Кэтрин Хьюз

Ключ

Kathryn Hughes

The Key

© Kathryn Hughes, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Поверни ключ и открой дверь в прошлое…

Памяти Джеймса и Мэри Томас

Пролог

Ноябрь 1956 года

Выскользнув из дома, я иду очень быстро, то и дело сбиваясь на бег. Грудь ходит ходуном, и я почти задыхаюсь. На улице ни души, и я благодарна за этот маленький подарок – не придется объясняться с любопытными соседями. Где-то жарят лук… Вдыхая сладкий аромат, вспоминаю, что давно не ела. Из-за изгороди выходит рыжий кот и садится на дорогу. Уличный фонарь освещает яркую шерсть. Я приближаюсь, и он сам идет ко мне, подняв трубой хвост с завитком на конце. Задрав морду, он приветственно мяукает. Ждет, что я нагнусь и поглажу его как обычно. Но сегодня этого не будет. В сегодняшнем дне нет ничего обычного.

Поворачиваю за угол и вижу вход в парк. Неужели я так быстро дошла? Оглянувшись, толкаю ржавые железные ворота. Видавшие виды старые петли недовольно скрипят, прорезая тишину ночи. Мой план бесшумно проникнуть в парк срывается, но, оказавшись за воротами, я чувствую себя в безопасности и замедляю шаг. Совсем немного, ведь нужно продолжать идти. Расслабляться нельзя. Чувствую запах стоячей цветущей воды – значит, до озера рукой подать. Прибавляю шаг, огибаю поворот и вижу его. Вода плещется о галечный пляж, за перевернутой весельной лодкой дремлет пара лебедей.

Я делаю первый робкий шаг в ледяную воду, и перехватывает дыхание. Голые ноги ступают на острые камни, склизкие водоросли обвивают щиколотки. Оборачиваюсь и смотрю на туфли, которые только что сняла. Они брошены впопыхах, а одна даже перевернулась. Отчитываю себя за несвойственную небрежность – нужно было аккуратно поставить их рядом, как учила мама. Теперь она будет разочарована, а ведь совсем скоро кроме этих туфель от меня не останется ничего. Только поэтому я их и сняла.

От холода ломит ноги, но я делаю еще несколько шагов вперед, и вода теперь доходит до колен. Темное озеро абсолютно спокойно, и только моя юбка обвивается вокруг ног. Столько раз я была на этом озере, но никогда – в такое время и при таких обстоятельствах. Небо над головой ясное и черное. Даже чернильное. Его освещает только молодой месяц, и поэтому прекрасно видна россыпь звезд. Откуда-то из деревьев вспорхнула сова и, хрипло вскрикнув, пролетела над самой поверхностью воды. От неожиданности я отпрянула, но удержала равновесие. Стараюсь восстановить дыхание. Несмотря на темень, вижу под водой свои побелевшие крошечные ступни.

Еще несколько шагов, и вода уже по пояс. Не могу дышать. Вокруг чернота – не только в небе, но и в воде, в сердце и в голове. А еще мне грустно. Мне всегда было грустно. Я ношу эту грусть как накидку – большую тяжелую накидку, которая накрывает меня и которую я не в состоянии стряхнуть. Но теперь я хочу поскорее покончить со всем этим. Еще несколько шагов, и наступит забытье. Взгляд опускается на спящего в моих руках младенца, но я ничего не чувствую. Я и не ожидала никаких чувств. Снова слышу резкие и отчаянные хрипы, но сейчас мне не нужно оборачиваться. Я знаю, что на этот раз это не сова. Это другое.

1

Сентябрь 2006 года

Она смотрела, как он стоит перед зеркалом в холле и смахивает с бежевого пальто несуществующую пыль. Ветерок из открытого окна доносит запах его сандалового лосьона. Он все еще красив – время не превратило его в сморщенного старика. Волосы хоть и поседели, но сохранили завидную густоту. Глаза горят, несмотря на постигшее его горе.

– Доброе утро, пап. Ты на кладбище?

Он натянуто улыбнулся.

– Да, Сара. Куда же мне еще идти?

Она поправила ему галстук и поцеловала в щеку.

– Уже шесть месяцев прошло, пап. Не обязательно ходить туда каждый день.

– Знаю, что не обязательно, Сара. Но хочу.

Он наклонился и еще раз прошелся мягкой щеткой по начищенным ботинкам. Выпрямившись, посмотрел ей прямо в глаза и мягким, почти умоляющим тоном сказал:

– Хорошо бы и тебе со мной ходить иногда.

Она чуть не застонала. Сколько можно снова и снова говорить об одном и том же!

– Мне не нужно идти на могилу к маме, чтобы помнить о ней. Она вот здесь каждый день, каждую секунду, – сказала она, приложив руку к груди.

Он вздохнул, взял ее руку и поцеловал.

– Как хочешь, но нужно в ближайшее время высадить луковицы. Хочу, чтобы в унылые зимние месяцы там было все в цвету. Пожалуй, куплю подснежники. Они же рано распускаются? А еще крокусы и нарциссы. По крайней мере, их не сгрызут эти чертовы кролики, – усмехнулся он. – Что скажешь?

Сара сняла с перил сумку и перекинула ремень через плечо.

– Хорошо, заеду в садовый центр на обратном пути.

– На обратном пути откуда? – удивленно спросил он.

– Папа, – делая акцент на каждый слог, протянула она. – Ты прекрасно знаешь, куда я еду.

– Только не говори, что снова едешь вынюхивать про то место.

– Я не вынюхиваю. Это называется исследовать.

Увидев боль в отцовских глазах, Сара пожалела о своей резкости и смягчила тон:

– Пойми, папа, ты – главный носитель информации. Представляешь, насколько она ценна для меня как для историка? Разве ты не хочешь, чтобы моя книга удалась?

– Ты теперь у нас историк? Я думал, ты работаешь в библиотеке.

– Да, папа, там я работаю. Нам всем нужно оплачивать счета, но книга – это моя страсть, и от твоего вклада зависит, получится просто хорошая книга или совершенно потрясающая.

– Я уже говорил, – усталым голосом сказал он, – не хочу обсуждать это. И не обращайся ко мне, когда тебя привлекут за незаконное вторжение на чужую территорию, – погрозил он пальцем.

– Это не вторжение, это исследование городской среды. – Заметив, как задрожал его подбородок и участилось дыхание, она легонько потянула его за рукав пальто. – Пожалуйста, просто расскажи, что там было, – прошептала она. – Обещаю – если будет слишком тяжело, мы остановимся. Просто расскажи то, что захочешь.

Он открыл входную дверь и раздраженно вздохнул – на улице шел дождь. Взяв со стойки зонт, взмахнул им в сторону Сары как шпагой. Она отпрянула.

– Я уже рассказал тебе все, что хотел.

– Да ты не рассказал мне ровным счетом ничего.

Он раскрыл зонт и поднял его над головой.

– Некоторые вещи лучше оставить в прошлом, Сара. И это мое последнее слово по этому вопросу.

Она смотрела, как он идет по дорожке, и надеялась, что сейчас он обернется и с извиняющимся видом помашет ей рукой. Когда была жива мама, ей удавалось справляться с его настроением, но сейчас он бывал невыносимым. Мама очень хорошо влияла на него – никогда не позволяла ему впасть в уныние и могла одной удачной, вовремя сказанной фразой вывести его из мрачных мыслей. Достаточно было услышать ее заразительный смех, чтобы снова воспрянуть духом. Сара была уверена, что он любил ее мать. Она видела, насколько он был раздавлен потерей, как глубоко переживал горе. Она даже боялась, что он так и не найдет в себе сил выбраться из этой ямы. Ежедневные поездки на могилу уже стали напоминать одержимость. И все же она чувствовала – что-то не так. Не настолько, чтобы свести на нет прожитые вместе годы или их любовь друг к другу. Просто что-то было не так – как если собрать пазл из тысячи элементов и понять, что одного не хватает и его отсутствие портит всю картину. Ее хорошо видно и так, но взгляд всегда прикован к маленькому месту, где должен быть отсутствующий элемент. Сара не могла объяснить, почему, но ее не покидало странное ощущение, что этот элемент связан с психиатрической лечебницей Эмбергейт.

Уже который месяц она ездит туда, и каждый раз при виде величественного здания больницы, возведенного из отборного известняка, у нее захватывает дух. Не каждый дом-музей может похвастаться таким представительным видом. Фасад роскошен, даже вычурен. Над арочной дверью торжественно возвышается восьмигранная башня с часами. На строительстве больницы явно не экономили, и несмотря на то, что множество ценных элементов декора успели растащить, сохранились несколько секций первоклассной глазурованной настенной плитки и витражные окна, когда-то украшавшие актовый зал. Сейчас здание было, конечно, заброшено. Окна по большей части выбиты, а кладка рассыпалась под напором плюща.

Сара достала из сумки книгу и посмотрела на черно-белую фотографию, сделанную в конце прошлого века. «Сумасшедший дом Эмбергейт, 1898 г.». Под фото абзац текста:

«Больница была построена в 1870–72-х гг. по проекту известного архитектора сэра Леонарда Гроувса и изначально была рассчитана на 1000 пациентов из Манчестера, Ливерпуля, Честера и прилегающих областей. В 50-х годах количество пациентов превысило 1500, палаты были переполнены. В рамках государственной программы по борьбе с предубеждениями против «сумасшедших домов» в 1925 году была переименована в Психиатрическую больницу Эмбергейт. В 1959 году, после принятия «Акта о психическом здоровье» из наименования всех больниц потребовали убрать указание психиатрического профиля. Больница Эмбергейт закрылась в 1997 году, и с тех пор здание стоит заброшенным, на радость поджигателям и вандалам».

На книгу стали падать капли дождя. Сара положила ее в сумку и пошла к машине. Подъехав к ограждению у здания больницы, увидела предупреждающий знак, воспрещающий дальнейший проход. На нем была изображена агрессивного вида овчарка с капающей слюной и утверждалось, что территория круглосуточно просматривается. На самом же деле собак здесь не было, а знак висел лишь для устрашения. Охранное наблюдение сводилось к эпизодическим визитам пожилого мужчины, по слухам – бывшего пациента. Время от времени он обходил территорию и если замечал кого-то, кто осмелился игнорировать знак, ругался матом и грозил кулаком.

Сара сдвинула ограждение и пролезла сквозь узкую щелку. Замерев на секунду и затаив дыхание, она осмотрелась и прислушалась. Незнакомых звуков не было – легкий ветерок шевелил листья на деревьях, где-то тихо ворковал голубь. Территория охранялась только на словах.

Она двинулась вперед по заросшему сорняками саду – длинная мокрая трава доходила ей до самых бедер. У каменных ступенек центрального входа она взялась за когда-то изысканно украшенные перила, которые сейчас проржавели настолько, что было больно смотреть, и поднялась к частично забитой досками входной двери. На ней кто-то догадался намалевать красной краской пятиконечную звезду. Она толкнула сгнивший кусок дерева, и он без особого сопротивления поддался ее усилию. Сара переступила порог и вошла в холл.

Внутри царил упадок. Стены были покрыты плесенью, а пол – голубиным пометом. Из-за стойкого запаха мочи Саре пришлось закрыть нос рукой. Повсюду валялись разбитые бутылки, окурки и одноразовые наборы для шашлыка – видимо, здесь собирались веселые компании. Пусть сейчас больница и служит местом встречи скучающих подростков, Сара попыталась представить себе ужасы, творившиеся в этих стенах в прошлом. Отец мог поделиться ценнейшей информацией из первых рук, и Сара чувствовала ярость от того, что он никак не соглашался.

Она попыталась отколупать лак с перил и внимательно осмотрела лестницу, ведущую наверх. Доски сгнили – только сумасшедший рискнул бы по ним подняться. Перед ней была двустворчатая распашная скрипучая дверь, толкнув которую, Сара оказалась в начале коридора, казавшегося бесконечным. Со стен свисала штукатурка, а на полу валялись деревянные щепки. Она села на корточки, достала из сумки план здания и развернула на полу. Общая длина коридоров больницы составляла более шести километров, и Сара методично покрывала территорию участок за участком, закрашивая на карте пройденные.

Сориентировавшись, она убрала план и достала блокнот. Через бреши в потолке капал дождь, усиливая запах плесени и общее ощущение загнивания, царившее здесь. Других звуков не было. Она вздрогнула и осмотрелась, обернувшись вокруг себя. Никогда ей не привыкнуть к этим страшным стенам с непонятными граффити, жутковатым коридорам и забытым тайнам давно минувших дней, которые, как был уверен ее отец, такими и останутся.

В одной из комнат послышалось шуршание, и она замерла. Снова крысы! Сколько ни убеждай себя, что они боятся ее больше, чем она их, ничего не помогало. Сара терпеть не могла этих снующих ничтожеств с длинными лысыми хвостами и глазами-пуговками. Она топнула ногой и, понимая, что это глупость, закричала, чтобы они проваливали. Стало тихо, и она засмеялась. Так-то! Дверь в ту комнату слетела с петель, внутри было темно. Значит, окон там нет. И тут шуршание повторилось, но в этот раз оно было больше похоже на шарканье ног. Крыса не может передвигаться с такой тяжестью. Сара нервно сглотнула.

– Эй. Здесь кто-то есть?

Из мрака вышел человек в капюшоне с вытянутыми, как у зомби, руками и пошел на нее.

– Нейтан, кретин чертов, – с облегчением выдохнула она. – Смерти моей хочешь?

Он снял капюшон и засмеялся.

– Извини, не удержался.

– Что ты здесь делаешь в такое время?

– Сегодня на улице слишком мокро. Решил заглянуть сюда.

– Я думала, попрошайки не принимают никаких решений.

– У тебя нет покурить? – спросил он.

Сара полезла в сумку.

– Покурить у меня нет! Вот, на! – протянула она ему сверток. – И скажи спасибо!

Он развернул фольгу и впился зубами в сэндвич с сыром и ветчиной.

– Спасибо! – с полным ртом прочавкал он. – Я благодарен, честно. Хотя могла бы и огурец соленый положить.

Они уселись на пол, и Нейтан продолжил уплетать бутерброды.

Их пути пересеклись несколько недель назад. Он спал в одной из палат, где Сара случайно на него наткнулась. Поначалу ей показалось, что это просто куча старой одежды, и она пнула ее ногой. Спал он где придется – устав от жутких ссор с родителями, ушел из дома и пообещал, что больше туда ни ногой. Можно сказать, они с Сарой стали друзьями, хотя она и была на двадцать лет старше. Своих детей у нее не было, но несмотря на это – а может, и благодаря этому, – к Нейтану относилась по-матерински. Сейчас она снова вспомнила Дэна и почувствовала, как подступает хорошо знакомое чувство горечи. Встряхнув головой, она отбросила воспоминания. Нечего думать о прошлом. Что сделано, то сделано.

Он заглотил остаток бутерброда. Над верхней губой у него осталось несколько крошек.

– Нейтан?

– Ммм? – откликнулся он, продолжая жевать.

– Почему ты не позволишь тебе помочь?

Он показал пальцем на свои надутые, как у хомяка, щеки.

– Ты уже помогаешь мне, – промямлил он.

– Нет, Нейтан, это все равно что наклеить пластырь. Я говорю про реальную помощь. Чтобы ты снова встал на ноги.

– У меня все нормально.

– Скоро зима. Что ты будешь делать?

– Не знаю. Тут останусь, наверное? – Он посмотрел на потолок, и на лоб ему упала крупная капля дождя. – А может, поеду в Лондон.

– Тебе всего восемнадцать. Вся жизнь впереди.

– Это-то и пугает, – ухмыльнулся он.

Сара сверлила его взглядом. Какой же упрямый тип! Уже несколько месяцев он жил на улице, но по внешнему виду этого было не сказать. Да, от него исходил запах передержанного сыра, но голубые глаза горели огнем, а кожа была удивительно гладкой, несмотря на отсутствие бритвы. Светлая челка падала на глаза, и приходилось ее постоянно смахивать.

Она снова порылась в сумке и достала бутылку воды. Он взглянул на этикетку.

– На чудо не надеяться? Там же не водка?

– Ты говоришь как конченый алкаш, – сказала она, сокрушенно качая головой. – Сам как думаешь?

Он открутил крышку и начал жадно пить.

– Куда сегодня? – спросил Нейтан, меняя тему.

Она поняла, что сегодня его не убедить, но она попробует снова в другой день.

Сара положила между ними план и показала на длинный коридор с палатами по обеим сторонам:

– Сегодня – вот сюда.

Он поднялся на ноги, чуть не потеряв при этом висящие на костлявых бедрах джинсы, и с высоты своих 183 сантиметров протянул ей руку. Сара взялась за нее и, встав, отряхнулась.

Они пошли по коридору мимо палат, в которых по-прежнему стояли металлические кровати с грязными матрасами. На потрескавшемся плиточном полу повсюду валялась набивка – конский волос. В одной из комнат они обнаружили старое стоматологическое кресло в наклонном положении, рядом с которым так и остался поднос с ржавыми инструментами. Затем они оказались в коридоре с маленькими комнатками, каждая из которых закрывалась на толстую железную дверь. Сара закрыла один глаз и, прищурившись, посмотрела в глазок.

– Похоже на изолятор.

– Черт, зачем они были нужны? Интересно, твоего отца когда-нибудь сюда помещали? Он же был психом, да?

– Нейтан! – возмутилась она. – Мой отец не был психически больным. С чего ты вдруг так решил? В то время людей помещали в лечебницы по самым разным причинам, в том числе и сомнительным. Далеко не все были сумасшедшими, и в любом случае, мой…

Он схватил ее за руку.

– Смотри, открытая комната. Закроешь меня там?

– Это еще зачем?

– Хочу понять, каково это. Пойдем, будет весело.

– Весело? Нейтан, тебе бы нормальных развлечений побольше!

Он распахнул дверь и вошел в маленькую комнатушку с мягким полом и стенами, обшитыми брезентом и обитыми конским волосом.

– Ты уверен, что хочешь этого? – спросила Сара, закрывая за ним дверь.

Он что-то неразборчиво пробормотал. Сара посмотрела через глазок, но его уже поглотила темнота. Досчитав до десяти, она снова открыла дверь.

– Было круто! – вышел он, довольно улыбаясь.

Сара скривилась. Видимо, жизнь Нейтана совсем не баловала, если десять секунд стояния в темноте в камере с обитыми стенами было для него крутым опытом. Бедолага!

– Давай выходи, – потащила она его в коридор. Невозможно было без улыбки смотреть на его сияющее лицо. – Пора за дело.

Они дошли до конца коридора, где ощущение холодной и казенной атмосферы многократно усиливалось. Солнечный свет проникал внутрь только через два маленьких окна высоко в стене.

– И что теперь? – спросил Нейтан.

– Уверена, где-то здесь должна быть дверь. – Сара углубилась в план здания. – Да, вот в этой стене.

Она встала, уперев руки в бока, и стала осматривать коридор. Ее взгляд остановился на большом шкафу. Одна дверца полностью отсутствовала, вторая висела на одной петле. Она направилась к нему.

– Подожди-ка. Взгляни сюда, Нейтан.

Задняя стенка шкафа тоже отсутствовала. Вместо нее была дверь с отслаивающейся завитками голубой краской.

– Вот она! – торжествовала Сара. – Я знала, что она должна быть где-то здесь.

Нейтан засунул голову в шкаф и покрутил дверную ручку.

– Отлично! Платяной шкаф в наличии, теперь нам нужны только лев и колдунья[1].

Нейтан расчистил место, и Сара толкнула дверь плечом. Та не поддалась. Тогда Сара пнула ее ботинком.

– Поранишься, Сара. Давай лучше я.

Он стал терпеливо крутить ручку, пока не услышал щелчок. Несколько толчков – и дверь открылась.

– Ей просто нужно было немного ласки, вот и все. Не нужно все вокруг крушить, как слон в посудной лавке.

Когда глаза привыкли к темноте, за дверью они увидели узкую деревянную лестницу.

– Только после вас, – сыронизировал Нейтан, демонстративно пропуская Сару вперед.

– Ты такой джентльмен! А еще трус.

– Ну, там и правда немного страшно.

– Сказал человек, который каждую ночь спит в заброшенной психушке.

Она осторожно ступила на первую ступеньку и, убедившись, что та уверенно выдерживает ее вес, забралась наверх.

– Что там видно? – крикнул Нейтан.

– Здесь еще одна дверь, очень низкая. Чтобы через нее пройти, нужно будет согнуться.

– Тогда подожди меня, одна не ходи.

Они оба сели на корточки, и Сара повернула ручку. В ней так и торчал ключ. Они легко открыли дверь и увидели маленькое чердачное помещение без окон. Сара достала ручку-фонарик и попыталась осветить комнату. Повсюду лежал толстый слой пыли и тянулась паутина. С потолка свисала лампочка, покрытая сплошным слоем грязи.

– Там что-то есть, – Нейтан указал в конец чердака.

Сара подошла и увидела под низким карнизом целую гору чемоданов.

– Нейтан, – выдохнула она. – Подойди. Я кое-что нашла.

Он зашаркал к ней. Из-за высокого роста и низкого потолка перемещался он крайне неуклюже.

– Почему мы шепчемся? – еле слышно спросил он.

– Взгляни на эту гору чемоданов. – Она сняла верхний и сдула с него облако пыли. Веревкой к ручке была привязана коричневая багажная этикетка.

– Есть фамилия? – заглянул он через плечо.

– Нет, только номер 43/7, – ответила Сара, внимательно разглядывая этикетку. – Подержи-ка, – передала ему фонарик и попыталась открыть защелки по бокам от ручки, но они оказались ржавыми и тугими. – Черт, по-моему, он заперт.

– Дай попробую.

Через несколько секунд ему удалось вскрыть защелки, и он передал чемодан Саре.

– Открывай сама.

– Спасибо.

Она вытерла липкие руки о свитер, села на колени и аккуратно открыла чемодан.

– Господи, его же кучу лет никто не открывал.

Не успела она откинуть крышку, как вдруг раздался хлопок, похожий на раскрытие подушки безопасности. От неожиданности она отпрянула, а Нейтан подпрыгнул и ударился головой о деревянные перекрытия.

– Что это было вообще? – воскликнула Сара.

Нейтан заслонил ее рукой и посветил на чемодан.

– Подожди!

Он подался вперед и поддел ногой горку белого материала.

Сара оттолкнула его и, согнувшись, потрогала ткань.

– Похоже на шелк. – Она взяла его в руки и встряхнула. От старости ткань была вся в заломах. – Это же свадебное платье. Очень красивое! – отметила Сара, проводя рукой по тонкой линии бисера на горловине. – Что же оно здесь делает? Его явно надевали – под мышками желтые пятна.

– И девушка была явно в теле! В такой палатке семья из четырех человек поместится… Посмотри-ка сюда! – воскликнул Нейтан, обнаружив в чемодане черно-белую фотографию.

На ней был молодой человек в форме. Он стоял спиной к камере, но в момент съемки повернул лицо к объективу и улыбнулся. Изо рта у него торчала сигарета. Он был похож на кинозвезду 1940-х – у него был популярный тогда тип внешности. Вернее, был бы, если бы кто-то не выколол ему глаза. Сара подняла фото повыше и посветила фонариком на дырки вместо глаз.

– Нда, он, наверное, кого-то очень сильно расстроил. Это просто невероятно. Давай посмотрим, что в других.

Чемоданы самых разных цветов и размеров были сложены друг на друга до самой крыши, изъеденной древоточцем. На каждом висела коричневая багажная бирка. Сара стащила на пол еще один чемодан и открыла его. Внутри оказалась покрывшаяся плесенью одежда, которую она, сморщившись от запаха, осторожно перекладывала двумя пальцами. Нейтан вытащил изъеденный молью старый джемпер.

– Смотри, я теперь обзаведусь новым гардеробом.

– Не трогай ничего здесь, понял? – отрезала Сара.

– Ладно, ладно, просто пошутил.

Сара потерла подбородок и наморщила лоб.

– Нужно все это разобрать. Здесь примерно двадцать чемоданов, и каждый таит в себе историю. – Она схватила Нейтана за рукав и зашептала, не скрывая восторга: – Это же золотое дно, Нейтан. Никому про это ничего не говори!

– А кому мне говорить? – пожал он плечами.

Сара достала из сумки фотоаппарат и начала щелкать со вспышкой, снимая все эти горы чемоданов.

– Получится отличное фото для обложки книги.

Сара села на колени и стала просматривать кадры.

– Если захочешь, я помогу, – сказал Нейтан, возвышаясь над ней.

Сара внимательно посмотрела на него – он широко улыбался, у него расширились зрачки. Она еще никогда не видела его таким воодушевленным.

– Спасибо. Да, хочу. И я тебе, конечно же, заплачу, – добавила она.

– Я не поэтому предложил. Просто хочу тебе помочь. Ничего не ожидаю взамен.

– Ты хороший парень, Нейтан, – тронула она его за колено, выпрямилась, настолько позволяла низкая крыша, и размяла шею. – Так, в темноте, мы ничего сделать не сможем. Завтра принесу фонари помощнее, и мы поработаем как следует. – Сара убрала камеру в сумку. – Пойдем со мной домой – ты, по крайней мере, примешь ванну и съешь что-то горячее.

– Не могу, я же говорил. Давай больше не будем об этом.

2

Когда она подъехала к дому, дождь почти закончился. Отец пропалывал палисадник. Он все еще был в рубашке с галстуком, закатав рукава до локтя.

– Я приехала, – сказала она, хотя это было очевидно и без слов. – Как все прошло на кладбище?

Он вытер бровь, испачкав лоб землей.

– Неплохо. Почистил надгробие от помета. Чертовы птицы его обделали по полной.

Сара уже собралась войти в дом, но голос отца ее остановил:

– Сара, а ты уже думала, когда переедешь к себе?

Она застыла на месте, пытаясь понять скрытый смысл его вопроса.

– Не знаю. Я думала, ты рад, что я живу здесь. Хочешь, чтобы я съехала?

Он ответил ей холодным, равнодушным тоном:

– Ты же не можешь жить здесь вечно, правильно? Мне нужно учиться жить самому. Да и тебе тоже, – добавил он, ослабив узел галстука.

Впервые отец заговорил о ее положении настолько прямо. Он лучше всех знал, насколько невыносимо ей жить одной в своей одинокой квартире. Сейчас у нее не было сил говорить об этом. Она взглянула на него и сменила тему:

– Я сегодня нашла кое-что интересное в Эмбергейте.

– Сара… – предостерегающе начал он, явно нервничая.

– Все нормально, я знаю, что ты не хочешь никак в этом участвовать. Я просто говорю, что нашла гору старых чемоданов на чердаке и собираюсь составить перечень их содержимого для книги.

Не ожидая ответа, она зашла в дом. Отец остался в саду и, глубоко нахмурившись, погрузился в свои мысли.

– Ты когда-нибудь работал с таблицами? – спросила Сара сидящего рядом Нейтана, открывая лэптоп.

– Я бездомный, а не умственно отсталый.

В разных концах чердака она разместила два фонаря, которые достаточно хорошо освещали помещение.

– Прости. Вот, посмотри. Я сделала таблицу с колонками: номер багажной бирки, описание чемодана, содержимое. Теперь нужно просто заполнить ее.

– Это довольно просто. Давай его сюда.

Сара передала ему лэптоп и переместилась к чемодану, который они открыли накануне.

– Начнем с него, раз уж он открыт. Я буду говорить, что писать, а ты будешь это вбивать, хорошо?

– Есть, босс, – по-армейски ответил Натан.

– Значит, номер на бирке 43/7.

Натан вбил его в таблицу.

– Описание чемодана: цвет темно-синий, углы обиты коричневой кожей. Содержимое: одно белое шелковое свадебное платье, одна черно-белая фотография молодого человека в форме. – Она вытащила из чемодана и вытянула перед собой предмет одежды, зажав его двумя пальцами. – Одна пара… нет, несколько пар панталон, – исправилась она, заглянув в чемодан. – Все белые… вернее, белесые. Боже, какая у меня шикарная работа, – вздохнула она.

За два часа они отсняли и внесли в таблицу содержимое примерно половины чемоданов. Ни в одном из них не оказалось ничего, кроме одежды, книг и банных принадлежностей, но каждый из этих предметов был по-своему уникален. Какие вещи человек брал с собой, зная, что отправляется в сумасшедший дом, и почему все эти люди ушли отсюда, оставив свои пожитки? Сара устало потерла лицо и потянулась к сумке-холодильнику, которую принесла с собой.

– Думаю, пора подкрепиться.

Она вытащила пачку чипсов и бросила ее в Нейтана.

– Лови.

– Ух ты, спасибо!

– Ты сохранил документ?

Он раздраженно цыкнул и закатил глаза.

– Да, я не тупой.

– Значит, в школу ты все-таки ходил? – не сводя с него глаз, спросила Сара.

Он молча засунул в рот горстку чипсов.

– Иногда, – наконец ответил он. – А иногда прогуливал.

– Где?

– Что – где?

– Где, в какую школу ты ходил?

– В обычную среднюю школу, Ол-Хэллоуз, это далеко отсюда.

– Ты, выходит, католик?

– Что? Нет. Господи, Сара, что за инквизицию ты мне устроила?

Сара налила из термоса две чашки чая.

– Я просто пытаюсь поддержать разговор, Нейтан. Нет причин вставать в защитную стойку.

Он взял чашку.

– Извини. Просто не люблю говорить о прошлом. Меня… травили в школе. Очень плохие воспоминания от того времени.

– Тебе, наверное, было несладко.

– Да, было.

Сара молча смотрела, как он ковыряет заусеницу на большом пальце.

– Почему ты не хочешь вернуться домой, Нейтан? Твои родители, уверена, с ума сходят от волнения. Если бы мой сын…

– Ты ничего не знаешь, – перебил он ее. – Они обо мне совершенно не беспокоятся. Пожалуйста, – взмолился он, – давай оставим эту тему. Ты зря тратишь свое время.

Сара снова замолчала, чтобы дать ему время успокоиться.

– Почему ты так разозлился, Нейтан?

– Я не разозлился, – вздохнув, ответил он. – Хорошо, прости, что я тебя отбрил. Просто… Слушай, хватит уже говорить обо мне. Расскажи о себе, раз уж мы такие близкие друзья. Ты замужем?

Сара инстинктивно потерла палец, где раньше было обручальное кольцо.

– Нет, больше нет.

– Прости… Ммм… а сколько вы были женаты?

– Десять лет.

– Ого, долго. Что случилось?

– Посмотрите, какой любопытный попрошайка! – игриво пнула она его в бок.

– А меня, значит, допрашивать можно?

Она поджала ноги к груди и положила голову на колени. Образ Дэна возник у нее в голове, как только она закрыла глаза и позволила ему прийти. Вспоминать о нем было очень больно, но перспектива забыть – еще больнее.

– У нас с Дэном было все. По крайней мере, со стороны выглядело именно так. Большой дом, красивые машины, активная жизнь, поездки за границу дважды в год и вся та ерунда, которой завидуют люди. Но мы еще и на самом деле любили друг друга.

– Звучит прекрасно. Что же пошло не так?

– Одного только у нас не было. Того, чего мы больше всего хотели, – горько улыбнулась она.

– А именно?

– Ребенка.

– Ох…

– Мы потратили целое состояние на ЭКО, но одними деньгами его стоимость не измеришь. Эмоциональные затраты оказались гораздо больше. Я поняла, что стала одержимой идеей родить. Настолько одержимой, что стала игнорировать остальные сферы нашей супружеской жизни.

Нейтан скорчил рожу и закрыл уши руками:

– Ты к чему ведешь?

– Избавлю тебя от подробностей, – засмеялась она. – Но девять месяцев назад Дэн вдруг объявил, что никогда и не хотел детей и согласился на всю канитель с ЭКО – так он это назвал – из-за меня.

– Бездушный мудак.

– Да. Как понимаешь, наш брак распался, и я снова одинока в 38 лет. И с каждым месяцем надежда стать матерью тает на глазах.

– И вы уже точно не сойдетесь?

– Мм, вряд ли его беременная подруга даст добро.

– Что? – поперхнулся чаем Нейтан.

– Да, Дэн с пугающей быстротой нашел себе новую девушку почти вдвое младше, и она забеременела меньше чем через два месяца после их первой встречи. Кто бы мог подумать?

– Ты еще с кем-нибудь познакомишься. Ты очень хорошо выглядишь для… ммм… – Он не мог найти подходящих слов, чтобы выразить мысль.

– Очень хорошо выгляжу для женщины средних лет, ты хотел сказать?

Нейтан хлопнул себя по лбу.

– Прости! Я не умею выражаться.

– Где мне знакомиться? Моя жизнь проходит в библиотеке и здесь.

– Знакомства всегда происходят, когда их меньше всего ждешь.

Она замолчала, взяла палку и стала чертить круги на грязном полу.

– Сара?

Она глубоко вздохнула и переломила палку надвое.

– Невозможно представить, что я буду с кем-то другим. Мы с Дэном так долго были вместе. Знаю, что он очень сильно меня ранил, но все равно не могу отключить чувства к нему. Было бы настолько легче его ненавидеть, но я не могу. – Она поднялась. – Пойдем. Хватит ныть. Продолжим с таблицей, хорошо?

Привычным движением она стащила еще один чемодан на пол и уселась перед ним.

– Бирка номер 56/178. Одному Богу известно, что означают эти цифры. Какая в них логика? Ладно. Описание: коричневая кожа, изношенная. – Она попыталась открыть зажимы, но они не поддавались. – Черт. Думаю, этот заперт. Как же это бесит. У тебя случайно нет швейцарского ножа?

Он демонстративно похлопал себя по карманам.

– Нет, наверное, я забыл его положить, когда убегал из дома.

Не обращая внимания на сарказм, она перевернула чемодан набок.

– Ладно, с этим разберемся в другой раз.

Через два часа все чемоданы были вскрыты, их содержимое переписано, и они снова заняли свои места в стопке. Тело ломило от долгого сидения на жестком полу на тесном чердаке. Сара вытянула руки над головой и зевнула.

– Спасибо, Нейтан, ты очень мне помог!

– Не за что. Я не самый занятой человек в этом мире.

Сара посмотрела на единственный невскрытый чемодан.

– Все же жаль, что мы так и не смогли в него проникнуть. Терпеть не могу оставлять что-то несделанным. – Она снова начала возиться с зажимами. – Завтра принесу заколку.

Нейтан встал на четвереньки, взял фонарь и что-то рассматривал. Водя рукой по полу, он попытался просунуть палец между досками.

– Что ты делаешь?

– Я что-то видел. – Он поставил фонарь и стал раздвигать доску обеими руками. – Что-то сверкнуло. – Он снова засунул пальцы в щель и вскрикнул от боли, когда в руку вонзилась заноза.

Сара переместилась к нему.

– Дай посмотрю. – Она взяла его руку и провела пальцем по кончику его пальца. – Сейчас достану.

Она надавила на кожу, чтобы кусок щепки вышел на поверхность.

– Ой, больно!

– Не будь ребенком. Вот, смотри, достала, – показала она ему занозу. – Так что ты там искал?

Он засунул палец в рот и кивнул на пол.

– Там что-то лежит между досками.

Она проследила за его взглядом и нагнулась, чтобы лучше рассмотреть.

– Ты прав! – Сара подцепила что-то ногтем и вытащила из щели. Это был маленький медный ключ. – Ну что ж, заколка не понадобится.

Подвинув чемодан поближе, Сара вставила ключ в замок. Немного повозившись с ним, ей удалось дождаться заветного щелчка.

– Бинго, – прошептала она, открыла крышку и присвистнула от удивления. – Да, здесь что-то новенькое.

Поверх всех вещей лежал рисунок – почти такой же большой, как сам чемодан. Сара взглянула на часы. Время шло…

– Хорошо. Акварель, без рамки, за подписью… – Она сняла очки с макушки и надела их. – Милли… Милли МакКарти, если не ошибаюсь.

Нейтан оторвал от клавиатуры удивленный взгляд.

– Наконец-то хоть одно имя. Интересно, почему она попала сюда.

