Давид Фонкинос

Две сестры

© И. Я. Волевич, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

Часть первая

1

Сперва Матильда заметила всего лишь странную легкую тень на лице Этьена. Так и началась эта история – почти незаметно; увы, это свойство всех трагедий, не правда ли?!

2

Если бы Матильду попросили определить эту странность, она назвала бы ее облачком, даже не осознавая, что именно хочет этим сказать. На свете такое множество разных облаков, что поневоле задумаешься. Какое же из них омрачило лицо Этьена и что оно предвещало – обыкновенную хандру или яростную грозу? Наверно, лучше уж спросить напрямую:

– Все в порядке, любимый?

– Нет, мне что-то не по себе в настоящий момент.

Матильда знала Этьена уже пять лет и все эти годы безумно любила его. Но никогда еще не слышала, чтобы он говорил о каком-то недомогании так холодно, так бесстрастно. Она растерянно замолчала – ведь ее вопрос был задан тем легким тоном, каким обычно у людей спрашивают «как дела?», почти не ожидая ответа. Однако сейчас за этим мрачным выражением лица явно крылось что-то серьезное. Вот уже несколько дней Этьен выглядел каким-то отстраненным, потерянным. Она знала, что его угнетает работа, что новый начальник беспардонно прессует его, но дело было не в этом: он давно уже смирился с жесткими нравами, царившими в его профессиональной среде, с трудными ситуациями и никогда не омрачал их совместную жизнь жалобами на все это, возвращаясь вечером домой. Матильду всегда восхищала эта невероятная способность разделять личное и общественное. Да, такое выражение идеально подходило Этьену: он обожал делить свою жизнь на сегменты. И Матильда впервые задалась вопросом: а какое место в этой жизни занимает она сама и в каком сегменте? Ее мучило неясное дурное предчувствие: казалось, будто она отброшена туда, где нет места эмоциям, – нечто вроде мертвой зоны, сулившей отторжение.

3

Бóльшую часть вечера Этьен молчал, явно не желая объяснять причину. Это была настоящая пытка для Матильды. Тщетно она убеждала себя, что должна уважать его чувства, ведь и ей, думала девушка, тоже случалось плохо себя чувствовать, и у нее бывали минуты упадка, когда не хватало сил разговаривать. Впрочем, эта черта характера была свойственна им обоим: молчание помогало залечить душевные раны.

Что ж, значит, нужно взять себя в руки и оставить Этьена в покое – пускай посидит один, переживая то, что его мучит или раздражает, – а самой притвориться беззаботной. И сделать все возможное, чтобы он прочел в ее глазах: «Если я тебе нужна, то я здесь, рядом». Однако Этьен молча погасил свет в спальне. Правда, при этом все же провел ладонью по спине Матильды, перед тем как отвернуться от нее. Этот жест показался ей холодным, чтобы не сказать безразличным. Она хотела включить свет, сказать ему, что не сможет спокойно заснуть после такого вечера, но тут же поняла, что не в силах вымолвить ни слова. И, в утешение, решила перебрать воспоминания об их совместной жизни. Прежде всего она мысленно обратилась к эпизодам последнего лета. Они тогда провели в Хорватии две недели, из них несколько дней на почти необитаемом островке. И вот в самом сердце этого затерянного рая наконец заговорили о свадьбе. Этьен почувствовал, что созрел для того, чтобы завести детей. В те дни их любовь была такой прекрасной, такой бурной, – казалось, у них впереди целая вечность.

4

На следующее утро Этьен не стал разговорчивей. Он отправился на работу чуть раньше обычного и, выходя из квартиры, опять провел рукой по спине Матильды. И вновь этот жест выглядел чисто машинальным, ей даже почудилось, что в нем сквозила какая-то жалость. Она ответила Этьену улыбкой, которая, как она надеялась, выглядела сияющей, но он уже отвернулся. Матильда осталась одна; ей хотелось закурить, но сигарет в доме не нашлось. С минуту она постояла в кухне, оглядывая стол, за которым они завтракали: сегодня она его накрыла особенно заботливо, постаравшись чуть-чуть украсить, в надежде, что это поможет разрядить обстановку. Увы, Этьен ничего не заметил, даже не обратил внимания на лепестки роз возле чашек. А ведь стремление всегда быть позитивной, доброжелательной вполне отвечало характеру Матильды; как часто Этьен просыпался утром с радостным сознанием, что разделяет свою жизнь с такой женщиной.

5

Матильда никогда не опаздывала в лицей; она пользовалась репутацией добросовестного преподавателя, любящего своих учеников как родных детей. Именно так отозвался о ней кто-то из родителей на одном из классных собраний. Как всегда, она точно вовремя подъехала к лицею, находившемуся в парижском предместье. И немного посидела в машине, желая совладать с мучившим ее смятением, перед тем как окунуться в общественную жизнь. Но тщетно: ей не давали покоя слова Этьена – всего-то короткая фраза, однако и та приняла в ее сознании размеры русского романа. Матильда посмотрелась в зеркальце заднего вида; как ни странно, она не сразу узнала себя.

Наконец она вышла из машины и тут же, на стоянке, столкнулась с директором, господином Бертье. Это был долговязый, худющий человек, похожий на тех мужчин в котелке, что падают с небес на картинах Магритта[1]. Он особенно ценил Матильду как преподавателя и сделал все, чтобы удержать ее в конце прошлого учебного года, когда ей предложили работу в одном частном парижском лицее; в конечном счете Матильда отказалась от этого предложения, хотя оно было очень выгодным. Отказалась из верности своему лицею, из привязанности к ученикам и еще, несомненно, потому, что высоко ценила хорошее отношение человека, которого встретила сейчас на стоянке. Однако сейчас, когда он поздоровался, она сделала вид, будто что-то забыла в машине, и вернулась назад, лишь бы не пройти рядом с ним несколько метров до входа. У нее не было сил вести этот первый утренний разговор.

6

Подойдя к двери своего класса, Матильда почувствовала, что теперь уже в состоянии справиться со своей тоской; впрочем, тоска – это, может быть, слишком сильно сказано, вернее было бы назвать ее беспокойством.

Перед уроком она перекинулась несколькими словами с Матео, чьи успехи значительно поблекли со времени развода его родителей. Она всегда была готова его ободрить, а иногда даже немного задерживалась по вечерам в классе, чтобы помочь ему проникнуть в суть литературных произведений. И похоже, ее старания принесли пользу: за последние дни мальчик явно продвинулся. Может быть, судьба Матео изменится благодаря поддержке Матильды, – впрочем, сейчас было еще рано об этом судить.

Нынешнее занятие было посвящено анализу отрывка из «Воспитания чувств»[2]. Каждый год Матильда с удовольствием передавала ученикам свою страстную любовь к этому роману; по ее мнению, это было самое прекрасное произведение Флобера. Она хорошо помнила, как сама изучала его в лицее и как это повлияло на ее последующую жизнь: с тех пор она не могла жить без литературы. Так и родилось ее призвание. Сегодня она начала чтение с того места, где Фредерик Моро впервые встречает мадам Арну; это момент зарождения его страсти. Вот как Флобер описывает экстаз молодого человека: «И словно видение предстало ему»[3]. Однако, произнося эту фразу, Матильда невольно оговорилась и произнесла: «И словно привидение…»

7

Начался обеденный перерыв, и Матильда включила телефон. Она намеренно не пользовалась им на предыдущих переменах, – это увеличивало шансы на получение эсэмэски. Подождала немного – иногда в стенах лицея плохо ловились сообщения, – но экран был пуст. И эта пустота причинила ей жгучую боль[4].

Сабина – коллега, к которой Матильда относилась лучше, чем к другим, хотя их нельзя было назвать близкими подругами, – ждала ее в коридоре, чтобы вместе пойти в столовую. Они часто обедали вдвоем – коллегам было о чем поговорить. Но нынче Матильда махнула ей рукой, что могло означать: «Не жди меня». Или: «Приду попозже». Или: «Я сегодня не голодна». Да и кто знает точно, о чем говорит такой жест?! Сабина поняла главное: ей придется идти в столовую одной.

Матильда вышла в коридор и с минуту простояла там, устремив взгляд на экран мобильника. Ее терзала острая обида на Этьена: почему он подвергает ее этой пытке молчанием? Обычно они перезванивались или переписывались несколько раз на дню, особенно после какой-нибудь размолвки. Она отнеслась с уважением к его подавленности, но рано или поздно он должен был, из любви или хотя бы из простой вежливости, объяснить, что происходит, а не держать ее в неведении. Матильда ужасно сердилась на Этьена и, однако, буквально через минуту сменила гнев на милость и написала: «Любимый, я все время думаю о тебе. Надеюсь, тебе сегодня полегчало. Не забывай, что я всегда с тобой. Жду не дождусь, когда увижу тебя вечером». Во второй половине дня она включала мобильник на каждой перемене, – увы, ответа не было, все та же пытка молчанием.

8

Тем же вечером он наконец облек в слова то, что его мучило. И нервно, отрывисто бросил: «Я покидаю квартиру». Матильда не сразу его поняла. Это прозвучало как-то дико, нелепо. Почему не сказать просто: «Я тебя покидаю»? А он вместо этого заговорил о квартире, словно хотел сделать более приземленной ситуацию, которую не решался назвать своими словами. Разрыв всегда знаменуется такими вот недомолвками, а еще чаще обманом, лишь бы не ранить партнера. И Матильде пришлось самой толкнуть его на откровенность, чтобы добиться правды, чтобы услышать свой смертный приговор:

– Что это значит? Ты хочешь, чтобы мы жили в разных местах?

– Нет… не совсем так…

– Тогда что же? Этьен, прошу тебя, скажи мне правду!

– Это… очень трудно.

– Ты все можешь мне сказать.

– Не думаю.

– Нет, можешь!

– В общем, я от тебя ухожу. Между нами все кончено.

Матильда ужаснулась. У нее не хватило сил – по крайней мере, в первое мгновение – хоть что-нибудь произнести в ответ. Этьен подошел к ней и провел ладонью по ее спине – опять этот проклятый жест! – но теперь она поняла, что он означал: он означал жалость. Она яростно оттолкнула его, задыхаясь и твердя:

– Это невозможно… Это невозможно… Это невозможно…

– Мне очень жаль.

– Но ведь еще летом… мы говорили о… ты хотел, чтобы мы поженились!

– Знаю.

– Так что же случилось?

– Ничего. Просто я так чувствую. Вот и все.

– Но разве можно вот так, вдруг, взять и разлюбить?! Такого не бывает!

– …

– Я умоляю тебя, дай мне еще шанс!

– Нет, решение принято. Я поживу у своего кузена, пока не сниму квартиру. А ты можешь остаться здесь.

– Остаться здесь?! Остаться здесь?! – закричала наконец Матильда. – Да разве это возможно? Ты же здесь повсюду! Повсюду! Повсюду! Я умру здесь, если ты уйдешь! Ты думаешь, я смогу спать в нашей постели без тебя? Ты в это веришь?

– Я… не знаю. Просто не хочу создавать тебе сложности, вот и все.

– Ах, вот как?! Ты, оказывается, заботишься о моих чувствах! Да неужели? Тогда говори, объясни мне!

– Ты здесь ни при чем…

– О, нет, избавь меня от этих чертовых пошлостей! Только не это!

И она упала на диван, корчась от муки. Этьен в ужасе застыл, глядя на нее: искаженное, страдальческое лицо Матильды сейчас выглядело почти нечеловеческим. Он шагнул было к ней, и она снова оттолкнула его, но силы оставили ее, тело уже не подчинялось воле, словно его парализовало. Прошла минута, а может, чуть больше – в таких случаях трудно определить время, – и она приказала Этьену уйти, уйти сейчас же, одержимо твердя эту мрачную монотонную мольбу: «Да уйди, уйди сейчас же!» Этьен боялся оставлять Матильду в таком состоянии, но ее яростный взгляд был неумолим. В последний раз он посмотрел ей прямо в глаза и наконец, решившись, покинул квартиру.

Спустя несколько минут Матильда вдруг осознала, что осталась одна, и послала Этьену эсэмэску: «Умоляю, не делай этого, я умру».

9

Позже, уже к вечеру, Матильда, все еще лежавшая без сил на диване, подумала: «Никто не должен знать». Такова была ее странная логика: «Если никто не узнает, значит этого не было». Она вспомнила о лицее. Даже речи быть не может, чтобы рассказать о случившемся Сабине или другим коллегам. Все знали, что Этьен практически сделал ей предложение в Хорватии прошлым летом и, значит, они должны были пожениться. Всю ночь напролет она посылала ему эсэсмэски, то с просьбами объясниться, то с мольбами о возвращении. Но все они остались без ответа. Матильде хотелось выброситься в окно.

Около полуночи она вышла на улицу, в бар, выпить вина. Могла ли она представить себе, что когда-нибудь с ней стрясется такое и она испытает это неотвязное желание – напиться, лишь бы приглушить невыносимую боль?! С ней заговорил какой-то мужчина, и она подумала: наверно, я могу с ним переспать, раз я теперь одинока. Ну или не переспать, а хотя бы позволить себе какую-нибудь вольность, кроме разве что самой последней мерзости, бегства или смерти. В конце концов Матильда вернулась домой – хмель не помог ее горю. Острая душевная боль передавалась и телу. Но самое страшное было впереди – беспощадное осознание своего несчастья.

10

Утро пришло как продолжение ночи – более того, окрашенное в цвет той ночи.

11

Матильда долго стояла под душем, словно можно было, обливаясь водой и яростно отдраивая тело намыленной губкой, стереть то, что на нее свалилось. Потом внезапно решила выбросить на помойку вчерашнюю одежду. Она больше не хотела видеть платье, которое было на ней в тот день, когда ее бросил Этьен. И сделала это – механическими, почти безжалостными движениями, как воительница, которой предстоит бой. Только этот бой ей предстояло вести в одиночку: противника перед ней не было, она сражалась с армией теней.

12

Выйдя из машины на стоянке лицея, она столкнулась с директором. Как, впрочем, каждое утро. Вокруг одной разрушенной жизни все остается неизменным: этот вечный балет не подчиняется личной трагедии. Господин Бертье выглядел ровно так же, как всегда, и с той же улыбкой изрекал все те же приятные банальности. Матильда разыграла привычный спектакль: «Да, все прекрасно, а у вас?» И тут поняла, насколько легко быть не самой собой, – а ведь ей казалось, что все окружающие сразу заметят отчаяние по ее лицу. Но она ошиблась: Бертье, как и все другие фигуранты ее рабочего дня, не увидел ничего особенного. И это только усугубило горе Матильды. Разумеется, она не хотела демонстрировать свое горе, но этот всеобщий маскарад заставит ее понять горькую истину: что бы с нами ни случилось, мы безнадежно одиноки.

13

Как всегда, у двери класса ее поджидал Матео. Он протянул ей пакет.

– Это мне? – спросила Матильда, хотя и без того все было ясно.

– Да, вам, – мои родители хотели вас отблагодарить.

– За что?

– За все, что вы сделали для меня.

– Да я ничего особенного не сделала.

– Не говорите так, мадам. Вы меня поддерживали, были так добры ко мне.

– …

– Вы не хотите посмотреть наш подарок?

– Хорошо…

Матильда осторожно надорвала бумажную упаковку, словно боялась ее повредить. И обнаружила внутри позолоченную рамку.

– Надеюсь, она вам понравится. Я ее выбрал вчера, вместе с матерью. Вы можете вставить в нее любую фотографию, какую захотите.

– …

– Вам нравится?

– Да. Спасибо, Матео. Я очень тронута… – сказала Матильда, чувствуя, как в ней поднимается волнение.

Она смотрела на пустую рамку и внезапно осознала все символическое значение этой пустоты. Вот она – ее новая жизнь. Рамка, а внутри – пустота. Такова жестокая ирония судьбы. И она разрыдалась; слезы, сдерживаемые со вчерашнего вечера, ручьями хлынули у нее из глаз. Вчера, в состоянии шока, они остались сухими, зато теперь, при виде этого безобидного подарка, вся ее боль выплеснулась наружу. Потрясенный Матео наконец пролепетал: «Но это же… всего лишь рамка…» Матильда поблагодарила его, пытаясь справиться с эмоциями. Однако ее лицо, залитое горькими, неудержимыми слезами, казалось, не желает подчиняться ее воле.

Через несколько минут она все же вошла в класс, под удивленными взглядами учеников. Одна из девушек шепнула соседке: «Она, наверно, беременна. Моя мать тоже, когда носила мою сестру, все время плакала, из-за любого пустяка».

14

Тем не менее Флобер одержал верх, и в конечном счете школьный день прошел как обычно, без всяких бурных проявлений чувств.

15

Вечером Матильда легла спать на диване в гостиной – ночевать в их спальне было немыслимо. За весь день она не съела ни крошки. И по-прежнему не было никаких сообщений от Этьена. Хуже того, ей написали некоторые из близких людей. Значит, он всех их поставил в известность. И возможно, даже попросил кое-кого сообщать ему новости о своей жертве. Это уже была запредельная жестокость. Сестра Этьена прислала ей такое сообщение: «Брат мне все рассказал. Очень сожалею. Если тебе понадобится помощь, я всегда к твоим услугам. В наших отношениях это ничего не меняет…» Но, разумеется, это меняло все. Теперь Матильда ни за что не потерпит рядом с собой присутствия кого бы то ни было, напоминающего ей об Этьене. Увы, за пять лет их совместной жизни он успел заразить собой все ее окружение. Значит, она больше не сможет видеться ни с кем из своих друзей и потеряет гораздо больше, чем человек, которого любила, – потеряет всю свою прежнюю жизнь. Впервые Матильда ощутила приступ ненависти. Желание найти виновных в своей потере. Ее то и дело захлестывало необъяснимое бешенство, потом она успокаивалась, но вскоре все начиналось сначала, и так она непрерывно металась между гневом и растерянностью. Это истощало все ее силы, но она никак не могла заснуть, словно ее приговорили к хладнокровному наблюдению за собственной гибелью.

16

Если бы ее мать была жива, она могла бы, по крайней мере, выплакаться в ее объятиях.

17

Матильда часто вспоминала ту ночь 12 октября 2002 года. Это произошло за две недели до ее дня рождения. Ей должно было исполниться четырнадцать. Странное дело: несмотря на поздний час, она никак не могла заснуть. Возможно, ей мешало шумное дыхание сестры, спавшей на верхней кровати. Агате уже исполнилось пятнадцать, но разница в возрасте девочек была настолько маленькой, что посторонние затруднялись определить, которая из них старше. Они вполне могли сойти за близняшек.

И вот именно тогда Матильда вдруг услышала вопль матери. Такой пронзительный, что хотелось поскорей заткнуть уши. Девочка соскочила с кровати, но перед дверью остановилась. Что, если кто-то чужой проник в квартиру и мать хотела криком предупредить дочерей? Матильда подумала: может, придвинуть к двери комод? В то время она обожала смотреть по телевизору хронику разных событий, – вероятно, именно это и навело ее на такую мрачную мысль. Но ситуация была совсем иной. После раздавшегося крика в квартире вновь воцарилась тишина. Никакого шума, – значит, мать там одна. Наконец Матильда услышала какой-то слабый звук, похожий на протяжное хрипение, – он доносился из спальни родителей. Она решилась и вышла в коридор медленным шагом, словно боялась того, что предстоит увидеть. В ушах все еще звучал тот безумный крик, рождавший самые разные предположения. Открыв дверь спальни, девочка увидела мать, лежащую на полу, она прерывисто стонала, ее лицо было залито слезами. В руке она все еще держала телефонную трубку. Этот образ отчаяния навсегда запечатлелся в памяти Матильды и мучил ее до сих пор.

Прошло несколько минут, и кто-то позвонил в дверь. Это была сестра мамы, примчавшаяся на помощь. Мать после телефонного звонка из полиции о гибели мужа в автомобильной аварии сразу же позвонила сестре, это была чисто инстинктивная реакция: она не нуждалась в утешениях, – просто поняла, что нужно поручить кому-то дочерей. Тетка сказала, что Матильде лучше пойти к себе в комнату; девочке это показалось странным, она не хотела оставлять мать в таком состоянии, но все же подчинилась. В ту минуту собственное горе – горе дочери, лишившейся отца, – еще словно не настигло Матильду. Она не очень-то и сознавала, что такое смерть, – по правде говоря, это казалось ей просто невозможным. Смерть… она воспринимала ее как некую информацию, а не что-то конкретное, – вот так люди выслушивают сообщение об авиакатастрофе или землетрясении на другом конце планеты, не представляя себе реальное число жертв. И Матильда смутно надеялась, что отец все-таки приедет к утру и будет завтракать вместе с семьей.

Девочка вернулась к себе и только тут начала осознавать весь ужас случившегося. Она долго глядела на лицо сестры – безмятежное лицо крепко спящего человека: счастливая, она все еще пребывала в том мире, которого уже не стало. Смерть отца вышвырнет их обеих в другое детство, в другую жизнь. И Матильда хотела, чтобы сестра спала еще долго-долго: пускай сон избавит ее, сколько сможет, от жестокой реальности. Этот порыв милосердия, вообще-то, не отражал реального характера их отношений. Сестры частенько ссорились, – в таком возрасте родственные отношения подобны американским горкам. Матильда провела ночь, слыша рыдания матери и видя безмятежное лицо сестры.

18

После похорон мать впала в тяжелую депрессию. Девочек взяла к себе тетка, на что они согласились довольно неохотно. После смерти отца они восприняли это как новое горе. Однако было ясно, что мать совершенно не способна обеспечить им нормальную повседневную жизнь. «Ей нужно побыть одной, чтобы прийти в себя» – так считалось в те времена. Но было и еще одно обстоятельство, неизвестное посторонним и жестоко терзавшее ее. Последний разговор с мужем – мужчиной ее жизни, отцом их дочерей – вылился в ссору. Притом из-за сущего пустяка, ничего важного, но теперь ее неотступно преследовала мысль, что после этой размолвки они расстались навсегда. Вполне возможно даже, думала она, что ссора повлияла на настроение мужа, когда он сел за руль. А впрочем, нет, на это не указывали никакие конкретные факты, чувство вины завело ее слишком далеко. Ведь виновником аварии был не он. Но тем сильней ее мучила горечь потери, чтобы не сказать отвращение к себе. Ей хотелось в последний раз высказать мужу свою любовь… увы, теперь это было невозможно, судьба безжалостно обрекла ее на вечную роковую недосказанность.

Однако ради дочерей нужно было взять себя в руки. Сократить срок траура. И через несколько недель Агата с Матильдой вернулись домой, но там все уже было по-другому. Попытки внести хоть немного жизни в их новое трио выглядели слишком ненатуральными, отдавали притворством. Девочки стремились только к одному – облегчить маме ее горе. Отказались от прежних капризов, не высказывали никаких желаний, были послушны – тише воды ниже травы. Атмосфера в доме была очень странной. По вечерам мать постоянно устраивала просмотры всех прижизненных фотографий покойного отца. О нем полагалось говорить в настоящем времени. Эти ретроспективы часто принимали совсем уж мрачный характер. И девочки инстинктивно тянулись друг к дружке – им казалось, что этот союз поможет сохранению семьи. Они решили никогда не расставаться – словно гибель отца сплотила оставшихся в живых, напоминая о том, как тесно связаны их судьбы.

Но вскоре все приняло совсем иной оборот.

19

Через несколько месяцев мать ощутила боль в груди, и вскоре ее унес рак.

20

После страшных потерь – смерти отца, а затем и матери – Матильда лучше, чем кто-либо, сознавала, что счастье может в один миг разлететься вдребезги. И безжалостное решение Этьена стало всего лишь следующим испытанием после того, что ей уже довелось пережить.

Перебирая последние эпизоды их счастливой совместной жизни, Матильда то и дело обнаруживала предвестия того, что произошло. И поняла, что была слепа: только теперь она осознала, как сильно изменился Этьен за последние недели. Они оба много работали, и она просто утешала себя тем, что повседневная жизнь не всегда может быть такой, какую они вели в отпуске, под августовским солнцем. Воспоминание о счастливых днях в Хорватии иногда вызывало у нее ностальгию, но она была убеждена, что им еще предстоит разделить много других, таких же радостных событий.

И Матильду охватило чувство вины перед Этьеном; она написала ему об этом в нескольких сообщениях: «Прости меня, я не сразу поняла, что ты чувствовал, что ты переживал…» Она не могла смириться с тем, что между ними все кончено, и пыталась переписать историю их любви под иным углом, – увы, когда любовной истории приходит конец, уже ничего не изменишь. Этьен не ответил ни на одно из этих посланий – не из жестокости, а просто считая, что для них обоих будет лучше раз и навсегда отказаться от переписки и попыток истолкования разрыва. Но, несмотря на молчание Этьена, Матильда продолжала уповать на его возвращение: он, конечно, осознает свою ошибку, ведь они не могли жить друг без друга! Отрыв от реальности, даже само это ослепление помогали Матильде жить дальше, как-то держаться. Каждый день она проводила долгие часы в лицее, разъясняя ученикам тексты, анализируя замысел писателей, но при этом ей никак не удавалось подобрать ключи к ситуации, в которую попала сама. Тогда как в романах все выглядело простым и понятным![5]

21

Примерно такими были любовные похождения Сабины. Та обожала рассказывать о себе, и Матильду это вполне устраивало – после недавнего события она совершенно утратила способность поддерживать разговор. Сегодня Сабина распространялась не о своих преподавательских успехах, а о любовных. Она провела ночь с мужчиной, с которым незадолго до этого познакомилась в «Тиндере»[6]. «В переписке он выглядел таким раскованным… Но, знаешь, когда мы встретились, я увидела, что он жутко закомплексован, – я даже усомнилась, он ли писал мне эти послания. К счастью, скоро он расслабился, мы как следует поддали, и дело пошло на лад, вечер удался. Обычно я жду второй встречи, чтобы переспать с мужиком, ты же знаешь. Но он был довольно-таки хорош собой, и я не устояла. Пригласила его к себе. И мы сразу занялись любовью. Вполне успешно, хотя я ожидала большего. Он был не очень-то внимателен ко мне – ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Покончив с делом, сразу же закурил сигарету. В такие моменты всегда возникает неловкость, когда нечего друг другу сказать. Но мне хотелось, чтобы он заговорил первым. Это вопрос принципа. И вот минут через пять он наконец-то открыл рот. И знаешь, что он сказал? Что ему пора домой! Ну и слава богу, меня это вполне устраивало, я, вообще-то, предпочитаю спать одна. Вот только я не решалась спросить про следующую встречу. И тут он мне знаешь что заявляет? Что он женат – вот прямо так, на голубом глазу!.. Эй, ты меня слушаешь?

– Да-да.

– Так вот: он пробормотал две-три банальности, а потом выдал – держись, не падай! – «Я предпочитаю сказать тебе правду, потому что провел с тобой шикарный вечер. Ты просто потрясающая девушка, и вот я подумал, что лучше быть с тобой честным. Я должен вернуться домой, к жене». Ну, ты меня знаешь, я за словом в карман не полезу, но тут я просто онемела. А он напялил труселя, натянул носки и отбыл. То есть все, что он мне наплел о своей работе, о своих увлечениях и прочих событиях своей жизни, все это была чистая туфта. Я потом всю ночь не спала, представляешь? И решила, что всё, пора кончать со случайными связями. Пропади они пропадом – все эти сайты знакомств; лучше умереть старой девой.

– Не говори так… я уверена, что ты встретишь порядочного человека.

– Ага, тебе легко говорить. Ты-то купаешься в счастье.

Весь остаток дня Матильда раздумывала над этим выражением – купаться в счастье. А что же происходит, когда достигаешь берега?

