Ольга Птицева

БРАТ БОЛОТНОГО КРАЯ

Та, что спит

Олеся.

Если лежать, сильно зажмурившись, то мир за границей век теряет реальность. Да и важность тоже. Там может оказаться просторная комната с васильковыми обоями и кованой мебелью, мрачная палата с мягкими стенами, и просыпающийся город. Словом, все, что душе угодно. Эта неизвестность всегда казалась Олесе странно успокаивающей.

Она любила замирать в складках одеяла, как только будильник начинал новый день, и представлять, что за ночь ее тело чудесным образом сбежало от всех проблем. И стоит только открыть глаза, она в этом убедится. Глаз Леся не открывала, зная, что чудес в ее жизни не бывает. Когда в комнату заходила мама — чуть рассеянная, всегда опаздывающая, по капле теряющая молодость и красоту, — веки все-таки приходилось поднимать, чтобы увидеть перед собой линялый ворс ковра, а никак не волшебную страну, о которой так отчаянно она мечтала.

Лесе вспомнилось, как страдальчески вздергивались тонкие мамины брови, как она вскидывала руки, повторяя и повторяя:

— Олеся, ты опоздаешь… Олеся! Просыпайся, ты опоздаешь, Олеся!

И как от голоса этого, мельтешения вечного, к горлу подкатывало раздражение.

Воспоминание было едким, оно дрожало в голове, разливалось внутри тяжелой болью. Так темная вода плещется на дне кувшина, стоит наклонить его в сторону. Когда к раздражению прибавилась тошнота, Олеся открыла глаза. Моргнула, прогоняя мутную пелену. Вокруг был лес. Деревья переплетались ветвями, склонялись к покрытой мхом земле, шелестели листвой. Олеся моргнула еще раз, надеясь, что картинка исчезнет, как дурацкая передача от клика пульта. И медленно опустила веки.

Теперь в ней билось не раздражение, а страх. Полное, тотальное непонимание. Она медленно втянула воздух, задержала дыхание и так же медленно выдохнула. В голове промелькнул образ просторного светлого зала. Подтянутые фигуры, пестрые ткани, мягкие коврики. И голос — тягучий, обволакивающий голос, просящий вдыхать и выдыхать. Так неспешно, как неспешно хочется жить. Настолько медленно, чтобы умирание, от которого никому никуда не деться, перестало пугать и тело, и разум.

— Просто дышите. В этом обретается главная мудрость, — напевно тянул голос, медленно растворяясь в памяти.

Леся попыталась ухватиться за это воспоминание, но оно уже исчезло, пропало, будто и не было. Голову словно заполнил густой кисель. Мерзкий, с комочками крахмала и химозным красителем. Леся могла вспомнить долгое мучнистое послевкусие, но где и когда ей приходилось пить эту гадость — нет. Кажется, в детском саду. Страх стал еще отчетливее.

В нос ударил влажный землистый аромат. Леся тяжело сглотнула, в пересохшем горле будто поскребли наждачной бумагой. Все тело ломило, как после высокой температуры. Кожа казалась воспаленной и тоненькой, того и гляди лопнет. Но источник боли прятался чуть повыше левого виска. Именно там она пульсировала, то утихая, то накатывая и разбегаясь мутными волнами.

Леся попыталась пошевелиться, но затекшая рука, на которой она лежала, не слушалась. Где-то высоко шумели кроны деревьев. Этот звук, похожий на шепот прибоя, убаюкивал. Свежий ветерок приятно холодил кожу. Пахло травой и землей. В бок упиралась острая веточка. Каждое ощущение было таким подлинным, таким ярким, упоительно настоящим, что не верить в его реальность значило не верить и в свою собственную.

Но всего этого просто не могло быть.

Паника разгоралась подобно голодному огню. Олеся попыталась собрать мысли в единый комок, но они растекались густым киселем. Вспомнить, кто же заставлял ее пить розоватую жижу, когда было это и, собственно, было ли, не получалось. Чтобы не закричать, Леся до боли закусила губу. Если она и правда в лесу, заявлять о своем присутствии — плохая затея.

Олеся сделала еще один вдох и снова открыла глаза. Все те же деревья, все та же мрачная хвоя и зелень листвы. Лес равнодушно поглядывал на лежащую во мху, поскрипывая и шурша.

«Смешанный», — пронеслось в голове, и мысль отдалась тупой болью.

Олеся заставила себя приподняться. Рука двигаться не хотела. Острые иголочки пронзали кожу, пробегали по ней и снова возвращались, когда Олеся наконец сумела перевернуться и вытащить из-под себя безжизненную бледную кисть.

Пальцы слушались с трудом. Шипя сквозь зубы, она заставила их пошевелиться, потом сжала в кулак и медленно разжала. Оказалось, если сосредоточиться на чем-то одном, остальное уже не так важно. Но стоило руке обрести чувствительность, как саднящая боль у виска снова дала о себе знать. Леся потянулась к голове, пальцы нащупали что-то холодное и вязкое.

В неверном свете, пробивавшемся сквозь листву, кровь казалась почти черной. Но это точно была она. Леся медленно поднесла пальцы к губам. Во рту сразу стало солоно. Воспоминания завертелись, словно клубок ускользающей из пальцев пряжи, — вот она с головой окунается в синюю-синюю воду, и соль тут же начинает скрипеть на зубах, а рядом кто-то смеется. Она поморщилась, пробуя ухватиться за образ, раскрутить его дальше, понять, что за море это было, когда его волны принимали Лесю в себя и кто вытаскивал ее наружу.

Но все ускользнуло, и соленая вода снова превратилась в мерзкий кисель.

«Клубничный». — Воспоминание вспыхнуло, как молния в ночном небе.

Вязкий, с крахмальными комками, пить его заставляли в садике с табличкой «Василек» возле красной двери. Водила Лесю туда бабушка, единственная работающая бабушка во всей группе — деятельная, с морщинистыми руками. И так, из одних рук в другие, Олеся каждый день попадала в плен манной каши, киселя и послеобеденного сна. Садик она, конечно, ненавидела. Но молчала, чтобы не расстраивать маму. Та обещала, что будет забирать ее пораньше, но каждый раз опаздывала. И всю дорогу домой молча тащила за руку через облезлый сквер, отделяющий сад от их девятиэтажки.

Картинки обрушились на Лесю, словно лавина. И мама в желтом плаще, и сквер этот с прелой листвой и скрипучим песком.

Она застонала и прижала ладонь ко лбу. На коже остались кровавые отпечатки. Голова болела отчаянно, солнечный свет, пробивавшийся через кроны деревьев, тускнел. Леся бессильно опустилась на землю. Стало холодно. По плечам побежали мурашки. Нужно было попытаться встать, оглядеться, понять, как она оказалась здесь и что теперь делать, но Леся никак не могла заставить себя пошевелиться.

Медленно погружаясь в сон, она словно опускалась глубоко под воду. Не морскую, где движение и соль придают сил, а в стоячий, уснувший омут. Все глубже и глубже. Не чувствуя, как мертвенная синева заливает губы и как твердеет в корку запекшаяся на виске кровь. Ветер скользнул по влажной коже, запутался в растрепанных волосах, приподнял подол длинной рубашки, и без того слишком большой, будто снятой с чужого плеча. Но и его холодные прикосновения не отрезвили. Леся плотнее прижалась грудью ко мху, втянула сосновый запах опавшей хвои и позволила сознанию неспешно ускользнуть еще дальше.

— Пошла! — Голос, сотканный из завываний ветра, заставил ее распахнуть глаза.

Небо успело стать непроглядно черным. Олесю обступал ночной, взволнованный бурей лес. Она рывком поднялась с земли, слабые ноги задрожали, перед глазами все поплыло.

— Пошла! — Порыв ветра наклонил тонкий молодой ствол березки, ветки зашуршали совсем близко, будто желая до нее дотянуться.

Олеся рванулась в сторону, в голове затрепетало пламя боли, пока еще слабое, но готовое разойтись в настоящий пожар, способный сжечь все, к чему прикоснутся его жадные языки.

— Пошла! — Ветер неистовствовал, шумели кроны, переплетались ветвями, подгоняли окаменевшую от страха Лесю.

Дурацкая рубашка, пропитанная влажностью мха, облепила ноги. Леся наклонилась, чтобы одернуть ее, удивилась было, откуда вообще взялась у нее эта грубая ткань странного кроя, но боль полыхнула, заполняя собою все пустоты, прогоняя мысли. Порыв холодного ветра ударил Лесю в грудь, пыль, которой он щедро осыпал ее с головы до ног, запорошила глаза. Не видя ничего вокруг, Олеся подхватила подол рубашки и побежала, не разбирая дороги.

Ветер гнал ее, завывая в беспокойных кронах. Леся вытянула вперед руки, чтобы в темноте не наткнуться на дерево, и все пыталась вспомнить, с какой стороны растет на деревьях мох, словно бы направление ее испуганного, бездумного бегства могло что-то исправить.

Голова отзывалась болью на каждое движение измученного тела, но Леся не останавливалась. Ей казалось, что ветер гонит ее вперед, точно зная конечную цель. И когда он внезапно исчез, Олеся тут же остановилась сама, тяжело переводя дыхание.

Лес вокруг безмолвствовал. Деревья больше не шумели, злой ветер стих. И шепот, который Леся слышала сразу со всех сторон, пропал вместе с ним. Теперь в плотном ароматном воздухе можно было различить тихий стрекот зарослей. Над ними с уханьем пролетела птица. Леся успела разглядеть, как блеснули в темноте ее большие глаза.

«Неясыть», — услужливо подсказала память.

Высокий мужчина держит Лесю за руку. То ли он правда почти огромного роста, то ли сама Олеся, глядящая на него снизу вверх, — еще совсем маленькая.

— Смотри, — говорит мужчина, крупные зубы блестят в полутьме. — Там, за кустами! Видишь? Неясыть.

— Это сова. — Леся вспомнила, как смех щекотал ей горло, но она сдерживала его, боясь испугать крупную птицу, что таращилась, не моргая, из колючей тьмы.

— Правильно, сова. — Он тянет руку и гладит Лесю по голове. — Сова-неясыть.

От его прикосновения, сильного, но осторожного, стало так спокойно, что темнота леса чуть отступила. Но воспоминание всколыхнулось липкой волной киселя, захлестнувшей и хмурую сову, и мужчину с крупными зубами и тяжелой ладонью.

Олеся застонала, машинально прижимая пальцы к источнику боли. Запекшаяся корка тут же лопнула, рана снова открылась, кровь заструилась по виску и дрожащим пальцам. Лесю замутило, лес качнулся перед глазами, и вот она уже осела на холодный мох, не чувствуя мигом ослабевших ног.

«Волки чуют запах крови за несколько километров». — Грузная учительница в твидовом костюме стучит по доске указкой.

Олеся вспомнила, как томительно скучно было на уроках биологии, если их вела Наталья Додоновна, — кажется, так ее звали. Как клонило в сон от ее монотонного голоса. Как Витя Петров подбрасывал девчонкам свернутые записочки, а те делали вид, что им это безразлично. Но краснели от ушей до корней волос.

Память всколыхнулась, смывая волной киселя Наталью Додоновну и острое чувство первого, совершенно безотчетного возбуждения, покрывавшего кожу мурашками, стоило бумажной записке упасть на ее, Олесину, парту.

Почему попытки вспомнить хоть что-то, кроме образов прошлых лет, вызывают тошноту и невыносимую ломоту во всем теле, Леся понимала смутно. Рана на виске пульсировала. Сил подняться не было. Леся попыталась крикнуть, но из пересохших губ вырвался только хрип.

— Если потеряешься в лесу, что нужно кричать? — В переливах света, мелькавшего между листвой, лица было не рассмотреть — только спутанную бороду и блестящие зубы.

— Ау…

Олеся тут же вспомнила и слово, и радость нахождения рядом с тем, кто ему учил.

— Ау! — вырвалось у нее за мгновение до того, как образ растворился в клубничной жиже. — Ау! Ау! — кричала она, надрывая и без того пылающее болью горло. — Ау! Помогите! Кто-нибудь! Ау!

Живая темнота ночного леса покорно впитала ее крик, зашумела, закачалась в ответ, и снова воцарилась тишина.

— Ау… — принимая поражение, прошептала Леся.

Сознание ускользало подобно воспоминаниям, которые яркими всполохами загорались в ней и тут же гасли. А без них и сама Олеся истончалась, теряла всякую вещность. Что есть человек, если не клубок памяти? Теряя ее, он плутает в темноте гулкой комнаты совершеннейшей пустоты. Только жизнь такого не признает. Она тут же заполняется болью, липкой, как плохо сваренный кисель.

«Клубничный», — еще раз напомнил Лесе затухающий разум, а после наступила тьма.

* * *

Первым, что она почувствовала, приходя в себя, был чей-то взгляд. Легкой щекоткой он пробегал по коже — чуть ощутимо, но не давая ни мгновения продыху. Леся осторожно приоткрыла глаза.

Яркий свет ослепил ее. В широко распахнутые окна било солнце. В крохотной комнате было тепло и сухо, воздух пах нагретым деревом и какими-то травами — чуть горько, но успокаивающе.

Олеся попыталась приподняться, но притихшая боль тут же ощерилась, впиваясь в плоть. Леся потянулась к ране, мысленно содрогаясь от отвращения, но вместо спекшейся крови пальцы нащупали плотную ткань, которая надежной повязкой охватывала голову.

Кто-то нашел Олесю в лесу. Кто-то откликнулся на ее отчаянный крик. Кто-то принес ее в теплый сухой дом и сделал все, чтобы рана не воспалилась. Кто-то спас ее.

А теперь этот кто-то следил за ней, не сводя любопытных глаз.

Леся замерла, прислушиваясь. Под ногами невидимого наблюдателя скрипела деревянная половица. Он сопел и ерзал, прижимаясь всем телом к двери, а та легонько подавалась вперед, делая щелочку все шире. Одним рывком Олеся повернулась навстречу шорохам и тихо рассмеялась от облегчения.

В дверном проеме маячило круглое мальчишеское лицо. Курносый, с яркими веснушками и щербинкой между зубами, ребенок заглядывал в комнату. Но стоило его прозрачным, как утреннее небо, глазам встретиться с глазами Леси, как любопытство сменилось страхом.

— Эй, — прохрипела Олеся.

Мальчик тут же побледнел и попятился.

— Эй, поди сюда! — попросила его Леся, постаравшись улыбнуться.

Но получилось плохо. Мальчик вскрикнул, развернулся и побежал, мигом скрываясь в полутьме коридора, только мелькнула белая рубашка с вышивкой по воротнику да голые пятки застучали по деревянному полу.

Олеся со стоном опустилась на подушку. Ее слегка подташнивало, словно она только сошла с карусели. Это странное ощущение, когда твердая земля вдруг уходит из-под ног, а тело за ней не успевает, оставляя голову пустой и гулкой, а желудок — повисшим в невесомости, всегда было для нее упоительно приятным.

Ей тут же вспомнилось, как долго приходилось уговаривать бабушку, канючить и дуться, чтобы субботним утром сесть в автобус и с тремя пересадками добраться-таки до парка аттракционов. А там есть сладкую вату, облизывая липкие пальцы, и выбирать, на каких качелях прокатиться.

— Только два раза, — строго предупреждала бабушка. — А то опять плохо будет…

«Плохо» в бабушкином понимании было все, что вызывало в Лесе приступы звонкого смеха и легкую тошноту. А значит, весь этот парк был плохим. С его облаками сладкого сахара, ростовыми куклами и блестящими качелями.

Олеся точно знала, когда была на аттракционах в последний раз. Ветреный апрель, шестой класс, узкое в плечах пальтишко с розовыми лацканами. Но что за качели она выбрала тогда и почему никто больше не возил ее в парк, вспомнить не получалось. Только голова пульсировала от боли да таяли в киселе обрывки воспоминаний.

Леся сделала глубокий вдох, позволяя теплому воздуху комнаты наполнить грудь. Это было все, на что еще оставалось способно ее обессиленное тело. Тяжелая голова медленно вжималась в подушку, как камень, брошенный в болото. Руки безвольно лежали вдоль тела на цветастом, сшитом из лоскутков одеяле, а само тело под ним и вовсе не ощущалось. Олесе не было больно, да и страшно не было тоже. Однако равнодушный покой, захлестнувший все ее существо, никак не вязался с чужим домом и невозможностью вспомнить хоть что-то путное, кроме своего имени.

Она задремала, но прикосновение холодной ладони к лицу вырвало ее из вязкого полусна. Над кроватью склонилась женщина с длинной косой. Седые пряди блестели на солнце, как серебряные нитки, попавшие в медную пряжу. Она решительными движениями ощупывала Лесин лоб, проверяя, есть ли жар.

— Кто вы?

Серые глаза сверкнули, осмотр не прервался. Прикосновения чужих пальцев отзывались мурашками. Леся попыталась вырваться, но женщина прижала ее к кровати.

— Да не трогайте вы меня!.. — Жалкий хрип из сорванного горла мучительницу не впечатлил.

Она потянулась к Лесиной повязке, потянула за край. Мгновение — и ткань упала на покрывало. Леся успела разглядеть, как расплывается по внутренним слоям повязки алое пятно. Ее замутило еще сильнее.

Женщина наклонилась к столику у окна, зачерпнула из чашки что-то, остро пахнущее травами, и щедро смазала всю левую сторону Лесиной головы. Волосы у виска покрылись толстым слоем жира. Олеся охнула, зашипела сквозь сжатые зубы и упала на подушки. Рану жгло, будто ее щедро полили спиртом.

— Твою мать! — выплюнула Леся, пытаясь стереть мазь. — Мне же больно! Что это вообще?

— Закрой свой грязный рот, — процедила женщина.

Она вытащила из кармана фартука чистую ткань и принялась перевязывать рану, не обращая внимания на попытки Леси вырваться.

— Мне нужен врач! — твердила та, силясь не сорваться на крик. — Позвоните в «скорую», спасателям… Я не знаю, кому-нибудь. У меня голова разбита!

— Я вижу.

Равнодушие и сила этих натруженных рук пугали Олесю больше прочего.

— Ну так сделайте что-нибудь!

— Я делаю. Ты умирала в лесу, а мой сын нашел тебя. — Женщина проверила, держится ли повязка, и отступила на шаг, зашуршало длинное платье. — Он забрал тебя у леса. А я — у смерти. И теперь ты в двойном долгу перед родом.

На мгновение Лесе показалось, что она ослышалась.

— Вам нужны деньги? — догадалась она. — Без проблем! Только позвоните в «скорую». У меня с собой нет ничего… Но я найду… — Она запнулась. — Найду родных, и они будут рады заплатить вам за все, что вы сделали для меня…

Женщина насмешливо скривила губы и сразу стала похожа на хищную птицу.

— Мы заплатим, сколько вы скажете… — залепетала Леся. — Сколько вам нужно? А? Просто скажите…

Ее ухмылка стала похожа на оскал, а хищная птица — на голодного зверя.

— Как вас зовут? — Олеся из последних сил удерживала себя на грани сознания, перед глазами все расплывалось, как невысохшая акварельная картинка, попавшая под дождь.

— Аксинья, — наконец ответила женщина, ее глаза недобро блеснули. — И мне не нужны твои грязные монетки. Нашла ценность, глупая ты курица… — И зашлась глубоким грудным смехом. — Спи, девка, после поговорим.

— Нет, постойте!.. — начала было Леся, но язык ее больше не слушался.

Она хотела сказать что-то еще — начать уговаривать, угрожать, визжать и биться, только бы не вязнуть во власти тяжелого серого взгляда, — но слова ускользали. Мысли разбегались, голова становилась гулкой и пустой. Но любая пустота жаждет быть заполненной.

Демьян.

В чаще токовал глухарь. Скрытый хвоей, тяжелый, с иссиня-черными перьями, он все звал и звал к себе в объятия далекую птицу, чтобы разделить с ней одиночество леса. Зов его — ритмичный, цокающий, — эхом разносился среди деревьев, но оставался безответным. Май — время встреч и знакомств — давно прошел, оставив в памяти медовый запах первоцветов. Птицы разбились на пары, свили гнезда, а теперь опасливо сидели по своим обиталищам, ожидая, когда новая жизнь проклюнется через тонкую скорлупу. Некому было ответить тоскующему глухарю, кроме эха.

— Запоздал чего-то ты, парень, — буркнул Демьян, прикасаясь ладонью к шершавому стволу ближайшей сосны, и тут же забыл про незадачливую птицу.

Дерево полнилось беспокойством. Жизнь бурлила в нем, от корней уходя к самой макушке и снова возвращаясь к корням. А через них и дальше, туда, где под толщей земли скрывалась истинная суть этих мест. Лес был встревожен, лес был опечален, лес негодовал, лес требовал объяснений.

— Ну-ну, тише вы… — Демьян осторожно провел пальцами по коре.

Кроны деревьев недовольно зашумели.

Демьян поморщился, вытер рукавом заношенной куртки вспотевший лоб и твердо произнес, обращаясь к сосне:

— Так было нужно.

Лес зашумел еще сильнее, взволнованно затрещали ветки. Где-то в отдалении с треском рухнуло старое дерево. Глухарь оборвал песню, поднялся на крыло и полетел, задевая грузным телом кусты. Ветер завыл совсем уж зло, принеся тяжелый дух непроходимой чащи. С мягким всхлипом всколыхнулась земля, потеряла твердость, обратилась в топь.

— Тише, я сказал! — Ладонь хлопнула по стволу. — Лето на дворе, не пора еще вам дары принимать. Я и без того за девчонку эту заплатил, что еще? Чего гневаетесь? Тише-тише… Это же я, лесовой ваш… Тише…

Рядом упала сухая ветка. Увесистая, острая на конце. Но ветер начал стихать. Демьян медленно отвел руку и попятился от сосны. Та мрачно высилась над ним — спокойная снаружи, гневающаяся внутри.

Стараясь не поворачиваться к ней спиной, лесовой отступил чуть дальше, снял с пояса теплую тушку зайца и осторожно положил к корням. Замер, сам не зная, то ли кивнуть на прощание, то ли поклониться, и скользнул в сторону, скрылся в чаще.

Мертвый заяц остался лежать во влажном мху, слепо глядя перед собой остекленевшими глазками-бусинками. Его пушистое тельце медленно погружалось в болотную гниль. Дар был принят. Шаткое равновесие восстановилось. На этот раз.

Олеся.

Когда сознание вернулось, Леся попыталась встать, но потолок закружился перед глазами, так и норовя рухнуть, погрести ее под собой. Накатила тошнота. Олеся прижала ладонь ко рту, но успела только свеситься с края кровати, и ее вывернуло на пол.

За дверью послышались легкие шаги. Но вместо недавней мучительницы с медными волосами в комнату проскользнула молоденькая девушка в свободном платье. На секунду Олеся встретилась с ней глазами — серые, глубокие, точь-в-точь такие же, как у хищной птицы, назвавшейся Аксиньей. Только девушке они предавали робкий, почти испуганный вид.

— Меня тут… — сипло начала Леся, но сбилась. — Извини…

Девушка ничего не ответила, только шагнула к кровати, присела на корточки и принялась вытирать лужу. Ровный пробор ее длинных русых волос теперь маячил перед носом Леси.

— Мне очень неудобно, правда… — пробормотала она, чувствуя, как краснеет.

— Ты хворая, так бывает. Не думай, — чуть слышно ответила девушка и еще ниже склонилась над полом.

И тут же перед глазами встала совсем другая картина. Высокие потолки больничной палаты, тошнота и стыд, пробегающий по спине ознобом. Олесю рвет в пластмассовый тазик, а бабушка гладит ее по волосам. Коротким, остриженным кое-как. Бабушкина ладонь дрожит, и от этого дрожит и сама Олеся. Бабушкин страх множится в ней, оглушая.

Желчная горечь наполняет рот. Бабушка, куда более старенькая и осунувшаяся, чем в предыдущих воспоминаниях, тянется к стакану с водой — он стоит на окрашенном в зеленое шкафчике. Леся дергается от новой судороги, толкает бабушкин локоть. Стакан падает на пол и разбивается. Пол блестит от осколков и воды, Леся видит, как бегают по ним солнечные зайчики. Тянется пальцами — тонкими, длинными, худыми. Бабушка что-то говорит ей, но поздно. Осколок уже впился в кожу, по бледной коже струится кровь. Леся не может отвести от нее глаз, пока бабушка не промокает ранку салфеткой.

Олесю снова рвет в тазик, но красота алого на белом остается в памяти.

«Вот так же будет, когда я все закончу», — рассеянно думает она, и мысль эта остается с ней.

Девушка тем временем уже вытерла лужицу и проворно поднялась, отступая от кровати.

— Пить хочешь? — спросила она, стараясь не встречаться с Лесей взглядом.

— Да, спасибо.

Шершавая чашка была приятной на ощупь. Леся сжала ее в пальцах, таких же длинных и бледных, как в странном воспоминании. Она точно помнила палату, и деревья за окнами, и тазик, и тошноту. Но где находилась больница, а главное, почему сама она находилась в ней, ускользало. Истончалось. Ни схватить, ни рассмотреть, ни понять.

— Ты пей. — Девушка продолжала стоять в паре робких шагов от кровати. — Матушка сказала, тебе пить нужно больше. Чтобы с водичкой и жизнь вернулась.

— Матушка? — переспросила Леся, делая первый глоток.

Вода оказалась холодной и очень вкусной. С легким, чуть заметным привкусом незнакомых трав.

— Матушка Аксинья.

— Так она… — Олеся вспомнила тяжелый взгляд серых глаз, цепкие прикосновения рук, властных и сильных. — Она твоя мама?

— Нет, — чуть заметно улыбнулась девушка. — Она мне теткой приходится. — И замолчала, словно побоялась сболтнуть лишнее.

— Почему же тогда матушка? — Леся допила воду и опустилась на подушки. Ей стало совсем сонно.

Девушка сделала два легких шага и подхватила чашку из слабых Олесиных пальцев.

— Она всей земле этой мама… — Шепот потонул в убаюкивающей волне, которая набежала на Лесю мягким течением. — И мне, и Степушке, и Демьяну, и Лежке, и Фекле… Всем она мама. И тебе теперь тоже. Поспи еще.

— Да что со мной?.. — в который раз попыталась спросить Олеся, только язык ее не слушался.

— Хворая ты, — донесся до нее голос. — Спи, сон на второй седмице самый сладкий… Спи, сестрица, спи…

И Леся уснула. А когда проснулась в следующий раз, то дурнота исчезла. И голова перестала гудеть, и сила вдруг наполнила ее, хоть вскакивай с постели да беги. Бегать Леся не стала, но с кровати осторожно поднялась. Попробовала силы, покачнулась на носках. Тело стало гибким и свободным. Только плотная повязка слегка стесняла ощущение полной и всеобъемлющей легкости.

Олеся тихонечко засмеялась и рванула на себя край ткани. Та легко скользнула на пол. Леся пригладила волосы — никогда еще она не ощущала их такими пышными. Взмахнула головой, и локоны — русые, чуть отдающие медью, — свободно рассыпались по плечам.

Где-то далеко, в отголосках памяти, вспыхнуло непонимание. Как же так? Русой она не была лет с тринадцати, когда первый раз покрасилась. Кажется, в темный. Или нет. В рыжий. Или это было потом? Или не было вообще? А что тогда было?..

Радость, было наполнившая ее беззаботным ликованием, тут же потускнела. Леся присела на краешек кровати, опустив руки на подол длинной рубашки. Небеленая ткань, жесткая, но приятная телу, легко мялась. Олеся попыталась вспомнить, почему выбрала именно ее. Но тут же поняла, что не помнит, как одевалась раньше.

И вообще ничего не помнит. Стоило только попытаться отряхнуть воспоминания от пыли, как голова снова тяжелела, наполняясь болью. Пальцы не могли нащупать рану, но Леся точно знала — она была. И кровь была, и страх, и бег по шумящему лесу, подгоняющему вперед.

Только осколки, на которые так легко крошилась память, не получалось собрать воедино. А тишина, окутывавшая дом, сбивала с толку. Олеся поднялась и осторожно подошла к двери. Снаружи было темно и пусто.

Она шагнула через порог и, хватаясь вспотевшей ладонью за стену, прошлась по коридорчику. Нога тут же задела пустую кадку. Та шумно завалилась набок. Леся замерла, ожидая услышать тяжелые шаги, но в доме, кажется, никого не было.

Ни испуганной девушки, ни ее суровой матушки.

Коридор быстро закончился двумя дверями. Одна — тяжелая, обитая звериной шкурой, — оказалась запертой. Вторая легко распахнулась. Леся зажмурилась от хлынувшего на нее солнечного света.

За порогом начиналась крытая терраска, деревянная, как все кругом. Дом стоял на широкой поляне, а ее со всех сторон обнимал лапами лес. Даже стоя в дверях, Леся могла разглядеть, как он вырастает, словно стена, густой и высокий. Будто кем-то прочерчена граница, разделяющая место человека и владения лесных жителей. В мрачном облике леса скрывалось что-то настолько жуткое, что Леся попятилась в темноту коридора.

Она вернулась в комнату и принялась мерить ее шагами, а та давила деревянными стенами, незнакомыми запахами и солнцем, бьющим в распахнутые окна. Никто не держал Лесю взаперти. Дверь свободно скрипела на легком сквозняке, открывай да беги. Только куда бежать?

Кругом лес. Один только непроходимый лес.

Из-за открытого окошка послышались голоса, и Леся испуганно осела на кровать. Она успела забраться под одеяло и закрыть глаза, прежде чем говорившие приблизились к дому.

— Я же говорила, спит еще озеро… Нет ему дела до наших бед. — Голос был женским, но Аксинье не принадлежал.

— Рано пока нам сдаваться, понятно, Глаша? — А вот это уже была она, эти стальные нотки Леся ни с чем бы не перепутала. — Девку только привели. Еще не очухалась, а ты уже все решила… Поглядим.

— А она сама-то какая? — Названная Глашей кашлянула, но любопытства это не скрыло.

— Хворая. — Аксинья тяжело вздохнула. — Хворых нам лес и посылает. Где ж других найти? Хорошо хоть эту Демочка привел…

— Пообвыкся уже?

— А куда ему деваться? Род позвал — он пришел. Я знала, что так будет. Сколько ни гуляй, если кровь в тебе кипит, то она сильнее…

— Уж в нем-то кровь всегда кипела! — Глаша визгливо засмеялась.

— Ты, сестрица, язык бы свой прикусила. — Сталь в голосе Аксиньи стала ледяной. — Вспомни, кто он теперь, Демьян-то наш, и прикуси.

Женщины помолчали и разошлись. Шаги одной быстро стихли во дворе, вторая же прошлась по терраске вдоль коридора и заглянула в комнату. Окаменевшая от ужаса Олеся осталась лежать без движения. Аксинья еще немного постояла над ней, прислушиваясь к дыханию, развернулась и вышла, заперев за собою дверь.

Демьян.

Стремительно темнело. Идти по тропинке между двух болот было сложнее всего. Демьян то ускорял шаг, то проваливался почти по колено в гниль, подобравшуюся к самому краю людской тропы.

— Да чтоб тебя! — ругался он сквозь зубы.

Поминать лихо в вечернем лесу было глупой затеей. Особенно когда лес этот еще не решил, простить ли зарвавшегося человека или уронить ему на голову вековой ствол ближайшей осины. Демьян размял напряженную шею, потуже завязал пояс и ускорил шаг. Если он сегодня и поспит, то на старой прогалине, до которой еще идти и идти.

И пока ветви, разросшиеся по бокам тропинки, больно стегали его, норовя попасть прямо в глаза, он старался думать о чем-то другом. О чем-то, не связанном со злым непроходимым лесом, в который ему так не хотелось, но пришлось вернуться.

Например, о шести годах жизни вдали отсюда. В мире, где все виделось простым и логичным. В мире, где все, что требовалось — учиться и быть как все. Учиться, чтобы жить в маленьком закутке студенческой общаги. Не выделяться, чтобы остальные не почуяли чужака.

В этом мир леса и мир обычный оказались похожи. Мало что можно придумать страшнее, чем выдать себя человеком в стае волков. Если у тебя вышло обмануть всех по первости, то будь добр — держи марку и дальше. Бегай на четырех лапах, носи шкуру и вгрызайся в теплое брюхо ошалевшего от страха и боли оленя. Иначе в следующий раз сожрут тебя.

Демьяну, прожившему как-то целую осень среди серых спин и собачьего скулежа, это правило было знакомо. Потому, оказавшись в городе, он тут же натянул на себя личину человека мрачного, не слишком злого, но в обиду себя не дающего. И ведь вышло же!

Вначале его сторонились, после попробовали на зуб. А когда зубы эти разлетелись веером от одного его не слишком уж сильного удара, поджали хвосты и долго скулили, катаясь на брюхе. Вожачество над ними Демьяну было ни к чему. Слишком многое стояло на кону, чтобы глупо красоваться в полной своей звериной мощи.

Но своего он брал ровно столько, сколько считал нужным. Приличные оценки на зачетах, быт в чистой, пусть и тесной комнатушке, и будущее, до которого — только руку протяни. Ему оставалась-то половина курса, и он умчался бы прочь с этой земли так далеко, как вышло бы. Защитить диплом, сдать пару экзаменов да разбежаться с незатейливой, приятной Катей, которую пригрел под боком, чтобы коротать бессонные, безлесные свои ночи. И все.

Даже себе он не признавался, как тяжело порой было ему в каменном мешке. Как хотелось выбраться на волю. Вдохнуть прелый запах листвы, прикоснуться рукой к стволу, услышать ток жизни. Почувствовать себя лесом.

Но другая сторона этой жизни с ее скользким берегом, стоячей водой и тиной, с ее законами и спящей силой, пугала куда сильнее. Как и сама необходимость становиться частью всего этого. Главной частью. Незыблемой и вечной.

— Коли сбежал, так и не дергайся, — ругал Демьян сам себя, стискивая кулаки. — Как хорек позорный мечешься. Выбрал, так сиди.

Шесть месяцев оставалось ему до точки невозврата. Он даже календарик завел тайком, зачеркивал в нем дни, считал пустые клеточки. Молился бы, да тот, в кого Демьян верил, был слишком далеко. И, наверное, до сих пор гневался на беглеца. А может и забыл его. Кто знает?

Все закончилось в мае. Отгремели праздники. Пьяные, шальные, пахнущие мертвой хвоей и волосами Катерины, ее кожей, ее дыханием и смехом. Хорошо им было тогда. Демьян почти забыл, чем все должно завершиться, пригрелся в ее объятиях, как пес, взятый с цепи в дом.

— Ты же меня бросишь, как закончится учеба, да? — спросила Катя в последнюю ночь, опадая на подушки, бессильная и горячая.

Смоляные волосы липли к влажной груди. Еще мгновение назад Демьян впивался в эту сладость губами, рычал, переходя с человечьего на звериный. А теперь они затихли в холодной комнате. И только потолок мерцал над ними, казенный и равнодушный.

— Дема, скажи, мы расстанемся? — Голос предательски дрогнул.

Демьян не ответил. Не стесняясь наготы, встал, открыл форточку, напустил в комнату мороза. Вдохнул, привычно различая в городских запахах далекие отголоски леса.

— Мне просто знать нужно, я не стану тебя уговаривать. — Катя приподнялась на локте.

В свете фонаря, бьющего через стекло, она была по-настоящему красивой. Демьян никогда особенно не задумывался, какая она — женственная, мягкая, волосы длинные, густые, и смотрит так с поволокой, что низ живота наливается горячей тяжестью, стоит только поймать ее взгляд.

А тут понял — красивая. Страстная, влюбленная, несчастная. И красивая.

Подошел к ней, встал на колени у кровати, прошелся пальцами по скулам, по щекам, стер две влажные полоски слез, опустил ладони ей на плечи. Посмотрел на нее. Катя смотрела в ответ строго, но просяще. Не отвела взгляд. Только губу закусила.

Он ей тогда ничего не ответил. Поцеловал раз, другой, опустил на подушку, придавил своим весом и долго любил. Так, как умел. Телом своим человечьим, коль душа звериная любить не умеет.

А наутро пришла телеграмма. И кто в наше время шлет телеграммы? Только нет в их долбаном царстве-государстве телефона, как у нормальных людей…

батюшка умер тчк срочно возвращайся тчк аксинья тчк твоя матушка тчк

Демьян не удивился тогда, будто знал, что так будет. Сразу пошел в деканат, показал бумажку с ничего не меняющим для них сообщением. Там поохали, пообещали академический отпуск. Откуда знать им было, что значат эти новости? Что мир их рухнул для Демьяна? Поманил-поманил — и исчез.

Пока собирал вещи, аккуратно и методично, представлял, как одетая в черный лен Аксинья идет через лес в город. Как расступаются перед ней звери, как замолкают птицы, как болото с чавканьем отползает прочь от ее ног. А она даже не замечает их раболепия. Шагает ровно, широко, без устали, смотрит только перед собой. И ни один мускул, ни одна морщинка не дрогнет.

— Вдовствующая, мать твою, королева… — процедил сквозь зубы Демьян.

Постоял немножко, пытаясь успокоить зверя, рвущегося наружу. Но не смог. Зарычал, швырнул в стену кубок по многоборью, который в шутку выиграл на первом курсе.

— Сука! — кричал он и метался по комнате, чуя, что попал в волчью яму. — Падаль! Тварь! Тварь!

У Катерины давно был свой ключ. Она приходила к нему между парами. Приносила горячего, убиралась потихонечку. Словом, делала все, что принято в мире человеческом, если ты спишь с кем-то четвертый год подряд. Демьян заметил ее, прижавшуюся к стене, с огромными, черными от страха глазами, только когда голос пропал окончательно.

— Демочка… — начала она, протягивая дрожащую руку.

Притронуться к себе он, конечно, не позволил. Рванул в сторону, застыл у окна, тяжело перевел дух.

— Что с тобой? — спросила Катя, немного помолчав. — Случилось чего?..

— Я уезжаю, — сипло ответил Демьян, удивляясь, что вообще может говорить.

Катерина дернулась, как от удара. Поджала губы.

— Это… из-за того, что я вчера… спросила?

Вчерашняя ночь казалась теперь чем-то очень далеким. Демьян не сразу понял, о чем говорит Катя.

— Нет. — Махнул коротко стриженой головой, подумал, что волосы теперь придется отрастить. — Нет, что ты? Нет.

— А что тогда? — Катя сделала робкий шаг к нему, но остановилась, словно заметила, как зверино горят глаза. — Тебя отчислили?

Мотнул головой еще раз. Досадливо подумал, что разговор этот только тратит время, и протянул Кате бумажку, смятую в кармане.

Катерина схватила ее, быстро прочитала, болезненно вздохнула и подняла на Демьяна глазищи, полные слез.

— О господи, Демочка, твой папа?.. Мне так жалко… Дема!

Папа. Так и сказала — папа. От слова этого, от мысли, что Батюшку вообще можно так назвать, Демьяну стало нестерпимо смешно. Он то ли всхлипнул, то ли подавился смешком. Но это его отрезвило. Сделал шаг к Кате, она чуть заметно дернулась, снова опустил ладони на ее плечи, втянул чутким, звериным носом ее дух — горячий, женский, сладкий, — и покачал головой.

— Это неважно, Кать. Я все равно бы уехал.

Та отшатнулась, но он ее удержал.

— Ты правильно вчера спросила. И поняла все правильно. Спасибо тебе, правда, все же хорошо было… А теперь я… Поеду. Ладно?

Большие темные глаза пошли рябью слез. И это так отчетливо напомнило Демьяну воды спящего озера, что жалость, поднявшаяся было в нем, тут же утихла.

— Вот значит, как, да? — спросила Катя, запинаясь. — Так, да?

— Да, вот так.

— Не зря мне девочки говорили… Что не надо с тобой. Что зверь ты, Дема. И нет в тебе души.

И вот тут он уже не сдержался. Захохотал. И смеялся, пока цокот Катиных каблуков за дверью совсем не стих. Теперь этот злой, неуместный хохот иногда еще звучал в Демьяне странным отголоском памяти.

Кажется, люди называют это совестью. Наверное, ее угрызениями это и было. Славная девушка Катя всегда была к нему добра. И не заслужила она такого прощания. А он, дурак, медведь бесчувственный, рассмеялся ей в лицо. Но как было ей объяснить, что глупые сороки-подружки первый раз в жизни оказались правы?

Зверь он. И нет в нем души.

Олеся.

Леся спала и не могла проснуться. Странное состояние, описать которое не хватило бы слов. Она словно оказалась в другом измерении, где воздух, плотный, как стоячая вода, позволял парить над землей — легко и свободно, не прикладывая к тому усилий.

Так Леся и плыла над бескрайним лесом. Он раскинулся внизу подобно огромному существу, что грело спину под теплыми лучами вечернего солнца. Солнце не двигалось, не меняло расположения на небе — всегда стояло чуть выше горизонта, не скрываясь за ним, а лишь легонько трогая его красноватым боком. И эта неизменность доказывала Лесе, что все происходящее с ней — сон. Странный, долгий, а может и бесконечный.

Может быть она умерла? И этот лес, и этот воздух, держащий ее на лету, — последнее усилие затухающего сознания?

— Ну и пусть, — шептала Олеся, не слыша собственного голоса.

Вопросы перестали существовать. Сон ли это, смерть, чистилище, странный эффект забористой смеси? Да какая разница?

Главное, что лес под ней мерно шумел листвой. Такой разный, такой живой. Леся не могла отвести глаз от игры закатного света на его кронах. Они вспыхивали всеми оттенками зелени, как неспокойная, живая вода. Темная хвоя мешалась с молодой листвой, деревья-великаны высились над свежей порослью. Прогалины и круглые, как пятак, поляны. Вот на одну из них выскочил заяц, прижал длинные уши, припал к земле. Бока его тяжело вздымались. Леся чувствовала, как дрожит это маленькое худое тельце. Когда на поляну осторожно и медленно вышла оранжевая лисица, заяц понял, что обречен. Он взбрыкнул сильными лапами, комья земли полетели в стороны, но поздно. Одним грациозным прыжком лиса оказалась рядом и впилась в мягкую шею. Мгновение борьбы, и заячье тельце обвисло в ее зубах.

Леся смотрела, как капает на траву кровь, как лисица подхватывает мертвую тушку поудобнее и скрывается в зарослях, и не чувствовала жалости. Затейливые жизни леса не нуждались ни в чьем одобрении. Они просто были. И делали это хорошо. Лучше, чем Леся — что-либо в своей жизни.

Она так и не сумела восстановить непрерывную линию, которая бы нарисовала ее портрет. Но стойкое ощущение собственной незначимости, провальности всех начинаний, оставляла на языке явственный привкус железа.

Олеся не помнила, к чему стремилась, но точно знала, что стремление это осталось без результата. А значит, нет особой важности в памяти, ускользнувшей от нее. И жалеть об этом не стоит. И думать не стоит. Особенно когда под тобой плывет бесконечный лес, а воздух, податливый и плотный, нежно обнимает тебя, как давно уже никто не обнимал.

— Все спит? — прорвался через завесу сна чей-то дребезжащий голос.

Леся почувствовала, как натянулось полотно неба, как зазвенели нити, удерживающие тело на лету.

— Все спит и спит, сколько ж можно? — Голос негодовал.

Чья-то рука схватила Олесю и принялась трясти. Лес всколыхнулся, зашумел в ответ. Секунда — и Олеся поняла, что падает. Она бы закричала, но подавилась воздухом, потерявшим былую плотность и теплоту. Ее снова оставили без поддержки. Снова оставили одну. Она вновь доверилась кому-то, чтобы упасть и долго потом лелеять сколы. Так уже было. Леся летела вниз и не хотела вспоминать. А вот разбиться и закончить все это — да. Этого она определенно желала.

За мгновение до того, как первые макушки высоких сосен впились бы в нее, безмолвно падающую, чья-то рука тряхнула ее особенно сильно. И все закончилось.

Она наконец смогла закричать. Крик вырвался из горла — сухого, будто обожженного, — и прозвучал жалобным хрипом. Олеся рывком села на кровати, озираясь.

Леса не было. Была все та же маленькая комнатка с деревянными стенами. И окно, за которым занимался рассвет. Через приоткрытые ставни в комнату лился упоительно сладкий, холодный дух просыпающейся земли.

В темноте сложно было различить того, кто стоял рядом с кроватью. Но цепкая старческая рука была смутно знакомой. А голос и того больше.

— Проснулась наконец? — спросила старуха, отпуская Лесино плечо. — Сильна ты спать!

«Глаша!» — поняла Олеся и тут же все вспомнила.

Как лежала на этой кровати, делая вид, что спит. Как напряженно прислушивалась к злому шепоту за окном. Как Аксинья назвала старуху с противным дребезжащим голосом сестрой, а после и по имени. И что говорили они странные слова, и что слова эти были про нее, про Олесю.

— То вопит, то каменеет… Припадочная, что ли? — спросила Глаша и присела на край кровати.

Леся ожидала почуять от нее тяжелый запах старого тела и мысленно сжалась, чтобы не выдать отвращения. Но старуха пахла сухими травами и чем-то, похожим на дух сырой земли. Она была старше Аксиньи. Чуть сгорбленная, с седыми космами, собранными в растрепанный пучок. Во тьме блестели ее глаза — два темных колодца. Но Олеся точно знала: при свете дня они серые, словно озерная вода.

— Гляди-ка, пробудилась, гостья наша! — Вскинула руки, с издевкой покачала головой. — Что снилось сладкого?

Леся хотела промолчать. Она и не думала рассказывать злобной старухе о плотном воздухе, о лесе, который раскинулся под ней, как добрый пес, не страшась оголить брюхо. Показать свое величие и жестокость. Заячью кровь, капающую на зеленую траву поляны.

— Я видела лес. — Губы сами растянулись в блаженной улыбке. — Большой и сильный. Он лежал подо мной, а я летела над ним. Это был хороший сон.

И пока онемевший, будто чужой рот выговаривал слова, Леся отстраненно наблюдала за старухой. Как та отпрянула, как скрипнула под ее весом кровать, как судорожно сжалась старческая ладонь, сминая покрывало. И как глаза сверкнули во тьме комнаты, будто отражение луны в спящем озере.

— Хороший, говоришь? — проскрипела Глаша. — Ну хороший, так еще посмотри…

И потянулась к Лесе.

— Нет! — дернулась та, не разбирая от страха и темноты, где стена, а где край постели. — Не смейте! Не трогайте!

Но старуха уже прижала к ее лбу горячую шершавую ладонь и принялась шептать:

— Спи, девка! Хороший сон грех не досмотреть.

Демьян.

Сколько времени нужно, чтобы весть облетела лес от одного конца до другого? Сколько птиц успели пропеть песню о его возвращении? Сколько раз листва прошептала на ветру его имя? Узнал ли шатун-медведь? А старый лось — одинокий, седой, с отломанным правым рогом, — он-то знает уже? Или волчья стая, обиженная на него, оскорбленная внезапным бегством, худшим предательством на их волчий лад? Успели ли они провыть о нем песню новой луне?

Демьян отгонял мысли, как назойливую мошкару. Они отвлекали его от главного, они мешали сосредоточиться. До озера и так было идти два полных дня и еще половинку ночи, а если не смотреть по сторонам да под ноги, то и вовсе можно не дойти. Наступить в болотную лужу, одну из тех, которые все чаще встречались в местах, что годами оставались сухими и твердыми, такими, как должно лесу.

— Гнилая ты кровь! — шипел Демьян, перепрыгивая очередной болотный овражек, скользя по его краю. — И род твой гнилой!

Болото равнодушно смотрело на него в ответ. Было ли дело ему до проклятий какого-то человечишки?

«Я — Хозяин твой! — захотелось крикнуть Демьяну. — И земли, которую ты пожираешь, и леса, что гниет из-за тебя! Я — Хозяин всего, что только можно увидеть здесь, потрогать и почувствовать. Все, что рождается здесь и подыхает, все это мое. Я — Батюшка. Новый Батюшка!»

Но слова вязли на языке. Произнеси их хоть раз, и не будет пути обратно.

— Да пошло все… — только и буркнул Дема, отворачиваясь от болота.

Гниль появилась за год до смерти Батюшки. Теперь-то Демьян знал, как долго и мучительно тот угасал. Как тряслись его руки, как подкашивались ноги. Как по крупице терял он память и рассудок. Как себя терял он, проигрывая в битве со старостью и болезнью.

— Вы хоть врачу его показали? — мрачно спросил Дема, сидя за общим столом.

Аксинья тогда подняла на него тяжелый взгляд. Она сама изменилась до неузнаваемости. Похудела так, что ввалившиеся щеки облепили кости скул — хоть бумагу режь. Руки-ветви безвольно лежали перед ней, будто она не имела над ними власти. Платье висело на высушенном теле мешком. Только взгляд оставался почти таким же, как раньше. Злую хищную птицу ни с чем не перепутать.

— Глупость не трепи, — выплюнула она, как тухлую кость, мало что губы не вытерла от отвращения. — Если я ему не помогла, то врачишка какой-нибудь из города помог бы?

Демьян попытался выдержать ее взгляд, но не смог. Опустил глаза, вцепился в катышек на скатерти. Помолчал.

— Батюшку нашего озеро выпило, — пробормотала Глаша, жамкая тонкими губами. — А лес не сберег…

— Молчи! — Окрик зазвенел в стеклах окон, Аксинья с силой отодвинула стул, встала. — Чтоб не слышала я больше этого! Время его пришло… Время пришло — он ушел. Закон жизни.

И выскочила из комнаты, прямая и цельная, ни единой трещинки.

— Альцгеймер у него был! — бросил ей в спину Демьян, но она не повернулась. — Старческое слабоумие, мать вашу… — Он опустил голову на сложенные ладони и закрыл глаза.

Выть хотелось отчаянно. Запах дома, лесной и теплый, бил в нос, рождая такую тоску, что зверь в Демьяне метался, как угодивший в капкан. Того и гляди бросится на прутья и рассечет о них грудь. Лишь бы выбраться наружу.

Дема и сам не мог понять, куда его так тянет. То ли обратно в город, к ставшим ненужными лекциям и диплому, или напротив — в лес. Ухающий, скулящий, шепчущийся во тьме живым доказательством их с Демьяном родства.

— Демочка… — Слабый голос, такой созвучный с другим, с Катиным, заставил его вздрогнуть.

Он медленно поднял голову и увидел перед собой Феклу. Сестрицу свою любимую. Спасенную великим чудом. Бледная в синеву, с лихорадочным блеском в глазах, она кусала рыжую косу и тянула к Демьяну тонкие пальчики.

— Де-ема-а-а… — позвала она еще раз и пошатнулась.

Они встретились взглядами. И целый миг Демьяну казалось, что сестра пришла в себя. Что она видит его, что понимает, кто он, а зло, терзающее ее тело и дух, отступило. Сдалось. Но миг прошел, ниточка, протянувшаяся было между ними, лопнула, и Фекла отвела глаза. Теперь она смотрела куда-то в сторону, через плечо брата, в темноту угла.

Демьян оглянулся, зная, что не увидит ничего особенного. Но Фекла затряслась, выронила из зубов кисточку косы, сделала робкий шажок назад и начала плакать. Первой к ней подскочила Стешка, схватила сестру за руку, притянула к себе, запричитала, раскачиваясь:

— Ну-ну, милая, ну… Тш-ш-ш… Дурное в окошко, сладкое в лукошко, да? Дитятко мое… Тш-ш-ш…

Фекла забилась в ее руках, но почти сразу обмякла, силы вытекли из нее, оставив полой. Совершенно пустой. Когда к застывшим сестрам приковыляла тетка Глаша, Демьян отвернулся. Невыносимо было смотреть на то, как потерянно озирается Фекла, а ниточка слюны тянется от полных губ к мягкому подбородку, пока Стеша не вытирает ее уверенным взмахом платка.

Так и сидел в молчании за столом, пока женщины не вышли из комнаты. Только тогда Демьян позволил себе пошевелиться, кинуть взгляд на брата. За шесть лет, что он не видел Лежку, из тихого мальчугана тот вырос в тонкого, будто тростинка, юношу с длинными темно-русыми волосами. Но глаза остались те же, точь-в-точь такие же, прозрачные, чуть серые, смотрящие на мир откуда-то издали. С другой стороны. Тревожные это были глаза.

— Ты как вообще? — спросил Демьян, чувствуя, каким деревянным делает его глупая неловкость.

— Ничего, держусь, — еле слышно ответил Олег, помолчал и добавил: — Папу только… жалко.

Он единственный называл Батюшку так. Не отцом даже — папой. Прямо как Катерина, прочитавшая телеграмму. Демьян подавил смешок.

— Такая жизнь, что теперь… Прорвемся. — Слова поддержки давались нелегко, он никогда не умел сочувствовать общему горю.

Лежка кивнул, только волосы закачались.

— Я спрошу?

— Спрашивай. — Ничего хорошего Дема не ожидал.

— Ты теперь будешь Хозяином?

Лежка всегда умел задавать вопросы в лоб. Все в его мире было легко и просто. Там можно было произнести, вместить в слова и просто выговорить, как ни в чем не бывало, любую боль. Демьян открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сумел найти ответа.

— Прости, — поспешно проговорил Лежка. — Не время сейчас… Папа ведь… Папа…

Папа лежал сейчас на абсолютно круглой, будто циркулем очерченной поляне. Место силы. Место суда и просьб. Место вопросов, а иногда и ответов. Лобное место. Туда несли новорожденных и родившихся мертвыми. Туда Демьян на своих руках отнес Поляшу… Полечку… Пелагею. Воя и рыча, как зверь, плача, как ребенок. Но об этом нельзя вспоминать.

Туда отнесли и Батюшку. Чтобы лес принял его, простил и забрал, отдав все почести, причитающиеся Хозяину.

— Чтоб тебя волки драли семь дней и семь ночей, — прошептал Демьян, но тут же понял, что злобы больше нет.

Простит ли лес потерявшего силу, разум и жизнь Хозяина, это еще вопрос. Но сам Демьян его простил. Хотя, казалось, никогда такому не случиться.

— Шел бы ты спать, — пробурчал он, вставая на затекшие от долгого сидения ноги.

Олег тут же вскочил, подбираясь. Точно так они вскакивали, когда из-за стола поднимался Батюшка. Демьяна передернуло. Но он промолчал.

Правила леса Олег впитал с молоком матери. Двадцать лет прожил он под опекой сумасшедших теток и Батюшки. А теперь его мир покачнулся. Есть ли право рушить слабую башенку надежд, которые мальчик возлагал на него — нового Хозяина? Как объяснить брату, что Демьян лучше бы голым сел в улей, чем занял место отца во главе стола? Да и стоит ли? Если все и так предрешено.

Не чувствуя его смятения, Лежка шагнул вперед и наклонил голову.

— Благослови на сон.

И Демьян не смог отказать. Движением, изученным до ломоты в зубах, он положил ладонь на голову брата, замер, но губы сами проговорили нужные слова:

— Спи, дитя, лес укроет.

Олег шмыгнул носом, не поднимая лица, вытер его рукавом, кивнул и вышел из комнаты. А Демьян остался. Из этого капкана ему было не выбраться.

А теперь он шел через лес, бушующий недовольством, скрывающий свой страх перед гнилью, и сам боялся. Зверя, что затих внутри. Зверя, что рыщет кругом. А главное, зверя спящего — озера, бескрайнего и глубокого, дремлющего, а может и мертвого, кто его разберет.

Когда-то очень давно Батюшка сумел растолкать его, сумел показать свою силу, сумел объяснить, что не озерный он Хозяин — лесной, и не будет беды, если озеро поспит еще немного. Может, лет сто или двести. Что ему эти лета? Что ему эти зимы? Спи себе, Великое, спи. Не нужна нам твоя мудрость, и память, спящая в тебе, нам тоже не нужна. Но Батюшки больше нет, а вместе с ним канули в небытие те договоры, что успел он заключить с этой землей за свой человечий век.

— Озеро еще спит, но неспокойно, Дема, — горячо шептала Аксинья, собирая его в дорогу. — А лес засыпает… Ему бы буйствовать, цвести, петь… А он уходит в гниль да дрему.

— А я что могу? — Демьян потянул лямку холщовой сумки и вспомнил, как ослепительно больно режет она плечи спустя час ходьбы.

— Ты все можешь! — Серые глаза сверкнули сталью. — Ты мой сын, ты его сын. Ты теперь как он. Только ты всегда был его лучше, Демочка… — И так по-бабьи всхлипнула, что Демьян почти поверил.

— Кажется, не в наших правилах вспоминать, кто из нас чей, а? — вкладывая весь яд, который был в нем, спросил Демьян. — Ты всем Матушка, он всем Батюшка… был. Так чего ж ты мелешь, баба? — И осклабился, как хорек, самому противно стало.

Аксинья тут же выпрямилась, шагнула к нему и сухой ладонью шлепнула по щеке.

— Постыдился бы… — Качнула головой, медная коса с серебряными нитями седины всколыхнулась в такт. — Не я наши правила писала. И даже не он. Лес их нам в дар протянул, принял нас. Мы по ним жили, по ним и умрем. Но я всегда помнила, что ты мой.

Демьян на мгновение зажмурился, чтобы не видеть стоящую перед ним мать. В ее присутствии он мгновенно забывал, что больше не тот голоногий мальчишка с хвоинками в волосах, которым был раньше. Но пока Дема трясся в вонючем автобусе по дороге сюда, успел поклясться сам себе, что старая ведьма больше не будет иметь над ним власти. Пора было исполнить клятву.

— Всегда помнила, говоришь? — спросил он и посмотрел ей прямо в глаза. — А когда волкам меня отдала? Когда секла до кровавых пузырей? Когда Полю… — И все-таки сбился, зашелся кашлем.

Пока утирал слезы, проталкивал воздух в грудь, Аксинья успела выйти из комнаты. Только собранный мешок остался в центре комнаты.

— Сука, — просипел Дема в темный провал двери.

Но ему никто не ответил.

Так и шел он по лесу, все дальше забираясь в чащу, да чуть слышно костерил глупую бабу, злобную ведьму, мерзкую тварь, мать свою по крови, Аксинью. Только ничего это не меняло. Он мог хоть выпью кричать на весь лес о своей ненависти, а она все-таки взяла свое.

Позвала, и он вернулся. Приказала, и он послушался. Даже когда лес зашумел, предупреждая нового Хозяина о чужаке, Демьян покорно пошел на запах, припадая к земле, пока не наткнулся на полуголую, полумертвую девицу.

И откуда только берутся они, хворые да безумные? Этот вопрос мучил их с Феклой все короткое, но такое вольное, такое счастливое детство.

Почему Батюшка порой замирал на полуслове, бросал все и спешил в лес? А возвращался уже не один. С девушкой или пареньком. Худенькие, хворые, как долго они спали потом! Как жадно следил за их сном Дема! Они даже пахли иначе, он и тогда мог различить в запахе леса чужие нотки. Как невыносимо было мучиться догадками. Куда уводят их, когда они наконец просыпаются? Почему они идут, спотыкаясь на каждой кочке, безумно улыбаясь в ответ на чуть слышный шепот-наговор?

Ответы стали камушками на весах решения сбежать. Но теперь Демьян сам, не раздумывая ни мгновения, подхватил безвольное девичье тело и потащил к дому. Отдал Глаше, не глядя той в глаза, и ушел так быстро, как смог.

Чтобы не слышать одобрительных слов Аксиньи, чтобы не отвечать на робкие поздравления Лежки, чтобы Стеша не успела сказать ему что-то жалостливое, а главное, чтобы Фекла не вышла на ступени крыльца, говоря сама с собою. Больше всего Демьян боялся разглядеть в ее неровной поступи тех, уходящих вслед за Батюшкой в лес, чтобы никогда не вернуться.

До озера было еще идти и идти по густой враждебной чаще, но Дема уже чуял его. Этот тяжелый запах стоячей воды, эту прелую траву, эти камыши, грубым ремнем охватившие берег. Этот лягушачий хор на мелководье. Когда ни приди, обязательно услышишь их песню. Демьян ненавидел лягушек, Демьян ненавидел камыши, ненавидел запах большой воды. Ненавидел озеро. Ненавидел того, кто спит на его дне. Но все равно шел к нему на поклон.

Под ногами теперь беспрестанно хлюпало. Сухих кочек становилось все меньше, под слоем мха скрывались вода и гниль — жижа болота, которое тянуло свои склизкие лапы дальше и дальше. Прочь от озера, в лес, где не было ему места и права быть.

Ноги Демьян промочил еще на рассвете, когда в полутьме выдвинулся вперед, окончательно промерзший за бесконечную ночь. Он кутался в тонкое стеганое покрывало, которое Стешка все-таки сунула ему в мешок, хотя не должна была.

«Хозяин не убоится ночи в лесу. Сама земля согреет тело, не позволит холоду одолеть дух», — так учила его Аксинья, отправляя в лес еще пацаненком, худым и испуганным.

Он дважды чуть не умер — метался в лихорадке, мучился от жара и удушья, а она лишь качала головой. Разочарованная им, как всегда. Батюшка хмурил брови, но не перечил своей первой, главной своей жене.

— Гарем, мать вашу, — прошипел Дема, натягивая покрывало.

Он бы и хотел не думать об отце. Закрыть глаза и не видеть его седую голову, восковое лицо, рубаху, не скрывающую костей, обтянутых кожей. На деревянных носилках они с Лежкой несли его мертвого через лес, а Батюшка высился над ними, грозный, как обычно, суровый даже, но какой-то маленький, высохший, а потому не казавшийся настоящим. Словно кукла. Жалкий муляж.

Ведь не мог человек, одним прикосновением умеющий остановить сердце зверя, стать таким — безвольным стариком, умершим от дряхлости и бессилия в собственной моче? Просто не имел права стать безумцем с трясущимися руками. А потому лесу в тот день Демьян отдал не отца, а незнакомца.

Ему было и правда жаль старика, которого они осторожно опустили на траву круглой поляны. Но признать в нем отца, а тем более Батюшку, Дема так и не смог. Прикоснулся губами к холодному лбу, как было принято, помолчал, вслушиваясь в сдавленные рыдания Глаши, и зашагал обратно к дому.

Ни единой струнки в душе его не зазвенело. А тут, гляди-ка, стоило только зайти в лес, как образ отца начал мерещиться в каждой тени. Сколько раз Хозяин шел по этим тропам к большой воде? Сколько ночей мерз на еловых ветках? Брал ли он с собой запретное покрывало? Говорил ли с ночными птицами, кивал ли старому лосю? Что рассказывал ему никогда не засыпающий лес? Какие соки струились в стволах деревьев под чуткой его ладонью?

Мысль, что отец никогда не ответит ему, доставляла Демьяну странную тянущую боль в груди. Он давно не испытывал ничего, кроме тихо рокочущей злобы, и новые чувства казались теперь невыносимыми. Демьян долго ворочался, то уходя в беспокойную дрему, то вскакивая от ощущения, что кто-то смотрит на него немигающим взглядом.

— Конечно, смотрит, хорек ты глупый… Ты же в лесу. И что? — успокаивал он себя, но легче не становилось.

Казалось, отец стоит в тени зарослей, гладит бороду желтоватой мертвой рукой и смотрит на сына, как обычно смотрела мать. Мол, что ж ты, Дема, нас подвел? Что ж ты, мальчик наш, получился таким никчемным? Почему лес пугает тебя так сильно, что ты не смог встать с Батюшкой плечом к плечу? Почему сбежал, сын? Почему струсил?

Слишком много вопросов для одной ночи в холодном лесу, решил Дема. Поднялся с еловой постели и тут же угодил в глубокую болотную яму.

Демьян мог бы поклясться, что, устраиваясь на ночлег, этой ямы он не заметил. А значит, ее не было. А значит, Аксинья не соврала. Лес, оставшийся без Хозяина, засыпал. Но свято место пусто не бывает. На смену ему проснулась вода. И тот, кто ею правит.

Стоило поспешить.

До сумерек Дема прошагал, не останавливаясь на отдых. В животе тоскливо ныло от голода, он нащупал в сумке запрещенный кусок хлеба — очередную тайную весточку сестры — и ухмыльнулся.

«Лес прокормит Хозяина, — вдалбливала в его вихрастую голову мать, отправляя сына в чащобу без единой крошки. — Птица, ягода, корешок. Хозяин должен знать, что предлагает в дар ему лес и брать это, как присущее по праву».

Своего первого зайца Дема поймал в девять лет. Подыхая от голода, на пятый день скитаний, отравившись ягодами еще в первый. Заяц дергался в силках, смотрел на Демьяна налитым кровью глазом и никак не мог окончательно задохнуться в слабых мальчишеских узлах.

— Если я тебя отпущу, то помру, — долго объяснял ему Дема, склонившись к силкам. — Понимаешь, я сдохну… А мне нельзя… Никак нельзя.

Нельзя, потому что обещал Фекле вернуться — она плакала, стоя на самой кромке леса, когда провожала брата в путь. Слезы горошинами текли по ее щекам. А она не замечала их, и те падали вниз с острого подбородка прямо на платье — легонькое, голубое, с неровно отрезанным подолом. Почему-то его Дема запомнил лучше остального. А еще Полю. Она держала девочку за плечо, не давая побежать следом. И только шептала что-то, чуть шевеля губами. Каждый раз, когда Демьян оборачивался на них, то ловил ее строгий печальный взгляд и чувствовал, как страх уходит.

Аксинья его не провожала. Никогда.

В тот день зайца Дема все-таки задушил. Ободрал шкурку, выпотрошил, подвесил над костром. Но заснул. Мясо пересохло — жесткое, несоленое. Забилось между зубами. От него Дему вывернуло в кустах. Только зря загубил животинку.

С тех пор много листьев опало, чтобы сгнить и дать силы новой листве. Но тот заячий взгляд, налитый кровью и страхом, Демьян помнил так же отчетливо, как глаза провожавшей его Пелагеи.

— Не смей! — прикрикнул он на себя.

Стоило оживить в памяти фарфор ее тонкой кожи, русые с рыжинкой волосы в мягких волнах, глаза, отдающие зеленцой, как все внутри скручивалось от боли.

Было время, когда он все пытался подсчитать, на сколько лет Полина младше своих сестер. Тетка Глаша всегда казалась Демьяну древней старухой. Родившая троих, раз в три года, как по часам, она отдала им силы и всю свою красоту. Аксинья же, средняя сестра, была вне времени. Правила жизни не трогали ее, не касались даже слабым отголоском. Только Полечка, последняя из трех отцовых жен, и была самой жизнью. Полной света, падающего через густую листву, звонкой росы на заревом поле, сладкой земляники и студеной ночи, когда звезды опускаются на плечи любому, вышедшему глотнуть мороза.

Как можно было сравнивать сестер? Как можно было выставить единым списком года рождений, если это не имело никакого смысла? Не описывало ничего из тысяч вещей, которыми они были?

Ребенком Демьян думал, что Батюшка, должно быть, очень хороший человек, если три жены отдают ему всю любовь, что в них есть. Перед самым побегом Дема ненавидел отца за каждый вдох и выдох, за каждый день, который тот проживает в мире, где нет больше Поли. В странном их быте на краю леса не было места той любви, которая пожирала Демьяна подобно смертельной хвори. А значит, ни одну из своих жен Батюшка не заслужил. Может, только Аксинью, в наказание за грехи.

Но, подходя к озеру, хлюпая ногами в болотной жиже, Дема осознал наконец — этот мир так далек от реальности, что его нельзя мерить человечьими рамками. Хозяин взял своих женщин по праву сильного, как брал эти земли. В тот самый миг, когда они перешагнули порог дома, правда человеческая в них сменилась правдой лесной. И смешно рассчитывать, что правила людей поимеют тут хоть какой-нибудь вес.

— Вот и ты, Великое, — проговорил Демьян, подходя к берегу. — Это я пришел. Хозяин леса.

Камыши приветственно качнулись ему в ответ. Стая серых уток с шумом поднялась в воздух, ветер разнес их запах — мокрое перо, рыбий дух. Дема осел на мокрую землю, рыжую от песка, тяжело качнулась в нем дурнота предчувствия, но отступать было поздно.

— Спи, Великое, — попросил он. — Спи, нечего нам делить.

За мгновение до того, как его ладони опустились в озеро, из подтопленных зарослей бесшумно взлетела черная лебедица. Но этого Демьян не видел: глаза ему заволокла мутная, тяжелая вода.

Олеся.

Лесе снилось, как она идет по колено в траве, настолько густой, что не видно ног. Только ступни прикасаются к рыхлой влажной земле где-то внизу. Трава была мягкой и зеленой, без противного налета городской пыли, без желтых пятен, выгоревших на солнце. Если бы Леся не чувствовала, как колышутся от ее движений стебельки, то траву эту легко можно было бы принять за зеленоватую волну спокойной, большой воды.

«Надо же, как интересно», — думала Олеся, проводя ладонью по травяным головам, а те склонялись перед ней в приветственном поклоне.

Она лукавила. И трава эта, и высокое небо над головой не вызывали в Лесе особенного интереса. Не было ни любопытства, ни страха. Она не могла вспомнить, куда идет, но точно знала, что идти нужно. Обязательно. Просто шагать вперед, вдыхая аромат теплой травы.

Когда ветер принес ей отголосок девичьего смеха, словно серебряные колокольчики нежным переливом раззвенелись впереди, Олеся ускорила шаг. Она не любила опаздывать. Ей казалось, что в тот самый момент, когда она только движется навстречу чему-то важному, это важное уже свершается. Без нее.

Олеся смутно помнила, как часто она приходила намного раньше, чем следовало, в самые разные места. И томилась ожиданием, и злилась то ли на себя, то ли на того, кто только шел к ней. Но память это утратила всякую нужность.

Так ли важно, снится ли ей этот лес, а может, Леся правда идет по нему, ощущая босыми ногами упругую силу земли? Так ли важно, что случалось с ней когда-то давно, когда-то раньше? Так ли важно это «раньше», если у нее теперь есть сейчас? Эта трава, эта лазурь неба, этот смех впереди.

Проход между высокими деревьями, по которому шагала Леся, становился все уже. Трава редела, ее сменяли колючий кустарник и прохладный мох на боках серых камней. Леся обходила их стороной, зябко ежилась. От лазурного неба ее отделяли перепутанные кроны деревьев. Может быть, там, высоко, солнце продолжало полуденно светить, но в чаще леса его сила меркла, запутавшись среди ветвей и коряг.

Смех раздался чуть ближе, эхо подхватило его, множа тысячью голосов, и Леся поспешила следом. Она шла, не видя ничего перед собой, то срываясь на бег, то оскальзываясь на болотных кочках. Голые ноги испачкались в грязи, глубокая царапина от острой ветки налилась кровью, очерчивая линию от щиколотки до бедра, но Леся не чувствовала боли. Каждый раз, когда смех звенел впереди, она рвалась к нему, моля чуть слышно, чтобы тот не исчез, чтобы довел туда, куда так отчаянно тянет ее через чащобы.

Что-то важное скрывалось в этом лесу. Олеся ловила на себе напряженные взгляды, слышала отголоски шепота. Но никто не спешил выходить на тропу, один лишь смех вел ее вперед. Когда деревья внезапно и резко расступились, Олеся обхватила серый ствол осины и спряталась за ним, всем телом прижалась к коре.

Ровные края поляны очерчивал жесткий кустарник, деревья высились чуть в отдалении, будто боялись приблизиться. И Леся разделяла их страх. Что-то пугающее было сокрыто здесь.

«Я сплю, я сплю, — твердила она. — Это сон!»

По ногам пробежал холодок влажной земли. Над ухом деловито жужжал круглобокий шмель. Полуденный дух леса был спокойным и плотным. Пахло теплой травой и мхом. Деревья шумели на ветру. Все это никак не походило на сон, но когда на поляну выбежала девушка в невесомом платьице до самой земли, Леся облегченно выдохнула. Ну, конечно же это сон.

Девушка светилась изнутри, она будто вся состояла из света. Длинные волосы, заплетенные в свободные косы, развевались, когда она принялась кружиться, оглядываясь в поисках кого-то по сторонам.

Между деревьями снова зазвенел смех. Олеся вздрогнула, но отвести глаз от девушки не сумела. Та опустилась к земле, прижала к ней ладони, только платье светлым шатром раскинулась вокруг. Смех стал громче. Девушка подняла голову, тонкие черты ее лица лучились радостью.

На одно мгновение Лесе показалось, что это зверь смотрит на нее. И взгляд прозрачных серых глаз заставил ее отшатнуться, скользнуть за деревья, прижав ладонь к груди, чтобы сердце не выскочило наружу.

— Пусть сон. Пусть это сон, пожалуйста! — шептала она, не зная, у кого просит милости.

Смех раздался очень близко. Тонкий, совсем детский, переливчатый, томный, высокий и низкий. И когда смеющиеся вышли из-за деревьев, каждая со своей стороны — шесть девушек в таких же светлых платьях, с такими же косами, как и у той, ожидающей их на поляне, — Олеся уже не помнила себя от страха.

Они прошли так близко, что холод, растекающийся от них по траве и мху, настиг Лесю прежде, чем со всей ясностью поняла: часть леса, живая, но мертвая, — вот кем были смеющиеся.

— Сестрицы! — радостно воскликнула одна из них.

— Сестры мои! — запричитала другая.

— Вот и свиделись… — выдохнула третья, прижимая к себе ту, что пришла первой.

Не чуя себя от страха, Леся попятилась, припала к стволу. Девушки стояли в самом центре, чуть раскачиваясь в объятиях, держась за руки, ласково проводя ладонями по волосам сестер. Самая старшая из них, чьи русые волосы отдавали благородной медью, присела рядом с маленькой девочкой, прижала ее к себе и принялась горячо шептать ей на ухо. Зазвенели колокольчики смеха, понеслись по лесу, гонимые ветром.

— Ну тебя, Милка, весь лес взбеленишь! — Самая темненькая из них нахмурилась, поправила ворот белоснежного платья. — И ты, Поляша, угомонись, некогда нам, время течет…

Названная Поляшей поднялась, потянулась к ней рукой.

— Твоя правда, Дарена, берись скорее…

Та схватилась за протянутую ладонь своей, а второй взяла за ручку Милку, и девочка вмиг потеряла ребяческий вид. Гомон, воцарившийся было на поляне, стих. Никто больше не смеялся, никто не хватал подруг за тонкие запястья, не притягивал к себе. Свет падал на их бледные лица, заострял черты.

Ровный круг поляны теперь повторялся в ровном круге девичьих тел. Ладони сжимали ладони. Дыхание вторило дыханию.

— Здравствуй, лес, — пропела названная Поляшей. — Время твое проходит, Хозяин твой гниет в земле. Засыпай, лес, засыпай…

— Тише, лес, — подхватила Дарена. — Тише, нет в тебе силы, нет в тебе страха. Засыпаешь ты, засыпает жизнь… Тише.

— Спи, — чуть слышно шепнула пришедшая сюда первой. — Спи.

Они плавно склонились над землей и, не разжимая ладоней, заскользили по кругу. Их движения, легкие, как взмах крыла самой маленькой птички, убаюкивали Олесю. По телу разлилось тепло, ноги потяжелели, веки начали опускаться, и Леся погрузилась в беспросветную тьму.

«Это сон, — попыталась напомнить она себе. — Нельзя уснуть во сне».

— Тише-тише, спи, лес, ты так много трудился, так долго жил… Никто не станет больше лишать тебя силы. Хозяин ушел, ты можешь отдохнуть… — прошептали совсем близко.

Леся рванулась в сторону, под ноги попала сухая коряга. Шепот оборвался криком. Когда Леся сумела наконец подняться с земли, на поляне никого не осталось. Сестры исчезли, испарились, они вспорхнули, подобно птицам, оборвав свой сонный пленительный наговор.

Поляна больше не казалась опасной. Прогалина, лишенная деревьев. Ни страха в ней, ни силы. Там, где мгновение назад еще кружились светлые фигуры, не осталось ни следа. Ни примятой травы, ни сорванных цветков. Только перо, похожее на лоскуток легкой ткани, белело на зеленом полотне.

Леся потянулась к перышку, но пальцы схватили лишь пустоту. Внезапный порыв ветра поднял его в воздух, и оно понеслось вверх, выше деревьев, а может, и выше неба. Олеся проводила его взглядом, глаза слезились от лучей полуденного солнца. Ей почудилось, что это белая лебедица растворяется в лазурной синеве.

Леся и сама не поняла, как проснулась. Просто горячий воздух леса сменился прохладой чистой простыни, а высокое небо — деревянным потолком. Тело наполнилось пружинистой силой. Леся откинула покрывало, опустила ноги на пол, и внезапная боль обожгла ее раскаленным железом.

Длинная, с подсохшей кровью царапина тянулась от щиколотки к бедру.

Волчья яма

Демьян.

Демьян не умел плавать. Об этом он с кривой ухмылкой сообщил в институте, когда ему предложили выбрать занятия для физподготовки.

— Бегать могу, атлетика вся эта ваша… Тоже могу. А бассейн — нет, спасибо.

Пришлось соврать про детскую травму и стойкую боязнь воды. Соврать, конечно, наполовину. В истории про старый пруд и мальчишек, его туда столкнувших, правды было столько же, сколько и вымысла.

Вместо пруда — спящее озеро. Вместо мальчишек — волчья стая, решившая попробовать его «на слабо». В воду Дема прыгнул, куда деваться? И тут же начал тонуть. Просто шел на дно, сколько бы ни барахтал руками, ни бился, силясь всплыть. Но страшно было не это. Подумаешь, дышать нечем. Подумаешь, уши заливает водой. Мелочи. Жутким было иное. То, что Дема так и не сумел облечь в слова. Но стоило оказаться под водой, как его потянуло вниз. Ко дну. Словно что-то большое и сильное звало — ни поспорить с ним, ни побороться. Из озера вытащил старый друг — Рваное Ухо, как звал его Дема в своем человечьем желании давать имена всему, что дорого. Вытащил на берег, беззлобно кусаясь, отряхнулся, посмотрел на дрожащего Дему и зашелся кашляющим лаем — обсмеял дурака.

Но в этот раз на помощь бросаться было некому. Что стало за шесть лет с Рваным Ухом и остальными — блохастыми, серыми, воняющими псиной, но родными членами стаи, — Дема старался не думать. Шесть голодных зим, шесть изматывающих лет… За это время волчья свора сменяется от старого вожака до слепых кутят. Нет больше Рваного Уха. И точка.

Но зубы, схватившиеся за край рубашки, мышцы, играющие под жестким мехом, пока волк тащил Демьяна наверх, тут же вспомнились, стоило воде сомкнуться над головой. Как он попал на глубину, Дема так и не понял. Только потянулся, чтобы дотронуться до воды, опустить в нее ладони, послушать, спокоен ли сон, а вода сама пришла к нему, утащила, нахлынула, завертела. Вот тебе и Великое Озеро — спящее, мертвое даже. Вот тебе и Хозяин леса.

«Мокрый сморчок ты», — металось в голове Демьяна, пока тот рвался из цепких лап подводного течения.

Ничего не получалось: вода залила уши, в голове шумело, легкие рвались надвое от невозможности вдохнуть.

«Я сейчас утону», — совершенно спокойно понял Дема, опуская онемевшие руки.

Одежда стала тяжелой, все тело охватило отстраненное предчувствие смерти. Где-то очень высоко светило солнце, но через толщу воды Дема не мог дотянуться до его тепла, не мог забрать силу деревьев, не мог помочь себе ни единым из способов, которые не хотел, да перенял у отца.

Демьян рванулся еще раз, из чистой злости.

«Лучше бы плавать научился», — равнодушно подумал он, и озерное дно, рыхлое от тины и сна, приняло его в свои объятия.

Олеся.

Засохшая царапина тянулась от щиколотки к бедру. Леся потерла глаза, посмотрела снова. Царапина продолжала быть. Леся потянулась, отдернула с окна занавеску, чтобы свет прогнал морок. Но царапина — бурая, грязноватая по краям, — оставалась царапиной.

— Да быть не может, — пробормотала Олеся.

Ей было даже смешно от нереальности происходящего. Просто невозможно сидеть здесь, на этой скрипучей кровати, и смотреть, как царапина из сна пересекает кожу, настоящую, чуть влажную от холодного пота. То ли сновидение было таким изматывающим, то ли это прогулка по лесу так ее утомила. Теперь Леся не была уверена ни в чем.

Потому осторожно приподнялась, подошла к двери, толкнула ее легонько и даже охнула от облегчения. Не заперто. Легкий скрип рассохшегося дерева и черный провал коридора — иди себе, девица, куда ноги поведут.

Ноги повели прочь из дома. Она скользнула мимо двух запертых тяжелых дверей и выбралась наружу. Стоял жаркий полдень. Леся попыталась вспомнить, какое сегодня число. Перед глазами тут же всплыл разлинованный разворот школьного дневника. Пальцы сами потянулись дотронуться до верхнего столбца — понедельник, вторник ниже, среда совсем внизу, и на следующей странице уже четверг, пятница, а там и последний квадратик — суббота. А воскресенье — неловкий взмах в сторону. Автоматизм движения подсчета. Сколько бы лет ни прошло с твоего последнего дневника, ты все равно считаешь дни именно так.

Только Леся не помнила. Каким был этот последний дневник, а каким — первый? И были ли они вообще? Зато вспоминался запах школьной столовой — компот со сморщенными яблоками, сухая булка и ровный брусочек масла. И тефтели в томатной пасте, разведенной водой.

Можно хоть весь день простоять так, бездумно вглядываясь в лес, шелестящий за границей поляны, но выудить из кисельного омута хоть один законченный, цельный кусочек воспоминания не выйдет. Леся потопталась на крыльце и медленно спустилась вниз.

На голове уже не было повязки, волосы свободно рассыпались по плечам. Олеся пропустила локоны между пальцев, удивляясь, когда же это они успели стать такими длинными, такими густыми и русыми. Но тут же поняла, что легко могла забыть пару лет жизни, за которые любой крашеный ежик вырастает в роскошную гриву — мягкую и ласковую, словно лесной ручеек.

Леся обошла крыльцо, чуть покачнулась от слабости, но под босыми ступнями приятно пружинила мягкая земля, вытоптанная, выметенная заботливыми руками. В тени дома было прохладно, но жар солнца лился на сонную поляну, и в короткой рубашке, надетой на голое тело, Леся не зябла. Только подтягивала вниз подол, чтобы тот прикрывал колени. Она прошла немного, держась за деревянную стену, и заглянула за угол. По внутреннему дворику чинно шагал большой петух. Грозный, с массивной грудью и алым гребешком, он зорко следил за куриным мельтешением возле его лап. Стоило серенькой курочке отойти чуть дальше, чем было позволено, петух начинал волноваться, внутри у него булькало, как в закипающем чайнике, и покорная курица возвращалась на место.

Леся оценила тяжелый острый клюв ревнивой птицы и тихонечко попятилась. Но было поздно.

— Ко-о-о? — с возмущением протянул петух и расправил крылья.

Ноги тут же онемели от страха.

Теперь огненная птица стала еще опаснее и злее. Распушив перья, петух медленно двинулся на Лесю, он клокотал и тряс красным хохолком, скрипели острые шпоры на когтистых лапах.

— Птичка, — робко попросила Леся. — Успокойся ты, а? Я сейчас уйду… Птичка!

Услышав ее голос, петух окончательно рассвирепел: он гортанно вскрикнул, задрав иссиня-черную лоснящуюся шею, и ринулся в бой. Мгновение — и его тяжелое птичье тело впечаталось бы в Лесю, повалило бы ее на землю, а острый клюв завершил бы начатое.

Леся закрыла руками лицо, вжалась в стену, но даже не попробовала убежать. Страх парализовал ее. Она слышала только, как взволнованно кудахчут курочки и как яростно клокочет петух.

— Ну-ка, пошел отсюда!

Мужской голос прорвал пелену бессилия, Леся бросилась в сторону, поскользнулась, запуталась в собственных ногах, упала и затихла в пыли, продолжая закрывать лицо.

— Пошел, говорю! Кыш! Кыш! — кричал кто-то, отгоняя петуха.

Он недовольно зашуршал крыльями, закудахтали куры, врассыпную кинулись прочь с вытоптанного дворика.

— У, холера тебя скрути! — прикрикнул им вслед хозяин.

Он приблизился, склонился над Лесей. Та сразу почувствовала его запах — сено, земля, чуть пьяная дрожжевая закваска. Именно так пахнут пекари. С их теплыми, мягкими руками. Отрывая ладони от лица, Леся ожидала увидеть добродушное круглое лицо, может, в россыпи веснушек, с рыжими бровями и прозрачными ресницами.

Но перед ней на корточках сидел небесной красоты юноша. Других слов она просто не могла подобрать. Тонкий, словно вылепленный из лунного света, сияющий изнутри, он смахнул со лба длинную темно-русую прядку и улыбнулся.

— Живая? Дурная птица, на всех бросается. Давно в суп его пора… Да Матушка не дает.

Леся судорожно сглотнула, не отрывая от него глаз.

— Ты бы встала… — осторожно предложил парень. — Тут скотина ходит к воде… Сама понимаешь.

И протянул ей ладонь. Тонкая кисть, узкое запястье, грубая ткань рукава. Фарфоровая кожа на пальцах загрубела от мозолей. От середины ладони, между большим и указательным, тянулся грубый рубец шрама, словно парень схватился за раскаленную ручку кастрюли или противня.

— Ты хлеб печешь? — невпопад спросила Леся, вдыхая исходящий от него дрожжевой запах.

Тот улыбнулся еще шире.

— Голодная, что ли? Так пойдем, я покормлю.

Ладонь оказалась теплой и мягкой. Он легко потянул Лесю к себе, помогая встать. В тонких руках скрывалась странная, почти пугающая сила.

— Меня Олегом звать, Лежкой, — представился он и повел ее через двор к низенькой постройке, откуда лился сытный запах хлеба. — А ты, стало быть, гостья наша?

— Да, — только и ответила Леся, внутренне сжимаясь от тревоги.

Если бы парень начал ее расспрашивать, если бы задал хоть один вопрос, на который внутри только беспамятье и всколыхнулось бы, она точно не сдержалась бы и зарыдала. Пока никто кроме тебя самого не знает о случившейся беде, то и беды этой для мира почти не существует. Но признание овеществит ее, мигом отыщет выемку в мироздании, куда эта самая беда встанет, как влитая, чтобы превратиться во что-то незыблемое и свершенное.

Но Олег просто шел вперед, поддерживая Лесю за локоть, и ни о чем не спрашивал. Когда они шагнули под навес у крыльца постройки, запах хлеба стал почти невыносимым. Желудок до дурноты свело голодом. Леся жадно глотнула сытный дух, такой плотный, что им, казалось, можно наесться. Не замечая ее терзаний, Олег откинул серую ткань, прикрывающую полки, и Леся увидела целый ряд толстобоких буханочек. Она с трудом сдержала стон.

— На вот, это с яблоком, — сказал Лежка, протягивая ей пышную булочку. — Молоко будешь?

Леся кивнула, но тут же задумалась. А вдруг на молоко у нее аллергия? А вдруг и на яблоки? А может, ей вообще нельзя мучного? Что она знает о своем теле, и почему здоровый голод и пружинящая сила в нем кажутся Лесе такими необычными, забытыми чувствами?

Перед глазами всплыли холодные белые стены палаты. Измученный голос старой женщины, сидящей рядом. Ее седые волосы, ее иссохшее от переживаний лицо.

— Выпей, выпей молочка, Леся… — просительно твердит она, и белая кружка мелко трясется в руке. — Доктор сказал, что после… — Она тяжело проглатывает слово, так и не произнеся его. — Что тебе нужно молоко. Выпей.

И Олеся пьет, с трудом проталкивая белую, разведенную водой жидкость, и ее почти сразу мучительно рвет в тазик. В ушах гудит от напряжения, но всхлипы бабушки пробиваются через этот шум, бьют наотмашь, заставляют давиться молочной рвотой.

— Нет, — слишком резко ответила Леся, прогоняя воспоминание. — Я не буду. Не хочу.

Олег посмотрел на нее с удивлением, но ничего не сказал.

— Спасибо, — смущенно добавила она, хватая булочку. — Я правда очень голодная… Не помню, когда в последний раз ела.

Пушистое тесто и кисловатая начинка наполнили рот. Достаточно было схватить зубами пышный бок, чтобы вмиг перестать волноваться о белой комнате. Разве имеет значение то, что уже прошло? Разве может терзать то, о чем ты лишь смутно помнишь? Разве нет в забвении милосердия? Разве есть в нем хоть что-нибудь, кроме этого?

Чтобы не смущать ее, Олег отошел в сторонку и поднял крышку деревянной кадки. Олеся увидела, как оттуда выпирает подходящее тесто. Лежка осторожно умял его легкими похлопываниями и укутал бока кадки в ткань. Точные и ласковые движения умелых рук. Все это было ему понятно и знакомо, все это доставляло ему удовольствие. Кусая булочку, Леся наблюдала, как губы его чуть заметно трогает улыбка, как он что-то шепчет себе под нос, смахивая с лица прядки волос, чтобы те не мешались. Так может выглядеть лишь тот, кто оказался на своем месте. А значит, почти никто. Кроме странного красивого мальчика.

Когда пиршества оставалось на два укуса, Олеся поняла, что наелась. Она покрошила булочку, вышла на крыльцо и ссыпала крошки на землю.

— Откуда ты знаешь, что нужно делиться? — Олег оказался рядом, удивленно за ней наблюдая.

Леся попыталась вспомнить. Кажется, мужчина с большими и сильными руками, тот, память о котором так сложно выудить из самых глубоких омутов киселя, говорил ей когда-то: «Сама поела — дай другим насытиться. Что тебе крошка? А в мире будет равновесие».

Но как объяснить это парню, застывшему в дверях?

— Просто решила курочек покормить. Они перепугались сегодня, вон как кудахтали, — ответила она, слабо улыбаясь.

Олег постоял, взвешивая ее ответ, и кивнул.

— Неспокойное время, даже птица дурная чует…

И было в этих словах столько горечи, очень взрослой, даже стариковской, что Леся сжалась, будто в жаркий день угодила в глубокую яму, полную холодной воды. Мурашки пробежали по ногам, она тут же вспомнила, какая короткая рубаха прикрывает ее обнаженное тело, и дернула вниз подол. Ткань затрещала, оголяя бедро. Длинная ссадина на ноге, сероватая от пыли, слабо сочилась сукровицей. Леся потянулась к царапине и тут же зашипела от боли.

— Ты чего? — Олег соскочил с лестницы и присел у ее ног. — Нельзя же грязными руками!

Ссадина словно только и ждала, чтобы про нее вспомнили — тут же принялась гореть болью. То ли от растерянности, то ли от смущения Леся всхлипнула, чувствуя, как жар заливает щеки. Олег сидел перед ней на корточках и рассматривал царапину, но, услышав звук, тут же поднял лицо.

В его серых глазах читалась растерянность.

— Ты где это так? — спросил он, и Леся обожглась холодностью его тона.

— Ну… когда упала… Из-за петуха, — соврала она, пытаясь успокоить бешено скачущее сердце.

— Нет. — Олег покачал головой и поднялся на ноги. — Это ты… — Он запнулся, помолчал, бросил на Лесю еще один взгляд. — Ты там была, да? В лесу?

Тревожные запахи чащи, шорох льна по траве, сестры, тянущие друг к другу ладони. Увиденное во сне встало перед глазами. Память подобно ситу просеивала каждый миг жизни, отбирая мгновения по своему собственному разумению. И каждый раз не те. Но стоило Олегу произнести это слово, как позабытый лес перестал казаться сном. Да и позабытым — тоже.

— Нет, — выдохнула Леся, делая шаг назад. — Меня там не было. Я спала. Я спала! — Она уже кричала, прижимая ладони к груди.

Слезы текли по щекам, испуганное лицо Олега таяло в их соленой пелене.

— Я спала! — надрывалась она, чувствуя, как цепкие руки подхватывают ее со спины. — Отпусти! — И сорвалась на визг: — Не трогай!

Ее крик подхватил внезапный порыв ураганного ветра.

— Отпусти! — кричала Леся, вырываясь из сильных рук.

А деревья, обступившие поляну, склоняли макушки от ее голоса.

— Не смей! — вопила она.

А ветер поднимал в воздух пыль и сор.

— Я спала! — надрывалась Леся, не помня себя и того, почему же она так кричит, и плачет, и воет, вторя буре.

Низенькая хлебная пристройка качалась, крыльцо скрипело, где-то вдалеке, шумно ломая ветки своим вековым соседям, упала сосенка. Слов уже не было, но Олеся продолжала кричать — так страшно, так больно, так невыносимо яростно ей было.

Это закончилось в одно мгновение. Из нее будто выбили дух, и Леся упала ничком, не чувствуя, как подхватывают ее мягкие сильные руки Олега. Не видя, какой смертельной бледностью залило стареющее бесстрастное лицо Матушки Аксиньи.

И пока они молчали, посеченные бурей, на середину двора шагнул петух. Он задрал голову и прокукарекал, словно бы в середине обычного летнего дня началось что-то иное. Что-то новое. Что-то, сулящее перемены.

* * *

Царапину Аксинья промывала долго и старательно. Не произнося ни слова, она опускала свернутую ткань в горячую, пахнущую травами воду, давала ей напитаться целебным отваром, а после принималась протирать воспаленную кожу. Леся жмурилась от боли и жара, закусывала губу, но тоже молчала, не решалась заговорить.

Олег помог ей подняться с земли, придерживая каким-то очень привычным, очень родным движением — его рука покоилась чуть выше бедра, перенося большую часть веса Олеси на себя. Ей оставалось покориться и хромать вперед, стараясь поспеть за Аксиньей. Та решительно шагала к главному дому, прямая и грозная, только коса — седина и медь — покачивалась в такт.

Когда петух закончил кукарекать, скрипуче оборвав последнюю ноту, они, все трое, долго еще не двигались и, кажется, не дышали. Олеся лежала на земле, Олег склонился над ней, придерживая за плечи, а мертвецки бледная Аксинья высилась над ними, бесстрастная, только костлявые ладони сжаты в кулаки. А потом кивнула Олегу, развернулась и зашагала к дому.

— Пойдем, — шепнул Лежка, поспешно помогая ей подняться.

И Леся пошла, что еще ей оставалось делать? С каждым шагом случившееся во дворе становилось все запутаннее. Олеся испугалась вопросов о сне… И? Закричала, кажется. А потом поднялся сильный ветер. И она испугалась еще сильнее. А тут еще Аксинья подошла и схватила ее. Потому Леся кричала, пока совсем не выдохлась, а после упала. Ничего необычного, если брать в расчет, что под волосами еще нет-нет, да побаливает затянувшаяся рана.

Но почему тогда так напряженно молчит Олег? Тащит ее к дому, сопит чуть слышно, но не говорит ни слова. Мог ведь спросить, как она. Мог ведь подивиться странному порыву ветра. Но нет. Он шел рядом, услужливо предлагая свою помощь, но тепла в нем, которое так остро чувствовала Леся, не осталось. Ему было тревожно, он понимал, что произошло, но не мог в это поверить.

Леся точно чуяла это его смятение.

«Нет, не может быть, — будто думал он. — Она гостья, таких много было, откуда ж это… Не может быть».

А потом бросал на Лесю быстрый взгляд из-под пушистых ресниц.

«Обычная. Совсем обычная. Но ветер же! — металось в его голове. — Дурное время… Был бы Батюшка…»

И снова горький поток сожаления и тоски по кому-то, ушедшему в незримую даль.

Только добравшись до комнаты, в которую вела та самая обитая мехом запертая дверь, Леся поняла, что не гадала, о чем же думает Олег. Нет, она точно знала, слышала даже, какие мысли лихорадочно вспыхивали в его голове. А может, ей это только казалось.

Лежка помог ей забраться на высокую лавку у окна, не глядя кивнул и повернулся к Аксинье. Та смерила его взглядом и проговорила, поджав сухие губы:

— Можешь идти. Скоро Демьян вернется. К ужину должен быть хлеб. Свежий хлеб. Понял меня?

Олег кивнул еще раз и поспешил выйти из комнаты. А Леся осталась один на один с хищной птицей.

Аксинья долго звенела склянками, наконец, отыскала нужную, поставила ее на край стола, постояла немного, раздумывая, и пошла к двери. Уже на пороге она обернулась и оглядела застывшую Лесю.

— Тронешь что-нибудь — в болоте сгною.

В ее голосе было столько презрения, что перспектива оказаться где-нибудь, пусть даже в болоте, только не в этой комнатушке, пропахшей странными ароматами сушеной травы, казалась не такой уж и плохой. Но Леся осталась сидеть на лавке, рассматривая деревянные, от пола до потолка полки. Кроме них в комнате толком и не было ничего. Массивный стол с придвинутым к нему табуретом, залитый воском подсвечник да лавка, на которой сидела Леся. Все из дерева, потемневшего от времени и сырости.

Но обдумать это как следует она не успела. Аксинья уже вернулась, прикрыв за собой тяжелую дверь. В руках она несла исходящий паром таз.

— Покажи, — сухо приказала она, подхватила со стола пузырек и присела на другой конец лавки. — Рану свою.

Леся нехотя задрала подол, опустила глаза и подавилась криком. Царапина стала багровой. Воспаленные края вздыбились, засохшая корка налилась чернотой гниения. Серая пыль, сгустки крови и мертвой ткани. Нога должна была невыносимо болеть, но Леся чувствовала лишь далекое эхо этой боли.

Она испуганно поглядела на Аксинью — суровое лицо ее осталось бесстрастным. Морщинистые руки опустились в таз, выливая в него содержимое пузырька. Вода стала чуть зеленоватой, запахла сухой соломой. Когда горячая ткань опустилась на бедро, корка, покрывающая рану, лопнула. Леся почувствовала, как течет по коже что-то холодное и склизкое. В комнате еще сильнее запахло сыростью. Леся безвольно закрыла глаза и откинулась на стену.

Время тянулось бесконечно долго. Но все в этом мире имеет начало и конец. Даже самое страшное заканчивается когда-то. Плохо другое — порой дожить до финала не удается, и тогда смерть и становится им — концом всех бед. Единственным избавлением от них. Но не в этот раз.

Жар ткани и тяжелый запах горячего пара отхлынули. Леся, почти утонувшая в водах боли, открыла глаза. Аксинья сидела перед ней, сверля ее взглядом. Лесные озера шли рябью необъяснимой злобы.

— Ты принесла ко мне в дом эту мерзость! — прошипела она. — Притащила на мой порог подарочек от болота, мерзавка! Гниль!

Леся выпрямила спину, стараясь казаться старше и увереннее.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — начала она. — В лесу со мной случилась беда. Я очень благодарна, что вы мне помогли. Но теперь я хорошо себя чувствую… И мне бы нужно… уйти.

Леся говорила это на одном дыхании, глядя чуть выше худого плеча Аксиньи, потому не заметила, как дернулись в злой усмешке тонкие губы.

— Беда с тобой случилась, так? В лесу… — Она подтолкнула к Лесе таз с водой. — Это ты права, беда с тобой и правда приключилась. А вот уйти, говоришь? Ну, попробуй, девка, давай. Только погляди в начале на гниль болотную, что в себе таскаешь…

Олеся с трудом сглотнула, мгновенно пересохшее горло стало шершавым, как наждак. Ей понадобились все силы, чтобы совладать с обмершим телом, но Аксинья ждала. Леся протянула руку, наклонила край таза и заглянула внутрь.

Вместо зеленоватой воды деревянная кадушка была заполнена маслянистой, топкой жижей. Она блестела на солнце, лениво плескаясь в такт трясущимся пальцам, схватившимся за край. Леся медленно перевела взгляд на ногу — края раны стали белее, черноты в глубине почти не осталось. Но грязная тряпка, лежащая рядом, и гнилостные разводы на коже не оставляли места сомнениям — болотная жижа натекла именно из ее, Лесиной, раны.

Пусть этого и не могло быть, как не могло наяву быть и ссадины, принесенной из глубокого сна. Но это было.

Демьян.

Демьян был волком. Он чувствовал, какой звериной силой пружинят его лапы, как легко вздымается поджарый бок, стоит чуткому носу втянуть плотный лесной воздух. Открывать глаза нужды не было — уши ловили каждый шорох в траве, каждый далекий отзвук. Вот между веточек сухолома пробежала мышь, пискнула, замерла, испугалась собственной тени и припустила что было мышиных сил. Вот в чаще ухнула сова, покрутила круглой головой, нахохлилась и снова уснула. До ночи еще было время. Пусть себе бежит маленькая мышка — как только солнце скроется за кронами сосен, начнется иное время. Время охоты. Время смерти и жизни как двух начал неделимого целого.

Все это Демьян слышал, чуял и понимал, не прикладывая особых усилий. Он сам был дитя леса. Кровное, приросшее к телу родича. Мгновение — и вскочит на лапы, встряхнется и побежит, куда глядят глаза и ведет чутье. А пока можно еще полежать, послушать, чем живет чаща, о чем судачат суетливые пичужки, как скрипит, роняя тонкие иголочки, старая сосна. И сама земля, укрытая палой листвой, мхом, травой и сухими ветками, мерно дышит с Демьяном в такт. Вдох — всколыхнулись осины. Выдох — пробежал легкий ветерок. Беспокойный покой, шумливая тишина. Лес живой, а значит, нечего тревожиться.

Демьян потянул носом, устраиваясь во мху. Вместо спокойного лесного духа в горло влилась затхлая вонь болот. Еще далекая, но приближающаяся. Настигающая живое мертвецкой жижей. Дема распахнул глаза.

Первым, что он увидел, была чуть смугловатая человеческая кожа. Она обтягивала человеческие кости и скрывала под собой абсолютно человеческое мясо. Слабые жилы людского рода. Дар, обернувшийся проклятием. Демьян даже зарычал от досады, но из человечьего рта вырвалось жалкое подобие того рыка — волчьего, могучего, громогласного, — который так восхищал, так пугал его с детских лет.

Для зверей Демьян зверем не был. Как не был человеком для людей. Чужой в любом стане. Подбитая утка, гнилой помет. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Да только что были эти руки — сильные по людским меркам, бесполезные в битве со зверем?

— Жалкий хорек… — простонал Дема, но заставил себя замолчать.

Лес кругом притих. Демьян огляделся и понял, что снова ошибся. Он не был волком так же, как и лес кругом не был чащей. Самый край — редкий, побитый тяжелой жизнью на перепутье двух миров, — он казался жалким подобием могучего и непроходимого собрата, который начинался дальше. Как солдат заброшенного гарнизона, перелесочек еще держал лицо, но под ногами Демьяна жалобно хлюпала сырая земля, готовая в любой момент обернуться жижей.

По вине лесного Хозяина болото пришло в эти края. По его, Демьяна, вине.

Но как бы сильно ни пахло здесь гнилью, дух, который уловил Дема сквозь сон, был куда сильнее. Что-то двигалось по кромке леса, не переступая границу, пока еще не принадлежащего ему. Что-то сильное, ловкое, не-жи-во-е.

Демьян ощерился. Если бы у него был мех, то он тут же поднялся бы на загривке. Но меха не было, как и острых клыков, и сильных когтей. Была лишь злоба и страх. Рука рванулась к поясу и нащупала короткий кинжал.

— Это лезвие Батюшке твоему сам лес подарил, — шептала тетка Глаша, прижимая маленького Дему к теплому боку. — Вот вырастешь, тебе он перейдет.

— А когда? — Спрашивать ее было не страшно, и перебивать — не боязно, и утыкаться лохматой головой в мягкую грудь, вдыхая сонный, сытый запах дома.

— Тш-ш-ш… — Глаша делала большие испуганные глаза, но смешинки сверкали в них, как светлячки в сумерках. — Когда рак на горе свистнет.

Свистнул ли тот рак, но кинжал Демьяну вручила хмурая Аксинья и недели не прошло как. Это было уже после ссоры их гадкой и кашля, насланного старой ведьмой. Уходя из дома, Дема протер лезвие, повертел в ладони рукоять, привыкая к тяжести, и только плечами пожал. Нож как нож. Увесистый, потертый, ладно лежащий в руке. Как мог лес подарить его Батюшке, осталось неизвестным. Как и многое другое, канувшее в небытие вместе с рассудком Хозяина. Кто дознается? То ли лиса принесла его человеку в пасти, то ли заяц в старом пне нашел, то ли сам Батюшка отрыл во мху да выдал остальным за великий знак.

Но теперь Демьян сжимал в побелевших пальцах рукоять кинжала и чувствовал спокойную уверенность — он не один. Этот редкий лесок — на его стороне, старое лезвие — тоже. Трое против болотного выродка — так ли страшно? Так ли безнадежно?

Когда Дема различил первые шаги, он был готов к встрече. Кто-то шел прямо на него, скрываясь за поваленными деревьями. Жижа чавкала под ногами. Мысль, что чужак, так отвратительно воняющий болотом, имеет человечьи ноги, скрутила желудок.

Демьян фыркнул, размял шею и плечи, как зверь перед прыжком, чуть согнул в коленях расставленные ноги, снова жалея, что так и не научился обращаться волком. Выродок был все ближе, теперь Дема морщился от духа гнилья, разливающегося кругом.

— Лес, я твой Батюшка, защити да укрой. Да помоги. Да силой поделись, — сами собой зашептали губы.

Никто не учил Демьяна наговорам — слишком рано убежал он из дома, слишком отчаянно бился с матерью, слишком непримиримо ненавидел отца. Но память крови оказалась сильнее.

«Лес укроет тебя, дитя», — говорил Батюшка, прикладывая сильную морщинистую ладонь к его лбу, но Демьян не верил.

А теперь, стоя на жухлой полянке у самого края перелесочка и сжимая в ладони отцовский кинжал, он чуял, как через землю тянется к нему лесная сила. Как пытается укрыть его каждая веточка окрестных деревьев. Как живет в нем род, а он, Демьян принадлежит роду.

— Лес, помоги, одолей со мною врага, победи гниль да умертвие, — шептал Дема, бешено озираясь по сторонам.

Выродок был совсем близко, что-то белое мелькнуло между веток, ветер пахнул в лицо болотным смрадом.

— Лес, да будет покой в тебе, а сила во мне. Я твой Хозяин, не оставь меня на битве… — успел проговорить Дема и бросился вперед.

В два звериных прыжка он оказался у бурелома, откинул ближайшие ветки свободной ладонью, взмахнул рукой с кинжалом. Лезвие скользнуло по белому, послышался вскрик, кто-то отпрянул, затрещал ветками. Демьян прорвался на другую сторону валежника мгновение спустя. Кинжал чуть не выпал из вмиг вспотевшей ладони. Натянутое, словно тетива, тело, готовое к бою, обмякло. Он упал бы, но схватился за тонкий ствол хилой осинки.

Огромные серые глаза испуганной оленихи смотрели на него с любимого лица. Демьян знал каждую черточку, каждую морщинку на нем. Он покрывал неумелыми поцелуями этот высокий лоб и скулы, и щеки с округлой родинкой на правой. Он знал, как счастливо замирает сердце, когда эти пушистые ресницы щекочут кожу, какими нежными бывают на рассвете прикрытые веки, как сладко умеют целовать эти губы, какими острыми кажутся жемчужные зубки, если хватают тебя за мочку. И шепот он помнил — хриплый, сорванный: «Волчонок мой, зверенок…»

Все это Демьян помнил. Со всем попрощался, когда нес Поляшу через лес.

Но теперь она стояла на кромке. В грязных обносках, оставшихся от белого савана, в который Дема собственными руками завернул ее гибкое тело, обтирая от крови, скуля, как побитая шавка. Смотрела серыми глазами, тянулась белой рученькой.

— Уходи, — прорычал Демьян, из последних сил стараясь не закричать. — Пошла прочь, гниль. Морок болотный. Не верю. Прочь.

Легкий шажочек ее босых ног разнесся хлюпаньем жижи. Еще один взмах руки, губы искривились, между бровями легла морщинка.

«Сейчас захрипит, — понял Дема. — Завоет, как лютая…»

И сжался, готовясь к прыжку. Рубануть по мороку, прогнать его, не позволить испачкать память о Поле болотной гнилью.

— Дема, это ты? — тихо спросила она, делая еще один шаг. — Демочка… Какой ты стал…

И заплакала. А нелюдь плакать не может.

Демьян и сам не понял, как успел отцовый кинжал упасть в траву, как сам он рванул вперед через острые ветки и сухую листву. Он уже представил, как все годы, что промелькнули одним неумелым мазком, оказались ошибкой. Вот она рядом, его Поляша, теплая, мягкая, родная. Только обними, прижми к груди, заройся лицом в волосы, почувствуй, как бьется в ней ток крови. Только прикоснись к любимому, желанному телу. И Демьян прикоснулся.

На ощупь кожа ее была холодной и скользкой, как у болотной лягушки. Страшнее этого нечему было случиться.

* * *

Демьяну только исполнилось шесть, когда Поля переступила порог их дома. Тоненькая до синевы, с хрупкими плечиками и спутанными волосами, она была совсем непохожа на ту, кем нарек ее Батюшка.

— Ну, знакомьтесь, Пелагея это, жена моя, — сказал он, обтирая руки о поданное Глашей полотенце.

Что понимал тогда в жизни Дема? Что вообще мог разуметь в их странном существовании малыш, прячущийся от строгой матери в темном углу? Но по тому, как охнула тетка Глаша, прижала к щекам ладони, закачала головой, по абсолютно прямой, окостеневшей спине Аксиньи, по ее сведенным бровям, по хрустко лопнувшей в пальцах плошке, Дема понял, что случилась беда. И принесла ее чужачка, которую за руку привел в их дом отец.

— Ты давай, Поляша, — кашлянув, проговорил Батюшка. — Отдохни с дороги, с семьей своей новой… познакомься… — Но поймал яростный взгляд Аксиньи, съежился, скрипнул зубами и вышел из комнатки, чуть наклонив голову в дверях.

Волосы у него и тогда уже были седыми, а на лице лежали глубокие устья морщин. На сколько отец был старше третьей своей жены, Дема так и не узнал. На сколько жена эта была старше его самого — помнил крепко. Ровно десять лет и четыре месяца.

В памяти осталось, как застыла она в двух шагах от порога, совсем еще девочка — в куцем, слишком коротком для этих краев платье, с обгрызенными до мяса ногтями.

— Здравствуй, сестрица, — первой нарушила тишину Глаша, комкая в руках полотенце, расшитое для мужа, которого теперь придется делить на троих.

Полина дернулась, подняла огромные серые глаза.

— Чего уставилась, как корова нетеленная? — Полотенце полетело на пол, в самый сор. — Все мы тут сестрицы… Куда деваться-то? — Глаша постояла, тяжело дыша, потом медленно наклонилась, подхватила упавшее, отряхнула, засунула в карман передника. — Коль он привел, коль ты пришла, так заходи. Поди умойся, серая вся с дороги… Воду во дворе найдешь.

Дема точно помнил, что от слов этих Полина тут же обмякла, тонкая рука ее, которой она подхватила полотенце, протянутое теткой, чуть заметно дрожала.

— Спасибо…

Демьян еле уловил ее шепот и шаги, но звук разбивающейся на осколки плошки, что швырнула в косяк двери Аксинья ей вслед, услышали, кажется, и в лесу.

Однако сколько бы Матушка ни лютовала, решенное Хозяином оставалось решенным. Полину поселили в дальней комнате, соседней со спаленкой, где обитали Демьян с Феклой. Так они и подружились. И месяца не прошло. Да и как можно дичиться той, что робко улыбается днем, но тоскливо всхлипывает по ночам? Тонкие стены и стали залогом их дружбы.

— Опять ревет, — нахмурив лоб, шептала Фекла и прижималась ухом к стене. — Как есть ревет.

Ей тогда и пяти не было. Тонкие косички, вечно мокрый нос и огромное сердце, умеющее любить даже самую маленькую букашку. Даже незнакомицу, принесшую в дом беду.

— Плакса, — дергал тощим плечом Демьян, делая вид, что всхлипывания за стеной его ни капельки не волнуют.

Но и он томился от жалости, ловя потерянный взгляд новой тетки за общим столом. Ее как молодую жену посадили по правую руку от Батюшки. Она теперь должна была подавать ему хлеб, шепча наговоры за здравие да силу, только сбивалась уже на первом слове, роняла крошки на пол, тянулась их поднять, словом, нарушала сразу все их негласные, незыблемые правила. Глаша хмурилась, но молчала, Аксинья и вовсе, кажется, разучилась говорить. А Батюшка словно и не замечал ошибок, только смотрел на Полину из-под бровей, а глаза его предательски теплели.

Демьяну и смешно, и тревожно было следить за взрослыми. Их мир для него казался куда непонятнее мира лесного. Но своим острым, детским чутьем он понимал, как одинока и слаба Поля, как враждебна к ней старшая Матушка, как мечется между ними тетка Глаша. И как сильно виноват во всем этом отец.

Первым он и сдался. Собрал мешок и ушел в лес, махнув рукой на женщин, которых назвал своими, да не знал теперь, что с ними делать. Провожая его на крыльце, Полина заплакала уже не таясь. Снег сыпал и сыпал, заметая следы Хозяина, трусливо поджавшего хвост. И воцарилась бесконечная ночь.

Теперь Демьян сравнил бы ее с болотом — рыхлая жижа, затхлый дух, болезные, гнилые пустоты тишины. Гнев Аксиньи сверкал грозовыми раскатами, никто не решался оставаться с ней наедине, волосы вставали дыбом от каждого взгляда, который она тяжело бросала на любого, кто смел обратиться к ней. Полина плакала по ночам все безутешнее, становилась все прозрачнее и бледнее. Дичилась и вздрагивала, как дикий зверек. Даже тетка Глаша забросила свою неуемную опеку над всем, обитающим в доме, и все чаще скрывалась в своем углу — штопала что-то, покашливая.

— Пойдем, — в одну из самых темных ночей решила за всех Фекла, соскочила с высокой кровати и выскользнула из спаленки.

Ее голые пятки зачастили по деревянную полу. В другое время Глаша схватила бы проказницу поперек живота, защекотала, запричитала бы, унося обратно в тепло и уют. Но никому теперь не было дела до детского сна. Демьяну такая голодная вольница успела надоесть. Зимой из дома не выйти — кругом снег, кусачий мороз да мерзлые тени шастают между деревьев. А тут еще и печка холодная стоит. Хлеб — и тот пекли через раз.

Дом пора было спасать. И кому, как не единственному мужчине, оставшемуся под его крышей? Потому Дема одернул рубаху, приосанился и пошел по темному коридору на звонкий голос сестры. Пол скрипел, стены пахли деревом и ночной тишиной. Кто-то легкий ходил по крыше, точно шатун из леса забрел на запах дыма: пока не согреется о людское дыхание — не уйдет. Будет вздыхать, скрипеть соломой, шуршать по углам. Дема знал, шатун его не тронет, но идти в темноте было боязно.

Но коль девка не убоялась, ему ли бежать со всех ног обратно?

Когда он добрался до комнатки, отданной новой жене, Фекла уже с ногами забралась под Полинино одеяло, гладила ее по спутанным волосам маленькой ладошкой и шептала что-то на своем, детском еще, языке. В темноте мало что можно было разглядеть, только белело худенькое плечико, выбившееся из-под ворота рубахи. Раньше Демьян если и хотел защитить живое от зла, так щенка слепого или птенчика, выпавшего из гнезда. В ту ночь все изменилось. Это плечо было таким острым, таким беззащитным, что Дема впервые почувствовал к кому-то щемящую нежность.

Он осторожно подошел поближе, натянул на голое плечо молодой своей тетки одеяло и тихонечко присел рядом. Та искоса глянула на него, заплаканные глаза стали похожи на щелочки, и вдруг улыбнулась — робко, испуганно, но улыбнулась.

Эту улыбку Демьян запомнил навсегда. С нее-то все и началось.

Они долго шептались, так и уснули вповалку на узкой кроватке, а тусклые лучи зимнего солнца застали их уже совсем иными, связанными новой дружбой. Еще до того, как, охая, поднялась тетка Глаша, Дема подхватил в одну руку влажную ладошку сестры, в другую — прохладные пальцы тетки — и вывел их во двор. С визгом они носились по сугробам, расчищая дорожку, теряя валенки и спешно натянутые бабьи шали.

От морозного, свежего утра Поляша раскраснелась, и румянец этот мигом превратил ее в красавицу. Теперь-то Дема понимал, что сама она была еще ребенком, но тогда он глазам не мог поверить — тетка, выбранная самим Батюшкой в жены, с визгом носилась по двору, лепила крепенькие снежки, похожие на ранние яблочки, и швыряла их, звонко хохоча.

Успокоились они, когда на крыльцо вышла Глаша. Услышав скрип ступеней, Полина окаменела, выронила из рук снежный мячик, румянец мигом стал похож на лихорадочный жар.

— Извините… — пробормотала она, пробуя пригладить волосы. — Мы… мы вас разбудили?

Глаша окинула ее взглядом, деланно нахмурилась, но Феклу было не обмануть. Девочка раскинула руки, ухватилась за новую тетку, потащила ее за собой и подвела к матери, стоящей на последней ступени.

— Вот, — деловито сказала девочка. — Поля это. Наша она теперь.

— Наша.

Демьян не мог вспомнить, какими в тот миг были лица двух этих женщин — зрелой и совсем юной, но с того утра болотная хмарь в доме принялась съеживаться и пропадать. Глаша напекла пирогов, пышных и румяных. Капусту для них рубила Поля, почти перестав стесняться и вздрагивать. Фекла еще вертелась под ногами у взрослых, а Демьяну почти сразу наскучила бабская болтовня. Он почуял — дело сделано, а мир восстановлен. И детским умением перестал об этом думать.

Полина просто шагнула в его жизнь, чтобы навеки там остаться, занимая все больше места, проникая все глубже в самую суть каждой мелочи, наполнявшей дни и ночи. Она ходила с Демой в лес, наблюдая вполглаза, как учится он ставить силки, а сама собирала ягоды, легонечко напевая. Она расчесывала Демины непослушные волосы и плела косички, заставляя Феклу заливаться смехом. Она возилась в снегу, она кормила белок и птиц, она рассказывала сказки, совсем не похожие на те, что слышали они от тетки Глаши. То были настоящие сказки. И Дема любил их за это еще сильнее. И ее, Полину, он тоже любил. Как еще одну сестру, как еще одну тетку.

По его разумению, все было ладно, так, как должно. Как было понять ему, ребенку, почему в одни ночи дверь в соседнюю спаленку остается открытой, а в другие ее изнутри запирает сам Батюшка? Почему из-за стены в такие ночи вновь раздаются всхлипы, а то и стоны? Почему наутро Поляша не хочет идти в лес сушить травы и смотреть волков? И почему Аксинья нет-нет, да подходит к новой своей сестрице, проводит ладонью по ее плоскому девичьему животу да хмыкает зло.

Ничего из этого Дема тогда не понимал. А когда понял, то в жизни его появилась новая сила, клокочущая, жаждущая найти выход. Сила ненависти к отцу.

* * *

— Демочка… — Шепот был знаком до последней хриплой нотки. Поля быстро простужалась, стоило промочить ноги. — Как ты вырос, зверенок мой…

Давно уже Демьян не был так близок к потере рассудка. Кажется, только теперь, стоя рядом с той, что умерла столько лет назад, он понял наконец, почему так спешно, так бездумно сбежал с этой земли. Что-то внутри него всегда знало — чертовщина, творящаяся тут, так просто не отстанет. Мертвые, не преданные покою, а отданные лесу, не могут просто взять и почить в небытие. Ну конечно же они возвращаются — мороком, злым духом. И приходят мстить тем, кто виновен в их гибели.

— Скучал, ну, скажи, скучал? — заискивающе повторяла Поля, привставая на носочках, чтобы заглянуть ему глаза.

А он все отворачивался, пытался вырваться из ее мертвых объятий.

— Отпусти, — наконец сумел просипеть он.

Холодные руки тут же ослабли, Поля отстранилась. Бледные щеки, впалые глаза, косточки ключиц выпирают двумя крылышками.

— Демочка… — начала она.

— Ты чего пришла? — как учила его тетка Глаша, спросил он, скрещивая указательный и средний палец, проводя ими черту перед собой. — Упокойся, мавка, нет тебя. Дух твой отпущен в небо, тело отдано земле… — И запнулся, зная, что врет.

Тело ее по приказу Матушки он сам отнес на поляну. Холодное окровавленное тело в белом саване, в том, что теперь лоскутами прикрывало ее наготу. Тошнота поднялась по горлу. Дема с трудом сглотнул.

— Уходи, прочь, гнили гниль, жизни жизнь, — бормотал он, покачиваясь, а Поля стояла напротив, удивленно глядя на него мертвыми глазами.

— Демочка, не мавка я! — наконец крикнула она. — Разве дите я, матерью удушенное? Нет. Разве гниль я, Демочка? Я же говорю с тобой, я же тебя вижу… Это же я.

— Прочь, прочь, проклятая! — Руки дрожали от холода и страха, пальцы никак не желали складываться в охранный знак. — Лесом заклинаю, прочь!

Но лес был слишком далек. Он не слышал мольбы своего Хозяина. Поляша наклонила голову и сделал маленький шаг вперед. Лоскут ткани распахнулся, оголяя бледное в синеву бедро. Когда-то Демины пальцы — окостеневшие от ужаса сейчас, разгоряченные страстью тогда, — впивались в их мякоть, нарочно оставляя красные следы, чтобы Батюшка отыскал их, понял, что его право сильного давно уже перестало быть незыблемым. От мыслей этих Деме стало совсем худо, он скользнул ладонью за пазуху, нащупал в кармане кулек соли и швырнул пригоршню в замершую напротив Полю.

Та взвизгнула от боли. На груди, куда попали белые кристаллики, закраснели ожоги.

— Нечисть… — выдохнул Дема то ли с облегчением, то ли с чувством новой страшной потери. — Сгинь!

Поля попятилась, не сводя с него серых глаз. Рот ее искривился, блеснули жемчужные зубки — хищные, острые.

— Я уйду, Демочка, только ты меня послушай, — сказала она, и с каждым словом глаза ее наливались тьмой. — Умер Батюшка твой. Нет больше Хозяина. Не скажу, что скорблю по нему. Да только не о том речь. Засыпает лес, место силы пустым не бывает. Еще чуть, и проснется озеро жизни. Ты знаешь, что будет, когда великий на его дне откроет глаза.

Теперь уже Демьян пятился, не в силах отвести взгляда от тонкой фигурки, стоящей на самой границе двух миров.

— Сегодня я вытащила тебя из воды, как кутенка. За шкирку вытащила, Демочка. Стыдно-стыдно… — Покачала головой, слипшиеся от жидкой грязи волосы повисли сосульками, заблестели черные глаза. — Но не об этом речь, а вот о чем. Передай Матушке своей, стерве старой — как только граница падет, как только я смогу шагнуть на тропинку к дому… Я выгрызу ей сердце, Демочка. И скормлю дохлой рыбе.

Хохот, холодный, как стоячая вода в конце осени, эхом разнесся по перелеску. Полина подхватила белесые лохмотья, шагнула в сторону и мигом скрылась из глаз. А Демьян остался стоять, не зная, то ли вторить ее мертвому смеху, то ли зайтись воем, как зверь, угодивший в медвежий капкан.

* * *

Озеро было безмолвно. Ветер лениво играл с водой, и гладь ее шла мелкой рябью, не тревожа бездны. Казалось, все кругом сковал глубокий сон. В воздухе разлилась безудержная дрема. Не было слышно ни шепота листьев, ни плеска у берегов, ни крика птицы. Тишина эта и покой, бескрайние и плотные, больше походили на смерть, чем на отдых.

Озеро спало. Спало так долго, что некому было рассказать о том, что творилось, когда оно бодрствовало. Давно уже сгнили в земле те, кто приходил к его берегам, обнажая тела и души, чтобы славить Хозяина. Принося ему жертву, прося о благословении. Не было их, не было их сыновей, не было сыновей их сыновей. Ничего не было.

И только белые лебеди — тонкие, с длинными шеями и драгоценными бусинами глаз, — опускались на гладь, медленно склоняя головы к воде. Утолить ли жажду, поприветствовать ли того, кто спит на далеком дне — кто разберет?

Они прилетали из-за леса. Белоснежные перья — как легкие локоны, хоть в косы заплетай, алый клюв — нежные уста молодой красавицы. Они рассекали воду грудками, ласкали ее крыльями, а после срывались в воздух без плеска и гомона, чтобы улететь прочь, за высокие деревья.

Так было всегда. Но не в этот раз.

Шесть теней появилось над границей лесных крон. И чем ближе они подлетали к озеру, тем светлее становились. В высоком небе, стремительно темнеющем, они были словно шесть отблесков лунного света. Саваном мерцали их скорбные перья.

Когда первая лебедушка прикоснулась к озерной глади, вода обняла ее, приветствуя, как возлюбленную, как молодую невесту, как желанную женщину. Ее товарки заскользили по легкой ряби, склоняясь к воде так нежно, будто целовали милого друга.

Не успел закончиться первый круг, не успело солнце спрятаться за лесом, как лебедушки замерли, вытянули длинные шеи, всматриваясь в даль. Тянулся миг, тянулся другой. А на третий в небе появилась седьмая сестра. Черная, будто смоль.

Натянутая, как струна, она спешила к озеру из последних сил, а когда опустилась на воду, белые лебедушки нежно заворковали, стремясь коснуться сестрицы.

Они заключили ее в кольцо, они кружились, они приветствовали ее, они ждали вестей. И вести эти стоили всех ожиданий.

Небо сухое, солнце золотое

Олеся.

Тишина в доме бывает разной. Сонной, ночной, когда все жители крепко спят, укутавшись в тепло и покой сновидений. Выжидающей, когда что-то почти уже свершилось, но пока еще не до конца. Предвкушающей встречи и великое благо. Опасной, за мгновение до склоки. Испуганной, когда тайное стало явным. Благостной, когда все в доме идет своим чередом, даже слов не нужно, так понятливо и ладно живется людям под общей крышей. Словом, тишина бывает всякой.

Леся не могла припомнить, когда бы на ее собственный кров опускалась тишина, но точно знала, что такое случалось. И молчание было разным. И приносило оно с собой разное. Но вот такого — предгрозового, тянущего под ложечкой, — Олеся еще не испытывала.

Отведя испуганный взгляд от таза с мерзкими темными ошметками жижи, натекшей с ее раны, она сжалась, не зная, чего ожидать от яростно молчащей Аксиньи. Но та словно забыла о сидящей перед ней — испуганной, с неловко вывернутой ногой и ссадиной, которая чернела от бедра к щиколотке. Что-то за окном так привлекло внимание Матушки, что она даже привстала со скамейки, чтобы получше это рассмотреть.

Леся скосила туда взгляд, но ничего особенного не заметила. Все та же поляна, все тот же лес, который все так же высился, очерчивая собою границу человечьего двора. Только тяжелые тучи, медленно наступающие с горизонта, чуть меняли привычную уже картину. Небо потускнело, задул ветер. Собирался дождь.

— Лихо… — чуть дрогнувшим голосом проговорила Аксинья, помолчала, вглядываясь за окно и уже громче: — Глаша!

Дверь тут же приоткрылась, и в комнату заглянула печальная Стешка. Бросила на Лесю испуганный взгляд и тут же потупилась.

— Тетка во двор вышла, курицу режет… — прошелестела она, обращаясь к Аксинье.

— Зови сюда.

Стешка кивнула и скрылась за дверью. Леся опасливо поежилась — беспрекословное подчинение приказам, которое тут было в порядке вещей, ее пугало. Как и абсолютное непонимание, что же делать дальше.

— Послушайте, — начала Леся. — Я правда не понимаю, что здесь происходит… Но… Мне пора бы уже…

Аксинья вцепилась в нее взглядом, как острым клювом вгрызлась.

— Мне пора бы уже уйти… — не сдавалась Олеся. — К тому же, нога. Это, наверное, какое-то заражение… А если гангрена? — От таких мыслей по спине заструился пот. — Если ничего не делать… Мне же тогда ногу отрежут, вы понимаете это?

Аксинья продолжала молча смотреть на сидящую перед ней — неподвижная, словно каменная.

— Нет, серьезно, это уже не смешно! — Леся постаралась придать голосу уверенность. — Что тут вообще происходит? Почему вы до сих пор не вызвали кого следует? Нашли меня в лесу, я ни черта не помню! Это что, в порядке вещей у вас?

Гнев клокотал в ней, распирал грудь.

— Ну и чего вы молчите?

— Что ты хочешь услышать от меня, неразумная? — спокойно, даже мягко спросила Аксинья. Чуть наклонила голову — тяжелая коса соскользнула с плеча, ее кончик опустился к полу. — Гангрена ли у тебя? Нет, но рано тому радоваться, уж поверь мне. Отрежут ли тебе нежную ножку? Если бы это могло спасти мой дом от гнили, что ты сюда притащила, я бы этими вот руками разрубила тебя на части, как молочного теленка к столу. Веришь? — И подняла сухие, морщинистые кисти, желая показать их Лесе, как орудие мясника.

От ее голоса, равнодушного, без капли яростной брани, которую Олеся ожидала услышать в ответ, кажется, даже окна покрылись изморозью. Сказанное не было угрозой, сказанное было истиной в первой и последней инстанции. Истиной Матушки этих земель.

Леся сглотнула дурноту.

— Тогда… просто отпустите меня. Если я принесла вам… — Она сбилась. — Гниль. То давайте я унесу ее… — Сказанное звучало безумно, но если мир вокруг сошел с ума, время начинать игру по его правилам. — Просто покажите мне, в какой стороне… Я не знаю… Трасса, например. Город ближайший. Я просто пойду, вы меня больше никогда не увидите!

Аксинья ее не слушала. Она заметила, что коса растрепалась, и принялась переплетать ее, пропуская тяжелые, медные с сединой волосы через пальцы, распутывая их бережно, даже нежно. В этих движениях была скрыта особая сила. Олеся на мгновение засмотрелась, как подобно реке, отражающей полуденный свет, блестят на солнце пряди. Мысли разбегались, думать их стало сложно, муторно, да и не нужно. Леся расслабленно облокотилась на стену. Еще немного, и она бы уснула.

Но в ране что-то зашевелилось, налилось ртутной болью. Словно предупреждая о чужой воле, берущей верх. Леся встрепенулась и выпрямилась.

Аксинья посмотрела на нее с нескрываемым интересом.

— Отпустить, значит, ну что же… Иди. — Она пожала плечами, словно никогда и не запирала Лесю в доме. — Кругом лес, потом опять лес. И снова лес.

— Но где-то же он заканчивается, так? Должна же быть дорога… — Леся подвинулась к краю скамьи и осторожно спустила ногу на пол.

Боль заворочалась внутри, будто пес зарычал сквозь чуткий сон.

— Не советую тебе, девка, идти туда, где кончается этот лес, — только и успела бросить Аксинья, прежде чем в коридоре послышались шаги.

Дверь распахнулась, и в комнату шагнула старуха Глаша. Но когда на ее сморщенное лицо упали солнечные лучи, Леся поняла, что она не так уж и стара, как казалось на первый взгляд. Застывшая на пороге женщина была оболочкой другой, когда-то сильной и красивой, здоровой и крепкой. Из Глаши будто выжали всю силу жизни и оставили дряблой и блеклой доживать годы, полные тяжелого труда. В длинном платье из грубой ткани, с застиранным передником, она слеповато щурилась, поглядывая на сестру. В руке она сжимала окровавленную тряпку.

— Вот, курей порубила, раскудахтались больно, — без приветствия сказала Глаша и тяжело присела на край скамьи. — Умаялась… — Помолчала, словно вспоминая, зачем вообще пришла. — Чего звала-то?

И только потом заметила прижавшуюся к стене Лесю.

— Это что ж? Хворая наша? — Выбившиеся из пучка тонкие, почти прозрачные волосы закачались.

Аксинья молча кивнула.

— Ну-ка, девка, дай погляжу! — Глаша проворно встала, засунула тряпку в передник и подошла к Лесе. — Как голова-то твоя? Поджила? Я уж и углем ее сыпала, и крапивой обмывала… А ты все горишь да в бреду мечешься… Думала, помрешь… Куда мы б тебя потом? У нас так не бывало еще, чтоб в доме! Чужак…

— Помолчала бы, — предостерегающе оборвала ее Аксинья. — Вот лучше, полюбуйся… Может, лучше б и померла, меньше хлопот нам…

Они говорили о Лесе так, словно ее здесь не было. Словно бы она — еще одна курица, бродящая по двору, квохча и кудахтая. Неразумная птица, которой, если будет на то желание, легко отрубить голову. Олеся попыталась было встрять в разговор, но руки Глаши уже опустились на ее бедра, прижали к лавке.

— Это что ж такое-то? — плаксивым голосом запричитала старуха, склонившись над раной. — Это откуда тут? Это как?

Аксинья оттолкнула сестру в сторону, ее холодные пальцы сжали края раны. Леся мысленно охнула от боли, закусила губу, но не произнесла ни звука. Злить и без того взбешенную Матушку было определенно плохой затеей.

— Нету… — Глаша шумно выдохнула и утерла лоб рукой, чуть заметный красный развод куриной крови потянулся по сморщенной коже. — Гнили-то нету, может, обойдется?

— Обойдется? — Аксинья дернула плечом. — Вон, целый таз натекло. Это болотник нам приветы шлет, а девка неразумная их притащила… В дом притащила!

Глаша зыркнула на Лесю, словно бы та и правда была виновна в чем-то большом и гадком.

— И что теперь?

— В лес бы ее, поганку, свести… — начала Аксинья. — Она и сама туда просится, так?

Леся кивнула, в голове разливалась кисельная муть, этот разговор, эти сумасшедшие старухи… Все кругом сводило с ума. Одна только мысль, что не она теряет рассудок, а отшельницы эти свихнулись окончательно и бесповоротно, еще удерживала Лесю на грани сознания.

Просто соглашаться с ними, вот к чему вели все дорожки Лесиных суматошных метаний в поисках выхода. Кивай, делай вид, что веришь странным их словам. Повторяй за ними весь этот бред. Поступай так, как они говорят. А потом беги. По первой же тропинке. Как бы ни пугала тебя сумасшедшая Аксинья, нет в мире леса, который бы не закончился городом. А если Лесю, пусть измученную, но живую, нашел кто-то в чаще, значит она добралась туда сама, на своих ногах. И выбраться тоже сумеет.

А память, разбитая на осколки воспоминаний, восстановится. Это временная амнезия, так бывает, если сильно удариться. И все происходящее тут — странное, необъяснимое, лесное, — тоже последствия раны. Правда, теперь у Леси их было две — одна поджившая, почти не беспокоящая, и вторая, воспаленная, гнилая. Но и от этого ее спасут, стоит только выбраться к людям. К нормальным людям.

Потому вопрос, заданный Аксиньей, показался Лесе лазейкой.

— Я унесу гниль от вас, вам же этого хочется? Я пойду… Пожалуйста, только отпустите.

Глаша топталась перед ними, смахивая со стола тряпкой пыль, по напряженной спине читалось, что старуха обдумывает что-то, пока руки заняты привычной работой.

— Да, надо бы лесу ее отдать. — Она словно и не слышала Лесиных слов. — Но ведь туда хворых Батюшка водит… Как теперь-то? Нету у нас…

— Есть! — Аксинья поднялась, грозно свела брови. — Все у нас есть. Это ума у тебя нету.

— Это что ж, Демьян ее поведет? — не оборачиваясь, спросила Глаша. — Не осилит…

— Молчи! — В одно движение Аксинья оказалась рядом с сестрой, схватила ее за плечо и с силой оттолкнула к окну. — Лучше вон, погляди, курица старая, непогода идет. Пока ты тут квохчешь!

— Да и что? — кажется, совсем не обидевшись на такое обращение, протянула Глаша и сама себя оборвала. — Демочка же там…

Аксинья молчала, напряженная, грозная, будто это она — буря. По лицу, обтянутому сухой кожей, невозможно было прочесть, какие тревоги бушуют внутри, но Леся своим новым чутьем ощущала ее страх, медленно, но верно переходящий в ужас.

— А успеет воротиться-то? — спросила Глаша, пожевала губами и ответила за сестру. — Не успеет.

— Надо тучи гнать, прочь, прочь, пусть озеро питают, а под Демьяновыми ногами не след болоту хлюпать. — Аксинья повернулась к полкам, заставленным пузырьками и баночками, и принялась открывать то одну, то другую. — Отгоним хмарь, мавок, болотниц от дороги его… Будет тепло да сухо. Будет.

— Зверобоя возьми! — подсказала ей сестра, но Аксинья только плечом дернула, не отвлекай, мол, не до тебя.

Леся вжалась в лавку, наблюдая за их суетой. Из окна и правда начал тянуть прохладный ветерок. В разгаре душного полдня он был скорее наслаждением, чем угрозой. Но в комнате витал страх, который быстро перекинулся от сестер к Лесе. Что-то надвигалось на поляну, спрятанную в лесу. Что-то шло от горизонта, чтобы обрушить свою мощь на крышу дома. Что-то гневалось там, за деревьями, что-то готовилось пронестись по чаще разрушительным ветром, иссечь ливнем, искромсать ее молниями, затопить так, чтобы и без того измученная лишней водой земля захлебнулась, обращаясь в топь.

Эта уверенность, появившаяся в Лесе, разрезала толщу киселя, в котором жалко бултыхалось ее сознание, и она вспомнила узкую тропинку между асфальтовой дорогой и склоном, поросшим жухлой травой. Ее ножки — маленькие, обутые в синенькие ботиночки, — с трудом поспевали за широкими шагами мужчины, идущего впереди. Он вез за собой два велосипеда. Один — большой и ржавый, другой — маленький, блестящий, с розовой пуховкой на месте звонка.

— Пойдем, пойдем! — подгонял ее мужчина, оглядываясь через плечо.

Солнце светило так ярко, что Леся щурила глаза, но его улыбка, спрятанная в окладистой бороде, виделась ей отчетливо.

Они спешно шагали вдоль трассы к большим домам. Кажется, позади был длинный день, долгожданный, а потому счастливый. Они уехали на велосипедах прочь от девятиэтажек туда, где шумели деревья, а под колесами скрипела опавшая хвоя. Кажется, это было запрещено, но мужчина лукаво улыбнулся, опустив тяжелую ладонь на ее макушку, и Леся напрочь забыла все правила, которым учила ее бабушка.

Но когда день этот, принадлежащий только им двоим, был в самом разгаре, мужчина вдруг поднял лицо к голубому небу и нахмурился.

— Непогода идет, — сказал он. — Поехали, Леся, обратно.

И они поехали. Теперь к радости прогулки добавился колючий страх, пружинящий еще большим счастьем, чем спокойствие. Они неслись по тропинкам, новенький Лесин велосипед — беззвучно, старый — мужчины — скрипя, а небо над ними наливалось грозой.

Дождь начался, когда они почти подошли к домам на отшибе города. Леся совсем измучилась, но виду старалась не подавать. Тогда мужчина остановился, стащил с себя тяжелую куртку, пропахшую его телом и дымом костра, накинул на Лесю и решительно бросил свой велосипед на обочине.

— Потом заберу, — отмахнулся он.

Подхватил Лесю на руки, закинул за плечо, весело охнул, делая вид, что ее тощее тело для него — неподъемная ноша, и заспешил по тропинке, везя за собой железного коня Олеси. А дождь бил ему под ноги, превращая придорожную пыль в грязь, топкую и мерзкую. Но что ему были эти мелочи? Он шагал вперед, весело переговариваясь с притихшей Лесей.

— Дождь на землю льется, в землю бьется, — повторял он. — Ты — земляная вода, запрети небесной литься, уведи тучи, осуши кручи. Небо сухое, солнце золотое.

Олеся не могла вспомнить, успели ли они до грозы, сильно ли ругалась бабушка, да и кто этот мужчина, она тоже не помнила. Но каждый раз, когда память открывала перед ней новый осколочек, он появлялся в самых счастливых, самых ярких моментах.

— Вот же зверобой, слепая я курица! — вернул Лесю к реальности окрик Глаши.

На столе у полок сестры успели разложить кусок чистой ткани. Сухие травы в аккуратных пучках, плотно закупоренные флакончики, острый серп, старый, но отполированный умелой рукой, свечи, кусок угля — все это больше походило на реквизит фильма про колдуний, чем на серьезные приготовления, но Аксинья обтирала от пыли бутылку из зеленого мутного стекла так осторожно, что Леся решила оставить сомнения при себе.

На нее и не обращали внимания. Глаша топталась у полок, то беря в руки связки трав, то приоткрывая баночки, поднося их к носу и снова возвращая на место.

— Да хватит уже, угомонись, — бросила ей Аксинья. — Куриц ты во дворе резала?

— А где ж еще.

— Так зови Стешу, пусть принесет… Будет лесу сытно, а нам спокойно.

Глаша кивнула и стремительно вышла из комнаты, бормоча себе под нос:

— Как бы в суп их уже не отправила, торопыга, девка, торопыга!

Аксинья проводила сестру тяжелым взглядом и повернулась к Лесе, будто только что вспомнив о ее существовании.

— Уходить собралась, так? — спросила она.

Леся коротко кивнула. Сидеть тут в порванной рубахе на низкой скамье, когда стоящая напротив женщина сжимает в пальцах острый серп и смотрит на тебя, с трудом сдерживая злость, было невыносимо.

«Соглашаться. Делать так, как скажут. А потом бежать», — повторяла она про себя, скрывая дрожь.

