Птицева Ольга

ЗРЯЧАЯ НОЧЬ

349

Нина

Сердце болело с ночи. Болело несильно, но как-то страшно, обреченно даже. Стоило вдохнуть легонько, чтобы только не давиться жаждой воздуха, как под ребрами начинало колоть чем-то тупым и горячим. Интересно, бывает ли горячей боль? Не ожог там, не раскаленным тефлоном о пальцы, а боль — поток сухого ветра пустыни. Горячо, аж губы пересыхают. Не боль, а печка.

Так и говорят же, услужливо вспомнилось: «печет». Вот. В сердце пекло. Отдавалось в спине, растекалось раскаленным оловом в пояснице, тянуло руку, то левую, то правую, горело между ключицами, горчило на корне языка. Вроде бы тошнит, но не желудком, другим чем-то. Хочется всю себя измять, найти в мягком эпицентр боли — горячий уголек, сжать его, выдавить наружу, смахнуть брезгливо и забыть. Да куда там? Больно.

Больно. Больно. Больно.

Нина ложилась на спину, вытягивала руки вдоль тела, распрямляла колени, тянула на себя носки. Вдыхала воздух — выдыхала боль. Так учила бодрая тетка на утренней растяжке в отеле. Надо ж было хоть раз заглянуть на оплаченное занятие, коль по дурости своей цапнули «все включено», а «все» — это оказалось куда больше, чем им, идиотам, нужно. Да и что там нужно, когда вы двое — потные, скользкие, как угри, — свиваетесь в плотный комок, стоит только пересечься взглядами? Кровать размера «кинг» и много воды сразу после. Секс обезвоживает, знаете ли. Они — знали, вылавливали лед из кувшина, брали его онемевшими губами; льдинки выскальзывали на простынь и таяли. Даня хохотал, скидывал Нину на пол, та визжала, тянула за собой, и все начиналось снова. И еще раз. И последний. А еще вот так, нравится? Нравится? Да? Говори, я хочу слышать! Смотри на меня, смотри на меня, когда кончаешь.

Но вспоминать нельзя. Постель эту чертову — нельзя, отель этот чертов — нельзя, бабу ту в лосинах — стройную настолько, что даже смешно — тоже нельзя. И Даню нельзя, Даню нельзя ни в коем случае.

Иначе сердце лопнет. Изольется в грудине черной смолой. Может, так и лучше было бы. Спокойнее точно. Но подыхать от несчастной любви в наши дни — пошлость. Умирать можно от старости, пуская слюни в подушку и мочу в памперс. Можно еще от большой и страшной болезни, героически страдая, борясь за жизнь до последнего вздоха. Еще от несчастного случая неплохо сдохнуть, всем в назидание, мол, тоже под Богом ходите, нечего расслабляться. А вот от любви нельзя. Не думай даже, Нинка, не дури.

И она не дурила. Переворачивалась на бок, поджимала колени к груди, дышала ровно и глубоко, насколько позволяла тупая ее и горячая боль. Горячая ее и тупая. За ночь боль стала своей, как старая нелюбимая кошка. Да, дерет мебель, воняет стухшей половой тряпкой, хвост еще этот облезлый лижет, чавкает, потом шерстью блюет, но от тетки осталась же. Не выбросишь, не усыпишь. Так и боль — обжилась внутри Нины, свернулась клубком, только щупальца выбрасывала по сторонам, чтобы множиться по телу, аукаться в нем, отдаваться то там, то сям.

К пяти утра Нина поняла, что терпеть больше сил нет. Во рту стояла горечь, такая же сухая и горячая, от нее сводило зубы, пульсировало в десне, как от зреющего флюса. Нина даже проверила щеки ладонями: правую на правую, левую на левую — не опухла ли? Нет. Боль гнездилась не там, гадина такая, не там пряталась. Если бы флюс, то делов-то, Господи! С острой болью в первую же зубодерню. Усесться на кресло, раззявиться и застыть. Пусть добрый доктор спасает ее отдельно взятый мир, жужжа бормашиной, прыская обезболом, звеня пинцетами. Пусть просит сплюнуть. Уж Нина сплюнула бы всю гадость, что накопилась в ней.

Но нет. Болел не зуб. Не живот, не голова, не перелом старый. Болело сердце. Пекло нещадно.

Да мать твою!

Это было несправедливо. Нечестно. Почему она должна вставать в пять утра с истерзанной ночными страданиями кровати? Прямо голыми пятками на холодный пол. Почему она должна брести в кухню, держась за стенку, чтобы ноги дрожащие не подломились? Почему должна открывать холодильник, морщиться от яркого света, искать в дверце темную бутылочку с валокордином? Откуда он только взялся? Мама, наверное, оставила. Надо ей позвонить. Обязательно надо. Как-нибудь. А потом отмерять в стакан проклятые тридцать капель, бояться, что сбилась, будто тридцать две пахучие капли — уже яд, и ловить себя на мысли, что в таком случае можно накапать и тридцать три. Почему она должна глотать эту мерзость, запивать водой и брести обратно по холоду в холод?

Почему? Почему?

Нина твердила это «почему», укладываясь обратно. Ее бил крупный озноб, а внутри разгорался сухой пожар. Больно. Как же ж, мать твою, это больно! Потолок сочувственно белел над Ниной, комната тонула в предрассветных сумерках. Можно было потянуться к лежавшему на тумбочке ноутбуку, загрузить очередную серию чего-нибудь шумного, разрешить себе не вникать в суть и просто смотреть, как красивые люди на экране красиво раскрывают рты. А можно было еще два часа лежать в полумраке, прислушиваться к боли, лелеять ее, как старую нелюбимую кошку, мечтать, чтобы сдохла, но бояться, что сдохнет. Потому что без боли этой, сухой и горячей, Нина снова бы осталась одна. Совершенно одна. Какой уж тут сериал, лежи себе, прощайся с болью, пока будильник не прозвенит.

Будильник обозначился в семь. А боль осталась.

С ней пришлось снова вставать на холодный пол пятками. С ней — тащиться в ванную, охая, перелезать через бортик, поворачивать вентиль и тупо стоять под теплыми струями, слушать, как звонко бьют они о фаянсовое дно. Боли было глубоко плевать и на ванну, и на воду, и на промокшие сиреневые трусы, которые Нина забыла стянуть. Боль таилась в подреберье, спекая внутренности в колючий комок: как ни вдохнешь, как ни двинешься — сразу укол, и тошнота поднимается по гортани едкой волной.

Единственным видом борьбы с миром, который Нина признавала действенным, было равнодушное игнорирование того, что не можешь изменить. Избавиться от боли не выходило, значит, нужно делать вид, что боли нет. Даже не так: делать вид, что боли никогда не было. Как не было Дани — высокого, жилистого, с сильными руками, но нежными ладонями. Как не было их странной любови — этих разговоров в ночи, этих встреч случайных, внезапных поездок, как не было баров и туалетов в барах, съемной двушки на Садовом, стремительного переезда туда, мучительного переезда обратно. Не было этого, ничего не было. И боли этой сухой и горячей тоже не было никогда.

Нина выбралась из ванны, задышала глубоко, прогоняя из тела слабость. Бодро вышла в коридор, бодро дошла до кухни. Свет вспыхнул ярко, ослепил на секунду, даже слезы на глазах выступили. Снова вдох, снова выдох. Щелкнуть по чайнику, выудить с сушилки чашку — ложка кофе, ложка сахара, кипяток, ложка сливок. Нина присела на краешек стула, сделала первый глоток и только потом поняла, что в кухню она пришла голой и мокрой, даже не отеревшись после душа. Вода капала на плитку с кончиков волос, вода стекала по обнаженному телу, морозила его, вон, кожа уже гусиная, вся в мурашках. Только холода Нина не чувствовала, ее сжигала сухая и горькая боль — личное адовое пекло прямо под левым ребром.

Хотелось орать. Распахнуть окно, вывалиться по пояс наружу, вдохнуть холодного ноября и заголосить в эту серость:

— С хера ли?!

Вопрос, вечный, как само мироздание, вертелся на языке. И как упоительно было перекатывать его во рту, словно розовую барбариску, шептать украдкой, поглядывая на небо, озвучивать в разговоре, мельком, шутя, и кричать пьяной дурой в небо, когда становилось совсем уж невмоготу. А после — хохотать, хохотать, чтобы не свихнуться.

— С хера ли так больно? С хера ли так темно? С хера ли так без-на-деж-но?

Адресат, если и был он там, в низких небесах, конечно, молчал. Хмурил брови-облака, проливался тоскливым дождем, срываясь в грязные комья снега. Может, он и знал ответ, да только делиться им не спешил.

Орать Нина не стала. Поднялась со стула, аккуратно поставила чашку в раковину, залила водой, сглотнула тошноту и пошла вытираться, оставляя за собой цепочку мокрых следов.

Вышла из дома в начале девятого. Одевалась с исступленной тщательностью, как на свидание с красивым мужчиной. Дыхания не хватало надолго. Боль теперь пульсировала во всем теле, стискивала лапищами грудь, мешала вдоху, свистела на выдохе. Одышка. Кажется, так называется, когда воздух — вот он, кругом, а все равно его не хватает.

Нина присела на диван, сделала вдох, выслушала, как шумит в легких, сделала выдох. Выбрала самое красивое белье — говорят, умирать нужно в красивом белье. Сама себе посмеялась, сморщилась, нащупала колготки, одним движением натянула правый носок и снова замерла, чтобы отдохнуть. Потом левый. Потом вверх по ногам к заднице и поправила пояс. С платьем все легче, главное, попасть в рукава. Пока поднялась — сползла на пол, встала на четвереньки, зажмурилась, подышала, представляя, что тело совсем не тело, а тумбочка, у которой не может быть боли, нечему в ней болеть, а потом одним рывком, пока удержала равновесие, пока сделала пробный шаг — взмокла. Отерла лоб, взбила волосы, потянулась к косметичке. Благо, красилась немного совсем: тон там, тон сям, румяна по скулам, ресницы, помада. Все.

Как выбралась из дому, почти не запомнила. В груди жгло, будто внутри плескалось варево из васаби с хреном. Ноги стали тяжелыми — мокрая вата, не поднять. До остановки пройти-то метров двести по тропинке, но Нина шла их и шла, а когда завернула в арку между двумя высотками — остановилась, прижалась щекой к холодной стене чужого дома и замерла, прислушиваясь, как шумит в нем чужая жизнь. В лицо дул ноябрь — злой, промерзший, бесснежный. Нина попробовала его, он пах холодной землей, палой жизнью, ветками и собачьим дерьмом. Таким ветром не остудишь раскаленные угли, пылающие под левым ребром. Боль никуда не делась, — сухая и горькая, она наполняла Нину бессилием последней, решающей стадии.

И даже некому позвонить. Мама далеко, подруг растеряла, по номеру Дани, вызубренному как Отче наш — сухие гудки, коллегам не интересно, где там у Нины болит, соседям плевать, прохожим подавно. Кому звонить, когда настолько больно? Когда так плохо? В скорую, что ли? Даже смешно.

— Доктор, миленький, приезжайте, пожалуйста, у меня на сердце сухая горячая боль. Кажется, я сейчас умру, доктор. А вообще, хорошо, если умру, спасибо, доктор. Не приезжайте.

Стало нестерпимо смешно. Смех тоже был сухим и горячим. Не поймешь уже, смешно или больно. Больно от смеха. Смешно до боли. Экая дурацкая шутка получается, как смешно-то, Господи! Как больно-то.

До остановки кое-как дотащилась как раз к моменту, когда автобус выскочил из утренней хмари. Народу под пластиковой крышей толпилось достаточно. Дышали паром, прятали руки в карманы бесформенных курток — все, как одна, серо-черно-мешковатые, блестящие, с линялым мехом плюшевой кошки. И вот они живут. Курят в спешке, проверяют телефоны, переругиваются с соседями, уточняя, кто там последний занимал себе место. А она, такая красивая, тонкая такая в своем строгом пальто цвета зимнего неба над Питером, подыхает от боли. Вот же несправедливость чертова!

Злость придала сил. Нина рванула к остановке, встала в хвосте очереди, с вызовом огляделась. Впереди пританцовывал мальчонка лет девятнадцати: кроссовки стоптанные, джинсы потертые, черная куртка, слишком холодная для ноября, красный капюшон горбом скомкался на плечах, замерзшие ладони прячет в рукавах.

Нина поймала его рассеянный взгляд. Глаза почти черные — карие радужки, темные зрачки, узкий разрез. Сам смуглый, а лицо не восточное. Сколько крови в тебе намешано, потомок Тамерлана? Кто любил твою бабку? Кто ее бабку? Откуда появился ты, уже не южный, еще не наш? Чуешь ли, как кипит твоя кровь, как пахнет она пряной землей, высохшей на солнце? Болит ли в тебе память? Сухая ли, горячая эта боль?

Парень оглядел Нину, весь — замерзшее равнодушие, и отвернулся.

Автобус подкатил к остановке. Ухнул, задымил, остановился. На лбу у него ярко мерцал номер: «349». Триста сорок девятый маршрут. Из пригорода в город. Из области в центр. Из провинции к цивилизации. Из ниоткуда в куда.

Нина отчаянно страдала после разрыва еще и потому, что уехать пришлось ей, а не Дане. Бросить насиженное за полгода место, покидать в сумку трусы и джинсы, резинки, бутылочки и тюбики, скрупулезно выгрести из ящичка над унитазом все тампоны, а один вернуть, запрятать в самый дальний угол — пусть новая гостья его отыщет. Пусть сморщится. Поделом ей, суке.

Поделом-то поделом, но дорога до работы снова занимала добрых полтора часа по пробкам, серости и грязи. В тоскливом автобусе среди тоскливых людей, набитых, как кильки в бочку. Ни вдохнуть, ни выдохнуть от их плотного запаха даже без боли под ребром. А уж с ней, так и вовсе крах. Но стоять в толпе было легче, чем подыхать дома. Никто не умирает на остановке в ожидании автобуса. А если и умирает, то становится звездой вечернего выпуска новостей на местном ТВ. Чем не славная кончина для той, которая большего не заслужила?

Нина подождала, пока двери автобуса разъедутся, и двинулась вслед за толпой. Хотя можно было просто расслабиться — поток чужих тел и сам прекрасно бы справился. На ногу Нине наступила какая-то дородная старушенция с белесой химией на голове, другая тетка, тонкая, как швабра, в блестящем пухане с меховыми висюльками, уперлась локтем Нине между ребер; боль с жадностью ответила на ее прикосновение. Баба не почувствовала, а Нина тихонько взвыла.

Сердце сбивалось через раз, то распирая ребра, то скукоживаясь в жалкий мякиш. Нина пробиралась между линялых сидений к дальнему ряду у запотевшего окошка. В стороне от основной толпы, но только не последнее место, высокое, жаркое, где сидишь, раскорячившись, задрав ноги на уродский помост.

Нина все просчитала. Старуха рухнет на первое попавшееся сиденье, таким бы только примостить дородные телеса. Паренек пройдет подальше, может, займет соседнее место у окошка, ну да и хрен с ним, терпимо. Тощая тетка усядется ряду в пятом, чтобы не тянуло из двери. Вон та девица в искусственной шубке пойдет за пареньком, но передумает и сядет рядом с теткой. Знакомство в транспорте — не ее уровень, шубка пусть и плюшевая, но не из дешевых.

Дальше просто — те, кто с ребятишками, всегда усаживаются на передние места, чтобы не укачало. Так что вон та аккуратная старушка в дубленке с мехом посадит внучку, снимет с нее шапку, встряхнет помпон, чтобы не помять, и сама опустится рядом. Молчаливая парочка — она в пальто из букли и ботильонах на стриптизном каблуке, он в кирпичном пухане, — выберут двойные сиденья: вроде рядом, но можно и дальше пялиться в телефон. Предпоследнее займет мужик — кожаный плащ, шарф какой-то дурацкий в полосочку, наушники громоздкие, сам помятый, но трезвый. А место прямо за ним достанется Нине. Опасть в отвратительную мягкость, что высидели тысячи задниц, приголубить боль, послушать, как судорожно сбивает ритм захворавшее сердце и, может быть, прикорнуть, неловко свесив голову к груди.

Мужик и правда опустился на крайнее в правом ряду место. Мазнул по Нине взглядом, остановился на секунду, даже рот приоткрыл, будто хотел что-то сказать, но не решился. Буркнул себе под нос, отвел глаза — серые в крапинку. Нина пожала бы плечами, мол, ну и черт с тобой, нерешительным. Но движение это потянуло бы за собой сухую и горячую судорогу. Не дразни зверя, Нина, иначе сдохнешь прямо тут. Упадешь лицом в проход, разобьешь губу, испачкаешься, изорвешься. И сдохнешь некрасивая. Даже кружевное белье не спасет.

Доковыляла до самого последнего ряда, оперлась рукой на спинку, подышала сквозь зубы, примиряя тело с грядущей вспышкой. Это же нужно сесть, сделать усилие, а откуда силы-то на него? Сердце сжалось, помолчало, разжалось. Стук его глушил, закладывал уши. Нина сглотнула и медленно опустилась на сиденье. Смуглый паренек зыркнул с ленивым интересом, но тут же отвернулся к окну. Нина прислушалась к себе — сердце бухало тяжело, но ровно. Боль затаилась под лопаткой, почти нестрашная, надоедливая только. Можно терпеть.

Легкая надежда, что за полтора часа дороги в полусне странный приступ закончится, забрезжила на краешке сознания. Нина улыбнулась ей робко, как новому знакомому, которого и видишь-то первый раз, но уже рад ему, очень рад. Задремать, покачиваясь на поворотах, — глядишь, и пройдет все, глядишь, еще поживем.

— Простите! — Раздавшийся голос был напряженный, точно женский и какой-то глухой, будто сдавленный.

Нина уже откинулась затылком на спинку, закрыла глаза, блаженно вытянула ноги, готовясь к дорожному сну. Голос ее не волновал.

— Простите! — прозвучало еще раз.

Нине было плевать. Она ни на кого не держала обиды, потому никого и не прощала.

— Извините, пожалуйста! — Легкое прикосновение к плечу пронеслось по телу, дошло до лопаток и разорвалось там гранатой.

Осколки впились в развороченную грудь, грядущая рвота загорчила на языке. Нина схватила воздух губами, но проглотить его не смогла, так и застыла с распахнутым, как у сумасшедшей, ртом.

— Ой, я вас напугала? — Обладательница нежно-розового комбинезона и живота в форме шара смотрела на Нину ангельскими глазками. — Извините, пожалуйста, вы не могли бы… — Она сбилась. — Мне место уступить?

В эту же секунду автобус дернулся и поехал. Девушка охнула, схватилась за спинку соседнего сиденья, нерешительно улыбнулась Нине. Нину передернуло. Тупая сука. Тупая сука. С ее налитыми щечками, с ее пушистыми ресничками, с варежками белыми. Ну кто надевает белые варежки в автобус? Какой идиоткой нужно быть? Или это протест? Знак, что ты лучше, чище, краше нас, серых, забитых ногами собственных жизней? Сука. Тупая беременная сука.

— Что? — процедила сквозь зубы.

— Место, — улыбаясь, повторила девушка.

Нина обернулась, поглядела на пустые сиденья последнего высокого ряда.

— Там свободно. — Кивнула, сморщилась от острого укола в грудине и закрыла глаза.

— Мне там высоко. — Девушка уходить не собиралась, покачивалась в такт движению автобуса, смотрела на Нину просяще, жалобно, прикрывала живот свободной рукой.

Сука.

На них уже глазели. Сухая бабка с висюльками нахмурила белесые бровки, сжала губы в козью попку, но встревать пока не спешила. Ждала. Девица в искусственном плюше хлопала нарощенными ресницами, смотрела на Нину с гадливым интересом, ожидала развязку. Даже паренек, притихший у окна, кажется, подался вперед, прислушиваясь. Нина не оборачивалась на него, но чувствовала взгляд. Ей стало жарко. Она расстегнула верхнюю пуговицу пальто, повела плечом, устраивая боль поудобнее, сказала равнодушно:

— Меня укачивает, я туда не сяду. — И отвернулась, мол, разговор окончен, всего хорошего.

Только девушка знаков не улавливала. Так и продолжала стоять, уставившись на Нину.

— Мне высоко там очень, — тупо повторила она. — С животом, понимаете? — И снова улыбнулась — легко так, широко, беззащитно.

— Да Господи Боже! — шумно выдохнула Нина, с ужасом понимая, что ее понесло. — А я тебе что? Что я тебе? На руки тебя взять? На колени посадить?

Сама от себя не ожидала. Никогда еще не участвовала в таких скандалах. Фыркала презрительно, не базарная же баба. А тут гляди-ка, орет на стоящую перед ней беременную девушку, да что там, девчонку почти, кипит вся от злости, плюется едкими словами, стыдоба-то какая!

Девушка попятилась, некрасиво сморщилась, вот-вот заплачет.

— Вы чего кричите-то? — пролепетала, отерла личико. — Что я вам сделала?

Нина раскрыла рот, чтобы ответить, но не нашлась. Черт.

Теперь на них смотрел весь автобус. Народ оборачивался, смерял любопытными взглядами, горел праведным осуждением. И те, кто ехал с начальной остановки, и те, кто зашел вместе с Ниной, — все они стали частью этой отвратительной сцены. Нина почувствовала, как пылает лицо. Все тело пульсировало жаром. Боль привольно разлилась в нем широким потоком, как речка в апреле. Нина отвернулась от плачущей девицы и с вызовом уставилась на смотревших. Пробежала по лицам — вон сколько мужиков, чего они не уступают? Чего смотрят, святоши чертовы!

Ей же плохо! Неужели они не видят, что она умирает? Что физически не может встать сейчас, пройти три шага и упасть на неудобное высокое сиденье? Неужели для всеобщей жалости нужно что-то зримое? Живот там, костыли, кровоточащая рана. Почему они смотрят, но не видят? Почему так легко осуждают ее, не ведая о боли? О сухой печке в сердце. О предчувствии скорого финала этого гребаного существования.

— Вот, садитесь. — Мужик в полосатом шарфе не смотрел на Нину, он вообще ни на кого не смотрел, просто поднялся со своего места, схватил розовый локоток девицы и потащил ее к себе. — Давайте-давайте, присаживайтесь, вот так.

Девица осторожно опустилась на сиденье — раскрасневшаяся, с опухшим носиком, она была отвратительно красивой. Самой красивой во всем автобусе. А может, и в городе. Мужик посмотрел на нее участливо, поднял оброненную варежку, отряхнул, осторожно положил на обтянутое розовым колено и двинулся по проходу к Нине. Та равнодушно наблюдала за тем, как он приближается. Боль стала похожа на тугой пояс. Портупею даже. Начинаясь под лопаткой, она делала круг по Нининому телу и замыкалась под той же лопаткой. Внахлест. Невыносимо.

Мужик остановился перед Ниной, глаза, серые в крапинку, смотрели с осуждением.

— Что же вы так, девушка?..

Автобус со скрипом начал торможение, мужик зашатался, длинный плащ распахнулся. На миг Нине показалось, что мужик под ним абсолютно голый. Как в дурацкой истории, которая, давно уже стала анекдотичной, а не страшной. Старый парк, густые кусты, странный дядечка, выскакивающий на тропинку. Но мужик был одет. Растянутый свитер, потертые брюки, ботинки высокие. Нина успела заметить, как неловко он стоит — одна нога согнута в колене, чтобы держать равновесие, а вторая прямая, как палка. Автобус остановился, мужик выпрямился, покачал головой.

— Уступили бы, и дело с концом… Там же свободно, а она в положении…

Наверное, он был хорошим человеком. Чуток помятый жизнью, но сохранивший советскую еще закалку. Справедливый, честный. Немного пьющий, много рефлексирующий. Шарф только дурацкий.

— Пошел на хер, — процедила Нина, потому что ничего этот хороший мужик не знал, потому что боли ее, сухой и горячей, он не чувствовал.

Встала одним рывком, толкнула его в плечо — тот покачнулся, но устоял — шагнула к высоким сиденьям, поднялась на помост и рухнула на крайнее, всем видом показывая, как глубоко ей насрать на всех и каждого в этом автобусе.

Мужик хмыкнул и опустился на ее место. Седеющий затылок теперь осуждающе маячил перед глазами.

Еще десять секунд Нина сидела с отсутствующим видом и абсолютно прямой спиной — знала, что мерзкая старуха с меховыми висюльками смотрит на нее, жадно выискивая следы раскаяния. На девятый счет Нина услышала шелест ее пуховика — бабка отвернулась. Ну слава Богу. Воздух вышел из Нины, как из прохудившегося шарика. Сердце стало большим-большим, язык — тяжелым-тяжелым, странно обмерла, онемела вся левая сторона.

Сидеть было невыносимо: колени поджаты к животу, ботинки стоят на высоком коробе, что торчит из-под сиденья весь в грязных разводах.

Умирать здесь, подпрыгивая на колдобинах, было еще хуже, чем на остановке у дома. Тело завалится в сторону, и до конечной никто и не поймет, что она умерла. Водитель грубо схватит ее за плечо, ругнется, подумает, вот, блин, опять нажралась дамочка какая-то, как бы не наблевала еще. Станет ее трясти, кричать, а потом поймет, что дамочка-то дохлая. Отпустит ее плечо, вытрет ладонь о штанину и позвонит в скорую.

Так себе история.

Нина поняла, что плачет, когда слезы уже вовсю катились по щекам и подбородку, затекали в рот, смывали тональник и мутными каплями падали на лацканы пальто. Глухая злоба, помноженная на обиду и жалость к себе оказалась ядреным коктейлем: пить такой стоило одним рывком, раз — и нету. А Нина все пробовала его на язык, морщилась, цокала, страдала, делая осторожные глотки, а те разъедали внутренности, добавляя боли лишних очков в игре, которую Нина и так уже проиграла.

Чертов автобус. Пропади ты пропадом на своем триста сорок девятом маршруте. Провались ты под землю. Перевернись на повороте. Взорвись, утони, заглохни, в конце-то концов! Тварь бессердечная — ты и все твои пассажиры.

Если бы Нина могла, то воспламенилась бы в своей бессильной ярости. Подожгла бы собой линялую обивку кресла, разрослась бы огнем по проходу, вцепилась бы в надменные равнодушные лица, заставила бы их таять, как воск, заставила бы их верещать, завывая, захлебываясь слезами. Она бы обратила их в серый прах. Но Нина не была огнем, а только усталой бабой, подыхающей от боли.

— За проезд передавайте! — приглушенный перегородкой голос водителя вырвал Нину из дремы, в которую она успела упасть лицом вниз, как в омут.

По рядам пробежала волна. Кто-то закопошился в кармане, кто-то звякнул замком сумки, кто-то разжал потную ладошку, а в ней — подготовленная оплата. Мелкой монеткой, без сдачи.

— Сколько там, не подскажете?

— Семьдесят шесть до метро.

— А в том месяце меньше было!

— Так инфляция!

— А до Нового городка сколько будет?

— Пятьдесят девять.

Вмиг они стали единым организмом. Переговаривались, сетовали на дороговизну, тянули монетки по рядам, передавали друг другу, улыбались, хмурились, задавали вопросы и тут же получали ответы. Было в этом что-то неправильное. Страшное. Многорукое, многоголосое чудище, сидящее сразу на всех местах, едущее сразу на все остановки. Все они и Нина — одна против всех них.

— Передавать будете? — спросил мужик, поворачиваясь, будто ничего и не случилось.

С языка уже почти сорвалось что-то гадкое, но в сердце кольнуло особенно сильно, отдалось под мышкой и запекло там пожарищем. Острота застряла в горле, Нина засунула руку в карман, нащупала стольник.

Мужик протянул ладонь и смотрел выжидательно. В желтом свете фонарей он выглядел потрепанным. Но Нине не было его жаль. Она его ненавидела. Остро и отчаянно, будто знала сто лет, и все сто лет он предавал ее, истязал и мучил. А теперь вот разочарованно уставился, как на провинившуюся девочку, мол, ну как же так, милая, ты же вот этим ртом маму при встрече целуешь, а бранишься. Нехорошо.

— Может, мне за вас заплатить?

Мужик не насмехался. Он правда предложил ей оплатить сраные семьдесят шесть рублей до метро, будто она бомжиха какая-то. Будто в ней изъян, а он, молодец такой, его разглядел и теперь жалеет грубиянку, а не злится на нее. Будто он понял ее боль и потому сочувствовал. Будто это вообще возможно.

Нина вытащила из кармана стольник, хрустнула перед носом мужика.

— Сдачи не надо. — И пожалела, что в кармане не было пятитысячной.

Мужик хмыкнул, осторожно выудил из ее руки бумажку. На мгновение их пальцы встретились. Боль, опоясывающая Нину так крепко, как ни один любимый еще не обнимал, электрическим разрядом пронеслась по позвоночнику. Нина выгнула спину, изо всех сил вцепилась зубами в щеку, чтобы не закричать. Уставилась на мужика стеклянными глазами — все равно ничего не видно, только цветные пятна расползаются по черному полотну.

Мужик вопросительно поднял бровь, но тут же сник, уменьшился даже, сжал стольник в ладони и отвернулся. А Нина откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и позволила слезам спокойно течь вниз, размывая косметику, пачкая лацканы. Нине было глубоко плевать и на макияж, и на пальто. Кажется, она разучилась дышать.

Петров

День начался хорошо. Петров открыл глаза и долго смотрел на потолок. Потолок был старый, в желтых разводах, но если смотреть на него долго, особенно в полутьме раннего утра, то разводы потихоньку превращаются в симпатичный орнамент. Опять же, если не двигаться, то и диван не скрипит пружинами, и простыня не шуршит синтетикой, и даже пылью почти не пахнет, если глубоко не вдыхать.

Поэтому Петров лежал смирно, дышал в половину вдоха и, кажется, был счастлив. Конечно, не орнаменту на дурацком потолке. Просто в это утро у Петрова ничего не болело. Вот совершенно.

Это мгновение не-боли могло закончиться так же внезапно, как началось. Нужно было успеть насладиться им. Петров опустил веки, весь обращаясь вовнутрь своего истерзанного тела, и начал считать. У него не болела голова, не стучало в висках, не стягивало затылок — это раз, у него не драло в горле, не сводило плечи, не ломило в руках — это два, и в груди у него тоже ничего не ухало, и в животе не урчало, и в паху не жгло от растущего простатита, и даже правая нога не зудела — это все Петров отнес на счет три. Полежал еще чуток, собираясь с мыслями, и устремился с проверкой к ноге левой.

Обычно именно там и гнездилась постоянная боль, холодная и склизкая, как раздавленный дождевой червь, только зубастый и прожорливый. Начиналась она в бедре, бежала вниз к колену, там становясь совсем уж нестерпимой, чтобы вцепится голодной пастью в лодыжку, оттрапезничать щиколоткой, обглодать пальцы, закусить пяткой. В этом скрывалась главная несправедливость всей жизни Петрова, потому что ниже левого колена у него ничего не было. Ни лодыжки, ни щиколотки, ни пальцев, и уж конечно не было пятки. Пустота. Культя, тошнотворно аккуратная, хоть оттиски ею ставь.

Но сегодня нога не подвела. Она даже не прикидывалась лежавшей под одеялом, даже не чесалась между пальцами, требуя к себе внимания. С левой стороны Петров заканчивался коленом, как и должен был. Никаких фантомных болей. Тишина и благодать.

Петров мысленно поблагодарил потолок за компанию, повозился, перекатываясь на бок, и осторожно опустил правую ступню на пол. Сразу попал в тапочку. Костыли тоже оказались рядом — незачем сразу мучиться, натягивать тесный протез, можно и так, по старинке.

Допрыгал до ванной, умылся холодной водой — не потому что горячую отключили, а чтобы взбодриться. Вышел в кухню, щелкнул телик, улыбнулся глянцевой девице, которая жеманно убеждала народ, что утро нынче доброе. Сегодня Петров был с ней согласен. Утро вышло что надо.

Скоренько пожарил два яйца, отрезал добрый кусок колбасы, хлеба, чай заварил с двумя кусками сахара. Сел за стол и с чувством позавтракал. На душе было спокойно и хорошо. Даже культя, выглядывавшая из-под домашнего халата, не расстраивала. Ну что теперь поделаешь? Да и сколько лет уже прошло? Петров задумался. А правда, сколько?

Наталка ушла через год после того, как культя с Петровым породнилась, дочке тогда было семь. Сейчас Фиме четырнадцатый идет. Выходит, шесть лет как инвалид. Вот же время летит! Петров почесал колючий подбородок, поднялся с табурета, оперся на костыли и двинул бриться.

Из мутного зеркала на него смотрел потасканный седеющий мужик. А ему всего-то пятьдесят восемь, говорят, к этому возрасту мужчина только входит в силу. Петров подмигнул отражению, мол, мы еще ого-го с тобой, повоюем. Лишь бы не болело ничего.

Оттерся от пены — полотенце было затхлое, влажное. Петров кинул его в стиралку. Оттуда грустно глядели скомканные носки вперемешку с трусами. Надо было запустить машинку, да время уже поджимало. Ну ничего, вечером.

Петров сам себе удивился. Давно он уже не строил планов. Жил, как живется. Как придется даже. Попивал себе тихонечко, то с соседом, то один. Злился на несправедливость, строчил гневные письма в бывшую свою строительную контору. Все хотел, чтобы о нем вспомнили, извинились, пособие какое-нибудь выплатили. Но бывшие коллеги сочувственно вздыхали в трубку, а после и вовсе перестали отвечать. Начальство же с того раза поменялось, поджало хвосты, расползлось по углам. Никто не хотел отвечать, никто не хотел извиняться.

Ну, рухнула на инженера-строителя несущая стена пятого этажа — так то не халатность начальника стройки, нет, это небрежность пострадавшего. Мы предупреждали, что зона опасная, вот, надбавки были за вредность. А коль случится что, то вся ответственность на работнике. Даже бумагу соответствующую имеем, с подписью гражданина Петрова С. В.

Что там Петров подписывал, он и не помнил. Бумаг при устройстве была гора, кто ж их читает? Да и отработал он добрых девять лет, честно отработал, изо всех сил. А они вон как с ним. Задним числом рассчитали, бросили жене жалкую подачку, выздоравливайте, мол. А что раздавленную ногу отрезать пришлось, так нам жаль, дорогой Петров С. В. Но что поделаешь, жизнь есть жизнь!

Как из больницы его привезли, так Петров и запил. Год пил без продыху. Орал только, чтобы Наталка ему за водкой бегала. Та вначале жалела его, плакала, сама наливала, по голове гладила. А потом себя ей стало жальче, а дочку их маленькую — так вообще. Собрала вещички и уехала. Живи как хочешь, алкоголик проклятый!

Некому стало за водкой бегать. Пришлось самому. А для того — на костылях до больнички доковылять да получить там квоту на протез. Пока анализы сдавал, пока бумажки собирал, пить сил не осталось. Так и зажил, попивая, но не спиваясь. Каждый день деля с болью пополам.

А тут проснулся. И не болит.

Пока собрался, культю перевязал, в протез засунул, закрепил, ждал — вот-вот заболит. Пока одевался — брюки старые, но без дырок, свитер поношенный, но чистый, плащ кожаный в пол, чтобы протеза не видно, ботинки специальные — ортопедические — все прислушивался к боли: объявится, нет? Пока вышел из дома, пока в автобус втиснулся, все ждал — сейчас заболит. Вот сейчас точно. Не заболело. Даже место себе нашел удобное. Всего-то доехать до областного травматолога, показать ему культю: на вот, доктор, смотри, не выросла за год новая, сам расстроился. Доктор бумажку об инвалидности продлит, и Петров на двенадцать месяцев свободен. Вот тогда он пойдет, снимет с карточки пенсию, купит большую куклу и отправится к дочери. Давно он ее не видел. Все откладывал до лучших времен. А какие они тогда, эти лучшие времена, если не как сегодня?

Автобус тронулся от остановки, зафырчал и поехал. Триста сорок девятый маршрут был долгим и тоскливым. Из области в центр. Едут-едут несчастные замкадыши, все надеются, что заработают на хорошую жизнь. Только жизнь эту они в дороге проводят. Петров сам так ездил, каждый день по три часа. А теперь, без ноги и без работы, с ужасом вспоминал вставания эти ранние, дорогу эту мерзкую, потную, муторную. Казалось бы, что сравнивать: там здоровый был, семейный, а тут — инвалид и пьяница. Да только тишину, в которой проходили его дни, Петров успел полюбить. Особенно когда в тишине ничего не болело.

Среди людей тишины не отыщешь. Еще отъехать не успели, а кто-то уже собачится, требует уступить место.

— Да Господи Боже! — Голос был каким-то придушенным, но отчаянно яростным, еще чуть-чуть и сорвется на крик. — А я тебе что? Что я тебе? На руки тебя взять? На колени посадить?

Вот так же начинала скандалы Наталка, когда Петров лежал на кафеле в туалете весь в рвоте. И если сдавленный злобой голос еще можно было терпеть, то крик — нет. От него тут же начинало пульсировать в висках и невыносимо жечь культю.

Петров знал точно: как только чужая женщина закричит, тело его вспомнит женщину родную. Рефлексом собаки Павлова на крик выделится боль. И прекрасный день станет днем ужасным. Очередным ужасным днем.

— Вот, садитесь. — Петров завозился, встал, не глядя схватил стоявшую в проходе девицу, подтащил к своему месту и усадил. — Давайте-давайте, присаживайтесь, вот так.

Та глупо пялилась на него, моргая намокшими ресницами. Петров наконец посмотрел на спасенную им и понял — мало того, что наряжена в розовое, так еще и глубоко беременная. Надо же, а! И кто ж ей посмел возразить? Петров развернулся, чуть было не наступил на белоснежную варежку, поднял ее, тихонько радуясь собственному всемогуществу, отдал владелице и пошел по проходу в поисках места.

Виновницу ссоры Петров легко нашел среди остальных. Он ее заметил еще на остановке — по отчаянным глазам. Такие Петров видел каждое утро в зеркале. Но разглядеть взгляд загнанного зверька на лице молодой девушки, у которой вся жизнь еще впереди, было удивительно. Коротко стриженая, в мешковатом пальто, она тяжело дышала, не замечая, как по щекам разливается болезненный жар. Ей, определенно, было не по себе, но она продолжала держать надменную мину.

Петров хотел пройти мимо, но потерял равновесие, покачнулся, неловко оперся на протез и застыл, ожидая боль. Боль не пришла. Только сердце бухало от страха. Петров поправил распахнувшийся плащ — он теперь всегда носил что-то длинное, скрывающее инвалидность, — и понял, что до сих пор смотрит на девицу. Стало неловко.

— Уступили бы, и дело с концом… Там же свободно, а она в положении… — проговорил он, просто чтобы хоть что-то сказать.

Сам он давно привык во всем искать компромисс. Так легче и спокойнее. Когда сил с трудом хватает, чтобы подняться с кровати, хочешь-не хочешь, а научишься их беречь. Загнанные глаза девицы наполнились злыми слезами в одно мгновение. Просто раз — и полны до краев. Губы задрожали, вот-вот зарыдает в голос.

— Пошел на хер.

Вместо плача из нее вырвалось ругательство, и Петров ее тут же зауважал. Он даже улыбнуться ей хотел понимающе, но девица вскочила, оттолкнула его и бросила худое свое тельце на крайнее сиденье последнего ряда. Петров такие ненавидел — слишком высокие, мучительно неудобные. Надо же, уступил беременной место, а сам и не подумал, как сидеть будет. А девица подумала. Видать, разглядела под плащом безногость, вот и села мучиться вместо него.

Опускаясь на ее место, Петров улыбался. Он успел задремать, убаюканный своей не-болью, когда весь автобус завозился, задребезжал мелочью, загомонил, обсуждая цены, маршруты и инфляцию.

Конечно, Петров мог потащиться по проходу, показать водителю социальную карточку и ехать себе бесплатно. Обычно он так и делал. Но сегодня ему хотелось оплатить полную стоимость проезда, будто никакой инвалидности не было. Боли же нет, значит, и говорить не о чем. Петров с удовольствием залез в скрипучий карман плаща, достал из него кошелек, нашел сотку, вынул, разгладил в ладони и уже было потянулся передать вперед, когда вспомнил про девицу, сидевшую позади. Разумеется, теперь ни одна бабка ей руки не подаст. Что ж бедняжке, вставать с дурацкого сиденья и переться к водителю?

Петров обернулся, посмотрел на скорчившееся тщедушное тельце, на испачканное белыми разводами пальто, на заплаканные глаза, и не нашел, чем девчонку поддержать. Просто ободряюще улыбнулся, мол, все в порядке, ничего, не бери в голову.

— Передавать будете? — вопрос прозвучал по-свойски, как Петров и хотел.

Но вышло не очень, девушка загнанно глянула на него и начала рыться в кармане. Вид у нее был несчастный, как у человека, попавшего в плен к самому плохому дню. Насколько плохим бывает день, Петров знал не понаслышке. Тут можно не только без кошелька выйти из дома — без трусов выбежишь, только бы не свихнуться в четырех стенах.

— Может, мне за вас заплатить? — робко предложил он, чувствуя, как разливается в нем смущение.

Горячее, терпкое, забытое чувство. Теперь он уже вовсю улыбался незнакомке. Сочувственно, понимающе. Как своей. Решил, что дело сделано, контакт налажен, теперь они, может, и разговорятся, до конечной еще минут сорок езды. Вот это будет здорово! Вот это будет хорошо! Давно уже Петров не разговаривал в транспорте с симпатичными девушками. А как совпало-то, что и побрился с утра, и свитер свежий надел. Да только лицо, отвыкшее от радости, выдало его намерения с потрохами. Девушка зыркнула на него совсем уж испуганно. Протянула купюру и тихонько добавила:

— Сдачи не надо.

Петров чуть в голос не застонал от разочарования. Старый дурак, а! Надумал себе всякого, а девочка-то испугалась. Вот же нелепица! Вот же несуразица! Только бы не показать своего отчаяния теперь, только бы сдержаться. Петров понимающе улыбнулся, аккуратно выудил из мягких влажных пальчиков бумажку. Девушка смотрела на него настороженно, но как-то смазанно, будто не могла сфокусироваться. Всем видом своим она говорила, что Петров ей неприятен. Даже отстранилась, насколько позволяло расстояние между креслами.

Петров хотел ей что-нибудь сказать, но момент был упущен. Потому что в следующий же миг, когда его натертые костылями пальцы оторвались от ее нежной ручки, случилось то, что должно было произойти уже давно.

Боль вернулась.

Она тяжелой водой наполнила голову, запульсировала в висках, полилась вниз по горлу, заломила плечи, скрутила судорогой пальцы, даже купюры заскрипели. Но это было только начало, уж Петров это точно знал. Голова там, руки, плечи — это только «раз». На «два» боль разлилась по телу. И в груди, и в животе, и в паху. Заворочалась, хлынула в правую ногу, опутала ее липкой своей паутиной. Петров успел сделать один короткий вдох и сцепить зубы, а потом наступило «три». Оголодавшая утренней разлукой боль вгрызлась в левую ногу. Холодная, как предсмертный пот, она скрутила бедро, опустилась к колену, чтобы наконец отыскать культю. Там-то боль и стала невыносимой. Петров взвыл бы, да дух перехватило. Как приговоренный к смерти, он не пытался сопротивляться, а просто ждал, когда все свершится. Боль глодала невидимые кости, сгрызала с них несуществующее мясо и сухожилия, хрустела суставами, от которых шесть лет как избавились в больнице согласно правилам утилизации биоотходов.

Петров не услышал — угадал, что сидевший сбоку от него парниша задает ему вопрос, понял, о чем речь, и сунул мальчику в руку деньги. Их пальцы встретились: шершавые — петровские, сухие и горячие — мальчика. Боль взвилась в Петрове, как вечный огонь на параде девятого мая. Петров ничего не видел, ничего не слышал, только ее — вечную свою боль. Боль, которой не было конца.

Кажется, в этот миг Петров разучился дышать.

Ильдар

Ильдар не спал всю ночь. Метался в постели, вскакивал, открывал форточку, жадно глотал холодный сырой воздух, валился на кровать, морщился от визга пружин и замирал в ожидании сна. Сон не приходил. Ильдар стаскивал с себя вымокшую в поту майку, бросал на пол, путался в простыне, чертыхался сквозь зубы. Сна не было ни в одном глазу.

Стоило опустить веки, как перед ними вспыхивал экран телефона.

«Дарик, нам нужно поговорить. Набери», — писала Юля в полдень вчерашнего дня, а он сидел на паре и не мог ей позвонить.

«Подними трубку!» — Второе сообщение пришло в полвторого, он как раз дописывал конспект, а когда дописал и вышел из аудитории, то прочитал их подряд, вместе с третьим.

«У меня задержка пятый день. И две полоски».

Юля-Юля-Юлечка… Светловолосая, маленькая, как девочка с советской открытки. Глазки голубые, носик вздернутый. Конфетка, лапочка, кошечка. На вкус сладкая, на ощупь мягкая. Покрывается румянцем, когда кончает, ойкает и смеется, счастливая, будто школьница, получившая пятерку за контрольную по тригонометрии.

Они даже познакомились на встрече выпускников. Ильдар столкнулся с приятелем по курсам иняза где-то в центре, а тот потащил его за компанию в бар, чтобы выпить и поглазеть на толстеющих одноклассниц разлива двадцать-десять. Вечер был дождливый, следующий день — выходной. Ильдар согласился, почти не думая, развлечения ради. Вошел в тесный прокуренный зал и сразу увидел ее.

Платье цвета сухого красного, локоны по спине аккуратными завитками. Говорила что-то подружке и сама смеялась, не дожидаясь реакции с другой стороны. Бывают люди, которые сияют особенным светом. Изнутри сияют. Освещая мир вокруг себя, как абажур из-под бумажного плафона — нежно-нежно, робко и тепло.

Юля была такой. В тот момент Ильдар не знал ни имени ее, ни возраста, ни родинки, что она прятала за правой мочкой, как горошинку под матрасом. Он просто уловил ее свет и поспешил на него. Бездумно, как оглушенный небесной вспышкой.

Приятель, Вадим, кажется, заметил его рассеянный взгляд первым. Хохотнул, прописал локтем между ребрами.

— Ты что поплыл-то? Сухомлину приметил? Она у нас последняя целочка, никому не дала до выпуска, видать, принца ждет. — Заржал еще громче и пошел к стойке заказывать бухло.

Но для Ильдара его больше не было. Не существовало просто. Весь мир сузился вокруг маленькой светловолосой девочки в бордовом платье. Она все болтала, смеялась, поглядывая по сторонам, видимо, ища знакомые лица. По Вадиму она скользнула скучающим взглядом, даже кивком его не удостоила. Ильдар хмыкнул: теперь понятно, откуда «последняя целочка» — Вадиму светлая девочка не дала, вот он и злится.

А кто бы не злился? Она была по-настоящему хороша. Точеная, хрупкая, теплая. Где взять решимости, чтобы подойти? Ильдар застыл на полпути к бару, чувствуя, как тонет. Даже воздух судорожно схватил губами, в этот-то момент девочка его и заметила. Улыбнулась широко-широко, как старому приятелю. По всем правилам эта улыбка должна была окончательно выбить из Ильдара дух. Но его внезапно отпустило. Стало спокойно и хорошо.

Правильно стало. Как и должно быть. Светлая девочка должна улыбаться ему при встрече. А он должен идти к ней через прокуренный зал, лавируя между другими, чужими людьми. Идти и улыбаться в ответ.