22

Молчание Этьена безумно тяготило ее. Она писала ему, что нужно поговорить. Он не отвечал. В некоторые дни это молчание становилось сущей пыткой. Матильда дошла до того, что на переменах запиралась в учительском туалете, чтобы выплакаться. Общие друзья продолжали писать ей, но всякий раз, когда они спрашивали, как дела, она чувствовала себя еще более жалкой. Они предлагали встретиться – она уклонялась под тем предлогом, что завалена работой. Наконец ей все же пришлось принять Бенуа, одного из самых близких друзей Этьена. Вероятно, он явился со специальной миссией, как посланец палача, как мастер по гарантийному обслуживанию товара – в данном случае их разрыва. И конечно, потом все доложит Этьену. Как же ей выглядеть перед ним? Убитой – чтобы вызвать жалость Этьена и заставить его вернуться? Или, наоборот, сияющей и счастливой, чтобы заставить его пожалеть об уходе? Матильда не обманывала себя: может, он и придет повидаться пару раз, а потом они будут обмениваться эсэмэсками и, вполне вероятно, скоро потеряют друг друга из виду. Но она ошиблась в главном: Бенуа вовсе не был посланцем Этьена, ему просто хотелось узнать, как у нее дела. Он всегда хорошо относился к ней и очень тепло принял, когда она появилась в кругу друзей Этьена.

Он позвонил в дверь, и Матильда несколько мгновений рассматривала его в глазок. Бенуа выглядел слегка подавленным, как человек, который навещает больного, чье состояние внушает тревогу. В руке у него был сверток. У Матильды мелькнула мысль: «Если это шоколадный набор, значит он думает, что я в полной депрессии». Наконец она открыла, Бенуа широко улыбнулся и с порога объявил: «Я принес тебе шоколадные конфеты!»

Несколько минут спустя они сидели в гостиной за столом, пили чай и болтали о пустяках. Но в их оживленной беседе сквозило взаимное напряжение. Обсудив политическую обстановку и новости культуры, они перешли к проблемам на работе. Больше всего их страшило молчание, грозившее стать той роковой трещиной, которая поглотила бы их обоих, ибо на дне этой пропасти им неизбежно пришлось бы заговорить об Этьене. И однако, оба понимали, что именно эта тема была целью визита Бенуа, а все остальное – всего лишь длинная невнятная прелюдия. Впрочем, несмотря ни на что, Матильде было приятно общаться с Бенуа, недаром же он обладал и эрудицией, и обаянием. Она даже находила его вполне деликатным… вплоть до того момента, когда он произнес фразу: «Знаешь, он тоже очень переживает».

Вот этого она слышать не могла. Именно Этьен обрек ее на этот кошмар, именно на нем лежала вся ответственность за случившееся, – что ж, возможно, он и впрямь время от времени переживал тяжелые моменты, чувствовал себя виноватым в том, что бросил ее без всякого повода. Но Матильда убедила себя, что монополия на истинное горе принадлежит ей одной.

– Он и вправду очень тебя любил, – продолжал Бенуа.

– Настоящая любовь не может кончиться вот так, вдруг.

– Да, но человек не властен над некоторыми вещами.

– Над чем это он не властен?

– …

– Ну, говори же!

– Да так, ни над чем.

– У тебя какое-то странное лицо. Ты хочешь сообщить мне что-то, чего я не знаю?

– Н-н-нет…

– Бенуа, не мучь меня.

– Ну… я думал, что он тебе сказал.

– Да ничего он не сказал! И с этим «ничего» я живу уже несколько недель.

– Я…

– Ну же!

– Это было сильнее его.

– Что именно?

– Когда он ее снова увидел…

– Кого «ее»?

– Да ты и сама знаешь.

– …

Ах, вот оно в чем дело.

Ирис вернулась.

Матильду словно громом поразило; Бенуа уже горько пожалел, что проговорился. Он пришел к ней с коробкой конфет, это был просто визит вежливости, даже дружбы, который вдруг обернулся катастрофой. Как будто он взорвал бомбу в этой гостиной, – да, именно так, он это ощущал. Однако Матильда попыталась овладеть собой, не выдать своих истинных чувств. Помолчав, она сказала, что слишком заработалась в последнее время и очень утомлена, – таким образом ей хотелось преодолеть свое отчаяние. Бенуа все понял, и они распрощались, условившись вскоре повидаться снова, чего, конечно, не собирались делать. Наконец он покинул квартиру.

И спасибо за конфеты!

23

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Оставшись одна, Матильда начала исписывать страницу за страницей этим проклятым именем, словно зловещим заклинанием. Почему, ну почему Этьен ни разу, ни словом не обмолвился о той? Она тут же написала ему, требуя объяснений. Он ответил только через несколько часов (наверняка в это время трахался с ней! – подумала Матильда), объяснив, что просто не отважился сказать ей правду. Эту жестокую правду. Непоправимую. Любовное уравнение, в котором была одна жертва – она. Ирис вернулась после пятилетнего пребывания в Австралии и заняла ее место. Как ни в чем не бывало. Как будто Матильды и вовсе не было на свете. Как будто она послужила лишь временной заместительницей. И вот теперь вся жизнь насмарку. Воспоминания, планы на будущее (при мысли об их разговоре в Хорватии, о планах на близкую свадьбу Матильда просто сходила с ума), веселые споры, невинные размолвки – все это было лишь бледным подобием, черновиком жизни, в ожидании другой – с настоящей возлюбленной.

Эта новая жестокость окончательно добила Матильду. До сих пор она еще могла утешаться тем, что на ее долю выпала подлинная история любви, которая плохо закончилась, как и все любовные истории. Да, это ужасно, но такова жизнь. Однако высшая точка их отношений была пройдена с болью, с беспощадным сознанием того, что она – всего лишь временная замена в сердце мужчины. Мужчины, который был для нее всем. Какое страшное унижение! Хотя, по правде говоря, Ирис никогда не переставала ее тревожить. Она ведь не с неба упала, она упала из прошлого. И в начале их романа незримо, но постоянно присутствовала рядом. Матильда ясно чувствовала, что этот печальный призрак витает над их зарождавшейся любовью, иногда окрашивая ее легкой меланхолией. А в действительности все было еще сложнее: Матильду растрогало горе молодого человека, страдавшего от разрыва с любимой. Она прочитала слишком много английских романов девятнадцатого века и глубоко прониклась их сентиментальностью, неотделимой от страдания.

Со временем их отношения упрочились. Разумеется, теперь уже не стоило и вспоминать о той, прошлой истории, когда Этьен был безумно влюблен в Ирис. Любовь всегда должна начинаться с нуля. Но Матильда не забывала о той женщине, ей хотелось побольше разузнать о ней:

– Расскажи мне, что между вами произошло?

– Ты действительно хочешь это услышать?

– Да… мне кажется, да… – отвечала она, ее подстегивал тот странный мазохизм, который иногда побуждает человека наслаждаться причиняемой ему болью. Матильда хотела знать, какой была прошлая любовь Этьена, чувство, открывавшее мучительную, но очевидную истину: прежде он любил гораздо более страстно.

Вот какова была эта история: после двух лет бурного романа Ирис неожиданно уехала, объявив, что хочет изменить свою жизнь: в Париже она не добилась профессионального успеха и не видит никаких перспектив в будущем. Она и раньше нередко говорила, что когда-нибудь уедет в Австралию. На несколько месяцев или на несколько лет, все равно. Уедет куда глаза глядят, откроет для себя новые горизонты – в общем, ничего оригинального. В те времена слова «уехать в Австралию» были расхожим слоганом для любого двадцатилетнего европейца[7]. Встреча с Этьеном помешала осуществлению этого замысла, но, несмотря на любовь к нему, Ирис постоянно мучила мысль, что их роман противоречит ее жизненной установке. И тогда она решила уехать. Однако Этьен распознал ее намерения. Так что лучше было разом оборвать отношения. «Умоляю… не уезжай!» – заклинал он. Ему хотелось добавить: «Мы ведь так счастливы», но пришлось смириться с очевидным: женщина, готовая уехать на край света, не может быть вполне счастлива рядом с тобой. Этьен пытался понять доводы Ирис, ее жажду «реализоваться, стать независимой», но ему невыносимо больно было сознавать, что она так легко растоптала их любовь. В конечном счете Этьен подумал: некоторые истории любви умирают оттого, что начались слишком рано; Ирис очень молода, она еще не успела узнать жизнь. Это тяжким грузом легло ему на сердце. У него не было сил бороться. И она покинула его, растерянного, убитого этим абсурдным концом их романа.

Она предлагала ему «оставаться на связи», но он в конечном счете предпочел разом порвать с ней все отношения: лучше уж полное отсутствие Ирис, чем случайные разговоры время от времени, подобные блуждающим в пространстве неприкаянным душам. Иногда Этьен находил в «Инстаграме» фотографии Ирис, но ему становилось так больно, что он принудил себя к окончательному разрыву, заблокировав ее в социальных сетях на всех страницах. Она сделала то же самое – вот так кончается современная любовь.

24

За этим последовало несколько коротких любовных интрижек, но каждый раз Этьен с болью ощущал отсутствие Ирис. Все другие женщины напоминали ему одну, только одну женщину – ее. Она была его первой любовью, и он переносил свое чувство тяжело, как пожизненное заключение.

Но прошло какое-то время, и выяснилось, что это не так, что можно «сбросить кандалы». Когда Этьен впервые увидел Матильду, он нашел ее совершенно очаровательной. Прежде он был неспособен ответить на вопрос, какой тип женщин ему нравится: он думал, что у него нет четких критериев. Теоретически любая женщина могла либо приглянуться ему, либо нет. Матильда понравилась Этьену с первого взгляда, более того, он сразу инстинктивно потянулся к ней. Его сердцем все еще владела Ирис, но теперь он впервые почувствовал, что хочет еще раз встретиться с другой девушкой. И конечно, это было взаимно[8]. Матильде показалось, что она всегда знала этого человека.

Ей почудилось, что они встретились не впервые, что он давно жил в ее сердце смутным предчувствием любви.

Этьен и Матильда оказались рядом на балконе квартиры их общего друга, устроившего вечеринку; как потом выяснилось, они не очень-то хорошо и знали этого общего друга. Скорее это был некий общий знакомый. Один из тех, кто случайно встречается вам в жизни и, сам того не желая, круто изменяет ее.

Такова была сцена, которую оба влюбленных впоследствии непрерывно пересказывали друг другу. Все такие пары, одержимые стремлением облекать свои чувства в слова, обожают напоминать друг другу подробности их первой встречи. Им часто кажется, что она была волшебным, фантастическим стечением обстоятельств, тогда как в большинстве случаев все происходило самым что ни на есть банальным образом.

– Ты только вдумайся! Это было чудо… именно чудо… то, что мы оказались на том балконе одновременно!

– Да, просто невероятно.

– И самое удивительное, что мы с тобой оба не курим.

– Да, потрясающе! Просто захотели подышать воздухом.

– Но как же это прекрасно: искали прохлады… а нашли любовь.

– Куда лучше, чем наоборот! Искать любовь… а найти прохладу.

– Ха-ха-ха!

И они дружно смеялись над этой пленительной глупостью любовного лепета.

Матильда сразу поняла, что Этьен подвержен приступам уныния: Ирис все еще стояла на пути к новому счастью, которое протягивало ему руки. Со всей энергией влюбленности она попыталась прогнать эту скорбь, навсегда закрыть призракам прошлого доступ в настоящее. И вскоре достигла цели. Однажды Этьен объявил: «Сам не понимаю, как я мог любить эту ветреную, непостоянную женщину, достойную презрения. Теперь она для меня никто и звать никак!» С прошлым было покончено. По крайней мере, на время.

25

Несколько месяцев назад Ирис вернулась на родину. И сразу же прислала эсэмэску Этьену. Она не хотела, чтобы он узнал о ее приезде из чужих уст, от общих друзей. Тех самых друзей, у которых они рисковали нечаянно встретиться.

Этьена поразила эта новость. Ирис написала просто: «Я хотела сообщить тебе, что вернулась в Париж. Надеюсь, ты в порядке. Целую, Ирис». Три фразы – и это после пяти лет молчания! Что делать – стереть письмо? Или ответить: «Рад за тебя. С возвращением». Ждет ли она ответа? И главное: хочет ли снова увидеться с ним? Этьен не знал, что делать. Он представил себе банальную встречу в кафе: они вкратце расскажут друг другу о своей жизни за те годы, что провели врозь, и на том их беседа закончится, попав в безнадежный тупик. Все прошло, им больше не о чем говорить. Главное, избежать патетических воспоминаний о разрыве, держаться вежливо, любезно – и это с человеком, который некогда был вам дороже всего на свете, вместе с которым не страшно даже кончить жизнь самоубийством[9]. Нет, возвращаться к прошлому совершенно бессмысленно. И Этьен не ответил на сообщение.

Прошло несколько недель, и она прислала новую эсэмэску, все в том же непринужденном тоне: «Я понимаю, почему ты не ответил, просто хотела сказать, что была бы рада как-нибудь встретиться и пообедать с тобой. Ирис». Этьен воспринял это послание так же, как первое: он никак не мог определить, хочется ему встречи с Ирис или нет. И все же он часто склонялся к мысли, что неплохо бы увидеться с ней. Он воображал, что она вернулась в Париж потому, что не добилась успеха там. Самовлюбленный мужчина, наверно, радовался бы тому, что она потерпела крушение после разрыва с ним. Но это был не его случай, он таких чувств не испытывал. Этьен желал добра этой женщине, он всегда желал и будет желать ей добра. За истекшие годы ему наконец стали понятны причины ее бегства. И теперь он хотел только одного: пускай она будет счастлива, пускай найдет где-нибудь то, что так неустанно, почти одержимо искала, – душевный покой.

И снова Этьен решил было не отвечать, но тут накануне вечером у них в доме произошло одно событие. Глупое событие, нелепое и пустячное, однако его последствия оказались роковыми. Этьен поссорился с Матильдой, как это нередко бывает с любой парой, когда люди раздражаются из-за какой-нибудь ерунды, буквально на пустом месте. Это может быть плохо понятым сообщением, неверно истолкованным словом или просто неудачно поставленной запятой, исказившей тон фразы. Да, именно этой запятой предстояло изменить многие судьбы.

Наутро Этьен покинул квартиру, еще не остыв после вчерашней размолвки. В таких ситуациях обида, как правило, раздувается до непомерных размеров. Человек говорит себе: хватит с меня, больше не могу! И упивается черной тоской, прекрасно зная, что вечером их ждет счастливое примирение. Вот и эта мелкая ссора не оставляла никаких сомнений в том, что Этьен любил Матильду. Но именно из-за такого пустячного недоразумения он совершил капитальную глупость, сказав себе: «Раз так, я отвечу Ирис».

Что он и сделал.

26

Этьен ничего не сказал Матильде об этом обеде; он чувствовал себя вполне счастливым оттого, что решился на встречу с Ирис, полностью освободившись от демонов прошлого. Однако внезапно с ним произошло нечто труднообъяснимое, нечто похожее на озарение, и озарение страшное. В тот миг, как он увидел Ирис, он понял, что никогда не переставал ее любить, и это повергло его в полное отчаяние. Прервав встречу, он чуть ли не бегом покинул ресторан и поклялся себе никогда больше не видеться с ней. А позже, вечером, еще не опомнившись, бессвязно пожаловался Матильде, что новый начальник предъявляет ему какие-то несусветные требования.

27

Ирис тоже никак не могла отделаться от воспоминаний об этой встрече. Она пришла в ресторан первой. Когда Этьен вошел, он даже не стал искать ее глазами, а мгновенно, с порога, засек столик, за которым она сидела. Оба на миг замялись, не зная, как им теперь поздороваться, и наконец чмокнули друг друга в щеку. Разговор начался с нескольких банальных фраз:

– Ты совсем не изменился.

– Ты тоже.

– А ведь целых пять лет прошло.

– Да, немало.

– Нет, считай, что ничего. Мне кажется, я тебя только вчера видела.

– И мне то же самое.

Всего несколько скупых реплик – и беседа уже приняла интимный оборот. Ирис, как и Этьен, сразу поняла, что они коснулись самого заветного.

Почти не глядя в меню, они сделали заказ. Но уже через минуту Этьен признался:

– Я не могу есть.

– Я тоже.

– Я живу с одной женщиной, уже пять лет, – внезапно сказал он.

– Знаю.

– И я счастлив.

– Я тебе только этого и желаю.

– …

Этьен ничего не ответил. Но именно за эту безмолвную секунду он решил встать и уйти. Он пристально посмотрел в глаза Ирис, и это означало: «Я не могу». Или как в «Опасных связях»[10]: «Это выше моих сил». Да, это было выше его сил. Но все-таки он еще одно мгновение постоял, глядя на нее[11]. Она снова ураганом ворвалась в его жизнь.

28

Последующие дни протекали в тягостном унынии. Бóльшую часть времени Этьену удавалось кое-как скрывать грызущую его боль. Никто не подозревал, как тяжело у него на душе, что творится в его внутренней жизни, где Ирис опять властно заняла главное место. Ее тоже неодолимо тянуло к Этьену, но она не хотела навязываться. Однако ясно сознавала, что по-прежнему любит его – может быть, даже больше, чем пять лет назад, – любит так сильно, что не станет вмешиваться в его жизнь, пускай он наслаждается нынешним счастьем, коль скоро сделал свой выбор. А она не совершит ничего, что может омрачить его существование. Как она жалела теперь о своем отъезде! И все же временами думала, что если их роман когда-нибудь возобновится, то на сей раз у него будет надежная основа: жизнь многому ее научила, да и Этьен возмужал.

В результате через месяц они встретились снова; на сей раз инициатива принадлежала Этьену. «Надеюсь, сегодня ты останешься со мной дольше, чем в прошлый раз», – написала она в ответной эсэмэске. Он ответил одной короткой фразой: «Останусь на всю жизнь». И, отправив ей это послание, тут же его стер. Они решили ни в коем случае не садиться при встрече. Лучше всего разговаривать на ходу. Вот так они шли вдоль Сены. Небосвод был идеально-серого цвета. Ирис описывала свою жизнь в Сиднее – откровенно, не стараясь ее приукрасить. Она инстинктивно чувствовала, что, если им суждено опять сойтись, Этьен должен знать о ней все. И рассказала ему, что два года была замужем за австралийцем. Этьен не верил своим ушам: он всегда считал, что Ирис не признает брака. Эта новость поразила его в самое сердце, как удар кинжала. Неужели она смогла полюбить кого-то так сильно, что согласилась на замужество?! Ему было невыносимо сознавать это. А главное, у него не осталось больше никаких сомнений на свой счет; все, что он сейчас чувствовал, свидетельствовало лишь об одном: его любовь к Ирис вспыхнула с новой силой. А та продолжала рассказывать: вспомнив о своих бретонских корнях, она открыла маленькую блинную в рабочем квартале, и дела пошли очень успешно. Им с мужем пришлось работать без устали; по правде говоря, в будни они виделись довольно редко. И только на уик-энд иногда уезжали за город. Спали под открытым небом и уверяли друг друга, что все у них превосходно. Но такие моменты бывали редки, а каждодневная рутина становилась все более угнетающей. Довольно скоро Ирис начала спрашивать себя, что она делает здесь, вдали от родины? Она тосковала по Франции, стремилась к ней всем своим существом. Не пропускала ни одного французского туриста, встреченного на улице, смотрела дурацкие передачи на «TV5 Monde»[12], лишь бы услышать родной язык. Теперь Франция казалась далекой, такой безнадежно далекой, что иногда ее одолевали сомнения: да существует ли эта страна вообще где-нибудь на земле?

Муж Ирис уже догадывался, что ее мучит. Поженившись, они сообща решили вскоре завести детей. И он стал надеяться, что она забеременеет. Это была самая надежная гарантия того, что жена останется с ним. И то, чего они желали, случилось. В течение нескольких дней она была безмерно счастлива. Он повел ее в дорогой ресторан, чтобы отпраздновать это событие, и там, за столом, они начали придумывать имя для ребенка. Словом, все обретало конкретные очертания.

Ирис понадобилось еще несколько дней, чтобы осознать печальную истину: это счастье означало бесповоротное укоренение в Австралии. И ее внезапное прозрение поставило под вопрос радость материнства, а в конечном счете вылилось в чувство гадливости[13]. Теперь она считала ребенка, которого носила, врагом своего собственного будущего. И, не поговорив с мужем, в полной уверенности, что он попытается ее разубедить, обратилась в клинику с намерением сделать аборт. Перед операцией ее несколько раз спросили, уверена ли она в своем решении. Ирис пришла в растерянность: впервые перед ней встал выбор между двумя возможными судьбами. И все-таки она подтвердила свое намерение, что не помешало ей выйти из клиники в полном отчаянии. До самой ночи она блуждала по Сиднею, почти не узнавая город, не отвечая на непрерывные звонки мужа. В конце концов она вернулась домой и призналась ему в содеянном. Он остолбенел, не в силах поверить и двинуться с места. Потом пролепетал: «Не может быть… не может быть… не может быть!», трижды повторив эти слова, как заклинание, способное изменить жестокую правду; увы, ее ничто уже не могло изменить. Он еще с минуту помедлил, пытаясь понять жену, которая внезапно стала ему чужой.

Но она молчала. Да и о чем говорить? Беспощадный факт был налицо. И его обуяло безумие, он вдребезги разнес всю мебель в гостиной. Вот этой сценой разгромленной квартиры и закончилась австралийская жизнь Ирис.

Она рассказывала спокойно, без всякого надрыва; ей казалось, что все пережитое укладывается в рамки ее изначальной судьбы.

Нужно было пройти эти этапы жизненного пути, чтобы понять себя, обрести согласие с самой собой.

– Порой было нелегко, – сказала она, – зато теперь я окончательно убедилась в том, что мое место здесь.

– Тем лучше.

– С тех пор как я вернулась, у меня все идет прекрасно. Я нашла работу в одном кулинарном журнале, и она мне ужасно нравится. Его скоро начнут показывать на «Web TV»[14], и мне уже обещано место главного редактора. Потрясающе, правда?

– Да, я очень рад за тебя.

– И, кроме того, я снова встретилась с тобой.

– …

– Ты опять молчишь. Это недобрый знак, я ведь тебя знаю. Это означает, что ты сейчас уйдешь.

– …

Этьен взглянул на нее… и внезапно обнял.

29

У него голова шла кругом. Это было потрясающе – снова обнять, снова прижать к себе ее тело, такое знакомое, так страстно любимое прежде. Однажды Этьен, не зная, как объяснить Матильде свое смятение, пробормотал: «Мне что-то не по себе в настоящий момент». И ему впрямь было не по себе: он предвидел, сколько страданий причинит ей, – эта мысль неотступно мучила его. Но с другой стороны, он никогда еще не чувствовал себя таким счастливым в настоящий момент.

30

Матильда могла стерпеть все, что угодно, но не это. Она смирилась бы с появлением новой женщины или мужчины или с желанием одиночества, да с чем угодно, только не с Ирис. Это было невыносимо. Ей хотелось умереть. И впервые эта мысль обрела конкретные очертания. Главное, составить план и осуществить его. Выброситься из окна, наглотаться таблеток, повеситься на шарфе… Матильда терялась в мрачном лабиринте возможностей. И чем больше думала, тем яснее понимала, что у нее не хватит мужества покончить с собой. Ей предстояло жить с этой непомерной тяжестью на сердце.

31

На следующее утро она позвонила директору лицея и сказала, что заболела. Господин Бертье был крайне удивлен: по его мнению, Матильда относилась к той редчайшей категории человеческих существ, которые никогда не болеют. Или же проводят занятия даже с температурой сорок. И он невольно подумал: «Видимо, случилось что-то серьезное».

32

С тех пор как Этьен бросил Матильду, она упорно избегала разговоров на эту тему и утверждала, что у нее все хорошо. Агата знала, что сестре свойственно держать в себе и горести, и даже радости. Матильда была стеснительной и скрытной до предела и терпеть не могла докучать посторонним своими переживаниями. Агата поняла, что придется навязать сестре свою помощь, – сама она никогда не сделает первый шаг. Было ясно, что с Матильдой творится что-то неладное. Накануне она не ответила ни на одну из ее эсэмэсок, а это совсем на нее не похоже. Агата позвонила в лицей, и там сообщили, что ее сестра заболела. Тогда она решила отправиться к Матильде домой; она пожертвовала обеденным перерывом, хотя безумно устала после бессонной ночи, когда ей то и дело приходилось вставать и убаюкивать плакавшую дочку.

Матильда не сразу открыла дверь. Ей хотелось побыть одной. Хотя бы один день. Оставьте вы меня в покое! – думала она. Она была уверена, что это Агата, – напрасно она не ответила на эсэмэску сестры и не успокоила ее. Вот идиотка! И ведь знала, к чему это приведет, – она и сама действовала бы точно так же, если бы Агата перестала отвечать ей на письма. В конечном счете она дотащилась до двери и открыла. Агата вошла молча и даже не прокомментировала беспорядок в квартире – настоящий кавардак, совершенно несвойственный Матильде, которая обожала уборку и всегда говорила, что ей не по себе, когда в доме царит хаос. Агата, все так же молча, отправилась на кухню, чтобы приготовить чай.

Через несколько минут она вернулась в гостиную и увидела, что Матильда лежит на диване в полной прострации. Подойдя, она легонько погладила ее по спине, словно говорила: «Я здесь, с тобой. Ты же знаешь, что я с тобой».

А Матильде хотелось остаться одной. Каждый человек выбирает свой путь к утешению, свой способ прогнать боль. Но, ощутив доброжелательность сестры, она поняла, что нечего и надеяться на собственные силы, – в одиночку с этой бедой не справиться. Ей была необходима любовь близких людей, только они могли помочь перенести терзавшее ее отчаяние. И Матильда начала рассказывать… Ирис… Возвращение Ирис… Которое стало ее смертным приговором. Гибелью любви. Агата не знала, как ей реагировать. Да и что тут скажешь? Хулить другую женщину, называть Этьена сумасшедшим – что толку?! Все и так было ясно и безнадежно. Оставалось только смириться с ситуацией. Принять ее как данность. Без единого слова. Просто принять. Наконец Агата сказала:

– Тебе нельзя жить здесь.

– Что значит «здесь»?

– В этой квартире.

– Ну… я не знаю…

– Он оставил тут все свои вещи. Это нехорошо.

– Ты права, но…

– Но что?

– Не знаю… мне нужно побыть тут еще какое-то время.

– Но это слишком тяжело.

– Вот именно, я здесь как в могиле.

У Агаты даже холодок прошел по спине. Никогда еще она не слышала от Матильды таких слов – напротив, сестра всегда была такой сильной, такой жизнерадостной. И на нее нахлынула беспредельная печаль, которую тут же сменил беспомощный страх: она не знала, что делать, что говорить. Потом наконец спросила:

– Ты собираешься вернуться в лицей?

– Да, конечно. Завтра же.

– Ну, тем лучше. Нужно жить дальше.

– Это еще что такое?! Разумеется, я собираюсь жить дальше.

– Ты всегда можешь рассчитывать на меня, ты же знаешь.

– Да. Спасибо.

– А ты не хочешь сегодня вечером прийти к нам?

– Нет. Мне нужно отдохнуть.

– Ну и прекрасно.

– Скажи, ты скучаешь по маме? – внезапно спросила Матильда.

– Да, конечно. Постоянно.

– Нет… я имею в виду другое… не просто скучаешь, как полагается… не просто ощущаешь ее отсутствие… отсутствие… даже не знаю, как объяснить… эту страшную пустоту. Почти невыносимую.

– Да, я поняла, что ты имеешь в виду. Бывают такие дни, когда это особенно больно.

Матильда подумала: «Нет, она меня не понимает». И поблагодарила сестру за поддержку, тем самым недвусмысленно давая понять, что хочет остаться одна. Надевая пальто, Агата повторила: «Ты всегда можешь на меня рассчитывать». И вышла из квартиры, широко улыбнувшись на прощание, в надежде, что эта улыбка хоть на какое-то время ободрит сестру. Но, стоя на площадке в ожидании лифта, она не могла избавиться от тягостного чувства, особенно потому, что Матильда даже не спросила о своей племяннице, притом что обожала Лили, без конца просила присылать ее фотографии. А сегодня вообще не вспомнила о ней. Это особенно ясно свидетельствовало о серьезности ее состояния.

33

Тем же вечером Агата написала Этьену: «Матильде очень плохо. Надеюсь, ты уверен в своем решении».

34

Квартиру на втором этаже занимала врач-психиатр, мадам Намузян. Это ужасно забавляло Этьена и Матильду: они шутя повторяли, что живут в сумасшедшем доме. И, встречая в подъезде ее пациентов, пытались угадать, каким неврозом страдает каждый из них. До чего же далеким казалось теперь это счастливое время!