— Я бы тебя отпустила, да только должок у тебя перед родом моим. — Аксинья нахмурилась. — Вот пойдешь со мной, сделаешь так, как я тебе скажу, ну, а потом… Гуляй на семь ветров. Весь лес хоть обойди, нет мне до того дела. Договорились?

— Только пообещайте, что после меня отпустите, — дрогнувшим голосом попросила Леся.

— Обещаю.

— Нет, не так. — Сама не зная, что делает, Леся поднялась со скамьи и шагнула вперед. — Серпом этим поклянитесь, домом этим, лесом. Родом своим поклянитесь, что отпустите меня, как только я отплачу вам за помощь. Сегодня же отпустите!

— Гляди-ка ж… Неразумная девка, а как говорит. — Аксинья покачала головой, тяжелая коса осталась лежать на худом плече, словно змея. — Приперла к стенке бабку старую, да? — Фыркнула, потянулась было к столу положить серп, но замерла, подумала и снова покачала головой. — Ну, твое право. Клянусь. Серпом моим клянусь, домом, родом, чем хочешь. Лесом только клясться не могу, ничей он, мне не принадлежит. А все, что мое, пусть слышит. Долг мне отдашь, и я тебя отпущу. Прогоним хмарь, и иди себе с миром, девка.

Подняла серп и одним точным движением раскроила себе ладонь. Кровь потекла по запястью, края раны разошлись, обнажая податливую плоть, но Аксинья не издала ни звука, только точеной лепки ноздри затрепетали. Подняла на Лесю враз помолодевшее лицо, ухмыльнулась.

— А ты как думала? Клятвы на роду кровью закрепляются. Давай сюда руку.

Леся пошатнулась, схватилась за край стола. Хищные пальцы Аксиньи тянулись к ней подобно осоке в бегущей воде.

— Давай, говорю! Иначе, никакой тебе клятвы. Сама ж хотела.

Леся сцепила зубы, зажмурилась, но руку подала. Ослепительная боль полоснула ее по ладони. Теплая кровь полилась вниз, закапала на пол. Олеся медленно открыла глаза. Аксинья смотрела на нее, не скрывая жадного оскала.

— Вот и напоили серп, вот и ладно, — сказала она, подхватывая рукоять порезанной ладонью.

Кровь пузырилась в ране, но Аксинье это и было нужно. Она распрямилась, спина ее, и без того идеально ровная, обрела царскую осанку. Даже в меди волос перестали сверкать серебринки седины.

— Пойдем, девка, твою часть уговора исполнять.

Потянула чистую ткань со стола за концы, схватила получившийся узелок и вышла из комнаты, оставив Лесю с окровавленной рукой и дурным предчувствием.

* * *

Когда они вышли во двор — Аксинья с побрякивающим свертком, прихрамывающая Леся и возникшая как из ниоткуда Стеша, тихая, неслышная, словно мышка, — ветер уже вовсю разгулялся. По двору летала пыль, куриные перья и ветки, принесенные из леса. Тучи подошли совсем близко — тяжелые, грозовые, полные воды, — и земля под ними словно съежилась, ожидая ливень, предчувствуя, что не сумеет его впитать.

Стремительно темнело, дом скрипел, в печной трубе завывало. Леся зябко повела плечами, и на них тут же опустилось что-то теплое и колючее. Стешка тенью встала за Олесиной спиной и укрыла ее шерстяной шалью, такой широкой, что концы опустились до земли.

— Холодно будет, а ты раздетая. Заболеешь, — прошептала Стеша, почти не шевеля губами.

Она сама, в легоньком платье, с волосами, убранными под косынку, была такой тоненькой, что почти сгибалась под ветром, как молодая березка. На ее лице читался то ли страх, то ли глубокая печаль, она все косилась на дом позади себя. Леся обернулась. Что-то мелькнуло в окошке, кажется, растерянное лицо рыжеволосой девушки, но быстро скрылось из виду.

— Там кто-то есть? — спросила Леся, перекрикивая ветер.

Но Стешка не ответила. Из дверей пристройки во двор вышла Глаша, в каждой руке у нее было по неощипанной безголовой курице.

— Там еще одна. Принеси, — кивнула она Стешке.

Та подхватила подол и побежала в сарай.

Леся бросила взгляд на окно, но больше никого не заметила. Только занавеска дрожала от ветра, то опадая, то надуваясь парусом.

Аксинья тем временем вышла на середину двора, посмотрела по сторонам, кивнула сама себе, бросила на землю тюк и принялась отсчитывать шаги. Она обошла узкий круг, за ней семенила Глаша, проводя по земле угольком. Темный след, остающийся за ними, чудесным образом оставался видимым, хотя ветер вовсю уже бушевал, поднимая с земли пыль и песок.

Когда Глаша замкнула круг, осторожно выпрямляя натруженную спину, Аксинья подошла к центру, развязала тряпичный мешок и вытащила связку травы. Стешка уже выбежала из сарайчика, таща с собой мертвую тушку. Во второй руке она несла зажженную свечу. Ее, как и след от угля, ветер тоже не мог потушить, хоть и силился сделать это, лютуя от ярости.

Аксинья приняла свечу и подожгла траву. Тонкий дымок поднялся от связки, заклубился над очерченным кругом, словно ветра и не было. Глаша откупорила бутыль и принялась поливать красным густым питьем землю перед собой. В нос ударил хмельной дух. Леся отшатнулась, но Стешка подхватила ее за руку.

— Стой, сестрица, стой, нужно быть внутри…

Они стояли в границе круга, все четверо — Аксинья в центре, Глаша напротив нее, Леся по левую руку, а Стешка отошла в сторону, чтобы встать по правую.

— Дождь на землю льется, в землю бьется, — хрипло пропела Аксинья. Дым от связки трав, тлеющей в ее пальцах, стал еще гуще, еще плотнее. — Ты — земляная вода, запрети небесной литься, уведи тучи, осуши кручи.

Леся вздрогнула, не понимая, почему слова странного наговора кажутся ей такими знакомыми.

— Небо сухое, солнце золотое, — проговорила Глаша.

— Небо сухое, солнце золотое, — откликнулась Стешка.

И просяще посмотрела на Лесю, мол, повтори, скажи это, ну!

Олеся представила, как дико и странно смотрятся они сейчас, стоя так близко друг к другу, очерченные угольным кругом на земле, залитой брагой. Но Аксинья стояла, сжимая в руке почти сгоревшую связку травы, и смотрела прямо на нее, не моргая, не шевелясь.

«Соглашайся с ними, — напомнила себе Леся. — Делай, как они велят. Ты же поклялась».

— Небо сухое, солнце золотое, — пробормотала она.

И ветер взвыл с утроенной силой. Аксинья пошатнулась. Испуганно вскрикнула Стешка. В отдалении вспыхнула молния, ей тут же откликнулся гром. Деревья заскрипели, где-то рухнуло со скрипом и скрежетом что-то большое и могучее, может, столетний дуб, может, гигантская ель. Леся попятилась, но поняла, что тело не слушается. Страх сковал его. Границы круга не давали убежать в дом.

— Дух лесной, помоги! — закричала Аксинья.

— Лес живой, лес могучий, помоги детям своим! — запричитала Глаша.

А Стешка подхватила лежащие на земле куриные тушки и побежала в сторону деревьев.

— Небо сухое, солнце золотое, — принялась повторять Аксинья. — Небо сухое, солнце золотое. Небо сухое, солнце золотое… — И яростно бросилась к Олесе. — Говори, паршивка, говори!

В порывах бури ее волосы расплелись, кожа на острых скулах натянулась, и вся она — худая, старая, могучая, — стала похожа на ту самую смерть, что прячется под плащом, сжимая в руках косу. Только вместо косы в ее длинных пальцах блестел серп.

Не зная, что делает, Леся шагнула вперед, выхватила его из ладони Матушки и сжала лезвие. Рана, закрывшаяся было, полыхнула болью. Кровь снова потекла по запястью, но Леся ничего не чувствовала.

— Небо сухое, солнце золотое! Я тебе свою кровь, а ты мне защиту. Я тебе свое слово, а ты мне силу дай, — забормотала она, зная откуда-то, что силе не нужен ее крик, нужна лишь кровь и вера. — Прочь, хмарь, прочь, прочь!

Внутри ее натянулась звенящая струна, и чем глубже входило в плоть лезвие, тем тоньше звенела она.

— Я тебя прогоняю, хмарь! Уходи, прочь! — не своим голосом закричала Леся. — Не пить моей земле твоей воды, не сверкать моему небу тобой, не ломать ветрам твоим мои ветки! Прочь!

Ослепительный росчерк рассек небо надвое. Леся зажмурилась, предчувствуя, гром. Но грома не было. Воцарилась напряженная, болезненная тишина. Только тучи, как нашкодившие псы, спешили расползтись, утаскивая брюхо грозы к горизонту.

Леся выронила серп, ноги стали ватными, она бы упала, но за локоть ее подхватила Глаша, побелевшая, постаревшая еще сильнее.

— Да что ж это… — начала она, но ее оборвал девичий крик.

— Матушка! Матушка! — кричала Стешка, бегущая к ним от кромки леса. — На поляне-то Дема! Матушка, он не дышит!

Аксинья.

Что есть страх, если всю жизнь боишься? Не переставая, как загнанный в силок заяц, задыхаешься, не в силах успокоить сердце. А оно бьется все быстрее. Того гляди лопнет, захлебнется кровью, вздрогнут и остановятся жалкие ошметки никчемной жизни в высушенной груди.

Бессонными ночами Аксинья представляла себе, как взмывает к небесам поток крови, вырывающийся из поломанной, лопнувшей груди, которая не сумела сдержать сердце, заходящееся страхом. Тяжелые капли, бурые, как вишневый сок, разлетятся по ветру и упадут к ногам того, кто виновен во всех ее бедах. Мысли тут же перескакивали на житейские вопросы и становилось легче. А почистила ли ботинки Хозяина старая дура Глаша? А не стер ли он в мозоли свои длинные пальцы с желтоватыми ногтями, крепкими, будто скорлупки ореха? А не заболели по осенней сырости суставы, а не вернулся ли артрит, о котором-то и говорить нельзя в этом доме? Даже самый могучий подвластен времени. Можно менять погоду одним желанием, можно говорить с лесом и пить его силу, но когда твои годы вдруг обрушиваются, подобно лавине, на старые плечи, то ничего не поделаешь.

Смиренная красота принятия непреложного закона жизни всегда привлекала Аксинью. Она не боялась стареть. Да и смерть ее не пугала. Как не страшит лес осень, так и Аксинья покорно принимала морщины. Склоняла голову, пропускала волосы через пальцы, смотрела, как блестит серебро в меди, и чуть улыбалась, кивая, — то-то же, то-то же, все под небом ходим.

Батюшка один и гневался на ход времени. Еще не прокричал петух, а он уже спешил просить у леса сил, таких, чтобы хватило для новой молодости.

— Угомонился бы ты, — ворчала Аксинья, обмазывая его больные колени настойкой чеснока с молоком. — Все есть, дом есть, скотина есть, сын растет. Угомонись.

А он только молчал да хмурил брови. Не спорил, но делал по-своему. Будто и тогда уже знал, что из сына толк не выйдет, а нового Аксинья ему не родит, сколько бы ни пыталась.

Страх пришел на третий раз. Когда третий кровавый сгусток вышел прочь. Не дитя — завязь, нет ни ручек, ни ножек. Ничего нету. И не будет. Аксинья выла над ним, стенала, потрясая руками, хотя первые два ушли рекой, будто и не было их. Но этот… В этого Аксинья верила, чуяла бабьей своей сутью — будет сын, тот самый, которого так ждет Батюшка, лес и она сама.

Выходила с ним на поляну, травы стегали по голому животу, но Аксинья шла, раздвигая их руками, как воду. Шла и пела своему ребеночку, сыночку своему долгожданному, какой он будет красивый и статный, какой сильный и мудрый, послушный какой. Какой благодарный. Ничем не похожий на волка, сученка этого, что скалится на мать, а руки лижет проклятой девке. Лес шумел Аксинье, качал ветками, приветствуя своего Хозяина еще до того, как тот сделает первый глоток густого духа чащи.

Но не сбылось. Не было ни дурного предчувствия, ни страха в груди. Даже боли особой не было. Потянуло вдруг вниз, сперло дух, охнула Глаша, ухватила за пояс и потащила сестру прочь от стола.

— Пойдем, сестрица! — зашептала. — Скинула ты…

— Нет! — яростно прошипела Аксинья. — Нет! Не будет этого. Живой он, сынок мой, живой!

— Да как же? Вон, весь подол в крови… — Глаша довела ее до скамьи, опустила, застыла рядом, не зная, как подступиться.

— Уйди, дура! — заголосила Аксинья, видя, как расплываются багровые пятна по ткани домашнего платья. — Уходи!

Глаша потупилась и вышла, оставив их вместе. Аксинью и ее неслучившегося сына.

Она плакала до заката. То стонала, то всхлипывала, то голосила, как базарная баба. А когда слезы иссякли, просто сидела на лавке — скорчившаяся, пустая, — покачивала в руке тряпочку, а в ней кровавый сгусток, ни ручек, ни ножек. Сынок, Хозяин этой земли, которого у нее никогда теперь не будет.

Случившегося бояться нечего. Аксинья и не боялась. Когда дом затих тревожным сном, она вышла во двор и зашагала к лесу. Тот встретил ее настороженным шепотом. Сразу почуял могучей своей силою, что пришла она к нему одна. Матушка без сына. Матушка без наследника. Пустая, как старая бочка, крикни — и эхо разнесется в глубине бессильного чрева.

Рыхлая земля поляны приняла сверток, засыпала его, укрыла.

— Спи себе, сыночек, — шептала Аксинья, чтобы вновь не зарыдать. — Будет тебе земля перинкой, будет тебе земля пуховой. Нет тебе, сыночек, тревог да забот. И самого тебя, сыночек, нету.

А когда оторвала руки от могилки, то легла рядом и долго смотрела, как мерцают звезды, как путаются они в листве, как расходится дневным теплом земля. Лес почти забрал ее, почти принял, когда тишину разорвали чьи-то шаги.

Аксинья встрепенулась, отползла к корням сосны, растущей на самой кромке поляны. И снова ей не было страшно — чего бояться? Лес кругом. Свой, могучий, прирученный. Уж он-то защитит и от зверя, и от чужака. Аксинье и надо было, что затихнуть да переждать.

— Не беги, не беги, Поляша! — Голос Батюшки заставил Аксинью вздрогнуть всем телом. — Да погоди же ты, егоза…

Заскрипели ветки, послышался звонкий смех.

— Старый-старый, — заливаясь хохотом, дразнила Полина. — Догони! Не догонишь — целовать не буду!

Аксинья вжалась в корни, если и желая чего, так раствориться в этой грязи, в этом мхе и палой хвое. Лишь бы перестать быть той, кем она была. Но каждый рождается в теле своем и со своей же дорогой, которую, хочешь или нет, а придется осилить. До конца.

Кусты затрещали совсем близко, и на поляну выскочила Полина. Худые ноги белели из-под задранного подола, который она прижимала к груди. Жар на щеках виднелся даже в ночном полумраке, лихорадочно блестели глаза. Так умеет блестеть только юность. И любовь.

— Догони! — крикнула она, оглядываясь.

Из кустов, как большой неповоротливый зверь, вывалился Батюшка.

— А вот и догнал! — выдохнул он, хватая своими лапищами хрупкие девичьи плечи.

Та вскрикнула от неожиданности и снова залилась смехом, словно серебряные колокольчики рассыпались по лесу. Батюшка вторил ей низким утробным хохотом. Они повалились в траву поляны, продолжая смеяться, но тут же перестали, стоило только мужской руке сжать нежное белое бедрышко Поляши — словно пташка небесная попала в лапы медведю.

Тут нужно было встать, выйти вперед да бросить в лицо старому дураку всю свою злобу, всю боль. Разрыть могилку, достать на свет лунный кровавый сверток, показать, как из завязи этой могла появиться жизнь — могучая, долгая, лесная. Но Аксинья осталась лежать. Слушать, как тоненько стонет под ее мужем молодая жена. Слышать, как рычит он на маленькое ушко, как хватается за копну ее волос, как дышит тяжело и жарко. Видеть, как лес кланяется им в ночи, укрывая, благословляя. Она не могла тому помешать. Отползла в сторону, отряхнулась да пошла в дом. И до зари потом лежала без сна, представляя, как изливается новой жизнью Хозяин, не зная, что под ним — свежая могила его нерожденного сына.

Вот тогда-то к Аксинье и пришел страх. Темным облаком он упал на нее, болотной жижей всосал в себя. Облепил, проник под кожу, заполнил жилы, заменил кровь, истерзал сердце. Страх, что молодая мерзавка родит для Батюшки сына. Сильного и крепкого, с ручками и ножками, а лес примет его, склонив головы сосен так же, как сегодня благословлял зачин. И это была первая волна ее неизбывного страха. С нее-то все и началось.

Много чего боялась в своей жизни Аксинья, много о чем бесслезно плакала по ночам, чтобы никто не услышал. Ни Батюшка, ни сестра, ни дети их общие, а значит ничейные. Не было в Аксинье для них слез, все они иссохли от жара неизбывного страха.

Но за сына своего единственного, оступившегося и пошедшего не туда, она не боялась. Самая страшная из возможных бед с ним уже случилась. Он не стал тем, кем должен был. Утерял свой путь, растратился по мелочам, отдал себя на съедение паршивой шакалице и ничего не получил взамен. Даже волк — и тот из него не вышел. Позор для рода, обида лесу — вот кем был ее сын.

Но сейчас, прорываясь через колючие заросли бузины, Аксинья была еле жива от страха. Ноги стали ватными, не держали прямо, руки потяжелели, каждая, словно пуд, тянула к земле, даже во рту пересохло, обметало губы белой кашицей.

— Лес, защити да выдюжи, — шептала Аксинья, чувствуя, как немеет с левой стороны.

Сразу вспомнился муж — безумный старик, потерявший былую силу. Его вялое, как мешок, тело. Его рассеянный взгляд, гнев, вспыхивающий костром и тут же опадающий, и слезы, и тоненькая ниточка слюны, сползающая в бороду. И заскорузлые пальцы, и лысина на макушке. И запах. Запах. Запах. Болезни, немощи, смерти.

Что, если она сейчас упадет прямо здесь, в зарослях бузины и боярышника, забьется в судорогах, обмочится, обблюется горькой слюной? Что, если страх наконец победит, но принесет за собой не упокоение, а долгую болезнь? Кто тогда будет ходить за ней, как она за мужем? Обтирать, кормить и обмывать? Говорить, успокаивать, не гнушаться ничем из того, на что способно обессиленное тело?

Старая Глаша, теряющая последние знания, как монеты из прохудившегося кармана? Белесая до пустоты Стешка, оплакивающая безумную сестру? Услужливый, но никчемный Олег, маленький Степушка, рожденный оставаться лишь тенью того, кем он мог бы стать? А может, пришлая девка, сумевшая отогнать грозу? Знающая наговоры, которых в доме не ведают. Наговоры, которые сам Батюшка из леса и приносил?

Или, может, прямо сейчас, разбитая немощью, Аксинья станет последним камушком, что ляжет на чашу весов, отдавая эти земли, осиротевшие без Батюшки, спящему на дне безмолвного озера?

— Не дождешься, проклятое! — зашипела Аксинья и ринулась вперед, прогоняя страх и немощь, убегая от мысли, что во всех этих горестях, выпавших на долю ее рода, виновата она сама.

Она. И только она.

Олеся.

Когда Стешка, ошалелая от ужаса, добежала до середины поляны, крича и плача, Леся еще не пришла в себя. Она стояла в центре круга, рассеянно поглядывая по сторонам, словно бы происходящее ее не касалось. По ногам тянуло свежим ветерком, но тучи расходились, оголяя голубые края неба. Даже солнце выглядывало из этих прорех. Не было больше хмари, и грозы не было. Но как случилось это, Олеся понять не могла.

Порезанную руку пекло, но боль не доставляла мучений. Она была очень далеко. Там же, где воспаленная рана, наполняющаяся гноем. Леся подняла ладонь, ожидая увидеть глубокий порез, мясо, может быть, даже кости, но ничего не было. Лишь розовая полоска шрама — свежего, но зажившего.

Так бывает на следующий год после беды, когда память запорашивает все плотным слоем новых воспоминаний, оставляя прошлое прошлому. Да только прошел не год, и часа еще не прошло. Под ногами у Леси валялся окровавленный серп. Ей даже показалось, что стертое временем лезвие довольно блестит на робком солнце. Напитое, умасленное, выполнившее свое предназначение, готовящееся хорошенько отдохнуть. Кровь еще алела и на запястье, куда хлынула рекой. Но сама рана сгладилась, зажила.

Леся вскинула глаза на стоящую рядом Глашу, но старуха на нее не смотрела, и окровавленная рука, застывшая в воздухе, ее не интересовала. Она подалась вперед, вся обращаясь в слух, подслеповатые глаза сощурились, ветер трепал выбившиеся из косы седые прядки. А лицо — морщинистое, не старое, но старческое, — сковало предчувствие беды.

— Матушка! — кричала Стешка, подбегая. — Там Дема! На поляне, Матушка!

Аксинья сорвалась с места, когда ветер донес до нее этот тонкий голосок. Как могла она бежать так быстро и легко, словно и не было в ней тяжести прожитых лет? Леся засмотрелась на ее ровный, стремительный бег. Ветер бил Матушку в лицо, волосы струились за прямой спиной, а длинное платье, схваченное пояском, было похоже на птичьи крылья, готовые к бою.

Следом за сестрой побежала и Глаша. Медленно, чуть заваливаясь в сторону, она устремилась к лесу, подхватив грязный подол, а Леся все еще стояла в круге, провожая их взглядом. Но когда из дома выскочил Лежка, волоча за собой рыжего мальчишку, оцепенение, сковавшее Лесю, отпустило. Она шагнула к Олегу, но тот даже не посмотрел в ее сторону.

— Пойдем, Матушка браниться будет… — канючил мальчишка, пытаясь утянуть брата обратно на крыльцо.

— Да помолчи ты, — резко одернул его Олег и подошел к кругу. — Что там?

— Не знаю… — сипло ответила Леся — горло пересохло от волнения. — Я вообще не понимаю, что за чертовщина тут…

Аксинья тем временем добежала до Стешки, схватила ее за локоть и потащила к лесу.

— Матушка высечет, как есть высечет… — понуро заныл мальчишка, но Олег его не слушал.

— Вы же хмарь гнали, да? — спросил он Лесю, не отрывая взгляда от деревьев, высящихся впереди.

— Кажется…

— И прогнали, чего они тогда… в чащу-то? Зачем? — Он нахмурился.

По высокому лбу тянулась мучная полоса.

— Все пропустил, — слабо улыбнулся он. — Дема скоро должен вернуться, хлеба свежего ему поднести…

Имя пронеслось в Лесе подобно разряду молнии.

— А кто он, Дема этот?

— Брат наш. — Олег наконец перевел взгляд на стоящую перед ним, улыбка стала чуть шире, говорить о брате было ему приятно. — И новый Хозяин леса. А приведет жену — так новым Батюшкой станет.

Леся заставила себя улыбнуться в ответ, но ей стало совсем уж жутко. Когда подобную глупость говорят свихнувшиеся бабки, принять это легче, чем услышать о Хозяине леса от красивого и молодого парня.

— Дема, значит… — протянула она, чтобы не молчать. — Кажется, о нем Стеша и кричала… — Хотела сказать что-то еще, но Олег больно схватил ее за руку.

— Что кричала? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Не знаю, я не расслышала…

— Что она кричала? — повторил Олег, впиваясь длинными пальцами в ее кожу. — Вспоминай.

— Да отпусти ты меня! — вскинулась Леся и попыталась вырваться. — Что на поляне он какой-то… Кажется.

Хватка ослабла. Олег отшатнулся, попятился, бешено озираясь по сторонам.

— Мне нужно туда… — медленно проговорил он, обращаясь к мальчику, стоявшему рядом, и тот испуганно вскрикнул, округляя рот.

— Так нельзя же! — замотал он головой. — Не ходи, Лежка, не ходи…

— Если так… то я теперь старший. Нужно идти.

Конопатое лицо мальчишки сморщилось, вот-вот зайдется плачем, но руку, державшую Олега, мальчик отпустил. Смотреть, как жалобно он съежился, оставленный всеми, было невыносимо. Леся присела на корточки, вложила во влажную детскую ладошку свою ладонь и зашептала:

— Не бойся, я с тобой побуду. Тебя как зовут?

— Степушка… — выдохнул мальчик, шмыгая носом.

— А меня Леся. — Она улыбнулась и посмотрела на Олега. — Если тебе нужно — иди, я за ним пригляжу.

Лежка застыл, размышляя, но порыв ветра принес из леса отголосок крика, и решение было принято. Он коротко кивнул и сорвался с места. Степушка вздрогнул всем своим маленьким тельцем, но ничего не сказал.

— Пойдем-ка мы в дом, да? — спросила Леся, поднимаясь.

Аксинья.

Аксинья бежала через страх, как бегут сквозь неподатливую воду, рассекая ее всем телом, отталкивая руками, выдергивая ноги из топкого дна. Она не смотрела на лес, просто стремилась вперед, разделяя путь на отрезки. Вот рядом оказалась Стешка, испуганная зареванная корова — растрепалась, разнюнилась, тьфу. Аксинья схватила ее, сжала, одним яростным взглядом заставила замолчать. Не терять дыхание, а повернуться и бежать к лесу.

Так приблизился второй отрезок — четкая кромка деревьев, разделяющая чащу и дом. Когда-то Батюшка семь седмиц вышагивал по кругу, шептался с лесом, договаривался, где пройдет непреложная граница. И только потом, скрепив договор кровью, повалил первое дерево, чтобы выстроить дом. И этот рубеж осилила Аксинья, не глядя по сторонам, точно зная, куда ей нужно.

Продираться сквозь кусты и заросли было тяжелее. Но острые ветки и шум листвы чуть рассеяли страх, лес потянулся к ней, узнавая, разделяя ее беду. Аксинья вдохнула терпкий дух прелой листвы и хвои, благодарственно поклонилась и помчалась вперед. За ее спиной охала Глаша, судорожно всхлипывала Стешка, но ничего этого не существовало. Только путь через чащу к поляне — круглой, очерченной высшими силами. Куда меньше, чем та, на которой строился быт. Куда сильнее, куда кровавее ее. Лесное судилище. Алтарь для жертв и подношений. Место, где сам лес говорит с тем, кто достоин его услышать.

Уходя в топкое небытие безумия, Батюшка все твердил, что есть еще одна поляна. Совсем маленькая, поди найди ее в чащобе, но сила в ней скрыта особая. Что там, в самой гуще леса, он и стал Хозяином. Одолел себя самого, доказал, что будет править землей этой, беречь ее от топи да усыплять того, кто спит на дне озера жизни.

— Где? Где она? — допытывалась Аксинья, различая в куче перегноя умирающего сознания зерно правды. — Как нам найти-то ее, Батюшка, поляну эту?

Старик отмалчивался. Крутил головой, тонкие, прозрачные волоски метались по подушке. И только перед самым концом, когда начал чернеть от ног к груди, как старый дуб — от корней к кроне, прохрипел, скрипя зубами:

— Был бы сын, ему бы сказал, где поляну ту искать.

Аксинья обмерла, сглотнула ком, схватила старика за немощные плечи, встряхнула.

— Есть у тебя сын. Первый, старший. Ему поляну твою искать. Говори, стервец! — Голос обернулся карканьем злой вороны. — Погубишь нас всех! Говори, где поляна проклятая! Или придумал все, мертвяк болотный? Говори!

Батюшка поднял на жену водянистые, белесые глаза. В них плескалась ненависть.

— Падаль ты старая… Нет того сына, который бы вместо меня встал. Был, да ты не дала. Сердце твое гнилое… Проклясть бы тебя, да детей жалко… Глашу жалко. А тебя нет. — Тяжелые веки медленно опустились, голова склонилась на грудь. — Сама сдохнешь, а уж на том свете я с тобой разберусь.

А наутро он умер. И это были его последние слова. Эхом вторились они в Аксинье, стоило лишь закрыть глаза. Их шумели кроны в ночи. О них кудахтала дурная птица.

— Сама сдохнешь. Сама, — повторял и повторял Батюшка, пуская слюну из беззубого рта. — Нет у меня того сына. Был, да ты не дала.

Не дала. И ни разу в том не раскаялась. Но, выбегая на поляну, Аксинья уже не дышала. То ли от бега своего суматошного, то ли от ужаса, поднимающегося внутри.

На границе вытоптанной травы лежал Демьян. Растрепанные темные волосы шатром закрывали лицо, опущенное на ладони. Ими Дема впился в твердую землю, видать, подтянуться вперед хотел, но так и остался лежать: половина тела — на защищенной от лесного зверья да не-зверья поляне, а вторая — там, во владениях топи и мора.

— Демочка! — закричала Аксинья, не узнавая истошный свой голос. — Сынок!

И рванула вперед, и упала перед ним на колени, потянулась рукой. Холодная влажная кожа его колючей щеки заставила ее взвыть еще громче.

— Сынок! — голосила она, пытаясь перевернуть отяжелевшее, мертвое тело. — Лес, помоги… Ох, горюшко мое, горе… Сыночек!

Чьи-то руки, морщинистые и желтые, подхватили Демьяна с другой стороны, перевернули его на спину. Чьи-то белые нежные ладошки принялись очищать его лицо от грязи и хвои. Но Аксинья не могла ничего разобрать. Окаменевшая страхом, пылающая горем, она выла, царапая себя по щекам, желая вырвать глаза, лишь бы не видеть мертвецкую синеву родных сыновьих губ.

Кто-то оттолкнул ее в сторону, и она упала на землю, как была, боком, словно куль с мукой. Вытоптанная трава оказалась совсем близко. Под ней ползали жучки, тащили веточки маленькие муравьишки. Целому миру, несоизмеримо меньшему, было плевать на горе, расколовшее мир большой. Если бы Аксинья могла, она сожгла бы их всех. Если бы только страх ее мог обернуться пламенем. Но она осталась лежать, осиротевшая без мужа и сына баба, пустая и полая, не ведая, что лежит на давно истлевшей могиле сына другого. Ровным счетом ничего не ведая.

Аксинья равнодушно наблюдала, как склоняется над Демьяном седая старуха, как дует ему на губы, мертвые, холодные, как с размаху бьет его по щекам, как снова дует, как шепчет что-то. А девка, зареванная белесая девка, разминает в пальцах душистую травку и вкладывает ее между зубов мертвого, бесконечно и бесповоротно мертвого Демьяна.

«Глупые бабы, он умер, не спасти его вашей ворожбой…» — сказала бы им Аксинья и зашлась бы карканьем, но не было в ней слов и вороньего смеха.

Страх накрыл ее последней волной. Столько лет она бежала от него, столько лет была на полшага впереди. Но все закончилось. Единственное ее дитя лежало в траве, мертвое и холодное. И не было сил на этой земле, способной спасти его. Спасти их всех.

— Дышит, — издалека, как через непроходимую стену воды, донеслось до Аксиньи.

Она вздрогнула, приподнялась на локте.

Глаша медленно осела на землю рядом с Демьяном, обмякла и Стешка.

— Живой, говорю. Чего голосишь? Дышит.

Первый раз за их долгую жизнь Аксинье захотелось обнять названную сестру. Прижаться к ней, погладить по худой спине, поцеловать в морщинистую щеку. Испитая до дна детьми, которые, как голышки по воде, выскальзывали из ее благого тела. Не сумевшая принести того самого ребенка, наследника, которого бы принял лес. Бедная баба, не понимающая своего несчастия. Мать, но не Матушка.

— Дышит Демочка твой, угомонись, — повторила она. — Домой бы его оттащить…

— Мы оттащим.

Аксинья обернулась так резко, что в глазах потемнело. На краю поляны стоял Олег, испуганный, но решительный.

— И чего застыл тогда? — сиплым голосом спросила она. — В дом его несите, в дом!

Поднялась на ноги, отряхнулась от сора, прислушиваясь к себе. Страх отхлынул, затаился, признавая поражение. На этот раз.

Проклятый болотник.

Олеся.

— А это что? — спрашивала Леся, доставая то одну, то другую вещицу из небольшого сундучка, примостившегося у окошка.

Мальчик щурился, качал головой, мол, надо же, какая глупая девка, очень по-взрослому откашливался и принимался отвечать.

— Киянка это, молоточек такой, стамеску приложил, киянкой ударил. Вот тебе и елочка.

В маленькой, пусть и крепкой ладони деревянная кувалда смотрелась до смешного нелепо. Но Степушка держал ее ловко, чуть играя пальцами, как настоящий мастер, пусть ребенок, но все же.

— И что ты ими умеешь? — с наигранным воодушевлением спросила Леся, чутко прислушиваясь к миру снаружи.

Но во дворе стояла пронзительная тишина. Стройный ряд деревьев отрезал поляну от леса и всего происходящего в нем. Захочешь — не услышишь. Если только ветер принесет отголоски, да не было ветра. Он улетел куда-то прочь, унеся с собой и тучи, и непогоду.

Леся поежилась. Она почти не слушала мальчика, когда тот принялся обстоятельно рассказывать о своем ремесле. Из сундучка были вызволены две киянки — одна круглая, другая с острыми краешками, пара увесистых молоточков и главная ценность — пластинки, испещренные резьбой. Выемки, узорчики и елочки сплетались в четкий, со строгими линиями узор.

— И как ты это делаешь, маленький такой… — невпопад проговорила Леся.

Степа бросил на нее обиженный взгляд, но ответил:

— Какой же я маленький? — И дернул плечом, утопающим в свободной рубахе. — Лес меня не принимает, нужно в доме полезным быть. Стешка прибирается, за Феклой следит. Олег хлеб печет, он за старшего, пока Демьяна нет. А я вот… вырезаю. Тетка Глаша меня хвалит.

И замолчал. Шмыгнул носом, заторопился спрятать свои сокровища.

— А Аксинья? Она-то хвалит?

Щуплая спина вздрогнула, но мальчик был сыном леса и умел держать удар.

— Матушке некогда с моими деревяшками возиться… — очень по-взрослому ответил он, и Леся тут же поняла, что слова эти не его.

Злость к взбалмошной дуре, считающей себя главной среди таких же сумасшедших, как она сама, стала еще сильнее.

— Матушка твоя не права, — скрипнула зубами Олеся. — А ты настоящий молодец. Я бы ни за что ни единую веточку не вырезала бы, хоть и старше…

Степа недоверчиво обернулся, посмотрел на нее, чуть приоткрыв рот, и тут же расплылся в улыбке.

— Да что там делать? Давай научу?

И, не дожидаясь ответа, подхватил убранный было сундучок, подтащил его поближе, уселся на лавке.

— Садись давай, — деловито приказал он Лесе. — Будем листочки вырезать.

Вырезал, конечно, он сам. Пыхтел, шмыгал носом, утирал лоб локтем, но умело выцарапывал острой киянкой и черенок, и прожилки, а круглой прошелся по контуру, превращая безликий деревянный спил в нечто особенное. На круглой его поверхности теперь красовались три листика — друг за дружкой, прячась за соседом, чтобы уместиться. Вблизи орнамент мог показаться странной мешаниной, хаотичными углублениями на деревяшке. Но достаточно было вытянуть руку, сжимающую кругляшок, и все становилось ясно.

— Красиво… — выдохнула Леся, разглядывая листочки. — И аккуратно как!

Степан, раскрасневшийся от работы и похвалы, смущенно пробормотал что-то невнятное, а потом поднял на Лесю глаза и проговорил:

— Понравилось, так бери…

— Да нет, что ты! — Леся с трудом сдерживала смех, глядя на смущение мальчишки. — Это твое.

— Да у меня куча, девать некуда… — начал он, но крыльцо заскрипело, и мальчик тут же замолчал.

Леся обмерла. Скрипнула дверь, топот стал явственней, а среди голосов и вскриков стали различимы причитания Глаши.

— Ой, да не ходить мне по свету, коли упустим Хозяина нашего… Ой, да не дышать мне лесом, ой, да водицей не напиться… — выла она сильным поставленным голосом.

Степка сжался, сделался еще меньше, доверчиво прислонился к Лесиному боку.

— Не бойся… — сказала она тихонько, но в комнату уже вошли, зашумели, заголосили, и ее шепот утонул в водовороте всеобщего гама.

Первой внутрь шагнула Аксинья. Растрепанная, с веточками, застрявшими в косах, она показалась Лесе злым духом, который и на свет-то выходить не должен. Красные, налитые кровью глаза невидяще смотрели перед собой, лицо стало восковым, как у покойницы, но страшнее прочего были руки, сжатые в побелевшие кулаки. Вся она обратилась в натянутую тетиву, того и гляди сорвется, и несдобровать тому, кто попадет под горячую руку. Она прошла вперед, жестом приказала Степушке уйти с дороги, тот дернулся в сторону, утаскивая Лесю за собой. Аксинья медленно опустилась на лавку — спина прямая, руки не дрожат, — и застыла, ожидая чего-то. На колени ей лег запыленный, вымазанный кровью серп.

В комнату тем временем уже заскочила Стешка, зареванная, опухшая, с глубокими царапинами на лице, будто бежала сквозь колючий кустарник, не пробуя даже прикрыться от шипов и веток. Она оглядела комнату ошалевшими глазами, схватила со стола связку сухой травы, скользнула взглядом по Лесе и замахала рукой, мол, поди-поди сюда, но попросить вслух не осмелилась. Как и Аксинья, она была безмолвной. Топала, скрипела половицами, но не произносила ни слова.

А Глаша, пока невидимая, сокрытая стенами дома, продолжала голосить, стоя на пороге:

— Не пущу беду, покуда стою, покуда говорю, не быть беде. Ой, да несите сюда, соловушку нашу, ой, да Хозяина нашего в родной кров, под родную крышу…

Леся замешкалась, не понимая, чего от нее ждут, но Степушка подтолкнул ее вперед, мотнул рыжей головой, а сам остался на месте. Леся поднялась на ноги, шагнула к Стешке, та схватила ее за руку и потащила в коридор. Влажные от страха ладони слиплись, пока они выходили к крыльцу, пока огибали замершую на пороге Глашу, которая даже не посмотрела на них, продолжая причитать:

— Не расти траве, не шуметь лесу, коли Хозяина нашего не спасем. Обернутся прахом все дали да выси. Ой, да не бывать этому…

«Что она делает?..» — почти спросила Леся, но стоило открыть рот, как Стешка сжала ее пальцы так сильно, что они хрустнули, и говорить расхотелось.

Но, сбегая с лестницы, она успела обернуться и посмотреть в лицо голосящей старухе. Глаша не плакала, как могло показаться. В ее глазах не было слез, лицо не свело судорогой несчастья. Она стояла на пороге и повторяла, повторяла заунывные свои причитания, оставаясь собранной и спокойной.

Солнце, стоящее в зените, как-то слишком быстро скатилось к горизонту. Тени удлиннились. Земля, пережившая бурю и пекло, тяжело дышала сухим жаром, предвкушая вечерний покой. Стешка тащила Лесю вперед, к границе поляны, где сгорбившись стоял Олег. Он что-то держал, закинув на плечо. Что-то большое и бесформенное. Мешок или дохлого зверя. А Стешка рвалась к нему, подхватив свободной рукой пыльный подол.

Только приблизившись к стоящему вплотную, Леся поняла, что лежащее на Олеговых плечах не было ни мешком, ни звериной шкурой. Рослый мужчина с длинными темными волосами — вот что это была за ноша. Олег стоял, чуть покачиваясь, и будто не замечал, как пот заливает глаза, щедро намочив и лоб, и прилипшие к нему пряди.

Стешка рухнула перед Олегом на колени, обхватила за пояс, прижалась лицом.

— Братик, милый, потерпи, мы тут уже… Чуток осталось…

Олег слабо кивнул и сделал маленький шаг назад. Его колени бы подломились под тяжестью чужого тела, но Стешка была рядом. Она подхватила безжизненного мужчину за руки и приняла половину его веса на себя.

— Чего стоишь? — бросила она застывшей Лесе. — Помогай.

Не зная как подступиться, Олеся топталась рядом.

— Да лес с тобой! — зло прошипела Стешка и протянула ей сушеную связочку. — Вот, иди за нами, в пальцах три и посыпай всю дорожку до дома. Поняла?

Леся судорожно кивнула, подхватила сухие травинки и принялась за работу. Двигались они медленно. Мужчина, которого тащили на себя брат с сестрой, был без сознания и очень тяжел. Олег скрипел зубами, но шел вперед, Стешка то и дело охала, но тоже молчала, что-то беззвучно шепча одними губами.

А Леся просто шагала следом, рассыпая кругом пахучую пыль. Трава легко крошилась в пальцах, стоило к ней только прикоснуться, и оседала на тропинке, словно пыльца. Воздух наполнил медовый аромат — терпкий, но приятный, запах покоя.

— Что это? — спросила Леся, не ожидая, что ей ответят.

— Медуница. — Олег обернулся на одно мгновение и чуть было не оступился. — Та, что в чаще самой растет… Она любую беду отгонит. Духа лесного с пути собьет…

— Духа? — переспросила Леся.

— Зазовок да лесавок, — пояснила Стешка как что-то само собой разумеющееся. — А то и болотник выйдет, коль Хозяин то наш в беде… — сказала и сама поняла, что лишнее, вздрогнула всем телом, подула через левое плечо.

— Ох, дурна девка, — проскрипел Олег так похоже на Глашу, что Леся фыркнула, но сдержала смех.

«Соглашаться с ними, — напомнила она себе. — Не спорить, кивать, делать вид, что все так, как должно быть. А потом бежать. Бежать что есть мочи».

Так они и шли до самого дома: Олег впереди, Стешка — на полшага сзади. Темноволосый мужчина лежал на их плечах — бессильно опавший, носок его сапога чертил по земле длинную полосу. А за ними Леся, стирающая в пальцах лесную медуницу, чтобы ни один лесной дух не нашел тропинки к дому.

А когда поднялись по скрипучим ступенькам, чуть живые от усталости и пережитого страха, то испугались тишины, мигом воцарившейся в доме. Это Глаша перестала причитать, стоило безжизненной ноге темноволосого мужчины прикоснуться к первой ступени.

— Вот и дома ты, Хозяин, вот и славно… — выдохнула старуха и медленно осела на деревянный порог. — Выдохлась я, дети, нелюдь проклятую заговаривать. Вы уж дальше сами, без меня…

Прислонилась к балке, что поддерживала крышу крылечка, и расслабленно закрыла глаза. Олег прошел мимо нее, пошатываясь, он все еще тащил на себе вес вдвое больше собственного, а Стешка на мгновение присела рядом с теткой, погладила ее по морщинистой щеке, распрямилась и скользнула в дом.

Когда они скрылись внутри, Леся растерянно замерла, решая, что делать дальше. Руки ее пропахли медуницей и слабо блестели на вечернем солнце, точно травяная пыль состояла из драгоценных камушков.

— Не стой столбом, — слабо проговорила Глаша. — В дом иди, пригодишься.

Леся кивнула, хотя старуха, продолжающая сидеть с опущенными веками, и не могла этого разглядеть. По двору степенно вышагивал огненный петух. Встречаться с ним Олесе не хотелось, заметно холодало, а солнце стремительно скрывалось за горизонтом, будто тоже страшась чего-то. Обтерев ладони о рваный подол рубахи, Леся тихонько ступила за порог и прислушалась.

Дверь в общую комнату была распахнута настежь, как и та, обшитая мехом, за которой скрывались полки с травами и снадобьями. Кто-то ходил там, звеня склянками и рассыпая проклятия. Леся подалась вперед и заглянула внутрь, спрятавшись за косяк.

Аксинья стояла к ней спиной. В распущенной косе виднелись сор и хвоя, длинная юбка была вымазана в грязи, словно ее хозяйка долго валялась на земле где-нибудь на опушке леса. В сухих пальцах оказывались то баночки, полные темной жижи, то благоухающие ветки, засохшие и живые, с зелеными почками и нежной листвой, чудом сохранившейся в темноте полок.

Но ничего из имеющегося богатства кладовой Аксинью не устраивало. Она искала что-то особенное, что-то, могущее помочь. Леся отступила в коридорчик, постояла там, собираясь с духом, и шагнула в общую комнату, откуда доносился встревоженный шепот и всхлипывания.

Это тихо плакала Стешка, застыв у стола, куда положили мужчину. Раскинув руки по сторонам так, что длинные кисти свешивались с краев, он не моргая смотрел в потолок. В первый миг Лесе показалось, что он пришел в себя. Но пустой взгляд говорил об обратном.

— Демочка, — звала его Стешка. — Братик… Демушка… — Всхлипывая, она гладила его по плечу, но тот не чувствовал прикосновений, не слышал ее мольбы.

Леся забилась в самый дальний угол и затихла, чтобы ненароком не помешать горю, сковавшему этих странных людей. Олег заметил ее, но остался на месте. На его лицо, красивое особенной красотой юности, легла тень страдания. Он был изможден, но рана, терзающая сердце, приносила куда большие муки. Лесе захотелось подойти к нему, прикоснуться, заставить его улыбнуться, сбросив груз несчастья, мигом прибавивший десяток лет.

Но рядом с ней уже оказался Степушка. Мальчик молча подвалился к ее боку, маленькое тельце вздрагивало от беззвучных слез. Леся опустила руку на его рыжую макушку и осталась на месте, ощущая себя чужой, но необходимой здесь, пусть и одному-единственному человеку.

— Демочка… — все звала брата Стеша. — Возвращайся к нам…

Но тот молчал, безучастно глядя в бревенчатый потолок. Его грудь чуть заметно поднималась, внутри что-то хлюпало, как при тяжелой простуде, выдох был похож на свист закипевшего чайника. Но на бесстрастном лице — смуглом, резком, обросшем жесткими волосами, — не было мук удушья. Названный Демьяном тихо умирал, лежа на столе, не слыша, не видя, не чувствуя этого.

— Да что же это? — по-бабски заломила тонкие ручки Стеша, когда в комнату вошла Аксинья.

— Прочь! — бросила та, и Стеша мигом отпрянула, застыв у окна, в серых глазах вспыхнула надежда.

Аксинья подошла к столу, в правой ее руке была тонкая свечка, чуть тлеющая красным огоньком.

— Как свеча оплывает вспять, — проговорила она, склоняясь над столом. — Воском мягким, так не бывать твоей смертушки, леса сын, время отдано молодым. Как песку не стоять скалой, мертвяку как не строить дом, так тебе умирать не дам, заклинаю к семи ветрам…

Окно со скрипом распахнулось, тяжелая деревянная рама ударила Олега по плечу, тот пошатнулся, но устоял. В комнату стылым потоком хлынул лесной воздух, надул тонкую ткань занавески, заиграл пламенем свечи. Леся вскрикнула от неожиданности, но не услышала своего голоса. Одна только Аксинья бормотала и бормотала, не замечая, как треплет ее волосы один из ветров, призванных ворожбой.

— Свечка стает, огонь сгорит, будешь весел ты, будешь сыт. Я тебя проведу дугой, тропкой верной, твоей тропой мимо смерти да в колыбель. Материнской крови испей!

И немедля поставила свечу в изголовье сына, подняла левую руку с зажатым в ней серпом и полоснула по худому запястью. Кровь вскипела в новой ране, но не пролилась. Аксинья наклонилась еще ниже — огонек свечи осветил ее бледное, неживое лицо, — и прижала рассеченное запястье к губам сына.

— Пей, покуда есть сил во мне, в чаще леса, в его земле. Пей, тебя защищаю я. Кровь моя станет кровь твоя.

Голос становился все неразборчивее, все слабее. Аксинья тяжело оседала на пол, вытягивая руку, чтобы не оторвать ее от губ Демьяна. Олег было рванулся к ним, но Аксинья отмахнулась, продолжая бормотать:

— Лес мой Батюшка, помоги. Против смерти да по крови след тяну от себя к нему. Я смогу. Я смогу… Смогу…

Леся чувствовала, как уходит жизнь из ее властного тела, как мертвеет в ней каждая клетка, как с кровью вытекает сила, как меняется тропа, по которой она должна была пройти, но теперь не пройдет. Откуда эти знания появились в Лесиной голове, она не знала, да и не хотела знать. Происходящее не вязалось с ее шатким представлением о сумасшедшей семейке, живущей в лесу. Это солнце, ушедшее так быстро, этот ветер, примчавшийся в дом по первому зову, этот безжизненный мужчина на столе, Аксинья, поющая сына собственной кровью. И ужас, сковавший все кругом. Это сложно было назвать массовым помешательством. Скорее, совсем иным миром, существующим по своим правилам.

— Она же умрет сейчас, — только и смогла выговорить Леся, когда Аксинья со стуком упала на пол, оторвав истерзанную руку от губ сына.

А Демьян вдруг зашелся захлебывающимся кашлем, изо рта его хлынула темная кровь, а следом — болотная жижа. Ее Леся сразу узнала по резкому землистому запаху, который остро чуяла через ткань, скрывающую ее собственную рану.

К Демьяну, захлебывающемуся гнилью, поспешила Стешка, перевернула на бок, попыталась оттереть грязный рот, но Демьян безвольно откинулся на стол, только подтеки жижи заструились вниз, пачкая длинные волосы.

— Отойди от него, — глухо приказала Аксинья, приподнимаясь на локте. — Он обращается…

— В кого? — не веря, что осмелилась, спросила Леся.

— В болотника, — помолчав, ответил за тетку Олег, и его голос предательски дрогнул. — Был лес, был и лесовой — его Хозяин. А стало болото…

С губ Демьяна сорвался хриплый стон, грудь слабо поднялась и опустилась. И только гнилая топь жадно клокотала внутри нового своего Хозяина.

Он был совершенно не красив. Леся рассматривала резкие, даже грубые черты его лица и ей казалось, что они вырезаны из камня небрежной рукой новичка. Крупный нос с широкими ноздрями, грубые брови, жесткие волосы на щеках, разрастающиеся в спутанную бороду. Если бы не мертвенная бледность и не заострившиеся черты, Леся признала бы в Демьяне зверя. Того, кем он являлся. Или мог явиться, сложись его путь иначе. Но мертвый волк слишком похож на пса. Так и Демьян на пороге смерти первый раз в жизни стал походить на человека.

А Леся все смотрела на него, внутренне ежась от неприязни. Лежащий на столе не вызывал в ней ни жалости, ни сочувствия. Хотя он был на самом краю. Это Леся чувствовала отчетливо, не задавая себе вопроса, откуда.

Может, по тому, как испуганно всхлипывала Стешка. Тянулась к брату, но не могла решиться и дотронуться до его влажного лба. А может, по оцепеневшему Олегу, который стоял у двери, по его побелевшим пальцам. Или по тому, как прижимался к Лесиному боку рыжеволосый мальчишка, доверчиво утирающий слезы об ее рубаху.

И уж точно по звеневшей в комнате ярости Аксиньи. Та кружила у стола, шептала себе под нос, вскидывая руки, складывала пальцы в горсть, рассыпала кругом пепел, пела что-то бессвязное. Но ничего не происходило. Внутри Демьяна булькало и клокотало, изо рта тянулась ниточка маслянистой, густой жижи.

— Обращается… Обращается… — проговорила Аксинья, словно наконец убедилась в том, что и так было очевидно, и медленно опустилась на пол.

— Матушка… — дрожащим голосом начала Стешка, но не посмела продолжить.

Аксинья подняла на нее глаза — черные от горя, бездонные от ярости.

— Я тебе не мать, поняла? — прорычала она. — Да пропадом вы хоть пропадите! Ты и братец твой, и мать твоя дура, и выродок этот проклятый! — Она выбросила вперед ладонь, указывая длинным сухим пальцем на рыжего мальчонку, спрятавшегося за спиной Леси.

Повисло молчание, длинное, как осенний вечер.

— Помолчала бы ты, сестрица. Горе тебе глаза залило. Вот и несешь всякое.

Слабый голос Глаши раздался из сеней. Она поскрипела там половицами, вошла в комнату, сощурилась слеповато.

— Ах ты ж дитятко, — только и выдохнула, заковыляла к столу. — Ах ты ж малое…

Потянулась морщинистой рукой к длинным волосам Демьяна, но окрик Аксиньи ее остановил.

— Не смей! — завопила она, пытаясь вскочить. — Не трогай моего сына!

— Общий он сын, — тихим, усталым голосом ответила Глаша. — Все они у нас общие… Муж был один, дом один, жизнь одна… И дети общие.

Казалось, что время остановилось. Казалось, из щелей между бревнами стен уходит воздух, и скоро в комнате останется лишь вакуум. Безвременное, безвоздушное пространство, полное боли двух несчастных женщин. Леся чувствовала, как прилипает к небу язык. И хотела бы если, то все равно не смогла бы вмешаться. Остальные так и вовсе перестали дышать, не в силах отвести глаза, заткнуть уши, чтобы не видеть, не слышать как рушится их мир. Спятивший, но привычный. Как ломается он в безжалостных руках Аксиньи.

— Ничего у нас не было общего, дура ты старая, — зло процедила она. — Это старик думал, что будем мы тут жить-поживать в мире да покое. Верные жены его. Думал да обтерся, не было ничего! Ни мира, ни покоя. Один только бес под все его ребра.

— Не надо, Ксюша… — Старуха покачнулась, оперлась рукой на стол, прядь волос Демьяна скользнула по ее пальцам.

— Не тронь! — завопила Аксинья, вскакивая наконец. — Мой он. Мой сын!

— Что-то поздно ты о нем вспомнила! — глухо отрезала Глаша. — Как сечь его ни за что, как в лес к волкам ссылать…

— Он должен был понять, что Хозяин здесь!

— Не был он Хозяином. И сама ты это знаешь, — сказала, будто черту провела. — Сестрица моя, сестрица… Не был Демушка тем самым сыном, не принял его лес, и Батюшка ему ничего не передал…

— Молчи! — Аксинья вмиг оказалась рядом с сестрой и вцепилась ей в ворот. — Молчи, сука палевая, убью, молчи!

— Нет, я скажу… Он умрет сейчас, и молчать тогда придется. А пока скажу, — прохрипела Глаша. — Ты его выгнала. Из-за тебя он ушел… Может и сладилось бы что с Батюшкой у них… А ты не дала. Отпустила сына из рода. А теперь мучаешься. Вот твоя вина, сестрица. И в болоте твоя вина. — Рука Аксиньи все сильнее сжимала ткань, лишая Глашу воздуха. — Хотела быть Матушкой, хотела быть главной… И всех нас погубила… — Губы ее посинели, лицо налилось кровью.

— Пусти! — закричала Стешка, скидывая оцепенение, как мокрую, тяжелую от воды ткань. — Мамочка, мамочка!

Откуда в ее хрупкой, совсем еще детской фигурке нашлось столько силы, чтобы оттолкнуть разъяренную Аксинью? Что за дух вселился в нее, сменяя кротость решительностью? И почему сама Леся осталась стоять в стороне, с постыдным интересом наблюдая этой за сценой? Но ответы искать было некогда. Время, замершее было, сорвалось с пружины и скачками понеслось вперед.

Олег ринулся вслед за сестрой, чтобы подхватить Глашу, почти задушенную, совсем обессиленную, с багровым рубцом от ворота на дряблой шее. За одно мгновение все изменилось, и Олеся просто не сумела за этим уследить.

Ее накрыло волной мутного киселя. Руки стали тяжелыми, веки так и норовили опуститься. Как в замедленной съемке она видела, что Аксинья подошла совсем близко. Лесе показалось, что цепкие пальцы ведьмы сейчас схватят ее. Про мальчишку, тяжело дышащего ей в спину, она успела забыть. Но тут же вспомнила, когда Аксинья потащила его к себе. Бледный, упирающийся, он покрылся ледяным потом страха. Леся запомнила лишь, как на влажной коже Степушки вмиг потемнели веснушки. А из ладошки выпал деревянный кругляшок с вырезанными на нем листиками. Упал и остался лежать, никому не нужный.

Леся попыталась схватить мальчика, потянуть к себе, защитить от старой ведьмы, но скользкие пальчики сами выскользнули из рук. Когда их заметила Глаша, Аксинья уже тащила его к двери.

— Стой! — прохрипела она. — Не смей!

Но было поздно — ведьма шагнула за порог. Последним, что увидела Леся, были округлившиеся глаза мальчишки и порванный ворот рубашки.

— Нет! Нет! — сипела Глаша. — Остановите ее!

Первым к двери рванул Олег, второй, сама не понимая, зачем, — Леся. Они неловко столкнулись в проходе, мешая друг другу, и потеряли истекающие до чего-то неизвестного, но ужасного, секунды. Нестерпимого, невыразимого, а главное, непоправимого.

— Да уйди же ты! — прорычал Олег, разом теряя всю мягкость, которой наделил его неизвестный Лесе бог.

Она отскочила в сторону, прижалась к стене. Воздух стал горячим и душным, словно за дверью был не засыпающий на закате лес, а печка, готовая к обжигу.

— Что за?.. — пробормотала Леся, чувствуя, что еще немного, и волосы ее запылают.

— Не пускает нас… Ведьма! — В голосе Олега сквозил страх, помноженный на злость, неожиданную даже для него самого.

— Что она хочет сделать? — еще тише спросила Леся, страшась узнать ответ.

— Если болоту нужен новый Хозяин, оно возьмет любого из нас, — ответила за сына Глаша и вышла в сени, тяжело опираясь на притихшую Стешку. — Не Демьяна, так Степушку…

— Или меня, — откликнулся Олег.

— Или тебя… — Глаша покачала головой. — Только думать не смей. Зачем болоту ребенок? Не примет такой дар. Скажет, мало. Когда сильный да волчий есть, что от несмышленого дитенка взять. А тебя, Лежка, оно бы взяло. Но нет нам дела до этого больше. Мальчонку нужно вернуть. А эта… — Она презрительно дернула плечом. — Пусть хоть с сестрами самого озера яшкается. Дура старая, не получится у нее ничего. Заберем Степана. И уйдем. В город уйдем. Да, девка? — И повернулась к Лесе, пронзила взглядом белесых глаз, как бабочку иголкой. — Выведешь нас?

— Выведу… — кивнула Олеся, понимая, что врет.

И она сама, не знающая дороги. И Глаша, неуверенная в том, что у старой дуры-сестры ничего не выйдет.

Аксинья.

Влажная ладошка постоянно выскальзывала из сильных пальцев Аксиньи. До ломоты в суставах она стискивала их, чтобы детская ручка осталась в плену, чтобы мерзкий мальчишка даже не пытался сбежать, чтобы все шло так, как идет. Как угодно лесу. Или не угодно. Аксинье было плевать на лес. В первый раз за ее бесконечно долгую жизнь в глубине этой живой, устрашающей чащи ей было плевать на все правила.

Перед глазами мелькало лишь безжизненное лицо сына. И черная гниль, медленно текущая из его губ, и мертвецкая белизна закатившихся глаз.

— Был лес — был и лесовой его, — бил по ушам чей-то голос, кажется, всех листьев, шепчущих на ветру. — А стало болото, быть и болотнику…

И слово это, мерзкое, склизкое, заполняло рот горькой слюной, стекало вниз до самого нутра, а там пухло, заполняло все полости, как мерзкий выродок мертвых земель, растущий в чреве.

— Не бывать, — рычала Аксинья, ускоряя и без того стремительный шаг.

А Степушка за ее спиной сопел, перепрыгивая через камешки и ямки, но уже не плакал. Только доверчиво сжимал ее старые пальцы своими мягкими пальчиками каждый раз, когда потная ручка выскальзывала из ведьмовской хватки.

Если бы знал он, куда ведет его грозная, но все-таки родная тетка, заверещал бы, как зверек, попавший в пасть волка. Но Аксинья и сама до конца не знала, что собирается делать. Или знала, но не верила. Или верила, но беззвучно молила лес, чтобы он ее остановил.

А лес шумел, медленно приближаясь, только рябь шла по темной листве, будто волны неспокойного озера. Озера, которое больше не желает спать.

Аксинья прибавила шагу, до кромки леса оставалось еще немного. Если бы она только могла, обернулась бы птицей и долетела туда за одно мгновение. Грозной хищной птицей с выпавшими перьями и битым клювом. Но казаться другим и быть на самом деле — разные вещи. Слишком разные даже для этого странного мира.

— Матушка… — заканючил Степа, тяжело дыша. — Я устал… Матушка…

Не оборачиваясь, Аксинья дернула его посильнее, тот всхлипнул и засеменил сбитыми ножками, покорный, как новорожденный телок. С такими же большими, глупыми глазами. Мальчик, не ведающий даже, кем суждено ему было родиться.

Как не думать об этом, когда впереди темнеет голодный лес, оставшийся без Хозяина? Аксинья встряхнула головой, выбившиеся из косы пряди облепили спину, но собрать их не было времени. Да и нужды.

— Матушка… — повторил Степа на судорожном выдохе.

Аксинья бросила на него взгляд через плечо. Рыжий, обсыпанный пятнышками и веснушками. Курносый. Расплывшийся детским жирком. Возьмет ли болото его взамен молодого волка? Обменяет ли Демьяна — настоящего сына Батюшки — на это ничтожное существо? Если бы Аксинья была болотом, то на обмен этот ответила бы одним гнилостным шлепком. Но болотом она не была. Да никем не была. Чего кривить душой, когда души этой и осталось-то на одну горсть, которой сегодня придется расплатиться?

— Молчи, гаденыш, — прошипела она, отворачиваясь. — Не мать я тебе. Молчи.

И пока Аксинья шла, путаясь в грязном подоле, пока тащила за собой упирающегося, наконец почуявшего неладное Степушку, в памяти ее, словно зарницы в ночном небе, вспыхивали и потухали долгие годы жизни, проведенные здесь. На первой поляне, ставшей домом их странной семье.

Ей было двадцать, когда мир, большой и шумный, выплюнул ее, прожевав. Слишком высокая, слишком надменная, слишком знающая цену себе и каждому, проходящему мимо. Жаль, что никто не предлагал ей и половины того, на что рассчитывало молодое тело.

Когда Батюшка пришел за ней, на дворе стояла осень. Ранняя, чистая до хрустальности, звонкая, медовая на цвет и вкус.

— Здравствуй, — сказал он, присаживаясь рядом.

Сердце вздрогнуло, кровь прилила к лицу, но Аксинья слишком долго ждала этого, чтобы испортить все глупым бабьим румянцем. Она сжала в пальцах тряпичные ручки сумки — потертой, с лопнувшим бочком, — посидела так немного, но кивнула, здравствуй, мол, здравствуй.

— Как тебя зовут? — Голос был мягким, обволакивающим, тот же мед, что разливался сентябрем.

— Ксения. — Собственное имя показалось ей глупым.

— Ксюша, значит… — Помолчал, подумал. — Хорошо.

Она скосила взгляд, но смогла разглядеть лишь тяжелые, большие ладони человека, умеющего выстроить и дом, и жизнь в нем, и мир вокруг. Руки спокойно лежали на коленях, но Ксении тут же представилось, как опускаются они на ее плечи, не грузом — опорой. Обещанием той цены, которой она заслуживает.

— А родишь мне сына, Ксюша?

— Рожу, — не задумываясь, ответила она.

— Хорошо. Тогда пойдем.

И все. Вот так просто все и случилось. Она тут же отбросила старую сумку, а с нею и старую жизнь. И город этот, пыльный, душный летом, невыносимо серый зимой, и работу свою за прилавком с бакалеей, и даже мужчину, который ждал ее в доме с кирпичными стенами в три этажа. У них была целая комната, одна на двоих, и тихая старушка-соседка. Словом, жизнь подходящая всем, кроме нее, знающей собственную цену.

Ничего из этого больше не имело значения. Медовый голос, тяжелые руки, запах леса — плотный, незнакомый еще, — одурманили в одно мгновение. Казалось, вот только упала на пыльную мостовую сумка, и сразу же вокруг зашумели деревья, заголосили птицы, затрещали ветки под ногами.

— Пойдем, милая, пойдем, — повторял и повторял тот, кто вел ее в самую чащу.

И чем дальше шла она, тем понятнее все становилось. Вот ее место. Вот цена, которую она стоила все это время, потерянное среди людей, домов и машин. И кто-то большой и сильный, да что там, могучий, заплатил все до последней монетки, просто присев рядом. Выбрав ее.

От этого на душе становилось тепло и спокойно. И когда он привел ее на поляну, внезапно открывшуюся среди самого сердца чащи, она не испугалась. И когда раздел, шепча что-то неразборчиво, и поставил на колени, она не дрогнула. И когда одним движением старого серпа раскроил ладонь себе, а вторым — грязным лезвием прямо по нежной девичьей коже — ей, она не вскрикнула. И когда их липкие, влажные от крови пальцы сплелись, а лес зашумел, шепча листвой ее новое имя, она не противилась.

И лишь когда он повалил ее на землю, накрывая своим тяжелым потным телом ее белое ласковое тельце, она позволила себе заплакать. Не от боли, не от страха или отчаяния. Нет, то были слезы счастья. То были слезы мольбы, чтобы лес принял ее кровь, пот и слезы, и подарил ей сына, который так нужен этому могучему мужчине с большими ладонями.

В тот день лес не подвел ее. Не успела Аксинья привыкнуть к дому, пахнущему деревом и солнцем, как внутри нее начала расти новая жизнь. Тот, чье имя она не спросила, а сам он его не назвал, улыбался в косматую бороду, кивал чуть заметно, мол, правильно все идет. Как должно.

И они жили себе. Он приносил из леса зайцев и куропаток. Иногда молодых оленей — взваливал их теплые тела на плечи и тащил через лес к дому. Аксинья сразу поняла, что лес этот не так прост, как казалось ей раньше. Она помнила, что за границей города, сожравшего первые двадцать лет ее жизни, начинался перелесочек, а дальше — и дремучие чащи. О них почти не говорили. Ну лес и лес, пусть растет себе, пока не придет время вырубить, чтобы город вырос еще на один безликий квартал.

Достаточно ли большой он был, чтобы спрятать в своих зарослях их новую жизнь, Аксинья не знала. Но страха не было.

— Не бойся ничего, — сказал он ей, поднимаясь по скрипучему крыльцу. — Нет в этих краях силы, что была бы меня сильнее.

И она поверила. Таскала воду из стылого колодца, месила тесто, потрошила жестких уток и просто жила, ожидая день, когда сын появится на свет. Прошла осень, настала зима — вьюжная, страшная, темная. Короткие дни сменялись бесконечными ночами. Тот, кто стал ей мужем, уходил все чаще, возвращался все реже. Отекали ноги, болело непривыкшее тело, наливался тяжестью живот, а в нем недовольно ворочался кто-то чужой.

— Сынок… — уговаривала его Аксинья и гладила через натянутую кожу. — Сыночек мой…

Не помогало. Живущий в ней был слишком похож на своего отца. Обещание, которое Аксинья так легко дала, сидя на лавочке в самом начале осени, к концу зимы стало неподъемным. Скрывать это у Аксиньи получилось до первой оттепели. Но когда одним мартовским утром она не смогла встать с кровати, проплакав всю ночь от боли и беспомощности, муж молча собрался и ушел. День Аксинья провела в забытье. Сын ворочался, стучал изнутри, требовал внимания, заботы и ласки. А она уже ненавидела его, предчувствуя, что все ее мучения будут напрасны. То забываясь сном, то просыпаясь в холодном поту, Аксинья потеряла счет времени. В себя ее привел незнакомый голос в сенях. Аксинья подалась к краю кровати, не веря собственному счастью. Другая женщина показалась ей лучиком надежды в чаще кромешного ужаса, в который превратилась жизнь. Если будет с кем делить темные вечера, если будет та, что поможет, когда придет время, поддержит, вытрет лоб, заглушит крик, вытащит наконец из Аксиньи этого паршивца… Может, тогда все закончится благим исходом.

— Батюшка, батюшка, — громко зашептали в сенях. — Я уж тебя приголублю, милый мой, я уж тебя отогрею…

— Твое дело дом, — сурово ответил тот, кого Аксинья считала только своим. — Матушкой я другую выбрал. Рожать ей скоро. Поможешь.

— Помогу.

— А там посмотрим, может и не сладит она. Ты покрепче будешь.

— Посмотрим.

— Нездешняя она, не нашенская, вот и расскажи ей все. Научи.

— Научу.

— Сестрой она тебе будет названной. Обе вы — мои жены. А друг другу сестрами придетесь.

— Придемся.

В ту ночь Аксинья поняла, что ничего не закончено. И пусть названный Батюшкой однажды выбрал ее из целого города, в любой день он может привести в дом другую, новую — ту, что подойдет лучше. Ту, что сможет выполнить обещание и родить ему сына.

Когда в спальню зашла дородная баба с двумя косами, сколотыми на лбу, больше всего Аксинье захотелось вцепиться ей в лицо, выдрать эти по-рыбьи круглые глаза и раздавить их в кулаке. Но она сдержалась. И когда Батюшка шагнул следом — большой, могучий, степенный, — единственным, чего желала Аксинья, было вырвать его сердце и скормить волкам, воющим в ночи за границей поляны. Но она сдержалась. Потому что всегда точно знала свою цену. А теперь узнала и предназначение — стать Матушкой, а кому, зачем и как, пусть объяснит ей новая названная сестра. Себе на беду.

Так и вышло. И Матушкой она стала. И сестрой названной. И беды им выпало столько, что не унести. И сын, чужаком ворочающийся в ее нутре той ночью, чужаком и родился. А теперь умирает чужаком. Но этого Аксинья не могла допустить, точно зная цену спасения. Цену, которую их род выплатит сполна. Жизнью каждого и ее собственной прогнившей душой, если придется.

— Матушка… — заканючил приговоренный к страшной смерти мальчик.

Тоже сын. Пусть и не ее.

— Матушка, — заныл он. — Я устал… Матушка.

В этот миг Аксинья переступила границу леса и позволила себе шумно выдохнуть, разгоняя жар, которым из последних сил окутывала дом, чтобы задержать погоню.

— Скоро отдохнешь, — ответила она, не оборачиваясь.

Где-то в чаще раскатисто засмеялся филин.

Олег.

Лежка помнил все. Достаточно было пожелать, вспорхнуть над моментом сегодняшним, и прожитое становилось маленьким и плоским. Лети себе, выбирай день, на который хочешь приземлиться, чтобы вспомнить его. Иногда Лежка представлял себя большой и сильной птицей. Седым кречетом с крыльями, как два широких лоскута ткани. И тогда вспоминать становилось еще легче.

Он помнил себя младенцем, сморщенным и розовым, лежащим в деревянной люльке. Помнил мать, склоняющуюся к нему, молодую еще, без россыпи старческих пятен и морщин на добром лице. Помнил Батюшку — тот подхватывал его на руки, прятал улыбку, хмурил брови. А еще помнил тетку Аксинью. Та подошла ночью, третьей его ночью в этом мире, царапнула ногтем, провела подушечкой пальца по лбу, принюхалась к сладкому младенческому запаху молока и материнской плоти и отошла, успокоенная.

Только потом, стоя нагим на лобной поляне, он понял, почему Матушка подходила тогда, почему испытующе смотрела на него — она пыталась найти отпечаток леса, услышать его отголоски в бессвязном копошении, разглядеть янтарь и зелень во взгляде. Но Лежка не был тем самым сыном. Он узнал это на холодном рассвете, когда из чащи к нему так и не вышел ни старый лось, ни серая волчица, ни шатун-медведь, даже буря не разыгралась, даже соки в старой сосне не заструились от неба к земле. Словом, ни единого знака леса, которым бы тот признал Олега своим. И Демьян остался главным сыном.

Зато Лежка помнил всю свою жизнь от момента зачатия на этой самой поляне до каждой секунды, в которой пребывал в любой момент своих дней. Прошлое было для него открытой, изученной, но все равно любимой книгой. Настоящее же таило в себе тревоги, ожидания, а с ними и разочарования. Будущее и вовсе напоминало Олегу туман над гнилым болотом — не видно ни зги, только плещется что-то во мгле, живое и опасное. А понять, зверь ли там дикий или мавка мертвая, получится лишь подойдя ближе, сделав будущее настоящим, а после — и прошлым. Узнав его и запомнив.

Так Олег жил в мире с миром, лесом и людьми. Он привык верить словам старших, привык слушаться, привык исполнять, привык быть тем, кем родился — вторым мужчиной лесного рода. Ему не суждено было стать Хозяином, но это Олега не печалило. Он прожил ту безответную ночь на поляне, запомнил ее и смирился. Это Демьяна ломали, кромсали, дичили, готовили стать Батюшкой. Лежка же оставался в ладу с собой.

Даже одиноким он себя никогда не чувствовал, Стешка всегда была рядом, такая же покорная и молчаливая, сестра его кровная, погодка, тихая, ласковая, как слабый ветерок в поле. Олег помнил день, когда Глаша понесла ею. Он продолжал быть розовощеким младенчиком, а мать круглилась, тяжелела, лишая его сладкого молока. Батюшка совсем перестал показываться в доме, все бродил по лесу, возвращался, садился на пороге, потрошил дичь. Аксинья смотрела на него через окно, и Лежка помнил, как хищно сжимали подоконник ее худые пальцы.

Когда он рассказал об этом Глаше — намного позже, юношей, пытающимся разобраться в разладе семьи, который почти уже привел их к гибели, — тетка только махнула рукой:

— Не можешь ты этого помнить! Года не было тебе. Чего мелешь-то?

Но он помнил. Все помнил. И пусть родную мать ему приходилось звать теткой, он точно знал, чье чрево вытолкнуло его наружу в мир, полный законов и тайн, ему не подвластных, где Аксинья была им Матушкой, грозной и могущественной, как сам лес.

И теперь Олег торопливо шагал по родной поляне к лесу, понимая, что восстает против всех правил, на которых держится эта земля. И запоминал каждый свой шаг.

Олеся.

Когда жар схлынул так же внезапно, как и возник, Глаша первой кинулась к двери. По ее грозному виду было понятно — она собирается не просто догнать спятившую ведьму, но и хорошенько ее поколотить. Леся и сама была бы не прочь как следует пнуть Аксинью, но рана на бедре опять болела — куда там пинаться? Поспеть бы за бегущими к лесу. Смотреть на воспаленные края, заполненные черным гноем, Лесе не хотелось. Она просто затянула потуже концы повязки и ринулась на крыльцо.

В последний момент ей показалось, что плотно запертая дверь, ведущая в соседнюю комнату, приоткрылась, и в коридор через щелочку уставились огромные растерянные глаза. Но думать об этом не нашлось времени.

Бежали они втроем, спеша пересечь поляну, и ночь сгущалась над ними, сменяя стремительный закат. Седые космы Глаши растрепались, подол ее платья цеплялся за траву. Старуха то шла, то бежала, то застывала, чтобы отдышаться, и вновь пускалась бегом. Олег не отставал, но и не пытался вырваться вперед, его окаменевшее лицо скрывало бушующую тревогу. Леся догнала его, хотела дотронуться до плеча, но не решилась — поняла, какая битва разгорается внутри. Олегу, молодому и сильному, этот путь давался куда тяжелее старой Глаши. Что-то мешало ему обогнать тетку, устремиться в лес и первым вцепиться в сумасшедшую Матушку, оттащить ее от брата. Он медлил, он сомневался, он тревожился, а может и боялся. Но почему? Разве не праведен их гнев? Спятившая ведьма утащила в чащу маленького мальчика — чем не сюжет для сказки, в которой обязательно должно победить добро? Они и есть это добро! Так вперед же! Чтобы скорее оказаться в моменте, когда все жили долго и счастливо. Но Лежка терзался виной, Леся чувствовала это. Он не знал, можно ли нарушить правила дурацкого леса, помешав Матушке закончить начатое.

— Спятившие идиоты, — прошипела сквозь зубы Олеся, утирая пот.

Сама она нисколько ни о чем таком не переживала. Пусть даже Стешка осталась в доме смывать черную жижу с лица брата, распластавшегося на столе — втроем им под силу скрутить одну полоумную бабу. Если что и беспокоило Лесю, так это тропа, которую она пообещала отыскать среди осин, сосен и болотных кочек. Хорошо, если будет она плотно вытоптанной, широкой и короткой, чтобы к первым лучам солнца оказаться на трассе. А дальше все решится само. Остановить машину, откреститься от странных попутчиков, найти первый же травмпункт и рассказать о своей беде.

— Я очнулась в лесу, — скажет она жалобно, а слезы сами потекут по щекам. — Я ничего не помню, помогите мне!

Ей, разумеется, помогут. Определят в больничку, прочистят раны, начнут искать родню. А дальше… Дальше она не заглядывала. На память, бросающую ей жалкие ошметки прошлого, как скупой хозяин — пустые кости ненавистному псу, сложно было положиться, но и эти крохи складывались в странную картину. Надеяться, что ее отыщет ликующее семейство, не приходилось. Но любая проблемная семья лучше этой, свихнувшийся в своей лесной глухомани. Поэтому отыскать тропу виделось Лесе главной задачей. Достаточно, на ее взгляд, легкой.

Взгляд этот поменялся в ту же секунду, когда она последней из бегущих шагнула на хвойный ковер. Лес зашумел, приветствуя ее. Он был повсюду. Высокий, непроходимо густой, пахучий, влажный, живой. Скрывающий в себе все что угодно, только не тропу, которая на рассвете привела бы их к дороге.

Слава ей и смерть

Аксинья.

Лобная поляна тускло светилась серебром. Это луна рассеянно роняла на нее мерцающие лучи, не понимая, как же так скоро прошел день, как же так быстро наступила ночь. Когда творишь большую ворожбу, время ускользает сквозь пальцы, сам не замечаешь, что стареет мир, что иссыхаешь сам. Отогнали бурю — вот и половина дня истлела. Пролили кровь за чужую жизнь — вот и вторая ушла в никуда.

А теперь Аксинья стояла на коленях, чувствуя под собой колкую хвою и палую листву, а ночь вступала в свои права, окутывая ее темнотой. Было время, когда тьма леса приносила покой и чувство невероятной силы. Тогда Аксинья была молода. Кожа ее была гладкой, тело — горячим и податливым, но разум уже заострился, а душа очерствела. Это было время ее ведьмачества, время заговоров и обрядов, время, когда лес принимал ее Матушкой, любил и благоволил ей. Сколько ночей она провела тут, нагая, с пальцами, перепачканными землей и кровью? Лучших ночей всей ее жизни. Ни вспомнить, ни подсчитать. Но одну из них Аксинья желала бы, да не могла забыть.

Мерзкая девица понесла. Это стало понятно на рассвете, когда Батюшка растворился в утренней дымке леса, а Полина вернулась в дом, пряча под растрепанными космами горящие щеки. Аксинья ждала ее на крыльце. Стояла там, как вкопанная, не видя ничего, не слыша. Просто ждала, чтобы посмотреть в наглые глазища молодой жены да плюнуть ей в лицо едким словом.

«Ты пустая! — придумывала она обвинения. — Ты не родишь ему, так уходи! Сколько лет ты здесь? Пять? Семь? Десять? И не понесла еще. Ты даже не выкинула ни одного, ты просто не можешь. Лес не дает тебе права здесь оставаться. Уходи, проклятая тварь, уходи! Я сама рожу, я могу еще! Я! Могу!»

Она твердила это, цепляясь сведенными пальцами за резную балку крыльца. А сама представляла, как схватит голые плечи названной сестры, как оставит синие пятна на ее фарфоровой коже.

За спиной крепко спал дом. Утробно похрапывала Глаша, прижимая к себе голые пятки Стешки, — девка выросла, а все прибегает к ней по ночам греться да плакаться. А в девичьей спальне осталась полоумная Фекла: лежит, наверное, слюни пускает, косами подтирается. Правильнее было отдать ее лесу, оставить там, позволить начатому завершиться, но Батюшка поступил иначе, отобрал любимую дочку у спящего, и теперь жить им всем да вздрагивать. Кто скажет, какая беда придет в ответ на такое оскорбление?

Аксинья фыркнула, чуя, как приближается к поляне молодая жена — неторопливая, сонная, утомленная. Небось, лежать под стариком не так сладко, как племянничка названного седлать? Небось, у волчонка губы слаще да силы больше. Небось, глаза свои бесстыжие закрывает, пока Хозяин над ней старается, и представляет зверя молодого.

Мысли эти наполнили Аксинью нестерпимым жаром, еще чуть, и запылала бы трава под ногами. Но не вправе Матушка гневаться так сильно, мстить — да, ненавидеть — пожалуйста, но будь добра оставаться достойной имени своего. Коли имя — последнее, что тебе осталось.

Сына в доме не было. Он бродил где-то в лесу по своим тропам, не встречаясь с Батюшкой. Все надеялся отыскать впотьмах Феклу, ту, что осталась в чаще, привезти ее, привязать к телу, словом, сотворить ворожбу, никому не подвластную. Глупый мальчишка всегда считал себя лучше других.

Оставался еще один. Он беззвучно спал сейчас в горнице — тонкий, почти прозрачный, не способный ни ворожить, ни заговаривать. Только хлеб печь, да и тот рыхлый. Сколько бы ни рожала Глаша, а все мимо. Бедная баба, глупая баба. Дал бы лес еще один шанс ей, Аксинье, все бы вышло по-иному. И выйдет. Вспомни только Батюшка, что есть у него самая первая, самая главная жена. Да перестань тратить ночи на пустую утробу смазливой девицы.

Когда Полина добралась до крыльца, Аксинья почти успокоилась. Гнев — не ее стезя, гнев — удел слабых. Тех, кто и родить не может, только скакать на чужих мужьях. Да на сыновьях чужих.

— Не спится, Матушка? — спросила Поляша, подойдя совсем близко.

В рассветном солнце она будто светилась изнутри ласковым женским светом. Аксинья почувствовала, как вмиг стали мягкими ноги.

— А тебе, гляжу, и дома не сидится? — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

«Ерунда, ерунда, быть не может!» — металось в голове.

— Батюшка меня позвал, сказал, роса больно сладкая в лесу, жаль ее упускать… — И потупилась, как девчонка, щеки порозовели, руки сжали подол, который Полина подняла, чтобы не намочить о траву.

Белая ткань собралась на животе, округляя его, и Аксинья завыла бы подбитой горлицей, если бы горло не перехватил страх. Она спустилась с последней ступеньки и оказалась с сестрицей лицом к лицу.

— И как?.. — вырвался из пересохших губ свистящий шепот. — Не обманул он тебя? Сладка роса?

Полина вздрогнула, но не отошла, только в испуге прижала к себе подол еще плотнее.

— Чего молчишь, когда Матушка тебя спрашивает? — Аксинья была готова вцепиться мерзавке в шею, но руки стали тяжелыми, не поднять.

Почувствовав ее беспомощность, Полина осторожно выпрямилась, посмотрела на сестрицу и склонила голову, будто оценивая. Солнечные лучи блестели в медных волосах. Она была красива так, как бывает природа в начале весны, когда в ней зачинается новая могучая жизнь.

— Чего уставилась? — прохрипела Аксинья.

— У меня будет сын, — ответила Полина, не спрашивая, а утверждая. — У меня будет сын! — Ее глаза округлились, щеки вспыхнули.

— Что ты несешь?.. — начала Аксинья, но воздуха не хватило.

— Я не знала… Я подумать не могла… — Полина прижала ладони к животу, ткань подола делала его круглым, будто дитя уже готовилось появиться на свет. — Но ты… Ты это почуяла, потому и вышла меня встречать! У меня будет сын!

— Молчи…

Но Полину было не остановить: она засмеялась, откинув голову, распахнула объятия, словно желая охватить ими весь лес, ткань упала к ее ногам, но круглый живот, которого еще не могло быть, незримо остался с ней. Она смеялась, кружась, как сумасшедшая, а Аксинья смотрела на нее, и надежда медленно умирала в ней. А с надеждой — и остатки того, что принято называть душой.

— Замолчи, я тебе говорю! — не выдержала она наконец, схватила девку за руку, заставила остановиться, но та легко вырвалась и вдруг отвесила сестре звонкую пощечину.

— Не смей меня трогать, гадюка! — выплюнула она, продолжая счастливо улыбаться. — Нет у тебя надо мной больше власти. Я рожу ему сына! Того самого сына, поняла?

Улыбка ее обернулась хищным оскалом, она клацнула зубами, развернулась и вспорхнула по лестнице, скрылась в доме. Лес шумел на утреннем ветерке. Аксинья осела на вытоптанную траву и завыла, кусая кулаки, чтобы мерзкая тварь, понесшая сыном, не услышала ни единого ее всхлипа.

А когда выплакала всю боль, то пошла в лес и долго бродила там, не разбирая дороги. Будь судьба к ней добрее, может, вышла бы и на заветную третью поляну, будь справедливее — привела бы ее на край обрыва да спихнула в спящие воды. Но вышло иначе.

До сумерек топтала Аксинья знакомые заросли, молчала, слушала, примечала да запоминала. А как пришла ночь, вышла на лобное место, как к алтарю, скинула платье, укусила себя за руку — сильно, до соленой крови на губах, — и отдалась земле.

Что было дальше, она не запомнила: память умеет стирать самые страшные, самые черные ночи, чтобы тот, кто пережил их, не лишился разума. Так и Аксинья забыла, как металась в траве, как шептала лесу, как звала болото, как проклинала завязь, которая еще только готовилась стать жизнью в молодом чреве. Кто вложил в ее уста заклинания? Кто подсказал, что говорить, кому кланяться? Лес ли пожелал этого, как она надеялась, или проклятая мертвая вода свела ее с ума и верной дорожки?

Ни понять, ни разобраться. Но плод был проклят. Плод и появиться не должен был. Но мерзкая девка все равно выносила — страдала, мучилась, но держала его в себе. Чтобы сдохнуть в крови и слизи, выталкивая на свет сына. Сына, да не того. Зачем пустой выблядок лесу? Он, как мешок, который спихнули с повозки, остался лежать на обочине своего пути. И каждый раз, когда Аксинья глядела на него, широколицего, конопатого, в ней вспыхивали воспоминания той страшной ночи. Никто не догадался, что она виновна. Чтобы Глаша ни шипела ей в страхе, никто не догадался. Лишь она знала, какую тьму призвала своим проклятием. Знала и жила с этим.

А теперь Аксинья стояла на коленях в хвое и листве, а рядом пыхтел подросший мальчик, безмолвно разевая рот, как большая рыжая лягушка. Это она лишила его речи, когда совсем обессилела от нытья и причитаний. Одно движение хитросплетенных пальцев, одно прикосновение символом тишины к влажному лбу, и мальчишка подавился собственным плачем.

Легко творить ворожбу над слабым да утерявшим свой путь. Главное, не вспоминать, чего вместе с ним лишились и все они, — Демьяна, который почти успел стать волком, и сбежал от стаи, учуяв кровь ненаглядной своей Поляши за дни пути по бескрайнему лесу. В ту ночь род лишился и наследника, и зверя. В ту ночь Батюшка лишился третьей жены. Зато на свет появился рыжий мальчишка, и если его не принял лес, так пусть возьмет болото.

— Гниль, да смерть, да пустая чаша топью полнится до краев. Было наше, пусть станет ваше, омертвевшее оживет. Я даю тебе всласть напиться жизнью свежею молодой, забирай его, гниль-водица, было наше — теперь твое.

Заклинания легко родилось в Аксинье. Она прошептала его, склонилась к влажной земле, прикоснулась губами, согревая ее своим дыханием. Повторять приглашение не пришлось. В чаще завыл ветер, забулькала жижа, застонало нутро леса, отчаянно сопротивляющееся тому, что выходило на свет лунный.

Степушка дернулся, пытаясь встать на ноги, но Аксинья оказалась проворнее — она уже поднялась с колен, подхватила мальчишку за ворот и прижала к себе. Птичье сердце задрожало в его маленьком теле, липкий от пота, скользкий, но живой, он доверчиво прижался к тетке. Может, Аксинья и не смогла лишить его жизни еще до рождения, но разума он лишился точно. Иначе бы не верил каждому, кто приводит его в темный лес.

Порыв ветра принес с собой запах гнили и разложения. Аксинья вдохнула его, прислушиваясь. Что-то шло через бурелом, не разбирая дороги. И было оно совсем близко, пряталось между деревьев на самой границе лобной поляны. Когда тусклый свет луны пробился сквозь листву, Аксинья разглядела тонкие руки — бледные, скользкие от темной жижи, что их облепляла. Тварь, вызванная заклинанием из самой топи, тянулась ими к мальчишке, а луна освещала пятна гнили, терзающей ее тело.

— Зазовка! — прохрипела Аксинья, чувствуя, как каменеет в ней ужас. — Это я тебя кличу, Матушка леса.

Старые сосны заскрипели в ответ. Возмущенный, испуганный лес не желал укрывать собой зло, происходящее под его сенью. Но некуда было отступать. Аксинья встряхнула одурманенного, обмякшего Степку и толчком в спину отправила навстречу мертвой твари.

Мальчик покачнулся, сделал шаг, другой, его била крупная дрожь. Даже через немоту, страх и дурман он чуял волны смрада, расходившиеся от зазовки. Та гортанно вскрикнула, подалась вперед, потянулась к мальчику гнилой рукой, но пальцы царапнули пустоту. Не под силу ей было ступить на поляну: пусть лес и ослаб, но последнюю защиту держал исправно. Болотной твари оставалось лишь шумно принюхиваться к мальчику да скалить мелкие зубы.

— Пусть болото возьмет его вместо другого. — Аксинья скользнула к Степе и осторожно взяла за плечо — мягкое, по-детски круглое. — Он — родник новой жизни, чуешь, как бьется? В полную силу! Я отдаю его вам.

— Он твой? — прошипела тварь, черные глаза подозрительно блеснули.

— Я — Матушка, тут все мое.

Зазовка осклабилась, наклонила голову, грязные космы разметались по плечам.

— Недолго править тебе, гнилая душа.

Аксинья забыла как дышать. Каждый знал: болотная тварь ведает многое, да не делится ничем. А коль говорит, так тому и быть.

— Сама ты… гнилая… — пролепетала Аксинья.

— Я не гнилая, я мертвая, — откликнулась зазовка, оголяя черные зубы. — Это время мое вышло, и твое выйдет. А сердце скормят мертвой рыбе. Так сказала черная лебедица, а она все знает…

— Что ты несешь? — Где-то в отдалении затрещали ветки, кто-то бежал по лесу, не разбирая дороги, кто-то живой, пылающий праведным гневом — родня была близко, и Аксинья оборвала сама себя. — Я не разговоры вести тебя позвала, забирай мальчишку и уходи!

Степушка застонал, слабо дернулся, но воля тетки сломила бы и взрослого. Достаточно было немножко подтолкнуть его, чтобы мальчик оказался рядом с болотной тварью и застыл, окаменев от ужаса. Зазовка наклонилась к нему, высунула длинный черный язык и лизнула Степу по пухлой щеке.

— Сладкий… — Язык скользнул по мертвым губам, Аксинья могла руку отдать на отсечение, что двоился он, как у болотной гадюки. — Мы заберем его, — решилась зазовка. — Но и тот, другой… Он тоже будет нашим. Все будет наш-ш-ш-ш-е-е-е-е…

Заросли бузины затрещали совсем рядом, и на поляну выскочила Глаша. Время будто замерло. Аксинья видела, как медленно и тяжело поднимается сухая грудь названной сестрицы, как округляется рот, как сам собой вырывается крик. Самый отчаянный, самый страшный вопль матери, потерявшей свое дитя.

— Степа! — Ее голос всколыхнул весь лес.

Но мальчишка уже стоял перед болотной жижей. Гибкое тело зазовки подталкивало его к последнему шагу.

— Уйди! — выдохнула Глаша, бросаясь к ней.

Тварь обернулась — гнилой оскал растянул грязное, острое лицо болотной гадины. Клацнули мелкие зубки, тонкая рука легко толкнула мальчика в спину, и тот повалился вперед. Жижа булькнула, принимая его. Зазовка пронзительно захохотала и бросилась вслед за добычей на самое дно болота.

Олеся.

Жижа булькнула, принимая в себя коренастое детское тело. Леся зажмурилась. Кому-то срочно нужно было бежать, тянуться к утопающему в болоте мальчику и тащить его обратно. Кому-нибудь, только не ей. Лежке, например, который застыл на два шага впереди, тяжело дыша и вздрагивая своим тонким, но сильным телом. Хвоя хрустела под его ногами, холодные капли начинающегося дождя оседали на волосах. Леся не видела этого, но чуяла запах и хвои, и его дыхания, и мокрого меха накинутой куртки, и даже страха.

Но Олег стоял, не шевелясь. Только старая Глаша ринулась к сумасшедшей сестре, и обе они застыли у кромки поляны за миг до того, как кто-то чужой, скрытый в тени, толкнул мальчика в топь. Эта фигура, вся состоящая из мрака и тлена, сковала Лесю страхом. От нее пахло холодом и стоячей водой, страхом и смертью. Паршивый запах, который не сулил ничего хорошего.

Потому Олеся и зажмурилась, отдавая миру право самому решить, что будет дальше. А когда шепот леса вдруг сменился отчаянный криком, и Леся открыла глаза, все изменилось. Одна секунда, а тела упавшего мальчика уже не разглядеть в болотной жиже. Одно мгновение, и темная фигура исчезла вслед за ним, оставив после себя лишь гнилостный смрад. Один миг, и Глаша вцепилась в растрепанные космы сестры, повалила ее на землю и принялась душить, шипя что-то бессвязное, яростное, полное ненависти.

— Тварь подколодная! — вопила она. — Гадюка дохлая! Сука смердящая!

— Отпусти, — хрипела Аксинья, пытаясь оторвать ее от себя, но тщетно.

В сухом старушечьем теле проснулась пугающая сила. Глаша прижимала сестру к земле, навалившись всем весом, ее пальцы впивались в шею Аксиньи так сильно, что побелели костяшки. Стоило на миг ослабить их хватку, как Глаша яростно завопила и принялась царапать лицо соперницы, не замечая, что та изо всех сил пытается ударить ее в живот вывернутой ногой.

— Разними их! — крикнула Леся, оборачиваясь к Лежке, но тот даже не смотрел на дерущихся теток.

Его глаза стали такими же прозрачными, как у Аксиньи. Черты заострились, он еще сильнее вытянулся, стал тонким и невесомым, еще немного, и слабый лунный свет начал бы проходить через него, не преломляясь.

— Олег! — Губы пересохли, Леся так испугалась, что даже облизать их не могла.

Лежка вздрогнул, встряхнул головой, прогоняя морок. Постояв так немного — только ветер шумел в кронах да хрипела придушенная Аксинья, — Олег ринулся к теткам, подхватил Глашу за локти и потащил. Вместе они повалились на землю.

— Уйди! — зашипела на него бабка. По впалым ее щекам расползлись багровые пятна.

«Как бы сердце не прихватило», — равнодушно подумала Леся, отходя подальше, чтобы не попасть под раздачу.

Дерущиеся бабки ее не тронули, а вот топь и мальчик, в ней пропавший, беспокоили все сильнее. Если подумать головой, не подпуская к разуму страх и сомнения, то Степушка, скорее, убежал по этой самой топи в лес, чем ушел в нее с головой, пока Леся стояла, зажмурившись.

— Степа! — позвала она, обхватив ближайшую осину рукой.

Лес зашумел, вторя ее голосу. Леся почувствовала, как нежно пульсирует под корой текущий сок, как дерево живет, повинуясь законам леса, незнакомым, но непреложным. Лес жил, осина жила, сама Олеся продолжала жить, а вот Степушка, скрывшийся из виду, не отзывался.

«Если потеряешься в лесу, что нужно кричать?» — спрашивали ее в детстве.

«Ау», — послушно отвечала она.

«Вот и кричи», — прошептал в ее голове чей-то чужой, вкрадчивый голос.

И она закричала.

— Ау! — Крик запетлял среди деревьев. — Ау! — Темнота леса обступала, Леся сделала шаг, влекомая чьим-то шепотом.

«Кричи… — повторял он. — Иди! — И еще. — Я жду!»

— Ау! — Олеся хваталась за следующее дерево и отпускала то, что оставалось за ее спиной. — Ау! Ау!

Она бы ушла далеко. Так далеко, как позволил бы лес, встречая каждую новую осинку, каждую новую сосну, каждый клен и березку, стоящую на ее пути, звонким отчаянным приветствием.

— Ау! Ау!

Неважно, сколько времени прошло. Если ты потерялся в лесу, то кричи. Кричи, что есть сил, глотай влажный дух леса, ступай на опавшую хвою, на гнилую листву и зови того, кто спасет тебя, кто отыщет и выведет. Забудь, что выхода нет, как нет тропы, ведущей из самой чащи леса, если он принял тебя своим. Кричи, покуда силы в тебе не иссякнут. Кричи и дальше, оборачиваясь этим криком, вторя сам себе, как эхо, пока не исчезнешь. Пока не забудешь, куда шел и зачем бежал. Пока не поймешь, что нашел искомое. Пока сам не станешь лесом. Новой осинкой, новой сосной, новым кленом, новой березкой. И кто-то другой обхватит тебя ладонью, истошно моля о помощи, не зная еще, что выхода нет. И не нужно его. Не нужно.

— Ау! Ау! Ау!

Голос осип, ноги промокли, но не существовало больше ни холода, ни страха перед тьмой, пахнущей мокрыми ветками и сырой землей. Леся шла вперед, отсчитывая свои шаги прикосновениями к шершавой коре, ощущая под ладонью ток лесной жизни. И это было упоительно прекрасно. Окрик мелькал между деревьев, будто играл, поддразнивая — а ну-ка, догони! Под ногами скользила земля, медленно обращалась в болотную жижу, но Леся продолжала идти и кричать, чувствуя, как оживает от ее прикосновений лес, как просыпается он. Какое удовольствие скрывалось в простом движении через чащу! Какой немыслимый полет был в ее шагах! Леся снова видела под собой лес, снова поднималась над ним, но вместе с тем продолжала идти, увязая в траве, скользя по кочкам, спотыкаясь о коряги. Но и это было правильно и хорошо. Хо-ро-шо.

А когда это закончилось, внезапно и хлестко, как звонкая оплеуха, жаром отпечатавшаяся на нежной щеке, Леся подавилась криком и долго кашляла, согнувшись к самой земле. Земля оказалась холодной и топкой, вокруг шумели высокие деревья, холод кусал за промокшие ступни, поднимался до колен, облеплял бедра мокрым подолом. Прячась от него, втягивался живот, озноб мурашками топорщил грудь, соски терлись о грубую ткань, и последним своим рывком холод стискивал сердце, перша в горле, сковывая губы, дыбом поднимая волосы на голове.

Когда кашель отступил, Леся выпрямилась. Зуб не попадал на зуб, глаза слезились так, что во тьме она могла разглядеть только размытые пятна. Но нюх, обострившийся вместо зрения, не подвел. Что-то большое и жаркое стояло рядом, что-то живое, опасное, косматое и яростное. Зверь вышел на ее крик. Она звала, и лес откликнулся, посылая ей смерть.

Олеся вытянула вперед руку, та задрожала в воздухе.

— Не… не под… не подходи! — просипела Леся. — Пошел… Пошел прочь!

Зверь зарычал, глаза его блеснули во тьме опасным огнем, свет луны выхватил хищный оскал его морды. Пахнуло тяжелым духом крови и шерсти.

— Уходи, зверь, откуда пришел уходи! — крикнула Леся, сцепляя пальцы в замок, сама не зная, что осеняет себя защитным знаком.

Зверь подался вперед, топь утробно заурчала под его лапами.

— Если я зверь, то куда ж мне идти? Я и так дома. — Рык обернулся человеческой речью.

Олеся вскрикнула и метнулась в сторону, прочь от тропы. Мгновение, и вот она уже по колено увязла в болоте. Затрепыхалась, закричала, попыталась вырвать ноги из скользких объятий, но только сильнее увязла. Жижа поднялась к поясу, жадно булькая, и не за что было ухватиться, чтобы удержаться на поверхности. Леся взмахнула руками, крик застрял в горле, еще секунда, и она бы оказалась по пояс в воде. А там и по грудь, и по шею, а после жижа хлынула бы ей в рот, забила нос, ослепила глаза. А на дне, куда Олесю утащила бы болотная сила, ее бы встретил Степушка.

Но Леся не думала о нем, она боролась — хрипела, скалилась, с каждым движением все глубже увязая. Ее руки бесцельно шарили в воздухе, не было надежды отыскать ни единую веточку, не было ни малейшего шанса спастись.

И когда Лесины пальцы нащупали в пустоте чью-то твердую ладонь, и когда кто-то схватил ее и потащил вверх, больно стискивая, она не позволила себе поверить в спасение. И даже оказавшись на твердой тропе, припав к ней всем телом, целуя землю, которая не желала поглотить ее, какая-то часть Леси продолжала тонуть, уходя на самое дно.

— Куда тебя понесло, дура? — рычал над ней зверь. — Там болото всюду!

— Я не знала, — пролепетала Леся, пытаясь отдышаться. — Я не знала, что там болото… Я у поляны была… — Слезы пришли сами собой, спасение причиняло такую острую боль, которую и смерть не способна дать.

— Какой поляны? — Зверь высился над ней, яростно сопя.

— Лобной… — Слово само пришло на ум, Леся пробормотала его между двумя всхлипами.

— Твою мать! — Зверь встряхнул ее за плечо, грубо, зло. — Ты чего там делала? На поляне этой? Откуда знаешь про нее?

— Глаша… — Горло стискивали рыдания. — Глаша привела…

— Так ты что? — Зверь склонился над ней, повернул к себе, заставил поднять лицо. — В доме была?

Луна пробивалась через кроны деревьев, дробя весь мир на кусочки света в кромешной мгле. И морду зверя она разделила также. Вот из тьмы выглянул серый в зелень глаз с темными ресницами и изогнутой косматой бровью над ним. Вот спутанная борода пошла от щеки вниз. Вот крыло широкого носа. Вот острый, выдающийся вперед белый клык заблестел над губой. Даже в лесной тьме нельзя перепутать морду зверя и человеческое лицо. Теперь Олеся видела, что перед ней склонился тот самый мужчина, которого они оставили в комнате лежать на столе, пускать черную жижу из приоткрытого рта. А теперь он смотрел на нее, присев на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Но даже так он продолжал оставаться зверем, сколько бы луна ни пыталась доказать Лесе обратное.

— Ты зверь… — проговорила она, не в силах совладать с удивлением.

— А ты — куница глупая. — Зверь втянул влажный воздух леса широкими ноздрями. — Болото проснулось! Чего удумала к нему идти? Дура-девка! — Покачал косматой головой, капли дождя посыпались с волос, вторя воде, льющейся с неба.

Леся прислушалась к шепоту леса, но тот молчал. Никто больше не аукал ей из чащи. Никто не пропевал ее имя на тысячу голосов. Только зверь рычал, нависая над ней, да холод от сырой земли пробирал до костей грязное полуголое тело. Леся дотронулась до скользкой рубахи и сморщилась от отвращения.

— Я не к болоту шла… — не зная, зачем вообще оправдывается, сказала она. — Я искала тропу. К дороге.

— К какой дороге? — Зверь дернул плечом. — Ай, и дела нет! Говори лучше, где тетка Глаша?

— Там. — Она обернулась, уверенная, что за спиной откроется дорога обратно, но кругом равнодушно шумел ночной лес. — На поляне она была…

— С кем? — Зверь терял терпение.

— С Олегом. — Леся не хотела, но вспоминала. — И ведьма эта старая… Она мальчика утопила! — Выкрикнула и вдруг поняла весь ужас случившегося.

Мальчик, милый рыжий Степушка, конопатый и мягкий, умеющий вырезать из дерева листочки, упал в болото, и то поглотило его, накрыло с головой холодной жижей.

— Аксинья с ними? — то ли спросил, то ли прорычал зверь.

Лесе стало еще страшнее, она осторожно кивнула. Зверь оскалился, подобрался, готовясь к прыжку.

— И что она? — Вопрос зазвенел в воздухе.

— В болото толкнула, — чуть слышно выдохнула Леся. — Степушку.

Зверь отшатнулся, блеск его глаз померк, словно бы он зажмурился от острой боли, а когда зеленоватый их огонь вспыхнул снова, то в нем зримо налилась яростная жажда крови.

— Убью суку, — почти равнодушно, но от того невыносимо страшно сказал он. — Пойдем! — И схватил Лесю за локоть, одним рывком поднял на ноги.

— Я не хочу! — Она затрепыхалась, но куда там. — Не пойду я к ним! Они ненормальные! Опусти! Мне домой надо!

— Ненормальные, говоришь? — Встряхнул посильнее, привлек к себе, чтобы она почувствовала злобу, кипящую во всем его существе. — А сама-то что? Или не слышишь, как болото зовет?

Листья дрожали на ветру, под ногами хлюпала грязь, где-то надрывно скрипело подломленное дерево. Ничего странного, простые звуки леса. Но Олеся понимала, о чем рычит ей зверь. Она и правда шла на зов, аукалась с кем-то, ждущим ее впереди. Но было ли это болото? Как теперь разобраться?

— Вот и молчи! — Тишину в ответ зверь принял за признание его правоты. — Думаешь, не узнал тебя? На весь лес воняешь страхом, так я тебя и учуял в первый раз. Я спас твою мышиную душонку, притащил в дом. Ты в долгу передо мной.

— Я уже отработала… — просипела Леся, отводя глаза от мерцающего злобой звериного взгляда.

— Полы помыла? Курам зерна бросила? — Зверь оскалился. — Ты пойдешь со мной. И на лобном месте признаешь старую ведьму виновной. Поняла? Вот тогда я смогу ее убить.

Что было ответить ему, чующему кровь зверю? Леся кивнула, соглашаясь, и цепкие, злые пальцы ослабили хватку.

— Отпусти… — жалобно попросила она, но зверь ее не слушал.

Он повернулся лицом к чаще, наклонился к земле, потащил за собой Лесю. Так они и замерли, скорченные нелепым поклоном. Потянулись секунды, грузно взлетела из кустов большая птица, пузыри гнилого воздуха лопались в болотной топи, лес молчал, но зверь вслушивался в его молчание, а потом встряхнул головой и выпрямился.

— Не отставай, — бросил он, направляясь в чащу.

Его ладонь продолжала стискивать Лесин локоть. И она пошла следом — грязь облепила ноги, мокрая рубаха холодила тело, беспамятство слилось с усталостью в беспросветный морок. Никогда еще Олеся не чувствовала себя такой беззащитной, как влекомая зверем из ниоткуда в никуда.

Демьян.

Вначале вообще ничего не было. Бесконечная тьма хлынула сразу изо всех щелей, затопила все кругом, заслонила Демьяна от леса, озерной глади и тварей с болота. Вот он стоял на кромке перелеска, говорил с той, что пришла на место его любимой женщины, а вот мир обратился во тьму. Так чувствует себя неразумная птица, если в полуденный зной накрыть ее клетку черной тканью. Дема застыл, ощущая под собой землю, слыша еще отголоски жизни леса, схватился за них, как за спасительную веточку над водоворотом, но тут погасли и они. Исчезли, будто не было.

На какой-то миг, стремительный, а может и бесконечный, Демьян завис в кромешном нигде, еще понимая, кто он. А после пропало и это. Черная вода затопила его, залилась в рот и уши, наполнила легкие — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Если бы Дема мог размышлять, то решил бы, что это смерть. Пустая и беспробудная. Но разума в нем не было. Ничего не было. Одна тоска и черная вода.

Иногда она шла рябью, иногда стояла, а порой выходила из него, как из берегов. Мерзкая жижа, гнилая и мертвая. И Демьян сдался. Растворился. Исчез.

Первыми вернулись мысли. Слабый просвет бесконечной тьмы вдруг обернулся осознанным чувством облегчения — если все это смерть, то умер он, упав в спящие воды озера. А значит, все, что случилось после — и перелесок этот, и Поляша с гнилыми пятнами на нежной коже — лишь ужас погибающего сознания. Демьян даже вспомнил, как объясняли на учебе видения умирающих. Туннели, свет, усопшие родственники — все это агония угасшего мозга. Так вышло и с ним. Но видит лес, если выбирать между смертью и Полей, на самом деле ставшей болотной тварью, лучше сдохнуть.

И Демьян успокоился. Повеселел даже. Пока не поймал себя на этом облегчении. Мертвые не размышляют, не ищут оправдания и разъяснений. Мертвые гниют в земле. А если он, хорек эдакий, снова ищет лазеечку, лишь бы совесть не сожрала его потроха, то жив он. А Поля до сих пор стоит на кромке болота и скалит острые зубы во тьму леса.

Он бы закричал от бессилия, но голос еще не вернулся. Вернулся нюх. Демьян чуял запах теплого дерева, огня и сухих трав. Значит, он в доме. Еще пахло влажным льном и волосами, омытыми отваром из ромашки. Выходит, где-то рядом сестра. Которая только? Но в запахе не различить горьких ноток лесного безумия. Не Фекла рядом, Стешка. И только потом Демьян понял, что перекрывает все остальное. Болотный смрад разливался кругом. Так пахнет неживое, бродящее во тьме засыпающего леса. Кто-то опасный, кто-то гнилой и злобный пробрался в дом. Но как? Не ступить на тропу лесную мертвым ногам. Так завещал Батюшка. За тот непреложный закон было отдано слишком многое. Чужие жизни, свои души.

Кто же посмел нарушить его?

Мысли разбегались, но на ум приходило лишь одно имя. Любимое, ласковое, привычное. Он даже представил, как Полина входит в дом, переступает порог, проводит ладонью по вырезанному из старого дуба лику старца с молодыми улыбчивыми глазами. Она всегда так делала, называла оберег Лесовичком, щекотала ему широкий нос. Аксинью передергивало от гнева, но она не вмешивалась. Копила злобу, старая ведьма!

Все так и было, наверное. Поляша пришла домой, как всегда приходила, вернувшись из леса. Только в этот раз холодной и влажной была ее грудь, а по ладони, гладящей Лесовика, расползалось гнилое пятно.

Демьян дернулся, тело отдалось тупой болью, но пошевелилось. Теперь он чувствовал, что лежит на твердом столе, вымазанный чем-то холодным и липким. Чем-то смердящим. Он попытался перевернуться на бок, но сил не было. Рывком поднял голову, но затылок налился пудовой тяжестью.

Прохладная ладонь прижалась к его лбу. Он втянул воздух, боясь и желая различить в нем мертвый запах Поляши. Но его не было, один лишь ромашковый отвар да сухой лен.

Стеша помогла ему приподняться. Он разлепил веки, мир плыл перед глазами. Размытое пятно вместо лица сестры, огненные всполохи там, где мерцал фитилек свечки.

— Дема, Дема… — жалобно позвала его Стешка, когда голос пробился через завесу тишины.

Так жизнь вернулась в Демьяна, но не было времени, чтобы разобраться, рад ли он этому.

— Ты меня слышишь, Демочка? — плакала сестра, покрывая его лоб поцелуями.

— Слышу, — прохрипел он и удивился, что помнит человеческую речь.

— Лес наш господин… — запричитала Стешка. — Выдюжил, вытянул брата моего из омута, я теперь до смерти твоя по праву и роду…

— Прекрати ты… — Слушать, как молодая девка причитает, словно старуха, было ему невыносимо. — Воды дай.

Рванула в сторону, только платье зашуршало. Тяжелая голова со стуком рухнула на стол, Демьян поморщился, но боль отрезвляла. Когда Стешка вернулась, он уже смог сесть и опустить дрожащие ноги на пол. Вода из кружки полилась в пересохшее горло. Дема закашлялся, зафырчал, допил до самого дна, а Стеша все топталась рядышком, жалобно на него поглядывая.

— Да хорошо все, хорошо, — успокоил он сестрицу. — Жив я. — Огляделся — дом тонул во мраке и тишине. — Где все?

Стешка вздрогнула, но покорно ответила:

— Мы тут с Феклой остались. Матушка… — Сбилась под тяжелым взглядом брата, продолжила: — Матушка к поляне пошла тебя у леса вымаливать.

Демьян досадливо поморщился. Этого только не хватало. Каким бы чудом ни вернулся, а приписывать свое спасение паршивой ведьме он не желал.

— Остальные где? — спросил он, ожидая услышать, что все спят, одну только Стешку оставили сторожить его сон, вот они с Феклой и сидят в горнице, слушают ночь.

Но сестра вдруг всхлипнула, прижалась к его плечу лбом. От неожиданности Дема застыл, потом осторожно погладил вздрагивающую спину Стешки, та зарыдала еще отчаяннее.

— Чего стряслось-то?

Худая спина задрожала, тонкие косточки проступили под кожей, хоть бери и считай. Но Демьян с силой оторвал Стешку от себя и посмотрел ей в глаза. Соленая вода заливала их предчувствием большого горя.

— Матушка увела Степана в лес… — выдохнула она, шмыгнула раскрасневшимся носом. — Тетка с Олегом за ней пошли. И девка пришлая, та, что ты в лесу нашел. Она с ними.

Дема вдохнул раз, вдохнул другой, заставил мысли разогнать ленивое движение. Спятившая ведьма увела младшего сына на лобную поляну, чтобы вымолить его, Демьяна, жизнь у леса. Для обычного человека это все показалось бы набором пустых слов. Но зверь, спящий в Деме, насторожился, поднял уши, глухо зарычал, приготовясь к драке. Спятившая ведьма забрала мальчика, чтобы отдать его болоту взамен другой жизни. Жизни своего единственного сына. Жизни нового Хозяина.

— Сука!

Демьян зарычал, вскочил на ноги и чуть было не упал, но Стешка подхватила его, удержала, откуда только силы в этом тонком тельце нашлись?

— Давно они ушли?

— Не очень.

Значит, есть еще шанс успеть, остановить беду, задушить эту гнусную дуру, спасти маленькую жизнь.

— Я пойду. — Дема отстранился, шагнул к двери.

— Ты на ногах еле держишься… Не ходи. Жутко тут. Останься со мною, Дема, пожалуйста… — несмело пробормотала Стешка, а когда Дема бросил на нее злой взгляд, потупилась и отступила. — Прости, Хозяин, твое право, иди…

И слова ее, тихие, покорные, хлестко ударили Дему по лицу. На тебе, на! Такой же ты, как отец твой, живешь по праву силы, не умеешь ценить заботу и доброту. И любовь сестринскую, отважную, не просящую ничего взамен, тоже ценить не умеешь. Да и не достоин ее такой зверь, как ты.

— Прости… — пробормотал Дема, жар хлынул на щеки. — Стешка, милая, прости… Но там беда.

— Ничего-ничего. — Снова всхлипнула, вытерла нос рукавом. — Если надо, ты иди… Я у окошка посижу.

Демьян шагнул к ней, чуть не упал, но осторожно обнял сестру, поцеловал в ромашковую макушку, та доверчиво затихла в его руках. Маленькая, почти ему незнакомая, но родная.

— А давай вместе пойдем? — предложил он.

— Нельзя Феклу одну оставлять. — Замотала головой, отстранилась, посмотрела бездонными озерными глазами, улыбнулась чуть заметно. — Ей из дому не выйти, помнишь?

Демьян помнил. Тех, кто был спасен великим чудом, отвоеван у леса да мертвой воды, легко потерять безвозвратно. Выйдет Фекла за порог, услышит, как тянет через лес свою песню спящий на дне озера, и пойдет к нему. Вспомнит, что почти успела стать его невестой, и не удержат в роду ее Батюшкин наговор да кровавая ворожба.

— Я вернусь. И всех приведу, — шепнул Дема и погладил сестру по нежной щеке. — Тетку Глашу, и брата, и Степушку. Все хорошо будет, веришь?

Стешка.

Свеча, оставленная на столе, слабо мерцала в глазах Стешки, но она больше не плакала, привычная верить обещаниям Батюшки. И когда Демьян вышел из дома, не обернувшись на последней ступени крыльца, и когда скрылся в чаще, по-звериному быстро проскользнув родовую поляну, Стешка верила, что он вернется и все будет хорошо.

Она осторожно вошла в дом, прикрыла за собой тяжелую дверь и долго стояла, вглядываясь в молодые глаза деревянного старца, который должен был защищать их род, да не сдюжил. Шорох в девичьей комнате ее не напугал. Пусть Фекла и лишилась разума, но тело ее оставалось сильным. Сестра любила кружить по комнате, беззвучно напевая что-то. Подходила к окну, рисовала на стекле невидимые знаки. Словом, жила так, как умела. Но открыть дверь, повернув ключ в скрипучем замке, Фекла не могла.

Только щелчок все равно раздался, и Стешка вскрикнула от неожиданности. На пороге стояла Фекла. Рыжая коса растрепалась, платье смялось, но взгляд больших глаз показался Стешке чистым, осмысленным.

— Сестрица?

Фекла всем телом подалась на ее зов, сморщилась, словно попыталась вспомнить что-то, но лицо тут же разгладилось, губы дернулись и растянулись в улыбке.

— Феклушка? — Стешка боялась поверить в то, что видит, но сердце ее уже трепетало от радости. — Фекла!

Бросилась к сестре, обняла ее за плечи, обвила руками, прижалась щекой к щеке, омывая их слезами.

— Сестричка моя, милая… — шептала она, не в силах оторваться от Феклы. — Вот же радость! Вот же счастье! Лес тебя вернул! Услышал молитвы!

Фекла продолжала стоять, она позволила обнимать себя, но сама не отвечала на объятия, только Стешка этого и не заметила. Как умеют лишь чистые души, она вся отдалась счастью.

— Ты голодная, наверное? — трещала она, увлекая сестру по коридору к общей комнате. — Пойдем, пойдем, милая, хлеба уж я найду… И молока! Хочешь молока?

Они вошли в горницу, сухие веточки, раскиданные Аксиньей, затрещали под их ногами.

— Ох и беспорядок тут! — засмеялась Стешка серебряным колокольчиком. — Ничего, расставим по местам, ты садись! Садись, милая! Я сейчас!

И принялась хвататься то за одно, то за другое, причитая, смеясь и плача. Но Фекла не смотрела на нее. Она медленно обошла комнату — ни одна половица не заскрипела под ее босыми ступнями — подняла с пола веточку медуницы, поморщилась, отбросила прочь, вытерла ладонь о подол. Подошла к столу, опустила палец в черную жижу, натекшую с брата, попробовала на вкус, улыбнулась чему-то, заглянула под стол, провела рукой по верхней полке, заставленной снадобьями. Искомое Фекла нашла лежащим на крае скамьи.

Старый серп влажно блестел в отсветах свечей, которые успела зажечь Стешка. Стоило фарфоровой ручке Феклы прикоснуться к нему, каждый фитилек в комнате вздрогнул и потух. Воцарилась тьма.

— Ой… — испуганно охнула Стешка.

Увлеченная уборкой, оглушенная счастьем, она мигом ослепла, стоило свету погаснуть. Осталась лишь тень, что скользнула к ней от скамьи, лишь оголенное лезвие серпа, сверкнувшее рядом, лишь влажный блеск мертвых глаз, лишь ослепительная боль и холод пола, на который Стешка рухнула за мгновение до того, как соленое озеро сомкнулось над ее головойи утащило ее на самое дно.

— Тихо-тихо, — убаюкивающе прошептала Фекла, опуская ладонь на мягкую макушку сестры. — Время пришло большой крови, чистой твоей душе нечего видеть, нечего страдать. Рухнули все оковы. Живая кровь затопит лес, и придет вода мертвая. Ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Стешка дернулась в последний раз, горячая кровь из рассеченного горла залила пол. Фекла укутала напившийся родовой жизнью серп в подол и пошла к порогу. Долгие годы ее заточения канули в небытие. Долгие годы тоски по свободе и мщению. Долгие годы жизни без жизни. Долгие годы старых законов, которым сегодня пришел конец.

Фекла устала ждать и почти перестала верить, но этой ночью болото обрело Хозяина.

Слава той, что нарушила ход вещей! Слава той, что предала свой род! Слава ей и смерть!

Фекла спустилась с крыльца. Босые ноги защекотала пыль. Ничто больше не держало ее в доме, никто больше не был ей указом. Фекла захохотала, втянула живой запах ночи и бросилась в лес.

Сила матушки

Поляша.

Сестры летели строгим клином. Три белых облачка по правое черное крыло, три — по левое. Тихие, легкие, невесомые — пушинки, что пускает по ветру разогретый июльским жаром тополь. Поляша чувствовала их внимательные взгляды, слышала, как шелестят перья на ветру. Достаточно было наклонить в сторону тонкую смоляную шею, чтобы они мягко ушли, снижаясь. А можно было, напротив, устремиться ввысь, и они последовали бы за ней, и не остановились бы, пока солнце не сожгло бы их, обращая в пепел.

Поля смутно помнила историю человека, который так мечтал о небе, что взлетел, но тут же потерял голову в погоне за высотой и разбился. Смешная сказка пыталась рассказать о чем-то важном, скрывала смысл между строк. Когда-то Поле нравилось видеть то, что прячется от первого взгляда, теперь она вообще не доверяла зрению, одно лишь сердце, чутко различающее ложь в правде, а главное — правду во лжи, оставалось ей опорой.

Это раньше славная девочка с необычным именем Пелагея зарывалась в толстые книги, пряталась от мира, мучала сердце смутным предчувствием чудес. А теперь она сама стала чудом. Чудом в перьях, как горько смеялась она, ведя нескончаемые разговоры сама с собой. С кем еще говорить, если сестры твои — лебедицы, а ты — главная среди них, к тому же, черная, как смоль?

Да и нет времени для разговоров, когда новое время стучится в дверь, а старое издыхает на пороге. Лес засыпал. Кружа над ним, Поляша видела это все четче, верила в это все крепче. Не ко времени жухла листва, опадала хвоя, пахло сыростью и стоялой водой. Все меньше зверья бродило по тропам, кто-то тонул в трясине, кто-то умирал от голода, кто-то спешил унести лапы, но куда? Чем дальше от чащи, тем ближе к человеку. И снова смерть. Только смерть. Гниль и вонь.

Некому защитить лес — дремучий, вековой, полный тайн, живущий по своим законам. Умер Батюшка, нет того сына, что заменит его. Скоро-скоро рухнут старые правила. Скоро угаснет последний огонек лесного рода.

Поляша почувствовала, как топорщатся перья от чистого, исконно человеческого предвкушения. Слишком долго она ждала этого! Нити семьи, в которой так мучительно жилось ей, натянулись до предела. На одной лишь злобе сумасшедшей старухи держатся они. Но ничто не вечно, даже Матушка способна оступиться, рухнуть наземь, подкошенная чужой силой — одним ударом мощного крыла, цепкой хваткой женских пальцев. Хрустнут под ладонью косточки, булькнет в горле, закатятся прозрачные глаза. И лес уснет, осиротелый, уступая место тому, кто пробудится на дне озера.

От мыслей об этом по телу, скрытому смоляными перьями, стройному женскому телу, пробежала волна нестерпимого жара.

Мало чего на свете можно желать сильнее, чем обнять любимого мужчину. Поляша и сама так думала в той, другой жизни, когда ездила по кругу на скрипучем автобусе, безвольно рассматривая мир за окном. Руки ее, ноги ее, впалый живот и острые бедра, тяжелая голова, синяки на предплечьях — вот что она оставляла, мыслями убегая прочь. Туда, где ее любили бы. Туда, где ее называли бы красавицей, где гладили по голове и шептали — Полечка, Поляша, Полинушка. В мир грез, в мир, которого не было.

Тяжелое имя Пелагея она не любила. Большего, чем нежное прикосновение любящей руки, не желала. А когда пришел он, сильный и теплый, с мудрыми глазами и спокойным голосом, то все сложилось в неделимую картину.

— Как зовут тебя? — Прикоснулся к щеке, скользнул по шее, опустил руку на плечо.

— Пелагея. — Имя царапало горло.

— Не нравится? — тут же догадался он. — А как хочешь?

— Поляша… — Застеснялась своей робости, поглядела на него, залилась жаром смущения.

— Будешь Поляшей.

Они промолчали ровно три остановки. Потом его большая ладонь медленно сползла по плечу вниз, обхватила крепкую, мигом налившуюся теплом грудь. Поля дернулась было, но обмякла. Так они и сидели в тишине и жаре, а когда автобус, скрипя, доковылял до конечной остановки с облупленной надписью «Лесная», то вышли и тихонько побрели по тропинке.

— Вот что, Полина, — наконец сказал он. — Ты молодая девка, сильной вырастешь… А я уже старый, да?

Она оторвала взгляд от тающей среди опавшей хвои тропки и подняла на него глаза. Он был таким высоким, так крепко, так уверенно стоял на земле, что седых волос в бороде, похожих на серебро в густой меди, и морщин, бегущих от прозрачных глаз, Полина просто не разглядела. Он не звал ее Пелагеей, как отец. От него не пахло сивухой и грязным телом, как от отца. Он смотрел на нее с теплом, как никогда не делал папа. Только ее крепкая грудь, так ладно умещавшаяся в ладони, и роднила их. Но об этом Полина не хотела думать, она лишь крепче сжала его руку в своей. Он кивнул.

— Вот поживем, а там и сына мне родишь.

Шагнул с еле видной тропы и повел Полину в самую чащу.

«Обратной дороги в жизнь не найду…» — испуганно подумалось ей.

Как в воду глядела. До конца жизни так и не смогла отыскать обратного пути.

Много листвы успело вырасти и опасть, но сына Батюшке Полина родила. И вот теперь обнять его она желала куда сильнее, чем когда-либо — прижаться к любимому мужчине. Хотя мужчин-то у нее и не было. Был старик, был мальчик. Может, потому так странно сложилась ее судьба, может, потому летит она в лебедином теле?

Да что гадать — главное, что сын ее скоро окажется рядом. И Полина наконец обнимет его, а руки ее будут теплыми. Не править больше нечисти в этих краях, не бывать здесь болоту. Скоро-скоро пробудится тот, кто не позволит гнили отравлять воду, потому что смерти не будет места на берегах озера жизни.

Еще чуть-чуть, еще немножко, и все случится. Поляша закрывала глаза и видела, как лежит в чаще ее звереныш, отплевывается от воды, трясется от страха, но вспоминает, что с ним приключилось. Эка вырос он, эка возмужал! Теперь и не вспомнить ей, сколько лет прошло с их последней встречи. Да и назвать ли встречей ту бесконечную, ту нестерпимую ночь, когда чрево ее разродилось ребенком и принялось изливаться кровью? Об этом не следовало вспоминать. Но как не вспомнить, если из злого, как волчонок, мальчишки Демьян вырос в мужчину — косматого, выпестованного одиночеством, будто утес на краю света?

Ей даже смешно стало на мгновение, когда их глаза встретились — ее, напускно-мертвые, обманно-равнодушные, и его — испуганные, тоскливые, яростные. Сам он и не знал, насколько похож стал на отца. Два кобеля, сцепившиеся за сучку, два зверя, дерущихся за право сильного, два барана, застывших на месте не в силах уступить дорогу.

Это сейчас, увидев мир с высоты лебединого полета, Поляша могла посмеяться над их борьбой. А тогда сердце ее замирало, кровь в ней бурлила, тело томилось от желания и страха. Как любила она их обоих, каждого по-своему, как жалела! И что теперь? Один мертв, второй бродит не по своей тропе. А она так и вовсе застряла посередине. Не в лесу, да не в озере. Не в жизни, да не в смерти. Не в человеческом, да не в птичьем обличии.

Но стоит волчонку очнуться, приползти домой, передать слова старой ведьме, и безумную старуху ослепит злоба, бросится она прочь от спасительного крова, вот тут-то они и встретятся.

Лебединый клин медленно приближался к озеру. Сверху оно казалось литым полотном, серой тканью, наброшенной на луг. Лебедицы опустились на воду, наклонили длинные шеи, прощаясь, и заскользили прочь, готовясь отдохнуть перед новым днем, одна лишь Полина отправилась к отмели, туда, где темнели гнилостные язвы болота.

Там оседали берега, там поднимался ил, а по воде — спокойной, сонной, — расползалась густая сплавина. Переплетение зеленых стеблей, коричневых щеточек камыша да шепота — тихого, но явственного, монотонного и мертвого. Бывало, взлетишь над водой, и отмель кажется тебе красивой. Темная гладь озера сменяется мшистым ковром, там и здесь яркими пятнами раскрываются душистые кувшинки, высокая травяная осока тянется вверх, а между зелеными веточками багульника алеет клюква. Где-то тихонько булькает квакша. Жизнь зацветает там, где был лишь озерный сон.

Но это обман. Только зазеваешься, только устало присядешь на мягкую кочку, как из топи вытянется холодная рука, вся в землистой слизи, смрад разложения наполнит воздух, затихнут квакши, заскользят во мху испуганные ужи. А цепкие мертвые пальцы взметнутся, схватят за теплое и мягкое и потащат вглубь, в смерть, в трясину.

Вот что бывает, если резать молодые нежные горлышки на берегу спящего озера жизни. Великому не нужны такие дары, нет. Смертью питается только смерть. Гнилью — гниль. Обескровленные тела уходили на дно, оставались там, обращались в жижу. Отданные Батюшкой в плату за сон и вечную жизнь, они не нужны были спящему. Он даже не заметил их. Но кровь не проливается просто так. Запах ее, вкус ее, цена ее — вот что чуют силы темные, силы мертвые, и приходят, чтобы забрать себе. Так родилось болото.

Зазовки да упыри, мавки да омутницы, багники да лопасты, лявры да кикиморы. Заложные покойники, усопшие по вине леса, обескровленные без вины озера. Неупокоенные, непогребенные. Жаждущие живого тепла. Их породил страх Батюшки перед старостью и бессилием, а спящий спал, не в силах помешать человеку. Только семерых он спас, только семерых принял во служение. Шесть белых лебедушек да одна темная. Как выбирал, чего хотел от них — не ведано. Так и летали они над озером, так и взывали к спящему, так и ждали своего часа.

Все было продумано до мелочей. Полина рассекала черной грудью спокойную воду и мысленно раз за разом возвращалась к каждому шагу, что привел их к сегодняшней ночи, полной томительного ожидания.

Чужака, пересекшего границу леса, они почуяли одновременно. Вскинули головы к небу, зашумели, забили крыльями по воде. На мгновение Поляше даже показалось, что спящий заворочался на дне, пробуждаясь. Но нет, конечно, нет. Им оставалось ждать, когда незваного гостя почует наследничек ушедшего в небытие Хозяина леса. Даже с последней жертвой они были согласны смириться. Но наследник пришел один. Опустился на колени перед озером, прикоснулся к воде ладонью. Поляша заметила его издалека, ловко скользнула вглубь, обернулась человеческим телом, подплыла, схватила за протянутые пальцы и дернула к себе.

Лишь потом посмотрела, кого принесла ей в подарок судьба. Ожидала увидеть тонкие черты красивого лица, острый подбородок, пухлые губы, словом, племянничка своего, Олежку. Но водой давился волк. Всколоченный, яростный, испуганный до смерти Демьян. Она сама чуть воды не наглоталась, ослепленная секундной вспышкой боли. Любая женщина потащила бы утопленника вверх, спасла бы, выволокла на берег, завыла над ним, покрывая любимого мужчину поцелуями. Любая лебедица бы в испуге отпрянула, бросилась бы прочь от тонущего волка.

Но она не была ни женщиной, ни лебедицей. Да и он ни мужчиной, ни волком не был. Берегиня да лесовой. Хороша парочка. Так и бултыхались они, один — прощаясь с жизнью, другая — приветствуя ее. Поляша ловила бешеный взгляд прозрачных глаз Демьяна, слышала, как льется в грудь ему стылая вода, и думала — глупый мой, глупый. Такой же, как отец твой. Столько лет водить к озеру безумцев, но так и не догадаться, кого кормишь дарами этими.

Но всему приходит конец. Лесовой Батюшка умер, болотнику неоткуда взяться. Время закончить все, Великое. Время открывать глаза.

Вот тогда краям этим даруется покой и справедливость. Лесу останется лесное, озеру — озерное. Не станет больше злых людей, что пили чужую силу. Одни лишь верные лебедушки. Только сына бы успеть обнять, успеть окунуть его, как кутенка, в воды жизни, чтобы он прозрел и встал на путь истинный. Путь того самого сына. На путь лесного Батюшки. Вот тогда и заживем. Ох, как заживем!

Полина проскользнула мимо затхлой отмели и направилась прочь, к берегу, который не стал еще склизким и гнилым. Ей хотелось обернуться девушкой, пройтись по острым камням, размять ноги, закружиться с сестрами, переплетаясь нагими телами, тонкими веточками, жарким духом. Ей хотелось воспеть эту ночь — ночь великих надежд — и запомнить ее такой — предвкушающей, томительной, сладкой. Кто знает, может, в следующий раз в их хоровод вступит сам спящий? Пробудившийся, могучий, справедливый, знающий, как жить им и кем быть. Поляша первой протянет ему ладонь, склонит голову, почувствует, как легким поцелуем он отметит ее главной своей служительницей. А сестры-берегини звонко рассмеются от счастья, скрепляя их союз.

Так и будет, все так и будет. Поляша успела взлететь на крутой берег, скинуть перья, поежиться на ночном ветру, а потом пришла боль, а потом пришел страх. В горло хлынула густая жижа, тело сковал холод болотной топи. Она не помнила, как упала, не видела, как сестры ринулись к ней, а за ними следом потянулся лебединый пух. Обдирая нежную кожу о камни, они донесли ее до полянки, уложили на мягкую траву, принялись гомонить испуганно, словно забыли, что вовсе не птицы.

Но Поля видела только сына — круглое лицо, рыжие веснушки, на бледной коже они темнели, как брызги лесной глины, округленный в страхе рот, омертвевшие щеки, холодный пот, каплями застывший на лбу. Это был ее мальчик. Ее кровиночка. И его одним толчком опрокинула в болото мертвая рука кричащей от восторга зазовки.

Растворяясь в темноте безумия, Полина успела вспомнить спокойно, почти равнодушно в своей ярости — зазовки никогда не приходят сами, они не охотятся в ночи на чужих детей. Вызвать чудище, порожденное болотом, может лишь сила, равная ему. Сила Матушки леса. Ненавистной старой ведьмы, которая, кажется, снова одержала победу.

Олег.

— Отпусти! — бушевала Глаша, отталкивая от себя руки сына. — Пусти! Пусти! Убью, падаль!

Ярость наполнила старое тело небывалой силой. Пусть по ввалившимся от времени и горестей щекам текли жгучие слезы, бабка продолжала рваться к поверженной сестрице, ведомая одной лишь жаждой мщения.

— Нельзя, нельзя так, — пытался вразумить ее Олег, оттаскивая в сторону, роняя на мох и хвою.

Он с трудом понимал, что происходит. Весь этот день связался в один узел бессмысленных блужданий между домом и лесом. Когда жар схлынул и тетка Глаша устремилась в лес, он побежал следом. А куда было деваться? В сердце билась тревога за брата — и того, что остался захлебываться жижей на столе, и того, что ушел вслед за Матушкой. Он ожидал увидеть на поляне кровь и смерть, как бывало, когда род их приносил жертву лесу, а вместо этого заметил лишь тень, скользнувшую в топь. Тень, которая утащила за собой Степушку.

И пока тетка Глаша каталась по траве, силясь выцарапать глаза сестре, и пока пришлая девка смотрела на них, окаменев от ужаса, Лежка думал лишь об одном — он здесь чужой. Он помнил все, что случилось с ним, но ничего не понимал. Законы, по которым жил род, были для Олега лишь правилами, придуманными строгой Матушкой. Остальные же видели в них нечто большее. Как и в тени, вернувшейся в болото.

«Зазовка, — подсказала Олегу неутомимая память. — Это была зазовка».

Видать, кто-то говорил о ней, а Лежка услышал. Если постараться, он смог бы вспомнить тот разговор. Но какая с того польза? Какой прок? Помни хоть шорох каждой ветки в чаще — если она тебя не принимает, то не стать тебе лесу своим. Никому не стать, никогда, нигде.

— Разними их! — крикнула пришлая девица, странная в своем безумии, опасная в остроте зорких взглядов, и Лежка послушался, он привык слушаться женщин леса.

Разнял, повалился на траву вместе с теткой, пока Матушка пыталась вдохнуть пережатым горлом.

— С-сука! Что натворила… — Глаша сбросила с себя руки сына и сумела подняться. — Ты понимаешь хоть, что?

— Получше тебя!.. — Голос Аксиньи совсем осип. — Я Демушку вернула, Хозяина нашего… Он сейчас сюда придет…

Глаша прижала ладони к щекам.

— Совсем спятила, сестрица… Болото не отдает своего, не меняет… Никого не слушает.

— Это тебя оно не слушает, старая ты дура. — Аксинья попыталась пригладить растрепанные волосы, стряхнула комья грязи, облепившие подол. — А я Матушка всему, что здесь живет.

— Живет! А болото мертвое. — Глаша вздрогнула всем телом. — И сыночек наш… Степушка… — Всхлипнула, зажевала губами, вот-вот зарыдает, но сдержалась, только шагнула к сестре. — Коли тварь эта тебя слушает, вели ей вернуть мальчика!

Аксинья быстро приходила в себя. Даже не взглянув на подступившую к ней старуху, она только плечом дернула и принялась заплетать волосья в косу. Лежка застыл, наблюдая, как медная с серебром копна послушно вьется в длинных сухих пальцах Матушки. Он чувствовал, что в этих ее движениях — спокойных, мерных, — скрывается ворожба, но не мог противиться тому. Слишком уж послушно утихло в нем сердце, забилось ровно, в такт дыханию. И спать захотелось, и приятная тяжесть разлилась по телу.

— Прекрати! — крикнула Глаша, дергая сестру за локоть. — Мне твои космы что с гуся вода, перед мальчонкой красуешься?

Аксинья фыркнула, но руки опустила, волосы рассыпались по плечам, а Лежке опять стало холодно и тревожно.

— Кто ж виноват, что сынок твой никчемный такой вышел?

— Скажешь, не ты? — Глаша бросила на сестру злобный взгляд, обтерла сбитые руки о фартук и подошла к краю поляны. За ней начиналась топкая жижа молодого болота. — Вот так подарочек, вот так близенько подошло, проклятое…

— Твоих детей я не травила, — проговорила ей в спину сестра.

— И то хлеб. — Не оборачиваясь, старуха поманила ее пальцем. — Иди вот, погляди, чего дозвалась… — Аксинья приблизилась. — А ты… — Теперь корявый палец указывал на Олега. — Бери девку и возвращайтесь в дом… Не след там Стешку одну оставлять в такую ночь…

Лежка не сразу понял, что обращаются к нему. То, как мирно тетки теперь стояли рядом, по старинке ворча друг на друга, будто и не было жестокой драки, поразило его больше тени и болота, так внезапно появившегося на краю лобной поляны. Потому он застыл, не веря своим глазам, а Глаша и повторять не стала — потянулась к сестре, начала шептать ей что-то неразборчивое. Лес высился над ними, спокойный и уверенный, что все идет своим чередом.

У Лежки даже горло перехватило: он закашлялся, не понимая до конца, что душит его — страх, слезы или смех, а потом оглянулся, уверенный, что позади него стоит девка, Леся, кажется. Топчется на месте, тянет подол к коленям да озирается кругом. Вот она-то, пришлая, чужая, не привыкшая к роду и лесу, должна разделить его удивление. Олег уже представил, как они будут идти вместе, делясь увиденным и пережитым, вдвоем ведь любой груз легче. А потом вернутся тетки со Степушкой, и как-нибудь да все они заживут. Может, и девка тут останется. А может, его отпустят в город вместе с ней, проводить, чтобы не заплутала. Коль Демьян вернулся, что ж ему сиднем сидеть?

— Пойдем, — позвал Олег, оборачиваясь к Лесе.

Но ее не было. За спиной Лежки раскинулась полянка, а дальше — кусты боярышника, через которые они пробирались, спеша на выручку брату. А дальше был лес. Всюду был лес. Осины, сосны, дубы, ясени. Мох, трава, кудрявый папоротник, жимолость с синими ягодами, похожими на маленькие ноготки. Но никакой девки. Как могла она исчезнуть в лесу с ее испуганными глазами, растрепанными космами, тонкими щиколотками и разодранной ногой? Куда понесло ее, глупую? Какой зверь уже полакомился сладким мясом, похрустел косточками?

Олег кинулся на край поляны. Осинка, стоящая там, печально зашумела листвой.

— Леся! — крикнул он, но чаща заглушила голос.

Ветер качал кроны, лес жил своей дремучей вековой жизнью, он даже не заметил, как растворилась в нем еще одна душа. Олег заозирался, но помощи ждать было неоткуда. Тетки о чем-то взволнованно шептались, верная Стешка осталась в доме. И только от него, от безвольного Лежки, зависело, вернется ли пришлая девка в город, если она, конечно, уже не померла.

«Вот потеряешься в лесу… — спрашивал его Батюшка, усаживая на колено, — что кричать будешь?»

Олег пыжился, морщился, подыскивая слова, но молчал. Его всегда пугали вопросы о лесе. Это старшие дети плутали там, зная каждое дерево по имени, для Лежки мир за границей поляны был неизведанным и страшным местом. Матушка с тетками ругали его за трусость, Демьян с Феклой дразнились, только Батюшка и учил мальчишку лесу, жаль, что рядом его почти не бывало. Но это правило Олег запомнил крепко.

«Ну-ка, ты же знаешь, скажи! — улыбался Батюшка. — Что кричать будешь?»

«Ау…» — заливаясь жаром, отвечал Лежка.

И Батюшка ласково гладил его по голове.

«Правильно, сынок, ау».

