цепь, но живы звенья.

Стареет сердце, но не грудь!

Людмила! Чудного мгновенья

в объятьях Штерна не забудь!

Я растрогалась, и мир был восстановлен.

Почти с каждым его автографом на подаренных нам книжках связана какая-нибудь история.

Например, автограф на тоненьком сборнике «Вид с холма» (стихотворения 1992 года), изданном в Швеции в количестве 25 экземпляров ко дню рождения Бродского…

Ему предшествовала такая история. В 1993 году мы со Штерном три месяца прожили в Испании – Витя читал в университете в Сарагосе летний курс. Изъездили всю страну вдоль и поперек. Путешествовали в Пиренеях – в Андорру и обратно, во Францию и обратно. Поехали и в высокогорный национальный парк Ордеса.

Туда ведет узкая горная дорога с двухсторонним движением без разделительной полосы. Слева – отвесная скала, справа – лучше не смотреть – пропасть. Обочины нет, есть маленькие белые столбики.

Всю жизнь любовь к горным видам мирно уживалась у меня с боязнью высоты. Но в Пиренеях, проползая по хлипкому мостику через речку с многообещающим названием «Инферно», то есть «Ад», я почувствовала, что любви всё меньше, а страха всё больше. «Могли бы назвать речушку как-нибудь иначе», – проворчал Витя.

В этот момент из-за поворота нам навстречу медленно выполз военный грузовик с прицепом. Груз был закрыт брезентом, но, судя по высоте и огромным размерам, это могли быть пушки, танки или даже ракетные установки.

Поворот был такой крутой, что хотя грузовик ехал по своей стороне, его прицеп тащился по нашей полосе. Витя остановился, давая прицепу выровняться. И в этот момент между грузовиком и нашей хрупкой «фиестой» вклинилась, обгоняя грузовик, другая военная машина – «амфибия». Вероятно, ее водитель демонстрировал мастерство обгона на горной дороге.

«Амфибия» ощутимо шарахнула по нашему боку. Раздался лязг и скрежет, наша «мыльница» закачалась и накренилась, вплотную прижавшись к белым столбикам. Очумевший водитель «амфибии» промчался еще метров пятьдесят, прежде чем нажать на тормоз. Остановился и грузовик. За ним остановилась колонна из девяти военных машин, и из них высыпались солдаты. Они бежали к нам, крестясь по дороге, а мы сидели как вкопанные, не смея шелохнуться.

Офицер дернул водительскую дверь и стал вытаскивать Витю из машины. Пассажирская дверь была наглухо вдавлена белым столбиком внутрь. По правому моему локтю и руке до плеча начал расползаться бурый синяк. Меня, как тряпичную куклу, тоже извлекли через водительскую дверь и посадили на дорогу.

Солдаты, цокая языками и взывая к Святой Марии, стали оттягивать машину от края. Вид у «фиесты» был устрашающий: разбитые фары, искореженный бампер, ободранный бок и намертво вмятая дверь.

Я слегка очухалась, подошла к спасшим нас столбикам, взглянула вниз и, как выражается одна моя приятельница, «мне стало холодно в ноги».

Отвесные зазубренные откосы образовывали «адский» провал, а далеко внизу виднелись остроконечные скалы и верхушки сосен… Это был потрясающий вид!

…Приехав несколько месяцев спустя в Нью-Йорк, мы навестили Бродского. Рассказывали ему про Испанию, про аварию и про ошеломительный вид с Пиренейских гор.

Когда мы прощались, Бродский вынул из ящика письменного стола тоненькую голубую книжку – сборник «Вид с холма» и написал автограф.

Примите, Штерны, данный «Вид».

Боюсь, он вас не удивит.

Но трудно удивить, наверно,

Людмилу Штерн и Витю Штерна.

P.S. В отличье от мово пера,

здесь опечаток до хера.

Иосиф

В январе 1993 года Барышников выступал в Бостоне с труппой Марка Морриса, и гастроли совпали с его днем рождения 27 января. Мы решили устроить праздничный обед. Позвонили Бродскому в Саут-Хэдли и Капланам в Нью-Йорк. Иосиф сказал, что перетасует расписание и обязательно прибудет. А Роман с Ларисой вместе приехать не могли, кто-то из них должен был остаться «в лавке», то есть в их ресторане «Русский самовар». Бросили жребий – ехать выпало Ларисе, которая и появилась за день до праздника. Мы пришли в кондитерскую заказывать торт. На его шоколадной поверхности попросили начертать кремом по-русски «С днем рождения, дорогой Миша». Вокруг надписи предполагалось воткнуть свечки. В магазине «Всё для праздника» мы нашли подсвечнички в виде стоящих на пуантах крошечных балерин, держащих свечки в поднятой руке. Принимая заказ, кондитер сказал:

– Держу пари, что торт для Барышникова.

– Откуда вы знаете?

– Мозги еще на месте, – сказал хозяин, постукав себя костяшкой пальца по лысому черепу, – в новостях передают, что Барышников танцует в Бостоне. А вы велели по-русски написать на торте «Миша», да еще с балеринами.

Накрывая на стол, я сказала нашей пятилетней внучке Вике: «Обрати внимание, Викуля, – сегодня к нам в гости придут два человека. Один пишет самые лучшие в мире стихи, а другой танцует лучше всех на свете».

«Лучше меня, что ли?» – спросила Вика.

…Всё получилось синхронно. Бродский приехал днем, и они с Ларисой успели на Мишин спектакль. (Я видела балет накануне.) Из театра прикатили все вместе. На подаренной Барышникову книге Бродский написал такой автограф:

Пусть я – аид, пускай ты – гой,

пусть профиль у тебя другой,

пускай рукой я не умею,

чего ты делаешь ногой.

Но в день 27 января

хочу быть так же пьян,

как в день 24 мая,

когда ты тоже был tres bien!

Мы стали вспоминать разные посвящения Бродского на книжках в дни рождения Барышникова. Например, за пятнадцать лет до этого вечера, а именно в 1978 году, Иосиф подарил Мише «Конец прекрасной эпохи» с таким посвящением:

В твой день родился лиходей

по кличке Вольфган Амадей.

А в мой – Кирилл иль Мефодий,

один из грамотных людей.

Хоть в знаков сложной хуете

ни нам, ни самому Кокте[2] —

не разобраться,

мне приятно, когда ты крутишь фуэте.

p. s. От этих виршей в Барыше ль

останется, прочтя, Мишель?

А 27 января 1992 года Барышников получил в подарок от Бродского изданную по-английски книгу о Венеции «Watermark» с таким посвящением:

Портрет Венеции зимой,

где мерзнут птички в нише,

в день января 27-й,

дарю любезной Мыши.

Прости за Инглиш,

Но рука – как и нога для танца —

дается, чтоб издалека

капать за иностранца.

В том же году Бродский подарил Барышникову книгу стихов, впервые опубликованных в России, с такой надписью:

Дарю соратнику по игу

монголом изданную книгу.

Знать, не прохезало монголам

с картавым справиться глаголом.

Впрочем, пора нам вернуться в Бостон, в январь 1993 года, на наш домашний обед в честь Мишиного дня рождения. Я вспомнила, что у меня есть сборник «Бог сохраняет все» без автографа. Я подсунула Иосифу книгу и попросила надписать.

– Сперва пообедаем, голодный я, – сказал Бродский.

– Ну, Жозеф, ручка уже у тебя в руках, – заныла я, – потом мы забудем или что-нибудь случится.

– Что может случиться? – Он пожал плечами и написал: «Примите, Штерны, этот том, а посвящение потом».

Я как в воду глядела. В конце обеда Иосифу полагалось принять лекарство. Он похлопал себя по карманам, таблеток не нашел и спустился на улицу порыскать в машине. Появился он, держась за грудь и задыхаясь: машину увели.

Слава Богу, в доме нашлись и валокордин, и даже нитроглицерин. Позвонили в полицию. Нас успокоили: «Машина не украдена». Сказали адрес компании, «утащившей» машину. Оказывается, Бродский по рассеянности заблокировал своей машиной выезд из нашего двора.

«Готовь сто долларов и поехали выкупать тачку», – сказала я. Не тут-то было. Машину нам не отдали, потому что у Бродского была просрочена регистрация на машину – с просроченной регистрацией ездить нельзя. Впрочем, разрешили взять из машины портфель и прочие шмотки. Новую регистрацию в Америке получить просто – надо только заполнить заявление и заплатить деньги. Но сделать эту простую операцию можно только по месту жительства, а не где угодно. По интернету тогда это сделать было еще нельзя. Получался заколдованный круг – он мог получить регистрацию только завтра у себя в Саут-Хэдли, – два с половиной часа от Бостона на машине, которой нет. Допустим, он сгоняет на моей, и тут же вернется обратно – еще два с половиной часа. А от нас он должен ехать в Нью-Йорк на какое-то важное мероприятие, – еще четыре часа. Всё это было невыполнимо.

Мы вернулись домой допивать, доедать и ночевать. Наутро, чуть свет, помчались в полицию. Наши просьбы отдать машину, чтобы Иосиф доехал до Саут-Хэдли, зарегистрировал ее и оттуда рванул прямо в Нью-Йорк, – действия не возымели. То есть поэт оказался на приколе.

Каждый день простоя машины на территории эвакуационной компании стоил сто долларов. Надо было ее немедленно забрать.

– По закону вы не имеете права держать незарегистрированную машину в общественном месте, то есть на улице, – сказал полицейский офицер.

– Прикажете подмышкой занести ее в гостиную? – рявкнул Бродский. Он очень нервничал. Но сарказм и повышенный тон в полиции до добра обычно не доводят. Я наступила ему на ногу и надела на лицо одну из самых своих «обезоруживающих» улыбок. Речь моя, хоть и с тяжелым русским акцентом, лилась как мед.

– Мистер Бродский – нобелевский лауреат и американский поэт-лауреат. Он день и ночь пишет стихи… Поэтому несколько рассеян. Но это для него хороший урок, и теперь он будет внимательно следить за сроками регистрации… Сделайте, пожалуйста, для него исключение, sir, очень, очень вас просим, sir.

Полицейский офицер нахмурился, лицо его приняло торжественное выражение. Я сообразила, что совершила грубейшую, почти роковую тактическую ошибку. Сейчас он скажет примерно следующее: «В нашей стране перед законом все равны. И самый великий, и самый ничтожный».

Подтекст: если «ничтожного» еще простить можно, то «великого» – никогда! Я мигом съехала из «великих» в «ничтожные».

– У нас большая проблема, officer, – сказала я, наполняя глаза слезами до краев, – на вашей стоянке машину держать очень дорого. Нам просто это не по карману. Пожалуйста, разрешите взять машину. Мы на улице ее не оставим. Я поставлю ее в наш гараж (пустое обещание, гаража у нас нет). Мистер Бродский поедет в Саут-Хэдли на моей машине, обновит свою регистрацию и вернется в Бостон за своей.

– И я могу верить вашему слову, что мистер Бродский не уедет на своей незарегистрированной машине? – Полицейский офицер пробуравил меня острым глазом. Почему-то он не обращался к Бродскому. Может, стеснялся нобелевского лауреата?

– Разве я похожа на человека, который нарушает законы? – спросила я с легким упреком. – Я исправно плачу налоги и дорожу своей репутацией, sir.

Полицейский позвонил на стоянку и распорядился машину отдать. Кланяясь и благодаря, я вышла из полиции. Лауреат понуро следовал за мной.

– Ну, Яблочкина-Гоголева, ты даешь, – восхищенно сказал Бродский, когда за нами закрылась дверь.

Мы помчались на стоянку, заплатили сотню, забрали машину, и Бродский собрался в путь.

– Только, ради Бога, не несись как оглашенный, – напутствовал его Витя, – если тебя за превышение скорости остановит дорожный патруль, да еще без регистрации, напрочь отберут права, understand?

– Еще как! – Иосиф нас расцеловал и отчалил на своей машине в Саут-Хэдли.

Такова история автографа «Примите, Штерны этот том, а посвящение потом» на книге «Бог сохраняет все». Другого посвящения мы так никогда и не получили.

Сорокалетие

Двадцать четвертого мая 1980 года Иосифу Бродскому исполнялось сорок лет. За несколько месяцев до дня рождения позвонил Гриша Поляк и спросил, не хочу ли я войти в редколлегию альманаха «Часть речи».

В редколлегию вошли шесть человек: Петр Вайль, Александр Генис, Сергей Довлатов, Лев Лосев, Геннадий Шмаков и я. Кроме рижан Вайля и Гениса, – литераторов на полпоколения моложе нас, – остальные члены редколлегии были ленинградцами, знающими Иосифа и друг друга много лет.

Сейчас, держа в руках этот альманах, я испытываю нечто вроде болевого укола в сердце. На его страницах собралось несколько очень дорогих мне людей, которых уже нет в живых.

Нет издателя Поляка и нет юбиляра Бродского. Нет Довлатова и Шмакова, с которыми связаны лучшие четверть века моей жизни. Нет Татьяны Яковлевой-Либерман, выступившей в «Части речи» со своими воспоминаниями. Нет Пети Вайля.

Гриша Поляк просил меня участвовать в альманахе в трех ипостасях: автора, редактора и «добытчика», то есть мне было поручено достать для альманаха ранний рассказ Набокова «Случайность» и малоизвестное интервью с ним, которое мы хотели перевести на русский язык.

Напечатать рассказ Набокова было непростой задачей. В отличие от тогдашнего Советского Союза, в Америке всегда очень строго следили за соблюдением авторских прав, и нам требовалось разрешение вдовы Набокова Веры Евсеевны, которая была человеком жестким и несговорчивым. Она давала согласие на публикацию Набокова только зарекомендовавшим себя изданиям с высокой репутацией. Наш еще не существующий альманах таковым пока что не являлся. Гриша не без основания боялся, что она откажет неизвестному издателю неизвестного альманаха публиковать, к тому же бесплатно, рассказ из наследия ее мужа. Тут могли помочь только личные контакты. Именно поэтому достать набоковский рассказ Гриша поручил мне.

Случилось так, что наша семья была давно и хорошо знакома с младшей сестрой Набокова Еленой Владимировной Сикорской. В отличие от своего брата, который категорически отказывался посетить Советский Союз, Елена Владимировна часто приезжала в Ленинград и бывала у нас в гостях. Когда мы эмигрировали, она навещала нас в Риме, и мы несколько раз гостили у нее в Женеве. Она возила нас в «Montreux-Palace Hotel» в Монтрё, где Набоков жил, и на деревенское кладбище в Кларенсе, где он похоронен.

Я позвонила Елене Владимировне и спросила, как подступиться к Вере Евсеевне, чтобы она отнеслась к нашей просьбе благосклонно. Елена Владимировна обещала, что замолвит за нас слово.

Она позвонила через два дня и сказала, чтобы я написала Вере Евсеевне письмо в Монтрё с описанием целей и задач нашего альманаха и перечнем его авторов. Вскоре от Веры Евсеевны пришел ответ с согласием.

Я рассыпалась в благодарностях. К сожалению, пока мы чухались, стало ясно, что нам не успеть перевести к сроку выбранное интервью.

По замыслу Гриши Поляка, члены редколлегии должны были просмотреть материалы, в том числе и произведения друг друга. И тут начинается то, что Бродский уничижительно называл «русские дела».

Авторы присылали или приносили Грише свои тексты в последнюю минуту, и о том, чтобы члены редколлегии успели с ними ознакомиться, не могло быть и речи. Мы со Шмаковым увидели «Часть речи» в уже готовом виде вечером 23 мая, то есть накануне дня рождения Бродского.

Как же я нагрелась, не видя до последней минуты, кто что написал. Например, в интервью Соломону Волкову на вопрос «Что вы чувствовали, переводя стихотворение Набокова с русского на английский?» наш юбиляр ответил: «Ощущения были самые разнообразные. Во-первых, полное отвращение к тому, что я делаю. Потому что стихотворение Набокова – очень низкого качества. Он вообще, по-моему, несостоявшийся поэт. Но именно потому, что он несостоявшийся поэт, он – замечательный прозаик. Это всегда так. Как правило, прозаик без активного поэтического опыта склонен к многословию и велеречивости. Итак, отвращение. Когда издатели "Кэньон Ревью" предложили перевести мне стихотворение Набокова, я сказал им: "Вы что, озверели, что ли?" Я был против этой идеи. Но они настаивали, – я уж не знаю, исходя из каких соображений (было бы интересно проследить истоки этой настойчивости). Ну, я решил – раз так, сделаю что могу. Это было с моей стороны такое озорство не озорство… И я думаю, между прочим, что теперь, то есть по-английски, – это стихотворение Набокова звучит чуть-чуть лучше, чем по-русски. Чуть-чуть менее банально. И, может быть, вообще лучше переводить второстепенных поэтов, второсортную поэзию, как вот стихи Набокова. Потому что чувствуешь, как бы это сказать… большую степень безответственности. Да? Или, по крайней мере, степень ответственности чуть-чуть ниже. С этими господами легче иметь дело».

Можно представить себе, что я почувствовала, прочтя этот пассаж. Да, Набоков не являлся поэтом «нумеро уно». Он сам это знал и не строил относительно своего поэтического дара особых иллюзий. Но отнести Набокова к категории посредственных поэтов, с которыми «легче иметь дело», – тон оскорбительный и непристойный. Извинением мог послужить тот факт, что альманах готовился как сюрприз (или полусюрприз), и Бродский, скорее всего, понятия не имел, что в него будет включен набоковский рассказ. Возможно, знай он это, повел бы себя деликатнее и лягнул Владимира Владимировича при другом удобном случае.

Но это еще не всё. Второй «антинабоковский» удар последовал от критиков Вайля и Гениса. В альманахе был помещен их очерк «Литературные мечтания». В этом, снабженном графиками-стрелками эссе, лихо, «с молодым задором», анализируется современная русская проза и ее лучшие представители: Солженицын, Искандер, Войнович, Аксенов, Ерофеев, Попов, Битов, Довлатов. У авторов нашлись теплые слова и для Мамлеева, и для Лимонова. И вот после глубокого анализа талантливой исповедальной современной прозы наши Белинский и Добролюбов кончают свой очерк таким grand finale: «Когда литература поверит в то, что она и есть главное духовное сокровище мира – сама по себе, а не как учебник жизни, – начнется новый, не такой шумный, но, может, блестящий этап. И знаменем его будет порожноослепительный Набоков!»

«Порожноослепительный» – единственное определение, которого удостоилась проза Набокова…

В каком положении я оказалась? Ведь я обещала прислать экземпляр альманаха и Елене Владимировне, и Вере Евсеевне. Прорыдав полдня на груди Гены Шмакова, я позвонила Поляку и красноречиво выразила свое мнение. Очевидно, так красноречиво, что в последующих рекламных аннотациях первого номера альманаха «Часть речи» член редколлегии и автор Людмила Штерн не упоминается, а фигурирует под псевдонимом «и др.».

Но и без альманаха «Часть речи» празднование сорокалетия Бродского оставило болезненный шрам в моей душе. Мы со Шмаковым даже придумали этому дню имя: ДНО – День Незаслуженных Обид.

Той весной я курсировала между Бостоном и Нью-Йорком, спорадически работая в художественной галерее Эдуарда Нахамкина. Своего жилья у меня в Нью-Йорке не было, и я останавливалась у Гены.

Недели за полторы до дня рождения Иосифа мы начали размышлять о подарке. Гена сказал, что поищет что-нибудь интересное у букинистов. Или подарит пластинки Гайдна и Пёрселла. Приземленная я склонялась к «чему-нибудь хозяйскому»: к посуде, кастрюле или постельному белью.

Иосиф был на редкость непритязателен и равнодушен к домашнему комфорту. Вряд ли он сам ходил по магазинам и покупал себе что-нибудь утилитарное. Да и гости, скорее всего, постесняются дарить поэту домашнюю утварь.

Я остановилась на бокалах и рюмках – все же у него бывает народ, и этот народ пьет. Купила, красиво упаковала, перевязала алыми лентами. Дня за три до юбилея Гена сообщил, что присмотрел в антикварной лавке настольную лампу и собирается купить ее в складчину с Леной Чернышевой: «Лампа – красавица, Жозефу понравится…»

– Откуда ты знаешь, что ему нужна лампа?

– Да он вчера звонил, приглашал… Я спросил, что подарить, и он сказал, хорошо бы настольную лампу.

– Слушай, а мне-то он не звонил.

– Он же не знает, что ты в Нью-Йорке. Наверняка звонил в Бостон, спроси у Витьки.

Оказалось, что и в Бостон Иосиф не звонил.

– Не бери дурного в голову, – сказал Шмаков, – Оська проявится, никуда не денется.

Наступил день рождения. Иосиф так и «не проявился». Существует английская поговорка: «Настоящий джентльмен никогда не обидит нечаянно». Значит, неприглашение на день рождения что-то означало, скорее всего, наказание за что-то. Но за что?

Я перебирала в уме возможные варианты своих проступков. То ли я где-нибудь что-нибудь ляпнула, то ли, напротив, чем-нибудь не восхитилась. То ли на меня поступил «компромат» со стороны.

Сердце не выдержало, и я набрала его номер.

– Привет, Жозеф. Как лучше тебя поздравить? Лично или телеграмму послать?

– Пошли меня лучше на х… – ответил поэт.

Меня как кипятком ошпарило. Я настолько остолбенела, что просто положила трубку на стол.

Шмакова не было дома. Я пнула коробку с бокалами ногой и рухнула на диван упиваться своим горем. И тут зазвонил телефон.

– Киса, прости меня… Я полный идиот и кретин…

Услышав голос Иосифа, я расплакалась.

– Киса, мяу… не плачь… приходи и плюнь мне в рожу.

– Иосиф, что произошло? За что ты меня так?

– Считай, что я психопат. Не обращай внимания… Прошу тебя…

– Скажи мне, что случилось?

– Людка, потом разберемся, приходи, слышишь?

– Но все-таки – в чем дело?

– Да понимаешь… Ты общаешься с Бобышевым… И всё такое…

– Что за бред! При чем тут Бобышев?

– Ладно… Ни при чем. Прошу тебя, пожалуйста, вечером приходи…

Через час явился Шмаков с антикварной лампой.

– Почему сидишь с распухшей рожей? – ласково спросил он. Я изложила ситуацию. Идти или не идти?

Гена сказал, что идти, двух мнений быть не может, иначе Жозефа замучает «еврейский guilt» (чувство вины).

– А между прочим, когда ты видела Бобышева последний раз?

Да, я видела Бобышева сравнительно недавно. Какое-то время тому назад в Бостон позвонил Иосиф и сказал, что Бобышев в Нью-Йорке. Спросил, знаю ли я об этом?

Я об этом понятия не имела. Со времени нашего отъезда из Ленинграда прошло четыре года, да и там мы с Бобышевым уже долго не общались.

«У меня к тебе просьба, – сказал Иосиф. – Найди Бобышева и расспроси про Андрея… Как он учится, чем увлекается, что читает… И вообще, какой он?»

Я как раз собиралась в Нью-Йорк. Не помню, кто мне дал координаты Бобышева. Мы встретились в баре неподалеку от Рокфеллер-центра. Выпили по коктейлю, поговорили… В том числе и об Андрее.

Мне было любопытно после стольких лет повидаться с Димой: все же нас связывала общая молодость и годы дружбы. Когда-то я даже «самоиздала» его ранние стихотворения. Переплетенный в оранжевый ситчик томик стихов, написанных между 1955 и 1962 годами, назывался «Партита». Он, как и изданный мной сборник Рейна, был напечатан в пяти экземплярах. К сожалению, у меня ни одного не сохранилось. Оказалось, что и у Бобышева осталось от этого «издания» только несколько потрепанных листков.

Я выполнила поручение Бродского. Встретилась с Бобышевым и расспросила его про Андрея. Разговор был вялый и тусклый, ничего интересного я не услышала, но тем не менее на следующий же день позвонила Иосифу. Помню, что он молча выслушал мой отчет, не задал ни одного вопроса и мрачно хмыкнул «мерси».

На юбилейный праздник к Бродскому я, конечно, пришла, но весь вечер, надувшись, просидела в углу «без всякого удовольствия». События последних дней – «Часть речи» и выходка Бродского – веселью не способствовали. Не помню даже, кто там был и что там было. Но мы с Геной пересидели всех гостей. Я решила, что не уйду, пока не выясню, в чем дело…

Разговор наш помню дословно:

– Чем я перед тобой провинилась?

– Ты за моей спиной дружишь с Бобышевым.

– Ты же сам попросил меня встретиться с ним!

– А ты и рада стараться! Могла бы отказаться. Ты прекрасно знаешь, как я к этому отношусь!

– Так зачем ты просил? Провоцировал меня, что ли?

– Never mind. Forget it, – проворчал Иосиф.

Он подошел к книжной полке, взял пожелтевший сборник «Остановка в пустыне», чиркнул автограф и протянул мне со словами: «Оцени, солнышко, отдаю последнюю».

Автограф был такой: «Людмиле Штерн от менее яркой звезды». Над словом «Людмила» он нарисовал сердце с двумя стрелами. Одна стрела это сердце пронзала, другая – пролетала над ним.

Я и растрогалась, и расстроилась. Растрогалась потому, что как-то давно пожаловалась, что у меня нет «Остановки», и он это запомнил. А расстроилась, потому что автограф мало того, что был язвительным, он был еще и двусмысленным.

– Спасибо, Ося, от более яркой звезды, – сказала я. – Всё насмешки строишь?

– Киса, ты же «Штерн», and I really mean it.

Оглядываясь назад, должна сказать, что драматические для меня события этого дня яйца выеденного не стоили. Когда мы с Геной собрались уходить и были уже в дверях,

Иосиф встрепенулся: «Подождите, я вам прочту стишок… сегодня сочинил». Он ушел в комнату и вернулся с машинописным листком. Это было одно из самых сильных и пронзительных его стихотворений – «Я входил вместо дикого зверя в клетку».

Оно кончается такими словами:

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

Эти слова перекликаются со словами ежеутренней еврейской молитвы: «Пока моя душа находится во мне, я буду благодарить тебя, мой Бог и Бог моих праотцев, владыка всех творений».

На этой высокой ноте, наверно, и следовало закончить, но не могу противиться соблазну снять напряжение момента и вызвать у читателя улыбку.

Несколько лет тому назад мне попался в руки один журнал, опубликовавший это стихотворение (журнал не называю, чтобы не ставить в неловкое положение его редактора).

У Бродского:

Я слонялся в степях, помнивших вопли гунна,

надевал на себя что сызнова входит в моду,

сеял рожь, покрывал черной толью гумна

и не пил только сухую воду.

В журнале:

Я слонялся в степях, помнивших вопли гунна,

надевал на себя что сызнова входит в моду,

сеял рожь, покрывал черной толью гумна

и не пил только сырую воду.

Редактор, вероятно, решил, что, несмотря на горестную жизнь, Бродский тщательно следил за своим здоровьем и воду пил исключительно кипяченую. Уверена, что Иосиф оценил бы эту редактуру.

Бродский – квартиросъемщик

Сказать о Бродском непрактичный – значит ничего не сказать. Его расходы, вернее траты, бывали иногда необъяснимы с точки зрения здравого смысла, его финансовые бумаги – в художественном беспорядке.

К бессмысленным тратам можно отнести увесистую сумму денег, которую Бродский вбухал в свою (вернее, не свою) квартиру на Мортон-стрит. Он много лет снимал ее у своего приятеля, профессора Нью-Йоркского университета Эндрю Блэйна. Квартира выглядела слегка запущенной, имела, как говорят американские риелторы, «усталый вид и нуждалась в некотором внимании». Однако была вполне жизнеспособной.

И вот в 1990 году, охваченный внезапным пароксизмом хозяйственности, нобелевский лауреат затеял на втором этаже Мортон-стрит ремонт стоимостью в несколько десятков тысяч долларов.

Когда Иосиф объявил о предстоящем ремонте, я пыталась объяснить ему, что люди, находящиеся в здравом уме и твердой памяти, чужие квартиры не ремонтируют. Ибо конец всегда плачевен. Случится одно из двух: или хозяин взвинтит квартирную плату, или к нему, откуда ни возьмись, свалится на голову племянник (тетка, бабушка, брат бывшей жены), и поэтому жилец должен будет срочно выметаться…

Иосиф не внял моим предупреждениям: ремонт был сделан, и очень хорошо. Квартира преобразилась. Но я как в воду глядела. Через года два после окончания ремонта хозяин Бродского внезапно женился и ему срочно эта квартира понадобилась.

Но он все еще жил на Мортон-стрит, когда в его жизнь вошла Мария. Она ожидала ребенка, то есть там, где был один, должно было стать три. Необходимые для работы уединение и тишина Бродскому не светили, и он решил снять студию поблизости.

В газете «New York Times» ему приглянулось одно объявление о сдаче квартиры, и он захотел ее посмотреть.

Квартира находилась тоже в Гринвич-Виллидже, на Барроу-стрит, 34, неподалеку от его дома. Она представляла собой студию размером около 40 кв. м. на третьем этаже «браунстоуна» – особняка, когда-то принадлежавшего одной семье, а теперь превращенного в кооператив из трех квартир. Такие «браунстоуны» очень типичны для Нью-Йорка.

Хозяин, молодой человек по имени Дэвид Саловитц, знал меня через моих бостонских американских друзей. Когда он рассказывал эту историю, он понятия не имел, что я знакома с Бродским. Он жил в квартире со своим другом Стивеном. Это была молодая гейская пара, оба музыкальные и артистичные. Дэвид, обладатель глубокого бархатного баритона, наверняка сделал бы оперную карьеру, но Бог обидел его ростом. Коротышку Дэвида только изредка приглашали петь в малозначительных концертах. Этим занятием не прокормиться, поэтому Дэвид также работал то поваром, то официантом в агентстве, обслуживающем приемы и обеды в богатых домах.

Стивен – рок-гитарист средней руки – вечерами играл в барах, а днем работал швейцаром в роскошном доме на Пятой авеню. В один прекрасный день появился третий член семьи, боксер Люси, взятая из приюта для брошенных собак.

В «музыкальной» студии и так было шумно, а с появлением Люси стало невыносимо. Дэвид разучивал оперные арии, Стивен бренчал на гитаре, Люси подвывала. Владельцы двух других квартир потеряли терпение и предъявили Дэвиду ультиматум.

Ни перестать музицировать, ни расстаться с Люси молодые люди не могли. Им оставался единственный выход – переехать.

Дэвид нашел подходящее жилье в Бруклине, а студию решил сдать и этими деньгами оплачивать новую квартиру. Он поместил объявление в газете, на которое и откликнулся Бродский.

Иосиф позвонил и назвался, но имя Джозеф Бродский ничего Дэвиду не говорило. И все же он вздохнул с облегчением: человек по имени Джозеф Бродский вряд ли может оказаться афроамериканцем. Спросить «а вы, случайно, не негром будете?» категорически нельзя. Отказ сдать квартиру чернокожему карается законом. Но, с другой стороны, сдать квартиру негру может быть нежелательно по многим причинам, которые мы здесь рассматривать не будем.

Итак, Иосиф выразил желание посмотреть квартиру, и Дэвид, прежде чем условиться о встрече, решил задать потенциальному жильцу несколько «разрешенных» вопросов:

– Вы работаете?

– Да.

– Могу я спросить где?

– В основном дома.

– У вас есть специальность? (Дэвид Саловитц был бесконечно далек от литературы.)

– Думаю, что есть, – терпеливо отвечал Иосиф.

– Сколько вас тут будет народу?

– Я один.

– Есть ли у вас собака?

– Есть кошка, но у вас она жить не будет…

– Простите, а вы случайно не играете на музыкальных инструментах?

– Нет… Стучу, правда, на пишущей машинке.

– По ночам?

– А уж это как придется, но вообще ночевать я у вас не собираюсь.

Бродский пришел смотреть квартиру вместе с Марией. Мария была беременна и поразила Дэвида своей красотой. «Прямо как со старинной картины золотой раме». А вот ее муж не произвел на Дэвида большого впечатления: «Немолодой мужик, лысоватый, в мятых брюках и рыжеватом пиджаке, весь какой-то седовато-пегий».

Бродский с порога оглядел обшарпанные стены, заглянул в ванную с пожелтевшим унитазом и покрытой трещинами раковиной, подошел к окну, любуясь мокрыми крышами Гринвич-Виллиджа, выкурил две сигареты, пробормотал, что ему здесь очень нравится, потому что он чувствует себя как в парижской мансарде, и сказал, что въедет через неделю с письменным столом, креслом и пишущей машинкой.

Дэвид попросил за квартиру 1500 долларов в месяц. Обычно при сдаче хозяева требуют тройную плату – за первый и последний месяцы и задаток, который жильцу возвращается, если при отъезде он оставит квартиру в приличном состоянии.

Бродский без звука выписал чек на 4500 долларов, и Дэвида немедленно охватил типично еврейский комплекс вины. Он начал угрызаться, что и попросил дорого, и задаток взял, будто боялся получить обратно свою студию в непотребном виде. Впрочем, через два года, когда Бродский съехал, получив свой задаток назад, Дэвид угрызался еще больше, что не оставил его себе: «Квартира была так прокурена, что стены пожелтели и потолок почернел», – сокрушался он.

На следующий день Дэвид покрасил стены, побелил потолок, надраил пол и вымыл окна. Бродский пришел за ключом, обвел глазами посвежевшую студию и вздохнул: «И зачем вы всё это сделали? Мне нравилось, как раньше, тут был дух старого европейского жилья».

Среди клиентов агентства, где работал Дэвид, были Тина Браун и ее муж Гарольд Эванс – знаменитая и влиятельная журналистская пара, у них в гостях бывают светские и литературные сливки Америки. И вот через месяц после появления нового жильца у Тины Браун состоялся обед в честь дня рождения писателя Гора Видала. Одним из официантов был Дэвид, и я предоставляю ему слово, в моем грубоватом русском переводе.

«Обед был объявлен "black tie", то есть форма одежды – парадная. Дамы в большинстве в вечерних платьях, мужчины – в смокингах и бабочках.

За стол еще не сели, гости толпились в гостиной, и я разносил аперитивы. Вдруг открывается дверь, и входит мой жилец. В тех же брюках и том же пиджаке. У меня отвалилась челюсть, чуть не жахнул поднос с бокалами на персидский ковер.

Гости вокруг него сгрудились, на лицах восторг, будто Билл Гейтс или Шварценеггер пожаловали. Жужжат со всех сторон: "Джозеф, как чудесно, что вы нашли время… Джозеф, спасибо, что пришли… Джозеф, мы без вас за стол не садились… Джозеф, Джозеф, Джозеф…"

Меня он, конечно, не заметил, а если заметил, то не узнал. То есть ему в голову не могло прийти, что я могу тут оказаться.

Я проскользнул в кухню и говорю шефу: "Давай мне работу на кухне, выходить в зал я не буду, потому что морально и этически не могу обслуживать своего жильца. Я его хозяин все-таки… И вообще, откуда он взялся?"

Шеф-повар сказал, что Бродский – поглавнее всех тут будет. Он и нобелевский лауреат, и американский поэт-лауреат, то есть главный поэт Америки…»

От этой новости Дэвид совсем растерялся. Он так и не вышел «в залу», но крутился у дверей, разглядывая своего жильца, когда другие официанты сновали туда-сюда. И, сделал, кстати, довольно любопытное наблюдение. Он сказал, что Бродский сразу же сделался центром внимания и все гости внимали каждому его слову, забыв про Гора Видала, в честь которого был устроен этот обед. На вопрос, не показалось ли это ему ввиду «психического» шока, Дэвид уверенно сказал: «Нет». Все сидели, развесив уши, будто каждое его слово было на вес золота.

Бродский снимал Дэвидову студию около двух лет. Бывал он в ней нерегулярно – то по пять-шесть часов ежедневно, то неделями не появлялся. Платил за квартиру неаккуратно – иногда вовремя, иногда – вперед, а иногда чек от него не приходил по два месяца. «Звонить и напоминать ему я стеснялся, – рассказывал Дэвид, – а ведь только этими чеками мы могли оплачивать свою бруклинскую квартиру».

Доставалось Дэвиду и от его бывших соседей. Они звонили ему с жалобами, что Бродский сделал копии ключей, раздал их своим знакомым, и в студии то и дело ночуют русские. Они прокурили всю лестницу и ни днем ни ночью не запирают входных дверей… «Живем, как на вулкане», – жаловался профессор Рональд Спалтер, живущий на первом этаже.

Слушая Дэвидовы рассказы о вечере с Бродским в доме знаменитой журналистки Тины Браун: «Все гости внимали каждому его слову, развесив уши, будто каждое его слово было на вес золота», я невольно вспомнила реакцию малограмотного Нулиного родственника дяди Гриши, почти загипнотизированного Иосифом в другой части света.

Маргарет

Еще о родственниках. Леди Маргарет Каган, или Мара, как называют ее родные и друзья, оказалась моей троюродной сестрой, но, несмотря на этот факт, я познакомилась с ней только незадолго до нашего отъезда в эмиграцию.

Моя бабушка по материнской линии, Берта Крамер (о которой я писала во второй главе), была одной из четырнадцати детей елгавского фабриканта Льва Крамера. Все ее братья, сестры и их семьи жили до 1917 года кто в Петербурге, кто в Москве, а кто в Латвии и Литве. У всех у них хватило сообразительности эмигрировать из России после Октябрьского переворота.

Вскоре все контакты с родственниками, оказавшимися на Западе, прекратились. Советские анкеты интересовались: «Имеются ли у вас родственники за границей», на что советские люди (если они не самоубийцы) отвечали «нет».

Но в конце шестидесятых контакты начали восстанавливаться. Сначала появился родной мамин брат Жорж, а затем нас разыскала парижская мамина кузина Эльфа Сиддонс. Она-то и рассказала нам о Маре. Но сперва о самой Эльфе.

Фамилию Сиддонс Эльфа приобрела благодаря одному из своих многочисленных браков. Она утверждала, что актриса Сара Сиддонс, увековеченная на портретах Гейнсборо и Рейнольдса, является ее родственницей по мужу, и только благодаря нестыковке во времени (их разделяло почти два века) великие художники не смогли увековечить ее, Эльфу.

И действительно, Эльфа Сиддонс даже в свои семьдесят два года была хороша собой: высокая, статная, с пристальным взглядом зеленоватых, холодных как льдинки глаз, крупным носом и капризно изогнутыми губами. Ее рассказы о молодости меня ошеломляли, особенно о военных годах в Касабланке. Уже в эмиграции, посмотрев великий фильм «Касабланка», я поняла, откуда моя вновь обретенная тетка черпала сюжеты. Впрочем, свое хладнокровие, проявленное, по ее рассказам, в Касабланке, она подтвердила и во время визита в Ленинград. На третий день проживания в гостинице «Астория» Эльфа обнаружила пропажу сумки со всеми документами, то есть паспортом, визой, обратным билетом в Париж и крупной суммой денег. Тут бы в самый раз забиться в истерике, а Эльфа дозвонилась до начальника ленинградской милиции, кажется, генерала Соловьева, и ласковым голосом пообещала рассказать об этом эпизоде своему другу детства Леониду Ильичу. По непроверенным данным, у генерала случился сердечный приступ. Что же касается Эльфиной сумки, то она была подкинута ей в номер со всеми документами и даже с деньгами, пока она гуляла по Эрмитажу, а потом обедала с нами.

Во время застольных бесед (она прекрасно говорила по-русски) Эльфа сделала подробный историко-географический обзор расселения наших неведомых родственников. Особенно сильное впечатление на нас с мамой произвел рассказ о Маре, дочери Жени Штром. После революции мамина кузина Женя с родителями уехала в Германию, и следы ее затерялись. А ее дочь (и моя троюродная сестра Мара) оказалась не просто Марой, а леди Маргарет, женой лорда Джозефа Кагана, владельца знаменитой британской текстильной фирмы «Ганнекс» в Хаддерсфилде в центре Англии.

Выяснилось также, что у Мары есть младший брат Александр (Алик), который живет в Москве.

– Как, вы не знаете Алика? – удивилась Эльфа.

– Первый раз слышим о его существовании, – ответили мы хором.

Эльфа полистала свою записную книжку и написала на листочке телефон Алика.

– Будете в Москве, повидайтесь с ним, – сказала Эльфа, – он очень симпатичный.

Наверно, эта характеристика меня не впечатлила, потому что бумажку с телефоном я потеряла.

Прошло несколько месяцев, наступил Новый год, и почтовый ящик наполнился ворохом поздравительных открыток. Среди них оказалась и весточка от незнакомого Алика Штромаса, брата незнакомой же леди Маргарет.

«С Новым годом, ленинградские родственники, – писал Алик, – наша общая тетка Эльфа Сиддонс из Парижа, приехав в Москву, рассказала, что познакомилась с вами и что вы очень симпатичные. Она дала мне ваш адрес и посоветовала вам написать. Желаю здоровья и счастья и надеюсь познакомиться с вами лично». Далее следовали адрес и телефон.

Я решила ответить ему в свободную минуту, но свободной минуты не оказалось. Лишь весной, накануне командировки в Москву, разбирая бумаги, я нашла его открытку с номером телефона и позвонила в день приезда в Москву. Разговор наш помню дословно.

– Здравствуйте, Алик. Говорит ваша ленинградская родственница.

– Разве у меня в Ленинграде есть родственники? – интеллигентный голос, приятный тембр.

– Я получила от вас новогоднюю открытку, спасибо Эльфе Сиддонс.

– Что-то припоминаю. Как вас зовут?

– Люда. Людмила Штерн. Я в Москве в командировке.

– Как вы выглядите и сколько вам лет?

– Думаю, что я моложе вас, и надеюсь, что выгляжу неплохо.

– Сгораю от любопытства, – засмеялся голос. – Записывайте адрес и, если свободны, приезжайте сегодня, в любое время. Я весь день дома.

Я вошла в его квартиру в Неопалимовском переулке в четыре часа пополудни, а вышла из нее в начале шестого утра. Мы проговорили без перерыва тринадцать часов.

Алик оказался плотным сероглазым блондином среднего роста, с приятными чертами лица, обезоруживающей улыбкой и заразительным смехом. Этого одного уже было достаточно, чтобы захотеть с ним подружиться. Впоследствии же оказалось, что Александрас Штромас – юрист, политолог, друг Галича, один из самых блестящих, образованных людей, которых мне довелось встретить в жизни. Я благодарна судьбе за то, что он оказался моим троюродным братом, и за то, что в течение последующих двадцати восьми лет, вплоть до самой его кончины 12 июня 1999 года, он оставался моим близким и дорогим другом.

Тогда, в первый день нашего знакомства, сидя, как было принято в те годы, на кухне, мы выпили бутылку водки, бутылку вина, закусили селедкой с картошкой, доели остаток грибного супа и всё остальное, что нашлось у Алика в холодильнике. Конечно, тринадцати часов недостаточно, чтобы рассказать друг другу свои биографии, но кое-что об Алике и его семье я узнала. Например, что его сестра леди Маргарет прислала ему вызов и он уже находится «в подаче», то есть ждет разрешения на выезд на ПМЖ в Англию.

В течение нескольких месяцев, прошедших со дня нашего знакомства до отъезда Алика в Англию, мы часто виделись. Он приезжал к нам в Ленинград, мы вместе ездили в Вильнюс, где жила его кузина по отцовской линии Ирена Вейсайте, с которой мы тоже очень сблизились. Впрочем, об Ирене – отдельный рассказ.

Итак, Алик укатил в Туманный Альбион, а месяца через два в Союз прилетела по делам своей фирмы «Ганнекс» сама леди Маргарет. Алик по телефону из Лондона предупредил нас о ее приезде, и мы всей семьей отправились в Москву ее встречать.

Самолет приземлился вовремя. Все пассажиры материализовались, покинули аэропорт Шереметьево и растворились в московском дожде. А Маргарет все не появлялась. Прошло часа полтора, наши нервы накалились от недобрых предчувствий.

Наверно, самолет успел улететь обратно в Лондон, когда из таможенного чрева появилась Маргарет. Наше родство не вызывало сомнений. Среднего роста, коротко стриженная брюнетка, в элегантном английском костюме, Маргарет могла бы быть моим двойником, будь я вдвое тоньше, обладай я элегантным английским костюмом и британской выдержкой.

– Всё в порядке. – Маргарет улыбалась с олимпийско-британским спокойствием. – Таможня очень тщательно рылась в моем чемодане… Хорошо, что я приехала только с одним.

– Что-нибудь изъяли?

– Конечно… Для того и рылись… Три экземпляра Библии, которые я везла в подарок друзьям.

…Во время ее недельного визита мы впервые всерьез заговорили об эмиграции из Советского Союза. Отъезд Алика подлил масла в огонь. Решиться было очень непросто. По советским понятиям, наша жизнь протекала вполне комфортабельно и была бы таковой в дальнейшем, если бы мы не болтали лишнего и не обменивались с друзьями самиздатской литературой. Но мы обменивались и болтали.

Делясь с Маргарет нашими сомнениями и страхами, мы повторяли:

– Знаем, что ехать надо. Но боимся, что мы там пропадем.

– Уж если вы здесь не пропали… – засмеялась Мара. – Я бы на вашем месте не волновалась.

Наша дружба с Марой длилась тридцать пять лет. Рассказы о ее жизни оставили глубочайший след в моей душе. Наши бабки: моя – Берта Львовна и ее – София Львовна были родными сестрами.

Мама Маргарет Женя, приходившаяся кузиной моей мамы, тоже родилась в Санкт-Петербурге. Отец Жени Максим Козин был широко печатающимся журналистом. После революции Женя с матерью Софи и отцом уехала в Берлин, где в эти годы обосновались многие эмигранты. Там Женя и познакомилась с Мариным отцом Джорджем Штромасом. Он работал в Берлине в качестве советника по экономике при литовском посольстве. После короткого романа он женился на Жене и увез ее в Литву, в Каунас.

Я видела несколько Жениных фотографий. Высокая стройная шатенка, она казалась даже выше ростом, чем Джордж, наверно потому, что ходила на очень высоких каблуках.

Джордж Штромас, в отличие от многих литовских евреев, хорошо говорил по-литовски и принадлежал к литовскому истэблишменту даже более, чем к еврейскому. Если бы Джордж обратился в католицизм, он мог бы сделать блестящую карьеру в литовском министерстве иностранных дел. А Женя не чувствовала себя в Литве дома. Она считала своим родным языком русский и прекрасно говорила по-немецки и по-французски. Она мечтала жить в Париже и находила, что в скучном, провинциальным Каунасе не было ничего, что могло бы соответствовать ее артистическим запросам.

Главным политическим событием, изменившим статус и жизнь Литвы, явился пакт Молотова – Риббентропа, в результате которого последовало присоединение Литвы к Советскому Союзу. Мара запомнила этот день. 15 июня 1940 года она была в театре и, когда вышла на улицу после спектакля, впервые увидела советские танки. Стало понятно, что Литва и другие прибалтийские страны оказались в клещах между двумя дьяволами, между красным дьяволом и коричневым дьяволом. И неизбежно они будут раздавлены одним или другим. Или обоими.

Когда немцы вступили в город, начались еврейские погромы. Вооруженные литовцы, а не немцы, арестовывали евреев и грабили еврейские дома и магазины. В Слободке, в пригороде Каунаса, где была знаменитая на весь мир уникальная Слободская ешива, литовцы убивали студентов, учителей и их семьи. Джордж был зверски убит 26 июня вместе с четырьмя десятками других евреев: им засовывали водяной шланг, из которого мыли машины, в их рты и накачивали, пока их не разрывало. Это событие было обессмерчено немецким солдатом, который его сфотографировал.

После погромов в Слободке немцы организовали на этой территории гетто. За пределами гетто не должно было остаться ни одного еврея. Немцы не ограничивали будущих узников и позволяли им брать с собой любые ценности. Это оказалось очень умным шагом с их стороны, потому что на ограниченном пространстве было гораздо легче конфисковать ювелирные украшения и другие ценные вещи. Что и было сделано в первые же дни их пребывания в гетто. Решиться оставить что-нибудь у себя было опасно, потому что немцы могли за уклонение от сдачи расстрелять всю семью. Так что Штромасы отдали всё, что у них было.

Узникам выдавали скудный, голодный паек. Мара вспоминает, что хотя от голода они не умирали, но всегда были голодные. В гетто начались так называемые акции, чудовищные по своей изощренной жестокости.

Для первой акции немцы потребовали предоставить им пятьсот интеллигентных образованных мужчин для выполнения квалифицированных работ. От добровольцев не было отбоя. Они решили, что за работу получат паек побольше и будут в относительной безопасности, потому что представляют ценность для промышленности и экономики. Немцы отобрали пятьсот тридцать четыре человека. Всех их увезли и расстреляли.

В следующий раз на площадь Демократии (как абсурдно звучало это название!) согнали около двадцати тысяч человек. Люди думали, что это было сделано для переписи населения. Построенных в ряды узников начали сортировать налево – направо, налево – направо… Те, кто попал «направо», вернулись домой, те, кого отправили «налево», – около десяти тысяч человек, – были увезены и расстреляны. Погибла бабушка София Львовна, покончила с собой Марина мама Женя Штром, оставив в гетто Мару и Алика. Но несмотря на эту трагедию, продолжающиеся акции и голодное существование, висящая на волоске жизнь в гетто продолжалось.

Марина кузина Ирена познакомила Мару с молодым человеком, которого звали Иосиф Каган. Они с матерью приехали в Литву из Англии по делам своей фирмы, застряли, не успев уехать до начала войны, и попали в гетто. Маре было 17 лет, Иосифу – 27. Они понравились друг другу. Оба знали и любили литературу, музыку и живопись, так что им было о чем поговорить. И общались они на трех языках – русском, литовском и немецком. Иосиф уговорил Мару выйти за него замуж и уйти из гетто. До того, как немцы превратили гетто в концентрационный лагерь, уйти было сравнительно просто: вышел с рабочей бригадой в город и остался там. Проблема была – найти убежище.

В литейной мастерской, где работал Иосиф, он подружился с одним из литовских мастеров Витаутасом Минкявичусом. Они вдвоем построили стену на чердаке фабрики. Стена отгораживала фронтон чердака. И Иосиф должен был построить там убежище, крохотное место, в котором он бы тайно жил со своей матерью и с Марой.

Витаутас принес матрацы, простыни и полотенца, электрический нагреватель, несколько кастрюль и всякие хозяйственные мелочи. Он также снабжал их кое-какой едой. Проблемой была вода и личная гигиена.

Мара рассказывает: «Всё это было ужасно, это было чудовищно. А для Витаутаса это был невероятный, абсолютно невероятный риск. Как кто-нибудь, будучи в здравом уме, мог согласиться подвергнуть такой опасности не только себя, но и всю свою семью? Это вопрос, который не имеет ответа. Просто существуют люди, готовые на это, в отличие от наших друзей, к которым я стучалась и которые побоялись мне даже дверь открыть. Они не были героями».

Когда Каунас был освобожден от немцев, Иосиф решил вернуться в Англию, ведь там жили его отец, сестра и младший брат. Еще шла война, и они втроем, Иосиф, его мама и Мара, пробирались в Англию через Польшу, Чехословакию, Румынию и Италию. Это путешествие заняло больше года.

Брат Мары, двенадцатилетний Алик, остался в Литве. Его история – не менее фантастическая, чем история его сестры. Светловолосого сероглазого мальчишку принимали за литовца, и он, волею Всевышнего, попал в дом и воспитывался одноклассником и другом своего убитого отца, Антанасом Снечкусом, который с 1940 по 1974 год был генеральным секретарем Литовской коммунистической партии.

Семья Иосифа тогда жила на севере Англии, в Йоркшире. Они занимались текстильным делом. Отец Иосифа создал маленькую текстильную фабрику в городе Эл-ланд, и Иосиф проработал какое-то время на своего отца. Но потом Иосиф стал создавать свое собственное дело. Он оказался очень талантливым текстильным инженером и превосходным организатором. Он создал необычную ткань с набивным рисунком, которая к тому же была и теплой, и водонепроницаемой. На это ушли годы, но в конце концов он запатентовал ее как «Ганнекс». Его фабрика стала шить пальто, которые оказались очень востребованы не только в Англии, но и в других странах. Вскоре продукция фирмы «Ганнекс» стала знаменитой, пальто продавались успешно по всему миру, и дела пошли очень хорошо. Компания в маленьком

Хаддерсфилде давала работу более чем тысяче человек, и в то время это был очень значительный вклад в экономику. Их пальто носили английский премьер Гарольд Вильсон, американский президент Линдон Джонсон, Мао Цзэдун, Никита Хрущев. (Для стояния на трибуне Мавзолея в холодный, промозглый день 7 ноября лучшей одежды придумать было нельзя.)

Мара и Иосиф работали вместе. Мара отвечала за производство, Иосиф – за маркетинг. Но, как это было принято в то время, награды и почести доставались Иосифу. Он получил орден за развитие промышленности и стал поставщиком королевы Елизаветы и ее семейства. Сама Елизавета, ее супруг, принц Филипп, герцог Эдинбургский, четверо их детей – все носили пальто фирмы «Ганнекс». Иосиф был номинирован в кавалеры ордена Подвязки. Потом ему присудили звание пэра. С этим Иосиф получил и титул барона, и стал лорд Каган Эл-ландский, а Мара – леди Маргарет Каган. Они заказали герб, и Мара утверждала, что это единственный в мире дворянский герб с надписью на иврите.

В 1978 году начались неприятности. Компания, как это часто бывает, платила меньше налогов, чем государство считало необходимым, а юристы компании не смогли составить оправдательные документы.

Иосиф в это время был в Испании. Но Англия не могла требовать его ареста, потому что Интерпол не занимается налоговыми проблемами. Тогда «Ганнекс» обвинили в обходе установлений о пошлинах и обмене валюты, накоплении капиталов за рубежом и краже. Хуже всего то, что Иосифу, Маре и другим служащим компании было предъявлено обвинение в сговоре. Расследование тянулось до 1980 года. Иосифа арестовали в Париже, на Северном вокзале, когда он, соскучившись по дому, покупал билет в Лондон. В Англию лорда Кагана доставили в наручниках.

Когда Иосифа арестовали, он уперся и сказал, что не признает себя виновным, пока все участники дела не будут признаны невиновными. И, добившись этого, он признал себя виновным. Его приговорили к 10 месяцам тюремного заключения. Из этого срока он отсидел 6 месяцев, написал в тюрьме книгу и дал несколько интервью, утверждая, что никогда у него не было свободного времени для размышлений о жизни. Пока он был в тюрьме, дела фабрики пошли на спад, и вскоре выпуск продукции прекратился. Народ потерял работу, и это был печальный конец счастливой истории. Иосифа лишили рыцарского звания, у него отобрали свидетельство королевского поставщика, но он продолжал свою деятельность как лорд Каган, принимая активное участие в работе палаты лордов вплоть до своей кончины от инфаркта в январе 1995 года.

Казалось бы, жизненный опыт должен был сделать из Мары мизантропа. Она должна была бы ненавидеть немцев, литовцев и русских за их антисемитизм и погромы, за пролитые моря еврейской крови. Этого не случилось. Более светлого и либерального человека мне не приходилось встречать… Ей было жалко немецких военнопленных, хотя многие из них, наверное, были активными фашистами. Ей было жалко литовцев, которых преследовала советская власть, хотя среди них, наверное, были люди, которые участвовали в погромах. Она была добра и в своих суждениях непредвзята – ее отношение к человеку не зависело от того, к какой национальности, социальному слою или образовательному уровню он принадлежит.

Мара сыграла очень значительную роль в нашей жизни. Когда мы решили уезжать, она стала писать нам письма на гербовой бумаге палаты лордов, в которых описывала, как видные политические деятели Запада интересуются судьбой семьи Штернов. (Она полагала, не без оснований, что КГБ читает письма из-за границы, и хотела дать им понять, что если нас будут обижать, поднимется шум.) Когда мы оказались в Италии, она приехала к нам в Рим и помогала Вите в его переговорах с британским консульством на предмет получения работы в Англии. Из этого ничего не вышло, но для нас в тот период было безумно важно, что кому-то небезразлична наша судьба.

Когда мы, наконец, попали в Америку, Мара много раз приезжала к нам в Бостон, а мы бывали у нее и в Лондоне, и в Йоркшире. Мы вместе ездили в Вилиямполь, район Каунасского гетто, где Мара и Алик чудом спаслись.

Все годы в эмиграции мы чувствовали ее необыкновенную заботу и внимание.

Алик (Александр Штромас), уехавший в Англию в 1973 году, шестнадцать лет преподавал в Англии, а с 1989 года был профессором политологии в Хиллс-дэйл-колледже в Мичигане. Он умер в 1999 году в возрасте 68 лет.

Мара пережила своего младшего брата. Она скончалась от рака легких в апреле 2011 года в возрасте 86 лет. Я горько сожалею, что не успела написать о ней при ее жизни.

Римские каникулы

Итак, 5 сентября 1975 года наша семья покинула пределы СССР. Первая остановка на пути в новую жизнь – Вена. Мы прожили две недели в снятом для эмигрантов отеле «Zum Turken», хозяйка которого, фрау Беттина, разрешала включать газовую плиту только на полчаса в день и только на треть мощности. В тесной комнате стояли две кровати. На одной спали мы с Витей, на другой – мама с Катей. Из-за культурного шока я ничего в Вене не запомнила, кроме:

угнетающей чистоты на улицах – ни бумажки, ни окурка, ни соринки;

такой же угнетающей законопослушности местных жителей, не переходящих улицы на красный свет, хотя машин вокруг нет и в помине; чудесных пирожных в кафе

и нашего соседа по отелю, литератора Константина Кузьминского, будущего составителя «Голубой лагуны», девятитомной антологии советского самиздата 1960—1980-х годов.

Когда-то я бывала в Ленинграде у Кузьминского в гостях на Конногвардейском бульваре. Он любил принимать гостей лежа на постели, полуголый, облаченный в меховую шубу. В Вене Кузьминский жил в соседнем с нами номере с женой Эммой, по прозвищу Мышь, и двумя красавицами борзыми. Из-за этих-то борзых они и застряли в Вене – для получения визы в Америку собаки должны были пройти карантин. В Америке Кузьминские поначалу оказались в Техасе, в университетском городе Остин, под крылом профессора русской литературы Джона Боулта. В день Костиного сорокалетия профессор Боулт преподнес ему экстравагантный подарок. Над Остином кружил самолет, тащивший за собой ленту-плакат: «ККК – сорок лет, это вам не х…й собачий».

Местные жители, не читающие по-русски, все же испугались ККК, приняв эту аббревиатуру за ку-клукс-клан.

Из Вены нас отправили в Рим на специальном поезде, в запломбированных вагонах, следующим вне расписания и обычных остановок, в сопровождении итальянской мафии, которую наняла, по непроверенным слухам, еврейская благотворительная организация «Джойнт» для защиты советских эмигрантов от арабских террористов. Возможно, вагоны вовсе не были запломбированы, а мафиози были просто итальянскими железнодорожниками, но кто-то подбросил нам эту романтическую версию, и она пришлась по душе, потому что даже в то далекое время мы опасались терактов. Чтобы избежать «еврейского скопления» и не искушать арабских мальчиков бросить в нас бомбу, состав остановили на полустанке, в часе езды от центрального римского вокзала Термини. Нас пересадили в автобусы и разными дорогами привезли в город.

Поселили нас четверых – меня с мужем, нашу дочь и мою маму – в переполненном и грязном отеле «Чипро», рядом с уличным базаром. В первый же вечер некий Додик Шехтер, в прошлом одесский шофер, а ныне бизнесмен и знаток итальянской жизни, постучался в наш номер и скупил все запасы, призванные обеспечить нам безбедную жизнь на Западе: фотоаппарат «Зенит», подводное ружье, десять льняных простыней и палехские шкатулки. Заплатил гроши, но избавил от необходимости торговать ими (как многие) на римской барахолке «Американа», за что я ему по сей день признательна.

Наутро я разузнала, как в Италии осуществляют междугородний звонок, и отправилась на вокзал Термини звонить нашему другу Фаусто Мальковати.

Мы познакомились с ним в 1965 году. Группа итальянских славистов приехала в Ленинград учиться в аспирантуре, и с несколькими из них мы очень подружились. Нас удивляло, что столь далекие по происхождению, воспитанию и жизненному опыту люди оказались столь близкими нам по духу. Они были «порчены» русской литературой, любили ту же музыку и живопись, зачитывались теми же книгами, декламировали наизусть тех же поэтов. Среди них мы особенно сблизились с Фаусто, Сильваной и Анной.

Фаусто Мальковати было тогда двадцать пять лет. Он был очень хорош собой, широко образован и прекрасно воспитан. О семье его мы знали немного. Живет в Милане, сын врача-гинеколога, второй из четырех братьев. О Сильване мы ничего не знали, а об Анне – что она венецианка и очень знатного рода, чуть ли не из Медичей. У Анны были точеные черты лица, рассыпанные по плечам золотые волосы и замечательная фигура. Сильвана же просто казалась нам кинозвездой, может быть, потому, что была тезкой Сильваны Пампанини, очень тогда популярной.

Все трое, не жалуясь, с юмором переносили особенности советской жизни: общежитие с клопами, нехватку горячей воды в душе, долгую, темную и сырую ленинградскую зиму, отсутствие солнца, свежих фруктов и овощей. Но мы понимали, как им неуютно, и старались скрасить их жизнь, приглашая на толстые макароны с томатным соусом и сыром, которые мы простодушно считали аналогами спагетти, феттучини и лингвини.

– Вы не представляете, как мы ценим ваше гостеприимство, – говорил Фаусто. – Когда вы приедете в Италию…

Мы начинали смеяться, не давая ему закончить фразу. В то время рядовой советский человек мог видеть Италию только в итальянских фильмах или в своих снах.

Но в 1975 году колесо истории скрипнуло и повернулось, Леонид Ильич согласился обменять евреев на зерно, и мы оказались в Италии, среди величественных развалин, мраморных фонтанов и фресок Сикстинской капеллы.

– Вы в Риме? Это невозмо-о-ожно! – раздался в трубке протяжный голос Фаусто. – Сейчас же позвоню Анне и Сизи, и мы постараемся приехать в Рим на уикенд. – Где вы живете?

– Пока нигде, то есть в отеле «Чипро». Но нам велено за двое суток найти квартиру, так что к уикенду мы куда-нибудь переедем.

– Ну и прекрасно, мы вас найдем.

От Термини до «Чипро» десять минут ходьбы. Как только я вернулась в отель, в нашу дверь постучали. На пороге стоял посыльный с корзиной великолепных роз.

К ней была приколота карточка: «Benvenuto a Italia. Fausto». Мы были потрясены. Будучи, как я уже отметила, рядовыми советскими гражданами, то есть совками, мы понятия не имели, что цветы можно заказать по телефону из любой точки земного шара в любую другую точку того же земного шара.

Через день мы сняли квартиру на пьяцца Фонтеяна, на правом берегу реки Тибр, и переехали. И вот в наш новый итальянский дом нагрянули Фаусто, Анна и Сильвана с пакетами деликатесов и сластей, с бутылками вина и с решимостью сделать нашу жизнь в Италии легкой и приятной.

В Ленинграде мы много говорили о литературе, живописи и музыке и почти никогда о политике. Само собой подразумевалось – во всяком случае нами, – что мы смотрим на мировые события с одних и тех же позиций, хоть и с разных колоколен. Каково же было наше изумление, когда после третьей бутылки кьянти Сильвана страстно выступила в защиту то ли марксизма-троцкизма, то ли троцкизма-маоизма! Мы охрипли, споря до двух часов ночи, а утром хозяйка велела нам выметаться из квартиры, утверждая, что сдавала ее приличной семье, а не политическому клубу.

Итак, наши друзья разъехались, а мы оказались на улице. И, разделив общую эмигрантскую судьбу, отправились бы в пригороды Рима – Остию или Ладисполи, если бы не Ирина Алексеевна Иловайская, святая душа, царствие ей небесное. В те времена она еще не была ни секретарем Солженицына, ни главным редактором парижской газеты «Русская мысль», а работала в Риме. Выслушав нашу историю, Ирина Алексеевна отдала нам ключи от квартиры своих детей, пока те живут в Швейцарии, денег не взяла и просто сказала: «Живите». Нам очередной раз невероятно повезло: мы провели четыре волшебных месяца в центре Рима на улице Гаета.

Наше моральное и физическое здоровье для въезда в Соединенные Штаты проверяли почти так же скрупулезно, как дома, в Советском Союзе, когда я собиралась навестить дядю Жоржа в Париже. Выясняли, нет ли у нас сифилиса и туберкулеза и не являемся ли мы членами коммунистической партии. Разница заключалась в том, что к дяде во Францию меня не пустили, а для Америки мы все оказались годными.

Приехать в Италию в качестве туристов или очутиться там в качестве эмигрантов – это, как говорится, две большие разницы. Мосты домой были сожжены. Что ожидало нас впереди, мы понятия не имели. Мой английский был на нуле, Витя неплохо владел профессиональной терминологией, Катя, учившаяся в английской школе, была вполне «на уровне», а мама как-то обходилась с ее прекрасным немецким и очень приличным французским, ведь ей не надо было думать о поисках работы. А я то и дело погружалась в депрессивные ямы и писала друзьям в Америку панические письма. В частности, старожилу Бродскому, который к тому времени жил в Штатах уже три года.

Вот выдержка из одного из его утешительных ответов:

«Пишу тебе на хербовой бумаге, чтобы произвести благоприятное впечатление… Насчет адвайса я тебе скажу, что за Нью-Йорк волноваться поздно, потому что там все уже на месте, и если есть шанс найти там арбайт, то по твоему, Н.Ф. и Витиному характеру это самое подходящее место.

С другой стороны, если арбайт предлагается где-нибудь в Новой Англии, то его лучше брать, потому что Н.Й. там везде в 3–4 часах езды. Более того: одну вещь следует усвоить насчет Штатов. Никакая ситуация (работа, место жительства) здесь не является окончательной. Дело не только в том, что прописки нет: нет и внутренней прописки.

В среднем раз в три года (вообще чаще, но для тебя пускай будет раз в три) американ грузит свое семейство в кар и совершает отвал куда глаза глядят. Дело не только в том, что везде медом намазано, но и в том, что контракты в этой стране заключаются (будь то в сфере академической или инженерной), как правило, года на два. Дальше чувакам становится видно, хотят ли они тебя еще и хочешь ли еще их ты. Во всяком случае, к любому поступающему предложению следует относиться как к временному явлению. А у русского человека, хотя и еврейца, есть, конечно, склонность полюбить чего-нибудь с первого взгляда на всю жизнь. От этого – хотя бы чисто умозрительно – надо поскорей отделаться, а то потом нерв сильно расходиться будет, т. е. в процессе осознания.

Что до совершения отвала из Италии, то ты это постарайся оттянуть, потому что аире (арге, т. е. по-французски "после". – Л.Ш.) приехать тебе в Европу можно будет только года через два, не раньше. Вообще переход из мира нагана в мир чистогана проще, чем перемещения в последнем: будут – даже через два года – требоваться визы во все Палестины, кроме канадской и мексиканской.

Что же до самих Штатов, то они в чисто эстетическом отношении Старому Свету полярны, и глаз – за исключением Н.Й. и Бостона – радоваться будет редко. Чего тут, конечно, в избытке, так это природы, но я не думаю, что тебе это позарез.

С работой для тебя некоторое время будет довольно сурово, – при том, конечно, условии, что ты не возьмешься за старое, геологию, потому что со всякими точными дисциплинами тут оно проще, чем с преподаванием литературы, фенечки и т. п. Местных кадров навалом, и чувак со степенью за рулем такси не есть выдумка пропаганды, потому что чувак этот больше гребет за рулем такси и понимает это. Во всяком случае месяца два-три пробудете вы во взвешенном состоянии, и так как это неизбежно, лучше пробыть их в большом, вроде Н.Й., городе. И хотя я не советую рвать когти из Италии немедленно, с другой стороны, вы – и Витька в первую очередь – должны соображать, что раздача хлебов и рыб (в учебных заведениях, во всяком случае) производится именно в январе – феврале – марте.

Я хочу сказать, что всё устроится самым цивильным образом в любом случае. Если у тебя уж слишком разойдутся нервы, знай, что найдется тебе на черный день работенка в местном издательстве ("Ардис") на наборной пишущей машинке: печатать романы Набокова по-русски. Но это – на черный день, который, думаю, не настанет. А шанс этот покамест есть в Мичиганске.

Не знаю, успокоил ли тебя, но, киса, напиши мне про всех и вся, а? Понимаешь ли ты, что три с лишним года живу без сплетен? Это каково, образованному-то человеку! Что там Женюра, Толяй и иже, кто с кем и т. д. – интересно же. Что до меня – хотя понимаю, как тебе это скучно, – то я в высшей степени сам по себе и, в конце концов, мне это даже нравится – что-то в этом есть, когда некому слова сказать, опричь стенки. Что замечательно в этой стране, так это сознание, что ты он ер оун (on your own, т. е. "сам по себе". – Л.Ш.), и никто не…бет тебе мозги, что поможет, живот за тебя положит, то есть ситуация абсолютно лабораторная: беспримесная. Насчет общения у тебя, киса, определенно возникнут проблемы, но знаю, что ты их решишь. Что же касается Инглиша, то три месяца перед теликом сделают свое дело лучше всяких курсов Берлица – и вообще, запомни, что иностранных языков как таковых не существует: существует другой фонетический ряд синонимов.

Киса, уже третий час ночи, а мне еще рецензию на один роман века сочинить надо; так что я завязываю и надеюсь, что увижу тебя на цивильном итальянском фоне, т. к. собираюсь туда на Рождество, – если, конечно, евреи не дадут вам приказ на Запад.

Эх, не гулять больше под высокими стенами Исаакия, обсуждая личную жизнь Г.Н., не проносить гордо замшевую вещь под несытыми взглядами фарцов из кафе "Север" и не ставить кончерто гроссо Вивальди на проигрыватель, чтоб за стенкой не слыхали, как скрипят пружины матраса, на коем играешь с…»

Письмо кончается таинственным «ЖАМАИС!!!» (Это слово из нашего лексикона, шутливое произношение французского слова jamais – «никогда». – Л.Ш.)

В римском периоде нашей жизни мы были озабочены сиюминутными бытовыми хлопотами, например, поездками дважды в неделю на Круглый рынок за провиантом. Овощи и фрукты стоили там гораздо дешевле, чем в супермаркетах, но главной целью было раздобыть курицу по 100 лир за штуку. Особенностью такой курицы было отсутствие груди, которая продавались отдельно по более высокой цене. Безгрудые куры по прозвищу Крылья Советов были нашим главным питанием по дороге в Соединенные Штаты, и с тех пор – с грудями или без – я смотреть «на курей» не могу. Очень хотелось полакомиться жареными каштанами, или мороженым в кафе «Тге Scalini» на пьяцца Навона, но мы дрожали над каждой копейкой (т. е. лирой). Иногда мы ездили на барахолку «Американа», на которой наши эмигранты распродавали деревянные и мельхиоровые ложки, оренбургские платки, янтарные и малахитовые украшения и фотоаппараты «Зенит». Там можно было купить и отправить с оказией домой дешевые джинсы и куртки, о которых мечтали наши ленинградские друзья. Оказии случались редко: приезжавшие в Италию советские граждане боялись встречаться с «прокаженными» эмигрантами, именуемыми в советской прессе предателями.

Отступление: об Андрее Вознесенском

Почему именно здесь я решила написать об Андрее Вознесенском? С ним и с его женой Зоей Богуславской нашу семью связывали годы дружбы. Мы познакомились в середине шестидесятых, когда поэтические чтения Вознесенского, Евтушенко и Ахмадулиной заполняли стадионы. Я восхищалась Андреем и знала наизусть множество его стихов. Но здесь мне хочется вспомнить не о стихах, а о его человеческих качествах. Зимой 1975 года, уже подав документы на выезд, я с моим другом Геной Шмаковым приехала попрощаться с Москвой. Стоял снежный холодный февраль, и столица была охвачена эпидемией гриппа. Кому ни позвонишь – в трубке кашель, хриплый голос и жалобы, что всё тело ломит.

Мы бродили по пустынному городу – грипп унес на бюллетени тысячи москвичей – и повторяли как заклинание: запомни эту площадь, и этот собор, и рубиновые звезды в туманном от мороза небе, и лозунг «Слава КПСС», и плакат «Избирательный участок № 7», и Крутицкое подворье, и Донской монастырь, и горделивый фасад Большого. Ты больше никогда этого не увидишь.

На следующее утро мы отправились в Переделкино попрощаться с Зоей и Андреем и побывать на могиле Пастернака. Поймали такси, но с первой попытки не доехали: по дороге произошло вот что. На мне была мужская ушанка из волчьего меха, которую мой муж Витя привез из Иркутска. Спасаясь от холода, я завязала «шапкины» уши под подбородком. А в такси стало жарко. Я попыталась развязать тесемки, но бантик превратился в узел.