Матильда пролежала в кровати допоздна, ворочаясь с боку на бок. Организм, не привыкший к такому странному режиму, отказывал ей даже в коротком отдыхе. Была уже почти полночь, когда она решила спуститься на второй этаж и позвонить в дверь врача. Прежде Матильде и в голову бы не пришло поступить таким образом. Она никогда не позволяла себе побеспокоить кого бы то ни было, стеснялась даже войти в кафе, чтобы попросить разрешения воспользоваться туалетом, и неизменно хвалила заказанную еду, даже когда не прикасалась к ней. Это было весьма характерно для Матильды, не столько сосредоточенной на самой себе, сколько не желавшей вторгаться в чужую жизнь. Поэтому решение обратиться среди ночи за помощью к соседке требовало от нее немалой храбрости. Но она не могла поступить иначе: ей было необходимо как можно скорее избавиться от самой себя.

Софи Намузян посмотрела в глазок: кто это мог звонить в дверь в такой поздний час? Она с трудом узнала свою соседку. Обычно, когда Софи встречала ее в подъезде вдвоем с возлюбленным, та выглядела жизнерадостной и беззаботной; это была самая приятная пара в их доме. Но сейчас у женщины было трагическое лицо, она выглядела намного старше своих лет. И Софи открыла дверь.

– Добрый вечер… – начала Матильда.

– Здравствуйте.

– Мне очень неудобно вас беспокоить в такое позднее время. Это… это совсем не в моих правилах…

– Ничего страшного. Чем я могу вам помочь?

– …

– Ну, говорите же…

Теперь Матильда даже не понимала, зачем пришла. Она стояла молча, слова не шли у нее с языка. Ее захлестнул стыд – стыд, родившийся только сейчас, в сумятице момента. По ее щекам текли слезы, но она их не замечала: лицо, как и тело, почти целиком утратило чувствительность, словно под действием анестезии. В конце концов Софи Намузян впустила соседку; она поняла, что та находится в критическом состоянии.

Усадив Матильду на кушетку, она принесла ей чашку травяного чая, который сейчас пила и сама. После долгого рабочего дня и общения с пациентами она любила проводить вечера в одиночестве, за книгой. Увидев кошку, Матильда невольно подумала: «Наверно, скоро и я заведу себе такую же». Да, несомненно, ее ждала именно эта жизнь – без мужчины, с кошкой.

– Так что с вами случилось? – мягко спросила Софи.

– Не знаю.

– Попробуйте все же объяснить.

– Да нет, конечно… конечно, я знаю. Это банально до ужаса. Меня бросил мой друг. Вот и все.

– Сочувствую вам.

– Спасибо. Я…

– Что же?

– Я не хотела вас беспокоить этим…

– Вы меня не побеспокоили.

– Очень любезно с вашей стороны. В любом случае спасибо… Я позволила себе прийти, потому что уже много дней не сплю… и неспособна вести занятия… я ведь преподаватель… вот и сегодня не смогла поехать на работу… но завтра, наверно, будет лучше… я приду в себя… уверена, что приду в себя… мне полегчает… у меня нет выбора… я должна преодолеть свое горе… но… для этого мне нужно поспать… отдохнуть… вы понимаете?

– Да, конечно, понимаю. Все понимаю.

– Ну вот… я и подумала, может, у вас есть такие порошки… какое-нибудь снотворное. Я буду очень аккуратна, обещаю. Я пришла вовсе не для того, чтобы… ну, вы понимаете.

– Да, это просто чтобы выспаться.

– Вот именно.

Матильда чувствовала, что ее измотал даже такой простой разговор. Словно ей пришлось вести битву со своими мыслями, чтобы облечь их в слова. И теперь, выразив то, что нужно, она совершенно выдохлась. Софи достала из ящика стола таблетку лексомила.

– Вы можете принять полтаблетки, этого достаточно, чтобы заснуть.

– Благодарю вас! Тысячу раз благодарю! – ответила Матильда так пылко, будто эта женщина спасла ей жизнь.

35

В ту ночь Матильда действительно сразу заснула, но ее начали одолевать тревожные сны; они шли вереницей, один страшней другого, и она была бессильна отогнать их.

36

На следующее утро Матильда проснулась с пересохшим горлом и ломотой во всем теле. Ей, конечно, удалось поспать, но какой ценой?! Она была совершенно неспособна ясно мыслить.

Проходя в кухню, она заметила конверт у входной двери, на полу. А вдруг это от Этьена – он приходил ночью, он раскаялся в содеянном! Матильда жадно схватила конверт, но увидела на нем фамилию Намузян. В конверте лежал рецепт на лексомил и антидепрессанты, листок временной нетрудоспособности сроком на неделю и записка: «Нет, ваша история совсем не банальна. Всякое страдание – единственное в своем роде. Будьте мужественны. Если я вам понадоблюсь, всегда готова помочь. Софи».

37

Значит, есть на свете добрые люди, и эта женщина – из их числа. Вот только Матильда никак не могла вспомнить точно, что с ней произошло накануне. Кажется, она спустилась на второй этаж, к этой женщине, врачу-психиатру, но подробности их разговора выпали у нее из памяти. Наверно, увидев соседку, нагрянувшую среди ночи, та приняла ее за сумасшедшую. Хотя… что тут странного – при такой профессии. Психиатры для того и существуют, чтобы лечить людей с психическими отклонениями. Интересно, легко ли при этом сохранить собственное душевное равновесие? Матильда невольно задумалась, пытаясь представить себе повседневную жизнь Софи. Каждый день иметь дело с неврозами, страданиями, безысходностью… Как может врач выслушивать все эти рассказы пациентов – разве что он наделен врожденной бесчувственностью, позволяющей не заразиться чужой болью. А ведь эта женщина поднялась к ней сегодня утром, чтобы оставить записку, – значит, она была какой угодно, только не бесчувственной.

Разумеется, глупо было сравнивать их профессии, но Матильда нередко тоже угадывала сомнения и страхи, мучившие ее учеников, и искренне сопереживала им; правда, она не считала себя вправе служить примером для этих детей, вести их за собой, – напротив, просто хотела быть рядом, как равная, если понадобится протянуть руку помощи на тернистом пути учения, на пути к будущему. Ей претила позиция некоторых коллег, которые старались держать дистанцию между собой и школьниками, чтобы «не дать себя сожрать», – они и ей рекомендовали ту же линию поведения. Но Матильда была другой, вот и все. Например, в случае с Матео, она принимала в нем куда большее участие, чем другие преподаватели, и теперь спрашивала себя: каким образом эта женщина-психиатр ухитряется оставлять за порогом своего сознания душевные муки пациентов? И можно ли овладеть этой способностью отделять свои чувства от чужих? Вот было бы хорошо – поставить «на паузу» постигшее ее горе! Или выплакать за ночь все слезы, а утром оставить их в машине, на школьной стоянке, провести весь день в лицее, забыв о несчастье, и вспомнить о нем только вечером, приехав домой. Да, хорошо бы вот так владеть своим телом и своими мыслями – увы, Матильда чувствовала, что вместо этого все больше и больше поддается надвигающейся депрессии. Она теряла почву под ногами, не могла заставить себя есть, спать, контролировать свои поступки: ей чудилось, что ее телом управляет какой-то новый рассудок; она, конечно, все еще оставалась собой, осознавала свои действия, но всем этим повелевала теперь иная сила – неуправляемая, мало того – враждебная.

38

По дороге домой Матильда заехала в аптеку. Поднявшись в квартиру, она разложила на кухонном столе коробочки с лекарствами и долго смотрела на них, борясь с желанием все выкинуть в помойку. Это не для нее – ей никогда еще не случалось принимать такое. Матильда вспомнила, какой ужас охватывал ее в больнице, во время посещений матери, когда та, уже в агонии, должна была вместе с едой глотать кучу пилюль. А ради чего? Ее пичкали химическими препаратами просто так… ну, то есть не просто так, а чтобы «умерить боль». Матильда задумалась над этим выражением – «умерить боль». Вот о чем она сейчас мечтала. Конечно, никто не мог излечить ее от тоски по любимому, никто ничего не мог изменить. Но хотя бы умерить боль, ту боль, которая не отпускала ее ни на минуту, – вот чего она хотела больше всего на свете. Ее привлекла красота этого глагола, она целый час раздумывала над ним и даже заглянула в толковый словарь, чтобы уточнить его смысл: «Умерить – облегчить, ослабить, уменьшить, смягчить, снизить интенсивность, притупить ощущение, чувство».

Именно это и нужно было Матильде. Она никак не могла надеяться, что ее душевная боль пройдет, но умерить ее, смягчить, облечь флером печали – да, она стремилась именно к этому: раз уж нет счастья, пускай хоть несчастье будет управляемым.

Перед тем как принять таблетку и лечь в постель, Матильда отсканировала бюллетень и послала его электронной почтой господину Бертье. Эти несложные действия потребовали от нее неимоверного усилия, но они были необходимы, чтобы поставить в известность внешний мир, – теперь она могла спокойно отдаваться своему горю, никому не причиняя лишнего беспокойства. Она больше не хотела, чтобы к ней нагрянула сестра или еще кто-нибудь. Лекарство подействовало быстро; Матильда была так измучена, что проспала целый день. Сон – вот прекрасное средство умерить боль, укоротить дни или ускорить их бег.

39

Бертье был поражен этим сообщением. Разумеется, он давно свыкся с депрессиями преподавателей, с их нервными расстройствами и переутомлением. Но нездоровье Матильды казалось ему совершенно невероятным – сперва директор даже счел присланный бюллетень чьим-то дурацким розыгрышем. Все это выглядело крайне подозрительно. Вдобавок освобождение от работы было выписано женщиной-психиатром, – значит, речь шла не о физическом состоянии. Бертье прекрасно знал Матильду – никто не мог бы заподозрить у нее этой болезни, такой опасной, такой неуправляемой… Директор совсем растерялся: вот, значит, как плохо мы знаем окружающих.

Незадолго до обеденного перерыва он вызвал к себе в кабинет Сабину. Шагая по длинному коридору, она успела перебрать все возможные причины внезапного вызова. Неужели на нее кто-то нажаловался – чей-нибудь родитель или один из учеников? Она жалела, что одета сегодня в черное, это придавало ей мрачный вид. Бертье наверняка сделает ей выговор – «Вы, мол, не в тюрьме», – но поди знай, что он вызовет ее к себе! За три прошедших года он ни разу этого не сделал, хорошо хоть помнил ее фамилию. Она преподавала испанский язык, который никого не интересовал, – даже физкультура или рисование считались более важными предметами; на педсоветах ее мнения никогда не спрашивали, а если она и вмешивалась в обсуждение, чтобы сообщить о замечательных успехах Тибо или Анаис, ей отвечали снисходительной усмешкой, больше похожей на гримасу. Вот о чем она думала, направляясь к кабинету Бертье: он наверняка вызвал ее, чтобы отменить изучение испанского, считая его совершенно лишним; в лицее изучали живые и мертвые языки, но кому-то понадобилось включить в программу новую категорию – языки агонизирующие, а испанский как раз относился к таковым[15]. Значит, нужно любой ценой отстоять свой предмет, найдя убедительные доводы. Увы, в голову ничего не приходило, она была неспособна доказать, что испанский необходимо изучать в лицее. И страх Сабины обернулся жестокой истиной – никчемностью ее профессиональной жизни.

Она вошла в кабинет. У Бертье было странное, непривычное выражение лица; он явно плохо владел собой, выглядел растерянным. Сабина гадала, что же он сейчас ей скажет. Это утвердило ее в первом предположении: ее вызвали, чтобы уволить. Ей хотелось привести веские аргументы, произнести пылкую тираду в защиту своего предмета, но она смолкла, в ожидании приговора. Молчание директора показалось ей вечностью, хотя на самом деле оно длилось всего несколько секунд. Ровно столько, сколько ей понадобилось, чтобы сесть. Бертье тотчас заговорил:

– Мадам Ромеро, большое спасибо, что пришли. Я хотел бы обсудить с вами… э-э-э… немного странную вещь.

– Испанский язык?

– Нет-нет, это не имеет никакого отношения к вашей работе. Речь пойдет о мадам Пеше…

– Ах так… – с облегчением выдохнула Сабина.

– Мне кажется, вы с ней очень дружны, не правда ли?

– Да, верно. Ну, то есть мы часто обедаем вместе. А что, у нее какие-то проблемы?

– Н-нет… собственно… она взяла больничный…

– Да, я заметила, что ее не было сегодня утром… но я еще не успела ей позвонить и узнать, в чем дело. Что с ней?

– Вот именно поэтому я и решил с вами поговорить. Может, вы что-нибудь знаете… Я спрашиваю, потому что она необычайно предана своей работе, как вам известно… и за три года ни разу не пропустила занятий… так вот, я немного удивился, когда получил от нее письмо с освобождением на целую неделю…

– Наверно, у нее грипп.

– Да… скорее всего, – ответил он, поняв, что Сабине ничего не известно. Или же она не хочет ничего сообщать.

Бертье не мог позволить себе вмешательства в частную жизнь одного из своих преподавателей, хотя ему не терпелось спросить Сабину, известно ли ей, что Матильда обратилась к психиатру. Тем не менее он воздержался от прямых вопросов и попробовал подойти к теме окольным путем:

– А вы не знаете, может быть, у нее сейчас какие-нибудь личные неурядицы?

– Я… нет, не знаю. По правде говоря, она ведь довольно скрытный человек.

– Согласен… Благодарю вас за помощь, мадам.

– О, не за что. Я не очень-то и помогла. Но я попробую с ней поговорить и, если что-нибудь разузнаю, буду держать вас в курсе…

Сабина покинула кабинет со вздохом облегчения, но при этом в полной растерянности. Что именно хотел узнать директор? Вероятно, до него дошла какая-то информация, которая обеспокоила или удивила его, раз он начал это расследование. Сабина начала вспоминать, когда же она в последний раз болтала с Матильдой и не сказала ли та что-нибудь важное. Нет, ничего необычного.

40

Каждый вечер Бертье посылал эсэмэски отсутствующей преподавательнице, спрашивая, как у нее дела; она всякий раз отвечала одно и то же: «Очень тронута, я просто нуждаюсь в отдыхе. В понедельник выйду на работу. Не беспокойтесь!» – и подписывалась: Матильда. Эта подпись – только имя – успокаивала директора, более того, вселяла в него чувство, что их духовная близость становится все теснее.

41

В перерывах между приступами беспамятства, в которое погружалась Матильда, к ней возвращалась ясность мысли, связанная с ее профессиональной жизнью. Это походило на форму сопротивления: какая-то часть рассудка все еще не уступала безумию. Она инстинктивно понимала, что, если хочет продолжать работать в лицее, нужно успокоить директора на свой счет. А это не всегда было легко. Медикаменты погружали ее в странное двойственное состояние полувозбуждения-полулетаргии; ей казалось, что одни пилюли помогают ей просыпаться, а другие усыпляют, – словом, какой-то порочный круг.

В этом сложном состоянии и проходили дни Матильды. Иногда на нее наваливалась такая усталость, что она засыпала прямо на полу коридора, ведущего в комнату. А потом, разбуженная демонами ревности, начинала одержимо выискивать в компьютере любые подробности, касавшиеся Ирис. Нужно сказать, что Матильда отнюдь не была привержена современной компьютерной технике: готовясь к своим урокам, она ходила в библиотеку и могла подолгу разыскивать на книжных полках то, что в один клик нашла бы в Интернете, сидя на диване. Прежде она никогда не гуляла по «Фейсбуку», и те, кто набирал там ее имя, видели только пустую аватарку.

Теперь же все переменилось: Матильда могла часами рассматривать в «Инстаграме» фотографии соперницы. Они доводили ее до бешенства, причиняли невыносимую боль, но временами эта боль доставляла ей странное наслаждение – хотелось, чтобы она никогда не кончалась, хотелось смотреть на них еще и еще, наслаждаться призрачной властью над ними. Уходя в соцсеть все дальше и дальше вспять по времени, она даже наткнулась на фотографию Ирис и Этьена. Семь лет назад. Возвращение к истокам. Они стояли на пляже, с сияющими улыбками. Это была их Хорватия. Может, они и сейчас там. Но этого Матильда узнать не могла. Слава богу, у Ирис хватило такта не размещать новые снимки в соцсетях; с тех пор как она встретилась с Этьеном, их там уже не было.

Набрав имя Ирис в «Гугле», Матильда наткнулась на заметку с сообщением о ее приеме на работу в редакцию кулинарного журнала «Кюизин IV». Просто удивительно, как легко было это обнаружить. Меньше чем за минуту Матильда узнала, где ей найти женщину, которая разрушила ее жизнь. Она остановилась было на этой мысли, но тут же поняла: нет, во всем виновата не эта девка, виноват Этьен – Этьен, который посмел ее бросить. Это он загубил ее жизнь. Однако очень скоро Матильда вернулась к первому варианту: конечно, эта девка специально приехала во Францию, чтобы все испоганить. Она не допускала мысли, что любовные истории разыгрываются иногда помимо нашей воли, что она просто стала невольной жертвой их новой встречи и они ничего не замышляли против нее, не хотели причинить ей зла. Но что ни говори, а результат, в глазах Матильды, был все тот же. И они должны были хоть чем-то поплатиться за это. Почему она одна должна страдать?!

Шли дни, а ее гнев разгорался все сильнее и сильнее… Никогда еще она не испытывала такой злобы, от нее почти физически болело сердце, это было страшно. А ведь она всегда презирала эти истории с ревностью и ненавистью, всегда упорно отгоняла черные мысли; ей трудно было понять ту мрачную силу, которая неотвязно преследовала ее, погружая в бездну скорби. Это было нелепо. Но помочь себе она не могла. Чужому сердцу не прикажешь. Нужно молчать и принимать все как должное. Или, если удастся, умереть.

О, Матильда часто думала о смерти. Имея под рукой столько лекарств, осуществить это было совсем нетрудно. Она часто стояла перед зеркалом, пытаясь представить собственную агонию, но дальше этого дело не шло, и она отказывалась от своего замысла. Ненависть, которая ею двигала, была биением жизни, заставляла бурно биться ее сердце. Как-то раз, в полдень, она вдруг решила выйти на улицу. Лелеять без конца мрачные мысли, вести бесплодное существование – все это ни к чему хорошему не вело. Ей захотелось действовать – сейчас, безотлагательно, – захотелось увидеть Ирис, поговорить с ней… да, просто поговорить, больше ничего. Но прямо сейчас, не откладывая. И она вышла из квартиры, забыв даже принять душ и переодеться. Ее лихорадочное стремление сопровождалось полным безразличием к взглядам прохожих. В любом случае ей не грозило наткнуться в этом квартале на своих учеников или их родителей. До редакции «Web TV», где работала Ирис, можно было дойти пешком. Эта редакция располагалась в Десятом округе Парижа, на улице Фиделитэ, – по горькой иронии судьбы ей и здесь не было покоя[16]. Жизнь непрестанно издевается над нами, словно людское горе развлекает высшие силы. Минут через тридцать Матильда уже стояла возле здания редакции. Что делать дальше? Войти? Попросить встречи с Ирис? Нет, лучше подождать. Подождать и для начала понаблюдать за ней, а уж потом заговорить.

Матильда села на террасе ближайшего кафе; она была здесь одна – уже начинало холодать, и посетители предпочитали сидеть в помещении. А столики на улице хозяин наверняка оставил для тех, кто курит.

– Добрый день! Что вы желаете? – спросила официантка.

– Не знаю…

– Ну, подумайте.

– Хорошо… Спасибо…

Девушка вернулась через три минуты, и диалог повторился: Матильда никак не могла выбрать. Нужно было заказать что угодно, но в эти минуты ей не удавалось произнести даже самые невинные слова. Все ее внимание поглощал подъезд здания напротив: ведь женщина, занявшая ее место рядом с Этьеном, могла выйти в любой момент, и от этой мысли у нее сердце едва не выскакивало из груди.

– Может, принести вам кофе? – спросила наконец девушка.

– Да-да, прекрасно.

Всякий раз, как отворялась дверь, Матильде чудилось, что это выходит Ирис. Все женские лица принимали черты Ирис. Всюду, куда ни глянь, одна только Ирис. Даже официантка и та могла оказаться Ирис. И когда девушка вернулась с чашкой кофе, Матильда спросила ее:

– Как вас зовут?

– Констанс.

Но вот наконец появилась Ирис. Возникла как по волшебству. На сей раз никаких сомнений, это была она. Та же, что на фотографиях. Волосы, стянутые в пучок. Почти рыжие. Чуть ниже ростом, чем представляла себе Матильда. Решительная походка. Матильда рывком вскочила со стула, чтобы подойти к ней, но ее окликнула официантка: «Мадам! Мадам!» Матильда наконец уразумела, что этот оклик относится к ней, обернулась на ходу и спросила:

– Что вам нужно?

– Вы не заплатили за кофе.

– Ах… извините… сколько я вам должна?

– Два евро семьдесят.

Матильда, все так же, на ходу, стала нашаривать кошелек в кармане пальто, не отрывая взгляда от Ирис. Она была в панике: ее задерживали в самый важный момент. Наконец она вытащила из кошелька купюру в пятьдесят евро, сунула ее девушке и побежала, не дожидаясь сдачи.

На первом перекрестке Ирис повернула направо. Матильда боялась потерять ее из виду, ей было трудно дышать: лекарства отняли у нее все силы, всю энергию. Наконец она разглядела впереди свою цель и слегка успокоилась. Еще несколько быстрых шагов, и она поравняется с Ирис, сможет с ней заговорить. Но в этот момент у нее появилось другое желание – проследить за соперницей. В глубине души Матильда с самого начала сознавала, что ей нечего сказать и уж тем более нечем пригрозить. Все это вело в тупик, да, именно в тупик, который и ждал ее в будущем. Но тогда… что же делать? Она не хотела отказываться от своего плана. Ирис неодолимо притягивала Матильду. И так же как некоторые люди часами отлавливают в соцсетях тех, кого любят, так и она, Матильда, упорно продолжала идти следом за Ирис. Кто знает, может, у той назначено свидание с Этьеном? Может, она встретится с ним возле его офиса и они вместе пойдут в ресторан или в кино, да мало ли еще куда, им ведь нужно столько рассказать друг другу, чтобы наверстать потерянные годы.

* * *

Матильда мысленно задержалась на этом выражении – наверстать потерянные годы. Так говорят о двух людях, которые давно не виделись. Но в данном случае эти слова – потерянные годы – относились не к ним. А к ней.

* * *

Матильда едва поспевала за Ирис, ноги с трудом несли ее. Несомненно, из-за лекарств. А эта девка шла так быстро – еще бы, ее буквально окрыляла радость. Счастье человека нетрудно определить по его походке. Если он торопится, это добрый знак – значит его где-то ждут. Ирис направлялась в сторону Пигаль; вполне вероятно, что она хотела встретиться с Этьеном на площади Клиши. Да, наверняка там. Но Матильда воспрепятствует этому. Испортит безмятежную картину их счастья. Чем упорнее она об этом думала, тем трудней ей было идти. А Ирис шагала все энергичнее. Почти бежала. Хотя нет, она двигалась вполне ритмично. Но тогда почему же расстояние между ними все время растет? Теперь Матильде приходилось бежать, чтобы не потерять ту, другую, из вида. Бежать… да, бежать… Но как? Она была неспособна заставить свое тело двигаться быстрее, оно безнадежно отяжелело. И Матильда, собрав последние силы, кинулась вперед, к проезжей части.

Громко взвизгнули тормоза, раздался глухой звук столкновения.

Матильда перебегала улицу, даже не глядя на автомобили.

Женщина, сидевшая за рулем одной из машин, успела затормозить в самый последний момент, едва не сбив ее.

Перепуганная Матильда упала навзничь. Вокруг нее тут же собралась толпа. Ее пытались поднять, это было нелегко – тело оказалось очень уж тяжелым. Наконец удалось посадить ее на скамейку в ожидании «скорой». Матильда была в шоке, да и водительница тоже, она подбежала к ней и, заикаясь, пролепетала: «Как же вы переходите улицу, не глядя… я ведь могла вас… и что тогда было бы?..» Окружающие укоризненно смотрели на нее, словно хотели сказать, что сейчас не время упрекать эту несчастную, хотя «конечно, вы тоже перепугались, еще бы – чуть не убили человека!». Матильда подняла голову и взглянула на женщину. Она не могла вымолвить ни слова, точно ребенок, виноватый в серьезном проступке.

42

После этого несчастного случая все как будто пришло в норму. Иными словами, в прежний беспорядок. Большую часть времени Матильда проводила в постели, лишь изредка включая телевизор, чтобы посмотреть какие-нибудь пошлые передачи, которые не будили бы ее интеллектуальные способности; глупость сейчас служила ей бальзамом для разума.

43

Она решила не принимать лекарства накануне своего возвращения в лицей: лучше уж не выспаться, чем явиться туда совсем осоловевшей. В конечном счете она довольно легко перенесла бессонную ночь и утром встала счастливой при мысли о том, что снова начнет работать.

Перед тем как встретиться с учениками, Матильда заглянула в кабинет директора – нужно было поблагодарить его за ежедневные послания и поддержку. Она прекрасно понимала, что его озаботила эта история с психиатром, и добавила к словам признательности короткое объяснение:

– Я не должна вам этого говорить, но женщина-психиатр, которая дала мне освобождение от работы, – моя подруга… вернее, если уж совсем честно, соседка по дому.

– Ах, вот как…

– С одним моим знакомым произошел несчастный случай, и я не хотела оставлять в одиночестве его жену. Вот поэтому я и взяла справку о болезни.

– Понимаю. Но вы могли бы мне это сказать…

– Вот я и говорю. Я хочу быть откровенной с вами.

– Ну что ж, я очень тронут. Вы меня успокоили. Должен признаться, что эта справка меня слегка удивила.

– Я понимаю.

– Тем более что болеть вам несвойственно. То есть… я хочу сказать… вы кажетесь такой… сильной.

– Да, я такая и есть, – с улыбкой ответила Матильда. – Ну что ж, мне пора к моим ученикам.

И она вышла из кабинета, не дав Бертье времени на ответ. Она боялась, что после такого конфиденциального разговора он захочет воспользоваться обстоятельствами и пригласит ее поужинать.

44

Теперь Матильда ясно понимала одно: она будет страдать, погружаться в депрессию, терпеть жизненные невзгоды, но у нее есть надежное пристанище, где она сможет укрыться от жестоких нападок судьбы. Этим пристанищем был выпускной класс с литературным уклоном, там ее ждали любимые ученики.

И этот класс ответил Матильде такой же любовью. Ребята встретили ее радостными улыбками, спросили, хорошо ли она себя чувствует, и взяли с нее обещание, что такое больше не повторится, ведь в конце года их ждал бак[17]. Особенно довольным выглядел Матео. Словом, сомневаться не приходилось: здесь ее искренне любили. Но заменит ли любовь учеников любовь мужчины? И поможет ли ей хорошее отношение тридцати подростков забыть об измене Этьена? Матильде казалось, что эти лица, обращенные к ней, составляют головоломку, и, только собрав воедино все ее части, она получит ответ на все свои вопросы.

А пока нужно было вернуться к «Воспитанию чувств».

В самом начале романа, когда Фредерик Моро встречает на пароходе мадам Арну, он хочет все узнать о ней. И автор подчеркивает, что это желание кажется гораздо более важным, чем обладание этой женщиной. Знать куда важнее, чем обладать. Матильда призвала класс к тишине, чтобы прочитать следующий отрывок: «Стремление к физическому обладанию уступало место более глубокому стремлению – болезненному интересу, которому не было пределов».

Матильда несколько раз повторила это выражение – «болезненный интерес», – сделав паузу, чтобы оно дошло до сознания каждого ученика.

В классе стояла тишина. Казалось, все воспринимают эту цитату с благоговением. Там и сям ее повторяли еле слышным шепотом. Затем преподавательница коротко объяснила, что в этих словах заключается нечто удивительно современное: ведь это желание все узнать о жизни другого человека стало невероятно актуальным в наши дни. Разумеется, Матильда подразумевала то, что ей самой недавно довелось пережить, – в частности, это неодолимое стремление своими глазами увидеть Ирис. Вот и Фредерик – поскольку он ровно ничего не знал о мадам Арну – чувствовал то же самое, попав в неостановимую круговерть чувств, побуждающих человека открывать для себя то, чего он еще не знает, и узнавать то, что еще не открыто. Все мы никогда не удовлетворяемся тем малым, что знаем о своих любимых.

