И. Хоменко

Поднебесник

Фантастика

ПЛАНЕТА ПРЕБЫВАНИЯ

ПЕСНЯ ЭОЛА

Легла волна на холодный песок,

За нею еще волна.

И свежего ветра поймав поток,

Негромко запела струна.

Не слышно давно из-под Трои вестей.

Десятый год тишина.

А где-то игрушками из костей

Играет вовсю война.

А где-то мечи, встречаясь, звенят,

Земля под ногами горит.

И в мрачное царство — подземный ад —

Людей принимает Аид.

За море чужое солдаты ушли,

Мы память о них храним.

Знать, боги не любят героев Земли,

Раз войны придумали им.

Как знать наперед, кто жизнь сбережет

И кто расстанется с ней.

И где на берег волна швырнет

Обломки чьих кораблей?

На чьих щитах оседать росе?

В чьих шлемах траве расти?

Мы знаем: вернутся они не все,

Но кто-то ведь должен прийти…

ИСТРЕБИТЕЛЬ

Отворилась беззубая пасть грузового люка, выпустив в клубящиеся сумерки мертвый искусственный свет. Опустилась аппарель. Секунду казалось, что ничего больше не произойдет. А что еще может произойти? Просто громадной башне земного звездолета показалось мало семи широко расставленных металлических ног, которыми она упиралась в почву чуждой планеты. Просто ей захотелось вдруг поискать еще одну точку опоры. А затем вывалился на блестящую наклонную плоскость небольшой вездеход-танкетка. Проворно скатился вниз. Подъехал к черному краю выжженного двигателями корабля пространства. Подождал, пока электронные глаза и уши звездолета убедятся в отсутствии опасности, пока приподнимется, пропуская его, купол защитного поля. И двинулся дальше.

Мерцающие панорамные экраны создавали ощущение полета над пружинистым лишайником, которым заросла просека. Внутри танкетки было почти уютно. Прохлада и мягкие кресла. Несложное управление. Холодильник. Протяни руку — и в ней окажется росистый апельсин или запотевшая банка пива. Гусеницы где-то внизу беззвучно перемалывали пространство. Закрой глаза — и можно представить себя на борту комфортабельного безопасного звездного лайнера. Но стоит лишь один раз взглянуть на мониторы внешнего обзора, и ощущение уютной безопасности улетучится. Уступит место зябкой дрожи. Станет не по себе, покажется, будто что-то омерзительно холодное хочет вползти под бронированный панцирь вездехода, впиться в тела людей цепкими щупальцами.

— Ну что, хорошо себя чувствуете, господин Эколог? Так себе, правда? А ведь мы по просеке идем. Можете себе представить, каково было тем, кто ее прокладывал.

— Не могу. У меня фантазия бедная.

— У водителя спросите. Он вам расскажет.

Собеседники разговаривали как-то вымученно. Словно выталкивая из себя заранее заготовленные слова, которые потеряли вдруг всякий смысл.

— А вот и солнышко взошло! Как вам здешнее солнышко? Говорят, кто его увидел первый раз в жизни и не вздрогнул, того удивить уже ничем нельзя.

Эколог несколько секунд смотрел, не отрываясь, на багровый нарыв, который вспух на востоке. Потом закрыл глаза. По лицу его скатилась крупная капля пота.

— Рассвело. Теперь это все начнет оживать, — водитель вмешался в разговор, не поворачивая головы в сторону пассажиров. — Здесь так: зазеваешься — и пиши пропало. Когда-то эта мразь просто размазывалась по лобовой броне, если ты на нее наезжал. Потом начала выламывать дверные затворы, люки заклинивать. Ну, прямо как живая! А теперь, не успеешь опомниться, шарахнет чем-то по обшивке, ну, такой звук, будто выстрел над ухом или грозовой разряд — и машина слепнет. Телекамеры оплавляются, экраны выходят из строя. Полдня на ремонт уходит. Конечно, если бы выйти наружу, можно бы и побыстрее с камерами справиться. Но как тут выйдешь? Говорят, — водитель зачем-то понизил голос, — эти твари…

— Твари?

— Мы их тварями называем. Да сами увидите. Лежат себе — комья грязюки, ничего больше, а потом вдруг глянешь — вылитый черт, они любым чудищем прикинуться могут… Так вот, эти твари добрались до некоторых ребят, когда те в машинах возились с экранами. Я точно не знаю, сам не видел. Ведь как передают тогда на Землю: пропал без вести… Но говорят, просочились в кабины и такое с людьми сделали… Выжечь бы все это, одна кислотная бомба и…

Водитель аккуратно забросил банку с остатками шипящего напитка назад, через головы пассажиров — она с негромким щелчком отскочила от пластмассовой дверцы холодильника — и увеличил скорость.

Двое сидевших за его спиной переглянулись. Они еще не успели привыкнуть к происходящему. Мир, который несся навстречу танкетке, исчезал под ее гусеницами и снова возникал позади, был ужасен. Ужас этот не был оформлен во что-то конкретное. Нет. Просто сочетание красок, которое очень точно передавали экраны, совершенно невероятное с точки зрения землянина, какие-то непостижимые сочленения пространства. Нужного слова не подберешь. Таких слов в земных языках просто не существует. Но определяется все это одним емким понятием: ужас. Мир, отголоски и отсветы которого встречаются в самых жутких кошмарах. Мир страха.

Наконец один из пассажиров нарушил молчание.

— Послушайте, Эколог. Может, лучше вернуться? По-моему, вы уже достаточно насладились экскурсией.

— Я еще не видел своими глазами то, что вы называете агрессивными структурами.

— Этот мир — абсолютно чужой нам. Неужели вы этого не понимаете?

— Тогда вопрос: что нам здесь делать? Каждому — свое. Меня лично устраивает жизнь на Земле. Даже со скидкой на то, что мне придется жить в тесноте и замкнутом пространстве города-башни.

— Вы реакционер. Без освоения новых пространств мы очень скоро станем чужими в нашем собственном доме. Сделать этот мир и другие миры пригодными для людей — вот моя цель. Человечество растет.

— Сделать чужое своим — значит украсть.

— У кого? У чего, то есть? У этой безглазой, безликой…

— Давайте уж, если спорить, то расставляя точки над i. Вы настаиваете на кислотной стерилизации всей планетной системы и ее последующем освоении. По-вашему, тогда она перестанет быть нам чужой. А я как эксперт независимой экологической ассоциации утверждаю…

— Смотрите!

Водитель рванул рычаги. Танкетка забуксовала.

Р-р-р-ых!

Зеленоватая вспышка ослепила всех троих. Но все трое успели заметить безобразную тень, рванувшуюся в сторону.

Р-р-р-ых! Р-р-р-ых! Р-р-р-ых!

Нечто костлявое, многоглазое потянулось сразу десятком отростков к лобовой броне, залепило собой половину экрана — и тут же отвалилось, рассыпалось и пропало. Растворилось? Исчезло? Растаяло? На экране остались малиновые отметины — словно отпечатки чудовищных щупальцев. Изображение подернулось мелкой рябью, но через несколько секунд вновь стало четким.

— Вот так всегда. Выстрелишь — и эта дрянь исчезает, как не было. Они прямо из воздуха берутся. Или из света, — водитель убрал руку с гашетки, вытер вспотевший лоб. — А если бы я не успел выстрелить, имели бы сейчас крупные неприятности. Кстати, этот участок только вчера обрабатывали два экипажа. Как эта зараза сюда заползла? Обычно они так скоро не возвращаются на очищенную территорию.

Тот, которого называли Экологом, сглотнул слюну.

— Мне показалось, что агрессивных образований было два, одно — человекоподобное.

— Нет, это они переливаются так. Кажется, две твари, а на самом деле — одна в разных обличьях. Добирается до люка, — водитель тронул рычаги. — Ну, поехали?

— Да, так вот, Администратор, я категорически против всяких поенных и полувоенных акций — бомбежек там, обстрелов, как бы нм их ни называли, стерилизацией или очисткой, — Эколог старался говорить ровно и убедительно, но голос его время от времени предательски вздрагивал и особой категоричности в нем не было.

— Дело тут не в моем личном отношении к таким методам, не в экологическом экстремизме…

— Сзади!

Танкетка развернулась на одной гусенице, и все восемь ее носовых гранатометов стали расстреливать какую-то темную тучу, из которой стремительно вырастали серпообразные захваты.

— Убогая выдумка воспаленного воображения, эта туча, — усмехнулся Администратор, когда все кончилось. Но усмешка получилась кривой и ненастоящей.

— Это что-то новое.

— Структуры такого рода всегда стремятся к непосредственному контакту с земной техникой?

— К люку они стремятся. Перебьют телекамеры и давай люк открывать.

Танкетка медленно стала разворачиваться в обратном направлении. Ни на одном из обзорных экранов ничего похожего на жуткую тучу не наблюдалось.

— Ну, вот, Эколог, вы и увидели агрессивную среду. Что теперь скажете? Изречете домашние заготовки о том, что неведомое надо познать и нельзя уничтожить? Чуму, скажем, сперва познать, а только потом — лечить? Или как? Сами-то вы в это верите?

— Во что я верю, пусть это остается при мне. Вы объясните лучше… — Эколог секунду помолчал, думая над формулировкой вопроса, — эти существа или структуры, или как вы их называете — твари, они что, перестраивают свои формы и свое поведение в соответствии с ситуацией? Водитель говорил — что-то новое, раньше такого не было.

— Судите сами. Сперва это было, как слизь. Вроде той, остатки которой мы сейчас давим гусеницами. Она просто набивалась между катками, траками, налипала на лобовую броню, закрывала обзор. Потом она стала организовываться в какие-то комья, способные уже заклинить люк или выломать антенну. Вам же водитель рассказывал. Комья эти были, как живые. А теперь у нее появилось, ну, не оружие… В общем, приспособления, какие-то отростки. Не знаю, как из назвать. Или вот — помехи. Откуда здесь берутся радиопомехи? Месяца два назад связь с кораблем была устойчивой. Узнал бы, что эта грязь научилась глушить наши передатчики, — не удивился.

— То есть, вы хотите сказать, что существа, противостоящие вам, способны к накоплению и переработке информации?

— Это не существа. Это кучи белковой слизи. Не более разумные, чем микробы чумы.

— Повторяю, я против кислотных бомбардировок, Администратор. Оставьте свои чумные ассоциации. Мы ведь не у себя дома, не на Земле.

— Теперь эта планета — наш дом. Или будет им.

— Ладно, ладно. Постарайтесь меня понять. Агрессивная среда… Даже если не принимать во внимание то, что никто нас сюда не звал, — на людей, вроде вас, такие аргументы обычно не действуют. Мне не нравится, что мы все летели сюда, как на войну. И вы. И я, даже я едва не попал под этот гипноз. Когда я готовился к перелету, мне говорили, каково здесь, показывали фильмы. Фильмы эти были сняты словно сквозь прицел. Когда смотришь сквозь прицел на кого-то или что-то — то, на что смотришь, сразу становится похожим на мишень. Особенно если это нечто живое. А мишень удобнее всего представлять себе врагом, нечистью, тварью. Все, что мешает — враждебно. А все, что враждебно, можно без малейшего угрызения совести уничтожать, давить гусеницами, жечь кислотой. Чтоб не мешало. Я здесь новичок. Вы здесь подольше. Но ручаюсь, что и вы, и остальные люди из корабельной команды эту планету видели только на экранах танкеток, сквозь прицелы пушек. А из танка мир никогда не выглядит таким, каков он в действительности. Я хочу, чтобы вы это поняли.

Еще одно чудище пронеслось над машиной. Водитель достал его из кормового ствола, почти не целясь.

— В экспедиции Андре не было танкеток. И к чему это привело?

— Вот, вот, все говорят об экспедиции Андре. По моим данным, официальная версия неверна. Андре вообще не высаживался на поверхность. Его ракета разрушилась еще в атмосфере. Отчеты о деятельности экспедиции, о гибели людей от соприкосновения с местными формами протожизни фальсифицированы.

Администратор повернулся к Экологу так резко, что на пульте управления задрожали стрелки приборов.

— Да вы что? И вот с этакой ерундой в голове вы сюда прилетели? Ну кому могло понадобиться фальсифицировать старые отчеты?

Губы его пришли в движение, изображая не то улыбку, не то гримасу. Казалось, будто это нелепое предположение окончательно выбило из Администратора симптомы отравления кошмарной неземной реальностью.

Эколог помолчал. А потом сказал:

— Не знаю. Наверное, тем, кто заинтересован в утилитарном освоении этой планеты.

— Это все вздор. Все, что вы внушили себе насчет войны, прицелов, танкеток. Против нас примитивные белковые структуры. Не разумные. И даже не живые. Действующие по принципу отторжения чужеродного тела. Мы для них — заноза. А утилитарное освоение этой планеты необходимо всему человечеству.

— Человечеству? Вы уверены? Не знаю, может, об этом не стоит сейчас, но меня давно уже, несколько лет преследует одна скверная мысль. И чем дальше, тем упорнее. Со временем я ею с нами поделюсь. Если мы не найдем следов экспедиции Андре. Мы их не найдем, если я прав. А если не прав, тогда и говорить не о чем.

Водитель, пригнувшись над рычагами, гнал танкетку вперед с максимально возможной скоростью. Он больше не прислушивался к разговору. Главное он понял: о чем бы ни спорили эти двое, далекий от жизни идеалист — эколог с Земли и прагматичный чиновник из Управления колоний, — они ничего не решают. Решение уже принято. Планета подлежит освоению. И выполнить его придется таким вот работягам, как он. Кислотными бомбами или танкетками — истребителями всякой нечисти. Танкетками, которые врезаются в гнезда черной силы и давят их, превращая в строительную площадку новых земных поселений. Танкетками — ну и ладно. Бомбы, конечно, лучше. То, что он сейчас делает — так, ерунда, вроде сафари. Настоящая работа начнется там, за холмом, где обрывается просека и где еще не успели потрудиться его коллеги.

Танкетка неожиданно остановилась. По инерции пассажиров качнуло вперед. Они продолжали разговаривать еще несколько секунд. Но за эти секунды лицо водителя успело побледнеть неживой бледностью. И когда пассажиры удивленно наклонились к нему, он коротко объяснил ситуацию.

— Невезение фантастическое. Такого еще не было, чтобы возместитель вышел из строя в пути. И как раз на нашей танкетке! У нас ведь внутренняя дверца в моторный отсек заварена. Потеряла герметичность, стала подтравливать в кабину ядовитые газы. И мы ее заварили.

Произошла поломка. Мелкая поломка в силовом агрегате. Чтобы исправить ее, нужно заменить один-единственный блок. Но для этого необходимо отворить люк и выйти наружу. В мир, кишащий чудовищами.

— Вы сейчас откроете вакуумный затвор и толкнете люк. Я спрыгну. Вы тогда сразу задраетесь изнутри, — водитель изо всех сил старался держать себя в руках. И это почти удавалось. — Когда заменю возместитель, сниму верхний слой звукоизоляции и трижды стукну по переборке, отделяющей моторный отсек от кабины. И бегом к люку. Вы мне откроете. Господин Администратор, дайте мне свой пистолет. Одна рука у меня во время ремонта будет занята, а карабин любит, когда его по инструкции берут, двумя руками. Ждите меня у люка, не отходите. А вы, Эколог, садитесь на рычаги. Гашетка гранатомета — справа. Все очень просто. И, если что — стреляйте. Мне уже не поможешь. Ничего не бойтесь. Хотя бояться, конечно, есть чего.

Водитель опустил щиток гермошлема и вывалился вниз. Чмокнул пневматический замок. Несколько минут стояла полная тишина. Первым заговорил Администратор.

— Почему его так долго нет? Ведь блок заменить очень легко.

— Странно, что я не вижу его на мониторах.

— Телекамеры не захватывают часть пространства у самого борта танкетки. Прижимаясь спиной к борту, он и прошел. Это же так просто. Боком прошел, чтобы хоть за спиной иметь защиту. Может быть, мне тоже надо…

Он не договорил. Послышался стук — будто ночной кошмар просился в танкетку, ударяя в переборку моторного отсека мягким щупальцем спрута.

— Наконец-то!

И снова наступила тишина.

— Он, кажется, назад собирался бежать бегом…

— А-а-а!

Из мертвого пространства, там, где был моторный отсек, в поле видимости телекамеры левого борта внезапно переместилось нечто, напоминающее человеческую фигуру. Но это был не человек. Уродливые опоры, которые нельзя назвать ногами, колебались в разные стороны десятками гибких суставов, такие же безобразные, невероятной длины руки когтями-крючьями непрерывно царапали грунт. Паучьим движением это нечто нагнулось вперед, в стороны, оттолкнулось от почвы, прыгнуло, исчезло из поля зрения, снова оказавшись в мертвом пространстве…

— Назад!

— Водителя раздавим!

Двоим, сидевшим в танкетке, показалось, что они чувствуют прикосновение омерзительных крючьев к замку люка.

Закусив губу, Эколог толкнул рычаги. Танкетку рвануло вперед и вправо. Нечто тяжело отвалилось от борта и распласталось, теряя земные очертания. На миг красный крестик прицела в центре кормового экрана совпал с его переливающейся массой, и мир тут же разорвала ослепительная очередь зеленых вспышек.

Несколько секунд по крыше танкетки барабанили комья грунта, камни, остатки растений и, вероятно, того, что попыталось открыть люк. Но люди не слышали этого. Их уши были будто залеплены горячей ватой. В глазах плясали цветные молнии. Эколог с трудом оторвал палец от кнопки с надписью «непрерывный огонь» и посмотрел на Администратора. В голове у него одновременно пронеслось несколько мыслей:

«Боекомплект кормового гранатомета кончился».

«Слава Вселенной, двигатель в порядке».

«Откуда это взялось? Его же не было. Оно не могло незаметно подкрасться. И не могло появиться из-под танкетки, его там не было тоже».

На секунду Экологу представилась инфернальная картина подкопа из местной преисподней под днище земного вездехода. И тут же он понял, что это вздор. Никто не видел никаких отверстий в поверхности планеты, когда они приблизились к этому месту. Не было видно их и сейчас, когда они отъехали в сторону. Подкоп или тоннель в ад не мог возникнуть из пустоты. Из пустоты за какой-то миг возникло чудовище. А где же водитель? Где водитель? Эта мысль выбилась из общего ряда и повисла укором совести. Куда он делся? Исправил поломку. Шел назад. И тут…

— Ты не видел, что с водителем стало? — В кресле за спинкой водительского сиденья свое место занял Администратор.

Они трижды объехали изуродованный огнем и взрывами участок, внимательно осматривая каждый выступ и каждую впадину. Ничего. Несколько воронок. И никаких следов человека.

— Он починил двигатель. А потом… Может, эти твари человека чуют?

— Сквозь скафандр? А, да брось ты, какие твари! Это же белок. Они формируются тут же, на месте. Из исходного материала. Возможно, под воздействием наших же биотоков. Это все сложно. Никто этого не изучал всерьез. Где же водитель?

— На линии огня его не было. Точно помню. Разве я стрелял бы?

Эколог поднес к лицу носовой платок. Нажимая гашетку, он прикусил губу до крови, и солоноватое тепло во рту почему-то вызвало у него тошнотворное воспоминание о пальцах-крючьях распыленного им ужасного существа.

— Послушай, — перейдя на «ты», Администратор сразу перестал казаться упрямым чиновником, превратившись в обычного товарища по несчастью. — Зачем ты сюда прилетел, затеял эту поездку? Для чего тебе было доказывать, что экспедиция Андре здесь не высаживалась никогда? В чем ты хотел меня убедить?

— Понимаешь, я работал со старыми документами. Об освоении дальних планетных систем. И меня поразило: везде, и уже много лет, там, где людям противостоит что-то, везде, где им приходится действовать силовыми методами — они никогда не соприкасаются сами непосредственно с тем, что уничтожают. Только через посредство машин. Роботы, автоматы. Танкетки, танки высшей защиты, корабли, самолеты. А никто из тех, кто в этих кораблях, никогда своими глазами чужого мира не видел. Только на экранах. Только с помощью приборов. Только в прицелах. Я знаю, ты не поверишь, — Эколог говорил сбивчиво, не очень заботясь о стройности изложения. — Машины, корабли, уют, комфорт. Я не против. Но это все изменяет нас. И не в лучшую сторону. Уже несколько веков. Мы этого не замечаем. Сделали из своего мира комфортабельный муравейник. Башни из стекла на миллион человек каждая, бетон, ни травинки нигде. Сделаем из чужого. Какая-то маниакальная нацеленность на изменение всего под собственные дурные привычки. Чуждые человеку, если вдуматься. Да и сами мы уже не те, кем были когда-то. В школах нам внушают самые лучшие идеи, принципы — а они овладевают нами как-то механически. Будто компьютерные программы. Мы, люди, уже совсем не такие, как наши предки…

— Не понял. Можно короче и проще?

— Машины. Не мы изменяем Вселенную с их помощью для себя. Они изменяют чужие миры с нашей помощью. Механизмы, завоевывающие новые жизненные пространства с помощью человека, — вот чего я боюсь. Мы им нужны. Пока. Но это сегодня. А завтра? Мы полностью зависим от них. Во всем. Даже в мелочах. Даже в своих мыслях, привычках, склонностях, обычаях. Когда-то врач, работая с ядом, непременно должен был описать его запах и вкус. Здесь, на этой планете, вы уже полгода. А ни у кого и тени желания не возникло выйти из бронемашины. Опасно? Да. Но и потребности внутренней в этом нет, проверить, яд ли там, за бортом.

— Водитель вот вышел. И водителя как не бывало.

Повисла тяжелая пауза. Эколог, выложивший испугавшую его когда-то теорию подавления человеческой природы машинами, ощутил горькое чувство собственной неправоты и вины за чужую загубленную жизнь. Администратор думал о чем-то своем. Молчание было долгим.

— Странно, что система наружного наблюдения цела.

— Что? — Эколог словно очнулся от забытья.

— Ну да, эта дрянь ведь в первую очередь экраны каким-то образом разрушает. Или телекамеры бьет. Да, об экранах: какое качество изображения. От каждого выстрела будто слепнешь. И звук сквозь броню будто кулаком по ушам. Хоть бы придумали что-нибудь, чтоб не так здорово било. Чтоб уменьшалась при выстреле яркость. А мы все на этих мониторах видим, что там делается за бортом.

— Все?

— Ну да. Ведь муравья такая телекамера не различит. Посмотреть бы на местного муравья. Или гусеницу. Кстати, о гусеницах: как бы нам не въехать в воронку. Пешком домой идти неохота.

— Ты что? — Эколог взглянул на Администратора со страхом.

— Ничего, старина. Просто я уже все решил. Сейчас выйду и полюбуюсь на эту прелесть собственными глазами.

— Искать водителя?

— Да. Взрывная волна в заросли отбросила, может быть, здесь все может быть.

Эколог хрипло спросил, поднимаясь с кресла:

— Почему ты?

— Хочу собственными, своими глазами это увидеть. Не знаю, как сказать. Не то, чтобы ты меня убедил. Если я сейчас не выйду, и ты… Оставим здесь этого парня… Мы же себе не простим. Ну, ладно. Ты еще нагуляешься там, дома. В смысле, тропинки протопчешь вокруг корабля. И других с собой позовешь. В эту мразь.

— Возле корабля все выжжено. Ты нездоров. Садись, возьми себя в руки. Выхожу я.

— Да нет, порядок, слегка ударился. Передай шлем, пожалуйста. Так вот, ты еще нагуляешься по этим джунглям, а решусь ли я завтра — не знаю. Иди к затвору.

— Нет. Я не буду закрывать люк. Прыжком назад, если что. Жду.

Администратор шагнул в открытый проем. Поверхность спружинила под крепкими сапогами. Он сильно ударился в тот момент, когда Эколог уводил машину от движущегося кошмара. К тому же ему было плохо видно происходящее на мониторах с того места, где он дожидался водителя, чтобы распахнуть перед ним люк. Но все же что-то смутное промелькнуло тогда у него в сознании. Какое-то подозрение. Теперь он жалел, что сразу не вышел на помощь водителю. Может, поступи он так, и…

Танкетка стояла в лесу. В обыкновенном земном лесу, посреди просеки. Шумели деревья, напоминающие березы. Ничего похожего на нечеловеческие изломы и переливы гигантов-папоротников, которые рисовал монитор. Птицы! Он слышал пение птиц.

Снял шлем, расстегнул молнию комбинезона. Выключил кислородный прибор. Есть чем дышать! Неужели вправду все дело в танке? Из танка этот мир выглядит совсем не так. Совсем иначе.

Он посмотрел в сторону воронок, оставленных выстрелами. Подпрыгнул, подтянулся на руках, крикнул в люк:

— Я все понял, Эколог, сюда!

И побежал к воронке. «Води… а, черт!» В последнюю минуту он понял, что Эколог с самого начала не смотрел в сторону люка. Он обернулся на голос, никого не увидел и стал следить за мониторами, куда его зовут? За мониторами! За прицельными устройствами, которые превращают любое движущееся существо в мишень, а мишень — это враг. Эколог сам говорил что-то такое. Но теперь ему некогда думать, прав ли он.

«Он видит, наверняка видит не меня, а какого-то монстра. Может, это все моя иллюзия? Да нет. Березы, лес. Скорее назад, предупредить! Но ведь Эколог уверен, что я у люка. Пробы воздуха и воды, все сходится».

Двигатели танкетки взревели, она двинулась назад, скользя и буксуя в колее, и все восемь лобовых гранатометов развернулись в сторону Администратора.

— Эколог, дорогой!

В открытом люке мелькнул силуэт, ему показалось, за рычагами танкетки сидит какая-то мерзкая косматая тварь.

«Туча с серпами — птичья стая? Рога оленя? Кто, кто нас звал сюда? Мы сами во всем виноваты!»

В последний миг Администратор представил себя сильным туземцем, бросающимся с каким-то примитивным оружием на стальную болванку земной танкетки, плюющуюся зеленым огнем.

Инструкция по очистке планеты ПЛ-23 от белковых образований, препятствующих строительным работам:

а) экипажу категорически запрещается покидать борт космического корабля;

б) специалистам службы стерилизации разрешается выполнять свои работы только при помощи радиоуправляемых механизмов или специальных машин, оборудованных средствами высшей защиты;

в) при любых обстоятельствах оставлять кабины спецтехники запрещено — это опасно для жизни;

г) очистку следует производить в строгом соответствии с полученными заданиями. О выполнении заданий докладывать. Доклады включать в состав информации, предназначенной для ввода в компьютер управления и передачи на Землю.

Вертолет службы наблюдения оторвался от корабельной посадочной площадки, и, пройдя сквозь расступившееся на миг перед ним марево энергетического защитного купола, взмыл в чужое серое небо. Пилот привычно взглянул на экран обзора нижней горизонтальной плоскости. С высоты ракета напоминала столбик солнечных часов, торчащий из черного циферблата — пятна, выжженного тормозными двигателями. (Вблизи это сходство терялось, поглощенное головокружительными размерами космического корабля). А сверху ракета и черный обожженный круг казались единственным крошечным напоминанием о дорогой и далекой Земле. Ее островком посреди кошмарного мира, который предстояло переделывать в пригодный для жизни. Начинался новый трудовой день.

«Лицом — в песок чужих берегов…»

Лицом — в песок чужих берегов.

На помощь уже не звал.

До жилья было шестьсот шагов,

Но он об этом не знал.

Сто человек — рыбам на корм,

В светлое царство морских сельдей.

За спиной с ревом переворачивал шторм

Обломки, доски, тела людей.

А ветер хрипел и швырял песок,

Тоской штормовой выл,

И дом за дюнами весь продрог,

Но холод внутрь не пустил.

Тикали ходики, горел свет,

Вскипая, чайник стонал,

О том, что в море погиб корвет —

В доме никто не знал.

«Забываю вечные вопросы…»

Забываю вечные вопросы.

Не ищу жемчужину в росе.

Становлюсь пустым и безголосым.

Суетным и мелочным, как все.

Вечные вопросы без ответов?

Истина банальна и груба.

Часто и у признанных поэтов

Очень невеселая судьба.

Я свои стихи давно забросил.

Старые тетради пнул ногой.

Этот снежный дождь и эту осень

Пусть опишет кто-нибудь другой.

Как больной, не тронутый врачами,

Буду я безжалостно здоров.

Больше не придут ко мне ночами

Запахи неведомых миров.

Слезы сна мерцающие росы.

Прядь седая инея в росе.

Становлюсь пустым и безголосым,

Суетным и мелочным, как все.

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС

Звездный час человечества был близок, как никогда. Он уже стоял на пороге. Смотрел с черного ночного неба неуловимо прекрасными россыпями сияющих драгоценных камней. Стучался в чаши радиотелескопов. Для тысяч и тысяч людей время вдруг потекло тягуче и медленно. Повседневные хлопоты отступили куда-то, оттесненные неуверенным радостным ожиданием. Ожиданием чуда.

Астрофизик проснулся с ощущением, будто чего-то ему не хватает. Несколько минут лежал, пытаясь сообразить, в чем же дело. Не хватало головной боли, привычной спутницы всех его пробуждений, следствия давней аварии, неудачного юношеского увлечения дельтапланеризмом. И это не предвещало ничего хорошего. Решил закрыть глаза, признать это пробуждение ошибкой и постараться уснуть еще хотя бы на несколько минут. Увы! Ничего не вышло. Он встал. Приводя себя в порядок, возясь с галстуком и шнурками ботинок, почувствовал прилив бодрости, какой-то странной бодрости, не того мертвого искусственного возбуждения, которое наступает обычно после таблетки кофеина, а самого настоящего радостного подъема. Как если бы он только что получил очень приятное известие. И тогда он по-настоящему испугался. Никаких приятных известий астрофизик в это утро не получал. Означать эта странная беспричинная радость и не менее странное беспричинное исцеление от головной боли могло только одно: сегодня его опять тряхнет. Значит, он действительно нездоров.

В этот день все газеты мира вышли с фамилией астрофизика на первых страницах. Телевидение и радио, захлебываясь, повторяло и комментировало его последнее выступление в ООН. Эфир был заполнен шумными овациями и разноязычными голосами переводчиков, доносившими сказанное им до самых отдаленных уголков планеты. Включив автомобильный радиоприемник, астрофизик вздрогнул. Его голос, многократно умноженный десятками передающих станций, выныривал из черного динамика, обрывался на полуфразе хрипом помех и снова возникал на другом диапазоне. Система автоматической настройки прогнала верньер по шкале из конца в конец, но ничего, кроме отголосков выступления астрофизика, из приемника так и не извлекла.

Голоса эти — его и как бы не его — окончательно выбили ученого из колеи. Какое-то горькое и непреодолимое ощущение пустоты жизни, пустоты и ненужности, схватило его за горло. Его имя известно всем. Но он никому не нужен. Его работы давно стали классикой. Последний грандиозный успех сделал его настоящей живой легендой. Но во плоти легенда эта уже зажила своей, независимой жизнью, как его фамилия на страницах университетских учебников, как его голос по радио — и оставила астрофизика с глазу на глаз с одиночеством. Таким был Альфред Нобель, поэт, изобретатель динамита, шумно признанный великим человеком и умерший в абсолютном вакууме личной ненужности и непонимания. Таких людей много. У астрофизика была работа. Работа давала цель и надежду на ее достижение. И вот теперь, когда цель его жизни почти достигнута, когда в нем ожила мечта о переходе во что-то лучшее, чем дни, не заполняемые ничем, кроме каторжного труда и напряженного ожидания, — эта болезнь. Странная психическая болезнь, лишающая его возможности увидеть собственными глазами то, к чему он стремился, то, ради чего жертвовал всем остальным.

Очередной приступ накрыл его на дороге между городом и центром астрофизических исследований. Сперва он почувствовал, как тело вдруг непроизвольно расслабилось, будто реагируя на чужую, не его мозгом поданную команду. Почти автоматически (такое с ним случалось уже несколько раз) он включил поворот, съехал на обочину, затормозил. Веки словно свинцом налились. Руки соскользнули с руля. Началось. Проваливаясь куда-то сквозь поверхность планеты в звездную пургу, в тучи космической пыли, он еще цеплялся несколько секунд за реальность, пока не понял, что иллюзорный мир, созданный его нездоровой фантазией, все равно сильнее, все равно заберет его с собой, все равно победит.

Когда он очнулся, было все так же светло. Солнце висело на том же месте, на котором он оставил его, ускользая в мир пожирающих разум фантазий. И это было очень странно. Ведь ему казалось, что прошло уже много лет или даже веков. А часы на приборном щитке (если им верить, а как им не верить) отсчитали всего три с половиной минуты. Да, у него есть основания верить часам. У него нет основания верить самому себе. Он щелкнул тумблером радиотелефона. Назвал себя и сказал, что на работу сегодня прийти не сможет. Каждая клеточка его организма словно радовалась тому, что происходило с ним в течение этих трех с половиной минут. Тело его смеялось. Чувства были обострены, движения отточены и упруги — как никогда в молодости. И только на вершине башни, составлявшей его существо, замкнутая в темнице мозга, билась ужасная, невыносимая мысль: радость, овладевшая им сейчас, — это радость безумия. Разворачивая машину, он вспомнил и проговорил одними губами адрес, выписанный им несколько недель назад из телефонного справочника. Адрес психиатрической клиники.

Картины на стенах. Мягкая мебель. Свежие газеты на красивом дубовом столе. Он перелистал несколько страниц «Нашего времени».

«Корабль пришельца приближается к Земле».

«Устойчивый и непрерывный обмен радиоинформацией».

«Затребовав сведения о метаболизме человеческих существ, пришелец через несколько часов начал передавать методику лечения всех заболеваний вирусной этиологии».

«Медицина совершила прорыв к недосягаемым вершинам».

«Наступает новая эра в жизни человечества».

«Космический скиталец ищет себе приют. Земля готова стать ему домом».

Откинувшись в кресле, он закрыл глаза и так просидел, ни о чем не думая, до тех пор, пока вежливый механический голос из динамика не пригласил его в кабинет.

Если бы художник задался целью изобразить спокойное внимание, он никогда не нашел бы для себя лучшей модели, чем этот молодой психиатр. Имя его было известно в своей среде не менее хорошо, чем в его годы было известно среди коллег имя астрофизика. В блестящих стеклах его очков, казалось, застыли отпечатки благодарных взглядов людей, которым он возвратил здоровье.

— Меня мучают голоса, — астрофизик тяжело перевел дыхание. — Или голос. Начинается это, как неожиданный прилив сил. Чаще во сне. Но иногда бывает и наяву. Днем. Я полностью отдаю себе отчет в болезненном характере явления. Но ничего не могу сделать с этим голосом.

Астрофизик посмотрел на врача очень внимательно, изучающе. Тому стало немного не по себе. Но внешне он остался абсолютно спокойным.

— Эти голоса или голос ничего не напоминают вам? Может, они ассоциируются с какими-то событиями в вашей жизни, о которых вы предпочли бы забыть и тем не менее помните?

— Нет. Я не чувствую ни дискомфорта, ни угрызений совести от общения с ним. Представьте себе: в метро или в кафе к вам подходит совершенно незнакомый человек, заговаривает о чем-то. Только этот голос, да это и не голос, будто поток чувств, сенсорных импульсов, слов в нем нет, а есть зов, есть какое-то напряжение, так вот, это голос не человеческий. Он как будто из космоса.

— Да, сейчас очень много людей увлекаются космосом, слышат голоса Вселенной. Особенно с тех пор, как инопланетный звездолет откликнулся на радиопередачу с Земли. Вы, очевидно, интересуетесь космическими исследованиями, астрономией. Именно этот интерес предшествовал появлению у вас тех необычных иллюзий, о которых вы мне рассказали, верно?

— Доктор, вам мое имя ничего не говорит? — спросил астрофизик. — Я знаю, что в традициях вашего лечебного заведения беречь врачебную тайну. Но, честно говоря, не предполагал никак, что моя профессия окажется для вас лично тайной.

Врач заглянул в лежащую перед ним историю болезни. Затем перевел взгляд на пациента. Выражение полной растерянности на его лице вновь сменилось вежливым вниманием. Наверное, приди в его клинику на прием средневековый монстр Синяя Борода, или явись перед ним Джек-Потрошитель в измятом костюме викторианской эпохи и со стилетом, замаранным кровью, он и на него посмотрел бы так же вежливо и внимательно.

— Извините меня, пожалуйста. Я не узнал вас сразу. Вы не похожи на свои газетные фотографии.

«Гениальный астрофизик, космолингвист, составивший первое в истории радиообращение к инопланетному разуму, которое нашло отклик. Директор обсерватории, пославший это радиообращение в космос и принявший ответный сигнал. Председатель специального комитета ООН по внеземным формам разумной жизни и космическим цивилизациям. Глава проекта «Контакт», — пронеслось в голове у врача. В другое время он счел бы за честь быть приглашенным на один прием с этим выдающимся человеком, увидеть его мельком и со спины. А вот теперь встречается с ним с глазу на глаз. Как с пациентом.

— Один вопрос, не имеющий прямого отношения к диагностами, если позволите. У вас, в рамках проекта информационного обмена с внеземным разумом, задействованы отличные специалисты и области психологии, психиатрии. Почему вы обратились именно к мне?

— Я получил прекрасные отзывы о ваших методах лечения. И к тому же специалисты, приданные мне в помощь, точно так же, как и я, недосыпают, глотают стимуляторы, не покидают лаборатории. Вымотались не меньше моего. Но никто не сдал. И они верят в дело, которое делают, и ждут прямого контакта со внеземлянином как награды. А если сложится какая-то непредвиденная ситуация, вся ответственность будет на мне как на человеке, который организовал все это. Именно от меня будут ждать конкретных решений и действий. Как по-вашему, могу я при таких условиях рассказывать кому-либо из своих подчиненных то, о чем сейчас рассказываю вам?

— Спасибо. Я очень хочу помочь вам и уверен, что мне это удастся. Итак, голоса, которые вы слышите, несомненно являются галлюцинацией на почве переутомления. Скажите, галлюцинации эти носят только акустический характер или сопровождаются зрительными образами?

К вискам астрофизика мягко прижались присоски датчиков.

Гирлянды проводов соединили его с каким-то незнакомым прибором.

— Расслабьтесь. Не думайте ни о чем постороннем. Постарайтесь представить себе тот искусственный прилив сил, о котором вы говорили. Задержите дыхание.

— В ментоскопической записи биотоков вашего мозга много неясного. Очевидно, нам с вами придется поработать несколько дней, чтобы окончательно устранить тревожащие вас симптомы. Но уже сейчас мне ясны подлинные мотивы вашего стремления к общению с внеземным разумом. Вы очень одиноки. Старая травма, болезнь, невозможность иметь семью. Тип личности явно интровертивный, не склонный к доминированию. И вместе с тем — великолепные творческие способности, делающие вас лидером в своей среде, несмотря на бессознательное сопротивление этому. Высочайшие интеллектуальные запросы, не находящие удовлетворения на коммуникативном уровне. Свое чувство одиночества вы распространили на все человечество. И стали активно искать ему друга. На языке психоанализа этот механизм называется проекцией. Перегрузка последних месяцев не прошла для вас даром. Несколько ночей полноценного сна помогут вам лучше лекарств. А кроме того, в лечении мы сделаем с вами ставку на те силы, которые у вас наиболее развиты. На блестящий интеллект ученого, целенаправленность, железную волю и логику. При помощи психозондирования мне удалось активировать те структуры вашего мозга, которые противостоят тревожащим вас проявлениям болезненной фантазии. Когда снова нахлынет ниоткуда чужой голос, твердо скажите себе, что никакого космического голоса нет, что это ваше переутомление говорит с вами и только. Ваше «я» само справится с ним, избавит себя от галлюцинаций. Теперь у него есть сила на это. А когда у вас будет свободное время — приходите. Мы закрепим успех. Ручаюсь, лечение даст великолепные результаты.

Странствуя века или даже тысячелетия в межзвездных океанах, пришелец накопил такие громадные объемы научной и технической информации, что они исподволь начали тяготить его отнюдь не бездонную и не забывающую ничего память. Физика, математика, химия, биология многих миров, науки, о которых земляне не имели, не имеют и, возможно, никогда не будут иметь представления, расширяя до бесконечности кругозор, в конце концов ничего пришельцу не давали и ничего не отнимали у него. Бесконечность, в сущности, равна пустоте. Особенно, если у тебя впереди почти вечность. Земной радиосигнал очень отличался от информации, которой до сих пор пришелец отдавал приоритет в своих звездных скитаниях. Он настолько соответствовал тому, что больше всего хотел бы услышать и в чем больше всего нуждается любой странник, утомленный дальней дорогой, что пришелец без колебания ответил на него. И получил подтверждение прежнего сигнала, бывшего по сути приглашением в гости.

Очевидно, сейчас мне следует описать пришельца. Сделать это весьма затруднительно: в своих дальних странствиях он совершенствовался, изменяя себя в соответствии с теми условиями, в которых ему приходилось существовать, и теми новыми знаниями, которые он приобрел о себе самом и окружающем мире. На программы самоусовершенствования пришелец ни объемов памяти, ни запасов энергии не жалел. Возникали и отмирали новые органы, появлялись и исчезали новые свойства. Он настолько сросся со своим кораблем, прочнее, чем улитка может соединиться со своим панцирем, что невозможно стало различить, где же заканчивается неживая, механическая часть сущности пришельца и начинается одушевленная. Представьте себе прочнейшую скорлупу, непроницаемую броню, которая под воздействием определенных импульсов-команд может стать пластичной и мягкой, как теплый воск. Представьте совершеннейшие машины, устройства, преобразующие любое внешнее воздействие в энергию, необходимую для поддержания жизни и работы двигателей, мощные компьютеры, о каких мы даже и мечтать не можем (им в конце концов пришелец поручил перерабатывать информацию об исследованиях внешнего мира, отфильтровывая для себя лишь самое необходимое). Вообразите себе, наконец, бесформенное существо, похожее на амебу, все органы чувств которого соединены с приборами корабля и которое представляет из себя почти целиком невероятно развитый мозг. Это и будет пришелец. Думаю, не ошибусь, если скажу: пришелец состоял из механической и органической части. Он знал, что как бы ни была долга его жизнь, когда-то, может быть, очень скоро, она закончится, и позаботился о том, чтобы после смерти его корабль-носитель смог сам возвратиться к месту старта и привести добытые знания тем, кто его послал. Знал он также, что на обратный путь сил у него наверняка не хватит, что на протяжении всей жизни он обречен платить одиночеством за те тайны, которые отвоевывал у Вселенной и обладание которыми в прошлом казалось ему самой счастливой целью существования. Поэтому, получив сигнал с Земли, он испытал вдруг давно забытую радость. Сигнал этот излучен был в космос механическим способом, а не тем, при помощи которого пришелец общался когда-то со своими собратьями, путем непосредственного соприкосновения мыслями. Но тем не менее он исходил явно от разумного жителя Земли, нес отпечаток его индивидуальности, его чувств. И житель этот от имени своей планеты звал пришельца к себе. Недолгое радиообщение с человечеством убедило пришельца в том, что это сложное дискретное сообщество живых организмов, в контакт с которым он вступил, находится на крайне примитивной ступени развития и еще не успело осознать себя как единое целое. Почувствовав, что существа на этой планете могут испытывать потребность в приобретенных им знаниях и навыках, он отдал приказ бортовым компьютерам начать перевод накопленных пришельцем сведений в систему символов, доступных людям, и передачу их на Землю. Запросив некоторые данные, он без труда решил несколько несложных, но казавшихся людям трудноразрешимыми вопросов, связанных с экологией, медициной, энергетикой. И получил в ответ механический сигнал, означающий на языке землян благодарность. С каждым отрезком, которым пришелец измерял время, он приближался к тому, кто когда-то окликнул его с Земли и заставил прервать космические странствия. Однако чем меньшее расстояние отделяло их друг от друга, тем более начинало тревожить пришельца сомнение.

Последний приступ странной болезни произошел с астрофизиком в обсерватории, через несколько дней после проведенного с ним известным врачом психотерапевтического сеанса. Неожиданный прилив сил не застал его врасплох: теперь он ждал этого момента. Он долго готовился к нему, напрягал волю, готовясь дать отпор болезненным фантастическим видениям. «Уймись, сегодня ты меня не одолеешь», — пробормотал он своей болезни сквозь стиснутые зубы, прислоняясь к железной двери компьютерного зала. Молодой инженер-программист бросил на него удивленный взгляд и тут же вновь обернулся к мерцающему видеотерминалу.

Много раз пришелец задавался вопросом: а не ошибся ли тот, кто позвал его, уверяя, что они очень нужны друг другу? Приемные антенны корабля, нацеленные на девятую планету той звезды, которая стала теперь ориентиром в его звездных скитаниях, все еще принимали сигналы, посылаемые в космос механическим способом. И сигналы эти, преобразованные кораблем, говорили ему по-прежнему о том, что ему рады. Но соприкоснуться мыслями с тем, чьи призывы разносили на десятки миллионов километров радиоволны, ему не удавалось, хотя, кажется, он отыскал среди множества крошечных клеточек разумной материи, населявших Землю, того, кто сильнее других устал быть одиноким и позвал братьев по разуму. Пришелец пытался разговаривать с ним. Человек ни разу не откликнулся на прикосновение пришельца. А прикосновение это было уже необходимо ему. Он должен был почувствовать в ответ мысли живого существа, ставшего ему другом. Он ждал этого. Механическая часть пришельца вступила в противоречие с органической. Этого раньше не бывало. Последнюю попытку он предпринял накануне предполагаемого выхода на земную орбиту и посадки в указанном районе. Послал свой вопрос, приготовился ждать. Прошло совсем немного времени. И на пришельца обрушился ответ. Волна ненависти и страха опалила его. Отвращение, ужас, убежденность в том, что пришельца нет и никогда не было, что то тепло, которого так недоставало самому пришельцу в холодном космосе и которым он делился со своим новым другом, — лишь проявление какой-то непостижимой болезни, захлестывали удушающей волной. Какую-то долю секунды он пытался сопротивляться. Бесполезно. Пришелец понял, что он умирает. Но это не было самым страшным из того, что он понял в последнее мгновение своей жизни. Огромным комком полужидкой неживой материи он повис в прозрачном коконе, вросшем в стены центрального отсека корабля. Через несколько минут одна из металлических паутинок, оплетавших кокон пришельца, запульсировала слабым электрическим током. Корабль почувствовал, что с его живой частью неладно, и спрашивал: что случилось? Выждал немного, вновь и вновь повторяя вопрос, и снова не получил ответа. Тогда где-то в недрах механической части звездолета дрогнули реле, включающие резервные программы аварийного действия. Огромный корпус его стал плавно разворачиваться вокруг своей оси, меняя очертания. Втянулись бугры и выступы обшивки, служившие продолжением органов чувств пришельца, свернулись и прижались к телу корабля параболы приемных и передающих антенн. Один за другим оживали маршевые двигатели. Звездолет ложился на обратный курс.

Астрофизик отошел от обсерватории на несколько сотен метров и остановился. Прислушался, словно не веря в то, что неизвестный тревоживший его голос замолчал. Ни единого шороха. Ни одного постороннего звука. Лишь какая-то птица пела в придорожном кустарнике и стрекотали кузнечики. Было солнечно, ясно. Он закурил. Пройдет еще несколько часов, и чужой корабль коснется Земли. Человечество получит новое бесценное знание. Сможет взглянуть на себя как бы со стороны, чужими глазами. Но не это главное.

«Через несколько часов откроется люк, и он спрыгнет на посадочное поле космодрома. И сделает первые шаги по нашей планете. Он не может отличаться от меня стишком многим. Я понял это, расшифровывая его радиопередачи. Теперь я снова в форме, я здоров, я готов к разговору с ним. Он такой же, как я, и так же одинок. Мы пойдем по бетонке, сквозь которую проросли зеленые стебли. И он скажет мне, смешно коверкая наши слова, или на своем, непонятном для меня языке: «Здравствуй, друг». И я отвечу ему: «Здравствуй». И никогда больше не буду одиноким».

«Каменная глыба пьедестала…»

Каменная глыба пьедестала.

Взгляд живой чугунных мертвых глаз.

Памятник из черного металла

Гению, ушедшему от нас.

Был при жизни тихим он и робким.

Не вздымал к созвездиям руки.

И не раз пускались на обертки

Серые его черновики.

Старая забытая могила,

И на ней — зеленая трава.

Здесь лежит злодей великой силы,

Некогда лихая голова.

В грохоте войны гулял по свету,

Совершая множество грехов.

Знать не знал прекрасного поэта,

Не читал бессмертных он стихов.

Чье же ярче оказалось пламя?

Две судьбы. Два разных ремесла.

Определена — давно, не нами

Совместимость гения и зла.

И куда мне деться от сомнений:

Все ли нами понято уже?

Может быть, злодейство — тоже гений,

Вытоптанный в чьей-нибудь душе?

«Ночи бывают круглые и квадратные…»

Ночи бывают круглые и квадратные,

Ночи бывают сонные и бессонные,

Ночи бывают шелковые и ватные,

И из блестящих кольчужных колечек сплетенные.

Ночи бывают прекрасные, теплые, южные,

Ночи бывают прохладные, чистые, звездные.

День — это серая ветошь, а ночь — это кружево.

Дни — это наше, а ночи, а ночи

Бесхозные.

ПОЕТ КОМАР

Темнота была заполнена резкими необычными ароматами остывающих трав, пронизана шорохами, потрескиванием. И если смотреть на запад, темнота казалась абсолютной. А на востоке в облачном разрыве мутно светилась луна. И, будто отражение ее, такой же мутный свет выливался из незашторенного окна одинокого дома. Ночь скрадывала расстояние — оба ночных светильника казались одинаково далекими и недосягаемыми. Но двух человек, смотревших в ту сторону, мало занимала луна. И они хорошо знали, какое расстояние отделяло их от дома — два километра восемьсот тридцать семь метров девяносто один сантиметр. Примечательного в этих людях ничего не было. Разве что комбинезоны цвета болотной грязи. Незажженная сигарета во рту у старшего. И то, что сидели они в удобных креслах перед фосфоресцирующим пультом в прозрачной кабине необыкновенного летательного аппарата. Люк в полу и окна были открыты. Что еще? Негромко тикали часы. И это был единственный звук, привнесенный людьми в ночь из своего мира.

Не спалось, и я напрасно жег электричество, стараясь читать. Конечно, можно было бы выйти во двор (июнь, теплынь, луна сквозь облака — романтично). Но не хотелось вставать, не хотелось никого будить скрипом половиц. Любопытно — куда-то исчезли комары, донимавшие меня прошлой ночью. Глаза все же слипались… Приближалось то состояние, которое подбрасывает нам порой странные, еретические идеи — еще не сон, но уже… Протягивая руку к выключателю, приготовился уткнуться в этот мир грез наяву, как в подушку. «Комары… ночь… луна…» И мелькнуло какой-то тенью: «Что если…»

— Что, если мы опоздаем.

— Не опоздаем, стажер. — Старший еще раз размял сигарету, понюхал ее и сунул назад в пачку. — Вернемся вовремя.

— У меня есть имя.

— Не обижайся, старина, и… Все будет в порядке. Увидишь.

В кабине шелестел приятный сквозняк. Он взъерошил волосы стажеру и раздул красный уголек в углу пульта. Уголек? Нет, это затлела лампочка вызова. Старший прижал к уху маленький наушник, щелкнул тумблером. Слушал меньше минуты.

— Значит так, стажер. Седьмой и девятый вернулись пустыми. С двадцать вторым связь потеряна. Это еще ни о чем не говорит, что нет связи. Антенны всегда ломаются в первую очередь. Но все же…

Темнота скрыла нервную гримасу, что на миг овладела лицом стажера.

— Чего же тянем? Сидим здесь, а в нижнем городе вот-вот начнется…

— Голод? Уже начался. Но спешить нам все равно некуда. — Старший говорил спокойно, без выражения. Он подбирал самые простые слова. И смысл сказанного был таков: энергии у них еще на два часа полета, должно хватить до зоны обитания. Все, впрочем, зависит от того, как дело обернется на месте. Это не самый приятный рейс в его жизни. Потому он и не хотел брать с собой стажера. Но теперь делать нечего… Раз двадцать второй не вышел на связь. Чтобы остановить голод, им нужно привезти как минимум четверть резервуара и не позже завтрашнего утра. («Сегодняшнего, стажер!») Но действовать нужно наверняка. Они, пожалуй, подберутся поближе. Но все равно будут ждать, пока в доме не погаснет свет.

— Ага. Погас. Пристегнулись, старина!

Щелкнули замки привязных ремней. Бесшумно закрылись прозрачными щитами оконные проемы. Задвинулся люк. Аппарат дрогнул, пополз вперед и вверх на гибких опорах, словно выпрямляясь перед прыжком. Загудели, набирая обороты, двигатели, отклеились от нулевых отметок стрелки тахометров.