Лежка никогда не терялся, да он в чащобу-то и не ходил. Дом, печь, горячий хлеб, скотина и куры. Зачем ему дремучий лес, когда и так дел полно? Но теперь от него зависела жизнь потерявшегося в лесу.

— Ау! — закричал Лежка. — Ау!

Вначале все стихло от удивления. Потом зашумела осинка, передала его крик сестрице, стоящей рядом. И так, от дерева к дереву, зов человеческий рассекал чащу, чтобы плутающий в ней нашел дорогу обратно.

— Ау! — кричал Олег, всматриваясь во тьму. — Ау!

Он замерз и обессилел, горло саднило от боли, но зов продолжался, пока в зарослях боярышника не захрустели чьи-то шаги.

— Ау! — еще громче крикнул Лежка, бросаясь вперед.

Он прорвался через кусты, чуть не упал на скользком мху, зацепился рубахой о корягу и не глядя обхватил пришлую девку руками, обнял, прижал к себе. На мгновение он почувствовал, как дрожит ее окоченевшее тело, как тяжело и испуганно она дышит, прикоснулся губами к ее волосам, пахнущим незнакомо, горько, опасно, и этого хватило, чтобы жар сердца разлился по телу тяжестью, дурманной Матушкиной ворожбой.

— Леся… Куда же ты? — бестолково залепетал он, сам не понимая, что творится с ним, извечно спокойным. — Я обернулся… А тебя нет! Нет тебя! Куда же ты?

Олеся что-то сдавленно проговорила, выскользнула из его рук, отпрянула, растерянно глядя на него, словно не узнавала. Только теперь Олег заметил, что вся она покрыта болотной грязью и стоит перед ним босая, полуголая и дрожащая от холода.

— Ты ж окоченеешь! — испугался Лежка, хватая ее за руку. — Пойдем в дом скорее!

Но Леся продолжала стоять, незряче глядя сквозь него.

— Ты бы не спешил так, братец.

Этот утробный рык, мало чем похожий на голос, заставил Олега схватиться за нож, висевший на ремне, но рык тут же сменился коротким смешком.

— И за игрушку свою не хватайся. Все свои.

Зверь снова хохотнул и вышел из тьмы. То был первый раз, когда при виде брата Лежка почувствовал глухую злобу. Легко чувствовать себя Хозяином, когда ты зверь, когда земля под тобой стелется мягкой тропинкой, когда деревья кланяются тебе при встрече, а старый лось приходит чесаться лбом о твою ладонь. Легко чувствовать себя Хозяином, когда ты и есть он. А попробуй всю жизнь быть слепым да глухим, не могущим разуметь закона, которым живет этот край. Смог бы Демьян тогда выходить из чащи, хватать за руку испуганную девчонку да тащить ее к поляне, будто ничего и не происходит?

— Отпусти ее… — чуть слышно попросил Лежка, послушно направляясь вслед за братом.

Но тот услышал. Повел плечами, мало что шерсть на загривке не встала дыбом. А может и встала, да под курткой того не разглядеть.

— Что говоришь? — И нарочно как следует тряхнул Олесю, та слабо охнула, бросила на Лежку загнанный взгляд.

— Ей же больно… Отпусти, — еще тише попросил Олег.

Демьян застыл, поглядел на Лесю, словно только теперь ее увидел, и ослабил хватку. Та чуть было не упала, но удержалась на ногах, принялась тереть освобожденное запястье, злобно сверкая глазами.

— Псина позорная, говорю же, сама пойду…

— Гляди, какая языкастая! Некогда мне тебя учить, твоя удача… — Дема развернулся, только хвоя зашуршала под его ногами. — Веди ее давай, сердобольный наш.

Лежка кивнул, подошел к Олесе и протянул ей руку. Та подняла на него глаза, ни единой слезинки в них не сверкнуло, и молча схватилась холодной ладошкой. Так и пошли они к поляне: зверь впереди, два испуганных кутенка — следом. Лес укрыл их, сестры-осинки забыли человечий зов, стоило только утихнуть эху. Только плотный дух мокрой псины долго еще вился между деревьев, напоминая им, что ничего еще не закончилось.

Демьян.

Девчонка отставала, цеплялась за каждую корягу, ныла, хлюпала носом, и пахло от нее, как от загнанного зайца — остро и горько. Страх лился из нее, жгучий запах был куда сильнее пота уставшего тела. Даже мертвый учует его из-под земли.

Дема шел к лобной поляне, почти не глядя по сторонам, когда почуял ее. Знакомый привкус страха в воздухе. Будто молочного поросенка приготовили резать, показали нож и нависли над ним, наслаждаясь отчаянным визгом. Демьяна передернуло. Кто-то слишком боялся в его лесу. Непорядок.

В его лесу. Он так и подумал, и чуть было не расхохотался. Засыпая и просыпаясь в общажной комнате, слушая чужие скрипы и чужой храп, чуя запахи пота, слюны, немытых волос и прочей гадости, он мечтал различить во всем этом духмяную нотку леса. С его сыростью низин, с хрустом сухих веток, с горьким дымом, терпким можжевельником, с хвоей и прелой листвой. Мечтал, но быстро прогонял опасные мысли, напоминая себе, что лес пахнет кровью, страхом и смертью. Болотом и предательством.

И вот теперь, шагая по знакомой тропе от дома, он ощутил все запахи, которые мог дать ему лес-господин. Хотел багульник? Вдыхай. Хотел низины? Вон, хлюпают под ногами. А вот тебе нестерпимую вонь чьей-то смерти, свершившейся и грядущей. Распишись, студент. Все как по заказу.

Ничего странного — в этом лесу страх давно стал извечным постояльцем. Вот идет его Хозяин и сам боится до глухого озноба. Думать, что случилось с ним и почему, Дема не решался. Ну, свалился в воду, ну, вылез как-то да потерял сознание, а пока плутал в закоулках воспаленного разума под бушующей хмарью, видел именно то, чего боялся больше прочего. Хорошо хоть до дома ноги донесли. И то хлеб.

Оставалось разобраться с сумасшедшей старухой. И вернуть семью. А там настанет пора прогресса. Либо они все вместе переедут в город, либо город придет к ним. С электричеством, горячей водой и туалетом, а не зловонной ямой во дворе. Демьян сам не верил в это, но лучше уж думать о невозможном, чем вспоминать, как Поляша смотрела на него мертвыми глазами да шипела болотной тварью проклятия роду его, будто никогда и не была в нем. Не была им.

Дема почти добрался до поляны, оставалось то всего-ничего, когда услышал тонкий дрожащий крик.

— Ау! — звал кто-то.

— Ау! — насмешливо отвечал лес, завлекая в самую чащу.

Страх лился оттуда. Тот, кто кричал, боялся, но шел вперед. Демьян втянул запах, распробовал, постоял, вспоминая, и рванул на голос. Он уже чуял его, он уже шел по этому следу. Девка, безумная девка, очередная сбежавшая из ниоткуда в никуда. Та, которую он отыскал в лесу и принес в дом, как овцу на заклание. Та, которую должен был отвести к озеру.

Дема скользнул в заросли, прикоснулся к ближайшей осинке, и она зарделась, словно девица, ответила на ласку, открылась ему. Пока был маленький, Демьян не понимал, как у Батюшки выходит говорить с лесом. Почему деревца кланяются ему, отдаются во власть человека. А теперь он сам творил лесовую ворожбу. Стоило лишь понять, что в каждом дереве спит девичья душа. Жадная до тепла, ждущая ласки. Дотронься, приласкай ее, отогрей, представь, что она невеста твоя, а ты — жених. И осинка все расскажет, а березонька поделиться соком да мудростью. Даже старая сосна, застывшая, будто камень, откроется тому, кто ласково приголубит ее.

Не понять этого ребенку. А станет мальчик мужчиной, то и объяснять уже нечего. Еще один счет у Аксиньи к младшей сестре. Мать сына такой ворожбе не обучит, а Поляша смогла. Так обучила, что каждый раз, прикасаясь к гладкой коре ладонью, Дема вспоминал, как скользили его дрожащие руки по нежной коже названной тетки, как разливался жар внизу живота. А деревцу что? Ему бы согреться. Не его забота, кого вспоминает Хозяин, если горячий он и живой.

Дема увидел, как бредет от осинки к осинке девка. Как дрожат ее посиневшие от холода губы, как спутанные волосы опадают на грудь, а ноги скользят по стылой земле. Он нагнал беглянку, замер в тени, прислушался. Медленно, но верно девица углублялась в самую чащу, еще чуток — и шагнет в болото. Дема хотел уже прыгнуть вперед, перехватить глупую, но та остановилась сама. Застыла, прислушалась, будто различила его в темноте. Но кто может учуять зверя? Уж не безумная чужачка!

Только ведь учуяла. Бросилась в сторону, угодила в болото, так еще и спорить с ним принялась. Откуда столько наглости в ней, откуда столько зоркости? Дема бы подумал о том еще, да только новости услышанные перечеркнули все, что волновало раньше.

— Не отставай, — бросил он, направляясь в чащу.

Но девчонка отставала, медлила, задерживала его. Как и братец, вышедший навстречу. Глупые дети, не разумеющие, что встают на пути зверя, готовящего мстить. За все. За детство, проведенное в сыром лесу. За вечное недовольство, за постоянные тычки, розги и страх. Страх, которым Дема вонял, сколько не смывай с неуклюжего тела пот. А главное, за Поляшу. Не ту, что скалилась в чаще. А живую, веселую, сладкую. Ту, что он потерял.

— Признаешь ее виновной, — повторял Дема, словно пришлая девка могла его слышать. — Признаешь. Признаешь. И убью. Убью суку.

О, как давно он мечтал это сделать. Чтобы не от старости, не от болезни какой, нет. Чтобы захлебывалась кровью, как Полечка, чтобы дышать не могла от страха, как он.

Демьян шагал к поляне, мысленно занося руку над старой ведьмой. Руку, что сжимала старый батюшкин кинжал. Как там повторяла и повторяла Аксинья?

— Только родовым клинком вершится суд. Только родовым серпом творится ворожба. Понял? Придет время, и будет твоим твое. Ты уж сбереги их, как сердце грудь бережет.

Тогда Матушка верила, что он — тот самый сын. А как разуверилась — прогнала к волкам. Но теперь кинжал плотно сидел в ножнах. Демьян был уверен: рука не дрогнет, когда наступит время вершить суд.

Ветер принес ему запахи и звуки раньше, чем он сам подошел к лобному месту. Дема замер, повел носом. Тетки были там. Он чуял их силу, чуял их слабость. Он точно знал. Обернулся, не глядя схватил девку за руку — та ойкнула — и потащил к себе.

— Признаешь ее виновной, — прорычал он, наклоняясь, чтобы лица их оказались близко-близко, чтобы беглянка почуяла его запах так же, как он чуял ее. — Поняла?

— Да, — еле слышно прошептала она, но глаз не отвела.

Верхняя губа сама собой приподнялась, оголяя зубы. Было в пришлой девке что-то еще, помимо страха. Что-то враждебное, что-то знакомое. И это злило.

— Сегодня обязательно прольется кровь, — процедил он. — Может, ее. Может, твоя.

И сам испугался своего голоса. Девица была младше его, куда ниже, куда слабее. В городе таких Дема обходил стороной — слабость никогда его не прельщала. Тело должно быть сильным, мясным, костным. Человек должен быть жарким, вещным. Испуганные глаза и хилые плечики не способны выжить холодной зимой. А зима эта может прийти в любой момент, даже в самое пекло середины лета. Разве стоит никчемная беглянка ярости, что вспыхнула в нем? Нет. Так чего скалишься? Иди вперед, тащи за собой, но постарайся не сломать ей шею до того, как она признает мать твою повинной и приговоренной. Иди, волк, не срами стаю.

Они вышли к поляне, когда холодный свет луны пробился сквозь листву, крася в серебро тяжелую еловую лапу, низко опустившуюся к земле. Опираясь на нее, Аксинья осторожно ступала на землю за границей поляны, а Глаша неразборчиво шептала ей в спину, складывая пальцы в защитный знак.

Это выглядело до того нелепо, что Демьян растерял всю ярость, которую так жадно копил по пути. Растерянные и всклокоченные тетки были словно большие птицы, попавшие под дождь. Перемазанная в жирной грязи Глаша начала грызть ногти, стоило ей закончить часть наговора и замолчать. Аксинья так и вовсе скакала на одной ноге — опускала вторую в траву и тут же бросалась в сторону. Это скорее походило на сумасшедший танец, а не на темную ворожбу, достойную жен Хозяина.

Дема фыркнул, повернулся к подоспевшему Олегу и хотел бросить ему что-нибудь насмешливое, но мальчик так побледнел, так заострились черты его лица, что по спине Демы побежал озноб.

— Что? — тихо спросил он, сам не зная, о чем спрашивает.

То ли что происходит тут, то ли почему брат так испуган. То ли что за бес привел их сюда, таких молодых, таких новых, к этим безумным старухам, прыгающим по границе поляны в дремучем лесу.

— Болото, — еле шевеля губами, проговорил Олег и кивнул в сторону теток. — Там.

Этого не могло быть. Болото пробиралось в лес со стороны спящего озера. Медленно подтапливало низины, хлюпало под лапами зверья, меняло извечные тропы. Неспешное, неотвратимое, оно обязательно добралось бы и сюда, но не так быстро. Годы понадобились бы ему для победного пути через чащу. Годы, не часы, пока Демьян валялся без памяти на столе. Но Аксинья продолжала пробовать на твердость землю под собой. А рука ее цепко держала крепкую лапу ели.

Демьян сделал шаг, сделал другой. Тетки, занятые делом, его не заметили. Он и сам не видел больше ни застывшего брата, ни растерянную девку, — только жижу из земли, воды и мха, которая расползалась за вытоптанным кругом лобной поляны. Дема втянул носом лесной дух и тут же закашлялся — острый запах сырости, гнилой запах стоячей воды и грязи. Болото пришло к ним на порог.

Дема глотнул воздух, закашлялся, а когда сумел разлепить мокрые ресницы, увидел перед собой Матушку. Та подошла совсем близко, мигом бросив бесполезную ворожбу.

— Пришел… — выдохнула она, потянулась рукой, но не решилась. — Живой.

— Что здесь?.. — начал Дема, сбился, обвел невидящими глазами поляну, скользнул по бледным лицам родни, по девке, которую бросил на кромке леса. Вопросы роились в нем, сталкивались, гомонили, он не мог вычленить из этой кучи один-единственный. — Как это?.. Нет!

Все происходящее отдавало безумием. Столько лет они жили в ладу с лесом. Строгие границы нарушала топь, но и та вела себя смирно. Как появилась она здесь? Как сумела? Почему извечный закон перестал сдерживать ее именно сейчас? Дема понял, что дрожит, тело свело судорогой, зубы сжались так, что заскрипели челюсти, изо рта вырвался хриплый рык. Кровь оглушительно билась в висках, и Дема не слышал голос Матушки, она что-то говорила ему, а Демьян видел лишь, как раскрывается ее рот — тонкие губы растягиваются, черная дыра, ведущая в недра ее бездушного тела, то увеличивается, то уменьшается.

— Замолчи! — рыкнул Дема, усилием воли заставляя мир обрести звуки. — Слушать тебя не хочу.

— Нет, ты погоди, Демушка. — Сухая рука матери все-таки опустилась на его плечо, и Демьяна передернуло. — Это все потому, что ты не привел озеру девку! Вон же она стоит, живая, туда ее нужно, к спящему… Тогда болото и отступит! Тварь прожорливая спит на дне, ты бы сходил, Демочка, покормил бы ее!

Это был первый раз, когда Аксинья произнесла такое вслух. Возьми девку, отведи к озеру и накорми спящего. Будто в обряде не было ничего странного, ничего преступного. Вот чем занимается Хозяин леса — кормит Хозяина озера, вымаливает у него еще чуток времени, чтобы успеть прожить пару жизней за счет других. Кровь меняется на время. Жизнь — на смерть. Безумные, беспомощные и несчастные умирают, чтобы Хозяин жил.

— Значит так, да? — ровным, а от того жутким голосом спросил Дема, впиваясь взглядом в мать. — Так просто? Убить девчонку, прогнать болото. — Аксинья дернулась, но отвести глаз не смогла. — Так мы продолжим жить? Может, мне еще из города жен себе воровать? Насиловать их тут, на этой самой поляне? Чтобы они мне сыновей рожали? Да все не тех.

От спокойствия не осталось и следа, он уже кричал, наступая на Аксинью, а та пятилась. Еще чуть — и перешагнет границу.

— Демочка… — попыталась она, но Демьян не желал ее слушать, кровь снова стучала в висках, гонимая бешено колотившимся сердцем.

— Молчи! — рыкнул он, чувствуя, что утоптанная земля под ногами становится мягче и мягче. — Столько лет мы все тебя слушали! Матушка… Ты никому не мать! Я твой единственный, но ты и мне матерью не была!

— Не надо, Дема… — Тетка Глаша проскользнула между ними, спрятала сестру за спиной. — Коли ты Хозяин теперь, то будь милосердным…

— Милосердным? — Демьян даже остановился от удивления, хохот запершил в горле, но Дема сглотнул его вместе с вставшей там горькой водой. — Беглецов из психушки воровать да резать на берегу — это милосердие? Плодить детей в глуши, учить их жизни, как волки волчат своих не учат, — это милосердие?

Глаша дернулась, словно он ее ударил. Помотала головой — седые космы закачались тонким веточкам опавшей ивы, — поджала губы, пожевала ими: совсем старуха, бессильная, пустая и гулкая внутри.

— Ты слишком молод, чтобы понять… — наконец ответила Глаша, продолжая удерживать Аксинью за спиной. — Угомонись, Дема, не кричи… Вернемся в дом, будем думать, как дальше…

Дема застыл, а под ногами его слабо хлюпала жидкая грязь — предвестник болотной топи. Тетки уже увязли в ней по щиколотки, он видел это и мысленно ежился от холода и страха.

— Ну, ты же не глупый, ты же сам все видишь… — примирительно пробормотала Глаша, позволяя Аксинье отойти в сторону и встать на твердую землю поляны. — Не время сейчас делить да мериться… Зазовка нам предсказала беду.

— Кто? — Убаюканный голосом тетки, который с детства имел над ним особенную сонную власть, Дема не сразу понял, о чем та говорит, но мерзкое полузнакомое слово быстро отрезвило его. — Кто предсказал?

— Демочка… — испуганно вырвалось у Глаши, и та в страхе оглянулась на сестрицу, понимая, что осторожная ее ворожба раскрылась.

— Ты позвала сюда эту тварь? — Одним рывком Дема сбросил с себя дурман и схватил мать за плечи, тряхнул как следует. Из худой груди вырвался стон.

Глаша запричитала, бросилась к ним, начала звать Лежку на помощь, поминая и Батюшку, и лес, который был им нерадивым господином, но Демьян того не заметил. Только испуганные глаза матери видел он, только ее загнанное дыхание слышал. Она молчала, не пытаясь высвободиться, принимая этим молчанием всю вину.

— Ты что, зазовку пригласила? Сюда? — Дема просто не мог поверить. — С ума совсем спятила, старая? Отвечай! — Он тряхнул ее еще раз, сильнее, голова Аксиньи безвольно откинулась. — Отвечай!

— Я пыталась тебя спасти… — пробормотала она и устало закрыла глаза.

Теперь кровь не только пульсировала в висках — она заливала глаза. Все стало розовато-алым, тревожным, злым. Только в таком мире Матушка и могла обратиться к самому мерзкому, самому мертвому колдовству. Вызвать на землю порождение болота, говорить с ним, делиться силой и частью души — на такое бы не решился никто, сохранивший хоть крупицу рассудка. Но мать решилась. Вот почему болото подошло так близко.

Еще чуть, и Демьян бы разразился смехом, а после б зарыдал. Что-то дрогнуло в нем, и Матушка тут же приняла это за слабость, позволила себе прикоснуться сухой ладонью к его щеке.

— Мальчик мой, я хотела тебя вернуть. Я пошла бы на все… Лишь бы болото не забрало тебя. Ты обращался… Ты становился его Хозяином.

От этих слов Демьяна затошнило. Батюшка любил пугать его в детстве, мол, не примет тебя лес, сынок, — станешь болотником. Жижа потечет в твоих венах вместо крови, говорил он, разверзнется топь и поглотит тебя. Так что кушай кашу да слушайся теток своих. Дема, конечно, не верил, но тут же подчищал тарелку с вязкой кашей, каждый противный комочек, до самого дна.

— Что было бы, потеряй мы тебя? — Его молчание длилось, а Матушка набиралась уверенности, теперь ее голос звучал громко и властно. — Сам подумай, был ли у меня выбор? — И сама же ответила: — Был! И я решила отдать ему ненужного нам, незначимого… Что этот мальчонка? Пустое эхо. Вторит, но не говорит. А ты… Ты — мой сын, Хозяин…

Аксинья совсем успокоилась. Она продолжала гладить Демьяна по щеке, вторую ладонь доверительно положила ему на плечо. Где-то позади них застыла родня. Целый лес прислушивался к ее речи, уверяясь, что Матушка вновь вышла сухой из воды.

Но бесполезный мальчонка был сыном Поляши. Рыжий колобок — темные веснушки, мягкие ладони, звонкий голос. Он нес в себе ее тепло, ее кровь и память о ней. Если Степушка и вторил эхом чьему-то крику, то ее — предсмертному. Материнскому воплю, с которым Поляша вытолкнула из себя новую жизнь и умерла. Обратилась в тварь с холодной кожей и черными глазами.

— Ты убила его? Степана, — сквозь зубы спросил Демьян, зная ответ.

— Я предложила болоту обмен… — примирительно начала Аксинья, в ее глазах мелькнула тень. — Кто-то должен был принять решение…

— И ты приняла его.

— Я — Матушка, я должна была…

— Да, ты — Матушка лесного рода. — Демьян наконец оторвал глаза от мокрой земли и посмотрел на Аксинью, та из последних сил пыталась скрыть испуг. — Так почему же отдала сына своего болоту?

— Я пыталась… — Она медленно убрала ладонь.

— Я не спрашиваю, что ты пыталась. Я задаю тебе вопрос: почему?

— Не говори со мной так, сын! — Она свела брови, но вместо гнева по лицу пробежала судорога.

— Я не твой сын больше. Я — Хозяин леса, ты сама же назвала меня так. Отвечай: почему позволила болоту забрать кого-то из нас, лесных?

Аксинья фыркнула, отступила, попыталась обойти Дему, но тот шагнул в сторону, преграждая ей путь. Теперь они стояли на самом краю. Позади Аксиньи расползалась болотная язва, впереди высился Демьян, черный от ярости. Она судорожно сглотнула и попыталась улыбнуться.

— Холодно тут, может, в дом пойдем — там и поговорим.

— Нет. — Дема покачал косматой головой, сощурил злые, звериные глаза. — Это лобная поляна, суд вершится на ней.

— Суд? — взвизгнула Аксинья. — Какой-такой суд? Кто против меня шагнет, кто докажет, что я… виновна? — Вопрос зазвенел в воздухе.

Дема оглянулся на стоящих за ним. Олег, казалось, врос в землю, как молодое дерево, такой же неподвижный и зеленоватый от испуга. Глаша стояла рядом, схватившись за его руку, чтобы не рухнуть. Она не сводила глаз с сестры. Та кивнула ей.

— Ну, может, Глаша? А? Сестрица, отдавала я болоту проклятому мальчика?

Старуха покачнулась, через силу отвела взгляд, но промолчала.

— Нет, ты вслух скажи, а то Хозяин не поверит. Виновна я?

Глаша продолжала напряженно молчать, будто земля сейчас разверзнется под ней, и это станет избавлением.

— Ну? — властно прикрикнула Аксинья, и сестрица сдалась.

— Нет. Не виновна, — прохрипела старуха.

Демьян только покачал головой. Он даже не надеялся, что тетка сумеет воспротивиться сестре, но затаенная боль, с которой Глаша, словно скотина, отданная на заклание, покорилась чужой воле, била наотмашь.

— У этого и спрашивать не будем, он, сморчок болотный, говорить-то толком не может. — Аксинья хмыкнула и посмотрела на сына. — Что ж, выходит, Хозяин, невиновна я. Мальчонка испугался и в лес убежал, не поймали его, тебя спасти пытались. Вот и потонул, бедняга. А как — и не видел никто.

— Я видела.

Во всей этой круговерти Демьян успел позабыть о девке, которую так остервенело тащил сюда через лес. Она пряталась в тени, молчала, слушала, а может и понимала что-то. Потому шагнула вперед, подошла совсем близко. Ее полуголое тело мелко дрожало, но голос оставался ровным.

— Я видела, как ты говорила с темной тварью… — начала она. Скривилась от отвращения, но заставила себя продолжить: — Не знаю, что это было. Но пахло от нее… Гнилью. Падалью. Грязью.

— Зазовка, — кивнул Демьян.

— Да, зазовка. — Леся сделала еще шажок. — А потом ты… — Теперь она стояла напротив Аксиньи — тоненькая, хилая, уверенная в своих словах. — А потом ты толкнула мальчика к ней. Прямо в руки. А он… Он умел вырезать из деревяшек листики! Красиво умел! — По бледным щекам покатились слезы. Леся утерлась рукавом. — Не знаю, что тут творится, но ты отдала ребенка мертвой твари. И она забрала его в топь.

На мгновение поляна утонула в тишине. Застыл лес, утихли птицы, перестал шуметь ручеек, текущий между камней. Мир замер, ожидая решения Хозяина. Первой очнулась Аксинья. Она пожала плечами.

— Мало что безумной привидится… Мало что она говорит. Не было такого. Не было и все. Замерзла я. В дом пойду. — Она попыталась обогнуть сына, но тот с силой толкнул ее в грудь, и Аксинья повалилась на землю.

— Девка жила в доме, девка видела ворожбу, я ей верю, лес ее слышит. И слова ее — против тебя, — процедил он, нависая над матерью.

— Не наша она! Хлеба с нами не ела, кровью не платила. — Аксинья пыталась встать, но от страха совсем обессилила, лишь загребала руками грязь.

— Ела! — подал голос Олежка, отцепил от себя застывшую мать и повторил — Ела! Я ломал с ней хлеб! И кровью она клялась на серпе. Было это, было!

Демьян хотел улыбнуться брату, но лицо его сковал холод. Ночь не была морозной, да и звериный жар всегда грел его, но Демьяна все равно колотил озноб. Он так давно мечтал об этом мгновении, так долго представлял его себе, а теперь, когда пришло время мстить, сердце заметалось в груди. Мать копошилась в ногах, болото под ней жадно хлюпало. Один удар ножа — и все закончится. Но как сделать его? Где найти силы? Как решиться? Эта смерть перечеркнет в нем все человеческое, оставляя звериное. А тело, породившее его, станет гнилью, уйдет на дно топи. Будет лежать там, безвольное и пустое.

Аксинья продолжала что-то говорить, тянулась к сыновьим ботинкам, порывалась обнять, а Дема все не мог заставить себя дотронуться до пояса. Только родовым кинжалом вершится суд, говорил Батюшка. А теперь этот кинжал окончит жизнь его главной жены.

Как жена эта прервала жизнь последнего его сына.

Дема опустил ладонь на пояс. Провел рукой в поисках холода старого лезвия и шероховатой кожи рукояти. Аксинья затихла в грязи, она дышала тяжело и прерывисто, глаза ее округлились, капли пота медленно стекали по лбу. Жалкая, стареющая баба, лишившаяся сил, не знавшая любви. Она бы захрипела, кинулась в чащу, надеясь, что лес защитит по старой памяти, но силы оставили ее, сменив гнев слепым отчаянием. За годы жизни с Хозяином леса Аксинья научилась многому, но лучше прочего — чуять, когда решение принято им, и ничего уже не изменить.

Вот и Демьян был готов свершить суд. А дальше? Да будь что будет. Еще один удар. Еще одна смерть. И все они станут свободными.

Только кинжала на месте не было.

Олеся.

Бывает, что время замирает на половине шага. Вот одна его лапа — косматая, когтистая, а может, напротив, скользкая, в серебринках чешуи, — уже занесена над будущим, но остальные еще там, в застывшем мире бесконечной секунды. И в пронзительной тишине растворяются звуки, и затихает ветер, и не шумит листвой высокий ясень, одна только глупая птица чирикнет разок-другой, но тут же подавится собственным криком. Время поводит носом, опускает тяжелые веки: увидел бы кто — принял его за спящее, — и просто ждет, когда миг сменится, когда свершится то, что его задержало.

Леся не была знакома с временем, живущим в самой чащобе, она и чудищ-то толком не видела, но что-то в ней натянулось, зазвенело испуганно, восторженно, понимающе. Были бы у нее часы, она бы сразу поняла, что секундная стрелка не движется, но часов на ней не было, как не было ничего, кроме разорванной рубахи.

Влажная земля холодила и без того продрогшие ноги, холод поднимался выше, сковывал сердце, туманил голову. Потому Леся не раздумывая подала голос, спеша обвинить старую ведьму. Потому не испугалась ни ярости в глазах Аксиньи, ни растерянности Демьяна. Тот все продолжал топтаться на границе поляны, шарил по поясу, ища поддержку, но решиться на удар не мог. А сколько гонору было в нем, пока они тащились по лесу! Сколько угрозы, сколько злости! Куда все делось? Куда ушел зверь, почему на его месте стоит человек, к тому же, не самый решительный? Ты же хотел убить ведьму, так убивай! Ты же обещал, что кровь прольется, так давай же! Лей ее, напои землю! Лесе казалось, что она кричит все это в спину Демьяна, горло напрягалось, связки сжимались, губы шевелились в такт обвинению. Но оледенелый рот не издавал ни звука.

Олеся продолжала стоять, дрожа всем телом, Демьян продолжал топтаться на краю, у ног его вилась Аксинья. И время застыло между ними: одна тяжелая лапа — в будущем, остальные — тут, на родовой поляне, в секунде, которой не было конца.

А после вязкую тишину разорвал хриплый шепот Аксиньи.

— Кинжал…

Демьян все шарил по поясу.

— Кинжал, — проговорила она чуть громче.

Леся не могла видеть, изменилось ли выражение некрасивого лица, но спина Демьяна окаменела. Он медленно опустил руку.

— Кинжал! — Аксинья перестала загребать землю руками и выпрямилась. — Ты потерял кинжал, волчий потрох! — Она помолчала, пробуя слова на вкус, запрокинула голову и захохотала. — Ты потерял кинжал!

Демьян отшатнулся, словно смех этот ударил его в грудь, но тут же ринулся вперед. Леся тихонько шагнула в сторону. Если б не холод, что сделал ее тело непослушным, она бы кинулась в заросли боярышника, лишь бы не попасть под раздачу. Только драки опять не случилось. Аксинья вскочила с земли, поскользнулась, но сохранила равновесие и выставила перед собой руку ладонью вперед. Бегущий к ней Демьян застыл, будто налетел на прозрачную стену.

— Я тут Матушка, сынок, на этой земле ты меня не тронешь! Только родовая сталь путь мой окончит, а ты, волчонок мерзлый, не пытайся даже!

— Убью, гадина… — прорычал Дема, но подойти ближе так и не смог.

— Не убьешь. — Аксинья покачала головой, растрепанные волосы чуть заметно трепал ветер, отчего старуха стала похожа на сухое дерево с длинными тонкими ветками. — Ой да глупый-глупый волк, силу рода не сберег! — Скривила губы, сплюнула в траву.

— И что теперь? — глухо спросил Демьян. — Так и будем стоять?

Леся почувствовала, как разливается по телу слабость. Холод больше не поддерживал ее за плечи, он начал давить на них, клонил к земле. Еще немного, и она упадет, и никто не придет ей на помощь. Ведь происходящее между ними было куда важнее холода и дождя, который принялся моросить с рассветного неба. И даже чудище-время признало это, замедлив свой бесконечный ход.

— Нет, не будем! — Аксинья продолжала держать перед собой выставленную вперед ладонь, но вторая ее рука властно потянулась к сестре.

Все это время Глаша стояла совсем рядом, хваталась за сына. Их фигуры словно слились в одну — беззвучную, бездыханную. Еще одно причудливое дерево с широким стволом или камень, что в туманные сумерки легко принять за человека. Но стоило Матушке позвать, Глаша тут же ожила и шагнула к ней.

— Не дури, сестрица… — начала она.

— Пусть сынок твой принесет мне серп, — не слушая ее, приказала Аксинья.

Лежка вздрогнул, но остался на месте.

— Серп! — повторила Матушка, продолжая сверлить глазами Демьяна. — Гонит мор, гонит лихо, зверя гонит, так и выгонит.

Демьян не сводил с нее звериных глаз. В чаще звонко запела иволга. Леся ее не слышала. Ей было холодно, она была голодна и напугана. И все, чего ей так отчаянно хотелось, — чтобы странные люди разобрались со всеми придуманными бедами и отпустили ее погреться в дом.

— Вот что удумала… — Демьян фыркнул и разразился оглушительным хохотом. Знал бы он, как похож этот злой смех на тот, что прозвучал здесь раньше, на смех матери его, то смешно бы ему быть перестало. — Прогнать меня решила? Из дома? Так пробовала уже, а потом сама же обратно и позвала.

— Я тебя не гнать буду, я тебя отважу. Как волка чумного. Чтобы ко двору моему ты больше не ступил, — процедила Аксинья. — Лес тебя не принял, кинжал ты потерял. Так чего еще? Уходи!

Ее ладонь чуть заметно дрожала, но Леся выхватила это во тьме и вдруг почувствовала бездонную горечь, необъяснимую тоску, боль в груди, которая и не была ее грудью. Но потом Демьян развернулся, пошел к застывшему Лежке, и боль сменилась яростью — слишком легко согласился сын на изгнание, слишком просто отказался от права быть Хозяином.

— Ты меня опередила, мать, — бросил через плечо Дема.

— Погоди… — Голос Аксиньи задрожал вместе с ладонью.

— А что годить? — Сын стоял к ней вполоборота, хищно улыбаясь. — Я сам хотел дать деру, а тут ты. Ну так гони, сейчас тебе Олег серп принесет, сотворишь ворожбу и все. Я б и так не вернулся, но тут точно знать буду, что вы меня назад не попросите. Кто б ни помер следующим.

Аксинья ничего не ответила, а вот Леся ахнула от вспышки невыносимой боли. Она не помнила, теряла ли когда-нибудь близких людей, предавали ли ее, оставляли — образы прошлой жизни продолжали тонуть в липком киселе, но чувства, охватившие ее, были знакомыми. Только ей они не принадлежали. Это Олеся поняла, как только сумела отвести взгляд от поникшей Аксиньи. В тело тут же вернулся холод, но чужая боль ушла.

А Демьян уже шептал что-то брату, побелевшему от страха и предчувствия беды. Леся смогла разобрать только:

— Принеси, говорю!

Легкий кивок, и Олег бросился через поляну в лес, будто с берега нырнул в холодную воду.

— Подождем, — сказал Демьян и опустился на утоптанную землю. — Скоро ты получишь свой серп, ведьма, а я получу свободу.

Аксинья ничего не ответила, только растянула губы в тонкую линию, которую никак не вышло бы назвать улыбкой одержавшего победу. Так и сидели они — друг против друга, чужие так сильно, как умеют быть лишь единые по крови.

Олег.

Олег очень спешил, отталкивал от себя острые ветки и тут же бежал напролом, а те злобно стегали его по лицу, недовольные прерванным сном, но боли Лежка не чувствовал. Темнота будущего сгущалась. Чего ждать от него, если настоящее рассыпается подобно пересушенной хлебной корочке? Как жить в ладу с лесом и родом, если к родной земле подбирается болото, а Матушка отдает мертвой твари одного из сыновей, к тому же, самого слабого, самого младшего? Во что теперь верить? А главное, как забыть смердящую тень, что скользнула в топь вслед за Степушкой? Стоя на поляне, Лежка был готов завыть от отчаяния, разрыдаться как маленький, но тетка Глаша держалась за него, и подвести ее он не мог. Пусть серп и лишит лес Хозяина, но отправиться за ним было единственным спасением.

В темноте Олег несся по зарослям, забывая, как дышать, в боку предательски кололо, щеки горели больным румянцем, но чем быстрее он бежал, тем дальше оказывался от семьи. От злых взглядов и слов, которые прозвучали, чтобы все изменить, сломать все, на чем держался этот мир.

«Я отважу тебя, как зверя», — сказала Матушка.

«Я и так хотел убежать», — ответил Демьян.

И ни забыть этого, ни стереть из памяти, что застывала в Олежке подобно тягучей смоле. Даже плотная темнота чащи — живая, дурманящая, глубокая, как старая запруда, — не исцеляла боли. Так и бежал Лежка, пытаясь скрыться от сосущей тревоги, пока не выбрался к дому.

Утоптанная тысячами шагов земля родовой поляны приятно пружинила под ногами. В деревянной пристройке мирно спали куры, тихонько покачивались на насестах, поджидая рассвет и первую звонкую песню их собственного Батюшки. Лежка знал двор лучше, чем себя самого. Шагнешь направо — будет просторный хлев, две коровы и пушистые овечки. Олег мечтал о лошади, да зачем она нужна в лесу? Только гладить по крутой шее, расчесывать гриву, смотреть в большие, умные глаза да кормить с руки яблоком. Но лошади не было, был ушастый ослик, которого все тайком звали Генкой, хоть тетки и не разрешали давать скотине имена.

А стоит выйти из хлева, свернуть в сторону, пройти по дорожке, так сразу уткнешься в его, Олежкины, владения: большая печь с теплыми даже в самую стужу боками, запах горячего хлеба, раскаленных углей и мучной взвеси. Все нужное для пирогов привозилось из города, но готовили они сами, с особым трепетом пекли ноздреватый, пышный хлеб. Лежка любил держать его в руках, вдыхать теплый, сытый дух спокойствия и дома.

Сам дом высился посередине: в два крепких этажа, с терраской и высокой лестницей — резные ставни, завалинки, покатая крыша — ее Батюшка успел заложить городской черепицей, чтобы не текла в дни октябрьской мороси. Он вообще не гнушался благ цивилизации, это Матушка не признавала их, но разве поспоришь с Хозяином? Кто теперь будет уходить к людям, чтобы принести в дом важные мелочи, которые ничем не заменишь, никак не найдешь в лесу? Олежка не знал ответа. Он просто шагал через родовую поляну, смотрел на очертания дома, с трудом различимые в кромешной темени, и никак не мог понять, что так пугает его в привычной картине.

Только ступив на первую, уютно скрипнувшую ступеньку, Лежка вздрогнул, запрокинул голову, чтобы увериться, и бросился наверх.

На него равнодушно смотрели темные провалы слепых окон. Да только в доме, где ждет новостей, мается, боится, тревожится Стешка, не может быть темно. Там должен гореть огонь печи, на каждой полочке — полыхать свечи, даже старую лампадку зажгла бы дрожащая рука сестры, и никак иначе. Уж Стешку Олег знал, уж ее большое, кроткое сердце успел выучить не хуже родного двора. Сестрица бы не уснула, не ушла бы к себе баюкать Феклу. Она бы застыла в окне — бледная, тоненькая, то ли живая девица, то ли дух лесного рода.

Но из окон лилась одна только тьма.

Лежка распахнул дверь, та скрипнула, отворяясь. Из коридора пахнуло безмолвием. Олег переступил порог, слыша, как бешено колотится в груди сердце. Иных звуков в доме не было.

— Эй… — чуть слышно прошептал Лежка.

Шепот его разнесся по дому, отскочил от стены, уперся в дверь Матушкиной спальни, скользнул в тонкую щель, что вела в комнату общую. Там должна была ждать их возвращения Стешка. Олег постоял, моля лес послать им спасение, но сестра не отозвалась. Только дом легонько скрипел, продолжая вековое свое житье.

— Стешка!.. — уже громче позвал Лежка.

Теперь его голос прорезал тишину, проник в стены, отозвался в них новым скрипом. Но сестра молчала.

«Спит, — мелькнуло в голове. — Спит. Умаялась, прилегла на минутку и уснула».

Кого уговаривает он — себя ли, дом ли, тонущий в тишине, лес ли, равнодушно шумевший вдали, — Олег не знал, но твердил это, пока шел по коридору, с трудом поднимая ноги над полом — тело вмиг стало непослушным. В общей комнате царила все та же тишина. Лежка заглянул в щелочку, но, ослепленный страхом, не смог ничего разглядеть.

— Стеша… — жалобно протянул он, чувствуя, как немеют губы. — Стеша!

Глаза привыкали к темноте не так быстро, как звериные, но мало-помалу Олег начал различать, что тьма комнаты рассеивается, что в ней скрываются линии, грани и силуэты. В центре раскинулся стол — еще недавно на нем бессильно распластанным лежал Дема. Полочки на стенах, склянки, расставленные по ним. Длинная скамья в углу, стеганое покрывало. Края мягко спускались на пол. Лежка скользнул по ним взглядом и лишь потом разглядел, что на полу лежит еще что-то. То ли коврик, принесенный кем-то из спальни и брошенный кулем, то ли куртка, скинутая с усталых плеч. Стешки в комнате не было.

Олег судорожно выдохнул, понял вдруг, что все это время не дышал. Сведенная внезапным страхом грудь не способна была на простое, изученное за годы жизни движение. Теперь же Лежка позволил себе перевести дух. Он легко распахнул дверь, вошел в комнату и зашагал к полкам — на одной из них обязательно найдется свеча. Олег уже представлял, как заиграет веселым огнем фителек, как вместе они войдут в девичью спальню и найдут там сестер.

Видать, Стешка увела Феклу в кровать и сама прилегла, тут сон ее и сморил. Лежат они теперь рядом, сплетясь руками, как ивы — тонкими веточками. И во сне их лица спокойны, ласковы и нежны. Лежка сглотнул, прогоняя внезапные слезы. Он не успел как следует привязаться к старшей сестре — слишком мал был, когда она ушла в лес по зову неразумного сердца, а вернулась пустой. Но Стешку он любил. Ему хотелось поскорее увериться, что все в порядке, что сестрицы спят, а ему остается лишь найти серп и вернуться в лес. Он почти добрался до полки, даже потянулся к ней, когда нога вдруг заскользила на чем-то липком. Олег взмахнул руками, теряя равновесие, и повалился навзничь, не успев даже вскрикнуть.

Это было смешно. Шлепнись он так при Демьяне, брат долго бы потом вспоминал его неуклюжесть. Вот тебе и лесной род, вот тебе и сын своего отца да брат зверя! Лежка попытался встать, оперся ладонью о пол, но рука тут же поехала в сторону. Липкое прикосновение чего-то густого заставило Олега вздрогнуть. Он опустил глаза. По полу расползлось широкое темное пятно. От него резко пахло смертью. Лежка поднес испачканную ладонь к лицу и наконец понял, что та густо вымазана кровью.

Крик застрял в горле. Олег попятился, размазал кровь по половицам. Остановился лишь, когда уперся спиной в стену. За ним тянулся след, будто раненый медведь полз в берлогу. Но Олег не был зверем, иначе не позволил бы себе еще один жалкий, просящий стон.

— Стешка… — Голос его достиг безжизненного тюка, что продолжал валяться на полу, раньше, чем Олег понял.

Он всхлипнул, дернулся, попытался, но не смог встать, и на четвереньках пополз к тому, что не было ни ковром, ни сброшенной курткой. Когда его вымазанная родной кровью рука нащупала ослепительно холодную ладошку сестры, в окно ударил первый луч солнца. Он разлился кругом, освещая и стол, и полки, и скамью, и дрожащие руки Олега, и кровавую лужу в центре комнаты, и Стешку, безжизненно лежащую в этой луже. Ее лицо было спокойно и нежно. Казалось, она просто уснула в странной, изломанной позе. Но широко распахнутые глаза не мигая смотрели в потолок, они не давали Лежке обмануть себя еще раз. Он попытался дотронуться до нежных век, но руки не слушались.

Так Олег и остался сидеть на полу, скорчившись над холодным телом сестры, пока в дом не вернулся род их, потерявший еще одно недолюбленное свое дитя.

Олеся.

— Что ж так долго, за смертью только посылать! — ворчал Дема.

— Я за смертью его и послала, за твоей, сыночек, — злобно отвечала ему Аксинья. — Не будешь ты больше ни Хозяином, ни зверем. Так, шавка безродная.

— Даже представить не можешь, Матушка. — Обросшая темными лохмами голова качнулась в смиренном поклоне. — Как мечтаю я высвободиться от родства с тобой.

Они все препирались и препирались, сидя друг перед другом, и злоба их разливалась кругом, такая же зловонная и затхлая, как болото. Леся давно уже присела с другого края поляны, оперлась спиной о дерево и вытянула ноги. Ей было невыносимо холодно, она с завистью посматривала на плотную куртку Демьяна, но ни о чем не просила, только натягивала на голые колени обрывки грязной тряпки, в которую давно превратилась рубаха, да ежилась в предрассветном холоде.

Когда солнце нехотя начало пробиваться через кроны озябших деревьев, голос подала Глаша. Все это время она продолжала стоять, кренясь в стороны, будто ноги больше не были ей опорой. Тяжелый взгляд блеклых глаз сверлил заросли притихшего боярышника, откуда вот-вот должны были раздаться шаги Олега. Должны были, но не раздавались.

— Надо идти, — наконец выдохнула старуха, когда солнце опустило на землю первые лучи. — Беда там. Чую.

Ее скрипучий голос продирал до костей не хуже любого холода. Леся тут же вскочила на ноги, охнула от колючей боли в них, но сдержалась. Оказаться в теплом доме стало пределом ее желаний. Ради тепла и пусть мнимой, но защищенности, она была готова идти за Глашей хоть на край света.

— Нет, нужно серп дождаться, — раздраженно дернула плечом Аксинья.

Сухая ладонь Глаши опустилась на него и сжала так сильно, что Леся услышала хруст.

— Я сказала, беда. Идем.

И они пошли. Леся уже и не помнила, в который раз она преодолевает этот путь. Теперь они не бежали, просто шагали самой странной процессией, которую видел лес. Костлявая, будто смерть, Глаша, за ней — потирающая плечо Аксинья, следом Дема, мрачный и злой, впрочем, как и всегда, а за ним уже плелась Олеся, то и дело спотыкаясь босыми ногами о камни и кочки.

Поляна тонула в тишине, тишиной был заполнен и дом. Молча они поднялись по ступенькам, только под Лесей скрипнули доски пола. В этом же торжественном, мрачном молчании они и вошли в комнату.

Свет лился из окна, набирал силу. Пустующий без Демьяна стол, лавка, укрытая стеганкой, полки, мерцающие скляночками со снадобьями Аксиньи. И двое, скорчившиеся на полу. Олег беззвучно раскачивался — то склонялся над мертвой сестрой, то откидывался назад, страшно изгибая спину.

Что Стешка мертва, Леся поняла сразу. Еще до того, как разглядела темную лужу крови, растекшуюся кругом. Просто родник силы — молодой, робкой, женской, — перестал наполнять этот дом чуть слышным перезвоном. Теперь в нем осталось лишь рычание зверя, шелест рассохшихся старушечьих душ да плач Лежки, чуть различимый в тишине горя.

Первой опомнилась Аксинья. Она кинулась вперед, обошла кровавую лужу и след, что тянулся от нее к стене и обратно, принялась шарить на полках. Ее неуместная суета оживила Демьяна. Он было шагнул к брату, но дотронуться не решился, только присел на краешек скамьи, погладил рукой стеганку, задумчиво рассматривая ее, будто вспоминал, где видел раньше. Но если и мог Дема в этот миг думать о чем-то, кроме мертвой сестры, распластанной на полу, то дикий, первобытный крик, вырвавшийся из груди Глаши, спугнул все его мысли.

Старуха упала на колени там же, где стояла, ударилась лбом о пол, завыла, застонала и поползла к детям, разевая рот, из которого вырывался один лишь протяжный вой. Мгновение, и Глаша добралась до края кровавой лужи, но даже не заметила того, и прижала к себе Лежку, прерывая его бесконечное движение от сестры к сестре.

Так и застыли они, окаменевшие от горя, пока Аксинья судорожно искала на полках то, чего там не было.

— Сядь! — прикрикнул на нее Демьян, отрывая взгляд от покрывала. — Не мельтеши!

— Серп! — через плечо зашипела на него Аксинья. — Где мой серп?

Дема еще раз погладил стеганую ткань, будто та была живой, и медленно распрямил плечи.

— Он в лесу, Матушка. Кто пойдет к жениху своему долгожданному без подарочка? Вот и Фекла не пошла…

Аксинья отшатнулась, взмахнула руками, словно отгоняя прочь правду, да только так ее не изменишь.

— Что говоришь такое, волк ты паршивый… — начала она, но захлебнулась страхом и яростью.

— Тот, кто спит на дне озера, примет невесту свою, и кровь ее рода примет, и серп себе заберет. — От безразличного голоса Глаши веяло могильной стужей.

Леся с трудом отвела взгляд от ее сгорбленной спины, тяжело сглотнула, развернулась на голых пятках и побежала по коридору прочь. Туда, где за последней скрипучей ступенькой начинался лес. Туда, где прозрачные лучи рассветного солнца не вязли в луже застывшей холодной крови.

Черная лебедица

Поляша.

Плач разносился по лесу, вторился эхом, множился им, обращался в пустое отражение самого себя, чтобы новая волна его родилась в глухой чаще в тот же миг, как утихла старая. Кто-то безутешно плакал, подвывал, хватал воздух, выдыхал его, не сдерживая отчаянных рыданий. С кем-то случилось горе, непреодолимое, страшное, темное. Кого-то оставили в беде, бросили обещавшие холить да лелеять. Кто-то остался один во тьме, и слезы его не могли утолить ни страха, ни боли, ни отчаяния.

Лес тревожно шумел, клонил тяжелые ветви, тянул их на зов плачущего, но как разобрать, где стенает тот, чьи стоны несутся сразу со всех сторон? Человек ли, звереныш, попавший в яму, да только плакал он будто из-под самой земли. Кому страдать в ней, влажной и холодной?

Лес не знал, да знала лебедица. Черной тенью скользила она над верхушками сосен, спеша к дому, который покинула мертвой.

— Не ходи, — уговаривали ее сестры. — Не ходи, неразумная.

А она лишь кусала губу, не чуя, как холодная кровь течет по подбородку.

— Куда ты, Полечка, пойдешь? — шептала ей Дарена. — Псы они злые, нелюди… Сыночка твоего у болота не отобрать. Сама сгинешь — будет кому прок?

Прижимала сестру к груди, гладила по волосам, а сама — холодная, как ключевая водица.

— Вот проснется нынче озеро, а тебя нет, что делать будем? — Белянка хмурила тонкие прозрачные брови, морщила лоб.

Как понять ей, не помнящей жизнь до смерти, чем терзается старшая сестра? Как объяснить несчастной девочке, которая и разум-то обрела, только отдав всю кровь свою молодую стоячей воде, что есть на свете и другие силы, кроме долга да служения?

— Если есть к кому лететь, милая, так лети. — Оленька опустила на руку сестры свою легонькую ладошку и прикрыла глаза — два озера, полных печали.

Молчала Сения, крупные слезы текли по ее щекам. Не замечая того, плакала маленькая Милка, очень уж не хотелось ей расставаться с любимой сестрой, а Поляша лежала на земле, там, где рухнула, как подкошенная, и не могла заставить себя подняться. Оглушительный плач разносился по лесу, плач сыночка ее, кровинушки. Сестры не слышали его, что им какой-то мальчишка? Он далеко, а озеро — вот оно, рядышком, спит, но в любой миг может пробудиться, и как берегиням без седьмой сестры его встречать прикажете?

Пятеро обнимали ее, пятеро уговаривали остаться, но лишь у одной сестры Поля могла спросить совета. Веста стояла поодаль, прислонившись спиной к березоньке, почти слившись с нею. Такая же, как она, тонкая, такая же бело-черная. Шесть белых берегинь призвал к себе спящей на дне, одну черную. И вышли у него одна черная, как смоль, лебедица и пять белоснежных. А шестая с изъяном — на белой грудке ее чернело иссиня-смоляное перо.

Случись что с Поляшей, Веста скинет белое одеяние и станет той, кем мечтается ей.

Холодный взгляд темных глаз пронзил Полину, по лицу сестры пробежала тень. Злость и ревность в ней боролись с долгом и честностью.

— Говори как думаешь… — попросила ее Поляша. — Мне нужно пойти. Если в доме хоть что-то еще хранит его тепло… Моего сыночка…. Я отыщу это, принесу сюда, вымолю его жизнь у болота. Я могу успеть! До полной луны седьмица… Успею!

— Успеешь, — кивнула Веста. Длинная коса, смоль с ледяными нитями седых волос, качнулась за ее спиной. — Если найдешь, если поспешишь… Но, ступив на землю рода, идти тебе обратно по лесу человечьими ножками по корягам да кочкам.

— Знаю.

— Лес тебя не примет, мертвая ты для него, он тебя проводил, он с тобой простился. Будет тебя и зверь хромоногий гнать, и осина столетняя упадет, чтобы путь твой преградить.

Поля тяжело сглотнула, пересохшее горло отдалось колючей болью. Под землей, в болотной топи надрывался ее сыночек.

— Знаю.

— Не обернуться тебе лебедушкой, пока не вернешься, пока ноженьки израненные в озеро не опустишь… А коль до седьмой ночи не возвратишься… Так лес тебе припомнит, что мертвая ты. Упадешь бездыханная да бескровная.

Оленька изо всех сил сжала ладонь сестры, зло обернулась на голос Весты.

— Что ж ты ее пугаешь? Не жаль совсем?

— Жаль мне тех, кто не выбирал свой путь. Кого силой привели, на колени поставили да горло вспороли. — Веста оставалась равнодушной, но березонька за ее спиной зашумела, закачалась без ветра. — Нас с тобой мне жалко. А сестрица сама в род пришла, душегубцу сына подарила. А теперь вот обратно просится. К живым.

— Прекрати… — Оленька поджала губы, отвернулась, прогоняя липкий след злых, правдивых слов. — Не надо так. Сестры мы.

— Сестры. — Веста глубоко вздохнула, усмиряя гнев, веточки березы в последний раз скрипнули и опали. — Потому и прошу сестру свою не творить беды. Оставайся, Поля. Время смутное, ты нам здесь нужна.

Но Поля ее не слушала. Всем телом, прижатым к земле, она чуяла, как волнует лес отчаянный плач покинутого ребенка. Ее ребенка. О чем говорить тут? Зачем спорить с безродными, бездетными да неживыми? Пусть и сестры они названные, но за лесом другая ее сестра отдала болотной твари рыжего мальчика. Не отменить этого, но, если поспешить, можно исправить.

— Простите, милые, — вздохнула Поляша, поднимаясь на ноги. — Нет у меня выбора. Я должна. — Задержала взгляд на Весте, замершей у березы. — А коли не вернусь к седьмой ночи, так тебе, сестра, наряжаться в смоль да темень.

Та глаз не отвела, только кивнула чуть заметно, мол, слова твои услышала и я, и сестры наши, и тот, что спит на самом дне озера жизни и не думает пробуждаться.

Поляша в последний раз обняла притихших берегинь, легонько поцеловала окаменевшую от горя Милку, сделала первый шаг в сторону, сделала другой… И вот уже взлетела над озерной поляной смоляная тень лебедицы, беззвучная в горе своем, сильная в праве решения.

Плач вел ее над лесом — все дальше от озера, все ближе к дому. Как отыскать в нем, враждебном и чужом, вещь, которая помнит тепло сыновьей ладошки, Поляша не знала, но продолжала лететь. Крылья становились все тяжелее, над глубоким оврагом Поля почти уже рухнула на землю не в силах совладать с недоброй волей этих мест, но дотянула до зарослей орешника. Когда ее ступни опустились на землю, боль пронзила Полю, будто тяжелая стрела, пущенная в упор.

Это лес отказывался принять ее, поминая, что мертвая она да оплаканная им.

— Ты уж потерпи, я ненадолго, — попросила его Поля и зашагала вперед — там лещина редела, уступая место родовой поляне.

Голые ступни полыхали холодным огнем, но что берегине боль? Что ей оковы старых законов? Почему мертвому не подойти к дому живых, если живые эти так легко отдают свою кровиночку мертвым? Поля шла вперед, властно расправив плечи, будто ей не страшно. Когда из-за колючих веток шиповника на нее зыркнули красные угольки глаз игошки, Полина скрипнула зубами, и тот скрылся, как не бывало.

— То-то же, — шикнула она, чувствуя, как маленькая победа над лесной нечистью возвращает ей толику сил. — Берегиня я, черная лебедица, кто мне здесь указ?

Лес ответил ей шумом листвы, ветер принес отголосок сыновьего плача. Поля стерпела удар и поспешила вперед. До поляны она добралась, почти ослепшая от боли. Земля резала босые ступни, впивалась в них сотней ежовых колючек. Как раненая волчица, Поляша ринулась к границе, очерченной стараниями Батюшки, но переступить ее не сумела. Забилась о невидимую стену, зашипела на нее, твердя проклятия, но лес остался лесом, а поляна — поляной. Даже дом, чернеющий впереди, не заметил изломанную горем фигуру той, с кем попрощался однажды.

— Болото вас сгнои! Нелюди, бесы коряжные! Ненавижу! — завыла Поляша и упала на колени.

Она могла рыдать, вторя плачу Степушки. Могла выть побитой лисой. Могла кричать, как сумасшедшие, что нет-нет, да приходили под сень леса, чтобы навеки остаться в нем, питая плотью своей корни вековых деревьев. Не могла лишь решиться и попросить помощи у того, кто ни в чем ей еще не отказывал.

Имя его горчило на пересохших губах. Зверенок ее, волчонок. Глупый мальчишка, недолюбленный, дикий, упоительно жадный до тепла. Демочка, Дема, волчонок ее, зверенок. Имя почти вырвалось из горла Поляши, когда от темноты дома отделился маленький комочек. Кто-то бежал, петляя, как заяц, от крыльца прямо к орешнику.

Поляша сглотнула слюну, в которую обратился непроизнесенный зов, вгляделась в рассветную мглу. Над вытоптанной травой стелился густой туман, влажно поблескивала роса. Бегущая — растрепанная и худая — смердела болотом, благоухала жизнью и неслась прочь от дома, то и дело поглядывая через плечо.

— Беги сюда, беги сюда, девочка… — беззвучно позвала ее Поля, и та, будто услышав, замедлила бег.

Ее грудь тяжело вздымалась, на бледных щеках горел румянец жара. Она уже не бежала — шла вперед, высоко подняв голову. Впереди высился рассветный хмурый лес. Ни тропы в нем, ни надежды.

Но надежда загорелась в Поляше.

— Стой! — крикнула она, поднимаясь с колен.

Тело скрутило огненной болью, но лицо осталось спокойным.

Девка застыла на половине шага, перевела взгляд от макушек вековых сосен вниз, встретилась глазами с Полиной, попятилась. Но куда отступать, если позади — утонувший в мертвой тишине дом, из которого так отчаянно бежала? Поля чувствовала, как разливается кругом страх. По нему девку было легко узнать — не по облепленным грязью коленям, не по волосам, превратившимся в спутанный колтун. По страху. Безумная, пришедшая в лес за погибелью своей. Еще одна жертва, ненужная спящему.

— Стой, неразумная, — проговорила Поля, делая осторожный шаг к девке. Та покачнулась, но не отпрянула. — Куда спешишь? Лес на рассвете голодный.

Девка повела плечами, будто не понимает речи, но страх исчез из ее глаз. Там вообще ничего не осталось — пустота, прозрачный свет, таким он бывает по весне, когда голые деревья напитаны соком, но еще не выпустили почки. Как и в них, что-то зрело в беглянке. Но что, Поля никак не могла разобрать.

— Не спеши в чащу, не спеши… — растерянно попросила она, зная, что слова ее должны дурманить, заговаривать, литься водой, лишать воли, полнить желанием.

Но как подступиться к той, в чьем взгляде весенний голый лес?

Поляша растянула губы в улыбке, заставляя себя видеть в девке лишь то, что в ней на самом деле было — худобу, болезненную бледность, безумие, страх. И никакого леса, откуда тому взяться?

— Тихо-тихо, слушай меня, просто слушай, — начала Поля, но беглянка шагнула вперед, удивленно подалась навстречу, покачала растрепанной головой.

— Ты же мертвая! — изумилась она.

Но не испугалась. Почему она не испугалась? Сама-то Поляша чуяла, как страх сжимает ее холодное сердце.

— Тише-тише! — жалобно повторила она. — Я не за тобою, не к тебе я! Не бойся, нечего живой меня бояться…

Девка смерила ее пустым прозрачным взглядом и, подумав, кивнула.

— Значит, ты за мертвой пришла? — И вдруг съежилась, теряя равнодушную свою лесную силу. — За ней, да?

— В доме покойник? — стараясь, чтобы голос не дрогнул, спросила Поля.

Девка кивнула, всхлипнула, переступила босыми ногами. Больше в ней не было ничего жуткого. Обычная девочка, такой же безнадежной дурой сама Поля и пришла в лес, чтобы сгинуть в чаще.

— Кто?

Смерть ведьмы Поляша бы почуяла, значит, старая Глаша. Теплые руки, доброе сердце, дух дома, впитавшийся в седые волосы… Тетку было жалко, да что там, до слез жалко, но мертвое сердце выдержит такую беду.

— Стешка. — В рассветной дымке ответ прозвучал коротко и безжалостно.

Поля вскинула глаза на девку — у той дрожали посиневшие от холода губы. Не врет. Вот оно как. Двух родовых детей потерял нынче лес.

— Мы пришли, а она… Мертвая. В крови вся…

Где-то далеко, на дне темного омута памяти, Поля хранила образ тихой девочки с тонкими волосами, собранными в тугую косу. Девочка и родилась-то хиленькой, молодость да сила Глаши давно канули в небытие, а та все пыталась родить наследника прожорливому лесу. Так и росла Стеша нежеланной, но любимой. В большом теткином сердце каждому нашлось место. А теперь безжизненное девичье тело осталось лежать в луже крови. Так поступает лес с теми, кто ему не нужен. Сбежать, сбежать бы прочь из него, оставить за спиной и орешник этот, и могучие сосны, и кочки, и низины, и нелюдь всю, прячущуюся в них. Да только сама Полина давно корнями проросла в чащу, а вот у девки был еще шанс спастись.

— Ты что ж, испугалась покойницу да сбежала? — спросила ее Поляша, добавляя в улыбку тепла.

Беглянка кивнула, утерла лицо, насупилась ребенком, ожидающим трепку.

— Глупо. — Поляша решила говорить с ней, как с неразумным дитем, а лес весенний во взгляде, так тот привиделся с горя, и все тут. — Глупо одной в лес, босиком, без дороги. Сгинешь.

— Не могу тут. — Девка потянула разодранную ткань рубахи к грязным коленкам, острым, как речные камешки. — Мне в город надо… Куда угодно, только б не здесь.

Она говорила тихо, но так отчаянно, что даже Поляшу, давно позабывшую людские тревоги, пробрало. Куда идти ей, испуганной и чужой, Поля знала. Мимо орешника, по краю оврага, там наискосок по березовой рощеньке да к сосновому бору, а дальше… Дальше будет дом. Серый, в шесть унылых этажей, с обсыпающейся штукатуркой и скрипучими лестницами. Острая сетка, отделяющая заросший двор, безликие лавки, вбитые в землю. И шатающиеся без цели и смысла фигуры в длинных халатах. Сумасшедшие на прогулке. Целый дом сумасшедших. Место, что кормило болото свежей кровью. Место, откуда Батюшка уводил несчастных, чтобы продлить свою жизнь, прерывая их жалкое существование.

Отвести туда девку — невеликий труд. Два, ну, три дня в дороге. Куда легче, чем стоять тут, чувствуя, как рвется из земли враждебная сила да кусает босые ступни. А от дома того до озера рукой подать. За седмицу успеется. И пойдет Поляша на поклон к спящему, чтобы вызволить сына.

— Я знаю дорогу, — сказала она, принимая решение.

Девка встрепенулась, улыбка было тронула ее губы, но тут же завяла.

— Ты мертвая. С чего мертвой мне помогать?

Поля с трудом сдержала разочарованный стон — может, стоящая перед ней была сумасшедшей, но точно не дурой.

— Потому что вначале ты поможешь мне, — ответила она и помолчала, подбирая осторожные слова. — Мальчик. В доме был мальчик. Этой ночь его отдали болоту.

— Степушка! — перебила ее девка, снова всхлипнула. — Рыжий такой, хороший очень… Добрый, милый… Он мне листочки показывал…

Ох, как хотелось Поляше вцепиться в беглянку, вытрясти из нее все до последней мелочи! Чтобы та рассказала ей, как смеялся мальчик, как дышал, как говорил, не успевая за резвыми своими мыслями, чем пахла его золотая макушка, какими мягкими были ладошки. Но Поля сдержалась. Потом, потом она все узнает сама.

— Да, он. — Повысила голос, чтобы девка перестала причитать. — Возвращайся в дом, найди вещичку какую-нибудь, чтобы помнила его, хранила еще тепло… Что-нибудь, что дорого ему было перед самой… — Сбилась, сглотнула слезы. — Перед самой гибелью. Найди это. И принеси мне.

Девица ничего не ответила, склонила голову, спрятала лицо за волосами — не разглядишь, не поймешь, о чем думает, что решает. В курятнике завозился петух, изготовился встретить новый день. Родовая земля терзала Поляшу, но та продолжала стоять в ожидании ответа.

— Значит, — медленно проговорила девка. — Я принесу тебе это… А ты выведешь меня из леса?

Ты ж моя умница. Ты ж моя хорошая, соглашайся, соглашайся, соглашайся скорее! Девочка моя, красавица, выведу, за ручку отведу, только принеси. Хочешь, на колени встану? Хочешь, сердце свое мертвое из груди вырву и тебе отдам? Все, что хочешь, все, что пожелаешь. За сыночка моего, за кровиночку!

— Да, — только и ответила Поля.

— Принесу и пойдем? — не унималась девка. — Прямо сразу пойдем?

Ах ты, тварь подколодная! Ах, куница гулящая! Ах ты, мерзкая сука! Да я тебя разорву, да я на кусочки разнесу по всему лесу, под каждым пнем тебя закопаю, не соберешься! Ишь чего удумала, цену себе набивает! Да я тебя под волка шелудивого положу! Да я космы твои паршивые по волосинке выдеру! Тварина подлая! Убью, как есть убью, не дрогну! Берегиня я, чего мне бояться!

— Да, — сорвалось с мертвых губ.

— Клянешься? — не унималась девка.

Ненавижу тебя, боюсь тебя, молиться тебе готова. Да я тебя в такую чащу заведу, что ты свет белый забудешь раньше, чем сгниешь в корнях!

— Клянусь.

— Чем клянешься? — И снова во взгляде беглянки засквозил пустой прозрачный свет, будто сам лес шумел где-то в его глубине.

— Озером клянусь, — послушно проговорила Поля. — Спящем на дне его клянусь. Крылом ночным, кровью родной, всем, что мое, клянусь.

Девка постояла еще немножко, прислушиваясь к себе. Поляше показалось, что она слышит, как шумят вековые сосны, которых рядом-то и не росло. Но думать о том было слишком страшно. Страшнее даже, чем стоять на этой земле, снедаемой ненавистью живого к мертвому.

— Хорошо, — кивнула наконец девка. — Жди. Я быстро.

Развернулась на голых пятках и зашагала к дому. Из курятника раздался первый пронзительный крик петуха.

Олеся.

Мертвую, что пряталась в орешнике, Леся почуяла на бегу. Она спешила прочь от дома, а в ушах звучал голос косматого зверя. Слова его были непонятны настолько же, насколько страшны. И холодное девичье тело в крови, и горе, скрутившее Глашу с Лежкой, и весь этот бесконечный ужас ночи навалились на Лесю, стреножили, сковали грудь.

Она могла рухнуть на пол, скуля, как побитый щенок, но вместо этого выскочила на холодный, прозрачный воздух и побежала. Лес раскинулся перед ней — высокий, непроходимый и, видимо, живой. Он равнодушно шумел, освещая верхушки в первых, еще холодных лучах рассвета. Те не грели, только очерчивали границы видимого, такие же бесстрастные к чужому горю, как и все вокруг.

— Ну помоги мне! — попросила Леся беззвучно и отчаянно. — Ну хоть кто-нибудь, помоги мне!

И тут же в нос ударил запах стоячей воды, камыша и мокрых тяжелых перьев. Кто-то прятался в лещине, кто-то неживой, посланный ей на помощь.

— Спасибо.

Леся не ведала, к кому обращается, но больше не сомневалась — ее слышат. Слышат, поддерживают за локоть, наполняют равнодушной, хрустальной пустотой, которая оказалась куда спасительнее любой смелости, любой решимости.

Черные глаза смотрели на Лесю из зарослей орешника. Бледная, даже на вид ледяная кожа обтягивала молодое, пугающей красоты лицо. В медных волосах запутались сухие ветки и черные перья. Та, что предлагала Лесе указать дорогу, не была ни молодой, ни зрелой. Застывшая во льду смерти прекрасная бабочка, над которой не властно время. Смерть до краев наполнила тонкое упругое тело, и теперь оно не могло страшиться или стенать.

Но мертвая страдала, горе ломало ее тонкие руки, судорогой сводило лицо. Сколько сил пришлось потратить ей, чтобы не броситься на Лесю, не заставить помогать себе болью и страхом! Все это Олеся чувствовала так же ясно, как если бы саму ее снедали сомнения мертвой. Откуда пришло к ней знание, почему на вкус оно было ароматной водой ручья, задумываться было некогда.

Путь из леса расстилался под ногами — всего-то забрать из дома ненужную деревяшку, чтобы начать его. Листочек, вырезанный детской рукой, хранил еще упорный труд Степушки. Зачем он мертвой красавице, Леся знать не желала. Прочь, прочь из леса, голодного на рассвете! Безжалостного в любой миг любого дня.

Ноги сами привели Олесю к крыльцу, первая ступенька предательски скрипнула, но дом остался равнодушным к беглянке. Никто не помешал ей проскользнуть в коридор, пройти мимо распахнутой двери, обитой мехом, мимо спальни, в которой Леся провела долгие дни дурманного сна, мимо темного угла, в котором кто-то подозрительно скрипел и охал, мимо-мимо, до самой общей комнаты. Олеся застыла на ее пороге, прячась в тени.

В комнате никого не было. Только темное пятно, смазанное, как большая чернильная клякса в тетради нерадивого школьника.

Такие нужно было накрывать промокашкой — мягоньким бежевым листиком, тонким настолько, что классная комната виднелась в нем на просвет. Кляксу промокашка не убирала, даже не впитывала ничего почти, но ощущение верности поступка грело. Леся часто гладила влажными от усердия пальцами мягкий листок — тот внушал ей уверенность, что любая беда исправима. Даже огромное чернильное пятно на белой глади прописи.

Память вновь вспыхнула в Олесе подобно яркой молнии, но тут же увязла в плотной жиже, съежилась и потухла. Но ощущение бархатной бумаги на подушечках пальцев осталось еще на одно короткое мгновение, которого хватило, чтобы согреть озябшие руки.

Жаль, что кровь, пролитую на деревянный пол, ничем не вывести, никак не забыть.

Силой заставляя себя отвести глаза от пятна, Олеся шагнула в комнату и, хватаясь рукой за стену, пошла к лавке. Под ней валялась забытая всеми деревяшка. Дня не прошло, как ее крутил в мягких ладошках солнечный мальчик, и вот теперь она лежит на полу, а солнце его успело зайти, утонуть в топком болоте.

Олеся скрипнула зубами, сдерживая слезы, наклонилась к лавке, заглянула под нее, нащупала в пыли деревянную пластинку и сжала в ладони. А когда поднялась, готовая выскочить вон, краем глаза заметила наконец, что у другой стены темнеет плечистая фигура. Зверь скрывался там, затаившийся, готовый к прыжку. Ни единого движения не выдавало его присутствия, только злые угольки глаз поблескивали во тьме, неотрывно следя за Лесей.

Демьян.

— Положи на место.

Демьян даже не постарался скрыть презрение, которое сочилось из него, чуть разбавляя толщу усталой воды. В нее обратилось все существо его, некогда звериное.

— Положи на место и уходи.

Сам он стоял у стены, прислонившись к теплому дереву спиной. Руки еще помнили мертвое тело сестры. Она потихоньку остывала — окостеневшая, неожиданно тяжелая. Оторвать ее от пола оказалось непросто, кровь пропитала и доски, и ткань платья. Дема потянул ее на себя, с трудом просунул ладони под спину. Олег сдавленно всхлипнул, Глаша осталась безмолвной, как сама смерть. Смерть вообще была повсюду. Ею пропах дом, глаза ее сверкали из каждого угла, шаг ее скрипел половицами. Демьян то и дело ловил волны темного одеяния самым краем глаза, вздрагивал, озирался и только потом понимал — то Матушка вышагивает от полки к полке, а полы ее вдовьего платья шуршат подобно осенней листве.

Аксинью старательно не замечали. Когда умирает родная кровь, нужно скорбеть. Нужно плакать и молчать. Стоять ошарашенным. Бояться вдохнуть, пошевелиться, даже подумать о чем-то ином, кроме горя. Это быстро проходит. Но миг наивысшей скорби должен быть прожит. Это уважение и память. Это долг. Аксинья отмахнулась от него, как от мухи в жаркий полдень. Еще одна строка в нескончаемом списке ее прегрешений.

«Сука», — привычно, даже лениво подумал Демьян, но тут же прогнал эту мысль.

После. После он расплатится с матерью за все. А пока…

Холодеющее тело Стешки легло ему на руки, оторвалось от пола. Демьян понес ее через общую комнату по коридору в пустую девичью спальню. Отсутствие второй сестры ударило по нему даже сильнее смерти первой. Фекла всегда была здесь. Стояла у окна, бездумно всматривалась в пустоту. Раскачивалась, сидя на кровати. Грызла мизинец, пускала ниточку слюны, морщила прекрасное, наливное, как яблочко, лицо. Путала волосы, рвала на себе рубашку, кричала, пела, часами тянула одну и ту же мычащую ноту, будто и не дыша.

А теперь ее не было. Только запах остался — кисловатый пот да теплые сухие травы, которыми Стешка обмывала нежное свое тело. Теперь сделать это предстояло Глаше.

Демьян положил сестру на кровать, скользнул взглядом по ее спокойному, отчаянно мертвому лицу. Коротко кивнул тетке, что скорбной тенью шла за ним по пятам. В дверях он столкнулся с Лежкой, взглядом приказал не входить, тот вздрогнул, застыл, но остановился.

— Воды принеси, оставь тут. Глаша справится. — Голос стал колючим, Демьян сам его испугался.

Олег вздрогнул еще раз и заспешил прочь из проклятого дома, Дема даже позавидовал брату. Снаружи занимался новый день — холодный, росистый. Выбежать бы туда, разуться, пойти по траве все дальше и дальше в лес, чтобы самому не заметить, как раствориться в его власти. Стать им.

Но как убежать, если цепь, которой все они прикованы друг к другу, даже смертью не разрывается?

Пол мягко пружинил под звериной поступью. Дема ожидал увидеть в комнате мать, которая мечется между полками, ищет то, чего здесь нет. От мысли, что сестра его любимая сейчас бежит по лесу, сжимая в холодной руке старый серп, бежит, как сам он пожелал только что, растворяясь в чужой власти, вновь кольнула Демьяна то ли завистью, то ли ужасом. Он и не понял толком, что почувствовал, потому что в комнате матери не было.

Она исчезла. Без следа и весточки. Как всегда исчезали они, лесовые люди, не думая о тех, кто остался. Не было и девки, про которую Дема давно уже забыл. Но пес бы с ней, уговор она выполнила, назвала старую ведьму виновной, так пусть идет. Вдруг лес сжалится да подарит ей легкую смерть? Но не успел Демьян принюхаться к углам, чтобы вызнать, куда ушла дорогая Матушка, как заскрипело крыльцо и в комнату ввалилась пришлая девка.

Всклокоченная, бледнющая, воняет болотом, хотя и не бывала там, ногу за собой подтягивает, как подстреленный заяц. Тьфу.

Дема оперся на стену, не прячась особенно, просто застыл в тени, наблюдая, как рыщет беглянка по полу, как забирается под лавку и достает оттуда что-то маленькое — осторожно, будто великое сокровище.

— Положи на место.

Девка вздрогнула, медленно распрямилась, подняла на него глаза. Дема ожидал увидеть в них ужас загнанной мыши, но не увидел. Там вообще ничего не было. Прозрачная пустота. Странная, пугающая, никакая. Весенний лес, да и только.

— Положи на место и уходи. — Губы сами за него говорили.

Девка не шелохнулась, так и осталась стоять на полусогнутых дрожащих ногах.

— Можно я возьму? — прошелестел ее голос. — Мне очень нужно. Пожалуйста.

Как легко просить, когда ты слаб и ничтожен. Демьян и не помнил, когда последний раз это слово — тягучее, унизительно теплое, — вырывалось у него. Может, только ночами беззвучно кричалось в Демьяне: «Отпусти меня, ну пожалуйста, отпусти! Я не знаю, кто я, где я, кем быть мне, чем стать. Я пустой и гулкий, я ничтожный. Отпусти меня! Дай уйти в никуда, в пустоту, в прозрачный весенний лес».

Только некого было просить, некому кричать. Ничто не держало его, никому он не был нужен. Потому Демьян молчал, изводя себя немой мольбой. Хоть сам себе в том никогда бы не признался.

А девка просила. Оперлась на лавку свободной рукой, ту, в которой зажала найденное, спрятала за спину. Будто так Демьян не отберет, что ему нужно.

— Это просто деревяшка, можно я заберу? Тебе она зачем? А мне нужно…

— Покажи.

Нужно было бежать за матерью, искать ее, тащить обратно, но Дема продолжал стоять, прислонившись к стене. Он слишком устал, чтобы делать что-то еще, кроме как быть тут, кидать короткие фразы и наблюдать за трясущимся тельцем ничтожной девки.

Она вытянула руку и показала ему ладонь — тонкую, почти прозрачную, а на ней — круглая деревяшка, обработанная зубилом. То ли гребешки узора, то ли листик. Бросовая вещица, ерунда.

— Вот, — чуть слышно проговорила девка. — Можно возьму?

— Да бери. — Дема дернул плечом. — Некогда с тобой возиться. Можешь прямо сейчас идти, никого за тобой не пущу.

Девка шмыгнула носом, потупила взгляд и попятилась к двери. Человек в Демьяне недовольно завозился — он-то понимал, что дарует беглянке не свободу, а смерть в дремучем лесу. Но зверя было больше, и зверю было все равно.

Уже у двери девка замерла, бросила на Дему короткий взгляд.

— А где?.. — Она сбилась и кивнула на темное пятно крови.

— Унесли. Лесу ее отдадим, пусть покоится, — сам не зная почему, но ответил Демьян, хоть стоило только рыкнуть, чтобы ее и след простыл.

— Так она?.. — И снова проглотила конец фразы.

— Мертва. — Скривил губы. — Тебе-то что? Беги себе.

Снова вскинула взгляд прозрачный свой, хрустальный, сделала шажок и не повернулась спиной к зверю, будто знала, что так безопаснее.

— Иди, говорю! — Внутри разгоралось недовольство. — Пока отпускаю…

Было достаточно сделать шаг, выйти из тени, как девка вскрикнула и зайцем шмыгнула в коридор.

Так-то.

Демьян опустился на скамью. Втянул носом запах смерти, пропитавший комнату. Но теперь в нем было что-то еще. Тонкая, свежая нить. Так пахнет мартовский лес — мокрым снегом и новой жизнью. Дом давно уже не пах ею. И привидется же во тьме! Дема помотал головой, мельком отметил, что волосы отросли до плеч, а борода расползлась по щекам и подбородку — жесткая, темная, царапает ладонь.

Озверел совсем, олесовел.

Сидит в мертвом доме на старой лавке. Отпустил на смерть сумасшедшую девку, да что там, девочку еще совсем. За стеной тетка обмывает холодное тело сестры, убитой другой сестрой. А младший брат застыл в дверях, окоченевший от горя. Отца нет, мать бежит по лесу за родовым серпом, чтобы последние законы лесного края не рухнули, утаскивая всех за собой в топь смердящего болота. А нынче они утопили в трясине мальчика, хорошего, доброго мальчика. Дема и не знал о нем ничего толком. Кажется, тот любил вырезать из дерева поделки всякие. Рукастый был. И нет его больше, никого нет, все пошло прахом.

Дема почувствовал, как свербят в горле слезы, запрокинул голову и захохотал. Нелепо, вымученно, лишь бы не зарыдать. Смех его отразился от стен, проникая за них, туда, где лежала покойница. Но Дема и не думал останавливаться. Он смеялся, оплакивая сестер, братьев и себя. Детей, которых заставили жить по лесным законам сумасшедшие тетки и убийца-отец.

Он смеялся, пока не вспомнил вдруг, что лежащее на ладони пришлой девки было деревянной пластинкой с вырезанным на ней листиком. Красивая, тонкая работа, странно даже, что сделали ее детские ручки.

«Мне нужно», — умоляюще просила беглянка.

Мелочь на память? Сувенир, который она принесет в палату и покажет подругам, таким же отчаянно сумасшедшим, как она сама? А может, вещь, хранящая тепло ушедшего в болото ребенка?

Дема вскочил, чуть было не рухнул, запутавшись в ногах, и бросился вслед за той, что отпустил на смерть.

Поляша.

Петух успел трижды разнести песнь по округе. Когда стихла первая, девка скрылась в тени дома. Когда вторая — солнце полилось на траву широким потоком, стирая росу с нее, как слезы с девичьей щеки. На третий пронзительный крик Поляша была готова задушить проклятого петуха. Но земля жгла ее ступни, а невидимая граница родовой поляны продолжала делить лес и дом, смерть и жизнь. Полина застряла между, изнывая от тянущей боли и тревожной уверенности — все снова пошло не так.

Девка не возвращалась. Испугалась ли, осталась в доме, удерживаемая чужой волей? Или просто не сумела отыскать нужное им тепло маленькой ладошки?

— Иди, иди же, иди! Возвращайся скорее! Ты обещала! Ну, скорее! — шептала и шептала Поляша, стискивая холодные кулаки.

Петух отгорланил, закудахтали в ответ восхищенные куры. Их пора было выпускать на волю, чтобы нащипались травы, наклевались зерна. Но дом тонул в тишине и безмолвии. Только в хлеву начинала взволнованно мычать недоенная корова. Некому было ее облегчить, некому было выйти во двор.

Сколько раз Поляша первой выскальзывала из сонных комнат, чтобы начать день у теплого коровьего бока? Сколько плошек зерна склевали куры с ее ладоней? Но все это кануло в кровавое небытие. На смену пришло лебединое тело да холодные объятия озерных сестер.

Она не тосковала. Нельзя жалеть ушедшее безвозвратно. Но в миг, когда дом осветило утреннее солнце, Поляша вдруг поняла, что человеческое в ней до сих пор отчаянно противится лебединому. Она бы заплакала, по-бабьи жалея себя, но по ступеням крутой лестницы скользнула знакомая тень.

Девка шагала от дома, прижимая левую руку к груди, а правой размахивая, словно пыталась взлететь, но была подбита на одно крыло.

— Давай-давай, милая! — взмолилась Поляша. — Ну, чуток еще!

Дом молчал, солнце светило, со стороны леса доносился тихий шепот листвы. Слишком спокойно для утра после кровавой ночи. По рукам Полины пробежали мурашки, встали дыбом тонкие волоски.

— Ну же! — крикнула она. — Беги!

Девка услышала ее, сбилась с быстрого шага, перешла на бег, то вырываясь вперед, то путаясь ногами в траве.

— Беги! — Поля ударилась о прозрачную стену, но не почувствовала боли. — Беги же! — Голос ее сорвался. — Беги… — Это она уже прохрипела, обреченно сползая вниз.

На крыльце мелькнула еще одна тень. Плечистая, рослая, большая. За мгновение преследователь догнал девку, схватил ее за руку и рванул на себя. Та слабо затрепыхалась, но куда было ей справиться со зверем? Зверенком, волчонком. Хозяином.

— Беги же, глупая… — выдохнула Поля, пряча лицо в ладонях.

Она слышала звуки борьбы: как рычит тот, кто сильнее, как жалобно вскрикивает та, что беспомощней.

— Отдай, отдай, пожалуйста! — канючила она.

— Зачем оно тебе? Говори!

Голос, глухой и опасный, совсем чужой — так и не поймешь, что принадлежит он мальчику, который умел заливаться пылающим жаром, если знать, как прикасаться к нему, знать, где.

— Мне нужно! Ну, мелочь же? Отдай! — Девка не сдавалась, все боролась, шипя от боли в руках, которые так безжалостно выкручивал Дема.

Поляша видела это через сцепленные пальцы, словно сквозь решетку клетки. Девка раскраснелась, Демьян оставался спокойным, только сводил густые брови да крепче сжимал пальцы на тонких запястьях беглянки.

— Откуда знаешь ворожбу эту? Говори!

Откуда сам он ведал о тайном обряде возвращения отданного, если знание это было даровано Полине в миг, когда она обернулась берегиней? Уж не Хозяин ли просыпался в нем, делясь мудростью векового леса? Поляша бросила на Демьяна быстрый взгляд и тут же отвела глаза в страхе, что тот почует. Но зверь был слишком занят добычей.

— Ничего я не знаю! Отпусти! Больно же! — Девка дернулась изо всех сил, Демьян рванул ее к себе, выворачивая руку под страшным углом.

Крик разнесся над поляной.

— Говори!

Дема склонил девку к земле, навис над ней, оскалился.

— Говори!

Послышался хруст, девка уже плакала, по ее бледному лицу текли крупные слезы, но глаза смотрели на мучителя с холодной ненавистью.

— В трясину иди, пес шелудивый! — процедила она и плюнула ему в лицо. — Мое это. Мое.

От удивления Дема ослабил хватку. Девка дернулась, но вырваться не сумела, только растянулась на траве.

— Уже и ругаешься как здешняя? Только из дурки сбежала, а гляди-ка, корнями проросла. — Он схватил тонкий подбородок, заставляя ее смотреть ему в глаза. — Говори, откуда ты и кто.

— Я не знаю. — Ответ вышел сиплым. — Отпусти…

— Не верю. — Дема покачал головой, Поляша успела разглядеть, как потемнело от гнева его лицо. — Ничему не верю. Говори.

— Я правда не знаю. Ничего не помню. — Девка попыталась отстраниться, но грубые пальцы сжимали все сильнее. — Очнулась в лесу, потом опять провал, потом очнулась в доме. И все понеслось. — Слезы потекли ручьем. — Знала бы — рассказала. Отпусти меня, пожалуйста, я уйти хочу. Обещал же!

— И куда ты так рвешься? В лес? В самую чащу без дороги? Голая и босиком?

Девка тяжело сглотнула, будто только сейчас поняла, что и правда лежит перед ним, пряча тело в разодранную рубаху. Поляша видела, как нежно белеют в траве ее бедра, как левая грудь выглядывает из порванного ворота. И глубокую рану — воспаленную, грязную — она тоже видела. Девка ни за что бы не смогла осилить путь до дома. Ни одна, ни с лебединой помощью.

— Отпусти… — всхлипнула она. — Ничего не помню… Лучше там сдохнуть, чем в киселе этом… Отпусти…

Лицо ее некрасиво сморщилось, она обхватила ладонями руку Демьяна и попыталась оторвать ее от своего лица. Зверь смотрел на нее с брезгливостью. Еще немного — и раздавит, как жучка.

— А деревяшка тебе на что, бедная ты, несчастная? — прорычал он, стискивая пальцы, под которыми уже разливалась краснота — предвестница синевы.

Поляша сжалась, ожидая, что правда сейчас выйдет наружу. И тогда Хозяин бросит одну добычу, чтобы ринуться к другой. Что еще оставалось девке? Вот сейчас она расскажет про их уговор. Вот сейчас…

— Нужна… — прохрипела несчастная и закрыла глаза.

Демьян зарычал, потянул девку вверх, та слабо дернулась, но подняться не сумела, лишь вытянула шею и запрокинула голову. Еще немного — и натянутые позвонки бы не выдержали. Поляша представила, как забьется в последних судорогах несчастная беглянка, как наполнится рот ее пеной, как она обмякнет и замрет.

— Кто сказал тебе о ворожбе? Кто? — в последний раз спросил Демьян. Рык его перестал походить на голос.

В ответ девка распахнула глаза. Воздух стал прозрачным, его наполнил звон ранней капели. Запахло промерзшей оживающей корой. Где-то далеко затянула первую песню свиристель. Хрустальный свет, льющийся между голыми ветками, потоком хлынул из глаз пришлой девки, сумасшедшей беглянки без памяти и рода.

Но Демьян продолжал скалиться, не видя ничего дальше своего волчьего носа. Полина поднялась с земли. Мертвое тело била дрожь.

— Это я. Я рассказала ей. Отпусти, зверенок. Я это.

Демьян тут же разжал пальцы. Девка упала на землю с глухим стуком и больше не шевелилась. Застыли и они — берегиня да лесовой.

— Мне он нужен, листочек этот, отдай… — попросила Поляша.

— Пришла, значит, — не слушая ее, прохрипел Демьян. — Пришла…

Он по-волчьи резко встряхнулся и двинулся на нее, в глазах полыхал черный огонь ярости.

— Как я тебя звал, так ты и не думала… А как понадобилось что, сразу и пришла!

Поляша попятилась. Ярость Демы, зверенка ее, волчонка, душно разливалась вокруг. Он подходил все ближе, еще шаг — и упрется в невидимую стену.

— Просто отдай мне… Глупость же… Мелочь. А мне о сыночке в память будет, — зачастила она, не слыша себя, не видя ничего, кроме злых этих, звериных глаз.

— И про Степана знаешь уже, быстро же в лесу разносится… — Остановился, бросил на нее быстрый взгляд. — Мне жаль, что так вышло. Я сам ее накажу…

Поляша и думать забыла о ненависти. О дуре этой старой, что с болотом связалась. Тот, кто решил перехитрить смерть родной кровью, недолго будет ходить по лесу да смотреть на небо. Сама себе яму выкопала, ведьма старая, пусть сама в нее и ложится.

— Накажешь, Демочка, накажешь… Ты сильный, ты вон какой вырос. — Поляша заставила свой голос потеплеть. — Отдай мне деревяшку, и я пойду.

Она вытянула руку, пальцы уперлись в невидимую, неприступную стену. Демьян помедлил. В его ладони пряталась тонкая пластинка. Ждать решения было нестерпимо, боль полыхала, ломала косточки, скручивала нутро. Поляша приготовилась виться ужом, лишь бы вымолить резной листик. Но делать этого не пришлось. Демьян легко перешагнул незримую черту родовой поляны и опустил свою ладонь на Поляшину.

Тепло — живое, пульсирующее в такт звериному сердцу, — охватило Поляшу от самой макушки до истерзанных ступней. Пальцы Демьяна были грубыми, шершавыми, с коротко остриженными ногтями, а ладонь — напротив, мягкая, еще хранящая далекий отголосок детскости. Поля обхватила его запястье, сжала, позволила себе на мгновение забыть, что стоят они сейчас в дремучем лесу, одинокие и несчастные, слабые и раздавленные, по разные стороны непроходимой чащи.

— Отдай мне листочек, — чуть слышно попросила она.

По лицу Демьяна пробежала тень. Четкие линии скул, крупный нос, злые глаза. Не таким он был, прощаясь с ней. Но теперь в нем остро чувствовалась сила, и ей сложно было противиться.

— Ну, пожалуйста…

— Ты хочешь… — Дема сбился, тяжело сглотнул. — Хочешь его вернуть?

Поляша кивнула. Под ее пальцами билась жилка звериного пульса, все чаще и чаще.

— А так можно?

Его взгляд никак не мог на ней остановиться, прятался за отросшими лохмами, скользил по траве, по кустам лощины, по гладким стволам осинок, только бы не встречаться с мертвыми глазами Полины. И его сложно было в том винить.

— Можно, Демочка, все. Главное, чтобы сил хватило. Моих, может, и хватит…

— Почему же тогда он тебя не вернул?

Хриплый вопрос этот прозвучал так больно, так честно. Поля захлебнулась нежностью к любимому своему мальчику, который вырос в незнакомого ей, опасного зверя.

— Не было в Батюшке твоем ни силы, ни мудрости… Сам не мог, помощи не просил… — Губы стянуло печальной улыбкой. — Не будем о том, хороший мой, отдай листочек и отпусти меня… Я пойду, нельзя мне тут…

Она сжала его запястье еще сильнее. Демьян ухмыльнулся, покачал головой.

— Вот значит, как… Возьмешь, что нужно тебе — и снова в лес? Медом вам там, что ли, намазано?

— А куда мне идти? Я лесная, я здешняя…

Время тянулось, ноги пылали, чужое тепло будило в Поляше дурные, лишние мысли. Холодные воды озера легко забирали себе все сожаления и печали. Но стоять так близко от горячего и живого, от того, кто чувствовал, злился и страдал, было опасно.

— А я чужой, да? — Дема наконец поднял глаза. — Да, плевать. Всем нам отсюда ноги уносить придется. Идет болото, хозяин твой спит, не станет леса, никого не станет…

«Глупый ты, глупый…» — хотела ответить ему Поля, но сдержалась.

— Так отдай, что тебе теперь? Если уходить собираешься. Отдай да беги. Лес держать не станет. Сам говоришь, чужой ты здесь. Уходи.

Она бросала несправедливые слова, мучаясь от жалости. Знала, что врет. Знала, что нигде зверенку ее, волчонку, не найти покоя, если здесь, на родной земле он его не обретет. Это потом уже беги куда глаза глядят. Если лес отпустит, если сам захочешь. Нельзя ступить на тропу, а после сойти с нее, убоявшись. Начатый путь следует закончить. Иначе навеки застрянешь в своей никчемности, всюду чужой, всюду чужак.

Как много она могла бы объяснить ему, этому вклокоченному злому зверю, о человеческой его душе. Но ступни жгла земля, время истекало, мужское тепло будило пустые желания, а деревянная пластинка пьянила близостью. Потому Поляша повторила еще раз:

— Отдавай мне деревяшку и уходи. Я сама тебя выведу близкой тропкой. Хочешь?

Дема молчал, зло скалился в пустоту проснувшегося леса, но рука его уже обмякла, пластинка сама соскользнула с нее прямо в ладонь Поляши. Можно было бежать прямо сейчас, пока проклятый волк не связал ее обещанием, но Полина осталась на месте. Пальцы дрогнули, ослабили цепкую хватку и осторожно, со всей нежностью, что копилась в мертвом сердце, погладили широкое запястье.

«Волчонок мой, зверенок, бедный мой, покинутый, что за жизнь у нас окаянная вышла, что за холодная…» — почти сорвалось с Полиных губ, но она промолчала.

Черные овраги звериных глаз смотрели на нее, только прочесть в них ничего не получалось. Дема тяжело дышал, острый клык виднелся над закушенной губой. Когда-то Полина целовала эти губы — жарко, горячо, изнывая от невыносимого желания раствориться в каждом мгновении, проведенном вместе, в каждом миге, что крали они у привычного склада жизни.

«Волчонок мой, зверенок…» — почти шепнула она, но Дема ее опередил.

— Я не верю ни единому слову твоему. Ни единому, слышишь? Ты не Поля, ты — мертвая болотная тварь. — Он прищурил звериный глаз. — Не пытайся меня обмануть. Не будет от меня подарков… А увижу тебя еще раз у нашего дома… Разорву.

Быстрые, сильные пальцы подхватили с ее ладони деревянную пластинку, шершавую от резьбы. Поля и пискнуть не успела, как Демьян уже развернулся и шагнул за черту.

— Дема! Демочка! — крикнула она.

— Вон пошла. — Он даже не обернулся. Обогнул лежащую на земле девку и направился к дому.

— Стой! Я знаю, как сделать тебя Хозяином! Чтобы лес тебя принял, а ты — его. Я знаю, как! Я знаю, где! — Поля ударилась грудью о стену, распласталась на ней. — Вернись! Ты без меня не справишься! Вернись!

А далеко-далеко, за сосновым бором, густым и шумливым, за нежной березовой рощенькой, за глубоким оврагом, за орешником и бузиной, за седьмицей пути по дремучей чаще темные воды озера пошли тревожной рябью. Спящий завозился на дне, недовольный черной своей невестой.

Сын, да не тот

Олег.

Ведро, до самых краев наполненное водой, оттягивало руку. Олег топтался на пороге, но ступить туда, в полутьму комнаты, не решался. Глаша стояла к нему спиной. Сгорбленная, костлявая, она развела перед собой руки — в каждой по тлеющей связке сухой травы — и шептала что-то, но что — не разобрать. Лежка и не пытался, без того знал — тонкими языками дыма тетка указывает мертвой дочери своей путь наверх. Ведро звякнуло. Глаша медленно опустила руки, подула на траву, сгоняя тлеющие искры, и обернулась. Ее пустые, ввалившиеся глаза совсем потухли, она сама теперь больше походила на мертвую, чем та, над которой вершилась последняя ворожба.

— Уходи, — проскрипела Глаша.

Олег дернулся, но остался на пороге. Он задеревенел. Страх перед темнотой комнаты и тьмой, что сгорбила, высушила Глашу, не давал пошевелиться.

— Уходи, сыночек… Нечего глядеть. — Старуха с трудом сделала к нему шаг, еще один, лицо ее стало бескровным.

Теперь скрюченная временем и горем спина не скрывала девичьей кровати, а на ней лежала Стешка. То, что осталось от сестры, оказалось пустым, холодным, покинутым телом. Куда делась кроткая решительность, мягкая улыбка, глубокий взгляд озерных ее, оленячьих глаз? Почему на смену им пришли холод и тлен? Олег не знал ответов, а застывший разум даже не пытался их найти.

— Уходи. — Глаша подошла совсем близко, она шептала, но звук ее голоса оглушительно бил по ушам. — Сама я… Сама.

Ноги онемели, иначе Лежка давно бы уже сбежал отсюда, но сил хватило лишь на покорный кивок. Тетка ждала, пока он развернется и побредет по коридору, с тяжелым взглядом, — Олег чувствовал лопатками — а потом вернулась в комнату и плотно прикрыла за собой дверь. Дом тонул в гнетущей, страшной тишине, только пол скрипел под ногами… Озноб пробежал по спине Лежки, разлился холодным потом. Дом всегда был для него убежищем. Большим и теплым, родным и понятным. Он даже пах по-особенному — домом.

Но теперь аромат сухих трав и теплого хлеба сменился тяжелым духом застывшей крови и смертью — холодной, безразличной, конечной. Лежка судорожно сглотнул и бросился к крыльцу.

В курятнике недовольно квохтали птицы, из хлева призывно мычала корова. Здесь жизнь продолжалась. Олег прошелся по притоптанной пыли — вот тут буквально вчера еще стояли они в кругу, отгоняя от Хозяина своего непогоду. Лесной род творил ворожбу, и та была ему посильной. А что теперь?

Лежке было невыносимо об этом думать. Но гнать дурные мысли он умел. Нужно занять руки работой, и голова тут же перестанет пухнуть от тревог и тяжелых дум. Привычные движения были легки. Ковшиком зачерпнуть зерно из мешка в углу, пройтись по курятнику, пересчитать кудахтающие тушки, кивнуть петуху, поглядеть, как тот переминается на высоких лапах.

Зернышки весело посыпались на пол. Куры ринулись под ноги, Лежка постоял немного, наблюдая, как исчезает корм, как успокаиваются сытые птицы, и вышел. Выпускать их на улицу он не решился. Привычный вид бродящих куриц не вязался с непоправимостью этого утра. Но корову стоило подоить. Никакое человеческое горе не должно обрекать животинку на страдания.

Олег потянул на себя скрипучую дверь хлева, но остановился. Что идти туда с пустыми руками? Да только ведро он оставил в комнате. Тетка Глаша теперь черпала из него воду да обмывала холодное тело Стеши, настолько же обнаженное, насколько мертвое.

Голову повело, руки задрожали, пальцы свело судорогой. Невыносимо, как от высокого жара, заломило в висках. Нужно было спешить или лечь прямо тут, на земле у хлева, и зарыдать, забиться, издохнуть от ужаса. Олег сжал зубы, облокотился рукой на стену, оперся на нее и пошел. Можно не думать, а просто идти ведомым родной стеной. Лежка завернул за угол, прошел еще немного, обогнул дом и вышел к крыльцу с другой стороны.

Свежий ветер ударил в лицо. Он успел разогнать туман, что на рассвете клубился над родовой поляной. И теперь дорожка от дома ужом вилась к лесу. Лежка остановился, вдохнул поглубже этот воздух — пьянящий, бузинный, прелый. Глаза наполнились слезами, но сейчас они не были стыдными, просто ветер полнился лесной горечью.

Если бы Лежка не держался за дом, то упал бы — так дрожали ноги. Но и это было правильно. Горе нужно прожить. Наполниться им, как стылой водой, дать застыть первым льдом. А после разбиться, разнести его в себе на осколки да ссыпать на пол. И если сделать это вышло за одну ночь, значит, так тому и быть. А если за один век, так и это верно. Просто одна ночь может тянуться целым веком. А век — пролететь одной бессонной, дурманной ночью.

Лежка всхлипнул, вытер глаза рукавом, сморгнул слезы. Лес шумел ему одобрительно, любовно, как друг, как брат, как отец.

— Здравствуй, великий, — шепнул ему в ответ Лежка. — Славься и будь вечным.

На душе стало пронзительно легко. Так легко, что хоть бери и взлетай над кронами. Но вместо этого Олег огляделся в поисках ведра. В хлеву его ждала недоенная корова. Когда в траве Лежка разглядел пятно, он еще помнил о несчастной животине. Подумаешь, пятно. Обман воспаленных глаз. Но стоило обогнуть колодец, как обманом обернулось все остальное. Утро возле леса он встречал не один.

На самой границе застыл брат. Чуть в стороне от него бездыханной валялась полуголая пришлая девка. Ярость запылала на щеках Лежки. Так вот чему научился Демьян в городе! Так вот как он утоляет тоску и страх прошедшей ночи! Насильничает над слабым. Берет женское правом сильного!

Лежка ринулся вперед, не помня себя от злости. Но стоило выбежать из-за колодца, как гнев его обернулся пустой детской шалостью. Брат даже не глядел на голое девичье тело. Он тянулся к чему-то, сокрытому в чаще. К чему-то, что пахло тленом и смертью. Сыростью и болотом. Брат тянулся к чему-то мертвому, говорил с ним, а оно ему отвечало голосом их тетки, умершей так давно, что Лежка и помнить ее не мог, да только все он помнил. Все. И Поляшу тоже.

— Я не верю ни единому слову твоему. Ни единому, слышишь? Ты не Поля, ты — мертвая болотная тварь, — утробно прорычал Демьян, а Лежка сжался от страха, будто слова эти предназначались ему. — Не пытайся меня обмануть. Не будет от меня подарков… А увижу тебя еще раз у нашего дома… Разорву.

Олег попятился, присел за колодцем, опустил руки к прохладной еще земле. Он слышал, как бьется в груди сердце, и звук этот, казалось, разносился по округе набатом. Еще чуть, и Дема, нет, озверевший от ярости волк, поймет, что был подслушан, и ринется прямо сюда, чтобы за шкирку выволочь брата, растерзать его, растащить на кровавые лоскуты.

— Стой! — раздался истошный женский крик. — Я знаю, как сделать тебя Хозяином! Чтобы лес тебя принял, а ты — его. Я знаю, как! Я знаю, где! Вернись! Ты без меня не справишься! Вернись!

Секунды тянулись, Лежка чувствовал их всем телом, а потом послышались шаги. Тяжелые, быстрые. Поступью зверя брат шел прямо к колодцу. Олег зажмурился, уткнулся лбом в колени.

«Лес, великий, защити меня… От зверя яростного, от беды гнетущей…» — беззвучно шептал он, а Демьян подходил все ближе.

Ближе, ближе, и наконец поравнялся с колодцем. Теперь сердце билось во всем Лежкином теле. Оно дрожало на кончиках пальцев, багровело пятнами на лице, стучало в зажмуренных глазах, содрогало скрюченное тело. Еще мгновение, и сильная рука вцепится в ворот, вытаскивая из спасительного укрытия онемевшее от страха наполнение рубахи. Если бы горло не перехватило, Лежка бы закричал, но звуков не было. Было лишь бешено скачущее сердце и скрип травы под ногами брата.

Скрип все раздавался, уже совсем близко, а потом дальше, дальше, пока не сменился совершенно другим — деревянным, лестничным. Это Дема легко взбежал по ступеням и скрылся в доме. Хлопнула дверь. И на поляну опустилась тишина.

Сердце первым сбавило ритм. Язык больше не заполнял распухший от ужаса рот. Ноги не дрожали, в них только покалывало от напряжения. Багрянец страха сменился жаром стыда. Сидеть, как загнанный зверек, полевая мышь или белка, ждать, пока брат отыщет да растерзает, было унизительно. Хуже, что большего от Лежки никто и не ждал. Даже он сам.

Олег вытянул ноги, отдернул задравшуюся рубаху, мельком порадовался, что штаны остались сухими, и от этого ему стало еще гаже. Ладно уж родиться не тем сыном, но уж и мужчиной не стать! Слезы кипели в горле, но Лежка не позволил им пролиться. Он шумно задышал, заозирался, вспоминая, куда, собственно, шел. А потом услышал ее — пришлую девку, стонущую в траве. Девку, брошенную к ногам зверя. Девку, которую Демьян даже не заметил, точно так же, как и брата своего. Слишком мелкие, слишком незначимые были они в глазах Хозяина.

Теперь горло сжимал не страх. В Олеге зрело что-то, неизведанное прежде. Чувство, от которого грудь начинало распирать раскаленным паром, и пар этот заволакивал глаза, — не разглядеть ничего кругом. Злость пришла из ниоткуда, спасая Лежку от унижения, и было в ней что-то упоительно прекрасное, что-то, наполняющее новой, яростной силой.

Олег вскочил на ноги и поспешил к стонущей в траве. С каждым шагом он выгонял из себя испуганного зверька, надеясь, что на место его придет зверь другой, зверь, способный одержать победу над всеми. И над самим Лежкой.

— Потерпи, потерпи… — все повторял и повторял он, склонившись над девкой.

По ее лицу разлилась свежая синева. Руки почти не дрожали, когда Лежка прикоснулся к впалой щеке, заставляя себя смотреть, чтобы навек запомнить, что сделал с беззащитным тот, кто должен был защищать всякого, ступившего под сень леса.

О стоявшей в зарослях орешник тетке Лежка просто не думал. Весь он был там, в лиловом синяке, расползавшемся по нежной коже пришлой девки.

«Нет, не девки, — отдернул себя он. — Ты помнишь ее имя. Как лес — Олеся. Леся. Брат твой обидел лес».

Эта мысль оказалась такой ясной, такой острой, что сумела вмиг перерезать прочные нити, по привычке связывающие братьев силой рода. И когда глаза Олеси распахнулись — вначале задрожали ресницы, потом потянулись наверх, но опали, набрались силы и наконец поднялись, — Олег был готов к тому, что увидит. Леся была лесом. Прозрачным, хрустальным светом меж голых стволов. Лежка помнил чащу такой — на рассвете, когда сходят снега, оголяя ноздреватую, влажную землю, а деревья сонно хлопают ресницами-ветками — прямо как Олеся, медленно приходящая в себя.

— Тихо-тихо, — успокоил ее Олег, хотя она и не выглядела испуганной. — Он ушел, ты теперь в безопасности…

Ее взгляд растерянно скользнул в сторону, потом в другую, и остановился, вцепившись в Лежку.

— Где? — только и спросила она.

— Ушел в дом, он не вернется. Не бойся.

Леся позволила себя усадить, обвела встревоженным взглядом орешник и застыла, всматриваясь во что-то, сокрытое там. И Лежка вспомнил, что на поляне они не одни. Из зарослей на них смотрели черные глаза третьей тетки.

— Листок, — чуть слышно просипела Леся. — Где листок?

Лежка огляделся. Вокруг росла густая трава. Отсюда редко выходили к лесу, вот и вытянулась она, разрослась. Но до орешника было далековато, ни одного листика не видать.

— Листик! — Леся потерла лоб, будто подбирала другое слово. — Деревяшка! Пластинка! Степа на таких листки резал. Где?

Брат и правда любил копаться с деревом, целые вечера просиживал — тихий, увлеченный, — но откуда знать об этом пришлой девке? Лежка непонимающе уставился на нее, но та досадливо дернула плечом.

— Где?

— В доме, наверное. — Растерянный ответ повис в воздухе. — Там их целый сундук.

— Да лес вас дери! — донесся из чащи сдавленный голос. — Подойди ближе, мальчик!

Лежка судорожно сжал руку Леси, потянул на себя.

— Не слушай, — горячо зашептал он прямо в маленькое розовое ушко, такое трогательное, что у него даже в горле запершило. — Это тварь болотная пришла, нельзя с ней говорить…

— Да отпусти ты! — Леся дернулась, высвобождая ладонь, поднялась на ноги и зашагала к орешнику.

— Не ходи! Она же… — Олег смотрел на нее, уходящую, снизу вверх.

— Мертвая? — Девка бросила быстрый взгляд из-за плеча. — И что с того?

Больше она не оборачивалась, шагала вперед, чуть прихрамывая, а Лежка оставался сидеть на холодной земле. Трусливый хорек. Гнилая ворона. Он рывком поднялся на ноги, страх смешался со злостью, придал сил.

— Где листок? — требовательно спросила Леся, стоило ей подойти к границе поляны. — Где он?

— Сама же видела — зверь забрал. — Голос из чащи звучал приглушенно. — Это ты должна была принести его мне…

— Я принесла! Этот… — Девка поискала слово, но не нашла. — Зверь… Отобрал его на твоих глазах! Почему? Почему ты ничего не сделала?

Орешник затрещал, закачался в ответ. Лежка предчувствовал, что там, он даже успел подготовиться, но увиденное выбило из него дух. Когда лощина разошлась, выпуская из своих объятий женское тело, а солнце нехотя лизнуло его, освещая, Олег не сдержал крика. Идущее к ним когда-то и правда было женщиной — стройной и тонкой, с высокой грудью и округлыми бедрами. Наверное, когда-то она была очень красива. Но теперь всю ее покрывала плотная грязь. Комья виднелись в спутанных волосах, жирно облепляли длинные ноги. Порванная рубаха плохо скрывала наготу. Бледная кожа обтягивала скулы, превращая лицо в посмертную маску, и лишь глаза — две черные блестящие сливы — продолжали жить на нем устрашающей жизнью.

— Что, племянничек, не ожидал? — спросила она и оскалилась. — Гляди, какой тетка твоя стала. Хороша?

Может, Лежка бы и ответил, если бы нашел слова, но горло забилось болотной жижей. Он попытался откашляться — вышло одно лишь унизительное, жалкое кряхтение. Тетка тут же потеряла к нему всякий интерес.

— Что же мне было делать, девочка? — обратилась она к Лесе.

Та упрямо тряхнула головой.

— Ты же мертвая, чего терять? Вступилась бы за меня, силой бы забрала, что нам нужно…

— Силой? — Холодный смешок эхом разнесся над поляной. — У Хозяина-то?

Леся не нашлась, что ответить. Тихо опустилась к траве, обняла себя за колени и уперлась в них лбом. Со злостью ее покинули последние силы.

— Он никогда не отдаст… — Теперь она позволила себе говорить, не скрывая слез. — Ты же меня не поведешь, да?

— Не поведу…

Лежка видел, как по мертвому лицу тетки пробежала тень. Она медленно осела на землю, укуталась паутиной грязных волос, свисающих спутанными сосульками, и тоже затихла. Обе они даже не смотрели друг на друга, но в тонких запястьях своих, в горестно спрятанных лицах были так похожи, что Лежка отвел глаза — слишком тайным, слишком телесным был этот миг, ему не предназначенный.

— Зачем листок? — спросил вдруг кто-то.

Олег оглянулся было, но по тому, как вцепились в него два взгляда — один живой, другой мертвый, — понял, что говорил он сам.

— Зачем?.. — повторил он еще раз, робея и не ожидая ответа.

Но тетка тут же отозвалась:

— Я сына хочу вернуть, Леженька…

Имя его она пронесла, не задумываясь, значит, помнила, все эти годы холодные хранила в памяти имя ребенка, к которому и привязана-то не была. В груди Олега затеплился огонек.

— Степушку? Так… умер он? Как вернешь?

— Я смогу! — Сбилась, смазала грязь со щеки. — Смогла бы… будь у меня тепло его. Вещица какая, чтобы его помнила.

— Листочек? — наконец понял Лежка. — Резьба?

— Да… Резьба. Вон, девка ее нашла… А зверь отобрал.

Перед глазами замаячила широкая спина шагающего к дому Демьяна. Тепло сменилось жаром. Вернуть брата было делом благим. А он… Зверь проклятый. Не разрешил. Не по нему это было. Отобрал, бросил их и ушел.

— Я найду! — Лежка почувствовал, как слова срываются с губ, он сам стал этими словами. — Я пойду в дом, я найду, если вы… Дождетесь.

Ему отчего-то показалось, что стоит уйти, как миг этот — поворотный, небывалый, — испарится, а на смену придет извечная печь, опара и хлеб — привычные и от того такие ненавистные.

Тетка подняла к нему лицо, широко распахнутые черные глаза смотрели с удивлением и тревогой.

— Мальчик, что же это они с тобой так? — тихо спросила она будто саму себя и громче добавила: — Некуда мне идти, Леженька, ножки по земле вашей не идут, на поляну мне, мертвой, не выйти… Одна на тебя надежда, хороший. — Улыбнулась ему просяще, жалобно. — Ты пойди в дом, отыщи листочек… Этот, какой другой, главное, чтобы тепло сыночка помнил. Почуешь его?

Лежка кивнул, хоть и не понимал, о чем говорит ему тетка. Олеся, словно прочитав его растерянные мысли, оторвала голову от колен, поглядела на него, вздохнула.

— Представь, что Степушка еще там, в доме. Вспомни, где он сидеть любил, когда за резьбу брался. Ты почуешь… Найдешь.

В ней шумели голые ветки, стучались друг об друга налитые почки — вот-вот лопнут, даря новую жизнь. Лежка не видел ни синевы на ее щеках, ни ссадин, ни грязи, даже царапина, скрытая порванным подолом, перестала быть заметной. Пришлая девка Олеся, с которой он и успел-то перекинуться парой слов да разломить горячий хлеб, вдруг стала той, что в него поверила. И это было важнее всего.

— Я найду, — пообещал ей Лежка, скоро кивнул тетке и заспешил к дому.

В хлеву томительно замычала забытая всеми корова. Но Олегу больше не было до нее дела. Он бегом добрался до дома, вскочил на лестницу, скользнул в дом и только в коридоре заставил себя остановиться. Как отобрать у зверя то, что он сам вырвал из рук мертвой тетки? Решимость, наполнившая было Лежку, медленно испарялась, но обещание было дано, такое не забрать назад.

— Лес, помоги да выведи… — прошептал он, переступая порог комнаты.

…Свет тускло проникал туда через окна. Его лучи лились на пол, и темное кровавое пятно становилось еще темнее, еще кровавее. На лавке, придвинутой к столу, вполоборота сидел Демьян. Его лицо скрывалось в тени — не разобрать, в ярости ли тот, в задумчивости ли. Одну руку Дема бессильно опустил на колено, вторая лежала на столе и ритмично постукивала по нему чем-то, что сжимали сильные пальцы.

Лежка замер на пороге. Дема почувствовал его взгляд и медленно обернулся. Между густыми бровями Хозяина пролегла морщина. Он, вырванный из дум внезапным вторжением, на мгновение стал неотличимо похож на Батюшку. Та же тьма в потухших глазах, та же сила и беспомощность, тот же страх, тот же гнев.

— Ты куда делся? — хрипло спросил брат.

У Лежки перехватило горло, он сжал пальцы в кулак, разжал их и только потом ответил:

— Кур кормил.

Дема продолжал смотреть на него рассеянно, словно сквозь. Его веки опустились, он посидел так, после медленно открыл глаза, встряхнул головой, прогоняя слабость.

— Хорошо.

Рука снова задвигалась, застучала чем-то маленьким по столу. Дема молчал, собираясь с мыслями. Лежка же и вовсе растерял слова, переминаясь у порога и не зная, как поступить.

— Тетка закончила уже. — Низкий голос Демьяна скатился в рык, он кашлянул и продолжил: — Надо идти. В лес. Нести… Стешку. — Тяжело сглотнул ее имя. — В рубаху переоденься чистую… И дрянь всю эту… обереги там, штуки все эти ваши… Брать нельзя. Тут оставь.

Лежка испуганно кивнул. Когда они несли отца — чистые, свежие, оголенные перед волей леса, — было страшно, но страх тот притупляло неверие в произошедшее. Казалось, Батюшка просто заснул, последние месяцы он постоянно спал. Но Стешка умерла на самом деле. Ее кровь еще темнела под Лежкиными ногтями.

— Слышишь? — окрикнул его брат. — Неси, что там у тебя есть?

Лежка кинул еще раз. Сделал пару робких шагов к столу. Тяжелая сила Хозяина расходилась от Демьяна, Олег чувствовал ее, на руках поднимались волоски, по коже несся колючий озноб.

Прочная нить, на которой висел главный оберег — узкий прозрачный кристалл с застывшими в нем желтыми лепестками войлочной травы — скрипнула под дрожащими пальцами. Снимать оберег, который повесила на шею сама Матушка в ночь, когда Лежка вернулся из леса ни с чем, было жутко. Но как спорить с Хозяином, если тот не сводит с тебя тяжелого взгляда? Следом на стол легли переплетенные веточки — ими Олег обвязывал запястье, чтобы хлеб слушался руки, выходил пышным, ноздреватым, сладким. И даже кольцо, которое Лежка носил на мизинце, с тонким стебельком мышиного горошка, звякнув, покатилось к краю, но Демьян остановил его хлопком ладони.

Сам он уже снял кожаный шнурок, на котором висел застывший в смоле бутон лилейника. Матушка говорила: кто несет на себе его цвет, тому подвластны все стихии. На стол лег и вышитый Феклой браслет — тонкая ткань, грубая кожа. Обтрепанный от времени, он с укоризненным видом съежился. Дема мельком погладил его и положил рядом округлую деревяшку. Олег и не помнил, что у брата так много оберегов. Он уже открыл рот, чтобы спросить, но тут же захлопнул его, скрипнул зубами. Пластинка была непростой. Покрытая узором, она была похожа на искусный листок. Так в их доме умел мастерить только Степушка.

Демьян продолжал хмуро смотреть на разложенные перед ним амулеты, иначе сразу бы понял, что дело нечисто. Лежка почти уже протянул руку, чтобы схватить пластинку, но сдержался.

«Тихо, тихо, — успокаивающе прошелестело в ушах, словно ветер заиграл в березовой роще. — Тихо…»

— Чем мне помочь?

Дема пожал плечами. Куртка из грубой кожи скрипнула. Этот звук был таким нездешним, что стены тут же поглотили его без остатка. Одежду Демьян привез из города: что-то оставил в большом рюкзаке, а что-то отказался снимать, не отвечая на гневные взгляды Матушки. Куртку эту, потертые штаны и ботинки на толстой подошве. Их видом он словно подчеркивал, что вернулся не навсегда, что остался пограничным, пусть не там, но и не здесь. Лежка с завистью смотрел на городское, втягивал носом незнакомый запах. Но теперь чужие этому месту вещи лишь усилили его глухую злобу.

— Рубаху тебе принесу, — буркнул он. — Как Стешку провожать будешь?.. Таким вот.

Демьян не ответил. Поднялся на ноги, размял шею, весь — опасность, звериная мощь, нездешняя сила. Лежка почувствовал себя зайцем, попавшим в пасть волку.

— Сам найду, — только и ответил Демьян. — Ты пока тут… Приберись.

Прошел мимо брата, задел плечом и скрылся за дверью. Когда шаги его стихли, Лежка позволил себе пошевелиться. Медленно, прерываясь, чтобы не закричать, он выпустил из груди воздух, сделал такой же неторопливый вдох и осел на скамью.

Деревянная пластинка с вырезанным на ней листком лежала прямо перед ним. Только руку протяни. Все оказалось так просто, так незатейливо и легко, что Лежка никак не мог в это поверить. Ни тебе драки, ни хитрой кражи, ни падений в ноги к Хозяину с мольбой отдать искомое. Оказалось, достаточно просто захотеть чего-то, на самом деле пожелать и сделать шаг навстречу. Пусть было страшно, невыносимо, холодяще страшно, но ведь вышло! Вот она, Степушкина резьба. Лежит на столе, только возьми, и все!

Лежка поднял руку. Пальцы не дрожали, и это наполнило тело прыгучей, восторженной радостью. Олег погладил пластинку — дерево было шершавым и теплым.

— И куда же ты собрался, лучик мой?

Скрипучий голос — ведуний, женский и горестный, — полоснул Лежку, как лезвие серпа.

Ладонь сама собой сжалась в кулак.

Глаша.

Тряпка опускалась в воду с еле слышным вздохом. Глаша знала: так воздух покидает льняные складки ткани, но каждый раз бросала на лежащее перед ней тело быстрый взгляд. Тело оставалось бездыханным. Казалось, Стеша просто уснула, растянувшись на кровати. Легкие волосы укрывали ее, словно прозрачное кружево. Платье сбилось на узкой талии, оголило колени, ворот оттянулся к левой ключице, но руки не спешили его поправить — слишком глубок был сон. Потому не дрожали ресницами спокойные веки, потому мягко блестела в свете свечных огоньков восковая кожа, только чуть приоткрытые пепельно-серые губы обнажали жемчужинки зубов. Стешка спала, и сон ее был спокоен. Сон ее был вечен.

Вой почти вырвался из сухой груди, но Глаша проглотила его, на языке осталась ядовитая горечь. Сжатая костлявой рукой тряпка вынырнула на поверхность. Капли градом посыпались вниз, расплескали воду, растревожили ее, скованную ведром, будто в комнату ворвался буйный ветер. Только ставни были плотно закрыты. Глаша провела над ведром ладонью, и вода успокоилась, притихла.

Знающие свою работу руки отжали ткань, они же осторожно отерли молодое лицо спящей, они расстегнули платье, стянули его, отбросили и принялись отмывать тело от предсмертного пота и засохшей крови. Сама же Глаша была далеко.

Она не замечала наготы, не видела страшной прорехи в горле — ничего этого не было. Оставалась лишь память. И Глаша вспоминала, как рождалась эта девочка. Как чрево полнилось ей, а потом пошло судорогой, готовое выпустить дитятко на волю. Стеша родилась в этой самой комнате, без помощи, без мук и метаний. Она просто вышла на свет, когда наступил ее час, чтобы начать путь, ей предначертанный. Покорная судьбе, мудрая в своей покорности. Милая девочка, полная покоя. Глаша не позволяла себе отмечать среди детей самых любимых. Все они были не ее, и потому все — ее. И она любила их, любила изо всех сил. Даже волчонка. Но девочку эту — сильнее прочих.

За ласку, за робость, за тихую поступь. За то, как умерла она, приняв удар родовым серпом от сестры своей, которой отдала все тепло и заботу.

— Маленькая моя… Тоненькая… — прошептала Глаша, в последний раз пропуская легенькие волосы дочери между пальцев. — Ничего-ничего… Ничего. Потерпи еще, лучик мой… Росиночка. Обожди.

Стешка покорно молчала, принимая ее прощальную ласку. А Глаша никак не могла оторваться — ей казалось, достаточно убрать руку от послушной головы, и Стешка тут же обернется прахом. Глаша гладила-гладила дочку по плечам, перебирала пряди волос, поправляла платье, стирала влагу с кожи, беззвучно оплакивая. А когда наконец решилась — в последний раз провела по гладкой восковой щеке и оторвала ладонь — то сама подивилась телу своему, успевшему окаменеть от горя.

Смерть всегда тянет за собою смерть. А та другую, а та — еще одну. Умирали от старости, умирали от стали, умирали от горя. Одна только Глаша, старая, бездонная и пустая, продолжала жить, вся — камень испытанных мук.

В соседней комнате уже гомонили, спорили, стучали, царапали пол ножками стульев, двигали лавки, скрипели, усаживаясь. Но девичья спальня погрузилась в тишину. Стеша оставалась безмятежной, свет раннего солнца наполнял ее холодным сиянием. Глаша позволила себе запомнить прощальный миг таким, а после решительно встала и вышла вон, оставив дочь наедине с вечностью.

В коридоре было темно, пахло сухим деревом и тревогой. Глаша только прикрыла дверь в девичью, как из общей комнаты, словно ошпаренный, выскочил зверь. Зыркнул по сторонам, помятый и злой, и двинулся навстречу.

— Ну? — чуть слышно спросил он, подходя ближе. — Все?

— Все. — Если Хозяин спрашивает, нужно отвечать. Это правило Глаша знала назубок.

Она чуяла его, сильного и опасного, но память о мягкой голове, которую мальчик, ставший теперь зверем, подставлял под ее большую ладонь, была крепче. Волосы его тогда вились кудрями, глаза были полны нежности и тоски по материнскому теплу. И Глаша щедро делилась с ним всей любовью, на которую только было способно сердце. Жаль, что не хватило. Шустрый сорванец, сердечный и славный, стал зверем. А теперь и Хозяином. Стой перед ним, старая тетка, да не медли с ответом.

— Готова она… — Сглотнула ком в пересохшем горле. — Ждет последней дороги. Надо идти.

Демьян вскинул глаза и застыл, онемев. Вот тебе и зверь, вот тебе и лесной Хозяин.

— Она… что? Живая? — только и сумел выговорить он, уставившись на тетку, будто та подняла из мертвых сразу всех, кого они потеряли, прямо на его глазах.

Глаша только головой покачала.

— Не говори дурного, Дема. — Назвать Хозяином того, кто не ведает законов, язык не повернулся. — Мертвая сестра твоя. Холодная, бездыханная. Путь ее ждет последний, а она его ожидает. Чтобы завершилось все. Чтобы сама она… завершилась. Время настало, готово все. Идти нужно. Прямо сейчас. — Вздохнула коротко. — Ты б хоть рубаху надел…

Под тяжестью ее векового взгляда зверь сжался: того и гляди заскулит, покажет мягкое брюхо. Перед Глашей опять стоял мальчишка, только подросший слегка, ощетинившийся перед всем миром, но послушный и помнящий добро.

— Надену, — буркнул он и запустил руку в волосы, пригладил их. — Вот иду как раз. — Кашлянул, прогоняя внезапное смущение. — Ты поди пока, Олега поторопи, сейчас выходить будем.

Мальчишка, как есть мальчишка. Жалость заскреблась в измученном сердце. Глаша потянулась, поправила торчащий чуб жестких волос, зверь было дернулся от ее прикосновения, но замер, пригревшись секундной их близостью, застыл напряженно.

— Иди, Демушка, до полудня бы успеть… — сказала она и тихонько подтолкнула мальчишку.

Тот послушно затопал по скрипучему полу — высокий, поникший, уставший сам от себя. Не таким быть Хозяину в дни, когда лес отдается сну да болоту. Не таким. Глаша проводила его, а когда он скрылся за дверью, осенила защитным знаком — пальцы в щепоть, только мизинец в сторону: пусть идет Хозяин по дому, как по лесу, по лесу, как по дому.

Что за беда с молодой этой кровью? Что за разлад в них? Что за изъян? Глаша только головой покачала. Седые волосы лезли в глаза: заплести бы их, да руки не поднимутся — так устали. Цепляясь за стену, она вошла в общую комнату, хранившую стылый запах смерти.

Олег стоял к ней спиной. Весь — натянутая тетива. Весь — высшее ликование. Весь — жизнь. Таким не прощаются с любимой сестрой. Таким не стоят над пятном ее застывшей крови. Таким вообще не место в лесу. Лес таких не любит, лес таких не признает. Лежка, может, бывал и слеп, и глух, даже глуп порой, но таким он не был. До этого дня.

— И куда же ты собрался, лучик мой? — спросила Глаша, и голос ее был голосом леса, что приготовил для сына своего новую дорогу.

Спина вздрогнула, казалось, вот еще секунда, и искрящаяся сила покинет ее, обратив незнакомца в привычного мальчишку, но Олег выдержал испытание. Он легко обернулся, встретился с теткой глазами — ее пересыхающие озера с его живым, стремительным потоком, — и улыбнулся. Легко, даже с облегчением.

— Не бранись, — попросил он, шагнул к Глаше, остановился перед ней, потупил взгляд. — Мне до леса только, я обещал.

— До леса, говоришь? — Смотреть на него, такого схожего со Стешей, было больно, но эта боль исцеляла другую, черную, страшную. — Что ты, милый, лесу обещать-то мог?

С лесом у Лежки не заладилось. Не принял его великий, не понял его. Не разглядел. Хозяин хмурил брови, сестрица названная не скрывала злорадства, только Глаша тихонько радовалась. Значит, чаща не заберет у нее дитя. Значит, жить им под крышей, под защитой родных стен. Чем не радость для матери? Потому слушала сына вполуха, любуясь, как блестят на солнце легкие его волосы, точь-в-точь те, что гладили старые руки в девичьей спальне. Только живые.

— Девка там пришлая… — все говорил и говорил Лежка. — Девка, помнишь ее?

Слова с трудом проникали сквозь пелену тоски, но Глаша наконец ухватила их, заставила себя обдумать. Девка. Про девку-то все и забыли.

— Что ж она не убежала еще? — Пожала плечами, удивление слабым червячком защекотало в груди.

Сколько их было? Безумных да юродивых, тех, кто приходил сам, тех, кого приводил Батюшка. Сидели в углу и гукали, раскачиваясь, прятались в хлеву, давились водой и похлебкой. Одни пригождались уже к ночи, другие жили неделями, блеклые, как пыльная моль. Главное было не видеть в них человечью душу. Кормить, следить, приглаживать ладонью, будто бездумную скотину. И не смотреть в глаза — вдруг там, на самом дне омута, мелькнет что-то осознанное, разумное, страдающее? Вдруг там, за границей сумасшествия, прячется потерянное дитя с правом знать, куда ведет его Батюшка под полной луной? Знать, что ждет их на кромке леса, утопающего в спящих водах? Ответы ни к чему только безумным. Разумеющие свою судьбу знать обязаны, особенно если она определена другими.

Пришлая девка казалась одной из них — безумных, пустых человеческих оболочек. А после взбрыкнула, понесла, стряхнула сонную личину, обращаясь цепкой, странно пугающей. Уж точно полной. Так пусть бежит, коль очнулась так вовремя. Пусть бежит. Лес сам решит, как с ней быть.

— Дороги не знает, вот и не сбежала… — осторожно ответил Лежка и потупил глаза, словно было что скрывать ему, милому мальчику.

— И что же, это ты ее поведешь? — Глаша устало присела на край скамьи, вытянула короткие ноги.

Олег не ответил. Он продолжал топтаться рядом, буравя взглядом пол. Точь-в-точь провинившийся мальчишка — съел румяный пирог, а теперь мается, не знает, как скрыть бы, да только губы все измазаны алым соком проваренных ягод.

— Олег?.. — тихонько позвала его Глаша. Тот лишь упрямо вскинул подбородок. — Олег!

Сердце сжалось предчувствием новой беды. Глупая баба оплакивала дочь, не ведая, что другое дитя уже готово ее покинуть. За чужой девкой, через чащу, не видя ни пути, ни цели.

— Не пущу! — Глаша вскочила, вцепилась в рукав, подивилась, какой тоненькой оказалась его рука под грубой тканью. — Куда собрался? Ты ж в лесу-то и не был! Ты ж не знаешь его! Сгинешь! Костей твоих не найду! За паршивой овцой да на смерть? Не пущу, сказала!

Лежка вскинул глаза. Пушистые ресницы влажно топорщились.

— Я и не пойду! Не пойду, не пойду, не бойся… — зашептал он, в одно движение распахивая объятия. — Куда мне в лес? Не пойду, не пойду…

Обнял сухие материнские плечи и продолжал шептать, уговаривая то ли Глашу, то ли самого себя:

— Не пойду, не пойду…

— А что ж тогда обещал? — хрипло спросила Глаша, прижимаясь лицом к сыновьей груди — эка вырос-то, глупый, глупый мальчишка.

— Да вот, мелочь одну… От Степушки она. — Отодвинулся, показал ладонь, а на ней — деревянный листик, весь — сгусток тепла, переплетение нитей, комок змей — сами тут, а хвосты тянутся далеко-далеко, за поляну, за лес, за болотную тину, за край жизни, к месту, что смерти страшней.

Глаша слабо нащупала скамью, оперлась на нее, заставила ссохшуюся грудь впустить в себя воздух.

— А ей-то на что? Мелочь эта, а, сынок? — Голос стал чужим, скрипучим.

Лежка открыл было рот, чтобы сказать, но ответ не нашелся. Так мальчик и остался стоять, глупо раззявясь, в поисках лжи. Глаша покачала головой и спросила еще раз, добавив к словам своим капельку силы — властной, женской, лесной:

— Зачем ей листок? Девке нашей?

Откуда знать ей про ворожбу, могучую и древнюю, как сама земля эта, как недра ее, как ее нутро? Вопросы сгустились в воздухе, но Лежка продолжал молчать, противясь воле, а может, и не ведая ответа. Глаша оторвала от него тяжелый взгляд и было подалась к двери, чтобы самой выколотить правду из пришлой девки, но сын нарушил молчание первым:

— Я не девке обещал, не ей… Это другая. Мертвая меня просила.

Волна затхлости хлынула к Глаше, захлестнула ее, запершила в горле. Вот оно как. Вот оно. Даже мертвые чуют смерть родной крови. И приходят. А она, дура старая, ослепшая от горя, сразу-то и не поняла, кто пожаловал на порог. Сестрица названная, лебедица черная. Вот так гостья!

— Поляша вернулась… Ох и время.

Если кто и мог вернуть Степана, вырвать его из топких лап трясины, то лишь она. Пусть сердце ее и холодно, но материнская любовь в нем жива. Жива, если привела ее к дому. Жива, если указала путь к спасению. Деревянный листок продолжал лежать на вытянутой ладони Лежки. Глаша осторожно согнула тонкие сыновьи пальцы, укрывая пластинку с резьбой. По одному — мизинец, безымянный, средний, указательный, большой. Могла бы — каждый бы поцеловала, прижалась бы сухими губами, согрела бы любовью своей. Да не время.

— Ты беги, сынок, отнеси ей… — наконец проговорила Глаша.

Лежка кивнул, попятился, не сводя взгляда от матери. Прижал кулак к груди, кивнул еще раз. Растерянный, слишком маленький перед великой ворожбой, частью которой стал.

— Передай ей… — начала Глаша, но не нашлась. — Ничего не передавай. Беги только. Беги.

В свете, льющемся из окна, Олег был будто прозрачный. Чистый и тонкий, такой юный, что почти бессмертный. Глаша никогда не замечала, какие глубокие, какие лучистые у него глаза, а теперь не могла поверить, что они — его. Что мальчик этот — весь утренняя роса, хрустальный звон первого льда и ранней капели, — ее сын. Сын, ненужный роду. Кто придумал только, что подвластное ему — одна лишь мука да пышная опара? Кто решил, что он глуп и пуст? Если вот он, качается на тонких высоких ногах. Не волк, нет — подросший олененок. Вот-вот сбросит первые рога и станет вровень со всеми! Ничего не знающий, но могущий все.

— Беги, — кивнула ему Глаша, только бы он поспешил, только бы не заметил слез в ее старых слепнущих глазах.

И образ его пошел рябью, будто от материнского кивка на него подул легкий ветерок. Мгновение — и Олег сорвался с места, выскользнул, как студеная вода сквозь пальцы.

Олег.

Он был уверен, что Глаша его не отпустит. Не станет слушать даже, а если станет, так не поверит. Отправит к брату — помогать, готовиться, горевать. Да что угодно, но не даст шагу ступить из дома без указа. А она пустила. Заблестела глазами, зашаркала короткими ножками и отпустила. Беги, говорит, беги.

Лежка бежал. Не оглядываясь, не думая, заметит ли брат. Откуда-то он знал — Глаша его защитит. Придумает, чем Демьяна занять, чтобы Лежке хватило времени добежать до леса, отдать листок и вернуться. А может, передать тетке что-нибудь от сестры. Что-то, что сама Глаша не сумела высказать, хоть слова и рвались из нее. Это Лежка понял по тоскливому взгляду. Так смотрят пойманные в силки зайцы за мгновение до того, как решительная человечья рука свернет им шею.

«Глаша просила передать», — повторял он про себя на ходу.

Но придумать глубокую, верную фразу не получалось. Что она скучает? Ложь. Про названную сестрицу даже не говорили, уж Лежка бы запомнил. Что ей жаль? А кому не жаль Степушки? Всем жаль. Что она желает Поляше исправить все? Вернуть сына? Вернуться самой? Да, так было бы хорошо. Да где отыскать решимости выговорить такое, глядя в мертвые глаза тетки?

Как вообще говорить с теми, кто уходит навсегда? Что он скажет пришлой девке, когда придет пора протянуть ей руку на прощание? Я рад был встретить тебя? Ты так не похожа на нас, что показалась мне совсем иной породы? Можно я пойду за тобой? Можно я пойду с тобой?

Дыхание перехватило, закололо в боку от щемящей тоски. Вместе с той, что звалась как лес, уходила другая жизнь. Как только чаща сомкнется за ее спиной, все станет как прежде. Только хуже, в разы хуже, без Стешки и Степы.

Но как удержать, если места для нее здесь нет?

Лежка вспомнил худые плечи, тонкие запястья и потерянный взгляд прозрачных глаз. Пришлая девка была до неприличия иной, инаковость ее ни исправить, ни припорошить. Что там жить — идти по лесу такой нельзя. Любой зверь почует за день пути и помчится на зов ее слабости. Нужно было скрыть наготу, защитить слабую душу от чужой воли.

Хоть это Олег мог сделать сам. Он вернулся к дому, обогнул его, пробрался по скрипучей лестнице, скользнул внутрь и чуть слышно шагнул к двери кладовки. Миг — и вот он уже внутри, благо, дверь никогда не запиралась: от кого скрываться, когда родовой дом сам хранит свой покой?

Много дней провел Лежка среди этих широких полок, складывая чистую одежду в стопки у одной стены, а привезенную из города ткань — у другой. Теперь он на ощупь выудил пару крепких рубах, длинный сарафан и просторные шаровары. Прижал их к груди, вдохнул запах сухой свежести, нагнулся, пошарил свободной рукой и отыскал крепкие ботинки — Стешкины, стоптанные уже, но новой хозяйке еще послужат. Тонкий ремень, чтобы свободная одежда не спадала с хрупкого тела, теплую, связанную Глашей из шерстяной нитки шаль, широкую настолько, что хочешь — платок, хочешь — одеяло. Вещей стало много, пришлось найти и мешок, чтобы все это сложить. Лямки справно легли на плечи. Олег шагнул к другой стене — там, в платяных свертках, хранились сухари. Уж в дороге точно пригодятся!

Пряча их на самое дно, Лежка уже и не замечал, как судорожно бьется испуганное сердце. Он все прислушивался к шагам, но коридор оставался пустым. Это придавало решимости. Еще шаг, и Олег оказался у последней полки в самом дальнем углу. Там, бережно связанные в пучки, лежали травы. Одолень-трава, зверобой, иван-да-марья. Все, что прогонит с пути мавок и зазовниц, болотных девок да лесных упырей. Прочь-прочь! Скрывайтесь от дыма, уносите слюнявое рыльце, тащите по кочкам обвисшее брюхо! Не тяните к тонкой шее свои когтистые лапищи. Прочь!

Представляя, как будет идти Олеся вслед за мертвой теткой через тьму и чащу, Лежка не мог совладать с дрожью. Он должен был защитить ее. Не знал, почему, но чувствовал, что должен. Поэтому не раздумывал, когда рука его потянулась к висящим на тонком сучке оберегам, хоть делать этого было нельзя. Нельзя сильнее, чем все остальное. Лучше сжечь кладовую, а с ней весь дом, чем взять прозрачный кристалл со спящей в нем медуницей.

Сильнее охраны не выдумать. От черта болотного, от духа лесного, от спящего на самом дне озера, от любой ворожбы, от злого умысла, от воли чужой. Нет у зла пути к тому, кто несет с собой веточку медуницы, что сорвана была знающей рукой да в нужный час. Если пришлая девка и осилит дорогу, то с оберегом — другого шанса ей не найти.

Кристалл закачался, повиснув на прочной тесемке. Лежка завороженно смотрел, как разрезает он гранями темноту. Сила в нем дремала, ожидая своего часа.

Больше Олег не медлил. Он вернулся на крыльцо, спрыгнул вниз, огляделся и побежал к лесу. Родовая поляна всегда казалась ему бескрайней, вмещающей целый мир со всеми бедами его, со всеми радостями. А тут ноги в миг пересекли ее, как ручеек в лесу — перешагнуть даже, не перепрыгнуть. Остановился Олег, только разглядев в траве пришлую девку.

Она продолжала сидеть, склонившись к коленям. Острые позвонки проступали сквозь грязную ткань рубахи. Болью отдалась в Лежке нежность к этой худой спине. Он подошел ближе, опустил на землю мешок. Олеся вздрогнула и подняла голову. Заспанная, растерянная, будто напрочь забывшая обо всем, она смотрела на Лежку и не узнавала. Тот застыл, не зная, как начать. Леся моргнула раз, другой, напряженное лицо разгладилось и она наконец улыбнулась.