Он дошел, встал рядом. Уставился на нее, даже не пытаясь что-то сказать. Просто смотрел, как она румянится под его взглядом.

— Привет, — прошептала она, первый раз проигрывая ему. — Меня Юля зовут.

Ильдар кивнул, постучал по барной стойке и заказал ей еще вина.

В тот вечер они постоянно танцевали. Юля заливалась смехом, он молчал, первый раз жалея, что не курит. От ее тела рядом подкашивались ноги. Хотелось повалить ее на затоптанный пол, задрать платье, разорвать к чертям чулки и трахать-трахать-трахать, а потом сдохнуть от сотого по счету оргазма и щенячьего восторга, всеобъемлющего и полного. Хотелось подхватить ее осторожно, как китайскую вазу, унести прочь из бара куда-нибудь, где море целуется с небом, а луна рисует на волнах серебряную дорожку. И тоже сдохнуть, только от нежности и счастья.

А лучше все это сразу, одновременно.

Но Ильдар просто подливал ей вина, кивал в ответ на пьяненькие взгляды и тащил танцевать — в этом он нашел компромисс для обоих желаний.

Вадим подошел к нему дважды. В первый — сально посмеяться. И был послан. Второй — чтобы буркнуть что-то, набычившись. И был послан. Третьего раза не случилось. А может, Ильдар не заметил. К полуночи он уже плохо соображал.

Потому что в полночь Юля попросилась домой. Как Золушка, обеспокоенная скорым обращением в тыкву, она жалобно сморщилась и пролепетала ему на ухо:

— Я папе обещала.

От такого заявления обычно наступает скоропостижное похмелье, но Ильдар посмотрел в ее пьяные глаза и кивнул. Заказал кофе, вызвал такси, усадил в него Юлю, сунул водиле деньги и с жалостью захлопнул дверцу, уверенный, что на этом прекрасная их встреча закончится.

В жарком танцевальном вертепе они даже не успели толком поцеловаться. А на трезвую голову такие светлые девочки, как Юля, не целуются с парнями по имени Ильдар.

Он приехал домой, открыл дверь своим ключом, бесшумно прошел через комнату родителей, не включил свет в своей и просто рухнул на кровать, терзаемый сожалениями сразу всех порядков.

Юля позвонила ближе к вечеру. Первый звонок с незнакомого номера он проигнорировал, на второй осторожно ответил, ожидая услышать вежливое приветствие от сотрудника банка или косметического салона. Звонила она.

— Привет. — Голос был чуть хриплый, простуженный. — Это я.

И он тут же понял, кто. И она поняла, что он понял. Все сошлось.

— Я даже не знаю, как тебя зовут, — продолжила Юля и засмеялась. — Представляешь, как глупо?

— А как ты?..

Хотя спрашивать нужно было о другом, говорить о другом, а лучше — орать от счастья, пританцовывая, но человек обычно херит все лучшие моменты своей жизни. Правда, остается шанс, что так момент станет еще лучше.

— Я Вадику написала, спросила, с кем он вчера был. Я же видела, что вы вместе заходили…

— А он? — Целый ящик коньяка — вот что Ильдар теперь должен был этому придурку.

— А он номер прислал. — Юля совсем смутилась, но добавила: — Мол, это тебе в дар… Дурак такой, правда? Ладно, в подарок, но в дар-то почему?..

Даром, Дарчиком, Дариком она его и звала. Даже родителям представила так:

— Ма, па, это Дар. Мой парень.

Он мялся в дверях, нелепый в этих выглаженных песочных брюках, в этом джемпере, который, кажется, сел при стирке. А родители вежливо улыбались. Собственно, с ними проблем не возникло, хотя казалось бы. Она — светлая девочка, медалистка, будущий филолог, голубые глазки, нежная кожа цвета сливок. И он — смуглый, весь иссушенный памятью крови, которую сколько ни разбавляй, а она все равно аукается то в разрезе глаз, то в щетине, что начинает расти сразу после бритья, виднеется в хищном оскале, приходящем на смену улыбке, стоит перестать контролировать ее.

Но Юлькины родители понимающе кивали, уезжая на дачу по выходным. Отец жал руку при встрече, мама хлопала по локтю, мол, здравствуй-здравствуй. Юля светилась от гордости, посматривая на них, стоявших рядом.

Проблем со своими предками Ильдар не ожидал. Но они появились. Не при Юльке, конечно — для нее был разыгран спектакль восточного радушия. Мало что плов руками не ели. Но стоило двери за ней закрыться, как мать поджала губы и ушла греметь тарелками в кухне. Отец кашлянул раз-другой, рухнул на диван и выжидательно уставился на Ильдара.

У них в семье всегда так было. Мама делала вид, что она — покорная восточная женщина, хотя была русской, до смешного, до нелепого русской — с овальным лицом, светлыми тонкими волосами и конопушками. Отцу приходилось отыгрывать роль сурового хозяина, хотя он был преступно мягким. Повзрослев, Ильдар нашел подходящее определение — мягкотелый. Рыхлый, с нависающим животом, даже взгляд, и тот заплывший.

Больше остального Ильдар боялся однажды стать им — своим отцом. Осесть в Подмосковье, вкалывать в курьерской службе — от водилы до координатора, от координатора до руководителя. Унылый офис, грязные машины, тухнущие грузы. А дома — тупой блеск телевизора, жирная еда, пиво по вечерам субботы. Ильдару хотелось спросить отца, как же он увяз в этом, ведь был же когда-то молодым и ретивым, ведь хотел же чего-то. Ну ведь хотел?

В тот вечер, закрыв за Юлей дверь, Ильдар не был готов услышать хлесткую правду, но услышал.

— Так, сын… — покряхтел, собрался с мыслями отец. — Девка она красивая, дело молодое.

Ильдар залился глупейшей краской, будто не студент четвертого курса, а пацаненок с продленки.

— Нет, ты послушай. — Отец нахмурил густые брови и стал похож на торговца с овощебазы. — Главное, глупости не твори. Сам знаю, раз-раз, не успел, да и ладно. Не ладно. — Кашлянул, смущенный своим внезапным запалом. — Если залетит, никуда не денешься. От нее не денешься, от этого всего не денешься. Понял?

Их глаза встретились. Первый раз Ильдар понял, как похожи они с отцом и как не похожи. Восточная кровь, размытая матерью, сделала Ильдара куда красивее отца, но суть было не спрятать даже этой горячей смесью. Поверни дорожка не туда, и отцовское место на продавленном диване у вечно включенного телика станет принадлежать Ильдару. Пусть не в этом доме, пусть в другом, но он легко повторит этот путь. Несчастливый путь.

Конечно, в сердце звенела обида. Юля — она не такая, как мать. Да и признать себя плодом неудачного случая было совсем уж несладко. Но отцовские тоскливые глаза говорили куда красноречивей всех его юношеских обид. Потому Ильдар молча кивнул, обещая себе, что никаких осечек не будет.

Их и не было. Шел второй год спокойной жизни. Встречи, свидания, не слишком частый секс — чем реже, тем горячее, — кафешки, бары, танцы, переписки, звонки, легкие ссоры. Все как у всех. Ильдар заканчивал универ, в мае предстояло сдавать диплом по банковскому делу. Его потряхивало от предвкушения невероятной свободы выбора. Хороший вуз, достойные результаты, успешная практика. И Юля-Юля-Юлечка. Вся такая же светлая, смешливая. Она не давила, не требовала лишнего, даже не дулась никогда и уж точно не трепала нервы. Конечно, ей он в этом не признавался, но сам отлично понимал, что любит ее именно за эту ненапряжность. С Юлей всегда было просто.

До вчерашнего полудня.

Глупый вечер в конце того месяца. Он сидел в кафе у Юлькиного универа, пялился в ноут, редактировал третью главу диплома. Юлька опоздала, пришла взвинченная ссорой с куратором, что-то говорила, сама себя перебивая, а он не слушал. Злился даже, что она его отвлекала. Хотел уехать домой, но Юля совсем расклеилась, начала хлюпать, пришлось обнять ее, поцеловать в пахнувшую шампунем макушку.

— Проводишь? — попросила она, когда наконец собрались по домам.

Ильдар чуть было не отказался, но слишком уж Юлька была печальной. Шли в молчании и очень быстро, будто кто-то за ними гнался. Мокрый октябрь. Ильдару стало жарко, он расстегнул куртку, Юля хваталась за него вспотевшей ладошкой, и это немного раздражало, как с ребенком идешь, запыхавшимся от ходьбы.

Он вообще необъяснимо злился на нее весь вечер, хотя она была печальной и тихой. Наверное, Юля это почувствовала, потому и потащила его к себе. Они поднялись на пятый этаж в скрипучем лифте, зашли в квартиру, пустую, темную, и Юля с порога начала раздеваться.

— Только быстро, — прошептала она, проводя потной ладошкой по его щеке. — Мама скоро с работы придет.

Это было очень нелепо. Ильдару и секса-то не хотелось, насколько его вообще может не хотеться. Но отказаться даже в голову не пришло. Конечно, он ответил на поцелуй, конечно, тут же завелся, конечно, начал ощупывать знакомое худое тело, конечно, встал у него, стоило ей застонать.

Они стянули обувь и куртки, прошмыгнули по коридору в Юлину комнату и рухнули на разложенный диван. Ильдар успел стянуть с нее тонкую блузку, просунуть руки под кружевной лифчик, стащить его и сжать пальцами тугие соски, когда в голове молнией пронеслось, что к встрече сегодняшней он не готов. Пачка презервативов закончилась в прошлый раз, новую он просто не успел купить, не рассчитывая, что перепадет так скоро. Таблетки Юля не пила, боялась, что заметит мама, как бы глупо ни звучало это, когда ты студентка третьего курса, а парня домой привела еще на первом. По этой же причине презиков в ее комнате не хранилось.

— Погоди, — задыхаясь, отстранился Ильдар. — Погоди-погоди…

Юля непонимающе вскинула на него глаза, чуть мутные, масляно блестящие от возбуждения.

— У меня с собой нет… — Он откинул голову на подушку и попытался восстановить дыхание. — Черт, а…

Юля нависала над ним, продолжая тереться бедрами о низ его живота. Джинсы стали нестерпимо тесными.

— Перестань, — попросил Ильдар, пытаясь спихнуть ее.

Юля закусила губу, медленно расстегнула пуговицы его рубашки, выгнулась, опуская свой плоский живот к его животу, свои маленькие груди ему на грудь.

— Давай без, — прошептала она и поцеловала ямочку между его ключиц.

— Нет. — Ильдар еще пытался сопротивляться, понимая, что проиграл.

Юлька никогда не брала на себя инициативу. Откликалась на его прикосновения, но как-то рассеянно, между делом, отдаваясь лишь для того, чтобы порадовать. То ли стресс на учебе, то ли скорый приход мамы, но в тот вечер она просто слетела с катушек. Ильдар не сумел ее образумить. Не смог заставить себя сделать это.

Кем нужно быть, чтобы остановить девушку, опускающуюся поцелуями от твоей шеи вниз к животу и дальше? Кем нужно быть, чтобы не позволить себе войти в нее, такую жаркую, такую жадную? Кем? Уж точно не Ильдаром.

Когда Юля, насквозь мокрая, слезла с него и рухнула рядом, он был готов расплакаться. Если бы мог, то умер бы прямо там, чтобы навсегда остаться в этом моменте наивысшей пустоты внутри и снаружи. Он почти заснул, но Юлька растормошила его, засуетилась, собирая вещи, раскиданные то тут, то там, и вытолкала за порог, неловко чмокнув на прощание в щеку, будто стесняясь произошедшего. От нее пахло сексом.

Ильдар думал об этом всю ночь. А утром Юля прислала ему сообщение.

«Вчера было жарко. На всякий случай выпила таблетку, не парься».

Смайлик с красными щечками выдал все ее смущение. Ильдар еще умилился, какая все-таки она милая у него. И забыл, напрочь забыл об этом.

А потом как обухом по голове: «У меня задержка пятый день. И две полоски».

Он знал, как должен поступить. Прямо из универа поехать к ней, обнять крепко, вдохнуть запах ее волос, утереть слезы, сказать, как любит, сказать, что они со всем разберутся. И все будет хорошо. Дальше — разговоры с родителями. С ее, с его. Потом все вместе. Нужно будет решить, когда им расписаться, где им жить после, а главное, на что.

Диплом сдавать через пять месяцев. Юлька уже будет на седьмом. Конечно, он сдаст и тут же выйдет на работу, первую попавшуюся. Не до выбора. А ведь планировал устроиться в Москве и переехать. Снять квартиру, может, взять кредит на первое время. Развернуться, в общем. Есть ли место для Юли в его прекрасном далеке, он не думал. Просто не нашел времени для этих мыслей. Все бы решилось само. Вот оно и решилось. Блядь.

Конечно, Ильдар ее любил. Нежно, даже трепетно. Но любовь эта не обязывала к вечности, поделенной на двоих. А вот маленькая жизнь, пятую неделю живущая в Юле, обязывала. Еще как. Обязывала к семье. К ипотеке. К скучной работе, вечной нехватке денег и развлечений. К телевизору, к вечерним ток-шоу и пиву по выходным. Это могла быть счастливая жизнь, только Ильдар ее не выбирал.

— Если залетит, никуда не денешься. От нее не денешься, от этого всего не денешься. Понял? — говорил ему мудрый папа.

— Перестань, — попросил Ильдар.

— Давай без, — уговаривала Юля.

Сука. Сука. Сука! Это она виновата, это она его заставила! Это она! Это она сделала! Это она разрушила всю их жизнь, которая и начаться-то еще не успела.

Ильдар метался на простынях, его душили ярость и страх, злость и вина. Стены сужались, потолок так и норовил задавить Ильдара под собой. Ему нечем было дышать, его сотрясал озноб, спина была липкой от холодного пота. Тошнота плескалась в желудке, горчила во рту.

Сука! Сука! Сука!

Вот они какие, бабы. Вот, что им нужно! Залететь, застолбить себе мужика, начать вить гнездо на камнях, чтобы потом всю жизнь требовать новых веток.

Теперь светлая девочка Юля виделась Ильдару опасной расчетливой бабой. Полтора года она прикидывалась овечкой, чтобы одним махом пришпилить его к себе, как жука прикрепляют булавкой к сукну.

В шесть ноль-ноль телефон завибрировал снова. Экран зажегся, рассекая темноту спящей комнаты. Ильдар потянулся к тумбочке, дрожащими пальцами нажал на квадрат сообщения.

«Дарик, мне очень страшно. Ответь, пожалуйста».

Когтистая лапа перехватила горло. Щеки запылали от стыда. Где-то там, недалеко от ревущего МКАДА, лежала на собранном диване Юлька, смотрела в слепое окно и глотала слезы. Что-то живое барахталось в ней, маленькое, невидимое глазу, но живое. Ильдар даже представить не мог, как жутко ей было сейчас, пока он тут захлебывается от жалости к загубленной своей судьбе.

Руки потянулись набрать эсэмэску.

«Маленькая моя, любимая, все будет хорошо, мы найдем выход…» — написал он и не отправил.

Рыхлый, безнадежно несчастный отец спал за стеной, распластавшись на полуторной тахте, как мертвый кит. Рядом с ним похрапывала мама, которая, наверное, была не счастливее его. И сам он, Ильдар, уже ступил на их путь тотального несчастья. Даже вторую ногу занес вот этим самым сообщением.

Нет. Нет. Нет!

Ему хотелось орать, биться о стены, крушить мебель. Ему хотелось вырваться из клетки, в которую загнала их Юлькина беспечность. В этот самый момент он окончательно и бесповоротно переложил всю вину за случившееся на ее тонкие плечики.

— Я же сказал тебе тогда, не надо! — беззвучно проговорил он в потолок. — Ты должна была хоть таблетку выпить! Дура!

Потолок молчал.

— У меня есть деньги, я переведу тебе, пока можно еще… избавься! — Последнее слово далось с трудом.

Потолок равнодушно белел.

— Я не готов! Я не могу! — почти жалобно зашептал Ильдар. — Мне и так будет сложно выбиться… А если семейный! Да кому я нужен с таким прицепом?

Потолок покачнулся, когда Ильдар вскочил на ноги. Последний аргумент стал решающим. Таким, как он, в Москве непросто. Обрусевших не берут в общины, не считают братьями, перед ними закрыты двери и тех, и других. Но если уж пробиваться, то налегке.

Ильдар натянул штаны и свитер, прикинул, во сколько отходит первый автобус, проскользнул мимо спящих родителей и выскочил в коридор. Обувался он в темноте, боясь зазвенеть ключами. Мать спала очень чутко. Но обошлось. Это показалось Ильдару хорошим знаком.

Уже подходя к остановке, он набрал-таки сообщение, аккуратно удалив прежний текст.

«Встретимся через час в Маке у метро».

Юля ответила сразу же.

«Хорошо».

Ильдар представил, как она гипнотизировала телефон, сжимая его во влажной ладошке. Стало тошно. Но он прогнал эти мысли прочь. В бой идут налегке. Его жизнь будет боем, который он выиграет. И уж потом наступит время для семьи и детей. Он же, по сути, не против детей. Просто все хорошо в свое время. Юля поспешила. Это ее ошибка, которую придется исправить. Как можно скорее.

В автобусе тут же началась давка, Ильдар шмыгнул по проходу, забился в угол у окна и притих. Теперь ему казалось, что все девушки кругом смотрят на него с голодным интересом. Оценивают его, заглядываются, обдумывая, а что за генофонд носит он в себе. Была бы возможность, и в трусы бы залезли, чтобы проверить способности. Суки.

Ильдар съежился, уперся взглядом в окно, дожидаясь, когда автобус наконец поедет. На улице было темно, салон отражался в стекле, как в зеркале. Когда между кресел покатился розовый шар, Ильдар сразу понял, что вселенная решила его добить. Очень беременная девица, на вид ровесница Юльки, требовала уступить ей место, остановившись у ряда, где спрятался Ильдар. Его соседка, бледная как смерть, в сером пальто, принялась отбрехиваться, зло дергая плечом, будто под лопаткой у нее засело что-то острое.

Нужно было встать, уступить место и беременной, и бледной. Но Ильдар сидел, старательно не прислушиваясь к ругани. Там уже препирались, зло выкрикивая первые оскорбления. Потом послышался трагический всхлип. Ильдар пошарил в кармане, отыскал наушники и с облегчением отгородился от мира. Играло что-то электронное, случайно предложенное музыкальной сетью. Никакой смысловой нагрузки, ни единого шанса для мыслей. Ритм, синтезированные звуки, полнейшее ничего.

Да только телефон в руках стал бомбой замедленного действия. Руки сами потянулись к поисковику. Пальцы сами погуглили аборт на раннем сроке. Глаза сами пробежались по строкам, изучая возможности и варианты. Никогда еще Ильдару не было так гадко. И страшно так не было. Но самым жутким оказалась слабая, задавленная совестью радость, что все это его заденет лишь по касательной. Не ему садиться в гинекологическое кресло, не ему выбирать, как все произойдет, не ему истекать кровью, не ему выгонять из тела новую жизнь. Не ему. Господи, если ты есть, спасибо тебе.

Когда водитель потребовал оплатить проезд, и все разом зашевелились, Ильдар вынырнул из странной своей молитвы, как из ледяной полыньи. Схватил воздух ртом, огляделся. Бледной в сером пальто рядом уже не было. Теперь соседнее место занимал мужик в плаще как у маньяка. Он сидел вполоборота, разговаривая с кем-то позади себя. Ильдар мельком оглянулся, успел заметить серое сукно и короткую стрижку — ага, вот куда делась бледная. Поискал глазами розовый шар: беременная сидела через ряд впереди, хлюпала покрасневшим носом.

Рокировка успела произойти, пока Ильдар барахтался среди ссылок на клиники, а теперь все искали по карманам мелочь и просили ее передать. Триста сорок девятый маршрут дешевизной не щеголял. Народ всегда жаловался на тарифы, но исправно платил. У Ильдара была скидка по студенческому, но тащиться и показывать его совершенно не хотелось. Он отыскал в кармане мелочь, отсчитал семьдесят шесть рублей и протянул мужику в плаще. Тот сидел у прохода, так что передавать оплату выпадало ему.

Мужик уже отвернулся от девицы в пальто и как-то странно обмяк, упершись затылком о сидение. Лицо его стало серым, как листок дешевой бумаги. В одной руке он сжал два мятых стольника, другой царапал обивку сиденья. Ильдар хотел было ссыпать ему мелочь, но мужика затряс озноб. Точно больной какой-то. Только заразиться не хватало.

Ильдар наклонился вперед, чтобы предложить свои деньги сидящим впереди него, но мужик слабо дернулся, мол, на вот, бери. Пришлось взять. Шершавая, будто стертая кожа чужих пальцев больно царапалась. Ильдар выудил стольники, стараясь не дышать, надеясь, что это спасет его от невиданной заразы, делающей мужика похожим на ходячий труп.

Мысль, что нужно прямо сейчас вытереть руки салфеткой, лучше незаметно, но вообще плевать, стала последней до того, как Ильдара скрутило в морской узел. Что-то вдруг лопнуло внизу живота. Что-то инородное зашевелилось там, забилось, как рыбка, выловленная сачком. Ильдар попытался закричать, но крик не шел. Нечему было кричать. Не было больше Ильдара. Была только боль. Неопознанная, незнакомая, страшная боль где-то под пупком.

Ослепительная волна в одно мгновение заполнила все тело, все мысли, все желания. Не стало автобуса, мелочи в руке, Юльки, ребенка, клиник и абортов. Осталась лишь боль, пульсирующая в такт сердцу, с каждым ударом бьющая все сокрушительней.

Ильдар не мог вздохнуть, ему казалось, что он истекает раскаленной кровью, что в самое нутро его вонзили ржавый крюк, а теперь крутят, медленно извлекая внутренности на свет божий. Ильдар схватился за живот рукой, чтобы вся эта требуха не посыпалась на пол.

— Передавать будете? — донеслось с переднего сиденья.

Ильдар попытался вдохнуть для ответа, попросить помощи, закричать хотя бы, но из груди вырвался чуть слышный хрип. Под рукой разрывался все новой и новой болью живот. Что там? Аппендицит? Должно болеть справа, а болит всюду. Внезапное воспаление? Перитонит? Камень из почки выходит? Ильдар судорожно перебирал варианты, ни один не отозвался в нем узнаванием. Только страшные картинки из гугла, где несуществующего еще ребенка высасывают из истерзанной матки инструментами, достойными пыточной комнаты. Стоило вспомнить о них, как боль умножалась в сто тысяч раз, становясь настолько большой, что просто не помещалась в животе Ильдара, в этом автобусе, в городе этом, на всей планете.

«Психосоматика», — подумал Ильдар и тихонечко выдохнул.

Это ж надо таким восприимчивым быть. Глупо как. А ведь и правда поверил, что сейчас умрет. Взял и напридумывал себе аборт, прямо на живую, одной фантазией. Идиот.

Ему даже стало легче, он нашел в себе силы поднять голову, сфокусироваться на том, кто тянул к нему руку, мол, давайте уже оплату. Сунул стольники от мужика, ссыпал свою мелочь. Почувствовал, как пальцы его мазнули по холодной женской ладони и порадовался, что может чувствовать что-то, кроме боли.

А потом наступил конец света. Стоило только подумать, что вся эта ерунда — выходка измученного стрессом мозга, как ржавый крюк под пупком раскалился добела. Ильдар даже услышал, как зашкворчало там, уловил запах паленой плоти.

«Возможные кровотечения прижигаются в процессе абортирования», — услужливо вспыхнуло в памяти.

Если бы Ильдар мог, он бы завизжал. Забился бы, завопил. Но для крика нужно дыхание, дышать же Ильдар разучился.

Настя Бехчина

Детство свое Настя помнила смутно. Образы наплывали друг на друга замыленные, как неудачное фото. Колючее шерстяное платьице в серую клетку. Славная кошечка, которую Настя потянула за хвост, а та ощерилась и ударила лапой, резко и страшно. Прозрачное зимнее солнце, что прорывалось через окно, рисуя на маминой кровати четкую полосу. Рисовая каша в детсадовской столовой: она отливала жемчугом, ее было вкусно есть с бутербродом — сдобная булочка и кусочек масла. Настя даже не была уверена, что обрывочные эти кадры принадлежат ей, скорее сборная солянка из советских фильмов и чужих воспоминаний.

Но одно из них точно было ее собственным. Раннее утро, мама собирает Настю в школу. По экрану пузатого телевизора бежит нечеткая картинка новостей, но мама их не слушает. Она натягивает на Настю темно-синие зимние колготы. Настя лежит на диване, опираясь спиной на мягкую подушку, Насте очень хочется спать, но мама хмурится и просит тянуть носок. Одним плечом она прижимает к уху массивную черную трубку. На другом конце — чуть визгливый голос тети Тани. Мама слушает ее, покачивая головой, будто движение это может передаться невидимому собеседнику.

— Ну, сама знаешь, — говорит мама. — Мужика нужно держать. Окольцовывать его надо, мужика этого, Тань. Бабой родилась, бабой и будь.

Настя тянет носочек, и он тонет в синеве растянутой колготы.

— Ага, — поддакивает мама, хватая Настю за вторую ногу. — Дуру не надо из себя строить, фифу. Она ему что, не давала, видать? Вот и ушел. А кто подобрал, с того спросу нет.

Фырчит, довольная своей решительностью.

— Ой, Танька, я б сама его подобрала. Мужик как мужик. Не пьет же, да? Воооот…

Настя слушает маму, застегивая на поясе черную юбочку.

— Не будь дурой. И мужика держи, — подводит итог мама и прощается с тетей Таней.

Это «не будь дурой» запомнилось Насте ярче всего. Она и не поняла его толком, но запомнила. А потом, когда повзрослела, то и «держи мужика» пригодилось. За это время мама успела побыть дурой трижды, трижды упуская из своих рук хороших мужиков.

Первый — Олег Васильевич — носил смешные усы и при каждой встрече дарил Насте оранжевые мандарины. Кислые и с косточками. Но мама учила всегда радоваться его гостинцам. У второго — Алексея Геннадьевича — была своя дочка, о которой он любил маме рассказывать — громко, чтобы Настя слышала. Его Верочка и на пианино играла, и на олимпиаде по природоведению взяла гран-при, и даже крутить ей локоны не нужно было, она с рождения носила их копной. Алексей Геннадьевич пробыл с Настиной мамой недолго, вернулся к маме Верочки. Видимо, та была не дурой.

Третий пришел в их дом, когда Настя заканчивала девятый класс, ушел — в конце ее второго курса. Валентин Сергеевич любил подолгу стоять на балконе в семейных трусах, осматривая двор гордым взглядом, будто все это возводилось его большими волосатыми руками. Он много говорил, громко ругался с телевизором, но в целом был хорошим мужиком. Работал, не выпивал, даже отвез Настину маму в Сочи. Году к четвертому их совместного житья мама совсем расслабилась. Начала придираться и спорить, научилась греметь посудой и презрительно цокать языком. А потом в контору, где трудился Валентин Сергеевич, устроилась молодая Леночка. Леночка дурой не была. Так дом покинул третий мужик.

После него Настина мама решила, что никаких больше мужиков у нее не будет, время ждать внука.

— Не будь дурой, доча! — хмурясь, бубнила мама, когда Настя прибегала из универа, полная мыслей, надежд и непрочитанных книг. — Горбатишься до утра над тетрадками, зрение сядет, кому очкастая нужна будешь?

Настя привыкла маме верить. Мама никогда ее не подводила. Они всегда были вдвоем, даже в годы Валентина Сергеевича. Мама умела вылечить любую болячку, мама знала, как решаются уравнения по тригонометрии, мама плела красивые косы, гладила платья и целовала на ночь, как бы сильно они ни ссорились днем. И, если мама считает, что очкастой Настя никому не будет нужна, что ж, Настя пойдет к врачу, проверит зрение и перестанет готовиться к сессии по ночам.

На следующий день Настя вошла в приемную офтальмолога, заняла очередь и углубилась в изучение брошюр, щедро раскиданных на столике в приемной.

— Анастасия Ивановна, возьмите талончик, пожалуйста. — Голос медсестры, сидевшей за стойкой у входа, заставил Настю поднять голову.

Больше, чем быть дурой, Настя ненавидела мешать другим работать. Она вскочила с диванчика и ринулась за талоном. В этот момент дверь кабинета распахнулась. Настя шарахнулась в сторону, но было поздно.

Парень, шагнувший в приемную, сбил ее с ног, но тут же легко подхватил, останавливая позорное падение. Настя посмотрела в его широко распахнутые глаза человека, которому только что насильно расширили зрачки, и подумала, что за талончиком она сегодня не пойдет. Не такая уж она и дура.

Игорь извинялся все их недолгое свидание в ближайшем кафе. Настя улыбалась в высокую пенку взбитого молока и почти не слушала, что он там говорит. Рассматривала его короткую стрижку, рубашку с закатанными рукавами и аккуратные пальцы, в которых он крутил ложку, перед тем как помешать сахар в чае.

Не быть с ним дурой оказалось очень легко. Не звонить первой, но всегда отвечать на его звонки. Не требовать совместных выходных, но самой быть свободной по вечерам. Улыбаться его друзьям, но не заводить с ними лишних разговоров. Не хвататься за него на улице, не рассчитывать на особую поддержку, потому что сама виновата, он же говорил. Это касалось простуды, проваленного экзамена и ссор с мамой. Настину маму Игорь любил. Чувство это было взаимным.

Они часто сидели за столом все вместе — Игорь во главе, Настя по правую руку, мама по левую — и разговаривали. Чаще всего об Игоре. О том, что в банке его не ценят, но это потому что дураки. О том, как ловко он закрыл квартал, всучив кредиты с высокой ставкой там, где можно было бы и подешевле. О том, какая ужасная погода, и вот бы вы, Елена Сергеевна, связали мне шарфик, мы еще схему в прошлый раз рассматривали, ну такая красота.

С Настиной мамой Игорь был ласков и нежен. С Настей требователен, но справедлив.

— Настен, ты б приоделась, что ли? — попросил он на третий месяц их встреч.

И Настя легко отказалась от любимых кусачих юбок ниже колена — чистая шерсть, тепло и спокойно. На дальнюю полку ушли свободные платья, удобные ботинки и даже россыпь медных колечек.

— Давно пора было, — ворчала мама, отсчитывая деньги для обновок. — Спасибо Игорьку, вразумил тебя, а то ходишь старой девой…

В новых шмотках было неуютно, но Настя терпела. Помнила, что главное — не быть дурой. Дурой не быть.

О ночных подготовках к сессии пришлось забыть, как только Игорь переехал. Теперь спать они уходили не позже одиннадцати, чтобы вставать в шесть тридцать и завтракать вместе, как настоящая семья. Готовила им мама, румяная и довольная. Ей снова было о ком заботиться. Она жарила яичницу, пекла оладушки и пышные омлеты. Подкладывала на тарелку Игоря лучшие кусочки и осторожно замечала:

— Совсем бледный стал, Игоречек, надо отдыхать…

Игорь деловито расправлялся с завтраком, кивал, соглашаясь, мол, да, но отдых нам только снится. Настя не смотрела на них, намазывала масло на подсушенный хлеб и отчаянно хотела спать. Ей было скучно. Ей постоянно было скучно. Скучно покупать обтягивающие кофточки, скучно ходить на дурацких каблуках, скучно смотреть идиотские фильмы с Игорем, скучно гладить его рубашки с мамой. Она еще не успела выйти замуж, а семейная жизнь ей уже осточертела.

Покончив с завтраком, Игорь натягивал выглаженную рубашку, целовал Настину маму в щеку, ждал, пока Настя обрядится в куцее холодное пальто, засунет ноги в сапоги с вычурным, пошлым каблуком, и закрывал дверь своим ключом. В молчании они шли до остановки, в молчании садились в автобус, в молчании ехали по триста сорок девятому маршруту. Игорь выходил за две до конечной, пересаживался на маршрутку, которая везла его в типовое отделение типового банка. Настя научилась узнавать окрестности по деревьям. Сразу за поворотом стояли три худые березки, потом проплешина, потом еще две. Тут Игорь кричал водителю, поднимался, скоро прикасался губами к Настиным губам и выскакивал наружу.

Этот момент, когда его спина скрывалась за дверью автобуса, был лучшим моментом всего дня. Наконец Насте переставало быть скучно. Рука сама лезла за пазуху, выуживала телефон и набирала первое за день сообщение.

«Ты едешь?»

«Я еду, а ты?»

«И я».

Лариса Кузнецова в одинаковой мере ненавидела свое имя и фамилию. Она грязно ругалась, когда обсуждала политику, курила толстые сигариллы и пахла чем-то острым, мужским и стыдным. Аспирантка факультета политологии, презирающая науку, которой собиралась посвятить всю свою жизнь, Лора любила лысых кошек и крепкий сухой мартини.

Все это Настя узнала в первый же день знакомства, просидев с Кузнецовой бок о бок три часа на подоконнике в университетском туалете. Лорка курила и качала головой: ну и дура ты, Бехчина. Настя и сама не поняла, как же так вышло, но рассказывать ей о скучной своей жизни было совсем не скучно.

Вначале, когда Лорка нашла ее рыдающей в грязной кабинке, Настя до ужаса испугалась. Кузнецова распахнула дверцу, разразилась ругательствами и принялась вытаскивать упирающееся, мокрое от слез тело, попутно осматривая запястья на наличие порезов.

— Совсем поехавшая? Чего рыдаешь? Слышь, а?

В ответ рыдания только усилились. Настя просто не могла остановиться, задыхаясь в истерике. Тогда Лорка потащила ее к раковине, открыла вентиль и принялась плескаться холодной водой. Настя икнула, вдохнула воды, закашлялась, начала отплевываться. А когда наконец сумела вдохнуть, с удивлением поняла, что успокоилась.

Лорка смотрела на ее страдания, закуривая сигаретку.

— Ну, полегчало?

Настя поглядела на себя в зеркало. Глаза опухли, нос покраснел, по щекам синели разводы потекшей туши. Игорек на восьмое марта подарил им с мамой абонемент на мастер-класс по визажу. Маме обучение далось куда лучше, но Настя тоже старалась соответствовать.

— Эй, на борту, у тебя спрашиваю — полегчало?

Пришлось отвечать.

— Да, спасибо.

Лорка коротко засмеялась и выпустила изо рта облако вонючего дыма.

— Ну шик. А чего стряслось-то? Жизнь — говно невыносимое?

Настя коротко покачала головой. Ее жизнь была вполне себе терпимой — есть где жить, есть с кем спать, есть чьими оладушками завтракать. Просто скучно очень. По тому, как удивленно округлились щедро подведенные глаза сидящей на подоконнике, Настя поняла, что последнее она произнесла вслух.

— Садись давай, расскажешь, как это — «скучно жить», — предложила Лорка, растягивая накрашенные алым губы. — Ни разу не пробовала.

С того дня прошло почти полгода. А если точнее, сто пятьдесят шесть дней, сто пятьдесят шесть встреч. Вначале на холодном подоконнике туалета между парами, потом на диванчиках Шоколадниц и Кофе-Хаусов. На семьдесят третий день Лорка позвала к себе.

Настя вообще была помешана на цифрах, но тут особенный случай. Каждый их час, вырванный из скучной жизни, наполнялся невыносимой остротой ощущения момента. Секунда длилась целыми сутками. Настя успевала прожить век, пока Лорка прикуривала толстую сигаретку и делала первый, самый сладкий затяг. Она смотрела через стекла очков в строгой черной оправе, выпускала дым и слушала Настю, и смеялась над ней, и говорила сама, и снова слушала. И все это была жизнь — огромная, как сердце Лорки, раздающей приговоренных к усыплению котов по знакомым, яркая, как ее помада, острая, как духи, кружащая голову, как все ее присутствие рядом.

В тот день они сидели в дальнем углу очередной кафешки. Свободных мест почти не было, замученный официант втиснул их на узкий диванчик, спрятанный от основного зала большой пальмой. Настя сходу принялась жаловаться на маму, которая всюду совала нос, делая сосуществование невыносимым.

— Я говорю Игорю, ну давай съедем! У меня же стипуха и репетиторство, у него зарплата хорошая. Снимем однушку, да хоть комнату. Главное, сами. Одни.

Лорка молчала, стуча короткими ноготками по столу, запрет на курение в кафе резал ее по живому.

— А он, представляешь, не хочет! Мы без нее не справимся, говорит. Она без нас зачахнет! Мы не можем так с ней поступить! — Настя сделала глоток имбирного чая, пропустила через себя горечь. — Причем, это ночью было. Дверь закрытая, все дела. А угадай, что утром?

— Что? — как-то нехотя спросила Лорка.

— А утром мама со мной не разговаривала! Нет, ты представь, она подслушивает, о чем мы говорим! — Настя поймала рассеянный Лоркин взгляд и осеклась. — Тебе скучно, да?

— Уж не скучнее, чем тебе с ними.

Подняла пузатый бокал, допила последний глоток белого полусладкого, осторожно поставила на стол, провела языком по зубам, стирая остатки помады. Выдохнула глубоко-глубоко, будто все это время, пока Настя рассказывала ей о прилипчивой матери, мешающей счастью, Лорка не могла вдохнуть, а теперь, когда воцарилась тишина, воздух снова стал пригодным для дыхания.

— Ты же понимаешь, что мать твоя влюблена в Игоречка вашего золотого? — спокойно, как о смене погоды, спросила она, рассматривая царапины на столешнице через прозрачное дно бокала. — Как кошка влюблена, как сука последняя. Ты же не дура, Настька, ты же давно все поняла.

Теперь нечем дышать стало Насте. Она распахнула рот, чтобы засмеяться, чтобы перевести все в глупую шутку, но не сумела. Это вышло бы фальшиво, это вышло бы скучно. Тогда Лорка встала бы с дивана, выбралась бы из их угла и скрылась бы за пальмой, чтобы никогда больше не курить в туалете между парами. Настя была не дура, она понимала, что этого ей не вынести. Нужно было ответить. Нужно было найти слова.

Лорка выжидающе смотрела на нее. В отличие от Насти, она не нуждалась в словах. Диван скрипнул, когда Лорка приблизилась совсем близко — настолько, что ее острыми мужскими духами в одно мгновение пропах весь мир. Они целовались, задыхаясь от осознания правильности того, что делают. Все оказалось очень просто. Просто их губы идеально подходили друг другу. Просто их дыхания смешивались в невыносимо пьяный, немыслимо сладкий дурман. Просто семьдесят третий день стал днем, когда Настя поняла, как это, когда тебе совсем, ну вот ни капельки не скучно.

Позвонить домой она смогла ближе к полуночи. С наброшенным на голое тело скандинавским пледом вышла попить воды в Лоркину кухню, увидела на плите сковороду и ахнула от ужаса, вспомнив мамины завтраки. Выскочила в коридор, чуть не раздавила спящую на ворохе вещей лысую кошку, отыскала сумку и дрожащими руками включила телефон. Два осторожных пропущенных и одна-единственная эсэмэска от Игоря. Она пропала на добрых четыре часа, не пришла домой к ночи, а мир не рухнул! Никто не вызвал МЧС, никто не начал обзванивать морги. Ей два раза позвонили и бросили одно сухое сообщение: «А ты вообще где?»

Сжимая в кулаке телефон, Настя вернулась в кухню. Лорка уже была там — курила в распахнутую форточку. Услышав шаги, она не обернулась, спросила с напускным равнодушием:

— Такси вызвать?

В горле свербило от внезапно полученной свободы: вместо ответа Настя наскоро набрала эсэмэску, мол, все хорошо, осталась у подруги, телефон сел, буду завтра, шагнула к подоконнику, уселась рядом с Лоркой и накрыла ее узкие плечи пледом.

— Не надо такси. Я же не дура.

Она правда больше не была дурой, но и махом разорвать старые связи не сумела. Перевозила к Лорке вещи, гладила за голым теплым кошачьим ухом Жужу, училась готовить завтраки не хуже маминых, но все тайком. Все украдкой. Лорка злилась, курила все больше, худела и чахла.

— Что за детсад, Бехчина! — твердила она. — Скажи ты им уже! Пусть трахаются без зазрения совести!

Настя морщилась. Она верила каждому Лоркиному слову, кроме тех, что та отпускала в адрес романа мамы с будущим зятем. Думать о таком было невыносимо, представлять — тошнотворно. Но, в очередной раз сочиняя причину внезапной ночевки у подруги, она ловила то облегченный мамин вдох, то быстрый взгляд Игоря в сторону тещи. Они не спорили, не дознавались, где Настя пропадает. Они ничего не предпринимали. Они держали Настю за дуру так же, как делала их дураками она.

— Это не здорово, Насть, — повторяла Лорка, а Настя кивала, но продолжала юлить и оттягивать момент, когда придется вскрывать правду, как воспаленный нарыв.

На сто пятидесятый день Лорка взорвалась. Она кричала, что не хочет больше ни часа участвовать в этом фарсе, что сама уже сходит с ума, а на Настю ей так и вовсе жалко смотреть.

— Дура! Дура последняя, — бросила она и с силой затушила сигарету о подоконник, оставляя на нем жирный горелый след. — Скажи им! Скажи сегодня же! Иначе я все… — Запнулась, зло всхлипнула. — Если не скажешь, я сливаюсь. Не могу так больше, поняла?

Настя подошла к ней сзади, обняла дрожащее острое тело.

— Неделя. Дай мне неделю, хорошо?

Лорка застыла в объятиях, будто каменная, но все-таки кивнула.

— Только не приходи, пока не решишь там все, ладно? — тихо попросила она. — Если вернешься, то насовсем.

Настя почувствовала, как закипают слезы, но расплакаться вот так, жалобно выскуливая себе прощение, когда измучил до крайности самого лучшего на свете человека, было подло. Она быстро прикоснулась губами к острому позвонку на узкой спине, оторвала от пола пудовые ноги и вышла из квартиры, не разрешив себе обернуться, даже когда обиженная невниманием Жужа жалобно мяукнула ей вслед.

Неделя дома обернулась адом. Посвежевшая в ее отсутствие мама осунулась и вернула себе все исчезнувшие было годы. Игорь раздражался на каждый пустяк, рычал в ответ на молчание и утыкался в телефон. На третий день Настя поняла, что переписывается он с мамой, и ее отпустило. Слишком веселым оказался финал их скучной жизни. Они продолжали вместе ездить по триста сорок девятому маршруту. Настя продолжала носить глупые шмотки, которые Игорь когда-то выбрал для нее. Завтракать с ним за общим столом. Даже разок погладила ему рубашку.

Утром шестого дня Настя поняла, что с нее достаточно. Она встала в пять, бросила в центр комнаты сумку и принялась складывать в нее последние вещи. Игорь, спящий рядом, мигом проснулся, проследил за ней напряженным взглядом, поднялся и вышел, не сказав ни слова. В коридоре озабоченно зашептались. Настя с трудом сдерживала истеричный смех, больше всего ей хотелось прямо сейчас уехать из этого сумасшедшего дома, но возвращаться к Лорке стоило полностью оборвав все нити, тянувшиеся назад.

Например, глупые кофточки, которые покупала, чтобы не быть дурой. Или вот это платье с налепленными блестками. Или вот эти джинсы, такой низкой посадкой, что пришлось потом лечить простуженную поясницу. Все эти идиотские тряпки принадлежали той Насте, которая так отчаянно пыталась не быть дурой, но стала ей.

Получилась целая сумка ненужного шмотья. Настя поволокла ее через всю комнату, распахнула дверь и направилась к кухне.

Мама стояла у плиты, методично переворачивая пышные оладушки, чтобы они пропеклись с боков. Игорек застыл у окна — напряженный, почти испуганный. Он ежился на сквозняке из приоткрытой форточки, но не сходил с места, будто пол под ним мог в любой момент провалиться. Сквозило сильно, обязательно же продует дурака. Настя неловко стукнула костяшками свободной руки о косяк и остановилась в дверях.

— Я тут… это… — И сбилась, потому что за шесть бесконечных дней не успела придумать, что же сказать напоследок.

Ненавижу вас, живите, как хотите, сволочи? Я ухожу к девушке, мы с ней, между прочим, спим вместе, встаем вместе, кошку ее лысую кормим тоже вместе, а на той неделе даже сводили ее к ветеринару, а это, скажу я вам, уже серьезные отношения? И знать я не хочу, чем вы тут без меня занимаетесь, но поверьте, чем занимаюсь без вас я, вам тоже знать не захочется? Глупости. Пустые подростковые глупости. Ничего не нужно говорить. Просто оставить сумку, полную цветастой одежды, в центре спальни и молча уйти.

Настя почти решила, что так и поступит, но мама оторвалась от плиты и повернулась к ней. В ее растерянных глазах читалась такая тоска, такая загнанность, что Настя забыла как дышать. Грудь стала свинцовой от жалости.

— Мам… Да нормально все, мам! — просяще, даже умоляюще пробормотала Настя. — Я у подружки поживу… Оттуда удобнее в универ катать. — Пнула сумку, подвигая поближе к матери. — Мне шмотки эти не нужны, ты погляди потом, что с ним делать… — И отвела глаза, упершись в угол кухонного стола.

Как же глупо это было! Боже мой, какой детский лепет. Дура. Дура, Настя. В детстве дурой была, потом дурой, а сейчас не дура даже, дурища. И молчишь теперь, как дура. Давай, скажи что-нибудь, придумай же! Ну! Не молчи!

— Ты на триста сорок девятом поедешь? — Будто вопрос этот мог спасти ситуацию.

Игорь вздрогнул, обернулся и рывком пронесся мимо них, застывших в дверях. В ванной зашумела вода.

— Покушала бы, Насть, позавтракала бы, — жалобно попросила мама, но тут же сама себя оборвала.

Жалость душила Настю грудной жабой. Стискивала длинными бородавчатыми пальцами горло, пережимала трахею, влажно копошилась в солнечном сплетении. Настя послушно опустилась на табуретку. Мама поставила перед ней тарелку — как назло, старую, еще из детства. Белая, маленький скол с бочка, и круглая пышная груша, нарисованная на самом дне. Скворчащие еще оладушки укрыли собой рисунок, теперь, если захочется еще полюбоваться, придется съесть все-все до последнего кусочка. Защипало в глазах, Настя заморгала, прогоняя слезы. Над старой тарелкой плачут только дуры.

— Со сметанкой? — Мама так и не решилась присесть рядом, маячила за спиной.

— Мам, перестань… Хорошо все. Правда.

Мама всхлипнула, будто схватилась за горячее.

— Настька… — начала она, но не смогла, захлебнулась словами.

И это придало Насте сил. Она поднялась с табурета, обхватила мамины плечи, подивилась, как похудела та от переживаний и как ей это шло.

— Все хорошо, мам. — Говорить нужно было уверенно, с нажимом. — Давай не будем дурами. Все хорошо. Я приеду через недельку в гости.

Мама смотрела на нее, как завороженная. Так дети смотрят на врача, который одним молниеносным движением достает из пятки занозу. Никогда еще Настя не чувствовала себя такой взрослой. Никогда еще Насте не было так тоскливо. Свинец в груди стал холодным. Смахнуть слезы, потекшие ручьем, Настя смогла у двери. Куцее пальтишко заскрипело в пальцах. Первым делом нужно будет купить другое — теплое, безразмерное, из колючей шерсти. И ботинки. Устойчивые, громоздкие, чтобы в любой сугроб, по любому льду. Лорка знала кучу маленьких магазинчиков, где можно было закупиться самым странным, самым замечательным шмотьем. И любить его, как вторую кожу. И любить себя в нем. И чтобы тебя в нем любили. И чтобы без него тебя любили еще сильнее.