Не знаю, сколько времени прошло с того момента, когда я щелкнул выключателем. Сон, очевидно, бродил где-то поблизости — то приближаясь так, что я уже чувствовал его прикосновение, то откатываясь в сторону. Это был очень робкий сон. И была та мысль — она тоже то возвращалась, то вновь рассасывалась, нечеткая, расплывчатая и потому ускользающая. Ловить ее не хотелось — как-то смутно припоминалось уже что-то кем-то когда-то придуманное на эту же тему. Как мало оригинального в мире! И еще — появился-таки комар. Сначала он пел вверху, возле вентиляционной решетки. Потом переместился поближе. И затих. Собственно, следовало бы встать по его душу. Но устраивать ночную охоту хотелось еще меньше, чем думать. Спать. Спать…

Аппарат был неподвижен. Он не стоял теперь, а висел, прилепившись на огромной высоте к вертикальной поверхности (справа, слева, вверху, внизу — темная душная пустота. И машина будто отдыхала в этой пустоте от полета на полной скорости, от головокружительного блуждания по какому-то черному лабиринту). Кресла, отреагировав на изменение положения кабины, превратились в некие подобия коек. Лежавшие в них тоже старались ни о чем не думать. Но… думали.

«Нет ничего хуже для пилота, чем быть сбитым вне зоны обитания. Джунгли. Непролазные леса. Чудовища. Десять зарядов в карабине и два запасных аккумулятора к нему — это для очистки совести тех, кто нас посылает.

Поврежденный аппарат садится на какую-то плешь в зеленых зарослях, срабатывает радиомаяк и до прилета спасательной службы ты жуешь питательные таблетки. На худой конец — отстреливаешься от какого-то плотоядного монстра и, естественно, его поражаешь. Это в сказке так. А на самом деле… Страшный удар разносит кабину вдребезги. И если сразу — значит, еще повезло. А если ты придешь-таки в себя? Обломок среди обломков, оглушенный, с размозженной ногой? Шансов жить — никаких. Нет даже шансов напиться. Вне зоны обитания капля воды огромная и упругая, и ее нужно пробивать или прокалывать, преодолевая поверхностное натяжение… Да еще этот юноша. Совсем ни к чему было брать с собой стажера».

«Какая неудобная поза. Кресло так и не разложилось до конца. Шарнир заклинило? Хорошо, если только шарнир. А катапульта? Нет, об этом — не надо. Два часа. Энергия на исходе. Что же он не начинает? Пора. По всему видно, пора. А он — не начинает. Ему страшно? Да. Без сомнения. Всю жизнь вот так бояться? Сколько ему? Лет сорок? Седой совсем. Хорохорится только. «Стажер, пристегнулись… Все будет в порядке. Все успеем сделать». А в нижнем городе — уже голод. Что же он тянет? «Лучший пилот службы». Я думал — чувство страха притупляется. Нет! Страх накапливается быстрее, чем опыт. Пора ведь уже! Что, что?»

— Как думаешь, стажер, пора?

— Да! Давно. Объект пассивен.

— Ошибаешься. Пассивность эта кажущаяся. Торможение еще не разлилось. Видишь кривую на экране? Это частота его дыхания. Ритм не стабилен. Так, с непривычки, можно и не заметить. Сейчас он опаснее мины. А мы должны вернуться, стажер. И привезти хотя бы четверть резервуара. Впрочем, уже недолго осталось. Могу поспорить — не больше десяти минут. Да, точно. Компьютер дает добро. Пора!

И аппарат обвалился вниз.

Этот комар таки укусил меня! Быть разбуженным среди ночи комариным укусом, согласитесь, удовольствие среднее. С размаху прихлопнул его ладонью. Но он каким-то непостижимым образом проскользнул у меня между пальцами. Замахал руками, надеясь достать скверное насекомое в воздухе. Он уворачивался с мастерством бывалого аса. Исполнил даже, по-моему, обманный маневр — беззвучное падание со сложенными крыльями. Удивительный комар. (Кажется, комары в последнее время сильно поумнели.) А затем то ли устрашенный моей агрессивностью, то ли насыщенный трапезой, скользнул — в форточку? Вентиляционный канал? Туда, откуда пришел. А я уснул. И надо же такому случиться — досмотрел продолжение прерванного сна.

Негромко звенели моторы, подмигивал зеленым зрачком автопилот. Кондиционеры всасывали ароматный дым сигареты старшего. Стажер полулежал с закрытыми глазами, расслабившись. Позади осталась дикая болтанка, броски машины вверх, в стороны, вниз, падание с громадной высоты, врезающиеся в грудь ремни безопасности. Осталось то состояние между жизнью и небытием, которое запоминается каждой клеточкой тела. Впереди — шлюз зоны обитания (машина протиснется сквозь щель в силовых полях и уйдет под землю, в область сконцентрированного пространства, щель тотчас же закроется — будто ее и не было). Мягкий прогиб эластичной поверхности посадочной площадки. Здание аэропорта. К машине тут же подкатят кары заправщиков, ее окружат механики. Громоздкая автоцистерна запустит свои шланги в грузовой резервуар. А они прежде всего спросят о судьбе двадцать второго (да, да, в таких передрягах антенны всегда ломаются, вот и с ними теперь связи нет, но на площадке о двадцать втором, наверное, все уже знают). А потом? Глоток веселящего из аптечки и по домам? Но это в будущем. Сейчас же есть только ночной полет.

— А все-таки, — стажер говорил, не открывая глаз, — питаться чужой кровью, не очень это идет цивилизованным людям.

— Не кровью. Кровь — сырье. Из нее питательную пасту сделают с искусственными витаминами. Не очень вкусную, кстати. Но лучше, чем голод. Никто же не виноват, стажер, что эти… — старший секунду помолчал, не находя подходящего определения, продолжил, — в гостях у одного из которых мы были, опять обработали свои поля, а заодно и прилегающие луга, и ближайшие болота, и ту часть зоны обитания, где находятся продовольственные склады, каким-то ядом. С вредителями борются. Да так упорно, что у нас никакая защита не выдерживает. Все запасы, вся цветочная пыльца…

— Вот почему сегодня пчелы не летали. И стрекозы.

— И вчера, и сегодня. Кстати, наши ребята не летали тоже в районе медосбора. Высотным транспортным стрекозам — еще можно. Пилотам пчел нельзя без противогазов. А кому нужен нектар, который собирали в противогазах? Ничего, мы полрезервуара сырья привезем. А, может, не только мы. На двадцать втором — Крамер. Он восемь раз уже возвращался. А там умники по нейтрализации ядов что-нибудь придумают. Зиму продержимся. Пайки урежут, конечно.

Они еще помолчали. Потом стажер спросил:

— Знаете, на кого эти, из макромира, похожи? — И тут же ответил: — На скорпионов.

— Скорее на нас с тобой.

— Мы кого-нибудь убиваем? Мы падаль едим? Механического паука сделать в десять раз проще, чем наш автолет. Мы делаем механических пауков? Он же нас чуть по стене не размазал! Не убил… За какую-то каплю крови. Он ведь и не чувствовал ничего. Мы анестезию использовали.

— Он большой и ему много нужно. Стоит ли судить строго, стажер? Терпимость — лучшее качество человека.

Старший произнес это бесцветным тоном, непонятно было, всерьез ли он говорит.

— Скажите… Вам не приходилось бывать на заводах убийств?

— Где?

— Там, где… Эти большие готовят из живых существ белковую пищу? Нам показывали в лицее фильм.

— Я принимал участие в съемках этого фильма.

— Как это все… Неужели они не понимают, что делают?

— Ты об их трапезе? Извини, дружище, но кажется, о еде я уже наговорился недели на две вперед.

— Не только о трапезе. А яды, которыми они хотят защитить свои урожаи? А их техника? Долго ведь так не будет… Если природа не выдержит этого насилия над собой, интересно, куда они денутся?

— Уйдут к нам. Если не вымрут раньше, чем изобретут концентрацию пространства.

Старший криво улыбнулся и продолжил:

— Специалисты из отдела лингвистики предлагали изучать их язык. Дескать, можно с этими, из макромира, договориться. Даже выпросить иногда крошку с их стола. Спокойно, без риска. Взять бы одного такого умника в этот наш с тобой полет. Посмотрел бы я на него.

— Скажи, стажер, а ты мог бы, когда они начнут вымирать, спасти их? Подбросить информацию о концентрации пространства, что ли? Ведь разум священен. По закону.

— Если прикажут.

— А если нет?

— В лицее думал — конечно, да. Мы много говорили об этом. А вот увидел одного из них своими глазами, и теперь — не знаю, не знаю…

Куда-то делся вверху облачный потолок. Звезды горели ярко-ярко. Не остывшая за ночь земля отдавала тепло. Летательный аппарат экономил энергию. Он вошел в поток восходящего воздуха и поднимался все выше и выше. Деревья остались далеко внизу. А звезды были совсем рядом. И пилотам казалось порою, что путь их лежит прямо в небо, к этим мерцающим огонькам. На высоту, недосягаемую ни для них, ни для горных орлов, ни для нас с вами.

«Смокингу я предпочел бы тельняшку…»

Смокингу я предпочел бы тельняшку.

Залу банкетному — пенное море,

Белые пятна высохшей соли

И на руках от штурвала мозоли.

Только не ждет меня бурное море,

И в мою честь не заказан банкет.

Нет у меня от штурвала мозолей.

Впрочем, и смокинга нет.

«Вернулся…»

Вернулся. Снежинки небольно кусались.

А может, снежинки его целовали?

И все, кто терзал его, в прошлом остались.

И все, кто любил его, где-то отстали.

Стоял на холодном, замерзшем перроне.

Во рту исчезал вкус вокзального чая.

И лампочка тлела в разбитом патроне,

Зачем-то заснеженный день освещая.

А он вот пришел, хоть никто и не верил,

Он верил и сам, что вернется, едва ли.

Зачем? Чтоб стучаться в закрытые двери?

Чтоб снова узнать, что его здесь не ждали?

Секунды беззвучно слипались в минуты,

И мысли на сердце ложились нагие.

«Ты выпил до дна свою чашу цикуты

За то, чтобы счастливы были другие.

Прошел по ступеням кошмара и ада.

За всех расплатился горячим и красным.

А может быть, людям того и не надо?

И выпита горечь тобою напрасно?»

«Да нет. Я же вижу, что стало светлее.

Немного, но стало светлее, я вижу.

И сделались люди немного добрее.

И стали друг другу немножечко ближе».

В пальто обветшалом, с мешком за плечами

Он шел по дороге, с сомнением споря.

Твердя, что холодными злыми ночами

Чуть меньше людей стало плакать от горя.

Шел мимо контор, полных вежливой скуки.

Шел мимо жилищ, так на ульи похожих.

И прятал гвоздями пробитые руки,

Чтоб дырки в руках не смущали прохожих.

ПЛАНЕТА ПРЕБЫВАНИЯ

— Пишете вы неплохо. Хотел бы сразу вам об этом сказать, прежде чем мы углубимся в более подробный разбор вашей рукописи. Где же она? На столе нет, во втором ящике нет, я же помню — клал сюда, плотная такая бумага… Ага. Так вот, пишете вы уверенно и грамотно. Не в смысле ошибок, а стиль у вас очень неплохой. Язык простой и в то же время образный, упругий. Можно даже говорить о вашей манере письма. Не манерничанье, заметьте! Написанное вами читается без усилия. Для начинающего писателя это уже очень много. Так что к тому, как написано ваше произведение, у меня претензий нет. И все же — удачным этот ваш прозаический опыт я бы не назвал. И вот почему. Вы же фантастику пишете. Фан-тас-ти-ку! От слова «Фантазия». Фантастика — это, прежде всего, поиск оригинальной идеи, нового сюжетного хода. А когда фантазия не в состоянии подсказать таковой, то начинающий автор берет иногда донельзя заезженный по нашим земным дорогам сюжет, переносит его, скажем, в космос, пытается подновить фантастическим антуражем. Такая попытка обречена на неуспех, понимаете? Никакая изысканность слога ее не спасет, как не спасла вашу повесть, вашу, — литературный консультант взглянул на титульный лист рукописи, — «Планету пребывания». Да, лихо написано. Но какой смысл несут читателю столь удачно сочетаемые вами слова?

Молодой человек, сидевший на краешке стула напротив литературного консультанта, открыл было рот, чтобы объяснить — какой, но литконсультант не дал ему говорить.

— Герой ваш — космический странник. Летит сквозь галактики. Долго летит. Целых двадцать страниц. Двадцать страниц описания чужих миров. Прекрасных, поэтических описаний того, чего не бывает. Пишете так, будто вы там были. Нет, это даже любопытно — не опуститься до «пыльных тропинок далеких планет», придумать свою Вселенную, свои звезды, свою космическую тишину. Но какую сюжетную нагрузку несет это фантастическое бытописательство? Никакой. Так, просто очередная космическая одиссея. И непонятно, кстати, куда летит ваш герой? Зачем? Что он ищет?

— А может, он и сам этого не знает, — молодой человек не вложил в свою реплику ни капли иронии.

— Так мотивируйте это! Напишите так, чтобы читатель не только почувствовал чье-то космическое одиночество, а чтобы сочувствовать вашему герою было ему интересно! И, если уж взялись описывать необычайное, то попытайтесь показать не только внешность, которой, как я понял, в нашем земном смысле у придуманного вами странника нет, но и его характер, его неземной образ мышления, неземную логику, исходя из которой и можно объяснить его поведение. Но вы вместо того, чтобы пойти по этому непростому пути, упрощаете свою творческую задачу до пересказа пошлой эстрадной песенки «марсиане прилетели, вместе с нами пили, ели!» На двадцать первой странице ваш герой делает остановку на Земле. Этот космический странник — сгусток энергии? Нечто бесформенное, как туча дыма?

— Да, что-то вроде этого, — молодой человек понял уже главное: печатать его не будут. Но продолжал внимательно слушать.

— Так зачем же вы втискиваете в него психологию обыкновенного двуногого и двурукого обывателя? Он же начинает мыслить, чувствовать, передвигаться по-нашему, будто ваш сосед по лестничной площадке. Нет, я понимаю, что показать наш мир глазами пришельца, не будучи при этом пришельцем, никому не под силу. Но зачем же так примитивно? Наше воображение ограничено, изобразить нечто абсолютно чуждое человеческой природе ни одному человеку еще не удалось, но вы ведь и не попытались даже. Упростили своего странника до привычной литературной схемы. Это могло бы быть оправдано каким-то особым авторским замыслом, сатирическим, скажем. Но ведь нет никакого особенного замысла. Взял ваш пришелец, ассимилировался под земной шаблон и все. Ну и повесть ваша, соответственно, съезжает до уровня мыльной оперы. Далее следует любовная история, описанная вами столь сочными красками. Ну стоило ли вашему страннику забираться в такие дали, чтобы стать участником пошловатой мелодрамы, каких и без него миллионы? Банально. И банальность выдумки в данном случае только усугубляется тем, что вы, как говорится, дружите со словом и так тщательно поработали над формой. Курить будете? Прилетел, влюбился и все. Кроме женщин, стало быть, на Земле ничего интересного для инопланетянина нет.

А ведь вы почти убедили читателя, что прилетел к нам действительно космический странник, а не плохо загримированный под космического пришельца человек. Теперь вашему гостю нужно улетать. Куда и зачем? Женили бы его на этой девице, раз она ему так нравится. Она страдает. Он не может ей ничего объяснить. Это не просто трогательно. Это прелестно и даже волнительно, выражаясь языком бульварных романов. Не обижайтесь. И не расстраивайтесь. Да, вас постигла неудача. Но ваше литературное будущее может принести успех. Ищите оригинальные идеи. Учитесь описывать то, что видите, — и вы рано или поздно напишете о космосе так, что никто не скажет, будто вы в космосе не бывали. Попробуйте свои силы в журналистике. Приносите свои опыты нам.

Литконсультант встал. Встал и его посетитель. Они попрощались за руку, и молодой человек придвинул к себе свою повесть. При этом последние страницы ее сцепились со скрепкой, соединявшей листы другой рукописи, лежавшей на столе. Помогая молодому человеку отделить свое творение от чужого, литконсультант случайно выхватил взглядом обрывок фразы из сцены прощания звездного странника с пленившей его девушкой. (Он потом долго пытался вспомнить то сочетание слов: «Мерцающей радугой аромат ее волос вошел в него навсегда». Что-то наподобие, но не так, по-другому и складно придумано.) А тогда его почему-то вдруг покоробило прочитанное напоследок, и не то, чтобы не сообразил он, что здорово придумано, а просто некстати вспомнилась ему первая ночь его медового месяца, проведенная в душной палатке на берегу мелкого моря, отвратительный запах пота, источаемый после всего сырой простыней, тяжелое дыхание подруги. И отталкивая взглядом сладко лгущие строчки на странной плотной в крапинку бумаге, прошелся он насчет аромата волос со всем прочим, сказав, что так не бывает. А молодой человек, прижав к себе рукопись, сказал, что иногда бывает. Засим они и расстались.

А через час молодой человек уже удалялся от пригородной станции железной дороги в глубь осеннего леса. Пахло прелыми листьями. Что-то очень хорошее в его жизни необратимо становилось прошлым. Время торопило. Он побежал. Заходящее солнце запрыгало в кронах высоких деревьев. Поблизости не было ни души. Молодой человек почувствовал это и начал изменяться. Сначала потеряли форму руки, превратились в какие-то странные отростки и всосались внутрь расплывающегося туловища. Затем исчезла, слившись с телом, одежда. Молодого человека не стало. Какое-то время он переливался по земле огромной каплей, не оставляющей следа, потом поплыл в воздухе тонким прозрачным шлейфом, сотканным из пыльцы неизвестных Земле цветов. Разбился о высокое дерево. Впитался в землю у самых его корней. И дерево тоже начало изменяться, отбрасывая ненужный камуфляж листьев, сглаживая морщины коры, пряча куда-то вовнутрь тяжелые ветви. Огромная и гладкая, будто из полированного металла, сигара совершенно беззвучно оторвалась от земли и почти мгновенно исчезла в безоблачном сумеречном небе. Место, которое она покинула, на глазах, зарастало желтеющей осенней травой. Исчезли опавшие листья, завалившие было образовавшуюся в лесу маленькую поляну. Рукопись, оставленная молодым человеком, тоже начала растворяться в воздухе. Сперва растаяла бумага. Несколько секунд еще можно было различить слабо сияющие голубоватым светом буквы, сплетенные в слова. «Будьте счастливы, покидая дорогой вам край, ведь вы уносите его в себе навсегда во все ваши странствия. Будьте счастливы, покидая тех, кого любите и кем вы любимы — пока жива их память, вы останетесь в них и рядом с ними. Не бойтесь уходить, и дарите остающимся радость того, что видели вы, но что увидеть им не дано». А потом исчезли и они. В лесу было очень тихо.

ЧЕРТОВА БАШНЯ

С Чертовой башни ты падал вниз.

Был ты уже неживой.

Звонкой дугою месяц повис

Над головой.

Дырочки звезд пропускали свет.

(Мрак не был полным, нет).

Были в глазах твоих отражены

Маленьких две луны.

Долог полет был, удар был глух,

Прав ли, не прав —

Принял земли тебя мягкий пух,

Скомканный мир трав.

В Чертовой башне девушка спит.

Девушка спит.

Знает она: рыцарь придет,

Освободит.

Верит она в мудрость светил?

Сон этот мил?

Просит она, чтобы никто

Не приходил.

Стоит ли жить, к ко-то любя?

Все ни к чему.

Звездная ночь вокруг тебя

Рассеяла тьму.

Ты далеко от девушки той,

Девушки той.

Снимает доспехи с тебя покой

Ржавой рукой.

Жаль, если кто-то еще придет.

Снова придет.

Через тебя перешагнет.

Вверх и вперед.

Сеется в озеро звездная пыль.

Полночь ясна.

Плавает в Чертовой башне шпиль

В зеркале сна.

ДОН-КИХОТ

Утром, белым туманом облитым,

Заклубилась колючая мгла,

Простучали негромко копыта,

Проскрипела подпруга седла.

Не за славой в погоню пустую,

Не на прибыльный нынче разбой —

Испытать свою долю лихую

Ускакал добровольный изгой.

Он вернется, избитый жестоко,

И в тумане исчезнет опять.

Это глупо, смешно — одиноко,

Но открыто со злом воевать.

Все слабей его жизни дыхание,

Но покрепче сжимает копье,

Намотал он дороги Испании

На негромкое имя свое.

Росинант незаметно споткнется…

Свой окончил последний поход,

Он ушел и уже не вернется

Сумасшедший чудак Дон-Кихот.

«Вот блаженный и вытянул ноги.

Не видали глупее конца».

Не поднимется рыцарь дороги,

Не заставит молчать подлеца.

И смеялись над ним понемногу,

Доставая свой нож и мушкет,

Те, кто любит большую дорогу,

Лишь когда на ней рыцаря нет.

ИВАНОВ И КЛЕЩ

(И. Хоменко, В. Фоменко)

Действующие лица и декорации:

Иванов, клещ, клещеед, песчаник, эпизодические персонажи. Зеленый лес. Черные горы. Шакальи ворота, степная полупустыня.

Клещ прицепился к Иванову очень ловко. Можно сказать, на бегу. Оторвался от древесного ствола и прыгнул. Точно угодил на левое плечо бегущего Иванова. Иванов вздрогнул и сморщился. Он почувствовал сильную боль. И еще почувствовал, что рукав его куртки и кожу оттянуло что-то тяжелое. Но останавливаться было нельзя. Топот сапог и раздираемые потоки встречного воздуха, проклятия за спиной не располагали даже к самой короткой остановке. Он решил разобраться с клещом несколько позже. И прибавил ходу. На бегу он резко дернул несколько раз плечом и завертел в воздухе левой рукой, как пропеллером. Клещ перенес встряску стоически.

Погоня отстала от Иванова минут через сорок после того, как он выскочил из лесопосадок. Он даже и не надеялся, что его оставят в покое так быстро. Очевидно, преследователи не сочли причину, по которой они гнались за ним, достаточно серьезной для того, чтобы углубляться в степную полупустыню. Ему что-то кричали вслед. Звонко лопнуло несколько выстрелов. И эхо от них, перепрыгнув через Иванова, ускакало вперед по неровному и жесткому бесконечному серому одеялу, которое предстояло прошагать и ему. Иванов на выстрелы и крики не обернулся. Те, кто гнались за ним, перестали для него существовать, как только прекратили погоню. Иное дело — клещ. Клещ висел у него на рукаве и раздувался, на глазах превращаясь в красный упругий ком. Плечо саднило. И нем словно ожил и зашевелился ядовитый червяк. Иванов взял клеща двумя пальцами и попытался оторвать. Резь была мучительной. Толку никакого. Он стал тогда выворачивать отвратительного паразита, как шуруп, по часовой стрелке, потом против, пытаясь оторвать ему голову. Никакого эффекта. «Говорят, кровососущие клещи боятся огня». Порылся в карманах в поисках зажигалки. Зажигалки не было. Что есть силы хватил себя по левому плечу кулаком. Клещ упруго запульсировал от удара. Но, вопреки ожиданиям, не лопнул. «А-а, чтоб тебя!» Арсенал средств борьбы с клещом был исчерпан. Иванов сплюнул сквозь зубы тонкую серую пыль и прибавил шагу. Идти было далеко. Было жаль новую куртку, которую после неизбежной предстоящей расправы с гнусной малиновой тварью от крови не отстираешь, да и стирать негде. Еще жальче было себя. Степь казалась бесконечной. Да, в сущности, такой и была. Редкие оазисы. Города, которые нужно обходить стороной. Кому-то она, может, и нравится, степь, но человеку, выросшему среди лесов и прозрачных озер, ее красота — чужая. И, главное, если не идти по дороге, а дорог протоптанных не было поблизости, то заблудиться в ней очень легко.

Иванов взглянул на часы. Потом перевел глаза на электронный курсограф-компас. Взглядом зацепился за налитую красную грушу, перебирающую в воздухе черными членистыми лапами. И вздрогнул от омерзения.

— Пристрелю тебя, гада, — сказал он клещу. — Вместе с кожей отгрызу и расстреляю.

— Но разве так можно? Ведь вы же интеллигентный, культурный человек. Не зверь какой-нибудь, не бандит. — Клещ, вцепившись поудобнее лапами в куртку, поднял свою черную треугольную голову и попытался заглянуть Иванову в глаза.

— Интеллигентный? Ну и что? Да с чего ты взял? Не умею я быть культурным с кровопийцами.

— Да. У вас есть основания быть недовольным мной. Но прошу понять — я был голоден. Пять дней — ни капли во рту. А для меня пять дней — пограничный срок. Потом все, внутренности иссыхаются. Вы уж извините.

— Я тебя извиню! Рукой шевельнуть невозможно. Пол-литра крови высосал. Не извиняю!

— Видите ли, я так боялся, что промахнусь. И вцепился поэтому изо всей силы. А вообще-то у меня слюна даже целебная. В ней антисептические вещества есть и антибиотики.

— Врешь. Нету в твоей слюне никаких антибиотиков. Наукой доказано! Ты кому мозги полоскать вздумал? Я же биолог!

— Извините еще раз. Я не вру. — Клещ заговорил подавленно, будто узнал о себе ужасную, позорную вещь. — Я был уверен, что есть. Просто был не в курсе последних научных исследований.

Некоторое время Иванов шел, а клещ ехал молча. Иванов был зол на клеща. Но, в принципе, он не был злым человеком. А кроме того, как и любой из тех, кого жизнь заставляла шататься по самым темным своим закоулкам и очень длинным дорогам, знал цену словам про голод и ссохшиеся внутренности. Впрочем, годы, проведенные в колонии «Лямбда-Экс» и на фронтире, отучили его от свойственных ему излишней деликатности и сентиментальности.

— Послушай, — спросил он клеща напрямую, без обиняков, — скоро ты от меня отцепишься? Ты мне надоел с той секунды, когда я тебя увидел.

Клещ тяжело вздохнул.

— Я бы прицепился к кому-нибудь другому теперь. Просто так, лапами, я ведь поел уже, большое спасибо. Но ведь никого нет поблизости, кроме вас.

— Пешком дойдешь, куда тебе надо.

— Не дойду. Далеко очень. А дойти мне надо. Поверьте. Не для себя стараюсь. Понимаю, что я для вас плохая компания. Но мне очень надо.

— А мне-то что?

— Как вас зовут?

— Иванов Дмитрий. Ты мне зубы не заговаривай, кровосос!

— Послушайте, Дима. У вас есть семья?

Иванов, как бы он ни пытался убедить себя в обратном, не был в восторге от своей неустроенности и одиночества. Поэтому вопрос, заданный клещом, взбесил его.

— В жизни не видал такого наглого клеща! Первый встречный клещеед тобой, гадина, пообедает, так и знай, и рука не дрогнет тебя скормить!

— Вы, конечно, можете скормить меня клещееду. Но хитрить со мной не старайтесь. Во-первых, я старше вас. А во-вторых, — клещ снова тяжело вздохнул, — я ведь попробовал вашей крови. У вас кровь очень доброго, но не очень счастливого и неженатого человека. А у меня есть жена. И двое детей. Кроме меня, о них позаботиться некому. На диаспору надежда, сами знаете, какая. У каждого бывают такие моменты, когда он вынужден совершить — не подлость, но что-то вроде… Нечестный, нехороший поступок. Затем, чтобы близкие его сами не стали жертвой того, что одни называют несправедливостью жизни, а другие — просто порядком вещей, при котором кто-то должен выжить, а кто-то погибнуть. Вы меня понимаете? Я не отцеплюсь от вас, пока не доберусь до своих. Вы — мой единственный шанс. Можете отдать меня клещееду. Это вам свойственно, людям, не вникать в обстоятельства чужих судеб, а предоставлять это сторожевым псам и полиции.

Клещ тяжело дышал, будто это не Иванов, а он четким солдатским шагом мерял степь, эту брошенную серую шинель великана, сквозь которую почти не пробивались ни ручейки, ни травинки. Он висел на четырех лапах, а две сложил козырьком перед глазами, будто защищаясь от солнца и ветра.

Иванов разделял мнение клеща насчет людей, сторожей-собак и полиции. Клещеедов он не любил, как и все, приносящее муки и смерть. Полицию он любил еще меньше, чем клещеедов. Поразмыслив, он решил с расправой не спешить. Но вслух этого не сказал. Наглецы его всегда раздражали. А клещ был наглым. Взглянул снова на курсограф и повернул к северу.

— Можно полюбопытствовать, куда вы путь держите? — спросил клещ.

— К Черным камням.

— А-а, тогда я с вами только до Шакальих ворот. Мне к Зеленому лесу нужно. Там наша колония обосновалась.

— Ну, это рукой подать — от ворот до леса. А вот до ворот мне топать еще и топать. Не очень ты меня обрадовал. Хорошо на мне покатаешься.

— Для вас, может, и рукой подать, а мне, — клещ невольно скопировал интонацию Иванова, — до леса оттуда ползти и ползти.

Смеркалось. Загорелись первые звезды.

Заночевали они под открытым небом, вырвав редкие сухие травинки и тщательно осмотрев место ночлега, убедившись в отсутствии ядовитых насекомых и змей. В ротовом приспособлении клеща смешно застряла вырванная травинка, и он неловко доставал ее четырьмя — передними и средними — лапами. Клещ долго набирался смелости о чем-то попросить. И попросил разрешения залезть Иванову под куртку. (Он боялся сов и случайно не уснувших, вопреки обыкновению, клещеедов-мигрантов). Иванов так посмотрел на клеща, что тот втянул голову в туловищный мешок, пожелал Иванову спокойной ночи и, торопливо поджал под себя передние и задние лапы, изображая глубокий сон.

Утром клещ как ни в чем не бывало устроился у Иванова на плече. И они продолжили путь.

— Извините, Дима. Это, конечно, не мое дело, — клещ тщательно выбирал слова. Иванов подумал было даже, что клещ, не исключено, тип в обычной жизни грубый и нетерпимый, склонный к совсем другой манере общения, и лишь обстоятельства вынуждают его держать марку, изображая из себя воспитанного, — но, если не секрет, почему эти люди гнались за вами? Да еще с оружием. Я их знаю немного. В общем-то, они не склонны к немотивированной агрессии.

— Олухи. Им показалось, что я хотел увести у них аэроскутер.

Иванов тряхнул головой, отгоняя воспоминания об олухах и прекрасной воздушной машине, в которой так приятно плыть под самыми облаками.

— А ваши почему драпанули из города?

— От дезинфекционной команды.

Разговор, зацепившийся за неприятную для обоих тему, так и не склеился. Иванов на ходу жевал отсыревшие за ночь галеты, запивая их водой из фляги. Первым опять нарушил молчание клещ.

— Дима, — начал издалека он, — я, конечно, понимаю, что вы не очень дорожите моим обществом. Но вы мне нравитесь. Кроме того, в моих интересах, чтобы вы дошли до Шакальих ворот. Я не знаю и знать не хочу, что вы носите в заднем кармане брюк. Но если это калифорниевая граната, то имейте в виду: запал у нее на боевом взводе. А в кармане у вас солидная дыра. Еще пара ниточек лопнет — и она выпадет.

Холодный пот прошиб Иванова раньше, чем он остановился и негнущимися пальцами нащупал в кармане белый матовый цилиндр с торчащим из него граненым карандашиком квантового детонатора. На торце его действительно мерцал зеленый огонек боевого взвода. «Во сне нечаянно отжал чеку, наверное». Если бы майор Кусля, лично проверявший его оружие, увидел это… Иванов представил, что было бы в таком случае. О том, что произошло бы через несколько минут, не предупреди его клещ об опасности, он старался не думать.

— Дима, — опять осторожно начал клещ, — я вообще-то понимаю ваше нежелание вступать со мной в беседу. Но мне бы хотелось вам рассказать. Дело в том, что я бегу не только от дезинфекционной команды. Руки бы у нее никогда не дошли до того лесочка, где вы меня подцепили. Мог бы с семьей там прожить — спокойно и безопасно. Но у нас в семье существует предание. Фамильная такая легенда про великолепный уголок. Будто есть на свете такой зеленый рай, где растут удивительные деревья. Сок у этих деревьев пьянящий, восхитительный. Клещам его можно пить. И его там сколько угодно. Да, так вот, его можно пить, не повреждая коры, он стекает по стволам вниз, зеленый, с тонким целебным ароматом. И те из нас, кто будет питаться им всю жизнь, будут счастливы. Им никто не сможет причинить зла. И сами они никому никогда зла причинять не станут. Потому что вкус крови забудут. Говорят, все беды клещей от того, что они сосут кровь. Вся их жизнь — это непрерывное причинение страданий и боли другим. А потому они причиняют охотно боль и друг другу. И даже самим себе. Конечно, не так охотно, как люди. Я-то старик уже, мне-то ладно, не измениться… Но дети. Представляете — дети! С самого начала, с личинки, можно сказать, — дивный зеленый сок. И сколько угодно. И не надо никого кусать. Не надо бороться за эту каплю сока, локтями не надо драться за место, за жизнь эту, будь она проклята! Представляете, какими отличными клещами эти малыши вырастут.

Иванов шел и думал, откуда у этого трезвого и очень практичного кровопийцы столько наивной веры в возможность обрести на земле тот светлый и чистый мир, которого, очевидно, так никто никогда и не увидит, потому что он в принципе существовать не может. Иванов даже решил было, что клещ валяет с ним дурака. А клещ продолжал упоенно рассказывать, как он узнал про Зеленый лес. И про существующую там колонию. Как удачно ему предоставилась возможность переправить туда жену и детей — вместе со скотом, который перегоняли когда-то на летнее пастбище. А сам он вот по делам задержался. Думал — до осени. Но получил тревожное известие и стал собираться. С какими-то лесными жителями у клещей вышел конфликт, серыми муравьями.

Иванов больше не сомневался: клещ вполне искренен. Но тогда он идеалист. А идеалисты — это дерьмо. От них одни неудачи.

— Ты типичный паразит, — прервал он клеща.

Тот подавился последним словом и замолчал.

— И мечта у тебя паразитическая. Это понятно. Когда чело… Я хотел сказать, кто-то по своей природе паразит, то и самая привлекательная утопия, которую он придумывает, тоже сводится к паразитизму.

— Не понял!

— Все очень просто. Вы, клещи, полностью зависите от внешних жизненных обстоятельств. В этом и есть суть паразитного образа существования — брать только то, что существует в природе само по себе, а не создано вами. Ты думаешь, что, изменив объект паразитирования, вы тем самым построите социум, живущий по законам добра и справедливости. А дорого ли стоит такое добро, если оно существует в вас лишь постольку, поскольку вне вас существует зеленый сок? Ну, представь себе: стали вы все вегетарианцами. А потом деревья эти ваши взяли и высохли. Или мутация произошла — и появился в их соке какой-то смертельный для вас токсин. Бывает же такое? И что тогда? Начнете пить кровь с удесятеренной силой. Друг друга жрать начнете! Да еще и антисептик слюной за ненадобностью вырабатывать разучитесь, питаясь соком. Эволюция ведь в благих намерениях не разбирается. Станете опять энцефалит разносить.

Пауза была шагов в пятьдесят. Наконец, Иванов не выдержал.

— Ну, что скажешь?

— А что тут сказать? Что говорить, если вы понимаете меня так примитивно! Это хуже, чем совсем ничего не понимать! Я ведь говорил об общем принципе. Об идее. Идея эта в возможности существования более гармоничного и справедливого. И в вечном стремлении к этому существованию. Не только в географическом значении. А вы уловили лишь внешний смысл. Там ведь, куда я еду на вас, — не рай. Там на западной окраине леса какие-то серые муравьи появились. Они все живое пожирают. Я уже говорил вам, что не знал этого раньше, когда отправлял семью. Потому теперь так спешу к ней. Клещееды, говорят, у самой опушки леса вьют паутину. Но я все равно не жалею. Потому что там есть надежда стать лучше. А в городе этой надежды нет. От муравьев я смогу своих защитить. А от самих себя… Вы понимаете, о чем я?

— Ну вот. Ты и ударился в метафизику.

— Нет. Я просто знаю, что без веры в лучшее жить нельзя. Думаю, вами тоже движет какая-то вера.

— Это слова. Так всегда бывает — когда бегут от дезинфекционной команды, а попадают к серым муравьям.

— Нет. От команды от этой мои родители погибли. Но дело не только в ней. Вы ведь тоже хотите чего-то нового, лучшего, чем то, что было раньше? Потому и несете повстанцам чертежи регенератора.

Иванов споткнулся и чуть не упал.

— Откуда ты знаешь про чертежи?

— Об этих чертежах весь город шумит. Вокзалы закрыты, аэропорты. Обыски идут — оружие ищут вроде, запрещенную литературу. А тут появляется до зубов вооруженный человек, который идет пешком к Черным камням через степь. А у Черных камней, и об этом тоже все знают, да не бойтесь, все клещи, а не люди, и не спрашивайте, откуда, у нас свои тайны, ждет уже кого-то месяца два кучка оборванцев. Они никогда не моются. Но как и вы, — клещ хмыкнул, — вооружены до зубов. Только скутер вы зря угонять хотели. Догнали бы вас, нашли калифорниевую гранату из секретного арсенала, увидели бы запрещенный лазерный прицел на карабине — и оказались бы вы в службе национальной безопасности. Впрочем, вы, наверное, могли бы своих преследователей перестрелять.

— Мог бы.

Солнце припекало. Степь то там, то тут выбрасывала фонтанчики пыли. Это охотились богомолы. На кого они охотились — Иванов так и не понял. Клещ смотрел на прыгающих зелено-серых насекомых с плохо скрываемым отвращением.

— Послушайте, Дима. Вот мы остановились с вами на том, что вы не верите в мирное разрешение конфликтов, раздирающих наш мир. Ну, путем эволюции или, условно говоря, исхода в некие более располагающие к нормальному существованию, не замутненному кровопролитием, условия. — Клещ забрался почти на самый верх плеча Иванова и потянулся головой к его уху, чтобы тот лучше слышал. — Ну, а в вооруженное переустройство мира, в то, что бомбами и винтовками мир можно изменить к лучшему, вы верите?

Иванов подумал и честно ответил:

— Нет.

— Вообще-то я ничего не имею против повстанцев, — сказал клещ. — Неплохие ребята, не слюнтяи, не неженки. И дезинфекционных команд у них нет. Но ведь это все до поры до времени. Вот доберутся они до власти — и все у них будет. И дворцы. И (б-р-р-р!) персидский порошок. И дезинфекторы. И тайные агенты тайной полиции. Я не оскорбил вас, Дима, таким предположением?

— Не оскорбил.

— Тогда я вас не понимаю. Если у вас просто авантюрный характер — почему вы не подписали лист лояльности? Не пришлось бы угонять скутер. Государство нашло бы для вас интересную службу.

— Пошел ты!

— И все же. Почему именно повстанцы?

— Ну, я сидел по политической статье. И потом у меня друг был среди восставших.

— Был?

— Да. Он погиб.

— А-а… Мстить хотите?

— Да нет. Он по неосторожности погиб. Разбирал детонатор.

Разговор иссяк. Иванов пожалел, что не сумел объяснить клещу, что же выгнало его из кондиционированной прохлады города в огненную днем и ледяную ночью полупустыню. Может, объясни он этому кровопийце, на фиг ему нужны такие вот приключения, он бы и сам это понял. Впрочем, то, что собеседник использовал его чисто утилитарно, как транспортное устройство, к откровенности мало располагало. Клещ сидел нахохлившись.

— Дима, — наконец сказал он. — Вы хорошо стреляете?

— Прилично.

— Можете медленно, медленно, просто так, не прицеливаясь никуда, снять с плеча карабин?

— Могу.

— Снимайте.

Иванов так и сделал.

— Теперь отключите предохранитель и поставьте регулятор мощности развала на максимум.

— А зачем?

— Сейчас узнаете.

Удивленный Иванов выполнил и эту просьбу.

— Теперь резко повернитесь и пристрелите ту тварь, что крадется следом за вами.

Иванов развернулся. Что-то огромное, серое и бесформенное рванулось ему навстречу. Вспышка была зеленовато-слепящей. Огромное серое словно взорвалось, выбросив в стороны уродливые крючья, кошмарные клешни захватов, щупальца-лассо и с шумом опало. Иванов на всякий случай выстрелил еще раз.

— Неплохо, — прокомментировал клещ. — Чувствуется хорошая общевойсковая подготовка. Это был песчаник. Удивительно тупая и противная тварь. Реагирует на вибрацию почвы, резкие движения и блеск — пряжек там или глаз. Пряжек у вас на спине, к счастью, нет. А то бы он прыгнул.

— Почему я не заметил его раньше?

— Эта тварь маскируется под серый песчаный холм. И очень хорошо, что не заметили. Если бы обернулись раньше, чем подготовили оружие к бою, он бы настиг вас в три прыжка. Во всяком случае, успел набросить бы на вас удушало. Я уже видел эту дрянь на охоте.

— Ты сказал — удушало?

— Ну, вы же биолог! Околоротовой хватательный орган, этот, как его…

— А-а, щупальце нитевидное?

— Да. И пойдемте отсюда скорее. Эта скотина симбиотическая, ее не так просто убить, к тому же поврежденные части составляющих ее организмов быстро регенерируют.

Остаток пути до Шакальих ворот они прошагали молча. Иванов клеща не поблагодарил, потому что знал: клещ заинтересован в благополучии Иванова лишь до известного срока. Но в тайне от себя он уже начал испытывать к нему не то, чтобы симпатию… В общем, попутчик перестал злить его самим фактом своего присутствия на плече. О чем думал клещ — неизвестно.

Наступил пасмурный вечер. Небо заволокли мышиного цвета тучи, сливающиеся вдали с такого же колера степью. Казалось, будто вся вселенная свернулась вокруг Иванова и клеща серым сырым клубком. Шакальи ворота оказались неглубоким ущельем. По каменистому дну его журчал чистый ручей. Клещ с наслаждением напился. Напился и Иванов.

— Спасибо, — сказал клещ. — Вы очень выручили меня в трудную минуту. Если не возражаете, я переночую около вас, а то вдруг ливень, за что тут еще зацепишься? Не беспокойтесь, я уйду рано утром, постараюсь тихо, чтобы вас не разбудить.

— Ночуй.

Накидка из водонепроницаемой ткани была извлечена из рюкзака и разостлана прямо на камнях. Иванов лег на спину, подложив под голову кулак. Клещ устроился рядом.

Иванову снился университет. Седой профессор что-то рассказывал, уткнувшись длинной лопатой бороды в кафедру, а Иванов все искал нужные слова, чтобы объяснить ими в перерыве одной симпатичной девушке свое намерение пригласить ее в кино. Искал и не находил. Потом сон с равнодушной легкостью фокусника перебросил его в колонию. Ревела сирена. «Колючка» по периметру зоны излучала мерцающее смертельное электрическое сияние. Он отжимался в упоре лежа, отталкивая от себя землю, — пятьдесят, шестьдесят — зная, что если сирена перестанет выть раньше, чем он отожмется четыреста раз, его отдадут песчанику. Песчаник притаился рядом, за углом штрафного барака. Вой сирены перешел в какое-то странное верещание. И в сон снова вплыло откуда-то лицо бородатого седого профессора, который читал лекцию о паразитах. «Клещи обычно не издают никаких звуков. Лишь в минуту крайней, смертельной опасности они испускают пульсирующий свистоподобный визг. Послушайте запись такого «сигнала тревоги», изданного клещом, брошенным в сеть клещееда».

Иванов открыл глаза. Верещание не исчезало. Оно висело в воздухе, дрожало непередаваемым ужасом и болью, било по ушам.

«Что?»

Он бежал, перепрыгивая через нагромождение камней, разбрасывая ногами гальку ручья. Визг шел, казалось, отовсюду. Раза два он натыкался на брошенную сеть клещееда. Один раз едва не провалился в какую-то яму, на дне которой горели ослепительной злобой чьи-то глаза. Нужного клещееда отыскал он не сразу. Большой, размером с крупную собаку, клещеед был отвратителен. Он уже почти совсем заплел бедного клеща паутиной. И с пилообразных, с крепкими, как алмаз, шипами челюстей его головного рта стекал уже на землю обжигающе-ядовитый желудочный сок.

Иванов попытался выдернуть клеща из паутины рукой. Клещеед лениво протянул к нему левую заднюю лапу-пасть. И руку Иванова полоснуло невыносимою болью, закапала кровь.

— Дима… — прохрипел клещ.

Багровый туман бросился Иванову в голову. Отступив на два шага, он сдернул с плеча карабин.

— Слушай, ты, — сказал он клещееду ровным голосом человека, охваченного ледяным бешенством. — Освободи клеща. У тебя пять секунд. Я не хочу твоей смерти.

Клещеед смотрел на него неподвижными глазами. Карабин в руке Иванова слегка дрожал, и красный световой зайчик, излучаемый лазерным прицелом, отплясывал на лбу клещееда замысловатый танец.

— Да ты что? — сказал клещеед. — Я же для тебя стараюсь.

— Я тебя вижу в первый и последний раз. Старайся для кого-то другого.

— Я же санитар. Нечисть всякую уничтожаю.

— Твое время пошло. Один. Два.

Рука Иванова наконец успокоилась. Точка прицела замерла между глаз клещееда, подобно воспаленно-красному третьему оку.

— Ну ты дурак. Паразита ему жалко. Он тебя отблагодарит. Увидишь.

— Четыре. С половиной. Учти: после пяти будет выстрел.

— Забирай свое сокровище и проваливай.

Клещеед быстро распутал полузасохшего клеща и отшвырнул его Иванову. Клещ тяжело ударился ему о сапог и опрокинулся на спину. Иванов поднял его и осторожно посадил себе на плечо.

— Пока, — сказал он клещееду.

— Пока, недоумок, — сказал клещеед и захихикал.

«Смейся, смейся», — подумал Иванов. Он быстро собрал свои вещи и выкарабкался из ущелья.

— Что… что со мной было? — Клещ, висевший неживым грузом на плече Иванова, медленно приходил в себя. — Он меня отпустил? Вы подрались?

— Да нет. Это был мой старый приятель.

— Не может быть у вас приятелей среди клещеедов.

— Не может? С чего ты взял?

— А то я не вижу, что вы за человек. Извините, — клещ смущенно заерзал. — Можно мне пососать немного? А то этот гад из меня все соки выдавил. Я чуть-чуть.

— Валяй.

Клещ присосался к нему деликатно и безболезненно, отпил самую малость.

— Я никогда-того, что вы для меня сделали, не забуду. Помогите мне, пожалуйста, опуститься на землю. Я чуть-чуть отлежусь и пойду. Вам ведь к Черным камням. Это направо. Спасибо вам еще раз большое.

— Да ладно. Не за что, — сказал Иванов. Подул на раненную клещеедом руку и набрал на курсографе координаты Зеленого леса.

В Зеленом лесу они оказались еще до полудня. Пели птицы. Стрекотали сверчки и цикады. Зеленый материк леса посреди серого океана полупустыни был удивительным местом: воздух в нем был ароматным и словно густым. А вода в ручьях по вкусу напоминала изысканный травяной настой.

Клещ сразу отправился искать своих колонистов. А Иванов завалился спать. Клещ приходил к нему дважды. Не решался будить и только смотрел на него, умиленно перебирая лапами.

Иванов проснулся под утро следующего дня. Умылся, проглотил скудный завтрак из остатка консервов и пары галет. Клеща он нашел на дереве. Клещ раздулся почти до размеров теннисного мяча. В прозрачном брюхе его изумрудно переливался зеленый растительный сок. Клещ ему очень обрадовался.

— Я ухожу, — сказал Иванов.

— Послушайте, — сказал клещ. — Все равно ведь революция победит. Или не победит. Но это тем более все равно. Будут чумазые ребята с винтовками жить в президентском дворце или не будут — вам-то что? Оставайтесь. Здесь так здорово. Солнце играет в кронах деревьев. Вода поет. Где вы еще найдете поющую воду? Сока хватит на всех. Построим шалаш. Знаете, как мои будут вам рады?

— Не могу, — сказал Иванов.

— Понимаю. Вот, возьмите, — клещ быстро выкатил из-под складки коры несколько изумрудных шариков. — Это моя слюна с загущенным древесным соком. Может, в ней антибиотика и нет. Но животные, если заболевают, лижут. И им помогает. Они потому и терпят нас, клещей. Видите, как быстро рука у вас зажила. Это после укуса-то клещееда!

— Спасибо, — сказал Иванов. Сгреб шарики и опустил их в кармашек рубашки. — Ну, я пойду.

— Зайдете на обратном пути? Я буду ждать.

— Постараюсь.

— Дима!

Иванов обернулся.

— Переложите, пожалуйста, свою гранату из кармана куртки в рюкзак. А детонатор выверните. Мне так будет спокойней.

— Сделаю.

— Подождите! — Видно было, что клещ переживает какую-то мучительную внутреннюю борьбу. Будто раздираемый непреодолимыми противоречиями, он покачнулся, прополз немного по стволу, едва не сорвавшись вниз, и, так и не решившись ни на что, замер. — Понимаете, Дима, при других обстоятельствах я непременно пошел бы с вами. Но у меня семья. Жена приболела. Защитить некому. Дети совсем от рук отбились. Позавчера, говорят, всей колонией искали младшего. Думали уже, его муравьи утащили. Нет! Сбежал Северный полюс открывать. Но, может быть…

— Да что ты, — сказал Иванов. — И не думай. Я все понимаю. — Махнул клещу рукой. Клещ издал какой-то странный писк и закрыл глаза передними лапами.

Иванов прошагал весь зеленый оазис, не оглядываясь. Он хотел заменить воду, набранную впрок в Шакальих воротах, на травяной настой местных ключей, но передумал. Серая степь унылым ковром расстелилась у него под ногами. Стрелка курсографа, покачнувшись, легла на отметку «Север». Впереди был долгий путь, от которого Иванов не ждал ничего, кроме неприятных приключений и одиночества.

На душе у Иванова было очень скверно.

«Лунного света падает ртуть…»

Лунного света падает ртуть

В белые облака.

Старый колдун провожает в путь

Ученика.

— Вот тебе меч волшебный, сынок,

Чистый, словно хрусталь.

Камень сечет его клинок.

И прижигает сталь.

Если вдруг станет вражья рать —

Всякое может быть —

В битве жестокой одолевать,

Лишь рукоять ты его погладь,

Сам он начнет рубить.

Вот невидимку шапку тебе

Сколько уж лет берегу.

Если угодно будет судьбе

Выдать тебя врагу,

Лишь набекрень ее надень,

Краешек пригубя,

Ночью глухой покажется день

Всем, кроме тебя.

Есть у тебя ковер-самолет,

Быстрые сапоги.

Конь под седлом тебя верный ждет,

Ты его береги.

Заговорен ты от всех ран,

От мощи вод и огня.

Иди же и воином стань добра

Вместо меня.

— Но как отличить мне добро от зла,

Улыбку лжи разгадать?

Как ветвь, что цветом пустым цвела,

За правды цвет не принять?

Как же, скача за прекрасным днем —

Ведомо то тебе —

Не растоптать мне своим конем

Темных не по злобе?

Ненависть сердце может сжать

В битве тугим комком.

Как самому мне злом не стать,

Славя добро клинком?

Ветер холодный с неба сдул

Белые облака.

Старый колдун тяжело вздохнул,

Обнял ученика.

— Хочешь топтать ты только тьму,

Света не погубя…

Ты не подумал, почему

Я посылаю тебя?

И голубой, и черный цвет,

Свойственны небесам,

Если б я мог отыскать ответ,

Я бы поехал сам.

РАБ

Кормят неплохо. Хозяин не злой.

Работа не тяжела.

А вечерами заслужен покой

И угол свой у стола.

Теплою ночью сверчок поет

И звезды горят во тьму.

Даже ошейник давно не жмет —

Привык ко всему!

Раб, полюбивший свою тюрьму, —

Будем честны!

Только порою снятся ему

Странные сны.

Город огромный. Зеленый сад.

Скрип приоткрытых дверей.

Чья-то улыбка и чей-то взгляд,

Шорох нездешних дождей.

— Я не могу больше так, не могу!

Тает видений след.

— Я все равно, все равно убегу!

Только дороги нет.

И просит, меж явью и сном дрожа,

Свободы бесценный клад:

— Пошлите мне, боги,

Удар ножа или мгновенный яд.

СЮЖЕТ

(И. Хоменко, В. Фоменко)

1-й автор. Есть хороший сюжет. В селе Зиньки… Ну да, скажем, в селе Зиньки жили два малахольных старика в одном доме. Один потерял какую-то важную вещь..

2-й автор. Какую?

1-й автор. Неважно! И до смерти надоел своему соседу по хате поисками. Так надоел, что тот возьми да стукни на этого суетливого скандального деда в компетентные органы — прячет, мол, дед у себя штуковину, ту, что потерял, а в этой штуковине что-то запрещенное. Органы приехали с обыском и важную вещь мигом нашли. Тащи бумагу! Первая фраза за тобой.