Сара продолжила перебирать содержимое и перечислять вслух Нейтану:

– Камешек с розовым рисунком в виде цветка. Расческа. – Она провела по мягкой щетине, и на ладони остался светлый волос. Она держала образец ДНК человека, который жил и, скорее всего, умер здесь. Расческа с розовой шелковой набивкой и перламутровой рукояткой оказалась парным предметом с зеркалом. – Исправление: комплект из расчески и зеркала. – Она услышала, как Нейтан жмет на клавишу удаления, и подождала, пока он закончит печатать. – Посмотри-ка! – Она подняла медвежонка, сшитого из кусочков разноцветной шерсти. Вдруг в горле у нее образовался комок, и она замолчала.

– Что случилось? – спросил Нейтан.

– Ничего, – фыркнула Сара и постаралась собраться. – Один игрушечный медвежонок ручной работы. – Она положила мягкую игрушку под крышку чемодана. – Одно, два, три платья с цветным рисунком и… О боже! – Сара извлекла маленькую голубую кофточку и поднесла ее к носу. – Одна детская распашонка, голубая.

– Как она пишется? – невозмутимо спросил Натан.

– Голубая через «о», – не задумываясь, ответила Сара.

– Да, спасибо Сара. Я, правда, спрашивал про другое слово. Роспа… как ее там.

– Ра-спа-шон-ка.

– Еще что-то есть?

Сара погладила мягкую пряжу и поднесла к щеке. Другой рукой она водила по дну чемодана, и ее пальцы наткнулись на лист бумаги, сложенный вдвое. Она положила куртку и развернула бумагу.

Первые четыре слова были написаны заглавными буквами, и ей не понадобились очки, чтобы прочувствовать всю их мощь.

– Какого…

Нейтан перестал печатать.

– Что?

Она повернулась к нему и без слов передала записку.

– Что это? – Он нахмурился и с озадаченным видом углубился в текст. – Господи, – выдохнул он, закончив читать.

3

Ноябрь 1956 года

Она вспомнила прошлый раз, когда ей тоже пришлось проходить через эти ворота и пробираться по избитой дороге к пугающе огромному зданию. Тогда она тоже жутко нервничала – во рту пересохло так, что было не облизать потрескавшиеся губы. Она подняла голову и посмотрела на синее небо, которое посветлеет только через час. Пока стоял ночной туман, а зеленая трава сияла инеем. Она поглубже запахнула накидку и сделала глубокий выдох, который превратился в пар.

Из-за поворота показалось величественное здание с взмывающей в небо водонапорной башней, и к нервному состоянию примешалась едва заметная капелька восторга. В первый день занятий преподаватель сказал им, что все сумасшедшие дома Викторианской эпохи строились вдали от людских глаз, в окружении высоких стен, к которым всегда вела длинная извилистая дорога. Она выросла в тени Эмбергейта или, как все его называли, «Большого дома», и слышала за эти годы немало ужасных историй. В воображении юной девушки пациенты представлялись полуголыми заросшими волосами дикарями с безумными глазами. Они прятались по кустам и изрыгали нечленораздельные вопли, а изо рта у них текла слюна. В ее семье никто точно не знал, что происходит за теми стенами, но Эллен прекрасно помнила, что говорила мама, когда ругала ее или младшего брата: «Вы оба меня до Эмбергейта доведете». Или, если они совсем расходились в шалостях, она говорила: «Если не будете хорошо себя вести, позову сюда людей в белых халатах, и они заберут вас в Большой дом». Даже хорошая взбучка была гораздо более желанна, чем эта ужасная участь.

У главного входа ее мысли переключились на всех несчастных, заключенных на территории этого огромного склада для сумасшедших. Про многих давно забыли даже их родные. Она решительно сжала губы, прибавила шагу и поднялась по каменным ступенькам. Нажав на звонок, услышала его резкий и долгий звук. Не успела она поправить шляпку, как дверь открыла миниатюрная женщина в твидовом костюме и оглядела ее поверх очков.

– Доброе утро, – сказала она, подняв брови. – Вас зовут?

– О… доброе утро. Меня зовут Эллен. Эллен Кросби.

Женщина приоткрыла дверь пошире, чтобы Эллен могла переступить через порог. В нос ударил больничный запах дезинфицирующих средств и переваренной капусты. Воспоминания о последнем посещении этого места накатили на нее с новой силой. Это был день вступительного экзамена, и ее привели в кабинет в самом конце бесконечного коридора. Там было ужасно душно, а единственными звуками было царапание ее ручки по бумаге и гидравлические удары в трубах.

Ей удалось справиться только с двумя третями заданий, поэтому она была удивлена, получив через несколько недель письмо с предложением пройти стажировку медсестрой. Возможно, это было как-то связано с тем, что кроме нее других желающих сдать экзамен не было. Перед этим она четыре года отработала на фабрике по производству одежды, где был достойный заработок, но длинный рабочий день и монотонный труд. Ее мать очень ценила вклад дочери в семейный бюджет, но при этом знала, что Эллен с детства лелеет мечту стать медсестрой. К шестому дню рождения дочери миссис Кросби сшила ей медицинскую форму, и девочка две недели носила ее не снимая. Достать ткань в военные годы было непросто, и миссис Кросби решила пожертвовать старой наволочкой и голубой блузкой, которая видала лучшие времена, но вполне могла послужить еще несколько лет. И именно миссис Кросби оставила на кухонном столе газету, открытую на странице с вакансиями. Она обвела красным кружком объявление, где в психиатрическое отделение требовались студенты без законченного образования. Это должно было заставить насторожиться.

– Вы начинаете в крыле F10. Долгосрочники.

Эллен недоуменно смотрела на женщину, которая успела взять папку.

– Что? О, простите. Да, конечно. Куда мне идти?

– Сейчас я кого-нибудь позову, и вас проводят. Пока подождите здесь.

Она указала на деревянную скамейку. Эллен села на краешек и поставила сумку на колени. Утром она так нервничала, что не смогла позавтракать, и теперь в желудке урчало так громко, что эхо раздавалось по всей комнате. Она стала искать в кармане леденец, чтобы успокоить желудок.

– Сестра-стажер Кросби?

Полная женщина с одутловатым лицом протянула ей обветренную руку. Эллен пожала ее и почувствовала, что мозолистая ладонь больше напоминает промышленную кожу, а не человеческую.

– Да, это я. Как поживаете?

– Очень хорошо, спасибо. Я сестра Уинстенли. Зовите меня просто сестра, хорошо? Следуйте за мной.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и пошла в том направлении, откуда пришла. Эллен поспешила за ней, удивляясь, как женщина такой комплекции может передвигаться настолько быстро – так, что ляжки трутся друг о друга.

Кабинет сестры находился в конце палаты, и по пути Эллен украдкой косилась на тех, кто лежал на кроватях справа и слева. Никакого личного пространства у пациентов не было – прикроватные шторы отсутствовали, да и между самими кроватями было не более полуметра. Несмотря на безукоризненную чистоту, стоял затхлый запах – явно от тел под одеялами.

– Присаживайтесь, – сказала сестра скорее командным, чем приглашающим тоном и указала на стул напротив своего стола. – Вы завтракали сегодня?

– Нет, не смогла, – покачала головой Эллен.

– Скажите, как вы предполагаете выдержать 14-часовую смену на голодный желудок?

– Я не смогла ничего проглотить, я слишком…

Сестра жестом остановила ее.

– Только не говорите, что вы нервничали. У нас здесь не место для пугливых. Вы должны быть сильной, вести себя с пациентами властно, и начинать нужно прямо сейчас. – Она стукнула кулаком по столу так, что задребезжала чашка на блюдце. – Забудьте те полтора месяца, что провели в училище. Это все ерунда. А вот теперь вы прибыли в настоящую шахту. – Она сделала длинную паузу, дав Эллен возможность осознать ее слова. – Вы уверены, что у вас хватит кишок?

Эллен выпрямилась на стуле и решительно подняла подбородок.

– Да, сестра, хватит, – твердым голосом произнесла она.

Сестра смотрела на нее несколько секунд, и в ее нахмуренных бровях читалось легкое сомнение.

– Хорошо, значит, мы поладим, – сказала она с некоторым подобием улыбки и встала. – Как насчет пары вареных яиц?

Эллен тщательно выскоблила остатки белка с внутренней поверхности яичной скорлупы и почувствовала, что в дверях кто-то стоит. Сестра в другом конце палаты отчитывала пациентку за то, что та делала дела над горшком стоя, а не сидя. Эллен повернула голову и улыбнулась пациентке, которая тем временем подошла поближе.

– Доброе утро. Я сестра Кросби. А вы?

Пожилая женщина с желтыми белками глаз и темно-синими зрачками смотрела куда-то сквозь нее. Рот у нее запал под беззубые челюсти, она была похожа на исхудавшую гаргулью. Эллен встала и взяла ее за покрытую пятнами руку. У нее была настолько прозрачная кожа, что вены под ней напоминали карту рельефа местности.

– Вам что-нибудь принести?

Женщина продолжала неподвижно смотреть в одну точку, не давая никакого ответа. Ее тонкая хлопковая ночная рубашка расстегнулась и обнажила переднюю часть тела. Эллен застегнула ее, заботясь о приличиях. Пациентку, в отличие от Эллен, они уже вряд ли волновали.

В дверях появилась сестра Уинстенли со свирепым выражением лица.

– Сколько можно повторять? Нельзя вставать без разрешения! – негодовала сестра, хватая пациентку за руку. – Возвращайтесь в постель, Герти. Сейчас принесу вам зубы. Иногда они совсем от рук отбиваются! – посетовала она, повернувшись к Эллен.

Не сказав ни слова, женщина поплелась к кровати, держась за стену. Шла она, сильно хромая и подтаскивая левую ногу.

– Почему она здесь? – спросила Эллен.

– Старая Герти? Не имею ни малейшего понятия, – пожала плечами сестра. – Мне нет до этого дела. Надо посмотреть. Она здесь уже сорок с лишним лет, если не ошибаюсь, и я ни разу не слышала от нее ни одного слова.

Эллен быстро посчитала в уме.

– Вы хотите сказать, она поступила сюда еще до войны? До Первой мировой?

Сестра потерла подбородок и смерила Эллен недоуменным взглядом.

– Ей обеспечен хороший присмотр, ее кормят три раза в день, купают по возможности, выводят гулять, когда есть время.

– Вы говорите о ней, как о собаке.

– Слушайте, стажерка Кросби! – Она встала, уперев руки в бока. – Сегодня ваш первый день, поэтому на первый раз прощаю. Но вы должны понимать, что многие наши пациенты не смогут выжить вне стен больницы. Их пребывание здесь обоснованно, и будет крайне жестоко вышвырнуть их отсюда. Они и дня не продержатся.

– Но…

– Хватит. Вы начинаете испытывать мое терпение. У меня нет времени стоять и разглагольствовать по этому поводу! – Она провела руками по жесткому накрахмаленному фартуку и немного смягчила тон. – Поймите, мы делаем для них все, что в наших силах. Где бы сейчас была Герти, если бы не мы?

Эллен бросила взгляд на пациентку, сидевшую на краешке кровати и ковырявшую ноготь. Она снова расстегнула завязки на ночной рубашке, выставив наготу на обозрение всей палаты.

– Отведете Герти в туалет? – спросила сестра.

– Да, это я смогу, – кивнула Эллен.

– Только не сидите там полдня. У нас тридцать с лишним пациентов, и всех нужно поднять и одеть к завтраку.

Эллен подошла к Герти, помогла встать с кровати и обвила ее руку своей.

– Герти, давайте сходим в ванную, хорошо?

Ответа не было. Они пришли в туалетную комнату, и Эллен указала ей на одну из кабинок.

– Эта подойдет?

Герти тихо зашла в кабинку задом, задрала ночнушку и уселась на унитаз.

Эллен вдруг поняла, что дверей у кабинок нет. Ей хотелось обеспечить Герти некое подобие личного пространства, поэтому она отвернулась и стала поправлять полотенца. В раковинах лежали потрескавшиеся грязные куски карболового мыла, и она решила, что попросит их заменить. Услышав, что Герти выходит из кабинки, Эллен повернулась.

– Все? Сейчас я только смою… Боже, что это у вас? – замерла она, не в силах вымолвить ни слова.

Ладонь Герти, передняя половина ночнушки и стенки кабинки были перепачканы коричневыми разводами.

– Что? О, Герти, какая грязь… Герти!

В училище их к такому не готовили. Она схватила пациентку за руки, подставила их под струю горячей воды и намылила этим странным мылом. Намочив горячей водой висевшее на вешалке полотенце, Эллен принялась вычищать стены кабинки. От запаха ее чуть не стошнило, и она задышала одним ртом. Как же она сожалела о съеденных только что яйцах!

– Герти, это было очень некрасиво! – отчитала она пожилую женщину, прекрасно понимая, что такое обращение больше подошло бы ребенку.

В двери показалась голова сестры.

– Что вы здесь копаетесь так долго? Я же сказала, у нас… – Увидев коричневые разводы на ночнушке Герти, она покачала головой. – Вы что, спиной к ней повернулись?

Эллен закусила губу и кивнула.

– Не хотела нарушать ее личные границы.

Сестра вздохнула.

– У нас не просто так нет дверей в кабинках. С этих чудиков нельзя ни на секунду сводить глаз.

Эллен усиленно моргала, чтобы не заплакать.

– Простите. Больше этого не повторится.

Сестра улыбнулась.

– Вижу, вы хорошенько усвоили урок, поэтому больше к этому возвращаться не будем.

– Спасибо, сестра. Еще раз простите.

– Настанет день, и вы будете вспоминать об этом происшествии со смехом, поверьте мне. Но это случится не сегодня. Так, идем. Хоп-хоп! – сказала она, хлопая в ладоши.

К восьми утра все пациенты, одетые в одинаковые бесформенные коричневые балахоны, сидели за длинным обеденным столом. Посередине стояла горка поджаренного хлеба. Десятки рук потянулись за куском, и горка развалилась.

– По одному! – крикнула сестра, собрав хлеб и заново сложив его горкой. – Стажерка Кросби, выдайте всем по кусочку. А то с каждым днем наш завтрак все больше напоминает обезьяний вольер.

Эллен понесла тарелку с гренками вокруг стола, а дежурная сестра стала разливать по чашкам некрепкий чай. Суета улеглась, когда сестра Уинстенли разложила по тарелкам весьма неаппетитного вида серую яичницу. Пациентки сосредоточились на завтраке. Эллен отметила, что они никак не взаимодействовали друг с другом – за столом не было ни шума, ни болтовни. Было слышно только чавканье и хлюпанье чаем, большая часть которого проливалась из чашек в блюдца.

Она медленно ходила вокруг стола, держа руки за спиной, кивала и улыбалась пациенткам. Кто-то улыбался в ответ, остальные гримасничали или отворачивались. Заметив, что Герти закончила завтракать и начала раскачиваться на стуле и хлопать в ладоши, она обратилась к ней:

– Герти, не хотите съесть последний тост?

Не успела она задать этот вопрос, как пожилая пациентка, сидевшая рядом с Герти, протянула руку и сама взяла этот тост. Герти тут же схватила вилку и вонзила, как кинжал, в ее ладонь. Та закричала, на скатерть хлынула кровь. Сестра оказалась на месте происшествия за считаные секунды.

– Ради всего святого, Герти, ты не ищешь легких путей, да?

Эллен же, парализованная ужасом, стояла, раскрыв рот. Ей хотелось кричать от бессилия.

– Стажерка Кросби! – выпалила сестра. – Займитесь Ритой, а эту возьму я.

Она взяла Герти под руки и поставила на ноги. Та начала сопротивляться и выбрасывать ноги вперед, как при езде на велосипеде, но ей было совершенно не под силу тягаться с внушительной тушей сестры Уинстенли. Другие пациенты начали что-то бубнить – то ли сами себе, то ли друг другу – понять было невозможно, потому что крики Риты заглушали все. Она прижала больную руку к груди и обрушила на обидчицу весь свой гнев.

– Тупая корова, по тебе изолятор плачет! – на полном серьезе кричала она.

– Спасибо, Рита, – вмешалась сестра Уинстенли. – Я разберусь. А вы посчитайте столовые приборы! – гаркнула она Эллен. – Должно быть тридцать две вилки и тридцать три ножа, включая тот, что в пачке маргарина.

Она позвала дежурную сестру, и вместе они потащили Герти по коридору, так что ее ноги едва касались пола. На всем протяжении этой сцены пожилая женщина не издала ни единого звука.

4

Падая от усталости, Эллен поднялась в свою комнату на втором этаже общежития. Остаток смены прошел без происшествий, но она была эмоционально травмирована случившимся с Герти, и сама мысль о том, что предстоящую ночь женщина будет томиться в изоляторе, была невыносима. Сестра заверила, что периодически к ней будут заходить и кормить – они же не монстры. Эллен не поняла, кого она имела в виду – персонал или пациентов. Стоя в тускло освещенном коридоре, она пыталась нащупать в сумке ключ от комнаты. Ей не терпелось снять туфли и упасть на кровать. Ключ никак не находился, и, недолго думая, она вывалила содержимое сумки на пол и присела.

– Эй, что ты здесь делаешь? Помощь нужна?

Она посмотрела на ноги, стоящие перед грудой ее вещей. Точнее, на вычищенные до блеска туфли с перфорацией, зашнурованные на двойной узел. Затем взгляд скользнул наверх, и ей пришлось задрать голову, чтобы увидеть лицо. Оно казалось знакомым – они могли пересекаться в студенческом баре, но точно не здесь, не на женской половине общежития. Эллен поднялась на ноги и покраснела. Еще немного, и она заплачет.

– Не могу найти ключ. Знаю, что он где-то здесь.

Хрустнув коленными суставами, он сел на корточки и начал перебирать ее вещи. Через несколько секунд поднялся и с победным видом протянул ей ключ.

– Он?

Эллен вздохнула с облегчением.

– Ох, спасибо! Сегодня был такой тяжелый день, что я уже ничего не соображаю.

– Понимаю. Первый день дежурства?

Нижняя губа Эллен предательски задрожала, и, опасаясь, что голос подведет, она просто кивнула.

– Дуглас Лион, со второго курса, – сказал он, протягивая руку.

– Эллен Кросби, с первого. Но это понятно и так, – добавила она, улыбаясь и пожимая его руку. У него было открытое дружелюбное лицо, широкая улыбка и растрепанные волосы. – Слышу твой акцент, но не могу понять, откуда ты, Дуглас.

– Зови меня Дуги, пожалуйста, – попросил он. – Мои родители сейчас в Манчестере, но родился я в Нью-Йорке. Мама из Англии, но с папой они познакомились в Штатах, и там мы жили, пока мне не исполнилось девятнадцать. Сначала мама очень скучала по родине, и они не собирались оставаться в США так долго, но в Европе началась война, и родители решили, что безопаснее остаться в Америке. Мы вернулись сюда шесть лет назад, когда заболела бабушка.

Эллен не отрывала взгляда от его голубых, как лед, глаз. Она никак не ожидала, что он начнет рассказывать ей всю свою жизнь, и только сейчас заметила, что они все еще держатся за руки.

– Мне очень приятно познакомиться с тобой, Дуги! Еще раз спасибо!

Присев, она начала собирать вещи. Дуги сел рядом, и их головы почти соприкоснулись. От него пахло лосьоном – аромат свежий и влажный, как сосновый лес после дождя.

– Я помогу. – Он собрал все ее вещи и протянул ей сумку. – Пойду, пока нас не засекла ночная сестра.

Взяв ее руку, он осторожно прикоснулся к ней губами. Невероятно дерзко, но таковы американцы, решила Эллен, до сегодняшнего дня ни разу их не видевшая. Чуть поклонившись, он развернулся и пошел вниз по лестнице, оставляя в спертом воздухе коридора шлейф своего аромата. Она понюхала свою руку – она пахла карболовым мылом. Не худший вариант, учитывая события дня.

Она даже не надеялась выспаться, ожидая беспокойную ночь с кошмарами, в которых злобные сумасшедшие будут гоняться за ней с ножом. Но, к удивлению, сон нарушил только звонок будильника. Хлопковое покрывало горчичного цвета валялось на полу скомканным. На двери аккуратно висела форма, а под плетеным стулом стояли ее добротные черные туфли. Эллен встала и наполнила раковину горячей водой. Что бы ни готовил предстоящий день, хуже, чем вчера, быть не могло.

Увидев в палате Герти, она вздохнула с облегчением. Та лежала на кровати, уставившись в потолок. Судя по всему, сейчас ей было ничуть не лучше, чем в том ужасном изоляторе, но сказать наверняка было сложно. Когда Эллен вошла в кабинет и повесила верхнюю одежду, сестра Уинстенли принимала отчет ночных сестер.

– Герти снова в палате.

– Да, сестра, я видела.

– Смотрите за Ритой. Она не примет Герти с распростертыми объятиями, а драки нам здесь совершенно не нужны. – Увидев обеспокоенное лицо Эллен, сестра рассмеялась. – Добро пожаловать в еще один день в раю. Готовы заняться зубами?

Из тридцати двух пациенток крыла F10 восемнадцать носили съемные протезы. Ночные сестры чистили их и оставляли на ночь в стаканах с водой. Эллен взяла поднос, на котором они стояли, и начала обход. Это было ужасное зрелище: восемнадцать стаканов с плещущимися в стерилизационной жидкости зубами и бледно-розовыми деснами. Она почувствовала себя актером массовки в низкобюджетном фильме ужасов. Решив начать с Герти, она подошла и легонько тронула ее за плечо.

– Вставайте, Герти. Вот ваши зубы. – Та заворочалась, и Эллен помогла ей сесть. – Как вы сегодня?

Конечно же, ответа не последовало. С более близкого расстояния Эллен увидела, что глаза у Герти покраснели и опухли, а под ними залегли лиловые круги. Было похоже на то, что ее били. Но Эллен отбросила эту мысль – она была ужасна. В конце концов, это же больница, где за пациентами ухаживают, а не тюрьма строгого режима.

Она поставила поднос в ногах Герти и стала изучать этикетки. Обнаружив стакан с ее зубами, Эллен поставила его на прикроватную тумбочку. Неизвестно, было ли дальнейшее намеренным действием или случайным, но Герти дернула ногой так, что поднос со всем содержимым оказался на полу. Для Эллен все происходило словно в замедленной съемке. Поймать поднос она не успела, и семнадцать протезов теперь валялись на полированной деревянной поверхности и насмешливо ей улыбались.

Эллен в ужасе смотрела на это ужасное болото, не зная, как ей убрать все до того, как здесь окажется сестра. Но было слишком поздно. Когда что-то шло не так, сестра Уинстенли в ту же секунду оказывалась на месте происшествия.

– Что здесь стряслось? – спросила она из-за спины Эллен.

Та бросила взгляд на Герти, которая бесстрастно смотрела перед собой.

– Это моя вина, сестра. Не знаю, как так вышло, он просто… выскользнул, – промямлила она, заливаясь краской от смущения.

– Найдите дежурную сестру, пусть она все уберет, а потом промойте зубы под краном.

– Но разве не нужно будет их стерилизовать?

– Думаете, у нас есть на это время? Просто промойте их и раздайте.

– Но… я не знаю, кому какие зубы раздавать.

– Идите путем проб и ошибок. Но делать все нужно быстро. Даже если кому-то попадутся чужие зубы, это не конец света. Половина этого даже не заметит.

Эллен скривилась от омерзения. Ее чуть не вырвало от мысли, что можно надеть чужие зубы. Герти сидела на постели с пустым стаканом в руках и, когда Эллен посмотрела на нее, вдруг улыбнулась ей, облизав губы и обнажив идеально ровный ряд чистых зубов.

5

Почти два месяца пролетело с тех пор, как она покинула родной дом. Эллен шла по улице, на которой выросла, и с удовлетворением отметила, что ничего не изменилось. Газовые фонари по-прежнему освещали скользкие камни, а дети с ободранными коленками сидели кучками на тротуаре и обсуждали свои детские происшествия. Да, нужно было предупредить мать о приезде, но решение она приняла спонтанно, доступа к телефону у нее не было, а другой возможности сообщить просто не существовало. Выдержав столь бурный старт жизни в психиатрическом отделении, она заработала пару выходных и была не в силах противиться сильнейшему желанию вернуться в родительский дом, в свое убежище. Пусть даже мама упадет в обморок от неожиданности.

Как только она открыла входную дверь, из кухни повеяло маминым пирогом с мясом и почками. И пусть почек в нем обычно было больше, чем мяса, у нее тут же потекли слюнки.

– Мам! – крикнула она. – Это я. Сюрприз!

Миссис Кросби сидела у камина на перевернутом вверх дном ящике из-под фруктов и что-то штопала. От близости огня у нее горели щеки. Она тут же поднялась и обняла единственную дочь.

– Эллен, дорогая, что же ты не предупредила? Я бы что вкусненькое приготовила. Что же это такое, хватит ли еды? Ну, ничего, Бобби обойдется бутербродами. Да и рыбные консервы в шкафу лежат. А он отдаст старшей сестренке свой кусок пирога и капустный отвар выпьет, да?

Эллен улыбнулась. Как же хорошо она знала свою мать – та и вправду тут же пришла в крайнюю степень возбуждения.

Они обнялись, и Эллен с блаженством вдохнула родной, уютный запах маминой кожи. Миссис Кросби использовала одно и то же ярко-зеленое мыло и для стирки грязных воротников мужа, и для умывания. Должно быть, его сухость компенсировал щедрый слой холодных сливок, который она ежевечерне накладывала на лицо, потому что выглядела она цветуще – ее коже завидовали женщины на десять лет младше.

– Я в самый последний момент решила, – сказала Эллен, опустившись в единственное кресло в комнате, отцовское. Миссис Кросби бросила нервный взгляд в сторону двери.

– Не волнуйся, я встану, когда он придет.

– Да, ты же знаешь, он такой уставший приходит с работы, и я люблю, чтобы он посидел немного перед ужином, прикрыл глаза.

Эллен покачала головой.

– Есть ли еще мужчина на этом свете, кого так же холят и лелеют, как моего отца?

Миссис Кросби вытерла руки о халат и начала оправдываться:

– Он ведь так много работает, и все в дом. Уголь добывать – это же спину можно сломать. И перерывов нет совсем – даже бутерброды и те на бегу ест.

– Мам, я просто пошутила. – Эллен вытянула шею, чтобы посмотреть, что происходит на кухне. – А где наш Бобби? Уже темнеет.

– Да играет где-то на улице. Странно, что ты его не видела. Может, в футбол пошел поиграть. Проголодается – придет.

Эллен просто обожала младшего братишку, и это чувство было взаимно. Ему было всего восемь, и разница в возрасте могла бы стать преградой их общению, но между ними образовалась особенная связь. Когда он узнал, что Эллен уезжает, расстроился так, что его пришлось буквально отдирать от нее перед отъездом.

– Я скучала по нему. Как у него дела?

Миссис Кросби снова уселась на ящик.

– Шалит, как и всегда, – вздохнула она, отодвинула каминную решетку и принялась переворачивать дрова, подняв облако оранжевых искр. – На прошлой неделе заскочила к Хильде за парой картофелин и – ты же знаешь, как она любит поболтать. И вот, возвращаюсь домой, а этот маленький негодяй на кухне облокотился на стол и таращится на миску, где я тесто замешиваю.

Эллен нахмурилась.

– А ты в тот день пекла пирог? Он ел тесто?

Миссис Кросби фыркнула.

– Если бы! В миске плавал карась, мать его!

– Карась? Где он его взял?

– Приехал старьевщик, и наш Бобби, как всегда, побежал погладить его лошадь. И что ты думаешь, он увидел у него целое ведро с карасями. Старик говорит – можешь одного взять, если есть что за него отдать. Бобби бежит домой и выносит мое лучшее пальто, которое я в тот день повесила на перила. – Миссис Кросби сложила руки на груди и сокрушенно покачала головой. – И самое страшное, что я еще не выплатила за него.

При других обстоятельствах эта история могла оказаться забавной, но Эллен прекрасно знала, как тяжело живет семья. Новая одежда покупалась крайне редко. Если мама купила пальто, значит, оно должно прослужить много лет.

– А нельзя вернуть его, объяснить ситуацию?

– Слишком поздно. Когда я пошла к старьевщику, он уже его продал.

Эллен взяла свою сумку.

– Давай я тебе немного…

Миссис Кросби встала.

– Ты очень добра, Эллен, но нам твои деньги не нужны. Пусть они останутся у тебя, ты их заработала. Мы справимся. – И она сменила тему: – Расскажи про себя. Как тебе там, в больнице?

– Там… трудно, но я привыкаю. Все это время работала в крыле, где люди лежат годами, но в понедельник меня переводят в отделение острых состояний, и там должно быть лучше. – Она потянулась и зевнула. От тепла камина ее потянуло в сон. – Там есть очень тяжелые случаи, мам. Одна старушка лежит там уже больше сорока лет и за все это время никому слова не сказала – никому, никогда.

– Боже мой. Значит, она и впрямь сумасшедшая?

– Ну, такого диагноза не существует, мам, но да, у нее явные проблемы. Надо будет посмотреть ее документы при возможности и узнать, почему она там. Сейчас уже никто не помнит.

Распахнулась дверь, и порыв ветра задул внутрь вихрь высохших листьев. Брат Эллен так торопился попасть в дом, что споткнулся о порог и упал. Встав, осмотрел свои колени и, довольный их целостью, спросил мать:

– Что на ужин, мам? Умираю с голоду.

– Ты всегда умираешь с голоду, – засмеялась миссис Кросби. – Хоть бы что новое сказал!

Она потрепала его за волосы, а потом отошла, сложила руки и посмотрела на него.

– Что? – спросил Бобби.

Вместо ответа она улыбнулась и кивнула на отцовское кресло. Он проследил за ее взглядом.

– Эллен! Ты вернулась! – завизжал он, побежал к ней и запрыгнул на колени.

– Приехала в гости ненадолго, потому что соскучилась по тебе. – Она обняла его и поцеловала в лоб. Он прижался к ее груди.

– У меня был карась, но он умер.

Эллен посмотрела на мать.

– А, да, я не сказала? Несчастная рыбешка продержалась всего день.

6

Первый день в остром отделении можно было сравнить с первым днем в школе – кругом невероятное количество новых лиц и имен, и все нужно запомнить. Но после двух выходных дней, зарядившись энергией, Эллен была готова к новым вызовам.

Если в отделении для хронически больных на выздоровление пациентов не надеялся уже никто, включая самих пациентов, то здесь активности со стороны персонала было заметно больше. Там речь шла скорее о компенсации болезненных проявлений, чем о лечении. В палатах пациенты мотали свой жизненный срок. А там, где Эллен оказалась сейчас, больные получали самое современное лечение, и была надежда, что некоторые из них поправятся. Иногда их даже посещал врач. Но было у двух отделений и нечто общее: почти вплотную стоящие кровати, отсутствующие дверцы туалетных кабинок, ванны в ряд без занавесок. Здесь не так сильно пахло разложением, но запах аммиака не могли перебить даже сильные моющие средства.

– Доброе утро, сестра-стажер Кросби.

Казалось бы, зачем произносить эту громоздкую словесную конструкцию, но Эллен уже усвоила, что сестрой Кросби она станет только после получения квалификации.

– Доброе утро, сестра?..

– Аткинс. – Она проверила этикетку на контейнере с лекарством и поставила его назад в шкаф.

Если сестра Уинстенли отличалась низким ростом и явной полнотой, то сестра Аткинс – высоким ростом и худобой. У нее было узкое вытянутое лицо с острыми скулами и седые волосы, забранные в тугой пучок. Из косметики – только красная помада, диссонирующая с ее блеклым внешним видом.

– Добро пожаловать в отделение. Хотите чаю? – кивнула она на видавший виды чайник в углу.

– Да, спасибо.

Эллен вспомнила наставление матери: «Никогда не отказывайся от чашки чая и возможности сходить в туалет».

– Сегодня поступит новый пациент, и я хочу поручить вам его принять.

– Мне? Но…

– Не волнуйтесь, это совсем несложно. – Сестра Аткинс отпила чай, оставив жирный красный след на ободке чашки. – Вы работали в хроническом отделении, так?

– Да, – кивнула Эллен. – Там было… не до скуки.

– Я наслышана, – улыбнулась сестра.

Эллен покраснела. Информация об инцидентах в туалете и с зубами распространилась по больнице и общежитию со скоростью вируса, и теперь все, с кем она сталкивалась в коридоре, обязательно встречали ее заговорщической улыбкой или даже легонько толкали локтем.

Сестра Аткинс похлопала ее по руке.

– Не переживайте. Нам настолько редко предоставляется возможность хоть немного развлечься, что все мало-мальски забавное сразу же пересказывают и, конечно же, преувеличивают. – Она перевела глаза на горку бумаг у себя на столе. – Новую пациентку привезут около десяти, поэтому я прошу вас приготовить кровать – ту, что между Перл и Куини, а затем пойти на склад и собрать комплект одежды: ночную рубашку, дневной халат, чулки и панталоны. Постарайтесь подобрать то, что еще не застирано до дыр.

Вся одежда здесь стиралась чуть ли не в кипятке – чтобы смыть без остатка рвоту, мокроту и следы других продуктов жизнедеятельности. Это приводило к тому, что одежда садилась, приобретала желто-коричневый цвет и теряла форму. Вдобавок от нее чесалась кожа – это можно было заключить по тому, как больные начинали расцарапывать себя до крови.

Эллен вернулась со стопкой накрахмаленных простыней и начала заправлять постель. Первым делом она накрыла матрас клеенкой – это было стандартное требование, вне зависимости от того, страдает новая пациентка недержанием или нет. На соседней кровати лежала Куини в вязаной накидке, которая покрывала ей плечи и завязывалась на шее атласным бантом. Она внимательно наблюдала за действиями Эллен из-под прикрытых глаз. У нее была целая шапка рыжих мелких кудряшек, а зеленые тени на веках, казалось, нарисовал неуклюжий ребенок.

– Доброе утро. Я сестра Кросби. Сестра-стажер.

Куини перекинула ноги на соседнюю постель.

– Значит, у меня будет новая соседка?

– Да, ее скоро привезут. Надеюсь, вы окажете ей радушный прием.

– Зависит от того, насколько она психованная.

Эллен надела наволочку на подушку и взбила.

– Не знаю, что с ней произошло, но, уверена, вы сможете поладить, если постараетесь.

– А когда мне можно будет домой? – сменила тему Куини.

– Это как доктор решит, – ответила Эллен и присела рядом с ней на край кровати. – Как давно вы здесь?

– Не знаю, – пожала плечами Куини. – А какой сейчас год?

– Сейчас ноябрь 1956 года.

Куини начала считать по пальцам:

– Я здесь с тех пор, как умер мой отец. Это было в феврале 1952-го. Вы, может, слышали об этом по радио или в газетах читали. Он плохо себя чувствовал, но мы не думали, что все так серьезно, – вздохнула она. – Вот бы она просто осталась там и никогда бы не возвращалась.

Эллен с трудом понимала, о чем речь.

– Кто бы не возвращался?

– Моя сестра Елизавета. – Куини не моргая смотрела перед собой и, казалось, была готова заплакать. – Если бы она осталась в Кении, я бы сейчас здесь не была[2].

7

Она не знала, что взять с собой и сколько времени она будет отсутствовать. Сколько комплектов белья сложить, сколько книг? На кровати лежал раскрытый чемодан с выцветшей клетчатой подкладкой. Она подошла к туалетному столику и, взяв мамину щетку, провела рукой по мягким щетинкам. Сколько часов она провела, расчесывая мамины каштановые локоны, пока они не начинали блестеть так, что Эми могла рассмотреть в них свое отражение! Она провела расческой по волосам, которые намагнитились и торчали теперь во все стороны. Она знала, что никогда не будет такой же красивой, как мать, но это не значит, что не надо прилагать усилий, особенно сегодня. Набор был свадебным подарком маме от отца, и она знала, как мама дорожила им.

Ее взгляд остановился на золотых дорожных часах на камине. Она подошла и взяла акварель, стоящую за ними, снова и снова восхищаясь тонкими мазками, уложенными в такой экспрессивный рисунок. Золотые, бурые, бледно-желтые и серо-зеленые тона слились в пейзаж настолько живой, что каждый раз у Эми перехватывало дыхание от одного взгляда на него. Каждый раз, и даже сейчас, она всегда находила в нем что-то новое. Услышав рявканье отца на лестнице, она торопливо положила рисунок поверх одежды и остальной мелочи, закрыла крышку чемодана и застегнула его.