Думать об этом было куда легче, чем смотреть на то, как Игорь суматошно натягивает кирпичную парку, которую ему купила любимая еще-не-теща, как тянется за шапкой, как сталкивается взглядами с мамой и тут же вздрагивает, краснея мальчишкой, пойманным на горячем.

— Опоздаем сейчас, пошли, — равнодушно бросила ему Настя, с удивлением понимая, что равнодушие это не было напускным. Самое что ни на есть настоящее равнодушие.

Игорь наконец сумел завязать ботинки, разогнулся — весь бордовый, и рванул из квартиры вниз по лестнице к выходу. Мама проводила его тоскливым взглядом. Вернется ли он теперь, когда тайна, так нелепо скрываемая, наконец беззвучно оголилась, Настя не знала, да и знать ей этого не хотелось. Она кивнула маме и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Серость дороги засасывала. Хотелось позвонить Лорке. Хотелось поскорее добраться до метро, утонуть в толкотне вагона, тащиться в нем по темноте туннелей, чтобы выбраться наружу совершенно другим человеком.

Игорь шел чуть впереди, весь скукоженный, стиснутый неудобством момента. Можно было догнать его, пошутить как-нибудь глупо, чтобы он перестал так отчаянно утрамбовывать руки в карманы. Но Настя шагала за ним, не замечая его мучений, просто потому что для нее их больше не существовало. Человек может долго уничтожать чувства к себе в сердце другого, но исчезают они обычно в один момент. Раз. И он стирается из списка того, что важно. Списка, имеющего хоть какое-нибудь значение.

У остановки набралась приличная толпа. Последней стояла девочка — еще маленькая, первоклашка, наверное. Она хваталась за руку стоявшей перед ней женщины, дергала полы длинной дубленки, задирала голову и смотрела вверх со странным, совершенно недетским напряжением. Круглый помпон на вязаной шапке заваливался на спину.

— Дай, ба! Ну дай! — Облачко пара вырывалось изо рта.

Бабушка не реагировала, смотрела на дорогу, ожидая автобус. Тот появился из темноты, мерцающий огоньками маршрута. Триста сорок девятый. Настя подобралась — до свободы оставалось девять остановок по городу и одна, та самая, на которой выйдет Игорь. Из автобуса и ее жизни.

Женщина в дубленке первой оказалась у разъехавшихся дверей, она всучила девочке завернутый в шарф сверток, а сама подхватила ее под мышки и подняла на ступеньку. Ножки девочки, оторванные от земли, заболтались в воздухе.

В автобусе было тесно и душно. Настя огляделась в поисках свободного места. Девочка со свертком уселась сразу за водителем, бабушка опустилась рядом. Настя пробралась к окошку, рухнула на продавленное сиденье и затихла. Игорь, как приклеенный, послушно сел на соседнее, отвернулся к проходу и принялся рассматривать пассажиров. Мог же пройти дальше, разорвать их глупую автобусную связь, дать наконец свободно вдохнуть, написать Лорке. Но привычка у дураков всегда сильнее разума и желаний, даже спокойствия — и то сильней.

Злость копошилась в груди вместе с жалостью. Настя сглотнула их кислоту, заполняющую рот.

Между сиденьями протискивался высокий мужик в скрипучем кожаном плаще. Он шел скособочившись, как-то неловко подергиваясь при каждом шаге. Настя проводила его взглядом и подумала, что именно так ходили старые пираты, променявшие море, золото и женщин на бочонок рома. Ей всегда приходила в голову всякая глупость, когда больно было размышлять о том, что имело значение. Например, об Игоре, который украдкой бросал на нее взгляды — осуждающие и жгучие, как угольки. Или о том, как горел в кармане уставший от бездействия телефон. Или о маме, оставленной в пустой квартире, слишком большой для нее, вмиг потерявшей и дочь, и того, в которого успела влюбиться себе на беду.

— Извините, пожалуйста, вы не могли бы… — Раздалось дальше по проходу. — Мне место уступить?

Игорь тут же отвернулся, уставился на спинку сидения перед собой. Он не любил уступать места. Морщился, бесился, злым шепотом поминая о равноправии. Насте всегда становилась стыдно, но спорить она не решилась, и тем более уступать самой, когда мужчина ее сидит, яростно сверля глазами пол автобуса, делая вид, что не замечает перед собой чахлую старушку. Наверное, стоит на первом же свидании проверять, а уступит ли место женщине с ребенком тот, кто так обольстительно лезет тебе в трусики, чтобы потом не краснеть за него всю оставшуюся жизнь.

Лорка никогда не садилась в транспорте, все равно ведь вскакивать на следующей. Москва — город страждущих. Здесь каждый второй несчастнее, больнее и беспомощнее тебя. Пока держат ноги, лучше быть тем, кто стоит на первом счете в этой перекличке жизни.

Настя оглянулась: поверх голов ей было не видно, кто же там просит места — только спину в розовом комбинезоне, а вот ту, что уступать, кажется, не собиралась, можно было разглядеть. Ее узкое лицо как раз мелькало между спинок. Короткая стрижка, накрученный до подбородка шарф, поднятый воротник серого пальто, и глаза — холодные, впалые, глубоко посаженные, а может, изможденные, они смотрели с отчаянием.

— Да Господи Боже! Что я тебе? На руки тебя взять? На колени посадить?

Девушка выговаривала слова, чуть шевеля бледными губами. По тому, как тень меняла ее лицо, Настя поняла, что девушке, должно быть, очень больно. Рот ловил воздух перед каждым словом, пальцы слабо хватались за воротник, поднимая его все выше, отгораживались от мира. Но розовая спина не отступала. Настя пригляделась к широкой талии и поняла, наконец, в чем там суть.

— Она же беременная, — проговорила она сама себе, но Игорь услышал.

— Вот и сидела бы дома. Дура.

Горячая волна облегчения пронеслась по телу, будто Настя залпом выпила рюмку коньяка. Уходить от человека, способного так зло, так глупо ругаться в автобусе, стало легко и забавно. Куда хуже, чем до седых волос терпеть его брюзжания.

— Дай пройти, — как чужому, бросила ему Настя и поднялась, чтобы пересесть, уступая место розовому комбинезону, занявшему весь проход.

Но ее опередили. Мужик в плаще встал, неловко подтягивая левую ногу. Настя успела заметить его странные тяжелые ботинки и длинную полу плаща, прикрывавшую их от любопытных взглядов. Мужик потянул к себе беременную девушку, усадил ее на свое место и пошел к свободным сиденьям — неудобно высоким, в самом конце автобуса.

Проходя мимо несчастной в сером пальто он бросил ей что-то, та смерила его несчастным взглядом, Настя слышала, как сипло она задышала.

— Пошел на хер. — Ругательство было отчаянным, словно рывок тонущего в болоте.

Настя медленно опустилась на свое место. Игорь что-то буркнул, но его больше не существовало. В один миг он исчез, стерся, вышел на конечной куда раньше, чем автобус дополз до его остановки. Телефон услужливо прильнул к пальцам, стоило запустить руку в карман.

«Я еду», — набрала Настя, от волнения путая буквы, попадая то в пузатые смайлики со Ждуном, то открывая прикрепленные к чату картиночки, где прятались коты и смешные трусики.

«Думала, ты уже нет». — Ответ пришел с пугающей быстротой.

«Дура ты, Лорка».

Дышать стало легко. Хоть откидывайся головой на засаленную спинку и хохочи в низкий потолок автобуса. Потому что ты свободен и можешь себе это позволить. Настя представила, как недовольно скривился бы Игорь, услышав ее смех, как цыкнул бы на нее, как сделал бы вид, что вообще не с ней. Самое смешное, что он и правда теперь был не с ней.

— За проезд передавайте, — напомнил водитель, и все тут же заелозили в поисках мелочи.

Обычно Игорь платил за двоих. Доставал из кармана отсчитанную до рубля плату, поднимался и шел расплачиваться. В процессе передавания денег он принципиально не участвовал. «Что за коллективизм постоянный! — восклицал. — Что за дебилизм, бактерии свои суют, на вот, возьмите, заражайтесь на здоровье». Что коллективным воздухом он дышит так же, как и остальные, Игорь почему-то не думал. Вот пускай и тащится к водителю себе в удовольствие.

Настя залезла в сумочку, выудила стольник и повернулась, сама не понимая, почему простое это движение доставляет ей такой восторг. Коллективизм высшей пробы закипал в крови, пока Игорь вставал с места, чтобы оплатить свой единоличный проезд.

— Передавать будете?

Сидящий за ней парень буравил взглядом собственные колени, но на голос подался, распрямился, и вдруг оказалось, что он на удивление красив. Темные волосы, восточные глаза, чистая смуглая кожа. Только смотрел он странно, загнанно, как собака, которую бьют каждый день и сегодня, конечно, тоже будут бить, может, прямо вот сейчас, прямо вот этой рукой, что тянется за мелочью по проездному тарифу. Настя замерла, не зная, то ли отвернуться, то ли начать расспрашивать, что же случилось с восточным этим красивым мальчиком в страшной чужой Москве.

Мальчик тяжело сглотнул, не отводя застывших глаз, сунул ей в руки потную мелочь и пару смятых стольников, выдохнул облегченно, словно те доставляли ему настоящее мучение, и отвернулся к окну. Настя только успела почувствовать чужие пальцы на своей ладони.

Этот миг — его горячая кожа соприкоснулась с ее холодной — вдруг расширился, заполняя собой автобус, словно в дурацком фильме, когда перед взрывом затихают все звуки. Сердце успело один раз сжаться и разжаться, выталкивая из себя кровь, перед тем как жаба, с самого утра сидящая в груди, проснулась, пошевелилась и пережала скользкими лапищами Настино горло.

Настя с хрипом втянула воздух, тот наполнил рот и нос, но пройти дальше не смог. Что-то мешало ему. Что-то большое и влажное забилось в глотку, перекрыло гортань, сдавило трахею и заполнило слизью легкие. Настя потянула на себя шарфик, обрывая пуговицы, расстегнула воротник, будто это могло ей помочь. Главное не паниковать. Не быть дурой, которая помирает в автобусе, испугавшись, что разучилась дышать.

Продолжая надувать щеки воздухом, который никуда не шел, Настя добавила к чужой мелочевке свою, просунула руку между сидениями, помахала ею, привлекая внимание. Чьи-то мягкие пальчики выудили из нее деньги. Настя почувствовала лишь, как осторожны они, словно дикие птички, еще не привыкшие клевать крошки с ладони.

Освободившись, Настя выпустила изо рта непригодный воздух. Все тело пульсировало жаждой дыхания, голова стала тяжелой, изнутри давило на глаза, картинка темнела в них, теряла четкость. Нужно было попробовать еще раз. Просто вдохнуть как ни в чем не бывало. Только в нос будто сунули ватные тампоны, а рот заполнил распухший язык. Жаба, сидевшая в груди, довольно квакнула. Настя почувствовала, как выскальзывает из рук телефон, падает на грязный пол, нехорошо падает — боком, так и экран можно разбить. Эта мысль была последней. Перед тем как отключиться, Настя огляделась в поисках Игоря. Мир стал похож на пульсирующие черные дыры, засасывающие свет, обращая его в ничто. Но Игоря, усевшегося спиной к водителю, Настя разглядела. Их глаза встретились. Игорь смотрел на Настю так же, как и на остальных чужих ему людей, случайных попутчиков утреннего автобуса.

— Помоги, я не могу дышать! — беззвучно закричала она.

Но Игорь уже отвернулся.

Лизонька

Котик заболел позавчера. Утром Лиза насыпала ему зернышек, ожидая, что крыс выберется из укрытия, подберется поближе, ухватит семечку передними лапками и начнет обгрызать с боков. Лиза щелкнула пальчиками, подождала немножко, но к завтраку Котик не спешил.

— Не копайся там! — окликнула ее бабушка.

Сердить ее с самого утра не хотелось. Лиза пошуршала кормушкой, привлекая внимание крыса, но так его и не дождалась, поспешила в кухню, наскоро проглотила бутерброд с сыром, запила его теплым чаем и выскочила в коридор одеваться.

Бабушка крутилась в ванной, красила тонкие губы помадой, отчего те становились еще незаметнее, рисовала брови, проводила тушью по редким ресничкам. Бабушка была работающей. Это определение Лиза выучила на школьном собрании, когда классная руководительница, дородная Мария Геннадьевна, объясняла завучу, почему от Лаврентьевой никто не пришел.

— Она только с бабушкой живет. — Молодая еще, она краснела перед начальством, но говорила уверенно. — А бабушка у нее работающая.

Лиза стояла между ними, задрав голову, и от этого слова — «работающая» — у нее защипало в носу. Было в нем что-то трагичное, но гордое. Словно бабушка не в конторке старой сидела, принимая платежки за газ и свет, а защищала Родину, как герои картинок в учебнике по окружающему миру.

Больше вопросов про бабушку не задавали, да она и сама через раз, да попадала на собрания. Школа с уклоном, сильная, нужно следить. Так она говорила по телефону, когда звонила мама. Голос ее звучал озабоченно. Лиза тревожилась — вдруг мама подумает, что школа ей не по зубам, рвала из бабушкиных рук трубку и начинала маму успокаивать:

— Ничего не сильная, ничего не следить, мамочка! У меня две пятерки уже, я завтра третью!..

Мама всхлипывала и просила себя беречь, бабушку слушать и вернуть ее к телефону.

— Что там с переводом-то? — спрашивал мамин голос, пока Лиза тянула трубку обратно.

Переводы приходили. О каждом бабушка сообщала сухо, поджимала губы и уходила звенеть кастрюлями в кухню. Лиза тоже затихала, брала на руки Котика, гладила его теплое мягкое пузо.

— Если каждый месяц по переводу, Коть, то их всего сколько?

Крыс вел длинными усами, перебирал розовыми лапками, вдумчиво смотрел на Лизу бусинками глаз.

— Двенадцать! — Цифрам Лиза училась еще в садике. — Пришло три перевода, значит, осталось девять месяцев.

Задачки она щелкала, как семечки. Можно даже в уме не перебирать варианты, ответ всегда прятался где-то рядом, на самом кончике покусанного карандаша. Потому обмануть себя, что девять месяцев без мамы и папы — это мало, она не могла. Как же мало, если совсем нет? Три месяца зимы — уже вечность. Снег упадет и растает, упадет и растает, будет лед, будет метель, будет серая дорожка до школы и никакого солнца. Ярким пятном в бесконечности зимы сверкал Новый год, но что это за праздник, если мама сказала четко:

— К январю не прилетим, дорого.

Денежные задачки и взрослым давались с трудом, Лиза же их почти не понимала. Что за правила заставили маму и папу уехать далеко-далеко, за десять тысяч километров? Как обойти их? Как решить неравенство, если с одной стороны она — любимая их Лизонька, а с другой — счета за квартиру, продукты и вот те ботиночки, ты же хотела фиолетовые ботиночки, Лизонька, как же мне их купить, если здесь нам денежек не платят?

Фиолетовые ботиночки были в серебряную звездочку. Их бабушка купила на первый же перевод. Лиза ботиночки ни разу еще не надела. Смотреть, как равнодушно стоят они в коридоре, не зная, что забрали у Лизы родителей, было обидно.

— В старых похожу, — буркнула она бабушке, а та и спорить не стала.

— Правильно, побереги пока. Мало ли что.

В «прожект», как называла бабушка внезапный переезд родителей, она не верила. Поехали в даль такую, с голой жопой да на мороз. Лиза никогда не думала, что услышит от бабушки запрещенное слово на букву «ж». Но именно так бабушка и сказала по телефону своей сестре — ба Маше, слово это сорвалось с ее губ, упало на пол и разлилось противной лужей. Лиза почти видела ее в свете неяркой лампочки — фиолетовую, как ненавистные ботиночки.

Но время шло. Мама отправила три перевода, осталось еще девять.

— Вот закончится контракт, и поедем на море, Лизка, — говорил папа, прижимая ее к себе.

Она была горячая, мокрая, только из ванны. Папа застегнул маленькие пуговички пижамы, уложил под одеяло, а сам лег поверх, вытянул длинные ноги и начал мечтать.

— Море оно знаешь какое, уууу… Огромное, до самого неба, а как с небом встретится, так в ниточку такую вытягивается, представляешь?

— Это горизонт, пап. — Лиза уже засыпала, но разобрала, как папа фыркнул, сдерживая смех.

Он вообще был смешливый. Высокий, неловкий, вечно ронял очки, искал под ногами, наступал на них, чертыхался, а потом хлопал себя по губам, делая страшные глаза. Лиза хихикала. Ругаться, конечно, плохо, только папа все делал хорошо. И мама. Она тоже была высокая, папе вровень. Они вообще были похожи, а вот Лиза на них — нет. Они — длинноногие, костлявые, глаза серые, носы прямые. А Лиза получилась коротенькой, мягенькой, даже нос и тот картошкой.

— Дедова порода, — говорила бабушка и вздыхала.

Дедушку Лиза никогда не видела, он то ли умер, то ли пропал без вести, то ли ушел однажды на работу и не вернулся. Лиза иногда смотрела в зеркало, пытаясь разглядеть его в себе. Но видела только девочку с жидкими косичками. Никакого бородатого боцмана, отправившегося за приключениями в далекие страны, там не было.

— Нашла путешественника! — ахнула бабушка, когда Лиза ей нечаянно проговорилась. — Пьяница и блядун!

Этого Лиза не поняла, но бабушка так сморщилась, что все сразу стало понятно. Запрещенные слова сыпались в список, только успевай запоминать.

Сказать их все грязным потоком страшной ругани хотелось Лизе, когда мама начала собирать чемоданы, утрамбовывая в них самые теплые вещи, что были в доме. До этого момента их отъезд был страшной сказкой вроде монстра, живущего под кроватью. Но стоило маме собрать в одну кучу свитера, вязаные носки и пуховые куртки, как монстр зашевелился, вытаскивая на свет лапищи с огромными когтями.

Лиза пискнула, забилась в угол кладовки и сидела там, пока папа не забил тревогу.

— Где наш ребенок, Александра? — грозно восклицал он, заглядывая в комнаты.

Мама отмахивалась.

— Да сидит где-нибудь… Читает. Не отвлекай.

Папа ходил по коридору, громко топая, как великан из сказки про Джека и бобовый стебель. Так они играли. Лиза пряталась, папа искал. Лиза делала вид, что пугается шагов, он — что не видит голых коленок, торчащих из-под шторки. Но в тот раз Лизе и правда не хотелось, чтобы любимый папа ее нашел. Когда он завалился в кладовку, завывая и хохоча, Лиза залезла под вешалку и натянула на голову старый бабушкин халат.

Там, рыдающей в синтетических дельфинов, папа ее и нашел.

— Ну ты чего, котик, чего ты? — Он тут же рухнул рядом, колени больно стукнулись об пол. — Что за рева-корева?

Говорить было сложно, слезы катились градом, душили, рвались наружу, выдавить из себя вышло что-то совсем непонятное, но папа понял. Чертыхнулся, прижал ее к себе, дрожащую, потную, закачался вместе с нею — вперед, назад, вперед, назад.

— Ты взрослая, Лизка, — прошептал ей на ухо. — Самая умная девочка из всех, что я знаю. Ты должна нас понять.

Лиза всхлипнула горько и обреченно. Если папа считает, что должна, то она поймет, куда деваться?

— Это все ради вас с бабушкой. Чтобы вам хорошо было. Чтобы жилось проще.

— А нам тяжело, что ли?.. — Вопрос утонул в папиных объятиях.

— Я ж не защититься туда еду, Лиз, ради вас все… Ради вас.

Он еще долго твердил ей что-то, но она не слушала, медленно погружаясь в беспокойный сон, что всегда приходит на смену самым горьким слезам. Снился ей папа в беде. Он тонул в сугробах, закутанный в Лизины свитера, слишком маленькие для него. И со всех сторон на папу надвигались жуткие тени тех, от кого он должен был, да не хотел защищаться.

На следующее утро все вели себя так, будто никакого отъезда не планировалось. Бабушка варила кашу, папа брился в ванной, а мама отвечала на письма, усердно щелкая клавишами старенького ноутбука. Только Лизу им было не обмануть. Она легко отыскала спрятанные чемоданы, приоткрыла один, самый раздутый, и поняла, что вещи собраны.

Она не плакала до самого вечера. Сидела за столиком, малевала в прописи, даже на вопросы отвечала, не срываясь в слезы. Но когда пришло время умываться перед сном, и мама зашла вместе с ней в ванную, плакать они начали одновременно.

— Лизонька… Лизонька, — твердила мама, покрывая ее мокрое лицо поцелуями. — Я же тебя не бросаю, ты только не подумай, что я бросаю… Так нужно, Лизонька, для тебя, для бабушки… Так лучше будет. Хорошо все будет.

Какое уж там хорошо, когда любимые ма и па уезжают в снежное далеко за денежкой, оставляя их с бабушкой совершенно одних? Лиза все хотела спросить об этом, но мама плакала и плакала, целовала и целовала, слова терялись в этих слезах и поцелуях. А потом к ним зашел папа и пообещал купить Лизе собаку.

Тут уж в ванную влетела бабушка.

— Никаких собак, Толя, ты в своем уме? — запричитала она, мимоходом выключая льющуюся вместе со слезами воду. — С собакой гулять! За ней следить! С Лизаветой бы справиться, а тут еще собака…

Папа начал было возражать, что ребенку нужен друг, тем более когда стресс такой. А бабушка ему плаксиво так, мол, кто бы о моем стрессе подумал. Тут уж и мама встряла, раскричалась, раскраснелась. Но когда они наконец затихли, Лиза точно знала, что собаку она не хочет. Нет. Хотелось ей мягкое и мурчащее, чтобы гладить, чтобы спало на подоконнике, свесив толстые лапы.

— Котика хочу, — уверенно сказала она, утирая распухший нос. — Котика.

За котиком папа отправился поутру. Всю ночь Лизе снилось, какие у нового друга будут лапки — сам серый, а носочки беленькие. И чтобы усы длинные, и хвост длинный. А носик маленький и розовый.

Самолет улетал в четыре, к двенадцати вызвали такси. В одиннадцать тридцать папа домой еще не вернулся. Мама, собранная в дорогу, а потому строгая и чужая, молча сидела на стуле. За нее паниковала бабушка. Паниковала так сильно, что хватало на обеих.

Лиза стояла рядом с мамой, одной рукой обхватив ее шею, и притопывала от нетерпения. Между возвращением папы и приездом такси было спрятано острое, немыслимое счастье. Папа принесет котика, и все начнут его рассматривать, умиляться гладкой шерстке и большим глазкам, потеплеет бабушка, мама придумает коту имя, папа назовет его зверюгой и гордо потреплет за маленьким ушком. А может быть, увидев, как хорош этот котик, они возьмут да передумают уезжать.

Такси приехало раньше, чем папа позвонил в дверь. Всего на чуть-чуть, но раньше. Мама успела ахнуть и прижать ладони к пылающим щекам. А бабушка — припомнить деда-путешественника, который тоже ушел за хлебом, а потом сама знаешь что, Шура, сама знаешь что.

А Лизка их не слушала, потому что за стеной скрывалась подъездная лестница, и по лестнице этой бухали знакомые шаги. Папа нажал на звонок и тут же сам открыл дверь ключом. В руках его был маленький сверток, просто скомканный цветастый шарф. Лиза оттолкнулась от маминого стула и побежала в прихожую, с размаху облапила папу, вдохнула запах улицы, живущий в складках его куртки, и поняла, что никуда его, конечно, не отпустит.

Но бабушка уже выволокла в коридор пузатые чемоданы, а мама, прижав к уху телефон, скороговоркой просила таксиста подождать еще пять минут, мы выходим уже, выходим.

— Я кота не нашел, — признался папа и присел перед Лизой на корточки. — Все обегал, нет котов. Всегда есть, а сегодня нет. Как назло. — Серые глаза его влажно блестели, Лиза никогда не видела, чтобы папа плакал, потому решила, что показалось. — Но зверя я тебе нашел, Лиз! Ты его береги! Он несчастный. — Отстранился, протянул ей шарф. — Бери, Лизка, бери!

— Толь, такси… — жалобно простонала мама, натягивая плащ.

— Да погоди ты! — Папа дернул плечом, наклонился к Лизе еще ближе. — Мне сказали, его сегодня собирались змее скормить, а я успел. Спас его, Лиз. Для тебя спас.

Лиза не понимала, о чем он говорит. Смотрела, как текут по папиным щекам слезы, как краснеет его длинный красивый нос, и не могла понять. Как можно спасти шарф? Как могут скормить его змее? Но спросить не выходило, в горле бурлили слезы, только открой рот, и они тут же вырвутся наружу, затопят прихожую, подъезд и дом. Затопят бабушку, скупо крестящуюся у двери, маму, тоже начавшую плакать, папу, который уже поднялся с корточек и подхватил первый чемодан, саму Лизу и даже шарф, а ведь его теперь придется беречь.

Как родители усаживались в такси, Лиза не видела. Бабушка все звала ее помахать маме на дорожку, но она не пошла. Осталась в прихожей, дышала тяжело, со всхлипами, но не плакала. Смысл плакать, если самое страшное уже свершилось?

Скомканный шарф продолжала держать в руках, просто забыла о нем. А когда вспомнила, то хотела положить на полку к остальным вещам, но что-то в нем вдруг заворочалось, пискнуло и поползло наружу. Лиза закричала бы, да голос сел от непролитых слез. Она осторожно опустила сверток на тумбочку и притихла.

Первым из шарфа показался маленький розовый носик. Он осторожно зашевелился, принюхиваясь. Потом показались длинные усы, за ними — острая мордочка. Черные глазки-бусинки внимательно посмотрели на Лизу. Видимо, Лиза им понравилась, и дело пошло быстрее. Крыс оказался маленьким и тощим, сам серый, а лапки в белых носочках. Хвост толстый и голый, теплый на ощупь. Лиза обстоятельно потрогала и его, и впалые бока, и широкий лобик. Крыс фыркал, но терпел.

— Котик, — удовлетворенно подвела итог Лиза и наконец заплакала.

Бабушка к хвостатому чудовищу не подходила. Тихо ругалась себе под нос, но в странную дружбу, случившуюся у Лизоньки и крыса, не вмешивалась. Плакать перестала сиротка ее бедная, и то хорошо. Сироткой себя Лиза не ощущала, только время без родителей вдруг застыло, стало рыхлым, как снег в марте. Лиза вязла в нем, терялась в днях, подсчитывала их по клеткам в дневнике, но уже на следующее утро не могла вспомнить точно, сколько же прошло. Удобнее всего было считать по переводам.

Три. Скоро четвертый.

Жизнь вошла в размеренную колею. Лизонька вставала по будильнику, кормила Котика, собиралась и вместе с бабушкой шла в школу. Уроки пролетали быстро, успевай только домашку записывать. А вечером можно сидеть в родительской комнате, читать папины непонятные книжки, укрываться маминой шалью, а если совсем уж невмоготу, утыкаться лицом в подушки, помнящие их тепло. Котик такие вечера проводил рядом с Лизонькой, бегал по спинке дивана, нюхал розовым носиком обивку, но не грыз.

Он вообще оказался очень понимающим. Понимал, что бабушка терпит его, скрипя зубами, и на глаза ей почти не попадался, прятался в шарф, который Лиза уложила в углу клетки, выбирался на голос и лизал хозяйские руки, точно отличая нежные детские ладошки от сухих ладоней бабушки.

Лизе казалось, что они уже тысячу лет живут втроем. Ей снилось, будто родителей и не было никогда, но она тут же просыпалась, всматривалась в темноту комнаты. Клетка стояла на столике у батареи. Значит, Котик есть, а с ним и папа, ради Лизоньки его спасший.

С толстым котом, наверное, жить было бы еще веселее, но Лиза не жаловалась. Сама убирала клетку, сыпала корм, меняла воду, гладила по жесткой крысиной шерстке, приучая к рукам.

Даже в школе Котик успел побывать. Классными часами их Мария Геннадьевна славилась на всю школу. То к детям приходил пожарный и рассказывал, как на Свирской вынес из огня старушку и ее четверых хомяков. То из Звездного городка приезжали настоящие космонавты. То родители рассказывали про свою работу, то дети писали стихи о любимом предмете. За это Мария Геннадьевна получила правительственный грант и сдавать позиции не собиралась.

Для часа домашних любимцев Лизонька помыла возмущенного Котика, обсушила феном, повязала ему бант и украсила переноску бумажными цветочками. Бабушка наблюдала за ее приготовлениями, поджав губы. Но снова промолчала. Быть в ее глазах бедной сироткой оказалось очень удобно.

Переноску Лизонька обернула шарфом и потащила Котика в школу.

— Застудишь его, — только и сказала бабушка.

И оказалась права. Скомканный классный час, где Степка Сидоров долго и скучно рассказывал о слепом попугае, который вот уже пятнадцать лет живет у его папы под Тулой, того не стоил. Степка для Марии Геннадьевны был таким же сироткой, как и Лизонька, так что ей тоже дали слово, пусть и перед самым звонком.

— Я вам сегодня принесла Котика, — смущаясь, пробормотала Лиза, стискивая переноску в потных ладошках.

Сидевшая за первой партой Катя Тишкина начала умиленно шептать, мол, котики самые славные, ее тут же поддержали остальные. Катя вообще была заводилой и самой популярной девочкой, родители купили ей айфон восьмой модели в день выхода, чем обеспечили Кате минимум год безбедной жизни.

Ободренная Лизонька осторожно размотала шарф, открыла дверцу переноски, засунула руку, порыскала там, а когда пальцы нащупали наконец мягкое, обхватила дрожащее тельце Котика и вытащила его на свет. В классе воцарилась тишина. Мария Геннадьевна попятилась, лицо Кати Тишкиной глупо вытянулось, кто-то беззвучно охнул, кто-то икнул от неожиданности. Котик испуганно пискнул, выворачиваясь из Лизиных рук, дернул хвостом, на пол упало коричневое зернышко.

— Врушка! Это не котик, это крыса!.. — с восторгом выкрикнула Катя Тишкина, оттолкнулась от парты руками, вскочила на ноги. — Марья Геннадьевна, там насрано теперь!

Класс задохнулся от восторга, заликовал, ощущая, что теперь-то им все позволено. Будто бы коричневая крысиная какашка под ногами Лизы стирала все границы и условности школы.

— Врушка! — кричали они.

— Насрано! — кричали они.

— Успокойтесь немедленно! — вопила Мария Геннадьевна.

Лиза испуганно прижала полумертвого Котика к груди, юркнула между классной руководительницей и доской, выбежала в коридор и устремилась в фойе, где ждала ее бабушка.

— Пойдем скорее, — тихо и серьезно попросила Лиза, опускаясь на скамеечку. — Вот мой номерок.

У бабушки был не самый простой характер. Она умела копить раздражение, а потом срываться на пустяках. Она была старомодна и строга. Но чувствовать, когда вопросы сделают лишь хуже, умела как никто другой. Так что бабушка забрала номерок, обменяла его на пуховик и ботиночки, помогла Лизе переодеться и спрятать Котика во внутренний карман.

— Застудишь, — только и сказала она.

Лиза молча помотала головой, чувствуя, как копошится под пуховиком Котик, испуганный, но живой. В молчании они шли по улице, в молчании поднялись по лестнице и вошли в квартиру. Лиза осторожно выпустила Котика в клетку, тот заметался в поисках шарфа, не нашел и просто застыл в углу. Лиза постояла немножко, наблюдая, как тяжело поднимаются и опускаются его впалые бока, а потом пошла в родительскую спальню, рухнула на диван и долго лежала, прогоняя из памяти истошные крики Кати Тишкиной.

Лиза не слышала, как бабушка разговаривала по телефону с Марией Геннадьевной, как она сходила в школу за переноской, как кормила Котика зернышками, уложив в угол клетки шарф, куда крыс тут же спрятался. Лиза спала и ей снилось, что ни мамы, ни папы никогда и не было.

А утром Котик не вышел завтракать. Весь день Лизонька представляла, как обиженно крыс буравит черными глазками прутья клетки, нервно почесывая пузо задней лапкой. По всем расчетам к вечеру он должен был проголодаться и сменить гнев на милость, поэтому четыре урока пронеслись стремительно. Лиза совершенно не обращала внимание на презрительные взгляды одноклассников и даже нагоняй от Марии Геннадьевны за самоволку приняла без каких-либо сожалений, глаза только потупила и все.

Бабушка встретила ее в раздевалке, мельком поцеловала, поправила сбившуюся косичку.

— Котик как? — запыхавшись от волнения, спросила Лиза, но бабушка отмахнулась, мол, некогда мне было твою крысу проверять.

По дороге домой Лиза срывалась на бег, бабушка ловила ее за капюшон, притягивала к себе, но все молча, и молчание это настораживало. Когда вошли в квартиру, Лиза кое-как сбросила ботиночки и понеслась к клетке. Шарф оставался неподвижным сколько бы зернышки ни сыпались в кормушку. Вначале Лиза звала, потом умоляла, потом уже требовала выбраться. Щеки запылали, волосы налипли на них. Страх за Котика, помноженный на вину, свербел в горле.

— Заболел твой Котик, — наконец встряла бабушка, успевшая подогреть обед.

Терять было нечего, Лиза засунула руку в клетку, разворошила шарф и вытащила обмякшего крыса на свет. За ночь болезни котик успел похудеть, на боку у него расплылось шелушащееся пятно, глазки стали мутными, даже хвост посерел. Он устало дернулся, попытался оттолкнуться лапкой, но сил не хватило.

Лиза всхлипнула, осторожно уложила крыса на пол клетки, погладила по свалявшейся шерстке и повернулась к бабушке.

— Мы должны его спасти. — Тихий голос ее дрожал. — Я папе обещала.

Бабушка поджала губы. Ей было что сказать в ответ. О старости своей, о бумажной работе из последних сил, о тоске, о грузе ответственности, но глаза внучки блестели таким отчаянием, что все заготовленные речи расползлись, попрятались по углам.

— Я его снесла уже в ветклинику, вдруг заразный, — начала она, подыскивая выражения помягче, ох, не бабушкам первый раз говорить с ребенком о смерти, ох, не им.

— Заразный? — ахнула Лизонька, но от клетки не отошла.

— Нет, посмотрели его, послушали… Сказали, что он и так старенький уже, а тут еще испугался, видать…

— Как же старенький? Всего же три перевода, бабушка! Четвертый еще не пришел!

Что там за переводы, бабушка не поняла, отдернула воротник белой блузы, собрала руки на животе, подивившись, какой старой, морщинистой стала кожа.

— Папа его уже стареньким принес, Лиза. Вот он и заболел.

Лизонька знала, что все когда-нибудь болеют и обязательно умрут, но чисто теоретически. Только вот Котик лежал перед ней на опилках, сучил серым болезненным хвостом, потихоньку смиряясь и с возрастом своим, и со скорой кончиной. Лизонька же мириться с этим не желала.

— Это глупый врач был, бабушка! — Решение нашлось быстро, люди умирают, да, но ошибаются они чаще. — Котик вон какой маленький, простудился, заболел, мы его спасем!

Бабушка мученически вздохнула и пошла в кухню снова подогревать никому не нужный обед.

Спорили они до самой ночи. Что за врач может спасти Котика, Лиза не знала, но верила точно, что такой существует. Бабушка отмахивалась, бабушка ворчала, бабушка начинала злиться. Лиза краснела, бледнела и плакала.

— Если мы его не спасем, то я сама умру, так и знай, — звенящим голосом выдала она, когда последние аргументы закончились.

— Замолчи! — Бабушка суеверно сплюнула через левое плечо. — Чего говоришь такое?

— Умру! — упрямо повторила Лиза, утыкаясь пылающим лицом в подушку. — Мне папа Котика подарил, сказал, чтобы я его берегла, а я не сбереглааа…

Слушать, как рыдает внучка, сиротинушка брошенная, бабушка не могла. Пока безрассудный папа Толя морозил задницу в надежде защитить диссертацию, спасать его бездарный подарок от неминуемой смерти было некому, кроме маленькой девочки и старенькой бабушки. Пришлось звонить соседке с третьего этажа, сын у нее работал в ветклинике при московском зоопарке.

— Совсем дохлый валяется, хвост серый, облез весь, еле дышит, — бормотала бабушка, прижимая трубку ко рту, так еще и ладонью ее прикрыв, чтобы забывшаяся сном Лиза не разобрала.

— Крысы вообще недолго живут, простывают легко, опять же, стресс, болячка может какая… — задумчиво отвечал соседский сын. — Но вы его, конечно, привозите, посмотрим… Если что, нового зверя подберем — у нас и котята есть, и птички.

Бабушка была согласна на любую тварь, хвостатую, пушистую, лысую, хоть в пупырках, лишь бы Лиза перестала рыдать. На том и порешили. Когда Лизонька поднялась проверить, как там Котик, тот уже не шевелился, только дышал прерывисто, со всхлипами.

— Ты нашла доктора? — строго спросила Лиза, возникая на пороге кухни.

Стоило, конечно, напомнить ей о манерах. Прикрикнуть, отправить чистить зубы, проверить дневник. Но с острого измученного личика Лизы смотрели отчаянные блестящие глаза, и бабушка сдалась.

— Нашла. С утра поедем. Чисть зубы и ложись.

Лиза застыла на пороге, прижимаясь к косяку плечом, помолчала, обдумывая ответ, а потом взбрыкнула тонкими ножками, подскочила к бабушке, обняла ее крепко-крепко и тут же убежала в ванную.

Проклятая крыса к утру не сдохла, бабушка приходила проверять ее дважды за ночь, впалые бока упрямо поднимались и опадали. Так что ехать в зоопарк и правда пришлось.

Лизонька вскочила с кровати в начале седьмого, сама расчесалась, собрала волосы в хвост, сама умылась, сама выбрала чистую майку, свитер и теплые колготы. Даже чайник сама поставила и уселась в кухне ожидать бабушку. К клетке, где хрипло дышал Котик, она не подошла. Слишком уж сжималось внутри, болело там, кололо что-то, чему не отыскать объяснения.

Бабушка поднялась по будильнику в шесть тридцать, прошла по коридору, бросила на собранную Лизу взгляд, сухо кивнула и скрылась за дверью. Вышла оттуда через пятнадцать минут, полностью готовая к выходу. Чай пить не стали. Вместе вошли в комнату, где хрипел Котик, открыли клетку, подняли невесомое тельце, закрутили в шарф. Теперь держать его в руках было проще, если не прислушиваться, то ничего страшного, просто собрались на прогулку. Но Лиза, конечно, прислушивалась к каждому хрипу. Ей казалось, что Котик просто забыл, как правильно дышать, а добрый доктор обязательно поможет ему вспомнить. И все будет хорошо.

Пока шли по темноте к остановке, Лиза смотрела под ноги, обходила первые наледи на лужах, хваталась за бабушкину руку, только бы не упасть. Котик натужно сипел в шарфе. Встали в очередь, начали ждать автобус. Люди потихоньку собирались в кучу, дышали, пуская пар изо рта. Лизонька по сторонам не смотрела. Вся она была там, в складках шерсти, где тяжело, но упрямо дышал Котик. Только бы успеть к доктору. Лизоньке он представлялся молодым, как папа, и веселым, как папа, а руки чтобы мягкие и ловкие, как мамины. Лиза была готова ему простить бабушкину строгость, и рыхлые щеки, как у Марии Геннадьевны, лишь бы он сразу понял, как спасти Котика.

Автобус нехотя подкатил к остановке, пылкая дымом, как Брандашмыг. Обычно на автобусах Лизонька не ездила, до Москвы их возили папины товарищи, да и бывало это редко. Но сегодняшнее утро было особенным. Ехали они не на прогулку, не в гости, не за подарками, нет. Ехали они спасать Котика. Поэтому автобус-Брандашмыг Лизоньке понравился. Бабушка подхватила ее по старой привычке под мышки и подняла на первую ступеньку. В другой день Лиза бы возмутилась, не маленькая уже! Но тут стерпела. Только сверток прижала к груди покрепче.

Сели в первом ряду, сразу за водителем, чтобы бабушку не укачало. Лизу никогда в машинах не тошнило, она любила кататься, особенно если вез их дядя Сережа на большущем джипе. А вот бабушка тут же бледнела и страдала до самого конца дороги.

Котик слабо шевелился в свертке, Лиза просунула пальцы, погладила спинку с выступающими позвонками, и он притих. На ощупь крыс оставался прежним, может, только похудел слегка. Если не видеть, как шелушится под шерстью его кожица, как мутнеют прикрытые глазки, то и страшно за него почти не было. Лиза немножко успокоилась и стала смотреть в окно.

Кажется, она задремала, потому что в окне вдруг появился папа. Был он грустным. Даже головой немного покачивал, мол, как же так, Лизонька? Как же так? Я тебе Котика подарил, а ты его до смерти напугала, застудила, теперь вот тащишь незнамо куда. Как же я тебе доверять-то буду, Лизка? Ты девочка ненадежная, нам с мамой такая дочка не нужна, мы лучше себе новую тут найдем. Мама мелькнула чуть сбоку, но на Лизу не посмотрела, спрятала глаза, видимо, плакала недавно.

— Мы его вылечим, папочка! Мы его спасем! — хотела крикнуть Лиза, но вздрогнула и проснулась.

Автобус ехал себе по улицам, в салоне кто-то переругивался вполголоса, рядом дремала бабушка. Лизе не хотелось прислушиваться к чужой ссоре, она попыталась снова уснуть, чтобы увидеть папу, объяснить ему, что с Котиком все еще будет в порядке, но стоило закрыть глаза, как раздался голос:

— За проезд передавайте!

Пахнуло сигаретным дымом и холодным воздухом, видимо, водитель закурил. Бабушка проснулась, сморщилась, полезла за денежкой в сумку. Между складок шарфа показался розовый нос, вдохнул прокуренный воздух и тут же спрятался обратно. Лизе это показалось хорошим знаком. Она хотела сказать об этом бабушке, но между сидений просунулась чья-то рука.

Лиза успела разглядеть темный лак на коротких ногтях и тонкую красную ниточку на запястье. Рука дернулась, разжимая кулак. Три смятые бумажки, немного мелочи. Лизонька осторожно забрала два стольника, смахнула мелочь и потянулась к последней купюре, когда из шарфа появился Котик. Он осмотрелся, испуганно прижимая уши, увидел перед собой чужую ладонь, протянул лапку, цапнул оставшуюся бумажку и нырнул в шарф. Рука тут же скрылась за сиденьем.

Улыбка сама собой растянула Лизины губы. Котик и раньше поворовывал — то листик с домашкой стянет, то карандаш утащит к себе, но так ловко умыкнуть чужие деньги, это ж надо! Разве получилось бы это у смертельно больной крысы? Нет, конечно!

Лиза сунула бабушке спасенную от воришки плату за проезд, и пока та вставала, чтобы передать ее водителю, принялась разматывать шарф. Котик лежал на животе, вытянув лапы, пяточки стали такими же серыми, как и хвост. Лиза пощекотала левую. Пяточка была теплая, но Котик не пошевелился. Лиза обхватила его тельце и перевернула на спинку. Черные бусины безжизненно смотрели мимо Лизы, передней лапкой крыс еще хватался за украденную бумажку, но грудь его больше не поднималась.

Сглотнув горький комок подступающих слез, Лиза осторожно погладила белое брюшко. Котик остался неподвижным, кажется, он окончательно разучился дышать.

Нина

Слезы закончились сами собой, стоило их только выплакать. У слез вообще есть замечательное качество — заканчиваться. Стало ли тебе легче, не стало ли, есть четко установленный лимит, после которого слезы высыхают, а ты остаешься — опустошенный, но успокоившийся. А если повезет, то и боль закончится вместе со слезами.

Нина открыла глаза, с трудом разлепив мокрые ресницы, шмыгнула носом, вытерла его рукавом дорогого своего, любимого пальто, и даже не посмотрела на светлые разводы тональника. Плевать. Химчистки никто еще не отменял.

В голове было гулко, как в школьном зале на каникулах. Только пыль медленно копилась на бархатных гардинах. Нина сделала первый робкий вдох и даже уловила их запах — теплой старости и залежалой ткани. Воздух легко пронесся к легким, наполнил их, растянул, питая живительной силой оголодавшие бронхи.

Боль еще не прошла, но утихла. Она гнездилась теперь под лопаткой, даже в левую руку не отдавала. Сидела там, устало скалилась в ответ на робкие попытки дышать, но жечь сухим раскаленным металлом перестала. Нина распрямилась, осторожно повела плечом — одним, вторым, вытянула ноги, чуть наклонилась вперед, потом назад. Тело слушалось, его больше не швыряло в жар, исчезла тошнота, жгучие точки рассеялись перед глазами. Словом, неминуемая смерть внезапно откладывалась.

Нине снова захотелось плакать, но такой глупости она себе больше не позволила. Подтянула сумку, достала влажную салфетку, быстро вытерла под глазами, смахнула мокрые следы со щек. Огляделась. Автобус тащился в черте города. Это ж надо! Почти помереть успела, пока в пробках по проспекту толкались. Кому расскажи, не поверят. Рассказывать, правда, было некому, но об этом Нина думать не желала. Чудом возвращенная жизнь засверкала новыми, невиданными прежде возможностями.

Можно прямо сейчас заказать билеты в самую далекую, самую жаркую страну, чтобы океан там лизал прибрежные кафешки, а смуглые худощавые мальчики приносили выпивку прямо в кокосах. Или наоборот, уехать в суровый край, смотреть на фьорды, греться огненной водой, прячась в гостиных, раскаленных от жара камина, гладить косматых собак, ласкать их бородатых хозяев. А можно остаться в Москве, снять комнату в центре, чтобы с видом на старый Арбат, прожить месяц в бессмысленных блужданиях по местам, куда все планируешь, да никак не дойдешь. Поймать момент, когда надоест, и уехать в Питер. Или Казань. Или Ярославль. Или вообще в глубинку, поселиться у глухой бабки, пить парное молоко, смотреть как кошка учит котят охотиться за мышами. Или просто осесть дома, прочесть все книги, вышедшие за последние лет пять, посмотреть все сериалы, сварить густой суп из тыквы, купить пушистую пижаму, завести фикус.

Любой из вариантов был так хорош, что даже голова закружилась. Нина заставила себя успокоиться. Потом-потом, все потом. А пока — встать наконец с дурацкого сиденья, выйти на следующей остановке и забыть про это долбаный автобус. Не на работу же ехать, право слово, в утро, когда ты должен был, а не умер.

Нина поднялась, ноги были ватные от пережитого. Она схватилась за спинку кресла и только потом вспомнила про мужика с дурацким шарфом, которого успела послать куда подальше. Стоило извиниться. Нина задумалась, что лучше звучит — «извините, мне было очень плохо» или «чувак, серьезно, я чуть не подохла вот пять минут назад, ты уж не серчай».

Но извинения не пригодились. Мужик сидел, крепко зажмурившись, но точно не спал, слишком уж искаженным было его серое лицо. Нина хотела было спросить, не нужна ли помощь, но мужик почувствовал ее присутствие и слабо кивнул, мол, уходи. Конечно, не посыл на хер, но тоже не слишком мило. Нина растерянно замерла, в поисках поддержки глянула на его соседа у окна. Там сидел смуглый мальчик, тот, что мазнул по Нине равнодушным взглядом на остановке. Надменности в нем больше не было, притянув колени к животу, он как-то скорчился, откинул голову к спинке и, кажется, чуть слышно стонал.