– Генка, попробуй ты, у меня ногти короткие, – попросила я. Гена попытался, но у него тоже были короткие ногти.

– Запрокинь голову, я попробую зубами, – предложил Гена. Он впился зубами в узел и стал его дергать.

– Что это он делает? – закричал шофер, увидев нас в зеркале заднего вида. Его лицо было искажено ужасом.

– Мой друг проголодался. Он, видите ли, Дракула и должен раз в день попить кровушки. А то у него падает гемоглобин.

Шофер резко затормозил и причалил к тротуару.

– А ну, выметайтесь, я не обязан возить всякие извращения!

– Да что вы испугались? Мы…

– Вылезайте немедленно, а не то повезу в отделение!

Мы, подвывая от смеха, вывалились из машины, он дал газ и исчез в морозной пыли.

Вознесенский повел нас на кладбище. Белое безмолвие. Ни человеческих, ни птичьих голосов. Могила Пастернака – снежный сугроб, и кусты вокруг утопают в снегу. И вдруг на одной из веток, казавшейся хрупкой и ломкой от мороза, мы увидели несколько крошечных свежих листочков. Будь я одна, решила бы, что у меня галлюцинация. Разве что-нибудь живое может родиться и выжить в февральскую стужу? Но Гена и Андрей их тоже видели. Было искушение эти листочки сорвать и увезти на память в Америку. Но мы их не тронули.

– Может быть, это знак, – сказала я Гене. – Может быть, мы с тобой когда-нибудь вернемся.

Гене вернуться не пришлось…

…Но давайте вернемся назад в Рим, в осенние дни 1975 года, где мы ожидали визы в США. Советским гражданам общаться с нами «не советовали», иначе говоря, это было запрещено. И советские граждане зарубили это себе на носу. Да и мы, не желая никого подводить, не искали контактов с соотечественниками.

В это время (кажется, по приглашению Пьера Кардена) приехал в Италию Андрей Вознесенский. Он попросил свою переводчицу разыскать нас, позвонил и сказал, что хочет прийти в гости. И еще предложил позвать приятелей-эмигрантов, если они захотят послушать его стихи. Смывшись с приема в его честь у Кардена, Андрей отправился к нам. Читал стихи, расспрашивал и рассказывал. Обратно в отель пошел почему-то пешком. Мимо него промчался парнишка на мотороллере и сорвал с плеча сумку, в которой было всё: паспорт, виза, билеты, деньги… Последовали очень неприятные вопросы и объяснения в советском посольстве: куда шел? К кому шел? Зачем шел? Не будь он Андреем Вознесенским, попрощался бы раз и навсегда с заграничными поездками. Но ему этих неприятностей показалось мало, и он предложил отвезти домой купленные нами на «Американе» шмотки для родных и друзей. Мы набили перекошенный «эмигрантский» чемодан. Когда в Москве Андрей снимал его с ленты, замок сломался, у чемодана отверзлась пасть, и наши подарки разлетелись в разные стороны. Я бы, наверно, умчалась прочь, притворяясь, что не имею никакого отношения к этому барахлу, а знаменитый поэт спокойно собирал на полу наши сокровища.

Когда мы поселились в Штатах, Андрей, приезжая, всегда навещал нас. И мы старались не пропустить ни одного его выступления. Когда я закончила первую свою книжку, он даже попытался выступить в качестве моего литературного агента, то есть звонил американским знакомым издателям, горячо меня рекомендуя.

По знакомству

Тринадцатого января 1976 года, аккурат под старый Новый год, наша семья перелетела Атлантический океан и приземлилась в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке.

Этот город производит ошеломляющее впечатление, и побывавшие в нем делятся на две группы: тех, кто его обожает, и тех, кто его ненавидит. Я отношусь к первой группе, и в ряду городов, где хотелось бы навеки поселиться, поставила бы его на второе место после Питера.

Первое предложение работы пришло Вите из Бостона, и мы под мои причитания уехали из Нью-Йорка, оставив там нашу дочь Катю, которая сумела поступить в Колумбийский университет без аттестата зрелости, после девятого класса советской школы. Ее знаний оказалось достаточно, чтобы успешно сдать американские тесты.

Впрочем, я успела поработать и в Нью-Йорке. К сожалению, очень короткое время, а точнее 35 минут.

Моя американская подруга Анн Фридман, будущая переводчица Довлатова, повесила в холле своего дома объявление, что эмигрантка из Советского Союза ищет работу бебиситтера. На большее я претендовать не могла ввиду отсутствия английского языка. Анн жила в доме Колумбийского университета, населенном профессорами и аспирантами.

В тот же день раздался телефонный звонок: меня пригласили работать за нормальные тогда пять долларов в час в семью профессора литературы эпохи Возрождения. Моим подопечным оказался мальчик Беня (Ben), десяти месяцев от роду. Беню одели, посадили в коляску, дали в ручку банан, и мы чинно отправились на прогулку. Спустились к реке Гудзон, омывающей Манхэттен с западной стороны, и двинулись по набережной. Прошли метров сто, а может и меньше. Вдруг раздался истошный Бенин вопль, что-то серое и страшное метнулось перед Бениным лицом и исчезло, и я увидела расцарапанное, кровоточащее, искаженное ужасом и болью лицо бедного ребенка. Белка, подлая тварь, спрыгнула с дерева и выхватила у Бени банан.

Не буду описывать, как мы примчались домой, как через три минуты подъехала скорая и отвезла нас с Беней и его мамой в госпиталь на предмет уколов от столбняка, промывания и заклейки царапин. «Спасибо тебе, Господи, – заливалась я слезами, – что глаза у ребенка целы». Меня уволили, выдав двадцать долларов, хотя я заработала за полчаса всего $ 2.50.

Благородство этой профессорской семьи (оказалось, что Бенина мама тоже профессор) нас поразило. Бенина мама позвонила через неделю и пригласила нас с Витей на прием (party), который она устраивала в нашу честь, чтобы познакомить со своими академическими друзьями и раздать наши резюме на предмет трудоустройства по специальности. Работу нам не нашли, но благодарность за этот жест я сохраню до конца своих дней.

В Нью-Йорке было много необычных знакомств на заре нашей американской жизни. Мне хочется здесь вспомнить еще об одном. Та же подруга Анн Фридман повесила в том же доме Колумбийского университета объявление, что эмигрантка из Советского Союза хочет давать уроки русского языка в обмен на уроки английского. На другой день раздался телефонный звонок, и мужской голос по-русски, но с заметным акцентом, сказал, что заинтересован в таких занятиях и готов сегодня же приехать. Я назвала адрес. Через два часа в дверь позвонили. На пороге стоял рослый, спортивного вида негр. (Теперь это слово – табу, надо сказать: рослый, спортивного вида афроамериканец; или, еще лучше, man of color.) От неожиданности я застыла, а он, шагнув вперед, улыбнулся двумя рядами белоснежных зубов и, протягивая мне руку, сказал: «Яробин Гилберт». По-моему, его развлекло мое замешательство.

Яробин был аспирантом юридического факультета Колумбийского университета, поступив туда после окончания Гарварда. Сын полуграмотных эмигрантов с острова Барбадос, он с раннего детства оказался необыкновенно способным, и у его мамы хватило упорства и сил добиться, чтобы мальчика приняли в элитную школу, которую он с блеском закончил. В момент нашего знакомства Яробину было двадцать пять лет. Он свободно владел пятью языками и готовился к большой карьере. Русским он занимался увлеченно и делал заметные успехи, чего нельзя сказать о моих достижениях в английском. Люди делятся на тех, кто любит учить, и тех, кто любит учиться. Я принадлежу к первой категории. Кроме того, я стеснялась своего жалкого словарного запаса и тяжелого акцента.

Внешность у Яробина была импозантная – вылитый актер Сидни Пуатье. Женщины на него оглядывались. Мы часто гуляли в Центральном парке, и я должна была по-английски рассказывать, что вижу вокруг. А я поручала ему прочесть одну-две главы из «Анны Карениной» и рассказать их содержание по-русски. Мы ездили с ним в Гарлем, заходили в какие-то экзотические лавки, обедали в кафешках, именуемых «щель в стене», – в местах, куда без такого сопровождающего я никогда бы не осмелилась сунуть нос. Еще не кончив аспирантуру, Яробин получил предложение от канала NBC готовить их журналистов к Олимпийским играм в Москве летом 1980 года и пригласил меня в команду. В мои обязанности входило объяснять журналистам особенности русского менталитета и учить их основам разговорного языка. Я было настроилась сделать блестящую карьеру на американском телевидении, но тут советские войска вторглись в Афганистан, и Запад решил бойкотировать Олимпийские игры.

А вот Яробину всю жизнь сопутствовала удача. Сейчас он – вице-президент компании «Pepsico».

Итак, первое предложение работы Витя получил из Глазного научно-исследовательского института в Бостоне: их компьютерному центру требовался программист. И мы, прожив почти год в Нью-Йорке, переехали в Бостон. Витя с радостью, а я – со стенаниями: так жалко и страшно было оставлять Катю одну в «городе желтого дьявола». Я была уверена, что уезжаем ненадолго, что Витя или я найдем другую работу и вернемся в Нью-Йорк.

Прошло сорок лет, а мы все еще в Бостоне.

Направляясь в Америку, я была полна радужных профессиональных надежд. Какие проблемы с устройством на работу могут возникнуть у кандидата геолого-минералогических наук, специалиста по устойчивости глин, лессов и прочих слабых пород? Да никаких, полагала я, уверенная, что за меня будут бороться фирмы и университеты. Стоит только слегка овладеть английским…

Однако, приземлившись в Новой Англии, я поняла, что по ценности и широте применения в этих краях моя профессия может сравниться только со специальностью энтомолога – знатока насекомых Новой Гвинеи. За два года поисков в Бостоне я не видела ни одного объявления, имеющего ко мне хоть какое-то отношение. Дома, в Ленинграде, я прекрасно знала, как получают недосягаемую работу. Ее получают благодаря нужным связям, иначе говоря, по блату. Было известно, кого пригласить на обед, кому дать взятку, кого обворожить.

Здесь у нас нужных связей не было. Надежды увядали, депрессия расцветала. Мой старинный приятель, в прошлой жизни известный литературовед, а ныне – нью-йоркский таксист (наверное, один из тех, о ком мне писал Бродский в Италию), усугублял мое уныние.

– Кому мы тут нужны с нашими научными степенями и «кухонным» английским? Пора повесить на стену в ванной кандидатские дипломы и стать реалистами.

Как оценить, насколько «кухонным» был мой английский? Америка – страна эмигрантов, поэтому американцы терпимы и великодушны. Когда я научилась произносить три фразы – «How are you?», «How much?», «Please, thank you», – мне говорили: «У вас превосходный английский». Когда я выучила еще десять фраз, мне говорили: «У вас очень приличный английский». Меня буквально распирало от гордости, пока все тот же приятель не спустил меня с облаков: «Какая же ты наивная дура! Только когда американцы перестанут расхваливать твой английский, можешь считать, что ты в порядке».

В конце концов, я засунула в стол свои дипломы и подала заявление в «Макдоналдс». Оказалось, что я слишком стара, чтобы бросать картошку в кипящее масло. В фирме «Хэппи Бэбис» мне не доверили нянчить детей, боясь, что я заражу их коммунистической идеологией. Дом престарелых не был убежден, что я справлюсь с мытьем полов и туалетов. И все-таки работу я нашла. И не какую-нибудь, а по специальности. Как же это случилось?

Проходя по Бикон-стрит мимо магазина сумок и чемоданов, я заметила в витрине лаконичный призыв «Help wanted» и толкнула стеклянную дверь. Мелодично прозвенел колокольчик, и я боязливо вступила на пушистый изумрудный ковер. Изогнутые лампы с опаловыми абажурами бросали холодноватый свет на дорогие кофры, замшевые сумки, чемоданы из крокодиловой кожи, изящные портмоне. Мне навстречу поднялся седой господин с манерами европейского премьер-министра и спросил: «Сап I help you?»

– Вот объявление в окне, – пролепетала я, тыча пальцем в витрину.

– Меня зовут Фред Саймон, – представился хозяин. Я тоже назвалась.

– Большой ли у вас опыт продажи чемоданов?

– Не думаю, – выдавила я, создав подобие улыбки.

– А когда вы в последний раз продали чемодан? – более осторожно поставил вопрос мистер Саймон.

Внутренне корчась от своего косноязычия, но пытаясь сохранить достоинство, я объяснила, что не только не торговала чемоданами, но вообще не продала в жизни ни одного предмета.

Премьер-министр улыбнулся, развел руками и сказал: «Sorry». Я тоже пробормотала «сорри» и, втянув голову в плечи, направилась к выходу.

– Подождите, а что вы вообще умеете делать? – остановил меня хозяин.

Я потупилась и объяснила.

Величие слетело с его лица. Он с размаху стукнул себя по коленке и взревел: «Really? Isn’t that amazing?» («Правда? Это поразительно!»)

Оказалось, что его сын, «малыш Дэвид», тоже геолог и профессор Массачусетского технологического института, всемирно известного MIT. Бурно переживая удивительное совпадение, Саймон-старший ринулся к телефону, и уже через два часа я постучалась в кабинет профессора.

Дэвид Саймон сидел, развалившись в глубоком кресле. Он был одет в заплатанные шорты и красную майку, надпись на которой призывала беречь рептилий. (Было ясно, что в семье происходит фундаментальный конфликт.)

Его волосатые ноги в стоптанных кроссовках покоились на столе, на кипе студенческих работ. Рыжая всклокоченная борода, сливаясь с нечесаными лохмами, придавала профессору сходство с запущенным скочтерьером. Я присела на краешек стула и без запинки ответила на вопросы, которые обязательно задают, как только услышат мой акцент: «Where are you from?» и «How do you like America?». Дэвид предложил мне кофе и с гордостью показал фотографии жены, трех дочек, пуделя и двух сиамских кошек. Разумеется, я шумно повосхищалась. Затем мы перешли к делу.

– К сожалению, я ни черта не смыслю в слабых грунтах, – огорченно сказал он, прочтя мое резюме. – Честно говоря, в студенческие годы я провалился на экзамене по их физическим свойствам… Но вот Берт! Ну конечно же Берт! – воодушевился он и с таким же энтузиазмом, как его отец, схватил телефонную трубку. Его разговор с таинственным Бертом оказался выше моего понимания, но вселял надежду, потому что он кивал головой, приговаривая «Yes, of course». Повесив трубку, он вырвал из блокнота листок бумаги, написал фамилию таинственного Берта и начертал план, как до него добраться. Взяв в руки бумажку, я прочла: Herbert Einstein.

– Какое знаменитое имя! – блеснула я эрудицией. – Уж не родственник ли он случайно…

– Sure, – рассеянно отозвался Саймон-младший. – Берт – внук старика Ала.

Я потеряла и так ограниченный дар речи. Для меня встреча с внуком Альберта Эйнштейна, или «старика Ала», означало примерно то же, что означает для американского подростка встреча с Мадонной или с Леди Гага.

Профессор Эйнштейн, стройный, по-европейски элегантный человек лет сорока пяти, встретил меня на пороге своего кабинета и немедленно всучил чашку кофе. За столом сидел пятилетний мальчуган и, высунув язык, старательно рисовал жирафа.

Желая подлизаться к мальчишке, я тоже взяла карандаш и изобразила единственно доступные мне фигуры: слона – «вид сзади» и зайца – «вид сбоку». Малыш сидел с каменным лицом, а когда я медовым голосом спросила «Угадай, кто это?», нетерпеливо передернул плечами.

– Подумай, на что эти животные похожи? – пришел мне на помощь его отец.

– Have no idea, – хмуро пробурчал правнук Эйнштейна.

Берт говорил с заметным немецким акцентом. Сам будучи иностранцем, он не поинтересовался, откуда я родом и как мне нравится Америка. Наша беседа заняла всего несколько минут.

– Вот список компаний, где может пригодиться ваш опыт, – протянул он мне листок. – Начните с Билла, он самый надежный. После ланча я ему позвоню. Оставьте, пожалуйста, ваш телефон.

Эйнштейн пожал мне руку и проводил до дверей. Не успела я войти в квартиру, как раздался телефонный звонок. Излишне объяснять, какие жуткие муки вызывает в первое время жизни в Америке каждый англоязычный телефонный разговор. Даже если ты можешь связать несколько слов, то понять, что тебе отвечают, практически невозможно.

Как-то я поделилась своими «телефонными» страданиями с миссис Голстин, участливой американкой, живущей этажом выше. Она понимающе кивнула и сняла с рычага телефонную трубку: «Видишь, детка, этот прибор совсем безопасен. Электрическое напряжение очень низкое, так что током тебя не ударит. Просто приложи трубку к уху, скажи "Хэлло" и слушай, что тебе отвечают. Я уверена, что когда-нибудь и в России установят телефоны». Потом она сунула руку в карман передника и вынула оттуда банан. «Хочу угостить тебя, дорогая, тропическим фруктом, очень вкусным и полезным. Называется он банан. Только сними сперва кожуру, а то заболит живот…»

Итак, вернувшись домой из MIT, я со страхом сняла трубку звонящего телефона.

– Говорит Билл Зойно, – медленно произнес голос. Такой язык понял бы глухонемой таитянин. – Приезжайте сегодня на интервью. – И он назвал адрес фирмы.

Разумеется, я его не поняла.

– Биг проблем, – тупо ответила я. – Ноу кар.

– Арендуйте, мы это оплатим.

– Донт ноу хау.

– Ну так возьмите такси, – засмеялся Билл. – Жду вас через час.

Легко сказать «через час». Конечно же в доме нет денег, и банк уже закрыт. Конечно же нет подходящей – строгой и элегантной – одежды для интервью. Я постучалась все к той же миссис Голстин. Хотя ее туалеты на два размера больше, чем мои, она любезно предложила мне белые брюки и розовую кофту. Такое одеяние было модно во Флориде лет десять лет назад. Она также дала мне двадцатидолларовую бумажку на такси, заглянула в «Yellow Pages» и написала на бумажке адрес фирмы.

Шофер остановленного мной такси был тучным лоснящимся негром в глубоким шрамом через всю щеку. Я села в машину с колотящимся сердцем. Господи, что со мной будет? (Ни одна из американских черт не прилипает к русским эмигрантам так быстро и надежно, как расовая неприязнь.) Вот завезет к черту на рога, и… от страха я сжалась в комок.

Спросив, куда я направляюсь и зачем, шофер не на шутку распереживался: вздыхал, кудахтал и цокал языком.

– Такой важный ответственный день. Но вы не нервничайте. Вы очень даже неплохо выглядите. Главное – выше голову, заложите ногу за ногу и смотрите им прямо в глаза. Уверен, возьмете их голыми руками. God bless you!

Выходя из машины, я протянула ему двадцать долларов.

– Come on! – сказал он и отвел мою руку. – Оставьте себе на счастье.

Секретарша, блондинка с ангельским лицом, встретила меня с таким радушием, будто я ее давно потерянная и внезапно обретенная сестра. Она провела меня в кабинет, и на пороге тотчас возник Билл – смуглый курчавый мужчина, с пухлыми щеками, в лиловой футболке и лимонно-пурпурных клетчатых брюках. Мой туалет сразу стал казаться скромным деловым костюмом.

Билл Зойно был совладельцем (как теперь, к моему ужасу, говорят по-русски) «консалтинговой» фирмы, определяющей по всей Америке надежность грунтов под атомными станциями, мостами и тоннелями.

– Вам здорово повезло, – сказал Билл, – увольняется наш геолог. Представляете, променял нас на кучу дохлой холодной рыбы!

Я вытаращила глаза, и Билл объяснил, что геолог унаследовал рыбный магазин и расстается с геологией. Потом он угостил меня кофе и задал несколько профессиональных вопросов. Не помню, что я отвечала, по-моему, мямлила нечто туманное. Будь я на его месте, такого специалиста не подпустила бы к фирме на ракетный выстрел. Однако Билл не казался обескураженным.

– Очень неплохо, – одобрительно сказал он. – В конце недели дадим ответ.

При выходе меня ждала секретарша и, лучезарно сияя, вручила чек на пятьдесят долларов – первый полученный мною в Америке чек. Через три дня из письма на фирменном бланке я узнала, что компания счастлива принять меня в свой штат.

Первый рабочий день ознаменовался столь драматическим событием, что я была уверена: он будет последним. Но начало меня растрогало. Когда в половине девятого я вошла на ватных от волнения ногах в лабораторию, на стене висел написанный по-русски плакат: «Лудмилла добро пожалуста».

Меня, конечно же, угощали кофе, спрашивали, как мне нравится Америка, и советовали «take my time» (не торопиться). К полудню мои почки плавали в кофейном море. В те времена на рабочих местах разрешалось курить. Освоившись, я закурила сигарету и бросила спичку в корзину для бумаг. Корзина вспыхнула, как олимпийский факел. Пламя перекинулось на лабораторный стол. Через секунду раздался вой сирен, подкатили пожарные и полицейские машины, а также две кареты скорой. Сотрудники метались, спасая документы и химические растворы. На полу стояли грязные лужи, в воздухе вилась сажа и летали обрывки обгоревшей бумаги. Но никто даже взгляда в мою сторону не бросил. А я путалась под ногами, полумертвая от стыда, горько сожалея, что при перелете в эту страну не свалилась в Атлантический океан.

Через два часа в лаборатории снова воцарилась тишина и чистота, и я уже собралась было вернуться к прежней жизни, как по селектору на всю компанию разнесся зычный голос Билла Зойно:

«Внимание, леди и джентльмены, мы приняли на работу очаровательную, но абсолютно сумасшедшую русскую леди. Только что она чуть не спалила нас к чертовой матери. Поздравляю весь персонал, ей это не удалось!»

…Через год работы в этой фирме меня послали в командировку в Калифорнию. Накануне этого события я зашла в уже известный магазин чемоданов. Похожий на западноевропейского премьер-министра Фред Саймон меня не узнал. Я напомнила ему, и мы расцеловались.

– Мне нужен небольшой хороший чемодан, – сказала я.

– Выбирайте любой, дорогая. Для вас скидка – тридцать процентов…

На исходе индейского лета

…Indian summer. Так называют здесь бабье лето, солнечный теплый октябрь, самый красивый сезон в Новой Англии. Листьям полагалось бы облететь, но они упрямо держатся на ветках и полыхают багровым, лимонным и пурпурным пламенем. Небо уже утратило пронзительно-синий цвет, по-осеннему побледнело, но мох еще свежий, и в нем прячутся последние в этом году подосиновики, подберезовики и маслята. Ликуют кузнечики и птицы, кроме них и меня, в лесу ни души. Я прислушиваюсь к их голосам и с замиранием сердца жду, что сейчас, в этот мирный гомон, ворвется боевой клич семейства Симпсонов.

В эту часть Новой Англии меня привели экологические проблемы. На границе индейской резервации Машин решено построить химический завод. Завода еще нет и в помине, а вокруг уже бушуют демонстрации протеста против загрязнения окружающей среды. Моя гидрогеологическая задача – доказать, что сточные воды будущего завода не угрожают заражению пока еще не тронутого края. Наша фирма отрядила меня взять пробы воды из рек, ручьев, озер и прудов, чтобы следить за изменением их химического состава.

– Будь осторожна, – сказал на прощанье главный геолог Аллан Хэйворд. – Индейцы начали борьбу за присоединение к их резервации соседних земель. Когда-то эти земли принадлежали их предкам. Конечно, борьбу они ведут легальную, наняли адвокатов, но… люди есть люди, иногда настроены агрессивно. Так что не шатайся одна по вечерам.

От этого предупреждения я скисла и даже позвонила мэру города Машпи.

– Скажите, пожалуйста, в ваших лесах безопасно работать?

– О чем вы говорите? – возмутился мэр. – Гораздо безопаснее, чем в Нью-Йорке или в Лос-Анджелесе. Эта чертова пресса раздувает всякие сплетни! Приезжайте и убедитесь! – Наступила долга пауза, потом мэр неуверенно сказал: – Правда, у нас есть Симпсоны, бедовые ребята. От них всего можно ожидать. Но я лично поговорю с ними. Не беспокойтесь.

И вот, почти не беспокоясь, я бреду вдоль лесного ручья и пытаюсь представить себе, как выглядит томагавк… Впрочем, возможно, я имею в виду бумеранг. В час дня в ресторане «Перст указующий» у меня встреча с местным санитарным врачом. Ресторан скрывается в дубовой роще. С дороги к нему ведет указатель в виде гигантского корявого пальца, укрепленного на щите, и надпись: «Drop in! You won’t be sorry» («Загляните к нам, не пожалеете».) Стены ресторана увиты диким виноградом, перед входом – пирамида ослепительных тыкв. На крыльце, загородив дверь, дремлет чудовищных размеров лохматая белая собака. Я с опаской перешагнула через сонную шкуру и толкнула дверь. Облокотившись на стойку бара, с бокалом в руке, стоял мужчина невероятной красоты. На нем был светло-серый фрак, шея повязана белым шелковым шарфом, на пальце сверкал сапфировый перстень. Серебряные кудри разметались по плечам, серебряные брови разлетелись до висков.

– Боже, какой вы красавец! – вырвалось у меня.

– Спасибо, я рад, что вам нравлюсь, – улыбнулся он.

– Не думайте, что он всегда так потрясающе хорош, – сказала кассирша, качнув полями черной шляпы. – Обычно он выглядит безобразно, я бы сказала, омерзительно… – Она вынула карманное зеркальце, напудрила нос и покрасила губы.

Я содрогнулась, увидя под шляпой ядовито-зеленое лицо, усыпанное золотыми мушками.

– Садитесь, пожалуйста, мэм. Лайла сейчас принесет меню.

Решив, что у меня галлюцинация, я протерла глаза. Ничто не изменилось. Я боком пробралась к столу и оглянулась. Ресторан был пуст, только в дальнем углу трое пожилых джентльменов посасывали пиво. До меня донеслись милые, привычные слова: ипотека, проценты, налоги… И вот появилась официантка, вероятно, Лайла, – в желтом в синий горошек купальнике, в заячьей маске и с длинным хвостом. Я зажмурилась.

– Our specialty today – печенка с кабачками и яблочный пирог. Хотите что-нибудь выпить вначале?

У кассы зазвонил телефон.

– Стивен, тебя! – крикнула кассирша кому-то внутрь.

Из кухни выплыл повар – толстяк с висящими усами, в балетной пачке.

– Привет, малышка, – промурлыкал он в трубку.

И вдруг за окном грянул выстрел… Это было уже слишком. Я взвизгнула и вскочила со стула.

– Абсолютно не о чем беспокоиться, – сказал серебряный красавец, – начался охотничий сезон. А вы, я вижу, в наших краях человек новый.

Я назвалась и объяснила причины своего появления в их краях.

– Похоже, вы собираетесь встретиться со мной. – Он протянул руку: – Ричард Смайли, санитарный врач.

– Очень приятно. А вы всегда такой нарядный, доктор Смайли?

– К сожалению, нет, только в Halloween.

О Господи! Как же я могла забыть? Сегодня 31 октября, День всех святых! День розыгрышей, диковинных нарядов, даровых сластей для детей и пирамид оранжевых тыкв.

– Я вижу, вы празднуете по всем правилам, доктор Смайли.

– О да! Мы вообще очень серьезно относимся к нашим праздникам и очень легкомысленно к нашим проблемам. Правда, Марджи?

– Говори за себя, Дик, – ответила кассирша и кокетливо ударила доктора веером по плечу.

Ричард Смайли взглянул на часы.

– Извините, что не могу поесть с вами. Я с утра набил брюхо сладкой дрянью и не в силах даже думать о ланче. Но вы не торопитесь, отведайте всего, кухня у нас превосходная. А я переоденусь и минут через сорок за вами заеду.

Когда доктор Смайли появился снова, он оказался коротко стриженным блондином в джинсах и клетчатой рубахе. Но… за спиной у него висел великолепный лук, на поясе болтался чехол со стрелами.

– А это зачем? – Я поежилась, вспомнив о Симпсонах.

– На случай, если встретим оленя. В нашем штате отстрел оленей разрешается только из лука.

– Не беспокойтесь за оленей, – вмешалась кассирша. – Он уже пятый год разгуливает с этим луком, но попал только раз, и угадайте во что? В пожарную машину… Она видна хорошо, потому что ярко-красная.

– Заткнись, Марджи, – огрызнулся доктор.

Когда мы садились в его джип, мистер Смайли на секунду задумался.

– Знаете что? Запаситесь-ка пивом на всякий случай.

Я послушно вернулась в «Перст указующий», купила дюжину банок «Будвайзера» и протянула их доктору Смайли.

– Спасибо, я-то не особенный любитель пива. Это для вас.

– Мне оно и вовсе не к чему, я пиво не пью.

– Видите ли, – осторожно сказал доктор. – Вам не вредно иметь с собой пиво… на случай, если вы встретите кого-нибудь в лесу… ну, скажем, Симпсонов.

Резервы моего оптимизма истощились. Единственная мечта – оказаться в Бостоне, в своей квартире, опустить шторы, надеть на дверь цепочку и выключить телефон.

До вечера мы размечали участки. Потом доктор Смайли довез меня до гостиницы.

– Звоните, если что, – сказал он на прощанье. – Всегда к вашим услугам.

На следующее утро я поднялась рано, еще не было и шести. Начало светать, из окон отеля «Адмирал» далеко, на горизонте, синели покрытые лесом холмы. Меня знобило при мысли, что я должна там сейчас оказаться. Я поставила в багажник своего «шевроле» банки пива, аппаратуру, стерильные бутылки, растворы, весь привычный гидрогеологический скарб. А на сиденье рядом с собой – большой гаечный ключ… На всякий случай.

Пока я доехала до ручья Таосукуетс, встало солнце. Я оставила машину на обочине и углубилась в лес. День выдался солнечный, прохладный и тихий. На кедровой ветке чирикала птаха с малиновой грудкой, под кедами хрустели сухие листья, через тропинку метнулся заяц.

А вот и ручей – граница индейской резервации… совсем такой же, как у нас на границе с Финляндией… Как давно это было! И было ли вообще? А если было, то в прошлой, совсем другой жизни.

Я набрала в бутылки воду, расположилась на траве и приготовилась измерять электропроводимость.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Надо мной стояли, словно ожившие деревья, три индейца. Как они подошли? Я не слышала ни шагов, ни шорохов, ни хруста веток. На меня смотрели шесть узких пристальных глаз… Господи! Как мне хотелось закрыть лицо руками и, зажмурившись, подождать, когда кончится страшный голливудский вестерн, зажжется свет в кинотеатре и будет можно идти домой.

– Привет, ребята, – отважилась пискнуть я.

Они стояли надо мной неподвижно. Лбы перетянуты кожаными обручами с медными нашлепками, на руках – такие же браслеты. У двоих черные патлы свисают до плеч, у третьего заплетена коса. Одеты в джинсы, надписи на майках призывают: «Лучше быть активным сегодня, чем радиоактивным завтра», «Расщепляйте деревья, а не атомы» и просто, без затей, – «Проваливайте отсюда».

– Что это за штука? – краснокожие братья принялись разглядывать прибор.

На смеси двух великих языков, путаясь и заикаясь, я стала вещать о проблемах региональной гидрогеологии.

– Сама-то откуда? – перебил меня индеец с косой.

– Из Бостона.

– А до Бостона где жила?

С моим акцентом разве скроешься? Услышав про Советский Союз, парни переглянулись.

– Этого чемпиона, Васили Аликсиив, знаешь?

– Господи! Конечно! Василий Алексеев – мой близкий друг! Учились вместе!

На непроницаемых лицах-масках мелькнуло любопытство. Ледяное поле между нами дало трещину. И тут я вспомнила о совете доктора Смайли.

– Слушайте, ребята, в багажнике у меня есть пиво. Боюсь, что оно теплое, но…

– Прекрасная мысль, – обрадовались индейцы. – Симпсоны от пива не отказываются.

Мы расселись на лужайке, открыли пиво, и я дала потомкам ирокезов и алгонкинов первую в жизни пресс-конференцию. Я рассказала им про всеобщую воинскую повинность, про паспортную систему, прописку и – из педагогических соображений – про судьбу выгнанных со своих земель крымских татар. Судьба крымских татар их поразила:

– Ну, это уж слишком, – удрученно качали они головами.

От пива меня разморило.

– Как красиво у вас! Как спокойно!

– Да, местечко пока что тихое, – подтвердил один из Симпсонов. – Кстати, мы живем неподалеку, за холмом, мили полторы отсюда. Так что, если чего надо или случится чего, можешь на нас рассчитывать.

– Что может случиться?

– Всякое бывает… Есть тут у нас ребята одни, братья Дженнингсы. От них всего можно ожидать… Ну, нам уже пора…

Они пожали мне руку и исчезли так же внезапно, как появились… Я смотрела им вслед. Потом подняла машинально с земли сухой кленовый лист. Его прожилки напоминали индейскую ладонь.

Синдром Клаустенберга

Вскоре я осознала, что работаю в проектной конторе, как две капли воды похожей на советскую шарагу, с названием, непроизносимым ни при каких обстоятельствах, и жизнь снова обходит меня стороной. Наметились явные признаки депрессии: бессонница, плаксивость и непреодолимое желание затеять склоку с мужем и мамой по любому поводу. Что сделала бы я дома в Ленинграде? Пошла бы к врачу? Ни в коем случае. Я позвонила бы подруге, скажем, Наташе (Гале, Соне), я помчалась бы к ней на такси в половине второго ночи – именно на этом времени суток настаивают русские эмигранты, хвастаясь перед американцами глубиной и нерушимостью своих дружб, – и излила бы подруге душу. К пяти утра стало бы ясно, что мои беды – ничто по сравнению с ее. Я утешила бы Наташу (Галю, Соню), и мы расстались бы до нового душевного кризиса.

Не то в Америке. Здесь принято лечиться у докторов.

Впрочем, теперь и на родине не брезгают психиатрами. Вот что писала мне в Бостон наша Нуля: «Коля, племянник мой, совсем спился. Направили его в психдиспансер. Доктор попался душевный, долго беседовал и выписал таблетки. Коля таблетки съел и снова пришел. А врача того уже нет. Помер, царство ему небесное, повесился по пьянке. А к другому Коля идти стесняется и пьет злее прежнего».

Друзья посоветовали мне вдумчивого итальянского психиатра по имени Джованни Ломбарди. Я записалась на прием в три часа и без пяти три вошла в его офис.

– Доктор примет вас через две минуты, – ласково улыбнулась секретарша.

Доктор принял меня через час. Черная бородка клинышком, томные с поволокой глаза, вкрадчивые кошачьи движения, многозначительное пожатие мягкой руки.

– Что вас беспокоит? – дивным баритоном спросил он.

– Всё, – сказала я, и к горлу подкатил ком. – Во-первых, часто болит голова.

– Подумайте, и у меня тоже, – сказал он и потер пальцами виски.

– Раздражительность, отвращение к семье и друзьям.

– А как насчет «О боже, я старею»?

Я кивнула, сраженная его проницательностью.

– Что-нибудь еще?

– Впустую потраченное время. – Я надеялась, он поймет намек.

– Звучит так грустно. – Сицилийские глаза доктора Ломбарди увлажнились. – Расскажите о первых двух годах вашей жизни. Как складывались ваши отношения с матерью?

– Так себе. Она творческая личность. Вечно то в театре, то в Доме кино. Просмотры, репетиции, спектакли. Я видела-то ее не каждый день. Меня растила няня.

– Понятно. У вас развился комплекс ожидания. А как вы переносите ожидание автобуса или метро?

– Никак. Хватаю такси.

– А очереди? Скажем, в кассу супермаркета или в кино?

– Очереди были главной причиной моей эмиграции из Советского Союза.

– Синдром Клаустенберга, – оживился доктор. – Будем лечить. Приходите через неделю. Уверен, что смогу вам помочь.

В следующий раз Джованни Ломбарди принял меня на полтора часа позже назначенного времени. Когда я входила в кабинет, у меня тряслись руки.

– Что вас беспокоит? – поводя очами, спросил он.

– Синдром Клаустенберга! – рявкнула я.

– Синдром Клаустенберга сопровождается потерей памяти. Жаловались ли вы в прошлый раз на потерю памяти?

Доктор углубился в историю болезни, а в моем мозгу отстукивали минуты на счетчике моей запаркованной машины. Наконец оплаченное время истекло – пятьдесят долларов штрафа обеспечено. Не надеясь на мгновенное излечение синдрома, я деликатным покашливанием привлекла его внимание:

– Доктор, извините, но лимит моего времени исчерпан.

– Сейчас дам рецепт. Принимайте таблетки и приходите через неделю.

Провожая меня до дверей кабинета, доктор Ломбарди на секунду дольше, чем следовало, задержал мою руку в своей мягкой ладони.

– Скажите, о чем вы мечтаете? Что бы вам хотелось в жизни делать?

– Н – не знаю, право… Может быть, писать рассказы.

– Прекрасная мысль, – оживился он. – И очень позитивная. Немедленно начинайте, не откладывайте.

Я отправилась в аптеку, купила таблетки и приступила к курсу лечения. Через неделю наметились некие улучшения:

1. Я написала рассказ, и семья его похвалила.

2. Во время мытья посуды я спела арию Риголетто.

3. В ответ на мамины слова «Надень пальто, сегодня холодно» не залаяла хрипло, а вежливо ответила: «Лично мне, мамуля, тепло».

4. При виде валяющихся на полу мужниных носков не разразилась рыданиями, а молча бросила их в корзину для грязного белья.

Похоже, доктор Ломбарди мне помогает, решила я, намереваясь продолжать лечение. Но, проторчав в ожидании следующего приема сорок пять минут, я сорвалась, нагрубила невинной секретарше и навек покинула Джованни Ломбарди. Так и живу с синдромом Клаустенберга.

Риелтор с человеческим лицом

Среди эмигрантов третьей волны, то есть приехавших в Америку в конце семидесятых, мы были в числе немногих, кто восемь лет спустя после приезда не обзавелся недвижимой собственностью.

Во-первых, у нас не было денег. Во-вторых… Впрочем, достаточно того, что и во-первых. Нам с Витей никогда не удавалось работать одновременно. Иначе говоря, то его увольняли, то меня выгоняли. Сперва, после года работы, начальник компьютерного центра, кстати, тоже русский эмигрант, заподозрил Витю в желании занять его место и выгнал его. Витя нашел другую работу, но моя контора потеряла большой проект – изыскания под строительство атомной электростанции (экологи постарались), и всю нашу геологическую группу уволили за ненадобностью.

Знак свыше, решила я, – с геологией покончено.

Когда мы подсчитывали наши ресурсы, то выяснялось, что, купив дом, мы обречены до конца жизни питаться баночными супами и лишь в дни национальных праздников позволять себе кутеж в «Макдоналдсе».

Поселились мы в Бруклайне, районе Бостона, в просторной квартире, которую снимали всего за 280 долларов в месяц. О, слава канувшему в лету социалистическому «рент-контролю», не позволяющему хозяевам самовольно повышать цены в соответствии с состоянием рынка!

Конечно, с потолка сыпалась штукатурка и раковины были покрыты паутиной трещин. Оконные рамы расшатались, и в них задувал океанский ветер. Но кто в здравом уме ремонтирует съемную, то есть чужую собственность?

Казалось бы, живи и радуйся! Наслаждайся свободой слова, печати, религий и собраний. Но нет. Отсутствие собственного жилья язвило душу и подтачивало здоровье. Можно ли быть счастливым, если друзья строят в подвалах бары, сауны и спортивные сооружения? Можно ли не впасть в депрессию, если те, с которыми на родине ты вкалывал за гроши в одной и той же проектной шараге, разводят в собственном саду павлинов и фазанов, держат в стойлах арабских скакунов, а в гаражах «бентли» и «бу-гатти»? Можно ли вообще заснуть, если твой бывший подчиненный соорудил на своем участке копию версальских фонтанов? Заснуть нельзя. Мы и не спали. Каждую весну нас охватывала домовая лихорадка. По воскресеньям, чуть свет, я бежала за газетой, с религиозным рвением изучала раздел «Недвижимая собственность» и подчеркивала соблазнительные объявления. Например:

«…Очаровательное ранчо. 2 спальни, 2 ванные, современная кухня, веранда, гараж, оборудованный подвал. Всего $ 275 000».

Такое скромное описание привлекало моего мужа, хотя ни 275-ти, ни 175 тысяч у нас не было. И при наших зарплатах банки в долг столько бы не дали. Но меня больше волновали другие объявления:

«Для тех, кто обладает первоклассным вкусом! Для тех, кто ненавидит компромиссы! Викторианская жемчужина! 6 спален, 6 ванных, палисандровая лестница с уникальной резьбой. Мраморные камины, библиотека, оранжерея, бильярдная, квартира для прислуги, теннисный корт. Зайдите в наш дом, и вам не захочется из него выйти. Всего $ 2 500 000».

Вот это написано для меня и обо мне. Это я обладаю первоклассным вкусом! Это я ненавижу компромиссы! И я звонила, и заходила, и мне не хотелось оттуда выходить…

Мы познакомились с дюжиной риелторов. Они показывали нам ветхие лачуги, строгие колониальные дома, викторианские поместья, дворцы, хижины и студии размером с собачью конуру. Время от времени мы делали offer, то есть предложение купить. Иногда их даже принимали. Тогда, проведя в сомнениях и страхе бессонную ночь, мы звонили риелтору и отказывались. Иногда мы даже проходили инженерную инспекцию и отказывались после нее. Иногда нам депозит возвращали, но чаще он пропадал.

– Беда в том, что наши запросы находятся в остром противоречии с нашим карманом, – говорил Витя Штерн.

– Ты абсолютно неправ, – возражала я. – Существует теория, что заработать на роскошную жизнь невозможно. Нужно просто начать роскошно жить и, крутясь как волчок, отдавать долги. Вспомни, как мы купили «жигули».

Это было много лет назад в Ленинграде. Проходя мимо Апраксина Двора, я увидела длинный хвост и поинтересовалась, «за чем стоим». Оказалось, стоим, чтобы записаться на «жигули». Не имея ни гроша за душой, я выстояла очередь и записалась. Принесла домой нацарапанный на клочке бумаги порядковый номер и подарила его Вите на день рождения…

Шли годы… И вот однажды я вынула из почтового ящика открытку, приглашающую нас в Апраксин Двор за «жигулями». На нервной почве у нас обоих поднялась температура. Стала обзванивать родственников и друзей.

– Выручайте. У нас подошла очередь на машину, а денег нет…

– Какое совпадение! У нас их тоже нет, – отвечали родственники и друзья. – Но положение наше несравненно хуже, потому что у нас даже нет очереди на машину.

Мы почти расстались с надеждой, но внезапно прорезался мой сокурсник, скрывшийся после окончания института среди камчатских вулканов. И вот, десять лет спустя, он снова в Ленинграде, – возмужавший, независимый, богатый и жаждущий интеллектуального общения.

– Слушай, что случилось с народом? – обиженно гудел он в трубку. – Никто во мне человека не видит, а только мешок с капустой. Кому ни позвонишь, все просят денег в долг. Надеюсь, вам не нужны башли?

– Ты нам послан Богом! У нас подошла очередь на «жигули».

– Сколько вам надо?

– 5200 рэ.

– Сколько стоит тачка?

– 5500.

– А 300 у вас откуда?

Мы были знамениты отсутствием сбережений. Деньги он привез в двух портфелях. В те годы советские граждане не оперировали кредитными карточками и чековыми книжками.

Взяли мы с Витей по портфелю, сели в автобус № 3 у Дома культуры работников связи и поехали в Апраксин Двор за «жигулями». По дороге размечтались… Летом поедем в Палангу… А, может, лучше в Карпаты? А оттуда махнем в Одессу.

«Садовая. Универмаги Гостиный и Апраксин Дворы, – отчеканил водитель. – Следующая остановка Литейный проспект».

Мы выскочили, дверь захлопнулась, автобус сорвался с места, портфели с деньгами остались внутри. Как Витя мчался за автобусом, как шарахались от него прохожие, как визжали тормоза, гудели машины и свистели милиционеры, – это тема для другого рассказа. Но автобус с деньгами он догнал.

Мы купили «жигули» цвета кофе с молоком, объездили Прибалтику и Западную Украину, побывали в Одессе и расплатились с долгами всего через два года. Так почему же мы сами не могли накопить денег даже на одно колесо?

Однако довольно воспоминаний. За годы «домовой» охоты я стала знатоком недвижимости. Научилась различать время постройки домов и архитектурные стили. Разобралась в дефектах крыш и фундаментов и освоила образ жизни древесных жуков и термитов. Я познакомилась с бостонскими банкирами, пожарными и адвокатами… А недвижимостью мы все еще не обзавелись.

Однажды я проснулась в особо удрученном настроении. Проведя сама с собой сеанс психоанализа, я установила, что причина депрессии кроется, как обычно, в отсутствии своего жилья.

– А не совершить ли безумный поступок? – спросило меня мое первое «я».

– Какого рода безумие имеется в виду? – поинтересовалось второе «я».

– Да купи ты, наконец, квартиру! – нетерпеливо воскликнуло первое «я».

– А откуда деньги взять?

– На занятые. Сколько сумеешь, возьмешь у банка, а остальное – у приятелей.

Не в состоянии спорить с раздвоенной личностью, я вышла на улицу и окунулась в тихий осенний день. Багровые листья шуршали под ногами, в воздухе ощущались смирение и прохлада. И тут оба моих «я» заговорили хором в унисон.

«Да брось ты мучиться! Зайди в какое-нибудь агентство, где тебя еще не знают, попроси показать тебе квартиру подходящего размера и… купи ее».

Новое риелторское агентство открылось недавно в одном квартале от нашего дома, на Гарвард-стрит. За столом сидела женщина лет сорока в голубой мужской парадной рубашке с жабо, в черных фрачных брюках с атласными лампасами и кожаной ковбойской шляпе. В углу ее рта дымилась сигарета. Она раскладывала пасьянс и при этом умудрялась разносить кого-то по телефону. Телефонная трубка была зажата между плечом и ухом, на левой руке сверкал ослепительный бриллиант не меньше чем в три карата.

Увидев меня, она кивнула, показала на стул и на табличку на своем столе, как бы знакомясь. Табличка гласила: «Бренда Морген – выдающийся риелтор».

Я села в кресло, пытаясь вникнуть в смысл ее телефонного монолога.

– Нонсенс! Надо быть последним идиотом, чтобы согласиться на это! Shit! Don’t be such a jerk! – рычала она и вдруг заразительно засмеялась. – О’кей, целую тебя, детка, всё обойдется. Ба-ай!.. Это мой бывший муж, – сказала она, всё еще улыбаясь. – Прямо не мужчина, а овца. Чем могу служить?

– Хочу купить квартиру…

– Давно ищите?

– Около трех лет.

– Ого! – Бренда вынула изо рта сигарету. – И много уже пересмотрели?

– Порядочно.

– А где вы сейчас живете?

– За углом, в съемной квартире. У нас две спальни, ванная, большая кухня.

– А какую квартиру вы хотите? Опишите вашу мечту.

– Три спальни, две ванные, отдельную столовую, камин.

– О’кей. – Бренда посмотрела на часы. – У меня есть полчаса, пошли.

Она надвинула на лоб свою ковбойскую шляпу и направилась к двери. Мы завернули за угол и оказались на нашей улице.

– Смотрите, Бренда, мы живем в этом доме, на третьем этаже.

Она кивнула, перешла дорогу и остановилась напротив, около точно такого же дома с таким же палисадником. Будто наш дом просто отразился в зеркале. Мы поднялись на третий этаж, и Бренда открыла ключом квартиру № 6.

Квартира № 6… Не судьба ли? Я родилась в Ленинграде, на улице Достоевского, в квартире № 6. Я жила в Риме, на улице Гаэта, в квартире № 6, в Нью-Йорке, на 74-й улице, в квартире № 6. Ив Бостоне мы живем тоже в съемной квартире № 6…

Итак, Бренда открыла дверь, и я перешагнула порог. Светло и просторно. Высокие потолки, паркетный пол, три спальни, две ванные, гостиная, столовая, камин… Квартира моей мечты… У меня даже в горле пересохло, и Бренда заметила мое волнение.

– Нравится?

– Сколько она стоит?

– 170 тысяч.

– Нет, невозможно… Слишком дорого.

– А сколько вы можете заплатить?

– 90 тысяч. Это – наш потолок.

– Tough luck («Ничего не попишешь»), – засмеялась Бренда. – Придется искать что-нибудь попроще.

– Но я не хочу попроще! – У меня из глаз брызнули слезы.

– Hey! Take it easy! – пробормотала Бренда и сдвинула на затылок свою шляпу.

Из окон гостиной был виден золотистый осыпающийся клен. Сквозь полупрозрачную листву просматривались окна нашего дома.

– Ну-с, так, – сказала Бренда и закурила сигарету. – С одной стороны, 90 тысяч за такую квартиру – оскорбление хозяевам. С другой, они полгода назад переехали в Калифорнию, и эта квартира у них, как камень на шее… Попробуем.

Она подошла к телефону и набрала номер.

– Миссис Гольдман? Добрый день, говорит Бренда Морген, у меня для вас есть прекрасные новости.

В трубке радостно заверещали, слов я, естественно, разобрать не могла.

– Очень солидные покупатели, – гудела Бренда, – и квартира им более или менее подходит… Однако требуется колоссальный ремонт. По их подсчетам, он будет стоить не менее 30 тысяч.

Я оглянулась. Во что тут вкладывать 30 тысяч? Разве что купить ванную из каррарского мрамора и раковины из пейзажного опала. Из Калифорнии спросили, сколько солидные покупатели предлагают за квартиру.

– Еще не знаю, у них есть и другие варианты. Я позвоню вам дня через два. Рынок сейчас ужасно вялый, на дворе, знаете ли, осень… – И Бренда повесила трубку.

– Пусть ваш муж посмотрит квартиру, и, если он в нее тоже влюбится, мы постараемся ее купить. Жду вас обоих здесь ровно в семь.

Вечером Витя посмотрел квартиру и влюбился в нее. Всю ночь мы не спали от страха, что квартира уплывет из-под носа, утром примчались к Бренде в агентство и сделали предложение на 90 тысяч. Бренда положила наши бумаги в стол.

– Бренда, пожалуйста, позвоните в Калифорнию, прямо сейчас, – попросил Витя.

– Ни в коем случае. Надо выждать.

– А что, если кто-нибудь еще…

В этот момент раздался звонок из Сан-Франциско.

– Миссис Гольдман, доброе утро, – пропела Бренда. – Не ожидала услышать вас в такую рань. Сколько у вас, шесть утра? Кстати, как чувствует себя ваша мама? Держу пари, что калифорнийский климат вылечит ее артрит… Мои клиенты? Я собираюсь показать им сегодня еще три-четыре квартиры… Право, не знаю, процент ползет вверх, и рынок прямо ломится от квартир… Боюсь, они не предложат больше восьмидесяти…

Из Калифорнии раздался крик «О, по!», и трубку повесили.

– Идите домой и не дергайте меня, – сказала Бренда. – Если будут новости, я вас найду.

У миссис Гольдман нервы тоже никуда не годились. Не успели мы выйти из агентства, как она позвонила снова. И Бренда сменила пластинку. Новый тактический прием – сострадание. Она сказала, что покупатели – эмигранты из Советского Союза, пять лет сидели в отказе. Там они были профессорами и академиками, а здесь поначалу убирали квартиры и работали в химчистке, пока не выучили язык и не нашли работу по специальности. В фирму свою ходят пешком, полтора часа в один конец… Машины у них нет. Одежду покупают в магазинах Армии спасения, едят только картошку и пиццу и вот, наконец, скопили 10 тысяч на первый взнос. От жалости к нам Бренда всхлипнула. Всплакнула и сострадательная миссис Гольдман. Ее дедушка с бабушкой прибыли из Гомеля девяносто лет тому назад. И хотя в черте оседлости они не были профессорами и академиками, но тоже мыли в Нью-Йорке полы и работали в химчистке. Слава Богу, их сын, папа миссис Гольдман, купил химчистку, и еще сорок других химчисток, и вышел в люди. Так что лично миссис Гольдман бедности не знала. И замуж вышла удачно. Мистер Гольдман был владельцем фабрики упаковочных материалов.

– Деньги Гольдманам абсолютно не нужны, – сказала Бренда. – Просто им ненавистна мысль не заработать больше.

Она бросила на пол свою ковбойскую шляпу. Ее всклокоченная кудрявая голова напоминала растрепанный кочан капусты.

– Человечество делится на две неравные части, – задумчиво сказала она. – Большая часть мучается от недостатка денег, меньшая – не знает, куда их девать. Но и отдать не хочет… Впрочем, всех денег все равно не заработать.

Для американского риелтора это было нетривиальное заявление, и у меня возникло подозрение, что Бренда – не просто риелтор.

– Бренда, давно ли вы в этом бизнесе?

– Пять лет, с тех пор как разошлась с мужем. А до этого преподавала в колледже, у меня докторская степень по иудаизму. Я читала курс «Женщины в Библии», а тема моей диссертации – Лилит. Боже, какая это была женщина! А еще я пишу стихи на иврите.

– Почему вы занялись продажей недвижимости?

– В колледже платили гроши, и, когда я ушла от мужа, нам с дочкой было не прокормиться. Кстати, мой муж – чудесный человек…

– Так почему же вы разошлись?

– Скука адская. Он пять раз в неделю играл в бинго. Как вспомню, волосы встают дыбом.

– Они у вас и сейчас дыбом.

Бренда засмеялась и пригладила свои вихры.

– Если купите эту квартиру, подарите мне гребенку и щетку… Ну-с, пора звонить в Калифорнию, сейчас мой ход.

– Добрый день, миссис Гольдман, мне удалось выторговать еще десять тысяч. Они дают 90. На вашем месте я бы согласилась, ведь квартира может простоять на рынке до весны. Представляете, сколько будет вам стоить ее содержание? Что? Отдадите за 100? Честно говоря, трудная задача, но сделаю всё, что от меня зависит… Чао.

– Бренда! Я не верю своим ушам! Неужели согласны? Неужели мы сможем ее купить?

– Если договоритесь с банком, наскребете 100 тысяч и начнете немедленно оформлять документы.

Нам удалось найти «гуманный» банк. Инженерная инспекция и подписание бумаг заняло около двух месяцев. И вот наступил этот день. Впервые в жизни мы стали квартировладельцами. Принимая ключи из Брендиных рук, я расплакалась.

– В чем дело? Что опять не так? – рассердилась Бренда. – Попросите у вашего врача валиум.

– А что, если мы потеряем работу и не сможем вовремя платить? А что, если мы заболеем?

– Джизус Крайст, Людмила Штерн! – проворчала Бренда голосом Вуди Аллена. – Мы изучали в школе Достоевского, нам говорили, что русские обожают страдать. Но не до такой же степени! Чего рыдать? Надо начать деньги зарабатывать, вот и всё. Займитесь бизнесом. Идите в real estate!

– Я в бизнес? Я продавать дома? Да никогда в жизни не сумею!

– Вздор! Поступайте на курсы, сдайте экзамен и начните работать.

– Спасибо, Бренда, за совет и заботу. Я подумаю. Может быть, весной, в апреле.

– Не в апреле, а в понедельник! – Бренда стукнула кулаком по столу. – В понедельник, в 8.30 утра! И чтоб я никогда не слышала «не смогу» и «не сумею», понятно?

Ее серые глаза округлились, щеки раздулись, и если бы она носила усы, то была бы копией Петра Первого.

– Хорошо, хорошо, – бормотала я, пятясь к двери, – пойду запишусь на эти курсы в понедельник… Спасибо… Огромное спасибо… До свидания…

Я выскочила в коридор, отдышалась, напудрила нос и опять постучалась к ней.

– Еще какая-нибудь трагедия? – спросила Бренда.

– Нет-нет… Я просто хочу спросить… Допустим, я кончу курсы и даже сдам экзамен… Что маловероятно… Но кто меня возьмет на работу? Без опыта, без связей, с таким жутким английским…

– Я! Вас возьму я! В это агентство! За этот стол!

– Но почему, Бренда? Зачем я вам?

– Будете работать с русской клиентурой! У меня на таких, как вы, терпения не хватает… Еще какие-нибудь вопросы?

– Только один. Объясните, почему вы так для нас старались?

– Я – человек религиозный и хотела сделать мицву (доброе дело). И вам, и Гольдманам. Они уже давно пытаются избавиться от этой квартиры, но за 170 тысяч ее ни за что не продать. Теперь они будут со спокойной душой наслаждаться жизнью в Сан-Франциско. Они купили эту квартиру двенадцать лет назад за 40 тысяч долларов… Так что никто не обижен!

Бренда встала из-за стола и крепко меня обняла:

– Какой подарок вы хотели бы на новоселье?

Рожденные заново в отеле «Ховард Джонсон»

Стоило мне закончить риелторские курсы, получить лицензию и поступить на работу в агентство Бренды Морген, как в мире недвижимости наступил мертвый сезон. Ничто не продавалось и не покупалось. Газеты из недели в неделю печатали объявления о продаже одних и тех же домов и квартир, банки выдавали кредиты под очень высокие проценты, которые мало кто мог себе позволить, риелторы, трагически закатывая глаза, предсказывали наступающий конец света. Я за полгода не нашла ни одного покупателя и не достала на продажу ни одного дома. А ведь риелторы работают без зарплаты, за комиссионные, и получают их только за совершенную сделку. А если сделок нет?

Я чувствовала, что новая карьера висит на волоске. Все мои жизненные мечты уступили место единственной цели – достать на продажу дом или квартиру. Заплетающимся от смущения языком я звонила домовладельцам, предлагая свои услуги. Русский акцент не способствует успеху, когда пытаешься убедить по телефону, какой ты опытный американский риелтор. Я подсовывала в почтовые ящики свою визитную карточку, а иногда просто звонила или стучалась в дома, на которых висели таблички «For sale by owner» («Продает хозяин»). Часто мне просто не открывали дверь, иногда – открывали, окидывали подозрительным взглядом и, стоило мне заговорить, захлопывали перед носом. Иногда одаривали любезными улыбками: «Очень сожалеем, но мы уже наняли другого риелтора».

– Кого, если не секрет?

– Синди Вонг из агентства «Вон-Тон».

– Опять Синди Вонг? – взрывалась Бренда, когда я, повесив нос, возвращалась в нашу контору. – Опять эта чертова Синди? Или ты разгадаешь секрет ее успеха, or else. «Or else» по-английски означает прямую угрозу.

Промышленный, да и всякий другой шпионаж был мне чужд и роль лазутчика нова. В Советском Союзе я изучала лессовые породы, а в свободное время сочиняла рассказы. Но ни лессами, ни рассказами в Америке не прокормиться. Если ты не врач, не программист, не банкир и не адвокат, – учись продавать. Хочешь – товары, хочешь – услуги. А чтобы моей новой профессией заработать на хлеб, надо научиться продавать и то и другое. Самое важное теперь перенять Синдины методы. Как она умудряется доставать дома на продажу? Чем она привлекает клиентов? Почему у нее покупают, а у меня – нет?

Я стала изучать Синдины объявления в газете. Они были ошеломительны:

«Не хватит ли обогащать чужого дядю? Не пора ли свить собственное гнездо и взглянуть на соседей из собственных окон? У меня есть дома на любой карман и вкус: студии, одно-, двух- и трехспальные квартиры, деревенские ранчо, викторианские и колониальные дома, виллы в мавританском стиле. Если деньги для вас не проблема, могу предложить роскошный особняк в стиле Тюдоров. Пять спален, три ванные, четыре камина, выложенные итальянским мрамором. Дубовые стеллажи в библиотеке, в гостиной – ниши для семейных портретов, дворцовый паркет, оранжерея, застекленная галерея для вашей коллекции живописи, гараж на три машины. В саду – отдельный домик для гостей. Туда можно и тешу поселить – звуки ее голоса до вас не донесутся. Покупка века! Всего три миллиона долларов! Звоните Синди Вонг!»

Такие объявления стоят кучу денег. Экономная Бренда эту же информацию передала бы так: «5сп. Зв. 4кам. гар. экстра. $ЗМ».

Итак, налицо – размах Синдиных инвестиций в рекламу. Ну а как она уговаривает домовладельцев поручить именно ей продажу дома? Для изучения этого вопроса я поместила в газете «утку» – объявление, что продаю свой дом. В моем объявлении не было ни имени, ни адреса – только телефон.

В восемь утра раздался первый звонок. Синди схватила наживку.

– Доброе утро, мэ-эм, я не слишком рано? Меня зовут Синди Вонг. Я – из риелторского агентства «Вон-Тон».

Только что наткнулась на ваше мастерски составленное объявление о продаже дома. У меня как раз есть покупатель, знаменитый австрийский психиатр. Он получил кафедру в Гарварде. Буквально через десять минут я еду в аэропорт его встречать. Можно нам посмотреть ваш дом?

– Нет, мисс Вонг, я продаю дом сама. Я не хочу платить риелторам комиссионные.

– Ах, не беспокойтесь об этом. Я продам ваш дом за такую сумму, которую вам самой никогда не получить. Можно заглянуть к вам на пятнадцать минут? Без всяких обязательств с вашей стороны.

– К сожалению, нет. Я уезжаю через полчаса.

И я повесила трубку. Но телефон зазвонил опять.

– Хэлло, это снова Синди, нас разъединили. Когда вы вернетесь в город?

– В среду поздно вечером… После десяти часов.

– Вот и прекрасно! Мы будем у вас в десять тридцать. Если моему клиенту ваш дом понравится, мы сможем оформить сделку за две недели. Могу я записать ваш адрес?

Синдин сценарий предстал передо мной во всей его простоте и величии. Никакого австрийского психиатра у нее нет. Роль Зигмунда Фрейда исполнит какой-нибудь ее приятель. Мой дом ему понравится, но не подойдет. (В подвале нет места для бильярда или во дворе – для теннисного корта.) Однако, восхищенная Синдиной расторопностью, я потеряю бдительность и подпишу с ней контракт на исключительное право продажи моего дома.

Медовый Синдин голос струился из трубки прямо в сердце. Я была почти готова нанять ее продавать свой несуществующий дом ее несуществующему психиатру из Вены.

– Ну и настырная баба эта Синди, – сказала я Бренде, придя в контору. – Наглая, как танк. Ни тени смущения, никаких комплексов.

Не говоря ни слова, Бренда сняла трубку и набрала Синдин номер.

– Привет, дорогая, это Бренда Морген из агентства «City Sky». Мне надо кое-что обсудить с тобой. Не заглянешь ли к нам завтра около двенадцати? Угостим пиццей и кофе. Можешь? Замечательно, завтра увидимся.

Синди Вонг появилась ровно в полдень. Хотя Вонг – китайская фамилия, Синди вовсе не китаянка и носит фамилию бывшего, третьего по счету, мужа. Она – шатенка с короткой стрижкой и серыми, настежь распахнутыми глазами, в которых то и дело вспыхивает необузданное ликование. Ей за пятьдесят, но выглядит гораздо моложе. Улыбка как у Одри Хепберн и собственные, белоснежные, незамутненные возрастом зубы.

Одевается Синди элегантно, вот и сегодня она притащилась к нам в таком изысканном наряде, будто собралась на ланч в Организацию Объединенных Наций. Черный костюм от Армани, фисташковая шелковая блузка от Версаче, замшевые туфли от Феррагамо, на шее – нитка жемчуга, не знаю от кого.

Бренда разложила по бумажным тарелкам пиццу и перешла к делу.

– Синди, мы знаем друг друга давно, лет эдак десять, не правда ли? И все эти годы мы работали с тобой с более или менее одинаковым успехом. А в этом году ты умудрилась захватить весь рынок недвижимости. Всюду твои вывески, твои рекламы, твои объявления. Ну-ка, рассказывай, как ты этого достигла?

– Девочки, дорогие, со мной случилось чудо!

– Какое еще чудо?

– Чистая мистика! Во мне произошла невероятная трансформация. Им удалось изменить мою натуру!

– Что ты несешь? Кому это им?

Захлебываясь от возбуждения, Синди затараторила о новых сверхъестественных психоаналитических курсах под названием «Актуализэйшен».

– Клянусь! Теперь я стала другим человеком! Меня не узнать, меня подменили. Они мне потрясающе помогли!

– Чем помогли? В чем помогли? – перебила Бренда.

– Ах, да во всем. Во-первых, я стала любить людей. Возьмите, например, моего брата Джима. Такого болвана поискать надо. Я с ним не разговаривала шесть лет. А теперь нас водой не разлить.

– Он что, поумнел в последнее время?

– Нет конечно. Это я стала добрее и перестала к нему цепляться. Да и вообще… У меня всегда замечательное настроение, ровное, без диких перепадов. Без всех этих «ups» and «downs». Раньше я была страшно стеснительная, самого низкого о себе мнения. Из депрессии не вылезала, только на таблетках и держалась. А теперь с депрессиями покончено и все таблетки выброшены на помойку. Я избавилась от стыдливости, мне теперь море по колено. Ничего не боюсь! Стучусь в любую дверь. Могу любого уговорить продать свой дом. Сказать по правде, я заработала в этом году в два раза больше, чем за пять предыдущих лет.

– Ну, и сколько стоит эта «актуальность»?

– 1000 долларов… Не так уж и много.

…Тысяча долларов! Я стала перебирать в уме, как можно замечательно истратить тысячу долларов. Во-первых, слетать в Париж и обратно. Во-вторых, неделю отдыхать на Ямайке или Барбадосе. В-третьих, записаться на целый год в клуб здоровья или купить сорок бутылок «Абсолюта».

– Я не могу выбрасывать на ветер тысячу долларов…

– Почему на ветер? – Бренда задумчиво покачивалась в кресле, накручивая на нос непослушную прядь. – А вдруг мы и впрямь начнем зарабатывать кучу денег? Я заплачу за нас обеих, а ты мне когда-нибудь вернешь. О’кей, Синди, спасибо за совет.

И вот в один прекрасный четверг мы с Брендой в числе 150 других «студентов» собрались в «Солнечном бальном» зале отеля «Ховард Джонсон». Сверкают зеркала, горят и переливаются хрусталики на люстрах, блестит паркет, сияют бронзовые ручки и шпингалеты, розовый бархат глубоких кресел обещает негу и покой.

Мы расселись в бархатные кресла, и на сцену поднялся субтильный брюнет в темно-синем костюме (грубиянка Бренда шепотом назвала его «плюгавый»).

Черный ежик волос с драматической седой прядью, кошачья пластика, бриллиант на пальце. Он поднес ко рту микрофон, гладя его в ладонях, как бокал с коньяком. В зал полился его вкрадчивый, словно обволакивающий голос.

– Добрый вечер, дамы и господа. Давайте знакомиться. Я – ваш руководитель Джанни де Нино. Сегодня мы будем заниматься до десяти вечера. С пятницы до воскресенья – с утра до полуночи. Итого – пятьдесят часов… Эти пятьдесят часов окажутся самыми важными часами в вашей жизни… Да, кстати о часах. В этом зале только я имею право смотреть на часы. Пожалуйста, все снимите свои часы и положите в сумки или карманы. Прошу вас повторить за мной хором: «Обещаем не смотреть на часы».

Народ, ворча, стал расстегивать ремешки и браслеты.

– За время семинара вы не должны принимать никаких лекарств. Ни от головной боли, ни от кашля, ни от поноса, ни от запора.

– А от астмы? От гипертонии? От артрита? От диабета? – послышалось со всех сторон.

– Повторяю – никаких. Болезни во время занятий вас беспокоить не будут. Организм позаботится о себе сам.

В зале раздался недоверчивый ропот.

– Оглянитесь вокруг, – задушевно сказал Джанни, – что вы видите? Чужие лица. Возможно, у одних из вас они вызывают недоверие и страх, а другим кажутся откровенно враждебными. Обещаю, что через три дня вы расстанетесь близкими друзьями.

На сей раз зал реагировал смешанным гулом недоверия и восхищения.

– Полагаю, что среди вас нет счастливых и довольных своей судьбой. Иначе зачем бы вы пришли сюда? Вас привели ко мне мучительные комплексы и психологические проблемы. Среди них – некоммуникабельность, усталость, утраченные иллюзии и надежды… И, конечно, одиночество…

В разных концах бального зала раздалось всхлипывание. Описание наших проблем показалось народу горестным.

– Подождите до конца нашего курса, – воскликнул Джанни, – вы не узнаете себя. Вы покинете этот зал энергичными и полными сил, о которых и не подозревали. Но, должен честно предупредить, эти дни будут трудными, я бы сказал – драматичными. Вы практически… умрете, пройдете через чистилище и семь кругов ада, чтобы восстать из пепла, как птицы феникс. Вы найдете себя! Вы вернетесь к себе! Вы полюбите себя, как самого лучшего, самого близкого своего друга!

Джанни замолк и слегка поклонился, ожидая оваций. Но зал оцепенел в ожидании волшебных перемен. Только за стеной, в кухне ресторана, непреображенные официанты стучали вилками и ножами. Из пятого ряда поднялся и стал пробираться к выходу пожилой полный джентльмен.

– Простите, – остановил его Джанни. – Куда это вы?

– В туалет.

– Вернитесь на место. Вам придется ограничивать и контролировать свои потребности. Выходить в туалет, курить, пить и есть разрешается только во время перерывов. Они будут через каждые три часа.

– Но я не могу рождаться заново с полным мочевым пузырем.

В зале захихикали. Несколько отважных выразили свою солидарность с бунтарем робкими аплодисментами. Джанни нахмурился и властным движением руки призвал вольнодумцев к тишине.

– Никаких поблажек! Наша работа требует абсолютной концентрации тела и духа. Вы сами скоро убедитесь, что можно со всем этим совладать… Простите, как вас зовут?

– Чарльз Монрой. Я все же хочу, если вы позволите….

– Не позволю. Садитесь, Чарли, не отвлекайте нас. А впредь, если вы собираетесь…

Не дослушав угрозы, Чарли стал пробираться к выходу. Это был большой, грузный человек с двойным подбородком и добрыми глазами. Джанни криво усмехнулся и пожал плечами, как бы говоря: «И что с него, дурака, взять». Затем он поправил безукоризненно завязанный галстук с драконом, пригладил безупречную свою прическу и сказал:

– Леди и джентльмены! Сейчас я предлагаю вашему вниманию первое упражнение. У каждого из вас под креслом лежит конверт. Достаньте его. В каждом конверте – восемь карточек. На каждой карточке написано одно слово. Например: искренний, неприятный, обаятельный, лживый, высокомерный, подозрительный, уродливый, привлекательный. У всех карточки одинаковые. По звуку гонга вы должны встать и пять минут гулять по залу, вглядываясь в лица. После чего вновь раздастся гонг. Тогда вы должны подойти к выбранному вами человеку и отдать ему карточку, которая, как вам кажется, этого человека характеризует. При этом вы имеете право сказать только одну фразу: «Я даю вам эту карточку, потому что…» – и объяснить причину. Получивший карточку должен сказать «спасибо». Никаких дискуссий и возражений. Так вы повторите восемь раз, раздав свои карточки и получив карточки от других. Это упражнение покажет, какое вы производите первое впечатление. После этого вы соберетесь в группы по десять человек, прикрепите на платья и пиджаки полученные карточки и расскажете, что вы чувствуете. Правильно ли вас оценили? Так ли вы оцениваете себя сами?

Я подумала, что в этой психологической игре есть серьезный изъян. Кто, находясь в здравом уме и твердой памяти, получив карточки «неприятный» или «подозрительный», признается: «Да, это вылитый Я».

Раздался гонг, и мы отправились гулять по залу, вглядываясь в лица. Они были испуганными и напряженными в ожидании «вердиктов». Полагаю, что всем нам хотелось провалиться сквозь землю.

Отдать незнакомому человеку «хорошую» карточку ничего не стоит. А каково вручить «уродливый» или «лживый»? А каково такие карточки получить? Я довольно ловко вышла из положения. Всучила карточку «уродливый» очень миловидной девушке и сказала: «Я даю вам эту карточку, потому что вы сами знаете, как вы красивая, и не будете огорчаться». Карточку «искренний» я отдала Чарли Монрою, вернувшемуся из уборной. Когда мы прикрепили карточки на всеобщее обозрение, оказалось, что Чарли Монрой прямо обвешан лестными наклейками. Моя начальница Бренда схлопотала две карточки – «уродливый» и три – «подозрительный». А какие наклейки достались мне, навсегда останется тайной.

В результате этой игры у одних настроение заметно поднялось, у других – понизилось до нуля.

А затем начался у нас сеанс медитации.

– Сядьте в кресла и расслабьтесь, – приказал Джанни. – Опустите плечи, вытяните ноги, закройте глаза и дайте вашей челюсти свободно повиснуть. Сейчас

погаснет свет и заиграет музыка. Вспомните горькую обиду, которую вам в жизни нанесли. Воссоздайте ситуацию, когда с вами обошлись несправедливо. На воспоминания – десять минут. Затем раздастся гонг. Каждый второй ряд повернет свои кресла на 180 градусов и окажется лицом к лицу с сидящим сзади. Вам дается одна минута, чтобы рассказать незнакомому человеку, что с вами случилось. Слушающий не имеет права ни отвечать, ни задавать вопросов. Через минуту вы поменяетесь ролями. Это упражнение научит вас рассказывать и, главное, слушать. Обратите внимание – в современном обществе люди совершенно разучились слушать.