– Эми. Ты готова?

Она встала наверху, у лестницы, с чемоданом в руках.

– Уже пора? Я думала, мы что-то перекусим на обед…

Питер Салливан смотрел на дочь. Он не смог скрыть охватившего его раздражения.

– Эми, пожалуйста, не усложняй все больше, чем нужно, – устало и с некоторым сожалением попросил он.

Застонав, она поставила чемодан набок и спихнула его вниз по лестнице. Отец отошел в сторону, пока чемодан, молотом ударяясь о каждую ступеньку, продолжал падать. Эми спустилась и подняла его. Она сделает еще одну попытку. Пусть отцу тоже будет нелегко.

– А это точно обязательно?

Заметив его взгляд в сторону кухни, она проследила за ним и увидела Керри, державшуюся за дверной проем. Отец и дочь теперь смотрели на нее оба, и она скрестила руки на груди, явно не собираясь вступать в дискуссию.

– Только так и никак иначе, Эми. Или я подаю в суд. – Она говорила мягким тоном, который никак не соответствовал ее вызывающей позе.

– Такой необходимости не возникнет, дорогая, – твердо сказал Питер.

Он подошел попрощаться с ней, нежно заправил ее кудрявые белокурые локоны за уши и потрепал по щеке. Затем взял ее за плечи и поцеловал в лоб, задержав там губы на несколько секунд. Смотреть на их ласки и близость было невыносимо, так что Эми открыла входную дверь и пошла к машине.

Ей всегда становилось плохо в дороге, и теперь, когда они подъехали к воротам Эмбергейта, на нее накатила тошнота. Она сглотнула слюну, скопившуюся во рту, и попыталась представить, что кусает лимон. Считалось, что это помогает успокоить дурноту, но только не в этот раз. Отец слишком быстро вел машину по выбоинам, а подвеска у «Моррис Майнор»[3] совершенно не компенсировала ухабы. Не успели они остановиться, как отец уже открывал ей дверь, как будто хотел отделаться от нее как можно скорее. Он протянул руку, от которой она отмахнулась, и постаралась выбраться из машины сама, со всем возможным в этой ситуации чувством собственного достоинства. Из выхлопной трубы вылетали зловонные пары, и она закрыла рот рукавом.

– Ты как-то устало выглядишь, – заметил он, забирая у нее чемодан. – Ты хорошо себя чувствуешь?

Она бросила на него ненавидящий взгляд, проигнорировав неуместный вопрос. Естественно, она нехорошо себя чувствует. Как можно быть таким безразличным?

В здании больницы тошнота лишь усилилась. Запах медикаментов не мог перекрыть другой, который она затруднялась определить с точностью, но решила, что это прогорклый кулинарный жир. За бряцанием посуды она расслышала чьи-то стоны – сначала тихие, а потом все усиливающиеся. Она вспомнила, как, когда она жила на ферме, огромный старый бык страдал непроходимостью кишечника. Но и он выл не так настойчиво, как человек, который издавал сейчас эти ужасные звуки. Неужели ей настолько необходимо здесь оставаться? Она повернулась к отцу.

– Может, есть какой-то другой вариант. Ведь…

– Это для твоей же пользы, Эми, и больше я это обсуждать не буду.

Он сказал это тихо и сочувствующе, но она поняла, что его не поколебать.

– Но…

– Эми, пожалуйста. Я люблю тебя и всегда буду любить, но тебе нужна помощь.

И он сжал ей руку так, что ногти впились в кожу. Такого явного применения силы он себе никогда не позволял. Эми посмотрела на него и по холодному сухому взгляду поняла, что спорить дальше бесполезно.

Они услышали бренчание ключей, дверь открылась, и их встретила молодая сестра.

– Я сестра-стажер Кросби, – представилась она. – Проходите, я вас зарегистрирую.

Эми смотрела на длинную палату, металлические кровати чуть шире гроба и зарешеченные толстыми балками окна. В этой удушающей атмосфере отчаяния и безнадежности было трудно дышать. Вдруг ей захотелось выскочить из здания и еще раз набрать в легкие свежего воздуха – столько, сколько нужно, чтобы выдержать в этом месте отведенный ей срок. Глубоко внутри начала подниматься паника – от кончиков пальцев и наверх – медленно, но неуклонно, как ртуть в термометре. Она знала, что процесс уже не остановить, пока не будет достигнута точка кипения. И снова она развернулась к отцу, чтобы сделать еще одну попытку, обратиться к мягкой и податливой части его натуры, которая была у него до того, как она превратила его в камень. Так нечестно! Она ничего плохого не сделала, почему ее никто не слушает?

– Где мой отец? – резко спросила она у сестры.

Сестра потупила взгляд, ей очевидно было не по себе.

– Он… он уже уехал.

– Что? Нет! Произошла ужасная ошибка, я не должна быть здесь. Пожалуйста, вы должны мне поверить. Это все из-за нее!

Она выхватила у сестры чемодан и кинулась к двери, но поскользнулась на полированном паркете и сбила тележку с лекарствами. Все они оказались на полу. Тяжело дыша, она схватилась за дверную ручку и попыталась ее повернуть. Потными руками было трудно приложить нужное усилие, она крутила и вертела ручку, дверь тряслась, но открываться упрямо отказывалась.

Чья-то твердая рука схватила ее за плечо, и она закричала от шока и боли.

– Руки прочь! – Она вырвалась и стала совать пальцы в дверную щель, пытаясь ее расширить. – Помогите, помогите! Я не могу… не могу дышать, выпустите, мне нужно домой! – Она упала на колени и стала кричать в щель под дверью: – Вы не можете так поступить. Отец… вернись… пожалуйста.

Угол зрения смазался, на нее стала накатывать чернота, и она сказала себе, что сейчас впадет в беспамятство. На мгновение перестав кричать, она задумалась, что заставило выбрать такое старомодное слово – беспамятство? Такой термин гораздо больше подходит дамам викторианской эпохи. Интересно, есть ли здесь нюхательные соли. Она уже собиралась попросить их, когда почувствовала острый укол в плечо, за которым последовала тупая боль и удар головой о твердый пол.

8

– Когда придет в себя, измерьте ее рост, вес, заполните описание внешности, цвет волос.

– Зачем? – нахмурилась Эллен. – Мы и так знаем, как она выглядит.

– Вас что, ничему не учат в так называемых училищах? – даже не пытаясь скрыть свое раздражение, спросила сестра Аткинс. – Это нужно, чтобы найти пациента, если он убежит. Также проверьте, нет ли у нее вшей. На голове и внизу. Она должна будет принять ванну. И – у нее слишком длинные волосы. Ножницы в столе. А пока повесьте бирку на ее чемодан и отнесите в хранилище. Оно в комнате 12 на чердаке.

Даже слушать этот инструктаж было утомительно.

Поиск хранилища оказался целой экспедицией, во время которой у Эллен было время подумать о новой пациентке. Они с Эми Салливан примерно одного возраста, но на этом сходство заканчивалось. В хроническом отделении, где на долю Эллен выпали серьезные тяготы, пациентки были возрастными, их жизнь подходила к концу, и если смотреть правде в глаза, они просто дожидались смерти. Эми же только начинала свой путь, перед ней была вся жизнь! А ее против воли заточали в этих стенах.

Эллен посмотрела на схему, которую дала ей сестра Аткинс. Первая дверь направо после палаты для буйных, второй поворот после кухни, до конца коридора. Синяя дверь слева. Она шла уже двадцать минут, и чемодан оттягивал ей руку. Как найти дорогу назад? Получится ли идти по инструкции, следуя этим пунктам в обратном порядке? Нужно было оставлять следы из хлебных крошек, пошутила про себя она.

Наконец ей удалось обнаружить синюю дверь. Она открыла ее и взобралась по крутой лестнице наверх, к еще одной двери, гораздо меньше первой. Пришлось согнуться, чтобы попасть в нужное помещение. Она поискала на стене выключатель, и зажглась тусклая лампочка, которая давала очень мало света. Эллен подождала, пока глаза привыкнут к полумраку, и увидела целую стопку чемоданов разных форм и размеров, в каждом из которых хранились остатки чьей-то жизни, оставленной за стенами больницы. Встать в полный рост на чердаке было невозможно. С большим трудом ей удалось взгромоздить чемодан Эми поверх других.

Повсюду висела старая паутина и пахло нафталином, но по сравнению с суетой отделения здесь было очень спокойно, и Эллен решила немного посидеть и привести мысли в порядок. Рассмотрев бирки на других чемоданах, она задумалась, что стало с их владельцами. Ей вспомнилась Герти, чья жизнь после сорока с лишним лет пребывания в этих стенах оказалась просто стертой. Возможно, и ее чемодан лежит где-то здесь, а в нем скрыто то, что и сама она была бы уже не готова увидеть.

Получив трепку от сестры Аткинс за промедление с чемоданом, Эллен взяла ручку и присела на кровать к Эми, чтобы заполнить описание. Девушка сидела с недовольным выражением лица, подложив под спину подушку и сложив руки на груди.

– Где мои вещи? – строго спросила она.

– Я отнесла ваш чемодан в хранилище. Не беспокойтесь, там он в сохранности, – постаралась успокоить ее Эллен.

Эми взялась двумя пальцами за бесформенный халат, мешком сидящий на ее стройной фигуре.

– Я это носить не буду, дайте мне мою одежду.

– Простите, но все пациенты должны носить больничную одежду. Вы можете сказать мне свое полное имя?

– Да, конечно. Я же не тупая. Эми Амелия Салливан. Когда я смогу поговорить с руководством?

Эллен перевела взгляд на сестринский пост. Сестра Аткинс пыталась накормить завтраком несговорчивую пациентку. Каждый раз, когда она подносила ложку серой каши к ее рту, та плотно сжимала губы. Тогда сестра Аткинс ударила ее по щеке, да так, что звук пощечины эхом прокатился по палате. Когда и это не помогло, сестра зажала ей нос и держала до тех пор, пока пациентка не открыла рот, чтобы сделать вдох. Сестра тут же вложила ей ложку и прижала рукой подбородок.

– Послушайте, я дам вам совет, – обратилась Эллен к Эми. – Не набивайтесь на неприятности. Вы же видели, что случилось, когда вы сегодня закатили сцену. Вы хотите лежать на привязи? Или чего похуже?

Эми замолчала и закрыла лицо руками.

– В груди… так тяжело, будто меня удав сдавил.

Эллен оторвала руки Эми от лица и взяла их в свои.

– Просто дышите глубже, хорошо? Понимаю, вы сейчас находитесь в странной обстановке, но чем скорее мы приступим к лечению, тем быстрее вы вернетесь домой. – Она пожала ей руки. – Вот, хорошая девочка. Я здесь тоже новенькая. – Эми хотела поспорить, но Эллен перебила ее: – Да, знаю, у нас разные ситуации, но давайте осваиваться вместе, хорошо?

Эми кивнула.

– Вообще, я не сумасшедшая.

– А я и не говорю, что вы сумасшедшая. Когда вы родились?

– Это вопрос на засыпку, чтобы понять, больна я или нет?

«Боже!» – подумала Эллен.

– Нет, это обычная анкета для новых пациентов.

– 23 января 1937 года, – вздохнув, ответила Эми.

Эллен записала дату. Они с ней родились с разницей в одну неделю.

– А теперь встаньте, мне нужно измерить ваш рост.

– Мой рост метр шестьдесят.

– Если не возражаете, я проверю.

Эми сбросила тонкую простыню и встала рядом с кроватью, чтобы Эллен могла снять мерку.

– Да, метр шестьдесят, – записала Эллен в бланк. – Теперь цвет волос.

Эми снова легла на кровать.

– Карамельный. Мама всегда говорила, что у меня волосы карамельного цвета.

– Такого варианта у нас нет, – сказала Эллен, посмотрев в бланк. – Тогда отмечу светло-коричневый. Цвет глаз?

– Шоколадный.

– Дайте догадаюсь, – улыбнулась Эллен. – Мама всегда говорила, что у вас глаза шоколадного цвета.

– Вы издеваетесь надо мной?

– Конечно же нет. Простите. Укажу карие. Теперь мне нужно проверить вас на… – Она запнулась и нервно кашлянула. – Вшей.

– Что? У меня нет вшей, я, по-вашему, из какой дыры приехала? – В этот момент Эми была бы похожа на мультяшного олененка с большими распахнутыми глазами и длинными ресницами, если бы внезапная вспышка гнева не заострила ее мягкие черты. – Позовите сюда ваше руководство, сейчас же!

– Боюсь, это ничего не изменит. Я действую строго по инструкции этого самого руководства.

Почуяв, что разворачивается настоящая драма, Куини зашаркала к своей постели и плюхнулась на нее, оказавшись совсем рядом с Эми.

– Надеюсь, в наши ряды не затесался подрывной элемент.

– А вас кто спросил? – отрезала Эми. – Не лезьте не в свое дело.

– Вам бы научиться манерам, юная леди. Вы хоть знаете, с кем разговариваете?

– Довольно, дамы, давайте мы все успокоимся, – вмешалась Эллен. – Куини, не могли бы вы нас оставить ненадолго?

– Ооо, – протянула Куини. – Что это за тон, сестра! Вы тут сколько, пять минут? А уже распоряжаетесь! Мне придется сбить с вас спесь. Не хотите в Башне потянуть кости? Посмотрим, как вам это понравится!

Эми покрутила пальцем у виска.

– Я так понимаю, эта совсем слетела с катушек?

– У нее галлюцинации, – подтвердила Эллен и решила, что пришло время надавить авторитетом. – Пойдемте в уборную, нальем горячую ванну, и я проверю вас на… ну, вы поняли.

Эллен подошла к одной из двух ванн в викторианском стиле, стоящих почти вплотную друг к другу, повернула огромные краны, и из них хлынула вода. Она добавила колпачок антибактериального средства, размешала и повернулась к Эми.

– Снимите халат, пожалуйста.

Эми сняла его через голову и бросила на пол. На ней остались панталоны.

– Спасибо. Трусы тоже.

– Хотите от и до рассмотреть, да? Вы по девушкам, получается?

Эллен решила не поддаваться эмоциям, не зная, как лучше отреагировать на эту грубость.

– Нет, я просто делаю свою работу.

Эми спустила вниз мешковатые трусы. Когда они оказались на полу, она сделала шаг в сторону, подцепила их указательным пальцем и вытянула перед собой.

– Куда их девать?

– Положите рядом с халатом.

Эми стояла совершенно голая, положив руки на бедра и отведя плечи назад.

– Что ж, начинайте.

Эллен, смущенная агрессивным настроем Эми, все же заставила себя подойти к ней.

– Пожалуйста, расставьте ноги.

Она взяла маленькую расческу, наклонилась и осторожно провела ею по лобковым волосам. Нельзя суетиться, нельзя дать девушке понять, что ей крайне неприятно выполнять эту работу. Эллен предпочла бы, чтобы ей иголки под ногти засунули. Перебирая расческой волосы, она изо всех сил старалась унять дрожь в руках. Эми инстинктивно напрягла ноги и живот.

– Все, можете забираться в ванну.

Она поддержала Эми за локоть, когда та забиралась в ванну с высокими бортиками, и притворилась, что не замечает слезу у нее на щеке. Зачерпнув ковшом воду, она полила ей на голову и стала намыливать волосы карболовым мылом.

– Что вы творите?

– Мою вам голову.

– Мылом? Вы в своем уме? Я же их потом не расчешу!

– Боюсь, шампуня здесь нет. – Эллен смыла мыло, и волосы Эми, лишенные естественного жира и чистые до скрипа, теперь паклями лежали у нее на спине. – Мне нужно будет их обрезать, они слишком длинные.

– Только через мой труп. И только попробуйте подойти ко мне с острым предметом!

Эллен проигнорировала угрозу и собрала волосы Эми в хвостик. Ей было очень жаль срезать их, но она понимала, что невыполнение наказа сестры чревато проблемами и для нее, и для новой пациентки. Сестра Аткинс сама кое-как обкромсает их, ничуть не заботясь об эстетике. Поэтому одной рукой Эллен держала волосы, а второй взяла ножницы и, стараясь выжать максимум из тупых лезвий, отрезала длину.

Заполненный бланк на новую пациентку Эллен оставила в металлической корзине на столе в кабинете сестры. Позже его сложат к остальным ее документам.

– Что ж, это был цирк с конями! – Сестра Аткинс вошла в кабинет, швырнула пустую тарелку на тележку и вытерла руки. – Теперь эта сучка будет знать, как меня кусать!

Эллен выглянула за дверь. Пациентка, которую насильно накормили завтраком, лежала на кровати с вытянутыми над головой руками. Они были привязаны ремнями к металлической раме. Рот был заткнут кляпом, через который прорывались только глубокие гортанные звуки. Она активно молотила ногами, и у нее задрался халат, под которым всем теперь были видны больничные панталоны.

От шока и возмущения Эллен потеряла дар речи.

– Я… я не…

– Что вы не, стажерка Кросби? – Сестра Аткинс стояла, широко расставив ноги, и сверлила взглядом Эллен.

– Ну, это же… не очень… нас такому не учили.

– Слушайте сюда. За эту палату отвечаю я, а не ваши чертовы преподаватели. Они пациентов когда в последний раз видели? Этим чокнутым нужно давать понять, кто здесь босс. А иначе не успеете опомниться, как они захватят контроль, и тогда вам придет конец.

– Но посмотрите на Эми, – возразила Эллен. – Это же просто юная девушка, ей нельзя такое видеть, она будет в ужасе.

Сестра Аткинс презрительно фыркнула.

– Судя по первым звоночкам, эта девушка вполне способна за себя постоять. Она еще задаст нам жару, не сомневайтесь. – Сестра Аткинс смягчилась и примирительно положила руку на плечо Эллен. – Вы не поверите, но когда-то я была прямо как вы. Да, да, когда я только пришла сюда, я тоже думала, что смогу изменить мир к лучшему. Вам кажется, что здесь все не так, но в тридцатые годы было гораздо, гораздо хуже. В одну из первых смен меня и еще одну стажерку отправили в отделение, где держат под замком самых опасных пациентов. Нам сказали делать обход вместе, но моя напарница решила, что она умнее всех. Ей показалось, что мы справимся быстрее, если разделимся. Я даже не успела ничего сказать – ее уже и след простыл. Признаюсь – я была в ужасе! Нам всего-то нужно было собрать ночные горшки, но у кого! У самых опасных пациентов во всей больнице. Я еще никогда так шустро не передвигалась! Когда я добралась до конца палаты, той девушки нигде не было видно. Я решила, что эта милочка бросила меня одну, а сама вернулась в общую палату. Но в палате ее не оказалось. – В этом месте у сестры Аткинс упал голос. – Ее стали искать и нашли только днем, под матрасом.

– Какой ужас! – остолбенела Эллен.

– Мягко сказано! – снова пришла в себя сестра Аткинс. – Поэтому теперь, если пациентка попытается меня укусить, моя реакция будет жестокой. Уж извините.

– Да, сестра, простите! – Потупившись, Эллен только и делала, что извинялась. – С ней потом все было в порядке? С вашей подругой, я имею в виду…

– С ней уж точно не все было в порядке. – Сестра Аткинс сделала театральную паузу. – Ее задушили.

9

Клуб гудел – повсюду были люди, над головами висел сигаретный дым, а резкий хохот напоминал, что за стенами сумасшедшего дома они – обычные люди. Сюда персонал приходил оторваться после длинной смены и выпустить пар в компании тех, кто прекрасно понимает твое состояние. Студенты, которые никогда и капли в рот не брали, здесь начинали заказывать пиво, а после и виски, причем двойной.

Эллен с трудом протолкнулась через толпу и прокричала бармену заказ:

– На два пальца, пожалуйста, Джек!

Он плеснул в стакан виски и катнул его по барной стойке. Она выпила все залпом, и из глаз брызнули слезы.

– Повтори, пожалуйста, – еле выговорила она, хлопая себя по груди.

– Все так плохо? – улыбнулся Джек.

Эллен скорчила гримасу, взяла второй виски и пошла за ближайший стол, где можно было сесть. Клуб – не лучшее место, когда хочется мира и покоя, но она решила посидеть до тех пор, пока алкоголь не сотворит свое чудо. Ее мать переживала жизненные сложности, не прибегая к крепким напиткам. Она пила алкоголь ровно один раз в год – маленький бокал сладкого хереса в Рождество, ровно через минуту после полудня и ни секундой раньше. При мыслях о доме Эллен вдруг стало очень грустно. Она прислонила голову к стене и закрыла глаза, держа стакан на коленях.

– Не занято?

Она открыла глаза и увидела, как на соседний стул присаживается Дуги.

– Нет, конечно, садись. Позволь мне купить тебе пиво, когда допьешь это. Ты мне так помог тогда! Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. Где ты пропадал, кстати?

– К сожалению, уезжал в училище. Но очень скучал по больнице, – сказал он, отхлебнув пива.

– Неужели правда скучал?

– Ты сама скоро поймешь, – засмеялся он. – В аудитории по сравнению с отделением невероятно скучно.

– Что ж, хоть что-то хорошее здесь есть.

Эллен допила виски, стараясь не думать о том, как бы на нее посмотрела сейчас мама.

– Сейчас принесу еще, и ты мне все расскажешь/ – Дуги встал, взял ее стакан и стал пробираться к бару.

Он был выше большинства студентов и без проблем сделал заказ над их головами. Вернулся вспотевшим, с красным лицом, и сразу снял с себя толстый вязаный свитер. Рубашка задралась, обнажив рельефный торс и дорожку светлых волос от пупка до… От смущения Эллен вспыхнула, постаралась отбросить эту мысль и перевела взгляд.

– Так намного лучше, – объявил он, положив тяжелый джемпер на свободный стул. – Ну так что, как оно было? Расскажи мне обо всем.

– Странно, что ты ничего не слышал. Все вокруг в курсе.

– Я держусь в тени, особо не высовываюсь. А что случилось? – Он подался вперед и сложил руки на столе. – Давай, дорогая, ты можешь довериться дяде Дугласу.

Она опустила голову и начала крутить в руках подстаканник, время от времени поднимая взгляд.

– Я начинаю сомневаться, подходит ли мне эта работа. Мне кажется, я здесь как шут гороховый.

– Уверен, дело не в тебе. Просто стажеры – самая легкая мишень. – Он подвинулся ближе и стал говорить тише. – Когда я учился на первом курсе, палатная сестра отправила меня на женскую половину кое-что забрать у сестры-хозяйки. А я ее боялся до ужаса, признаюсь честно. Она заправляла всем с помощью кнута, не считая нужным даже вспоминать о прянике. В плане общения вариантов было два: в хорошем настроении она рычала, а если ты протупил, метала гром и молнии.

– Уж ты никак не мог протупить, Дуги, – сказала Эллен, отпивая виски.

– Ой ли? Как-то я заглянул в записку, которую мне дала сестра, и попросил у нее упаковку фаллопиевых труб[4].

От смеха Эллен чуть не поперхнулась и закрыла рот рукой.

– Какой кошмар, Дуги! – воскликнула она через несколько секунд, когда к ней вернулась способность говорить.

Он откинулся на спинку стула и поднял руки.

– Как я и сказал, мы – легкая мишень.

Тут к их столику подошла сестра Уинстенли. В каждой руке у нее было по кружке пива с переливающейся через край пеной. Эллен обратила внимание на ее щеки с прожилками лопнувших сосудов, которые делали их похожими на мрамор.

– Добрый вечер, – поздоровалась она. – Простите, забыла ваше имя.

– Эллен.

– Да, точно. Старушку Герти перевели в лазарет. Подумала, что стоит вам сказать, раз вы ею интересовались.

– А что случилось?

– Диагноза я не знаю, – пожала плечами сестра, – но ее стало рвать кровью, и врач говорит, что у нее жидкость в легких. Ей трудно дышать.

– Она что-то говорила?

– Какая глупость! Конечно, нет. Она молчит уже столько лет, с чего бы ей вдруг начать говорить? Я и голоса ее ни разу не слыхала.

– Забегу навестить ее, когда выпадет свободная минутка.

Сестра Уинстенли засмеялась.

– Да, вы совсем мягкотелая. Зря потратите время.

Поймав взгляд коллеги, она поспешила удалиться.

– Что это было? – спросил Дуги.

– В отделении для хроников есть пациентка, которая за долгие годы ни одного слова не сказала.

– Вот это да.

– Возможно, вначале она говорила, но этого уже никто не помнит.

– А сколько лет она здесь?

– Мне говорили, что сорок с лишним.

Дуги с задумчивым видом начал тереть губы.

– Можно поднять ее документы с приемки.

– Я посмотрела в кабинете у сестры – на нее даже папки нет. Она здесь так давно, что к ней относятся как к мебели, а не к живому человеку.

Дуги допил пиво и поставил кружку на стол.

– Давай допивай скорее и пойдем.

– Куда? – Эллен встала и взяла сумку.

Снаружи было холодно, и Эллен обхватила себя руками. Изо рта шел пар. Она сделала глубокий выдох, словно задувала свечки на торте.

– В детстве на морозе я притворялась, что курю. – Она поднесла ко рту два пальца, сжимая воображаемую сигарету, сделала затяжку и выдула дым. – Так я чувствовала себя взрослой.

– Хочешь настоящую? – спросил Дуги, достав из заднего кармана пачку «Кэпстан».

– Ой, нет, – отмахнулась Эллен. – Это в детстве курение было запретным экзотическим плодом, а в реальности все оказалось иначе. У меня от сигаретного дыма только глаза слезятся и горло щиплет.

– Ты явно что-то делала не так. Можно я покурю?

– Конечно.

Он зажег спичку, сложил руки лодочкой, и на секунду его лицо осветилось желтым светом. В воздухе запахло фосфором.

– Тебе холодно? – спросил он и, не дожидаясь ответа, обнял ее за плечи и притянул к себе. – Давай добавим шагу.

От быстрой ходьбы их дыхание сбилось, а от ледяного воздуха Эллен чувствовала боль в легких.

– В груди больно, – выдохнула она, когда они проходили мимо больницы.

– Сейчас зайдем внутрь, и тебе полегчает.

Эллен смотрела на виллу, к которой они подошли. Она находилась справа от главного здания и выглядела столь же внушительно, как и сама больница, просто была поменьше. Освинцованные окна в каменных рамах и изящный карниз часовой башни намекали на высочайший уровень строительства – настоящий дворец.

– Это административный блок, где хранятся и архивные, и актуальные документы большинства пациентов, а также персонала, – объяснил Дуги.

Эллен покосилась на часы.

– А в это время там кто-то есть?

– Здесь всегда кто-то есть, Эллен. Пойдем, познакомлю с Фредом.

Он подтолкнул ее к деревянной двери и потянул за толстое железное кольцо. Трижды громко ударив в дверь, они вскоре услышали бренчание ключей, и дверь чуть приоткрылась.

– Добрый вечер, Фред.

Дверь открылась еще чуть шире, и они увидели миниатюрного мужчину с редкими седыми волосами, который рассматривал их поверх очков.

– Кто здесь?

– Это я, Дуги. Как дела, Фред?

Тот захихикал и пригласил их внутрь.

– Дуглас, друг мой, заходи. Все пучком?

– Так точно! – подыграл ему Дуглас, временно оставив свой американский акцент. – Знакомься, это стажерка Кросби, ей нужна помощь, – пояснил он и повернулся к Эллен. – А это Фред, он раньше был здесь пациентом, и вот, лунные циклы сменяют друг друга, а он все никак не может нас оставить. Так, Фред?

Тот шутливо пнул Дуги.

– Ах ты, хитрый янки! Ну, пойдемте, пропустим по рюмочке.

В комнате Фреда было слишком душно и сильно пахло парафином. Освещение давала только настольная лампа с абажуром. На столе лежала раскрытая газета, а рядом стояла полупустая бутылка виски. Он достал еще два стакана, наполнил их, подал им и долил виски себе.

– Рад снова видеть тебя, Дуглас. Давно тебя не было. Чем могу помочь?

– Я ищу карту Гертруды Льюис. Она здесь сорок с лишним лет. И это все, что мне известно, к сожалению.

– Хм, имя мне знакомо, – задумчиво произнес Фред. – Возможно, мы пересекались, когда я сам здесь лежал. – Он нацарапал что-то на полях газеты и засунул карандаш в рот. – Сорок с лишним лет? Значит, еще до 1916 года?

– Думаю, так. Жаль, не знаю точно, в каком году это было. Вы поможете нам?

– Для того я и здесь.

Он достал огромный регистрационный журнал в кожаной обложке с пожелтевшими от старости страницами, провел пальцем сверху вниз по колонке с записями, перевернул страницу и снова провел пальцем.

– Да, вот. – Он снова что-то записал на газете и открыл дверцу шкафа из красного дерева. За ней оказались висящие рядами ключи на медных крючках. Найдя нужный, он бросил его Дуги.

– Наверху первая дверь налево, № 10. Ее документы в архиве.

Комната была заставлена деревянными стеллажами, между которыми оставались узенькие проходы. Под ногами лежали комья свалявшейся пыли, а из-за запаха плесени это место напоминало букинистический магазин.

– Ну что, откуда начнем? – спросила Эллен, глядя на бесконечные короба. – Поверить не могу, что документы Герти в архиве. Она же до сих пор пациент, черт возьми. Она еще жива!

– Не так все плохо. Здесь все расставлено в алфавитном порядке, – показал Дуги на первый ряд стеллажей. – Вот здесь от А до В, это нам точно не нужно. – Он прошел к следующему сектору. Здесь – От Г до Е. Уже ближе.

Эллен прошла дальше.

– Вот здесь! От К до Л.

Дуги подошел к ней, и вместе они начали водить пальцами по коробам, внимательно читая фамилии на пожелтевших бирках.

– От Лангдон до Лэпман, – прочла вслух Эллен. – Должно быть здесь.

Дуги вытащил коробку и удивился, насколько она тяжелая.

– Давай поставим на стол.

Эллен открыла крышку – коробка была плотно набита папками. Облизав палец, она стала перебирать их одну за другой.

– Вот, Гертруда Мэй Льюис. – Эллен вытянула из пачки желтую папку и положила на стол. Дуги взял стул, и они склонились над личной историей Герти.

– Посмотри, 1 сентября 1912 года, – показала Эллен пальцем на дату ее госпитализации.

– Да. Значит, она здесь… – он начал считать на пальцах.

– Сорок четыре года, – опередила его Эллен.

– А ты сильна в математике!

– В арифметике, – поправила она. – Ты здесь достаточно долго, чтобы узнать разницу.

– Но… – Поняв, что она шутит, он решил не продолжать.

Эллен стала читать дальше.

– Родилась 12 августа 1871 года. Значит, сейчас ей 85. А в Эмбергейт она попала в 41. Да она здесь полжизни провела! – воскликнула Эллен, покачала головой и закатила глаза в потолок.

Дуги повернул папку к себе.

– Здесь сказано, что при поступлении диагностировано умопомрачение и меланхолия.

Они молча вчитывались в скудные факты, восстанавливая подробности попадания Герти в клинику. Ее нашли на улицах Манчестера без обуви, в одних чулках. При себе у нее не было ни пенни, и полицейский привез ее в Эмбергейт, не имея оснований держать в камере. Согласно описанию, она была ростом 1,67 м, худощавого телосложения, с длинными, по пояс, темно-русыми волосами.

– Господи, от нее ведь ничего уже не осталось. Сейчас она где-то 1,50, и у нее жесткие седые волосы.

– Но ей 85, – возразил Дуги. – Даже если бы она провела всю жизнь в роскошном дворце, она бы тоже поседела.

– Хм, да, ты прав. Смотри, судя по документам, она замужем. – Эллен недоуменно посмотрела на Дуги. – Странно, она же ходила по улицам как бездомная. Видимо, он ее выгнал.

– Да, вполне возможно, – согласился Дуги. – Может быть, поэтому она и тронулась умом.

– Здесь сказано, что в апреле 1940-го она прошла курс ЭШТ. Что это?

– Электрошоковая терапия. К голове пациента крепят электроды и пропускают через головной мозг ток под напряжением до 150 вольт.

– Боже, какой кошмар.

– Раньше было хуже, – заметил Дуги. – Сейчас хотя бы пациентам дают наркоз и мышечные релаксанты.

Эллен стала читать вслух:

– «Пациентка продемонстрировала положительную реакцию на последний курс ЭШТ и уже не сильно протестовала, что является позитивной динамикой. Она демонстрирует все признаки ретроградной амнезии и не помнит сам факт получения терапии. Во время последнего сеанса ЭШТ 8 сентября 1940 года пациентка получила двойной перелом левой ноги вследствие особо сильной конвульсии. На настоящий момент (16 сентября 1940 года) она отказывается с кем-либо говорить, замкнута, погружена в себя. У нее подавленное настроение, но она больше не жалуется. Поэтому я заключаю, что применение ЭШТ было успешным и дальнейшие сеансы не рекомендуются. Физиологические препятствия речевой деятельности у пациентки отсутствуют, поэтому она должна оставаться под психиатрическим наблюдением». Как же это грустно, – вздохнула Эллен, возвращая листки в папку. – Она ни слова не произнесла за шестнадцать лет. Здесь что-то не так. Завтра я пойду к ней, и мне все равно, что скажет сестра Уинстенли. В этой больнице ей нанесли вред, и надо что-то делать, а не просто молча стоять рядом.

– Давай, Эллен! – улыбнулся ее решимости Дуги. – Кто-то должен защитить Герти, и никто не сделает это лучше тебя.

10

– Доброе утро, сестра Аткинс, как вы сегодня?

– Очень хорошо, доктор Лэмборн. Вы?

– Грех жаловаться. – Доктор подул на руки и начал их растирать. – А сегодня морозно!

Сестра Аткинс передала ему чашку.

– Вот, подержите горячее.

– Спасибо, сестра. Мне нужно осмотреть новую пациентку. Как ее зовут, какая-то Эми? – спросил он, перебирая папки на столе у сестры.

– Салливан. С ней нужно построже. Если хотите знать мое мнение, с ней мы хлопот не оберемся.

Доктор Лэмборн выслушал сестру, не отвлекаясь от папок, а затем посмотрел на нее.

– А я не хотел.

– Чего вы не хотели, доктор?

– Знать ваше мнение.

Она поджала губы и виновато посмотрела на него.

– Конечно, доктор Лэмборн. Прошу простить.

– Ничего страшного, сестра, – кивнул он.

Он всячески приветствовал простоту и дружелюбие в общении с сестрами, но иногда они перегибали палку, и приходилось напоминать, кто здесь главный. Санитарки и медсестры в большинстве своем были старше него, и попытки флирта с их стороны иногда бывали забавны, а иногда вызывали чувство жалости. Через окно кабинета он увидел молодую сестру. Она причесывала пациентку, улыбалась и что-то ей говорила.

– Вижу, новенькая, – произнес он. Их всегда было легко узнать.

Оправившись от эмоциональной пощечины доктора, сестра подошла к окну и встала рядом.

– Да, это стажерка Кросби. Она очень… как бы это сказать… инициативная.

Доктор Лэмборн зажал папку рукой.

– Пойду представлюсь. Куда положили Эми Салливан?

– Между Перл и Куини.

– Повезло, – знающе улыбнулся он.

Он подошел к Эллен сзади и тихонько кашлянул.

– Хм, думаю, мы еще не знакомы.

Девушка повернула голову. Темные волосы были забраны в тугой пучок под чепчиком, но одна прядь выбилась и свисала со лба. Она попыталась сдуть ее, одновременно вытирая руки о фартук.

– Я – доктор Лэмборн, а вы, судя по всему, стажерка Кросби, – сказал он, пожимая ее влажную ладошку и посмеиваясь над ее смущением.

– Да, это я. Меня зовут Эллен. Очень рада познакомиться, доктор.

– Как вы здесь, осваиваетесь?

– Да, понемногу. Я быстро учусь. Раз уж вы здесь, я хотела поговорить с вами наедине, – помолчав несколько секунд, тихо сказала она и посмотрела на сидящую на стуле Перл.

– Я вас все еще слышу. Может, я и больная, но совершенно не глухая.

– Извините, Перл. Не волнуйтесь, это не про вас. Я скоро вернусь и закончу вас причесывать.