Нине стало не по себе, и она поспешила отвернуться. Беременную в розовом комбинезоне выцепить было легко, та что-то увлеченно читала с экрана телефона, не обращая на Нину никакого внимания. Извиняться перед ней не хотелось совершенно, Нина направилась по проходу, лавируя между сидениями. Скорее! Скорее выбраться из автобуса! Напряжение, зреющее кругом, так просто было перепутать с болью, что пряталась под лопаткой.

На повороте их чуть занесло, Нина отцепила пальцы от спинки кресла и тут же схватилась за следующее, чтобы не упасть. Крайнее место было свободным, у окна спала девица в нелепом пальто из букли. Видать, утомилась от ходьбы на стриптизерских каблуках. Нина хмыкнула, отмечая, что вблизи девица вполне симпатичная, красивенькая даже, волосы светлые, легкие, скулы красивые, губы полные, только кожа нездорового оттенка — белая в синеву.

— Все передали? — Водитель обернулся в салон, окинул пассажиров цепким взглядом, пересчитывая. — Одного не хватает, кто не оплатил?

Нина попыталась вспомнить, а передавала ли она за проезд? Да, точно передавала, мужик же еще предложил ей помощь. Идиот какой, а! Никогда так тупо к ней не подкатывали.

За водителем сидела аккуратная женщина с девочкой, Нина запомнила их на остановке. Обе бледные, невыспавшиеся, на девочке еще шапка была с помпоном и сверток в руках. Забавно все-таки устроен мозг: вовсю паниковал, предчувствуя кончину, а мелочь такую запомнил! Нина повернулась, чтобы еще раз посмотреть на смешную шапку, но вместо нее увидела разворошенный шарф и белое пушистое тельце на нем. Охнула, сморщилась, вспоминая, что за зверь такой. Морская свинка? Хомяк? Нет, хвост длинный, голый, блеклый какой-то, значит, крыса. Гадость-то какая, Господи.

— Кто не передал? — требовал водитель, раздражаясь. — Дальше не поедем, пока не передадите!

Женщина, сидевшая рядом с дохлым чудовищем, завозилась, потянула руку к свертку, ее движение вывело девочку из оцепенения, и та зашлась беззвучным плачем.

— Котик! — судорожно вскрикнула она, укрывая ладошками тельце.

— Там денежка же, Лиза, под ним! — Бабушка попыталась отобрать сверток. — Дай я заберу!

— Не трогай! Не трогай! — закричала девочка, подхватила бумажку кончиками пальцев и бросила на пол.

Нина и хотела бы уйти, не видеть чужого горя, но сухой этот плач пригвоздил ее к месту. Ей всегда казалось, что дети так не плачут. Они устраивают истерику, требуя внимания, они заливают слезами все кругом, ноют и жалуются. Почему же тогда эта девочка уворачивается от бабушкиных рук, пряча то, что умерло, как самое драгоценное? Что успела узнать она в этой жизни, если разуверилась в силе слез? Нина с трудом сглотнула комок, забившийся в горло, и отвела глаза, под ногами валялась смятая купюра. Стольник, поняла Нина, наклонилась и подобрала его.

— Вы уронили, — хрипло проговорила она, чувствуя, как от резкого движения оживает боль.

— Это за проезд было, передайте, пожалуйста, — устало попросила бабушка. — Лиза, не устраивай цирк, успокойся сейчас же…

Путь к водителю был свободен. Стоило сделать еще три шага, попросить остановиться прямо вот тут и выбраться на волю. Но боль разгоралась в груди, набирая обороты. Сухая и горячая, как ветер пустыни. Нина дернулась вперед, заставляя ноги шевелиться — давай, давай, давай! Нужно вдохнуть мокрого вонючего воздуха автотрассы перед тем, как отключиться. Можешь выкатиться из распахнутой двери автобуса, но падать здесь не смей. Не смей, слышишь?

Нина слышала. Нина шла. Первый шаг дался еще легко. Боль просто рычала, обнюхивая Нину изнутри. На второй левая сторона тела онемела, и, если бы Нина сжимала стольник правой рукой, тот выпал бы из пальцев. На чистом упрямстве рабочая сторона потащила за собой сдавшуюся, швырнула безвольную ногу вперед, делая третий шаг. Боль уже обхватила Нину поперек, вгрызлась в живот, пережала горло, облила кислотой грудь, а теперь плясала в ней, бешено колотилась о ребра.

— Останови, — прохрипела Нина, грудью падая на спинку водительского сиденья, ехавшие к нему спиной бросились врассыпную, решив, наверное, что Нина пьяная, к тому же, буйная, но ей было плевать. — Останови! — повторила она.

— За проезд плати давай, — зло ощерился водитель.

Рука была нестерпимо тяжелой, Нина сцепила зубы, подняла ее и сунула в водительскую ладонь стольник. Ее онемевшая кожа встретилась с ворсистой тканью перчатки. От прикосновения замутило еще сильнее, вот-вот вырвет, но автобус уже тормозил, подкатывая к обочине.

— Проваливай, — бросил ей водитель. — Семь утра, уже в дупель…

Нина его не слышала. Последним рывком она оттолкнулась от сиденья, швырнула себя в открывшуюся дверь и полетела вниз, прямо в грязь, сбивая колени об асфальт. Боль бушевала в ней, стирала границы существующего, делала мир зыбким. Нина прижалась лбом к грязной дороге. Автобус зашипел, растворяясь за спиной в небытие. Нина так спешила выбраться наружу, чтобы сделать глоток зябкого воздуха, а теперь не знала, как ей вообще дышать, если все нутро — одна кромешная, беспросветная боль. Сухая и горячая. Горячая и сухая.

Вячеслав Николаевич

На смену эту можно было и не выходить. Вячеслав Николаевич отработал положенные два через два, а теперь ему причитался выходной. Но с парка позвонили, дернули, попросили подсобить, выручи, Николаич, очень нужно.

И он, конечно, согласился. Чем больше катаешь по триста сорок девятому маршруту, тем больше шансов встретить Даму. Вячеслав Николаевич даже в мыслях называл ее именно так, с большой буквы. Вспоминал, как красиво выбивалась из-под шапочки накрученная прядь, аккуратный шовчик на перчатке тоже вспоминал, и глаза… Глаза у Дамы были необыкновенные, такие только на фотографиях в журналах бывают — голубые-голубые, а у зрачка темнеют в синеву. Этими глазами она смотрела на Вячеслава Николаевича спокойно и прямо, совершенно не кокетничая, а он не знал, куда себя деть от жара, затопившего лицо. Чуть в столб не въехал, идиот старый.

Не старый, конечно, всего три года как разменял шестой десяток. Но она помладше будет, на вид не больше сорока пяти. Высокая, спина прямая, дубленка приталенная, светлая с пушистым воротничком. А в руках сумочка, почему-то зеленая, совсем неподходящая к наряду. Дама этой сумочкой взмахнула, чтобы автобус остановить. Между остановками тормозить категорически запрещено. Вячеслав Николаевич даже скорость набирал, если видел на обочине голосующего, злорадно думал, мол, я тебе не такси, не надейся даже. А тут остановился. Сразу рассмотрел и фигурку ее ладную, и как она уверенно стояла у края дороги, не смущаясь, но и не требуя. Красивая все-таки женщина, это он понял, стоило ей войти в салон.

— Спасибо, — сказала Дама, голос низкий, обволакивающий. — На остановку я бы не успела за вами.

Там и правда было метров семьсот еще, а следующий рейс через двадцать пять минут.

— Вы присаживайтесь, — бросил он через плечо и кивнул на свободное место перед собой.

И это тоже было нарушением. Место следовало сохранять для сменщика, да только в парке их на один маршрут вдвоем не отправляли, так что сиденье пустовало. Почему бы не предложить его красивой женщине?

Дама села. Аккуратно поставила на колени сумочку, сняла перчатки, тут Вячеслав Николаевич и разглядел шовчик, сразу зауважал незнакомку — экономная, хозяйственная, молодец какая.

— Мне пристегнуться? — Пока он рассматривал ее колени, оголенные чуть задравшейся юбкой, Дама оглядывалась в поисках ремня.

Вячеслав Николаевич покраснел, глупейшим образом шмыгнул носом, бросил руль и поспешил ей на помощь.

— Где ж ремень-то? А, вот! — Отыскав его на ощупь, потянул на себя, перехватил им Даму и щелкнул замком. — Вот так…

Она ахнула, глаза стали большими, в половину лица.

— Что же вы на дорогу не смотрите?

Автобус и без водительского контроля спокойно шел себе по маршруту. Неповоротливая старая махина выучила дорогу не хуже Вячеслава Николаевича, о чем тот не преминул рассказать. Так беседа и завязалась. Про автобусный парк, про семнадцать лет службы, про автобусы старые и маршрутки новые, про тарифы и перехватывающие парковки.

— А в праздники вы как работаете? — спросила Дама, внимательно разглядывая благодарственное письмо от префектуры, которое Вячеслав Николаевич возил в бардачке.

— Так и работаем, кому в расписании выпадет, тот и выезжает, что делать? Народ гуляет, а ты его развозишь по гостям…

— Вам выпадало?

— В прошлом году! — Закряхтел, вспоминая, как до десяти крутил баранку, а в начале одиннадцатого сел пить с мужиками в подсобке, вернулся домой первого вечером, а третьего опять смена.

— Значит, в этот раз дома встречать будете, — предположила Дама и легонько улыбнулась, только губы дрогнули, но Вячеслава Петровича как током прошибло. — Семейный же праздник. А я вот одна который год.

Он вспотел, руки заелозили по рулю, в голове все смешалось. Нужно было что-то придумать, сказать что-нибудь. Например, что семьи у него нет, не сложилось, сошлись по молодости с одной, по зрелости разбежались, детей не нажили, так и мыкается бобылем. А потом набраться бы наглости и в шутку так спросить, мол, так и так, коль разговор зашел, может, нам с вами год этот встретить вместе? И встретить, и проводить?

Слова скреблись в горле, как ангина. Забегали там сотней маленький муравьев. Вячеслав Николаевич скосил глаза и увидел, что Дама его сердца погрустнела, отвернулась к окну и перчатку с шовчиком натянула.

— Нет у меня семьи, — прошептал Вячеслав Николаевич. — Нет у меня семьи, — повторил, получилось лучше, но все равно тихо.

Она не услышала, поглядела на него, глазки ангельские, локон из-под шапочки выбился, и сказала:

— Вы мне тут остановите, пожалуйста, держите за проезд.

Мелочь из ее ладошки посыпалась в стаканчик, прикрепленный к лобовому стеклу. Вячеслав Николаевич подавился своим признанием, свернул к остановке, затормозил и стал ждать, когда неудавшаяся его любовь расстегнет ремень.

Дама долго копалась, потом щелкнула замком, открыла дверь и спустила одну ножку. Вячеслав Николаевич молчал. Внутри него вопило и стонало, а он молчал. То ли голос потерял, то ли мозги последние. На прощание Дама обернулась, посмотрела на него в последний раз и тихо, почти интимно поблагодарила.

— Спасибо. За дорогу. И беседу.

Емко так сказала, многозначительно, а он только жалко осклабился в ответ. Она легко соскочила с подножки, хлопнула дверцей и скрылась из виду так быстро, что Вячеслав Николаевич даже подумал, а не привиделась ли она ему.

Не привиделась. На сиденьи осталась вторая перчаточка, без шовчика, но точно ее. Теперь перчатка лежала в бардачке вместе с благодарственным письмом и ждала своего часа. Ждал и Вячеслав Николаевич. Теперь выезды по триста сорок девятому маршруту были для него мучительными, но желанными. Он специально подгадывал расписание дежурств так, чтобы выходить почаще. Мужики только руками разводили, хозяин-барин, конечно, только хуже маршрута не выдумаешь. Из пригорода в город, по пробкам, через МКАД да по забитому шоссе, совсем Николаич головой поехал.

А он и поехал. Вспоминал локон из-под шапочки, глаза голубые в синеву, спину ее прямую, коленки налитые и голос, глубокий голос, от которого в груди колюче, а в животе горячо.

— Дурак старый, — ругал себя Вячеслав Николаевич, потому что больше ругать его было некому, о Даме он никому не рассказывал.

Ругать, может, и ругал, но стоило подъехать к повороту, на котором она в прошлый раз голосовала зеленой сумочкой, сердце делало кульбит, двойную бочку и уходило смертельным пике в пятки. Полтора месяца Вячеслав Николаевич колесил по триста сорок девятому маршруту, полтора месяца поворот оставался безлюдным. Внутри закипала обида. Первый раз в жизни поверил в романтику, в счастье возможное поверил, и такой облом! С каждым днем разочарование становилось все горше, превращаясь в глухую злость.

Теперь, проезжая мимо поворота, Вячеслав Николаевич специально смотрел в другую сторону, но каждый раз бросал испуганный взгляд в зеркало заднего вида. Что делать, если там мелькнет зеленая сумочка, он не знал. Правда, сумочка и не мелькала.

— Совсем ты злой стал, Славка, — обиженно бросила ему сестра, когда он отказался помогать ей с переездом. — Живешь, как сыч, вот и злой. Бабу бы тебе хорошую.

Объяснять старой дуре, что шмотки ее он не потащит из Клина в Подольск, чтобы лишний раз выйти по триста сорок девятому маршруту, Вячеслав Николаевич не стал, трубку положил и все. Но слова эти корябали душу. Он и сам начал замечать, как характер его, по большому счету мягкий, день за днем становился все хуже. То на мужиков в парке рявкнет, то пассажира обругает. А все тоска сердечная, любовная болезнь. Заканчивать нужно с игрушками этими, не мальчик уже. Перейти бы на другие маршруты, может, автоколонну поменять, а что? Неплохой вариант.

Решить-то легко, а как взять да отказаться от маршрута, если он — единственная ниточка, что с Дамой связывает? Целыми днями Вячеслав Николаевич ломал над этим вопросом голову, пока руки крутили руль, ноги жали на педали, а голос напоминал пассажирам оплачивать проезд.

Что там творится в салоне, Вячеслава Николаевича интересовало мало. Не дерутся и хорошо. А дерутся, так их проблемы. Лишь бы платили. За спиной постоянно раздавались недовольные возгласы, то места кому-то не хватило, то уступить нужно, то занять, то подвинуться, то передать. Если каждый раз оборачиваться, ехать будешь до первого столба. Но пересчитывать вошедших Вячеслав Николаевич не забывал. Сколько вошло, столько и оплатить должно. Никого в подарок возить он не собирался. Может, только Даму, когда отыщется.

— Передавайте за проезд, — в очередной раз бросил он через плечо, везя народ по коронному своему триста сорок девятому маршруту.

И потекли денежки. Мелочь, стольники, со сдачей, без сдачи, за троих, пожалуйста, только за одного, с пяти тысяч разменяете? Одной рукой Вячеслав Николаевич держался за руль, второй собирал плату, и вот ее-то и нужно было держать в перчатке. Примета плохая: когда деньги чужие руками берешь, своих не будет. Всегда перчатку в кармане таскал, а тут забыл. Подумал-подумал, полез в бардачок, достал ту, заветную, осторожно руку в нее засунул, прислушался к себе. На сердце сразу стало тепло и беспокойно, вот сегодня они с Дамой точно встретятся! Это ж знак!

Пока подсчитывал монетки, все думал, как бы поскорее отделаться, чтобы поворот не пропустить, до него рукой подать, а он все возится. Как назло, плата не сходилась, зашли семеро, а заплатили только шестеро.

— Кто не передал? — Раздражение закипало внутри. — Дальше не поедем, пока не передадите!

Останавливаться на маршруте было нельзя, только лучше правила нарушить, чем перемахнуть тот самый поворот и зеленую сумочку на нем. Но по проходу уже шли оплачивать, и Вячеслав Николаевич успокоился. Сейчас-сейчас, разберется с этим, а там она! Точно она! Сердце вон как колотится, значит, она!

— Останови! — Какая-то девка со всей дури впечаталась в спинку его кресла. — Останови!

Вячеслав Николаевич обернулся: девка была помятая, глаза бешеные, губы пересохшие, смотреть страшно.

— За проезд плати давай. — Его даже передернуло от отвращения.

Мятая бумажка мелькнула в воздухе, опустилась в протянутую ладонь. От прикосновения пальцев этой мерзкой девки к перчатке, помнящей совсем другую, чистую, опрятную ручку, стало тошно. Вячеслав Николаевич резко затормозил, сворачивая к обочине. Двери автобуса расползлись.

— Проваливай, — буркнул он, отворачиваясь. — Семь утра, уже в дупель…

Девка вывалилась из автобуса и кулем упала на землю. В салоне кто-то охнул, но выбираться и помогать ей не стали, Вячеслав Николаевич закрыл двери и потихоньку вернулся на маршрут. До поворота оставалось всего ничего, метров пятьсот, нога сама нажала на газ, автобус поехал быстрее.

Еще чуть-чуть, буквально две минуты, и он ее увидит. Точно увидит. Сердце бешено колотилось. Так и до инфаркта недалеко. Рука в перчатке продолжала сжимать смятый стольник, Вячеслав Николаевич положил его на полочку у лобового, стянул перчатку и осторожно спрятал в бардачок. Взял купюру голыми пальцами, чтобы сунуть в пачку к остальным. Сделал вдох, сделал другой. И только потом позволил себе посмотреть вперед.

На повороте стояла Дама. Светлая дубленка с меховым воротником, сапожки и зеленая сумочка. Радость волной накрыла Вячеслава Николаевича, руль вильнул в сторону от того, как затряслись руки, автобус продолжал набирать скорость, еще чуток, и можно тормозить. А там двери разъедутся, Дама войдет и сядет рядом.

Что говорить ей, что вообще дальше будет, Вячеслав Николаевич не думал. Слишком уж билось сердце, быстро-быстро, больно-больно. Рука, держащая руль, обмякла, вторая продолжала укладывать смятый стольник, пальцы жгло, боль бежала вверх по запястью, через плечо к груди, заполняла ее колючим битым стеклом.

Вячеслав Николаевич вытянул шею, дернулся, опрокинул банку с мелочью, прижал ладонь к груди. Сердце билось все быстрее, теперь все тело пульсировало ему в такт. Только тела Вячеслав Николаевич больше не чувствовал. Ни руку, уводящую руль по страшной дуге в сторону, ни ногу, продолжающую давить на газ, ни сердце, готовое разорваться. Он ничего не чувствовал, даже боли, легкое недоумение только, почему автобус не тормозит, если на повороте стоит она — Дама его сердечной болезни.

Зеленая сумочка была последним, что видели его глаза, тонущие в багровом мареве. Голова Вячеслава Николаевича со стуком ударилась о руль. Автобус с трудом вписался в поворот и скрылся за ним, все продолжая и продолжая набирать скорость.

Зеленая сумочка опустилась. Дама пожала плечами под меховым воротником и стала ждать следующего автобуса. Двадцать пять минут, конечно, жалко, да что поделаешь, не к остановке же идти.

Нина

Сколько нужно простоять на коленях в грязи у проезжей части, чтобы хоть кто-нибудь заметил тебя и притормозил? Нина провалялась на обочине минут пятнадцать, это время показалось ей целой вечностью, огромной ямой, в которую медленно осыпалась рыхлая земля жизни. Мыслей не было, только темная жижа плескалась от виска к виску, даже боль и та отступила, ушла куда-то вдаль, в самую глубь, обжигая корневые, изначальные слои Нины.

Вспомнилось, как мама вела ее к горке в соседнем дворе, а у дороги валялась незнакомая женщина. Платье у нее было красивым, ярким, только все в пыли, и волосы густые-густые, но вымазанные грязью. Лежала она ничком, вытянув длинные руки перед собой. Нина хотела было остановиться, посмотреть поближе, но мама сжала ее ручку и потащила на другую сторону дороги. Когда они возвращались с горки, женщины уже не было. Нина тогда решила, что тетя отдохнула, встала и пошла домой.

Стало смешно. Нина фыркнула, чуть приподняла лоб от земли, попыталась вдохнуть, получилось плохо, сипло, но получилось! Оперлась на локти, потом на ладони, поелозила, собираясь с силами. Пальто скользило по грязи, оно было окончательно испорчено, но на него Нине было плевать. Даже странно, хорошее же пальто, дорогое, по меркам сшитое, а плевать. Подбеги к ней сейчас собака, вцепись в полу, разорви на мелкие кусочки, Нина бы только рукой махнула: ну и к черту! Главное, что через боль стал виден мир, в груди чуть просветлело, получалось вдыхать — меленько, но получалось, и даже голова кружилась теперь не так отчаянно. Потихоньку Нина поднялась на колени, села, выпрямила спину, даже лицо оттерла.

Вдалеке раздалась сирена. Знакомый сигнал, а каждый раз подбираешься как-то, услышав его, ожидаешь беды, готовишься к бегству. Машина скорой мелькнула в начале дороги. Может, кто-то вызвал подмогу, проезжая мимо? Не остановился, но вызвал? На сердце потеплело, значит, есть еще хорошие люди. Лучше, чем они с мамой, спешащие на горку.

Скорая с ревом неслась прямо к Нине, все ближе-ближе, поравнялась с ней, но не остановилась, поехала дальше. А следом пылающая алым пожарка и юркая, маленькая на их грозном фоне машина ДПС. В их движении была истинная правда жизни — пока лежишь на обочине, уверенный, что умираешь, мир живет дальше, сгребая и перемалывая не только тебя, но и других, таких же как ты, несчастных, подыхающих, одиноких. А каждый уверен, что он единственный, что именно в нем — центр и смысл, а значит, карета скорой летит именно к нему, прихватив за компанию пожарных и полицейских, чтобы точно его спасти.

Когда сигналящая на три лада процессия скрылась за поворотом, готовая выручить из беды кого-то другого, Нина осторожно поднялась, кое-как отряхнулась и пошла к ларьку, примостившемуся у дороги.

— Красное сухое, — бросила она в темноту окошка, оттуда выглянули испуганные глаза продавщицы.

— Так десяти еще нет…

— Красное сухое. — Говорить было больно, от каждого вдоха в груди взрывалась маленькая граната, раскидывала осколки, тлела в легких. — Пожалуйста.

Волшебное слово смягчило тетечку. Она покопалась в недрах склада и протянула Нине картонную коробку.

— Такое только, брать будете?

Нина залезла в сумку, нашла там кошелек, открыла его. Три тысячи бумажками, пятьсот рублей и сотки. Вид сотенных купюр вызывал смутное беспокойство. Нина вытянула пятьсот, положила на тарелочку для мелочи, забрала коробку с цветастой надписью «Виноградный день» на боку и зашагала по тропинке.

— Девушка, а сдача?

Нина не обернулась. Она дошла до первой горстки старых пятиэтажек, свернула во двор, огляделась и тут же увидела красную горку, корявую, пожженную, хранящую на себе признания в любви и обвинения в распутстве. Нина доковыляла до нее, присела на низенькую лавочку, продышалась, успокаивая сухую свою, горячую боль. Та снова стала похожа на старую нелюбимую кошку, надоевшую, но родную, куда деваться, на, жри, тварина эдакая, ух, злющая какая!

— Ну-ну, тихо там, — успокоительно шепнула ей Нина, сорвала крышку с винной коробки и сделала первый глоток.

Никогда не знаешь где

Мысль, что все это дело пора кончать, пришла к Лере в четыре минуты десятого. Она сидела за тихо гудящим ноутбуком, прощелкивала страницы с заказами и все никак не могла выбрать, за что бы взяться — описание новейшей технологии вот того немецкого крана? составления каталога вот этой осенней коллекции женской обуви? текст приветственной страницы сайта целого завода, производящего новехонькие лифты, каждый на полтонны живого веса? объявление о черной пятнице в магазинчике косметики? новости о хлопковой коллекции крошечного ателье?

Бесконечный список заданий, как в дурацкой игре, где можно годами сдирать скальп с мелких чудищ, а до главного злодея так и не дойти. Именно таким неудачливым героем Лера себя и ощущала. С детства ведь мечтала писать, с упоением строчила сочинения, и каждая пятерка за них была еще одним кирпичиком в стене уверенности, что мечта обязательно исполнится. Разглядеть за этой высоченной стеной прозу жизни вышло к третьему курсу филологического, но бежать было поздно.

Из друзей-однокашников в писателях оказались трое. В каждого Лерка верила от всей души, каждого читала, каждого хвалила и правила глупые ошибки в свеженьких рукописях. Даже на презентации их новомодных изданий бегала по первости. Смотрела влюбленными глазами, тащила книжки на подпись и подмигивала заговорчески, мол, мы то знаем с чего все начиналось. Большой литературы ни у одного из тех счастливчиков не вышло, но рукописи писались, презентации случались, только Лера больше не приходила. Мысль, что даже лучшие из них — вечно хмельных и красноречивых, погрязли в дешевой беллетристике без души и смысла, била больнее, чем собственная ничтожность.

Как и остальные, не вошедшие в тройку лидеров, Лера так и не выбралась в прозу, даже с публицистикой не срослось, идти преподавать было тошно — как говорится, не умеешь сам, будешь учить других. Глупая, нечестная поговорка, но в голове она засела прочно. Так что, помыкавшись годочек, Лера начала писать тексты на заказ — описания товаров, посты в блоги магазинов и центров красоты, ведение страничек, сайтов и прочая нужная, но до ужаса тоскливая писанина, цена которой — медный грош.

Тут Лера кривила душой. Денег хватило, чтобы съехать от родителей и снять приличную студию ближе к центру, на ноут хороший их хватило, на поездки всякие, на платьишки и косметику, словом, на всю эту мишуру, которая наполняет жизнь, если жизнь эта в главном — полая, гулкая и пустая.

Вначале Лера искренне верила, что это и есть счастье. Простое такое, человеческое, без изысков. Много работать, вкусно кушать, смотреть мир и пить вино с друзьями дважды в месяц там, где по вечерам играет живая музыка. Но стоило очередному пианисту встать из-за инструмента, друзьям расцеловаться перед стайкой такси и укатить по домам, как приходила тоска. Огромная и беспощадная. Она, как накормленный в обход правилам гремлин, плодилась, кусалась и визжала внутри, словно там, где должно было быть Лерино сердце, поселилась старуха-банши и воет-воет, предвещая скорую гибель.

Вот и довылась, карга чертова! Сидя в темной-темной, пустой-пустой квартире, где даже старый мамин фикус дох от тотальной не-любви, Лера поняла, что с нее достаточно. Баста! Бессмысленность дальнейшего существования, как говорится, на лицо. Лицо это как раз обзавелось первыми морщинами, сухостью кожи и бледностью щек. Шутки про часики, которые не тикают уже, а бьют набатом, становились все насущнее, в пору бросаться на первого встречного.

Но больнее всего было даже не номинальное одиночество. По сути, не так уж и сложно найти кого-нибудь, подходящего по основным критериям, походить с ним полгода по кафешкам, познакомить с родней и зажить уже, как все нормальные люди. Хуже всего было одиночество другого толка — вокруг постоянно тусовалась целая орава хорошего, понятного, смешного народа, готового примчаться через пол-Москвы, чтобы выпить вина и поржать над сплетнями, но ни одного из этих веселых и приятных людей Лера не могла назвать своими. И собака была зарыта не в личной приязни, нет, скорее в каком-то особом понимании — ни один из них не будет с ней заодно. Чтобы любая глупость пополам, чтобы любая боль, любой страх. Чтобы она писала свои глупые сказки, а кто-то их рисовал.

На этой мысли Лера обычно прерывала размышления, обзывала себя непроходимой идиоткой и садилась за работу. Но душные июльские три минуты десятого, когда на город опускаются долгожданные сумерки, с их прохладой и возможностью дышать воздухом, а не жаром расплавленного асфальта, сгущались за распахнутым окном. Рядом с ноутом стоял пустой бокал с остатками разведенного соком рома. Лера сидела в одном белье — почти обнаженная, совсем беззащитная, потная, хмельная и побежденная. В ней оживали ненаписанные сказки. В ответ им завыла старуха-банши. И стало совсем уж невмоготу.

К четырем минутам десятого Лера закрыла крышку ноута, посмеялась метафоричности, мол, только вот землю накидать, и все, готово дело. Встала, накинула первое попавшееся платье — тонкий лен, кажется, из того ателье, что предлагало работу, схватила сумку — кошелек, чтобы зайти в метро, телефон, чтобы выбрать по дороге куда ехать, и паспорт, чтобы не мучались с опознанием те, кто ее отыщет, и вышла из дома. Дверь оставила незапертой — пусть заходят не ломая, дверь хорошая, хозяйка хорошая, жалко. Себя жалко не было. Смешно только и немного страшно.

Пока шла до метро, решала, как это сделать. Отстраненно, как о чем-то, ее не касающемся. Как о сюжете, о котором не плохо бы написать, но она, разумеется, не напишет. Можно было, например, прямо сейчас броситься под колеса машине, любой из несущихся мимо, чтобы визг тормозов, крики зевак и отлетевшие сандальки. Можно было чуть подождать и тоже броситься, но уже на рельса метро. Там шуму будет еще больше. Но это были гадкие, эгоистичные варианты. Они бы испортили настроение куче народа, аппетит случайным прохожим и вечер неудачливым водителям. Глупость одним словом. В голове крутились отрывки из книг, где лирические героини напивались таблетками и засыпали — все в рвоте и моче. Тут уж не только глупость, но и мерзость. Если заканчивать все, то так, чтобы другим не мешать и себя окончательно не позорить.

— Господи, какая дура, Лера, — проговорила из подсознания карга-банши, хихикнула и затаилась, ожидая развязки.

Вот промолчала бы, авось, Лера одумалась бы на половине дороги к метро, зашла бы в магазинчик за вином и вернулась домой, посмотрела бы серию «Черного Зеркала», поохала бы на сюжет, восхитилась бы работе чужой мысли и легла спать. А завтра купила бы новый фикус. Но молчать внутренняя бабка не умела так же, как бабки внешние, так что дело было решенным.

Лера встала на эскалатор, и тот понес ее в недра столицы, послушный и молчаливый, как Харон и его вместительная лодка. В вагоне, который направлялся к центру, Лера почти сразу подключилась к общественному вай-фаю — вот же глупая привычка, а! — и тот радостно посыпался тонной рекламы.

«Подождите минутку! — гласила надпись между двумя роликами. — Скоро реклама закончится, а пока оглянитесь, напротив может сидеть ваша половинка!»

Через проход от Леры восседал мужик в гавайской рубахе с таким огромным пузом, что оно свисало над ремнем его непозволительно коротких шорт. Собственно, почему бы и нет, правда? Лера подавила смешок и уставилась в телефон. Новый баннер не заставил себя ждать:

«Если бы не реклама, в метро не было бы вай-фая! — Такая жизнерадостность граничила с неврозом. — А если вы устали ждать, мы поделимся лучшими прогулочными местами Москвы, что ждут вас наверху!»

Светящийся тысячью огоньков Пушкинский мост появился на первой же фотографии. Ажурный горбач, соединяющий две набережные, притягательный в своей красоте, нелепый в туристической попсовости. Под ним равнодушно плескалась Москва-река.

Темные воды, ленивое течение, суденышки, ползущие в разные стороны, отражение людского смеха и радости, блики фонарей. Если Питер жил Невой, как влюбленный живет именем своей невесты, то Москва к реке была так же равнодушна, как и река к Москве. Даже шумный Парк Горького не мог расшевелить ее, наполнить жизнью и светом. Темные воды, ленивое течение. Высокий мост.

Когда поезд добрался до станции-перехода на кольцо, Лера вышла из вагона, точно зная, куда направляется.

* * *

Стоило ступить на Крымский мост — длинный, шумный, пыльный, даже какой-то злой, по крайней мере, именно злым он казался Лере при каждой их встрече, идея закончить этот вечер в Москве-реке обернулась глупой шуткой. Бетонные опоры моста, нагретые солнцем, медленно остывали, у ограждений толпились люди с фотоаппаратами, спешащие запечатлеть друг друга на фоне воды, огней и парка. Это что же расталкивать их, перекидывать ногу через пролет, отталкиваться и лететь, радуясь, что никто не успел схватить тебя за пятку в самый последний момент? Так себе решение.

Лера тихонечко шла в сторону парка и представляла, как на город опускается тишина, как пустеют улицы, как засыпают веранды кафе, и музыка перестает литься из них, словно кровь из открытой раны. И в этой дрожащей, торжественной тишине Лера подходит к кованому ограждению — последнему препятствию между ней и вечностью, перелезает через, свешивается над прохладной темнотой, слышит плеск воды и разжимает руки. А дальше — полет и тьма, полет и конец рутинной скуки.

Лера чувствовала, что до сих пор пьяна, хотя сколько там было бокалов дурацкого рома? Два-три? И жара эта, и духота, хоть топор в воздухе вешай. Мысли в голове текли так же медленно, как река под мостом. И это их с Лерой роднило.

— Глупость, какая… — Оставалось только удивляться самой себе. — Глупость невозможная.

Но она продолжала идти, чувствуя, как пружинит теплый асфальт под ногами, как льнет к ногам подол платья. И волосы по плечам растрепались, и щеки чуть горят. Из этого всего вышел бы неплохой фильм — вот она решает закончить свое одиночество, бесконечную гонку за собственным хвостом, но в последний момент кто-то останавливает ее, берет за руку и уводит за собой в жизнь, которая имеет смысл. Такие фильмы обязательно заканчиваются хорошо, а зрители жалеют дуру-героиню и влюбляются в красавца-героя, обязательно раздолбая, но с доброй душой, и чтобы играл его форменный плохиш с сумасшедшим взглядом — Саша Петров какой-нибудь, в этом роде.

Только в огромной толпе, текущей к парку, где уже во всю гремели вечерние гуляния, не было ни одного лица, способного занять место на афише, одни только пузатые дядьки, выгуливающие своих цып, малолетняя хипстота и семейные выводки, где замученная жена пытается удержать рядом с собой троих спиногрызов, а чрезмерно позитивный муж снимает это все на плохенькую камеру телефона.

Лера сама удивилась желчи этих мыслей. Она никогда не бывала настолько несправедливой, а тут гляди-ка, скользила презрительным взглядом по незнакомым ей людям и на каждого вешала ярлык — едкий и злой. Лишний вес, провинциальность, глупость, дурной вкус. Все они — шумная толпа, жадная до простых развлечений, теплого пива и сахарной ваты, были именно теми, кто вкушал продающие тексты на страницах интернет-магазинов, будто они дар небес. Вкушал и велся, и тратил деньги, и снова вкушал. Этим людям было откровенно плевать на сказки, которые Лера так и не написала, зато их любовь к шоппингу оплачивала и съемную Лерину квартиру, и выпивку, и шмотки, и все, чем забивались пустоты ее жизни, чтобы не свихнуться однажды вечером. Но гляди-ка, не помогло.

Она уже спустилась с лестницы, ведущей от Крымского моста к парку, и отступать сейчас, возвращаться обратно через шумную толпу, тухнуть в метро и долго потом брести от станции к дому, где в темноте опадают сухие листья фикуса, было куда глупее, чем просто прогуляться по набережной и вернуться потом на такси.

— Так и поступим, да? — спросила Лера банши, тихонечко сопевшую в дырке от сердца.

Та промолчала, мол, делай ты что хочешь, мне-то чего? Меня вообще не существует, ты сама меня придумала, чтобы было с кем разговаривать по ночам.

Мало что придумала, даже сказку про нее сочинила. Как живет в непроходимой глуши сумасшедшая бабка, настолько одинокая, что воет по ночам от тоски. Вылезает по пояс из окна деревянной избушки, всматривается во тьму, слушает, как шумит лес, как бегут по небу тучи, как прячется в них луна, и так ей становится жутко, что она начинает кричать. Выть даже, словно нет в мире больше света и никогда не будет, и любви нет, и памяти, и добра, и верности, и всего, на чем мир этот держится. Все исчезло, все поглотила тьма. Целую ночь воет бабка, рвет седые лохмы, царапает впалую грудь. К утру нет в ней ни сил, ни голоса. С первыми лучами она забирается в самый дальний угол избушки, сворачивается в клубок из старости, костей и тоски, чтобы спать до заката. А ночью все начинает сначала. И каждый, кто услышит бабкин вой, решит, что она — само зло и тьма. Только вечный лес знает правду — криком своим бабка прогоняет ночь, вопль ее пугает тьму, чтобы та рассеялась, уступая место свету.

Вот такая сказочка. Лера вынашивала ее, как дитя, а когда решилась рассказать — глубокой ночью, хорошо выпив, тому, с кем делила тогда постель и сердце, то вышло глупо и неловко.

— Вот это жуть, Лерыч! — хохотнул он, почесал волосатую грудь и забыл, тут же забыл, будто и не слышал ничего.

А Лера до утра не могла заснуть, сверля потолок сухими глазами. Они потом очень быстро, очень легко расстались, без обид и скандалов. Но тот хохоток Лера ему так и не простила. Лучше бы по лицу дал, ей Богу, или деньги спер уходя.

Так бабка осталась с Лерой — не написанная, но придуманная. Мы в ответе за тех, кого сочинили. Не нашел им место на бумаге, что ж, готовься стать для них вместилищем, будто ты — лампа, а они — свихнувшийся от всесилия джинн.

Сказок таких в Лере собралось уже с дюжину. Садись и пиши, но она не писала. Даже в мыслях истории выходили куцыми, плоскими, абсолютно не живыми. Лера умела придумать сюжет, создать образ, наполнить его силуэтами и смыслом. Ей не хватало красок и деталей. Потому она была так хороша в описании немецких кранов, но так плоха в писательстве. Это мучило, почти убивало ее, терзало неисполненными желаниями, мечтами, до которых вроде бы вот — руку протяни, а на деле далеко, как до Хабаровска.

Вот если бы нашелся тот, кто выслушает каждую сказку, закрыв глаза. А потом возьмет и нарисует ее. Пара десятков картинок — мрак и зелень леса, старые кости бабки, потемневшее от сырости дерево, тусклая луна. И сказка наполнится смыслом, обратится в прекрасную быль, настолько живую, что каждый в нее поверит. Даже тот, с волосатой грудью.

Да только где найти его, способного услышать и понять, поверить и оживить, если на пути встречаются одни только скептики да менеджеры среднего звена?

Лера мучилась, даже объявления писала, мол, ищу художника, откликались то психи, то по-деловому настроенные дельцы художественного промысла. Родной Леркиному сердцу человек по объявлению находиться не желал. Так что они остались с бабкой вдвоем — выть на луну, прогоняя ночь.

А теперь и бабка замолчала. Остался только теплый асфальт под ногами да невесомые прикосновения льна к разгоряченной коже. Лерка вышла на набережную, когда последние сумерки сменились плотной июльской ночью. Пахло остывающим жаром тротуаров, людской суетой и карамельными яблоками. Лера вдруг подумала, что никогда в жизни не пробовала этих ярмарочных яблок. Даже смешно. Но сворачивать в толпу и становиться в очередь ради маленького яблочка, вымазанного в расплавленном сахаре, не стала. Просто шла вдоль реки, глазела по сторонам, нет-нет, да бросая взгляд на Пушкинский мост, что красиво горбатился впереди.

В хмельной голове прояснялось, мысли становились медленными и спокойными, Лера начала прислушиваться к чужим разговорам, растворяясь в людском потоке — ночном, ленивом, гомонящем, когда запиликал телефон. Пришлось лезть в сумку, доставать его, гадая, кто же вспомнил вдруг о существовании одной неудачной сказочницы в такое время?

Мама, увлекшаяся в последнее время то ли йогой, то ли макраме? Брат, вплотную подошедший к должности ведущего юриста на целом этажа точно таких же юристов? Друзья, с которыми виделись на той неделе, шумно праздновали очередное тридцатилетие, уже обменялись фотками и теперь по графику не должны вспоминать друг о друге еще дней десять? Кто-нибудь, видящий ее голой какое-то время назад и возжелавший увидеть снова?

Нет.

Новостная подписка в Телеграме предлагала ей немудреные услуги. Лера хотела тут же отклонить запрос, но Пушкинский мост маячил совсем близко, а пройти мимо него означало признать, что все твои решительные шаги — пшик, и гроша ломанного не стоят. Так что новый канал телеграмма — не самый плохой вариант потянуть время.

«Никогда не знаешь где. — Первое сообщение не заставило себя ждать. — Огромный город полон загадок, странных совпадений и увлекательных дорог. В погоне за ежесекундным, так легко успустить по-настоящему важное. Нет ничего дороже воспоминаний, нет ничего приятнее встречи с новым и неизведанным. Нажми „Я согласен“, чтобы знакомое стало непознанным, а обыденное — вдохновляющим. Увлекательное путешествие ждет тебя прямо сейчас.»

Составитель определенно ничего не смыслил в информационных постах. Лера перечитала дважды, чтобы понять, о чем там собственно речь. За витиеватыми фразами скрывался очередной путеводитель по Москве — крафтовые кафешки, иммерсивные театры, арт-хаусные выставки и кино под открытым небом. Звучало избито, но заманчиво для тех, кому не с кем коротать ночь. Например, для Леры.

Она щелкнула по иконке согласия, телефон пискнул и выдал первую рекомендацию:

«Никогда не знаешь, где попробуешь самый вкусный чай на еловых шишках.»

Вот же ерунда! Даже любопытно было бы посмотреть на того психа, который писал эти тексты. Канал определенно ошибся с выбором копирайтера. Чай на еловых шишках! Это в одиннадцатом часу ночи, когда все бармены столицы уже устали разливать по шотам текилу, поджигать самбуку и бодяжить колой второсортный ром. Правда о таком чае Лера слышала впервые. Она огляделась. Над головами шумной толпы светилась яркая вывеска: «Самый лучший чай — чай на еловых шишках!»

Лера огибала людей, пробираясь к ларьку, а улыбка растягивалась все шире и шире. Еловые шишки, говорите? Ну, попробуем ваши шишки.

— Мне средний стаканчик с собой, пожалуйста! — попросила она девушку за кассой.

— Вам мед добавить? А клюкву? — зачастила та, так радостно, будто ждала Леру весь день. — Так кисленько будет, но сладенько. Хотите?

«Хочу!» — поняла Лера.

«Давай сюда свой чай, так и быть», — согласилась бабка.

— Сделайте на ваш вкус. — Лера старалась, чтобы голос звучал ровно, почему в носу вдруг опасно защекотало, она так и не поняла, но рыдать в ожидании чая на еловых шишках в ее планы не входило.

— Замечательно! Так и сделаю! — Девушка понимающе улыбнулась и отвернулась к огромному самовару, стоящему в углу ларька.

Сделала она замечательно. От души сделала. Горячий чай не обжигал, но согревал какие-то глубокие, очень важные, а потому давно забытые уголки в Лере. Казалось бы, какой чай, когда на улице ночью-то +25. Но Лера отхелбывала ароматное, густое варево, беззастенчиво сербала и шмыгала носом, чувствуя себя куда более счастливой чем последние года два.

Вот тебе и лучший чай. Вот тебе и аксиома, что счастье за деньги не купишь. Двести тридцать рублей все удовольствие. Она даже пожалела, что взяла средний стаканчик. Но все хорошо в меру, даже еловая мистерия — кисленькая, но сладенькая, все по правилам эталонного счастья.

Лера проверила, нет ли обратной связи с составителям канала, хотела накатать им благодарственное письмо, но не нашла, решила, что потом пробьет их в гугле и расстарается, ребята заслужили.

Уже сейчас можно было возвращаться домой. От горячего чая Лера окончательно протрезвела, и мысли, которые так легко было думать на хмельную голову, съежились, стали стыдными и нелепыми, как подростковые стихи. Просто нервы дали слабину, так бывает, так со всеми бывает. Не страшно. Главное, никому не рассказывать. О греховных ночах должны знать только двое. Двое и знали — Лера и пригретая чаем бабка в ее груди.

Только домой совершенно не хотелось. Хотелось брести по набережной, может, — в Нескучный сад и просидеть там на лавочке до самого утра. Потому Лера продолжала идти, с интересом поглядывая на телефон — не предложат ли еще чего-нибудь интересного?

Предложили.

«Никогда не знаешь, где отдашься во власть ритма.»

А вот тут ребята промахнулись. Уж чего-чего, а танцевать Лера ненавидела. Той самой ненавистью, что рождается в женщинах, когда еще маленькие девочки, копится всю молодость и зрелость, а потом, в самом расцвете старости, оборачивается кислотными рефлюксами и разлитием желчи.

В детстве же все должны танцевать — ходить на секции, кружиться в танце снежинок, наряжаться в белые панталончики и красную шапочку мухомора, словом, развивать грацию и чувство ритма. Ни того, ни другого в Лере не было. Ни то, ни другое не вышло развить за три года унижений и провалов в танцевальном кружке. Лера рыдала, пока властные руки мамы тащили ее к ДК, Лера рыдала, когда нежные бабушкины руки вели ее обратно. Лера всхлипывала пока руководительница танцев при всех называла ее «коровой», «слоном в посудной лавке» и «дылдой стоеросовой».

Сложно быть гибкой, плавной и ритмичной, когда старая карга, давно оставившая свои лучшие годы за прямой, как жердь спиной, надрывает глотку выставляя семиклассниц посмешищем. Мучения закончились, как только взбешенная слезами дочери мама накатала жалобу в региональное министерство. Справедливость восторжествовала, жаль только, что слезы, переполнившие чашу терпения, были не Лерины, да и мама, бросившаяся грудью на амбразуру, тоже Лериной не была. Но те обиды давно превратили в рубцы, как обычно и бывает с детской болью, почти не страшно, только натирает иногда.

Так что к танцам Лера имела личные счеты, поэтому власти ритма отдаваться не собиралась. Этот самый ритм уже вовсю гремел совсем рядом — на небольшой площадке у самой воды покачивались, кружились, оседали и взмывали к ночному небу парочки разной степени мастерства. Музыка жарких латиносов разогревала и без того душную ночь. Лера прислонилась грудью к каменному ограждению и завороженно наблюдала, как горячо, даже развратно танцуется толпе у воды. Бедра терлись о бедра, руки опускались все ниже, спины выгибались все соблазнительнее. Когда-то давно Лера видела фильм, где темноволосый паренек с острыми локтями вытанцовывал сущий огонь, настолько явственный, что чуть экран не расплавился.

До таких немыслимых высот танцующим на набережной было далеко, но если не всматриваться в каждую отдельную пару (высокие, низкие, толстоватые, плоские, обычные, ничем не примечательные, Боже мой, да как вы себя ведете в общественном месте!), а позволить глазу расслабленно блуждать по волне разгоряченного человеческого тела, то танец их становился завораживающим.

Песня сменялась песней — они были похожи, как смуглые красавцы-близнецы, Лера стояла у парапета, наслаждаясь чужой свободой и пластикой. Ей было спокойно. Внутри горело эхо елового чая, снаружи обнимала ночь, поблескивала огоньками, угощала густым жаром. Особенно хорош был один из танцующих, похожий на актера из фильма, — невысокий, черноволосый, пластичный настолько, что Лера не удивилась бы узнав, что в его поджаром, юрком теле вообще нет костей. Каждый раз, когда он менял партнершу, Лера ловила полный скорби взгляд — парень целовал ускользающую из его рук ладонь, в последний раз проводил пальцами по щеке своей дамы и ускользал прочь.