Легкий гул в зале подтвердил, что эта особенность современного общества участникам известна.

Свет начал меркнуть, раздалась томительная музыка. Жаловалась скрипка, ей горестно вторила виолончель. Исполнялось трио Чайковского «Памяти великого артиста». Я честно старалась, но не могла вспомнить ни одной серьезной обиды. Картина ста пятидесяти взрослых людей, добровольно заплативших по тысячи долларов, чтобы сидеть тут с откляченными челюстями, представлялась мне столь абсурдной, что я захихикала невпопад. И вдруг в разных углах зала раздались всхлипыванья, сморканья и подвыванья. Минут через десять бальный зал сотрясался от стенаний. У меня, наконец, защипало в носу, и в этот момент раздался гонг. Молодая женщина, сидящая впереди меня, повернула свое кресло на 180 градусов и оказалась носом к носу со мной. Ее лицо распухло от слез, по щекам текли черные ручейки туши. Она протянула ко мне руки, как бы ища поддержки. Я сжалась в ожидании ее драмы.

– Когда мы с мужем поженились, – всхлипнула она, – то решили жить только для себя. Мы хорошо зарабатывали, купили квартиру в Бостоне и студию на Багамах. Детей решили не заводить, зачем они? Одно образование их влетит в копеечку. Но мои родители пристали – роди им внуков. Клялись, что будут нянчить, одевать с головы до ног, забирать к себе на выходные. В общем, уговорили. Я родила им внучку Абигэйл. Девочка – чудо: красивая, веселая, спокойная. И что вы думаете? Родители нас предали! Сперва приходили только раз в неделю, а потом отец вышел на пенсию, и они на всю зиму уехали во Флориду!

Я не могла поверить своим ушам. Она что? В своем уме? Погоди же, детка, я покажу тебе, что такое настоящая обида!

– У меня был в жених. Как-то раз он с приятелями выпил, подрался и всадил одному нож под ребра. Получил три года. Я его ждала, ни с кем не встречалась и каждый день писала ему письма. Когда он вернулся, мы стали жить вместе, но со свадьбой он не спешил. «Вот кончу колледж, – говорил, – тогда и поженимся». Я вкалывала на двух работах, чтобы платить за его образование. Когда он был на последнем курсе, я забеременела. За месяц до родов он объявил, что разлюбил меня и что «наша жизнь – ошибка». Еще сказал, что у меня узкие горизонты, как у динозавра, и вообще что он не может жить с республиканкой… Так и ушел, забрав телевизор, компьютер, тостер и кота Никсона. Я бы его простила, если бы не Никсон, но без кота я жить не могу. В общем, от шока у меня начались преждевременные роды… Я родила…

– Кого? Мальчика? Девочку? – выдохнула дама.

– Это существо напоминало, скорее, кота…

Я тут же пожалела о своем розыгрыше – у дамы началась настоящая истерика.

Наконец наступил перерыв. Слушатели вытерли слезы, высморкали носы и помчались в ресторан. А затем Джанни разразился лекцией об одиночестве индивидуума в обществе передовой технологии.

– Вы променяли человеческое общение на компьютеры. Они вам ближе, чем живые люди. Вас терзают комплексы, вы боитесь друг друга. Но у меня есть хорошая новость. Я научу вас любить себя и друг друга такими, какие вы есть! – По залу пронесся одобрительный гул. Джанни слегка поклонился и продолжал: – Мы начинаем психологические игры. Возможно, они покажутся вам наивными. Не судите второпях. Главное, не заботьтесь о том, что думают о вас другие, – тут важно полное раскрепощение и свобода.

Первая игра заключалась в том, что мы должны были прыгать на месте, выкрикивая цвет своих трусов. В конце игры люди в трусах одинакового цвета соберутся в разных концах зала, образуя «общности».

– Белый! Белый! – орали одни, скача как мартышки.

– Черный! Черный! – призывали другие.

– Синий! Кремовый! Розовый!

Сто пятьдесят взрослых людей носились по залу, ища «трусоподобных» себе. Любопытно, что самой многочисленной оказалась группа дам, явившихся на семинар вообще без трусов.

Во второй игре мы должны были объединяться по признаку дурных тайных привычек. Мы так же скакали и так же вопили, обнародуя свои отвратительные, непристойные привычки. Со всех сторон неслось: «Грызу ногти! Ковыряю в носу! Ворую в супермаркете! Подслушиваю телефонные разговоры!» Возбужденные лица. Горящие глаза. Пылающие щеки. Окончательное раскрепощение.

Целью следующего упражнения было научиться охотно подчиняться чужой воле. Джанни сказал, что это умение спасает «долгосрочные отношения», иначе говоря, семейную жизнь и работу.

Заиграл вальс. Нам было велено поодиночке кружиться по залу и по звуку гонга моментально схватить за руку «близкружащегося» участника. Один партнер изображал кусок глины, другой – скульптора. Кусок глины должен был опуститься на колени, обхватить голову руками и сжаться в комок. Скульптор был волен делать с куском глины всё, что ему вздумается, но целью было – создать произведение искусства. Он мог поднять кусок глины или раскатать по полу, согнуть руки и ноги, поставить в самую нелепую позу, в которой скульптура должна была покорно пребывать, пока остальные ваятели не обойдут все скульптуры, выбирая самую красивую. После этого куски глины и скульпторы менялись ролями.

Следующий день начался с еще одной медитации. Джанни велел сосредоточиться на наших отношениях с родителями.

– Поднимите руки те, у кого родители умерли, – велел он. Примерно у трети зала руки взлетели в воздух.

– Не случалось ли вам после смерти матери или отца сожалеть о том, как несправедливы, грубы, невнимательны вы были к ним? Мертвых не вернуть, но те, у кого родители живы, могут успеть изменить их и свою жизнь. Представьте себе, что вы входите в комнату, где в глубоком кресле сидит ваша мама. Вы подходите к ней сзади, обнимаете за плечи и рассказываете ей всё, что вас мучает и беспокоит. Никто вас так не поймет и так вам не посочувствует, как мать… То же самое можно проделать с отцом… Поверьте мне – все вы виноваты перед своими родителями!

Как обычно, заиграла музыка, на этот раз – Шопен. Люстры начали меркнуть, и не успели еще погаснуть, как в разных концах зала снова раздались всхлипыванья и сопенья. Моя циничная Бренда, уткнувшись в спинку переднего стула, вся сотрясалась от рыданий. Этот взрыв горя меня озадачил. Ее мать умерла семь лет назад. Бренда говорила мне, что мама была ее лучшей подругой. А с ее отцом, владельцем бензоколонки, я была знакома. Это был грубый и властный человек, этакий американский вариант бабелевского Менделя Крика. Бренда не раз признавалась, что отцу она не смеет перечить, боится его и слушается беспрекословно. Почему же она так рыдает?

Когда зажегся свет, многие захотели выступить публично. Первой на сцену поднялась миниатюрная девушка, одетая дорого и небрежно. Зубы ее были стянуты стальными брекетами, глаза, щеки и губы демонстрировали мощь современной косметологии.

– Вы не представляете себе, как я волнуюсь, – сказала она. – Я никогда не выступала публично и ни с кем не делилась своими проблемами. Но теперь я хочу рассказать всё.

Зал насторожился, приготовившись услышать леденящий кровь рассказ. Например, ее изнасиловал отец, мать покончила с собой, брат убил отца. Или: брат изнасиловал мать, отец застрелился, девочка пырнула брата кухонным ножом. Всё это в жизни случается, ведь калифорнийские братья Менендес, убившие своих родителей, – реальные выродки, а не персонажи греческой трагедии.

– Я учусь и живу в дорогом частном интернате и домой приезжаю только на уикенд, – тараторила барышня. – Так представляете, родители не дают мне ключи от своих машин. «Отвезем тебя сами на любую вечеринку, – говорят, – и заедем за тобой, только позвони». Что я, ребенок, что ли? Мне перед друзьями просто стыдно. На Пасху все мои подруги полетели на Гавайи, а меня родители не пустили, говорят, сперва заработай на поездку. А в прошлый уикенд мама взбесилась, что я не убрала свою комнату, и выкинула в помойку весь мой мэйкап. Ну, я, конечно, ей этого не спустила. Бросила ее сумку со всеми документами в камин. Теперь они хотят меня к психиатру вести… Ненавижу их! Они такие старые, прямо из другого века.

– Сколько же им лет? – спросил кто-то из зала.

– Матери – 42, а отцу – 45. Я, может, их и любила бы, будь они помоложе… Ну, например, моего возраста или немного старше…

Бальный зал взорвался от хохота. Девочка расплакалась. Джанни встал со своего кресла, погладил жертву домашнего террора по голове и посоветовал «войти в комнату, где ее мама сидит в глубоком кресле, обнять ее за плечи и т. д.».

– И это – будущее Америки, – сказал Чарли Монрой.

– Тс-с, – остановил его Джанни и пригласил на сцену следующего. Это был рыхлый человек средних лет с инеем перхоти на лоснящемся пиджаке.

– Отношений с родителями у меня нет, потому что я никогда их не видел и воспитывался в сиротском доме. Но вот с женой большие проблемы. Ты, говорит, меня совсем не любишь. По неделям не разговаривает…

– Сходите с женой на консультацию к сексологу, – задумчиво сказал Джанни, – а пока подойдите к ней, когда она сидит в глубоком кресле, обнимите ее за плечи и расскажите всё, что вас мучает и тревожит.

– А до этого не мешало бы принять душ и надеть чистую рубашку, – прошипела Бренда. – Может, жена сама захочет выразить свои чувства.

…Вечером мы играли в «касанья и прикосновенья». Как обычно, раздался гонг, как обычно, потемнели люстры. Каждый участник в течение минуты должен найти себе партнера, иначе говоря, взять за руку того, кто оказался рядом. Партнеры встают на колени друг перед другом и закрывают глаза. Один партнер – пассивный.

Он стоит на коленях, без движения, опустив руки. Второй – активный. Он начинает «физическое знакомство». Легко трогает волосы партнера, гладит его по голове, касается лба, бровей, проводит пальцами по щекам, за ушами, трогает губы, гладит шею… Плечи – граница, на них прикосновения заканчиваются. Ниже – нельзя… Затем партнеры меняются местами.

Мне повезло – моим партнером оказался пожилой профессор. Его легкие касанья были ласковы и приятны. Но большинство участников, взращенных в американской культуре «прайвиси», жаловались, что им было неприятно и страшно и они испытывали отвращение к прикосновению чужих рук.

– В цивилизованном обществе человек должен быть окружен воздушным пространством по крайней мере в три фута, – говорила нервная брюнетка лет сорока. – Иначе разрушается карма.

Я, проведя на родине полжизни в давках и очередях, была абсолютно равнодушна к проблемам их воздушных пространств.

…В этих играх пролетели дни семинара и, наконец, наступила последняя, заключительная сессия. С утра я проснулась с невыносимой головной болью и ломотой в суставах. Не успела я доползти до душа, как позвонила Бренда.

– Слушай, у меня давление 200/120. Давай пошлем этого Джанни к чертовой матери.

– Ну нет, Бренда, деньги-то какие заплачены.

– Так что, за эти деньги еще и инсульт получить? Вчера многие жаловались, что у них руки-ноги отнимаются. А Чарли Монрой сказал, что у него от стресса седалищный нерв в узел завязался… В общем, ты как хочешь, а я не иду.

И правда, в последний день много кресел пустовало. Вглядываясь в уже знакомые лица, я заметила, как они осунулись и поблекли. Мешков под глазами прибавилось, красок на щеках убавилось, счастливых улыбок не наблюдалось. Люди были мрачны и тревожны.

Заключительный аккорд нашего семинара – игра под названием «качающийся гроб». Нас разделили на группы по девять человек. Как обычно, погас свет. Раздались звуки похоронного марша. Один участник из каждой группы ложится на пол со скрещенными на груди руками и внушает себе и своей группе, что он мертв. Группа опускается на колени, склонив головы в немой скорби. Затем выстраиваются вдоль «мертвеца», сплетают руки, встав с колен, медленно поднимают «мертвеца» на воздух и начинают тихо его раскачивать. Побаюкав минут пять, мертвеца опускают на пол, и он начинает оживать. Его поддерживают за плечи, помогая ему сесть, потом встать, потом сделать несколько шагов. Затем, по распоряжению Джанни, группа начинает бывшего покойника обнимать и целовать, приветствуя его счастливое возвращение в мир. Через эту процедуру должен пройти каждый участник. Многие рассказывали, что во время баюканья воля и сознание их полностью покидали. Лично я ужасно нервничала, что в процессе укачивания плакальщики уронят меня на пол.

К концу упражнения у всех ломило руки, дрожали и ныли колени. Шутка ли, поднять и покачать девять упитанных тел?

Но вот новорожденные расселись по своим местам, и Джанни произнес напутственную речь:

– Дорогие друзья! Несколько дней тому назад вы вошли в отель «Ховард Джонсон», неся на своих плечах бремя тяжелых комплексов. Вас мучили неуверенность, страх, одиночество, неуменье коммуницировать, чувство вины и тревоги за завтрашний день. Всё это позади. Благодаря нашему «актуализэйшен» вы покидаете отель «Ховард Джонсон» рожденными заново. Буквально с сегодняшнего дня, – и Джанни, взглянув на часы, убедился, что стрелки перевалили за полночь, – ваши родственники и коллеги не смогут вас узнать. Вы помиритесь с женами и мужьями, родителями и детьми. Вы обретете новых возлюбленных и друзей… Вы энергичны и уверены в своих силах. Вы вошли в контакт со своей душой. Вы научились слушать и говорить, повелевать и подчиняться… И теперь, благодаря этим качествам, вы станете успешными и начнете зарабатывать много денег! Вас ждет новый, прекрасный мир, дорогие друзья!!!

Джанни раскланялся. В ответ раздались нестройные хлопки измученных новорожденных.

Через минуту бальный зал опустел. Народ потянулся на стоянку к своим автомобилям. У меня машины не было, и я вышла на набережную Чарльз-ривер, надеясь поймать такси. В темноте неподвижная река поблескивала черным лаком. На другом берегу манили огнями нарядные небоскребы «даунтауна» Бостона. На набережной не было ни души. Мимо отеля, по Мемориал-драйв, проносились редкие автомобили… Наверно, надо было попросить кого-нибудь из участников отвезти меня домой или вернуться в фойе и вызвать такси по телефону. Но меня охватила такая апатия, что я опустилась на гранитную ступеньку перед подъездом и пригорюнилась, чувствуя «отлив» последних сил.

…Наконец к отелю подкатило такси, и из него вывалились двое подвыпивших джентльменов. Я села в машину и назвала адрес.

– Бруклайн, Кулидж Корнер… – мечтательно повторил за мной шофер. – Жена меня поедом ест, чтоб я, наконец, купил дом в Бруклайне. У нас мальчишки-близнецы осенью пойдут в школу, а в Бруклайне, сами знаете, самые лучшие школы во всей Новой Англии.

– А где вы сейчас живете?

– В Сомервиле. Жене в наследство досталось два дома – в одном живем сами, другой сдаем. Мне эти квартиранты-студенты до смерти надоели: вечные пьянки, гулянки, соседи жалуются, звонят среди ночи. Вы не знаете случайно в Бруклайне толкового риелтора?

Подъезжая к моему дому, мы обо всем договорились. Завтра утром я поеду к нему в Сомервиль, оценю его дома, и мы подпишем контракт на их продажу. А его семье я начну подыскивать дом на тихой улице в Бруклайне, поблизости от начальной школы.

…И все же работу риелтора я не полюбила. Эта профессия требует таланта продавать, а я этого дара лишена. Поэтому вскоре я навсегда рассталась с работой в агентстве недвижимости, с благодетельницей Брендой и целиком окунулась в обманчиво спокойное море литературной деятельности.

Тут мне хочется прервать биографическое повествование и вспомнить друзей, как старинных, так и вновь приобретенных, которые вдохновляли меня и одобряли мои литературные попытки.

Шмаков

Геннадий Григорьевич Шмаков, а для друзей Гена, был одним из самых близких и дорогих мне людей, другом и братом, которого у меня, единственного ребенка в семье, никогда не было. Добрая память о нем не оставит меня, пока я жива.

Познакомил нас в начале шестидесятых Бродский на набережной Невы возле университета. Была зима. Я вышла из двора знаменитых Двенадцати коллегий, разбежалась, чтобы лихо прокатиться на «тротуарном катке», и въехала в объятия двух молодых людей. Один из них – в сером пальто с поднятым воротником и сдвинутой на глаза кепке – оказался Осей Бродским, другой – усатый, в замшевой дубле и длинноухой меховой шапке – был мне неведом.

«Привет. Не видишь, куда едешь? – проворчал Иосиф. – Познакомься, это Гена Шмаков». Мы обменялись рукопожатиями. «Мне уже пора, – сказал Бродский. – Посадите меня на автобус». Он уехал, а Шмаков сказал, что никуда не торопится, и предложил меня проводить.

Мы пересекли Дворцовый мост и углубились в заснеженный Александровский сад. Шмаков сбил перчаткой снег со скамейки, мы уселись и закурили, но ожидаемой беседы не получилось. Получился монолог, потому что Шмаков не закрывал рта. Передо мной проносилась череда знаменитых поэтов, художников, танцоров, оперных див. Это была настоящая лобовая атака, призванная превратить в пригоршню праха новую знакомую. Я не вступила с ним в интеллектуальный поединок, а немедленно признала превосходство Гены Шмакова и сдалась на милость победителя. Вспоминая знакомства и первые встречи с Авербахом, Шмаковым, Довлатовым, я понимаю теперь, что водопад имен творческих знаменитостей был принятой в те времена визитной карточкой – так демонстрировалась принадлежность к определенному кругу.

Гена Шмаков был действительно одним из самых образованных людей нашего поколения. Он знал восемь иностранных языков, включая латынь и греческий, а по-английски, по-немецки, по-французски, по-испански и по-итальянски говорил свободно. Обладая редкой памятью, он был знатоком мировой поэзии и блистательно переводил как античных, так и современных авторов, в том числе Байрона, Поля Верлена, Жана Кокто, португальца Фернандо Песоа, знаменитых испанцев – Рафаэля Альберти и Гарсия Лорку. Он прекрасно знал западное кино и в особенности балет.

Шмаков и познакомил меня с Барышниковым, с которым давно дружил. Как-то Гена пригласил меня на выпускной спектакль Ленинградского хореографического училища: будет танцевать необычайно талантливый выпускник, и пропустить это нельзя. Это был Миша. В Ленинграде мы с Барышниковым виделись редко, но в Нью-Йорке встречались часто, и у него, и у нас, и с Геной и Иосифом, и без них. Миша даже пытался помочь Вите найти работу в IBM, самой главной компьютерной компании того времени, где у Миши были связи в отделе, который покровительствовал искусствам. Правда, этот отдел был далек от отделов, которые нанимали программистов, да и Витя тогда еще не имел опыта прохождения интервью, и из этого ничего не вышло.

Бродский говорил, что Шмаков – «кладезь знаний, буквальное воплощение культуры и является моим главным университетом». При этом Гена вовсе не был синим чулком. (Или этим предметом одежды бывают только дамы?) Он обожал нарядные тряпки, застолья и клялся, что он мастер спорта по фигурному катанию. Впрочем, за четверть века нашего знакомства на коньках я его не видела ни разу.

«Кладезь знаний» был человеком легкомысленным, беспечным, остроумным, добрым и щедрым. Слово «зависть» было незнакомо ему ни на одном языке. При этом Шмаков был абсолютно не честолюбив, но очень тщеславен «на домашнем уровне». Ему было важно прибыть в новую компанию, огорошить, сверкнуть, блеснуть и улететь. А в обществе старых друзей было важно безраздельно царить за столом.

Он действительно был талантлив в самых разных сферах. Например, кухня. Гена оказался кулинаром милостью Божьей. Нигде этому не учился, никаких школ не кончал и пренебрегал рецептами: не хватало терпения дочитать до конца список компонентов. Он был импровизатором, виртуозом, гастрономическим Паганини.

Вот как писал о Генином таланте Саша Сумеркин, близкий приятель и один из переводчиков Бродского.

«…Истинно безбрежным был его дар кулинарный… Нужен Гоголь, чтобы описать пиры, которые он нам устраивал… Ужины у Шмакова были воплощением самых невероятных гастрономических фантазий, сопровождавшимся неземным пением его любимых примадонн». Гена был очень музыкален и обожал Марию Каллас. Ее голос сопровождал его повсюду.

Бродский в книжке Волкова тоже вспоминает о шмаковском волшебном даре: «…Шмаков, как вы знаете, был совершенно феноменальным кулинаром… Я второго такого волшебника в этой области не знал…»

Бог одарил Гену очень щедро. Но главным его талантом был талант жить, и жил он как бенгальский огонь: ярко и скоротечно.

Думая о Гене, я вспоминаю печальный фильм Отара Иоселиани «Жил певчий дрозд».

Своей карьерой Шмаков совершенно не был озабочен. В Америке, как, впрочем, и во всем мире, контакты и связи решают всё. Благодаря Либерманам (о которых я расскажу в следующей главе) у Шмакова появились контакты, которые простым смертным даже присниться не могут. Он был накоротке с мировыми знаменитостями – писателями, издателями, критиками, кинозвездами, театральными режиссерами и политическими деятелями. Я не раз бывала свидетельницей, как кто-нибудь из «очень полезных» либермановских гостей, уходя, протягивал Шмакову визитную карточку с предложением встретиться и поговорить. На Генкином лице появлялось выражение «Ну, и на кой мне это?».

Для него не было большего удовольствия, чем поужинать, выпить, почитать стихи и потрепаться (он употреблял более сочный глагол) с друзьями, особенно с Барышниковым и Бродским.

Благодаря Шмакову у Алекса и Татьяны Либерман устраивались по уикендам царские пиры, для которых Гена создавал немыслимые шедевры. Обычно гости приглашались на ланч. Среди них бывали дизайнеры Оскар де ла Рента и Диана фон Фюрстенберг, бывал и Генри Киссинджер, похожий на сонного филина, и писательница Франсуаза Саган… Всех не перечислить. Перед самым их приездом утомленный стряпней Шмаков разваливался отдыхать в гостиной, на белом диване, в пропотевшей футболке, шортах и кедах с развязанными шнурками. Просьбы переодеться к столу встречали яростный отпор: «Я, кажется, в штанах, но если мой вид всех шокирует, могу вообще не выходить».

Он вскакивал с дивана, удалялся в свою комнату, нарочито хлопал дверью и закрывался на ключ. Меня посылали уговорить его побриться и надеть брюки. «Только, пожалуйста, деликатно, чтобы не обидеть».

Я подходила к его комнате и «деликатно уговаривала» за дверью: «Генка, что за хамство? Какого хрена ты измываешься над стариками? Посади свинью за стол…» Дверь открывалась, и брюки надевались.

Шмаков, типичный enfant terrible, вел себя так инфантильно из-за мучивших его комплексов – он-де бедный русский эмигрант, взят из милости в богатый дом и готовит для хозяев… Поэтому пусть знают, что плевать он хотел на звездных гостей. На самом деле, хозяева «богатого дома», Алекс и Татьяна Либерман, Гену обожали, восхищались его энциклопедическими знаниями, ценили в нем безупречный литературный вкус и чувство юмора. Его уменье сделать лучший в мире кокиль или буйабес оказывались всего лишь приятным добавлением к «алмазным россыпям знаний».

Налеты Шмакова на Бостон были для нас праздником. Поставив в передней дорожную сумку, но не раздеваясь, Гена приказывал: «Одевайся, пошли за мясом, сегодня будут пельмени. Кого позовем, решим по дороге. А потом почитаешь, что написала за это время».

И мы неслись в одобренную им мясную лавку, и Гена придирчиво рассматривал мясо, сомневался, качал головой, и вдруг лицо его озарялось нездешним светом – он нашел тот единственный, желанный кусок.

Обсудив и одобрив список гостей, мы начинали лепить. Сперва обменивались культурными новостями, потом Гена, постоянно в кого-то влюбленный, водил меня по лабиринту своих запутанных чувств, потом мы сплетничали, выкладывая друг другу чужие тайны, потом я читала ему свои рассказы, а он мне – свои стихи.

Получалось примерно четыреста тающих во рту, божественных пельменей, поглощая которые, можно было явственно слышать музыку небесных сфер.

Кстати, когда Ростропович праздновал свое пятидесятилетие, он попросил Гену участвовать в составлении меню и приготовлении некоторых блюд. Гена привлек меня и жившего тогда в Нью-Йорке Эдика Лимонова лепить пельмени.

Генина многолетняя мечта выехать «на постоянное место жительство» в Америку по израильской визе была неосуществима, потому что он не имел в своем организме ни капли еврейской крови. Историческая родина его и его предков находилась в Свердловске (теперь, как и прежде, Екатеринбург).

Оказался он на Западе, женившись на американке Салли Джонсон, двадцатипятилетней журналистке, которую прислали Гене его американские друзья. Ее предупредили, что это бизнес, и брак строго фиктивный, так как жених дамами не интересуется.

Мисс Салли Джонсон оказалась пухленькой симпатичной барышней, но проблемы начались уже через два дня. Она без памяти влюбилась в Генку и заявила, что не хочет гонорара за этот брак, но чтоб замужество было настоящим. Она то плакала на моем плече, то, будучи оптимистичной янки, не оставляла надежды, что в один прекрасный день… Я ее не разочаровывала… Свадьба состоялась. Салли облачилась в белое платье с кружевами, Гена купил ей обручальное кольцо. Свидетелями были балерина Мариинского театра Калерия Федичева, нынешний главный редактор журнала «Звезда» Яков Гордин, американский консул в Ленинграде (забыла его фамилию) и ваша покорная слуга.

Шмаков, в темно-зеленом бархатном пиджаке, белоснежной рубашке и бабочке цвета кагора, был ослепителен.

После загса мы поехали к Федичевой и среди ее карельской березы славно выпили и закусили. Затем Гена вознамерился отвезти жену в «Асторию» и отправиться ночевать к нам. И тут миссис Джонсон-Шмакова, предвкушавшая страстную брачную ночь, разбушевалась. Перефразируя Вертинского, она «целовала Геннастого в посиневшие губы и метнула в свидетелей обручальным кольцом…». Через день она улетела.

Шмакова долго мурыжил ОВИР, и он получил разрешение на выезд уже после нашего отъезда. Американская виза у него, разумеется, была, и ему не нужно было, как нам, ожидать ее в Италии несколько месяцев. Но на полдороге в Нью-Йорк он приземлился в Риме и прожил с нами дней десять, а в Штаты прилетел на три недели раньше нас, и 13 января 1976 года встречал нас в аэропорту Кеннеди. «Обожаю Нью-Йорк, – сказал он. – Изучил его как свои пять пальцев, так что всё вам покажу».

В Ленинграде Гена написал книгу о замечательном французском актере Жераре Филиппе и защитил кандидатскую диссертацию в Институте театра, музыки и кинематографии. В Америке он написал две монографии: «Baryshnikov from Russia to the West» («Барышников из России на Запад») и «Great Russian Dancers» («Великие русские танцовщики»), отредактировал книжку воспоминаний Натальи Макаровой и почти закончил фундаментальный труд о Мариусе Петипа. Постоянного дохода он не имел и зарабатывал спорадически литературными гонорарами. Однако жил беспечно, ни копейки не откладывая, не заботясь о завтрашнем дне. Иногда мысль о «нищей старости под Бруклинским мостом» приводила его минут на пятнадцать в содрогание. И впрямь, при его легкомыслии Генина старость могла бы быть убогой и печальной… если бы он до нее дожил.

Весну и лето 1987 года мы с Витей прожили в Бельгии. И поэтому, когда Шмаков узнал, что у него СПИД, нас не было рядом. Писал он нам часто, письма его в Брюссель были ироничными, даже более гаерскими, шутовскими, чем обычно. Вот образец его прозы:

Дорогая старуха Крысогонова. Я рад, что ты обнаружила разительное сходство своих расплывшихся телес с Вакхом и боровом Рубенса – это свидетельствует о глазе истинной художницы, коей ты в глубине души и являешься. И рад, что ты носишься, как ошпаренная, из музея в музей. Это лучше, чем бегать из гошпиталей в колумбарий. У меня таких острых радостей нет. Я – поселянин, и жизнь течет, отчасти переливаясь из пустого в порожнее, о чем твердит «предглазный», как выразился бы Солженицын, бассейн, а с другой стороны – чредой гротесков и почти трагедий.

Татьяна упала и сломала себе бедро. Ее оперировали, несмотря на вопли и крики, чтобы ее оставили в покое умирать. Операция прошла хорошо – все-таки местные эскулапы это чего-нибудь особенного. Это тебе не Склифосовского, где, по-моему, еще пилят без наркоза, как во времена японской кампании 1904–1905 года, остро памятной тебе.

Жара стоит егУпетская, я черен, как эфиоп, пишу про «Спящую» и вообще перелез в «Эпоху шедевров», последнюю главу о великом мастере, который скоро – ой, скорей бы, – откинет коньки.

Всё это как-то сумбурно и осложнено дурными мыслями и бессонницей. У меня кончилось снотворное, и в минуты редкого забытья вижу Рудика Нуреева на мачте, в обнимку с Каллас, в костюме мавританки времен Наполеона.

Но я все еще строен, нетерпим и немного зол, хотя натертый стих не сверкает ярче меди. 24 мая еду к Михаилу Барышу глодать лапшу по поводу больших тезоименитств твоего друга и наперсника Жозефиуса, с коим не виделся со времен падения Трои…

Утро сегодня туманное и практически сырое. Читаю – к великому для себя удивлению – Солжевский «Февраль-март 1917-го». Должен сказать, что это работа первый класс, и, если бы не многочисленные «удурчивые» и «угнелся кто-то», – потрясающая проза. Масштаб просто грандиозный, почти толстовский. Все слои схвачены, и какие характеры – и Николай II, и Протопопов, и царица

Алике, и Родзянко, и Гучков, и Керенский – и вся эта баламутная картина того, как дружно просрали Россию.

Я просто в экстазе, прочел уже 400 страниц мельчайшего петита (знаешь, эти имковские издания, убивающие глаза), а впереди еще 800. И не скучно ни одной секунды. Нет, не зря он сидит в своем Вермонте.

Старица, ты пиши о разных пестрых впечатлениях и помни обо мне, узнике творчества и чудотворства. Как Виктуар потрясает основы мироздания?

Так, начался дождь, мать его, целую крепко вас обоих. Пиши непрерывно, пиши каждую минуту. Твой Г.».

Шмаков уже почти не вставал с постели, когда в конце марта 1988 года в Бостоне проходил американо-советский музыкальный фестиваль «Making music together». Из Союза приехали более 400 человек – представители всех музыкальных жанров.

Шмаков, конечно, не мог пропустить такого события – в особенности балетного вечера Майи Плисецкой, на котором она танцевала «La Rose malade». Не слушая возражений Алекса Либермана, предупреждений врача и наших увещеваний, что поездка может оказаться ему не под силу, Гена приехал.

Накануне этого гала-концерта у него был день рождения, и мы решили отметить его в Бостоне. Пришли человек сорок, в том числе Барышников, Шнитке с Ириной Федоровной, Геннадий Рождественский с женой Викторией Постниковой, Андрей Вознесенский… Приехали друзья из Нью-Йорка.

Гена, исхудавший, с осунувшимся лицом, держался стойко. А наутро он не смог встать. Смерили температуру – 41,5. Я стала совать ему аспирин, но он сказал, что ему нужны более сильные лекарства, а их он оставил дома. Я в панике позвонила Либерману, и Алекс велел немедленно привезти его в Нью-Йорк, – в аэропорту Ла Гуардия его будет ждать лимузин с врачом и медсестрой.

Это часовое путешествие я не забуду до конца своих дней. Гена весь горел и хрипло, с трудом дышал. Я держала его голову и молилась, чтобы он долетел живым…

Шмаков прожил еще пять месяцев. Алекс не захотел отправлять его в госпиталь, – все равно от СПИДа лечения не было. Он организовал за Геной потрясающий медицинский уход – круглые сутки у его постели дежурила медсестра. Вернее, три медсестры, по восемь часов каждая. В то время о СПИДе очень мало было известно, люди были насмерть напуганы, уверенные, что он заразен, как чума. Поэтому медсестры, которые соглашались ухаживать за больными СПИДом, стоили астрономических денег. Все расходы взяли на себя Либерман и Барышников, но и Бродский помогал в меру своих финансовых возможностей.

И Миша, и Иосиф очень часто навещали Гену и, сойдясь у его постели, вспоминали, шутили, рассказывали смешные байки, читали стихи. Я уверена, что присутствие близких и дорогих людей продлило Генину жизнь.

В то время у Барышникова была квартира в трех кварталах от Гениного дома. Миша предложил мне в ней останавливаться, когда я приезжала в Нью-Йорк. Просидев у Гены четыре-пять часов, я нуждалась в моральной и физической передышке, чтобы вечером прийти к нему снова.

Последние два месяца своей жизни Шмаков, лежа с закрытыми глазами, часами бормотал стихи или просил меня читать ему вслух. Больше Цветаеву, Мандельштама и, конечно, Бродского. Казалось, что Гена почти всего его знает наизусть.

Но незадолго до смерти он сказал, что «попрощался с Жозефом» и теперь хочет читать и слушать только Кушнера. И просил, чтобы я Кушнеру это передала.

За несколько дней до смерти, находясь в полном сознании, Гена сказал: «Я ни о чем не жалею… У меня была замечательная жизнь».

Геннадий Шмаков умер 21 августа 1988 года в возрасте 48 лет. В завещании он просил, чтобы его кремировали и развеяли пепел над Эгейским морем: Гена хотел после смерти быть рядом со своей богиней Марией Каллас. Во время церемонии поминовения в похоронном доме Кэмпбелл в зале звучал ее голос, исполнявшей арию из оперы Беллини «Сомнамбула».

После траурной церемонии мы с Бродским зашли в соседнее кафе на Мэдисон-авеню выпить чашку кофе. Вспоминали смешные и грустные эпизоды из Гениной жизни. Я прочла Иосифу несколько Гениных стихотворений – сам он их Бродскому показывать, по-видимому, стеснялся.

Мы сделали несколько кругов по Мэдисон-авеню, и Бродский проводил меня к нашим общим друзьям Роману и Ларисе Капланам, где я тогда остановилась. У подъезда мы обнялись, и Иосиф очень тепло сказал: «Не знаю, Киса, смогу ли, сумею ли, но я постараюсь быть для тебя Генкой…»

Как оценить значительность личности, которой уже нет с нами? По количеству написанных стихов? По количеству заработанных денег? По количеству жен и детей? Ни по одному из этих параметров Шмаков не был замечательным человеком. Но по впечатлению, которое он оставлял на всех, кто его знал, – он был уникален даже на фоне всех тех замечательных людей, о которых рассказано в этой книге. И неудивительно, что два таких разных поэта, как Бродский и Вознесенский, написали о Шмакове после его смерти.

Памяти Геннадия Шмакова Извини за молчанье. Теперь

ровно год, как ты нам в киловаттах

выдал статус курей слеповатых

и глухих – в децибелах – тетерь.

Видно, глаз чтит великую сушь,

плюс от ходиков слух заложило:

умерев, как на взгляд старожила —

пассажир, ты теперь вездесущ.

Может статься, тебе, хвастуну,

резонеру, сверчку, черноусу,

ощущавшему даже страну

как безадресностъ, это по вкусу.

Коли так, гедонист, латинист,

в дебрях северных мерзнущий эллин,

жизнь свою, как исписанный лист,

в пламя бросивший, – будь беспределен,

повсеместен, почти уловим

мыслью вслух, как иной небожитель.

Не сказать «херувим, серафим»,

но – трехмерных пространств нарушитель.

Знать, теперь, недоступный узде

тяготенья, вращению блюдец

и голов, ты взаправду везде,

гастроном, критикан, себялюбец.

Значит, воздуха каждый глоток,

тучка рваная, жиденький ельник,

это – ты, однокашник, годок,

брат молочный, наперсник, подельник.

Может статься, ты вправду целей

в пляске атомов, в свалке молекул,

углерода, кристаллов, солей,

чем когда от страстей кукарекал.

Может, вправду, как пел твой собрат,

сантименты сильней без вместилищ,

и постскриптум махровей стократ,

чем цветы театральных училищ.

Впрочем, вряд ли. Изнанка вещей

как защита от мины капризной

солоней атлантических щей,

и не слаще от сходства с отчизной.

Но, как знавший чернильную спесь,

ты оттуда простишь этот храбрый

перевод твоих лядвий на смесь

астрономии с абракадаброй.

Сотрапезник, ровесник, двойник,

молний с бисером щедрый метатель,

лучших строк поводырь, проводник

просвещения, лучший читатель!

Нищий барин, исчадье кулис,

бич гостиных, паша оттоманки,

обнажавшихся рощ кипарис,

пьяный пеньем великой гречанки,

– окликать тебя бестолку. Ты,

выжав сам, всё, что мог, из потери,

безразличен к фальцету тщеты,

и когда тебя ищут в партере,

ты бредешь, как тот дождь, стороной,

вьешься вверх струйкой пара над кофе,

треплешь парк, набегаешь волной

на песок где-нибудь в Петергофе.

Не впервой! так разводят круги

в эмпиреях, как в недрах колодца

Став ничем, человек – вопреки

песне хора – во всем остается.

Ты теперь на все руки мастак —

бунта листьев, падения хунты —

часть всего, заурядный тик-так;

проще – топливо каждой секунды.

Ты теперь, в худшем случае, пыль,

свою выше ценящую небыль,

чем салфетки, блюдущие стиль

твёрдой мебели; мы эта мебель.

Длинный путь от Уральской гряды

с прибауткою «вольному – воля»

до разряженной внешней среды,

максимально – магнитного поля!

Знать, ничто уже, цепью гремя

как причины и следствия звенья,

не грозит тебе там, окромя

знаменитого нами забвенья.

Иосиф Бродский

Сколько самых разных определений для одного и того же человека! Какое всеобъемлющее описание биографии – от Уральской гряды до разряженной внешней среды.

Вознесенский описывает их последнюю поездку в Бостон, на фестиваль "Делаем музыку вместе" (подруга, которая увезла Шмакова из Бостона в Нью-Йорк – это я).

В свое последнее рожденье

Уже оттуда прилетал.

Мы вместе ехали. Раздельно

Глядел, как будто из зеркал.

Невесело шутил Барышников,

Принц иронический, Парижников,

Его с Плисецкою гала

ты ждал. Просил под водку рыжиков,

но чувствовал себя паршивенько.

Тебя подруга увезла.

Ты был улыбкою таланта, укором веку своему.

Тебя бездарность утомляла.

Ты не любил его баланды и кулинарил потому.

Что написать? «Геннадий Шмаков,

Ты не любил в душе башмаков».

Строка понравилась тебе.

Строка была за всякой гранью.

Ты улыбаешься из-за грани…

Вот всё, что можно между нами.

Вернется прах, отпетый в храме,

На родину. Но ты, ты где?..

Ни в Ленинграде. Ни в спецхране.

Ни в USA. Ни в СПб.

Два разных поэта. Два разных описания, и Генка встает как живой.

Либерманы и Либермания

Большую и важную роль в моей жизни сыграла встреча с Александром (Алексом) Либерманом и Татьяной Яковлевой-Либерман, замечательными людьми, дружбой с которыми неожиданно и счастливо наградила меня судьба.

Алекс был художником и скульптором, а также легендарной фигурой в мире, диктующим моду и элегантность. Последние сорок лет своей жизни он был одним из руководителей журнальной империи «Conde Nast Publications», включающей такие журналы, как «Vanity Fair», «Glamour», «Vogue», «Allure», «Mademoiselle», «House and Garden», «Traveler», «Self» и другие. Его жена, Татьяна Яковлева-Либерман, известна в истории русской литературы как парижская любовь Маяковского.

Познакомили нас с Либерманами Шмаков и Бродский.

Однажды, когда мы были в Нью-Йорке, Гена позвонил и сказал, что они с Бродским идут на интересный вечер в музей Гуггенхайма, и не хотим ли мы с Витей к ним присоединиться? Конечно мы хотели. В музее показывали фильм под названием «Lifetime Burning» (что можно вольно перевести на русский язык как «Одержимость»), посвященный творчеству Александра Либермана и приуроченный к его семидесятилетнему юбилею.

На один день «арена» Гуггенхайма стала триумфом русского искусства, или, вернее, русского в искусстве. Не уверена, что надо навешивать на искусство ярлыки национальной принадлежности. В самом деле, нужно ли считать русским творчество Кандинского, или испанским творчество Пикассо, или английским творчество Генри Мура?

Алекс был очень хорош собой – седой, зеленоглазый, с коротко подстриженными усами. Когда Шмаков и Бродский нас с Витей к нему подвели, он разговаривал с окружавшими его друзьями и журналистами на русском, английском и французском языках одновременно. Блестящее произношение и безукоризненные манеры делали его совершенно неотразимым. Знакомясь с нами, он задал несколько вежливых вопросов и выслушал нас с таким вниманием, будто мы были в музее одни и вокруг не толпились восторженные почитатели, желая поздравить и пожать ему руку. Эта способность абсолютно сосредоточить свое внимание на собеседниках, даже таких незначительных, как мы, встречается среди людей его ранга очень редко.

Татьяна – высокая блондинка в красном шелковом брючном костюме – даже не одарила нас обязательной при знакомстве улыбкой. На ней не было никаких драгоценностей, кроме большого гранатового перстня в форме шара на левой руке. Нам уже шепнули, что она старше Алекса на шесть лет. Она и не казалась моложе своих семидесяти шести, но очевидно, что в молодости была красавицей. Меня поразило ее сходство с Марлен Дитрих. Впоследствии я узнала, что Татьяна и Марлен были близкими подругами и, действительно, так похожи, что их принимали за сестер.

Татьяна оглядела нас испытующим взглядом и, вероятно, одобрила, потому что, повернувшись к Шмакову, сказала очень низким голосом: «Привези их к нам в деревню на уикенд». Оказалось, что «деревня» – это их поместье в городке Уоррен в штате Коннектикут, в 95 милях от Нью-Йорка (и, соответственно, в 150 милях от Бостона).

Русский по происхождению, Александр Либерман известен миру в нескольких ипостасях. Во-первых, он один из мировых лидеров абстрактного экспрессионизма. Ему выпало редкое для художника счастье – получить признание при жизни. Живопись Либермана висит в лучших музеях мира, о нем написаны монографии, статьи и диссертации. На площадях Иерусалима, Токио, Сеула и крупнейших городов Америки красуются его монументальные огненно-красные скульптуры, врываясь в однообразие урбанистического пейзажа и подчеркивая пульс и ритм современного города.

Во-вторых, он был художественным директором могущественной журнальной империи «Conde Nast Publications», где сочетал художественный и административный таланты, дарование редактора и фотографа и безупречный вкус.

К журналистской сфере своей деятельности Александр Либерман относился с некоторой иронией.

– Я служу, чтобы зарабатывать деньги, и советую своим друзьям-художникам делать то же самое. Я никогда не считал моду и публикации о ней серьезным искусством. Настоящее искусство требует уединения и одиночества, и мастерская художника – это место творческих мук. Во Франции, например, художники, чтобы отвлечься от творческих мук и для общения друг с другом, с незапамятных времен собираются в кафе. А моим кафе являются мои журналы.

Пять дней в неделю Либерман являлся миру в безупречно сидящем темно-синем или темно-сером костюме, белоснежной рубашке и строгом галстуке. Но по пятницам он полностью преображался. Вместо элегантного костюма – измазанные краской брюки цвета хаки, спортивная куртка, а зимой – настоящий русский ватник и шапка-ушанка. Именно в таком виде я снова увидела Алекса его студии в Коннектикуте, куда мы с Витей приехали на уикенд.

Собственно, студий оказалось две. «Живописная» – просторное помещение с окнами от пола до потолка – была пристроена ко второму этажу дома. «Скульптурная» представляла собой огромное заснеженное поле, в шести милях от усадьбы. На этом поле, словно динозавры, застыли гигантские конструкции, незавершенные еще работы художника. Рядом в мастерской выстроились в ряд модели, по пять-шесть моделей каждой скульптуры.

– Какая же из них будет окончательным вариантом? – спросила я Либермана.

– Еще не решил… Вот эта слишком статична, эта – тяжеловата, а эта мне нравится, хотя частично повторяет то, что уже было. Как только приму решение, остальные варианты разрушу.

– И вам их не жалко?

– Ничуть. Мне в жизни довелось быть свидетелем разрушения не только произведений искусства, но и крушения величайших цивилизаций.

Александр Либерман родился в Киеве в 1912 году. Его отец, Симон Либерман, управлял крупнейшими лесными угодьями России, включая земли герцога Ольденбургского, дяди Николая Второго, и был советником правительства по экспорту русского леса. Его мать, актриса Генриетта Паскар, основала уже при большевиках первый в Москве государственный детский театр.

В 1921 году Ленин послал экономического советника Симона Либермана в Лондон для заключения торговых контрактов. Либерман отказался уезжать без сына. На специальном совещании между Лениным, Троцким и Дзержинским разрешение для девятилетнего мальчика было получено…

Симон Либерман вернулся в Москву один, без сына, но с подписанными торговыми контрактами и открытым кредитом в английских банках для советского революционного правительства. Он оставил сына в Лондоне, и Алекс три года жил в семье тогдашнего наркома внешней торговли Леонида Красина. В 1926 году Либерманы навсегда покинули Советский Союз, поселились в Париже, и Алекс поступил в Академию художеств, где изучал архитектуру, историю искусств, философию, живопись, фотографию и редакторское дело, а потом начал работать в журнале «VU». В 1937 году он выиграл золотую медаль на международной выставке в Париже за лучший проект иллюстрированного журнала.

Тогда же Алекс познакомился с Татьяной Яковлевой, племянницей Александра Яковлева, талантливого и успешного русского художника. С годами эта дружба переросла в любовь и брак, длившийся пятьдесят лет, до самой смерти Татьяны в 1991 году.

Впрочем, роман между ними вспыхнул далеко не сразу. В Париже в красавицу Татьяну без памяти влюбился Маяковский. Ей посвящены знаменитые строки «Приди на перекресток моих больших и неуклюжих рук». Маяковский засыпал ее розами и умолял вернуться с ним в Россию. Татьяна восхищалась его стихами, и, конечно, он ей нравился. Но о возвращении в Россию не могло быть и речи. Татьяна отказалась, и в 1929 году вышла замуж за французского дипломата маркиза дю Плесси, бывшего в то время послом Франции в Польше. У них родилась дочь Франсин, в семье просто Фросенька, ставшая впоследствии известной американской писательницей Франсин дю Плесси-Грей.

В 1940 году Германия оккупировала Францию. Маркиз дю Плесси погиб в авиационной катастрофе, когда летел в Англию к де Голлю, чтобы примкнуть к Сопротивлению. Алекс взял на себя заботу о Татьяне и десятилетней Франсин.

Они бежали, спасаясь от немцев, на юг Франции, оттуда в Португалию и наконец оказались в Нью-Йорке. Алекс начал работать в журнале «Vogue», а Татьяна открыла мастерскую шляп в знаменитом нью-йоркском магазине «Saks Fifth Avenue», и ее шляпы стали очень популярными среди дам нью-йоркского света. Шляпы были действительно хороши, но наверное дамам льстило, что их обслуживала потомок русской аристократии и вдова французского маркиза.

Уже через два года Либермана назначили художественным директором журнала «Vogue». В это же время он знакомится с американскими художниками-абстракцио-нистами и сам начинает заниматься абстрактной живописью. В те годы абстрактная живопись была не в чести, и художники-абстракционисты были непризнанными и нищими. Алекс всячески старался им помочь. Чтобы сделать их искусство достоянием широкой публики, он распоряжался снимать манекенщиц на фоне абстрактных полотен своих друзей. Но публика относилась скептически к абстрактной живописи. Их полотна, по словам Либермана, были «угнетающе доступны».

Он вспоминает один аукцион, на котором продавался рисунок Поллака.

«Аудитория смеялась. Я не знал тогда, чья это работа, но понимал, что ни один художник не заслуживает насмешки. И, хотя у меня было очень мало денег, я купил этот рисунок за сто долларов».

Либерман становится известным как скульптор в 1970 году, когда в Нью-Йорке, на площади перед Организацией Объединенных Наций, устраивается выставка его семи гигантских пламенно-красных скульптур, вызвавших сенсацию и восторженные отзывы критиков. Вот что написал об этой выставке художественный критик Роберт Хьюз:

«…Отличительной чертой работ Александра Либермана являются первоклассный вкус и сдержанность. Его искусство можно назвать тлеющим огнем, который может, но предпочитает не превращаться в испепеляющее пламя».

Либерман постоянно искал новые формы и методы работы с материалом. При этом ему была свойственна удивительная психологическая гибкость. Он мог месяцами вынашивать идею скульптуры, рисовать эскизы и строить металлические модели, готовя себя к ее созданию. Но, если ему в голову приходило что-нибудь совсем другое, неожиданное, он легко и без сожаления отказывается от старых, «выстраданных» временем планов. Невероятная работоспособность художника стала легендарной. Ему принадлежит около двух тысяч полотен и сотни скульптур.

И все же, и все же… Вспоминаю смех Алекса и его слова:

«Некоторые критики долгие годы обвиняли меня в дилетантстве. Они подозревали, что я несерьезно отношусь к своему творчеству… И только потому, что я имею другую, постоянную работу. Но ведь это нелепо – утверждать, что человек разбрасывается, если он способен заниматься различными вещами. Напротив, это дает удивительную возможность прожить несколько жизней».

Кроме того, что Алекс был художественным директором журнальной империи, художником и скульптором, он был еще и прекрасным фотографом и автором пяти книг.

Самая значительная, на мой взгляд, – «Художник в своей мастерской». В ней Либерман – в форме эссе и фотографий – рассказывает о величайших художниках современности, об их студиях, их творческих методах, их повседневной жизни и быте. А начиналось это так. В течение двенадцати послевоенных лет Алекс каждое лето отправлялся в Европу «в паломничество» по студиям европейских художников. В то время многие «отцы» европейского модернизма были еще живы и активно работали. В 1947 году, например, Матиссу было семьдесят восемь лет, Руо – семьдесят шесть, Бранкузи – семьдесят два, Франтишеку Купке – семьдесят восемь лет. Брак, Леже и Пикассо были представителями среднего поколения. Всё еще молодежью считались Джакометти, Сальвадор Дали, Бальтус.

Зиму Алекс и Татьяна Либерман обычно проводили в Нью-Йорке, а летом уезжали на юг Франции или на остров Иския в Неаполитанском заливе. Татьяна боялась летать, и они плыли в Европу на знаменитом пароходе «Куин Элизабет» пересекли Атлантический океан в общей сложности 64 раза.

В Нью-Йорке Либерманы жили на 70-й улице между Парк-авеню и Лексингтон-авеню. Им принадлежал трехэтажный особняк «браунстоун», в котором до конца 70-х годов собирался так называемый «весь Нью-Йорк». Об этих приемах на следующий день писала газета Нью-Йорк Таймс в разделе «Светская хроника»… К сожалению, этого блестящего времени я уже не застала.

В 1981 году Татьяна сломала бедро, перенесла две операции, и врачи запретили ей длительные поездки.

С Европой было покончено, да и на многолюдные светские рауты тоже не было сил. На моей памяти у них дома был устроен только один прием – в честь выхода книги Шмакова о Барышникове.

Каждую пятницу Либерманы уезжали в свое поместье, которое мы между собой называли Либерманией. Белый двухэтажный деревянный дом выглядел снаружи довольно скромно.

Единственным архитектурным «излишеством» являлась огромная живописная студия, пристроенная ко второму этажу. На втором этаже были две спальни и две ванные комнаты. В первом этаже была также гостевая спальня с ванной, маленькая «диванная», или библиотека, и сердце дома – гостиная с камином. За круглым стеклянным столом в углу гостиной могло поместиться восемь человек. Если гостей приезжало больше, устраивался фуршет.

Обставлен был дом с элегантной простотой, поначалу меня удивившей. Внутри всё белое – стены, полы, мебель, ковры, рамы зеркал. Даже корпус телевизора белый. Единственные цветовые пятна – это живопись на стенах и длинностебельные розы в напольных вазах. Две стены дома – стеклянные, и поэтому кажется, что гостиная и природа за дверью представляют собой единое целое. С одной стороны – вид на их английский парк со скульптурами Либермана, с другой – на сад, в котором высажены более двухсот кустов роз. Радом с домом – бассейн с подогретой соленой водой, именуемый по-итальянски piscina, – напоминание об Искии, где они отдыхали много лет подряд. А вдали, насколько хватает глаз, – голубые холмы и олени. Кроме Либерманов и их гостей, – в поле зрения ни одной человеческой души. Впрочем, гости не переводились.

На мой взгляд, именно Либерманию можно было назвать своего рода художественным салоном, куда приглашались на выходные дни художники, писатели, поэты, известные дизайнеры. Мне посчастливилось встретить там Артура Миллера, Филипа Рота, Стайрона, Солсбери. Нередким гостем бывал Генри Киссинджер с женой Нэнси. Приезжал из Парижа Ив Сен-Лоран, который одевал Татьяну. Ее любимой одеждой были его шелковые брючные костюмы однотонных, но ярких расцветок: алых, оранжевых, солнечно-желтых. На коктейль или на five o’clock tea часто съезжались соседи – Оскар де ла Рента и Диана фон Фюрстенберг, бродвейские актеры, режиссеры и владельцы художественных галерей.

Так называемый «русский круг» образовался в Либермании благодаря Гене Шмакову. Вскоре после приезда в Нью-Йорк он был представлен общими знакомыми Либерманам. Алекс, а особенно Татьяна, к Гене очень привязались, и он прочно вошел в семью, став их почти приемным сыном.

Общих детей у Алекса и Татьяны не было, а с дочерью Татьяны Франсин дю Плесси-Грей и с ее двумя сыновьями отношения были непростые, и не только для Алекса, но и для Татьяны. Впоследствии Франсин выплеснула свои отрицательные эмоции относительно матери и отчима в двух книгах – «Любовники и тираны» и «Они».

Друзья Алекса и Татьяны шутили, что с появлением Шмакова, Бродского, Барышникова, а позже нас, Штернов, и Елены Чернышевой, в прошлом балерины Мариинского театра, а в эмиграции – педагога Американского балетного театра (АВТ), Либермания стремительно «обрусевала» и становилась похожей на русскую дачу, с долгими застольями, «селедочкой с картошечкой и укропчиком», чаями с малиновым и вишневым вареньем, спорами об искусстве и разговорами «за жизнь».

Татьяна, прожившая большую часть своей жизни на Западе – сперва в Париже, потом в Нью-Йорке, – была совершенно «русская душой». Она так никогда и не полюбила английский язык и говорила по-английски только в случае крайней необходимости. В доме, когда не было гостей, звучала только русская или французская речь. По-английски говорили с прислугой.

Алекс был довольно равнодушен к русской литературе, а Татьяна прекрасно знала поэзию и обожала Серебряный век. Гена Шмаков оказался для нее бесценным собеседником. Не удивительно, что эти двое нашли друг друга и даже перешли на «ты». Вместе они являли собой трогательную картину – в шезлонгах, среди розовых кустов, с видом на необъятные американские дали, они часами, перебивая и поправляя друг друга, декламировали наизусть Блока, Гумилева, Мандельштама, Ахматову и Цветаеву. А вот Маяковский звучал редко. Кстати, впервые услышав стихи Бродского в 1975 году, Татьяна безапелляционно сказала: «Готова держать пари, что этот парень получит Нобелевскую премию… Помяните мое слово…» Ее пророчество сбылось через двенадцать лет.

Либерманы жили на широкую ногу, имея постоянный штат прислуги. В Нью-Йорке – батлер Жозеф и горничная Мэйбл. Когда Мэйбл пришло время выходить на пенсию, Алекс подарил ей «мерседес». И на даче постоянно находилось несколько человек обсуживающего персонала.

«Страшно себе представить, – ужасался Гена, – что будет со всеми нами, если с Алексом что-нибудь случится? И что будет с Либерманией? Это же счастье, что мы можем здесь собираться».

Судьба распорядилась иначе.

В 1988 году умер Шмаков. А три года спустя умерла Татьяна Либерман.

Кончина любимой женщины, с которой Либермана связывали пятьдесят лет счастливого брака, была страшным ударом для Алекса. У него случился инфаркт. Нужна была операция на сердце, но врачи опасались, что он ее не перенесет, во всяком случае, вряд ли сможет вернуться к активной творческой жизни. Но Либерман настоял на немедленной операции, и она прошла успешно. Выхаживала Алекса после операции Мелинда Печанго, медицинская сестра, которая нескольких лет ухаживала за Татьяной и на руках у которой Татьяна скончалась.

Полуиспанка-полукитаянка с Филиппин, Мелинда обладала живым и быстрым умом и прекрасным чувством юмора. Преданная и деликатная, она давно стала членом семьи Либерманов. В 1992 году Алекс женился на Мелинде. Мне запомнилось то лето, когда они сняли на Лонг-Айленде огромный дом на берегу океана. В конце августа мы с Витей получили приглашение прибыть туда 4 сентября. В этот день Алексу исполнилось 80 лет.

Собралось около ста пятидесяти гостей – родственники, коллеги, вся нью-йоркская журналистская знать, издатели, а из русских, кроме нас, – Иосиф Бродский и Миша Барышников с семьей: женой Лизой, сыном Петей и дочкой Анной.

Среди гостей мы увидели доктора Розенфельда, домашнего врача Либермана, в которого Алекс верил, как в Бога. Он был уверен, что только Розенфельду он обязан своим чудесным исцелением. Одно время Розенфельд лечил и Бродского, но недолго. Иосиф говорил, что Розенфельд «ни хрена в кардиологии не понимает» и что он напортачил во время его первой операции на сердце. Иосиф люто Розенфельда возненавидел, и иначе, чем «безграмотный дурак», не называл. Наш поэт, как известно, в выражениях не стеснялся.

И тут Бродский столкнулся с ним нос к носу. «Все еще курите?» – спросил Розенфельд, пожимая ему руку.

Бродский был, кажется, единственным курящим гостем в этом собрании. Желая избежать косых взглядов и замечаний, он отправлялся курить на автомобильную стоянку и звал меня с собой, чтобы не было скучно. В память врезалась «телепатическая» сцена: мы стоим, прислонившись к капоту чьего-то «мерседеса», я за компанию зажигаю сигарету. Уже стемнело. Море совершенно неподвижно, над головой – россыпи слишком крупных и слишком ярких звезд. «Мутанты они, что ли?» – спрашивает Иосиф.

В голове пронеслись невероятные виражи наших судеб. Ленинград, схожие детство и юность, общие друзья, встречи Нового года в одних компаниях, любимые места… Я жила на Мойке, Бродский на улице Пестеля, мы гуляли в Юсуповском саду, на Марсовом поле, ездили вместе в Комарово и Павловск.

А сейчас мы как будто на другой планете. Куда нас занесло? Как мы тут оказались?

Словно услышав мои мысли, Иосиф затянулся, обвел рукой с сигаретой в воздухе круг, усмехнулся и сказал: «Невероятно, Людка, как это могло случиться? Куда нас занесло? Как мы здесь оказались? Все эти люди… филиппинские пляски, фонтан шампанского… Бред какой-то».

Мы вернулись к гостям, и Алекс стал рассказывать об идее своей новой книги. В течение двадцати лет он проводил много времени в Риме, на Капитолийском холме. Трапецеидальная площадь, окруженная тремя дворцами, с конной статуей Марка Аврелия в центре – этот эпицентр Римской империи, – поражал и очаровывал Либермана своим эстетическим совершенством. Скульптуру Марка Аврелия работы Микеланджело Алекс фотографировал в разное время года, в разное время дня, в самых разнообразных ракурсах, при самом различном освещении. Собралась настоящая коллекция замечательных фотографий, и Либерман считал, что настало время эти фотографии издать.

Зная, как Бродский любит Древний Рим, Алекс спросил: «Я знаю, Иосиф, вы ужасно заняты, но, может, вы захотели бы написать эссе о Марке Аврелии для этой книги?» Ни минуты не раздумывая, Бродский ответил: «Почту за честь, Алекс, с большим удовольствием».

И вот, два года спустя, книга фотографий Алекса Либермана «Campidoglio» («Капитолийский холм»), предваряемая эссе Иосифа Бродского, вышла в свет. Если Либерман был очарован скульптурой работы Микеланджело и созданным им вокруг статуи архитектурным шедевром, то Бродский был истинным почитателем самого всадника, императора Марка Аврелия.

Алекс и Иосиф подарили мне экземпляр «Campidoglio» с теплым автографом, а Мише Барышникову – с шутливым и забавным:

Man and his horse

couldn't do worse

then putting to use

two Russian Jews.

В прозаическом переводе на русский это посвящение звучит так: «Человек и его конь не могли придумать ничего лучшего, чем использовать для своего прославления двух русских евреев».

Macdowell colony

В 1987 году в Сицилии была опубликована по-итальянски моя повесть «Двенадцать коллегий». Чем сцены из научной жизни Ленинградского университета пленили камерное издательство в Палермо, – понятия не имею, разве что схожестью университетских интриг с битвами сицилийской мафии.

Довлатов отреагировал на эту новость разнообразными остротами в компаниях и, в частности, переименовал мое произведение в «Двенадцать калек».

А Бродский поздравил меня с необычной публикацией, возможно, открывающей дорогу в другие издательства.

– Как ты думаешь, есть у меня надежда попасть в MacDowell Colony? – спросила я Иосифа.

– Отчего же нет, попробуй. Дам тебе рекомендацию.

MacDowell Colony – это своего рода Дом творчества писателей, художников и композиторов. Написав заявление и приложив две русских и одну итальянскую книжку, я послала пакет в колонию. Находится она в городе Петерборо в штате Нью-Хэмпшир, в полутора часах езды от Бостона на машине. Это совершенно волшебное место. В сосновом лесу стоит викторианский деревянный дом с колоннами и башенками, а вокруг него, на довольно большом расстоянии друг от друга, разбросаны дома-студии, где живут и работают колонисты. У композиторов – студии с роялем. У художников – sky light (то есть с окнами в крыше). У писателей – только письменный стол, камин и кресло. В этих студиях есть и спальня, и даже крошечная кухня, хотя никто никогда ничего не готовит. Зато в них нет ни телевизоров, ни телефонов, и на дверях висят таблички с просьбой не навещать колонистов до половины седьмого вечера. Утром все собираются в центральном доме на завтрак и выбирают из обширного меню ланч. (Любое разумное желание удовлетворяется.) В час дня студии объезжает машина, и на крыльцо ставят корзинку с заказанным ланчем.

А в половине седьмого вечера колонисты снова собираются в большом доме на обед при свечах. Если хотите, и выпивку приносите. После обеда можно пойти в город в кино, можно навестить друг друга, иногда кто-то объявляет, что закончил картину, скульптуру, рассказ, поэму или сонату – все приглашаются в его (ее) студию посмотреть или послушать.

Самое главное, что проживание в этих райских условиях – бесплатное для тех, кто находится в стесненных материальных обстоятельствах. Как правило, писатели, композиторы и художники, не имеющие постоянного места работы, находятся именно в таких обстоятельствах.

Основали эту колонию в 1896 году Эдвард Макдауэлл и его жена Мариан. Эдвард Макдауэлл был композитором. Исполняли его произведения редко, он всю жизнь преподавал и был весьма стеснен в средствах. Мариан была из очень богатой семьи, но гордый Макдауэлл отказывался пользоваться ее деньгами. Когда он заболел и оставил преподавание, он «сдался» и разрешил жене купить в Нью-Хэмпшире землю с лесными угодьями. Мариан построила ему студию, чтобы он мог там сочинять музыку. Но Эдвард Макдауэлл уже был так болен, что работать не мог. И тогда им пришла в голову мысль пригласить в эту студию начинающего композитора, чтобы он сочинял музыку, не зная материальных и бытовых забот.

Теперь в колонии больше двадцати студий, в которых живут и работают композиторы, писатели и художники от двух недель до двух месяцев, в зависимости от их желания и возможностей. Колонию субсидируют богатые меценаты, многие из них в прошлом были сами нуждающимися колонистами. Среди них я запомнила Джона Апдайка, Леонарда Бернстайна, Аарона Копланда, Торнтона Уайлдера. Для того чтобы попасть туда, надо послать несколько произведений (писателю – рассказы, главы из романа или мемуаров, поэту – стихи, художнику – слайды, композитору – пленки или диски) и три рекомендации от известных в этой профессии людей. Кроме Иосифа Бродского, мне дали рекомендации поэтесса Маргарет Бувард и журналистка «Time» Патриция Блэйк.

Я прожила в колонии пять недель, начала писать роман. Наутро я перечитывала свои листочки и меня охватывал такой ужас, что я бросала вчерашнюю продукцию в камин на растопку. (Компьютеры еще не вошли в нашу жизнь.) Вероятно, я была так ошеломлена свалившимся на меня комфортом, что считала своим долгом сочинить произведение класса «Капитанской дочки» или «Анны Карениной». Но шедевра не получалось. Подружившись с коллегами, я узнала, что мои комплексы – обычный «синдром новичка». Многие литераторы, попав в эти идеальные условия, страдали «писательским блоком». Единственно, что я писала охотно, это письма родным и друзьям.

Например, Довлатову:

14 марта

«Здравствуй, милый Сережа!

Вот уже три недели я живу в Макдауэлл-колонии. Игорь Ефимов, который был здесь несколько лет тому назад, пугал меня скукой и одиночеством. Ничего подобного я не ощущаю. Я попала чуть ли не в самую отдаленную студию в глубоком лесу. Вокруг только птицы и белки, сосны и снег. Моя студия – двухэтажная. Внизу кабинет и кухня, наверху – спальня и ванная. Кухня не нужна, потому что завтракаем и обедаем в нашей викторианской столовой, с чудесной антикварной мебелью, портретами в рамах и свечами. Каждому гарантируется полное одиночество с 8.30 утра до 6.30 вечера. Сейчас в колонии живут восемнадцать человек. Из них – пять композиторов, семь художников, шестеро поэтов и писателей. Твори на здоровье. Я и пытаюсь. Сочиняю “полнометражный” роман. Готовой продукции – 90 страниц, то есть 11 глав. Это примерно одна треть. В романе один из героев, к сожалению, не главный, похож на тебя в юности. Такой же высокий застенчивый молодой прозаик. Вчера написала главу о его первом литературном вечере в ССП. В жизни герой гораздо лучше, чем на страницах моего несчастного романа…

И еще здесь замечательные прогулки. Когда в голове нет ни одной мысли, а это, к сожалению, не редкость, я брожу на лыжах по заснеженным лесам, полям и весям. Овраги, одиночество и тишина. Похоже на Комарове. Из наших приятелей здесь жили Игорь Ефимов и Юз Алешковский. В один из первых вечеров в колонии Игорь, желая развлечь народ за обедом, рассказал древний русский анекдот: петух гонится за двумя курицами и думает: " Не догоню, так хоть согреюсь". А курица говорит своей подруге: "Не слишком ли быстро мы бежим?" Анекдот был встречен гробовым молчанием. Дамы, среди которых преобладали воинствующие феминистки, насупились, как мыши на крупу, и на следующий день с Игорем не здоровались. А Юз, которого тут называли дядя Джо, имел в колонии бешеный успех. Он научил повара варить борщ, от которого все в восторге.

Если напишешь письмо, буду очень рада.

Обнимаю тебя, поклон всем домашним. Люда».

В своем ответе Сергей написал мне много интересных литературных новостей. К сожалению, его вдова Лена запрещает печатать Сережины письма. Я могу лишь сказать, о чем он мне не написал. В своем письме Довлатов ни словом не обмолвился, что он опубликовал лестную рецензию на мою новую книгу в еженедельной «Панораме» в Лос-Анджелесе. В ней он назвал мою книжку «ареной борьбы между документальным и художественным направлением в прозе».

Не могу устоять против соблазна привести отрывок:

«В юности Людмила Штерн была связана с неофициальной ленинградской литературой, хотя ее собственные творческие попытки относятся к более позднему возрасту. В гостеприимном доме Штернов молодые литераторы читали свои стихи и рассказы, вели нескончаемые споры, всегда могли рассчитывать на заинтересованное внимание и, кстати, на хороший обед, что при наших стесненных обстоятельствах было далеко не лишним.

Людмила Штерн никогда не пыталась обнародовать на этих вечерах свои собственные произведения, но ее вкусу доверяли многие, ее отзывы ценились высоко, а ее иронических реплик побаивались даже наиболее самоуверенные и дерзкие из нас… но все мы восхищались ее устными рассказами – лаконичными, яркими и необычайно смешными… В них сказывалась острая наблюдательность, безошибочное чувство юмора и ощущение слова, единственного, точного, незаменимого…

Десять лет назад Людмила Штерн оказалась в эмиграции, и вскоре ее рассказы стали один за другим появляться в американской периодике. Эти рассказы были продолжением устных новелл, но не в бесхитростной записи, а в умелой литературной интерпретации с использованием богатых и разнообразных приемов. Новые мотивы в творчестве Людмилы Штерн, как справедливо заметил старейший публицист русского зарубежья Андрей Седых, "открывают перед писательницей большую дорогу"».

Я попросила Бродского написать рекомендацию Довлатову, чтобы отправить его в Макдауэлл-колонию хотя бы недели на две, чтобы он мог отдохнуть и спокойно сочинять. Иосиф сказал, что сам об этом думал, но боится, что Довлатов там запьет и что-нибудь вытворит. И это испортит его, Иосифа, репутацию и напрочь закроет двери для всех русских.

«Русский самовар»

На 52-й улице Манхэттена, в одном квартале от Бродвея, находится ресторан «Русский самовар» – современный нью-йоркский вариант знаменитой петербургской «Бродячей собаки» и парижского «Доминика», возглавляемый Романом Капланом.

В прошлой жизни Роман Каплан был искусствоведом. Для этой профессии он обладал счастливыми качествами: эрудицией, художественным чутьем и безупречным вкусом.

Но в Америке именно ресторан оказался истинным его призванием. Врожденным ресторатором Романа делают обаяние, общительность и безграничное гостеприимство. К тому же он владеет английским как родным.

В Советском Союзе, в начале 60-х, Роман Каплан подвергся преследованиям КГБ. Гнев гэбистов был вызван якшаньем Романа с иностранцами, а поводом к травле послужило его общение с американским композитором и дирижером Леонардом Бернстайном, приехавшим на гастроли в Ленинград. Преступление Романа заключалось в том, что Бернстайн, уезжая домой, за океан, подарил Каплану на память, в качестве амулета, серебряный доллар с дыркой в середине. Растроганный Роман сказал, что проденет в дырку тесемку и будет носить на груди, в надежде, что дырявый доллар предохранит его от неприятностей и сглаза… Но против КГБ дырявый доллар оказался бессильным. Скорее наоборот – сам факт принятия подарка от иностранца был в глазах КГБ криминалом. Каплан умудрился вовремя исчезнуть из поля зрения Ленинградского КГБ и кануть в Москве. Пострадал его брат-близнец Толя Каплан, в глаза не видевший Бернстайна. Толю, моего коллегу-геолога, за здорово живешь выгнали из аспирантуры.

Я познакомилась с Романом в 1961 году. В Ленинграде гастролировал Английский Королевский балет с тогдашней примой Марго Фонтейн. Ставили «Ундину». Я достала два билета, но за три дня до спектакля Витя уехал в командировку, и я не могла решить, кого пригласить на дефицитный балет.

Обещала одному, другому, намекнула третьему, держа первых двух на прицеле… В результате за час до спектакля оказалось, что спутника у меня нет. До Мариинского театра десять минут ходьбы, иду одна, настроение – так себе. Оно упало до нуля, когда голубь с крыши увесисто капнул мне на плечо. У подъезда жужжит возбужденная толпа в поисках лишнего билетика. Я оглядываюсь, кого бы осчастливить, и тут передо мной возникает импозантный молодой человек с короткой бородкой и весь в замше.

– У вас что, девушка, нет билета? Хотите, проведу?

– Есть у меня билет, и даже лишний.

– Тогда проведите меня.

Так я познакомилась с Романом Капланом.

Балет «Ундина» оказался скучным и зеленым – действие происходило в воде. Мы ушли после первого акта и долго гуляли по Неве, соревнуясь, как тогда было принято, в интеллигентности. На следующий день Роман пригласил меня в зоопарк, а недавно мы отпраздновали в «Самоваре» пятидесятипятилетие нашей дружбы. Его жена Лариса – близкая моя подруга. Я была хорошо знакома со всеми каплановскими женами, и каждая следующая была лучше предыдущей.