Доктор Лэмборн отвел ее в конец палаты.

– Что ж, о чем пойдет речь?

– В лазарете есть пациентка, которой, как мне кажется, нужен врач. Не терапевт, а тот, кто сможет… – она постучала пальцем по виску, – разобраться в том, что у нее в голове.

– Психиатр?

– Да, именно. Вы не могли бы к ней зайти?

Доктор понял, что сестра Аткинс не преувеличивала, когда говорила об активности новой стажерки.

– Скажите, сестра-стажер Кросби, когда вас назначили директором этой больницы? Насколько мне известно, стажерки стоят ровно на одну ступеньку выше того старичка, который за три пенса в неделю выносит утки в палате для буйных.

Ухмылки, с которой он говорил, было достаточно, чтобы руки Эллен метнулись к лицу и закрыли рот, чтобы не сказать лишнего.

– Я… я извиняюсь, доктор Лэмборн. Я не хотела…

Он положил руку ей на плечо.

– Вы можете быть спокойны, та пациентка получит лучшее лечение, которое только возможно в нашей больнице. Вам не нужно беспокоиться и думать о том, какая терапия ей нужна.

– Понимаю, – кивнула Эллен. От сильного запаха его лосьона у нее начали слезиться глаза.

– Хорошо. А теперь покажите, где мне найти Эми Салливан.

– Она в комнате отдыха, доктор.

Эллен вернулась к Перл и снова принялась расчесывать ей волосы, переборщив с усилием.

– Ой! – вскрикнула Перл.

– Простите! – Эллен положила расческу и стала теребить в руках прядь ее волос, наматывая на палец.

– Он красавчик, да?

– Кто? – спросила, искренне недоумевая, Эллен.

– Доктор Лэмборн. Похож на Кларка Гейбла, только без дурацких усов. Как думаете, сколько ему лет?

– Без понятия, – выдула воздух из щек Эллен. – Я не особенно присматривалась. Тридцать с чем-то, может, чуть меньше.

– Мне кажется, у него кровь с примесью средиземноморской.

– Возможно, это так. У него смуглое лицо. В любом случае, не наше дело, откуда…

– Кстати, он не женат, – перебила ее Перл.

– И что? Мне совершенно все равно, женат он или нет. Какая мне разница?

– Все так говорят, – усмехнулась Перл.

Он увидел ее профиль у окна в луче восходящего солнца. Она сидела нога на ногу и, вытянув верхнюю, водила стопой по кругу. Фирменная эмбергейтская стрижка обнажала ее тонкую шею. Тот, кто ее стриг, неплохо справился. Доктор видел гораздо худшие варианты.

– Эми Салливан? – спросил он, тронув ее за плечо.

Она посмотрела на него, выпучив от неожиданности глаза.

– Да.

Его сердце забилось, как будто он изнурял себя физическим трудом, а не стоял на месте как вкопанный.

– Я доктор Лэмборн, – представился он, сделав перед этим несколько глубоких вдохов и ослабив галстук.

Когда он попытался взять ее за руку и пожать, она выдернула ладонь и сложила руки на груди.

– Когда я смогу поехать домой?

Этот вопрос за годы работы он слышал несметное количество раз. И дал тот же ответ, что и всегда:

– Когда вы поправитесь.

– Бога ради! Со мной все нормально, вы же сами видите! Я не сумасшедшая, как моя соседка, которая считает себя Королевой Англии, или эта Перл, у которой крыша совсем съехала. Мне здесь не место! И меня бы здесь не было, если бы не она.

Доктор Лэмборн взял стул и сел напротив Эми. Положив свою папку на подоконник, откинулся назад и сложил руки домиком.

– Помните ли вы, Эми, каково это – чувствовать себя счастливой?

Вопрос оказался неожиданным – Эми от удивления открыла рот.

– Дайте определение счастью.

– Счастье определить нелегко, – задумчиво ответил он. – Чтобы его познать, нужно пройти через несчастье.

– Ну, в этом я эксперт.

Он кивнул.

– Кто-то живет в поисках счастья, а кто-то его создает.

Она смотрела на него, даже не пытаясь скрыть пре-зрения.

– Хотите сказать, я сама виновата в том, что попала сюда?

– Я совершенно не это хотел сказать. Но интересно, что вы именно так интерпретировали мои слова. Почему вы так разозлились? – спросил он, заметив, что она со всей силы сжала кулаки.

Она невесело засмеялась и захлопала в ладоши – подчеркнуто медленно и с сарказмом.

– Хорошо подмечено, доктор! Вы не зря учились в медицинском! – Она поднялась со стула, и безразмерный халат съехал набок, оголив ключицу. – С меня хватит. Пойду к себе на кровать, – сказала она, поправив одежду.

Доктор смотрел ей вслед и, сжав челюсти, думал о своей новой молодой пациентке. Если она и дома доставляла столько проблем, было понятно, почему отец сдал ее сюда. Очевидно, что снаружи видна лишь верхушка айсберга ее психологического состояния. Взяв ее папку, он зашагал вдоль палаты, не обращая внимания на жалобные вопли Перл, обращенные к нему.

– Доктор Лэмборн, вы сказали, что на этой неделе я смогу выписаться. Почему вы не подошли ко мне? Сколько мне еще здесь быть? Доктор Лэмборн, вы меня слышите?

Кровати в лазарете стояли гораздо дальше друг от друга, чем в отделении. Пациентов было меньше, и никто надолго не задерживался. Большинство из них вообще выносили отсюда ногами вперед. Эллен подошла к кровати Герти. Та лежала с открытым ртом в позе эмбриона. На подушке виднелось пятно от слюны. Легкий ветер из открытого окна колыхал выцветшую занавеску. Санитарка сказала, что Герти страдает от сильных болей и плохо спит. Тем не менее сейчас она пребывала в спокойном состоянии, и Эллен решила, что нехорошо будет ее будить.

Она села на стул рядом с кроватью и достала экземпляр журнала «My weekly»[5], который принесла специально для Герти. Он напоминал Эллен о доме. По вторникам отец ходил в киоск и покупал его для жены, а для себя – табак «Old Holborn» в жестяной банке. Миссис Кросби была против того, чтобы тратить деньги на себя, пусть журнал и стоил всего три пенса. Но Эллен знала, с каким удовольствием она проглатывала каждый новый выпуск, особенно бесконечные схемы для вышивания.

Она смотрела на модель с обложки в ярком вышитом джемпере и думала о матери. Миссис Кросби была бы счастлива связать что-то похожее, но Эллен знала, что мама не станет легкомысленно тратить ценную пряжу на всякую красоту, когда в доме растет мальчик, снашивающий джемперы с пугающей быстротой. Она пролистала рецепты имбирного хлеба и запеканки с курицей и стала читать историю номера. Не успела прочесть и два предложения, как у Герти вдруг начался сильнейший приступ кашля. Эллен чуть не подпрыгнула от неожиданности, журнал соскользнул на пол.

На прикроватной тумбочке стоял графин с водой. Эллен налила в стакан воды.

– Герти, это я, Эллен. Стажерка Кросби.

Она помогла Герти сесть, подложила ей под спину подушку и с удивлением отметила, как сильно та похудела. Герти продолжала кашлять – у нее слезились глаза, а в плевательной кружке показалась кровь. Эллен поднесла к ее потрескавшемуся рту стакан воды.

– Вот, попейте. Так ведь лучше, да? Как вы, Герти?

Герти ничем не выдала, что слышит вопрос. Эллен как ни в чем не бывало продолжила говорить:

– Я видела ваши документы. Конечно, мне никто не разрешал их смотреть, но и вреда никакого нет. Я знаю, сколько вы уже здесь, Герти, и хотя мир за этими стенами кажется страшным, у вас есть шанс выбраться отсюда, если вы начнете говорить. Я говорила с доктором. Никаких гарантий он не дал, но…

Она заметила, что Герти сидит с закрытыми глазами.

– Вы слышите меня? – Эллен несколько раз легонько похлопала по запястью. – Герти, я знаю, что когда-то вы были замужем.

Тут Герти распахнула глаза и пронзила Эллен взглядом такой силы, что той даже пришлось отвести глаза. Она посмотрела на безымянный палец ее левой руки, на котором не было ни обручального кольца, ни следов от него – сдавленной или бледной кожи.

– Где сейчас ваш муж, Герти? Вы поэтому попали сюда? Он вас оставил?

Еле заметно кивнув, Герти натянула одеяло до подбородка, повернулась на бок и закрыла глаза.

11

В Эмбергейте мужчины и женщины лежали в разных отделениях, которые управлялись независимо друг от друга. Общие палаты были запрещены. Такое жесткое разделение нередко приводило к недовольству пациентов, которые проявляли изобретательность и устраивали тайные свидания. Сестры смотрели на них сквозь пальцы. Одна предприимчивая девушка по имени Белинда даже придумала себе способ заработка прямо на площадке для прогулок. Она зазывала пациентов мужского пола, которые работали в огороде, облапать ее через забор в обмен на пару сигарет. Поначалу Эллен старалась мешать этим неприличным встречам, но сестра Аткинс объяснила ей, что даже слабоумные пациенты нуждаются в разрядке.

– Мне так же мерзко это видеть, как и вам, – сказала она Эллен. – Но это их успокаивает, делает более управляемыми. А это нам только на руку, – подмигнула она. Эллен кивнула и вскоре научилась отводить глаза.

Утром стало очевидно, что день будет дождливым. Когда не бывало прогулки – этого простейшего способа разбавить рутину, пациентки становились еще более вздорными и непослушными. От такой перспективы Эллен затосковала. Сестра Аткинс провела рукой по запотевшему стеклу – шел сильный ливень.

– Там еле капает, – объявила она, посмотрев на часы. – Давайте, народ, собирайтесь, мы идем гулять. – Ее взгляд упал на Белинду, которая сидела на кровати и ритмично двигала рукой между ног. – Боже мой, Белинда, ну не здесь же!

Белинда посмотрела на нее невидящим взором и улыбнулась, обнажив огромные желтые зубы, которым позавидовала бы любая лошадь.

– Мне нужно выйти на улицу, сестра, – склонив голову и медленно засовывая в рот большой палец, сказала она. – Вы понимаете?

– Я только что сказала, что мы идем гулять. Если бы ты не была так занята самоублажением, то слышала бы меня, отвратительная сучка! – Сестра подошла и подняла Белинду с кровати, заодно дав ей тумака под затылок. – Иди и жди нас в комнате отдыха.

На площадке Эллен прислонилась спиной к стене, чтобы хотя бы частично укрыться от дождя под карнизом. Пациенты, как стадо овец, послушно шли друг за другом по периметру, по траектории, протоптанной бесчисленным количеством ног. Глядя на них, Эллен вспомнила тигра в зоопарке Бель-Вью. В его распоряжении была большая территория с деревьями, камнями и даже небольшим прудом посередине, но он всегда ходил только вдоль забора и рычал на посетителей.

Во время прогулки Белинда что-то сказала Эми, и та вместо ответа сильно пнула ее в грудь. Белинда отшатнулась. Эллен подумала вмешаться, но Белинда уже и так отошла от Эми подальше, в дальний угол площадки. Там она призывно свистнула мужчине, ковырявшемуся на грядке с овощами. Услышав, что женский голос зовет его по имени, он бросил взгляд на своего палатного медбрата и лениво двинулся в сторону забора, засунув руки в карманы. На вид ему было около семидесяти. Лысая голова блестела от дождя и пестрела порезами от бритвы.

– Сначала оплата, – строго потребовала Белинда.

Он достал две сигареты и осмотрел ее с ног до головы.

– Верх и низ.

Белинда взяла сигареты и заткнула их за уши. Медленно расстегивая халат, она обернулась на Эллен и пошло усмехнулась.

Эллен поставила огромную коробку с косметикой на стол в комнате отдыха.

– Кто первый? – позвала она. Всегда лучше, чтобы макияж накладывал кто-то из персонала. Пациенты делали это крайне неуклюже, рисуя себе клоунские лица, которые только усугубляли и без того маниакальные выражения их лиц. – Эми, хочешь немного подкраситься? – предложила она, беря в руки розовую помаду. Эми подняла голову от книги.

– Нет, спасибо, я не собираюсь ходить на какие-то идиотские танцы. Я здесь уже две недели и хочу поговорить с доктором. Вы же не можете меня здесь закрыть навсегда.

Эллен вздохнула. Девушка повторяла эту мантру ежедневно с первого дня. Но путь домой ей закрыт. Выхода не было: отец определил ее сюда, и семейный доктор поддержал его в этом решении.

– Можешь не краситься, но на танцы ты пойдешь.

Эми захлопнула книгу и раздраженно бросила на подоконник.

– Бал умалишенных? Вы всерьез ожидаете, что я буду кружиться по бальному залу с этим сборищем нескладных, жалких людишек? Я видела, как они волочат ноги по площадке, – кивнула она на окно. – Им и прямо-то пройти трудно, не говоря уже о том, чтобы осилить вальс. Я не пойду, и вы меня не заставите, – упрямо повторяла она, сложив на груди руки.

Тем временем к Эллен вперевалку подошла Перл. Ее стопы так сильно опухли, что походили на передержанное тесто, которое вываливалось из обуви.

– А вот я пойду. Можете меня накрасить? – тяжело дыша, попросила она, плюхнувшись своей почти 130-килограммовой тушей на стул.

Эллен взяла пудру и начала наносить на лицо Перл. Кожа у той была идеальная, но все черты лица почему-то собрались равно посередине него.

– И помаду тоже. И можно я надену свадебное платье?

– Сколько раз уже говорили тебе, Перл, у нас нет этого твоего свадебного платья! – закричала из-за двери сестра Аткинс. – Ты наденешь больничную одежду, как и все. Ты где находишься, по-твоему? На морском курорте?

– Сожми губы, Перл. – Эллен аккуратно нанесла розовую помаду и сделала шаг назад, чтобы оценить результат.

Эта девушка вызывала у нее сочувствие. Ей было всего чуть за тридцать, и последние двенадцать лет она жила то дома, то здесь. Она была упитанная и не очень симпатичная. Ей не доставляло никакого труда хранить верность своему будущему мужу. А когда красивый рядовой, с экзотическим акцентом, на втором свидании сделал ей предложение, она не поверила своим ушам. Ее мать тоже была вне себя от радости и умудрилась раздобыть парашютный шелк, из которого сшила дочери редкой красоты свадебное платье. Все соседи внесли свою лепту, отдав свои продуктовые купоны. В результате на свадьбе у Перл был трехъярусный фруктовый торт в королевской глазури, украшенный бледно-розовыми розочками из сахарной мастики.

За несколько месяцев до свадьбы Кен сказал, что ему нужно уехать, но к свадьбе он вернется. Вне себя от счастья и полностью доверяя клятвам жениха, Перл отдала ему девственность до отъезда. А когда настал большой день, она терпеливо прождала у алтаря более часа, не обращая внимания на шепот собравшихся гостей. Она до последнего не верила в то, что он не появится. В свою комнату она зашла с верхним ярусом торта и две недели отказывалась снимать свадебное платье.

Сестра Аткинс пересказывала эту историю Эллен с нескрываемой радостью, а в кульминационной точке разражалась истерическим смехом. Судя по всему, Кен сделал предложение Перл и соблазнил ее на спор. Девушка пережила нервный срыв и начала заедать свое состояние. Через некоторое время вымотанная переживаниями мать поместила ее в Эмбергейт.

Эллен закончила причесывать Перл, уложила ей челку на одну сторону и закрепила заколкой.

– Все, Перл. Теперь ты красавица, – похвалила ее Эллен, не обращая внимания на язвительное фырканье сестры Аткинс. – Кто следующий?

– Не могу найти свою тиару.

Эми бросила ненавидящий взгляд на Куини.

– Бога ради, хватит уже. Тебя зовут Глэдис, и ты не королева Англии и никогда ею не станешь.

– Попрошу, Эми, – строго посмотрела на нее Эллен. – Куини ничего плохого не сказала.

Бал пациентов относился к числу редких больничных мероприятий, где мужчины и женщины могли беспрепятственно общаться друг с другом. Поэтому когда Эллен со своей свитой прибыла в танцевальный зал, он был почти полным. Ее назначили сопровождающей для Перл, Куини, Белинды и Эми. Задача не обещала никаких сложностей – мужчины и женщины послушно выстроились в ряд по разным сторонам зала. На противоположном конце она увидела Дуги и радостно ему помахала. Он снял белый пиджак и галстук и остался в бежевой рубашке с открытой горловиной и зеленых подтяжках.

– Кто это? – спросила Эми.

– Дуглас Лионс. Стажер, учится на втором курсе.

– Хм, мне кажется, он строит вам глазки.

– Не говори чепухи, он просто друг, – рассердилась Эллен. – И пора бы уже перестать быть такой высокомерной, – неожиданно резко сказала она.

– О, я задела за живое, значит?

– Молчи.

Эллен увидела, что Дуги идет к ним, и поправила волосы.

– Добрый вечер, Эллен. Я так понимаю, сегодня твой первый бал сумасшедших?

Эми скрестила руки.

– Как мило. Не могу говорить за всех, но уверяю вас, я ничуть не более сумасшедшая, чем вы.

– Простите меня за грубость. Не хотел никого обидеть. Извините! – Он повернулся к ней и положил руку ей на плечо.

Эми облизала губы, кокетливо склонила голову и жеманно улыбнулась.

– Ничего страшного, я прощаю вас, Дуглас.

– Для тебя он брат Лионс, – чересчур серьезно восприняв ее тон, вмешалась Эллен. – Пойдем, сядем там, с остальными.

– Скажи Перл, что я скоро подойду и приглашу ее на танец! – крикнул им вслед Дуги.

Размеры зала поражали воображение. Высота потолков напоминала кафедральный собор, и граммофону было не под силу заполнить музыкой это необъятное пространство. Пациентов мужского пола вывели на середину зала, и они начали неуклюже раскачиваться в своих плохо сидящих костюмах, которые, очевидно, кипятились в том же беспощадном режиме, что и женские халаты. В висящих на бедрах штанах и криво застегнутых рубашках с торчащими подплечниками большинство из них походили на жертв кораблекрушения.

Эллен остановила взгляд на высоком нескладном мужчине, который кругами ходил по залу, высоко поднимая ноги и склонив голову на грудь. Через некоторое время он вдруг остановился, поднял голову и начал оживленно беседовать, активно жестикулируя и брызгая слюной. Понять, что именно вызвало столь бурную реакцию, было невозможно – говорил он с пустым местом. Дуги аккуратно подкрался к нему и обнял за плечо. Эллен улыбнулась, увидев, как тот сразу же успокоился от одного ласкового жеста. Дуги похлопал его по руке и повел к Эллен.

– Хочу познакомить тебя с Элроем Беннетом. Но между собой мы зовем его дядя Элрой.

– Рада с вами познакомиться, дядя Элрой. А я сестра Кросби, – протянула она ему руку, самонадеянно опустив приставку стажер.

– Дядя Элрой у нас уже давно. Примерно лет сорок, да?

– В меня стреляли!

– О боже, – испугалась Эллен.

– Да, дядя, но это было уже давно, – засмеялся Дуги. – Хотя можем снова это организовать, – шепнул он на ухо Эллен. Снова повернувшись к Элрою, он хлопнул его по спине. – Дядюшка получил ранение в окопах в Первую мировую.

– Да, осколок пули плавает где-то в голове до сих пор, – объявил он, постучав по затылку. – Меня оставили среди погибших, но похоронная команда поняла, что я еще жив, и перевезла в госпиталь.

Увидев кого-то на другом конце зала, он отдал честь и ушел.

– Бедняга, – сказал Дуги. – Иногда целыми днями ведет себя абсолютно нормально, а потом снова наступает болезнь. С ним испробовали все. Теперь он здесь пожизненно. Заметила вмятины у него на висках? – зашептал он Эллен на ухо так тихо, что она еле его услышала.

– Их трудно не заметить, – кивнула она.

– Ему сделали префронтальную лейкотомию в 1942 году. Доктор просверлил ему дырки в черепе, поковырялся в мозге, а потом объявил, что он излечен.

– Это какое-то варварство.

– Да, но с другой стороны, сейчас он намного спокойнее, чем раньше. Так что кто знает? – пожал плечами Дуги. – В любом случае, я его не просто так к тебе подвел. Он помнит твою Герти. В прошлом она отлично пела и отменно танцевала.

– Правда? Я бы очень хотела с ним поговорить.

– Я так и подумал. Сегодня после смены приходи к нам в палату. Я дежурю до утра и договорюсь с палатным. Ничего обещать не могу – дядя Элрой не всегда предсказуем, как ты заметила, но попробовать стоит.

– Спасибо, Дуги, ты так добр.

Зазвучала «Серенада лунного света»[6].

– О, мой выход, – объявил Дуги.

Перл, широко расставив руки, уже неуклюже торопилась к нему. Взяв ее за руку, он грациозно вывел ее на танцевальную площадку.

– Увидимся позже, – одними губами произнес он, обернувшись и подмигнув Эллен.

12

Ночь – время, когда даже на эмбергейтские палаты спускался покой. После неизбежной суеты дня слабое освещение и относительная тишина на всех действовали усыпляюще. Дуги открыл дверь и, приложив палец к губам, впустил Эллен. Проходя мимо кабинета палатного медбрата, она заметила, что тот крепко спит, положив ноги на стол. Рот у него был открыт, а из горла доносился неприятный щелкающий звук.

– Догадайся, кто здесь всю работу делает.

Он бесшумно прошел в глубину палаты. Меньше всего ему сейчас хотелось разбудить пациентов.

– Дядя Элрой в комнате отдыха. Не переживай, что он на ногах в такое время. Обычно он засыпает ближе к трем.

Элрой сидел на стуле для кормления, а жестко зафиксированный поднос блокировал ему пути отступления.

– Почему он сидит на этом стуле? – прошептала Эллен.

Дуги замялся.

– Ему не спится, и если его не удерживать, он всю ночь будет бродить по палате и драться бог знает с кем. Никому не удастся поспать, если он будет на свободе.

– Включая палатного?

– Поверь мне, Эллен, пациентам лучше не испытывать его терпение. У него свои способы воздействия, и тебе лучше о них не знать.

– А разве нельзя дать Элрою снотворное?

– Он уже выпил паральдегид[7]. Почему-то ему нравится всякая невкусная гадость. Мне кажется, он на него уже не действует. Дозы, которую он принял, хватило бы, чтобы слона вырубить. Больше ему дать не могу. Пойдем, поздороваемся, – сказал он, коснувшись ее руки.

Услышав их шаги, старик поднял голову. Если он и узнал Эллен, то виду не подал. Вместо приветствия протянул руку и снял у нее с плеча невидимую ворсинку, поднес к глазам и растер между большим и указательным пальцами. От него пахло знакомым запахом паральдегида.

– Ты помнишь сестру Кросби? Вы познакомились на танцах. Она пришла поговорить с тобой о Герти.

– Кто это? – резко переспросил он, с трудом держа глаза открытыми.

– Герти, – ответила Эллен.

– Я знаю, кто такая Герти, – нетерпеливо отмахнулся он. – Я спрашиваю, кто вы.

– Мне нужно назад в палату, – засмеялся Дуги. – Я вас оставлю.

Эллен подвинула к нему стул и скорчилась от скрежетания ножек о пол.

– Значит, вы помните Герти?

– Ну конечно, – сказал он, остановив взгляд выцветших глаз на Эллен. – Когда-то она была красоткой, и я был в нее влюблен. Когда приехал сюда, она здесь была уже лет восемь, если не ошибаюсь. Но могу и ошибаться. Она всегда меня высматривала. Подходила поговорить, когда было можно. Но она намного старше.

– А сколько вам, дядя Элрой?

Он перевел взгляд на потолок, словно пытаясь решить особо сложную загадку.

– Ммм, кто бы знал.

– Тогда расскажите, что вы знаете. Про Герти, имею в виду.

– Очень грустная история. Поэтому я ее и запомнил. Поэтому и потому, что она мне, наверное, сто раз одно и то же рассказывала. Ей нравилось повторяться, – усмехнулся он.

– Я очень хочу услышать ее историю.

– Она работала горничной в дорогом отеле «Мидлэнд». Знаете его?

– Конечно, это же городская достопримечательность, – присвистнула от удивления Эллен. – Но внутри никогда не была.

– И я тоже, – задумчиво кивнул Элрой, оперев голову на ладонь. – В общем, однажды туда заселяется молодой человек. Сам он американец, приехал по делам. Он скупал акции, ставил на лошадей и все такое, и в тот раз был проездом из Шотландии, где смотрел клайдесдальских лошадей[8]. И вот в Манчестере он положил глаз на Герти. Как я и сказал, она тогда была очень красивая. Он был помладше нее, но они стали встречаться и почти сразу же поженились. Герти было сорок с чем-то, а Эдгару всего тридцать с небольшим. В «Мидлэнде» она сказала руководству, куда они могут засунуть свою работу, и вместе они уплыли в новую жизнь в Америку.

Эллен придвинулась поближе. Она и представить не могла Герти под ручку с молодым американским мужем.

– Как ей повезло. А что же было дальше?

– Путешествие за океан должно было стать их медовым месяцем. Но позволить себе они могли только третий класс. Тем не менее для Герти, которая никогда не выезжала за пределы Манчестера, это было настоящим приключением. А конец истории вы знаете. – Элрой вздохнул и потер усталые глаза.

– В смысле?

– Кто из нас двоих выжил из ума?

– Ничего не понимаю.

– Корабль налетел на айсберг, вы в курсе?

Эллен тут же вспомнила документы Герти. Она поступила в сентябре 1912 года.

– Вы хотите сказать, она была на «Титанике»?

– Именно. Ей удалось забраться в спасательную шлюпку, но старый добрый Эдгар так и остался на тонущем корабле. Он прыгнул в море, но вода была ледяная. Естественно, там же айсберги повсюду. Герти говорила, что в ее шлюпке были места, но мужчина на веслах отказался возвращаться и подбирать мужчин за бортом. Сказал, что они перевернут шлюпку и все утонут.

– Какой ужас.

Элрой согласно кивнул.

– И тело Эдгара так и не всплыло.

– Значит, Герти даже не смогла его похоронить. Вы знаете, что она бродила по городу, до того как ее привезли сюда?

– Она так и не смогла оправиться от потери, таково мое мнение.

Эллен нахмурилась, погрузилась в мысли и начала сосредоточенно грызть ноготь.

– Как же она вернулась в Манчестер?

– Через пару недель после той ночи ее посадили на другой корабль и доставили домой. Можно предположить, что ей было дико страшно снова садиться на борт, но все не так. Она сказала мне, что у нее была надежда, что и этот корабль затонет, и на этот раз она вместе с ним. Она опустила руки и не верила, что сможет жить без него.

Эллен взяла руку Элроя в свою и дотронулась до его распухших пальцев.

– Спасибо, дядя Элрой. Вы очень помогли.

– Я рад.

Он положил руки на затылок и начал драть себя за волосы.

– В меня же стреляли, знаете.

Эллен тихо пробралась в палату, обдумывая трагическую историю Герти. Дуги сидел за столом в углу с газетой в свете настольной лампы.

– Закончили? Как все прошло?

Эллен наклонилась к нему.

– Дуги, мне очень нужна твоя помощь.

– Хмм, конечно… – Он грыз конец карандаша и стучал по газете. – Четыре по горизонтали. Шотландский землевладелец, четыре буквы.

– Лэрд.

Он начал считать буквы.

– Да, умница.

– К черту кроссворд. Дуги, слушай. Можешь со мной встретиться завтра в студенческом баре в шесть?

– Конечно, а что? – Он оторвался от газеты.

– Расскажу завтра.

– Отлично. Значит, свидание.

– Это не свидание, – возразила она, оглянувшись по сторонам, не в силах сдержать улыбку.

На следующий день ровно в шесть он вошел в бар. Вытерев ноги о коврик, он стряхнул с волос капли дождя прямо на студентов с ближайшего стола.

– Эй, Дуглас, – воскликнул один из них, вытирая глаза. – Ты что, в лабрадора превратился?

– Прости, друг, – извинился он.

Эллен позабавил этот диалог.

– Дуги, я здесь, – позвала она его, привстав. – Купила тебе пиво.

Петляя между столиками, он подошел и сел напротив, с наслаждением и благодарностью отпивая из кружки. На верхней губе у него осталась пенка, и Эллен удивлялась, как он может этого не замечать.

– Дуги, – показала она ему на рот. – У тебя… это…

Он облизал губу.

– Спасибо.

– Тебе когда на смену?

– В одиннадцать. – Он задрал рукав и посмотрел на часы. – Но мне обязательно нужно поспать до этого.

– Извини. Что же ты не сказал. Ладно, я не задержу тебя надолго. Я узнала, что случилось с Герти, – начала она, теребя в руках подстаканник.

– Рад, что Элрой оказался полезным. Расскажи.

– Да, он много чего рассказал.

Она передала ему все, что узнала от Элроя. Дуги слушал с нарастающим удивлением.

– Вот это да! Целая история! Бедная старушка Герти. – Он покачал головой и отпил пива. – Но как я могу помочь?

Эллен заерзала на стуле, а подстаканник к тому времени превратился в горку конфетти.

– Ты сможешь к ней зайти?

– Да, если ты считаешь нужным, но только не понимаю, зачем.

– Ей уже недолго осталось, Дуги. Я подумала, что если она услышит твой акцент, он напомнит ей про Эдгара и она сможет уйти спокойно, насколько это возможно в ее состоянии.

Дуги поперхнулся пивом, и оно пошло носом.

– Эллен, я не собираюсь играть трупа, какими бы добрыми ни были твои намерения.

– Я не прошу тебя никого играть. Просто будь собой, поддержи ее.

Когда напряжение с его лица немного сошло, она попыталась продвинуться дальше.

– Может, скажи ей, что ты будешь ждать ее с той стороны. Но без деталей, конечно же.

– Буду ждать с той стороны? Ты соображаешь, что говоришь? – Голос Дуги звучал на пару октав выше обычного.

Эллен допила пиво, громко поставила кружку на стол и собралась уходить:

– Нет, ты прав. Это и правда бредовая идея. Забудь.

13

Эми смотрела в окно на овощную грядку и площадку, куда выводили гулять пациентов-мужчин. Там чья-то одинокая фигура в плаще копалась в грязи в поисках окурка. На танцах она заметила, что у некоторых пациентов подушечки пальцев и носы черные – из-за того, что они курят окурки. Какое жалкое занятие! Она покосилась на медбрата, который и сам курил сигарету, уперев ногу в стену. Это тот самый американец, который был на танцах. В голове не укладывалось, как такой харизматичный и привлекательный мужчина может хотеть работать в такой дыре. Видимо, у него совершенно нет амбиций.

– Эми, пойдем, пора готовиться, – услышала она голос сестры Кросби и обернулась.

Можно подумать, речь идет о подготовке к выходу в свет, а не к приему посетителей в сумасшедшем доме.

Эми встала и нехотя пошла к ней.

– Я и так готова.

Эллен осмотрела ее с ног до головы и заметила у нее на халате пятна от желтка.

– Давай переоденемся? Нельзя, чтобы отец увидел тебя такой. Волосы нужно помыть. Пойдем, примешь ванну. – Она хлопнула в ладоши, проходя по палате. – Те, кто сегодня ожидают посетителей, идут со мной.

Собрав за собой хвост из пациентов, она повела их в ванную. Сестра Аткинс уже набрала две ванны, и Эллен с раскрасневшимся от жары лицом встала между ними, приняв деловой вид.

– Так, не медлим, у нас мало времени.

Бывалые пациенты, хорошо знакомые с процедурой, стремились залезть в ванну первыми. Нимало не стесняясь, они сбросили халаты и белье. Эми томилась здесь уже семнадцать дней, а ванну за все это время принимала всего лишь раз. Ей вдруг отчаянно захотелось смыть с себя всю эту грязь, но прыти не хватило – Перл и кто-то еще заняли ванны первыми, расплескав воду на пол.

– Мы словно слоненка купаем, – посетовала сестра Аткинс, наливая воду на голову Перл.

Без особых церемоний первые две пациентки были помыты, почищены щеткой, после чего им было сказано вставать и выходить из ванны.

– Следующая, – скомандовала сестра Аткинс, вытирая бровь.

Чуть улыбнувшись, шаг вперед сделала Эми.

– Если не возражаете, я разденусь, когда ванна будет готова.

– А она уже готова, – невозмутимо отозвалась сестра Аткинс.

– Но в этой же воде мылась Перл!

Сестра Аткинс повернулась к Эллен, занятой с другой пациенткой.

– Нет, ты слышала? – кивнула она в сторону Эми. – Требует чистую воду. Ушам своим не верю! – Она подошла к Эми так близко, что их лица почти соприкасались. – А теперь послушай. Я не знаю, кем ты себя возомнила, но у нас тут не спа-отель. И у нас нет времени выливать воду после каждого пациента. Поняла, глупышка?

– Но это же негигиенично. Мы, в конце концов, не овцы.

– Все, хватит, – отрезала сестра Аткинс. – Иди в конец очереди.

И она сильно пихнула Эми в грудь, так, что та отшатнулась и, поскользнувшись в луже от мытья Перл, ударилась скулой о ванну. На мгновение ее парализовала острая боль, и она с трудом сопротивлялась подступившей дурноте. Щека горела, а глаз тут же начал распухать. Но она не будет плакать. Такое удовольствие сестре Аткинс она не доставит.

Эми и еще несколько пациентов, к которым должны были прийти посетители, ожидали их в отдельной комнате. Она еще никогда не была в этой части здания. Очевидно, та служила парадным фасадом больницы. На полу лежал ковер, пусть и с невероятно безвкусным рисунком. В камине горел огонь и трещали поленья, наполняя комнату приятным ароматом хвои. В медном горшке стояла высокая пальма с зелеными сочными листьями. В отделении растения в горшках были запрещены, потому что некоторые пациенты имели обыкновение есть землю.

Она не стала вставать, когда вошел отец, а просто подставила ему щеку для поцелуя. Если ее внешний вид и шокировал его, он прекрасно справился с мимикой и вида не подал.

– Сестра рассказала мне, что ты поскользнулась и упала в ванной.

Он сделал попытку дотронуться до ее щеки, но она сморщилась и отстранилась.

– Да уж, я не сомневалась.

Сестры силой одели ее в новый халат, но от нее по-прежнему воняло, а грязные волосы висели паклями.

– Вижу, ты постриглась.

– О да, здесь прекрасный салон. Можно даже маникюр сделать. – Она вдруг растрепала себе волосы, и они теперь торчали во все стороны. – Отхряпали их тупыми ножницами! – Пристально глядя на отца, она глубоко вздохнула и чуть было не сотряслась рыданием. Эми решила не плакать, но говорить могла только шепотом. – Ты должен взять меня домой. Обещаю, я…

– Эми, пожалуйста, не надо, – перебил он. – Доктор сказал, что ты больна.

– Ты смеешься надо мной? Я всего один раз его видела, и он лишь пытался провоцировать меня на эмоции, вызвать на спор.

– Давай смотреть правде в глаза, Эми. Ты и в пустом доме сможешь поднять бунт.

С усталым видом он заломил руки, и она заметила на его висках пробивающуюся седину. Между бровями появились две вертикальные морщины, а в потускневших глазах было отсутствие каких-либо эмоций, словно у него больше нет сил на чувства. Она очень его любила, любила каждое его проявление: его взгляд, когда он смотрел на нее, его запах, когда она в детстве залезала к нему на колени у камина. Это было ее самое любимое место, не считая маминых коленей. Но на них было не так удобно – ноги у мамы были костлявее папиных. Зато Эми любила прижать голову к маминой груди, взять прядь ее длинных и мягких волос и водить ею по губе, вдыхая аромат кокоса и наслаждаясь их шелковистостью. Водить, пока не уснет. Вспоминать об этом было слишком тяжело. В горле стоял ком, а по щеке потекла горячая слеза, разъедая свежую рану.

– Я так сильно по ней скучаю, папочка, – прошептала она и сжала руками лицо, чтобы он не увидел ее слезы. Он подался вперед и погладил ее по колену.

– И я тоже, Эми, и я тоже.

– Ты же прощаешь меня?