Пожилая красавица в фиолетовом костюме с искоркой; дородная тетя, перепившая вина, а потому красная, потная и смелая; маленькая девочка — на вид лет пятнадцати, а на деле, может, и тридцати, кто поймет этих вечно молодых ведьм без страха и упрека; и даже высоченная, как мужик, широкоплечая мадам в красном платье с таким разрезом, что любой желающий мог рассмотреть ее кружевные трусики, словом, каждая, кого покидал демон-искуситель, оставалась стоять, блуждая одурманенным взглядом, а потом уходила с площадки, покачиваясь на ослабевших ногах.

Да, парень был чертовски хорош. Лера следила за ним взглядом, выцепляла в толпе, вела между танцующих парочек и отдавала в лапы очередной счастливице. Он прижимал ее к себе, шептал что-то на ушко, а потом начинался танец, от которого бросало в жар даже Леру, стоявшую в стороне. Тела соприкасались, ведомый становился наградой, ведущий — тем, кто ее достоин, пальцы сцеплялись в замок — не разбить его, не разорвать, бедра делали полукруг, меняя направление движения целой планеты.

Лера чувствовала, как пылают щеки. Ей не хватало воздуха и уж точно не хватило бы жизни, чтобы решиться и выйти на площадку у самой воды. Может, когда-нибудь. Может, однажды. Но и увиденного было достаточно, чтобы понять — прозорливый Телеграмм-канал снова попал в точку, она отдалась ритму, пусть стоя на месте, но отдалась.

Песня закончилась, пары замерли и разошлись, посмеиваясь, перекидываясь шуточками, будто происходящее между ними не было чем-то личным, глубинным и горячим, как раскаленное ядро. Демон поцеловал очередную ладонь, навеки прощаясь с той, в ком выжег душу за один-единственный танец, и растворился среди других. Перед тем как навсегда исчезнуть, он обернулся и посмотрел вверх — на парапеты, с которых наблюдали за танцующими такие же трусы, как Лера. Ей показалось, что их взгляды встретились, потому дьявольскую улыбку, брошенную вскользь, она решила забрать себе. На долгую память.

* * *

Лера шла, чуть пошатываясь, как пьяная. Но в голове было пронзительно ясно. Все неразрешимые проблемы стали понятны и просты настолько, что разделились на те, которые можно решить, и те, над которыми не властен никто, разве что высокое июльское небо в бликах неспящего города. И вот их-то стоило принять как данность. Не биться лбом, нет, напротив, рассмотреть поближе, вдруг за железобетонной броней беды скрывается нежное нутро нового горизонта событий?

От таких мыслей заткнулась даже старуха-банши, подавилась воем, сглотнула тяжело, поежилась в грудине, мол, не поумнела-ли ты, девка, уж не открывать ли мне поиск новой жилплощади?

— Вполне возможно, что да, — ответила ей Лера и щелкнула по новому сообщению чата.

«Никогда не знаешь, где откроешь важное о себе самом.»

Рекомендации становились все пространнее. Что делать с такой подсказкой? Прислушиваться к чужим разговорам в толпе? Отыскать среди сотни ночных забав ту, где случайные и очень пьяные прохожие вываливают свое драгоценное мнение, как причинное место из расстегнутой ширинки? Кто хранит в себе правду о другом? Кто готов поделиться ею, более того — сказать вслух глубокой ночью, когда предметы теряют очертания, а привычные слова — смысл. Или ночи эти были созданы мирозданием как раз для таких разговоров?

Не разбирая дороги, Лера прорезала толпу, как нож теплое масло. Кто-то уступал ей дорогу, кто-то толкал плечом, кто-то бросал ей вслед возмущенное — эй, блин, ты чего, блин? Лера не замечала ни первых, ни вторых, даже не слышала третьих. Накатившее было умиротворение отхлынуло, как всегда и бывает с волнами. И на обнаженных мокрых камнях разверзлась голодная пасть пустоты. Бабка под ребром покашливала, прочищая горло, — готовилась выть.

Как открыть что-то важное о себе, если и малозначительные вещи тонут в сумраке непонимания? Как отыскать силы, чтобы однажды утром посмотреть на себя в зеркало и задать вопрос — кто я? Неудавшаяся сказочница? Успешный копирайтер, пусть тошнит и от слова этого, и от дела? Непонятый гений, пока еще не распознавший, в чем собственно его гениальность? Или уютная посредственность, быть которой отчего-то стало стыдно. Мир, где жить просто хорошим человеком — мало, как мало просто хорошо делать свое простое и хорошее дело, построили несчастные дети с синдромом отличника. Стены их тюрем выстроили отцы, ругающие за тройки, и матери, задающие извечный вопрос: а почему четверка, почему не пять? Вот сын Шевцовых небось пятерку принес!

И пусть сын Шевцовых вылетел с третьего курса за пьяное нападение и попытку изнасилования, в голове выросшего ребенка намертво засела виновная истина — если дело выходит посредственно хорошо, то это плохо, плохо, очень плохо, иди и умри в углу, все равно десерт не получишь, десерт ты не заслужил. Без сладкого у нас сохраняются здоровые зубы и изрешеченная язвами ненависти к себе душа.

— Я падаю в траву, я прорастаю, я — это перламутровых лесов. — Голос доносился со стороны Нескучного Сада. — Я — край, я — тот, кто исходил по краю тропу с начала до конца веков.

Лера застыла на половине шага. Где-то там, спрятанные деревьями от шумной толпы, звучали стихи. Странные и, наверное, плохие стихи, которые пробрали Леру от макушки до пят. Она медленно опустилась на край лавочки. Пара, сидящая на другом ее конце, посмотрела на Леру неодобрительно, но было плевать. Лера слушала.

— Я — тихий полдень августа, я — вечер, хрустальный звон морозного утра. Я стар, я очень стар, я юн и светел. — Понять, кто читает строки, не выходило, голос искажал хрип микрофона, слишком уж далеко находился источник слов, делающих Лере сразу и больно, и хорошо, и холодно, и жарко. — Я — дева и дракон, я точно та, которой по плечу и дважды в реку, и соленою глыбою во брод. Я — все, что нужно в смерти человеку…

Лера почувствовала, как медленно стекает по спине холодный пот. Она не могла разобрать — красиво ли услышанное ею, но мысль, что кто-то считал себя и малой частицей чего-то большого, и этим самым большим, в один момент пугала и завораживала. Невидимый голос читал стихи ночному парку, хрипел микрофоном, отдавая себя на суд, будто страха в этом мире вовсе не было. Не было постоянной угрозы быть непонятым. Вообще ничего не было, кроме него самого.

— Я продлеваю прерывая род. — На этой фразе Лера поняла, что строки принадлежат женщине — на каком бы узелке своей жизни она ни была, так легко признавать себя частью и целым могла только женщина, пишущая другой женщине о мире, который женщинам и принадлежит. — Вода во мне кипит и льдами стынет, огонь мне шепчет: «Здравствуй же, сестра!» Я здравствую, во веки и отныне, я падаю в траву…

— И я — трава, — закончила Лера, вскочила и понеслась вдоль набережной, только бы не узнать, прозвучат ли аплодисменты в ответ бесстрашной душевной наготе, случившейся в дебрях Нескучного Сада.

Есть ноты, которые не должны обрываться, лучше им бесконечно звучать в сердце того, кто услышал их, поймал и оставил себе — на память о важном уроке от невидимого учителя жизни, который, впрочем, так никогда и не узнает, что стал таковым.

— И я — трава, и я — трава, — повторяла и повторяла Лера, чувствуя, как кипит внутри нее неизведанная могучая сила. — Я падаю в траву, и я трава!

Пока эти слова — простые, бессильные, придуманные кем-то таким же простым и смертным, звучали в ней, разгоняя кровь, пока в каждой клетке ее тела ликовал обретенный вдруг смысл, Лера бежала к Пушкинскому мосту, точно зная, что никогда не шагнет с него. Нет, лишь поднимется по лестнице, проскользнет в стеклянную, мерцающую огнями галерею и выйдет наружу, чтобы по Фрунзенской набережной дойти к метро и уехать домой. Поливать старый фикус, веря, что он однажды оживет. Писать сказки, чтобы однажды — может, через месяц, может, в следующем столетии, кто-нибудь случайно услышал их в темноте и принял на веру каждое слово, как сегодня Лера поверила в чьи-то дурацкие стихи.

— Я — дева и дракон! — пульсировало в ней. — Я — точно та!

Она уже забралась на самый верх лестницы, распахнула прикрытые на ночь двери. Мост, спрятанный от непогоды стеклянными перекрытиями, был похож на гигантскую оранжерею. Не хватало только экзотических цветов и влажного воздуха парника. Шаги звонко разносились под прозрачной крышей, отскакивали от стен, множась, будто по мосту Лера шла вместе с героями ее ненаписанных историй. Можно было перейти на другую сторону и снаружи, но близость открытой воды, такая желанная в начале пути, теперь казалась опасной. Лучше надежно и не страшно, быстро и легко. Закрыть гештальт безумного вечера, вернуться за стол и записать наконец сказку про старуху-банши.

Телефон завибрировал, требуя внимания. Лера щелкнула по уведомлению, ощущая легкую досаду. Любое предложение теперь лишь испортило бы послевкусие. Стоило удалить подписку на пике благодарности к ней, чтобы не было искушения повторить этот вечер, ведь прекрасное не повторяется. Потому-то оно и ценно.

«Никогда не знаешь, где встретишь главного человека всей жизни.»

Вот и быстрые свидания подвезли! Лера фыркнула, покачала головой — надо же убить впечатление о себе непроходимой пошлостью. Нет ничего смешнее и нелепее женщины, решившей, что организованное в очередном анти-кафе мероприятие, где жадные до внимания и уставшие от тоски люди знакомятся с такими же отчаявшимися, может принести плоды в лице того самого красавчика, которому не жалко посвятить всю себя. Впрочем, эта нелепость работает в обе гендерные стороны, с одной только помаркой — охотники за быстрым свиданием чаще всего охотятся за быстрым перепихоном, лучше на территории той, что поплыла на первых пяти минутах незамысловатого их знакомства.

Лера засунула телефон в карман, решая, успевает ли до закрытия метро или стоит прямо с набережной вызвать такси до дома. Это были приятные размышления, настолько земные и далекие от фатальных мечтаний последнего шага в тяжелые воды реки, что казалось — они просто не могли возникнуть в одной и той же голове. А что если внутри каждого живут тысячи «я», а управление телом просто переходит из рук в руки, согласно особой субординации? Эдакая повсеместная шизофрения, потому добродушный старичок идет и топит котят, появившихся на свет в его сарае, а счастливая роженица выкидывает младенца из окна. Сбой в системе передачи управления, мол, накладочка вышла, извиняйте. А уж если в голове коротит постоянно, тут псевдо-нормальность сменяется диагнозом, записанным недрогнувшей рукой врача — точно такого же психа, как и его пациент, только умеющего держать под контролем свои темные мысли и неожиданные желания.

Два часа назад Лера мечтала о холодном объятии Москвы-реки, а теперь представляла, как доберется до дома, скинет платье, выпьет еще чуток и начнет писать. И напишет! Ведь напишет же. Она улыбнулась собственному смазанному отражению в стеклянной стене галереи. По другую ее сторону, перекинув ноги через ограждение сидел парень в бордовой толстовке. Лера видела только его спину и коротко стриженный затылок. Дым сигареты поднимался к небу туманным облаком. Тоненький телефон, который в кармане-то не ощутим, в мгновение стал раскаленным куском свинца.

Лера почувствовала — до прыжка парню осталось затяжки три. Как только огонек на кончике сигареты доберется до фильтра, парень бросит ее в воду и тут же сам полетит вниз, чтобы ночная вода приняла их одновременно.

Круглые лампы, свисающие с потолка, чуть слышно потрескивали, наблюдая, как Лера судорожно ищет выход из галереи. Наконец, нашлась незапертая дверь, такая же кислотно желтая, как балки, сходящиеся под крышей острым конусом. Лера выскочила наружу и подавилась прохладным воздухом, что поднимался к мосту от реки. Кашель получился звонким, как лай маленькой вредной собачки. Парень сидящий на ограждении вздрогнул, сигарета выскочила из его пальцев, он обернулся.

Нежные, почти детские черты лица прятались за темно-русой бородой, глаза были яркие и живые, но чуть поплывшие, как бывает, когда переберешь в начале вечера, а к его концу все еще не можешь протрезветь и блевать тянет от собственного тошнотворного состояния.

— Привет, — глупо пробормотала Лера, шагнула к ограждению, оперлась на него грудью, застыла, не зная, что же делать дальше.

Под ними темнела река, как обычно ленивая, как всегда равнодушная, но по-особенному притягательная этой ночью. И как назло ни единого прохожего — пустота в галерее, тишь да благодать на открытых тротуарах моста. И это июльской ночью в центре столицы! Наваждение какое-то, если бы не шум оживленной набережной, Лера бы решила, что все это дурацкий сон, когда оказываешься в целом городе — пустом и забытом людьми, и бродишь там до звонка будильника.

— Добрый вечер. — Парень достал еще одну сигарету.

— Ночь сегодня… ммм… Теплая очень… — В голове всплывали тысячи киношных диалогов, где герой уговаривает кого-то не прыгать, и тот не прыгает, конечно, не прыгает, зачем же делать это, если ему только что подарили новый смысл? — Прямо вот… теплая, да?

Замолчала, чувствуя, что от дурацкой этой ситуации сама уже готова сигануть головой вниз.

— Это потому что июль теплый, — внезапно откликнулся парень, затянулся, выпустил дым. — А то бывает дожди одни, дожди и все…

Лера осторожно покосилась на него, он продолжал опасно покачиваться на тонких перилах. В сгустившейся темноте было не разглядеть лица, потому смешок раздавшийся вдруг, прозвучал, как холостой выстрел — короткий, неожиданный, неуместный. Лера вздрогнула и отвела глаза. Что это вообще было? Правда смех или сдавленное рыдание суицидника? Может, он вообще маньяк какой-нибудь? Или сумасшедший? А если буйный?

— А я вот летние дожди люблю… — Лера точно помнила, что с поехавшими крышей нужно во всем соглашаться. — Они… теплые.

Тут парень запрокинул голову и расхохотался.

— Твою мать, а! — простонал он. — Я тут к чертям собачьим жизнь посылаю, если ты не заметила. На хрен мне сдался светский разговор о погоде? — Взмахнул рукой, огонек тлеющей сигареты прорезал темноту, будто метеорит ночное небо. — Чего тебя вообще сюда понесло?

Нужно было возмущенно фыркнуть, развернуться и уйти. Только ноги приросли к мосту, а голову кружила близость реки и чужого решительного отчаяния.

— Шла послать все к чертям собачьим. — Ответ прозвучал тихо, но парень тут же заткнулся.

В две затяжки прикончил сигарету, бросил вниз, дождался, когда она скроется из виду, и протянул руку:

— Стас.

Его ладонь оказалась крепкой и теплой наощупь.

— Лера.

Застыли так, скрепляя знакомство, расцепились, уставились каждый в свою сторону. Первым испытание тишиной не выдержал Стас:

— Дурацкая ночь.

— А у меня, знаешь, ничего. Чай с еловыми шишками пила.

— Дичь какая.

— Тоже так подумала, а потом, знаешь, даже хорошо. Кисленько, но сладко…

— Навскидку могу назвать видов пятнадцать пойла с таким же вкусом, но без всяких шишек. И чая.

— Нет уж спасибо, я сегодня уже успела набраться, теперь голову проветриваю…

Разговор не клеился. Народ медленно разбредался с набережной, голоса затихали на аллеях Нескучного сада, в стеклянной галерее моста изредка появлялись запоздалые туристы, Лера слышала их, но не оборачивалась, ее заворожил далекий плеск воды и переливчатая речная тьма.

— Не пе-е-ей вина-а-а, Гертру-у-уда, пьянство не кра-а-асит дам… — не попадая в ноты пропел Стас, чуть покачиваясь на своем насесте.

— Аквариум?

— Песня вторична. — Неодобряюще цокнул языком. — Это мама Гамлета не плохо так заливала печали.

— Знакомый подход к решению проблем. — Лера чувствовала, как холод проникает под платье там, где тело соприкасается с металлом ограждения, но уходить была страшно, вдруг бородатый знакомец по имени Стас сиганет вниз, стоит ей отвернуться. — Никогда не задумывалась, что песня о матери Гамлета… Вначале, значит, был Шекспир?

— Вначале было слово. По сути, Шекспиру крупно повезло, в его-то времена о многом еще не было сказано. Просто бери и становись первым.

— Сейчас бы у него не прокатило, да. Обязательно нашелся бы критик, который все испортит.

— Неа, Шекспира бы просто никто не заметил. Знаешь, ну вышла рядовая книжонка, ну прочитают ее тысячи три человек. И что? Плевок в вечность.

— И каждый второй из этих трех тысяч обсосал бы текст до костей в каком-нибудь бложике.

Говорить в темноту, не обращаясь ни к кому конкретному, было легко. Смеяться — еще легче.

— Или, знаешь, сказали бы, что это слишком экспериментально. Такое не продать. Найдите свою целевую аудиторию и пишите о том, что ей интересно! Ниша, всему нужна ниша, дорогой Шекспир, что вы, как маленький!

Лера почувствовала, как неуместно разошлась, но слова жгли язык, словно капли серной кислоты, которые разъедают нутро, чтобы после изжить крупицы веры в живущие там сказки.

— Писательница что ли? — сочувственно спросила темнота, хрипловатым голосом курильщика Стаса.

— Куда там! Сраный копирайтер. — Вскочила на нижнюю перекладину ограждения, перевесилась через перила, вдохнула темноту. — Пишу сопроводительные тексты, перевожу правила пользования техникой… Ты вот знал, что кошку нельзя засовывать в стиральную машину, а потом нажимать на старт?

— И на ком это скажется губительнее всего?

— Наверное, на белье, выстиранном вместе с кошкой.

Стас хохотнул, покачал ногами, опущенными в кромешное никуда.

— Что еще попадает под твою юрисдикцию?

— Ну… — Лера задумалась, вспоминая, обычно проекты вылетали из головы в ту же секунду, когда оплата за них падала на карточку. — Описания товаров в интернет-магазинах. Чаще всего обувных, почему-то.

— Там всегда отвратительные тексты, да! — радостно подхватил Стас. — Прямо вот ужасающие. Так это ты?

— Я и подобные мне. — Смех бурлил на уровне желудка, но выпустить его было страшно, никогда не знаешь, закончится ли приступ веселья форменной истерикой или на этот раз обойдется. — Ну а чем таким великим занимаешься ты?

— Ооо! Я и правда незаменимый для мироздания человек! — Он взмахнул руками, оставляя все четыре конечности без опоры, внутри Леры тихонько екнуло. — Листовки, баннеры, визитки, каталоги — любой каприз за ваши деньги.

— Звучит, как что-то… — Лера поискала подходящее слово, но не нашла. — Нужное. Да, как что-то нужное людям. Это хорошо. — Голос звучал неуверенно.

— Каталоги обуви я тоже пару раз верстал, если тебе интересно.

— Ооо, они обычно просто тошнотворные, да…

Смех пронесся над медленной водой, в ответ ему протрубил прогулочный пароходик — запоздал, бедняга, загулялся и шел теперь к причалу в полнейшей тьме, как одинокий мамонтенок из советского мультика.

— Кажется, мы оба в восторге от того, что делаем. — Лера запрокинула голову, но звезды, обиженные светом тысячи тысяч огней столицы, мерцали блекло и слепо.

— В неудержимом, просто бери и прыгай от счастья. Вниз. — Ответ вышел мрачным, Стас вытащил третью сигарету и закурил, опасно покачиваясь. — Вот чем бы ты хотела заниматься? На самом деле хотела бы, без всех этих «не могу», «не умею», «голодно», «страшно». Просто чистое желание, конь в вакууме, где нет тупых правил и законов рынка. Порыв что-ли. Мечта. Есть такое в тебе?

— Я бы… — Лера не привыкла проговаривать это вслух. — Я бы писала сказки. Знаешь, хорошие такие, мрачные, но добрые. Чтобы непроходимый лес, чудища, выпь на болоте горло дерет, а в конце всегда свет, но путь к нему долгий, герой ведь еще должен заслужить вечные райские кущи.

— И кому нужны такие сказки?

Лера помолчала, обдумывая.

— Да никому, наверное. Зачем читать про дорогу к счастью, если можно сразу о счастье? Где все на подносе, серебряная ложка в зубах, и можно представлять себя вон той красоткой с огромной задницей и кучей мужиков.

— О таком пишут книги?

— Еще бы! Золотая жила, скажу я тебе. А еще несчастные подростки, их многочисленные любови и ненависти. И плохие парни при бабле, которых исправляет главная героиня, приучает к руке, потом груди, а в конце концов к сердцу. Идеальная Золушка нашего времени.

— Звучит даже хуже, чем описание обуви в каталоге.

Недокуренная сигарета устремилась вниз, пополняя братскую могилу предшественников. Стас продолжал сидеть на ограждении, рассеянно участвуя в пустой болтовне. Лера бросала осторожные взгляды в его сторону, безотчетно страшась, что любое резкое движение может разорвать нить разговора, наметившегося между ними. Она чувствовала тепло мужского тела, даже прикасалась локтем к его бедру, слышала как скрипят подошвы кроссовок, когда ноги, висящие над пустотой, опускаются на кованные узоры ограждения, но рассмотреть лицо, понять, что думает и чувствует тот, кто уже с половину часа ведет беседу, оттягивая решительный прыжок, Лера не спешила.

Обострившимся чутьем чужой беды она понимала — главное продолжать тараторить всякую чушь, когда начнет светать, дурные мысли сами покинут пьяного уставшего парня, он перелезет обратно и направится домой. Лера согласилась бы оплатить его такси. Отчего-то ей было очень важно, чтобы сегодня никто не шагнул в ленивые воды Москвы-реки, так же, как не шагнула она. Словно это висело на ней должком перед мирозданием. А может, так оно и было, кто разберет?

— Ну а ты чем бы занялся, не придумай однажды человек интернет и все эти сайты обувных магазинов?

— Я бы… — Стас запнулся, покачал правой ногой, дернул левой, а потом проговорил что-то неразборчивое.

— Что?

— Рисовал бы, говорю, — буркнул он наконец. — Большие такие иллюстрации, яркие, странные, чтобы ни черта не понятно, но глаз не отвести.

Вот тебе и Телеграм-канал с его быстрыми свиданиями.

— И что бы на них было? — Лера постаралась, чтобы в голосе не читалось особенного интереса, но все в ней вдруг напряглось, как у охотничьего пса, который почуял среди палой листвы и мха след добычи.

Стас наклонился вперед, два шнурка от капюшона его толстовки закачались перед Лериными глазами, будто маятники в кабинете гипнотизера.

— Непроходимые лес, чудища всякие… И выпь над болотом, разумеется.

Лера чувствовала, как он заглядывает ей в лицо, ждет отклика, растерянной радости узнавания.

— Издеваешься, да? — равнодушно бросила она и отвернулась, набережная медленно засыпала, небо набухло, вот-вот покраснеет, согретое рассветом.

— Нет. — Стас все еще свисал над рекой, опасно накренившись вниз. — Сам удивился, когда ты про лес начала… Всегда мечтал рисовать что-то такое… Нездешнее. Переплетение веток, черная краска, коричневая, зеленая, бурая, и чтобы из тени ярко-желтые глаза смотрели. Не злые, нет…

— Равнодушные. — Опередила его Лера, и мурашки побежали по голым предплечьям. — Вечность мало волнуют наши тараканьи бега, ей даже не любопытно наблюдать за нами, так… равнодушная ленца. И вот это по-настоящему жутко.

— Да!

Стас выпрямился, отпустил перила и принялся выстукивать по ним что-то ритмичное. Длинные красивые пальцы, узловатые косточки, закругленные фаланги с коротко остриженными ногтями. Их Лера смогла разглядеть до боли скосив глаза, набраться смелости, повернуться и посмотреть на того, с кем так легко было говорить о сложном, никак не получалось. Тело почти перестало слушаться от ночной прохлады и нервного озноба. Лера была почти уверена — эта встреча случилась непросто так, это важно, может быть, это важнее всего прочего.

Никогда не знаешь, где встретишь главного человека всей жизни, так ведь? Вдруг это место — мост, с которого сама решила спрыгнуть, но передумала. Чужие танцы, чужие стихи и средний стаканчик елового чая — бюджетный способ вспомнить, что жизнь — неплохая штука. Но незнакомый парень, отпускающий едкие замечания и топящий в реке сигареты, — вот он мог оказаться как проблемой, так и ее решением. Пятьдесят на пятьдесят.

Обычно, при таком раскладе Лера сбегала куда подальше. Но только не в этот раз. На кону было нечто значимое. Не сиюминутное наслаждение случайным знакомством, нет. Человек, который может стать союзником, который разделит и поможет. Человек, который знает, что из дремучей чащи леса наблюдают за миром равнодушные желтые глаза.

— Ты вообще садилась за эти свои сказки?

Говорить о них вдруг оказалось легко и совсем не стыдно.

— Нет, конечно. Откуда взять время, откуда взять силы? Нужна огромная прорва сил. Океан целый. Чтобы не бросить, не передумать, не разувериться… И даже если напишу. Что потом? Куда их? Кому?

— А просто оставить написанными?

Лера представила, как на рабочем столе появляется текстовый файл, как его название «СКАЗКИ» притягивает взгляд каждый раз, когда включается ноут. И нет сил работать над проектами, нет сил закрыть крышку и забыть. И писать дальше тоже нет сил, потому что откуда взять их, если постоянно отдаешь, но ничего не получаешь взамен?

— Пустая трата нервов. Ты ведь тоже не брался за свои рисунки, так?

— Не брался. Рисовал какие-то скетчи и тут же выбрасывал. Это же время, ты права, а время — деньги. А деньги — это квартира, еда, оплаченный интернет, помощь родителям и бухлишко, чтобы окончательно не поехать крышей.

— Гляди-ка, а не помогло. — Лера скривилась во тьму. — Бухлишко-то нам совершенно не помогло. — Помолчала, скинула носком сандальки камешек, тот полетел вниз, шлепнулся о воду. — Значит, мы не можем взяться за дело мечты, просто потому что никто у нас его не купит в итоге?

— Выходит, что так. — Стас засунул руку под толстовку и выудил плоскую фляжку. — Так выпьем же за это!

Сделал большой глоток, протянул Лере, та не глядя взяла. В полом нутре фляжки булькнуло. На вкус пойло оказалось горьковатым, вязким и травяным. Теплый егермейстер огнем пронесся по горлу и ухнул в пустой желудок. Лера сделала еще один глоток, и еще.

— Знаешь как мы называемся? — спросила она, чувствуя, что жар наполняет ее, мягко кружа голову. — Люди, готовые заниматься тем, чем не хочется, и так, как навязывают им другие, ради того, чтобы получить немного деньжат?

— Есть предположения, да.

— Бляди, — сказав это, Лера поняла, что пьяна в какую-то невозможную, несусветную дугу. — Мы подставляемся с разных сторон, подмахиваем задом, открываем рот и работаем языком. Мы готовы менять задумки, макеты, планы, лишь бы угодить. Мы пишем продажную херь, ради денег. И даже не думаем взяться за что-то важное, просто потому что нам страшно. Страшно вложить слишком много себя, а на выходе получить… Пшик.

Она перевесилась через ограждение, разжала руки, оторвала от асфальта ноги и повисла так, покачиваясь на животе, будто большие весы, еще не решившие, в какую сторону склониться.

— Кажется, тебе хватит, — пробормотал Стас, схватил ее за плечо и потянул наверх. — Полетишь же…

Лера помотала головой, пытаясь собраться с мыслями. Ноги опять обрели опору, в голове шумело, чужие пальцы осторожно забрали у нее опустевшую фляжку.

— А может стоит, как думаешь? — наконец спросила она. — Взять и полететь вниз. Хотя… тут низко. Не разобьешься.

— Это смотря как падать, если спиной назад да еще плашмя, то оглушит ударом и выплыть уже не получится. Нахлебаешься сразу. К тому же темно.

От этих слов — продуманных и логичных, стало не по себе. Лера отшатнулась от ограждения. Она вдруг представила, как это на самом деле — шагнуть в темноту, почувствовать, что внутренности сжимаются в один комок от ужаса падения, а потом удар, который выбивает дух, и вода повсюду, черная, тяжелая, грязная вода. Ни вдохнуть, ни вырваться из ее лап.

— Слезь, пожалуйста. — Голос стал сиплым от страха.

Сидящий к ней спиной не пошевелился.

— Стас, послушай, слезай…

Он обернулся, в приглушенном свете ламп, развешанных под потолком галереи, его лицо выглядело куда старше, чем на первый взгляд. Таким бывает человек, который прошел длинный, полный лишений путь, но вместо дома нашел пепелище. Или нет, не так. В конце-концов оказалось, что дома вовсе не существует, что он сам его придумал. А на деле у него есть лишь пустота и чужие жизни, которые никогда не пересекутся с его собственной.

— Стас, слезай. — Слезы уже кипели в горле, вот-вот прорвутся.

— Да чего испугалась-то? — Улыбка в миг стерла маску старика, остался лишь пьяный парень, красивый в своей хмельной грусти. — А давай вместе, а?..

— Ты с ума сошел? — Охнула, попятилась к двери, ведущей в галерею.

— Какая дура, а! — Стас улыбнулся еще шире. — Давай вместе попробуем сделать так, как хочется. Напиши сказку. Одну. Любую. А я по ней нарисую. Чтобы лес непроходимый, чудища…

— И старуха-банши воем своим прогоняет тьму?

Бабка под ребрами встрепенулась, прочистила горло, обольстительно улыбнулась голыми деснами.

— Да хоть что, просто попробуй. И я попробую. Давай?

Конечно, он был вусмерть пьян, но эти слова, эта улыбка, эти глаза — яркие-яркие, чистые, честные, вспыхнувшие вдруг надеждой, Лера просто не могла им не поверить. И улыбнулась в ответ, и протянула руку, мол, да! да! я согласна, слезай скорее, поедем ко мне, ты будешь спать на диване, а я напишу для тебя самую жуткую, самую красивую сказку, только слезай!

Стас продолжал сидеть в полоборота, покачиваясь на перилах, ему нужно было развернуться, встать на нижнюю перекладину ограждения, перекинуть через него одну ногу, перенести на нее вес, потом вторую и спрыгнуть на тротуар. Это было легко даже для хмельного тела, окончательно онемевшего от долгого сидения в неудобной позе.

Все случилось в одно мгновение. Вот Стас оторвал ладонь от перил, чтобы схватиться за Леру, вот развернулся, просунул носок левого кроссовка между коваными балясинами, оттолкнулся от перил и покачиваясь встал. Теперь их разделяло ограждение. Позади Стаса заканчивалась короткая ночь, позади Леры мерцала лампами галерея. Они тянулись друг к другу — еще немного и пальцы встретятся, сплетутся, и один вытащит другого на безопасную сторону, чтобы все закончилось. Чтобы все началось.

Лера не отрываясь смотрела на Стаса, уверенная в своей победе. Это была секунда чистого восторга, миг узнавания в чужом человеке человека своего — понятного, близкого, почти родного. Она уже видела, как спускаются они с моста и ловят машину, как говорят заплетающимися языками, делая реальным то, о чем и мечтать-то было страшно. Главное, встретиться пальцами, главное, не отвести глаз.

Телефон завибрировал в кармане. Это был рефлекс — никто не виноват, что нас приучили нестись к трубке по первому ее недовольному зову. Лера смешалась, опустила протянутую руку, полезла в карман, достала телефон, щелкнула по экрану.

«Никогда не знаешь, где все закончится.»

Сердце гулко сжалось, в ушах зазвенело. Лера рывком подняла голову, Стас смотрел на нее, покачиваясь над пустотой. Протянутая рука сиротливо повисла в воздухе.

Никогда не знаешь, где все закончится! Никогда не знаешь, где все закончится! Где! Все! Закончится!

Лера швырнула телефон на тротуар, всем телом бросилась вперед.

— Стой! Стой! — Крик вырвался из груди в ту секунду, когда стоящий за ограждением оторвал ногу от опоры.

Он вздрогнул, пошатнулся и медленно, как в мудацком боевике, начал заваливаться назад. В никуда. В равнодушную темную воду Москвы-реки.

— Стой!

Но опоры не было. Не на чем было стоять. Стас падал с моста. Навзничь, как и говорил. А внизу готовила свои объятия вода — оглушить, увлечь на дно, не дать ни единого шанса тому, кто всю ночь дразнил ее, упиваясь теплым егерем из фляжки.

«Никогда не знаешь, где все закончится,» — насмешливо вспыхнуло на разбитом экране, за миг до того, как он погас.

И все закончилось.

Зрячая ночь

1

Дедушка умер в ноябре. Я крутила эту фразу и так, и эдак, пока простые слова, ее составляющие, не потеряли всякий смысл. Любое слово, затертое до дыр, перестает быть тем, что оно означает. Попробуй двести раз сказать «мама». На сто третий из нежных рук, запаха теста, длинного домашнего халата и голоса, поющего перед сном, слово станет простой совокупностью звуков. Любое слово, даже самое сильное. Даже смерть.

— Дедушка умер в ноябре, — сказал Мишка, отводя глаза.

А я только и смогла, что отступить на два шага, чувствуя, как сжимается внутри тугой и горячий сгусток боли. За окном квартиры, в которую мы с братом только вошли, счастливые и легкие, как дети, получившие выпускной табель, шумел май. Мы о чем-то болтали, прикасаясь друг к другу локтями, поглядывая с интересом, отмечая новые черточки и новые жесты, словом, вели себя так, как и все близкие после затянувшейся разлуки. А потом он сказал это. Оборвал бездумную болтовню, мигом стал серьезным, почти суровым, будто это я виновата и в смерти деда, и в том, что не знала о ней целых полгода. Шесть месяцев жизни так далеко от дома, как только сумел отвести меня первый поезд. Шесть месяцев работы над книгой, которую я так и не дописала. Шесть месяцев непрекращающейся борьбы сама против себя. Шесть месяцев надежды на лучшее, шесть месяцев, которые должны были закончится именно так.

— Дедушка умер в ноябре, — повторил Миша, кашлянул, замялся, не зная, куда поставить мою тяжеленную сумку.

— Как? — Слова застряли между зубов, язык превратился в сухую наждачку.

— Ну как… — Снова кашлянул, бросил сумку себе под ноги, огляделся, будто это он, а не я, не был дома целый год. — Как умирают старики? Сердце.

Милый мой мальчик. Он и правда надеялся спрятаться за рублеными фразами. В этом тоне, напускно циничном и равнодушном, я сразу почуяла и скорбь, и тоску, и затаенную, но явственную тревогу.

— Он… мучился? — Я почти физически слышала, как зазвенел, натянувшись, воздух между нами. — Лежал? Долго?

— Да нет. Ничего такого. — Миша дернул плечом и шагнул к двери, ведущей в кухню. — Говорил с матерью за два дня до… этого… Ну, а потом позвонили из полиции местной. Сказали, соседка там какая-то увидела через окошко, что он на кровати лежит. Постучала, тишина. Ну и вызвала участкового. Ой, да что я тебе рассказываю… — Он открыл кран, наполняя чайник водой. — Никакого криминала, ничего особенного… Тось, ну жизнь это. — И выглянул в коридор, чтобы бросить короткий взгляд, но тут же скрылся, оставляя меня один на один с новостью.

Я так и застыла в дверях, комкая пальцами шарф, стянутый с шеи, потому что мягкий кашемир в одно мгновение стал душить и царапать шею, не давая дышать. Но если ткань легко убрать, стиснуть, выбросить, даже сжечь, то осознание случившегося безвозвратно осталось со мной, как факт и данность, с которыми еще предстояло сжиться. Дедушка умер в ноябре.

— Почему вы мне не сказали? — Наконец спросила я, когда чайник вскипел, а Мишка принялся деятельно звенеть посудой, прячась за стеной кухни.

— Это мама так решила, — громко, как о чем-то повседневном, ответил он.

Будто бы они разбили мою любимую вазу, смели осколки в совок и сделали вид, что так и было. Я схватила воздух ртом, чувствуя себя рыбой, распотрошенной на пирсе.

— Что значит, мама так решила? — Гнев поднялся во мне, помогая сбросить оцепенение, и я перешагнула порог кухни, швырнув шарф на пол. — Как это вообще можно было решить? Это же… Это же наш дедушка!

— Тось, угомонись, ну? — Мишка уже налил кипяток в заварочный чайник, белый с красным маком на боку, а теперь ссыпал печенья из большой банки в вазочку. — Мы не хотели тебя расстраивать, мы не хотели тебя отвлекать… И грузить не хотели.

— Миш, ты в своем уме?.. — Больше всего мне хотелось одним движением смести всю эту посуду на пол и растоптать осколки в мелкую труху.

— Сядь. — Миша больше не прятал глаза, наоборот, он смотрел на меня прямо и серьезно, словно оценивая, в своем ли я уме.

Можно было возмущаться сколько угодно, можно было кричать, драться и бить посуду, но брат имел право на этот оценивающий, внимательный взгляд. Как и мама, решающая, что говорить, а что нет, своей неуравновешенной, несчастной дочке. По крайней мере той дочке, которая уехала из дома в никуда, лишь бы скрыться от демонов, которые копошились в ее голове.

Я медленно опустилась на стул.

— С сахаром? — Миша подвинул ко мне чашку, уже наполненную чем-то горячим и лимонным.

— Две ложки.

— Зубы не заболят? — Краешки губ чуть заметно дернулись в улыбке. — Ну, Тось, соберись. Сейчас мама придет уже. Знаешь, как она по тебе соскучилась. Ууу! Сильней меня даже. — И опустил тяжелую, горячую ладонь на мои холодные, влажные пальцы.

Я тяжело сглотнула, прогоняя слезы, уже закипевшие где-то в горле, зажмурилась и помотала головой, мол, хорошо, я смогу, я соберусь. Я покажу, что все со мной в порядке. Что мне уже можно вернуться домой. Что я уже способна видеть людей, помнящих меня прошлую, не знающих меня настоящую. Что маме больше не придется по мне скучать, и брату не нужно будет присылать мне денег дважды в месяц, и книгу я допишу, и забуду все старое, и буду готова к чему-то новому. Что я со всем справлюсь. Даже с тем, что дедушка умер в ноябре.

Мама пришла через час, шумная и радостная чуть больше, чем читалось по ее глазам. Точно как Мишка, она присматривалась ко мне, пытаясь разглядеть отголоски борьбы, а может и поражения. Но я была готова. Я уже знала, что дедушка уехал в деревню спустя неделю после моего побега.

— Это из-за меня он?.. — сжимаясь от ужаса, спросила я, но Мишка покачал головой.

— Нет, конечно. Он наоборот говорил, что ты молодец… Что это в тебе кровь Черныховская играет. Проветришься и вернешься. Сказал, сиднем сидя, дорогу свою не найти.

— Ну ты же нашел, — сказала и замерла, разглядывая первые морщинки, ниточками идущие от Мишиных глаз.

— Мужикам с этим легче, задолбался работать головой, работай руками. Устали руки? Включай голову. — Он шумно отпил чая. — Смена деятельности…

— Лучший отдых, да, — откликнулась я, повторяя любимую поговорку деда. — А у меня что-то ни рук, ни головы…

— Тось, ты не спеши, и не требуй от себя больше, чем можешь сейчас. Наладится все. — Ему, большому и сильному, было сложно говорить об этом.

Обидь меня кто-то во дворе, хоть пальцем тронь, Мишка любого бы со свету сжил, не оставив и мокрого места. Но что делать, если главному обидчику младшей сестренки по морде не дашь, потому что с детства еще обещал эту самую сестренку и пальцем не трогать? Даже если заслужила.

— Я пытаюсь, Миш… Видишь, к вам приехала.

— Это ты молодец, мама по тебе тоскует. Но не осуждает, — поспешно добавил он, заметив, как дернулась я, расслышав в его словах обвинение. — Так что перестань смотреть, будто на коврик написала… — Он отвернулся, делая вид, что выбирает печенюшку. — Мама все понимает. И тогда понимала, и потом…

— А ты?

— А мне жалко будет коврик, если что. Я его в Икее покупал.

Мы помолчали. Я крутила в пальцах белую кружку, поворачивая ее то белым боком, то красным пятном мака.

— А чашки эти тоже ты купил, хозяюшка?

Мишка хмыкнул, покачал головой.

— Не… Это мама привезла из деревни. В августе еще. — И замолчал, понимая, что проговорился.

— Зачем она ездила к деду в августе?

Мама ненавидела деревню. И дом этот, и сад, и трухлявый сарай, и каждую дощечку из тех, которыми там было выложено все вокруг. Я никогда особенно не вникала почему. Да и сама бывала там не так часто, просто чтобы порадовать дедушку. Ничего особенного в деревне не было. Обычное захолустье в десяток домов, разросшаяся неухоженная зелень, покосившиеся домишки, спивающиеся соседи. Но дедушка исправно ездил туда, то ли отдавая дань памяти той жизни, что была там прожита, то ли просто по привычке.

— Ну, ездила и ездила. Что такого?

Мишка никогда не умел мне врать. И ребенком, и выросшим уже в здорового мужика, он сразу покрывался красными пятнами, потел и мямлил.

— Миш, зачем мама ездила к деду? Он тогда уже болел?

— Типа того, — нехотя бросил брат и поспешил подняться. — Давай, чтоли, картошки почистим, мама придет, и сварим…

— Миш, ты же сказал, у него сердце. Ты же сказал, что все внезапно случилось. Он что еще летом слег? Миш! — Я уже кричала, срываясь на противные, истеричные нотки.

— Что «Миш»? — Широкая спина, которой он повернулся ко мне, закаменела. — Чего ты орешь-то? Не болело у него в августе сердце. Головой дедушка поехал, вот мама и рванула…

— Как головой? — Во рту снова стало горячо и сухо.

— Вот так. Нес какую-то чепуху. Мол, к нему там приходит кто-то. Вещи какие-то чужие в доме. Что ему недолго осталось. И чтобы мы свечки жгли за его здоровье…

— Он же атеист.

— Был. Вот мама и испугалась.

— Почему вы его не забрали оттуда?

— Забрали? — Мишка фыркнул, наклонился к ящику, вытащил пакет с картошкой. — Он мать и на порог не пустил. Раскричался, начал палкой махать. Уезжай, говорит, видеть тебя не хочу. Ведьма.

— Ведьма? На маму?

В этот момент мне показалось, что все услышанное — глупая шутка. Дед любил маму так сильно, что порой это казалось даже странным. Для него она навсегда осталась маленькой дочкой, поздней, а оттого долгожданной. Я прекрасно помнила, как он гладил ее по волосам перед сном и обязательно целовал в макушку, уходя к себе. Ее, взрослую женщину, мать двоих детей. И эта любовь, искренняя, нежная и всеобъемлющая, согревала всех кругом. Дед просто не мог выгнать дочь, приехавшую в гости. А значит, Мишка глупо шутит. А значит, дед живой, а все это дурацкий розыгрыш, придуманный, чтобы проверить меня на прочность.

— На маму. Даже чашку вот эту в траву швырнул, а мама и подобрала. Я сам не поверил. — Миша помыл картошку, выложил ее на полотенце и устало присел на край стола. — Позвонил ему, спросил, что за херня. Дед мне ответил совершенно нормальным голосом. Сказал, что в доме травит насекомых, а у мамы слабые легкие, и ей не нужно было приезжать. А я поверил. Дебил.

Слабая надежда испарилась так же быстро, как и пришла. Я помолчала, продолжая рассматривать чашку. Красный мак пульсировал на белом поле.

— Может, и правда травил? Может, надышался чем?

— А фиг его знает, Тось… В сентябре у меня проект был на сдачу. Я замотался, как сволочь. У мамы учебный год начался… Короче, очухались мы к концу октября. Звонили деду, он даже повеселее был. Сказал, что кошку завел, чтобы не скучно по вечерам было.

— Кошку?

— Ага. Белую с серым хвостом… — Потянулся, перевернул картофелины, чтобы они просохли с другого бока. — Короче, мы успокоились. А седьмого числа… Ну ты поняла.

Я кивнула, сделала над собой усилие и отложила чашку. Мак осуждающе покачал мне тяжелой, красной головой.

— Ты на похоронах был?

— Да. Там все быстро. Старый человек, все дела… Даже без вскрытия. Похоронили десятого. Дом закрыли и уехали…

— А кошка?

— Что кошка?

— Кошку-то отдали кому-то? Или с собой забрали? — Я оглянулась, ожидая увидеть, как из-под кухонного диванчика на меня внимательно смотрят два оранжевых глаза.

— Да не было там никакой кошки. Может, убежала. А может, ее вообще и не было никогда…

Образ белого пушистого тельца с большим серым хвостом померк, истончился и исчез. Вслед за дедушкой, который никогда больше не выйдет из своей комнаты, шаркая стоптанными тапочками, не поставит чайник, не станет шумно пить кофе с ложкой сгущенного молока и двумя печеньями. Я закрыла лицо ладонями, чтобы спрятать от Мишки абсолютно сухие глаза. Слезы — удел тех, кто еще надеется утешиться. Во мне такой надежды уже давно не стало.

Так мы и просидели в кухне, пока не пришла мама. Мишка, успевший почистить картошку, порезать ее, обсыпать приправами и поставить в духовку. Я, глотающая непролитые слезы. И кошка, которой может и не было никогда.

Мама открыла дверь своим ключом, и я вздрогнула от этого звука, словно кто-то выстрелил в воздух, предупреждая о надвигающейся беде. В каком-то смысле, мама и была бедой. Деятельная учительница, видящая в каждом материал для будущих свершений. Шаг влево, шаг вправо — всегда расстрел без права реабилитации. Но мы научились принимать в ней это, как все любящие готовы мириться с чужими особенностями, опираясь на безоговорочное право любви быть такой, какая она есть.

А кроме того, мама была оплотом надежности. Сколько я себя помнила, она приходила на помощь каждому, кто нуждался в ней. Тянула руку, хватала за шиворот и вытаскивала из любого болота. Всех, кроме меня. Сложно вытащить на твердую почву того, кто сам стал болотом. Рыхлым и мерзко пахнущим.

И пока мама входила в квартиру, стены которой помнили все наши ссоры и примирения, дни хорошие и дни плохие, я осматривалась кругом и пыталась вспомнить, какие вещи были здесь до моего побега. Этот ли чайник, как и новый ковер у дивана, как маленькая вазочка или вон тот горшок с цветком — символы, что жизнь в этих стенах продолжается?

— Привет, моя хорошая, — искренне, но слишком воодушевленно проговорила мама, опускаясь на стул и осторожно подхватывая мою руку своей. — Как добралась?

— Нормально. — Собственный голос был мне чужим, я попыталась улыбнуться, но щеки свело.

— Я ей рассказал, — встрял Миша, ставя перед мамой стакан с водой.

Она всегда пила чистую воду, смеялась, что вялые листочки нужно поливать, пыталась и меня приучить, но я жуть как не любила, когда в животе булькало. Особенно чистая вода.

Мама подняла голову к Мише, на мгновение они застыли так, теряя привычный облик, становясь просто уставшей от долгого дня женщиной, хрупкой, затянутой в офисный жакет, и мужчиной, еще молодым, но уже приближающимся к черте зрелости. Миша хмурился чуть виновато, комкал в руках кухонное полотенце в зеленый цветочек, а второй рукой опирался на спинку маминого стула. А та смотрела на сына снизу вверх, и лицо ее почти ничего не выражало. Растерянность только если. Растерянность и облегчение.