2-й автор. Глайдер службы безопасности отвалился от облачного неба, будто кусок сырой штукатурки. Уловив на фоне облаков боковым зрением странное движение, старик повернул голову и поднял глаза, стараясь отыскать взглядом ту точку пространства, в которой вдруг возникла из ничего стремительная обтекаемая машина…

1-й автор. Опять фантастика? Надоело. Зачем глайдер? Почему не запыленный газик?

2-й автор. Ну да! А ты когда-нибудь на обыске присутствовал? Там у них целый ритуал..

1-й автор (быстро). Тьфу, тьфу, бог миловал!

2-й автор. Целый ритуал, говорю, — понятые, осмотр начинают от входа по часовой стрелке… Мне один мужик объяснял, только я забыл половину, а в том, что помню, наверняка все перепутал. Да и вообще, ну ее в болото, эту придавленную к земле бытовыми реалиями прозу милицейских протоколов, бесконечно чуждую парению духа в волшебном мире вымысла и абстракций. Побоку село Зиньки, по боку пыльный газик и раздолбанную дорогу, по которой он туда добирался…

1-й автор. Уговорил. Как там у тебя: «С запыленного неба…»

…Глайдер службы безопасности падал, будто отвалившийся кусок сырой штукатурки. Старик, почувствовав вдруг в вышине над собой движение инородного тела, поднял глаза к той точке пространства, где нарисовалась из пустоты стремительная обтекаемая машина. Но ничего, кроме толстобрюхого белого облака, уже не увидел. А потом грядка под ногами пожилого джентльмена вздрогнула, и за спиной у него послышалось пневматическое шипение. Он повернулся к заросшей люцерной и клевером посадочной площадке (она же — корт для игры в бадминтон, она же — пастбище для ангорских кроликов).

Огромная, будто выпавшая изо рта великана сигара со светящимися эмблемами лежала на боку, оскалившись разинутым кормовым люком. Восемь человек шли через огород прямо на старика, перешагивая через картофельные кусты. И у шедшего первым рот был растянут в любезной, но немного фальшивой улыбке.

— Господин У Стинов? — спросил он, прикладывая два пальца к пилотке. — Добрый день.

— Добрый день, — ответил У Стинов.

(А двое пришельцев как бы случайно оказались в этот момент у него за спиной и будто нечаянно была отодвинута от ноги его в сторону тяжелая лейка.)

— Прошу извинить меня и моих людей за непрошенное вторжение, господин профессор. Я — офицер отдела охраны общественного порядка из подразделения политического надзора. Вы позволите нам пройти в дом?

— Пожалуйста, — ответил У Стинов. Неожиданно он почувствовал, что не владеет как положено своим голосом и лицом. И не то плохо, что струйка ледяного пота, сорвавшись с виска, покатилась ему за воротник. И не то, что руки противно вдруг задрожали и пришлось стиснуть кулаки, чтобы подавить эту дрожь. А то, что губы сами собой разъехались в жалкой и еще более фальшивой, чем у молодого человека, улыбке. И слова, обычнейшие слова приглашения в дом получились у него унизительно умоляющими, как просьба о прощении долга… Это никуда не годилось. «Что со мной? Сейчас ведь не те времена, людей ни за что не хватают!»

У Стинов ухватился за эту мысль, будто за спасательный круг, но она покинула его также внезапно, как и возникла.

И они пошли в дом. Гости думали, что хозяин свернет на дорожку меж грядок. Но он почему-то двинулся напрямую. И они отправились следом, протаптывая в зеленых зарослях широкую кабанью тропу.

— Считаю своей обязанностью предупредить вас, господин У Стинов: наш с вами разговор записывается на видеопленку. Изображение и звук передаются также непосредственно в память центрального компьютера нашей службы. Запись имеет юридическую силу вещественного доказательства и может фигурировать в суде. Прошу вас поэтому не произносить слов и не совершать поступков, которые могли бы быть неверно истолкованы.

Звякнул о платиновые коронки стакан. Пролилась с холодным плеском на столешницу минеральная вода. Вскипев, стрельнула в нос колючими брызгами. Освежила. Смыла острый аптечный запах и вкус лекарства. Из восьми человек в одной с профессором комнате остались двое. Шестеро рассосались по дому. Слышно было, как наверху скрипят половицы, хлопают, дребезжа стеклами, дверцы шкафов и сервантов. У Стинов поставил стакан. (Глотая воду, он еще раз мучительно попытался взять себя в руки, заведомо зная — это ему не удастся.) На столе, рядом с опустошенной пластиковой бутылкой лежали два листа казенной плотной бумаги. «Постановление о проведении обыска» — гласила фосфоресцирующая надпись на одном из них, покрытом черной казуистикой мельчайшего шрифта. (У Стинов с трудом мог разобрать его без очков.) А вторая бумага была белоснежно чиста и, очевидно, представляла собой незаполненный бланк протокола.

Молодой человек в форме (свою пилотку он вежливо снял и сунул под левый погон) напряженно сидел на кончике стула, глядя на старика не то обиженно, не то огорченно. Его спутник, здоровенный детина под два метра, в штатском, откинулся в кресле и, забросив ногу за ногу, не отрываясь, гипнотизировал потолок своими красными, немного навыкате глазами. На У Стинова он, казалось, внимания не обращал. Но по его четко обрисовавшимся под свитером мускулам и еще по тому, как точен и скуп он был в каждом движении, У Стинов сразу именно его выделил среди пришельцев, как самого лучшего мастера мордобоя. И решил на всякий случай от двояко истолковываемых поступков воздержаться.

— Господин профессор, как вы себя чувствуете? Может, еще несколько капель успокоительного?

— Спасибо, в-все хорошо.

— Вы позволите, я возьму пока с полки вот эту книгу?

Профессору показалось, что в доброжелательной манере обращения, очевидно, отчасти свойственной молодому человеку от природы, отчасти — развитой службой, есть что-то извращенно-отвратительное. Как золотая насечка на топоре мясника.

— Пожалуйста, е-если в-вас интересует с-структурный анализ.

— О, да. Я изучал его еще в университете. Мы все восхищались вашими работами. Поверьте, мне очень жаль… — всем своим видом молодой человек выразил сожаление, но У Стинов не поверил его сожалению так точно, как с самого начала не поверил любезной улыбке. Допил остаток воды, зачем-то опрокинул на стол пустой стакан и стал ждать неизвестно чего.

Сверху спустился еще один из оперативников, наверное, техник. В руках у него была черная коробочка с длинной телескопической антенной. Антенной этой он быстро провел вдоль стен (один раз коробочка запищала, но техник отыскал в подозрительном месте телефонный разъем и успокоился). Ощупал, выдвинув телескопический штырь почти до предела его длины, потолок, лепной алебастровый круг у основания люстры. Исследовал пол. Кивнул молодому человеку и вышел. Сквозь оконное стекло было видно, как, бегло проверив перекладину изгороди, он отыскал лестницу и, опустившись на четвереньки, начал выдирать из глотки канализационного колодца чугунную крышку люка. По-видимому, намереваясь спуститься туда со своим прибором.

Наверху что-то обо что-то ударилось особенно громко — будто уронили с большой высоты тяжелую ненужную вещь. Тончайшая известковая пыль побелки, отслоившись от потолка, запорошила глаза и волосы сидевшего в кресле громилы. Он встряхнул головой по-собачьи и принялся за изучение узоров паркетного пола. Молодого человека, очевидно, позвали (У Стинов не слышал — как), он отложил книгу и ушел на второй этаж. У Стинов остался один на один со своими мыслями (силача в штатском за разумное существо принять было очень трудно).

И мысли У Стинова тут же сплелись в дрожащий, дергающийся, пульсирующий клубок, мгновенно вытеснивший за пределы сознания запахи, звуки и краски окружающего мира.

«Как же так? Я же никому ничего плохого не сделал. Я же всегда был для них безопасен. Я же всегда их боялся. За мной пришли. Почему?»

Какая-то звенящая и неестественная тишина заполнила все ст существование. Наверное, если бы человек мог впустить внутрь космический холод, межзвездную пустоту и остаться в живых — то чувствовал бы он себя именно так.

«Всего боялся. Никогда ничего плохого ни о них, ни о ком-то другом… Всегда был законопослушным. То есть просто послушным. Знал, что есть они, есть совсем рядом, дышат в затылок, сверлят спину глазами, но ни разу ничего плохого о них не сказал. Потому что боялся». Да. У Стинов еще раз мысленно ощупал дрожащими пальцами все тугие узелки своей жизни. И понял, что упрекнуть себя ему не в чем. Перед лицом того порядка, который вторгся сейчас в его дом и копается в его вещах, он чист. И, следовательно, налицо явная ошибка. А потом вспомнил, что власть ошибаться не может. И решил, что ошибки нет.

Воспоминания захлестывали его, обдавая то жаром, то холодом давно ушедших и умерших чувств.

У Стинову семнадцать. Он студент. Коридоры университетского общежития. Какой-то странный шум. Группа ребят с его факультета. Нет, не группа. Небольшая толпа. На стене огромный плакат с черными буквами. «Позор…» А кому позор? Говорят, кого-то ночью забрали. То ли ему позор, то ли тем, кто его забирал, черный магнит плаката притягивает, но У Стинов, не читая его, прибавляет шагу, он торопится, сегодня семинар по античному театру. Геронд и Плавт, смешной Аристофан и не любивший смеха Теренций…

Староста их курса, красивый юноша, как-то странно смотрит на него, проходящего мимо. Староста очень любезен и мил, недавно они долго спорили с ним о некоторых нюансах использования методов структурного анализа для исследования древнейшей истории. На старосте — новенькая, но не студенческая и не военная форма. Пилотка под погоном. Да нет. Это не староста. Это тот же самый молодой человек, который сейчас роется в бельевом шкафу, отыскивая оправдание своему визиту. Какие оправдания? Это же винтик, деталь машины, не более…

Армия. Космический флот. Девятый отсек рейдера «Беспощадный». Боевая часть номер четыре. На мониторе тает газовое облако, в которое превратился только что космолет, пытавшийся нарушить границу.

— Беженцы, наверное, прямое попадание, мать твою, — в четверть голоса говорит, задвигая стеклянный намордник гермошлема, мичман и размазывает по лицу пот. — Опять народ погубили…

У Стинов молчит. Он — рядовой. Его дело — не отрываясь, следить за приборами, контролирующими работу силовых установок корабля. Что он и делает. Не он отдавал приказ. Не он нажимал на центральном посту кнопку боевого импульса. Год пролетит быстро, потом еще год, потом еще. И он снова вернется на студенческую скамью и забудет об этом дне, потому что он ничего не мог сделать, потому что все это — только иллюзия, сон и этого дня не было, а была только минутная слабость и желание толкнуть ладонью все четыре тумблера аварийной остановки реактора, и тут же повиснуть в невесомости, зная, что корабль их тоже висит сейчас, потеряв ход, управление и возможность вести огонь, мирный и беззащитный, как детский воздушный шарик. Толкнуть тумблеры, а потом пойти под трибунал, но он это желание подавил, и никто ничего не заметил. На экране тает газовое облако, а боковым зрением У Стинов видит, что оператор резервного блока управления внимательно наблюдает за его лицом. Оператор почему-то без скафандра, на нем новенькая темно-синяя форма, пилотка под погоном и на губах у него странная немного фальшивая улыбка.

И снова университет. У Стинов — уже бакалавр. Идет заседание кафедры. И…

Это последнее воспоминание вцепилось У Стинову в горло, не отпускало. У Стинов не хотел его, он сопротивлялся ему как мог и загнал-таки его назад, в темноту подсознания, и оно ушло, оставив после себя чувство чего-то непередаваемо мерзкого, грязного и вместе с тем ощущение, что вечный нестареющий молодой человек с пилоткой под погоном и в тот раз остался вполне им доволен.

«Не тому учился, не тому учил, не с теми воевал и всегда боялся, боялся. Боялся и хотел быть подальше от них. А они все равно подвели моей жизни свой итог. Все похоронил, от всего из-за них отказался, кроме дрожи, кроме глушащего все человеческое животного страха ничего не было. Думал, это спасет. А они все равно пришли. Не зря, значит, боялся. То есть нет. Раз так, то выходит, что боялся я их зря. Раз все так кончается, значит, все было напрасно, всю жизнь прожил, словно в кошмарном сне, приснившемся по ошибке. Потому что всегда трепетал перед теми, кого ненавидел».

Мысли эти обжигали, будто кипящий дождь. Да. Конечно! Конечно, он их ненавидел, ненавидел, хотя даже самому себе в этом не смел признаться. То, что он трус — он знал, то, что может предать из-за этого, выручая себя — тоже знал, и мог сказать сам себе в минуту, отравленную водкой и горечью безнадежности: «Ты трус, ты предатель». А вот ненависть никогда не находила выхода в словах, никогда не оформлялась во что-то конкретное и осязаемое, но всегда жила в нем рядом со страхом, и была сильнее этого страха, но страх не всегда побеждал, потому что У Стинов всегда был на стороне страха, а не на стороне ненависти. А теперь вот за ним пришли, уже поздно что-то менять, и когда на него наденут наручники и поведут, то в глазах у него опять будет стоять страх. В этом теперь никакого смысла, но глаза его не привыкли выплескивать во врагов ненависть, проклятые коровьи глаза… Что, что?

— Добрый день, говорю, господин профессор! — Сосед, занимавший четыре комнаты на втором этаже, контр-адмирал в отставке т'' Завацкий протягивал ему руку, и пальцы на ней чуть подрагивали, но лишь только потому, очевидно, что рука долго висела в воздухе, а У Стинов ее не замечал, как не заметил и возвращения соседа с его ежедневной неторопливой прогулки.

— Здравствуйте, адмирал, — У Стинов через силу ему улыбнулся. — У меня, вот видите, неприятности, так что, может, вам лучше…

— А я это сразу понял, как увидел машину на площадке и двух гамнюков в штатском у входа. От одного, кстати, действительно пахнет дерьмом. Господин обер-ротмистр, смею надеяться, в мои апартаменты вы своего поганого рыла еще не сунули? — безо всякого перехода обратился он к молодому человеку, который, оказывается, уже спустился со второго этажа и смотрел на т'' Завацкого удивленно, с большим интересом.

— Нет, сударь, — ответил он. — У меня предписание на осмотр всего дома, но, думаю, в обыске ваших комнат не будет необходимости.

— Ах, вы еще и думаете? Думать на вашей службе — привилегия тех, кто вас спускает с цепи! А ваши рабочие органы — нюх и слух! Умение думать для нижних чинов вашей фирмы — признак профнепригодности.

Лицо молодого офицера покрылось красными пятнами.

— Господин т'' Завацкий, если не ошибаюсь? — спросил он. — Вам не кажется, что для человека, снятого с командования эскадрой по причине политической неблагонадежности, вы излишне красноречивы?

Громила в этот момент почему-то вдруг встал. И т'' Завацкий, воспользовавшись этим, тут же подтянул под себя его кресло, удобно сел, вытянул ноги, откинулся. Не выражая никаких признаков неудовольствия, громила принес стоявший у стены стул и устроился на прежнем месте.

— Господин т'' Завацкий, — снова сказал молодой человек, подойдя почти вплотную к сидевшему адмиралу. — Я, кажется, понимаю, почему вы ведете себя с нами именно так.

— Радуюсь вашей сообразительности, — ответил т'' Завацкий и почему-то рассмеялся коротким злым смешком.

— Как бы там ни было, я на вас не в претензии, — и обер-ротмистр снова изобразил улыбку.

— Однако, как говорила мне одна милая барышня, за которой я приударял лет двадцать назад: «Дорогой друг, вы очень быстро во мне разочаруетесь».

Молодой человек прикусил губу и снова отошел от т'' Завацкого, бесшумно ступая по всегда скрипучим, а теперь немым половицам.

Наверху снова что-то с глухим стуком упало, и т'' Завацкий встрепенулся.

— Послушайте, если ваши олухи что-нибудь там сломают или после их ухода я пары серебряных ложек не досчитаюсь…

— После нашего ухода все останется в полном порядке.

— Ну да. Вы же профессионалы. Специалисты по охране порядка, по государственному позору… надзору, я хотел сказать — надзору, молодой человек.

У Стинов воспринимал окружающее так, будто голову ему облепило горячей и мокрой ватой. Но кое-что он все же улавливал из происходящего. И никак не мог понять — неужели это ему не снится? Неужели наяву такое бывает?

— Господин т'' Завацкий, вы можете оскорблять меня и моих людей как угодно, — молодой человек сдерживался, но видно было, что слова адмирала его крепко задели. — Можете ругать нашу службу, можете поносить власть — сейчас все можно, даже то, чего хочется. Время такое. Да, я надел эту форму. Да, я выполняю свой долг, хотя сейчас это и не в почете. Но служу я не форме и даже не власти. Служу я одной-единственной вещи, которую не замечают до тех пор, пока она есть, и без которой жизнь способна превратиться в голодный кровавый кошмар. Я служу стабильности. Стабильности в государстве, в котором, несмотря на жестокость, на бедность, на пролитую когда-то кровь, на идиотизм его пастырей, как вы изволили выразиться, у каждого есть кусок хлеба и крыша над головой. А я видел революцию в Бидонии. Видел голодные бунты в Антинее. Знаю, чем кончаются благородные порывы людей, которым начхать на то, что будут есть завтра их соотечественники, те, кого они сегодня во что бы то ни стало хотят просветить на счет несправедливости власти. И чтобы этого не произошло, я согласен совать свое поганое рыло в чужое белье, пока меня не вздернут на первом суку, как вы того мне желаете. А что мы вторглись в дом к старику профессору ввосьмером с карманами, оттянутыми оружием, то это не наша вина. Интеллект господина У Стинова, его заслуги перед наукой не оценить невозможно. Но если он действительно прячет у себя то, что мы ищем, если он и вправду хочет передать эту информацию кучке вооруженных фанатиков, сталкивающих страну вперед ногами в мясорубку гражданской войны, — то моя совесть по отношению к нему чиста. Как бы плохо власть, на которую я работаю, с ним ни поступила.

— Положить бы ваши слова на музыку, господин патриот, — т'' Завацкий, улыбаясь, дирижировал говорящим молодым человеком двумя пальцами. — На мотив государственного гимна. Не снимут у вас звездочку с петлицы, обер-ротмистр, за то, что вы тут нам намололи?

— Не снимут. — Молодой человек взглянул на опустошенную У Стиновым бутылку минеральной воды, сглотнул слюну и продолжал. — Что бы вы мне ни говорили, господин адмирал, что бы ни говорили вообще — я не верю, что тот развал, тот хаос и анархия, которые вот-вот настигнут нашу страну, были вам по сердцу. И в этой истории, хотите вы это признать или не хотите, мы с вами оказались на одном корабле.

— Если бы мы с вами оказались на одном корабле, — т'' Завацкий выговаривал слова четко, будто отдавал команду эскадре атаковать, — если бы я точно знал при этом, что вы — это вы, вас ведь не узнаешь среди других, вы, как хамелеоны, то я бы приказал выбросить вас через шлюз. Без скафандра. Исполнение поручил бы добровольцам из числа отличившихся членов экипажа. Добровольцев нашлось бы много.

Тут произошло нечто странное. Громила, изучавший до этой секунды лицо т'' Завацкого так же тщательно, как до появления адмирала потолок и пол, поперхнулся и, давясь каким-то непонятным звуком, завертел головой, зажал себе рот ладонью. И лишь когда он вытащил большой клетчатый платок и вытер им губы, У Стинов понял, что этот очень высокий, очень сильный и очень тупой с виду человек, закашлявшись, побоялся брызнуть в лицо ему и т'' Завацкому слюной. И деликатность такая У Стинова почему-то вдруг поразила. Именно эта секунда запомнилась У Стинов у навсегда. И потом часто вспоминалась ему. Хотя многое другое из событий этого дня, может быть, куда более важное, прошло мимо его сознания, в памяти никак не отразившись.

Вновь зависла пугающая, опустошенная тишина, которую разбавляло лишь астматическое дыхание ветра в трубе никогда не зажигаемого камина. Время совершенно беззвучно склеивало секунды в минуты. У Стинов несколько раз автоматически задирал рукав и вглядывался в циферблат своего хронометра. Но вечное круговое движение светящихся стрелок, обычно такое понятное, превратилось вдруг для У Стинова в безумную, непостижимую, беспорядочную рулетку среди кабалистики ничего не значащих цифр, сочетание которых невозможно ни понять, ни запомнить. Великую тайну — как долго он сидит, сгорбившись над столом, — часы так ему и не открыли. Исчезла куда-то горечь о прожитой не так и не в лад жизни. Исчезло то странное оглушающее оцепенение, которое только что или целую вечность назад сковало его, превратив в дрожащую и не реагирующую ни на что мумию. Осталось только одно — страстное желание, чтобы все это как можно скорее кончилось, абсолютно все равно как. Если бы он знал, что нужно от него подручным молодого человека, он тут же, не сомневаясь ни секунды, отдал бы им эту вещь. Но он так и не понял, что же, собственно говоря, они ищут. И потому сидел молча. И прошло очень много часов или дней, прежде чем с лестницы на него обрушился шум торопливых частых шагов.

— Внимание, господа!

Молодой человек вскочил. Встал и громила, беззвучно, как шарик ртути, перелившись из поля зрения У Стинова ему за спину.

— Сюда, вниз, на стол! Камеру ближе, дайте крупный план! Впустите понятых, пожалуйста!

В комнате мгновенно стало тесно и трудно дышать. Как-то урывками, мельком У Стинов отметил:

— соседская домработница и садовник в измазанных землей сапогах как-то боком протиснулись к обеденному столу;

— который окружили со всех сторон обер-ротмистр и его соратники;

— от которого вежливо оттерли вставшего тоже т'' Завацкого;

— и на который один из производивших обыск (руки у него были в тонких синтетических перчатках, как у врача) бережно положил какой-то запыленный, красного цвета предмет.

Обер-ротмистр вздохнул. И, обернувшись, сказал вдруг негромко будто самому себе, но так, что все слышали:

— А все-таки мы с вами, господин т'' Завацкий, летим сейчас на одном корабле. Хотите вы этого или нет.

А потом уже громко, обращаясь к У Стинову, спросил, указывая на лежащий предмет:

— Это ваша папочка?

— М-м-моя. Так точно.

— Откройте, пожалуйста.

Тесемки переплелись в тугой неразрываемый узел, и пока У Стинов возился с ним, он окончательно утратил способность что-нибудь понимать. Память предательски услужливо подсказала ему призабытый шифр внутреннего замка. Замок этот щелкнул, и красная кожаная крышка папки откинулась.

Окружающий мир тут же заполнился бумажным шорохом, шелестом отдающих чужим рукам содержимое конвертов, и отлетел к У Стинову отброшенный воздушным потоком желтый от времени листочек: «Дорогой У! Не казни себя за то, что ты выступил и говорил обо мне… они любого заставят, я знаю…»

И тут же длинные тонкие пальцы молодого человека подхватили листок с выгоревшими строчками, аккуратно, как было, сложили его треугольником, не дав дочитать до конца (послание это было молодому человеку неинтересно), а вот У Стинов наизусть знал, что там было дальше — «письмо это сожги, прежние мои письма не храни тоже, это опасно, обнимаю, целую, люблю…». И он прокусил шатающимися зубами в платиновых коронках губу, не почувствовав ни боли, ни солоноватого вкуса во рту.

А потом (треском рвущихся надежд или победным взрывом литавр?) прозвучало:

— Защитный экран отсутствует!

— Здесь только старые письма, господин обер-ротмистр! Капсулы нет.

— Нет?

— Так точно! И к тому же прибор показывает, что к этой папке лет десять не прикасались ничьи руки! А капсула пропала месяц назад.

— Проверьте по второй шкале точности!

— Семь лет, два месяца и несколько дней эту папку не открывали.

— Господин обер-ротмистр, мы проверили оба этажа и двор. Тайники не обнаружены. Биосенсорный индикатор фиксирует только естественный фон, никаких отклонений. А на капсуле специальная маркировка была, она бы обязательно «зазвенела»!

И тут что-то такое оборвалось… что-то такое отпустило вдруг У Стинова, что он понял: все. Самый страшный день его жизни оказался пустым недоразумением и кончился. И прозвучавшее потом негромко, не для посторонних ушей: «Ложный сигнал?» — «Ложный сигнал!» — ничего уже У Стиновому к восхитительному ощущению снова обретенной свободы и безопасности не добавили.

— Господин У Стинов! От лица… самые глубокие и искренние извинения…

Обер-ротмистр поправил свою пилотку и повернулся лицом к двери, уходя неожиданно отяжелевшей и грузной походкой праведника, потерявшего кошелек с пропуском в рай, следом за своими людьми. И тут вдруг У Стинова больно резанул по ушам срывающийся крик: «Сволочь! Скот! Я буду жаловаться!» Молодой человек тут же вернулся к нему, назвал свое имя и вытащил из кармана карточку документа с личным номером, который предложил записать, а также сообщил, что жалобу лучше всего посылать в адрес господина директора Департамента безопасности, потому что такого рода жалобы, посланные по другим адресам, все равно попадают в секретариат их службы, а потом еще раз вежливо извинился, и когда до У Стинова дошло, что так неприятно поразивший его крик был его собственным криком, молодого человека в комнате уже не было, а через минуту за окном сорвался порыв ветра, хлопнувший по двойным дребезжащим стеклам, и т'' Завац-кий произнес: «У-ле-те-ли». А У Стинов вспомнил вдруг, что, уходя, обер-ротмистр смотрел не на него, а на т'' Завацкого, смотрел как-то дико, и потом окончательно и бесповоротно уже понял: все кончилось, с т'' Завацким они остались одни.

— Что, отыскалось-таки сокровище ваше?

— Что?

— Папка ваша красная, говорю, отыскалась?

— А, да-да, вот…

— Ну и где же она была, господин профессор?

— Не знаю. Надо было у тех, кто нашел, спросить.

— Может, позвоним? Тут вам на столе их начальник номер телефона оставил.

— Это не телефон. Это его личный номер.

— Ах, да. Они ведь там все под номерами ходят. Прошнурованы и подшиты.

Чайник, вскипев, издал мелодичный свист. Коньяк золотился в хрустальных бокалах, распространяя по комнате восхитительный аромат, а все равно было мерзко. У Стинову было не по себе. Т'' Завацкому тоже.

— Как же вы надоели мне со своими поисками, господин профессор, — снова заговорил он. — День за днем целый месяц: папка пропала! Папка пропала! Бесценный архив! Хранилище воспоминаний. А вы не брали, адмирал? А вы случайно не выбросили? А знаю я вашу манеру: старые бумаги сжигать, после не признаваться. Я вам сразу сказал: сами же куда-то и сунули. Да и здорово как сунули. Специалисты полдня искали. Еле нашли.

Они помолчали. Т'' Завацкий — будто не решаясь о чем-то сказать, У Стинов — словно собираясь о чем-то спросить, но не собрав еще в вопрос те крупицы непонимания и недоумения, которые посеял сегодняшний день. Чувство облегчения, испытанное им в первые секунды свободы, исчезло. То, что произошедшее оказалось не более чем досадным недоразумением, уже не радовало его.

— Что же они искали? Почему…

— Ну, что искали, догадаться нетрудно. Об этом слухи сейчас по всему городу ходят. Из почтового ящика номер 1058 утечка произошла. Не знаю, в чем дело, но я с самого начала подумал — капсула информационного блока пропала. Очевидно, электронная схема какого-то нового оружия. Кто-то для кого-то ее украл. И, по-видимому, из города уже унес. А они никак успокоиться не могут, ищут. Да вы что, профессор, в очереди никогда не стояли?

У Стинов сглотнул слюну:

— Я никогда не прислушиваюсь к чужим разговорам, — сказал он.

— А-а, ну да, да, конечно.

Т'' 3авацкий отхлебнул коньяку, поставил бокал, и У Стинов увидел: нет больше перед ним моложавого адмирала, нет человека, способного сунуть, посвистывая, голову тигру в зубы, а есть глубокий, высохший старик. И руки у него, старческие, в пятнах пигментации, таки немного дрожат. Но не от страха, конечно, и не от усталости.

— Вы на меня не обижайтесь, ради аллаха, профессор, — сказал У Стинову этот старец. — Я понятия не имел, что они так круто и всерьез за вас примутся. Думал, обшарят потихоньку дом, как когда-то в моей каюте тайком шарили. Посмеяться над ними думал. И папочку вашу утерянную потом у них отобрать, если повезет застать их.

— Не понимаю вас и понимать не хочу, — сказал У Стинов. Хотя он давно уже все понял.

— Но в этой истории и плюсы свои тоже есть. Теперь я точно знаю: сосед наш, партнер по бриджу, Алекстепанов — их человек. И они наверняка его теперь от нас уберут. Он вчера подошел ко мне и спрашивает, нет ли у меня пленки защитной, которая сигнал биосенсора не пропускает? Сын у него, дескать, биоэнергетикой увлекся. Я возьми да скажи: была. Но всю профессору отдал, а тот ею красную папку с золотым тиснением изнутри оклеил и в тайник спрятал. Тайник у него, говорю, на втором этаже. И еще один тайник есть — в канализационном колодце. Он там, говорю, раньше книги прятал запрещенные. В те времена, когда книги еще запрещались. А теперь штуковину какую-то блестящую прячет. Но пленка у меня, говорю, была старая, слабая, не переживайте. Если бы я знал, что они, его хозяева, так землю из-за этой пропажи роют…

У Стинов адмирала почти не слушал. Что-то такое навалилось на него, чего раньше не было. Чего он в себя не пускал. А теперь вот вырвалось на свободу и отплясывало в глазах разноцветными искрами.

Напрасно. Напрасно. Все, что ты делаешь сейчас — совершенно напрасно. И все, что ты сделаешь завтра, и все, что делал вчера, — напрасно тоже. Жизнь прожита глупо, бессмысленно, жалко. И ничего не воротить. На мгновение он опустил веки и подумал о том, что в его возрасте старики часто умирают скоропостижно и безболезненно, от инфаркта, скажем. Он представил летящий навстречу пол и наступающую темноту смерти. После такой встряски это было бы естественно. И решил: хорошо бы. Тогда не придется завтра идти за пенсией. А потом вспомнил, что у него очень здоровое, сильное сердце. И твердо решил, что никакого инфаркта не будет.

— А давайте затопим завтра камин, — предложил т'' Завацкий. — Прочистим дымоход, насобираем дровишек. Тут, в роще сушняка столько. Будем смотреть на огонь и мечтать о прошлом. Тихом, уютном прошлом, которого ни у вас, ни у меня не было.

— Давайте. Только завтра. А сегодня я хочу отдохнуть. Не подумайте, адмирал, я не в претензии и не в обиде. Просто устал немного.

Адмирал посмотрел на него с такой униженной благодарностью, что ему стало неловко.

— А скажите, профессор, было в вашей папке с тиснением действительно что-нибудь стоящее?

И У Стинов едва не сказал: было. Но потом вспомнил, что стоящим в его жизни то, что хранилось в папке, так и не стало, вспомнил, что прошлое невозвратимо. И ответил:

— Да нет. Ерунда. Хлам воспоминаний. Пара студенческих фотографий, письма от одной девочки, мои неотправленные — ей… В общем, старые письма.

1-й автор. Как по-твоему, Устинов на нас не обидится?

2-й автор. Да нет. Человек умный. Фантастику опять-таки не читает.

1-й автор. А Алекстепановы?

2-й автор. Алексенко со Степановым? Это их дело.

1-й автор. Ну хорошо. Будем перепечатывать. Тащи пишущую машинку.

СВОБОДА

Итак, ты снова в собственной власти.

Вот это да! Уже лето.

И ты, смеясь, растираешь запястья

И щуришь глаза от света.

А мог бы на плаху. Сегодня же мог.

Был короток суд и прост.

Открылся с лязгом тюремный замок

И скрипнул подъемный мост.

Горой за спиной стоит острог.

Дрожит еще в сердце страх,

И запах и вкус чужих сапог —

Еще на твоих губах.

Беги, беги через поле в лес,

Трава до колен, роса.

Ну кто сказал — не бывает чудес?

Бывают еще чудеса.

Сперва шатаясь, потом быстрей —

Беги, беги по росе.

Там, впереди, еще столько дней

Жизни во всей красе.

Там, впереди, морей чистота,

Прохлада и летний зной,

Там, впереди, еще будет та,

Что станет твоей женой.

Там горы, как сказка,

Как сахар, снега,

Там звонкие грозы, там ливни туги.

А сзади — замшелая крепость врага.

И друг, что не стал целовать сапоги.

«Оловянные солдаты…»

Оловянные солдаты.

Оловянная страна.

В том они не виноваты,

Что у них идет война.

Оловянный мост прогнулся.

Потемнели блиндажи.

Оловянный танк уткнулся

В оловянные ежи.

Под огнем не уцелели

Оловянные посты.

В лазарете побурели

Оловянные бинты.

— Что, дружок, опять ночуем

В освещении ракет?

На вопрос: «За что воюем?»

Сколько лет ответа нет…

Оловянные могилы.

Командиры, ордена.

Съела души, съела силы

Ненавистная война.

Никому не пожелаю

Воевать в чужой стране.

Даже если проиграем —

Все равно конец войне.

— Не желай войны другому,

Даже если победим.

Ничего, дойдем до дома,

Вот тогда поговорим.

Твой товарищ не вернется:

Батарея знает цель.

В небе гулко разорвется

Оловянная шрапнель.

В землю сопки безымянной

Он уткнется головой,

Оловянный, оловянный,

Оловянный, неживой.

КОЛОНИАЛЬНЫЙ КОЛЛАЖ

Набежала шипящая волна, лизнула широким и мягким языком берег и снова откатилась назад, в лунное сияние моря.

— Что это? — спросил Таразевич.

— «Смерть водолаза» сработала. Снова дюгонь, наверное, на донной мине подорвался. Так мы вас слушаем, капитан, продолжайте, пожалуйста.

— Ну так вот.

Дрова в костерке потрескивали, выплевывая в небо звездочки искр. Господа из комиссии генерального штаба выпили вчера в ознаменование последнего дня инспекции (и как это им удалось?) весь джин из наших отнюдь не скудных запасов. И теперь, наверное, дрыхли в адмиральском модуле тяжелым и больным сном людей, пострадавших от собственной жадности. А нам светила луна, отражаясь в усыпленной полным штилем морской воде, легкий ветерок приносил с гор аромат незнакомых прекрасных цветов (майор Кусля уверял, правда, что это запах мускусных желез дикобразов, совершающих в полнолуние брачный обряд), и, право же, нам было очень хорошо в эту ночь и без джина.

— Так вот. Гравилокатор и гирокомпас, очевидно, у них не работали. Судно шло на воздушном экране, метрах в трех над поверхностью моря, постоянно меняя курс. На радиосигналы не отвечало. Ясно было, у штурвала там никого нет. На палубе и верхней надстройке тоже никого не было. Неуправляемый корабль, сошедшая с ума автоматика. Но что меня поразило: люки шлюпочных отсеков были задраены. Все спасательные капсулы были на месте. А в иллюминаторах кают-компании и капитанского салона…

— Горел свет, — мрачно заявил майор Кусля и, отвернувшись от рассказчика, громко зевнул.

— Ну что же вы перебиваете, сударь! — Капитан покраснел (или не покраснел? Может, я кое-что додумываю теперь, вспоминая эту историю? Ведь было темно, и не мог я видеть цвета его лица в неярком лунном сиянии и таких же неярких отблесках костерка).

— Извините, господа, — голос у майора Кусли был по-настоящему сонный, — но сказку о летучем голландце я слышал еще на Земле. Обстоятельства были другие, подробности те же. Простите, что вмешался. Но я понял, что если услышу сейчас про неостывший кофе на столе и забытого попугая, то заплачу.

— Господин майор, кажется, страдает из-за отсутствия выпивки, — капитан, не бывший ни хорошим рассказчиком, ни остряком, попытался этой репликой отомстить за перья, которые так грубо были выдернуты из хвоста его страшного повествования. Новичок в нашей компании, он не знал, что майор Кусля не реагирует и на более изящные колкости. — Вы в дурном настроении, господин майор?

— Вовсе нет. Просто я не большой любитель банальных выдумок, сударь. Прошу, кстати, за это на меня не обижаться. Видите ли, банальности навевают на меня сон. А спать в такую великолепную ночь нельзя. Ее надо впитывать каждой клеточкой тела, чтобы было потом что вспоминать в старости. Жаль дюгоня, господа, я их люблю. Умные звери.

Майор Кусля говорил совершенно спокойно, бесцветным голосом. Невозможно было понять, шутит он или нет.

— А может быть, вам просто чудо не нужно в жизни, — не сдавался капитан. — Вот вы не верите ни во что. Ничто вам не интересно. Зачем же вы тогда пошли во Флот? Служили бы на Земле. Тихо, спокойно. Скучно.

— Чудо мне действительно не нужно, — сказал майор. — И я в чудеса действительно не верю. Живу не вымыслом, а реальностью. Наслаждаюсь вот этой секундой. Разве это не чудо, когда луна, шторм не ревет, пушки не стреляют, дикобразы в горах спариваются?

Разговор на этом едва не иссяк, но так хорошо было это мгновение, тихое, освещенное луной, что никто не ушел. Молчание было недолгим. Потом заговорили об аборигенах, ушедших в колодец Змеиного горла, и о том, что господа комиссионеры, мучаясь завтра жестоким похмельем, несомненно вынудят нас напоследок заняться очисткой этой отвратительной пещеры. Лезть туда без защитного снаряжения — дело глухое и гиблое, а в скафандре там развернуться нет никакой возможности… Потом кто-то сказал, что господин начальник оружейной инспекции, полковник Ван Копеш обещал доставить с борта орбитального вспомогательного комплекса баллоны с газом «Д», вызывающим у туземцев острую клаустрофобию. Капитан, уже испортивший в моих глазах репутацию тем, что заспорил с Куслей, тут опять отличился. Он заявил, что против туземцев нужно применять не газ «Д», которого даже местные клопы не боятся, а иприт, что нечего выкуривать этих разгильдяев из подземелья, если можно там их похоронить… Говорят, темнота — хороший проводник настроения. Кусля чуть отодвинулся от капитана, и я почти физически ощутил, что он начинает этого новичка ненавидеть тихой и незаметной ненавистью, вроде той, какую он испытывал к паукам и морским хищникам, жрущим его любимых дюгоней.

Заговорили о наградах. Потом кто-то сказал, что если мы победим дикарей, не запрашивая помощи с космобазы…

— То это будет чудом, — помог ему Кусля, а капитан снова не выдержал:

— Вот вы же сказали, что не верите в чудеса, майор! Значит, не верите и в победу нашего оружия. Вы, офицер.

— Да. Я не верю в победу оружия. Оружия вообще и не только нашего. Думаю, кто первым нажал курок — тот и проиграл. Даже если он выиграл.

Тут капитан прошелся насчет банальности подобного пацифизма, банальности куда большей, чем любая история о летучем голландце. И еще что-то добавил насчет чести мундира и трусости. Насчет Вселенной, сопротивляющейся попыткам ее покорить, и философов, вставляющих палки в колеса прогресса и цивилизации. А майор ответил, что капитан — романтик. И это очень плохо. Потому что хуже романтика с оружием в руках, готового разрушать реальность ради идеи, ничего не бывает.

Куслину теорию вооруженного романтизма как источника всех неприятностей я слышал и раньше. Причина труднообъяснимой неприязни, которую эти два человека испытывали друг к другу с самой первой встречи, несколько для меня прояснилась. Однако нужно было этих господ растаскивать, ибо разговор начал приобретать нежелательный оттенок.

— Прошу прощения, — сказал я, — майор, вы, безусловно, правы, говоря, что рассказ капитана несколько напоминает легенду о корабле-призраке, занесенную сюда из старой Европы. Но вы напрасно усомнились в его правдивости. Мало ли может быть причин, вынуждающих экипаж покинуть судно в открытом море. Даже если это открытое море чужой планеты. В основе любой легенды лежит какая-то истина. И вообще. Здесь очень часто происходят странные вещи. Вы слышали, например, историю о невидимом охотнике?

— Это вам Тинн рассказывала? — поинтересовался капитан. — Она всем рассказывает о своем возлюбленном-невидимке. И много других интересных вещей. Если вы сумеете ей понравиться. Я, например, сумел.

Кусля, имевший особое мнение насчет способности капитана нравиться местным жителям, только фыркнул.

— Вот вы сказали «истина», — нарушил молчание сидевший между Куслей и мной Таразевич, филолог, сменивший почему-то университетскую кафедру на погоны военного переводчика. — Вы наверняка имели в виду какой-то конкретный случай, действительно произошедший, приукрашенный потом вымыслом и ставший легендой. А между тем местные жители вкладывают в понятие «истина» совсем другой смысл. Я с трудом улавливаю семантические оттенки. Но, по-моему, в их понимании это нечто всеобъемлющее, внутренне присущее каждой вещи и каждому явлению, но скрытое от людей. Нет. В том, что я говорю, кажется, тоже больше от Канта и европейской цивилизации, чем от рассказов местных стариков и щебетания Тинн. Одним словом, то, что вы шли по лесу и увидели дикобраза, — для туземца не истина. Даже если эпизод имел место. А вот то, что мы воюем с ними, — для них доказательство того, что истина от нас и от них сокрыта. Вы понимаете?

— Истина, существующая вне людей, — нонсенс.

— Для нас — да. А для них она разлита в природе. Ею пропитано все. Нет, не пропитано, а… — тут Таразевич скрипнул ремнем портупеи от напряжения, вспоминая туземную идиому, — «все связано в сияющую сеть из бесконечностей невидимых нитей». Так вот приблизительно это звучит. Эта истина недоступна человеческому уму в непосредственном восприятии. Но при определенном стечении обстоятельств она способна открыться тому человеку, который больше других устал от пустоты и жестокости мира. И тогда все, абсолютно все изменится.

— Что изменится? — спросил я. — Как?

— Весь мир. Стоит одному человеку постичь эту тайную истину — и разорвутся все невидимые связи, противоречащие природе добра. И жизнь переменится к лучшему. Во всей Вселенной. Во всяком случае, на этой планете.

— Не верю, — сказал Кусля.

— Типично эзотерический бред в духе мадам Блаватской, — заявил капитан, — а говорили еще, что у местных дикарей нет религии.

— Вы, оказывается, тоже романтик, господин Таразевич. Собираете местный фольклор, — майор Кусля произнес эти слова с тонким оттенком не то иронии, не то уважения.

— Кстати, насчет фольклора, — нарушил молчание сидевший тихо в течение всего разговора Грин Чук, офицер дальней космической связи. — Насчет эзотерических истин, религиозных праздников и местных сказаний. Вы знаете, что сегодня — ночь Великой луны?

— Что?

— Ночь праздника или обряда хождения по воде. Есть местная легенда. Или предание.

Грин Чук на секунду замолчал. Воздух был насыщен солоноватым дыханием моря, луна действительно сияла над нами почти как на Земле, да нет, куда ярче, будто на Сатурне-45… Нет, такой луны, как на Терре-14, нет больше нигде во Вселенной.

— Хочу только предупредить, господа: информация у меня тоже от Тинн. Так что, если вам ее рассказы не интересны…

— Чего там, говорите, пожалуйста, Чук!

— Расскажите, расскажите, Грин, что это сегодня за ночь?

— Ну так слушайте. Существует такое поверье у рыбаков, что раз в сто лет лунной ночью человеку дано совершить нечто особенное, то, что может погубить его или открыть ему невидимые горизонты.

— Что? Тинн так и сказала вам — «горизонты»? — спросил Кусля.

— Нет. Тинн говорила совсем по-другому, признаю ее превосходство как рассказчика, — ответил Грин Чук. И продолжал: — Много веков назад один человек, богатый по здешним понятиям и счастливый, почувствовал вдруг, что может перебежать на тот берег моря по лунной дорожке. Бездна притягивала его. Не знаю, чем отталкивала его земля. Но он стремился, наверное, к чему-то такому, что находилось за пределами доступных богатств и радостей. Он побежал. Лунная дорожка указывала ему путь. Водная гладь упруго прогибалась под его ногами, будто циновка. Легкий ветер с гор, дувший ему в спину, подхватил полы его одежды, превратив ее в паруса. И когда он побежал по Лунному лучу, ему открылось нечто такое, чего даже он, готовый к любому чуду, от этой ночи не ожидал. Он понял вдруг, что теперь всю жизнь, сколько бы ее ни осталось, будет счастлив этим сказочным прикосновением к мудрости и чистоте, которой не найти ни в старинных книгах, ни в любви, ни в предсказаниях будущего. И понял еще, что ему пора возвращаться, потому что ветер может исчезнуть, луна может зайти за тучу и тогда поверхность воды перестанет удерживать его.

— Я тоже кое-что понял. Понял, откуда Тинн знает эту историю. Ему просквозило спину, и, когда он вернулся, сердобольной прабабке Тинн пришлось, наверное, прикладывать ему к пояснице компрессы из листьев гаавы.

— Не остроумно, майор. Ну так вот. Он понял, что может вернуться и жить той маленькой частицей обломившегося ему блага, храня ее от любой грязи и скепсиса соплеменников, подобных господину Кусле. А кроме того, почувствовал, что может и не возвращаться. И если ему чуть-чуть повезет, луна не закатится в тучу и ветер не переменится — то он доберется до того берега. И когда он увидит кокосовые пальмы, черепах, притаившихся в жемчужном песке, мангровые заросли, почувствует запах лиан, одним словом, добежит до той стороны — ему откроется истина.

— И что? — спросил Таразевич.

— И все. Зло навсегда покинет этот благословенный мир. Отступит смерть. Возвратятся все, кого ты любил и кто ушел за предел земного существования. Люди ощутят друг друга так, будто они вдруг сделались клеточками единого организма. Но каждый при этом останется самим собой. И более того: индивидуальность каждого, освобожденная от запретов и догм ненужной более формальной морали, дополнит это слияние душ неповторимостью личности, но не сплавится в общую кашу, а будет развиваться сама по себе, так же неповторимо, как и раньше. Даже не знаю, как. Только это будет куда прекраснее. Признаться, я не уловил до конца сути этого диалектического противоречия общественного и личного. В общем, Тинн считает, что будет здорово. И этому бегущему по воде бедолаге тоже так показалось.

— Он не вернулся?

— Его съели акулы? — сочувственно спросил Кусля, не любивший акул за то, что они очень любят дюгонье мясо.

— Луна зашла за тучу, ветер переменился, лунная дорожка перестала удерживать этого человека, и он утонул. Утонул потому, что хотел счастья всем, хотя свое уже получил. Такая вот грустная легенда, можете рукоплескать, господа, — закончил Грин Чук. — Костер догорает, углей маловато. Не пора ли нам подкинуть дровишек? Хотелось бы все же испечь орехобобы. А на таком огне они до утра сырыми останутся.

— Такие печальные финалы совсем не в духе прелестной Тинн, — заявил капитан.

— Ну да. Конечно, совсем забыл. Я ведь о ночи Великой луны не досказал. С тех пор, как этот искатель приключений утонул, один раз в сто лет, когда полнолуние приходится на неделю пульсирующих пассатов и когда птица Тхе прокричит четыре раза, а отлив обнажит раковины наутилусов, можно попытаться повторить его печальный опыт. Некоторые, говорят, и пытались. Однако, учитывая то обстоятельство, что мы медленно, но верно продолжаем приобщать туземцев, вопреки их воле, к нашей машинной и грубой цивилизации, можно с уверенностью сказать: никто не добежал и к истине не приобщился. Сегодня, кстати, как раз такая ночь.

— Раз в сто лет ночь, говорите? А что же дикари не справляют по такому случаю никаких ритуальных обрядов? — поинтересовался капитан. — Хоть бы символически кто-нибудь в воде поплескался.

— А кому плескаться, если ваша рота их в Змеиное горло загнала? Разве что самой Тинн или коллаборационистам из проводников?

— А сбегать бы кому-то из них не лишне, — сказал Таразевич.

— Чувствую, пришлет нам завтра высокая комиссия с космобазы прощальный подарок — Ван Копеша, газ «Д» и приказ наступать. А так, может, если бы сбегал кто из них на ту сторону — господин начальник комиссии, бригадный генерал Дани'Лец и подобрел бы немного, приобщившись к истине (слово «истина» он старательно произнес, как бы с большой буквы). Послал бы рапорт о том, что колонию нашу надо сворачивать…

— А нас опять отправить в помощь шестой эскадрилье, — добавил капитан. — Гоняться за флотом конфедерации. В холодный пустой космос. С насиженного теплого места. Где почти не стреляют.

И я впервые подумал тогда, что никакой он не романтик, что его апломб и жестокость — такое же следствие хронической усталости воюющих за гиблое дело, как и хандра у Кусли, неисцелимая ничем и проливающаяся на окружающих желчным дождем нигилизма.

— А представляете, — вновь заговорил Таразевич, — как удивительно у них мозги развернуты, у этих туземцев. Счастье всех зависит от одного. Один не зависит от счастья всех. Вы видели их картины. Центральный образ — осьминог, выдавливающий из каменных пор планеты зло и жестокость. Его щупальца заползают в каждую щель, где терзает свою жертву паук, в каждую хижину, где царят зло и несправедливость. Но поражает он только зло, не причиняя этим вреда его носителям. Осьминог — одиночка. Он борется всегда один на один со злом целого мира. Что?

— Я сплю, — сказал Кусля. — Вас привлек мой храп. Вы усыпили меня своей лекцией, и теперь мне снитесь, господин переводчик. Ночь хороша, но мне нужно выспаться. Иначе я не смогу завтра метко стрелять в дикарей. Прошу, господа, не обижаться опять-таки.

— Нет, здорово все же, — Грин Чук мечтательно потянулся. — Представляете, один добежал, и все стали добрее. Один рискнул, и все поумнели. А то, может, возьмем, господа, глайдер, махнем на ту сторону? И тогда — никакой войны больше, никакой атаки на катакомбы. Останемся здесь навсегда. Сроем крепость, разминируем море. Представляете: воздух, солнце, бананы, морской залив. Истины — сколько хочешь. Прилетят конфедераты — и с ними истиной поделимся. Прилетит комиссия — и ей обломится от щедрот наших. Или если в глайдере — то это не в счет?

— Не в счет, не в счет, Грин, конечно. Тут только бегом, только ногами, только по лунной дорожке и только если чувствуешь, что можешь. А если ветер изменится — тогда бульк… Ты же сам рассказывал… А бежать кому-то из нас едва ли есть смысл. Я, например, бегаю плохо. Воды боюсь. Что истина их на нас подействует, не уверен. Все-таки это их истина. Господин капитан, вы сидите на коробке с орехобобами. Разгребите, пожалуйста, угли. Вот так.

Таразевич подбросил клубок сухих змеистых лиан, пламя с треском вспыхнуло, но мигом опало.

— А вы что, уходите, Гей?

— Да. Пойду я, наверное. Ночь дивно хороша, но действительно нужно выспаться, отдохнуть. Завтра наверняка заваруха.

Майор Гей Кусля встал. Звякнул о камень металлический приклад его карабина. Проскрипела под сапогами сухая галька и, не обращаясь ни к кому, то ли самому себе, то ли окружающему его озаренному лунным светом пространству, он объяснил:

— Скучно это все. Счастливые люди туземцы. Ищут за морем то, что у каждого и так должно быть. А его нет. И что его искать, то, чего нет и не будет. Скучно и тяжело, джентльмены.

Потом обернулся и пожелал не то нам, не то нависшей над ним луне спокойной ночи.

А на следующий день нас таки бросили в Змеиное горло. Никакого газа «Д» Ван Копеш нам не привез, пришлось принять бой в смрадном и тесном подземелье, мы потеряли пятерых и туземцы человек тридцать, чем дело и кончилось. Один из солдат наступил нечаянно на контактную мину, которую саперы установили у входа в колодец, и взрыв испарил его в пространство вместе с защитным костюмом и противоминными сапогами.

И еще одна странная, необъяснимая вещь произошла этим днем: пропал майор Кусля. Пропажа обнаружилась только к вечеру. Его искали в окрестных горах. Но не нашли. Все глайдеры и катера были на месте. Система «Электронный барьер» не зафиксировала ничьего выхода за пределы охраняемого пространства. Событие это произвело на людей не самое лучшее впечатление. Тело майора в конце концов отыскалось. Но ситуацию это не прояснило нисколько. Воздушный патруль обнаружил его в открытом море, в двухстах километрах от берега. Странно, но голодные акулы, кружившие стаями в этом квадрате, его не тронули. Опять прилетела комиссия. Долго доискивалась причин случившегося. Но улетела ни с чем. В официальную версию о том, что майор, кстати, морской биолог по образованию, заблудился, упал со скалы, умудрился при этом не разбиться о камни, а тихо и мирно захлебнулся и был отнесен морским течением от берега, никто не поверил. Это не реально. Тот, кто был в прибрежной зоне Терры, знает, почему. Останки моего бедного друга в герметичном контейнере были отправлены на космобазу, а оттуда — на Землю. Те, кто прощался с телом майора и провожал его в последний полет, говорили, что на лице его, ничуть не обезображенном смертью, как это обычно бывает с утопленниками, застыла странная мягкая улыбка. Улыбка человека, получившего наконец от жизни то, что искал.