Он ответил хрипло, еле слышно:

– Ты и так знаешь, что прощаю.

После того, как посетители ушли, а пациенты вернулись в палату, Эллен готовилась закрыть комнату. Она убедилась в том, что поленья догорели, и расставила стулья вдоль стены. Взяв щетку и совок, встала на колени, чтобы подмести крошки печенья, и вдруг почувствовала прикосновение к своему плечу. Это был сегодняшний посетитель.

– Ой, как вы меня напугали! – сказала она, поднимаясь на ноги. – Чем я могу вам помочь?

– Простите. Я отец Эми.

– Да, я помню. Как поживаете? – спросила она и протянула руку.

Он сжимал в руках шляпу.

– Хочу кое-что вам передать. Это должно остаться в документах моей дочери, которые, надеюсь, хранятся в тайне.

– Да, конечно. Что вы хотите передать?

Он достал конверт из кармана пиджака.

– Это письмо… к доктору. К лечащему врачу нашей Эми.

Эллен взяла бежевый конверт и кивнула.

– Я удостоверюсь, что доктор Лэмборн получит его.

Отец Эми смущенно поблагодарил ее, не отрывая взгляда от собственных ботинок, и вышел за дверь.

14

Дыхание давалось ей с трудом. Хриплый, резкий вдох и шипящий выдох. Эллен наполнила миску теплой водой и бережно вытирала лицо Герти. Эта женщина подошла к концу своего жизненного пути, и Эллен была намерена сделать все, чтобы та покинула мир достойно, насколько это возможно. Гертруда Мэй Льюис поступила в сумасшедший дом с разбитым сердцем, не оправившись от смерти мужа. Ей больше не представилось возможности испытать любовь, и скоро она совершит свой последний путь. Эллен понятия не имела, что ждет ее на той стороне, но если существует рай – место, где воссоединяются с любимыми, – она проследит, чтобы по прибытии туда Герти выглядела наилучшим образом.

– Вот так вот, Герти, – приговаривала Эллен, вытирая ей щеки.

Потом, опасливо озираясь в сторону кабинета сестры, она вытащила из кармана пудру и начала ее наносить.

– Ты у нас будешь красавицей, когда встретишься с Эдгаром.

Герти лежала поверх двух подушек и смотрела в потолок. Когда прозвучало имя Эдгара, в ее глазах что-то еле заметно блеснуло. Затем Эллен достала пинцет и выдернула жесткие волосы у нее на подбородке. Далее пришла очередь лавандовой воды – ею Эллен помазала за ушами Герти. Наконец она причесала тонкие седые волоски и уложила их так, чтобы скрыть розовый череп.

– Вот, Герти, теперь ты красавица!

Эллен встряхнула одеяло и сморщила нос. Никакой лаванде было не справиться с вырвавшимся на волю запахом гниения. Эллен задрала ночную рубашку Герти. На костлявом бедре мок пролежень, а окружающие ткани почернели и нагноились. Она закрыла рот рукой, зажала нос и пошла за миской и тряпкой.

Обработав рану и нанеся цинковую пыль, взяла Герти за руку. Ладони у той были холодные, кожа – серая, а ногти – желтые и в бороздах.

– Мне так жаль, что система нанесла вам такой ущерб, Герти. Я знаю про Эдгара, он, уверена, был чудесным человеком. Вы были лишены счастливой жизни вместе, но сейчас он ждет вас, не сомневаюсь. Вы можете пойти к нему.

Герти лежала с закрытыми глазами, еле дыша, но на губах ее играла тень улыбки. У Эллен начали закрываться глаза. День был невероятно длинным, и ей был нужен сон. Она положила руки на кровать и опустила голову на сгиб локтя – подремать хотя бы несколько минут.

Неизвестно, сколько она проспала, но разбудило ее прикосновение к плечу. С трудом подняв голову, она увидела улыбающегося Дуги.

– Привет, – поздоровался он и присел на край кровати. – Ужасно выглядишь. Иди отдыхай, а я тебя здесь сменю.

Эллен потерла глаза.

– Ты пришел? Ты же сказал…

Он приложил палец к губам.

– Я подумал – да ладно, хуже не будет.

– Спасибо, Дуги, – выдохнула она. – Ты поговоришь с ней?

– Конечно, – кивнул он и повернулся к Герти. Эллен поразилась тому, с какой легкостью, искренностью и теплотой он говорил с пациенткой. У него был врожденный дар!

– Как ты, дорогая моя Герти? – спросил он, подмигнув Эллен. Она заметила, что он намеренно подчеркивает американский акцент, чтобы она его заметила. Эллен захотелось его обнять.

Он взял Герти за руку и провел пальцем по тыльной стороне ладони. Потом погладил по морщинистой щеке, все время повторяя ее имя. У Эллен захватило дух от того, насколько он был нежен.

– Спроси ее, помнит ли она тебя, – тихо попросила она.

– Я не Эдгар. Я сказал тебе, что не буду притворяться, – прошептал он на ухо Эллен. Он сказал это с добротой, но Эллен знала, что его не переубедить.

– Извини. Я что-то потерялась. Просто ты такой…

– Я всего лишь Дуги и по-дружески помогаю тебе.

– Я знаю и буду всегда благодарна за это.

Она смотрела на спящую Герти. Дыхание у той было слабое.

– Сейчас она кажется умиротворенной, да?

Дуги кивнул.

– Интересно, слышит ли она нас.

Не успел он договорить, как Герти открыла глаза и подняла руку. Она открывала и закрывала рот, скривив губы.

– Вот, попейте, – подала ей Эллен стакан воды, но Герти отмахнулась от него.

Совершив невозможное для себя усилие, она подняла руку и жестом позвала Эллен подвинуться ближе. Она наклонилась и приставила ухо ко рту Герти.

– Что, Герти? Вы хотите что-то сказать?

Где-то глубоко, в горле, рождались звуки. Голосовым связкам было очевидно трудно справиться с задачей, которую сейчас перед ними ставила Герти. Но, испуская последнее дыхание, она вымолвила первые слова за последние шестнадцать лет.

Эллен выпрямилась, осторожно закрыла глаза Герти и повернулась к Дуги.

– Она заговорила, – почти шепотом пролепетала Эллен.

– Что?

– Она заговорила, Дуги, – выдавив из себя улыбку, повторила Эллен.

– Что она сказала?

– Она сказала «спасибо вам».

Дуги раскрыл руки, и Эллен упала ему на грудь, спрятав лицо в его белой куртке.

– Спасибо, Дуги. Это все благодаря тебе.

15

Доктор Лэмборн провел рукой по подбородку, на котором уже ощущалась щетина – нужно будет купить но-вую бритву. Не успел он поправить галстук, как, шурша по ковру, открылась дверь. Доктор встал поприветствовать пациентку.

– Это Эми, доктор Лэмборн, – объявила медсестра и подтолкнула девушку в кабинет.

– Не надо меня пихать, я и без посторонней помощи способна пройти в дверь.

– Она в вашем распоряжении, доктор, – закатив глаза, сказала сестра.

– Пожалуйста, присядьте, – пригласил доктор Лэмборн, указав на стул напротив себя.

Она плюхнулась на сиденье. Глаза метали гром и молнии, и он порадовался, что между ними надежный барьер – массивный стол из красного дерева. За годы работы ему приходилось сталкиваться с самыми разными пациентами, не единожды на него нападали, но никто никогда не действовал на него так, как эта молодая девушка. В мгновение ока она лишала его самообладания. Он сжал ладони и положил их перед собой на стол. Если она заметит, что они дрожат, всем будет только хуже. Он сделал глоток воды и прочистил горло.

– Как вы себя чувствуете, Эми?

Она уставилась в потолок, закинула руки за голову и начала качаться на задних ножках стула.

– Уже месяц прошел, доктор Лэмборн. Почему вы держите меня здесь?

– Для вашей пользы.

– Но это неэффективно. Мне будет лучше дома. Отец сказал, что простил меня.

Доктор Лэмборн опустил взгляд на приоткрытый ящик тумбочки, в котором лежал бежевый конверт. На нем каллиграфическим почерком было написано «Доктору». Он закрыл ящик и повернул ключ.

– Расскажите о вашем самом раннем воспоминании, Эми.

– Зачем? Как это связано с происходящим?

– Просто сделайте мне приятно, – улыбнулся он.

Она вздохнула и сложила руки на груди.

– В чем разница между Богом и психиатром?

– Я не знаю, просветите меня, – сказал он, постукивая карандашом о блокнот.

– Бог не считает себя психиатром.

– Очень хорошо, Эми, – медленно кивнув, ответил он. Эти слова задели его гораздо больше, чем могло показаться.

Она намотала на палец прядь волос и усмехнулась. Выражение огромных карих глаз смягчилось, и лицо засияло удивительной красотой, которую он никогда не видел у пациенток сумасшедшего дома. Ее не портили даже залегшие под глазами темные круги.

– Давайте вернемся к нашей теме. Ваше самое раннее воспоминание?

Не говоря ни слова, она встала со стула и медленно подошла к окну. Она встала к нему спиной, словно не хотела, чтобы он был свидетелем ее чувств.

– Я была счастлива. По крайней мере, в самом начале моей жизни. Понимаю – вы ожидаете жалостливой истории о несчастливом детстве, в котором со мной жестоко обращались и были равнодушны, но все было совсем не так. – Она провела рукой по бархатной занавеске, гладя мягкий ворс. – Когда началась война, мне было всего два года. Я, конечно же, этого не помню, но помню ферму двоюродной бабушки, куда мы поехали жить. Только мама и я. Папа ушел на войну. Вы когда-нибудь кого-нибудь теряли, доктор Лэмборн? – спросила она, повернувшись к нему.

Вопрос застал его врасплох, и он ответил не сразу.

– Мы сейчас говорим о вас, Эми, не обо мне. Пожалуйста, продолжайте.

Он чувствовал, как в висках стучит кровь.

– Я бы хотела больше помнить о том времени. Когда думаю о ферме, вот здесь болит, – она прижала руку к груди. – Я начинаю томиться, мне до жути хочется повернуть время вспять. Там так красиво, вы не бывали там?

– Где?

– В Западном Уэльсе. Там фантастическая береговая линия – бурное, беспощадное море и открытые всем ветрам степные болота. Это зимой. А летом – усеянные цветами утесы и яркое солнце. Даже сейчас я могу почувствовать тот вкус соли. – Она облизала губы. – О, и запах полей, свежескошенного сена. Даже ферма с коровьими лепешками – райский запах для меня.

– Идиллия!

– Да, так и было. – Она раскрыла руки и закружилась на месте. – Мы провели там все время, пока шла война, – мамочка и я, полностью отгороженные от всего происходящего в Европе и остальном мире. У нас даже радио не было. Изредка придет какое-нибудь письмо от отца, иногда даже не письмо, а открытка с ячейками, где он ставил галочку напротив варианта «все хорошо». Мне было слишком мало лет, чтобы я могла скучать по нему, и, кроме того, скучать мне не давали. Когда я стала постарше, первая половина дня проходила в школе. Когда выходила с уроков, меня ждала Джесс, бордер-колли моей бабушки, с корзинкой в зубах. И мы вприпрыжку бежали вместе домой, собирали свежеснесенные яйца в сарае в поле за домом. Мама обычно уходила в луга рисовать – в окружении диких цветов и парящих над головой канюков[9]. Ее можно было найти по мольберту, высовывающемуся из высокой травы. А потом мы уходили в дом, и я пила стакан парного молока – прямо из-под коровы. А мама грела сковороду и пекла оладьи.

Доктор впервые видел ее настолько оживленной. У нее сверкали глаза, и она почти улыбалась.

– А после войны?

С тем же успехом он мог вытащить у нее из-под ног ковер. Лицо вмиг стало серьезным, плечи поникли, и она снова опустилась на стул.

– Я не хочу говорить об этом. – Она закрыла лицо руками и тяжело задышала.

Он взглянул на часы и подождал, пока секундная стрелка сделает два полных оборота. Выждав время, он заговорил снова:

– Эми.

Ноль реакции. Он встал, обошел стол и сел перед ней. Один за одним он аккуратно отогнул ее пальцы. Лицо было в пятнах, а свет, озарявший ее глаза еще несколько минут назад, потух.

– Я не смогу вам помочь, если вы будете сопротивляться.

– Слишком тяжело даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы говорить, доктор Лэмборн, – прошептала она. – Пожалуйста, не заставляйте меня. Вы ничего не добьетесь.

Он находился так близко, что чувствовал тепло ее тела и сладкий запах изо рта. Положив палец под подбородок Эми, он поднял его и заставил ее посмотреть на него. Глаза у нее потемнели настолько, что было трудно рассмотреть зрачки.

– Вы доверяете мне, Эми?

Она с усилием выдохнула и перевела взгляд на окно, раздумывая над ответом.

– Я никому не доверяю, доктор Лэмборн.

Эми таила в себе взрывоопасную смесь противоположностей. Она была то беззащитным ребенком, то упрямым бойцом.

Доктор вернулся за свой стол и взял трубку телефона.

– Два чая, пожалуйста, сестра Аткинс. И печенье.

Через пять минут в кабинет вошла молодая стажерка с подносом. Очевидно, сестра Аткинс решила делегировать эту неквалифицированную работу ей.

– Спасибо, сестра, оставьте там, – указал доктор на маленький стол у камина. – Выпьем чаю? – предложил он Эми.

Она встала, и он перенес их стулья к камину. Чай пили в тишине, которая больше походила на созерцание, чем на напряженное молчание, и которую прерывал только треск поленьев в камине.

Допив чай, доктор Лэмборн откинулся на стуле. Эми откусила кусочек печенья, и несколько крошек оказалось у нее на коленях. Она задумчиво стряхнула их на ковер и закрыла глаза, опустив голову на антимакассар[10].

– Мне было восемь, когда закончилась война. Думаю, во всей стране я была единственной, кто не праздновал это событие. Я знала, что нам придется вернуться в Манчестер и мне нужно будет делить маму с другими. Отца я не помнила. Не видела его с двух лет, и для меня он был чужим человеком. Может, это и прозвучит жестоко, но мне было совершенно все равно, вернется он с войны или нет. А вот мама была вне себя от радости. Наш дом шесть лет простоял запертым, и по возвращении мы неделями чистили, проветривали, приводили все в порядок. Я уже думала, что к нам едет сам король.

Однажды я сидела у мамы на коленях, мы читали книгу. И в дверях показался отец. Он был в форме. Помню, лицо у него было в грязи, и когда он снял фуражку, волосы под ней были прилизанными и грязными. Я даже решила, что это какой-то бродяга забрел к нам с улицы. Мать мгновенно узнала его, вскрикнула и так резко вскочила, что я слетела с ее колен и приземлилась попой на каменный пол. И она даже не заметила. Обнимались они так долго, что я подумала – они забыли обо мне совсем. Потом, когда они, наконец, смогли оторваться друг от друга, отец подошел, склонился надо мной и широко развел руки. Я не знала, что делать. Он сгреб меня в охапку и так крепко обнял, что я чуть не задохнулась от нехватки воздуха и запаха какого-то машинного масла, которым была пропитана его кожа. Лицо у него было колючим от щетины, и я отвернулась. Но он лишь засмеялся и посадил меня обратно на стул.

Доктор Лэмборн слушал, не перебивая. Она еще никогда так долго не говорила, и ему не хотелось сбивать ее вопросами. Он лишь улыбался и одобрительно кивал.

– Я помогла маме наполнить большую ванну у огня в кухне, а отец сидел на стуле и смотрел на нас. Она не давала ему и рукой пошевельнуть, ей хотелось, чтобы он просто отдыхал. Когда все было готово, меня отправили наверх. Я слышала, как они смеются и хихикают, а потом все стихло, и я перестала что-либо слышать.

Эми потянулась к своей чашке, сделала глоток и выплюнула холодный чай обратно в чашку.

– Когда он помылся и побрился, я впервые оказалась у него на коленях. Он достал из кармана монету в три пенса. Папа держал ее между большим и указательным пальцами, и вдруг она исчезла у меня на глазах. Я ничего подобного раньше не видела и не могла поверить, что этот волшебник – мой отец. Потом он положил руку мне за ухо и достал оттуда эту монету. Я была в таком шоке, что совершенно не знала, что сказать. Он засмеялся и поцеловал меня в затылок. В тот момент я поняла, что все будет хорошо. Это мой отец, и у него хватит любви и на меня, и на маму. Я не была трудным ребенком, доктор Лэмборн, если вы вдруг так подумали, – сказала она, улыбнувшись.

– Я в этом уверен, Эми. Пожалуйста, продолжайте.

– Хотя в тот вечер, должна признать, я устроила им сцену, когда пришло время ложиться спать. Шесть предыдущих лет я спала с мамой, а теперь мне вдруг было велено спать в своей кровати в соседней комнате. Я не могла в это поверить. Чувствовала, что меня предали. От ярости я громко топала ногами, поднимаясь по лестнице, и никого из них не поцеловала на ночь. Заснуть мне не удалось, я лежала в кровати с открытыми глазами. Потом услышала, как они поднялись наверх, кто-то открыл дверь в мою комнату и заглянул. Я натянула одеяло на голову и притворилась, что сплю.

Я любила прыгать на маминой постели. Пружины были старые и скрипели, когда я подпрыгивала. И тут я услышала, что скрипят пружины. Мне было непонятно, с чего бы вдруг родители начали прыгать на постели. Ведь отец наверняка устал, да и они были уже староваты для такого.

Доктор усмехнулся.

– А сейчас какие чувства вы испытываете в связи с этим, Эми?

– Они любили друг друга, – пожала плечами Эми. – Всегда любили, с тех пор, как им было по шестнадцать лет. Никого больше для них не существовало. Такая любовь выпадает раз жизни, да и то редким счастливчикам. От этого было еще тяжелее, когда… – Эми замолчала и порывисто вздохнула.

– Когда что, Эми?

Она зажмурилась и начала тереть виски.

– Когда я убила ее.

Доктор выронил ручку, та упала на пол. Поднимая ее, он радовался, что появилось несколько секунд, чтобы обдумать следующий вопрос.

– Вы убили собственную мать?

Она кивнула.

– В тот момент она была беременна уже девять месяцев. Малыш, мой маленький брат… Он тоже умер.

Ее формальный тон насторожил доктора.

– Как вы… То есть могли бы вы рассказать мне, что случилось?

– Не особо, нет. Я помню только то, что было потом. Мы сидим в гостиной, отец плачет и на меня не смотрит. У меня перевязана рука, на лбу ссадина. В доме много незнакомых людей, и все сосредоточенно пьют чай, как будто он поможет решить все проблемы.

Доктор Лэмборн посмотрел на пустые чашки и блюдца на столике.

– Вы можете продолжать?

– Жить или историю рассказывать?

– Историю, Эми.

Она задрала голову и стала смотреть на потолок. Доктор решил, что так она старается сдержать слезы.

– Я помню, что увидела собаку на противоположной стороне улицы. Она была очень похожа на Джесс, а я не видела ее почти год. В глубине души я знала, что это не может быть она, но я все равно выбежала на дорогу. Помню только чей-то крик, сигнал машины, и тело мамы, распластанное на капоте.

Доктор Лэмборн посмотрел в блокнот. Его настолько захватила эта история, что он не записал ни слова.

– Похоже на трагическую случайность. Почему вы считаете, что это произошло по вашей вине?

– Она умерла, пытаясь спасти меня. Если бы я не выбежала на дорогу, она была бы жива, а я не сидела бы здесь в заточении и отец не ненавидел бы меня.

– Он не испытывает к вам ненависти, Эми. Вы сами сказали, что он вас простил.

– Да, на словах. Но в глазах – другое.

Доктор замолчал. Ему придется задать этот вопрос. Сколько ни выбирай подходящий момент – он никогда не настанет.

– Почему вы отнесли малышку в озеро, Эми?

Она метнула в него острый взгляд, но на лице отразилось смущение.

– Какое озеро? Какую малышку?

Эми вскочила со стула, опрокинув его, и пулей вылетела из кабинета. С наряженной к Рождеству елки упала игрушка и разбилась о плитку.

Доктор еще долго смотрел на дверь. Затем взял щетку, совок и собрал остатки битого стекла. Вернувшись за стол, отпер верхний ящик и снова задумался над письмом Питера Салливана. Через некоторое время он сделал запись в блокноте, перечитал и вспомнил слова Эми в самом начале разговора. Возможно, она и права. Может быть, он действительно считает себя Богом.

16

Эллен всматривалась в обрывок бумаги, который ей передала сестра Аткинс.

– Что это?

– Приказ доктора, вот что.

Эллен перевела взгляд на палатную сестру. Та снова переборщила с помадой – досталось и передним зубам.

– Эми предстоит электрошок? – в ужасе спросила она.

– Так написано, как видите.

Эллен вспомнила запись в документах Герти о том, что именно тогда она сломала ногу.

– Это безопасно? Я слышала ужасные…

Договорить она не успела – вмешался доктор Лэмборн:

– Вижу, вы снова подвергаете сомнению назначения врача, стажерка Кросби? Я вообще не понимаю, зачем вы тратите время на это ваше училище! Вы же и так все знаете лучше всех. Может, меня бы чему научили. В конце концов, я всего-навсего скромный обладатель диплома по психиатрии.

Сестра Аткинс с трудом сдерживала улыбку, наслаждаясь неловкостью Эллен.

– Извините, доктор, просто…

– И еще один ваш талант – извиняться. Вы в этом явно поднаторели.

Он так близко подошел к ней, что она чувствовала запах его зубной пасты. Сестра Аткинс сжалилась и решила вмешаться:

– Стажерка Кросби, проследите, пожалуйста, чтобы Эми ничего сегодня утром не ела.

– Вообще, вы можете сами доставить сегодня Эллен в кабинет ЭШТ, – вдруг осенило доктора Лэмборна. – Может быть, чему и научитесь заодно.

– Я? О, нет, не уверена, что я… – Доктор Лэмборн удивленно поднял брови, и Эллен запнулась на полуслове. – То есть да, конечно, доктор.

Эллен нашла Эми на ее любимом месте у окна в комнате отдыха. Луч редкого декабрьского солнца падал на ковер, подсвечивая танцующие пылинки.

– Эми, пойдем, пора.

– Я никуда не пойду, – произнесла она, не поднимая головы.

– Мы уже это обсуждали. Доктор Лэмборн назначил вам лечение.

– Разве обжарка мозга – это лечение? – набросилась она на Эллен, сверля ее взглядом.

– Это не обжарка мозга, и, в любом случае, назначения доктора не обсуждаются. Согласие пациентов на принудительное лечение мы спрашивать не обязаны.

К ним подошла Белинда с благим намерением успокоить Эми.

– Не бойся, все не так страшно. Мне сто раз это делали – и смотри, я в полном порядке.

Она растрепала себе волосы, скосила глаза и высунула язык набок.

– Фидиш, – зашепелявила она. – Я сдорофа! – и, истерически хохоча, выбежала из комнаты.

Когда Эллен ввезла Эми в кабинет для ЭШТ, их уже ждал доктор Лэмборн.

– Доброе утро, – поздоровался он с Эми, застегивая полы накрахмаленного белого палата. – Подтвердите соответствие этим пунктам, сестра, – передал он Эллен процедурный бланк.

– Пациентка не завтракала, – начала читать Эллен. – Как видите, очков на ней нет. Протезов тоже нет. – Она вернула ему бланк.

– Спасибо.

Он повернулся к Эми и начал ощупывать левую руку, проверяя состояние вен. Анестезиолог кивнул ему и установил трубку для введения наркоза и мышечных релаксантов. Эми лежала спокойно, с замершим рассредоточенным взглядом. В ней не осталось ни капли былого сопротивления.

Анестезиолог в съехавших на кончик носа круглых очках с зачесанными назад длинными жидкими седыми волосами был похож на сумасшедшего профессора.

– Эми, считайте от десяти до одного, пожалуйста.

Эми облизала губы и вздохнула.

– Десять, девять, восемь, семь, ше… – Она закрыла глаза и затихла.

– Стажерка Кросби, нанесите проводящий гель на битемпоральные области.

Эллен удивленно подняла брови.

– Гель на виски! – вздыхая, закатил глаза доктор Лэмборн.

Дрожащими руками она стала намазывать гелем виски Эми и почувствовала подступающие слезы. Маленький кабинет с темными коричневыми стенами вызывал у нее приступ клаустрофобии, а от странного запаха какого-то тошнотворного газа, осевшего в глотке, накатывала дурнота. Дверь открылась, и в без того переполненную комнату зашли еще две сестры.

Анестезиолог кивнул доктору Лэмборну. Тот сосредоточился на деревянной коробке, стоявшей на тележке рядом с Эми. В ней был целый ряд выключателей и ручек, которыми он крутил и вертел до тех пор, пока не остался доволен результатом. Вставив Эми в рот резиновый кляп, он разместил два электрода на смазанные гелем височные области. Эллен зажала рот рукой, с ужасом ожидая момента, когда доктор щелкнет выключателем и пустит ток. Тело Эми забилось в конвульсиях так, что две сестры не могли ее удержать. Конечности содрогались настолько сильно, что она чуть не взлетела. Когда она замерла, анестезиолог вытащил кляп и на несколько мгновений надел на нее кислородную маску.

Доктор Лэмборн улыбнулся Эллен.

– Ну вот, все оказалось не так страшно.

– Для меня нет, а вот для нее? – кивнула она на Эми.

Ее тело было совершенно расслаблено, а подбородок покрыт слюной.

– Она очнется через пятнадцать минут или около того, и, скорее всего, у нее будет острая головная боль. Это побочный эффект. К сожалению, неизбежный. Но он краткосрочный.

– А каковы долгосрочные эффекты?

Он насторожился и стал говорить начальствующим тоном:

– Эми с трудом вспоминает события, которые важны для ее выздоровления. Действительно, после электрошоковой терапии ее память может стать спутанной. Но в некоторых случаях она, наоборот, улучшается, поскольку шок помогает избавиться от амнезии, характерной для тяжелой депрессии.

Эллен заметила, что у доктора нервно подрагивает нижнее веко и он, словно защищаясь, прижимает к груди папку Эми. Это совершенно не вязалось с образом человека, который верит в то, что говорит. Она решила использовать этот шанс.

– Значит, это все лотерея?

Было видно, что доктор тщательно выбирает слова:

– С вами всегда так сложно или бывают выходные дни?

– Не думаю, что это плохо – подвергать сомнению методы, которые напоминают варварские, да еще не гарантируют результат.

Он громко и резко выдохнул носом, изобразив нечто похожее на ироничное фырканье. Но было слишком очевидно, что ему не до смеха.

– Сосредоточьтесь лучше на клизмах да на обтирании пациентов, а важные решения оставьте врачам.

И, хлопнув дверью, вышел из комнаты.

Анестезиолог еле заметно улыбнулся Эллен, пожал плечами и принялся убирать пыточные инструменты.

Эллен вдруг захотелось найти Дуги. Ей очень нужно было увидеть лицо друга, услышать слова поддержки и заверение, что все будет хорошо. Она быстро пошла по вылизанному коридору на мужскую половину больницы, надеясь, что он на дежурстве. Ей и свой-то график дежурств тяжело было запомнить, не говоря о чужом. Она постучалась в запертую дверь палаты и попыталась что-то увидеть через квадратное окошечко армированного стекла. Увидев, что к двери направляется толстый палатный медбрат, бренча ключами на подвесном брелке, чуть не застонала от досады. Он нашел нужный ключ и отпер дверь.

– Да?

– Брат Лионс на дежурстве?

– А кто спрашивает?

Она была не в настроении для шуток.

– Я.

– Он в комнате отдыха, – улыбнулся он, впуская ее.

– Спасибо.

Ей предстояло пройти всю палату. Комната отдыха была в самом конце. Не нужно было оглядываться – она и так знала, что он похотливо рассматривает ее зад, а пациенты не сводят глаз, словно она – какой-то необычный экспонат из паноптикума викторианской эпохи.

Дуги сидел спиной к двери, склонившись над маленьким квадратным столиком и обхватив руками голову. Напротив него, развалившись и скрестив руки на груди, сидел юноша и довольно улыбался.

– Шах и мат! – объявил он.

– Черт возьми, ты снова выиграл! – сокрушенно качал головой Дуги.

Юноша расплылся в улыбке, и на щеках у него появились ямочки. У него были черные как смоль волосы, сбритые с одной стороны. Они уже начали отрастать, но Эллен заметила под ними шрам.

– Привет, Дуги! – поздоровалась она, не забыв улыбнуться его партнеру по шахматам.

– Боже мой, Эллен, а ты что здесь делаешь? Это Эдвард, – кивнул он на юношу, – и он только что снова обыграл меня. Все, Эд, давай, тебе пора, – начал он собирать шахматные фигурки.

Эдвард взял черного короля, поцеловал его и подбросил в воздух. Дуги выставил руку и поймал.

– Завтра в это же время?

– Посмотрю свой ежедневник, – задумчиво почесал подбородок он и медленно поднялся, взявшись за стол для поддержки. Дуги хотел встать, но Эд отмахнулся. – Я сам, спасибо.

Он неуверенно зашаркал к двери, делая маленькие шажки и расставив руки, чтобы при необходимости успеть схватиться за любую опору. У двери он вцепился в раму так, как держатся за спасательный круг.

– Я же говорил! – улыбнулся он им, хотя лицо его было красным от напряжения.

Когда Эдвард вышел, Эллен села на его стул.

– Ты так добр, Дуги, что все время ему поддаешься. Думаю, это хорошо сказывается на его самооценке.

– Поддаюсь? Вот бы он мне хотя бы раз поддался! Я еще ни разу не смог его обыграть.

– Ого, а я-то подумала…

– Да, понимаю. Теперь ты решишь, что я так плох в шахматах, что даже слабоумного не могу обыграть.

– А что с ним здесь делают? Я заметила у него шрам на голове, и ему очевидно трудно ходить.

– У него травма головы, он упал с велосипеда. Здесь уже несколько месяцев.

– Но разве ему место в психиатрической больнице?

– Не я придумываю правила, Эллен. У него по-прежнему случаются приступы.

– Бедняга. Он еще совсем молодой.

– Ему уже двадцать один. На прошлой неделе исполнилось. Его мама, дай Бог ей здоровья, приносила торт. Она приходит каждую неделю, всегда приносит грушу.

– Игрушку? – переспросила Эллен.

– Грушу – фрукт, чтобы есть, – рассмеялся Дуги и посмотрел на часы. – Как раз придет сегодня днем.

Эллен взяла белую пешку и стала крутить в руках.

– Я сегодня возила пациентку на электрошок.

Он протянул руку и забрал фигуру.

– И далось тебе это нелегко, – констатировал он.

– Боже, Дуги, это было ужасно. Как вообще можно так мучить людей?

Дуги закрыл крышкой набор шахмат.

– Знаешь, Эллен, за последние пару лет я много раз задавал себе этот вопрос. Но у некоторых пациентов видел значительное улучшение. Вот все, что я могу сказать. Могу только говорить из своего опыта.

– Я спросила доктора Лэмборна, нельзя ли лечить как-то иначе?..

– Нет, только не это! Ты правда задала этот вопрос?

– Не беспокойся, я получила урок. Он уже сказал мне, что я рано зазналась.

Дуги погладил руку Эллен.

– Ничего нет плохого в том, что ты проявила неравнодушие, детка.

Услышав это обращение, распространенное на севере Англии, она улыбнулась. Он использовал местное слово, но из-за американского акцента оно было больше похоже на поддразнивание.

– Ладно, пойду в палату, проверю Эми, – вздохнула она, вставая.

– Та молодая девушка с танцев? Это ее подвергли электрошоку?

– Да, она.

Было трудно понять, какие эмоции испытывает Дуги. Он нахмурился и медленно выдохнул через рот.

– Бедная девушка, – пробормотал он.

В палате все еще стояли запахи обеда: несвежее сало пыталось перебить компот из перезревших яблок. И капуста. Капустой пахло здесь всегда, даже когда ее не было в меню.

Эми лежала на кровати, уставившись в потолок. От постоянного облизывания у нее пересохли губы. С одной стороны кровати на коленях стояла Перл, с другой – Куини. Они обе держали Эми за руки. Эллен была тронута этим проявлением сострадания.

– Ты очень добра, Перл. Как она?

– Ничего еще не говорила. Помогите мне подняться, пожалуйста. Я знала, что не надо мне вставать на колени на твердом полу.

Эллен взяла Перл за руку и с трудом ее подняла.

– Спасибо, сестра.

– Перл, Куини, теперь я сама посижу с Эми. Вы обе большие молодцы, и я уверена, что Эми очень оценила вашу доброту.

Женщины взялись за руки и засеменили в комнату отдыха.

Эллен погладила Эми по лбу.

– Наверное, ты голодна, ведь ты даже не завтракала?

Ответа не последовало. Эллен смотрела на Эми, и у нее зубы сводило от злости. Эми была лишь жалким подобием той живой, боевой девушки, которую привезли всего несколько недель назад. Дух ее был сломлен, а надежда выбраться отсюда таяла с каждым днем.

– Я… я… хочу увидеть отца, – еле выговорила она тихим срывающимся голосом, словно проглотила клуб дыма.

Эллен наклонилась к ее лицу.

– Я поговорю с врачом, оставь это мне. Белинда, иди посиди с Эми! – крикнула она девушке, лежащей напротив.

– Нет, я занята, на…

– Белинда! Быстро сюда!

Эллен постучала в дверь кабинета доктора Лэмборна. У нее вспотели подмышки, а сердце билось так, словно она только что пробежала марафон.

– Войдите, – отстраненно, но довольно приветливо донеслось изнутри. Эллен понимала, что, как только она зайдет, от приветливости останется одно воспоминание.

– Доктор Лэмборн, можно вас на пару слов?

– Боже, только не вы опять! – воскликнул он, потирая виски. – Что опять случилось? Нет, не утруждайте себя, – предостерегающе поднял он руку. – Вы придумали новый революционный метод лечения, который не предполагает электрошока и копания в мозге пациентов, словно они какие-то свиньи на скотобойне. Я прав?

Она стояла, безвольно опустив руки, но как только заговорила, кулаки сжались, и она заставила голос не дрожать.

– Ничего подобного, доктор Лэмборн. Я хотела спросить, можем ли мы организовать приезд отца Эми. Она просит о встрече с ним.

– Значит, она просит о встрече с ним? – нейтральным тоном спросил доктор, но она услышала в нем скрытую угрозу.

– Именно так. – Она судорожно сглотнула.

– А вы, наверное, считаете это в порядке вещей – чтобы пациенты тут командовали?

Желудок Эллен начало сводить от ужаса.

– Я просто подумала…

– В этом и состоит ваша проблема! Вы слишком много думаете.

Он открыл тумбочку, достал оттуда конверт и бросил ей.

– Вот, почитайте.

Ватными пальцами она взяла конверт, который уже один раз попадал ей в руки. Прежде чем сосредоточиться на словах, она пробежала глазами весь текст.

1 декабря 1956 года

Лечащему врачу Эми Салливан.

Настоящим я, Питер Салливан, отец вышеупомянутой пациентки, подтверждаю свое намерение оставить дочь под вашим надзором на неопределенный срок. Это самое трудное и душераздирающее решение, которое я принимал в жизни, но я вынужден оставить ее в клинике для душевнобольных, потому что она больше не в состоянии жить в моем доме. Она представляет угрозу для себя и, что более важно, для моей семьи. Ее поступки доказывают, что она повреждена умом. Оставлять ее дома – риск, который я не готов взять на себя. Я не желаю ее демонизировать, но у меня нет желания видеть ее до тех пор, пока она полностью не поправится – сколько бы времени это ни заняло. Я всегда буду ее любить, но видеть ее такой мне слишком больно. Пожалуйста, отнеситесь к ней хорошо.

С уважением,

Питер Салливан».

Доктор Лэмборн сидел неподвижно, подперев подбородок ладонью и не спуская глаз с Эллен.

Она сложила письмо и положила ему на стол.

– Она знает, что отец к ней больше не приедет?

Он покачал головой.

– Я ей не говорил и не вижу в этом острой необходимости.

– Это станет для нее жестоким ударом.

– Стажерка Кросби, есть вещи, о которых вы не знаете и о которых не должны знать. – Он замолчал, взял ручку и постучал ею по толстой книге. – Вы знакомы с работами Зигмунда Фрейда?