— Вернулся, — проговорила она. — Эй, ты видишь? Он вернулся!

В орешнике затрещали ветки, расступились, выпуская из лощины мертвую тетку. Та успела стать еще бледнее. Жуткая, нездешняя, она, поморщившись, загородилась от солнечного света рукой.

— Долго же ты.

Лежка почувствовал, как тускнеет охвативший его восторг от помощи, которую он так бескорыстно предложил.

— Я вам в дорогу собирал… Вот. — Кивнул на мешок с раздутыми боками.

— А листок? — Тетка недовольно кривилась, пытаясь скрыться от назойливых лучей.

— И листок. — Покопался за пазухой и выудил деревянную пластинку.

Черты мертвого лица исказились в одно мгновение. Полина хищно бросилась вперед, вытянула перед собой руку, пальцы жадно заскребли воздух.

— Дай! — прошипела она.

Лежка сделал осторожный шаг и замер. Тетка не была похожа на тоскующую мать, скорее, на болотную лярву, опасную и гнилую.

— Не мучай ее. — Легким шепот Леси окутывал, баюкал, лишал страха. — Видишь же, ей больно, отдай скорее…

Повинуясь чужой воле, Лежка осторожно потянулся к тетке и вложил в ее распахнутую ладонь резной листок. Полный наслаждения стон вырвался из округлившегося рта. Остатки человеческого соскользнули с тетки, как шелуха. Теперь Олег увидел ее такой, какой сделали ее смерть, влага и время — расползающиеся по коже темные пятна тлена, синие белки бешеных глаз, земля в уголках синюшных, обкусанных губ.

Тетка была мертва. И никакая любовь к сыну не могла этого изменить.

— Пойдем, пойдем же! — прохрипела она, скаля острые зубы. — Ну же!

Та, что когда-то была Поляшей, больше не смотрела на Лежку. Он выполнил свою задачу и тут же стал помехой, стоящей на пути. Как и обещание, которое тетка дала Олесе. С помехой не станут церемониться, ее не будут хранить в пути от бед и проклятий. От нее избавятся при первой же возможности. Как можно скорее.

— Пойдем! — Поляша извивалась, притоптывала на месте грязными ступнями. — Давай-давай, идем!

Олег обернулся. Леся неуклюже поднималась с земли. Он успел подхватить ее за локоть, сунуть в руку лямку мешка.

— Вот, смотри, — зачастил он. — Там все есть. Там одежда, ты обязательно рубаху под сарафан… Там еще шаль, как холодать начнет, повяжи у пояса… И на холодное не садись, подстилай… — Щеки горели, но Лежка не замолкал, пытаясь уместить в миг прощания всю заботу, всю тревогу.

Леся удивленно смотрела на него и, кажется, почти не слушала. Только сжимала его ладонь в своей, и этого было достаточно, чтобы Олег решился. За тесемку вытащил из кармана оберег и одним движением повесил на тонкую девичью шею. Леся опешила, еще крепче впилась пальцами. Лежка даже не почувствовал — он уже весь пылал этим жаром, этим нестерпимым пламенем.

— Вот, не снимай… Там медуница, она…

— От зазовок да упырей, — улыбнулась вдруг девка. — Ты уже говорил. Тогда, в лесу…

Лежка замер. Конечно, он помнил и разговор тот, и как шли они от леса, оттаскивая к дому обмякшего Дему. И она помнила! Помнила же!

— Да, там медуница. Она тебя сохранит…

Леся продолжала улыбаться, теперь ее пальцы сжимали кристалл, а глаза лучились теплым светом, будто солнце через молодую листву. А Лежке столько еще нужно было сказать! О ботинках, которые могли промокнуть, если наступить в топь, о ягодах, которые можно найти и съесть, и тех, что есть нельзя ни в коем случае. О чистых ручьях. О травках, успокаивающих голод. О медведе и старом лосе. О всем, чего сам он не знал, но слышал от других, а значит, помнил. Помнил. Помнил.

Но пришлая девка уходила. Робкий шажок в сторону, еще один. Она смотрела с жалостью, то ли жалея Олега — что тот остается, то ли себя — что уходит.

«Стой! — вопило в Лежке. — Стой! Не ходи! Останься!»

Но Леся уже подошла к орешнику. Первая же ветка больно хлестнула ее по щеке, и без того синюшной, истерзанной чужой силой. Олеся охнула от боли, а в Лежке что-то затрепетало, как рыбка, выброшенная на берег.

— Что ты там копаешься? — донесся из лощины злой окрик.

Леся вздрогнула и поспешила на него, будто привязанная. Поникшая, дрожащая, она шла за болотной тварью, не зная, что ждет ее дальше. Будущее всегда было для Лежки неведомой тропой, он не умел предвидеть его. Но смерть, ожидающая пришлую девку под каждым пнем, на дне любого оврага, в чаще валежника, среди берез и сосен, виделась ему отчетливо и ясно. Она погибнет. Не успеет солнце зайти, как ее не станет. И он тому виной. Потому что знал, первый раз в жизни точно знал, что будет. Но ничего не сделал.

О границе, защищающей родовую поляну, Лежка слышал сотни раз. Зимними вечерами Батюшка рассказывал, как силой своей, потом и кровью очертил ее, договорился с лесом, и теперь ни одна тварь, ни один зверь к дому не подойдет. Детьми они тайком оббегали поляну, все искали, выглядывали тропу, по которой кружил когда-то Батюшка, но не находили. Будто границы и не было.

«Может, и правда не было?» — рассеянно подумал Лежка, перешагивая ее.

Покинуть дом оказалось очень просто, куда проще, чем топтаться на месте все эти тоскливые годы, проведенные в нем.

Звезда безумцев

Демьян.

Прикосновение старой морщинистой руки горело на лбу, как позорная метка. Дема то и дело смахивал его, оттирал, будто грязь, но тепло Глаши жгло кожу стыдным голодом до чужого участия. Вот тебе и волк.

Пальцы подрагивали, пока он перебирал сваленные в единый комок тряпки — они служили ему верой и правдой в городе. Линялые футболки и свитера с вытянутыми рукавами отлично бы подошли к неспешной прогулке по лесу. Только впереди у Демы было не гуляние, а последняя тризна по невинно убиенной сестре. Он с отвращением отбросил рюкзак. Задышал тяжело, пропуская гнев через тело, позволяя ему, как электрическому разряду, уйти в дерево пола.

Свежие рубахи стопочкой лежали на краю стола, придвинутого к окну. Раньше все это принадлежало Батюшке. Самым большим искушением детства было для Демы пробраться сюда, переступить высокий порог, осмотреться в поисках великих чудес, скрытых и тайных, как сам Хозяин. Жаль, что ничего чудесного в старой спальне не пряталось. Все та же пыль, все то же дерево, все та же тоска, что и повсюду.

Дема взял верхнюю рубаху, встряхнул ее, распрямил, — слишком широкая, из небеленого хлопка, — и положил на кровать. А сам легко высвободился из куртки, стянул футболку — горький запах болотной жижи и человечьего пота — замер так, голый до пояса, подрагивающий от нервного озноба, и потянулся к отцовской рубашке. Грубая ткань прошлась по зудящему телу, натянулась на плечах, свободно повисла на поясе. Дема вдохнул запах ее чистоты и сухости, и на сердце стало чуть легче.

Он обмыл лицо и шею холодной водой из таза, стоявшего в углу, вытерся куском холщевины, постоял еще немного, собираясь с духом, и вышел из спальни Батюшки. Прикрывая за собой дверь, Дема точно знал, что никогда больше сюда не вернется. Но в знании этом не было горечи — одна чистота и сухость отцовской рубахи да горячая метка теткиной руки на лбу, которую не смыла даже самая ледяная, самая колодезная вода.

Глаша дожидалась его в общей комнате. Из окна лился солнечный свет. Он оттенял сухую фигуру тетки — казалось, что вся она, сгорбленная на лавке, как на насесте, состояла из сгустившегося сумрака своего горя. А может, так оно и было. Дема потоптался на пороге, привлекая внимание. Глаша не обернулась. Кашлянул, робея, как последний дурак. Глаша осталась недвижимой.

На мгновение Деме показалось, что она мертва. Застыла, окоченела, схваченная смертью, и никогда уже не распрямится ее сгорбленная спина, не вытянутся короткие ноги. Так и придется тащить ее вместе с лавкой на лобную поляну. Смех засвербел в горле, Демьян сглотнул его, еще раз кашлянул.

— Готов я. — Вышло равнодушно и грубо. — Сама торопила, а теперь сидишь…

Глаша медленно обернулась. Дема мог поклясться, что услышал, как заскрипели ее старые кости.

— Так пойдем, Демушка, пойдем. Тебя поджидаю.

Оперлась на лавку, поднялась тяжело, но молча, как и жила всегда — принимая боль благом жизни. Не глядя отряхнула подол и пошла к двери, а Дема — за ней, покорный, как дворовый пес. Только на пороге очнулся от ворожбы ее медленных движений.

— Олег-то где?

Худая спина дрогнула, Глаша отмахнулась костлявой рукой.

— Плохо ему, плачет… Зачем слабость в лес тащить, пусть дом сторожит.

Дема фыркнул, но сдержался. Малец никогда не был крепок, лес понял это раньше других, а теперь и кровная мать приняла простую истину — сын ее мало что не тот, так и не сын почти. Пустой да хилый, как болотный сморчок. Ничего, и вдвоем сдюжим. Не Хозяина провожаем, свита прощальная ни к чему. Подумаешь, девку родная сестра серпом посекла, невелика беда для леса.

Все это — гнилое и жестокое — ворочалось в Деме голосом Аксиньи. Кружилось, вторило, отдавалось эхом. Даже бросив их, старая ведьма оставалось где-то рядом, отравляя род изнутри. Дема попытался заглушить ее бормотание собственными мыслями, но тоска и скорбь, пришедшие вместе с ними, оказались куда тяжелее привычной материнской брани. Заходя в тихую спаленку сестер, Демьян спрятался за ворчанием Аксиньи, как за непробиваемой стеной. Спокойно шагнул к кровати, поднял на руки остывшее тело. За спиной тихонько застонала Глаша.

Дура старая, совсем с ума сошла, слезы лить, когда путь прощальный начат. По ним, как по дорожке, все охочие до чужого горя сбегутся. Молчи! Молчи, неразумная. Дема бросил на тетку взгляд — его хватило, чтобы старуха подавилась плачем. И то хорошо, и на том спасибо. Демьян двинулся было к выходу, но тут из приоткрытого окна подул слабый ветерок, шевельнул занавеску, та пошла рябью, пропуская в комнату луч света. Разрезанное им надвое лицо Стешки вспыхнуло в почтительной полутьме. Та половина, что осталась скрыта, продолжала принадлежать мирно спящей — нежный овал лица, прикрытые веки, губы, тронутые легкой улыбкой. Но свет был куда безжалостнее, он высветил заострившийся нос, восковую кожу и безвольно приоткрытый рот. Стешка была красива нежной, сонной красотой, но мертва. Бесконечно, непоправимо мертва.

Аксинья внутри Демы подавилась бранью, всхлипнула кашлем и замолчала. А он остался один на один с мертвой сестрой на руках. Колени задрожали, вот-вот подломятся. На лбу выступил холодный предобморочный пот. Дема рухнул бы прямо там, уронил бы Стешку и сам повалился бы на нее. Но Глаша, забытая им, выставленная за скобки горя, оказалась рядом. Подхватила Дему за локоть, прижалась щекой к плечу. Хлопок отцовской рубашки тут же промок от ее тихих слез.

— Пойдем, сыночек, пойдем… Не стыдно тосковать, не стыдно плакать. Что бы ведьма проклятая тебе ни говорила, знай сам, что не стыдно.

И они пошли. Прочь из пустынного дома по тропе к лобной поляне. Эта дорога стерлась из памяти, будто в омут болотной топи канули шаги, пройденные по ней. Демьян не ощущал ни тела, ни мыслей. Он стал волей леса, который готовился принять дочь свою, окончившую земной путь. От Стешки пахло сухой ромашкой и чистым льном савана. Дема вдыхал ее запах, пытаясь запомнить его, сохранить в себе. Горе по капле наполняло его. Отрывая пудовые ноги от земли, он все глубже увязал в неясном чувстве вины и боли.

— Не ходи, — попросила его сестра.

Но он ушел.

— Жутко тут, — призналась она.

Но он не поверил.

— Останься со мною, Дема, пожалуйста… — молила родная кровь, которую он должен был защитить.

Но он не защитил.

Погнался в лес, прикрываясь заботой о младшем. А на деле-то все, что нужно было ему, — отомстить проклятой ведьме. Матери своей. Ни того не сумел, ни этого. Глупый ты хорек, вонючий олух! Дема зарычал бы от бессилия и злости, но Стешка хранила молчание, и он не мог нарушить его. И просто шел, чувствуя, как шаг в шаг с ним спешит Глаша, посыпая за собой дорогу дурманной медуницей.

Лобная поляна встретила их полуденным покоем. В зарослях стрекотало, легкие былинки кружились в разогретом воздухе. Земля пружинила под ногами могучей силой летней жизни. Перешагнув границу поляны, Дема поклонился лесу и осторожно положил холодное тело Стеши на притоптанную траву. В этот же миг исчезли все звуки. Онемели кусты боярышника, воздух стал прозрачным и холодным, как ранняя капель. Лес почуял кровь, лес почуял смерть и отделил людей, полных горя, от полуденной неги неразумных тварей.

— Здравствуй, господин, — поклонилась ему Глаша и осела на колени. — С болью мы к тебе, с плачем и слезами.

Лес зашумел в ответ, треснула ветка ближайшей осины, полился сок из березонек, обнимающих кронами поляну. Демьян попятился, покидая круг. Ворожба, которой провожали в последний путь нецелованных да безгрешных, была делом женским. Никто не прольет таких горючих слез, никто так не протянет тоскливую песню, размыкающую объятия леса, как женщина. Сила ее нутра, сила ее горя.

— Ступай, — бросила через плечо Глаша. Пергамент старой кожи натянулся, морщины обратились глубокими бороздами, рисующими на лице узоры времени, проведенного в печали. — Отыщи сестру мою… Матушку отыщи. И верни в дом.

Дема кивнул, горло перехватил страх. Он — зверь и Хозяин — мигом заробел перед старой теткой. Темная глубинная сила плескалась в ней, миг — и захлестнет любого, вставшего на пути. Будто грозовая туча, Глаша нависла над мирно спящей в траве Стешкой. Белый саван укрывал молодое тело от подбородка до узких ступней. Демьян в последний раз посмотрел на нее — красивую особенной красотой умершего без печати мук. Чистая душа не успела поверить в удар сестринской руки. Вот и хорошо. Вот и славно.

— Береги тебя лес, — пробормотал Дема, скрываясь в зарослях боярышника и жалея лишь о том, что лес раз за разом оберегает совсем не тех, кого должен.

…Из всех умений, пусть без желания, но все-таки проросших в Демьяне, лучше всего он умел выслеживать и нагонять. Пугливый заяц, брыкнувший по влажной земле, тяжелая поступь лося, осторожный шаг лисицы — оказавшись в лесу Дема читал их, как открытую книгу, понятную и полезную куда больше городских учебников.

Он вернулся к дому, потоптался, прислушиваясь к себе. Чем глубже Демьян погружался в умение видеть след, тем меньше замечал мир вокруг. Первыми исчезли звуки — жалобное мычание коровы, запертой в хлеву, возмущение куриц, оставленных без зерна и свободы, даже шелест орешника, даже жужжание мошкары, даже скрип веток под подошвами.

Дема наклонился к лестнице, провел пальцами по нижней ступени, ощутил сор и пыль, поднес руку к носу, фыркнул, принюхиваясь. Здесь Аксинья сбежала вниз, не оглядываясь, не сомневаясь. Не думая даже о роде своем. Серп жег ее мысли, потертая рукоять колола пустую ладонь. Обезумела ли Матушка сильнее, чем обычно? Потеряла ли себя от страха и гнева? Демьян давно уже не решался гадать, о чем думает Аксинья, что чувствует. Да и неважно это. Дема закрыл глаза и увидел, как тянется во тьме красная нитка ее пути. Аксинья бежала прочь от дома в самую чащу. И Дема рванул за ней.

Он и сам не понял, как увяз в болоте. Вот еще дом мелькал за спиной, поглядывал на Демьяна между зелеными кронами, провожал взглядом, а вокруг уже сгустился тревожный лес — темный и влажный. Дема бежал, гонимый жаждой охоты. Сердце билось быстро, пот выступал над верхней губой и скатывался к бороде. На губах было солоно. Путь тянулся под ногами, подгонял, пульсировал, и Демьян стремился вперед, не думая ни о чем, кроме движения.

Соскользнув с очередной кочки, он приготовился перескочить на следующую, но ухнул в пустоту. Правая нога по колено ушла в зыбкую жижу топи, левая неловко подвернулась, и Демьян завалился на бок. Ужас накрыл его с головой. Он забился, как слепой щенок, раскинув руки, принялся хвататься за жалкие веточки, сгребая под себя грязь и сгнивший лишайник. Болото лениво всколыхнулось, нехотя поддалось и выплюнуло перепуганного волка. Но Демьяну показалось, что он барахтался в жирной, скользкой грязи целую вечность. Твердая земля, на которую он выполз, стиснув зубы от ужаса и отвращения, легонько покачивалась в такт ударам сердца. Дема перевернулся на спину, скинул промокшие сапоги и бездумно уставился в голубой клочок неба, виднеющийся в переплетении ветвей.

Болото подошло слишком близко. Оно обступало дом со всех сторон, стремительное в своей неспешности. Красная нить пути, по которому бежала Аксинья, мерцала над заболоченной низиной. Матушка никогда бы не спустилась туда, она не могла терпеть и духа влажной грязи, не то что вымазаться в ней с головы до пят. Выходит, пока бежала она, болота не было. А теперь, гляди-ка, булькает чуть слышно, лопается пузырями, расползается в стороны, как язва на отмирающей ноге.

Дема перевернулся на живот, встал на четвереньки и медленно поднялся. Выплескивая из ботинок жижу, он старался на вдыхать ее запах — затхлость стоячей воды, смердящий дух мертвых, обитающих в ней. Обулся — поморщился, но выбора не оставалось.

Огибать болото пришлось по широкой дуге. Больше о мерцающей нити пути мечтать не приходилось. На ходу Дема поглаживал шершавые стволы, выбирая самые молоденькие деревца, — они разговорчивее. Тонкая, чуть скривленная, будто вполоборота стоящая сосенка первой заметила бегущую через чащу Аксинью. Демьян провел ладонью по чешуйкам коры, мол, хорошо, милая, покажи мне, умница моя, покажи. Ствол потеплел, сок заструился в нем еще быстрее. Дема увидел, как затряслись кусты молодой калины, когда Матушка прорывалась сквозь них, отталкивая рукой ветки. Не успевшие покраснеть ягоды падали на землю, лопались под тяжелой человечьей поступью. Растрепавшиеся космы скрывали глаза Аксиньи, на щеках краснели царапины — лес умел давать отпор тому, кто несся по нему без тропы, напролом. Матушка пробралась на опушку, пересекла ее и скрылась из виду, углубилась в чащу, только темный подол вдовьего платья мелькнул между лиственницами.

— Покажи, раньше что было. Кого до Матушки видела? — попросил Дема, почти касаясь губами коры.

Сосенка молчала. Дрожь пробивалась из древесного нутра. К ногам Демы посыпались тонкие хвоинки, он вдохнул их аромат, позволил лесной силе пропитать себя и повторил:

— Покажи, что раньше было.

Перед глазами помутнело. Демьян увидел, как на залитую светом опушку опускается зябкий сумрак. Будто туча, гонимая ветром, набежала на солнце, скрыла его из глаз, и мир тут же погряз в холоде и тьме. Вздрогнула калина. Ветви сами поспешили убраться с пути идущего через них. Первым Дема увидел сжатый в тонкой руке серп. Старое серебро тускло блестело, на нем, словно потеки ржавчины, темнели следы родовой крови. Демьян тяжело сглотнул, но не позволил видению рассеяться.

Фекла выбралась на опушку миг спустя. В длинном платье, с распущенными косами цвета меди, она не выглядела ни потерянной, ни заспанной. Привыкшее к равнодушному спокойствию лицо искажала злобная гримаса — Фекла скалилась на деревья, стоящие перед ней, чуя в них враждебную силу. Она больше не принадлежала роду, и лес знал это. Она пролила родную кровь, и это лес тоже знал. Но родовое серебро хранило хозяйку, пусть и временную. Свободной рукой Фекла подхватила подол и побежала к лиственницам. Дема успел только различить, что глаза ее, чистые, как горный ручей, потемнели, налились чужой волей, подернулись болотной взвесью, и сестрицын след простыл.

Сосенка дрожала. При полном безветрии она тряслась, будто ураган терзал ее — вот-вот склонит к самой земле. Демьян благодарно погладил ствол, пропустил силу Хозяина через кончики пальцев, успокаивая, обещая защиту. Он лгал. Перед болотом, надвигающимся на лес, он был наг и беспомощен. А вид сестрицы, бредущей на зов спящего, так и вовсе оглушил его. Милая Фекла — нежная, сильная, верная. Сколько боли выпало на твою долю? Сколько безумия и несчастья? Сколько не-сво-бо-ды? Столько, чтобы хватило. Столько, чтобы ты — нежная наша, сильная, верная, — обагрила кровью старый серп, умыкнула его да сбежала без тропы на зов, который слышишь одна только ты — нежная наша, сильная, верная, пока живая, но почти уже мертвая.

Демьян многое отдал бы, чтобы повернуть обратно. Только нечего было отдавать. Да и некому. Кровь он заметил, добравшись до первой хвойной лапы. Только вдохнул смоляной дух, и сразу понял — беда уже случилась. Трава у корней была смята, будто на ней хорошенько потоптались. Мягкие шишки попадали вниз, словно кто-то стряхнул их, ударившись о ствол.

Дема наклонился, чтобы поднять одну, и застыл — темная капля блестела во мху. От нее несло едким страхом. Демьян смазал каплю, растер пальцами и бросился вперед. Теперь путь ему указывала не красная нить. Красные капли крови вели его через опушку туда, где темнели ягоды жимолости. Веточки расступились, пропуская Хозяина. А за ними начиналась маленькая поляна, вся поросшая разнотравьем. Среди щавеля и ревеня желтыми огоньками мелькал цветущий одуванчик. Над зеленью высились столбики люпина. Дема вдохнул медовый запах травяного полудня — с ним мешался металлический дух пролитой крови — и вошел в зеленое море, дотрагиваясь до цветущих голов ладонями. Внутри него леденела пружина тревоги. Крови становилось все больше. Капли растекались, орошая травинки, стекая по ним к земле. Дема чувствовал их — каждую пролитую как свою. Это и была его кровь, просто натекла она из другого тела.

Тело это Демьян нашел на палом лапнике. Кровавый след стал густым и пахучим, еще чуть — и на него придут другие охотники. Лежавшую среди сухой хвои Аксинью они не пугали. Бледное лицо сковало мертвенное равнодушие. Ввалившиеся глаза смотрели тускло. Но живот, рассеченный ударом серпа, еще поднимался и опадал, судорожно и упрямо, как вся жизнь, прожитая старой ведьмой.

Демьян упал на колени, не дойдя до матери двух шагов.

Фекла.

Это был сон. Долгий, вязкий, невыносимо скучный. Фекла спала и никак не могла проснуться. Ей снилось, что она заперта в девичьей спальне — все кругом знакомо, все любимо когда-то, но будто подернуто серой дымкой. Рука постоянно порывалась смахнуть пыль, осевшую на мир вокруг, но безвольно опадала на покрывало, стоило только пошевелить ею. Сил не было, мыслей тоже. Одно только желание — проснуться. Проснуться как можно скорее.

Но куда там.

Слишком странный сон. В нем можно было открыть глаза на рассвете, вскочить с кровати, отбить голыми пятками дробь, вторя старику-дятлу с красной лысеющей макушкой. И не проснуться. Можно было встать у окна, всмотреться в туманную даль, уловить, как шепчет там кто-то чуть слышно, нежно и ласково. И не проснуться. Можно было выучить песню леса и тянуть ее, чтобы поющему не было так одиноко. И не проснуться.

Фекла не ощущала тела — так, мешок, полный опилок, что таскался за нею, пока сама она скользила по комнате, пытаясь пробудиться. Пудовые ноги волочились по полу, отросшие волосы лезли в глаза, Фекла закусывала их, жевала непослушными губами, а слюна стекала по подбородку. И тут же из ниоткуда, из туманной пустоты появлялась ненавистная девка — ключница ее, тюремщица. Хватала, тащила, угукала с ней, как с малолетней, утирала лицо, целовала щеки, гладила по голове. О, с каким наслаждением Фекла вцепилась бы в нее, задушила бы, истерзала, да только откуда взять силы, если спишь и сон твой глубок?

Потому изо дня в день Фекла металась в клетке спальни, как раненая зверица, кидалась на стены, дышала на стекло, оставляла непослушными пальцами следы и ждала спасения. Но тот, кто мог бы ее спасти, исчез. Фекла силилась разглядеть его в темноте углов, вскакивала среди ночи, бежала, опрокидывая на себя склянки, чашки и горшки. И каждый раз ее перехватывали сильные руки, скручивали, больно впивались, вели обратно. А углы хищно темнели, равнодушные к страданиям увязшей во сне.

Фекла уже отчаялась, когда он вернулся. Тот, кто мог бы ее спасти. Она сидела в постели, прислонившись спиной к подушкам, и медленно погружалась в них, будто в болото. При мыслях о поросшей мхом топи в животе становилось колко и зябли кончики пальцев, а почему — кто разберет? Фекла наматывала волосы на запястье, виток за витком, — все ждала, когда же они прорежут кожу, чтобы острая боль встряхнула тело, чтобы горячая кровь разлилась по белым простыням. Бездушная тюремщица прятала острое, опасное и желанное. Даже кормилась Фекла из ее цепких рук. Деревянная ложка утыкалась в губы, с силой разжимала их, проникала в рот, поворачивалась там, оставляя на языке безвкусное варево. Вот и вся снедь — моченый хлеб, кислое молоко, перетертое в кашу мясо. Выплюнуть бы в лицо тюремщице, только не слушался рот.

Фекла думала так и наматывала волосы, когда услышала его — голос спасителя. Кто он — не помнила, знала только, что принадлежит другому миру, где явь сильна, а тело молодо, горячо и живо. С силой рванула она прочь из болота своей постели, побежала, чуя, как наливаются резвостью ноги, дернула дверь, и руки послушались. Темнота коридора уставилась на Феклу сотней глаз, но она легко отмахнулась от чудищ, живущих там. Не время! Вот он — спаситель! Вот оно — спасение. Свет, льющийся из комнаты, откуда раздавался низкий голос, похожий на рык, ослепил на мгновение, но Фекла прикрыла глаза рукой и пошла прямо на него, замирая радостно — еще чуть, и проснется. Она выбежала из тьмы, запыхавшись от счастья, огляделась — стол, за ним люди. Лица злые, припорошенные извечной пылью сна. Фекла даже рассматривать их не стала. Сразу поняла, кто пришел, чтобы ее спасти.

Он изменился. Короткие волосы, мелкая поросль на щеках, одежда незнакомая, запах острый — пота и дороги. Но глаза! Глаза его Фекла узнала. Волчьи, звериные глаза. Вспомнила вдруг, как гладила его по вихрастой голове, а он поскуливал, дурачась. Сердце сжалось от боли. Вспомнила еще, как уходила с ним в лес, как учил он ее выслеживать зайца и хохотал — коротко, будто лая, когда она отпускала пойманного зверька, вдоволь натискавши пушистое тельце. Сердце облилось жгучими слезами. Вспомнила вдруг, как шептал он ей в сумраке сеней, как отговаривал от чего-то, а она не слушала, горела щеками, мотала головой. Сердце застыло не в силах выдюжить боль.

— Демочка! Дема! — Имя вспыхнуло в памяти, само выскользнуло наружу, запершило в горле пылью нескончаемого сна. — Дема!

Спаситель посмотрел на нее, в глазах его была та же боль. Сердце благодарно затеплилось. Фекла распахнула объятия, шагнула на встречу брату. Но между ними, как всегда из ниоткуда, выросла ненавистная девка, обхватила Феклу, оттеснила из света во тьму. Силы тут же покинули тело — стали неподъемными руки, стали непослушными ноги, омертвела память, все подернулось пылью, засыпалось ею, как могильной землей.

Но встреча ее разбудила. Фекла чувствовала это при каждом вдохе — чуть щемило в груди эхо далекой боли, и она выдыхала, позволяя себе пропитаться ею.

«Дема, — беззвучно шепталось губами. — Демочка».

Так, выдох за вдохом, вдох за выдохом, Фекла вспоминала, что спаситель не был существом высшим, нет, напротив, глупым мальчишкой, обросшим волком, братом ее возлюбленным. Она закрывала глаза и вспоминала, как спали они в тепле общей постели, как задыхались от придушенного хохота до самой зари, как дышали лесом, как собирали на опушках сладчайшую малину, как слушали птиц, выдумывая им смешные имена. А потом все закончилось. Оборвалось за одно мгновение, как и заканчивается любое детство. Это только кажется, что растет человек потихоньку, день за днем. А на деле все меняется резко и навсегда. С первой горячей волной, что проходит от макушки до пяток и долго потом пульсирует под пупком. И постели стали разными, и думы.

Фекла никак не могла вспомнить, что же произошло, кто виноват, как исправить это. Но точно знала — случившееся разделило их. И она погрязла в бесконечном сне. А спаситель ее исчез, бросил изнывать под слоем пыли. Бросил, как ненужную. Бросил, как чужую. Предал. Исчез.

Боль, острая, как удар ножа между ребер, ослепила Феклу. Перед глазами померкло все, кроме печали. А когда хмарь развеялась, вместе с ней исчезла и пыль. Девичья спальня тонула в ночном полумраке, но он переливался всеми оттенками черноты. Фекла подняла руку, та легко оторвалась от покрывала. Затекшее от лежания тело с удовольствием потянулось, напряглись мышцы, заструилась кровь в жилах. Фекла вскочила с кровати, и та легко выпустила ее из топкого плена. Фекла сделала шаг, недоверчиво притопнула ногой, но и пол не спешил разверзнуться под беглянкой.

Еще шаг, еще. Окно мерцало летней ночью, из приоткрытой щелочки дул сладкий ночной ветерок. Фекла жадно вдохнула его — спящая листва, влага низин, отдыхающая после дневного зноя земля. Смола и хвоя, приторный аромат неспящей фиалки, палая листва, далекий запах стоячей воды. Лесной дух хлынул в горло, Фекла захлебнулась им, но не раскашлялась, а обмерла от счастья.

Сна как не бывало. Она пробудилась! Чаща побери тюремщиков ее и предателей, она сама воротилась обратно из пыльного края дурмана!

Миг ликования был упоительным и коротким. Шепот, доносимый ветром, заглушил его. Фекла распахнула окно, легла животом на широкий подоконник — звякнул, разбившись об пол, горшок с геранью — и закрыла глаза. Где-то далеко, так, что не видно самому зоркому глазу, не слышно самому чуткому уху, кто-то повторял и повторял одно только слово.

— Серп, — шепталось за деревьями. — Серп.

Фекла распробовала на языке — серп. Словно ветер подул в узкую щелочку между ставнями. Серп. Резкое, острое, стальное.

— Серп, — прошипело в чащобе. — Серп.

И перед глазами Феклы встал он — старый, с обмотанной кожей деревянной ручкой, с тускло блестящим лезвием.

— Серп, — еще напористее повторил невидимый. — Серп!

Он принадлежал кому-то могучему и злому. Фекла и сама не знала, откуда пришло это знание, но было оно точным.

— Серп! — возликовало в лесу. — Серп!

И кто-то этот принес Фекле столько боли, что сердце защемило от эха ее. Нестерпимое горе, черная беда. Вот как звалось чудище, держащее серп при себе. И плевать, что имени его Фекла не помнила.

— Серп… — повторила она. — Серп. — Оттолкнулась от подоконника и выбежала из спаленки прочь, чтобы никогда больше в нее не вернуться.

Все, что случилось дальше, почти не запомнилось. Стоило шагнуть за порог, как под ноги кубарем выкатилась ненавистная девка. Только не было больше в ней силы и власти не было. Фекла скалилась на нее, а глупая курица принимала оскал за улыбку. Тянула куда-то, кудахтала о стряпне, суетилась под ногами, но Фекла ее не слушала. Скользнула по лавкам, ощупала полки. Серп ладно лег в ладонь. О, как зол он был, как голоден! Фекла чуть не выронила его — так ожег он ее ненавистью.

Но и тут все сложилось само собой. Горячая кровь тюремщицы примирила старое серебро с новой хозяйкой. Фекла лишь увидела, как удивленно распахнулись прозрачные глаза девки, и та кулем рухнула в натекшую из рассеченного горла лужу. Глаза быстро затянулись мутной пленкой, будто вода стоячая начала цвести. В груди остро кольнуло — Фекла вдруг вспомнила, как пахла макушка этой девочки молоком и светом, а тоненькие волосики смешно топорщились в разные стороны. Фекла наклонилась к сестре, погладила ее, мягкую еще, уже неживую, зашептала что-то, а что — и сама не поняла. Но серп зудел в ладони, и наваждение быстро сгинуло — фух! Только ветер надул занавеску у приоткрытого окна. Фекла распрямилась, попятилась, не решаясь повернуться спиной. Но стоило только выйти за порог, как колючая боль в груди исчезла, будто ее и не бывало.

Ночь била в лицо упоительным духом свободы, за поляной начинался лес — живой, вечный, дремучий, а за ним кто-то звал Феклу без имени. И зов этот заставлял кровь бежать быстрее. Косы сами собой распустились, укрыли плечи медным покрывалом, босые ступни грела набравшаяся дневного тепла земля. Фекла запрокинула голову — звезды смотрели на нее, приветствуя. Хохот сам вырвался из груди. Никогда еще Фекла не была так свободна и бесконечно счастлива, но зов манил ее настойчиво и властно.

Фекла и не заметила, как переступила границу родовой поляны. Столько сказок слушала она когда-то. Большой и могучий рассказывал их, а они, дураки, верили. На деле все оказалось очень просто: шаг — и утоптанная тропинка сменилась тропинкой, поросшей травой. Высокие осины зашумели над головой, приветствуя Феклу, но та не поклонилась. Это раньше прочная нить соединяла ее с каждым, живущим в лесу. Но время меняет все, подтачивает любые связи. Нить обвисла, истончилась, порвалась. Фекла легко отмахнулась от нее, будто от паутины в начале осени.

Она шагала в самую чащу. Темнота ночи не мешала любоваться серебряными переливами луны на спящих листьях, мох пружинил под босыми ногами, идти было легко и славно. Ветер приносил запахи — разные, духмяные, сонные, и Фекла вдыхала их, чтобы выгнать прочь затхлость, в которой пробыла так долго, проспала так глубоко.

Тот, кто звал ее через лес, не спешил, не подгонял. Он просто шумел вместе с ветром, чуть слышно пропевая имя:

— Фееек-лааа…

И она шла, поглаживая тонкие стволы молодых березок, опуская кончики пальцев в студеные воды ручья. А потом услышала шаги за своей спиной. Замерла, притихла, прячась во мраке, слилась с ним, стала частью его, стала им.

Та, что спешила за ней, не разбирала дороги. Фекла слышала, как ломаются злыми руками ветки, как ягоды лопаются под тяжелой поступью. Так не ходят сквозь ночной лес даже самые неразумные: первая же растревоженная осина стеганет по лицу — останешься без глаза. Но идущая не боялась сонного гнева, а лес и не смел гневаться. Он расступался, нехотя, неспеша, но расступался.

Страх накрыл мерзлым пологом. Заныло в груди. Фекла вспоминала. По тяжелому дыханию, по ее запаху, по шагам. А когда идущая показалась между стволами лиственниц и глаза их встретились, Фекла вспомнила. Все вспомнила.

* * *

Он долго не мог сказать, как же его зовут. Чесал пушистую бороду, погружаясь в себя, но неглубоко, лишь плескаясь на поверхности памяти, а потом пожимал плечами, мол, а дело ли есть кому до имени этого?

Фекле дела не было. Она смотрела не отрываясь, разглядывала его, как небывалое. Длинные руки с тоненькими пальцами, узкая грудь, безволосая и оттого смешная, острые колени, худые ноги. Иноземный зверь — несмышленый, трогательный. Он даже улыбался не так, как принято было в доме, — широко и открыто, не разжимая губ. Не оскал — улыбка. Настоящая, теплая и живая. Это потом они решили, что имя у него должно быть простое и звучное — Петя. Но это было потом.

Первый раз Фекла увидела его мельком. Батюшка привел двоих в хлев ближе к вечеру, не глядя толкнул в пахучую тьму, припер дверь палкой. Мазнул по дочери равнодушным взглядом. Фекла мигом покрылась мурашками, потупилась, подождала, пока Батюшка пройдет мимо. Но тому и дела не было — как испуганные курицы к раззадоренному петуху, к нему уже спешили тетки.

— Рубашки им снеси, — бросил Батюшка, не обращаясь ни к кому, отдавая приказ всем. — Один совсем плох, с ним поспешить бы. А второй обождет, да… Второй обождет.

Смотреть на них пошли после полуночи. Фекла выскользнула из девичьей спальни, когда надоедливая Стешка давно уже смотрела тоскливые свои, праведные сны. Застыла у двери, за которой спали братья, поднесла ко рту кулак, подула в него, ловко свернув язык трубочкой, и получился совиный крик. Прислушалась. За дверью заворочалось, закрехтело. Вот тебе и волк.

Дема выбрался в коридор, будто зверь из берлоги, — теплый со сна, всклокоченный, ошалелый. На голой шее краснели следы жадных губ. Фекла презрительно фыркнула, но глаза отвела. Молодая тетка оголодала совсем, вот и несет ее, как кошку мартовскую, что тут поделать? В память о детской дружбе Фекла не давала себе злиться. Но ревность, глухая и стылая, нет-нет, да колола под ребром.

— Пойдем?

Шептаться нужно было тихо, тетка Аксинья спала чутко, «а ночью спать надобно, неразумные вы дети, спать, а то утащит вас в подпол анчутка, будете плакать, будете тетку звать». Давно уже из темных углов не следили за ними красные бесовьи глазки: одно дело детишек голоногих пугать, другое — скалиться на лесовых хозяев, но Фекла все равно скрещивала пальцы защитным знаком, пробегая в ночи по спящему дому.

Шли они молча, скорее по привычке, чем гонимые интересом посмотреть, кого на этот раз принесло к ним из леса. Выбрались на крыльцо, огляделись, подышали темнотой и сыростью ранней осени. Демьян, горячий еще от чужих объятий, прохлады не чувствовал, а Фекла тут же продрогла, покрылась мурашками. Они кололи ее, будто маленькие иголочки, всю дорогу к хлеву. И потом ей казалось, что не от холода тряслась она — от предчувствия. От предвкушения.

Петя лежал на спине у самого входа. Демьян, первым вошедший в хлев, по звериному наитию переступил через его длинное тело, но сестру предупредить не успел. Та запнулась, взвизгнула приглушено и чуть не повалилась на пол. Дема схватил ее за плечи, прижал к себе, ощерился в темноту, готовый броситься на обидчика.

Обидчик смотрел на них широко распахнутыми глазами. Цвета было не разобрать. Но Фекла в тот же миг поняла, что глаза у него синие. Яркие, небесные, полуденные глаза.

— Я прошу прощения. — Голос был слабый и тихий. — Разлегся тут самым неудобным образом.

Пришедшие из леса не говорили. Мычали, пускали слюни, мочились, плакали и лопотали что-то бессвязное. Но говорить — нет. Откуда разум в них, потерянных? Откуда слова, если любая скотина человечней будет, осмысленней, чем они? Но этот был другим. Фекла жадно всмотрелась в темную его фигуру, лежащую на земле, присыпанной соломой.

— Вы не ушиблись?

Вопрос повис в воздухе, воздух стал плотным и жарким, Фекла схватила его губами, но не смогла протолкнуть внутрь, так и застыла с открытым ртом. За ее спиной тихо зарычал Демьян.

— Я вас напугал? — Фигура зашевелилась, приподнялась на локтях. — Простите, простите, пожалуйста. Я не хотел.

Если бы он попытался встать, если бы только потянулся к ним, Демьян разорвал бы его на куски голыми руками — так испуганы они были, сбиты с толку. Но он опустился на землю, вытянул длинные руки вдоль худого тела и выдохнул так сладко, будто позади у него был долгий день труда, а впереди — бескрайняя ночь отдыха.

— Вы видели звезды? Мне кажется, сегодня должно быть очень звездное небо…

Вместо ответа Демьян схватил Феклу за локоть, обогнул лежащего по широкой дуге и поволок сестру во двор. Она не сопротивлялась, но все оглядывалась через плечо, чтобы еще раз посмотреть на того, кто видел звезды через темный потолок хлева.

И весь день потом старалась о нем не думать, и весь день думала и думала, замирала в двух шагах от хлева, прислушивалась, закусывала губу, спешила прочь. Не дай лес, заметит тетка Глаша. Не дай озеро, узнает Матушка.

К ночи Фекла измаялась, мысли разливались звоном тревожного колокольчика. Она уселась на широкий подоконник спаленки, как надоедливую муху прогнала от себя Стешку:

— Иди давай, простокваша скисшая!

Та надула губы, но тут же улеглась на кровать и затихла. Зашипи сестрица в ответ, схвати Феклу за косы, ущипни хоть до синяка, может, не случилось бы ни счастья большого, ни беды. Сцепились бы они, завизжали, как белки, грызущиеся за орешек, прибежала бы на крик Глаша, развела бы, заперла. Но спаленка полнилась тишиной, только Стешка сопела вначале обижено, потом глубоко и сонно. А Фекла все смотрела в ночь, обнимая себя за колени. Огромные звезды гроздьями висели над двором: то скрывались за тучами, то выглядывали между ними, как в прорехи тяжелого плаща.

Фекла спрыгнула на пол. Обиженно закачала листьями потревоженная герань. Стеша заворочалась во сне, когда дверь спаленки скрипнула, затворяясь. Больше никто не заметил, как Фекла на цыпочках выбралась из дома, забыв погрозить переплетенными пальцами сонной анчутке. Та клацнула меленькими зубками, ощерилась, но броситься следом не решилась. В доме спали глубоко и беспокойно, ей и без беглянки голоногой было чем поживиться: дурной сон чем не лакомство?

Дверь хлева оказалась тяжелой — не распахнешь бесшумно, не отворишь. Фекла уперлась плечом, сжалась, предчувствуя скрип, и ухнула в темноту. Сделала два неровных шага, взмахнула руками, останавливая падение, слепо огляделась.

Он стоял у дальней стены, склонившись над чем-то, безвольно лежащим на полу. Медленно повернулся на шум, но его полуденные глаза уже привыкли к мраку, потому он сразу разглядел Феклу, узнал, улыбнулся даже. Она не увидела это — почувствовала. Просто воздух стал теплее. Улыбнулась в ответ.

— Здравствуй. — В его тихом приветствии было куда больше смысла, чем во всех словах, слышанных Феклой. — Как это хорошо, что ты пришла.

Никто и никогда не радовался ее приходу. Может, только Дема, да и тот давно уже перестал. А незнакомец, безумный беглец, дарованный их роду лесом, смотрел на нее, улыбаясь так радостно, что Фекла наконец перестала дрожать.

— Ты не могла бы принести воды… — Просьба звучала робко и обеспокоенно, но все так же тепло.

Фекла кивнула, выскочила наружу, понеслась к колодцу, огибая дом, не страшась, что заметят. Им было запрещено подходить к хлеву, когда в нем пришедшие из леса. Феклу высекли бы за одну только мысль протянуть безумному чашку с водой, но тепло, исходившее от него, наполняло ее бесстрашием. Холодные капли текли по запястью к рукаву, когда она шагала через двор, даже не думая прятаться. Рука чуть дрожала, пока она тянула чашку через полумрак хлева. Их пальцы не встретились, но оказались рядом — Фекла почувствовала, задрожала сильнее. Она заставила себя распрямить плечи, чуть вздернуть подбородок, бесстрашно уставиться на безумца. Но тот не смотрел в ответ. Он присел на корточки перед тюком, безвольно брошенным на землю, подсунул под него ладонь, приподнял с одного края и начал поить.

Вся наигранная важность тут же слетела с Феклы. Она жалобно сморщилась — ее безумец и правда оказался безумцем! Как жаль, знал бы лес, как же жаль! И отступила к двери, чтобы не спугнуть, не нарушить зыбкий покой потерянного в собственной тьме. Пусть себе нянчит сырую ветошь, а ей самое время идти спать подальше от запретных мыслей.

Но сверток на земле зашевелился. Раздался сдавленный стон, и кто-то принялся жадно пить, шумно сглатывая воду пересохшим горлом. Фекла застыла на месте. А тот, кого она мысленно уже прозвала своим безумцем, дождался, пока чашка опустеет, уложил товарища поудобнее и повернулся к ней, сияя благодарностью.

— Как же вы вовремя! — начал он. — Я уже собирался кричать, право слово, начал бы вопить, как потерпевший. В его состоянии нужно пить! Обязательно нужно пить, обезвоживание смертельно опасно, да… — Замолчал, взмахнул длинными руками. — Хотя, что такое смерть по большому-то счету? Вы знаете?

Фекла не поняли ни слова из сказанного, но слушать его голос — тихий, ровный, глубокий, — она согласилась бы до самой зари. Только он молчал, ожидая ответа. Фекла покачала головой. Этого оказалось достаточно, чтобы он засмеялся — коротко и смущенно.

— Вот и я не знаю. Скажу вам по секрету… — Он сделал шаг к ней, наклонился, не замечая даже, как окаменела она от страха. — Никто из живущих не знает. Но в свое время узнает обязательно. Каждый. Вот такие дела. — Отошел назад, полюбовался ее растерянностью и наконец спросил: — Как вас зовут?

Фекла с трудом оторвала тяжелый язык от пересохшего неба. Разлепила губы. Изо рта вырвался хрип, похожий на последний крик больной вороны. Безумец смотрел на нее не отрывая глаз, полных сочувствия.

— Вы… вы немая?

Столько лет Фекла жила с уверенностью, что пришедшие из леса потеряли не только разум, но и речь. Но первый же, к кому она решилась приблизиться, посчитал ее неспособной назвать своего имени. В пору было расхохотаться в лицо чужаку и убежать. Но вместо этого она собралась с силами, подняла взгляд от земли, сглотнула вязкую слюну и сделала это — назвала имя, данное ей лесом и Матушкой, чтобы безумец услышал его, чтобы запомнил.

— Фекла, — сказала она, заливаясь румянцем. — Меня зовут Фекла. А вас?

Тут-то они и поняли, что имени он своего не знает. Постояли еще немножко, потоптались неловко, придумывая, что еще сказать, чем еще заполнить полумрак хлева, кроме смущений и разности странных их судеб.

— Вам принести напиться? — спросила Фекла, отступая к выходу.

— Лучше оставьте вот ее, если можно. — Он повертел в длинных пальцах кривоватую чашку, вылепленную из глины Лежкой. — Сам я могу напиться из бочки, а вот он… — Оба повернулись к тряпичному тюку. — У него жар, его я буду поить…

— А вода? — чуть слышно спросила Фекла, застыла у двери, и без того зная, кто принес беглецам воды.

— Тот… тот, кто привел нас сюда. Он наполнил бочку до краев, да… Но до нее еще нужно дойти.

Фекла кивнула и вышагнула из дверей во двор. Ее пылающие щеки больно стянуло ночным холодом. Она глотнула тьму и обожглась ею, будто хлебнула студеной воды, которой поделился с безумцами Батюшка. В спальню Фекла пришла шатаясь, словно хмельная. И до самого утра ей снились звезды, плавающие в бездонной бочке. И Фекла обмирала от ужаса, понимая, что под толщей черной воды медленно тонет безумец с полуденными глазами.

Они увиделись на третьи сутки безмолвной борьбы страха и желания, мечущихся в ней. Больше ходить к безумцу нельзя. Нельзя говорить с ним, нельзя слушать. Он — один из многих, пришедших из леса. И как все они, он уйдет, уйдет, ведомый Батюшкой туда, куда следует уходить таким, как он. Хозяин знает, как вести их прочь от лесных земель. Ни один еще не вернулся, и этот не вернется. Зачем ходить тогда, зачем смотреть, зачем слушать? Только сердце рвать… А оно и так болит, и так мучается. Просится еще разочек посмотреть, послушать. Оказаться рядом, вдохнуть чужой запах, услышать чужой голос, разглядеть чужие черты. Зачем ходить к безумцу, если скоро он уйдет навсегда? Как не ходить к нему, если скоро он навсегда уйдет?

Все валилось из рук. Тетка Глаша в сердцах стеганула ее по спине мокрой простыней, которую Фекла развешивала во дворе да уронила в самую грязь.

— В голове тина болотная, девка! Тина одна, квакши заливаются! — ворчала старуха до самой ночи, уворачиваясь от объятий. — Чего лезешь теперь? Завтра стирать будешь до кровавых мозолей!

Но к утру злость иссякла, и старая Глаша сама оттерла и простынь, и Батюшкино исподнее, жалея нежные еще девичьи руки. Их Фекла ломала, сидя на низком суку яблоньки, примостившейся на самой границе родовой поляны. Раньше туда они прибегали с Демьяном. Грызли маленькие горькие яблочки, болтали о всяком, мечтали о побеге из дома.

— Прямо в город пойдем! Я дорогу узнаю! — повторял Дема, скалясь неловко, по-щенячьи еще. — Прослежу за Батюшкой — по ней он безумных уводит.

Потом Демьян стал волком и сам привязал себя к лесу стаей и ворожбой. А к дому его привязали совсем другие, не сестрины руки. Так что к яблоньке Фекла теперь убегала одна, забиралась на низкий сук, гладила старое дерево, помнящее еще и тепло их, и дружбу.

— Здравствуй, яблочко мое, здравствуй, — шептала она, прижимаясь щекой. — Одно ты у меня осталось… Только к тебе и тянет меня поплакаться.

Слезы сами текли из глаз, Фекла и не знала почему. Что оплакивает она? О чем страдает? Это потом, в ту страшную ночь, когда она бежала через спящий лес, обмирая от ужаса и горя, от предчувствия конца всему, что дорого ей, слезы вспомнились ей, как первая весточка мерзлых времен. Да не с кем было поделиться. Старая яблонька скрипела ветками далеко позади, исчезая, растворяясь на веки вечные в прошлом, ушедшем слишком быстро.

Во всю свою древесную силу яблонька любила Феклу, скрывала от ветра и чужого глаза листвой, делилась теплом и даже яблоками, которые чудом одним могло еще родить ее измученное временем нутро. Вот и от глаз Батюшки яблонька спрятала Феклу в ночь, когда он повел в лес первого безумца.

Тряпичный тюк с трудом держался на ногах. Он спешил вслед за могучей фигурой Хозяина, спотыкался, размахивал руками, но шел. Шел упорно, шел бездумно, будто на привязи. А может, и на ней.

Фекла забыла, как дышать. И пока они не скрылись в орешнике, просидела не шелохнувшись, слышала только, как бьется испуганное сердце, как пытается оно вырваться из клетки-груди. А когда поляна опустела, Фекла кубарем скатилась с яблоньки и побежала к хлеву, не чувствуя под собой ослабевших ног.

Чужак сидел на земле, прислонившись спиной к тюку соломы. Поникшая голова лежала на груди, волосы упали на лицо, скрыли его от Феклы, но та сразу поняла, что безумец плачет. Миг, когда она бросила на колени перед чужаком, обхватила его голову руками и прижала к себе, растянулся на целую вечность. Фекла запомнила, как дернулся он в первое мгновение, как не увидел — почувствовал ее и обмяк, разрешая обнять себя.

— Тихо-тихо… — зашептала Фекла, покачиваясь вместе с ним. — Не плачь, не плачь, хороший мой. Не страшно, не тебя… Все прошло, теперь отдыхай. Ну-ну… Не плачь.

Так успокаивала их, ободранных, потерявшихся в лесу, тетка Глаша. Это потом она ругалась, потом стегала прутом, но сначала всегда жалела. И жалость ее исцеляла страх перед скорым наказанием.

— Он увел его… Человек, который нас здесь запер. Увел. — Голос его стал хриплым от слез.

— Я знаю, знаю…

— Куда?

— Я не знаю, не знаю…

Он всхлипнул, задрожал еще сильнее.

— Ему же нельзя в лес, у него жар!.. Я пытался сказать, но тот… Не послушал. — Он все бормотал и бормотал, захлебываясь в страхе, как волчонок, попавший в полынью, еще чуть, и последний рассудок покинул бы его, но этого Фекла допустить не могла.

Она оторвала тяжелую голову от себя, поймала мечущийся, безумный взгляд и медленно проговорила:

— Мой Батюшка знает, как ему помочь. Он выведет твоего друга из леса, слышишь? Он всегда уводит тех, кто потерялся… — Сбилась, подбирая слова. — К людям. Он уводит их в город!

— Да? — Опухшие красные глаза смотрели с недоверием. — Вы не врете мне?

— Не вру! Лес мне господин, не вру! — поклялась Фекла и сама в тот миг поверила, что это правда.

— Хорошо, вам я верю, — пробормотал безумец, успокаиваясь. — Отчего-то именно вам я верю.

Он расслабленно прикрыл глаза и тут же уснул. Нужно было уходить, только Фекла не могла отвести глаз от его заплаканного лица. Никогда еще она не видела ничего прекраснее. Из оцепенения ее вывел надсадный крик петуха. Петя всегда просыпался самым первым, но следом за ним во двор выходила тетка Глаша — времени любоваться спящим не оставалось. Фекла укрыла безумца куском мешковины, убрала с его лица тонкие прядки волос. Он пошевелился, но не проснулся. В первых лучах солнца, что пробивались через щели в стенах хлева, чужак будто светился изнутри — тусклым, но истинным светом.

Фекла поднялась на ноги и тихонечко вышла во двор. Петух прохаживался по своим владениям и недовольно заворчал, увидев незваную гостью, нахохлился, готовый закричать еще раз. Фекла прижала к губам палец:

— Тихо-тихо, Петя… Тихо.

— Какое имя знакомое. Петя… — Безумец стоял у приоткрытых дверей хлева, которые Фекла должна была, да забыла припереть. — Вы заприте меня, а то заметят. И запретят ко мне ходить. — Он слабо улыбнулся. — А я хочу, чтобы вы приходили. — И отступил в темноту.

Руки дрожали, пока Фекла подкладывала в углубление под дверью выточенное бревнышко. Петух следил за ней, не отрывая черных бусинок-глаз, но молчал. Лес защищал дочь свою от зла и чужого гнева. Пока еще защищал.

…Они виделись каждую ночь. Словно тень, Фекла слонялась по дому до заката, зевала, терла кулаками глаза, отвечала невпопад, кивала поспешно, мол, да-да, все слышу, все сделаю, но ничего не слышала, ничего не делала. Фекла ждала вечера, Фекла предвкушала ночь. Как только дом заполняла тьма, тетки стихали в спальнях, забывалась сном Стешка, а братья, намаявшись за день, дрыхли без задних ног, Фекла выбиралась из-под покрывала, босиком кралась к двери и бежала в хлев.

Ночь скрывала лихорадочный блеск глаз и пересохшие губы. А Петя — имя легко слетело с губ той ночью и осталось, и прижилось, — ждал ее по другую сторону припертой бревнышком двери. Он широко улыбался, распахивал руки, будто собирался обнять плечи гостьи, а вместе с ними и весь ее странный мир, но не обнимал, а продолжал стоять так — нелепый, худой, безумный, — а Фекла каждый раз замирала, в ожидании его объятий и каждый раз думала: ничего, в следующий раз.

Они садились на ворох соломы и молчали. Иногда Петя брал ее кисть, подносил к лицу и рассматривал. В темноте рука белела расплывчатым пятном, а он все смотрел и смотрел, радостно щурясь.

— Такая вы тоненькая, такая хрупенькая…

Фекла молчала, стараясь не выдать себя сбитым дыханием, и молила только, чтобы лес даровал ей умение навсегда запомнить этот момент. Пыльную тьму, тепло чужого тела, прикосновения худых пальцев к ее руке и шепот:

— Такая вы тоненькая. — Пауза, вдох и удивленных выдох. — Такая хрупенькая.

Лес слышит своих детей, да только желания их понимает по-своему, и ночи, проведенные в хлеву, запомнились Фекле странной мозаикой, кусочками целого, которое уже не собрать.

— Я люблю смотреть на звезды, — говорил Петя, растягиваясь на посыпанной соломой земле. — Они делятся вечностью даже с тем, кто на пороге смерти.

А еще:

— Когда-то я писал… Что вы смеетесь? Я писал книги! Не верите? Но я не лгу! Настоящие книги!

— А почему же бросили?

— Они оказались никому не нужны.

— И что было дальше?

— А дальше я потерял рассудок от горя. Так бывает, когда большие надежды оборачиваются маленькой пошлостью.

Но лучше всего Фекла запомнила, как блестели его глаза, когда он улыбался. Как нервно ломал он пальцы, вспоминая о прошлом. И как закусывал губу, когда вскользь размышлял о будущем.

— Я бы хотел вернуться назад. Не туда, откуда пришел, а в жизнь, понимаете? Заниматься простыми делами, не страдать об упущенных возможностях. Я мечтаю сходить за хлебом. Выйти из дома, найти лавку, выбрать свежий батон и расплатиться мелочью. И ничего лишнего, и ничего большего.

На следующий день Фекла выждала, пока Лежка скроется из виду, занятый вечными своими делами, проскользнула в пристроечку, где остывал свежий хлеб, выхватила самую ближнюю буханку и спрятала под платком, накинутом на плечи.

— Оголодала? — Рык, пока насмешливый, но уже опасный, пригвоздил ее к месту. — Только от стола, а ты к столу уже.

Фекла равнодушно дернула плечом, развернулась, вскинула подбородок.

— А тебе что? Может, и оголодала.

Прошла мимо, задев плечом, подивилась, каким каменным стал брат, каким звериным. Даже пахло от него опасностью — жаром тела, глухой чащобой и женщиной, которая ему не принадлежала.

И до ночи кружилась по спаленке, прислушивалась к шагам, гадала — выдал ли ее Дема? Но кому? К Матушке он и в голод за крошкой не пойдет. Хозяин из леса еще не вернулся. Одной только любице своей и мог. А уж та — кто знает ее, не побежит ли к старшей сестрице Глаше за советом? Мысли кружили в голове, как мухи, запертые в стеклянном светильнике. Но время шло, день медленно склонялся к вечеру, дождливому и холодному. Хлеб, надежно укутанный в платок, лежал под подушкой.

Фекла вышла к ужину. Ни на кого не глядя, размазала кашу по тарелке, прислушалась к разговорам.

— Птичник к зиме утеплили, осталось малость самая, поспеем… — бубнила Глаша.

— Надо б поторопиться, холодает. — Аксинья вертела чашку, духмяный пар вился затейливыми спиралями.

— Поспеем, да, Олег?

Послышался скрип — это Лежка отодвинулся от стола, выпрямил спину, кивнул молча, не поднимая глаз. Стешка чуть заметно погладила брата по локтю. Их нежность, детская еще, смешная, как у кутят, держалась на стеснении и родстве. Другие же родства своего не стеснялись. Раскрасневшаяся Поляша ерзала на стуле, поджимала губы, сдерживая смех. Демьян сидел по правую ее руку, свои же руки он держал под столом. Что делал он ими, видно не было. Но темный румянец заливал его поросшие первой бородой щеки. Даже если он и заподозрил сестру в запретном, то уже забыл, погрязший в запретности по самые уши.

Успокоившись, Фекла с удовольствием доела кашу, поблагодарила за нее лес, теток и Хозяина и почти уже вышла из дверей, когда услышала голос Аксиньи:

— Батюшка наш воротится, не пройдет и дня, а дом в запустении. Завтра с утра принимайтесь за дело. Слышали?

Завтра. То, о чем Фекла старалась не думать. То, что нависало над ней все эти бесконечные дни и быстротечные ночи. Оно случится завтра. Батюшка вернется из лесу и станет зорко следить за оставшимся безумцем. А потом, очередной холодной и дождливой ночью, уведет его прочь из хлева, чтобы тот никогда больше не вернулся.

Ноги сами понесли Феклу в спаленку. Ее догнал гневный окрик Матушки.

— Девка! Поди сюда, сейчас же поди!

— Хворая я, прилягу… — бросила через плечо Фекла и скрылась за дверью.

Страх, куда больший, чем привычное опасение разозлить Аксинью, наполнил ее до краев, и не было средства, чтобы утолить его. Завтра — скрипели половицы. Завтра — шумел воздух, который с трудом проходил через перехваченное горло. Завтра — скрипнула кровать, когда Фекла рухнула на нее, чтобы никто не услышал, как она плачет.

Не услышали. Быстро стемнело, дом молчал, молчали жители его, укутавшись в ворох бед своих и тревог. Фекла поднялась с постели, обтерла лицо, вдохнула глубоко, прогоняя слезы, подхватила сверток с хлебом и выбежала прочь из спаленки. Лежащая на своей кровати Стешка проводила ее долгим тоскливым взглядом.

Это потом Фекла поняла, что все они знали. О побегах ее в ночи, о терзаниях, а может, и мечтах. Знали, посмеивались, закрывали глаза, мол, пускай позабавится девка, недолог век ее забавам. Время выходило этой ночью. Фекла выскочила во двор, вдохнула прелый запах пришедшей осени. Хлев темнел в стороне. Ей отчаянно хотелось броситься туда, не теряя ни секунды. Но другая ее часть, смирившаяся со скорой разлукой, медлила, растягивая предвкушение последней встречи, как последний глоток терпкого меда.

— Не ходи. — Глухой голос Демы она услышала раньше, чем разглядела во мраке брата. — Не нужно сегодня, останься дома.

Сил прикидываться глупой курицей не осталось. Фекла вцепилась в резные перила, чтобы обмякшие вмиг ноги не подвели ее, и покачала головой.

— Я совета у тебя не просила.

— А я и не советую. — Демьян шагнул к ней — горячий, живой, родной до боли. — Это я так прошу. Не ходи к нему сегодня…

И Фекла тут же сникла, замерла в одном шаге до объятия.

— Так последняя же… Ночь. Завтра Батюшка…

Демьян смотрел на нее черными глазами. То ли злился, то ли печалился. То ли сочувствовал. Тошнота поднялась к горлу, Фекла обхватила шею, сглотнула горечь.

— Что? — прохрипела она. — Говори.

— Не завтра, — коротко бросил Дема. — Он уже вернулся. Хозяин наш.

Крыльцо опасно закачалось под ногами. Фекла почти не слышала брата, так оглушительно стучала в ушах кровь, но слова легко читались по губам.

— Пришел и тут же увел чужака в лес. Сразу, как стемнело.

— Почему? — не спросила, подумала Фекла, но брат разобрал.

— Ведьма старая тебя в хлеву видела… И вчера видела, и неделю назад. — Опустил на плечо тяжелую ладонь. — Она все здесь видит, все знает… И Батюшке рассказала, как только он вернулся. Я сам не слышал, Стешка из окна их разглядела, Поляше рассказала, та у тетки Глаши дозналась…

Он все бормотал и бормотал, но Фекла больше не слушала — она судорожно собирала мысли в одну песчаную кучу, готовую засыпать ее саму, только дернись неловко. Батюшка увел Петю на закате. Пока она оплакивала свою несчастливую судьбу, как последняя тетеря, они уже шли прочь. Оглядывался Петя напоследок, искал ее в слепых провалах окон?

Зубы впились в губу, кровь потекла по подбородку. Фекла смахнула ее ладонью, вскинула глаза на брата. Тот смотрел с жалостью, но не тревожась: уверен был, что эту беду Фекла выплачет и забудет. А сам уже нетерпеливо топтался на крыльце — скорей бы утешить дуру да уйти в дом. Туда, где ждет его другая. Нужная, желанная, ставшая роднее родной. Фекла отступила, смахнула с плеча ладонь брата, сощурилась зло.

— И ты все знал? Про Аксинью, про Батюшку? Знал ведь?

В ответ только ветер прошелестел листвой по пустому двору.

— Пока за столом сидели, пока тетку свою тискал, знал?

— Может, и знал, — нехотя проговорил Дема. — Да что с того? Сколько их было, Фекла? Безумцев, беглецов. Сегодня этот, завтра тот. Чего ты привязалась-то? Чего взъелась?

Он и правда не понимал. Фекле стало смешно. Горький смех, похожий на карканье вороны, почти сорвался с губ, но она лишь прикусила их еще сильнее. Солонота потекла в рот.

— Не поймешь ты, Демушка, чего я взъелась. — Отошла еще чуток, к самому краю первой ступени.

— Нет, ты скажи! — Густые брови встретились над переносицей, зверь в Демьяне начинал злиться. — Что тебе с чужака этого?

— А может, я люблю его, Дема! А? — Фекла посмотрела на брата с чужим ей, неизведанным чувством злого превосходства. — Что на это скажешь?

— Дура. — Оскал растянул губы. — Не такая она, любовь.

— А какая? Тетку свою трахать по темным углам?

Дема вздрогнул, как от удара. Никогда еще Фекла не пробовала говорить о том, что связывало его с Поляшей. Никогда и не думала, что скажет это так — больно, грязно, словом нездешним, привезенным из города, будто оно — грязь на подошве ботинка. Но отступать ей было некуда. Пока Дема оправлялся от нежданного удара, Фекла успела сбежать вниз по ступеням — так просто не схватишь, не остановишь.

— Не ходи… — прорычал ей Демьян, понимая уже, что проиграл.

— Ты мне, волк, не указ! — громко, не страшась и не прячась, крикнула Фекла. — Я его люблю! Люблю, слышишь? Он мне про звезды говорил!

Развернулась и побежала. Мимо пустого хлева, мимо колодца, мимо спящего курятника, где видел праведные сны петух, мимо старой яблоньки, через родовую поляну, в самую чащу за Петей своим ненаглядным побежала.

Пробираясь через орешник, Фекла не чувствовала ни холода, ни страха. Только кровь прилила к лицу, застучала в висках. Ноги скользили по размытой дождями земле, капли падали за ворот платья, когда Фекла отстраняла ветки, чтобы те не хлестнули по глазам. Она спешила изо всех сил. Батюшка же шел по лесу неторопливо, как положено Хозяину. Эта мысль грела Феклу изнутри. Что будет, когда она догонит путников, думать было некогда. Главное, не оступиться, не упасть, не опоздать, а там уже лес поможет.

Помогать лес не спешил, но и не мешал. Лишь посматривали с интересом его пытливые глаза. Белки сбегали с верхушек сосен, упуская из маленьких лапок полные семян шишки, замирали пушистыми комками, следили за бегущей Феклой бусинками глаз. Каркал ворон, то ли приветствуя, то ли предупреждая, тяжело отрывался от веток, по сторонам осыпались жухлая хвоя и сухая листва, летел за Феклой, кружил, шумел насмешливо, но та не оборачивалась. Бежала, перепрыгивая через канавы, скользила, размахивала руками, но бежала. Остановилась, лишь когда из чащи медленно вышел старый лось — поросшая жесткой шерстью впалая грудь, узкая морда с блестящими, влажными глазами цвета дубовой коры, разлапистые рога — один отломан наполовину. Их взгляды встретились. Фекла тяжело дышала, волосы прилипли к влажным щекам. Она потерлась щекой о плечо, смахивая их. Поклонилась молча. Лось покачал тяжелой головой и скрылся во мраке. Фекла дождалась, пока еловые лапы перестанут покачиваться, и рванула вперед. Ворон опустился на сухую ветку, лежащую на земле, каркнул в последний раз оглушительно и зло, и застыл, будто не птица, а вещий знак. Дурной знак.

С каждым шагом земля под ногами оборачивалась топью. Скользкие кочки, влажный мох, раскисшая земля, а в низинах так и вовсе воды по колено. Фекла вязла в холодной жиже, выдергивала ноги, не глядя оттирала ботинки о траву и бежала дальше. Холодного воздуха не хватало изнывающей груди. Казалось, что раскаленная кожа должна исходить паром, но вместо этого тело покрылось больным ознобом. Фекла дышала хрипло, разевала рот и даже не пыталась запомнить обратной дороги. Спокойной уверенностью приговоренного она чуяла, что домой уже не вернется. А когда разглядела между деревьев понурую спину Пети, поняла, что и не хочет этого.

Застыла, прижавшись к разлапистому клену, породнилась с ним за мгновение — стоило только услышать, как бьется в нем ток жизни, и понять, что сердце ее молодое трепещет вместе с ним. Лесные создания — братья друг другу, сестры. В детстве Фекла знала это лучше собственного имени, упивалась радостью кровного родства. А после забыла, утомившись однообразием, а вместе со счастьем быть кому-то родной исчезли и силы, дарованные лесом. Но, стоя в ночной тиши, Фекла будто сбросила пустые годы, вернулась к истоку своему и бесстрашию.

Легкой тенью она скользнула следом за Петей, не думая даже, что заметит Батюшка. Он и не заметил — шел себе впереди, безмолвный и грозный, как подобает Хозяину. Фекла скрывалась за стволами, припадала к ним щекой, набираясь древесной силы. Мокрый подол лип к бедрам. Она подхватила его, заткнула за пояс, по обнаженной коже побежали колючие мурашки. Пахло стоячей водой, тиной и камышом. А вот городом не пахло. Спасением не пахло. Не пахло людьми и дорогой к ним. Так почему же Батюшка остановился, обернулся к лесу и поклонился ему размашисто, дотянувшись ладонью до мокрой земли?

А потом схватил застывшего в нерешительности Петю и потащил вниз по склону, туда, где не было больше деревьев, одна лишь тьма — сонная, пахучая, почти уже не лесная. Нужно было спешить за ними. Но Фекла не могла пошевелиться. Она словно увидела себя со стороны — растрепанная, зареванная курица, бегущая без дороги за Батюшкой, не ведая, что сделает, если догонит. Вот нагнала, а дальше что? Как вернуть Петю? Как спасти?

Оробевшая, она стояла, обнимая осинку, а ночь медленно сменялась рассветом. Свет забрезжил между опадающими деревьями, и воздух тут же стал прозрачным, звенящим и студеным. Фекла вытерла набежавшие слезы, вдохнула утро, промерзая до самой сути своей и только потом поняла, что именно видит перед собой.

Лес заканчивался обрывом. С возвышения открывался вид на мирную гладь озера. Столько раз Фекла слышала про него от теток и Демы. Столько жутких сказок было рассказано, столько выдумано небылиц! А теперь оно раскинулось перед глазами, даже не замечая ее, — сонное, ленивое, вечное.

— Здравствуй… — прошептала Фекла.

И тут раздался первый всплеск. А вслед за ним — сдавленный крик. И удар. И снова всплеск. Фекла оттолкнулась от осинки и бросилась к краю оврага.

Батюшка стоял по колено в воде. К груди он прижимал оглушенного, испуганного Петю. Из разбитой брови по бледному лицу чужака, все такому же красивому невыносимой своей чистотой, текли первые алые капли.

— Прими горячую кровь, великое, укройся ею, согрейся ею, и спи, спи, покуда свет стоит.

Фекла не успела разобрать, кому сказал это Хозяин. А через миг, бесконечный и мучительный, это уже не имело никакого значения. Старый кинжал, который Батюшка носил на поясе, чистил за общим столом, обмывал вином, окуривал травами, блеснул в первых лучах солнца и ястребом устремился к длинной Петиной шее.

— Нет! — хотела закричать Фекла, но не издала ни звука.

Петя удивленно обхватил рассеченное горло тонкими пальцами, между ними густо сочилась кровь. Батюшка осторожно, почти ласково оттолкнул его от себя. На мгновение Петя застыл, покачиваясь. Свет обволакивал его, проходил насквозь, захлестывал, будто волной. Чужак еще жил, еще принадлежал этому свету, этому миру, этой жизни и себе самому. Но колени подломились, и Петя ничком повалился в воду. Кровь смешалась с ней, окрашивая ее в цвет ранней зари.

Батюшка неспешно выбрался на берег. Он дождался, пока озеро успокоится, огляделся кругом, то ли ища подтверждение, что спящий на его дне принял дар, то ли любуясь царившим покоем. А когда повернулся к дому, то Феклы уже не было.

Не было ее у оврага, не было на опушке леса, не было в лесу, не было на родовой поляне. Даже в себе Феклы больше не было. Сон настиг ее, когда алые круги на воде скрыли от глаз спутанную макушку Пети. И она уснула, пусть тело ее и шагало, не разбирая дороги. И она спала, когда в чаще ее нашел Демьян, испуганный и виноватый. И она спала, когда Батюшка отправился вымаливать душу ее у озера, но не вымолил. И она спала, долго-долго, глубоко-глубоко, лишь бы не вспоминать алые круги на спящей глади великого озера.

* * *

А теперь Фекла открыла глаза и увидела перед собой Матушку. Побледневшая от тревоги, покрывшаяся холодной испариной от бега сквозь чащу, она стояла в тени разлапистой сосенки и держалась за нее костлявой рукой — точь-в-точь сбитая с крыла ворона. Студеные глаза смотрели цепко, но стоило Фекле ответить им пробудившимся взглядом, как ведьма попятилась, на лице, испещренном злобой и временем, промелькнуло что-то, похожее на страх.

Внутри Феклы тихонечко ухнуло, будто сова пролетела, задев крылом. И тут же пришла боль. Бездонный ее колодец пахнул холодом, наполнил серебром лунного сияния. Фекла схватила ртом воздух, почувствовала, какой обжигающий он, ничуть не похожий на сон. Теперь он виделся ей спасительным. Так вот откуда пришел морок, безразличие и скука! Так вот почему так хотелось спать, так не хотелось жить и так издали, так приглушенно томилось сердце!

Ни один живущий не выдержит этой боли. Ни один помнящий, как текла в стоячую воду горячая кровь, не сможет выжить. А она смогла. Назло всем. Себе на беду. Смогла. Слезы закипели, но не пролились. Фекла не чувствовала под собой ног, не видела ни травы, ни сосенок, ни сладкой жимолости, темнеющей на опушке. Только Матушку, застывшую в темноте под защитой хвои. Нужно было что-то сказать, только язык не слушался, нужно было что-то сделать, но тело обмякло. Само собой вышло, что она бросилась через полянку, вцепилась свободной рукой в окаменевшую от страха Матушку и притянула к себе. Чья-то решительная воля управляла Феклой, и та была ей за это благодарна.

— Пробудилась? — Побелевшие губы плохо слушались Аксинью. — Я уж думала, совсем ушла. Спряталась…

Сколько слов хотелось выплюнуть в ее постаревшее лицо, но Фекла онемела. Только и могла, что хрипеть в ответ, тяжело дыша.

— Эка невидаль, мальчонку Батюшка зарезал… Первый, что ли? Последний? — Аксинья смотрела с презрением, страх покидал ее. — Вырастили вас белоручками, вот и разум прочь, как жизнь унюхаете.

Мальчонку. Батюшка. Зарезал. Перед глазами Феклы всколыхнулись и разошлись широкие алые круги. И спутанная мальчишеская макушка, что медленно скрылась в толще сонной воды, вдруг всплыла на поверхность, повернулась к Фекле лицом и сверкнула мертвыми полуденными глазами.

— В дом бы воротиться. — Аксинья глянула через плечо. — Вон куда тебя бесы озерные потащили, а я за тобой по кочкам должна скакать, как лягушка колодезная? — Выдернула руку из ослабших пальцев Феклы и совсем другим, властным голосом приказала: — Серп мне отдай. Слышишь, девка? И домой пойдем.

Отвести взгляд от Пети, снова и снова исчезающего в кровавой глади, было невыносимо тяжело. Фекла всем телом чуяла, что видит его в последний раз, и никак не могла наглядеться. Но руке вдруг стало тяжело, что-то налилось в ней холодной яростью, старинным серебром. Это серп захотел разрезать воздух простым движением, таким привычным ему, таким излюбленным. Это серп легко вошел в плоть, острием впился в мякоть, лезвием прорезал себе путь. Это он глотнул раскаленной крови, узнал в ней матушкину силу, захлебнулся было, но распробовал вкус и захотел еще.

Аксинья не издала ни звука, только скрипнула зубами и отшатнулась, соскальзывая с серпа. Алая капля упала на траву. А за ней вторая. А следом третья. Помнящие еще силу руки обхватили живот, пережали рану, но тут же стали мокрыми от крови. Матушка опустила на них растерянный взгляд, слабо улыбнулась, будто все это было дурацкой шуткой, и подняла глаза на Феклу.

— Ну! — Голос не дрожал, губы слушались Матушку, как и все вокруг. — Серп мой. Отдай.

Тот, кто звал Феклу через лес и родовую поляну, проникая песней своей за створки окон, чуть слышно прошептал: «Не получишь…»

— Не получишь, — повторила Фекла.

Аксинья еще стояла, опершись на сосенку, но тело уже накренилось в сторону, вот-вот упадет. Фекла хотела удержать ее, но не шелохнулась — руки перестали слушаться, пальцы, сжимающие рукоять серпа, оледенели.

— Ты в ворожбе чужой, как я в крови… — прохрипела Матушка, оседая на землю. — Борись, девка… Не меня слушай, себя спасай. Отнеси серп домой. — От краешка губ к подбородку потекла кровь, Аксинья смахнула струйку плечом, но только размазала ее по лицу. — Дема… Дему найди… Он защитит.

«Что ты о любви-то знаешь? Разве она такая? — оскалился брат из чащи памяти. — Сегодня этот, завтра тот. Чего ты привязалась-то? Чего взъелась?»

А Петя уходил на дно, скрывался от Феклы, исчезал, унося за собой звездное небо и запах свежего хлеба. Она попятилась, не сводя загнанного взгляда с Матушки, — та уже не могла говорить, только хрипела что-то, кровь пузырилалась на губах, окрашивала губы в красный, будто брусничный сок.

«Брусника растет там, где проливается кровь невинного», — вспомнилось вдруг Фекле, слезы забурлили в груди, вырвались нервным смехом.

— Домой иди, дура… Домой… — повторяла и повторяла Аксинья.

Слова жалили Феклу, она отмахнулась от них свободной рукой — та, что держала серп, чудилась ей неподъемной, красной от родовой крови. Лезвие сыто блестело серебром. Фекла залюбовалась им и сама не заметила, как медленно отошла от теряющей жизнь Аксиньи. Жимолость скрыла опушку раньше, чем Фекла успела подумать, что видит Матушку в последний раз. А когда подумала, то ничего не почувствовала. Петя ушел под воду, забирая с собой всю боль, весь страх и тоску.

Фекла легко побежала по тропинке, потом свернула с нее, заскользила между переплетений веток и лапищ, запрыгала по кочкам, не замечая холода, когда ноги проваливались в затхлую жижу. Болото началось так же внезапно, как закончился лес.

Чахлые покосившиеся деревца кривились над его бугристым телом, раскинувшимся так далеко, как только можно было разглядеть. Вдали заунывно прокричала выпь, всколыхнулся тяжелый дух увядания, обдал Феклу гнилью, теплом и влагой.

— Сюда! Иди же, иди же сюда! — позвал тот, кто вел ее сквозь чащу.

Фекла закрыла глаза и шагнула в топь, ничуть не страшась. Тому, кто успел потерять самое дорогое, и страшиться нечего. Только если страха. Но Петя забрал и его.

Демьян.

Когда-то очень давно, еще во времена щенячества своего, Демьян пробрался в комнату Батюшки, обошел ее по кругу, принюхался и нашел искомое с легкостью настоящего волка. Плотно заткнутая деревяшкой бутылка стояла на полке, придвинутая к стене. Дема встал на носочки, вытянулся, не глядя схватил ее за горлышко и потянул. Скользкие бока приятно холодили пальцы. Сердце бухало в ушах, коленки подрагивали то ли от страха быть пойманным, то ли от предвкушения запретного питья.

Питье оказалось горьким. Оно обожгло рот, полилось в горло, запылало в груди. Демьян выскочил из Батюшкиной спальни, не видя ничего перед собой от слез, споткнулся о порог, вывалился в коридор и замер, не зная, куда деться от пожара внутри. Его, вмиг охмелевшего, нашла Пелагея. Жалела сквозь смех, гладила по голове, а он ничего не слышал, почти ничего не чувствовал, уплывая куда-то, легонько покачиваясь. А когда пришел в себя, то мир вдруг стал вязким, серым и поникшим.

— Никогда не пей, дружочек, — продолжая смеяться, посоветовала Поляша. — Дурное это дело. Сам дураком станешь.

Дема тогда решил, что ни за что больше не будет пробовать эту гадость, — дурь одна и жар. А когда целый год заливал хмельным свой побег из леса и тоску по нему, вспоминал себя щенком и скалился в темноту. Дураком он и правда стал. Только выпивка тут ни при чем.

Это странное чувство зыбкости и тягучести времени первого своего похмелья он почти забыл, но вспомнил сразу, как только подломились ноги и он повалился на колени в траву, не дойдя до умирающей матери.

— Пришел значит… Волк, — прохрипела она, не поднимая век. — Я все думаю — поспеешь, нет. Поспел.

С уголка губ степенно текла алая струйка. Дема уставился на свои руки, побелевшие пальцы сами собой сжимались и разжимались. Опавшая хвоя впивалась в ладони, под слоем сухих веток и травы мельтешила бесконечная жизнь — маленькие муравьишки спешили по своим делам, из ноздреватого холмика выглядывал серый червь, земля была влажной и живой. Весь лес был таким — полным благодатной силы. А Матушка его исходила кровью, лежа на поваленной еловой лапе.

— Кинжал… где?

Еще один хрип заставил Дему опустить голову ниже. Темный в рыжину муравей тащил за собой толстую белую тлю, видать, убежала с выгула, а теперь ему, бедолаге, волочь ее обратно — тяжело, неудобно, а надо. Тля не сопротивлялась, муравей спешил. Солнце долго еще будет на небе, но любой день краток, любая ночь подобна смерти. Знание это муравьи передавали друг другу, а те другим, а те новым, чтобы род их жил, чтобы после любой тьмы наступал рассвет. Глупые муравьишки стремились сохранить свой дом, оградить семью от краха. Глупые муравьишки оказались умнее Хозяина леса.

— Кинжал!

Сухая хвоя зашуршала под Матушкой. Дема вскинул глаза. Аксинья сумела приподняться, обхватив распоротый живот обеими руками. Подол вдовьего платья набух от крови. Дема с трудом сглотнул подкатившую тошноту.

— Не нашел.

Аксинья задержала на нем тяжелый взгляд и опустилась на лапищу. Лицо ее стало восковым, заострилось, но даже близкая смерть не стерла с него властной суровости.

— Найди. Кинжал Хозяина. Найди. — Поджала сухие губы и затихла, будто бы больше и нечего ей было сказать.

Демьян глубоко вдохнул прелый дух чащи, помолчал, веря еще, что мать скажет что-нибудь, хоть что-нибудь еще, но она молчала. Только грудь ее поднималась с утробным всхлипом, а опускалась с чуть слышным стоном. Муравьишки продолжали копаться в траве, лес продолжал шуметь, Матушка — умирать. В один миг все это увиделось Деме со стороны, и он ужаснулся. Перед его глазами истекала кровью женщина, подарившая ему жизнь. Погибала, зарезанная племянницей своей. Нет, не так. Погибала от удара дочери мужа своего. А единственное ее дитя, первенец, сын, сидит, как истукан, не может осилить двух шагов, что их разделяют.

Дема бросил себя к валежнику раньше, чем решил сделать это, раньше, чем приказал бы себе остаться на месте.

— Мама… — Незнакомое слово застряло во рту, засвербело в горле отзвуком нежданной боли. — Мама.

Веки дрогнули. Аксинья открыла глаза — холодные серые воды подернулись первым льдом. Она уходила, решив, что прощаний жизнью своей не заслужила. Родовое лезвие разорвало последние нити, что связывали ее с лесом. Не Матушка — мать. Не ведьма — умирающая женщина. Дема понял это, прочитал в растерянном взгляде и задохнулся от жалости.

— Мама… — только и повторял он. — Мама…

Аксинья уже не могла ответить, но смотрела, не мигая, без слез и страха, жадно, пытливо смотрела на него, словно и не видела никогда. Демьян гладил ее по тяжелым волосам, перебирал медь с серебром, стирал кровавую струйку с подбородка и все повторял-повторял, как заклинание, как лесовую ворожбу:

— Мама… Мама. Мама.

А она смотрела, пока грудь еще слабо поднималась, чтобы опуститься. А потом опустилась, но уже не поднялась. Дема позволил себе еще немного постоять рядом, уложил растрепавшиеся косы на груди, поправил платье, не решаясь посмотреть на кровавый разрез, а потом наклонился к матери и легонько поцеловал ее в лоб. Она продолжала смотреть на него, пока он осторожно не опустил ей веки. Уходя, он подумал, что и не вспомнить, когда в последний раз она была так внимательна к нему, а он к ней так нежен. Никогда, наверное. Наверное, никогда.

О теле Демьян не печалился: лес знал, как упокоить ту, что посвятила ему всю свою жизнь. Скоро к валежнику придут звери, скоро за дело примется мир, живущий в траве и земле. А хвоя засыплет все, что останется от Матушки леса. Тело, как и дух ее, не были печалью Демьяна. Все, что занимало его мысли, легко крепилось на поясе, славно лежало в руке и было теперь болото знает где. Только болото и знает.

Глаша.

Дом опустел. Тропка к нему через родовую поляну поросла травой. Ослепли провалы окон, скособочилось крыльцо, провалились ступени, обвисла дверь. У самой крыши деловито сновали маленькие пичужки — строили гнезда, обживали быт. Лес мигом прознал, что род его истончился, покинул родные стены, устремился последними своими душами куда глядят ослепшие глаза.

Кутята, а не лесовые. Сморчки, а не могучие завязи бескрайней силы.

Но не было на них злости, не было горечи, не было презрения. Тоска одна, тянущая боль в груди да руки, вмиг обессилившие от горя. Долго шла Глаша из леса к дому. На губах холодел последний поцелуй. Стеша осталась на поляне — ждать, пока выйдут из леса те, кто примет тело ее, защитит от гнили, разнесет по лесу молвой о великом пиршестве. Таковы правила, таков закон. И пока душа дочери — светлая, невесомая, юная, как сама жизнь, — летит прочь в дали, неведомые живым, Глаша брела к дому. Пустому и омертвевшему.

Куры встретили ее недовольным кудахтаньем, бросились на волю, заклевали траву с пшеном, что щедрым поток сыпалось с немощной старой ладони. Эта же ладонь огладила теплый коровий бок, успокоила страдалицу, облегчила вымя и вылила парное молоко в землю.

— Пей, родимая, — прошептали сухие губы. — Пей.

Земля не ответила, но что-то шевельнулось в застывшем воздухе, отогрелось чуток. Глаша покивала седой головой, распахнула дверь хлева, обогнула дом и села на завалинку у крыльца. Умелые пальцы расплели косу, перебрали прозрачные волосы, распутали колтуны. Седая копна опустилась на плечи. Глаша вытянула уставшие ноги, оправила платье. Сердце билось все медленнее, все тише, все неслышнее.

Пусть гуляет на воле скотина, пусть бродят по поляне куры. Пусть день сменяется ночью, пусть ночь изгоняется днем. Пусть сияют в полуденном небе звезды безумцев. Пусть шумит лес, пусть наползает болото. Пусть просыпается тот, кто спит на дне озера, а жены его, лебединые сестры, пусть встречают новые времена.

Есть те, кому суждено умереть при рождении. Есть те, кто издыхает от старости. Есть нерожденные и незачатые. Полнится лес жизнью. Полнится смертью. Кому-то суждено вершить чужую судьбу. Кто-то и над своей не властен.

А кому-то сидеть у покосившегося крыльца. Смотреть, как шумит на ветру лес. И ждать вестей.

Слуги Бобура

Олеся.

Медуница. Сладкое, тягучее слово. Греет губы, ласкает язык. Медуница. Не быть в чужой власти тому, кто приручил ее, пригрел на груди. Леся оттянула тесемку, поймала гранью оберега луч, бьющий сквозь листву, и в прозрачной глубине вспыхнули синеватым огнем застывшие лепестки. Медовые, живые, могучие. Так сказал идущий позади. И голос его срывался, и влажные пальцы дрожали, и глаза блестели от еще непролитого, пока непрожитого, но грядущего.

— Вот, не снимай… Там медуница, она… — сказал Лежка, а Леся тут же поняла.

Если что и спасет путника от беды в глухой чащобе, так вот оно — повисло на шее, принесенное в дар, незаслуженный, а значит бесценный.

Потом они говорили что-то еще, сбивались, ежились, кто-то звал идти, что-то держало на месте, покачивалось на краю, время утекало, и Леся отвернулась, поспешила на зов. А когда за спиной вдруг зазвенело, будто лопнувшая струна, оберег налился живительным теплом и стало легче. Дышать, идти, не бояться, не размышлять, позволяя лесу принять себя своей. Ведь позади шел Лежка. Юноша какой-то немыслимой, нездешней красоты. Забрал тяжелый мешок, легко вскинул его на плечо, улыбнулся мельком, бледный от решительности, и зашагал, зашептал чуть слышно на ходу:

— Лес, мой господин, не оставь в беде, не пусти по следу тварь болотную, не дай пробудиться мертвому, не дай заснуть живому…

Мертвая, что и не думала спать, прорываясь сквозь заросли орешника, остановилась, глянула через плечо, выпачканные в грязи губы злобно растянулись.

— Ты зачем нам, мальчик? — просипела она. — Возвращайся в дом. Род твой обескровлен совсем, хоть сам не губись…

За орешником сгущалась темень, лучи вязли в переплетении веток, воздух становился зябким и влажным. От земли по босым ногам поднимался холод. Леся обхватила себя за плечи, вдохнула глубоко аромат хвои, влаги и мха. И сразу потеплело. Перестали колоться сухие ветки, отогрелись заледеневшие пальцы, разлилась по телу нежданная сила. Хоть бери да иди, знать бы только куда, но та, что обещалась провести, скользнула мимо Леси, встала перед Лежкой, уперлась ладонью ему в грудь.

— Не пущу! — зашипела она. — Слышишь меня? Не нужен ты нам. Лес тебя не слышит, или не понял еще? Сгинешь здесь в первую ночь, и нас за собой потянешь!

Лежка смотрел на ее бледную, синеватую руку и сам стремительно бледнел. Но возвращаться не собирался.

— Я пойду, с ней пойду, не с тобой, — бормотал он. — Поняла? Не с тобой.

— А ей ты на что? — Мертвая оскалила острые зубы. — Я ее прочь из леса веду, таков уговор.

— И хорошо… Вот проводим, я домой вернусь. А одну с тобой… Не пущу, — обхватил скользкое запястье, сбросил с себя. — Пойдем уже, скоро хватятся.

Дом и правда виднелся еще сквозь густую лещину. Ветер нес его запах — страха, крови, печали и звериного тела, безжалостного в своей злобе. Но мертвая будто не чуяла, не страшилась того. Изорванный саван плохо скрывал наготу и тлен, но она выпрямила спину, посмотрела властно, не терпяще возражений.

— Я все еще тетка твоя, Олег. Я и приказать могу.

Лежка поднял на нее глаза. Светлые-светлые, как холодный ручей. В них блеснуло влажно и горестно.

— Тетку мою звали Поляшей, умерла она много весен назад. А ты — тварь болотная, мне не указ. — Сошел с тропы, обогнул застывшую от его слов, кивнул Лесе. — Холодно тут, обулась бы. Простынешь.

Леся послушно приняла стоптанные ботинки, слишком большие для нее, но крепкие, влезла в линялые шаровары с рубахой, укуталась в шерстяное полотно, колючее, помнящее тепло, с которым вязали его, подхватила ремнем пояс, чтобы не спадало.

— Спасибо.

Пока она одевалась, Лежка упрямо смотрел в сторону, только шея покраснела от смущения. Мертвая тетка поглядывала на него, но молчала, злость расходилась от нее душными волнами — Леся ощущала ее кожей, как липкий пот в разгар зноя.

В густом киселе памяти мелькнул автобус — скрипучая развалюха, выкрашенная в красный: широкие окна, снятая крышка на раскаленном двигателе, прожженные сигаретами сидения по два в ряд. Народу набилось так, что не хватало поручней, чтобы держаться на поворотах. Толстая тетка в цветастом сарафане потеряла равновесие и начала крениться-крениться в сторону. А там Леся. Она уступила место старушке в соломенной шляпке — та теперь сидела рядом с Лесиной бабушкойи о чем-то беседовала, склонив слишком тонкую для ее головы шею. А тетка все кренилась, уже почти падала. Лесю обдало жаром ее изможденного тела, всей этой потеющей массой, залежами, накопленными за сорок лет несчастливой сидячей жизни. Автобус дернулся и затормозил у остановки. Кондуктор скрипуче объявил название. Какое-то слово и номер. Лесина бабушка оборвала беседу, одной рукой подхватила сумку и пузатый пакет, второй — Лесю, и потащила ее к выходу, расталкивая потных, грузных и измученных. И злость их расходилась волнами, пахла кислыми складками немытых тел и липла к коже, как пропотевшая ткань цветастого сарафана.

— Леся, — позвал ее кто-то, прорываясь через толщу киселя. — Леся! — Она открыла глаза.

Вместо раскаленного нутра автобуса перед ней раскинулся лес, могучий и живой, вместо бабушки с пакетом и лицом человека, застрявшего посреди океана горести, — Лежка, красивый до странности, до невозможности здесь, в лесу, где все прекрасно в своей одичалости.

— Я здесь, я вернулась, — сами собой пробормотали губы, а Лесе осталось только слабо улыбнуться ими.

— Если не поспешим, все здесь и останемся.

Мертвая рывком сорвалась с места и ринулась по тропинке между раскидистыми кустами, на землю упали недозрелые орешки — зеленые еще, с пушистыми бочками. Лежка подхватил один, сжал в кулаке.

— Пойдем, — позвал он Лесю.

И она пошла.

…Из лощины они выбрались, когда солнце перекатилось с зенита — разлилось щедрым потоком по низинам, напекло макушки осин и поспешило скрыться за пышными, будто сбитый белок, облаками. Путь по узкой тропинке, прерывистой и заросшей, звериной скорее, чем человечьей, давался тяжело.

— Хороши лесовые, нечего сказать, — ворчала мертвая. — От бурьяна тропки не чищены, вон, ветками все завалено, ничейная земля!

— Некогда нам было, — пытался оправдаться Лежка, обгоняя ее, чтобы убрать с пути засохшую корягу.

— Некогда-некогда, видать, много сил нужно, чтобы кровь свою болоту отдать… — не унималась названная Поляшей.

— Зря ты так… Без Батюшки мы… Давно без Батюшки.

— Будто он от бурелома дороги мел!..

Но Леся их не слышала. С каждым шагом, она будто отделялась от тела и пути, по которому то упорно шло. Первыми исчезли ощущения — солнце больше не пекло макушку, пульс не вторился в пережатых руках и отхлестанных щеках, не натирали грубыми швами чужие ботинки. Потом исказились мысли. Вот Леся прислушивалась к бессмысленной брани идущих впереди нее; вот приглядывалась к той, что никак не получалось назвать Поляшей, ведь на деле она была совершенно мертвой, конечно и невозможно; вот до одури боялась этого; вот до смешного надеялась еще, что все это глупость, неудачная шутка; вот размышляла, а не сходит ли с ума сотрясенный ее мозг, пусть Глаша и вылечила рану, но может внутри та успела натворить дел, потому так смутно все, так немыслимо. Чем не решение всех бед? Чем не объяснение?

Но подумать об этом как следует Леся не успела. Сделала шаг и ухнула в вязкое небытие. Померкли звуки, потемнело, замылилось все. Они только вышли из зарослей лощины, только огляделись — кругом темнели сосны, мягким ковром расползся под ногами влажный мох, а земля стала рыхлой, готовой обвалиться за край оврага, по которому нужно еще было пройти, осторожно и тихо. Секунду назад все было, и вдруг почти перестало существовать. Осталось далеко-далеко.

Леся осела на мох, вцепилась в него ослабевшими пальцами. Хотелось вдохнуть, но воздух застревал в перехваченном страхом горле. Мягкое тело кулем завалилось на бок. Не осталось ничего, одна только боль. Она вспыхнула в бедре — острая игла, и еще одна, и еще. Все существо Леси сжалось в крохотную точку, в которую впилось раскаленное острие.

Где-то далеко вскрикнул Лежка, бросил на землю мешок, упал перед Лесей на колени, схватил за плечи, встряхнул. Где-то еще дальше оборвалась на полуслове мертвая. Но ближе, куда ближе обжигала холодом боль. Она ворочалась в ране, вгрызалась в кость, пронзала плоть, травила ее ядом и гнилью. Всем своим существом Леся устремилась к боли, обвила ее, заперла в себе, отчего-то ей было важно не выпустить этот затхлый холод наружу.

— Тише-тише, — зашептала она боли. — Ты во мне, хватит-хватит пока, не рвись, во мне ты, во мне…

Боль всколыхнулась, вязкая, как кисель, мерзлая, как старое болото. Но послушалась. Позволила оттеснить себя вглубь, в самое нутро. Принялась травить, прожигать все, что живо там, тепло и беззащитно.

И мир начал возвращаться. Леся почувствовала, что лежит на влажном мху, шаль набралась его влаги и стала тяжелой. В руку впилась острая веточка, поясницу свело холодом, а рубаха прилипла к вспотевшей спине. Боль же стихла, затаилась в ране, только по штанине разлилось жирное пятно, и пахло от него болотной жижей.

— Леся!.. — все звал и звал ее Лежка, тряс за плечо, испуганный и несчастный.

В мыслях мелькнуло, мол, надо же, лесной человек, а не чует, не видит ничего. Не понимает, что поздно бояться, все уже свершилось — гниль проникла в рану и не будет спасения. Нет, не будет. Забери свою медуницу, мальчик, не трать последнюю силу рода на обреченную сгнить изнутри — это кто-то другой, уставший от собственной мудрости, говорил в Лесе, а сама она уже начала плакать.

— Больно… — зашлось внутри рыданиями. — Больно!

— Где? Где? — всполошился Лежка, начал ощупывать ее, не ушиблась ли, не поранилась.

Мертвая подошла к ним неслышно. Втянула воздух носом, ноздри затрепетали, искривился рот, наклонилась над Лесей.

— Где гнильцу подхватила?

И закружились в танце сестры, и зашумел лес, то ли приснившийся, то ли почудившийся Лесе.

— Не ври только, — остерегла мертвая. — Где?

— В лесу, — ответила и не соврала.

Мертвая помолчала, кивнула, мол, верю.

— Плохо это, почуют нас, как ночь придет, почуют…

Их обступал стремительно темнеющий лес. Клонились к земле еловые лапы, высились сосны, прятались под их пологом лещина и можжевельник, зябко тянуло влагой от земли. В темени затихали птицы, только дятел продолжал отрывисто выстукивать рваный ритм.

— Кто почует? — чуть слышно спросила Леся, кожей чувствуя опасность, обступившую их со всех сторон.

— Те, кто не спят в овраге.

Лежка пошатнулся, но устоял, только сжал посильнее Лесино плечо.

— Надо уйти отсюда, еще успеем!

— С гнильцой-то?

— Тогда повыше залезем!

— С гнильцой-то?

— Не насмешничай!..

Они принялись спорить, словно Леси и не было рядом. Но та была. Потянулась, схватила мертвую руку, притянула к себе.

— И не думай сбежать, — прошипела она прямо в холодное, побитое тленом ухо. — Ты клялась меня вытащить, так думай, смертявка, думай!

Мертвая клацнула зубами, вырвалась. Их глаза встретились. Одного взгляда хватило.

— Закопаться бы. Сумеешь?

Лежка кивнул.

— Ну, пойдем искать, где…

— А она как же? — Теплая ладонь грела Лесино плечо.

— Ничего с ней не случится, — процедила мертвая и зашагала по краю оврага.

Когда она скрылась за соснами, Леся наконец сумела разжать сведенные судорогой пальцы, впившиеся в мох и землю так сильно, что грязь забилась под ногти. Чтобы выдержать мертвый взгляд — не дрогнуть, не потупится, не отступить, — сил хватило с трудом. Но теперь Поляша никуда не денется, выполнит уговор, извернется, но выполнит. Уверенность эта наполнила Лесю бескрайним спокойствием. Она устроилась во мху, завернулась в шаль и тут же уснула. Ей снился весенний лес, прозрачный еще, но полный жизни. И было это хорошо.

Поляша.

Проклятая девка все испортила. Гнилая плоть, обреченный дух. И куда же надо было смотреть, чтобы не разглядеть? Что нюхать, чтобы не почуять?

Теперь болотом пахло все вокруг. Воздух стал плотным, липким. Поляша отмахивалась от него, как от облака гнуса, только не помогало. Гниль ползла не за ними, нет, вместе они начали этот путь. Глупая курица. Тоже нашлась лебедица да берегиня! Как волка своего увидала, так ослепла. Поклялась через лес в обход болоту девку провести, что сама болото, сама смерть и тлен.

Поляша шагала по краю оврага и бранила себя, бранила на чем лес стоит, а брань эта отзывалась в ней скрипучим голосом Глаши. Вот же странно устроен мир, вот же хитро сложена память. Сколько лет ни живи в чащобе, в птичьем теле с озерной душой — как оступишься, отчитает тебя старая тетка, мало что полотенцем вышитым между лопаток не отхлестает.

Сын Глаши шел позади, молчание его жгло зяблой обидой. Мальчик вырос слепым, как кутенок, пах он домом и хлебом, материнскими руками и свежей холстиной. Незачем такому идти по лесу, незачем тонуть в болоте.

— Возвращайся в дом, — бросила ему Поляша. — Гнилая она, болотная. Топь добычу свою не упустит, к ночи сожрет… И тебя вместе с ней.

Мальчик вскинул глаза, испуганный, как телок, но упрямо набычился.

— Что ж сама не бежишь?

— У меня с ней уговор, да и болото мне не указ.

Прозрачные глаза блеснули в сумерках.

— Вот и ты мне — не указ, — взмахнул рукой. — Смотри, бурелома нападало, там и окопаемся.

Место и правда выглядело неплохим. Вековые сосны тянулись вверх, корежили землю могучими корнями, пили воду, не давали ей гнить и болотиться. А поодаль, склонившись над оврагом, росла рябина. Три деревца, переплетенные тонкими стволами, только набрали силу, только выцвели зеленой еще ягодой. Но и ее хватило, чтобы присыпать вход в ночное их убежище.

— Огнянная-духмяная, сестрица-рябиница, жжется, во плен не дается, — приговаривала Поляша, срывая неспелые грозди. — Как пробудится, как созреется, через сон защитить сумеется. Вырастай, сестрица-рябинушка, пламя-ягодка, пламя-силушка…

Давно, в прошлой жизни еще, всем наговорам Поляша училась сама. Выходила в лес, огибала родовую поляну и шла себе в самую чащу, прочь от земель Матушки. А когда дом скрывался из виду, наконец начинала чувствовать мир, великий и вечный, что шумел вокруг, будто стены дома глушили его, скрывали из виду, сбивали с толку.

— Нам бы жить здесь, Батюшка, — сказала как-то Поляша, собирая спелый шиповник.

Тот лишь взлохматил ей волосы тяжелой рукой да отвел в сторону от лица колючую ветку. А когда вышли к дому с целой корзиной багряных ягод, сказал:

— Здесь в погожий день хорошо, а как стылость придет, как размоет тропки, заморозит… Так первая домой попросишься.

Не попросилась. Это раньше ей казалось, что Батюшка во всем прав, да прошло то время, не воротишь. И холодные зимы проживали они с сестрицами, раскалывая утренний лед в полынье, и бесконечные дожди осени, когда перья набухали от холодной воды, и не было ничего больше, кроме воды этой, палой листвы и бесконечного увядания. Их согревал тот, кто никак не мог проснуться на дне застывшего озера. Хранил от смерти, зачем-то, но хранил — куда надежнее прошлого Хозяина.

Но лесные наговоры Поляша не забыла. Пусть и слабее, чем прежде, но травы и деревца отвечали ей, дарили защиту, помогали в беде. Вот и рябинки отдали ягоды, задрожали резными листьями, мол, видим тебя, узнаем, хоть и не родичи мы больше, но не откажем. Ягоды упали на землю возле корней. Лежка как раз успел прорыть под ними углубление — на всех не хватит, но гнилую девку землей присыплет, и то хлеб.

— Знаешь, зачем рябина? — опуская во влажную землю целую гроздь, спросила Поляша.

Мальчик посмотрел на нее растерянно — вот-вот закачает головой, но тут взгляд его помутнел, подернулся рябью и вспыхнул знанием.

— Она порчу отводит, чары чужие гонит… — Помолчал, будто прислушался к голосу, что звучал лишь для него. — Но под защиту берет только женщин. — Глянул испытующе. — Так?

— Так, — кивнула Поля. — Небось тетка старая учила?

Лежка тут же сник.

— Никто меня не учил.

— А откуда ж тогда?

— Так… слышал.

Вот тебе и неуч, вот тебе и слепец. Поляше захотелось подойти ближе, смахнуть с его волос хвою и веточки, пригреть неприкаянного, но мальчик пах страхом, пах неприязнью, отвращением даже. Что обнимать того, кто видит в тебе лишь тлен и грязь? Что жалеть его, недолюбленного? Коли сам он тебя не жалует.

— Меньше слушал бы, да учился больше, — оскалилась она. — Вон яма обсыпалась. Заживо схоронить решил девку свою?

Лежка скользнул под корень, начал похлопывать рыхлую землю, забормотал чуть слышно. Слов Поля не разобрала, но узнала.

— Стой крепко, как дуб стоит в бурю, во мглу, во вражью сторону. Стой крепко, как дуб стоит, не майся, не кайся, врага не страшайся. Стой крепко, как дуб стоит.

Так Батюшка просил стоять дом, любой, что укрывал его от непогоды и злой ворожбы. И тот, большой и могучий, звавшийся родовым, и кучу лапника, в которую он залезал, чтобы переждать лихую ночь. Под его сильными ладонями крепчали стены, каменела рыхлая земля. От его слов утихал ветер и дождь переставал заливаться внутрь убежища.

Жаль, что мальчик не был похож на отца. Под его неумелыми пальцами земля только мялась, сыпалась вниз, обращалась в жижу. От его голоса — слишком слабого для Хозяина леса, — поднимался холодный ветер, занимался мелкий дождь.

— Отойди, — бросила ему Поляша. — Наигрался в лесового и хватит.

Тот пристыженно отполз. Поля схватила поваленную сосновую лапу, обломала тонкие палочки, бросила их на дно ямы, подперла стену узловатой веткой так, чтобы хвоя стала пологом. На ночь хватит. А коль ночь девка переживет, так вторую тут проводить точно не станет.

— Приведи ее, — приказала Поля, выбираясь наружу. — Сюда положим, землей забросаем, рябиной с лишайником прикроем. Повезет — не почуют ее.

Мальчик закивал, поднялся на ноги, отряхнулся. Послушный, как домашний щенок от побитой суки. Что за напасть такая с родом вышла? Что не дитя, так зверь. Один — дикий волк: ни обуздать, ни приручить. Другой — скулящий пес без чести и имени. Был бы третий, может, и свезло бы. Вырос бы Хозяином. Лесным, но человеком. Мысль эта пронзила Полю от макушки до истерзанных ступней.

— А если не повезет? — не ко времени спросил Лежка.

И Поля не сдержалась.

— Если не свезет, то к утру сожрут ее. Утащат в овраг и сожрут. И я по ней плакать не буду, — ощерилась она в побелевшее лицо. — Иди, говорю, пошел!

Мальчика передернуло, он отвернулся и поспешил прочь. А Поляша осталась ждать вместе с болью своей и лесом, что никак не желал различать в ней родную кровь. Может, потому, что крови той не осталось.

Олег.

Вспоминать было приятно, память накатывала мягкой волной, оплетала нежными ветвями, шептала на ухо легко-легко, чуть слышно. Слышно лишь ему — Лежке.

Он никогда еще не заходил так далеко в чащу, никогда не был в такой немыслимой дали от родного порога, но лес оказался ему знаком. За поляной начинался орешник. Про него часто говорили в доме, мол, осень пришла, надо сходить, собрать дозрелое, а то, что попадало, оставить, пусть набежит зверья мелкого и большого, пусть наестся ему со стола лесного Батюшки.

Долго тянулась лещина — то разрасталась, раскидывалась ветвями так широко, что не пройти, то редела, уступала молодым вязам и дубкам, и про это Лежка знал. Давно еще, когда Батюшка был могуч, а Поляша — совсем еще девочка, что сбегала из дома, стоило только глаз от нее свести, в дальнем орешнике потерялась Фекла. Увязалась за братом, ушедшим искать любимую тетку, да не поспела. И долго плутала, выдохлась совсем, вернул ее домой Батюшка в самой ночи, благо не было тогда болота в лесу, ходи себе, гуляй, не тронет тебя ни мавка, ни кикимора.

Феклу сгоряча отходили прутом, та не пискнула даже, приняла заслуженную кару как подобает. А в растрепанных волосах ее запутались дубовые листики, нежные-нежные, молодые совсем. Лежке и трех лет тогда не было, но он точно помнил, как приговаривала заплаканная Глаша, мол, девка-то до конца лещины добежала, окаянная, до дубков самых, дура-дура!

А сколько памяти скрывалось в каждой травинке, в налитых ягодах среди мха, в сонных деревьях и шепоте ветра в листве! Вспоминалось легко. Слова сами приходили на ум, руки сами тянулись, чтобы огладить, разбудить, согреть. А дальше тишина. Ни тепла, ни отклика, ни привета. Дубки продолжали равнодушно шуметь, клонилась к земле плакун-трава, прятались во мхе россыпи брусники. Лес слышал, лес видел, но не принимал. Ничего не чувствовал. Не желал делиться силой.

«Я твой сын! — хотелось закричать Лежке. — Я родился на поляне, дарованной тобою роду, что меня зачал. Я такой же, как все они. Я жил здесь в холода и зной, в засуху и дожди. Я схоронил отца, я потерял сестру и брата, я не мог называть мамой ту, что дала мне жизнь. Я разделил с тобой всю боль, всю горечь тревог и страха. Я стою перед тобой, твой сын, как остальные твои сыновья. Так почему же ты не примешь меня, лес-господин?» — Хотелось, но Лежка молчал.

Больно бывает только в первый раз. Всю обиду, что мог, Лежка испытал на рассвете своего посвящения. Лес не принял его тогда, так зачем горевать теперь? Не проси, чего тебе не суждено. Вспоминай себе, что помнится. Про рябинушку, про землицу, что стоять должна, как дуб, про девку, которая несет в себе болотную гниль и вряд ли переживет эту ночь.

О гнили Лежка помнил смутно. В доме за слово одно такое выгоняли в подпол — просить лес о милости, отгонять от себя анчуток, прячущихся во тьме. Их мохнатые тени скользили по стенам, прятались по углам, Лежка осенял себя защитным знаком, но каждый раз натыкался на что-то мягкое и хохочущее, давился криком и убегал вверх по лесенке плакать и звать тетку Глашу.

Но гниль в доме знали. Если в лихую ночь выйти в чащу да пойти прочь от родовой поляны с поляной лобной туда, где сплетаются кряжистые корни старых сосен и только пройдохи-хорьки шныряют меж ними, выискивая добычу, то обратно можно и не вернуться. А коли вернулся да поранился по пути, то домой принесешь подарочек. Рана станет гноиться, кровь потечет мутная, в черноту. Начнется лихорадка, сбегутся из ниоткуда тени, приведут с собой упыря, тот и выпьет всю гниль из раны, а с ней и кровь. А с кровью и жизнь. Так себе сказонька на сладкий сон.

Кто пойдет по следу девки, несущей с собой болотную рану, и думать не хотелось. Твари топи, падальщики чащи. Силы темные, вековые. Кого привлечет запах смерти и слабости?

Если бы Лежка мог, то припал бы к земле всем телом, взмолился бы лесу, призвал бы его в защитники. Даже наговор он бы вспомнил. Да только лес укрывался ночным пологом, равнодушный и темный, полный опасности и тех, кто опасностью этой был. Лежка ускорил шаг.

Он выбрался из зарослей бузины осторожно, чтобы не сорвать неспелой грозди — довольно недобрых знаков — прошел еще немного, обогнул пологий край оврага и выбрался к высокой ольхе, где они оставили Лесю. Но Леси не было. Только примятая трава да скинутая с плеч серая шаль.

Кровь прилила к щекам. Лежка даже глаза потер, вдруг почудилось. Крик вырвался из груди раньше, чем он успел подумать.

— Леся! Ау!

В переплетении бузинных веток испуганно зашевелилось что-то маленькое, поросшее жесткой шерстью, недовольно ухнула сова, взлетела с ольхи и скрылась в чаще, сбивая листья, затрепетала в траве приговоренная ею добыча.

— Леся!

Крик понесся вперед, от лещины к оврагу, скользнул на его дно, увяз среди бурелома, крапивы и сныти.

— Леся!

Затрещали ветки, заходили ходуном. Кто-то пробирался через лещину, кто-то услышал и поспешил на зов. В сгущающихся сумерках было не разглядеть, зверь ли, тварь ли болотная, но Лежка обмер. Глупый пес не станет брехать на краю двора, если за ним волки да лисы. Птица не запоет в ночи, зная, что филин не дремлет. Лес могуч, будь тих в нем, будь незаметен, и выживешь. А станешь кричать у тенистого оврага, где давно уже не спят его обитатели, так приготовься к смерти.

Длинные бледные пальцы отодвинули ветку орешника за миг до того, как Лежка сорвался бы с места и побежал, забыв, что обещался хранить от беды ту, за которой отправился в чащу. Но тонкое запястье болталось в свободном рукаве из небеленого льна — выстиранная ткань, знакомая штопка на шве, — и страх затих. Леся вышла из зарослей, сонная и виноватая.

— Ты где была? — накинулся на нее Лежка. Схватил за край рубахи, притянул к себе. — Зачем ушла?

Она смешалась, дернула плечом, мол, ушла и ушла, что теперь?

— Ты хоть понимаешь, где мы? — Пережитый страх стучал в ушах, не давал успокоиться. — Понимаешь, где?

Леся отвела глаза, потянулась в сторону, все молча, все медленно, будто спала еще. Лежке захотелось тряхнуть ее посильнее, разбудить наконец, чтобы она почуяла всю бескрайность леса, всю опасность его. И запах гнили, что тянется за нею, приглашая болотных тварей отужинать.

— А сам-то понимаешь? — Хриплый голос тетки раздался совсем близко.

Пока Лежка кричал, пока искал беглянку, мертвая успела спрятаться за ольхой, слиться с нею. Не знаешь где — не разглядишь.

— В сонном лесу аукать? На краю оврага кричать? — сплюнула под ноги, зыркнула зло. — Щенок домашней суки. Подыхать будешь, не спасу.

Плевок повис на травинке, сполз по ней к земле.

— Спасешь, — ответила ей Леся, обошла застывшего Лежку, наступила на выпачканную в мертвой слюне траву. — И меня, и его. Уговор был.

— Я тебе клялась, не ему.

— Мне, — вздернула она подбородок, и Лежка увидел, как по обнажившейся шее бегут острые мурашки страха. — А он со мной. Что случится — без него не пойду.

Поляша скрипнула зубами, но сдержалась.

— Вас сожрут, и меня с вами, если будем торчат тут, как волчий хвост в проруби, — бросила и скользнула за ольху, только серенькие сережки на ветках вздрогнули.

Лежка подхватил забытую в траве шаль, осторожно накинул на озябшие Лесины плечи.

— Темно совсем, пойдем… А то поздно будет.

Та послушно кивнула, даже за руку взять позволила. Они пошли мимо сосен, лес засыпал, отдавался на милость ночным своим жителям. Пахло влажным мхом, в просветах между стволами поднимался туман, под ногами хрустели ветки и хвоя, но Лежка ничего не видел, ни о чем не думал. В его ладони лежали чужие пальцы. Невесомые, но живые. В этом легком соприкосновении было столько доверчивой тишины, что перехватывало дух.

— Смотри, рябины! — воскликнула Леся, легко вырвала руку и побежала вперед. — Нежные какие, славные…

Застыла рядом, потянулась к стволам, погладила ласково-ласково, как родных. На мгновение Лежке показалось, что рябинки ответили ей, всколыхнулись резными листьями, затрепетали ветвями. Но сумрак стал плотным, не разглядеть, мало ли что привидится в темноте?

— Пойдем!.. — чуть слышно позвал он.

Леся в последний раз провела рукой по стволам, шаль снова сбилась, оголила плечи, Лежка подошел ближе, поправил — не застудилась бы, холодно в лесу, мокро, а им идти еще, далеко идти. Осторожно потянул Лесю прочь. Уходя, она все оборачивалась, вглядывалась во тьму.

— Где вы там? — прошипела тетка, успевшая свернуться у кряжистых корней сосны, даже ветками себя прикрыла, хвоей замела след.

Лежка наклонился, проверил, не осыпалось ли ночное убежище, — то стояло прочно, только влага успела вымочить дно. К утру яма станет стылой, почти морозной. Лежка нашарил в мешке теплую накидку, бросил вниз: если девка хорошенько укутается, может, и не простынет.

— Огня бы зажечь, — не надеясь на разрешение, предложил он.

Мертвая даже не ответила — зыркнула раздраженно, оскалилась.

— Закапывай ее скорее, скоро луна выйдет.

Тьма и правда перестала быть кромешной, засеребрилось между кронами. Вот-вот засияет ночное лицо — покровитель мертвого да гнилого. Если луна увидит добычу, то никакое укрытие под корнями сосны не спасет. Только вот Леся не спешила. Она продолжала смотреть на рябины и шажочек за шажочком возвращалась к ним.

— Я сейчас, — не глядя бросила она и побежала к оврагу.

«Стой!..» — хотел крикнуть Лежка, но мертвые глаза яростно вспыхнули.

Девку он догнал у самых рябин. Она прижалась к стволам, обвила их руками, дышала глубоко и размерено, будто уснула. Стоя посреди ночного леса, раненая и бегущая прочь от раны своей.

— Леся… Леся… — Имя беззвучно вторилось, но никто не откликался. — Леся…

Она вдохнула еще раз, медленно выдохнула и обернулась. Ее глаза блестели, в полумраке казалось, будто они сияют.

— Вот теперь пойдем, — легко согласилась она. Улыбка блуждала по ее губам, щеки раскраснелись. — Пойдем скорее.

Помогая забраться в укрытие, Лежка протянул ей руку, чтобы она не скатилась вниз кубарем, но Леся только головой покачала, спрыгнула сама. В кулаке она сжимала гроздь рябины. Спелые ягоды темнели на бледной коже кровавым багрянцем.

Но думать об этом было некогда. Лежка обошел сосну, подлез под корень и принялся засыпать убежище. Комья покатились в углубление прямо на скорчившуюся Лесю. Еще румяная, теплая от ходьбы и колючей шали, она натянула вязаную шерсть до самых глаз, а после и вовсе свернулась, спрятав лицо в коленях. Шаровары задрались, обнажая край раны, перетянутой грязной тканью, и сразу пахнуло гнилью.

— Поспеши! — зашипела на него мертвая. — Что стоишь?

Лежка загребал землю обеими руками, проталкивал ее под корень, утрамбовывал, толкал еще, ссыпая все новые пригоршни, а тетка кружила у сосны, всматривалась во тьму и шептала-шептала что-то беззвучно. Лесю было не разглядеть: стена рыхлой земли вперемешку с хвоей и потревоженным мхом отделила ее от мира, укрыла собой от чужих взглядов. Но Лежка чувствовал — она там. По теплу, расходящемуся от земли к его ладоням, по тревоге, доносящейся из-под корней, будто тихий плач.

— Палкой пошеруди, чтобы не задохнулась, — подсказала тетка.

Лежка подхватил ветку, воткнул ее в свежую стену, раз-другой-третий, пробил слой земли, дал ход воздуху — его должно было хватить. Оставалось прикрыть корни лишайником, припорошить землей в тонкий слой, а сверху бросить рябину, зеленую, но сильную, могущую сохранить.

— Готово, — шепнул он, поворачиваясь к тетке, но та не ответила.

Ломаной тенью она застыла на краю оврага. Лежка разглядел, как лениво шевелит край ее савана ветер, и тот белеет сквозь лесную хмарь, будто сам он неуспокоенный дух, а не ткань, духу принадлежащая. Одно рукой тетка держалась за гибкий ствол рябинки, второй отводила в сторону переплетенье веток. В неверном свете Лежке показалось, что рябина дрожит. Всем своим юным телом, всей своей извечной силой. Дрожит, предвещая беду.

— Идут!.. — понял он до того, как тетка рванула прочь от пологого края оврага.

Плотная темень, наполнившая его до краев, пошла рябью, будто не ночь была в нем, а тяжелая вода, черная, как беззвездное небо поздней осенью. И когда из густой тьмы выросла фигура — слишком высокая для человеческой, венчавшаяся парой ветвистых рогов, а за ней вторая, и третья, и еще, и еще, Лежка медленно осел на рыхлую землю под корнями сосны.

Мертвая стояла, как хилый побег на пути великой бури, вытянув руки. Лежка слышал, как тихо и утробно рычит она, знал, как скалит зубы, бесстрашная в вере, что дважды умереть не умрешь. Но саван, укрывавший ее холодное тело, дрожал в такт ознобу, сотрясавшему мертвую. И был этот саван белым, как знамя всех ее поражений.

Лежка прижался к шершавому стволу сосны и закрыл глаза. Под толщей рыхлой земли за его спиной тихонько дышала укрытая от смерти Леся. Укрытая, да не спасенная.

Олеся.

Только в детских сказках лес спокоен, а идущий по нему бесстрашно шагает сквозь чащу, не печалясь ни о чем, кроме главной своей цели. Кажется, такие сказки шептала Лесе мама, покачивая ее на коленях мерно и размашисто, в такт сонной дреме. И отважные мальчики отправлялись в лес, гонимые удалью. И бесстрашные девочки спешили по тропкам, чтобы принести лесорубам пирогов и повстречать на опушке свою судьбу. И деревья шумели над ними, и звери склоняли мохнатые головы, и под каждым деревом можно было спрятаться от непогоды.

На деле все оказалось не так. Стоило задремать, спрятав озябшие плечи в шаль, как воздух наполнился жужжанием ночной мошкары, злющей и кусачей, сырой мох промочил одежду, в бока уткнулись ветки. Лесе снился лес, тот самый, из сказок — вешний, подернутый зеленоватой дымкой первой листвы, полный чудес и таинственных радостей, и мамины руки вели сквозь него, нежные-нежные, пахнущие детским кремом. Но из оврага тянуло стылостью, от голода крутило живот, сводило пальцы на правой ноге, и Леся вырвалась из сна, оставив в нем маму и сонную дрему.

Хотелось есть, согреться и выпить горячего, лучше сладкого, совсем хорошо, если хмельного. Хмель вспомнился вяжущей горечью на языке, от которой становилось тепло и спокойно. От которой все становилось проще. Что скрывалось за этим «всем», вспомнить не получилось, да и не хотелось. Зато хотелось писать. И это желание быстро подавило все остальные.

Леся поднялась с земли — влажная шаль соскользнула под ноги и осталась лежать, как сброшенная шкура. Такая же темная, всклокоченная, мокрая шерсть, еще чуть — и заскулит, жалуясь на звериную свою судьбу. Леся наклонилась, погладила колючие складки. Шаль осталась шалью, но на душе полегчало. Под ногами хлюпала раскисшая земля, ботинки скользили, а ступни в них то и дело провалилась вперед, в разношенные пустоты, помнящие чужое тепло и пот. Леся стянула шаровары, присела в орешнике, ухватилась за ветку, чтобы не упасть. Позади шумела на ночном ветру лещина, за ней тонул во тьме покинутый всеми дом, впереди начинался овраг, наполненный ночью до самых краев. И не было вокруг ни единой весточки нормального мира — большого, шумного, того, в котором Леся жила. Да и жила ли? Почему тогда в памяти он остался чередой осколков, рваных образов, маминых рук и бабушкиной встревоженной строгости? И что же тогда происходит сейчас, в этом лесу, через который вести ее вызвалась лихая тварь, то ли мертвая, то ли застывшая в миге умирания?

— Леся!.. — разорвал тишину знакомый голос. — Ау!

Даже ей, чужачке, непомнящий ничего путного, было ясно: кричать в ночи на самом краю оврага — как звать на ужин голодного волка. Собою отужинать звать. Леся подхватила спадающий пояс шаровар, одернула задравшуюся рубаху и поспешила на зов, пока на него не пришли другие.

И пока они пробирались сквозь ночь к убежищу, и пока препирались устало и привычно, Леся не могла перестать думать, почему же мальчик этот, родившийся в лесу, выросший среди теток в самой сердцевине их сумасшествия, не знает, не чует ничего из открывшегося ей. Как может он поддаваться той, что пахнет смертью, если она бессильна перед ним? Как может пройти мимо трех рябинок на краю оврага, если они зовут, тянутся резными веточками, звенят гроздьями?

— Я сейчас… сейчас, — бросила Леся всему лесу, требующему от нее укрыться в земле, а сама поспешила к деревцам, как к сестрам. — Здравствуйте, милые…

Гладкая кора их стволов скользила под пальцами, мерцали во тьме переплетения тонких рук, покачивались напитые силой ягоды. Еще не в полную силу налились они, но багрянец уже тронул бока, затеплился в мякоти. Гроздь сама упала на ладонь, стоило Лесе потянуться к ветке.

— Леся! Леся!.. — звали ее.

А она все не могла надышаться спокойствием, разлившимся вокруг. Нужно было идти, в овраге ворочалась злая воля, готовилась выбраться наверх, поживиться, насытиться. Все это Леся чуяла, всего этого боялась, потому что знали и боялись того рябинки.

— Пойдем, — согласилась она, выпуская тонкие стволы из объятий. — Вот теперь пойдем.

Земля посыпалась на нее крупными комьями, стоило ей только забраться в убежище. Мокрая шаль снова укрывала плечи. Большим зверем, уставшим от дождя и голода, она кололась через рубаху, но грела заботливо и безропотно. Леся натянула края на лицо, сразу запылали щеки, но стало тише и спокойнее.

Снаружи происходило что-то большое и темное. Что-то могучее подбиралось все ближе, все четче слышался рокот, он разносился землей в самые недра. Опасность — скрипели корни, опасность — вторила им сухая сосновая лапа, опасность — шептали хвоинки и опадали.

Леся дышала сквозь влажную шерсть, слушала рокот, зная, что там, за стеной из земли решается судьба. Нужно было выбраться, встать рядом с теми, кто пытался спрятать и спасти непутевую девку, драться, визжать, бежать, наконец. Но Леся не двигалась. Если затихнуть, как мышь в норе, если сжаться в крохотный комочек шерсти и страха, то беда может пройти стороной. Смахнуть, разодрать в клочья тех, кто окажется на ее пути. А Лесю не тронуть. И она осталась на месте — бояться, не дышать, не думать, не существовать, лишь бы остаться невредимой.

Но снаружи зашумело, раздались приглушенные крики, потом звук удара и что-то рухнуло, стена вздрогнула и осыпалась, оголяя убежище, а вместе с ним и Лесю. Шаль окончательно промокла от сырости норы и холодного пота.

Леся из последних сил зажмурила глаза. Если у нее и оставалась надежда, так на слепоту, ведь если чего не видишь, то, может, того и нет. Только оно было. Было на самом деле. Что-то заглянуло в убежище, шумно задышало, принюхиваясь. Леся и сама чувствовала, как от нее пахнет гнилью и телом, скованным страхом. Живой запах слабости. Дух жертвы. Нужно было открыть глаза, посмотреть на хищника как на равного, показать, что тоже чего-то стоишь. Но Леся не стоила, ничему не была она в цену — скрюченная в грязи, прячущаяся в растянутой шерсти незнакомого зверя.

Тот, что пролез в убежище, гортанно взвыл, протянул лапу и схватил Лесю за плечо. Ее обожгло раскаленной плотью. Чудище было живым, цепким, когтистым. Его кожа — мозолистая, но без чешуи и шерсти, и ток крови под ней, все это в миг успокоило Лесю. Человек — не зверь, не тварь болотная, не мертвячка, не злой дух. Человек.

Она распахнула глаза, готова встретиться взглядом с тем, кто тащил ее прочь из убежища, волок по грязи, больно сдавливая. Но вместо лица — любого, мужского или женского, юного или старого, бородатого, лысого, изувеченного шрамами, она увидела искаженный злобой оскал волка. Его черные глаза смотрели равнодушно, как две блестящие пуговицы. Так смотрят на лежалую тушку зайца, на поломанное дерево, на врага, испустившего дух в моче и рвоте. На приговоренного к смерти, ведомого к ней на поклон. Так смотрят на добычу, поймать которую вышло слишком просто. Так смотрят на того, кто недостоин злобы или сочувствия. Так смотрят на пустое место.

Так смотрел на Лесю тот, кто вытащил ее из-под корней старой сосны. И никогда еще ей не становилось так страшно под чьим-то взглядом.

…Ее волокли через орешник по земле, дергали, царапали, больно впивались грубыми пальцами. Мир смешался в клубок из темноты, острых веток, скользкой грязи и камней, что норовили выскочить из тьмы и попасть под ноги. Земля пошла под откос, и Леся поняла, что они спускаются по скату оврага. Зябкий воздух загустел, стал молочным и плотным. Туман поднимался от дна наверх, клубился хищными щупальцами, тянулся к Лесе, забивался в нос и рот. Поодаль трещали ветки, кто-то недовольный рычал, послышался удар и придушенный стон. Позади раздалось гневное шипение. Это мертвую тетку рывком повалили в грязь. Вскрикнул Лежка.

Их вели по склону, подгоняли тычками и скалились. Но шеи их оставались не сломаны. Для этого хватило бы одного движения. Раздался бы хруст, кровь бы потянулась струйкой из распахнутого рта. Путь бы закончился на краю оврага, будь на то воля чудища с мордой зверя и натруженными человечьими руками. Но они спускались все ниже, скользили по грязи и мху, обходя поваленные деревья и рыхлые водомоины, пока не достигли дна.

Дно пахло затхлостью и стоячей водой, но Леся, привыкшая в духу болота, что тянулся за ней, почуяла лишь, как холодно стало кругом. Чудище ослабило хватку и толкнуло ее на землю. Леся послушно опустилась в грязь, поджала ноги, обхватила себя за плечи. В темноте было не разглядеть тех, кто гнал в овраг Лежку с мертвой теткой. Но похитители были рядом — дышали тяжело, скользили во тьме лоскутами тьмы еще большей, пахли влажным мехом и злобой, пока усмиренной, но способной вспыхнуть в любой момент.

— Сиди!.. — Рык, глухой и утробный, родился в глубине оскаленной волчьей пасти, но принадлежал он человеку.

Леся замерла. Она и не думала шевелиться, но мрак всколыхнулся там, откуда доносилось сиплое дыхание Лежки.

— Мы лесного рода, — слабо начал он. — Ни с кем здесь не в ссоре, ни с кем не в брани, отпусти.

— Сиди!.. — повторил волк, послышалась возня. — Разорву! — пригрозил он с ледяной яростью.

Лежка затих. Туман оседал мокрой взвесью, серебрился на шерсти сотнями капелек, выдавал прячущихся в ночи. Тот, что скрывался за волчьей мордой, стоял у кряжистой осины, весь укутанный в шкуру, только запястья да ладони голые. Второй — высокий, узкий в плечах, с раскидистыми рогами на маленькой голове, — подошел к нему и положил руку на плечо. Леся поспешила отвести глаза — в их тревожном молчании было скрыто куда больше, чем в самом яростном рыке. Третий же прятался поодаль, среди сухого бурелома. От него шел дух горячего тела, жесткой шерсти и опасности. Он злился, но не смел нарушить тишины. Леся решила, что от него стоит держаться дальше всего.

Но Лежка того не понял, зашевелился в попытках встать.

— Я же свой, я Батюшкиного рода! — просяще бормотал он. — Хозяина вашего…

Третий рванул к нему через ветки и грязь. Миг — и оказался рядом. Леся увидела, как в распахнутой кабаньей пасти вспыхнули два уголька. Чудище схватило Лежку за грудки, потянуло к себе и швырнуло на камни. Тот слабо всхлипнул и затих.

Леся вскрикнула, подскочила на ноги. Разорвали молчание двое у осины, шагнули к бурелому, встали между кабаном и его жертвой, зарычали, предупреждая. И только мертвая осталась застывшей фигурой у большого камня, поросшего мхом.

— Разорву! — лютовал кабан, нависая над Лежкой. — Лесная падаль! Разорву!

Он говорил человечьими словами — яростными и злыми, но человечьими. Леся шагнула ближе, сама не зная еще, что будет делать.

— Послушайте, — пробормотала она, но никто не обернулся. — Эй, вы!

Откуда только взялся голос этот, властный и звучный, если внутри колотился страх, разливался волною слабости? Леся будто увидела себя со стороны — все эти складки старой ткани, висящие на костях, лохмы, полные сухой листвы и грязи, расцарапанные щеки в лиловых разводах синяков, все свои углы и сколы, многоугольники страха и отчаяния. И грязное пятно на штанине, под которой налилась гнилью рана. Не было во всей этой жалобности ни силы, ни звука. Но был голос. И его услышали.

Первым обернулся тот, кто носил на себе рога оленя. Ломкая шея склонилась, голова была слишком тяжелой для нее. Леся поняла, что перед ней девушка — высокая и хрупкая, измученная бесконечной ночью и холодом оврага.

— Мы вам не враги, — выпалила Леся, разглядывая темное пятно перед собой в поисках девичьих глаз. — Мы просто шли мимо. Нам нужно. Пропустите…

Голова покачнулась, во тьме блеснуло влажно, но без сочувствия.

— Наша земля, — ответила олениха. — Ни Хозяина, ни рода. Наша.

— Мы заплатим. — За спиной Леси зашевелилась мертвая, поднялась на ноги медленно и опасливо.

Из пасти волка вырвался скрипучий смешок. Человечий. Нет никаких чудовищ, нет перевертышей. Люди. Сумасшедшие люди. Леся даже плечи расправила. С чужим безумием справиться легче, чем со своим. С ним можно сжиться, если играть по правилам. Нелегко, но возможно. Уж она-то сумеет, неважно помнить, почему, главное верить, что ей это под силу.

— Ничего вашего нам не нужно, — прорычал волк.

Третий всхрапнул и повернулся к ней. Кабанья морда смотрела яростно и тупо, но в глубине пасти мерцали злобные угольки глаз. Человек, скрытый под маской, пылал ненавистью. Леся чуяла его жар, ослеплявший каждого, кто смел приблизиться. Не приказывать ему нужно было, а просить. Но мертвая потеряла нюх от страха.

— А коль не нужно, так дай пройти, зверь!.. — процедила она, оттолкнулась от камня и сделала первый шаг.

На второй времени не хватило. Кабан уже схватил ее за шею, притянул к себе, задышал хрипло, давясь злостью.

— Сдохнешь первой, лесная девка, первой-первой сдохнешь!

— Пусти! — мертвая забилась, как выброшенная на берег рыбина. — Ослеп, что ли? Не чуешь, кто я?

Кабан шумно втянул воздух, но руку разжал. Мертвая повалилась на землю, закашлялась.

— Падаль, — бросил кабан, повернулся к своим, обтер лапищу о холщовую штанину. — Совсем дохлая… Принесло болотом нам в наказание.

И тут же будто уменьшился, сжался в плечах, остыли угольки ярости, припорошило пламя злобы.

— Мы уйдем, прямо сейчас уйдем, — тихо, но уверенно сказала Леся. — Поднимемся с вашей земли, выберемся наверх и никогда больше…

— Никогда, — оборвал ее волк и потянулся к поясу. — Потому что мертвые здесь не ходят. И вы не станете.

В темноте его кинжал вспыхнул ледяным разрядом. Холодная сталь разорвала полотно ночи, и та зашлась в страхе и предвкушении.

— Мы заплатим, заплатим. — Леся заслонилась руками, попятилась. — Не надо, пожалуйста, мы заплатим…

— Что ты можешь дать нам, девочка? — мягко спросила олениха. — Что за ценность несешь ты через нашу землю?

Денег у Леси не было. Да и зачем они тем, кто живет на дне оврага, пряча лица под звериными мордами? Не было ничего. Только рубаха с шароварами, шаль, старые ботинки. Под грубой тканью отчаянно билось сердце, даже тесемка, висевшая на шее, вздрагивала в такт. Леся хлопнула себя по груди, нащупала острый край оберега. Медуница! Сладкая, тягучая, бесстрашная. Медуница. Слава Матушке, собравшей ее, слава глупому мальчику, подарившему ее чужачке.

— Вот! — Леся готова была рассмеяться от облегчения.

Она потянула тесемку и вдруг поняла, что все это время сжимала в кулаке гроздь рябины. Ягоды помялись, окрасили ладонь алым соком, будто кровь застыла в переплетении линий жизни. Леся встряхнула рукой, багряная россыпь упала на землю. И в тот же миг ахнула, отпрянула олениха, опустил кинжал волк, даже кабан закряхтел, завозился, отступая в сторону.

— Зови сову, — бросил волк, не спуская с Леси цепкого взгляда.

Олениха сорвалась с места и скрылась в темноте, будто и не было. Мертвая проводила ее насмешливым фырканьем.

— Что, ягодок испугались, дети леса? Коли ваша земля, чего бояться?

— Откуда?.. — спросил волк.

Мертвая зашлась каркающим смехом.

— С болота, вестимо.

— Не с тобой говорю, — рыкнул на нее волк, шагнул к Лесе, но притронуться не решился. — Где взяла?

— Ягоды?

Она все не могла понять, какое из правил нарушила, чем удивила так, что сделала. Отчего ветер вдруг поменялся, ярость затихла, отступил страх. Даже темнота поредела. Даже туман рассеялся.

— Ягоды.

Из-под волчьей маски на Лесю смотрели голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц. Глубокие, водяные, женские. Не волк — волчица осторожно подбиралась к ней, пробуя землю перед собой, будто та могла обернуться топью.

— Так рябинки на краю оврага… — Леся сбилась, прочистила горло. — На краю оврага растут.

— Не растут. — Косматая голова покачнулась. — Как болото пришло, так и не растут…

Сердце пропустило удар и тут же забилось. Все быстрее и быстрее. От внезапного страха перехватило горло. Леся заметалась, до боли всматриваясь в темноту. Края оврага нависали над ними — скользкие, блестящие от мокрой глины, поросшие жесткими ветками волчьего лыка. Лысый обрыв равнялся с ночным небом, далекий и безжизненный. Только верхушка сосны, чьи корни прятали, да не уберегли Лесю, виднелась поверх. И никаких тебе переплетений рук и резных листьев, никаких тебе тонких стволов и гроздей спелых ягод. Но Леся помнила, как скользила молодая кора под ее пальцами, как пахло жизнью, как грело спокойствием.

— Были… Они были… — шептала она.

— Вижу, что были, — ответила ей волчиха, поднимая с земли красную ягоду. — Не верю, но вижу.

…Ждали они в молчании. Только чуть слышно постанывал Лежка, так и не поднявшийся с земли. Под цепким взглядом волчицы Леся присела рядом, устроила его голову на коленях, прикрыла от насмешливых взглядов шалью. В ответ шевельнулись веки, задрожали ресницы, но глаз Лежка не открыл. Его бил крупный озноб. Леся дотронулась до лба — горячий и влажный, от удара ли, от пережитого ужаса или от леса, в который не нужно было уходить ему, Лежка вспыхнул лихорадочным жаром.

— Ничего… — зашептала Леся, перебирая его выпачканные во влажной грязи волосы. — Заживет и это, все заживает, весна наступает, капель сойдет… И все пройдет, слышишь?

Лежка сонно вздохнул и открыл глаза. Шаль надежно спрятала его пробуждение.

— Спи, — попросила Леся одними губами. Лежка опустил веки, замер, покорный настолько, что почти уже мертвый.

Волчица подошла ближе, наклонилась, втянула влажный воздух, распробовала его. Под ее ногами в грубо сшитых кожаных ботинках без твердой подошвы земля почти не приминалась, будто на ней и не стояло чудище в звериной маске.

— Жить будет, — сказала она, обращаясь к Лесе, но взгляд на нее не подняла. — Только хилый он, не лесной. Зачем такой в пути?

У камня насмешливо фыркнула мертвая, но голос подать не решилась. Рядом с ней, пылая раскаленной злобой, топтался кабан, готовый в любой момент броситься, пережать горло, выдавить жизнь по медленной капле.

— А зачем в пути тот, кто хочет тебя спасти? — спросила Леся, плотнее запахиваясь в шаль. От раскисшей земли тянуло могильным холодом.

— Чтобы он погиб за тебя при первом же удобном случае, — откликнулась мертвая.