Я не видел его. С орбитального комплекса поступил сигнал о какой-то аномалии в районе южного полюса. И меня с группой приборной разведки послали проверить, не высадились ли там десантники конфедерации, хотя абсолютно ясно было, что высадиться, миновав незамеченными при входе в атмосферу средства электронного обнаружения, они не могли.

С тех пор прошло десять лет. Я так и остался по окончании военных действий в составе колониальной администрации. Думаю, колония здесь будет еще много-много лет, несмотря ни на что. Глупость бессмертна. Но меня почему-то это радует. Я часто прихожу сюда, на это место. Один. Или с товарищами. Иногда мне снится майор Кусля, молодой человек, который не верил в чудеса. Мой лучший друг, убегающий от меня по лунной дорожке. И вода пружинит под ногами его, как циновка. А в голове бьется мысль, что если он добежит, то завтра все будет совсем не так, как вчера. Люди станут другими, добрее, и в Змеином горле никогда больше никто не будет убит. А легкий ветерок дует ему в спину, подгоняя, и овевает его ароматом неизвестных Земле цветов или мускусных желез влюбленного дикобраза.

Я не знаю, проживу ли я еще девяносто лет. Тинн говорит, что у меня очень крепкий организм, что в прибрежном климате люди с таким здоровьем живут по две сотни лет и дольше. А она знает толк и в здешнем климате, и в здоровье. Но если все сложится так, как я хочу, и судьба подарит мне шанс, если я доживу, то обязательно приду сюда, к воде и к лунной дорожке. Не уверен, смогу ли я быстро бегать в том возрасте, в котором приятнее всего сидеть у камина. Но главное ведь не это. Главное, чтобы ветер был в спину, и луна светила, и под ногами мерцала серебристым светом дорожка, а впереди, где-то далеко за стеной горизонта, дожидались меня черепахи и пальмы другого берега.

«Кровь из раны струится…»

Кровь из раны струится,

Голова горяча.

Никогда больше рыцарь

Не поднимет меча.

Нет ни силы, ни воли.

«Дом твой завтра — ничей!»

Тонет в грохоте боли

Жалкий лепет врачей.

Он то стонет упрямо,

То пытается встать.

Как прекрасную даму,

Хочет жизнь удержать.

Но уходит меж пальцев

Шлейф ее голубой.

«Сколько было страдальцев —

Без тебя ли, с тобой?

За неправое дело,

За победу добра,

Но седло опустело,

И в доспехах дыра.

Ты напрасно грозишься.

Мы с тобою одни.

Ты меня не боишься?

Ты меня не вини!

Что ж теперь-то лукавить,

Расставаться, грозя.

Мир мечом ни исправить,

Ни испортить нельзя».

Мука грудь растерзала

До предсердий нагих.

«Мы с тобою вассалы

В вечной схватке других!

Этот сумрак кровавый

Мне ведь тоже не мил.

Мы с тобою вассалы

В вечной схватке светил.

Ходят звезды по кругу

В свой безжалостный бой,

На клинки нас друг другу

Отправляя с тобой.

И встречаются где-то

В поединках враги,

Потому что планеты

Замыкают круги.

Ну зачем ты пустился

В ту погоню за мной?

Ни за что расплатился

Этой страшной ценой…

Боль твоя меня ранит.

Нам обоим страдать.

Если в мире добра нет —

То и злу не бывать».

Смерть врезает морщинки

В белый иней лица.

«Прожил ты, как мужчина.

Умер смертью бойца.

Да. Отмучился, вроде».

За окном рассвело.

И с печалью уходит

Победившее зло.

«На наших губах не растает снег…»

На наших губах не растает снег,

Слеза не покинет глаз.

Миг остановлен, и времени бег —

Уже не для нас.

Солнце над крышей, с неба вода,

Тихо скрипящая дверь.

Этого не было никогда,

Быть не могло, поверь.

Память распалась на тысячу строк.

— Кто-то стучит в окно?

— Ветер играет, не бойся, сынок,

Мертвому все равно.

— Что ты так поздно приходишь домой?

— Батя, в последний раз!

Нас не согреет солнечный зной,

Слеза не покинет глаз…

Грохот атаки затих вдалеке,

Краски и звуки отхлынули прочь.

Только часы на холодной руке

Будут стучать еще целую ночь.

БЕССРОЧНЫЙ ОТПУСК

Очередь окружала его со всех сторон. Она то сжималась, как тело змеи, то вновь растягивалась — и тогда его на миг покидало то ужасное ощущение, которое испытывает человек, оказавшийся в засыпанном горячей землей окопе. Было невыносимо далеко от окошечка, за которым чья-то рука при помощи лилового штампа распоряжалась чужими дорогами. Кому-то — на север. Кому-то — на юг. Кому-то… «А головы тому, кто за окошечком, не полагается. Только рука и печати. Голова, придумавшая эту систему, находится совсем в другом месте. И никогда не будет прострелена при штурме седьмой оборонительной линии. Да нет, вздор. Тот, кто с печатями, и тот, кто придумал, — оба, наверняка, инвалиды. Иначе теперь почти не бывает. Они свое отвоевали. Может, у них одна рука на двоих», — некстати подумалось ему. И стало еще хуже на душе от неудавшейся шутки. Очередь тяжело молчала. Скрип сапог. Скрип летных синтетических мокасин. Скрип форменных флотских ботинок. Взгляд человека справа. Взгляд человека слева. Шаг вперед. И еще две минуты на одном месте. Счастье, что в этой очереди не было женщин. Не было зародыша скандала. Наконец, он не выдержал. (Во всем виновата жара! Не будь такой жары… И еще этот запах пота… Запах пороха и солидола от куртки соседа-танкиста…) Толкнул стоящего впереди офицера и негромко сказал:

— Пропустите!

— Вам что, быстрее всех нужно? У вас совесть есть?

Отвечали тоже вполголоса:

— Если вы герой, то это еще не значит…

— Мы все — люди с передовой.

Ему показалось, что он сейчас упадет. Море людей душило его, окошечко то приближалось, то откатывалось назад, в такт неуверенным шатким движениям. «Два майора, капитан, подполковник… Да пес с ними! Показать?»

— Что с вами? Вы ранены?

— Да он на ногах не стоит! Там скамеечка есть на углу, посидите минутку!

И от мысли, что придется целую минуту сидеть здесь, потом вставать и снова протискиваться сквозь толпу, он решился. И на вопрос: «Вы отозваны по болезни?» ответил:

— Я не только отозван. Я демобилизован. Хотите знать почему?

Вытащил из кармана карточку документа и показал участливому майору, что предлагал ему сесть. Тот прочел:

— Лейтенант… Командовал ротой на седьмой оборонительной линии…

И будто укололся взглядом о красную надпись, пересекавшую листок: «Отозван из действующей армии… Просьба всем относиться к предъявителю с предельным вниманием и сочувствием». Потом обернулся к стоящим впереди:

— Пропустите его, пожалуйста. Пропустите. Ему сейчас очень плохо.

И его пропустили.

Он шагнул в узкий проем двери и оказался на улице. Ветер ополоснул лицо. Стало легче дышать. Возникла и тут же пропала волна какого-то смутного недоумения — зачем все это? Куда спешить? Не все ли равно ему было, где провести несколько часов из бесконечно долгой и теперь только ему принадлежащей жизни? В очереди ли? В гостинице? На улице малознакомого города, где ему абсолютно нечего делать? Там надо было стоять. Здесь надо идти. Куда? Куда-нибудь. Не ложиться же на асфальт. А хоть бы и так. Вот если бы он не сдал пистолет… Если бы он не сдал пистолет, ничего бы это не изменило. Все осталось бы по-прежнему. Только бок бы оттягивало полкилограмма железа. Вот если бы…

Военный патруль, едва взглянув на его демобилизационную карточку, расступился, освобождая ему дорогу. С облегчением отметил, что они не читали надписи вдоль красной черты. Документ настоящий — это было ясно с первого взгляда. Он не шпион. А кроме возможных шпионов, проникающих время от времени непостижимым образом в город, патрулей никто не интересовал.

«Странное и нелепое ощущение непричастности к собственной судьбе. Можно думать о шаге в пропасть. Подходить к ее краю. Заглядывать. Но стоит занести ногу — и какая-то сила тут же толкнет тебя назад. Заставит отчаянно колотиться сердце. Покроет лицо холодным потом. Это прекрасно. И в то же время… А если впереди не пропасть, а…» Мысли без всякой связи цеплялись одна за другую. Почему он не пошел в сверхдальнюю авиацию? Ему представлялась прозрачная кабина и головокружительная высота под ногами. Мокрые клочья облаков и в облачных разрывах — земля. А разве в сверхдальней не то же самое, что в пехоте? Он вспомнил, что обломки рухнувшего высотного самолета разлетаются обычно на несколько километров от воронки, на дне которой выступает вода… Вспомнил и горько усмехнулся бессмысленности такого воспоминания. Конечно, он мог бы стать пилотом ракетоносца. Он ведь уже попробовал быть командиром роты. Безжалостная память снова швырнула его туда, в ад, кипящий зелеными сполохами разрывов, пробиваемый ослепительными спицами лазерных импульсов. Все было так реально, что он почти ощутил во рту вкус воздуха из регенерирующего противогаза. Почти услышал искаженно звучащие в стальном шлемофоне слова команд:

— Четвертый! Прорыв вражеского десанта на… Блокировать… Третий батальон… Выйти на рубеж…

Он остановился и закурил. Пальцы слегка дрожали. Табачный дым с непривычки почти сразу забил горло тугим комком. Сигарета отлетела в сторону. Он поднял голову. Улица была пуста и уныла. Дома были серыми и асфальт серым. (Серое на сером — плохая мишень.) И только высоко в небе радужными огнями играл, рассеивая солнечный свет, защитный купол зенитно-космической обороны.

Можно пойти в зенитчики. Не его профиль, правда. Но он хорошо успевал в военном лицее. А что, мало зенитчиков облучается, погибает? Все эти генераторы поля, излучатели, несовершенные ракеты, каждая из которых может взорваться на пусковой площадке, опасны. Да и авиация противника всегда наносит первый удар по зенитным установкам. Пойдя в зенитчики, он сможет вновь… А сможет ли? «Что со мной? Раньше я никогда так не думал». Раньше он просто себя совершенно не знал. Оказывается, он всегда себе был чужим человеком. Но раньше этого не замечал. И узнал как следует себя слишком поздно. А теперь уже не может не замечать этого ежесекундно. И, если угодно, он себя ненавидит.

«Ненавижу», — повторил он.

Их не учили ненавидеть солдат врага. Да те и не заслуживали ненависти. Что такое настоящая и бессильная ненависть, он понял только теперь. Да и ненависть ли это? Так, нервы. Он снова бежал, спотыкаясь, выплевывая черный обожженный песок. Сорванный противогаз вцепился ему в бок гофрированным щупальцем и не хотел отпускать. Шлемофон, оглохший от прямого попадания динамической пули, он потерял еще раньше. В этот момент от его роты уже не осталось ни одного человека. Но он этого не понимал.

Воспоминания таяли, уступая место реальности. Где-то поблизости был пункт питания, а рядом пара уютных, довоенного типа кабачков. У него еще были жетоны. Впрочем, по его демобилизационной карточке ему все полагалось бесплатно. Но мысль о горячей еде передернула его. Нет. Потом. Еще успеет перекусить. Когда совсем проголодается. Сядет за стол, не торопясь пододвинет тарелку, отломит кусочек хлеба… Последние слова не несли в себе для него никакого смысла. Он просто попытался занять мозг этими сугубо мирными образами. И это ему не удалось.

А почему бы ему не попасть в генштаб? С его-то интеллектуальным коэффициентом… Сидел бы себе перед голубым экраном дисплея, гонял бы танки по игрушечному полигону. Их там как-то по-особому переучивают, будущих генштабистов. Говорят, даже развивают искусственно способность бояться и способность сопереживать, чтобы планировать военные действия, любой ценой избегая больших потерь.

Впрочем, в генштабе нет ни одного человека, который не попробовал бы передовой. И оттуда все стремятся попасть, если не в окоп, то на полевой КП или в «летающую крепость» — наблюдатель. Считается хорошим тоном. А он что, передовой не пробовал?

Остановился. Сердце сумасшедшим кулаком било изнутри в решетку ребер. Голову залила горячая волна, едва не выдавив из глаз злые слезы. «Ненавижу. Какой идиотизм! Психопат».

— Вы заблудились?

(Ну да. Конечно. Остановился, как вкопанный. Будто дорогу забыл). Обернулся на голос. К нему обратилась миловидная девушка в форме гражданской армии. Светящийся значок указывал на то, что сегодня она не на дежурстве.

— Нет, спасибо.

— Вам не плохо?

— Все хорошо.

Он никогда раньше не встречал такой симпатичной девушки. Не потому, что симпатичных девушек мало. Просто учеба отнимала много времени. И бесконечные тренировки. Да и…

— Вы давно с фронта?

Как-то отстраненно подумалось, что он, наверное, хорошо смотрится в полевой форме. Пилотка под погоном. Красная демобилизационная нашивка. Тяжело ранен или отозван для спецзадания. Герой?

А девушка была очень красивой. Длинные волосы на покатых плечах. Глаза цвета морской волны. Она, наверное, хотела ему помочь. И тогда та же злая горечь будто толкнула его руку в нагрудный карман, где лежали документы.

— Недавно. Здесь точно написано — отозван когда. И почему, кстати, тоже.

Он протянул ей демобилизационную карточку.

И она, прочтя, задрожала. А потом сделала неуверенный шаг к нему. И он понял, что она из тех замечательных девушек, которым приходилось вытаскивать людей из-под обломков рухнувших зданий и отдавать раненым свою кровь. И что она сейчас бесконечно жалеет его и готова пойти с ним, чтобы не оставить его наедине с самим собой. Он быстро взял у нее из рук свои документы. И уходя, будто окурок об руку, гасил в себе мысль, что мог бы держать ее в объятиях. И что в эти объятия ее толкнула бы жалость к калеке.

Развались все вдребезги! Он сейчас зайдет в кафе и покажет свою карточку официанту. Сидя за столиком, он будет внимательно наблюдать, как меняется его лицо. Он вообще сейчас начнет показывать ее на улице всем подряд и громко выкрикивать, что в ней написано. Зачем, зачем он определился в мотопехоту? Добровольно. По зову. Чего? Хорошо тем, кто в дальнобойной артиллерии. Особенно хорошо, когда ее перебрасывают на передний край. На танкоопасное направление.

Сперва с ним беседовал врач. Потом — военный психолог. Врач был первым, кто, оказавшись во власти минутного подозрения, посмотрел на него с этой особой жалостью. Потом он проходил замысловатые тесты. Отвечал на те же вопросы, что и перед поступлением в военный лицей, но отвечал по-другому. И хотя все ему уже было ясно самому, врач, не веря себе, готов был записать ему в карточке диагноз «контузия с частичной потерей памяти», а психолог все спрашивал, не чувствовал ли он симптомов отравления поражающим психику газом, хотя знал — на северном флоте в тот день психохимическое оружие противником не применялось.

А ведь у него еще не все потеряно. Подводный экипаж! Ведь на подводной лодке все равны. От адмирала до гальюнера. Человек там — не человек вовсе, если, конечно, он не командир, не штурман. Придаток к механизму. Винтик, от которого не требуется никаких личных качеств, кроме умения вращаться, повинуясь отвертке. Паек прекрасный. И вообще. Эти лодки через одну не возвращаются из похода. Почему он сразу не пошел в подводный флот?

Срезая угол, он свернул на опасный участок. Улица, вся правая сторона которой была снесена, напоминала вставшую на ребро расческу с выбитыми через один зубьями. Обычно при ракетном обстреле три-четыре ракеты из пучка, направляемого со вражеского спутника по главной городской водозаборной станции, разрывались именно здесь. Станцию пока повредить не удалось — она была укрыта глубоко под землей и защищена специальными козырьками из бронебетона. Стреляли по ней очень часто. Он ускорил шаг. Слева от него громоздились скелеты домов — выбитые с рамами стекла, пустые дверные проемы, а то и просто каменные коробки, все внутренности которых стали заполнившим пол-этажа строительным мусором. Ходить под такими домами не рекомендовалось. Однако. Однако высокий мужчина в черном, похоже, либо не знал об этом, либо что-то искал. Шел как раз вдоль фасада того, что было когда-то пятиэтажным зданием, и, не торопясь, что-то разглядывал. Пожалуй, имело смысл позвать мужчину на правую сторону, где домов уже не осталось и на голову неоткуда было упасть кирпичу или крепкой балке. Он уже поднял руку и открыл рот, как вдруг защитный купол над ним содрогнулся и вспыхнул ослепительными багровыми молниями. Еще секунда — и небо будто вскипело белым пенящимся дымом. Ударил тупой гром, будто по картонному ящику, насмерть пугая его обитателей, заколотила тяжелая дубина великана. Ракетный обстрел!

Он упал лицом вперед, по инструкции закрывая руками голову, и, падая, увидел, что мужчина на той стороне ложится на брусчатку тоже! Что же он делает, идиот. Ведь сейчас вся эта каменная рухлядь обвалится прямо на него! Самонаводящиеся боеголовки, они и бьют как раз по крупным уцелевшим зданиям в зоне предполагаемого водозабора! Он закричал. Но крик его исчез в глухом невыносимом грохоте.

Значит, так. Купол выдержит еще две-две с половиной минуты. Сразу, с первого залпа могут и не попасть — еще сто пятьдесят секунд.

Вскочить. Броском преодолеть расстояние. Вытащить этого дурака из опасной зоны. Ну!

Он уже вскочил на одно колено, пытаясь бежать. Неведомая раньше, а теперь такая знакомая ему сила будто мягко выдернула из него все кости. Он задрожал в нечеловеческом напряжении и снова свалился на камни. Скорее! Гибнет же человек! Давай! Нет, он, наверное, уже ушел. Черная фигурка лежала все там же — в тени серой вздрагивающей пятиэтажной громады.

«Ненавижу! Черт тебя понес туда, ненормальный! А может, пронесет?»

Послышался отвратительный хрип. Будто лопнул на дне кипящей суповой кастрюли воздушный пузырь, и пенные белые, подсвеченные изнутри красным облака обрушились на город. Ракеты прошили купол в нескольких местах и теперь почти отвесно падали в цель. Хрип превратился в вой. Вспышка была такой силы, что он увидел косточки пальцев как на рентгеновском снимке, сквозь закрытые веки. Спружинив, провалилась куда-то земля и тут же сильно ударила по груди, животу и коленям. Несколько мелких обломков упало справа и слева от него. Рвануло довольно далеко, где-то у самой станции. Возможно, сегодня в городе не будет воды. Постепенно возвращался слух. В небе грохотали тупые раскаты. Где-то завывали сирены. Он медленно поднялся. Отряхнул пыль. На том месте, где лежал черный человек, возвышалась безобразная груда обломков.

«Сработал индивидуальный маяк. Если он жив только — ему помогут. Сейчас приедет специальная команда. Жив? Под такой кучей?» Поднес ко рту микрофон карманного передатчика. Едва шевелящимися губами вызвал аварийную службу гражданской армии. Дал пеленг и точный адрес случившегося. Его поблагодарили. «Маяк сработал. Мы уже выслали людей и технику». Все, больше он здесь не был нужен. А нужен ли вообще? Он все равно не успел бы помочь этому человеку. Погиб бы вместе с ним. Не успел бы? Ну и что, ну и что?

Лифт не работал. Поднялся на свой двадцать седьмой этаж по лестнице. «В гражданскую армию, что ли, пойти?» Конечно. Туда он и пойдет. Вместе с невоеннобязанными. «А может, дворником стать? Мести улицы. Дворник с дипломом военного лицея. Работы немного. Улицы теперь не часто метут».

Впереди у него был еще целый вечер. Предстояло его убить. Телерадиоцентр был разрушен. Ни новых видеокассет, ни книг. В прошлый вечер он играл с компьютером в шахматы. И проиграл. Компьютер играл черными. Ему снова вспомнился хрип пробивающих купол ракет. Черная фигурка под каменной лавиной падающего здания. «Прочь. Прочь из головы. Не думать об этом». Разведенный дистиллированной водой спирт ему почти не помогал. Голова оставалась сравнительно ясной даже тогда, когда начинало тошнить и выворачивать желудок наизнанку. Не было радостного опьянения, при котором настоящее подергивается туманом, а на прошлое можно махнуть рукой. Забвение не приходило.

«Достать бы наркотиков. Или застрелиться». Впрочем, подносить пистолет к виску он раза два пробовал. Несколько секунд стоял неподвижно, прислонившись к дверному косяку. Случайно взглянул на руки и увидел, что ладони запачканы какой-то бурой смолой. Начал вспоминать, где и когда мог коснуться чего-то смолистого, но так и не вспомнил. Прошел в ванную. Кран ржаво кашлянул и с шипением начал втягивать воздух. «Значит, накрыли-таки станцию». Долго и тщательно полоскал руки в сливном бачке унитаза. Присел на его край. Мокрой рукой порылся в карманах, вытащил демобилизационную карточку и прочитал в который раз красную надпись вдоль черты:

«Отозван из действующей армии как трус (человек, пораженный редчайшей психической аномалией, одним из проявлений которой является неконтролируемое стремление выжить любой ценой. Даже ценой гибели братьев по оружию. (Просьба всем относиться к предъявителю сего с предельным вниманием и сочувствием)».

Вся его рота, брошенная им на поле боя во время контратаки, погибла. На его глазах был раздавлен обломками стены прохожий, а он и не попытался его спасти. Он хотел застрелиться, но не смог нажать спуск. Хотел подорвать себя гранатой, но в последний момент отшвырнул ее в сторону. Итак, он жив. И откуда-то из глубины поднялась ужасная, невыносимая для него мысль, заставившая его застонать и заскрипеть зубами:

«А может быть… Может, быть трусом не так уж и плохо!»

«Мы ищем удачу, находим, теряем…»

Мы ищем удачу, находим, теряем,

Не зная, что где-то подписан приказ.

Дороги, которые мы выбираем,

Давно уже выбрали нас.

А мы еще верим в примету подковы,

Подковы, прибитой у наших дверей.

Влюбляемся, плачем от ран пустяковых,

Мечтаем и гладим домашних зверей.

Уже подогнали куда-то вагоны,

Уже сухарей насушили для всех,

Уже рассчитали нас на батальоны

И чокнулись где-то за быстрый успех.

Блестящие звезды, ночные аллеи,

Сирень и луна сквозь оконный проем…

И нам еще кажется: все одолеем

И все свои горести переживем.

Еще не звучали оркестры парада,

Еще впереди не один перевал,

Еще генерал не вручал нам награды

И ворон еще наших глаз не клевал.

И скучен пока еще мир наш убогий,

И что-то великое скоро грядет,

И топчем мы серую спину дороги,

Не зная, куда она нас приведет.

«Замок закутался в звонкий мрак…»

Замок закутался в звонкий мрак.

Стрелки прильнули к бойницам.

И сжат на кого-то стальной кулак

В стальной рукавице.

В центральном зале десять мужчин,

Десять рыцарей храма.

И лица их в рубцах морщин,

В морщинах сабельных шрамов.

На сердце каждого тяжкий груз.

В душе у каждого страх.

И завтрашней битвы кровавый вкус

У каждого на губах.

А в западной башне,

Где черный щит

От стрел защищает окно,

В чердачной комнате мальчик спит.

И в комнате той темно.

(Откуда он взялся и кто его мать —

Я не могу сказать).

Звучит ему звезд неясная речь,

И сна мотыльки легки.

И руки его не ищут меч,

Не стиснуты в кулаки.

Там, за стеной, непонятный шум

И красноватый свет.

Замок затихший совсем не угрюм.

Рыцарский замок —

Уютный дом,

Просто заснул он недолгим сном.

Страшного в этом нет.

Спят половицы, ступеньки спят,

Спит огонек свечи.

Взрослые сталью внизу гремят,

Точат свои мечи.

Десять сердец — будто десять льдин.

На лицах — черная тень.

И спящий ребенок — из всех один,

Кто верит в завтрашний день.

ОТВЕТНЫЙ УДАР

(И. Хоменко, В. Фоменко)

Этого дня старик ждал очень давно и со страхом. Снотворное, обещавшее восемь или десять часов покоя, его подвело. Проснулся он затемно. В голове ворочались остатки нерадостных сновидений-воспоминаний. Он принял еще полпорошка. Закрыл глаза на мгновение. А когда приоткрыл их, стрелка будильника передвинулась по светящемуся циферблату всего лишь на полтора часа. Рассвет уже разбавил молоком кофейный полумрак, создаваемый шторами. И что-то холодное, ноющее ожило у него в груди. Поднялось вверх по артериям вместе с пульсирующими кровяными толчками, озябшими руками стиснуло мозг… И он понял, что скрыться от сегодняшнего дня во сне, избежать неизбежного ему не удастся. Что ж… Надо встретить этот день достойно. Лицом к лицу. И проводить его тоже достойно. Что бы он ни принес.

Старик встал. Раздвинул коричневые гардины. Приоткрыл форточку. Сделал, стараясь не спешить, два или три движения, изображавшие гимнастику. Затем отправился в ванную. Потянул на себя ручку-львиную лапу. Дверь распахнулась. Волна непривычно горячего воздуха толкнула его в лицо. Что-то ослепительно и кроваво сверкнуло. Он вздрогнул всеми мышцами сухого и непослушного тела. Отступил на полшага и едва не упал. «Нет. Ничего. Что со мной? Это же восход. Он отражается. А воздух горячий — из калорифера. Опять, наверное, терморегулятор сломался. Пора калорифер менять. И вообще. Если бы это началось, то началось бы совсем по-другому». И вряд ли бы он успел испугаться или о чем-то подумать. Нет. Не успел бы. Он обернулся. За окном было очень красиво. Восточный горизонт весь был залит алым солнечным заревом. «Ветреный день будет сегодня». Непростым для него будет этот день.

За завтраком он не произнес ни слова, если не считать вежливых и банальных «доброе утро», «приятного аппетита», «спасибо», «хорошо». Семья его оживленно обсуждала планы на выходной день. Молчание старика, внешне спокойное, а в самом деле угрюмое и напряженное, никем не было замечено. Вытирая губы салфеткой, он медленнее обычного выбрался из-за стола и побрел в гостиную. Медлительность эта стоила ему учащенного сердцебиения и холодного пота, выступившего на висках. В гостиной нажал на клавиши видеотерминала. Несколько минут, тяжело шевеля губами, считывал с экрана цифры и буквы, выстроившиеся в замысловатую армию формул. (Это был с вечера заказанный пакет информации, суммирующий результаты астрономических наблюдений нескольких спутников и наземных обсерваторий). Вроде все как обычно. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Сюда, к видеотерминалу, его тянуло с самого утра. Как к барометру ждущего бурю. Но он сумел-таки взять себя в руки. И проглотил даже за завтраком несколько ложек овсянки. Он решил до конца дня быть мужественным. Тем более, что в успокаивающей несколько суете не было никакого смысла. И он это понимал.

Что ж… Все идет не так уж и плохо. Вот уже одиннадцать часов утра. Ничего не произошло. И не произойдет. Он надеется, он верит, он убежден в этом. Главное, чтобы дети ничего не поняли. То есть, они не поймут. В любом случае. Но могут заметить, что с ним сегодня не все в порядке. (Вчера, впрочем, тоже не было все в порядке. И позавчера). Позавчера он сослался на головную боль и провел целый день в постели. Вчера удил рыбу на озере. Внук забыл накопать для него червей. И он раз за разом забрасывал пустой блестящий крючок, стараясь уговорить себя посидеть еще, не возвращаться домой и не бежать смешной стариковской рысцой к мерцающему экрану компьютера. «Людей насмешишь. Или перепугаешь». Но это было вчера. Вчера у него было чуть больше надежды. И не было сосущего холода в груди, с которым зябко ложиться в постель. И никакой возможности нет уговорить себя почитать свежий журнал или повозиться с неплотно прилегающей форточкой (мелкий ремонт по дому был когда-то его любимым делом).

«Мои ничего не должны заметить. Они ничего не заметят. И не поймут. Если что-то случится, то понимать будет поздно, им ничем не поможешь. Какой смысл предупреждать о том, от чего нет спасения? А если пронесет — знать, что их миновало, им ни к чему тем более. То есть, потом можно будет сказать. Со смехом. А вы знаете, дорогие, что вчера был за день? А я знаю». Ему невыносимо захотелось поделиться хоть с кем-нибудь своим знанием. Но поделиться было не с кем. И потом, он твердо решил нести тяжкий груз ожидания сам. До конца. Каким бы невыносимо тяжелым он ни был. И каким бы ни был финал. Счастливым или…

«Нет! Счастливым! — держась руками за дверной косяк, он повторил несколько раз в пустоту. — Счастливым! Только счастливым». Комната вся в разноцветных яблоках обоев, в пятнах картин и обликах буфетных стекол запрыгала у него перед глазами. И он испугался, что сейчас упадет. И сердце его перестанет биться. И он оставит тех, кого любит гораздо больше себя, больше всего на свете, наедине с неизвестностью. «Все будет хорошо», — уговаривал он себя, опуская под язык маленькую таблетку. «Все будет в порядке».

Скрипнули ступеньки, прошелестел легкий ветерок шагов по гравию, звонко и весело хлопнула калитка. Внук спешил в школу. (Внук у него был очень способный. На лету схватывал математику. И учиться ему было легко). Старик остался совсем один. Дети разошлись по своим делам еще раньше. Он попытался думать о младшей дочери, которой явно не повезло в семейной жизни. Очевидно, с мужем ей таки придется расстаться. И хорошо, если решение примет первой она, а не муж. Потом решительно вымел из головы ненужный сор этих мыслей. И начал думать о внуке. Парнишке шел всего восьмой год. Но он уже был индивидуальностью, чье далекое от стандартов мышление вызывало интерес у взрослых. А некоторые, парадоксальные, с точки зрения старика, идеи, которые его внук щедро и без стеснения доверял своим ученическим тетрадям, обратили на него внимание преподавателей элитного высшего физико-технического лицея. (Старик в его возрасте таковым удостоен не был). В любое другое время мысли о внуке заполнили бы мозг старика до краев теплым и радостным светом. Но сегодня, теперь… Ему вдруг вспомнился Джи Дан, среди ночи распахивающий дверь в его кабинет и разгоняющий движениями пловца сизый сигаретный туман. «Получилось», — только и сказал тогда Джи. Получилось… Старик снова безжалостно и неумолимо понял, что все тогда у них получилось. Мир затрясло мелкой дрожью, и его составляющие — дневной свет, солнечные лучи, преломляющиеся в гранях трельяжа, улыбающееся с фотографии лицо внука, радиола, семейные неурядицы младшей дочери, запечатленные на семи страницах, выпавших из распечатанного конверта, — одно за другим стали проваливаться в холодную черную пустоту.

Стрелки часов сошлись на цифре двенадцать. Старику стало чуть лучше. Сердце не напоминало о себе. Половина дня осталась уже позади. Очень может быть — все и обойдется. Во всяком случае, все идет пока не так плохо, как можно было ожидать. А после рюмки коньяка, разведенного пополам минеральной водой, старик почувствовал себя настолько бодро, что решил привести в порядок свои дела — сколько успеет. Впрочем, никаких дел, требовавших неотложного вмешательства, у старика не было. Разбирать архив, в котором наброски его знаменитых трудов по физике поля и квантовой механике перемежались страницами дневников, не поднималась рука. Оставалась неотремонтированная форточка. И он решил было заняться этим ремонтом и потратить на него часа два — работа всегда отвлекает от черных мыслей. А потом как-то неожиданно и пронзительно ощутил, кого не хватало ему особенно. С кем ему хотелось поговорить, с кем он, наверное, мог бы поделиться мучившим его все это время. Линна. Она всегда умела взять на себя часть его забот. Но Линна уже десять лет как покинула этот мир.

Он вызвал по телефону такси. И стал собираться. Завязывая перед зеркалом галстук, внимательно изучил себя. За последние годы он весь высох и сморщился. Костюм пришлось дважды ушивать. И если бы Линна могла увидеть его, она бы, наверное, его не узнала. Старик не хотел никому говорить, что отправляется в город мертвых один и в будний день. Поэтому срезал с куста четыре красивые чайные розы, быстро, озираясь через плечо, не глядит ли в его сторону подстригающая живую изгородь соседка, накрыл их полой плаща. (Когда-то, непостижимо давно, он, лицеист-первокурсник, так же точно перепиливал перочинным ножом колючие стебли и прятал их под плащом. Профессор Збарага сразу выделил их двоих — его и Джи Дана. Сказал, что не может ошибиться в них, потому что не ошибается никогда. И что они станут со временем сносными теоретиками — высшая в его устах похвала. Но это потом. А теперь, строго объявил он, физика для них — это все. Ни капли алкоголя. Никаких вечеринок и вздорных романов, отнимающих время. Иначе лучше сразу переводитесь на другой факультет). Розы предназначались для Линны. И тогда и теперь. Глупостей в его жизни было много. А любви только две. Физика и она. И понял это он сейчас, хотя и разрывался в молодости между ними. Понял, когда не осталось ни одной. Почему, ну почему он не сделал тогда окончательный выбор между двумя своими Любовями? Не выбрал Линну? Почему Джи Дан не втрескался в какую-нибудь шансоньетку, не завалил курсовой экзамен по системному анализу или там по мертвым языкам? Ведь случись это, он бы не стал любимцем и надеждой профессора Збараги. Не рассчитал бы этот коэффициент стабилизации корпускулярного потока в вакууме, из-за чего работы над проектом «Вулкан» закончили в срок. Ну почему они не угодили тогда под один грузовик? Ведь случись это, и не было бы никакого превентивного удара, не было бы греха на душе, не было бы кошмарной пустоты ожидания.

Узнав, что ему нужно всего полчаса, таксист согласился ждать. Всего полчаса. Больше подарить Линне старик сегодня не смел. Почему-то его вновь настигло странное болезненное состояние (оно приходило до этого дважды: первый раз, когда он сильно облучился, за компанию с группой экспериментаторов, по собственной глупости, и второй — во время болезни матери). Ему вновь начало представляться (нет, он понимал, что это вздор, но все же), будто между предметами и явлениями окружающего мира есть какая-то зловещая связь. И что он — заложник этой связи.

«Если успею обернуться за тридцать минут, — загадал он, — все будет в порядке».

Лифт опустил его на седьмой горизонт города мертвых. И старик долго, долго шел по освещенному неярким светом коридору мимо зеленых светляков лампад и холодного сияния, тяжело осевшего на стеклах саркофагов. Пожилой служитель, запомнивший его по предыдущим посещениям, взялся его проводить. За Линной, сказал он, присматривают хорошо. Недавно заменили в капсуле газ. И цветам, принесенным на прошлой неделе, тоже заменили воду. Они еще не завяли. Служитель включил рефлектор и отошел в сторону. Линна была совсем как живая. Ее глаза были открыты. И старику показалось, что сегодня в них грусть, которой вчера, наверное, не было. Он прижался лбом к холодному плексигласу и простоял так целую вечность. (В его часах на левой руке судорожно трепыхалось пойманное время, и секунды слипались в минуты). Он не плакал, нет. Просто дыхание у него вдруг стало прерывистым.

«Линна. Да. Я виноват. Ты же знаешь, чем для меня была наука. Я ее бросил, все бросил, но поздно. Ничего уже не изменить. Ты просила, ты предупреждала меня. Откуда ты могла знать? А я не знал. Клянусь, я не знал. Когда мы с Джи Даном начинали, речь шла только об обороне. О превентивном ударе заговорили потом. Когда мы уже дали этим ублюдкам дубину».

Ему снова показалось, что сейчас он потеряет сознание. И плексигласовый цилиндр, которым окружена Линна, исчезнет. Инертный газ, сохраняющий навечно ее тело от тления, окутает и его. И то главное, что стоит сейчас между ними, ее смерть, перестанет их разделять.

Нет. Не сейчас. Сегодняшний день он должен дожить до конца.

— Вам плохо? Я помогу… Вызвать врача?

— Спасибо. Все хорошо.

Обратно он не шел, а бежал, с тяжелым хрипом прогоняя сквозь легкие непослушно сгустившийся до водяной плотности воздух.

Домой он успел за пятнадцать минут до возвращения внука и за две минуты до телефонного звонка. Звонил сын. Он предупредил, что работа задержит его еще на пару часов. И это известие почему-то вдруг слегка ослабило путы владевшего стариком нечеловеческого напряжения. Торопливо (чтобы никто из домашних не понял, что он не обедал), он разделил заботливо оставленные для него продукты между котом и мусоросборником. Взглянул на часы. Собственно говоря, расчетное время уже истекло. Последние секунды его стали прошлым еще тогда, когда он возвращался из города мертвых. Оставался контрольный срок. И хотя характер ученого-естествоиспытателя не позволил пренебречь этим контрольным временем страха, старик чуть-чуть успокоился.

Вечерело. Он выбрался в сад и присел на скамеечке, откинувшись и прижавшись к серой дощатой стене сарая. Он смотрел вверх и ни о чем не думал. Внук, чем-то гремевший на кухне, принес ему блюдце с протертым яблоком и устроился рядом. Старик молчал. В его голове корчился и погибал целый мир. А за пределами открытой ему и недоступной другим внутренней вселенной было спокойно и тихо. Молчал и внук, напоминая о своем присутствии только нетерпеливым сопением.

— И сегодня свою очередь пропускаешь? — наконец не выдержал он. (Вечерами они обычно рассказывали друг другу забавные истории. Внук отличался буйной фантазией, которая часто заносила его в непроходимые дебри вымысла. Когда рассказывал дед, отличить в его истории правду от вымысла было нелегко).

Старик поднес к уху часы. Прямо к мембране крошечного, размером с родимое пятно, слухового аппарата. (Слуховой аппарат усилил дробный стук часового механизма до силы разрушительного грохота). Потом поднес к глазам их светящийся циферблат и понял, что этот день, самый страшный день в его жизни, уже почти совсем перемолот мельницей времени. «Несколько минут. И все. Осталось четыре минуты… Две… Я должен говорить, — подумалось старику. — Когда истечет срок ожидания, наступит мгновение «ноль». Потом начнется новый отсчет времени для всех нас. И если я буду говорить с ребенком, то не замечу, как наступит это мгновение. А если я не замечу, как оно наступит, то, может, оно и не принесет с собой ничего плохого».

— Нет. Сегодня не пропущу, — сказал он внуку. — Слушай. Давным-давно…

— В незапамятные времена?

— Да. Пятьдесят лет назад на орбиту одной, не очень развитой, но по-своему счастливой планеты вышла космическая флотилия, принадлежащая далекой могучей цивилизации.

— Совсем как у нас. Мы проходили по истории. Неудачная попытка найти общий язык с братьями по разуму?

— Да. Но не совсем как у нас. Вы ведь учили на уроках истории, что нашей планетой управляли и управляют населяющие ее народы. А той, о которой я говорю, управляли пятьдесят лет назад военные. И еще на ней жили ученые.

— Ученые были хорошими, а военные были плохими?

— И те и другие были одинаково хороши. Военные умели воевать. А воевать им было не с кем. И еще они давали ученым большие деньги. Ученые охотно брали, превращали их в лаборатории и полигоны. Им было очень интересно отнимать у природы ее тайны. А то, что отдавать отнятые тайны природы тем, кто умеет только воевать и не умеет ничего больше, опасно, ученым в голову как-то не приходило.

— Они были глупыми. Или им приходилось думать так много, что не оставалось времени подумать как следует, — подвел итог сказанному внук. История, сочиняемая дедом, пока что его не очень интересовала. — А что же пришельцы?

— А пришельцы мыслили совсем по-другому. Они не хотели или не могли понять, что не все во Вселенной укладывается в их представление о справедливости и добре.

— А как они мыслили? И заодно, как выглядели?

— Понятия не имею ни о том, ни о другом. Да для моей истории это и не важно, хотя само по себе, по-видимому, интересно. Так вот, когда флот пришельцев наткнулся в космосе на эту планету, они захотели познакомиться с жизнью и культурой ее обитателей поближе. А военные поняли этот интерес по-своему. И вместе с учеными стали готовиться к войне. Пришельцы, повторяю, не могли понять происходившего. Да и не очень всерьез воспринимали примитивные боевые приготовления аборигенов. Военных такое пренебрежение их оружием просто бесило. А потом самый мощный из кораблей пришельцев столкнулся с космической станцией, принадлежащей этой планете. И генералы, бывшие у власти, тут же решили, что пришельцы вступили в вооруженный конфликт.

— А потом этот и остальные корабли пришельцев уничтожил метеоритный рой!

— Ты опять путаешь мой рассказ с учебником истории. У пришельцев были очень хорошие звездолеты. Они летели почти так же быстро, как свет. И не боялись метеоритов. Если бы тот их звездолет, который столкнулся с нашей космической станцией, погиб вместе с ней, может, ничего бы и не было. Но он уцелел.

«Что я говорю! — пронеслось в этот миг в голове у старика. — Зачем же, зачем?»

Но остановиться он уже не мог. Губы будто сами выговаривали слова.

— К этому времени ученые изобрели новое супероружие, способное поражать материальные тела на каком угодно большом расстоянии. Военные пустили его в ход без колебаний. Корабли пришельцев сгорали один за другим. То, что они почему-то не стреляли в ответ, кровожадных жителей этой планеты не останавливало. Впрочем, большинство жителей всей правды о происходящем в космосе так и не узнали. Военные спутники-радиоперехватчики уловили чужие сигналы бедствия. И тогда генералами, командовавшими убийством пришельцев, овладел страх. Они боялись, что на эти сигналы прилетит куда более мощный флот с карательной экспедицией. В обломках одного из уничтоженных кораблей были найдены части оружия, подобного тому, что погубило его, но почему-то не использованного его экипажем для обороны. Генералы боялись, что инопланетяне применят против их мира это оружие. И тогда они решили пришельцев опередить.

Внук слушал рассказ старика не так чтобы очень внимательно, но уже с интересом.

— Тебе знакомо такое слово — превентивный? — спросил старик. — Нанести превентивный удар — значит ударить первым, раньше врага. Был ли он в самом деле твоим врагом и хотел ли ударить тебя — для бьющего это не так уж и важно. Важно, что ты думал о том, кому наносил превентивный удар, как о враге.

Старик произнес слово «превентивный» с такой интонацией, словно оно было неприятно на вкус, и на секунду умолк, задумавшись. Это было, в конце концов, некрасиво сваливать всю вину за случившееся на генералов. Но, поразмыслив немного, понял, что ему все равно не размотать в короткой вечерней истории запутанный клубок интриг, политических амбиций, панического ужаса перед неизвестным, неправильно понятого чувства ответственности, заставлявшего одних лгать, и близкого к истерике патриотического фанатизма, вынуждавшего других верить.

— Ну так вот. В рекордный срок были построены сверхмощные генераторы поражающего излучения. Их нацелили на планету, с которой прилетели пришельцы. Несколько месяцев ушло на то, чтобы накопить достаточное для залпового выброса количество энергии. За это время можно было еще одуматься. И многие одумались. Но, как оказалось, поздно. Любое безумное дело похоже на снежную лавину. Его ничего не стоит подтолкнуть. Но когда оно приобретает определенный размах, его не остановить уже голыми руками. И генераторы излучили в космическое пространство уничтожающий все на своем пути точно направленный и сфокусированный поток античастиц.

Сердце старика сделало два странных, неприятно отозвавшихся во всем теле удара, а на третьем будто споткнулось о какую-то только ему известную преграду. Преодоление ее потребовало много-много времени. Пауза в долю секунды показалась старику тягуче длинной. Лоб покрылся испариной от стукнувшего в виски жара, а руки словно окунулись в ледяную, невыносимо холодную воду.

— Планета пришельцев была очень далеко. Чтобы преодолеть расстояние, разделяющее ее и наш мир, потоку антипротонов, летящему с околосветовой скоростью, необходимо около двадцати пяти лет. Многое изменилось за эти годы. Открылись архивы. Ушли в отставку правительства. Были наконец расшифрованы полностью радиообращения инопланетян. Люди поняли, что никто не собирался нападать на них. А поток антипротонов продолжал лететь. Все данные о превентивном ударе…

— Пер… пре-вен-тив-ном, — повторил по слогам мальчик, стараясь лучше запомнить.

— …были засекречены. Сперва совершившие преступление стали внушать себе, что поток античастиц рассеялся в пространстве и цели своей достигнуть не сможет. Затем их потомки с радостью приняли версию о том, что никакого удара не было. Генераторы и все, имеющее отношение к проекту «Вулкан», было к тому времени тайком уничтожено. А поток все летел и летел сквозь космическую пустоту. Умерли генералы, принявшие когда-то ужасное решение. Умер один из физиков, их было двое, чьи открытия и расчеты легли в основу проекта «Вулкан». В тот день, когда согласно вычислениям, а было это двадцать пять лет назад, лавина антиматерии достигла чужой планеты, он покончил с собой. Ты знаешь, на его смерть почти не обратили внимание. А ведь не трудно было догадаться, почему он так поступил. Пришельцы были знакомы с антипротонным оружием задолго до людей. Они, конечно, получили в конце концов радиосигнал своего гибнущего флота. И наверняка позаботились о том, чтобы построить генераторы антиматерии, подобные нашим. Построить и сориентировать на угрожающую часть космоса.

— Но если мир пришельцев был уничтожен, то и генераторы эти тоже погибли, — предположил внук.

— Не обязательно. Особенность их такова, что излучающие сердечники должны быть расположены за пределами атмосферы. Иначе тот, кто использует их, зажжет пожар в собственном доме раньше, чем в чужом. Мы разместили часть установок на сверхвысокой орбитчасти на одной из лун. Сработали они по команде, поданной полярной станцией космической связи. Но электроника, управляющая ими, была запрограммирована на самостоятельное их применение в том случае, если бы второй эшелон флота инопланетян — а мы верили в этот второй эшелон, ты пойми! — своим огнем вывел бы станцию связи и командные пункты из строя. Техника пришельцев, я уверен, была устроена таким образом. А значит, излучатели, созданные ими, могли и не оказаться в зоне поражения. И как только их планета превратилась в радиоактивный газ, они дали ответный залп. Последние свидетели совершенного когда-то преступления были опущены в город мертвых. Новое поколение людей жило счастливо и беззаботно. А физику, тому, который не покончил с собой и так надолго пережил свою эпоху, каждую ночь, каждый день во сне и наяву представлялось, что где-то сквозь космос летит по направлению к его миру поток уничтожения. Летит со скоростью триста тысяч километров в секунду. И нет силы, способной его остановить.

— Ты рассказал страшную сказку. А какой у нее конец?

Старик еще раз посмотрел на часы. Вздохнул и закрыл глаза.

Напряжение последних дней оставило его. И он почувствовал, что вместе с ним ушло еще что-то. Что-то, дававшее ему силы цепляться за жизнь.

— Физик этот, а он постарел и сморщился, как… ну, как сорванный с грядки огурец, если его не съесть вовремя, рассчитал время ответного удара с большой точностью. Он тоже пытался убедить себя, что придуманное им оружие не сработало, что поток античастиц дестабилизировался и разлетелся по Вселенной безобидными брызгами. Впрочем, по его вычислениям, вероятность такого исхода была невелика. Еще он очень надеялся на гуманность тех, кого погубил. Ведь капитаны их кораблей не сделали по своим убийцам ни одного выстрела. Но, как бы там ни было, пятьдесят лет жизни прошли для него под страхом ожидания дня ответного удара. И вот этот день наступил.

— А дальше?

— А дальше… Физик провел его как в кошмаре. И под вечер вышел из дому, не в силах больше ждать. Вышел, посмотрел вверх и подумал: сейчас разверзнется небо.

Старик снова замолчал. Стрекотали кузнечики. Пахло наступающей осенью. На часы он больше не смотрел. Он знал: самое страшное в его жизни уже позади. А значит, время, которого у него оставалось совсем немного, перестало его интересовать.

— Он так подумал и что?

— Небо не разверзлось. Наступил вечер. Зажглись первые звезды. Давай помолчим и полюбуемся ими.

— У твоей сказки не получилось счастливого конца. Пришельцы ведь ни за что погибли.

— Да. Пришельцы погибли. Но те, кто убил их, умерли тоже. Я думаю, все они умирали в раскаянии. А потомки этих людей ни в чем не виноваты. И у них есть шанс зажить совсем по-другому. И стать непохожими на отцов. Так что конец в этой сказке почти что счастливый. И самое главное, что он уже наступил.

— Хорошо, что ты все это выдумал… Ты знаешь, мне почему-то расхотелось учить на завтра уроки. Там две задачи по физике. И сочинение на тему, кем я хочу стать.

— Не учи.

Внук ушел в дом. Старику вдруг стало легко. Так легко ему никогда не было. Даже в детстве. Ему захотелось прилечь на скамейку лицом вверх. И он лег. Сперва он подумал о том, что, наверное, был не таким уж хорошим специалистом, что в их с Джи Даном расчетах была какая-то неточность. А потом подумал о далеких, отделенных от него навечно пространством и временем пришельцах, о том, что они были гораздо лучше людей и не могли, наверное, причинять зло кому бы то ни было. Блюдце с остатком недоеденного тертого яблока выскользнуло из руки старика и с треском раскололось о камень. Звездное одеяло опустилось ему с небес на грудь и тепло укутало, защищая от своих забот.

Завещание старика было коротким. Помимо туманного намека на то, что, если он умер после определенного числа, то умер очень счастливым, содержало всего одну просьбу: старик просил установить капсулу с его телом не в Пантеоне бессмертных ученых, где уже двадцать пять лет дожидался друга заключенный навсегда в хрустальную, непроницаемую для тлена броню безвременно ушедший по своей воле из жизни соавтор его работ по квантовой механике и физике антивещества, доктор Джиловас Данневи, а на седьмом горизонте города мертвых, напротив саркофага с телом женщины по имени Линна. Казалось, уединение, отсутствие в последние годы каких бы то ни было контактов с внешним миром должны были стереть старика из памяти даже тех немногих, кто его знал. Но на проводы его в город мертвых пришло много людей. Приехало несколько делегаций из университетских центров. Большой венок передал президент республики. Умерший никогда не отличался религиозностью. И все же один из самых известных в стране служителей веры взялся совершить над телом старика последний священный обряд. Поправляя на голове ритуальный убор, он подошел к микрофону, готовясь произнести традиционные слова о бренном мире, вечном покое и Великом суде, на котором будет взвешена жизнь каждого и после которого каждый получит прощение. И уже открыл рот, когда небеса вдруг налились ослепительно алым сиянием дыма и смешались с упругими тучами превратившихся в пар океанов. Подхваченный и брошенный в пространство взрывной волной, служитель веры попытался разглядеть сквозь пылающий сумрак погибающего мира Того, кто опустит потом его грехи на чашу гигантских весов. Но он ничего не увидел. Ибо произошедшее не было первым аккордом наступающего Великого суда. Это был ответный удар.

«Под утро, когда туман сырой…»

Под утро, когда туман сырой

Родился над синей травой,

Приснился мужчине атаки бой

И запах пороховой.

Проснулся в холодном поту, крича,

Хотел поднести ладонь к голове

И понял, что нету в руке меча

И нету руки в пустом рукаве.

ОКРУЖЕНЦЫ

И ночь проходит, и день пройдет,

И мы куда-то бредем.

И кто-то с неба на нас плюет

Холодным, как лед, дождем.

Вращается звезд глухая пурга

В проплешинах туч сырых.

Последний бой с заставой врага

Унес еще пятерых.

Шагать и шагать, до конца мотать

Судьбы крученую нить.

Вчера мой друг перестал стонать.

И некогда хоронить.

И день проходит, и ночь пройдет,

И с неба пройдет вода.

Влечет дороги круговорот,

Не приводя никуда.

Привал. И снова идти вперед.

И снова то свет, то тьма.

Дороги черный круговорот

Любого сведет с ума.

Ударом в лицо звучит приказ.

Зачем я еще живой?

День снова к ночи приводит нас

По бесконечной кривой.

Не богохульствуя и не молясь,

Ведь лучшего в мире нет,

За этим холмом мы ляжем в грязь,

И грязь свой изменит цвет.

Возьмут кольчуги и сапоги,

Железных копий рожны,

И выдернут стрелы из нас враги,

Им стрелы еще нужны.

ПОДНЕБЕСНИК

Впервые я увидел живого солдата Поднебесной империи, когда мне было лет восемь. Случилось это до того, как Поднебесная расторгла дипломатические отношения с нашей великой и прекрасной страной. Детям тогда не рассказывали еще странных сказок, в которых злого варана, змея и ведьму заманил падающий с неба солдат с извергающей молнии палицей в руках. Откуда мне было знать, что солдаты Поднебесной и есть источники всех бед, обрушившихся на наш прекрасный союз? Никто из простых людей тогда об этом не подозревал. Так вот, наткнувшись в горах на лежащего лицом вверх человека в разорванной и обгоревшей одежде, я и не испугался.