– Нет, не особо… Я, конечно, слышала о нем, но…

– А Карла Юнга?

Она снова покачала головой и уже не отрывала взгляд от ковра. Он откатился на своем стуле и через мгновение оказался рядом с ней, непринужденно обнял ее за плечи, словно они друзья. Ноздри Эллен защипало от острого запаха его лосьона.

– Возвращайтесь в палату, Эллен, – прошептал он. – А Эми оставьте мне.

17

Рождество оставалось ее любимым временем в году. Мама всегда готовила что-то особенное к празднику, и та бурлящая радость, с которой она бежала вниз по лестнице утром и находила висящий над камином носок с подарками, оставалась с ней спустя годы. Носок никогда не бывал особо пухлым – в конце концов, шла война, – но в нем всегда лежал подарок, сделанный своими руками. Лучший подарок, самый дорогой из всех. Это мог быть носовой платок с вышитыми инициалами или плоский камень, который мама нашла на пляже и нарисовала на нем голубую армерию, росшую на утесе рядом с их домом. И ее самый любимый подарок: маленький разноцветный мишка, которого мама связала из остатков шерсти и набила своими старыми чулками.

Она помнила, как сидела на подлокотнике маминого кресла, когда та вязала голубую распашонку для новорожденного брата. Они точно знали, что будет мальчик. Мама проделала какие-то манипуляции с обручальным кольцом на цепочке, подвесив его над животом. Оно моталось из стороны в сторону или крутилось, Эми этого не помнила, но так или иначе, мама была вне себя от радости, получив подтверждение, что носит сына.

Эми выглянула в окно. Солнце было низко, но светило ярко, отражаясь от покрытых снегом полей. Деревья с трудом выдерживали тяжелую снежную массу. Бедный мальчик, ее нерожденный братик, так и не получил возможности поносить эту распашонку. А отец клал ее под подушку и спал так долгие годы.

– Эми, вставайте, идем на прогулку.

Она не слышала, как он вошел. Резкая команда выдернула ее из забытья. Возможно, это к лучшему. Нельзя жить прошлым – все так говорили. Хотя здесь все было по-другому. Чертов доктор вечно требовал от нее разговоров, заставляя переживать болезненные воспоминания.

– На прогулку? – уставилась она на доктора Лэмборна, одетого в пальто и меховую шапку, похожего больше на русского шпиона, чем на врача. Он хлопнул в ладоши, выдавив из кожаных перчаток громкий хлопок.

– Да, собирайтесь! – Он раскрыл перед ней пальто, которое висело у него на руке, приглашая продеть руки в рукава.

Она медленно поднялась, повернулась к нему спиной и юркнула в пальто. Он поправил ей волосы, забившиеся под ворот, и она вздрогнула от этого неожиданного прикосновения.

– У вас немного отрасли волосы.

– Значит, скоро снова обкорнают, – сказала она, застегиваясь и поворачиваясь к нему.

На улице ей захотелось бежать, бежать, не оборачиваясь. Ей хотелось танцевать на девственно белом снегу, стать одним целым с его чистотой. Может, она бы и решилась попробовать, если бы доктор Лэмборн не взял ее под руку, словно они любовники, вышедшие на прогулку в зимнюю сказку. Она остановилась и посмотрела на него. У него раскраснелись щеки, а шапка сползла на лоб и почти покрывала глаза.

– Я у вас в роли подопытного кролика, доктор Лэмборн? Почему-то я не видела, чтобы вы вот так гуляли с Перл или Куини или Белиндой.

– С Белиндой! – фыркнул он. – Упаси Господь! – Он остановился, достал платок и вытер глаза, слезящиеся на холодном ветру. – Вы меня заинтриговали, Эми. Мне кажется, я смогу вам помочь. Вы слышали что-нибудь о Зигмунде Фрейде? – спросил он и двинулся дальше по хрустящему глубокому снегу.

– Да, – настороженно ответила она. – Он что-то про сны говорил, так?

Доктор Лэмборн рассмеялся.

– Он – создатель метода психоанализа. Он предлагал пациентам свободно говорить о своем опыте, особенно детском. Его интересовала психика, а именно ее подсознательная часть, так что да, вы правы насчет снов.

– Поэтому вы все время пытаетесь разговорить меня?

– Мне интересно докопаться до скрытой причины ваших психических проблем, да.

Эми резко остановилась.

– У меня нет проблем с психикой, доктор Лэмборн. Начните с кого-то, у кого они есть, – обвела она рукой здание больницы. – У вас под боком полно сумасшедших, которые гораздо больше заслуживают вашего внимания.

– Большинство из них уже прошли точку невозврата, – Он взял ее за подбородок, чтобы взглянуть в глаза. – У вас еще есть надежда, Эми. Но нам нужно найти ключ к тому, что происходит вот здесь, – сказал он, поставив палец ей на лоб. – Ключ к вашей свободе не на кольце, который висит у сестры на поясе. Он здесь, в вашей собственной голове. Пожалуйста, позвольте мне вам помочь.

Его прикосновение не было грубым. Продолжая держать ее за подбородок, указательным пальцем в перчатке он гладил ее щеку. Возможно, и стоит ему довериться, думала Эми. После электрошока память немного прояснилась, как он и говорил. Но ей совершенно точно не хотелось проходить через эту процедуру еще раз.

– Но без электрошока.

Он отпустил ее подбородок и положил руки ей на плечи.

– Без электрошока. Обещаю.

Она задумчиво смотрела вдаль на здание, которое ей теперь приходится называть домом. Водонапорная башня перетягивала взгляд на себя. Из трещин в водостоках, как шипы, торчали сосульки. Может быть, и не будет никакого вреда в том, чтобы поучаствовать в его эксперименте с психоанализом? В конце концов, терять ей нечего.

– А вы достаточно квалифицированны, чтобы практиковать психоанализ?

– Более или менее.

– Более или менее? – удивленно переспросила Эми.

– Я квалифицированный психиатр. Вам нечего бояться. Психоанализ – это немного другое, но вы в надежных руках.

– Хорошо, доктор, – вздохнула она. – Я согласна стать вашим подопытным кроликом.

Он радостно заулыбался.

– Вы не пожалеете, Эми. Начнем после Рождества.

Возвращались они в дружеском молчании. Замерзшие, с потерявшими чувствительность руками и ногами, они подошли к входу в здание. Каменные ступеньки были покрыты толстым снежным покровом. Внизу, оперевшись на лопаты, стояли несколько человек. Вышел медбрат и начал раздавать поручения:

– Эд, расчисти, пожалуйста, лестницу, начиная с верхней ступеньки. Кидай снег слева направо, чтобы он падал за перила. А вы будете чистить дорогу, – повернулся он к остальным.

Молодой Эд преодолевал лестницу по одной ступеньке, как малыш, который только учится ходить. Наверху он отдышался, схватившись за поручень, и начал счищать снег. Худоба и явная неустойчивость не мешали ему работать с полной отдачей, уже через несколько секунд верхняя ступенька была расчищена, и он спустился на следующую. Доктор Лэмборн и Эми терпеливо ждали внизу.

Когда лестница была полностью очищена, юноша махнул им рукой, чтобы они проходили.

– Спасибо, Эд, – поблагодарил доктор Лэмборн.

Эми отметила его труд улыбкой и кивком. Эд засиял и снял шапку.

– Осторожнее, мисс, не упадите.

Доктор Лэмборн поднялся первым и уже отряхивал ботинки от снега. Эми подошла к перилам, набрала в руки снега и слепила идеальный шарик. Эд работал лопатой спиной к ней и не видел, что в него пулей летит белый снаряд. Он приземлился ему четко в затылок, снег рассыпался и слетел ему прямо под воротник.

От неожиданности он резко выпрямился.

– Ой, ну теперь держись! – оглянулся он в поисках обидчика и заметил Эми, которая улыбалась, растирая руки. – Ты?

Она еле сдержала смешок и, увидев, что он уже согнулся и набрал в руки снега, завизжала и метнулась внутрь, еле успев захлопнуть за собой дверь. В ту же секунду услышала удар снежка по дереву и, прислонившись к ней с внутренней стороны, захохотала. Впервые за многие годы она пережила приступ нечаянной радости. Смех, который таился внутри так долго, вырвался наружу, как шампанское из бутылки, и она уже не в силах была остановить его бурлящий поток.

18

Палата еще никогда так не блестела. И дело было не столько в праздничных украшениях, сколько в том, что ее тщательнейшим образом вычистили – убрали все до самой последней паутинки, пятна и беспокойного пациента. А все из-за директивы нового руководства. За два дня до Рождества палата должна быть открыта для посетителей, чтобы семьи могли провести время вместе и отправиться с чистой совестью домой, зная, что в больнице их родственникам обеспечен лучший уход.

– Можно подумать, нам делать больше нечего, – возмутилась сестра Аткинс, прочитав директиву.

Эллен промолчала. Сестре Аткинс не на что было жаловаться – было понятно, что она делегирует эту работу ей и другим стажеркам.

Когда все было вычищено, оттерто и отполировано, руки у Эллен покраснели и покрылись цыпками, а от ногтей осталось одно воспоминание.

– Когда их подать? – спросила Эми, войдя в комнату отдыха с подносом в руках.

С кухни прислали партию пирожков с начинкой. В сопровождении рождественских мелодий, звучащих из граммофона, пирожки дополняли рождественскую атмосферу и даже вносили нотку нормальности. Эллен взяла поднос и поставила его на буфет, попутно отерев рукавом пятнышко воска с его поверхности.

– Кто-то не очень сильно старался, – пробурчала она себе под нос.

– Как я выгляжу? – спросила Эми, поворачиваясь кругом. – Я хочу показать папе, что уже иду на поправку и больше его не подведу.

На Эми по-прежнему был дряхлый больничный халат, но она повязала на тонкой талии ленточку и сделала из мишуры брошку. А еще причесала волосы и даже нанесла неяркую помаду, которая органично дополнила преображение.

Эллен переключилась на ветки падуба, которые собрала на улице. Перебирая блестящие темно-зеленые листья, она укололась, и на пальце выступила капля крови. Она засунула его в рот и стала громко сосать, пользуясь возможностью проигнорировать вопрос Эми.

Пациенты собрались в комнате отдыха, и начали прибывать гости. Они общались, пили чай, ели пирожки – все было похоже на прием в каком-нибудь особняке, устроенном лордом и его супругой. Эллен ходила по комнате с чайником, подливая воду в чашки и перекидываясь парой фраз, когда того требовала ситуация. Она, конечно, заметила, что Эми не сводит глаз с двери и ждет отца. Каждый раз, когда дверь открывалась и входил кто-то другой, она мрачнела. Эллен знала, что он не войдет в эту дверь – ни сегодня, ни завтра, никогда. Доктор Лэмборн распорядился, чтобы Эми не говорили о письме, которое написал отец. Сказал, что это не будет способствовать выздоровлению. Готова ли была Эллен взять на себя ответственность за провал в лечении Эми? Сможет ли потом жить с этим грузом на совести? Ведь последние дни Эми и правда казалась не такой мрачной, конфликтной и строптивой, как обычно. У Эллен не было выхода, кроме как подчиниться указаниям доктора.

Куини явно была в своей стихии. К ней приехала младшая сестра, и Куини водила ее по комнате, представляя принцессой Этель тем, кто проявлял к ней интерес, и абсолютному большинству тех, кто не проявлял.

– Сколько можно, – пожаловалась Эми Эллен. – Разве нельзя выбить из нее этот бред, она ведь здесь так давно. Все-таки неправильно, что я заперта в окружении подобных личностей.

– Она безвредна, Эми.

– Мой отец не приедет?

Эллен откусила сразу половину пирога, чтобы выиграть немного времени и подобрать правильные слова.

– Похоже на то, Эми, но не падай духом, – сказала она, проглотив начиненную салом выпечку и вытерев губы фартуком. – Думай о том, чтобы выздороветь, и тогда ты выйдешь отсюда и сможешь его увидеть.

Со злости Эми вырвала самодельную брошку, оставив дырку в ткани.

– Так и знала, что он не придет. Она ему все мозги промыла.

Сняв с талии тесьму, она повесила ее себе на шею. Эллен тотчас же почуяла опасность. Ей не сразу пришло это в голову, но Эми ни при каких обстоятельствах нельзя было разрешать брать ленту. Она была пациенткой с «красной карточкой», то есть с высоким риском суицида, и если бы узнала сестра, то началось бы полномасштабное расследование с тяжелыми последствиями для виновных.

Эми пробралась через толпу и села на подоконник, уставившись на сад. Снег начинал таять, сползая, как растаявшее мороженое, кусками по крыше. Эллен села напротив и взяла ее за руку.

– Эми, у тебя есть шанс. Ты не должна сдаваться, – сказала она, аккуратно сняв с шею Эми тесьму и положив себе в карман.

19

Если бы в больнице Эмбергейт был календарь праздников, рождественский бал стал бы его главным украшением. Всю предшествующую неделю пациенты мастерили бумажные цепочки, которые сейчас тянулись по люстрам через весь зал. Откуда-то доставили огромную елку, и, хотя на ветках почти не было иголок, она своим жалким видом довершала праздничную атмосферу.

Разочарование от того, что отец так и не пришел, немного отступило, и впервые за все время в больнице Эми почувствовала прилив оптимизма. Доктор Лэмборн пообещал, что поможет ей выздороветь, и пусть он будет использовать метод, в котором недостаточно компетентен, кто она такая, чтобы спорить? Она даже не знает разницу между психиатром и психоаналитиком да и не хочет знать. Главное, что ей не придется снова проходить электрошоковую терапию. Ради этого она была согласна на все.

Танцевальная площадка была переполнена одинаково одетыми пациентами, притворяющимися, что они хорошо проводят время. Всем выдали дополнительную праздничную порцию сигарет, и над головами стояло синее токсичное облако дыма. У Эми стало резать глаза, и она замахала руками перед лицом. Куини таскала Перл по танцполу, хотя ей не удалось даже обхватить ее туловище. Кто-то дотронулся до ее плеча. Эми подняла голову и увидела молодого медбрата, галантно протягивающего руку.

– Хотите потанцевать?

Она узнала акцент и сморщила нос.

– Простите, я забыла ваше имя.

– Брат Лионс, но сегодня просто Дуги, – представился он, не убирая руки.

– Вам необязательно со мной танцевать, правда, – смущенно замотала головой она.

– Я хочу.

Она встала и поправила халат, осознавая, что выглядит, как и все остальные психи. Эми не сомневалась, что он танцует с ней из жалости, о чем потом смеха ради будет рассказывать друзьям.

Он сохранял между ними достаточную дистанцию, но она все же почувствовала лимонный аромат его лосьона. Он был намного выше нее, как и все. Она смотрела прямо перед собой, ему на грудь. Его рубашка была расстегнута на одну пуговицу, и виднелся участок кожи без волос. Он уверенно вел ее по залу и, к ее радости, не пытался завести беседу. Она была бы натянутой, ведь он танцует с ней только потому, что это его работа.

Когда мелодия закончилась, он вывел Эми на вытянутой руке и улыбнулся ей.

– Спасибо, мэм, – поблагодарил он за танец, взял за руку и привел ее назад, к стульям, выставленным вдоль стен. – Мне было очень приятно.

Эми немного развеселили его слова.

– Вы хороший медбрат, Дуги, и тот еще врун.

Через некоторое время ей нестерпимо захотелось вернуться в палату. Запах пота от тел, которым была недоступна регулярная ванна, не говоря уже о дезодоранте, сводил с ума, а духота становилась нестерпимой. Она расстегнула несколько пуговиц и подула себе на грудь. Запрокинув голову назад, закрыла глаза и даже не стала их открывать, когда кто-то плюхнулся на соседний стул. Граммофону прибавили громкости, и, пытаясь справиться с трудной задачей, он добавил металлического звучания мелодии «Зимней сказки»[11].

– И снова здравствуйте.

Она открыла глаза и потерла ухо.

– Зачем же так кричать, я совсем рядом сижу.

– Простите, не подумал, что вы расслышите меня в этом гаме.

Она повернула голову и присмотрелась.

– О, это вы! Как голова?

Он провел рукой по затылку.

– Получше. У меня было высокое внутричерепное давление, но после операции стало гораздо лучше. Приступов уже меньше, но иногда голова болит.

– Это ты сейчас про что вообще?

– Меня летом грузовик сбил и даже не остановился, оставил умирать, представь себе. В тот день это была последняя доставка. Картошка, морковка и все остальное рассыпалось по всей проезжей части. Но сейчас все неплохо, особенно когда никто мне снежками в голову не целится.

Она мигом покраснела – не от духоты.

– Прости, пожалуйста. Я понятия не имела. Я бы не смогла…

Увидев, что мрачное выражение его лица вмиг сменилось широкой улыбкой, она не стала договаривать. Он встал и указал на зал:

– Прощу, если потанцуешь со мной.

Перспектива протискиваться между колыхающейся массой тел ее совсем не привлекала, но он был так мил со своим детским взглядом и ямочками на щеках. К тому же он не псих. Как и она, он тоже здесь чужой. Он стоял и ждал ее ответа.

– С удовольствием, спасибо.

– Меня зовут Эдвард Хупер, – сказал он, протягивая ей руку. – Но все зовут Эд.

– Эми Салливан, – представилась Эми, также протягивая руку. – Все зовут Эми, хотя как меня здесь только не зовут.

Во время танца Эд держал ее ближе, чем Дуги, а поскольку он был гораздо ниже ростом – всего на несколько сантиметров выше самой Эми, – контакта глаз было не избежать. Он обнял ее за талию, и, к своему удивлению, Эми расслабилась. На ногах Эд стоял не очень твердо, и ей казалось, это она его поддерживает, а не он ее. Как бы там ни было, на несколько секунд все остальные перестали существовать, она забыла, где находится, и мысленно перенеслась на бал в церкви, куда ходила раньше. Священник считал себя обязанным контролировать танцующие пары и ставить между ними руку, если, по его мнению, они слишком близко прижимались друг к другу.

Мелодия закончилась, и Эми улыбнулась своим воспоминаниям. Эд чуть наклонился, и они на мгновение соприкоснулись лбами.

– Спасибо, – прошептал он и повел ее за руку назад, к стульям.

Огромная ноша спала с плеч Эми. Она не чувствовала такой легкости долгие месяцы, а может быть, даже годы. Словно большое черное покрывало отчаяния, которое она носила как вторую кожу, свалилось и осталось грудой лежать на полу танцевального зала.

20

– Как вы отпраздновали Рождество, Эми?

Она полулежала на красном бархатном диване, который совсем недавно появился у него в кабинете. В предыдущей жизни кто-то считал нужным тушить сигареты об обивку. Она расковыряла прожженную дыру и начала машинально выковыривать набивку.

– Зачем такое спрашивать, доктор Лэмборн? Я заперта в этих стенах. Вы сами-то как думаете?

Он застучал ручкой по блокноту.

– Просто пытаюсь немного расслабить вас, прежде чем мы начнем. Вы могли бы этого не делать? – попросил он, заметив, как она раздирает обивку.

Эми раздраженно цыкнула и скрестила руки на груди.

– Так что вы хотите знать?

– А что вы хотите мне рассказать?

– А вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

– А вы? – удивленно поднял брови он.

Она спустила ноги с кушетки и приготовилась вставать.

– Ничего не получится, доктор. Рассказывать мне нечего, со мной все в порядке. Ну и что, что иногда мне так тяжело, словно я ношу на себе рыцарские доспехи? Ну и что, что изнутри меня сжигает гнев и я чувствую, как горит кожа? Ну и что, что я спущусь с нижней ступеньки в черную пустоту?

Она снова начала ковырять дырку, а доктор Лэмборн яростно царапал ручкой блокнот, не успевая записывать за ней. Прежде чем снова заговорить, он что-то подчеркнул несколько раз.

– Очень хорошо, Эми, правда, очень хорошо.

– Вы женаты, доктор Лэмборн?

Внезапная смена темы сбила его с толку.

– Нет, но…

– Значит, у вас есть подружка? Очевидно, что у такого видного мужчины не может не быть женщины?

– Эми, сейчас речь не обо мне. Не нужно пытаться сместить фокус нашей сессии, – произнес он твердо, но беззлобно. – Расскажите мне про то, что случилось на озере.

Она снова забросила ноги на кушетку и откинулась на спинку, сложив руки на животе.

– Вы вцепились в меня, как собака в кость, доктор.

– В бою все средства хороши.

Она закрыла глаза и несколько минут лежала молча.

– Было холодно, ужасно холодно и очень, очень темно. Скорее всего, мне было страшно. Мало ли какие сумасшедшие там в кустах могли сидеть. – Она взглянула на доктора. – С другой стороны, они все здесь, не так ли?

Он вяло улыбнулся.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Я не знаю, я просто хотела сделать ей так же больно, как и она мне.

– Вы не хотите мне сказать, кто вам причинил столько боли, Эми?

Она сморщилась, как от горького привкуса во рту, как от каких-то самых гадких слов.

– Моя мачеха. – Она почувствовала привычный приступ ярости и сглотнула, прежде чем выплюнуть ее имя. – Керри.

– Керри? – повторил за ней доктор Лэмборн и снова начал царапать ручкой по бумаге.

– Можно мы больше не будем произносить ее имя?

Он на минутку задумался, словно это был не простой вопрос, а нечто очень важное.

– Пусть пока будет так, как вы хотите.

– После того, как я убила мать…

Доктор тут же остановил ее.

– Эми, мы уже говорили, это был несчастный случай. Пожалуйста, перестаньте себя бичевать.

Она вздохнула.

– Ладно. После того, как моя мать умерла вследствие трагического стечения обстоятельств, которые вызвала я, – продолжила она, решительно глядя на него, – отец и я постепенно сблизились. Поначалу все было сложно, даже, я бы сказала, ужасно. Родственники запрещали мне плакать, чтобы не расстроить отца. Как будто он единственный, кто тогда страдал. В конце концов, я потеряла мать! Вот она есть и вдруг – нет. Как кто-то с ее красотой и талантами, такой яркий и любящий жизнь, может просто прекратить существовать? Мне так и не разрешили горевать, поэтому долгие годы я держала все в себе, боясь и упомянуть ее, чтобы не расстраивать отца. Мы никогда о ней не говорили. Будто постепенно ее просто стирали ластиком из нашего прошлого, будто ее никогда и не было. И мне это не нравилось.

Из-под закрытых век Эми вытекла слеза, и она смахнула ее.

– А потом появился ребенок… Они не смогли его спасти. Пытались, но он… он…

Ее душили слезы. Она закрыла лицо руками, сгорая от стыда за то, что позволила доктору Лэмборну стать свидетелем глубины ее боли. Он достал из кармана платок и дал ей. Платок был сложен в идеальный квадрат и выглажен утюгом так, что, видя его кристальную белизну, Эми не сразу решилась его развернуть и приложить к носу. От платка пахло мыльным порошком и лосьоном, и, совершенно неожиданно, он подействовал на нее успокаивающе.

– Почему вы так ненавидите свою мачеху? – хриплым голосом спросил доктор, как будто это он только что плакал.

– Потому что она сделала отца счастливым, – глубоко выдохнув, призналась Эми.

– Вам было неприятно, что он наконец обрел счастье?

– Мне хотелось, чтобы счастливым он был со мной, – покачала головой она. В ее вспотевших ладонях платок превратился в смятый комок. – После того, как я убила… после смерти матери мы с отцом вцепились друг в друга, физически и эмоционально, и больше у нас места не было ни для кого. Да и как оно могло появиться? Брешь, оставшаяся после смерти матери, была настолько бездонна, что ее было не заполнить. Но мы были друг у друга, и каждый из нас понимал, через что проходит другой.

Она замолчала и замахала рукой перед лицом.

– Здесь так жарко – вы не могли бы открыть окно?

Он кивнул и приподнял раму, спугнув пару голубей, нахохлившихся по ту сторону стекла. В душную комнату ворвался ледяной воздух.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Она была так красива, моя мама…

– Значит, вы в нее, – улыбнулся доктор.

– А, нет, – отмахнулась Эми. – Мама была просто сногсшибательна. Ее можно было поставить в один ряд с кинозвездами. А как она рисовала пейзажи! Даже продала несколько картин. Две купил другой художник, который тоже учился в Манчестерской школе искусств. Возможно, вы слышали – Лоуренс Стивен Лаури[12].

– Да, слышал, – откликнулся доктор. – Удивительно!

– Она немного зарабатывала, но у нее был собственный стиль. Лаури сказал, что у нее исключительный талант.

Температура в комнате резко упала.

– Вы достаточно охладились, Эми? Закрою окно, и, может быть, мы сможем поговорить о Керри.

– Нет! – закричала она. – Нет-нет-нет.

Он отошел от окна.

– Как хотите, тогда я оставлю окно открытым.

– Я не про это чертово окно! – рассвирепела Эми. – Я же сказала вам не произносить ее имя, а вы не слушали! – Она встала и подошла к нему, даже не стараясь сдержать рыдания, и начала колотить кулаками ему в грудь. – Вы не слушали меня!

Он схватил ее за руки и сжал. Силы были неравны, у Эми начали подгибаться колени, и весь запал мигом иссяк. Доктор обвил руками ее тело и обнял, нежно гладя по спине.

– Остановимся на этом сегодня, Эми. Вы очень хорошо поработали.

Немного успокоившись, она промокнула нос платком и протянула ему.

– Пожалуйста, не возвращайте. Оставьте у себя.

Она кивнула и, виновато улыбаясь, засунула его себе в рукав.

– Спасибо.

21

Эми сложила ладони и стала в них дышать. У нее всегда было плохое кровообращение, и сейчас пальцы онемели и посинели от холода. Она медленно переставляла ноги, гуляя на площадке. Снег почти растаял, осталась только одна грязная куча. Колючий ветер бил ее по щекам и открытой шее. Она подняла ворот не соответствующего погоде больничного пальто. Местами тонкая материя совсем износилась, а рваная подкладка не служила ни теплу, ни украшению. Дома у нее осталось прекрасное пальто: ярко-красное, приталенное, с огромными пуговицами по всей длине и черным меховым воротником. Она улыбнулась, представив, какой ажиотаж она вызвала бы, разреши ей надеть его в этом унылом месте.

С последней сессии с доктором Лэмборном прошло две недели, и с тех пор от него не было ни слуху ни духу. Эми была уверена, что надоела ему – он устал от ее слез, которые всегда действовали на него угнетающе. Всегда, когда она проявляла эмоции, он резко заканчивал сессию.

Она остановилась у ворот в стене и встала рядом с Белиндой, рассматривающей что-то через решетки.

– Ждешь кого-нибудь?

– А? – спросила Белинда, не разжимая желтых зубов с торчащей сигаретой.

– Нет, ничего, – отшатнулась Эми от ее зловонного дыхания.

Белинда пыталась докричаться до мужчин, работающих на овощных грядках:

– Эй, ты, с лопатой. Сигареты есть? Дам потрогать взамен.

И она обнажила свою впалую грудь с голубыми венами и восковой кожей.

– Бога ради, – ужаснулась Эми. – Где твое достоинство?

Мужчина с лопатой повернулся и почесал голову.

– Вы это мне? – крикнул он ей.

Эми тут же узнала голос – это был Эд.

– Оставь его в покое, шлюха. Он еще мальчик.

– Запретишь мне, что ли?

– Если понадобится – да.

– Интересно будет посмотреть, – фыркнула Белинда и сжала кулаки.

Эми ее опередила и даже успела с удовлетворением заметить шок в глазах Белинды, когда кулак врезался ей в щеку. Белинда отлетела назад, ударилась головой о стену и рухнула на землю.

Эми потерла костяшки и усмехнулась, глядя на поверженную соперницу. Эд позвал ее по имени, но ответить она не успела – сестра Аткинс схватила ее руку и без церемоний завела за спину. Послышался треск кости, и Эми уже решила, что это вывих плеча. Боль ослепила ее, и, не держи ее сестра Аткинс, она бы упала рядом с ревущей Белиндой.

– Ну все, с меня хватит, – сжав зубы, прошипела сестра Аткинс, брызнув слюной на щеку Эми. Несмотря на боль, ей не терпелось вытереть лицо, но это было невозможно – сестра Аткинс крепко держала ее за обе руки.

– Белинда, поднимайся! – дала команду сестра Аткинс.

Та с трудом встала на ноги. Из обеих ноздрей текла кровь, жирные волосы облепили сердитое лицо.

– Слушайте, вы обе. Чтобы в палате все было тихо и мирно. Все ваши проблемы оставляйте здесь. Поняли?

Девушки молчали.

– Я спросила – вы меня поняли? – заорала сестра Аткинс.

Эми презрительно смотрела на Белинду.

– Да, сестра.

– Белинда?

Белинда скрестила руки и носком ботинка поддевала грязь.

– Да, сестра, – буркнула она.

Сестра Аткинс отпустила хват и сильно толкнула Эми в спину.

– Это твое последнее предупреждение!

Она повернулась и пошла в здание, оставив пациенток, источающих взаимную ненависть.

Эми тоже направилась к входу, но Белинда схватила ее за волосы и начала говорить ей на ухо:

– Слушай сюда. Мы еще не закончили. Берегись!

– Напугала, тоже мне! Я тебя не боюсь, жалкая потаскуха!

Оттолкнув Белинду ударом локтем в ребра, она двинулась на другую половину площадки. Проходя мимо группы женщин, она заметила, как они перестали разговаривать.

– Спектакль окончен, – объявила она.

– Вы не хотите рассказать мне, что произошло сегодня днем?

– Нет, не хочу. – Она уставилась на доктора Лэмборна и упрямо покачала головой.

– Эми, я стараюсь вам помочь. Очень стараюсь, но вы не хотите помочь мне. Я вам очень много времени уделяю – гораздо больше, чем другим пациентам. Как вам кажется, по какой причине я это делаю?

– Я знаю, вы сами отвечали на этот вопрос. Вам кажется, что остальные – конченые психи, которым такой вид терапии уже не поможет. Или это, или я вам нравлюсь.

Он закрыл глаза, пытаясь вернуть себе самообладание.

– Оставлю последнюю ремарку без внимания. А сейчас давайте продолжим с того места, на котором остановились в прошлый раз. – Он посмотрел в свои записи. – Вернемся в тот момент, когда вы взяли ребенка мачехи… – Он бросил на нее взгляд, чтобы убедиться, что она слушает. – Когда вы взяли ребенка Керри?

Эми напряглась, услышав это имя, и поняла, что он намеренно произносит его, чтобы спровоцировать реакцию. Она не доставит ему такого удовольствия, не станет для него легкой добычей. Во рту пересохло. Контролировать голос было тяжело. Очевидно, он не собирается оставлять эту тему, поэтому лучше покончить с этим чем раньше, тем лучше. Да и лежать на кушетке в тишине и покое кабинета было гораздо приятнее, чем с дикарями в палате. Поэтому – почему бы не сказать ему то, что он хочет услышать.

– Думаю, вы были правы, доктор. Я вытеснила воспоминания об этой ночи из своей памяти. Был день рождения мамы. В тот день ей бы исполнилось сорок лет, но никто об этом не вспомнил. – Она бросила удивленный взгляд на доктора. – Можете себе представить? Отец даже не вспомнил про день рождения жены. Ведь они были вместе с тех пор, как им было по шестнадцать, а в тот момент он был поглощен только новорожденным малышом. Он даже не вспомнил другого своего ребенка, трагически погибшего. В его новой семье для меня просто больше не было места, все мы туда не помещались. Я думала убежать из дома, но куда бы я ушла? Да и вообще, почему я должна уходить из собственного дома?

– Правильно ли я понял, – перебил ее доктор Лэмборн, – что ваш отец и Керри в какой-то момент поженились и родили ребенка?

– В какой-то момент? Не смешите – они поженились всего через пять месяцев после знакомства.

– Понятно. А через сколько родился ребенок?

– Через девять месяцев, представьте себе! – съязвила она.

– Девочка или мальчик?

– Какая разница? Зачем вы задаете эти вопросы?

– Девочка или мальчик? – не отступал он.

Она раздраженно засопела.

– Господи! Ну девочка!

– Спасибо. Теперь вернемся в ту ночь.

– Боже мой, вы допрашиваете, как полицейский.

– Вы же понимаете, Эми, что могли сесть в тюрьму за попытку самоубийства, не говоря уже об убийстве. По моему мнению, вы должны быть благодарны отцу за то, что вместо этого он поместил вас сюда.

– Надо будет отправить ему благодарственную открытку.

– Вы не понимаете, как вам повезло. Только на прошлой неделе я рекомендовал, чтобы одного мужчину поместили к нам, в Эмбергейт, на лечение. Его обнаружили в петле рядом с разлагающимся телом жены. Он не мог жить без нее и попытался покончить с собой, чтобы они быть вместе. Но мировые судьи не согласились со мной, и его все-таки приговорили к полугодовому сроку в тюрьме.

Демонстрируя крайнюю незаинтересованность, она со скучающим видом отдирала катышки со своего халата.

Доктор растирал виски, стараясь не терять самообладания.

– Эми, что случилось в ту ночь? Если вы сможете рассказать, – помедлив, добавил он.

Он замолчал и перестал писать, стараясь даже не дышать, чтобы не нарушить тишину. Она нарастала до тех пор, пока стало невозможно не обращать на нее внимания. Первой сломалась Эми.

– Я хотела наказать их обоих за то, что они забыли день рождения моей матери, – тихо начала она. – Хотела, чтобы они испытали ту же боль, с которой я проживала каждый день своей жизни. Они сидели перед камином вдвоем на одном кресле – том самом, в котором так любили сидеть мы с мамой. Над камином на веревке сохли пеленки, и от них уже шел пар, а они все сидели и сидели, их лбы соприкасались, а отец гладил ее по щеке. Я чувствовала себя невидимкой. Если бы я исчезла навсегда, они бы даже не заметили. Это пеленки моего брата должны были висеть над камином. Это он должен был крепко спать в люльке на втором этаже. Все шло не так.

Эми замолчала, задумчиво катая катышек в руке.

– В ту ночь я решила убежать из дома и никогда не возвращаться, чтобы они почувствовали вину за то, до какого состояния меня довели. Но им было все равно. Я знала, что если не вернусь, они не будут горевать. Наоборот, это им и нужно – отделаться от меня. Может, некоторое время их бы и мучили угрызения совести, но скучать по мне они бы не стали, не стали бы страдать от потери. – Она замолчала и улыбнулась. – И в этот момент я решила взять с собой ребенка. Ее-то они любили! И тогда мачеха испытала бы ту агонию, в которой я жила каждый день.

– Вы очень непростая девушка, Эми Салливан.

– А вы явно специалист говорить банальности, доктор Лэмборн. Вы сколько лет провели в мединституте?

– Продолжайте, пожалуйста, – сказал он, оставив вопрос без внимания.

– Я осторожно поднялась наверх, перешагнув через скрипучую ступеньку. Вошла в их спальню. А дверные петли там такие шумные, что я была уверена – они мигом прибегут наверх. Но нет, они были настолько поглощены собой, что, видимо, ничего не слышали. Младенец спал в колыбели рядом с их кроватью, и из-под множества одеял выглядывало только ее румяное лицо. Я тихо подняла ее и качала, пока она не успокоилась. Быстро спустилась вниз по лестнице, тихо открыла входную дверь и пошла к парку.

– Собирались покончить с собой вместе с ребенком?

– Думаю, да. Четкого плана не было, да и вообще я не могла в тот момент собраться с мыслями. Я просто знала, что не хочу больше чувствовать эту боль. Моя мачеха… Керри… – Эми скорчилась, словно откусила пол-лимона. – Керри – это такая архетипическая мачеха, которая ненавидела меня, считала, что я мешаю ее счастью. Она ни с кем не хотела делить моего отца. Что ж, решила я, она может его забирать, но тогда я заберу у нее ребенка. И она узнает, каково это – чувствовать нестерпимую боль от потери любимого человека.

– Как раз напротив, Эми. Похоже, вы очень тщательно продумали, как будете действовать.

Некоторое время она молчала, нахмурив лоб.

– Возможно, вы правы. Но сейчас какой смысл об этом говорить? – всплеснула руками она. – Меня нашли и упрятали сюда. В конце концов, она добилась желаемого. Она победила.