Через несколько минут Матильда нарушила тишину, которая уже становилась тягостной, сказав: «У нас осталось еще тридцать минут, и я хотела бы, чтобы каждый из вас написал короткое резюме по поводу этого выражения – „болезненный интерес“. Объясните, как вы его понимаете. И будьте, как всегда, свободными в своих оценках».

45

Тем же вечером, лежа в постели, она прочитала эти сочинения. Одна из учениц написала: «Каждое глубокое чувство рано или поздно преображается в боль».

46

Минуло несколько дней, но ничего значительного не происходило. Когда Матильда оставалась одна, душевная боль по-прежнему мучила ее и, похоже, не собиралась отступать. Но теперь ей иногда удавалось во время уроков не думать об Этьене целых две или три минуты, и эта передышка доставляла ей несказанное облегчение. Увы, все остальное время он прочно занимал ее мысли, словно хозяин покинутой квартиры.

47

Этьен не отвечал на письма Матильды, но вовсе не из жестокости – ему просто нечего было ей сказать. Его решение было принято; оно, конечно, наделало бед, но чем он мог оправдаться? Продолжать видеться с Матильдой значило только растравлять ее рану. Разрыв никогда не бывает безболезненным. Однако все это не мешало ему думать о ней. Более того, ему даже иногда случалось жалеть о своем выборе. О, конечно, не сильно, слегка: в те минуты, когда ему вдруг не хватало ее, когда он вспоминал, как они дружно смеялись над одним и тем же, когда его осаждали обрывочные воспоминания, лишенные теперь их общего прошлого; ибо воспоминания тоже страдают от разлуки своих обладателей: они раздваиваются, и прошлое теряет былые очертания. Однако чаще всего Этьен ликовал при мысли о том, что возродился к новой жизни[18]. Ему казалось, что каждый следующий день сулит им с Ирис новые, невиданные радости. Его восторгало буквально все: обед в ресторане, наедине с Ирис, казался ему чудом из чудес; плохой фильм вызывал восторг, даже дожди и те теперь обходили его стороной.

48

В конце концов Этьен все же написал Матильде: «Прости, что не отвечал. Мне казалось, что так будет лучше. Надеюсь, ты в порядке. Я часто думаю о тебе. Пишу еще и по другому поводу: как ты считаешь, я могу зайти повидаться с тобой? Хотелось бы поговорить. Этьен».

Матильда без конца читала и перечитывала это сообщение. Анализировала каждое слово. Теплую фразу «Я часто думаю о тебе» беспощадно перечеркивала скупая холодная подпись «Этьен», перед ней не было ничего – ни обычного «Целую», ни другого знака симпатии. Своей сдержанностью это письмо напоминало толкования священных религиозных текстов: Этьен так же тщательно взвесил каждое написанное слово перед тем, как послать письмо; он хотел выразить свои чувства, но так, чтобы не пробудить у Матильды надежды на его возвращение. Это было не письмо, а приговор. Тем не менее сам факт получения этих нескольких слов так воодушевил Матильду, что она начала разрабатывать сценарий их возможного примирения. Он хочет ее видеть, говорить с ней! О, разумеется, она предусматривала и другой вариант. Вполне возможно, он хочет объявить ей, что Ирис ждет ребенка, а почему бы и нет; но в глубине души она все же надеялась, что Этьен вернется. Она была в этом убеждена. Слишком сильно они любили друг друга. Как же можно вдруг перестать любить?! Нелюбовь – это выдумки разочарованных. А тут все было понятно: та вернулась и вскружила голову Этьену, но теперь он опомнился, уразумел наконец, что с этой вертихвосткой нельзя иметь дело, строить прочные отношения, – ведь однажды она уже сбежала от него, так почему бы ей не сбежать еще раз?! Упоение этим новым чувством неизбежно померкнет – рано или поздно, конечно, но обязательно померкнет, – и от первых восторгов останется лишь бледная тень.

Разве можно сравнить это с их любовью, которую ни разу ничто не омрачило? Как часто они с Этьеном смеялись над парами, которые то и дело ссорились; эти глупцы не понимали, что любовь невозможна без взаимного уважения, что нужно каждый день любить, как в первый. И когда один из них раздражался, другой спрашивал: «Разве ты мог бы так разговаривать со мной в начале нашего романа?» И вот шел год за годом, а это постоянное стремление быть нежным и внимательным к другому не ослабевало. Да, Этьен ее бросил, но бросил по особой причине, которая не имела ничего общего с теми банальными поводами, которые разлучали других, уставших от совместной жизни, надоевших друг другу. А Матильда была абсолютно уверена, что у них с Этьеном ни того ни другого не было и не будет. И сейчас, вооруженная этой уверенностью, частично вполне справедливой, она убеждала себя, что их любовь просто обречена на возрождение.

В конце концов она ответила (гораздо быстрее, чем собиралась), что согласна встретиться, и они договорились на завтрашний вечер, это была суббота.

49

С самого утра у Матильды голова шла кругом: как ей действовать? Держаться отстраненно или, наоборот, принять его радушно? Поразмыслив, она решила, что лучше всего сообразовать свое поведение с поведением Этьена. Да, но она не знала, как он себя поведет. И главное, в чем его принять? В голубом платье, которое ему так нравилось? Хотя нет – возможно, это будет выглядеть смешно, особенно если сам Этьен явится в будничной одежде. В конце концов Матильда нашла решение: она приготовит три разных наряда, положит их на кровать и за несколько минут до прихода Этьена встанет у окна в нижнем белье, чтобы определить (по крайней мере, в смысле одежды), как Этьен относится к их встрече. И пока он поднимется на их пятый этаж, она вполне успеет соответственно одеться самой. Матильда надеялась, что это поможет ей избежать хотя бы такой неловкости между ними. Она напрягала воображение, пытаясь предугадать его намерения.

Наконец она увидела внизу Этьена, он был в джинсах, свитере и кроссовках. Не похоже, что он хочет вернуться к супружеской жизни, подумала Матильда. Но… кто знает? Хорошо, что она заранее разработала свою одежную стратегию. Теперь нужно быстро восстановить равенство; нельзя показать, что она страдает больше, чем он.

И Матильда помчалась в ванную, чтобы смыть макияж.

50

Этьен тихонько постучал в дверь; он мог бы позвонить, но знал, что звонок очень уж пронзительный. Матильда чуть помедлила перед тем, как открыть, – жалкая уловка, чтобы он подумал, будто она забыла о времени встречи. Но при виде Этьена все ее тело пронзила жестокая судорога, словно ей в сердце или в горло вонзили острый нож. В этот миг она поняла, что будет любить его вечно. И это было ужасно. Ибо теперь она отчетливо поняла, что ее горе никогда не утихнет и что он к ней не вернется. Этьен сказал: «Добрый вечер» – и протянул ей бутылку вина, она взяла ее, не промолвив ни слова, и несколько секунд стояла, застыв. Потом, словно проснувшись, ответила: «Извини». Да, это было первое слово, сказанное ею человеку, который ее бросил: «Извини».

Матильда хотела держаться спокойно, сделать вид, что все в порядке. Она заранее прибрала квартиру и положила на видное место два билета в театр, на пьесу, которую никогда не увидит. Это было единственное материальное свидетельство, призванное доказать Этьену, что она все еще ходит развлекаться, что у нее все хорошо. Поскольку она часто водила в театр своих учеников, ей регулярно присылали приглашения. Этьен заметил билеты (их невозможно было не заметить) и стал расспрашивать ее об этом спектакле. Матильда, даже не помнившая, о какой пьесе идет речь, начала восторженно расхваливать ее: «О, я просто счастлива, что мне удалось достать билеты!»

Этьен продолжал оглядывать комнату; ему с трудом верилось, что он прожил здесь столько лет. Как будто он шел по следам другого человека, другого Этьена. Матильда смотрела на него, пока он расхаживал по гостиной, и думала: «Это невозможно. Он стал еще красивей, чем прежде, у него словно крылья выросли». Она помнила, как он был угнетен, как взрывался по любому поводу в последние недели их совместной жизни (теперь-то она знала почему), зато сейчас вид у него был до ужаса безмятежный. И она подумала: «Все кончено. Он выглядит таким счастливым, значит пришел не для того, чтобы вернуться ко мне. И все же… в его взгляде есть что-то такое… Не грусть, нет. Скорее меланхолия. Ностальгия. Или, может, это просто боязнь объяснения?» Матильда и в самом деле никак не могла угадать, что он ей скажет.

Этьен откупорил бутылку, достал два бокала, и они выпили вина, пожелав друг другу здоровья. Матильда в полном отчаянии уже собралась прибегнуть к черному юмору, сказав: «За нашу любовь», но вовремя удержалась. Они бегло улыбнулись друг другу, однако в этой улыбке было столько скорби, что Матильда не выдержала и, вскочив с места, сказала: «Извини, надеюсь, ты не обидишься… мне нужно пойти накраситься».

– Конечно не обижусь, – ответил он и после короткой паузы спросил: – Ты что, куда-то идешь сегодня вечером?»

– …

– …

– Да. Да… иду в ресторан с друзьями.

Стоя в ванной перед зеркалом, Матильда подумала: «Этому человеку, сидящему в моей гостиной, даже в голову не пришло, что я хочу навести красоту для него». Она слегка припудрила лицо, и этот жест придал ей сил и помог не заплакать.

Вернувшись в гостиную, она заметила, что бутылка вина почти пуста. Вероятно, Этьен успел пропустить два, а то и три бокала[19]. Несмотря на внешнюю непринужденность, он чувствовал себя неловко. Он пришел повидаться с женщиной, которую смертельно оскорбил своим решением, но теперь не мог произнести ни слова. По правде говоря, нужные слова-то он подготовил и не один раз повторил их про себя перед тем, как прийти, – об импровизации не могло быть и речи, – но эти слова были подобны актерам в день премьеры: зал уже полон, публика ждет, а у них мандраж.

Этьен уже собрался было изложить Матильде причину своего визита, но почувствовал, что необходимо какое-то вступление. И не только для нее, но для него самого тоже. Ему хотелось начать с какой-нибудь простой беседы. И он спросил:

– Как ты поживаешь?

– Хорошо.

– Правда?

– О, конечно, день на день не приходится, но… в общем все в порядке.

* * *

Если бы Матильде вздумалось сказать правду, диалог прозвучал бы совсем иначе:

– Как ты поживаешь?

– Плохо. Очень плохо. С момента твоего ухода я медленно умираю. Даже не понимаю, как я буду жить без тебя. Но видеть тебя здесь невыносимо больно. Ты так красив, Этьен. Мне так тебя не хватает. Я тоскую по тебе каждое утро, каждый вечер, каждую минуту. Это ужасно. Ты не должен так поступать со мной. Мы ведь любим друг друга. Ну, скажи, ведь любим? С тех пор как ты ушел, я уже не знаю, где я и кто я. Я глотаю лекарства, чтобы заснуть, а потом другие, чтобы проснуться. Цепляюсь за жизнь, чтобы не погибнуть. Вот как я живу.

– Это правда?

– Это правда. И так каждый божий день. Все время. И я знаю, что так будет вечно.

* * *

Но сказать все как есть – значит вынудить его уйти. Матильда понимает, что должна говорить спокойно. Однако выглядеть равнодушной она тоже не хочет. Нужно внушить Этьену, что она ждет от него лишь одного – возвращения. Но как же это сложно! Матильда отдала бы все на свете, чтобы найти нужные слова.

Лучше всего заговорить о конкретных вещах.

И Этьен делает именно это.

Сейчас адское царство надежд разрушится безвозвратно.

– Ну так вот… я хотел с тобой обсудить один вопрос… несколько деликатный.

– …

– Ты меня слушаешь?

– Да, конечно.

– Это было очень трудно – уйти…

– Трудно для кого?

– Да, извини, я неудачно выразился… Ну, словом, ты знаешь, что это решение было очень болезненным и для меня тоже…

– …

– В любом случае я хотел максимально облегчить тебе эту ситуацию. Именно поэтому и предложил, чтобы ты осталась в этой квартире, и продолжал платить за нее свою половину…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что… что… в общем, теперь это стало слишком накладно. У меня нет денег. В настоящее время я живу у друга, но скоро мне понадобится снять новую квартиру, и…

– И там ты поселишься вместе с ней?

– …

– Ну, отвечай! Ты поселишься вместе с ней?

– Да.

– Так вот зачем ты явился! Чтобы сообщить мне эту приятную новость? Значит, ты собираешься жить с ней… и хочешь, чтобы я убралась отсюда?

– Да… то есть это не срочно… я хочу сказать… ты должна поступать, как тебе удобнее.

– Как мне удобнее?

– Да.

– В таком случае мне будет удобнее, если ты сейчас же уйдешь отсюда.

– Сейчас же?

– Да, именно так. Сейчас же встанешь и уйдешь. А в тот день, когда ты явишься за своими вещами, сделай милость, предупреди меня заранее. Я не желаю присутствовать при твоих сборах. Так что сейчас мы видимся в последний раз.

Этьен был потрясен ледяным тоном Матильды. Она говорила спокойно, без всякого надрыва. Это походило на убийство, только не на деле, а на словах. Не в силах выносить презрительный взгляд Матильды, Этьен встал и без единого слова покинул квартиру. Даже вечером того дня, за ужином с Ирис, он все еще не мог опомниться от шока.

51

Матильда шла по коридору, ведущему к ее классу. С каждым днем он казался ей все длиннее.

52

После уроков, когда ученики складывали учебники и тетрадки, к Матильде подошел Матео. Он очень дорожил привилегированными отношениями с преподавательницей литературы; товарищи иногда обзывали его «подлизой», но он пропускал это мимо ушей. Сейчас ему хотелось уточнить одну подробность, касавшуюся поведения мадам Арну, героини «Воспитания чувств».

Со дня своего последнего разговора с Этьеном Матильда опять начала принимать лекарства. Софи Намузян снова прописала ей антидепрессанты, и Матильда глотала их, когда и как придется, не следя за дозировкой. Однако в лицее никто пока не заметил перемен в ее поведении. Матильда по-прежнему выглядела ровной, улыбчивой и активной. Правда, некоторые ее поступки могли показаться странными – например, иногда она говорила сама с собой в классе, но в этом не было ничего тревожного. Ее подруга Сабина находила, что она стала слегка рассеянной, но объясняла это тем, что, может быть, поднадоела ей. Такое бывает не только в любви, но и в дружбе. В какой-то момент, особенно когда изо дня в день обедаешь с одним и тем же человеком, возникает ощущение, что беседа заходит в тупик. Особенно это актуально в профессиональной среде, например в замкнутом преподавательском мирке, где все разговоры неизбежно крутятся вокруг других коллег и надоевших историй. Сабина, разумеется, приправляла эти беседы некоторыми пикантными сюжетами, относившимися к ее сексуальной жизни, но это лишь усилило отчужденность Матильды. Теперь она не выносила никаких рассказов из области любовных чувств. Тем не менее однажды вечером она попыталась зайти на сайт знакомств. Сабина объяснила ей, что он построен по географическому признаку. Матильда была одинока, брошена, все время представляла себе Этьена вместе с Ирис, но пошла на это вовсе не для того, чтобы бегать на свидания или вести пустые разговоры; ей просто захотелось, чтобы кто-то взял ее, не задавая лишних вопросов. Эта перспектива на какой-то миг показалась Матильде соблазнительной, но она тут же опомнилась: ее затошнило от одной мысли, что к ней притронется незнакомый мужчина.

Теперь она начала сторониться коллег.

И стала находить лицейские коридоры слишком длинными.

Не считая этого, все остальное шло по-прежнему.

Однако вернемся к Матео.

Он подошел к Матильде со своей книгой, чтобы уточнить кое-какие подробности, касавшиеся мадам Арну:

– Извините… я хотел узнать, что вы думаете относительно поведения мадам Ирис.

– …

Матильда отвесила мальчику жестокую пощечину, под испуганными взглядами учеников, еще остававшихся в классе. Потрясенный Матео отлетел к стене и замер, через секунду у него из глаз брызнули слезы. Матильда на какое-то мгновение тоже замерла, потом бросилась к Матео, лепеча извинения; она не знала, что делать. Сначала она попыталась поднять его, объяснить, что сама не понимает, как это случилось, но она понимала, прекрасно понимала: она ведь явственно слышала, как Матео произнес имя Ирис, она же не сумасшедшая, ошибиться было невозможно, он сказал именно так – Ирис, она это слышала, а раз она это слышала, значит он так и сказал.

Один из учеников побежал за директором. Господин Бертье сразу осознал серьезность ситуации: у Матео покраснела и вспухла щека, – видимо, пощечина была очень уж жестокой. Он попросил, чтобы мальчика кто-нибудь отвел в медпункт. Матильда смотрела им вслед, продолжая извиняться, но на самом деле ни один звук не вылетал из ее уст.

53

Матильда с потерянным видом стояла в кабинете директора.

– Хотите чаю?

– …

– Мадам Пеше, я спрашиваю, вы хотите выпить чаю?

– Н-нет… спасибо…

– Расскажите, что произошло?

– …

– Вам все-таки придется объяснить случившееся.

– …

– Поймите, это очень серьезно. Так просто ребенка не бьют.

– Он ничего не сделал.

– То есть вы ударили его без всякого повода?

– Да.

– Послушайте, вы должны подробно объяснить причину своего поступка. Родители мальчика наверняка подадут жалобу. Возможно, мне удастся помешать им и защитить вас. Но вы должны мне помочь.

– Мне нечего сказать. Я сама не знаю, почему…

– Может быть, у вас какие-то личные проблемы?

– Нет.

– Я очень расстроен случившимся. Советую вам хорошенько обдумать, что вы будете говорить и о чем умолчите. Но завтра вам нельзя приходить в лицей. Мне придется на время отстранить вас от работы. Я сделаю все возможное, чтобы выручить вас, и вы это знаете. Постараюсь объяснить ваш поступок переутомлением, скажу, что вы нуждаетесь в отдыхе… да, именно так. Очень надеюсь, что санкции в отношении вас будут не слишком суровыми. Вот только одно скверно… скажу вам откровенно… плохо, что вы сделали это на глазах у всего класса. И значит, есть много свидетелей. Это еще больше осложняет ситуацию.

– …

Матильда молчала, не зная, что ответить. Она и сама была потрясена своим поступком. Никогда и ни с кем она не обходилась так жестоко, как сегодня. Но ведь она ясно расслышала то, что` сказал Матео. Он сказал: «Ирис».

Она изо всех сил цеплялась за эту гипотезу, которая могла бы хоть как-то объяснить ее поступок, но в глубине души сознавала, что это иллюзия: не мог он произнести это имя. И ей пришлось смириться с очевидностью: она слышала чей-то голос. Но это была галлюцинация.

54

Тем вечером, лежа в темноте, Матильда поняла, что бороться за свое оправдание бесполезно. Жизнь не терпит черновиков. И сколько бы она ни извинялась за свое секундное помрачение, это не поможет: она совершила проступок, непростительный для преподавателя. Что-то на мгновение замкнулось у нее в мозгу, и все годы благополучного существования пошли прахом. Грозившее наказание казалось ей чересчур жестоким, но в предвидении этой несправедливости она не находила в себе сил даже на протест.

55

И она решила спуститься на второй этаж к доктору Намузян. Без предупреждения, как и в первый раз. С риском опять потревожить эту женщину в ее нерабочие часы. Но Матильде необходимо было поговорить хоть с кем-нибудь. Она была готова выйти на улицу и обратиться к первому встречному, как это делают сумасшедшие.

Софи Намузян только-только кончила ужинать. Она была дома одна, как почти всегда. Открыв дверь, она не особенно удивилась. Давно известно, что, если уж врач однажды принял больного ночью, он должен быть готов к следующим визитам. Матильда начала с извинений за поздний приход и обещаний долго не задерживать. Однако едва она произнесла эти слова, как ее пронзило странное ощущение: стоявшая перед ней женщина скверно выглядела. И это показалось ей подозрительным. Почему-то считается, что врач обязан всегда выглядеть здоровым, а психиатр вдобавок должен быть еще и жизнерадостным. Вероятно, Матильда подсознательно ждала, что ее встретит в дверях некая мудрая ведунья, не озабоченная низменными житейскими проблемами и наделенная высшей духовной силой. А дело объяснялось просто: Софи безумно устала после долгого рабочего дня, и ей хотелось только одного: сесть перед телевизором и прийти в себя. Сейчас она чувствовала, что не сможет провести даже короткий сеанс психотерапии, но у нее не было другого выхода: пришлось впустить эту соседку, которая явно погибала у нее на глазах.

Понимая, что лучше не обращаться с соседкой как с больной, Софи предложила ей выпить чаю. Они сели на кухне. По правде говоря, это был не чай, а травяной настой «Спокойная ночь». «Ах, если бы она и впрямь была спокойной, – подумала Матильда. – Если бы можно было выпить этот настой и забыться хоть на несколько ближайших часов!» Она так мечтала о спокойной ночи, так уповала на то, что этот напиток подарит ей возможность пережить ее. Увы, Матильда пила не надежду, она пила ложь.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Софи.

– Ужасно. Сегодня я дала пощечину ученику.

– Расскажите подробно, что произошло.

– Это мальчик, которого я очень люблю. А мне вдруг почудилось, что он сказал о чем-то другом… о женщине, к которой ушел мой муж. Сама не понимаю, как это вышло… на самом деле он говорил о мадам Арну…

– О мадам Арну?

– Да… о героине романа «Воспитание чувств»… впрочем, это не важно…

– Вы знаете, такое часто бывает. Когда человека преследуют навязчивые мысли, ему всюду мерещится предмет своей тревоги.

– Но я отреагировала так жестоко… сама себя не помнила…

– Понимаю. Однако вы перенесли очень тяжелый эмоциональный шок. И это неизбежно должно было отразиться на вашей психике.

– Каким образом?

– Ну, например, таким, о котором вы мне сейчас рассказали. Произошел сдвиг реальности.

– Реальность… да, верно, мне чудится, будто она ускользает от меня. Но странное дело: вот сейчас я мыслю совершенно ясно. Может, это действуют лекарства, которые вы мне прописали?

– Нет. Они только должны вас успокоить. Еще раз повторяю: то, что вы переживаете в настоящее время, я рассматриваю как следствие вашей душевной травмы.

– Вы стараетесь меня успокоить, а вот я уверена, что схожу с ума.

– Нет, будь вы безумны, вы бы сейчас не винили себя за свой поступок, а старались бы его оправдать.

– Значит, вы считаете, что все вернется на свои места?

– Да. Но это будет не скоро. Вам понадобится много мужества и посторонняя помощь.

– …

– У вас есть близкие люди? Родные? Друзья?

– Да нет… не знаю…

– В прошлый раз вы мне сказали, что вас навещала сестра. Она беспокоилась за вас.

– Моя сестра?

– Да.

– Но мы с ней не так уж и близки.

– Ладно, во всяком случае, если вам понадобится помощь, я всегда к вашим услугам. У вас сейчас черная полоса. Примите сегодня снотворное, вам нужно как следует выспаться…

Матильда хотела поблагодарить Софи, но слова не шли у нее с языка. Конечно, она понимала, что эта женщина питает благие намерения, однако, наблюдая за ней, невольно чувствовала что-то подозрительное. Оно таилось во взгляде врача. Нужно было очень внимательно присмотреться, чтобы уловить эту странность, но Матильде это удалось. В зрачках психиатра таилось торжество. Эта женщина прятала под соболезнующей миной радость от созерцания чужого несчастья. Потому-то она и открывала по ночам дверь всем страждущим, желая получить свою долю удовольствия от каждой чужой беды. И вполне вероятно, подсовывала ей какие-то вредные снадобья, вот почему она, Матильда, и ударила мальчика; нет-нет, нужно прекратить глотать эту гадость… о господи, ну конечно, теперь ей все ясно: врачиха пичкала ее снотворными, чтобы затуманить мозги, но теперь с этим покончено, она больше не желает ее видеть. А если встретит на лестнице, то даже не поздоровается.

56

Расследование прошло очень быстро, и приговор был вынесен мгновенно: Матильду, поднявшую руку на ученика, отстранили от работы вплоть до новых распоряжений. Таким образом, она утратила смысл жизни. Хотя боролась до последнего, чтобы избежать санкций: даже поехала к родителям Матео и уговорила их не подавать жалобу. Но свидетелей инцидента было так много, а сам он так серьезен, что Матильду не удалось оставить в лицее. К тому же против нее сыграло еще одно обстоятельство – пресловутая справка с первым освобождением от работы. Бертье, который никак не мог уразуметь мотивы ее поступка, связался с Софи Намузян, и та подтвердила, что предписала Матильде недельное освобождение от занятий. В результате директор заключил, что Матильда солгала, скрыв от него, что посещает врача-психиатра; с учетом этого нового фактора он уже не мог позволить себе выгораживать ее. Он чувствовал, что в последнее время его преподавательница, как бы она ни отпиралась, проявляла странную нервозность и растерянность. И директор сделал все возможное, чтобы утешить ее, когда она узнала печальную новость. «Это дело лишь нескольких недель… такой перерыв позволит вам отдохнуть… и вы с новыми силами приметесь за работу… а я всегда готов помочь… ваше место останется за вами, это я твердо обещаю…» – сказал он наконец, прекрасно понимая, что теперь Матильде будет очень трудно вернуться в лицей.

57

В тот день, когда Матильде стало известно о вынесенном приговоре, она проплакала до самого вечера. Она еще могла бы справиться со своим личным горем, так ей казалось, но разлука с учениками – вот что ее терзало сильнее всего. Ну как они там будут без нее?! А главное, что будет с бедным Матео, ведь он очень нуждался в ее помощи. Мало того что она жестоко обошлась с ним, вдобавок теперь он снова окажется среди отстающих. Как же она виновата, ей нет оправданий!

Прошло несколько дней, и она узнала, что ее заместительница начала занятия с нового романа, даже не закончив работу над «Воспитанием чувств». Флобер умер незавершенным.

58

В разговоре с Матильдой врач говорила о «черной полосе». И Матильде, как это часто бывает с больными, захотелось проверить смысл этих слов. Иногда толковый словарь казался ей единственным надежным источником информации, и она открыла его, чтобы узнать точное определение. Очень уж оно ее заинтриговало. Там было написано: «Черная полоса – трудный период в жизни человека, временный или такой, какой ему желательно считать таковым». Вот, значит, что это такое. «Трудный период» – да, это про нее. Самое наименьшее, что можно сказать. Но хотя слово «временный» звучало ободряюще, оно в той же мере могло и нагнать страх. Можно ли уверенно предсказать, сколько она продлится – эта черная полоса? У некоторых «трудный период» иногда длится целую жизнь. Или же оказывает влияние на всю оставшуюся жизнь.

59

И вот настал день, когда Этьен должен был забрать свои вещи. Квартиру следовало освободить через две недели. Матильда не знала, куда ей деваться. Она была неспособна искать новое жилье, да и вообще строить хоть какие-то планы на будущее. Сегодняшний день она решила провести в кафе неподалеку. Даже речи быть не могло, чтобы встретиться с Этьеном или с друзьями, которые придут ему помочь. Ближе к вечеру она поднялась в свою квартиру – в бывшую квартиру их обоих, а теперь окончательно лишенную всех признаков его присутствия. Зрелище этого наполовину опустошенного жилья нанесло новый удар вдобавок к тому, что уже обрушился на нее. Это было беспощадное физическое воплощение того, что она переживала. Разоренный, разграбленный мир. И в довершение несчастья Матильда обнаружила, что Этьен не взял с собой ни одной вещи, относившейся к их общим воспоминаниям, к их любви; все это он оставил здесь. Фотографии в рамках, диванные подушки, которые они покупали вдвоем, сувениры, привезенные из путешествий, – все это стояло на своих местах, как будто напоминая, что теперь она должна в одиночку справляться с прошлым, ставшим ему в тягость.