Услышав шаги, он дрогнул, застонал, освобождая громобойную палицу, но, посмотрев на меня своими огромными и бесцветными глазищами, защищенными толстым изогнутым стеклом от пыли, тут же палицу опустил. И снова лег лицом к небу. (Не знаю почему, но все воины Поднебесной, умирая, стараются лечь именно так. Говорят, не каждый из них верит в Единого, о них говорят разное. Мне, например, неясно, какую молитву они про себя произносят и что хотят высмотреть в ослепительной, выжженной солнцем голубизне, навсегда заволакиваемой от них багровым туманом. Но все поднебесники, подбитые катапультами моей батареи, из последних сил старались устроиться на земле именно так. Лицом вверх. Некоторые из нас, особенно те, чьи поля были уничтожены огненными дождями, бежали к ним и пытались камнями дробить стеклянную пластину, которую носят поднебесники на глазах. Или, по крайней мере, хотя бы набросить на лицо поверженному солдату кусок какой-то дерюги и заслонить от него небо. Но я никогда так не делал).

Поднебесник рухнул с высоты полета птицы совсем недавно. На теле его не было ран. И я подумал, что причина его несчастья — в крыльях. Они, смятые и дымящиеся, валялись в стороне. Из них торчали какие-то безобразные ребра. Наверное, крылья его были больны. И он упал, так и не долетев до границы нашего прекрасного и счастливого края, за которой начинались поля сражений. А я заблудился. Мне было холодно и страшно. Отец мой, наверное, давно послал слуг и рабов на поиски. Но мне почему-то казалось, что меня никогда не найдут. Ночь приближалась. Ночью из нор вылезут прожорливые вараны, проклятие всех раненых и детей. Взрослому и сильному человеку вараны не так уж страшны. Но я не был ни взрослым, ни сильным. И потому подошел к лежащему воину. И подумал, что, может быть, он защитит меня от варана. Не понимал я тогда, что, во-первых, поднебесники сами хуже любого кошмарного порождения ночи, а во-вторых, поверженный воин в таком состоянии скорее способен привлечь варана своей неподвижностью, чем отпугнуть. Теперь бы я сразу об этом подумал. А он, наверное, догадался, чего я боюсь. С трудом указал пальцем на скалы и хрипло сказал что-то на птичьем и непонятном для меня наречии. А потом напрягся, будто пытаясь заставить свой язык совершить тяжелую и неприятную для него работу, и произнес, указывая на расщелину между двумя камнями: «Вэн… вэрэн…».

Но я ничего не понял. И подошел еще ближе. Он откинулся вновь и долго, долго смотрел в небо. А я сидел и смотрел на него. На странную одежду, переливающуюся голубым и будто сплетенную из блестящих стальных проволочек, но все же порванную и в черных пропалинах. На браслеты, когда-то соединявшие с крыльями его руки и ноги. На расколотый шлем и большую бело-синюю флягу у пояса.

Внезапно у ног не шевелящегося солдата я увидел какое-то движение. Большая черная букашка, вроде той саранчи, которую поднебесники время от времени насылают на наши поля. Она возилась с квадратной черной коробочкой, прикрепленной черной металлической струной к поясу поднебесника, быстро-быстро присоединяя к ней и вновь отделяя какие-то трубочки, шарики и кристаллы. (Потом мне объяснили, что поднебесники с помощью таких коробочек переговариваются между собой на большом расстоянии. Но у первого встретившегося мне поднебесника эта коробочка была сломана. Потому с ней и возилась черная саранча. О саранче этой мне тоже рассказывали, что она вроде бы неживая. Что поднебесники делают ее сами или покупают где-то, а после учат. Разные по-разному говорят. Не верю я, что такое насекомое можно сделать, ну, как прялку, скажем, или нашу катапульту. Но что она служит поднебесникам, сам видел и не раз). Так вот, саранча возилась, приделывая рассыпавшиеся кристаллы, переплетая их проволочками. А я сначала наблюдал за ее работой. А потом стал опять смотреть на поднебесника и его большую флягу. Долго смотрел. Наверное, дольше, чем позволяют приличия смотреть на чужие питье и еду. Не знаю, как он почувствовал мой взгляд. Ручаюсь, его-то глаза все время были устремлены в небо! Но почувствовал. Или просто ему захотелось того же, что и мне. Он приподнялся, отстегнул флягу от пояса. Отхлебнул, поморщился и потом протянул ее в мою сторону. Я взял флягу, заранее скорчив гримасу, зажмурившись, отхлебнул большой глоток, ожидая жгучего соприкосновения гортани с веселящим напитком. Во фляге была обыкновенная теплая вода, чуть-чуть горчащая и отдающая гарью. Видимо, поднебесник поморщился потому, что ему больно было глотать. Я не поблагодарил тогда умирающего солдата. Да он бы и не понял меня. Но потом мне иногда очень хотелось найти кого-нибудь из тех, кому он был близок там, в Поднебесной, и сказать им, что я благодарен. Теперь-то мы все твердо знаем, что жители Поднебесной — чудовища, порожденные силой зла, и между ними не может быть даже тени человеческих отношений, подобных признательности. Они не берут пленных. А мы не берем в плен их. И это правильно! Но все же…

Близился вечер. Близился — не то слово! Сумерки упали внезапно, как всегда в месяце цветения лотоса. И тьма начала сгущаться, сливаясь с тенью скалистых вершин в уродливые комки, готовые обрушиться на нас сопением вампиров или ужасным скрежетом брюшных пластин ползущего на охоту варана. А поднебесник в этот момент заговорил. Трудно назвать речью тот набор свистящих, щелкающих звуков, которые издавал его рот. Но он вновь сделал над собой усилие. И я услышал: «Сс… Вяз. Вязь. Ззз… Мной прилетет. Прилетет за мной. Мной и ты. Ссс… Вяз».

Он замолчал. Темнота сгущалась. Потом снова заговорил: «Варан. Чувствую. Ва…»

И потом, будто забыв про варана, сказал то, что поразило меня: «Ты… убиват. Убить много я. Сс… Стрелок. После…»

Вздор, что поднебесники умеют угадывать будущее! Ничего они не умеют и не чувствуют ничего, кроме того, что можем уметь и чувствовать мы. Сколько раз потом я ловил их в примитивные западни, которые обошел бы самый неумный из жителей нашего великого и бессмертного государства! Сколько раз они становились жертвами самых незатейливых хитростей, которые принесли мне звание Великого борца с поднебесными силами зла. А их имперские планы, исторически обреченные на провал! А способ их жизни, поставивший их нацию на грань вымирания! Просто он увидел мои не по-детски сильные руки, мою недетскую собранность в движениях, прищуренные глаза, глаза стрелка, будущего охотника. Мне многие еще тогда предрекали славу лучшего стрелка региона, я хорошо владел луком с детства, сколько помню себя. Впрочем, поднебесник, кажется, тогда на меня не смотрел. Он смотрел в небо, на котором уже появились первые звезды. «Вэ-рэн. При-ходит. Вэрэн. Связ. Нас спасат. Мы…жит».

И тут черная на свету и слегка светящаяся теперь в полутьме букашка закончила свою работу. Из коробочки, наполненной кристалликами, чем-то похожими на клей, из которого паук плетет свою паутину, начал расти сияющий металлический штырь. Букашка коснулась усиками руки солдата и скрылась в складках его испорченного падением балахона. А он, собравшись с силами, приподнялся, отломил от громобойной палицы какую-то часть, приделал ее двумя паутинками к коробочке и начал медленно поворачивать, покачивая пальцами из стороны в сторону. И коробочка ожила! В ней запульсировал синий свет. Он разгорался все ярче и ярче, ослепительным пунктиром срываясь с металлического штыря и улетая в небо. Дрогнувшие при первой синей вспышке сумерки убежали теперь от солдата к самым краям скалистой площадки. Свет становился нестерпимо сильным. Он заливал все вокруг, завораживая, смешиваясь с какой-то дикой музыкой, то хриплой, то стонущей, вырывающейся на волю из маленькой черной коробочки, лежащей у ног беспомощного искалеченного солдата. А потом неземная дикая музыка утихла. Это пальцам поднебесника удалось нащупать невидимую дорожку, связывающую его с домом. И коробочка засвистела, защелкала на родном его языке, свет замерцал этому свисту и щелканью в такт. А поднебесник засвистел и защелкал что-то в ответ. Мне стало очень страшно. Я побежал. Побежал к скалам, на которые днем указывал пальцем тот, кто так напугал меня ночью своей черной коробочкой. Споткнулся. Упал. Провалился в какую-то щель. И лишь когда в этой щели ожило подо мной нечто отвратительное, понял, что угодил прямо в гнездо варана. С криком рванулся назад, к поднебеснику, к синему пульсирующему свету. Но большое гибкое тело со скрипом и скрежетом метнулось за мной. И мне стало ясно, что я не успею. Притаившийся было варан понял по моему крику и поспешному бегству, что я не охотник, а жертва.

Поднебесник же резко и быстро повернулся в нашу сторону. И меня окатила тяжелая волна. Не знаю, как это передать. Не странный голос его, не слова, а минуя слова, вошли в меня странные сожаление, боль и тоска. Это были мои и в то же время как бы не только мои, а скорее его, поднебесника, чувства. Вздор, что поднебесники могут передавать мысли на расстоянии. Если бы они могли, они бы не засыпали наши позиции листовками с отвратительной клеветой, жуткой бранью в адрес самой счастливой и процветающей державы.

А потом он быстро оторвал ту штучку, которую вертел в руках, от светящейся коробочки со штырем, снова приставил ее к своей громобойной палице. Если бы я успел добежать до солдата, варан ничего бы нам не сделал. Вараны боятся света и шума. Вы когда-нибудь видели молнию с расстояния в пять шагов? Зеленую слепящую молнию, ударяющую по ушам тяжелыми палками грома, а в нос — резким запахом грозовой свежести? (Одна такая молния, а поднебесники умеют увеличивать или уменьшать их силу, может превратить катапульту в щепоть золы. Вместе с расчетом. Мне приходилось видеть такое. И много раз.) Ну, а та, первая из увиденных мною искусственных, выпускаемых поднебесными воинами молний, убила варана. Когда отгрохотал гром и уши мои вновь оказались способными воспринимать звуки, я услышал скрежет брюшных пластин других ящеров, многих ящеров, разбегающихся от места гибели своего собрата. Солдат же лежал неподвижно, глядя на звезды. Черная коробочка его умолкла. Торчащий из нее штырь еще излучал какое-то время неяркий голубой свет, а затем погас и стал совсем невидимым в темноте. Было совсем тихо. Понял ли я тогда, что поднебесник не успел рассказать своим друзьям, где он и что с ним случилось, метнув остаток необходимой для этого силы в моего врага? Или домыслил уже позднее? Не знаю. Он молчал. Молчала его коробочка. Молчали звезды. «Все кончено. Энергии нет. Маяк погас. Я потерял связь. Меня не найдут до утра. Потом найдут, но утром уже будет поздно. Зачем я стрелял? Маяк погас. Но ребенок цел. До чего отвратительны эти хвостатые твари». Не знаю, он ли вложил мне в голову такие слова или просто время принесло их ко мне ниоткуда? Почему-то я часто повторяю их про себя. Трудно вспоминать эту ночь. За нами никто не прилетел. Вокруг не было ни души. Ни одной твари, способной причинить нам зло. Обугленные клочья варана, разбросанные зеленой молнией по скалистой площадке, ужасно воняли. По-видимому, погибая, варан успел пустить мускусную струю, и вонь эта отпугивала все живое. Нас было двое, и против нас глухая мертвая ночь.

Я мог бороться с ее тишиной, с наступающим холодом. А искалеченный падением солдат не выдержал этой схватки. Я не почувствовал, когда жизнь покинула поднебесника. Но к утру он был мертвее камня, на котором лежал, и только черная саранча все суетилась, стараясь отогнать от его лица и рук больших прожорливых муравьев, выскальзывала между моими пальцами, никуда, впрочем, от своего хозяина не убегая.

Двое слуг отца наткнулись на нас, когда совсем рассвело. Укутав меня плащом, они захотели снять с поднебесника его блестящую одежду, но одежда ударила одного из них длинной зеленой искрой, и они отскочили, глотая грубую ругань. Меня искали всю ночь, один из рабов сорвался в пропасть. Все смертельно устали, и возиться особо, чтобы помочь какому-то поднебеснику или даже ограбить его, никто не хотел. Впрочем, дома, выслушав мой рассказ, отец послал тех двоих вольноотпущенников, что нашли нас на горной площадке, и вместе с ними еще пятерых рабов с носилками за телом умершего солдата. Но там, среди скал, они уже ничего не нашли, кроме останков злополучного варана. Жрецы, которым я рассказывал когда-то эту историю, говорили, что поднебесника забрала к себе в чистилище тень Единого, дух Шша. Но мне казалось тогда, что тело солдата Поднебесной отыскали-таки днем его летающие собратья.

Это случилось за несколько лет до той отвратительной истории с похищением рабов, которая послужила поводом для разрыва дипломатических отношений между нашей прекрасной справедливой страной и Поднебесной империей. Впрочем, свою ужасную сущность империи зла Поднебесная проявляла и раньше. Я рос, учился, а когда, не желая уступать нашим законным требованиям, Поднебесная спровоцировала вооруженный конфликт, пошел воевать. Делал, что мог, и делал неплохо. Никто не может упрекнуть меня в том, что моя батарея плохо стреляла и что я тише других выкрикивал проклятия поднебесникам на параде. Да нет. Не подумайте, что я идиот. Такие среди нас тоже есть. Но поднебесники — действительно дрянь. И страна у них дрянь. Я сам видел, как желтели и опадали листья с тех несчастных деревьев, на которые выпал огненный дождь. Дождь, идущий из туч, возникающих над исполинскими трубами, которые растут из городов Поднебесной. Они травят озера и реки ужасными ядами. Те из нас, кому приходилось жить и работать в Поднебесной тогда, когда священная война не полыхала еще пожарами по всей нашей прекрасной и непобедимой стране, говорили, что даже воздухом Поднебесной нельзя дышать без особых масок, которые все поднебесники носят с собой и время от времени надевают. И еще они рассказывали — до того, как Великий совет решил вырвать у них языки — что в Поднебесной мало кто верит в Единого. И что там все поклоняются какому-то сморщенному и седому старику, давно выжившему из ума, называя его вождем и мудрецом. (Я думаю, им бы не вырвали языки, если бы они рассказывали только об этом. Во всяком случае, я не повторяю за ними того, что в Поднебесной нет ни палачей, ни рабов. Что всю тяжелую работу там выполняют сложные механизмы, подобные той металлической саранче, которую они время от времени насылают на наши поля, а преступников они не карают, а лечат. И что они чтят наших философов и поэтов, даже тех, которые прокляты нашими мудрецами и у нас Великим советом запрещены).

Никто не бросит в меня камень за то, что я не выполнил приказ или ушел с позиции. Я заслужил звание Великого борца с поднебесными силами зла, которое дается немногим. У меня на груди висит знак лучшего стрелка региона, и это радует меня. Особенно, когда вижу отражение его в медном щите, этот черный силуэт летающего солдата, пронзенный золочеными стрелами. Завтра я и люди моей батареи снова будут на боевом рубеже. Короткий отдых окончился. Я выцеживаю последние капли веселящего из широкогорлого жбана. (Может быть, именно этот жбан, наполненный гремучим составом, швырнет завтра одна из моих катапульт в полчище пикирующих поднебесников). Ну вот. Пуста моя кружка. У однополчан — фиолетовые синяки под глазами. Ночь перед боем. Этой ночью лучше бы спать. Корчма — не место для воинов. Впрочем, я ведь им сам разрешил. Кто хотел — мог оставаться в казарме. Никто не остался. У поднебесников, говорят, новое оружие. У нас — прекрасные укрепления и медные зеркала, способные ослепить их бликами солнца. Утром, до рожка, каждый из нас, вторя молитве жрецов, будет просить Единого сохранить нам жизнь и даровать нам победу. Но я не буду просить его ни о победе, ни о сохранении жизни. Пусть простит он меня, всемогущий и всемилостивый, пусть простит за то, что наш прекрасный и неповторимый мир так жестоко и глупо устроен.

«Призвали в армию весну…»

Призвали в армию весну —

Дороги развозить.

Лесного эха глубину —

Врага с прицела сбить.

Призвали в армию стихи —

На подвиг вдохновлять,

И совесть взяли под ружье,

Чтоб вовремя унять.

И к смерти старой постучал

Суровый почтальон

И точно так, как всем вручал,

Ей дал повестку он.

Но смерть в ответ сказала:

— Нет. Какой я рядовой?

Ведь это все — моя война,

И этот праздник мой до дна,

И вам идти за мной.

ВОССТАНИЕ СЛОВ

И все по-новому по кругу,

Но как тот круг не повернуть,

Слова, понятные друг другу,

Нам не рождают больше суть.

Восстание словес настанет!

Да-да, настанет бунт словес.

(Слова, утратившие вес,

Пора блуждания в тумане).

Слова умны, слова нелепы,

Слова ворчливы и нежны

Враждуют, дружат, любят слепо —

А мы им больше не нужны.

И мы забудем сна начало,

И не найдем его конца,

И будем верить одичало

В бред солнца, в пляску мертвеца,

А рядом с «плахой» станет «лира»,

А рядом с «ложью» станет «верь».

И в замкнутом пространстве мира

Откроется в безумье дверь.

Ничья вина, ничья заслуга —

Сломав грамматики тюрьму,

Слова влюбляются друг в друга,

И мы им больше ни к чему.

Нас захлестнет тоска немая,

Слеза покатится из глаз,

И мы замрем, не понимая

Того, что сказано о нас.

В конце витка своей спирали,

Идя к тому, чего не быть,

Мы все на свете потеряли,

И даже право говорить.

СУДЬБА ДИНОЗАВРОВ

Нельзя сказать, чтобы в последнее время меня донимали кошмары. Скорее, мне ничего не снилось. Но это «ничего» было не тем блаженным состоянием, когда, закрыв на мгновение глаза, ты открываешь их уже в утренних сумерках, а набором каких-то черно-розовых пятен, стонущими завываниями, лишенными смысла, и жуткими, в общем, бредовыми абстракциями, обретшими форму и голос.

Сегодняшняя ночь была особенно неприятной. Своей бесконечностью она порядком замучила меня. Но вот, наконец, в какофонию сна вплелась мелодичная трель будильника и сразу же автоматически включился радиоприемник.

«…С сегодняшнего дня вступает в силу новая международная конвенция, полностью запрещающая производство и хранение ядерного оружия, а также добычу и хранение радиоактивных материалов, не санкционированных МАГАТЭ».

Сквозь сон я воспринимал только обрывки новостей.

«…Небывалый тайфун пронесся над восточным побережьем Тихого океана. Имеются человеческие жертвы и разрушения… Продолжаются работы по ликвидации последствий аварии на химическом заводе в Эквадоре… Как уже сообщалось, утечка высокотоксичного газа… Новости культуры… Синоптики предупреждают: на дорогах юго-западного района сложилась аварийно-опасная обстановка. Гололед, туман, видимость ограничена…»

Каждый день одно и то же. Разные города, страны, фамилии. Когда умывался, в трубе внезапно булькнуло и пропала вода. Минут пять соображал, в какую сторону вертеть краны. Потом, вытирая с лица мыльную пену, уронил полотенце. В этот момент убежал кофе. Чертыхнулся. Консервный ключ куда-то пропал, ломать перочинный нож о банку консервированного сока было некогда. По телевизору шла утренняя информационная панорама. Показывали химический завод в Эквадоре — развороченный взрывом газгольдер, белые фигурки в скафандрах, госпиталь, людей, бьющихся в судорогах, затем вымерший поселок. Потом диктор бодрым голосом пожелал зрителям не опоздать на работу, и зазвучала веселая музыка. С трудом подавил желание запустить неоткрытой жестянкой в экран.

На улице, в квартале от моего дома, творилось что-то странное. Впереди — стена неестественно белого тумана, голубые блики мигалок, небольшая толпа.

— В чем дело?

— Прорвало теплотрассу. Вчера вскрыли асфальт, разрыли яму, а знак не поставили. Три человека сразу шли…

— Я врач. Может быть нужна какая-то помощь?

— Спасибо, коллега. Им помощь уже не понадобится.

В нескольких шагах от здания поликлиники парень, идущий впереди меня, вдруг поскользнулся, замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, упал, сильно ударившись, и остался лежать, неестественно и нехорошо вывернув голову. Бросился к нему. Сразу понял — он был пьян. Не сразу понял, что он мертв.

— Такая погода. Шестой случай уже сегодня, коллега.

— Да что же это делается?!

Вел прием, стараясь подавить ощущение леденящей жути. Впору самому обращаться к врачу.

— Проходите, пожалуйста. А, это вы. Здравствуйте. Ну, как чувствует себя ваш муж?

— Мой муж умер.

— Как умер? Ведь вчера он…

— Он проснулся ночью. Попросил пить. Лекарство принял. А потом вдруг приподнялся на кровати, дернулся как-то. Смотрю, а он уже не дышит. Это вы, вы во всем виноваты. Что же вы за доктор? Вы же говорили, мне говорили — ничего серьезного! «Скорая» не успела… Мы со свекром решили… Мы на вас подаем в суд. Затем и пришла — сказать…

Нет, это невозможно. Просто наваждение.

— Срочно отправляйтесь в четырнадцатый госпиталь при институте токсикологии. Массовое отравление. Похоже, какими-то импортными консервами. Фруктовым соком, что ли? У них не хватает людей оказывать помощь.

Вечер. Мороз. Редкие снежинки в свете уличных фонарей. Такой день прожить… И тут меня словно током дернула мысль, что не так уж этот день отличается от предыдущего. Вот года два назад он бы действительно показался диким, безумным… Свет фар. Мимо серым сгустком тумана пролетел автомобиль. Что же он гонит в такую погоду. Его занесло на асфальте. Скрип покрышек. Визг тормозов. Удар. Когда я подбежал, какой-то прохожий уже распахнул дверцу и возился с ремнями безопасности. Водитель был без сознания, но в кабине горел свет и работало радио.

«…Теперь, когда человечеству не угрожает больше угроза ядерной войны, мы должны все силы сосредоточить на решении глобальных экологических проблем, — заявил на пресс-конференции Президент…»

— Руку, осторожно, так… Да выключите этот…

«Хроника вчерашнего дня. Небывалой силы лесной пожар вспыхнул в результате падения обломков космического корабля многоразового использования… Потеряна связь с астронавтами, находящимися на борту орбитального комплекса… По оценкам экспертной комиссии Всемирной организации здравоохранения, эпидемия неизвестной болезни, охватившей ряд районов экваториальной Африки… Группа экстремистов расстреляла заложников…»

— Ну, хватит, хватит, успокойся. Приди в себя. Ты же не институтка. Дай сюда коньяк.

За спиной у Флегматика светился матовый экран телевизора. Звук был приглушен, но видно было: пожарные в блестящих комбинезонах направляли потоки какой-то пенящейся дряни на пылающие обломки самолета. Взлетная полоса. Корпус международного аэропорта. Титры иероглифами — видео, пленка японского телевидения. Снова пожарные. Перехватив мой взгляд, Флегматик протянул руку к розетке. Экран померк.

— Опусти, пожалуйста, шторы. И включи свет.

Мы дружили еще со школы. И тогда еще — не помню кто — придумал называть его Флегматиком. В шутку. За странную привычку по поводу и без повода горячо спорить с учителями… В его маленькой квартирке всегда было так уютно. Но сегодняшний (или вчерашний уже) день насквозь был пропитан кошмаром.

— Что происходит? Что это значит? Не понимаю.

— А что, собственно, происходит? Ничего. Цепь более или менее случайных совпадений. Больше стали говорить о несчастных случаях. Раньше молчали.

— А на улицах что творится?

— Погода такая. Опять же недоросли всякую дрянь пьют. И строители — разгильдяи. Такова жизнь — большой город. Много народу. С каждым что-то может случиться. И ты мог ядовитых консервов поесть. И моя соседка внизу запросто могла газ оставить открытым. Да сиди. Твоя соседка могла это сделать с тем же успехом.

— Ну, соседка. Ну, недоросль. Ну, пьянь там всякая. Но ведь раньше такого не было. Год назад еще этого не было!

— А может, было? Может, ты просто не замечал? Несчастные случаи всегда случаются, а ты только сейчас обратил внимание. Когда бог спит, дьявол начеку. Странно, мсье, что вы только сейчас это заметили.

— Перестань! Сволочь. Знал бы — не пришел к тебе в жизни. Шутник.

— Ладно, будет. На сволочь не обижаюсь. И шутить тоже больше не буду. Это все коньяк. Нельзя ведь из горлышка с непривычки.

И как только он отбросил напускное веселье, я увидел, что он желт, измотан до предела, что у него как-то странно ходят желваки и чуть подергивается левое веко.

— Работы много?

— Работы? Если бы. Может, отключился бы хоть немного.

— От чего?

— От понимания. Был на похоронах у Яна?

— Нет.

— И я тоже нет. Не смог. Старый школьный друг. И университетский. Он ведь почти что при мне дуба врезал, я говорил?

— Нет.

— Позвонил. Пожаловался на головную боль. Спросил о тебе — как там наш эскулап. Попросил приехать. Хотел что-то показать. Мы спорили с ним перед этим. Приезжаю, а у подъезда «скорая». Вместе с врачом его порог переступили. Соседка, понимаешь, к нему зашла, спички кончились. Дверь открыта. А он на полу. Инсульт. Умер мгновенно. Письменный стол, лампа горит, стул опрокинут. А на столе — листы бумаги исписанные. Последнее стихотворение.

Он помолчал. Потом опрокинул в стакан остатки коньяка. Повертел стакан в руках и поставил на место.

— Ты знаешь, когда нечто подобное начинает происходить, об этом первыми догадываются статистики. И поэты. Даже такие дерьмовые, как Ян. Не в обиду его памяти.

Он встал, выдвинул ящик стола и бросил передо мной смятые листки.

— То самое стихотворение. Черновик и чистовой вариант. Читай.

И я стал читать, продираясь сквозь немыслимый почерк Яна.

… И прахом рассыпятся наши дома,

И высохнут вешние воды,

И рухнет на землю кромешная тьма

В обломках небесного свода,

И солнце взорвется кровавым огнем,

Ошметками черного света,

И вмиг растворится, расплавится в нем

Безумная наша планета.

— Ты правильно сделал, что пришел. Я ведь тоже больше не мог этого в себе носить. Поговорить с кем-то необходимо. Готовься, я сейчас выдам тебе кое-какую информацию. Мои собственные домыслы с некоторыми элементами разглашения служебной тайны. Так вот, тебя интересует, что происходит со всеми нами? Мы вымираем. Да. Как динозавры.

— Ты что?

— Ничего. Причина, безусловно, существует. Но у нас вряд ли есть время ее отыскать. И, если хочешь знать мое мнение, она вообще за гранью нашего понимания. У нас не больше шансов найти ее, чем у динозавров осознать причины собственной гибели. Смысл смерти так же не будет постигнут нами, как и смысл жизни. Да нет, я не спятил. Не надейся. Просто ты врач. Видишь отдельные случаи. Они потрясают. Но из них не складывается общая картина. А я статистик. Это не вчера началось. И даже не в прошлом году. Катастрофа — что? А ты сводки соотношения рождаемости и смертности видел? Даже если несчастные случаи все отбросить, все катастрофы, все равно впечатляющая картина. А ты знаешь, что у нас на каждую молодую семью один ребенок и три старика? А то, что ты и я, и Ян — нам по тридцать, и мы без семей, и таких миллионы, а у наших прадедов уже по двое — трое потомков в этом возрасте было. Человечество обречено как вид. Таков мой диагноз. Дай бог, чтобы я ошибся. И если ты считаешь меня параноиком — дай бог, чтобы не ошибся с диагнозом ты.

Нет, сумасшедшим я его не считал. Переутомиться ведь всякий может. А я в каком состоянии к нему пришел?

— Где это я читал — есть три вида лжи: обыденная ложь, клятвопреступление, статистика? Будто нет стран, в которых все наоборот. С рождаемостью и смертностью, в смысле. Живут до сорока, зато по двадцать детей в каждой хижине.

Флегматик устало посмотрел на меня.

— Тонко кто-то подметил насчет трех видов лжи. Есть такие страны. А знаешь прогнозы на урожай тех сельскохозяйственных культур, которыми жители этих стран питаются? И в прошлом году был там неурожай, голод. И в позапрошлом. Нет, дорогой друг. Как тебе сказать. Ну, например, когда в машинном отделении взрывается котел и убивает кочегара, а капитан того же корабля в этот момент на мостике умирает от разрыва сердца — это может быть совпадение. Но если у летчика, пролетающего над ними, ломается кислородный прибор и экипаж подводной лодки в том же квадрате сходит с ума — это уже пища для размышления. Я ведь никаких цифр не приводил, ничего не доказывал. ЭТО в прогрессии растет. Сегодня — двоих. Завтра — четверых. Через неделю — пару сотен. Я давно над этим задумываться стал. Еще со времени взрыва военного завода. Частенько они стали в последнее время… Динамику ЭТОГО на компьютере рассчитывал. Графики рисовал. Понял — как, не понял — почему. Никогда, никогда мне еще так не хотелось ошибиться. А Ян — тоже понял. Не понял, почувствовал.

— Но ведь надо что-то делать, что-то изменить нужно.

(Он ни за что, никогда не убедил бы меня, если бы не это безумие сегодняшнего дня и дня вчерашнего, и позавчерашнего, и всей прошедшей недели).

— Делать, конечно, что-то можно. Но сделать что-нибудь? Не знаю. Мы ведь все равно не заткнем всех дыр. Ты заметил, как удачно сейчас решаются все глобальные проблемы? Казалось бы — жить и радоваться! Но ОНО тут же вылезает в чем-нибудь другом. А первопричины не знает никто. Не бомба, так вирус. Не вирус, так столкновение с кометой. Или что-то наподобие. Да нет, ты не думай. Я все это изложил в докладе. Мы готовим статистические материалы для самых высоких инстанций. Оценки свои снял, правда. Оставил только факты. Но знаешь, мне кажется, там, — Флегматик ткнул куда-то пальцем в потолок, и мне сперва показалось, что он говорит о боге, — там и без меня все понимают. Все понимают, вот только нам не говорят. А что тут скажешь? Но если они, — его палец вновь уткнулся в пространство над головой, — не столько от нас эту информацию прячут, сколько сами от нее прячутся, боюсь, тогда мои усилия могут не вполне правильно истолковать. В наших традициях бить гонца за плохие вести.

Мы помолчали. Потом Флегматик встал, отдернул шторы и выплеснул остатки коньяка в тарелку с дольками мандарина.

— Не хочу, чтобы ЭТО настигло нас на почве алкоголизма, — мрачно заявил он.

За окном шел снег. Густые белые хлопья, подсвеченные снизу заревом фонарей.

— Послушай, — я наконец подал голос. — Если в твоих расчетах все верно, то кто придет после нас?

— Не знаю. Кто-то, наверное, придет. Может, разумная плесень. Или живые радиоволны.

— И они смогут жить, зная о нас, о том, что мы были и как мы сгинули?

— Если плесень — то это она. И вообще, никому еще мысль о чужом нехорошем конце жить, по-моему, не мешала. Тем более — совершенно незнакомые люди. Вернее, незнакомое человечество. Вот ты — многих пациентов залечил? И что, за каждым было желание руки на себя наложить?

— Перестань!

— Хорошо. Тогда измени вопрос. Ты жалел когда-нибудь динозавров? Этих выродков с куриными мозгами. Разве что в детстве. И чего их нам жалеть, толстых и некрасивых. А ведь между нами и теми, кто следом прилетит, приползет, прискачет или там прорастет, разница, наверняка, будет не меньше. Так что лет через шестьдесят, по-моему, на Земле должна произойти смена караула. Светает. Хорошо прогуляли ночку. Слушай, док, у тебя в карманах твоего шикарного пальто нет чего-нибудь от желания уснуть на работе? А то мне сегодня пара интересных расчетов предстоит.

— Но для чего? Почему нам дали этот клочок земли, этот крошечный кусочек бытия, и тут же отнимают его, не дав и тени намека на понимание вечной истины? Для чего тогда творили Шекспир и Рафаэль? Кому, кроме нас, нужна бессмертная музыка и гениальная живопись?

За окном уже рассвело, погасли, вспыхнув напоследок чуть ярче, фонари, а снег продолжал засыпать город пушистым холодным ливнем.

СЕРЫЙ МИР

Этот странный серый мир.

Серых красок серый пир,

Снится, снится серый сон —

Серый смех и серый стон,

Серый дом и серый снег,

Серых лет холодный бег.

В сером зеркале луны

Мы с тобой отражены.

Серый вкус и серый звук

Серых радостей и мук,

Серый шаг и серый взгляд,

Серый рай и серый ад.

Держит серая рука

Стебель серого цветка,

И под серою звездой

Мы встречаемся с тобой.

«Уходя, всегда гасите свет…»

Уходя, всегда гасите свет,

Чтобы не горел он вам вослед,

Чтобы, заблудившись раз в пути,

Вам назад дороги не найти.

ОТКРЫТИЕ

Темнота отступила. Ее сменили разноцветные пятна, какие-то странные звуки, ощущение покалывания в оживающем теле, и профессор понял, что он существует. Открыв глаза, разлепил онемевшие губы:

— Что со мной?

— Лежите спокойно. Процесс (дальше последовал малопонятный термин) завершается. Через минуту сможете пошевелить рукой. Через полчаса — встать.

— Где я?

— В Центре восстановления жизни, в 2501 году.

— Поразительно! А что еще можно сказать? Сидеть, кутаясь в махровый халат, прихлебывать горячий кофе через полтысячи лет после собственной смерти.

— Вам, вероятно, понадобится какое-то время, чтобы приспособиться к новым условиям. Мы, конечно, поможем вам — этот процесс пройдет быстро и незаметно.

Собеседник профессора очень молод. Или здесь все так выглядят?

— Скажите, вы летаете к звездам?

— Мы свободно перемещаемся в пространстве и во времени. Наука совершила качественный скачок. Люди поняли многое из того, о чем понятия не имели раньше.

— И вопрос бессмертия…

— Фактически решен. Со всеми вытекающими из него этическими, экономическими, экологическими проблемами. Скоро мы начнем восстановление жизни в массовом масштабе. А пока мой отдел занимается гениями. Вы, кстати, седьмой по счету, профессор. В соседнем блоке приходит в себя Эйнштейн. А следующим будет Шекспир.

Лицо профессора потемнело.

— Но я ведь скромный энтомолог. Фундаментального ничего не открыл, звезд с неба не хватал. Может быть, вы меня с кем-то спутали?

— Ошибка исключена. Сейчас нет ни одного человека, который бы не слышал о вас и вашем методе. Он вошел в науку сравнительно недавно. Ваш главный труд хранился в одной из университетских библиотек, преданный забвению до тех пор, пока все книги не были записаны в электронную память центрального координационного устройства. Я запомнил те времена, — тут угол рта молодого человека непроизвольно дернулся, — когда ваш метод не был внедрен повсеместно. Не каждому дано осознать его масштабы. Профессор, вы не представляете себе, как вы осчастливили человечество!

«Что же? Что же я совершил?» Труды по поведению насекомых — зоопсихология, этология? Не то. Этим занимались и до него. Ученики, он ясно понял это еще в той жизни, шагнули куда дальше его. Поведенческие схемы пчел, муравьев, термитов? Системы дискретного разума? Очень интересно было работать. Но… тоже не то.

«А вдруг они меня… действительно по ошибке? Вместо великого однофамильца?» — от этой мысли спина у профессора становилась липкой и холодной.

И первый визит за пределы центра был нанесен профессором в музей, на вывеске которого значилось его имя. Заботливо собранные вещи. Трубка с прокушенным мундштуком, которую он не удосужился выбросить. Курсовая работа (остатки черновика, в который он когда-то завернул селедку, тщательно разглажены). А вот за прозрачным пластмассовым колпаком прижизненное издание главного труда. Да. Это его книга. Вне всякого сомнения. Одна из ранних монографий. Сиреневая обложка. И выгоревшая надпись «Универсальный способ уничтожения клопов в городской квартире».

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Человек шагнул через порог.

Дом осевший требует работы.

Порохом и пылью всех дорог

Пахнут порыжевшие блокноты.

Он коснется озера чернил

В маленьком раю одноэтажном.

Все, за чем по свету он ходил,

Снова оживет в листах бумажных.

Это счастье — пройден долгий путь.

В прошлом и надежды, и потери,

И того, что было, не вернуть,

А того, что будет, не измерить.

«Вот так встреча!..»

Вот так встреча! Стой! Здорово, брат!

— Стой, рогатый, руку не ломай!

Грешника тащили черти в ад.

Ангелы вели святого в рай.

— Как ты там?

— Да, видишь, ничего.

Правда вот, повздорил кое с кем.

А вообще, не хуже твоего —

Не люблю, не сплю, не пью, не ем.

Говорят — веселые дела —

Пропил будто душу я свою.

— Как Елена?

— Ленка умерла.

Тоже, говорят, теперь в раю.

Ну, а ты?

— А что я? Жил, как все.

До конца работал, словно вол.

— Все искал жемчужину в росе?

— Все искал. Да так и не нашел.

Кончился короткий перекур.

Бросил папиросу Вельзевул.

И расправил крылья, как у кур,

Ангелов почетный караул.

— Подождите! К черту этот рай!

Знать бы, что такое впереди…

— Подожди, братан, не улетай!

— Подожди, браток, не уходи!

Бился в стены рая человек

И кричал, и выл почти в бреду:

— Для чего, зачем мне райский век,

Если брат единственный в аду?!

А в краю смолой кипящих рек,

Там, где лица мукою свело,

Думал временами человек:

«Хорошо, что брату повезло».

СВЯЗНОЙ

Он решил выехать затемно, до того, как проснется лагерь. Конечно, незамеченным отъезд не пройдет. За завтраком его хватятся. Но, по крайней мере, перед дорогой не будет лишних расспросов. С вечера он подготовился: заправил вездеход, подкачал шины. Погрузил в багажник консервы, баллоны с водой. Проверил пистолет и противогаз. Конечно, стоило бы заменить регенерационный патрон. Но ничего, один раз проскочит и так (запасного патрона у него не было, а просить не хотелось).

Ночь прошла бессонно и путано, как и любая ночь перед тяжелой дорогой. На мгновение он проваливался в полудрему (светящаяся стрелка часов за это мгновение перемещалась минут на десять-пятнадцать), а потом долгими часами лежал, рассматривая кромешную темноту и стараясь ни о чем не думать. Потом он и вовсе утратил способность спать. Так, нельзя сказать, чтобы незаметно, пролетело время.

Утро выдалось сырое и свежее. Мотор «рейнджера» завелся с полуоборота. Негромко фыркая, машина выбралась из лабиринта спальных вагончиков и палаток. Проехала мимо наспех поставленного лабораторного модуля и ощетинившегося антеннами бронетранспортера радиосвязи (щедрый дар военных и постоянное напоминание об их участии в экспедиции). Несколько секунд, чертыхаясь вполголоса, он лавировал между цистернами с горючим, будто из-под земли выросшими на дороге (видно, пригнали вчера и поставили, а он не заметил). И, только выбравшись в заросшую мелким кустарником степь, стянул с головы специальные очки, переключил фары с инфракрасного на обычный дальний свет и дал полный газ.

Ветер со свистом огибал лобовое стекло, оставляя на нем неосторожных ночных бабочек, и уносился куда-то назад, в сторону лагеря. Накатанная колея извивалась по-змеиному, летела ему навстречу, исчезая под передними колесами. Раза два пришлось объехать овраги, подошедшие почти к самому краю дороги, но скорости он не сбавил. Потом начались бугры и колдобины, машина забуксовала в мягком песке, пришлось включить передний мост и ехать помедленнее. Он не знал, что в ту же сторону, только километрах в шести южнее, ведет заброшенное асфальтовое шоссе. После гибели отряда разведчиков оно почему-то пользовалось дурной славой. Ходили слухи о секретных неизвлекаемых минах, якобы установленных на нем сразу после эвакуации города (легенда, сочиненная физиками), об энергетических аномалиях, которые не фиксировались приборами (версия военных, выдвинутая физикам в отместку). Он не верил ни тем, ни другим. И верил официальной версии гибели команды дозиметристов от взрыва шаровой молнии. Но искать шоссейную дорогу в темноте ему не хотелось. И вообще было бы довольно неприятно ехать по этой пустой трассе, украшенной по обеим сторонам жутковатыми признаками покинутой хозяевами цивилизации.

Рассвет застал его километрах в семидесяти от города. Но что интересно — он совсем не заметил рассвета. То есть не отреагировал на то, что темнота поредела, сменяясь прозрачными сумерками. И только когда громко щелкнуло фотореле, автоматически переключающее фары с дальнего света на ближний, понял, что скоро станет совсем светло. И скоро он будет на месте. Если, разумеется, не нарвется на мобильный патруль, который может придраться к тому, что маяк радиообнаружения из гнезда на капоте «рейнджера» выдран.

Бессонная ночь постепенно брала свое. Он почувствовал, что монотонность дороги начинает его убаюкивать. Встряхнул головой и нажал на кнопку сигнала. Оглушительный вопль (имитация крика опасности, издаваемого мутировавшим койотом) рванул воздух и мигом разогнал дремотное состояние. Он еще раз надавил на сигнал (чихать на патруль!), сплюнул сквозь зубы в окошко степную горьковатую пыль и снова выжал до предела педаль акселератора.

Не знаю, как в других городах, а в нашем пасмурные вечера заполнены совершенно особенным очарованием. Даже если на улице холодно и зябко. Огромный проспект Южного Креста залит мерцающим светом неоновых фонарей, по нему в шесть рядов идут машины, тротуары забиты прохожими. Каждый спешит, каждый торопится куда-то, ему нет абсолютно никакого дела до тебя, и ты совершенно теряешься в этом потоке, проходишь мимо ярких огней ночных забегаловок, ныряешь в освещенные пасти подземных переходов, выпиваешь чашку горячего дымящегося кофе из автомата. Спешить тебе некуда, воротник твоего плаща поднят, а рядом с тобой товарищ, с которым так приятно поболтать, и даже если говорить в четверть голоса, ни одно слово не потеряется: все вокруг хотят поскорее добраться до своей порции вечернего тепла, до ужина, мягкого кресла и телевизора, до карт, до коллекции спичечных коробков, до спрятанной от жены бутылки джина, а такая толпа всегда молчалива, не шумна, вот вы и болтаете, не напрягая голосовых связок. О чем же мы разговаривали в тот вечер? Кажется, об этрусах, которыми мой товарищ, член семерки, кстати, увлекался еще в университете, о чем-то филологическом. А потом он вдруг вспомнил, что ему совершенно необходима с собой выпивка, потому что очередная его пассия ничего путного из питья у себя не держит, а кредитная карточка утеряна им еще на прошлой неделе. И мне пришлось сопровождать его от одного закрытого магазина к другому (и кто выдумал дурацкое правило не продавать спиртное после восьми), и в конце концов в распивочной ему завернули две бутылки какого-то вермута с условием, что мы оплатим закуску. Одной из них решено было свернуть голову тут же. И когда мы вышли, проспект слегка пошатывало, и рекламные огни его перемигивались со светофорами в ритме морзянки, и полицай брезгливо отвернулся от нас, втайне, конечно, завидуя. И я совсем было решился отдаться настроению этого вечера, задаром раздающего такие замечательные мгновения, но не тут-то было. Что-то нехорошее заворочалось на периферии моего плавающего в волнах алкоголя сознания и оформилось в совершенно дурацкий вопрос: «Какой сегодня день?».

«Пятница, — ответил мне товарищ, — двадцать седьмое».

И тогда на меня накатило то, от чего я весь день бессознательно прятался — за работу, за книгу, за выпивку, за спину приятеля. Аж голова закружилась и по спине побежали мурашки. Хорошее настроение рассыпалось. Наскоро распрощался с товарищем и побрел назад, проклиная и слякотную погоду, и эту толпу, и алкоголика, отнявшего у меня вечер, и вермут, который не вызывал уже у меня ничего, кроме тошноты. Приедет ведь завтра, точно приедет. Небось, колеса своей тачки уже подкачивает. Идиот. Диссертацию о нас написать думает, что ли? Или грехи себе, целую неделю выдумывает, а потом замаливает тут по субботам? А может, и не приедет. Не каждую же субботу ему приезжать. Таким вот образом стал себя уговаривать. И пока дошел до квартиры, пока раздевался и стоял под контрастным душем, совсем почти уговорил. Тем более вспомнил — ему ведь к концу месяца отчет о работе нужно составлять наверняка. А когда его составлять, если не в субботу. С этой мыслью и завалился спать. И уснул. Но тут же проснулся — пошла какая-то бредовина во сне: обо мне, о нем, какие-то развалины падают, какие-то звери лезут. И понял, что никуда от него не денешься. Не такой он человек, чтобы мне не испортить выходной. И к тому, что утром он явится, нужно относиться как к факту свершившемуся.

Вторую линию технических заграждений он миновал без особого труда (это совсем не сложно, если знаешь проходы). Вот если бы ему захотелось незамеченным выйти во внешний мир с первой линии, включавшей в свое кольцо и базовый лагерь их экспедиции, пришлось бы здорово повозиться. Впрочем, с тех пор, как срок обязательного карантина был сокращен с двух недель до четырех дней и всем ученым были оформлены постоянные выходные пропуска, смысл в таких самоволках, не представлявших, собственно, для него никакого интереса и раньше, пропал окончательно.

Мотор вездехода, пришпоренный очередной порцией обогащенной топливной смеси, взвыл, и, потыкавшись тупым носом в песчаные озера и утыканные редким кустарником каменистые холмики, машина вновь отыскала дорогу. Когда-то здесь была настоящая и живая степь с горькой полынью и замечательными красными маками ранней весной. Но с тех пор все изменилось.

До города оставалось всего ничего. Его уже можно было увидеть сквозь туманную дымку, заволакивающую горизонт. Дорога пылила. Вездеход с негромким урчанием заглатывал километры. Солнце начинало припекать. Порывшись в боковом багажнике, он не нашел ничего, кроме старой газеты, из которой сложил пилотку (головные уборы он терял с удивительным постоянством). Отогнул зеркало заднего обзора таким образом, чтобы оно не пускало в глаза солнечных зайчиков.

«Все это хорошо. И то, что карантин скоро совсем отменят, и то, что город близко. Только не надо самому себе врать и делать вид, будто тебе сейчас ни капли не страшно. Еще пара таких поездок и у тебя отберут машину. А может быть, вообще отстранят. А хоть и не отстранят. Все равно, проект полной дезактивации утвержден. И останутся у тебя скоро о городе одни только воспоминания. Вашей экспедиции и так уже дважды продлевали срок. А толку? Если ты ничего не сумеешь отыскать и на этот раз там, куда направляешься, если не придумаешь никакого выхода, значит, никакого выхода просто нет».

Машину повело юзом. Он затормозил. Открыл дверь и выбрался на разогретый солнцем песчаный ковер. Потом снова залез в кабину, медленно-медленно вывел задним ходом автомобиль из длинного желтовато-белого песчаного языка, остановил его и с шумом перевел дыхание. В сторону дурные мысли. Здесь нужно быть очень осторожным. Только забуксовать на весь день ему тут недоставало. Прямо-таки за тем он сюда и ехал. Перед самым въездом в город он немного передохнет. Соберется. Сосредоточится. Но сперва отдохнет. Перед свиданием с городом это необходимо.

Палатки он увидел внезапно. Они появились из-за небольшого песчаного барханчика, разноцветные, яркие, с эмблемой экологической службы. Он резко затормозил, не веря своим глазам. Негромко стрекотал ветряной двигатель, накачивая электричеством переливающийся купол энергетической защиты, дрожали усы антенн, торчащие из шатра радиостанции. Человек в блестящем защитном комбинезоне ополоснул лицо, смывая остатки бороды вместе с бреющей пастой, приглашающим жестом махнул ему, указывая на прямоугольную рамку силового шлюза, и исчез под ярким синтетическим пологом своего временного жилья. Выбираясь из кабины, он еще додумывал мысль о пионерском выбросе какой-то независимой исследовательской группы, о кретинах-туристах, забравшихся почти в самый пригород в поисках экзотики, как вдруг все это — палатки, ветряк, радиостанция, шлюз — дернулось, поплыло, начало таять. Мираж. Никакой ни мираж вообще-то. Хорош мираж, если он машет тебе рукой незнакомого человека, стоящего в двадцати шагах. Если он засвечивает фотопленку и вызывает у точных приборов необъяснимые девиации. И это все, чем такие миражи себя проявляют обычно. А вот он их видит. Иногда. С тех пор, как его накрыло. С тех пор, как взорвалась станция, а он уезжал по той самой шоссейной дороге, где потом погибли дозиметристы, все еще надеясь, что защита выдержит, а спину его уже пронзали неощутимые потоки лучей, а сзади уже настигала волна невидимого, но страшного взрыва. Ему здорово досталось тогда. Но, зависнув между жизнью и смертью, он возвратился потом к жизни. И тонкая нить связи между миром действительности и миром, для него недоступным, была им почти утрачена. Во всяком случае, он не мог вызвать эти миражи произвольно. Но мог их видеть. Никто, кроме него, таких миражей не видел. Потому, что на той дороге он был один. Никто не верил в то, что он способен чувствовать что-то, выходящее за пределы реальности. Миражи владели им лишь настолько, насколько он принадлежал их миру, а не миру людей. И по мере того, как здоровье его возвращалось в состояние, называемое врачами нормой, они покидали его. Вместе с болью от заживающих переломов. И приходили теперь не чаще, чем тупое грызущее ощущение в ушибленной части головы, сигналящее о перемене погоды, А все-таки он был уверен (и начни он об этом рассказывать, это непременно сочли бы поводом для психотерапевтического вмешательства), что видения его — действительно всего лишь мираж. То есть отражение чего-то существующего, но так же недостижимого, как возникший вдали оптический обман, ложный символ оазиса для изможденного пустыней и жаждой путника.

Сжав зубы, он захлопнул дверцу и дал газ. Вперед! К полудню он въехал в город.

С самого утра я тщетно лечил головную боль, непременную спутницу дешевого вермута. Анальгин, горький, как укор совести, и холодный душ только добавили мне неприятных ощущений. Голова трещала в тисках воздаяния за вчерашнее, и в глазах стоял какой-то серый дряблый туман. А вот утро выдалось на удивление чистое и свежее. Центр города уже не то чтобы спал, но еще и не совсем проснулся. Автомобильное движение с часу ночи до семи по всем проспектам у нас запрещено, и те, кто это придумал, в общем-то правы, хоть это и не всегда удобно для водителей. Зато проснулись несколько небольших уютных заведений, где прямо с утра можно посидеть за стаканом минеральной воды или чашкой кофе. (Эх, посмотреть бы мне на похмелье того негодяя из муниципалитета, который запретил продавать спиртное на вынос по выходным). Впрочем, сегодня алкоголь был для меня заказан, так как я ожидал гостя. И, поскольку непременной частью его маршрута являлось посещение бывшего корпуса Б, ну, где теперь небольшой ресторанчик, я решил дожидаться именно там. Когда-то я караулил его у самого въезда в город. Но он почему-то избегал магистрального шоссе и, разминувшись с ним несколько раз, я начал ориентироваться больше на знание странных привычек своего гостя, чем на логику. Даже если он выехал часа за два до рассвета, время у меня еще было. И я потом отправился к корпусу Б, не торопясь, наслаждаясь утренней свежестью и видом цветущих деревьев, постольку, поскольку мне это позволяли сверло, периодически поворачивающееся у меня в голове, и отвратительный, присосавшийся ко всем внутренностям сразу червяк ожидания.

Из ресторана несло чем-то горелым и жирным, и я туда не пошел, хоть и знал наверняка, что встречу там кого-нибудь из семерки. Официант вытащил мне на улицу стул, бросил на ввинченный в асфальт столик под тентом кремовую скатерть и поставил чашечку кофе. Я сидел, вдыхал горячий кофейный аромат, стараясь ни о чем не думать: ни о семерке, ни о том, что делать, когда ко мне заявится гость, как помочь ему в случае чего? Допустим, он полезет в развалины. Я буду рядом с ним. Мутанты улавливают флуктуации моего сознания и едва ли решатся напасть на него. Допустим, да, это можно допустить смело, у него хватит ума не свернуть себе шею в нагромождениях строительного мусора, не поломать ноги, в общем, не покалечиться, не маленький же, в самом деле. Тогда, провозившись здесь какое-то время и получив не очень опасную дозу биоактивного воздействия, он уедет назад, на свою базу, увозя никому не нужные показания датчиков, установленных им здесь в прошлый заезд, и свою ничем не подкрепленную убежденность в том, что здесь, в районе аварии опытной экстрапространственной станции, происходят таинственные и странные вещи, и что руины города уничтожить ни в коем случае нельзя. (Когда развалины, наконец, уберут, мне лично здорово полегчает. У него ведь не будет больше повода являться сюда со своими приборами, со своей тоской и воспоминаниями, на гладкий бетонный пустырь. Я никогда не увижу его больше, но зато буду совершенно спокоен хотя бы насчет того, что моему лучшему другу, оставшемуся по ту сторону разделившего меня и все человечество барьера, не угрожает больше опасность стать жертвой мутировавшего шакала или наступить на крошечную, с ладонь, зону биоактивной экстрапространственной аномалии. Таких аномалий среди руин много, и я его не спасу тогда, не…) Столик вдруг дернулся, по нему пробежала волнистая рябь, чашка кофе, провалившись сквозь мои пальцы, шлепнулась на асфальт и свернулась на нем мутноватой ртутной каплей, изменяющей свой цвет с серебристого на серо-буро-малиновый.