Мой язык слишком беден, чтобы описывать Ларису прозой, и я предоставлю слово Иосифу Бродскому.

В октябре 1985 года в журнале «New Yorker» было опубликовано эссе Бродского «Flight from Byzantium». Этот номер журнала Бродский преподнес Ларисе Каплан с такой надписью на полях:

Ларисе – лучшей паре глаз,

рук, ног и проч…, что есть сокрыто

лица разбитое корыто,

крича «Ура». Шепча «Alas».

Представ перед Ангелом, буркну «Увы,

ты, Ангел, церковная крыса!»

Да, Ангелы выглядят хуже, чем Вы!

И хуже одеты, Лариса!

А девять лет спустя Бродский поздравил Ларису так:

Ларисе от Иосифа в день ее пятидесятилетия с нежностью.

Двадцать седьмое октября 1994 года

Вообще-то я люблю блондинок,

я, видимо, в душе брюнет,

или начищенный ботинок

и светлого пятна в ней нет.

Поэтому всю жизнь я славил

златые кудри, серый глаз.

И исключением из правил,

Лариса, я считаю Вас.

Ваш черный волос, глаз ваш карий

и вашей кожи смуглый шелк

мне говорят: ты пролетарий

судьбы, Жозеф, и серый волк.

Ресницы ваши, ваши брови

подрагиванъе ваших век

испорченной еврейской крови

по жилам ускоряют бег.

Есть лица – как набросок Рая.

Как очертанье счастья.

Но их только на холсте, теряя

сознание, узреть дано.

А Вас, Лариса К, воочью

мы видим среди бела дня,

а Ромка видит даже ночью,

казня не одного меня.

За внешностью подобно вашей,

забыв сверкание Плеяд,

народы тянутся за Рашей

и в очередь века стоят.

Увидев Вас, Вас ищешь всюду,

сон не досмотришь до конца.

Но, как официант посуду,

вы разбиваете сердца.

Актер уходит за кулисы

и забывается поэт.

Но не забыть лица Ларисы,

тем паче – выключая свет.

Полтинник разменять не шутка.

Творит полтинник чудеса:

куда ни глянешь – всюду будка,

в которой нехватает пса.

Мы всё познали: мир нагана,

мир чистогана и сумы.

Везде достаточно погано,

но, сидя у Романа, мы

рожденные в социализме,

валяя в Штатах дурака,

мы скажем в оправданье жизни:

мы видели Ларису К.

Итак, Роман Каплан и Лариса – хозяева «Русского самовара», а сам ресторан – праздник для тела и души. Еда вкусная, декор элегантный (в центре зала – белый рояль – подарок Барышникова), музыка на все вкусы, и пианисты – первый класс. Можно послушать и Моцарта, и Шопена, и старинные романсы, и цыган, и песни о Сталине.

Но главное в «Самоваре» – атмосфера. Именно атмосфера – не чопорная и не разгульная, а неформальная и легкая, делает «Самовар» русским оазисом в англоязычном мире. Ресторан расположен в сердце театрального района. Кто-то ужинает перед спектаклем, кто-то после, кто-то вместо. Народ приходит любопытный, список бывающих там знаменитостей мог бы составить телефонную книгу. Тут и мировые звезды – Жерар Депардье, Роберт де Ниро, Милош Форман. Как-то заглянула Лайза Минелли. Выпила стакан колы, взяла микрофон и немножко попела.

Примерно эдак с года 1988 ресторан «Русский самовар» превратился в своеобразный мост, соединяющий эмиграцию с метрополией. Он являл собой (и до сих пор являет) клуб деловых, литературных и сентиментальных встреч, некую прихотливую комбинацию из МИДа, ВТО, ЦДЛи Дома кино. Кого там только не встретишь! В один вечер в углу сидит Андрей Козырев, тогдашний министр иностранных дел России, напротив – сын Шеварднадзе. Накануне ужинал Владимир Лукин, посол РФ в США, ставший потом уполномоченным по правам человека. Сегодня по пути в Коннектикут обедает писатель Юз Алешковский, завтра заглянет приехавший на гастроли Андрей Макаревич. Радиостанция «Свобода» устраивает день рождение своему начальнику. В дальнем углу резвятся прибывшие на заработки артисты Мариинского балета. А там принимает деловых российских партнеров новоиспеченный эмигрантский бизнесмен.

Для гостей из России «Самовар» – настоящая отдушина, в нем можно встретить всех, с кем хочется встретиться. А кто приезжает по многу раз, становится завсегдатаем. Бывали часто Юрий Темирканов, Белла Ахмадулина, Галина Волчек, Михаил Козаков, Дмитрий Хворостовский. Никита Михалков праздновал в «Самоваре» своего «Оскара».

У Романа есть альбом, где гости рисуют картинки и карикатуры, пишут стишки и любовные послания хозяевам. Например: «Забудем грусть, забудем горечь. Мы в "Самоваре"… Ростропович».

Однажды после спектакля в Метрополитен-опере в «Самовар» заглянула компания, человек шесть. Среди них – Атлантов, Лейферкус и всемирно известная оперная дива Чечилия Бартоли.

Час ночи, ресторан пуст – занято всего два столика. Певчие гости пили, закусывали, мурлыкали что-то себе под нос, и вдруг Чечилия Бартоли и аккомпаниатор Лейферкуса Семен Скикин подошли к роялю, и певица полчаса пела для гостей этих двух столиков.

Один из них, совершенно потрясенный, подошел к Роману: «Недавно в Лондоне, в Ковент-Гарден, был концерт Бартоли, и билеты стоили немыслимо дорого – 200 фунтов. Я готов был заплатить, но так и не смог достать билет… И вот сегодня Чечилия Бартоли поет для меня и моих друзей бесплатно. Я не забуду этот день до конца своей жизни».

Несколько лет назад в театре «Вирджиния», напротив ресторана, с огромным успехом шел мюзикл «Джелли Ласт Джем» («Последний концерт Джелли»).

Главный герой, Джелли «Ролл» Мортон, реально существовавший в начале века мулат из Нового Орлеана, вбил себе в голову, что именно он является родоначальником джаза. Это спектакль о его жизни, отношениях с коллегами и семьей, о его звездных годах и печальном, одиноком конце.

Играл Джелли несравненный Грегори Хайнс, который, кстати, был партнером Барышникова в фильме «Белые ночи».

Мюзикл яркий, красочный, динамичный, музыка классная, актеры превосходные. Поставлен он талантливым черным режиссером Джорджем Вулфом, и вся труппа – негритянская. Театральные критики захлебывались от восторга.

После спектакля возбужденным актерам не хотелось расходиться по домам, и труппа, иногда в полном составе, переходила дорогу и вваливалась в «Самовар». Ужинали, выпивали бокал-другой, обсуждали спектакль и… пели. Этот мюзикл продержался рекордный срок – два года. А на заключительном представлении «Джелли Ласт Джем» случилось вот что. Режиссер Джорж Вулф попросил Романа прийти. Роман уже два раза видел мюзикл, но обидеть Вулфа ему не хотелось, и он пошел.

И вот финал: занавес пошел вниз, театр взорвался аплодисментами. На просцениум вышел Вулф, поблагодарил актеров за прекрасную работу, ньюйоркцев за теплый прием, а потом сказал: «Леди и джентльмены, я также хочу от всей души выразить признательность хозяину ресторана "Русский самовар" за его гостеприимство, тепло и заботу. На время гастролей это место стало нашим домом. Мы чувствовали себя среди своих. Спасибо тебе, дружище!»

На Романа направили юпитеры, ему пришлось встать, и Джордж попросил его выйти на сцену. Весь театр поднялся и аплодировал Роману, у которого глаза были на мокром месте.

Не исключены в «Самоваре» и нечаянные встречи. Как-то Роман сказал, что у него для меня есть билет на модный мюзикл в театре «Вирджиния», напротив ресторана.

За двадцать минут до начала вхожу в ресторан и вижу: за баром, спиной к залу, сидит Евтушенко. Перед ним на стене – зеркало, и он видит, что происходит сзади. А в зале, в пальто и кепке, стоит Бродский с пакетами, набитыми «самоварной» едой на вынос, и оживленно беседует с Романом, то есть рассказывает анекдоты. Его пельмени грозят разморозиться, а студень – согреться, но поэт не уходит, ставя Романа в неловкое положение. Роман не может отойти от него и уделить внимание Евтуху, а соединить поэтов невозможно. Мне хочется спеть: «Не засмеяться ль вам, пока не обагрилася рука, не разойтись ли полюбовно?» – но боюсь нарваться.

Бродский замечает унижение поэтического собрата, в третий раз повторяет, что машина запаркована вторым рядом и ему влепят штраф или даже утащут тачку, но… продолжает стоять, как приклеенный. Несчастный Роман в преддверии инфаркта. На него с немым укором смотрит евтушенковскя спина.

Наконец Иосиф сжалился: «Пока, Людка, пока Ромка», – и отвалил.

Спектакль начинается через несколько минут. «Давай билет», – говорю я Роману. «Билеты у Жени, вы оба идете».

Мы выходим с мрачным Евтушенкой на улицу, а у подъезда стоит… Кто бы вы думали? Жозефов «Скорпион» – посмотреть, кто с кем идет в театр. Увидел, помахал мне рукой и отчалил.

С Евтушенкой я знакома шапочно. То есть виделись в разных компаниях, но персонального контакта не произошло. Каким-то образом он вычислил, что мы из одного стада с Рейном.

– Ну как там Рейн? – спрашивает он.

Я отвечаю, что давно его не видела, потому что Рейн «там», а я как раз «тут».

– Ненадежный он господин, – говорит Евтушенко.

– Да Господь с вами, – отвечаю, – с Женей Рейном мы дружим с детства…

– Вот поэтому я вас и предупреждаю, что он очень ненадежный господин.

И он продолжал нести этот бред, несмотря на то, что сам прекрасно Рейна знает, более того, дружил с ним и пытался, как он говорит, пробить его книгу.

Что это значит? Провоцирует он меня, что ли? Или чувствует насущную потребность отыграться за унижение, но на Бродского замахнуться не решается?

Известно, что Евтушенко очень хотел наладить с Бродским цивилизованные отношения и просил Романа посодействовать. Как-то, вспоминая унизительный для себя эпизод в «Самоваре», он сказал Роману: «Даже евреи с арабами разговаривают. Почему мы с Иосифом не можем встретиться у тебя, выпить и поговорить?» Роман передал это Бродскому и получил любезный ответ: «The messenger gets killed first» («Первым убивают гонца»).

Иосифу нравился «Самовар». Он любил Романа и Ларису и почти всегда бывал на всех каплановских торжествах. Вот как он поздравил Романа с пятидесятилетием:

Я вынимаю из кармана

стихотворенье для Романа,

и в нем написано: «Старик!

Переменивши материк,

легко переменить диету,

приятелей, подруг. На эту

возвышенную тему (несть

ей делая) романы есть».

Но нет романа про Романа —

старорежимного гурмана.

Роман на перемены лют:

он чтит лишь перемену блюд!

Но так как в этой перемене

всегда присутствуют пельмени,

я, перебравшись на Луну,

отравлюсь тотчас к Каплану.

Одним из подарков Каплану в этот день был сборник «Новые стансы к Августе»:

Взгляни сочувственно, Роман,

на здесь напущенный туман.

На след Пегасов а копыта,

на то, как двадцать лет убито.

А вот на Романово пятидесятипятилетие Бродский не пришел. Он появился наутро небритый, с головной болью, проглотил две таблетки аспирина и протянул Роману объяснительную записку:

Прости, Роман, меня, мерзавца,

дай по лицу!

Но приключилось нализаться

вчера певцу.

И потому в твоей гостиной

был только Юз.

Роман! Я был всегда скотиной

и остаюсь.

Прощенья нет подобной твари!

(Плюс иудей!)

И нет мне места в «Самоваре»

среди людей.

В приличный дом теперь ублюдка

не станут звать.

Там, где блистают Лорка, Людка,

мне не бывать.

Теперь мне пищей, вне сомнений,

одна маца.

Ни шашлыка, и ни пельменей,

ни холодца.

Ни рюмки даровой отныне!

Душою стар,

войду, как Моисей в пустыне,

в ближайший бар.

И прошепчу, припав к стакану,

сухой губой:

«Ура! Пятьдесят пять Роману.

Oh, boy, Oh, boy».

Роман Каплан стал владельцем «Самовара» в 1986 году. Когда-то это был итальянский ресторан «Джили», который Фрэнк Синатра купил для своего приятеля.

В квартире на втором этаже этого дома Синатра останавливался, когда бывал в Нью-Йорке, и «Джили» процветал: сама возможность увидеть легендарного Синатру привлекала посетителей.

В конце семидесятых Синатра уехал, владельцы сменились, а «Джили» превратился в «Джонни», скромный актерский ресторанчик. Просуществовал он лет семь и тоже закрылся. В 1986 году там был пустой зал с остатками архаического ресторанного оборудования.

Роман нашел нескольких партнеров и основал «Русский самовар».

Всё в этом доме было старым и запущенным – крыша, полы, отопление, электропроводка. Всё требовало замены или ремонта, но где достать на это деньги? У партнеров, включая Романа, денег было очень мало. К тому же никто из них не был профессионалом и не знал тонкостей ресторанного дела.

Преуспеть новому заведению в театральном сердце Манхэттена практически невозможно, если в него не вложены миллионы. Конкуренция невероятная: на 52-й улице кафе и рестораны в каждом доме. Два года «Самовар» еле теплился – то наводнение, то пожар, то лопнувшие трубы, то приказавшая долго жить вентиляция. Ситуация достигла критической точки, когда партнеры начали требовать обратно свои вложения…

Бродский приятельствовал с Романом и Ларисой, но понятия не имел, какие над «Самоваром» сгустились тучи. И хотя он только что получил Нобелевскую премию, застенчивым Капланам в голову не пришло попросить его о помощи. Да и вообще, просить за себя труднее, чем за других. Чего не осмелились сделать деликатные Роман и Лариса, сделала грубая натура, Люда Штерн.

У меня была надежда, что лауреат еще не успел истратить всех денег. Я осветила поэту «самоварную» ситуацию и воззвала о помощи.

«А башли не пропадут?» – это был единственный вопрос, который задал Бродский. Он не только сам вложил деньги, но и убедил Барышникова, обладающего большей финансовой мощью, вступить в дело. Доли недовольных партнеров были выкуплены, тлеющие угли в «Самоваре» начали разгораться.

Бродский часто бывал в «Самоваре». Если не считать светских приглашений в суперсферы, его ресторанная жизнь ограничивалась китайскими заведениями, кафе «Реджио» и «Самоваром».

Любимое меню включало селедку с картошкой, студень, сациви и пельмени. Кстати о водке. Роман является автором экзотических рецептов. Он настаивает водку на киви, аругуле, рябине, морошке, можжевельнике, вишне, новозеландском тамарильо, гранате, звездном фрукте карамболе. А также на хрене и кориандре. Любимицами Бродского были «хреновая» и «кориандровая».

Выпив две-три рюмки, Бродский брал микрофон, облокачивался на белый «барышниковский» рояль и пел. Вокруг немедленно собирался народ. Еще со времен юности Иосиф «сроднился с вокалом». В двадцатилетием возрасте он пел, облокотившись на наш черный «Беккер». Ося в те годы обожал американские песни и мастерски изображал Луи Армстронга. А в Штатах репертуар нобелевского лауреата состоял, кроме «Лили Марлен» и «Червоны маки», из «Что стоишь, качаясь», «Очи черные», «Мой костер», «На рейде ночном» и т. п. Наверно, этот репертуар был выражением целого клубка противоречивых чувств: ностальгии, высокомерной иронии, любви, презрения и тоски.

В «Самоваре» он расслаблялся и не раз говорил, как ему тепло, уютно и вкусно. Эти слова подтверждены документально. В ресторанной книге имеется такая его запись:

Зима. Что делать нам в Нью-Йорке,

он холоднее, нем луна.

Возьмем себе чуть-чуть икорки

и водочки на ароматной корке…

Погреемся у Каплана.

А теперь – маленькое отступление от «Русского самовара».

…В 1991 году Бродскому предложили должность американского поэта-лауреата в Библиотеке Конгресса – первый случай, когда такую должность занял иностранец по происхождению. Это почетная, но довольно обременительная и малооплачиваемая работа. Она рассчитана на два года, но Иосиф подал в отставку уже через год, возненавидев административные аспекты этой деятельности, например, сбор средств в пользу библиотеки.

Принял же он эту должность с мечтой о духовном и интеллектуальном преобразовании американцев путем внедрения в их прагматические головы шедевров мировой поэзии. У него была тайная надежда способствовать массовому изданию поэтических сборников, сделав их доступными для любого человека. Бродский хотел, чтобы в каждом супермаркете рядом с бульварными журнальчиками, обещающими каждую неделю то конец света, то прилет инопланетян, лежали томики Одена, Фроста, а то и Данте. «Русский романтик, – как назвал Бродского один циничный американский поэт, – надеялся, что человеческую низость, пошлость, хамство, трусость и жадность можно вылечить "бессмертными стихами"».

К сожалению, стихи все еще не стали неотъемлемой частью американской поп-культуры. Но мечты о популяризации русской классики начали осуществляться.

Однажды я ехала из Бостона в Нью-Йорк не в автобусе, как обычно, а на поезде. Вошла в вагон и увидела, что на каждом сиденье лежит книжечка карманного формата: Nikolai Gogol. «The Overcoat and the Nose» («Шинель» и «Нос»). Я взяла несколько экземпляров и один подарила Бродскому с надписью: «Ура! Настало времячко, когда мужик не Блюхера и не милорда глупого, – Белинского и Гоголя домой к себе несет…»

Возвращаясь в «Русский самовар». В 1997 году Капланы решили «расшириться» и превратить второй, пустующий этаж в «сигарную» комнату. Предполагалось, что гости после или вместо обеда рассядутся там, вытянув длинные ноги, наподобие лордов в английских клубах, и будут наслаждаться сигарами и коньяками.

Над планировкой и дизайном работали замечательные художники Юрий Купер и Лев Збарский. Планировка, полы, мебель, лампы, бар, цветовая гамма – всё было сделано по их эскизам с безупречным вкусом. Получился элегантный и благородный зал.

Но сама затея оказалась проигрышной. Русский человек – хоть эмигрант, хоть олигарх – лучшим в мире коньякам и сигарам предпочитает рюмку водки и селедочный хвост. А городские власти, считая, что они не могут ждать, пока все граждане откажутся от вредных привычек, запретили к этому времени курение в общественных местах, к которым, конечно, относились и рестораны.

Сигарная комната, в которую были вбуханы огромные деньги, полтора года жизни и нервные системы шести человек, к сожалению, пустовала. Народ поднимался в нее, как в музей, – полюбоваться интерьером.

И тогда Роман, помня, как Бродский мечтал популяризировать поэзию, решил превратить Сигарную комнату в клуб литераторов и интеллектуалов.

Иосиф был бы доволен, узнав, что уже много лет, по четвергам, на втором этаже его любимого «Самовара» происходят литературные вечера. И выступали там и русские, и американские поэты и писатели, в частности Марк Стрэнд, Пол Малдун, Владимир Гандельсман, Алексей Цветков, Бахыт Кенжеев, Игорь Иртеньев и многие другие. Там отмечался день памяти Лосева, и уже много лет празднуются дни рождения Бродского. В его 75-летие, 24 мая 2015 года, оба зала были переполнены, и об этом событии сняли фильм. Так что литература продолжается.

Предсказание

Как-то в сентябре 1989 года, приехав из Бостона в Нью-Йорк, я прогуливалась по Мэдисон-авеню, разглядывая витрины роскошных магазинов. На углу Мэдисон и 84-й улицы на глаза попалась скромная вывеска «Астрология». В окне, на разноцветном гравии, были разложены книги «Гадание по руке», «Карты Таро», «Психология предсказаний».

«Почему бы нет? – подумала я. – Раз-то в жизни».

Астрологический кабинет размещался в подвале. Я спустилась на три ступеньки и позвонила. Дверь открыла миловидная блондинка с круглыми серыми глазами и пушистыми волосами, стянутыми на затылке в «конский хвост». Одета была она в типичный студенческий прикид: выцветшие джинсы, кроссовки и клетчатая рубаха. Девушка приветливо улыбнулась, сказала «Ы» и жестом пригласила меня войти.

Помещение напоминало приемную дантиста. У стены – диван, перед ним столик с кипой журналов, в углу кресло и торшер. Еще один стол с двумя стульями стоял прямо под окном. За ним, вероятно, и происходило гадание, чтобы «процесс» можно было наблюдать с улицы, завлекая тем самым новых клиентов.

– Чем могу служить? – спросила девушка.

– Сама не знаю… Гадание, предсказание… Что вы умеете?

– Всё что хотите. Прошлое, настоящее, будущее.

– Ну, свое прошлое я более или менее знаю. В настоящем я и так нахожусь. Как насчет будущего и сколько это стоит?

– Гадание по руке и простые карты – двадцать долларов, Таро – сорок. А за пятьдесят долларов могу составить астрологическую схему вашей жизни.

– Пожалуй, с меня достаточно простых карт.

Девушка кивнула и пригласила сесть за стол под окном. Мне это не понравилось. Гадание, гинекологическое обследование, лечение зубов, а также краска и укладка волос не должны происходить публично.

– А нельзя ли нам уединиться подальше от посторонних глаз?

Она помедлила, словно сомневаясь, кивнула и пригласила меня в заднюю комнату. Стены там были сплошь зеркальные, на полу китайский ковер в узорах из лилий и драконов, кресла и диван обиты шелком изумрудного цвета, на бронзовых лампах кружевные абажуры. Наверняка эта комната предназначалась для постоянных денежных клиентов, а не для случайно залетевших двадцатидолларовых птиц.

Мы сели за круглый стол, и она ловко раскинула карты.

«Ну-с, щас начнется, – подумала я, – весь этот бред с бубновым валетом, коварной пиковой дамой и неприятностями в казенном доме».

Однако ничего подобного я не услышала. Девушка молча создавала и разрушала карточные узоры и, наконец, сказала:

– Вы только что вернулись из далекой поездки. Там было очень жарко и беспокойно. Приезд домой вам показался большим облегчением.

Чистая правда. Две недели назад я вернулась из Израиля и Египта, где провела больше трех месяцев. Действительно, сорок градусов жары и интифада не создавали душевного покоя. В день нашего приезда в Израиль арабский террорист пустил под откос рейсовый автобус Тель-Авив – Иерусалим. Через несколько дней в центре Иерусалима, возле кнессета, в десять часов утра был убит мой тезка, профессор Менахем Штерн. Неделю спустя в окрестностях Ариэля два арабских пастуха зарезали американского переводчика Фреда Розенфельда, который в одиночку отправился в горы и, встретив пастухов, поделился с ними своими яблоками и бутербродами. Примеров «беспокойной» жизни было сколько угодно.

– В ближайшие два месяца новостей не ждите, но во второй неделе ноября вами заинтересуется важный деловой король, и вы снова отправитесь в далекое путешествие.

– Куда именно?

– Трудно сказать. Возможно, в Советский Союз. Ваша поездка состоится после Нового года, в первых числах февраля.

– В Советский Союз? Ну, это мало вероятно… (В конце восьмидесятых мы еще и думать не смели о поездках на родину.)

Девушка пожала плечами и улыбнулась, давая понять, что гаданье окончено. Я неохотно рассталась с двадцаткой и забыла об этой истории.

Пожелтели, опали осенние листья, задули пронзительные канадские ветры, пролетел дождливый ноябрь. Я как-то вспомнила юную гадалку, но никакие карточные короли в мою жизнь не постучались. А в декабре раздался звонок из американского журнала «Conde Nast Traveler», где я опубликовала два своих путевых очерка.

«Хотите поехать в Москву? Нам привезли оттуда великолепные фотографии, и нужен знающий человек, который написал бы о Москве и об этих фотографиях "изнутри"».

Оказывается недавно из Союза вернулся знаменитый фотограф Хельмут Ньютон. Он был в Москве на открытии выставки своих портретов и попутно фотографировал что ни попадя. Фотографии получились замечательные, но Ньютон понятия не имел, что снимал и what is what.

После пятнадцати лет жизни в эмиграции я только-только начала излечиваться от жестокой ностальгии, которая трепала меня, как тропическая лихорадка. Предложение журнала показалось мне подарком небес: «Хочу! Очень хочу!»

В январе 1990 года я приехала в Нью-Йорк обсудить в редакции детали моей командировки и первым делом примчалась в «астрологический» подвал.

Он был на месте. В окне по-прежнему дрожала неоновая вывеска «Астрология». В витрине на разноцветном гравии по-прежнему были разложены книжки. Я позвонила. Дверь открыла дама с угольно-черными, коротко стриженными волосами и тяжелым взглядом темных пристальных глаз.

– Чем могу служить?

– Я была здесь несколько месяцев назад, и мне гадала молодая девушка, симпатичная такая блондинка. Я бы хотела еще раз с ней повидаться.

– Вы ошибаетесь, – сказала дама, – здесь никто, кроме меня, не гадает.

– Но это были не вы!

– Может быть, это было не здесь?

– Конечно здесь!

Дама покачала головой:

– Это мой бизнес, и я здесь единственная хозяйка.

– Не сумасшедшая же я, в самом деле!

Гадалка пожала плечами и пригласила меня войти.

– Садитесь, пожалуйста, – указала она на знакомый мне стол под окном.

– Мы не могли бы поговорить в задней комнате?

Упоминание задней комнаты было единственным доказательством, что я в своем уме.

– О какой задней комнате вы говорите? – ледяным голосом спросила она.

У меня пересохло во рту. Я повернулась и взялась за ручку двери.

– В задней комнате меняют полы, – сказала она за моей спиной. – Так вы хотите гадать или нет?

– Нет, спасибо.

– Но ведь вы пришли сюда прямо с вокзала.

– Откуда вы знаете?

– Профессия такая, – улыбнулась гадалка. – Не злитесь и давайте познакомимся. Меня зовут Джина. Хотите кофе?

– Нет, спасибо.

– Похоже, вы мне не доверяете, – сказала Джина. – Попробую-ка ваше доверие заслужить. Вы пришли за ответом на интересующий вас вопрос, состоится ли ваша поездка в феврале. Да, вы съездите туда и благополучно вернетесь домой. А теперь хотите погадать? По руке – сорок долларов, простые карты – шестьдесят, Таро – семьдесят пять.

– В сентябре это стоило в два раза дешевле.

– Вы были в какой-то дешевой лавке. (По-английски она назвала ее lousy hole, что в прямом переводе означает «вшивая дыра».) А у нас на Мэдисон-авеню высокая арендная плата, и мои услуги достаточно уникальны.

Я почтительно кивнула.

– Дайте мне ваши руки, – сказала Джина.

Мы сидели под окном, нас мог видеть каждый прохожий, и гадалка держала в плену мои ладони, не спуская с меня тяжелого пристального взгляда.

Я почувствовала в руках неприятную вибрацию и попыталась высвободить их.

– Не спешите, – сказала Джина, еще крепче сжимая мои ладони. – Конечно, у вас есть проблемы.

– Какие же?

– Во-первых, писательский блок, и, во-вторых, – бессонница. Вы уже перепробовали всякие снотворные пилюли, и всё без толку. А следствие бессонницы – депрессия. Я могу всё это снять и открыть дорогу вашему творческому потенциалу.

Я уже слышала нечто подобное, но все равно клюнула.

– Звучит как сказка. Сколько это будет стоить?

– Двести долларов. И сто вы мне должны за то, что я вам сейчас сказала.

– Триста долларов! Это же гонорар адвоката или знаменитого врача.

– Вот и идите к адвокату или к знаменитому врачу, – процедила Джина, отпуская мои руки.

В душе разгорелась борьба скупости и любопытства. С одной стороны, это бессовестная обдираловка, с другой – как часто мы бросаем деньги на ветер!

– Если вас устраивает цена, приходите завтра в десять утра на первый сеанс. Всего их будет три. А деньги – вперед. И никаких чеков и кредитных карточек.

– У меня нет с собой трехсот долларов!

Не с собой у меня их тоже не было. В Нью-Йорке за всё, кроме такси, я расплачиваюсь кредитными карточками.

– Я вам заплачу через три дня, по окончании ваших сеансов.

– Обычно я на это не соглашаюсь, – проворчала Джина, – но для вас так и быть. Итак, завтра в десять. И не опаздывайте.

Весь день я моталась по городу. Сперва – в редакцию, потом в турагентство заказать билеты, визу и гостиницу, и, наконец, в библиотеку. К вечеру, усталая и голодная, я добралась до «Русского самовара».

Друг юности Роман Каплан усадил меня в дальний угол, за стол «для своих». Я заказала рюмку водки и шашлык.

За первой рюмкой последовала вторая, затем третья. После нее я поделилась с Романом своим астрологическим приключением.

– Жуткая глупость, – сказал Роман. – Тебе некуда девать деньги?

– Мне очень даже есть куда девать деньги. Кроме шмоток, растворимого кофе, сигарет и приличной выпивки, я должна запастись сувенирами (если помните, в начале девяностых в Москве был дефицит всего). А на Бродвее можно недорого отовариться перчатками, шарфиками, косметикой и часами.

– Для начала запасись кэшем, – сказал Роман. – В лавках на Бродвее не принимают ни чеки, ни кредитки.

– Можно я запасусь кэшем у вас? Я тебе – чек, ты мне – кэш.

– Мы – ресторан, а не банк, – проворчал Роман, но направился к кассе.

В этот момент открылась дверь, и в ресторан вошла пара: долговязый молодой человек и моя первая гадалка: миловидная блондинка с круглыми серыми глазами и пышными волосами, затянутыми в конский хвост. Они сели за столик почти напротив меня и углубились сперва в меню, потом в беседу.

– Ты знаешь этих людей? – шепотом спросила я подошедшего Романа.

– Впервые вижу, – сказал он, протягивая деньги. – А почему у тебя волосы встали дыбом?

Я поднялась и направилась к молодой паре.

– Добрый вечер и тысяча извинений, – обратилась я к девушке. – Могу я поговорить с вами наедине несколько минут?

Ее глаза еще больше округлились, но она любезно предложила мне сесть. Я сверлила ее взглядом, не зная, с чего начать.

– Оставить вас вдвоем? – спросил молодой человек.

Я кивнула, и он отошел к бару.

– Вы меня помните?

– Н – нет… А разве мы раньше встречались?

– Еще как! Чем вы занимаетесь в жизни?

– Изучаю русский язык в Колумбийском университете. А где и когда мы виделись?

– В прошлом сентябре вы мне гадали на картах в астрологической лавке на Мэдисон-авеню. Пока всё сошлось, и я хочу знать, что со мной будет дальше.

– О Боже мой! О Господи! – пробормотала девушка. Ее лицо пошло красными пятнами, она уронила голову на стол и начала то ли всхлипывать, то ли хохотать.

Оказалось, Синди подрабатывала секретаршей в «Астрологии» всего два часа в день – с часу до трех, во время хозяйкиного ланча: отвечала на телефонные звонки и назначала клиентам время приема. Когда я пришла, она скучала в одиночестве и решила попробовать свои силы.

– Откуда вы знали, что я вернулась из далекой поездки, где «было жарко и неспокойно»?

– Вы были такая загорелая, и на плече дорожная сумка со знаком израильской авиакомпании «Эль-Аль». А что летом в Израиле было неспокойно из-за интифады, каждый день говорили по телеку.

– А откуда вы узнали, что я не живу в Израиле, а «вернулась домой»?

– Вы уронили визитную карточку, когда открывали сумку. Я прочла, что вы – риелтор из Бостона.

– Синди, вы умница. А как насчет нового далекого путешествия в феврале?

– Я все же лингвист… Сразу по вашему акценту догадалась, что вы – русская. А сейчас как раз многие начали ездить в Россию. А про короля и февраль… просто сболтнула. Вы на меня не сердитесь?

– Я от вас в восторге.

Мы выпили кориандровой водки и заказали блины «Империал». Роман проворчал что-то насчет десяти избыточных килограммов в моем организме.

– Синди, что вы скажете о вашей хозяйке Джине? Она настоящая гадалка?

– Не только гадалка. Она телепат, медиум и гипнотизер. Лечит заговором и наложением рук. У нее потрясающая клиентура. Но я больше у нее не работаю.

– Почему?

– Поссорились. А когда Джина сердится, лучше держаться от нее подальше. Но больше ни о чем не спрашивайте, решайте сами.

Месть гадалки

На следующее утро, без пяти минут десять, я подошла к астрологической лавке. Чугунная решетка спущена, дверь на замке. Неоновая вывеска «Астрология» не горит. Я заглянула в окно: никаких признаков жизни. Около «гадальни» торчать не хотелось, и я стала прохаживаться по Мэдисон-авеню – квартал вперед, квартал назад.

Время – необратимо. Я испытываю к течению времени мистический ужас и глубоко уважаю и свое, и чужое. Я чувствую физическую неприязнь к опаздывающим людям. Покружив на улице полтора часа, я плюнула на всё и поклялась, что моей ноги больше тут не будет. А на следующее утро меня снова принесло в проклятую гадальню.

Чугунная решетка была поднята, неоновая вывеска мерцала, Джина сидела у телефона. На ней был ошейник, который носят в случае артрита шейных позвонков или при глубокой ангине.

– Я вчера заболела, – просипела она. – Высокая температура, распухли лимфатические железы, пропал голос. Так что извините.

Что же это за гадалка, знахарка, медиум и гипнотизер, не умеющая справиться с собственными гландами и не знающая, что назавтра она заболеет?!

– Надеюсь, сегодня вам лучше, и мы можем начать сеанс? – с надеждой в голосе спросила я.

Джина посмотрела на меня с отвращением.

– Вы что, не видите, в каком я состоянии? Я встала с постели, чтобы привести в порядок бухгалтерские дела. – Она потрясла перед моим носом кипой счетов.

– А со мной что же будет?

– Приходите завтра.

– Завтра я уезжаю. И вы сами сказали, что нужно три сеанса.

– Вместо трех по двадцать минут проведем один часовой. Итак, завтра, ровно в десять. И не забудьте триста долларов.

На следующее утро, ровно в десять, я снова стояла у дверей «Астрологии». Знакомая картина: чугунная решетка, амбарный замок. Но на дверях трепетал листок бумаги: «Буду в двенадцать. Джина».

От злости я сплясала перед лавкой танец с саблями без музыки Хачатуряна, прошипела запертой двери «будь ты проклята» и помчалась по своим делам.

В половине двенадцатого внутренний голос прошелестел: «Отмени все дела и поезжай к Джине».

«Не дождется», – сказала я своему внутреннему голосу и отправилась за сувенирами. В Нью-Йорке черные, или, как сейчас принято их называть, афроамериканские мальчишки повадились срывать с плеч прохожих сумки. Помня об этом их хобби, я, садясь в метро, переложила кошелек с одолженным в «Самоваре» кэшем в карман пальто. Когда я вошла в первую косметическую лавку, оказалось, что кошелька в кармане нет. Я вспомнила прижавшегося ко мне в вагоне метро губастого мальчишку в нацепленной задом наперед бейсбольной кепке. Несмотря на мольбы, продавец косметики, как и предсказывал Роман Каплан, мою карточку «Visa» не принял.

Но в магазине перчаток и бижутерии хозяин-кореец кредиткой не побрезговал, и я накупила сувениров на двести долларов. Приехав к друзьям, у которых остановилась в Нью-Йорке, я побросала в чемодан свои шмотки, накатала хозяевам благодарственную записку, сверху положила ключ от квартиры и, захлопнув дверь, покинула их дом. Впрочем, ушла недалеко. Спустившись на лифте в вестибюль, я сообразила, что оставила в квартире папку с материалами, которые по дороге на вокзал собиралась завезти в редакцию. В обмен на пять долларов швейцар поднялся со мной в квартиру и открыл дверь своим «master key». Открыл и ушел. Я оставила чемодан на лестничной площадке, вбежала в квартиру, схватила со стола забытую папку и, хлопнув дверью, вторично покинула их дом. Впрочем, ушла недалеко. Когда все с тем же чемоданом, но теперь уже и с папкой я снова спустилась на лифте в вестибюль, то обнаружила, похолодев, что на этот раз оставила в квартире сумку со всеми документами, билетами и деньгами. Вероятно, автоматически сбросила с плеча, когда влетела за папкой.

Мои друзья живут в дорогом доме. Кроме швейцара в ливрее, их зеркальный вестибюль оснащен кадками с тропической растительностью и бархатным диваном, на который я и плюхнулась без сил. Было очевидно, что это проделки мстительной Джины, которая решила меня проучить.

– А теперь в чем дело? – спросил швейцар.

Я объяснила. Он вздохнул, покачал головой и направился к лифту. Я оставила чемодан около бархатного дивана и последовала за ним. На этот раз швейцар подождал, пока я возьму сумку.

– Оглянись, ничего не забыла? – ворчливо спросил он.

– Кажется, нет.

Когда я со швейцаром, сумкой и папкой спустилась на лифте вниз, чемодана в вестибюле не было. Сперли. И правильно сделали. В Нью-Йорке швейцары не должны отлучаться со своих боевых постов. Вызов полиции и составление протокола заняло еще час. Мой поезд ушел без меня.

Домой я уехала налегке ночным поездом, и всю дорогу молила Бога, чтобы он не сошел с рельс. Мои молитвы были услышаны.

Всё, что происходило в течение трех недель, предшествующих моей поездке в Москву, напоминало шедевры Хичкока. Наполняя водой ванну, я заболталась по телефону. Пол был по щиколотку в воде, у нижних соседей протек потолок, и они грозили подать на нас в суд, если мы не сделаем им ремонт. К менее драматическим событиям следует отнести: потерю кредитной карточки, разбитые очки и прожженное утюгом парадное платье.

– Знаешь, – задумчиво сказал муж Витя, – сейчас в университете обсуждается продление моего контракта. Может, мне лучше переехать в гостиницу? Чтобы временно не иметь к тебе никакого отношения.

Наступил день отъезда в Москву. Утро было солнечным и ясным. Я должна была вылететь из Бостона в три часа дня, приземлиться в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке в четыре, откуда через полтора часа, а именно в пять тридцать, другой самолет отправлялся в Москву. Не желая искушать судьбу, я приехала в аэропорт в час дня.

К этому времени город окутал туман, небо почернело, начал моросить дождь, плавно перешедший в снег. В три часа в Бостоне бушевала метель. Объявили, что рейс откладывается.

– Что же мне делать? Я опаздываю на самолет в Москву! – причитала я, кружась вокруг регистрационной стойки.

– Очень сожалеем, мэм, но не беспокойтесь, ваш московский рейс из Нью-Йорка тоже задержится.

Легко сказать «не беспокойтесь» мне, которая никуда никогда не опаздывает, мне, расставшейся с Москвой без надежды вернуться и благодаря чуду летящей туда пятнадцать лет спустя!

Наконец мы взмыли в бостонское небо. Я подозвала стюардессу и попросила ее объяснить пилотам мою ситуацию. Она вернулась ко мне с неутешительной вестью: «Мальчики сочувствуют, но не могут лететь быстрее». Через час мы все еще парили в окружении рваных серых туч. Внизу – ни огонька, никакого намека на Нью-Йорк. Надо мной снова склонилась стюардесса.

– Нам не дают посадку. В Кеннеди скопилось столько самолетов, мы уже делаем над аэропортом пятый круг. Но старший стюарт связался с наземной службой, и за вами к трапу приедет специальный микроавтобус, чтобы доставить в Кеннеди-международный.

Мы приземлились в пять сорок. Я нырнула в микроавтобус, потом, сгибаясь под тяжестью неподъемных баулов, неслась вверх и вниз по лестницам и эскалаторам и ровно в шесть, бездыханная, подлетела к стойке московского рейса.

– Самолет улетел, – гордо сообщили мне, – отрулил вовремя. Впервые за полтора года.

«Сядь на скамейку, закрой глаза, сосчитай до тысячи, выпей в баре джину с тоником, пожуй валидол и съешь сэндвич, – приказал внутренний голос. – А завтра с новыми силами продолжишь свой полет». «Раз я в Нью-Йорке, то завтра первым делом возьму такси и поеду к Джине, – огрызнулась я. – Иначе до Москвы не долететь». «Отвяжись от проклятой гадалки, – устало возразил внутренний голос. – А чтобы и она от тебя отвязалась, пошли ей сейчас же чек».

И правда. С того момента, как я бросила в почтовый ящик конверт с чеком на адрес «Астрологии», всё чудно вдруг преобразилось. Оказалось, что мне полагается бесплатный номер в аэропортовском отеле «Холидэй Инн», а в ресторане – бесплатный ужин с шампанским, потому что «Холидэй Инн» праздновал пятилетие своего существования. На следующий день последовали бесплатные завтрак и ланч. Хоть перебирайся в аэропорт Кеннеди на ПМЖ.

Я выспалась, купила в магазине duty free пять блоков «Marlboro» и три бутылки виски «Johnnie Walker Black lable» и вовремя явилась на посадку в самолет. Мы вылетели с трехчасовым опозданием, но в остальном полет прошел без приключений.

Опять в Москве

Солдатик в будке паспортного контроля, улыбнувшись, шлепнул печать на мою визу и сказал «плиз».

Среди вываливающихся из жерла чемоданов и мешков я одной из первых выловила свои невредимые тюки. Я чуть было не замурлыкала «Мне декабрь кажется маем», но, столкнувшись взглядом с таможенником, почувствовала легкий озноб.

– Откройте багаж и поставьте на прилавок.

Подошла тучная дама и велела вынуть всё, включая колготки и зубную щетку. Ловким движением она выбрала из гигантской кучи десять экземпляров моей книжки, опубликованной в Нью-Йорке на русском языке, несколько номеров эмигрантской газеты «Новое русское слово», три экземпляра журнала «Word», посвященного присуждению Иосифу Бродскому Нобелевской премии, а также рукопись, которую я собиралась предложить одному московскому издательству.

– Сейчас составим протокол и дадим вам квитанцию о задержании литературы, – объявила суровая дама.

– Почему?

– Нуждается в проверке. Посмотрим, почитаем. Позвоните через неделю нашему референту. Он вам скажет, что можно, а чего нельзя. А что нельзя, получите на обратном пути.

– Я через десять дней улетаю домой, мне всё это надо здесь и сейчас.

– Мало ли кому чего надо. Вот квитанция, а вот телефон референта. И укладывайте обратно свои вещи, мне некогда вступать с вами в дискуссию.

– Я не везу ничего запрещенного, ни порнографию, ни подрывных листовок.

– Мы пока что живем по нашим законам, – отчеканила дама. – Если они вам не нравятся, не приезжайте.

Я кое-как распихала свои шмотки в похудевшие баулы, сунула квитанцию в карман и в отвратительном настроении вошла в Советский Союз.

Согласно статусу, меня должен был встречать представитель «Интуриста», извещенный, что я опаздываю на сутки. Никакого представителя не было, но зато была моя подруга Лиля, которой я успела позвонить из аэропорта Кеннеди. Она прибыла со своим приятелем Юрой на красном «москвиче». После ахов-охов и объятий Лиля сказала:

– Юра взял бюллетень в своей шараге, и за десять рублей в час будет твоим шофером и телохранителем.

Четвертого февраля 1990 года, в день моего прилета, в Москве плюсовая температура. На дорогах бурые кучи подтаявшего снега и глубокие лужи. Из-под колес вздымаются фонтаны грязи. В трех кварталах от отеля «Интурист», куда лежал наш путь, раздались свистки. Машину остановили милиционеры.

– Дальше ехать нельзя, поворачивайте назад.

– Мы в гостиницу.

– Улицы заблокированы, на Манежной митинг.

– Как нам добраться?

– Как-как? Пешком.

– Но нам не дотащить чемоданы.

– Оставьте здесь, – загоготали менты в восторге от своего остроумия.

Снесенный теперь отель «Интурист», соседствовавший с еще более знаменитым «Националем», когда-то представлялся мне символом таинственной и недоступной западной жизни. И вот я подхожу к этому сказочному заведению в промокших сапогах, со своими замызганными грязью баулами, с подругой Лилей и телохранителем Юрой. Подхожу полноправным гостем, которого ожидает номер за сто пятьдесят долларов в сутки.

За регистрационной стойкой дежурная барышня подтверждает:

– Да, броня на вас пришла, заполняйте листок… Нет, подождите… – Она роется в бумагах, перелистывает страницы какой-то бухгалтерской книги и, наконец, поднимает на меня лиловые глаза:

– Не знаю, что делать, есть проблема.

– Какая же?

– У вас заплачено больше, чем за первый класс.

– Ну и прекрасно, дайте сдачу.

– Нет, деньги мы не возвращаем… Зоя Петровна!

Подплыла Зоя Петровна, грудастая дама с камеей на кружевной блузке и тяжелыми кольцами на пухлых пальцах.

– Вот у них заплачено больше, чем за первый класс.

– Дай им люкс, Леночка, есть свободный?

– А за люкс недоплачено.

– Дайте мне люкс, пожалуйста, а когда люксовые деньги кончатся, я выпишусь из гостиницы.

– Но в телексе сказано, что у вас первый класс. Мы не можем самовольно дать люкс. Завтра в два часа придет референт, она и решит, что с вами делать.

– А пока расположиться в вестибюле?

Барышня поджала губы.

– Можете переночевать в первом классе, четырнадцатый этаж, вот ключ.

Мой номер первого класса оказался пеналом с «суворовской» походной кроватью, черно-белым телевизором и ванной с одним вафельным полотенцем и рулоном сиреневой туалетной бумаги, пригодной для чистки бронзовых и мельхиоровых изделий. Мыла не наблюдалось, как и лампочки Ильича в настольной лампе.

«Тряхнуть, что ли, стариной», – я вытащила из чемодана пару колготок, губную помаду и снова поехала вниз.

Не такая уж я цаца, и не так уж меня – бывшего полевого геолога – оскорбил этот номер. Меня возмутило, что за него дерут сто пятьдесят баксов в сутки. Вручив дежурной девице помаду и колготки, я тут же, минуя завтрашнего референта, получила ключи от люкса на том же этаже.

Дверь моего номера была открыта настежь. В коридоре, у входа, тихо переговаривались несколько молодых людей в отлично сшитых костюмах. Так в Штатах выглядят охранники конгрессменов и сотрудники похоронных бюро. Мне стало не по себе: а вдруг увижу в номере гроб с покойником? Но за столом сидел еще один отлично сшитый костюм и записывал что-то на листе бумаги.

– Извините, вероятно, я попала не туда, – попятилась я.

– Туда, туда! – хором ответили молодые люди. – Нас из-за вас выселяют, стране нужна валюта. Проходите, располагайтесь. Мы выметемся через несколько минут.

– Сергей Николаевич Привалов, – представился сидящий в номере костюм, протягивая мне руку, – кооператив «Славянка». Приятно познакомиться.

– Мне как-то неловко вторгаться в занятый номер, – заблеяла я. – Лучше я похлопочу, чтобы мне дали другой.

– В этом бардаке ничего не добьетесь, – твердо сказал Сергей Николаевич. – Нечего и ноги бить. Но у нас к вам будет маленькая просьба. Он протянул мне исписанный лист. – Вам, то есть нам, «Славянке», будут звонить по телефону наши иногородние служащие. Передайте им эту информацию, пожалуйста: «Если будут спрашивать С.Н.Привалова, его номер 284—3373 с девяти до пяти и 288—7654 с шести до одиннадцати. Звонить Лиле Петровой по телефону 291—1405, Никифоров в Симферополе до пятницы, Константин Иванович сказал, что ЖТС больше не надо».

– Извините, но я не буду сидеть весь день около телефона. Как быть?

– Не дозвонятся, и черт с ними, – беспечно ответил С.Н.Привалов.

– Чем занимается кооператив «Славянка»? – спросила я, готовясь немедленно приступить к журналистской деятельности.

– Строим, – неопределенно развел руками С.Н.Привалов, – санатории, коттеджи, – он хихикнул, – дворцы и хижины. В общем, всякую всячину.

Забегая вперед, хочу сказать, что моя жизнь в Москве была тесно связана с кооперативом «Славянка». Телефон трезвонил как оглашенный с момента, когда я входила в свой люкс, до момента, когда я, заткнув уши, с воем из него вылетала. На третий день я сообщила всем звонящим абонентам, что руководство «Славянки» отравилось маринованными грибами в «Славянском базаре» и находится в институте Склифосовского. Лишь после этого я обрела некоторый покой.

Что больше всего поразило меня в день приезда? Пустынная, тихая Тверская, тогда еще улица Горького, на которую я вышла, попрощавшись с кооперативом «Славянка». Движение перекрыто, ни троллейбусов, ни машин.

А за углом? За углом на Манежной площади бурлила и гудела возрождающаяся Россия. Десятки тысяч людей собрались на митинг. Море голов, возбужденные лица, горящие глаза. Несметное количество милиции. Оратор говорит о партийной коррупции. Я далеко от него и плохо слышу слова, но лозунги и призывы на плакатах производят оглушительное впечатление.

Я эмигрировала в разгар застойного периода, когда железная рука советской власти и партии казалась вечной и непоколебимой, когда ничто не предвещало рассвета.

Конечно, подспудные перемены происходили, перестройка официально началась в 1985 году, но для тех, кто оставался в Союзе, эти перемены были постепенными. Для тех же, кто эмигрировал, встреча с Родиной 1990 года оказалась настоящим шоком.

Старые порядки и законы переплетались с ростками нового уродливо и вместе с тем обнадеживающе. Еще впереди будет путч, развал Союза, расстрел парламента, две чеченские войны, вставание с колен, война с Грузией и Украиной, но в 1990 году всего этого немыслимо было ни представить, ни предсказать.

Наутро после приезда мы с Лилей и Юрой обсуждали план моей работы в Москве. Первым делом я хотела ехать в Шереметьево выколачивать свои книжки.

– Только не улыбайся ты им, ради Бога, – учила меня Лиля. – Разъярись! Помни, что ты свободная гражданка свободной страны. А мы создадим вокруг тебя возмущенную толпу.

И мы двинули в аэропорт. Изобразить возмущенную толпу не удалось, потому что моих спутников не пропустили не только в таможенную канцелярию, но даже в багажный зал. Велели ждать снаружи.

Приехав, я приказала себе не мандражить и чеканным шагом направилась в комнату 37. Постучалась, открыла дверь и на мгновенье испытала острый укол счастья. На двух черных дерматиновых диванах сидели таможенники, читали вслух мою книжку «По месту жительства» и хихикали. Одна тетка, вытирая глаза, простонала: «Ой, не могу». Усилием воли я заставила себя посуроветь…

– Вчера на таможенном досмотре незаконно конфисковали мои книги, и я прошу, чтобы их мне вернули.

– Почему незаконно? И почему конфисковали? – мирно поинтересовался старший. – Взяли на проверку. Что можно, вернем.

– Всё, что я привезла, – можно! Месяц назад я была на приеме в советском посольстве в Вашингтоне, и ваш посол Дубинин заявил, что в СССР гласность и перестройка. Кому верить?

– Не дергайте глазом! Нам нужно время для ознакомления.

– У меня нервный тик от встречи с родиной. Сколько ждать?

– Погуляйте часика два…

– Я специально приехала в Москву через пятнадцать лет, чтобы второй день болтаться в аэропорту, пока вы нарушаете свои же законы?

– А это что за клеветническая писанина? – рявкнул старший, тыча пальцем в статью, напечатанную в журнале «Слово». Затем он помахал тем же пальцем перед моим носом.

– Приезжают тут, понимаешь, распоряжаются! Мы вам не позволим разваливать нашу советскую власть!!!

– Вы в моей помощи не нуждаетесь. Так где же прикажете два часика гулять?

– В депутатском буфете. Нина Фаддеевна, позвоните Пряхиной, чтобы их пустила.

Таможенница «ой, не могу» забормотала в трубку. Следующие два часа мы с Лилей и Юрой выпили в депутатском буфете по стакану сока, по чашке кофе, съели по бутерброду с маслом и высохшими красными икринками и купили два пакетика конфет «Мишка на севере». Депутатский воздух придал мне уверенности.

– Ну-с, всё прочли?

– Забирайте вашу макулатуру, – проворчал старший и подвинул в мою сторону семь экземпляров книжки (три зажилили) и рукописи. Копии «Нового русского слова» лежали в стороне.

– А как насчет остального?

– Получите на обратном пути.

– Спасибо и на этом, нет ли у вас бумажных мешков?

– Чего нет, того нет.

– В чем я понесу книги?

– В зубах, – любезно ответил старший.

Для первой прогулки по Москве я выбрала любимый мной Столешников переулок… Знаменитый «Табак». Когда-то он выглядел как восточная табакерка. Войдешь, и нос щекочет благородный запах капитанского табака. Теперь «Табак» заколочен: даже витрины крест-накрест забиты досками. Закрыты и «Меха», на дверях объяснение: «Ввиду ремонта».

На углу Столешникова и Петровки находилась когда-то гостиница «Урал» – чистый и милый отельчик, из окон которого было весело наблюдать за бурлящей в Столешниковом жизнью. Я останавливалась в нем во время работы над диссертацией.

«Урала» нет, есть груда кирпичей, обнесенная фанерным забором.

«Не грусти, – приказала я себе, – всё еще образуется, и когда-нибудь вырастет поблизости горделивый " Ритц-Карлтон" или " Мариотт"». Как в воду глядела: «Мариотт» вознесся на углу Тверской и Старопименовского переулка, бывшей улицы Медведева.

Но, конечно, апофеоз американизации – «Макдоналдс», открытый на Пушкинской площади. В порыве журналистского любопытства я подошла к милиционеру, регулирующему порядок в гигантской очереди:

– Скажите, пожалуйста, вы сами ели в этом ресторане?

– Три раза.

– Ну и как?

– Потрясно! Главная еда у них – плоские котлеты в булочке и жареная картошка, по-ихнему – «френч фрайз». Советую попробовать – не пожалеете.

– Но эта очередь…

– Ничего страшного, тут стоять-то не больше часа.

В моей будущей американской статье предполагалось описание продовольственной ситуации в России. Для ее изучения я посетила рядовой продуктовый магазин, супермаркет американского образца и Рижский рынок.

До нашего отъезда в эмиграцию в 1975 году особенного разнообразия в магазинах не наблюдалось, но обычно удавалось достать и курицу, и мясо, а с творогом, кефиром и сметаной и вовсе проблем не помню. Но в 1990-м пустые магазины для рядовых москвичей повергли меня в глубокое уныние. Впрочем, в супермаркете американского образца кое-что глаз порадовало. Например, молоко в яркой упаковке. Пестрели пакетики сухих супов, манная крупа, горох, мороженые тефтели, куски жирной свинины, синие гуси по цене десять рублей за килограмм.

Другое дело Рижский рынок! Вот это изобилие. Яблоки, груши, сливы, всевозможные кавказские соленья. Я купила несколько душистых связок сухих грибов, в которые хотелось зарыться лицом и плакать, вспоминая деревню Пленишник Череповецкого района Вологодской области, куда мы ездили в отпуск к нашей няне.

Я принесла грибы в машину. Юра, оторвавшись от «Аргументов и фактов», подозрительно их оглядел.

– На радиоактивность проверили?

– ???

– После Чернобыля на рынках открыты лаборатории для проверки растущей жратвы. Вы хоть спросили, откуда грибы-то? Хотя зачем – все равно соврут.

– В голову не пришло.

Я побежала в лабораторию. На ее двери висел амбарный замок.

В Нью-Йорке, в аэропорту, как только вы снимаете с ленты свой багаж, таможенники выпускают из клеток невзрачных собачек. Они обнюхивают чемоданы и, если вы привезли что-нибудь «этакое», окружают вас тесным кольцом, заливисто лая. Вероятно, дивный запах сухих грибов с Рижского рынка озадачил песиков. Они сгрудились вокруг моего чемодана, но не лаяли, а, упершись задами в пол, смотрели на меня с выражением печального недоумения и растерянно пожимали лохматыми плечиками.

– Везете мясо? Свежие овощи? – спросил таможенник.

– Какие овощи? Я прилетела из Советского Союза.

– А почему собаки вами заинтересовались?

– Вы у них спросите. – От страха расстаться с грибами я обнаглела. – Они же лаять должны, а не лают, наверно, я им просто понравилась.

– О’кей! Welcome home! – сказал таможенник, проявляя несвойственное американцам равнодушие.

Угощая семью божественным грибным супом, я рассказала о смущенных таможенных собачках. Зять Миша, врач-кардиолог, насторожился и, услышав, что грибы не проверены на радиоактивность, решительно отодвинул от себя тарелку. И дочери моей, и внукам есть не позволил. А мы с друзьями целый год наслаждались грибными блюдами. И живы и здоровы до сих пор.

Вернувшись домой в Бостон, я засела за статью, которая получилась восторженной и поверхностной, что и требовалось для читателей журнала «Traveler», призванного завлекать туристов. Она была принята и напечатана, а я получила хороший гонорар и новое задание.

Месяц спустя я оказалась в Нью-Йорке и первым делом отправилась в «Астрологию» навестить Джину. Я считала, что она должна «отработать» чек, который я в панике послала ей из аэропорта Кеннеди перед вылетом в Москву.

Что я теперь хотела от нее? Чтобы она навсегда избавила меня от писательского блока? Предсказала счастливое будущее? Или, наоборот, предупредила о грядущих бедах? Сама не знаю.

Астрологическая лавка была заперта, чугунная решетка спущена, дрожащая неоновая вывеска погашена. И в следующий мой приезд я опять наткнулась на запертую дверь. С тех пор, приезжая в Нью-Йорк, я под видом «все равно, где гулять» оказывалась около проклятой гадальни. Двери и окна «Астрологии» были заколочены и закрыты листами фанеры. Но весной 2013 года я увидела другую картину: сияющие окна, а между ними – резная нарядная дверь. Из подвальной глубины раздавался томительный голос Лучано Паваротти. Итальянское меню, еда, вполне приемлемая по вкусу и доступная по цене. И никакого намека на колдовство.

Встреча с домом

Несколько дней спустя я отправилась из Москвы в Питер. Глубокий вечер, черное небо, крупные, «оперные» хлопья снега, мокрый асфальт платформы, темно-красные блестящие от влаги вагоны «Красной стрелы». Ее вид вызвал в моей душе такой приступ ностальгии, что хоть плач. Окна вагонов приветливо светились, посадка уже началась. Я внесла чемодан в купе и снова вышла на пустую платформу. Где народ? Может, рано приехала? Я прохаживалась вдоль состава, а перед мысленным взором – простите за клише – мелькали веселые и беспечные лица моих друзей. Мы часто гурьбой друг друга провожали. В ушах звучали голоса, многие из которых я никогда больше не услышу. Пустынная платформа, одинокие пассажиры, ни одного знакомого лица. Как будто на другой планете. Или на нашей, двести лет спустя.

Постель в купе приготовлена. Белые хрустящие простыни, одеяла щегольски сложены в «конверты». Обжигающий чай в стаканах с подстаканниками, кубики сахара в голубых обертках. Во всем вагоне занято только три купе.

– Заприте дверь, и никому, кроме меня, не открывайте, – сказала проводница. – Я буду стучать три раза.

После этого предупреждения я всю ночь не сомкнула глаз.

«Красная стрела» подкатила к платформе Московского вокзала секунда в секунду без пяти восемь утра. Встретил меня друг юности, Миша Петров. Мы познакомились в десятом классе, но уже за два года до знакомства я заочно его ненавидела. Миша был сыном маминой приятельницы, и мне вечно тыкали его в нос как пример для подражания. Отличник, идет на золотую медаль, первый разряд по плаванью, второй по гимнастике, победитель математической олимпиады. В институте он начал писать рассказы и даже несколько опубликовал. Не где-нибудь, в «Огоньке». Почему-то при знакомстве, из юношеского выпендрежа, мы решили обращаться друг к другу на «вы». И остались на «вы» на всю жизнь. Романа у нас никогда не было, но долгие годы нас связывали эпистолярные отношения. Мы как бы прожили параллельные жизни. В реальной – я вышла замуж, родила дочь. Он тоже был женат, и неоднократно. Но в другой, воображаемой жизни мы придумали себе роли и разыгрывали только нам известный сценарий, навеянный, разумеется, рассказами Хемингуэя, нашего божества тех лет. Майк – знаменитый автогонщик, кумир молодежи, попавший в чудовищную аварию. Остался жив, но заметно хромал, о спорте пришлось забыть. Расстался с Нью-Йорком, где вырос и прославился, и поселился в рыбацкой деревушке, в норвежских фиордах. Запил. Любимая женщина, то есть я, предпочла ему бродвейского продюсера и вела шальную нью-йоркскую жизнь. Впрочем, не будучи абсолютной бездарностью, написала пьесу «Прости меня, Мэгги», которую этот продюсер поставил на Бродвее. Переписка бывших «любовников» – отставного автогонщика и драматургессы в зените славы – и составляла канву наших параллельных жизней. Мишины письма сорокалетней давности хранятся у меня в Бостоне, и – кто знает – возможно, когда-нибудь я действительно раскачаюсь написать пьесу «Прости меня, Мэгги».

Миша, Майк, а теперь профессор Михаил Петрович Петров, доктор физико-математических наук, лауреат Государственной премии, директор Отделения физики плазмы Физико-технического института имени А.Ф.Иоффе, стоял на платформе с букетиком гвоздик. Без шапки, с белой головой, седобородый, но по-прежнему стройный и элегантный. Обнимаемся, смеемся, а глаза у обоих мокрые. Пятнадцати лет как не бывало.

– Годы вас пощадили, Люсяня, – говорит он. Единственный, кто так меня называет.

– Да и вы ничуточки не постарели.

– К сожалению, есть другое мнение.

Миша рассказывает, что были они на днях с женой Мусей на рынке, и приглянулись ему румяные яблоки. Цена астрономическая. Муся засомневалась, а продавщица укоризненно сказала: «Не жадничай, купи дедуле яблочек».

Мы идем, обнявшись, по платформе. У меня щекочет в носу, только бы не разреветься, – впереди предстоит так много слез – и выходим на площадь Восстания. Небо уже посветлело, площадь пустынна, впереди безупречной стрелой устремился к Адмиралтейству Невский проспект. У Миши белоснежная «Волга» – контраст с заляпанными грязью соседними автомобилями.

– Встал в шесть утра и вымыл телегу, – отвечает он на мой восхищенный взгляд, – чтобы встретить вас во всеоружии.

– Мишаня, прежде чем я начну жить в Ленинграде, то есть до звонков, встреч и объятий, давайте просто покатаемся по городу, по нашим старым местам.

– И начнем с вашего дома.

Мы мчимся по еще пустому Невскому, мимо Литейного, Садовой, Казанского собора, на улицу Герцена (теперь Большую Морскую), на мостик через Мойку, на Фонарный и сворачиваем направо в переулок Пирогова. А вот и мой дом. Он выходит на три улицы: на переулок Пирогова, на Фонарный, прославившийся Фонарными банями со статуей медведя на лестничной площадке, и на Мойку. В подъезде со стороны Мойки жил мой коллега-геолог Алик Городницкий, теперь – доктор наук и знаменитый бард. Я смотрю на окна моей квартиры – их семь, полукруглых, типично петербургских. Форточка окна в папином кабинете затянута марлей – так мы спасались летом от комаров. Неужели это та же марля? Входим в подъезд. Миша крепко держит меня под руку, боится, что я грохнусь в обморок. Я к этому близка.

На лестнице куски осыпавшейся штукатурки, краска на стенах облупилась, потолок в грязных подтеках. У «нашего» почтового ящика черная обгорелая дверца. Пятнадцать лет назад кагэбэшники подпалили ящик и дверь нашей квартиры в назидание за то, что принимали у себя американского писателя – пожарника Денниса Смита.

По советским стандартам квартира у нас была просторная. Находясь в двух шагах от Исаакиевской площади и, тем самым, от Мариинского дворца, то есть от Ленсовета, она была желанным подарком кому-нибудь из партийного или исполкомовского начальства. Возможно, что именно благодаря этой квартире мы получили разрешение на выезд всего через восемь месяцев после подачи документов. Кто-то на нее позарился.

Пятнадцать лет спустя, войдя в ободранный, воняющий кошачьей мочой подъезд, я не могла понять: это так было! Или это так стало?

– По-моему, точно так и было, – пожал плечами Миша.

– Подождите меня здесь, Мишаня, я попрошу разрешения зайти в квартиру.

– Не рассчитывайте на любезный прием.

Я поднялась на второй этаж и позвонила. Дверь открыла женщина в меховой шапке и зимнем пальто, с сумкой в руках. Очевидно, собиралась уходить.

– Извините, пожалуйста, можно мне войти?

– Кто вы такая? – Хмурое, усталое лицо. Косой неприветливый взгляд.

– Я прожила в этой квартире двадцать лет и уехала отсюда пятнадцать лет назад.

– И что же вы здесь забыли?

– Ничего… Разве что свою молодость. Пожалуйста, позвольте мне войти на несколько минут.

Мой просительный тон, вероятно, ее растрогал. Разгладились складки на лбу, поднялись уголки губ в подобии улыбки. Женщина отступила на шаг.

– Заходите. Только у меня не убрано.

Перегородка с аркой, отделяющая кухню от столовой, сломана. Коридор кажется шире – нет книжных шкафов. Одно из трех окон в нашей с Витей спальне почему-то завешено одеялом. Кричащие обои – на синем фоне крупные букеты роз. Скучная, стандартная мебель, в поле зрения ни одной книжки. С фотографий на стенах смотрят чужие лица. Всё не так. До того всё не так, что я испытываю огромное облегчение. Как будто сняли с души пятнадцатилетний пятнадцатитонный груз. Глухую тоску, что далеко-далеко, за семью морями, в самом прекрасном на свете городе остался мой дом.

– Как вас зовут? – спрашивает женщина.

– Людмила… Люда. В Америке отчества не приняты.

– А меня Алла. Алла Долгова. Хотите сигарету?

Мы садимся боком на стулья в кухне, обе в пальто, и закуриваем.

– Ну и как вам в Америке живется? Скучаете?

– Скучала… Поначалу очень даже скучала. А как живется вам здесь?

– Хвастаться нечем. Мужа перевели сюда из Москвы на партийную работу. Год прожили прилично, а потом он загулял и оставил меня. Живу одна, иногда сын подкидывает внучку. В прошлом году меня выперли на пенсию. Много болею, то бронхит, то гайморит, климат в Ленинграде гнилой. Друзья остались в Москве, за все эти годы новых не завела. Живу, как в эмиграции. Ваша квартира мне счастья не принесла.

У Аллы в глазах слезы. Я тоже на грани.

– Искренне вам сочувствую. – Я встаю и протягиваю ей руку. – Спасибо большое, Алла, мне пора.

– Между прочим, вы зря не оставили адрес, когда уезжали. На ваше имя приходили письма, открытки, даже денежные переводы. Мы всё возвращали на почту. – Она провожает меня до дверей. – Будете еще в Ленинграде, заходите.

– Всего вам доброго, Алла, спасибо.

Я выхожу на лестничную площадку. За мной тихо закрывается дверь. Навсегда закрывается страница моей жизни длиною в двадцать лет.

Тени прошлого

Садясь в машину, я чувствовала себя разбитой, как после тяжелой болезни. Но кризис миновал. Мой дом «отпустил» меня. Отпустит ли меня мой город?

Многие ленинградцы – петербуржцы – и я в их числе – чувствуют почти болезненную любовь к этому городу, и пуповина, связывающая наши души с ним, прочна, как стальной трос.

– Давайте все-таки поедем к нам, оставим чемодан, выпьем кофе, – говорит Миша, – и уж тогда…

Я качаю головой.

– Хотите упасть замертво между 320-й школой и Горным институтом?

Машина трогается. Не надо объяснять Мише, куда сперва, куда потом. Он знает маршруты моей юности, маршруты моей жизни.

Мы едем по Большой Морской. А вот и дом 47, особняк Набоковых. Младшая сестра Набокова, Елена Владимировна Сикорская, не раз приезжала из Женевы в Ленинград. Помню, что в 1974 году я пообещала повести ее в дом, где она родилась и жила до революции. В то время и до 1988 года в нем размещалось Управление по печати – так в советское время стыдливо называлась государственная цензура, без разрешения которой нельзя было напечатать ничего – ни книгу, ни листовку, ни объявление о концерте. В вестибюле сидела охранница в черной шинели, с кобурой на боку.

– Добрый день. У нас к вам большая просьба. Разрешите походить по вашему зданию.

– Вы к кому?

– Ни к кому. Просто посмотреть дом.

– Это еще зачем?

– Видите ли, эта дама здесь родилась и прожила двенадцать лет.

– В какой комнате жила ваша семья? – подозрительно спросила охранница.

– Как вам сказать… В общем, во всех, – смутилась Елена Владимировна.

– Во дает, – хмыкнула тетка.

Я протянула ей пять рублей.

– Ладно, идите, только недолго. Кто спросит, скажите, в комнату 28, к Ерофеевой. А Ерофеева-то в отпуске с сегодняшнего дня, – хихикнула она. – Пока до ее кабинета доберетесь, весь особняк и осмотрите.

По невероятному совпадению, комната Ерофеевой – номер 28 – оказалась детской Елены Владимировны.

…Мы с Мишей катим вдоль Александровского сада. Сколько дней, месяцев и лет выгуливала я в нем свою дочь Катю.

– Помните, – говорит Миша, – как однажды зимой мы кружили с Катькой в коляске по аллеям. Мороз был жуткий, аллеи скользкие, песком не посыпаны. Вы рассказывали, что вас, кормящую мать, выпихивают в командировки к черту на рога на бурение скважин. А я жаловался, что меня не выпускают ни на один симпозиум ни в одну капстрану, и результаты моих работ докладывают партийные упыри.

Барышников

Гороховая улица. Мы тормозим у Фонтанки. В этом доме жил Миша Барышников. В те времена дом был светло-желтого, типично петербургского цвета. Сейчас он ободран почище моего. Зато над подъездом – вывеска, золотые буквы на черном фоне: «Ремонт домов и квартир».

Как я уже рассказывала, впервые я увидела Мишу Барышникова на выпускном спектакле Хореографического училища в 1967 году. Если память меня не подводит, Миша танцевал Базиля в «Дон Кихоте», и казалось, что сила земного притяжения над ним не властна. Я также видела его в балете «Сотворение мира». Его Адам, полумужчина-полуребенок, трогательный, наивный, проказливый, потряс и балетных критиков, и публику. Потом была «Жизель». Боже! Каким Миша был принцем!

Первый год после приезда в Штаты мы жили в Нью-Йорке, и Миша очень скрашивал нашу жизнь, снабжая нас контрамарками и пропусками в Метрополитен-оперу на спектакли и репетиции. Покупать билеты в МЕТ нам было абсолютно не по карману. Вспоминаю забавный эпизод на одной из репетиций «Дон Кихота». Почти пустой театр, только несколько Мишиных приятелей, не занятых в спектакле артистов и сотрудников. Репетиция идет с оркестром, Миша отрабатывает свой сольный номер. Он в рабочей одежде: взмокшая от пота майка, на ногах толстые шерстяные носки до колен (гамаши?), через шею перекинуто полотенце.

Как сказала бы моя нянька, «взъерошенный, мокрые волосья дыбом, ну, чистый воробей».

Миша недоволен и просит дирижера проиграть эту сцену, кажется, в четвертый раз.

– Миишя, – говорит дирижер, – уже час дня, давайте сделаем перерыв, у нас профсоюз, мы уходим на ланч.

– Какой, к черту, ланч! – кричит Миша. – Будете играть столько, сколько мне надо!

Дирижер обращается к оркестру:

– Folks! Давайте еще раз сыграем ему. Это только десять минут. А если играть чуть быстрее, то семь.

Он взмахнул своей палочкой, раздалась музыка, и Миша вылетел из-за кулис как ветер, с немыслимыми своими батманами.

Было страшно, что его сердце не выдержит этой скорости и он замертво упадет на сцене. Но, слава Богу, обошлось…

Как-то Миша пришел к нам на обед. В гостях были еще Эля и Дина, мамины приятельницы юности еще с первой волны эмиграции. Обе врачихи. Они Мишу никогда не видели и ничего о нем не знали.

– А вы, молодой человек, чем занимаетесь в жизни? – спросила Эля, близоруко щурясь.

– Да так… танцую…

– И на это можно жить? – удивились дамы.

Вспоминаю одно интервью Иосифа Бродского, где он пытался объяснять, что важно для Барышникова в балете. Мише, оказывается, недостаточно просто танцевать, ему нужно иметь сюжет, то есть «рассказать историю». Бродский, посоветовал Мише, по его словам, танцевать моцартовский «Bassoon Concerto». Миша спросил: «А что же я буду там танцевать?» На что Иосиф Бродский, будучи «знатоком балета и видным хореографом», ответил: «Просто танцуй под музыку и всё». Это звучало, как если бы Барышников учил Бродского писать стихи. Что-нибудь вроде «просто вставь в машинку чистый лист бумаги и печатай».