— Ну, все равно нужно было сказать. Я решил, лучше сразу, — пробурчал Миша, а мама кивнула. — И вроде бы ничего…

— Вообще-то, я все еще здесь.

Эта привычка говорить обо мне так, будто я не присутствую в комнате, была одной из причин моего отъезда. Если в двадцать брат с мамой говорят о тебе, как о маленьком ребенке, подхватившем противную, но не опасную болячку, ветрянку там какую-нибудь, то и уравновешенного человека может переклинить. Что уж говорить обо мне?

— Да, милая, прости. — Мама тут же отвернулась от Мишки. — Это хорошо, что ты знаешь… — И замолчала, подбирая слова.

Как сильно в тот момент мне хотелось закричать, схватить ее, притянуть к себе, сжать запястье так сильно, чтобы она почувствовала, как больно сейчас мне. Вопросы бурлили, как горный поток, срывающийся с вершины в конце весны. Почему я не знала, что дедушка болен? Почему мне не сообщили, что он умер? Почему мама не позвала меня с собой, когда ехала к нему в деревню, испуганная и растерянная? Неужели, в ней не пульсировала необходимость разделить беду с дочерью? Неужели я так отчаянно не нужна ей? Неужели за прошедший год все они научились жить без меня? Они — жить, а дедушка — сходить с ума и умирать?

И почему теперь мы сидим за столом, натянуто улыбаясь, держась за руки, как в самых дурацких фильмах, вместо того, чтобы выплакать, выкричать всю эту боль?

Может быть, потому что нормальные люди не вопят, когда им больно? Они молчат, смиряясь с измененной реальностью, морщатся, может, немного плачут, провожая родных в последний путь. А потом живут дальше, будто ничего и не случилось. Потому что жизнь их подчинена законам. Законам природы в том числе. А значит, в смерти нет ничего ничего необычного или такого уж важного. Ничего, что нужно знать неуравновешенной внучке очередного старика, умершего от времени, которое он прожил.

— И он совсем не мучился… Так что… нужно просто принять, понимаешь? — Все это время, пока я пыталась поймать темп дыхания, только бы истерика, начинающаяся во мне, стихла, мама говорила со мной ровным голосом. — И на похоронах он был таким спокойным, да, Миш? Очень умиротворенным…

Миша молчал, продолжая комкать полотенце. Мамин голос наполнял комнату, она твердила, что дедушка был таким стареньким, и это могло произойти в любой момент. А у меня в памяти сразу вспыхивало, как легко дед поднимался на четвертый этаж, презрительно цыкая на любые слова о лифте. Мама уверяла, что дед почувствовал скорый конец, потому уехал в деревню, потому и не продал этот дом, хотя мог, словно дедушка был кошкой, сбегающей прочь от хозяев, чтобы сдохнуть в канаве.

На каждое мамино слово я могла бы отыскать тысячу опровержений. Мне хотелось напомнить ей, как дед повторял, что мечтает понянчить правнуков, и что город наш куда приспособленнее для старости, чем деревня. А значит, ничего он не планировал — ни уезжать, ни умирать в одиночестве. Потому что он любил нас. Потому что он любил ее, свою дочку, нашу с Мишкой маму. Потому что у нас никого и не было кроме друг друга. Это дед нам внушил с самого малого возраста. А своих не гонят от порога, чтобы умереть в одиночестве. Кто угодно, только не наш дед.

Но вместо всех этих правильных слов, я вспоминала, как мы последний раз говорили с ним. Прямо тут, за этим столом, на который я оперлась лбом, который я скребла скорченными пальцами, разбитая, пьяная, уничтоженная собственной глупостью. Демонами, бушующими во мне.

— Ничего, Тоська, — сказал дед, опускаясь на соседний стул. — Это в тебе молодость лютует. Дорогу свою найти, место свое… Это сложно. Куда сложнее, чем все, что потом человека ждет. Первый шаг — он самый главный.

— Я не могу, дед, я не могу так больше… — хрипела я, не чувствуя сорванное от плача горло. — Не могу больше… Лучше сдохнуть.

— Это ты брось! — Он хлопнул ладонью по столу. — Чтобы не слышал больше такой глупости. Ты что ж думаешь, сдаться — лучший выход? Ничего подобного. Так только хуже. И тебе, и тем, кто останется. Ничего толкового не сделала, а уже, гляди-ка…

Даже не поднимая головы, я чувствовала, как он хмурит брови, вытягивает морщинистую шею, похожий на старую черепаху. Он всегда так делал, когда расстраивался и волновался.

— А что делать теперь? Мишка меня никогда не простит…

— Простит. Он тебе брат. Родная кровь все смоет. Время пройдет, и забудется. Все забывается.

— Даже… такое? — Я медленно выпрямилась, шмыгнула носом, чувствуя себя маленькой девочкой, которая принесла в дневнике двойку, а теперь поняла, что и ее можно исправить.

— И не такое. Уж поверь. Если любишь человека, если породнился с ним… То все простишь. — Дед покачал головой, кашлянул, вспоминая что-то свое. — И тебя Мишка простит. Ты, главное, не дави на него.

— Он меня видеть не хочет, дедушка. — Я судорожно вдохнула, сдерживая новый приступ плача. — На звонки не отвечает… Он меня ненавидит…

— Ненависть, Тось, слишком сильное слово. Никогда его не произноси без повода. Мишка парень разумный. Погорюет и простит.

Дедушка сидел рядом, мягкий и теплый. Встревоженный и грустный, но живой. Я точно помнила, как поднималась и опускалась его грудь в полосатой рубашке, когда он поднялся, подошел ко мне и обнял.

— Горюшко ты мое. Вон, дрожишь вся. Надо себя в руки взять. Будет ночь, будет и новый день.

— И что мне делать завтра? — Я прижалась щекой к его плечу, вдохнула запах дома, и от него мне еще сильнее захотелось плакать. — Как теперь вообще жить, дед?

— Как, как?.. — Он помолчал, раздумывая. — Может, поехать тебе куда-нибудь? На время, а?

— Поехать? — предложение было неожиданным, но оно походило на выход. — Может, и правда, а? В деревню, например…

Я даже представила себе, как заживу в старом доме, расчищу садик, посажу цветы, буду есть яблоки прямо с ветки. Но дед вдруг отстранил меня, словно я сказала глупость.

— Зачем в деревню? — Он нахмурился и стал похож на рассерженного старого пса. — Придумала тоже… Глухомань эта.

— Мне и нужна сейчас… глухомань. Чтобы ни одной знакомой рожи, тишина и покой… Дед, давай я в деревню поеду. Там же дом, там же хорошо…

— Ничего там хорошего нету. Одна алкашня по кустам шастает.

Это было грубо. На самом деле грубо. И дедушка это понимал. Я сжалась от стыда под его суровым взглядом. Дура дурой, решила, что жизнь в спивающейся глубинке подойдет, когда у самой проблем с алкоголем хоть отбавляй.

— Да, дурацкая идея… Прости…

Дед тут же обмяк, подобрел, придвинулся поближе.

— Вот и правильно. Нечего в темный час ехать туда, где своей темноты достаточно. Лучше, Тоська, езжай в Москву, а?

— В Москву? — Я недоверчиво посмотрела на деда, тот улыбался.

Столица была в восьми часах езды на поезде. Шумная, китчевая, большая, и от того способная подарить мне одиночество.

— Ну да. Будешь там ходить, вдохновляться. — Он откинулся на спинку стула, словно уже видел, как я брожу по улицам, тонущим в огнях. — Книжку свою напишешь, а?

Дед знал, что я мечтаю писать. Еще в школе помогал мне с сочинениями и хвалил за красивые обороты. Он даже уговаривал маму отдать меня в филологический, но здравый смысл взял вверх. Со школьных пор я так ничего путного и не написала. Мне хотелось думать, что причина всех бед, случившихся со мной после, скрывалась именно в этой нереализованности большого таланта. Иногда я представляла, как отпущу своих демонов на бумагу, посвятив им целый роман. А после они оставят меня в покое. Мечтала и заливала в себя рюмку, салютуя канувшим в небытие годам, проведенным в финансовой академии.

— В Москву, значит… — Я потерлась щекой о плечо, кожа чесалась от соли. — На это деньги нужны, дед…

— Так я дам. — Он улыбнулся. — Уж на месяцок тебе хватит.

И я уехала. Даже не попрощалась ни с кем как следует. Была уверена, что вернусь через месяц. Но первая же попытка начать роман вылилась в знакомство с директором заведения, куда я пришла выпить кофе и сотворить шедевр, посвященный дерьму, бурлящему внутри. Так месяц стал годом, а заведение — местом, где я научилась свои тексты продавать. Продавать, но не жить ими. А демоны так и остались со мной. Куда им было деваться?

О том, что на первых порах дедушка придумал и оплатил мой побег, не знал никто. Даже Мишка, уже через полгода простивший свою беспутную сестрицу. Даже мама, которая, кажется, знала все и обо всех. В их глазах мой отъезд остался первым серьезным решением, поводом хоть немного, да гордиться мною. Если бы, мои дорогие. Если бы. Так что ни мама, ни Мишка не слышали разговора в кухне. И слова, сказанные дедом, которые я успешно забыла, чтобы вспомнить в день возвращения, они тоже не слышали.

— Нечего в темный час ехать туда, где своей темноты достаточно, — сказал дед, не пуская меня в деревню.

А после уехал туда сам. И было в этом что-то до боли странное, до чесотки неправильное. Что-то, в чем необходимо разобраться.

— А дом, мам? Что с домом? — невпопад спросила я, обрывая мамин умиротворяющий монолог.

Она удивленно замолчала, моргнула, беря паузу, и снова натянула на лицо маску спокойствия.

— Так полгода мы в наследство вступали. Теперь нужно его продать, наверное…

— Я бы посмотрел вначале, — вставил Мишка, не отрываясь от противня с благоухающей картошкой. — Может, там что путное? Перестроили бы… Ну или продавать, конечно… Деньги не лишние.

— В любом случае туда ехать. — Мама пожала плечами. — Вещи разобрать. Повыкидывать там все. Только снимки дедовские заберем, да?

Я рассеянно улыбнулась, вспоминая, как любил дед свой старый, черно-белый еще, фотоаппарат. Носился с ним, как с писаной торбой, щелкая все кругом по поводу и без. Не коробки — целые чемоданы снимков хранились на антресолях, в сарае и гараже.

— Это память, — приговаривал он, пристраиваясь для очередного снимка. — Так что не вертись, пожалуйста, Антонина.

И я не вертелась.

— Значит, поедем. — Собственный голос прозвучал для меня неожиданно и громко. — Прямо завтра, как думаешь, Миш?

— Поехали. Тебе проветриться хорошо будет. Да и мне тоже. Мам, давай с нами?

— Вот уж нет. — Мам потерла переносицу. — Дом этот на меня только жуть нагоняет. А в пятницу родительское собрание. Вы уж давайте без меня, а я к субботе приеду. Оттащим старый хлам на помойку и позвоним риэлтору.

— Отлично, — Мишка кивнул. — Значит, с утра и двинем. Давайте уже картоху делить. Чур, вся моя.

2

А утром у Миши сломалась машина.

Мы загрузились в нее, почти вернув свой детский, радостный настрой, с которым обычно отправлялись в путешествия. Маму мы должны были подбросить до школы, она мурлыкала себе под нос какую-то песенку, нарезая нам хлеб с сыром в дорогу. Миша брился в ванной, шумел водой, фыркал, как заправский морж, и брызгал в меня холодными каплями, когда я пробегала мимо.

Все это могло показаться наигранной картиной. Но нам и правда было хорошо. До самой ночи мы сидели за столом и вспоминали. Дедушку и мамино детство, дедушку и его причуду фотографировать все кругом, дедушку и его любимые фильмы, книги, сорта чая, дедушку и разношенные ботинки из мягкой кожи.

— А помните?.. — перекрикивали мы друг друга, разражаясь хохотом.

А помните, как дед привез с дачи подстреленную кем-то куропатку и выхаживал ее на балконе, а потом отпустил в лес? А помните, как она кусалась и отчаянно воняла, сидя в старом тазу? А помните, как Мишка боялся идти в шестой класс, потому что уроки в разных кабинетах? Дедушка целую неделю караулил его в фойе и отводил куда нужно. А помните, как мама заболела ветрянкой после вторых родов? Дед мазал ее зеленкой и дул на каждую язвочку, не позволяя чесать. А помните, как он заставлял всех кататься на лыжах, пока сам не засадил себе огромную занозу и не плюнул на эту идею? А помните, как я целый год просила называть себя исключительно Антонина, чтобы порадовать дедушку, выбравшему для меня это имя?

А помните? А помните? А помните?

Сколько жизни скрывается за этим вопросом. Только самые близкие на самом деле помнят. Только они могут разделить груз памяти, а значит и потерь, чтобы тот не раздавил человека, чтобы человек его сдюжил.

А помните?

Именно этими «помните» считаются прожитые годы. Именно так очерчивается круг тех, с кем эти годы и были прожиты.

Сколько бы ни случалось дерьма в нашей семье, но каждый из нас помнил. Каждый хранил в себе воспоминания, словно дедовские снимки в тяжелом чемодане. Той ночью мы листали их, не скрывая, какую боль может доставить удовольствие вспоминать, разглядывать родное лицо, которое больше никогда не увидишь.

И пока мы говорили, перебивая, смеясь и, кажется, плача, путаясь, теряя себя в омуте памяти и общей жизни, я начала отпускать. Деда, свою обиду и беды, случившиеся с нами. Мне вдруг на самом деле стало легче.

И я расслабилась. Оттого, когда машина чихнула и заглохла, не выехав из двора, во мне хватило сил, чтобы предложить:

— Ты чинись тогда, Миш, а я на поезде сама доеду!

Лицо брата тут же окаменело. Слова не успели прозвучать до конца, а я уже жалела о сказанном. Мама притихла на заднем сидении. Мишка вцепился в руль побелевшими пальцами. Машина равнодушно мертвела под нами.

— Зачем? — стараясь говорить спокойно, спросил Миша. — В субботу вместе и поедем. Не надо сегодня.

— А я хочу.

Собираясь домой, я обещала себе, что буду сдерживать гнев и обиду. Каждый недоверчивый взгляд, каждый звонок-проверка, каждое едкое слово от близких я заслужила и отчетливо понимала это. Но то как брат, который был старше меня на жалких восемь лет, смотрел мимо, цепляясь за руль, не желая отпускать меня всего-то на два дня, вызвало глухую злобу.

— Там пустой дом, может уже бомжи какие-то поселились… А ты поедешь одна? Бред.

— Это дом нашего дедушки. Я была там тысячу раз. И сегодня поеду в тысяча первый. — Мой голос опасно зазвенел, я сама не ожидала от себя такой злости, но поворачивать назад было поздно.

— Тось… — примирительно начал Мишка, но это меня взбесило еще сильнее.

— Я у тебя разрешения не спрашиваю! — И потянулась к дверце, чтобы выйти.

Мама продолжала молчать. Даже не оборачиваясь к ней, я чувствовала, как напряженно она смотрит то на меня, то на брата, решая, чью сторону принять. Но уж я-то знала, кто для нее вечно правый ребенок, а кто — приносящий беды своей глупостью. Только не в этот раз. Я дернула за ручку, дверь осталась закрытой.

— Открой мне, — процедила я.

Мишка не ответил. Он смотрел перед собой через лобовое стекло и только дышал глубоко и часто.

— Тось, мы поедем завтра, не надо скандалить на пустом месте.

— Я не скандалю. Я прошу. Открой. Мне. Дверь. — Помолчала, но добавила: — Пожалуйста.

— Что ты рвешься туда? — Брат щелкнул ремнем, освобождаясь, и повернулся ко мне. — Деда там больше нет. Там ничего уже нет. Только фотки старые. Поедем в субботу, заберем… И все. Не нужно пытаться вернуть то, что уже ушло.

— Это для тебя там старые фотки. — Я почувствовала, как звенят слезы в голосе, и силой сглотнула их. — Ты хоть попрощаться успел… А я… А я… В Москве торчала, как дура… Почему ты мне не позвонил?

— Тось…

— Нет, ты скажи, почему? — Слезы потекли по щекам, я смахнула их, чтобы не мешали. — Боялся, что я сорвусь, да? Таблеток наглотаюсь? Бутылку выжру и повешусь? Чего? Чего ты боялся?

На заднем сиденьи болезненно охнула мама, я услышала, как мягко сползла на пол ее сумка, но не обернулась. Мои глаза видели только Мишку. Его внезапную бледность, его мигом потускневший взгляд, красное пятнышко на скуле — след раздражения от щетины. Возвращаясь домой, я поклялась себе никогда больше не делать брату больно. И на второй же день нарушила обещание.

— Я боялся, что ты вернешься, — глухо проговорил Мишка. — И все начнется заново.

Ответ этот был сродни пощечине. Я дернулась, чувствуя, как отпечатываются слова на коже, горят алым, словно родная ладонь, со шлепком опущенная на щеку.

— Миша! — вскрикнула на сына мама, возможно, впервые за целую жизнь. — Что ты говоришь такое?

Мишка дернул плечом. Он не смотрел на меня, потому казался спокойным, только пальцы барабанили по рулю.

— Ребятки, нельзя так, дедушка не любил, когда мы ссорились. — Мама подалась вперед между сиденьями и похлопала меня по колену. — Тось, ты тоже не права. Брат за тебя переживает… Там такая глушь…

— Мам…

— Не перебивай меня, пожалуйста, это некрасиво. — Мама уже оседлала своего коронного коня, становясь учительницей, которой нужно помирить двух подравшихся пятиклашек. — Так вот, Миша за тебя переживает. Но! — Она сделала картинную паузу. — Если тебе хочется… Поезжай.

Тишина зазвенела в машине. Даже Мишка перестал выстукивать мотивчик, который, кажется, был той самой песней, что мама напевала за завтраком.

— Да, если тебе хочется побыть там одной… Я понимаю, почему. То поезжай. А в субботу мы с Мишкой к тебе приедем. Всего два дня, так?

— Так. — У меня даже скулы свело от злости.

Показывать сбившемуся с пути подростку, что ему доверяют. Потакать ему в малом, чтобы при случае использовать это против него в большом. Мама разыграла педагогическую задачу как по нотам. И все, что оставалось нам — исполнить свою роль.

Миша молча разблокировал дверь, я подхватила свою сумку, стоявшую в ногах, и вышла. На мгновение мы застыли друг напротив друга. Только теперь я заметила, что брат выглядел не слишком ухоженно. Светлая рубашка была выглажена кое-как и только с одной стороны. Бритье оставило на щеках красные полосы, как бывает, если долго отращиваешь щетину. Растрепанная прическа. Старые джинсы. Куча личных вещей в квартире, из которой он уехал задолго до моего последнего срыва.

Миша вернулся домой. А значит, Веры в его жизни больше не было. И это снова моя вина. Ругаться сразу перехотелось. Злость сдулась, как резиновый ежик с разодранным в клочья правым боком.

Брат смотрел на меня, и я не знала, что он видит. Я сама каждое утро терялась в догадках, что же покажется мне в зеркале на этот раз.

— Береги себя там, — все-таки проговорил он, но руку мне не подал.

Я кивнула и пошла к остановке. Своим ходом до деревни было добираться никак не меньше пяти часов. И время это стоило потратить на «работу над ошибками», как называл самостоятельный разбор полетов мой терапевт Леонид Васильевич. Ленечка. Леня. Лео. Ле.

Главный в списке тех, кому я сломала жизнь.

3

Но вместо обдумывания своего поведения всю дорогу в поезде я сидела у окна, прислушиваясь к мерному постукиванию, чуть покачиваясь в его такт. За окном проплывала глубинка, где-то залитая сочной зеленью, а где-то пыльная, тоскливая и шумная, заброшенная и суетливо-вокзальная. Но в каждом листочке, в каждой покосившейся постройке рядом с дорогой мне виделся дед.

На поезде мы ездили в деревню, когда я была совсем маленькой. Загружались в вагон, набирая с собой жаренных в масле пирожков, холодного молока, шипучей газировки и пачку газет. Никогда после мне не бывало так вкусно, как в душном купе поезда, везущего нас на деревню. Мишка с дедушкой громко спорили над вопросами кроссворда, я лопала пирожки, пытаясь не глядя угадать, какой из них с капустой, и запивала каждый кусочек молоком. Мама начинала готовить нам в дорогу дня за три, и этот жар с кухни, и ее раскрасневшиеся щеки, и руки в муке — все это было символом скорого пути.

Как мало нужно, если тебе шесть, лето только началось, а ты катишь на поезде бесконечные пять часов вместе с братом и дедушкой, лопаешь мамины пирожки, а впереди у тебя одно только счастье. Безоблачное, как лоскут синего неба, разорванный краем окна.

В этот раз пирожков у меня не было. И молока, и Мишки, разгадывающего кроссворды. И дедушки рядом тоже не было. Весь путь я балансировала на грани топкой дремы, то проваливаясь в нее, то вздрагивая и пробуждаясь. Во сне мне казалось, что я лежу на узкой кровати, пьяная, несчастная, голая, а потолок кружится перед глазами. Тошнота и стыд. Стыд и безотчетное желание выбежать вон из собственного тела.

— Ты требуешь от себя слишком многого, Тоня, — говорил Леонид Васильевич. — Не получается с работой — возьми перерыв, смени род деятельности. Вот чего тебе хочется?

А я смотрела на него, сидя в слишком мягком кресле, и крутила на языке имя.

«Леня. Ленечка. Ле-о-нид».

А ведь он и правда хотел мне помочь. Да что там — он первый, кто вообще задал мне этот вопрос:

— Чего тебе хочется?

— Вас, — только и могла ответить я, но промолчала.

В тот раз промолчала. Но вспоминать об этом было стыдно, и горько, и страшно. А вот ехать в поезде, отсчитывая шпалы и километры, это было мне по силам.

Я выбралась на перрон ближе к вечеру. В животе предательски урчало, собирался хмурый дождик. Я натянула капюшон толстовки, потопталась, разминая ноги, и направилась в сторону остановки. Бетонный перрон крошился под ногами. До деревушки оставалось еще семнадцать километров. Последний автобус уходил в шесть.

Я успела схватить в пыльном киоске бутылку воды и пачку сахарный крекеров, когда пыхтящее чудище, которое, если и называли общественным транспортом, то еще в прошлом веке, подвалило к ржавой коробке с табличкой «Воронки». Внутри было душно, пахло бензином, потертые пластмассовые сидения скрипели от каждого движения. А я продолжала вспоминать, как мы приступали к этому отрезку пути вместе — я, Мишка и дедушка. Как мы ворчали, морщились и корчили рожицы, забираясь внутрь, как дед ехидно перебрасывался словечками с водителем. И как жадно мы ловили потоки прохладного воздуха, когда автобус набирал скорость, скатываясь с горки.

Под ней-то — пологой, похожей на оплывшую верхушку кекса, — и пряталась деревушка Боброва гора. Когда-то она была центром целой волости, здесь строило усадьбы мелкое дворянство, после их занимали советские партийцы. Но время неумолимо к маленьким городам, что говорить о деревушке, до перестройки приписанной к совхозу?

Когда все рухнуло, осталась одна гора, как любил повторять дедушка — что ей станется, бабе этой, сидящей на самоваре? А деревня съежилась, совсем поплохела, отдавая себя по краешкам запустению и лесам. Остался десяток жилых домов, одноэтажная поликлиника и два магазина, работающих до пяти.

Об этом я вспомнила, выбираясь из недр автобуса, подкатившего к остановке, чтобы скоренько покинуть Боброву гору и направиться прочь, к цивилизации в лице химического завода и городка, который он кормит и травит.

Автобус уехал, а я осталась. Дождь накрапывал все сильнее, меня мутило от голода и запаха бензина, что пропитал и одежду, и волосы. Магазин ехидно блестел мне слепыми окнами. На двери болтался внушительный замок.

Оставалось поспешить к дому в надежде, что там еще работает электричество, а может, завалялась какая-нибудь баночка с вареньем. Дед любил заготавливать на зиму деревенские витаминчики, как сам называл ряды аккуратных банок с огурцами, помидорами и протертыми с сахаром ягодами из леса.

Голод отвлек меня от воспоминаний, потому идти по дорожке к дому было легче, чем я думала. Просто перебираешь пудовыми от усталости ногами, поскальзываешься на грязи, перепрыгиваешь лужи да прячешь лицо в капюшоне, чтобы никакая соседка не разглядела тебя из окна. Правда, окна и без того смотрели на меня темными провалами. Вдоль тропинки, по которой я шла, тянулась вереница покинутых домов. Старые, они поскрипывали на ветру и мокли от дождя — бесхозные, пустые, мертвые.

Меня передернуло. Я прислушалась, но в шуме дождя и шорохе влажной листвы сложно было уловить что-то еще. По раздолбанной дороге не ехали машины, не хлопали двери домов, не слышался окающий говор, не бежали с карьера мальчишки. Тишина, скрип, шелест.

Я ускорила шаг. Когда за поворотом показался наш домик, я уже почти бежала. Сердце отчаянно бухало в груди, воздуха не хватало. Страх лез под кофту и футболку, пробегал чуткими, ледяными пальцами по ребрам. Щеки пылали болезненным жаром. Мне было и холодно, и душно. Паническая атака, мой добрый друг, привычный спутник похмелья и депрессии. Целый год я опасалась вновь увязнуть в омуте постоянной тревожности, лишающей сил. Но каждый раз у меня выходило увернуться, совладать с собой. До этого самого момента.

Слепые окна покинутых домов следили за тем, как я подбегаю к знакомой зеленой калитке, как дрожащими руками тянусь к замку, откидываю его, роняя в мокрую траву, и бегу дальше, по заросшей тропинке к крыльцу. Ступени болезненно охнули под моим весом, отвыкшие от такого обращения за полгода одиночества, но я даже не заметила этого, на ходу доставая из рюкзака ключ.

Синий затертый мишка качался на увесистой связке. Десятилетний Миша выудил этого зверя из беспроигрышной лотереи в парке и подарил деду, чтобы тот повесил на ключи. Прошло почти двадцать лет, а старый кусок окрашенной пластмассы продолжал служить деду брелком. Наверное, в таких мелочах и кроется настоящая любовь. Та, что выше всего прочего. Единственное, на чем еще держится этот свихнувшийся мир.

Я застыла на крыльце, не в силах оторвать взгляда. По стертым очертаниям сложно было угадать, где у мишки уши, а где мордочка, но я помнила его на ощупь. Дед давал мне поиграться с ним, когда мы ехали куда-нибудь, чтобы я не капризничала в дороге. Я гладила мишку по синей голове и мне становилось легче.

Теперь же эти прикосновения доставляли лишь боль. Ослепительной силы. Я бы упала на колени, я бы завыла, обращая лицо к небу, чтобы дождь смыл мои слезы, чтобы дедушка, если он там, на небесах, погладил меня по щеке, обещая, что все пройдет.

Но слез не было. Как не было веры в бесконечно высокие, а от того до смешного равнодушные небеса. Дед умер в ноябре. А теперь я стою у его дома, голодная и промокшая, и мне просто нужно переступить через порог. И все.

Пугаясь собственного спокойствия, я выбрала нужный ключ, вставила его в замок, удивилась тому, как легко он повернулся, и толкнула дверь. Та распахнулась. Из дома на меня пахнуло сухой пылью. И чем-то горьким, травяным. Я ожидала почуять запах плесени и запустения. Но дом словно ждал меня, не слишком утомившись в своём ожидании. Я сделала еще один вдох и шагнула вперед.

Что-то белое метнулось к моим ногам из темноты дома. Я взвизгнула, оступилась и упала бы, если бы не успела вцепиться в косяк двери. Острая заноза тут же впилась в ладонь, но я даже не почувствовала боли.

Успокоившаяся было паника захлестнула меня с новой силой. Грудь стиснуло тяжестью. Я резко обернулась, не зная, что увижу перед собой.

Но у крыльца никого не было. Только ближайший куст смородины качался, роняя тяжелые капли, словно кто-то прыгнул в них, скрываясь из виду. Я подалась вперед. На мгновение мне показалось, что я заметила скользивший между веток серый пушистый хвост. Но наваждение тут же исчезло.

Я помотала головой. Дыхание медленно, но верно восстанавливалось.

— Это все долгая дорога и голод, — зашептала я, стараясь дышать глубоко и ровно. — Это все глупая ссора. Это все злость на маму. Это все стресс и потрясение. Я не схожу с ума. Я не схожу с ума. Никакой кошки нет. Нет. Никакой. Кошки.

Телефон запиликал в сумке так внезапно, что я снова вскрикнула. Но тут же нервно рассмеялась. Привычный звук вернул меня в реальность, где заброшенные дома остаются заброшенными домами, а кусок пыли, выскочивший из дома на сквозняке, совсем непохож на кошку, которую никто кроме деда и не видел.

«Добралась?» — написал Мишка, забыв про привычные смайлики.

«Да», — набрала я и хотела отправить, но синий мишка на связке ключей, неодобрительно поблескивал, глядя на меня. — «Добралась, дорога жуть, здесь можно фильм ужасов снимать. Приняла шматок пыли за дедовскую кошку».

Отправила и замерла, ожидая ответа.

«Может, это и есть кошка, кто их знает, деревенских. Купи ей молока на всякий».

Страх начал утихать. Если уж Мишка, оплот разумности нашей семьи, допускает, что кошка может быть, значит и мне не зазорно ее увидеть. Слишком непохожим на пыль было то, что я разглядела в зарослях.

«Обязательно, мой капитан».

«Отбой. Завтра позвоню».

И этого обещания мне хватило, чтобы окончательно успокоиться. Дождь, словно почуяв это, закончился, небо посветлело. Где-то за деревьями медленно опускалось солнце, окрашивая все в нежный, прозрачный цвет. Я постояла еще немного и шагнула за порог. Пальцы сами потянулись к выключателю у входа. Сухой щелчок. Пыльная лампочка под потолком затрещала, но все-таки зажглась. Ее тусклый свет терялся по углам, но в самом центре комнаты он был достаточно ярким, чтобы я охнула и попятилась. На меня смотрел дедушка.

Его портрет стоял на средней полке старого комода. Я застыла, рассматривая знакомые черты, узнавая и не узнавая деда. На фото он был совсем стареньким, куда старше, чем тот, что провожал меня из дома год назад. Он сидел на низком диване рядом с комодом. Кадр казался пустым, дедушка — маленьким, испуганным и непохожим на себя. Седые, неряшливо отросшие волосы спускались с висков к плечам. Подбородок заострился, шея стала тонкой, утопающей в складках кожи. Дедушка щурился, глядя в объектив. Морщины трещинками разбегались от его глаз.

Меня замутило. Мама так уверенно твердила, что дед совсем не изменился перед смертью, что я поверила. Но теперь, глядя на его фото, я видела на нем не полного сил мужчину солидных лет, а мертвеца, держащегося на краю жизни исключительно по привычке.

Не дыша я шагнула к комоду, потянулась к фото. Пальцы скользнули по снимку. Гладкая бумага не могла передать теплоты человеческой кожи. Дед смотрел на меня, и в этом взгляде мне читалась тоска, помноженная на глубокое, необъяснимое отчаяние.

Я схватила фото за край и медленно развернула его к стене. Находиться в доме под пристальным взглядом деда оказалось невыносимо страшно. Лампа мигнула, разгораясь. Теперь на обратной стороне фото можно было разглядеть карандашную надпись.

Мне понадобилось время, чтобы решиться, но все-таки я взяла снимок и поднесла его к свету. Тонкая картонка оказалась почти невесомой, оттого так странно было понимать, что в ней осталась частичка моего дедушки.

Глаза слезились. Я моргнула раз, другой, пока неряшливо нацарапанные буквы не сложились в слова:

«Октябрь 2016. Автопортрет. Чтобы помнить.»

Снимок выпал из моих рук и камнем упал на пол, в миг он стал неподъемным, будто вместил всю боль, которую я почувствовала, прочитав эти строчки.

Дед всегда говорил, что не боится смерти, потому что оставил после себя нас. Тех, кто его никогда не забудет. Что же изменилось за год моего отсутствия? Почему он, решивший уехать из дома, вдруг испугался забвения настолько, что снял ненавистный автопортрет?

— Не люблю я это дело. Слишком уж много себялюбия, — говорил он задолго до повальной моды на сэлфи-палки.

Но снимок лежал у моих ног, и его не возможно было отменить. Испуганные, тоскливые глаза деда смотрели в потолок. Мне захотелось прикоснуться к его векам и опустить их. Слишком уж живым был этот черно-белый взгляд.

Но кто-то другой сделала это за меня шесть месяцев назад. И я даже не знала кто. Может, участковый. Или сердобольная соседка. Или кошка прикоснулась к дедушкиному лицу нежной лапкой, провожая в последний путь.

Я вдруг почувствовала, как кружится голова. Мир покачнулся, ушел дугой в сторону, пол стал мягким, или это ноги мои вдруг подкосились. На автомате я шагнула к линялому диванчику, стоявшему сбоку комода, и опустилась на него, поднимая облако пыли. Лампочка мигнула и потухла, но мне уже было все равно.

Веки стали тяжелыми, а руки — того тяжелее. Я почти ничего не соображала. Сил хватило лишь на то, чтобы подтянуть ноги с пола и уместиться на диванчике, насколько позволила его длина. Я даже не сняла промокшую кофту, даже не вспомнила о голоде, о телефоне, который стоило поставить на зарядку. Я видела лишь, как в мигающем свете лампочки дед напряженно смотрит в потолок тревожными, усталыми глазами.

Уже проваливаясь в сон, я вдруг почувствовала, как на диванчик мягко запрыгнуло что-то пушистое, белое и теплое, но не испугалась. Только опустила пальцы в мягкую шерсть. Кошка благодарно замурчала, устраиваясь рядом. Так мы и уснули. Все трое.

4

Снилась мне линялая, как диванчик, жуть. Я то засыпала, мучительно захлебываясь образами, которые услужливо подсовывало подсознание, то просыпалась, вздрагивая всем телом. И каждый раз кошка была рядом. Она поднимала острую мордочку с аккуратно сложенных лапок, открывала круглые, абсолютно совиные глаза и не моргая смотрела на меня. Я чувствовала на себе этот взгляд и просыпалась. Медленно проводила по ее мягкому боку рукой, чувствовала, как вибрирует внутри тельца что-то живое, теплое, и снова засыпала.

Дождливая темнота за окном медленно сменялась рассветной дымкой. Мне снился Леня, перебирающий листочки на своем дубовом столе. Красивые, ухоженные руки, на среднем пальце правой ямочка от долгого письма, на безымянном — светлое кольцо, гладкое, как жизнь, которую, он проведет с любимой женой. И от этой гладкости, от бликов света на белом золоте я морщилась, стискивая зубы. А Леня продолжал искать нужную ему запись, слегка хмурясь — тонкая морщинка между бровей, — а когда находил, то опускался на стул передо мной, участливый, готовый выслушать любой бред, который я способна на него вылить.

— Иногда я стою у двери и просто не могу взяться за ручку. Мне кажется, что по другую сторону совсем не коридор, не лестница, не двор…

— А что там? — спрашивал Леня, превращаясь в Леонида Васильевича.

— Не знаю… Что-то страшное, что-то, чего не может быть… Как чудище под кроватью. — Я всегда пыталась вывести разговор на шутку, словно бы это могло сохранить меня.

— В детстве ты боялась чудищ под кроватью?

— Я и сейчас их боюсь.

Слова сами собой срывались с губ. А Леня смотрел на меня с таким сочувствием, что больше остального мне хотелось провалиться под землю. Больше, чем узнать, какие же на вкус его губы.

Вкус этот оказался вкусом кофе с рижским бальзамом и коньяком. Интересно, что почувствовал он? Вкус вины, страха и одиночества? Мой личный вкус.

Я вздрогнула и проснулась. На мгновение мне показалось, я снова чувствую горячее, пьяное дыхание Лени на своем лице, тяжесть его тела, силу, с которой он смел все мои запоздалые, жалкие сопротивления. Щеки запылали, я глотнула воздух пересохшим ртом и попыталась встать. Тело, скрученное на жестком диване, отозвалось ноющей болью. В занавешенное тканью окно пробивалось рассветное солнце — прозрачное, нежное, слабое. Пыль кружилась в его лучах. В носу тут же засвербело, я потерлась им об плечо, чтобы сдержаться, и опустила ноги на пол.

И только потом заметила, что кошки рядом нет. Казалось, вот только что она лежала рядом, мурлыкая сквозь сон, а теперь ее не было. Ни на диване, ни под ним, куда я опасливо заглянула, памятуя о чудищах, ни в одном из углов, ни на комоде, словом, в запертой двумя дверями комнате кошки не было. А значит, не было ее и вовсе.

За мгновение паника поднялась от желудка к горлу. Раскаленная лава страха. Я мучительно сглотнула ее, потерла ладонями лицо, взлохматила и без того спутанные волосы и решительно встала. Затоптанный моими грязными ботинками пол укоризненно заскрипел. Мне понадобилось вплотную подойти к комоду, чтобы понять, белеющий у его ножек прямоугольник — фото, которое, в отличие от кошки, мне не причудилось.

Оставаться в комнате, где дед тревожно смотрит на тебя с последнего снимка, было выше моих сил, но и знать, что он продолжает буравить взглядом пол, оказалось еще хуже. Я опустилась на колени, вдохнула раз-другой, после медленно выдохнула, собираясь с мыслями, и одним движением перевернула фото.

Я знала, что увижу там. Вымотанная донельзя, вчера я все равно понимала, что происходит, а значит, сумела разглядеть и дедушку, и его напряженную позу, и то, как он смотрит в объектив, ожидая, когда таймер подойдет к нулю, и фотоаппарат щелкнет, запечатлев увиденное своим зорким, единственным глазом.

Дед и правда продолжал смотреть на меня со снимка. Испуганный, тревожный, отчаявшийся, худой старик, потерявшийся в лабиринтах памяти. Тот же диванчик, боковая стенка комода. Ничего не изменилось на фото за одну-единственную ночь. Ничего, кроме белой пушистой кошки, сидящей на спинке дивана. Она тоже смотрела прямо в объектив: серьезная острая мордочка, стоячие ушки, пушистый, серый хвост, свисающий вниз.

Теперь снимок не казался таким пустым, как было ночью. И рука деда, безвольно тянущаяся к пустоте, теперь тянулась к пушистому боку кошки.

Я проглотила крик, как глотают ягоду с крупной косточкой, а после пытаются выкашлять ее. Острые края царапают пищевод, перекрывают горло, а ты беззвучно кашляешь, понимая, что прямо сейчас задохнешься, если не выплюнешь, если не сумеешь. Я даже не заметила, как оказалась на полу. Ноги просто перестали меня держать и я завалилась назад. Удерживая тело в сидячем положении только сведенными судорогой ладонями.

Вчера кошки не было. Не было-не было-не было. Я бы увидела ее. Я бы выцепила этот белый пушистый силуэт даже в кромешной темноте. Она же белая! Как засвеченное пятно. Как неудачная попытка снять включенную лампу. Лампа! Над потолком вчера разгоралась старая лампа. Значит, свет был. Значит, я бы увидела кошку, будь и она вчера.

Дрожащими руками я потянулась к снимку, поднесла его поближе к лицу, провела пальцем, проверяя, а не приклеил ли кошку к фото какой-нибудь шутник, пока я спала? Нет. Но мысль, что все это злой розыгрыш, казалась спасительной. Кто-то пришел сюда ночью, забрался в дом, пересек комнату так, чтобы и половица не скрипнула. Кто-то поменял фото, то, где дед был один, на вот это, с кошкой. Наверное, таймер стоял на серию снимков, и между ними кошка запрыгнула на диван. Никакой чертовой мистики. Ничего такого.

Мерзко даже подумать, что какой-то больной на голову сосед смотрел, как я сплю. Потная, грязная с дороги. Но это лучше, чем думать, что кошка сама появилась на снимке за ночь. Или выскользнула из него, чтобы помурчать на сон грядущий, а к рассвету ушла восвояси. Она просто заметила незваного гостя, проснулась и выбежала из открытой двери. Вот и все.

Дышать стало легче. На место паники пришла злость. Кому-то из соседей мать оставила ключ и забыла об этом рассказать. Что за человек этот кто-то, если подобная гнусная шутка вообще пришла ему в голову? А главное зачем? Испугать городскую девчонку?

— Сссука. — Я даже не знала, к кому обращаюсь, но уже готова была стереть его с лица земли.

А скорее всего, ее. Мерзкую старушенцию, из тех, кто шипит вслед проходящим девушкам — проститутка! И щелкает семечки, сплевывая шелуху под лавку. И разливает технический спирт, украденный с завода еще в советское время, а потом радуется, когда очередной алкаш слепнет и умирает. Главное было узнать, кому именно отдали ключ. Найти эту мерзкую гадину и обложить таким трехэтажным, чтобы старая от разрыва сердца померла. Прямо как я десять минут назад.

Когда я доставала из рюкзака мобильник, руки почти не дрожали. И даже фото, осторожно прислоненное к зеркалу на комоде, не сверлило меня напряженным взглядом. Просто снимок деда, один из тысяч, оставшихся после него. Ничего страшного. Главное, дышать и не задумываться.

Так я и делала, набирая Мишку. Длинные гудки быстро сменились шумом соединения.

— Миш! — позвала я. — Мишка, але!

Брат что-то ответил, но слышно было плохо.

— Миша! — повторила я, понимая, что разговора не получится.

Когда брат приезжает на очередную стройку, инспектировать и давать ценные указания рабочим, то гул техники становится совсем уж оглушающим, даже бездушные машины чуют начальника и стараются выслужиться.

«Не слышно тебя ни черта! Позвони, как освободишься!» — нервно набрала я эсэмэску, отправила и позвонила маме.

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, — равнодушно ответил женский голос.

Ну конечно. Как можно требовать от учеников внимания, если у педагогов вечно звонит телефон? Мама твердила это, педантично записывая замечания в дневники нерадивых подростков, оставаясь перед ними кристально честной. Ее телефон был выключен в течении всего рабочего дня. Пусть там хоть пожар, хоть потоп. Хоть великовозрастная дочка напилась какой-то дряни, а потом решила поспать и ошиблась с дозировкой снотворного.

И такое было, да, мам? Что почувствовала ты, когда включила телефон после седьмого урока, а там тысяча пропущенных звонков от Мишки и деда? И ни одного от меня. Что ты подумала? Что пронеслось в твоей упрямой, правильной голове? Мне до смерти хотелось задать хоть один из этих вопросов. Но мы никогда не говорили о вещах, важных на самом деле. Слишком это сложно, неудобно и больно. Куда легче просто выключить телефон.

«Кому ты оставляла ключи от дома?» — Может она хоть эсэмэску прочитает, окончив дневную норму чистого и светлого, которое нужно вдолбить в темные и дремучие головы старшеклассников.

Не успела я подняться с диванчика и решить, что вначале — почистить зубы или поесть, — как телефон запиликал новым сообщением. На секунду мне даже стало совестно за все, что я успела надумать про маму. Но смс пришло от Мишки.

«Вообще тебя не слышно, что с сетью? Чиню машину, постараюсь выехать к вечеру. Как кошка?»

Я нервно хохотнула.

«Мурчит, ластится, фоткается с дедом. Ты почему не сказал, что на комоде снимок оставили? Чуть сама не умерла, когда в дом вошла».

Зеленая полосочка отправки медленно поползла от одного края экрана к другому, но замерла на середине. У сообщения появился восклицательный знак. Я попробовала снова. Ничего. Встала, подошла к окну, выставила руку с телефоном в форточку, ткнула на сообщение. Та же история.

— Да твою ж мать…

Дети города и думать не могут, что есть еще на планете места без мощных телефонных вышек. А они есть. И ближе, чем кажется.

Я чертыхнулась еще раз и смирилась. Мишка останется без ответа. Пусть чинит тачку и приезжает как можно скорее. От приступа упрямой самостоятельности не осталось и следа. Находиться здесь одной оказалось куда менее увлекательно, чем я думала. И куда более жутко.

Но голод это не отменяло, как и дурной привкус в нечищеном рту. Я осторожно прошлась по комнате, потянула рассохшуюся дверь, за которой скрывался темный коридорчик к чулану и ванной. Щелкнула выключателем. Еще одна тусклая лампочка нехотя зажглась. С проводкой тут точно была беда.

Как и с трубами. Кран долго гудел, выплевывая ржавые ошметки. Но все-таки разразился тоненькой, мутной струйкой. Если Мишка планировал выручить за дом хорошенькую сумму, то я могла бы его разочаровать. Да и перестраивать тут нечего. Даже новый дом в такой глуши — бессмысленная трата денег. Что говорить про старую развалюху?

Дед начал строить его через четыре года после войны. Ему было лет пятнадцать, когда она закончилась. На фронт не взяли, уговорил не рваться таким молодым отец, списанный в тыл без обеих ног. К сорок пятому у деда не осталось никого. Ставший калекой отец быстро умер от двустороннего воспаления, как все лежачие. Мать с младшим братом убило прямым попаданием снаряда в бок дома. Даже хоронить нечего было. Так и закопали пустой гроб, один на двоих. Дед не любил об этом рассказывать. Он вообще молчал обо всем, чем жил до рождения мамы. Но ведь родилась она куда позже, когда деду исполнилось тридцать два.

Как прошли эти семнадцать лет? Я знала лишь, что бабушку дед встретил в сорок восьмом. Его по направлению прислали в Боброву гору поднимать совхоз. Сказано — сделано. Как познакомились они, как влюбились, как сумели выжить в страшные, тяжелые годы после войны, оба сироты, такие юные, такие одинокие? Почему-то наш словоохотливый дед сразу же мрачнел и замыкался в себе, стоило только спросить об этом. Но любовь эта точно была, ведь ради молодой жены дед и совхоз поднял, и дом выстроил. И дочку они родили, пусть позже, значительно позже.

Мама помнила бабушку плохо, но все-таки могла что-то рассказать. Говорила, что та была очень красива. Высокая, с длинными волосами, которые чуть вились к концам. Почему-то они отпечатались в маминой памяти особенно хорошо. Она хватала ручками завитки и тянула на себя, а бабушка, молодая еще женщина, пережившая и войну, и голод, и разруху, смеялась, брала дочь на руки и кружила по дому.

По этому самому дому. Скользила голыми ступнями по новым еще доскам пола, перебирала в руках посуду, вытирала пыль, рвала во дворе бархатцы и тюльпаны, чтобы в доме всегда были живые цветы. На мгновение мне показалось, что я слышу, как скрипят половицы под ее легким шагом. Как она чуть слышно напевает ту же мелодию, что мурлыкала мама, собирая нас с Мишкой в дорогу. И даже пыльный дух дома вдруг сменился свежестью срезанных пионов.

Я стояла, склонившись над раковиной, по лицу еще текла вода, руки тоже были мокрыми, спина начинала ныть от неудобного положения, но выпрямиться вдруг стало нестерпимо страшно. Казалось, шелохнись я, и образ бабушки, вспыхнувший вдруг, станет реальным. И я правда увижу ее, умершую, когда маме не было и десяти.

Этот страх выпрямиться, обернуться, увидеть собственными глазами, что все, пугающее меня, плод моего же воображения, лишал сил. Так бывало и раньше. Много раз. Когда я вдруг застывала в дверном проходе, уверенная, что из темноты комнаты, в которой мои же руки секунду назад выключили свет, ко мне тянутся чужие, скользкие пальцы, готовые вцепиться и утащить во тьму.