60

Последующие дни тянулись медленной чередой, сливаясь в один – бесконечно длинный. Матильда уже потеряла счет времени, не отвечала на телефонные звонки, даже не выходила за покупками. Безвольно плыла по течению. Ей вдруг почудилось, что стучат в дверь, хотя даже в этом она не была уверена. Да и в чем можно быть уверенной, если она ударила ученика, не разобравшись в его словах? И где доказательство, что этот стук реален? Однако кто-то действительно колотил в дверь, притом все громче и громче. Агата, вне себя от тревоги за сестру, наконец вызвала «скорую». И Матильду обнаружили в состоянии, близком к ступору, – ни дать ни взять загнанное животное.

61

Прошло много часов, прежде чем Матильда пришла в себя. Наконец она разрыдалась в объятиях сестры и долго, безутешно плакала, пока та нашептывала ей слова утешения. Агата посадила сестру в ванну, вымыла ей голову. Матильда прошептала:

– А ты не хочешь принять ванну вместе со мной?

– Прямо сейчас?

– Да. Как когда-то… когда мы были маленькие.

62

Агата сбегала в магазин, накупила продуктов, чтобы заполнить пустой холодильник, и навела порядок в квартире, постаравшись скрыть следы разорения. Комнаты приняли нормальный вид. Матильда немного поела и наконец поблагодарила сестру.

– Ты могла бы мне позвонить, – ответила та, сдерживая раздражение.

– Знаю.

– Знать-то ты знаешь, а вот слушать меня не хочешь.

– Я просто боялась тебя затруднять. У тебя своя жизнь. У тебя Лили.

– Ну как ты можешь говорить такое?! Тебе сейчас плохо. Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю?

– Да, верно.

– Мы же родные сестры.

– Я знаю.

– Так давай обсудим ситуацию.

– Какую ситуацию?

– Ты забыла, что должна выехать из квартиры через четыре дня?

– Как, уже?!

– Да, уже. Ты подыскала что-нибудь?

– …

– Ясно. Ну так вот: переедешь на время к нам, в комнату Лили. А ее кроватку переставим в нашу спальню, пока ты не найдешь новую квартиру.

– Ты уверена, что я вам не помешаю?

– Конечно уверена. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы жить одной. Я буду о тебе заботиться. А когда ты придешь в себя, подыщем тебе жилье. Вот увидишь, ты скоро восстановишься[20].

– Ты всегда была такой оптимисткой.

– Да и ты тоже была и еще будешь. Хотя пока этого не скажешь, – ответила Агата, сдерживая смех.

Но он все-таки прорвался наружу. Вызвав смех и у Матильды. Как же давно она не смеялась! И пусть ее смех был истеричным, неуправляемым, все равно ей было хорошо. Сестры как будто начали понимать друг друга без слов. Матильда уже упрекала себя в том, что не обратилась к помощи Агаты. Она думала, что она справится в одиночку с постигшим ее несчастьем, и вот чем это кончилось: ее обнаружили на полу гостиной, почти без сознания, словно заживо погребенной.

63

Агата была натурой прагматичной. Она сразу же обсудила с сестрой все конкретные проблемы. Матильде нужно забрать с собой только одежду, а мебель отправить на склад. Ее муж Фредерик возьмет напрокат фургончик и займется этим. Матильда знала, что может на них положиться. Теперь она уже не должна была в одиночку справляться со своими трудностями.

64

Перед тем как выйти, она в последний раз обвела взглядом свою гостиную.

Ей хотелось еще несколько минут посмотреть на эту жизнь, которая уже не существовала.

И наконец она захлопнула дверь за своим прошлым.

Все было кончено.

Часть вторая

1

Бóльшую часть ночи Матильда пролежала в постели с открытыми глазами, перебирая кадр за кадром события последних месяцев. Начиная с Хорватии и кончая этой ночью, когда ей пришлось спать в детской. Начиная с тех сияющих летних звезд и кончая нынешними звездочками, наклеенными на потолок. Она разглядывала эти дешевенькие наклейки, и они напоминали ей те счастливые созвездия. Матильду почти покорила эта искусственная красота, но она во время спохватилась, подумав: «Да, они красивые, но фальшивые».

2

Спать в комнате грудного ребенка – не таился ли в этом какой-то символ? И можно ли было принять его как предвестие возрождения, как идеальный декор начала новой жизни? Увы, Матильда чувствовала, что очень далека от такой перспективы. Совсем напротив: сейчас, когда она неподвижно лежала на этой кровати, ей чудилось, будто она падает в какую-то бездонную пропасть. У нее не осталось никакой надежды, что ситуация хоть как-то улучшится. Каждый новый день, прожитый без Этьена, казался ей потерянным. Навсегда.

3

Ранним утром Агата тихонько приоткрыла дверь детской, желая убедиться, что все в порядке. Она не постучала, как если бы входила к дочке. Матильда тут же закрыла глаза, чтобы избежать любого, даже короткого разговора. Она решила дождаться, когда все обитатели квартиры уйдут, чтобы выйти из своего укрытия. Это удалось ей только через час. На столе она обнаружила записку: «На завтрак кофе и хлеб. Если тебе что-нибудь понадобится, сразу звони мне. Мы с Лили вернемся часам к шести. До вечера, дорогая сестренка! Агата». Можно ли представить себе, что доброта способна быть такой невыносимой? Эта записка, от которой веяло деликатной заботой, вызвала у Матильды почти отвращение. Она заподозрила в ней намеренную снисходительность: с ней обращались как с умственно отсталой!

Озлобленность Матильды была вполне понятна: человек в ее ситуации непременно начинает искать козла отпущения, на котором можно отыграться за свои страдания, и в данном случае Агата была идеальным кандидатом на эту роль. Однако измученный разум Матильды, непрерывно метавшийся из одной крайности в другую, тут же заставил ее раскаяться в недобрых мыслях. Сестры уже давно не проводили время вдвоем. С годами их отношения стали чисто формальными, а недавние встречи были посвящены в основном Лили. Иногда Матильда приходила к сестре вместе с Этьеном, надеясь, что это пробудит в нем желание также завести ребенка. Она помнила, какое волнение охватывало ее, когда он брал малышку на руки; теперь эту картину следовало как можно скорей стереть из памяти.

Итак, рождение Лили послужило для сестер поводом к более частым встречам, хотя их духовная близость от этого не укрепилась. И в конечном счете единственным связующим звеном стало для них лишь кровное родство.

4

Матильда зашла в супружескую спальню, посидела там на кровати, оглядывая комнату. Потом выдвинула ящик комода. И обнаружила в нем трусики Агаты. Продолжая рыться в комоде, она рассмотрела все ее белье. Матильде трудно было вообразить свою сестру в чулках с подвязками или в кокетливых комбинациях. В этом комоде хранилась вся сексуальная жизнь Агаты. Матильда попыталась представить, как сестра возбуждает Фредерика своим эротическим бельем; наверняка это выглядело нелепо, если не хуже.

Она провела день, бесцеремонно вторгаясь в интимные стороны их жизни: обнаружила, а затем и прочла письма, которые они писали друг другу в начале их романа. Ей хотелось поиздеваться над ними: страдания породили в ней сарказм или злую иронию по отношению к чужому счастью. Однако скоро она вынуждена была признать ужасную, но очевидную истину: эти двое любили друг друга, эти двое были счастливы. Они были полной ее противоположностью. И Матильда заплакала.

Вернувшись домой, Агата застала сестру в слезах. Она было кинулась к ней, но ее остановил вид писем, разбросанных по полу.

– Ты что – читала наши письма?

– Да… Извини…

– Послушай, Матильда, мы готовы тебе помогать. Приютили тебя здесь. Но рыться в чужих вещах – это не принято.

– Знаю… Ты на меня сердишься?

– Да нет, ладно уж…

– Точно не сердишься?

– Нет.

– Я тебе обещаю, что больше такого не будет. Только, пожалуйста, не говори ничего Фредерику.

– Почему?

– Он так добр ко мне. И ему, конечно, не очень-то нравится, что я у вас тут расположилась… вот поэтому я и не хотела бы…

– Ладно, я ему ничего не скажу.

– Спасибо!

– Но только перестань плакать.

– Вы оба такие красивые…

– Что?

– Ваш роман… он такой прекрасный. Я даже представить себе не могла. Фредерик писал тебе такие нежные письма…

– Да… верно… – ответила Агата, бегло подумав при этом, что муж давным-давно уже ничего ей не пишет.

– И ты всегда можешь опереться на него.

– Конечно.

В этот момент Лили подползла к матери. Когда Агата вошла в комнату и обнаружила плачущую Матильду, она опустила дочку на пол и теперь снова взяла ее на руки. Матильда инстинктивно почувствовала, что нужно сказать что-нибудь лестное, похвалить ребенка. И в конце концов прошептала, с наигранным восхищением: «Как она ползает – просто потрясающе! Я уверена, что она скоро пойдет».

5

Ближе к вечеру Агата подумала, что ей следовало бы взять отпуск на работе: сестра была в такой глубокой депрессии, что ей требовалось не только жилье, но еще и чье-то постоянное присутствие. Она не сердилась на Матильду за то, что та рылась в ее вещах, и, конечно, не собиралась рассказывать об этом мужу, раз уж обещала. Хватит и того, что Фредерик так радушно принял ее сестру, несмотря на то что квартирка у них была крохотная. Вдобавок он не высыпался, так как кроватка Лили теперь стояла рядом с их постелью. Поэтому днем он ходил полусонный, а ведь ему предстояло готовить семинар по искусственному интеллекту. Вот уже несколько месяцев он работал в фирме, которая занималась распространением гаджетов, подключенных к Интернету и называемых «умными»; он много размышлял над их перспективностью. Эта тема его очень увлекала, но когда он делился своими соображениями с окружающими, его не все понимали. По крайней мере, Агата уж точно не понимала. Она недавно поступила в новый банк на должность финансового консультанта. В отличие от мужа, работа не очень увлекала ее, но она убеждала себя, что должна зарабатывать на жизнь. Таким образом, их пара представляла собой классический союз мечтательности и прагматизма.

На следующий день Агата позвонила в банк и сказала, что плохо себя чувствует. Она отвезла Лили в ясли, вернулась домой с продуктами для обеда, купив все, что любила Матильда, и та, проснувшись, пришла в восхищение от такой предупредительности. «Как же мне повезло, что ты у меня есть!» – прошептала она. И сестры крепко обнялись. Такого не случалось уже много лет.

Агата разработала план на весь день.

– Сегодня мы займемся тобой; я уверена, что тебе это будет полезно. Сначала пойдем в парикмахерскую, потом к косметичке, а перед этим можно посетить турецкую баню.

– Я не уверена, что мне все это нужно.

– У тебя нет выбора! Я твоя старшая сестра, и ты должна меня слушаться.

– …

Матильде пришлось согласиться. По крайней мере, на парикмахерскую. Она сильно сомневалась в том, что чистые волосы улучшат ее самочувствие, однако задним числом вынуждена была признать, что мытье головы и укладка помогли ей расслабиться. Затем сестры отправились в массажный салон, где делали пилинг со скрабом; Матильда по привычке проанализировала новое для нее слово – «скраб». Значит, существует и такой способ cбросить старую кожу? Впрочем, если вдуматься, все это чистая иллюзия. Уход Этьена оставил на ней неизгладимый след.

Сестры вернулись домой, чтобы выпить чаю. Усевшись с ногами на диван и натянув плед на колени, Агата предложила сестре посмотреть их детские фотографии. И та, сделав над собой усилие, согласилась: она очень хотела убедить сестру, что старается выйти из депрессивного состояния. Хотя даже сама перспектива – погрузиться в воспоминания об их прошлом – вызывала у нее почти физическую тошноту. Зато Агата, напротив, с преувеличенным умилением вспоминала разные эпизоды из их отрочества, стараясь изобразить незаурядными даже самые банальные. Люди часто придают случаям из своего прошлого почти мифологическую значимость. Вот и Агата со смехом перебирала события, в которых не было ничего забавного; Матильду это раздражало, но она не подавала вида и старательно улыбалась; будь ее сестра хоть чуточку прозорливее, она сразу уловила бы фальшь в этом оскале. Но одна вещь действительно поразила Матильду: на всех снимках Агата выглядела гораздо счастливее, чем она сама. Может, потому, что она старалась улыбаться в объектив? Нет, просто она была более жизнерадостной, чем сестра, только это не сразу бросалось в глаза. Когда они были маленькими, никто не считал, что старшая сестра веселее младшей, напротив, все часто утверждали, что у них совершенно одинаковый характер. Так почему же Матильда именно сейчас осознала это различие? Оно было почти незаметным, но теперь она видела только его. Ей казалось, что даже те, давние снимки ясно свидетельствуют об одном: Агата гораздо больше, чем она, создана для счастья.

Затем Агата, подобно аниматору в курортном отеле, предложила еще одно развлечение – полить цветы на балконе; она говорила о них с такой нежностью, словно они тоже были ее детьми. Она обожала свою герань, а еще больше густой плющ, который обвивал весь ее маленький балкон. Матильда не помнила, чтобы Агата прежде питала такую страсть к цветам; во всяком случае, она никогда не говорила об этом. Наверняка это началось с ее замужеством, с этой квартирой. «Нет, все-таки это смешно, – подумала Матильда, – восторгаться шестью квадратными метрами так, будто это имение в двенадцать гектаров!» Агата заботливо полила цветы во всех горшках, приговаривая, что бедняжкам очень хотелось пить. И Матильда спросила себя: а может, любовь как раз и заключается в этих каждодневных материальных заботах? Она уже не осуждала страсть Агаты к цветам – напротив, признала, что это стремление к красоте кому-то может доставлять удовольствие.

– Ну-ка, помоги мне справиться с плющом, я должна его подстричь, иначе он заглушит балкон нижних соседей.

– Ладно. А что я должна делать?

– Просто крепко меня держать. Обычно это делает Фредерик.

И Агата, прихватив большие ножницы, взобралась на стремянку.

Матильда подошла и стала придерживать сестру за талию, удивляясь, что та не чувствует ни страха, ни головокружения: как-никак балкон находился на девятом этаже. В этом пренебрежении к опасности было что-то завораживающее.

– А ты не боишься? – спросила Матильда.

– Да я уже привыкла. И потом, ты ведь меня крепко держишь.

– Да.

– Прямо с ума сойти, как он быстро растет, этот плющ. Я поставила для него подпорки, и он обвился вокруг них, как некоторые хищные лианы, – стоит им добраться до добычи, и они ее уже не выпустят.

– А я и не знала, что он такой…

– Есть несколько разновидностей плюща, которые называются «душителями деревьев». Мне ужасно нравится это выражение. А ты не находишь его чересчур красивым?

– Душители деревьев… – повторила Матильда. – Да, верно. Не знаю, красиво ли это, но образ сильный.

– Ну вот, здесь я закончила. Сейчас подстрижем с другой стороны, а потом сходим за Лили, ладно?

– Если ты не против, я бы лучше осталась дома и немного полежала.

– Ну конечно, я понимаю. Я, наверно, замучила тебя, бедняжка моя!

– …

Матильда вернулась в комнату Лили и закрыла ставни. Время шло к пяти часам, а ей хотелось только одного – чтобы скорее настала ночь.

6

Три таблетки снотворного, принятые Матильдой, позволили ей проспать до завтра, почти до полудня. Она с удивлением констатировала, что вся маленькая образцовая семья Агаты собралась в гостиной. Оказывается, была суббота: а Матильда давно уже не вела счет дням.

7

Агата и Фредерик решили по возможности избегать разговоров о состоянии Матильды. И всеми силами старались беседовать только на такие темы, где не всплывало бы имя Этьена. Еще немного, и они начали бы обсуждать приближавшийся чемпионат по фигурному катанию.

За обедом Фредерик завел речь о последних достижениях в области искусственного интеллекта. Однако жена прервала его:

– Погоди, за тобой не угонишься. Я почти ничего не понимаю.

– Да неужели? Но ведь я стараюсь объяснять доходчиво.

– А ты что-нибудь понимаешь, Матильда? – спросила Агата.

– Не так чтобы очень…

– Ну вот, никто здесь мной не интересуется!

Сестры обменялись улыбками, которые вот-вот грозили перейти в смех, однако им обеим удалось сдержаться.

И все же Матильде понравилось, как Фредерик говорит о своей работе. Она любила людей, увлеченных своим делом, да и сама была такой. И впервые внимательно присмотрелась к своему зятю. Прежде она не питала к нему интереса, просто считала симпатичным парнем, может, слегка не от мира сего, но вполне надежным и доброжелательным. Вот он-то уж точно не смог бы поддаться чарам бывшей любовницы, вернувшейся из Австралии. И теперь, приглядевшись к Фредерику, она сочла его вполне даже привлекательным. Его лицо напоминало песню, слова которой вплывают в памяти сразу, без всяких усилий. А кроме того, он был любящим отцом и обладал достаточно твердым характером, чтобы обеспечить своей семье благополучное будущее.

Фредерик предложил Матильде кофе.

– Что ты сказал? – спросила она, не сразу очнувшись от занимавших ее мыслей.

– Ты кофе хочешь?

– Нет, спасибо, я выпью где-нибудь в городе.

– А ты разве собираешься выйти? – удивилась Агата, и в ее голосе проскользнула легкая тревога.

– Да, хочу подышать воздухом. Может, мне от этого станет легче.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет-нет, сидите спокойно, я не хочу надоедать вам с утра до ночи.

– Да ты нам вовсе не надоедаешь, – возразил Фредерик.

– Спасибо, приятно слышать, – прошептала она.

8

Матильда не знала, куда направиться, и решила идти куда глаза глядят. А это оказалось сложно. Этьен отравил своим присутствием весь Париж. И повсюду, где бы она ни проходила, перед ней вставали воспоминания об их совместной жизни. За пять лет они подчинили весь Париж своему счастью. Этому убитому счастью. Что же теперь делать? В конечном счете Матильда подумала: а не купить ли ей план города? Вернувшись в свою комнату, она развернула его и зачернила маркером все кварталы, где, как ей помнилось, она гуляла вместе с Этьеном. В результате на плане почти ничего не осталось: Париж свелся к нескольким жалким островкам, тесным, как тюремная камера.

9

Ближе к вечеру Фредерик объявил, что идет спать. Его жена удивилась:

– Как, уже?

Но он ответил, что очень устал.

– Это я виновата! – воскликнула Матильда.

– Да нет… вовсе нет, – ответил Фредерик.

– Конечно я. Вам нелегко спать в одной комнате с Лили. Она часто поднимает шум ночью. И вот что я думаю: лучше вернуть ее обратно в детскую. А если она проснется ночью, то уж я сделаю все, чтобы ее успокоить.

– Боюсь, тебе сложно будет ее услышать, ведь ты принимаешь снотворные, – заметила Агата.

– А я как раз собиралась их бросить, они меня одурманивают вконец. И вряд ли помогут мне восстановиться.

– Это верно…

– Что ж, не стану скрывать, так нам было бы спокойнее, – с признательностью сказал Фредерик.

– Ну вот, значит, договорились. В любом случае, даже если Лили меня разбудит, я смогу отоспаться днем, ведь в отличие от вас я не работаю. Вы так заботитесь обо мне, а это самое малое, чем я могу вас отблагодарить.

– Ты ничем нам не обязана, – возразил Фредерик. – Это вполне естественно.

– Ладно, в таком случае не будем откладывать, давайте прямо сейчас переправим Лили в ее детскую, – заключила Агата со свойственной ей прагматичностью: раз уж решение принято, нужно сразу же провести его в жизнь.

Чуть позже, когда Матильда еще вертелась в постели, пытаясь заснуть, она услышала, что пара занимается любовью. Притом они явно старались делать это как можно тише. Часто ли им выпадала такая радость? Матильда подозревала, что нет. Это доказывал вид простынь в их супружеской постели. Наверно, Агате приходилось время от времени возбуждать своего супруга, чтобы подогреть его пыл.

Матильда слышала приглушенные вздохи сестры. Как же давно она сама не занималась любовью! Кажется, в последний раз это было за два или три дня до признания Этьена. Притом она не знала, что это последний раз, вот что самое страшное. И когда Этьен, достигнув оргазма, простонал от наслаждения у нее над ухом, это был заключительный акт их сексуальной жизни. О, если бы можно было вернуться в прошлое, насладиться этим мгновением еще полнее, обнять Этьена изо всех сил, сделать так, чтобы он никогда не смог вырваться из тесного кольца ее рук! И с этой мыслью она начала себя ласкать, думая: наверно, это добрый знак – значит ко мне вернулось желание! Увы, она ничего не чувствовала, ее пальцы тщетно пытались оживить мертвую плоть.

Кроме того, ее отвлекала Лили: девочка дышала так громко, что это вызывало тревогу. Матильда бесшумно встала и подошла к ее кроватке. За стеной царила тишина: наверно, Фредерик бесшумно насладился оргазмом и теперь супруги заснули, не размыкая объятий, с чувством хорошо выполненной задачи. Лили задышала чуть тише, словно почувствовала устремленный на нее взгляд. Матильда долго стояла рядом, разглядывая племянницу и думая: «А ведь такой же могла быть и моя судьба. И я могла бы заниматься любовью с мужем и вставать по ночам к своему ребенку, чтобы проверить, как он спит. Ну почему меня лишили такой жизни?» Матильда ничего не понимала. Она чувствовала себя чужой в этой обстановке. А ведь ей казалось, что счастье так близко, рукой подать. Они с Этьеном собирались пожениться. Да-да, это не бред, она не сумасшедшая, – он сам предложил ей это в Хорватии. И они даже обсуждали, не завести ли им ребенка. Кажется, однажды они даже стали подбирать ему имя. Матильда не была в этом уверена на сто процентов, но вполне допускала, что такое возможно. Вполне возможно. Настолько возможно, что выглядело почти реальным. Свадьба, ребенок, любовь по ночам, ночные бдения, чтобы проверить, все ли в порядке.

Да, все в порядке.

Лили спит так безмятежно. Вот так же крепко спала ее мать в день гибели их отца. Когда мама кричала в ночной темноте. Да, она спит точно так же, не ведая о несчастьях, которые обрушиваются на других. И в душе Матильды мелькают, переплетаются два нежных образа – словно разговор между двумя счастьями.

10

В следующий понедельник Матильда, стоя посреди гостиной, обратилась к своему воображаемому классу. Она начала с переклички. Каждое имя гулко звучало в пустой комнате, придавая этой сцене еще более печальную окраску. Больше всего это походило на репетицию актрисы, повторяющей свой текст перед прослушиванием.

Матильда залечивала душевные раны молча; она не делилась своими чувствами с сестрой. Увольнение из лицея приобрело в ее глазах почти такую же значимость, как и уход Этьена: вместе эти два события означали полный жизненный крах. Когда Этьен объявил, что уходит, ей помогла остаться на плаву только работа, сознание того, что она нужна своим ученикам. Так чем же ей было жить теперь? Вставать по ночам к ребенку? Да, похоже, больше ничего не оставалось. Бертье время от времени писал ей, спрашивал, как дела, обещал, что вскоре она снова сможет предстать перед дисциплинарной комиссией. Но Матильда не отвечала; чем дальше, тем больше ее возмущало, что никто не протянул ей руку помощи, не осознал, что нужно было биться за нее, выдвигая самый очевидный довод: нельзя отождествлять человека с его поступками в момент помутнения рассудка. Никто не принял во внимание ее прошлое, ее педагогическое призвание и увлеченность своим делом, которую прежде считали исключительной, – все это было сметено секундным раздражением. Неужели эта секунда перевесила все остальное?! И неужели именно это короткое затмение станет единственным воспоминанием о ней?! Одна ошибка в океане безупречной работы – а люди запомнят ее, и только ее!

– Откройте книги на странице триста тридцать семь, – громко сказала она.

– Мадам, я забыла книжку дома, – плаксиво объявила воображаемая Клеманс.

– Ничего страшного. Я предвидела такой вариант и отксерила нужную страницу. Ох, господи, с вами ко всему нужно быть готовой!

– Спасибо, мадам.

– Не за что, Клеманс, но чтобы это было в последний раз. Итак, следите; я прочту вам один отрывок, а потом мы с вами его обсудим.

Матильда прошлась взад-вперед по гостиной, словно между рядами школьных парт, в поисках лучшего места, откуда ее голос был бы одинаково слышен всем ученикам. Затем откашлялась и напомнила, что первая реплика принадлежит Фредерику Моро:

– Что мне делать в этом мире? Другие направляют все помыслы на добывание денег, славы, власти! У меня нет положения в свете, вы – мое единственное занятие, все мое богатство, цель, средоточие моей жизни, моих мыслей. Без вас я не могу жить, как без воздуха! Разве вы не чувствуете, как моя душа стремится к вашей душе, не чувствуете, что они должны слиться и что я умираю?

Г-жа Арну задрожала всем телом.

– О, уйдите! Прошу вас!

Взволнованное выражение ее лица остановило его. Он сделал шаг к ней. Но она отступила, сложив руки.

– Оставьте меня! Ради бога! Сжальтесь!

И так сильна была любовь Фредерика, что он ушел.

Матильда умолкла, взволнованная этим текстом, хотя давно уже знала его наизусть. Ее восхищение было беспредельно. Потом она напомнила ученикам, что незадолго до этой сцены Фредерик сказал: «Вчера мое сердце не выдержало».

– Как это прекрасно сказано, не правда ли? «Мое сердце не выдержало…»

– Да, замечательно! – подтвердил Матео.

– О, Матео… милый Матео! – воскликнула Матильда, подойдя к нему. – Как я счастлива, что ты почувствовал красоту этих слов!

Затем преподавательница обратилась ко всему классу:

– Итак, вы видите, что мы уже дошли до середины романа, а наши герои вынуждены признать, что их любовь невозможна. И однако, они любят друг друга, любят пылко, любят такой любовью, которая не имеет права умереть!..

И тут произошло нечто удивительное.

Матильда уже было приготовилась подробно проанализировать любовные чувства героев, их всеразрушающую страсть, как вдруг ее взгляд упал на плюшевого медвежонка, брошенного Лили посреди гостиной, И ей почудилось, что медвежонок следит за ней, да нет, не показалось – она была в этом уверена. Хуже того, он явно осуждал ее. На его неподвижной мордочке застыла презрительная гримаса. Плюшевый зверек насмехался над ней, над тем, с каким удовольствием она преподает в воображаемом классе. Матильда схватила медвежонка, яростно сжала его шею. Но это не помогло, его выражение осталось прежним. Тогда она сунула медвежонка в ящик комода, радуясь тому, что имеет над ним хотя бы такую власть. Увы, он испортил ей все удовольствие; на этом урок закончился.

11

Матильда в изнеможении упала на диван. Над спинкой дивана к стене была прибита книжная полка. Ее сестра ничего не читала, Фредерик ограничивался научными трактатами; Лили предстояло расти в доме, где не было романов. Из чистого любопытства Матильда достала книжку под заглавием «Война интеллектов», написанную неким Лораном Александром[21]. Автор писал об искусственном интеллекте – это как раз была тема, лежавшая в основе работы Фредерика. Матильда начала читать книгу, подумав, что таким образом, может быть, станет лучше понимать Фредерика, когда он об этом заговорит. И, кроме того, ему наверняка будет приятно знать, что кто-то разделяет эту его страсть. Какое-то время назад Этьен загорелся мыслью купить лодку и стал читать подряд все журналы, посвященные морской теме. Из любви к нему Матильда также занялась изучением этой литературы. Однако это увлечение скоро прошло; кроме того, в один из выходных они попробовали покататься на лодке, и выяснилось, что Этьен страдает морской болезнью. Это положило конец его страсти к мореплаванию. В итоге он точно так же отнесся и к своей любви: целых пять лет страстно увлекался ею (жаль только, что Матильде не посвящалась никакая специальная литература!), а потом решил, что это чересчур зыбкая почва, и предпочел вернуться на твердую землю – к Ирис.

12

Вечером, уложив Лили спать, они втроем сели ужинать. Матильда рассказала о прочитанной книге и начала задавать Фредерику вопрос за вопросом. Сначала Агату даже обрадовал этот интерес сестры к новому сюжету. Она подумала, что любознательность – полезный этап на пути к выздоровлению: чтобы почувствовать себя лучше, необходимо включить остальной мир в сферу собственной жизни. Однако через какое-то время она почувствовала легкое раздражение: этот диалог некоторым образом держал ее на расстоянии. И понятно отчего – она никогда не питала интереса к научным темам. В ее понимании, все дело сводилось к простой эволюции явлений, к прогрессу науки и развитию новых технологий. История человечества зиждилась на переходах от низших ступеней развития к более высоким, и она не допускала мысли, что данный переход должен привести – как любили выражаться узкие специалисты – к неведомому (а значит, опасному?) прорыву в будущее.