* * *

А вот и Пять углов. Здесь разыгрывались спектакли моего детства, отрочества и юности. Я родилась и прожила первые двадцать лет неподалеку, на улице Достоевского. Мои друзья жили на Загородном, на Разъезжей, на Большой Московской. Романтические интересы сосредоточились на Чернышевом переулке и улице Рубинштейна. Остановимся у Пяти углов и, как писал Набоков:

Поставим на туза воображенье

Чтоб целый мир у ночи отыграть.

Улица Рубинштейна, № 23. Если поставить на туза воображенье, то можно увидеть, как из ворот появляется Сережа Довлатов в коричневом пальто нараспашку, с белой лжегорностаевой подкладкой и в шлепанцах на босу ногу. В зубах у него смертоносная сигарета «Прима». Рядом семенит фокстерьер Глаша, по меткому Сережиному определению, «березовая чурочка». Когда Сережа спешит, он несет Глашу подмышкой. Ему 26 лет, он худ, небрит и ослепителен.

– Я звонил вам вчера двести раз, – говорит он вместо приветствия, – но слышал чужие голоса и вешал трубку.

Его бархатный баритон приводит в состояние транса женскую половину планеты в возрастном диапазоне от девяти до девяноста девяти лет.

– Что-нибудь случилось?

– Я написал рассказ, а прочесть его некому. Мать меня презирает, жена уже три дня не здоровается. Обе правы: в пьяном виде я выбросил в окно пишущую машинку…

Пройдя еще один квартал по той же стороне улицы Рубинштейна, можно повстречаться с выходящим из подъезда Женей Рейном с двумя авоськами пустых бутылок. Он спешит освободиться от бутылочного бремени после поэтического вечера, имевшего место накануне в Жениной квартире. А навстречу ему – Яша Гордин, «стойкий оловянный солдатик» с военной выправкой. Он направляется навещать своего брата Мишу, живущего в одной квартире с Рейном. Яша забирает одну из жениных авосек, и они, обсуждая по дороге вчерашних гостей, шагают в прием стеклотары. Вчера читали стихи и Женя, и Яша, и Бродский, и Найман. Из Москвы приехала Наташа Горбаневская. Комната набита до отказа, лица плавают в сигаретном дыму. Художник Миша Беломлинский, притулившись у шкафа, рисует шаржи. Я их прекрасно вижу, потому что кто-то посадил меня на шкаф. Мне не нравится, что Беломлинский нарисовал моему Вите нос уточкой и на самый его кончик водрузил очки. В знак протеста я лью вино за воротник его белой рубашки.

– Лей белое вино, мерзавка, а не красное, – кричит Мишина жена Вика, – красное не отстирывается!

…На дворе 1967-й.

Я брожу взад-вперед между Сережиным и Жениным домами, заглядываю в слепые глазницы окон, толкаюсь в наглухо запертые для меня подъезды. Сколько в этих домах прочитано стихов, поэм, рассказов, повестей! Сколько выпито водки, услышано сплетен! Сколько раскрыто секретов и тайн! Сколько дано и нарушено клятв!

…Но вот мы переходим Загородный и устремляемся вниз по Разъезжей. Если сорок лет назад мы заглянули бы во двор дома 11, то увидели бы в компании, играющей в волейбол, Анри Волохонского. Сейчас он знаменитый поэт, известный ученый и философ. А тогда, с неразлучным другом Алешей Хвостенко по прозвищу Хвост, элегантным красавцем в плаще, с гитарой под полою, они представляли собой замечательный музыкальный дуэт. Вот их главная песня, которую часто пели на наших сабантуях:

Хочу лежать с любимой рядом,

Хочу лежать с любимой рядом,

Хочу лежать с любимой рядом,

А расставаться не хочу.

Моя любимая прелестна,

Моя любимая чудесна,

Моя любимая небесна,

С ней расставаться не хочу.

Хочу любить-трубить на флейте,

На деревянной тонкой флейте,

На самой новой-новой флейте,

А на работу не хочу.

Пускай работает рабочий,

Иль не рабочий, если хочет.

Пускай работает кто хочет,

А я работать не хочу.

Зайдя в соседний подъезд дома 13, мы оказались бы в гостях у нашего друга Игоря Ефимова, замечательного писателя, основавшего в Америке издательство «Эрмитаж». Благодаря «Эрмитажу» увидели свет книги Василия Аксенова, Сергея Довлатова, Игоря Губермана, Руфи Зерновой, Марка Поповского, Григория Свирского и многих других. Я тоже печаталась у Ефимова. С его женой Мариной Ефимовой-Рачко, будущей журналисткой радиостанции «Свобода», мы учились в одной школе. В их большой, но дружной коммуналке коридор был украшен корытами и настенными велосипедами. На кухне соседи круглосуточно жарили котлеты и угощали нас, ефимовских друзей. Марининой бабушке, Олимпиаде Николаевне, принадлежит бессмертная фраза, до сих пор – неоспоримый аргумент в любой нашей дискуссии. Заходили ли споры о политике, театре, кино, слоеном тесте, книгах или прошлогодней погоде, Олимпиада Николаевна утверждала истинность своего мнения таким неопровержимым аргументом: «Выйди на кухню, спроси кого хочешь».

Сейчас, полвека спустя, мы слегка переиначили наказ Олимпиады Николаевны: «Выйди на Гугл, спроси чего хочешь».

У Ефимовых, на дне рождения Марины 15 ноября 1967 года, я познакомилась с Сережей Довлатовым.

А пока, миновав ефимовский дом, мы оказываемся на улице Достоевского. Я родилась в доме 32, квартире 6. В этой же квартире, принадлежащей до революции моему деду, родилась и моя мама. Выше этажом, в квартире 8, жила адвокат Зоя Николаевна Топорова, защищавшая на суде Иосифа Бродского. Ее пятилетнего сына, Витю Топорова, в шапке-ушанке с тщательно завязанными под подбородком ушами, я пасла во дворе, пока Зоя Николаевна бегала за молоком. Видимо, в память об этом Витя, став литературным критиком, ни разу не обругал мои произведения. Зная его характер, представляю, чего это ему стоило.

Постояв перед когда-то родным, но теперь таким чужим подъездом, мы едем на улицу Правды, к моей 320-й школе, в прошлом Стоюнинской гимназии, которую за 36 лет до меня окончила моя мама. На моем выпускном вечере мама сидела в президиуме. Когда ей предложили выступить, мама за словом в карман не полезла.

«Я закончила это заведение вечность тому назад, – сказала она, – но не порывала с ним связи, особенно в последние десять лет, когда здесь училась моя дочь. Меня регулярно вызывали на ковер. То ее из пионеров исключат, то из комсомола, а то и из школы. Так что связь поколений налицо».

Подхожу к дому 20, а школы нет. Обшарпанное жилое здание, даже без козырька над дубовыми дверьми подъезда.

Слава Богу, хоть ЛИКИ (Ленинградский институт киноинженеров), что через дорогу напротив нашей бывшей школы, стоит на месте.

Мы медленно катим по улице Правды мимо Дома культуры пищевой промышленности по прозвищу Хлебо-лепешка. В нем в конце сороковых крутили «трофейные» американские фильмы, якобы захваченные у немцев.

Мы сбегали с уроков и по пять раз смотрели «Девушку моей мечты» с Марикой Рёкк, «Сто мужчин и одну девушку» с Диной Дурбин, «Петер» с Франческой Гааль и «Тарзана», по которому единодушно сходили с ума.

Миновав Кузнечный рынок, мы выехали на Владимирский проспект, пересекли Невский, влились в Литейный и устремились навестить мое первое место работы, проектный институт Ленгипроводхоз, которому я отдала шесть лет жизни.

Мы стоим во дворе среди мусорных баков и глубоких луж. Института Ленгипроводхоз больше нет. И нет во дворе стола для пинг-понга, на котором мы с Бродским сражались во время моего обеденного перерыва.

Напротив Ленгипроводхоза испокон веков находился комиссионный магазин, куда я часто забегала в надежде выловить импортную шмотку. Как-то там появилась белая нейлоновая шуба на муаровой подкладке с перламутровыми мерцающими пуговицами и словно рассеченными саблей шлицами по бокам. Стоила она пять тысяч дореформенных рублей. «Об купить» это сокровище не могло быть и речи. Я просто целую неделю приходила на нее полюбоваться. А однажды, забежав в магазин, застала такое зрелище. Продавцы и директриса склонились над грязной, разорванной грудой нейлона, как команда хирургов над умирающим на операционном столе пациентом. Оказывается, какая-то тетка примеряла шубу, а продавец стоял рядом, не отводя глаз. Но его позвали к телефону. Когда он через две минуты вернулся, шуба, мстительно изрезанная хулиганской бритвой, валялась на полу в присыпанной опилками луже. «Лучше бы уж украли», – рыдала директриса. Я вернулась на работу в слезах и, отложив проект водоснабжения свиноводческой фермы, сочинила первый в своей жизни рассказ «Белое чудо», не без влияния модной тогда писательницы Франсуазы Саган.

Героиня рассказа – французская писательница. Ее роман только что принят издательством «Галлимар». Она получила аванс и купила белую шубу редкой красоты. В этой шубе она едет из Довиля в Париж мириться со своим любовником, художником Арни, с которым была в затяжной ссоре. Бессонная ночь накануне, три рюмки шерри для храбрости… и героиня засыпает за рулем своего «ситроена». Ее выносит на встречную полосу. Лобовое столкновение с восьмицилиндровой американской «импалой». Конец рассказа звучал так:

«Труп увезли. Рядом с искореженным "ситроеном" валялась заляпанная грязью и кровью белая шуба в луже первого в этом году и уже растаявшего снега…»

…Заглянув в комиссионку, мы с Мишей решили пообедать по соседству в ресторане «Волхов». Там нас угостили борщом, почему-то холодной бараниной с картошкой и почему-то теплой водкой.

Когда я попросила официантку принести нож для борьбы с жестким как подошва мясом, она ответила: «С ножами у нас напряженка».

– Ну-с, куда теперь? – спрашивает Миша.

– А у нас еще есть бензин?

– Полный бак. С момента вашей высадки на Московском вокзале мы накатали всего шестнадцать километров.

– А можно в Комарово? С минутной остановкой на Островах?

Мы катим по Литейному к Неве. Справа по борту – Большой дом. Здесь, в следственной тюрьме, мой отец провел первую блокадную зиму. Еще квартал, и слева по борту – улица Воинова, Ленинградский Дом писателей. Он сгорит три года спустя. Из Дома писателей в августе 1941 года отправлялись автобусы на Московский вокзал, увозя в эвакуацию интернат писательских детей. Мне досталось место у окна, рядом – будущий актер Миша Козаков. На наших правых запястьях бумажные браслетики с именем, фамилией и интернатским номером. Всё это очень весело, непонятно только, почему у родителей такие печальные лица и заплаканные глаза. Нас повезут сперва в Гаврилов-Ям под Ярославлем, а когда Ярославль начнут бомбить, – на Урал, в деревню Черную Краснокамского района, Молотовской (Пермской) области. Мы будем плыть на пароходе «Белинский» сперва по Волге, потом по Каме. Во время путешествия все дошколята переболеют коклюшем. Наш пароход – предпоследний, который пройдет невредимым. Последним прорвется пароход «Вера Засулич», эвакуирующий детей

Ленинградского мясокомбината. Остальные «детские» пароходы немцы потопят, несмотря на гигантские, видимые с воздуха надписи на натянутом на палубе брезенте – KINDER.

В деревне Черная нас поселят в здании школы. Спальни устроены в классах. Мы с Мишей Козаковым оказываемся в группе дошколят, наши кровати стоят рядом, один ночной горшок на двоих. Это ли не основание дружить всю жизнь?

(Я пишу эти строчки, а в горле ком. Вспоминаю, как в конце марта 2011 года мы с Витей вернулись из Израиля, где навещали в Тель-Авиве тяжело больного Мишу Козакова. В первый наш визит мы застали его в кресле, и ухаживающая за ним бывшая жена Аня уговорила его погулять. Мы с ним даже сделали два круга в сквере. А через неделю Мишино состояние так ухудшилось, что встать он уже не мог и почти не разговаривал, только несколько раз улыбнулся.)

…Вот мы вырулили на Каменноостровский проспект. В доме № 1, сразу за мостом, жил когда-то будущий владелец нью-йоркского ресторана «Русский самовар» Роман Каплан. В подвале дома он раскопал миниатюрную красного дерева рулетку, о которой я уже рассказывала выше, вспоминая Илью Авербаха.

…Было несколько способов попасть зимой на Острова. Самый желанный, но в наше время недоступный, – мчаться в санях в обнимку с драгуном, гусаром или кирасиром. Мы укрыты медвежьей полостью, морозной пылью серебрится его бобровый воротник. Кровь вскипает от шампанского, в снежном тумане горят желтые петербургские фонари, и слышен звон бубенцов издалека.

Реальный способ – тащиться в ЦПКиО в битком набитом трамвае, зажав подмышкой коньки. «ЦПКО, ЦПКО, ЦПКО, – ворчала Нуля, – будто курей созываешь».

Во времена моего детства модная спортивная одежда представляла собой двухцветную куртку – «ковбойку» или «москвичку». Моя «москвичка», плод коллективного творчества мамы и Нули, была создана из папиного пиджака и куска клетчатого одеяла, подаренного квартирной соседкой.

Наряд дополнялся шароварами и вязаной шапкой с помпоном.

В этом элегантном наряде я каждое воскресенье приезжала на Елагин остров, на Масляный луг, и, завидев сквозь голые ветви деревьев освещенный каток, ускоряла шаги по темным аллеям. Из репродуктора хрипло неслось:

Мы несемся навстречу огню,

И коньки подпевают, звеня.

Догоню-ю, догоню-ю,

Ты теперь не уйдешь от меня.

До-го-ню-ю-ю, до-го-ню-ю-ю,

Ты теперь не уйдешь от меня-я-я-я!

Потом репродуктор замолкал, хрипел и кашлял. У меня останавливалось сердце от страха, что праздник кончился, но вдруг ясно и широко начинал литься вальс Глинки. Откуда ни возьмись – минуту назад я все глаза проглядела, – перед носом возникали два кавалера из 321-й школы – Игорь Мужеев и Игорь Матросов, и мы, взявшись за руки, неслись, делая корявые перебежки. А иногда со мной на каток ездил папа, и я раздувалась от гордости, когда он «в одиночном катанье» мастерски выписывал «шестерки», «восьмерки» и «девятки».

– Катка давно нет в помине, – говорит Миша. – Едем дальше.

И вот мы катим вдоль Финского залива по Приморскому шоссе. По краям – сосны, искривленные постоянным ветром с залива, летние дачки. Моего пионерского лагеря, детских друзей и наших знаменитых шефов в Комарово больше нет, а многих уже нет нигде. Поэтому экскурсию в комаровское прошлое мы заканчиваем на кладбище, у могил Ильи Авербаха, Бориса Вахтина, Дмитрия Васильевича Наливкина, Натана Альтмана и Анны Ахматовой.

Довлатов

Пятнадцатого ноября 1967 года, в огромной коммуналке, на дне рождения Марины Ефимовой, жены Игоря, я впервые увидела Сергея Довлатова.

Обычно в день Марининого рождения к ним приглашалось много гостей – поэты, писатели, в большинстве не печатаемые, художники – участники «бульдозерных» выставок, молодые ученые и инженеры, однокашники Марины и Игоря по Политехническому институту, а также школьные или соседские приятели вроде меня.

Накануне я позвонила Марине с обычными вопросами:

1. Что подарить?

2. Что надеть?

3. Кто приглашен?

На третий вопрос Марина ответила, что будут «все, как всегда, плюс новые вкрапления жемчужных зерен».

– Например?

– Сергей Довлатов, знакома с ним?

– Первый раз слышу… Чем занимается?

– Начинающий прозаик.

– Способный человек?

– По-моему, очень.

– Как выглядит?

– Придешь – увидишь, – засмеялась Марина и повесила трубку.

Я опоздала, и, когда пришла, стол с яствами уже был отодвинут к стене. Сигаретный дым застилал глаза, под стенания аргентинского танго в центре покачивалось несколько пар. Среди знакомых лиц я не сразу заметила «новое жемчужное зерно». Но уж когда заметила, не могла отвести глаз. Он полусидел боком на письменном столе и беседовал с Володей Марамзиным, уже тогда известным писателем. На вид «зерну» было лет двадцать пять (оказалось, что двадцать шесть). Брюнет пострижен «под бобрик», с крупными, правильными чертами лица, мужественно очерченным ртом и трагическими восточными глазами. Он был в джинсах, клетчатой рубашке и рыжем потертом пиджаке.

О Господи! Где же я видела эту неаполитанскую наружность? Я определенно встречала этого человека, такую внешность не забудешь. Вот он встал, оказавшись на голову выше всех гостей, похлопал себя по карманам, извлек пачку смертоносных сигарет «Прима» и чиркнул спичкой, лелея огонь в лодочке из ладоней. И я вспомнила…

Весна. Залитый солнцем Невский проспект, толпа, текущая мимо Пассажа, подтаивающие сосульки посылают с крыш за воротник ледяные капли. Смуглые мальчишки продают веточки мимозы. Близится Восьмое марта. Внезапно в толпе образуется вакуум, и в нем я вижу молодого гиганта с девушкой. Оба коротко стриженные брюнеты, элегантны, невероятно хороши собой. Неторопливо шествуя, держась за руки – непринужденные, веселые, – они знают, что ими любуются, но «как бы» никого вокруг не замечают, отделенные от остального мира своим совершенством. И кажется, что они – хозяева жизни, и этот весенний день принадлежит только им, только для них светит солнце, звенят падающие сосульки, и только им протягивают мальчишки веточки мимозы.

Вот они прошли мимо, а я смотрела вслед, пока они не смешались с толпой. Впрочем, его круглый затылок был виден даже у Аничкова моста.

– По-моему, я не знаком с вами, – сказал молодой человек, протягивая руку, – Довлатов моя фамилия.

Я тоже назвалась.

– Люда Штерн… Люда Штерн, – пробормотал он. – Что вы пишете, стихи или прозу?

– Пишу диссертацию о глинах.

– И где же вы эту глину изучаете?

– В университете.

– Как же, как же… И я там был, но мед не пил. Меня выгнали с третьего курса филфака.

– За что?

– Провалил финский и немецкий. Но зачем вам глины? У вас вполне интеллигентное лицо, могли заняться чем-нибудь поинтересней.

– Ну, извините, что разочаровала вас….

– Нет, серьезно, что такое глина? Просто грязь.

В тот период моей жизни я училась в аспирантуре геологического факультета, писала диссертацию на тему «Состав, микроструктура и свойства глинистых пород», и это занятие считала достаточно важным, чтобы не терпеть насмешек.

– От человека с такой неаполитанской наружностью неудивительно услышать подобную пошлость, – отрезала я и отошла к другим гостям.

– Подождите… Я терпеть не могу производить плохое впечатление. Но вы тоже хороши – «с такой неаполитанской наружностью». Я ненавижу, когда комментируют или восхищаются моей наружностью. Впрочем, я собирался извиниться.

– Кто это восхищается вашей наружностью?

– Обидеть, Люда, меня легко, понять меня невозможно.

– Кажется, вы собирались извиниться.

– Да… Прошу прощения за непочтение к глинам. Я искуплю это почтительностью к вам. Скажите, а вы замужем?

– Очень даже.

– И где же он?

– В командировке, в Красноярске… А вы женаты?

– И не раз.

– И где же она?

– Первая – понятия не имею. А вторая – дома. Ей не с кем ребенка оставить.

– Наверно, я вас с женой видела весной на Невском. Коротко стриженная, очень красивая.

– Это была моя бывшая жена. Мы с ней иногда встречаемся. Теперь я женат на другой. Ее зовут Лена и она еще красивее. А кто вас сегодня провожает домой?

– Пока не знаю.

– Тогда на это претендую я. Постараюсь не напиться и произвести впечатление приличного человека.

Мы вышли от Ефимовых около двух часов ночи. Было холодно и ветрено, моросил дождь. Автобусы и троллейбусы уехали на покой, такси в поле зрения не попадались.

Довлатов поднял воротник и глубоко засунул руки в карманы. Мы молча пересекли Загородный проспект и углубились в улицу Рубинштейна.

– Оцените мое джентльменство, – сказал Довлатов, показывая на дом 23, – я здесь живу, мог бы через пять минут лежать в постели.

– Кто вас просил меня провожать? Вы сами навязались…

Я была готова ускорить шаг, запретив ему следовать за мной, но в этот момент рядом затормозило такси. Мы погрузились, и я назвала адрес. Всю дорогу молчали, и, только когда въехали на Исаакиевскую площадь, Довлатов заговорил:

– Скажите, Люда, возле вашего дома есть лужа?

– Не помню. А зачем вам лужа?

– Нужна как воздух. Представьте. Если есть лужа, я выскакиваю из машины, небрежно скидываю в эту лужу пальто, подаю вам руку, и вы прямо из машины ступаете по нему, как по ковру. Помните, в «Бесприданнице»? Этот жест действует безотказно. Проверял сотни раз.

У моего подъезда лужи не оказалось. Сережа расплатился с таксистом, и мы очутились в абсолютно безлюдном переулке Пирогова. Невзрачный наш переулок таит один секрет, а именно, он – тупик и упирается в стену задних строений Юсуповского дворца. (Тогда он был Дом учителя.) В стене есть едва заметная дверь, открыв которую, можно оказаться в закрытом с улицы дворцовом саду. Мы вошли в сад, сели на мокрую скамейку и закурили. В своем пальто на искусственном белом горностае Довлатов, наверное, чувствовал себя вполне уютно, у меня же зуб на зуб не попадал. Желая продемонстрировать Довлатову, что сфера моих интересов не ограничивается глиной, я заговорила о поэзии, шпаря наизусть Блока, Гумилева и Мандельштама. Боже, какая была память! Сережа вежливо молчал, но, как только я закрыла рот, он занял площадку и пересказал неизвестный мне роман Стивена Крейна «Голубой отель». Счет сравнялся, 1:1.

Моя мама в то время работала на студии научно-популярных фильмов, и у меня был доступ в Дом кино, где показывали западные фильмы, недоступные для простого советского зрителя. И я двинула вперед тяжелую артиллерию, изложив содержание фильма Бюнюэля «Виридиана».

Мне показалось, что Довлатов сражен, но я его недооценила.

– Как вы относитесь к Фолкнеру? – спросил он сурово.

– Вероятно, также как и вы, – пробормотала я, надеясь избежать подробностей. Я до конца не одолела ни одного его романа. Убивали эти сложноподчиненные предложения длиной в пол страницы. Моим кумиром в те годы все еще оставался Хемингуэй.

И тут Сергей, не переводя дыхания, рассказал две байки. Одну – как и почему Фолкнер стал писателем. Оказывается, из зависти к Шервуду Андерсону, тогдашнему довлатовскому кумиру, и другую, совсем уж фантастическую, – о музыкальном дуэте Фолкнера и Эйнштейна, который якобы ездил из Принстона через всю страну к Фолкнеру в гости – сыграть на скрипке сонату Моцарта. Я уверена, что обе истории были плодом неуемной фантазии Сергея, – ни слова правды, но масса обаяния.

Теперь настала моя очередь забивать гол в довлатовские ворота. Но от холода и сырости я дрожала мелкой дрожью. Мы встали со скамейки и молча вышли из сада. Когда добрели до моего подъезда, было пять часов утра.

– Не уходите, – сказал Довлатов. – Давайте поедем в гости и вместе проведем остаток вечера. Я только должен сделать несколько звонков.

И он стал оглядываться в поисках телефона-автомата.

– Нет-нет, Сергей, какие могут быть гости? Уже утро.

– Когда я хочу проводить время с друзьями, время суток не имеет значения, – помрачнел Довлатов. – Вы едете со мной или нет?

– Никуда я больше не еду. Сегодняшний вечер кончился без остатка.

– В таком случае, добрых снов! – Он развернулся и пошел прочь, огромный, как Петр Первый. Кстати, он где-то пробовался на роль Петра.

И тут я, как говорится, облажалась. Вместо того чтобы, «не сказав ни единого слова», гордо войти в подъезд, я спросила: «Сережа, у вас есть клочок бумажки записать мой телефон?»

Довлатов остановился и смерил меня тяжелым взглядом:

– Зачем мне, скажите на милость, ваш телефон?

– И правда, зачем? – Я умудрилась рассмеяться с клокочущей яростью в душе: смотрите, какая цаца! Зачем мне ваш телефон! Конечно, блестящий рассказчик, к тому же красавец. Но самомнение! Но гонор! Ну, Довлатов, погоди! Если еще когда-нибудь тебя увижу, не узнаю, не замечу…

Наутро я позвонила Ефимовым поблагодарить за вчерашний бал.

– Вечерок на редкость удался, Мариша, – пела я в трубку. – Еда была отменная, никто не напился, не поругался. Я замечательно провела время.

– Как тебе понравился Довлатов?

– Кто-кто?

– Люд он, не притворяйся. Он только что звонил, рассказал, что вы гуляли до пяти утра, что он распушил павлиний хвост и тебя очаровал. Признался, что исчерпал все свои знания по американской литературе. Спрашивал про твою семью и обрадовался, что твою дочь зовут Катя, потому что его дочка – тоже Катя. И еще сказал, что хотел вернуться к нам с тобой доесть, допить и договорить, но ты отказалась. Жаловался на твой несговорчивый характер и попросил твой телефон. Я, конечно, дала… Надеюсь, ты не возражаешь?

На этом можно было бы закончить рассказ о вечере нашего знакомства. Но Довлатов в рассказе «Хочу быть сильным» описал эту историю иначе. В нем похожая на меня героиня фигурирует под именем Фриды Штейн. Вот отрывок:

«…Познакомили меня с развитой девицей Фридой Штейн.

Мы провели два часа в ресторане. Играла музыка. Фрида читала меню, как Тору, – справа налево. Мы заказали блинчики и кофе.

Фрида сказала:

– Все мы – люди определенного круга.

Я кивнул.

– Надеюсь, и вы – человек определенного круга?

– Да, – сказал я.

– Какого именно?

– Четвертого, – говорю, – если вы подразумеваете круги ада.

– Браво! – сказала девушка.

Я тотчас же заказал шампанское.

– О чем мы будем говорить? – спросила Фрида. – О Джойсе? О Гитлере? О Пшибышевском? О черных терьерах? О структурной лингвистике? О неофрейдизме? О Диззи Гиллеспи? А может быть, о Ясперсе или о Кафке?

– О Кафке, – сказал я.

– Я знаю, – сказала Фрида, – что вы пишете новеллы. Могу я их прочесть? Они у вас при себе?

– При себе, – говорю, – у меня лишь те, которых еще нет.

– Браво! – сказала Фрида.

Я заказал еще шампанского…

Ночью мы стояли в чистом подъезде. Я хотел было поцеловать Фриду. Точнее говоря, заметно пошатнулся в ее сторону.

– Браво! – сказала Фрида Штейн. – Вы напились как свинья!

С тех пор она мне не звонила…»

Итак, два рассказа. Первый написан сентиментальной женской рукой. Второй набросан ироничными скупыми штрихами. Но оба об одном и том же, и оба – правда.

…Довлатов вынырнул из небытия через месяц после нашей первой встречи. Он позвонил и пригласил нас с Витей на свой первый литературный вечер в Доме писателей. Чтение происходило в небольшом, битком набитом помещении на первом этаже. В парадных гостиных наверху праздновали день рождения Генриха Гейне.

Довлатов открыл папку и перевернул несколько страниц. Я сидела в первом ряду и заметила, как сильно дрожат у него руки.

– Я прочту вам несколько рассказов из моего армейского прошлого, – начал Довлатов хриплым от волнения голосом, – я три года служил на Севере, в Потьме… Впрочем, зачем я объясняю…

Не помню всего, что он читал. Осталось общее впечатление строгой, прозрачной прозы, без базарного шика и жульнических метафор. Один рассказ – «Чирков и Берендеев» – до сих пор знаю почти наизусть. Он был такой смешной, что Сережин голос тонул в шквале смеха. Некоторые фразы из этого рассказа стали крылатыми в нашей среде.

Отвлекаясь от Сережиного вечера… Через месяц рассказ «Чирков и Берендеев» был отмечен в доносе, направленном в ЦК ВЛКСМ. В частности там говорилось: «Чем художественнее талант идейного противника, тем он опаснее. Таков Сергей Довлатов… То, как рассказал Сергей Довлатов об одной встрече бывалого полковника со своим племянником, не является сатирой. Это – акт обвинения. Полковник – пьяница, племянник – бездельник и рвач. Эти двое русских напиваются, вылезают из окна подышать свежим воздухом и летят. Затем у них возникает по смыслу такой разговор: " Ты к евреям как относишься?" – задает анекдотический и глупый вопрос один. Полковник отвечает: "Тут нам в МТС прислали новенького. Думали – еврей, но оказался пьющим человеком!.."»

В конце вечера его окружили в коридоре тесным кольцом. Сергей возвышался над всеми растерянный и смущенный. Ни следа надменности и высокомерия. Я тоже пробилась к нему и спросила:

– Вы могли бы дать мне почитать другие рассказы?

– Да, да, конечно.

Он ринулся в зал, опрокинув на ходу стоящий в проходе стул, и через минуту появился со своей папкой.

– Вот, пожалуйста. Если понравятся, звоните в любое время дня и ночи, если не понравятся, – не звоните никогда. И не потеряйте, и не порвите.

– Буду обращаться с исключительной осторожностью.

«Обращаться с исключительной осторожностью» – цитата из популярной тогда книжки «Физики шутят». В переводе на обычный язык это означало, что дорогой и хрупкий измерительный прибор не уронят на пол и не разобьют вдребезги. Довлатов этой книжки не читал и насупился:

– Что-нибудь не так?

– Буду беречь как зеницу ока.

– Когда вам позвонить?

– Скажем, через неделю.

– Я позвоню вам завтра.

– Боюсь, я не успею до завтра всё прочесть.

– Постарайтесь. Мне очень важно ваше мнение.

– Тоже нашли себе Белинского. Какое значение может иметь мое мнение!

– Огромное. Я хочу, чтобы вы знали: кроме литературы, я больше ни на что не годен – ни на политические выступления, ни на любовь, ни на дружбу. От меня ушла одна жена и, наверно, скоро уйдет другая. И правильно сделает. Я требую постоянного внимания и утешения, но ничего не даю взамен. Ваше мнение очень для меня важно, потому что я испытываю к вам доверие. Вы так смеялись, когда я читал. Но упаси вас Бог довериться мне. Я – ненадежен и труслив. К тому же пьющий.

К концу его монолога я мечтала провалиться сквозь землю. Не каждый день в коридоре Дома писателей приходится слышать от малознакомого человека подобные откровения, произнесенные очень громким голосом. Я видела Довлатова второй раз в жизни, причем в первую встречу он показался мне высокомерным и самонадеянным. Что же он на самом деле за человек?

Эту ночь я провела на кухне с папкой его рассказов и пачкой сигарет, а утром объявила домашним, что в русскую литературу вошел новый гениальный писатель.

– А если бы он был корявым, горбатым и кривоногим, он тоже показался бы тебе гением? – медовым голосом спросил Витя.

– Если бы он был корявым, горбатым и кривоногим, тебе не пришло бы в голову задавать такие вопросы.

Когда я вернулась из университета, мама сказала, что мне «оборвал телефон бархатный баритон». Через несколько минут он позвонил снова.

– Говорит Довлатов. Вас весь день не было дома.

– Что случилось?

– Я переходил улицу Герцена, споткнулся, упал и перегородил автомобильное движение. На улице снег с дождем. Я промок и измазал пальто и брюки вашей глиной.

– Хотите высушить их у меня?

– Хочу дать вам два новых рассказа. Я рядом с вашим домом. У меня завелось десять рублей, и мы можем пообедать. Если вы откажетесь, я их безобразно пропью.

– Я не откажусь.

– Буду у вашего подъезда через пять минут.

Эта зима, а точнее, декабрь 1967 года, может считаться началом довлатовского литературного пути, а точнее, хождения по мукам. Довлатов обладал уникальным материалом – он служил охранником в исправительно-трудовой колонии. И его первая книга – «Зона» – мемуары надзирателя конвойной охраны. Вот как сам Довлатов описывал основную мысль этого произведения:

«Мировая каторжная литература представлена, как правило, двумя категориями:

1. Каторжник – жертва, герой, многострадальная фигура, разумеется, благородная. Представители режима – угнетатели и монстры.

2. Каторжник – злодей и монстр. Соответственно, полицейские, милиционеры, словом, карательные органы – благородные герои».

Довлатов представил третью модель: полицейские и воры, заключенные и надзиратели очень похожи друг на друга. Образ мыслей, психология, этические каноны, моральные оценки, блатной лексикон. Это результат взаимного влияния. Таким образом, по обе стороны колючей проволоки находится единый, жесткий и страшный мир. И этот мир, описанный не каторжником, а конвоиром, – явление довольно редкое, если не уникальное в русской литературе. Особенно если конвоир обладает состраданием, совестью и талантом.

Конечно, подобные произведения не могли быть изданы в Советском Союзе.

За тринадцать лет упорных и мучительных попыток Довлатову удалось опубликовать всего лишь два произведения: очаровательный крошечный рассказ «Когда-то мы жили в горах» – в журнале «Крокодил» – и заказную, неудачную повесть «Интервью» в журнале «Юность». Его книга «Пять углов», на которую, живя в Таллине, он возлагал все свои надежды, была рассыпана накануне выхода в свет. Это оказалось последней каплей, повлиявшей на его решение эмигрировать…

Но давайте вернемся в декабрьский день 1967 года, с которого началась наша более чем двадцатилетняя дружба. Довлатов пригласил меня в ресторан «Дельфин» – поплавок, пришвартованный на Адмиралтейской набережной. В декабре, в четыре часа пополудни, в Ленинграде вечерние сумерки. А для ресторанной толпы время еще не наступило, так что мы были единственными посетителями. Довлатов заказал графинчик водки, щи и шницель, я – макароны по-флотски. Мы сидели напротив друг друга, и, пока не принесли еду, он не спускал с меня тяжелого взгляда. Такой взгляд может быть у человека, судьба которого находится в твоих руках, но такой же взгляд может принадлежать и потенциальному убийце. Впоследствии я к взгляду этому привыкла. На самом деле, это было сочетание еврейской печали и армянского темперамента, приправленное целым «пучком» разнообразных комплексов. Но тогда, в «Дельфине», я чувствовала себя неуютно и от неловкости с излишним энтузиазмом рассыпалась в литературных комплиментах.

– Я очень дорожу вашим мнением, – мрачно сказал Довлатов. – Вы не можете себе представить, как я им дорожу…

– Жаль, что от моего мнения ничего не зависит.

– От него зависит мое будущее.

– Ох, если бы!.. К сожалению, это не так… конечно, если вы в меня не влюбились. (Дернул же черт так примитивно кокетничать.)

– Я в вас влюбился? – Довлатов откинулся на спинку стула. – Я не ослышался? Вы знакомы с моей женой Леной, и, кажется, видели мою бывшую жену Асю. Вы же не станете возражать, что обе они – красавицы?

– Не стану. – Я кивнула, чуя недоброе.

– А что я могу сказать о вашей внешности?

– Что же вы можете сказать о моей внешности?

(Чувствовала, что лезу на рожон, но отказали тормоза. Спина похолодела от предчувствия.)

– Что непосредственно за вами идут инвалиды войны…

Выплеснуть ему в лицо щи? Высыпать за воротник макароны по-флотски или просто попытаться задушить?

– Мерси, – я оскалилась, изображая улыбку, – очень изобретательно.

Довлатов пристально смотрел на меня, видимо, боясь упустить момент, когда я разрыдаюсь.

– Объясните, Сергей, какого черта вы лезете ко мне со своей литературой?

– Насчет внешности я пошутил, – угрюмо сказал Довлатов. – Внешность как внешность. Просто она противоречит моим критериям женской красоты. Мой идеал – высокая, длинноногая, плоская блондинка. Пусть даже крашеная.

– Именно поэтому обе ваши жены яркие брюнетки.

– Поверьте, Люда, я говорю сейчас совершенно серьезно. Я вовсе в вас не влюбился. Гораздо хуже… Я осознал, что не могу без вас жить.

– Сергей, перестаньте кривляться.

– Слушайте, Люда, выходите за меня замуж.

– Что-о?

– Вы слышали. Я приглашаю вас замуж.

– Это зачем?

– Вы принесете мне удачу.

– Сергей, вы пьяный или ненормальный?

– Пока что ни то ни другое. Но если вы откажетесь, непременно напьюсь. Серьезно, выходите за меня замуж, – повторил Довлатов. – Если я стану большим писателем, как, например, Аксенов, вы будете мною гордиться.

– Я вижу вас третий раз в жизни.

– Если мы поженимся, то будем видеться довольно часто.

– Я в некотором роде замужем…

– Даю вам неделю на размышления, но предупреждаю честно: вы намучаетесь. Я – пьющий неврастеник. Люда, скажите честно, вы считаете мои рассказы настоящей литературой?

– Я считаю ваши рассказы замечательной прозой.

– Тогда вы не пожалеете. Хотя как муж я полное ничтожество.

Дальше развивать эту тему было нелепо. Я вспомнила, что в Эрмитаже открылась выставка японского рисунка, и вместо ответа предложила Довлатову зайти на вернисаж.

Сергей покачал головой:

– Ни в коем случае. Я хочу, чтобы вы знали заранее. Больше всего на свете я ненавижу живопись, скульптуру, спорт и природу. Поэтому ни о каких вернисажах, верховой езде, эскизах на пленэре и фигурном катании не может быть и речи.

– Как насчет музыки?

– В филармонии не был ни разу. Приемлю только джаз. Мечтал бы родиться Оскаром Питерсоном или Диззи Гиллеспи.

– А балет? – не унималась я.

– Не пришлось. Но если вы настаиваете, «Лебединое» или «Щелкунчик» попробую осилить.

Я посмотрела на часы: без пяти шесть. В это время Витя возвращается с работы, а Катя кончает делать уроки.

– Сережа, мне пора…

– Я показался вам занудой и наскучил?

– Нет, просто уже поздно.

– Зовет очаг семейный?

– Вы проводите меня?

– Вам очень хочется, чтобы я вас проводил?

Все-таки он меня достал.

– Нет, не очень… Не беспокойтесь. Спасибо за обед.

Я встала и направилась в гардероб. Довлатов рванулся было за мной, но вспомнил, что надо расплатиться. Пока он дожидался официанта, я схватила пальто и вылетела в декабрьскую тьму. «С меня довольно», – бормотала я, оглядываясь на дверь. Хотелось удостовериться, что после всех этих грубостей он попытается меня догнать.

Я перебежала дорогу и нырнула в парадную напротив ресторана. Из-за приоткрытой двери вход в «Дельфин» был виден как на ладони. Минут через пять появился Довлатов, потоптался в луже, повертел, как дятел, головой и устремился по набережной в сторону Медного Всадника – кратчайшего пути до моего дома. Когда его спина скрылась из вида, я покинула свое укрытие, обогнула Адмиралтейство, вышла на Невский, свернула на улицу Герцена и вскочила в автобус. Проезжая Исаакиевскую площадь, я увидела молодого прозаика. Довлатов возвышался на углу Майорова и Мойки, оглядываясь по сторонам. Я вышла на следующей остановке, у Дома связи, перелетела мостик через Мойку и оказалась дома.

Семья была проинструктирована не звать к телефону, если меня будет спрашивать «бархатный баритон». Когда никого из домочадцев не было дома, я просто не отвечала на звонки. Так прошли две недели.

Однажды очередной раунд моей борьбы с электронным микроскопом был прерван вторжением в «Электронку» коллеги из мерзлотной лаборатории Славы Усова.

– Тебя спрашивает какой-то громила.

В коридоре стоял Довлатов в распахнутом настежь пальто на горностаевой подкладке, с папкой в руках.

– У вас найдется для меня несколько минут? – не здороваясь, спросил Довлатов.

– Освобожусь через полчаса, – ответила я, подавляя ликование. – Если хотите, подождите меня на кафедре.

– Я буду в библиотеке, в читальном зале, – сказал Довлатов.

Когда он вышел, меня обступили сотрудники:

– Откуда взялся такой красавец? Ему б усы, вылитый Петр Первый!

– Коллега из Горного. Мы пишем статью о микроструктурах глин.

– Ни хрена себе, какие соавторы бывают, – вздохнула Ольга Коровкина, специалист по механическим свойствам мерзлых грунтов. – У нас послезавтра в школе будет вечер встречи. Нельзя ли его одолжить, чтобы девки попадали замертво?

Я вырубила электронный микроскоп, но промаялась на кафедре обещанные полчаса. Зато в библиотеку по знаменитому нашему полукилометровому коридору неслась как газель, чуть не сбив с ног семь человек.

Довлатов был сама сдержанность.

– Я написал новый рассказ, у вас найдется время его прочесть?

– Почту за честь.

Довлатов молча протянул мне папку с рассказом.

– Я собираюсь домой, Сережа, хотите проводить меня?

– К сожалению, не могу. Через пятнадцать минут у меня свидание у Казанского собора.

Довлатов как бы виновато улыбнулся, пожал мне руку и вышел из библиотеки.

Ну что, опять нарвалась? Слава Богу, хватило ума не спросить «когда вы мне позвоните?». С другой стороны, почему он не сказал, что позвонит завтра?

Как же вести себя с Довлатовым? Обычно моими конфидентами были Марина Ефимова и Галя Наринская, в прошлом жена Жени Рейна, а теперь – Толи Наймана. Однако я чувствовала, что в этой ситуации их опыт недостаточен. Мне мог дать дельный совет мужчина, ориентирующийся в лабиринтах психологии «пьющего неврастеника». Я позвонила Гене Шмакову.

– Реши сперва, зачем он тебе, – сказал Гена.

– Он талантливый, обаятельный, яркий, с ним интересно.

– И только?

– Если ты намекаешь на сам знаешь что, то об этом не может быть и речи.

– Это почему же?

– Уж очень он избалован и самоуверен. Мне с ним не справиться.

– Ошибаешься. Он просто куражится, а на самом деле закомплексован до ушей. Он начинающий литератор, нуждается в постоянном поощрении, как наркоман в героине. И тут появляешься ты с репутацией «литературной дамы» и считаешь шедевром каждый его рассказ. Ты для него баллон с кислородом. Ему просто необходимо держать тебя при себе.

– Так зачем он куражится?

– Изображает рокового мужчину, чем и подцепил тебя на крючок. Тем более что весь этот кураж-эпатаж – тоже литература, только устная. Это во-первых. А во-вторых, полагаю, что он собирает материал для худпроиз-ведений… Что-нибудь вроде «Мадамы Бовари», «Дамы с собачкой» или «Люмпена с камелией».

– Так что делать?

– Развлекайся, но не принимай его всерьез, а то наплачешься.

– Как реагировать?

– Прохладно. Не расточай комплиментов, хвали умеренно и не лезь в бутылку. Конечно, для тебя тут таится опасность.

– Какая?

– Он потеряет к тебе интерес и найдет другую жертву.

– Можно ему позвонить, когда я прочту рассказ?

– Ни в коем случае.

– Но он будет нервничать.

– Вот и прекрасно.

Проползли томительные три дня. Телефон молчал. На четвертый день Довлатов «моргнул», то есть позвонил. Я сдержанно одобрила рассказ. Он всполошился и спросил, может ли он сейчас за ним зайти и поговорить подробно. Я сказала, что собираюсь к Ефимовым и оставлю рассказ у них.

– Когда вы будете у Ефимовых?

– Вечером.

К Ефимовым я заехала прямо из университета и предупредила, что вечером у них наверно появится молодой прозаик.

Как в воду глядела. Ефимовы утверждали, что он загрустил, не застав меня.

Довлатов был очень мнителен. Он обладал гипертрофированной зависимостью от людской хулы и людской хвалы. Он дорожил комплиментами даже от людей, которых в грош не ставил, и нестерпимо страдал от равнодушия. Естественно, что его – начинающего писателя – должны были волновать суждения писателей-коллег и слушателей. Ведь читателей у него тогда не было. Но Сергей страстно желал нравиться всем: нервно расспрашивал, упомянут ли он был в разговоре А и Б, почему на него косо взглянул «презираемый» им Y и как посмел «жалкий» Z не пригласить его на какое-то домашнее чтение. Кстати, если те же X, Y и Z приглашали его, он с видимым удовольствием отказывался. Но позвать его они были должны. Невнимание к себе Довлатов воспринимал очень болезненно. С одной стороны, он утверждал, что стыдится своей импозантной внешности.

Во всяком случае, выражал опасение, что его яркая брутальная наружность «маскирует» деликатную душу и литературный талант. С другой стороны, он своей эффектной наружностью пользовался в хвост и в гриву, сражая наповал продавщиц, парикмахерш и официанток. Но не только представительницы этих профессий попадали под паровой каток его обаяния. Я была свидетелем, как в Нью-Йорке средних лет литературные редакторессы впадали при его появлении в транс.

Что же, на самом деле, Довлатов хотел от меня? Он вбил себе в голову, что у меня абсолютный слух и соколиный глаз на современную прозу. Насчет слуха и глаза не знаю, но вкусы наши, действительно, совпадали. Оказалось, что мы замирали от одних и тех же стихов. Помню, как, стоя на Исаакиевской площади под проливным дождем, мы хором декламировали Мандельштама:

Я слово позабыл, что я хотел сказать.

Слепая ласточка в чертог теней вернется,

На крыльях срезанных, с прозрачными играть.

В беспамятстве ночная песнь поется.

Как-то я познакомила Довлатова со стихами Николая Олейникова. В частности, прочла ему такое антиеврейское стихотворение.

Уж солнышко не греет

И ветры не шумят,

Одни только евреи

На веточках сидят.

В лесу не стало мочи,

Не стало и житья:

Абрам под каждой кочкой,

Да… Множество жидъя.

…

Ох, эти жидочки,

Ох, эти пройдохи,

Жены их и дочки

Носят только дохи.

Дохи их и греют,

Дохи их ласкают.

А кто не евреи —

Те все погибают.

Довлатов тут же разразился схожим экспромтом:

Все кругом евреи.

Все кругом жиды,

В Польше и в Корее

Нет иной среды.

И на племя это

Смотрит сверху вниз

Беллетрист Далметов —

АнтисемитиСт.

Мы любили одних и тех же писателей. Исключение составляли Фолкнер, до которого не доросла я, и Пруст, до которого не дорос Довлатов. Я бы сама тоже не доросла до Пруста, но Гена Шмаков строго следил, чтобы я не зацикливалась на американцах.

Некоторые писатели не выпускают из рук своего произведения, пока оно не отшлифовано и не отполировано до блеска. Другие, и к ним относился молодой Довлатов, не могут не только закончить рассказа, но просто продолжать писать, не получив, как говорят американцы, feedback, то есть обратной связи. Часто Сергей звонил, чтобы прочесть по телефону всего лишь новый абзац.

Эта особенность свойственна не только начинающим. Евгений Шварц в своем эссе «Превратности характера» пишет о Борисе Житкове, что он: «…работал нетерпеливо, безостановочно, читал друзьям куски повести, едва их закончив, очень часто по телефону. Однажды он позвал Олейникова к себе послушать очередную главу. Как всегда, не дождавшись, встретил его у трамвайной остановки. Здесь же, на улице, дал ему листы своей повести, сложенные пополам, и приказал: "Читай! Я поведу тебя под руку!"».

Почти так же вел себя и Довлатов. Мы бесконечно разговаривали, гуляя по городу. Наши прогулки затягивались на несколько часов, и часто мы забредали в то в Новую Голландию, то на Стрелку Васильевского острова, то аж в Александро-Невскую лавру. Как-то мы с Сергеем стояли в Лавре на берегу речки Монастырки с заросшими берегами. Был разгар тихой ленинградской осени, светло-желтые листья бесшумно кружились, падали в темную воду и через несколько минут исчезали из виду.

«Я бы не прочь обосноваться здесь, когда всё это кончится», – сказал Довлатов, сделав рукой неопределенный жест, захвативший и бледно-голубое небо, и речку, и хилые деревца, и заросшие, непосещаемые могилы. Кажется, он забыл в эту минуту, что ненавидит природу.

«Сережа, а ты веришь в Бога?» Он помолчал, как бы пытаясь найти точный ответ. «Не знаю, – наконец сказал он, – очень мало об этом думал, то есть редко поднимал рыло вверх».

Нашим дневным прогулкам способствовало то, что я отказывалась проводить вечера в его компаниях, как говорила наша Нуля, «незнамо где». Две поездки в дебри новостроек оставили тяжкое впечатление. Суперлитературные, обросшие, немытые алкаши, обсуждающие, кто из них более гениален, квартира без телефона, городской транспорт застыл до утра, на такси денег нет, на часах полтретьего ночи, и Витя наверняка обзванивает больницы и морги. Сережу абсолютно не волновало, что те же морги обзванивают его мама Нора Сергеевна, жена Лена и Норина сестра Маргарита Степановна, которая, впрочем, разыскивала не только Сережу, но и своего сына, Сережиного кузена Борю.

Я предпочитала общаться с Довлатовым в рабочее время, при свете дня. Мы встречались на Невском, у кинотеатра «Титан», и направлялись по Литейному к Неве, с заходом в «Академкнигу» и в рюмочную на углу Белинского.

За 1 рубль 10 копеек мы становились обладателями двух рюмок водки и двух бутербродов с крутым яйцом и килькой. Затем начиналось обсуждение написанного им накануне рассказа. Помню, что Сергей приходил в неистовство, если я осмеливалась похвалить какого-нибудь начинающего прозаика или поэта.

Обладай я талантом Гоголя, описание наших диалогов выглядело бы примерно итак:

– Что вы, Люда, носитесь со своим полуграмотным Конурой из Красножопинска, как дурень с писаною торбою, – говорил Сергей Донатович с досадою, потому что действительно начинал уже злиться.

– Во-первых, его фамилия не Конура, а Качурин, а во-вторых, он из Челябинска. И там живут очень талантливые люди.

– Ну, уморили. Вы понимаете в литературе, как свинья в апельсинах.

– Зачем же вы тогда тычете свинье в нос свою писанину?

– Найман сказал, что она гениальна.

– Найман ни о ком, кроме как о себе, такого слова произнести не в состоянии. Это мог сказать Рейн, он добряк и отзывается так о любой макулатуре.

– Рейн и сказал, и уж, наверное, не без оснований. А то какого-то Качуру вытащила из нафталина.

– Он на три года моложе вас, а вы ведете себя, как настоящий гусак.

– Что вы такое сказали, Людмила Штерн?

– Я сказала, что вы похожи на гусака, Сергей Довлатов!

– Как же вы смели, сударыня, позабыв приличие и уважение к моей выдающейся наружности, обесчестить меня таким поносным именем?

Поэтом имел право быть только Бродский, вокруг него, как вокруг солнца, имели право вращаться Рейн и Найман. Бобышев был презираем Сергеем с самого начала их знакомства. Дима отвечал ему взаимностью. На опубликованную Довлатовым повесть в «Юности» Бобышев отозвался так: «Портрет хорош, годится для кино, но текст беспрецедентное говно».

Из прозаиков, кроме Аксенова и Битова, Довлатов испытывал почтение к «Горожанам»: Вахтину, Ефимову, Губину и Марамзину. Среди бывших университетских товарищей любил Андрея Арьева и даже время от времени затаскивал меня к нему в гости и почему-то не любил Федю Чирского, который мне был очень симпатичен.

А отношение Довлатова ко мне являло собой клубок противоречивых эмоций, которые с переменным успехом балансировали между добродушно-положительными и резко отрицательными.

Положительные эмоции вызывались, в основном, следующими причинами:

1. Довлатов держал меня за лакмусовую бумажку. Он полагал, что если рассказ мне понравился, он удался. А мне, как я уже признавалась, нравилась каждая его строчка.

2. Он был убежден, что мое присутствие в его жизни обеспечит ему литературную удачу.

Отрицательные эмоции вызывались убеждением, что моя жизнь представляет собой сплошной праздник без антрактов. Горят камины, сияют люстры, звучит музыка небесных сфер, и занавес никогда не опускается. Всё это «буржуазно-омерзительное» благополучие Довлатов люто ненавидел, старался его разрушить и тем самым, по его выражению, «выбить у меня из-под ног табуретку».

«Хоть бы тебя грузовик переехал, что ли, и стала бы ты калекой, – мечтательно говорил он. – Виктуар бы тебя бросил, а я бы поднял».

В те первые годы Довлатов давал мне читать всё им написанное. Поначалу мое восхищение его прозой было безграничным. Очевидно, мои постоянные восторги действовали как наркотик для неуверенного в себе молодого прозаика. Со временем я несколько отрезвела и начала замечать и литературное кокетство, и заметное подражание Хемингуэю. Стала позволять себе критические замечания. Иногда, с разрешения автора, я делала эти замечания на полях рукописи. Видит Бог, я старалась быть деликатной, но по неопытности, видимо, недооценивала Сережину ранимость. Он обижался и отвечал высокопарными объяснениями, а то и переходил в атаку. Часто это бывало в письмах.

Например, в мае 1968 года Довлатов пишет из Комарова, что от моих писем веет холодом и душевным покоем. Он уверяет меня, что литература цели не имеет и что лично для него литература – выражение порядочности, совести, свободы и душевной боли. И он не знает, зачем пишет, «уж если так стоит вопрос, то ради денег».

Письмо заканчивается декларацией, что «…соотношение между ценностью и истиной такое же, как между несдерживаемыми воплями на ложе любви и первым криком ребенка».

Год спустя, в июне 1969 года, он информирует меня из Дома творчества в Комарово о своих литературных делах. Он пишет, что «Записки тренера» подвигаются довольно быстро и сулят 100 страниц. 40 – готовы. Он говорит, что в этой повести он использует совершенно новый для себя стиль, который замыкается не на слове, не на драматическом соприкосновении слов, а на тех состояниях, на той атмосфере, что должна быть воссоздана любым языком. Сергей пишет, что хочет показать мир порока как мир душевных болезней, безрадостный, заманчивый и обольстительный, и что нездоровье бродит по нашим следам, как дьявол-искуситель, напоминая о себе то вспышкой неясного волнения, то болью без награды. Еще он хочет показать, что истинное зрение возможно лишь на грани тьмы и света, а по обеим сторонам от этой грани бродят слепые.

В конце Сергей иронично добавляет, что его творческие планы выглядят «скромненько», что настроение у него неважное, и просит хотя бы коротко отвечать на все его письма. Хотя бы парой многоточий или восклицательным знаком, «с которым мы похожи, как братья».

Весной 1969 года Сергей покинул кораблестроительную газету «За кадры верфям» и решил получить новую профессию, способную прокормить его и семью, а попутно придать ему сходство с Микеланджело. Задумал он стать резчиком по камню и поступил учеником к какому-то скульптору (фамилию его не помню). Мы виделись в это время реже, но письма шли своей чередой.

В одном из них он пишет, что прочел мои заметки на полях рукописи романа и повести, и сетует, что хотя все они справедливы и уместны, его обидел немного залихватский и чуть ли не злорадный тон этих записей. Он пеняет мне, что я «порезвилась», и что это нехорошо. «Литературные дела – главное в моей жизни и единственное, пожалуй. Я пишу очень старательно и с большим трудом, а в последний год с большим напряжением, потому что решил поломать свой стиль и отказаться от многих приемов, которыми в какой-то степени овладел, истребить то, с чем освоился». И дальше: «Я знаю, что у меня пока не выходит, и со всеми твоими указаниями согласен, но иронизировать в таком случае я бы не стал». Он пишет (и я думаю, что это очень справедливо), что в этих делах желательно быть таким же деликатным, как если ты обсуждаешь наружность чужого ребенка.

Кто-то сказал о Толстом: «Лев Николаевич весил 80 килограммов, но это были 80 килограммов чистой литературы». Я бы сказала то же самое о Довлатове с той оговоркой, что он весил в два раза больше…

В дни нашей молодости, общаясь с Бродским, Рейном, Найманом, Ефимовым и Довлатовым, я считала их столь выдающимися поэтами и писателями, что мне и в голову не приходило обнародовать свои литературные попытки. Я стучала на машинке в глубокой тайне, боясь глумленья. Но однажды, забредя с Довлатовым сперва в рюмочную, а потом в пельменную на углу Литейного и Некрасова, я разомлела, потеряла бдительность и призналась, что написала рассказ «Белое чудо», который перекликался с первым романом Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть». (В те времена я мечтала достичь уровня Франсуазы Саган так же страстно, как Довлатов мечтал достичь уровня Василия Аксенова.)

Известие о моих литературных поползновениях Довлатов воспринял с таким видом, будто перед ним была курица, размахивающая дипломом из Гарварда. Сделав полуучастливое-полупренебрежительное лицо, он заявил, что мне писателем не бывать. И даже не потому, что совершенно бездарна. Судя по моим оценкам его рассказов, у меня есть литературный вкус, чувство языка и вообще кое-какое дарование. Но я никогда не стану писателем, потому что моя жизнь начисто лишена трагедии.

– Литература – это расправа с самим собой, – назидательно говорил Сергей, – а ты к себе слишком хорошо относишься.

На мои заверения, что я себя презираю и ненавижу и что мне нет с собой места на земле, Довлатов возражал:

– Недостаточно. Тебя погубит благополучие и оптимизм. В твоей жизни не только нет трагедии, в ней нет элементарной драмы.

– А в чем заключается твоя трагедия? – взорвалась я. – Ты – молод, талантлив и здоров как бык!

– Что ты можешь знать о трагедии пишущего человека, – демонически поводил очами Довлатов, – который к тому же люмпен?

– Твоя трагедия в том, что у тебя нет денег на водку! – Я схватила пальто и, хлопнув дверью пельменной, вылетела на Литейный.

– Эта фраза из Нориного лексикона! – закричал он вслед.

В общем, мы поссорились из-за того, кто из нас более несчастен. Примерно так же, как Бродский и Найман подрались, будучи не в состоянии решить, кто из них более одинок.

Однажды, уже в Америке, Довлатов, настроенный добродушно, признался:

– Когда я впервые узнал, что тебя печатает «Время и мы», «Новое русское слово» и собирается публиковать «Континент», я почувствовал неприятное жжение в груди и испугался, не инфаркт ли это. Но со временем я благородно смирился с этим вопиюще несправедливым фактом.

Конечно, жжение в груди и страх инфаркта были очередной звонкой фразой, рожденной в ходе беседы, а не реальными чувствами. Но не такова была я, чтобы кротко сносить насмешки.

– Позволь и мне поделиться соображениями о твоей судьбе. Невероятное везенье, что тебя выгнали из университета, забрали в армию и ты оказался надзирателем в уголовном лагере. Представь на минуту, что ты доучился, получил диплом специалиста по финскому языку и литературе, и куда бы ты с ним делся? Редактором какого-нибудь занюханного журнала? «Интурист» тебя бы не нанял – ты пьющий и политически неблагонадежный. И о чем бы ты писал свои рассказы? О фарцовщиках на Невском? О скандалах в ресторане «Восточный»? О драках с Асиными кавалерами? А так ты получил уникальный опыт и неисчерпаемые темы для литературы. У нас нет другого писателя-вохровца, наделенного к тому же талантом и какой-никакой душой. Ты – единственный. И твои произведения о лагере – наиболее сильные из всего, что ты пока написал.

Мне показалось, что я ошарашила Сергея сообщением о свалившейся на него в юности удаче. Он сам о ней не догадывался и по достоинству не ценил.

Но мы не всегда стремились поддеть друга друга носком кованого ботинка. Вот совсем другой пример.

В апреле 1979 года Довлатов пишет мне из Нью-Йорка в Бостон вполне доброжелательно и спрашивает, знаю ли я, что мою повесть транслировали по Би-би-си. Пишет, что очень хочет повидать меня. И не может удержаться от самоиронии. Он пишет, что он зашел в книжную лавку Мартьянова (известный магазин русской книги в Нью-Йорке) и попросил Довлатова и Уфлянда. В ответ «Старик Мартьянов бодро закивал и вынес мне Алданова и "Ктохлю". В жизни всегда есть место комплексам!»

Я позволяла себе литературную критику, но с опаской. Например:

«Сережа, не разбивай моего девичьего сердца, не говори, что ты не получил моего письма с похвалой твоей статье про Америку. Очень хорошая журналистика. Снова прочла твой старый рассказ "Дорога в новую квартиру". По-моему, очень талантливо. А вот об Уфлянде (извини, если что не так) написал беспомощно, поспешно и не глубоко. А жаль!

Слушай, мы с тобой еще не условились, разрешается ли мне искренность и честность в оценках, или ты в них не нуждаешься, а воспринимаешь только шепот восторга. Дай знать, и я буду в курсе».

В эти дни Довлатов и компания были заняты созданием «Нового американца», который должен был конкурировать со старейшей русскоязычной нью-йоркской газетой «Новое русское слово». 31 июня 1979 года он пишет: «Газетные хлопоты завершаются, всё продумано, и главные преграды устраняются. Короче, мы начинаем… Выиграет тот, кто начнет первый. Ибо вторая газета – необходима, а третья уже лишняя». Затем он несколько туманно заявляет, что «уже есть несколько организаций, заинтересованных в нас и в трибуне, найдены чрезвычайно гибкие и цельные при этом формы». Но главное, что он хочет мне сказать в этом письме, это то, что отсутствует бизнес-менеджер, и далее: «Ты рождена для подобной работы. Плюс обаяние. Плюс – язык. Плюс – мастерство контактов».

Сережино предложение, казавшееся на первый взгляд перспективным и лестным, конечно же было утопией. В это время я уже потеряла работу в геологической компании в Бостоне и работала в Нью-Йорке, в художественной галерее Эдуарда Нахамкина. Работала без зарплаты, на комиссионных. Своего жилья у меня в Нью-Йорке не было, мама и Витя жили в Бостоне, я кочевала по друзьям. Но Нью-Йорк меня манил чрезвычайно, особенно потому, что дочь Катя училась в Барнард-кол-ледже Колумбийского университета. Вот я и разрывалась на части. Нахамкин давал мне возможность две недели быть в галерее, две недели дома. С работой в газете этот номер не прошел бы. В газете надо работать двадцать часов в сутки и, как я правильно поняла из довлатовского письма, практически без зарплаты.

Мы обменялись еще дюжиной телефонных разговоров и писем, и в результате я отказалась от заманчивого предложения быть газетным менеджером.

Как и Бродский, Довлатов писал мне посвящения на изданных в эмиграции книгах. (В Советском Союзе, как известно, у него не вышло ни одной.) Однако его посвящения были формальны, без неуемного полета фантазии, столь очевидного в посвящениях, написанных Иосифом.

На экземпляре «Невидимой книги», изданной «Ардисом» в 1977 году, Сергей написал: «Милой Люде Штерн с надеждой, что отношения всегда будут хорошими. С.Д.».

Книжка с этим автографом была мне преподнесена после очередной ссоры, и Сергею хотелось избежать подобных склок в будущем.

На англоязычном издании той же книги: «Сияющей Л.Штерн от поблескивающего С.Довлатова. 17.4.79.», то есть почти дословно слизал посвящение Бродского.

«Соло на ундервуде» удостоилось весьма краткого «Это – для забавы. С.».

И только надписывая «Зону», изданную Игорем Ефимовым в издательстве «Эрмитаж», Сергей позволил себе немного сентиментальности: «Дорогие Люда, Надежда Филипповна и Витя! Какими бы разными мы ни были, все равно остаются: Ленинград, мокрый снег и прошлое, которого не вернуть… Я думаю, все мы плачем по ночам… Обнимаю вас. С».

Впрочем, книжки с таким (или почти таким) автографом дарились не только нашей семье.

Оглядываясь на долгие годы – почти четверть века, – прожитые «в окрестностях Довлатова», я нахожу удивительное сходство его характера с характером литературного идола нашей юности Эрнста Хемингуэя. Замечательный писатель, супермен, путешественник, отважный воин, не раз глядевший в пустые глаза смерти, будоражил наше воображение. Разговаривали мы друг с другом хемингу-эевским телеграфным стилем: короткие фразы, загадочный подтекст, который Довлатов называл «великой силой недосказанного». А слова – коррида, сафари, розадо, Килиманджаро – звучали как заклинания. Вот как написал об этом Довлатов, признавая это сходство:

«1960 год. Новый творческий подъем… Тема – одиночество. Непременный антураж – вечеринка. Вот примерный образчик фактуры:

– А ты славный малый!

– Правда?

– Да, ты славный малый!

– Я – разный.

– Нет, ты славный малый. Просто замечательный.

– Ты меня любишь?

– Нет…

Выпирающие ребра подтекста. Хемингуэй как идеал литературный и человеческий…»

Жизнь Хемингуэя ничем не напоминала довлатовскую. Американский классик в молодости не служил охранником в лагере, не обивал безнадежно пороги редакций, не бедствовал, не эмигрировал в другую страну и не умер от инфаркта в сорок восемь лет. При жизни папа Хэм был обласкан деньгами и славой, хотя уже лет через двадцать после его смерти даже соотечественники стали о нем забывать.

А Довлатов в юности не воевал в Испании, не ловил форель в горных испанских речках, не убивал тигров, не якшался с тореадорами и не жил на Кубе. Он не ловил кайф в парижских ресторанах «Куполь» и «Ротонда» и не дружил Гертрудой Стайн, Дос Пассосом, Эзрой Паундом и Скоттом Фитцджеральдом. Он не сочинил трех прекрасных романов и не получил Нобелевской премии за вполне заурядное произведение «Старик и море».

Живя в Америке, он был известен в России как журналист радиостанции «Свобода», а невероятная, непостижимая популярность на родине, как цунами, настигла его только после смерти.

Хемингуэй и Довлатов жили в разные временные отрезки XX века, на разных континентах, и говорили на разных языках. Но и тот и другой считали слово высшим проявлением человеческого гения и подарком Бога, в которого оба не верили и у которого не смели просить добавки. И обращались оба писателя со словом бережно и целомудренно.

Но и кроме отношения к слову, между Хемингуэем и Довлатовым много общего. И к тому и к другому писателю применимо удачное довлатовское выражение «Сквозь джунгли безумной жизни».

Хемингуэй никогда не учился в университете и никогда не жалел об этом. Довлатов был отчислен с третьего курса университета и тоже не огорчался по этому поводу.

Хемингуэй трансформировал способ самовыражения американцев и англоговорящих людей во всем мире (разумеется, читавших его произведения) и создал «как бы» простую, лаконичную, моментально узнаваемую манеру речи.

Проза Сергея Довлатова прозрачна, лаконична и узнаваема по прочтении первой же фразы.

В юности Эрнест Хемингуэй создал свой собственный кодекс чести, основанный на правде и верности, но не сумел следовать ему и не взял высоко поставленную им самим планку честности и благородства. Он совершил в жизни много ошибок, которые сам называл «провалами». Он изменял своим принципам, своей религии, своим женам. Только литературе он не изменил ни разу. И когда осознал, что как писатель не может больше быть равным себе, что он исчерпал себя, его жизнь потеряла смысл. 2 июля 1961 года он снял со стены свою лучшую английскую двухстволку, зарядил оба ствола и снес себе череп.

Довлатов был на тринадцать лет моложе Хемингуэя, когда его настигли почти те же синдромы и по той же причине. Довлатов решил, что исчерпал свои ресурсы, и покончил с собой другим способом – утопил себя в водке. Он пил, прекрасно сознавая, что каждый следующий запой может оказаться последним, а впервые о самоубийстве говорил и писал мне за двадцать лет до своей трагической гибели.

Его достоинства и недостатки сплелись в прихотливый узор, создав удивительный, трудный для родных и друзей характер. Сергей был добр и несправедлив, вспыльчив и терпелив, раним и бесчувственен, деликатен и груб, мнителен и простодушен, доверчив и подозрителен, коварен, злопамятен и сентиментален, неуверен в себе и высокомерен, жесток, трогателен, щедр и великодушен. Он мог быть надежным товарищем и преданным другом, но ради укола словесной рапирой мог унизить и оскорбить. Следуя заповеди «не суди» в литературе, он пренебрегал этой заповедью в жизни. Не перечесть, скольких друзей и приятелей он обидел, о скольких нес всякие небылицы! Кажется, только Бродского пощадил, и то из страха, что последствия будут непредсказуемы.

К нему применима поговорка «ради красного словца не пожалеет и родного отца». И действительно, отца своего он не жалел и писал о нем в издевательском тоне. Возможно, был уверен, что это остроумно, метко и непременно рассмешит всех, включая Доната Исааковича.

Прочтя «Эпистолярный роман» Довлатова с Ефимовым, я поняла, какой ад бушует в его душе. В своем последнем письме Сергей выразил суть своей внутренней трагедии четко и беспощадно. Оно свидетельствует о таком отчаянии, что, перечитывая его снова и снова, я не могла сдержать слез. Звучало это письмо как реквием самому себе.

Бог наградил его многими талантами. Кроме, наверно, самого главного: таланта быть счастливым.

Бродский и Довлатов: сходства и различия

Однажды после лекции, которую я прочла во Флорентийском университете, один студент спросил меня: «Чья судьба вам кажется наиболее трагической: Бродского или Довлатова? И кто из них больше страдал?»

Этот вопрос застал меня врасплох. Не хотелось разочаровывать юношу печальной правдой, но в философском смысле любая жизнь трагична. Достаточно вспомнить слова Бродского: «Вы заметили, чем это всё кончается?»

Полагаю, что молодой человек имел в виду трагичность жизни поэта или писателя, вынужденного жить вне своего отечества и своего языка. Поэтому я решила начать список «трагических» эмигрантов с его «односельчанина», божественного Данте, вынужденного бежать из любимой Флоренции, преследуемого, но «не раскаявшегося», не вернувшегося при жизни на родину и не узнавшего, что четыреста лет спустя после своей смерти он станет гордостью Флоренции и одним из величайших поэтов западной цивилизации.

Как и Данте, ни Бродский, ни Довлатов никогда не вернулись на родину. И все-таки, трагична ли судьба поэта или писателя, живущего в изгнании, вдали от своих корней? Однозначного, как сейчас принято выражаться, ответа нет. Что может быть трагичней судьбы оставшихся на родине Гумилева, Цветаевой, Мандельштама?

И все же судьбу Бродского, несмотря на выпавшие на его долю испытания, трагичной я бы назвать не решилась. Главным образом благодаря его характеру. Бродский попытался Россию «преодолеть». И ему это удалось. Он много путешествовал, жил в Италии, в Англии, Франции, Скандинавии, побывал в Мексике и всюду имел любящих и преданных ему друзей. Он искренне считал себя гражданином мира. Его поэтическая звезда оказалась на редкость счастливой – он успел вкусить мировую славу и насладился почестями, очень редко выпадающими на долю писателей и поэтов при жизни. В возрасте пятидесяти лет он женился на молодой красавице – полурусской-полуитальянской аристократке. Она родила ему дочь Анну, которую он обожал. Трагедией стала его ранняя смерть.

Трагичной ли была жизнь Довлатова? Думаю, что да. Сергей каждой клеткой был связан с Россией. Европой не интересовался, Америку знал только эмигрантскую и добровольно не выходил за пределы так называемого «русского гетто». Он не понял и не принял эту страну, хотя заочно любил ее со времен ранней юности и хотя именно Америка первая оценила масштаб его литературного дарования. Мало того, что почти всё, что он написал, издано по-английски. Десять публикаций в журнале «New Yorker», которые осчастливили бы любого американского прозаика, были Довлатову, разумеется, лестны и приятны, но не более того.

Поэтому я посмею не согласиться с Петром Вайлем, который утверждал: «Что до чужбины, то Сергею в Америке нравилось. Плюс к его преданной любви к американской литературе, плюс к тому, что только здесь он утвердился как писатель… Довлатову тут нравилось по-настоящему…»

К сожалению, «реальная» Америка ему не нравилась. Точнее, он ее не знал. Настоящей трагедией для Довлатова была глухая стена, которую советская власть воздвигла между ним и его читателями в России.

Довлатов страстно мечтал о литературном признании на родине и по иронии судьбы не дождался его.

Почему невинный вопрос флорентийского студента задел меня и вовлек в попытку сравнения абсолютно несравнимых по творческим параметрам Бродского и Довлатова?

Наверно потому, что, пользуясь новоязом, «по жизни» между ними было много общего. Они – погодки, ленинградцы, эмигранты, оба жили и умерли в Нью-Йорке. Оба ушли от нас слишком рано, и ни тот ни другой не вернулся домой. Вернулись их произведения, и Бродский еще при жизни, а Довлатов – посмертно стали идолами и кумирами любителей русской словесности. Впрочем, слава Бродского и популярность Довлатова имеют совершенно разные корни.

Бродский, хоть многие и считают его первым поэтом России конца XX столетия, в силу своей элитарности и сложности, не стал «народным» поэтом, как, по той же причине, не стали народными поэтами Мандельштам,

Пастернак и Цветаева. А популярность Сергея Довлатова среди читающей России на стыке двух веков сравнима разве что с популярностью Владимира Высоцкого в 60—70-х.