Кабан хлопнул себя по колену и раскатисто захохотал. Эхо разнесло хохот по всему оврагу, затрещало по бурелому. В ответ коротко ухнуло, и кто-то выбрался к ним — низенький, округлый, весь в растрепанных перьях. В темноте сложно было разглядеть, пришиты ли те к куртке или на самом деле растут на существе, что двинулось к волчихе, гневно размахивая руками-крыльями.

— Сучий потрох!..

— Не кричи. — Волчица подошла ближе, опустила руку на покатое плечо совы. — Ночь не кончена еще, не буди лихо.

— Так у вас еще и лихо припрятано?.. — начала было мертвая, но кабан двинулся к ней, утробно рыча, и та замолчала, слившись с камнем.

Леся осторожно убрала с колен голову Лежки, стянула шаль, устроила его поудобнее и только потом поднялась. Спешить ей было некуда — в плотной ночной хмари, среди сумасшедших, обряженных в дурацкие костюмы, она только и хотела дождаться утра, чтобы наконец увериться, что эти чудища — не чудища вовсе, а несчастные, потерявшие разум в чаще.

— Покажи ей ягоды, — мирно попросила волчица, что больше не скалилась, не грозилась разорвать их на части, и Леся почти успокоилась.

Она протянула раскрытую ладонь. Рябина окончательно сморщилась, но продолжала алеть спелостью и силой. Сова не пошевелилась, только задрожали кончики перьев, все-таки пришитых к тканой куртке, застегнутой на кожаные петельки.

— Видишь? Она принесла нам весточку… — Голос волчихи стал шепотом, робким, даже просящим. — Это рябинки, наши рябинки… Сестры наши по крови его.

— Молчи, — перебила ее сова. — Девка могла сорвать их где угодно.

— Да как же? Ты посмотри, свежие они, холодные с ночи, помялись только, пока тащили девку-то…

Сова покачала головой. От нее разносился прелый запах влажного пера и чего-то острого, опасного, дымного, как пепелище, оставленное огнем, что напился крови.

— Зря отвлекла только. — Посмотрела зло, сверкнула желтыми глазами, по лицу расходились волны то ли краски, то ли золы. — Принеси мне крови их, как положено, так и принеси. Нечего тут гадать, нечего надеяться. Сами мы как-нибудь, без чужаков.

Нить ускользала. Что-то важное, почти случившееся, способное вывести Лесю прочь из чащи в мир, которому она принадлежит, пусть и не помнит его, вдруг задрожало и обернулось мороком. Сова уходила. Та, что была обряжена в дурацкие перья, приняла решение, и оно вдруг изменило все. Волчица зарычала, двинулся к мертвой кабан, даже олениха, спрятанная ветками бурелома, опасно наклонила голову, увенчанную рогами. Еще чуть, и они бросятся, истерзают, замучают, изорвут…

— Стой! — крикнула Леся, бросилась за совой. — Стой, говорю! Рябина! Попробуй ее!

Сова нехотя обернулась, круглые глаза смотрели с раздражением.

— Ты свою рябинку узнаешь на глаз, на цвет, на вкус. Ведь узнаешь же? Вы же родичи…

Сова наклонила голову, прищурилась, мол, говори, говори, пока слушаю.

— Я клянусь, что видела их. Три деревца на склоне. Юные совсем, тонкокожие, сплелись стволами, ветвями обнялись… Они?

— Были когда-то… Давно. А потом не стало. — Она скрипуче потянулась, из рукава показалась пухлая женская ладошка. — Дай посмотрю.

Ягоды скатились из Лесиных пальцев. Сова поднесла их к лицу, шумно вдохнула, задержала дыхание, выдохнула медленно, будто смакуя. Покачала головой, зашуршали перья. Потом осторожно взяла ягодку губами, раздавила, даже не поморщилась от горечи, напротив, блаженно прикрыла глаза. Без их желтого сияния стало легче дышать. Леся позволила себе пошевелиться, прогоняя стылую ломоту. Сова все стояла, зажмурившись, и никто не решался прервать ее молчание. Наконец она подняла тяжелые веки, зыркнула на Лесю, во взгляде больше не было ни злости, ни презрения, нечто иное теперь влажно блестело в них. Интерес? Сомнения? Желания познать?

— Заберем чужаков к себе, пусть Бобур решает, наши ли ягоды или морок какой… — наконец решила она.

Дорожка из леса, готовая было оборваться, вновь запетляла под Лесиными ногами. Она послушно кивнула, попятилась к Лежке.

— Вставай, — и тот тут же вскочил, покачнулся, устоял на ногах.

У камня завозилась мертвая, ей хватило ума не спорить, слишком уж выразительно рычал кабан, топчущийся рядом с ней. Так они и пошли — впереди сова, ни слова больше не проронившая, за ней волчиха, следом Леся, поддерживая на ходу ослабевшего Лежку. Мертвая не отставала, подгоняемая тяжелой поступью кабана. А за кустами, в переплетении валежника, скользя между корягами бурелома, неотступно следовала за ними та, что несла на себе корону рогов, ей не принадлежавших.

Поляша.

Что за твари такие косматые пришли по их честь, Поляша поняла сразу. От зверя пахнет яростью, кровью, неизбывным голодом. От перевертыша — болью, потом, человеческим страхом и волчьей злобой. От них же пахло безумием. Воняло сильнее, чем гнилью от девки. Сильнее, чем смертью от самой Поляши.

Безумные, натянувшие звериные маски. Безумные, решившие, что это сделает их сильнее, могучее и мудрее. Безумные, жалкие в своих попытках обрести хоть что-то взамен утерянному.

— Не буди лихо, — бросил один, а Поля с трудом сдержала хохот.

Что знал он про лихо? Про седые космы, спускающиеся к самой земле, обвивая костлявое тело — все в соре, ветках и сухих птичьих косточках. Про длинные руки, слепо протянутые вперед, про жадные пальцы, ощупывающие все на пути своем, будто есть в них особая злая воля. Про высокий лоб, весь испещрённый руслами морщин, и глаз, которым он увенчан. Как любая тварь бежит, прощается с жалким своим существованием, когда видит в темноте зрачка его — смерть, в пелене взгляда его — голод.

Лихо-одноглазое идет по лесу, и бурелом скрипит под ним, и пахнет тленом, и пахнет страхом. Смертью пахнет. Встретит лихо зверя, и не станет зверя. Встретит тварь болотную, и не станет твари. Встретит человека, высосет из него всю силу, всю память, все тепло, а пустую оболочку обгрызет до костей, а кости повесит на шею, будут они стучать на ходу, чтобы каждый слышал — то лихо-одноглазое идет, берегись его. Берегись.

Если бы знал безумец в птичьем наряде про лихо. Если бы слышал хруст да стук. Если бы чуял смрад. Если бы только раз увидел лихо мельком. Никогда бы не помянул его в лесной ночи посреди чащи. Только безумец кличет лихо, пока нет его. А коли кликнул, так самого его и не станет.

Смеяться над ними расхотелось, когда послушный приказу кинжал вспыхнул во тьме влажной сталью. Девка что-то лепетала, укрывая совсем уж никчемного мальчика, который ни на вид, ни на вкус не был схож с лесным родом, как Поляша ни присматривалась. Безумцы девку не слушали — мельтешили, утаптывали грязь овражьего дна, гомонили, пыхтели, спорили. Одного сопения крепыша с кабаньей мордой хватило бы, чтобы накликать в гости голодных волков, а то и медведя сонного. Пока им до странности везло. Лес продолжал скрывать овраг стволами-спинами, будто был у него план получше, чем пустить безумцев на корм да гниль.

Поляша все посматривала по сторонам, прикидывала, как бы так ловко скользнуть в сторону, раствориться в сумраке и тумане, пробраться между скорченных палых веток и лапищ, выбраться наружу да припустить к озеру что есть сил в истерзанных ногах. Но кабан стерег ее исправно. Стоило пошевелиться, как он впивался угольками глаз, мерцающих в провале маски, и глухо рычал.

Так и хотелось спросить его, кто он, откуда пришел, чьего рода будет и какая нелегкая принесла его на чужую землю, внушила называть ее своей? Но Поляша послушно приникала к камню, ждала, когда все как-нибудь да решится.

Решилось. Шустрая девка заболтала безумцев, задурила их, как детей малых. Ягодки им рябиновые сунула, будто великий дар. Да мало ли где сорвали их? Мало ли что привиделось дуре, ряженой в мертвые перья? Что совой у безумцев кличут бабу, Поля быстро смекнула, сморщилась, сплюнула на землю.

Безумие — мужская хворь. Женщине с избытком даровано испытаний, чтобы терять главное из оружий. Силу разума и хитрости, мудрость жизни, власть опыта. Рассудок всегда остается с той, что едина с миром, лесом, землей и водой. За непрерывность связи плачено кровью. Каждая новая луна встречается с подношением, с каждой луной говорят на языке понятном лишь женщинам. А тут гляди-ка, обрядилась в перья, кудахчет, как курица. Так еще и решать берется, кому жить, кому умирать.

Но спорить Поляша не спешила. Покорно встала, покорно пошла куда повели. По дороге, петлявшей между валунами, что могучим паводком занесло в самую низину, через бурелом и колючие заросли, по влажному мху и острым кочкам. Крутые склоны оврага нависали над ними, сам он сузился — двое не разойдутся. За спиной пыхтел неповоротливый кабан, Поляша чуяла жар его тела своим, и в сгустившейся промозглости ночи ей вдруг захотелось согреться чужим теплом. Давно уже Поляша не скидывала лебяжьи перья, давно не мерзла в людском обличии. А тут озябшими пятками да по холодной земле, когда позади идет жаркое, сильное, злое. В животе вдруг затеплилось, заныло давно забытое.

Поля со всех сил сжала кулаки, отросшие когти впились в мягкое. Если уж тебе тут холодно да одиноко, крыса ты болотная, так представь, как сыну твоему страшно под землей да в топи. Пока ты злишься, мерзнешь, смотришь на кабанье раскаленное тело, он там умирает, умер почти. Сука ты течная. Мерзко быть тобой, мерзко.

Идущая впереди девка будто услышала ее, глянула быстро, вспыхнули во тьме два лесных огонька, может, и сказала бы чего, да они уже пришли, остановилась ряженая дура, рыкнул тот, кто скрывался под волчьей шкурой. Но свет, прозрачный, отдающий свежей листвой свет глаз долго еще горел перед Поляшей нестерпимо и ярко, слишком живой и разумный для безродной девки, приговоренной к смерти в лесу.

Увесистый тычок в спину заставил Поляшу пройти еще немного и опуститься на влажную землю. Не было б тело ее таким же, застудилась бы до самой смерти, а тут ничего, холодно да мокро, но ничего. Девке пришлось хуже. Обернутая в драную шаль, она подобрала под себя ноги, и дрожь колотила ее так сильно, что зубы мелко выстукивали, а непослушные пальцы все никак не могли натянуть колючее полотно повыше, чтобы спрятать гусиную кожу плеч и тонкой шеи. Ослабевший от борьбы и страха Лежка потянулся было помочь, но кабан рявкнул на него, и мальчик затих, безжизненный и равнодушный. Вся прыть их иссякла. Дети оказались простыми детьми. Сколько бы ни скалились в погожий полдень. Сколько бы ни наводили тень на плетень. От этого Поляша стало теплее.

— Оставим здесь? До рассвета еще далеко.

Спрятанный за волчьей мордой наклонился к сове, та приподнялась на носочках, чтобы расслышать его шепот. Поляше даже прислушиваться нужды не было — любая тварь, обитающая в лесу, умеет разобрать, о чем шуршат мыши в норе, иначе как выжить, как выстоять против тьмы и голода?

Сова коротко кивнула, ухнула почти, будто на детском утреннике, чтобы все поверили — не сумасшедшая баба она в куриных перьях, а чудище лесное. Поля сморщила нос, отвела глаза. Смотреть на маскарад безумцев ей наскучило. Время медленно, но неотвратимо ускользало. Дана была седьмица — первый день на исходе, ночь вот-вот перевалит за половину, а она сидит на дне оврага, пока у груди остывает память о сыне.

— Холодно тут, нам бы погреться, — просяще проговорила девка вся из себя кротость, вся простота.

— Может, тебя покормить еще? — Сова зашлась каркающим смехом.

— Еда у нас есть, нам бы огня… — Лежка совсем осип, смотрел загнанно, увидел бы Батюшка, высек бы до крови.

Сова вскинулась, даже перья на куртке взъерошились, будто настоящие, но ответить не успела. Из зарослей бузины неслышно выскользнула та, что носила оленьи рога.

— До рассвета да без огня? Все мы тут околеем. — Голос ее звучал тихо, но уверенно.

Волк не стал дожидаться ответа и быстро скрылся в буреломе, отправился на поиски сухих веток для костра. В его покорности Поляше почудилась верность иного рода, чем привычные лесу права сильного над слабым. Она насмешливо скривилась, благо тьма скрывала ее от глаз кабана, не отходившего ни на шаг, пылавшего гневом и упоительным жаром.

— Благодарю вас, — прошептала девка, даже голову склонила и голосом не дрогнула, пряча смех. То ли правда поверила в силу ряженых, то ли выдумала себе план спасения. Кто в ночи разберет?

Огонь развели споро. Волк вернулся с охапкой сухого валежника, Лежка выудил из мешка зажигалку, одну из тех, видать, что Батюшка приносил из города. Поля тут же вспомнила, как кривилась Аксинья, даже в руки отказывалась брать городскую пакость, но кто спросит глупую бабу, когда Хозяин уже все решил? Костер вспыхнул ярко, зачадил в небо витком дыма, заиграл на ветру, но быстро успокоился. Потянулись к теплу онемевшие руки, заблестели во тьме глаза, замерцало в них живое пламя. Только сова оставалась в стороне, зябко подрагивала перьями, топталась, поглядывала нехотя, с тайной завистью.

— С чужаками огонь делить… — бормотала она. — Со смертниками…

— Коли ты нас не приговорила еще, так разреши в ночи не замерзнуть, — ответила ей Леся, распахнув шаль. В ложбинке между ее ключиц мерцал оберег с медуницей.

— Не мне приговаривать, на рассвете само решится.

— Вот на рассвете и поговорим. — Девка широко улыбнулась, протянула руку. — Подойди ближе, тепло тут, хорошо… Что тебе мерзнуть?

Сова зло насупилась, но шагнула к огню, бочком-бочком и уже оказалась рядом, присела на камень, прищурилась, разомлела. Поляша наблюдала за ними со стороны. От огня по лесному холоду расходилась обжигающая волна. Казалось, достаточно приблизиться хоть на шаг, и плоть, застывшая в миге умирания, вспомнит, сколько времени прошло с той кровавой ночи, и тут же начнет отходить от костей, исходя тошнотворной жижей. Тепло, сонное людское молчание, мигом примирившее их, согретых и живых, больно ударило Поляшу. Она медленно опустилась на мерзлый мох, позволила холоду подняться вверх по спине, перехватить горло. Так можно было поверить, что вода, текущая по щекам, — не слезы, а роса, выпавшая к рассвету.

…У костра молчали, дрема сковала тела. Тяжелые веки опускались сами. Чтобы поднять их, требовалось много сил, столько у Поляши не было. Озябшее без лебяжьего пуха тело, будто чужеродное, никому не принадлежавшее до конца, как временный дом или комнатка снятая впопыхах, отстраненно погружалось в раскисшую грязь.

Щелочкой приоткрытых глаз Поляша увидела, как склоняется к груди голова пришлой девки, как жмется она плечом к плечу лесного сына. Злость разлилась внутри мертвого тела — нежности, трепещущей, как пойманная в силок птичка, не место в засыпающем лесу. Поляша стряхнула с себя сон, оперлась было рукой, чтобы подняться, но ладонь поехала по склизкой грязи. Жадно чавкнуло, опасно пахнуло гнилью.

Болото подобралось с северной стороны, тихо-тихо проползло через устье оврага, растеклось по дну. Там, где при свете дня еще можно было пройти, не промочив ноги, теперь пузырилась густая жижа, дно оврага подернулось болотной дымкой, вот-вот замерцают голодные огоньки — предвестники большой беды.

— Вставайте, — прошипела Поляша, медленно, чтобы не привлечь топь, приблизилась к костру. Тот больше не обжигал. Ослабевший, он начал чадить, низко опустился к земле, готовясь потухнуть в плотном тумане, окутавшем все вокруг.

Первой очнулась пришлая девка. Открыла глаза, взглянула рассеянно, но собралась, пихнула плечом Лежку, тот дернулся, повалился на бок прямо в туман, вынырнул из него, как из полыньи, и тут же вскочил.

— Откуда? — спросил он, голос звучал приглушенно. — Не было же.

— А теперь есть, — оборвал его волк, успевший подняться и затоптать умирающий костер. — Здесь так: задремлешь в лесу — проснешься в болоте. Уходим.

Заспанная сова повела их через туман. Ее упитанное тело с трудом переваливалось с кочки на кочку, ноги в коротких сапожках соскальзывали в мутную жижу. Олениха подхватывала ее за рукав, вытягивала на твердое, все беззвучно, все не глядя почти. Будто всегда они так и жили — шли по болоту, разрежая собой туман, убегая прочь от гнили. Но куда, если она повсюду? Поляша нащупала в тайном карманчике деревянный листок. Неважно это, неважно. Скоро проснется суженый ее. Скоро пробудится. Если безумцы придут к его берегам, если попросят. Он примет их. Будут жить в покое. Два Хозяина да она-берегиня, одному жена, другому мать. А эти… Что с них возьмешь?

Вот идут они, чавкают грязью, вязнут в топи и не знают, что спасение их в детской выдумке, поделке неловкой. В деревянном листочке. Надо же, как смешно все бывает, как глупо, как истинно.

— Нужно бежать. — Громкий шепот Лежки, казалось, разнесся по всему лесу. — Они нас в болото уведут, обратной дороги не сыщем.

Кабан за их спинами только-только сумел выдернуть сапог из трясины и теперь прыгал на одной ноге, вытряхивая из голенища тину.

— Обратной дороги у нас нет, — шикнула Поляша. — Зато у них есть ножи. Мы пока идем куда нам надо. А как свернем, так и посмотрим. Не мельтеши.

Мальчик нехотя кивнул, отстал на полшага, чтобы пришлая девка их догнала.

— Нас не тронут, — с уверенность сказала та, будто детей малых успокоила. — Я точно знаю.

Так и хотелось подскочить к ней, схватить за лохмы, встряхнуть как следует. Ишь, заговорила безумицу в перьях разок, а теперь мнит из себя ведающую да разумную. Давно ли сама по лесу скакала голоногая? Давно ли попалась в лапы к лесному роду, не гостья, а корм болотный?

Но кабан уже натянул сапог на толстую лодыжку, подтянул ремешки, распрямился — глянул недобро через прорези в пасти. Девка взяла протянутую Лежкой руку и покорно зашагала вперед. Смотреть на них было мукой. Разбираться, что за боль такая, что за тоска ворочается внутри, опасно. Поляша подхватила драные полы савана и скользнула с кочки на кочку. Становилось суше. Гниль отступала, туман лениво колыхался позади, плотный, как разбавленное мутной водой молоко. Они выбиралась из болотины, и та провожала их равнодушным взглядом мерцающих огоньков. Бегите, мол, бегите, еще встретимся. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так после. Что мне время? А вам время — все.

Даже Поляшу, вечную, как все мертвое, тянуло обернуться, поглядеть, а не спешит ли за ними чудище, выползающее из трясины всеми своими лапами, когтями, отравленными жалами? Не спешило. Дремало на дне, булькало чуть слышно. Бегите, мол. И они бежали, позорно, как умеет лишь человек.

Когда из-за переплетенных сухих веток выглянул слабый, будто морозный, солнечный луч, сова бросила на землю мешок и сама тяжело на него опустилась.

— Отдохнем.

Дышала она со всхлипом, оттирала раскрасневшееся лицо. Олениха присела рядом, вытащила из кармана лоскуток чего-то серого, когда-то бывшего холстом, отерла товарке влажный лоб под обручем, что весь был обклеен перьями. Осторожная, невесомая в своих движениях. Сложно было поверить, что это она в ночи тащила их по склону оврага, готовая разорвать за непослушание.

— Нам долго еще?.. — спросил Лежка, не решаясь обратиться к кому-то, а потому не встречаясь ни с кем глазами.

— Почти пришли.

В пробивающемся между деревьев свете волк перестал видеться могучим, скорее, ладно сложенным. Накинутая на плечи шкура оказалась линялой, а морда, скрывающая лицо, так и вовсе скукоженной от времени и сырости. Не зверь лесной, а чучело огородное.

— Куда пришли-то? — не успокоился Лежка. — Кругами ходим, как были в овраге, так и остались…

Сова подняла на него блюдца глаз, посмотрела пристально. Ее маленький, плотно сжатый рот и правда походил на клюв.

— Тебя мы и вовсе никуда не вели. За ночь эту, что живым пробыл, девку благодари. — Нашла Лесю тяжелым взглядом. — Дальше со мной пойдешь. Одна. Эти здесь подождут, а мы пойдем знакомиться… — Уперлась ладонями в тугие колени, поднялась. — Коли правда наша рябинка, один разговор будет, коли сорвала где да мне соврала… Другой.

Леся слушала ее, чуть наклонив голову вбок, словно тоже птица. И получилось это у нее куда лучше, чем у ряженой. Тонконогая, в свисающей складками чужой одежде, со сбитыми в колтун волосами она вдруг стала похожа на выбравшуюся из трясины молодую цаплю. Не знай Поля, откуда взялась тут девка эта, решила бы, что наткнулась в чаще на перевертыша. Но морок рассеялся, стоило мальчишке схватить ее за руку, с силой дернуть к себе, заслонить хилым плечом.

— Никуда она без меня не пойдет, — вспыхнул он, жаркие пятна поползли по нежным щекам. — Не пущу…

— А ты ей кто, защитничек? Брат? Сват? Указ? — Сова закинула мешок на спину, всколыхнув перья у ворота. Запахло сырым птичьим духом.

Лежка открыл было рот, но ответить не успел. Девка мягко отстранилась, глянула быстро, улыбнулась краешком губ, даже не сказала ничего, а он уже отступил, привычный к молчаливой ворожбе. Поля и сама обучилась ей, пока жила под крышей лесного дома. Тут улыбнуться, тут промолчать глубоко и весомо, тут пробежать пальцами по окаменевшей щеке — тише, тише, большой мой, могучий человек, все по-твоему будет, только твое — это мое теперь. И исчезали борозды морщин с лица Батюшки, и опускался мех на загривке молодого волка. Но то сила жены, а не безумицы. Интересные дела творятся в засыпающем лесу, хоть бери да записывай, только кто прочтет их? Твари болотные грамоте не обучены.

— Пойдем, — легко согласилась Леся, заворачиваясь в шаль. — Холодно на рассвете стоять, может, в дороге согреемся.

Сова ухмыльнулась, не ответила, развернулась ловко и заковыляла на корявых ножках через бурелом. Поля все ждала, что девка оглянется, нарушит закон пути, начатого в лесу, посмотрит жалобно, взмахнет рукой, прощаясь. Но она шагала вслед за совой, вся — пунктир, безумный, а потому бесстрашный.

Лежка долго еще стоял на краю вытоптанной ими прогалины, ловя между изломанных стволов кокон из драной шали, косточек и спутанных волос. А кабан пока натаскал веток, по-хозяйски залез в чужой мешок, выудил зажигалку, но увидел мешочек с сухарями и тут же бросил возиться с костром, а сел на корягу и принялся развязывать узел.

— Положи чужое.

Олениха возникла за его спиной, будто из ниоткуда. Положила руку на мешок, потянула к себе.

— Мы их нашли. Все, что было с ними, наше теперь, — буркнул кабан, но спорить не стал.

— Забери, нам вашего не нужно, — сказала олениха и бросила мешок Поле.

Он взлетел в воздух и приземлился прямо у ее босых ног. Пришлось отскочить в сторону. Но боль, от которой вышло увернуться, эхом пронеслась по телу, почти вырвалась стоном изо рта, стала костным скрипом острых зубов. Олениха посмотрела с интересом, но не спросила ничего. Была бы здешняя, сама бы поняла, что не Поляшина то вещица — лесная, а лесное для мертвого как огонь для сухостоя.

— Подними, — окликнула Поляша мальчишку.

Тот смешался, наклонился неловко, поднял мешок, прижал к груди. Вдохнул глубоко, видать, помнил еще, чем пахло в доме, когда свежий хлеб показывался из печи. Поляша не помнила. Не хотела помнить. Заставила себя забыть сразу же, как очнулась у озера. Не женщиной, а лебедицей. И запах хлеба, и сладость свежей постели, и вкус молока, и звук, с которым выплескивается студеная вода из переполненного ведерка.

Давно уже Поляша не ела человечьей еды, не ломала хлеба, не грызла сухаря. Где достать их в чаще? Как взять лебединым крылом? А тут вот же — руку протяни. Мальчишка как раз развязал тесемку, покопался в мешке и вытащил здоровенный ломоть. Длинный — в срез хлебной буханки, но тонкий, на просвет золотистый. Пахнуло дрожжевым духом, теплом и сытостью. Поля с трудом сглотнула горькую слюну.

— Будешь? — Лежка поймал ее голодный взгляд, будто забыл, кто перед ним.

«Совсем с ума сошел, мальчишка? Я — берегиня! Озера великого невеста, а ты мне — хлеб?» — хотела оборвать его Поляша, ударить, откинуть, расцарапать, но вместо этого поспешно выхватила из теплых пальцев крошащийся кусок и засунула в рот.

Язык обожгло. Закипела слюна, гнилостно обложило небо, заскрипел на зубах песок, забулькала болотная жижа. Поля согнулась, выплюнула скользкий комок на землю, хлеб вышел слизистой кашицей с прожилками тины и гнилой плоти. Из глаз потекло, забило нос, заложило глотку. Она плевала и плевала, выворачивалась наружу, чтобы исторгнуть из себя все до последней крошки. Мальчик смотрел на нее с ужасом. Будто забыл, что перед ним не просто тетка его пропавшая, а тетка умершая, истекшая кровью так давно, что и не вспомнить. Его взгляд прожигал в Поляше дыры, она с усилием распрямилась, обтерла рукавом лицо. С нее не сводили глаз все живые, что топтались на прогалине, не зная, куда деться бы, куда пропасть, пока она тут блюет болотом, хоть в рот положила сухой хлеб.

— Не в то горло попало, — прохрипела она.

Рассветная тишина между ними зазвенела напряженным ожиданием ответа. Хоть какого-нибудь. Поляша готова была припуститься по дну оврага, не дожидаясь, пока стоящие напротив решат придушить мертвую гадину. Вдруг смерть ее заразна? Вдруг приманит другие смерти? Их, например. Когда под ногами кабана заскрипели ветки, она почти уже прыгнула в бурелом, как подстреленная куница, но вместо грозного рыка, проклятий, угроз и оглушительного свиста, с которым кулак рассекает воздух, раздался хохот. Кабан сложился пополам и захохотал, из-под маски к подбородку текли слезы. Этот высокий смех, этот безволосый подбородок, и шея, короткая, но ровная, без яблочка кадыка под кожей, заставили Полю присмотреться внимательнее.

Под кабаньей шкурой, накинутой поверх куртки, пряталось женское тело. Крупное, плотно сбитое, приземистое и кряжистое, как изуродованный пень, но женское. И угольки глаз в провале мертвой пасти тоже были женскими — грозными, злобными, с жесткой щеточкой густых ресниц. Поля скосила взгляд, выхватила из рассветной хмари волка, вдохнула его запах — мокрой шерсти, псины, собачьей тоски. И снова женский дух — тоска по несбывшемуся, спящая в глубине жизнь, которой не дали шанса завязаться, осторожная нежность, пустые надежды.

Волчиха. Кабаниха. Олениха.

Все в миг стало яснее и запутаннее.

Олениха. Кабаниха. Волчиха.

Поля с трудом удержала в себе удивленный возглас, улыбнулась криво на затихший смех, мол, вот и ладно, вот и весело нам. Глянула на Лежку, понял ли? Не понял, конечно. Куда ему, слепцу эдакому.

— Долго ждать их? — спросила, присаживаясь на корягу.

— Как вернутся, так и скажу, долго ли. — Волчица присела рядом, опустила на землю перед собой мешок, достала консервную банку. — Тушенку будешь?

Вот тебе и лесные жители, вот тебе и овражьи твари. Городские пожаловали. Лес без Хозяина — двор проходной. Поляша покачала головой, нет, не буду. А мальчик согласился. Достали нож, вскрыли банку, еще одну и еще. Сухари сошли за ложки. Ели в тишине.

Поля ловила мясной дух, повисший над прогалиной, ноздри жадно втягивали его, но гниль, оставшаяся во рту от хлеба, отбивала всякий интерес к человечьей еде. Она нашла в мешке флягу с водой, отвернулась, перекинула ноги через ветку, сделала глоток, сполоснула рот, выплюнула. Гнилью запахло еще сильнее. Склизкие ошметки поблескивали в траве. Тошнота ворочалась в желудке, царапала горло.

— Болотом тянет, не могу… — пожаловалась кабаниха, обтирая раскисшим сухарем жирное нутро банки.

Поля спрыгнула на землю, отошла в сторону, глотнула еще, сплюнула. Гнили почти не осталось. Так, крошки одни. Но болотный дух стал еще гуще, смешался с мясным, отравляя всякое желание есть. Поля засунула в рот палец, прошлась по острым зубам, по языку и небу, поднесла к носу, ничего не почувствовала. Гнилью несло не от нее. Так могло смердеть только болото, самая трясина, старая, глухая, прожорливая. Но земля оставалась твердой. Не хлюпало, не журчало, не пыхало.

Мягко выпали из рук опустошенные банки тушенки, вскочили на ноги те, кто успел полакомиться их переваренным нутром. Поля взмахнула рукой, и они застыли, послушные и испуганные, как дети, потерявшиеся в лесу. Они и были ими — глупыми детьми. Несчастными, приговоренными. Потому что между деревьями, сквозь бурелом, поваленные коряги, сухие заросли бирючины и хвойный ковер разносился сухой стук.

Так бьются друг об друга обглоданные косточки, когда висят они на шее у лиха-одноглазого. Кто услышит их, тому и умирать.

Олеся.

Идти по бурелому в рассветных сумерках было сложно. Под ноги, будто из ниоткуда, то и дело подворачивались сухие коряги, острые ветки норовили оцарапать лицо, хлестнуть по глазам да посильнее, чтобы до крови, до слепоты самой. Леся уворачивалась молча, заслонялась локтем, отталкивала от себя валежник, словно чужие руки в толпе. Сова и не думала ее дожидаться — шла вперед, маленькая, круглая, всклокоченная, ну точно недовольная птица. Но шла. Главное, что шла.

А за ней тянулась, разворачивалась тоненькая ниточка пути, который должен был вывести Лесю из чащи. Знание это, непреложное, пусть и не подтвержденное ничем, как все происходящее с нею, грело Лесю куда сильнее худой шали. Знай себе пробирайся сквозь бурелом за коротышкой в птичьих перьях, а там на месте все само сложится. Ведь складывалось же раньше. И тут сложится.

Все бы ничего, только бедро при каждом шаге наливалось острой болью. Леся чувствовала, как прилипает к коже промокшая от крови и гнили повязка. Страх вворачивался в нутро, пробегал вниз по позвоночнику липким потом. Заражение, воспаление, гангрена. Ампутация. Слова доносились с другой стороны сознания, оттуда, где ночные плутания по лесу в компании сумасшедших никак не хотели вписываться в границы нормального.

— Чего мнешься? — наконец заметила сова и остановилась. — Вон какая смелая была, а как ушли с поляны, так все, страшно стало?

Совы Леся не боялась. И бурелом ее не страшил. А вот пульс, бьющийся в глубине нарыва, пугал до обмякших ног.

— Долго нам еще? — Губы слушались плохо.

— До Бобура-то? — Сова прищурилась. — Почти пришли. Или передумала? Скажешь, где рябинку нашла, тут все и закончим. Его тебе не обмануть, мала еще.

Ее бормотания с трудом пробивали обморочную пелену. Леся пошатнулась, взмахнула руками, чтобы не упасть, но повалилась бы, не ухвати ее за плечи сова.

— Горишь вся! — закудахтала она, теряя всякую суровость. — Простыла? Знобит?

— Нога… — только и сумела проговорить Леся, и пелена, плотная, как молочный туман, заволокла все кругом.

Через нее, как сквозь ватную паутинку, можно было смотреть со стороны, как сова укладывает обмякшее девичье тело на землю среди веток и палого сухостоя, как ощупывает его неожиданно ловкими руками — лоб, затылок, шею, плечи, ребра, по одному в пересчет, особенно те, что неприкреплённые, надавливает на живот, там мягко и податливо, можно дальше, к тазу, по костям вниз. Бедро. Пальцы не дрожат, когда нащупывают повязку, замирают над ней, будто в предвкушении. Широкая штанина легко задирается, узел поддается, грязная ткань отклеивается от воспаленной кожи. Сова, нет, уже не сова, женщина средних лет, морщит лоб, наклоняется, нюхает, качает головой. Тянется к мешку, который упрямо тащила на поясе, долго возится в нем, чем-то там позвякивая и шурша, достает сверток, разворачивает целлофан, аккуратно раскладывает содержимое перед собой. Одноразовые шприцы, спиртовые салфетки, ампулы. Пробегает по ним пальцами, как изголодавшийся по клавишам пианист. Позволяет себе короткую секунду слабости, на лице предвкушение. Нелепые перья липнут к вспотевшему лбу. Она смахивает их локтем. Скрипит разорванная упаковка салфетки. Остро пахнет спиртом. Лес неодобрительно склоняется над ними, скорчившимися на земле, подглядывает сотней глаз, но не мешает. Ампула лишается головы, шприц легко набирает ее содержимое, движения отработаны и просты. Игла входит в мякоть бедра. Ни боли, ни всхлипа.

Леся успела почувствовать только холод прикосновений, потом в нос ударило чем-то пронзительным, и она открыла глаза. Сова смотрела осуждающе.

— Мама тебя не учила, что ранки надо промывать? — спросила она, опасно нависая над Лесей. — Особенно рваные. Особенно в лесу.

Может, и учила, да кто же теперь вспомнит. Вместо ответа Леся попыталась встать, но сильные руки уложили ее обратно.

— Надо промыть как следует, а нечем. Хорошо у меня с собой ампициллин. Что смогу сделаю, но тебе бы к врачу.

Перья покачивались в такт ее словам, будто маленькие китайские божки. В буреломе кто-то завозился, застучал, захрустел ветками, но далеко, неопасно, они даже не повернулись на звук, мало ли, пусть идет себе. Своей дорогой.

— Я к врачу и шла, — буркнула Леся, устраиваясь поудобнее. — А тут вы… С рябинкой вашей.

Сова не ответила, пристроилась на корточках, снова пахнуло спиртом и скорой болью.

— Только не ори, — предупредила она. — А то весь лес сбежится. Не буди лихо…

— Пока оно тихо. Давай уже. — Леся вдохнула поглубже и закрыла глаза.

Боль вспыхнула ярко и остро, ослепила, но тут же отхлынула. Через опущенные веки Леся видела, как в ломаной рамке сухих веток светлеет над ней лоскуток неба. Бесконечная, глубокая синь. Темные росчерки мертвого дерева, которое держат на весу такие же мертвые его собратья. За границами оврага наливался зеленью лес, засыпающий, еще живой, но здесь все было то топким, то сухим, но пришедшим к концу. Умелые руки женщины в совином обличии вымывали из Лесиной раны гной и умертвие, пока сама она рассветала вместе с небом, тянулась к нему вместе с ветками, а они все больше походили на руки. Тонкие запястья, изможденные кости, пальцы, слишком длинные, чтобы быть человечьими. Птичьи когти, выпачканные в земле и крови. Миг. И небо налилось чернильной мглой. Второй. И багровые пятна расплылись по небу. Третий. И они забились в такт Лесиному сердцу.

Она рванулась в сторону, закричала, изо рта вырвался только хрип.

— Тихо, тихо, лежи!.. — запричитала над ней сова.

Небо снова стало утренним и свежим. Ветки — ветками. Сухие деревья — простым буреломом. Ни тебе рук, ни тебе когтей, ни тебе кровавых омутов.

Сова смотрела на Лесю испуганно, будто знала, что не от боли так мечется она, а от страха, но ничего не сказала. Затянула концы свежей повязки, собрала в узелок грязные бинты и салфетки, аккуратно сложила и спрятала в мешок драгоценный сверток с ампулами.

— Жить будешь, заражения большого нет. Но к врачу надо. Промыть хорошо, может, зашить. Антибиотиков курс доколоть. Кровь на биохимию, мало ли что…

— Я сделаю! Мне бы только из леса выбраться, — проговорила Леся, поднимаясь. Голову чуть вело в сторону, но обморочная пелена отступила. — Знаешь дорогу?

Сова бросила на нее испытующий взгляд. Ухмыльнулась.

— Ту, по которой я сюда пришла, знаю. Но по ней обратно не вернешься. — Дернула мешок, проверяя на крепость застежку. — А пока по моей пойдем. Не из леса, так к Бобуру. Не отставай.

Чем дальше они шли, тем непроходимее становился бурелом. Мелкий гнус кружил над землей, прилипал к вспотевшей коже, жалил и мерзко пищал. Леся натянула шаль до самых ушей, спрятала щеки и шею. Мошкара путалась в волосах, лезла в нос и глаза.

— По краю болота идем, вот и вьются, — сказала ей сова. Пошарила в кармане куртки, достала помятый пучок травы, перехваченной медицинской резинкой. — Разотри в пальцах, отгонит чуток.

Маленькие острые листочки на пушистой веточке пахли остро и знакомо. Они легко превратились в пыль. Леся поднесла руку к лицу, вдохнула поглубже. Пахло пряной сосной, чем-то далеким и утерянным.

Мама в домашнем халате с запахом. Длинные концы развязанного пояса подметают пол. Она подхватывает один и засовывает в карман. Откидывает голову и смеется, подмигивает Лесе. Мамины волосы подстрижены коротко, ежик смешно топорщится, от этого шея кажется совсем тонкой. Мама наклоняется, позволяет провести ладошкой по колючей макушке. Леся гладит маму по голове и тоже хохочет, но тихонько, чтобы не разбудить бабушку.

Картошка уже почищена и плавает в кастрюле с холодной водой. Картофелины как маленькие, обглоданные ножом во время чистки утопленники. Мама тычет пальцами в их белые бока, и они уходят на дно, но каждый раз всплывают. Лесе становится скучно, она дергает за тряпичный пояс. Раз. Другой. Мама стряхивает с себя оцепенение и начинает кружить по кухне. Тяжелая бутылка оливкового масла с грохотом валится с полки, но не раскалывается, теряет пробку и катится по полу. Леся спрыгивает с табурета, ловит ее, прижимает к груди.

— Надо смешать масло и розмарин, — говорит мама. — Роз-ма-рин.

У Леси в садике есть и Роза, и Марина, обе вредные и некрасивые. Одна рыжая, с огромной родинкой на шее, другая рыхлая и любит щипаться. Поэтому Леся расстраивается, но мама открывает шкафчик и оттуда пахнет так странно и прекрасно, что все расстройство исчезает.

— Слышишь? — говорит мама. — Сосной пахнет, как в лесу. В лесу. Вот ты Леся, а он — лес.

Хочется дышать глубоко и часто. И Леся дышит, даже голова начинает кружиться. И мама тоже дышит. Они сидят за столом, в кастрюле тонут обглоданные картофелины, весь пол в очистках и лужицах оливкового масла, за стеной уже проснулась бабушка, теперь она ищет тапки, чтобы прийти и разогнать их с мамой по постелям. А они сидят и дышат смесью леса и таинственных трав, живущих в верхнем кухонном шкафчике, и нет ничего важнее этого.

— Пойдем, говорю, — тянет Лесю за руку сова.

Первой померкла кухня, забирая с собой утонувшую картошку, следом за ней мама — безумная улыбка, стеклянные глаза, короткий ежик волос и распахнутый плюшевый халат. Остался только запах — пряная сосна, иноземная и острая, далекая и пахучая.

— Роза и Марина. Роз-ма-рин, — повторила Леся и послушно зашагала дальше.

Дорожка вела их все выше, мягко уводила со дна оврага. Пробравшись через валежник, исцарапанные и измученные, они выбрались наверх, оставляя за спиной покатый склон, поросший жестким багульником.

— Теперь уже немного осталось, — пробормотала сова и заспешила к темнеющему впереди еловому бору. — Вон туда нам, пошли скорее.

Тропа, петлявшая между стволов и низких лапищ, была хоженой. Ни тебе упавших веток, ни кочек с низинами, затопленными холодной жижей. Они легко пересекли узкий перелесок и вышли, наконец, к поляне. Глаза, привыкшие к лесной полутьме, заслезились от солнца, забравшегося в зенит. Леся обтерла лоб, сощурилась, чтобы оглядеться, и пока топталась в нерешительности, сова успела зайти ей за спину.

— Вот и пришли, — сказала она, переходя на шепот.

«Куда?» — хотела спросить Леся, но тут глаза привыкли к яркому свету и вопросы отпали сами собой.

В центре поляны — вытянутого овала короткой, будто подстриженной, даже на вид острой травы цвета жженного сахара, — стоял он.

— Бобур, — назвала его имя сова. — Поклонись.

Леся шагнула вперед, опустила голову, чуть прогнула спину.

Он не шелохнулся. На самой его вершине могучие переплетения истончались. А раскидистые короны венчали каждая свою голову, свое тело и раструб, изогнутый и покатый. Раструбы лежали на земле одной стороной и устремлялись в небо с другой, у них кружила стая черных птиц.

— Вороны, — ревниво вздохнула сова. — Он любит воронов.

— Кто он?.. — Пересохший рот плохо слушался, язык так и норовил прилипнуть к небу.

— Бобур.

Больше ответа не нашлось, да и где искать его, если не в глубине воронок, служащих ему опорой? Лесе захотелось подойти ближе, заглянуть в их призывную глубь, разглядеть во тьме нутро, может, закричать туда, чтобы услышать, как вторится эхом ее собственный голос. А может, услышать, как ворочается там могучая жизнь Бобура.

То ли чудище, то ли божество, то ли лесной гигант, то ли плод сумасшедшего зодчества. Он безмолвствовал и высился. Он наблюдал и выжидал.

— Пойдем, — подтолкнула Лесю сова. — Не смотреть пришли. Про рябинку расскажешь, уж ему-то не соврешь.

Как соврать безмолвному гиганту, Леся придумать не успела. Потому шагнула навстречу, широко распахнув объятия, будто к старому другу. Мол, смотри, нет во мне ни страха, ни коварства, ни желания обмануть. Сова шла позади, но быстро отстала, замялась, остановилась. Леся того не заметила. Внутри нее зрело тепло, спокойное и ровное — не злого огня, а домашней печки. Острая трава приятно щекотала ноги, боль в бедре утихла, усталость от бессонной ночи растеклась по телу приятной ломотой. Леся скользнула под раструб, обогнула второй, прикоснулась к третьему и опустилась между ними — в самой сердцевине чудища, которое чудищем и не было. Над головой Леси сходились в одно изогнутые лапы Бобура, чтобы взметнуться вверх коронами — пристанищами черных воронов, любимцев и умниц. Под Лесей мягко пружинила земля, рыхлая, но не вскопанная, влажная, но не топкая. Живая. Леся раскинула руки, ладони уперлись в плетеное тело гиганта.

— Здравствуй, это я, — шепнула Леся, готовая услышать ответ.

Глубокий, рокочущий, раздающийся из ниоткуда и сразу отовсюду. Ответ, приказ, приговор, истину, которая в одночасье изменит все. Гул всего леса. Шепот каждого листа в нем. Леся ждала, что на нее нападет внезапный и вещий сон, покажется оживший морок, опустится туман, скрывающий сущее, открывающий иное.

Словом, хоть что-нибудь. Явное, скрытое, чуть уловимое, сбивающее с ног своей мощью. Что-нибудь, но только не то, что стало ей ответом.

Абсолютное ни-че-го.

Волчий потрох

Демьян.

Под ногами хлюпало. Каждый шаг давался труднее предыдущего. Ботинки — неподходящие, слишком городские, с щегольскими замочками по бокам, — погружались в жижу всей своей рифленой подошвой и вязли, вязли нещадно. Демьян выдергивал ногу из топи, а вторая уходила еще глубже. Перекрученные стволы осинок становились опорой. Так, от одной к другой, Демьян и шел, беззвучно ругаясь себе под нос.

Хотелось послать все к черту. Прямо здесь, посреди болотистого перелеска. Оглядеться, вызнать по мху, где тут север, и зашагать к краю чащи, выбраться на дорогу, обойдя серый дом по крутой дуге, остановить попутку, расплатиться деньгами, спрятанными на дне рюкзака, и через час оказаться на окраине города. Что положено делать, схоронив мать и сестру? Пить, наверное. Беспробудно. Вот этим и стоило заняться. А когда кровь в жилах медленно сменится на водку с пивом, можно отыскать в недрах города Катерину. Приползти к ней, припасть к ногам, заскулить, заголосить. Бабье сердце — мягкое, любящее — так и вовсе как масло, потекшее на солнце. Катя простит. Катя примет. А там и в универе можно восстановиться. Делов-то. Ерунда. Так и надо поступить. Надо. Главное, решиться и уйти.

Пока Демьян пробирался через болотину, успел принять это решение с десяток раз. Каждый — крепкий. Каждый — прочный. Но он все шагал на восток, выдергивая себя из топи, пригибался к земле, срывал травинки, нюхал лишайник, бросал палочки, чтобы поглядеть, каким концом упадут. Словом, делал все, что велено, когда выискиваешь след. И след этот вел его куда угодно, но только не на север, в обход серого дома, к дороге и городу. Куда угодно, только не к Катерине — мягкой, теплой и живой. След был холодным и скользким, пах он скисшей кровью, старыми ранами и бесконечностью существования после конца. Теткой он пах. Поляшей.

Если кто знает, куда подевался родовой кинжал, если кто видел, где обронил его Хозяин, пока без памяти шел к дому, гонимый хмарью, так это она.

— Найди кинжал, — сказала Матушка и умерла.

«Найди кинжал» вместо прощания. Что говорят матери, покидая первенца? Я люблю тебя? Я горжусь тобой? Будь счастлив? Будь жив? Помни меня? Я прощаю тебя? Я прошу прощения? Что говорят простые женщины простым своим сыновьям? Демьян не знал. Ему — непростому, лесному, дикому, — не было даровано обычной матери. Только Матушка.

— Найди кинжал, — сказала она и умерла.

Теперь хоть сам умри, но найди его. Демьян хотел бы плюнуть, растереть и забыть. Но обескровленные губы Матушки все шептали ему. Давали последний наказ. Найди что обронил. Найди что потерял. Найди. Найди.

— Волчий потрох, — ругался Демьян, пробираясь по болотине, оскальзываясь, пачкаясь в жирной грязи. — Чтобы сгинуло тут все, чтобы провалилось.

Можно было чертыхаться хоть до самой зари, хоть до следующей. Но кинжал следовало найти. Иначе не будет покоя. А как найдешь, так хоть огнем все пусть полыхает. Лежке всучить, хлопнуть брата по плечу, мол, не моя теперь это беда, братец, вот тебе отцовы регалии, правь мудро и процветай. Или сдохните тут все к зиме. Свое я дело сделал. Кинжал нашел. Нашел кинжал. Вот он.

Демьян ощущал его тяжесть на поясе. Мог до трещинки, до самой малой потертости вспомнить рукоять в кожаной обмотке и острое лезвие, точеное сотни раз. А вот где оборонил его — не помнил. Как с Полей говорил, как сгустилась над головою хмарь — помнил. А как побежал к дому — нет.

Демьян сорвал пушистую головку осоки, растер в пальцах, помолчал, закрыв глаза. Ну же, давай, расскажи мне, болотина, расскажи, где падаль твоя? По каким кочкам скачет? Болотина лениво всколыхнулась, закачала острыми спиральками ситника, не ответила, пахнула гнилью, мол, иди своей дорогой, зверь, не топчи меня, не буди. Демьян пересек топкую низину, взобрался повыше, положил руку на гладкий ствол ольхи — приземистой, скособоченной, с обглоданной у земли корой. Та сонно закачала сережками. Вижу, вижу тебя, лесной человек. Вижу, да нет сил с тобой говорить. Холодный сок медленно поднимался от затопленных корней к бледной листве. Плохо дело в лесу, где не в землю врастают, а в топи тонут. Демьян огладил деревце, сглотнул тяжелый ком в горле.

Придется самому. Лещину он оставил позади, дом скрывался за ней. Демьян помнил: сразу за густым орешником начинался овраг — глубокий, но узкий, он уходил вниз покатыми склонами, которые вдруг обрывались на дно, вмиг становясь крутыми и неприступными. Там и в хорошие годы было темно и сыро. Жутко было в овраге, чего душой кривить.

Тетка Глаша стращала, мол, на дне свои жители, лесной Батюшка им не указ. А если пройти овраг от излучины до самого конца, то выйдешь к бору, а в бору том стоит чудище, овражьи твари ему служат. Сказки сказками, а болото в низину точно забралось. Ни пройти там, ни проехать. Даже мертвая тетка не потащится. Демьян подошел к краю склона, глянул вниз. Туман поднимался со дна, вихрился, растекался по земле, как пролитое из кувшина молоко.

Если Поляша шла от дома к озеру, то мимо оврага, по краю, бочком. Так и нужно идти. Демьян поправил лямки рюкзака и двинулся на восток, держась подальше от склона, чтобы не выказать присутствия своего случайно сброшенным на дно комом влажной земли. Шел и думал, какая же странная, необъяснимая жизнь настигает любого, кто забирается в чащу.

Был обычный студент, ну, нелюдимый, ну, неотесанный. Но ведь как все был. Легко позабыл детство свое лесное. Как там говорится — всех нас ломают родители? Вот и его сломали не сильнее других. Даже Катерине научился рассказывать, как жил в лесном доме. Он, родители, тетки, брат и сестры.

— Двоюродные? — спрашивала Катя, легонько улыбаясь.

Демьян вспоминал, как Батюшка выходил в ночи из спальни и шел к жене, любой, какую выберет.

— Сводные.

Ответ Катю устраивал, она улыбалась шире. Расспрашивала, как учились они.

— Дома и учились.

Как зимой жили.

— Печку топили, как же еще.

Что ели.

— Скотина у нас росла. Корову доили. Из города Батюшка привозил всякое. Опять же, лес под боком… Не бедствовали.

— Как ты папу интересно зовешь… — подхватывала Катерина. — Батюшка. Уважительно очень. Какой он?

Перед глазами тут же вспыхивал образ — широкие плечи, густая борода, грубые ладони, зубы крепкие.

— Большой. Сильный, — с трудом находился он.

Но Кате и этого хватало. Ей не нужно было многого. Ровно столько, сколько он давал.

— Зверь ты, Демьян, — сказала она на прощание. — И нет в тебе души.

Точно зверь. Оттого так легко тебе на воле, глупый хорек. Так вольготно в лесу. Так спокойно в чаще. Будто дома ты. Будто не будто. Все тут слышишь, все видишь. Вон хохочет в зарослях филин. Вон шуршит во мху мелочь всякая ему на прокорм. Вон стонет кто-то на дне оврага. Скулит, как кутенок. Знакомый плач, а, волк? Или не волк ты, а человек? Чего же тогда замер, чего застыл на краю склона? Почему сжалось все, почему заскулило в ответ? Куда сорвался ты, волк? Если хочешь найти кинжал, бросить под ноги брату и сбежать, чего же тогда не за теткой своей мертвой спешишь, а в овраг заболоченный? Уж не звериное ли в тебе клокочет? Уж не душа ли просыпается?

Демьян сбежал по склону оврага, споткнулся, удержался на ногах, но широкий камень, поросший темным мхом, зашатался, пришлось спрыгивать. Под ногами жадно хлюпнуло, мутная вода поднялась выше щиколоток. Первым желанием было дернуться, выскользнуть из топкого плена, но зверь в Деме утробно зарычал — стой, дурак, стой. Чем больше трепыхаешься, тем глубже вязнешь. Демьян позволил болотине обхватить себя за голени, холод потек в ботинки, ступни тут же свело.

— Хорек мокрый… — сквозь зубы окатил себя бранью Демьян.

Потому что на дне оврага, затопленного болотом, не было ни единой живой души. Никого, кто скулил, плакался и звал на помощь. Только курица могла рвануть на писк цыпленка в кромешную топь, только отпетый дурак мог решить, что в низине есть кто-то еще, кроме призрачных огоньков да острозубой шишиги. Сидит себе в топи, тело щуплое прячет, наружу только мордой выглядывает. Тихо над болотиной. Нет никого. Дай, думает, поплачу, поскулю, авось придет кто поглупей да помладше.

А пришел Демьян — Хозяин, поедом его поешь, Леса.

Демьян обтер запотевший лоб, схватился за низкий сук деревца, измученного настолько, что не разобрать — осинка ли, ольха, вяз, может? Без имени, без сил стоит. Готовится умирать. Демьян осторожно вытянул ногу из топи, поискал, где посуше, опустил туда. Шаг за шагом, маленько помаленьку. К утру авось и выберешься. Он успел обойти деревце, даже новое разглядеть, почти уже схватился за него, как позади забултыхалось, заскулило чуть слышно.

— Убью суку!.. — взвыл Демьян, обернулся рывком, погружаясь в болотину по середину икры. — Выходи! Выходи кому говорю!

Но вместо круглых глаз шишиги, вместо рук ее цепких, вместо серой в чешую кожицы в низине бултыхалось что-то мохнатое и маленькое. Рвалось из топи, вязло все глубже, скулило, проглатывая гнилую воду распахнутой в страхе пастью. Кутенок тонул медленно, больше замерзая, чем захлебываясь. Но оставалось ему недолго.

Мало, но точно больше, чем нужно было Деме, чтобы рухнуть плашмя на живот прямо в грязь и жижу, подтянуться на руках и поползти к нему. Ледяная вода свела зубы, рубаха тут же промокла насквозь, прилипла к телу. Прохладная ночь вмиг стала ночью студеной. Демьян осторожно полз к кутенку, стараясь не испугать его еще больше. Не вышло. Зверек скосил налитые кровь глаза, взвыл отчаянно и забарахтался, забился в топкой грязи.

— Ну-ну, тихо, — беззвучно просил его Демьян. — Не успею же.

Чем сильнее вырывался из болотины щенок, тем глубже в ней увязал. Давно, в волчьи свои годы, Демьян сумел бы успокоить его одним утробным рыком. Но рот давно забыл, как бывал звериной пастью. Оставалось ползти.

Кутенок проваливался с головой, выныривал, клацал зубами, хватал воздух и снова уходил в топь. Демьян бросил тело вперед, пальцами нащупал мокрую шкирку, вцепился в скользкий мех. Оставалось дернуть на себя так, чтобы волчье тельце выскочило из болотины, как пробка из горлышка бутылки.

Кутенок, окоченевший от страха и холода, забился отчаянно, но Демьян держал крепко. Мышцы ныли от напряжения, нужно было сжаться в пружину, всю силу отдать в руку, всю кровь пустить туда, всю злость на болото.

Раз. Демьян глубоко вдохнул. Два. Выдохнул. Из нутра прорвался позабытый рык. Три. Острая боль пронзила заледеневшую в топи ладонь. Твариные мелкие зубки впились в человечью плоть, чтобы отвоевать добычу. Добыча с писком рванула наружу. Страх перед шишигой оказался сильнее болотного. Мокрый кутенок пронесся мимо распластанного Демьяна. Но оставшаяся без ужина шишига и не собиралась разжимать челюсти.

Забыв про болотину, Демьян вскочил на ноги, тут же увяз до колена, но и не заметил того. На вырванной из топи руке повисла мелкая тварь. Круглые водянистые глаза смотрели нагло и голодно. Мелкая тварь человека не боится. А Хозяина в нем она не почуяла. Как почуешь, если самозванец он, без кинжала и Батюшкиного одобрения?

Сломать тонкую шею оказалось проще, чем переломить сучок. Демьян размахнулся и с силой ударил повисшей на руке тварью по камням, наваленным с краю болотины. Шишига пискнула, задергала лапками — каждая гнулась во все стороны, каждая заканчивалась пятью длинными пальцами с острыми когтями, — и затихла. Подернуло мутной пленкой водянистые глаза. Обвисли кожистые складки на пузе. Разжались цепкие челюсти.

Демьян с отвращением отбросил от себя мертвое тельце. Из прокушенной ладони к запястью потекла кровь, смешалась с болотной гнилью. Дему замутило, даже ноги стали мягкими. Так-то тебе, Хозяин леса, получи заражение. Самое простое, банальное заражение крови. И сдохнешь ты от него, как все остальные. Как любой безумец, которого Батюшка вел на заклание к озеру. Сдохнешь. От укуса мелкой шишиги. Смешно! Чего же ты не смеешься?..

От боли и отвращения хотелось выть. От холода и сырости — плакать. Демьян рванул промокший край рубашки, кое-как обвязал руку. Боли он не чувствовал, тяжесть одну.

Когда за спиной раздался сухой кашляющий смех, он позволил себе зажмурится. На одну секунду. Просто чтобы проверить, может, все это сон? Может, на самом деле он лежит сейчас в общажной комнатушке. А Катерина — теплая со сна, с тяжелой грудью и мягкими бедрами, — спит рядом, прижимается к нему своей наготой, обнимает, сопит сладко. Может, нет никакого леса.

Смех сменился утробным рыком. Демьян открыл глаза. Рык повторился. Либо у Кати тяжелый бронхит, либо за спиной его готовится к прыжку волк, пришедший мстить за перепуганного кутенка.

— Не смотри зверю в глаза, пока сам зверем не станешь, — стращала Аксинья, готовя густой отвар, а дым поднимался от котелка строго вверх, как нарисованный.

Они стояли на влажной траве лобной поляны. Рассвет только пробился через низкие тучи, был холодно, и Демьян сдерживал озноб. Матушка босиком прошлась по холодной земле и глядела на сына с презрением, которого, впрочем, не выдавала. Огонь лениво согревал воду, травы, любовно разложенные на чистом холсте, лежали рядом, Матушка медленно опустилась на колени, глянула коротко, Демьян рухнул, где стоял, больно отбив левую щиколотку.

Сколько ему тогда было? Двенадцать? Четырнадцать? Лес принимал его с неохотой, тетка Поляша посматривала с интересом. Матушка копила злобу, Батюшка — равнодушие. Пришло время становиться зверем, коль наследником стать не вышло.

Аксинья перетерла в пальцах толстобокие листья купены, бросила в воду, следом опустилась в кипяток стрелка люпина и пригоршня маслянистых волчьих ягод. Демьян провожал каждую напряженным взглядом. Отвар булькал, расходился кругами. Аксинья склонилась над ним, зашептала беззвучно. Слова лесного наговора успокоили воду, и та послушно окрасилась нежно-розовым, рассветным соком ягод. Демьян затрясся сильнее.

Матушка зачерпнула отвар глиняной плошкой, шероховатой и неровной, — привезенный из города скарб она не принимала — и протянула Деме.

— Пей, — одними губами приказала она.

Нужно было размахнуться и ударить ее по запястью, чтобы плошка выпала из злых пальцев, чтобы ядовитое зелье пролилось в траву. Но Демьян послушно принял питье, даже поклонился, кажется. И все никак не мог отвести взгляда от стальных материнских глаз.

— Пей до конца. До последней капли пей, — зашептала она. — Станешь зверем сильным, могучим станешь, будет тебя бояться тварь лесная, тварь болотная, человечья тварь. Будешь ты зверем. Будешь волком. Пей, пей скорее.

Демьян почувствовал только, как первый глоток свел зубы невыносимой горечью, раскаленной спицей ввинтился в горло, прожег насквозь. А дальше все утонуло в багровом тумане. Свою первую ночь в шкуре перевертыша Демьян не запомнил. Кажется, бежал куда-то, до смерти испуганный, до ужаса восторженный. Скулил, выл, метил пышнобокие кусты. Вывалился к дому на следующее утро. Потный, голый, пылающий жаром. Его долго рвало у крыльца непрожеванной толком бельчатиной, кровью и травой. Поляша гладила по голове, перебирала жалкие сосульки волос.

— Волчонок мой, зверенок, — повторяла она.

А Демьян спал. Никогда еще он не был так счастлив. И никогда уже таким ему не бывать. Долгими ночами в общаге он все пытался воскресить в памяти запахи, звуки, прикосновения. Ничего не осталось. Только холодные пальцы на раскаленном лбу. И голос — нежный, сонный еще, тревожный и жалостливый.

— Волчонок мой, зверенок.

Давно уже нет того зверенка, канул в небытие волчонок. Остался один Демьян — патлатый, неуместно городской, укушенный болотной шишигой, и волк — настоящий зверь, серый, с подпалинами на впалых боках, с поднятой в ярости холкой, с дрожащей губой над желтыми клыками. Настоящий боец, воин бесконечных схваток с лесом и болотиной. Вон, шрам через всю морду, и ухо перебитое порвано.

Воздух застрял в горле, Демьян с трудом сглотнул, внутри него забрезжила надежда.

Ухо. Рваное ухо. Кутенком еще рванулся из материнской пасти и порвал. Друг сердечный. Смешной волчок. Молодой зверь. Тащил его из пруда, лаял смехом. Рваное Ухо. Не может быть. Сколько лет? Не живут столько в чаще драчливые волки.

Но по дрожащей внутри вере, внезапному наитию Демьян узнал его — старого товарища. Подался вперед, улыбнулся даже. Волк припал к земле, зарычал утробно и низко. Позади него, спрятавшись за кустом бузины, жалобно скулил щенок. Демьян попятился, прижался спиной к перекореженному стволу безымянного дерева. Силы в нем не было, не выпить их, чтобы встать в полный рост, щелкнуть пальцами, прогоняя зверя. Сам увяз, хорек глупый, сам и выбирайся.

Если бы можно было перекинуться в волка. Если бы это хоть когда-нибудь получалось на самом деле. Не странным мороком опоенного отравой рассудка, а шкурой на звериной плоти. Смутные обрывки долгих ночей в волчьей стае, когда человеческое отступало, давая место звериному, невозможно было прокрутить в памяти. Но Демьян знал твердо — в волка он не перекидывался. Только начинал походить на него — силой рук и ног, крепкостью зубов, твердостью шкуры. Что-то менялось в нем, оставляя обличие прежним, и волки чуяли в нем своего.

Плошка травяного питья. Три полных глотка горечи волчьей ягоды да звериной травы. Много ли, мало ли? Наговор ли Матушки? Вера ли в его непреложную силу?

— Я — волк, — чуть шевеля губами, проговорил Демьян, глядя в залитые яростью глаза настоящего волка. — Я — твой брат. Мы росли в одной стае. А потом я ушел, должен был. Но остался волком. Остался братом. Стаей остался. Я — волк.

Зверь перед ним оскалился, завозился, подыскивая опору, чтобы броситься на чужака.

— Я спас твоего щенка. Как волк спасает волка. Я — волк. Волк — я. Свой. Свой, не рычи. Свой я.

Мутная слюна капала с клыков на траву. Зверь ничего уже не видел, ничего не слышал. За ним испуганно возился кутенок.

— Я — волк, — сказал щенку Демьян, заставляя голос потеплеть. — Я спас тебя от твари. Я — волк. Я пришел, я спас. Как волк волка.

Кутенок выглянул из куста, только черные глазки блеснули влажно и насторожено.

— Подойди сюда, — позвал его Демьян. — Братья, верно? Как волк с волком.

Щенок послушно выкатился из бузины. Взлохмаченный и мокрый, он больше не скулил, только хвост прижимал к лапам. Зверь покосился на него, повел носом.

— Твой щенок. Я спас его. Ты не спас, а я спас. Как волк волка.

Кутенок обошел отца стороной, приблизился к Деме, задрал тяжелую голову, посмотрел без страха.

— Большой. Храбрый. Вожаком станешь, — похвалил Демьян, с трудом отлепил спину от дерева.

Зверь дернулся к нему, но не прыгнул. Губа медленно накрыла зубы. Он втянул воздух, помотал головой, будто сам не верил, что человечьим духом над болотиной больше не пахнет. Загривок опустился, пригладился. Волк смотрел на Дему, не отрывая умных глаз.

— Узнал, стервец? — сдерживая облегчения, спросил Демьян.

Рваное Ухо фыркнул, подошел ближе, наклонил голову и подставил лоб под руку. Демьян осторожно прикоснулся к влажной шерсти. Опасный зверь оставался опасным зверем, даже если принял тебя за своего.

— Паршивец, вон какой стал… — бормотал Демьян, зарываясь пальцами в серый мех. — Заматерел! Вожак, небось, а?

Волк утробно ворчал, уже неопасно, так, для вида. Щурил глаза, дышал глубоко и часто, впалые бока облепляли ребра. Вспоминал. Голодные годы пролегли между прощанием и встречей. Пока один просиживал штаны на парах, второй клыками вырывал у засыпающего леса право жить. Вина полоснула Дему наотмашь. Захотелось прижаться к побитому жизнью боку старого товарища, облапить его могучую шею, вдохнуть песий дух и рассказать ему все, что успело приключиться. Но Рваное Ухо не был настроен на долгие беседы. Он попятился, задрал голову и вцепился в Дему тяжелым взглядом. У его лап возился позабывший все тревоги кутенок. Но большой зверь ничего не забыл, в его глазах читалось настороженное ожидание. Мол, вот он ты — человек-не-человек, носитель большой мудрости, наследник большой силы. А вот он я — волк, вожак, житель леса. А вокруг нас болото чавкает. Так может скажешь мне, кто виноват в том? И что с этим, брат мой, ты будешь делать? Перебитое, разодранное ухо повисло серым лоскутком, но второе подрагивало от нетерпения.

— Послушай, — начал Демьян, сам не зная, что хочет сказать. — Батюшка мой… Хозяин леса. Умер он.

Волк нетерпеливо повел головой, мол, знаем-слышали. Ни тебе сочувствия, ни скорби. Сложно давить на жалость, когда перед тобой вожак волчьей стаи и про жалость ему известно немного. А что известно, то не по твою честь, хорек вонючий.

— Я вернулся. Помнишь, как уходил? — Голос дрогнул, волк недовольно зарычал.

Тихо-тихо, драная ты ворона, расплачься еще перед ним. Вспомни, как шумел лес, как вторил он последние стоны Поляши, как судорогой свело тонкокожие березовые стволы, как вмиг пожухли и опали листья их и сережки. Вспомни, как рванул через чащу, не разбирая дороги, а Рваное Ухо — молодой еще, поджарый волк, несся рядом до границы родовой поляны, стремительный, словно серая тень, ловил твой взгляд, тряс головой, не зная, как помочь другу, не ведая, что ничем уже не поможешь. Поздно. Свершилось все. Увековечилось.

Демьян сглотнул, прочистил горло, волк смотрел внимательно и цепко. Выжидал.

— Я уходил, но теперь вернулся. Хозяином. Чуешь?

Рваное Ухо втянул воздух. Верхняя губа приподнялась над зубами, но рычать не стал. Что-то он почуял, но не Хозяина.

— Вещица одна. Важная. Потерял. — Демьян старался говорить короткими емкими фразами, чтобы зверь понимал их, и сам дивился, насколько яснее становилось случившееся.

Мир людей полон слов. Длинных, избыточных и пустых. Люди говорят — постоянно, без продыху. Бормочут, лепечут, восклицают. Лгут. Придумывают и надумывают. Сочиняют небылицы, отрицают истину. Сокрушаются. Нагнетают. Шепчут, кричат, бормочут вполголоса, шипят сквозь зубы, не шевеля губами, захлебываются речью и цедят ее тяжелыми каплями. Они облекают в слова все, до чего дотягивается воспаленный вечной их болтовней рассудок. Горе, страх, зависть, надежда, страсть. Все имеет название и тысячу определений. Люди спорят, люди скандалят, люди рассказывают о спорах и скандалах другим людям. Мир полнится словами. Сам мир стал клубком слов. Сами люди и все, из чего они состоят — слова, одни только лишь слова.

У зверей все не так, зверь вычленяет суть безмолвно. Чует главное. Стряхивает шелуху, как сор с косматой шубы. Ты говоришь волку — беда. И он понимает — нужна помощь. Ты говоришь — потерял. И волк кивает тебе, мол, я готов искать.

— Кинжал, — медленно произнес Демьян. — Старый. Хозяина. В болотах выпал. — Развел руками.

Рваное Ухо презрительно чихнул. А я тебе что, пес шелудивый? Сам обронил, сам теперь и майся. Но тут же оскалился насмешливо, вытянул передние лапы, прижал к ним морду, глянул с интересом, мол, чего стоишь, пошли искать.

— Далеко. Не здесь. — Демьян махнул в сторону. — Не знаю где. Мертвая знает.

Веселье в глазах волка тут же потухло. Теперь он смотрел на Дему с холодной злобой.

— Помню-помню, не любишь их. Помню.

Зверь утробно зарычал, кутенок у его лап шлепнулся на землю, прижался к отцовской лапе. Рваное Ухо попятился, уводя щенка за собой.

— Она своя, — поспешил объяснить Демьян. — Не тронет. Скажет, где кинжал. Помоги ее найти.

Волк продолжал пятиться, шкура на загривке снова приподнялась, но топорщилась не устрашающе, а жалко. Бесстрашный товарищ Демьяна по самым рисковым забавам, теперь он не спешил бросаться в погоню. Рык то и дело срывался на собачий скулеж, влажные каштаны глаз смотрели загнанно. Что успело стрястись с тобой, вожак волчьей стаи, кого видел ты в глухой болотине, кого потерял там? Уж не себя ли прежнего?

Демьян нутром чуял, что следует уйти с дороги старого друга. Отпустить его восвояси вместе со щенком. Но бледные губы Матушки нашептывали прямо на ухо, что кинжал нужно найти. И любое средство в его поисках хорошо. Бросить кинжал означало сдать болоту лес и всех его жителей. Рваное ухо сдать. Сына его — кутенка толстолапого. Сдать, похоронить в жиже. Это ли милосердие, которое глупо искать в лесу, тем более в том, что засыпает? Это ли справедливость?

— Я сына твоего спас. В болото нырнул, — глухо проговорил Демьян, решаясь. — Слышишь, пес блохастый, ты мне должен.

Рваное Ухо зарычал, оголил зубы, налитые кровью глаза вцепились в Дему, мог бы — разорвал. Демьян не шелохнулся. Сердце забилось в нем подстреленной уткой, но сам он остался стоять, смотреть требовательно, кривить губы в усмешке победителя, взявшего, что вздумалось, по праву сильного. Будто не хорек мокрый, а Хозяин.

— Пойдем, — безразличным голосом приказал Демьян.

Волк коротко рыкнул, наклонился и схватил щенка за шкирку, затряс его, затрепал. Тот пронзительно заверещал. Рваное Ухо поставил его на землю, облизал перепуганную мордочку, ничего, мол, ничего, запомни отцовскую силу, запомни, как висел в его зубах, под его защитой. В горле засвербело, Демьян отвернулся. Пусть прощается, кто знает, свидятся ли? С ним отец не простился, так пусть с щенком этим не так сложится, а иначе. Как должно.

За спиной раздался сдавленный скулеж, потом рык — не опасный, а горький, и зачавкала грязь, затрещали ветки бузины. Демьян глянул через плечо: серый щенячий хвост мелькнул в переплетении веток. Рваное Ухо коротко тявкнул, склонился над влажным мхом. Демьян даже дыхание задержал, чтобы не спугнуть. Волк припал к земле, зарылся носом в ее влажную глубь, замер, задышал. Потом поднялся, отряхнулся. Бросил на Демьяна нетерпеливый взгляд, пошли, мол, сам подгонял. И сорвался с места.

…Они бежали по дну оврага, перепрыгивая через коряги, пролетая мимо колючих зарослей и перекореженного бурелома. Демьян то и дело проваливался в канавки, наполненные густой грязью и холодной водой, чертыхался, но не останавливался. Рваное Ухо точно знал, куда бежит. Даже хвост подрагивал от нетерпения. След вел его по оврагу, уходя в сторону от топи, значит, Поляша была тут, да вовремя свернула. Значит, ногами человечьими шла, а не тварью болотной ползла в трясине. И то хлеб. С человеком договориться можно, а с тварью один разговор — кинжал. А кинжала нет.

Волк выскочил на сухую возвышенность — здесь овраг начал мелеть, дно сузилось, его обступили крутые склоны, — глянул на Демьяна вопросительно, мол, не отстал, человечий потрох?

— Не отстал, потрох волчий, не отстал.

Демьян попытался улыбнуться, но вспомнил, как похожа его улыбка на оскал, и только сухо кивнул. Рваное Ухо фыркнул, снова склонился к земле, выискивая след. Над оврагом занималось утро. Холодные лучи нехотя достигали дна, но воздух оставался стылым и влажным. Он облеплял кожу холодными лапами тумана, пропитывал и без того сырую рубаху, оседал на волосах белым налетом росы. Не был бы Демьян привычным, простыл бы, а тут только отряхнулся разок-другой, внутри разгорался жар погони. Еще немного — и настигнут, поймают, прижмут к земле.

«Где кинжал, гадина? — зарычит Демьян в мертвое лицо, а волк оскалит клыки. — Разорву!»

Рваное Ухо будто мысли услышал, оторвался от земли. На перемазанной морде застыло удивление. Он словно учуял что-то невозможное. Немыслимое. Не существующее на самом деле. Страх пронесся вверх по позвоночнику, Демьян подался вперед, развел руки, мол, что? Говори. Если бы волк мог, сказал бы. Но Демьян уже и сам расслышал. Сухой стук разносился по рассветному лесу. Знакомый, хоть и не слышанный ни разу. Лес берег его до этого утра.

Стук-стук. Обглоданные косточки бьются на ходу.

— Батюшка твой охраняет лес, — говорила Глаша. — От болота да гнили его. От мавок, от лявр, от зазовок тухлых да огоньков, мелкой твари всякой.

— А еще от кого? — затаив дыхание от сладкого страха, спрашивал Демьян, а Фекла шикала на него, округляла глаза.

— От смерти самой, — грозно хмурилась тетка. — От гнили, морози, от воды проклятой, от топи жадной. Коли придет она в лес, разрастется, как язва, так с нею любая гадина-велика. А самая большая — безглазая. Лихом зовется. — Тут Глаша дула на свечу, свет гас, Фекла вскрикивала. — Как услышишь стук косточек в лесу, беги что есть мочи.

Стук-стук. Рваное Ухо заскулил, прижал хвост, присел на задние лапы, как шелудивый пес. Стук-стук. Демьяну отчаянно захотелось домой. Под защиту стен и крыши, в сухое тепло, к свету. К жизни. Стук-стук. Лихо-одноглазое шло по бурелому. Ближе все, ближе. Волк рванул с места, когда Демьян только решал, где прятаться. Запетлял между деревьями, серой тенью унесся далеко вперед. Звериное чутье вело его прочь, и Демьян поспешил следом.

Стук-стук. Лихо настигало их сразу со всех сторон. Казалось, косточки бьются прямо над ухом. На бегу Демьян не успевал вертеть головой, тут бы под ноги смотреть, чтобы коряга какая не подвернулась, и от этого становилось еще страшнее. Из-за любого куста могла протянутся костлявая рука, прозрачные лохмы могли упасть сверху, как паутина, а из-за веток мелькало что-то жуткое, блестящее — то ли отблеск рассветных лучей, то ли око в воспаленной глазнице.

Око-одинокое. Око-одинокое. Око-одинокое. Глупая считалка тут же застряла в голове, забилась пульсом в ушах, заполнила собою все мысли. Око-одинокое. Лихо-одноглазое. Стук-стук. Око-одноглазое. Лихо-одинокое. Стук-стук.

Демьян с ошеломляющей ясностью понял, что сходит с ума. А где-то далеко, в жизни, которой и не было, тетка Глаша шепчет ему, как лишает рассудка жертв своих лихо. Выпивает радости, умножает горести, отравляет память. Пробирается в мысли.

— Беги от него, Демушка, не давай на себя смотреть, трогать не давай, даже рядом стоять. Беги. Нет на него управы.

Вот Демьян и бежал, не разбирая дороги, за серой тенью волка, петляювшего между поваленными корягами далеко впереди.

— Совсем нет? — храбрится Демьян, глупый щенок, протухший потрох.

— Подобраться поближе да выколоть глаз!.. — Глаша смотрит ласково, гладит теплой ладонью по макушке. — Только как подойдешь, если не подпустит?

Стук раздался совсем близко, за спиной. Демьян обернулся: за высохшей у голой кроны, но сгнившей у корней осиной мелькнуло что-то серое. Ноги тут же запнулись сами об себя, и Демьян полетел вперед. Крик застрял в горле. Он выскочил из бурелома — ветки больно хлестнули по лицу — и повалился на землю, сбивая ладони.

Кто-то вскрикнул, лязгнуло вырванным из ножен лезвием, пахнуло затоптанным костром. Демьян с трудом оторвал от земли пудовую голову, поднял глаза, моргнул раз-другой, чтобы две размытых картинки соединились в одну, и тут же решил, что разума уже лишился.

На узкой поляне, разделенной упавшим деревом, топтались перепуганные люди. Два незнакомца в нелепо натянутых звериных шкурах и два знакомца — брат младший да тетка мертвая. Смех шевельнулся в груди, почти вырвался. Столько бежал без дороги, а гляди-ка, пришел куда следовало. Вот так встреча. Вот так удача.

Стук-стук. Обглоданные кости щелкнули еще раз, и воцарилась тишина. Лихо-одноглазое шло по лесу. Лихо-одноглазое чуяло страх людской, мясо человечье. Лихо-одноглазое пришло. Становись в очередь, кто первый к нему на убой?

Поляша тихонько вскрикнула, зажала перекошенный рот рукой. Лежка, бледный, будто уже покойник, задрожал так сильно, что видно было, как трясется промокшая рубаха. Незнакомцы попятилисьслаженно, будто сговориться решили, да только не убежать от лиха, не скрыться. Демьян приподнялся на руках. Одеревеневший от холода и страха, он почти ничего не чувствовал, огляделся только, нет ли Рваного Уха рядом. Но волк-молодец сумел унести лапы. Беги, старый друг, спасай свою битую шкуру.

Демьян тряхнул головой, прогоняя лишние мысли. Поля перевела на него невидящий взгляд. Моргнула. Уставилась, не веря глазам. Демьян заставил окоченевшие губы скривиться в ухмылке, мол, где наша не пропадала. Даже подмигнул ей. А потом костлявая рука, бесплотная, но ослепительно холодная, схватила его за плечо и одним рывком перевернула с живота на спину.

Мир сделал кувырок. Вот Демьян смотрел на Поляшу — бледная до синевы, перемазанная гнилью, но невыносимо знакомая, родная до скрежета, — а вот над ним одно только небо синеет, равнодушное и холодное, чешет бока о сухие ветки, устремленные в него. Демьян успел даже подумать, что, кажется, где-то читал о нем — высоком небе, тихом и торжественном, равнодушном к людской смерти. Подумать успел, а вспомнить — нет. Небо тут же заслонила бесформенная серость, морда, не человечья, но и не звериная. Ее черты, будто выцарапанные на камне, менялись, смешивались, перекручивались, не разглядеть их. Только глаз — круглый, выпученный из красной глазницы, смотрел цепко и ясно. Не мигая. Равнодушно, но голодно. Мертво, но яростно.

«Око одинокое», — подумал Демьян, и все исчезло.

…Это снова происходило с ним. Болотная хмарь, серая, как пыльное полотно, опустилась на мир, заслонила Демьяна от всего живого. Он чувствовал на себе затхлое дыхание твари, знал, что та цепко держит его, вглядывается единственным глазом, тянет силу, выжимает до последней капли.

Но полотно глушило страх и лишало воли. Лежать в ожидании конца оказалось удивительно легко. Демьян позволил себе расслабить ноющие жилы, напоследок изумился даже, как это смог вырасти таким сильным и большим.

Его же не любили. Ни те, кто должен был по причине родства, ни те, кто мог бы, да не стал. Матушка, выпустившая его из утробы в мир. Разве любила она?

И тут же вспомнилось, как гнали его в лес родные руки. А он цеплялся, прятал исхлестанное матерью лицо ей в подол, пропахший горькими травами, плакал и боялся своих слез.

— Не смей! — кричала Матушка. — Не смей мокроту разводить, нюня!

И снова удар — хлесткой ладонью, жесткой, иссушенной, не знающей отдыха. И слезы, горячие слезы на пылающих щеках. А потом — холод леса, голод ночи, страх остаться там на веки вечные.

— Ты — наследник! — твердила Матушка. — Тот самый сын.

Но лес не отзывался, не оживал под пальцами. И осинки не дрожали от его прикосновений. И молчал в глубине чащи ток, и сворачивал в сторону молодой ручей. Демьян засыпал от усталости, просыпался от озноба. Возвращался домой ни с чем. Ни с чем. Мать ждала на пороге, смотрела мимо, уходила к себе. И не любила, никогда не любила. Потому что не тот он сын. Не самый. Не наследник.

А кто же тогда любил? Вторая? Та, что по глупости была названа теткой? Поляша? Юное тело, горячее, жадное. Одиночество, невозможность принять все эти правила, все эти истины. Как нежно розовели мочки ее крохотных ушек, какими узкими становились коридоры в доме, как невыносимо душили ночи. Как рвалось к ней сердце, как мучилось тело.

— Не ходи ко мне, — звала она, а шепот срывался. — Не надо, Демочка.

И он клялся не идти, клялся, но шел. Выбирался из раскаленной постели, путался в обмякших ногах, вываливался из дома, становился под ее окном, бросал камушек. Окно распахивалось за миг до того, как тот достигал цели.

— Уходи, — звала она. — Не надо, — не просила уже, умоляла.

Демьян хватался за откос, подтягивался на дрожащих руках, ночной ветер холодил промокшую от пота рубашку. Поля стягивала ее, бранилась сквозь зубы нелестными, непривычными словами, но он не слушал. Рвался к ней, как утопающий к глотку ослепительно нужного воздуха. Изнемогал, погибал под ней. На ней. Снова под. И когда мир вспыхивал, испепеляя все сущее, одной-единственной секундой насыщения, Демьян точно знал, что все закончилось только для того, чтобы начаться заново. Этой ли ночью. Следующей ли. Прямо сейчас ли. Потом. И никак иначе.

— Мой, — шептала ему в плечо Поляша. — Волчонок мой, зверенок.

— Давай убежим, — просил он ее, поскуливая от нетерпения.

— Куда? — спрашивала она с детским восторгом. — Далеко-далеко?

Далеко-далеко. За лес, за овраг, за лещину с бором. В край, где нет леса и его Хозяина, где молодость сильнее правил, важнее, заглавнее. Туда, где каждый сам себе закон.

— Давай убежим, — соглашалась Поля. — Вот закончится лето, и убежим.

Чего ждала? Уж не сына ли, который занялся в ней. Истинный сын. Тот самый.

— Мой? — только и спросил Демьян, когда мягкость белого ее живота сменилась наполненным ожиданием.

А она ничего не ответила, окошко закрыла только. И никогда больше. Никогда не открывала. А он камешков не бросал. Так любила ли она? Любила?

А если и да, то тебя ли, волчий ты потрох?

Или та, из города. Она, что ль, твоя была, тебе отданная, тебе преданная? Чего хотела? Чего искала? Покоя, тишины, женского, людского. Обуздать, посадить на цепь, чтобы дом стерег, чтобы руки лизал.

— Вот сессию закроем и поедем к моим, — говорила она между делом. — Там сад, яблоньки старые совсем, попилить бы. Попилишь?

Ложка с густым супом застревала во рту. Говяжий дух щекотал нос. Нужно было встать, опрокинуть стол, показать глупой бабе, кто тут волк. Ощериться, зарычать. Но суп был горячим, наваристым, пах покоем, тишиной, женским, людским. И цепь ладно опускалась на шею, тянуло стеречь, скулить, облизывать руки, что суп этот подали.

— Может и поедем, — бурчал Демьян, разгрызая мозговую косточку, щурясь от сладости и мясного жара. — Может и попилим.

Так любила ли она? Так нужен ли был ей волк, или пса дворового она приручала? Так кто же тебя любил, воробей ты пуганый, ни волка в тебе, ни наследника, ни пса. Тебя?

Демьян заворочался, прогоняя дурные мысли. Полотно облепило его серой ватой. Дышать стало тяжело. Но чей-то шепот не давал окончательно провалиться в небытие. Мучал, терзал.

«Кто любил тебя, Демьян? Кто ценил? Кому нужен ты был?»

Батюшке? Были бы силы, Демьян бы расхохотался. Уж точно нет. Тетке Глаше? У нее своих детей для любви достаточно. Брату? Не приручил его Демьян, не хватило времени. Желания не хватило. Надобности. Сестрам? Может. Так обеих не уберег.

«Нет на свете ни одной души, что твою бы своей назвала… — Шепот раздавался откуда-то изнутри, будто сам Демьян говорил себе это, доказывал, уверял, будто сам в том еще сомневался. — Даже волчий твой товарищ. И тот сбежал».

На границе затухающего сознания всколыхнулась обида. Рваное Ухо, брат названный, к щенку своему побежал, а друга старого в беде бросил.

«Так кто же тебя любил, волчий ты потрох?» — глумливо шепнуло из серости.

— Никто, — ответил ему Демьян.

Сердце сжалось, дернулось судорожно, а разжаться не смогло. В груди разлился ледяной огонь. Ни вдохнуть, ни дернуться.

«Никто тебя не любил. — Шепот пригвоздил Дему к полотну, связал им, скрутил. — Никто. — Демьян задыхался. — Никогда. — Последние силы покидали его. — Тебя. — Так глупо было умирать, так не вовремя. — Не…»

Полотно вдруг натянулось, пошло рябью. Что-то серое, как хмарь, но живое и сильное, прорезало кокон, стискивающий Демину грудь. В пылающие легкие хлынул влажный воздух болотины. Никогда еще он не был так упоительно сладок. Захлебнувшись, Демьян перевернулся на живот, кашель рвал горло, но в тело возвращалась жизнь. Пусть никто никогда его не любил. Но пока он жив, это можно исправить.

Поляша.

Стучало сразу со всех сторон. То справа стукнет, разнесется по бурелому глухим щелчком, то слева — будто шишка упала на твердое, только глуше. Стук-стук. С неба стукнет, из-под земли ответит. Знать, идет по лесу лихо-одноглазое. Беги-не беги, а висеть твоим косточкам на шее его. Стучать сразу со всех сторон.

Поляша подхватила подол и рванула к зарослям бузины — не спасет, так защитит, не защитит, так укроет. Онемевшие от холода и злой земли ступни заскользили по рыхлому. А на вытоптанной полянке суетились неразумные дети. Кабаниха пыхтела, размахивала коротким кинжалом, бросалась на каждый стук, крутилась бесцельно, храбрилась, теряя силы. Товарки ее, одна в волчьей шкуре, другая с рогами оленьими, сразу потеряли лесной вид, стушевались, схватились друг за друга, обвились руками, еще чуть — и обернутся березками. Вот это бы помогло, это да. А стоять, ловить каждый стук да обмирать от ужаса? Так шкуру свою не спасешь.

— Прячься, — зашипела Поляша, кидаясь к Лежке.

Клятва защищать его жглась злее лесной земли. Мальчишка не пошевелился, продолжал стоять, стиснув в окаменелых руках мешок, помнящий еще запах дома.

— Прячься, кому говорю!.. — повторила Поля, зная, что в третий раз говорить не станет.

Перед единственным глазом лиха все равны. Дважды совета не послушал, так помирай, пусть хранить тебя клялись хоть на крови, хоть на болотной жиже. Пробегая мимо, Поляша с силой толкнула мальчишку в плечо, тот пошатнулся, глянул на нее ошалело, не узнавая.

Не жилец — поняла Поля и даже удивилась внезапному уколу жалости. Но все мельком, все спасая шкуру свою человечью. Если в ней убьют, никакая лебяжья стать не спасет.

Тут в ветках захрустело, и мертвое сердце в Поле заколотилось с утроенной силой. Идет, идет, проклятое! Почуяло их. Не сбежать от него, коли увидит. Подберется ближе, за руку схватит, притянет к себе, поглядит единственным своим глазом прямо в душу, выпытает, что болит в ней сильнее прочего, надавит, забьешься ты, как заяц в силках, замучаешь сам себя горюшком, что лихо тебе нашепчет, а оно пока всю жизнь из тебя выпьет. Говорят, выколешь глаз ему, так оно в чащу убежит, а тебя бросит. Да как тут выколоть, если в душу смотрит и всю чернь в ней, изъян каждый наружу выворачивает?

Только нечего было лиху ей сказать. Все Поляша и сама знала. Сына не уберегла! Батюшку предала! Мальчонку в себя влюбила, попользовалась себе в усладу да бросила! Сестер ненавидела люто! Детей общих за уши таскала! А как померла, так о спасителе своем не как о Хозяине озерном мечтала, как о супружнике, ненасытная утроба! Мертвячка, а не берегиня. Сука течная, а не лебедица.

Поля застыла у трясущихся зарослей, лихо рвалось сквозь них, а она все никак не могла с места сдвинуться.

Мальчонку влюбила! Батюшку бросила! Детей чужих не приняла! А своего не сумела защитить! Сука мертвая! Болотная тварь! Приходи, лихо, отведай нутра моего прогнившего. Сжалься, выжри душу мне, высоси то, что вместо жизни дано было не в дар, в наказание.

Лихо подобралось совсем близко. Мелькнуло между согнутых веток, зашумело, ломая сухостой, и вывалилось на поляну. Все застыло. Время, воздух, течение жизни. Не дышалось, не билось, не боялось. Не былось ничему.

Лихо, обряженное в мокрую рубаху, заворочалось на земле, приподняло всклокоченную голову и посмотрело на Полю знакомыми глазами. Волчьими, человечьими, любимыми когда-то. Так давно, что и не вспомнить.

«Демьян!» — почти вырвалось из груди, но Поля подавилась его именем, вцепилась зубами в кулак, чтобы не закричать.

Демьян зверино оскалился ей, оттолкнулся от земли руками, встал почти. Но в буреломе завыла, застучала и вырвалась на свет сама серость, сама жуть. То ли в сосну ростом, то ли в человека малого, широкое, как лес, узкое, как ствол березовый, с руками длинными, с ногами сильными, с глазом единственным на уродливой морде, лихо схватило Дему, зверенка Полиного, волчонка, потащило к себе, завывая, как резаное, и не было тому конца, и не было тому начала. Ничего не было. Только ужас, серость и скорбь.

Нужно было сделать что-то. Хоть что-то сделать. Лишь бы не смотреть, как трясется в костлявых лапищах сильное тело, обращается в пыль и тлен. Только ноги приросли к земле, от страха та перестала рвать неживые ступни — все едины перед невозможностью принять, что кроме живого и мертвого есть еще болотное, твариное, жадное до чужого тепла.

На краю мира, где истуканом застыл перепуганный Лежка, промелькнуло что-то, но Поля не оглянулась. Не мог мальчишка броситься на лихо — слаб скелет, мягка воля. Не на кого опереться, некого попросить, помоги, мол, друг сердечный, прогони лихо, выколи глаз, пока оно волчонка моего, зверенка не выпило. Сама. Все сама. Берегиней назвалась, так сбереги.

Палка. Нужен острый сук. Подбежать, пока тварь лакомится, броситься к ней, зацепить острием, не получится выколоть, хоть поцарапать бы око его одинокое. Сухие ветки валялись под ногами, но как наклониться, как подобрать? Как глаза отвести от волчонка своего, если вот он, погибает в двух шагах? Вдруг исчезнет? Поля опустилась к земле, вслепую принялась ощупывать ее перед собой. Сухие палки, тонкие ветки, а нужен сук, острый и крепкий, чтобы насквозь проклятое лихо продырявил, ослепил гадину.

— Спящий мой Хозяин, — зашептала Поля, отбрасывая в сторону сор и палую хвою. — Пошли мне в помощь силу свою. И острый сук.

Никогда еще она не обращалась к нему в человечьем теле. Знала, что не ответит, но не лесу же молиться, когда земля лесная тебя терзает, гонит прочь? Только далекий и озерный защитит. Если услышит. Если примет ее мертвячкой, а не лебедицей своей.

Демьян застонал, изогнулся в костлявых лапах, волосы упали со лба, и Поля разглядела, как посерел он. Миг для него тянулся годом, лихо терзало душу, сушило тело, а Поля все не могла нащупать проклятую палку.

— Помоги, — взмолилась она. — Если ты есть, помоги.

Кто-то вскрикнул у нее за спиной, затрещали ветки. Косматое, яростное и рычащее выскочило из ниоткуда и бросилось вперед. Пока оно летело, раскидывая комья земли из-под могучих лап, не зверь, а стрела, весь — сила и прыжок, весь — полет и злоба, Поляша успела моргнуть, прогоняя натекшие слезы, склониться к земле и отыскать самую крепкую палку-рогатину, что валялась у ног, да как назло не попадалась под руку. Выставив ее перед собой, Поля ринулась вперед, но косматый зверь достиг цели первым.

Он обрушился на лихо, вцепился в кость, что была тому правой рукой, дернул на себя и выдрал ее из плеча. Сухой треск разнесся по оврагу, посыпалась белесая труха. Лихо разжало уцелевшие пальцы, и Демьян рухнул на землю, как куль с мукой. Твари больше не было до него дела. Волк выпустил из зубов костлявую лапищу, опустил на нее свою, мохнатую, ощерился, зарычал зло, мол, сюда иди, гадина, разговор наш с тобой не кончен. Лихо сделало шаг, щелкнули костяшки на его груди, сделало второй, вот-вот обернется да поспешит в бурелом, не вышло с этими, выйдет с другими, чего бодаться? Волк замотал лобастой головой — налитая кровью губа оголила клыки, мышцы заходили под толстой шкурой, — подобрался и прыгнул. Время, собранное в пружину, рвануло вслед за ним.

Замахнуться бы, ударить по лиху, пока оно видит косматую добычу, жаждет ее, позабыв про других. Только лесная земля вдруг вспомнила, что не ходить по ней неживым ногам, захлюпала под ступнями, обращаясь в болотину. Поля бежала к лиху, перепрыгнув через бездыханное тело Демы, рогатина оттягивала руку, все двигалось слишком быстро, а Поля — слишком медленно. Она не успела совсем чуть, но и этого хватило.

Волк завис в прыжке, глаза его затуманились, до тонкого горла болотной гадины оставалось всего ничего, но лихо скользнуло в сторону, зубы клацнули в пустоте, и волк повалился на землю. Цепкие пальцы чудища схватили его за шкирку, легко подняли, будто не зверь то, а игрушка. Мотнули раз, мотнули два, а на третий отшвырнули в сторону. Лобастая волчья голова ударилась о каменистый склон оврага. Зверь коротко проскулил, кровь брызнула на серый песчаник, и все затихло.

Казалось, овраг вымер. Выстудился. Еще чуть, и укроется снегом — блеклым и плотным извечным настом. Лихо подхватило с земли вырванную руку, засунуло под пояс, что удерживал его изодранные лохмотья на костлявом теле, и медленно обернулось к брошенной добыче. Демьян лежал пластом на овражной земле, обездвиженный, мертвый почти, только дыхание слабое еще шевелило его чуть заметно. Лихо склонилось над ним, царапнуло между лопаток каменными когтями. Тот застонал, но не уползти ему было от чудища. Понимал это лес, понимало лихо, да и сам Демьян через морок своего небытия чуял, что конец близок.

— Гадина! — закричала Поляша, отталкивая лихо от поверженного волчонка своего. — Прочь! Уходи откуда пришла!

Рогатина слепо ткнулась твари в спину, а когда та ощерилась, показала сгнившие зубы и обернулась на крик, Поляша и сама не поняла, как ловко вышло у нее изогнуться, отвести руку и вонзить острый край прямо в безликую морду.

— Сдохни! — вопила она, не слыша себя, так сильно бился во всем теле страх и восторг. — Прочь пошла! Не твой он! Мой!

Оставленные за спиной зашумели, будто крик Поляшин их разбудил. Сверкнули лезвия, полетели камни, даже наговор, бессильный тут, разнесся по низине оврага. Но дело и без того было сделано. Пронзительный бабий крик вырвался из темного провала рта одноглазого лиха. Единственная ладонь накрыла единственный глаз. Черная жижа — не кровь, а болотная гниль, — полилась между костлявых пальцев.

Поля отпрянула, размахнулась, ударила снова, но мимо, рогатина стала тяжелой, выскользнула из рук и упала в траву. Только лихо того не видело. Было одноглазое, стало безглазое. Тварь стремительно отступала в бурелом. Не слыша криков, не чуя наговора, не страшась лезвий, лихо возвращалось откуда пришло. Косточки постукивали на груди его. Движения были спокойны и плавны. Не умирать шла гадина, раны зализывать. Решать, как отомстить озерной лебедице.

Что своею лихо ее почуяло, Поляша поняла без знаков и слов. Тварь тварь учует. Грязь грязь найдет. Но коль спящий на дне озера услышал молитву, значит, и от лиха защитит. Значит, видит все, значит, спасет. В озябшем без перьев теле разливалось тепло. Поля обтерла щеки, глянула на мельтешащих по поляне — дети, все как один дети малые.

— Вещи собирайте, надо уходить, — приказала она. — По следу нашему пойдет.

Бледный, как снег в разгар метели, Лежка просипел что-то, но горло, пережатое страхом, не выдало ни звука. Поляша смерила мальчика долгим взглядом. Вот тебе и сын Хозяина. Сморчок. И склонилась над другим, от которого проку больше.

— Просыпайся, зверенок, — шепнула она, опуская ладонь на его перепачканные волосы, обкорнал как, дурачок, в них же силищи было, жалко.

Демьян застонал, рванул в сторону, перекатился на бок, глянул на нее ошалело, не узнавая, не понимая ничего.

— Тихо, — улыбнулась она, забывая, что не женщина ему больше любимая, а мертвячка. — Закончилось все. Лихо ушло, а ты остался.

— Рваное ухо… — бессвязно пробормотал Демьян.

Сердце защемило от жалости. Не успела. Повредился в уме волчонок ее, лихо проклятое выпило слишком много, не вернуть.

— Ничего. — Голос задрожал, но Поля сдержалась. — Все пройдет, Демушка… Иди ко мне.

Демьян скользнул по ней равнодушным взглядом, будто ее и не было, но разглядел на поляне брата, и взгляд его просветлел.

— Волк, — хрипло спросил он Лежку. — Со мной был. Где он?

— Там… — чуть слышно ответил мальчик.

Демьян оглянулся. На песчанике остывало бездыханное тело большого зверя, и Демьян рванулся к нему. Поляша не успела остановить, поддержать не успела, не упал чтобы, не рухнул рядом с псиной своей. Но куда ей. Он сгорбился над волком, принялся гладить, шептать что-то вполголоса. Так нежно, так горько, что зубы заныли от зависти. Когда-то и с ней так говорили. Сам Демьян и говорил. А теперь, стоило только опустить на его плечо ладонь, как он весь сжался, сбросил ее одним движением.

— Уйди, тварь, — рыкнул, мало что не осклабился.

Поля отшатнулась. Лучше бы ударил. За волосы оттаскал. Исхлестал по щекам. Чем брезгливое равнодушие это, как к жабе болотной. Как к лиху, от которого она их спасла. Теперь внутри нее разливалось не тепло, а жар. Поля обернулась к остальным — они наблюдали, затаив дыхание. И ряженые, и мальчишка. Насмотрелись, небось, на позор ее, унижением чужим напитались. Чем они лучше лиха? То радость из человека пьет, а эти гордостью чужой питаются. Своей-то нет и не было.

— Ухожу девку твою искать, — бросила она Лежке. — Не клялась бы довести вас, одна бы ушла. Хочешь, со мной иди. Хочешь, с этим оставайся. — Она кивнула в сторону, где, скорчившись над мертвым волком, продолжал сидеть Демьян. — Сейчас наплачется и домой тебя отведет. А я вами сыта. По горло.

Олеся.

Кромешное ничего обступало со всех сторон. Леся зажмурилась крепче, вдохнула глубоко через нос, задержала дыхание, выпустила горячий воздух через рот медленно и плавно. Кто-то учил ее делать так, давно-давно. Говорил, что так она всегда сможет успокоиться, настроиться, поймать себя и вернуть.

На что настроиться? За что поймать? Куда вернуть? Мерзкий кисель всколыхнулся в потяжелевшей голове, и Леся тут же отстала сама от себя. Не хочешь вспоминать — не вспоминай. Не можешь? Так и не надо. Все потом. Вот выберешься из чертова леса, увидишь нормальных людей и враз сама станешь нормальной.

А пока сиди в переплетении могучих бревен бездушного великана, настраивайся на его тонкую волну. Волны не было. Ничего окружало Лесю, звенело мошкарой, норовило ужалить, отвлечь, запутавшись в волосах, уткнуться острым в колено, всхлипнуть грязью, заскрипеть в высоте покатыми раструбами. Леся ерзала, дергала плечом, осторожно почесывала укусы и натужно дышала. В стороне раздавалось сопение совы, и вот оно отвлекало сильнее остального. Ряженая в перья баба ходила кругами, бурчала что-то себе под нос, то ли молилась, то ли ругалась вполголоса. Она ждала чуда. Но чуда не происходило.

Наконец Леся не выдержала и открыла глаза. Свет пробивался через сплетение веток, созданное чьей-то могучей силой, ведомой таким же могучим безумием. Чудище тянулось вверх, прорывая стройный ряд сосен, возвышаясь над ними, как право имеющий, только какое право, когда они живые, а ты, чудище-чудное, нет? Леся осторожно приподнялась и почти уже выскользнула наружу, пригибаясь, чтобы не разбить лоб о скошенное сопло ближайшего щупальца, но ее перехватила сова.

— Ну?.. — спросила она, хватая Лесю за руку.

Ее круглые глазки нездорово сверкали. Не будь пухлые пальцы ледяными, Леся бы решила, что у ряженой лихорадка. Но ладонь совы была холодной, а хватка — сильной, не вырваться. Леся выдавила напряженную улыбку, слабую, одними кончиками губ. Получилось таинственно. Сова подалась ближе, дыхнула горячо и влажно, притянула Лесю к себе, зашептала прямо на ухо.

— Он говорил с тобой? Говорил?

Даже для женщины, обклеенной перьями и живущей в лесу, она была слишком уж безумной. Опасной она была. Оставалось врать. Леся сощурилась, посмотрела через круглое совиное плечо, будто отвечала не ей, а сосновому бору.

— Говорил.

— Что говорил? — жадно переспросила сова.

Леся перевела на нее взгляд, вложила в него всю тяжесть, не ответила, только повела головой, мол, не твое дело. Сова дернула ее к себе, больно сжала запястье.

— Расскажи!.. Ну, расскажи… — взмолилась она, тяжело дыша, на лбу, под перьевым капюшоном, выступил пот.

Запястье жалобно хрустнуло в пальцах. Леся сцепила зубы, чтобы не вскрикнуть. За ее спиной сходились в конус толстые палки. Если нырнуть под одну из них и рывком потащить за собой сову, ударится ли она? Хватит ли силы удара, чтобы оглушить? Повалить? Хватит ли решимости, чтобы затоптать? Пробить висок камнем, выколоть глаза суком? Сердце металось в грудине, кровь била по ушам. Но страх и тошнота отдалялись, их заслоняла холодная уверенность — хватит. И сил, и решимости.

— Пойдем расскажу, — шепнула Леся сове, увлекая ее за собой в полутьму Бобура. — Здесь нельзя, услышат…

Кто услышит? Что? Неважно. Главное, смотреть уверенно, улыбаться загадочно и говорить, шептать, завлекать. Пойдем, пойдем, пойдем, толстая ты, безумная ты, не нужная никому. Пойдем. Сова мелко кивала и послушно, шажочек за шажочком, шла за Лесей. На привязи взгляда, на крючке улыбки, приманенная обещанием узнать, что говорил великий Бобур ничтожной девке, рваной и раненой. А ничего не говорил. Ничего. Потому что деревяшка не может говорить. Даже такая странная и большая, даже такая безумная, как весь этот проклятый лес.

Леся пятилась, пока не уткнулась спиной в крепкую балку нижнего раструба. Пришлось остановиться. Сова, окончательно разомлевшая, встрепенулась было, но тут же опала, стоило только приложить к губам палец, мол, тихо-тихо, мы уже почти. Вот-вот, и ты станешь частью большой тайны. Только тихо. Леся не чувствовала своего тела, ей было и холодно, и жарко, прямо по острым мурашкам озноба тек пот, от него становилось еще холоднее, еще жарче. Она уже не могла говорить, оставалось приманивать жестами. Плавными, как у заклинателя, гипнотизирующего змею.

Из киселя памяти тут же появился смуглый мужчина с тонкой бородишкой и в восточных шароварах. Бабушка держала Лесю за руку, а она тянулась через толпу на стонущие звуки его флейты, пока не пробралась в первый ряд, чтобы разглядеть, как изгибается и танцует потерявшая всякий рассудок блестящая змея. Она вилась кольцами, то опадала на землю, то бросалась вперед и вверх. Надо быть змеей, чтобы скользить и литься. Надо быть заклинателем, чтобы уманивать за собой.

Сова глядела на Лесю, не мигая. В древесном сумраке ее круглые глаза слепо поблескивали чем-то желтым, почти горчичным. И это слепота позволяла Лесе делать все, что угодно. Например, нырнуть под толстую ветку так, чтобы их с совой разделила ее непоколебимая твердость. Круглая и невысокая, сова не успела толком понять, что случилось, только пальцы разжала. Почему девка, обещавшая облечь в слова самого Бобура, скрылась из виду под широкой балкой? Что задумала? Почему молчит?

— Что он сказал?.. — не веря еще, что так и не узнает, спросила сова.

— Наклонись, я скажу, — чуть слышно позвала ее Леся.

И та послушалась. Дура-дура, безумная и жалкая. Разве можно склоняться над острым суком, торчащим из крепкой ветки, когда пленница твоя смотрит так холодно, щерится так равнодушно? Один удар по укрытому капюшоном затылку. Один удар, чтобы сова вскрикнула и сама же под своим весом насадилась на сучок. Завизжала, запричитала, рванула назад. Ударилась об раструб, повалилась на землю. Лесе и делать ничего не пришлось. Подойти только поближе, выхватить из-за чужого пояса кинжал да воткнуть его в мягкий совиный живот.

Кровь струилась по нестарому еще, побелевшему от боли и страха лицу. Вмиг опухшее веко закрыло проткнутый глаз. Второй смотрел на Лесю с детской обидой. Сова все открывала рот, пыталась что-то сказать, но звук не шел, только красная пена вытекала толчками. Леся поморщилась. Ей было невыносимо смотреть. От жалости сводило челюсть. От отвращения дрожали все внутренности. Но она все-таки наклонилась ближе, чтобы расслышать.

— Что? — прохрипела сова. — Что он тебе сказал?

Безмолвный Бобур наблюдал за ними всей свой безжизненной мощью. И ничего не говорил. Но сова смотрела умоляюще, она стремительно умирала, слишком быстро для раненной тупым ножом. Кругом была кровь, вязкая горячая кровь. Она хлюпала под ногами. Леся сглотнула, посмотрела в затухающий круглый глаз совы.

— Он сказал, что отпускает тебя.

Сова закашлялась, кровь теперь сочилась из уголков губ, стекала на подбородок. Судорога прошлась по круглому, плотно сбитому телу, задрожали нелепо приделанные к нему перья. Леся подождала, пока затихнет последний хрип. Отступила назад. Что-то звало ее туда, в переплетение веток и раструбов. Она осела в центре, подняла голову. Где-то в немыслимой дали сходились в одно все ветки и балки. Истошно кричали вороны.

Глаза закатились сами собой. Бобур заслонил весь мир. Последней он заслонил Лесю. И Леси не стало.

…Пахло лекарствами. Остро било в нос, забиралось в горло и там свербело. Влажная от тепла и пота простынь сбивалась, горб из ткани больно упирался в поясницу. Она пробовала расправить, но руки слушались плохо. Совсем обмяк скелет, мышцы обвисли лопухами на костлявых мослах. Постоянно хотелось пить. Нянечка подходила редко, промокала губы ваткой, смотрела равнодушно, почти зло. Нужно было спросить, что, собственно, не так, откуда злость эта, откуда тупое равнодушие, но пересохшее горло не пропускало звук. Оставалось хрипеть. И она хрипела. Ей больше ничего не оставалось, только хрипеть, высасывать теплую жижу из ватки и смотреть на дверь.

В коридоре ходили, звенели склянками, провозили дребезжащие каталки, говорили то громко, то шепотом, а то и вовсе срываясь на плач и крик. Эти крики пробирали ее до мягкого скелета. Она отворачивалась, пыталась перевернуться на бок, тогда бинты натягивались, впивались в запястья, и боль долго потом пульсировала. Обжигающая и едкая, обидная боль.

Хуже всего было по ночам. Из углов начинало ползти, извиваться и шуршать. Что-то жило там, плодилось и множилось в ожидании темноты. И оно подбиралось все ближе. С каждой ночью все ближе. Ближе. И ближе. Она билась в кровати, скулила тоненько, пробовала кричать, знала — достаточно первой щекотной лапке дотянуться до нее, и случится непоправимое, что именно — не важно, главное, что исправить это уже ничем не выйдет. Иногда в палату заходили, вспыхивал свет, звякало в лоточке, резко несло спиртом, а потом умелые руки кололи что-то обижающее, и все исчезало. Не становилось ни углов, ни темноты, ни множащихся лапок. И ее тоже упоительно не существовало до самого утра.

— Уколи, уколи… — ныла она нянечке, когда за окном начинало сереть. — Ну уколи-и-и…

Если нянечка попадалась сердобольная — старая, седая, с ввалившимися щеками, то ее гладили по голове усталые руки.

— Ничего, милая, поправят тебя, не плачь.

Если попадалась та, злющая, то руки хватали больно, переворачивали, тянули на себя, промокали, протирали, клали обратно. Все — молча. Все — с немым укором, мол, лежишь тут, мой тебя, корми, не человек, а, тьфу, пугало огородное.

Так было долго. Очень долго. А потом начал приходил он. Приоткрывал дверь, бочком протискивался в слишком маленький, узкий и низкий для него проем. Мигом заполнял собой всю комнату, одним своим присутствием отменяя всякую способность невидимых тварей множиться по углам. Белый халат куце прикрывал его широкие плечи, пахло от него чем-то далеким, нездешним, горьковато-сладким, духмяным. Этот запах хотелось не просто вдыхать, его хотелось пить, зачерпывать ладонями, умываться им, пропитываться. Он садился на стул у кровати и долго смотрел на нее, а льдистые его глаза блестели в полумраке.

— Как зовут? — спросил он в первую ночь.

Она раскрыла рот, пошамкала, поискала в себе звуки, которые можно было бы сложить в имя, но не нашла. Глянула на него испугано: ударит, нет? Не ударил. Покачал головой, погладил бороду большой своей ладонью.

— Ничего, вспомнишь, — пообещал он, и ладонь медленно опустилась ей на лоб.

Стало тепло и спокойно, как от укола, только лучше. И вообще стало лучше. Даже бинты отвязали, руки стали свободными, что хочешь, то и бери, как хочешь, так и лежи. И она начала вспоминать. Проснулась свежая, как трава после дождя. Весь день лежала спокойно, смотрела в потолок, но не видела ни побелки его серой, ни сколов, ни подтеков. А видела себя. То маленькой девочкой лет пяти. Кругленькой такой, пухленькой, личико широкое, щечки мягкие. То девушкой уже, невысокой, правда, покатой какой-то. А то и собой видела, привязанной к железной койке. И вот она-то, эта сама привязанная, не понравилась сильнее всего. Блин растекшийся, а не женщина. Тот, с бородой и льдистыми глазами, к такой больше не придет.

Пришел. Сел у кровати.

— Вспомнила, как зовут?

— Аня.

Помолчал, перекатывая имя во рту.

— Анка, значит? Хорошо…

И начал рассказывать, как в дремучем бору вьется тропка — через сосновый бор да березовую рощу, по бурелому на краю оврага, по лещине орешника, и ведет она в дом. Тут Анка вздрогнула, замотала головой, забилась. Он и глазом не повел, шикнул только, мол, не мечись, глупая, слушай. Не тот дом, в котором колют да дурманят. А тот, в котором мирно живут. В ладу с собой, с лесом и родом.

— Пойдешь со мной?

У нее даже щеки вспыхнули. Закивала, заугукала. Он наклонился, кольнул бородой, защекотал шершавыми пальцами там, где нельзя щекотать, но так хочется, очень уж сладко это, совсем уж забыто.

— А сына мне родишь?

Боль родилась под пупком, вспыхнула, разрослась до самого потолка. Анка выгнулась, оттолкнула его от себя. Пахнуло грозой, зашумело многоголосо недовольным бором. Потекли слезы по широким Анкиным щекам.

— Не родишь… — понял он. — Пустая ты, ай, горюшко горькое, ну, спи-спи.

Поцеловал ее в лоб, поднялся и вышел, прикрыл за собой дверь. И никогда не возвращался больше. Ушел и не вернулся, ушел, ушел, разбудил ее и ушел, бросил, покинул. Найти бы его. Отыскать. Зачем будил, зачем оставил разбуженной? Была поломанная, спала себе, а он разбудил, не починил, разбудил. Зачем? Зачем? Найти его, найти, отыскать в лесу, в роще, в бору, за оврагом с орешником. Найти. В доме он, не том, где колют да дурманят, а в том, где мирно живут. Найти его. С ним зажить. С ним родить. Сына родить. Ему родить. Если разбудил, значит, и починит. Если починит, значит, и сын будет. Все будет. Найти бы только. Плечи широкие, ладони тяжелые, борода щекочет. Лещину, орешник. Дом.

…Леся захлебывалась памятью, выныривала из нее, но тут же уходила на дно. А там обшарпанные стены, потеки на низком потолке, запах хлорки и спирта, звон больничных склянок, вонь из уток, страх, шепот и темные углы. И все это, абсолютно враждебное, но пугающе знакомое, ворочалось в голове, сплетаясь в историю. Чужую, но все равно ее, Леси, корчившейся в судорогах на притоптанном пятачке под сенью Бобура.

И он. Льдистые глаза, рыжие завитки колючих волос, тяжелая поступь, большие ладони. Нужно было вспомнить его, разглядеть во всех деталях, понять наконец, кто он. Зачем приходил. Почем вспоминался. Но куда там. Он ускользал. Шагал во мрак. И нет его, только привкус хвои на языке. Только тепло на затылке. Да след сухих губ на лбу.

— Кто?

Вопрос вырвался вместе с криком, стал им — протяжным, мучительным, — и улетел ввысь. В ответ зашумели вороны, закачался плетеная вершина Бобура. И ничего больше. Леся оперлась ладонями о землю, острые камешки и ветки впились в мягкое, боль отрезвила. Леся помотала головой. Чужая память отпускала, пятилась назад, оставляя за собой пустоты, в которые тут же хлынул страх. Случилось что-то непоправимое. Что-то ужасное. Тошнотворное. Дикое. Что-то, что все изменило.

Через обморочную пелену Леся разглядела свои руки. Грязные пальцы хватались за траву. Грязь была повсюду. Жирная, бурая, пахнущая тяжело и опасно. Леся оттолкнулась от земли, выпрямила спину, поднесла руки к лицу. Кровь. Под отросшими ногтями собралась запекшаяся кровь. Леся поняла это ясно и неумолимо. Все ее руки были в крови, натекшей из проткнутого тупым лезвием живота.

Желудок скрутило, жгуче пронеслось вверх, наполнило рот. Леся скорчилась у нижней балки широкого раструба. Ее мучительно рвало. Масса вытекала изо рта, комьями падала на землю, мешалась с грязью и сором. И не вспомнить уже, когда последний раз она ела. Кажется, в доме, горячий еще пирог. А вот что засовывали в рот безумной Анке, Леся помнила отлично. Гречневую кашу на воде, бурую от тугих прожилок тушенки. Мясной дух, липкий жир, комки слипшейся крупы. Откуда они в желудке, не знавшем такой еды? Почему рвет ими так мучительно и знакомо?

Леся с трудом распрямилась, выбралась из-под веток, подобралась поближе к остывающему телу. Сова равнодушно пялилась в небо единственным оставшимся ей глазом.

— Анка, — позвала ее Леся. — Аааанкааа…

Сова не шелохнулась, но посмертная судорога отпустила ее лицо. Разгладился лоб, исчезли морщины у губ. Леся потянулась к веку, чтобы опустить его на круглый, отдающий медью глаз. Чтобы Анка заснула, потревоженная гостем своим, не нашедшая ни его, ни дом, ни себя, ничего не нашедшая, кроме безумия и смерти. Пусть спит. Отдыхает пусть.

— Не тронь, — раздалось позади, и Леся застыла с протянутой рукой, только пальцы мазнули рядом с набухшим веком. — Кого убил, нельзя трогать. Пусть отдыхает.

Холодная рука, вся в грязи и гнили, скользнула вперед и закрыла совиный глаз. Теперь Анка спала, теперь все с ней было правильно. Леся даже залюбовалась ею. Была крепко сбитая, покатая, суетливая баба в птичьих перьях. А как заснула, так и правда стала совой. Степенной и мудрой, лесной и покойной.

— Ты зачем ее? — спросил надоедливый голос. Пришлось обернуться.

Мертвая, но покоя не познавшая, кружилась у тела, наклонялась к нему, все нюхала, рассматривала, того гляди облизнет, только спрашивала не она. А в стороне, не дойдя до Бобура пару шагов, застыл Лежка. Бледный от страха, лоснящийся весь, он испуганно комкал край рубахи.

— Зачем?

Леся отшатнулась от тела, уперлась спиной в ветку. Этот простой вопрос с размаху впечатал ее в осознание небывалого. Она убила эту странную тетку в птичьих перьях. Толкнула на сук лицом, повалила на землю и зарезала. Не дрогнув, не задумавшись ни на миг. А зачем — не поняла. Но если подумает, то сумеет понять. А этот светлый мальчик никогда не поймет, даже если отыщутся слова и объяснения. Потому он стоит теперь потерянный, будто она обещала ему что-то важное, но не исполнила. Будто он обманулся ею.

— Прости, — почти сказала Леся, почти бросилась к нему, но мертвая их опередила.

— Не бывает никакого «зачем», — резко оборвала она. — Себя защищала. Так надо было. Вышло так. Любой ответ хорош, выбери себе сам. А ты… — теперь мертвая обращалась только к Лесе. — Не сопли размазывай, а думай, как товаркам ее объяснять будешь. Почему пошла она с тобой живая, а теперь мертвая лежит.

Тошнота снова всколыхнулась в желудке. Леся прикрыла рот ладонью, отвернулась. Глаза резало соленой горечью, по телу несся обжигающий мороз. Мертвая колдовала над мертвой, шептала что-то, посыпая холодное тело травой и комьями земли. Смотреть на это было невыносимо. Слушать и того хуже.

Бежать. Бежать прямо сейчас. Не разбирая дороги, прочь-прочь от молчаливого чудища и чудищ говорящих. Прочь от себя, способной распороть живую плоть, сделать ее мертвой.

— Не бойся, — проговорил Лежка, подходя ближе. — Там Демьян, он тебя защитит.

Позабытое имя зверя. Только его не хватало. Леся прижалась лбом к ветке. В вышине каркали вороны, гудели переплетения раструбов, покачивалась на ветру корона макушки.

Большой и равнодушный Бобур просто смотрел. Смотрел и ждал все так же безмолвно, что кто-то поверит в него, кто-то придет и будет ему служить. Ряженые ли, безумные. Не суть. Любое божество, даже придуманное, жаждет почета и подношений. Кровь ушла в землю. Земля загудела, разродилась чужой памятью, чужими слезами на радость тем, кто верил и ждал ее пробуждения, а думал, что ждет милости Бобура.

— Не нужно мне защиты. — Леся оторвала пудовую голову от ветки и выскользнула из исполинского нутра. — Я сама себя защищу.

За ее спиной мертвая закончила бормотать. Фыркнула, но ничего не сказала.

Леся сбежала по пологому склону оврага и припустила через бурелом. На деле до места, где они с совой оставили ряженых, живых и мертвых, было рукой подать, только шли они странно, в обход да кругами. Видать, сова дорожки путала, но теперь Леся чуяла, куда бежать. И что скажет, когда добежит.

Только зверь, нагрянувший без спроса, пугал ее, чудился в колючих кустах, сверкал угольками глаз из-за стволов усохших сосен. Леся перепрыгивала через торчащие из земли корни, вертела головой, но никак не могла разглядеть, прячется ли зверь, следит ли за ней — так увлеклась, что настоящей погони не заметила. И скользкого камня, поросшего бархатистым мхом, не заметила тоже.

Она почти упала, почти свезла уже ладони до мяса, почти ослепла от резкой боли в раненом бедре, но ее подхватили, замедлили, остановили, помогли выпрямиться, даже по спине погладили нежно-нежно, невесомо почти. Лежка с трудом переводил дух, но держал ее крепко.

— Ушиблась?

Леся покачала головой. Их обступал искореженный бурелом. Серые стволы щетинились голыми ветками. Поваленные друг на друга, они казались то ли пьяными, то ли больными, но точно озлобленными.

— Почему здесь так? — чуть слышно спросила Леся.

— Лес засыпает без Хозяина, давно уже начал, а теперь так совсем, — ответил Лежка с неподдельной горечью.

— И что дальше? Все погибнет? — Эта горечь накрыла Лесю, будто ее собственная, понятная и родная.

— Если не найдется новый… То да. — Лежка поддернул лямку мешка, завозился с тесемками, волосы заслонили лицо, не разглядишь. — Болото придет на эту землю, все собой покроет. А с болотом и твари его. Ничего живого не останется. — Наконец выпрямился и пошел напрямик через сухостой. — Ты же к Деме хотела, так пойдем.

— А где он? Новый Хозяин? — Кровь прилила к щекам, застучала в ушах. Леся обтерла ладони о край рубахи и не двинулась, пока не услышала ответ.

— Нету его. Не родился. — Лежка передернул плечами, мол, не приставай, и даже не обернулся.

Леся поспешила за ним, догнала, схватила за руку. Отчего-то ей было очень важно понять, что за горечь скрывается за короткими его ответами.

— Ну как же не родился? Вас же много! Пусть хоть кто-нибудь станет им!

Лежка поднял на нее глаза, в них плескалась студеная вода затаенной горечи.

— Кто-нибудь Хозяином не станет. Нужен тот самый сын.

Что Хозяин нужен этому безумному лесу, Леся больше не сомневалась. Во всем его увядании, болотистых низинах и коряжистых верхах, виделась неприкаянность. Глухая и тоскливая. Так покрывается пылью дом, оставшийся без заботливых рук. Так начинают скрипеть и падать крепкие еще доски забора, что должны были защищать, да некого. Так пес, забытый на цепи, грызет свою лапу. Так и лес этот за-сы-па-ет.

— Так становись!

Леся даже за рукав его дернула, а Лежка продолжал стоять истуканом, смотреть побитым щенком и молчать.

— Ты же свой. Ты же у них родился, так почему не хочешь?

Он криво улыбнулся, выдернул руку из ее влажных пальцев.

— Может, я и сын, но точно не тот.

— А кто же тогда?

— Демьян, — бросил он через плечо и до самой поляны больше не обернулся.

Демьян.

Волчий мех густой, сам пушистый, а подшерсток жесткий, не пропустишь между пальцев, до кожи не дотронешься. И водой его не промочишь, и снегом не завалишь — морось застывает на длинных кончиках, а в глубине остается живительное тепло. Ничем не пронять звериную шкуру. Разве что смертью.

Рваное Ухо ничком валялся на желтоватом песчанике, передние лапы вытянул вперед, задние поджал, весь — стрела, весь — прыжок. С оскаленных клыков продолжала стекать слюна, влажно блестел длинный язык, настороженно топорщилось целое ухо. Только глаза, темные и умные, почти человечьи, уже подернулись мутью. Пелена умирания первой укрывает взгляд. Видимо, в нем сокрыт главный нерв жизненной силы. Потухает искра, отлетает из вмиг обмякшего тела дух, и на глаза опускает полог смерти. Не спутать живого с мертвым, если посмотреть на него. Мутная пленка опускается на все его существо, но взгляд умирает первым. Так и волк, сам еще почти живой, неостывший, мягкий, а глаза уже смотрят на мир с другой его стороны.

— Как же ты так?.. — все повторял и повторял Демьян, гладил вставший на дыбы загривок, трогал ледяной нос, даже в бок толкал, но разбитая о камни голова лишь безвольно дергалась, клацали зубы, вываливался язык.

Крови было немного, чуть натекла на песчаник, было бы темнее — и не заметишь. Но пахло ею остро и тяжело. А еще страхом. Овражий полесок костенел от ужаса. Земля дрожала, чувствуя на себе шаги лиха. Скрипели деревья, видящие его. Жалобно пищало, курлыкало и стонало в зарослях. Лес ждал своего Хозяина, просил у него защиты, умолял спасти, прогнать поганое лихо в другие края, но тот, кого Хозяином звали, никак не мог заставить себя подняться. Волчий мех согревал пальцы, глаза жгло, в голове надсадно шумело. Стоило попытаться вспомнить, что виделось в мороке, как к горлу поднималась желчь.

— Кто любил тебя? — спросило лихо.

— Никто, — ответил Демьян и понял наконец, что так оно и было.

Есть ли толк в его метаниях, есть ли смысл идти по лесу, искать кинжал, если нет на свете никого, кто встал бы с Демой плечом к плечу? Только волк один, и того не стало. Демьян долго бы так просидел, ощущая под собой подползающую болотину, согревая волчье тело человечьим своим дыханием, но позади захрустело — пришлось оборачиваться, скалиться, не глядя еще, на кого.

Оказалось, что сидит он у крутого склона оврага, а на дне топчутся чужаки. Незнакомые лица, бледные от страха, глазищами моргают, не лесные тела в шкуры спрятаны, пятятся, но бежать боятся. Демьян оглядел их, принюхался. Столько запахов в лесу, а дух безумия самый острый. Пахнет сладковато, как падаль, но едко, больничкой пахнет, тревожно, но главное — так тоскливо, что впору самому умом тронуться. Надо же, Батюшки нет давно, некому их в лес уводить, а они все ходят, значит, и без него тянет их, увлекает за собой болотный дух, озерный морок да лесной шепоток. Приди, дескать, приди, отринь отца с матерью, мужа забудь, детей брось, себя перечеркни, а ко мне приди. Пошумим с тобой в чаще. Померцаем в болотине. В озере искупаемся. А что не вернешься из гостей моих, так и не захочется тебе. Нет разума — и страха нет. Вот и эти смотрят как завороженные. Ждут указаний. Куда идти, под чей кинжал горло подставлять.

— Пошли отсюда, — процедил сквозь зубы Демьян. — Нечего топтаться. Возвращайтесь, откуда пришли.

Тот, что скрывал лицо за криво натянутой маской, шагнул ближе, глянул с сочувствием.

— Ты не ранен?

Баба. И ладно бы просто баба, так еще и волчью морду натянула, дура эдакая. Под пальцами стыл мех настоящего зверя. Демьян огладил его еще раз, с трудом оторвался от серебряных переливов на могучей холке.

— Сними, — устало попросил он чужачку, и та поняла без лишних слов.

Стянула маску, сунула в мешок, что висел на плече. Коротко подстриженные волосы еле доставали до крупных ушей, пот и пыль покрывали лицо серой пленкой. Демьян посмотрел внимательнее. Красивая. Была когда-то. А теперь выцвела, отдала все соки прожорливому бессилию.

— Ты зачем здесь?

Она смешалась, пожала плечами, покосилась на товарку, стоявшую позади. Та послушно наклонилась, стащила со лба корону из высушенных рогов. Светленькая до прозрачности, измученная скитаниями по лесу, она покачивалась на тонких ножках, как новорожденный олененок, зимний, приговоренный к страшной смерти в снегу.

— А ты? — обратился к ней Демьян, и она тут же вспыхнула.

— Мы с Анкой. — Ее губы почти не двигались. — Анка привела. Сказала, мы здесь нужны. Сказала, мы ему служить будем.

Демьян поморщился. Скольких сбивал с толку лес, посылающий зов свой во все стороны? Скольких толкнул в небытие, схватил, приманил, выпил и оставил? Прожорливое нутро его схоже с нутром болотным. То хоть за трелью пичужной не скрывает нрав свой. Может, честнее леса будет глухая топь? Кто послабже духом да телом покрепче, первыми слышат лес, тянутся к нему, уводят за собой других. И гибнут, гибнут вместе. Нет различий для леса — кто слышал его, кто нет, все пойдут на корм, все сгинут. Нет Хозяина, чтобы присмирить. А кто есть, тому не по зубам.

— Анка, говоришь, — протянул Демьян. — Ну и где она? Анка ваша.

Блеклая огляделась, будто только заметила пропажу. Заозиралась вторая, даже воздух втянула шумно, думала, что по-волчьи, а даже по-собачьи не вышло. В ответ затрещали ветки, мелькнуло в просвете, запахло живым и человечьим. Демьян дернулся было, но почуял, удержался. Не лихо, не бойся, не скули, как кутенок. При мысли об осиротевшем волчонке больно заныло в груди, но Демьян только плечом дернул — не время сопли пускать, самому бы живым выбраться.

Первым из сухостоя появился Лежка. Исцарапанный ветками, он хмуро кивнул брату и тут же скользнул в сторону, спрятался за мшистым валуном, притих там. С хорошими вестями таким не возвращаются. Да и откуда взяться им, хорошим вестям?

— Что? — спросил Демьян, но брат не откликнулся.

Зато девка, идущая за ним, закуталась в ободранную шаль, странно знакомую, даже пахшую сладко, как пахнет только в детстве, и направилась прямо к Деме. Решительная до странности, она без страха обошла его, встала рядом с пришлыми безумицами, сложила руки на груди.

— Где Анка? — спросила ее белесая.

— Вы его-то видели? — перебила вторая.

Дальше Демьян слушать не стал, вернулся к склону, опустил руку на лобастую голову Рваного Уха, постоял немного, прощаясь. Снова заскрипело внутри, заныло от бессилия и конечности ухода, от невозможности оградить, от потери, в которой снова он, хорек эдакий, виноват, куда ни плюнь, виноват.

— Видели, — откликнулась наконец девка, помолчала немного. — Он Анку забрал…

Казалось бы, простые слова, а пронеслись по оврагу, как стылый ветер. Ахнули безумицы, судорожно закашлялся за валуном Лежка. Один Демьян остался стоять, склонившись над волком, ничего не понимая, а главное, и не желая разбираться.

— Он ее забрал к себе, — продолжила девка, потянулась и осторожно взяла белесую за тонкую кисть. — А вас он отпускает. Вам уходить надо, слышите?

Белесая испуганно попятилась, затрепыхалась. Вторая заслонила ее плечом, словно девка хилая могла им навредить. Демьян не видел их, но звериным чутьем знал, как топчутся они, испуганные, не в силах вырваться из паутинки, что так исподволь наплела уже пришлая девка.

— Что говоришь такое? Куда забрал?

Безответная тишина зазвенела между ними. Демьян глянул через плечо, девка бесстрастно смотрела на безумиц.

— К себе. Вороны его прилетели, унесли ее. Видишь? — сказала она и отпустила белесую, а сама поднесла ладонь к лицу второй безумицы. — Смотри, кровь, видишь?

Демьян не мог разглядеть, но тяжелый дух пролитой жизни ударил в нос, и он задышал часто и глубоко, отвернулся, взял первый камень, положил у изголовья Рваного Уха, взял второй. Третий камень. Еще. Еще. Нельзя оставлять друга таким — неприкрытым в овражьей хмари. Пусть камни укроют его, пусть защитят.

— Ты ее?.. — тоненько вскрикнула белесая, голос ее потонул в сгустившемся сумраке оврага.

— Я ей помогла, — ответила девка. — Сколько ей, бедной, в теле своем маяться еще? А? Сколько ходить тут? Сколько ждать? А теперь все. Дождалась.

Демьян смерть знал. Он видел, как каменеет измученное лицо умирающего, когда последний вдох сменяется в нем последним выдохом. Он хоронил отца, нес окровавленную тетку, провожал сестру, даже мать отдал лесу, и суток еще не прошло. Вот теперь друга верного камнями закладывает, чтобы падальщики болотные не разодрали. Он и сам убивал. Зверей да птиц. Он был готов однажды убить человека. Но никогда еще он, проживший с Батюшкой и жертвами его, не слышал, чтобы тот, кто убил, об убийстве своем рассуждал так мерно, так напористо. Без вины. Без смятения. Как о должном.

Последний камень горкой лег на верхушку, не разглядишь, кто покоится там, скрытый мшистыми спинами. Демьян поднялся, отряхнул руки и обернулся. Девка обтирала ладонь о широкую штанину, уверенность в ней сменилась равнодушной усталостью. Безумицы смотрели на нее во все глаза.

— А нас? — наконец решилась белесая. — Нам ты поможешь?

— Вас мы выведем к людям, — сказала девка. Оглянулась на Дему, поймала его взгляд, впилась своим — прозрачным и пустым. — Ведь выведем?

И он кивнул. Сам не понял почему, но кивнул.

Ученик зверя

Олег.

— Анка нас сюда привела, — бормотала и бормотала кабаниха, пробираясь через бурелом вверх по склону оврага. — Пойдем, сказала, там лес, там свобода, там можно собой быть, понимаешь? Собой!

Леся кивала ей, не глядя, и куталась в порванную на локте шаль. Близость чужого сильного тела ее пугала. Лежка чувствовал эту тревогу, как волнение листвы на ветру сквозь сон. Ш-ш-ш-ш. Шорох и шепот. Шуршание и шевеление. Леся ускоряла шаг, запутываясь в чужих шароварах, но кабаниха легко поспевала за ней, будто привязанная, позабыв, как рвалась недавно опрокинуть и смять.

— Сука! — завопила она, появившись словно из ниоткуда, пока остальные покорно засобиралась в путь, сами не зная, с чего это слушают пришлую девку.

Лежка оставался в стороне. Смотреть на Лесю, равнодушно стирающую кровь с ладони о край рубахи, было невыносимо. Стылая, как голый лист на закате осени, она отдалилась так необъяснимо далеко, что Лежка все никак не мог потянуться к ней, дотронуться, встряхнуть, воротить обратно. И продолжал топтаться в сухостое, пытаясь лизнуть глубокую царапину у локтя, ждал, вдруг окликнет его Леся, изнемогал от желания, чтобы окликнула.

— Сука!

Понадобился один рык — яростный и злой, решительный, почти звериный, чтобы понять, как тихо было до него в овраге. Безмолвные, они подбирали сумки, оправляли одежду, оглядывались, в поисках дорожки наверх. А потом через кусты рвануло горячее тело, раскидало траву и хвою, бросилось, неистово рыча.

— Убью! Ты Анку нашу! Анку! Убью, сука!

Вопил тот, кто прятался под кабаньей мордой. Маска сбилась, опала назад вместе с капюшоном, и Лежка вдруг понял, что свирепый перевертыш не кабан вовсе, а кабаниха. Коротко остриженные темные волосы не скрывали женских черт, пусть и перекошенных ненавистью.

Лежка бросился наперерез. А Леся и не дернулась, вскинула только руки, прижала к груди, да шаль соскользнула на землю, лизнув ее кончиком по щеке на прощание. Жесткое, будто литое тело кабанихи впечаталось в Лежку и свалило его с ног. Он рухнул на землю, кубарем покатился по сухим веткам и острым камешкам, но хватки не ослабил — правой рукой успел вцепиться в мохнатую куртку кабанихи, левой — со всей силы обхватил ее поперек твердой груди. Кабаниха дернулась, зарычала по-звериному, заметалась, почти вырвалась, но подоспел Демьян.

Схватил кабаниху за шиворот, поволок за собой прочь от придавленного Лежки. Тот совсем выдохся за мгновения короткой борьбы, взмок от страха, измучился от непомерного усилия. Ему показалось, что целый век прошел от прыжка до падения, а Леся не успела и вскрикнуть.

— Не бей ее, — попросила только, останавливая размах Деминой руки. Тот зло ощерился в ответ. — Она не со зла, от горя… Не бей.

Кабаниха мешком повалилась в грязь. Демьян обтер ладони, глянул на Лежку.

— Чего разлегся? Вставай, — проворчал он с досадой, даже в сторону сплюнул.

А Леся уже склонилась над притихшей кабанихой, зашептала чуть слышно. Лежка опасливо поднялся на ноги, отряхнулся, ощупал себя, вроде цел, только бок ушибленный поднывал, да в груди противно шевелилась обида — даже не подошла, даже руку не протянула, не помогла подняться. Он себя не пожалел. Прыгнул. Бабу эту проклятую повалил. А она не к спасителю — к врагу бросилась.

— Тихо, тихо, вон товарки твои, — шептала Леся, поглаживая колючий ежик на голове кабанихи. — Вместе пойдете. Закончится все.

Ряженые в зверей неловко топтались поодаль, но тут, услыхав в голосе Леси приглашение, бросились к кабанихе. Заагукали, запричитали.

— Ладушка, не дури, — просила блеклая олениха. — Тат, скажи ей, не надо нам тут оставаться, вернемся.

— Домой пора, — вторила ей волчиха. — Послушай Вельгу, нельзя нам тут.

Олениха прильнула к плечу товарки, притянула к себе безвольную лапищу кабанихи. Они застыли, скорбь расходилась кругами, как вода, принявшая камень. Леся тихонько отошла от них и наконец посмотрела на Лежку.

— Она не со зла, — виновато сморщилась. — Не обижайся.

Будто Стешка за неразумную Феклу прощения просит, мол, не хотела она рубашку тебе изрезать, милый братик, безумная, что с нее взять, не бранись уж, я починю, как новая будет. Лежка дернул плечом. Отвернулся. Обида щекотала в горле, поднималась соленой водой. Чтобы не пролилась, пришлось уставиться на Демьяна, тот как раз огляделся, нашел тропинку, ведущую вверх по склону оврага, и принялся перешнуровывать ботинки.

— Эта где? — спросил он сквозь зубы.

— Тут я, недалече, или ослеп совсем, волк? — Поляша сверкнула зубами из бурелома. — Долго еще топтаться будете? Лихо небось раны уже зализало.

Демьяна передернуло, он затянул потуже узел, распрямился, отыскал Лесю взглядом.

— Если собралась их с собой тащить, — кивнул на затихших ряженых, — то сама за них и отвечай. Мне они ни к чему.

Леся кивнула послушно, но глаз не отвела. Внутри Лежки тоскливо заскулило. Он сглотнул, подхватил мешок, поднял с земли забытую шаль.

— Ну, пойдемте, что ли, — выдохнул и одним движением укрыл драной пряжей худые Лесины плечи.

— Пойдемте, — легко согласилась она и улыбнулась слабо-слабо, почти невесомо, но стало теплее. — Вставайте, девочки, скоро будете дома.

Ряженые встрепенулись, разжали объятия, затуманено уставились перед собой. Что за ворожба оплела их? Откуда взялась? Кем послана? Лежка искал ответы, но в памяти их не было. Прошлое блекло и теряло смысл, услышанное когда-то на глазах переставало быть истиной. И только мертвая тетка хмыкнула удивленно, но снова промолчала.

Так и пошли, медленно пробираясь через сухостой, оскальзываясь на глине, осыпая сухие комья, выдергивая жесткие стебли хвоща. Дыхание сбилось быстро. К влажной спине прилипла рубашка, стало холодно. Лежка хватал губами воздух и все дивился: расцвело давно, полдень скоро, а не теплеет. Мерзло, сыро. Неживо.

— Анка нас привела, — снова завела бормотание кабаниха. — Сказала, в лесу мы себя найдем, в лесу излечимся. Я ей не верила, нет, не верила. Что ей верить, безумная, как и мы.

— А чего ж пошла? — насмешливо спросила Поляша, легко нагоняя идущих впереди.

— Все пошли, вот и я пошла, — буркнула кабаниха. — А ты бы осталась? Позвали бы в лес, а ты на другой бок да спать?

Позади коротко хохотнул Демьян.

— Ну, коль с вами тут шастаю, значит, не осталась. — Поляша обернулась на Лежку, скривила губы. — А ты бы и не прочь домой да к мамке под юбку?

В лесном холоде, на крутом овражьем склоне дом, далекий и надежный, казался чем-то, не существующим вовсе. Невозможным. Желанным до одури. Вернуться туда, не теряя ни минуты среди чужих и озлобленных, Лежка хотел всем своим существом. Но впереди, неловко перепрыгивая с камня на камень, пробиралась наверх Леся, и близость ее лишала прав на возвращение.

— Я не прочь лиху проклятому в лапы не попасться, — буркнул Лежка.

И все притихли. Даже косматая Лада, давно запрятавшая кабанью морду в мешок, перестала бубнить, нагоняя Лесю. Подождала товарок своих и пошла с ними, обиженная и молчаливая.

Из оврага они выбрались, когда солнце достигло зенита. Лежка окончательно выдохся, через кряжистый край, сыпучий, будто песком наваленный, его вытащила крепкая рука брата. Демьян не насмешничал, сам замучился подниматься, но и доброго слова не сказал, только зыркнул сурово.