– Наконец кто-то интересуется тем, что я делаю! – воскликнул Фредерик радостно, как мальчишка, с которым кто-то согласился поиграть.

Он чуть не прыгал на стуле от восторга. В сущности, он был похож на любое человеческое существо: ему нравилось, когда к нему проявляли интерес. Люди, умеющие задавать вопросы, наиболее удачливы в жизни. А интерес Матильды был тем более искренним, что бо`льшая часть книги была посвящена школьному обучению. Там говорилось, что люди, не одолевшие школьную программу, то есть самые необразованные, самые неквалифицированные, постепенно будут становиться париями общества. Искусственный интеллект неизбежно оттеснит их на обочину жизни.

– Ну а ты, конкретно ты, над чем работаешь? – спросила Матильда.

– У нас множество клиентов – в основном руководителей предприятий, – которые обращаются к нам за моделирующими устройствами, чтобы своевременно подготовиться к нововведениям.

– Неужели это будет так скоро?

– Ну вот тебе пример: один очень большой банк собирается упразднить должность финансового консультанта…

– Какая прелесть! – воскликнула Агата. – Значит, мало того что меня исключают из разговора, я вдобавок узнаю, что скоро потеряю работу?!

– Ну-ну, не преувеличивай, – успокоила ее Матильда.

– Ладно, что бы там ни было, а я устала как собака. Иду спать!

И Агата вышла из комнаты.

Матильда и Фредерик недоуменно переглянулись, не понимая, какая муха ее укусила. А на самом деле произошло следующее: Агата впервые почувствовала, что сложившаяся ситуация требует скорейшего разрешения. Ей приходилось заботиться о Лили, работать, покупать продукты, готовить, не получая от этого никакого удовольствия. И вот теперь Фредерик, который не испытывал ни малейшей благодарности за все, что она делала (хотя, может быть, она отвечала ему тем же), ведет любезные разговоры с Матильдой, восхищаясь ее жалкими обрывками сведений об искусственном интеллекте, словно достаточно было пробежать глазами какую-то книжонку, чтобы поразить его своей эрудицией. Еще бы, поймать его на такую удочку проще простого.

Но было и еще одно: Агата приметила во взгляде мужа особую искорку. Ту самую искорку, которую давно уже не видела, когда он обращался к ней. Она вдруг вспомнила первые месяцы их совместной жизни: как они тогда разговаривали часами, как восхищались каждой мелочью из жизни друг друга! И ей стало грустно при мысли, что это родство душ почти умерло.

13

А Матильда впервые за долгие недели уснула спокойно. Ей сразу полегчало после того, как она приобщилась к чему-то новому, а главное, с ней уже не разговаривали как с больной. Когда человек страдает, окружающие смотрят на него как на взрывное устройство и обращаются с ним так осторожно, словно боятся, что красный проводок и синий проводок вот-вот сомкнутся и взрыв все разнесет в клочья.

Вечерний разговор был просто захватывающим; Матильде вообще всегда нравилось беседовать с зятем; ей очень импонировала его увлеченность своей профессией. Такое встречалось все реже и реже: человечество относилось к своей истории с возрастающим равнодушием: переизбыток информации во всех областях жизни убивал в людях энтузиазм, способность восторгаться достижениями прогресса. Особенно явно это демонстрировали дети: они воспринимали мультфильм как должное, смотрели его с пресыщенным видом – более того, могли в самом интересном месте отвернуться от экрана и заняться чем-то другим, не возводя в культ это зрелище. Прежние ребятишки весь день с нетерпением ждали, когда им включат телевизор и покажут «мультик». А нынче бесконтрольный доступ к любой технике привел к катастрофической деградации любознательности, жажды нового. Подобные энтузиасты стали редки, как рыцари былых времен, за ними буквально охотились. И Фредерик принадлежал к их числу.

14

Матильде хотелось отблагодарить сестру и зятя за все, что они для нее делали. Конечно, она много времени посвящала Лили, и это помогало им хоть немного передохнуть. Но все же она решила сделать им подарок. Придумать, какой именно, было несложно. Они оба обожали классическую музыку. Агата много лет играла на пианино. Но играла, как казалось Матильде, чисто механически, без всякого вдохновения; с тем же успехом она могла бы заниматься дзюдо. К восемнадцати годам она и вовсе забросила игру, но все же научилась разбираться в музыке, и это, помимо других точек соприкосновения, сблизило ее с Фредериком. Который, в частности, обожал Шуберта. Матильда разузнала, что в Театре Елисейских Полей будут исполнять его произведение «Смерть и Девушка»[22], и купила им билеты.

– Ох, ну зачем ты тратилась! – воскликнул Фредерик.

– Как чудесно! – восхитилась Агата, открыв конверт с билетами. – «Смерть и Девушка»! Вот спасибо!

– Да, лучше и не придумаешь.

– А я, конечно, посижу с Лили.

– Спасибо тебе! – повторила Агата, целуя сестру.

И тут она бросила взгляд на дату концерта, указанную в билетах: четверг, 24 ноября.

– Ой, я же не смогу пойти в этот день!

– Это еще почему? – удивился Фредерик.

– У нас в банке праздничный вечер. Соберутся все наши клиенты. Господи, какая жалость!..

Матильда стала извиняться за свой промах. Агата, подумав, предложила:

– Вот что, идите-ка на концерт вы вдвоем. А для Лили вызовем бебиситтер.

Матильда с Фредериком заспорили, но было ясно, что это наилучшее решение, иначе билеты пропадут. Дождавшись, когда все заснут, Агата встала с постели и пошла проверить записи в своем ежедневнике. Да, на 24 ноября действительно был намечен прием в банке. Матильда уже порылась в ее вещах, значит она могла наткнуться и на эту информацию. Неужели она намеренно взяла билеты именно на этот день? Нет, не может быть. Матильда так не поступила бы. Хотя… иногда она вела себя так непредсказуемо… Агата не знала, что и думать; в конце концов она предпочла убедить себя, что это просто случайное стечение обстоятельств.

15

Дни тянулись монотонной чередой рутинных дел для всех троих. Но вот наконец наступил день концерта. Впервые за долгое время Матильда накрасилась, и Фредерик с удивлением обнаружил, что его свояченица очень красивая женщина.

Они оба пришли в восторг от чудесной музыки. Матильда вышла из зала со слезами на глазах. После ухода Этьена она жила словно под анестезией, полностью отключившись от внешнего мира. И вот теперь к ней внезапно вернулась способность восхищаться красотой: Шуберт и сегодняшний квартет разбудили в ней былые эмоции. Возможно, то была лишь минутная иллюзия, вызванная прекрасной музыкой, но Матильда чувствовала себя очарованной и даже чуточку счастливой.

Как приятно было им обоим хоть ненадолго вырваться из серой повседневности и лучше узнать друг друга! До сих пор Фредерик видел в Матильде лишь женщину в депрессивном состоянии, о которой нужно заботиться. А Матильда считала своего зятя одним из тех людей, кто витает в облаках и вызывает желание встряхнуть их, чтобы привести в чувство. Выйдя из квартиры, каждый из них вышел из своего образа, – они оба вдруг обнаружили, что умеют и тонко чувствовать, и быть остроумными. Одно только смущало Фредерика – сходство Матильды с сестрой. Он непрерывно проводил параллель между их лицами, жестами, интонациями. И образ Агаты – той, прежней Агаты – словно растворялся в образе Матильды. Шагая этим вечером рядом со свояченицей, Фредерик боролся с ощущением, что снова впервые встретился со своей будущей женой.

До сих пор Фредерик никогда по-настоящему не сравнивал сестер. Ему казалось, что Матильда полнее, чем Агата, – вернее было бы сказать, что она обладала более соблазнительными формами. Накрашенная и элегантно одетая, она могла бы понравиться многим мужчинам. Ему очень хотелось расспросить ее о разрыве с Этьеном и о том, что она собирается делать в будущем. Но он никак не мог решиться на это, он был неспособен задавать такие вопросы, да и вообще не относился к тем, кто всегда чувствует себя обязанным вести беседу. Напротив, он любил помолчать, дать возможность себе и другим сосредоточиться на своих мыслях. Матильда в полной мере оценила эту его черту. Все остальные ждали от нее, чтобы она реагировала на случившееся, чтобы она была энергичной, чтобы она была такой или эдакой. А она попросту не знала, как ей дышать. И ощупью пыталась отыскать выход из депрессии. Этим вечером, шагая рядом с Фредериком, Матильда поняла, что ей нужнее всего именно молчание – самое надежное лекарство от душевной боли. Она не знала, сколько времени будет заживать ее душевная рана – дни, годы или века, – но в эту минуту вдруг почувствовала, что когда-нибудь ее сердце еще сможет вновь забиться для любви.

16

Вернувшись домой, они с удивлением увидели, что Агата полулежит на диване с чашкой травяного чая.

– Ты что так рано пришла? – спросил Фредерик.

– Да мне не хотелось возвращаться слишком поздно. Но вообще-то, уже полночь.

– Да неужели?! – воскликнул Фредерик с искренним изумлением. Они с Матильдой вышли из концертного зала в десять часов, и он никак не мог понять, что они делали эти два часа.

– Ну как, понравилось? – спросила Агата.

– Да, великолепно! Ты не представляешь, до чего мне было приятно выйти наконец на люди! – ответила Матильда.

– Ну что ж, тем лучше…

– А ты? Как прошел твой вечер?

– Очень мило. Повидалась сразу со всеми коллегами… – сказала Агата без всякого энтузиазма. По всей видимости, муж и сестра провели вечер гораздо лучше, чем она, и это усугубляло ее мрачное настроение.

Агата предложила им выпить чаю и ушла на кухню греть воду. А Фредерик и Матильда начали снова вспоминать концерт. Они говорили тихо, почти шепотом, чтобы не разбудить Лили, и это придавало их словам интимный оттенок. Агата расставила чашки на журнальном столике, а сама села на диван. Фредерик расположился рядом с ней. Матильда секунду поколебалась, потом выбрала себе кресло по другую сторону столика. Все вошло в прежнюю колею.

– В любом случае хорошо, что вы провели интересный вечер, – повторила Агата, но на сей раз в ее тоне послышалось легкое раздражение.

– О, любовь моя, только не огорчайся! Я куплю новые билеты, и мы сходим на концерт вместе с тобой.

– Но ты же знаешь, что все билеты на Шуберта давно распроданы.

– Ну, так выберем что-нибудь другое, – например, я давно мечтаю послушать Баха в церкви.

– Ладно, я с удовольствием.

И тут произошла трогательная сценка. Во всяком случае, такой она показалась Матильде, ставшей ее свидетельницей. Фредерик, почувствовав, что жена на него дуется, подошел к ней, приподнял прядь волос, упавшую на лицо, и заложил ей за ухо. Этот жест буквально зачаровал Матильду[23]. Да, именно так: Фредерик осторожно заложил за ухо жены прядь, упавшую ей на лицо, притом сделал это так бережно, словно говорил: я тебя люблю. Позже, глубокой ночью, и все последующие дни Матильда вспоминала этот жест. А вот ей уже никто не отведет прядь с лица.

На самом деле Агата вовсе не ревновала: она всецело доверяла своему мужу. Однако поведение сестры ее неприятно удивило. Она никак не могла отделаться от подозрения, что выбор даты концерта не был чистой случайностью; кроме того, не понимала, зачем сестра так нарядилась по этому случаю. Нет, конечно, хорошо, что ей захотелось навести красоту, что она решила снова привлекать мужские взгляды, но зачем она выбрала такое декольте для выхода в свет с ее мужем? Все это выглядело очень подозрительно. Тем не менее Агата по своей привычке отогнала все неприятные мысли и предпочла сменить тему, рассказав о том, что услышала на своей корпоративной вечеринке.

– Одна наша сотрудница нахваливала мне свой последний отпуск, она провела его в Хорватии и показала роскошные фотки. Может, съездим туда будущим летом? – спросила она мужа.

– Ну что ж, хорошая мысль.

– И Лили увидит море.

– Эта женщина сказала, что жила в роскошном отеле, он находится в районе Хвара…

– Постой… Ты что – говоришь о Хорватии? – прервала ее Матильда.

– Ну да, – ответила Агата.

– И вы действительно собираетесь туда ехать? – возмущенно спросила ее сестра.

– Я еще не знаю… Пока мы просто прикидываем. Это один из вариантов.

– И вы можете так поступить со мной?! – воскликнула Матильда, повысив голос. – Но это же просто подло!

– Господи, да что с тобой?

– Что со мной? И ты еще спрашиваешь! Тебе очень хорошо известно, что со мной; ты затеяла это нарочно, чтобы сделать мне больно! И все потому, что я провела приятный вечер с твоим мужем!

– Погоди, Матильда… я даже не понимаю, о чем ты говоришь. Только, пожалуйста, не кричи так, ты разбудишь Лили.

– А мне плевать на это!

– Ладно, но, может, ты все-таки объяснишь, в чем дело?

– Ты прекрасно знаешь, в чем дело! Это страна, где я провела прошлое лето с Этьеном. И где этот мерзавец предложил мне выйти за него замуж. А теперь вы собрались туда ехать?!

– Но я не вижу никакой связи… я… мне очень жаль… я даже не знаю, что сказать…

– Ну конечно, еще бы! Давай, изображай святую невинность. Это тебе отлично удается.

– …

Матильда вскочила и убежала в детскую.

17

Супруги, потрясенные развязкой этого вечера, пошли спать. «По крайней мере, теперь мы знаем, что при ней нельзя говорить о Хорватии», – шепнул Фредерик. Он произнес эту фразу в надежде вызвать улыбку жены, но та еще не пришла в себя после вспышки сестры. Она никогда не видела ее в такой ярости. Матильда вела себя как буйнопомешанная.

– Она меня жутко напугала, – призналась наконец Агата.

– Да ничего страшного, обычная блажь.

– Ну нет, ты видел ее глаза? Какие-то ненормальные. Мне все труднее понимать ее, я уже не узнаю в ней прежнюю Матильду.

– Это пройдет. Просто сейчас ей очень плохо.

– А что, если болезнь затянется на долгие месяцы? Мы не сможем жить в таких условиях. Нужно подыскать ей квартиру.

– Мы это уже обсуждали. Но ведь она не сможет платить за жилье.

– Тогда придется затянуть пояса и платить вместо нее. Я предпочитаю никуда не ездить в отпуск, лишь бы остаться здесь втроем. Как прежде. Я уж начала сомневаться, правильно ли было переселять ее к нам…

– У тебя не было выбора. Она ведь твоя сестра.

– Да.

– Что ей сейчас нужно, так это познакомиться с другим мужчиной. И необязательно для того, чтобы забыть Этьена, а просто чтобы убедиться, что для нее еще не все кончено.

– Ну и как ты это себе представляешь, если она никуда не выходит?

– А вот есть у меня одна мысль…

И Фредерик объяснил, что он имеет в виду. Агату не очень-то впечатлил его план, но она сказала себе: почему бы не попробовать? Раз уж Матильда безвыходно сидит дома, можно впустить в этот дом общество извне. Агата вдруг осознала, что после рождения Лили они почти никого не приглашали к себе, кроме родителей Фредерика, приходивших полюбоваться на внучку. У них просто не хватало сил устраивать званые вечера. Вот что значит стать родителями – это некое подобие социальной смерти. Однако проблема заключалась еще и в другом: у них было совсем немного близких друзей. Случайные знакомства сами собой сошли на нет, а настоящих друзей осталось раз-два и обчелся. Кроме того, когда один из супругов хотел повидаться с другом или подругой, встречу устраивали вне дома, чтобы пообщаться спокойно, без Лили. И теперь, лежа в безмолвии спальни, Агата и Фредерик подумали об одном и том же: хорошо бы чаще выбираться из дома и хоть ненадолго возвращаться к удовольствиям прежней свободной жизни. Да, в любви неизбежно наступает такое время, когда людей манит к себе мир за порогом собственной квартиры.

Тишину нарушило жужжание смартфона Агаты. На ночь она обычно отключала звук вызова, но сейчас просто не успела это сделать. Эсэмэска пришла из соседней комнаты: «Я хочу извиниться за свое поведение. Я не должна была так вести себя, просто мне стало очень больно. Я знаю, как чудесно вы с Фредериком относитесь ко мне. Если хотите ехать в Хорватию, то, конечно, поезжайте. Еще раз извините. Матильда». Прочитав это послание, Агата почувствовала себя слегка виноватой: ей следовало предвидеть, что упоминание о Хорватии будет мучительно для сестры, она же прекрасно знала, что тот отпуск, проведенный с Этьеном, был ее последним счастливым временем. И уж конечно, они с Фредериком не поедут в Хорватию будущим летом.

18

Уго был немного моложе Фредерика, хотя его возраст сложно было определить точно. Его лицо непрестанно меняло выражение – от юношеской наивности до проблесков зрелости, что уподобляло его ребенку, вздумавшему поиграть во взрослого. Он был родом из Ренна и пока еще не освоился в Париже. В фирму, где служил Фредерик, Уго попал после разрыва с любимой женщиной. Молчаливый от природы, он не говорил об этом открыто, но Фредерик мало-помалу догадался о причинах перемен в его жизни. Частые встречи с коллегой возле кофейного автомата помогают разгадать тайну чужой судьбы. Хотя Фредерик, конечно, даже понятия не имел о реальных обстоятельствах жизни этого новичка.

Мона, возлюбленная Уго, бросила его, взяв себе в пару… девушку. Для него это стало настоящим шоком: оказывается, он сгодился лишь на то, чтобы помочь ей найти свою подлинную ориентацию! Уго всегда смутно чувствовал в Моне эту тягу к женщинам; временами это даже возбуждало его, но он и представить себе не мог, к чему это приведет. С одной стороны, он уважал выбор Моны, который наверняка дался ей нелегко, но с другой – это причинило ему нестерпимую горечь. Он говорил себе: «Значит, ей нужно было пожить со мной, чтобы окончательно убедиться в том, что она не любит мужчин». Сама Мона расценивала ситуацию иначе: по правде говоря, она даже не была уверена, что может считать себя лесбиянкой, просто встретила девушку, которая ей понравилась. Никто доподлинно не понимает свою суть в любовных отношениях: одни полагаются на очевидные факты, другие называют это любовью с первого взгляда, но в большинстве случаев человек пребывает в пространстве смещенных ориентиров. Уго был уверен только в одном: он не сможет остаться в этом городе. Не то чтобы он боялся встретить Мону с ее новой возлюбленной, просто ему были невыносимы взгляды окружающих. Его, конечно, будут считать виновником их разрыва – факт сам по себе вполне банальный, но это событие раздуют до невероятных размеров, и как оно отзовется на его отношениях с людьми, с родными и коллегами? Стоит о нем упомянуть, как все они, конечно, тут же подумают: ага, это тот человек, чья подружка сбежала к женщине! Вот почему он стал искать работу в Париже и, будучи способным программистом, тут же нашел ее.

Фредерик не был специалистом по межличностным отношениям; тем не менее он постарался помочь Уго влиться в команду, часто повторял, что готов поддержать его во всем, что касается рабочего процесса. Сам он прекрасно помнил, как шесть лет назад его так же заботливо опекал Жан-Пьер Малаке – добрый, жизнерадостный человек, который через несколько лет устроил для сотрудников роскошный праздник по случаю своего выхода на пенсию, – это облегчило ему сознание, что он навсегда прощается с любимой работой. Вначале он непрерывно переписывался с Фредериком, затем эсэмэски стали приходить все реже, и наконец наступило молчание. Появление Уго напомнило Фредерику о Жан-Пьере Малаке, и он решил разузнать, как тот поживает. Позвонив на его мобильный, он услышал автоматическое сообщение: «Номер аннулирован». Фредерик разыскал городской номер, и на этот раз трубку взяла жена Малаке, которая сообщила, что его бывший коллега скончался несколько месяцев назад от опухоли мозга. Фредерик буквально онемел, он не смог даже выразить ей соболезнования, настолько тяжелым оказался шок. Почему эта женщина ничего не сообщила бывшим сотрудникам мужа? Ответ был ясен: она не позвонила потому, что им никто больше не интересовался; Жан-Пьер Малаке умер в полном одиночестве.

Вот о чем думал Фредерик, время от времени разъясняя Уго все тонкости рабочих контактов в их фирме. Именно воспоминание о Малаке скрепило их профессиональные отношения. Однако за прошедшие шесть месяцев молодые люди ни разу не виделись вне работы, вот почему Уго слегка удивился, когда Фредерик пригласил его к себе выпить по стаканчику.

19

Дело в том, что приглашение, по замыслу супругов, должно было выглядеть чистой импровизацией. Как-то раз, в конце рабочего дня, Фредерик бросил Уго: «А что, если мы с тобой закончим этот отчет у меня дома? Заодно и выпьем!» Разумеется, он благоразумно умолчал об истинной причине, не мог же он сказать ему: «Я намерен познакомить тебя со свояченицей, которая уже много недель живет у нас, не высовывая носа из квартиры». Или: «Похоже, тебе не очень-то весело живется, вот мы с женой и подумали, что из двух одиночеств вполне может родиться взаимное влечение». Лучше было умолчать об этом, чтобы не давить на Уго, который и без того робел перед старшим коллегой[24].

Войдя в квартиру, Фредерик продолжил играть роль хозяина, неожиданно явившегося с гостем; он объявил жене:

– Милая, я привел к нам Уго. Мы решили поработать с ним здесь, у нас..

– О, прекрасно! – ответила Агата. – Рада с тобой познакомиться, Фредерик мне давно уже рассказывает о тебе.

– Я тоже рад…

– Ну что, может, выпьем по этому случаю?

– Прекрасная мысль! – одобрил Фредерик.

– Пойду-ка я на кухню, посмотрю, не найдется ли там чего-нибудь подходящего. – Агата лукавила: она, конечно, купила все «подходящее» заранее. Сейчас супруги напоминали актеров-любителей, которые сами дивятся своему таланту.

Перед тем как пойти на кухню, Агата заглянула в детскую, где Матильда поила Лили из бутылочки. Со дня своей вспышки в вечер после концерта она старалась как можно больше помогать сестре и зятю и постоянно возилась с ребенком.

– Слушай, там Фредерик привел своего сослуживца. Не хочешь выпить вместе с нами?本

– С удовольствием. Вот сейчас уложу Лили и приду.

– Ну и прекрасно, – сказала Агата. Подойдя к дочке, она поцеловала ее со словами: «Лили, деточка, сегодня тебя убаюкает тетя Матильда. Спокойной ночи, моя прелесть!»

– Спокойной ночи, мамочка! – ответила Матильда тоненьким голоском вместо Лили.

Полчаса спустя квартет уже сидел за столом. Матильда сразу заподозрила, что встреча подстроена – она никак не походила на импровизацию. Достаточно было взглянуть на стол, уставленный аппетитными мясными закусками и снэками, и все становилось ясно. Хотя, возможно, Фредерик просто предупредил Агату днем, и та успела закупить угощение по пути с работы. Матильда нашла сослуживца Фредерика довольно симпатичным, вот только не очень-то разговорчивым. Слегка подавленный ситуацией (все-таки его пригласил на аперитив коллега, занимающий более высокое положение), Уго набросился на арахис и фисташки, чтобы скрыть смущение, хотя это как раз и выдавало его с головой. Не успевал он осушить бокал, как Агата тут же подливала ему вина. Супруги уповали на то, что алкоголь поможет разрядить обстановку.

– Представь себе, наша Матильда увлеклась проблемой искусственного интеллекта! – объявил Фредерик своему гостю.

– Ну, «увлеклась» – это слишком сильно сказано, – возразила Матильда. – Пока я всего лишь читаю специальную литературу. Но главное, я поняла, что у искусственного интеллекта есть будущее.

– Д-да, – пробормотал Уго и умолк, не зная, как продлить беседу.

– А ты читал книгу этого… как его?.. – спросила Агата.

– Лорана Александра, – подсказал Фредерик.

– А-а-а… ну да… – выдавил из себя Уго и снова прочно замолчал.

– То, что он пишет, действительно вызывает тревогу, – продолжала Матильда. – Он считает, что интеллектуальное неравенство между людьми крайне опасно, а политики даже не отдают себе отчета в реальных последствиях этого явления, которое может привести к социальному взрыву. Так вот, чтобы избежать этого, нужно сконцентрировать все усилия на образовании.

– А вы знаете, что у Лорана Александра был брат, который умер в двухлетнем возрасте, наглотавшись какого-то ядовитого вещества? – внезапно объявил Уго; данный исторический факт, конечно, объяснял жизнестойкость этого человека, но все-таки звучал довольно мрачно и вряд ли был уместен в светской беседе. Так оно и случилось: остальные смущенно замолчали, а Уго сунул в рот еще несколько орешков.

Тем не менее разговор о Лоране Александре продолжился, и те, кто читал труды этого провидца, осыпали его похвалами. Однако, несмотря на усилия супругов, разговорить Уго им все же не удалось: тот никак не мог выйти из ступора. Он довольно скоро почувствовал, что эта вечеринка мало похожа на импровизированную встречу. И понимал, что должен держаться свободно, непринужденно, быть остроумным, хотя при этом и серьезным, соглашаться с каждым из присутствующих, но при этом высказывать собственное мнение, – одним словом, импонировать хозяевам дома, что казалось ему непосильной задачей. И конечно, невредно было бы чуточку похвастаться, чтобы придать себе больший вес. Но чем Уго мог похвастаться? Ровно ничем. Ну или почти ничем. С тех пор как Мона его бросила, он утратил веру в себя, считал, что он полное ничтожество. Иными словами, испытывал ровно то же самое, что и Матильда. Однако Фредерик и Агата не могли сказать прямо: «Вас несомненно сближает тот факт, что вы оба пребываете в депрессии, потому что оказались брошенными…» Наедине эти двое, наверно, и смогли бы поделиться своим печальным опытом и сходным ощущением людей, раздавленных судьбой. Но здесь, где за столом сидели четверо, невозможно было поднять такую интимную тему, хотя она и могла бы их сблизить.

Вдобавок Уго был вынужден признать, что Матильда ему нравится. Но в данный момент он предпочел бы завязать отношения с менее привлекательной девушкой. Это было бы чем-то вроде теста. А сейчас он чувствовал, что обязан показать себя во всем блеске. Впрочем, он напрасно так казнился: Матильда находила вполне трогательным старание этого человека блеснуть своими достоинствами. Но не более того. Ей просто больше не хотелось ни с кем знаться – ни с этим Уго, ни с любым другим. После такого любовного крушения, какое выпало на ее долю, женщина либо пускается во все тяжкие, либо наглухо замыкается в себе. Матильда не знала, сколько времени продлится это состояние (да и кто знает, сколь долго длятся горести и боль из тех, что поражают не тело, а душу?!), но она просто еще не чувствовала себя готовой к новым отношениям.

И когда Агата понесла в кухню поднос с посудой, она догнала ее и спросила:

– Это все подстроено?

– Вовсе нет!

– Да я не сержусь на вас, это вполне понятно. Вы решили найти мне мужика, чтобы избавиться от моего присутствия.

– Да нет же!

– А я говорю, что да.

– Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива.

– Это невозможно.

– Не говори так.

– Слушай, мне вообще не хочется говорить. Я иду к себе. Извинись за меня перед приятелем Фредерика.

– Но так нельзя себя вести!

– Ах вот как?! Ты собираешься мной командовать? Хочешь заставить меня переспать с ним? Тебе это доставило бы удовольствие? Ты только скажи, я все сделаю!

– Да нет… я просто так…

– Ну, если просто так, то оставь меня в покое, сделай милость! Я хочу побыть одна.

– …

И Матильда убежала в детскую, где ее ждали в темноте фальшивые звезды на потолке и Лили. Агата вернулась в гостиную с подносом в руках и сказала: «Матильда просила ее извинить, она неважно себя чувствует и пошла спать». Таким образом, встреча потеряла смысл. Мужчины начисто забыли о досье, которым якобы хотели заняться. Уго съел еще несколько орешков и поехал домой на метро.