Разумеется, «виноват» в этом и образ самого автора, умело спаянный с образом своего героя: несчастливого, щедрого, великодушного, полупьяного, слегка циничного и романтичного, необычайно созвучного эпохе, стране и ее обитателям.

P.S. Хорошо зная и Бродского, и Довлатова, я часто думаю о, возможно, несущественных, но ощутимых различиях между Первым Поэтом и Первым Прозаиком:

1) Бродский писал трагические стихи высочайшего духовного накала, но при это был человеком веселым. Довлатов писал очень смешную, абсурдистскую прозу, но нравом обладал пессимистическим.

2) Бродский в свою литературную кухню никого не пускал и терпеть не мог ни писать, ни рассказывать о своих проблемах. Довлатов щедро делился с читателями своими «хождениями по мукам», сделав из них большую литературу.

3) Бродский, человек насмешливый и остроумный, щедро разбрасывал свои «mots», никогда к ним не возвращаясь. Ироничный Довлатов из придуманных, услышанных и подслушанных острот, реприз, реплик и анекдотов умудрился создать новый литературный жанр.

4) У Бродского на письменном столе царил беспорядок, переходящий в хаос. Довлатов содержал свое рабочее место в идеальном порядке: бумаги рассортированы, карандаши идеально заточены и торчат из специального стакана.

5) И главное: Бродский любил кошек, а Довлатов – собак.

* * *

Мне бы хотелось сохранить память о Сереже Довлатове 1967 года, когда он был молодым начинающим прозаиком.

Вечер. Зимний, белый от снега Ленинград. Снежинки кружатся вокруг уличных фонарей. Исаакий в инее, словно сахарный. На тротуарах чернеют блестящие мазки накатанного льда. Я спешу к автобусной остановке на Исаакиевской площади навстречу Довлатову. Сергей виден издалека в коричневом пальто нараспашку. Светлеет лжегорностаевая королевская подкладка. Он без перчаток и без шапки. Черный бобрик волос покрылся корочкой заледеневшего снега, на ресницах нерастаявшие снежинки. Подмышкой у него папка с рассказами, которую он молча протягивает мне.

…И предвкушение чуда, когда, придя домой, я застывшими руками развяжу тесемки этой папки и начну читать. Жизнь еще впереди…

Охота за мэром собчаком

В январе 1992 года мои друзья привезли из Петербурга любительскую видеокассету выступления Собчака на Дворцовой площади 20 августа 1991 года, на второй день после путча.

Сотни тысяч людей. Случайно выхваченные из толпы радостные и полные энтузиазма лица. В глазах гордость за свой город и своего мэра. И сам вдохновенный и мужественный Собчак выглядел как настоящий народный герой.

На другой день я взяла в библиотеке его книгу «Хождение во власть» и заказала в информационном агентстве всё, что было написано о Собчаке за последние два года в русской, американской и английской периодике. Прочтя статьи и заметки, интервью, письма к нему, стихи и частушки о нем, я была озадачена тем, какие противоречивые, прямо-таки взаимоисключающие чувства вызывал у своих сограждан Анатолий Александрович.

«…Собчак, конечно, сильный политик, сильная личность. Но это лидер, ориентированный на Запад, на либеральные круги Европы и США. Для России это означает разбазаривание национального богатства… То есть объективно это враг… Именно враг».

«Собчак на жаргоне чукчей выбракованный пес, от которого никакой пользы, только кормить надо».

«…Ради всего святого, ради будущего возрождения России, держитесь! Только вы один способны возглавить наше государство. Вы умница, вы смелый… А травля? Ну что ж, псы всегда были… В конце концов их поглотит ад, а ваша звезда будет сиять вечно!»

«…Анатолий Александрович! Я вас люблю! Хотя знаю, что никогда не увижу вас, разве что изредка по телевизору. Мне 24 года. Многое было в жизни. Но так сильно и больно не было никогда… Мне всё в вас безмерно дорого: и ваше упрямство, и гордость, и страсть к справедливости… Нет никого, за кого я отдала бы жизнь, не раздумывая… Я вас так люблю, что мне достаточно знать, что я живу на одной земле с вами…»

А вот примеры посвященных Собчаку поэтических произведений самых разнообразных жанров.

Частушка:

А сколько нашенских ребят

С парнями не встречается.

Им больше нравится Собчак

Он матом не ругается.

Перу некоего Г.Григорьева принадлежат и посвященные Собчаку мрачные, апокалиптические строфы:

Надменный, в адмиральском кителе,

Шел гордо к роковой черте

Колчак, рожденный в граде Питере,

Чтоб стать правителем в Чите.

Перекликаются события,

И есть наверно тайный знак

В том, что сегодня правит Питером

В Чите родившийся Собчак.

Как всё по-нашему, по-русски…

Товарищами из ЧК

Колчак расстрелян был в Иркутске.

Что ожидает Собчака?

Собчак настолько меня заинтриговал, что я послала письмо в американский журнал «Vanity Fair» с предложением написать его литературно-политический портрет. В заявке я написала также, что впервые за семьдесят пять лет в России к верхнему эшелону власти пришел политический деятель, хорошо говорящий по-русски. Конечно, Ленин получил университетское образование, но говорил заумно и сильно картавил. С одной стороны, это могло быть данью его дворянского происхождения, с другой стороны, – у простого человека возникали подозрения, уж не еврей ли он? Архивные материалы, обнаруженные Мариэттой Шагинян и обнародованные Говорухиным в фильме «Россия, которую мы потеряли», подтвердили эти смутные догадки.

У Сталина был акцент, густой, как геркулесовая каша.

Словарный запас Хрущева состоял из 150 слов, половина которых были матерными.

Брежнев не произносил половины согласных русского алфавита. Вспомним хотя бы его «сосиски сраные», что в переводе на русский означало социалистические страны.

Горбачев заменял букву «г» мягким южно-русским или украинским «х». Это-то ладно, но он, выпускник Московского университета, был не в состоянии коротко и логично изложить свои мысли. Они ползли бесконечно, как фарш из мясорубки. Ельцин говорил дубовым языком, пропитанным номенклатурными штампами.

В отличие от них Собчак обладал богатым словарным запасом и говорил на действительно «великом и могучем». Его блестящие выступления в Верховном Совете, остроумные реплики и разящие аргументы доводили до слез тогдашнего председателя Совета Министров СССР Николая Ивановича Рыжкова.

Редакции понравилась моя заявка, и тогдашний главный редактор «Vanity Fair» Тина Браун пригласила меня на интервью:

– Ваша идея нам импонирует, похоже, что Собчак и впрямь любопытная фигура, но название «Между Сциллой и Харибдой» никуда не годится. Девяносто девять процентов американцев понятия не имеют, кто такие миссис Сцилла и миссис Харибда. Название должно быть завлекательным и доступным. Мы решили заказать вам статью. Ваша задача – «get under his skin», иначе говоря, «влезть ему под кожу». А для этого надо поговорить со множеством людей – бывшими и теперешними коллегами, политическими противниками, друзьями, врагами, женами и любовницами. И, конечно, вы должны встретиться и взять интервью у самого Собчака.

– Никаких проблем, – ответила я, поражаясь собственному нахальству.

– Вы могли бы через неделю вылететь в Петербург?

– Хоть завтра.

– Ну и прекрасно, – сказала Тина. – В добрый час!

Прижимая к груди драгоценный контракт, я вышла на Мэдисон-авеню. Смеркалось. Зажглись фонари. Кружил и вился мокрый снег и, едва достигая тротуара, превращался в грязное месиво. Был конец рабочего дня. Из дверей офисов вываливался народ и, распушив зонты, устремлялся к автобусным остановкам. Кстати, зонты под снегопадом я увидела впервые только в Америке. Мы, русские, от снега не спасаемся, мы его приветствуем. Итак, зонты шуршали, сталкиваясь друг с другом. Четырехрядная вереница автобусов, такси и лимузинов, злобно сигналя, застыла в безнадежной пробке. Казалось, что не то что до Петербурга – до следующего перекрестка доехать невозможно.

И тут меня охватил ужас. Я не знаменитые журналистки Барбара Уолтерс и Дайана Сойер. У меня нет офиса, нет ассистентов, секретарей и супертелекоммуникаций через спутники.

Я не знаю никого из правящей петербургской элиты и ни единой души из свиты Собчака. У меня даже нет номера телефона и факса петербургской мэрии. Как добраться до Собчака? С чего начать? С кого начать? Куда звонить? Куда ехать, вернее идти?

Потоптавшись несколько минут на углу Мэдисон и 46-й улицы, я убедилась, что никакой надежды ни на транспорт, ни на решение поставленной задачи у меня нет. Я подняла воротник, втянула голову в плечи и повернула за угол. Мой путь лежал, как всегда, в ресторан «Русский самовар».

В половине шестого вечера ресторан, за исключением двух в разных углах сидящих пар, был пуст. Официанты порхали от стола к столу, поправляя салфетки. Цветочных дел мастер охорашивал в центре зала свой роскошный букет. Телефон звонил как оглашенный, в воздухе носились электрические заряды.

В те времена баром командовал Норик. Он метался вдоль бара, отвечая на звонки и одновременно полируя бокалы.

– Кого ждем? – спросила я.

– Не поверите! Час назад явились три агента секретной службы, проверили входы и выходы, туалеты, кухню, телефонные розетки, электрическую панель и меню. Сказали, что, может, Ельцин заедет пообедать. Он сейчас в Нью-Йорке, и, оказывается, «Русский самовар» числится в списке мест, которые рекомендуется посетить.

– Ого! – Меня обдало журналистским жаром. – Норик, можно я буду стоять, то есть сидеть здесь намертво?

– Be my guest, – любезно сказал Норик и поставил передо мной «Маргариту».

В ожидании Ельцина я наглоталась «Маргариты», фруктовой и хреновой водки и отлично пообедала. К полуночи сознание приятно затуманилось.

«Если раскинуть силки и набраться терпения, то и в Петербург ехать не надо, – думала я. – Рано или поздно здесь появится Собчак, и я возьму у него интервью».

К сожалению, ни Ельцин, ни Собчак в «Самоваре» не появились. Но вечер не пропал зря. Много нового услышала я о политических деятелях России и ее окрестностей, но самое важное узнала я, не отходя от бара: телефон пресс-центра петербургской мэрии и имя собчаковского пресс-секретаря. Им оказалась Наталья Петровна Василевская.

На следующее утро я вернулась в Бостон, уселась за телефон и просидела за ним неделю. То Россия была занята, то Петербург, то лично пресс-центр, до которого еще не докатились такие чудеса технического прогресса, как call-waiting или voice mail. На некоторое время короткие гудки стали кошмаром моей жизни. Но в одно морозное зимнее утро я услышала долгожданное «але».

– Добрый день, попросите, пожалуйста, Наталью Петровну.

– Слушаю.

– Здравствуйте, Наталья Петровна, меня зовут Людмила Штерн, я звоню из Бостона. Я собираюсь писать статью о Собчаке для журнала «Vanity Fair». У меня к вам большая просьба – договориться с Анатолием Александровичем об интервью и назначить день.

«Vanity Fair» – один из самых респектабельных светских журналов. Президенты, премьер-министры, знаменитые преступники, кинозвезды, бывшие и будущие монархи, супермодели и дизайнеры мечтают в нем засветиться. Я наивно полагала, что название журнала убьет Наталью Петровну наповал.

– Какой журнал? – едва донесся до меня голос из Смольного. Слышимость была ужасная.

– «Va – ni – ty Fa – a—ir», – прокричала я.

– He понимаю.

– «Ярмарка тщеславия» – сдуру перевела я название журнала на русский язык.

– Какая еще ярмарка? – В далеком голосе Натальи Петровны послышалось раздражение.

– Тще-сла-вия! Так называется журнал, как роман Теккерея.

– Чей роман?

Я чувствовала себя последней идиоткой.

– Да неважно чей! Так могли бы вы поговорить с Собчаком и назначить мне день? Я позвоню вам послезавтра.

– Анатолий Александрович в Швейцарии.

– Когда он вернется?

– Дней через пять, но сразу уедет снова. Сперва в Испанию и, может быть, в Нью-Йорк.

– Ваш мэр иногда бывает в Петербурге? – не удержалась я. Мой сарказм «не выстрелил».

– Позвоните через неделю, может, что-нибудь прояснится.

– В котором часу вас можно застать?

– В одиннадцать утра.

– Наталья Петровна, в Бостоне будет три часа ночи, можно позвонить вам в конце рабочего дня?

Раздались короткие гудки. Хотелось бы думать, что нас просто разъединили. Ложась спать во вторник, я поставила будильник на без десяти три ночи и точно в 11 часов утра петербургского времени набрала Смольный. «Але» раздалось с первого захода.

– Доброе утро, Наталья Петровна

– Ее нет, она будет в пятницу. – И я услышала короткие гудки. В пятницу я позвонила в 10 утра – два часа ночи по-бостонски – и, о чудо!

– Наталья Петровна?

– Слушаю.

– Здравствуйте, Штерн вас беспокоит, – перешла я на привычный жаргон, – я звоню по поводу интервью с Собчаком.

– Ничего не могу обещать. Журналисты приезжают отовсюду, и Анатолий Александрович им отказывает. А все претензии ко мне: «Мы приехали зря, а знаете, сколько стоит билет из Нью-Йорка?» – передразнила она журналистов.

– Наталья Петровна, я не собираюсь вас попрекать стоимостью билета.

Хотелось объяснить Наталье Петровне, что прямой обязанностью пресс-секретаря является организация связи ее босса с прессой, но решила не рубить сук.

– Что вы мне советуете?

– Ничего не советую, могу только сказать, что с 1 по 12 марта у Анатолия Александровича пока командировок не запланировано.

– Большое спасибо. Я буду в Петербурге 1 марта. Пожалуйста, договоритесь о времени интервью с мэром.

Итак, чемоданы упакованы, и мой магнитофон бьет копытом в ожидании работы. А подарок для нашего героя – чтоб был и материальный, и духовный.

В книжке Собчака я вычитала, что он неравнодушен к поэзии. Любимый поэт – Цветаева. Часто цитирует Маяковского, Мандельштама, Давида Самойлова, Бродского.

В конце своей книги он так описывает встречу с Евтушенко. Цитата:

«А потом до утра – нет, не прием, скорее – посиделки. И выясняется, что дружбы могут завязываться мгновенно. Мы забиваемся в угол с Евгением Евтушенко и, хоть сегодня впервые сошлись, долго не можем наговориться».

Вообще-то забиваться в угол с Евтушенко, как правило, счастливый удел дам, но к чему придирки?

И тут меня осенило: лучшим подарком Собчаку будет автограф от нобелевского лауреата.

Я позвонила Иосифу и попросила надписать книжку для Собчака.

– С какой стати?

Пришлось объяснять, что мэр знаток и любитель поэзии и что в одном интервью он сказал, что, будучи в Америке, прочел шесть томиков Бродского.

– Он назвал тебя потрясающим поэтом милостью Божьей. Но не возносись – в этом же интервью он назвал Гену Хазанова человеком потрясающего ума.

– Ничего себе, попал в компанию, – фыркнул Иосиф. – Так зачем тебе, то есть ему, мой автограф?

– Нужно позарез привезти в подарок петербургскому мэру книжку с автографом от опального ленинградского поэта. Это символично.

– А тебе-то зачем эти символы?

– Для понта. Книжка от нобелевского лауреата Иосифа Бродского, это – «Сезам, откройся».

– Ну, если Сезам, напишу, – пробурчал Иосиф.

Так у меня появился подарок для Собчака: сборник «Конец прекрасной эпохи» с автографом: «Городскому голове от городского сумасшедшего. Иосиф Бродский».

В Петербурге для меня был забронирован номер в «Астории» – сильнейший эмоциональный шок. Двадцать лет своей жизни я прожила на углу Мойки и Фонарного переулка, в двух кварталах от «Астории». Первое, что я видела, выходя из дома, был Исаакиевский собор. И вот теперь, стоя у окна в своем номере 615, я смотрела на заиндевелый, полупрозрачный Исаакий. «Не может быть… Не может быть…» – бормотала я, боясь спугнуть волшебный сон, проснуться и оказаться в Бруклайне, на Гарвард-стрит, между химчисткой и «Макдоналдсом». Так я простояла, прижавшись лбом к оконному стеклу, целую вечность. Точнее, минут пятнадцать. Постепенно сердце утихомирилось, и я с профессиональной придирчивостью путешествующего журналиста оглядела свой номер. Он был безупречно чистый, с добротной мебелью. На столе папка с бумагой и конвертами со штампом «Астории» и перечнем оказываемых отелем услуг. В тумбочке Библия на английском языке. Ванная ярко освещена, на зеркальной полочке – всевозможные шампуни и лосьоны, махровых полотенец вдоволь.

На следующее утро я позвонила в Смольный Наталье Петровне. Номер пресс-центра был занят часа полтора, после чего приятный женский голос сказал, что Наталья Петровна в Мариинском дворце. Я воспряла духом, так как Мариинский дворец, в недавнем прошлом – Ленсовет, находится наискосок от «Астории». Если фортуна благосклонна, я, возможно, сегодня же увижусь с Натальей Петровной. Итак, звоню.

– Але.

– Здравствуйте, можно Наталью Петровну?

– У телефона.

– Наконец-то я до вас добралась. Здравствуйте, Наталья Петровна, это Штерн.

– Кто-кто?

– Людмила Штерн. Прилетела вчера из Бостона.

– По какому вопросу?

Вероятно, я потеряла дар речи, потому что на том конце провода снова сказали «але» и шмякнули трубкой. Я позвонила опять.

– Наталья Петровна, я по поводу интервью с Собчаком.

– Первый раз слышу.

– Как же так! Я вам несколько раз звонила из Америки.

– Мне никто ниоткуда не звонил.

– Наталья Петровна, я же не сумасшедшая.

– Я тоже.

– Может, я не туда попала? Я звоню в пресс-центр Собчака.

– Пресс-центр в Смольном. А это приемная Собчака. – Но вы Наталья Петровна?

– Да.

– Пресс-секретарь Собчака?

– Нет, референт Собчака.

– Наталья Петровна Василевская?

– Нет, Наталья Петровна Богословская.

– Извините, я не знала, что у Собчака две Натальи Петровны. Можно к телефону Василевскую?

– Она в Смольном.

– Спасибо. До свиданья.

Я снова позвонила в Смольный.

– Можно к телефону Василевскую?

– Она в Мариинском дворце.

Я вспомнила удачное выражение Сережи Довлатова, который называл подобные истории «русские народные кафки».

– Вы не знаете, когда ее можно застать?

– Обещала быть около четырех.

– А с кем я говорю?

– Я – Лена, ее секретарь.

– Лена, передайте, пожалуйста, Наталье Петровне, что звонила Людмила Штерн и что в четыре часа я приеду в Смольный.

– Обязательно передам. Я спущу вам пропуск.

Я почувствовала глубокую признательность к неизвестной Лене. Бывший коллега-геолог за очень скромное вознаграждение обеспечил меня «жигулями» со своим сыном в качестве водителя. Ровно в четыре часа я вошла в подъезд Смольного. Впервые в своей жизни. В вестибюле дежурили два вооруженных охранника.

– Здравствуйте, моя фамилия Штерн. Я иду в пресс-центр Собчака.

Юные солдаты – каждому не больше двадцати – порылись в коробке у себя на столе и покачали головами.

– Нет на вас пропуска.

– Можно мне позвонить?

– С этого телефона не положено, звоните с автомата в бывшем бюро пропусков.

В бывшем бюро пропусков у автомата выстроилось семь человек. Моя очередь подходит минут через двадцать, но телефон пресс-центра занят. Пропускаю стоящих за мной двух человек и, наконец, о счастье, нежный голосок Лены говорит «але».

– Добрый день, это Штерн, я внизу.

– Ой, извините, забыла, сейчас позвоню на проходную.

Я несусь на третий этаж и влетаю в комнату 317. Она полна народу. Все курят, над головами плывет синий дым. Навстречу встает молодая женщина в темном костюме.

– Вы что, не видите, что у нас совещание?

Раздраженный голос, неприветливое лицо. Но очень красивое. Прямой короткий нос, чувственный рот, глаза, как васильки, волнистые волосы цвета спелой ржи. Мое восхищение не проходит незамеченным.

– Наталья Петровна Василевская?

– Да.

– Моя фамилия Штерн, извините за нецивилизованное вторжение.

– Ничего страшного.

Голос смягчается, мы обмениваемся рукопожатиями. Я протягиваю Наталье Петровне свою визитную карточку, телефон «Астории» и подготовленный в Бостоне список вопросов к Собчаку.

– Я вечером увижусь с Анатолием Александровичем, передам ему ваши вопросы и попробую договориться об интервью. А сейчас… извините.

Она снова протягивает мне руку, и мы прощаемся.

Вечером у меня стихийно организовалась вечеринка. Собралось человек двенадцать друзей и приятелей с доисторических времен. Мы были оторваны друг от друга много лет, и за эти годы прожили разные жизни. Я за океаном сотни раз задавала себе вопрос, правильно ли поступила, уехав. Многие из моих друзей столько же раз спрашивали себя, правильно ли сделали, что остались.

В первый мой приезд, в 1990 году, мне казалось, что я-то знаю и понимаю все их проблемы, – они были бы и моими, останься я в России. А наши эмигрантские тревоги и трудности моим друзьям были или неизвестны, или непонятны, или не казались трудностями. А главное – были им неинтересны. Мне почти не задавали вопросов «о жизни», только «о семье». Может, не верили в откровенность ответов? Поэтому в мой первый приезд наши разговоры не были свободны от недомолвок. И душевных царапин и ссадин избежать не удалось.

Но за два последних года некоторые из друзей побывали в Америке и увидели, как и чем живем мы. Мы честно и трезво попытались оценить как преимущества, так и издержки принятых решений. Затянулись шрамы, мы примирились с последствиями выбранных путей и судеб и проявили друг к другу терпимость. Разумеется, всех нас изменило время. Но как достаточно бывает мгновения, чтобы глаза после яркого света привыкли к темноте, так и нам понадобилось несколько минут, чтобы узнать друг в друге нас прежних. Словно по мановению волшебной палочки, потемнела в волосах седина, исчезли морщины, втянулись животы, под очками ярче заблестели глаза. Фанаберия и комплексы были изъяты из обращения, из погребов памяти возникли забытые шутки, нам одним понятные «кодовые» выражения и слова.

За годы жизни в Америке я подружилась со многими соотечественниками, интересными и достойными людьми. Но ни с кем из них не удалось достичь той степени близости и доверительности, которые так легко и естественно утвердились с друзьями юности после теперь уже семнадцатилетнего перерыва.

Боря Шварцман и Софа Финтушал, бывшие соседи по переулку Пирогова, зашли за мной в «Асторию», и мы отправились на Марсово поле к Гординым. Мой старинный друг Яков Аркадьевич Гордин, в прошлом опальный литератор – поэт, прозаик, драматург, – стал главным редактором журнала «Звезда», автором многих замечательных книг, человеком почтенным и влиятельным. Боря Шварцман, по-моему, лучший в Петербурге фотограф-портретист. На весь мир прославились его портреты Ахматовой и Бродского. Боря согласился оставить на неделю свои дела и сопровождать меня с аппаратурой на встречи с петербургским мэром.

Прошло два дня. Я так боялась прозевать звонок от Василевской о времени интервью, что решила вообще не выходить из номера. Но телефон зловеще молчал. На третий день утром я все же навестила больную подругу и вернулась в гостиницу около полудня.

Проходя по вестибюлю к лифту, я услышала за спиной голос дежурной из регистрации: «Женщина! Вам записку оставили».

Мне вручили клочок бумаги, на котором было нацарапано: «В 14.30 в Мариинском дворце интервью с Собчаком. В 14.15 Василевская будет ждать на 1 этаже». Записка была без числа.

– Когда принесли записку?

– Со вчерашнего дня в вашем ящичке лежит.

– Почему мне раньше не позвонили?

– Я вчера не работала. – Дежурная пожала плечами.

– А когда интервью?

Новое пожатие плеч.

Я позвонила Боре Шварцману.

– Борис, какое счастье, что ты дома.

– Что случилось?

– Будь с полной амуницией у Мариинского дворца в два часа. Кажется, будем интервьюировать Собчака.

– Что значит «кажется»?

В два часа мы были в вестибюле Мариинского дворца. Василевская появилась около трех. По ее лицу было ясно, что нас ждет сюрприз.

– Извините, но всё отменяется. Неожиданно вклинился оргкомитет по Играм доброй воли.

– А когда же наше интервью?

– Понятия не имею. Знаете что? Дайте-ка мне магнитофон. Ваши вопросы я уже Анатолию Александровичу передала. В свободную минуту он наговорит ответы.

– Спасибо большое, но надеюсь, это не отменяет нашу встречу. Я должна встретиться с ним. Борис должен снимать его.

– Я постараюсь это устроить, но от меня далеко не всё зависит.

– Наталья Петровна, а Собчак умеет обращаться с магнитофоном?

– Умеет конечно. Но вы покажите мне на всякий случай.

Она взяла магнитофон, две кассеты и упорхнула вглубь колонн и зеркал.

– Интервью он запорет, – флегматично сказал Боря. – Пленку вверх ногами вставит или не на те кнопки нажмет.

Как в воду глядел. Впоследствии Собчак сказал, что полвыходного отвечал на мои вопросы. И магнитофон-то он включил, и кассету-то вставил, но забыл нажать на красную кнопку «запись». В результате мне была вручена пустая пленка. На самом деле, ответы на эти вопросы меня не слишком интересовали. Его отношение к распаду Союза, к шоковой терапии, к Горбачеву, Ельцину, к взаимоотношениям бывших союзных республик, к созданию свободной экономической зоны в Петербурге и прочим проблемам было мне известно и из его многочисленных опубликованных интервью, и из его книжки. Но не задать этих вопросов было бы неприлично.

На следующий день у меня в номере раздался телефонный звонок.

– Людмила, говорит Василевская, наконец-то мне удалось поймать Анатолия Александровича. Интервью сегодня в шесть вечера. Пропуск для вас и вашего фотографа будет внизу. Только, пожалуйста, не опаздывайте.

– Наталья Петровна, дай вам Бог здоровья. Не знаю прямо, как вас благодарить.

– Ну что вы, это моя работа.

Похоже, что в Василевской проснулась профессиональная гордость пресс-секретаря.

И тут меня обуяла тревога. Как подступиться к Собчаку? О чем же я, эмигрантка, буду разговаривать с мэром? Впрочем, ведь долгие годы наша жизнь протекала в одном и том же городе, в одном и том же Ленинградском университете. У нас был один отдел кадров во главе с жабообразным тов. Катькало, одна поликлиника, один местком. Мы наверняка шагали в одной колонне на демонстрациях и толкались в одних и тех же буфетах за бананами и сайрой. Собчак – мой ровесник. Теперь это поколение называют шестидесятниками. Мы читали те же книжки, ходили на те же выставки, бывали на тех же концертах и спектаклях. Я надеюсь, мы найдем общий язык.

Огромная приемная Собчака в Смольном обставлена тяжеловесной дубовой мебелью. На полу персидский ковер, в центре – полированный круглый стол, на окнах шелковые портьеры, вдоль стен – книжные стеллажи. В приемной человек двадцать. Они сидят группами по углам, тихо переговариваясь друг с другом. Если все эти люди ждут Собчака, то мы попадем к нему около полуночи.

– Наталья Петровна, тут соблюдается живая очередь?

– Не беспокойтесь. Раз Анатолий Александрович сказал в шесть, значит в шесть.

На часах – 6.30, 7, 7.30. Борис откинулся в кресле, веки упали, как занавес в театре, – он спит. Мы с Натальей Петровной рассказали друг другу свои биографии. Она тоже юрист, работала в университете вместе с Собчаком.

Наконец около восьми вечера в приемной возникло турбулентное движение, из щелей выглянули и спрятались носы, зашаркали стулья, дубовая дверь отворилась – и в окружении свиты появился мэр. Приветственно кивая и кому-то выборочно подавая руку, Собчак прошествовал через приемную и скрылся в кабинете. Наталья Петровна просочилась через кордон, проскользнула за ним и через секунду, появившись на пороге, поманила нас пальцем.

Я несколько раз в жизни видела живых мэров. Как-то в Бостоне, на официальной встрече, сидела рядом с тогдашним мэром Флинном: усталые глаза, мятый воротничок, сбившийся на сторону галстук. С бывшим мэром Нью-Йорка Эдвардом Кочем даже присутствовала на обеде в честь сбора денег на нужды советского еврейства. Он похож одновременно на чьего-то еврейского дядюшку и на педиатра из моего детства, доктора Берлянда. С Дукакисом, бывшим губернатором штата Массачусетс, чуть было не ставшим президентом Америки в 1988 году, сталкиваюсь регулярно то в рыбной лавке, то в трамвае, то в знаменитом шмоточном магазине «Filene’s Basement». Майкла Дукакиса и его жену Китти русские эмигранты называют «грек из Одессы, еврей из Варшавы…».

Петербургский мэр их всех заткнул за пояс своим экстерьером. Рост, стать, барственная осанка, итальянский костюм.

Он едва заметно косил, и этот легкий физический недостаток придавал его лицу некую загадочность. У меня он вызвал щемящий прилив нежности – точно так же косил мой папа.

Собчак встретил нас с Борисом на пороге кабинета, пожал руки и извинился за опоздание.

– Я вас запланировал на шесть часов, но потом всё резко сдвинулось. Очередной конфликт с нашими придурками депутатами. Они хотят утверждать в должностях всех моих заместителей и руководителей комитетов. И еще желают распоряжаться городским имуществом. А на самом деле депутаты не должны распоряжаться имуществом и никого назначать. Депутатские решения – коллегиальные, и какими ошибочными или преступными они ни были, персональной ответственности за это не несет никто. А особенность исполнительной власти в том, что каждый отвечает персонально за свою сферу деятельности.

Я преподнесла Анатолию Александровичу два подарка: один – «для дела», другой – «для души». Для дела – телефонный аппарат в форме красной дамской лакированной туфли на высоком каблуке (новинка из модного тогда магазина «Sharper Image»), а для души – сборник Иосифа Бродского «Конец прекрасной эпохи».

Собчак полюбовался туфлей-телефоном, потом открыл книгу и прочел автограф.

– Молодец, Иосиф! Вы знаете, я Бродскому и звонил, и писал, чтобы пригласить его в Петербург. Ведь мое поколение помнит этот суд. Все эти люди живы и сегодня – и судья, и присяжные, и свидетели обвинения. Его приезд будет серьезным событием в жизни города. Передайте ему мое настоятельное приглашение. Скажите, что мы очень его ждем и постараемся, чтобы ему было интересно. Ведь я знаю по стихам, как он любит этот город!

Было очевидно, что Собчак и тронут, и польщен. А когда он узнал, что профессор Давидович, у которого он учился в университете, – мой отец, – «Сезам», действительно, открылся, и я получила безлимитный доступ к Собчаку и другим интересующим меня лицам.

Года два спустя стало известно, что Собчак лично законтактировал с Бродским. Он приглашал Иосифа в Питер и обещал окружить его царскими почестями: особняк на Каменном острове, личный кардиолог, встречи и приемы в его честь. Анатолий Александрович любил «блеск, и шум, и говор бала» и хотел сделать приезд нобелевского лауреата светским и культурным событием года.

Однако Бродского совершенно не прельщала перспектива народного ликования по поводу его появления в родном городе. Они с Барышниковым не раз обсуждали возможный свой приезд в Петербург, но только в качестве частных лиц – без официальных встреч, без помпы, без света юпитеров. Одним из вариантов было приплыть на пароходе с туристской группой из Хельсинки. Туристы проводят в городе три дня и ночуют на пароходе. Такой вариант, кажется, даже визы не требует. Иосиф шутил, что для сохранения полного инкогнито он наденет парик, а Миша наклеит усы и бороду… Или наоборот: Иосиф – бороду, а Миша – парик. Впрочем, этот план так и не был осуществлен.

В марте 1995 года Собчак приехал в Нью-Йорк. В программу его визита входила и встреча с Бродским.

Собчак остановился в «Waldorf Astoria» и пригласил Иосифа на завтрак в 9 часов утра. Бродский приехал, но потом сожалел и ворчал, что зря согласился. Не на саму встречу, – Собчак ему понравился. Его гордость была уязвлена тем, что у петербургского мэра все ланчи и обеды были заняты более важными встречами, и для Бродского нашлось только раннее утро. «Не могу понять, – сокрушался позже Иосиф, – чего это я к нему в такую рань потащился…»

На мой вопрос, уговорил ли его Собчак ехать в Питер, он ответил, что еще ничего не решил. Но 6 апреля Иосиф позвонил мне из Саут-Хэдли и спросил, есть ли у меня координаты Собчака.

Приехав через два дня в Бостон, Бродский дал мне письмо Собчаку, разрешил прочесть, сделать себе копию и попросил как можно скорее отправить в Петербург. Вот что он писал:

«…С сожалением ставлю Вас в известность, что мои летние планы сильно переменились и что, судя по всему, навестить родной город мне на этот раз не удастся. Простите за причиненное беспокойство и хлопоты; надеюсь, впрочем, что они незначительны.

Помимо чисто конкретных обстоятельств, мешающих осуществлению поездки в предполагавшееся время, меня от нее удерживает и ряд чисто субъективных соображений. В частности, меня коробит от перспективы оказаться объектом позитивных переживаний в массовом масштабе; подобные вещи тяжелы и в индивидуальном.

Не поймите меня неверно: я чрезвычайно признателен Вам за проявленную инициативу. Признательность эта искренняя и относящаяся лично к Вам; именно она и заставила меня принять Ваше приглашение. Но боюсь, что для осуществления этого предприятия требуются внутренние и чисто физические ресурсы, которыми я в данный момент не располагаю.

Бог даст, я появлюсь в родном городе; видимо, это неизбежно. Думаю, что лучше всего сделать это в частном порядке, не производя слишком большого шума. Можете не сомневаться, что Вы узнаете о случившемся одним из первых: я поставлю Вас в известность, возникнув на Вашем пороге».

Несколько слов о судьбе моей статьи. Вернувшись домой в Бостон в апреле 1992 года, я отключила телефон и, с короткими перерывами на сон и кофе, написала за месяц свое сочинение под названием «I Too Have a Dream» («Я тоже мечтаю»).

– Вы действительно «влезли Собчаку под кожу», – похвалили меня в редакции.

Итак, статья понравилась, журнал «Vanity Fair» ее принял, и мне заплатили гонорар. Однако четыре месяца спустя она все еще не была напечатана. За это время главный редактор Тина Браун покинула «Vanity Fair» и возглавила журнал «The New Yorker», а ее кресло занял Грейдон Картер. «Похоже, что твоя "собчакиада" под угрозой, – сказал приятель, опытный американский журналист. – Новый главный редактор обычно является новой метлой и выметает за порог весь портфель своего предшественника, то есть меняет направление журнала».

Я томилась еще месяц и, наконец, позвонила Грейдону Картеру.

– К статье претензий нет, миссис Штерн, она нам по-прежнему нравится. Проблема в другом. После путча ваш Собчак ничего выдающегося не сделал. Чем Собчак заслужил место на наших страницах? Допускаю, что на российской политической сцене он яркая фигура и российским читателям интересен. А нам? Давайте подождем, пока Собчак станет президентом или совершит нечто из ряда вон выходящее. Ваш материал не устареет.

Я ждала публикации четыре года, но так и не дождалась. И правда, ничего выдающегося Анатолий Александрович Собчак сделать не успел или не сумел. «Нечто из ряда вон выходящее» сделали с ним.

Встречи и приключения в пути

Почти каждый человек обуреваем какой-нибудь страстью. Один любит делать деньги, другой – их тратить. Один – игрок, другой – кулинар. Один – охотник, другой – коллекционер спичечных коробков.

Моя страсть – путешествия, точнее, жажда постоянного перемещения в пространстве. В три года я убегала из дома, в шесть – из интерната, в школьные годы – из пионерского лагеря. Может, и выбор геологической профессии, в конечном счете, был продиктован этой страстью? В Советском Союзе, в экспедициях, я много чего повидала, но за границу меня не выпускали. А в эмиграции «щуку бросили в реку». Моего мужа Витю приглашали преподавать в разные страны и участвовать в неординарных проектах. И я его сопровождала. Прелесть этих поездок заключалась в нетуристическом образе жизни. Мы внедрялись в чужую страну и учились жить по чужим правилам. По натуре я не турист, и меня не вдохновляют двухнедельные поездки с гидами: «Посмотрите направо – отель, посмотрите налево – бордель». Всё это можно увидеть дома, сидя в халате, с чашкой кофе перед телевизором или компьютером. А знакомства с неординарными людьми и «попадания» в неожиданные ситуации – совсем другое дело.

Вот несколько эпизодов и встреч, произошедших со мной в разное время, в родной стране и в эмиграции.

Ужин в Тбилиси

1972 год. Командировка в Тбилиси на научную конференцию. После очередного заседания мы с коллегами отправились в Грузинский национальный музей и даже умудрились попасть в закрытую в тот день коллекцию из Золотого фонда. Там, изображая знатока-искусствоведа, я несла какую-то чушь перед картиной с Георгием Победоносцем. То ли сослепу, то ли со вчерашней пьянки, я объявила, что эта картина отличается от всех известных в мире, потому что на ней Георгий Победоносец изображен протыкающим копьем змея не сидя на коне, а стоя на земле.

– Вы действительно не видите коня? – раздался мужской голос с легким грузинским акцентом. Сзади стоял пожилой человек. Приятное лицо, седая с черными «прожилками» шевелюра, изящно подстриженные усики, мягкая улыбка. И тут в моих глазах щелкнул какой-то выключатель, и на картине передо мной возник мощный круп коня, с высоты которого Георгий Победоносец расправлялся со своей жертвой.

– Вы бы хотели водить у нас экскурсии? – спросил незнакомец. Коллеги хихикали, а я от смущения чувствовала себя проткнутым змеем.

Человек добродушно рассмеялся, протянул руку мне и моим коллегам и назвался. Это был Ладо (Владимир Давидович) Гудиашвили, знаменитый художник, последователь великого Пиросмани.

Мы разговорились, и Ладо пригласил нас, всех пятерых, на ужин. Спасибо непревзойденному грузинскому гостеприимству.

Ладо принимал нас один: мы не видели ни членов семьи, ни прислуги. Возможно, просто в тот вечер никого из домочадцев не было дома. Но ведь кто-то приготовил этот грузинский пир. Нас смущало, что Ладо то и дело вскакивал и обходил стол, доливая всем вино. На наши протесты он махал рукой: «Я люблю гостей».

Мое внимание привлек висящий на стене в столовой карандашный рисунок в раме красного дерева: девушка в широкополой шляпе, с едва склоненной головой. В правом нижнем углу рисунка темнело пятно, будто он был залит кровью. Или вином?

– Узнаете? – спросил Ладо.

– Судя по длинной шее, это мог бы быть Модильяни.

– Молодец, небезнадежна, – засмеялся Ладо и рассказал историю из своей парижской молодости.

Шесть лет, с 1919 по 1925 год, он жил в Париже и познакомился со многими художниками, считавшими Париж мировым центром искусств. Ладо общался с Пикассо,

Ларионовым и Гончаровой, с Морисом Утрилло и многими другими, а с Амедео Модильяни очень подружился. Как-то они с Амедео сидели в их любимом кафе, попивая вино. Вошла девушка, села за столик недалеко от них и заказала аперитив. Модильяни положил на нее глаз. Но как познакомиться? Он достал из портфеля карандаш и блокнот, вырвал из него лист, нарисовал девушку, подписал рисунок и попросил официанта отнести его ей в подарок. Мельком взглянув на рисунок, она сделала брезгливый жест и смахнула рисунок со стола, вместе со стаканом аперитива, который разбился вдребезги. Девушка тотчас расплатилась с официантом, встала из-за стола, перешагнула через валяющийся на полу рисунок и вышла из кафе. Ладо вскочил, подошел к ее столику, поднял рисунок с залитым аперитивом углом и попросил Амедео разрешения взять его себе. С тех пор рисунок Модильяни висит в его тбилисском доме.

…Нам было очень приятно провести вечер с этим талантливым, обаятельным человеком, и попрощались мы около полуночи. На память пришли строки Евтушенко в стихотворении «В церкви Кошуэты»:

Рука Ладо Гудиашвили

изобразила на стене

людей, которые грешили,

а не витали в вышине.

Он не хулитель, не насмешник.

Он сам такой же теркой терт.

Он то ли бог,

и то ли грешник,

и то ли ангел,

то ли черт!

Обгоняя танки

Одной из первых поездок из Америки была командировка в Германию. Вите предложили прочесть интенсивный курс программирования на американской военной базе в Аугсбурге.

Аугсбург – прелестный старинный городок в Баварии. Знаменит он тем, что в нем родился папа Моцарта,

Леопольд Моцарт. Поэтому именем папы названы не только концертный зал, что вполне естественно, но и автошкола, ресторан, кафе, булочные, ремонтные мастерские, химчистка и прочие заведения, не имеющие прямого отношения к музыке.

Согласитесь, что приглашение еврея-эмигранта из Советского Союза, к тому же еще не получившего американского гражданства, на американскую военную базу, к тому же не на американской земле, а из всех возможных стран – в Германии, является фактом нетривиальным. Почтение к секретности и страх ее нарушить мы впитали с молоком если не матери, то КГБ. Нашего друга, известного физика, почти выгнали с работы за то, что в иллюстрациях к своему докладу он начертал план советского завода, скопированного им в библиотеке из американского научного журнала. У Вити были неприятности, когда в одной из научных статей он указал силу тока в новых советских электролизерах. Как ему объяснили в Первом отделе, эта цифра позволяет американцам вычислить истинное количество алюминия, производимого в Советском Союзе…

Итак, мы прилетели в Мюнхен, арендовали машину и покатили к месту назначения. На улицах Аугсбурга мы заметили указательные знаки с таким текстом: «Скорость танков не больше 40 км/час».

Это нас успокоило и придало уверенности, что, в случае атаки, можно на любой занюханной тачке от этих танков улизнуть. Остановились мы у ворот базы, ожидая, что охранник выйдет из стеклянной будки и начнет переговоры – ведь пропуска у нас еще не было. Но солдат что-то чирикал (выяснилось, что решал кроссворд) и не обратил на нас никакого внимания. Тогда Витя подошел к будке и попросил разрешения позвонить начальнику программы. «Чего звонить – идите», – сказал охранник, не отрываясь от кроссворда. Витя оставил меня в машине и зашагал на базу. «Машину-то возьмите», – высунулся из будки охранник. И мы, будучи неизвестно кем, въехали на военную базу в автомобиле, набитом неизвестно чем!

Начальник программы, майор Фред Гербер, с багровым лицом и рыжими усами, спросил, нравится ли нам отель и посоветовал несколько хороших ресторанов.

«Занятия начинаются завтра. Лекции с 9 до 12, практические занятия с 4 до 6. А теперь вы свободны». – И он отдал нам честь, в смысле «аудиенция закончена».

«А что мы будем делать на базе с 12 до 4?» – проворчала я, намекая, что такое расписание нам неудобно. Витя испепеляющим взглядом отметил мою бестактность. «И вы, мадам, и герр профессор можете изучать в это время немецкий язык, у нас прекрасная библиотека», – подмигнул мне майор Гербер, берясь за ручку двери. «А пропуск?» – спросил Витя. Тут майор опечалился и сказал, что выписать нам пропуск он не может. Как раз сейчас правила безопасности ужесточились, и пропуска имеет право выдавать только Штаб в Мюнхене. На следующий день у нас взяли отпечатки пальцев, сделали по шесть фотографий и отправили в Мюнхен. Пропуска пришли через месяц, накануне нашего отъезда из Германии. Мы храним их на память. За время работы на базе никто ни разу ими не поинтересовался.

Как-то майор Гербер пригласил нас на обед. Кроме милой молчаливой жены-немки – ни слова по-английски, – пришли двое немецких знакомых майора, по возрасту в отцы ему годящихся. Узнав, что мы из Советского Союза, они оживились, слишком часто опрокидывая в горло шнапс. И вдруг, обнявшись и раскачиваясь, запели по-русски «Широка страна моя родная», а потом пустились в пляс, припевая «Светит месяц, светит ясный». За месяцем последовали «Расцветали яблони и груши»… Мы сидели с выпученными глазами, не зная, что всё это значит. Майор растрогался и объяснил, что ребята были военнопленными и провели несколько лет в лагере в Сибири. «Но они же должны нас ненавидеть», – разволновался Витя. «Что вы, что вы, – замахал руками майор. – Они часто вспоминают то время с радостью и грустью. Говорят, ведь мы были тогда так молоды!»

Как сказала бы наша Нуля, «водка себя оказывала», и меня так и подмывало присоединиться к этому дуэту. Но я представила себе этот «сюр» – бывшие советские граждане, эмигранты, обнявшись с бывшими военнопленными немцами, чуть не захлебываются в советском патриотическом экстазе. И я не дала себе воли.

На пути к звездам

Не знаю, считается ли наградой жизни встреча не с выдающимся человеком, а с планетой. Впрочем, весьма выдающейся.

Одним из проектов, в котором участвовал Витя Штерн, была подготовка полета космического корабля «Галилео» на Юпитер. Мы жили несколько месяцев в калифорнийском городе Пасадена, где находится «Jet Propulsion Lab», и Витиной задачей была диагностика и настройка компьютеров, которые могли «сойти с ума» под воздействием космических лучей. Поистине интернациональная команда включала индусов, японцев, китайцев, немцев и французов. Американцы были в меньшинстве. Мы познакомились и подружились с очень талантливыми людьми, и эти несколько месяцев жили как одна дружная семья.

После окончания проекта руководитель предложил Вите перейти к ним на постоянную работу. Это было очень соблазнительно, но наша Катя училась в аспирантуре в Йельском университете, в Коннектикуте, и родила в это лето сына Даню. Мы не хотели уезжать так далеко от них и отказались. Останься мы в команде, возможно, и дождались бы своей очереди полететь. Желательно, не в один конец. Но 18 октября 1989 года космический корабль отправился в путь к Юпитеру без человека. В качестве утешения перед полетом «Галилео» сотрудники получили подарок: в космический корабль была вложена платиновая пластина с именами всех участников проекта. По доброте и щедрости начальства на пластине выгравировали и мое имя. Так что почти сбылись слова знаменитой песни Войновича и Фельцмана: «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы».

Только в Брюсселе

Сейчас это звучит как насмешка. Но еще недавно, приезжая в Брюссель, вы могли услышать: «Брюссель – один из самых мирных городов Европы, будете чувствовать себя в безопасности в любое время дня и ночи».

Именно этими словами встретила нас в аэропорту представительница университета, статная сероглазая дама с мужским именем Поль.

Мы прилетели в Бельгию в начале мая по приглашению Брюссельского университета, где Виктор собирался преподавать летний курс.

Поль, хотя и родилась в Египте, оказалась горячей патриоткой Бельгии и Брюсселя и уже по дороге из аэропорта старалась нас убедить, что лучшего места на земном шаре не найти.

– Бельгия – маленькая, но удивительная страна. Во-первых, двуязычная. К северу от Брюсселя говорят по-фламандски, к югу – по-французски. Во-вторых, у нас лучшая в Европе царствующая семья. Вы бы видели, какие в королевском дворце оранжереи. Сейчас, в мае, всего три уикенда в году, они открыты для публики, так что я вас туда повезу. У нас также произошла битва при Ватерлоо, а наши художники Брейгель, Босх, Магритт – гордость мировой живописи.

– Ну а чем знаменит лично Брюссель?

– Кухней, – не задумываясь ответила Поль, – для тех, кто любит поесть, особенно рыбные блюда, этот город – рай. В Брюсселе лучшие в мире кружева, гобелены и шоколад. А еще здесь делают самое вкусное в мире пиво.

Что правда, то правда. На главной площади города, имперской Гран-Плас, выставляются по вечерам столики, и предлагается 250 сортов пива, причем каждый подается в только для этого сорта предназначенных кружках, стаканах или бокалах, на которых выгравировано название этого пива.

Поль привезла нас на авеню Альбер, в квартиру на восьмом этаже современного дома. Из широких окон гостиной открывался вид на красные черепичные крыши, остроконечные шпили готических церквей и верхушки цветущих каштанов. Посмотришь вверх – над головой серое, распухшее от туч небо, готовое вот-вот разрыдаться. Посмотришь вниз – по тротуару снуют зонты всех мыслимых размеров, рисунков и расцветок. Моя бы воля – поместила бы зонтик в герб Бельгии как национальный символ. В день нашего приезда дождь принимался и прекращался шестнадцать раз!

Квартира нам досталась просторная, светлая, со скандинавской мебелью, немецкими пуховыми перинами, голландской посудой, бельгийским бельем и французскими лампами. Одним словом, общий рынок в действии. А телевизор! Бельгия принимает программы из Парижа, Германии, Голландии, Италии, Англии и Люксембурга. Не знаешь, то ли смотреть показ коллекции Ива Сен-Лорана, то ли слушать прямую трансляцию из Ла Скала, то ли наслаждаться Штутгартским балетом. По телевизору можно учиться плести брабантские кружева или брать уроки фламандского языка.

На второй день Поль устроила экскурсию по ближайшим кварталам, чтобы показать нам банк, супермаркет, аптеку, химчистку и винную лавку. Архитектурно наша авеню Альбер ничем не примечательна: широкий бульвар с каштанами и платанами посередине. Но пройдя всего лишь два квартала налево от нашего дома, оказываешься на одной из самых красивых улиц Брюсселя – авеню Мольер. На ней ни реклам, ни магазинов, никакой коммерции. Элегантные, светлые, в идеальном состоянии особняки XVIII и XIX века. На окнах дорогие портьеры, у подъездов уличные вазы с экзотическими цветами. В гаражах «роллс-ройсы», «ягуары», «бентли», «мерседесы». Всё свидетельствует о больших деньгах.

– Представляю, сколько стоят эти дома.

– Боюсь, что даже не представляете, – улыбается Поль и перечисляет живущих с нами по соседству титулованных особ, политических деятелей и родственников европейских монархов.

Прогулявшись по авеню Мольер, возвращаемся на нашу авеню Альбер, и Поль ведет нас в другую сторону, направо от нашего дома. Через два квартала мы поворачиваем на авеню де ла Жонксьон. Какой контраст с авеню Мольер!

– А вот здесь цены вполне доступные, – говорит она, – трехкомнатную квартиру можно купить за 50–60 тысяч долларов.

– Просто даром, – восхищаюсь я, – прекрасный европейский инвестмент. В Бостоне или Нью-Йорке за эти деньги можно купить только собачью будку.

Справа и слева во всю длину улицы тянутся заборы. За правым забором высится сложной конфигурации кирпичный замок с башнями, бойницами и смотровыми окнами. На левой стороне – унылое бетонное здание с непропорционально маленькими окнами.

– Что это? – спросил Витя про кирпичный замок.

– Тюрьма. Prison de Forest.

– А это? – Мы повернулись налево, только теперь заметив решетки на окнах.

– Другая тюрьма, Prison de St. Gilles.

– Ты уверена, дорогая, что квартира здесь такое уж прекрасное капиталовложение? – елейным голосом спрашивает Витя.

Улица пустынна и кажется абсолютно безжизненной. Кроме нас троих, на ней ни одной живой души.

И вдруг прямо над нашими головами раздался треск и грохот. Из облаков на кирпичную тюрьму свалился вертолет. Вернее, не свалился, а завис метрах в трех от крыши, в пространстве между двумя башенками. Из его чрева, словно пружина, выскочила лестница, и на нее вскочил с крыши и начал карабкаться человек. Он был на расстоянии протянутой руки от люка, когда раздалась автоматная очередь. Ей ответили с вертолета, что-то загорелось, башни заволокло дымом. По крышам и вышкам скакали охранники с собаками, с обеих концов на улицу с воем въезжали пожарные машины и кареты скорой помощи. Вертолет с болтающейся из чрева лестницей набирал высоту. И всё это в три часа дня. Оказалось, что на наших глазах, среди бела дня, совершил уникальный по своей дерзости побег из тюрьмы Prison de Forest некий Роже Гразиль, глава кокаинового концерна в Бенилюксе.

В тот вечер все каналы европейского телевидения показывали схему тюрьмы, интервью с коллегами-преступ-никами и прозевавшими Гразиля охранниками. Только нас, живых свидетелей, не показали.

Два дня спустя, сидя с кружками пива на Гран-Плас, мы пересказывали бельгийским знакомым подробности этого побега, яростно споря на тему, были ли опознавательные знаки по бортам вертолета, в какого цвета брюках был господин Гразиль и кто первый сказал «э».

На третий день Витя отправился преподавать. Я осталась дома, не испытывая ни малейшего желания гулять вдоль тюрем. Включила телевизор и попала на бельгийскую станцию, вещающую на фламандском языке. На экране всплыло: «Специальное сообщение».

Двое журналистов передавали что-то взволнованными голосами. По-фламандски я не понимаю ни слова, но решила послушать. Должен же интеллигентный человек (каковым я себя считаю), владеющий русским, английским и немного французским, понять на другом европейском языке, если не что говорят, то хотя бы о чем говорят.

И правда: в потоке незнакомой речи я уловила знакомые слова: «террорист», «Клинтон», «нуклиер», «бом-бинг», «Чарльстон», «эвакуационе». Мне стало не по себе, и я переключила канал. То же самое говорили по-французски, но репортаж велся непосредственно с места событий.

Случилось то, что снится многим в страшных кошмарах. Случилось то, о чем, леденея от ужаса, человечество даже думать боится. Случилось нечто чудовищное. Ядерная бомба в руках террористов! Это вовсе не арабские фундаменталисты и не чеченские боевики. Террористы – американцы, бывшие сотрудники Пентагона, уволенные за различные провинности, а их лидер – человек, страдающий маниакально-депрессивным психозом. Они захватили туристский теплоход с двумя тысячами заложников, причалили к городу Чарльстон в Южной Каролине и грозят взорвать восточное побережье Америки, если в течение 24 часов… По-французски я не поняла их требований.

Госсекретарь говорил сразу по трем телефонам. Потом показали экстренную сессию Организации Объединенных Наций и, наконец, президента Клинтона, мечущегося по Белому дому.

У меня тряслись руки и ноги, я стала судорожно переключать каналы. Итальянцы показывали престарелый сериал «Династия», Люксембург – «Даллас», Би-би-си – фильм «Оливер Твист». Я включила коротковолновый приемник и услышала присыпанный сахарной пудрой голос: «Говорит Москва. Передаем концерт по заявкам ветеранов Великой Отечественной войны. Мария Степановна Скворцова из города Великие Луки желает послушать песню «Землянка» в исполнении Владимира Трошина. Выполняем вашу просьбу, Мария Степановна».

Сегодня 9 мая, День Победы! И на авеню Альбер полилось: «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага».

Бельгия далеко от Америки, а штат Каролина рядом со штатом Вирджиния, а Вирджиния – в четырех шагах от Вашингтона. А в Вашингтоне живут мои дети.

Я совершенно обезумела и стала звонить в американское посольство. Короткие гудки – наверно, не одна я схожу с ума от страха.

– Ради Бога, что происходит в Южной Каролине?

– Ничего не происходит, мэ-эм.

– Чарльстон эвакуируют?

– С чего вы взяли?

– Ядерная бомба! Террористы грозят взорвать город!

– Одну минуточку… Кто вы?

– Какая разница! Это передают все бельгийские телестанции!

– Успокойтесь, бэби! Опрокиньте стаканчик виски и ложитесь спать. Всё будет ок.

Трубку повесили.

А на экране губернатор Южной Каролины, с окровавленным лицом и почему-то весь в саже отдавал последние распоряжения к эвакуации. В Вашингтоне шло экстренное заседание Конгресса. Мэр Чарльстона через «уоки-токи» взывал к совести террористов…

Напрасно. В Чарльстоне была взорвана ядерная бомба, радиоактивное облако покрыло восточное побережье Америки. Я сидела перед телевизором окаменевшая, закрыв глаза. Сколько прошло времени? Минута? Час? Вечность? Телефон молчал…

Когда я, наконец, открыла глаза, по экрану ползли титры: «Автор сценария Гуго Ван Хорн, режиссер Бертан Ллойд, продюсер Кристиан Деламо». Я поздравила себя, что умудрилась без инфаркта дожить до этих, мирно плывущих по экрану титров.

На следующее утро, только мы сели завтракать, раздался звонок. Витя подошел к домофону и спросил по-английски: «Кто там?»

– Полиция.

Витя нажал на кнопку «дверь». Мы услышали, как поехал вызванный снизу лифт. Я подскочила к двери и закрыла ее на цепочку.

– Что им от нас надо?

– Сейчас узнаем.

– Ты ненормальный! Откуда ты знаешь, что это полиция?

Я выглянула в окно. У подъезда не было никакой полицейской машины. Лифт остановился на нашем этаже, и в дверь постучали.

– Не вздумай открывать! – Я загородила спиной дверь. – Мы полицию не вызывали.

– Давай спросим, что он хочет.

– Ни в коем случае!

Деликатный стук в нашу дверь повторился.

– Кто там? – от страха я спросила по-русски.

– Офицер полиции Густав Дрион, – ответил вкрадчивый голос.

– Вообще-то полиция не разговаривает таким тоном, – с сомнением сказал Витя.

– Будьте любезны, откройте, пожалуйста, – сказали за дверью по-французски.

– Что вы хотите?

Он разразился длинным монологом по-французски, иногда для убедительности переходя на фламандский. Мы от страха ни слова не поняли.

– Нет, мы вам не откроем, – сказала я по-французски.

Человек за дверью продолжал терпеливо нас убеждать. Мы решили не отвечать и включили на полную громкость телевизор, чтобы заглушить его бормотанье. По Би-би-си передавали новости.

К поискам бежавшего из брюссельской тюрьмы Роже Гризаля подключился Скотланд-Ярд. Но эксперты уверены, что преступник все еще находится в Брюсселе. Предупреждение домохозяйкам и детям – не открывать посторонним двери…

Я приняла валиум. Человек за дверью исчерпал свои аргументы и громко сказал:

– Pardon, madame, pardon, monsieur, au revoir.

Дверь лифта хлопнула, и он поехал вниз.

Мы перевели дух, позвонили нашей Поль и рассказали о попытке вторжения к нам какого-то самозванца, может и преступника. Она обещала выяснить, в чем дело.

…Да, это был офицер полиции по имени Густав Дри-он. Он приходил, чтобы вручить нам, новым жильцам, специальный талон – разрешение парковать машину перед подъездом на авеню Альбер.

«Он хотел избавить вас от похода в полицию и потери времени в очереди за этим талоном, – сказала Поль. – Это очень любезно с его стороны, не правда ли? Уверяю вас, такой предупредительности в наше время уже нигде не найти. Только в Брюсселе».

Парижский уикенд

Париж! Само слово еще недавно звучало празднично, как шампанское. «Мы едем в Париж!» Произнесите вслух, стоя перед зеркалом, эту фразу, и ваш облик моментально преобразится: выпрямится спина, вздернется подбородок, раздуются ноздри, загорятся глаза.

От Брюсселя до Парижа – чуть больше трех часов езды на машине. Брюссельцы ездят в Париж в театр, на выставки, на воскресные ярмарки и фестивали. Это буднично и привычно. Никто не ахает и не всплескивает от зависти руками. Но лично мне при слове «Париж» хочется приосаниться.

Итак, мы покатили в Париж на уикенд.

В то лето доллар упал так низко, что его было не видно и не слышно. Оказалось, однако, что обед в захудалой парижской забегаловке стоит 50 долларов, чашка кофе размером с наперсток – 7, мужской костюм – 700. Стало ясно, что надо расстаться с мечтой приодеться и разгуляться в Париже и сосредоточиться на недорогих культурных ценностях. Мы решили начать с Пантеона – усыпальницы великих французов. Явились туда ни свет ни заря под проливным дождем. Пантеон был закрыт. Все еще спали. Те, кто внутри, – вечным сном. Те, кто снаружи, – обычным. Спасаясь от дождя, просидели в ожидании открытия в кафе напротив, съели по два круассана и выпили по две чашки кофе. День еще не начался, а мы уже истратили 20 долларов.

Через полчаса перед Пантеоном протянулась очередь на три квартала. Открылись украшенные бронзой двери, и мы углубились под гулкие, каменные своды.

Останавливаясь перед могилами Вольтера, Жан-Жака Руссо, Золя и Виктора Гюго, мы с удивлением заметили, что с темных каменных потолков на их усыпальницы капает вода.

– Крыша Пантеона протекает уже много лет, – грустно объяснил старичок-служитель, – и у французского правительства нет денег на ее починку.

Стыдно признаться, но это сообщение слегка подняло наше настроение – оказывается, не мы одни испытываем финансовые трудности.

Вышли, повеселев, а тут и дождь прекратился. Переходим рю де Ренн и слышим резкий автомобильный гудок. Оглянулись: перед красным светом стоит черная «альфа-ромео». Из нее высовывается молодой человек и машет нам планом Парижа, мол, как проехать туда и туда. Мы в ответ улыбаемся и машем своим планом – мол, сами приезжие, пардон. Через минуту тот же гудок и та же машина. Повернула и затормозила около нас. В ней сидели двое молодых мужчин.

– Мадам, мосье, бон жур. Вы французы? – спросил по-французски тот, кто был за рулем.

– Мы американцы, – ответила я по-английски.

– Как славно! – обрадовался он, вышел из машины и подал нам руку. – Меня зовут Джанни Гаэтано, а это мой друг Фабио Донелли.

Фабио Донелли церемонно наклонил голову. Нам ничего не оставалось, как тоже назвать себя, открыть дверцу машины и обменяться с ними рукопожатиями.

– Вы, конечно, знаете, что в Париже только что закрылась всемирная выставка осенних моделей одежды?

Я важно кивнула, хотя не имела об этом ни малейшего представления.

– Так вот, мадам, – продолжал Джанни, сообразив, что имеет смысл обращаться ко мне. – Я на этой выставке представлял Джорджио Армани, а Фабио – представитель фирмы Нино Черрути. Надеюсь, вам знакомы эти имена?

– Очень знакомы.

– Образцы, которые мы показываем на выставке, мы не продаем и не увозим домой в Милан. Мы дарим их частным гражданам в знак дружбы и сотрудничества. Этот добрый жест – правило наших фирм.

– Но ирония заключается в том, что мы терпеть не можем чванливых и жадных французов, – сказал Фабио. – А вы правда американцы? У вас такие средиземноморские лица.

– Мы – русские евреи, – сухо сказал Витя и взял меня под руку, давая понять, что аудиенция закончена.

– А вы были когда-нибудь в Италии? – спросил Джанни. Витя молча кивнул, пытаясь оторвать меня от их машины.

– И как вам понравилась наша страна, мадам? – Джанни ничуть не смущала Витина реакция.

– Обожаю Италию, – расчувствовалась я и стала рассказывать о Риме, который нас приютил и пригрел, о щедрых и великодушных итальянцах.

– Прекрасно, – воодушевился Фабио. – Вы именно те люди, которые нам нужны.

Он достал с заднего сиденья два черных пластиковых мешка. На них золотыми витиеватыми буквами было написано: «Georgio Armani. Samples. London – Paris – Tokio – New York».

– Мы хотим вам подарить два пальто, мужское и женское, как раз ваши размеры. У меня глаз наметан.

– Нет, спасибо. Нам не нужны чужие вещи, – сказал Витя. Я ощутимо толкнула его в бок.

– Не отказывайтесь и поймите нас правильно. Мы все равно должны их отдать.

– Мы чувствуем себя неловко, – забормотала я, не спуская глаз с плывущих в руки сокровищ. – Почему вы выбрали именно нас?

– Вы нам понравились. Хотите примерить сейчас? – Фабио сунул мне в руки мешки.

– Нет, что вы. Посреди улицы. Мы уж дотерпим до дома…

– Ну, как угодно. Носите на здоровье. И когда будете снова в Италии, непременно позвоните, – сказал Джанни, протянув мне визитную карточку. – Встретимся, пообедаем вместе.

– Большое спасибо. Это так неожиданно, – лепетала я, крепко прижимая к себе мешки.

– Такие пустяки, не стоит благодарности.

– Минуточку, – сказал Фабио, – не могли бы вы сделать нам маленькое одолжение? Не имеет ничего общего с этим подарком. Дело в том, что вчера вечером мы загуляли в «Лидо». Посмотрите, что натворили. – Он достал из кармана и протянул нам смятый листок бумаги.

Это был счет из Лидо на 5500 франков, то есть примерно на 1000 долларов.

– Пока мы охмуряли там девочек, стащили наши бумажники с деньгами и кредитными карточками. Конечно, мы пошарили по карманам и за счет заплатили. Но остались без копейки. Нам нужна мелочь на бензин… просто доехать до границы. А уж в Италии мы разберемся.

Мы переглянулись, не зная, что Джанни называет «мелочью».

– Слушайте, если у вас туго с деньгами, забудьте… Подарок все равно ваш. Просто сегодня все итальянские офисы закрыты. И нужшо-то пустяки, на два-три бака.

Витя достал кошелек и протянул Джанни 300 франков.

– Боюсь, этого мало, – с сомнением сказал Фабио.

– Боюсь, это всё, что мы можем вам предложить, – твердо сказал Витя.

– Может быть, еще немного? Нам бы только добраться до границы. Но если это для вас проблема, бога ради не беспокойтесь. Повторяю: наша просьба не имеет ничего общего с нашим подарком.

Мне было так стыдно за моего мужа, что я незаметно пнула его ногой. Это подействовало: он достал еще 300 франков. Джаннино лицо просветлело.

– Еще бы чуть-чуть, и мы в порядке.

– Это всё, – отрезвела я. – Мы тоже не можем остаться без денег до понедельника.

– Знаете, сколько стоят эти пальто? – спросил Фабио.

– Наверно, очень дорого… Если хотите, возьмите их назад, но мы больше дать не можем.

– Большое спасибо и за это. Оставьте ваш адрес, мы вышлем чек, как только доберемся до дома. Мы состоятельные и, главное, честные люди. Мы всегда отдаем долги.

– Это вам спасибо, джентльмены. Шестьсот франков – не такая большая сумма, чтобы беспокоиться и посылать в Америку чек.

Джанни улыбнулся и поцеловал мне руку.

– Было очень приятно познакомиться. Надеюсь, мы еще встретимся, у вас есть наши координаты.

«Альфа-ромео» сорвалась с места и исчезла за поворотом.

В Париже мы остановились на рю Дофин, у нашей итальянской подруги Анны, с которой мы дружили еще с ленинградских времен. Она работала итальянским культурным атташе в Париже. Прижимая к груди подарки, мы взлетели на пятый этаж и, не раздеваясь, стали расстегивать черные мешки. В спешке сломали молнии. Внутри были другие, золотые мешки, а в них, словно хрустальные вазы, были упакованы в папиросную бумагу знаменитые пальто. И вот на полу образовалась гора упаковочного материала, а у нас в руках – два кошмарных плаща, из тех, что продаются на барахолках во всем мире от Стамбула до Сеула. За двадцать лет дружбы с Анной мы не видели, чтобы она так хохотала.

– Это мальяри, – сказала Анна, вытирая слезы, – в прямом смысле «мальяри» по-итальянски – это те, кто шьет, вяжет, плетет. В переносном – это те, кто «плетет дела», иначе говоря, жулики.

– Но им не откажешь в остроумии. Ни грубости, ни насилия. Всё было сделано очень изящно.

– Дешево отделались, мои дорогие, – сказала Анна, – вас могли запросто похитить. Дверь машины открывается, жертва втаскивается внутрь, кляп в рот – и привет.

На следующий день мы проснулись чуть свет и снова отправились бродить по городу. Ранним утром в праздничные и выходные дни Париж особенно прекрасен. Магазины и кафе еще закрыты, на улицах пустынно – ни людей, ни автомобилей. Вдали начинают звонить колокола к утренней службе. Даже на бульваре Сен-Жермен слышно, как поют птицы. Мы направились к Сене и, не доходя до фонтана на улице Сен-Мишель, увидели открытую табачную лавку. Перед ней стоял темно-зеленый «ягуар». Вокруг машины суетился человек в смокинге. Он то остервенело дергал ручку двери, то пинал эту дверь носком лакированного ботинка.

– За что он ее так? – удивился Витя.

– Пожалуйста, не ввязывайся, – сказала я.

Заметив нас, человек бросил терзать машину и подбежал к нам.

– Пожалуйста, не откажите в любезности, помогите мне, – взмолился он. Витя направился было к машине, но я крепко схватила его за руку.

– Извините, месье, мы не говорим по-французски.

– Представляете, я выскочил купить сигареты, захлопнул дверь, и она заперлась. – Он перешел на английский, и без малейшего акцента. – Как это получилось, ума не приложу. Мотор работает, ключи внутри, запасная пара у жены, и они с сыном уехали на уикенд в Довиль. Надо же быть таким ослом!

– Вызовите дорожную службу, – посоветовал Витя.

– Откуда она тут! – взвыл человек. – Во Франции в воскресенье до пожарной команды не дозвониться! – Он снова пнул свой «ягуар». – Я даже в полицию позвонить не могу, я выпимши!

Конечно, он говорил по-английски, но если бы он говорил по-русски, это звучало бы именно как я «выпимши!».

– Не волнуйтесь, – сказал Витя – Нужна просто проволочная вешалка.

– Да где ж ее взять?

– На помойке.

В Париже все еще есть незапертые дворы, а в них магазинная тара, сваленные ящики, контейнеры, открытые помойки. Разбередив такую помойку в соседнем дворе, мы нашли две проволочные вешалки. Витя их поразги-бал, сделал два крюка и с терпением рыболова начал «подлавливать» замки. Всё это время работал мотор, был включен магнитофон, и мы прослушали полтора Бранденбургских концерта.

– Бах особенно хорош спозаранку, – продемонстрировала я музыкальную образованность.

В этот момент раздался щелчок, замок выскочил и дверь открылась. Не прошло и получаса.

– Просто не знаю, как вас благодарить, – сказал человек. – Простите, я до сих пор не представился. Меня зовут Юджин Крамер.

– Очень приятно, мистер Крамер.

– Могу ли я узнать ваше имя?

Мы назвались и обменялись рукопожатиями.

– Вы живете в Париже?

– Мы живем в Бостоне, в Париж приехали на уикенд из Брюсселя.

– Мне бы очень хотелось отплатить вам за вашу любезность. Как я могу с вами связаться?

Вероятно, спасенный незнакомец Вите понравился, потому что Витя протянул ему свою визитную карточку, и мистер Крамер ее изучил.

– Что вы делаете завтра вечером?

– Скорее всего, будем заняты. У нас в Париже много друзей.

– Очень жаль. Я хотел бы пригласить вас на музыкальный вечер. Мне показалось, что вы любите музыку. Будет превосходное трио: виолончелист, сопрано, пианистка. Если вы дадите свой парижский адрес, я сегодня пришлю с курьером официальное приглашение.

– В Греческом зале, в Греческом зале, – пробормотала я по-русски.

– Простите, что вы сказали?

– Вы случайно не представляете в Париже Джорджио Армани?

– Нет, нет… А почему вы спрашиваете?

– Перестань грубить, – сказал по-русски Витя, взял из его рук свою карточку и написал на обороте адрес Анны. – Спасибо, если будем свободны, придем. И не надо никакого официального приглашения, просто скажите, куда и когда.

– Боюсь, что приглашение необходимо, – улыбнулся Юджин Крамер. – Вы очень меня выручили. Еще раз спасибо, и, надеюсь, до скорой встречи… – И он отчалил в своем «ягуаре».

– Зачем ты дал незнакомому человеку Анин адрес? – пилила я. – А что, если обворуют ее квартиру?

– Как можно было отказаться?

Мы явились домой к вечеру, и Анна с торжественным видом вручила нам муаровый конверт с гербовой печатью. Час назад его доставил курьер. Внутри, на гербовом бланке, было приглашение.

Его Превосходительство посол Канады во Франции

Люсьен Бушар

Просит оказать ему честь и прийти на музыкальный вечер и ужин в восемь часов вечера, в понедельник, 29 июня, в его резиденцию, 135, rue du Faubourg St-Honore.

Рекомендуется смокинг и вечернее платье.

Юджин Крамер,

культурный атташе Канады во Франции

Когда мы, наконец, обрели дар речи, Витя сказал:

– Неосуществимо. У меня нет смокинга.

– У тебя даже костюма нет. Я говорила, что нельзя ехать в Париж в джинсах, без приличной одежды.

– Мне достаточно тяжело таскать твою приличную одежду!

– Ребята, не ссорьтесь, – сказала Анна, – завтра утром поедем в «Printemps» и купим вечернее платье, а смокинг возьмем напрокат.

– Предвижу утечку еще как минимум трехсот долларов.

И наутро мы обзавелись парадными туалетами.