— А сюда оно за нами не пойдет? — спросил Лежка, обращаясь к Лесе, но ответил ему мертвый голос.

— Для лиха нет границ. Если почует, на край света отправится. — Поляша помолчала, наслаждаясь его испугом. — Не пугайся, дурак, нас не почует.

— Почему?

— Потому что ты, мой дорогой, прихватил с собой одну вещицу, так? — И требовательно вытянула руку, по бледной коже расползлись мертвецкие пятна. — Медуница! Отдавай.

Леся бесшумно подошла со спины и встала рядом, рванула тесемку амулета, сжала в пальцах, прощаясь, и легко протянула Поляше.

— Придется разбить? — только и спросила она, вмиг оставшись беззащитной.

— Придется.

— Жалко как, — вздохнула, невесомо дотронулась до Лежки. — Ты прости, подарок ведь, я знаю, но так нужно, значит.

Лежка кивнул. Узел, сжимающий горло, чуть ослабился. Страх отступал. Из глубоких вод памяти на поверхность всплыл материнский образ. Был разгар лета, самая его сердцевина. Глаша стояла в спальне Матушки, у рабочего стола, и осторожно перебирала пятнистые листочки и толстые еще, наполненные соком стебли медуницы. Ее алые, синие и белые с легкой примесью цветки лежали в сторонке, осторожно собранные, уложенные аккуратно, чтобы не смялись.

— Если взять цветок, да стебелек, да корешок, — приговаривала Глаша, — да столочь, да камушек натереть, а камушек тот напоить кровью да с собой взять, то беда в лесу стороной обойдет. Большая и малая. Понял?

Лежке было три. Он сидел на платке, раскинутом на полу, перебирал круглые камешки-голыши, облизывал гладкие бока, подкидывал их, ронял и собирал в кучки. Глаша смотрела на него, украдкой смаргивая слезы, отвлекалась на ворожбу, чтобы не завыть обиженной дурниной. Лежке было три. Уже тогда все поняли, что Батюшкин сын он, да не тот. И обида на судьбу еще горчила в Глаше. Еще ликовала в сестрице ее названной. Ничего этого Лежка тогда не понял. Но ворожбу запомнил. Он все запоминал. И слезы чужие, и ликования. Медуницын цвет и тот запомнил. Надо же, пригодилось.

— Я пойду тогда голышей наберу, — решился он.

Поляша посмотрела удивленно.

— Так это ж бабья ворожба, откуда знаешь?

— От мамы слышал.

— Совсем Аксинья ума лишилась парня травам учить, — покачала мертвой головой. — Не жилец лес наш господин, коль в Матушках у него безумица ходила.

Лежка сбросил с плеч мешок и пошел по склону оврага, зорко поглядывая под ноги. Что не Аксинья теперь матушка его, а Глаша, сказать он не решился, и слова эти долго потом жгли язык. Не проговоренные, будто стыдные. Не проговоренные, но пришедшие от самого сердца.

Он долго выбирал камни. По одному на каждого. Серый с рябой спинкой — для мертвой тетки, шершавый и увесистый — для Демьяна, три одинаковых блеклых голыша — для ряженых. Для себя нашел круглый и тонкий, почти не камень, пластинка каменная, но скругленный по краям, будто водой оглаженный. Покрутил его в пальцах, и тот ладно лег в ладонь, словно и был там всегда.

А вот для Леси камешек все не находился. То слишком тяжелый, то грубый, то с влажным брюшком. Лежка отбросил в сторону все серые голыши, покопался в канаве, но так и не нашел нужного. Все ходил, перепрыгивал через топи, скользил по кочкам, искал.

Лес оживал под лучами полуденного солнца. Шумел кронами, шептал в чаще, призывно склонял головы, покорный ветру и силам, что чуяли все, кроме Лежки. По стволу поваленной сосны бесстрашно сновала белка. Ее тяжелый хвост рассекал воздух, удерживая шаткое равновесие. Зверек перебирал лапками, поглядывал лукаво, даже посвистывал, привлекая внимание. Лежка подошел ближе, протянул пустую ладонь. Белка проворно подскочила, повела носом, чихнула рассерженно и припустила прочь.

— Зачем зверье пугаешь? — раздалось за спиной.

Лежка вздрогнул от неожиданности, вскрикнул почти, но из кустов боярышника выбрался Демьян.

— Ты чего тут? — Видеть брата не хотелось, но тот шел навстречу, ухмыляясь в косматую бороду.

— Бабы волнуются — ушел за камнями и пропал. Что, в лесу камней не осталось?

Его куртка поскрипывала при каждом движении, нездешние ботинки позванивали клепками. Брат вовсе не походил на Хозяина. Но в спокойной уверенности своей, в широте плеч, в прищуре лесных глаз читалось право сильного. Лежка потупился.

— Особенные ищу. Каждому свой.

Демьян глянул с интересом.

— А то не сработает, — пояснил Лежка, откидывая в сторону еще один не-Лесин камень.

— Откуда знаешь-то? И правда Аксинья учила?

Смешок щекотнул в горле у обоих.

— Глаша. Давно еще.

Прямой луч, бьющий через окно в пол. Мамины чуткие руки перебирают медуницу. Цвет к цвету. Стебель к стеблю. Камень к камню.

— А мне их ворожба никогда не нравилась, — признался Демьян и прислонился к поваленной сосне. — Травы эти, заговоры. Не разобраться.

— Просто ты не слушал.

Серые, черные, выпачканные в грязи, поросшие мхом. Ни один не подходил Лесе. Не отзывался ее именем. Сомнения ворочались в душе: вдруг лес не подаст знака, не дарует защиту пришлой девке? Как тогда сберечь ее?

— Некогда мне было, все на волю рвался. — Демьян покрутил в руке сухую шишку. — Но другое, теткам незнакомое, я крепко выучил. Хозяйскую науку. У тебя с ней как?

Вопрос хлестнул наотмашь, Лежка делано пожал плечами.

— Меня Батюшка не учил. Не тот я сын.

— Того и не было, Олег, — глухо сказал Демьян. — Выдумки все, сказки старые. Ты не тот. Я не тот. А тот где?

— В топи болотной…

Слова сами сорвались с губ. Казалось, даже ветер стих, перестал шептать в кронах, ожидая, что земля расколется, пойдет трещинами, наполнится жижей. Ничего не случилось. Только Демьян сплюнул под ноги да растер.

— Если захочешь, я тебе расскажу.

— Что? — не смея обернуться, спросил Лежка.

— Все, чему Батюшка меня учил.

Белка сбежала вниз по соседнему стволу, спрыгнула на землю и замерла в траве, будто лес сам в ее обличии захотел услышать ответ.

— Я не тот сын, — твердо ответил Лежка, раскапывая ямку под увесистым валуном, — вдруг там прячутся малые его братья. — Меня учи-не учи, без толку. То наука Хозяина. Твоя, Демьян, наука.

Демьян размахнулся и швырнул шишку далеко в бурелом. Белка испуганно взвизгнула и поспешила забраться повыше.

— Я уйду. Исполню обещание. И уйду, — сказал он и оттолкнулся от ствола. — Не могу я тут, не мое это. Лес, ворожба. Не Хозяин я, чужак. А ты свой. Тебе и оставаться. Если захочешь, всему тебя научу. Будешь лесовым.

— А если не захочу? — Кровь оглушительно стучала в ушах, Лежка не слышал ни себя, ни брата, ни леса, склонившегося над ними.

— Тогда не лес здесь будет, а болото гнилое, — решительно отрезал Демьян. — Ты уж подумай, брат. Крепко подумай. — И зашагал прочь, только плечом задел, несильно, ободряюще.

Лежка не мог сойти с места, будто ноги вросли в самую глубь, как старые корни. Он смотрел вслед брату и не мог поверить в услышанное. Демьян, будто почуяв взгляд, обернулся на ходу, но тут же споткнулся, взмахнул руками, чтобы не упасть. А когда глянул вниз, то проворно нагнулся и поднял зеленоватый голыш.

— Небось к тебе просится, — ухмыльнулся Демьян, бросил камешек Лежке и скрылся в боярышниковом полумраке.

Камень ловко приземлился в руку. Он был гладким и теплым, пах деревом и мхом, имя Леси гудело в нем туго натянутой струной изумрудного цвета. Идеальный камень для той, кого лес обещался хранить и баловать, пестовать и растить. Идеальный камень, бросившийся под ноги лесному Хозяину. Лежка размахнулся, чтобы выбросить его подальше. На поваленной сосне сидела белка. Толстый хвост насмешливо качнулся. Блеснули бусинки глаз.

Лежка глубоко вдохнул, успокаиваясь, и поспешил через боярышник на поляну у края оврага. Лесин камень он вручил последним. Демьян и не заметил, который. Ему, полному лесных сил, но собравшемуся уходить, не было дела до ворожбы. Они встретились взглядами. Хватило одного кивка, чтобы сговориться. Одного кивка, чтобы решить судьбу. Лежки и леса. Леса и Лежки. Сына, рожденного не тем, но решившего сделать по-своему.

Демьян.

Когда брат кивнул — вскользь, пряча виноватые глаза с алчным блеском желания обладать тем, что ему не суждено было получить, — Демьян готов был почувствовать облегчение. Или радость. Давно забытое освобождение. Волну щекотных искорок радости. Что угодно. Но внутри него дернулась и завыла тоска.

Предложить — будто руку протянуть с зажатым в ней неподъемным мешком — Демьян решил, пока закладывал камнями Рваное Ухо. Камень за камнем ложились в ряд, и горечь мешалась со страхом, с болью в избитом теле и болью в уставшем нутре. Хотелось домой. Не в тот дом, что скрывался за лещиной. Не в тот, где Катерина творила женскую свою ворожбу — наваристый суп, чистые простыни, спокойный уют. А в другой. Неизвестный еще. Далекий настолько, чтобы лес этот проклятый не шумел ему в окна, не подглядывал через стекло. Но как разорвать звенья цепи, которой прикованы все они? Несчастные, неприкаянные. Демьян видел, как топчется в сухоломе брат — бледный, некормленый, а оттого почти прозрачный. Чуял тонкий запах смерти там, где пряталась Поляша. Ощущал смрад безумия от ряженых. И даже девка, которую никто уже не держал, все топтала лесные тропки, бормотала выдуманные наговоры, верила в несуществующую силу. Бросить их. Прямо сейчас бросить. Забыть про кинжал. Забыть про былые клятвы.

Бросить, как чужаков.

Они говорили на своем языке. Демьян не позволял себе вслушиваться. Неважно, что каждое слово вспыхивало в памяти ворохом лесных знаний. Они не хуже трясины утаскивали в самую глубь чащи, запирали в ней, не имеющей стен и решеток, так крепко, что и сам не поймешь, куда делись годы, куда ушло время, почему лежишь ты с распоротым брюхом на палой еловой лапище старый и мертвый.

«Найди кинжал», — просила та, что родила его, и тянула за собой в небытие, пахнущее мхом и валежником.

— Найду, — сквозь зубы прошипел Демьян, прогоняя из памяти материнский образ.

А дальше что? Жить здесь, нести в дом свет и город? Бежать прочь? Увозить их, безумных, куда подальше? Они только выбрались из оврага и теперь топтались на месте, все твердя про травы, камни и ворожбу. Кто скажет, что за твари живут в лесу, отданном болоту? Кто решится проверить, сработает ли с ними старое колдовство?

Лежка.

Брат первым рванул на поиски недостающего. Брат точно знал, что искать. Брат, нежданно взрослый уже, звонкий и чистый, вдруг полыхнул невиданной прежде силой знания. Демьян проводил его взглядом. Освобождение, невозможное прежде, но такое желанное, замаячило впереди.

— И не думай даже. — Злой шепот раздался у самого уха.

Демьян вздрогнул и отступил. Увлекшись мыслями, он и не заметил, как мертвая Поляша подобралась совсем близко. В полумраке зарослей ее легко можно было принять за живую. Грязная только, избитая, в измочаленных лохмотьях. А под ним все то же ладное тело, все те же тонкие руки, и линии, и покатые склоны бедер, и шея, и острый подбородок, и даже глаза почти такие же, что были, темные только. Демьян ловил себя на отголосках давнего желания, стоило различить Поляшу в буреломе. Но свет был к ней безжалостен. Тлен покрывал бледные руки, кожа влажно блестела, холодная и неживая, темень глаз наливалась смертельной тоской и голодом. Демьян смутился, отвернулся, не ответил ей.

— Не смей, слышишь! — Поляша схватила его за рукав. — Он мальчик совсем, не губи его, себя спасая…

— Пошла прочь. — Отвращение клокотало в горле. Демьян вырвался и зашагал следом за Лежкой.

— Демьян! — крикнула ему Поляша. Он не обернулся. — Зверь проклятый!

Ряженые испуганно притихли. Девка, решительно взявшая их под защиту, о которой ее никто и не просил, начала шептать, убаюкивая их, как детей малых. Так и просидели они на поляне у края оврага, пока Демьян не вернулся. Поля встретила его звериным шипением, но ближе не подошла. И то хлеб.

Пока она ворожила — терла в пальцах сухую медуницу, стучала камешками то так, то эдак, Демьян присел в отдалении, не сводя глаз с брата. Лежка, будто и не чуя того, следил за каждым движением тетки — как она берет в одну мертвую руку голышек, как бьет им о другой, как плюет на стертую в пыль траву, как греет в ледяных пальцах камешки, словно может согреть. Демьян не видел ворожбу эту прежде, но знал, что ничего у мертвой не выйдет. Не вышло. Камни оставались холодными. Равнодушно шумел лес.

— Может, мне попробовать? — Лежка мялся рядом, как молодка на выданье.

— Не тронь, — шикнула на него Поля. — Бабья ворожба, куда лезешь?

Обернулась к девке: та ворковала с ряжеными — одну руку положила на плечо кабанихи, второй держала за локоть блеклую олениху. Та, что пряталась за волчьей мордой, сидела рядом, преданно слушая тихие слова девки. Демьян только головой покачал. Безумные безумным рознь. Вот одна над другими и властна. Теперь они за девкой пойдут хоть в огонь, хоть в топь. Хоть в серый дом на пожизненное заключение.

— Ты! — прикрикнула Поляша, обрывая колыбельную, которой дурманила ряженых девка. — Поди сюда.

Та медленно подняла лицо, посмотрела без страха, с недовольством, но встала и подошла. Ряженые без нее тут же сникли, потупились. Демьян вытянул ноги, откинулся на осиновый ствол. Уставшее тело ломило болью. Тупой и стылой. Лапища лиха еще чувствовались на нем острыми точками ломоты. Демьян позволил себе прикрыть глаза. Это усталость. Простая усталость. Ни потеря, ни ревность так не болят. Он решил, а значит почти свободен. Все хорошо.

— Кровь у тебя идет? — спросила Поляша девку.

— Откуда? — не поняла она.

— Оттуда, — грубо оскалилась мертвая. — Первая кровь была уже? Пошла?

— Да, — голос девки притих, сбился. — Была. — Помолчала, собираясь со злостью, бросила коротко: — А тебе-то что?

Демьян ухмыльнулся. Сразу видно — городская. У лесных баб ответ припасен. Либо да, либо нет. Если нет, то не посвященная ты еще, для леса не существующая. Бесполый дух. Не зверь даже. Так, человечья тень. Ни силы в тебе, ни зову. А с первой кровью все меняется. Из духа в человека. Полный нескончаемых сил сосуд с приоткрытым горлышком.

Демьян помнил, как в одну ночь поменялась их с Феклой детская жизнь. Матушка повела притихшую дочку в лес — обе в белых платьях, босые и тревожные. У одной в руках родовой серп. У другой — запачканная кровью простынь. Вернулись они на закате. Фекла, чуть живая от усталости, молча собирала свои пожитки — деревянный гребень, зеркальце, купленное Батюшкой в городе, камешки и перышки, тряпичный ободок, старую куклу с нарисованными глазами и вырезанного конька с пушистой гривой из мочала.

— Ты куда теперь? — только и смог спросить оробевший Демьян.

Сестра всхлипнула, рывком обхватила его, прижала. От нее остро пахло землей и кровью, потом и бесконечным днем, полным страха.

— Я ее убью… — поклялся Демьян, изнемогая от жалости и ярости, и тоски, и странного жара во всем теле.

— Дурачок! — выдохнула Фекла, разжала объятия, застыла, разглядывая брата. — Матушка ни при чем. Это закон жизни. Первая кровь пришла. Я теперь лесу представлена. Я теперь его. — Потянулась и легонько погладила брата по гладкой еще щеке.

— А я чей? — чуть слышно спросил Демьян, но она услышала, оглянулась в дверях.

— Ты лесу отдан еще до рождения, Демьян. Вот вырастешь и сам его возьмешь.

Первая кровь пролилась, лес принял ее как дар, а взамен наградил Феклу непомерной пока еще мудростью. Чтобы объять ее, нужна другая кровь. Вторая. Чтобы из девушки вышла женщина. Женщинам подвластна особая сила, особое знание. Две крови, отданные лесу, и станется бесплотный дух могучим вместилищем лесной ворожбы. Демьян знал о ней понаслышке. Выращенный Глашей, он хватал по верхам, не вдумываясь особо. Не по его честь, не по его долю. А тут гляди-ка. Лежка глядит задумчиво, будто слышал когда-то и запомнил, а теперь вразумел. И просит пришлую девку, не дрогнув голосом:

— Подержи камни в руках, им согреться нужно.

— А она почему не может?

Лежка потупил взгляд. Ответ повис в воздухе, но произнести его не решался никто, даже Демьян. Ему в нос тут же ударил кислый дух крови, засохшей на любимом теле, остывающем медленно, но неотвратимо. Он посильней прижался затылком к стволу. Дерево мерно пульсировало сонной силой. Стало легче.

— Почему? — требовательно переспросила девка.

— Потому что мертвая я, — процедила Поля. — Понятно? Ворожба эта мне закрыта. Трижды я проливала кровь. На первый открыла дверцу, на второй перешагнула через порог, на третьей вышла прочь и вернуться уже нельзя. Понятно теперь?

Потянуло болотной гнилью. Заскрипел недовольный перелесок. Заклубилась влажная дымка со дна оврага. Девка отшатнулась от протянутой пригоршни голышей. Испуг ее почуяли ряженые, заволновались, закопались.

— Да бери ты уже! — не отрываясь от осинки, рявкнул Демьян.

Пришла девка вздрогнула, но камни взяла. Прижала к груди, запахнула шалью. Застыла, легонько покачиваясь. Демьян посмотрел на нее, измученную лесом, худую до болезненной синевы, грязную, будто поломанную, и внутри у него ничего не дрогнуло. Мясо, прикрепленное к костям. Голова, полная пустоты. Изворотливые игры безумия, что делают из жертвы лесную видицу. Занятно, да было уже. Все уже было. Лес велик, лес вечен. И это уже бывало в нем.

— Кажется, все, — наконец проговорила девка, доставая из-под шали камешки. — Теплые. И шепчут будто.

Лежка осторожно принял голыши из ее рук, даже голову склонил на мгновение. Демьян с трудом сдержал смех. Рожденный служить хозяином не станет. Ох, попусту учить его, не будет толку. Да только не беда это Демьяна. Леса беда. Пусть лес и бедствует.

— Огради медун-трава, — зашептала Поляша, нависая над камнями в руках Лежки. Принять их в мертвые свои лапища она не решилась. — Защити, укрой. От глаза лихого, от лиха безглазого. От беды, от пустоты, от страха, от голода и мора. От болота проклятого. Огради, медун-трава, камешком свернись, в ладони скройся. Не бойся.

Шепот то затихал, то набирал силу. Демьян слушал его, медленно уплывая на сладких волнах короткого сна. Поля шептала и шептала, постукивая камешками, и казалось, что они снова в доме, спрятались в дальней комнатушке, Поля заговаривает обереги, а он, уставший после охоты, сидит у стены, слушает и отдыхает, чтобы рвануть к любимому телу, только оборвется бесконечный наговор, только вернутся молодые силы.

— Никогда не кричи на меня, волк. — Другой шепот, незнакомый и злой, вырвал его из дремы.

Демьян вскинулся. Над ним склонилась пришлая девка. Глаза ее блестели яростной талой водой.

— Никогда, понял?

— Угомонись, безумная, — отмахнулся он. — И тому, кто сильней, не грози.

Девка скривила губы.

— Видишь их? — спросила она, поведя плечом в сторону ряженых.

Те сидели кружком, насторожено поглядывали на Дему. В руках у коренастой страшной бабы тяжело поблескивало лезвие, укутанное в тряпки.

— Ты заснешь, а они тебя прирежут, понял?

— Ох, сильна! — Демьян осклабился. — Ишь придумала, баб безумных на Хозяина леса натравить.

Девка вспыхнула, но удар сдержала.

— Я видела, как ты умирал. — Цокнула язычком. — Как все умирал. Хозяин или нет, а с пропоротым брюхом далеко не уйдешь. Так?

— Так, — лениво согласился Демьян.

— Вот и не смей на меня кричать. И трогать не смей. Даже в сторону мою не смотри.

Демьян широко улыбнулся.

— Уговорила, будешь дохнуть, а я мимо пройду, на тебя не гляну. Так?

Девка не дрогнула лицом.

— Так.

И поспешила к ряженым — обласкать, успокоить, как цепных псов. Демьян тут же закрыл глаза, не стал провожать. Много чести для пришлой да безумной. Но тоска в нем стала горше. Странные дела творятся в лесу. Странные, нехорошие дела.

— Возьми.

Лежка возник перед Демой, тихий от свершившейся ворожбы, сунул ему тяжелый кругляш. На ощупь тот был неровным, колючим даже, но теплым и странно покойным. Мысль, что тепло это не камня, а пришлой девки, едко закололась, но Демьян ее отогнал. Лучше прижать хвост, чем попасться в лапища к лиху.

Теперь можно было идти. Через березовую рощу и старый бор. Вывести безумиц к дому, а там уже схватить мертвую сучку за грудки и вытрясти из нее, куда могла утащить материнский серп Фекла, и где лежит, позабытый всеми, родовой кинжал. Поляша первой собралась в путь, прижала лохмотья к груди, переступила пару раз грязными ступнями. Когда-то Демьян целовал их, нежно-нежно, а тетка сдавленно хихикала от щекотки, вырывалась из рук, чтобы тут же в них вернуться.

— Дорогу помнишь, волк? — спросила Поляша, почуяв его внимательный взгляд.

Демьян кивнул. Что тут не помнить. Хозяйскими путями обернуться можно дня за три. Путями безумной крови, которую готов пролить, и за час успеешь. А коли пойдешь как все — ногами пойдешь, по-человечьи, то иди себе через рощицу да к бору. Демьян стряхнул с плеча сумку, подивился, как сохранил в суматохе ее, сбросил куртку и промокшую рубаху, быстро натянул сухое. Пока копался, чуял, как горят на теле чужие взгляды. Мертвая не отводила глаз. Демьян ухмыльнулся. Надо же. Седьмой год как истекла да остыла, что же смотришь, будто живая? Дернул ворот, освободил голову, отбросил волосы с лица, сощурился зло, готовый оборвать голодный мертвый взгляд, и захлебнулся прозрачной пустотой взгляда живого и пришлого.

Смотрела девка. Не отрываясь, не краснея, без смущения и привычного по городской еще жизни лукавства. Она смотрела, потому что хотела смотреть на его обнаженную спину, на белые рубцы шрамов, на грудь в жесткой поросли, на впалый живот и решетку ребер, и на дорожку волос от пупка вниз. Нужно было шагнуть к ней, схватить за любопытный нос, оттянуть ухо, как нашкодившему ребенку. Но Демьян только заправил сухую рубаху, спрятал тело, вмиг само собой покрывшееся мурашками.

— Пойдем, — буркнул он остальным и больше не оглядывался.

Они уходили прочь от оврага, оставляя за собой полумрак и холод топи. Когда-то и там была жизнь. Овражьи жители бродили по густым зарослям, поклонялись древесному чудищу, аукали по низине, творили свое колдовство. И жизнь их, бесполая, здешняя, но не человечья, текла себе мирно под защитой Хозяина. Всем он был Батюшкой. Тварям лесным, людям лесным. Лесу. А без него топи топь. Мору мор.

Демьян перешагнул через затопленную канавку, замедлил шаг, слыша, как тяжело шлепают по гнилой воде ряженые.

Нет больше в лесу мира. Нет жизни. Даже чудище древесное обернулось пустым остовом самого себя, зов его одичал, оголодал, а Демьяну теперь веди безумиц, что на него откликнулись, обратно в дом, где их обколют, обмоют да уложат на вечный сон. Может, бросить их здесь? Пусть сгинут на воле. На влажной земле, на живом лишайнике. И птицы склюют им глаза, в которых застынет лоскут неба. И куницы обглодают их тела, затихшие во мху. И волки растащат их кости по дальней глухой чаще. Все станет правильно. Как было заведено. Прими дар, лес мой, господин. Не гневайся. Искушай тела, испей крови. Будь сыт и спокоен. Будь вечен.

Демьян знал — Хозяин так бы и поступил. Истинный Батюшка леса и рода не думал бы ни секунды. Одну ряженню, ту, что послабее, зарезал бы здесь, напоил бы кряжистые корни на подходе к бору. Вторую, которая и на бабу-то не похожа, он бы проклял, завел в топь и там оставил, чтобы яд его проклятия отравил болотную грязь. Третью, что пряталась за волчьей мордой, увел бы к озеру. Зашел бы с ней в спящие воды, провел лезвием по ее шее, и красное растеклось бы в прозрачной глади. Спи, Великое. Ничего. Все своим чередом. А пришлую девку вернул бы в дом. Назвал бы своей женой. Утащил бы на родовую поляну. И взял ее по праву сильного. Так, чтобы отучилась глядеть без стыда на мужское тело.

Демьян рванул ворот, ему вмиг стало тяжело дышать. Пот выступил на лбу, потек по спине, защипал там, где кожу ожег пытливый девичий взгляд. Стыд полыхнул по заросшим щекам. Шелудивый ты пес! Гулящий кобель! Столько бабы не чуял, сколько бродил тут, как леший, и думать некогда было. А как чуть не сдох да спасся чудом, так сразу зашевелилось, заныло внутри. Даже на полудохлую сумасшедшую девку понесло. Дурак ты, Демьян. Зверь. И нет в тебе души. Катин голос, далекий, смешанный с лесным шепотком в кронах, донесся чуть слышно. Демьян подхватил поудобней лямки, повел плечом. Усталость накатывала волнами. То немели пальцы, то обмякали колени, то голову уводило плавной дугой.

— Надо бы отдохнуть, — попросил вдруг Лежка, словно почуял, что брат выдохся.

Демьян спорить не стал. Рухнул под высокую лысую елку. Внезапная вспышка желания стихла. Тело скрутило ломотой. Только болеть ему не хватало. Демьян тряхнул головой. Тут же сдавило виски.

— На вот, выпей. — Лежка опустился рядом и сунул ему флягу. — Тебе бы отдохнуть.

— Хорошо все, — буркнул Демьян, но флягу взял, глотнул колодезной воды, горло отозвалось острой болью.

Лежка смотрел на него с опаской.

— Нельзя нам сегодня идти, — пробормотал он. — Ты совсем больной.

Демьян подобрался было, чтобы рявкнуть как следует, но шею заломило, стиснуло грудь. Нужно было поспать. Завернуться в теплое, выпить горячего, вытянуться в тишине и исчезнуть. Дать забыть себе этот день, и ночь, и снова день. Дать забыть себе себя. И зверя в себе. И брата, и сына, и сироту. И Хозяина в себе забыть. И лесового. Демьян и сам не понял, что уже спит. Только потемнело вокруг. Замедлилось. Запахло костром, потом травяным отваром. Загорчило на языке.

— Спи, — разрешил ему кто-то.

— Не хочу, — отозвался он. — Не буду.

— Врешь, — укорили его. — Хочешь. Будешь. Уже.

И все исчезло. Осталась лишь зыбкая зеленоватая темень, будто вечерний лес в августе, вроде спящий, но в глубине все рычит кто-то, бежит, роет, ухает. Листья шептались то тут, то там, ветер щекотал их за тонкие черенки. Пахло хвоей и палой листвой, пахло далеким медовым цветом. Где-то внизу тихо журчала вода, Демьян не видел, но знал, что она чистая, свежая, не пробовал, но чувствовал ее кристальную сладость на языке.

Он разрешил себе не думать. Только ощущать. Как ласков в ночи к нему лес. Как спокоен он. Как силен. И боль отступала, испугавшись такой силищи. Растворялась тоска и усталость. Уходили прочь из памяти образы Матушки, крови ее и смерти.

— Спишь? — спросил кто-то.

— Сплю, — признался Демьян.

— Сладко?

— Давно так не спал.

Рядом с ним легонько зашуршала трава, примялась под малой тяжестью тела. Демьян почувствовал, как к его боку прислонилось острое плечо. Через темень было не разглядеть, чье. Но и так понял. Пришлая девка улеглась рядом с ним. Демьян дернулся было прогнать, но руки не слушались, сладко отяжелели, распластались далеко-далеко, до края леса, и сам он будто протянулся через него — от начала, которого нет, к концу, которого быть не может. И где-то посередине его бескрайнего тела свернулась пришлая девка.

— Меня Леся зовут, — напомнила она. — А то все девка-девка, надоел.

Без злобы сказала, с укором. Демьян промолчал.

— Не рычи. — Она легонько толкнула его локтем. — Как пес старый. Хватит. Нам долго еще идти, не хочу грызться.

— А я и не грызусь, — отбрехался он. — Это ты скалишься. Пришла безумицей, а теперь гляди-ка, ряженых ворожишь, будто лесная.

Девка помолчала. Только и слышно было, как сопит.

— Я сама не знаю, чего они меня слушают, — наконец призналась она.

— Своя ты им, только сильней. Вот и тянутся.

Девка заворочалась недовольно.

— Не хочу я им своей быть.

— А кому хочешь?

— Не помню…

На том и порешили. Демьян долго еще дышал тьмой, а пришлая девка — сном. А когда в чаще запели ранние птицы, она встрепенулась, вскочила и растворилась в полумраке, будто не было. Шепнула только:

— Не девка, а Леся, запомнил?

Демьян не ответил, позволил сну закончиться хорошо. Дождался, пока стихнут последние шорохи, и открыл глаза. На поляне все еще спали. Даже костер затух, только дымились угли, покрытые седым пеплом. Пришлая девка спала в окружении ряженых. Зачем ей бежать в ночи греться о звериный бок? Приснилось. Вот и хорошо. Только безумиц не хватало, пес ты бродячий. Демьян рывком встал, прислушался к рассветному лесу. Ручей и правда бежал по низине, надо только пройти на север самую малость, и будет всем сладкой воды. Демьян отыскал брата, тот скорчился у замершего костра. Встряхнул за плечо. Лежка дернулся, заморгал испуганно. Сущий кутенок, молочный да слепой.

— Вставай, — бросил ему Демьян, направляясь в чащу. — Учить тебя буду.

Олеся.

Они смотрели — постоянно, жадно, испуганно. Дергались, когда она вставала, подавались следом всем своим триединым телом. Скулили, стоило ей отойти подальше, спрятаться за кустом, присесть на землю, впиться пальцами, только бы успокоиться, только бы забыться, только бы спрятаться от их взгляда. Но они рвались к ней через заросли боярышника, шумно сопели, ловя ее запах.

— Где? Где? — бормотали они.

— Смотри! Смотри! — Ликование срывало шепот в стон.

— Там! Там! — И не разобрать, которая из них заметила первой и теперь тянется лапищами, словно ребенок.

Лесю скручивало злостью и жалостью. Хотелось стегануть по беззащитным ладоням крапивой, хотелось закричать, отпугнуть, встряхнуть их как следует, чтобы пришли в себя. Но их пустые глаза, в которых мутно плескалась лесная вода, смотрели преданно и влюбленно. И Леся позволяла им подойти ближе, прижаться горячими лбами, заискивающе поглядывать из-под растрепанных волос.

— Когда я решилась пойти, — доверительно шептала ей Вельга, пока они шагали по краю оврага. — Долго думала, как бы так сделать, чтобы не искали. Там нянечка была хорошая… Тетя Зоя. Остальные бы не хватились, а она бы заметила. Хорошая женщина… Добрая. Руки золотые…

Она все говорила и говорила, дергала Лесю за рукав, а сама — звенящая, как роса, но пустая, полая будто. Леся никак не могла себе объяснить, почему так чувствует. Но верила новому чутью крепче, чем зрению и слуху. Это на вид безумицы — обычные женщины, уставшие только. Истощенные. А глянешь внимательнее — полости с туманом, из всех желаний только одно в них и живо. Хотят наполниться. Ищут чем, ищут кем. Бобуром ли, товаркой своей совиной, лесом. Только не пустота, только не сосущее под ложечкой ничего вместо разума. Тут бы пожалеть их, но Леся злилась.

И зачем они ей? Что с ними делать? Вести сквозь лес, аукать через чащу, зазывать с собой. И бросить. Оттолкнуть от себя. Направить в бездну пустоты. Леся поглядывала через плечо на притихшую, выбеленную страданиями Тату, от волка в которой и маски не осталось, и представляла, как легко войдет в ее мягкий живот лезвие. Раз. Другой. Третий. Кровь хлынет на руки, теплая-теплая, живая еще. Леся с трудом сглотнула. Ее мелко трясло. Забытая было рана снова пульсировала, грелась под повязкой. И некому было почистить ее и промыть.

Ан-ка. Ан-ка.

Имя совы горело во рту, будто к небу прислонили раскаленную добела ложку.

— Я ей сказала, что меня в палату переводят общую, которая в корпусе другом… А сама ночью фьють! И через забор. — Вельга победно улыбнулась, схватила Лесю за руку. — Молодец я?

— Молодец.

В покорно идущих следом безумицах сложно было узнать жуткие тени, что выбрались из оврага прошлой ночью. Чем дальше отходили они от деревянного истукана, чем окончательней застывала кровь Анки у его подножия, тем беспомощней и слабей становились ряженые. Леся почти видела, как тонко звенит последняя ниточка, что удерживала их от самого дна. Один конец привязан к раструбу Бобура, а вторым перехвачено горло каждой, ему отдавшейся.

— Далеко еще? — вполголоса спросила Леся, не обращаясь ни к кому толком, надеясь, что откликнется Лежка.

Вопрос утонул в сопении, шелесте одежды и тяжелом дыхании. И Леся послушно зашагала вперед, из последних сил не слушая, что там бормочет истертая страданиями Вельга, лишившаяся и разума, и оленьих рогов.

Как стемнело, Леся и не заметила. Усталость в ней нагнеталась грозовыми тучами, вот-вот прольется тяжелым дождем, вспыхнет ослепительной молнией, прогрохочет по всем углам. Леся с усилием заставляла себя идти вперед, выхватывала взглядом спину Лежки и делала еще один шаг вслед за ним. Хотелось есть. Горло пересохло от жажды. В ботинках хлюпало.

— Нельзя нам сегодня идти, — прозвучало наконец-то, и Леся первой повалилась на траву в стороне от тропы, по которой они так упорно шли.

Чьи-то руки подоткнули края шали так, чтобы влага от земли не пробралась сквозь рубаху к телу. Кто-то сунул ей под голову мягкий мешок. Кто-то заботливо помог подняться, когда в отдалении затрещал костер, забулькало в котелке травяное варево.

— Выпей, — попросила ее Вельга, протягивая плошку, пахнущую терпко и горько. — Мертвая говорит, так силы вернутся.

Леся огляделась. Пока она дремала, то и дело опрокидываясь в дурманный морок, полный шепота, сопения и звериного духа, на полянке развели огонь, согрели воду, разложили сухари по распоротым банкам с тушенкой. Мертвая сидела в тени, подобрав под себя ноги. Она прикрыла глаза, но в нервном подрагивании плеч угадывалась настороженность испуганной птицы: еще чуть — и взлетит.

Питье оказалось таким горячим, что вкуса Леся не разобрала — опрокинула в себя махом, зажевала сухарем, размокшим в мясном соке, и тут же свернулась под шалью, затихла. По другую сторону ее драного кокона бродил Лежка, перекладывал вещи, чтобы не промокли, подкидывал в костер палочки, тихо переругивался с мертвой теткой.

— Совсем плохой. Тоже мне волк.

— Он устал.

— Лихо его потрепало, как щенка.

— Перестань.

— А ты мне не указывай, мальчик. Лучше отвара ему подай, коль в прислужники записался.

— Он брат мне.

— И Хозяин.

Замолчите! Замолчите! Закройте свои сумасшедшие рты! Все в Лесе порывалось вскочить, раскричаться на них, заставить прийти в себя, обрести разум, заговорить, как обычные люди, а не лесные чудища. Но тяжесть прожитого дня прижимала к земле. Леся лежала и слушала, лежала и мучилась, мерзла и засыпала, засыпала и мерзла.

— Ей холодно. Дрожит.

— Надо согреть.

— Ложитесь, ложитесь!

Зашептались над Лесей и тут же рухнули рядом, обвили ее цепкими лапищами, прижались костлявыми телами. Раскаленный жар безумиц обжег резко и невыносимо. Леся бы вскрикнула, да не хватило сил. Лежать среди них, пахнущих мокрым деревом и псиной, было невыносимо. Встать, раскидав, как соломенных кукол, невозможно. Леся притихла, стараясь дышать ртом, чтобы чужой смрад не забился в нос, и принялась ждать. Первым затих Лежка, засопел у костра. Леся подождала, пока безумицы ослабят хватку, ускользнут в мутный сон. Прислушалась — не скрипят ли ветки под ногами у мертвой? Тишина. Леся откинула шаль, подобралась и рывком встала. Коренастая Лада дернулась сквозь сон, две товарки ее остались без движения.

Лес спал, оплакивая росой еще один день. Влажный дух его расползался по поляне, костер слабо тлел через туманную дымку. Пахло влажной землей, грибницами и дымом. Леся переступила через спящих безумиц, скользнула в сторону, обхватила себя за плечи — зябко, свободно и страшно было в спящем лесу. Казалось, ступи на тропинку, и она вынесет тебя именно туда, куда нужно. Только нужно кому? Леся зажмурилась, представляя место, в которое ей стоило бы стремиться. Но лес, спящий, бесконечный в своем размахе, заслонил все мысли и желания. Она и не помнила почти ничего, кроме леса. Горло перехватило страхом. В ответ зашипел погасший костер. Леся шагнула к нему, почти опустилась рядом, решаясь обхватить за плечи Лежку, дремлющего у пепелища. Тепло и покой, запах хлеба и надежных стен. Чего еще желать среди лесной ночи?

Только ноги сами понесли прочь. Мимо костра, мимо Лежки, к спящему без задних лап волку. Леся опустилась перед ним на землю. Пахнуло уставшим телом, жаром и припыленной временем яростью. Демьян и сам был словно присыпанный пеплом. Впалые щеки серели под жесткой бородой, от крепко зажмуренных глаз расходились глубокие морщины. Захотелось прикоснуться к его лбу, отбросить слипшиеся волосы. Леся перехватила потянувшуюся было руку. Закусила губу. Надо же. Бедный волчок. Потрепало тебя. Улеглась рядом, свернулась под его боком. И сразу стало тепло.

Сквозь сон — глубокий и спокойный — Леся что-то бормотала, и внутри разгорался незнакомый жар. Хотелось улыбаться, давно забытое движение губ само собой растягивало лицо, разгорелись щеки, зацвело, запело в животе. Леся и сама не поняла, как долго пролежала так, греясь о зверя, ведя с ним сонные беседы, а потом вдруг вскочила и вернулась на место, в цепкие объятия безумиц. А когда пробудилась окончательно, то не нашла на поляне ни зверя, ни Лежки.

Сразу вернулся озноб, заныло в груди, потяжелела голова. Найти. Найти их. Хоть кого-нибудь. Хоть одного. Куда ушли? Обещали спасти. Обещали беречь. Но ушли. Ушли. Леся поднялась. Крупная роса выпала на траву и блестела теперь повсюду, будто слезы, горькие и чистые. За краем поляны, укрытой невысокими деревцами с пышной листвой, слышались приглушенные голоса. Леся осторожно переступила через спящую Тату.

— Куда? — сонно спросила она, не разлепляя глаз.

— Спи, вернусь скоро.

Безумица послушно опустила голову на скомканную куртку и затихла. Леся пробежала мимо потухшего костра, огляделась наскоро — мертвой нигде видно не было — и рванула к деревцам. В их тени было зябко и влажно. Слабое солнце не пробивалось через острые листики, хранящие память сладкого цвета, опавшего в начале лета.

Че-ре-му-ха.

Кто-то прошептал, растягивая слога.

Че-ре-му-ха.

Бабушка тянет Лесю за руку. Маленькие ножки в синих ботиночках скоро шагают по тротуару. Почти бегут. По правую сторону — дорога, пустынная, пыльная. По левую — густые заросли. Пахнет терпкой сладостью. Цветочные горы раскиданы по зеленым веточкам. Кисти их тонут в зелени. Пахнут медом.

Леся бежит за бабушкой. Они спешат, но уже опаздывают. С горла сбивается шарфик, Леся ловит его, закидывает конец за плечо. Еще вчера было жарко, а сегодня дует холодный ветер, солнце бьет через него, но не справляется, и только пятна света на асфальте согревают озябшую в платьице Лесю.

— Холодно, — ноет она.

Бабушка смотрит на нее, не сбавляя шага.

— Черемуха цветет, — говорит она, и это объясняет сразу все.

Холод, россыпь белого цвета и сладость его духа.

Черемуха в лесу уже отцвела. Остался лишь отголосок. Чуть слышимый аромат. Леся провела ладонью по темному гладкому стволу, тот потеплел, запульсировал. Медом запахло сильнее.

В узкой прогалине, разделяющей рощицу из осин и молодых елочек, топтались двое. Лежка и волк осторожно обходили друг друга по кругу, не отрывая настороженных взглядов, то ли готовясь к прыжку, то ли исполняя лишь им известный ритуал. Правая ногу вперед, чуть согнуть колено, перенести вес, отставить в сторону левую и скользнуть в бок. Под волком земля пружинила, принимала поступь его мягко — не скрипели сухие иголочки хвои, не ломались ветки и прутики. Леся видела его со спины. Под рубахой перекатывались мышцы, от ворота по загривку тянулась линия темных волос. Он весь был лес с его пугающей силой, единством и неприкрытой враждебностью. Лежка же то и дело оступался, путался в тонких ногах, дрожащих от напряжения. Он боялся упасть, но глянуть вниз не мог: стоило ему моргнуть, как волк начинал утробно рычать.

«Смотри, смотри на меня», — приказывал он беззвучно, телом своим, властью.

И Лежка послушно уходил в сторону, не разрывая ни движения, ни взгляда. По сведенному судорогой лицу медленно катился пот. Казалось, еще чуть, и Лежка рухнет, подкошенный усталостью и страхом. Своей неспособностью быть здесь, кружить с волком, силясь обмануть его, переиграть того, кто рожден был для этого круга, этой прогалины и леса, склонившегося над ними. Одно неловкое движение, и человек упадет под ноги зверя, что человеком лишь прикинулся. Один рывок, один укус, и тонкое горло Лежки надорвется, исторгнет кровь, упустит жизнь. Напоит лес, истомившийся без жертвы. Способен ли волк отвергнуть жизнь брата своего? Нет. Способен ли тот, кто волком этим стал по своему разумению? Да. Незаданный вопрос сам нашел для себя ответ.

Спасти. Разорвать круг. Остановить движение. Встать между, распахнуть руки. Подставить под звериный прыжок грудь, шею, всю себя. Бери. Плати кровавую дань проклятому лесу. Мальчика не трожь. В его хрупкости, в его нездешней красоте, в этой дрожи рук и слабости плеч скрывается куда больше ценности, чем в литых мышцах под дубовой шкурой. Не смей. Не трогай. Не твое. Не бери. Прочь, зверь, уходи в чащу. Уходи в болото. Там твой дом. Там твоя родня. Губы сами шептали слова, отводя грядущую беду. Руки сами смахнули с пути пахучие ветки, и Леся подалась на прогалину.

— Куда, девка? Стой!

Ледяная и влажная рука схватила ее, потянула к себе, оттащила за кусты черемухи.

— Не мешай, учит он его, учит!.. — зашептала мертвая, обхватывая Лесю за плечи. — Не навредит, покажет, как надо. Не мешай, не мешай.

Леся глянула ей в глаза — тоска и тлен, тьма и холод, — и тут же успокоилась. Мертвая не врала. Встревоженная, переполошенная даже, она смотрела через заросли на кружащихся по прогалине, и покоила словами саму себя, а вместе с тем и Лесю.

— Он уйдет, точно говорю, уйдет. Не место ему тут. Не дом, не судьбина. Тесно, страшно, горько. Уйдет. Надо передать. Пусть брату передаст. Хоть этому, хоть какому. И уходит. Я уж без него. Ничего. Покреплюсь. Не нужен. Хозяин мой пробудится, и ничего, без волка управимся. Ничего. Пусть учит.

От шепота стало сонно. Леся обмякла, позволяя увести себя на поляну, посадить у костра. Утреннее молоко тумана холодило через шаль. Было зябко, но покойно.

— Скажи своим, чтобы огонь развели. Скоро пойдем уже.

Мертвая присела в стороне, подтянула к коленям грязные лохмотья.

— Ты же Поляша, да? — Называть ее мертвой больше не хотелось. Тревожный шепот, полный сдавленной тоски, еще звучал в ушах. — А я Леся.

…Вода медленно закипала в котелке. Набранные по указке Поляши травки духовито варились, отдавая силу свою и сок. Леся грызла сухарь, настороженно прислушиваясь, не идут ли к огню оставленные на прогалине. Время тянулось нехотя.

— Подремала бы, — уговаривала ее Тата.

Сами они, наскоро перекусив, разлеглись по другую сторону костра, устало вытянулись, сопели сонно, но поглядывали с интересом то на Лесю, то на застывшую в стороне Поляшу.

— А пойдем-то когда? Давно идти уже надо, чего сидим, пошли бы уже и все, — бухтела Лада, оглаживая через чехол закрепленный на поясе кинжал.

Леся и сама была готова отправиться в дорогу. За день, оставленный позади, они успели лишь отдалиться от болотной низины оврага, но гнилостное его дыхание еще чуялось в воздухе, прогретом, но не высушенном. Нужно было идти. В тишине промедления голова заполнялась пугающими обрывками. То бабушка выглядывала из-за потрепанной портьеры и недовольно морщилась, то мама ломала руки, перетянутые в запястьях жгутами, то кто-то большой и могучий вдруг смотрел из-за листьев прямо на Лесю, и та вздрагивала от острого укола необъяснимого счастья, но тут же понимала, что это не взгляд, а случайный отблеск солнца на подсыхающей росе.

Нужно было идти. Шагать изо всех сил, приближаясь к выходу из древесного лабиринта. К свободе. К людям. Подальше от безумия и безумиц. Найти своих. Бабушку, маму, того, кто смотрит сквозь лес. Потребовать ответа. Или забыть навсегда каждый вопрос, горчащий тут на языке, будто сок одуванчика.

Первым из зарослей черемухи показался зверь. По-хозяйски осмотрел поляну, задержал взгляд на Лесе, но ничего не сказал, присел у костра, потянулся к сухарям.

— Есть еще чего-нибудь? — спросил, не обращаясь ни к кому толком.

Вельга молча подтолкнула вспоротую банку тушенки. На свету ее тонкая рука вспыхнула болезненной синевой. Волк взял банку и принялся за еду. Лежки все не было. Леся не сводила глаз с черемухи: вот-вот всколыхнутся тяжелые ветки, разойдется медовый дух. Лежка выйдет, живой и целый, и можно будет выдохнуть. Она и сама не понимала, отчего так тревожится, но страх ворочался внутри, влажный, как болотная лягушка.

— Куда брата дел? — насмешливо окликнула волка Поляша.

Тот оторвался от еды, пожал плечами. Не ответил.

Леся вскочила, рванула к черемухе, ускользнув от протянутых к ней рук безумиц. Никто не ждал, никто не думал. А она пересекла поляну и нырнула под пахучие ветви, не видя даже, что они успели покрыться цветочными завязями. В ушах стучало. Он в крови. В крови. Лежит. Бездыханный. Неживой. Разорванный зверем. Отвел глаза, оступился, хрустнул веткой, нарушил правила. И волк прыгнул. Разорвал.

Лежка стоял у дальнего края прогалины, обхватив ствол невысокой осинки. Целехонький и невредимый. Дышал ровно, свободно распрямил плечи, и спина его, узкая, по-девичьи хрупкая, с выпирающими позвонками, и всколоченный затылок, и тонкой выделки уши, розовые на просвет, — все стало покоем и тишиной. Леся не решилась его окликнуть, он обернулся сам. Глянул растерянно, будто не узнавая. В глазах у него шумел лес. Прозрачный утренний лес, еще холодный с ночи, но уже готовый к новому дню. Лежка моргнул, мягкие ресницы щекотно скользнули по щеке, и он сам себе рассмеялся. Легкий и хмельной. Такой, каким должен был быть, каким был рожден. Это Леся поняла тут же, и тут же поверила.

— Пойдем? — спросила она, протягивая руку.

— Пойдем, — согласился Лежка, сжимая ее ладонь своей.

От него пахло густым лесом и цветочным духом. Мед вспыхнувшей белыми кистями черемухи затерялся в запахах, Леся так его и не заметила, удивилась только, отчего под ногами снежно от лепестков? Удивилась и тут же забыла.

Поляша.

Она слышала плач. Повсюду слышала плач. Когда выбиралась из оврага, оскальзываясь, путаясь в ногах и лохмотьях. Когда шагала по тропинке, что битым стеклом резала ей босые ступни. Пока пряталась в зарослях, чтобы жар костра не настиг ее мертвую плоть. Пока наблюдала, как вьются вокруг пришлой девки овражьи безумицы, наблюдала и не могла отыскать причины тому. И дремала пока, слышала, и пробудившись слышала.

Сын ее плакал в топи. Заунывно тянул жалобное, звал в ночи то ли маму, то ли мглу, которая могла бы укрыть его, запеленать и упокоить. Поляша вздрагивала, металась сквозь дрему, пыталась разглядеть ручки его, ножки, личико, хоть что-нибудь, но лес скрывал от нее болотные пустоты.

— Степушка, — звала она, впиваясь в мягкую землю пальцами. — Сыночек!..

Но ничего. Все тот же плач, все тот же стон. Все та же топь и тлен. Поля вырвала себя из сна, как занозу из пальца, встряхнулась, заставила тело подобраться. Некогда разлеживаться, некогда страдать. До серого дома идти всего ничего, а там, сбросив балласт, глядишь, и скорее дело пойдет. Обернуться бы только за седьмицу. Не остыло бы сыновье тепло в листочке, вот он, спрятанный за пазухой, греет мерзлую материнскую грудь, колется невыносимо, жжется, но куда ж денешь его, если в нем вся суть, все спасение?

Чтобы унять боль, Поля вскочила и пробралась через колючие ветки к отцветшему кусту черемухи. Пахнуло медом, но слабо, неслышно почти. Зато телом — мужским, горячим, звериным духом его и статью, — пропиталось все вокруг. Узкую прогалину топтали двое. Нежный мальчик и волк. Ученик да учитель. Поляша скривилась: надо же, и правда собрался уходить. Поджать хвост, сбросить шкуру и сбежать, куда глаза бесстыжие глядят. Так еще и мальчика губить взялся. Как вынести груз лесной ворожбы тому, кто и хлеб-то печет, по-бабьи нежно обминая опару? Сплюнула себе под ноги. Хотела уйти, чтоб глаза не видели стыдобы такой, но засмотрелась против воли.

Под пропитавшейся потом рубахой у зверя играли мышцы. Он не крался, а скользил. Весь — лесная мощь, весь — озерная гладь. Память о том, как дула на пушок у его загривка, свела зубы. Память, как царапала плечи его, обхватывая их полным размахом рук, заломила в пальцах. Волчонок. Зверенок. Демушка. Тот и не почуял зова, не дернулся даже, не отвел злого взгляда от брата, что ребенком возился в траве, каждым движением своим нарушая лесные законы.

Нужно было ворваться в их круг, оттащить волка, оттаскать за уши мальчика. Вот что удумали! Лес из двух не тех сыновей давно уже выбрал того, кто будет ему не тем Хозяином. Нечего и стараться. Не обманете. Но Поля все стояла, все смотрела, все вдыхала звериный дух вожака, сама не замечая, как мелко трясутся колени от тоски и огня, вспыхнувшего в мертвом теле.

Так бы и простояла сукой течной, что собачий гон привлек, да пришлая девка выскочила из черемухи, рванула сквозь кусты. Вот в ком ни ума, ни разума. Поляша сбросила с себя сладостное оцепенение, схватилась за тонкую девичью ручку, потащила прочь, не зная, ее ли уводит к костру, уговаривает идти, не оборачиваясь, или все-таки себя, забывшую все, даже плач, что тянулся из топи по лесу без покоя и продыху.

Когда они воротились, оба — волк и мальчик, утро перекинулось на ранний полдень, в чаще зазывно разливались птичьи трели, жужжала мошкара, шуршала в траве всякая мелочь, лес жил себе, ничем не выдав неудовольствия родом своим. Поля только плечами пожала: как хочешь, господин наш, так и будет. Примешь мальчика вместо зверя — твоя воля. Но, уходя вслед за остальными, она бросила последний взгляд на поляну, укрывавшую их в ночи. Черемуха разродилась белоснежными кистями. Мед, густой и вещный, разливался в воздухе, вот-вот потечет с веток вниз.

— Ну, как знаешь, — пробормотала Поля.

На безрыбье поредевшего рода и тонкий мальчик сойдет за Хозяина. А там пробудится озеро, поднимется тот, кто спит на его дне, и поглядим, что к чему.

— Ты идешь?

Сквозь листву пришлая девка виделась неясно, будто через неглубокую воду, расплывалась в чертах, зыбко покачивалась на тонких ножках, куталась в шаль. Глашина работа. Заботливая, старая, заговоренная на тепло. Захотелось дотронуться, погладить пряжу, но Поляша только кивнула, мол, иду-иду, и поспешила по тропинке. Нежданная приязнь пришлой девки ее пугала. Да и вся она — настойчиво просящая звать ее по лесному имени — то и дело путалась под ногами, мешалась, сбивала с толку, как попавшая в глаз соринка. Ей бы брести понуро, как безумице, а она другими пришлыми верховодит. Ей бы бояться зверя, сторониться лесных людей, а она бросается в самое пекло. Прав был Батюшка, нет в безумицах ничего, только голод да пустота. Чем заполнить его желает девка? Уж не мальчиком ли нашим? Уж не новым Хозяином, в которого тот силится вырасти?

Поля закусила губу, чтобы не рассмеяться. И правда, на ходу девка то догоняла идущего впереди нее Лежку, то хватала его за руку, то говорила с ним весело. А тот краснел, покрывался жаркими пятнами, багровел ушами. Чудны твои дороги, человечья душа. Засыпает лес, чуть зазеваешь и ногою в болото вступишь, а девка вон шепчет что-то мальчику, прыскает сдавленно в кулачок. И ладно бы шла куда! К серому дому идет. Считай, на погост.

— Засмотрелась, небось? — Жаркий рык раздался у самого уха.

Поля и не заметила, что волк подобрался так близко.

— Жалко их, несмышленые совсем. Молодые.

— Молодой-то молодой, а черемуху видела? — Демьян сверкнул зубами, на осунувшемся лице улыбка вспыхнула ярко и зло. — В цвету вся. Небось, думаешь я ее, так нет — он.

Лихорадочный блеск глаз, всклокоченная борода, волосы, неловко схваченные в хвост. Из могучего зверя Демьян вдруг обратился в лесное чудище. Раненое, подохшее почти, но выкарабкавшееся на одной ярости и боли.

— Да куда тебе, Демьян, — вздохнула Поляша, переступая через поваленную ветку. — Ты не про жизнь. Не про цвет. Не про мед. Ты про кровь и страх.

Он мотнул головой.

— Чему учили, тому и выучился.

— Уж не я тебя, дружочек, тому учила.

Березовая роща, к которой они наконец вышли, стояла, прозрачная на просвет. Нежная в своей тишине и робости, юная, хоть и была постарше лещины с бором, она тихо шелестела листвой, позвякивала в вышине сережками. Поля бросилась было к первому стволу, хотела прижаться щекой, почуять, как ровно и сильно течет в нем жизнь — исконно женская, понятная и великая, но запуталась в мертвых ногах и осталась на месте. Это раньше ей позволено было без устали бродить по роще — то одну березоньку огладить, то другую, то присесть на теплую землю, прислониться спиной, то задремать, разглядывая сквозь сон, как кружатся между стволами белоснежные образы. А теперь былые товарки не примут ее в свой круг. Нечего мертвому пристраиваться к извечно живому.

— Роща уже, — проговорил Демьян, бесстрашно прикасаясь к ближней березоньке. — Скоро выйдем из леса.

Поля с трудом сдержала разочарованный стон. Глупый ты чурбан. Столько счастья, столько воли тебе даровано — иди по чаще, куда глаза глядят, и каждый куст тебе рад будет. Да только слепые глаза солнца не видят, а душа слепая путь свой не разглядит.

— Так и сбежишь? — спросила и сама не поверила, как сжалось все внутри в ожидании ответа.

Демьян вернулся на тропинку, отыскал взглядом мелькающую между стволов спину брата. Тот шел впереди остальных, неловко поддерживая за локоть пришлую девку. Поляша тоже глянула на них, но тут же отвела глаза. Нежданная приязнь двух щенят перестала ее занимать.

— Ну что? — требовательно, грубо почти дернула она замешкавшегося было Демьяна. — Вместе с девкой пришлой пойдешь? В дом серый?

— Ее Леся зовут, — только и ответил он, зашагал быстрее.

Острым укололо в грудине. Поля сжала пальцами горло, чтобы не издать ни звука. Знала, что уйдет. Своими глазами видела, как другого учит. А все не верила, курица эдакая. Все думала, обойдется. Еще походим по лесу. Два несчастья — лебедица да лесовой, берегиня да волк, еще поскалимся. А тут осталось-то всего ничего. Через рощу да к бору. Так и застыла без движения, дыхания и мыслей. Комок тоски по грядущему. Демьян почуял неладное. Оглянулся через плечо.

— Рад бы, да не смогу, — бросил он. — Дело у меня осталось. Вот найду пропажу… И уйду.

Больше он не оборачивался. Да и Поля шагала без устали. Страх в ней множился и томил, болел в сердце, наливался в ногах дурманной тяжестью. Но сквозь него, как солнце через листья, пробивалось давно забытое тепло радости. Не сегодня, не завтра. Потом. Еще походят они. Поскалятся. Ничего.

Пока сама себя покоила, и не заметила, как сошла с крепкой тропы. Под ногами начало всхлипывать. Потянуло гнилью и мокрым холодом. Там, где раньше вилась себе гладко тропа к серому дому, теперь заболотилось, затопилось. Не болото еще, но и лесом не назвать. Закончилась березовая рощица, смешалась с пахучими липами, ольхой и молодыми кленами. Вверху зеленая благодать, а ближе к земле — влажная низина. Ноги промокли, заклокотало в груди. Поля закашлялась, сплюнула черную жижу. Лес отторгал ее, глупо было надеяться на обратное. Но в глубине утихшего сердца Поля ждала небывалого чуда. Вдруг придет она в чащу, и мгновенно излечатся раны, застучит под ребрами, вспыхнет жаром лицо. Не случилось. Только старая боль разбередилась новой тоской. А сквозь засыпающую листву все тянулся сыновий плач, чем ближе к болоту, тем громче.

Одна безумица, та, что тащила мешок с волчьей мордой, будто услышала его. Вытянулась в струнку, застыла. Выцветшие волосы облепили лицо.

— Чего, Татушка? — спросила ее вторая.

— Плачет кто-то, — слабо шевеля губами, пробормотала волчиха. — Не слышишь?

Не слышала. Никто, кроме Поли, не слышал. Ей-то можно, она и мать, и мертвая берегиня, тут сам лес велел различать в болотных чавканьях человечьи голоса. А этой-то откуда такая напасть? Видать, глубоко пробрался в нее гнилой дух овражьей низины.

— Мало ли кто здесь слезы льет. — Поля поспешила к застывшей безумице, вцепилась в локоть. — Идти надо, чего стоишь столбом?

Та потупилась и послушно заковыляла между кочек, то и дело проваливаясь в болотные ямы. Олениха за ней. Остальные заминки и не заметили. Девка пришлая тихонько посмеивалась, оттягивая Лежкину руку, волк убежал вперед проверять дорогу. И только приземистая кабаниха пристально следила за Полей, подозрительно сощурив круглые глазки.

— Странно мы идем, — сказала она, заслонив дорожку.

С обеих сторон чавкало неглубокое болотце. Ступать в него не хотелось, и Поляша остановилась прямо перед злобной бабой, готовая вцепиться ей в лицо, если будет на то надобность.

— Благодарна будь, что ведем тебя. А могли бросить.

— Как Анку бросили? — Верхняя губа ее полезла вверх и обнажила кривые, но крепкие зубы. — Девка ваша складно говорит. Вот слушаю ее и верю. А как отойду подальше, так сразу мысли в голове… Нехорошие.

Поля глянула с интересом. Вот так дела! Леся-то наша не лаской да уговорами их покоит, а ворожит мимоходом. Не умеет толком, не держит наговор. Но сильна, коли так, без особых знаний, раз — и упокоила троих безумиц. Откуда ж взялась она? Что ж было бы, порежь ее Батюшка на берегу озера? Может, Великое бы проснулось? Может, вот она — жертва, достойная пробуждения?

— Слышишь? — не отступала кабаниха. — И правда стонет кто-то.

Ветер дул с болотной стороны. Нес он гниль, смрад и страх. Нес утробную песню квакш, нес сладковатый кувшинкин дух. И отголосок человечьего плача нес, от которого в Поляше умирало то, что давно и так уже покоилось мертвым.

— Надышалась болотом, вот и чудится всякое, иди!

Говорить с кабанихой не хотелось. Стоять тут, на ветру и плаче, стало невыносимо, еще чуть, и Поля рухнула бы, но вместо этого оттолкнула безумицу и поспешила по затопленной тропинке. Только и услышала, как за спиной у нее плюхнулся в жижу со злостью брошенный камень.

…Болото не отступало. Чем глубже в бор уходила тропинка, тем ближе ее обступала хлюпающая, сырая болотина. Мимоходом, незаметно подтапливала она землю, охватывала в кольцо старые еловые стволы, топила молодую поросль, гнала наверх живность, отравляла низину прогнившим смрадом.

— Вот же вонь, — ругался Демьян, заслоняя лицо локтем. — Будто сдох кто.

Лес твой сдох, Хозяин. Все, чем ты, обалдуй такой, должен был править мудро и крепко, гниет у твоих же ног. Поля закусила губу, чтобы слова не вырвались изо рта, чтобы не вспыхнул животной злобой зверь. Сама она готова была рухнуть в подступившую жижу, окунуть в нее лицо, глотнуть, наполниться ею, лишь бы заглушить проклятый плач. В нем ничего уже не осталось от человечьей боли и детского страха. Только зазывная тягота. Уже не Степушка звал на помощь, а болотина вторила услышанный единожды плач его, перекручивала, ломала, пережевывала в беззубых своих челюстях, а после вкладывала в мертвые уста своих чудищ.

— А-а-а… — затягивала выпь.

— А! А! А! — всхлипывала ей в ответ квакша.

— Аа-ах! Аа-ах! — шелестел в зарослях ситника то ли кулик, то ли мертвячка гнилая.

Поля затыкала уши, рвалась вперед, обгоняя занятых друг другом, тропой, злобой своей и планами убежать, но голоса нагоняли ее, и некуда было от них деться.

— Дай!.. — Резкий, как громовой хлопок, голос разнесся над болотиной, когда Поляша перепрыгнула через кочку и угодила босой ногой в вязкую жижу.

Рядом никого не было. Пришлая девка запросила отдыха, безумицы загомонили, вмиг уставши, как и она, пришлось останавливаться, делить сухари, разливать воду из фляжки. Поляша только зубами скрипнула и зашагала вперед, даже не думая присоединяться. Глупые дети не слышали ни плача, ни болотного голоса. Не боялись ничего, кроме мозолей на нежных ступнях. К болотнику их. В самую глубь. На дно. Злоба кипела в ней, чуть заглушая гомон, стоявший кругом. Но стоило ослабить узел, что сжимал все внутренности, как ноги обмякли, подвели. Раз. И Поляша уже по щиколотку стоит в болотине. Два. И слышит, как та обращается к ней. Три. На месте, где кривилась подтопленная коряга, уже виднеется склизкая тень зазовки.

— Дай! — повторила тварь, протягивая костлявую лапу.

Сыновий листочек за пазухой задрожал. Поля попятилась, с хлюпаньем вырвала ногу из жижи. Но тварь не исчезла. Оскалила черные зубы, сверкнула залитыми гнилью глазищами. От нее несло дурной смертью. Полю скрутило, желчь поднялась по горлу. Надо же, нежная какая, сама не лучше, сама мертвячка. Смотри на товарку свою. На сестрицу названную. Смерть роднит сильнее крови, если кровь эта сгнила в мертвых жилах.

— Дай! — Зазовка подалась вперед, провалилась в трясину, но будто не заметила того.

— Пошла прочь! — зашипела на нее Поля. — Уходи! Ничего у меня не допросишься. Пошла, слышишь?

Тварь застыла, вздернула острый подбородок, прислушалась. Омертвелое пятно — иссиня-черное, местами прогнившее до кости, — ползло по шее вниз. Нагота зазовку не смущала. Маленькие груди обвисли, живот поджался до ребер, нижнее с правой стороны пропороло кожу и теперь выглядывало из дырки с пугающим костным блеском. Зазовка была мертва. Долго и страшно. Она успела сгнить в болотной сырости. Но тянула жуткое существование — двигалась, шипела, прислушивалась. Поляша сцепила зубы, чтобы крик не вырвался из нее, не перепугал остальных, живых и уставших.

— Слышу! — наконец проговорила зазовка, сбрасывая оцепенение. — Сынок твой голоссссит, плааачет, плаааачет, извелся весь.

Пальцы стиснули горло, захрустели под ними хрящи. Все существо Поляши рвалось вперед — кинуться к мертвой твари, вцепиться и выдрать из прогнившей груди трухлявое сердце. Но берегиня, заснувшая было в человечьем обличии, не давала ступить и шага. В топи зазовка сильна. Почти всесильна. А на тропу ей не выйти, вот и скалится.

— Ты бы рот свой гнилой закрыла, мухи налетят, — только и бросила Поля, разлепив омертвевшие губы.

— Чья б жаба квакала. — Зазовка сморщилась. — Воняешь, как болотина. Знать, сестрица мне.

Поля распрямила плечи, глянула с равнодушием.

— Гадюка дохлая тебе сестрица. Прочь иди. Надоела.

Зазовка шлепнула по жиже ладонью. Где-то в ответ коротко вскрикнула иволга.

— Я-то уйду, далеко уйду, глубоко уйду, — затянула она, запрокинула голову назад, длинные космы мазнули по топкой грязи. — А сыночек твой ночи не вынесет, не выдюжит, утром проснется лес, а тишина кругом. Ни плача тебе, ни воя. Хорошо.

Развернулась и зашлепала к коряге, присела на нее, принялась распутывать волосья. Поля осторожно приблизилась к краю тропинки, заставила себя вдохнуть глубоко, выдохнуть спокойно.

— И что же сделать мне, чтобы ночь эту Степушка пережил?

Зазовка не ответила. Дернула плечом, пригладила космы, разделила на три свалянные сосульки, начала заплетать в косу.

Сука. Сука проклятая. Гниль овражья. Куничье дерьмо. Чтоб ты каждую ночь подыхала, рвотой своей захлебывалась, а каждое утро вставала мертвой, чтобы ночью опять помереть. Чтобы волки тебя драли, чтобы струпьями ты покрылась, чтоб глаза твои гнилые вытекли. Сука. Сука.

— Ты скажи мне, я что хочешь сделаю, — ласково попросила Поля. — Хочешь, косу заплету тебе? Красивую!

Зазовка покосилась с интересом. Но не ответила.

— Хочешь, принесу тебе ягодок? Самых свежих, медовых? Хочешь, наговор расскажу, чтобы к тебе в болотину самые красивые безумцы шли? Хочешь, на луну ворожить научу? Хочешь, оберег какой заговорю? — предлагала и предлагала Поля, теряя всякую силу голоса, начиная дрожать, не попадая зубом на зуб. — Ну, чего ты хочешь? Ну, скажи?

Зазовка покончила с косой, перекинула ее за спину. Легко забралась на корягу, прошлась по ней, чуть покачиваясь. Молодая совсем. Девочка почти. Голая, серая, мертвая. Не изнемогай Поля от злобы и страха, пожалела бы ее. Наконец зазовка устала, обернулась к Поляше, пожевала темные губы и проговорила чуть слышно, будто стесняясь своего желания.

— Девку хочу. Живую.

Поля решила, что ослышалась.

— Чего хочешь? — только и спросила она.

— Девку! — с вызовом повторила зазовка. — Чтоб горячая кровь у нее была. Я сыночка твоего поберегу тогда. Приведи мне ночью девку только.

— На кой тебе? — Поляша на миг забыла, что пред ней не девчушка юная, а мертвая и прожорливая тварь.

За кустами жимолости, украшенными россыпью синих ягод, послышались голоса и скрип шагов по тропинке, усыпанной песком и мелкой хвоей. Зазовка подалась на звук, испуганно затопталась, коряга под ней недовольно взвыла, глубже уходя в болотину.

— Ты не спрашивай, — злобно ощерилась тварь. — Ты мне девку приведи. Или ночью сыночек твой околеет.

Сказала и бросилась с коряги в топь. Та всхлипнула, булькнула раз-другой, и все затихло. Одна лишь иволга все кричала где-то там, в глубине бора, да Поляша все никак не могла унять дрожь, пока волк не вышел из зарослей, на ходу обрывая синие ягодки.

— Будешь? — спросил он как ни в чем не бывало.

Поляша не ответила. Демьян пожал плечами и прошел мимо, за ним девка с Лежкой, даже не глянули, только безумицы смотрели на Полю во все глаза.

— Чего вам? — спросила она.

— Ладка сказала, что плачет тут кто-то, — робко проговорила волчиха. — Мы не слышали, а теперь слышим.

— Боязно нам, — поддакнула полупрозрачная ее товарка, обхватила своей тоненькой ручкой подружий локоть.

— Если боязно, — зло оборвала ее Поля. — То шагай быстрее, нечего здесь лясы точить. Тоже мне, лесной человек, думала, оленьи рога натянешь, и сразу своя? Сразу не страшно будет, да?

— Не слушай ее, Вельга. — Из жимолости с треском выбралась кабаниха, встала перед Полей, злобно задышала. — Она дохлая, вот и злится. Мы-то живые.

И все трое поспешили по тропинке, нагоняя позабывшую их пришлую девку. А Поля осталась стоять, провожая взглядом широкую спину, обтянутую кожаной курткой. Кабаниха пылала жаром. Кровь в ней кипела безумием и яростью. Чем не горячая девица? Не на морду же ее перекошенную будет смотреть зазовка. Не миловаться же она зовет. О чем тоскуют в холоде ночи те, кого не греет сердце и кровь, дарованные при рождении? О чужом сердце, исходящем при каждом стуке горячей кровью. Будет тебе, проклятая, и кровь, и жар. Напьешься, согреешься, со Степушкой поделишься. Будет. Дождись только ночи.

Поляша подхватила лохмотья, чтобы не липли к промокшим ногам, и поспешила за безумицами. Ей вдруг стало легко. Казалось, чуть подпрыгни — и взлетишь. Только перья ее, сброшенные на озерной поляне, остались далеко-далеко. Захочешь — не дотянешься. А Поляша не очень-то и хотела. В человечьем обличии было холодно и больно, мучительно и страшно, но жизнь, которую оно дарило, со всей ее яростью и сладостью, уже кружила голову, стирая всякую память о лебединых полетах.

И даже спящий на дне озера больше не тянул Поляшу к себе. Берегиня в ней затихала, уступая место той, что ходила по лесу, заговаривая на луну и росу каждую травинку под своими ногами, а после неслась прочь жарко целовать и яро чествовать, предавать и губить, благословлять и обрекать на гибель, отдавать и брать, не задумываясь ни о чем. Словом, быть женщиной. Словом, быть живой.

Безумицы

Лухарина.

Утро началось рано. К шести за дверями палаты уже закипела жизнь. Маленькие колесики на расшатанных каталках грохотали по кафелю, перезванивались склянки и судки, перекрикивались из крыла в крыло нянечки.

— Данилову на клизму, потом к Санычу на массаж.

— А клизму чего?

— Чего? Обделается как в прошлый раз, кто убирать будет? Ты?

И снова звон, и снова грохот. Запах переваренного риса на воде, булки и ломтика масла. Жаркий дух компота из сухофруктов. Лухарина заткнула нос, позволила Тварюше, что жила у нее на плечах, обернуть себя вокруг головы, и задышала через ее сваленный жесткий мех.

— Лухарина здесь?

Голос раздался сразу после приближающихся шагов и визга распахнутой двери. Лухарина оттолкнула Тварюшу, откинула подушку и села на кровати, поджимая под себя тощие ноги.

— Здесь, — сказала она и даже попыталась улыбнуться.

В жидком свете, льющемся из коридора, не разглядеть было ни Лухариной, ни улыбки ее, ни коленок острых, ни Тварюшу, перекинувшую длинный хвост ей через спину.

— Светличная? — не унимался голос.

В дальнем углу палаты тяжело заскрипела кроватная сетка. Забормотало, заворчало.

— Светличная! — Голос требовательно вспыхнул.

Тварюша беззвучно зашипела, острые коготки ее многочисленных лапок впились в кожу, Лухарина сжала зубы. Тихо-тихо, ничего, не бойся.

— Тут я, — наконец откликнулась Светличная.

— Кузнецова?

Отделенная от Лухариной одной только тумбочкой, Кузнецова устало вздохнула, но ответила без промедления.

— Здесь.

Голос помолчал, ручка черканула по листу толстой бумаги с отметками ежеутренних проверок. Его присутствие — чуть слышное эхо, запах слов, смесь твердых и шипящих, капли слюны, синеватое свечение равнодушной злобы — зудели в Лухариной, покрывали кожу рук невидимыми волдырями. Тварюша потянулась и провела шершавым языком по предплечью сверху вниз. Боль вспыхнула, осветила палату, Лухарина зажмурилась, чтобы не ослепнуть, а когда открыла глаза, поняла, что вспышку опять никто не заметил. Одна Тварюша. От страха та вцепилась когтями в плечи, глубоко-глубоко, до крови. Но темнота скрыла и это. Хорошо.

— Поднимайтесь уже, — распорядился голос. — Светлана Фоминична подойдет через полчаса, чтобы одетые ждали. Ясно?

— А жрать когда? — спросила Светличная.

Она всегда об этом спрашивала, а потом бросалась на кашу с хлебом — ела быстро, чавкала громко, смотрела жалобно, выпрашивала добавки. Кашу Лухарина есть не могла: та застревала в горле, забивалась, пузырилась там, мерзко шепталась внутри, слов было не разобрать. Шепот этот быстро переходил в щекотку, успокоить ее могла одна Тварюша, но царапины на шее так просто не скроешь, так что к каше Лухарина не прикасалась. Отламывала кусок хлеба по краям, чтобы масло не попало — уж очень оно было скользким, растворяла крошки в компоте, но только если яблочный, тот, что с черносливом, пах мокрыми тряпками и принимался тихонько напевать, стоило поднести стакан ко рту.

— Все тебе жрать бы, Светличная. — Голос не злился, так, делал вид. — Сейчас пожрешь, не вопи.

Кашей запахло еще сильнее. Лухарина сглотнула горькую слюну. По кафелю палаты заскрежетал столовский столик на колесах.

— Разбирайте, — приказал голос. — Авось не ресторан тута, не «Прага» вам.

Почему из утра в утро именно «Прага» становилась тем самым местом, в которое так хотелось, но не вышло попасти ни им, ни голосу, что прятался в мощном теле нянечки тети Зои, Лухарина все порывалась, но не спрашивала. Стоило пахнуть в палату хлебом и компотом, Тварюша оживала, принималась елозить туда-сюда, постанывать и скулить. Приходилось хватать ее чуть повыше головы, прямо под острыми ушами, и прижимать к себе. Жгучая слюна вытекала из Тварюшиной пасти и больно щипала, но Лухарина привычно терпела.

— Сиди, — проговорила Кузнецова, поднимаясь с кровати, — я тебе принесу.

На их тумбочке с трудом помещались две тарелки — белые, с синими цветочками по краям, — две ложки и два пластиковых стаканчика с компотом. Почему тарелки, бьющиеся так же легко, как стеклянные стаканы, им все-таки выдавали, Лухарина не знала, но задумывалась об этом мельком. Ее завораживали цветы — три по пять лепестков и два по три, с желтой сердцевиной, уходящей в зелень по краям. Зыбкие, будто в чуть заметном танце, они слабо кружились по тарелке: то с этого краю покажутся, то с того.

— Ешь, — попросила Кузнецова и подвинула свой хлеб. — Упадешь еще раз — привяжут.

Есть не хотелось, но страх быть скрученной, привязанной и накормленной через мерзкую капельницу, поскрипывающую в такт привязчивым попсовым песенкам, которые потоком лились из телевизора в общей комнате, заставлял подчиняться. Лухарина взяла хлеб — масло с него Кузнецова уже сковырнула ложкой — положила один ноздреватый кусок на другой, зажмурилась и укусила с правого бочка. Хлеб тоненько взвизгнул, но сопротивляться не стал — это Тварюша опустила на него тяжелую свою лапищу, придушила бедолагу, чтобы не мешал. Пока Лухарина жевала, перекатывая языком по рту картонные ошметки хлеба, Светличная успела подъесть свою кашу и теперь облизывала пустую тарелку, не сводя глаз с полнехонькой.

— Бери. — Крошки посыпались из приоткрытого рта на колени, Тварюша подобрала их языком.

Светличная бросилась из своего угла, схватила тарелку и тут же вернулась на место. В пятне света, пробивавшемся через мутное окошко в двери, Лухарина успела разглядеть, как свалялись во сне короткие волосы Светличной, да красный рубец на виске, что те пытались, но никак не могли скрыть.

— Он туда влез, коврялся там, стучал, я его хотела достать, — говорила она, когда, чуть отошедшую от наркоза, ее притащили в палату, крепко-накрепко привязав к кровати. — Бормотал все. Бормотал. Куда пойдешь? Кого найдешь? Куда пойдешь? Кого найдешь? Куда? Кого? У-у-у… Ирод.

Белые бинты, перехватывавшие всю ее голову, ослепительно горели, освещали все кругом, пахли остро и страшно, пульсировали в пугающем ритме, совсем живые, куда живей ослабевшей Светличной. Голову она разбила на прогулке. Кинулась на камни, раскиданные тут и там по заросшему газону их дворика. Просто шла, мямлила что-то себе под нос, шелестели перепончатыми крылышками стрекозы, что вились вокруг Светличной целыми днями, а она их, глупая, не замечала, не одергивала, не гнала с ушей и плеч. А потом повалилась на землю, завыла не своим голосом и начала биться виском о камень. Так и билась, пока не оттащили прибежавшие на крик санитарки — тетя Зоя и дед Семен. Уволокли ее в санчасть, залатали кое-как. Шраму Светличная радовалась, трогала его, закусывая губу от удовольствия. Кто ковырялся там и вышло ли вытащить его, Светличная не говорила. Но стала тише. И прожорливей.

Пока Лухарина вспоминала, Тварюша успела свеситься с ее плеч, обвиснуть до пола, и принялась тихонечко скрести коготками, подлизывая крошки. Они сыпались с хлеба, пища от неодобрения. Тварюша с их писком разбиралась на раз-два. Шершавый язык проворно нагонял разбегающиеся крошки и утаскивал в недра Тварюшиного естества.

— Кушай, — разрешила ей Лухарина. — На вот еще.

Ломоть шлепнулся на пол. Тварюша испуганно сжалась и поспешила обернуться вокруг шеи. Дышать стало тяжело. Еще и Кузнецова глянула озабоченно, видать, услышала, как Тварюша недовольно рычит.

— Опять шепчешь, — проговорила она, с трудом разлепляя губы.

Шептать было нельзя. Нельзя танцевать в такт слабому пению пыли, что кружилась без конца и края в палате, то ли мурлыкая, то ли шкворча только пыли известные мотивы. Нельзя разговаривать с точечками на обоях. Даже если они говорят с тобой. Нельзя хохотать над шутками фонаря, что по ночам заглядывает в окно и травит фонарные байки. Нельзя чесать поджарое тельце Тварюши. Нельзя кормить Тварюшу разваренной говядиной из супа. Нельзя играть с ней, дергать за хвост, щекотать пальцем между усов. Нельзя винить ее в царапинах на запястьях, предплечьях и внутренней стороне бедра. Ничего нельзя. Ничегошеньки. Иначе навсегда здесь останемся, навсегда тут застрянем, милая. Потерпи. Соври разочек-другой. Не болтай с фонарем, не подпевай пыли, не корми Тварюшу хлебом. Не зли ее, чтобы не царапалась. Вот выберешься на свободу, там другое дело, а тут нельзя.

— Не буду больше, — пообещала Лухарина, локтем задвигая Тварюшу за спину.

Кузнецова продолжала равнодушно жевать. Ложка в ее руках неспешно загребала комочки риса и неотвратимо несла их ко рту. Кузнецова распахивала рот — темную дыру в рамке блестящих зубов — и позволяла ложке нагло опорожняться прямо себе на язык. Лухарина сморщилась, проглоченный хлеб недовольно заурчал в желудке. Кузнецова не услышала. Но и жевать перестала, только губы сомкнула и осталась сидеть, полная каши. В глазах стекло, в пальцах ложка, вся — отчаяние, помноженное на покорность.

Опять выпала.

С ней бывало. Вроде идет, сидит, говорит, кашу ест, только все тише в ней жизнь, все ближе край, а за ним — небывалость, простор, ветер свежий пахнет скошенной травой. Так себе Лухарина представляла место, куда Кузнецова выпадала все чаще и чаще.

— Хорошо там? — спросила, потянулась, вырвала из сильных пальцев ложку, положила на тумбочку.

Кузнецова уже начала раскачиваться. Еще чуть — и закричит, забьется. Что было в руках, зашвырнет с такой силой, такой горечью — сразу понятно станет, как не хочется ей возвращаться с заливных-то лугов. Тарелка с грохотом полетела на пол. В углу испуганно вскрикнула Светличная.

И началось. Тварюша беззвучно взвыла, вцепилась когтями в плечи, на которых задремала было в тишине, от боли Лухарина вскочила, наступила на ломоть хлеба, сброшенный туда и позабытый, хлеб истошно завопил. Крик его потонул в суматошных воплях Светличной, которую не трогал никто, а она все равно всполошилась, принялась расчесывать шов и вопить. Вопить и расчесывать.

По коридору к ним уже бежали, но Лухарина сумела сбросить с себя Тварюшу, отпихнуть подальше вопящий хлеб и повалиться на кровать, обхватив разодранные острыми коготками запястья. И только Кузнецова осталась стоять посреди палаты, слезы текли по ее щекам, крупные и прозрачные, словно роса с заливных лугов, снова покинутых ради рисовой каши и ремней, которыми ее, тяжело пыхтя, привязала к кровати тетя Зоя.

— Будешь мне тут буянить, лярва такая, — беззлобно ворчала она, затягивая узлы. — Полежишь теперь, подумаешь.

Кузнецова ей не отвечала. Она отвернулась в сторону, закрыла глаза, слезы продолжали течь по щекам и тихонечко журчать, как маленькие ручейки. Лухарина дождалась, пока тетя Зоя уйдет — тяжело шлепая разношенными тапочками из стершейся резины, она осторожно приблизилась к Кузнецовой, подышала, ловя отзвуки луговых ароматов. Пахло травой и сыростью, но не затхлой, как в палате по весне, а той, что растекается по низинам в лесу. Загадочной и пугающей сыростью. Сыростью далеких дорожек и заливных лугов.

— Эй, — осторожно позвала она и дождалась, пока ресницы вздрогнут, разрешая продолжить. — Там же хорошо, да? — Еще одно слабое движение. — А чего ж ты тогда? Обратно…

Кузнецова помедлила, но глаза открыла. Теперь в них не было стекла, одна только слезливая водица.

— Если я там, ты тут как?

Обиженная Тварюша сдавленно зашипела, когда Лухарина осторожно наклонилась и обтерла соленые щеки рукавом. Кузнецова благодарно выдохнула и тут же задремала, а Лухарина долго еще чувствовала, как жгутся слезы в царапинах, оставленных ей злыми лапками Тварюши. Чувствовала и боялась, что перестанет.

… Кузнецову отвязали к следующему утру, вкололи ей содержимое двух прозрачных ампул, шлепнули по заднице, чтобы не мычала, и отвязали. Светличная осталась сидеть рядом с ней, агукала, напевала что-то, не давала спать, помнила по себе, что сон после уколов мучительней любой хвори — и крутит тебя в нем, и тошнит, и кошмарит, а проснуться не выйдет, как ни старайся.

Подойти к обворованной на целый заливной луг Лухарина не решилась. Заботливая и верная Кузнецова раз за разом возвращалась с лугов, отдавала себя в лапищи тети Зои, терпела ремни с уколами, только бы не оставить в беде ее, бессильную и никчемную Лухарину. И что взамен? А ничего. Нечего отдать, когда у тебя и нет ничего. Одна Тварюша да песни пыли. Вина придавила ее к постели. Оставалось лежать, смотреть, как переплетаются трещины на побелке потолка, меняя направление их движений слабым покачиванием хвоста Тварюши. Раздосадованная суматохой, она лежала рядом и все ворчала, то порыкивая, то переходя на неразборчивое бормотание.

Завечерело быстро. Что там вечереть, когда время несется с бешеным визгом: чуть слышным, если внимания не обращать, нестерпимым — если прислушаться. На обед принесли суп — водянистый, с капустой и нитками курицы. Лухарина есть не стала. Три тарелки шумно схлебала Светличная, зажевала хлебом и вернулась агукать.

Трещины на потолке мерно двигались против часовой стрелки. Тварюша не сводила с них внимательного взгляда. Черные бусинки глаз расширились до ослепительно-снежных блюдец, и Лухариной стало тревожно. Она прислушалась к неразборчивому гомону в коридоре. Скоро должны были принести ночные таблетки — три маленькие круглые, одну продолговатую и половинку желтой. Их Лухарина скармливала Тварюше. Хлеб та ела неохотно, лизала больше, чем проглатывала, а таблетки шли на ура. Тварюша начинала урчать, облизываться и нежно покалывать многочисленными коготками руку, по которой ползла навстречу лакомству.

— Скоро, — пообещала ей Лухарина. — Уже несут.

По коридору и правда шли. Сразу несколько. Топали тяжело. И еще один. Подволакивающий, упирающийся, заплетающий ноги в косы. Светличная первой рванула к двери, застыла сбоку, прижалась лицом к мутному окошку. Лухарина осторожно выбралась из-под Тварюши, принялась искать тапочки, но те заползли под кровать и только постанывали оттуда. Пришлось идти босиком.

— К нам? — испуганно спросила Светличная, у нее и губы побелели, и пот успел выступить на широком лбу. — Точно к нам.

— Нет, не к нам, — уверила ее Лухарина, но все-таки покосилась на пустую койку, покрытую колючим одеялом.

К ним никогда еще никого не селили. Как-то не складывалось, чтобы трем тихим, но нестабильным, взять да и отыскать еще одну такую же. Чтобы не буянила, ела суп, жевала кашу, а если и царапала себя, то потом до слез просила прощения у нянечки, приходящей это безобразие заливать пузырьками перекиси.

Но шаги приближались. И те, и эти.

— К нам, — выдохнула Светличная. — Слышишь, точно к нам!

Лухарина хотела что-нибудь сказать, успокоить, уверить, что нет, мимо, не в этот раз, но за спинами их вдруг захрипела Кузнецова. Пока они топтались у двери, она успела перевернуться на бок, до суставного скрипа вывернув плечо, свеситься с койки и зайтись мутной пеной. За дверью громко обсуждали что-то важное, но слушать было некогда. Пена — плохо, всегда плохо. Пена шипит, кусается и всех ненавидит. Но пена, текущая изо рта, это совсем уже никуда не годится. За такую пену переводят в отделение интенсивки. А оттуда еще никто не возвращался. У них даже выход особый, через черную лестницу, по ней ногами не пройдешь, только пролетишь в воздухе, поддерживаемый крепкими санитарами. Из интенсивки по лестнице вниз. В никуда. В холодную машину, в сырую землю.

Лухарина рухнула перед Кузнецовой. Придержала ее голову, чтобы пена не текла на пол, но во рту — искореженном, распахнутом до зияющей дыры, — ей тоже места не было. Кузнецова начала хрипеть, Тварюша свесилась к ней через плечо, с интересом обнюхала, облизнулась даже.

— Пошла!.. — одернула ее Лухарина и получила когтистой лапой по щеке.

Боль звонко вспыхнула, задрожала на пронзительной ноте, но вслушиваться в нее времени не было. Кузнецова хрипела, Светличная скорчилась на полу у двери и горько ревела, почесывая набухший до синевы шрам, шаги приближались, Тварюша злобно скалилась. Все кругом действовало, страдало, злилось и решительно напирало. Крик завозился в горле, но Лухарина проглотила его, не дав и пискнуть. Потом. Это потом она заткнет рот подушкой и будет вопить так громко, что Тварюша бросится драть ее до крови и мяса, лишь бы отвлечь. А сейчас соберись-ка, рева-корова, переворачивай Кузнецову к стене, так те, кто войдет, пены не различат, хватай Светличную, тащи в постель и сама возвращайся туда же, завернись в одеяло до самых глаз, чтобы царапины свежие спрятались, чтобы не слышно было, как звенят в тебе боль и страх.

Лухарина и сама не поняла, как же это она все успела, но когда дверь распахнулась, все оказалось на месте. Все оказалось спрятанным. Тетя Зоя вошла первой, за ней топтались два санитара — один молодой и весь в прыщах, другой толстый, но изможденный. Бывают такие — вроде бы тела в них достаточно, но настолько обвисшего, будто и не принадлежит им, вот и страдают они, вот и маются. Лухарина пожалела бы изможденного толстяка, только он остервенело тащил за собой еще одного — круглого, дряблого, но норовистого. Прямо как он, только женщину.

— Куда ее? — спросил он, заваливаясь в палату.

— В углу койка, не видишь, что ли? — Тетя Зоя смотрела на него с жалостью. — Совсем спился, милочек, подохнешь завтримя.

— Типун тебе на язык, — хохотнул толстяк.

Они говорили еще что-то, ничуть не стесняясь притихших обитателей, натоптали грязных следов, наступили на хвост Тварюши, от любопытства вытянувшийся метра на два, и даже не заметили. Да и Лухарина ничего перед собой не видела, одну лишь толстячку, которую привели и с силой усадили на койку в углу.

Все в ней было как у всех. Длинная ночнушка, застиранная до проплешин, резиновые тапки, халатик блеклый, но помнящий, что был когда-то цветастым, коротко остриженые волосы, примятые от долгого лежания щеки. Ничего примечательного в новой соседке не было. Но глаз от нее Лухарина отвести не могла. Сонный морок опутывал новенькую, как смирительная рубашка, которой пугали, но все никак не могли отыскать на складе, да и зачем, когда есть ремни. Но через морок нет-нет, да пробивались желтые огоньки цепких глаз. Пухлые щеки тянули широкое лицо к шее, сцепляли с ней, образуя ком рыхлого теста, но подбородок оставался острым. И плечи, слишком худые для толстячки, слишком свободные для скованных больничным халатом, и нос, маленький, но грозный, — все вместе складывалось в пугающий образ. Птичий образ. Нездешний и неуместный, но от того ослепительный.

— Бу-то-ва, — по слогам промычала тетя Зоя, вписывая фамилию на бирку, чтобы повесить у койки. — Бутова Анна. Так? — спросила она новенькую, не рассчитывая на ответ.

Но в рыхлом тесте прорезалась щель, оказавшаяся ртом. Из него выбрался маленький розовый язычок. Бутова облизнула безгубое отверстие, служащее ей для приема пищи и звуков, которые она производила скрипучим, отвыкшим от использования голосом.

— Нет, — сказала она и для подтверждения покачала круглой головой, неловко помещенной сверху всего остального.

— Что нет-то? Написано Бутова Анна, значит, Бутова Анна, — равнодушно констатировала тетя Зоя и повернулась к выходу.

— Не Анна я, — настойчиво проскрипела новенькая. — Анка.

— Да хоть манка, мне с того какая радость? — откликнулась тетя Зоя, вышла за дверь и дважды повернула ключ с обратной стороны.

Светличная.

Перемены Светличная не любила. Да и как их любить, если к старому только привыкнешь, а уже новое прет, не заткнуть? Приспособишься за мамкин халат хвататься, чтобы ножки кривенькие ровно шли, а мамка возьмет да помрет. С теткой жить начнешь, а та — фьють! — и поминай как звали. С хахалем укатит куда подальше, папаше своему пьянице, деду, значит, выдаст с писулькой, мол, не моя забота. Думаешь, ладно, дед так дед. Что теперь. Вроде бы и к деду приспособилась.

Зимой лыжи ему натирала мазью вонючей, летом панамку стирала, ягодки лесные в чашке заваривала. Ничего вроде бы, можно жить. А дед возьми да сбренди. Крышей поехал, начал чертей гонять. Водочка, знать, не просто так пьется, не просто так льется. Черти деда одолели быстро, да он человек непростой был, в себе уверенный, взял спички, взял канистру с бензином, полил все кругом, запалил огонь и присел рядышком смотреть, чтобы черти не разбежались. А когда насмотрелся, из дома было уже не выйти — дверь завалило, дыму нагнало, жарко, как в бане, но там жар добрый, а для чертей нужен был злой. Светличная запомнила только, как дед ее схватил и в окошко выбросил. А сам остался. Сгорел вместе с домом. С чертями своими сгорел.

Вот и вышло. Только привыкла Светличная с дедом жить, как схватили ее, ревущую, выволокли из пепелища и пристроили в интернат. Про него и вспоминать нечего. Крик до крыши, тумаки на раздаче. Светличная забивалась в угол между дверью и стеной, прятала в него лицо и вспоминала — мамкин халат, теткин хахаль, дедовы лыжи. Ничего больше у нее не было. И не осталось ничего. Чертей Светличная пропускала нарочно. Очень уж они ей запали в голову. Дед с утра до ночи с ним беседовал, а как прерывался, так продолжал говорить сам с собой.

— Вот какой ты мохнатый, черт тебя дери, — говорил он, а Светличная слушала. — И хвост у тебя острый, и рога. И морда протокольна-ая-я. — Тут дед начинал смеяться и не прекращал, пока смех не становился слезами. — И чагой ты ко мне ходишь, проклятый, и чагой тебе в аду своем не спится-то? Все спрашивает, куда идешь, говорит, кого найдешь? А куда я иду, внученька? Кого я найду-то? А черт его знает.

Может, черт и знал, но Светличная о том не слышала. Глядела в темноту, боялась моргнуть, чтобы не пропустить. Вдруг черт и правда стоит у дедовой раскладушки, копытами перебирает тихонько, чтобы бутылки не зацепить.

— Енто особый черт, — доверительно шептал Светличной дед, утирая багровый, вечно сопливый нос. — Енто самый главных их, умывальников начальник и мочалок командир!..

И смеялся, и плакал, и подмигивал кому-то через плечо, а Светличная все глядела, все думала — вдруг и правда есть у деда свой черт? Вдруг не врет? Вдруг не придумывает? А если так, чего ж черт ей, Светличной-то, не покажется? Она бы его за хвост оттаскала как следует, чтобы к деду больше не ходил и водку проклятую в него не заливал. Представляла себе, как обломает острые рожки, как морду протокольную его начистит. Представляла, пока дед живой был, представляла, когда уже помер, и напредставлялась.

Пятнадцать ей было, когда черт про нее вспомнил. Светличная тогда в седьмой класс перешла, наука давалась нелегко. В школе всегда было шумно. Чужие голоса влетали ей в одно ухо, копошились там немного и тут же вылетали. Буквы расползались по страницам, вроде и знакомые, а сразу не угадаешь, какая к какой прилепляется в слог. Учителя Светличную жалели, сиротка бедная, что с нее взять, семья — хронические алкоголики, их бы кастрировать, так нарожали уже, что ж теперь, как котят топить? Дети ее побаивались, Светличная росла быстро, такую не догнать. Ей всегда хотелось кушать, это дедушка так научил: если есть чего, то ешь, если нету, ищи, что-нибудь да найдется. Все перемены Светличная сидела в столовой, подбирала чужие булочки, пихала в рот, заливала остатками компота и проглатывала не жуя. И все шло в рост. Тело становилось крепким, сбивалось туго, раздавалось в ширину. Иногда Светличная смотрела на себя мельком и дивилась, это ж надо, как у нее все устроено. Другой бы жиром заплыл, а у нее куда ни ткни, везде твердо. Есть она любила всегда и бегать приучилась не сразу. Но как поняла, что пока бежишь, не слышно других и себя не слышно, так ей по сердцу и пришлось. Ничего нет, только ветер в ушах воет. Беги себе, по стадиону круги наматывай, никто слова не скажет, а если и скажет, то не расслышишь. Благодать.

Все бы хорошо было, не вспомни про Светличную черт. И, как назло, объявился он в ноябре, когда и снег уже, и лед кругом, не побежишь куда глаза глядят, не прогонишь ветром чужой запах и чужие поскрипывания под копытцами. Пах черт тяжело и противно, будто канализацию прорвало. Тухлыми яйцами пах.

— Ты зачем ко мне? — начала допытываться Светличная. — Дед тебя сжег, а ты опять. Чего тебе надо?

Черт молчал. Выглядывал раскаленными углями глазок из каждого угла, стучал копытами и неотвязно следовал за Светличной. Куда бы она ни пошла, какими делами бы ни занялась.

— Что молчишь, ирод? — спрашивала она. — Что глядишь? Никуда я не пойду, понял? Никого не найду! А тебе я рога пообломаю!

Черт отступал в темноту, но уходить не собирался. Светличная бросалась за ним следом, рычала, размахивала кулаками, но вместе мохнатого брюха, жилистых лапищ и дубовой кожи в углу оказывались один только швабры, пыль и пустота.

— У-у-у, злыдень! — пыхтела Светличная, утирала нос, утыкалась им в стену, чтобы никто не увидел, сколько злости может быть в слезах. — Деда погубил, за меня взялся.

А черт вздыхал где-то рядом, шелестел по полу хвостом, будто и он скучал по сгоревшему без цели и смысла старику. Светличная в это, конечно, не верила, но плакала еще горше, жалея и себя, и деда, и черта непутевого, взявшегося из ниоткуда, не желавшего в небытие свое возвращаться.

Так оно и пошло. Светличная закончила школу, взяли ее в училище, комнату в общежитии выделили. Переезжала она без особой грусти. Да и по ней никто грустить не стал, воспитательница только, Нина Станиславовна, посмотрела на нее жалостливо, мол, как же ты, деточка, будешь одна теперь жить?

Черт в углу оскалился. Светличная глянула на него, покачала головой. Лучше бы одна. Да куда там. Ни мамку, ни тетку, ни деда с собой не взять. Померли. А черту хоть бы что. Молчит, хвостом по полу бьет, воздух ноздрями вывернутыми втягивает. Ждет, когда на новом месте окажется, чтобы угол себе потемнее выбрать.

Темных углов в общаге не нашлось. Вся она, забитая до краев людьми, словно огромный муравейник, скреблась, вспыхивала огоньками сигарет, ворчала и копошилась. Черту в общаге не понравилось. Светличная то и дело теряла его из виду, а когда находила, забившегося в пыль между кроватью и полом, то залезала туда сама и затихала, слушая, как стучит ее сердце и как молчит оно у черта в костистой его груди. Лежать Светличная могла долго. С утра до вечера, с вечера до утра. И два дня, и три. Иногда выползала наружу, глотала холодной воды из-под крана, брела, спотыкаясь, в туалет, потом из него, и снова падала на пол, забивалась в темноту, чуяла локтем жесткую шерсть и успокаивалась, не спала, а смотрела на ржавые пружины, на обратную сторону старого матраса, и ни о чем не думала. Может, о черте немного. И о деде. Но отдаленно так, со стороны.

Из-под кровати ее и увезли в больничку. Пойдем, голубушка, пусть тебе подлечат, а то скрипишь там, людей пугаешь, все черта зовешь, а нет никого, совсем с ума сошла, сиротка. Светличная не спорила. Сама встала, сама собралась, сама под укол подставилась, не пискнула даже, сама в раздолбанный пазик влезла. Только оглядывалась все по сторонам, поедет ли с нею черт или тут останется? Черта нигде видно не было. Знать, остался под кроватью. Ну и лежи там, ирод, ну и сдохни в пыли, деда забрал, всю измучил, а как запахло жареным, сразу и пропал. Так тебе, черт проклятый. Так.

Уколы ей ставили часто — дважды в день. Кормили хорошо. Будили рано, но никто не запрещал еще днем поспать. Даже бегать разрешали, на прогулках Светличная срывалась с места и бежала вдоль старого забора, отделяющего двор от перелеска, подобравшегося совсем близко к больничке. Бежать было легко и приятно. Сила пружинисто разливалась по ногам, ветер выдувал из головы все мысли. Оставался только собственный пульс, запах хвои и немного горечи во рту — от уколов Светличную часто рвало, но она тут же заедала тошноту и становилось легче.

Черт не появлялся. Думать о нем нужды не было, прислушиваться к скрежету копыт по полу, всматриваться в тлеющие углы глаз. Светличная забыла совсем, как выглядел он и как пах. Бежала вдоль забора, ела на завтрак кашу, подставляла мягкое под иглу и горя не знала. А потом пришло лето, лес зазеленел, зашумел кронами, потянуло от него медовым цветом, зачирикалось в нем, зажужжалось. Светличная бросилась на сетку, повисла, вдохнула лес, а вместо него — живого и прелого — в нос ударила знакомая вонь. Тухлые яйца, пылающая злоба, прокисший пот, гнилая слюна. Светличная отпрянула, разжала ладони и повалилась спиной на землю и все не могла понять, откуда в лесу эта вонь. В живой и вечном, в зеленом и шумном. Почему лес запах вдруг чертом? Что за горе там случилось? Что за напасть такая?

— Эй, ты! — беззвучно закричала Светличная. — Уходи из леса! Не воняй там, не порть. Сюда иди. Я тут. Вот ко мне и шагай, ирод проклятый!..

И черт послушался. Заскрежетал копытами, забил хвостом, поднял пыль, скрипнул зубами. Светличная и не заметила, как черт подошел к ней, не увидела, как наклонился, почувствовала только, что коготь его черканул по виску, выискивая место помягче. Раз! И голова налилась неподъемной тяжестью. Два! И зашуршало в ней, загромыхало. Три! И черт уже забрался вовнутрь, принялся ковырять там, стучать принялся. Светличная завыла, подняла себя, размахнулась и бросила на камни.

— Куда пойдешь? — пытал ее черт. — Кого найдешь?

— Уходи! Уходи! — кричала Светличная, пока не подхватили.

— Прочь! Вон иди! — вопила она, пока не скрутили.

— Дедушка!.. — звала она, пока не смазали спиртом и не вкатили две ампулы.

Шрам на виске зажил быстро, черт под ним затих, испугался жгучих уколов, но уходить и не думал, поскрипывал себе, ерзал внутри, а ночами начал подшептывать, пока неразборчиво, но Светличная знала — скоро черт заговорит, и тогда его не прогнать будет ничем, кроме огня. Спичку ли зажечь придется или хватить колючего через иглу тети Зои — не разобрать, пока не попробуешь. А готовым надо быть всегда. Есть плотно, спать крепко, бегать быстро, как разрешат выходить во двор. А там, глядишь, и лес спасенный вспомнит про нее. Живой и спасенный ею, тот, что шумит себе за забором и черта не знает. Должен же хоть кто-то его не знать.

…К ночи Светличная решила подкрепиться. Страх перед новенькой, что сидела в своем углу, тихо поскрипывая пружинами койки, утих, стоило голоду заворочаться в животе.

— Есть чего? — спросила Светличная в темноту.

— Хлеб будешь? — Шелест Лухариной раздался где-то далеко, почти и не здесь, а в другом мире, спрятанном в коконе одеял и простыней, из-под которых выглянула тоненькая рука, нащупала на тумбочке остатки хлеба и протянула их в пустоту.

Пришлось вставать, ковылять, оглядываясь на новенькую Бутову, вдруг бросится, кто ее, безумную, знает. Не бросилась, глянула только оранжевыми глазюками, моргнула равнодушно и снова втянула короткую шею в плечи. Хлеб совсем высох, крошился в пальцах. Светличная запихала его в рот, послюнявила хорошенько и проглотила. Ночи не убавилось. Спать не хотелось, наоборот, вырваться бы и побежать вдоль забора, дышать лесом, слушать его шорохи и голоса, чуять, как ничего, кроме них, в ушах не осталось, даже черта, даже мыслей, даже последнего дедова крика, потонувшего в вое огня. Только ночью из палаты не выйдешь, во двор не сбежишь, леса не понюхаешь. Лежи себе, гоняй черта по голове, как кота по чердаку, вспоминай мамку, тетку вспоминай, плачь тихонько, чтобы только не услышал никто. Нечего им знать, чужие они, пусть и кормят хлебом.

— А эта чего лежит? — проскрипел вдруг кто-то.

Светличная так и подскочила — неужто черт заговорил? Не черт. Это Бутова поднялась с койки, подошла к притихшей Кузнецовой и даже ладошку свою пухлую положила той не плечо.

— Выпала она, — печально прошелестела Лухарина. — На луга.

Новенькая слушала странно, подставляя то одно, то другое ухо. Покачала головой, встряхнулась даже. Точно птица какая, грузная, но решительная.

— Надо возвращать, — сказала она и легонько потрясла Кузнецову. — Слышишь, возвращаться надо, говорю. Давай уже. Пора.

— Не вернется она. — Лухарина уже плакала, сама того не понимая. — Пена пошла, с пеной так просто не вернешься.

Бутова не ответила, плечами пожала, мол, говори-говори, а я по-своему сделаю. И сделала. Развернула к себе обмякшую Кузнецову, обхватила ее голову, притянула к себе, прислонилась своим покатым лбом к ее лбу — высокому и влажному.

— У-у-у, далеко ушла, — пробормотала Бутова. — А чего ушла-то? Чего идти? Луг не лес, к нему бежать нечего. Возвращайся.

Кузнецова дернулась, закашлялась и открыла глаза. Ни безуминки в ней не было, ни тяжести возвращения в дом с лугов. Одно изумление только радостное. Светличная даже на цыпочки поднялась, чтобы лучше видеть. Лухарина из кокона своего вылезла, подошла поближе, испуганно прикрывая грудь воротом халата. А Бутова и глазом не моргнула, улыбнулась легонько, заблестела довольно, погладила Кузнецову по щеке.

— Нечего там делать, правда? — спросила и сама ответила: — Нечего. Подумаешь, луга! Трава и кочки. Чего так рвешься?

Кузнецова моргнула раз-другой, с трудом разлепила ссохшиеся губы.

— Не могу тут, душно. — Голос у нее сел, не голос стал, а хрип, но Бутова разобрала. Не ответила, но еще разок провела ладонью по влажной щеке. — На волю хочу. Не могу больше. Душно.

Лухарина зажала пальчиками рот, чтобы не вскрикнуть, под ногтями по лицу расползались красные полосы. Светличная и сама готова была закричать, но скрип Кузнецовой, крамольный скрип о воле и духоте, приглушил скрежет черта. Расслышала, но не до конца. Можно стерпеть.

— Просыпаюсь — муторно. Засыпаю — страшно. Бросили меня здесь, предали. Оставили. Заперли. Колют, вяжут, — все шептала и шептала Кузнецова, не отрывая сухих лихорадочных глаз от новенькой. — Слова ни скажи, взгляда ни подними… Суки, суки, какие же суки, я нормальная! Они меня тут… А я нормальная, веришь?

Бутова задумалась, лоб прорезали морщины, но кивнула.

— Я им говорю, мол, по какому праву? А они меня ремнями на трое суток. У меня на спине язва мокнет! У меня ногу так свело, я хромала месяц! — Беззвучный крик, горячий шепот, ярость, скривившая рот, — Кузнецову было не узнать, а новенькая и не пыталась, смотрела только пристально да кивала. — Дайте позвоню! Не положено! Дайте напишу! Нельзя! А что можно? Как с психопаткой со мной? По лицу меня? Таблетками пичкать? Да? Так со мной можно?

Бутова покачала головой. Нет. Нельзя. В носу у Светличной предательски защипало, черт забил хвостом, загоняя острые шипы в висок.

— Вот и я говорю, что нельзя. А они меня… По фамилии. По его фамилии, понимаешь? А у меня имя есть! Имя, мать вашу! По имени меня называй, санитар проклятый, когда в подсобке щупаешь!..

— И как тебя зовут? — оборвала ее Бутова.

Тут уж Светличная не выдержала. Схватила подушку, упала лицом в холод простыни, что под ней скрывался, и сверху себя прикрыла. Имена тут в чести не были. Оказался в больничке, будь добр на фамилию откликаться, по фамилии зваться. Мало ли тут Тань да Мань, чужую болячку себе приписывать желающих нет. С фамилией проще, редко когда одна на двоих выпадет. Так и забываешь, как тебя за забором звали. Вроде и не ты там был.

— Как, спрашиваю, звали тебя? — не унималась Бутова.

Не говори. Не говори. Не надо. Пожалуйста. Не говори. Не говори. Светличная шептала и шептала в простыню, черт скребся и скребся в болючем виске. Кузнецова молчала. Одумалась, значит. Хоть на том ей спасибо. А новенькую хватать надо, волочь в чулан. И там уже объяснить как следует и про имена, и про луга, и про пену…

— Татьяной меня звали. — Голос Кузнецовой ворвался под подушку, ввинтилась через в висок в черта, и тот задохнулся от ярости. — Не зовут больше.

— Конечно, не зовут. Какая же ты Татьяна. — Бутова бесстрашно повторила имя. — Будешь Татой теперь. Нравится?

— Нравится, — тут же откликнулась Кузнецова.

Нет, не Кузнецова. Тата.

Кузнецова.

Заливные луга манили безжалостно тягучим соком, илом, водой и ароматным разноцветьем. Переплетенье стеблей — каждый не похож на соседа, то шершавый и колючий под руку попадется, то гладкий и тоненький, — пружинили, стоило только на них опуститься. Упасть лицом вниз, чтобы дышать духмяностью, или вверх, чтобы смотреть, как медленно и важно плывут в синеве белые комочки облаков.

Кузнецова никогда не бывало на лугу. У нее было только небо, нависающее над ней кастрюльной крышкой, и бетон, и асфальт, и коробка комнаты, в которую ее втиснули, забыв рассказать, как из нее выбраться.

— Послушай, ты должна сама себя занимать, так? — говорил папа, глядя чуть выше ее плеча.

— Книжку бы почитала, вон, у тебя полки все в книжках, читай, — наставляла мама, мимоходом поправляя ей челку. — И не горбись.

Занимать себя, читать книжки и не горбиться. Три правила, оставшиеся ей на память о суховатом мужчине в серой тройке и женщине, укутанной в слои темного шелка и кожаный пиджак. Почему-то именно такими они Кузнецовой запомнились, хотя никуда потом не делись, смерть не тронула их, и болезни прошли стороной, и нищета, и кризисы, все с ними было хорошо. Кроме дочери — ни в кого долговязой, обкорнавшей волосы маникюрными ножничками, разорвавшей все книжки, сгорбившей спину и занявшей себя заливным лугом, спрятавшимся на краю небывалого леса.

— Ну чего тебе надо? — выла мама, пока Кузнецова смотрела в потолок, отказываясь от еды. — Ну чего? Ну скажи? А? Скажи! Кровопи-и-ийца-а!..

Нужен был луг. Небесный василек, желтенькая калужница, клевер с мягкими головками, желтый одуванчик и россыпь мелких ромашек. Названия Кузнецова подглядела в учебнике природоведения — прочитала трижды, пересказала для верности и аккуратно разорвала страницы на маленькие лепестки, похожие на мышиный горошек.

— Вставай немедленно! — грохотал папа, заметивший, наконец, ее существование, из-за которого пришлось отменить две встречи и одну международную видеоконференцию.

Кузнецова, может, и встала бы, да не было смысла. Под ногами у нее тут же оказался бы ровный пол — холодное и неживое дерево паркета, а пока лежишь и мечтаешь о луге, можно поверить, что под зеленым ковром травы прячется земля — влажная и ноздреватая, живая до нутряного восторга.

— Если ты не встанешь, мы отвезем тебя к врачу! — бушевал папа, отстукивая мертвыми каблуками мертвых ботинок по мертвому полу.

Все кругом было мертвым, Кузнецова поняла это с пугающей ясностью и почти захлебнулась своим ужасом, но с луга подул ветерок и стало легче. Луг. Заливной луг. Далекая страна, где нет ничего, кроме травы, воды и земли. Удивительное, обесчеловеченное место. Ни тебе равнодушной мамы, ни тебе папы, который всегда смотрит чуть выше плеча, что бы ни делал с тобой, к чему бы ни принуждал.

— К какому врачу, Костя? Все узнают… Все же узнают! Какой позор! — раскаленным шепотом ужасалась мама, пока над лугом жужжал шмель, деловитый и мохнатый.

— Замолчи! — Папа схватил ее за локоть и сжал, очень больно сжал, Кузнецова помнила, как он сжимает. — Далеко увезем, никто не пронюхает…

И ее повезли. Подняли на руки, по спящей лестнице спустили вниз, уложили на заднее сиденье, машина зафырчала и покатилась прочь от кастрюльной крышки потолка, асфальта и бетона, сжатий, ударов и копошений. И чем дальше оказывался дом, тем свободней дышалось. Ветер с луга пробивался через приоткрытые окна машины, щекотал нос, слезил глаза, Кузнецова считала деревья, мелькавшие по обочинам, и смаргивала слезы, чтобы они не мешали.

Потом были врачи. Много врачей.

— Это последствия стрессового расстройства! — говорили они.

— Не может быть, она благополучная девочка, — уверяла их мама.

— Это депрессия! — уверяли они.

— По заднице ей надавать да на работу отправить… — огрызался папа.

— Апатия, амнезия, пищевые расстройства… — перечисляли они.

— Надо спасать девочку!.. — соглашалась мама, плакала, поглядывала на часы. — Как можно скорее!

— Вам лучше ее здесь оставить, — осторожно предложили они. — Стационар, уколы, процедуры.

— Без проблем, — согласился папа, хлопнул ладонью по столу и был таков.

Кузнецова не слушала, о чем они там бормочут. Она лежала на жесткой кушетке, исколотая и измятая, а мыслями была на лугу, слушала, как развлекается трелью жаворонок, то опускаясь к макушкам трав, то устремляясь в самое небо. Кажется, мама целовала ее на прощание, некрасиво шмыгая идеально слепленным носом, кажется, папа погладил ее по волосам, и от этого волосы захотелось отрезать еще короче, а лучше — содрать вместе со скальпом. Кажется, ее переодели, укололи еще разок и повели по коридору в бесконечное никуда, пахнущее компотом и холодным кафелем. Кажется, ее впихнули в палату, усадили на скрипучую кровать и оставили в темноте.

Луг безмятежно шелестел на ветру, покачивал головами, растекался медом и цветом. Кузнецова лежала ничком, погрузив лицо в зеленое море. Она тонула в траве, захлебывалась росой, удивительно соленой, а потом кто-то схватил ее за руку и потянул к себе.

— Возвращайся, — попросило ее бесплотной красоты существо с пугающей тенью вокруг тоненькой шеи.

И Кузнецова тут же вернулась.

Существо постоянно ранилось, падало, оступалось и билось об углы. Существо мерзло, пугалось, плакало, забывало есть. Существо перешептывалось с темнотой у шеи, когда считало, что за ней никто не подглядывает. Существо и думать не думало, сколько в ней хрупкой нежности и бесконечного тепла. Оно тянуло к Кузнецовой прозрачные пальчики, обхватывало ими, влекло к себе, обнимало молча, легонько приподнимаясь на носочках.

— Не выпадай, пожалуйста, не ходи туда, останься тут, — умоляло оно, а слезы катились по бледным щекам.

Тень у шеи скалилась на Кузнецову, та мотала головой, прогоняя морок.

— Не уйду, ты же тут.

Возвращаться с лугов получалось все хуже. То нога утонет в влажной ямке, холодной на вид, тепловатой и нежной на ощупь. То в траве проклюнется мышиный выводок, розовый на просвет, слепой и бархатистый. То солнце взойдет и застынет на границе рассвета, то ночь разольется черничной ягодой с крапинками звезд. Кузнецова проваливалась все глубже, растворялась в стрекоте и шорохах, приходилось выдирать себя из тишины и покоя, оставлять кровавые ошметки, чтобы вернуться в палату. Глянуть существу в прозрачные глаза, разглядеть его истерзанное когтями тело. Говорить ему через зубы, сведенные жалостью:

— Промывай.

И тащить к раковине, мылить серый кусок хозяйственного, тереть раны, не замечать черных борозд запекшейся крови под ногтями.

— Тварюша испугалась.

Соглашаться. Кивать. Видеть тень на тонкой шее и ненавидеть ее, не зная толком, кого ненавидишь. А когда становится совсем уж невозможно терпеть, отталкиваться от больничного пола и падать в заливную траву. Все глубже, все дольше, все невозвратнее. Куда возвращаться? К ремням, уколам, пене во рту, отцовскому имени, по которому ее теперь будут звать, пока не сдохнет? Зачем? Зачем?

— Возвращайся, — приказал незнакомый голос. — Как, спрашиваю, звали тебя?

Губы сами скривились, выплюнули мертвое имя.

— Будешь Татой теперь. Нравится?

Луг пошел рябью, истончился, затуманился. Новое имя, живое и звонкое, оттеснило его. Пробило насквозь.

— Нравится, — призналась Кузнецова и тут же перестала ей быть.

Живые имена новенькая раздавала легко. И прижились они быстро.

— Звать как? — спросила она прожорливую с боковой койки.

— Людой, — буркнула та, почесала бугристый шрам на виске.

Новенькая сморщилась, прикрыла желтые глазищи, застыла, раздумывая.

— Ладкой будешь, — решила она.

И Ладка просияла, даже рубец терзать бросила.

— А тебя? — спросила новенькая, поворачиваясь к существу.

Существо забилось под одеяло и отвечать не стало. У Таты внутри лопнуло что-то шипучее, разлилось, закусало в груди.

— Не скажешь, я тебя не спасу.

Существо дернулось, но не поддалось. Тата сглотнула шершавый ком, приподнялась на локтях, чтобы голос окреп, и просипела:

— Оля она.

Имя само выскользнуло из памяти. Подсмотренное в бумажках тети Зои, так и не произнесенное, забытое, но не стершееся. Оля. Не существо. Оля. Не тень, Оля.

— Дела-а, — отчего-то удивилась новенькая. — А тварь твою как звать?

Тут уж существо зарыдало в голос. Тата не видела, но чувствовала, как царапают безжалостные когти тоненькую кожу, как скалится тень, обернутая вкруг шеи.

— Ну, тихо-тихо. — Новенькая подошла поближе, похлопала существо через одеяло. — Вельга ты. А твари нет.

Хлопнула еще разок, покачала круглой, неловко посаженной на туловище головой и заковыляла к пустой койке.

— Спать надо, — решила она. — А завтра расскажу про лес. Собираться начнем. Сбежим скоро. В лес.

От леса, мельком обещанного, пахло заливной травой, мшистыми камнями и рыхлой землей. Тата опустилась на подушку, закрыла глаза и послушно провалилась в сон. Сквозь него лес шумел ей до самого рассвета. Упоительный лес, в который так легко будет упасть, чтобы никогда уже не вернуться.

…За год лес из тонкой травяной полоски в промежутках между опущенными ресницами стал рокочущей зеленой стеной, океаном, в который Тата не раздумывая опускала лицо. Анка говорила про лес без устали. О том, как пахнет землей и хвоей, как шумит листва и колется хвоя, как склизко пальцам, если запустить их в грибницу через пластинчатое нутро. Тата и сама уже легко могла рассказать о ночевках в глухом бору, о затопленных низинах и папоротнике, высоком и буйном, никогда не цветущем, сколько бы не обманывались глупцы, не чующие лес.

— А мы не заблудимся? — волновалась Вельга, перебирая тонкими пальчиками упрятанные в пустую наволочку печенья. — Заплутаем и обратной дороги не найдем.

— Я-то знаю, куда идти, — отвечала Анка. Откидывалась на подушку и начинала твердить по-заученному: — Через сосновый бор да березовую рощу, по бурелому на краю оврага, по лещине орешника, там тропинка, и ведет она в дом.

— А в доме-то что? — спросила Ладка, не сводя голодных глаз с запрятанных в дорогу сластей. — Может, нету дома твоего. Обманул, может?

Анка распахнула круглые свои глазенки, зыркнула зло.

— Не обманул, не из тех он, кто обманывает. Я точно запомнила: через сосновый бор к березовой роще до оврага. А там уже рукой подать.

— Вот придем мы, а дальше-то что? — не унималась Ладка.

Тата понимала ее страх. Только зажили душа в душу, только успокоились. Ни тебе шепотов, ни тебе страхов, даже тварь зубастая все реже драла Вельгу, заросли царапины, только полосочки белые остались. А тут срываться с места, бежать, куда глаза глядят, в лесу плутать. Зачем? Лада не слышала, как зовет в ночи далекий сосновый бор, как манит хвоей и сыростью. Но Тата решила строго: не пойдут остальные — одна сбежит. Всех бросит, но сбежит. Потому споров не слушала. Ждала только, чтобы ночи потеплее стали.

— А дальше… — Анка вытянулась во весь свой недолгий рост. — Дальше заживем. Чин по чину. Ни тебе режима, уколов этих, ремней. Как вольные заживем. Как лесные.

— И этот твой… Он тоже, что ли, будет?.. — начала Лада, но желтые глаза вспыхнули так яростно, что она осеклась, даже зубы щелкнули.

Идти решили сразу после вечерней проверки. Тетя Зоя вкатила дребезжащий стол на маленьких колесиках, раздала плошки с водянистым пюре, шлепнула сверху по паровой котлете из рыбы с хлебом, глянула строго, но палата источала идеальный покой, представляла собой идеальный порядок. Тетя Зоя буркнула что-то одобрительное и вышла, заперев за собой дверь.

Ключ Анка своровала у рукастого медбрата Коляна еще в начале весны. Тот полюбил хватать ее за мягкое, пока ставил уколы, крепко хватать, до синяков и ссадин. Анка не сопротивлялась, подыгрывала даже — то улыбнется, то мелькнет тугим яблочком груди поверх растянутого ворота рубашки. Колян приходил каждый вечер, задергивал шторку, отделяя Анкину койку от остальных. Тата прятала голову под подушку, чтобы не слышать их возни и скрипений. Каждый звук загонял ее вглубь себя, а там поджидали густые вечера в бетонной коробке комнаты и отец, тянущийся поправить лямку домашней кофточки и срывающий ее одним сильным движением. Луг заливал все перед глазами, стоило только разглядеть через темноту струйку пота, что стекала по отцовскому виску от залысины, которой он стеснялся до пунцовой ярости.

— А ты ничего такая, — прокряхтел Колян, отодвигая занавеску в последний свой вечер. — Говорят, совсем никакущая лежала, а теперь баба нормальная.

Анка натянула рубашку, голая плоть мягко белела в темноте. Тата глядела на нее через тонкую щелочку между подушкой и койкой. Анка было безмятежна, будто не скрипело под ней, не пыхтело над.

— Я до болезни нормальная баба была. Медсестричка, — ответила она. — Прям как ты.

Колян хохотнул, ничего не ответил, протопал к выходу, повернул ручку замка с обратной стороны, а про ключи и не вспомнил.

— Хватится, — опасливо проговорила Лада.

— Не успеет, — неразборчиво ответила ей Анка.

Она стояла у рукомойника и яростно плескала на себя холодной водой.

— Не успеет, ирод. Не успеет. Сдохнет. Сегодня сдохнет.

— Как? — ахнула Лада.

Анка дернула кран, тот всхлипнул и затих, повернулась на голос, вода капала с ее коротких волос на пол. В неверном свете уличного фонаря Анка потеряла человечий вид, обернулась бледной утопленницей, мертвячкой неупокоенной. Тата потянула к себе край подушки, дышать стало тяжело, но страх поутих.

— Думаешь, можно меня трахать, а лес-батюшка не накажет? Дудки! Сегодня же сдохнет. Ключик-то у меня!

Ладка взвизгнула, но тут же замолчала. Тишина повисла в комнате напряженным облаком. Побег приблизился, обрел плоть и вес. Заслонил заливной луг. Даже лес и тот притих. Тата вжалась в подушку лицом, чтобы слезы не затекли в уши. Она плакала горячо и тихо, страшась разозлить слезами Анку, но не в силах совладать с собой.

— А ты правда медсестричкой была? — прошелестела Вельга, возвращая их в палату, из которой только предстояло сбежать.

— Была, — равнодушно ответила Анка, под ее весом заскрипели пружины койки.

— Хорошо, — беззвучно сказала Тата.

— Хорошо, — согласилась с ней Вельга, и они тут же уснули, чтобы весна скорее уступила место теплым ночам раннего лета.

Пюре с картонными котлетами, от рыбы в которых только запах и был, ели молча и быстро. Тата с усилием глотала скользкие куски и все старалась, чтобы они поскорее соскальзывали с языка, так их прогорклый пресный вкус не заполнял рот полностью и можно было сдерживать тошноту.

— Ешь, — попросила она Вельгу, затихшую в дальнем углу койки.

Босая ступня шевельнулась, маленькие пальцы легонько сжались. Вельга размазывала пюре по тарелке, закрашивала им синие цветочки в желтый горошек. Нетронутая котлета лежала строго посередине картофельного пятна.

— Надо съесть. — Тата легонько погладила ступню. — Когда теперь горячего поедим?

Ложка недовольно царапнула по тарелке, и котлета развалилась на два неопрятных куска.

— Мне страшно, — наконец призналась Вельга тихонечко, чтобы никто не услышал, может, и не вслух, может, только подумала, но Тата все поняла.

Стиснула в пальцах ее холодную ступню. Ничего. Ничего. Сейчас страшно, потом вольно. Никаких больше палат, никаких уколов, понимаешь? Только лес. Ветерок по верхушкам травы, ручей между узловатых корней журчит.

— А если нет там ничего? — не разлепляя губ, спросила Вельга.

Вдруг сумасшедшая Анка все придумала? И дом посреди леса, и того, кто в доме том Хозяин. Вдруг не ждет он? Вдруг нет его вовсе? А пусть и так, лес-то есть, брусника во мху, березовые сережки. Их-то Анка не придумала. К ним и пойдем.

— А если нам все это только кажется? — Вельга сверкнула соленой водой, собравшейся в глазах, как в двух глубоких лунках.

Тата не нашлась, что ответить. Таблеток они не пили с начала весны. Как ключ раздобыли, как принялись готовиться, так и перестали. Прятали под язык, сплевывали в умывальник, набирали в рот воды, смывали горечь. Анка первой решила, что в лес бежать нужно с чистой головой.

— Травят они нас, к себе привязывают, а меня не привяжешь, я свободная, — сказала она и принялась полоскать рот. — Нечего гадостью травиться.

— И я тогда не буду! — вскинулась Лада.

— Ты погоди, поглядим, что со мной будет. — Анка выплюнула воду, прислушалась к себе. — Пока вроде ничего, не страшно. Но спешить не надо.

Они ждали неделю. Потом еще одну. Присматривались к Анке, прислушивалась, даже во сне ее караулили. Не кинется ли? Не зайдется в пене? Может, кромсать себя начнет? Или со стенами разговаривать? Ничего. Анка только порозовела, аппетит улучшился, сон стал глубоким и спокойным.

— Ну что, — решила она на третью неделю. — Теперь и вам можно.

Но свобода и чистота, отобранные таблетками и возвращенные без спросу, обернулись пугающей зыбкостью. Вдруг не всамделешне все? Вдруг лежат они рядком в ремнях и с пеной, закатившимися глазами белеют в темноте, а лес им только чудится? Тата сжала ледяную ступню Вельги крепче.

— Даже если нет, — прошептала она. — Вместе не страшно и в никуда бежать. Не страшно же?

Вельга только кивнула в ответ, но подхватила кусочек котлеты и сунула ложку в рот.

— Ешьте, девоньки, — подала голос из темноты Анка. — Скоро выдвигаться будем.

В голове зашумело, застучала кровь. Тата поставила на край тумбочки пустую тарелку. Опустила ноги с койки, вдохнула поглубже и рывком поднялась. Вельга шумно жевала котлету, Лада подвязывала подол рубашки, чтобы не мешался. Анка собирала их пожитки в пустую наволочку — две теплые кофты на четверых, печенья в пакетике, свернутый в рулончик бинт и старая газета на розжиг. Спичек у них с собой не было. Крепкой обуви тоже не нашлось. Тата вдруг вспомнила, как рисовали туристов в книжке по биологии, которую она так внимательно изучила перед тем, как изорвать в лоскуты. Рюкзак, котелок, компас, яркая куртка и ботинки на толстой платформе. Где достать их, если бежишь из палаты на заливные луга?

— И так дойдем, — словно прочитав ее мысли, успокоила Анка. — Нам бы до леса добраться, а там оно само все… Уж лес не подведет. Слышите? Нас там ждут. Он не зря меня пробудил, знал, что я вас приведу. Поднимайтесь, ночи короткие стали.

Тихо-тихо, будто ни веса в ней, ни страха, Тата подошла к двери. Анка протянула ей ключ. Холодный и легонький, он скользнул в замочную скважину, мягко повернулся раз-другой, дверь щелкнула и открылась. Коридор за ней тонул в сонном полумраке. Пустой сестринский пост чернел, будто провал оврага. Анка скользнула в эту черноту, зашуршала там, засопела и тут же вернулась. В одной руке она держала туго набитую сумочку с красным крестом на боку, а в другой сжимала спичечный коробок.

— Говорю же, оно само все сложится, — прошептала, сверкая глазами. — Пойдем!..

И они пошли. Четыре тени, собранные в одну. Тате казалось, что она растворяется в их движении, что ног и рук у нее теперь много, и острые зубки злой твари, которую отчего-то захотелось назвать ласково — Тварюшей, легонько покусывают шею, то одну, то другую, а в голове так тихо, ни шепотка, и только ступеньки лестницы бегут вниз, утаскивают за собой, и вот уже скрипит дверь, и пахнет влажной ночью, теплой и спокойной, и никто не видит, никто не кричит в спину. Все спят, лес ждет, они бегут к нему.

Когда под ногами скрипнули первые веточки, а лесная стена, бесконечная и беспокойная, выросла перед глазами, Тата вдруг отделилась от остальных. И стала собой. Маленькой и полной жизни. Не знающей ничего про боль и страх. Любящей отцовские руки за силу, а мамины — за нежность. И себя любящей до самых глубинных основ. Улеглась печаль, стихла обида. Где-то в темноте ухнула птица, и Тата рассмеялась от простоты и легкости, с которой это произошло. Все, что так долго и мучительно случалось с ней в городе, отпало, как засохшая грязь.

Тата распахнула объятия и бросилась к лесу. Рядом бежали другие. Чистые, свободные, готовые принять в себя простую мудрость сосен и топких низин. Готовые бежать через сосновый бор да березовую рощу, по бурелому на краю оврага, по лещине орешника в дом. И дальше. Туда, где никто не найдет. Туда, где и нет ничего, кроме шепота листьев и влажной земли под раскидистым папоротником. Нет. И не было никогда.

— Смотри. — Вельга оказалась рядом, махнула рукой куда-то вверх.

Тата задрала голову: крупные звезды россыпью мерцали с густого неба. От их света и чернильной бесконечности вокруг перехватило дыхание, стиснуло грудь. Слезы закипели в горле. Тата сглотнула их, но комок не исчез, только сильнее сдавил, заворочался в гортани.

— Кричи!.. — прошелестел ей лес. — Крич-ч-ч-чи-и-и!..

И она закричала. Разорвала тишину и шепот, всколыхнула покой. Страх тут же вспыхнул на щеках горячими пятнами. Испортила! Напутала! Испугала! Молчи, дура, что творишь! Позоришь нас. Позоришь! Это мама хватает за подбородок и тянет на себя, злится и бледнеет от злости. Тата перехватила шею, сжала посильней, чтобы самой себя заглушить. Но вдали, за высокими соснами, вдруг закричали в ответ. Завыли. Заголосили радостно. Недовольные птицы поднялись в небо, разбуженные ими, но крик все длился, все ликовал.

— Это лес тебя принял, — шепнула Анка, пробегая мимо, чтобы раствориться в прозрачной дымке.

И Тата ей поверила. И Тата позволила себе исчезнуть.

Поляна старого лося

Олеся.

— Я медведя-то всего раз видел, — признался Лежка, осторожно выстукивая перед собой палкой. — С теткой Глашей мы за малиной ходили. Позади дома тропинка есть, она через боярышник ведет, злой, весь в колючках, особо не нагуляешься. Но если заговор знать, то можно и пройти. А за ним… Вот же ж паскуда гнилая! — Палка с хлюпаньем увязла в трясине. — Осторожней тут, затопило уже, — попросил он и протянул Лесу руку. — Вот, сюда ногу ставь.

Леся оттолкнулась от сухой кочки и перешагнула через затопленную ямку, чавкающую жижей. Чем дальше они уходили от прозрачной березовой рощицы, тем гуще становился гнилостный дух болота. Тропинка сузилась, запетляла между поваленными деревьями, кочками и пнями.

— Палку возьми, проверяй перед собой, — бросил Лежке волк, пробегая мимо. — Я пойду вперед, гляну, как бы нам лучше из низины этой проклятой выбраться.

Леся проводила его взглядом — всклокоченные волосы, который он собрал в хвост, горбились на загривке, будто поднятая звериная шерсть, в движениях его, сильных, но осторожных, в согнутых коленях, в плавной игре плеч и рук таился волк. Истинный зверь, знающий, что нужно делать. Тревога, которая поднималась в Лесе, стоило Демьяну глянуть на нее исподлобья, сменилась вдруг теплым спокойствием. Уж он-то выведет. Уж он-то спасет. Лежка словно почуял затеплившую было приязнь — тут же начал выстукивать путь, проверяя кочки, и говорить, не умолкая, про лес и свои с ним встречи.

— Вот тетка боярышник успокоила, мы и пошли, — не унимался он. — Я корзинку тащу, а Глаша наговор шепчет, чтобы малинку мы нашли, чтобы спелая была, не гнилая с бочков. Хорошая малинка. На зиму мы бы ее с сахаром закрутили…

— А сахар откуда? — перебила его Леся.

Лежка остановился.

— Так Батюшка из города привозил, — ответил он чуть тихо. — И сахар, и соль, и всякое, что в лесу не раздобыть.

— Хороши лесовые. — Леся даже фыркнула. — Может, у вас еще чего припрятано?

Лежка потупился. По щекам разлился румянец.

— Припрятано, — бросила Поляша, нагоняя их. — Кикиморы болотные по карманам сидят, для тебя хранили. Достать?

Она улыбалась, но лихорадочный блеск в темных глазах не обещал ничего хорошего. С такой станется из кармана не только тварь гнилую достать, но и в лицо обидчику бросить.

— Не надо, — прошептала Леся.

— То-то же. — Мертвая сощурилась. — Знай шесток свой, девка. Не тебе над укладом нашим потешаться.

Толкнула ее плечом, холодным и скользким. Легко перескочила на соседнюю кочку.

— Я и не потешаюсь, — сказала ей вслед Леся. — Удивилась только, что Батюшка ваш в город ходил…

— А что ему не ходить? — спросил Лежка. — Батюшка в своем праве жил, куда понадобилось, туда и шел. Чего нужно, с тем и возвращался…

В простых его словах не было ничего, что могло бы испугать или сбить с толку. Но Леся сжалась от страха, задышала быстрее, заозиралась кругом, словно ожидая, что из колючих зарослей сейчас выйдет Батюшка. Могучий, суровый, знающий, что в праве его все, чего он пожелает. Леся зажмурилась, чтобы не увидеть его в прогалине, за дубовым стволом, но он тут же встал перед глазами — тяжелые руки оглаживают густую бороду, а прозрачный взгляд из-под бровей пронизывает до самого нутра. Миг узнавания вспыхнул в Лесе грозовым разрядом. Она вскрикнула бы, да грудь перехватило, обмякли ноги, заструился по спине пот. Батюшка смотрел на Лесю через листву, болотные топи и время. Где-то далеко, у самых верхушек крон оглушительно закаркали вороны, поднятые в воздух неведомой силой. Леся хотела открыть глаза, прогнать морок, но тело уже не принадлежало ей. И душа, упавшая в пятки, не была больше Лесиной. Ничего в ней не осталось, только прозрачный свет лесных глаз, только тяжелые руки, оглаживающие бороду.

— Ты чего? — Лежка легонько потряс ее за плечо. — Привиделось чего?

Леся распахнула глаза. Болотная низина подернулась пеленой. Возвращаться в тело и душу оказалось мучительно гадко, будто кто-то смял их, а после разгладил, оставив глубокие складки там, где быть их не должно.

— Привиделось, — проговорила Леся слипшимися губами.

В прогалине за дубовым стволом никого не было. Пустота. Воздух. Ни сияния, ни рук, ни глаз. Но взгляд их еще ощущался на коже. Тяжесть еще тянула к земле.

— Шишига небось засела под корнями, вот и балуется, — улыбнулся Лежка. — Ты ее не бойся. Мелкая пакостница. Застрашится вылезать, а коли чего, так мы ее палкой! — Взмахнул сорванной Демьяном сухой веткой осины. — Про медведя слушать будешь?

Леся кивнула, сама не зная, на что соглашается, и покорно пошла за Лежкой, не видя перед собой ничего, кроме прозрачных глаз цвета зимнего леса. Странно знакомых, совершенно немыслимых. Выцветших, старческих, полных пугающей силы глаз Батюшки.

Бор редел. Там, где болотина размыла корни, повалила деревья и поглотила их, жадно всхлипнув, все чаще виднелись проплешины — пустоты, заполненные только гнилостным запахом и влажной ивой. Дышать становилось все тяжелее. Пот выступал на висках, стекал к шее и вниз, под грубую ткань рубахи. На дух горячего тела слеталась мошкара. Леся отгоняла ее тонкой еловой веточкой, подобранной на тропинке.

— Кусачие, гадости эдакие… — проворчала Ладка, обгоняя товарок своих. — Сюда бы мазь какую…

— Нету мази, — откликнулась Леся и прихлопнула жирного комара, усевшегося ей на плечо. — Ты бы голову кабанью нацепила, может, они испугаются и улетят.

Кабаниха хохотнула.

— Жарко в ней, мочи нету.

— А откуда она взялась? — спросила Леся без особого интереса, но в разговоре идти было легче.

Лада глянула на нее с сомнением.

— А кто ж ее знает? Анка нас привела в лес, вот, говорит, воля вам, здесь нас ждут. Заживем тут свободные…

— В лесу? — Мошки вились над тропинкой, поджидая путников. Леся зажмурилась, вступая в очередное облако, темное от жужжащих телец и крылышек.

— Все лучше, чем в палате подыхать. — Лада облизала ладонь и приложила к набухшему укусу. — Заплутали мы только, все шли и шли, темно, хоть глаз выколи, вон, Вельга совсем из сил выбилась, падать начала, Татка ее на себе тащила. — Сбилась, закашлялась, выплюнула проглоченную мошку. — Страшно нам было. Анка сама не знала, куда идет. А потом поняла. Услышала, значит, как он зовет.

Безмолвная махина Бобура встала перед глазами. Деревянные раструбы, покачивающаяся верхушка и вороны, живущие в ней, как в большом гнезде. Мог ли мертвый исполин звать безумиц во служение? Уж не привиделось ли Анке, уж не прислышалось ли? Спрашивать Леся не стала — прыгнула на соседнюю кочку, подождала, пока Лада догонит ее, а та и не почуяла немого вопроса.

— Спустились мы в овраг, а он, значит, стоит там. Анка к нему как бросится! Как заголосит, мол, здравствуй, великий наш, здравствуй, хороший, вот, пришли к тебе, служить будем.

— А он чего?

— А чего он? Стоит себе. Скрипит. — Лада хмыкнула, темные глаза сверкнули насмешливо. — Думаешь, легко с таким говорить? Вот мы и не стали. Улеглись рядышком, уснули. Замаялись мы. А как проснулись, так Анка уже все знала. Это Бобур к ней во сне пришел.

— Представился он ей, что ли? — не сдержалась Леся.

— Может, и представился, — обиженно насупилась Ладка и стала неуловима похожа на зверя, которым рядилась в овраге. — Сказал, что служить ему надо, ждать, когда пробудится.

— А как служить-то?