— Это все иллюзия, — уверял Леня. — Твой страх обусловлен тем, что в темноте человеческие чувства, предупреждающие об опасности, практически равны нулю, ты же ничего не видишь, потому и не представляешь, что делать. Тебя пугает не темнота, а неизвестность.

— И что делать с этим? Я могу и час простоять, как вкопанная, пока не отпустит…

— Оставляй включенным радио, например. Легкий звуковой фон тебя расслабит. Попробуй зажечь фонарик и зайти в комнату, откуда вышла. Ты поймешь, что все знакомые предметы на местах, и никаких чудищ. Совершенно никаких.

«Никаких чудищ. Кроме меня самой», — думала я, представляя, вот пальцы, которыми Леонид держит синюю папочку, погружаются в мои волосы и притягивают меня ближе, ближе, еще ближе и еще.

А теперь, стоя у старого умывальника, я спиной чувствовала, как ко мне приближается что-то злое и сильное, что-то мерзкое, что-то, способное затащить меня во тьму еще большую, чем Ленины холеные руки.

Когда дверь со скрипом отворилась, я была близка к тому, чтобы рухнуть без чувств. А лучше умереть от разрыва сердца. Но человек — живучая тварь, поэтому я распрямилась и прыгнула в сторону, сметая рукавом старые скляночки, пустые пузырьки и пересохшую мыльницу. Что-то упало, звякнув, что-то разбилось, осколки веером рассыпались по полу, заскрипели под ногами, а я схватила швабру и выставила ее перед собой, готовая драться.

Из тонкой щели между дверью и косяком на меня смотрели круглые глаза кошки. Острая мордочка выражала вежливое любопытство. Нервный смех, вырвавшийся из моего горла, больше походил на истеричный всхлип. Я перешагнула через осколки и вышла из ванны. Кошка мяукнула, махнула серым хвостом и пошла по коридору в сторону кухни. А я за ней.

А в кухне все оказалось таким же, как я помнила. Тот же старый столик, придвинутый к стенке низенького холодильника «Саратов», те же щенки на вечном календаре, вытертые прихватки в цветочек и даже большая белая кастрюля с красным маком на эмалированом боку. Маки вообще были повсюду. Пузатый чайник с красным цветком, тарелочки, выставленные в шкафчике, и пара кружек, точь-в-точь такие же, как та, домашняя, из которой я пила чай, услужливо предложенный Мишкой.

Ее прихватила в город выгнанная с порога мама. Ее швырнул в траву дед, выходя на этот порог, чтобы назвать свою любимую дочь ведьмой.

Руки сами потянулись к чашке. Белая, холодная, чуть влажная, словно ее совсем недавно сполоснули в проточной воде и поставили на полку сохнуть. Красный цветок блеснул на солнце, когда кружка выскользнула из моих рук. Не успела я и охнуть, а на полу оказалась горсть осколков. Самый верхний из них равнодушно блестел треснувшим посередине багряным маком.

Кошка за моей спиной испуганно зашипела. Краем глаза я заметила, как выгнулась ее пушистая спина, как серый хвост принялся нервно рассекать воздух.

— Тихо-тихо. — Я сама не знала, кого пытаюсь успокоить этим шепотом, но кошка притихла, внимательно посмотрела на меня и в мгновение оказалась на столе.

Я даже не смогла заметить ее прыжка. Вот она еще шипела, глядя на расколотую чашку, а вот уже сидит, перебирая лапками, не сводит с меня глаз, ожидая чего-то.

— Вот даешь. — Говорить с кошкой было глупо, но тишина и одиночество этого дома давили по ушам так сильно, что в голове начинало звенеть. — Чего смотришь? Есть, наверное, хочешь?

Уж я-то точно хотела. Холодильник угрюмо молчал, выключенный, наверное, еще шесть месяцев назад. Но на полках высокого пенала нашелся бодрый ряд банок с тушенкой. Дед любил разогревать их на костре, когда ходил за грибами. Открывал закопченные крышки раскладным ножом, потом брал ложку с длинной ручкой и принимался за пиршество. И нас с Мишкой кормил. Мясо застревало между зубами, но было таким вкусным. Вкуснее лишь макать хлебный мякиш в оставшийся на дне сок.

Теперь я осторожно выудила крайнюю баночку, покопалась в ящике с приборами, тот скрипнул, здороваясь, но открылся почти без усилий, нашла консервный нож и впилась им в крышку. Та лопнула, обнажая коричневое, мясное нутро с прослойками застывшего жира. Запахло ошеломительно вкусно. Еще один запах, связанный с дедом.

Если бы у меня была какая-нибудь другая еда, я бы вышвырнула банку из окна, лишь бы не вдыхать сытый дух консервов. Но плакать над банкой показалось мне совсем уж дурным тоном. Я потянулась к раме и распахнула окно. Выудила первый мясной кусочек и протянула его кошке. Ты повела носом, фыркнула и в одно движение прыгнула на подоконник. Еще секунда, и серый хвост скрылся за стеклом.

— Ну и иди. Мне больше достанется.

Глотать, почти не жуя, холодное мясо, без хлеба и хоть какого-нибудь гарнира, оказалось на удивление вкусно. Я выскоблила банку до самого дна и только пожалела, что нечем обмакнуть ее стенки. Губы тут же покрылись жирной пленкой, я вытерла их рукавом, достала из ящичка прозрачный пакет. Веника так и не нашлось, так что вслед за банкой в мусор ушли только самые большие осколки, стоило прибраться и в ванной, но идти туда, где десять минут назад чуть было не свихнулся от страха, даже мне виделось дурной затеей.

Я убрала мешок в угол, проверила телефон — полоски сети то вспыхивали, то пропадали, сообщение для Мишки висело в неотправленных — и только после этого решилась вернуться в большую комнату. Невозможно тянуть время бесконечно. В залитой светом кухне было почти спокойно. Пусть кружка и показалась влажной, но и это можно было объяснить сыростью запертого дома. В остальном, здесь меня перестало сотрясать ознобом. Но Мишка мог чинить машину до самого вечера, да и дорога до деревни заняла бы у него еще пару часов. Глупо провести весь день сидя у старого стола, рассматривая, как с прихваток смотрит на меня нарисованный человечек в кухонном колпаке, похожий на какого-то ведущего, только с большими, несуразными усами.

Потому я подышала, размеренно и глубоко, и направилась по коридору к комнате. Стоило начать разбирать комод. А после него и антресоли. А потом решиться и войти в спальню деда. Туда, где прячутся чемоданы с фотографиями. Туда, где стоит узкая, почти солдатская кровать — дед спал на ней, прикрываясь таким же узким, очень колючим шерстяным одеялом. Больше в комнате и не было ничего.

Она всегда казалась мне пустой. Я тащила туда найденные во дворе сокровища, ставила горшки с цветами, однажды мы с Мишкой даже тумбочку нашли у заброшенного дома, чтобы деда порадовать. Но в комнате ничего не приживалось. Цветы вяли и засыхали, сколько ты их ни поливай. В тумбочке обитали мерзкие жуки, и дед сжег ее за домом. Даже горы всякой ерунды, вроде черепков разбитой вазы, камешек и коряг, обязательно оказывали за порогом. Со временем я смирилась. А потом и думать об этом забыла. Деду хорошо? Вот и славно.

Но теперь мысль о том, что придется войти туда, была устрашающей. Кровать — на ней дед вдохнул, а после выдохнул, чтобы больше никогда не дышать. Стены — они впитали его посмертный пот. Потолок — туда смотрели остывающие, мертвые глаза. Пол — с него последний раз поднялись его старческие ступни. Окно, через которое неподвижного, бездыханного старика разглядела соседка.

Войти туда означало увидеть все это. Увидеть и принять. Я понимала — однажды придется сделать шаг, переступая через порог и себя. Но лучше потом, когда дом наполнится голосом Миши, его дыханием, его теплом, его смехом, его непоколебимой уверенностью в вещность всего сущего. Никакой чертовщины, никаких панических атак и чудищ под кроватями. Особенно такими узкими, как дедовская, им просто не поместиться там.

Эти мысли меня приободрили. Я спокойно вошла в большую комнату. Посмотрела на фотографию у стекла комода. Дед все тянулся к кошке, сидящей на спинке дивана. Но и это меня больше не пугало. Глупая шутка злой соседки или ошибка моих уставших глаз, какая по сути разница? Это просто фото.

— Просто фото. Просто фото. Просто фото. — Говорить вслух, разбавляя тишину дома, было почти приятно. — Разобрать комод. Сложить все по ящикам, вытереть пыль. А это просто фото. Вперед.

Дверка скрипнула отворяясь. Она была полностью деревянная, скрывающая все, что лежит на внутренних полках. Стоило ожидать, что от резкого движения вещи могут посыпаться прямо на меня. Стоило, но я не ожидала.

Первой упала ваза. Белая, с аляпистыми завитками, она летела прямо на меня с самой верхотуры. Можно было попробовать поймать ее, но я взвизгнула и отскочила, закрывая лицо руками. Ваза разбилась на сотню маленьких белых осколков. За нею следом посыпался ворох черно-белых снимков, а последним вниз полетел светильник в виде старой машинки, сделанный из тонкой латуни и красного пластика. Он не разбился, раскололся только. Алые кусочки пластмассы смешались с белыми черепками.

Я медленно осела на пол. За последний час мною была уничтожена целая куча вещей, принадлежавших покойному деду. Нечего сказать, хороша внучка. Шесть месяцев не знала о его смерти, даже на похоронах не была, а как появилась наконец, так сразу начала крушить все, что можно было считать памятью, оставшейся семье.

— Прости-прости-прости, — вырвалось у меня.

Так и казалось, что по коридору из спальни сейчас раздадутся шаги, и дед войдет сюда, чтобы пожурить нерадивую девку. Но дом тонул в тишине, плотной, осязаемой и от того бесконечно печальной. Дом знал, что хозяина у него больше нет. И некому защитить остатки имущества. Приходи, кто хочет, круши, ломай, топчи. На тот свет не забрать ни вазу, ни фото, ни глупый латунный светильник в виде машинки с красным тентом. Ничего туда не забрать. Даже тело твое останется гнить и тлеть. Как сам этот дом.

Я тяжело сглотнула ком, мигом перехвативший горло. Нужно было собрать осколки, иначе кошка останется без лап. Первый попавшийся снимок послужил мне совком, он был широким, распечатанным на листе а4, его хватило, чтобы уместить половину черепков. Я осторожно понесла их к мешку и только ссыпая поняла, что вместе с красными кусками лопнувшего пластика среди белого стекла попадаются и багряные осколки. На одном, особенно крупном, хорошо угадывался ярко прорисованный лепесток мака.

— Да что у тебя, сервиз, чтоли, был? — Дед не ответил. — Вот же ж пошлятина.

Одиночная чашка с красным цветок еще могла показаться трогательным приветом из детства. Но целый набор цветасто расписанной посуды никак не вязался с аскетичным взглядом на жизнь, которым славился дед. Оставалось только пожать плечами и списать все на проявление старческой деменции. Или как там называется пора, когда мозг решает, что время вышло, и медленно отключается первым?

Собрав остальные черепки, я наконец смогла заглянуть в нутро комода. Там не было ничего особенно интересного. Склянки лекарств пахли горькой старостью, ворох квитанций за ЖКХ отсчитывали прожитые годы, в пластмассовых корзиночках прятались связки неопознанных ключей, винтики и шурупчики, маленькие отвертки, поломанные дужки очков и даже старый походный транзистор, который дед брал с собой, выходя во двор, чтобы позагорать стоя у забора.

Чуть ниже аккуратной стопкой высились чистые рубашки. Я осторожно провела по ним рукой, ощущая знакомое прикосновение застиранной, пахнущей лавандой ткани. Дед всегда прокладывал вещи маленькими, душистыми мешочками, чтобы не завелась моль. На дверце висели его подтяжки и галстуки. Я не помнила случая, когда дед надевал их. Наверное, на мамину свадьбу. А потом на рождение Мишки. И мое рождение. А шесть месяцев назад кто-то выбирал их для него в последний раз.

В носу предательски закололо. Я зажмурилась, прогоняя слезы. Вслепую нащупала ящичек, стоящий на следующей полке. Он был обтянут шершавой кожей. Когда-то в нем лежала старая бритвенная машинка, а после дед приспособил его для фотографий. Самый дорогих, как всегда повторял.

Я точно знала, какие из них лежат там. Не открывая глаз вытянула ящичек и снова опустилась на пол. Крышка скрипнула, открываясь. С первого снимка на меня смотрел младенец. Он спал, сморщив маленькое личико. На черно-белом снимке не было видно, какого цвета покрывальце, в которое его надежно запеленали. Но я точно знала, что оно розовое. Я даже видела его когда-то. Атласное сверху, из мягкого хлопка внутри. Дед отыскал его, чтобы показать нам с Мишкой.

— Вот такусенькой я вашу маму принес домой, когда она только родилась, — сказал он, щурясь от удовольствия.

А мы доверчиво ахнули, представляя, какой маленькой должна была быть та, что через десятки лет родила нас, если поместилась в этом розовом квадратике.

Я посмотрела еще немного на спокойный сон девочки, из которой выросла моя мать, и осторожно вытащила следующее фото. Там маме было лет пять. В нарядном платьице, с огромным бантом, она спускалась с крыльца, вытягивая носочек сандалики. Серьезная, знающая, что платье очень красивое, а сандалики, наверное, очень белые, она морщила лобик, но от этого становилась еще умильнее. От криво обрезанного края фото к ней тянулась женская рука. Почему-то раньше я не замечала ее. Хотя много раз смотрела на этот снимок. Видны были только длинные пальцы, ухоженные, с коротко остриженными ногтями.

Понимание, что с края фото тянется рука моей бабушки, пришло внезапно. А следом за ним такая же внезапная мысль — я никогда не видела ее на фотографиях. Дед снимал все, что движется и нет. Запечатлял каждый наш шаг и чих. А любимую женщину не удосужился. И почему-то я так и не догадалась задать ему этот вопрос, хотя мы часто смотрели старые фотографии. А теперь уже не у кого спрашивать. К этой фатальной мысли стоило начать привыкать.

Я выудила следующий снимок — там мама шла на первую школьную линейку, букет хризантем был выше ее самой, несмотря на огромный бант на макушке. А потом она же, но уже старшеклассница. В красивой форме, с нарядным фартуком. А вот она с Мишкиным отцом подписывает бумаги, обязующие их жить долго и счастливо. Договор этот они нарушили через три года. И разошлись. Этого дедушка не увековечил.

А дальше Мишка, мягонький младенчик, пухлый малыш, кругленький первоклассник, а потом сразу долговязый ученик средней школы, стал появляться на каждом фото. После и я — в розовом одеяльце, почти таком же, как мамино. На руках у Мишки, на руках у мамы, на коленях у деда. Моего отца на снимках не было. Да и что фотографировать человека, сбежавшего в тот же момент, когда новая жизнь зародилась в нутре его женщины? После первого неудачного брака дочери дед стал умнее, а может пленка подорожала. Так что на снимках были только мы, любимые дети. И почти не было его самого.

Последним кадром, собранным в коробку, оказалась единственная цветная фотография, дед их не любил, но Мишка все-таки вручил ему на Новый год новую камеру. Собственно, эта пленка была единственной, отщелканной на нее. А потом все вернулась на круги своя.

Мы стояли у елки все вместе. Мама в красивом платье цвета сентябрьской ночи. Дед в новой рубашке, слишком сильно выглаженной в рукавах. Мишка в обнимку с Верой, рыжеволосой красавицей в полосатом костюме из льна. Ее брат Леня, как всегда прекрасный, словно античный бог, с молодой женой, уже слегка беременной, но оттого налившейся особенной, томной красотой. И я, неуместная растрепа с мрачным кругом под каждым глазом, которые я с трудом отвела от Лени за мгновение до того, как камера пискнула и щелкнула, увековечивая нас.

Крышка со скрипом закрылась, скрывая от меня каждый снимок, делающий историю моей семьи зримой и живой. Историю, часть которой я бы очень хотела забыть. Слезы закипели в глазах, еще секунда и они наконец пролились бы. Возможно, это спасло бы меня. И уж точно уняло боль.

Но стук в дверь, резкий, как выстрел, лишил меня и этой малости.

5

На негнущихся ногах я поднялась с пола и пошла к двери. Слезы комом стояли в горле, мне было откровенно плевать, кто же там так назойливо просится внутрь, барабанит, мало что не кричит. Стук раздавался снова и снова. Я замерла, подойдя совсем близко, оставалось только потянуть ручку на себя. Но кошка, сидевшая по другую сторону окна, с трудом различимая в солнечных бликах давно немытого стекла, заставила меня остановиться. Всклокоченная, как после драки, она горбила спину и беззвучно открывала пасть, оголяя россыпь белых, острых зубов. Казалось, умей она говорить, то закричала бы на меня, требуя не двигаться, даже не думать открывать. Но следующий стук в дверь окончательно испугал ее, и кошка спрыгнула с откоса куда-то вниз, скрываясь в зарослях смородины.

Это место определенно сводило меня с ума. Возможность увидеть живого человека, пусть и нагло барабанящего в мою дверь, вмиг стала подарком судьбы. И я открыла. Там мог оказаться кто угодно — местный алкаш с острой розочкой из бутылки, малолетняя шпана, прознавшая о городской приезжей, участковый, решивший проверить мои права на нахождение здесь, или Леня, который вдруг понял, что я его единственная любовь. Алкаш при таком раскладе выходил самым безобидным посетителем.

Но на крыльце стояла старуха. Высокая деревенская бабка в черном вдовьем платье, с такой же косынкой, прикрывающей седые волосы. И никакого Лени.

— Здравствуйте. — Голос был хриплым, но все-таки он протиснулся по сдавленному слезами горлу. — Вы к кому?

— Ты что же, Черныховская внучка? — спросила бабка, впиваясь в меня на удивление чистым, острым взглядом.

— Да.

— Ну, значит к тебе я, здравствуй. — И присела на краешек старой, покосившейся завалинки. — Да ты садись, в ногах правды нет.

— Вы кто? — Непрошенная гостья с ходу начинала меня раздражать.

— Соседка я старинная, видела вчера в окно, приехал кто-то, дай, думаю, зайду, вдруг помощь нужна… — Зыркнула на меня и похлопала ладонью рядом с собой, садись, мол, чего стоишь?

Речь ее была правильной и совершенно не деревенской, и сама она, старая, но не сгорбленная старостью этой, не вписывалась в привычный образ старожилки захудалой провинции. Только мрачное платье да прозрачные пряди седых волос выдавали в ней человека прошлых времен.

Я осторожно присела на краешек завалинки, ощущая, как тепло от разогретого дерева передается и мне, успокаивает, согревает. Да и старуха не выглядела опасной. Скорее назойливой, но чего ожидать от человека, живущего в погибающей деревне, где и каналов, наверное, ловит всего два — один с новостями, второй с мыльными сериалами времен девяностых? Даже этот цепкий взгляд прозрачных глаз перестал меня тревожить. Ну, смотрит, пусть смотрит. Не стеклянная, не затрусь.

— А ты городская, да? — продолжала бабка, поглядывая мне за плечо, туда, где через приоткрытую дверь виднелась пыльная комната с горой вещей, выпавших из комода.

— Да, я здесь давно уже не была. Дом готовлю к продаже, — ответила и захлопнула дверь, благо до ручки оказалось только потянуться, не вставая с уютной завалинки.

По лицу бабки мелькнула тень разочарования. Ей определенно было интересно посмотреть, как жил усопший сосед, но потрошить быт деда перед незнакомой теткой я не планировала. Словно почуяв мое напряжение, бабка вдруг улыбнулась, ровный ряд белых зубов выглядел бы пугающим, не будь сейчас так легко заказать вставную челюсть, и проворно вытянула из-под лавки небольшой бидончик.

— Я вот тебе попить принесла, умаялась небось, с непривычки-то?..

Взгляд прозрачных глаз гипнотизировал, мне совершенно не хотелось пить, но я кивнула.

— Конечно, умаялась, вон, бледная вся, на, попей, доченька, попей…

Она наклонила бидон, сняла с него крышку и осторожно плеснула в нее чего-то желтого, терпко пахнущего. Я и не заметила, как белая ручка этой самой крышки оказалась в моих руках, как поднесла ее к губам, как послушно сделала первый глоток, ожидая почувствовать приторную сладость переваренных яблок, но питье оказалось прохладным, кислым и горьковатым.

— Что это? — Запоздалый вопрос заставил бабку хитро осклабиться.

— Вишня дичка, макова водичка, травки с полянки да две поганки, — скороговоркой выпалила она, помолчала, наблюдая, как вытянулось мое лицо, и залилась громким смехом, слишком молодым и звонким для ее лет. — Ох, совсем ты городская, девка! Яблочки это зимние, вот и кислят. Пей!

И я выпила. Сделала глоток, потом еще один, потом еще. Внутри разливалось тепло и спокойствие. Два давно забытых чувства, которые во мне давно заменили тревога и холод. Одиночество и тоска. Вина и неустроенность. Но сидеть на завалинке рядом с домом, пить домашний компот, щуриться на полуденное солнце и дышать разогретым деревом было приятно. Очень приятно. Даже бабка, мимоходом расспрашивающая о всяком, абсолютно не напрягала. Легче было ответить и снова замереть, наслаждаясь теплом и спокойствием. Спокойствием и теплом.

— А зовут тебя как?

— Тося.

— А маму твою?

— Елена.

— А брата как?

— Михаил.

— Красивые имена.

— Нас дедушка так назвал.

— А почему не папа?

— У нас не было отцов. Ни у Мишки, ни у меня.

От куста с шиповником взлетел тяжелый шмель, он деловито зажужжал, облетая цветы, выискивая самый ароматный. Я принялась следить за ним, испытывая неописуемый восторг. Такое маленькое существо, живое и теплое, кружилось передо мной, и я тоже начинала чувствовать себя живой. Хоть бери и начинай жужжать.

— Вот как значит, безотцовщины… Что ж поделаешь. Значит, мама вас растила?

— И дед.

— И дед. А Лена-то, мама ваша, приезжала сюда, когда? Не видала ее ни разу.

— Нет, она деревню не очень любит.

Шмель еще немного пошумел рядом и устремился к кустам за забором. Я разочарованно вдохнула и сделала еще один глоток. Компот в крышке не заканчивался, хотя я пила и пила его, наслаждаясь прохладной горечью.

— Что ж так? Хорошо на природе, чего не любить?

Я задумалась, вспоминая, и наконец отыскала ответ где-то очень глубоко в памяти.

— Ей тут спится плохо. Сны дурные. Голова тяжелая. Не любит.

— Вот как… А тебе как спится?

— Да ничего обычно. А сегодня с дороги плохо спала.

— А ты как спать соберешься, подойди к окошку да попроси.

— Чего попросить?

— Чтобы мак-цветок тебе сон приволок. — И снова залилась своим девичьим смехом.

Стоило это простому слову из трех совершенно обычных букв прозвучать, как я словно очнулась ото сна. Руки сами собой сжимали крышку от бидона, на белом поле ее бока красовался алый, налитой мак. Я перевела взгляд на старуху, та смотрела на меня, оборвав смех.

— Что, не любишь маки?

— Не люблю.

— А зря. Сонный цвет ворожбу творит. А пробуждаешься совсем другим человеком.

— Каким? — Горло снова сжалось предчувствием беды.

— Тем, которым суждено было родиться.

— Мне вообще не нужно было рождаться. — Слова вырвались сами собой. Разморенная теплом, я просто потеряла бдительность, а целый ворох моих несчастий только выжидал подходящего момента, чтобы захлестнуть меня памятью о них.

— Как же так, деточка? Разве ты не сделала ничего, стоящего рождения?

Слезы горчили на языке, я потянулась к кружке и сделала большой глоток соседского варева.

— Все, что я делала, становилось самой большой ошибкой. Каждый гребаный поступок. Я шагала вперед, а позади оставалась выжженная земля. Ни работы нормальной, ни друзей. Только нескончаемый монолог в голове, где я сама же доказываю, какое я ничтожество.

— Это что же, Тось, никто тебя никогда не любил, выходит?

— Мишка. — Родное имя жгло губы, как истлевшая до фильтра сигарета. — Мишка меня любил. Он всегда меня защищал. Он был моим союзником, понимаете? Чтобы ни происходило, я знала, что брат будет за меня. Всегда.

— А потом?

— А потом мы выросли. Ну, он вырос. Отучился на архитектора, начались проекты, работы, стройки… Встретил Веру свою…

— Жена его?

— Нет. Они долго встречались, жили вместе…

— Не срослось, что ли? — Бабка даже подалась вперед, не замечая, что платок окончательно съехал на затылок.

Ей определенно было очень любопытно узнать побольше грязных подробностей о соседской семье, но меня будто прорвало. Шмель вернулся из чужого двора, теперь его жужжание стало лишним шумом, мешающим сосредоточиться. Я говорила и говорила, словно выдавливала гнойный нарыв грязными руками.

— Срослось бы. Это я им мешала. Ревновала его дико. Он же съехал! Оставил меня с матерью и дедом. Дед все пытался как-то мирить нас, но куда ему? Эта… эта стерва всех строила, всю нашу жизнь долбаную. Не дай бог сделать не по ее. Сразу скандал. Я и пустая трата денег на учебу, и никчемная, за что бы ни взялась, и страшная, и глупая, и пустая. Одна она только идеал во всем. Гордая и независимая, блядь. Не пнешь, не полетит…

Последний слова я уже кричала, расплескивая компот из кружки. Было ли варево из яблочек безалкогольным, больше меня не интересовало. Обида на жизнь прорвала последний рубеж. Я чувствовала, что похожа на истеричного ребенка. Но мне хотелось быть такой. Мне хотелось, чтобы кто-то меня выслушал. Кто-то после Лени. И чтобы в финале этого сеанса мне не пришлось ни платить круглую сумму, ни стаскивать с себя трусики на слишком скользком диване. Старухе точно не было дела до моего белья, да и денег она не просила. Ей хотелось зрелища. Так вот ей спектакль одного неудачливого актера.

— Выходит, ты брата с девкой его развела?

— Нет… Ну, нет же! Нет. Все было не так.

Признаться, что по сути все вышло именно так, оказалось выше моих сил.

— Просто у меня был срыв. Один раз. Я ушла из академии перед госами, психанула и ушла. Дома начался ад, знакомая дала мне ключи, чтобы я кактусы ее поливала… Короче, я осталась у нее. Писала роман. Буквально за три дня его на коленке настрочила…

— И о чем он был? — Бабка даже не удивилась, как все люди, услышав, что я пишу.

— О смерти. О чем еще я могла… — Сделала глоток, маковая водичка и правда оттягивала. — Говно роман вышел. Отправила его знакомому редактору, тот прочел три страницы и сказал — гов-но. Ну и хер с ним.

— С редактором?

— С романом. Да и с редактором тоже. — Компот лился в меня легко и сладко в своей горечи, прямо как слова, что я выплевывала на жадно внимающую им бабку. — И я напилась. Сильно напилась. У меня вообще с этим проблемы… — И это, кажется, был первый раз, когда я честно призналась в них кому-либо. — Но в тот раз совсем плохо вышло. Я была пьяная, очень пьяная, но казалось, что абсолютная трезвая… Просто страшно стало очень. И заснуть не могла…

— Нужно было мак попросить, — тихонько вставила бабка, подтягивая платок на лоб.

— Я и попросила. Ночь промучилась, чудищ из-под кровати гоняла, а под утро выпила горсть снотворного. Хорошо сразу поняла, что хреновая это идея. Позвонила Мишке. Назвала адрес. И отключилась.

Я замолчала, переводя дыхание, бабка смотрела на меня спокойно и почти равнодушно, но в прозрачных ее глазах так и плескалось любопытство. Если бы кто-нибудь хоть раз читал такими глазами мою писанину, то жизнь бы наполнилась хоть каким-то смыслом.

— Очнулась я в больнице. Мама в слезах, дед в шоке. Мишка злой, как черт. Кое-как меня отмазали от психушки, но я дала слово, что начну ходить к психотерапевту. И пошла.

— Ну? Прям как в кино! — Бабка даже в ладоши хлопнула от удовольствия, черные рукава вдовьего платья пошли волнами.

— Типа того…

— И помог мозгоправ-то?

Если бы помог, не сидела бы я сейчас на гнилой завалинке рядом с незнакомой старухой, не рассказывала бы ей самую банальную из возможных историй про неудачливую девочку, упившуюся до попытки суицида. Но я сидела, я рассказывала, я была этой девочкой.

— Не помог.

Говорить дальше не хотелось. Там начиналась сумеречная зона совсем другой истории. Где глупая девочка из первой части решает соблазнить мужа беременной женщины, к тому же сестры своей будущей золовки. Решает и делает… А после никто из героев не знает как с этим жить.

Бабка посидела молча, ожидая, что я продолжу, но быстро поняла — кина не будет. Вздохнула с огорчением, но настаивать не стала. Только забрала из моих рук кружку, вылила туда остатки компота и предложила мне.

— Выпей, небось рот пересох…

— Есть немного… — Я сделала последний, мутный глоток.

Правой рукой бабка подхватила бидон, а левой проворно забрала у меня крышку. На мгновение длинный рукав задрался, оголяя пальцы. Они оказались ухоженными и красивыми, тонкие, как у девочки, с аккуратными ноготками. Тяжелый перстень с красным камнем красовался на среднем пальце. Я вцепилась в него взглядом, почуяв это, бабка отдернула рукав, натянуто улыбнулась, вставая.

Почему-то именно его расположение удивило меня сильнее всего. Такой перстень неудобно носить на женской ручке, тем более пожилому человеку. Да и кто таскает массивные украшения на среднем пальце? Они же могут в кровь стереть два соседних, стоит только взять в руку что-нибудь тяжелее ручки для письма. Например, бидон с компотом.

— Одна ты в доме, не скучно хоть?

— Так со мной кошка. — Я ответила на ее искусственную улыбку точно такой же и попятилась к двери. — Дедовская еще. Белая такая… Может знаете, как ее зовут?

Улыбка старухи стала походить на оскал. Старое лицо сморщилось еще сильнее.

— Не было тут сроду кошки никакой. Дед твой разума лишился, упокой его душу, вот и привиделось…

Она резко повернулась ко мне спиной и начала спускаться с крыльца.

— Как не было? Да она же вот, в кустах сидит, с окна туда спрыгнула… — начала бормотать я, но бабка меня не слышала, уверенно вышагивая к забору.

— Вы куда? — Она даже не обернулась на мой окрик. — Калитка в другой стороне.

Бабка застыла, ветер легонько трепал ее седые волосы.

— А я по старинке, — ответила она. — У меня своя тропа. Соседская.

И скрылась в кустах смородины, черной, как ее платье.

А я осталась на крыльце, медленно осела на теплые доски завалинки, не в силах войти в дом. Мир словно разделился на слои, его составляющие. В одном я злилась на навязчивую соседку, в другом — не могла понять, как вообще можно было застрять здесь, выворачивая самое нутро перед абсолютно незнакомым человеком. В голове шумело, будто я успела мало того что выпить, так и протрезветь. Но времени на это и правда бы хватило, небо медленно темнело поздними сумерками. Сложно было поверить, что в момент, когда в дверь постучали первый раз, через окно в дом лилось полуденное солнце.

Сколько часов прошло за этой странной беседой? Два, три? А то и все пять. Следом возникал закономерный вопрос, какой гадостью поливала свои яблочки бабка, чтобы половина дня просто стерлась из моей памяти? Потонула в пьяном мороке. Это мерзкое состояние, когда язык уже развязался, а голова стала пудовой, будто налитой расплавленным металлом, и ты несешь отъявленную чушь, просто чтобы говорить. Просто чтобы тишина не стала звенящей, и в ней вдруг не оказалось слишком понятным, какой конченый ты человек.

Мысль, что бабка и правда могла меня напоить, была почти такой же сумасшедшей, как моя исповедь ей. Поэтому я просто запретила себе разбираться в этом. Было и было. Рассказала и рассказала. Мелочи, эта старая калоша уже и забыла все, что услышала. И только острый взгляд прозрачных глаз, все еще мелькающий у меня перед глазами, не давал успокоиться.

Я так и сидела на завалинке, наблюдая, как угасает день, пока из кустов медленно, опасливо не вышла кошка.

— Вернулась, предательница? — Вопрос заставил ее нервно дернуть хвостом.

Она прошлась по тропинке к крыльцу, нервно потрясывая лапками, легко вспрыгнула по ступенькам и застыла у моих ног, внимательно меня рассматривая.

— Ну, чего смотришь? Говорят, тебя вообще не существует. Как тебе такой вариант?

Кошка ничего не ответила, только изогнулась и начала вылизывать белый бок.

— То-то и оно, вариант откровенно хреновый.

Представлять, что сидящая передо мной кошка — плод моего же воспаленного воображения, не хотелось абсолютно. Я пошарила в карманах джинсов и нащупала телефон. Эсэмэска для Миши грустно числилась неотправленной, но полоска сети набрала два штриха. Гудки хрипели, но все-таки шли. Мишка поднял трубку на третий, но хрип тут же усилился, заглушая голос брата.

— Миииш! Миша! — кричала я, словно он был не в другой области, а на соседнем участке, и мог меня услышать.

В ответ раздавались невнятные кваканья и треск. Я нажала отбой, попробовала снова, но вызов тут же прервался.

— Тут что треугольник Бермудский, чтоли, а, киса?

Кошка дернулась на голос, розовый язык в последний раз пригладил шерсть, и она тут же взлетела на завалинку, осторожно пробуя лапкой мои колени.

— Несуществующая кошка с турбовзлетом, отлично.

Она дернула ухом, мол, молчала бы ты уже с юмором своим похоронным, и принялась утробно урчать, приминая лапкой мои колени. Ощущение ее веса, эта мягкость шерсти, эта скрытую, прыгучая сила, эти когти, чуть царапающие ткань от избытка приязни ко мне — все это делало кошку реальнее некуда. И я сидела, боясь пошевелиться, только бы не спугнуть ее, только бы этот момент продлился.

Телефон завибрировал в кармане. Кошка тут же перестала урчать, замерла, покачиваясь на длинных лапках, и спрыгнула на крыльцо, недовольно поглядывая на меня. Если минуту назад я мечтала получить весточку от Мишки, то теперь его сообщение мигом вывело меня из умиротворенного транса.

«Ты куда пропала?!» — Вопросительный знак боролся за первенство с восклицательным. — «Кошка там тебе съела что ли? Мать на ушах, у нее завал с выпускниками, так что завтра с утра выезжаю к тебе один. Жди. Будь молодцом».

Меня хватило лишь на усталый смешок. Как бы ни переживала мама за свою никчемную, а тут еще и пропавшую с радаров дочь, но выпускники всегда были у нее на первом месте в топе важности. Хоть номинацию «Мать года» вручай. Да и Мишка тоже хорош! В этом его пожелании быть молодцом желчи больше, чем в любом обвинении, высказанном напрямую. Так и написал бы, что уж? Дорогая сестра, постарайся не накосячить. Или хотя бы не жги дедов дом.

Жечь я его не собиралась. Хотя темнота, заполнявшая пустые комнаты, испугает кого угодно. Меня так уж точно. Ночь окончательно вошла в свои права, кошка терлась об дверь, так и намекая, что пора возвращаться под крышу, да и комарье плотоядно жужжало надо мной. Завалинка скрипнула, когда я с трудом поднялась на затекшие ноги, дверь заскрипела ей в ответ, стоило потянуть на себя ручку.

В комнате было темно. Жители города отвыкают от настоящей тьмы. Даже при выключенном свете в их окна всегда проникают лучи фонарей, фар проезжающих машин, вывесок и лампочек соседей из дома напротив. Но умирающая деревня не могла похвастаться ни первым, ни вторым, ни третьим.

Делая шаг через порог, я вслепую попыталась нащупать выключатель. Холодный пластик равнодушно щелкнул, но ничего не произошло. Лампочка перегорела еще вчера, а я, разумеется, даже не вспомнила об этом, когда проснулась. Оставался слабый лунный свет, разливающийся по двору. Дверь почти захлопнулась, когда я просунула между ней и косяком ногу, чтобы не оказаться в кромешной темноте пустого дома.

Кошка продолжала сидеть на крыльце. Только теперь она внимательно смотрела во двор, словно наблюдая за кем-то. Это могла вернуться бабка, забыла чего, или удивилась, почему в доме напротив никак не загорается свет. У нее можно было бы попросить запасную лампочку или свечу на самый крайний случай.

И я шагнула обратно к завалинке, придерживая дверь рукой. Во тьме двор казался заброшенным. Тьма заливала кусты и деревья, окутывала собой тропинку к калитке. Я всегда думала, что ночь на природе живая, что она стрекочет, дышит, чуть слышно поет, делая мир таинственным, но не жутким. Эта ночь была иной. Она опустилась на деревню, как крышка гроба. Некому здесь было стрекотать. Еще чуток, и раздастся первый удар, так забивают гвозди, чтобы утро никогда больше не настало.

Я тяжело сглотнула и попятилась. К черту луну! К черту соседку с ее лампочками! Лучше всю ночь просидеть на диванчике, слепо пялясь в никуда, чем стоять здесь, на семи ветрах, приходи и забирай. Утаскивай прочь в свой мир, где такие ночи в порядке вещей.

Кто может прийти сюда, кроме странной бабки, я не знала, но стойкое ощущение, что этот кто-то все ближе, что он зол и голоден, пронзило меня насквозь. Я вцепилась взглядом в белое пушистое пятно, сверкающее на фоне черной пустоты двора. Кошка была моим единственным товарищем, а может, и спасением. Оставить ее тут означало лишиться последней поддержки.

— Киса… — Вместо шепота с губ сорвался хрип. — Киса… — Я и подумать не могла, что когда-нибудь мой голос будет полностью состоять из мольбы. — Киса-кис-кис…

В ответ мне раздался явственный хруст. Кто-то крался по тропинке от забора к крыльцу. Мелкие камешки скрипели под чьим-то весом. И звук становился все ближе.

— Киса! — Мне нужно было рвануть в дом, но белая спинка кошки мерцала во тьме, и я не могла ее бросить. — Киса, иди сюда…

Кошка медленно поднялась на тонкие лапки, я застыла, молясь всем богам, чтобы она бросилась ко мне, но глупая тварь зашипела, глядя в темноту за крыльцом. Она выгнула худую спину, продолжая шипеть, но даже не попятилась, словно мягкие подушечки ее лап приросли к месту.

— Кис-кис-кис… — жалко твердила я, наблюдая, как кошка готовится защищать дом моего деда от невидимого, но надвигающегося зла. — Кто там? — Наконец, я вспомнила, что могу еще говорить, и ругаться, и звать на помощь, а не только хрипеть, умоляя кошку вернуться в дом. — Уходите! Я сейчас полицию вызову!

Угроза получилась такой же нелепой, как и мой дрожащий голос. Но скрип прекратился. Я победно выпрямилась и сделала шаг вперед, надеясь упрочить свой успех. Теперь кошка оказалась позади меня, а впереди была одна лишь тьма, мертвая и гулкая. Ни порыва ветра, ни шелеста листвы, ни единого комара не осталось во дворе. Только я, кошка и тот, что стоял у первой ступеньки моего крыльца.

— Уходите! — повторила я, тратя последние силы на то, чтобы не заплакать. — Прочь!

Тень не шелохнулась, продолжая скрипеть камешками. Кошка скребла когтями по верхней ступени, но спрыгнуть с нее не решалась, это стоило сделать мне, но я стояла, вглядываясь в темноту, удерживая одной рукой распахнутую дверь. Время замерло, мир застыл. И когда я уже почти смирилась, что вот так и пройдет вся моя жизнь, луна на мгновение прорвала завесу тьмы, заполняя все кругом тревожным, слабым сиянием.

Кошка утробно вскрикнула и рванула в дом, словно бы этот миг был дан ей для того, чтобы унести лапы. Я последовала ее примеру. Один прыжок от крыльца к порогу, второй — чтобы оказаться внутри. Свет затухал, вновь обращаясь в непроглядную темень. Но, захлопывая дверь, я успела разглядеть, как мелькают у крыльца темные рукава вдовьего платья, а на последнем луче тонущей луны мерцает алым камень тяжелого перстня моей соседки.

Дверь скрипнула и закрылась, отделяя меня от всей этой чертовщины, и я медленно сползла на пол, холодный и неживой, будто гранитный. Кошка уже была рядом. Нервно урча, она принялась тереться лбом, заглядывая мне в глаза. Ее тощее тельце мелко дрожало под пушистой шкуркой, она косилась на дверь, и на холке дыбом понималась шерсть. А я все сидела на ледяном полу, пытаясь хоть немного успокоить гулко колотящееся сердце. Во дворе было тихо, оттуда больше не раздавалось ни единого звука. Никакого скрипа камешков под чужими ногами.

Мысль, что и это могло мне причудиться, бальзамом разливалась внутри. Леня предупреждал — затяжная депрессия долго потом аукается странными видениями, паническими атаками и малой стрессоустойчивостью. Конечно, у меня стресс. Вернуться домой и тут же увязнуть в болоте семейных бед — чем не повод немножко поехать крышей?

Но кошка испуганно била серым хвостом, закидывала на меня передние лапы, чтобы ее совиные глаза оказались на одном уровне с моими. Если бы она могла, то точно принялась бы доказывать, что во дворе творится какая-то жуть. Но разговаривать с кошкой я не планировала. Лучше прямо сейчас попытаться уснуть и уж точно встать с ледяного пола, пока почки не отвалились.

Я поднялась, но пара шагов в непроглядной темноте тут же уверила меня — так дело не пойдет. Нужно было зажечь лампу хоть где-нибудь. Например, в смежной комнате, из распахнутых дверей которой свет спокойно бы лился и сюда, и в коридор. Правда, комнатой этой была спальня деда. Кошка предостерегающе вилась под ногами, оттесняя меня в кухню.

— Есть хочешь? — Гнетущая тишина била по ушам. — Там темно, обязательно споткнусь в коридоре… И осколки на полу еще. Сама же лапы поранишь. Сейчас зажжем свет… И пойдем ужинать.

Кошка посмотрела осуждающе и уселась передо мной, мол, иди, куда хочешь, неразумная, а я тут тебя подожду. Больше всего мне хотелось опуститься рядом, свернуться в комок и уснуть, но я старательно подышала, собираясь с мыслями, и выставила вперед руки, чтобы не наткнуться на что-нибудь в темноте. Предметов на моем пути не было, но кто знает, что скрывается во тьме дома, потерявшего своего хозяина? Эта мысль, похожая на чужой шепот, прозвучавший над ухом, пронеслась во мне подобно разряду молнии. Но я заставила себя идти, нелепо раскачиваясь, думая только о выключателе с правой стороны двери.

— Пластмассовая коробочка с кнопкой, — начала перечислять я все, что помню о спальне деда.

Темнота расступилась передо мной, чтобы тут же сомкнуться.

— Шершавые обои в синий цветок.

Она дышала мне в лицо и шелестела за спиной.

— Тусклая люстра в две лампы.

Кошка давно осталась позади, может, ее уже сожрал подкроватный монстр.

— Вначале вспыхивает левая лампочка, а потом правая.

А может, кошки вообще не было. И я в доме одна. Совершенно одна.

— Вот же пыли, наверное, собралось в тряпичном плафоне за эти полгода.

Только я и темнота, расступающаяся передо мной, чтобы сомкнуться.

Когда мысли пошли по кругу, кончики пальцев нащупали дверь. Я точно помнила, что она выкрашена белой краской, облупившейся, старой, но белой. Но в кромешной тьме было не разглядеть даже этого. Глаза никак не желали привыкать, остальные чувства не спешили обостряться. Рывком я нажала на ручку и оттолкнула от себя дверь. Та скрипнула и распахнулась. Я сделала еще шаг, скользнула ладонью по шершавым обоям, нащупала пластмассовую кнопочку, вдавила ее пальцами и зажмурилась. Вначале тускло вспыхнула левая лампочка, секунду спустя — правая.

6

Я постояла немного, наслаждаясь тем, как окрашивает теплый свет мир под веками. А потом открыла глаза. Вместо солдатской узкой тахты половину комнаты занимала роскошная кровать с тяжелым покрывалом. По его белому полотну раскинулось поле красных маков. У другой стены теперь высилось ростовое, мутное от старости зеркало в резной оправе. Старая этажерка с чемоданами фотографий оказалась втиснута в самый дальний угол, я посмотрела на нее, как на давнюю знакомую, та грустно скрипнула мне в ответ. Прямо за порогом начиналась спальня престарелой, некогда очень красивой женщины, любившей комфорт, а может и роскошь. Словом, спальня кого угодно, только не моего деда. Но увиденное не желало растворяться в небытии.

Я сделала осторожный шаг, ноги тут же утонули в пыльном ворсе расписного ковра — дед называл такие пылесборниками и травил байки про гигантских клещей, счастливо в них живущих. Дотронулась до деревянной спинки кровати, чуть надавила на пуховый матрас — дед запрещал нам спать на мягком, пугая ужасами больной спины. В зеркале отразилась испуганная, зареванная, помятая девушка с запутанными волосами, собранными в неряшливый узел — дед говорил, что спать под зеркалом плохая примета. Я посмотрела в глаза своему отражению и не узнала ни себя, ни комнату за спиной.

На мгновение мне показалось, что я ошиблась домом. Зашла в темноте не в ту дверь, оказалась где-то еще, только не тут. Но белая кошка уже возникла на пороге, уселась в дверях, серый хвост нервно подрагивал в такт ее дыханию. Мы были дома. Дома у моего деда. Человека, успевшего измениться за год разлуки куда сильнее, чем я сама.

Спать больше не хотелось, есть тоже. Дрожащий свет слабых лампочек не сумел разогнать темноту соседней комнаты. Оставалось переждать ночь тут, мучать себя мыслями, листать фотографии из чемоданов на этажерке, гладить кошку, перебирать вещицы, найденные то тут, то там, а потом настанет утро. Можно будет выбраться к людям, найти отделение почты, заказать междугородний звонок и первый раз разрыдаться в трубку, набрав маме.

Я даже знала, что скажу ей. Мама, мамочка моя, мама, я схожу с ума. Я запуталась, я заплутала, я не вижу выхода. Мой разум выдает такие фортели, что нет сил понять, где правда, а где злой умысел сознания, настроенного против себя самого. Что это, мама? Аутоиммунное какое-нибудь? Любимая хромым доктором волчанка, только борется не организм мой, а душа?

Я хочу быть нормальной, хочу видеть только то, что реально существует. Хочу поступать правильно, хочу не пугаться тишины, хочу, чтобы в ней не слышался шепот, доказывающий мне, что все это фарс. Как понять, что реально, мама? Почему ты не научила меня этому? Где ты была, когда я рыдала, видя когтистую лапу, что тянулась из-под моей кровати? Почему мы вместе не забрались туда с фонарем, почему в ту самую первую ночь, которую я и не помню, столько их потом было, ты не доказала мне, что чудищ не бывает?

Понадобилась целая куча времени, но я нашла свой собственный ответ. Чудища живут во мне. Это мои демоны, мои темные попутчики, мой шепот, ожидающий в тишине. И некому бороться с ними, кроме меня самой. Но где отыскать на это силы, мама? Я бесконечно беспомощна и одинока. Первое ласковое слово, первый понимающий взгляд, первое участливое объятие, и я уже была готова отдаться тому, кто посмотрел, выслушал и обнял.