– Как вы относитесь к Керри сейчас?

– Я ее ненавижу! – рассвирепев и выпучив глаза, выпалила Эми. – Эта злыдня настроила отца против меня, но он или слишком слеп, или слишком глуп, чтобы это понять. Даже не знаю, что он в ней нашел. Старая ведьма, да она и мизинца моей матери не стоит. Она на самом деле колдунья, у нее даже внешность соответствующая – впалые глаза, острый подбородок и бородавки. Не хватает только метлы и черной кошки. – Эми потрясенно качала головой. – Каким-то неведомым образом она сделала его счастливым. А ведь я могла это сделать сама, доктор Лэмборн, я бы могла стать его счастьем.

Она встала с дивана и подошла к окну, задумчиво водя пальцем по пыльному подоконнику. От ее дыхания на стекле появлялись и исчезали пятнышки конденсата.

– Отец больше не приедет навестить меня, доктор Лэмборн?

– Нет, Эми, не приедет. По крайней мере, в ближайшее время.

Она повернулась. Ее лицо было непроницаемым, только слезы блестели на щеках.

– Я так и знала, – прошептала она. – Я так и знала.

22

Сестра Аткинс уставилась на Эллен поверх очков.

– Новый начальник снова взялся за свое.

– Ох, что ему пришло в голову на этот раз, сестра?

– Вот, ознакомьтесь, – сказала она, метнув через стол лист бумаги.

Эллен с трудом начала вчитываться в бледные печатные буквы, а потом подставила листок под лампу.

– Его секретарю нужно научиться вовремя менять красящую ленту – вот все, что я могу сказать.

Она дважды перечитала распоряжение и легко представила себе степень обескураженности сестры.

– Мне кажется, это движение в нужную сторону.

Сестра Аткинс закатила глаза.

– Я могла предположить, что вы что-то такое скажете. Открыть палаты? – возмутилась она, стукнув по документу. – Большей глупости в жизни не слышала! Открыть им доступ на площадку? Позволить общаться мужчинам и женщинам? – почти визжала она.

– Он утверждает, что уже опробовал эти меры на предыдущем месте работы, – возразила Эллен. – Значит, они были успешны. В противном случае он не пытался бы внедрить их здесь. К тому же он не призывает открывать все палаты. Те, в которых лежат самые опасные пациенты и хроники, останутся закрытыми.

Сестра замотала головой. Трудно было понять, то ли она сердилась, то ли недоумевала, то ли нехотя принимала новую реальность, в которой Эллен пыталась найти плюсы.

– Он утверждает, что пациенты, получив чуть больше свободы, становились более спокойными и уступчивыми. Разве это не преимущество для всех нас?

Сестра молча сидела за столом, уперев локти в стол, и машинально распускала пучок у себя на затылке. Вдруг она скомкала распоряжение и запустила в мусорное ведро на другом конце кабинета. Он хлопнулся о металлическое дно, нарушив повисшую тишину.

– Вот что я думаю о новом распоряжении в целях благополучия пациентов!

Она стала тереть ладони, как будто скомканный листок чем-то ее заразил.

– Когда я проходила практику, нам говорили, что нельзя позволять пациентам объединяться. Чтобы в однажды они не объединились против нас. Понимаете? Разделяй и властвуй! – сказала она, подняв кулак и качая головой. – Хорошо им, шишкам, сидеть у себя в кабинете в мягком кресле и диктовать распоряжения одно за другим, как будто они из моды выходят. А вот реализовывать их гениальные идеи придется мне и вам. И обломки собирать, когда все развалится.

Она взяла спички, зажгла сигарету и, сделав длинную затяжку, откинулась на спинку стула и перевела взгляд на потолок.

Эллен попятилась к выходу, замерев в проеме.

– Сестра, я на выходных домой ездила, и моя мама испекла торт.

Сестра Аткинс сидела с закрытыми глазами и даже не пыталась демонстрировать интерес к ее словам.

– Ммм… мне сообщить прессе?

Эллен уловила сарказм, но не стала реагировать.

– Он для Эми. Для ее… – Эллен не знала, что сказать, и жалела, что не застала сестру в более подходящем настроении. – У нее сегодня день рождения. Ей двадцать лет исполняется.

Сестра Аткинс воззрилась на Эллен, не вынимая изо рта сигарету.

– И вы ей торт испекли?

– Не я, нет. Моя мама.

– Не придирайтесь к словам, стажерка Кросби. Вы вообще где находитесь, как вам кажется?

У Эллен вспотели ладони.

– Я подумала, что ей будет приятно, вот и все.

Сестра пристально смотрела на Эллен. Она почти слышала, как в голове у сестры Аткинс поворачиваются шестеренки.

– Что за торт?

– Шоколадный.

– Мне кусок оставьте. – Она слегка улыбнулась и прищурила глаза от сигаретного дыма. – Все, давайте, уходите отсюда.

День выдался довольно теплым, хотя под ногами было сыро. Над овощными грядками висел запах дыма. На время посещений Эллен пригласила Эми прогуляться. Она хотела увести девушку из палаты, потому что они обе знали, что к ней никто не придет даже в день рождения. Открытку ей тоже никто не прислал.

Они молча шли рядом. Эллен размахивала плетеной корзинкой. Температура поднялась, и земля немного оттаяла. Пациентов из мужского отделения вывели полоть грядки. Медбрат подбросил дров в костер, и в воздух взметнулся клуб серого дыма. Он закашлялся и замахал руками.

Эллен засмеялась и переместила корзинку на сгиб локтя.

– Доброе утро, Дуги!

Он обернулся на ее голос. Из глаз у него текли слезы.

– Эллен, как ты? Какой сюрприз! Что ты здесь делаешь?

– Сегодня у Эми день рождения, – кивнула она на свою спутницу. – Сестра разрешила мне погулять с ней по площадке. А здесь у нас торт, – похлопала Эллен по корзинке.

– С днем рождения, Эми! – Он неуклюже наклонился к ней, чтобы обнять, но на полпути остановился и засунул руки в карманы.

Эми выдавила улыбку.

– Не хотите вместе с нами попить чай с тортом? У нас и термос есть.

Эллен заметила, как у него загорелись глаза и он робко улыбнулся. Она потянула Эми за руку.

– Пойдем. У брата Лионса много дел и без нас. Пока, Дуги, – на ходу попрощалась она, утягивая Эми за собой.

– Учтите на будущее – я бы с удовольствием съел торт! – крикнул он им вслед.

Они молча дошли до старого павильона, где когда-то проходили игры в крикет. Там, на веранде, сели на скамейку, укрываясь от легкой мороси. Эллен достала торт и налила им две чашки чая из термоса.

– Он хороший, да? – начала Эми, отпив чай.

– Кто?

– Дуги. Такой красивый, и с пациентами очень хорошо обращается, по-доброму. А акцент у него – как у ковбоя.

Эллен, не отрываясь, смотрела на Эми, пока та разбирала на слои свой кусок торта. Сначала она сняла верхний ярус из твердого шоколада и сгрызла его, как хомяк. И только потом щедро откусила бисквит.

– Да, он очень хороший специалист. Но не путай профессионализм и личные чувства, которые, как может показаться, он к тебе испытывает.

Ее резкие слова ранили Эми, и Эллен мигом пожалела, что высказалась жестче, чем хотела.

– Прости, – извинилась она. – Я не хотела говорить так резко.

– Все в порядке, – улыбнулась Эми, встала и стряхнула крошки. – Я и сама понимаю, что он на меня и не взглянет. В любом случае, я уже успела обзавестись поклонником. И он – мой билет из этой адской дыры.

Эми смотрела на возвышающееся над ними здание больницы с бесчисленными окнами, за которыми не могла уцелеть ни одна форма человеческой жизни.

23

Недели монотонно тянулись одна за другой, ничем не отличаясь друг от друга. Если, попадая в Эмбергейт, кто-то из пациентов не был сумасшедшим, то к выписке, если таковая вообще происходила, он им становился. Ни дня не проходило без пререканий, скандала или сцены, которые, правда, нередко провоцировал сам персонал, чтобы хоть чем-то себя развлечь. Эллен приходила в ужас от историй, которые рассказывал ей Дуги. Жизнь на мужской половине больницы была полна жестокостей. Пациенты то и дело сталкивались с насилием, а к так называемой терапии возникало очень много вопросов.

Она направлялась к столику в углу клуба, морщась от хлюпающего под ногами ковра, который годами впитывал пролитое пиво. Поверхность стола была липкой, и о происхождении этого липкого слоя Эллен могла только догадываться. Тут она увидела Дуги.

– Принести, пожалуйста, тряпку. За столом невозможно сидеть! – крикнула она ему.

Он вернулся с серой тряпкой для мытья посуды и протер стол. Эллен сморщила лоб.

– Хмм… Так чуть лучше.

Она заметила, что он сидит необычно притихший и теребит подстаканник. Свойственная ему бурная энергия испарилась, и выглядел он так, словно месяц не спал.

– Ты в порядке, Дуги? Выглядишь очень усталым.

Он сделал героическое усилие взбодриться.

– Да, конечно, просто тяжелый день, бывает.

– Здесь каждый день тяжелый. Хочешь рассказать мне?

– Нет, тебе лучше не слышать о моих проблемах, – после паузы сказал он.

– Но ведь я сама спросила тебя. Значит, хочу слышать.

Он сделал длинный глоток пива.

– К нам сегодня привезли нового пациента, его зовут Брайан. Его привезла жена и сказала, что на терапии настаивает его доктор, но сама она не уверена, что он нуждается в лечении.

– А что с ним?

Дуги сделал глубокий выдох и осторожно посмотрел по сторонам.

– Он… этот самый… – тихо произнес он.

– Этот самый кто? – недоумевала Эллен.

– Ну, этот… гомосексуалист, – заломив кисть, проговорил Дуги, причем последнее слово он произнес одними губами.

– Но ты сказал, его привезла жена?

– Да, они женаты пять лет. Он ее очень любит, и по ее глазам видно, что и она его тоже. У них взаимная нежная любовь.

– Я не понимаю, Дуги. Почему он в Эмбергейте?

– Его направил сюда доктор. Он считает, что ему нужна терапия.

– Терапия? А это вообще возможно? Ну, то есть он же не болен.

Дуги пожал плечами.

– Посмотрим. Курс терапии по выработке отвращения к мужчинам начался сегодня. Ему показывали картинки голых мужчин и давали разряд тока.

Эллен грохнула стакан на стол.

– Боже. Бедняга. Это какое-то варварство, честное слово.

– Согласен, это ужасно, но он так сильно любит жену, что согласен пройти через это ради нее. При этом они даже не узаконивали свой брак.

Эллен покраснела и начала теребить бусы. Дуги не мог не заметить ее состояния.

– Красивые, – похвалил он, меняя тему.

– Это мне мама на день рождения прислала. Они недорогие, но я знаю, что ей пришлось месяцами копить на них, поэтому для меня они особенные.

– Как здорово! Когда у тебя был день рождения?

– В прошлом месяце.

– О! – воскликнул Дуги. – Надо было сказать!

– Я только что это сделала.

– Надо было сказать раньше. – Он встал и протянул ей руку. – Пойдем.

Они сели рядом на парапет, наслаждаясь запахом теплого уксуса и свежей газеты. Эллен развернула свою картошку. От аромата текли слюнки.

– Спасибо за это все, Дуги.

– Здесь, конечно, не отель «Мидлэнд», – он кивнул в сторону деревянной избушки, где только что купил картошку.

– Я знаю, но очень приятно для разнообразия сделать что-то нормальное. Так просто забыть, что за стенами больницы – огромный мир, – сказала Эллен, отправляя в рот горячий кусок картошки. Оранжевый свет уличного фонаря освещал лужи, появившиеся после недавнего дождя.

К ним подошла облезлая собака и села напротив. Склонив морду набок, она стала пристально следить за руками Эллен. Та как раз запустила их в мешок с картошкой и достала следующий ломтик.

– Посмотри на него, пес совсем оголодал.

– Да, бедная дворняга. – Дуги бросил ему кусочек картошки. – У него ребра можно пересчитать.

Пес проглотил кусок, даже не заметив, и принял исходное положение.

– Ему и на зуб не попало, смотри. Он даже вкуса не понял.

Эллен облизала масляные пальцы и сложила газету.

– Спасибо тебе еще раз, Дуги. Это был лучший обед в мой день рождения.

Он задумчиво смотрел в одну точку, и на лице у него застыло мечтательное выражение.

– Дуги, я сказала спасибо.

От неожиданности он вздрогнул.

– Прости. Я просто думал про Брайана и его жену. То, на что он готов пойти, чтобы сделать ее счастливой, – это настоящая любовь, без сомнений. Но знаешь, что самое печальное в этой истории? – повернулся он к ней.

Эллен покачала головой.

– Она уже счастлива. Она любит его таким, какой он есть. – Дуги натянуто улыбнулся. – Хочешь пройтись? – Он спрыгнул с парапета и встал перед ней. – Пойдем.

Он взял Эллен за талию и помог ей спрыгнуть на землю. Оставив одну руку у нее на бедре, он посмотрел ей в лицо и погладил ее по щеке. Эллен замерла. Не встретив сопротивления, Дуги осмелел и притянул ее к себе. Она почувствовала его руки у себя в волосах и закрыла глаза, ожидая, когда его губы мягко коснутся ее. Когда это случилось, она легко выдохнула, открыла глаза и улыбнулась ему.

– Ты не представляешь, как давно мне хотелось сделать это, – признался он, чуть отстранившись.

Сердце у Эллен билось так сильно, что она была уверена – Дуги слышит его удары.

– И ты не нашел лучшего момента, чем когда от меня будет вонять чипсами.

– А что в этом такого?

Он склонился к ней и снова ее поцеловал – на этот раз глубже. Она отступила назад, к стене, а он покрывал ее лицо теплыми поцелуями. Голодный пес оказался совершенно забытым и издал пронзительный писк, напугавший обоих.

– Черт возьми! – воскликнул Дуги. – Значит, вот как ты благодаришь! – Он наклонился и потрепал собаку по голове. – Подожди секунду, – попросил он Эллен.

Нырнув в избушку, он вернулся с дымящимся кульком и положил на парапет. Развернув упаковку с сосиской, начал раздирать ее пальцами, рискуя обжечь руки, и начал дуть на них, пока от мяса не перестал идти пар.

– Что ты делаешь?

– Не хочу, чтобы пес обжег себе пасть, – искренне удивившись непониманию Эллен, ответил он.

Как только Дуги положил упаковку на землю, собака с удовольствием начала есть.

– Это лучшее вложение трех пенсов за всю мою жизнь, – объявил Дуги, обнимая Эллен за плечи.

Она склонила к нему голову.

– Ты такой добрый, Дуглас Лионс.

– Можешь даже не сомневаться! – сказал он, целуя ее волосы.

24

Следующая разборка произошла в комнате отдыха. Стулья в ней не были закреплены за пациентами, но у каждого был свой, любимый, и горе тому, кто отваживался на него сесть.

– Белинда, извини, но ты сидишь на моем стуле, – вежливо обратилась к ней Эми и даже мило улыбнулась.

Белинда не удостоила ее и взглядом.

– Отвали, корова наглая.

Никто не смог бы упрекнуть Эми в том, что она не пыталась проявить вежливость. Когда это не сработало, она почти обрадовалась, что Белинда среагировала именно так, тем самым развязывая ей руки. Она накинулась на нее из-за спины, одной рукой захватив за шею, а второй – за волосы. Одним быстрым движением она подняла ее со стула и бросила на пол.

Белинда ударилась о стол, с которого полетели на пол фарфоровые чашки, а остатки чая мигом впитались в ковер. Словно бешеный пес, она сидела на полу и рычала, а потом встала и бросилась на Эми. В этот самый момент в дверях возникла сестра Аткинс.

– Господи помилуй! Да у вас тут Дикий Запад какой-то, я, пожалуй, закажу распашные двери, чтобы все было, как в салуне. – Она оттащила Белинду от Эми и ударила ее по затылку. – Я не хочу знать, кто что сделал и кто первый начал. Вы обе хороши! – повернулась к Эми и дала затрещину и ей. – Чтобы ты не думала, что у меня есть любимчики. А теперь быстро все это убрали, – показала она на разбитую посуду.

Белинда и Эми сели на корточки и стали тихо собирать осколки фарфора и складывать на поднос. Сидящие рядом Перл и Куини завороженно смотрели на них.

– Прости, – сказала Белинда.

Эми, все еще стоя на коленях, выпрямилась и поставила руки на пояс.

– Что ты сказала?

– Ты слышала. Больше повторять не буду.

– Ты тоже прости, – пошла на попятную Эми. Она встала и прошла в эркер к стулу, за который они только что дрались. Белинда пошла за ней и села на соседний стул.

– Фигово здесь, да?

С этим было трудно поспорить. Эми смотрела на свою обидчицу с плохо скрываемой жалостью. Она понятия не имела, сколько времени здесь Белинда, но этот опыт однозначно ее разрушил.

– Почему ты здесь? – спросила она. Вся ее враждебность вдруг испарилась.

– Папка, – прошептала она. – Меня ему не надо больше.

Эми пронзило сочувствие. Ей было хорошо знакомо чувство покинутости.

– Он выкинул тебя?

Белинда начала грызть ноготь. В ее глазах с нависшими веками отразилась грусть.

– Что-то типа этого. Думаю, я стала слишком стара для него.

– В смысле – слишком стара? Ты не сильно старше меня.

– Мне двадцать три. Но ему ж надо кого помладше! Я здесь с шестнадцати.

Эми не терпелось узнать больше, хотя интуиция подсказывала, что лучше встать и уйти.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, надеясь от всей души, что Белинда снова встанет в защитную стойку и скажет не лезть не в свое дело.

– Он приходил ко мне в кровать почти каждую ночь. Я лежала и ждала, когда он вернется из паба. И когда слышала, как он идет по лестнице, сердце чуть из груди не выскакивало. Это означало, что мне не придется ночевать одной, понимаешь? Я ненавидела, просто ненавидела спать одна. Я не люблю темноту, да. А иногда его целыми днями не было дома, и мне приходилось самой о себе заботиться. Еды не было никогда. Однажды мне пришлось есть плесневелый хлеб, который валялся на соседской лужайке. Даже птицы питались лучше, чем я.

Эми судорожно сглотнула, ужаснувшись истории Белинды, но остановиться была не в силах.

– И это все, вы просто спали вместе?

Белинда словно не слышала вопроса.

– Мне всегда было холодно в кровати. А он никогда не разрешал мне носить ночнушку, говорил, что она мешает. И когда он потом обнимал меня, мне было тепло и приятно. – Она запрокинула голову в потолок. – У него были грубые руки. Он каменщик, но со мной никогда не был грубым, всегда гладил нежно. Он так сильно меня любил!

– Мне кажется, ты путаешь любовь с чем-то другим, – тихо сказала Эми.

– В смысле? – огрызнулась Белинда, всегда готовая выпустить когти. – Что ты про него знаешь! Он никогда не делал мне больно. Вот отец моей подруги избивал ее до синяков. Однажды так приложил ее головой об стену, что штукатурка отвалилась. А в другой раз так разозлился, что раскалил кочергу докрасна и прижал к ее голой спине. Мой отец ничего такого не делал, так что не смей…

– Ладно, успокойся, – чуть отступила Эми, но, дождавшись, когда дыхание Белинды пришло в норму, продолжила расспросы: – Тогда расскажи, почему ты здесь.

– Ма свалила, когда я была совсем малая, так что мы жили вдвоем, я и он. Ничего про нее не помню, но на фото она красотка. Я явно в нее.

Эми присмотрелась к Белинде: сальные волосы, трупный цвет лица и выступающие зубы, из-за которых она не могла закрыть рот. Трудно было представить себе менее привлекательную особь женского пола. Как же тогда выглядела ее мать?

– Хорошо, – кивнула Эми. – Наверное, ты напоминала отцу о ней.

– Не, – отмела эту версию Белинда, призадумавшись. – Он ее ненавидел. Самовлюбленная корова. Я ни разу не такая.

Эми кивнула.

– И все-таки… не могу снова не спросить, почему ты здесь?

– Потерпи немного! Я до этого дойду! – возмутилась Белинда. Она сложила руки на груди и положила ноги на стол между ними. Вид у нее был такой, словно она собиралась рассказать сказку на ночь. – Он кое с кем познакомился в баре. Ну, с женщиной. Она работала за стойкой, и от нее всегда пахло элем. Не успела я оглянуться, как он уже поселил ее к нам домой, представляешь? – Белинда изумленно качала головой. – До меня не доходило, что он в ней нашел. Уродливая корова.

Эми с трудом представляла себе, как может выглядеть женщина, которую Белинда считала уродливой. Она вспомнила собственную мачеху и чуть не задохнулась от горечи своих чувств к ней. Видимо, она и Белинда не так и сильно друг от друга отличались.

– И она сделала твоего отца счастливым?

– О, да, – фыркнула Белинда. – Это как пить дать! Притащила с собой дочь, и она стала жить с нами. Ей было всего семь. – Она отвернулась к окну, не в силах поднять на Эми взгляд, и заговорила шепотом: – Как только она стала с нами жить, он больше не приходил в мою комнату. Я подумала, что он с этой страшной коровой, но нет, он был с маленькой. – Она снова посмотрела на Эми. – Это она заняла мое место, а не ее чертова мать.

Эми шумно выдохнула.

– Белинда, ваш отец насиловал вас обеих. Ты же должна это понимать?

– Нет! Это неправда. Он любил меня. С ним я была в безопасности, он хорошо со мной обращался.

– Господи, Белинда! – не могла скрыть потрясения Эми.

– Да какая уже разница? Когда я устроила скандал, он просто выкинул меня из дома. Но я не унималась! Бросила камнем в окно. – Хохотнув, она снова нахмурилась. – Я кричала как сумасшедшая. Угрожала ему. Поэтому он и отправил меня сюда. – Она с силой провела тыльной стороной ладони по щеке, как будто ей было неприятно, что у нее текут слезы. – Двое полицейских тащили меня как животное. Отец орал: «Заприте ее, не хочу ее больше видеть никогда!»

Эми попыталась взять Белинду за руку, но она вырвалась.

– Мне не нужна твоя жалость.

– Как скажешь. Я просто хотела…

Белинда встала.

– Не надо.

Она бросилась вон из комнаты, а Эми смотрела ей вслед. Теперь ей стало ясно, почему эта девушка предлагала свое тело в обмен на пару сигарет. Она просто не могла жить без физического контакта, который определил ее детство. И как же ужасно то, что его она принимала за любовь.

Когда Эми встала со стула, небо уже начало синеть. В комнате она была одна. Из столовой доносилась какофония дребезжащей посуды, возвещающая скорый ужин. Она покрутила головой, хрустя суставами, чтобы расслабить шею. Вдруг ее взгляд зацепился за какой-то предмет под стулом. Украдкой взглянув на дверь, она встала на четвереньки и достала осколок фарфорового блюдца длиной около семи сантиметров. Эми провела пальцем по острой кромке и наконечнику. Такие вещи подлежали немедленной сдаче сестре Аткинс.

Взяв в руки мягкий чехол своего стула, она расстегнула молнию и осторожно спрятала осколок в толще набивки. Перевернув чехол вверх ногами, положила его на стул и села. Идеально. Возможно, он ей и не понадобится, но подстраховка никогда не повредит.

25

Эми подошла к кабинету доктора Лэмборна, занесла руку, чтобы постучать, и замерла. Кровь прилила к шее, и она уже чувствовала, что на очереди щеки. Она провела рукой по волосам. Они отрасли до плеч и пусть до прежнего роскошного состояния еще не восстановились, но с тех пор, как новый заведующий распорядился вернуть в больницу шампунь, стали гораздо мягче. Эми не была с ним знакома, но уже испытывала чувство благодарности за те позитивные изменения, которые он вводил один за другим. Она поправила халат, надеясь, что придет день, и больничный гардероб тоже будет пересмотрен. Впрочем, ей это было уже не очень важно. Она не планировала задерживаться здесь надолго.

Облизав губы, почувствовала вкус помады, которую только что нанесла. И, сделав глубокий вдох, наконец постучала в дверь.

– Войдите.

Доктор не сразу поднял голову. Он поддерживал ее рукой и что-то писал в блокноте.

– Доброе утро, доктор Лэмборн.

Радостный голос Эми заставил его посмотреть на нее, и он не смог скрыть удивления.

– Доброе утро, Эми! Вы сегодня звучите намного жизнерадостнее.

Не дожидаясь приглашения, она плюхнулась на стул напротив и скрестила ноги.

– Так я себя чувствую, доктор, и все это благодаря вам.

Заметив его смущение, она еле сдержала улыбку.

Он встал и указал на диван.

– Приступим?

– О, доктор Лэмборн, что это вы такое предлагаете мне?

Он ослабил узел галстука.

– Перестаньте, Эми. Вам это не идет.

Она легла на диван и обхватила рукой колено. Доктор тем временем просматривал свои записи. Тишину нарушали только громкое тиканье и навязчивый звон высоких напольных часов в углу.

– Я так понимаю, недавно вы стали участницей очередной стычки в комнате отдыха.

Она закусила губу. Было ожидаемо, что он начнет с негатива, когда ей стало настолько лучше. Но она не поведется на провокацию. Сейчас важно сохранить бодрый настрой и не впадать в привычную строптивость.

– Это давно забыто, – отмахнулась она. – Пустяки.

– Что ж, если вы настаиваете…

– Настаиваю, – подтвердила она, поудобнее устроившись на диване.

– Хорошо.

Казалось, он с трудом выдавил из себя это слово, и ему трудно было поверить в то, что слышит.

– Вы здесь находитесь четыре месяца, Эми. Расскажите мне, какие у вас надежды на будущее, какие планы на жизнь вне больничных стен.

Ее сердце забилось быстрее. Это что-то новенькое. Обычно он копался в прошлом, заставлял ее вспоминать то, что она прятала в темных уголках сознания. Нужно действовать осмотрительно и сказать ему то, что он хочет услышать.

– Мне нужно научиться брать ответственность за свои действия, – начала она. – Я должна извиниться перед отцом, конечно же. И перед мачехой, Керри. – Она закатила глаза и задержала дыхание. – Мне нужно осознать, что смерть моей матери – не моя вина и что мой отец имеет право на счастье. – Эми поняла, что все идет как по маслу, и слова потекли из нее как из рога изобилия. – И никакой вины Керри в этом нет. Она не могла контролировать свои чувства и не влюбляться в моего отца. И то, что второй матери у меня уже не будет, не означает, что мой отец не должен жениться во второй раз.

Она повернула голову и посмотрела на него. Доктор сидел, закрыв рот рукой, но по глазам было видно, что он улыбается. Он ничего не говорил, а только одобрительно кивал, и она поняла, что это зеленый свет и нужно продолжать в том же духе.

– Я полна решимости снова стать счастливой. Познакомиться с мужчиной, завести семью в один прекрасный день.

– Ваша мать поддержала бы вас в этом.

Ей не понравилось, что он говорит за маму. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы вернуть душевное равновесие и ничем не выдать чувств.

– Да, я тоже так думаю, – ровным голосом сказала она.

Сбросив ноги с дивана, она переместила их поближе к его коленям.

– Как вам кажется, я привлекательна, доктор Лэмборн?

Он удивленно поднял брови. Неожиданная перемена темы застала его врасплох.

– Мое мнение в данном случае не важно, Эми.

– Для меня важно.

– Я не буду отвечать на этот вопрос.

Она поняла, что вопрос его задел, но он мог и не отвечать. Эми видела ответ в его глазах и жестах.

– Как хотите, – улыбнулась она. Дотронувшись до ворота халата, она провела рукой по груди. – Здесь жарко или это только мне кажется?

Доктор Лэмборн ничего не сказал и вернулся за стол. Достав лист плотной желтой бумаги, он обмакнул перо в чернильницу.

– Я напишу вашему отцу подробное письмо и опишу ваш прогресс. С его согласия мы рассмотрим вопрос об отсутствии оснований для вашего дальнейшего пребывания здесь и о возвращении домой.

Ручеек надежды, которую она лелеяла, вот-вот грозил выйти из берегов. Волевым усилием она заставила себя сохранить видимость спокойствия и просто кивнула.

– Спасибо вам, доктор.

26

Вечера становились все длиннее, и доктор готовился насладиться бодрящей прогулкой до своего коттеджа и выдохнуть из легких спертый воздух кабинета. От одной мысли о любимом удобном кресле у дровяного камина невольно прибавлялся шаг. А когда он представил бокал красного, его богатый, терпкий аромат, готов был броситься бежать. Не успел он поднять ворот и спуститься до самого низа каменной лестницы, кто-то позвал его по имени.

– Доктор Лэмборн, – услышал он за спиной чей-то запыхавшийся голос и стук каблуков. – Слава богу, успела вас застать! – Стажерка Кросби стучала по груди, пытаясь отдышаться. – К вам пришли и говорят, что это срочно.

Он отогнул рукав и демонстративно посмотрел на часы.

– Боюсь, им придется подождать. Скажите, пусть запишутся в установленном порядке на прием. Людям нужно понимать, что они не могут врываться ко мне в любое время и ожидать, что я их приму.

Не ожидая ответа, он пошел к воротам. В конце концов, он занятой человек, который после тяжелого рабочего дня хочет побыть наедине с собой.

– Доктор Лэмборн, подождите.

Он не остановился. Сестра побежала за ним и схватила за рукав пальто.

– Отпустите, – буркнул он.

– Простите, но женщина очень расстроена, доктор Лэмборн, и настаивает, чтобы ее приняли именно вы. Она отказывается рассказать, в чем дело, но она в ужасном состоянии.

Он выругался про себя. Если бы он не задержался, прибираясь на столе, то уже успел бы миновать ворота и покинуть зону видимости. Сестра Кросби стояла, молитвенно сложив руки. В глазах ее была мольба.

– Что ж, хорошо, дам ей пять минут, – раздраженно бросил он.

Женщина сидела в кабинете спиной к двери, но, услышав, как он вошел, быстро поднялась.

– Чем могу помочь? – безо всяких приветствий спросил он, метнув перчатки на стол.

Она держала у носа платок, который заглушал ее речь.

– Прошу прощения за то, что без предупреждения. Я просто не знала, что еще делать.

На плечах ее синего пальто дрожали капли дождя, а шелковый шейный платок вымок насквозь. Глаза она прятала под темными очками с блестящей оправой, что было очень странно – солнце не показывалось уже несколько дней. Трясущимися руками она сняла очки. У нее были голубые глаза, которые сейчас – покрасневшие и опухшие – больше напоминали узкие щелочки. В остальном лицо было очень привлекательно.

Доктор Лэмборн пожалел, что был резок с молодой женщиной, которая была явно расстроена. Он показал на кресло у камина.

– Пожалуйста, проходите, садитесь. Огонь почти потух, но несколько угольков еще тлеют.

Она подула в ладошки, чтобы немного согреться.

– Пожалуй, подложу еще угля, – решил доктор, протянув руку к ящику.

Шмыгнув носом, она кивнула и поблагодарила его. Развязала платок, повесила его на решетку и провела руками по светлым волосам, расправляя кудри. Доктор Лэмборн сел рядом с ней. Он изменил свое первоначальное отношение к ней, и теперь его охватил интерес: зачем эта красивая, насквозь вымокшая девушка настоятельно просила ее принять?

– Скажите, пожалуйста, как вас зовут?

Она подняла подбородок и слегка нахмурилась, словно ей задали трудный вопрос.

– Меня зовут Керри. Керри Салливан.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем доктор снова обрел дар речи. Со слов Эми ее мачеха представлялась совершенно в другом свете. Но эта женщина не имела ничего общего с тем образом, который он нарисовал себе с ее нелестного, злобного описания.

– Вы мачеха Эми, правильно? – уточнил он.

Она кивнула.

– Питер Салливан – мой муж. Вернее, был моим мужем.

Она сжала пальцы в кулак и засунула его в рот, впившись в него зубами.

– Был вашим мужем?

Она порывисто вдохнула, и глаза ее наполнились слезами.

– У него случился сердечный приступ, – перешла она на шепот и стала теребить платок. – Он умер.

Проявляя естественное сочувствие, доктор наклонился к ней и положил руку на запястье.

– Примите мои соболезнования.

– Спасибо, доктор, – попыталась улыбнуться она. – Вы сможете поставить в известность Эми? Я бы и сама это сделала, но все немного… ну…

– Да, конечно, понимаю. Я сообщу ей сам. – Он запнулся, не зная, что сказать дальше. – Я написал вашему мужу письмо неделю назад, рассказал о том, какой у Эми прогресс, и предположил, что, возможно, для нее пришло время вернуться домой.

Доктор заметил панику в глазах Керри и жестом руки успокоил ее.

– Понимаю, что в данной ситуации все очень сильно осложняется. Я не хочу добавлять вам волнений. Вам и так хватает сейчас трудностей.

Их беседу прервал робкий стук в дверь.

– Войдите, – сказал доктор.

Сестра Кросби переступила порог кабинета, согнувшись под весом ребенка у нее на руках.

– Прошу прощения, доктор, но она начала капризничать. Мне кажется, она голодна.

Лицо Керри преобразилось, когда она услышала голос дочки и взяла ее на руки. Доктор Лэмборн заглянул в наморщенное лицо малышки. У нее были длинные ресницы и карие глаза. Он почувствовал, как к горлу подступил ком.

– Она… красавица, – выдавил из себя он.

Керри качала дочку и улыбалась ей в ответ.

– Пожалуйста, доктор, – умоляюще посмотрела она на него. – Не подпускайте эту маньячку к моей дочери.

Он закрыл глаза и представил, как Эми входит в воду с этой беспомощной малюткой. Ответственность за безопасность Керри и ее ребенка тяжелым грузом сдавила ему грудь. Несомненно, Эми демонстрировала значительный прогресс под его наблюдением, но совершенно непонятно, как повлияет на нее новость о смерти отца.

Он взял малышку за маленькую ручку.

– Постарайтесь не волноваться, миссис Салливан. Эми здесь для того, чтобы поправиться. И даю вам слово, что она никуда не выйдет, пока этого не случится.

27

Эми шла за гробом отца под звуки похоронного марша Шопена, от которых ее переполняло чувством обреченности. Мужчины, несшие перед ней гроб, шли шаг в шаг. Она повисла на руке доктора Лэмборна, который сопроводил ее в церковь и усадил на скамью. Сев рядом, он посмотрел на нее и натянуто улыбнулся. Холод каменного пола сковывал ей ноги, и его близость была очень кстати. Ее трясло с головы до пят, и стук зубов громко отдавался в голове. Через витражи внутрь проникло солнце, и деревянный гроб заиграл цветами, как калейдоскоп. Через проход сидела ее мачеха. Она опустила голову почти до колен и покачивалась. Лицо ее было покрыто тонкой черной вуалью.

Доктор Лэмборн тронул Эми за колено.

– Как вы, держитесь? – прошептал он.

Она покачала головой и уткнулась в книгу с текстами религиозных гимнов. От желтых страниц пахло плесенью, а тонкая бумага, казалось, вот-вот рассыплется от старости.

– «Пребудь со мной», – прочитала она. – Это любимый гимн моей мамы.

– Очень к месту, – кивнул доктор Лэмборн. – Добрый жест со стороны Керри, не находите?

Эми раздраженно выдохнула.

– Я никогда не приму ее, так что даже не пытайтесь. Это она виновата в том, что отец умер.

Доктор запрокинул голову и сосчитал про себя до десяти.

– Не сейчас, Эми, пожалуйста…

Священник обратился к тем немногим, кто собрался в церкви:

– Возлюбленные братья и сестры…

Эми закрыла глаза, желая только одного – чтобы все поскорее закончилось.

У нее получилось держать себя в руках большую часть службы. Только когда упомянули ее мать, изо рта вырвался громкий всхлип, который эхом прокатился по храму. Несколько человек бросили на нее жалостливые взгляды – для них она была сумасшедшей дочерью покойного, которую выпустили побыть на похоронах отца под строгим надзором психиатра.