20

Фредерик, слегка пристыженный тем, что затеял встречу под таким сомнительным предлогом, подошел к двери детской и постучал – еле слышно, чтобы не разбудить Лили. Но его невестка никак не отреагировала. Тогда он прошептал: «Матильда, это я, Фредерик… мне нужно с тобой поговорить…» За дверью по-прежнему царило молчание, но он стал повторять «Матильда… Матильда…» – еле слышно, на манер колыбельной, и наконец услышал, что может войти. Матильда лежала на кровати в белой ночной рубашке, ее длинные волнистые волосы разметались по подушке. Сейчас она была похожа на «Офелию» Джона Эверетта Милле [25]– идеальный образ в стиле прерафаэлитов, – человеческая фигура, затерянная на странном берегу, во власти то ли смерти, то ли умиротворения.

Фредерик на мгновение замер перед этой картиной в таком изумлении, что Матильда, привстав, спросила: «Ты хотел поговорить?» Только тогда он подошел, толком даже не зная, как держаться. Им овладело какое-то скрытое смятение, мешавшее управлять своими жестами. Что ему делать – стоять перед ней или присесть рядом? В конце концов Матильда слегка отодвинулась, и это можно было расценить как приглашение сесть на край постели. Фредерик пришел, чтобы попросить у нее прощения, им руководили вполне благородные чувства, желание исправить неловкость, но сейчас, оказавшись здесь, он никак не мог облечь в слова свое намерение. Матильда снова задала вопрос, на сей раз в прошедшем времени: «Так зачем ты хотел меня видеть?» Фредерик бросил взгляд на свою дочку, погруженную в мирный младенческий сон, далекий от душевных метаний взрослых, и наконец произнес:

– Слушай, в том, что произошло сегодня, виноват только я. Уго – мой сотрудник, он чудесный человек, просто ему здесь немного одиноко, вот я и подумал…

– Это очень мило с твоей стороны. Я сожалею, что вела себя так бестактно.

С этими словами Матильда взяла Фредерика за руку. Они сидели рядом на кровати, но он не поворачивал головы, боясь встретиться с ней взглядом. А она пристально смотрела на него в ожидании этого взгляда – да, именно так. Почему она взяла его за руку? Они были так близко друг от друга. Он даже не отдавал себе отчета, что почти касается ее. Сейчас они походили на двух подростков, которые, сидя на кровати, рука в руке, спрашивают себя, хватит ли у них храбрости для первого поцелуя. Странное сравнение, но в этой сцене время как будто застыло на миг, вернув их обоих во времена детской невинности. К счастью, Матильда снова заговорила:

– Не знаю, способна ли я завязать с кем-нибудь новые отношения. В любом случае не сейчас. Я чувствую такое отвращение к мужчинам…

– …

– Ко всем, кроме тебя.

– Кроме меня?

– Чем больше я тебя узнаю, тем больше восхищаюсь тобой. Ты такой остроумный, внимательный и вдобавок прекрасный отец. Как же повезло моей сестре!

– Я… мне… Ну, спасибо… – пробормотал Фредерик, чувствуя, как Матильда все крепче сжимает его руку. Он хотел встать, положить конец этой сцене, принимавшей двусмысленный характер, но что-то его удерживало. Возможно, это было то же самое ощущение, которое посетило его после концерта, когда в его сердце зародилось нечто похожее на первое мгновение любви, когда так сладостно сознание, что ты нравишься другому. И однако, в его чувстве не было ничего похожего на измену: он любил Агату – может быть, уже не так страстно, как вначале, но твердо знал, что не сможет жить без нее.

В конце концов Фредерик встал и пожелал Матильде спокойной ночи. Она снова улеглась, еще до того, как он вышел из комнаты. Фредерик вернулся в спальню, к жене. Агата тоже лежала в постели, но совсем по-другому. Как это было возможно? Почему две почти одинаковые позы производили такое разное впечатление?

– Ну что? Она поняла? – спросила Агата. И Фредерик снова чуть помедлил перед тем, как ответить:

– Да. Все нормально.

Он погасил свет, и наступившая темнота показалась ему спасительной.

21

Тем же вечером, лежа в постели, Уго подумал: «Наверно, я не нравлюсь женщинам».

22

Нет, Лили вовсе не спала мирным младенческим сном, далеким от душевных метаний взрослых. Напротив, она явственно ощущала исходившие от них флюиды и, может быть, даже предвестия надвигавшегося будущего. Среди ночи девочка внезапно расплакалась, – вероятно, ей привиделся страшный сон. Матильда встала, взяла ее на руки и начала укачивать. Потом прошептала: «Не бойся, моя маленькая, я всегда буду здесь, с тобой». Эти несколько слов успокоили ребенка, Лили задремала. Матильда, разбуженная среди ночи, даже не рассердилась на нее – напротив, отнеслась к этому с умилением. Убаюкать маленькое беззащитное существо, испытать прилив счастья, уложив его в колыбельку, – сама естественность таких действий внушает человеку ощущение полноты жизни. Матильда была глубоко растрогана этим ночным эпизодом. Она обожала свою племянницу, с удовольствием занималась ею, возила на прогулки в парк, но сейчас произошло нечто гораздо более значительное: у Матильды даже слезы выступили на глазах. После ее похода на концерт это был второй знак ее возрождения к нормальной жизни. Долгие недели она чувствовала себя потерянной, вырванной из прежнего существования, как вдруг теперь, проснувшись среди ночи и взяв Лили на руки, пережила миг подлинного экстаза. Она всем сердцем любила этого ребенка!

А вот понимала ли Агата, как ей повезло? Похоже, что нет. Свое супружеское счастье она считала вполне естественным, чтобы не сказать нормальным. Когда у человека есть все, он убеждает себя, что это в порядке вещей. Еще бы, подумала Матильда, она ведь никогда не испытывала чувства потери или настоящего горя. Даже когда умерли их родители. Матильде казалось, что сестра перенесла это испытание гораздо легче, чем она сама. Как будто Агата была создана только для счастья. И вот неоспоримое доказательство: она работала в банке. Иными словами, в такой профессиональной среде, где все люди, и служащие и клиенты, спокойны и счастливы. А вот преподаватели литературы – совсем другое дело: они принуждены к ежедневному анализу слов. Их профессия делает человека неустойчивым. Хотя… нет, тут дело не в профессии. Настоящая проблема – книги. Она, Матильда, прочитала слишком много книг. Все несчастья в мире происходят от литературы. И теперь она завидовала сестре, избавленной от этого культурного гнета, завидовала ее жизни, в которой Флобер был всего лишь смутным школьным воспоминанием.

Потом Матильда начала вспоминать сцену с горестным криком матери.

Ту страшную сцену, которая так никогда и не изгладилась полностью из ее памяти. «В тот миг вся моя жизнь пошла под откос», – думала она. Ведь это ей первой пришлось столкнуться с их семейной драмой. Хронология событий обернулась не в ее пользу. И теперь ей все стало ясно: первой свидетельнице драмы предстояло страдать всю последующую жизнь. Она заразилась горем, как заражаются болезнью. Да, Матильда окончательно убедилась в этом: все сложилось бы иначе, если бы она крепче спала и не ей, а Агате пришлось бы обнаружить мать лежащей без чувств возле телефона. Увы, именно Матильде выпало на долю первой услышать тот крик, первой увидеть ту боль, которая потом привела мать к смерти. Мало того – она так и не стала будить сестру, всю ночь она смотрела на счастливое лицо спящей Агаты, пока мать в соседней комнате стонала от горя. Да, все было предопределено в эти несколько часов, когда сестры жили на двух разных планетах. Вот и сегодня, до сих пор, Агата беззаботно купается в счастье, пока она, Матильда, страдает.

23

Назавтра к вечеру Матильда, как почти каждый день, пошла за Лили в ясли. Перед тем как отправиться домой, они недолго погуляли в парке.

Какая-то женщина сказала Матильде:

– У вас такая красивая дочка!

– Большое спасибо, – ответила та с широкой улыбкой.

24

Агата, как и ее муж, слегка корила себя за эту идею – познакомить Матильду с другим мужчиной. Разумеется, это было сделано из лучших побуждений, но ей стало ясно, что сестра все еще страдает из-за ухода Этьена и эта затея была преждевременной. Понять, что на самом деле думает Матильда, было очень трудно. Она никогда не говорила на эту тему, не пускалась в откровения. Конечно, следовало уважать ее чувства, но в таком случае окружающим было сложно определить, на какой стадии выздоровления она находится.

Вскоре Агата предложила сестре прогуляться и зайти куда-нибудь выпить. Матильде будет полезно выбраться из дома, а с Лили посидит Фредерик. На углу их улицы был бар, довольно уютный. Матильда заметила, что большинство посетителей молоды. «Вот когда начинаешь понимать, что мы стареем», – сказала она.

– Ты думаешь? А по-моему, мы еще вполне секси, – возразила Агата, давая понять, что намерена провести эту вылазку под знаком оптимизма.

Они распили бутылку вина, потом добавили еще немного, поболтали обо всем на свете. Агата уже чувствовала, что хмелеет, а вот Матильда сохраняла полную ясность мыслей. Настал момент затронуть важную тему.

– Ты сейчас как себя чувствуешь? – спросила Агата.

– Хорошо. Во всяком случае, лучше.

– Правда? Ты ведь знаешь, мне можно сказать все без утайки.

– Знаю.

– Иногда мне кажется, что ты на меня злишься.

– Ну что ты такое говоришь?! Ты для меня столько сделала. Если бы не ты… не знаю, что со мной стало бы… Нет, если я и злюсь, то лишь на свою жизнь.

– Не нужно так говорить.

– Но это сильнее меня.

– Да, понимаю…

– …

– Можно тебя спросить одну вещь?

– Давай.

– Ты больше никогда не говоришь об Этьене. Я просто хотела знать, как… как ты теперь относишься к нему.

– Я о нем не говорю, потому что не могу произносить его имя. Да и что тут скажешь? Он меня бросил, и с этим ничего не поделаешь. Вот это-то, наверно, и есть самое страшное. Я должна смириться с ситуацией, которую никак не могу принять. И все время, каждую минуту думаю о нем. Иногда просто умереть хочется, когда я представляю себе, что он сейчас с другой, что она может родить ему ребенка. Вот это причиняет мне адскую боль. Потому что тогда все будет кончено безвозвратно. Ну а в другие моменты я отношусь к случившемуся как-то легче. Во всяком случае, я понемногу прихожу в себя. И даже время от времени внушаю себе, что у нас был прекрасный роман, а это уже не так плохо.

Матильда произнесла этот монолог единым духом, словно он давно уже сложился у нее в голове и теперь она просто его озвучила. Ей было невыносимо говорить об Этьене, но она решила ответить на вопрос сестры со всей искренностью, на какую была способна. Случается, что человек исповедуется не из внутренней потребности, а просто желая успокоить другого (и это одна из аномалий жизни в обществе). Агата, конечно, была чудесной женщиной, но, если вдуматься, разве могла она хоть что-нибудь понять в ее горе? Ее-то никто никогда не бросал. Она никогда не бывала в Хорватии. И Фредерик никогда не встречался с какой-нибудь Ирис до того, как познакомился с ней. Столько человеческих уравнений… и все они мешали Агате встать вровень с Матильдой и понять ее боль.

Наилучший способ избавиться от расспросов о себе – это пролить свет на жизнь другого. И Матильда спросила:

– Ну а ты?

– Что – я?

– Ты с Фредериком. Ты счастлива?

– Конечно. Мне даже странно слышать такой вопрос.

– Ну, я просто хотела знать. Меня же интересует твоя жизнь. Вы так же сильно влюблены друг в друга, как вначале?

– Да… конечно… Правда, с рождением Лили все стало немного по-другому. И потом…

Агата прикусила язык: ей не хотелось говорить о присутствии Матильды в их доме. Но ее сестра предпочла обсудить эту тему:

– Конечно, я понимаю, что после моего вторжения… с вашей близостью все стало сложнее. Я знаю.

– Ну, ясно, что в большой квартире нам всем было бы комфортнее. Но Фредерик – прелесть, он ни разу и слова не сказал по этому поводу. Ты же знаешь, мы на все готовы ради тебя… и хватит об этом… Я просто хотела узнать, как ты смотришь на эту ситуацию. И сколько времени хотела бы пожить у нас?

– Не знаю. Я могу переселиться к друзьям, если вы хотите…

– Нет… нет… Ты здесь у себя дома.

– …

– Ну а как у тебя дела с работой? Есть новости? Вот и об этом ты тоже молчишь, из тебя ничего не вытянешь.

Эта вечеринка-расслабуха, устроенная сестрами, начинала принимать характер допроса. В какой-то момент Матильда даже собралась встать и уйти. Она не собиралась это терпеть. Расспросы Агаты – кстати, совершенно естественные – казались ей беспардонным вмешательством в ее жизнь. Она чувствовала себя униженной. Но все же постаралась скрыть свои чувства и ответила:

– Да, извини, я как раз хотела тебе сказать: мне наконец сообщили дату заседания комиссии. Директор нашего лицея обещал меня поддержать. Но я не жду от этого ничего хорошего: начать работу мне позволят не раньше следующего учебного года и, конечно, в другом лицее.

– Мне очень жаль.

– Вот такие дела.

– Ну а что с финансовой стороной?

– Пока суд да дело, я буду получать только часть своей зарплаты. Вот почему до сентября мне будет трудно снять другую квартиру.

– До сентября…

– Да.

– Если хочешь, мы можем тебе подбросить денег… немного, но так, чтобы хватило на аренду.

– Я вижу, тебе очень хочется, чтобы я съехала.

– Да нет же! Это не столько ради нас, сколько ради тебя самой. Чтобы ты смогла заново строить свою жизнь. Тебе нужно почувствовать, что ты у себя дома.

– Вот уж не знаю, где я буду чувствовать себя как дома…

– …

– Но я могу на несколько дней перебраться в отель, чтобы дать вам передохнуть.

– Неужели тебе так плохо у нас? Живи здесь, сколько захочешь.

– Спасибо.

– И потом, иногда ты можешь ходить куда-нибудь по вечерам. У тебя же раньше было много друзей.

– Да-да, я теперь буду чаще предоставлять вас самим себе. Обещаю.

– Пойми, я это говорю в твоих интересах. Тебе полезно было бы выходить из дома, встречаться с людьми. Чтобы развеяться[26].

– Да, ты права. И кстати, – солгала Матильда, – завтра я встречаюсь с одной подругой. Это бывшая коллега.

– Ну вот и прекрасно, – одобрила Агата, одновременно подзывая взмахом руки официанта. Она уже порядком устала от этого трудного разговора и выпитого вина. Ей хотелось отдохнуть. И чувствуя, что завтра у нее не хватит сил пойти в банк, она заранее решила отговориться воображаемой мигренью.

25

Некоторые люди, как это ни поразительно, совершенно не меняются внешне. Сабина относилась именно к этой категории. Матильда увидела то же самое лицо, словно время не имело над ним власти. Бывшие коллеги назначили встречу в греческом ресторанчике, где подавали комплексные обеды – закуски, второе и десерт – за весьма умеренную цену. Впрочем, Матильде это было совершенно безразлично, есть она не хотела и заказала только графинчик красного вина. Из чего Сабина заключила, что ее бывшая коллега стала алкоголичкой. Но выводы Сабины часто бывали скороспелыми.

Как бы то ни было, ее растрогал звонок Матильды.

– Я так переживала за тебя. Ты перестала мне отвечать. Я прямо не знала, что и думать…

– Ну, прости меня, я виновата. После того, что случилось, мне нужно было изолироваться от внешнего мира.

– Да, но ты могла хотя бы позвонить, – настаивала Сабина с упреком в голосе, словно это она сама переживала трудный период. Матильда молчала, и ее подруга заговорила чуть мягче:

– Я, конечно, понимаю, что тебе пришлось туго. У нас в лицее все только об этом и судачили. Я просто поверить не могла, но дети мне все подтвердили. Как это случилось, Матильда?! Как ты могла – ударить ребенка?! А главное, именно Матео, которого ты обожала…

– Мы что – встретились именно для этого? Я уже все объяснила кому надо.

– Ну, извини, просто мне трудно это понять, вот и все. Ты всегда была так внимательна к людям. Я тебя считала воплощением доброты. Да ты такая и есть…

– …

Матильда не ответила; ей казалось, что речь идет о ком-то другом. «Воплощение доброты»… Последние недели мало-помалу стерли тот, прежний ее образ. Она едва помнила, какой была раньше. Память стала ненадежной, и теперь ей требовалось огромное усилие, чтобы представить себе ту молодую женщину, которую называли «воплощением доброты». Думая о своей жизни, она видела в ней только женщину, брошенную Этьеном. И вдобавок преподавательницу, уволенную из лицея. Да, все ее существование свелось к этим двум фактам, двум событиям, полностью подчинившим себе ее рассудок. Горе бесследно стерло все ее прошлое. И теперь ей казались абсолютно нереальными воспоминания людей о той женщине, которой она была прежде, – словно они говорили о ком-то другом.

Наконец Матильда прервала Сабину:

– Я тебя прошу, давай не будем обо мне. Я с тобой встретилась не для того, чтобы обсуждать мою жизнь, а чтобы забыть о ней. Вот я и подумала о тебе, поскольку среди всех моих знакомых ты больше всего любишь рассуждать о жизни.

Сабина, не отличавшаяся чувством юмора, пришла в недоумение. Она никак не могла уразуметь, чего больше в последней фразе Матильды – язвительности или доброго юмора. Но как бы то ни было, она обожала рассказывать истории о своих романах. Поэтому увольнение Матильды повергло ее в полную растерянность. Кому же она теперь будет исповедоваться в столовой за обедом?! Она попробовала сблизиться с Мирей Балюш, преподавательницей истории и географии, но что толку – эта дама предпенсионного возраста даже не знала, что такое «Тиндер»! Так могла ли Сабина рассказывать о своей сексуальной жизни женщине, которая, судя по всему, много лет, а то и десятилетий назад перестала интересоваться мужчинами?![27]

В результате она обратилась к другим коллегам, но вскоре ей пришлось отказаться от удовольствия повествовать о своих любовных похождениях. Вполне вероятно, что какое-то время Сабине нравилось попадать в весьма сомнительные ситуации с одной-единственной целью – хвастать ими перед Матильдой; в этом смысле она была типичной представительницей нашей современности: проживала свою жизнь на манер туриста в музее, который фотографирует картину, вместо того чтобы любоваться ею.

И вот она – ирония судьбы: как раз в тот момент, когда Матильда снова появилась в жизни Сабины, той уже совершенно не о чем было рассказывать.

В данный момент она была счастлива, а счастье – смертельно скучный сюжет для повествования. Однако Матильда притворилась, что ей не терпится все узнать. Оказалось, что Сабина познакомилась в «Tиндере» с неким Энтони, библиотекарем.

– Скажу тебе сразу: внешне он не очень-то мне приглянулся. Но я так устала от этих однодневных романов без продолжения! Женатые типы, нерешительные типы или, наоборот, прилипчивые, от которых потом не отвяжешься – по опыту знаю! – словом, все это я уже проходила. Но когда мне попалась его кандидатура, я призадумалась. Главное, что меня привлекло, – он снялся в профиль на фоне книжного шкафа! Сама понимаешь, такое нечасто бывает. Я, во всяком случае, никогда еще с таким не сталкивалась. Ну, мы начали болтать, и я впервые почувствовала, что говорю с человеком, который не спешит сразу же, с бухты-барахты, назначить свидание. Сначала он хотел узнать меня получше. Задал мне кучу вопросов, представляешь? Такого со мной никогда еще не было. То есть обычно все они задают вопросы, но ответов не слушают, только вид делают, а у самих на уме лишь одно – как бы затащить меня в койку. А его по-настоящему все интересовало. Ну, я и рассказала всю свою жизнь, с самого детства, и, знаешь, благодаря ему наконец-то смогла осмыслить и выразить вслух многое из того, что пережила. Я поняла, откуда моя ранимость, моя неуверенность в себе… Эй, ты меня слушаешь?

– Да, конечно, – солгала Матильда.

– Ну ладно. А то у тебя вид какой-то… отсутствующий.

– Вовсе нет. Ну так что же… вы все-таки встретились?

– Да. Но перед этим я задала ему последний вопрос. Хочешь знать какой?

– Ну-ну? – ответила Матильда, лишь бы отделаться: она не выносила эту манеру Сабины проверять, слушают ли ее, восторгаются ли какой-нибудь новой подробностью; ей мало было просто говорить, она жаждала восхищения публики.

– Понимаешь, вот уже несколько недель я никак не разберусь с этой проблемой. Я имею в виду свой профессиональный уровень. Ты, наверно, сочтешь меня идиоткой, но я всерьез раздумываю над тем, что значит быть преподавателем испанского. Я просто чувствую, что всем окружающим глубоко плевать на нас таких. Главное, уметь говорить по-английски. Вот я и спросила у Энтони, что он об этом думает. И насколько важно, по его мнению, преподавание испанского. И знаешь, что он мне ответил?

– Нет, – бросила Матильда, донельзя раздраженная ее дурацким вопросом, как будто это было вполне естественно – знать ответ какого-то библиотекаря.

– Так вот что он мне сказал: «Благодаря тебе твои ученики смогут прочесть Роберто Боланьо[28] на его родном языке. А это замечательно!» Нет, ты представляешь? Мне так понравился его ответ – я сразу поняла, что в этом-то и заключается весь смысл изучения испанского. Впрочем, я уже как-то давала читать своим ученикам первую страницу его «2666», и некоторые из них восхищались странной красотой его мира. А ты-то его читала?

– Нет, – ответила Матильда и снова солгала. Она, конечно, читала Боланьо, но утвердительный ответ грозил направить разговор в сторону анализа его творчества, а у нее не было никакого желания разделять свои литературные пристрастия с Сабиной.

Встреча становилась невыносимой. Болтовня Сабины вызывала у Матильды отвращение. Значит, она уже не была той молодой женщиной, которая представляла собой воплощенную доброту?! И значит, страдание может пробудить в человеке злобу? Похоже, что так. «Если жизнь обошлась со мной жестоко, то и я стану жестокой» – вот таким мог быть новый жизненный принцип Матильды. Пока она размышляла над этим, Сабина продолжала вываливать на нее все новые и новые эпизоды своего знакомства с Энтони. Ей даже в голову не приходило, что напротив сидит женщина, переживающая самое тяжкое горе в своей жизни, и даже если бы Матильда побуждала ее к откровенности, следовало проявить хоть минимальную деликатность. Или хотя бы вспомнить о приличиях. Ничуть не бывало! Сабина рассказала все. О первых свиданиях, о том, что они ели в ресторанах и смотрели в кино, о первом поцелуе и близком знакомстве с телами друг друга, о нескончаемых беседах (вот уж это Матильда представляла себе без всякого труда), о жизни обоих до их встречи (и особенно подробно о детстве, в частности о детских годах Энтони, прошедших в Реймсе, вслед за чем последовал короткий экскурс в историю этого города плюс описание его собора), о желании увидеть Берлин, Токио и Гонолулу, о легких расхождениях во взглядах на политику, о знакомстве с родней (крайне важный момент!), о прежних любовных увлечениях (Энтони не сразу признался, что его соблазнял гомосексуализм, а Сабина не решалась сказать, что переспала со многими мужчинами); короче, все это могло бы послужить материалом для целого романа и продолжалось бы до бесконечности, но тут прямо посреди рассказа о том, что не далее как вчера они встретили на улице Алена Сушона[29] – да-да, просто невероятно, правда? – Матильда внезапно прервала ее словами:

– А мне плевать.

– Что?..

– На все, что ты тут мелешь, мне плевать. Ты даже не представляешь себе, до какой степени мне на это плевать. Как я плевала на все, что ты мне рассказывала прежде. Твоя жизнь меня интересует меньше всего на свете. Я готова проткнуть себе барабанные перепонки, лишь бы больше не слышать тебя.

– …

– И если я с тобой сегодня встретилась, то лишь потому, что обещала сестре. Она хочет, чтобы я выходила из дому, вела активную жизнь, общалась с людьми. Сама не знаю, как мне пришла в голову эта идиотская мысль – встретиться именно с тобой. Я просто забыла, какая это пытка – слушать твои россказни.

– …

– На самом деле в одном пункте я с тобой согласна: твой Энтони, наверно, действительно феномен. Потому что только феномен способен выносить такую, как ты.

– …

– Предоставляю тебе самой заплатить по счету. Ты ведь знаешь, что я теперь безработная, – бросила Матильда перед тем, как встать и выйти из бара.

А Сабина еще несколько минут сидела в шоке, не в силах двинуться. Наверно, ее слезы тоже были в шоке, им никак не удавалось пролиться из глаз. Наконец она пришла в себя, расплатилась и тоже вышла. Сейчас ей хотелось только одного – встретиться с Энтони и рассказать ему обо всем, что произошло.

26

На следующее утро Агата порасспросила сестру о том, как прошел вчерашний вечер. Матильда не стала входить в подробности, просто коротко сказала, что это было «волнительно» – вновь увидеться с подругой.

27

Несколько дней спустя Агата сказала сестре:

– В следующий вторник нас с Фредериком пригласили на торжественный вечер в Гран-Пале[30], там будет даже сам Макрон. А мне так хочется на него посмотреть! Тебе не трудно было бы посидеть с Лили?

– В следующий вторник?

– Да.

– Очень жаль, но у Сабины день рождения, я обещала ей прийти.

– Ну, ничего страшного, вызовем приходящую няню. Это прекрасно, что ты развлечешься. Ты уже придумала, что ей подарить?

– Да, конечно, – роман Боланьо.

– Вот как… не знаю такого.

Матильде очень хотелось ответить: «А я и не сомневалась, что ты такого не знаешь!» – но она предпочла оставить эту шпильку при себе. Ей все чаще и чаще приходилось сдерживаться, чтобы не осыпать сестру колкостями. Лучше было до поры до времени не отравлять атмосферу в доме. Вынужденная совместная жизнь, да еще в такой тесноте, делала особенно трудной для каждой из сестер необходимость терпеть характер другой. И тяжелее всего приходилось Матильде. Ее раздражал каждый поступок Агаты, она считала сестру попросту слабоумной. Взять хотя бы ее идиотскую манеру восторгаться всем на свете – точь-в-точь безмозглая девчонка. Например, эта фраза: «Там будет даже сам Макрон. А мне так хочется на него посмотреть!» Кроме того, Матильда подозревала, что под безмятежной добротой Агаты скрываются весьма неприязненные чувства. Несмотря на уверения Фредерика, она была убеждена, что Агата хочет одного – выжить ее из дома. Матильда боялась прямо спросить у нее, так ли это, – сестра уверяла, что готова ждать сколько угодно, – но ни минуты не сомневалась, что та спит и видит, как бы от нее избавиться.

А двумя днями раньше произошел еще один странный инцидент. Матильда играла с Лили в детской и стала щекотать ее. Девочка смеялась взахлеб, как обычно смеются дети. В такие минуты племянница и тетка были особенно близки. Агата, вошедшая в комнату, молча наблюдала эту сценку, потом бросила: «Я гляжу, вам вдвоем очень весело!» Это было сказано довольно сухим тоном – более того, в нем прозвучала легкая горечь и даже нотка ревности. За последние недели Матильда особенно тесно сблизилась со своей маленькой племянницей, даже на чисто физическом уровне: Лили очень нравилось сидеть на руках у тетки, она нежно прижималась к ней, а когда ее обнимала мать, не проявляла особой радости. И конечно, Агата испытывала то, что чувствуют некоторые матери, слишком занятые работой, или матери в зажиточных семьях, чьи дети привязаны к ним куда меньше, чем к своим нянькам. Разумеется, Агата была очень довольна, что ее дочка и сестра так любят друг дружку, но она знала, что эта привязанность рано или поздно неизбежно должна измениться и Лили обратит свою любовь на маму. Матильда ошибалась, приписывая сестре ревность, – она лишь зарождалась, но еще не выросла; скажем так: наши героини пока стояли на пороге этого чувства.