«Нет. Стоп. Я спокоен, я ничего не боюсь, полностью владею собой и ситуацией. Мои руки — это не студенистые щупальца медузы и не корявые древесные отростки. Нормальные человеческие руки. Стол — это стол, а не корыто апельсинового желе, от которого пахнет озоном. Так. Все хорошо. Все снова, как было. Мне двадцать семь лет, я живу в замечательном городе, в котором у меня много друзей, прекрасная работа. Вчера выпил лишнего. Ага. Все верно. Вот она, головная боль. Но она скоро пройдет, как только я приму еще одну таблетку анальгина».

— Вы разбили чашку. — Официант, опустив глаза, рассматривал черепки.

— Да, извините. Еще один кофе, пожалуйста.

«Все хорошо. Никто из семерки наверняка ничего не почувствовал».

— Ты в порядке? Что с тобой? Отзовись! — вплыло в меня гулкое марево голосов и, не разбираясь, кто со мной говорит, я ответил, что все в порядке и свой участок держу.

Когда станция рванула, выбросив на тысячу метров вверх свои искореженные потроха, я был на смотровой площадке. Штонь — в модуле передающей антенны, Арвид и Люк — в машинном зале, Самарин, Ван Колден и Лютьенс — в самом пекле. У экстрапространственного преобразователя. Того человека, который должен приехать сегодня, на станции не было вообще. И я рад этому необыкновенно. Потому что сказать: он мне друг — значит, ничего не сказать. Вместе росли. Вместе учились. Вместе даже в армии служили. В третьем добровольческом, том самом, который… Ну ладно, это не важно. Важно другое. Его с нами не было. В последний раз я его видел, когда он навьючивал на старый джип сердечник аварийного защитного генератора. Навьючивал, говоря: «Если отъехать в район локальной пространственной деформации, вызванной линейным искривлением структур тахионного потока, включить аварийный генератор и попытаться привести в соответствие частоту колебаний волн энергетической защиты с частотой пульсации тахионного поля вокруг станции, то возникнет Гаусс-эффект, выражающийся в резонаторном отражении высоких энергий, и станция будет спасена».

Я тогда замахал руками: «Езжай скорее, чего же ты тянешь, еще можно успеть». А про себя подумал: «Хорошо, что ты не технарь». Он ведь теоретик до мозга костей. Теоретически, по расчетам, все так, как он говорил, могло быть. Но я-то заканчивал технологический. И видел: станции осталось жить — ничего. А одна настройка аварийного генератора в полевых условиях занимает несколько часов. А ведь еще надо подключиться в ЛЭП. С его способностями электрика только этим и заниматься. Так что хорошо, подумал я, что его здесь через пару минут не будет. У меня была еще робкая надежда на то, что защита выдержит, и процесс стабилизируется. Но она полетела вверх тормашками, а вместе с ней блестящая, замечательная идея получать энергию из ничего и передвигаться со скоростью выше световой. Вспухла чудовищным лиловым комом килотонного взрыва. И нас не стало.

Машину он оставил там, где всегда. У бывшего здания кинотеатра. Искореженные балки, торчащие веером в разные стороны конструкции. Как будто распустился здесь безобразный цветок разрушения. Снял показания с первого, оставленного им в прошлый раз датчика. И зашагал в сторону бывшего центра города. Он шел медленно, стараясь держаться середины захламленной для езды улицы. Кобуру с пистолетом передвинул на живот и расстегнул.

Я очнулся в жутком, сером, сворачивающемся в клубки хаосе. И долгое время никак не мог понять, что со мной? Почему у меня нет ни тела, ни головы, почему исчез окружающий мир, и в то же время я есть. Мыслю, чувствую, вижу, слышу. Испытываю страх и отчаяние. Сперва мне казалось, что кроме меня в этом напоминающем абстрактную живопись мире никого нет. А потом оказалось, что я все-таки не один. Нас семеро. Семеро выдернутых из жизни, не существующих по законам какой-то нелепой случайности людей. Потом мы объединились, чтобы сделать из окружающего нас нагромождения бредовых снов нечто приемлемое для жизни, не причиняющее лишних страданий. Но это было потом. На первых порах встреча принесла одни неприятности.

Город эвакуировали за несколько дней до взрыва. Сразу, как поняли, что с опытной станцией творится что-то неладное. Группа ученых оставалась на ней до конца. Каким был конец, теперь всем известно. Он снова вспомнил, как подхватило и швырнуло его на землю. Как, очнувшись, сразу вскочил и долго смотрел на лиловый желвак дыма, вспухший в том месте, где еще минуту назад был город. И понял все. Перевел взгляд на разбросанные на дороге обломки приборов, лежащую вверх тормашками машину. И потерял сознание снова. Дозиметр экстраизлучения у него давно к этому времени зашкалило. Строго говоря, в те минуты, когда он стоял, глядя в сторону города, не чувствуя ни боли от увечий, ни лучевого поражения, он был гораздо ближе к смерти, чем к жизни. Но вот выжил. И снова в городе. Точнее, на его руинах.

Я не знаю, кем надо быть, чтобы запроектировать экспериментальный реактор в центре мегаполиса. Сейчас трудно даже вообразить, что когда-то двухсотметровая зона отчуждения вокруг корпуса Б и козырьки из супербетона казались надежной защитой от любых неожиданностей. Вообще-то, ученых, занимавшихся разработкой станций, можно понять. Трудно представить себе что-то более безобидное, чем реакция Кроули-Джонса, идущая в замкнутом пространстве маленького, размером с наперсток, реактора. До тех пор безобидное, разумеется, пока не начнется дестабилизация пространственно-временной структуры окружающей среды. Теперь-то мы это понимаем. Думаю, и в том мире, откуда я сегодня жду гостя, это поняли. Штонь и Лютьенс пытались даже математически просчитать условия, при которых реакция экстрапространственного преобразования выходит из-под контроля. Я им сразу сказал, что у них ничего не получится. Что математика, которой мы все владеем, точно так не годится для выражения феноменов экстрапространства, как Евклидова геометрия не подходит для характеристики внутриатомных процессов. Максимум, что нам удалось бы — это построение математической модели некоторых вариантов соприкосновения экстрапространственных структур с ординарным пространством. А это практически ничего не давало.

Город. Конечно, никакого города не было. Груды развалин. Огромный кратер в том месте, где раньше возвышался корпус Б. Когда он впервые увидел фотографии, сделанные со спутника, они его потрясли. Полная иллюзия, будто кто-то играл в кегли, хаотически, бессмысленно, испытывая свою силу и глазомер на домах, скверах, мостах. Ударная волна от взрыва в одну и две десятых килотонны не могла натворить такого. Впрочем, это было не единственной неожиданностью, с которой потом довелось столкнуться во время изучения последствий и причин катастрофы.

Ему не нравилось многое в этих работах. Прежде всего, почти маниакальный интерес военных к тому, что совершенно очевидно не могло быть воплощено в оружие. Разве что в орудие самоубийства. Не нравилась негласная установка подгонять ни в какие рамки не лезущие факты под официальную версию случившегося. Не нравилось то, что любые действия в пораженном районе очень жестоко и бестолково контролировались целым рядом бюрократических инстанций. А больше всего пугала и угнетала его перспектива полной дезактивации пораженной территории. Потому что город все-таки был.

В первый раз он почувствовал это, как сон наяву, когда развалины подернулись вдруг маревом, как от нагретого воздуха, и стали одна за другой исчезать. А на их месте возникла широкая улица, обсаженная липами, голубое небо, красивые, будто новенькие, дома. Это не могло быть галлюцинацией. Шумели прохожие, катили машины. А в двух шагах от него стоял и говорил ему что-то тот, чью смерть он давно причислил к самым ужасным событиям своей жизни. Тот, кто подгонял его, буквально выталкивая со станции, незадолго до взрыва. И он уже почти разобрал слова. Как неожиданно все подернулось пеленой и начало растворяться в сером тумане реальности.

Я давно уже понял, что он, единственный из оставшихся по ту сторону, способен к фрагментарному восприятию нашего мира.

Понял и то, что мне до него не докричаться. Прорывы в ту среду, которую мы создали для себя всемером, продолжались для него считанные секунды. В лучшем случае он, наверное, успевал увидеть силуэты домов, услышать какие-то отдельные звуки. И вновь уходил в почти недоступную для нас страну руин, кратеров, одичавших и диких животных, которых излучение превратило в нечто кошмарное. И точно так же, как мы по некоторым обрывкам искореженных впечатлений не могли составить точной картины мира покинутого, так и он не был в состоянии адекватно воспринимать то, что, очевидно, было частью нашего размазанного по времени-пространству сознания, не более того.

Мы и сами воспринимали этого человека очень по-разному. Штонь, например, видел только размытый колеблющийся силуэт. Арвид какое-то мерцающее световое пятно. Ван Колден и Лютьенс, которые были гораздо ближе других к взорвавшейся установке, вообще никого не видели. Покинутая реальность для них не существовала. И, как ни напрягали они свое зрение, руины, степь, бетонная потрескавшаяся дорога, искореженные машины и высохшая река никогда не проступали для них сквозь созданный нами иллюзорный город. Я же время от времени видел, что осталось от настоящего города, вполне отчетливо.

Что же произошло с нами? Мы долго спорили об этом. Но все сказанное в этих спорах о биоэнергетической составляющей человеческой природы, полевых формах существования сознания и групповом солипсизме не прояснило случившегося. Да и не могло прояснить. Понятно было одно: это не смерть. Но и не жизнь. Не хочу вспоминать о том времени, когда мы уже были. Но еще были ничем. Нас терзали кошмары. Какие-то ужасные, невиданные вещи творились вокруг, возникая из ничего и опять в ничто возвращаясь. Мы не сразу поняли, что эти кошмары — реализованное воображение каждого из нас, не более. Постепенно мы учились управлять своими фантазиями. Та среда, в которой мы пребывали, оказалась очень пластичной. Она откликалась на прикосновения наших мыслей, формируясь в то, о чем думал кто-либо из нас. И эти вылепленные кем-то фантазии становились для других вполне доступными и реальными. Подумал о еде — все чувствуют запах еды. Подумал о полене — и получаешь полено.

Он стоял на краю гигантской воронки, превратившейся в серое озеро. По воде плыла какая-то накипь. Шуршал ветер, почесывая коросту обожженной земли. Ему почудилось движение слева. Выворачивая потной ладонью из кобуры пистолет, он повернулся в ту сторону. Ничего. «Неужели все так и закончится?» — думал он. Приедут мощные радиоуправляемые машины. Зальют все стекловидной массой, которая, затвердев, превратится в крепчайший панцирь, закует и дорогу, и озеро, и развалины. Заглушит аномальные зоны, наступив на любую из которых, можно тут же умереть. Сквозь толстый слой этого вещества не проникает никакое излучение, ничто не в силах пробить его. И значит, оно навсегда станет непреодолимой преградой между людьми и теми, кто остался на станции. Между ним и его лучшим другом. Тем, который когда-то, ломая ногти, помогал привязывать ему нейлоновым тросом к машине сердечник аварийного защитного генератора, повторяя: «Скорей, ты должен успеть», а сам ведь наверняка понял уже, что он не сможет помочь тем, кто остается на станции. Но, может быть, успеет проскочить сам.

«А ведь город есть, — проговорил он вслух. — Город есть, есть люди. Я знаю об этом». Неужели их снова придется оставить, теперь уже окончательно? Показания приборов, фотоснимки, расчеты не подтверждают того, что он видел. Никаких следов жизни. Убедить он никого не сумел. И теперь ему придется смириться с мыслью, что где-то остались в тоске и одиночестве те, с кем он работал. Тот, с кем он дружил и ради кого был готов на многое. И что ему никогда не попасть в это «где-то».

И тогда мы воссоздали город. Это было проще, чем мысленно рисовать сказочные дворцы. Лучше, чем выдумывать мир, которого никогда не было. Память о городе жила в каждом из нас. Мы решили воссоздать его таким, каким он был. Ни лучше, ни хуже. Мы решили вспомнить себя, какими были мы в те дни, когда собрались здесь. Здоровыми, полными сил. И, став снова такими, в не придуманном нами городе поселиться. Еще мы научились мыслить и чувствовать таким образом, чтобы эти мысли и чувства не реализовывались вовне, и отстояли так право на внутренний мир. Воспоминания, общие для всех семерых, взаимно дополняли друг друга. Каждый отвечал за какой-то участок воссозданной реальности.

Произойди в сознании кого-либо из нас незначительный сбой, и придуманное им расплылось бы, будто акварель под дождем, нарушая целостную картину. Но мы хорошо уже умели контролировать себя. Даже тогда, когда пили придуманный джин. Спали в придуманных постелях, видя придуманные сны. Ведь за много лет прежней жизни в городе мы привыкли к нему, как шуруп привыкает к просверленной для него дыре. И выпасть теперь кому-либо из нас в голый и беспощадный мир хаоса из придуманных нами уютных дыр было совсем не просто. Единственное, на что никто из нас не решился — это поселить в иллюзорной реальности кого-то из близких людей. Был город. Были члены семерки. И были — другие. Мы зависели от них в придуманной нами жизни так же, как и они от нас. А о том, что на самом деле их нет, никто не думал.

Все насмарку. Он понял это неожиданно и безжалостно. Программа дезактивации утверждена. Ему, скорее всего, больше не позволят приехать сюда. С точки зрения начальника экспедиции, теперь, когда все основные параметры поражения местности зафиксированы, работать в опасных районах — неоправданный риск. А вот интересно, если остаться здесь насовсем? Мысль была шальной и безумной. Поднести пистолет к виску, сдвинуть предохранитель. Интересно, попадет ли он тогда в город? Или все исчезнет, как исчезает из глаз темная комната, когда в ней выключают свет?

Спрятав оружие в кобуру, он поднял воротник куртки. Показания основных датчиков, аналогичных тем, с помощью которых астронавты пытались зафиксировать на других планетах следы разумной жизни, были сняты. Ничего интересного. Снимать показания дополнительных приборов не хотелось. И так все ясно.

Он появился! В зеленом колеблющемся мареве. Прошел сквозь стену магазина готового платья (что ему наши законы!), остановился посреди тротуара. Огляделся и шагнул на дорогу. Автомобиль на полной скорости проехал его насквозь, а он и не поморщился. Стоял, нелепый в своем полувоенном комбинезоне, с оружием и какими-то уродливыми подсумками, не замечая ни меня, ни цветущих лип, ни прохожих, одетых легко и буднично. Очевидно, сегодня он блуждал среди развалин довольно долго, прежде чем отыскать место, где находился когда-то корпус Б. Об этом свидетельствовал расчехленный индикатор биополя и несколько датчиков Брумеля-Орвикта, торчащие у него из-за пояса. Я запомнил, что именно эти приборы он устанавливал в прошлый раз. А сегодня их демонтировал. И при мысли, что он несколько часов бродил по руинам безо всякой защиты, прежде чем мы встретились, мне стало нехорошо.

Как обрадовалась семерка, когда он появился здесь первый раз! Лютьенс все никак не мог поверить. Ван Колден тер глаза и спрашивал: «Но почему, почему я его не вижу?» — «Да вот же он! — говорил Штонь. — А за ним придут и другие». Потом стало ясно, что другие за ним не придут. Кто-то из нас догадался, что наш мир доступен лишь этому человеку и лишь потому, что он здорово пострадал от того же необъяснимого катаклизма, который выбросил нас из жизни. А все остальные участники экспедиции, с которыми он прибыл изучать последствия катастрофы, ему не верят. После того, как во время одного из визитов он едва не стал жертвой крысы-мутанта, от нашей первоначальной радости не осталось и следа. Но мы еще на что-то надеялись, хоть я уже втихомолку рвал на себе волосы, представляя, чем в следующий раз может закончиться для этого парня экскурсия в город. Не помню кто, Штонь, кажется, придумал называть этого человека связным. Потому что он действительно был тем единственным звеном, которое соединяло навсегда распавшиеся части реального и нашего, субъективного мира. А потом стало ясно, что никакой связи ни с кем даже с его помощью восстановить не удастся. И осталась только липкая жуть ожидания несчастья, страх, что с неудавшимся связным во время следующего приезда может случиться беда. Скорей бы нас отделили от него непроницаемым для биоизлучения стеклянным панцирем.

— Мне необходимо отключиться, — громко сказал я. — Держите мой участок. Я не могу одновременно удерживать город и видеть развалины.

— Я помогу, потом Арвид подключится, — раздался в моем сознании голос Штоня. — Мы, правда, чуть-чуть не в форме сегодня. Но ничего.

Картина города померкла, сворачиваясь в клубки первоначального хаоса, потом снова стала четкой, но прозрачной, будто стеклянной. И сквозь нее я отчетливо увидел руины. А среди них своего друга, уходящего от меня. Встал и пошел за ним, отряхивая клейкие брызги расплывшегося подо мной в желе стула.

Он шел, не торопясь. Работа была закончена. Оставалось еще одно дело. И, выполнив его, можно было из города уезжать. Чувствовал он себя на удивление хорошо. И потому сегодня ничего из жизни нереального мира, кроме разве что видения-миража у самой городской черты, ему не открылось. «Вот, пожалуй, и конец, — подумал он. — Очевидно, этот приезд все же последний». И, схватив эту мысль обеими руками, снова загнал ее куда-то в тайник подсознания, не давая ей над собой власти. Позади хрустнула, словно под чьими-то сапогами, щебенка. Обернулся. Никого. «Никого здесь никогда не было, — сказал себе он, — нет. И не будет. Ну и все. Ну и прекрасно. Уеду и больше никогда не дам своему больному воображению себя мучить».

Я приноровился к темпу его ходьбы с трудом. Он шел неровно, то очень тяжело, то словно бежал вприпрыжку. Очевидно, ему мешали мелкие неровности грунта, которых я, как ни напрягал зрение, сквозь туманную дымку не замечал. Мне показалось, что он думает о чем-то неприятном и пытается отогнать от себя эти мысли. Впрочем, не поручусь, что все было именно так.

Впереди возвышалась белая стена разрушенного здания. Когда-то она была черной, опаленной взрывом, но потом дожди смыли нагар, вновь ее выбелив. Трех остальных стен не было. Кажется, здесь когда-то размещался кинотеатр. Поблизости этот парень раза два прятал свою машину. И я приноровился было ждать его именно здесь, но в третий раз он въехал в город совсем с другого конца, мы разминулись, и я чуть не рехнулся от страха, за малым не осложнив жизнь семерки мгновенно реализующимися параноидальными кошмарами.

Вынув из кармана баллончик со светящейся краской, он начал что-то писать на стене. И я, напрягая зрение, разобрал шаткие, словно кривляющиеся буквы: «Вопрос о дезактивации города решен. Постараюсь приехать еще раз. Но не знаю, смогу ли. Сделайте что-нибудь. Повлияйте на датчики Брумеля-Орвикта, которые я оставил в районе корпуса Б. Дайте хоть как-нибудь о себе знать».

И я понял, что мучения мои подходят к концу, скоро нас навсегда разделит стеклянная плита, по одну сторону которой будем мы и город, а по другую — он и все остальные. И решил, что теперь мне будет чуть легче. А он спрятал свой баллончик, соскочил с обломка фундамента, отошел в сторону. И тут какая-то черно-лиловая тень кинулась из развалин ему на плечи.

Закончив писать, он спрыгнул с нагромождения кирпичей, смахнул с колен и локтей каменную пыль. И зашагал к машине. «Ну вот, — думал он. — Моя совесть чиста. Если можно еще сделать хотя бы что-нибудь, это будет сделано уже без меня. А если нет, то ничем я больше помочь никому не смогу». Так, уговаривая себя, но не чувствуя никакой уверенности в том, что эти уговоры подействуют, он отошел на несколько шагов. И тут за спиной его взвизгнули, скользнули по камню чьи-то когти, раздались удары о землю чьих-то стремительных лап, обожгло шею горячим дыханием дикого зверя.

«Койот! Мутировавший койот! Не испугался меня! Пистолет, стреляй… Не успеет!» Он замешкался, я видел, как пальцы его скользнули к поясу, а отвратительная мохнатая тварь уже прыгнула. И, забыв обо всем, я дико закричал, оторвался от грунта, пролетел два десятка метров и вошел в эту тварь, сливаясь с ней, в тщетной попытке растерзать ее внутренности.

Волна непреодолимого ужаса, чего-то отвратительного и чужого, дурно пахнущего, живого и неживого одновременно влилась в мозг койота. Он испугался и завизжал, закрутился волчком, выпустив из виду жертву. Два зеленых электрических разряда с грохотом прожгли его грудь. И он издох, так и не поняв, что же его напугало.

Он уехал. Я сидел на холодном тротуаре. Прохожие брезгливо обходили меня слева и справа. «Как нализался!» — презрительно бросил один пожилой мужчина. «А ведь вас нет!» — подумал я. Дома вздрогнули, начали расплываться, автомобили превратились в крупные разноцветные капли, слились с асфальтом.

— Что ты делаешь?! — крикнул мне откуда-то кто-то, кажется, член семерки.

— Вас нет! — упрямо повторил я. — Нет и никогда не было. А он уехал. Уехал.

Начало и конец улицы стали загибаться кверху, превращая ее в вывернутое наизнанку пресс-папье. Небо потемнело, сворачиваясь клубками серого тумана, и я полетел в никуда, и рука Штоня подхватила меня за шиворот, выволакивая из нарождающегося хаоса. И ни сопротивляться этой руке, ни помогать ей мне не хотелось.

Он затормозил свой «рейнджер» на полпути между лагерем и городом. Распахнул дверцу и вывалился в степную траву. Электромагнитный пистолет, не остывший после двух выстрелов, слабо согревал ему бок, излучая запах озона. «Я вернусь сюда еще раз. В самом лучшем случае два. А потом навсегда забуду эту дорогу», — не сказал, а беззвучно прохрипел он себе. И ему захотелось плакать. «Кто-то из них спас мне жизнь. Среди них мой лучший друг. А я ничего не могу для них сделать».

Высоко-высоко в небе стрекотал патрульный вертолет. Он услышал, как в машине засигналила рация.

«Всем, всем! Во внутренней зоне обнаружен автомобиль «рейнджер», не подающий опознавательного сигнала. Всем группам мобильного реагирования, в квадрате 4–2 обнаружен…»

Он встал и, протянув руку, вытащил из кабины микрофон радиопередатчика.

— Тревоге отбой! Борт… — глядя вверх, он с трудом разобрал цифры и буквы номера, — ЮГ-19, тревоге отбой. Говорит «рейнджер». Здесь бакалавр Томпсон. Провожу индивидуальную приборную разведку городских окраин.

— Назовите ваш личный пароль!

Он назвал.

— Бакалавр Томпсон, почему у вас не работает маяк радиообнаружения?

— Его сигнал заглушает работу датчиков геолокации, — соврал он, поморщившись от неудачной выдумки. Но пилот оказался несведущим в геофизике.

— Удачи вам, бакалавр Томпсон, счастливого возвращения!

Стрекот вертолета начал ослабевать, удаляться.

Он забрался в кабину, закрыл глаза и очень долго просидел, не двигаясь, уткнувшись лицом в круглый холодный руль, отгоняя любые мысли. Никуда, ни на базу, ни в город возвращаться ему не хотелось.

«Город доживал свои часы…»

Город доживал свои часы.

«Этот день останется за нами!»

Башен островерхие носы

Обнимало трепетное пламя.

Ров смиряя связками фашин,

Падали отчайные рубаки,

В грохоте метательных машин,

В пьяном озверении атаки.

Вниз летели бревна и песок

Осыпался жгуче-раскаленный,

И упавший встать уже не мог,

Как прозреть не может ослепленный.

Но, сжимая медь своих мечей,

Раненые сдерживали стон:

«Был вчера троянским — стал ничей

Этот вечный город — Илион».

Мне все чаще хочется прилечь.

Я все реже покидаю дом.

И двумя руками острый меч

Поднимаю я с большим трудом.

Я смотрю на латы и на шлем.

Надо ж столько горя от побед!

И все чаще думаю — зачем?

И все реже нахожу ответ.

Только чаша выпита до дна.

Пройден до исхода долгий путь.

Подан счет. Уплачена цена.

И того, что было — не вернуть.

Лишь во тьме горячечных ночей

Снится мне кровавый, страшный сон:

Как огромной грудой кирпичей

Рушится прекрасный Илион.

«В школе он легко соображал…»

В школе он легко соображал,

Лучше всех делил и умножал,

И смотрел без трепета вперед.

«Этот мальчик далеко пойдет!»

На земле огромной чудеса,

Но его манили небеса,

И кривила зависть чей-то рот:

«Этот мальчик далеко пойдет!»

Джунгли. Непролазные леса.

Узкая посадки полоса.

Важный и ответственный полет.

«Этот мальчик далеко пойдет!»

Под крылом чужая сторона.

В горьком дыме плавает луна.

Сжал штурвал уверенно пилот.

«Этот мальчик далеко пойдет!»

Самолет не вышел из пике.

Кончилась дорога в тупике.

Грустный и торжественный момент.

На гробу десятки черных лент.

И седоволосый генерал

Кулачком слезинку вытирал.

И детишкам каркал педагог:

«Этот мальчик сделал все, что мог».

Кончилась безумная война.

Потеряли цену ордена.

Пролетели двадцать, тридцать лет.

Кто пришел домой, давно уж сед.

Не нашел дороги мальчик тот.

Никуда он больше не придет.

ПРИКОСНОВЕНИЕ

— Здесь не надо курить.

Сигарета с глухим шипением угасла под каблуком.

— Нельзя курить, пить, спать, драться, думать о женщинах, ломать ноги. А дышать полной грудью можно?

Человек в синем халате тщательно растер ботинком табачную крошку и только тогда улыбнулся офицеру обезоруживающей улыбкой.

— Спорить здесь тоже не нужно. Не то место, неподходящее время.

Над степью висели прозрачные сумерки. Звездная ночь расставалась с этим душистым зеленым уголком, неохотно отдавая его дню. Горькую полынь, цветущие травы, песни сверчков. Трейлеры, ажурные уши антенн, зеркала солнечных батарей. Серую громаду центрального бункера, откуда осуществлялось управление всеми системами замершего в напряженном ожидании космодрома.

В бункере было прохладно и тихо. Перемигивались пульты разноцветными лампочками, чуть слышно гудели компьютеры. Несколько человек, сдвинув в кружок вращающиеся кресла, негромко беседовали. И таким спокойным, неторопливым казался этот разговор, что, очутись среди них посторонний, он бы не понял его значения для будущего человечества. А речь, между тем, шла о вещах судьбоносных.

— В районе разведки осталось какое-нибудь оружие?

— Нет. — Генерал хлебнул минеральной воды. — Ни оружия, ни военных. Кроме меня и адъютанта. Все войска, включая батальоны обеспечения полетов, отведены за пределы семидесятимильной зоны и разоружены.

— А ваш пистолет? — Спрашивающий чуть улыбнулся.

— Я сдал его в общем порядке.

— Ваш адъютант не обидится, если мы попросим его покинуть космодром?

— Нет. Он же военный человек. Но почему?

— Он курит. Насыщение организма любым наркотиком, включая никотин, искажает параметры биоизлучения мозга. Абстиненция, отвыкание от наркотика тоже дают нежелательные девиации, фиксируемые биосенсором.

— Ясно.

Наступила недолгая тишина. Затем грузный мужчина в очках спросил:

— Как все это будет происходить?

— Их звездолет останется на орбите и выпустит небольшой корабль-разведчик, который пойдет на снижение в определенном нами районе. Наводить его будет радар космодрома. Координаты крайней точки снижения условно соответствуют координатам нашего с вами убежища.

— Корабль-разведчик будет действовать автоматически?

— Нет, господин государственный секретарь. На нем есть экипаж.

— Он совершит посадку?

— Нет. Этот пилотируемый модуль зависнет на высоте нескольких километров над нами. Провисит какое-то неоговоренное пришельцами время. Затем вернется на борт звездолета-носителя, и на основании анализа полученных данных инопланетяне решат, в какой форме будет продолжен контакт между нашими культурами, представляем ли мы для них интерес и не являемся ли носителями какой-либо опасности.

— Но каким образом их разведчик рассчитывает получить все эти данные?

— Видите ли, господа. Результаты предшествовавшего радиообмена между пришельцами и нами позволяют предположить следующее. Мы имеем дело с так называемой цивилизацией сенсорного типа. Ее представители способны не только к непосредственному восприятию информации. Они могут также улавливать каким-то образом чужие ощущения и эмоции. Именно этот аспект информационного опосредованного обмена представляет для них наибольший интерес. Накопление объективных сведений об окружающем мире для данной сенсорной культуры вторично, хоть она и превзошла нас в этом намного.

— Значи…

— Значит, предметом наблюдения существа-разведчика, находящегося в модуле над нами, станут наши мысли, желания, чувства. Разведчик определит, насколько соответствует побуждение вступить в контакт с братьями по разуму, декларированное нами в своих радиопосланиях к инопланетянам, нашей реальной потребности в таком контакте и нашей возможности совершить его. Люди, которые собрались и соберутся еще через несколько часов здесь — своего рода слепок интеллектуальной элиты Земли. Спокойствие или неуверенность, радость или тревога, ожидание или внутреннее сопротивление идее встречи двух миров? Что владеет сегодня нами? Это хочет узнать разведчик. Чувства такого рода нельзя подделать, невозможно от него скрыть. И еще. Разведка может оказаться для инопланетянина очень опасной. Соприкосновение с чужим сознанием — всегда шок. Заражение же какой-либо сильной неконтролируемой чужой эмоцией может стать для пришельца гибельным. Ну, как для любого из нас гибельным могло бы быть заражение инопланетным болезнетворным микроорганизмом. Инопланетяне просили поэтому, чтобы собравшиеся в бункере не находились под воздействием наркотиков, в состоянии чрезмерного нервного напряжения или сна. Не испытывали боли, голода, каких-либо иных неудовлетворенных витальных потребностей. Да, в случае гибели разведчика-контактера инопланетяне все равно получат запись биоизлучения его мозга, расшифровав которую, можно понять, что он чувствовал, соприкасаясь своим сознанием с нами.

— Постойте! Значит, если я буду голоден, то инопланетянин подумает: мы ждем его, чтобы… того, в общий котел и немедленно съесть?

Человек в синем халате внимательно посмотрел на спросившего.

— Нет, как профессионал, как ученый, руководитель программы «Контакт», уверяю вас, что нет. Дело в том, что мозг инопланетянина настроен на восприятие приоритетных психических феноменов участников эксперимента. Иными словами, в первую очередь он ощутит и зафиксирует то, что представляется наиболее важным и существенным каждому из нас. И прежде всего, тому, чьи ощущения и мысли будут выражены наиболее ярко. Не думаю, чтобы элементарному чувству голода удалось взять верх над естественным для каждого из нас любопытством, даже если наш обед несколько запоздает. Другое дело, что ощущаемая кем-либо потребность в пище может создать в мозгу у пришельца дополнительные очаги паразитных напряжений, нечто вроде психических кровоизлияний, опасных для него, понимаете? И к тому же, — человек в синем халате сделал небольшую паузу, — территория разведки, проводимой пришельцем, определена нами заранее. Он не станет пытаться заглянуть в сознание посторонних, не участвующих в программе «Контакт» индивидуумов. С точки зрения инопланетян, неэтично читать чужие мысли без спросу. Объектами исследования станут только приглашенные в бункер связи интеллектуалы-добровольцы. Именно сюда будет сориентировано внимание разведчика. Так вот, если кто-то из нас придет на встречу голодным, пришелец может подумать, что живем мы бедно и плохо. Даже лучших людей своих накормить не в состоянии. А зачем давать повод ему о нас так думать?

Все поняли, что последние слова — это шутка. Но она никому не показалась забавной.

Прошло несколько часов. Дневное солнце, раскаляясь с каждой секундой все сильнее и сильнее, выпекало из степи все ее очарование. Дрожащее марево разогретого воздуха поднималось над рифлеными крышами металлических домиков, плясало над ажурными чашками радиотелескопов. Несколько автобусов, уткнувшихся разноцветными носами в серый бетон центрального бункера, медленно нагревались ослепительными лучами до температуры размягчения резины.

Полная тишина, отсутствие на поверхности людей и работающих механизмов, осиротевший без ракеты-носителя стартовый комплекс с разведенными фермами пусковых мачт — все это наводило на мысль о покое и запустении. А между тем, никакого покоя и тем более запустения не было. Ведь все уже началось.

В эфире царил хаос.

— Ведем их! Станция слежения — 1 зафиксировала звездолет. Объект отделяется.

— «Ромашка», «Ромашка», я «Лотос», я «Лотос»! Отзовись!

— Мы начинаем наш репортаж не с места волнующего события — в районе возможной посадки инопланетного корабля сейчас имеет право находиться только группа ученых.

— Что за помехи? Телевидение, вы заняли рабочую частоту! Ваши радиопереговоры заглушают прослушивание… Немедленно прекратите!

— Би-Бип-Бип-Бибип-Бип-Бип…

— Это сигналит радар наведения. Объект зафиксировал пеленг. Выходит на траекторию снижения.

— Борт воздушной лаборатории вызывает Землю, вызывает Землю.

А в бункере все сидели расслабившись, закрыв глаза. Никто не стремился спрятать свои сокровенные мысли. Но никто не стремился и думать о чем-нибудь сложном, в выгодном свете его перед иными цивилизациями показывающем.

Спускаясь на немыслимой для птиц и падающих камней, но уже бесконечно далекой от быстроты межзвездных полетов скорости, неземной гость совершил легкий маневр, избегая столкновения с летательным аппаратом землян.

— Земля вызывает воздушную лабораторию, Земля вызывает воздушную лабораторию! Что случилось? Почему замолчали?

— Они прошли мимо нас! Мы видели, видели их! Это светящийся шар. Яркий, как новогодняя игрушка. Он идет вниз отвесно. Почти по баллистической траектории.

— Внимание, всем, кроме технических служб космодрома, прекратить всякое радиовещание, прекратить всякое радиовещание.

Еще несколько секунд в бункере все сидели молча. Было в нем довольно прохладно. На лбу генерала тем не менее выступила испарина. Руководитель программы тоже вытирал лоб. А затем чей-то голос изрек:

— Все. Вышли на точку слежения. Зависли.

Красный огонек действительно не перемещался теперь по экрану радароскопа, а замер без движения и подмигивал людям. Руководитель программы и генерал, не сговариваясь, откинулись на спинки кресел и закрыли глаза.

На крыше бункера стрекотали автоматические кинокамеры, нацеленные в небо. Если бы кто-нибудь вышел сейчас наружу и посмотрел вверх, он мог бы увидеть корабль-разведчик пришельца, небольшой пульсирующий шар, зависший в нескольких километрах над степью и напоминающий маленькое остывшее солнце.

— Объект находится в точке слежения, объект — в точке «С»…

— Что это, что?

Провисев неподвижно всего несколько мгновений, космический корабль вдруг подпрыгнул, будто сорвавшийся с метательного рычага катапульты булыжник, и молнией метнулся вверх. Он словно падал назад, в небо, ничто не могло остановить этого падения.

Удивленные участники эксперимента следили, как приближается на радарных экранах маленькая точка разведчика к большой, перемещающейся на орбите. Они слились, и в ту же секунду со звездолетом пришельцев прервалась связь. Он мягко выскользнул из объятий земного притяжения и, не отвечая ни на какие сигналы, начал удаляться на непрерывно растущей скорости от планеты людей.

Упругие лапы силовых полей обняли и перенесли корабль-разведчик в недра материнского звездолета. Несколько эфемерных, слабо светящихся серебристым светом существ вскрыли специальным аварийным приспособлением, напоминавшим консервный нож, запасной люк и вытащили неподвижное тело своего товарища. Его тут же оплели датчики, какие-то прозрачные шланги, пульсирующие разноцветной жидкостью. Существо-врач склонилось над ним, огорченно моргая громадными, как тарелки, глазищами.

«Сенсорный шок», — подумало врач.

И все присутствующие поняли эту мысль.

Одно из серебристых воздушных созданий извлекло тем временем из кабины модуля мягкую металлическую пластинку с записью биотоков мозга вернувшегося разведчика и, выбравшись наружу, прикрепило ее к считывающему аппарату. По экрану побежали линии энцефалограммы. Глядя на них, космонавты чужого мира будто съежились, и свет от их одежд помутнел.

Мелкими изломами шли по краям монитора волны радости, мягкого беспокойства, ожидания, любопытства, предчувствия перемен, нетерпения. Всей гаммы чувств, которую испытывают обычно жители одного дружественного мира в ожидании гостей из другого. Но не это было главным.

Громадными горными пиками и пропастями прошел по центру экрана чей-то невыносимый животный страх, страдание, борьба, боль, вытеснившие все чувства других существ на периферию восприятия разведчика. И огромным, зияющим провалом обрывался безобразный зубец насильственной смерти.

А рядом, пересекаясь в нескольких точках с этой поразившей инопланетян линией, шли зубцы, сомневаться в происхождении которых тоже не приходилось. Радость, предощущение чужой гибели, голод и длинная-длинная пилообразная волна постепенного насыщения.

Всем сразу стало ясно: там, внизу, где собрались лучшие представители претендующей на контакт цивилизации, одно живое существо умертвило другое и медленно, с наслаждением высасывало из него соки.

Прозрачно-тонкие пальцы передвинули по магнитным дорожкам светящиеся шары, откликаясь на перемещение которых, в недрах звездолета ожили приборы пространственной ориентации и двигатели. Соскользнув с земной орбиты, звездолет пришельцев начал разгон для гипергалактического броска.

— Не понимаю, что произошло. — Один из ученых нажал кнопку. Дернулось, зарябило изображение на экранах. И вновь, с самого начала в который раз пошла перед ним видеозапись: снижающийся шар, зависание его в точке слежения, затем — поспешное бегство.

— Теперь никто уже, наверное, никогда ничего не поймет. — Руководитель программы «Контакт», как и утром, внешне был совершенно спокоен. Впрочем, спокойствие это было скорее сродни апатии. Дело его жизни рухнуло, волнение теперь не имело никакого смысла.

— Там госсекретарь с генералом наверху чуть не подрались. Госсекретарь стал кричать, что генерал войну и штыковую атаку вспомнил, а тот ему ответил: ложь, сам ты, дескать, себе парламентские дебаты на миг представил по поводу бюджета на будущий год, вот пришелец и не выдержал этого.

— Никто из них ничего такого себе не представлял. А хоть бы и представил. Прошлый опыт ведь не ощущается так, как сиюминутное переживание. Пришельцами это было оговорено.

Руководитель программы тяжело вздохнул.

— Видно, не вышло у нас ничего потому, что и не могло выйти. Слишком чуждым для инопланетян оказался сам способ нашего мышления. Неосознанные нами побуждения нашего мозга, «Ид», либидо. Кто его знает, на что он натолкнулся в нас, что его испугало? Я не психоаналитик, не могу сказать. Мы выполнили все их условия. И нам не в чем себя упрекнуть.

Высоко над людьми, под самым потолком бункера висел здоровенный паук. Он был счастлив: несколько часов назад, под аккомпанемент гудения компьютеров и негромких радиопереговоров ему удалось поймать в свою сеть жирную муху. Она отчаянно сопротивлялась, выводя его из себя. Но в конце концов он-таки запутал ее в паутинный кокон, умертвил. И теперь с наслаждением высасывал из нее вкусные соки.

«Лето. Утро. Двадцать лет…»

Лето. Утро. Двадцать лет.

Мир — пристанище вопросов.

Ты еще чуть-чуть поэт

И уже чуть-чуть философ.

С солнцем борются нагим

Неба мускулы стальные.

Ты мечтаешь стать другим,

Не таким, как остальные.

Хочешь правду, хочешь честь,

Не судить, не быть судимым.

И не только пить и есть,

А любить и быть любимым.

Облаков прозрачный плед

Предвещает непогоду.

Ты не веришь в серый цвет

И банальные исходы.

Впереди, конечно, взлет.

Ну, а если рухнешь где-то —

То душа твоя войдет

В голубой кусочек света.

Осень. Утро. Сорок лет.

Серый мир, увы, реален.

Ты почти совсем уж сед

И не менее банален.

Жизни кислое ситро.

Черствый хлеб на грязном блюде.

Выплывают из метро

Одинаковые люди.

Ускоряют в спешке шаг.

До чего спешащий жалок.

Прожигают полумрак

Огоньками зажигалок.

Сигареты горький дым

И в лицо холодный ветер.

И судил, и был судим,

И не понял, и не встретил.

Ты споткнешься на бегу,

По глазам ударит пламя.

Не граната под ногами.

Крошечный сосуд в мозгу.

Упадешь лицом вперед,

Не почувствовав удара,

И душа твоя уйдет

В серый камень тротуара.

АВАНТЮРИСТ

Восхитительные пьянки.

Ослепительные планы.

Поцелуи китаянки.

Взгляд красотки из Гаваны.

Пистолеты, шляпы, трости,

Треск дверей.

Города в сухой коросте

Фонарей.

Корабли, моря, притоны.

Весел плеск.

Золотые миллионы,

Тусклый блеск.

Снов бесплотные обманы,

Пустота.

Холода. Чужие страны.

Тень креста.

ГРИБНОЙ ЧЕЛОВЕК

— Цель прямо по курсу, в зоне радарного наблюдения.

— Форсаж главного двигателя.

— Через три минуты выходим на рубеж атаки.

— Энергию второго реактора на носовые дезинтеграторы.

— Ну все. Теперь им не оторваться.

Странная и еще не одетая в строгий мундир команд, нет, не команд, просто слов, мысль возникла на периферии сознания адмирала. Будто кто-то небольно кольнул его в висок острой иглой. Что-то не так. Кажется, он совершает ошибку. Или уже совершил. Адмирал взмахнул рукой, стараясь отогнать эту нелепую мысль. Он делал все правильно. Точно так же, как и много раз до этого. И хотя он действительно безукоризненно провел все приготовления к бою и знал, что ничего неверного в его действиях быть не могло, ощущение, будто происходит что-то ужасное, его не покинуло.

Вражеский корабль горел на экране фронтального обзора яркой пульсирующей звездой. Он уходил полным ходом от неминуемой гибели. Он уже выжал из своих двигателей все, что мог. Но, несмотря на это, звезда на экране не уменьшалась, а увеличивалась. Это значило, что расстояние между ним и крейсером адмирала стремительно сокращалось.

Адмирал перевел взгляд на мерцающий перед ним дисплей бортового компьютера. До короткого боя с предрешенным исходом оставалось совсем немного времени. Оказать серьезное сопротивление флагману военного флота грузовик едва ли сможет. Наверняка у них на борту нет ничего ценного. Или опасного. Они не были ни крупной целью, ни желанной добычей. Им просто не повезло. И вновь что-то странное произошло с адмиралом. Вместо того, чтобы радоваться очередной военной удаче, пусть даже и небольшой, он ощутил прилив какой-то смутной тоски и недоумения. А после в висках у него застучала та же мысль (Да! Она возникла у него не впервые! Еще тогда, когда они разгромили старый космический порт, это кладбище списанных кораблей, звездную свалку, которую приняли за искусно замаскированный форпост врага. Нет, не тогда. Раньше. Во время патрульного облета Альфы-18).

Мысль все еще не была ясной для адмирала. Но он уже знал, что она начинается со слова «Зачем?» и включает в себя слово «нет».

Негромко скрипнули амортизаторы. С левого кресла встал инженер-оператор установок защитного поля. Встал и ушел куда-то в недра центрального поста. Слышно было, как он наливал в пластмассовый стаканчик какой-то напиток и пил его большими глотками. Ему захотелось пить. И он оставил боевой пост. Это в порядке вещей. Защитное поле вокруг корабля в постоянном контроле человека не нуждается. Они сейчас полным ходом идут в космическое сражение. Это сражение? В который раз адмирал изумился несовместимости понятия «бой» с тем, активным участником чего ему приходилось бывать. Все делает автоматика. Люди здесь почти не нужны. От них зависит лишь самое общее решение. И решение это уже принято. Пространство бороздят армады начиненных смертью кораблей. И будь эти корабли живыми, наверное, они показались бы друг другу ужасными. А внутри у каждого из этих монстров — прохлада, мягкий уютный свет, комфортная среда для таких вот слабых и беспомощных существ, которые могут быть обессиленными, больными, могут кашлять и чихать, например. И, кашляя, нажатием кнопки швырнуть корабль, несущий его в своей утробе, на другого такого же бронированного исполина. Только за тем, чтобы убить другое существо, находящееся у него внутри. Не похожее на человека. Но такое же слабое и беспомощное.

Вспыхнула и замигала сигнализация на пульте радиоперехвата, запрыгал, отскакивая от стен, акустический зайчик тревожного сигнала.

— Прошу прощения, — офицер связи переключил какой-то тумблер, несколько секунд считывал с компьютерного экрана неровные строчки перевода. — Им удалось подавить создаваемые нами помехи. Они передали в эфир короткое сообщение. По открытому каналу, не кодированное.

— Просят помощи?

— Нет. Сообщают, что атакованы крейсером двуполых теплокровных, землян то есть, в секторе «Джи-19». Что уйти невозможно и гибель близка. Прощаются.

— Цель в пределах досягаемости носового лазера.

— Зарядка полная.

— Залп?

Черноволосый юноша-лейтенант вопросительно смотрел на адмирала, ожидая приказа.

— Ну же.

— Залп, командор?

— Бомбардир Фуй Ко, уберите палец с гашетки. — Голос адмирала прозвучал звонко и неожиданно для него самого. Но тут же он понял, что говорит правильно. — Залп отменяется. Застопорить ход. Отключить от энергосистемы артиллерийские установки.

Будто тугая струна лопнула под черепом адмирала. И его обдало волной какой-то удивительной радости. Необычайная обволакивающая легкость сменила то тяжелое недоумение, с которым адмирал всего четырнадцать минут назад отдал приказ начать преследование.

«Как же, почему?» — запульсировала в сознании каждого мысль. А пальцы уже сами нажимали нужные кнопки, а глаза отыскивали циферблаты и шкалы необходимых приборов, выполняя распоряжение.

Легкий толчок. Мгновение невесомости. Гул гравитаторов, компенсирующий исчезновение силы тяжести. Зуммер отбоя.

— Докладываю остановку двигателей.

— Докладываю энергоблокирование артсистем.

— Отбой боевой тревоги.

И адмирал почувствовал на себе недоуменные взгляды людей, только что беспрекословно подчинявшихся его приказаниям.

— Господа, — обратился он ко всем, — я принял решение не уничтожать этот звездолет. Совершенно очевидно, что он не вооружен и не может представлять опасности для кораблей Геоцентрической федерации.

Тишина повисла над ним, как топор. Скажи он, что решил направить свой крейсер в печь ближайшего солнца или взорвать его со всем экипажем — тишина и то не была бы такой тяжелой.

— Да, господа, — еще одна металлическая струна, стягивающая мозг адмирала, лопнула, и сознание его будто расширилось, стремительным скачком заполняя все новые, ничем не занятые до того черные ледяные пространства, и превращая их в благодатные оазисы разума. — Я принял решение также отказаться от нападения на все остальные корабли Диэльской культуры, которые встретятся нам на пути. Разумеется, мы окажем сопротивление, если будем атакованы первыми. Но уверен, до этого не дойдет.

— Что с вами, господин адмирал? — первый помощник выговорил это негромко, почти шепотом. — Что случилось?

— Неужели вы не чувствуете, джентльмены, что диэльские головоноги, которых мы едва только что не разнесли в клочья, внутренне отвергают сегодня всякую мысль о сопротивлении земному оружию? Их раса на грани исчезновения, война, в которой они погрязли четверть века назад, подорвала жизненные силы их цивилизации. И гибель каждого звездолета неуклонно приближает мир диэльцев к закату. Неблагодарное дело добивать поверженного. И мы с вами этим заниматься не будем, — адмирал говорил легко и свободно, будто плавая в океане того, что вдруг прорвалось сквозь плотины уставов, инструкций, запретов и теперь наполняло его жизнь новым содержанием. — Мне трудно убедить вас словами. Но то, что я говорю, не так уж и важно. Рано или поздно вы и без слов все поймете, как уже понял я.

Звезда диэльского корабля стала крошечной, едва различимой голубой точкой.

— Передайте открытым текстом на астролингве: «Не имею причин преследовать вас. Можете следовать прежним курсом на прежней скорости».

— Но ведь они…

— Не они. Их предки, ведь диэльцы живут недолго, максимум одиннадцать земных лет, совершили когда-то ошибку, став нашими врагами. Ошибок и мы совершили немало. Уже почти ничто не связывает тех, за кем мы охотимся, с их предшественниками, развязавшими галактическую войну. Какое ужасное, невыносимое дело — война. И ведь я сам еще недавно не понимал этого.

Адмирал прислушался к замирающему звуку металлической струны. Неудержимое чувство единения со всем миром разрасталось в нем, он попытался было сказать об этом, но тут же понял, что фразы, в которые ему удастся облечь этот новый смысл, будут отскакивать от сознания окружавших его людей, как сухие горошины от бетонной стены. И понял еще, что стена непонимания между ними ненадолго. Пройдет день, два, неделя, и они снова смогут общаться на равных.

— Залп?

Черноволосый юноша-лейтенант вопросительно смотрел на адмирала, ожидая приказа.

— Ну же.

— Залп, командор?

— Бомбардир Фуй Ко, уберите палец с гашетки. — Голос адмирала прозвучал звонко и неожиданно для него самого. Но тут же он понял, что говорит правильно. — Залп отменяется. Застопорить ход. Отключить от энергосистемы артиллерийские установки.

Будто тугая струна лопнула под черепом адмирала. И его обдало волной какой-то удивительной радости. Необычайная обволакивающая легкость сменила то тяжелое недоумение, с которым адмирал всего четырнадцать минут назад отдал приказ начать преследование.

«Как же, почему?» — запульсировала в сознании каждого мысль. А пальцы уже сами нажимали нужные кнопки, а глаза отыскивали циферблаты и шкалы необходимых приборов, выполняя распоряжение.

Легкий толчок. Мгновение невесомости. Гул гравитаторов, компенсирующий исчезновение силы тяжести. Зуммер отбоя.

— Докладываю остановку двигателей.

— Докладываю энергоблокирование артсистем.

— Отбой боевой тревоги.

И адмирал почувствовал на себе недоуменные взгляды людей, только что беспрекословно подчинявшихся его приказаниям.

— Господа, — обратился он ко всем, — я принял решение не уничтожать этот звездолет. Совершенно очевидно, что он не вооружен и не может представлять опасности для кораблей Геоцентрической федерации.

Тишина повисла над ним, как топор. Скажи он, что решил направить свой крейсер в печь ближайшего солнца или взорвать его со всем экипажем — тишина и то не была бы такой тяжелой.

— Да, господа, — еще одна металлическая струна, стягивающая мозг адмирала, лопнула, и сознание его будто расширилось, стремительным скачком заполняя все новые, ничем не занятые до того черные ледяные пространства, и превращая их в благодатные оазисы разума. — Я принял решение также отказаться от нападения на все остальные корабли Диэльской культуры, которые встретятся нам на пути. Разумеется, мы окажем сопротивление, если будем атакованы первыми. Но уверен, до этого не дойдет.

— Что с вами, господин адмирал? — первый помощник выговорил это негромко, почти шепотом. — Что случилось?

— Неужели вы не чувствуете, джентльмены, что диэльские головоноги, которых мы едва только что не разнесли в клочья, внутренне отвергают сегодня всякую мысль о сопротивлении земному оружию? Их раса на грани исчезновения, война, в которой они погрязли четверть века назад, подорвала жизненные силы их цивилизации. И гибель каждого звездолета неуклонно приближает мир диэльцев к закату. Неблагодарное дело добивать поверженного. И мы с вами этим заниматься не будем, — адмирал говорил легко и свободно, будто плавая в океане того, что вдруг прорвалось сквозь плотины уставов, инструкций, запретов и теперь наполняло его жизнь новым содержанием. — Мне трудно убедить вас словами. Но то, что я говорю, не так уж и важно. Рано или поздно вы и без слов все поймете, как уже понял я.

Звезда диэльского корабля стала крошечной, едва различимой голубой точкой.