— В овраге жить, покой его стеречь. И, чтобы боялись нас и слушались, Бобур нас в зверей перекинул. — Ладка подтянула к себе сумку. — Вот, смотри. Ложились спать, ничего у нас не было. А как проснулись… Все у нас уже было. Я кабанихой стала, мой это зверь. Сильный, ничего с ним не страшно. — Она достала кабанью морду, та глядела перед собой темными провалами глаз. — Никто не шепчет, никто не пугает… Черта нет. Нету черта. Ушел. Сам испугался, меня пугать перестал…

Ладка оборвалась на полуслове, захрипела судорожно, повалилась на тропинку, прижимая к себе ощеренную голову чучела, принялась целовать ее в желтые клыки.

— Хорошая моя, защитница, прогнала, прогнала проклятого… Сжечь бы его. Сжечь!..

Леся стояла над ней, смотрела, как текут по грязным щекам слезы, как дрожит сильное тело, будто вмиг лишилось оно всей своей мощи и грозности. Жалость, смешанная с отвращением, всколыхнулась в груди. Леся отвела глаза и зашагала по тропинке, не оглядываясь. Навстречу ей бежали перепуганные безумицы, обогнавшие было остальных.

— Что? Что? — бестолково спросила белесая Вельга. Подбежала, схватила Лесю за рукав, дернула. — Что с ней? Почему?

Вопросы роились в мутном ее сознании, мысли растекались, путались и затухали, Леся видела это по блуждающему взгляду и лихорадочным пятнами, что вспыхнули на прозрачной коже безумицы. Ответить ей было нечего. Леся вырвала руку и заспешила к Лежке, дожидавшемуся ее на поваленном дереве.

— Ладушка, тише-тише, — заскулила волчиха, первой добежавшая до товарки.

А та все выла, все сучила по влажной земле короткими ногами.

«Замолчи, замолчи, замолчи…» — беззвучно взмолилась Леся.

Плач безумиц, один на троих поделенный, хлынул в уши, взбудоражил память о погоне в лесу, с которой все началось, которой все никак не хотело закончиться. И утихшая боль в ушибленной голове, и пульсирующая рана на бедре тут же откликнулись, вспыхнули с новой силой.

— Уходи!! — заголосила Лада, послышалась возня, кто-то вскрикнул. — Прочь иди, черт проклятый, не слушаю тебя, не слушаю, уходи, уходи, сказала!

Леся скрипнула зубами, но не обернулась.

— Не нравится? — Появившийся будто из ниоткуда Демьян выбрался на тропинку, отряхнулся. — Думала, наговорили мы на подружек твоих? Безумицы-безумицы, что за слова такие?.. — Он сверкнул зубами. — Чего ж не смотришь на них? Чего глаза прячешь. Ты уж насмотрись! — Схватил ее и с силой развернул. — Вот оно какое, безумие. Ни с чем не спутаешь.

Из распахнутого рта Лады текла пена. Остекленевшие глаза смотрели перед собой. Тата, упавшая рядом, крепко держала ее за плечи, но Ладка была сильнее. Она методично билась виском о землю, страшно и равнодушно, будто бы не по ее лицу уже струилась кровь, будто не ее заросший было рубец вновь рассекло камнем.

— Тихо-тихо, Ладушка, — все повторяла Вельга, присевшая на корточки перед кабаньей мордой, отброшенной в сторону. — Не слушай его, пусть шепчет, пошепчет и перестанет.

Ее тонкие пальчики осторожно перебирали свалявшийся жесткий кабаний мех, на товарку она и не смотрела, говорила не с ней, не ее жалела. Чучело равнодушно мокло в топкой грязи. Мертвый клык его облепила мошкара.

— Они же сумасшедшие… — со всей ясностью поняла наконец Леся.

— Да. — Демьян больно сжал ее локоть, дохнул звериной пастью в лицо. — Это тебе не в спасительницу поиграть. Мы их ведем в сумасшедший дом. Там им самое место. Уяснила?

Леся кивнула.

— Нечего с ними разговоры вести. Нечего ими меня страшить. Видела кинжал у той, что сейчас пену пускает?

Еще один кивок.

— Сегодня ты ими грозишься. А завтра поутру отыщем тебя с этим кинжалом в брюхе. Или меня. Или брата моего. А может, они друг друга порешат. А может, и доведем их. Может, обойдется. — Демьян притянул ее к себе и зашептал горячо: —Хочешь, чтобы обошлось? Слушаться меня будешь. Я их выведу. И тебя выведу. Мне ваша кровь ни к чему. Поняла?

Леся тяжело сглотнула, дернулась, освобождаясь. Ничего не ответила. Глянула в последний раз — Тата утирала пену, натекшую ей на руки, кабаниха притихла, скорчилась на земле, мелко подрагивая.

— Чего расселся? — окликнул брата Демьян. — Идти надо, вечереет быстро.

Лежка спрыгнул со ствола, посторонился, уступая волку дорогу. Леся подождала, пока тот отойдет подальше, догнала Лежку и сходу приноровилась к его шагу.

— Долго нам еще? До дома? — спросила она, опасливо поглядывая на безумиц, что тащились за ними след в след.

— Завтра к вечеру придем, — пообещал Лежка. — Чего это тебе Демьян шептал? — Он помялся. — Стращал небось?

— Стращал, — согласилась Леся. — Только он прав. На этот раз. Безумные они. — Кивнула в сторону, где Вельга тянула на ходу заунывную мелодию без слов. — Увести их скорее. Сдать тем, кто поможет.

— Думаешь, там их спасают, что ли? — Лежка покачал головой. — Слышал я, что там с ними делают. Колют, ремнями привязывают. Таблетками пичкают, чтобы не видели ничего, не слышали… — Тяжело сглотнул. — Ни воли там, ни свободы.

Леся почувствовала, как морозит ее от этих слов, обхватила себя за плечи — шаль грела, не из дырок одних да трухлявой шерсти была связана. Рукотворное тепло прогоняло зябкий ужас далекого дома.

— Сам-то откуда знаешь?

Лежка дрогнул уголками губ.

— Батюшка рассказывал. Про сетку на заборе, про бетонные стены, про кашу на воде, а еще про то, как там лечат… Не лечат даже, убивают медленно. Разума лишают. Вот куда мы их ведем, — закончил он и отвернулся. — Ничего их там не ждет.

— А здесь? — спросила Леся, сама удивляясь, отчего ей так горько.

— А здесь они под кустиком сдохнут или в ямку упадут. — Мимо пронеслась Поляша, зыркнула насмешливо. — Или зверь какой разорвет. Мало ли волков ходит, — щелкнула она пальцами. — Наш-то где?

— Пошел место под ночлег искать, — нехотя ответил Лежка.

— Вот и умничка. — Мертвая ощерилась. — Не дай лес, лапы промочит, простудится еще Хозяин наш!..

Захохотала и побежала по тропинке, перескакивая с сухого на мокрое.

— Все мы тут безумицы, — задумчиво проговорила Леся, глядя, как развевается на ветру темный от грязи и крови саван Поляши. — И лес вместе с нами.

Лежка обернулся к ней, посмотрел с изумлением, даже рот приоткрыл.

— Сама-то слышишь, как говоришь? — спросил он. Улыбка поползла по серому от усталости лицу. — Мы, наш… Остаться решила?

Леся только поморщилась. Не успела ответить, как в лесу, далеко, за болотиной и сырым бором, вскрикнула вдруг и пронзительно запела птица. Трель ее, чуть слышная, но отчетливая, все тянулась и тянулась, даже Вельга оборвала мычание, вытерла губы и задрала голову, чтобы лучше расслышать песню. Леся показалось, что вокруг тонкой шеи безумицы обернулась тень, густая и злобная. Леся сморгнула, чтобы прогнать морок. Тот растворился нехотя, медленно, словно насмехаясь. А невидимая птица все пела и пела.

— Это кто? — спросила Леся, когда свист смешался с шепотом листьев и стих.

— Иволга, — с улыбкой ответил Лежка. — Вся желтая, а крылья черные. Клюв еще красный. Красиво поет, только пугливая очень, близко не подойти.

— Она далеко была, только пела громко. — Леся подхватила сползшую с плеч шаль.

— Далеко, — согласился Лежка, помогая ей забраться на сухую кочку. — Болото в бор пришло. Нечего иволге здесь делать.

— Вот и мне нечего, — проговорила Леся. Внутри у нее сжалось и пронзительно заныло, а что — она и сама не разобрала.

…К ночлегу они вышли в густых сумерках. Лес погрузился в темную воду — стволы потемнели, листва обернулась зыбкой пеленой, подвластной движению холодного ветра. Под ногами тревожно всхлипывала влажная земля, кочки норовили выскользнуть, стоило только ступить на них, неловко размахивая руками, чтобы не повалиться лицом в топкую жижу. Леся то и дело отставала от остальных. Непривыкшие к долгой дороге по лесу ноги сводило судорогой.

— Зато мошкары нет, — подбодрил ее Лежка, но и он, осунувшийся и бледный, шел вперед на одном только упрямстве.

— Даже мушки эти проклятые устали, — недовольно пробормотала Леся. Ругаться сил не было, усталость притупила все мысли и тревоги, голод заслонил сомнения, осталась лишь необходимость перебирать ногами да выхватывать среди темных стволов волчий образ, ведущий их к ночлегу.

— Поляна там, — сказал Демьян, вернувшись. — Сухая, утоптанная, я на ней ночевал уже, давно правда.

— Незатопленная? — недоверчиво переспросила Поляша.

Укусы мошек и гнилой смрад болотины ее не мучали, но пережидать ночь рядом с топью она отказалась напрочь, только фыркнула в ответ на слабые уверения Лежки, мол, рассвет придет быстро, можно и здесь прилечь, не зазовки же бояться, бор старый защитит. В силу леса верить не приходилось. Леся чуяла, как медленно гниет он, отдавший корни мертвой воде. Как уснуть там, где и вековые сосны не сумели защититься?

— Туда болотине ходу нет, — уверенно ответил Демьян. — Чего стоим? Идти надо.

— И чья там земля чудная? — не унималась Поля. — Лесная будет?

— Лося, — коротко бросил Демьян.

Поляша только головой покачала, но пошла. А за ней и остальные. Что за лось такой, никто не спросил. Леся помнила тяжелый взгляд могучего зверя, виданного ею на картинках в безымянных учебниках. Ветвистые рога, мощное тело и раздвоенные копыта. Рад ли будет лесной зверь лесным людям?

— Лося я никогда не видел, — шепнул ей Лежка, выстукивая перед собой путь. — Медведя видел, волков видел, олениху с дитятками. А лося, нет.

— Так он зверь? — спросила Леся, ежась от тревожной темноты кругом. — Или ряженый?

— Кто ж в лося обрядится? — Лежка глянул на нее с удивлением. — Зверь. Самый старый в лесу. Еще Батюшка к нему на поклон ходил.

— Тот, наверное, сдох давно, — не думая, ляпнула Леся, перешагивая рытвину, полную воды.

Сосна, нависшая над болотиной, взвизгнула и с шумом повалилась, расплескивая по сторонам жирные капли. Тонко вскрикнула Вельга, вцепилась в товарок. Поляша рванула в сторону, скрылась в колючих кустах боярышника, заозирался Лежка, заголосили в кронах вечерние птицы. Леся зажмурилась, пережидая, пока тоскливый гул упавшего дерева не стихнет в топкой глубине.

— Совсем не в себе, девка? — Сильная рука схватила ее за плечо.

Это Демьян в один прыжок оказался рядом, зарычал, ощупывая звериным взглядом притихшую болотину.

— Я же просто… — пролепетала Леся, тяжело сглатывая. — Сказала.

— Здесь ничего просто не бывает, — оборвал ее Демьян. — Про лося не смей даже думать громко. Поняла?

— Да кто он? — не удержалась Леся.

— Лес, — ответил зверь и разжал хватку. — Сам лес.

Леся отвела глаза. Смотреть, как покрывается лихорадочными пятнами лицо Демьяна — нечеловечье, поросшее бородой, темное и злое, — было так жутко, что хотелось кричать. Только звуки застревали в горле. Даже безумицы перестали скулить. До ночлега они шли опасливо. В ночной болоте то и дело что-то всхлипывало, аукало и стонало. Мерцающие огоньки поднимались из топи, вились над тропинкой, сбивали с толку. Леся не следила за их дурманным танцем — боялась, что он заманит ее в сторону, туда, где тропинка обрывалась голодной жижей, прогнившим мхом и топкой землей.

— Морды нацепите, — прошипела безумицам Поляша. — Зайдете в болотину — доставать не станем.

Вельга послушно полезла в мешок. Смятая оленья маска глядела перед собой пустыми глазницами. Правый рог обломился под корень, от левого остался один острый пенек. Вельга натянула морду и стала еще безумнее. Страх, что внушала она в овраге, исчез. Леся исподволь покосилась на ее товарок. Ряженые сбились в кучу, прятали глаза, оттягивали от лиц маски. Жалкие и беспомощные, они растеряли всю мощь, дарованную им Бобуром. Леся отвернулась. Жалость поднялась в ней душной волной и откатилась, уступив место раздражению. Глупые бабы, зачем пришли в лес, если был у них выбор, если могли остаться в тепле и покое, пусть и запертые, пусть и больные. Что им лес? Что им болото? Глупые-глупые бабы.

— Вот так, хорошие девочки, — похвалила их Поляша. Сумрак скрывал ее лицо, но голос насмешничал, Леся почуяла это остро и с трудом сдержала улыбку.

— Все равно голова кружится, — чуть слышно жаловались безумицы, оскальзываясь на кочках. — И душно, мочи нет.

Морды душили их, мешали говорить, заслоняли глаза, но снять их без разрешения они не посмели. Так и шли к лосиной поляне под беззвучные смешки Поляши.

— Ты и для мертвой злая, как гадюка, — проворчал Демьян, выходя на сухую землю. — Снимайте морды, глупые, совсем задохнетесь.

Леся их не слушала. Стоило ей выйти из топи, ощутить под собой твердость поляны, утоптанной мощными копытами, как усталость опрокинулась на нее, будто ушат холодной воды. Тяжесть разлилась по телу, неподъемной стала дырявая шаль, невыносимыми — разношенные ботинки.

— Ты приляг, — предложил ей Лежка, расстилая у вспученных корней старого дуба стеганое покрывало. — Я разбужу, как воду вскипятим.

— А девка за водой сходить не хочет? — ядовито спросил Демьян, усаживаясь на корявый пенек поваленной сосны. — Все умаялись, чего бы ей товарищам не угодить?

— Не пойду я, — буркнула Леся, оседая на покрывало. — Мне воды не надо. Хочешь, сам иди.

Демьян коротко хохотнул.

— Я на сегодня свое отходил.

Он устало вытянул ноги. Изгвазданные в жирной грязи ботинки жалобно звякнули. Городские клепки на них туско поблескивали в слабом свете костра.

— Что? — спросил Демьян, увидев, как глядит на него Леся. — Нездешние у меня черевички?

Только Леся его не разобрала. Другие ботинки — кожаные, с толстой подошвой, забитой грязью, вспомнились ей. Истрепанные, что и цвета не разобрать. Стоптанные до мягкости, привыкшие к ногам хозяина так, что повторяли их форму, даже отделенные, сброшенные. Пахнущие землей, хвоей и натруженными ступнями. Явственно связанные с тропинками, по которым те ходят. Где Леся видела их? Отчего так легко представляет в мельчайших деталях? Толстые шнурки, продетые в железные петельки. Обтертые носки, лысоватые и блестящие. Пыль, что прячется в трещинках.

— Как тебе мои черевички? — спрашивает кто-то густым голосом, будто целый лес шумит в нем. — Нездешние?

И смеется звучно и весело, и подхватывает Лесю на руки, куда-то вверх, к кронам, а ботинки остаются внизу, на тропинке, засыпанной хвоей.

— Слышишь, блаженная?.. — Демьян щелкнул перед ней пальцами, вырывая из воспоминаний. — Куда пропала?

— Иди в топь, — ощерилась на него Леся. Острая боль потери впилась в нее, словно заноза.

Демьян только плечами пожал, скрипнул курткой, легко вскочил с пня.

— Рад бы поболтать, да идти надо. Воду за меня здесь некому натаскать.

Леся не ответила. Ей отчаянно хотелось вернуться туда, в высоту крон, в беззаботное тепло сильных рук. Но лес, отданный ночи и гнили, не желал ее отпускать. Пришлось свернуться на тонком покрывале, обхватить себя за колени и закрыть глаза, пока на поляне решали, кто же пойдет за водой.

— Отдыхай, Демьян, — предложила Поляша. — Я сама схожу. Помню, где здесь ручей прячется. Ты не найдешь.

— Кто ж тебе воду доверит? — проворчал Демьян. — Пока донесешь, провоняет вся мертвечиной.

Леся поморщилась сквозь дремоту. Опять сцепятся, опять заголосят. И нет от них спасения.

— Так я в помощницы живую возьму, — легко согласилась Поля. — Кого покрепче. Пойдешь со мной, кабанья голова?

Была в ней пугающая легкость, обманная простота. Нужно было встать, вмешаться, самой пойти навстречу ручью. Леся слышала его журчание через спящую землю. Чуть вернуться к тропе, обойти болотину по боку, подняться на пригорок и опять спуститься, а там, за кустом папоротника, будет ручей. Холодный до ломоты, вкусный до смеха. Только ноги у Леси устали, только спина разнылась, только забота о других, выданных ей лесом в попутчики, плохо вязалась с раздражением и злобой, что пылали в ней к самому лесу. Нужно было встать, нужно было пойти к ручью, но Леся только зажмурилась крепче и позволила себе соскользнуть в сон.

Поляша.

В гуще ночных звуков, шорохов и шепотков громко пела квакша. Эхо подхватывало ее песню и несло дальше, раскатисто множа, переиначивая и повторяя, как заведенное. В болотине давно притихло, топко застыло дневное копошение, а квакша все пела, все звала кого-то греть ее скользкое тело, целовать бугристые бородавки, перебирать языком тонкие пальчики, сшитые прозрачной перепонкой.

— Разоралась тут!.. — недовольно бранилась на нее кабаниха. — Чего орет? Ночь на дворе!

— Тепла ей хочется, — не зная, зачем, ответила Поля. — Ночь холодная, всем бы согреться.

Они успели вернуться к тропе и бочком обходили топь. Там, в переплетении корней, палой листвы и хвои, тихонько журчал ручей. Поляша слышала его, ощущала почти, как сладка свежая водица, как холодна она, как жива. Ей хотелось опуститься перед ручьем на колени, окунуть руки в его стылость и течение. Даже наговор, который прочесть следует, сам собой вспыхнул в памяти. Теперь она шла, подгоняя безумицу, и шептала, зная, что никогда уже не наговорит его для ручейной водицы. Нет права мертвому обращаться к живому.

— Жива водица бежит, спешит. — Знакомые слова легко слетали с губ. — Жива водица лесу жена, небу дочь, земле своячница. — Повести рукой, скользнуть по воздуху, как по ручью. — Напои, огради, успокой. Жизнью жизнь продли. И беги себе. И беги.

Квакша откликнулась новой руладой, насмешничая над бессильной ворожбой. Поля подхватила с земли камешек и швырнула в темноту болотины. Кваканье оборвалось, топь тяжело всхлипнула.

— Хорошее тепло, нечего сказать, — хохотнула кабаниха. — Добра ты, мочи нет.

Она тащила с собой три фляжки и один котелок, привязанный к поясу. С другого бока висел кинжал. Поля мельком поглядывала на него. Лезвие, упрятанное в тряпичные ножны, билось о крепкое бедро кабанихи, и та поправляла его, ласкового оглаживая.

— Откуда красота такая? — спросила Поляша, разглядывая в темноте пригорок, на который нужно было забраться.

— Бобур подарил. — Кабаниха смущенно отвела глаза. — Во сне ко мне пришел, руку на затылок положил, пригладил, как свою. Вот, говорит, подарочек тебе, Ладушка. Ты сильная, смелая, не убоишься. Тебе его и носить. — Потянулась к рукояти, освободила лезвие.

Пригорок поднимался полого, медленно утопая в низинной воде. Посуху не пройти, тропинка туда не тянется. Если идти, то по болотине. Мох влажно темнел, пряча под собой прогнившую, размытую землю, в ночи казалось, что не топь там сокрыта, а лесная овражина, сухая и мирная. Поля сплела пальцы, благодаря того, кто ведет ее к цели. Спящий ли в озере, болотник ли проклятый, да только сыновий плач почти затих. Это гнилость Степушку захладила, замучила. Согреть его нужно горячей кровью.

— А какой он? — Поля перехватила затуманенный взгляд безумицы. — Бобур ваш.

Кабаниха смешалась, облизнула губы.

— Большой и сильный, — проговорила она. — Могучий. Добрый. Такой, что не страшно. Ничего не страшно. Черт, и тот замолчал. Вот какой.

Сбивчивые слова, сказанные через силу и невозможность выразить в них хоть немного той силы, что тянула безумицу к защитнику, шепотком пронеслись по лесу. И Поля тут же пожалела, что спросила. Знакомо и больно было слышать их. Беспомощность той, что стояла у топи с кинжалом в руке, ее страх и боль не отличить было от страха и боли любого, пришедшего в лес. Чего искать в чаще, если не защиты? К кому бежать, если не к спасителю?

— А еще руки, — спохватилась кабаниха, будто в них было самое главное. — Руки у него тяжелые очень. Горячие. Большие. Пальцы такие сильные, ладони крепкие. Он ими обнимал, гладил. И будто дома сразу. С дедом. В тепле.

Поля закусила губу. Понимание вспыхнуло в ней болотным огоньком.

— Руки, говоришь?

Кабаниха радостно закивала.

— Руки! И бороду ими оглаживает, и смотрит ласково. А глаза у него — серые-серые. С зеленью. Вроде как лесной цвет, только белесый. Зимний, может. Или старческий… — Она задумалась. — Точно, старческий. У деда моего глаза выцвели. Только его черт замучил. А Бобура кто мучить может? Он же сильный. Ничего с ним не страшно. Ничего… Я черта теперь не боюсь. Не слышу черта… — забубнила, сгорбилась, ушла в себя, а там одни только черти да высосанные глаза.

Поля осторожно приблизилась, тронула за ослабевшую руку.

— Давно это было?

Кабаниха шмыгнула носом, утерла его свободной рукой.

— Вот как мы вас нашли, так-то было ночи за две. Пришел ко мне, огладил. Сказал, где кинжал искать. Лежал во мху у болотины, меня ждал, не тонул. Анка сильно ругалась, мол, ее он по праву. А я не отдала. Мне его Бобур подарил. Меня выбрал.

Поля легонько сжала кабаниху за локоть, притянула к себе. Двух ночей не прошло, как потерял Демьян кинжал в болотине, а они уже вышли в путь. Вот куда подевался, вот кто его подобрал. Знать, обиделся Батюшка на наследничка, наказать решил за расточительство страшное — семейный кинжал да в болото бросить, и решил чужачке его отдать, безумице пришлой. Ай да Батюшка. Ай да хорек паршивый. Ай да затейник.

— Покажи мне его, — попросила она.

— Как же показать? — удивилась кабаниха, теряя нить беседы, пропуская ее сквозь решето безумия. — Нету его, пришел во сне, ушел во сне. Бросил. Все меня бросают. Дед, и тот ушел. Сгорел. Сгорел у меня деду-у-ушка-а-а… — И зашлась беззвучным плачем, сморщилась вся, как сгнившее яблочко.

Поля отшатнулась было, увидев, как стекает по подбородку липкая слюна, натекшая из дырки распахнутого рта, но кинжал манил ее. Упрятанный в затертые внутренние ножны, знакомые, если приглядеться к ним, он так и просился в лесные руки. Пусть мертвые, но родовые. Свои.

— Пойдем, — позвала она. — Тихонечко пойдем за водичкой. — И повела ее подальше от пригорка.

Кабаниха послушно брела следом. Кинжал покачивался на поясе. Теперь Поля узнавала и скрип его, и и рукоять, истертую лесными руками. Как раньше не разглядели? Как не учуяли? Хороша парочка — слепая берегиня, потерявший нюх волк. Потешались над безумицами, а приглядеться не додумались. Сами себя обдурили, сами обокрали. Ушла бы девка к серому дому, а с ней и родовой кинжал. Вот бы смеху куницам было, вот бы филин похохотал. Поля осторожно опустилась с кочки, опробовала топь ногой, та жадно хлюпнула, проминаясь, из мха засочилась гнилая жижа.

— Пойдем, тут короткий путь, — позвала она кабаниху.

Та опасливо повела носом.

— Болотиной несет.

— Ничего! Тут сухонько, ты ступай осторожно, я проведу.

Кабаниха нехотя послушалась, тяжело ступила в болотину и провалилась по щиколотку.

— Мокро! Не хочу! Мокро!

— Пойдем, чего тебе бояться? Ты же сильная, тебя Бобур выбрал, — напомнила ей Поляша.

Безумица постояла немного, проваливаясь все глубже, но пошла. Жижа поднималась выше — от щиколотки к голени, от голени к колену. Кабаниха сопела все громче, размахивала перед собой руками, чтобы не повалиться, но спорить не решалась. Поля опережала ее на пару шагов, считая каждый, чтобы не ошибиться. Скоро-скоро начнется зазовкина топь, скоро-скоро они придут. Не смотри вниз, не гляди, как голодно облизывает ноги топь, не бойся, не тобой сегодня она полакомится. Ты — берегиня, озерного Хозяина лебедушка. Ты — жена лесового, лесового мать. Не страшись, не дрожи.

— Не туда мы идем! — крикнула ей в спину кабаниха. — Вернусь я, понятно?

Ее тяжелое, крепко сбитое тело проваливалось в жижу быстрее. Топь поднялась ей до бедер, еще чуть, и лизнет кинжал. Кабаниха, бледная от пота и страха, пыталась вырваться, развернуться, но мертвая сила держала ее крепко, не думала отпускать.

— Ты постой, передохни, — предложила ей Поля. — Скоро уже придем. На вот, облокотись на меня.

С силой подалась назад, приблизилась к безумице, та положила ей руку на плечо, придавила в топи. Поляша скрипнула зубами, но стерпела. По дрожи, что поднималась от промокших ног к спине, она чуяла зазовку, знала, что гнилая тварь здесь, ждет добычу, наслаждается чужим страхом.

— Тихо-тихо, — прошептала Поляша безумице. — Сейчас отдохнешь, сейчас поспишь. Долгий путь у тебя был, долгая дорога, а теперь отдохнешь.

— Холодно. — Кабаниха с трудом разлепила посиневшие губы. — Ног не чувствую. Колит только, будто пиявки там…

— Ничего, не больно же, вот и ничего. — Поля погладила кабаниху по щеке.

Сильное тело обмякло, грузно опустилось в болотину, безумица начала крениться, западать в сторону. Мертвая вода под ней медленно окрашивалась в багрянец. Поля заставляла себя не слушать, но гадкое сопение зазовки било по ушам. Пей, тварь, пей скорее. Пей, пока держу ее, пей, пока горячее.

— Дедушка, — жалобно позвала кабаниха. — Мне холодно, дедушка, разведи костерок, дедушка… Озябла я… Дедушка? — Она задрожала. Поля обхватила ее обеими руками, с силой толкнула в топь, а сама присела рядом, надавила ей на плоскую грудь. — Отпусти! Дедушка, где мой дедушка?

— За дровишками ушел, — прошептала Поляша, стараясь не смотреть в потухшие глаза безумицы. — Вернется, разведете огонь, будете рядышком. Ничего, не страшно, совсем не холодно.

Кабаниха медленно погружалась в болотину. Тело ее, обескровленное зазовкой, уходило под грязь и воду. Взгляд блуждал по лесной темноте, не в силах выхватить из нее ничего, что можно было бы унести с собою. Цепкие пальцы ослабли, Поля легко освободилась от них, на грязной коже и не видно было, остался ли след последней кабаньей хватки.

— Засыпай, — посоветовала ей Поляша. — Отдайся, как есть. Не с кем тебе бороться.

Кабаниха в последний раз всхлипнула и затихла. Топь лизала ее щеки. Лицо выглядывало из болотины, как посмертная маска. Поля провела кончиками пальцев по холодной коже век, опустила их, не дрогнув.

— Вот так. Спи. Дедушка уже развел костер, — проговорила она и потянулась к поясу.

Кинжал легко соскочил с него, заляпанные грязью ножны полетели в топь. Старое лезвие тускло вспыхнуло, Поля залюбовалась им. Сколько раз она крутила в руках родовой кинжал, дивилась, как ладно ложится в руку, как легок и как безжалостен он. Подносила лезвие к бедру, нажимала легонечко и глядела, как вытекает из свежей раны алая кровь.

— Баловница, — хрипел Батюшка и тянулся к ней, чтобы слизать кровяную струйку на ослепительно белом полотнище молодого тела.

Задушенная тяжестью, стиснутая большими ладонями, Поля уворачивалась от жадных поцелуев, чтобы щеки не натерла колючая борода, и все продолжала оглаживать рукоять кинжала. Но и думать не смела, что однажды он станет не чей-нибудь, а ее — Поляшин. Кто решится отобрать то, что покоится на дне болотины? Кто решится проверить, не прячет ли мертвая под саваном своим родовое серебро? Уж не волк. Уж не брат его. Уж не пришлая девка.

Поля оборвала край рубахи, завернула кинжал, спрятала за пояс, и лезвие тут же согрелось, заласкалось, будто кошка домашняя.

— Я тебя кровью напоила, — бросила Поляша болотине. — Твоя очередь сыночка моего согреть. Ты поклялась.

Топь всколыхнулась и затихла. В тишине этой Поляша расслышала, как замолкает сыновий плач, сменяясь детским сопением, сонным и спокойным.

— Спи, мой мальчик, — попросила Поляша. — Скоро свидимся.

Шлось по сытой болотине легко. Мох под ногами проседал, но вода из него почти не сочилась. Топь, согретая горячей кровью, ушла в глубину. И до утра останется там, забрав с собой гнилые фонарики, кряхтение мавок и заунывные песни квакш. В такие ночи, когда лесная тьма укрывает низины густым пологом, спят даже те, чьи веки давно истлели. Поля чуяла, как кутает ее сонный морок беззвездной, сытой ночи.

— Тьма сегодня сытая, хоть глаза выколи, — охала Глаша, глядя в окно. — Дома сегодня сиди, девка, поняла?

И Поля слушалась, уходила к себе, накрывалась с головой, пряталась поглубже и до утра не казала носа. Чего бродить по лесу, если спит он. Завернулся сам в себе, обнял кронами корни, подсушил низины, напоил верхушки, выгнулся дугой, сжался в точку, исчез, истлел, зародился вновь, чтобы с рассветом исторгнуть из собственного чрева себя самого. А теперь Поляша шла в темноте, дышала нездешним воздухом, который весь — прозрачная синь, блеклый беж, пугающая темень и чуть слышный вересковый цвет, и не узнавала ни шорохов, ни голосов, знакомых ей лучше, чем голос, шепчущий в голове: «Куда идешь? Кого найдешь? Куда иду, того найду? Куда идешь? Кого найдешь? Куда иду, того найду. Куда идешь?»

— Да замолчи ты, — не выдержала Поляша.

Голос восторженно ахнул и тут же забормотал еще быстрее.

— Куда идешь? Кого найдешь? Куда иду, того найду. Куда идешь? Кого найдешь? Куда иду…

Поля отмахнулась от темноты, рассекла ее ладонью на два лоскута. Голос вскрикнул от боли, но не отстал.

— Куда идешь? Кого найдешь? Куда идешь? Кого найдешь?

Болотина лениво хлюпала под ногами. Поля шагала, заставляя себя не слушать, бормотание. В полнейшей тишине, неслыханной для леса, вечно бурлящего жизнью, он грохотал все оглушительнее, бил по ушам, стучал в висках. Поля пробиралась к тропинке, не видя ничего перед собой, на одном только чутье, дарованном Батюшкой.

— Ты теперь лесовая, — сказал он, оглаживая березоньки по пути к дому. — Никто тебя с пути не собьет, каждая тропка выведет. Слушай лес, он не обманет.

Под большими ладонями Батюшки березоньки взволнованно дрожали сережками, чуть уловимый звон летел по рощице, передавая благую весть — Хозяин добр, Хозяин ласков, Хозяин нашел себе молодую жену и ведет ее к родовой поляне. И не было хмари, не было топи. Не было проклятого голоса в голове.

— Куда идешь? Кого найдешь? Куда идешь? Кого найдешь?

— К болотнику на поклон! Лешему в бороду! Кунице в гости! — зашипела Поля, ринулась через тьму вперед, туда, где начинала лосья поляна.

Огонь съежился и почти затух. На краю, свернувшись в неразрывный комок рук и ног, забылись сном осиротевшие безумицы. Поля видела, как напряженно дрожат длинные ресницы той, что пряталась за волчьей мордой, но морок сытой ночи сморил и ее. Как бороться с ним, если само естество леса сжалось до небытия, чтобы отдохнуть, утомленное мертвяками болотными? Поляша и сама готова была рухнуть да уснуть, но копошение у дубовых корней нарушало сонный покой. Поваленная сосна скрывала от глаз тех, кто дурману не поддался. Поля скользнула к ним, но темнота стала плотной и упругой, не прорвешь ее, не двинешься через силу. Пришлось подняться на носочки и сощуриться, чтобы выцепить из мрака, как натянулась живым горбом дырявая Глашина шаль, накинутая поверх наготы и срама. Поля втянула носом дух чужой страсти, пота и жара. Слабо закружилась голова. Голод, неутолимый и пронзительный, как закатная трель соловья, скрутил нутро. Грязные ногти больно впились в мертвые ладони — это Поля сжала кулаки, чтобы не броситься разнимать любящихся в дубовых корнях. Острые клыки сжали холодные губы — это Поля закусила их, чтобы не окликнуть пришлую девку.

Тонкие космы ее выбились из-под шали, мелькнуло голое плечо — острое и костлявое, хилая ручка сгребла влажную землю, сор и хвою, сжала изо всех своих никчемных сил. В коконе утробно всхлипнуло, сдавленно застонало, грязная девичья пятка уперлась в поваленную сосну. Плотный мрак колыхался в такт с рваными движениями двух, отдавшихся страсти.

Поляша попятилась, отвернулась, не дождавшись, чтобы из-под шали вынырнули перевести дух. Заставить себя посмотреть, как расцветает румянец по щекам пришлой девки, как любовно жмется она к дружку своему, никчемному лесовому, не тому сыну, Поляша не смогла. Знала, что бросится на них, знала, что растерзает голыми руками, искромсает кинжалом, спрятанным под лохмотьями. Ничего ей это не стоило. Смерти не боится тот, кто уже умер, истек и затих, окаменел, застыл и сгнил. Над смертью потешается та, что истекла, но не затихла, охладела, но гнить и не думала.

Тепло сыновьего талисмана грело Поляшину грудь, пока она шла прочь от лосьей поляны, чужой страсти и неги. Во тьму и холод, в тишину и небыль. Туда, где ничего не болит, ничего не плачет, не страдает, не ждет, не тоскует.

— Куда пойдешь? Кого найдешь? Куда пойдешь? Кого найдешь? — не унимался голос.

Поля взвыла, бросилась к осиночке, притопленной с бочка в низине, с силой ударилась об ствол, заскребла по нему, зарычала.

— Куда пойдешь? Кого найдешь? Куда пойдешь? Кого найдешь?

— Прочь иди! Прочь! — шипела она, извиваясь. — Уходи, чего привязался? Пошел!

Голос нарастал, он уже заполнил всю голову и начал давить изнутри, готовясь прорваться, разнося в колчья все, что умерло, но не сгнило, будто в назидание.

— Куда пойдешь? Кого найдешь? — насмешничал голос. — Куда пойдешь? Кого найдешь?

Поляша прижалась лбом к шершавой коре, сделала вдох и принялась биться о ствол, все сильнее и сильнее, только бы прогнать голос, но тот не отставал.

— Куда пойдешь? Кого найдешь? Куда пойдешь? Кого найдешь?

— Уходи-и-и, — не помня себя, взвыла Поляша, забыв, что в сытом лесу нельзя кричать.

В ответ ей затрещали ветки, заскрипела палая хвоя, захлюпала болотина. Из глубины чащи, куда и хода нет человечьего, шел кто-то незваный, разбуженный, а потому злой. Нужно было бежать к поляне, просить защиты, голосить из последних сил, но Поляша только обняла осинку и закрыла глаза, наслаждаясь тишиной, — голос, испуганный гостем, притих и бубнил чуть слышно, будто издалека.

— Куда пойдешь? Кого найдешь?

— Уже пришла, — прошептала Поля. — Уже нашла.

Умереть — окончательно, без пути назад, — она не страшилась. Горько было, что сыночка не спасла. На той стороне они и повстречаются. Лес велик. Кто знает, вдруг и там он шумит кронами, ждет отмучившихся своих детей. Кто-то ломился через чащу, не жалея веток и покоя. Он был все ближе. Поля глубоко задышала, прогоняя страх. Ничего. Не страшно. Там уже горит костер. А у костра и Батюшка, и Аксинья, и все безумцы, что ушли к озеру, чтобы сгинуть там, и кабаниха с дедом своим, а скоро и Степушка придет. Тепло им будет, весело.

Знакомый человечий дух ударил в нос и заставил Поляшу открыть глаза. Пахло домом, лесовыми травами, пахло звериной шкурой, пахло кожей, пахло волком. Губы сами собой растянулись в улыбке. Не дух рассерженный идет к ней, не болотная тварь, не лесной зверь. Демьян спешит сквозь тьму. Вот так подарочек на ночь глядя. Чудесен лес в сытую ночь, все в нем возможно.

Тепло разлилось по обмершей груди. Под грязным саваном напряглась грудь, забытый жар растекся в животе, свел спину, растревожился, пробудил. Стонущая в коконе шали девка встала перед глазами. Поля легко отмахнулась от нее. Зависть растворилась, утихла злоба. Пусть забавится. Пусть учит не того сына простой науке. Пусть согреются неразумные кутята. Ночь темна, ночь сыта, зря, что ли, пролили кровь болотине — пусть всем станет горячо. Демьян был совсем близко, городская куртка мелькала между стволами, слышались шаги и сопение.

— Здравствуй, лесовой, — окликнула Поля, как прежде, когда встречала его с охоты, нагая и свежая, голодная до любви.

Демьян остановился в паре шагов. Поля ждала, что он ощерится, хищно ухмыльнется, хохотнет, мол, что стоишь тут, мертвая, болотника поджидаешь. И тут же бросится, сметет ее звериной своей силой, подомнет, вобьет в мох с лишайником, как было столько раз, что и не подсчитать. Но Демьян испуганно сжался, робко взмахнул слабой рукой и спросил не своим голосом:

— Поляша? Ты?

Лежка стоял перед ней, слепо моргая в непроглядной тьме, дергал вспотевшей рукой слишком длинные для него рукава чужой куртки.

— Я, — одними губами ответила Поля.

Бьющийся в судорогах кокон вспыхнул в памяти, голая пятка пришлой девки ослепительно блеснула во мраке.

— Ты куда пропала? Я тебя хожу-ищу.

— В болотину провалилась.

— И кабаниха? — Лежка подался вперед, по тонкой его шее бежали мурашки.

— И кабаниха, — сама не зная, что говорит, повторила Поля.

Мучительный рык телесного счастья эхом вторился в ней, заглушая назойливый голос. Тяжелое дыхание зверя опускалось подобно душному облаку. Обида и боль мешались с самой черной злобой. Поля сжимала кулаки, желая боли, чтобы та отвлекла, затмила собой боль другую, ядовитую и нежданную.

— Вот же горе-то, — не умолкал Лежка. — Меня Демьян в лес послал вас искать. Иди, говорит. Как учиться, если по лесу ночному не ходить? Я и пошел. А он остался девок сторожить.

— А куртка? — зачем-то спросила Поля.

— Так Демьян дал, чтобы я не продрог. Сказал, в ней безопаснее. А почему, лес знает. — И развел руками, простой и светлый, не знающий пока, какую подлость совершил его братец.

— Она зверем пахнет, — подсказала Поля. — Болотную тварь от тебя гонит.

Лежка покивал, запоминая ответ. Глупый мальчик. Бедный мальчик.

— Куда ж мне теперь? — спросил он, озираясь. — Темно так, хоть глаз выколи. И спать хочется.

— Ты иди обратно, — безжалостно направила его Поля. — Да поскорее. Вон туда тебе, — махнула она рукой. — Не собьешься.

И Лежка послушно зашагал к поляне. Быстро зашагал. Так, чтобы кокон не успел опасть, чтобы жар телесный не остыл, а дух позорный не унесло ветром. Скоро пошел Лежка, чтобы боль, его поджидающая, вцепилась в глаза, вырвала их, ослепила до прозрачной ярости. Только так мужчинами и становятся. Только так.

— Куда пойдешь? Кого найдешь? — вкрадчиво спросил голос.

— Уже пришла. Уже нашла, — ответила Поля.

И голос тут же стих, будто и не было его. Поля сползла по осинке на землю, обняла себя за плечи, сжалась в корнях, закрыла глаза. Принялась ждать рассвет.

Олеся.

На просвет шаль походила на старую паутину. Драная, с обвисшими нитями, чуть влажная на ощупь, хранившая в себе память множества тел, которые укрывались ею от холода и страха. Греть ей было нечем — прорехи и вытянутые петли не могли удержать тепло, продувались ветром, бились дождем и непроглядной темнотой ночи, но Леся снова и снова куталась в шаль, сама не зная, для чего, и тепло тут же разливалось по ней, как от глотка травяного чая, собранного знающей рукой.

Леся лежала у дубовых корней, с головой укрывшись от леса шалью. Лосья поляна, отданная им на одну ночь, не скрывала, что гости ей не по нраву. Костер затухал, стоило только отойти от него, под ноги попадались корявые ветки, острые камешки кололи в бока и локти. Ошкуренные лосиными рогами сосны негодующе скрипели в вышине, ухал потревоженный филин, падали мелкие шишки, осыпалась колючая хвоя. Хотелось пить, но ушедшие за водой не возвращались.

— Долго уже, — тоскливо шептала Вельга. — Долго уже нету их, Татонька. Надо сходить. Сходить надо. Пойдем?

Тата не отвечала, только прислушивалась к ворчливой лесной темноте. Через прореху в шали Леся видела ее напряженную спину, окаменевшие плечи, и все ждала, когда же проснется жалость, когда же внутри заворочается предчувствие тревоги, чтобы подняться и пойти к ручью на поиски безумицы. Только жалость не просыпалась, и тревога, скрученная в раскаленную пружину, спокойно дремала чуть ниже пупка. Чужое тепло, которым так щедро напоил лесовой род пряжу и шерсть на Лесиных плечах, убаюкивало.

— Спи, — шептал невидимый голос, спокойный и ласковый. — Не твоя беда, не твоя печаль. Грейся и спи.

Леся хваталась за явь, как за берег, позволяя остальной себе — той, что уставшим телом свернулась у дубовых корней, ускользнуть в сонные воды, теплые и густые, словно молоко. Пограничье дремы на вкус было сладким, бархатным на ощупь, с томительным чувством бегущего времени. Тусклый костер пробивался сквозь шаль, подкрашивая безбрежность под опущенными веками глубоким багрянцем, уходящим в черноту беззвездного неба. Только слух, припорошенный сном и сладким шепотом сосен, еще удерживал Лесю в яви, не давал уйти на дно, мглистое и мягкое, как перина.

— И правда долго, — разволновался Лежка. — Демьян, долго же, надо идти.

У костра недовольно скрипнуло кожаными рукавами. Пахнуло звериным гневом.

— Что ты как курица кудахчешь? — прорычал волк. — Надо идти? Иди! Я тебе чего? Разрешить должен? С тобой пойти?

Леся поморщилась сквозь сон. Пульсирующая алость билась в волчьем голосе. Мешала спать, тревожила и манила накрыть ладонью, как зачинающийся пожар, чтобы тот потух, посерел и сгинул.

— Не нужно со мной, — обиженно буркнул Лежка. — Совета прошу, а ты скалишься.

— Совета… — Алость чуть схлынула. — Тоже мне, лесовой.

Лежка не ответил. Легонько хрустнула под его ногами сухая земля лосьей поляны. Болотина не решилась прийти к ней и сгноить в грязи. Живой и могучий лес окружал ее, подвластный законам, человеку неведомым. Леся чуяла их пугающую силу и жмурилась все сильней, чтобы ненароком не глянуть в спокойные и вечные глаза лося, который бродил неподалеку, охраняя ее сон. Лежка перебрался через поваленную сосну, присел на вывороченный из земли дубовый корень. Его тревожная нежность, приправленная боязливым предвкушением будущего, манившего и пугавшего, заколыхалась совсем близко. Леся повела плечом, прогоняя ее, как бабочку, щекотно присевшую передохнуть.

— Не буди ее, — окликнул Демьян. — Умоталась. Сам тащить будешь, когда разноется.

Через растянутые петли шали Леся видела, как застыла в воздухе протянутая было Лежкой рука, ей хотелось, чтобы прикосновение, задуманное им, свершилось, чтобы в этой тьме и сонном мороке разлилось человечье тепло, чтобы близость, простая и ясная, обогрела ее сильнее драной шали с чужого плеча.

Леся уже видела, как скользят в густом воздухе худые, но сильные пальцы пекаря. Как она хватается за них, тянет и руку, и всего остального Лежку. Бездумно и слепо, как умеют только слепцы и безумицы. Хоть один глоток горячего дыхания, хоть один миг, разделенный на два тела. Только сейчас, этой глухой ночью, на лосьей поляне. Так просто и так легко.

— Давай же, — беззвучно попросила она. — Ну. Сейчас.

Но Лежка не посмел. Посидел немного, оглаживая воздух перед собой, и ушел, легко поднявшись с корней. Не услышал мольбы, не почуял ее желания. Не распознал в тишине голоса, не вызнал в ее дыхании просьбы. Леся сглотнула обиду, горькая слюна царапнула пересохшее горло. И только полыхнуло насмешливо алым. Зверь распознал в ее сне и мольбу, и призыв, от него не скрылось ни желание ее, ни обида.

— К лешему тебя в болото, — прошипела Леся, не раскрывая сжатых губ.

Пробудившееся было тело тяжело опустилось на самое дремотное дно. Ток горячей крови загустел, остывая, побледнели щеки, заледенели пальцы на поджатых ногах. Леся вдыхала холодный дух леса и с каждым выдохом теряла немного себя — той, что когда-то умела и звать, и молить, и желать. Память о тех временах оставалась пугающе зыбкой. Хотел ли кто-нибудь ее тело — тощее и костлявое, болезненное и рыхлое? Согревал ли кто-нибудь ее замерзшие ладони горячим дыханием? Сжимал ли горло, не давая отвести глаз от глаз? Звал ли в ночи хриплым стоном?

Те, другие, оставшиеся по обратную сторону леса, не проступали через пелену памяти. Стоило подумать о них, как в голове, ядовито шипя, разгорались злые угли. Боль жгла висок, заслоняла глаза кровяным маревом. Леся помнила только, что был кто-то. Давно и не так, как вспыхнуло теперь. Время то давно уже прожито, отпущено вниз по темной воде. Не звериный жар, а птичий пух. Не ночная темень, а прохладный рассвет. Не смертельная жажда, а легкий голод. Ребячья игра в траве. Нет повода вспоминать.

Лежка был еще рядом, Леся чуяла его, следила без глаз, слышала без шума, просто знала, что живое и теплое еще доступно, только позови. Но не звала, знала, что шорох любой, любой звук поломал бы все, выстроенное никем ни для кого.

— Я пойду, — сказал Лежка брату.

— Не ходи, — попросила Леся.

— Иди, — равнодушно перелилась алость в голосе зверя.

Заскрипела куртка, зашипел покинутый костер, зашуршала хвоя на тропинке, ведущей прочь от лосьей поляны. Леся приподнялась немного, чтобы разглядеть в густой темноте уходящего. Его узкие плечи тонули в пропахшей зверем и дымом коже, истрепанной дорогами, им не хоженными. Чужой дух тянулся за ним, обманывая издали, насмехаясь вблизи. Не спутает тварь болотная, не ошибется дикий зверь. Почует, как за волчьей шкурой прячется пекарь, и не даст спуска.

Лежка шел осторожно. Ветки норовили хлестнуть его по лицу, он отводил их дрожащей рукой. Леся провожала его взглядом через прорехи шали, ее колючую пряжу и паутинные ниточки. Уходящий прочь словно таял, растворялся во тьме леса. Исчезал навсегда.

— Зачем ты его отпустил? — спросила она лес, обращаясь к соснам, заслонившим Лежку стволами, чтобы тут же поглотить его в хвоистом сумраке.

— Спи, — одернул ее Демьян, застыв у костра, словно тот и не грел его вовсе.

— Зачем ты его отпустил? — спросила Леся зверя, когда поняла, что сосны ей не ответят.

Демьян помолчал. Только веточка хрустнула в пальцах.

— Зачем? — не унялась Леся, отбросила шаль и села, чтобы не смотреть на зверя снизу вверх.

— Если он хочет остаться в лесу, — наконец ответил Демьян, — должен этот лес узнать. А как узнаешь, если по нему не ходишь?

В чаще пронзительно вскрикнуло, зашелестело крыльями, заухало в ответ.

— Может, ему и не нужно, — прошептала Леся. Зябко передернула плечами. — Может, всем им не нужно быть здесь. Увел бы ты их.

— Куда? — со странным весельем откликнулся Демьян, продолжая смотреть на огонь. — В город? — Поднял с земли сухую ветку, потянулся к огню, поджег ее с одного края. — Хочешь посмотреть, как лесной человек под первую же машину попадет? — Раскаленные гневом слова вместе с искрами рвали ночь. — Или ворожбу свою проклятую начнет посреди площади? — Демьян поднялся на ноги и размахнулся. — Хочешь, чтобы Лежку твоего в серый дом отправили на белой машине с сиреной? Чтобы обкололи его? — Огненный вихрь от брошенной ветки вспыхнул в темноте и тут же погас. — Хочешь, чтобы он в палате сгнил, к койке привязанный?

Леся с трудом отвела глаза от угольков, тлеющих в траве. Сердце билось у горла, ныли поджатые ноги, тянуло истомившийся живот. Этот огонь, этот гнев, которым полнился зверь, что метался в Демьяне, не находя ни цели себе, ни выхода, эта густая ночь, непроглядная и сонная, а потому словно вырванная из череды прочих ночей, пьянили Лесю. Невыпитый хмель разливался по телу, развязывал язык.

— Что ты знаешь о городе? — спросила она, подхватывая шаль, чтобы та не вспыхнула от искр, взметнувшихся во взгляде волка. — Кроме машин и палат?

Демьян оскалился, теряя остатки человечьего вида. Теперь он больше походил на зверя, чем ряженые на дне оврага. Но страх лишь добавил жара Лесиным щекам, лишь уплотнил тьму, скрывающую его.

— Я прожил в городе шесть лет, — срываясь на рык, ответил Демьян. — Среди людей. И никто не почуял во мне чужака. Ясно тебе?

Онемевшие губы сложно скривить в ухмылке, но Леся не удержалась. Ей отчаянно хотелось ужалить зверя, уколоть в самое больное, дернуть за хвост, потрепать рваное ухо, сделать хоть что-нибудь, только бы он вспорол сонную тишину поляны, разбудил ее, пусть и не спящую с виду, но продолжавшую дремать на топком дне.

— Совсем нюха не было? — спросила она и легонько придвинулась к дубовому корню. — От тебя же зверем пасет. Псиной волчьей. Как такое не почуять?

— Ну а ты, девка? — мягко спросил Демьян, делая шаг в сторону, чтобы перенести вес волчьего тела и оказаться ближе. — Сама что о городе знаешь?

Леся видела уже, как хищно Демьян умеет кружить над жертвой, как смотрит он, не отводя темных глаз, как манит телом, как сбивает с толку словом. На той поляне, где Лежка поддался злой ворожбе, где сгинул почти, волк так же скользил скользил, так же глядел, так же дышал, поводя носом, будто охотничий пес.

— Я ничего не помню, — медленно проговорила она. — Совсем ничего не помню.

И сжалась, предвидя боль, с которой откликнутся в ней эти слова. Так одергивают руку от огня, зная, что ожог будет ныть и ныть, пока не затухнет. Так глотают вязкую слюну воспаленным горлом, чувствуя, как пузырятся и лопаются нарывы. Так подставляют ладонь под волчью пасть, видя, что кровь уже готова вскипеть в свежей ране. Но вместо боли пришло облегчение. Груз беспамятства, неподъемная ноша незнания себя, которая давила на плечи, ужас небытия, плещущегося за границей леса, обернулись в слова и потеряли силу. Простые звуки, выпущенные в плотную дрему лосьей поляны. Ничего не значащие, одни из многих, сказанные и тут же забытые. Отзвучавшие. Прожитые.

— Ничегошеньки не помню, — с удовольствием повторила Леся. — Представляешь? Ничего! Маму немного, кажется, она была безумицей, как эти. — Легко кивнула в сторону. — Бабушку чуток, злющую, как баба эта ваша, как ее, Аксинья! Вот, как она. — Улыбка рвала щеки, хохот щекотал в груди. — Чего еще помню? Карусели! Детсад помню, не любила туда ходить, там кисель давали с комочками. — Закрыла ладонями лицо и наконец рассмеялась, сама не понимая, почему смех такой соленый на вкус. — И его помню, с руками тяжелыми, с бородой, вот его помню, лучше, чем остальных. — Склонилась к земле, спряталась под шаль. — А больше? Больше ничего не помню! Ничего! Город твой проклятый! Нет его! Не помню! Лес помню, болото, как мальчика тварями отдали, как Анку зарезала помню, а город не помню!..

Рыдания вырвались наружу, хлынули из глаз ледяной водой, скрутили живот, заломили руки, вымочили растрепанные волосья. Леся плакала, отпуская себя, как лодочку, привязанную паутиной к берегу. Весь этот путь, пройденный с мыслями о городе, который и не ждал ее, и не помнил точно так же, как не помнила его она, обрушился на Лесю усталым пониманием — она идет из ниоткуда в никуда, и не будет ей места снаружи, пока из пустоты внутри не вернется она сама, знающая, куда и к кому идти.

— Совсем ничего не помнишь? — хрипло спросил Демьян, о котором Леся успела позабыть.

— Совсем, — просипела она между всхлипами.

— А зачем тогда идешь? — Волк подошел совсем близко, присел на поваленную сосну.

— Что ж мне, здесь оставаться, что ли?

Демьян помолчал, сквозь слипшиеся ресницы Леся видела, как сгорбился он, подмерзший без куртки, смущенный внезапными ее слезами.

— Я вас до серого дома доведу, — наконец сказал он. — А дальше сама решай. Можешь с безумицами пойти, тебя там подлечат. А можешь сразу к дороге, кто-нибудь да подкинет. Не знаю, чего тебе в городе искать, но дело твое.

Леся всхлипнула еще раз, утерла лицо краем шали. Старая пряжа огладила ее мягким прикосновением любящей руки, сердце тоскливо сжалось в ответ. Непроглядная ночь обступала поляну, погас костер, не видать было ни безумиц, ни Лежки, сгинувшего во тьме. Только Демьян все сидел, все молчал, не уходя, но и не приближаясь, и в его отстраненности скрывалась такая стужа, что Леся стиснула зубы, чтобы не стучать ими, как на морозном ветру.

— Странная ночь, — сказала она, устраиваясь в дубовых корнях. — Будто времени нет. Не идет дальше, не пятится, не стоит на месте. А совсем исчезло.

Демьян сверкнул глазами, огляделся, словно и не видел, что застыло все вокруг.

— Тетка рассказывала, бывают такие ночи. Сытые. Кто-то лес с топью напоил, видать.

— Чем? — не слыша себя, прошептала Леся.

— Кровью, — коротко ответил Демьян. — Надо идти, искать дурака нашего, небось, в самую чащу поперся, всех тварей собрал.

Но не дернулся, даже не подумал встать. Густой мрак кутал, заглушая мысли. Утихший было жар лениво плескался в Лесе, напоминая о себе лишь горячими пятнами на щеках. Ей было сонно и голодно, дремотное тело дышало тяжело, отдельно от самой Леси, перебирающей в голове обрывки мыслей. Что-то важное ускользало от нее — знание, обещанное, но оставшееся несказанным. Что-то, принадлежащее ей, но сокрытое в молчании того, кто должен был им поделиться.

— Расскажи еще, — шепнула она. — Про сытую ночь.

Демьян что-то пробормотал, но так тихо, что Леся не разобрала. Она распахнула шаль и позвала его, беззвучно и ласково, как щенка, одним только обещанием тепла. Демьян замер, задышал тяжело, но тьма подтолкнула его в спину, и он опустился на землю, неловко сползая с соснового ствола.

— Расскажи, — настойчиво попросила Леся. — Расскажи мне, что знаешь.

— Бывают ночи, когда большой голод утолен, — начал Демьян.

Его голос чуть слышно шелестел, растворяясь в сухом сосновом шепоте. Леся придвинулась к нему, чтобы расслышать.

— Чей голод? — Пересохшие губы трескались, не желая выпускать слова.

Обжигающее дыхание зверя окутало Лесю, вся алость и злость обернулись теплом и жалостью, с которой волк позволил ей прижаться к звериной груди, согревая озябшие руки.

— Леса, топи, тварей их, — заговорил он, на ощупь отыскивая на девичьем теле холод, прогоняя его своим жаром. — Все голодны, всем холодно. Никто не спит. Как спать, если голодно? Как спать, если холодно?

— А потом? — срывая дыхание, Леся грелась губами о губы, выспрашивая главное, не в силах совладать с жаждой знания, укрытого в волке, как в раскаленной шкатулке с секретом.

— А потом льется горячая кровь и сыты все, — прохрипел он, вырываясь из ее рук, чтобы тут же схватить своими. — И все спят. Никого нет. Никто не видит.

Шаль стала тяжелой, тела, сплетенные слишком крепко, выгнутые в борьбе, скрученные неразрывным узлом, кипели от жара. Леся задыхалась, желая оттолкнуть от себя чужеродное, но не зная больше, где заканчивается она, а начинается тот, что подмял ее и вбил в землю, придушил и вывернул, измучил звериной прытью, недостаточной, чтобы догнать сердце, что так бешено колотилось в них, одно на двоих.

— А долго? — на сдавленном вдохе спросила Леся и застонала на выдохе, изнемогая от невозможности выпытать сразу и все. — Долго они проспят?

— До утра, — ответил Демьян, возвышаясь над ней, прокопченный жаром, замерзший и пылающий, как она сама, всезнающий и могучий, как лес, испуганный и сбитый с толку, как человек, не ведающий, что творит он и что с ним самим творится.

— Нам хватит?

Смотреть во тьму его глаз было невыносимо, но не смотреть она не могла.

— Для чего? — только и спросил Демьян.

Шаль скрывала их от леса, прятала звуки и шорохи, укрывала надежней крыши родового дома. Но утро, грядущее так же неотвратимо, как смерть, смело бы защиту, связанную женской рукой, что хранила все тайны голодных людей посреди сытой ночи. Никогда еще рассвет не пугал Лесю, никогда еще тьма не звала ее так настойчиво. Никогда еще нависший над ее обнаженной грудью зверь не манил так болезненно и сладко.

— Чтобы стало не холодно. — Измученные поцелуями губы сами знали ответ. — Чтобы стало не голодно.

Зверь опустился на Лесю, не отрывая залитого тьмой взгляда. Он будто ждал, что она его остановит, вскрикнет, заголосит по-бабьи, оттолкнет от себя, вскочит и убежит прочь, подбирая сорванные в пылу борьбы тряпки. Ждал и не дождался. Леся сама подалась к нему, готовая к встрече, словно знала, что той суждено случиться.

Словно пришла в лес, чтобы свершить ее.

Олег.

В ночном лесу царила холодная тьма. Трава хрустела под ногами, подернутая то ли изморосью, то ли густым туманом, что стелился в низинах подобно меховому ковру, да только промозглому и рыхлому на ощупь. Лежка шел по знакомой тропинке, возвращаясь к болотине, но мысли его оставались там — на лосьей поляне. Дорожка петляла, скользкие кочки исчезали из-под ног, тонули в белесом киселе — только ступил, а уже и не видно, в болотине стоишь или на сухой земле. Лежка оступался, хлюпал топью, размахивал руками — правая ныла от неслучившегося прикосновения. Глаза слепо блуждали по темным стволам. Нужно было искать тропинку, а они все ловили во тьме тонкую девичью фигуру в растянутой шали с чужого плеча.

Шаль эту Глаша подвязывала и чинила, укрывала ею плечи и пятки, кутала младенцев и сама куталась, спину обвязывала Батюшке, чтобы та не ныла по осени, а после долго трясла на ветру, прогоняя хворобу. В каждом узелке старой пряжи хранилась память дома, его тепло и покой. Лежка помнил, как зимой его отправили в подпол за кадушкой соленых огурцов, и он прятал лицо в теткиной шали, страшась погребца, живущего под нижней ступенью скрипучей лестницы.

— Ничего не бойся, Леженька, — сказала тогда Глаша. — На вот, обернись платочком моим, и ступай, пока Батюшка не осерчал на тебя, бояку.

Под драной пряжей не было страшно, не было холодно. Не чета городской куртке, сброшенной с плеч Демьяна на Лежкины худые плечи. Кожа скрипела, покрывалась туманными капельками и быстро сырела, отпуская в ночь последнее тепло. Холод пробирался под рубаху — до самых ребер поджимался живот, а вверх по позвонкам бежали колючие мурашки. Тропинка виляла по краю болотины, а в глубине тоскливо плакала кикимора. Лежка не видел ее, но плач тут же узнал, вспомнил, как стращала их, детей еще, Аксинья, мол, пойдете в чащу, в болоте окажетесь, никто вас не отыщет, сами вернетесь, да только мертвыми совсем, болотными кикиморами. Неразумными детишками, потонувшими в мертвой воде. Плакать будете, теток звать. А никто вас домой не пустит. Нечего мертвым кикиморам в живом доме делать.

Лежка перепрыгнул на кочку чуть в стороне от знакомой тропы, вгляделся в туманный сумрак. Под корягой, поросшей влажным мхом, свернулось костлявое тельце, голое и грязное. Острые позвонки рвали кожу, тонкие космы налипли на влажную кожу, серую и влажную на вид. Кикимора плакала, тонко поднывая, скрипела зубами, срывалась на визгливый рёв. Лежка знал, что приближаться к ней, такой тощей и хилой, в ночи, посреди болотины, — гнилая идея, но пройти мимо тельца, так пронзительного похожего на живое и человечье, он не смог. Слишком похожа она была на Стешку, спящую на другом конце детской кровати, обняв острые коленки руками, чтобы те не упирались в холодную стену.

— Эй, — позвал он, не зная, что сделает, если кикимора откликнется.

Обтянутая кожей кость плеча дернулась, тельце напряглось, плач оборвался. В кармане лежал запыленный кусок пересохшего хлеба. Лежка достал его, обтер о штанину, вытянул перед собой.

— На, слышишь, бери!..

Кикимора потянулась на голос. Скрюченное тело ее медленно и скрипуче развернулось, как старый прогнивший кусок коры, забытый на зиму в углу подвала. Пятипалая рука — птичьи кости, обернутые пергаментом серой кожи, — потянулась к хлебу, но не достала, только воздух вспорола длинными когтями. Пахнуло гнилью. Лежка с трудом сглотнул тошноту, наклонился вперед, чтобы подать сухарь. Темные провалы глаз, спрятанные под сосульками волос, вспыхнули. Лежка и вскрикнуть не успел, а кикимора уже вцепилась ему в запястье, рванула на себя с бешеной силой болотной твари, зарычала, кривя побитую тленом морду, потерявшую всякую схожесть с детским личиком, погнившим в мертвой воде.

Лежка закричал, сухарь выпал из рук, ноги заскользили по кочке, та накренилась, утопая в сонной жиже. Кикимора боролась безмолвно, только слюна капала из распахнутой пасти. Цепкие пальцы царапали рукав Демьяновой куртки, когти силились, но не могли пропороть кожу, добраться до плоти. Лежка отпрянул, прыгнул, не глядя, и пока летел в сгустившийся туман, даже испугаться как следует не успел. Страх пришел позже. Удар спиной о притоптанную землю тропинки выбил дух. Лежка схватил воздух пересохшим ртом и тут же подавился, закашлялся, тряся освобожденной от кикиморы рукой. На рукаве остались глубокие царапины, плотная кожа, вспоротая ядовитыми когтями, бугрилась. До Лежки тварь так и не добралась и скуля вернулась в болотину, чтобы снова расплакаться от голода и злобы на все живое.

— Хорек слепой, — выругался Лежка, поднимаясь.

Сердце испуганно трепыхалось в груди, порченая куртка, которую по доброте души одолжил ему Демьян, тянула к земле. Грядущий нагоняй травил Лежку сильнее любой твари. Кикимора не станет насмехаться да кричать, сожрет, если получится, а стыда не нагонит. Демьян же в век не забудет, как братец попал в беду, и шага не успев ступить по ночному лесу. Стыд вспыхнул на шее, пополз к щекам. Лежка утер лицо, огляделся, вспоминая дорогу. Осины темнели в густой тьме, не было слышно сонного шепота листьев, не шумело в чаще, не скрипели ветки. Лес упокоился сном, беззвездное небо опустилось на макушки сосен, туман укутал корни. И только в стороне кто-то хрустел палой хвоей, пробираясь без дороги к лосиной поляне. Лежка запахнул куртку, чтобы не продрогнуть в сонной прохладе, и поспешил на звук.

Тетка встретила его невидящим взглядом. Замотанная в грязный саван, босая и бледная, она то жалась к стволам, то отталкивалась от них и тут же утопала в жидкой грязи. Бормотала чуть слышно, будто боялась разбудить притихший лес, и все глядела куда-то в сторону — мимо Лежки, сквозь болотную темень, на поляну, оставленную позади.

— В болотину провалилась, — сказала Поляша. Обхватила себя руками, сжала судорожно.

Замерзла, значит, бродить впотьмах, промокла, околела до самых костей. Лежка и думать забыл, что мертвая перед ним, истекшая и похороненная, а как вспомнил, то покрылся мурашками липкого страха, стыдного для того, кто в лесу желает хозяйствовать.

— И кабаниха? — спросил он, стараясь не выдать себя.

— И кабаниха, — горестно вздохнула тетка.

В низине скрипуче ухнуло, но застывший воздух заглушил звук. Лежка почувствовал, как ледяные пальцы страха — неживые и скользкие пальцы кикиморы — стискивают горло чуть выше ворота куртки. Тетка застыла напротив, ожидая, что скажет он в ответ, как ужаснет его погибель безумицы с кабаньей мордой. Ничего. Ни горя, ни сожаления. Сколько их, безумных и потерянных, слонялось по лесу в поисках смерти — долгой и быстрой, мучительной и легкой, как перышко горлицы? Скольких приводил в дом Батюшка? Скольких уводил? По ком пела прощальную песню Глаша, укрывая буханку хлеба краем платка, унося на родовую поляну, чтобы закопать поглубже в рыхлую землю ее? Вот и еще одна сгинула. Шагнула в топь, стала топью. Невелика беда. Но Поляша все смотрела на Лежку, ждала, что он скажет.

— Вот же горе-то, — пробормотал Лежка только чтобы не молчать в дурманной ночной тишине. — Меня Демьян в лес послал вас искать. Иди, говорит. Как учиться, если по лесу ночному не ходить? Я и пошел. А он остался девок сторожить.

И перед глазами тут же вспыхнула Леся. Истощавшая в лесу до пугающей прозрачности, грязная, искусанная мошкарой, истерзанная страхом и болью от ран, что щедро даровал ей лес, проверяя на прочность, нежданно крепкую для потерявшей рассудок девки, пришедшей из ниоткуда, идущей сама не знает куда. Драная теткина шаль укрывала ее от мира, хранила сон. Стоило ли нарушить его прикосновением? Отчего так хотелось этого, отчего так томилось внутри? Да и как связать себя с пришлой безумицей, если выбрал путь леса? Лежка застонал бы от муки, но Поляша продолжала терзать его рассеянными вопросами.

— А куртка?

И столько пронзительной боли было в простом вопросе, что Лежка вспомнил наконец теткину тайну, что так стыдливо скрывалась в доме.

Как багровела пятнами Аксинья, как отворачивалась Глаша, как Фекла злилась и бежала к старой яблоньке во дворе, когда под вечер раздавался тихий стук камешков об Поляшино окно. Ничего не смыслил тогда Лежка. Но запомнить — запомнил, как не ценное ему, да важное другим. Черная страсть зверя, расколовшая род. Бабья ворожба молодой тетки, вывернувшая волка наизнанку. Сколько видел их Лежка в лесу, сколько шел за ними, вспоминал их секрет, а смысла ему придать не выходило. А стоило самому обжечься о раскаленную добела нутряную тоску по телесному да запретному, так и понял вмиг. Понял и пожалел мертвую свою тетку.

— Демьян дал, чтобы я не продрог, — мягко ответил он ей. — Сказал, так безопаснее. А почему — лес знает.

Поляша вдохнула судорожно. Пошатнулась. Лежка развел руки, готовый ее подхватить, содрогнулся от предчувствия, как холодна и рыхла неживая плоть. Но тетка удержалась на босых ногах, оперлась о ствол осинки, проговорила жалобно:

— Зверем пахнет. Болотную тварь от тебя гонит.

Скрипучая кожа пахла остро и горячо — мужским потом, дымом костра, старым серебром, травой и кровью. Лежка знал эти запахи. Так пах Батюшка, возвращаясь из леса в дом. Запах жизни Хозяина — его тропинок, его ворожбы суровой и могучей, неведомой никому, кроме него самого. Стоило Демьяну воротиться из города, как чужие запахи сменились в нем духом Батюшки. А теперь и Лежка стал пахнуть им. Исчез кисловатый аромат хлеба, сухой — трав, чистый — белья, высушенного во дворе. Тот, кто решил хозяйствовать в лесу, не может пахнуть домом, не может пахнуть родом, одной лишь чащей. И мертвая тетка учуяла это раньше всех. Потянулась к Лежке, как к равному себе, как к смотрящему на нее сверху.

— Куда ж меня теперь? — шутливо спросил он, чтобы Поляша перестала дрожать. — Темно так, хоть глаз выколи. И спать хочется.

— Ты иди обратно, — прошелестела она. — Да поскорее. Вон туда тебе. Не собьешься.

Сверкнула чернотой мертвых глаз, жалобно махнула рукой, прогоняя Лежку, чтобы не видел он, как тоскливо ей этой ночью посреди леса, полного жизни, как она — смерти. Лежка глянул на тетку коротко, сердце в нем сжалось уже не страхом, а жалостью. Но унижать Поляшу пустыми утешениями он не стал. И послушно зашагал к поляне. Так быстро, чтобы тетка не окликнула его. Так быстро, чтобы успеть до первых лучей рассвета вернуться к Лесе. Сонная глубина ночи поделилась с ним покойной уверенностью — все, чего хочется ему, все, что нужно, все, о чем томится дух и ноет тело, все можно взять. Протянуть руку, огладить, прижать к себе. Не просить разрешения, не глядеть с мольбой. Брать, что желанно. Знать, что ему оно принадлежит по праву сильного. Только так Хозяином и становятся. Только так.

…До лосьей поляны Лежка шел в густом молоке. Туман расползался с болотины, лился широко и щедро. Слишком тяжелый, чтобы подняться вверх, он кутал траву и мох, скрывал заросли папоротника в темноте сосновых стволов и холодил ноги через плотную кожу ботинок. Лежка шел по краю низины, поглядывал по сторонам, чтобы не пропустить поворот тропинки, ведущей к ночлегу. Туман рваными вихрами оплетал стволы. Каждый выдох разбавлял сумрак облаком пара. Холод утреннего леса пробирался к самым костям. Мало что так похоже на смерть, как глубокий сон перед рассветом. Время, когда умирают старики. Время, когда сплетаются самые крепкие объятия. Время, когда одиночество ломит кости и бьет ознобом в самом нутре.

Лежка не любил предрассветный час. Его время наступало позже. Первые лучи успевали вспороть туман и мрак, выпадала крупная роса, небо набиралось синью. Тогда Лежка выходил во двор — кормить скотину, замешивать тесто, разжигать печь. Время глубокого сна и холода проходило мимо него, упрятанного за надежными стенами родового дома. А теперь он шел, решительно разрезая собой, как лезвием, туман, а с ним все страхи свои и сомнения.

Тропинка вильнула, уходя прочь от заболоченной низины. Скоро пойдут они по ней дальше. К краю соснового бора и за него — до серого дома. Лежка помнил о нем лишь смутные обрывки теткиных перешептываний.

— Опять пошел. К дому пошел. — Это Поляша бормочет невнятно.

— Все ходит туда и ходит. Все водит и водит. — Это Глаша отвечает ей, обтирая уставшие руки о подол.

— Жалко их.

— Кого тебе жалко?

— Безумцев этих… Ходят, как телки. — Поляша запинается. — Глазами хлопают, мало что сиську не сосут.

— Коли жалостливая такая, то сама и корми. Может, сиськи вырастут.

— Злая ты, Глаша.

— С ними лучше злой быть, чем жалостливой. Ты погляди на них лучше, глупая. Может, поймешь. В доме их колют-режут, не помнишь, что ли, каково это? Забыла совсем? Э, девка!

Молчат. Дышат тяжело. Вспоминают.

— Помню. Но и это тоже жизнь.

— Чем такая жизнь, лучше сгинуть в лесу. Свободным.

И больше они не спорят.

Лежка так глубоко провалился в воспоминание, что и не заметил, как вплотную подошел к лосьей поляне. Тут остро пахло зверем. Не Демьяном, пропитавшимся волчьим духом вперемешку с телесным человечьим, а большим и сильным, с жесткой шкурой и солеными боками. Старый лось не отходил далеко, стерег покой пришедших в гости, но и на глаза им не показывался. Может, к Батюшке и вышел бы, позволил бы прикоснуться к широкому лбу, почесать между рогов, похлопать по крупу. Лежка представил, как расступается перед лосем рассветный туман, как клонят головы колючие ветки боярышника. И зверь появляется из чащи, медленно подходит к нему, к Лежке, склоняет тяжелую голову и дышит горячо крупными ноздрями, фырчит, но не зло, а как другу, встреченному на пути. Лежка ощутил под пальцами обещание будущей встречи, потянулся вперед, будто лось и правда выйдет к нему, стоит только шагнуть ближе, отвести рукой в сторону тонкую ветку с зелеными еще завязями ягод.

— Ты чего там топчешься? — Голос брата вырвал Лежку из объятий грядущего, и тот тут же почувствовал, как промок, устал и озяб.

— Ягоды ищу, — невпопад ответил он.

Демьян сидел у дубовых корней, прислонившись к ним спиной. Помятый со сна, исцарапанный палыми ветками, он озирался вокруг с пугающей растерянностью. Лежка подошел ближе, но сесть рядом не решился.

— И давно ты там? — Демьян сбился, откашлялся. — Стоишь, говорю, давно?

— Подошел только, — смутился Лежка. — За теткой ходил.

Демьян кивнул, потер шею, из-под края ворота выглядывал багровый синяк. Лежка отвел глаза. Боль и слабость Демьяна его смущали, растерянность, с которой тот оглядывался, будто потерял что-то, внушала страх. Если уж волка так одурманил рассветный час, то добра от грядущего дня ждать не приходится.

— И чего? Нашел?

— Тетку? — переспросил Лежка, чтобы снова не сморозить глупость.

— Ягоду, — скрипнул зубами Демьян. — Тетку, конечно. И безумицу с ней.

— Поляшу видел в лесу, она там рассвет осталась ждать, придет скоро. А безумица… — Тут Лежка бросил взгляд на осиротевших товарок, дремлющих в стороне, и понизил голос. — Безумица в болоте потонула.

Демьян наконец оторвал блуждающий взгляд от поляны, глянул на Лежку с подозрением.

— Ты сам-то видал, как она потонула?

Лежка мотнул головой.

— Не видал. Мне так Поляша сказала.

Демьян оскалился.

— А ты ей и поверил.

— Чего ж не верить-то? — Лежка сглотнул испуганно. Он снова допустил ошибку, да так и не понял, какую. — Тетка же наша…

— Сожрала, видать, тетка наша кабаниху безумную. То-то я гляжу. Ночь сытая была.

Подобрался, легко вскочил на ноги, отряхнулся. Заправил в штаны рубаху, расстегнутый ремень звякнул. Демьян потянулся к нему, но одернул руку, будто тот был горячим, и оставил как есть. Волосы пригладил ладонью, зацепил в хвост потуже. И тут же скинул весь ночной морок, встряхнулся, как волк, и будто не в рассветный час на земле холодной пробудился, а дома спал, на мягкой постели, в уюте и покое. Лежка залюбовался им. Крепкое тело, цепкий взгляд, веселая злоба в каждом движении. Силища леса, волчья ярость, человечий дух.

— Чего смотришь? — Демьян повел плечами. — Костер разводи, выходить скоро, а мы не жравши.

Лежка поспешно кивнул, развернулся было к остывшему пепелищу и вдруг понял, почему спящие безумицы видятся ему осиротевшими.

— А Леся где? — спросил он, заглушая вмиг заколотившееся сердце.

Демьян ответил быстро, словно ждал, когда Лежка спросит.

— К ручью пошла.

Было в его голосе что-то напускное. Поспешная легкость, излишнее равнодушие. Лежка сжался от предчувствия беды. Пока он бродил, представляя себя Хозяином, пока мечтал да боролся с кикиморой, Леся тонула в густой ночи наедине с волком. Совсем одна. Без защиты и тепла. Что сказал он ей? Что бросил в сердцах? Чем обидел? Руки сами собой сжались в кулаки.

— Пособачиться успели? — сипло спросил он, не отрывая тяжелого взгляда от брата.

Демьян ухмыльнулся. По скулам, поросшим темными волосами, мазнуло румянцем. Не ответил, но ответа и не нужно было. Лежка бросился к краю поляны, толкнул брата плечом, хотел пихнуть в бок, но Демьян увернулся и схватил его выше локтя.

— Пусти, — задыхаясь от гнева и страха, выдавил Лежка. — Пусти, говорю. Ее найти надо, она же заблудится.

— Я сам схожу. — Демьян легонько тряхнул его и отпустил. — Найду и приведу обратно. А ты костер разведи. Горячего поедим и пойдем. Сегодня к дому выйдем. А то некого вести будет, передохнут безумицы, и делу конец.

Он решительно зашагал в сторону бора, кончик расстегнутого ремня бился ему о бедро в такт каждому шагу. Лежка проводил его взглядом, вздохнул так глубоко, что заломило в груди, и пошел разгребать угли.

Олеся.

Земля просыпалась под ее босыми ногами. Сброшенные ботинки остались лежать под поваленной сосной на лосьей поляне. Измученные в дороге ступни холодил влажный мох, легонько покалывала павшая хвоя. Высоко-высоко, выше темных крон и светлеющих облаков, раскинулось вечное небо. Лес щекотал его макушками сосен, и Леся чувствовала, как вибрирует оно от щекотки, и губы сами растягивались в улыбке. Ей было светло и спокойно, тихо и легко. В чаще пересвистывались безымянные птички, а в груди Леси, распахнутой рассветному холоду, что-то отвечало им так ж заливисто. И это было правильно. Это было хорошо.

Она шла от лосьей поляны, не разбирая дороги. Тропинка давно уже осталась позади, Леся и не заметила, как шагнула с нее в мох и мокрую траву. Про болотину она и вовсе забыла. Просто выбросила из головы липкий страх перед топью, и низина сама обошла ее стороной, даже грязью жидкой не мазнув. Шаровары, выданные ей Лежкой, спали с Леси на границе поляны, рубашку, скомканную и сорванную, она прижимала к груди, пока шла по тропинке, но выронила на мох, чтобы погладить спящие заросли малины, а поднимать не стала. С ней осталась только шаль.

Старая шаль, изодранная и измятая, пахла звериным телом. Леся подносила ее к лицу, вдыхала так глубоко, что начинало ломить в груди. Обжигающее тело волка — гладкая кожа и крепкие, живые бугры под ней, жесткие волосы, темные жилы, шрамы, рубцы и ссадины. Грязь, пыль, болотная жижа. Лохмотья старой шкуры, багровое пятно синяка от нижних ребер к верхним. Когда Леся провела по ним ладонью, зверь зарычал, но не отстранился. Просто не смог. Они сплелись, проросли и вызрели за одну короткую яростную схватку. Теперь Леся не могла вспомнить, кто же начал ее. Кто первым сдался? Отвел глаза, призывно вдохнул, выдохнул, изнемогая? Кто посмел нарушить ясный закон — мы чужаки, не трожь, не гляди, иди своей дорогой? Кто застонал громче? Кто вскрикнул отчаяннее? Кто хотел сильнее? Кто победил в итоге? Что обрел один, что потерял другой?

Леся шла, разглядывая светлеющие прорези между стволами. Что-то нездешнее, пугающе бестелесное мелькало в них. Острые рога скреблись о низкие ветки. Лобастые головы с человечьими глазами, белесыми и пустыми, клонились в такт их мерному движению. Леся чуяла, что тени идут за ней, но бояться их не желала. А потому не боялась. Шаль, выпачканная потом, желанием и кровью, укрывала плечи, но жар схватки еще грел изнутри. Леся осторожно прикасалась к себе кончиками холодных пальцев, вздрагивала, но продолжала ощупывать, искала, что изменилось в ней. Искала, но не находила.

Тонкая кожа запястий все так же обнажала темноту вен. Сухие локти остались шершавыми на ощупь. Груди — маленькие, похожие на вытянутые грушки, венчались темными сосками, чуть опухшими от колючей бороды и жадных губ зверя. Острые ребра топорщились, живот впадал в выемку между ними. Бедра расцвели маленькими синяками — это злые пальцы сжимали их, притягивая к себе. Колени хрупкими чашечками двигались под кожей. Голени покрылись сбитой росой. Ступни ласкал мох. И все как прежде. И все знакомое, ненавистное, но привычное. Леся ждала, что тело изменится, начнет роптать в ответ на вторжение незваного гостя. Заломит тоской, загнется болью, засаднит пустотой там, где раньше была цельность.

Ничего.

Тело осталось телом. Пальцы гуляли по нему, но не находили новых изъянов. Напротив, знакомое равнодушие к костям, спрятанным под слоем мяса и кожи, сменилось приязнью. Кожа, сухая и холодная, перестала напоминать истертую бумагу. Даже волосы, грязные до жирной пленки, пошли мягкими волнами. Леся огладила их, заправила за уши, чтобы не мешались. Локоны опустились на спину поверх шали. Легкое разочарование шевельнулось в душе. Такое большое и важное свершилось с ней этой ночью. Свершилось, чтобы закончиться без следа. Стихла жажда, унялся зуд, упокоился голод. Одна теплая усталость отяжелила ноги. Да алые капли высохли на внутренней стороне бедра. Леся наклонилась, чтобы стереть их краем шали.

Из-за ошкуренного ствола, светлого и нежного, как ложбинка с обратной стороны локтя, на Лесю смотрели темные вековые глаза. Хозяин поляны, покинутой ею на рассвете, стоял в темном сосновнике, и влажный мох пружинил под него копытами.

— Здравствуй, — сами собой прошептали губы.

Невидимая сила надавила Лесе на плечи, спина согнулась, покорно опустилась голова. Шаль смахнула с земли сухой сор, и тот повис на ней, издеваясь над нелепым поклоном. Лось засопел, принюхиваясь широкими кожистыми ноздрями. Вздутая губа дернулась, обнажая желтоватые зубы. Время замедлилось. Леся, если бы и захотела, не смогла бы прорвать его, сдвинуться с места. Сумрак редел, уступая место рассветной чистоте воздуха. И в его прозрачной ясности Леся отчетливо видела громадину зверя. И тяжелую голову, увенчанную рогами, могучими, сколотыми по краям. Темная жесткая шерсть покрывала массивное тело. Лось смотрел на Лесю пытливо, без страха и ярости, но так внимательно, что ее пробил холодный пот.

— Это я, — зачем-то сказала она, запахиваясь шалью.

Голая грудь под внимательным взглядом зверя напряглась, почуяв свою беззащитность. Хрустнули косточки, понимая, как легко сомнет их один удар в четверть силы, сокрытой под шерстью и кожей, там, где бьется без устали звериное сердце.

— Я пошла искать рассвет, чтобы ночь закончилась. — Слова приходили сами, Лесе оставалось лишь проговаривать их. — Долгая ночь была. Хватит ей.

Лось переступил длинными ногами. Рога чуть шелохнулись, будто кивая, соглашаясь с ее неразборчивым бормотанием. За ним, в сумраке чащи, медленно кружились сохатые тени, равнодушные и жуткие. Леся отвела глаза.

— Слышишь, птицы поют. Значит, вышло. Вот он, рассвет. Нашла.

Лось фыркнул, но не злобно, насмешливо как-то. Будто слова голой девки, бродящей в сосняке, могли его позабавить. Будто он понял и их, и страх, который за ними прятался. Леся сглотнула. Попыталась улыбнуться в ответ.

— Или это ты его нашел? Ты? Да? Конечно, ты. Вон какой большой. Какой старый…

Сила, сжимающая ее плечи, вдруг ослабла и легонько подтолкнула Лесю вперед. Озябшие ноги плохо слушались. Два неверных шага, и Леся оказалась напротив зверя, ощутила жар, пышущий от боков, и запах, крепкий лесной дух, тянущийся от лося. Вдохнула глубоко, узнавая в нем зверя, чья шкура скользила под ее пальцами в ночи. Узнала и томительно вздрогнула. Истома разлилась по животу, наполняя пустоты нутра. Разлилась и смолкла.

Лось глядел выжидательно.

— Мне б обратно теперь, — жалобно попросила она, вмиг понимая, как далеко ушла от поляны по дороге, которую не запомнила.

Лось фыркнул громче. Качнул рогами. В этом движении читался отказ.

— Не обратно? — перепуганно пробормотала Леся. — А куда ж тогда?

Лось подступил к ней так стремительно, что Леся не успела отскочить. Его лобастая голова, удивительно мягкая на ощупь, легонько боднула ее в грудь. Леся попятилась. Лось продолжал смотреть на нее всезнающими каштанами глаз.

— В лес, да? — не слыша себя от страха, спросила Леся, хотя знала ответ.

Лось не шелохнулся. Он снова застыл у голого ствола сосны, и только ноздри его раздувались при каждом шумном выдохе. Леся подтянула края шали, накинула их на плечи, глянула на зверя в последний раз и решительно повернулась лицом к заросшему колючим кустарником бору. Оставленный позади лось одобрительно фыркнул ей в спину. И Леся пошла, не видя тропинки, но точно зная, что и без нее не собьется с пути.

Сосновник стоял прозрачным и пробужденным. Это чувствовалось в его многоголосом молчании, полном шепота и скрипа. Это виделось в рассеянном тумане, еще сочившемся по земле. И каждый мышиный шорох в траве, и каждый отблеск рассветных лучей — все полнило лес жизнью, такой зримой и явственной, что Лесе оставалось дивиться, как раньше она не замечала этого. Подчиняющийся только самому себе, лес просыпался от густой ночи. И Леся просыпалась вместе с ним.

Глаза чуть резало от ярких красок — это солнце осветило раскидистый папоротник, и тот влажно засверкал крупными каплями росы, скатившимися по его листве к центру, готовому выбросить стрелу бутона. По низкой сосновой ветке промелькнула пушистая тень — голодная белка вприпрыжку неслась к запрятанным в дубле шишкам. Затренькала укрытая от глаз птица. Леся задрала голову, чтобы ее разглядеть. Серое тельце в мелкую крапинку жалось к коре, сливаясь с ним. Раньше Леся принялась бы мучительно вспоминать, что за птица это. Иволга? Крапивница? Зарянка? А сейчас только улыбнулась безымянности серых перьев. Называть по имени того, кто сам себя никак не зовет, — человечья блажь. Судорожная жажда облечь неподвластное в оковы слов и тем лишить его воли. Чужая речь раздалась в Лесе. Кто-то говорил ей это — так давно, что и не вспомнить, когда и кто. Кто-то учил ее не искать знакомой тропы там, где нужно идти на ощупь, отдавшись чутью. Кто-то просил ее принять безымянность птицы, чтобы позволить ей петь свободно и просто, как даровано ей было рождением в перьях и пухе.

— Певчий срок короткий, — говорил он, перебирая в мозолистых пальцах палую веточку. — Не мешай.

И она тут же переставала топтаться у дерева, замирала, обнимая ствол маленькими ладошками, жмурилась, как он учил, и слушала. Слушала, пока птица не обрывала песню. До самой последней ноты. До мига воцарившейся лесной тишины.

А когда он настал — шуршащий, шумный, но прозрачный, Леся открыла глаза. Руки, прижатые к шершавой коре, испугали ее длинными пальцами, стесанной кожей, отросшими, переломанными ногтями. От маленькой девочки, что слушала птичью трель, не осталось ничего, кроме обрывков памяти, ускользающих так же быстро, как рассеивался в утренних лучах туман.

«Где ты? — хотела позвать Леся. — Ау!»

Но стоило ей оторваться от поросшего мхом ствола, как лес обступил ее со всех сторон, и мерзлая сталь одиночества перестала студить под ребром. Люди, провожатые, спутники, пришлые любовники и сердечные чужаки. Все, кто мог покинуть ее, бросив в рыхлом месиве потерянной памяти, вмиг утратили всякую важность. Один только лес остался.

— Здравствуй, это я, — улыбнулась ему Леся.

И лес ее понял. Шевельнул кронами, отвечая, мол, вижу-вижу, давно за тобой слежу, аукаю в чаще, а ты все мимо да мимо, али не мил тебе? Леся засмеялась легко и радостно, провела голой ступней по мху — тот промялся, заискрился водой. Наклониться, опустить в нее пальцы, зачерпнуть ладонью и умыть лицо, чтобы поглядеть свежим взглядом на себя и лес, чтобы понять наконец-то, что такое она сама и что есть он — грозный, как ливневая туча, но робкий и нежный, стоит только перестать бояться его.

И прозрачные тени, танцующие в полумраке чащи — не соглядатаи, а души ушедших, но не вернувшихся еще зверей. Рога их остры — не для смерти живущих это небо пропарывают они, выпуская из тяжелых туч дождевую воду. Глаза их белесы, но не гниль побила их, а нездешний свет наполнил изнутри. Остры их копыта, лобасты головы, чтобы пастырь их — старый лось — мог вести стадо свое по краю болотины в березовую рощу, где творится женская ворожба.

Леся с болью вспомнила, как равнодушно прошла мимо белых стволов, подернутых темными полосами. Как проболтала, проулыбалась, прогорела щеками встречу с ними. Как отвлеклась на мальчишку, пахнущего хлебом, не учуяв, как клубится вокруг земляной дух истинной ворожбы.

— Прости, — зашептала она. — Я слепая, слепая и глупая. Прости. А ты живой, ты могучий, в тебе столько всего. — Она задохнулась словами и стала думать громко и внятно, чтобы лес ее услышал. — Ты — и смерть, и жизнь. И рокот с тишиной. Ты сам себе Хозяин… Тебе и Матушка не нужна.

Но по ветру, пронесшемуся из непроглядного далека к самым Лесиными ногам, она тут же поняла, что снова ошиблась. Властная мужская рука не нужна лесу. Нужна мудрая женская сила. Плодородное лоно, благостное и щедрое. Несгибаемая воля, нескончаемая любовь, грозовая ярость. И все женское, и все материнское, и все могучее истинной мерой. Матушка нужна лесу. Без нее осиротел он. Без нее засыпает, отмирает, тонет в мертвой воде, гниет в проклятом болоте. Вечная матушка. Не безумная баба, до пустоты выхолощенная. Не девка-мертвячка. Не древняя старуха, покорная чужому слову. Матушка. Яростно любящая, яростно карающая. Матушка нужна. Ее лес ищет.

Никогда еще Леся не ощущала свою бездетную пустоту. Никогда не страдала от неслучившегося с нею. Не ее искал лес. Не в ней углядел он тепло хозяйской ладони, ласково обнимающей, хлестко бьющей. Другая нужна, наполненная новой жизнью. Другая. Выбранная лесным человеком для лесного дома. Приведенная в него по всем правилам. Не она. Да и некому больше искать, некому вести в лес.

— Волк, что ли, должен? — с горькой ухмылкой спросила Леся. — Или мальчик мучной?

Переступила босыми ногами, вспомнив вдруг, что стоит одна посреди соснового бора, а на ней только старая шаль да обтрепавшийся бинт на бедре. Под ним притихла воспаленная боль. Притихла, но не ушла. Анка с ее уколами лишь отсрочила неминуемую беду. Леся прикоснулась пальцами к краям раны, проступающим под тканью, стиснула зубы, подтянула края повязки, чтобы не спадала.

— Помоги мне… — попросила и опустилась на мокрый мох, вцепилась в него, с трудом удерживая слезы. — Исцели. Людские средства не помогают. Спаси лесными.

Сосновник заскрипел, застонал. Пахнуло гнилью, потянуло болотиной. Мох под руками стал скользким, поползла к нему гнилостная хмарь. В чаще испуганно загомонили сохатые тени. Вздохнул и поспешил прочь старый лось. Вот что будет с лесом, если не отыщет он Матушку. На место жизни придет дурная смерть. Сменятся звериные души на болотных тварей из гнилой плоти да переваренной тины. Нужна лесу женская рука. Только за руку эту нужно Матушку привести, чтобы все по законам, чтобы истинно все. Истину твердила Аксинья — тот самый сын нужен лесу. Хозяйничать и хранить покой. Леся поперхнулась внезапным смехом. Глупая баба все перепутала. Злоба затмила глаза. Не для того! Не для того!

Леся вскочила. Повязала шаль так, чтобы та не соскальзывала с плеч.

— Мальчик! Мальчик тебе нужен! — закричала она, задрав голову к кронам. — Тот самый сын!

Сосны пошли волной, будто крик ее обернулся ветром.

— Я помогу! А ты мне поможешь! Исцелишь! Да? Да?

Лес зашумел в ответ так яростно, что заглушил ее. Ударил в лицо свежим духом своим — духмяным, хвойным, заголосил сотней птичьих трелей. Угадала! Поняла! Леся обхватила себя, чтобы сдержать радостный озноб. Как приятно ей было чувствовать тело свое и себя в нем. Как легко ей было говорить с лесом и слышать ответы его. Ложным обернулось все ложное. Простым — все сложное. И пустота, оставленная зверем, будто наполнилась чем-то теплым и пульсирующим. Леся провела ладонями там, где нагрелся клубок из рассветных лучей, росистых трав и тонконогих рогатых чудищ, что обернулись зверьем, которому только предстояло еще родиться и жить в лесу с истинным Хозяином. Тем, что выживет и вырастит, чтобы привести в дом Матушку, как суждено и ему, и ей, и всем лесным, будущим и прошлым, каждому, готовому отдать лесу всего себя.

— Я — твоя, — призналась Леся, обнимая ошкуренный старым лосем ствол, к которому успела вернуться, сама не заметив, как.

— Я — твоя, — повторила она, чувствуя сосновый сок, поднимающийся от корней к кроне.

— Я — твоя, — прошептала она, растворяясь в этом движении, питаясь им, наполняясь им.

— А я — твой, — ответил ей лес, выпуская из себя к лосьей поляне, где Лесю уже заждались те, кого ей было поручено спасти, пусть они об этом и не знали.

Инаковость пути

Демьян.

Как это вышло, Демьян и не понял. Вроде только спровадил братца в лес, понадеялся, что тягучая ночь любого несмышленыша научит уму-разуму. Вроде только в огонь глянул, вдохнул его дыма, терпкого жара, чада влажного дерева, сгорающего до красных углей. Вроде только плечами повел, прогоняя холод, хлынувший было, стоило остаться без куртки. Вроде только откликнулся на злые слова пришлой девки, вроде только ощерился на нее, чтобы закрыла рот свой да спала, не будила безумиц, совсем уж осиротевших. Вроде только вспыхнул алой злобой, вроде только присмотрел себе место у костра, чтобы подремать.

А уже все свершилось.

Запульсировало жаром во сто крат сильней того, что тянулся от костра. Забилось в клетке ребер. Затомилось под пупком. Демьян все пытался вырваться, выплыть из дурманного водоворота, но тяжелые воды шли ленивой гладью, девка прикусывала ему мочку уха, стонала чуть слышно с такой мучительной сладостью, что борьба бессильно уступала место чувствам другим. И другим желаниям.

Девка горела в его руках. Плавилась, словно тягучая еловая смола на солнце. Пахла так же — хвоисто и терпко, абсолютно лесно. И прошлое тут же услужливо хлынуло, закружило голову. Кто пах так, кто вжимался под ним в сырую землю, кто царапал его обломанными ногтями? Поляша. Тоненькая, как молодая березка. Но полная лесной мудрости, родовой силы, чащобного духа. Телесного голода молодой зверицы не хватало ему в Катерине, любящей горячо и полно, без жажды, с человечьим гонором перед беззастенчивой яростью волка. Девка же не смущалась своего желания. Хотела и брала, хотела и отдавалась. Откуда только нашлось столько силы в измученном лесом тельце?

Демьян сжимал ее шею, и пальцы обхватывали ее полностью, почти встречались на загривке с приподнятыми прозрачными волосками. Девка не закрывала глаз, но смотрела мимо, куда-то в сторону, выше его плеч. Демьян даже оглянулся разок, не смотрит ли кто. Нет. Ничего там не было. Только сосновый бор обступал поляну, пока хозяин ее топтался по сухим тропам, вздыхал, ожидая рассвета, который прогонит незваных гостей прочь. А девка все продолжала смотреть, не моргала даже. Кусала губы, жадно тянулась ими да впивалась, как изнывающая от жажды. Будто тот, кто всю свою жизнь боялся большую воду, вдруг обернулся ею и сам поманил себя шагнуть с обрывистого берега в бездонную пучину.

И девка шагнула, не размышляя.

Она говорила что-то. Демьян точно помнил, как отвечал, не слыша вопроса. А она все спрашивала, все пытала его, не выпуская из цепких рук, прижимаясь крепче, утягивая глубже, растворяя в себе, как ночь уже растворила их обоих, не спрашивая согласия.

Нужно было отбросить ее от себя. Нужно было разозлиться. Гляди, разыгралась, почуяла бабью власть. Гляди, возомнила себя лесной зверицей, пропахла бором, налилась тяжелой зеленью. Гляди, выдумала, что своя она и имеет на Хозяина право. Поманила, а он пришел. Да что там! Прибежал, заскулил, припал к ногам, облизал руки. Хвостом забил, пузо подставил. Мало, что ли, в городе было ему таких, падких до грубой ласки? А эта! Без жалости не взглянешь. Безумная, хворая, чуть что, сразу сопли по щекам. Не помнит она, а он ей что? Доктор? Брат? Сват? Жених названный? Тьфу!

Демьян злился, рычал, кипел яростью, но сладость нитей, связавших их раскаленным узлом, все крепче опутывала его. Он задыхался, накинутая на спину старая теткина шаль колола влажную кожу, хотелось вырваться, глотнуть ночного воздуха, перевести дыхание. Но в девке будто лопнула пружина, и теперь она неслась, не разбирая дороги, в самые темные недра своего нежданного желания.

— Хватит, отпусти, — хрипел он, а должна была она. — Тебе же больно. Тебе же не нужно это. Я знаю, что не нужно. И мне не нужно. Зачем мне твоя боль? Зачем мне твой страх? Что ты стонешь? Что ты хочешь от меня?

Девка все смотрела мимо, губы ее, измученные его губами, кривились то ли в улыбке, то ли в оскале, а бор шумел над ними, а старый лось вздыхал где-то в стороне. В Демьяне же дыхания не осталось. Он рвал воздух зубами, проглатывал его лоскуты, пока тьма проглатывала мир вокруг, сгущая его в сверкающую точку. Добежать бы, оторваться от земли, прыгнуть и воспарить. Зависнуть в небытие. Как просто это было с Катериной. Как невыносимо хорошо с Поляшей. Как мучительно невозможно с этой, глядящей в лес за его плечом.

— Да посмотри ты на меня! — зарычал он, тряхнул ее посильнее, вбил в землю так, что она очнулась и почувствовала, как томителен и близок их миг небытия.

Девка вскрикнула, оскалила зубы в пугающей нездешней улыбке. И посмотрела. Вместо глаз у нее было два провала в лес. Туда Демьян и упал, порванный на части восторгом и ужасом бесконечного прыжка, обернувшегося падением.

А когда все закончилось, просто и тихо, как заканчивалось всегда, и Демьян оказался в остывающей пустоте — голый, дрожащий и обессиленный, девка ужом выскользнула из-под него, подхватила сброшенные тряпки, прижала их к животу и глянула рассеянно, будто и не видела ничего перед собой. Никого не видела. Демьян тяжело сглотнул, пересохшее горло саднило, представил, как больно должно быть ей. Больно, стыдно и холодно.

— Простынешь, — проговорил он, отводя глаза. — Не стой босиком.

Девка вздрогнула, посмотрела на него, заметила наконец, кто лежит у ее ног, истерзанный ею, истерзавший ее. И от взгляда этого — нездешнего и дикого — Демьяна пробрало ознобом. Девка ничего не сказала, только подняла с земли шаль, влажную от пота, потемневшую с одного конца от пролитой в землю крови, и застыла так, покачиваясь на тонких веточках ног, как кулик, увязший в болоте.

«Ты чего?..» — хотел спросить Демьян, но не успел.

Девка потянулась к нему, провела ледяным пальцем по заросшей щеке, улыбнулась широко и ясно и тут же выпрямилась, развернулась и побежала в лес.

— Стой! — закричал Демьян. — Стой, говорю! Леся!

Но девка и не думала слушаться, словно он ей и не указ был. И правда ведь не указ, понял наконец Демьян, и от мысли этой ему стало так тоскливо, что он до крови закусил губу, чтобы не завыть.

Озябшие от рассветного холода безумицы ворочались на холодной земле, просыпаясь. Кабаниха, ушедшая в ночь с Поляшей, так и не вернулась. Демьян поморщился, предчувствуя скорый рёв. Дернуло же отпустить безумную бабу с бабой мертвой. Тащи теперь оставшихся ряженых через бор. Слушай, как причитают. К дому нужно выйти не позже сумерек. Спихнуть поскорее пришлых людей. Разобраться наконец, куда делся родовой кинжал. И все. Прочь. Бросить братцу, как кость обглоданную, лес этот. Пускай забавится, коль ему не… Стыд ошпарил щеки. Щенячий взгляд Лежки, неотрывно следящий за каждым шагом пришлой девки, полыхнул в сумраке.

Демьян ругнулся. Он так и стоял у поваленной сосны в растрепанной, расстегнутой одежде, с болтающимся у бедра ремнем. Утренняя роса уже выпала на траве, босые ноги промокли, пальцы впились в рыхлую землю. Это они взбили ее телами. Лесная перина для жарких объятий. Смешно. Вот и он привел в лес безумицу, вот и он пролил ее кровь на поляне, вот и он взял по праву сильного то, что ему захотелось. Или это она взяла?

Голова закружилась. Сколько раз он клялся себе, что никогда не поступит так. Если встретит в лесу очередную беглянку из серого дома, то потащит обратно к санитарам. Не потащил. Привел в дом. Увел в лес. Взял на поляне, не родовой, так лосьей. Считай, Хозяин теперь. Считай, Батюшка. Горло перехватило дурной мыслью. Нет. Не бывает так. Чтобы сразу. Да и не было ничего почти. Он и не запомнил толком. Вспышки одни, стоны да сладостный ужас падения в небытие.

Захотелось кричать. Вырвать из памяти эту дикость, свершившуюся в дубовых корнях. Чтобы не было ее. Чтобы никто не узнал ненароком. Да как скроешь, если девка убежала голая босиком? Если в болотине не сгинет, точно расскажет Лежке, как снасильничал над ней зверь проклятый. Не докажешь, что сама она на него бросилась. Сама захотела. Слышишь, лес, сама она! Лес в ответ заскрипел, зашуршал кустами. Мелькнула знакомая куртка. Демьян и не понял сразу, как такое быть может. Не в зарослях он, на поляне стоит. Вторая волна страха накрыла его с опозданием. Братец, что куртку унес с собой в сытую ночь, топтался у поляны, глядел подозрительно.

Язык тяжело ворочался в пересохшем рту, пока Демьян судорожно подтягивал штаны, заправлял рубашку. Ремень застегнуть не осмелился, слишком тот позвякивал в пальцах, насмешливо выдавая, зачем был расстегнут, содран почти дрожащей от нетерпения рукой. Так и пошел с пряжкой у бедра, отбрехавшись от Лежки, как от глухого пса. Брат глядел внимательно, бледнел щеками. Демьян все ждал, что он прыгнет, начнет молотить его хилыми кулаками, но тот не осмелился. Взгляд его жег спину, пока Демьян пробирался по бурелому, сам не зная, куда идет.

Следов девка не оставила.

Шла босая, не зная тропы. Шла в темноте, густой, как омут. Шла перед рассветом по сытой ночи. Шла, измятая зверем, истерзанная. А за ней должна была остаться трава и комья, сломанные ветки, потревоженные гнезда. Демьян пробирался между стволов, пригнувшись к земле. Трогал ее пальцами, ощупывал камни, нюхал лишайник. Ничего. Бурелом не желал расступаться перед ним. Сухие ветки царапали щеки, скользкие грибницы бросались под ноги. Тяжелый дух сырой земли забивал нос. Хоть бери и аукай, будто не Хозяин, а беглец из серого дома.

Пот заливал глаза. Демьян стирал его резким движением локтя. Злость на пришлую девку затмила стыд и жалость. Где-то сбоку уже начинала хлюпать болотина. Тихо попискивали шишиги. Их покрытые курчавой шерстью лапки потеряли всякий человечий облик и тянулись из-по кочек. Показывать перекошенные гнилью рожи они не решались, но следили за Демьяном, не отрывая голодных глаз. Угоди девка в их жадные объятия, шишиги сейчас резвились бы в топи, дрались за свежее мясо, умывались бы кровью, чавкали и шипели.

Нет, в болотину она не угодила. Бродит по бору. Шальная голова ногам покоя не дает. Дура, девка. Дура. Покажись уже. Не множь вину. Не трави совесть. Довести бы тебя до людей, сдать им в руки и забыть. Навсегда забыть. И плевать, что в лес тебя привел, как Хозяин. И плевать, что по имени назвал, пролил кровь твою в землю. Рухнули старые законы. Нет им больше силы. Убегай из лесу. И не случится ничего.

— Да где ж тебя кикиморы носят? — зарычал он, споткнувшись о корягу. — Ау! Ау! Леся! Ау!

Кричать было стыдно. Услышь его Поляша, до конца странной жизни своей посмертной не забыла бы. Хорош Хозяин. Аукает в чаще. Но лес обступал Демьяна. Враждебная стена. Непроходимый бурелом. Мерзкий скрип шишиг в гнилостной жиже. Никто не учил Дему аукать. Брата учил Батюшка. Сестер учила Глаша. У Демьяна была своя наука — чуять лес, чуять все, что по лесу этому ходит, ползает и летает. Хозяин не теряется в лесу. И ничего не теряет. А девку Демьян потерял. Выходит, не Хозяин он.

— Ау! Леся! Ау!

— Чего кричишь? — раздалось у него за спиной.

Девка стояла в двух шагах. Улыбалась мягко, прикрывала голую грудь концами шали. Живая, полная рассветной силы. Даже глаза заслезились от молочной белизны ее кожи, побитой и расцарапанной, но пугающе цельной, наполненной лесной силой.

— Ты где ходишь? — хрипло спросил Демьян, отводя глаза.

— Здесь, — продолжая улыбаться, ответила она, повела плечом.

Иволга затянула песню. Трель ее резанула по ушам. Демьян поморщился.

— А мне нравится, — призналась девка. Задрала голову, шаль сползла вниз. Оголила правую грудь с темным соском.

Демьян тяжело сглотнул.

— Оделась бы. Скачешь тут. В чем мать родила.

Девка удивленно оглядела себя, будто и не чуяла до того, как рассветный холод продирает ее голое тело до тонких костей.

— А мне не во что. Растеряла все. Шаль одна осталась.

Демьян скрипнул зубами. Стащил рубашку через голову, швырнул девке. Наклонился, чтобы расшнуровать ботинки.

— Зверем пахнет, — проговорила она, прижимая рубаху к лицу. — Вот ты человек, а пахнешь зверем, как так?

Демьян не ответил.

— Не стану надевать, — решилась девка. — Что мне в волчьем ходить?

Нужно было рыкнуть на нее, заставить, да стыд перехватил горло. Демьян разулся. Роса битым стеклом впилась в ступни. А девке ничего, стоит себе, теребит кончик шали, слушает, как иволга дерет глотку.

— Обувайся. Идти надо. Потеряли тебя.

Девка дождалась, пока иволга оборвет последнюю трель, и послушно вступила в ботинки, затянула их покрепче. Тонкие ноги торчали из них, как веточки из ведра. Демьян только головой покачал. А девка уже развернулась и уверена пошла через бурелом, будто знала, куда идти. Демьян натянул рубаху и поспешил следом. Слова жгли язык. Как сказать ей, что тайна их должна остаться тайной? С ночью сытой пройти. Забыться навсегда. Как начать? Как окликнуть? За соснами уже виднелась прогалина. Потянуло горьким дымом сырого костра.

— Постой, — сипло попросил Демьян. — Эй? Леся!

Девка обернулась. Мягкая улыбка безумицы округлила ее лицо. Даже щеки зарумянились. В первых лучах, пробивающихся с неба в сосновник, девка была удивительно хороша. Демьян сморгнул, чтобы прогнать лишние мысли.

— Ты на меня зла не держи, — смущенно начал он.

— Не держу, — легко согласилась девка.

— Ты сама захотела…

— Сама.

Сердце радостно екнуло. Может, и обойдется еще.

— Вот и хорошо. — Он даже улыбнулся.

— Хорошо. — Девка сморщила нос, будто смех сдержала.

Гадливое облегчение свернулось под ребрами. Демьяна даже затошнило от собственной трусости. Но отступать было некуда.

— Ты только… Не говори никому.

Девка удивленно взглянула на него. В прозрачных глазах не было ничего, кроме свежей зелени, как в лесу, что сбросил полотно снега и застыл, не зная еще, куда девать свежие соки свои.

— О чем? — спросила она.

Безумица. Как ряженые, даже хуже. А он ее… Силой взял. Зверь ты, Демьян. И нет в тебе души. Нет души. Ничего нет. Лучше бы лихо тебя разорвало. Лучше бы сдох ты. Лучше бы остался в городе. С Катериной.

— Про нас, — выдохнул он, покрываясь мучительными пятнами стыда.

Девка округлила рот. Вот-вот закричит. А на крик ее рванет Лежка. И все узнает. Поймет все. И не исправить это будет. Не спасти уже ничего. Демьян сжался. Нужно было броситься на девку, приложить виском о камень. Но тело стало тяжелым. И он не шелохнулся. А девка запрокинула голову, набрала воздуха в легкие и тихонечко рассмеялась. Будто ветерок по сережкам ольхи пролетел.

— Вот же глупый, — проговорила она, отсмеявшись. — Не бойся! Не было у нас ничего. Ничего не было. — Снова залилась смехом. — Все теперь хорошо, волчок! Веришь?

Демьян кивнул, не понимая толком, с чем соглашается, а девка вдруг подпрыгнула и бросилась в сторону.

— Куда? — только и успел крикнуть он, устремляясь следом.

— Ботинки мои! — радостно ответила девка. — Гляди! Вон лежат! Здорово как. Твои мне совсем большие.

И тут же принялась переобуваться. А Демьян остался стоять. Сквозь тонкие волосы девки проглядывала розовая кожица ее макушки. Демьян смотрел на нее, а в носу предательски щипало. Щемящая нежность, пронзительная, как трель иволги, билась в нем. И что поделать с этим, Демьян не знал. Оставалось смотреть, дожидаться, пока девка натянет старые Стешкины ботинки и пойдет с ним на лосью поляну, а после — к серому дому, чтобы навсегда исчезнуть, растворить среди чужого безумия, множа свое. Демьян отчаянно хотел этого. И так же неудержимо боялся.

Поляша.

Одна плакала беззвучно. Разевала рот, глотала утренний воздух, выдыхала раскаленный скорбью дух, из самых недр своих вынимала слезы, проливала их по грязным щекам, лишенным всякой девичьей припухлости. Но ни звука, ни шороха. Как пробудилась, услышала весть, так и осталась сидеть, загребать под себя палую хвою и сырую землю, раскачиваться из стороны в сторону, будто березка ошкуренная, исходящаяся прозрачным соком — еще живая, но уже приговоренная неизбывным изъяном.

Вторая остервенело копалась в мешке со скудными пожитками. Доставала и отшвыривала от себя все, найденное в лесу, а значит, подаренное им. Первой в кусты боярышника полетела волчья маска. Поляша подобралась к ней, наклонилась, провела ладонью по свалявшемуся меху — настоящий. И тускло блестящий сухой нос, и желтоватые зубы, и кожистые полоски губ над ними, — все волчье. Искусная работа. Трудился же кто-то над ней, свежевал, дубил и выделывал звериное тело, чтобы вышло из него чучело на потеху. Морда слепо глядела перед собой. Поляша поддела ее босой ступней, чтобы та отвернулась к лесу.

— Сколько волка ни корми, — пробормотала она, фыркнула и тоже отвернулась.

Та безумица, что звали волчихой, уже разделалась с оленьими рогами товарки, а теперь пыталась разгладить скомканную рубашку, выстиранную до серости. Грубая ткань шла заломами. Пережеванная днями на дне мешка, она не желала принимать искомую форму, не хотела прятать наготу тела, отрекшегося от него. Лесное тряпье ее полетело в сторону. Безумица не стеснялась наготы — сверкнула голой кожей, скользнула в рубаху, потянула за подол. Короткие волосы облепили вспотевший лоб. Их безумица смахнула, пригладила. И все молча, и все не глядя по сторонам, будто не следили за ней притихшие лесовые люди. Решительно запустила руку в мешок, выудила из него вторую рубашку, бросила рыдающей товарке.

— Надевай, — процедила сквозь зубы.

Та невидяще посмотрела на нее, но к больничному рубищу не притронулась.

— Надевай, говорю, — повторила безумица. — Слышишь меня? Надевай.

Молчание. Только в зарослях тихонько жужжало и попискивало.

— Надевай, сейчас же надевай! Возвращаться надо. Надо, чтобы пустили. Поняла?

В боярышнике кто-то завозился, но выбираться из кустов не стал, улегся только поудобнее и затих.

— Татушка, погоди, — это пришлая девка подобралась к ней со спины.

— Не трожь! — взвизгнула безумица.

Ее крик пробудил застывшую товарку. Она схватила рубашку, прижала к груди одной рукой, а второй принялась судорожно сдирать с себя лесную одежду. Кожаная безрукавка скрипела под неловкими пальцами. Тата принялась рвать перетянутые завязки. Леся опустила перед ней на колени, отвела в сторону дрожащие руки и осторожно потянула первый узелок. Голые позвонки ее тощей спины попали в растянутые петли шали и стали похожи на бусинки, нанизанные на шерстяную нитку. Только теперь Поляша заметила, что девка вернулась из леса голой. Одна только шаль да растоптанные ботинки скрывали ее наготу. Поля искоса бросила взгляд на Демьяна. Заросшие бородой щеки пылали злым жаром. Поля сплюнула под ноги и спряталась за сосной.

…Когда она вышла к лосьей поляне, солнце уже начало путь к зениту. Тепло еще не обернулось жаром, но роса высохла, оставив на траве темные следы. Пахло крапивой. Поляша вдыхала ее, пробуждая в памяти, как нежно жглись и кусали молодые крапивные стебли, когда она рвала их, не пряча руки под тряпкой, чтобы боль стала платой за молодость, хранимую темными зарослями на дне лога позади родовой поляны. Румянец вспыхивал на щеках, стоило приложить к ним резные листья. Сердце билось чаще, кровь бежала быстрее. Грозная трава узнавала лесную девку. Не жгла ее, а щекотала. Пахла заливным лугом, молодой силой, опасной, но рьяной. Жизнью пахла она. И Поляша ей пахла. Хранила молодость, боялась морщин, а смерти не боялась, чего страшиться ее, думала, если солнце твое к зениту не подобралось еще? Глупая девка.

А на лосьей поляне уже бушевала беззвучная буря. Оставленная в топи кабаниха, будто камень, брошенный в спящее озеро, разошлась кругами, взбаламутила и без того мутный разум безумиц, разлилась слезами, вспыхнула гневом.

— Уходить надо, надо уходить, — повторяла и повторяла волчиха, срывая с обмякшей от страха товарки грязное тряпье.

— Тата, погоди, ты же ее пугаешь… — просила Леся.

— Уйдем, прямо сейчас уйдем, Вельгушка… Уйдем.

— Уйдете, — соглашалась за рыдающую Вельгу пришлая девка.

— Нельзя нам здесь.

— Нельзя.

Они все шептали, то ли переругиваясь, то ли вторя друг другу. А Вельга беззвучно плакала. И было это так жутко, что Поляша, скрытая сосной, уперлась в ствол лбом. Насколько мучительно было сбрасывать черные перья, так и смотреть, как другой меняет шкуру, оказалось до скрежета тяжело. С безумиц опадали найденные в лесу дары, с ними они лишались последней силы. Голые и дрожащие, в больничных рубашках с чернильными печатями на подолах, они остались сидеть на земле, а лес глядел сквозь них, не узнавая.

— Они готовы, — сказала пришлая, поднимаясь на ноги.

Хвоя отпечаталась на ее коленях красными рубчиками. Поляше захотелось провести по ним пальцем, почувствовать, как пульсирует там живая и горячая кровь. Леся потерла лицо ладонями. Она осунулась, постарела даже. Серая кожа натянулась на скулах, вот-вот порвется.

— До ночи дойдем? — спросила она и пошатнулась.

Ее подхватил подоспевший Лежка. Нагота пришлой девки его смущала, Поляша видела, как покраснела у него шея, как заалели мочки ушей. Но вопросов мальчик не задавал. Покорно держал обмякшую Лесю, смотрел в сторону, но взгляд его то и дело скользил по обнаженной груди девки, сверкающей из-под шали. Поля закусила губу, чтобы не фыркнуть. Глянула на Демьяна, мол, хорош волк, нечего взять, огулял безумную девку у братца под носом, а теперь глаза прячет да в стороне стоит. Но Демьян уже подхватил куртку, закинул за плечо и молча пошел через траву к тропинке, ведущей прочь от лосьей поляны. А за ним, будто привязанные ниточкой, заспешили оставшиеся безумицы. Поля проводила их взглядом. У той, что осталась без оленьих рогов, на тонкой шее свернулась хищная тень, сверкнула зубами на утреннем солнце. Безумица ойкнула, потерла там, где расцвел красным укус. Поляша отвернулась. Чужое безумие волновало в ней мутную воду собственного. Мертвое в ней видело тени, чуяло запахи боли, одиночества и страха. Наливалось синим там, где сжимали тела безумиц злые руки. Рвалось острыми клыками невидимых тварей, полных тьмы и сокрытой боли. Пусть идут прочь. Пусть уносят с собой свою память. Не травят ею и без того обреченный лес.

— Поля! — это пришлая девка разглядела ее между сосновых стволов. — Надо идти. Сегодня стемнеет быстро…

Сказала уверенно, так, будто и правда знала, что день после сытой ночи короткий. Короче зимнего. Слабее его. Поляша устала удивляться. Истерзанные живой землей ступни ломило, слабо теплился сыновий листочек у груди. Только спрятанный за пазухой кинжал и грел ее, наполнял силой.

— Ты б оделась хоть, — недовольно поговорил Лежка, отпуская локоть пришлой девки.

Поля замерла, прислушиваясь, что та ответит. Как объяснит наготу свою и усталость. Но девка лишь зашуршала в траве, выбирая из вороха лесного тряпья что-нибудь, себе по размеру. С лосьей поляны Леся вышла, неотличимая от лесных ряженых. Рубаха, перехваченная тесемкой, плотные шаровары, перемазанные травой, курточка из дубленой кожи, грубо сшитая, как умела только старая Глаша. Поля подошла поближе, обнюхала удивленную девку, пощупала и рубаху ее, и пояс. Хмыкнула.

— Вот откуда у ряженых лесное тряпье. — Глянула на Лежку. — Не узнаешь? Тоже мне, Хозяйский сынок. — Смех защекотал в груди. — Куда тетка твоя рваное да старое носила?

— В лес, — непонимающе ответил Лежка.

— В лес. — Поляша одернула девкину рубаху за край, расправила пояс. — Глаша в лес сносила, а лес по своему разумению пристраивал. Сирым да убогим. Ряженым лесовым. — Хлопнула Лесю по плечу. — Носи, девка, тебе в самую пору.

Догоняя Демьяна, Поляша все кусала губы. Ей и смешно было, и горько. Обращаясь в болото, сонный лес будто игру затеял. Все законы свои вывернул. Все устои перемешал. Девку, что Хозяин новый привел и под себя на поляне положил, одел лес-господин в родовое тряпье, как положено. Старое, духмяное, дом знающее, чащу повидавшее. Все по правилам, хоть бери да Матушкой новой безумицу кличь.

Жаль, недолго ей осталось по тропинке идти. Бор поредел, засверкали прогалины. Затихли птицы. Попрятался болотный народ. Потянуло городским, дымным да измученным. Скоро-скоро обернется лес хилым пролесочком. Скоро-скоро уступит место свое унылым стенам серого кирпича. Скоро-скоро выйдет из леса пришлая девка, уманит за собою ряженых, и не важно станет, кто привел ее, кто взял, кто родовой рубахой укрыл.

Ничего не станет важно. Только кинжал, запрятанный в саване. Только листик, помнящий тепло того самого сына.

Олег.

Лежка выстукивал тропинку перед собой сломанным осиновым суком. Идти было легко, болотина осталась позади, сухая земля крошилась под ногами, пыль оседала на одуванчики и подорожниковые листы. Город дышал в лицо чужими запахами. Вроде и по лесу идешь — стволы прячут от злого взгляда, укрывают от зноя листьями, поглядывают желтыми цветками сурепки. Но в каждом шорохе, в каждом настороженном скрипе, в каждом приглушенном свисте овсянки все меньше слышится леса, все больше — пустого шума. Тревожной волной окутывало Лежку предчувствие. Нить, связывающая его с домом, натянулась, задрожала, тонко звеня. Отойдешь подальше — и лопнет.

— Городом пахнет, — пробормотала Леся, отводя от лица ветку бузины.

Лежка и забыл, что она идет рядом. В ушах еще стоял плач безумиц, еще рвали горло слова, сказанные им. И смерть кабанихи, оглушившая их, словно и Лежку тоже прибила, как бьет по ушам раскатистый гром — вроде далеко, не по твою душу, а жутко до одури.

— Пахнет, — согласился он и ускорил шаг.

Говорить не хотелось. Вернувшаяся из чащи Леся со всей ее наготой и лихорадочным жаром на грязных щеках тянула Лежку к себе с такой силой, что он только и мог, что не глядеть на нее, чтобы не выдать своего желания. На первый взгляд, все в ней осталось прежним. Но сытая ночь меняет каждого. Вот и Леся, вся — острые углы да выпирающие кости, вдруг сгладилась, идти стала мягче, с удовольствием приминая ногами землю, говорить — тише, глядеть — зорче. И так, пугающе лесной, даже пахнущей сосновым бором и землистым духом чащи, она нравилась Лежке особенно сильно. Настолько, что слова путались в голове, а пот выступал над верхней губой.

Скольких Батюшка встречал в лесу? Скольких прятал в старом сарае? Скольких уводил прочь? Ни одного из них — заплутавших в чащобе и безумии — Лежка не забыл. Всех помнил. Пустые глаза, рассеянные улыбки, хлебные крошки в уголках пересушенных губ, заломанные тонкие пальцы, ниточки слюны. Чужеродность иной меры. Леся не была им своей, как и лесному роду своей не была. Отчего же не отвести глаз от нее? Отчего же не убрать руки, когда она хватается за нее, чтобы не упасть на скользкой кочке? Отчего же так горько чуять, что лес редеет, а с ним утекают в никуда последние минуты рядом?

— Скоро придем. — Будто услышав его мысли, Леся прибавила шагу, догнала Лежку и прикоснулась к его плечу своим. — Совсем измучились, бедняжечки.

Кивнула на безумиц, спешащих вслед за Демьяном. На раскрасневшихся от быстрой ходьбы лицах не видно было ни страха, ни сомнений. Они просто шли за Хозяином, как повязанные толстой веревкой. Подоткнутый подол рубашки у одной, подвернутые рукава — у другой. Волосы обрезанные, волосы отросшие. Глаза пустые. Ни волчихи, ни оленихи не осталось. Потонули в топи вместе с товарками. Вот какими идут по лесу безумицы. Не пахнут они бором, не любуются, как на паутинках поблескивает роса.

— А ты? — спросил Лежка, остановившись, чтобы получше разглядеть Лесю.

Она глянула с удивлением, улыбнулась широко.

— А что я?

— Измучилась?

На Лесе, расцветшей вдруг весенним цветом черемухи, не оставила следа ни сытая ночь, ни долгий путь, ни рана, спрятанная под холщовой штаниной. Она все улыбалась, и румянец подкрашивал щеки. Своя до последней косточки, абсолютно чужая, безумная, но полная особого знания. От теплоты ее дыхания у Лежки повело голову.

— За меня не волнуйся, Леженька, — мягко ответила Леся и отстранилась, выглянула поверх его плеча. — И не отставай. — Скользнула в сторону, чтобы обойти его, не прикоснувшись.

— Погоди, — сам не зная зачем попросил он, потянулся, поймал за ладонь, притянул к себе. — Не ходи.

Леся не обернулась даже, только подалась на окрик, на прикосновение его, и вдруг вся сжалась, судорожно втянула воздух. Лежка услышал, как захрипел в ней этот вдох, как застыл в груди, не способной выдохнуть. Что-то сломалось. В притихшем лесу даже слышен был этот треск, будто молодую березку повалило бурей. Судорога скрутила тонкое тело, волной передалась Лежке, он вскрикнул было, но прикусил язык. Соленая кровь засочилась в рот. Перед глазами потемнело.

Он словно перестал существовать. Неповоротливое тело осталось стоять посреди лесной тропы, а сам он нырнул в кромешную тьму, прорезаемую всполохами инакового света. Кто-то бормотал чуть слышно.

— Чумная, как мать, чумная, чумная, как мать ейная, чумная, как мать, как мать, горюшко, горюшко, мать чумная.

И слезы, и всхлипывания, и бабий тихий вой.

— Погуляю, говорит, погуляю с ней. Отпусти погулять в лесу. Просится она. Отпусти. Погуляем. Погулял, ирод. Чумная она. Ну, кого ты там видишь, а? Кто зовет тебя? Леся! Леся!

По ушам ударил пронзительный смех, переходящий в плач.

— Ну-ну, тихо. Тихо, внученька. Тихо, сиротинушка моя. Полежи спокойно. Отдохни. Измучилась вся. Истосковалась. Куда тебя все тянет? В лес твой проклятый. Тихо-тихо…

Заскрипело, зашуршало, потянуло сонным теплом.

— Поплачем с тобой и спать будем. Знаешь, где мамочка твоя? Мамочка твоя на небушке. Улетела.

От голоса этого — сухого и усталого, от слов этих — конечных и пустых, Лежку пробило ознобом. Только тело его было далеко. А чужая память, вспыхнувшая было, как своя, билась в нем, будто всполошенная птица, заполняя его до самых дальних уголков.

— Нет, — нарушил вдруг кто-то полотно бабьего бормотания. — Не на небушке мамочка. В лесу.

И оборвалось все. Тьма рассеялась. Кровь из прокушенного языка закипела на губах. Лежка понял, что стоит на тропинке, крепко сжимая вспотевшую ладонь Леси.

— Это кто был? — спросил он осипшим голосом.

— Бабушка моя. — Леся попыталась пошевелиться, но будто вросла в землю, как деревце. — Я заснуть не могла, а она со мной сидела. До утра. Много раз так было. Каждую ночь, пока меня не забрали… — И замолчала, удивленно прислушиваясь к прозвучавшим словам.

Говорила она медленно, через силу, и словно не о себе. Холод слов больно жегся. Слушать их не хотелось. И стоять с ней рядом не было никак сил. Озноб колотил Лежку, сердце билось в горле, пульсировал прикушенный язык. И голова, вечно полная мыслей и памяти, стала неподъемно тяжелой. Старушечий голос, кличущий чумной и дочь свою, и внучку, оказался там лишним, чужеродным, не предназначенным для того, чтобы Лежка запоминал его. Но он запомнил. У него не спросили, хочет ли он. Готов ли стать хранителем чужой боли и страха. Плеснули, как воду грязную выливают под куст, а он впитал, все впитывал и это впитал. Память с чужим ядом, яд с чужой памятью.

— Ты же не помнишь ничего, — только и проговорил Лежка зло и гадливо, как жука смахнул, и застыдился тут же, но поздно.

— А теперь вспомнила, — резко бросила Леся, сверкнула глазами и поспешила по тропинке.

Лежка в сердцах отшвырнул осиновую палку. Притоптанная ногами забредающих сюда грибников, тропинка лениво уходила все дальше от леса. И Лежка вместе с ней. Казалось, потому и не может разобраться, что такого важного услышал он, приманенный силой чужой памяти. Но бабкин шепот не отпускал. Чумная. Чумная дочь. Чумная дочь дочери. Леся — чумная. Безумная. Дикая. Не спит. Мечется. Потные ладошки, влажные ступни, мягкие еще, детские. Глаза затуманены. Вот откуда в них столько прозрачной пустоты. Слышит голоса. Зовет кто-то. Куда зовет? В лес? Как прознала о нем чумная дочка дочери? Кто повел ее на опушку? Кто уговорил пустить? Кто вообще способен на это — взять за руку чумную дочь дочери, разорвать пуповину рода, увести туда, где стоит бор, где свои законы, где озеро спит, но все помнит. Где безумие не слезы проливает, а кровь. Кто уводит таких по Хозяйской тропе к спящим водам? Кто? Лежка знал ответ, но произнести его не решился бы, спроси его кто угодно, хоть сам лес. Только лес у него ничего не спрашивал. Лес совсем с ним не говорил.

— Чего спишь на ходу, — вырвала Лежку из морока пустых вопросов Поляша.

Она стояла у края тропинки, переминалась с босой ноги на босую. Под крепкие скорлупки ногтей забилась жирная грязь. По правой щиколотке ползла муха, но Поляша не чувствовала щекотки от прикосновений ее тонких лапок. Лежка наклонился и согнал мушку с холодной и влажной теткиной ноги. Мертвой ноги мертвой тетки.

В поредевшем лесу тело ее, излившееся кровью так давно, что и деревья давно забыли сброшенные той осенью листья, перестало скрывать, что оно неживо. Серые покровы, темные пятна, влага, собирающаяся каплями на отвердевшей плоти. Поляша тяжело привалилась к засохшему стволу. По затертой коре и не различить было, осина это или тополь. Бледные пальцы легонько корябали ствол. Поляша смотрела перед собой, тяжело сглатывая, будто в горле застряло что-то и теперь мучает ее.

— Не пойду дальше, — проговорила она, не поднимая глаз на Лежку. — Нельзя туда. Тяжело. Здесь подожду.

И медленно опустилась на землю, привалилась спиной к стволу.

— Этим скажи, — кивнула в сторону. — Скажи, что здесь я. Довела их. Уговор свой выполнила. Не моя беда, что дальше теперь… Обожду чуток. И своей дорогой пойду.

Лежка не знал, что ей ответить. Тетка закрыла глаза. Теперь она и правда была как мертвая. Забытая родом, непреданная земле. Тело, измученной дорогой, которую не осилило до конца. Шла по тропинке, выдохлась, присела и умерла. Глаза закололо от жалости. Лежка сморгнул, пожевал губы — соль уже впиталась в них, пересушила, растрескала. Нужно было что-то сказать. Попрощаться. Вспомнить самое теплое, что хранилось в нем к младшей тетке, любимой Батюшкиной жене. Но слова не шли. Не было в них больше силы. Ни в чем не было. Может, только в памяти. Но и она Поляше ни к чему.

Лежка еще потоптался немного, кивнул в никуда, обошел тетку, чтобы не нарушить ее мертвый сон, и зашагал дальше. Туда, где деревья больше не стояли непроглядной стеной. Туда, где солнце било ярко и безжалостно. Туда, где лежала последняя границу между лесом и миром. Туда, откуда уже раздавался злой волчий рык и взволнованный девичий голос.

— Не пойду! Не заставишь, вот и не пойду!.. — Это Лесин крик множило эхо.

— Я и спрашивать не стану! — Это рокотал Демьян, и рокот его волновал хилые деревья на опушке. — Уводи ряженых и сама иди отсюда, чтобы духу твоего…

— А ты мне не указ!

Лежка выбрался к ним на пригорок. Лес заканчивался пологим склоном, поросшим жесткой травой. Она успела выгореть на жарком солнце. Желтоватый, жухлый ковер, устлавший последний рубеж до серого дома. Его Лежка увидел впервые. Столько слышал, представлял по ночам, боялся россказней старших, а увидел и не понял толком, отчего всех так пугал этот приземистый, вытянутый дом, слепо глядящий на лес через мутные окна. Ржавая сетка, отделявшая понурую траву двора от травы, росшей на свободе, тихо поскрипывала. Местных безумцев видно не было. Только лесные ряженые топтались у последних осиновых стволов, прореженных кособокими елками. Обе девки неотрывно смотрели на дом. Натянутые, как струночки, они тихонько звенели, покачиваясь, ветер трепал подолы и волосы, безвольные руки теребили рукава. Лежке захотелось взглянуть на безумиц поближе. Его тянуло заглянуть в пустые глаза, понять, что же там скрыто на самом дне. Вдруг в мутных водах безумия виден тот, кто спит на дне озера? Тот, кому не досталось их крови.

— Я и указывать не буду. — Под ботинками Демьяна скрипнули комки пересохшей земли. — За руку поведу.

— Не трожь! — Леся вскинула перед собой ладонь.

К звону натянутых жил безумиц добавился напряженный, тревожный гул. Будто шмель кружит над цветком. Будто небо затрепетало, готовое разразиться молнией. Демьян запнулся. И Леся тут же потеряла к нему интерес, обернулась на безумиц, потеплела взглядом.

— Отпусти их, волчок, — тихо попросила она.

— Я и не держу.

— Нет, как следует отпусти. Как Хозяин отпускает. Пусть уйдут.

Лежка помнил все Батюшкины наговоры, какие слышал от него. Знал, как поить серебро, знал, как усыплять зверя. Знал, как окроплять кровью дорогу от лобной до родовой поляны, чтобы мертвые твари не вызнали ее по запаху и следам. Знал, чем Батюшка манил за собой безумцев, заглядевшихся на звезды. Но как отпускать их из леса — нет. Не было того знания в бездонной Лежкиной памяти. Не учил Батюшка милости к чужой свободе. Значит, не было ее у него. И в лесу такой милости не было.

Леся поняла это по растерянному молчанию. Поморщилась. Ничего не сказала. Поманила безумиц, и те подались к ней, как голодные куры — к ладони, полной зерна.

— Вот и пришли, да? — ласково спросила она.

Пустые головы закивали, закачались одуванчиками на тонком стебельке.

— Страшно было. Холодно было. Голодно. Ничего. Теперь не будет.

Потянулась рукой, провела пальцами по шее той, что стала совсем прозрачной.

— Отпусти Тварюшу, милая, сама ты ее держишь. Вот она и скалится. Чуешь?

Безумица кивнула. Вздрогнула, распрямила плечи, но глаз так и не подняла. А Леся уже распахнула объятия перед второй. Высокая и нескладная, она смотрела на Лесю с детским изумлением.

— Их не прощай. Оба они виноваты, — строго сказала ей Леся. — Что мать, что отец. Не прощай. Никогда не прощай. А себя прости. Ты не виновата. Нечего тебе на луга сбегать. Живи здесь. Имеешь право. А они нет. Поняла?

И снова кивок. И снова судорожный вдох без выдоха.

— Идите, — попросила их Леся, развернула спинами к лесу. — Отпускаем вас. Нет над вами у леса силы. И не будет. Идите.

Безумицы застыли на миг. Слышно было, как рвутся натянутые струны, как спадает морочный туман. Первый шаг они сделали робко. Второй смелее. А на третьем они уже бежали вниз по склону. Прочь от леса и лесовых людей.

— Пойдемте, — проговорила Леся. — Не надо им вслед смотреть. Нет их больше для нас.

Лежка не мог поверить своим глазам. Тихая сила, мерцающая вокруг Леси, пугала его и манила. Он и сам был готов поддаться ей и принять за высшую над собой. Пришлая девка говорила, а лес вторил ей. Пришлая девка отпустила безумиц, и они ушли. Пришлая девка сжала в руке ладонь зверя, и тот послушно разрешил ей вести себя, как на привязи. Горячую ладонь Леси в своей руке Лежка ощутил, лишь когда они вернулись в перелесочек. Стоило им остановиться, как окутавшее все вокруг полотно спокойствия пошло волнами, лопнуло в самом центре, распалось на лоскуты. Лежка почуял, как вспыхнул алой яростью Демьян, и сжался в предчувствии бури.

И буря тут же грянула.

— Ты чего творишь? — глухо прорычал Демьян, выдергивая ладонь из ослабевшей руки Леси. — Ты чего, слепая курица, удумала? Ты чего лопочешь? Несешь чего?

Злоба пахнула звериным дыханием, мертвым мясом, тяжелой водой. Лежка попятился к сосне, стоявшей в глубине перелеска. Буря, сгустившаяся над головой, придавила его к земле, перехватила грудь. Если бы он мог, убежал бы, да ноги обмякли. Демьян тяжело дышал, испарина покрыла перепачканный пылью лоб. Он будто раздался в плечах, стал выше и шире, а Леся, стоявшая перед ним, напротив истончилась, исчезла почти в грозовом облаке его гнева. Нужно было схватить ее, увести из-под удара, но сил в Лежке оставалось только на безмолвное присутствие.

— Ты зачем их так отпустила? Их довести нужно было! В руки сдать!

— Они дойдут, — откликнулась Леся. — Тебя, волк, не то обидело. Ворожба моя… Сам-то не смог.

Лежка только зубами скрипнул, слова эти больней ожгли его, чем окаменевшего от ярости брата. Не знал той ворожбы Хозяин, не знал Лежка, и Батюшка не знал. Откуда пришлой девке знать? Он, может, и спросил бы ее, да прокушенный язык распух во рту.

— Какая ворожба? — выдохнул Демьян. — Ты слов таких у кого нахваталась? Ворожба! Иди отсюда, пока не задрал! Пошла, говорю! Тебя в палате дожидаются, небось…

Леся дернулась, но удар сдержала.

— Подождут еще. У меня с лесом свой уговор.

Демьян фыркнул, оскалил зубы. Желтоватые и крепкие, как у волка. Звериная гримаса стерла человечье лицо. Перевертышем сделал Демьяна лес, науку ту не изжить из нутра, прячась в городе. Лежка заморгал, прогоняя дурман, еще чуть, и он увидел бы, как волк роет тяжелой лапой землю, а не брат стоит.

— Уходи, говорю, — глухо сказал тот. — Пока отпускаю, уходи.

— А иначе что? — насмешливо спросила Леся, уперлась кулаками в бока, выгнула грудку, будто сорока задиристая. — К озеру меня потащишь? Как Батюшка твой? — И зло расхохоталась. — Что, думал, не поняла еще, как вы тут живете? Что людей из больнички уводите? А назад они не идут!

Демьян вскинул подбородок. Всклокоченная борода облепила его, словно приклеенная.

— Ничего ты, девка, не знаешь. Пора тебе. Уходи, откуда пришла.

— Не знаю, говоришь? Это вы ничего не знаете! — Вскинула руку, обвела ей лес, притихший у нее за спиной. — Лесу кровь не нужна! Озеру не нужна. Болото поите! Болото кормите! — Сплюнула под ноги. — Хоть раз бы прислушались, что лес говорит… Он же… Живой он, Дема. Живой.

Лежка весь обратился в слух. Никто еще на его памяти не говорил так. Никто не облекал в слова страх, которым полнился род их и дом со дня, как силы начали покидать Батюшку. Вдруг не тем они ограждали себя от гнили и мора? Вдруг не кровь нужна озеру, а покой? Вдруг не сон вечный, а пробуждение? Вдруг безумцы, ушедшие за звездами на спящем дне, — лишняя жертва, ненужное зло, пустое дело? У кого спросить о том? Кто ведает, если Батюшка умер, а нового так и не народили?

— Совсем головой поехала, — беспомощно пробормотал Демьян. — Делай что хочешь, девка… Здесь оставайся, к людям иди. Не мое это дело больше. Некогда мне с тобою тут нянчиться.

Отмахнулся, будто от мухи назойливой, и глянул на Лежку.

— А ты чего стоишь, уши греешь? Тоже думаешь, что не тому я тебя учу?

Лежка и рад был бы ответить, только тело его предало. Обмякло, отяжелело. Он и мог только стоять, привалившись к сосне, не моргая, не дыша почти, слушать и запоминать каждое слово.