Rue du Faubourg St-Honore – одна из самых фешенебельных улиц Парижа. На ней находится Елисейский дворец – резиденция французского правительства, элегантные магазины и несколько посольств, в том числе и канадское.

Мы подъехали на такси к ярко освещенному особняку и оробели от его великолепия. Нас приветствовал сотрудник посольства, двухметровый молодой человек. Он взглянул на приглашение и выразил профессиональный восторг по поводу нашего прихода. На последней ступеньке мраморной лестницы гостей встречал сам Люсьен Бушар. Меня поразило его сходство с бывшим губернатором нашего штата Массачусетс Майклом Дукакисом. Как родной брат, только на две головы выше.

Белая с золотом гостиная, мраморный камин, персидские ковры, старинные хрустальные люстры и канделябры, часы XVIII века, на стенах превосходная живопись и слишком много зеркал.

Гостей было человек сорок. Они стояли небольшими группами, бесконечно отражаясь в зеркалах, и поэтому казалось, что их ужасно много. Длинные платья, бриллианты в ушах и на шеях, смокинги, черные бабочки. Вокруг сновали официанты с шампанским на серебряных подносах. Мы, не зная ни одной живой души, забились в угол и почувствовали облегчение, когда в поле зрения появился Юджин Крамер и начал представлять гостей друг другу. Внезапно они с Витей куда-то исчезли. Я осталась одна и для храбрости выпила подряд два бокала шампанского. В голове возникла приятная легкость, я почувствовала, как у меня запылали щеки. Какой-то гость обратился ко мне по-французски, не помню, что я проблеяла в ответ. Наконец я увидела Юджина и Витю. Облокотившись о рояль, они громко беседовали и слишком оживленно жестикулировали. Осушив один бокал шампанского, они ставили его на поднос и тут же брались за другой. Я поспешила к ним.

– Угадай, почему он пригласил нас на этот вечер? – спросил Витя.

– А правда, Юджин, почему? Неужели за то, что мы открыли вешалкой вашу машину?

– Причин было несколько. Как только вы со мной заговорили, я услышал русский акцент. Ухо у меня наметанное, потому что моих родителей привезли в Канаду из Одессы. А когда Виктор дал мне свою визитную карточку, я совсем расчувствовался. Бостонский университет – моя альма-матер. К тому же вы угадали Бранденбургский концерт, и я понял, что вы любите музыку… Слушайте! – Глаза его вдруг заблестели. – Я хочу сказать тост. Господа! – рявкнул он, и гости с бокалами в руках замолчали и повернулись к нам. – Господин посол! Леди и джентльмены! Я хочу произнести тост и выпить за моих новых друзей Виктора и Людмилу, которые пришли мне на помощь в трудную минуту. Я хочу поднять бокал за дружбу канадского, американского и русского народов!

– И еврейского, – пробормотал Витя, уважающий точность формулировок.

– За наши великие страны! – не унимался Юджин. Он набрал в легкие воздух, и я испугалась, что они с Витей грянут «Подмосковные вечера». Но тут раздались звуки арфы, и нас пригласили в столовую.

Вернулись мы домой около полуночи. Дверь Аниной квартиры была распахнута настежь, на лестничной площадке толпились соседи. Анна разговаривала с полицейским.

– Что случилось?

– К нам забрались воры. Я пришла час назад, стала искать в сумке ключи и услышала в квартире шаги. Я решила, что вы уже дома, и позвонила. Никто не открыл, шаги стихли, и ключей нет. Наверно, оставила в другой сумке. Я дернула дверь, а она открыта. Над головой – слоновий топот. Воры выбежали через черный ход на чердак и оттуда по крышам. Наверно, соседские мальчишки, они тут все выходы и лазейки знают.

– Господи! А что украли?

– Почти ничего. Не успели. Только портативный телевизор. Да, и ваши знаменитые плащи. Они висели на самом виду в таких потрясающих золотых мешках.

В кафе «Мольер»

О наступлении весны в Париже извещают кафе. Как только над их дверьми и окнами натягиваются солнечные козырьки, как только официанты выносят на тротуары столики и устанавливают стулья в один ряд, чтобы создать подобие зрительного зала, вы знаете, что в Париже весна.

Этот апрельский день был солнечным и мягким. Всё, чему полагалось растаять, – растаяло, всё, что должно расцвести – каштаны, платаны, акация, – расцвело.

Я полдня слонялась по городу и, не чуя от усталости ног, забрела в кафе «Мольер», что рядом с Гранд-опера. Уселась за уличный столик и вместо кофе и круассана почему-то заказала абсент. Поставив локти на стол, я попыталась придать себе позу пикассовской любительницы

абсента из эрмитажной коллекции. Наверно, Париж требует некоторой экстравагантности.

Вдруг пожилой господин за соседним столиком обратился ко мне по-французски:

– Простите, мадам, нет ли у вас спичек?

«Довольно примитивное начало для человека его возраста», – подумала я, но для приличия порылась в сумке.

– К сожалению, нет, сэр (по-английски).

– Вы англичанка, мадам?

– С таким-то акцентом? Вы мне льстите, сэр.

– Испанка, гречанка?

Я покачала головой.

– Ну, значит, американка, – засмеялся он, – угадал?

– Более или менее.

– Что это значит?

– Это значит, что я живу в Америке. Но я русская.

– Господи! – господин даже всплеснул руками. – Русская! У меня никогда не было романа с русской дамой… По крайней мере в реальной жизни.

Выражение «в реальной жизни» показалось мне странным, но я не позволила себе удивиться вслух.

– Очень сожалею, сэр, но не уверена, что я должна знать этнические особенности ваших партнерш.

– Извините, мадам, я думал… – Он помолчал: – Вы меня не узнаете?

– Я вижу вас первый раз в жизни, сэр.

Его лицо, обрамленное седыми, почти до плеч, волосами и перерезанное седыми же усами, опечалилось. Мне стало неловко за свою грубость, и я протянула ему руку.

– Если хотите, давайте познакомимся. Меня зовут Людмила Штерн, Люда.

– Омар Шариф. – И он, привстав со стула, пожал мою руку.

– Простите? – От неожиданности я подалась вперед и опрокинула бокал. Абсент разлился, и в его лужице заиграло весеннее солнце.

– Омар Шариф, киноактер, – повторил он. Если он и наслаждался моим ошалелым видом, то даже глазом не моргнул.

Конечно же! Теперь я узнала это смуглое лицо, удлиненные оливковые глаза, расщелинку между передними верхними зубами.

– Боже милостивый! Я думала, вы гораздо моложе. – Я чуть не выпалила – «и гораздо выше ростом», но вовремя прикусила язык.

– Вы очень любезны, Люда.

Омар Шариф иронически поклонился.

– Так вот что означали ваши слова «не было романа в реальной жизни». Вы имели в виду Лару из «Доктора Живаго»!

– Конечно, – улыбнулся Омар Шариф и похлопал себя по карманам. – Опять потерял зажигалку. Погодите, я раздобуду огонь.

Он подозвал официанта, и тот принес спички.

– Скажите, пожалуйста, что вы делаете в Париже, русская дама Люда?

– Ничего особенного… – Более загадочного ответа мне придумать не удалось.

– А вы умеете играть в бридж?

– Пробовала однажды, но моя тупость так травмировала партнеров, что я поставила на себе крест.

– И зря. Хотите научиться?

– Тратить на это время в Париже?

– Я не собираюсь тратить ваше время, – засмеялся Омар Шариф. – Я хочу вам подарить кое-что на память.

Он открыл сумку и вынул довольно толстую книжку.

OMAR SHARIF. «МА VIE AU BRIDGE» («Моя жизнь в бридже»).

– Спасибо большое… Но, скажите, вы всегда таскаете с собой книжки на случай знакомства в кафе? – Я брала реванш за разлитый бокал абсента.

– Нет конечно, хотя это прекрасная мысль. Книжка эта вышла вчера, и сегодня утром я выступал с рекламными целями в универмаге «Printemps». Отвечал на вопросы, подписывал автографы. Вот случайно остался экземпляр.

Омар Шариф вынул из нагрудного кармана своего блейзера паркеровскую ручку и надписал: «То Luda Shtern with love».

И теперь в моей домашней библиотеке есть французская книжка по бриджу. Книжка, которую я никогда не прочту.

Золотой верблюд

Не приходилось ли вам в детстве, заснув в постели под равномерный стук дождя, оказаться героем сказки из «Тысячи и одной ночи»? Это случилось со мной. И не во сне, а наяву, и не в детстве, а сравнительно недавно. Но позвольте по порядку.

По тому, где человек паркует свою машину, можно судить, насколько он азартен и любит риск. Ни тотализатор, ни покер, ни русская рулетка не выявляют с такой очевидностью характер истинного игрока. Себя, например, я считаю человеком азартным, но не безрассудным. Тщательно проигрываю варианты наказания и почти не ошибаюсь. Впрочем, судите сами.

Однажды в Брюсселе я просидела несколько часов в библиотеке, собирая материалы для статьи о Мемлинге. Был, как обычно, дождливый день, и в окне просматривались только лужи и разноцветные зонты над головами прохожих.

От скуки я жутко проголодалась. Сдала книги, приехала в центр города и оставила машину в узкой улочке, в нескольких шагах от Гран-Плас, напротив скульптуры Писающего мальчика, почему-то являющегося национальной эмблемой Бельгии. Знаки на обеих сторонах улицы грозили египетскими казнями за парковку в этом месте. Игнорировать эти знаки было чудовищным нарушением, по масштабу не уступающим парковке немецкого самолета Матиаса Руста на Красной площади. Но я рискнула. Гостеприимные бельгийцы вряд ли уволокут машину с красными номерными знаками, которые свидетельствуют, что машина арендованная и принадлежит туристу. Турист, разумеется, балбес и уличных знаков читать не умеет, но он привез деньги и тратит их на кружева, пиво, гобелены и жареную картошку. Иначе говоря, способствует развитию бельгийской экономики. Обижать его не следует, но и потворствовать нечего. Скорее всего, повесят штрафной талон. Но кто будет платить? Я через месяц улечу в Бостон и наклею его в фотоальбом на память о Бельгии.

Итак, проиграв возможные варианты наказания, я оставила машину в абсолютно запрещенном месте и отправилась на ланч в ресторан «Поющая русалка». Вернулась через час. Как тут не вспомнить известную пословицу: «Человек предполагает, а Бог располагает»? Мой «ситроен» на месте, и даже штрафа нет. Но у него выбит левый глаз и свернут набок передний бампер. Выглядит как флюс. Виновницей оказалась молодая дама в помпезном «мерседесе». На этом красавце, так круто расправившимся с моим малюткой «ситроеном», я не заметила даже царапины. В момент моего появления полицейский составлял протокол. Разомлевшая от вкусной еды и стакана мозельского вина, я была не в состоянии разъяриться. Едва взглянув на молодую женщину в синей панамке, я прислонилась к заднему, пока еще целому бамперу моего «ситроена», размышляя, будут ли его чинить, или дадут в агентстве другую тачку, и сколько времени придется убить на эту волокиту.

– Миссис Штерн! Не может быть! – закричала синяя панамка и бросилась мне на шею.

Это оказалась Нана Ремо, подруга моей дочери Кати. Они вместе учились в Колумбийском университете и жили в одной комнате в общежитии. На втором курсе Катя привезла Нану к нам в Бостон на рождественские каникулы. Ее родители находились в процессе развода, и ей не хотелось ехать домой. После окончания университета пути их разошлись. Катя поступила в аспирантуру Йельского университета, а Нана вышла замуж за сокурсника, племянника шейха из какой-то арабской страны, и укатила в далекие пустыни. Год или два Катя получала от нее открытки, а потом следы ее затерялись.

И вот она повисла у меня на шее – стройная, загорелая блондинка в джинсах и майке с разноцветными блестками в виде павлиньего хвоста.

Пока мы ахали и обнимались, полицейский закончил составлять протокол, попросил нас расписаться, вручил копии и уехал по своим полицейским делам. К счастью, моя искалеченная машина была способна передвигаться, и мы поехали цугом к Нане в отель, чтобы там решать, как жить дальше.

Нана остановилась в «Royal Windsor», одном из самых фешенебельных отелей в Брюсселе. Мы сидели в ее трехкомнатном люксе, ели дыню, и Нана приподняла завесу над тайной неведомой мне жизни. Ее муж сделал головокружительную карьеру и занял одну из ключевых позиций в правительстве неизвестной мне арабской страны. А это значило, что банальное автомобильное происшествие, которое грозило мне всего лишь потерей времени, могло обернуться для Наны настоящей драмой. Дело в том, что Нана, согласно ее статусу, не имела права появляться на людях в джинсах и майке, а тем более управлять автомобилем. Ее имя и номер водительского удостоверения попали в полицейское управление. Если это дойдет до ее мужа и его родни, прощай, Европа, прощай Америка. Ее больше никогда никуда не отпустят одну.

– Это наказание, о котором даже подумать страшно, – сказала Нана со слезами на глазах. «Вот кто игрок! Вот кто не боится риска!» – подумала я.

Нана приехала в Бельгию в сопровождении секретарши, горничной и двух телохранителей… покупать тряпки.

– Нана, почему в Брюссель, а не в Париж?

– Я наполовину бельгийка, люблю Брюссель, здесь у меня живет родня по отцовской линии – тетка, кузины, племянники. – Она молитвенно сложила руки: – Миссис Штерн, пожалуйста, не беспокойтесь о вашей машине, не звоните в страховую компанию, давайте выбросим все эти протоколы.

– Но мне надо ее починить.

– Сейчас поедем на станцию обслуживания и починим. Я так им заплачу, что они при нас всё сделают.

– А как же твоя свита? Не донесут?

– Своей свите я уже заплатила как следует. Так заплатила, что два дня никого из них не видела. Господи, как мне повезло, что я врезалась именно в вашу машину! И какое счастье, что там не оказалось репортеров! Это все равно что выиграть в лотерею миллион! – Экспансивная Нана снова бросилась мне на шею.

Мы вышли из отеля, крадучись и оглядываясь по сторонам. В те годы в Бельгии так редко происходило что-нибудь сенсационное, что даже уличное происшествие с участием важных персон являлось для репортеров лакомым кусочком…

К счастью, перед отелем было пусто. Вероятно, папарацци пили пиво на Гран-Плас.

Машина была готова через час. А может быть, ее отправили в переплавку, а нам вывели новую, прямо с конвейера, и повесили на нее старые номерные знаки. На ум пришла Курочка Ряба: «Не плачь, дед, не плачь, баба, я снесу вам новое яичко – не простое, а золотое!»

– Миссис Штерн, мне абсолютно необходима инъекция положительных эмоций, – сказала Нана, – давайте устроим shopping spree.

Shopping spree означает импульсивную, безрассудную покупку шмоток. Богатым людям shopping spree заменяет антидепрессанты.

Итак, на новом «золотом яичке» мы с Наной отправились по магазинам на авеню Луиз и авеню Туазон д’Ор. Когда я смотрю на цены в этих бутиках, то задаю себе вопрос: кто может себе это позволить? Потом я смотрю на Нану и нахожу ответ. За два часа до закрытия лавок она умудрилась растранжирить одиннадцать тысяч долларов. И при этом не купила ничего выдающегося: несколько блузок, две юбки, прозрачный халатик, сумку, две пары туфель, мелкие сувениры. Несколько раз Нана порывалась и на меня истратить тысчонку-другую, но я заартачилась. Это выглядело бы «борзым щенком», подаренным за благополучный исход уличной драмы.

Вечером она приехала на такси к нам обедать и наслаждалась салатом оливье, картошкой с голландской селедкой и свекольником. А мы засыпали ее вопросами.

– Нана, приспособилась ли ты к строгим законам и чужой культуре? Не трудно ли тебе живется?

– Иногда трудно. Есть вещи, без которых я скучаю. Знаете, когда привыкаешь с детства…

– Например?

– Я не имею права ходить на дискотеки, играть в теннис, ездить верхом.

– Ужасная жизнь, кошмар.

– Нет, жизнь приятная, жаловаться грех. Знаете что? Приезжайте посмотреть. Да-да, серьезно, приезжайте в гости.

– Спасибо, дорогая, когда-нибудь… Это так далеко.

– Отсюда всего пять часов лету, ближе, чем в Бостон. Ну, пожалуйста, мне будет очень приятно.

– Спасибо большое, но вряд ли.

– Почему? Расскажете Кате про нашу жизнь, может, и они с мужем соберутся. Прошу вас, миссис Штерн, пожалуйста.

– Во-первых, после того, как ты раскурочила мою машину, называй меня по имени. Во-вторых, я – еврейка и американка. Ни то ни другое в вашей стране не поощряется. Мне, Нана, и визу не дадут.

– Визу получим за несколько минут.

– Да меня не то что в вашу страну, меня в ваше посольство в Брюсселе не впустят.

– А зачем вам туда ходить? Просто дайте мне ваш паспорт. Посольство открывается в 9 часов утра, в 9.15 ваша виза будет готова.

– Нана, такая поездка стоит кучу денег.

– О деньгах, пожалуйста, не говорите, не обижайте меня. Слушайте, я улетаю домой завтра вечером. Будет замечательно, если вы прилетите в субботу.

– Почему в субботу?

Внезапно, из ничего, из случайно оброненного слова мое путешествие стало приобретать реальные черты.

– В воскресенье у меня день рождения, и муж устраивает праздник. Будут верблюжьи бега, соколиный парад, на ужин обещал приехать сам… наш дядя. Поверьте, гостье нашей семьи будет оказан очень сердечный прием.

– А кто, между прочим, «сам ваш дядя»?

– Шейх Заед бен Султан-аль-Найан, президент Объединенных Арабских Эмиратов.

Авиалайнер компании «Сабена» приземлился в NADIA – Новом Международном Аэропорту Абу-Даби – точно по расписанию. Паспортный контроль и таможенные формальности заняли несколько минут. В зале аэропорта много черного и белого мрамора, всё кричит о богатстве. Меня встречают два господина в белых «кандурах» и белых «гутрах» – платках с черными обручами на головах. Они – сама любезность и предупредительность: на безупречном британском английском информируют меня о погоде. И есть о чем поговорить: за стенами аэропорта – 45 градусов жары по Цельсию.

Мы сели в белый «роллс-ройс» – лично я в первый и, боюсь, в последний раз в жизни – и понеслись по изящному и тонкому, как стрела, мосту Мухта-бридж, соединяющему остров Абу-Даби с «материком». Садилось солнце, накрывая воду залива золотистой парчой. С заходом солнца небо мгновенно почернело, и внезапно в кромешной тьме из-за поворота возник город Абу-Даби. Ультрасовременная архитектура. Выпуклые и вогнутые стены пирамидальных и круглых зданий; кичливые небоскребы с золочеными зеркальными окнами и бассейнами на крышах вперемежку с грациозными очертаниями мечетей; полусфера муниципалитета и рядом устремленные вверх бетонные стрелы главной часовой башни. Я попросила на минуту остановиться и вышла из машины. Главная часовая башня фосфоресцирует зеленым светом, минареты мечетей – небесно-голубым. Гигантский кофейник на крыше Центра искусств льет золотой кофе в светящуюся чашу. На площади Корниш фонтан Дубай рассыпается миллионом серебряных и алых брызг… Всё горит, переливается, сверкает – какое-то световое неистовство. Город тонет в цветах: витиеватые клумбы, цветочные призывы, выполненные арабской вязью, цветочные часы, газоны в пунцовых рододендронах. Воздух напоен душным и сладким цветочным ароматом. Гвоздики еще сверкают яркими, дневными красками, а георгины рядом уже гаснут, и сквозь их лепестки и листья их стеблей течет фиолетовая ночь. На улицах ни одной живой души. Мы подъезжаем к парку. Отворяются решетчатые ворота, в глубине среди пальм и кипарисов сияет в розовой подсветке резиденция Наны и ее мужа. Описывать эту резиденцию можно на тридцати страницах, а можно и тремя словами: мрамор, хрусталь, ковры.

Мне отвели «покои». Не комнату, не две, а именно покои. Я уселась в черную мраморную ванну-джакузи, и тут зазвонил висящий над ней телефон. Нана просила извинения, что не смогла приехать в аэропорт, только-только освободилась и будет у меня через десять минут.

Она появилась в длинном черном платье, на голове – черный атласный платок, на лице маска. Да-да, не чадра, не паранджа, а именно маска – никаб. Открытыми оставались глаза и переносица. На каждом пальце сверкали кольца, соединенные между собой тончайшими золотыми цепочками, сходящимися в аметистовую звезду на тыльной стороне ладони. Эта звезда, в свою очередь, соединялась цепочками с браслетами, усыпанными драгоценными камнями.

– Господи! Ты что, всегда так одеваешься?

– При посторонних мужчинах – всегда. Дома, с мужем и близкими, я выгляжу вполне нормально. Сейчас у нас с деловым визитом был министр сельского хозяйства.

Мрачная торжественность ее наряда резко контрастировала с веселыми голубыми глазами.

– Я ужасно рада, что вы приехали! Идемте ужинать. У меня сегодня в гостях дипломатические дамы: младшая жена шейха эмирата Шарья, две жены шейха эмирата Дубай и Марина, жена нового посла Саудовской Аравии Али аль-Шалаби. Кстати, она тоже русская эмигрантка и тоже училась в Колумбийском университете.

– Нана, я боюсь показаться бестактной, но мне очень любопытно…

– Ваш вопрос капнул с языка, как здесь говорят, – засмеялась Нана. – Вам хочется спросить, сколько жен у моего мужа. По закону он может иметь четыре, но я у него одна. Он уверяет, что пока меня ему более чем достаточно.

– А он будет с нами ужинать?

– Боюсь, что нет. У него давно запланирован деловой обед в «Интерконтинентале». Так что мы будем принимать гостей неформально, на моей половине.

– Нана, я как-то не подумала. У меня нет с собой ни длинной юбки, ни черного платья.

– Не беспокойтесь. Вы не мусульманка, можете носить, есть и пить всё, что вам вздумается. Вы приехали в самую толерантную арабскую страну – законы ислама на вас не распространяются.

Нас шестеро. Мы сидим в гостиной на белом длинном диване, как птицы на проводах. Пять дам в черных, глухо застегнутых абах и никабах на случай появления Наниного мужа. Я в белом шелковом платье и белых босоножках с короткими рукавами чувствую себя белой вороной. Разговор идет по-английски: о модах, детях, школе, прислуге. Мне хочется поговорить с Мариной Шалаби, порасспрашивать ее о здешнем житье-бытье. Один раз я даже обратилась к ней по-русски и в ответ услышала сухое «Excuse me?».

Она держится подчеркнуто отчужденно, будто окружена невидимым ледяным полем. Наконец Нана объявила, что сейчас подадут ужин. Никто не снял никабов, только Марина небрежно бросила свой на диван. Она была очень хороша собой – волна золотистых блестящих волос до плеч, необыкновенный разрез фиолетовых глаз, чувственный рот, гордая посадка головы. Хотя она участвовала в разговоре наряду с другими дамами, меня не оставляло ощущение, будто в каждом ее слове таится насмешка, будто она презирает всех нас, и этот дом, и этот образ жизни. А может, мне показалось – очень уж совершенное и строгое у нее лицо, прямо как у северной богини. Служанки внесли белую кружевную скатерть и положили ее на ковер. Затем появились серебряные блюда с едой. На одном – тончайшие ломтики баранины, на другом – рис с шафраном, на третьем – местная рыба – хаммур, на четвертом – пряности и соусы. Дамы усаживаются вокруг скатерти на ковер. Только сейчас я замечаю, что они без туфель, но в черных чулках. Их туфли стоят у порога. Я боюсь заехать своими босоножками в рис, незаметно скидываю их и отфутболиваю под диван.

Служанка обносит нас кувшином с водой и чашей. Она льет воду из кувшина, и гости моют правую руку. Дамы умудряются двумя пальцами приподнять край никаба, закрывающий рот, и той же рукой забросить в него кусочек мяса, рыбы или щепотку риса. Левой рукой они опираются о ковер. Ни одна рыбья косточка не материализовалась в поле зрения, ни одна капля соуса и ни одна рисинка не упали на платье. Я из страха опозориться не дотронулась ни до чего. Затем служанка вновь обнесла нас кувшином с водой и чашей.

Еще двадцать минут учтивой беседы ни о чем, и гости прощаются. Мы с Наной провожаем их в холл. У дверей на инкрустированном столике – золотой поднос. На нем десяток флакончиков с духами и ароматическими маслами. Нана предлагает дамам выбрать приятный им запах и стеклянной палочкой наносит несколько капель на запястье каждой гостье… Ритуал очень женственный и симпатичный.

– Как вам понравилась Марина аль-Шалаби? Правда, красавица?

– Да, очень хороша, жаль, что мне не удалось ее разговорить… Я как-то не сумела к ней подступиться.

– Не вы одна. Марина загадочная женщина, легенда арабского мира. О ней ходят невероятные слухи. Например, что она работала на израильскую разведку Моссад и была раскрыта.

– И после этого она жива и замужем за послом?

– О, это потрясающая история. Говорят, что ее казнили, но Аллах не дал ей умереть… Американская писательница Кэтрин Уэст даже написала о ней роман. Кстати, несколько лет назад он был переведен на русский язык и опубликован в Петербурге под названием «Чудо в пустыне».

– Нана, у тебя часто такие вечеринки?

– Раза два в неделю. Эти визиты очень важны. Дамы имеют большое влияние на распределение фондов социальной помощи, от них зависит судьба многих людей.

– Прости, я понятия не имела, что в вашей стране существует социальная помощь… И вы ведь не обсуждали никаких проблем. Разговоры не выходили за рамки семьи.

– Не забывайте, что это Восток. Здесь ничего не делается напрямую, кратчайший путь – дорога в обход. Нет, сегодняшний вечер был очень плодотворным.

– Стыдно признаться, Нана, но я прямо падаю с ног. Длинный перелет, столько впечатлений…

– Конечно, идите отдыхать. Отошлите служанку и выключите телефон, чтобы вас никто не беспокоил. Спокойной ночи.

– Ну, телефонных звонков я не ожидаю, ни одна живая душа не знает, что я здесь.

Только я надела халат и почистила зубы, как раздался телефонный звонок.

– Вернулся муж и хочет сказать «хелло». Можно нам заглянуть на минуту?

Я заметалась, пряча в комод предметы туалета. В дверь постучали. На пороге стояли Нана и ее муж, оба в шортах и майках, будто только что вернулись после пробежки в нью-йоркском Центральном парке. Он высокий, смуглый, с черной бородкой. В одной руке бутылка джина, в другой – бутылка тоника. У Наны в руках поднос со стаканами, льдом, лимоном и ломтиками дыни.

– Нам и знакомиться не надо, – улыбается шейх Халид. – Вы – Катина мама. Однажды в Катин день рождения вы водили нашу компанию в китайский ресторан на углу 110-й и Бродвея, помните?

– Конечно, прекрасно помню, – соврала я, – но вы с тех пор очень выросли.

– Вот за это и выпьем. И за нашу юность, и за ваш приезд, и за Нанин день рождения. Вы, русские, ведь никогда не пьете просто так, а всегда за что-то, правда?

– А вы, я полагала, не пьете совсем. Я думала, что в вашей стране запрещен алкоголь.

– Строжайше. Поэтому-то мы и пьем у вас, так сказать, на американской территории.

Мы просидели часа полтора. Шейх Халид вспоминал университетские истории, пародировал профессоров, рассказывал анекдоты. Он был очень обаятелен. Нана вся светилась и не сводила с мужа влюбленных глаз.

На следующий день я увидела шейха Халида в белоснежной тобе и гутре, перевязанной черным укалем, в окружении советника и секретарей. Непроницаемое лицо, агатовые глаза, торжественная осанка.

Верблюжьи бега – зрелище впечатляющее, особенно для тех, кто любит раскаленное солнце, застывшую от жара пустыню и лично верблюдов с их высокомерными повадками и брезгливыми выражениями на мордах. Мы сидим на покрытых коврами трибунах, специально построенных для этого торжества. Я – справа от шейха, как почетная гостья и немусульманка. Слева от него – Нана в парадном бедуинском облачении. Мы единственные женщины на бегах. Даже Нанино присутствие, вообще говоря, – нарушение традиции, ибо мусульманским женщинам не полагается принимать участия в общественных развлечениях. Впрочем, сегодня в строгих арабских законах то и дело появляются бреши.

Праздник открылся парадом сокольничих, дрессировщиков охотничьих соколов. Они медленно ехали на черных блестящих скакунах, легко придерживая поводья правой рукой и держа на отлете левую, согнутую в локте.

На локте у каждого сидел сокол. Сто соколов, неподвижных, как изваяния, с желтыми немигающими глазами. Затем начались бега, и с ними моя мигрень. По пустыне, как кенгуру, скакали верблюды, а в моей голове скакали бильярдные шары и разрывались протуберанцы. К горлу подкатывали волны тошноты, нос и рот пересохли, в ушах стоял раковинный гул. Было ясно, что, если я сейчас же не уберусь с этой жары, назад в Брюссель меня доставят в цинковом гробу.

– Халид, – шепчу я, наклоняясь к шейху, – у меня жуткая головная боль.

Не поворачивая головы, шейх Халид делает едва заметный знак рукой. Из-под земли вырастают две служанки и, взяв меня под руки, ведут в охотничий домик, метрах в ста от трибун. «Там же нет кондиционера», – с ужасом думаю я. Да, там не было кондиционера, но не было и крыши, а вместо нее – башенка со срезанной верхушкой. Вниз с башенки свисали белые влажные простыни, создающие приятную прохладу. В домике никакой мебели, только огромный ковер, на который я и свалилась, как куль с мукой. Служанка принесла «белый кофе» – горячую воду, настоянную на лепестках апельсина, – терпкий, вкусный напиток, и начала ароматическими маслами массировать мне затылок и виски. Через полчаса мигрени как не бывало, я ненадолго вздремнула и успела вернуться на трибуны к моменту раздачи наград.

Последовал легкий, по-европейски сервированный ланч и сиеста. Резиденция погрузилась в сон. А после захода солнца начались торжества в Нанину честь: ужин, бал, танцы живота и пляски с саблями. Всё это происходило в парадных залах среди мраморных колонн, бьющих фонтанчиков и хрусталя. Нана по-прежнему была в черном платье и никабе, но черный платок на голове сменился золотым филигранным шлемом с монетами, цепочками и драгоценными камнями. Танцы живота исполняли девочки, гибкие и пластичные, как змейки. На них были серебряные набедренные повязки и аметистовые нашлепки на груди, очевидно, символизирующие бюстгальтеры.

Как и было обещано, в разгар праздника прибыл дядя Халида, президент Объединенных Арабских Эмиратов, шейх Заед бен Султан-аль-Найан. Он принял участие в ужине и в ритуальном танце, сделав несколько грациозных па с саблей. Восторгу присутствующих не было границ. Гости ликовали, как если бы лично товарищ Сталин сплясал лезгинку.

Наутро мы с Наной ухали в северный эмират Шарья, где провели три беззаботных дня в клубе «Мирабелла», иначе говоря, загорали, плавали и пили экзотические, вполне алкогольные напитки. Шарья известен европейскими порядками.

В четверг я улетала обратно в Брюссель. На прощание мне вручили два подарка. От Наны – специальную карточку компании «Gulf», которая давала мне право бесплатно заправлять машину бензином в течение года. А шейх Халид подарил мне позолоченную статуэтку верблюда.

– Пусть этот скромный талисман принесет вам здоровье и удачу, – сказал шейх, – а главное, выносливость. И, пожалуйста, приезжайте снова. Я уверен, что вы полюбите наши пустыни и наши пески.

Намек на мою мигрень во время верблюжьих бегов был очевиден.

– Благодарю вас, шейх Халид, я очень тронута. – Мой голос струился, как малиновый сироп из опрокинутой бутылки. – А вы приезжайте к нам в Новую Англию кататься на горных лыжах. Я уверена, что вы полюбите наши горы и наши снега.

Меня снова усадили в белый «роллс-ройс», и я снова неслась по тонкому, как стрела, Мухта-бриджу. А так как я из гордости не попросила Нану сфотографировать меня на фоне этого белого чуда, нет никаких доказательств, что эта история – чистая правда.

Испанское каприччио

В Севильском университете

В Севилье у Вити было запланировано деловое свидание. Он должен был обсудить с заведующим кафедрой Computer Science Севильского университета возможность совместных исследований и обмена студентами в рамках культурного сотрудничества. Телефонные переговоры продолжались около года, и вот, наконец, им предстояло встретиться.

Входя в мрачное, торжественное здание университета, поневоле робеешь и забываешь об оставленных за тяжеловесными воротами извилистых, полных музыки и света улочках Севильи, об отворенных настежь двориках (патио) с фонтанами и цветами, об изящных, кокетливых девушках с балетными осанками, о манящих запахах паэльи из таверн, о легкомысленном, нарядном городе, созданном для опер и любви.

Университет, в прошлом табачная фабрика, построенный в XVIII веке, был задуман как гигантский памятник андалузского барокко, уступающий по величине и уродству только Эскуриалу, дворцу короля под Мадридом.

Несмотря на толковые объяснения секретарши, мы проблуждали по университетским лабиринтам около получаса, прежде чем взобрались на башню, в которой располагалась кафедра Computer Science. Из этой башни в кабинет завкафедрой надо было спускаться по внутренней винтовой лестнице, держась обеими руками за чугунные перила. На лестнице было темновато, витражные круглые окна пропускали слабый зеленоватый свет, над нами что-то шуршало и шелестело. Я боялась, что на меня прыгнет разбуженная летучая мышь.

Но кабинет оказался светлым и просторным, с вполне современной мебелью, суперкомпьютером «NeXt» и факсом «Panasonic».

Заведующая кафедрой, профессор Леона Кампала, высокая, стройная дама лет тридцати пяти в темно-синем костюме и тяжелых роговых очках, встала из-за стола и без улыбки поздоровалась, сделав несколько шагов нам навстречу. Блестящие, цвета вороньего крыла волосы стянуты на затылке тяжелым узлом. Ни серег, ни колец, ни браслетов. Единственная дань женственности – три верхних расстегнутых пуговицы белоснежной блузки, приоткрывающие смуглую, нежную кожу.

Профессор Кампала предложила нам фрукты, минеральную воду и пригласила сотрудников кафедры спуститься к ней в кабинет на заседание. Ее английский был безупречен. Равнодушно-любезное выражение лица, скупая жестикуляция и весь ее деловой облик не давали никакого повода для двусмысленных толкований. И все же… Это лицо волновало, я не могла отвести от него глаз. Леона Кампала была красива какой-то странной и дикой красотой. Прямой, чуть длинноватый нос, полные, чудесно вырезанные губы, за ними «мерцали» зубы белее очищенных миндалин. Вот она сняла очки и потерла пальцем переносицу – жест, столь привычный для близоруких. Глаза у профессора чуть раскосые, и было в них чувственное, и в то же время жестокое выражение. А ведь когда близорукие снимают очки, их взгляд обычно беззащитен и откровенен…

Я попыталась вникнуть в суть их беседы. Обсуждался компьютерный язык «Ада». Я вспомнила о романе Набокова «Ада» и спросила, в честь кого назван этот язык.

– В честь графини Ады Лавлейс, дочери лорда Байрона, – ответила Леона Кампала.

– Она имела какое-нибудь отношение к программированию?

– Самое непосредственное. В середине XIX века английский математик Бэббидж придумал нечто, что он назвал «аналитический вычислительный мотор». Конечно, при той технологии создать компьютер он не сумел, но его идеи далеко опередили его время. Свое открытие он описывал в письмах к графине Лавлейс, с которой много лет состоял в дружеских отношениях. После смерти Бэббиджа Ада опубликовала его труды со своим предисловием. Кроме того, научному миру графиня была известна тем, что переводила на английский язык работы итальянского математика Менабреа… В научных компьютерных кругах Аду Лавлейс называют первым в мире программистом, и в честь ее назван этот компьютерный язык.

Витя не возражал, но потом опроверг эту легенду. То есть все факты Леона Кампала излагала правильно, включая название языка в честь графини. Но ее предисловие к Бэббиджу и переводы Менабреа не оказали никакого влияния на теорию и практику программирования. Программисты любят легенды так же, как спортсмены, поэты, повара и музыканты…

Совещание окончилось. Леона Кампала встала из-за стола. Крепкое рукопожатие, церемонный наклон головы. Обращаясь к своему сотруднику, ассистенту кафедры Хуану Орсону, она попросила проводить нас. Я не могла отделаться от ощущения, что эти холодновато-надменные манеры являются не естественным поведением профессора Кампалы, а результатом тренировки, некой ширмой, скрывающей страстную, необузданную натуру…

Мы вышли на залитую солнцем площадь Испании.

– Какая красавица ваша заведующая кафедрой, – сказала я Хуану Орсону.

– Красавица-то красавица, – усмехнулся Хуан, – а нрав бешеный, вся в прапрапрапрабабку.

– Вы знакомы с ее прапра?

– Все с ней знакомы, весь мир. Леона Кампала – прямая прапра… не помню, сколько там, праправнучка Кармен. Перечитайте внимательно новеллу Мериме, то место, где описывается внешность прекрасной цыганки. И вы убедитесь, что прабабка и правнучка похожи как две капли воды…

Мои корриды

Если вы приехали в Испанию больше, чем на две недели, коррида вольно или невольно «постучится к вам в дом». Скорее всего, вы хоть один раз пойдете на нее из любопытства. А если не пойдете, вам покажут ее по телевизору. Вырубите телевизор – репортаж о корриде передадут по радио. Если у вас есть испанские друзья, они непременно заведут разговор о корриде. А если друзей нет, вы услышите обсуждение корриды за столиками в баре или ресторане.

В Испании от корриды не уйти. Вы можете страстно любить ее, как почти все испанцы, или ненавидеть ее, как большая часть просвещенного человечества. Но рано или поздно коррида вас «достанет».

Впервые я увидела бой быков в Толедо, в наш первый приезд в Испанию. Мы подъехали к Толедо в субботу после полудня. Город внезапно возник за поворотом на правом берегу реки Тахо – желтые выветрелые стены на фоне пронзительно-синего неба. Ни ветерка, ни людских голосов, ни автомобильных гудков. Только палящее солнце и звон цикад. Казалось, город замер на время сиесты, и было бы кощунством нарушать его тишину ревом мотора. Мы оставили машину у ворот Сан-Мартино и вошли в Толедо пешком. Однако тишина его оказалась обманчивой. Узкие кривые улочки были полны возбужденными горожанами. Через два часа за городскими воротами Пуэрто-дель-Соль на стадионе Пласа де Торос должен состояться бой быков.

Мы тоже купили билеты. По цене делятся они на множество категорий. У барьера, справа от ворот, слева от ворот, около судьи-президента и вдали от него. И, главное, на солнце, в тени или полкорриды так, а полкорриды эдак. Мы выбрали последнее – sol у sombra.

За час до начала корриды меня охватило странное возбуждение, хотя по натуре я совсем не кровожадна. Отчего бы это? Проведя сама с собой трехминутный сеанс психоанализа, я поняла, что энтузиазм объясняется не столь жаждой увидеть мертвого быка или искалеченного тореадора, сколь желанием приобщиться к духовному миру Эрнста Хемингуэя, самого любимого писателя моей юности, который был помешан на корриде и тореадорах.

В развешенных по всему городу афишах объявлялось, что в предстоящей корриде участвуют трое талантливых тореадоров-новичков: Нино де ла Капеа, Христиан Нименьо II и Хосе Йойо.

– Обратите особое внимание на Христиана Нименьо, – посоветовал нам хозяин отеля «Лабрадор». – Это будущая суперзвезда. Он ловок, как пантера, быстр, как ягуар. И глаз его точен, как глаз орла. Бьет без промаха.

Около шести часов вечера весь город устремился к Пласа де Торос. Неслись наперегонки машины, мотоциклы, велосипеды, стекались людские ручейки и потоки. У входа раздавались программы боя и календари будущих сражений. Зрители приходили целыми семьями со стариками и грудными детьми, с ящиками пива и мехами с вином. Служители в красных униформах предупредительно усаживали зрителей на места…

Но вот трибуны затихли, грянули медные трубы, начался парад. Первыми появились тореадоры: Капеа в малиновом костюме с серебром, Хосе Йойо – в желтом с блестками. Главный герой, Христиан Нименьо, был облачен в белое с золотом. Он был так ослепителен, что у некоторых зрительниц (например, у меня) пересохло в горле.

Затем появились куадрильи, а за ними пикадоры на покрытых яркими попонами лошадях. Шествие заключали мулы в разноцветных сбруях с лентами и цветами, вплетенными в хвосты. Процессия сделала почетный круг вдоль трибун и скрылась. В центре арены остался один матадор. И тотчас из корраля выпустили быка. Черный, весящий полтонны красавец по имени Бито-Бито вылетел из-за ворот, как смерч, низко опустив морду и вздымая копытами песок.

На огромной арене, рядом с разъяренным быком, фигурка матадора выглядела беспомощной и хрупкой. Вот он начал дразнить быка, размахивая перед его носом малиновым плащом, подбитым желтым шелком. Он почти танцевал – так изящна и грациозна была его пластика, и, казалось, ничто не предвещает кровавой развязки.

Но вот появились пикадоры. Бык забыл о матадоре, развернулся и ринулся на них в атаку. Пикадор подставил ему лошадиный бок, и Бито-Бито с налету врезался рогом в попону. Лошади с пеной на мордах дико шарахались и хрипели, бык таранил попону… еще секунда… и он распорет лошади брюхо. И в этот миг пикадоры вонзили копья быку между лопаток. Бык на секунду оцепенел от боли, по блестящей от пота шкуре потекли струйки крови.

От жестокости этой картины у меня просто остановилось сердце, а вегетарианец Витя побелел и, закрыв лицо руками, бормотал: «И за этот ужас мы заплатили 50 долларов». Но порочность человеческой натуры беспредельна. Если во время первого боя я была в слезах от жалости к быку, то во время третьего я услышала свой собственный хриплый вопль:

– Нименьо, пошевеливайся!!! Ты матадорро или ветеринар-ро?!

Христиан Нименьо, с нежным, боттичеллиевским лицом, был, несомненно, любимцем публики. Белый, расшитый золотом костюм сидел на нем безупречно, движения были стремительны и плавны, и когда он, вытянувшись в струну, подошел, вернее, подтанцевал к быку с парой поднятых для удара бандерилий, люди на трибунах затаили дыхание. Вот он поднялся на носки почти вплотную к бычьей морде, отклонился назад, как оттянутая струна, и высоко поднял руки. Это длилось мгновенье, но мне показалось – вечность. Бык рванулся, навис над ним… и в этот миг Нименьо вонзил бандерильи в бычий загривок точно под прямым углом.

Наступили последние минуты боя. Нименьо один на один с раненым быком. Окровавленный бык, словно каменное изваяние, стоит, расставив ноги, в центре арены. Нименьо подтанцовывает к нему с алой мулетой в левой руке и со шпагой в правой. Начинается «танец смерти». Нименьо встает перед быком на колени. Вот он взмахнул мулетой и задел ее краем бычью морду. Бык по-прежнему неподвижен и, словно завороженный, следит за развевающейся мулетой. И вдруг, как молния, бросается на тореадора. Его рога разрывают шелковую ткань, и по ней расплываются пятна бычьей крови. Но Нименьо успел вскочить на ноги и увернуться. Новая атака. Бычий рог скользит вдоль груди, но промахивается, а Нименьо поворачивается к быку спиной и медленно, не удостоив даже взгляда через плечо, удаляется от быка на пять-шесть шагов. В эти секунды он совершенно беззащитен. Бык низко наклоняет морду… Бросок… Нименьо резко поворачивается, молниеносный взмах шпагой… и мертвый бык валится на бок.

Восторженный рев на трибунах. Медные трубы возвещают победу. На арену выезжает пара разукрашенных мулов. Служители отрезают мертвому быку ухо и на серебряном блюде передают президенту. Затем, под свист и улюлюканье толпы, на быка накидывают петлю, и мулы уволакивают его с арены…

Это показалось мне несправедливым. Бык дрался отважно, погиб в честном бою и не заслужил глумленья. Проводить его в другой мир следовало с уважением…

Сияющий победитель совершает вдоль трибун круг почета. К его ногам летят цветы, шапки, мехи с вином. Он должен поднять каждую шапку и умудриться бросить ее владельцу в руки. Он должен поднять цветы и разбросать дамам на трибунах. И он должен отпить из каждого меха. Нименьо высоко поднимает мехи, запрокидывает голову, и вино, алое, как кровь быка, тонкой струей течет ему в рот. На трибунах ликование. В это время президент решает, достойно ли тореадор провел бой, заслужил ли он высшую награду – ухо мертвого быка. Гром медных труб возвещает, что заслужил. Нименьо подходит к президенту, отдает низкий поклон и получает свою награду. Сейчас он, держа высоко над головой бычье ухо, совершит по арене второй круг почета и затем бросит его своей избраннице – даме, которой он посвятил этот бой.

Трибуны затихли. Христиан Нименьо, явно томя зрителей, медленно идет вдоль трибун. Вот он останавливается напротив нашей и… с размаху кидает ухо мне на колени…

Тысячи голов повернуты ко мне, тысячи глаз устремлены на меня. На коленях валяется бычье ухо, белые джинсы в бурых пятнах бычьей крови. Я, зажмурившись, кричу от ужаса, и крик мой тонет в восторженном свисте и буре оваций.

И вдруг стадион замер. Через два человека от меня поднимается с места молодая девушка с пышной копной рыжих волос. Ее взор горит испепеляющей ненавистью. Искаженное яростью юное лицо не менее устрашающе, чем морда разъяренного быка. Она направляется ко мне, и я понимаю весь ужас происходящего.

Наш герой Нименьо, «ловкий, как пантера, с глазом, метким, как у орла», промахнулся. Рассыпаясь от его имени в извинениях по-английски, с вкраплениями нецензурных выражений по-русски, я беру в руки это кошмарное ухо и передаю его законной владелице.

Одобрительный рев трибун возвещает, что мой жест оценен по достоинству. Ни одна нормальная испанка не отдаст добровольно бычье ухо – символ любви и победы. Любая нормальная испанка готова расплатиться за этот сувенир вырванными волосами, выцарапанными глазами и разодранным в клочья платьем.

Барышня благодарно улыбается сквозь слезы, целует меня и приглашает нас с Витей поужинать после корриды с ней и ее женихом Христианом Нименьо.

Ресторан «Кастильские ночи» выдержан в простодушно-милитаристском духе. На стенах висят скрещенные шпаги и коллекция пистолетов. По углам – рыцари в стальных доспехах. С низких потолков свешиваются мехи с вином. Шляпы, шарфы и плащи нацепляются в холле на вбитые в стены бычьи рога. Официанты носятся как безумные. Визит Христиана Нименьо – великая честь: обожание и популярность тореадора-звезды в Испании может сравниться с популярностью Леди Гага в Америке. Вот из кухонных глубин выплыл шеф-повар и витиевато изложил особенности меню. Мы ни слова не понимаем по-испански, но готовы поклясться, что он говорил стихами. Возможно, из Лопе де Вега.

На закуску были поданы маринованные осьминоги и печеные крабы. За ними последовал чесночный суп, салаты и баранина на косточках – caldereta de cordera. Эти деликатесы запивались знаменитым местным вином «Val de Paniza».

Весь ресторан следит за каждым нашим движением, ловя момент, когда будет удобно подойти и попросить у Нименьо автограф. Такой момент не наступает. Тореадор увлечен беседой с новыми русско-американскими друзьями, и деликатные испанцы не рискуют нарушить «исторический ужин».

Христиану Нименьо 21 год. Он – потомок старинного андалузского рода. И он, и его невеста Долорес неплохо говорят по-английски. Она – студентка Мадридского университета, будущий микробиолог. А Христиан Нименьо II – потомственный тореадор. Его дед, Христиан Нименьо I, был прославленным на весь мир тореадором и закадычным другом Хемингуэя. Писатель специально прилетал в Испанию, чтобы присутствовать на его корридах. К сожалению, дед окончил свой жизненный путь на рогах у быка… Впрочем, таковы особенности данной профессии. Его сына звали тоже Христианом Нименьо. Однако порядкового номера к своей фамилии он получить не удостоился. Он ненавидел быков и увлекался мотоциклетным спортом. И разбился на треке, когда нашему Нименьо было три года. Вот почему юный тореадор получил к своей фамилии номер II.

На столе догорели свечи. Ужин подошел к концу… Наутро мы уезжали в Кордову, а наши новые друзья в Мадрид, где Христиана Нименьо II ожидала «Грандиоса коррида де торос». Мы расцеловались, обменялись адресами и несколько лет получали от них к Рождеству поздравительные открытки.

В мой последний приезд в Испанию я дала себе слово воздержаться от боя быков. Но как дала, так и нарушила. Как-то в субботу позвонила наша местная приятельница Марта и пригласила к себе в гости.

– Сегодня очень важная коррида, вся Испания будет сидеть у телевизоров, и я с друзьями в том числе. Приходите, вам будет интересно.

И мы пошли… Оказалось, что это была прощальная коррида знаменитого тореадора Паломо Линареса. В тот день ему исполнилось 53 года, и он уходил на пенсию.

Обычная коррида состоит из трех частей. В каждой участвует один бык и один тореадор. Коррида Паломо Линареса была необычной. Эта была коррида-solo, коррида-бенефис, в которой синьор Линарес победил шесть быков. И весь сбор от корриды пошел в пользу… Международного Красного Креста.

Хотя Шопенгауэр говорил, что «цель оправдывает средства», но простодушное сочетание массового убийства животных с Красным Крестом меня немало поразило.

Если вы любите корриду, по телевизору ее смотреть даже интереснее, чем в натуре. Крупный план позволяет видеть выражение лица тореадора, каждый изгиб его тела, малейшее его движение. Вам даже кажется, что вы слышите, как он шепотом разговаривает с быком: «Ну, давай, милый, дорогой, шевелись!» Но на последней стадии боя вам показывают чудовищное по жестокости зрелище. Всюду – кровь, кровь, кровь. Кровь струится по вздувающимся блестящим бокам прекрасного животного… Кровь хлещет из пасти… Налитые кровью, обезумевшие от боли глаза…

Паломо Линарес убил пять быков. А с последним, шестым, произошло вот что. Уже его кололи пикадоры, уже в него вонзали бандерильи, уже Линарес начал свой зловещий танец смерти. Но вдруг остановился, подошел к барьеру и о чем-то посовещался с президентом корриды. Президент кивнул, тореадор сделал знак рукой, и из корраля выпустили волов и погнали на середину арены, чтобы привлечь внимание быка. Бык их заметил и ринулся в атаку. Служители, хлеща волов кнутами, стали разворачивать их обратно в корраль. Бык погнался следом за ними и тоже скрылся с арены. Трибуны воем и свистом одобрили эту акцию.

– Что это значит? – стали мы теребить Марту и ее друзей.

– Паломо Линарес помиловал последнего быка за его благородство, смелость и редкие бойцовые качества.

(Естественно, что мы с Витей не уловили никакой разницы между поведением этого быка и пяти предыдущих.)

– Что же теперь с ним будет?

– Подлечат и отправят на ферму давать потомство.

На столе дымился котелок с отлично приготовленной паэльей – испанской версией плова с курицей, мясом и моллюсками в ракушках. В бокалах алело, как расплавленный рубин, любимое арагонцами вино «Rioja».

Обсуждение корриды казалось неизбежным. Мы с Витей решили не деликатничать, и у нас состоялся такой обмен мнениями.

Мы: Как нормальные, цивилизованные люди могут смотреть без содроганья на раненое, истерзанное животное?

Они: Коррида – спорт, в котором побеждает сильнейший.

Мы: Какой же это спорт? Коррида – это убийство, потому что у быка нет никаких шансов.

Они: А какие шансы у коров, быков, свиней и овец, миллионы которых ежедневно забивают на бойнях?

Мы: Есть разница – убивать для поддержания жизни или для развлечения. Скот специально выращивают для человеческих нужд.

Они: Человек может прекрасно обходиться без мяса – посмотрите на вашего мужа. К тому же этих бойцовых быков тоже специально выращивают для корриды. Если бы не коррида, их бы вообще не было в природе. А так они живут, пока не умирают в честном бою.

Мы: Если это честный бой, уберите пикадоров и бандерильеро. Оставьте двух противников – быка с его рогами и тореадора с мулетой и саблей. Конечно, бык сильнее. Но тореадор умнее и хитрее. В этом случае «кто – кого» приобретает философское значение, потому что тогда это противоборство грубой животной силы и силы человеческого интеллекта.

Наша хозяйка Марта включила музыку. Ее жених Леон потянулся и зевнул. Их подруга Соня подошла к зеркалу и убедилась, что прическа в порядке. Было очевидно, что «философский» спор о корриде им смертельно наскучил.

Каково же было наше ликование, когда несколько дней спустя мы увидели, что расклеенные по городу афиши о предстоящем в Сарагосе бое быков залиты красной краской. Значит, что-то все-таки сдвинулось в испанском сознании.

Кто бы вы ни были – члены общества защиты животных, вегетарианцы или просто добрые люди, – спасибо вам за то, что протянули быкам свои милосердные руки!

По следам дона Эрнесто

В юности мы бредили Хемингуэем. Он был не просто самым любимым писателем, он был нашим идолом. Над моей кроватью висела увеличенная фотография Божества в кепке, рубахе из рыболовной сети, с трубкой в зубах. Фотография поменьше – в профиль, во весь рост, – стояла на письменном столе. Третья была заложена в паспорт и повсюду кочевала со мной.

Помню, мне дали на два дня циркулирующий в самиздате почти нечитабельный пятый машинописный экземпляр романа «По ком звонит колокол». Я обзвонила друзей, мы уселись на пол в кружок и, передавая друг другу страницы, читали ночь напролет.

«Роберт Джордан лежал за деревом, сдерживая себя, очень бережно, очень осторожно, чтобы не дрогнула рука. Он ждал, когда офицер выедет на освещенное солнцем место, где первые сосны леса выступали на зеленый склон. Он чувствовал, как его сердце бьется об устланную сосновыми иглами землю».

Закончив последний абзац, я заперлась в ванной, чтобы не мешали рыдать, а когда все ушли, начала шестисотстраничную рукопись с начала.

Мы знали наизусть многие рассказы и целые главы из его романов. Подражая кумиру, мы и друг с другом разговаривали короткими, отрывочными фразами, копируя типичные хемингуэевские диалоги. Например, из «Прощай, оружие»:

– Слышишь – дождь.

– Сильный дождь.

– А ты меня никогда не разлюбишь?

– Нет.

– И это ничего, что дождь?

– Ничего.

– Как хорошо. А то я боюсь дождя.

– Почему?

– Не знаю, милый. Я всегда боялась дождя.

– Я люблю дождь.

– Я люблю гулять под дождем, но для любви это плохая примета.

– Я тебя всегда буду любить.

Текст, прямо скажем, малосущественный, но подтекст нам казался бездонной глубины. Играя в его героев, мы и себе придумывали роли. Мы писали друг другу письма хемингуэевским телеграфным стилем, за которым в пресловутом подтексте тоже пытались выразить горечь нашего потерянного поколения.

Несколько раз в жизни, к сожалению, безуспешно, я пыталась проникнуть во «взаправдашний» мир Хемингуэя.

Через полгода после приезда в Штаты американские друзья пригласили меня погостить во Флориде, в Ки Бискэйне. Там на пристани пришвартовываются моторные катера после рыбной ловли.

Трое рыбаков поднимали краном огромную рыбу-меч. Вокруг собрался народ, и молодые люди возбужденно рассказывали, как эту рыбу ловили… Мне послышался прямой текст из повести «Старик и море». А сами ребята казались живым воплощением Гарри Моргана из романа «Иметь и не иметь» – рослые, белокурые, в клетчатых рубахах, на загорелых руках сверкают рыбная чешуя и капли морской воды. Меня закрутил такой эмоциональный смерч, что я забормотала на своем убогом английском, как я обожаю Хемингуэя и какое счастье, что мне довелось встретить прототипов его героев. Похоже, рыбаки этой фамилии никогда не слышали. Они уставились на меня с изумлением. Наконец, один сказал: «What are you talking about, ma-am?» («О чем это вы толкуете?») Второй, более учтивый, протянул мне руку: «Джим Хоган. А вас как зовут?» А третий, грубиян, пробормотал: «What a nuts!» («Какая-то ненормальная!»)

В студенческие годы моим любимым романом была «Фиеста» («И восходит солнце»), а любимой литературной героиней – Брет Эшли.

«Брет – в закрытом джемпере, суконной юбке, остриженная, как мальчик, – была необыкновенно хороша… Округлостью линий она напоминала корпус гоночной яхты, и шерстяной джемпер не скрывал ни одного изгиба…»

Видит Бог, нелегко было на нее походить. Леди Брет, богатой титулованной англичанке, в романе тридцать четыре года. Она окружена стаей поклонников, умна и красива. Ее небрежная элегантность подчеркивается мужской фетровой шляпой. Она выше нравственных предрассудков и настолько раскована и свободна, что, любя Джейка, интенсивно крутит романы то с Робертом Коном, то с Майклом, то с тореадором Педро Ромеро.

Мне тогда было семнадцать лет. Ни титула, ни денег, ни любовников, ни фетровой шляпы. Есть только короткая стрижка и юбка с джемпером. Невозможность быть Брет Эшли рождала километры рифмованных жалоб. Некоторые я помню до сих пор:

Мы не поедем на трек Вигорелли,

Не будем бегать на лыжах в Скво Вэлли.

В Ла Скала оперу слушать не будем,

И не съедим апельсиновый пудинг.

Нас на Ямайке никто не увидит.

И никогда, никогда на Таити

Не приплывет наша черная яхта.

Нам остаются Разлив или Лахта,

Нам остается мороз и смятенье,

И даже чаю с вишневым вареньем

Нам негде выпить и негде согреться,

И охладить воспаленное сердце.

Действие «Фиесты» происходит в Париже, Памплоне и Сан-Себастьяне. Существование Парижа у меня не вызывало сомнений, и мое отношение к нему прекрасно выразил бард Юра Кукин:

Ну что, мой друг, молчишь?

Мешает жить Париж.

Смотри, смотри, кругом тебя тайга.

Подбрось-ка дров в огонь,

Подумай о другом.

Он там, а мы у черта на рогах…

А вот Памплона и Сан-Себастьян, казалось, вообще не существуют в реальном мире, а являются выдумкой Хемингуэя вроде гриновских Зурбагана и Гельгью.

Когда я, наконец, впервые очутилась во Франции, то начала «открытие» Парижа именно с Хемингуэя. Я отправилась на Монпарнас, в «Купол» и «Ротонду» – любимые кафе моего кумира, надеясь ощутить их особую атмосферу и литературный дух. Разговорившись с хозяином «Ротонды», я спросила, помнит ли Хемингуэя кто-нибудь из служащих. «Нет, – сказал он. – Никого из тогдашнего персонала уже нет в живых». В утешение он подарил мне копию меню. На ярко-оранжевой обложке – факсимильные росписи знаменитых посетителей. Каких имен там только нет! Хемингуэй со всей своей компанией, включая Скотта Фитцджеральда и Эзру Паунда, Сартр, Кокто, Пикассо, Модильяни, Матисс, Брак, Шагал, Коро, Леже, Утрилло. А также Ленин и Троцкий…

Но за столами совсем другие лица. Много молодых арабов, новых хозяев жизни. Непринужденно развалясь, с висящей в углу рта сигаретой, они привычным взглядом покупателей оценивают входящих девушек и сплевывают под ноги жевательную резинку… Иначе говоря, и дух, и атмосфера знаменитой «Ротонды» навсегда канули в Лету.

И вот, наконец, Испания… И легендарные Памплона и Сан-Себастьян оказались не вымыслом писателя, а реальными городами. Памплона, столица Наварры, расположена на высоком плато и представляет собой как бы подступ к Пиренеям. С ее городских стен открывается прекрасный вид на горы и на Рио Арга.

В начале XX века Памплона представляла собой забытый Богом маленький, сонный городок. Но судьба его чудесным образом изменилась после того, как в 1920 году туда впервые приехал Хемингуэй, написал роман «Фиеста» (переведенный на 127 языков) и силой своего таланта превратил провинциальную Памплону в место хемингу-эевского паломничества.

Мы решили, вооружившись романом «И восходит солнце», приехать в Памплону и, по следам Хемингуэя и его героев, окунуться в пучину фиесты… Мы мечтали остановиться в отеле «Монтойа», где жил он. Потолкаться в его любимом кафе «Ирунья». Поболтать с болельщиками корриды – «aficionado». Попробовать его любимые вина и блюда. Посмотреть на его любимое зрелище – бег с быками. А потом податься в Сан-Себастьян…

Мы позвонили в туристическое бюро, чтобы зарезервировать номер в отеле «Монтойа». Литературно подкованный агент с полуслова понял наши намерения и объяснил, что дон Эрнесто – так в Испании зовут Хемингуэя – назвал «Монтойей» отель «Квинтана». Но «Квинтаны» давно не существует. И вообще, резервировать отель на время фиесты следует за год вперед. Свободные номера имеются в отеле «Карлтон Риоха», в городе Логроньо, в 90 километрах от Памплоны. Там-то, ругаясь на тему «раньше надо было чесаться», мы и провели ночь перед фиестой.

«Бег с быками начинается в 8 утра, – сказал нам портье отеля, – но чтобы увидеть хоть что-нибудь, вы должны занять места заранее…»

Мы выехали в 5 часов утра, уверенные, что доедем за час. Не тут-то было. В кромешной тьме узкая, петляющая между холмами дорога была забита машинами, автобусами, грузовиками. Народ валил на праздник Сан-Фермии целыми деревнями, поселками и городами. Когда мы подъехали к Памплоне, часы на городской башне пробили семь.

Въезд в город автомобилям был запрещен. Для парковки были выделены поляны и футбольные поля на окраине города. В центр Памплоны, на площадь Кастилии, можно добраться только пешком.

Вот как Эрнест Хемингуэй описывает начало фиесты:

«В воскресенье… ровно в полдень, фиеста взорвалась. Иначе этого назвать нельзя… Она продолжалась день и ночь… Пляска продолжалась, пьянство продолжалось, шум не прекращался. Всё, что случилось, могло случиться только во время фиесты. Под конец всё стало нереальным, и казалось, что ничто не может иметь последствий… Все время было такое чувство… что нужно кричать во весь голос, если хочешь, чтобы тебя услышали. И такое же чувство было при каждом поступке. Шла фиеста, и она продолжалась семь дней…»

Вместе с толпой мы двинулись к центру. В семь утра двери баров и кафе были распахнуты настежь и полны народу. Оттуда неслись песни, вопли и взрывы хохота. У дверей, прямо на панели, сидели компании молодежи. Одни пили кофе с круассанами, другие тянули пиво из бутылок или глотали что-то покрепче из плоских фляжек, а некоторые, уронив головы на грудь, досыпали последние мгновенья. Мимо, под какофонические звуки дудок, флейт, труб и барабанов двигались странные процессии. Кто в ритме сарабанды, кто вприсядку, кто – дикими прыжками задом наперед. Почти все – мужчины, женщины и дети – были в белых рубашках и белых брюках, с красными поясами и красными платками на шеях. Мы в первом же ларьке купили и надели на себя белые футболки с быком на груди и красные платки.

Из боковых улочек и переулков вливались на главную улицу потоки людей, стремящихся протиснуться к загородкам, внутри которых пролегала «трасса», по которой будут бежать быки. Этот ритуал называется encierro и повторяется каждое утро в течение семи дней фиесты.

Быков, которые в этот день участвуют в корриде, выпускают одновременно из корраля, и они, обезумев от свободного пространства, музыки, диких криков, воя и свиста толпы, несутся в панике по улицам через весь город в цирк. А перед ними бежит толпа любителей острых ощущений. Они подвергаются смертельной опасности не столь быть затоптанными быками, коих всего шесть, сколь быть раздавленными другими участниками бега, которых несколько сотен. Кстати, женщинам участвовать в encierro запрещено – какая дискриминация!

Участников и быков отделяют от зрителей двойные барьеры. За ними скопились кареты скорой помощи, полицейские машины и толпы людей.

Это народ приезжий, вроде нас. Жители Памплоны, у которых вдоль трассы encierro живут родственники или друзья, свисают с подоконников, оккупируют крыши и балконы. Мальчишки обвиваются вокруг водосточных труб.

На самих загородках, как птицы на шестах, сидят, скрючившись, самые заядлые любители encierro. Три девушки из Новой Зеландии признались, что заняли места в два часа ночи. Они ерзали и стенали, что у них онемели и отнялись конечности.

Между двумя барьерами прохаживаются, переговариваясь врачи, санитары, полицейские, репортеры и кинооператоры. Пожилой учтивый француз посторонился, пропуская меня вперед, и я оказалась прижатой к барьеру. Кеды новозеландок, сидящих на нем, касаются моей головы. Фото- и видеокамеры нацелены. Без одной минуты восемь. Народ затих и город замер…

Бам! Взвивается ракета, и одновременно раздаются выстрел старта, бой часов, далекий гул, улюлюканье и вой толпы. Народ вокруг сжимается, превращаясь в единый, возбужденный в предвкушении крови, организм. Крики, клубы пыли, топот, черный, блестящий бок быка, мелькают ноги, красные шейные платки… Вопли ужаса, кто-то падает… еще один… Мечутся санитары с носилками… Дежурные кареты скорой помощи включают оглушительные сирены… Длилось это всё не больше пяти минут.

Быки и сопровождающие их лица промчались. Топот и вопли удалились в сторону цирковой арены. Народ отлепляется от барьеров и бросается к машинам скорой помощи. Полицейские очищают путь санитарам. Зрители с вытянутыми шеями и горящими глазами плотным кольцом окружают носилки с жертвами. Раздутые ноздри чуют запах крови… Щелкают фотоаппараты…

Что же именно так возбуждало дона Эрнесто в enci-erro? Биографы утверждают, что сам Хемингуэй никогда не принимал участия в беге с быками, то есть не подвергал себя риску быть раздавленным, затоптанным или вздернутым на рога. Иначе говоря, источником его вдохновения вовсе не был сладкий ужас грозящей ему опасности, его «личной» игрой с огнем. Он выступал как соглядатай, и манило его зрелище чужой крови, вид чужой боли, ощущение опасности, грозящей не ему.

А что сегодня притягивает, как магнит, десятки тысяч туристов со всех уголков планеты? Памплона не знаменита ни своей архитектурой, ни концертами, ни музеями, ни даже своей кухней. Воспетое Хемингуэем памплонское коронное блюдо trucha con jamon – форель с ветчиной – показалась мне противоестественным сочетанием (так же, впрочем, как и бобы с перепелками).

Центром всеобщего притяжения была площадь Кастилии. Она окружена по периметру аркадами, в которых скрываются модные бутики, винные погребки, сувенирные лавки, кафе, рестораны и бары. Существует и кафе «Ирунья», но никакой хемингуэевской «меморабилии» в нем не видать. Грубые алюминиевые столы и стулья, грубые крестьянские лица. Мы дождались, пока освободится столик и заказали две бутылки наваррского вина розадос. Биограф Хемингуэя, Карлос Бэйкер, утверждает, что дон Эрнесто так любил наваррское розадос, что возил его с собой во флягах по всей Испании.

Вино оказалось дешевым и кислым, без всякого букета. За дни фиесты мы перепробовали все знаменитые rosados – «Segnorio de Sarria», «Malon de Echaide», «Castillo de Irache»… Увы! Прелесть этих вин нам так и не открылась.

К полудню фиеста набрала темп, или, как писал Хемингуэй, «взорвалась». По площади двигались немыслимые процессии ряженых. Среди них возвышались на

ходулях картонные гиганты – трехметровые рыцари, благородные сеньоры, священники, бандиты. Свистели дудки и свирели, оглушительно били барабаны, в разных концах вспыхивали и угасали пляски. В барах пели, пили, орали, хохотали. Солнце палило нестерпимо.

У входа в цирк, где каждый вечер в течение фиесты происходит бой быков, установлен памятник дону Эрнесто – гранитный бюст на гранитном постаменте. Его шея обвязана алым платком – символом праздника Сан-Фермии. Надпись по-испански:

ERNEST HEMINGWAY

premio Nobel de literatura

amigo de este pueblo у

admirador de sus

FIESTAS

LA CIUDAD DE PAMPLONA

SAN FERMIN

1968

(Эрнесту Хемингуэю, нобелевскому лауреату по литературе, другу нашего города и поклоннику наших фиест. Город Памплона. Сан-Фермин, 1968.)

Мы расположились около памятника в тени вяза и устроили типичный хемингуэевский ланч – белые анчоусы, помидоры, маринованные щупальца осьминога, с его любимым вином «Senorio de Sarria Rosado».

Началась сиеста. Уставший народ начал «выпадать в осадок». На газонах, на тротуарах и просто на проезжей части улиц лежали, подложив под головы рюкзаки, тысячи разморенных жарой и выпивкой туристов. Повсюду валялись пустые банки, бутылки, пакеты, газеты – казалось, что за неделю Памплона просто утонет в своих собственных отходах. Город уснул и затих до шести часов вечера. Когда спадет жара, Памплона взорвется снова. Во время боя быков будет литься кровь, вино и пиво, из гигантских мешков зрителей будут посыпать мукой, сотни музыкантов огласят воздух какофонической оргией звуков, небо до рассвета будет пылать от фейерверков. Но вот что любопытно. Несмотря на всё безумие праздника Сан-Фермин, в городе нет ни изнасилований, ни грабежей, ни драк, ни хулиганства. Обычно замкнутые, сдержанные испанцы (и их гости) будут напиваться, плясать, орать, скакать, кувыркаться, выпускать накопившиеся за год «пары», то есть расслабляться.

Возможно, это зрелище покажется кому-то не слишком привлекательным. Но я убеждена, что участие в празднике «с открытой душой» может подлечить нервную систему, потому что фиеста, несомненно, является несколько диковатым и варварским аналогом американской психотерапии. И кто знает, какая терапия полезней?

Безумие фиесты продолжается неделю. В последний вечер город огласится песней, полной жалоб и стонов: «Pobre de mi, pobre de mi!» – «Бедный я, несчастный я! Сан-Фермин так быстро пролетел!».

На следующий день народ разъедется, возвращаясь к своей рутинной, полной забот и тревог жизни, и Памплона вновь превратится в сонный провинциальный городок.

К счастью, не навсегда. Маньяки фиесты, у которых в начале июля кровь закипает в жилах, наверняка вернутся сюда через год.

В сердце пустыни

Когда Витя преподавал в Израиле, в университете имени Бен Гуриона в Беэр-Шеве, столице пустыни Негев, мы почти каждый уикенд уезжали на Мертвое море. Расстояние небольшое, меньше двух часов на машине. Несешься по пустому шоссе среди выжженных солнцем холмов. Над пустыней поблекшее от жары небо, а воздух такой сухой, чистый и пряный, словно двигатели внутреннего сгорания еще не изобретены.

Впрочем, пустыня отнюдь не безлюдна. По обе стороны шоссе течет жизнь. На склонах холмов босоногие дети пасут овец. Дремлют, упершись друг в друга лбами, два ослика. А вот шествуют высокомерные верблюды. На их мордах – брезгливость и отвращение к окружающей среде. Там и сям разбросаны шатры и палатки бедуинов, рядом старенький джип и разомлевшие от жары собаки, которым даже лень гавкнуть на проезжающую машину.

Впервые я узнала об существовании бедуинов в школе на уроке географии. Мне понравилось само слово «бедуины», которое наша учительница географии произносила, растягивая «и» – беду-и-и-ны. На занятиях в географическом кружке при Дворце пионеров наш преподаватель поручил мне сделать доклад о кочевниках Аравийских пустынь.

Я обратилась к энциклопедическому словарю Брокгауза и Эфрона и, как мы выражались в детстве, «завелась на бедуинов с пол-оборота». Вот как описывают бедуинов Брокгауз и Эфрон:

«В физическом и нравственном облике бедуинов ясно сказывается их семитическое происхождение. Они хорошо сложены, очень худощавы, скорее жилисты, чем мускулисты, но, вместе с тем, отличаются силой, выносливостью, юркостью и привычкой ко всякого рода невзгодам. Натура у них корыстная, хищническая, сладострастная. Они вероломны и мстительны и в то же время гостеприимны, рыцарски вежливы и самоотверженны, особенно для близких им людей. Они превосходные наездники и ловкие охотники. Им нельзя отказать в живости ума и пламенной фантазии, как показывают их сказки и поэзия…»

Эта характеристика взволновала мою жаждущую приключений натуру. Я мечтала познакомиться с вероломным, сладострастным бедуином, обладающим к тому же пламенной фантазией. Да где же его было взять в Ленинграде?