— Передайте открытым текстом на астролингве: «Не имею причин преследовать вас. Можете следовать прежним курсом на прежней скорости».

— Но ведь они…

— Не они. Их предки, ведь диэльцы живут недолго, максимум одиннадцать земных лет, совершили когда-то ошибку, став нашими врагами. Ошибок и мы совершили немало. Уже почти ничто не связывает тех, за кем мы охотимся, с их предшественниками, развязавшими галактическую войну. Какое ужасное, невыносимое дело — война. И ведь я сам еще недавно не понимал этого.

Адмирал прислушался к замирающему звуку металлической струны. Неудержимое чувство единения со всем миром разрасталось в нем, он попытался было сказать об этом, но тут же понял, что фразы, в которые ему удастся облечь этот новый смысл, будут отскакивать от сознания окружавших его людей, как сухие горошины от бетонной стены. И понял еще, что стена непонимания между ними ненадолго. Пройдет день, два, неделя, и они снова смогут общаться на равных.

— Господа, неужели вы не понимаете, насколько бессмысленны в наше время всякие военные действия? — спросил он. И, не дождавшись ответа, приказал:

— Навигатор Кохроп, рассчитайте обратный курс. Мы возвращаемся на базу.

— Покинуть район боевого дежурства? Измена! — хрипя и задыхаясь, первый помощник стал выкарабкиваться из объятий кресла противоперегрузочной защиты.

— Было бы изменой покинуть район пограничного патрулирования. Но мы с вами не в пограничном дозоре, а в каперском рейде. В районе, не являющемся зоной жизненных интересов Геоцентрической федерации. Решение о рейде принимал я. И ответственность за него лежит только на мне. А ваши слова, сударь, есть прямой призыв к бунту. — Адмиральский голос звучал совершенно бесстрастно, и это, а может, что-то другое, исходившее от адмирала, первого помощника вдруг успокоило.

— Виноват, командор. Разрешите занять свое место.

— Зашифруйте и отправьте по тахионному лучу на базу следующее сообщение, — пальцы связиста забегали по клавишам компьютера, — отменить все боевые вылеты дальнего радиуса, а также разведывательные экспедиции в секторы «С» и «Джи». Отозвать на базу сторожевые рейдеры «Зет-8», «Кей-19», «Ди-3». Крейсерам «Ураган», «Корсар» и «Самум» оставаться на орбитальном космодроме. Их прежнее боевое задание отменяется. Гриф «экстренно», мой личный пароль и код. Все.

— Да, но флотилия Диэла может в любой момент…

— Никакой флотилии Диэла больше нет. Господа, вы не чувствуете этого? Есть несколько рассыпающихся от старости звездолетов, которые ютятся по своим тайным стоянкам. Неужели вас не мутит при мысли, что вам придется снова убивать безоружных? Сейчас достаточно одного дипломатического усилия для предотвращения войны. Неужели вы не ощущаете, наконец, как меняются параметры некоторых неуловимых приборами излучений вокруг нашего корабля? Это значит, что где-то, может быть, очень далеко отсюда, вне пределов чашей досягаемости, диэльцы заканчивают работу над гиператомным оружием. Если война продлится еще лет двадцать, это подорвет энергетический потенциал Земли. А Диэл к этому времени будет располагать средствами поражения, которых нет у нас. И кто знает, на чьей стороне будет тогда успех?

Прошло несколько минут. Наконец, штурман Кохроп сказал:

— Может, вы и ошибаетесь, господин адмирал. Но мне почему-то кажется, что вы правы. И я, — он обвел взглядом центральный пост, — все мы чувствуем, да, чувствуем сейчас то, о чем вы говорили.

Голова у адмирала сильно закружилась, и он, потеряв сознание, повис в коконе безопасности, соединявшем его с пилотским креслом.

Мягкие присоски энцефалодатчика отклеивались от висков с поцелуйными звуками. Врач улыбался как-то странно, чуть глуповато.

— Голова кружится? — спросил он.

— Да.

— У вас увеличилось количество нейронов головного мозга. Он растет. Непрерывно. Пропорционально его росту изменяется объем черепа.

— Головастиком буду?

— Нет.

— Сверхчеловеком?

— Хм… Вы эволюционировали.

— Хотите сказать, что я…

— Да. Изменения, происходящие с вами — следствие скачкообразно появившегося эволюционного процесса. Все ваши ощущения, недомогания…

Адмирал медленно поднялся с кушетки. Подошел к висевшему на стене монитору. Телекамера автоматически захватила его в фокус и «повела». Он долго изучал свое изображение. Анфас, в профиль, со спины. Синий комбинезон, бледное морщинистое лицо, ежик седых волос. Вроде все как обычно.

— Почему это случилось именно со мной?

— Не знаю. Знаю другое: началось это с вами не вчера. Помните, как ужасно чувствовали вы себя после уничтожения космической станции актарианцев? А когда мы атаковали пассажирский лайнер с Диэла, сколько дней вы после этого глотали таблетки от головной боли? Новое продиралось сквозь сопротивление старого. И вчера наконец прорвалось. Хомо моралис. Человек моральный. Или просто нормальный.

— Спасибо на добром слове.

— Я не шучу.

— Ну и что же мне делать?

— Я уверен, что вас поймут и поддержат даже те, кто не поверит в произошедшую перемену. А таких будет немного.

— И что тогда?

— Наступит мир без войн, потому что не с кем будет воевать. Наступит мир без ненависти, злобы, желания причинять боль другому. И вы, похоже, первый из этого мира. Возможности человечества станут безграничными. И не только человечества. Происшедшее с вами не есть отличительная особенность существ-гуманоидов. На Диэле процесс такого типа идет уже несколько лет. На Антариане только начинается. Но все равно они нас в этом смысле опередили.

— Откуда вам все это известно?

— Я офицер службы политической благонадежности, приставленный в этом районе шпионить за вами, — легко признался врач. — Но теперь это ведь не имеет значения, правда?

— Не имеет. А скажите, со многими ли уже произошли перемены вроде моей?

— По моим данным, вы единственный.

— Но почему же тогда члены экипажа так легко отказываются от прежних своих убеждений, выполняют мои приказы, противоречащие уставу?

— А вы этого сами не понимаете?

— У меня есть одно очень туманное ощущение.

— Я помогу вам его выразить словами. Все мы сейчас находимся под вашим воздействием. Не знаю, каким образом, но мы все чувствуем то, что и вы. Это следствие деятельности вашего мозга. Он донор нового сознания. Мы лишь реципиенты. Думаю, пройдет некоторое время, и у каждого активируются психические структуры, подобные вашим.

— А если бы меня не было?

— Вы есть. Но если бы с вами что-то случилось, нельзя быть уверенным, найдется ли кто-то, способный заменить вас. Я обследовал несколько раз членов корабельного экипажа, а до этого сотни человек на Земле. Ни у кого даже приблизительно ничего похожего на те перемены, которые зафиксированы в ваших энцефалограммах медкомиссией спецслужбы еще год назад. Кто знает, сможем ли мы перейти на следующую стадию развития сами?

В адмиральской каюте было почти уютно. Конечно, обстановка была спартанской. Но все же земной. Войдя в дверь, снаружи обычную титановую, а изнутри будто деревянную, адмирал снял подсумок с аварийным кислородным запасом. Магнитные ботинки. Автоматическим жестом отстегнул кобуру. Сороказарядный бластер типа «молния», оружие командного состава, был на ощупь приятен, как детская игрушка. Несколько секунд он с некоторым удивлением смотрел на это доведенное до совершенства орудие убийства. А потом бросил его вместе с кобурой в специальное устройство для уничтожения мусора.

Три человека стояли в переходном тамбуре, соединявшем нижнюю палубу с трюмом, и разговаривали.

— Неужели все?

— Да, похоже, война подыхает.

Один из стоявших, с нашивками механика, сказал:

— Адмирал распорядился начать подготовку двигателей к режиму тахионного броска.

— Значит, действительно возвращаемся на базу.

— А как мы застопорились тогда! Я думал, гравиметры полетят. Думал, авария случилась.

— А корабль осьминогов как от нас драпал!

Помолчали.

— Что ты будешь делать на гражданке? — спросил один у другого.

— Посажу сад. Перечитаю все любимые книги. Натяну гамак между грушей и сливой…

— Но так ведь они не сразу вырастут.

Поговорили о саде.

Подошел четвертый. Поздоровался. Ему ответили. Спросил, какие новости. Ему сообщили, что новость теперь одна и надолго, а именно — война на исходе. Каковы его планы на мирную жизнь, поинтересовался механик. Он криво улыбнулся и сказал, что вернется в родную деревню. Отдал честь по-уставному и зашагал к трюму. Всем троим показалось, что он не разделяет того приподнятого и радостного настроения, которое овладело экипажем. Но трое тут же отвергли эту мысль. Тому, что ожидало их, невозможно было не радоваться.

А между тем человек, заговоривший с ними, действительно пребывал в угнетенном состоянии. Был он маленьким и желтолицым, с непропорционально большими плечами и маленькой головой, на которой неизвестно как удалось разместить громадные уши. Все свободное время он проводил в одиночестве. И не испытывал, очевидно, никакой потребности в общении. Он шел по длинному коридору. А перед глазами у него вставала серая хмарь облачного утра. Сырое, утонувшее в сумерках селение. Хриплый скрип открывающихся ворот. Гул компрессора. Заполненные нечистотами выгребные резервуары биофермы. Отвратительный запах этих нечистот. Холод. Дрожь в коленях. Вечный страх перед каждым, кто сильнее, кто может обидеть. Неприветливый взгляд хозяина фермы. И презрительное фырканье хозяйской дочки. Он вспомнил, как визжала музыка, перемигивались разноцветными бликами окна. Вспомнил маленького, почти горбатого человека с большими ушами, который стоял на ступеньках и смотрел в открытую дверь чужого дома, как отплясывают крепкие парни с красивыми девушками. На празднике, куда его не позвали. Этим человеком был он.

Вспыхнула и запульсировала надпись: «Вход воспрещен, предъявите спецпропуск». Выдвинулись навстречу черные силуэты охранных киберов, перекрывая дверь. В его руке блеснула пластиковая карточка. Щелкнуло реле и механический голос произнес: «Вход разблокирован. Прошу вас, господин эксперт». Перешагнув высокий порог, он пошел дальше — под руку со своими воспоминаниями.

Был промозглый весенний день и батрачка оттолкнула его, бормочущего какие-то обещания, сказав несколько обжигающих несправедливой обидой слов. А на следующий день ее ухажер, о котором он понятия не имел, взял его за ухо и со смехом повел по деревне. Сколько раз, расстреливая на полигоне из бластера силуэты вражеских солдат, он воображал вместо цели скуластую рожу этого ухажера.

Медленно отошла в сторону титановая плита люка. А за ней тут же вспыхнула новая надпись на новой двери, громадной и тяжелой, как в сейфе: «Склад токсикологической лаборатории. Вход разрешен только эксперту-фуражиру и командующему флотилией». И эта дверь распахнулась перед ним настежь.

Четыре раза подавал он прошение в армию. Четыре раза приезжавшие в деревню вербовщики, отобрав двух или трех рекрутов из числа его недругов, отвергали услуги недомерка с маленькой головой, даже не предложив проверить, на что он годен, с помощью привезенной аппаратуры.

Недруги возвращались потом в блестящей прекрасной форме с погонами и кругляшками боевых наград. Один, правда, вернулся в стеклянном гробу, но, глядя, как убивается по нему самая красивая из всех женщин деревни, как опускаются торжественно и печально с небес белые звезды траурного салюта, он завидовал ему, мертвому.

В четвертый приезд вербовщик сорвал на окраине какой-то редкий цветок.

— Не надо! — он кинулся к офицеру, пытаясь остановить. — Нет! — пытаясь объяснить, он шипел, не находя нужных слов.

Вербовщик вытащил коробочку индикатора, поднес к цветку, показал надоедливому неудачнику зеленый огонек безопасности — токсин альфа-экс тогда еще не был открыт, индикаторы на него не реагировали — понюхал душистый бутон и умер.

— Ты знал о том, что цветок ядовит? — спросил у крутившегося под ногами свидетеля армейский врач.

— Я понял это по запаху.

— С расстояния в несколько шагов?

На следующий день он проснулся в казарме спецшколы.

У маленького, желтолицего, с чертами лица, носящими отпечаток идиотизма, унтер-капрала звездного флота была редчайшая профессия. Фуражир-эксперт. Или специалист по токсичным веществам. Между собой офицеры его называли «грибным человеком», памятуя о том, что самый первый яд был извлечен людьми из грибов. Обязанности его заключались в том, чтобы определять, не содержат ли пища, вода и воздух на борту звездолета примеси какого-либо ядовитого вещества, способного повредить экипажу. Из-за того ли, что полжизни он провел на канализационной станции биофермы, буквально пропитавшись запахами самых мерзких и ядовитых отходов, из-за врожденных ли способностей — неизвестно, но чувствительность его к ядам была необыкновенной. Совершеннейшие химические анализаторы, способные определить состав любого соединения, давали сбой там, где он, проведя рукой над сосудом с подозрительной жидкостью и поднеся затем пальцы к носу, говорил: «Это годится. А это опасно».

Склад токсикологической лаборатории представлял собой герметичный цилиндр, под сводчатый потолок которого уходили стеллажи с образцами ядов. Запомнить их все и во всех сочетаниях невозможно. Унтер-капрал поэтому время от времени проверял здесь свою память и остроту восприятия. С закрытыми глазами подошел он к одному стеллажу. Стекло отодвинулось. «Так, на этой полке альфа-экс и мышьяк, и гипертоксин. Здесь паста, которой намазали когда-то борт капсулы-шлюпки с крейсера «Ботвинг». Абсолютно безвредная вещь. Но когда обшивка капсулы в атмосфере обгорела, действующее начало пасты вступило в соединение с железом. И через два месяца половину команды «Ботвинга» парализовало».

Нельзя сказать, чтобы, проходя по улицам больших городов, он чувствовал на себе восхищенные взгляды. И женщины не вешались ему на шею. И пиво в закусочных не давали без очереди. Но все же он чувствовал, что относятся к нему с некоторой опаской и уважением. Мундир космофлота как бы уравнивал его с теми, кто незаслуженно больше, чем он, получил от природы.

«Знакомый запах. Андроитан. Его могут есть лошади, коровы, собаки. Он безумно нравится кошкам, кроликам, свиньям. Небольшая щепотка этого порошка убьет человека почти мгновенно».

Не то чтобы он очень дорожил своей формой. Кредитками, которые у него не переводились. Возможностью процедить сквозь зубы подвыпившим, ищущим приключения парням: «Осторожно со мной. Я из военного космофлота». Это тоже радовало его всегда. Но куда больше он полюбил корабль. Могучий звездолет, на котором у него были свои обязанности и свои безусловные права. Полюбил освещенные мягким светом палубы, звездные россыпи за иллюминаторами, вежливых роботов-слуг. Полюбил за то, что здесь он был важным и значительным человеком. А теперь ему придется вернуться в свою деревню.

«Вещества избирательного действия. Поражают руки, ноги. Чем-то похожим был выведен из строя экипаж эсминца «Угнетатель». Шпион подмешал отраву в пищу еще на базе. Яды, распадающиеся на безвредные составляющие при любой попытке анализа. Яды с высокой проникающей способностью. Действующее начало растения с планеты Горгона. Токсин, скоропостижно убивающий человека той болезнью, к которой он более предрасположен. Безопасная вещь. Можно хранить в открытой посуде. Но если попадает в желудок, все. И никаких следов».

Повинуясь какому-то еще неосознанному до конца побуждению, он опустил палец в склянку с этим токсином. И сунул руку с прилипшими белыми крошками в карман.

Приближалось время отведывания обеда. Кок посторонился, пропуская его в камбуз. Он не отдал честь эксперту как обычно, а улыбнулся ему дружеской улыбкой. И того подобная фамильярность покоробила. Монитор внутреннего оповещения был включен. На экране светилось усталое лицо адмирала.

— Я благодарю вас всех, — говорил он. — Вы честно выполнили свой долг. Но страшных долгов ни у кого из нас больше не будет. К нам присоединятся все люди Земли, все существа Геоцентрической федерации. Мы все — и друзья, и бывшие враги — соединимся в одном сообществе. Представляете, какая жизнь начнется?

«Говорят, у него мозги какие-то особенные, — думал унтер-капрал, выполняя свою работу. — Что-то излучают и все это чувствуют. Что они такого могут чувствовать, интересно? Враг есть враг, и как с ним можно дружить? Оболванил тут всех и на Земле оболванит. А я вот не чувствую ничего. Правду обо мне говорили дома — безмозглый».

— Друзья! Вы все снимете мундиры и вернетесь наконец домой. — Адмиральский голос впивался в него, как луч боевого лазера.

«А я тебе друг? Я, пробующий твою еду, чтоб умереть, в случае чего, первым? А ты сел когда-нибудь за стол, не узнав, как чувствует себя унтер-капрал фуражной службы?»

Да, он рассчитывал вернуться. Но в форме. С заслуженными фронтовыми медалями. Презрительно взглянуть в глаза своему обидчику, который, наверное, от тяжелой работы давно превратился в дохлятину. Хлопнуть по плечу хозяина. И гордо пройти мимо его дочери. А теперь? Он представил себе промозглую слякоть. Кислое вино в корчме, за которое он будет платить жетонами военной пенсии. Шепот за соседним столом: «Вон тот, на котором свои харчи космонавты проверяли». И содрогнулся.

— Настанет время, когда о таких вещах, как оружие, война или яд мы будем узнавать лишь из книг. Когда слово «ненависть» превратится в ничего не значащий набор звуков.

«Вот так, значит?» — подумал унтер-капрал.

— Адмиральская порция. — Кок пододвинул к нему прибор.

Фуражир отсосал немного пищи в специальный пластиковый шар с носиком, подышал аппетитными испарениями еды. Снял пробу. Извлек из кармана левую руку. Щелкнул пальцами над тарелкой. Крошечная белая крупинка при этом упала в прозрачный бульон и тут же в нем растворилась.

— Проверка закончена, — сказал он коку. — Все в порядке. — И вышел.

Тяжелая утрата постигла через несколько дней после описываемых событий вооруженные силы Геоцентрической федерации. На борту флагмана скончался командующий первым космическим флотом Земли. Смерть адмирал-командора произошла от мозгового кровоизлияния. И была почти мгновенной. Правда, симптомы надвигающегося удара были заметны и раньше. Очевидно, под их влиянием он отдал несколько противоречивых и нелогичных распоряжений. Но об этом в официальной версии гибели адмирала было упомянуто одной строкой мелким шрифтом после длинного перечня наград и заслуг. Куда более подробно этот вопрос освещался в секретном докладе бортового врача, офицера службы политической благонадежности. Доклад этот, подкрепленный данными межпланетной военной разведки, а также материалами энцефалографического обследования адмирала за последние годы, был внимательно изучен правительством.

С учетом того, что ни одному жителю Земли, кроме адмирала, не удалось преодолеть эволюционный барьер, а сам он как раз вследствие перегрузок, связанных с преодолением этого барьера, погиб на самой ранней стадии эволюции, был сделан вывод, что переход на следующую ступень развития для человечества в целом не осуществим. Учитывая также, что процессы интеллектуального и эмоционального совершенствования, набирающие силы на недружественных планетах, могут серьезно повредить положению Земли, отстающей в этом от них, вытеснив ее с мировой межгалактической арены, было принято решение отказаться от перемирия с Антарианом и форсировать боевые действия против Диэла.

Впрочем, в надвигающейся военной кампании экипажу флагмана первого космофлота принять участие не довелось. Дело в том, что почти у каждого астронавта сохранились воспоминания о том влиянии, которое оказывал на него адмирал. Весьма смутные, они делали тем не менее участие его в боевых действиях невозможным. Поэтому экипаж адмиральского звездолета был расформирован и отправлен в почетную отставку с правом ношения мундира без погон и нашивок, воинской пенсией, а также сохранением за каждым желающим работы и дома по первоначальному месту жительства.

«Песней старинной кружится пурга…»

Песней старинной кружится пурга,

Как заунывная сказка долга,

Падает свет серебристым дождем.

Мы не торопимся, мы подождем.

В мире банального серого дня

Есть только вещи и нету меня.

Ночью, в объятиях ласковой тьмы

Вещи исчезнут. Останемся мы.

ВСТРЕЧА ДРУЗЕЙ

— Ты забыл, мы когда-то дружили с тобой.

Ты не сможешь…

— На мне уже столько могил

Ты напрасно напялил мундир голубой

И совсем уж напрасно за мною следил.

— Я и мертвый с тобой рассчитаюсь сполна,

За двоих у судьбы ничего не возьмешь! Отпусти…

— Отпусти? Очень жаль, старина,

Только ты ведь тогда на меня донесешь!

Я устал и мне некуда больше бежать.

Я теперь безопасен, как сломанный нож.

Надоело скитаться, ютиться, дрожать,

Только ты все равно на меня донесешь.

Где-то в горле застрял отвратительный ком.

— Что ты просишь меня,

Что ты душу мне рвешь?

Я б с тобой поделился последним куском,

Только ты все равно на меня донесешь!

Револьвер в кулаке. Зимний холод в груди.

Помолчали. А впрочем, о чем говорить?

И бандит еле слышно сказал:

— Уходи.

И погромче добавил:

— Иди доносить.

Черт с тобой. Я согласен качаться в петле

За понюх табака и за ломаный грош.

Шпик ушел, по раскисшей ступая земле,

Хриплый стон унося:

— Все равно донесешь.

А разбойник остался сидеть у костра.

Он подбрасывал хворост опять и опять.

Просидел до зари, просидел до утра,

Размышляя о том, чего нам не понять.

— А потом?

— В его хижину выбили дверь

И связали его сыромятным ремнем.

— Он рычал и метался, как раненый зверь?

— Он с улыбкой простился с мерцающим днем.

ПЕРЕВОРОТ

Долгожданный праздник, День независимости, с самых первых минут принес Андрею неприятность. Едва проснувшись, он почувствовал знакомый солоноватый вкус. Кровоточили десны. Опять. Придется пройти курс специального лечения. «Ну да ладно, — думал он, наливая в стакан укрепляющий эликсир. — Это все не страшно, это пройдет». В конце концов, армия подарила ему не самый увесистый из своих сувениров. Капрал, заставлявший его кричать петухом и прыгать при этом с койки на койку, оставил в Ледяном каньоне и зубы, и пальцы обеих рук. А тихий, будто застенчивый капитан, командир их батальона, не вернулся оттуда вообще. Андрей представлял себе лежащего навзничь капитана, его мертвые, вцепившиеся в небо глаза на побелевшем лице, перечеркнутом извилистой трещиной расколотого стекла гермошлема. Нет. Кровь на зубной щетке и волосы на расческе — пустяк, если ты знаешь, что у тебя есть дом, есть работа, если приходится глотать не более десяти таблеток в месяц, печень не вспоминает больше о жуткой еде из корабельного пищевого синтезатора, а сердце о двойных стартовых перегрузках, все у тебя стабильно, и ни войны, ни ужасного десанта на Планету снегов в твоей биографии никогда больше не будет. Андрея ожидал целый день спокойного отдыха. В камине потрескивали, излучая тепло, искусственные поленья. Кофейный аромат смешивался с запахом поджаренного хлеба. Магнитофон мурлыкал вполне «съедобную» музыку. И ничто не предвещало никаких неожиданностей.

Мелодичный сигнал почтового ящика вывел его из состояния уютной расслабленности. Не торопясь, он извлек несколько разноцветных карточек-поздравлений и два таких же ярко раскрашенных конверта. «От однокурсника, от…, так, это мне по ошибке, от Алины, от тети Эмилии».

Он перечитал адрес на последнем конверте дважды. Не может быть. Тетя Эмилия никогда не посылала ему пустых бессмысленных писем с пожеланиями здоровья и счастья. Затем вскрыл конверт, чертыхнулся и отправил листок бумаги в объятия догорающего камина. Тетя Эмилия желала, чтобы ее любимый племянник пошел сегодня на площадь Свободы, бывшую площадь Справедливости, и принял участие в празднике. Явиться желательно к девяти ноль ноль. Проклятая старуха могла бы предупредить его о своем желании и раньше. Так она обычно и делала. Вообще говоря, никакой старой тетки у него не было. Просто письмо, подписанное «тетя Эмилия» или любое другое сообщение, от ее имени переданное, являлось резервным способом связи Андрея с организацией, которой он служил уже восемь лет — без особой веры в справедливость служения, но правдой. Согласие посвятить себя службе и спасло его в свое время на Планете снегов. Он был отозван и вывезен оттуда вместе с ранеными на тыловую орбитальную базу. Оно же обеспечило ему известную защиту от многих житейских неприятностей мирного времени. Страшные годы, когда подобное служение непременно обагрялось кровью ни в чем не повинных людей, миновали задолго до рождения Андрея. Впрочем, их черная тень все еще лежала на Службе политической безопасности (полное имя тетки Эмилии произносилось именно так). Но она щедро вознаграждала своих племянников за преданность. Скрипнув зубами, Андрей большим глотком допил кофе и стал одеваться.

Улицы были пусты (раннее, по местным понятиям, утро и пасмурная погода мало располагали к прогулкам). Ветер, неведомо как просочившийся в город сквозь систему защитных сооружений и купол силового поля, надежно сохраняющих привычное давление атмосферы того мира, который много веков назад был родным для предков нынешних городских обитателей, продувал улицы, забирался на крыши, играя в лесах антенн, трепал искусственные деревья, завывал в решетках труб кондиционирующих и компрессорных станций. Старуха Эмилия явно начинала впадать в свойственный ее семидесятилетнему возрасту маразм: наверняка на площади Свободы еще никого не было. Народное гулянье, назначенное на вечер, не могло начаться в девять утра. Было пасмурно, холодно и промозгло. На такие задания (сбор информации о моральном и психологическом состоянии людского скопления в праздничный день) обычно, Андрей знал об этом абсолютно точно, привлекалась специально обученная штатная агентура и офицеры отдела настроений. Чтобы неожиданно выдернуть из дому внештатного осведомителя, секретного сотрудника локального уровня, пусть даже находящегося на хорошем счету, и без предварительного инструктажа поручить ему дело, не входившее в круг его повседневных обязанностей, требовался повод экстраординарный. Как ни пытался Андрей понять, в чем тут дело, приличного объяснения он не находил. Впрочем, он давно уже понял, что выискивать логику в поступках тети Эмилии, в последнее время забавлявшейся своими грандиозными некогда силами, как ребенок забавляется дорогой и бесполезной игрушкой, искать скрытые резоны в явно иррациональном интересе бездельников из аналитического управления к причинам, скажем, моды на зеленый и желтый цвета, было делом безнадежным.

Появились первые прохожие. Сперва их было немного. Потом прибавилось. И все они двигались в одном с Андреем направлении. Навстречу ему, во всяком случае, не было ни одного человека. Постепенно отдельные капли пешеходов слились в ручейки, и ручейки эти неторопливо стекали по широкому руслу улицы к озеру площади Свободы. Очевидно, с утра там что-то затевалось. Но что именно — Андрей не знал. У него проснулось и заворочалось, оживая, профессиональное любопытство. И еще одно чувство начало подавать первые признаки пробуждения. То самое, которое безошибочно подсказало ему в свое время, как отнестись к предложению о взаимной помощи, исходившему от майора Ива Копиша из особой бригады, чтобы выжить и не попасть в ад штурмового десанта. Чувство опасности. Что-то во всем этом было не то. И не так, как должно было быть. Он шел, увлекаемый уже довольно плотной толпой. Празднично одетые симпатичные люди. Мужчины, женщины всех возрастов. Запах дорогого одеколона и тонких, явно заграничных духов. Развеваемые ветром вуали, разноцветные шлейфы и шарфики. Но у всех какие-то напряженные лица. Никто не смеялся. Никто ни с кем ни о чем не говорил. Кроме дежурных «здравствуйте — нечаянно — извините — что вы — не стоит», ухо Андрея не выловило никаких членораздельных звуков. Ни одного ребёнка не было видно на плечах радостных родителей. Странно. Детей нет. Никто не смеется. И тут до Андрея дошло: в этом разношерстном людском потоке нет ни одной более или менее тесной компании. Все шли порознь, молча, каждый сам по себе. Он окинул одного человека изучающим взглядом. Обернулся и перехватил на себе такой же изучающий взгляд. В толпе определенно наблюдался переизбыток родственников старухи Эмилии. И племянники эти были явно растеряны. Как и Андрей, они чего-то не понимали. Андрея это открытие не порадовало. Неожиданностей он не любил.

Вход на площадь перед правительственной резиденцией обычно перед праздниками перекрывался. Чтобы проникнуть туда, нужно было особое приглашение-пропуск. Андрей получил оранжевую карточку такого пропуска вместе с письмом. Впрочем, обычно приглашения выдавались всем по месту работы. Поэтому гулянье на площади, когда таковое имело место, становилось действительно всенародным. Обычно несколько полицейских мельком оглядывали сразу с десяток протянутых к ним карточек и не чинили особых препятствий тем, кто позабыл свое приглашение дома. Но на этот раз документ у Андрея проверили более тщательно. Улыбающийся военный (а в пикете стояли именно они, офицеры из десантно-космической дивизии, как можно было понять по нашивкам на рукавах) отошел даже с его оранжевой карточкой к бронемашине и опустил ее в черную щель компьютера. Взглянул на монитор и, вежливо извинившись, отодвинул перед Андреем пластиковый барьер ограды. На площади спрессовалось уже несколько тысяч человек. Они стояли и ждали чего-то. Возможно, девяти утра? Андрей посмотрел на часы. Было без десяти девять. За его спиной протиснулась на площадь очередная партия допущенных. Тот же улыбчивый офицер кого-то не пропускал, терпеливо объясняя, что приглашение его на этот раз недействительно, а без приглашения сегодня никак нельзя, но можно отойти в сторонку и подождать, оттуда и так все будет очень хорошо видно, если возникнет охота смотреть, конечно.

Андрей снова взглянул на часы. Потом оглядел переминающуюся в ожидании неизвестно чего с ноги на ногу огромную, слипшуюся от холода человеческую массу. Перевел взгляд на серую громаду дома правительства (имитация цвета обшивки и формы ракетного корабля первых поселенцев). Обычно по праздникам украшенный разноцветными флагами и рвущимися с привязи баллонами воздушных шаров, освещенный ослепительно серебристым прожекторно-бенгальским светом, он выглядел даже нарядным. Но сегодня ни флагов, ни шаров, ни иллюминации не было. И вид эта серая махина имела совсем не праздничный. Движимый импульсом — не от головы и не от сердца даже, а откуда-то из желудка — Андрей быстрыми решительными движениями принялся проталкиваться ко входу. «Фиг с ней, с теткой! — подумал он. — Напишу в рапорте — внезапный приступ клаустрофобии в толпе, следствие поражения нервной системы испарениями ракетного топлива на войне. Тем более, когда-то со мной что-то наподобие и вправду случалось, у них это зафиксировано».

— Как, вы хотите уйти? — лицо дежурного офицера с десантной эмблемой на рукаве изобразило крайнюю степень удивления.

— Да. Мне, знаете ли, стало нехорошо. Я воевал, тоже в ракетном десанте. Старые раны.

— Воевали? Старые раны? Ну так я сейчас вас выпущу. Только, если захотите потом вернуться — через полчаса мы вообще перекрываем доступ на площадь, так что…

Встречный поток желающих занять свое место оттеснил Андрея. И уже издали, махнув доброжелательному офицеру, потянувшемуся было за ним: «Все в порядке, я остаюсь», он подумал, что хотел поступить неправильно. Тетка Эмилия — старуха злопамятная, и вообще, обманывать пожилых людей нехорошо.

Была уже половина десятого. Ничего еще не началось интересного. И собравшиеся все так же терпеливо переминались с ноги на ногу, не проявляя, впрочем, никаких признаков неудовольствия.

Наконец, последняя порция приглашенных просочилась на площадь. Андрей, старавшийся на всякий случай следить за выходом, увидел следующее: вслед за небольшой стайкой опоздавших к передвижным барьерным воротам подкатил электрокар телевидения. Три человека (у одного в руках была видеокамера) о чем-то долго препирались с военным. Тот сперва был непреклонен. Но потом увидел у одного из телевизионщиков, не самого главного, кажется, оранжевую карточку и его пропустил. Товарищи передали ему через барьер плоский ящик с аппаратурой, а сами сели в машину и отъехали в сторону, впрочем, не очень далеко. Офицер понял, очевидно, что гостей больше не будет, и махнул рукой. Гидравлическое устройство замкнуло ворота-барьер, а затем боевая машина, стоящая за спиной офицера, тяжело взревев, сдвинулась с места и наглухо перекрыла вход, заткнув его восемнадцатитонной броневой пробкой своего тела. Откуда ни возьмись, справа и слева от нее возникли солдаты. Они были вооружены. И оружие их было нацелено на толпу. Брусчатка площади дрогнула и покачнулась под Андреевыми ногами. Он бросился вперед, продираясь сквозь стонущую и вопящую человеческую массу, отшатнувшуюся от нацеленных на нее дул, в безотчетном стремлении искать защиту и убежище возле дома правительства. И протолкался к нему как раз вовремя, чтобы увидеть, как распахиваются стальные амбразуры ангаров, опоясывающих серую махину здания по периметру, и оттуда с сокрушительным ревом выползают огромные боевые броневездеходы. Выползают и разъезжаются вправо и влево, извергая из люков десантных отделений вооруженных солдат, замыкая кольцо оцепления.

Площадь глухо взвыла и заметалась. «Стоять! — проревел нечеловечески громкий, оглушающий голос. — Всем сесть на брусчатку! Всем сесть, иначе смерть! Пер-р-р-р-рвая шеренга — огонь!» Блеснуло, лопнуло, обожгло уши хлестким кипятком грохота, справа, слева, спереди и сзади одновременно метнулись вверх десятки отрезвленных молний. И по резкому запаху озона, залившему площадь, Андрей понял: стреляли боевыми зарядами. Торопливо, словно боясь опоздать, опрокинулся в обморок слева от него тучный хромой мужчина, упала справа на колени, в тщетной надежде вымолить что-то, женщина.

А голос (уже сидя на корточках, Андрей понял: излучали его те же самые громкоговорители, сквозь которые обычно по праздникам звучала веселая музыка), оглушительный голос продолжал:

— Всем сидеть! Никому не двигаться! Пришедшее этой ночью к власти народное революционное правительство приветствует вас, господа! Ваши покровители арестованы, ваши хозяева из Службы политической безопасности взяты этой ночью штурмом и не успели оказать преданным революции войскам никакого сопротивления. Сохраняйте спокойствие. Господа тайные агенты! (В голосе появилось что-то победно звенящее, он словно взлетал до небес и оттуда падал коршуном на прижавшиеся к ледяному панцирю площади комья человеческих тел). Политической полиции, именем которой вы были приглашены сегодня сюда, больше не существует! Ее функционеры заперты в собственной подземной тюрьме. Сидеть! Мы будем жить теперь совсем по-другому: честно, чисто, по совести, свободно, без грязи и невинно проливаемой крови. Но вам, людям, продавшим свою честь за рыбью чешую, поломавшим доносами тысячи судеб, среди нас места отныне не будет! Сидеть! При попытке побега с площади огонь будет открыт на поражение! Посмотрите друг другу в глаза. Вы все одинаковы! На каждом из вас отпечаток служения злу. Среди вас нет ни одного порядочного человека.

Минуты тянулись невыносимо медленно, будто взбираясь на скалистую гору. Андрей посмотрел на часы. Было уже около двух. Прошла целая вечность. Камень, на котором он сидел, вытягивал из него тепло, ни капли им не согреваясь. Казалось, он запустил свои твердые мертвые руки Андрею в живот и в грудь. Там все словно онемело.

Толпа была безмолвна и неподвижна. Кто-то где-то тихо стонал. У кого-то на руке часы мелодично вызванивали четверти каждого ушедшего часа. Со всех сторон над ними, словно придавленными к земле нечеловеческим грузом, возвышались четкие силуэты охранников, размалеванные камуфляжем глыбы бронемашин смотрели на них бездонными глазами энергетических пушек. Голос в который раз рассказал им о победе народной революции, о том, до чего все собравшиеся на этой площади плохие, о том, как предали их бывшие хозяева, не уничтожившие вовремя архивы и шифры (они понимали, что вы — мусор! Им было на вас наплевать!), и еще о том, как ловко их обманули, послав каждому приказ по резервному каналу экстренной связи. Рассказал и замолк. Он был очень болтлив, этот голос из репродуктора. Но ни словом не обмолвился ни разу об их будущем. Андрей понял это так: будущего у него нет.

Резкий спазм в желудке едва не сломал его пополам. Он побоялся, что не сможет сдержать приступа рвоты и забрызгает всех вокруг. Проклятый организм, отравленный когда-то на неизвестно во имя чего гремевшей войне, отказывался повиноваться. Очень хотелось пить. В кармане он отыскал сигарету с ментолом и несколько спичек. Он знал, что такая сигарета могла ослабить симптомы обострившейся от холода и нервного напряжения болезни. Но, посмотрев на окружающих его людей, на женщину, что падала на колени — она была теперь совершенно синей — Андрей не захотел окуривать их ядовитым дымом. Подтянул под себя свитер, прижал колени к животу, зажмурился. И приступ скоро прошел.

Огромное пятно площади Свободы великолепно просматривалось из рабочего кабинета верховного правителя города. И, если бы господин верховный правитель надумал, отодвинув массивную штору, присесть на подоконник и посмотреть сквозь непробиваемое стекло этого самого главного городского окна вниз, то он непременно увидел бы огромный разноцветный ковер, сотканный из тысяч празднично одетых людей. Увидел бы четкие цепочки окружающих этот ковер солдат, спичечные коробки бронемашин. И, наверное, удивился бы страшно и нажал на кнопку, вделанную прямо в лакированную столешницу, и спросил бы строго, что там, собственно говоря, на площади за безобразие в праздничный день происходит. Но все дело в том, что некому было бы ответить сегодня на этот вопрос. Да и подойти к окну своего кабинета господин верховный правитель никак не мог. Не до ерундовых разговоров ему в этот день было. Так что голос из громкоговорителей, развлекавший собравшихся на площади, совсем не преувеличивал. Этой ночью в городе произошла настоящая, хотя и тихая революция. И, естественно, не нужны никому утром наступившего дня сделались те, чьими усилиями не удалось ночные события разгадать и предотвратить. Некоторые революции, правда, успешно пользуются тайными услугами тайных агентов уничтоженных антинародных режимов, свергнутых тираний. Но это, если по совести, не революция, а недоразумение. Ни одна уважающая себя хунта на такое унизительное сотрудничество никогда не пойдет, конечно.

А площадь все сидела на корточках и боялась пошевелиться. А время все наматывалось и наматывалось на бесконечный клубок ожидания. Было уже около трех. Десантники охраны дважды сменялись. Наконец, громкоговорители вновь ожили, опрокинув на головы присутствующих чей-то отрывистый не то лай, не то кашель, и Андрей понял: начинается. Толпа ожила.

«Встать! — скомандовал голос. — В колонну по четыре стройся!» Он еще отдавал какие-то приказания, объясняя, где именно должна находиться голова, а где хвост колонны и что ожидает того, кто попытается в суматохе построения улизнуть. А каждый подумал: «Сейчас погонят куда-то». И у каждого в голове мелькнуло: «Единственный шанс». А потом загрохотали, залязгали гусеницами бронечудовища, надвинулись, как псы, сгоняющие непослушное стадо — и стало ясно: ничего не получится. Придется идти, куда велят. У огромного замороженного многочасовым сидением на ледяной брусчатке организма человеческой массы пропала, так и не оформившись во что-то осязаемое, всякая воля к сопротивлению. Овладевший многими невыносимый, животный страх так и не превратился в шумную панику, родственницу бунта.

Они шли по городу. Шли огромной и невероятно унылой очередью, извивались серым хвостом гигантской фантастической ящерицы с уже оторванным хвостом, но еще этого не осознавшие. Ревели двигатели конвойных машин. Дребезжали стекла в домах, сотрясаемых весом и мощностью этих, выкатившихся в кои-то веки из своих ангаров чудовищ. Солдаты космического десанта (их было едва ли намного меньше, чем конвоируемых) замыкали интервалы между бронемашинами наглухо, образовывая своеобразный живой коридор. По этому коридору толпа и переливалась. Сперва проспектом Независимости, потом бульваром Цветущих Лип и аллеей Героев Космоса. Андрей шел в сто двадцать какой-то четверке. Третьим, если считать слева, и вторым, если справа. Он передвигался с большим трудом. Ноги ко второму часу сидения на площади перестали ощущать холод, но теперь почему-то решительно не хотели идти. Сознание его как бы раздвоилось. «Идиот, это же конец! Придумай что-нибудь, что же ты, как баран! Закричи, что ты болен, что это ошибка!» — требовала здоровая и хорошо знакомая ему по спокойной обыденной жизни половина. А вторая, о существовании которой он с удивлением узнал только что, хотя, по каким-то смутным признакам догадывался и раньше, ни к каким поступкам его не принуждала. Но именно она, изувеченная в Ледяном каньоне, обожженная бессильным бешенством, с которым приходилось когда-то Андрею терпеть издевательства армейских сослуживцев, накопившая в себе память обо всем, чему не было ни сил, ни возможности сопротивляться, мягко взяла его в свои руки и вынуждала теперь механически перемещаться все вперед и вперед, навстречу не прояснившейся еще неизбежности.

Этой половине Андреева существа, оказывается, уже давно не хотелось жить.

Самым потрясающим в происходящем было вот что: по обоим тротуарам улиц, придавленных конвоируемой толпой, шумела совсем другая человеческая стихия. Люди, ее составляющие, очевидно, оповещенные телевидением о том, что творится, были празднично одеты. Из этой толпы взмывали в небо воздушные шары. Тысячи рук размахивали разноцветными флагами, тысячи глоток выкрикивали что-то радостное. Что именно, Андрей не слышал из-за рева и лязга бронемашины, уродовавшей уличное покрытие всего в нескольких десятках сантиметров от него. «Люди ликуют, — подумал Андрей. — А что я такого им сделал, что они радуются, глядя, как меня обижают?» И добавил мысленно: «Доносил я на них. И правильно делал. Сволочи».

Почему-то он вспомнил, что собирался сегодня, ближе к вечеру, позвонить Алине. Поблагодарить за открытку к празднику и пригласить на вечернее гулянье. Алина наверняка, он хорошо знал эту девушку, стояла сейчас в провожающей его толпе. Может быть, даже его видела. И мысль об этом наполнила все его тело хриплым каркающим смехом, бессильным, впрочем, пробить решетку стиснутых зубов, смерзшиеся губы, а потому немым. Приступ этого смеха затряс Андрея, подобно лихорадке. «Гады, — подумал он о людях. Не о ком-то конкретно. Обо всех сразу. — Ненавидел вас и всегда ненавидеть буду. Тех, кому доносил. Тех, на кого доносил. Тех, кто доносил на меня. И тех, кто не доносил, тоже». Слова эти соединились вместе почти помимо его воли, он даже не почувствовал их смысла.

Впереди произошла небольшая заминка, никак, впрочем, на скорости и порядке шествия не отразившаяся. Дама, что так неудачно пыталась вымолить себе на коленях какую-то поблажку, неожиданно вывалилась из строя, забилась в истерическом припадке, поползла по бетону, облицованному пластиковой мозаикой. Двое солдат подошли к ней и подняли ее за руки. Так как дама продолжала при этом извиваться и биться, а изо рта у нее летели не то брызги слюны, не то пенные клочья, понадобилось всего несколько секунд, чтобы зрелище это солдатам надоело. А может, они действовали в рамках полученных инструкций. Но так или иначе, подхватив еще не пришедшую в себя леди, они забросили ее на плоскую бронеплиту моторного отделения ближайшей танкетки. Там она и осталась, извиваясь, корчась, но вниз, под гусеницы, почему-то не падая.

Андрей смотрел на все это спокойно и безучастно.

«Держать строй!» — надрывались громкоговорители. Смонтированные на какой-то, а может на нескольких машинах, они несли все тот же отвратительный голос. И голос этот обращался попеременно то к ведомым неизвестно куда, то к праздно глазеющим на это зрелище горожанам.

«Господа, — вещал он. — Те, кто дефилирует сейчас перед вами — не преступники. Они в тысячу раз хуже! Это из-за таких, как они, в годы черного террора люди исчезали по ночам неизвестно куда. Это их липкий взгляд следил за каждым из вас, не оставляя… (Андрей так и не понял — чего) ни на секунду».

Свечки высотных домов торчали справа и слева, уходили под облака, упирались в самый защитный купол. Андрей обернулся. Где-то позади остался и его дом. «Ну и что? — снова, совсем как утром, подумал он. — Это все не страшно. Это пройдет. Кровь на зубной щетке? Ну и ладно».

Городские ворота представляли собой громадный тоннель, перекрытый с двух сторон диафрагмами люков. Действовали они по принципу шлюзовой камеры, не позволявшей ускользнуть за пределы купола воздуху и теплу. Но сейчас герметические затворы были разомкнуты, створки люков разведены. С ревом, заглушающим грохот бронемашин, врывался в бетонную горловину ветер и улетал куда-то в ледяную пустыню. Насосы систем кондиционирования оглушительно выли, засасывая ее разреженное дыхание, прогоняя его сквозь калориферы, фильтры, увлажнители, возвращая куполу утерянный кислород, который тут же снова улетал сквозь распахнутый шлюз и вновь возвращался, втянутый раструбами воздухозаборников. И Андрей удивился было — глупость какая. А потом понял — толпу уже почти на четверть засосало в бетонное жерло и теперь подгоняло могучим воздушным течением вперед и вперед, быстрее, чем это могли сделать охранники. Конечно, так ведь победителям гораздо удобнее, вымести, выдуть нас из города и ворота закрыть, а не… — под ногами скрипел губчатый пластик внутренней обшивки тоннеля, и ветер рвал с головы, и лампы сеяли неправдоподобное зеленое сияние с потолка —… а не загонять по сотне-другой в переходной отсек, включать шлюзование, ждать, провоцируя панику среди оставшихся, — тоннель был громаден, и Андрей, никогда не проходивший его пешком до конца, содрогнулся при мысли, что идти под этими зелеными призрачными фонарями придется целые годы — или выволакивать отсюда наши трупы. А тут тоннель и кончился как раз — для Андрея, для тех, кому повезло быть во главе колонны. Он кончился гораздо раньше, и в лицо ему ударила ледяная крошка, мороз пробрал до самых внутренностей, дыхание стало частым-частым, а солнце, казавшееся сквозь мутноватый прозрачный верх купола красным гигантом, снова возникло, но бледное, даже синее, размером не больше горошины.

Засыпанная снежной перхотью бурая песчаная равнина, дорога, утоптанная гусеницами грузовых вездеходов, холод и разреженная атмосфера, как в горах. И грохот моторов, в разреженном воздухе сразу изменивший тональность. И резкая боль в ушах. Боль была такой, что Андрей покачнулся. Краем глаза он увидел, что солдаты охраны привычными движениями достают и прилаживают к лицам кислородные маски противохимической защиты. И потянулся было к подсумку на правом бедре, а потом вспомнил, что никакого подсумка нет при нем, и нет на нем военной формы, не солдат он и даже не пленный, и не нужен ему, вероятно, кислородный прибор и вообще ничего не нужно ему станет в ближайшее время.

Колонна брела и конца не было видно ее пути. Андрей удивился каким-то отстраненным, словно не ему принадлежащим удивлением, почему никто из бредущих еще не упал. И тут же, как бы прочитав его мысли, покачнулся и едва не вывалился из строя старик. Седой. Сморщенный. С нашивками офицера в отставке на правом рукаве и с двумя лычками тяжелых ранений. Двухметровый детина-охранник на ходу поддержал его, но тот оттолкнул руку, обтянутую десантным камуфляжем. И сделал еще несколько шагов сам. А потом-таки осел на заснеженный песок. И остался лежать без движения. А после произошло нечто странное и, очевидно, организаторами акции не предусмотренное. Десантник (он и раньше, как показалось Андрею, смотрел на старика-инвалида с некоторым сочувствием) легко поднял его и понес куда-то в сторону, нарушая строй. Дальше с Андреем приключилось, наверное, нечто вроде легкого обморока, перенесенного им на ногах. Во всяком случае, он ничего не мог вспомнить потом о нескольких последующих минутах, хотя все это время и продолжал шагать, стиснутый с двух сторон собратьями по несчастью. А когда краски и звуки окружающего мира снова возвратились к нему, он увидел: солдат-десантник, пожалевший старого офицера, по-прежнему шагает в строю. Тело старика по-прежнему у него на руках. На лице у инвалида прозрачная маска, от которой тянется к подсумку десантника резиновый шланг. А вот на самом десантнике защитного кислородного пузыря нет. Ледяная пыль, подхваченная порывом ветра, набилась Андрею в глаза, растаяла, потекла по лицу теплыми струйками. И он подумал, что умереть ему будет теперь очень легко, какой бы его смерть ни была, от холода или от выстрела.

— Как долго мы с тобой мечтали об этом дне, Серый.

— Долго, командующий.

— Не командующий. Просто Олег.

— Да, конечно.

— Ты только посмотри. Мореный дуб, настоящий мореный дуб с Земли, не пластик какой-нибудь. Антиквариат. Никто входить сюда не имел права, кроме секретаря. Командующие, генералы, лагеря, тюрьмы, войны, доносы… Все это теперь в прошлом, понимаешь? В прошлом окончательно, навсегда. Все у нас теперь будет по-новому. Никому не придется дрожать за свое будущее. Что ты сказал?

— Ничего. Я думаю.

— О чем?

— О победе. О мире без войн и без тюрем. Двадцать лет я об этом мечтал. Теперь бы радоваться, а я…

— Небьющиеся стекла. Из бластера не прошибешь. Здорово они за себя боялись. Спецсвязь. Спецсигнализация. Мои саперы сняли устройство, автоматически парализующее каждого, кто войдет в эту комнату, не имея специальной опознавательной карточки.

— В этот предбанник?

— Да, это приемная. Постоянно здесь могли находиться только секретарь, ну и, конечно, хозяин кабинета. Электроника систем охраны и обслуживания реагировала исключительно на их приказы. Я распорядился переключить ее пока на наши с тобой.

— Лампочка вызова на селекторе загорелась.

— Да! Да, это я. Командующий. Да, в приемной бывшего президента… Потому, что в кабинете пока работают специалисты минноразыскной службы. Да, думаю разместиться здесь. Акция номер восемь завершена? Прекрасно. Жду вас с докладом… Это начальник спецслужбы ракетного десанта меня отыскал. Говорит, что акция номер восемь практически закончена.

— Агенты госбезопасности?

— Ага. Чувствуешь, сразу стало полегче дышать?

— Кондиционеры включились на полную мощность. Кнопка рядом с селектором, ты локтем зацепил, наверное.

— Мне даже не верится, что все закончилось. Представляешь, как мы заживем теперь?

— Мы?

— Все люди! Сколько нечисти накопилось в городе за время правления олигархии. Совесть, честь, все было забыто. Но что с тобой?

— Голова что-то разболелась. Старая травма. Коман… Олег, я тебе нужен в ближайшие полчаса? Мне бы хотелось пошарить в президентской аптечке, может, найдется что от головной боли.

— Да, конечно, иди. К слову. Президент сейчас отдыхает в твоей бывшей камере. Четвертый ярус, минус третий этаж, блок политических заключенных.

— Бедняга. Сочувствую.

— Нашел кому.

Усталый, изможденный человек, осунувшийся, словно после тяжелой болезни, повернулся и вышел в дубовую дверь. Походка у него была тяжелая, шаркающая, и дорогой, но вышедший из моды лет двадцать назад костюм висел на нем, как мешок. А командующий остался сидеть за массивным столом, слушая, как удаляются и угасают шаркающие шаги в коридоре. Он сидел, расслабившись и поглаживая ладонью отполированную доску до тех пор, пока коридор не взорвался грохотом новых шагов — уверенных и по-военному четких. Вошедший отдал честь. Камуфляж его комбинезона был ладно пригнан, и каска по-уставному покоилась на сгибе локтя. Он доложил о завершении акции номер восемь.

— Какова была реакция гражданского населения? — спросил командующий.

И вошедший продолжил доклад:

— Согласно вашему распоряжению, в толпу горожан — зрителей акции были внедрены мои сотрудники в штатском. Реакция в целом одобрительная. Были отмечены отдельные проявления сочувствия к изгоняемым. И еще. Во время акции произошли мелкие сбои. До начала полного оцепления площади один из офицеров отпустил сквозь южный выход двоих агентов антинародной службы, как он сам объясняет, из-за преклонного их возраста и плохого самочувствия. По выходе за городскую черту солдат охранного батальона нес какое-то время на руках одного из преступников, вместо того, чтобы, согласно инструкции, оставить его до прибытия машины санитарной помощи, и даже поделился с ним индивидуальным кислородным запасом. Все депортированные содержатся во временном куполе, в двадцати километрах от города. Личные номера отступивших от инструкции будут сообщены вам дополнительно. Разрешите идти?