— Чего молчишь? — вспыхнул Демьян. — Может, у девки пришлой поучишься, как Хозяином быть?

— Зачем ты ему врешь? — Леся рассержено нахмурилась, в прозрачных глазах потемнело. — Не будет он Хозяином, сам же знаешь. Но врешь. Постоянно врешь.

— Рот закрыла бы… — Скрипнули волчьи зубы, поднялась шерсть на загривке. — Не твоего ума дело. Я ж тебя как зайца пришибу. Не чуешь, что ли? Совсем чумная?

Чумная она. Чумная, как мать ее, чумная. Бабка забормотала в чужой памяти, которую Лежка признал своей. Обида и боль прожгли дурманные путы, сковавшие тело. Лежка стряхнул их, как липкую паутину. Одним движением оттолкнулся от соснового ствола, вторым — скользнул между Демьяном и Лесей, заслонил ее собой.

— Гляди, очухался, — фыркнул Демьян. — Идти нам надо, где тетку потерял?

— В лесу она ждет, нельзя ей к людям, — ответил Лежка, чувствуя спиной живое девичье тепло.

Демьян кивнул, соглашаясь. Мертвым нечего делать на человечьей земле. Коли умер в лесу, а лесом не упокоился, то на тропу не ступай, на глаза людские не показывайся. Сиди в чащобе, в болоте сиди. Нечего путаться с теми, чье тело еще живое.

— Ей нельзя, а этой можно. — Повел плечом, сбрасывая злость. — Твоя подружка? Вот и веди ее к забору сам. А я тут подожду.

Лежка опешил. Вставая между ними, он и подумать не мог, что ему придется выбрать сторону. Он хотел оградить Лесю от удара. Остановить разъяренного волка. Но решить, кто прав в споре их, он не мог. Не знал как, и узнавать не желал. Только Демьян уставился на него сузившимися от гнева глазами. Только Леся доверчиво дышала ему в спину. А он вдруг увидел себя со стороны, через мутную пленку, словно лежал на дне глубокой воды и глядел на мир через толщу не в силах ничего изменить, только увидеть и запомнить.

— Нет, — пробормотал он, не переча брату, а лишь подтверждая осознанную правду. — Я не могу.

— Чего не сможешь? — устрашающе спокойно переспросил Демьян. — Взять бабу дурную за волосы, стащить по пригорку и там оставить? Этого не сможешь? Да? А Хозяином, думаешь, легче будет? А Хозяином, думаешь, сможешь?

— Нет, — удивленно повторил Лежка. — Не смогу.

Мутность мира заменило кристальной чистоты понимание, что ему никогда не хозяйствовать в лесу. Не быть ему Батюшкой. Не возводить дом на родовой поляне. Не быть этому. Не суждено. А Демьян отшатнулся, закашлялся от неожиданности.

— Передумал, значит?..

— Нет, Демьян, не передумал… Не мое это просто. — Лежка слабо улыбнулся, развел руками. — Ты прости.

— Прости?! — Демьян шагнул к нему, схватил за ворот рубахи. — Ты, дятел гнилой, смеяться надо мной вздумал?

— Нет, Демьян, нет… — зачастил Лежка. — Это ты — Хозяин. Не я. Мне не быть. Не нужно мне. Слышал, что она сказала? Лес живой. Его слушать нужно. А я не слышу. Совсем.

Демьян разжал хватку.

— Так это ты из-за нее, да? — глухо спросил он. — Из-за девки этой? Ты что? Поверил ей? Ты, может, думаешь, что девка лес слышит? Может, решил, что она особенная какая-нибудь?..

— Не надо, Демьян, — беззвучно попросил Лежка.

Око бури разверзлось над ними. Волоски на руках затопорщились от предчувствия, что слова, которые сейчас прозвучат, изменят что-то исконное, необходимое, неизбывное. Что-то, чего нельзя будет склеить и сшить. Нельзя будет исправить.

— Может, ты думаешь, что она тебе достанется? Намечтал себе, как в дом ее возьмем? Жену себе присмотрел, что ли? — Демьян смеялся, зло и гадко, он больше не был похож на волка, скорее, на хорька, выпачканного мертвечиной. — Пустая твоя голова… Да она же как все! Да она же под любого…

— Демьян… — Лежка заслонился от брата рукой, уперся ему в грудь, но оттолкнуть не хватило бы сил. — Не надо, Дема. Не надо.

— Да она под меня легла, только ты ушел! Сука течная! Чуть спину мне не разодрала. Чумная баба! Не нужна тебе такая. Я сам ее попоротил, не сдержался. А тебе не нужна. Понял меня?

Кровь прилила к лицу. Нагой Леся вернулась из ночного леса. С Демьяном вернулась, а по бедру его стучала и стучала расстегнутая пряжка ремня.

— Что? Не веришь? — не отступал Демьян. — Сам у нее спроси! — И легко смахнул Лежку со своего пути. — Ну? Скажешь, не было ничего?

Леся сжалась в испуганный комок, запахнулась шалью, потупила глаза. Красные пятна разлились по ее щекам. Она ничего не ответила, но слов и не нужно было. Лежка сам все понял. Хозяин берет, что ему нужно, по праву сильного. Дом, землю, воду, зверя, глухую чащу, любую женщину. Безумицу, пришедшую в лес. Как Батюшка взял Глашу, Аксинью и Полю, так и Демьян протянул руку и забрал себе тело пришлой девки, а сытая ночь укрыла их, заглушила крики, впитала кровь, припорошила сонным мороком.

— Ну, теперь веришь? — торжествуя, спросил Демьян.

— Верю, — выдохнул Лежка.

Боль и гнев вскипели в нем в одно мгновение. Пружинящая сила, меры которой он в себе не знал, сжала тело до скрипучего предела. Лежка ударил первым. Удар этот — неловкий, слабый, вынужденный удар, — Демьян пропустил. От неожиданности он покачнулся. И Лежка успел ударить во второй раз. Кулак пришелся по колючей скуле, болью обожгло костяшки, хрустом свело пальцы.

А после пришла совсем другая боль. Ярость Демьяна отыскала выход. Он зарычал и бросился на Лежку, тут же смял его, впечатал в сосновый ствол и повалил на землю. Затылок ударился о землю, мир вздрогнул, покраснел — это кровь полилась из рассеченного лба. Лежка слышал, как истошно кричит Леся.

— Не подходи! — хотел крикнуть он ей в ответ, но не успел, задохнулся болью, зашелся сукровицей из колючей лунки выбитого зуба.

Волк трепал его, швырял из стороны в сторону, рычал, хрипел. Лежка не чувствовал удары, одну только тяжесть, и с каждым мучительным мигом она становилась все неподъемнее. Что-то оглушительно хрустело, набатом билось всполошенное сердце, горячее текло со всех сторон. Пахло сырой землей и кровью. Лежка с удивлением понял, как похожи эти запахи. Что-то общее было между плотью леса и человеческой плотью. Он отстраненно думал об этом, радуясь, что может запомнить еще хоть что-то, кроме боли и хруста, пока все это не закончится. В скором своем забвении Лежка не сомневался.

Демьян бил его насмерть. Даровал освобождение, словно понял, что жить в мире, где брат истерзал хрупкую девочку, Лежка не сможет. И не в девке пришлой дело, а в брате. Большом и сильном. Мудром и верном. Брате, обещавшем, что никогда не станет, как Батюшка, резать и кромсать по праву сильного. Брате, что обещание свое не сдержал.

Пульсирующая тьма уже хлынула к Лежке, готовясь утащить его на самое дно, когда перелесок сотряс еще один женский крик. Разобрать, что кричат, Лежка не сумел. Подивился только, отчего так схож этот крик с птичьим. И почему от него на мертвеющем сердце стало спокойно и тихо.

Теплые волны небытия подхватили Лежку, смыли кровь, слезы и пот. Он вроде полз куда-то, а на деле легонько покачивался, не чувствуя больше ни боли, ни скорби о потерянном брате, которого ему уже не вернет ни лес, ни Леся, ни странная женщина, все кричащая и кричащая на птичьем своем языке.

Поляша.

— Ирод, ирод проклятый!.. — твердила Поляша, а выходил только свирепый рык.

Кровь текла по лицу Демьяна, глубокие царапины на щеках и лбу сочились ею. Глаза его, потемневшие от боли и ярости, словно накрыла мутная пелена. Он ничего не видел, ничего не разумел. Всполошенный мертвой теткой зверь, которого спугнули от добычи, поверженной, но не добитой. Расцарапанный болотной тварью волк, поджавший хвост, но продолжавший скалиться.

— Да очнись ты! — обессиленно вскрикнула Поляша и размахнулась сильнее.

Ладонь звонко шлепнула по лицу, на котором пугающе смешались человечьи и звериные черты. Демьян попятился, пошатнулся, пелена во взгляде поредела, он помотал взлохмаченной головой. Человек в нем возвращался медленно и неохотно. Поляша не разжимала кулаков, пока он отряхивался, тер глаза и оглаживал бороду, привыкая к телу своему, возвращаясь в разум.

В кустах, куда уполз, истекая кровью, избитый Лежка, тихонько всхлипывала пришлая девка. До нее Поляше дела не было, только глухая злоба. Стравила, не доглядела, не остановила. Дура. Дурища набитая. Глаза бы не видели. Но с ней потом. А пока глядеть, как смотрит Демьян на свои сбитые кулаки — все в крови, родной, да не в его. Смотрит и не верит.

— Что тут?.. — хрипло спросил он.

— Зверя с цепи отпустил, волчок, — ответила ему Поляша. — Не удержал.

Демьян тяжело сглотнул. Дернулся острый кадык.

— Кого?.. — не спросил даже, простонал, уже понимая, что за ответ услышит.

Поляша промолчала. Только головой кивнула в сторону, где все громче ревела девка.

— Живой? — Демьян будто окаменел. Заострился нос, огрубели скулы, под темной бородой залоснилась бледная кожа.

— Живой, — проговорила Поляша, не зная, правду ли говорит.

Правду. Мальчишка лежал под раскидистым папоротником. Рассеченный лоб покрылся кровавой коркой, еще сочившейся алым. Перебитый нос скривился, тонкие коричневые струйки подтекали из него. Дышал мальчишка через приоткрытый рот — рамка сколотых зубов, свистящий и хлюпающий вдох, болезненный, сдавленный выдох. Заплывшие глаза были прикрыты. Перепачканная в грязи и крови рубаха скрывала синяки и ссадины, но скособоченная грудь, дергающаяся неровно, с пугающим креном, выдавала сломанные ребра. Левая рука мальчишки вывернулась под острым углом. Кость порвала рукав и тревожно белела через кровавое пятно. Леся сидела рядом, поджав под себя ноги. Она легонько гладила мальчика по щеке и шептала беззвучно.

За спиной у Поляши сдавленно заскулил волк. Леся вскинула на него заплаканное лицо. В глазах у нее плескалась злая вода.

— Сдохнешь в канаве, — прошипела она. — Жижей болотной захлебнешься. Шишиги тебя обглодают. Зазовкам голову отдадут, будет с кем миловаться. Понял?

Холодные пальцы ужаса сдавили Поляше горло. Ненависть Лесиного проклятия коснулась ее на излете, но и того хватило, чтобы обжечься.

— Помолчала бы, — пробормотала она так тихо, чтобы девка не услышала.

А зверь все молчал, неотрывно глядя на истерзанного брата. Пот стекал по вискам Демьяна, дышал он часто, шевелил выпачканными пальцами, круглил рот, будто хотел сказать что-то, но не находил слов. Их и не было. Откуда взяться им, если под свежим папоротником лежит тело, захлебывается кровью, мучается, хрипит и стонет? Откуда взяться им, если этого не отменить? Все уже свершилось. Перевертыш стал зверем, а зверь этот смял обидчика да вбил его в землю, где лежать тому, пока не обернется гнилью мертвая плоть. Таковы законы леса. И нет им дела, что брат убил брата. Ни до чего им нет дела. И не такое видели эти сосны и этот папоротник.

— Ну, чего стоишь? — окликнула Поляша и дернула его за рукав.

Демьян медленно перевел на нее взгляд. Не узнал. Моргнул испуганно.

— Делать что теперь будем? — спросила она.

— Врача надо, — через силу проговорил Демьян. — У него сломано… Все сломано. — Дернул щекой, будто тошноту сглотнул. — Тут рядом. Больница. Туда его нужно. Скорее.

И рванул к брату. Потянул за целую руку. Лежка слабо застонал. Хрустнули перебитые кости. Из раны на лбу полилась свежая кровь. Леся ощерилась.

— Не трожь, — сказала, как сплюнула.

И волк отпрянул, мало что хвост не поджал. Не посмел спорить. Даже скалиться не стал. А девка уже на него не смотрела. Она впилась водяными глазами в Поляшу.

— Ты знаешь, куда его. Должна знать. Ты же сама умирала… А осталась в лесу. Как?

Поляша вздрогнула. Озноб пронесся от изрезанных ступней по хребту к голове. Знала бы она, какими силами тот, кто спит на дне озера, воротил ее с обратной стороны, не скакала бы по чащобе с болотом, чтобы сына спасти. Полетела бы, куда следует, сделала бы, что нужно. И зажили бы они счастливо. Черная лебедица и лебедок ее беленький. Только нет у нее ни карты, ни рецепта, ни знания тайного. Горькая правда жгла язык, готовая быть высказанной. Умирающий мальчик лежал на земле, уставшей пить родовую кровь. Листик стыл у материнской груди. Время утекало сквозь пальцы.

Поляша глянула на притихшего волка. Тот смотрел на нее, как на живую. Как давно уже не позволял ни себе, ни ей. Как на чудо. Как на спасение, за которым готов идти хоть на край леса, хоть в болотину самую. Правда на языке заледенела. Проглотить ее вышло легко.

— В озеро ему надо, — решительно сказала она, ободряюще глянула на Демьяна. — Не плачь, волчок, тут рядом. Окунем мальчишку в озеро, авось и вернется он. Я же вернулась. Донести бы его только.

И окаменела, ожидая, что ложь ее тут же раскроют. Ляжет она рядом с мальчишкой вся в черной, холодной крови. Но пришлая девка только кивнула ей молча, склонилась к Лежке, зашептала ему на ухо что-то свое.

— Донесу, — горячо вскинулся Демьян. — Живого донесу. Только покажи, идти куда.

— Покажу, — заверила Поляша. — Уж эту дорогу я знаю крепко. — Улыбнулась, только бы смягчить острый скол вранья.

Демьян шагнул к ней. Схватил повыше локтя.

— Спасибо тебе, — прохрипел он и отвел глаза.

В них предательски сверкало соленым.

… Возвращались они по бору, обходя болотину стороной. Демьян подхватил Лежку с одного бока, Леся — с другого. Между собой они не говорили, даже украдкой не переглядывались. Обмякший от боли и слабости Лежка разделял их, как ледяная стена, вроде и видно, но не пробить, и морозом тянет, и обжечься легко. Девка все шептала-перешептывала только ей известные слова, и все больше бледнела, но ступала крепко и осторожно, боялась растрясти ушедшего в забытие Лежку. Кровь подсохла на его лице, стянула кожу. От былой красоты, точеной и нездешней, не осталось ничего. Исказились черты, вывернулись кости. Демьян косился на брата, но тут же отводил глаза. Куртка его перепачкалась кровью, сбитые кулаки распухли, под глазами залегли глубокие тени, будто два оврага на смутном рассвете.

Поляша шла впереди. Оглядываться она боялась — все чудилось, что ложь ее раскроется, что лукавая помощь обернется большой бедой. Скрипнула под ботинками Демы ветка, а Поляша сжалась, ожидая тяжелого удара. Забормотала невнятно Леся, а Поляша застыла, прислушиваясь, уж не про нее ли шепчет волку прозорливая девка.

До озера оставалось всего ничего. Бор стал густым, запахло землисто и влажно, и тут же потемнело, холодок заструился по ногам. Поляша дышала глубоко и спокойно. Скоро-скоро она выйдет из проклятого леса, скоро вернет себе черные перья, обернется лебедицей, вернувшей себе дорогого сыночка. Только на пригорок подняться, только глянуть с высоты, как спускается вниз дорожка Хозяина. По ней он вел одурманенных ворожбой безумцев. Хилых, больных, не разумеющих, что с ними творится.

«Звать их нужно, Поляша, — говорил ей Батюшка. — Ласково-ласково, как я тебя позвал».

Поляша хмурилась — не любила вспоминать, как ушла из города и тут же забыла, кто была она и зачем. Никем не была. Низачем была. Все пустое. Поросло бурьян-травой. Ну и топь с ними. Со словами этими, что шептать надо, если хочешь к смерти привести хворых да безумных. Вон, девка пришлая тоже что-то шепчет. Уж не Хозяина ли приворот подслушала, пока под дубовыми корнями с ним кувыркалась?

Жгучая злоба вспыхнула в груди. Идти стало легче. Совесть прижглась, как рваная рана, свернулась кровь, обуглилось живое мясо. Это сейчас ей совестно, а как вернется сынок из топи, так сразу станет легко и весело. А до тех, кого болотные твари к себе утащат, нет ей дела. Что-то ее, Поляшу, живую еще, окровавленную и разорванную, никто к озеру не тащил, слезами не покрывал. Это спящий ее спас. Это он ее главной среди сестер выбрал. От лиха одноглазого уберег. Не дал ступить на людскую землю. Тропинку выстлал, чтобы на человечьих ногах успела дойти. Два шага осталось.

За Поляшиной спиной раздался мучительный стон, мягко ударилось о землю, коротко ругнулся Демьян, вскрикнула девка. Это Лежка выскользнул из их рук, задышал быстро — захрипело, забулькало в переломанной грудине.

— Отходит, — проговорила Поляша.

Она помнила, чем пахла его новорожденная макушка, вышедшая из старого чрева Глаши. Помнила, как тянул он пухлые ручки, стоило подойти к колыбели. Как агукал радостно, как смотрел серыми глазками на нее, будто разумел что-то важное, будто то запоминал, о чем она поет ему перед сном. Как хотелось сжать его сладкое тельце, закрыть глаза и до рассвета представлять, что он — ее сын. Тот самый. Это потом закрутилось все да вывернулось. А в тихую пору, когда родились лесные детки, покойно было на душе и ласково. Только вырос репейник там, где цвели анютины глазки. Гниль подтопила корни, черная смоль запорошила всю листву. Славный младенчик стал красивым парнем, пустым, как мать его, названная теткой. А теперь неприкаянный дух ускользает прочь из тела его, выбитый братской рукой.

— Сделай что-нибудь! — закричала девка, бросилась к застывшему Демьяну, забила маленькими кулачками. — Сделай! Ты должен! Сделай!

Нечего тут было делать. Поляша поморщилась. Важность лжи ее испарилась, как пролитая на ступени вода в солнцепек. Лучше злиться о том, чем по мальчишке горевать. Лучше злиться, чем горевать по своему сыну, что не успел вырасти в красивого парня. Лучше злиться. Всегда лучше.

— Не стой! Сделай! Сделай! — повторяла Леся, срываясь на судорожные всхлипы. — Сделай! Демьян! Ну!

Демьян отмахнулся от девки, та кубарем повалилась на траву, вцепилась ему в сапоги, прижалась щекой.

— Ты же Хозяин, сделай что-нибудь. Он же умрет… Он же умрет сейчас…

Плач ее заглушал последние хрипы Лежки. Он задыхался, измученный болью. Глаза его закатились, кровавая пена выступила на разбитых губах. Демьян наклонился к нему, протянул трясущуюся руку.

— Лес-господин, дай силы ему, — нерешительно начал он. — Закрой раны его, затвори кровь. Чего нет у него, у меня возьми. Где одно, бери два. Где два, всё бери. Помоги.

Страшные это были слова. Годы свои предлагал Демьян взамен малой отсрочки неминуемого Лежкиного конца. Голос его дрожал, тихо плакала пришлая девка. Замолчали птицы, стих ветер. Только болотина, подобравшись ближе, прожорливо всхлипывала, предвкушая скорую добычу. Лежка сипло втянул сосновый дух, застыл так, вцепившись остекленевшими глазами в колючие ветки, нависшие над ним. Выдохнул медленно, успокоено. И задышал. Рвано, хрипя и захлебываясь, но задышал. Лес принял обмен. Демьян покачнулся. Поляша увидела, как надулись и потемнели жилы на звериной шее. Это время волчье пошло на убыль.

— Теперь быстро, — сказала Леся, вскакивая на ноги.

От пролитых слез не осталось и следа. Она смахнула с лица волосы, абсолютно сухие глаза смотрели на Поляшу зло и цепко, будто все ей известно было о вранье и озере, ожидающем их под пригорком. И о Демьяне, который, шатаясь, подхватил на плечо брата и потащил вперед, оступаясь на каждом шагу, тоже ей было все ясно. Ясно и ни капельки не жаль.

Влага чувствовалась во всем. Тяжелым стал воздух, напоенными — россыпи незрелой еще брусники. В темноте переплетений безымянных стеблей поблескивал мох. Поляша узнавала каждый куст. Тревога сплелась с предвкушением. Так поскуливает пес, возвращаясь с долгой прогулки. Так наливаются усталостью ноги, когда выходишь на тропинку, ведущую к дому. Только дому этому не досталось крепких стен и надежной крыши, не было у Поляши ни двора, ни забора, ни окон. Одна только болотная низина, один только пологий склон. Только пушистый камыш, только белые кисти вахты, стрелы осоки и зонтики сыти. Только сестры. Только Хозяин, спящий в спокойной воде.

— Здесь! — просипел Демьян, споткнулся, упал почти, но сумел удержаться на негнущихся ногах. — Здесь мы были!.. Здесь обронил!

Поляша огляделась. И правда. Здесь они повстречались после долго разлуки. Тут поглядели друг на друга. Волчьи глаза — в мертвые лебединые. Тут закружило Демьяна в дурманном водовороте, отсюда погнала его хмарь к родовой поляне. Глубокие следы проминались во мху, подтопленном гнилой водой. Болотина замыкала спящее озеро в смрадное полукружье. Низина отдалась ей вся. От мертвого берега, изъетого проклятой язвой, до подножья склона. Поляша прислушалась, не шелестят ли крылья сестер ее. Тишина. Скрипучая, квакающая тишина.

— Здесь, — кивнула волку Поляша. — Поищем, как вернемся.

Демьян поднял на нее мутные глаза. Были бы чистыми мысли его, мог бы он расслышать, что бормочет черная лебедица, ни за что бы не поверил ей. А тут только плечами повел, чтобы безжизненная рука Лежки не сползла.

Пришлая девка тащила их вперед. Упорно, без устали и сомнения. Шагала напролом, не чувствуя усталости. Будто звал ее кто-то там, в далеком озере, поблескивающем на закатном солнце.

Поляша и рада была бы услышать тот зов. Хоть что-нибудь, подтверждающее, что белые лебедицы ждут ее возвращения, а Хозяин готов пробудиться, стоит лишь берегине опустить уставшие ступни в живительную воду. Ничего. Но Леся то и дело наклоняла голову, словно прислушивалась, кивала даже чуть испугано, но решительно. И шла. Перепрыгивала через поваленные злым ветром ветки, тянула за собой лесных братьев, а кругом и не смотрела.

Решить, что делать с ней, чужеродной, потерянной, но обретшей нездешнее чутье, Поляша не могла. То ли толкнуть мимоходом в болотину, самую жадную, тоскующую по ушедшим временам, когда кровь безумцев текла здесь свободно и широко, парная еще, сладкая до ломоты в перегнившем нутре. То ли самой броситься на девку, заколоть кинжалом, припрятанным в грязном саване. Напоить ею зазовок, задобрить болотных тварей, каждой даровать по капельке девки, названной кем-то в честь леса. То ли так, то ли эдак. Но в город пришлой девке уже не воротиться. Сама расхотела бежать, вот и лежи теперь на дне болотины, гляди выеденными глазницами, как кружит по высокому небу лебединый клин — все белые и одна черная.

— Дышит? — спросила Поляша, не оборачиваясь.

В ответ ей затравленно откликнулся волк, что сказал, уже и не разобрать, но и этого хватило, чтобы успокоиться. Успеют. Все живыми дойдут. Только обогнуть бы заросшие осокой берега, подойти с нужного бока. К самой глубокой язве подобраться. К самой топи подойти да глянуть ей в глаза. Через край болотины перекинуться, поглядеть, что там спрятано? Кто там спрятан?

Ответ тот Поляша знала и так. Смерть. Смерть ожидает всех, кого ведет она на заклание. Вскипит кровь, вспорется плоть, разойдутся края. Главное, решить, кто первый рухнет в топь — волк или пришлая девка? Холодные и влажные пальцы царапнули Поляшу по спине. Она вздрогнула всем телом, рывком обернулась. Леся смотрела на нее провалами потемневших глаз.

— Спаси его, — дрогнувшим голосом попросила она. — Это важно. Очень. Нужно спасти. Я помогу. Чем скажешь. Не спрошу даже.

Так не просят о чужом. Так не просят о случайно встреченном в глухом лесу. Но она просила. О мальчике, что пах когда-то мукой и домом, а стал — кровью и болотиной. О мальчике, который помнил все, что видел он, все, что видели другие и успели ему рассказать. Так просят, когда больше ничего, кроме мольбы, не осталось. Так просят, крепко решив, что нет важнее этой самой мольбы.

Поляша отвернулась. Но молчания ее хватило, чтобы девка бросилась вперед, надсадно дыша. За ней потянулся волк. Между ними, как тряпичная кукла, безжизненно болтался мальчик, за которого не стыдно было и просить, и выть, умоляя. Поляша все ждала, когда зашевелится в ней вина. Но нет. Топкая тишь, шорохи и шелесты. О другом мальчике, что не успел ни полюбиться, ни запаха обрести, ни памятью обрасти, некому было просить кроме нее. Жаль, что на мертвые просьбы отвечают одни только мертвые. К ним Поляша почти уже привела живых. Волка, отдающего свое время по глотку за каплю. Да девку, решившую отдать ей все, что она попросит. Вот само и легло, кому первому в топь отправляться. Вот и ладно.

Зыбун показался в просвете редеющего сосняка, и Поляша поспешила к нему, оставляя позади все сомнения. Высокий рогоз лентами вился по земле, щекоча поросшую мокрым мхом сплавину спящего озера. От воды тянуло гнилой прохладой. Сокрытая багульником, вся — ковер сочной зелени и россыпи цветов, она таила в себе прожорливую смерть. Квакша ли всколыхнула воду, или кикиморка повела длинными пальцами, пуская ленивую зыбь? Цапля ли устало вздохнула в зарослях камыша, или лопатник истосковался без горячей кровушки? Может, шелест чуть слышный — шорох осоки на ветру, а может то зазовки шепчутся, решают, кто болотником новым станет? Мальчик маленький, теплый и мягкий? Или другого подождать, пожестче да погорше, а этого разорвать, испить да выплюнуть?

— Сюда! — бросила Поляша через плечо, подхватила драный подол савана и ступила на влажный, проминающийся мшистый ковер.

Под ногами всхлипнуло, жижа поднялась выше щиколоток. Поляша шагнула еще раз. И еще. Где-то по другую сторону жизни на нее смотрели маленькие и холодные глаза кабанихи, оставленной в болотине на съедение зазовкам.

«Куда идешь? — пахнуло Поляше в лицо немым вопросом. — Кого найдешь?»

Отвечать было нечего. Она дождалась, пока за спиной захлюпают многоногие живые шаги, и пошла дальше, загребая холодный ил. Плотный и жирный, он нехотя поднимался со дна, босые ноги вязли в нем, идти было тяжело. Лебединая суть так и просилась наружу. Вскрикнуть бы по-птичьи, подпрыгнуть, обернуться черными перьями и полететь. Все дальше и дальше. К лебяжьей поляне, туда, где ждут ее сестры. А может, и не ждут уже. Может, рябая Веста давно потеряла белый пух да обернулась главною из невест спящего.

За спиной плеснулось мутной водой, раздалось сдавленное бормотание. Демьян споткнулся о подтопленную корягу, взмахнул руками, чтобы не упасть. Обмякшее тело Лежки соскользнуло с его плеч и повалилось в воду. Поляша остановилась, но помогать не бросилась. Осталась смотреть со стороны, как пришлая девка падает рядом с Лежкой, тянет его из воды, а у того горлом идет кровь, вся в мелких пузыриках. Мальчишка захлебывался. Поломанные ребра кромсали его изнутри, мучили грудь, рвали то, что должно быть цельным. На сером лице Демьяна уже не прочесть было ни вины, ни горя. Он равнодушно смотрел, как девка барахтается в поплывшем зыбуне, беспомощная, словно кутенок, оторванный от мамкиной сиськи. И брошенный в голодную болотину.

— Отпусти его, — глухо попросил Демьян, обращаясь в никуда, в прозрачный озерный воздух, отравленный гнилью. — Он умрет сейчас. Не тягай. Не мучай.

Леся бросила на него пылающий ненавистью взгляд. Не ответила. Смахнула мокрые волосы с лица, грязная полоса перечеркнула щеку. И снова вцепилась в стонущего Лежку, потянула к себе, обхватила поперек переломанной груди и волоком потащила вперед. Пахло от нее остро и загнанно — потом, страхом и безнадежностью. Поляша поспешила выдохнуть ее запах, будто он мог притянуть к ней обреченность этих двух, ползущих по сплавине к спящей воде. Отвернулась и тут же забыла про них.

Хозяин леса бессильно сидел у ее ног и медленно погружался в ил. Демьян запрокинул голову, растрепанные волосы ушли под воду. Теперь ил, гной и грязь смердящих останков брошенных здесь безумцев обступали его, пропитывали одежду, холодили кожу, а он будто и не замечал того. Дышал тяжело, смотрел в затянувшееся мутной дымкой небо. Одну ногу он поджал под себя, а вторую неловко вытянул. Вниз по тяжелой подошве ботинка сползала жирная грязная капля. Поляше захотелось смахнуть ее пальцем. Она сжала кулаки. Тишина обволакивала все кругом. За ее границей девка тащила через ил безжизненное тело вдвое тяжелее ее самой. Там клокотали болотные твари, чуя горячую кровь. Там шумел ветер. Там лютовала погибель и зарождалась новая жизнь. Но между ними — битым волком и мертвой лебедицей — не было места ни звукам, ни шорохам.

— Ты зачем нас сюда привела? — первым не выдержал Демьян, сорвал веточку багульника, поднес белую головку к лицу.

Поляша попятилась, ожидая, что волк кинется на нее. Но тот лишь вдохнул поглубже пряный багульничий дух, выдохнул шумно, улыбнулся чему-то своему, нехотя оторвал глаза от неба и огляделся, будто и не смотрел еще по сторонам, не видел раньше, как мелеет пологий край озера, уступая место гнилой болотине. Поляша нащупала запрятанный сыновий листочек, сжала в ладони покрепче. Ее мелко трясло нервным ознобом. Столько идти, столько тревожиться. И вот они. Все по местам. Не хватает только последней силы. Озерная тут, дрожит в человечьем теле. Лесная тут, глядит волчьими глазами на дело рода своего. Болотных тварей дождаться осталось. Идут уже, плывут, ползут, тянут лапищи, волочат брюхи. Лишь бы волк их не почуял, лишь бы не сбежал.

— Знаешь, что здесь? — спросила Поляша онемевшими губами.

Демьян покачал головой.

— Никогда на этом берегу не был. Вон с того, — он кивнул через сонное озеро на темнеющий песочный обрыв, — ты меня в воду утащила. А что здесь… Не знаю. Сюда нас Батюшка не водил.

— Нас, может, и не водил, а безумцев к тому берегу нечего было гнать, только к этому.

Глянула на Демьяна — тот слушал внимательно. Не смотрел больше по сторонам. Каждое слово ее ловил с жадностью, с какой прежде целовал ее всю, до мельчайшей родинки. Хорошо.

— Сюда он их вел. Через лес, по своим тропам. Ты их небось и не знаешь.

— Не знаю, — легко согласился он. — А ты, я гляжу, теперь совсем лесной стала.

— Я в лесу умерла. Мне он теперь и дом, и господин, и могила.

— И как из него могилка вышла? Мягкая?

Поляша дернула щекой, сама не зная, то ли оскал спрятала, то ли улыбку.

— Получше других. Уж мягче, чем эта. — Взмахнула рукой, но не широко, чтобы волк не заметил, как забугрилась серым болотина там, где лысые макушки мавок показались над толщей мха и ила. — Это же могила. Братская… Сестринская могила.

Демьян ошалело моргнул, помотал головой. Не поверил.

— Глупости говоришь, — оборвал он. — Пугаешь меня, а я и так пуганый. Болото это проклятое. Зачем сюда привела? Не найти спасения там, где умерло все.

— Там, где умерло все… — эхом откликнулась Поляша. — Не найти спасения там, Дема, где заложные покойнички гниют.

Волка передернуло. Взлохматилась шкура на загривке. Поляша помнила, как трепала тот мех, а зверь скулил от власти над ним, от запаха ее и близости. А теперь Демьян смотрел ошалело, словно и не было ничего, кроме этого зыбуна и мертвых, оставленных, но не упокоенных в нем.

— Так он их здесь?.. — через стиснутые зубы спросил Демьян. — Здесь их резал? Сюда водил?

— Сюда, куда ж еще, — равнодушно откликнулась Поляша и глянула мельком в сторону, где болотина шла беспокойной рябью. — Сюда приводил, здесь резал. Тут они и оставались. Долго. Очень долго. Один на другого ложился. Третим покрывался, пока четвертого ждал. Девки молодые, парни безусые. Дети почти.

— В лес бежали, — медленно проговорил Демьян, темнея лицом. — А пришли в болото.

Поляша покачала головой.

— Не было здесь болота, Дёма. Озеро было. Гладь, вода, тишина тишайшая. А как Батюшка твой повадился кровью его поить, тут-то болотина и пробудилась. Гниль покойничья да ил кругом. Не спало озеро, а умирало. Погляди, что мы с ним сделали!

Демьян оперся на руки — те провалились по локоть в жижу, встал с трудом. В нем не осталось ни волчьего, ни лесного. До смерти уставший человек покачивался на слабых ногах, а вокруг него дыбилась разбуженная болотина.

— Ты затем меня сюда привела?

Про брата и пришлую девку он напрочь забыл. На щеках его разгорался лихорадочный румянец. Поляша попятилась еще на пару шагов, отпрянула назад, чтобы отпрыгнуть, если волк кинется, но тот стоял, погружаясь в жижу. Стоял и требовал ответа.

— Думала, я прощения просить буду за Батюшку своего? Так не он я. Не он! Вся смерть, что на нем была, с ним и сгинула. — Перевел дыхания, утер мокрую бороду. — Пойду я отсюда. Совсем пойду. В город. К людям пойду. Устал я от вас. Что лесные твари, что болотные. Не могу больше. И ты, Поля, шла бы по своим делам. Не мучила бы меня… — Помолчал. — Трудно на тебя смотреть. Больно. Живой ты была, умерла потом. Думал, не бывает ничего хуже этого. А гляди-ка, бывает…

Поляша хотела зарычать в ответ, а получился сдавленный всхлип. Слезы сами собой закипели в горле. Злые, обидные слезы, жгучие, как крапива на жаре.

— Больно, говоришь? Устал, говоришь? — захлебываясь непролитой солью, прохрипела она. — Что ты знаешь о боли, волк? Об усталости смертной? Что вообще ты знаешь? Уйти хочешь, так некуда тебе. Решил, что свободным стал? Ты такой же привязанный, как и я. Как все мы. Батюшкой порожденные. По образу своему и подобию он нас выстругал. Что тебя, что меня. Сестер твои несчастных. Братьев мертвых. — Вдохнула глубоко и выплюнула волку под ноги: — Даже внук его. И тот. Родная кровь не водица, Дема.

— Какой внук? — переспросил волк, ощерившись. — Что несешь такого, баба?

— Уже принесла. В подоле да в родной дом. Сына твоего, Демочка. А ты его не признал, не почуял. Не уберег.

— Врешь… — только и выдохнул он.

За его спиной поднимались тени. Выпачканные в иле мертвые тела, полные злобы и голода. Поляша растянула губы в злой ухмылке.

— Может, и вру. А может, и нет. Кто теперь узнает…

От Демьяна пыхало раскаленным жаром. Встань у него за спиною Батюшка, позови его по имени, и того бы волк не заметил. Склизкая рука, серая от гнили и времени, опустилась на его плечо, а Демьян нетерпеливо сбросил ее, как разыгравшийся ребенок — материнскую ладонь.

Волк проступал через Демьяна, становился им, туманил кровавой алостью разум. Поля знала его таким. Любым его знала. Видела свирепым зверем, что несся к ней, истерзанной родовыми муками, через дремучий лес. Помнила лохматым мальчиком, не знающим любви, но пришедшим к ней ночью, услышав плач через толстые стены. Поляша чуяла в нем всех, кем был Демьян, и кем никогда уже не станет. И мертвым, распоротым родовым кинжалом, Поля тоже его увидела. Сухие слезы ожгли ей щеки. Она распрямилась, обхватила озерную ширь руками, будто крыльями, вскинула голову и закричала в небо.

— Зазовка! Тебя зову!

И болотина разошлась перед ней, разевая гнилую пасть, ввспучилась бугром, зазмеилась провалом, темнеющим в глубине, и оттуда, из самой непроглядной бездны выбралось наружу костлявое тело в лохмотьях кожи. Грязь стекала по лицу зазовки, кисточки мха запутались в космах, цвета которых невозможно было разглядеть. Вся она — грязь и смрад, смерть и тлен, не должна была ступать ни по земле, ни по зыбуну. Близость проклятой твари к чистой воде озера порождала в Поляше гнев. Сами собою сжались кулаки, задрожали губы, готовые обнажить острые клыки.

Зазовка до пояса выбралась из топи и принялась слепо ощупывать мох перед собой. Глаза ей залепила густая жижа, тварь двигали ими через опущенные веки, пучками выдирая длинные ресницы, похожие на лапки паука. Она вдыхала болотный дух, широко раздувая ноздри, а внутри у нее мерзко булькало, и тоненькая черная струйка текла из уголка мертвых губ.

— Кто?… — прохрипела она, и рука с растопыренными пальцами загребла мох, смяла его и отбросила в сторону.

Звериный ужас перехватил горло, но Поляша рывком бросила себя вперед, присела у края болотной полыньи, наклонилась к ледяному уху зазовки и прошептала:

— Сына мать.

Зазовка дернулась на голос, повела носом, сморщилась.

— Дохлячка!

Поляша схватила ее за круглое ушко, изъеденное тленом, дернула посильней, подтянула к себе.

— Верни мне его.

— Задаром? — хохотнула зазовка и вывернулась из пальцев, оставив в них серую мочку.

Поляша отшвырнула ее, вытерла ладонь о мох.

— Чего хочешь?

— Чего хочу у тебя нет.

Родовой кинжал выскользнул из ножен, ладно лег в руку. Поляша сжалась от мысли, что придется расстаться с ним. Таким тяжелым, теплым таким, почти живым. Но зазовка его уже учуяла. Вытянулась из трясины, отерла лицо, разлепила глаза, не заметив даже, как опали с век последние ресницы.

— Дай… — прохрипела она, облизывая губы языком, обметанным тошнотворно-белым.

В черной мути ее глаз блестел неизбывный голод. Кинжал нужен был ей. Нужен был так отчаянно, что она готова была выскользнуть хоть из топи, хоть из тела своего прогнившего. Поляша поднялась на ноги, выставила перед собой старое лезвие. Оно слабо блеснуло, отражая небесную синеву.

— Ты мне сына, а я тебе кинжал.

Зазовка вцепилась в нее мертвым взглядом. Тлен проел ей правую щеку, еще чуть, и глаз провалится в дыру. Смех защекотал Поляшу под ребрами, а с ним и судорожные рыдания подкатили к горлу. В стороне с пронзительным визгом неслись к ощетинившемуся волку шишиги и мавки. Тот рвал их зубами, сплевывая себе под ноги кровавые клочья. Жить ему оставалось недолго. Гниль, ядом пропитавшая кровь болотных тварей, разъест обессиленное звериное тело, дай только малый срок. Поляша и рада была бы помочь ему, да зазовка не отрываясь глядела на нее, словно решая, а достойна ли она обмена. Достойна.

Зазовка кивнула коротко, оттолкнулась рукой от мха и скользнула обратно в трясину. На мгновение все замерло. Даже волчье рычание с мавкиным скулежом. А после раздался плеск, и гнилая вонь поднялась от самого болотного дна, а с нею вместе зазовка. Она уцепилась за топкую землю, выбралась наружу по пояс, перекинулась, подтянула белесое тело. Другой рукой тварь что-то тащила за собой. Что-то тяжелое, мягкое, с пупырчатой кожей, голое, в ссадинах и синяках, с круглой головой, покрытой слипшимися волосами, и обвисшими, будто сдутыми щеками.

Поляша не сразу разглядела, что за подарочек вытащила из трясины мерзкая тварь. А когда поняла, то вцепилась себе в лицо так, что острая боль перекрыла боль другую, безмерную и страшную.

— За него кинжал отдашь? — насмешливо спросила зазовка, поднимаясь с притопленного мха.

— Отдам. — Губы не слушались Поляшу, но тварь поняла, потянула мальчика за руку.

Тот сделал пару безвольных шагов. Тело его слушалось чужую волю, глаза бессмысленно глядели перед собой, мутные, как талые лужицы. Ничего не осталось от Степушки, высосала болотина проклятая и силу ребяческую, и душу человечью. Ничего не осталось. Только резной листочек, согретый материнской грудью. Искусная поделочка, помнящая тепло руки мастера.

— Что мне с голодного серебра? — насмешливо протянула зазовка. — Напоишь его кровушкой. Вот тогда и обменяемся.

— Бери. — Поляша рванула на груди саван. — Хоть всю бери, только его отпусти сначала.

— На что мне гнилая кровь, такой болото полнится. Мне б живой. Горячей. Родовой бы мне кровушки.

Поляша с трудом оторвала взгляд от сына, стоявшего перед ней на слабых ногах, и посмотрела туда, где повалился в грязь искусанный волк. Демьян еще шевелился, силясь перевернуться, но в лоскутах куртки виднелась вспоротая ядовитыми зубками плоть. Кинжал налился теплом, оттянул руку. Поляша глянула в черные зазовкины глаза, ничего не сказала, но той хватило ее молчания.

— Ну смотри, — ощерилась тварь. — Уговоримся, назад дороги не будет. Ты мне сытый кинжал, я тебе все, что от сына твоего осталось. Так?

Поляша кивнула.

— Так тому и быть. — Зазовка толкнула мальчика в грудь, тот пошатнулся и рухнул в распахнутые объятия. — Напои серебро родовой кровью, девка, и тащи обратно. А то мальчик твой без болотины высохнет, как головастик. Сама погляди.

Размякшая в стоячей воде кожа Степушки шла водянистыми пузырями. Там, где лопались они, оставались глубокие язвы. На ощупь мальчик был влажный и холодный. Совсем неживой. Поляша сжала его пальчики в своих и потащила через зыбун к поверженному волку, готовая лгать, миловать и резать. На все готовая, лишь бы мальчик ее не обернулся болотником. Гнилью не обернулся сыночек. Кровинушка ее. Только ее. Ее и леса.

Демьян.

Кто ударил первым, Демьян не запомнил. Что-то сгустилось между ними — звериное, злое, что-то, не подвластное разуму. Лежка кричал ему надсадно. Обвинял, наполнялся тяжелой водой запоздалого осознания, что брат его — зверь без души и совести. С больным наслаждением Демьян сам подталкивал Лежку к краю пропасти, за которой ничего не было, кроме неминуемого удара. Первого, который все решит.

И не важно было, кто ляжет замертво. И не важно, кому кого хоронить. В миг, когда непоправимые слова размежевали их — мальчика, пахнущего мукой, и зверя, ничем уже не смердящего, кроме разве что протухшей крови, — все перестало иметь смысл, кроме первого удара.

«Я или он? Кто? Кто?» — мучился Демьян, из последних жил волоча по лютому бору обмякшее родное тело.

Собственное Демьян почти и не чуял. Справленная ворожба, старая и нутряная, жгла язык. Не Батюшка учил ей — Аксинья нехотя обмолвилась, пока водила по лесу кланяться дубам, гладить молодые сосенки.

— Лес тебя слышит, — сухо сказала она. — Все тебе даст, если правильно попросить.

— Прямо все даст? — От предчувствия небывалых чудес во рту сохло, Демьян облизывал губы и глядел по сторонам. — Все? Все?

Аксинья покосилась на него с интересом. Эта мальчишеская прыть пришлась ей по вкусу. В пору ей пришлось, как воспылал голодом лесного чуда Батюшкин сын. Жаждой, достойной Хозяина.

— Все, — кивнула она, огладила вихрастую сыновью макушку. — Силы даст, глядеть научит зорко, слышать тонко… От смерти тебя сбережет.

— А других? — тихонько спросил Демьян. — Других сбережет?

Аксинья замерла на половине шага. Пожевала сухие губы — близость живого леса томила ее не меньше, чем мальчика, которого лес этот принял.

— От других смерть отогнать сможешь, сынок, только злая то ворожба. Опасная.

— Расскажи! — тут же попросил он.

Аксинья покачала головой. Тяжелые косы легли на грудь. Серебряные нити в них блеснули тревожно.

— Себя отдавать придется, по капле своей силы за каплю чужой крови. Всю жизнь можно так отдать, а смерть обождет в сторонке, чтобы двоих себе забрать. Тебя. И не спасенного. Нужен такой обмен? Не нужен. Страшно это, сынок.

Даже пальцы сложила в охранном знаке. Но Демьян ничего не боялся. В молодом теле кипела жизнь, лес питал его могучей силой, ее с лихвой хватало, чтобы забыть про страх.

— Расскажи! — выкрикнул он, оскаливая молочные еще зубы. — Лесом тебя кляну.

И Матушка не смогла отказать. Демьян ей тогда поверил, пропитался страхом, но любой страх затирается, если не обновлять, не ковырять, как засохшую корочку на расчесанном комарином укусе. Вот и этот страх в Демьяне истончился, а вместе с ним и вера в ворожбу. Мало ли что твердила Матушка, лихорадочно поблескивая одурманенными глазами. Город выбил из Демьяна и страх, и веру, а с ними ушел и щенячий восторг предвкушения лесного колдовства.

Может, и не вспомнил бы Демьян старую ворожбу, да пришлая девка со слезами ее и поминальным воем всколыхнула былое, даже в нос ударило густым духом чащобы. Слова наговора сами пришли на ум. Пальцы сами отерли, сжали и огладили обмякшую, избитую плоть. Без всякой веры в лес Демьян просил помощи, а когда из него, как из лодки с пробитым днищем, хлынули силы, а Лежка встрепенулся вдруг, даже ногами зашевелил, помогая тащить себя через чащу, слов тех было не вернуть назад. И жгучая вина смешалась в Демьяне с кипящей злобой.

Жизнь каплями уходила из него. Демьян слышал, как мерно падают они в спящие воды озера, к которому нужно было еще дойти. Может, он и бросил бы брата по пути, но с другого бока в Лежку вцепилась пришлая девка. Вымазанная в жирной грязи, ошалелая от страха, она упорно тащилась вперед, будто знала, что ждет их там. Да откуда, если без всякой тропы вела их к спящему озеру Поляша. Вела и слова не говорила. Шла себе, словно сговорились давно, а теперь пришло ей время в проводничих себя опробовать.

Посмотрите налево, там будет поваленная сосна, а под ней тихонько стонет заяц с перебитой спиной. Был бы волк, сожрал бы его. Был бы человек, унес бы в дом свежевать, чтобы мясо в похлебку, а шкуру про запас. Одни лесавки для смеху бьют. Мясо им ни к чему, лес всякой снедью полнится. Шкурки заячьей на тело, мхом поросшее, не хватит. В спокойном бору лесавки не шкодят, Хозяину в службу идут, стеречь да следить. А в гниющем лесу — любая тварь жаждет крови. Кровь и смерть кругом. Не спастись, не выйти. Демьяна повело в сторону. Дышать стало тяжело. Он упал бы, но Леся глянула на него мельком, и тяжелый груз полегчал.

Откуда взялась ты, пришлая девка? С каких лесов пришла в наш? Не с того ли, что имя тебе дал, да упустил тебя, потерял. Бродить теперь тебе обезлесенной. Сиротой без памяти. Баламутить чужую воду, проливать не свою кровь. Задушить тебя нужно было на той поляне. Землей присыпать, камнем придавить, чтобы не вернулась. Может, не случилось бы тогда всей беды, что от рода лесного оставила остов один. Пустой скелет с лохмотьями драными.

Девка мыслей его не слышала, на ходу склонялась к Лежке, шептала ему ласково. Демьян прислушался.

— Ой, то не реченька. Ой, то не широкая. Это я по тебе воду лью. Это я тебя воротиться молю, — пропела она. — Ой, то не ветер шумит. Ой, то не ветер воет. Это я тебя назад зову. Это я тебе дверь отворяю. — Вдохнула поглубже, и совсем неслышно, словно по большому секрету прошептала: — Не ходи далеко. Не ходи один. Дома ты, леса сын. Лес твой дом. Я пою о том. Реченькой широкой, ветром вою. Не пускаю тебя. Укрываю собою. — И опустила дрожащую ладошку на перемазанную щеку.

Смотреть, как из-под багровой корки медленно сочится Лежкина кровь, слышать, как хрипло дышит он, а в перекошенной груди булькает, Демьян не мог. Тут же подкашивались ноги. Наваливалась неподъемная ноша вины. И в покачивающемся мире становилось нестерпимо больно идти, дышать и смотреть по сторонам, выхватывая из мутной пелены, как криво вывернуло точеный нос Лежки пудовым ударом. Лучше злиться. Рычать на себя, дурака, решившего поиграть с могучей ворожбой. Ненавидеть лес, пьющий силы большими глотками. Презирать пришлую девку, виновницу всего, течную сука, вставшую между братьями по своей корыстной воле. Испепелять слабеющим взглядом мертвую тетку, смотреть, как идет она впереди, а острые лопатки выпирают из-под серой от грязи и времени рубахи.

В нее Демьян укутал остывшую уже Поляшу. Ею прятал развороченную, как земля весенним половодьем, плоть. Ею прикрыл, уходя с родовой поляны, оставил молодое тело лесу, понадеявшись, что душу ее отпустит по великой милости тот, кто тысячами глаз провожал его, бредущего к дому, глотающего злые слезы.

— Сюда, — бросила через плечо Поляша.

И Демьян послушно шагнул за ней. Идти, будто привязанный, не думать, не держать ухо востро. Перестать думать, терзать себя и винить. Перестать рваться на части — одну, что тянется в самую глухую чащу, и другую, мечтающую скорее сбежать, выбраться из леса и никогда больше не возвращаться.

Когда нога с хлюпаньем провалилась в укрытую плотным мхом воду, Демьян покачнулся, но устоял. С этой стороны к озеру он никогда еще не подходил. Знал, что оттуда ползет на лес проклятая болотина, но и думать не думал, что окажется в самом ее нутре. Подтопленная, раскисшая грязь скользила под ногами. Зыбун лениво колыхался, пробуждаясь от неловкого бултыхания непрошенных гостей.

Делать шаги становилось все труднее. Неподъемная тяжесть давила на плечи там, где лежала на них тонкая рука Лежки. Мальчишка всхлипывал, пускал розовые пузыри из перебитого носа. Они надувались большими, похожими на полупрозрачные леденцы. Хоть бери, клей на палочку сладкий бок и облизывай осторожно кончиком языка. Только сладость их обернется соленым железом. Демьяна замутило. Он оступился, загреб ботинком холодной жижи, зацепился за притопленную корягу, упал бы, но сумел удержаться. А вот влажную руку брата не удержал. Она соскользнула с плеча, и Лежка тут же завалился в сторону, повис на пришлой девке и утянул ее вниз. В самую гущу зыбуна.

Лежка умирал. Демьян чувствовал это по судорожному дыханию — и его, и своему. Под ложечкой противно подсасывало. Так лес вытягивал последние силы, продлевая агонию сына своего, который ему и нужен не был. А вместе с лесом, далеким и безмолвным, Лежку все тащила и тащила за обмякшие плечи пришлая девка. Измученная, серая от грязи и усталости, он пыталась взвалить его на себя. Лежка глухо стонал, закатившиеся глаза страшно белели на потемневшем лице, перемазанном кровью. Леся и сама была выпачкана ей, но и не замечала того, а только тянула к себе завалившегося на спину Лежку, будто не слышала, как страшно хрустит в нем смятая грудина.

— Отпусти его, — попросил Демьян, морщась от жалости к ним обоим.

Он знал, что девка не послушает. Знал, что она с яростью рванет Лежку в последний раз, и тот поддастся женской силе, как всегда поддавался ей — материнской, теткиной, сестринской, а теперь новой и дикой. Лесной силе Леси. Демьян втянул воздух, а вместе с ним прелый запах болотины и резкий — пота. Это пришла девка проползла мимо, утаскивая за собой умирающего Лежку, и Демьян отчетливо понял, что видит их в последний раз.

Он постарался запомнить. Растрепанные космы Леси, слишком широкая для ее худобы рубаха, теткина шаль, повязанная на поясе. Омертвелое лицо Лежки, все — кровь и короста подсохшей сукровицы, а в безжизненной руке, той, что тянулась по мху, как обмякшая плеть, предсмертной судорогой зажато что-то круглое. Демьян сморгнул, пригляделся и узнал. Камешек, заговоренный на девичьей крови с медуницей. Камешек, найденный в овраге, чтобы болотные твари не увязались следом. Камешек, наговоренный, чтобы защитить, а приведший к смерти.

Только злая ворожба и творится в лесу. Нет в нем места для добра и света. И для сладкого духа засушенной медуницы нет. Нет и для теплого обережного камешка, найденного там, где сговорились два брата обмануть лес, а на деле сгинули в топком зыбуне, как и положено им — не тем сыновьям.

Демьян зарыдал бы, зарычал бы по-волчьи, захохотал по-человечьи. Но горло перехватило цепкой рукой. Истекало время его, как Лежка истекал кровью. Еще чуть, и выйдет весь их лесной род. Никого не останется. Демьян закинул голову повыше, чтобы не видеть болотной дали, уходящей в воды озера. Небо оставалось тем же, что и раньше. Ничего не менялось в нем, ничего не гноилось. Но было оно так далеко, что смотреть на него стало больно до рези в пересохших глазах. Безмятежное, потому что пустое. Бессмертное, потому что не найти в нем жизни. Демьян потянулся, не глядя сорвал стебелек багульника, поднес к лицу. Гнилой запах болотины перебился травяным острым духом. В горле защекотало. Демьян сглотнул и спросил, только бы не дать ходу щекотке этой, предвестнице стыдных слез.

— Ты зачем нас сюда привела?

Поляша, притихшая было, встрепенулась. Соловьем ночным разлилась, чтобы то, о чем и так известно, облеклось в слова и прозвучало под безразличным небом. Демьян покосился вверх. Он все ждал, когда же небесная твердь разверзнется. Когда же эта синь устанет слепо наблюдать за тем, как засыпает лесной лоскуток под его брюшиной, уступая гнилому и жадному все больше места.

Хмарь должна была опуститься на зыбун. Грозовые тучи — низко скучиться, заполыхать огнем. Ветер — завыть, выкорчевывая столетние сосны в бору, поднимая пыль, баламутя воду. Грохот — расколоть землю, молния — ослепить глаза мертвые и живые. А потом, в кромешной тьме, все исчезло бы, чтобы вернуться на рассвете обновленным. Живым, свежим и ясным. Лишенным людской скверны. Без Демьяна и Поляши, топчущих болотину. Без слов их, без их вранья.

Но хмарь не приходила. И только мертвая тетка бушевала на зыбуне, все требуя воздаяния, расплаты за чужие грехи. Словно подыхающий волк мог вымолить его у озера, мирно спящего перед ними.

— Что ты меня-то мордой тычешь? — проскулил Демьян, не зная уже, то ли рычать ему, то ли выть. — Или извинюсь я, как следует. Поплачу тут. И дело сделано? Болото уйдет, озеро твое проклятое проснется, лес гнить перестанет? Не будет этого.

Поляша замерла, даже взгляд ее черных глаз застыл. Демьян спиной чувствовал движение в нутре зыбуна. Нужно было повернуться, ощериться, хоть пальцы сложить в охранный знак, чтобы болотные твари не посмели приблизиться. Кровь, пролитая Лежкой, манила их. Мелкий сброд — мавки и кикиморы, тихонько поскрипывая гнилыми зубами, подползали все ближе, чтобы полакомиться остывающей алостью, разлитой по влажному мху. Нужно было обернуться, но Демьян не мог.

Слабость заполнила все тело, пробралась в мысли. Теперь он только и мог, что смотреть на Поляшу, грязную и ободранную, пугающе неживую, слушать, как шипит она, силясь задеть его побольнее. И вспоминать, как шипение это было когда-то нежным шепотом, а руки ее с грязными обломанными ногтями легче лебяжьего пуха умели ласкать и нежить. И даже губы, покрытые гнилой слизью, посеревшие губы когда-то были слаще любого меда, желаннее воды в раскаленный полдень. Важнее всего, дарованного лесом, а потому лесом же отобранного.

— Даже внук его. И тот. Родная кровь не водица, Демьян, — скалясь, прошипела Поляша, и слова ее пробрались через мутную пелену бессилия, сковавшего Демьяна.

Они, будто ядовитое жало, впились в него, и от боли этой нельзя было отмахнуться. Только принять, прожить и сдохнуть, не сдюжив. Суть медленно и скрипуче собиралась в мыслях, прожигая их насквозь.

Внук. Внук Хозяина. Батюшкин внук. Кто ему, Демьяну, будет он, внук отца? Кто ему, Демьяну, выходит рыжий круглолицый мальчик, что прятал раскрасневшееся лицо в юбку Глаши, стоило только к нему обратиться? Кто ему, волку проклятому без души и чутья, этот мальчик? Если Поляше, названной тетке, самой яростной в любви, самой недостижимой в жизни, мальчик этот — сын? Если Батюшке, что всему здесь Хозяин был, да помер без разума, поравнявшись с безумцами, которых кромсал он на проклятом берегу озера, мальчик этот — внук? Кто мальчику этому, умеющему искусно резать дерево, пришлый волк, ничейный сын, ничейный брат, никому не друг, никому не любовничек? Кто кому кто? Кто кому?

Звериное поднялось в Демьяне, оглушающим рокотом навалилось, смело все преграды, все стены, им выстроенные, чтобы держать звериную ярость на привязи. Перед глазами заалело, забилось в истошном пульсе. Вместо слов из пасти вырвался рык. Демьян растворялся в волке, через него, будто через вспотевшее окошко, он видел, как кривит губы Поляша, прячет страх, вздергивает подбородок и врет, чтобы уколоть больнее.

— Говори! Говори, сука! — прорычал Демьян на последнем своем человеческом миге. — Мой он?

А потом все свернулось в клубок, изогнулось дугой, выскользнуло наизнанку, пахнуло гнилью, резануло острым поперек звериного брюха. Демьян завыл, клацнул зубами, вскочил на лапы, сбросил мелкое серое тельце, повисшее на загривке, придавил его так, что гнилые глазюки на острой морде прыснули, как переспелые ягоды. И еще одно. И еще. Твари ползли к нему через зыбун. Лохматые и кожистые, похожие на людей и вовсе изломанные топью, все они подыхали от голода, но подохнуть не могли. Не умрет мертвое, не насытит брюхо свое и покоя не обретет. Демьян рвал их зубами и лапами. Отплевывал в сторону, но рот все равно полнился протухшей кровью.

Поляшу он потерял. Та стерлась серым туманом из тел, заглушилась их писком и рыком. Но оставалась рядом. Демьян чувствовал ее тепло. Знал — она не ушла к озеру вслед за пришлой девкой. Нет, осталась с ним, потому что они едины, пусть и разбросаны по разные стороны спящей воды. Они соединены. И не памятью и горем утраты. А мальчиком, рыжим мальчиком, брошенным в болотину злобной бабкой. Вернуть его. Вернуть, пока еще не остыл на дне. Отыскать способ. Исправить содеянное Аксиньей, которая не умела любить, только карать. Вот еще одну шишигу сбросить со спины, вот еще одну мавку отшвырнуть подальше. Устоять бы только. Удержаться.

Демьян рухнул на мох и тут же притопил его своим искусанным телом. Жижа забилась в нос и рот, не разлепить было глаз, не вдохнуть. Волк в нем поджал хвост, уступил место человеку. Но от человека ничего почти не осталось. Демьян попытался подняться на руках, но те по локоть провалились в топь. Жизнь покидала тело. Вытекала вместе с кровью, остывала в ранах вместе с ядовитой слюной шишиг. Холод пробрался под одежду и тут же оказался под кожей, сковал мышцы, вгрызся в кости. Демьян застонал бы, да во рту не осталось места для стона, одна только жижа и кровь. Из последних сил он забарахтался в зыбуне, перевалился на бок, схватился за корягу, торчавшую из мха, и повис на ней.

Чья-то рука потянула его наверх. Демьян выплюнул грязь, отер лицо рукавом. Глаза почти ослепли. В плывущем молочном зареве он смог разглядеть, как склоняется над ним кто-то смутно знакомый. Чьи-то длинные волосы мягко защекотали его по щеке.

— Демушка, — ласково позвала его Катерина. — Демушка…

Но Демьян ей не поверил. Откуда быть здесь городской девке? Как могла Катерина найти его в непроходимом лесу на краю зыбуна? Морок. Яд шишигин лишает разума.

— Уходи, — просипел он. — Прочь пошла…

— Зверь ты, Демьян, — обиженно проговорила Катерина. — И нет в тебе души.

Ласковая пелена ее волос обернулась мокрыми космами. И Демьян сразу узнал ту, что трясла его за плечо. Поляша вернулась за ним. Поляша, милая его, единственная. Не забыла, не бросила. Он схватился за ее протянутую ладонь. Прижал к губам.

— Слышишь меня, Демьян? Слышишь? — звала она.

— Слышу. Здесь я. Здесь.

— Смотри, кого я привела, — выдохнула Поляша у самого уха. — Сыночка твоего. Сыночка…

Демьян слепо подался на голос, заморгал, прогоняя пелену, но та становилась только плотнее, заслоняла собой мальчика. Поляша сама положила омертвелую руку Демьяна на макушку, покрытую слипшимися волосиками.

— Степушка, — прохрипел он, уплывая в молочное небытие. — Сыночек…

Мальчик не ответил. Он мелко дрожал под отцовской рукой. На ощупь кожа его была влажной и липкой. Демьян погладил макушку, вспомнил, как полыхала она рыжиной, улыбнулся почти, но сил не хватило.

— Не вижу, не вижу его… Поля, ты здесь?

— Здесь мы, Демушка. — Кажется, она плакала.

— Не плачь… Не плачь. Я оклемаюсь. Сейчас полежу немного…

И повалился вбок, уже не чувствуя, как принимает его податливая топь. Поляша что-то пробормотала. Он не расслышал, но почувствовал, как она гладит его по щеке.

— Как он? Сыночек наш?

— Умирает он, Демьян, — отчетливо и зло ответила Поляша ему на ухо. — Мать твоя сгубила кровинушку нашу. Отдала зазовкам проклятым. Не отобрать, не вернуть задаром. Нужно им… Человека им нужно. Померного Степушке нашему.

— Кого? — одними губами выдохнул Демьян.

— Тебя, — не раздумывая, ответила Поляша.

Вот оно как. Вот как сложилось. Демьян рассмеялся бы легко и свободно, да шишигин яд уже сковал грудь — ни вдоха сделать, ни выдоха. Справедлив лес-господин, знает меру любой цене. За мальчонку просит дохлого волка. Добрый торг. Надо брать.

— Бери, — разрешил он и вытянул шею, чтобы легче было резать.

Поляша наклонилась. Мокрые губы ее мазнули по его опущенным векам, будто ветерок пробежал.

— Волчонок мой, зверенок…

— Скорей, — приказал он, чувствуя, как исчезает в молоке, которому не найти дна.

Зашуршал грязный саван, заскрипела кожа, чуть слышно запело серебро в точеном лезвии. Боли Демьян не почуял, одно лишь удивление. Потерянное в топи вернулось в лесные руки, мертвые только, да есть ли в том разница?

Молоко захлестнуло Демьяна. На вкус оно было сладким и терпким, почти хмельным. Сквозь него проступала вековая зелень — темная хвоя сонного бора и прозрачный свет березовых рощиц, наряженных в молодую листву. Там, у белых стволов, дожидалась его старая тетка. Больше не было тела, не было боли, тревоги и страха. Ничего не было. Только вина еще скреблась на невесомой душе, выпущенной в свободный полет.

От Глаши пахло домом и хлебом, сухими травами и простынями, высушенными на зимнем солнце. Запах этот, и мягкие руки, и тепло, расходящееся по всему сущему от того, как нежно перебирали старые пальцы его волосы, свалявшиеся в волчью шерсть, затмевали все, что было до.

— Зверь я, — повинился Демьян, прячась в складках знакомого подола. — И нет у меня души.

— Как нет? — рассмеялась Глаша. — Вот же она!

И легонечко толкнула его, отпуская в бескрайнюю синь.

Олеся.

Городом пахло нестерпимо. Запах этот бил в нос, пропитывал волосы и одежду, так ладно севшую на голое тело и тут же принявшуюся тело это согревать и защищать. В лесу Лесе сделалось спокойно. Удивительно легко и ясно. Знакомы стали сосновые стволы и кустистые заросли, известны тропинки, понятны тонкие птичьи перепевы в отдалении, где шумел листвой лес иной, свежий и зеленый, вечно юный, отличный от бора, уставшего стоять здесь без смены лица под зноем и снегом.

Бору не хватало жизни. Земля, подтопленная у корней, хлюпала под ногами, стоило сойти с тропы. Леся ступала на нее и чувствовала, как легонько пружинит влажный мох. На тропинке же было сухо и пыльно. Городская была тропинка, и вела она прочь из чащобы к слабому перелеску, выцветшему на солнце. А что за ним, Леся представлять не хотела. Смутная тревога тут же захлестывала ее, сбивала с толку. Страх заставлял сердце колотиться в груди. Во рту сохло, мерзко обметывало губы.

— Городом пахнет, — пожаловалась Леся лесу.

Тот зашумел сочувственно. Пахнул ей в лицо землисто и влажно, но не смог перебить жгучий, пугающий смрад суеты и пыли.

— Пахнет, — согласился Лежка, безмолвно шедший чуть позади.

Леся оглянулась на него. Испуганный и притихший, Лежка послушно шагал по тропинке, но на каждый шаг его приходилось слабое движение назад, будто он был привязан к дому, но так далеко ушел от него, что родовая пуповина оттягивала назад, готовая разорваться, если сын лесной не перестанет упорствовать.

— Скоро придем, — желая успокоить его, пообещала Леся, даже по плечу погладила.

И тут же забыла про Лежку, разглядев, как покорно следуют за волком ее безумицы. В их мерном движении, в лихорадочном жаре, подпекшем щеки, в рваных движениях, в безмолвии, с которым не домой возвращаются, а на встречу к смерти идут, Леся увидела предопределенность их пути. Прочь из леса. Прочь от тех себя, что они обрели в лесу. Прочь, следуя зову Хозяина, не поднимая глаз, не сомневаясь ни секунды. Прочь. Туда, где последний разум из них выбьют да выгонят, как дурной дух. Прочь.

— Измучились, бедные, — пожалела их Леся.

— А ты измучилась?

Леся прислушалась к себе. Усталости не было даже там, где она копилась все эти дни, будто пыль по углам. Была звонкая свежесть, был упоительный сосновый привкус на губах и незнакомая наполненность внутри.

— Не волнуйся, Леженька, — ласково, как маленького, успокоила она.

И отошла было, поспешила за безумицами, но Лежка успел схватить ее за руку и притянуть к себе. Лесю обожгло жаром его голодного тела, да так мучительно, что вскрикнула почти, но в распахнутый рот хлынула вдруг ледяная вода. Потушила чужой жар, с треском обломала ветви, опрокинула вековые стволы, закружилась омутным водоворотом, заполняя собою все полости. На вкус она была горькой и соленой. Как слезы.

Они лились по морщинистому женскому лицу — знакомому, но позабытому за давностью бесконечных лесных дней. Не старуха еще, но сгорбленная непосильным горем, скомканная им, отброшенная в сторону. Она сидела на коленях, опершись на край низкого дивана локтями, и плакала. Плакала, не переставая плакала. Плакала так долго, что глаза слиплись в узкие щелочки. Плакала так тихо, что лишь соленая вода выдавала ее слабость. Горе ее непомерное. Неизбывную ее печаль. Леся смотрела со стороны. Чуть сверху, с правого бока. А потом в коконе одеял, скрученных на диване, что-то мучительно заворочалось. Темнота покачнулась, и Леся вместе с ней.

Колючая шерсть впивалась в разогретую кожу. Пот засыхал на ней и начинал чесаться. Голову стянуло раскаленным обручем. Леся забилась в удушающих путах. В ней еще оставалась память о вековых соснах, устилающих тропинку хрустящей хвоей. И аромат леса еще прятался в пазухах, и в ушах еще звучали трели безымянных, а потому свободных птиц.

— Чумная, как мать, чумная, чумная, как мать ейная, чумная, как мать, как мать, горюшко, горюшко, мать чумная, — забормотало со всех сторон.

Бабушка. Ее голос скрипел над Лесей, ее руки вцепились в край колючего одеяла, не давая выбраться из него. Леся дернулась в сторону, но шерстяной кокон не распался, а затянулся плотнее. Еще чуть, и придушит. Пришлось затихнуть, обмякнуть, оставляя немного место для груди, упрямо поднимавшейся на вдохе. Затхлый выдох забивался в нос, прогоняя из него память о хвое.

— Погуляю, говорит, погуляю с ней. Отпусти погулять в лесу, — всхлипывала бабушка, перебирая слипшиеся Лесины волосы, остриженные коротко и криво. — Просится она. Отпусти. Погуляем. Погулял, ирод. Чумная она. Ну, кого ты там видишь, а? Кто зовет тебя? Леся! Леся!

В ответ забурлила ледяная вода в гортани, мучительно закололо в груди. Леся попыталась закашлять, чтобы выплюнуть ее из себя, но только захрипела, зашлась судорогами удушья. Потемнело в глазах, и через эту тьму проступил лес — ранний, прозрачный от молодой зелени. Только отряхнулся от снега, обтек ручьями. Еще не оброс кустами, не укрылся листвой, не закипел жизнью. Идти по нему было холодно и весело. Раскисшая грязь скользила под тонкой подошвой ботиночек. Но тот, кто вел Лесю по весенней опушке, подтягивал ее за руку каждый раз, когда она норовила упасть. И смеялся, и гладил бороду свободной большой ладонью, а второй сжимал ее маленькую ручку, и ничего в мире не было страшно, пока влажные детские пальчики тонули в бескрайней хозяйской руке. Леся захлебывалась прозрачным днем и острым приливом счастья, льющегося из-под раскисшей земли прямо в маленькое сердце, что билось вместе с рокочущим пульсом леса.

— Ну-ну, тихо. Тихо, внученька. Тихо, сиротинушка моя. Полежи спокойно. Отдохни. Измучилась вся. Истосковалась. Куда тебя все тянет? В лес твой проклятый. Тихо-тихо…

Бабушка высвободила прижатый край одеяла, откинула его. На голое и раскаленное тельце медленно опустилась влажная марля. Жар зашипел, спадая. А вместе с ним исчезал лес, прозрачный и прекрасный, пахнущий новой жизнью. И чем-то еще. Пронзительно знакомым. Чуть хмельным, острым, травяным. Леся ухватилась за этот запах, потянула его к себе, будто кончик пряжи. И ниточка упала к ее ногам. Лес пах весной и мамой. Той самой, что учила ее названиям душистых трав.

— Знаешь, где мамочка твоя? — спросила бабушка, рассеивая последние лесные отголоски. — Мамочка твоя на небушке. Улетела.

Ледяная вода медленно уходила из горла. Выливалась наружу из глаз. Испарялась с кожи, унося за собой лихорадочный жар. Горечь оставалась после нее. Соленый привкус печали. Бабушкиной. И ее. Лесиной печали, о которой она забыла, а теперь начала вспоминать.

— Не на небушке мамочка. В лесу, — проговорила Леся и позволила себе раствориться в податливой тьме.

А когда открыла глаза, то никакой тьмы перед собой не увидела. И бабушки не было. И колючих одеял с прохладной марлей. Только лес и сын его, испуганный, как попавший в капкан заяц. Он что-то спрашивал. Леся что-то отвечала. Но это не имело никакого значения. Вода, которая влилась в нее без спроса, нарушила хрупкое равновесие. Смыла охранные рубежи. Подтопила расшатанные беспамятством пределы. И все забытое завертелось в голове. Вязкий клубничный кисель, надоедливый, но милосердный, разбавился студеной водой. И сквозь него начали проступать забытые черты жизни, оставленной за границами леса. Там, куда вел их волк. Там, куда Лесе отчаянно не хотелось идти. Там, куда она покорно шла, как и безумицы ее. Там, где она вновь станет равной им. Одной из множества сбежавших в лес. Одной из малости воротившихся из него.

Не пойду — решила Леся. Не пойду, и все. Никто не заставит. Никто за руку не возьмет, не потащит. Марлей мокрой не накроет, чтобы ослабла, затихла, не мешала упиваться горем. Это легко — не пойти. Остаться в лесу. Стоять на опушке, запрокинув голову так, чтобы видно было только голубой лоскут неба в сосновой рамке. Дышать глубоко и ровно. Расправить плечи, вытянуть руки, врасти ступнями в лесную землю. Решить и сделать. Не перед кем держать ответа. Мамочка на небушке. Бабушка сгинула в своей печали. Тот, кто бороду оглаживал большой ладонью, ушел в небытие. Никого на свете не осталось. Один лес. Хватит его. С головою хватит. Излечит раны, сотрет горькое из памяти, согреет, накормит, укроет от бури. Вот оно, главное, что нужно было понять. Никто ей больше не указ.

— Не пойду, — повторила она так громко, чтобы весь лес услышал.

Зашумело в ответ, зачирикало. И только зверь озлобленно зарычал, будто места им двоим в лесу не хватит. Глупый волк. Совсем нюх потерял. Оглох. Не почуял, что лес ее принял, его не спросив.

— А ты мне не указ, — напомнила волку Леся.

Тот оскалился, взвился алой злобой.

— Не трожь, — попросила Леся и провела между ними черту.

Не пересечь ее зверю злому. Не навредить. Не сломить. Лес ее принял, лес защитит. Жить ей здесь, как дома жить. Не чужачка она, своя. От натруженных ног до макушки, нагретой солнцем. Разве не видишь ты, волк? Разве не понимаешь того, что вершится на краю перелеска? Разве можно спутать ее, пахнущую березовой рощей, с теми, кого отпустить нужно к людям. Подтолкнуть в спину. Огладить ласково. И отпустить.

— Я и не держу, — обижено проворчал волк.

Леся засмеялась бы, да не хотела безумиц пугать. Они стояли на верхушке склона, поросшего жухлой травой. Все — пронзительное ожидание, нетерпеливое предвкушение, страх и томительная боль прощания. Озноб бил их измученные тела. Ветер трепал волосы. Мялись в вспотевших ладонях грубые края рубах. Леся шагнула вперед, ласково потянулась к ним, позвала тихонечко. Не различить их было. Сплелись черты, соленой водой смазались. Что одна, что другая, как сестры, как отражения. Только боль у каждой своя была. На тонкой шее одной сидела она, скалила острые зубки. Лес почти изгнал ее, обессилил, вымочил дождями, выдул свободным ветром. Сама безумица держалась за боль, как за уголок платка, упавшего с плеч в самую грязь.

— Отпусти Тварюшу, милая, сама ты ее держишь, — попросила Леся.

Тень пошла волнами, поредела. Еще чуть, и исчезнет. Захотеть только, распрощаться с платком, затоптать в пыль и пойти дальше. Может, вернется еще. Может, растворится на солнце. Кто знает? Кто решит? Леся повернулась ко второй безумице, глянула ей в глаза. А в них тьма. Неизбывность. Руки сильные, что мяли когда-то самое мягкое, и до сих пор мнут, терзают, не забыть. Равнодушное неверие. Пустые слова. Позор. Позор на весь род. Не кровь, а гной. Не гной, а смерть.

— Не прощай их, — звеня от злости, сказала Леся. — Никогда не прощай.

Безумица вскинула лицо. Глухая ярость пылала на нем. Не простит. И жить будет, пока не отомстит рукам этим. Равнодушию этому. А потом уйдет. На луга свои бескрайние. В тишину и полуденный зной, жужжащий и густой, пахнущий травами и солнцем.

— Нет над вами у леса силы. И не будет, — пообещала им Леся. — Идите.

Дважды просить не пришлось. Безумицы сорвались с места и побежали вниз по склону. Леся проводила их взглядом, но туда, где поскрипывал ржавой сеткой дом, безмолвный и серый, как могильный камень, она не смотрела. Казалось, глянь разок внимательно, и он затянет, будто омут, забарахтаешься, упадешь и покатишься к нему, бессильная и покорная. Обреченная сгнить под надзором равнодушных взглядом.

— Суземова, — раздалось над ухом. — Суземова, на укол вставай. Вставай, говорю, Суземова. Дрыхнуть дома будешь.

Леся вздрогнула, сглотнула ком, попятилась через силу, словно из липкого вырвалась. Сердце билось загнанно. Уйти. Скорее уйти. Скрыться за деревьями. Упрятаться в самую чащобу. Чтобы окна пыльные не глядели в душу. Чтобы не узнал никто. Не назвал по чужому имени. Не схватил. Не заломал руки. Не впился иглой, чтобы утопить в мороке, в киселе проклятом, без памяти и воли.

— Пойдемте, — жалобно попросила Леся. — Не надо смотреть.

Волк и Лежка так и не переступили черту перелеска. Стояли под хилыми ветками осины, топтали пыльную сурепку. Будто дети, что тропинку до дома потеряли. Если ей, сбежавшей из человечьего города, было страшно, что за жуть снедала лесной народ за шаг до последней черты? Леся взяла их за руки — осторожно, ласково, как слепых, и повела прочь от склона. Туда, где мрачно смотрели на них усталые сосны.

Там-то все и завертелось. Вспыхнуло заревом далекой грозы, взметнулось нежданным ветром, пригнало хмарь в одно мгновение. Сухая гроза, предвестница большой воды, готовой хлестать с небес без продыха два дня и три ночи, чтобы к последнему рассвету грязные потоки снесли в болотину весь лес до последнего куста сурепки.

— Слепая курица! — рычал волк, скаля желтоватые зубы. — Прочь пошла! Уходи! Иди отсюда, пока не подрал.

Леся с удивлением глядела на него, не узнавая привычных черт Демьяна. Он гневался, жар его злобы расходился обжигающими волнами. Но за яростью этой, слепой и жгучей, прятался страх. Привычный ход вещей нарушился. Пришлая безумица решила остаться, а лес принял ее, только кронами качнул. Странно это, а потому страшно. Лесе захотелось погладить его по голове, смахнуть с раскрасневшегося усталого лица волосы, запустить пальцы в жесткую бороду. Прикосновения его еще горели на коже Леси, расцветали на ней, словно кувшинки в спокойной воде. Дотронуться бы до волка, щерившегося на Лесю, как на врага кровного, приласкать, успокоить. Рассказать, как покойно и тихо стало в лесу от простого ее решения остаться. И болотина подсохла в низинах, и птицы запели звонче. Приласкать бы его. Только ласки этой волк бы не принял. Не признал ее. Страх заслонил ему глаза, опустился багровой пеленой.

— Уходи, говорю, — глухо прорычал. — Пока отпускаю, уходи.

В рыке его была жажда крови. Свежей, горячей, пролитой без причины и вины. Без искупления пролитой. Как привычно было лить ее рукой Хозяина. Блеснет сонная вода, окрасится в красное, помутнеет. Вздрогнет лес, мучительно всколыхнется в самых недрах своих, в главных устоях, где кровь не льется в воду, где любая смерть творится во имя жизни. Нет убийц среди зверей, есть охотники. Один только человек умеет рвать и кромсать себе на радость. В угоду себе. В успокоение. Гнев зашумел в Лесе, заскрежетал сухими ветками. Она и не поняла толком, отчего гневается, что открылось ей из ниоткуда — из прозрачного воздуха и молчания сосен, но слова уже сложились на языке, говорить их было жгуче и сладостно, обвинять — легко и упоительно.

— Не нужна ваша кровь лесу! — кричала она. — Озеру не нужна. Болото кормите! А лес-то живой, Дема. Живой он!

Как ей хотелось, чтобы волк отбросил в сторону страх свой и свои обиды, чтобы взглянул свободно, прозрел наконец, обрел нюх звериный и зрение. Истинно волчьи. И тогда бы он понял, как страдает лес от слепоты человечьей, от человечьей глупости. От рода, что предал его, залил кровью, а та протухла и породила смерть. Болотину проклятую. Но страх в Демьяне был сильнее. Как признать, что убийца ты, потому что сын убийцы, и сила в тебе волчья на чужой крови выросла, чужой кровью полита, чужой смертью куплена у гнили самой? Как признать? Не признал. Отмахнулся от правды, а сам решил, что от девки пришлой отмахивается.

Леся отступила. Злость в ней утихла, сменилась пронзительной печалью. Так солнечный жар на излете лета сменяется холодом ранних сумерек. Еще не осень, но слышится где-то, как сизый мороз бредет неторопливо, чтобы наступить в искомый час. Леся так засмотрелась в себя, заслушалась скрипом будущих заморозков, что и не заметила, как Лежка, посеревший от усталости и бесконечной тоски по дому, встал между ними — волком и пришлой девкой, развел плечи, чтобы его узкая грудь стала шире, заслонил собою притихшую Лесю.

— Не мое это, — сказал он тихо, но уверенно. — Ты прости.

Все слова, чтобы были между. Все, что звучало на краю перелеска, уходящего во влажную чащу, все было лишь предтечей этих слов. Вот для чего пришли они сюда, вот для чего сцепились, как пчелиный рой, в гудящем танце. Чтобы мальчик этот — мука и хлеб, чуткие пальцы и мягкое сердце, — понял вдруг, что лесная жизнь — не его пробы. Леся видела, как тонкие губы проговаривают слова, как морщится высокий лоб, как между широких бровей ложится глубокая впадина. Видела, как больно Лежке от братского спора, как хочется высказать всю боль свою, все сомнения, чтобы освободиться от родового гнета. Чтобы стать наконец тем, для чего рожден был, пусть сам и не знает пока, для чего.

Братья швырялись словами — громкими и злыми. Леся не слышала их, только чуяла кожей, как темная туча собирается над ними, как завывает ветер, пока далеко, но что стоит ему добраться сюда, если он — свободный, может, единственный во всем лесу?

По загривку Лежки, поросшему светлыми волосками, ручьем тек пот, Леся знала, что холодный. Поверх мальчишеского плечо она видела, как сверкает глазами волк, как приглядывается, чтобы броситься и вцепиться, да побольнее. Молчи — хотела она попросить его. Скажешь, и не вернуть. Скажешь, и пожалеешь потом. Но слов ее лес не хотел. Лишил ее их, уступая поле брани двум голосам — брата и брата, что никогда еще не были так близки, как в этой схватке.

Волк запрокинул голову и захохотал. Коротко и загнанно. Лежка уперся в него дрожащей рукой. Казалось, вот сейчас они поймут, к чему привели друг друга, убоятся да успокоятся. Но Демьян легко смахнул брата с пути и вцепился в Лесю озверевшим взглядом. Укрыться от него шалью было легко, легче, чем сдержать лицо, от хищных волчьих глаз стало жарко и холодно в один миг. Вспомнилось, как тянуло к нему в сытой тьме. Как горело жаром тело. Как путались мысли, кроме одной, самой главной, которую в слова не заключить, только в стон. Нутряной и стыдный.

Время стало тягучим, заныло в животе, запекло исцелованные губы. Леся слабо шевельнула ими — то ли сказать что-то, то ли улыбнуться хотелось. Но страшно было спугнуть томительное мгновение, в котором они снова сплелись с волком пусть не телам, но взглядами. И хорошо это было. Хорошо.

Первым сдался Демьян. Бросил что-то притихшему Лежке, о котором Леся успела позабыть. Она и не разобрала слов. Не придала им важности, еще мягкая и теплая, будто со сна на звериной груди. Упустила миг первой молнии. Не разглядела, кто ударил первым. Казалось, только стояли они, одни на целом свете, как загрохотал гром. Дважды. И зверь бросился убивать, сбрасывая с себя человечий облик вместе с курткой, не дающей ему размахнуться как следует.

Уж что-что, а бить Демьян умел. Беззвучно, не теряя сил на вой и рык, он вколачивал брата в землю. Кровь тут же хлынула на бледное лицо Лежки, ушел в сторону искусно вылепленный нос, заплыли умоляющие о пощаде глаза. Волк драл и трепал мальчишку, словно тот — заяц, которому нужно сломать шею перед тем, как приступить к трапезе. Демьян бил насмерть. Пот тек по его лицу. Краснели стесанные кулаки. Но Леся не видела в нем мужчины, поднявшего руку на младшего брата. Нет, то был зверь. Истинный и могучий. Мышцы ходили под косматой шкурой, уши прижимались к голове, хвост поднимал в воздух пыль и сор.

Лежка давно уже перестал трепыхаться в лапах его и зубах. Бесчувственное тело податливо прогибалось там, куда попадали кулаки. Кровь смешалась с землей, земля стала бурой грязью. Леся не могла отвернуться. В их схватке, нечестной и убийственной, скрывалась пугающая красота. Так хищник берет по праву сильного любую добычу, что ему по зубам. Так волчица рвет зайца на глазах кутят своих и мажет им морды кровью, чтобы дети узнали вкус смерти и запомнили его. Слезы текли по щекам, но Леся не знала, плачет ли от горя и жалости или от невыносимого восторга истинности всего, что происходило перед глазами ее, забывшими как моргать, лишь бы не пропустить ни единого броска обезумевшего зверя.

Кажется, Леся кричала. Кажется, ломала руки. Кажется, выла по-звериному. Очнулась она, когда лес сотряс еще один крик. Истошный, бабий, полный ужаса и гнева. Не лесной совсем, не ведающий, как прекрасна была расправа, которую он прервал за мгновение до последнего волчьего удара.

— Ирод! — вопила Поляша, врываясь в перелесок. — Ирод проклятый!

Голоса ее хватило, чтобы волк закаменел. Одного звонкого удара — чтобы отпрянул, уступая место Демьяну — всклокоченному, испуганному до белизны смуглых щек. Лежка мучительно хрипел в окровавленной траве, еще пытался ползти, но тело, изломанное в грудине, почти не слушалось. Леся рухнула на колени. Звериный раж перевертыша, утянувший ей с собой в пучину кровавой жажды, отступил, и грозовые слезы сменились в ней скорбной соленой водой. Той самой, которой лес привык оплакивать детей своих, сгинувших безвозвратно от родной руки. Тихим рассветным дождем, которого никто и не заметит — слишком сладок сон, слишком тихи капли.

Лежка хрипел. Алое пузырилось на губах, клокотало в грудине. Закатившиеся глаза белели во влажном сумраке высоких папоротников, в которые он упал, и теперь кровь его лилась на темные резные листья и рыхлую землю под ними. Все существо его — такое тонкое и ладное, теперь искривилось, залилось и потемнело. Один только краешек щеки остался светлым. Ровная кожа, прохладная и гладкая. Леся прикоснулась к ней. Ей хотелось оградить нетронутый лоскуток Лежки от крови и грязи. Спасти то, что осталось. Только этого было мало. Всего уже было мало.

— Поздно, поздно, поздно, — зашептала Леся. — Ничего уже… Ничего.

За спиной жалобно скулил волк. Понял, что сотворил, окаянный. Задурманил звериной прытью. Отвел глаза косматой шкурой да оскалом волчьим. И сломал. Мальчика сломал. Певучего, как ручеек. Глубокого, как вода спящая. Перебил кости, вырвал с мясом жизнь. Леся захлебнулась осознанием, как Лежка — кровью. Сплюнула боль словами, не прислушиваясь даже, о чем они звучат.

— Сдохнешь в канаве. Жижей болотной захлебнешься. Шишиги тебя обглодают. Зазовкам голову отдадут, будет с кем миловаться. Понял?

И саму обожгло проклятием. Лес покачнулся нерешительно, но отказать ей не смог. Затрещало в нем, заворочалось. Поспешило исполнять злые слова. Волк опешил, растерянный, он и хотел бы поджать хвост, да зверь покинул его, оставил человечью оболочку пустой, без яростной свой мощи, что так тянула к себе Лесю. Зачем волку проклятый человек? Не знает зверь сострадания. Убежит прочь. К тому убежит, кого не кляла на чем лес стоит пришлая девка.

В звенящей тишине только и слышно было, как надсадно хрипит Лежка. Перестать смотреть на него, мучаясь от жалости, Леся не могла. Все ощупывала взглядом, все искала лазейку к спасению. Куда его? Кто поможет? Спасет кто?

— Тут рядом… Больница… — ответил на ее немой вопрос Демьян.

Надежда вспыхнула, но тут же увяла, оставив после себе кромешную алость пролитой крови. Если и донесут его, скрипящего раздробленными костями, если приволокут к ржавой стене, если бросят там, поаукав, чтобы услышали. Если убегут, изнемогая от ужаса быть схваченными, скрученными и уведенными туда, где кончается лес и начинается долгая, мучительная и стыдная смерть. Если оставят Лежку людям, что выйдут на крик с уколами их, ремнями и таблетками. То никогда больше его не увидят. Если спасут его, то не отпустят. Если не выдюжат, то закопают подальше от лесной земли. И никогда уже Лежке не ходить босиком по палой хвое, не дышать землистым духом, не глядеть, как играет солнце через березовые листочки. Лучше умереть здесь. В папоротнике. Сейчас умереть. Леся знала это крепко. Крепче, чем себя саму. Словно когда-то уже принимала такое решение — уйти умирать в лес, лишь бы не жить в серых стенах, воняющих прелой штукатуркой. Уйти умирать, лишь бы никто больше не тянулся властной рукой, знающей, что ей все дозволено.

— Не трожь! — зло отбросила она эту руку.

И та исчезла. Растворилась в мутной воде. Только круги пошли все дальше и шире, будто камень бросили в озеро и глядят теперь, как расходится след, не давая покойного сна. А вода холодная, бездонная, пустая, но полная. Прозрачная там, где глубоко. Сорная там, куда ходит люд. Пачкает, баламутит. И надо выйти из берегов, смыть с глаз долой все, что мучает. Милосердное озеро. Озеро. Спящее озеро.

— Ты? — Леся рывком обернулась к Поляше. — Ты же сама умирала… Как?

Спросила, зная ответ. В воду его. В холодную воду. Смыть кровь, дать наглотаться, как водою матери, дать выкашлять смерть, продышаться новорожденным, насмотреться в небо. Прозрачного мальчика в прозрачное озеро. Спящего сына леса в спящие воды. Хрупкого в хрупкое. Вечного в вечное. Донести бы только.

— Донесу, — пообещал ей волк.

Закачались сосны, заскрипели, вторя, что помогут, сберегут, свернут тропинку, отгонят зверя, идущего на кровь, не пустят тварей, идущих на смерть. И ложь, полоснувшая Лесю наотмашь, стоило только мертвой тетке взвиться горячим согласием, засверкать черными глазищами, за которыми ничего нет, кроме тлена, не страшила. Не ей врет Поляша, а волку своему. Длинная ниточка между ними вилась, но и той конец. Всему старому исход. Своя беда у мертвой тетки. Обещались лесу вызволить из топи мальчика, так вызволят. И другого сына спасут. Донести бы Лежку до спящей воды. И начнется все заново. Новым вызреет. Донести бы только. Донести.

…По бору они шли мучительно не спеша. Лежка отяжелел, ноги его обмякли и тащились следом, пока тело, подхваченное с боков, безвольно болталось в воздухе, и только руки еще держались за опору — плечи Леси и Демьяновы плечи. Волчьи и девичьи. Леся вдыхала влажный озерных дух и считала шаги. Десять, двадцать, сорок пять. Сколько еще идти? И надо ли? Он же мучается. Захлебывается кровью, а легкие его кромсают ребра, перебитые братским кулаком. Он же хрипит, силится кашлять, но не может. Ничего уже не может. Положить бы его под ракитовым кустом. Посидеть рядышком, пока дышит еще. Стереть последний пот со лба. Не мучать. Не тащить. Но озеро сонно плескалось впереди. Леся слышала его. Чувствовала прохладу кожей. Вдыхала сырость. Видела, как подтапливаются корни, как исходит влагой земля. Сто шагов. Двести. Сколько еще? Дойдут ли? Донесут ли? Успеют?

Лежка мучительно застонал в ответ, вялая рука его сползла с плеча Демьяна, отяжелевшая плоть осела на Лесю, ноги подломились, и земля больно ударила по коленям. Леся завалилась в грязь. Оскальзываясь, подползла к Лежке. Тот дышал быстро, ловил беззубым ртом воздух, но грудина не пропускала его внутрь, не давала напиться. Посинели губы, ввалились щеки. И дух, легонький, как первый осенний лист, сорвавшийся с зеленой еще ветки, затрепетал, натянул последние ниточки, держащие его в непригодном теле. Леся застыла, любуясь, как поблескивает на свету пуповина, отделяющая жизнь и смерть. Все оказалось так просто и так понятно. Вот ты живой, и дух твой в тебе. А коль умираешь, то дух твой уходит прочь, разрывая путы, которыми привязан он был к мясу и костям. Отходит плоть, отдает себя гнили, тлену и земле, чтобы новая жизнь бурно вызрела на старом месте. А дух — чистый и вечный — устремляется прочь. И нет причины страдать, нет причины печалиться. Путь не заканчивается на том. Он ничем не заканчивается. Никогда не заканчивается. Он вечен. Лишь бы нить прорвалась, перестала сторожить вечное в кратком миге тела. Лишь бы отпустила. Не заставила гнить в том, что начало умирать в миг своего рождения.

— Отходит, — возвестила Поляша, словно рядом с ней были незрячие.

И слово ее — неподъемное, как серые стены в лохмотьях пыли, — повисло на свободном Лежкином духе, утянуло его назад в тлен и боль. Леся взвыла зло, как рассерженная куница. Рванула к Демьяну, вцепилась в него мертвой хваткой.

— Не стой! Сделай! Сделай что-нибудь!

И упала к его ногам, и вцепилась в сапоги, и прижалась к ним щекой. Никогда еще ей не было так страшно. Ни в лесу этом, ни там, где она и не помнила толком, что за беда с ней творилась. Ничего не сравнится с болью прозрачного духа в умирающем теле. Ничего не сравнится с ужасом.

— Ты же Хозяин, — плакала она. — Он же умрет сейчас.

И не будет вечности. И не будет пути. Если здесь, на глухой тропинке закончится все, ничего уже не будет. В воду его. В спящее озеро нужно. Пожалуйста, Демьян, помоги. Донеси. Не стой столбом. Не гляди испуганно. Ты же здесь всех сильнее стал. Ты же один остался, кто с Глашиным молоком лес узнавал. Помоги брату. Лесу помоги. Донеси его, Демушка. Слезы смывали слова. Не было сил их говорить. Только плакать. Смотреть, как творит ворожбу человек, обернувшийся волком. Больно было смотреть, как сереет лицом Демьян. Страшно было слышать, как хрипит в груди у Лежки. Даже мертвая тетка притихла, застыла в стороне. И только капли, далекие капли, бьющиеся о холодную гальку, нарушали безмолвие. Чем дольше падали они вниз, тем серее становился Демьян. Злая ворожба оплела его, связала с братом. Одна смерть на двоих им выпала.

Леся поднялась на ноги, сердце стучало в ней, заглушая другие звуки, затмевая жалость и боль, сжимаювшие нутро. Нужно было идти. Быстро идти. Не глядеть по сторонам, не видеть, как потемнел лес, знающий, что на смерть идут сыновья его, ведомые мертвой рукой. Некогда сомневаться, не из чего выбирать. Леся вцепилась в окрепшего Лежку и потащила его вперед. Хлюпало под ногами, зудела слетевшаяся на горячую кровь мошкара. Липкий пот мешался с пролитой кровью, кровь засыхала зудящей коркой. Леся упрямо переставляла ноги. Темень сгущалась перед глазами. Из нее выбивался светлый лоскут савана. За ним Леся и тащилась.

— Спаси его, — попросила она Поляшу, не зная, слышит ли та. — Это важно. Спаси.

Спросил бы кто, отчего так важно, не ответила бы. Но знала крепко — важно. Важнее, чем волка живого в лес отпустить. Важнее, чем самой решить, куда ей идти дальше. Важнее, чем мальчик, в болоте застрявший. Чем все, что было и будет. Может, оттого, что влажная и мягкая рука на Лесином плече, как источник колодезный, разгоняла хмарь, и через кисель проступала память. Может, оттого, что в хрипах Лежкиных звучало дыхание большой воды. А может и нет. Может, из жалости. Простой и понятной. Может, из злобы на волка, что брата насмерть бил. Или на себя, что любовалась звериным его оскалом. Но важно.

— Я помогу, — уверенно пообещала Леся. — Чем скажешь. Не спрошу дальше.

И шагнула за мертвой в зыбун. Ноги тут же провалились в мягкое, подсасывающее со дна. Жижа наполнила ботинки, обняла босые ступни стылостью. Чужая это была земля. Уставшая злиться, но без злобы своей жить не могущая. Под толщей грязи барахтались и шептались. Голодные твари скользили в болотине, ждали гостей. Вот гости и пришли.

— Сюда, — позвала их Поляша.

Мертвая сука знала, что будет так. Леся искоса глянула на Демьяна. Тот будто и не видел, куда завела их тетка. Он шатался и загребал сапогами самую гущу. Пот тек по лбу, струйки его терялись в бороде. Побледневшие губы что-то нашептывали. Волк не шел, а волочился, как на привязи. Капли жизни его падали вниз все глуше и реже. Нечего было лесу пить в нем, продлевая чужое время. Не дойдет — поняла Леся. Упадет. И Демьян тут же запнулся о корягу, устоял, но Леся рухнула в грязь, а следом за ней и Лежка. Кровь хлынула из его горла, впиталась в мох, пробуждая болотину. Леся попыталась собрать ее в ладони, удержать на весу. Не вышло. В глубине зыбуна заворочалось, захихикало, заурчало.

— Отпусти его, — пробормотал Демьян. — Он умрет сейчас…

«Мы все умрем! — хотела крикнуть Леся. — Тетка твоя проклятая привела нас на закланье!»

Но перехватила Поляшин взгляд и подавилась криком. Спаси его — просила Леся. Чем скажешь, тем и помогу. Зыбун кончался. Только обойти проеденные болотом язвы, обогнуть содеянное человечьими руками, поднырнуть, перепрыгнуть, не прикоснувшись к тлену и гнили. А там озеро. Спит себе. Плещется сонно. Привела, как сговорились. Обещала вывести из леса — вывела. Обещала Лежку к озеру проводить — вот вам озеро. А про волка сговору не было. Волк — не твоя беда. Иди себе, тащи истерзанного сына леса, топи в спокойной воде, коли сердце твое так хочет, коли видишь в том духа его свободу. А чужие дела не тронь.

Леся схватила Лежку поперек изломанной груди, рывком взвалила на себя и потащила прочь от голодного зыбуна. Чувствовала, как смотрит ей во след волк. Хотела обернуться, но не стала. За всех она просила у леса. А за волка попросить забыла. Жарко ей было с ним, страшно, но сладко. А теперь гнить ему в болотине. Тварей мертвых кормить кровью своей горячей.

— Ты уж его отпусти, — попросила Леся далекую рощицу, всю прозрачную от березового цвета. — Настрадался он. Хватит.

И больше о волке не вспоминала.

Зыбун становился все мягче, мох редел, уступая место воде, расползался проплешинами. Леся останавливалась после каждого шага, переводила дыхание, подтягивала к себе Лежку и снова шагала. Впереди была вода. И ничего больше. Равнодушная гладь. Серое поле, ветерок лениво гнал по нему стайки пенных гребней. Ноги проваливались все глубже. Под чужим весом гнулась спина, ломило плечи. Холод стоячей воды поднимался вверх по щиколоткам, щекотал под коленями. Когда последний заболоченный островок остался позади, Леся остановилась. Идти было некуда. До берега, темневшего по другую сторону озера, не протоптано было брода. Лежка уже не хрипел, в нем еще булькало, но тихо и отстраненно, словно издалека. С другой стороны озера. Оттуда, куда уходят, чтобы не вернуться.

— Постой, постой, дружочек, — попросила его Леся, усаживая у коряги, торчавшей на краю зыбуна.

Лежка так и норовил соскользнуть в воду, тяжелая голова не держалась на шее, падала на грудь, изо рта подтекало алое.

— Помоги мне, — позвала Леся лес, но тот был слишком далеко и не слышал. — Помоги! — крикнула она в озерную гладь. — Помоги! — Вода отразила ее голос, разнесла по округе. — Помоги мне!

Тишина. Только плеск воды. Только Лежкины всхлипы. Только заглушенный озером писк и вой, оставшийся позади. Только далекий шелест крыльев — больших и сильных. Ослепительно белых крыльев. Шесть белых лебедиц летели к озеру, рассекая высокое небо. Леся прикрыла ладонью глаза, сощурилась, чтобы разглядеть. Белоснежный клин, подкрашенный в нежное золото закатным солнцем, уходил острием в черное. Седьмая из лебедиц была черная, как смоль. Черная, как прогнившая плоть, оставленная в земле. Черная, как кромешная полночь. Леся вцепилась в нее взглядом. Сердце рвануло в груди, зашлось восторженно. Чем ближе были лебедицы, тем отчаянней торопила их Леся.

Она позабыла про Лежку, давящегося воздухом, будто тот — густая смола. Забыла про волка, жалобно скулящего в зыбуне. И про себя Леся забыла. Все разошлось в стороны, уступая место лебединому клину. Когда птицы вильнули дугой, склоняясь на левые крылья, а перья на их грудках можно было уже разглядеть — каждое как драгоценная чешуйка, как литая кольчуга, как диковинная чешуя, — Леся перестала видеть в них озерных птиц. И первая — та, что была черной и главной среди других, опустилась на воду девичьими ногами, будто соглашаясь с Лесей. Коли пришлая девка узнала ряженых птиц, то и рядиться им больше не для чего.

Белые товарки еще кружили в небе, когда черная лебедица тряхнула огненной гривой, глянула на Лесю, закусила губу.

— Ну, здравствуй, — сказала она, протягивая руку.

Тонкие пальцы ее были влажные и холодные. Леся послушно сжала их. Неживые. Да что есть жизнь там, где смерть — не конец всему, а начало нового?

— Вот ты какая, значит, — проговорила девка, разглядывая Лесю без стеснения. — Ничего. Хорошая. Тощая только, ну да… Откормит.

Сверкнула зубами. Темные веснушки разбегались по щекам ее, отнимая прожитые годы, пряча их за детской смешливостью. Но прозрачные глаза блестели холодно.

— Чего смотришь? — спросила она. Подобрала длинный подол, шагнула ближе, расплескивая воду. — Фекла я. Берегиня озерная.

Леся дернулась, рассеянно складывая в памяти все, что слышала она про имя это, и про ту, что носила его, да потеряла. А вместе с именем разум, а вместе с разумом жизнь.

— Ты!.. — выдохнула она.

— Признала, что ли? — Фекла оскалилась. — Небось, нашептали тебе родственнички, как безумная Фекла слюни пускала? А как деру дала?

Леся попятилась, схватилась за корягу, обошла ее, будто прогнившее дерево могло спасти ее от злобной девки.

— Ты сестру свою… — начала она.

Фекла поморщилась.

— Болото меня попутало. Обмануло. Не нужно было Стешку резать, знаю. Да вышло так. Не отменишь. — И тут же опустилась перед хрипящим Лежкой в воду. — Гляжу, не я одна кровь родную в землю лью. Уж не волчок ли его подрал?

Леся молча кивнула. Лежка держался за травинку, повиснув на ней за краем последнего вдоха. Синие губы силились подобрать кровавую пену, но та стекала на грудь и дальше, до самой воды, что уже поднялась Лежке до пояса. Фекла потянулась к брату, откинула с его лица свалявшиеся волосы.

— Жалко как… — вздохнула она. — Красивый был. Добрый… Не уберег его лес. И Глаша старая не уберегла.

— Помоги, — чуть слышно попросила Леся.

Фекла только плечами пожала.

— Да как ему поможешь? Уходит он. Дух его утомился в теле попроченном. Отпустила бы ты его, девка. Так лучше будет.

— Помоги! — с силой выкрикнула Леся.

Голос взвился над водой. Зашумел взволнованный камыш. Фекла глянула на нее с интересом. Поднялась на ноги. Концы ее рыжих волос намокли, она отжала их, задумчиво запрокинув голову к небу, где кружили белые лебедицы.

— Ну, раскричалась, — примирительно фыркнула Фекла. — Разбудишь еще…

— Кого? — спросила Леся, наблюдая, как по мягкой дуге снижаются к воде лебедицы.

— Знамо кого. — Фекла растянула губы в хищной улыбке. — Того, кто на дне спит.

Озеро безмолвно слушало, как насмехается призванная беречь его и чтить. Ничего не волновалось в глубине, не подавало знаков и себя выдавать не спешило. Глубок сон, нечего сказать.

— А есть там кто? — Леся прислушалась к себе, но ничего не почувствовала.

Это лес откликался в ней. Это лесу достаточно было силы, чтобы шуметь и скрипеть, отвечая на вопросы, следя за теми, кто их задает. Озеро же равнодушно плескалось. И даже проклятый зыбун, полный мертвых тварей, не тревожил его. Будто не было того, кто мог бы тревожиться.

Шесть белых птиц, тревожных и прекрасных, как первый снег, опустились на воду и тут же сбросили оперенье, без следа истлевшее в тот же миг.

— Если б знать, что есть он там, — ответила Фекла, хоть Леся и не просила ответа. — Может, не было б так тошно плескаться в луже его проклятой. Может, издохнуть бы так не хотелось.

Распрямила плечи и пошла к товаркам. Мокрые рыжие космы облепили стройное тело, жаждущее тепла и жизни так же отчаянно, как умеет одна лишь молодость. Тело, отданное чужой волей спящей воде, чей сон давно уже обернулся смертью. Леся сжала плечо Лежки, тот не откликнулся. Дух его устал рваться на свободу. Тело устало страдать и биться в последних судорогах.

— Ничего, скоро уже, — шепнула Леся и пошла к лебедицам, ждущим, не отрывая от нее озерных глаз.

— Говоришь, забрать его нужно? — спросила у Феклы одна из них, с длинной смоляной косой без единого светлого волоса. — Так потонет он, и делу край.

— Он и так уже… Не живой. — Фекла сморщилась, закусила губу. — Может, приберет его озеро к себе. Лесовой его знает…

— Не бранись, сестра, — оборвала ее третья. — Веста правду говорит, не поможет лесному мальчику озеро. А Хозяин спас бы, будь ему в том прок.

— Вечно ты Хозяина поминаешь шепотом, будто слышит он тебя. — Фекла повернулась к товаркам, оставшимся стоять поодаль по пояс в воде. — Унесем мальчишку в озеро, ясно вам? Я так решила. Или мало тебе этого, Веста?

Леся слушала их, не вмешиваясь. Были бы перед ней лебедицы, то шипели бы и длинными шеями гнулись, а берегини только словами и могли друг друга колоть. Сколько хочешь прячь человечий дух в звериной тело, все равно наружу рвется. И пока они спорили, щелкая зубами, как клювами, Леся чувствовала лишь холод воды, плещущейся у колен. Лежка не шевелился и не хрипел. Он, наверное, умер уже. Дух его оторвался от тела и улетел в небо. Синее-синее, высокое-высокое. Туда, где ждет его Батюшка с Аксиньей, сестра любимая и волк. Туда, где лес — не лес, а зеленый лоскут, хоть бери его, сворачивай тряпочкой и в карман прячь.

— Заберем мы его, — окликнула Фекла Лесю. — Чем болото не шутит, может, вернется еще. Или нет. Все лучше, чем в лесу гнить. Как тетка моя сейчас. Да? — ухмыльнулась она зло.

Что сотворили с тобою, огненная девочка? Что удумали? Кто поломал в тебе сострадание? Кто любовь в тебе удушил, как нежданное дитя? Лесе хотелось обнять ее, прижать покрепче, обогреть, разделить всю боль, что темнела на дне прозрачных глаз. Но Фекла, как мерзлая вода, покрытая тонкой льдистой корочкой, и не думала подпускать. Она осматривала Лежку с равнодушным интересом, словно не брат он ей, а кулик с перебитым ногами, вроде и жаль, а вроде бы хочется ткнуть прутиком, поглядеть, задергается или нет.

— Ну, чего стоите? — позвала она лебедиц, и те послушно заспешили к ней, баламутя холодную воду. — Уносите его, пока не околел. И на дно. На дно его, ясно?

Младшая из них, с тонкой русой косичкой, остановилась перед Лесей, глянула на нее робко, засмущалась. Леся провела ладонью по мягкой ее макушке.

— Поспешить нужно, Оленька, — позвала девочку Дарена.

И Оленька пошла к ней, неловко оборачиваясь на Лесю через худенькое плечо. Детство еще не покинуло ее в миг, когда краткая жизнь окончилась, излилась из нее горячим в холодное. Леся сглотнула соленый ком. А Лежку уже подняли, взвалили на лебединые плечи и понесли через воду в самую ее глубь.

Лебедицы словно и веса его не чувствовали, и холод не кусал их за голые ноги, и отдаленная болотная возня не сбивала с толку. Движения их были медленными и сонными, водяные глаза моргали вяло, по спокойным лицам разливалась равнодушная белизна. Мертвое оставалось мертвым. Их застывшее бытие словно покрылось льдом.

Лесе хотелось ударить по тонкой корке, всполошить их, заставить взлететь, обернувшись лебедицами, но Фекла наблюдала за ней, не отрываясь. Тело ее нервно подрагивало, руки комкали край рубахи. Леся пригляделась. Пояс промокшей юбки у ней отяжелел, сбился набок, что-то тяжелое пряталось за ним. Что-то знакомое, хоть и не виданное раньше. Кровь прилила к щекам. Леся шагнула поближе. Плотная ткань скрывала собою, укутанное в нее. Но вытертая от времени и прикосновений ручка, обтянутая тонкой кожей, виднелась поверх пояса. Леся облизнула пересохшие губы. Ей отчаянно захотелось сжать в ладони эту рукоять, ощутить вес ее, обогреть своим теплом. А если нет, так хоть полюбоваться на нее подольше. Но лебедица, будто почуяв жадный взгляд, одернула рубаху, огладила ее, защищая от чужих глаз тайную тяжесть.

— Прощаться с дружочком будешь? — спросила она.

Лебедицы стояли в воде по грудь, мокрая ткань облепила их тела, обнажила кости с мясом, хрупкость и полноту, женскую стать их и силу, которой оказалось больше смерти. Лежку они держали под руки, голова его завалилась в сторону, волосы закрыли переломанное лицо. И казалось, что он остался прежним. Красивым до нездешности, ладно выделанным и полным жизни.

Леся осторожно приблизилась к нему так, чтобы не нарушить эту милосердную ложь и запомнить его таким — тонким до прозрачности лесного ручья. Прикоснулась к холодной его руке. Эти сильные пальцы умели чувствовать тесто, месить его, готовя к рождению хлеба. Они никогда не ласкали женщину, зато кормили кур щедрым пшеном. Ни леса они не знали, ни побед, ни большой ворожбы.

И зачем ты пошел за мной — хотела спросить Леся. Что не сиделось тебе с теткой? Что не жилось в покое? Зачем потащился через чащобу, которая тебе ни родня, ни дом? На что надеялся? Глупый. Глупый мальчик. Лежать тебе на днем озерном, спать вместе с тем, кого нет там и не было. Глупый мальчик. Красивый мальчик.

— Идти нужно, — сказала Веста. — Не держи его… — Голос ее дрогнул, она дернула щекой и оправила косу, засмущавшись словно, что может еще сострадать.

Леся погладила сжатые Лежкины пальцы. То ли последняя судорога скрутила их так крепко, то ли посмертный холод сковал их.

— Держит что-то, — прошептала Дарена и наклонилась, чтобы разглядеть. — Точно держит.

Леся легонько надавила, и кулак с облегчением разжался. В ладони лежал серый камешек. Леся взяла его, огладила, и сразу стало тепло и покойно. Даже холод отступил, и вода потеплела, и тишина, напряженная и вязкая, вдруг стала понятной и простой. Тишиной стала, а не тревожной тишью.

— Медуница, — выдохнула у нее за спиной Фекла, повела носом. — Глаша собирала, небось. Сушила на окне, чтобы солнцем напиталась. Откуда?

— Камешек от лиха заговаривали, — ответила Леся, продолжая крутить его в пальцах.

— И как, — улыбнулась Веста. — Помогло?

— Коли перед нами стоит да требует, чтобы мальчишку спасли, значит, ее камень точно сберег. — Фекла осклабилась. — А теперь наша очередь. В воду его! В воду!

Лебедицы переглянулись. Хищная улыбка исказила лицо Весты. Дарена по-птичьи наклонила голову. Обе они подхватили Лежку за руки и потащили на глубину, да так быстро, что Леся и испугаться не успела. Светлая макушка Лежки сверкнула в последний раз и скрылась в сонной толще, будто и не было ее.

Ничего не произошло. Не разверзлась гладь, не вскипели воды, даже алым не окрасились. На другом берегу только вскрикнула громко птица.

— Выпь. — Фекла оглянулась на Лесю. — Что? Думала, чудо какое случится? Ворожба великая озерная? Нет здесь ворожбы, — сказала как отрезала. — Иди своей дорогой, девка. Зачем тебе мерзнуть?

— А ты как же? — Леся обхватила себя за плечи, чтобы не дрожать так отчаянно, из тепла в ней остался только камешек, помнящий сладость медуницы.

— А я что? — Фекла тряхнула волосами, во все стороны брызнули ледяные капли. — Я в болоте потонула, думала, принесу ему теткин серп, оно меня примет к себе, буду мстить лесу, родную кровь лить… Глаза открыла, а рядом эти… Сестры мои названные. Белые все, хоть глаза выколи, а я черная. Знать, главная среди них. Любимая невеста того, кого нет. И ни сдохнуть теперь, ни отомстить за жизнь загубленную. Летай над озером, жди, чего не случится…

Зло сплюнула под ноги. Окликнула застывшую у края зыбуна Оленьку.

— Чего уставилась?

Девочка вздрогнула, но не повернулась.

— Плохо там, — сказала она. — Твари болотные подрали кого-то… Большого. Лесного кого-то подрали. Умер он.

Леся зажмурилась. Что-то дернулось в ней, сжалось больно и оглушительно. Она закусила губу, чтобы не дать услышанному расплескать в ней непролитое, посмотрела на Феклу. Та кривила губы, но стояла не шелохнувшись, только пальцы судорожно сжали кожаную рукоять. Леся шагнула ближе, дернула за край рубахи. Блеснуло серебро.

— Ты чего? — Фекла оттолкнула ее. — Лезешь-то чего, девка? Совсем безумная?

Но Леся ее не слушала. Мир сузился до слабого блеска на старом лезвии. Серп. Тяжелый серп, виданный в доме. Серп, что лежал во властной руке Аксиньи. Родовой серп.

— Откуда у тебя он? — не спросила, а выдохнула, не разбирая собственных слов.

Фекла оскалила зубы, глянула зло.

— Откуда надо, тебе до него дела нет.

— Родовой он. Лесной. А ты в воду унесла? — Гнев рокотал в Лесе подобно буре.

— Мой он. — Фекла выпрямила спину. — По бабьей линии нет никого меня старше. Мой он по праву. Вот и забрала его. А куда унесла, не твоя забота. И руки убери, а то выломаю.

Леся подалась к ней, не раздумывая, и вцепилась бы в рыжие космы, да Оленька, про которую они успели забыть, вскрикнула вдруг тоненько и побежала по зыбуну.

— Куда?.. — ахнула Фекла. — Болотники там!.. Болотники! Вернись!

Они бросились вслед за Оленькой, тут же позабыв про вспыхнувшую ярость. Страх за девочку, и без того уже мертвую, оттеснил все иное, будто оно — пустая шелуха. Леся бежала, оскальзываясь на рыхлом дне, увязая в жиже и мягкой топи. Зыбун пружинил под ногами промокшим мхом. В нос била болотная гниль. Перехватывало дыхание, кололо в боку. Но ничего из этого не было важным. Только русая косичка, что хлестала по тонкой спине Оленьки.

— Да стой ты, чумная! — кричала ей Фекла, загребая ногами жижу.

Зыбун уже притих. У поваленной сосны, корявой и подтопленной, еще топтался кто-то, но болотные твари уже не сновали с визгом и сопением, не хихикали, утирая выпачканные рыльца. Страх отступал. Не схватит проклятая мавка Оленьку. Не утащит в топь. Не будет этого. Догоним. И пусть улетают прочь. Обе. И серп свой уносят. Ничего. Не нужен он. Пусть уходят. Леся ловила ртом воздух, глотала его и думала только о том, как бы не рухнуть в грязь. Подняться сил бы уже не нашлось.

Она первой добежала до сосны. А когда отерла лицо от жгучего пота, то и не удивилась почти. Оленька обнимала окаменевшую Поляшу. Прижималась личиком к грязному ее савану, гладила спину, целовала черные от грязи и засохшей крови руки.

— Полечка моя, — приговаривала Оленька. — Поляша… Воротилась. Я уж думала, нет тебя. Сгинула.

Поляша рассеянно гладила девочку по голове. А сама смотрела на Феклу, застывшую в двух шагах от сосны.

— Ты, значит, берегиня теперь… — зло проговорила она. — На место мое пришла… На лебединое.

— Не сама выбирала, — вспыхнула Леся. — Озеро за меня решило.

— Жениха моего забрать удумала! — не слушая ее, шипела Поляша. — Коли я в лесу сыночка из болота выручаю… Так можно лебедицею стать? Невестой любимой?

— Совсем ты безумная, Пелагея, — оскалилась Фекла, отбросила с лица волосы. — Нет там никого, на дне этом проклятом. Никого в лесу нет. Обеднел он на женихов…

— Вот оно что. — Поляша оттолкнула от себя Оленьку. — Женихов тебе мало? Мстишь мне, паршивка? Гнилая ты сука! Думала волка себе прибрать, а он по мне скулил?

Фекла отшатнулась.

— Он же брат мой…

— Брат! Лесу не важно, что брат, что сват… И тебе не важно было, думаешь, не видела я, как ты на меня скалишься, как по нему на яблоньке плачешь?..

— Сука… — выдохнула Фекла. — Вот же сука ты, Поля… Вот же гнилая твоя порода… Шла бы ты в лес, коли он тебе так мил.

— И пойду! — Поляша вскинула подбородок. — Только серп мне отдай, слышишь? Серп отдай!

Фекла ахнула, прижала к себе рукоять, выскользнувшую было из-под пояса. Попятилась, а Поляша уже рванула к ней, раскидывая по сторонам мшистые лоскуты. Фекла вскрикнула пронзительно и высоко. Крик ее не успел затихнуть, как над зыбуном уже зашуршали перья, захлопали крылья — одни белоснежные, другие как смоль, и в небо поднялись две лебедицы. Раз! И взмыли они легко и плавно. Два! И уже не разглядеть их в темнеющей небесной сини.

Остались только спящее озеро да топкий зыбун. И Поляша, упавшая на него, будто подрубленная березка. Спина ее дрожала от судорожных всхлипов. Мертвая тетка рыдала, подвывая, как потерявшая кутят волчиха. Рычала, царапала мох, рвала его, терзала, не ведая, как еще выплеснуть всю ярость свою и боль.

— Не помогла… — хрипела Поляша. — Зазовка проклятааааяя… Я ей кинжал родовой. Я ей волчонка… Листочек Степушкин… А она… В болото… Не помоглааа… Сука! Сука!

Нужно было подойти к ней, нужно было сказать что-нибудь. Взять за плечо, перевернуть на спину, чтобы грязная вода не заливалась в скованный рыданиями рот. Но под сосновой корягой кто-то возился. Тяжело и мучительно. Леся перегнулась через поваленный ствол. Она ожидала увидеть волка. Истерзанного зверя. Демьяна, истекшего и затихшего. Но вместо него под корягой ползал голый мальчик.

На круглой его спине не сосчитать было прогнивших язв. Влажные пузыри дыбили размоченную кожу. Через редкие волосенки проглядывала одутловатая макушка. Мальчика словно замочил кто-то большой и забывчивый. Оставил в тазу на неделю. А когда вспомнил, мальчишка совсем протух, не выполоскать, выкинуть только. Вот и выкинули к зыбуну, где такому отродью и место.

Только веснушки, раскиданные по плечам, еще можно было узнать.

— Степушка, — тихонько позвала Леся, холодея от ужаса.

Мальчик слепо ткнулся лбом о корягу, завозился в грязи, но сумел поднять тяжелую голову. Слепые глаза его заволокло молоком. Губы растрескались. Нос почернел. Волдыри пучились на обвисших щеках. Один лопнул, стоило посмотреть на него внимательно, и тут же запенился черным гноем.

Леся отшатнулась. Позади билась о землю, рыдала безутешная мать. Больше всего Лесе захотелось лечь рядом с ней и завыть тонко и протяжно, пока весь воздух не покинет грудь. И никогда больше не вдыхать. Только ноги не слушались. Леся вцепилась в корягу, чтобы не упасть. А Степушка потянулся к ней, замычал что-то жалобно. У босых ног его, покрытых черными гнилыми пятнами, валялся деревянный листочек. Не сдюжил он. Не заворожил. Не выгнал из мальчика болотную гниль. А Степушка все тянулся ладошкой, изъетой язвами, все просил чего-то.

Камешек, который Леся все еще катала в сжатом кулаке, налился тяжестью и теплом. Запульсировал даже. Задышал. Леся поднесла его к лицу, втянула медовый дух. Степушка замычал громче, задергался, еще чуть — и повалится в грязь, зайдется в черной пене. Леся вложила камешек в протянутую ладошку.

— Медуница медовая согревает, — шепнула она, силясь улыбнуться. — Где сор и гниль, там трава и цвет. Где ночь, там утро. Где печаль, там радость. Медуница медовая, согрей сына лесного. Умой чисто, напои студено. И спать уложи мягко. И беде его не отдай.

Степушка сжал в непослушных пальцах камень. Слепые глаза изумленно оглядели все вокруг, прозревая. Леся застыла, боясь вздохнуть, не веря еще, что ворожба ее удалась. Но мальчик глядел на нее. Всего один миг, бесконечно долгий, он узнавал ее, боясь обрадоваться, но радуясь, по-детски радуясь свершившемуся чуду. Пелена спадала. Усыхали волдыри. Затягивались язвы. Степушка вдохнул глубоко, распахнул рот и громогласно заревел, как умеют плакать лишь дети, когда беда обошла их стороной, а страх нахлынул следом.

Поляша услышала его рёв еще до того, как тот прозвучал. Она оттолкнула Лесю, неловко перевалилась через корягу и сгребла сына, подхватила на руки, не почувствовав тяжести его подросшего тела. По опухшему, выпачканному в грязи лицу не было видно, верит ли она в чудо, выпавшее ей. Понимает ли, кто сотворил его.

— Уходи, — сказала ей Леся. — Назад не гляди. Сына на землю не ставь. И беги. Как можешь, так и беги. Быстро беги, Пелагея. Нет лесу больше над тобой власти. Лихо тебя ищет, зазовка зубы точит. Не уйдешь сейчас — навсегда в лесу останешься.

Поляша закивала. Озноб колотил ее, тряс до зубного скрежета.

— Я же мертвая, — просипела она. — Как он там… Один.

— Сына неси. — Леся махнула рукой. — Сына спасай. Поздно о себе думать. К дому его вынеси, там помогут.

Поляша прижала к себе слабо стонущего Степушку, замотала головой.

— Неси, говорю! Или я сама…

Не пришлось. Поляша попятилась, сглотнула тяжело и, словно пробудившись, рванула прочь по зыбуну в сторону бора. И Леся осталась одна.

Напившийся волчьей крови зыбун сонно похлюпывал, шел ленивыми волнами, но все движение в нем утихло. Скрылось с глаз грязное полотнище савана. Сосновые спины заслонили его. Легко затеряться в дремучем бору. Иди себе, не оглядываясь, и уйдешь так далеко, что не отыскать тебя будет. Все укроют старые сосны. Ничем их не удивить. Все они видели. И мать мертвую, что сына своего ожившего тащит к людям из последних сил. Может, дотащит. Сбросит вниз с пригорка, авось докатится сам. И упадет, мертвая, как должна была давно еще. Семь раз облетели листья, а она все бродит по тропинкам, топчет их память. Только что сосновому бору те листья? Хвоя крепкая. Хвое не страшен ход времени.

Леся отерла лицо, липкое от пота и слез. Не помогло. На влажную кожу налип сор, хотелось умыться. Опустить лицо в стылую воду. Открыть в ней глаза, увидеть, как исчезает в мутной пелене привычный мир и открывается иной — зыбкий, нездешний. Леся подхватила шаль, чудом оставшуюся на плечах, пока бежала она и тащила на себе неподъемное Лежкино тело. Где оно теперь? Опустилось на рыхлое дно? Увязло в иле? Запорошилось озерным песком? Закрыл ли Лежка глаза перед тем, как навеки вечные упокоиться? Или холодные рыбы выедят их равнодушными своими губами? Леся представила, как Лежка смотрит через толщу воды на слабый кругляшок солнца. Где оно там? Высоко? Пора кур кормить? Тесто ставить? И не видит. И не спрашивает. Все теперь ему сонная вода.

От удара маленьких кулаков только брызги и полетели. Леся с силой баламутила воду, отталкивала ее от себя и шла-шла все дальше, все глубже. Ноги затягивало в ил. Топкое дно сопротивлялось шагам — не привыкло к ним. Только лебедицы и ходили тут, легкие, как перышки. А мертвые падали, не чувствуя ног. Ничейная земля. Густая грязь и тишина мертвая. Леся хлестала воду, будто та виновата. Кричала что-то без слов, завывала дико от страха своего, покойничей усталости и безысходного одиночества.

Никого не осталось. Целый род вымер без вести. Целый лес осиротел. А озеро проклятое спит! И тот, кто обещан ему в Хозяива был, исчез вовсе. Может, не было его никогда. Одна болотина проклятая гниет себе и горя не ведает. Как прогнать ее? Как защитить бор сосновый, да лещину у дома, да березовую рощицу? Как не пустить к безликому Бобуру новых ряженых? Как? У кого спросить? К кому пойти? И куда ей теперь идти, если нет больше тропинок? А что была, та закончилась. И нет ничего в конце ее. Одна только вода эта сонная. Пустая вода! Вода. Вода…

— Ну, чего раскричалась? — спросил вдруг кто-то и положил тяжелую ладонь Лесе на плечо.

Руки его были удивительно красивы. Сильные пальцы, тонкие, но хваткие. Крупные костяшки, нежной розовости пластины ногтей. Холод прикосновения пробрался под шаль и рубаху. Леся застыла, задышала испуганно. Но стоило ей втянуть озерных воздух, влажный и холодный, почувствовать, как неуловимо пахнет он свежим ноздреватым хлебом, теплым еще, прикрытым льняной тканью, как страх улегся. А с ним и печаль. Она обхватила протянутые пальцы своими, повернула ладонь. Знакомый тонкий шрам пересекал ее.

— Давным-давно лесной мальчик учился печь хлеб, — насмешливо сказал Лежка, позволяя прикоснуться губами к ледяной своей руке. — Не хватайся за противень, пока горячий, говорила ему мать, названная теткой. Он слышал, но не слушал. Он вообще не умел слушать. Только слышать и запоминать. Глупый был мальчик.

Губы обожгло холодом и затхлым вкусом озерной воды. Последний отголосок родового дома затихал в словах того, кто вышел из глубины в Лежкином обличии. Вода смыла кровь, залечила раны, а когда отхлынула, то вместе с ней ушли навсегда тепло и щекотная нежность, щенячья привязанность и вера в лес. Только память осталась. Бездонная Лежкина память. Омут услышанных слов, увиденных черт, пойманных смыслов.

Теперь Леся смотрела на него — мокрого, холодного, иного, — и не могла понять, как же раньше они не увидели? Как не поняли, кто живет с ними в одном доме, печет хлеб, ходит за колодезной водой. Кто идет с ними по лесу, боится и жалится, ест и дремлет у костра. Кого братом они зовут. Бьют кого, над кем насмехаются.

— Я и сам не знал, — признался Лежка. Дернул губами, но улыбка не вышла, скривила покойное лицо, бледное до прозрачной голубизны. — Как глаза на дне открыл, так и понял. Все понял.

Не выедят глаза эти рыбы. Не размоет глубокое течение. Вот они. Глядят равнодушно, моргают поседевшими ресницами. И сам Лежка совсем утерял цвет. Подернулся дымком. Растворился в воде, чтобы самому водою стать.

— А как же тот? — спросила Леся. — Ну, тот, кто на дне спит. Нет его?

Лежка провел рукой по воде, та добралась ему до пояса, нежно обхватила, словно боялась отпустить.

— Есть он. Есть. Долго не было, а теперь есть. Никуда больше не денется. Не уйдет.

От прикосновений его вода пошла волнами. Озеро забурлило, заволновалось, ударило Лесю по ногам, готовое утащить на дно. Но Лежка хлопнул по ней легонечко. И вода тут же успокоилась.

— Вот и стал я Хозяином, — тихо сказал он. — Так легко это, когда свой ты, тот самый. Столько пыжился, на цыпочки вставал, думал, вот вырасту на чуток, и примет меня лес-господин. Стану сильным, все узнаю, запомню все, пойму. И тогда… А сюда мертвого принесли, как кутенка утопили. Только озеру все равно, какой я. Вода меня как своего встретила. Я для нее любой буду самый тот.

Леся обняла бы его. Прижала бы голову к груди. Вместе бы они поплакали. Вместе бы погоревали. Только озеро обхватило Лесю, стало вязким, тугим — не подойти к Хозяину, не дотронуться. Так и осталась стоять, мучаясь жалостью, будто болью.

— Все я теперь знаю, — проговорил Лежка, поднял на нее посеревшие глаза. — И про себя, и про озеро. И про тебя знаю.

Жаркая ночь полыхнула в Лесе, окрасила щеки багрянцем. Не скрывалась она, но и говорить не хотела, как сладко ей было под волком, как сыто, как яростно, что тяжесть его до сих пор с ней, наливается в животе огненной капелькой, хоть руки грей.

— Не винись. — Лежка опустил пальцы в воду. — Лес вас свел. Нужно так было. Все как должно, так и свершилось. И по Демьяну не печалься. На своем он месте теперь. Отпустила ты его. Вот и ладно.

— И куда мне теперь? — тихо спросила Леся, пряча глаза.

Озеро лоснилось вечерним светом, полнилось им, мерцало изнутри. Лежка играл переливами его, словно в руках было зеркальце. Только сам он стал зеркалом. И смотреть в него было страшно. Вдруг покажется самая суть? И что с этим знанием делать? Как жить?

— Можешь к людям уйти. Никто тебя не задержит. Твоя воля, — равнодушно ответил Лежка. — Можешь в лесу остаться. Глаша тебя приютит.

Леся зябко передернула плечами. Так долго она бежала, гнала себя из последних жил, а теперь стоит — никому не нужная, обманутая сама собой. Всех спасшая. Всех отпустившая. И целому лесу нет до нее никакого дела. Может, потому что лес этот — деревья сонные, звери дикие да горстка людей, что мучились-мучились безумием своим, да и померли друг за другом, как и бывает всегда.

— Пойду я, — пробормотала Леся. — Холодно тут. И ночь скоро.

Быстро темнело. Далекий берег обратился в серую линию. Зыбун ожил, зашевелился, закряхтел от голода. А в сером доме за ржавой сеткой принялись разносить творожное месиво с горелой корочкой, политое клубничным киселем. Леся с трудом проглотила слезы, попятилась было, чтобы Лежка не разглядел ее отчаяния, но тот схватил ее за руку и притянул к себе.

— Я теперь память всего сущего. Я теперь все про всех знаю, — зашептал он, утягивая Лесю вниз, прямо в ледяную воду. — Спать мне на дне, летать с берегинями над лесом. Видеть во сне, как живет лесной род. Складывать новую память к памяти старой. Жить мне вечно. А пока я живу, лес будет жить, потому что я его помню. Все помню. И тебя помню. Как зачинали тебя на поляне родовой — Батюшка наш да девка безумная Анастасия. Настюшкой он ее прозвал, пока по лесу вел. А она возьми да вырвись, да прочь сбеги. Только ты в ней уже началась. Капелькой горячей. Помнишь это?

«Нет», — попыталась ответить Леся, но вода уже захлестнула ее.

— А я помню, — сказал Лежка, и голос его стал самим озером, что послушно сомкнулось над ними, будто создано было для этого.

Мшистые валуны

Холод опустился на лес вместе с сумерками. Плотный и влажный, он оседал на ветвях, лохмотьями спускался к земле, собирался холодной влагой в укромных местах, где из стеблей вырвались тугие листья. Сосны тихонько подрагивали, будто пальцы ранней ночи перебирали их неспешно и ласково, как гладят волосы уснувшему ребенку, задумавшись о чем-то своем. Бор отдыхал. Покойно было в нем. Тихо. И сквозь сонную темноту проступали они.

Серые бока их врастали в землю, а макушек было не разглядеть — так высоко прятались они, раздвигая сосновые ветви. Мох укрывал их от холода, впитывал студеную воду, прятал от жаркого солнца. И они позволяли ему цепляться за свою шершавую кожу, расти на ней и умирать, сменяться другими, такими же, как прежние, не отличить. Им и не нужно было. Вековая память их окаменела, остыла, спряталась вглубь. Люди, что шли к ним робко прикоснуться к мшистым бокам. Звери, что пробегали мимо, и не взглянув. Птицы, которым разрешено было присесть на высокие макушки, передохнуть и полететь дальше в недосягаемую небесную синь.

О, сколько было их. Живых, шумных и суетливых. О, как утомительно было слышать их громкие голоса. Видеть, как живут они, как силятся успеть. И не успевают. Все равно не успевают. Слышать, как кричат они, когда рождаются в муках. Слышать, как стонут, зачиная новых детей. И как хрипят, когда жизнь уходит из них, скоротечная, как все, кроме мшистых валунов, спящих в бору у лесной тропы.

От яви в сон, от леса к озеру ходили по ней Хозяева. Большие и малые. Юные совсем и сгорбленные старики. Просили о милости, вечности, власти. А получали одно, как и все прочие, — забытие и смерть. Вечность дарована лишь тем, кто не живет. Валунам, глядящим через дрему свою на мир. Вот птица пролетела. Вот зверь пробежал. Вот человек прошагал. А прошлый он Хозяин или будущий — кто ж разберет? Да и зачем?

Леся шла по заросшей тропинке и все останавливалась, все замирала у каждого валуна. Не могла пройти мимо, не прикоснувшись. Холод камня прятался за влажной мягкостью мха. Пахло хвоей, землей и травой. Пахло вечностью, древней настолько, что кружилась голова, стоило только подумать о ней. Бесконечная память скрывалась в старых трещинах, промытых водой. Память обо всем, что видели валуны за долгий свой век. Седина пробивалась сквозь зелень — это бремя памяти старило их.

Вот и Леся несла в себе ее отголоски. Открыла глаза на другом берегу озера. Поднялась на дрожащие ноги. Огладила волосы, сухие, будто не тонула в сонной воде. И вспомнила все, что сумела позабыть.

Как чумной звала ее бабушка, потому что не было больше силы терпеть то безумие, которое измучило дочь ее, выпило досуха и вышвырнуло из окошка в небесную синь. А после за внучкой вернулось. За той, что лесом дарована. И лесом названа. За Лесенькой ее, кровинушкой последней.

— Надо мне, бабушка, надо… Зовет, — металась Леся в горячечном бреду. — Отпусти, родименькая. Отпусти! Отпусти!!

И как тот, с бородой укладистой, приходить начал.

— Знаю я беду вашу, — говорил. — Помочь могу. Отпустите внучку со мной погулять. Она попокоится.

Не отказать ему было. Голову дурманил, в самую душу глядел лесными глазами. Брал маленькую внучкину ладошку в большую свою ладонь. И пугливая девочка шла, как на привязи.

— Это лес твой, Леся, — смеялся он, подкидывая ее вверх, а деревья склоняли ветки, чтобы обласкать. — А я кто? Кто я, Лесенька?

— Батюшка! — радостно отвечала Леся.

И взлетала в небо, и видела лес — зеленым лоскутом, бескрайним, как сам мир. И так хорошо ей было, свободно так, духмяно. И страшно было, что закончится все. А если страшно, то так тому и быть.

— Мне к нему надо, — плакала она и кусала подушку. — К Батюшке!..

— Да какой он батюшка, — ругалась бабка. — Проходимец! И зачем я тебя отпускала…

Без глаз его лесных исчезал дурман, возвращался страх, что внучка — чумная, как мать была, так и эта. Безумица.

— Болезнь могла передаться ей от матери, — кивали врачи. — Мы оставим ее. Понаблюдаем.

Бабушка плакала. Кивала мелко. Комкала в руках мокрый платок, гладила внучку по коротко отстриженным волосам. А Леся и не слышала ничего — ни причитаний бабушкиных, ни вранья врачебного. Только лес, что шумел за ржавой сеткой. Звал ее. Звал. Нестерпимо звал. До зуда. До щекотки под ребрами.

— Леся! Леся… — шептал он. — Лесенька… Леся!..

Сколько ночей она выла и до крови кусала изнутри щеки. Сколько царапала себя. Сколько билась о железные прутья кровати.

— Уколите меня, — просила.

И ее кололи. Мокрым обматывали. К постели привязывали. А лес все звал. Все шептал ночами. Все уговаривал. Уговорил. Вырвалась ночью, сама не разобрав, как вышло. На слабых ногах добежала до забора, вскарабкалась на него. Спрыгнуть нужно было, да нога зацепилась. Леся полетела на землю кубарем, а пока летела, попросила лес о том, чтобы упасть с его стороны. А дальше ничего. Стылый кисель с комочками. Молоко да морок. Вот иди теперь. Вспоминай.

Ноги сами вели ее к дому. Леся знала — там уже зажегся свет. В спаленке, где коротала дни Фекла, постелено новое, высушенное на жарком солнце. Хлеб прикрыт тканью, чтобы не остыл. А молоко еще в погребе, ждет холодным. Банник трогает его толстым пальчиком, хихикает и сует в рот. Вкусно.

А Глаша вышла на крыльцо. В руках у нее рубаха, хрусткая от свежести. Гребень, чтобы сор да хвою сухую вычесать из отросших волос. А лесную одежду скинуть нужно, на родовой поляне закопать, чтобы лихо проклятое к дому не вышло. Ничего, не жалко. Лесом отдано, пусть лес и забирает. Истрепалась шаль, износилась рубаха. Ветхий пояс обвис под тяжестью.

Леся на ходу огладила обтянутую кожей рукоять. Серп лежал в песке, когда проснулась она на озерном берегу. Старое серебро мерцало ласково.

— Вот и воротился ты, — улыбнулась Леся, обвязала себя потуже поясом.

Серебро прижалось к теплому животу. Горячая капелька в нем задрожала, налилась огнем.

— Ну-ну, — прошептала ей Леся. — Рано еще тебе. Вырастешь. И твоим будет. Спи пока.

Капелька послушно притихла. Как уголек подернулась пеплом, готовая вспыхнуть в любой миг. Сильная будет девочка. Никто с ней не сладит. Никто не заворожит. Лес будет шуметь ей, клонить головы трава. Старый лось выйдет из чащи, подставит широкий лоб, чтобы маленькие пальчики почесали ему меж рогов. Отступит болото перед ногами ее, лебедицы прилетят полюбоваться ею. Сгинут зазовки, упокоятся заложные мертвяки да сгниют в земле. Вырастет новый бор, окрепнет березовая рощица. Выйдет маленькая Хозяйка в лещину, спустится по оврагу к Бобуру, а тот затрубит ей, закаркает воронами. Все так и будет. Или не будет — кто разберет? Прошлое есть, пока помнят его мшистые валуны. Настоящее есть, пока проживают его дети человечьи да звериные. А то, что грядет им, не разглядеть в озерной воде. Только дожить до него, принять и запомнить.

— Здравствуй, сестрица, — скажет Леся, подходя к дому.

— Здравствуй, Матушка, — ответит ей Глаша.

И мшистые валуны запомнят их стоящими на крыльце.

Конец

Content

Ольга Птицева
БРАТ БОЛОТНОГО КРАЯ

Та, что спит

Волчья яма

Небо сухое, солнце золотое

Слава ей и смерть

Сила матушки

Черная лебедица

Сын, да не тот

Звезда безумцев

Слуги Бобура

Волчий потрох

Ученик зверя

Безумицы

Поляна старого лося

Инаковость пути

Мшистые валуны