28

В следующий вторник Матильда стала готовиться к вымышленному дню рождения Сабины. Такому же иллюзорному, как и ее собственная жизнь. Каждый день ей все больше казалось, что она ведет нереальное существование, блуждает в каком-то призрачном царстве, где все ее поступки никак не могут воплотиться в действительность. Если прошлое мало-помалу становилось расплывчатым, то будущее принимало форму нелепой комедии, в которую никто не мог поверить. Сестры пожелали друг дружке весело провести вечер, и Матильда добавила: «Поцелуй за меня Эмманюэля!» [31]И Агата с намеренно широкой улыбкой ответила: «Непременно!» Обе сестры поневоле прибегали к юмору, пусть даже самому нелепому или убогому, лишь бы показать, как у них все хорошо. В результате их отношения становились день ото дня все более наигранными. Матильда наметила себе бар в другом конце города, где уж точно не рисковала наткнуться на знакомых. Сначала она решила пойти в кино на один-два сеанса, но ей очень уж не хотелось сидеть там одной, а ведь эти кинопоходы были одним из любимейших развлечений для них с Этьеном. Они купили абонемент и смотрели все фильмы подряд – и плохие и хорошие – практически каждое воскресенье[32].

Итак, Матильда выбрала это захудалое бистро и, словно в довершение всех бед, заняла место в дальнем конце зала, рядом с туалетами. Это был унылый закуток, слабо освещенный мигающими неоновыми трубками. За исключением таких же неприкаянных бедолаг, как она, или незаконных парочек (что, в общем, одно и то же), ни у кого не возникало желания располагаться тут. А вот Матильда, как ни странно, чувствовала себя в этом месте почти хорошо. Оно никак и ничем не было связано с ее воспоминаниями. Само уродство помещения заставляло отрешиться от прошлого. Неподалеку от Матильды сидели двое мужчин, говоривших по-польски.

Подошедшая официантка молча стояла перед Матильдой. Интересно, уж не штрафовали ли ее за каждое произнесенное слово? Как бы то ни было, она терпеливо ждала, когда сидевшая перед ней посетительница ознаменует наконец свой приход выбором напитка. Матильда заказала виски без льда, так и не услышав ни звука из уст официантки. Возможно, эта особа прониклась духом авангарда и пыталась работать, не выражая своего мнения. Но могло быть и другое объяснение: просто она давно убедилась, что люди, приходящие в этот убогий бар, не нуждаются в разговорах.

Матильда выпила три порции виски подряд и даже не захмелела. Прежде достаточно было пары бокалов шампанского, чтобы ее шатало на ходу. А душевные страдания обрекают человека на ясный рассудок, и ему все труднее и труднее забыться. Рядом с Матильдой уселся мужчина лет пятидесяти. Матильда сразу увидела, что он из тех, кто силится выглядеть благополучным, хотя сам факт присутствия в этой забегаловке исключал его из мира успешных людей. Судя по его выпирающему брюху, он пил неумеренно много, притом главным образом пиво. Через несколько минут он заговорил с Матильдой:

– Ты слишком хороша для такого кабака. В чем твоя проблема?

– У меня нет никакой проблемы. Вот разве только вы со своим приставанием.

– Ладно, кончай придуриваться. Раз ты здесь, значит дела у тебя хреновые. А коли они хреновые, так нет ничего лучше, чем разговор. Особенно с кем-нибудь чужим. А еще лучше – с чужим пьянчугой, который завтра даже и не вспомнит, что ты ему тут наговорила.

– А тебе-то что от меня-то нужно? – враждебно спросила Матильда, также перейдя на «ты».

– Да особо ничего.

– Хочешь переспать со мной?

– Как ты сказала?

– Ты этого хочешь? Только не уверяй меня, что ты сюда подсел, чтобы поинтересоваться моей жизнью. Ты хочешь только одного – перепихнуться. И уж конечно, для такого старого урода, как ты, это большая удача – встретить поддатую молодую бабу. Вот ты и подумал – а почему бы не попытать счастья? Ну так ты не промахнулся, тебе повезло. У меня как раз появилось желание переспать с первым попавшимся. Я не уверена, что у тебя получится, с учетом того, сколько ты выпил, но попытка не пытка. Значит, пошли? Ты где живешь-то?

– …

Оказалось, что мужчина живет как раз над баром. Он в себя не мог прийти от изумления. У него даже мелькнула мысль, что эта женщина либо свихнулась, либо решила его убить, но поскольку все в баре видели, как они выходили вместе… Нет, скорее всего, просто нимфоманка. Почти наверняка. И все-таки его грызло сомнение, он нюхом чуял: здесь что-то не так. Конечно, о сексуальной жизни незнакомого человека по лицу не узнаешь, но интуиция подсказывала ему, что эта женщина очень давно не занималась любовью. Как будто она только что вышла из тюрьмы и ухватилась за первого встречного. Однако… она просто красотка. И вполне могла бы захомутать любого мужика. Тогда почему именно его? Он чувствовал, как его завораживает эта красота, и взволновался так сильно, что теперь вряд ли смог бы удовлетворить ее.

Едва они вошли в квартиру, такую же убогую, как бар внизу, Матильда толкнула мужчину на диван. И сразу начала ласкать его промежность. Потом расстегнула ширинку. Вялый член был почти не виден из-под складок живота. Матильда постаралась скрыть свое отвращение. Ее рассудок был предельно ясен, а действия никак не объяснялись хмелем. Она часто думала над этим: разве осквернить свое тело – не самый надежный способ забыть Этьена? Спать со всеми подряд, с самыми что ни на есть погаными мужиками, утопить в этой грязи воспоминание о теле Этьена… Но истина крылась совсем в другом: она сама уже ничего не стоила. И ей хотелось быть истасканной, презираемой, изнасилованной (почему бы и нет?), чтобы почувствовать себя именно такой, какой теперь считала себя.

Когда она взяла в рот его член, тот все же начал твердеть. И Матильда усердствовала так, словно жизнь ее зависела от оргазма этого человека. Он стонал все громче и громче, скулил, как животное. Потом положил руку на голову Матильды и стал нажимать на нее в такт ее движениям. Наконец он достиг оргазма, сопроводив его воплем наслаждения, но не выпустил свою партнершу, пока не кончились последние содрогания. В полумраке комнаты трудно было понять, что чувствует эта девица. Да она и сама этого не знала. В какой-то миг, во время фелляции, у Матильды возникло искушение обойтись с ним жестоко, искусать его член до крови, однако в конечном счете она решила полностью удовлетворить его. У нее был полный рот спермы. Наконец она заставила себя проглотить ее, еще с минуту ласкала мужчину, потом внезапно вскочила и ушла.

29

Когда Матильда вернулась домой, все уже спали. Бебиситтер давно ушла.

Однако часы показывали только полночь. Войдя в детскую, Матильда подошла к кроватке Лили. Девочка лежала с открытыми глазками. И Матильда подумала: неужели она не заснула, потому что ждала меня?

30

Посреди ночи Матильду разбудил шум, доносившийся из ванной. Там явно кого-то рвало. На следующее утро она увидела бледную, измученную Агату.

– Что, слишком много выпила? – спросила Матильда.

– Почти не пила. Никак не пойму, что это со мной…

– А как там прошло? Весело было?

– Да не так чтобы очень. И кстати, Макрон не явился. Мы ушли довольно рано. А ты как провела время?

– Очень мило. Повидалась с бывшими коллегами. Мне было приятно.

– Ну, тем лучше. Я сегодня не пойду на работу. В банк я уже позвонила.

– Ну и правильно.

– А ты не могла бы отвезти Лили в ясли?

– Слушай, раз уж мы дома, почему бы и ее здесь не оставить? Побудем втроем.

– Ну… если хочешь, – неохотно ответила Агата, ей самой явно было не до того. Она так скверно себя чувствовала, что не хотела возиться с ребенком, но отказаться от такого предложения значило выказать себя плохой матерью.

Агата снова легла в постель, а Матильда начала готовить завтрак для Лили. Девочка менялась буквально с каждым днем. За последние два месяца, проведенные вместе с племянницей, Матильда наблюдала за ее быстрым, неуклонным развитием. Какое будущее ждет Лили? Несомненно, счастливая жизнь с любящими родителями. А потом она вырастет и будет страдать из-за мужчины. Или, наоборот, он из-за нее? Тут ведь только два варианта – либо ты победитель, либо побежденный. На свой счет Матильда уже не заблуждалась: ее место во второй категории. И ей казалось невозможным перейти в другой лагерь. Она ведь не Алиса в Стране чудес и не сможет найти вход в волшебный мир. Отныне Матильда была твердо уверена, что ее жизненный путь ведет лишь в тупик. В следующем учебном году она снова пойдет на работу. И при одной своей зарплате, конечно, не сможет найти большую, просторную квартиру. Потом однажды она узнает, что Этьен женился на Ирис, что у них родился ребенок. А может, и двое. И она ничего уже не сможет сделать, это будет не ее, а чужая жизнь. Потом она окончательно порвет связь с их общими друзьями, и это еще больше усугубит ее одиночество. Значит, останется только одна проблема – дальнейшая личная жизнь. Она может поступить как Сабина – зарегистрироваться в соцсетях и на сайтах знакомств, назначать одно за другим свидания, в надежде найти подходящего человека, который заставит ее забыть Этьена и убедит, что новая любовь еще возможна. Но нет, вот это как раз невозможно. Любовь умерла навеки. И она больше никогда не сможет надеяться на счастье. Кончит тем, что будет встречаться с каким-нибудь сослуживцем. Может, с преподавателем истории и географии. Матильда довольно ясно представляла его себе: высокий, худощавый, начиная с марта носит рубашки с коротким рукавом, демонстрируя длинные волосатые руки. Через несколько месяцев знакомства они поселятся вместе в более просторной квартире, по вечерам будут обсуждать лицейские проблемы и некоторых учеников. А летом поедут отдыхать в Испанию или отправятся в какой-нибудь Дром или Пюи-де-Дом[33] – проведать родных Матье. Да, да, кстати, его будут звать Матье. И все будут говорить: вот здорово – Матье и Матильда, какие похожие имена, сразу видно – они просто созданы друг для друга. Потом у них родится сын, а еще годика через четыре дочь. Мальчик будет фанатом футбола, девочка увлечется танцами. Великолепная четверка на семейной фотографии. И никто на свете не заподозрит, что Матильда как была, так навсегда и осталась в лагере побежденных. Только случайная встреча с Этьеном где-нибудь на улице подтвердит ее поражение. Они обменяются несколькими банальными словами, она найдет его все таким же красавцем, и это снова причинит ей боль. Они остерегутся входить в подробности своих жизней, молчаливо решив не будоражить лишний раз воспоминания. Эта встреча так потрясет Матильду, что она в тот же вечер, уложив детей, пойдет на кухню и нальет себе стакан вина. Потом второй. А через несколько месяцев заведет любовника. Будет спать с ним время от времени, даже находить в этом удовольствие. И думать только об одном – о своих тайных сексуальных утехах. А потом в один прекрасный день поймет, что и это ведет в тупик. Так же будет и с ее отношением к детям: материнская любовь иссякнет одновременно с любовью чувственной. К счастью, из Матье выйдет потрясающий отец. Хоть в этом, по крайней мере, Матильде повезет. Он всегда будет внимательным, заботливым, но ей придется все больше и больше скучать рядом с ним – под его разговоры просто заснуть можно. И все же она его не бросит. Только заведет нового любовника, а потом следующего. Со временем дети покинут родительский дом, и Матильде с Матье придется вести новую жизнь. Он начнет работать над неким проектом исторического романа, который никогда не увидит свет. А она в конце концов расстанется с ним, дабы открыть для себя еще несколько новых неизведанных территорий в стране побежденных…

Матильда не смогла продолжить свою воображаемую линию жизни – в этот момент ее окликнула сестра.

– Ну, как ты себя чувствуешь?

– Меня вывернуло наизнанку, но зато теперь полегчало, – ответила Агата.

– Хочешь, я тебе сделаю травяной чай?

– Да. Спасибо тебе.

– Не за что.

Матильда пошла на кухню готовить чай. Лили ползала рядом с ней. И тут Матильду осенило. Вернувшись в комнату сестры, она спросила:

– А ты уверена, что не беременна?

– Ой, ты так думаешь?

– Но ты же сказала, что вчера не пила. А эта рвота…

– Нет-нет, я ведь принимаю пилюли… – прошептала растерянная Агата.

– А тебе не случалось забывать?

– Ну, может быть… иногда, – призналась та.

– Ладно, я сейчас пойду гулять с Лили и по дороге куплю тебе тест на беременность.

– Спасибо.

«Вот это вполне в ее духе, – подумала Матильда, – она никогда не бывает по-настоящему честной. Даже пилюли принимает через раз. У нее все построено на обмане. Взять хотя бы тот случай, когда она обманом познакомила ее, Матильду, с тем парнем, сослуживцем Фредерика. Она ставит людей в ложную ситуацию, а они потом ничего не могут сделать. Да и в детстве она вела себя точно так же (Матильда только теперь это вспомнила). А Лили еще такая маленькая. Агата и так ею почти не занимается, с чего это она вздумала заводить второго ребенка?! Небось, для семейной фотографии… ну конечно, только ради этого. Да еще в пику ей, Матильде. Чтобы побольнее уязвить меня своим превосходством. Таким способом она хочет дать мне понять: „Вот видишь, Матильда, ты по-прежнему одинока, а я продолжаю вести свою образцовую семейную жизнь“. Нет, все это слишком несправедливо, неужели она и впрямь родит второго ребенка?!»

31

Пришлось признать, что да.

Тест оказался положительным.

Агата бросилась в объятия сестры.

И ужаснувшаяся Матильда притворилась счастливой.

– Только не говори ничего Фредерику, – попросила Агата.

– Да почему же?

– Пока не пройдет три месяца, я предпочитаю, чтобы он не знал.

– Боишься, что он заставит тебя сделать аборт?

– Да нет… совсем не боюсь… – возмутилась Агата. – Просто из суеверия. Я скажу ему, только когда буду знать наверняка…

32

Неизвестно, что подействовало на Агату – то ли эта радостная новость, то ли травяной чай, приготовленный сестрой, – но после полудня она почувствовала себя значительно лучше. Приняла душ, оделась и слегка прибрала в квартире. Лили уже с час как спала. На улице сегодня стояла особенно хорошая погода.

И Агата попросила сестру помочь ей срезать несколько чересчур разросшихся веток плюща на балконе. Матильда согласилась – правда, без особого энтузиазма, но что делать, за гостеприимство приходится платить. Она зашла в детскую и надела толстый свитер: солнце солнцем, но ей казалось, что на воздухе она замерзнет. Для начала Агата осмотрела цветочные горшки, стоявшие на полу балкона. Все цветы как будто были в порядке и наслаждались солнечным теплом. Потом она расставила лесенку и поднялась на три ступеньки, с ножницами в руке. Как и в прошлый раз, Матильда должна была придерживать сестру за талию. Агата со счастливой улыбкой обрезала ветки, извиняясь перед ними, точь-в-точь как героиня мультика, говорившая с деревьями и животными. Потом она сошла с лесенки, переставила ее на пару метров левее и снова поднялась наверх. За ней зияла пустота. Агата нагнулась. И в этот миг Матильда одним сильным, безжалостным ударом столкнула сестру вниз.

Агата упала с балкона, даже не успев понять, что произошло. Она испустила исполненный ужаса, невыносимо громкий крик; казалось, он длился целую вечность – и, может быть, до сих пор звучит в ушах Матильды, – но на самом деле через две-три секунды его прервал глухой жуткий звук удара тела об асфальт. Агата умерла мгновенно.

33

Свидетели ее падения посмотрели наверх. Но Матильда успела отступить и побежала в детскую будить Лили. Соседи вызвали «скорую помощь», хотя помогать уже было некому. Врачи поднялись в квартиру, им открыла потрясенная Матильда с ребенком на руках, твердившая одно: «Это ужасно… Это ужасно!..» Позвонили Фредерику, он тотчас примчался и рухнул на колени перед телом жены, все еще лежавшим внизу, рядом с домом, и накрытым простыней. Из его глаз ручьями бежали слезы – поистине драматическое зрелище. Войдя в квартиру, он вызвал по телефону одну из своих родственниц, попросив ее посидеть с Лили, – ни он сам, ни Матильда не были в состоянии заниматься ребенком. «Скорая» увезла тело; после этого явились полицейские, которые начали допрашивать Матильду, чтобы выяснить, как произошло несчастье. Матильда всхлипывала, говорила несвязно, но все же объяснила, что Агата сегодня плохо себя чувствовала, была слишком слаба, чтобы идти на работу, а потом решила обрезать плющ на балконе. Она, Матильда, пыталась ее остановить, уговаривала полежать в постели, но все напрасно – если уж сестре что-то приходило в голову, она непременно должна была настоять на своем. «Да, именно так», – подтвердил Фредерик. Один из полицейских спросил Матильду, чем она занималась в момент трагедии. «Я сидела с Лили. Мы с ней играли».

Эпилог

В день похорон Фредерик выглядел совсем потерянным, он не мог вымолвить ни слова. Впрочем, все разговоры были излишни. Родные и близкие, друзья и коллеги стояли группой, которая тоже казалась мертвой. Лишь в тот момент, когда гроб Агаты спустили в могилу, Фредерик издал горестный вопль. Матильда вспомнила крик матери – он звучал почти так же: вот и еще одно несчастье в их семье.

Затем было устроено нечто вроде поминок, с речами, в которых звучала излишняя патетика, – да и что путного можно сказать в такие минуты?! Чаще всего выступавшие говорили о Лили: теперь Фредерик обязан жить для нее. «Да, конечно, – лепетал Фредерик, – дети – это смысл нашей жизни». Он разрыдался при мысли о том, что его дочь вырастет, так никогда и не узнав свою маму. Это было для него страшнее всего: он горевал не столько о своем вдовстве, сколько о том, что Лили будет сиротой. Сам он помнил, как помогла ему любовь матери в его становлении, как она укрепила его уверенность в себе. Мать Фредерика не смогла приехать на похороны, она жила в Ницце и с годами все чаще болела; известие о гибели невестки совсем ее подкосило. Вскоре умрет и она тоже.

Матильда стояла поодаль от собравшихся и, когда к ней подходили с соболезнованиями, пыталась уклониться от разговоров. Она, как и Фредерик, чувствовала, что не в силах сказать ни слова. Ее сознание было как-то странно затуманено, чаще всего она и вовсе не сознавала своей вины, а искренне верила официальной версии случайного, нелепого падения Агаты с балкона в тот день, когда приболевшая сестра решилась на совершенно неоправданный риск, чтобы подрезать свой плющ. Поэтому ничто в поведении Матильды не выдавало ее причастности к трагедии. Однако в какие-то минуты ее память вдруг просыпалась, и это было нестерпимо больно, словно ей плеснули кислотой в глаза.

К ней робко подошел Уго. Сначала она даже не узнала его. Но когда он стал выражать ей свое сочувствие, она взглянула на его губы и, вспомнив, как он совал в рот орешки, припомнила его самого, ту встречу, организованную Агатой, и горячо расцеловала его в обе щеки, словно извинялась за проявленную холодность. Впоследствии Уго станет преданным другом Фредерика, всегда готовым поддержать и утешить. Как в бытовых проблемах, так и в профессиональных. Во время семинара, устроенного где-то в провинции, он познакомится с одной женщиной и наконец-то обретет счастье.

После поминок все разошлись по домам.

Прошло много недель.

И настал день, когда Фредерик спрятал в ящик фотографию Агаты, стоявшую на тумбочке у кровати. Ему было слишком тяжело смотреть на нее, просыпаясь по утрам. Да и окружающие все время твердили ему, что он должен «смотреть вперед». Он и сам с удивлением замечал, что иногда уже два или три часа не вспоминает о смерти Агаты, словно это было вполне естественно – жить без нее.

И каждый вечер его ждало счастье – встреча с Лили.

Матильда заботилась о племяннице преданно, как родная мать. Вскоре ей предстояло вернуться на работу, и она могла бы снять для себя квартиру, но предпочитала оставаться рядом с Фредериком и Лили, вести хозяйство. Здесь она чувствовала себя на своем месте. Ей даже казалось, что она испытывает какие-то новые, неведомые эмоции. Живя с Этьеном, она всегда была настороже: страстная любовь побуждает человека смягчать любой жест, предугадывать реакции партнера, блуждать ощупью в лабиринте сердечных порывов. А сейчас Матильда жила безмятежно, ухаживая за этим мужчиной, за этой девочкой. Она хотела занять такое место. Оно принадлежало ей по праву. Теперь ей было ясно, какое чувство заставило ее совершить то, что она совершила, желая найти свое счастье. Так неужели ей полагается чувствовать себя виноватой? Все вокруг нее возвращалось на круги своя, и радость вновь поселилась в доме, еще более лучезарная, чем прежде. Накануне, за ужином, Фредерик даже вдруг рассмеялся от чистого сердца. А Лили в это время спала с блаженной улыбкой на губах. Да, несомненно, именно такая жизнь ждала Матильду. Просто она вовремя сумела завладеть ею. Вскоре она предложит Фредерику вызвать к Лили няню, чтобы пойти куда-нибудь вдвоем. Может быть, еще раз послушать Шуберта. Как же они были счастливы в тот вечер! Теперь они опять смогут долго бродить в темноте, перебирая свои впечатления; это будет чудесно, действительно чудесно, и ничто уже им не помешает.

Да, ничто. Матильда сделала все, чтобы сменить лагерь, теперь она стала победительницей. Ей повезло и с работой: она получила новое назначение в лицей, расположенный довольно близко от дома. Это было замечательно. Вскоре она снова начнет рассказывать ученикам о Флобере. Вскоре повстречает на улице Этьена с Ирис и отнесется к этому с полным безразличием. Даже округлившийся живот Ирис не произведет на нее никакого впечатления. Напротив, ей захочется только одного – поблагодарить ее. Если бы не они, она никогда не узнала бы своего нынешнего счастья. Пожалуй, стоит даже прислать им подарок по случаю рождения сына.

Теперь Фредерик и Матильда каждый вечер ужинали вместе, все реже и реже вспоминая Агату; она уже почти не фигурировала в их разговорах. Фредерик рассказывал о своей работе (страсть к ней была решающим фактором, помогавшим ему жить дальше). Матильда говорила о Флобере, а иногда по вечерам читала ему отрывки из «Воспитания чувств». И Фредерик, прежде никогда особо не интересовавшийся этим писателем, все больше и больше восхищался им. Как-то раз, посреди чтения романа они услышали плач Лили. Матильда отложила книгу, ушла в детскую и взяла девочку на руки. Через несколько минут та снова мирно заснула, и Матильда вернулась в гостиную.

– Все хорошо, она спит.

– Спасибо тебе.

– Не за что.

– Ты так заботишься о Лили. Даже не знаю, как тебя благодарить… за все, что ты делаешь.

– Не говори так. Это вполне естественно.

– …

Матильда снова уселась на диван и взяла книгу. Но читать дальше не стала.

Она чувствовала на себе взгляд Фредерика, но избегала смотреть на него; помолчав, он сказал: «Агате повезло, что у нее такая сестра, как ты».

С этими словами он протянул руку к лицу Матильды. Одна прядь волос заслоняла ее лоб, прикрывая левый глаз. И Фредерик бережно заложил эту прядь ей за ухо.

Примечания

1

Рене Магритт (1898–1967) – бельгийский художник, известность которому принесли его сюрреалистические картины, полные загадок. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

«Воспитание чувств» – роман писателя Гюстава Флобера (1821–1880), одного из крупнейших европейских прозаиков-реалистов XIX века.

3

Здесь и далее роман Флобера цитируется по переводу А. Федорова.

4

Вполне современная пытка (здесь и далее комментарии курсивом принадлежат автору).

5

«Мне, наверно, следовало бы жить в романе», – как-то раз подумала она.

6

«Тиндер» (англ. Tinder) – модное мобильное приложение для смартфонов, позволяющее знакомиться с людьми, находящимися в пределах досягаемости. Программа определяет ваши координаты по GPS и показывает пользователей в заданном вами радиусе. Иногда «Тиндер» называют «виртуальной свахой».

7

Так же, как желание «уехать в Индию» было типичным для сорокалетнего европейца, а «уехать в Швейцарию» – для того, кто достиг шестидесяти лет.

8

Только теперь Матильда, написавшая статью о Флобере, ясно поняла смысл фразы, повествующей о встрече с любимым человеком: «Мир внезапно расширился».

9

Думая об этом, Этьен вспоминал фильм Франсуа Трюффо «Семейный очаг», который они с Ирис обожали: в этом фильме Киоко, японская подруга Антуана Дионеля, говорит ему: «Если я когда-нибудь соберусь покончить жизнь самоубийством, мне очень хотелось бы сделать это вместе с тобой».

10

«Опасные связи» (1782) – роман в письмах, единственное крупное произведение французского генерала, изобретателя и писателя Шодерло де Лакло (1741–1803).

11

В данном случае это мгновение тянулось как вечность.

12

«TV5 Monde» – ведущая мировая развлекательная телевизионная сеть, вещающая на французском.

13

У Этьена мелькнула мысль: «Таков уж характер Ирис: она сеет вокруг себя счастье, а потом бежит от него из страха, что оно увянет на ее глазах».

14

«WEB TV» – цифровое интерактивное телевидение нового поколения.

15

Возможно, в Испании думали то же самое о французском, это было нечто взаимной агонии.

16

Фиделитэ (фр. la fidélité) – верность.

17

Бак (фр. bac) – экзамен на степень бакалавра в выпускных классах французских лицеев.

18

Ужасное выражение, создающее впечатление, будто человек был мертв в браке с предыдущей женщиной!

19

Матильда не знала, чем это объяснить: то ли он пил слишком быстро, то ли она слишком долго находилась в ванной.

20

«Верно сказано, – подумала Матильда, – мне нужно именно „восстановиться“, потому что я разрушена до основания».

21

Лоран Александр (р. 1960) – хирург, политический деятель, предприниматель, писатель, эссеист. Автор книги «Война интеллектов. Искусственный разум против человеческого» (Paris: Lattès, 2017).

22

Имеется в виду квартет ре минор № 14 Франца Шуберта, написанный в 1824 г.

23

Она сочла его необычайно красивым, более того – воплощением любви.

24

Вдобавок перед тем, как впустить Уго в квартиру, Фредерик дал ему довольно странный совет: «Главное, не упоминай в разговоре Хорватию».

25

«Офелия», или «Смерть Офелии» (1852), – картина английского художника Джона Эверетта Милле (1829–1896). В основе картины лежит сюжет пьесы Шекспира «Гамлет».

26

«Еще одно идиотское выражение, – подумала Матильда. – Как будто можно по своей воле взять и развеяться, как развеивают дым от сигареты».

27

На самом деле Мирей Балюш сразу же раскусила тягостное пристрастие Сабины вести за обедом рассказы-монологи о своей жизни. И при первой же ее исповеди притворилась, будто ровно ничего не смыслит в таких вещах. Ее уловка удалась: теперь она могла поесть спокойно. Кстати, сексуальная жизнь самой Мирей Балюш была куда более интересной и удивительной, чем казалось. Но это уже другая история.

28

Роберто Боланьо Авалос (1953–2003) – чилийский поэт и прозаик. Его роман «2666», изданный посмертно, считается одним из шедевров современной литературы.

29

Имеется в виду улица Бельвиль из песни «C’est Déjà Ça» Алена Сушона (р. 1944).

30

Гран-Пале (Большой дворец) на Елисейских Полях – крупный культурный и выставочный центр, роскошное строение в стиле боз-ар, возведенное в 1900 г. к открытию Всемирной выставки.

31

Имеется в виду президент Франции Эмманюэль Макрон.

32

Матильда вдруг вспомнила про свой киноабонемент, который давно уже не продлевала. Вначале пользоваться абонементом было выгодно – каждый сеанс обходился намного дешевле. Даже непонятно, чем руководствовались продавцы таких абонементов. На самом же деле они отлично знали, что делали: в один прекрасный день пользователь переставал ходить в кино, а плата за абонемент оставалась в кинотеатре. С учетом нестабильности современных любовных отношений, покупатели неизменно оставались в убытке. Ну какой бедолага с разбитым сердцем потащится на почту, чтобы отослать заказное письмо с просьбой вернуть деньги?! Словом, любая коммерческая приманка зиждилась лишь на одном – на потенциальном крахе надежд любого клиента.

33

Области соответственно на юго-востоке и в Центральном массиве Франции, иными словами – глушь.

Content

Давид Фонкинос
Две сестры

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Эпилог

Примечания