И потом, когда вы поднимали меня на вилах, плюясь обвинениями, исходя на проклятия, когда Мишка прятал от меня глаза, а ты зло щурилась, впиваясь ногтями в мое запястье, почему никто не подумал даже, как я дошла до такой жизни? Почему никто не задал мне этот вопрос? Почему Леня стал жертвой, а я — бездушной сукой, сделавшей все назло?

Мама, мама, мамочка. Когда я собиралась в тот вечер, натягивая самое красивое, самое невесомое белье, я была уверена, что люблю его. И когда вошла в его кабинет последним пациентом в списке записи, и когда достала бутылку рижского и поставила ее на столик. И даже когда потянулась к нему, опрокидывая чашки с кофе и рюмки с коньяком, и когда целовала его, обмирая от восторга. Я правда его любила. Так, как умела.

Это потом, придавленная его тяжестью, больше похожая на рыбу, которую выбросило на берег, я со всей кристальной ясностью поняла, что наделала. Вспомнила, с какой нежностью говорила о сестре Вера, а главное какой любовью светился Мишка, пока мы сидели под елкой, как одна семья. Мам, я не хотела, чтобы так вышло. Мам, я клянусь тебе. И когда все всплыло, грязно, мерзко, я думала только о Мишке. Я плохая, мам, мне плевать на чужую жену, мне плевать на чужую сестру, даже на чужого мужа мне плевать. Это Мишке я сделала больно. Это он того не заслужил.

Но что мне теперь делать? Как забыть, что он бросил мне в лицо эти мерзкие слова? Как он кричал, что я разбила чужую семью, потому что сама не умею любить, даже не знаю, что это значит. Я знаю, мам. И я люблю Мишку, очень люблю. Сильнее, чем тебя. Сильнее, чем деда. Сильнее, чем кого бы то ни было. А он меня больше не любит, что бы ни говорил.

И пока я беззвучно твердила все это, заученный текст, который никогда не произнесу вслух, то и сама не заметила, как осела на мягкую кровать, прижалась к ней щекой. Маки расплывались подо мной, словно кровавые пятна на снежном поле. И я бы заснула прямо там, убаюканная собственным несчастьем, если бы кошка не запрыгнула на спинку кровати, злобно шипя. Она скалилась, она горбила спину, распушенный хвост стегал ее по бокам.

Я с трудом разлепила глаза. Из глубины зеркала на меня смотрела я сама. Теперь мне казались знакомыми все черты — и растрепанные волосы, и круги под глазами, и мешковатая толстовка, и смятая футболка, и стертые джинсы. Все это не было красивым, но было моим.

— Да тихо ты, тихо! — Кошка фыркнула, чихнула, но успокоилась, только хвост продолжал нервно подрагивать.

Я потянулась, разминая затекшую, вспотевшую спину. Взгляд нет-нет, да скользил по отражению, повторяющему каждое мое движение. В этом было что-то завораживающее. Как и в маках, раскинувшихся подо мной. Но вместе с коротким сном ушел и страх. Я подошла к окну, потянула на себя раму, и в комнату тут же ворвался густой дух ночи. Теперь она была именно такой, как я помнила. Живая, стрекочущая, ароматная до головокружения. Я вдохнула раз, другой, чувствуя, как светлеет тяжелая голова. Кошка мягко вскочила на подоконник, перешагнула через деревянную раму и спрыгнула во двор.

— Меня подожди! — Мне отчаянно захотелось наружу; пыльная, сонная комната начинала давить со всех сторон, мгновение — и захрустят косточки от ее медвежьих объятий.

Я проскочила темноту коридора, добралась до двери и вышла на крыльцо. В смородине стрекотал кузнечик. Тучи скрывали луну, но она то и дело показывала свой круглый, налитой бок. Мне было легко и спокойно. Я присела на край завалинки, надеясь, что кошка быстро переделает все свои кошачьи дела и вернется к дому, а может, и вскочит мне на колени, чтобы немножко помурчать. Но ее все не было. Зато была темная, теплая ночь, пахнущая травами и горячей землей. Я сама не заметила, как снова скатилась в сон.

Теперь он был ярким и точным. Мне снился Мишка, ехавший куда-то по узкой дороге. С двух сторон его окружали заросшие овраги и густая ночь, точно такая же, как та, что убаюкала меня. Через окно я увидела, как клонится к рулю Мишина голова, машина ехала все быстрее, уходя в сторону. Я точно понимала, что это сон. Но он был слишком реальным, чтобы не закричать. Крик сорвался с губ в тот же миг, как Мишка очнулся, вздрогнул, крутанул руль, но было поздно. Передние колеса проскочили край оврага, нос машины ударился о землю, она подскочила, встала на дыбы и опрокинулась на крышу.

Я дернулась, пытаясь вырваться из сна, и тот послушно померк, но на смену ему пришел другой. Мамина спальня, знакомая до каждой маленькой подушки и свечек в прозрачной вазе. Мама лежала на кровати поверх одеяла, тяжело дыша. Бледная до мертвенной синевы, она хваталась за грудь, оттягивала ворот ночной рубашки, металась, суча такими же синими, отекшими ногами, а я смотрела на нее, уже не в силах кричать. Когда из ее рта начала толчками вырваться пена, я отстраненно подумала, что умрет она не от сердца, а от того, что некому перевернуть ее на бок. На прикроватной тумбочке стояла цветная фотография в деревянной рамке. На ней мы были все вместе. Вся семья стояла у елки. Только мое лицо оказалось закрашено черным маркером.

Мама еще хрипела, задыхаясь, когда я открыла глаза. Ветер обдувал мое лицо, мокрое от слез. Соленых и горячих, как воды мертвого моря. Первую пару вдохов и выдохов я все еще была там, за гранью сна, и только потом, осознав, что продолжаю сидеть на завалинке у дома, неловко опершись на кирпичную стену, почувствовала, что кто-то трясет меня за плечо.

— Вот же птичья душа. — Ставший знакомым голос соседки прозвучал насмешливо.

Она стояла на последней ступеньке, цепко схватив меня за руку чуть ниже, чем заканчивался рукав футболки. Ее кожа на ощупь была гладкой и прохладной.

— Откуда… Откуда вы здесь? — Горло саднило, будто бы его сорвал истеричный крик.

— Услышала, как ты тут вопишь, вот и прибежала, — озабоченно ответила бабка, отпуская меня. — Мало ли люди какие лихие наведались, дом-то пустой стоял с зимы…

— С ноября… — Говорить было сложно, щеки пылали от слез, губы пересохли так, что лопались, стоило приоткрыть рот.

— Я и говорю, с зимы. У нас зима в ноябре и приходит. Снежное время, темное, только умирать… — И замолчала, присела рядом, подхватив длинный подол. — Ну, чего ревешь-то, не след ночью плакать… К беде.

Но слезы продолжали течь сами собой. Увиденное во сне так тяжело было отличить от реальности, что теперь оно казалось уже свершившимся океаном боли, которое мне не под силу переплыть.

— Сон, чтоли, дурной? — не унималась соседка. Я нехотя кивнула. — Горюшко-горе… Дай хоть причешу тебя, вон, растрепалась вся.

То ли ночь лишила меня остатков сил, то ли образ мамы, захлебывающейся пеной, продолжал стоять перед глазами, но я покорно позволила чужой женщине притянуть меня к себе. Теперь моя спина почти упиралась ей в грудь — костлявую, хрупкую, тяжело вздымающуюся на каждом хриплом вдохе. Вблизи соседка уже не казалась до удивления молодой. Нет, старость подтачивала ее, исподволь меняя тело, подталкивая его к последней черте. Пока я размышляла об этом, бабка покопалась в кармане, достала что-то и стянула с моих волос резинку. Спутавшиеся волосы повисли колтуном, соседка принялась разделять их на пряди, а когда закончила, прикоснулась к ним чем-то тяжелым и холодным.

— Что это? — От неожиданности я даже подпрыгнула, сбрасывая оцепенение.

— Гребень старый, еще бабки бабки моей, — шепотом ответила старуха. — Чешет волосы, а распутывает мысли. То, что доктор тебе прописал, Тося, так что не вертись.

И это абсолютно дедовское «не вертись» меня успокоило, я обмякла, позволяя бабке пропускать мои пряди через холодные зубья гребня. Мы помолчали, кузнечик перестал стрекотать в смородине, пахло землей и дождем. Я рассеянно думала, куда запропастилась кошка, когда бабка, не прекращая работу, вдруг проговорила:

— Дурные сны просто так не приходят… Они в окошко глядят, из окошка машут. Что привиделось, тому и быть…

Холод старого гребня сменился мерзлым могильным ужасом. Я рванулась, оставляя в старых руках соседки добрый клок волос, но даже не почувствовала боли.

— Как — «тому и быть»?

Бабка спокойно смотрела на меня в свете мутной луны.

— А вот так. Что приснилось, того и жди. Ночь видишь какая нынче? Зрячая ночь. Чуешь, маки зацветают? Что увидишь сейчас, тому и дверь открывай…

И теперь мне казалось, что каждый куст, каждый лист на деревьях смотрит на меня. Каждый огонек на высоком небе следит за моим дыханием. И ночь вдруг наполнилась тяжелым, дурманным духом алого цветка.

— И что же делать? — больше подумала, чем спросила я, но бабка услышала и засобиралась.

Она скоренько засунула гребень обратно в карман — свет луны маслянисто блеснул на старом серебре — и поднялась с завалинки.

— А ничего не делать. Чего тебе глупости эти, старушечьи сплетни? Была бы ты наша, может и вышел толк. Все приглядочки здешние, приметочки… А так? На вот, попей да спать ложись…

Проворно наклонилась, подняла белый бидончик, только красный лепесток грозно темнел на боку, и налила полную крышку своего варева. Не задумываясь, я приняла из ее рук питье, только зубы застучали об эмалированный край. Один глоток, и горло мне перехватило от горечи. Я зажмурилась, не зная, то ли скорее сглотнуть, то ли выплюнуть эту гадость, а когда открыла глаза, бабки и след простыл. Даже кружку свою не забрала. Только кусты смородины чуть качались ей вослед.

Когда на ступенях крыльца появилась кошка, я распахнула дверь и вошла в дом, позволяя ей самой решить, возвращаться ли туда, где мир, кажется, стремился к откосу так же, как Мишкина машина в страшном сне. И видит Бог, я все меньше верила, что увиденное было простым сном.

Нескончаемая ночь медленно уступала место багряному рассвету. Дом наполнялся им, словно вином. Или маковым цветом, раскрывающимся где-то неподалеку. Я осторожно поставила кружку на комод рядом с фотографией деда. Он продолжал испуганно смотреть на меня, беспомощно протягивая руки к кошке, и я понимала его. Это место сводило с ума. Пол скрипел под моими ногами, когда я пересекла комнату и вернулась в спальню, осела на мягкую постель, провела ладонью по маковому покрывалу и только потом решилась посмотреть на себя в зеркало.

В мутной глубине на широкой кровати сидела девушка, чем-то похожая на меня, но рассвет, бьющий в окно, делал ее скорбной и торжественной, а потому почти неузнаваемой. Волосы, причесанные, собранные в косу, покоились на спине. Я прикоснулась к ним — девушка из отражения повторила жест, словно мим, встреченный на бульваре. Я улыбнулась ей — слабая тень улыбки промелькнула по ее лицу. Наверное, в мире есть мало вещей более жутких, чем смотреть на себя в отражении старого зеркала. Особенно если зеркало это шесть месяцев назад отразило в себе последнюю судорогу на лице деда.

Я опустилась на постель, скрываясь от собственного взгляда из глубины зеркала. Достала телефон, но связи не было. За окном начали петь первые птицы. И это успокаивало, словно пока они чирикают на ветках яблони, ничего дурного со мной не произойдет. Ускользая в спокойный сон, я успела подумать, если соседка так спешила на мой крик, то зачем она прихватила с собой бидон с яблочным питьем? Но мысль эта быстро растворилась в угасающем сознании. И наступил покой.

7

Меня разбудила тишина. Забавно, но с непривычки она бьет по ушам даже сильнее соседа, решившего расколоть дом перфоратором. Я открыла глаза, а перед ними оказались знакомые обои дедовской спальни. И в первую секунду мне показалось, что все случившееся лишь сон. Что я снова маленькая девочка. Просто умаялась бегать по жаре вот и уснула, а дед решил меня не будить. И скоро в комнату вбежит Мишка с какой-нибудь веткой в руках, а за ним бесхозный пес Мальчик, главный друг деревенской детворы, и я тут же проснусь окончательно и побегу за ними, и мы будем хохотать, и есть смородину с веточек, показывая друг другу чернильные языки.

Но дом тонул в тишине. Пол не скрипел, не гремела посуда, не стучали маленькие коготки на лапах Мальчика. И даже взрослый Мишка все еще не приехал, чтобы забрать меня из этого чертового места.

Я потянулась, вытащила из кармана телефон, включила его и не поверила собственным глазам. На часах оказалось полпятого. Большая часть дня просто испарилась, я проспала ее, как убитая, без снов и мыслей. А неразобранные вещи продолжали грудой валяться на полу большой комнаты. Нужно было встать, нужно было умыться и попробовать хоть что-нибудь сделать до того, как приедет Мишка. И не поверит, что я три дня спала и болтала с соседкой, попивая ее яблочный компотик. Точнее, в последнее он поверил бы легко, замени я компот на какую-нибудь бражку.

Голова шумела, будто я и правда беспробудно пила последние дни. Саднило горло, мелко дрожали руки. Свежий воздух деревенской жизни определенно не шел мне на пользу.

Пока я выбиралась в коридор, придерживая разваливающееся тело о стену, на пороге появилась кошка. Она неодобрительно фыркнула, махнула хвостом и вернулась в комнату, где, видимо, и провела все время, которое я дрыхла без задних ног.

При мыслях о застывшей тушенке желудок болезненно всколыхнулся. Я задышала, прогоняя дурноту, и в кухню не пошла. Двинулась в сторону ванной, под ногами захрустели осколки, среди них я опять разглядела красные лепестки на белом фоне.

— Зрячие ночи, да? — Говорить с воздухом входило в привычку. — Да у вас тут они постоянно, одни маки кругом, наркоманы чертовы…

Возглас повис в тишине, насмешливо отдаваясь слабым эхом, как любой вопрос, оставшийся без ответа. Я плеснула в лицо мутноватой, теплой водой, крутанула вентиль в сторону холодной и прополоскала рот. Горечь соседской бормотухи сивушно колола на языке. Я сплюнула еще раз. Помотала головой, смахивая капли с волос. Во сне коса расплелась, и на голове снова оказался неряшливый колтун. Стоило подстричься, может, налысо, и больше никогда не отращивать такую длину. Бессмысленная трата времени и сил. Это Лене нравилась моя грива, он сказал мне об этом на первом сеансе. Так легко и просто.

— Кстати, Тось, давно хотел сказать, у тебя восхитительные волосы. Есть в них что-то колдовское. Исконное даже… — И тут же принялся рассуждать на тему детских страхов воды, а я глупо таращилась на него, давая обет никогда не стричься, идиотка эдакая.

Я попыталась пригладить космы влажной ладонью, а они еще сильнее растрепались, потрескивая статическим электричеством.

— Твою мать! — Я потянулась к крану, чтобы включить воду, но пальцы сами нащупали ржавые ножницы, лежащие на краю раковины.

Может, я не заметила их. Может, не обратила внимания. Но я могла поклясться, что секунду назад их не было там. Но теперь они услужливо легли в ладонь. На мгновение я застыла, покачиваясь на носочках. Тонкими, проржавевшими, ими так легко было впиться в податливую плоть, так славно было бы смотреть, как течет по ним что-то алое, что-то нескончаемое, что-то конечное.

Одной рукой я собрала волосы в кулак и оттянула их в сторону, а второй прижала лезвия к слабо пульсирующей жилке на шее. У раковины не было зеркала, но я будто видела себя со стороны. Округлившиеся глаза, все состоящие из темноты зрачка. Трясущиеся руки, закушенная губа. Так легко было все закончить в этот миг. Так легко и так упоительно.

Но смерть — грязная штука. На кафель из меня бы вылилось литра четыре крови, я бы обделалась в последний момент, возможно, меня бы вырвало во всю эту лужу. А еще я пролежала бы так до момента, пока приедет Мишка. Воняющей, синюшной, жуткой я бы предстала перед ним, чтобы он навсегда запомнил меня именно такой.

Но поднятое лезвие так просто не опустить. Тем более, если их два. И я вгрызлась в копну волос ржавыми половинками, я кромсала их, пилила, беззвучно и равнодушно, и волосы прядями падали к моим ногам, мешаясь с черепками разбитых банок.

А когда все закончилось, я вымыла руки, ополоснула лицо и вышла из ванны, прикрыв за собой дверь. Увидев меня, кошка с шипением взлетела на подоконник. Замерла, принюхалась и снова зашипела.

— Что, не слишком модная стрижка? — Мне хотелось плакать, но голос прозвучал до смешного бодро. — А мне нравится, холодит…

Шее и правда было непривычно холодно. Я будто лишилась чего-то важного, пусть мне и стало легче, но легкость эта оказалась обманчивой.

— Глупости. — Сложнее всего доказать самому себе, что дурные предчувствия не стоят ни гроша, но я всегда была асом в самообмане.

Чтобы отвлечься и не думать, что скажет Мишка, когда увидит это безобразие, я подошла к комоду и начала методично открывать все ящики и полки. На нижней даже нашлась пачка разобранных картонных коробок и моток скотча. За полчаса методичной работы я сделала больше, чем за последние два с половиной дня. С этого и нужно было начинать. Выспаться по приезду, найти коробки и сложить в них все, что покажется стоящим быть увезенным домой. А остальное запихать в мешки и снести на мусорку.

Но сказать всегда легче, чем сделать. Даже без копания в своем воспаленном разуме, общения с кошкой, которой, может, не существует вовсе, и прочей инфернальной ерунды, разобраться в дедовских вещах оказалось трудной задачей. Я даже подумать не могла, что он так любил коллекционировать странный хлам.

Когда с полки на меня посмотрели мертвые, пластмассовые глаза тряпичного клоуна, я вскрикнула, но быстро взяла себя в руки. Но бюст длинноволосого мужчины, больше похожий на посмертную маску эпохи возрождения, чем на учебное пособие по музыки с подписью «И. С. Бах», никак не вязался с образом дедушки, далекого от искусства.

Две неработающие музыкальные шкатулки, обитые красным бархатом, одна работающая, разразившаяся такой скрипучей мелодией, что у меня с полчаса потом ныли зубы. Искусно вырезанная из дерева птица с двумя огромными крыльями, но без головы. Целый ящичек красноватых камешков, будто собранных где-нибудь на Марсе. Рота пластмассовых солдатиков — все как один инвалиды, лишившиеся в неизвестном бою конечностей, оружия, а то и половины туловища. Увесистая фигура кентавра с абсолютно дьявольской бородой и мускулистым торсом, переходящим в лошадиный круп. Стопки религиозных книг, обещающих за час снять сглаз и порчу, за день исцелить от любой хвори, а за месяц так и вовсе достигнуть просветления и научить ходить по воде, превращая ее в вино.

Дед на порог не пускал всех этих свидетелей не пойми чего. Он официальной-то церковь избегал, что говорить про весь этот сброд. Но книги были. Лежали передо мной, пестрели обложками, пахли влажной бумагой и дешевой печатью.

Как много узнаешь о человеке, когда он вдруг умирает, не успев подобрать концы той жизни, что есть у всех, — скрытой от остальных. Как крестик, запрятанный между рубашками в шкафчике, как две свечки, оплывшие, почти огарки, аккуратно завернутые в бумажку, на которой уже и не разобрать, что нацарапано слабой рукой. Все это не могло принадлежать моему деду, но принадлежало.

Так что, отыскав среди прочего хлама гипсовый череп с ехидной усмешкой и отломанным рогом, я почти не удивилась, даже отставила его в сторону, этой вещице было не занимать странного, даже жуткого шарма. Уж кто-кто, а он прекрасно вписывался в чертовщину, творящуюся кругом.

Будь рядом Мишка, мы бы, наверное, уже хохотали в голос, строя небывалые предположения, как все это могло оказаться в шкафу. Но Мишка все не приезжал. Я то и дело замирала, прислушиваясь, не заруливает ли ко двору машина. Но двор, да и всю деревню, затопила тишина. Ни голосов, ни шума, ни птичьего пения. День скатывался к вечеру, так и не начавшись толком. Надо было, наверное, бросить все и разыскать почту, чтобы позвонить домой. Но делать этого отчаянно не хотелось, Мишка уже в пути, может, и мама тоже. Чего таскаться по пустынным улицам, когда можно дождаться их здесь, имитируя активную деятельность.

Когда вещи закончились, я осталась с двумя огромными мусорными пакетами и жалкой коробочкой с тем, что заберется домой. Гипсовая голова черта стояла на полке, насмешливо на меня поглядывая. Кошка пару раз подходила ближе, нюхала то одно, то другое, фыркала и чихала, но во двор не шла, а терпеливо ждала, когда я закончу.

Я почти не обращала на нее внимания, но мне было приятно знать, что она рядом. С ней, живой и мягкой, в этом доме становилось чуть спокойнее. Видимо, дед тоже страдал от одиночества, скрывшись тут ото всех, если завел ее. Или нашел. Или позволил поселиться рядом, а может, просто принял ее, как данность. Как решение сил, куда более мудрых, чем он сам.

Разбирая старые вещи, я натыкалась и на знакомые с детства, они, словно привет из далеких времен, ладно ложились в ладони. Старая пузатая юла, Мишкин самолетик, мамино домашнее платье. Я вертела их, нюхала, гладила, и память оживала перед глазами. Мы были здесь чертовски счастливыми. Мы все. Даже мама. Возможно, нигде больше нам не бывало так хорошо. И уж точно не будет впредь.

С уходом деда все изменилось, просто мы, запутавшиеся в ежесекундных бедах, пока этого не почуяли. Самое важное легко упустить в погоне за последней электричкой и глобальной распродажей в супермаркете. А когда спохватишься, время упущено, зато ты сидишь в вагоне с охапкой цветастых пакетов, в которых нет ничего, что могло бы тебя спасти.

На смену вещам пришли чемоданы фотографий. Я заглянула в спальню, втайне надеясь, что и зеркало, и кровать исчезнут, а на смену им вернется узкая тахта. Но доброго чуда не произошло. Маки равнодушно краснели на белом поле покрывала. В зеркале отразилась пыльная я. Короткие волосы мотались у лица. Я провела по ним ладонью, чуть потянула за кончики, но прядка, словно пружина, выскочила из пальцев и стеганула меня по уху.

Вид был так себе. Тонкая шея покрылась мурашками. Но сделанного не воротишь. Я бросила последний взгляд на отражение и потащила чемодан в комнату. Как только крышка со скрипом откинулась, я забыла и о потерянных волосах, и о всех странностях, что преследовали меня в этом доме. Чемодан был заполнен нами. Нашей историей. Семьей, которую я целый год отвыкала называть своей.

Маленькая девочка Лена в пышном платьице кусает огромный ломоть арбуза, а сок медленно стекает по ручкам на подол. Резиновая кукла разглядывает книжку, которую Леночка ей протягивает. Вот Лена стоит у березки, прижимаясь щекой. И сразу я, тоже маленькая, уже не младенец, но еще карапуз. В полосатом комбинезоне, в кулачке зажат палец хохочущего Мишки. А тут я чуть старше, пытаюсь сорвать яблоко с низко опустившейся тяжелой ветки. И снова Миша — стоит во дворе, придерживая ногой самокат.

Это все были мы, счастливые, хохочущие, живые. Именно те, кого дед любил. Такие, какими он нас видел.

Фотографии шли вперемешку. И это было странно, дед всегда разбирал их по годам, педантично записывая даты на обратной стороне. Теперь же 1976 граничил с 1960, а 1990 с 2016. На этом снимке я первый раз запнулась. Его сложно было назвать удачным — смазанный фокус, засвеченная картинка. Дед сфотографировал старую завалинку у двери. Я поднесла снимок к лицу, чтобы разглядеть его, взгляд долго не мог сфокусировать, но в итоге, я смогла разобрать знакомые кусты смородины и покосившуюся балку, на которой держался козырек. Но было что-то еще. Снятое в движении, оно смазанным пятном уходило за край снимка. Я подошла к окну, кошка молча последовала за мной. Так мы и застыли — я с фотокарточкой в руках и она, трущаяся о мою ногу.

На улице стоял пасмурный вечер. Где-то вдали уже гремели первые раскаты грома. Из-за низких туч невозможно было разобрать, который час. Я уже хотела достать мобильник и включить в нем фонарь, когда тусклый луч солнца пробился через серую завесу и упал на край снимка. Это продолжалось меньше секунды, но я успела разглядеть. На фотографии, кроме завалинки и куста смородины, отпечаталась чья-то рука. Кто-то в последний момент выдернул ее из кадра. Но снимок уже был сделан. И узкие пальцы с тяжелым кольцом остались на нем.

Когда лист фотографии вдруг задрожал, мне показалось, что в комнату ворвался ветер. Но на улице царил предгрозовой штиль. Это моя рука мелко дрожала от внезапного страха. Холодный пот выступил на лбу. Я вытерла его, опираясь на подоконник второй рукой. Кошка смотрела на меня снизу вверх, внимательно и серьезно. Узкая мордочка выражала то ли сочувствие, то ли банальный голод. Кто разберет кошку, которой, может, и нет на свете?

— Ничего страшного, правда? — Голос фальшиво дрожал. — Ну захотел дед сфоткать соседку, а она, дура старая, отошла… отпрыгнула… да я откуда знаю, как так вышло? Может, дед камеру уронил, а не соседка кадр испортила?

Кошка нервно дернула лапой и принялась ее вылизывать, мол, себе бы хоть не врала, девка-городская, а я-то чего? Я кошка, что с меня возьмешь?

Я отбросила снимок и рванула к чемодану. Карточки посыпались на пол, стоило только начать их ворошить. Но чем больше я копалась, тем чаще натыкалась на странные, смазанные, жуткие кадры. Дед постоянно фотографировал дом изнутри и снаружи, а еще калитку и завалинку, заросли смородины, даже старый колодец в самом углу участка. На них то и дело появлялась кошка, она внимательно смотрела в кадр совиными глазами, и тогда фотография выходила четкой и ровной. Можно было подумать, что дед снимает странный арт-проект про деревенскую жизнь.

Если бы я не скулила от паники, колышущейся внутри, то засмеялась бы в голос. Дед. Снимает. Арт-проект. Сдохнуть можно от смеха. Но я была ближе к кончине от ужаса.

Потому что на других снимках — мутных, смазанных, пересвеченных — кошки не было. Но была она. Наша соседка. То нечеткая тень вдовьего платья, то воронов рукав, то прядь седых волос в самом углу кадра. Вот она стоит за стеклом, а дед слепит окно вспышкой. Вот ее тень виднеется в проеме входной двери. Но чаще всего она сидела на завалинке. Дед снимал ее украдкой, получалось плохо, но он снова и снова делал это. А я никак не могла понять, зачем?

Что за странная мания скрывалась в нем к этой старой женщине? Может, он когда-то был влюблен в нее? Может, наоборот ненавидел и желал запечатлеть миг ее увядания? Может, они дружили? Тогда почему она все время портила снимки, ускользала из кадра, скрывалась во тьме? Не любила сниматься? Почему тогда не попросила деда перестать, если уж они были так близки? А может, она его преследовала? Может, она его пугала? Может, приходила каждый вечер к его двери, стучала, сводила с ума разговорами, спаивала яблочным своим компотом?

И тут же на следующем снимке я разглядела его — белый бидон с красным маком на пузатом боку. Крик застрял в горле, я обхватила шею руками, пытаясь ослабить хватку паники, но та уже захлестнула меня, опрокинула навзничь. Все сошлось. Сумасшедшая соседка и деда свела с ума. Что могла подмешать она в варево, одному Богу известно. Но действие этой забористой дряни я испытала на себе. Панические атаки, страшные сны, постоянная усталость и ломота во всем теле. Даже ножницы, которые мои же пальцы прижали к дрожащей венке на шее. Это не было последствием депрессии. Старая сука меня травила! Точно так же, как деда.

Жалость к нему, испуганному, потерянному, решившему, что так приходит старческое слабоумие, сбила меня с ног. Я тяжело осела на ворох фотографий. Бедный дедушка пытался снимать все, что видит, но галлюцинации мешались с правдой, бабка ускользала с фотографий, а белая кошка, будь она хоть сто раз умницей, никак не могла ему помочь.

А старая стерва, наверное, потирала свои сморщенные ручонки, наблюдая, как слабеет дед. Конечно, это она нашла его мертвым. Она ждала этой смерти, она делала все, чтобы ее приблизить. Это она в ней виновата!

Панику сменил гнев, он распирал меня изнутри. Я хотела вскочить, найти эту тропку, ворваться в дом к сумасшедшей соседке и вырвать все ее жалкие космы. Но взгляд упал на фотографию, лежащую у моих ног. И я застыла, как жена Лота, соленая от непролитых слез. Я уже видела этот снимок, одна из его копий лежала в заветной дедовской коробке из-под бритвы.

Пятилетняя мама спускалась с крыльца, красивое платье, ножка в сандалике тянет носок. С края фото к ней тянулась женская рука, только этот снимок был обрезан чуть выше. И на нем можно было разглядеть, что средний палец бабушкиной руки оттягивал тяжелый перстень. Фото было черно-белым, но я точно знала, камень в нем красный, цвета мака, распустившегося зрячей ночью.

Почти не дыша, я начала листать старые фотографии мамы. И теперь я замечала, что почти все они обрезаны чьей-то усердной рукой. Какие-то почти незаметно, какие-то варварски. И на них нет-нет, да мелькала знакомая ладонь, знакомый перстень и даже локоны длинных волос. Почему-то я была уверена, что волосы эти неотличимы от тех, что валялись на полу ванной. Тех, что я отрезала так же яростно, как кто-то кромсал снимки. Снимки моей бабушки.

Когда в дверь постучали, мне показалось, что я вынырнула из омута тяжелой воды. Я будто и не дышала все эти часы, которые провела в плену старых снимков, открывая прошлое своей семьи с новой, тревожной стороны. Я поднялась на ноги, кошка, успевшая задремать, тут же открыла глаза и тоже подскочила. Стук повторился.

Это мог быть Мишка, добравшийся наконец до деревни. Или мама, решившая поехать своим ходом, чтобы оказаться здесь раньше поломанной машины. Или они вдвоем — улыбающиеся, веселые, с сумками съестного. Могли, да. Но я точно знала, кто стоит на пороге.

Кошка зашипела, стоило мне подойти к двери. Я обернулась, она стояла у распахнутого чемодана, скреблась когтями о карточки, шерсть на ее спине топорщилась, глаза мерцали в сгустившейся темноте.

— Ну чего ты? — Я шептала, сама не зная почему. — Тише, это бабушка пришла…

Слово легко вырвалось из меня, и я тут же уверилась в сказанном. Конечно, это бабушка. Не страшная ведьма, а родной человек. Просто жизнь такая длинная, такая сложная. Если я за двадцать лет успела так сильно запутаться, что могли наворотить бабушка и дед за свои годы? Любая ссора может вылиться в годы разлуки. Так случилось и с ними. А когда дед понял, что время его на исходе, то уехал к любимой женщине, чтобы провести с ней все дни, оставшиеся ему. История, прекрасная и печальная, сложилась в моей голове. И я поверила в нее.

Раздался третий стук, я распахнула дверь.

8

— Здравствуй, бабушка, проходи.

И она засмеялась молодым своим смехом, и сделала шаг на порог. В тот же миг кошка вихрем пронеслась мимо нас, слетела со ступенек и скрылась в темной ночной траве.

— Туда тебе и дорога, — бросила ей во след бабушка, а потом посмотрела на меня, в прозрачных глазах мерцал огонек свечи, которую она несла пред собой. — Здравствуй, внученька, здравствуй. Сама догадалась?

— Сама.

— Молодец… — Она продолжала стоять в дверях, на улице свистел ветер, предвестник бури, и он тут же ворвался внутрь, зашелестел снимками, разбросал их по углам.

— Заходи скорее! — Мне хотелось обнять ее, но бабушка только подалась вперед, не переступая через порог.

— Я правда могу войти? — переспросила она, свеча вздрогнула на сквозняке.

— Конечно можешь! — Я даже рассмеялась, так легко стало на сердце. — Это ведь и твой дом!

— Мой дом… — медленно проговорила бабушка и наконец улыбнулась мне, делая шаг. — Ну, коль три раза позвала, я войду.

Дверь тихо закрылась за ее спиной. А мы замерли друг перед другом. Внучка и бабушка. Бабушка и внучка. Теперь я заметила, что мы были одного роста, одинаково узкие в бедрах и плечах, тонкая шея, высокий лоб, нос, чуть больше, чем хотелось бы, зато с красивой горбинкой. И глаза. Глазами мы тоже были похожи. Только мои еще не успели стать прозрачными от слез, которые проливает каждая женщина на своем пути.

— Здравствуй, — повторила бабушка. — Тося моя… Тосечка.

Я не знала, что ответить. Потянулась ладонью и взяла ее за свободную руку. Тяжелый перстень мерцал в неровном пламени свечи.

— Я по нему тебя узнала. По кольцу…

Бабушка кивнула, будто всегда была уверена, что так и случится.

— А ты? Ты сразу поняла, кто я?

— Конечно поняла. Ты — это я. Одна кровь. Как не узнать.

От ее слов меня пробрало морозцем. Хотя в них не было ничего странного. Мы с ней и правда оказались подтверждением слов о родстве. Такое сходство возможно лишь по праву единой крови. Потому я кивнула, соглашаясь.

— Мы с тобой так похожи… Даже жутко.

— Ничего тут бояться. — По ее лицу прошла тень. — Тоже удумала! Ты моя, чего бояться теперь?

Меня никто не называл своей. Только Мишка, но так давно, что почти никогда. А бабушка сказала это легко и просто, как что-то само собой разумеющееся. Мы одной крови, а значит я ее. И мне нечего бояться.

— Что же мы стоим-то? — Моя жалобная улыбка отразилась в спокойных, прозрачных глазах.

Я не знала, как вести себя с ней, движения стали суетливыми, я потянула ее к кухне, потом вспомнила про осколки на полу, хотела посадить на диван, но тот был слишком узким для двоих, потому мы застыли на входе, я даже вспотела от неловкости.

— Ты чего мечешься? — Бабушка покачала головой, и только тогда я разглядела, что она пришла без платка, ее седые волосы свободно падали на плечи, сверкали на вдовьем платье. — Уже все свершилось. Третья ночь самая зрячая. Маков цвет пошел, нечего метаться. — Она высвободила ладонь и провела ей перед моим лицом. — Тсссс… Тихо-тихо… Тсссс…

И я тут же успокоилась, словно внутри переключился рубильник. Сделала вдох, сделала выдох, улыбнулась, спокойно и широко, и правда, чего суетиться? Счастье же! Семья соединилась.

— Умничка… — Бабушка смотрела на меня строго, но одобрительно. — Пойдем, покажи мне комнату…

— Какую?

Она глянула на меня, решая, доверить ли свою тайну.

— Мою комнату, глупая. Покажи мне ее!

Новый кусочек головоломки встал на свое место. Вот почему дед сменил солдатскую тахту на роскошную кровать, вот откуда в его спальне зеркало. Эти вещи принадлежали бабушке. Как и барахло в шкафу, как странный маковый сервиз и стопки макулатуры. С ними бабушка вернулась в дом, из которого ушла сорок лет назад.

— Пойдем. — И протянула ей ладонь.

Она крепко сжала ее. Мы рассекали тьму общей комнаты, бабушка на два шага впереди со свечей в руке, я, глупо улыбающаяся темноте, следом. На улице уже вовсю гремело, но дождь никак не начинался. Я чувствовала электричество в воздухе, слышала, как скрипит дом на ветру, но это лишь обостряло мое счастье, внезапное, а от этого особенно упоительное.

— Расскажи мне… — начала я, пока не решив, о чем именно спрошу.

Но бабушка нервно дернула плечом, призывая к тишине, и ускорила шаг. Когда мы подошли к двери, она остановилась и шепнула мне:

— Зайди первой…

— Что?

— Зайди первой, расскажи, что ты видишь…

Она явно волновалась перед встречей с вещами, помнящими ее молодой. К тому же, в этой комнате умер ее любимый мужчина. Но я уже была там. Потому легко вошла, потянулась к выключателю, но бабушка сунула мне в руку свечу.

— Не нужно света, вот… Нам хватит.

— Но темно же! — Мне стало не по себе, в отблесках огня лицо бабушки заострилось, стало хищным.

— Там гроза, глупая, нельзя зажигать свет в грозу…

Я закивала, соглашаясь. Ну, конечно! Кто зажигает лампу в такую непогоду? Да и свечка в моих руках освещала комнату, разгоняя тьму по углам.

— Что ты видишь? — шепнула бабушка, продолжая стоять в коридорчике.

— Тут… Тут большая кровать, она очень мягкая… На ней белое покрывало с красными цветами…

— Маками! — подсказала бабушка.

— Да, целое маковое поле… — Горло пересохло, я помолчала, собираясь с мыслями. — А напротив стоит зеркало. Старое-старое, мутное такое… В резной рамке.

— Подойди к нему!

Происходящее становилось все более странным. И жутким. Но я послушно шагнула на мягкий ковер, только воск закапал вниз, будто чьи-то горячие слезы.

— Оно холодное? Зеркало. Дотронься…

Я протянула руку и в отражении увидела, как она дрожит. Зеркало было ледяным. В его глубине тонула девушка с испуганными, ввалившимися глазами, одной рукой она держала свечу, а другой прикасалась к кончикам пальцев своего отражения. Бесконечный зеркальный коридор рождало пламя свечи в моей руке, он завораживал, я растворялась в нем, теряя себя. Потому и не заметила, как позади оказалась бабушка.

Она провела по моим волосам тяжелой ладонью. Ее отражение повторило жест, я из зеркала испуганно вздрогнула в ответ. Пламя качнулось.

— Тихо-тихо… Я заберу твой страх. Ты больше никогда не будешь бояться. Ты же много боялась в своей жизни, Тося?

— Да.

— Расскажи мне, чего ты страшилась сильнее прочего?

— Темноты, тишины… одиночества.

— А еще?

— Дурных новостей.

— А больше всего? Только подумай хорошенько.

— Себя. Больше всего я боюсь саму себя.

Это не я, это отражение говорило моим голосом, это оно открывало рот, это оно двигало языком, потому сказать правду стало так просто.

— А если я скажу, что все это глупости? Что ты не сумасшедшая, что увиденное тобой, даже самое странное и жуткое, существует, просто с другой стороны…

— С другой стороны чего?

— Зеркала, моя дорогая, с другой стороны этого зеркала. И там ты всегда будешь любимой, понятой и прощенной. Ты же хочешь прощения, Тося?

— Да.

— Но ты сотворила много бед. Ты причинила так много боли… — Она покачала головой. — И глупостей много. Волосы вот обрезала. Зачем?

Я судорожно вдохнула, а выдохнуть уже не могла.

— Давай я тебя гребешком почешу, они и вырастут, а? — Отражение пошло рябью, мгновение, и старый гребень оказался в ее руках. — Маков гребешок для маковой внучки. — Она провела зубьями по обрезанным волосам, и те вдруг стали расти по чуть-чуть, но очень споро. — Знаешь, почему мак?

— Нет. — С каждым ее движением я все глубже погружалась в дурманный покой, и мне не хотелось бороться с этим.

— Потому что нет и не будет у нас другого цветка. Мак усыпляет, дорогу снам отворяет. Что увидится зрячей ночью, тому и бывать…

Я вздрогнула, помотала головой, пробуя собраться с мыслями. Отражение бабушки в зеркале нахмурилось.

— Не вертись!

— Бабушка, мой сон не должен сбыться… Бабушка! Там Мишка… Он умирает…

Про маму я и не вспомнила, и бабушка это поняла, губы растянулись в злой ухмылке.

— Не сладилось с матерью, Тося? Не твоя вина. Две бабы в доме к сворам. А коль в двух кровь моя… так и до беды недалеко.

Услышанное пронеслось по мне подобно молнии за окном. И тут же раздался гром.

— Значит, наши с мамой ссоры…

— Говорю, не твоя вина. А вот брата ты сама отвадила, не простит он тебя. Пока живы будете.

Она все водила по моим волосам гребнем, но я боролась со сном, судорожно соображая. В каждое ее слово я поверила сразу. Все, что говорила она, все, что вторило отражение, становилось единственно верной истиной. А значит сон сбудется, Мишка умрет и простит меня в момент, когда сердце его остановится.

— Но ведь можно же что-то сделать?

Слезы градом полились из глаз, бабушка смахнула их черным рукавом, царапая кожу на моих щеках.

— Рева-корева… Слушай меня внимательно. Смерть дана на целый род. Кто-то обязательно должен уйти, что уж теперь… Но ты девка зрячая, в тебе сил хватит.

Свеча пошатнулась, почти выпав из моих рук, но бабушка подхватила ее, помогла удержать.

— Пока огонь горит, можно выбрать, на кого укажешь, тому и смерть.

Я с ужасом увидела, как стремительно оплывает воском свеча. Времени оставалось все меньше.

— Выбирай, девка… Кому уходить, чтобы брата твоего спасти? А может, ну его? Умирая все простишь, и он простит. А если мать выберешь, ну вдруг, брат тебя ненавидеть будет. Что за жизнь?

Я сглотнула горькую слюну, попыталась отстранить от старухи, которую назвала своей бабушкой, но та крепко держала меня, продолжая чесать гребнем, волосы уже опустились ниже плеч, густые, каштановые, блестящие. Я ненавидела их так, будто они были причиной всего.

— Сейчас огонь потухнет, тут-то Мишка твой в овраг и уйдет. Едет-едет к Тосе, а сам ее ругает на чем свет стоит. Ах, ты шлюха подзаборная, Тося! Ах, ты гулящая девка! Ноги раздвинула перед чужим мужем! Трусишки свои ему отдала, как трофей. А жена его законная трусишки-то нашла, да ребенка скинула. Смерть на тебе, Тося, висит! Видишь? Видишь?

Крик душил меня изнутри, свеча обжигала пальцы раскаленным воском, из глубины зеркала ко мне тянулись маленькие, синюшные ручки не родившегося человечка. Я хотела крикнуть, что Леня сам забрал их, мерзко скалясь, что это был его ритуал, что он, гулящий подонок, коллекционировал вещицы своих любовниц. Что я оказалась одной из множества, просто именно мне не повезло быть пойманной с поличным. Просто я стала последней каплей в терпении его жены. Но слова сгорали в пламени.

— Пусти! — Я забилась, но бабка держала меня крепко.

— Я-то пущу, но ты как жить будешь? Мишка умрет или мать умрет, уж как получится. А как ни крути, ты без брата останешься. Свечка сейчас потухнет. Кому смерть на себя забрать, говори! Говори сейчас же!

— Мне!

И крик этот потонул в раскате грома, казалось, небо треснуло на тысячу осколков, как кружка с маками на белом поле.

— Вот и умница… — Бабушка тут же отпустила меня, но я пошатнулась на слабых ногах, и ей пришлось вести меня к кровати.

Оплывшая свеча огарком упала к нашим ногам. Я опустилась на покрывало, маки расползались подо мной, как кровавые пятна. Бабка присела рядом, в руках она держала кружку, алый цветок мерцал во тьме.

— Вот и умничка, девка, умничка… Хорошо выбрала, пей, пей теперь. И засыпай. Свершилось все, нечего бояться.

— А Мишка? Мишка как же?

— Будет жить твой Мишка. И мать будет. Пей.

Я поднесла кружку к губам, зубы застучали об эмалированный край.

— А он меня простит?

— Простит… Еще как. Рыдать будет… Сам о прощении твоем взмолится. А смерть все прощает, не бойся. Пей.

Я зажмурилась и сделала первый глоток. От кислоты с горечью онемел рот. Голову сладко повело в сторону. Но мысли не давали мне окончательно сдаться. Я должна была успеть. Должна была узнать. Что именно, я понимала плохо, но вопросы сыпались сами собой.

— А дед?

— Что дед? Помер твой дед.

— Он… за кого он умер?

Старуха осклабилась, помолчала.

— Моя кровь. Сама поняла. За тебя он умер, думал, не доберусь я до Тосечки его, во снах не приду больше, с дороги не собью, сюда не заманю. Коль дочку спас, меня прогнал, так и внучку спасет. Думал, ничему я не научилась. За сорок-то лет. Дураком жил, дураком и помер.

Тошнота поднялась к горлу, под тяжелым взглядом старухи я протолкнула ее вторым глотком пойла. Стало чуть легче.

— Он тебя фото… фотографировал… Меня пытался… предупредить пытался… — Язык стал неподъемно тяжелым.

— От судьбы не сбежишь, хоть ты сто кошек заведи… Хоть тысячу.

— Она настоящая?

Бабка ухмыльнулась, расправила черный подол.

— Помираешь, а все вопросы задаешь. Настоящее то, Тосечка, во что мы верим. Вот дед твой верил, что любовью своей тебя защитит. А ты потом кошку белую видишь, и тебе с ней чуток, да полегче. Вот такая она правда.

— А я-то тебе зачем? — Каждый вдох давался с трудом, выдох сипло хрипел в груди.

— Сама посмотри. — И потянула меня к зеркалу.

В свете тлеющего огарка, зеркало изнутри наполнилось дымом. Нас почти невозможно было разглядеть, я моргнула раз, другой, и вдруг увидела, что на кровати осталась только одна девушка. Длинные, вьющиеся волосы покоились на ее груди, черное вдовье платье спускалось к самому полу. Я подняла руку, она повторила мой жест. На среднем алым сверкнул тяжелый перстень.

— Видишь? — Губы девушки зашевелились, раздался шепот, но я молчала. — Мы одной крови. Ты всегда была моя. А теперь ты и вовсе станешь мной. А я тобой. Мне вернется молодость, тебе — сила. Каждый остается в выигрыше. Мы еще посмеемся, когда увидим, как рыдает над свежей могилой твой Мишка. Пей, Тося, пей. Я заберу тебя сюда, на другую сторону. Это будет иная жизнь, это будем иные мы. Никто никогда не любил тебя, никто не понимал, но они еще пожалеют. А мы посмеемся над ними! Пей, Тося! Ну же!

Третий глоток разлился по телу жаром. Я залюбовалась на красоту той, что ждала меня. Пламя огарка свечи жадно вгрызалось в мягкий ковер. На моем тонком пальце сверкало старое серебро, красный камень, господин всех маков зрячей ночи, наливался силой огня, разгорающегося в пустом доме. Вдовье платье зашелестело, когда я опустилась на покрывало. Красные маки расползались подо мной, подобно крови.

Убаюканная их красотой, я закрыла глаза. В последний миг темноту комнаты разрезала белая тень кошки, застывшей на пороге моей спальни.

— Пошла вон, — шепнула я, выпуская из рук белую чашку с огненным цветком.

Кошка вздернула острую мордочку и понеслась по коридору прочь из дома.

* * *

Мишка приехал вместе с рассветом. Его гнал запах пожара, большого и безжалостного, как предчувствие великой беды. Белая кошка встретила машину у сгоревших ворот. Но Миша ее не увидел.

Зрячая ночь завершилась слепым утром.

Content

Птицева Ольга
ЗРЯЧАЯ НОЧЬ

349

Никогда не знаешь где

Зрячая ночь