— Вы хорошо потрудились, майор, благодарю. Идите.

С глухим шипением насосы загоняли воздух под временный купол. Сидя на шершавом, еще не остывшем пластоасфальте, наспех положенном прямо на грунт, Андрей прихлебывал из вскрытой жестянки горячую мутную жидкость и с каждым глотком согревался. Справа и слева были разбиты палатки. Над одной из них, самой вместительной, висел красно-белый флажок медицинской службы. Электрики возились, налаживая освещение, вкусно пахло какой-то едой. «Не лучше казармы. Но и не хуже тюрьмы». Он старался ни о чем не думать. Не пускать в сознание ужасные воспоминания о прожитом дне. Медленно, пульсирующими теплыми толчками возвращались желания чувствовать, видеть, дышать. Желание жить. Уже почти совсем стемнело. И сквозь прозрачную оболочку купола стало заметным неяркое электрическое марево, вспыхнувшее на западе. Это зажег свои вечерние огни город.

АНТИУТОПИЯ

Тот, кто не верил, что правда в ногах —

Садится, и пусть сидит.

Кого-то взяли, кто-то в бегах

И кто-то уже убит.

Опять по ночам скрип тормозов

И взрывы дверных звонков.

Закрой свой рот на десять замков

И душу свою на засов.

Совсем как в недавнюю старину —

Беззвучный бой.

Вновь кто-то нами играет в войну

С самим собой.

И снова страшно зажечь свет,

И снова крики газет

О том, что врагом был твой сосед

И что его уже нет…

И снова нужно поклоны бить

Какому-то палачу.

Вы скажете: нет, не может быть!

И я так быть не хочу.

ПИРАТ

Здесь солнца не видно.

Не слышен прибой.

Разрежен решеткой свет.

В бесшумной обуви часовой.

Сколько зим? Сколько лет?

Я так протяну еще год-другой,

А после сойду с ума.

И будет следить сквозь глазок за мной

Равнодушная тьма.

Но вдруг помутившийся разум мой

На краткий миг

Вернет меня снова, обдав волной,

На черный бриг…

И я, ни крови, ни слез не пролив,

В недолгом сне наяву

Увижу снова заветный пролив.

Затем живу.

Сияет солнце, лучи разлив.

К чему тянуть?

Встречай меня, океан белогрив,

И долгий путь.

ПОБЕГ

Канализационная труба казалась бесконечной. Заключенный все брел и брел, прикасаясь руками к шершавому бетону правой стены этой окаменевшей сухой кишки. Он надеялся увидеть свет. И его терпение было вознаграждено. Сперва замерцал крошечный, не больше монетки, кружочек, который потом вырос, надвинулся, стал сияющим белым пятном. Свобода. Он посмотрел вверх. Солнечные лучи непривычно обжигали глаза. Но все равно солнце было прекрасно.

Теперь предстояло выбраться из пустого отстойника. Это оказалось делом совсем не трудным. Бетонная облицовка стен растрескалась. Для человека, четырнадцать лет проработавшего в кобальтовой шахте, вскарабкаться по этим трещинам было парой пустяков. В который раз он поразился тому, как нерационально строили до войны — щели между плитами в полпальца толщиной, никакой герметичности, а сколько полезной площади занято было! И под что, под отбросы. Один аэротенк с бактерией Гобсона заменил бы десять таких накопителей. Ну да о чем говорить.

Тяжело дыша, он перевалился через серую холодную стену и рухнул в траву. В настоящую зеленую траву, о которой у них в шахте было столько разговоров. Несколько секунд он лежал, боясь поверить своему счастью. Свершилось! А потом вскочил и побежал по крутому склону искусственного холма, захлебываясь восхитительным запахом настоящей зелени, спотыкаясь, падая, вновь поднимаясь. Березовая роща встала перед ним, как подарок фей. Обхватив белый с черными полосками ствол, заключенный прижался к нему щекой и долго стоял так с закрытыми глазами, впитывая в себя шелест листвы и щебет какой-то птахи. К реке он вышел уже совсем другим человеком. Нашивку с номером снял, крючок на рубахе расстегнул. Как-то сама собой выпрямилась спина, расправились плечи. Еще только задумывая этот план, он решил, толкая свою ненавистную вагонетку с породой: если ему повезет и он выберется, то обязательно будет купаться в реке. Даже если придется это делать под дождем или снегом. Дождя, к счастью, не было. Был летний погожий день. Свежий, теплый, но не обжигающе жаркий. Поразмыслив, беглец признался себе, что от небольшого слепого дождика он бы тоже не отказался. Но потом решил, что и так уже получил сегодня незаслуженно много. Вода, казалось, была тоже насыщена запахом трав. Он со смехом напился, расфыркивая ее во все стороны, а потом устроил небольшую радугу, подбрасывая прозрачное тело реки вверх и наблюдая сквозь каскады брызг за солнечным глазом. Оказалось, он не забыл, как плавают. Оказалось, он умеет нырять! Подхватив на дне какую-то корягу, он пробкой выскочил на поверхность. С хохотом проплыл круг почета. Снова нырнул, ухватил какое-то полено, оно оказалось набрякшим от долгого лежания под водой и сопротивлялось. Он ухватил другое и, лишь наигравшись вволю, вспомнил, что раньше, купаясь, люди снимали с себя не только башмаки, но и одежду.

Черная роба сохла на горячем песке. Он лежал, подложив кулак под голову, и думал. Сколько времени прошло с тех пор, как он потерял своих близких, а память все щемит. Сколько лет прошло со дня окончания последней войны, а рубцы от нее все не заживают.

Потом ему снова захотелось в воду, и он сплавал к маленькому островку. В его затоне цвели кувшинки и лилии. Впрочем, на самом островке ничего особенно интересного не было. Ближе к полудню он почувствовал голод. Поискав, заключенный нашел несколько грибов, которые, однако, есть не стал, в сыром виде они не вкусны, а только вволю надышался тонким грибным ароматом. В роще росло довольно много поздней малины и земляники. И, если вид спелых, налитых соком ягод показался заключенному настолько удивительным, что он позабыл о голоде, то что уж сказать об их вкусе! Потом он долго сидел, смотрел, слушал, стараясь полнее насладиться всем, что его окружало. Из кустов выскочил кролик и, не боясь, приблизился к нему. Заключенный обрадовался кролику, как старому другу. Мысль о том, что ушастый сгодился бы в пищу, даже не пришла ему в голову. Потом он бросал камешки в реку, глядя, как расплываются по воде круги и как сносит эти концентрические ободки волн течение. «Здесь должны быть бобры», — сказал он себе. И хотя он никогда не видел живого бобра, мысль об этом ему почему-то очень понравилась.

Чем-то замечательно довоенным, из тех времен, когда были невредимы его отец и брат, а солнце светило каждый день и для всех, дышала окружающая его природа. Заключенный почувствовал себя счастливым ребенком, почувствовал гораздо полнее, чем тогда, когда в действительности был маленьким. «Деревья, зеленая трава до пояса, река, лес. Прекрасное утро, жаркий день, наступающий мягкий вечер. Чем я заслужил все это? — спросил он у самого себя. — Горизонт, открытый с юга, востока, запада». (Он точно не знал, где находится какая сторона света. Но почему-то сразу решил, что север — там, где упирается в небо безобразный террикон города-башни, весь в сизом тумане выкачиваемых насосами кондиционирующих систем выхлопных газов машин, в фабричных дымах. И старался в ту сторону не смотреть).

Наступили прозрачные сумерки. Ощутив неожиданную слабость, заключенный добрел до желтой песчаной полоски, которая начиналась почти у самой воды, и прилег, бросив себе под голову несколько сорванных полевых цветков и целую копну каких-то душистых растений. Он знал, что рано или поздно его найдут. Но знал также, что здесь его станут искать в последнюю очередь. И когда почувствовал, что сумерки накрывают его слишком быстро, быстрее, чем полагалось бы им по закону, слегка улыбнулся, поняв, что рассчитал все правильно. Конечно, он много не успел. Не успел, например, увидеть, как закрываются вечером кувшинки. Но в том-то и прелесть жизни, что она никогда не дает всего кому-то одному, а только каждому понемножку и потому у любого есть надежда получить от нее хоть небольшой, да подарок.

Когда патрульная машина снизилась над ним, он не пошевелился. Двое полицейских переглянулись, стукнувшись шлемами защитных скафандров.

— Какой ужас, — прошептал один, и внутренний динамик усилил его шепот в скафандре другого до оглушительного грохота.

— Будем его забирать?

— Сфотографируем и баста. Ты же видишь, здесь все счетчики зашкаливают.

Первый полицейский что-то переключил, очевидно, делая снимок. И машина метнулась вверх.

— Одного я не пойму, — проговорил его коллега, глядя, как удаляется зелено-желто-голубое пятно речного берега с черной фигуркой, лежащей лицом вверх. — Почему оно бьет наповал человека, это излучение Петерсона? Трава такая зеленая, я такую только на картинке в книжке да в старых фильмах видел, деревьев столько. Говорят, там и зайцы водятся. А человеку хана.

— Потому, что оно на человека и рассчитано. На его мозг. На свою голову его человек придумал, — и второй полицейский посмеялся над своими словами. — У кого мозгов поменьше, тот еще может к нему приспособиться. У кого совсем нет, тому вообще хорошо. А человеку крышка.

— И сколько лет уже прошло, а там, где бомбы упали, до сих пор человек не жилец. Говорят, тот, который сбежал, из образованных был.

— Угу.

— Как ты думаешь, — полицейский немного помолчал, будто решая, стоит ли беспокоить такими пустяками коллегу, а потом-таки выдохнул, — этот убегун, он что, скорой смерти себе искал? Хотел навернуться легко? Или наоборот, прожить хоть один день, да по-людски, как ему хотелось? Как всем нам хочется?

— Думаю, он по ошибке не в тот тоннель влез. А когда понял, что к чему, назад ему хода не было. Пожить день по-людски, чтобы умереть к вечеру? Придумаешь тоже. Ты лучше скажи, нам машину на стоянку вести или не вести?

Первый полицейский взглянул на какой-то прибор.

— Не вести. Двойная доза облучения по шкале Комкофеда. Никакой дезактивации не подлежит, подлежит списанию и уничтожению.

— Ух ты ж, совсем новая машина, и там полминуты, елки-моталки! Поворачивай к спецмогильнику.

Медленно, медленно под ними проплывала земля, закованная в серый асфальтобетон, утыканная исполинами городов-зданий. Изредка в этом сплошном дымящемся ковре можно было увидеть зеленую проплешину леса или поля. Место, на которое упала когда-то бомба Петерсона. Единственное напоминание о довоенном времени, когда каждый человек мог увидеть живое дерево. Последнее напоминание о войне. Проплешин было совсем немного. Но с борта машины они не казались красивыми. И хотя с такой высоты их можно было рассматривать без малейшего риска, насупленные полицейские старались в их сторону не смотреть.

«Света конец у каждого свой…»

Света конец у каждого свой.

У каждого свой предел.

Не каждый достоин вершины той,

Дойти до которой хотел.

Но кто-то рухнет лицом вперед

С протянутой к цели рукой.

А кто-то в своей постели уйдет

Туда, где вечный покой.

— Прольется лекарства холодный плеск

И воздух схватит рука,

Не все ли равно — вершины, блеск,

Трещины потолка?

— Все это правда, и может, путь

Ведет к пустым миражам.

Кому-то смело вперед шагнуть,

Кому-то лишь ждать, дрожа…

У каждого свой предел.

У каждого стук в груди.

Никто не дойдет, но счастлив тот,

Кто видел свет впереди.

ЛИСТЬЯ КАЛЕНДАРЯ

«Я, наверное, все-таки не поэт…»

Я, наверное, все-таки не поэт.

На чужом берегу

Увидал когда-то далекий свет,

А сказать о нем не могу.

Потому, наверное, сыт и цел,

Что сидел, судьбу не дразня.

Потому и цел —

Своего не спел.

Так, тихонечко насвистел

То, что пели и до меня.

Да, поймет лишь тот, кто ходил в поход,

Кто лежал в горячем бреду,

Кому жажда в пустыне рвала рот,

Кто тонул, цепляясь за острый лед,

Кто с оружием ждал беду,

Что большое счастье — мышей возня,

И у ног ворчанье кота,

Что прекрасна скучная серость дня

И ночей моих пустота.

И поймет, и сможет сказать о том,

Что таким вот обычным днем

Так хорош обычный уютный дом,

И так здорово в нем,

Никакой беде себя не даря,

Никому ничем не грозя,

Просто жить, писать, карандаш грызя,

Рвать листочки календаря.

ПРОКЛЯТЬЕ

Железной рукой отшвырнул он солдат,

Безумно красивый и ловкий.

Порвал и отбросил куда-то назад

Свои кандалы и веревки.

«Пусть прахом рассыпятся наши дома

И высохнут быстрые воды.

И рухнет на землю кромешная тьма

В обломках небесного свода.

Пусть плоть палача прожигает слеза,

А судьи себя пусть засудят.

Пусть некому будет закрыть вам глаза

И глаз у вас больше не будет.

Пусть солнце взорвется кровавым огнем,

Ошметками черного света.

И пусть растворится, расплавится в нем

Безумная ваша планета».

Он это сказал и качнулась земля,

И дрогнули времени веки.

Хрусталь зазвенел во дворце короля,

Сломался костыль у калеки,

Фонтана разбилась тугая струя,

И с неба обрушились птицы,

Все рухнули ниц,

И площади каменная чешуя

Упавших хлестнула по лицам.

Терзался трепещущий солнечный свет

И в жар превращалась прохлада…

Взглянул на людей он

И выдохнул: «Нет!

Не надо. Такого не надо.

Живите! Пусть ужас исчезнет из глаз.

Купайтесь в рассветах туманных.

Пусть солнце играет и пляшет для вас

В сияющих брызгах фонтанных».

Молчал полминуты, стирая с лица

Росинки холодного пота.

А после упругой походкой борца

Пошел к эшафоту.

«Живите, как можете! Мне все равно,

И я ни о чем не жалею».

С размаху со стуком вонзился в бревно

Топор, не почувствовав шеи.

— Вы знаете, кум, а у нас чудеса

Такие творились, что страшно.

Сорвало у всех кораблей паруса,

Часы поломались на башне.

Затмение было вчера, ураган,

Зато все сегодня в порядке.

— А кто был казнен?

— Да какой-то цыган

За кражу бараньей лопатки.

Ветер в трубе смеется

Ветер в трубе смеется.

Что-то камин чадит.

Дьявол всегда найдется.

Дьявол всегда не спит.

Как это временами

Воздух бывает тих…

Трется в камине пламя

Около ног твоих.

А за окном сумерки

Лунный закрыли глаз.

В эти минуты, может,

Думает кто о нас?

Вечер играет в прятки.

Это его пора.

Зимние ночи шатки.

Неповторимо шатки

Звездные вечера.

Это начало ночи.

Что ж ты? Такой барыш!

Ты не торговец, впрочем,

Ты не продешевишь.

Что ж ты? Иди скорее.

Книга. Глоток вина.

Многое ты умеешь.

Но велика цена…

«В туловище буржуйки…»

В туловище буржуйки

Сухо трещит паркет.

Самые черные тени

Красятся в красный цвет.

Отогреваешь руки.

Смотришь в красную щель.

Это с прошлым разлука.

Огненная метель.

Все, наконец, свершилось.

Точно, как ты хотел.

К черту все развалилось,

Только ты не у дел.

Прошлое — вот оно рядом.

Будто бесформенный ком.

Липы старого сада

Скоро станут теплом.

«Ни серебра, ни злата.

Все дорогое — в прах.

Это твоя мне плата —

Ненависть, боль и страх?»

Полки в огне сгорели.

Стало теплее на миг.

Полки тебя согрели.

Очередь книг.

Скоро опять повиснет

Красный фонарь зари.

Красною сыпью взбрызнет

Красные патрули.

«Ты подружился с ложью

Первым. Что ж тебе дать?

Душу продать можно.

Было бы что продавать.

Все, что тебе осталось —

Верить в красную тьму.

Сделка не состоялась».

«Как же, я не пойму?»

Липнет красной коростой

К стенам неяркий свет.

«Душу продать просто.

Но у тебя ее нет».

«Люди шагали…»

Люди шагали. Топали кони.

Ноги. Копыта. Ноги.

Пьяный идальго на грязной попоне

Спал возле дороги.

Так и не ставший Дон-Кихотом.

Так и проживший мимо.

Понявший: жизнь глупа до блевоты

И неисправима.

Пьяный и страшный (тень Ланселота,

Вздумавшая напиться).

Мимо шли убивать кого-то

Или мириться.

Сердце больное, печень и почки —

Как это все не ново!

Ищущий правду у винной бочки

Или ларька пивного.

Сладкие вина нехотя пивший,

Болью чужой страдавший.

Так никого не защитивший,

Так меча не поднявший.

Пьяный идальго спит у дороги,

Спит на грязном бетоне.

Мимо шагают наши ноги

В едкой бензиновой вони.

«Ни слов, ни красок нет в природе…»

Как же писать, если красок в природе нет?

Блок

Ни слов, ни красок нет в природе, —

Ни сил, ни воли у меня.

Встает рассвет, и происходит

Бездарное убийство дня.

Уныло, плоско все и серо,

Река банальности течет

И бытия едина мера —

Сухой, неправильный расчет.

Вот так. Ничто не интересно.

Бежать не можешь, значит стой.

Смеяться можно только честно,

А плакать — искренней слезой.

«Был он с утра Наполеоном…»

Был он с утра Наполеоном.

Сплюнув горькое слово,

Смотрел, как вскипает с пушечным громом

Белый дым Ватерлоо.

После быком единорогим

Звездным ненастьем

Вез он куда-то по пыльной дороге

Возок со счастьем.

Мчался по сельве потным мустангом,

Нырял в пучины,

И танцевали старое танго его морщины.

После над кем-то страшно смеялся,

Может быть, плакал,

После — солнечным вихрем ворвался

В облачные заплаты.

Принял лекарство. Мир его сжался

До стен больничной палаты.

ГАЛИЛЕЙ

Яркой лампы неоновый свет.

Это сон? Это явь? Это бред?

Укрепись, Галилей, укрепись.

И вода — холодеет рука —

Мерно капает с потолка.

Отрекись, Галилей! Отрекись.

Пять шагов — и железная дверь.

Сколько ждать остается теперь?

Телекамеры мертвый взгляд

Прожигает до самых пят.

Мысли в клочья разорвались.

Отреклись… От всего отреклись.

На допросе был обер-фискал

И в глазах его смерти оскал,

А в улыбке приятной — рот,

Вот такой, Галилей, оборот.

Вот такой, Галилей, пассаж.

Не поможет тебе кураж.

«Нам идеи ваши близки»

(Словно обручем сжало виски).

«В них, бесспорно, какой-то резон»

(Это бред? Это явь? Это сон?)

«Предположим, вы правы. И что?

Подождите годочков сто.

Мир не примет подобных идей».

Отрекись! Отрекись, Галилей.

«Это прошлое — дыба, тиски,

Глупо гениев рвать на куски,

Мы найдем с вами общий язык,

Нам ведь нужен ответ, не крик,

В нашем мире — покой, тишина,

Много света, воды, травы…

Тут внезапно являетесь вы:

— Ах, пожалуйста, будьте добры,

Загляните в иные миры!

Это — смута, мятеж, война.

Что вы тянете, Галилей?

Посмотрите на этих людей!

Инфузорий людских водоем,

Каждый думает о своем,

Никому из них дела нет

Ни до вас, ни до ваших планет!

Пожалей хоть семью и друзей,

Отрекись, отрекись, Галилей!

Подпишите вот этот листок,

Но прошу вас, не надо опять

К вашим венам перо примерять.

Подпишите — и кончится плен.

Не придется прокалывать вен».

Снова щелкнул дверной замок…

Одиночка. Опять тишина,

Снова слева и справа стена,

Здесь всегда замогильный покой.

Только лучше ли тем, за стеной?

(Льет неоновый свет плафон)

Там за каждым углом микрофон.

Путь с магнитных дорожек ведет

Для кого-то на эшафот.

Расписаться…  «Ты прав, Галилей!

Путь свободен! На волю скорей!

Притворись — и мгновенно, поверь,

Распахнется тюремная дверь».

Разве я отрекался? Нет.

Это сон? Это явь? Это бред…

«Пророку к горлу прижали нож…»

Пророку к горлу прижали нож.

— Не будь пророком в своей стране!

Пророк бессмертен? Какая ложь!

Бессмертным жизнь дорога вдвойне.

Он ясно видел: идет гроза

И слышал пожаров гул.

Но вкрадчивый шепот:

— Закрой глаза

И сделай вид, что уснул!

Безумно порою наш мир жесток.

В том нет твоей вины.

Тебе ли идти против нас, пророк?

Тебе ли против войны?

Секунды текли и теплела сталь,

И глох его пульс живой.

И видел пророк, что грядущего даль

Подернулась пеленой.

И он офицеру согласно кивнул,

Коробку достал папирос.

Солдат пылинку с него стряхнул,

Другой огонек поднес.

— Ты прав, бессмертный, десятки раз,

И счастье теперь с тобой:

Тот, кто не с нами, тот против нас,

И с нами герой любой.

Он молча курил

И молчали все,

Был вечер весенне юн,

И лунный шар трепетал в росе

Сотней крошечных лун.

А после пепел стряхнул на грудь,

И будто взлететь хотел,

Рванулся с криком: «Спасайтесь, лю…»,

Но большего не успел.

Негромкий выстрел. Короткий стон.

Пророк бессмертен? Бессмертных нет.

Пришли все беды, что видел он,

И в них растаял пророка след.

«Меня взяла в объятья тишина…»

Меня взяла в объятья тишина

И отступил куда-то сабель звон.

Какое счастье, может, это сон?

А может, правда, кончилась война?

Не надо меч усталый доставать.

Не надо перед боем пить вино.

Врагов своих не надо убивать

И смерть друзей увидеть не дано.

Не поднимают кони серый прах,

Не багровеет кровью белый флаг.

Все позади — и злость, и боль, и страх.

И красное безумие атак.

Прильнет земля к ружейному стволу,

А на руку мне сядет стрекоза.

Друг из-под сердца выдернет стрелу

И навсегда закроет мне глаза.

«Стоял ли с мушкетом в ночном карауле…»

Стоял ли с мушкетом в ночном карауле,

Вдыхая тумана влагу?

Сидел ли всю ночь на скрипучем стуле,

Марая пером бумагу?

Был ли шальным и немного странным?

Дрался? Писал сонеты?

Мечтал о звании капитана

Или венке поэта?

Прекрасных дам целовал руки,

Кашлял в зимнюю стужу,

Плевал в прокисшую Сену от скуки

Или в грязную лужу?

Без цели жил или высшею целью,

Землею жил или небом.

Ушел в атаку под Ла-Рошелью

Иль в магазин за хлебом,

Окрасил камни багряной брагой

Недавно? Очень давно?

Машиною сбит, заколот ли шпагой —

Не все ли равно?

РОБЕРТ СКОТТ

«Темная точка на горизонте оказалась черным флагом, привязанным к полозу от саней. Норвежцы нас опередили. Они первыми достигли полюса. Ужасное разочарование! Мне больно за моих верных товарищей… Конец нашим мечтам. Печальное будет возвращение».

(Роберт Скотт, запись в дневнике от 16 января 1912 года)

Техника была несовершенной,

Но не отступает Роберт Скотт.

Он идет к удаче несомненной,

Полюс впереди — и путь вперед.

О себе не очень беспокоясь,

Отвергая критику невежд,

Видел он земли огромный полюс,

Полюс посредине всех надежд.

Резь в глазах, не спрятаться от ветра,

И на долгожданной широте

Всех от жизни сотни километров

Отделили в снежной слепоте.

Шел к победе Скотт, не сомневаясь,

И расчеты были все верны,

Но в полярной выси, издеваясь,

Колыхался флаг чужой страны.

Давит флаг чужой, как тяжкий камень,

Вой пурги и минус пятьдесят.

Все. Под меховыми сапогами

Нет пути вперед.

И нет назад.

«Все. В руинах чужая страна…»

Все. В руинах чужая страна.

Ждет корабль и прибой белогрив.

Вот и кончилась эта война.

Почему я остался жив?

Наконец-то пахнуло весной

И над этой землей опаленной.

Возвратятся теперь домой

Поредевшие легионы.

Время радости. Время встреч.

Время, душу мою не рви!

Оружейник, купи-ка меч,

Закаленный в чужой крови.

Где добыча? А я не бандит.

Было мало средь нас подлецов.

Если хочешь — купи мой щит,

Переживший троих бойцов!

Нет, улыбочку скользкую спрячь…

Твой червонец не очень-то нужен мне.

Как похоже смеются палач,

Мародер и торговец оружием.

Для чего и зачем я живу?

И чего мы от жизни ждем?

Снится город мне наяву,

Заливаемый лунным дождем.

На окраине южной дом.

Не увидеть мне этого дома.

Без руки, с обожженным лицом —

Ни к чему возвращаться такому.

«И не пугали, и не били…»

И не пугали, и не били,

И не сулили чудеса,

А предложили: «или-или»

И дали думать полчаса.

Все было буднично и просто.

За черной дверью желтый свет,

Чекист, уставший от допросов,

И в грязных пятнах табурет.

В решетки черные квадраты

Врисован месяц голубой.

Такая вот сегодня плата

За право быть самим собой.

И ты попросишь папиросу.

Коробку спичек теребя,

Чекист, уставший от допросов,

Угрюмо глянет на тебя.

Все в прошлом. Ничего словами

Не изменить.

Из черных дул рванется пламя

И оборвется нить.

«Месяц, грязный иуда…»

Месяц, грязный иуда,

Что ж ты скрылся? Свети!

Все равно нам отсюда

Никуда не уйти.

Гулкий выстрел на шорох.

Эхо падает вниз.

— Зря вы тратите порох

На шныряющих крыс.

Нам осталось немного.

Очень скоро рассвет.

Князь, вы верите в бога?

— Вы же знаете, нет.

— Что ж, собьем с азиатов

Их восточную спесь.

Душ по десять на брата —

Да останется здесь.

Их костры догорают,

Будто волчьи глаза.

Их шпики подползают,

Как степная гюрза.

Кто-то крикнет: «Не надо!»

Кто-то молча умрет.

И последним зарядом —

В окровавленный рот.

Разрушаются вехи.

Остаются поля.

И тела, и доспехи

Растворила земля.

Воевали, любили,

Оставляли свой след.

— Князь, зачем же мы жили?

Вы не знаете?

— Нет…

ОПРИЧНИК

Осень поздняя, темень звездная, ясен месяц, чиста река.

Бьет, стучится рука опричника

В скит отшельника-старика.

— Я оставлю свое оружие,

Песью голову и метлу.

И отдам свое тело стуже я

На холодном твоем полу.

Жил когда-то — не ведал сраму я,

Мог смеяться и мог любить…

Дали в руки цареву грамоту.

Научили стрелять и бить.

Не хватает мне самой малости,

Очень-очень тебя прошу,

Отвори ты мне дверь по жалости,

А не то себя порешу.

И не нужно твоей мне святости,

Даже рая не нужно мне.

Я хочу, как последней радости,

Помереть у тебя во сне.

Ветер в омуте искупается,

Ветви ивы качнет сухой.

И не всякое искупается,

И не всякому есть покой.

— Разошелся Ванька. Да тихо ты!

Докричишься ты, видит бог!

Ты же сам по царевой прихоти

Старика отвозил в острог.

Знать, хлебнул ты хмельного варева.

Старичка-то давно уж нет.

Плачет осень листьями старыми,

Засыпая телеги след.

Злой туман над пустыми пашнями

И полушка за жизнь цена.

Стали люди такими страшными

В эти страшные времена.

Ну какой тебя, парень, бес толкнул?

Что стучишь? Кулак расшибешь.

Да хоть в омут теперь, все без толку,

Ничего назад не вернешь.

В клочья души да судьбы порваны,

Жалят путников змеи дорог

И над кем-то кружатся вороны.

И кого-то ведут в острог.

Голубой волной, серебром седин

Заливает землю луна.

На коленях стоит человек. Один.

И вокруг него тишина.

«Может, ветра был резкий порыв…»

Может, ветра был резкий порыв,

Или просто дан старт слишком рано,

Но убрали с примятой травы

То, что было вчера дельтапланом.

И в архив кинопленка с полетом ушла,

А в утиль — перебитый обломок крыла.

Что ж, остались и небо, и горы.

Многим жизни отпущено больше чем век,

Но зачем, почему же ушел человек,

Что летал без винта и мотора?

В нашем мире, порою жестоком,

Все бывает — и люди летают.

Отчего же мы их имена узнаем,

Когда сами они исчезают?

«Небо над секретным полигоном…»

Небо над секретным полигоном

Пламенем заполнилось опять.

Дрогнула земля с тяжелым стоном.

Все в порядке. Можно начинать.

Вспыхнул солнцем бешено блестящим

Первый термоядерный удар.

Будущее стало настоящим.

Провалилось прошлое в кошмар.

Все терзалось, рушилось, пылало,

Лопались асфальта пузыри.

Исчезали в реве огненного вала

Проблески нечеткие зари.

И под глыбой вспученной бетона

Всем известный человек лежал

Обещал он мир у микрофона.

Слово дал. И слова не сдержал.

Все, кто мог бы жить,

Давно сгорели.

Реки испарились. Мир — дотла.

А ракеты в небо все летели.

Техника людей пережила.

«Бегство для слабых…»

— Бегство для слабых.

Для сильных борьба.

А для таких, как я,

Разве заглушит войны труба

Пение соловья?

— Сильным покой, слабым покой.

А для таких, как ты,

Деньги и слава при власти любой,

Женщины и цветы.

Сильный убит. Слабый убит.

Авиабомбы вой.

Возле воронки философ лежит

С оторванной головой.

— Так получилось, что врал прицел,

Летчик нажал педаль.

Честное слово, никто не хотел.

Нам очень жаль.

В том, что случилось,

Кто виноват?

А виноватых нет.

Мирно дымится обугленный сад

В розовом свете ракет.

ДОЖДЬ В ПУСТЫНЕ

Такое бывает в столетие раз,

Когда над пустыней сверкает блиц,

И в треске грома волна дождя

Блестит оперением райских птиц.

Сплошной волною по бурдюкам

И по верблюжьим колючкам сухим,

По сто лет не знавшим дождя пескам,

Смывая с пустыни серый грим.

Дождь, дождь по солончакам,

Всего живого на свете вождь,

Дождь по винтовкам, по рюкзакам,

Во фляги пустые стучится дождь.

Жаль, никому о дожде на расскажем мы.

А впрочем, никто не поверил бы нам.

Стекает дождь по обезображенным

Жаждой и смертью телам.

«Я куда-то зачем-то спешу…»

Я куда-то зачем-то спешу.

Забываю про то и про это.

И какие-то мысли гашу,

Как о руку себе сигарету.

Вдруг такое всплывает в душе,

Что становится холодно, жутко.

Отхожу — и не верю уже:

Может, это — ошибка и шутка?

Открывает в безумье полет

Мне мои незнакомые лица.

Знаю: вновь этот ужас придет

И не верю, что он повторится.

«А жизнь все короче и уже…»

А жизнь все короче и уже,

А время бежит все скорей,

И плавает зимняя стужа

В зеленом огне фонарей.

И нету меж мыслями связки,

И ночь по углам темна,

И есть только черные краски

За черным квадратом окна.

БАНАЛЬНАЯ МЕЧТА

С черных гор стекает тишина.

Можно пить с ладони тишину.

— Ты забыл про полную луну?

— Нет! Сияет полная луна.

Можно лечь в жемчужную росу,

Раствориться в синей глубине,

В этом заколдованном лесу,

В этой зачарованной стране.

И, вдыхая ночи чистоту,

Впитывая белый лунный свет,

Может, ты случайно встретишь ту,

Без которой смысла в жизни нет?

Как вы бесконечно далеки

В этой неземной почти любви.

Ты коснись, коснись ее руки,

Позови ее ты, позови…

— Я не знал вас раньше никогда.

И без вас я больше не могу.

Упадет горячая звезда,

Прочертив блестящую дугу.

«Ты проснешься, смята простыня…»

Ты проснешься, смята простыня.

На часах — безжалостное пять.

Грохот наступающего дня

Все равно ничем не удержать.

«Снится же такая ерунда!»

Вспыхнет в ванной матовый плафон.

Потечет холодная вода,

Разгоняя странный этот сон.

Вновь зима сугробы намела.

Белый дождь искрится на лету.

Ты уйдешь. В серьезные дела?

В хлопоты?

В работу?

В пустоту?

СТАРАЯ КОШКА

Помнит котенком себя неуклюжим.

Помнит — смеялись над ней немножко,

Как обходила, фыркая, лужи,

Пить молоко привыкала из плошки,

Как у нее подрастали котята.

Вместе лакали из старой посуды,

Как их потом уносили куда-то

Разные люди, добрые люди.

Много ли счастья? А больше не надо.

Тропка вела от калитки до дома,

Мимо деревьев старого сада…

Все так огромно, все так знакомо.

Стройка пришла, грохоча сапогами.

Запах мазута пришел и бетона.

Стали деревья рубить топорами.

Те умирали с тяжелым стоном.

Сада не стало. Дома не стало.

Снегом остался пустырь занесенный.

Ветер холодный играет в завалах,

Воет тоскою новорожденной.

Замок здесь встанет многоквартирный.

В темень ночную засветят окошки.

Будет народ здесь вздорный и мирный.

Есть кому дело до старой кошки?

— Киса, пойдем-ка со мной поскорее!

Что же поделать, грустно немножко.

Будешь мурлыкать у батареи.

Будешь лакать молоко из плошки.

Нет, не пойдет ни к кому другому.

Будет бродить по холодным обломкам.

Кот никогда не изменит дому,

Дому, в котором играл котенком.

«Интересно, может ли червяк видеть звезды?»

Интересно, может ли червяк видеть звезды?

Может, наверное.

Но для него это не имеет значения.

Ведь и до звезды, и до ближайшей березы

Пути вся жизнь и еще множество лет.

Наши мысли, будто черви,

Распластаны по поверхности огромного шара.

Бесконечность движения радует.

Интересно, сколько раз уже

Они проползли над тем местом,

С которого начали путь?

КАТАСТРОФА

Никто не знает, что происходит.

Грань бытия близка.

И за нею нет

Ничего.

И это уже никого не пугает.

Бояться нет сил.

Терзается плоть, ранясь осколками

Разбившегося мира.

Исчезает все: то, что где-то

И то, что рядом.

Способно ли осознавать себя то,

Что гибнет?

Гибнет культура.

Культура микробов

Из лопнувшей почему-то пробирки.

ДЕКАДАНС

Ненавижу прожитую осень,

Осень в перекличке журавлей,

Что в речную окунула во синь

Отраженье голых тополей.

Эту воду, ставшую свинцовой,

Инея сырую седину,

Этот ветер, ветер бестолковый,

Объявивший зонтикам войну.

Этот запах свежести и прели,

И косую мелочность дождей,

То, что засыпает до апреля,

На прощанье радуя людей.

Ненавижу все, что отцветает,

Свет, который завтра сменит тьма,

То, что людям конченым мешает

Умереть или сойти с ума.

ЖЕРТВА

Ни в чем не сомневался никогда.

Чужим не верил мудрецам продажным.

Есть труд — а остальное ерунда.

Есть Родина — а прочее неважно.

Рубил леса и строил города,

Прокладывал дороги и тоннели.

Свои без сожаления года

Отдал одной великой дальней цели.

Кричал, что бог дурак и бога нет,

Плевал в попов, в буржуйке жег иконы.

И осуждал эйнштейновский навет

На истину великого Ньютона.

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Сплюнул окурок. Щелкнул курком.

Скомандовал: «Взвод!»

Горло забило тугим комком

Слово «Вперед!»

Что же. Атака — десять минут

Грязной работы.

С той стороны, говорят, его брат

За пулеметом.

— Это ошибка высших сфер —

Брат против брата,

— Что же поделать. И вы офицер.

С вами солдаты.

Строем вперед, под барабан,

Лавой чугунной.

Взять на испуг — хороший план.

Только не умный.

Четко шагать и строй держать.

Снег, будто вата.

Вряд ли сейчас начнут стрелять.

Далековато.

С той стороны и с той стороны —

Правое дело.

С той и с другой — чьи-то сыны.

Страшной не жаль за победу цены?

От напряжения капнет слеза.

Что же, глаза глядят в глаза

Сквозь щель прицела.

Строем шагать, такой приказ,

Ровно и четко!

Ну же… Сейчас можно всех нас

Прямой наводкой.

— Это ошибка высших сфер…

Брат против брата.

В левой руке его револьвер,

В правой граната.

Вбил ему с грохотом в грудь пулемет

Медные гвозди.

И растопили шинели лед

Алые гроздья.

ДУЭЛЬ

Месть? Фамильная резня?

Поза? Жажда боя?

Вы не поняли меня.

Я ищу покоя…

Миротворец пусть молчит.

Пусть не будет чуда.

Пуля мимо пролетит —

Я стрелять не буду.

Пусть засветится рассвет

Поля на краю.

В лоб швырнет мне пистолет

Дымную струю.

Я беззвучно упаду,

Травы смяв рукой.

В этом страшном году

Отыщу покой…

Снова жуткий бред

Наяву.

Мне покоя нет.

Я живу.

«Замер выпавший снег белоснежною пеной…»

Замер выпавший снег белоснежною пеной

На ветвях опечаленных ив.

Расширяется ночь до размеров вселенной,

Звездной россыпью нас одарив.

Днем все будет не так, день имеет границы.

Он в заботах, в труде и в поту.

Да постигнет лишь тот, кому ночью не спится,

Бесконечность, покой, пустоту.

НАШЕ СЧАСТЬЕ

Наше счастье в кулаках

И в голодном брюхе.

Наше счастье в кабаках

Отдает сивухой.

Наше счастье — лезть из кож

За насущной пищей.

Наше счастье — это нож

В узком голенище.

Наше счастье по лесам

Бродит тенью черной.

Что сойдет за счастье нам —

То всегда позор и срам

Для купцов проворных.

Дождь — за шиворот река.

Серое ненастье.

И смертельная тоска

По иному счастью.

Наше счастье — лай собак,

Грохот карабинов.

Счастье — пули добрый знак,

Пролетевшей мимо.

А споткнувшись на бегу,

Раз нельзя иначе,

Выплюнуть в лицо врагу

Крови вкус горячий.

ТЕНИ СЛОВ

Ласковое лето.

Синяя гроза.

Смотрят с портрета

Синие глаза.

Может, это шутка?

Сосчитай до ста.

В доме отзвук жуткий

Слова «пустота».

Этот сумрак зыбкий

Незнаком и нов.

Тень твоей улыбки?

Запах старых снов?

Это ты забыла

В белой пыли

«Перевод Бальмонта.

Аннабель Ли».

Жили мы беспечно.

Жили не любя?

Значит, все не вечно,

Если нет тебя.

Все в каком-то страхе.

Все в полумгле.

Пятна на рубахе.

Водка на столе.

И на дне стакана,

Звонкого, как медь,

Притаилось странное

Слово «умереть».

Маленький и ждущий

Робко

Предмет.

Браунинг в коробке

Из-под конфет.

«Тучи сеют муку через мелкое сито…»

Тучи сеют муку через мелкое сито,

И земля исчезает под белым налетом.

Все лесные тропинки будут завтра укрыты,

Ни пройти, ни проехать по снежным наметам.

Дом — уютный сугроб, упакованный в вату.

Как вкусна на морозе крошка белого хлеба!

Завтра буду сгребать деревянной лопатой

Все, что выпадет ночью из рваного неба.

АБСТРАКТНАЯ МОДЕЛЬ

«Вчера была его очередь воровать.

Немного хлеба. А может, чуть-чуть муки.

У часовых чуть что — приказ убивать.

Но часовые там — плохие стрелки.

Багровый выстрел кольнул беззвездную тьму.

Потом был снег и ветер январский груб.

А утром люди, привыкшие ко всему,

Нашли припорошенный снегом остывший труп.

Мы были всегда с ним вместе,

Всегда вдвоем.

Но смерть нанесла на лик его серый лак.

И кто-то сказал: «Теперь только так с ворьем!»

И я ответил: «С ворьем теперь только так».

А после его вспоминал без конца, без конца.

Его походку, глаза и вечное «м-да».

Сугроб хранил отпечаток его лица,

И кровь его стала красной корочкой льда.

Никто ради вора не станет долбить мерзлоту.

Его похоронят волки в глухую ночь.

И мне без тебя — и жить-то невмоготу.

И я тебе ничем не смогу помочь.

Вчера была наша очередь воровать.

Ты — мертвый, тебе, наверное, снятся сны.

А я живой, и мне не хочется спать.

Есть только горе, и нету ничьей вины».

— А кто ругался над телом, высокий хам?

— Такой же вор и стражник точно такой.

Сегодня с ружьем на вышку полезет сам,

А завтра ночью сам пойдет за мукой.

— Но я не пойму…

— Ничего, поживешь — поймешь.

Не понимаешь, пока ты одет и сыт.

Ведь если лишь сторожить — то не проживешь.

А если лишь воровать — то будешь убит.

Таков закон. Закон этот очень прост.

Сперва сторожить. Потом тайком воровать.

Когда моя очередь будет идти на пост,

Я постараюсь винтовку свою сломать.

— Ведь это игра!

— Игра. Для взрослых людей.

Не слабых духом. Вроде бы — не калек.

Но только я, увы, плохой лицедей.

И он был тоже порядочный человек.

— Но как же так? Огромный общий амбар…

Ведь это чушь! Больной горячечный бред!

— Ты молодой. Я уже очень стар.

Всех пережил и мне уже много лет.

Нам жизнь дана на краткий безумно миг.

А мы не ведем счета ночей и дней.

Прочли мы с другом множество умных книг.

Но этот мир их всех гораздо сложней.

Идея, может, и впрямь была хороша.

По-моему, вовсе нету плохих идей.

Она не стоит ломаного гроша,

Раз за идею люди казнят людей.

Ты славный парень. Кажется, не дурак.

Ты сможешь сам все правильно разложить.

Не страшно то, что мы умираем так.

А страшно то, что мы так сумели жить.

«Вчера был снег, а теперь — весна…»

Вчера был снег, а теперь — весна.

И воздух, как молоко.

И тишина. А значит, война

Ушла уже далеко.

(Рыжее пламя в снежной пыли.

Вперед, быстрей, вашу мать!)

Легкое цело, ногу спасли,

И можно уже вставать.

И будет играть для тебя июль

Солнечным жарким мячом.

На столике белом среди пилюль —

Одна из твоих четырех пуль,

Подаренная врачом.

И болью не рвет уже кишки смех.

И можно ходить, прикасаясь к стене.

И ты сегодня счастливей всех,

Кто не был совсем на войне.

Я буду очень старым скоро…

Я буду очень старым скоро,

Время придет седине.

Самому старшему мушкетеру

Лет было меньше, чем мне.

Жизнь коротка так — успеть бы согреться.

Ладно, не душу, хоть руки согреть.

Некогда, некогда все оглядеться,

Не получается вверх посмотреть.

И увидать, как со дна колодца,

Ярких созвездий блестящий сон.

Крикнешь — никто не отзовется.

А промолчишь — и услышишь звон.

Это луна серебром играет,

И, притаившись где-то за ней,

Кто-то со скрипом выбирает

Цепь из твоих ночей и дней.

«Плащ и ботфорты тугие по моде…»

Плащ и ботфорты тугие по моде.

Стены тюрьмы и красотки альков.

Как-то иначе время проходит

В звоне клинков или даже оков.

В дальнем походе, в военной метели,

В вихре любви, в бахроме эполет

Люди совсем по-другому взрослели

И по-другому смотрели на свет.

«Смутная зависть к мукам Икара…»

Смутная зависть к мукам Икара.

Счастье каких-то странных забав.

Кажется, стал незаметно я старым,

Взрослым не став.

«Влюбленным, дуракам и пьяным…»

Влюбленным, дуракам и пьяным

Везет особо, говорят,

Обходят их кресты наград,

А вместе с ними боль и раны.

Проходит мимо шум погони,

Отодвигается предел.

Один уснул, второй не понял,

А третий бить не захотел.

Вот так. И каждый уцелел.

Прекрасный праздник душ и тел,

Угар весны в проемах окон,

И воздух пьян.

У губ твоих любимой локон

Или стакан.

И ты в тот день остался дома,

Смеялся, пел.

С другими было по-другому.

Но ты-то цел.

Тошнило страхом всех пилотов.

Циклон ревел,

Отбросил ты тиски расчета

И полетел.

Твой самолет был перегружен.

Ночной полет.

«Такой дурак. Ну почему же

Ему везет?»

У края пропасти туманной,

В стране обид

Влюбленных, дураков и пьяных

Судьба хранит.

Влюбляйся, смейся, пей и ешь,

Безумным будь и окрыленным.

А жизнь другим закроет брешь —

Неглупым, трезвым, не влюбленным.

«За окном сопливая слякоть…»

За окном сопливая слякоть.

Ничего нельзя изменить.

Дня сырого серую мякоть

Начинает вечер чернить.

Постепенно приходит «поздно».

Ночь ложится в ущелья глаз.

Зажигаются в небе звезды.

Зажигаются не для нас.

Может, впрочем, это и лучше —

Что от нас они далеки,

Что меж нами и ними — тучи,

Пыльный хлам чердаков, потолки…

«Вот-вот облака прольются дождем…»

Вот-вот облака прольются дождем.

Погода к лучшему переменится.

Сидим мы рядом с туземным вождем.

Едим жаркое из черной пленницы.

Душно. Скорей бы дождь пошел.

К сердцам дикарей дорога открыта.

Жаркое из женщины хорошо,

Ноу меня что-то нет аппетита.

В глазах дикарей хмельной угар,

А лица — черные, как кошмарики,

Они мне золото и рабов

Дадут за медь и стеклянные шарики.

Да только вождь вовсе не глуп,

Ему не повесишь лапшу на уши.

Монеты пробует он на зуб,

И делает вид, что к шарам равнодушен.

Голос вождя пищит, как комар,

Он грабит меня, черномазый бездельник!

Всего два самородка за шар

Или четыре жалких пленника.

Тверда цена и тверда рука.

— Послушай, вождь, ты многого хочешь.

Зачем? Ведь жизнь так коротка,

И с каждым часом на час короче.

— Мы будем спорить так целую ночь.

Или друг другом будем убиты.

— Давай в придачу младшую дочь

И будем на этом с тобою квиты.

Да знаю, знаю, что ты отец,

Что я для нее чужой мужчина.

Я дам тебе порох еще, свинец

И пять отличных ножей перочинных.

Спасибо, жарким я уже сыт.

Ну что, сойдемся с тобой на этом?

Молчит вождь и вожделенно глядит

На рукоять моего пистолета.

— Прости, наверное, я дурак,

Но не пойдет она с нелюбимым.

Каналья воинам делает знак.

А я стреляю. Кажется мимо…

— Поверь, бледнолицый, мне очень жаль.

Ты был неглупым и не был трусом.

А нам так нужны порох и сталь,

Ну и, конечно, стеклянные бусы.

Шумит по крышам тропический дождь.

Немного грустно, но дело сделано.

Сидит одиноко туземный вождь,

А перед ним жаркое из белого.

ЛЕГЕНДА О БАРРИ

Он не вызвал снежную лавину,

Выстрела предательский удар.

Просто головой уткнулся в льдину

И навек альпийский свет покинул

Самый лучший в мире сенбернар.

Кто-то ждал не помощи — укуса,

Впопыхах хватая пистолет.

Люди, люди, не судите труса.

Смысла нет. И Барри больше нет.

Он любил людей не по-собачьи.

Он не по-собачьи их спасал

Смерть его лавинами оплачет

Сен-Бернара горный перевал

Там, внизу, в равнинах наших сонных

На людей натаскано зверье.

Здесь же не один тобой спасенный

Прославлял рождение твое.

Солнце спать идет в чертог из ваты,

В голубой сияющий ледник.

Край его лизнет карниз щербатый,

Как лицо хозяину когда-то

Сенбернара розовый язык.

БОЛЕЗНЬ

Меркнет свет впереди.

Нету веры ни в ком.

Вместо сердца в груди

Бьется страха липкий ком.

Лишь безумие право.

Снов твоих кошмарных гладь.

Что же делать? Для чего

Дальше жить и умирать?

Раз в холодной пустоте,

Нареченной глубиной,

Разбрелись куда-то те,

Что когда-то были мной.

В тишине глухой тюрьмы

Ночь и тень на самом дне.

Только сны тебе верны,

И, наверно, лишь во сне.

«Все вернется. Верь судьбе.

Подобрав к решетке ключ,

Весь израненный к тебе

Проберется лунный луч.

Сквозь терновник — лунный луч.

Помни: тропами судьбы

Страхи жалкие влача,

Сам уставший от борьбы,

Мир притих и ждет врача».

1

Content

И. Хоменко
Поднебесник

ПЛАНЕТА ПРЕБЫВАНИЯ

ПЕСНЯ ЭОЛА

ИСТРЕБИТЕЛЬ

«Лицом — в песок чужих берегов…»

«Забываю вечные вопросы…»

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС

«Каменная глыба пьедестала…»

«Ночи бывают круглые и квадратные…»

ПОЕТ КОМАР

«Смокингу я предпочел бы тельняшку…»

«Вернулся…»

ПЛАНЕТА ПРЕБЫВАНИЯ

ЧЕРТОВА БАШНЯ

ДОН-КИХОТ

ИВАНОВ И КЛЕЩ (И. Хоменко, В. Фоменко)

«Лунного света падает ртуть…»

РАБ

СЮЖЕТ (И. Хоменко, В. Фоменко)

СВОБОДА

«Оловянные солдаты…»

КОЛОНИАЛЬНЫЙ КОЛЛАЖ

«Кровь из раны струится…»

«На наших губах не растает снег…»

БЕССРОЧНЫЙ ОТПУСК

«Мы ищем удачу, находим, теряем…»

«Замок закутался в звонкий мрак…»

ОТВЕТНЫЙ УДАР (И. Хоменко, В. Фоменко)

«Под утро, когда туман сырой…»

ОКРУЖЕНЦЫ

ПОДНЕБЕСНИК

«Призвали в армию весну…»

ВОССТАНИЕ СЛОВ

СУДЬБА ДИНОЗАВРОВ

СЕРЫЙ МИР

«Уходя, всегда гасите свет…»

ОТКРЫТИЕ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

«Вот так встреча!..»

СВЯЗНОЙ

«Город доживал свои часы…»

«В школе он легко соображал…»

ПРИКОСНОВЕНИЕ

«Лето. Утро. Двадцать лет…»

АВАНТЮРИСТ

ГРИБНОЙ ЧЕЛОВЕК

«Песней старинной кружится пурга…»

ВСТРЕЧА ДРУЗЕЙ

ПЕРЕВОРОТ

АНТИУТОПИЯ

ПИРАТ

ПОБЕГ

«Света конец у каждого свой…»

ЛИСТЬЯ КАЛЕНДАРЯ

«Я, наверное, все-таки не поэт…»

ПРОКЛЯТЬЕ

Ветер в трубе смеется

«В туловище буржуйки…»

«Люди шагали…»

«Ни слов, ни красок нет в природе…»

«Был он с утра Наполеоном…»

ГАЛИЛЕЙ

«Пророку к горлу прижали нож…»

«Меня взяла в объятья тишина…»

«Стоял ли с мушкетом в ночном карауле…»

РОБЕРТ СКОТТ

«Все. В руинах чужая страна…»

«И не пугали, и не били…»

«Месяц, грязный иуда…»

ОПРИЧНИК

«Может, ветра был резкий порыв…»

«Небо над секретным полигоном…»

«Бегство для слабых…»

ДОЖДЬ В ПУСТЫНЕ

«Я куда-то зачем-то спешу…»

«А жизнь все короче и уже…»

БАНАЛЬНАЯ МЕЧТА

«Ты проснешься, смята простыня…»

СТАРАЯ КОШКА

«Интересно, может ли червяк видеть звезды?»

КАТАСТРОФА

ДЕКАДАНС

ЖЕРТВА

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

ДУЭЛЬ

«Замер выпавший снег белоснежною пеной…»

НАШЕ СЧАСТЬЕ

ТЕНИ СЛОВ

«Тучи сеют муку через мелкое сито…»

АБСТРАКТНАЯ МОДЕЛЬ

«Вчера был снег, а теперь — весна…»

Я буду очень старым скоро…

«Плащ и ботфорты тугие по моде…»

«Смутная зависть к мукам Икара…»

«Влюбленным, дуракам и пьяным…»

«За окном сопливая слякоть…»

«Вот-вот облака прольются дождем…»

ЛЕГЕНДА О БАРРИ

БОЛЕЗНЬ