Прошло тридцать лет, и вот, наконец, в Беэр-Шеве я увидела настоящих бедуинов. Каждый четверг, еще до рассвета, сотни машин, ослов, лошадей и верблюдов заполняют огромную рыночную площадь между улицами Эйлат и Короля Давида. Бедуины съезжаются со всех концов Израиля на знаменитый бедуинский шук. Они привозят на продажу вышитые платья и блузки, шарфы, экзотические украшения из серебра и бронзы с янтарем, малахитом, ониксом и аметистом. Ожерелья из старинных монет, сумки, пояса, пестрые шерстяные покрывала, сияющую медную посуду – в глазах рябит от ярких красок, в ушах стоит звон от гортанных криков.

Конечно, цель бедуинов – продать свой товар. Но это всего лишь результат. А главная привлекательность для них заключается в общении. В наших терминах это тусовка, в американских – socializing. Лишить их возможности торговаться – значит обидеть.

Когда я впервые пришла на бедуинский базар, я этого не знала и постеснялась торговаться. Приглянулись мне янтарные бусы со старинными монетами. Я приценилась, услышала астрономическую цену и отошла.

– Да что с вами такое, леди? – догнал меня владелец бус. – Вы не в мечети и не в музее. Это ведь базар. Поговорим, подружимся, кофе выпьем. Я уступлю. Может, вы что-нибудь и купите.

Он оказался прав. Я купила три пары бус, два браслета и вышитый кошелек. Как мне показалось, очень дешево. Впрочем, местная приятельница Марта сказала, что я переплатила как минимум втрое. К сожалению, на бедуинском шуке не проверить, насколько достоверно описаны бедуины в словаре Брокгауза и Эфрона. Они живут изолированно и замкнуто, и я думала, что, за исключением рыночных отношений, бедуины не участвуют в бурлящем потоке израильской жизни. (Кстати, очень ошиблась.) И я никогда не узнала бы их поближе, если бы не случай…

В один из уикендов мы отправились на Мертвое море. Когда подъезжаешь к нему со стороны Беэр-Шевы, то есть спускаясь с горной дороги № 31 к Неве-Зоар, первое, что появляется перед глазами, – это тонкая бирюзовая полоса. Она расширяется с каждой минутой, еще поворот, и вот оно перед вами – от сияющей голубизны больно глазам. Глыбы соли, плавающие на поверхности воды, выглядят как громадные белоснежные льдины. Обычно мы ездили не в дорогие отели, а в Центр здоровья в Эйн-Геди, демократический курорт, куда съезжаются туристы со всех концов Земли. На берегу установлены гигантские бочки с целебной грязью, и стар и млад обмазывается ею с головы до пят. Из репродукторов несется рок-н-ролл, вокруг визг и хохот, щелкают фотоаппараты, скачет и пляшет облепленная черной грязью молодежь. Похоже на конгресс чертей.

В тот день, обмазанная грязью, я стояла в дурацкой позе у кромки воды, позируя Вите.

– Войди в воду! – закричал Витя. – Отступи дальше, еще дальше!

Солевое морское дно скользкое, как каток. Я проковыляла метров пять в глубину и оказалась почти по пояс в воде. Вдруг за моей спиной раздался громкий всплеск. Я резко повернулась и увидела мальчика лет десяти. Он не барахтался, не делал никаких попыток встать на ноги, а просто неподвижно лежал на воде лицом вниз. Я схватила его, закричала «Помогите! Помогите!» и стала тащить из воды. Подбежали Витя и дежурный спасатель, и мы вынесли ребенка на берег. Спасатель начал делать ему искусственное дыхание, и буквально через минуту из клуба «Здоровье» вылетела и примчалась к нам машина скорой помощи. Врач с медсестрой поколдовали над мальчиком, привели его в чувство и увезли.

– Ему будут в госпитале кишки промывать, – объяснил спасатель. – Потому что он просолился, как маринованный огурец.

Вероятно, мальчик поскользнулся, наглотался в панике воды и потерял сознание. Странно, но на пляже он был один. Когда его увозили, около машины не было никаких взрослых. Мы даже имени его не узнали. И никто не спросил ни нашего имени, ни адреса. На следующий день мы вернулись в Беэр-Шеву и забыли об этом происшествии.

Недели три спустя во двор нашего комплекса в Бе-эр-Шеве въехала на осле молодая женщина-бедуинка и стала спрашивать, в какой квартире живет «пара американцев в очках, которые ездят в Эйн-Геди по выходным». Сосед по этажу, умирая от любопытства, привел ее к нам в квартиру.

Молодая бедуинка оказалась старшей сестрой «маринованного» мальчика. Звали ее Лейла. На приличном английском она поблагодарила нас за спасение брата Кассима и пригласила на свадьбу другого, старшего брата, в бедуинскую деревню Тель-Шева. На наши вопросы, каким образом, не зная ни имени, ни адреса, она смогла разыскать нас, Лейла засмеялась:

– Бедуины – отличные следопыты и в израильской армии служат проводниками.

Мы растрогались и обещали приехать. Стали обзванивать знакомых израильтян с вопросом, что полагается дарить бедуинам на свадьбу. Никто не знал, никто не бывал на бедуинских свадьбах. Наконец Неля из Минска, управдом университетских квартир, проявила здравый смысл.

– Чего мучаетесь? Подарите то, что вы бы подарили детям своих друзей.

Мы купили кофейный сервиз: кофейник, молочник, сахарницу и две чашки на мельхиоровом подносе. Моим детям и детям моих друзей он бы понравился.

Свадьба происходила на краю Тель-Шевы – пыльной, унылой, без единого кустика деревне, в двадцати километрах к востоку от Беэр-Шевы.

Посреди пустыни были натянуты толстыми канатами двенадцать брезентовых шатров. Над ними реяли десятки разноцветных воздушных шаров. В потолках шатров зияли дыры, полы были устланы циновками с набросанными на них яркими валиками и подушками. В пяти шатрах разместились дамы, в шести – мужчины, и один был подсобный.

Хотя, кроме нас, среди гостей не было ни одного «не бедуина», никто на нас не пялился, и ни жестом, ни взглядом не дал понять, что мы – чужаки.

Лейла представила нас новобрачным, их родителям, и прочей родне. Потом отвела нас в сторону и попросила:

– Только, пожалуйста, никого и ничего не фотографируйте.

– Почему?

– Мертвый снимок забирает живую душу. Мы все в это верим.

Я не посмела настаивать и отнесла аппарат в машину. Из гурьбы детей был вытащен спасенный нами Кассим. Ему было поручено выполнять любое наше желание.

Жених Халиль, старший брат Кассима, сухощавый молодой человек с густыми усами и томным взглядом, выглядел вполне сладострастным, но совсем не вероломным. Хороша ли была невеста Фатима, сказать не могу. Ее лицо скрывалось за серебряным свадебным никабом. В разрезах его просматривались только серые, круглые глаза. А вот платье было очень красивым. Бархатное, в красную и зеленую полоску, на груди – квадратная вставка «габбех» из слоев шелка, расшитого серебром. Правая рука унизана тяжелыми серебряными браслетами. Высокий головной убор из красного и оранжевого шелка расшит золотыми и серебряными старинными монетами и коралловыми бусинами. По бокам диковинной этой шляпы свешивались серебряные кулоны.

Жених и невеста праздновали первую половину свадьбы в разных шатрах. Витю отправили к жениху, его отцу и прочей мужской родне, а меня – в «первый» дамский шатер к невесте, обеим мамам, бабушкам и сестрам. В ожидании угощения разносили крепкий, очень сладкий чай. Около шатров женщины, сидя на корточках, пекли лепешки – питы. В центре шатра, в яме, была построена каменная печь, на которой в большом котле булькал знаменитый «зарб» – козье мясо с рисом, томящимся в козьем же бульоне. Этот «зарб» навалили в блюда и поставили перед гостями. Ни тарелок, ни вилок в поле зрения не наблюдалось. Есть полагалось руками. Затем разнесли сладчайший кофе под названиям «кахва зияда». Он сервируется в дни счастливых торжеств. Его ни в коем случае нельзя путать с «кахва зади», очень крепким, горьким кофе, который подается в знак скорби, в случае смерти близкого человека.

Потом было много музыки, пения и танцев, а в полдень, на чудовищном солнцепеке, начались скачки джигитов на арабских скакунах и ослиные бега. Джигиты – гибкие, усатые, с хищными лицами и ухватками диких кошек, вполне соответствовали описанию бедуинов в энциклопедии Брокгауза и Эфрона. С оскаленным ртом и зловещими ухмылками, они, действительно, казались вероломными и опасными. Их безумные трюки на мчащихся скакунах напомнили нам дагестанских джигитов, которых в детстве мы видели в цирке.

А вот ослиные бега нас позабавили. В них участвовали дети от 8 до 12 лет. Они усаживались по двое на ослов без всяких седел, сбруй и поводков. Выглядело это странно еще и потому, что седоки сидели очень близко к хвостовой части осла. Звучал выстрел. Ослы стартовали по-ослиному. Семь умных ослов ринулись к финишу, три бросились в противоположную сторону, четыре вообще не шелохнулись. Из семи интеллигентных ослов три, проскочив несколько метров, замерли как вкопанные, и наездники посыпались на землю. А те, которые вначале не желали шевелиться, и стояли, опустив головы, вдруг сорвались с места и шарахнулись кто куда. Дети кубарем слетали с «хвостовой части», а вероломные родители и гости покатывались со смеху.

На прощанье меня покатали на чванливом верблюде и подарили бедуинское платье и серебряный амулет на цепочке. По заверениям матери жениха, он должен принести мне здоровье, счастье и богатство.

…Восемь лет спустя мы с Витей снова приехали в Израиль, на этот раз собирать материал для моей статьи в журнал «Traveler». Я должна была написать о жизни поселенцев на территориях, на Западном берегу, и пустыня Негев не входила в наш маршрут. Но мы решили навестить наших старых беэр-шевских знакомых и, сделав крюк по дороге из Иерусалима в Эйлат, заехали в Беэр-Шеву и в бедуинскую деревню Тель-Шеву. В ней ничего не изменилось. Та же пустыня, та же пыль, те же разомлевшие от жары собаки. Казалось, только вчера мы веселились тут на свадьбе Халиля и Фатимы…

Мы застали дома только умм, мать маринованного Кассима, Халиля и Лейлы. Она нянчила трех внучек, дочерей наших новобрачных. Умм заметно постарела. Хотя ей было не больше пятидесяти лет, выглядела она на все шестьдесят. Мне показалось, что в этом повинно не только жаркое солнце. Мы пили обжигающий крепкий чай, и умм рассказывала о счастливых и трагических событиях в ее семье. Халиль и Фатима живут неподалеку, оба работают. «Маринованный» окончил школу и служит в армии. Дочь Лейла, приехавшая на осле приглашать нас на свадьбу брата, тоже вышла замуж и живет в Кирьят-Гате. Ее муж окончил колледж – «первое высшее образование в семье», с гордостью сказала умм.

А средний ее сын, Ахмат, солдат израильской армии, был убит в антитеррористической операции на границе с Ливаном. Умм показала нам посвященные ему статьи из нескольких израильских газет.

Ахмата называли «израильский герой», «героический бедуин», «герой из Негева». Наверно, статьи должны были хоть чуть-чуть облегчить боль ее потери, но, напротив, прибавили горестей. Дело в том, что бедуины – мусульмане, но лояльные граждане Израиля, всегда воевавшие на его стороне. А в сегодняшнем Израиле, в этом бушующем котле противоречий и раздоров, религиозные мусульманские деятели не смеют открыто демонстрировать свои симпатии израильским солдатам мусульманской веры. Посмертная слава Ахмата так напугала имамов, что они отказались служить по Ахмату панихиду…

Мы, не посмев спросить, как его похоронили, уехали из Тель-Шевы с тяжелым чувством…

Политические реалии израильской жизни проникли в самое сердце пустыни к бедуинам, которые, как оказалось, вовсе не живут той романтичной, обособленной жизнью, вечной и неизменной, как 2000 лет назад.

Изумрудный остров

Как я уже рассказывала, по пути в Америку, на наше новое ПМЖ, мы провели четыре «транзитных» месяца в Риме, где нас время от времени навещал Фаусто Мальковати, друг нашей юности, живущий в Милане.

В один из своих визитов он окинул нас оценивающим взглядом и сказал, изображая высший пилотаж русского языка:

– Выглядите как доходяги. Вам необходимо поехать на море, поваляться на пляже, поплавать и отвлечься от ваших проблем.

– Съест-то он съест, да кто ж ему даст! – процитировала я старый анекдот.

– Поезжайте-ка на Искию, – продолжал Фаусто, не зная старого анекдота.

– Иск… что?

– Иския, остров в Неаполитанском заливе. У нас там дача. К сожалению, я не могу поехать с вами в середине семестра, но моя мама о вас позаботится.

Фаусто купил нам билеты до Неаполя, нацарапал свой искийский адрес на клочке бумаги и проводил на поезд. Мы приехали в порт Моло Беверелло и сели на пароход-паром.

Был чудесный теплый день. Над пароходом горланили чайки, море было спокойным и синим, как сапфир, и солнце заливало весь мир, в котором, казалось, нет места несчастьям, предательству и болезням.

Первое впечатление от Искии – словно мы оказались в гриновских городах Зурбаган или Гельгью. Идеально круглая бухта, разноцветные парусные яхты, катамараны, катера, рыбачьи шхуны. Белые дома с плоскими крышами утопают в цветах. Цветут гранатовые, абрикосовые и миндальные деревья, ветви лимонных и апельсиновых склоняются под тяжестью плодов. Узкие извилистые улочки убегают вверх по склонам холмов, сменяясь выше изумрудно-зелеными виноградниками. И над всей этой красотой величествует вулкан Монте Эпомео.

(По-русски существует два правописания этого острова: Иския и Искья. Итальянцы, пишущие по-русски, предпочитают Иския.)

На пристани ряды трехколесных мотороллеров с паланкинами – местные такси. Мы протянули шоферу бумажку с адресом. Его лицо просияло.

– Casa Malcovati! Certamento! Con piacere! («Конечно, с удовольствием!»)

Мы поехали по улице, усаженной разлапистыми соснами. Проехав минут пятнадцать, наше минитакси повернуло налево, юркнуло в щель между домами и понеслось прямо в море. Я закричала, но в двух метрах от крутого обрыва шофер резко повернул вправо и, театрально выбросив вперед руку, объявил:

– Каза Мальковати, синьор и синьоры!

Перед нами высилась крепость. Три стены ее уходили в море, волны набегали и разбивались о мощные каменные стены, обдавая их фонтаном брызг и оставляя на них белую пену. Такси поползло по мощеной дорожке между обрывом и стеной и замерло перед дубовой дверью с львиной головой и зажатым в пасти чугунным кольцом. Дверь была приоткрыта. На порог, вероятно, услышав скрип тормозов, вышла дама в черном платье с кружевной накидкой на плечах. Благородная осанка, седые, красиво уложенные волосы и приветливая улыбка. Дама слегка поклонилась и сказала по-французски:

– Меня зовут Вера Мальковати. Добро пожаловать на Искию.

«Дача» Фаусто, с башнями, тайниками и винтовыми лестницами, представляла собой лабиринт из «незнаю-скольких» комнат. Некоторые из них, с высокими сводчатыми потолками и каменными полами, выглядели как средневековые трапезные. Другие, шести- и восьмигранные, напоминали монастырские кельи. Ванные комнаты были отделаны узорчатыми керамическими плитками. Нам отвели три комнаты: маме, Кате и нам с Витей. Три наружных стены нашей спальни вдавались в море. Я открыла стеклянную дверь и по треснутым замшелым ступеням спустилась на выступающий из моря валун, серый и гладкий, как спина бегемота. Прямо передо мной, на острове-утесе, возвышался старинный замок.

За обедом синьора Мальковати сказала:

– Фаусто просил предоставить вам полную свободу и особо не опекать. Гуляйте, купайтесь, покупайте продукты в любом магазине, обедайте в любом ресторане. Платить нигде не надо, просто скажите, что вы гости семьи Мальковати. Этого достаточно.

Мы к таким отношениям не привыкли и чувствовали себя очень неловко.

– Спасибо, мы бесконечно вам признательны. Не могу себе представить, как мы сумеем отплатить за ваше гостеприимство.

– Очень просто, – засмеялась синьора Мальковати. – Когда вы станете богатыми американцами, и Фаусто, обнищав, постучится в вашу дверь, пригласите его в «Макдоналдс».

Дом был полон необычных вещей. На стенах – живопись и старинные гравюры, в холле – коллекция тростей, зонтов и шляп. В столовой, в дубовых с инкрустациями буфетах, за толстыми стеклами поблескивали винные бутылки в виде бюстов, с лицами европейских монархов XVIII и XIX веков. В библиотеке, отделанной палисандровым деревом, – много книг на итальянском, французском, русском и английском языках. Среди них были иллюстрированные издания по истории Искии, Сорренто и Неаполя, книги по искусству, старинные карты и атласы Италии. Всё в этом доме дышало благородством и достоинством.

Синьору Веру Мальковати мы видели мельком. Утром она заглядывала в нашу кухню осведомиться, как мы спали и не надо ли чего. Вечером спрашивала, как прошел день. Мы были признательны за ее деликатность и такт. В этой старинной крепости посреди моря я почувствовала, как мы измучены и издерганы последними месяцами советской жизни, постоянным страхом и бесконечными унижениями. И, вместо того чтобы загорать, купаться и гулять по чудесному острову, я сидела в библиотеке и рыдала, оплакивая свою судьбу. Жизнь на Искии оказалась остановкой. Очевидно, все душевные силы, каждый день и каждый час в течение последнего года были запрограммированы на выживание. А тут наступил полный штиль и депрессия. Всласть наплакавшись, я выходила на каменную террасу, садилась в шезлонг, бросала крошки чайкам и читала книжки про остров Искию. И вот что я узнала…

…Богиня Венера была неравнодушна к островам и создавала их, где только находила подходящее место. Однажды, во время Битвы гигантов, Венера увидела, что Юпитер метнул в Тифуса одну из сицилийских гор, чтобы утихомирить разбушевавшегося гиганта. Она вскочила в колесницу Марса и помчалась проследить, куда же упадет гора. То, что она увидела, очень ее обрадовало: гора упала в прекрасный залив, недалеко от мыса Мезино.

«Это будет мой любимый остров», – прошептала она, любуясь черной скалой, окруженной спокойным лазоревым морем. Но разъяренный Тифус, изрыгая пламя из многочисленных своих пастей, зажег эту гору и еще пятьдесят холмов вокруг нее. Венера со свойственной ей очаровательной мягкостью уговорила Тифуса уступить Юпитеру и признать его превосходство. Тифус устыдился своей вспыльчивости и в ожидании мира с Юпитером полил горящие горы обильными слезами раскаяния. Они превратились в подземные источники и ключи, которые впоследствии щедрый бог Аполлон наделил необыкновенными целебными свойствами. С той поры побежденный Тифус ведет себя вполне прилично, но иногда старые привычки берут свое – нет-нет да и сотрясет землю прекрасного острова, нет-нет да и выдохнет огонь из его гор и холмов…

…Питекуза, Энария, Инариме, Исла, Иския – все эти имена давались маленькому средиземноморскому острову разными народами в различные эпохи.

Первыми на остров приплыли греки в 1050 году до нашей эры. Они были отважными мореходами и, очарованные спокойной бухтой и необычайной красотой острова, основали первую колонию в северной части, называемую теперь Лакко-Амено. Так бы они и процветали, но проснулся и извергся вулкан Ротаро (проделки гиганта Тифуса), и колонисты покинули остров. Лет двести или триста – сейчас установить трудно – он был необитаем. Затем пристали к берегу сиракузцы, которые под предводительством Герона построили замок на высокой скале. Затем остров оккупировали римляне и переименовали его из Питекузы в Энарию. Но дочь Октавиана Юлия – завидущие глаза – сказала, что ей больше нравится остров Капри, и папа отдал Энарию неаполитанцам в обмен на Капри. Итак, Иския отошла к Неаполю. Но в 79 году нашей эры извергся Везувий и – вспомним картину Брюллова – в один день превратил в руины прекрасный город Помпеи. Те, кто умудрился спастись, приплыли на лодках на Искию, не подозревая, что на острове (в последний раз упоминаем Тифуса) имеется не один, а пятьдесят вулканов.

Начиная с 1000 года нашей эры остров называется Искией. Каких только не видел он правителей! Сперва вандалы, потом византийцы, потом сарацины и, наконец, норманны. С начала XIII века французы и испанцы бились за Искию не на живот, а на смерть.

В 1302 году произошло извержение главного некийского вулкана Эпомео… С тех пор, как сказал бы М.Ю.Лермонтов, он «шапку на брови надвинул и навек затих». Навек ли, неизвестно, но в течение почти что семисот лет Эпомео не извергался.

XVI век был самым значительным в жизни Искии, ее историческим звездным часом, и в то же время мучительным для ее рядовых жителей. Дело в том, что в начале XVI века турецкие пираты облюбовали Искию для своих налетов и грабежей.

В те времена Иския вовсе не была богатым островом. Жители занимались рыболовством, огородничеством и только начинали сажать виноградники на склонах потухшего вулкана Эпомео. Испанцы душили их высокими налогами на всё, включая воду, а тут еще повадились корсары, против которых у островитян не было никакой защиты. Казалось, они даже смирились с пиратскими налетами и добродушно шутили: «Жизнь наша идет по заведенному Богом порядку. Горох поспевает, рыбы уплывают, пираты налетают».

И вот на Искию был назначен новый губернатор дон Орацио Туттавилла. Это был человек энергичный, честный и справедливый. При нем для защиты жителей от грабежей и разбоев были возведены наблюдательные башни вокруг острова. День и ночь дежурили на них охранники, пристально вглядываясь в море и звоня в колокола при приближении пиратских судов. Жители успевали схватить детей, какие-то ценности и укрыться в Замке.

…Начитавшись этих книжек, я не могла уснуть по ночам. Лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в глухой рокот волн, или выходила на террасу, вглядываясь в залитое лунным светом море. Сейчас покажутся на горизонте надутые ветром черные паруса с черепом и костями. Разбудит жителей колокольный звон на башне и гром цепей швартующегося судна. В ночи раздадутся победные крики пиратов, визг женщин, плач детей, замечутся по острову факелы, займется огнем подожженный пиратами для острастки рыбацкий домик… У меня были веские основания для беспокойства.

Оказалось, что дача Фаусто Каза Мальковати и есть восстановленная и модернизированная башня – «Да Торре Туттавилла».

Лучшее время суток в доме Фаусто – раннее утро. Стоя на террасе, можно видеть, как желтеет узкая полоска неба на горизонте. Чернота южной ночи растворяется в первых солнечных лучах. Небо светлеет, сливаясь с нежно-голубым морем… И вот солнце медленно и неотвратимо поднимается из морских глубин. Первым освещается Замок. Его строгий контур высоко на утесе посреди моря вырисовывается все четче и, внезапно, озаренный солнечными лучами, предстает перед нами, загадочный и таинственный.

В XVI веке в Замке выросла и провела тридцать пять лет своей жизни одна из самых блистательных женщин итальянского Ренессанса поэтесса Виттория Колонна. Она и ее ближайший друг Микеланджело, который жил в башне Святой Анны напротив Замка, часто прогуливались между крепостных стен, обсуждая живопись и литературу.

В следующем, XVII веке, на Искию обрушилась чума и унесла три четверти ее населения. И следующие столетия обрушили на Искию страдания и несчастья: войны и крупнейшее в ее истории землетрясение, когда два из шести ее городков были буквально сметены с лица земли. В конце XVIII века Искией правили Бурбоны, а в начале XIX столетия к власти пришел Наполеон. В 1809 году английский флот под командованием адмирала Нельсона атаковал Искию и Замок, превратив многие из его прекрасных зданий в руины. Последней завоевательницей Искии была фашистская Германия, оккупировавшая остров с 1943 по 1944 год…

Что же такого притягательного в этом средиземно-морском острове с береговой линией длиной всего лишь тридцать пять километров? Что привлекало к нему внимание многих народов в течение тридцати столетий? За что бились тысячи и тысячи людей, умирая и поливая кровью его утесы и скалы?

Иския представляет собой редчайший и удивительный феномен природы. Остров изобилует подземными ключами, минеральными, термальными и радиоактивными источниками. (Помните раскаяние Тифуса и медицинские таланты Аполлона?) Они вырываются на поверхность в виде шипящих «фумаролс» и окутанных облаками пара гейзеров, тончайших ручейков в скалах и мощных фонтанов. Термальный подземный бассейн под пляжем Маронти нагревает песок до 80 градусов Цельсия.

Искийские минеральные и термальные воды и грязи, называемые здесь «фанго», обладают поистине чудодейственными целебными свойствами. Это было известно и древним грекам, и римлянам. Здесь лечат артрит и ревматизм, желудочные и кишечные болезни, бесплодие, депрессии, болезни почек, печени, панкреатит. Вокруг чудодейственных искийских вод и грязей создано множество историй и легенд, а в наш просвещенный век – термальных парков, бассейнов, грязевых и минеральных ванн и всего того, что составляет гордость итальянского туризма.

Искию воспевали Плиний и Вергилий, Чарльз Анжуйский и Альфонс Арагонский, Виттория Колонна и Микеланджело. На Пекин любили жить и работать Ибсен и Ганс Христиан Андерсен, Мендельсон и Стравинский, Луиджи Висконти, Пазолини, Оден и Бродский.

Всё это я узнала, сидя на вдающейся в море террасе в доме моего друга Фаусто Мальковати. Но на термальные и грязевые ванны не было денег, а на туристические прогулки по Искии не было сил.

«Когда-нибудь я вернусь сюда, – обещала я себе. – Когда-нибудь я обойду пешком все шесть искийских городков. Когда-нибудь я буду плавать в искийских бухтах и нырять в море с ее скал и утесов. Когда-нибудь я обследую каждый закоулок знаменитого замка и прочту стихи Виттории Колонны и Микеланджело в оригинале. Когда-нибудь я спущусь в пещеры и гроты и поднимусь на вершину вулкана Эпомео. Когда-нибудь…»

…Мы не виделись с Фаусто с тех пор, как уехали из Италии в Америку, то есть целых двадцать лет. И я как-то, предложив журналу «Conde Nast Traveler» написать статью об Искии, получила «добро» и позвонила Фаусто в Милан.

– Есть надежда, что в начале апреля ты окажешься на своей даче?

– Очень даже окажусь. Мы всегда проводим там пасхальные каникулы.

…Итак, 30 марта я прилетела в Неаполь, села на быстроходный «алискафи» и направилась на остров моей мечты. Согласно туристским справочникам, на Искии из трехсот шестидесяти пяти дней в году двести шестьдесят солнечных, восемьдесят слегка пасмурных и только двадцать пять дождливых. 30 марта оказалось одним из этих двадцати пяти. В этот день небо было пасмурным, с низко нависшими тучами, из которых брызгал колкий холодный дождь. Серое беспокойное море таило угрозу, сопровождающие нас альбатросы и чайки кричали надрывными, требовательными голосами. Если бы я собиралась написать детскую сказку, то следующей моей фразой было бы: «Не иначе быть беде…» Настроение упало до абсолютного нуля. Наверно, я боялась встречи с Искией и с Фаусто, полагая, что никому из нас троих – ни острову, ни Фаусто, ни мне – прошедшие годы не пошли на пользу.

Как и в прошлый раз, у пирса стоял длинный ряд микротакси – мотороллеров с паланкинами, столь пленивших меня когда-то. Небритые таксисты курили и болтали в ожидании пассажиров. Я погрузилась в такси, дала адрес отеля «Джолли» и приготовилась к ностальгической поездке по острову. Но не пришлось. «Джолли» оказался в двухстах метрах от пристани. Шофер поставил на землю мой чемодан:

– Приехали, синьора, с вас 20 000 лир.

В микротакси счетчиков нет. 20 000 лир – это примерно 17 долларов, то есть бесстыжий грабеж. Шоферы, хорошие психологи, назначают цену, от которой клиент почти что упадет в обморок, но не посмеет не заплатить. Я покорно заплатила. Как только я вошла в номер, в дверь постучала горничная и внесла корзину цветов. «Фаусто в своем репертуаре», – подумала я и спросила:

– А где записка от синьора Мальковати?

– Цветы от администрации отеля, – сказала горничная.

– С какой стати?

– Подарок в честь открытия сезона… Пока что наш отель почти пустой, немцы начнут съезжаться через две недели.

– Немцы?

– Это наши главные клиенты.

Я распаковала чемодан, приняла душ и позвонила Фаусто. Телефон не отвечал, автоответчик безмолвствовал. Сырая пасмурная погода, наглый таксист, цветы по случаю пустующего отеля и отсутствие Фаусто отрезвили меня. Я вышла на улицу в черном настроении.

Дождь кончился, небо прояснилось, солнце заиграло в каплях дождя, еще не высохших на листьях и цветах. Я бродила по извилистым, убегающим в гору улочкам, пытаясь воссоздать в душе прошлое очарование этого места…

Иския изменилась. Шеренгой, впритык друг к другу, стояли запаркованные автомобили. На склонах белели скопления новых вилл, кубы и шестигранники отелей и пансионатов. Я даже набрела на шопинг-молл, что совсем не соответствовало образу сказочного острова. Всюду пестрели рекламы, плакаты, афиши и вывески, многие из них на немецком языке.

Между часом и пятью Иския-Порто, как и все средиземноморские курортные городки, погрузилась в сиесту. Всё закрылось: магазины, киоски, банки, кафе, рестораны и бары. На улицах пусто. Беспокойной и нервной натуре нет места в этом царстве покоя.

Жизнь вернулась в город в пять часов пополудни. Как по мановению волшебной палочки, щелкнули и открылись ставни. Запестрели, засверкали, замерцали нарядные витрины антикварных и ювелирных магазинов. Вынесены на тротуар лотки с овощами – пурпурные, лиловые, желтые перцы, артишоки, помидоры, андивы, баклажаны, бобы всех цветов и свежие травы, ароматом своим щекочущие нос и вызывающие острый голод. Открылись двери ресторанов, столы покрылись хрустящими скатертями, накрахмаленные салфетки торчали из бокалов, как восковые лилии. На Виа Порто рестораны в каждом доме, и когда в них одновременно зажигаются свет и свечи на столах, то создается впечатление освещенной декорации. Это ощущение усиливается еще и потому, что в течение почти двух часов они абсолютно пусты, как бы в ожидании запаздывающих актеров.

На набережной появляются первые ласточки. Местные жители легко отличимы от туристов. Они нарядно одеты и гуляют большими компаниями с бабушками и грудными детьми. Их цель – людей посмотреть и себя показать. Обвешенные фото- и киноаппаратурой туристы, как правило, в шортах, кедах и майках. Их вид противоречит итальянскому коду поведения, ибо к обеду принято одеваться более формально. Однако Иския процветает благодаря туризму, а бизнес и гостеприимство выше эстетических соображений. Таблички «Длинные брюки обязательны» висят на дверях только самых дорогих ресторанов.

После восьми часов народ начинает распределяться по ресторанам. Слоняясь по Виа Порто, я наблюдала, кто в какой ресторан направляется, и, пользуясь дедуктивным методом Шерлока Холмса, сделала такие выводы. Наиболее популярными на Виа Порто являются ресторан «Дженнаро» и расположенный рядом ресторан с непроизносимым названием «О’Пуртичиулл». Я решила пообедать в «О’Пуртичиулл», а кофе выпить в «Дженнаро». Хозяин тотчас подлетел ко мне, протянул меню, написанное по-итальянски размашистым почерком, и спросил по-немецки, хочу ли я аперитив до обеда. Я попросила меню на английском языке.

– Америкэн? – спросил хозяин. – Сейчас позову сестру, она по-английски и говорит, и пишет, и читает.

Он исчез, и ко мне подошла молодая женщина и назвалась Лючианой.

– У нас американцы очень редко бывают. А вы настоящая американка?

– Нет, я – русская американка.

Эта комбинация показалась ей забавной. Лючиана рассмеялась.

– Русских американцев не бывает. Бывают отдельно русские и отдельно американцы.

– А почему у вас не бывает американцев?

– Не знают про Искию, наверно. Американцы ездят на Капри, а наши клиенты – итальянцы и немцы. А все же где вы живете, в России или в Америке?

– Живу в Америке.

– А к нам, на Искию, приехали как турист?

– Да нет, скорее, как журналист.

– И вы напишете про наш ресторан?

– Если мне удастся пообедать.

– О, извините… – Лючиана взяла в руки меню. – Слушайте, чем рассказывать про наши блюда, лучше я вам принесу всего понемножку попробовать.

…Сперва появился коктейль из креветок, прихотливо уложенных в перламутрово-розовой раковине, и к ним искийское вино «Biancolella». Затем возник суп из моллюсков с жареным хлебом, пропитанным чесночным соусом, затем прибыло ризотто со спаржей.

Каждые пять минут к столу подбегал хозяин Джузеппе и подливал в бокал вина. «Biancolella» – белое веселое вино из виноградников, покрывающих туфовые склоны вулкана Эпомео. Пьется оно легко, почти как лимонад, и кажется невинным и безопасным. Позже Фаусто объяснил мне, что, принятое в определенных дозах, оно вызывает цветные галлюцинации и, согласно легендам, передает пьющему его человеку энергию вулкана…

Здравый смысл подсказывал мне, что надо немедленно прекратить это пиршество, расплатиться и вернуться в отель. Наверняка Фаусто, зная, что я остановилась в «Джолли», уже разыскивает меня с собаками. Но в ресторане было так весело и я была окружена таким вниманием хозяев…

И тут к моему столу подошел молодой человек, назвался Паоло ди Пальма из немецкого туристического агентства и сказал, что, когда синьора захочет идти домой, он будет рад синьору проводить. Он протянул мне свою визитную карточку.

– Почему у вас столько немцев? Неужели на острове продолжается немецкая оккупация со времени Второй мировой войны? – Меня саму оглушила бестактность этого вопроса, но было поздно.

– Немецкие туристы – наши постоянные и самые надежные клиенты, – торжественно сказал Паоло ди Пальма. – Они приезжают к нам с артритами, люмбаго и подагрой и уезжают здоровыми и счастливыми. Немецкие страховки оплачивают лечение грязями и минеральными водами.

– У меня только что был приступ радикулита, – сказала я вдохновенно. – Такие жуткие боли в спине, вы не поверите… – Я с ужасом слышала свой голос, отчетливо сознавая, что это не лучшая тема для беседы с молодым человеком, но остановиться не могла. – У вас когда-нибудь был радикулит?

…Паоло ди Пальма проводил меня до отеля. Ночной портье, сурово взглянув на часы и на меня, протянул ключ от номера и записку от Фаусто: «Что это значит?»

Я проснулась от колокольного звона. Мир был наполнен низким гуденьем, мелодичным пеньем, протяжным звоном. Я сунула голову под подушку, пытаясь сообразить, гудит это внутри головы или снаружи и есть ли у меня с собой таблетки от головной боли. В этот момент зазвонил телефон.

– Я требую, чтобы господин Онегин мне объяснил свои поступки, – пропел Фаусто, и я тут же вспомнила эту его милую особенность. Фаусто, помешанный на опере, любил в разговоре время от времени переходить на арии и речитативы.

– У меня в голове страшный звон, – пожаловалась я вместо приветствия.

– У меня тоже. Гудят все колокола на Искии, сегодня Пасха.

– Когда мы увидимся?

– Как только ты окажешься в поле зрения. Сама найдешь или приехать за тобой?

– Сама, сама, не беспокойся.

Дом Фаусто, Каза Мальковати, показался мне таким же великолепным, как когда-то. Море было довольно тихим, и все же набегающие волны, рассыпаясь, оставляли брызги на окнах первого этажа. Я подошла к двери и потянула за чугунное кольцо, зажатое в львиной пасти. И вот мы встретились. Друг моей юности Фаусто – уже пятидесятилетний, уже профессор Миланского университета, но никакой седины, так же красив и аристократичен.

Всё в доме было по-прежнему. Может быть, стены чуть-чуть потемнели и золотистая обивка на креслах и диванах немного выцвела. В столовой, величиной с монастырскую трапезную, был накрыт длинный стол на двадцать персон. У окна стоял другой стол, поменьше, накрытый на восемь человек

– Фаусто, где твои гости? И почему два стола?

– Один для взрослых, другой – для моего сына и его друзей.

Я понятия не имела, что у Фаусто есть сын. Насколько я знала, он никогда не был женат.

– У тебя большой сын?

– Грегору семь лет. Он проводит у меня пасхальные каникулы, а живет в Германии. Его мать немка.

– А сейчас ты… как?

– А сейчас я… так, если ты интересуешься моим семейным статусом. Не венчан, но поскольку в моем возрасте – горе одиноким, я живу с одной милой дамой из Бразилии… Ты скоро ее увидишь.

– Где же весь народ?

– На пасхальной мессе в кафедральном соборе. Придут минут через сорок. За это время мы успеем рассказать друг другу, что произошло за эти годы, и сварить спагетти. Кстати, Анна, твоя ученица по выпивке, тоже здесь.

Я вспомнила, как мы учили наших итальянских друзей пить водку. «Настоящие люди» не пользуются рюмками и стаканами, а пьют из горла. Через несколько дней, на чьем-то дне рождения, двадцатилетняя венецианка Анна взяла бутылку водки, запрокинула голову и стала пить из горла. Наутро у нее развязался язык. Когда на семинаре в университете профессор спросил иностранных аспирантов, какие они знают современные песни, Анна Дони подняла руку и чистым сильным голосом спела:

Холодно, голодно, нет кругом стен,

Где бы нам б… найти, что б дала всем?

Скоро дом наполнился гостями. Мы долго обнимались и целовались с Анютой, потом я познакомилась с остальными…

Сели за стол около трех часов дня, встали далеко за полночь. Угощенье было замечательным, включая жареного зайца, но исключая спагетти, которое мы с Фаусто, заболтавшись, переварили.

– Позвони мне утром, как только откроешь один глаз, – сказал Фаусто, сажая меня в минитакси. – Завтра я начну тебе показывать мою Искию.

На следующее утро Фаусто и Анна зашли за мной в «Джолли». Мы выпили кофе на террасе и отправились на прогулку по острову.

Еще в Бостоне, предвкушая поездку на Искию, я перебирала в уме всё, что может отменить или омрачить встречу с островом моей мечты. Например, самолет упадет в Атлантический океан. Или меня действительно хватит радикулит, как я вдохновенно врала Паоло ди Пальма. Или Фаусто окажется стареющим придурком, – с такими метаморфозами я сталкивалась, встретившись с друзьями после долгой разлуки.

К счастью, эти опасения оказались напрасными. Мы знали друг друга совсем молодыми, и каждый из нас своими сложными путями прошел через различные жизненные испытания. Мы потеряли двух очень близких нам общих друзей – Гену Шмакова и Джанни Бутофаву, переводчика Бродского на итальянский. Нам было что вспоминать, о ком поплакать и над чем посмеяться с высоты или, точнее, из глубины наших теперешних лет.

– Зайдем сюда, – сказал Фаусто, останавливаясь около картинной галереи «Galleria delle Stampe Antici». – Здесь бывает интересная живопись.

Небольшое двухэтажное здание. Внизу мы осмотрели выставку художника Раффаэле Иаконо. Это имя ничего мне не говорило, и его абстрактные полотна меня не взволновали. Мы поднялись наверх. К нам вышел средних лет господин с ярко-рыжими усами, владелец галереи синьор Массимо Иелази. Фаусто нас познакомил.

– У синьора Иелази лучшая на Искии коллекция живописи и старинных гравюр, – сказал Фаусто. – Посмотри их и выбери себе подарок на день рождения.

У меня разбежались глаза. Наконец я выбрала гравюру с видом, так запомнившимся мне в первый приезд: одинокий утес посреди моря и на нем величественный неприступный замок.

Принцип синьора Массимо Иелази – «продвигать» художников, родившихся или живших на Искии.

– Жаль, что вас не будет здесь в сентябре, – сказал он. – У нас откроется выставка Микеле Петрони из Форио. Он удивительно самобытный художник-примитивист.

– Нельзя ли зайти к нему в студию посмотреть работы?

– Боюсь, что нет, – засмеялся синьор Иелази. – У Петрони взбалмошный, непредсказуемый характер. Может просто выгнать взашей. Народ даже прозвище ему дал – Пеппер, Пепперони, что значит перец.

– Как же он продает свои работы?

– Никак не продает, даже слышать об этом не желает. Я бился с ним два года, пока он согласился на эту выставку. Впрочем, несколько картин в своей жизни он все-таки продал, не устоял. Одну – Джекки Онассис, другую – ее сестре, принцессе Радзивилл. Обе дамы прослышали где-то о нем, приехали на Искию и уломали его.

– На что же он живет?

– Работает официантом в ресторане у своей младшей сестры.

Конечно, я была заинтригована и записала Петрони-Пепперони в свою записную книжку… На всякий случай.

Поднимаясь по ступенькам кафедрального собора, мы столкнулись с высоким, патрицианской наружности человеком. Фаусто нас познакомил, мы пожали друг другу руки, но имени его я не расслышала. Они поговорили минуты три, но не с моим итальянским было понять, о чем. Затем синьор приложил два пальца к виску, как к воображаемой шляпе, слегка поклонился, и мы расстались.

– Фаусто, кто этот неотразимый джентльмен?

– У тебя хороший вкус, дорогая. Это Габриеле Маттера, замечательный художник и владелец Замка. Мы приглашены к нему завтра на чашку кофе. У него ты узнаешь всё о Виттории Колонне – она когда-то жила в этом замке.

Виттория Колонна родилась в 1490 году в Марино, недалеко от Рима, в знатной и богатой семье. Когда девочке исполнилось четыре года, ее обручили с Фер-динандо Франческо Ферранте д’Авалос, маркизом ди Пескара, которому в то время было тоже четыре года. Отцы Виттории и Франческо были ближайшими друзьями, и, когда отец Виттории поссорился с папой Александром и папа конфисковал владения семьи Колонна, маленькую Витторию отправили на Искию в Кастелло Арагонезе. Правила Искией в то время герцогиня Констанца д’Авалос, и Кастелло был ее резиденцией. Жених Виттории, Франческо д’Авалос, приходился племянником герцогини Констанцы. Таким образом, Виттория провела свое детство и юность в семье будущего мужа. Она была очень одаренным ребенком и получила блестящее образование. Ее наставниками были крупнейшие поэты, философы и художники того времени. Она хорошо знала литературу, владела несколькими языками и в возрасте двенадцати лет начала писать стихи. К тому же она была необыкновенно хороша собой.

Когда молодым людям исполнилось по девятнадцать лет, они поженились. 27 декабря 1509 года в кафедральном соборе Кастелло Арагонезе их обвенчали и сыграли свадьбу столь блистательную, что рассказы о ней передавались из поколения в поколение. Но прожили они вместе всего два года, и брак оказался бездетным. Маркиз ди Пескара ушел воевать, оставив молодую жену одну. Виттория чувствовала себя покинутой и, чтобы скрасить свое одиночество, усыновила мальчика, дальнего своего родственника Альфонсо дель Васто.

Виттория Колонна ждала своего мужа пятнадцать лет. Ее жертвенная любовь, преданность и верность воспеты многими поэтами, как современниками Виттории Колонны, так и жившими несколько столетий спустя. Но ждала она напрасно. В 1525 году Франческо был смертельно ранен и несколько дней спустя скончался, не приходя в сознание. В день его смерти Виттории Колонне исполнилось тридцать пять лет.

Ее горе было столь глубоко, что близкие и друзья опасались за ее жизнь. Она не хотела жить в мире, в котором больше не было ее любимого мужа – «Солнца, которое я боготворю и на которое молюсь». Виттория Колонна решила порвать все связи с окружающим миром и готовилась заточить себя в монастыре. Но ее близкий друг, папа Климент VII, отговорил ее от этого шага. Виттория Колонна поселилась в Кастелло Арагонезе. К этому периоду относятся ее лучшие сонеты и поэмы, почти все посвященные мужу, Франческо ди Пескара.

Они пять раз переиздавались при ее жизни, что само по себе представляло невероятный литературный успех и снискало ей заслуженную славу самой замечательной женщины-поэта периода итальянского Ренессанса.

…Когда Микеланджело прочел сонеты Виттории Колонны, он был взволнован и тронут. Его покорили ее целомудрие и страстность чувств, ее интеллектуальность и чистота. Он влюбился в стихи и жил мечтою увидеть их автора. Когда они, наконец, встретились, ему было шестьдесят лет, а Виттории Колонне – сорок. Это произошло весной 1530 года. Они много говорили о литературе и живописи, что удивило самого Микеланджело. Он был известен как человек необщительный, даже высокомерный. И он терпеть не мог разговоров об искусстве. В тот первый день он сказал Виттории Колонне: «Я сам себя не узнаю. Я отказываюсь от приглашения к самому папе, который хочет беседовать со мной о живописи и скульптуре. Но мне так интересно разговаривать с вами». Когда Виттория Колонна вернулась на Искию, Микеланджело последовал за ней и поселился в Белой башне на Иския-Понте напротив Замка, чтобы быть ближе к женщине, которую, по его словам, он боготворил.

Их отношения не превратились в банальный роман. Известно, что Микеланджело не интересовался женщинами. Их отношения были платоническими, но интенсивными и очень сложными. Великий художник и поэтесса обменивались философскими письмами и посвящали друг другу сонеты и поэмы, оставившие глубокий след в искусстве итальянского Ренессанса.

Последние годы Виттории Колонны были очень тягостными. Она была больна и в глубокой депрессии. Микеланджело остался единственным человеком, связывающим ее с жизнью, которая оказалась столь жестокой и несправедливой к этой талантливой и красивой женщине. Великий художник делал всё возможное, чтобы поддержать ее и поднять ее дух. Он посвятил Виттории Колонне рисунки «Распятие» и «Пьета» (не путать с его скульптурами с теми же названиями).

В январе 1547 года, чувствуя приближение конца, Виттория Колонна оставила монастырь и попросила, чтобы ее перевезли во дворец двоюродной сестры Джулии Колонны. Микеланджело не оставлял ее ни на один день.

Вот как описывает один из друзей великого скульптора день смерти Виттории Колонны:

«Она умерла 15 февраля 1547 года. Микеланджело стоял на коленях у ее постели, гладя и грея ее руки. И вдруг искаженное страданиями лицо Виттории разгладилось, и она улыбнулась. Казалось, она больше не ощущала боли. Она снова чувствовала себя молодой и красивой. В белом воздушном платье, с лилиями в золотых волосах, она бежала по изумрудному полю любимой Искии. На руки ей упали теплые капли дождя – это были слезы Микеланджело. Он стал целовать ее руки, и она увидела яркий свет. Странно, он совсем не слепил глаза. Виттория засмеялась, протянула к нему руки и побежала навстречу. К вечному дню, где никогда не заходит солнце».

…В глубокой скорби стояли вокруг ее друзья. Перед дворцом собрались сотни почитателей и поклонников ее таланта. Закрыв лицо руками, безутешно плакал Микеланджело. Позже он написал на смерть Виттории Колонны замечательные строки:

Та, для кого мой век земной был прожит,

Ушла к небесным от земных границ.

Столь сладостных не создававший лиц,

Мир пристыжен и слез сдержать не может…

…Мы сидели с Фаусто и Габриеле Маттера на каменной террасе Кастелло Арагонезе, высоко над залитым солнцем безбрежным морем. Словно нехотя, набегали на стены замка и рассыпались волны. В их шепоте и плеске я слышала тихий голос Виттории Колонны:

Здесь, на утесе диком, я живу,

Как птица, что боится сесть в листву

И плачет в небе. Волей на чужбину

Бегу от тех, кто мной любим.

И стыну перед самой собой…

…Прожив неделю в отеле «Джолли» в Иския-Пор-то, я решила на оставшееся время переехать в северную часть острова, в Лакко-Амено, на берегу залива Сан-Монтана, у подножья главного искийского вулкана Эпомео. В Сан-Монтана нет опасных волн, море всегда тихое и гладкое, как синий хрусталь. Посредине залива из воды торчит скала, имеющая форму белого гриба. В течение многих веков Лакко-Амено было скромным рыбацким поселком. Но после Второй мировой войны, а точнее, в начале пятидесятых годов, эта деревушка внезапно преобразилась и стала элегантным курортом мирового класса.

– Как объяснить эту поразительную метаморфозу? – спросила я у Фаусто.

– Поверишь ли, всё, что ты здесь видишь, обязано своим существованием моему отцу.

…Отец Фаусто, доктор Пьеро Мальковати, был известным в Милане врачом-гинекологом. Основной сферой его научных интересов было исследование грязей и термально-минеральных источников Санта Реститута в Лакко-Амено для лечения бездетности.

Результаты его экспериментов оказались потрясающими. Он установил, что лечебные свойства вод этого гидротермального бассейна обладают почти магическими возможностями. Эти воды были способны лечить не только бездетность, но десятки самых различных заболеваний. И доктор Мальковати решил, что сам Бог велел направить этот редчайший дар природы на службу человеку.

В разоренной войной Италии строительство физиотерапевтических центров не было, разумеется, первоочередной задачей, и на доктора смотрели как на чудака-мечтателя. Никто не торопился вложить деньги в Лакко-Амено. Но доктор не терял надежды. Он решил заинтересовать своим проектом известного итальянского издателя Анджело Риццоли. Хотя Риццоли не занимался строительством отелей и больниц, он был по натуре человеком энергичным и не боявшимся риска.

Вскоре Лакко-Амено преобразилось. Первым были построены отель «Реджина Изабелла» и «Ройал Стортинг» – с таким размахом, вкусом и роскошью, что сразу же вошли в число двадцати лучших отелей мира. Он был построен рядом с минеральными источниками Санта Реститута и соединен с оборудованной на этих водах суперсовременной водолечебницей. И доктор Пьеро Мальковати до последнего дня своей жизни был главным врачом-консультантом этого физиотерапевтического центра.

Среди гостей были знаменитые актеры, певцы, режиссеры, успешные бизнесмены, кинопродюсеры, политические деятели, европейская аристократия.

«Пусть вся эта знать не только отдыхает, но и работает», – решил предприимчивый Анджело Риццоли и начал устраивать в Лакко-Амено международные фестивали. В 1954 году в Лакко-Амено снимался первый художественный фильм с участием Берта Ланкастера и Евы Барток – «Алые паруса». За ним последовало множество других, в том числе – «Клеопатра» с Элизабет Тейлор и Ричардом Бертоном, и жила эта пара в отеле «Реджина Изабелла». Киноиндустрия так увлекла Риццоли, что он сам стал кинопродюсером и, в частности, продюсером фильма Феллини «Сладкая жизнь».

Кто только не приезжал в то время в Лакко-Амено! После съемок «Ричарда III» там отдыхал Лоуренс Оливье, на открытие спортивных сооружений при отеле прибыла Джина Лоллобриджида. Вы могли встретить в холле отеля Онассиса с первой еще женой, отпрысков королевских семейств – Марию Габриэллу Савойскую и Пию Савойскую, вы могли оказаться за одним столиком с Моникой Витти и Луиджо Висконти, с Пазолини, Еленой Рубинштейн и Витторио Гассманом, с Марчелло Мастрояни и семейством Ротшильдов в полном составе.

Один день я провела в городке Форио, который последние сорок лет является духовным и интеллектуальным центром острова. Он растянулся у подножия вулкана Эпомео между пляжами Сан-Франческо и Читара. Несмотря на нашествие туристов, Форио умудрился сохранить темп и ритм старинного средиземноморского городка с древними башнями и церквями. Самая знаменитая башня Торрионе, которая, как и башня Тутавилла, была построена для наблюдения за пиратами, в течение пятисот лет сохранила свой первоначальный облик. Сейчас там находится музей искийского художника Джованни Мальтезе.

На центральной площади Форио журчит и искрится замшелый каменный фонтан. За ним – маленький, ничем не примечательный бар, двери настежь, над ними вывеска, замазанная белой краской. Вдоль стен вьется, как плющ, бледно-сиреневая глициния, столы выставлены на тротуар. Если внимательно вглядеться в замазанную вывеску, то сквозь краску проступает название: БАР ИНТЕРНАЦИОНАЛЕ.

Мы уселись у самого входа под пальмой.

– Мы опоздали в этот бар примерно на сорок лет, – сказал Фаусто. – В пятидесятые годы здесь царила Мария…

В пятидесятые годы бар «Интернационале» процветал и был центром притяжения поэтов, писателей, художников и музыкантов со всего мира. Вы могли встретить тут Альберто Моравия и Теннеси Уильямса, Эдуардо де Филиппо и Стравинского, Артуро Тосканини, Лукино Висконти и Пазолини… Представьте себе, что рядом сидит человек в неизменной шляпе, с широко расстегнутым воротом рубахи и золотой цепочкой на шее. Обратите внимание на его изучающе-пристальный, насмешливый взгляд. Это – Трумен Капоте. В пятидесятом году он провел на Искии всё лето, сидел по вечерам в этом баре и написал свое знаменитое эссе «Другие голоса, другие комнаты». В числе прочих наблюдений Трумен Капоте написал, что хозяйка бара Мария разбавляет бренди водой. Это заявление вызвало споры и отклики в мировой литературе. В частности, Джино Коппа написал, что Трумен Капоте просто завидует английскому поэту Одену, который провел на Искии девять лет и к которому хозяйка бара Мария очень благоволила. Оден жил в Форио на Виа ди Санта Лючия, каждый вечер бывал в баре «Интернационале» и даже посвятил Марии стихи «Вива Мария». В 1958 году, перед отъездом в Австрию, Оден посвятил Искии сборник стихотворений «Goodbye to the Mezzogiorno».

На самом деле Мария кормила, поила и помогала деньгами многим молодым, начинающим писателям и поэтам.

После ее смерти бар «Интернационале» превратился, увы, в обыкновенный бар. Впрочем, никогда нельзя знать…

Конечно, интеллектуальные звезды «старой гвардии» исчезли с горизонта. Но вглядитесь в новые молодые лица. Посмотрите на этого длинного как жердь очкаря, или на эту стриженую девицу в дырявых джинсах, или на этого румяного толстяка с романтически затуманенным взором. Мы их не знаем, но вполне возможно, что это будущая гордость мировой литературы, звезды XXI века…

Форио знаменит своими необычными в архитектурном отношении церквями. Две из них заслуживают специального упоминания. Одна – церковь Санта Мария дел-ла Неве – «Соккорсо», заложенная в конце XV века. Она строилась долго и в результате представляет собой смесь готики, ренессанса и барокко. Ослепительно-белоснежная, она стоит на краю утеса над самым морем. Кажется, что во время шторма сильный ветер может легко унести ее на волнах и где-то вдали она сольется с такими же белыми, как снег, облаками. На алтаре слева от входа установлен необычайной красоты крест XIII века. Предание гласит, что однажды утром его выбросило на берег, и рыбаки нашли его на песке у церковных дверей. И еще одна тайна окружает церковь Соккорсо. Говорят, что со ступеней ее входа можно видеть на закате таинственный и научно необъяснимый «зеленый луч». Он появляется на несколько минут при «соприкосновении» солнца и моря и, возможно, является отраженным в морской волне последним солнечным лучом. Говорят также, что тому, кому посчастливилось увидеть зеленый луч, сопутствует удача до конца жизни. Два вечера я простояла на пороге церкви, до слез напрягая глаза и вглядываясь в закатное солнце, но увы…

Другая церковь – Санта Мария ди Лорето – пример изящного барокко. В этой церкви меня поразило одно изображение Мадонны – в черном, отороченном серебром одеянии, с семью шпагами, пронзающими ее сердце.

Церковь была пуста, лишь в нескольких шагах от меня молилась, преклонив колени, молодая женщина. Когда она встала и направилась к выходу, я догнала ее и попросила объяснить мне символизм этого изображения.

Она рассказала, что «черная» Мадонна Аддолората является южноитальянским, точнее неаполитанским символом. Семь шпаг в ее сердце символизируют ее семь неутешных печалей.

Ватикан будто бы не одобряет Мадонну Аддолорату, считая ее скорее фольклором, народной выдумкой…

Из церкви мы вышли вместе и на улице разговорились. Мою новую знакомую звали Нунция Мильяччо. Она была поэтессой, вдовой и матерью трех дочерей. Тоненькая, изящная, она сама выглядела как подросток.

– Где вы так прекрасно выучили английский язык? – спросила я.

– В Нью-Йорке. Мой муж был профессором итальянской литературы, все три девочки родились в Америке. Он умер пять лет назад от рака, ему только исполнилось сорок лет. В Нью-Йорке трудно одной воспитывать детей, и я вернулась в Форио, здесь живут мои родители. Что бы вы хотели увидеть в Форио? Я сейчас свободна и могла бы показать вам город.

– Я бы хотела увидеть не «что», а «кого». Мне сказали, что здесь живет замечательный художник по имени Микеле Петрони. Очень бы хотелось с ним познакомиться и побывать в его студии. Но у него, говорят, такой характер, что может выгнать взашей.

– Вы хотите встретиться с Пепперони? Ничего нет проще, он мой близкий друг.

Я не могла поверить в свою удачу. А что, если вчера на пороге церкви Соккорсо мелькнул у меня перед глазами изумрудно-зеленый луч, а я просто его не узнала?

– Давайте сейчас же позвоним вашему Пепперони, Нунция.

– У него нет телефона. Мы можем встретиться с ним сегодня вечером в ресторане его сестры Риты.

– А если его там не будет?

– Он там будет. Считается, что он там работает. Но вы должны соблюсти некоторые правила игры, а именно сделать вид, что не знаете, что он художник и местная достопримечательность.

Вечером Нунция заехала за мной в отель, и мы отправились в «Тратторию да Пеппина», поднимаясь в гору

по извилистым узким переулкам, почти обдирая автомобильные бока о стены домов. Огни города остались внизу. В кромешной тьме такси петляло между скалами и каменными, словно влепленными в утесы домами деревушки Панда.

«Траттория да Пеппина» расположена в пещерах среди виноградников и фруктовых садов. В ней несколько залов, каждый отделан по-разному, но все они выглядят как старинные деревенские таверны.

Владельцы ресторана – молодая пара Рита и Рена-то – встретили нас очень приветливо. Они рассказали, что почти все продукты в ресторане – свои. Овощи, фрукты, свинина, баранина, кролики, вина поступают на стол с принадлежащей им фермы. Нас подвели к двум полыхающим огнем огромным печам. В одной на открытом огне жарились, шипя и брызгая жиром, разнообразной длины, толщины и содержания сосиски и колбасы, в другой – Ренато лично сам делал свою знаменитую на всю Искию пиццу – «пицца Маргарита кон прошутто и салями».

Посреди кухни стоял круглый стол, на который повара выставляли приготовленные закуски.

Я так увлеклась осмотром и дегустацией, что не заметила появления Петрони. Удивленная молчанием Нунции, я оглянулась и увидела, что широкоплечий крепкий мужик, с седым ежиком на голове и седыми усами, сгреб в охапку мою переводчицу и целовал ее в макушку. На нем была черная, довольно засаленная футболка и шаровары, опасно сползающие с круглого живота.

– Ну, ладно, Пеппер, на сегодня хватит, – засмеялась Нунция и вывернулась из его медвежьих объятий. – Познакомься лучше с моей старинной американской подругой.

Не говоря ни слова, Микеле Петрони и меня заключил в свои мощные «клешни». Затем он усадил нас за стол около печи, принес графин ледяного домашнего вина, тарелку зелени, жареных колбас и сосисок и сел, оперевшись щекой на руку и прикрыв глаза. Мне показалось, что он здорово «поддатый». Через несколько минут он ожил и начал, вероятно, рассказывать анекдоты, потому что Нунция хихикала и сам он, запрокинув голову, громко и заразительно хохотал. Снующие мимо официанты, а также уходящие и приходящие гости приветствовали его с большим почтением.

Когда мы сели в машину, Нунция сказала, что я «сдала экзамен» и Пепперони пригласил нас завтра на ланч.

– Что же я сделала правильно?

– Понятия не имею, вы просто ему понравились. Но вообще-то Пеппер ко мне неравнодушен и рад любой возможности заманить меня в гости.

На следующий день было воскресенье. Мы встретились с Нунцией в полдень у бара «Интернационале» и выпили по чашке эспрессо. Во всех форийских церквях шла служба. Мы побывали в двух, в одной послушав начало проповеди, в другой – орган. Потом неспеша побрели по пустому воскресному городу: Петрони ждал нас в половине второго.

На холме, в «верхнем» Форио, дома отделены друг от друга изгородями из зеленого вулканического туфа. По ним вьются плющ и душистый горошек, дома же затенены гранатовыми и цитрусовыми деревьями. На стене одного из домов, белых, как большинство домов на Искии, красной масляной краской аршинными буквами выведено ПЕППЕРОНИ и нарисована стрела, указующая на дверь. Мы позвонили. Художник открыл. Его лицо напоминало трагическую театральную маску.

– Пять минут назад скончался мой самый близкий друг, – глухим голосом сказал Петрони, стараясь подавить рыдания. – Он лежит в моей студии. Сейчас приедут полиция и врачи.

Я совершенно растерялась, забормотала, пытаясь выразить по-итальянски свои соболезнования, и повернулась, чтобы уйти. Но Нунция схватила меня за руку и втащила в дом. Пепперони впереди – его согнутая спина выражает отчаяние, – мы с Нунцией следом – прошли через столовую, где был сервирован уже стол для ланча, и вошли в студию. На кушетке лежал покойник, укрытый с головой. Из-под простыни выбивались темные курчавые волосы, и сбоку свисала почти до полу безжизненная мраморно-белая рука. Я боялась взглянуть на Пепперони и боялась взглянуть на труп…

– Сейчас же прекрати свои идиотские шутки, Пепперон, – закричала Нунция и сдернула с кушетки простыню.

Покойник оказался уложенной в продолговатый холмик грудой выстиранного белья – рубашек, маек и джинсов. На подушке лежал парик, и тряпичная рука с восковой кистью свешивалась с кушетки.

Без тени улыбки Микеле Петрони повернулся ко мне:

– Хотите посмотреть мои работы сейчас или после ланча?

– Конечно, сейчас, если можно. – Я полезла в сумку за фотоаппаратом.

– Нет-нет, никаких съемок. Если вам понравятся мои картины, вы их запомните. – Он установил мольберт и начал ставить на него картины одну за другой.

Если бы я никогда не видела художника, если бы мне просто показали картины и спросили «Как ты думаешь, кто их создатель?», я бы решила, что это, должно быть, необыкновенно талантливый ребенок, живущий в счастливом, сказочном мире. Его картины – почти все о Форио – яркие, эксцентричные, излучали свет, тепло и беспредельную радость бытия. Например: свадьба. Странная «условная» пара кружилась по комнате в вальсе, и весь мир вокруг них праздновал и искрился счастьем. Кресло играло на скрипке, лампа пела, цветы в корзине растягивали аккордеон, настенные часы играли на рояле. За окном смеялись, пели и плясали деревья и облака, церковь Соккорсо и даже вулкан Эпомео…

На другой картине семья рыб праздновала день рождения своей дочери. В синей морской глубине к ним спешили гости: плоская камбала в старомодной фетровой шляпе с ридикюлем, стайка подружек, на ходу прихорашиваясь и расчесывая хвосты, дядя-осьминог с тортом, жеманная морская звезда, вероятно, мамина приятельница и даже… кит, который тащил за собой на веревке подарок – все ту же церковь Соккорсо.

Вечный праздник, торжество и триумф жизни. Не знаю, способно ли искусство излечивать души. Если да, то я рекомендовала бы картины Микеле Петрони как эффективное лекарство от депрессии.

Последний день на Пекин. Нунция и Пепперони пригласили меня подняться с ними на Эпомео. Мы погрузились в старый «фиат» и доехали до деревни Фонтана, где кончается асфальтовая автомобильная дорога. Там можно нанять мулов или взбираться на вершину вулкана пешком. В Фонтана мы купили свежую моцареллу, помидоры, теплый хлеб, несколько бутылок вина и минеральной воды.

– Наймем мулов? – Нунция оглядела тяжелые пакеты. – Неохота тащить это вверх по жаре.

– Чем я хуже мулов? – Пепперони схватил наши покупки и начал первым подниматься по тропе. Почти у самой вершины мы нашли заросшую цветами площадку и расположились на пикник. Изумрудный остров расстилался у наших ног. С высоты Эпомео искийские городки с их башнями и церковными куполами, изумительно зеленые виноградники, бухты с белыми яхтами выглядели как картинки из волшебной сказки. Мы пили вино «Biancolella» и разговаривали на смеси трех языков о живописи и литературе. Нунция читала свои стихи. Пепперони был тих, молчалив и слушал ее с мягкой улыбкой.

…Нет, я вовсе не пытаюсь сравнить Микеле Петрони с Микеланджело, а Нунцию Мильяччо с Витторией Колонной. Я просто чувствовала себя счастливой, обретя новых друзей и сознавая, что высокий поэтический и романтический дух, который царил на острове спящих вулканов пятьсот лет назад, не угас и сегодня.

Эпилог

Тринадцатого января 2016 года исполнилось сорок лет, как мы приземлились в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке.

Сорок лет! Вторая, длинная жизнь. Часто повторяю знаменитое стихотворение, написанное Бродским в день его сорокалетия.

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

Я готова подписаться под каждым словом, кроме солидарности «только с горем» – мне досталось гораздо меньше горя, чем Бродскому. Оглядываясь назад, я вижу, что жизнь щедро наградила меня. Много за что мне следует быть благодарной, хотя Бог не одарил меня ни особыми талантами, ни богатством, ни почестями.

Часто вспоминаю мамин давний разговор с нашей пятилетней дочкой. Катя спросила:

– Бабушка, ты растешь?

– Нет, детка, уже не расту.

– Совсем не растешь?

– Совсем не расту.

– Значит, у тебя просто так идут годы?

Надеюсь, что у моих близких и у меня годы «прошли не просто так». Моя мама, ровесница XX века, свою вторую жизнь начала, приехав в Штаты в возрасте семидесяти пяти лет, и еще двадцать семь лет прожила деятельно и ярко. Она организовала театральную труппу, назвав ее с присущей ей иронией ЭМА (Эмигрантский Малохудожественный Ансамбль), и актеры-пенсионеры, вместо жалоб на здоровье и хождений о врачам, играли в придуманных мамой скетчах и пьесках, пели и танцевали, раскрывая свои глубоко запрятанные в жизненных хлопотах и тревогах таланты. Мамин литературный, режиссерский и актерский дар доставил русским бостон-чанам много счастливых часов.

Мой муж Виктор сорок лет профессорствует в Бостонском университете. Его книга о методах программной инженерии – том в 1200 страниц абсолютно непонятного мне текста – переведена с английского на русский, китайский и польский языки.

Дочь Катя, приехавшая в Штаты после девятого класса советской школы, сразу же поступила в Барнард-кол-ледж Колумбийского университета, защитила диссертацию в Йельском университете и преподает в Йеле экономику. Она подарила нам чудесных внуков Даню и Вику. Оба уже взрослые.

Надеюсь, что и у меня «не просто так прошли годы»: работаю в университете Брандайса, опубликовала книги на русском, английском, французском и итальянском языках. Но самое главное: мне посчастливилось познакомиться и сблизиться с замечательными людьми. Именно дружбой с ними наградила меня судьба.

Впрочем, еще многие друзья остались за бортом этих воспоминаний. Иногда они бродят тенями вокруг дома, иногда тихонько стучат в мое сердце. Если хватит здоровья и сил, я непременно о них напишу.

Иллюстрации

Мама и я

Из семейного архива

…А это в Бостоне в 1985-м

Фото Виктора Штерна

Бабушка и дедушка в Нью-Йорке, 1946

Фото Жоржа Фридланда

Мама, бабушка и Жорж. Встреча в Нью-Йорке через 50 лет

Фото Франсиса Фридланда

Мама с братом Жоржем. Маме – 13 лет, Жоржику – 2,5 года

Из семейного архива

Прошло 50 лет…

Фото автора

Маме 25 лет. Она уже актриса

Из семейного архива

Кадр из фильма «Наполеон-газ». У мамы-диверсантки смертельная рана во лбу, и самолет сейчас загорится. Вторая дивеерсантка – актриса Ольга Спирова. 1925

Из семейного архива

Папе 30 лет

Из семейного архива

Родители в 1950 году – в разгар борьбы «с космополитами и низкопоклонством перед Западом». Папу выгнали из университета

Фото автора

В форме Ленинградского Горного института. Эполеты и молоточки придают значительность и важность

Фото Виктора Штерна

Всё хорошо, что хорошо кончается: мы с Витей Штерном добрались до загса

Фото Флори Неагу

Медовый месяц в Сухуми

Из семейного архива

Перед эмиграцией. Слева направо: мы с дочерью Катей, Тата Рахманова и Яков Гордин, Марина и Лена Ефимовы, 1975

Фото Игоря Ефимова

Сестра Набокова, Елена Владимировна Сикорская, навестила нас в Риме в 1975 году, пока мы ждали визы в Америку

Фото Виктора Штерна

С художником Эдуардом Зелениным. За вольнодумство в искусстве он был выгнан из школы Ленинградской Академии художеств. В 1974 году участвовал в «бульдозерной» выставке под открытым небом. Картины раздавлены, художники арестованы или высланы. И вот Эдик в Париже, 1977

Фото Виктора Штерна

С няней Нулей в 1990 году. Когда мы уезжали в эмиграцию, я думала, что больше никогда не увижу ее. К счастью, я ошиблась

Из семейного архива

Наш дом в Ленинграде. Во время банкета по поводу защиты моей диссертации Бродский вышел на балкон (в правой части снимка), перелез через решетку и появился в соседнем окне, требуя водки

Фото Виктора Штерна

Миша Барышников курит на нашей черной лестнице

Фото Виктора Штерна

В «Русском самоваре»

Фото Виктора Штерна

Татьяна Яковлева-Либерман и Гена Шмаков

Фото автора

Гена Шмаков, 1978

Фото автора

На юбилее Алекса Либермана (справа налево): Либерман, Штерн, Барышников…

Фото Виктора Штерна

Алексу Либерману 82 года. В центре – его вторая жена Мелинда

Фото Виктора Штерна

Поиски пропавшего автомобиля

Фото Виктора Штерна

Празднование дня рождения Михаила Барышникова в нашем доме, январь 1993 года. Бродский приехал из Саут-Хэдли, Лариса Каплан – из Нью-Йорка

Фото Виктора Штерна

Михаил Барышников и Геннадий Шмаков, 1988.

Последний день рождения…

Фото Виктора Штерна

В доме виолиниста Бостонского симфонического оркестра Миши Зарецкого. Слева направо: Альфред Шнитке, Людмила Штерн, Андрей Вознесенский, Геннадий Рождественский, Михаил Зарецкий, 1988

Фото Виктора Штерна

У Барышникова. Слева направо: Людмила Штерн, Лиза Райнхарт, Михаил Барышников и дети Питер и Анна, 1992

Фото Виктора Штерна

Завтрак у Штернов. Футболка с гербом привезена ему мной из России

Фото автора

По следам дона Эрнесто. У памятника Хемингуэю в Памплоне

Фото Виктора Штерна

Наша дочь Катерина Саймонс, профессор экономики Йельского университета, и мой муж Виктор Штерн, без которого ее бы не было

Фото автора

Примечания

1

Цит. по статье Я. Гордина «Дело Бродского» в журнале «Нева» за 1989 год, № 2.

2

Жан Кокто.

Content

Людмила Штерн
Жизнь наградила меня

Предисловие

Рождение

Прадед, дед и дядя

Отступление: о шкафах

Отступление: о Ленине

Мама

Отступление: об Ахматовой и Зощенко

Шкловский и Якобсон

Маяковский

Горький

Папа

Отступление: о Нюре

Нуля

Друзья родителей

Отступление: о Мессинге

Квартирные соседи

Детства пора золотая

Наставники

Пионерский лагерь в Комарово

Ценность пляжных знакомств

Илья Авербах

Евгений Рейн

Альма-матер

День Утюга

Медовый месяц

Я – рябая женщина лет сорока

Пасик

Путь наверх, в науку

Кнут и пряник

Ночные гости

Попытка подвести черту

Брандспойт и перо

«Голубой мальчик» Гейнсборо

Бродский

Знакомство

Начало пути

Марина

Его Автографы

Сорокалетие

Бродский – квартиросъемщик

Маргарет

Римские каникулы

Отступление: об Андрее Вознесенском

По знакомству

На исходе индейского лета

Синдром Клаустенберга

Риелтор с человеческим лицом

Рожденные заново в отеле «Ховард Джонсон»

Шмаков

Либерманы и Либермания

Macdowell colony

«Русский самовар»

Предсказание

Месть гадалки

Опять в Москве

Встреча с домом

Тени прошлого

Барышников

Довлатов

Бродский и Довлатов: сходства и различия

Охота за мэром собчаком

Встречи и приключения в пути

Ужин в Тбилиси

Обгоняя танки

На пути к звездам

Только в Брюсселе

Парижский уикенд

В кафе «Мольер»

Золотой верблюд

Испанское каприччио

В сердце пустыни

Изумрудный остров

Эпилог

Иллюстрации

Примечания