А потом они стояли у пустой могилы и смотрели, как в свете яркого солнца ее любимого отца опускают в землю, а мачеха мило плачет в цветастый платочек. Это конец. Эми ощущала полную безысходность и отчаяние. Доктор Лэмборн стоял рядом, опустив голову и соединив руки за спиной. А вокруг повсюду чувствовалось наступление весны. Подснежники начали увядать, а крокусы и нарциссы цвели буйным цветом между надгробий. Все были настолько погружены в собственную скорбь, что Эми стала раздумывать, не убежать ли ей. Она точно знала, от чего, но куда – было совершенно непонятно.

По настоянию доктора после похорон они поехали к ним в дом, чтобы отдать дань уважения и поднять бокал шерри за усопшего отца. Они прошли в гостиную, которую Керри подготовила к приему. Она всегда считалась лучшей комнатой в доме, и, когда была жива мама, использовалась крайне редко. Поэтому Эми вошла туда и не без смущения опустилась на жесткий диван. Шторы были плотно задернуты в честь траура и, несомненно, останутся в таком положении на многие недели. Доктор подал ей бокал, который она осушила за один присест, прослезившись от обжигающего действия алкоголя.

– Сколько мы должны здесь пробыть?

– Не думал, что вы так быстро захотите вернуться в Эмбергейт, Эми.

Она же рассматривала комнату и подмечала новые элементы декора. Мебель – простая и практичная – была на месте, но мачеха посчитала нужным добавить декоративных подушек кричащей расцветки и ковер, который в прошлой жизни явно служил шкурой овце. Обои, которые были выкрашены в насыщенный кофейный цвет, стали скучно-бежевыми.

В комнату вошла Керри с ребенком в руках, и Эми встала. Мачеха сняла свою нелепую вуаль, и в ее лице Эми увидела отражение своей боли.

– Спасибо, что пришла, Эми.

Назвав ее по имени, Керри невольно вызвала у падчерицы приступ ярости, которую та тщетно силилась сдержать.

– Да как ты смеешь? – зашипела Эми. – Запрещаю благодарить меня за то, что я пришла на похороны собственного отца! Я пришла, потому что хотела, потому что он мой отец, мой кровный родственник, который все еще был бы жив, если бы не ты.

Малышка, выпучив глаза, смотрела на Эми, и Керри закрыла ей ухо рукой и крепче прижала к себе.

– Я буду благодарна, если ты не будешь кричать на меня в моем собственном доме. Имей уважение. Твой отец бы…

– Не смей говорить, что бы сделал отец! – Эми наклонилась к ней так близко, что чувствовала тепло своего дыхания на ее щеке.

– Ты. Убила. Его.

В ее словах было столько яда, что малышка расплакалась, и Керри поспешила унести ее из комнаты.

Доктор Лэмборн, доселе молчавший, наконец решил заговорить:

– Это было очень некрасиво, Эми.

– Что ж, вполне прогнозируемо, что вы заняли ее сторону, – произнесла она белыми от гнева губами, тяжело дыша. – Пожалуйста, отвезите меня домой.

– Домой? – переспросил он.

Она пристально смотрела на него.

– В Эмбергейт.

Весь путь в больницу прошел в напряженном молчании. Доктор Лэмборн остановил машину у входа, и Эми с равнодушным видом дождалась, пока доктор обойдет машину и откроет ей дверь. Он протянул ей руку, и она выбралась наружу.

– Я бы хотела некоторое время провести в часовне, если это возможно, доктор.

– Конечно, – кивнул он. – Я скажу сестре.

Часовня с заросшими мхом стенами ютилась между главным зданием и административным особняком. Из-за тумана видимость почти отсутствовала, но Эми рассмотрела колокол, висящий высоко на башне. Взявшись за ручку тяжелой деревянной двери, она зашла внутрь и несколько раз гулко топнула ногами, стряхивая с обуви уличную грязь. Убранство было спартанским, и было так холодно, что изо рта шел пар. По бокам от алтаря мерцали две огромные свечи на медных подсвечниках.

Эми села за скамью, взяла подстилку и, хрустнув суставами, опустилась на колени помолиться. Она сложила руки, закрыла глаза и пыталась что-то сказать вездесущему Богу, Который то и дело подводил ее, насылая одну беду за другой. Ей совершенно точно не за что было Его благодарить. Рассеянно пробормотав отрывки из «Отче наш», которые удалось вспомнить, она снова села на скамью и вздрогнула. Как ни странно, ей показалось, что она здесь не одна. Ничего конкретного она не видела и не слышала, но нутром ощущала чье-то присутствие.

– Эй! – крикнула она. – Здесь кто-то есть?

В ответ послышался скрип чьих-то шагов по зернистой поверхности каменных плит сбоку от алтаря. Не отрывая глаз, она смотрела на синюю бархатную занавеску, за которой находилась сакристия, и судорожно вдохнула, когда она отодвинулась в сторону и из темноты навстречу ей кто-то вышел.

28

– Господи, Эд! Ты меня чуть до сердечного при… – Она запнулась, не желая так легкомысленно упоминать то, от чего только что умер отец. – Ты меня напугал… очень сильно.

Его темные кудри почти отросли, а мальчишеское лицо излучало теплоту, в которую хотелось нырнуть с головой.

– Прости. Не хотел мешать, когда ты молилась.

Она постучала ладонью по скамье рядом с собой, приглашая его сесть.

– На самом деле я не молилась. Даже если Он есть, мне нечего Ему сказать.

Эд пугливо огляделся и даже задрал голову наверх, на перекрытия, словно ожидая, что сейчас в них с крыши ударит молния.

– Шш, не говори такого здесь.

Она засмеялась.

– Все самое страшное со мной уже случилось. Он больше ничего не сможет мне сделать.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня умер отец. По официальной версии, от сердечного приступа, что неудивительно – он пытался угождать молодой жене. Ему был 41 год, а тут еще и маленький ребенок на горбу… в таком возрасте… – Она не стала договаривать, а просто покачала головой.

– Эми, мне очень жаль это слышать. Как же тяжело тебе сейчас!

– Я все потеряла, Эд. Больше у меня в мире ничего нет.

– Не говори так. – Эд взял ледяную руку Эми в свою, теплую, и попытался ее переубедить. – Ты поправишься, выйдешь отсюда, познакомишься с кем-нибудь, и у тебя будет семья.

– Ты такой милый, Эд. Хотела бы верить, что так и будет.

Она посмотрела на почти черную тряпку в его руке.

– А что ты здесь делаешь?

– Полирую медь, – кивнул он в сторону алтаря.

Она замолчала, наслаждаясь умиротворяющей атмосферой и ненавязчивым присутствием Эда. Положив голову ему на плечо, она слушала его ритмичное дыхание и успокаивалась. Никакие слова утешения были не нужны. Он обнял ее, и в этом тихом, целительном объятии она ощущала такой мир, которого не чувствовала с тех пор, как умерла мать. Годами сдерживаемые эмоции, слой за слоем, потихоньку оставляли ее. Она закрыла глаза и от крайней усталости погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Через некоторое время, вздрогнув, проснулась и какое-то время приходила в себя. Сколько она так проспала, не знала. Эд все еще обнимал ее за плечи, но что-то было не так.

– Эд?

Ответа не последовало. Она посмотрела ему в лицо и увидела, что глаза у него расфокусированы, а зрачки расширены.

– Эд, что с тобой? Скажи что-нибудь.

Из-за отсутствия реакции Эми запаниковала. Схватив его за плечи, она потрясла его и приложила палец к шее проверить пульс. К счастью, пульс был, но лицо напоминало труп – с немигающими глазами и совершенно неподвижным ртом и подбородком.

– Эд, ну пожалуйста.

В этот момент он затрясся всем телом, а конечности, казалось, начали жить какой-то своей жизнью. Он скатился со скамьи на каменный пол, сотрясаясь конвульсиями.

– Эд, что с тобой происходит? – закричала она.

Между скамьями было совсем мало места, и она не могла сесть рядом с ним, чтобы поддержать или помочь. Казалось, прошла вечность. Его перестало трясти, все тело напряглось, а затем расслабилось, обмякнув. Из уголка губ потекла кровь, а сам он побелел как мел. На лице выступила испарина. Дыхание было частым и неглубоким.

– Эд, все в порядке, я здесь, – старалась успокоить его Эми. Она нагнулась к нему и стала убирать волосы у него со лба.

Он хотел что-то сказать, но не смог. Показав на рот, он вытащил язык и стал часто дышать, как собака.

– Ты хочешь пить?

Он кивнул и даже пробовал улыбнуться. Она поняла, что он благодарит ее за понимание.

Протиснувшись между скамьями, она быстро набрала воды в туалете в сакристии и, усадив его, приложила чашу ко рту. Он сделал несколько осторожных глотков и уронил голову на грудь. Эми села, скрестив ноги в проходе, положила его голову себе на колени и стала гладить его по волосам и лицу. Через некоторое время его бледность сменилась более здоровым цветом.

– Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть.

– А мне жаль, что тебе пришлось это пережить. Бедный ты, бедный.

– У меня во рту кровь. Наверное, прикусил щеку.

Она достала из рукава платок, приложила его к языку и вытерла ему подбородок.

Он закрыл глаза и задышал более глубоко.

– В голове стучит, Эми, и я так устал. Я всегда чувствую усталость после…

– Шшш, не говори ничего.

Она все еще хорошо помнила, каково ей было после разряда электрошока. Мозг словно вырывался из черепа. По ощущениям, он сильно увеличился в размерах и грозил прорваться сквозь кости. А боль была такая, что ее тошнило, и всю следующую неделю не было никаких сил.

– Все в порядке, Эд, я с тобой. Отдыхай, я никуда не уйду.

Она гладила его по голове, пока он не заснул.

Через некоторое время от сидения на холодном каменном полу у нее онемели ягодицы. Спина болела, а скрещенные ноги затекли. Пустой желудок урчал от голода примерно так же, как старые трубы в палате. Когда она в последний раз ела? На завтрак была каша, а после этого – только шерри после похорон. Эми не знала, сколько времени. Вокруг было темно – церковь освещали только две свечи по бокам алтаря. Значит, приближается ночь и время ужина прошло. Что ж, она была готова пожертвовать последним приемом пищи. Эд мирно спал, и как бы голодна она ни была, как бы неудобно ей ни было, будить его она не станет.

29

После приступа Эд передвигался еще менее уверенно, чем обычно. Он был настолько худым, что довести его до палаты было совсем несложно. По коридору навстречу им шел старик с приспущенными штанами и одиноким зубом на нижней челюсти. Руки у него были сжаты в кулаки, и он бил себя по лицу, меняя руки на каждом шаге. Эми закрыла рукой рот, с трудом сдерживая тошноту – так сильно от него несло мочой.

– Все-таки новая концепция открытых дверей имеет и свои недостатки, – улыбнулся Эд.

– Да, можно и так сказать.

Она посмотрела на Эда. Он так умен, так ясно выражает свои мысли! Дома его ждет мать, готовая обеспечить ему необходимый уход. Он не должен находиться в таком месте.

– Эд, а насколько целесообразно тебе здесь быть? Ведь тебе приходится жить с сумасшедшими вроде этого.

– Джимми-Панда нормальный. Интересная личность, если узнать его получше.

– Джимми-Панда?

– Да. Такое прозвище из-за того, что у него всегда фингалы.

– Что? Ты серьезно?

– Кого здесь только нет, Эми, – улыбнулся он. – У большинства очень грустные истории. И эти люди называют это место домом и благодарны за то, что он есть. Я встретил здесь замечательных людей и всегда буду помнить, как они помогли мне. Поэтому не торопись судить.

От кого-то другого она бы восприняла эти слова как нравоучение, но его улыбка смягчила последнюю фразу, и она просто кивнула. Возможно, ей стоит кое-чему поучиться у Эда.

Они остановились у входа в палату.

– Дальше я сам, Эми. Спасибо, что присмотрела за мной, и, еще раз, прими соболезнования.

– Спасибо, – прошептала она. – А ты береги себя, слышишь?

– Хорошо.

Он обнял Эми и чуть покачнулся, когда она обняла его. Некоторое время они стояли так, желая продлить радость от обычного человеческого контакта, радость, которую люди чаще всего принимают как должное.

Когда она вернулась в свою палату, занавески были зашторены и свет выключен. Сестра Аткинс сидела у себя в кабинете и листала журнал.

– Явилась – не запылилась. И где тебя носило?

– Доктор Лэмборн должен был предупредить вас. Я была в часовне, мне нужно было время побыть одной и поразмышлять.

– Тебя не было несколько часов. Не слишком ли долго для размышления? Ты что, думаешь, ты можешь в любое время сюда заявиться? – Она встала и хлопнула журналом по столу. – Я, черт возьми, знала, что так и будет, если палаты станут открытыми – пациенты будут ходить туда-сюда когда им вздумается. Все закончится катастрофой, помяни мои слова. – Она потянулась за сигаретами. – И даже не думай о побеге. Мы тебя вернем, и для тебя все очень осложнится. – Сестра сделала затяжку и выдохнула дым через ноздри, как дракон.

– Сегодня были похороны моего отца.

Сестра застыла на половине затяжки.

– Может, оно и так, но это не дает тебе право ходить направо и налево. Ужин ты пропустила, значит, останешься голодной. Пусть это станет уроком. А теперь ложись спать, пока я тебя не наказала.

Перл и Куини уже спали. Перл – на спине с открытым ртом. Из ее горла доносился вибрирующий, действующий на нервы звук. Эми забралась под тонкую простынь, положила себе на голову подушку и прижала к уху. Слава богу, ей недолго осталось терпеть это место.

Тут она услышала скрип пружин и почувствовала, что кто-то плюхнулся ей на кровать. Убрав подушку, она в полутьме попыталась рассмотреть пришедшую.

– Кто это?

– Тихо, это я, Белинда.

Эми села в кровати и скрестила руки на груди. Сейчас ей было совершенно не до разборок.

– Что тебе нужно?

Белинда бросила взгляд в сторону кабинета сестры Аткинс.

– Я видела, что тебя не было на ужине, и оставила еды. Уже остыло, но еще съедобно.

Она достала из-за спины миску и передала Эми.

Эми взяла миску и потыкала ложкой в содержимое.

– Печеные яблоки со сливочным соусом, – подсказала Белинда. – Им бы не помешало еще сахару, но и так лучше, чем ничего.

На жирном соусе уже образовалась неаппетитная желтая корка, но у Эми все равно потекли слюнки, и она начала есть.

– Спасибо, Белинда.

Та улыбнулась и пошла к себе на кровать.

– Пожалуйста.

Доев, Эми вычистила миску пальцем, чтобы ни одна крошка десерта не пропала. Белинда помахала ей со своей кровати, и Эми помахала в ответ. Неожиданные проявления доброты были крайне редки в этом месте, и иногда они исходили от тех, от кого их точно нельзя было ожидать.

30

Облака сдвинулись и позволили солнцу пробиться сквозь их плотную вуаль. Доктор Лэмборн взглянул на небо и довольно улыбнулся. Он положил подушки на кованые белые стулья и поставил вазу с собранными им лично нарциссами на середину стола. Лепестки у них были немного жесткими, но яркость цветков оживляла маленький садик. Он очень гордился им и с удовольствием отвлекался здесь от мрачной атмосферы рабочего места. Тропинка из камней спускалась к маленькому пруду, а кусты вереска раскрашивали участок разными оттенками розового и сиреневого. Он вытянул руки ладонями кверху и убедился, к своей радости, что с неба ничего не капает, вернулся в дом и вынес поднос с печеньями.

Зимние морозы отступили, и апрельское солнце вовсю прогревало землю. Начали зеленеть трава и распускаться листья на деревьях. Он развернул газету, уголки которой загибались от дуновения легкого ветра. Прижав ее рукой, он пытался сосредоточиться на словах. В ожидании гостьи, однако, концентрация давалась нелегко. Ровно в одиннадцать часов случились две вещи: на кухне из часов выскочила кукушка и раздался звонок в дверь. Похвально, отметил он про себя, она пунктуальна. Он терпеть не мог опозданий.

– Доброе утро, входите, пожалуйста. Проходите в самый конец дома. Я подумал, мы сможем посидеть в саду.

Она принялась старательно вытирать ноги на коврике, посвятив этому гораздо больше времени, чем требовали приличия.

– Спасибо, – поблагодарила она.

В саду она уселась на стул, а доктор Лэмборн отправился на кухню заваривать чай.

– У вас очень милый сад! – крикнула она ему.

– Спасибо. – Он вышел из дома с чайником и сел на соседний стул. – Он маленький, конечно, но у него идеальная форма. Так мне кажется.

– Да, действительно.

Она нервно ерзала на стуле. Взгляд скользил по саду, останавливаясь на чем угодно, только не на докторе. С их последней встречи она очень изменилась. Исчезло все, что было связано с переживанием горя. Бледность сменилась здоровьем, волосы сияли и кудрями спадали на плечи. Откашлявшись, она посмотрела прямо на него.

– Необычное место встречи, мистер Лэмборн. Интересно, почему вы предложили его.

Он удивленно поднял брови.

– Странно, что сейчас я у вас дома, а не в вашем идеально подходящем для приема кабинете.

Он взял салфетку и стер со стола крошки печенья.

– В этом нет ничего странного, Керри. Атмосфера больницы может действовать удушающе, поэтому я подумал, что встреча в более естественной обстановке принесет пользу нам обоим.

– Моя падчерица знает, что я здесь?

– Пациенты не обязаны знать о каждом моем шаге. Я не увидел необходимости вводить Эми в курс дела.

– А в чем собственно дело, доктор?

Он протянул ей тарелку с печеньями, но она отмахнулась.

– Теперь вы – ближайший родственник Эми.

На ее лице на долю секунды отобразилось раздражение.

– И?

– Прямо перед тем, как ваш муж умер, я написал ему о прогрессе Эми и о том, что пришло время пересмотреть основания для ее пребывания в клинике.

– Я не видела этого письма, – сказала она, качая головой.

– Возможно, но это не отменяет того, что я его написал.

– Это у вас жимолость перед дверью? – спросила она, повернув голову.

Попытка сменить тему разговора была настолько очевидной, что не нужно было иметь психоаналитические навыки, чтобы ее заметить.

– Да. Сейчас она больше похожа на мертвый кустарник, но через несколько месяцев куст обрастет яркими цветами, и аромат будет просто божественный. Еще чаю? – спросил он, покачивая чайник.

Она покачала головой.

– Я не выдержу, если она вернется домой, доктор Лэмборн. Она пыталась убить мою малышку. Это не нормально. Вы не можете ожидать от меня, что я приму ее.

– Куда же, по-вашему, она должна деться?

– Не знаю, – пожала плечами Керри, – все запуталось. Я не готова ее принять.

Она машинально взяла нарцисс и стала обрывать лепестки.

– А будете когда-нибудь готовы?

– Не могу сказать, доктор. Правда, не могу сказать.

– Что ж, благодарен вам за честность, Керри. Вот что мы сделаем. Я не буду нигде фиксировать эту нашу встречу. Продолжу свои сессии с Эми, но вы должны понять, что я не могу держать ее здесь без достаточных оснований. У нее очень хороший прогресс, и я не хочу, чтобы у директора возникли сомнения относительно эффективности моих методов лечения. Чтобы со стороны это выглядело так, словно я и сам не знаю, что делаю.

– О, теперь мы ближе к истине, – зацепилась Керри за эту мысль. – Вы думаете о себе, а не об Эми.

Он заколебался и стал более тщательно подбирать слова:

– Если вам легче так думать, хорошо, но я не советую вам прятать голову в песок.

– Моя дочурка – мой приоритет, доктор Лэмборн. Уверена, вы это понимаете. Кроме нее у меня никого нет.

– Я понимаю, – искренне согласился он. – И подумаю, что можно сделать. Обещаю, что ни вы, ни ваша дочь не подвергнетесь опасности.

Все ее тело обмякло и расслабилось – плечи поникли, и она глубоко выдохнула.

– Спасибо, доктор Лэмборн. Вы не представляете себе, как много это для меня значит.

Он улыбнулся и протянул ей руку.

– Пойдемте, я покажу вам сад. Начинают цвести азалии, а в пруду – милейший выводок лягушек.

Керри сморщила нос.

– Выводок лягушек? – Она посмотрела на него, чтобы убедиться, что он не шутит. – Что ж, пойдемте, показывайте дорогу.

Он взял ее аккуратную ладонь, с удивлением отметив мягкость кожи. Он уже привык к натруженным рукам медсестер и потрескавшимся – пациентов, рукопожатий с которыми всячески избегал. Положив другую руку ей на талию, он повел ее к пруду. Аромат ее духов был ему хорошо знаком. Его захлестнули воспоминания о более счастливом периоде жизни. Он оказался не готов к тому, что прошлое вдруг снова заполнило его мысли. Он отогнал их от себя. Копание в событиях минувших дней никогда не приносит ничего хорошего.

31

Ветерок колыхал верхушки тополей, высаженных вдоль парка, и охлаждал полуденную жару, от которой у Эми все лицо покрылось потом, а под мышками образовались мокрые пятна.

– Хорошо выйти и подышать свежим воздухом, правда? – сказал доктор Лэмборн и сделал глубокий вдох полной грудью.

Эми не могла не согласиться с этим. Собственно, любой вариант был предпочтительнее, чем шагать по площадке под орлиными взглядами сестер. Они шли по набережной реки плечо к плечу. После зимних дождей вода стояла высоко и уровень все еще поднимался. Их руки случайно соприкоснулись, и Эми захотелось, чтобы доктор взял ее в свою. Вспомнив, что ладошки влажные, она вытерла их о халат – на случай, если он все же решится. Новый заведующий ввел новую форму. Летний вариант был легким, и ей это нравилось. Но туфли были слишком тяжелыми, тесными и громоздкими для такого жаркого дня.

– Доктор Лэмборн, можно я помочу ноги в воде? В этой обуви мне очень неудобно.

– Почему бы и нет, – разрешил он и показал рукой вперед. – Вот там будет поворот и небольшой кусочек пляжа. Идеальное место для остановки.

Эми подумала – откуда он это знает? Кого еще он приводил в это идеальное место?

Они шли молча и неторопливо, каждый погрузившись в свои мысли. Тишину нарушал только шелест юбки Эми и пение дрозда. У песчаной зоны в тени плакучей ивы они остановились, и доктор Лэмборн расстелил клетчатый плед, который нес под мышкой.

Она сняла тяжелые туфли и толстые чулки, задрала юбку и осторожно на цыпочках пошла к реке. Вода оказалась ледяной. От неожиданности Эми чуть не потеряла равновесие – в это время года она ожидала погрузиться в мягкое, прохладное течение. Но дело было не только в температуре воды – было что-то еще, чего она не могла ухватить, что-то за пределами ее сознания. Она смотрела на воду, текшую мимо ее ног, и ее закачало. Она выставила вперед руки, чтобы удержаться на ногах, и в этот момент она вспомнила все. Весь тот ужас снова промелькнул перед глазами, как фильм, который она много раз видела в прошлом, но каким-то образом вытеснила из памяти. Она увидела, как входит в воду, идет все глубже и глубже, желая оказаться в небытии. Еще ей вспомнились крики – истеричные, сдавленные рыдания, и ребенок у нее в руках. Ребенок, которого она пыталась…

В этот момент Эми упала в речку – лицом вперед, на гальку, поцарапав нос об острый камень. В шоковом состоянии она глотнула воды и увидела, что та окрасилась в цвет крови. Затем чьи-то сильные руки подняли ее вверх и оттащили на песок, положили на плед. Голос старался успокоить ее, на лоб легла рука. Она лежала и, восстанавливая дыхание, смотрела в синее небо, на бесцельно летающих кругами птиц.

Доктор Лэмборн наклонился к ней так близко, что его дыхание согревало ее мокрые щеки. Он приложил свой платок к ране на носу.

– Вы меня порядком напугали.

– Простите. Я не совсем понимаю, что произошло. Наверное, это все из-за ледяной воды. Меня отнесло в тот день, когда я… Боже, я даже слышала, как она кричит. Словно все вернулось и она снова стоит за моей спиной, кричит, зовет ребенка, это было…

Он приложил палец к ее губам.

– Шшш, не накручивайте себя.

Он помог ей сесть, обнял за плечи и качал до тех пор, пока она не расслабилась и ее дыхание не восстановилось.

– Там киоск с мороженым. Схожу возьму два рожка, – решил он, вставая и отряхиваясь. – Похоже, они уже закрываются, придется бежать.

Когда он вернулся, Эми чувствовала себя гораздо лучше. Она доставала из промокших волос водоросли и отлепляла от себя прилипшее платье. Увидев его намокшие брюки, чуть было не рассмеялась.

– Да, времени разуться и подвернуть штаны не было, – заметив ее взгляд, улыбнулся доктор Лэмборн. Он сел перед ней и протянул рожок.

– Видимо, нет. Спасибо вам за это все.

Она облизнула мороженое, наслаждаясь давно забытым сливочным вкусом. Он снял куртку и надел ей на плечи.

– Вот, а то вы дрожите.

– Почему вы все это делаете для меня, доктор?

– Я не хочу, чтобы вы замерзли до смерти. Платье у вас промокло.

– Я не про куртку. Почему вы ходите со мной гулять, балуете вниманием?

Казалось, он глубоко задумался.

– Вы меня заинтриговали, Эми, – наконец проговорил он. – Мне нравится ваш характер, неукротимый дух, и я не думаю, что вы больны. Вы перенесли много потерь в жизни, и совершенно естественно, что это повлияло на вас. Но с того дня, когда я увидел вас впервые, вы проделали большой путь, и я хочу, чтобы вы были готовы вернуться в мир.

– Понятно.

Эми засунула в рот остаток рожка, и повисла напряженная тишина. Она дала ему прекрасную возможность выразить чувства к ней – поставила мольберт и пустой холст. Ему оставалось только написать «я вас люблю». Но он не написал.

– Я хочу назад, – сказала она.

– Домой?

– В Эмбергейт.

– Уже? Разве вам здесь не хорошо?

– Я думала, я вам нравлюсь, доктор Лэмборн.

– Вы мне нравитесь.

– Но не так?

Он вздохнул.

– Эми, пациентам свойственно развивать симпатию к доктору. Сама ситуация к этому располагает. Но вы должны понимать, что любые мои чувства к вам вызваны желанием помочь, даже вылечить вас, облегчить ваше возвращение в общество. – Он замолчал, чтобы она могла осознать его слова. – Это правда, что я к вам отношусь иначе, и меня не застать в парке с пациентами вроде Перл и Белинды, например. Но я возлагаю на вас надежды. Для меня вы особенная девушка. Я много времени посвятил вашему делу.

– Значит, для вас я всего лишь дело?

– Эми, пожалуйста, не искажайте мои слова.

Она замолчала. Как она могла так сильно ошибаться?

– Мне двадцать лет, доктор Лэмборн, и, знаете, меня еще никто никогда не целовал.

Доктор, казалось, был сбит с толку и не знал, что сказать.

– Эми, у вас еще все впереди. Вы красивая молодая женщина. Любой мужчина будет счастлив составить вам пару. Вы разве не заметили, как на вас смотрели люди, когда мы шли по набережной? Все оборачивались.

– Вы это просто так говорите.

– Нет, это правда! – упорствовал он.

Он подвинулся ближе и заправил ей за ухо выбившуюся кудряшку. Его прикосновение было как удар тока. Его пальцы скользнули к ее подбородку, Эми прильнула к нему и закрыла глаза, чтобы не видеть, как он отстраняется. Однако этого не случилось, и их дыхания слились в одно. От него пахло мылом и чуть-чуть табаком. Не открывая глаз, она дотронулась до его щеки, на которой только-только начала проступать щетина. Когда она уже была не в состоянии ждать, он накрыл ее губы своими. Его дыхание стало тяжелее и чаще, а руки оказались под ее одеждой.

Эми чуть не завизжала от счастья. Значит, она была права с самого начала! У него были чувства к ней, а теперь он открыл ей, насколько они сильны. И происходящее уже не оставляло никаких сомнений. Значит, дорога из Эмбергейта свободна! Она отстранилась и взяла его лицо в свои руки, чтобы поймать его взгляд.

– Я вас люблю, доктор Лэмборн, – прошептала она.

32

Он так торопился открыть дверь, что трижды уронил ключи перед входом. Войдя, он отбросил стопку почты и направился прямо на кухню. Там он включил кран с холодной водой на полную мощность, завернул рукава, подставил ладони и трижды прыснул себе в лицо. На полу образовалась целая лужа, а рубашка промокла насквозь. Он наклонился над раковиной, не в силах восстановить дыхание. Костяшки побелели, а в голове стучало так, что ему хотелось начать рвать на себе волосы от досады.

Они вернулись в больницу в молчании. Никто из них не знал, что сказать, но Эми явно лучше владела собой, подскакивая и держа его за руку с довольной улыбкой на губах. Он сжал кулаки и ударил по столешнице. Как можно быть таким глупым? Воспользоваться неискушенной молодой девушкой. И пусть она совершенно не сопротивлялась, он не должен был так поступать. Она даже сказала, что любит его. Всеми фибрами души ему хотелось вернуть ей эти слова, но как он мог? Он же ее доктор. Ему следовало отказаться от ее лечения, как только он понял, что у него появились чувства к ней, но он не смог. Не смог оторваться от нее. Она совершенно его очаровала.

Он взял полотенце, приложил к лицу и долго стоял, жалея, что нельзя повернуть время вспять. В глубине шкафа стояла бутылки виски, которую он хранил для таких случаев. Любителем выпить он не был, хотя и ценил хорошее вино. Сегодняшний вечер будет исключением. Высыпав на ладонь пару болеутоляющих таблеток, он запил их виски. Вторую порцию он отнес в гостиную, уворачиваясь от лучей заходящего солнца. Подойдя к камину и поставив стакан, он взял в руки фотографию в серебряной рамке и провел по ней рукой, смахивая пыль. Когда-то он очень любил эту женщину, хотел с ней будущего и связывал с ней все свои надежды и мечты. До того ужасного дня, когда она сказала ему, что хотя и любит его, но недостаточно сильно. После нее он и не надеялся снова влюбиться. Но Эми все изменила.

После ужина все отправились в комнату отдыха, а Эми, извинившись, пошла в кровать. Ей хотелось еще раз пережить события этого дня в замедленной съемке, насладиться каждой лаской и каждым поцелуем – и мягкими, игривыми, и страстными, настойчивыми. Она дрожала от каждого его прикосновения, все ее нервные окончания кричали от предвкушения. Он так долго тянул, но когда долгожданный момент, превративший ее из девушки в женщину, наступил, она оказалась в состоянии, о существовании которого даже и не догадывалась. И то же самое она видела в его лице, слышала в учащенном дыхании и чувствовала в исступленном движении бедер. Ну конечно, она была не просто его пациенткой. Она всегда это знала. И теперь даже он не сможет этого отрицать.

Следующим утром она проснулась гораздо раньше общего звонка. Практически всю ночь она пролежала без сна от возбуждения – строила планы, которые до вчерашнего дня казались совершенно невозможными.

– Доброе утро, Эми, – поздоровалась с ней Эллен. – Ты сегодня рано проснулась. Все нормально?

– О да, сестра, – усмехнулась та. – Я бы даже сказала, лучше, чем нормально.

Эллен недоуменно сдвинула брови.

– Рада видеть тебя в хорошем настроении. Сегодня банный день. Хочешь пойти первая?

В обычной ситуации Эми ухватилась бы за этот шанс, но сегодня ей хотелось подольше носить на себе его запах. Пока он с ней, она знала, что это все не приятное сновидение, от которого в любую секунду можно пробудиться – в поту и боли от того, насколько сон похож на реальность.

– Нет, спасибо, сестра, – и она указала на противоположную сторону палаты. – Пусть Белинда примет ванну первая.

– Что ж, должна признать, это очень мило с твоей стороны, Эми. – Эллен попыталась скрыть удивление. – Это проявление доброты. Уверена, Белинда очень обрадуется.

Она с подозрением взглянула на Эми и пошла поднимать с постели Белинду, обрадовав ее хорошей новостью.

Мир рухнул после обеда, в кабинете сестры Аткинс.

– Я бы хотела увидеть доктора Лэмборна, если возможно, – вежливо, но настойчиво попросила Эми, зная, что ей будет тяжело перенести отказ. Она несколько расстроилась оттого, что он сам не пришел навестить ее, но решила, что он занят. В конце концов, у него есть и другие пациенты.

Сестра Аткинс подняла голову и посмотрела на нее.

– Нет, нельзя.

Эми мгновенно напряглась.

– Почему нет?

Сестра Аткинс уже снова погрузилась в документы.

– Потому что я так сказала.

– Это недостаточно веская причина, сестра.

– Для меня – достаточно. Теперь уходи.

Эми не отступала.

– Мне нужно увидеть доктора Лэмборна.

– Я с первого раза услышала. А теперь убирайся из моего кабинета, пока я тебя не выкинула.

Эми чувствовала, что вот-вот расплачется, но не двигалась с места.

– Пожалуйста, сестра Аткинс, – умоляла она, стараясь не демонстрировать свой характер. Скандал только все испортит.

Сестра Аткинс обреченно вздохнула.

– Ты не можешь его увидеть, потому что его здесь нет. Он уехал.

Пол ушел из-под ног, и она схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Кровь прилила к голове, и в затылке стало покалывать. До Эми с трудом доходило содержание слов сестры Аткинс, как будто она слушала ее в берушах. Она видела, что сестра Аткинс двигает губами, но слова получались искаженными и нечеткими.

– Что? Нет, он не мог.

– Наш разговор уже слишком затянулся. Ты задала мне вопрос, я ответила. Теперь уходи и оставь меня в покое.

Сестра вернулась к документам, сделала какую-то пометку и жирно ее подчеркнула.

Эми шатало, но она старалась держаться на ногах.

– А куда он уехал и когда вернется?

Сестра Аткинс снова подняла голову, свирепо глядя на Эми.

– Ты все еще здесь?

– Да, но…

Сестра Аткинс встала и крикнула Эллен:

– Стажерка Кросби, прошу подойти и увести из моего кабинета пациентку! Доктора Лэмборна вызвали домой по семейным обстоятельствам, но это не твое дело. Он уехал на неопределенный срок. Довольна? – спросила она, уперев руки в боки.

Эми повернулась и, оглушенная, вышла из офиса. Все было как в тумане. Отмахнувшись от предложенной сестрой Кросби помощи, она двинулась к своей кровати, легла и накрылась простыней. Ей нужно было отключиться от кудахтанья соседок по палате. Их бессмысленная болтовня сейчас только раздражала. Все стало неважным. Какие экстренные обстоятельства могли забрать его у нее в момент, когда их ждет светлое будущее вместе?

Она свернулась клубком, и по щеке потекла слеза. Все, кого она любила, всегда оставляли ее, так или иначе.

33

Недели еле тянулись, один бесконечный день шел за другим в однообразных никчемных спорах и диктаторских проявлениях сестер. От доктора Лэмборна не было никаких известий, словно он никогда и не работал в Эмбергейте. Сначала Эми вела себя истерично, при малейшей возможности всех допекала и клянчила у сестер хоть какую-то информацию. Но все это не принесло никакого результата. Ее попытались напичкать успокоительными, чтобы притупить чувства и превратить в послушную пациентку, которая не будет доставлять хлопот. Но таблетки она не пила. Мастерски притворяясь, она театрально закидывала голову, делала вид, что глотает их и запивает водой. В итоге под матрасом у нее скопилась целая гора пилюль.

Однажды утром она гуляла с Белиндой по площадке. Они проходили мимо участка, который когда-то служил внутренним двориком для прогулок, а сейчас его должны были покрыть дерном и оформить цветочными клумбами. Белинда взяла Эми под руку и прижала к себе.

– Я рада, что ты моя лучшая подруга.

Эми недоуменно покосилась на нее. Она бы вообще не использовала это слово для описания их отношений. Скорее, две невезучие девушки, вынужденные извлекать максимум из обстоятельств. Не считая факта пребывания в этом заведении, у нее не было ничего общего с Белиндой, и если им когда-нибудь суждено отсюда выбраться, она при встрече перейдет на другую сторону улицы, чтобы не здороваться. Но сейчас лучше дружить, чем враждовать.

– Я тоже рада, – похлопала она ее по руке.

Увидев у курятника Эда, который с корзинкой собирал свежие яйца, она высвободила руку из захвата Белинды.

– Если не возражаешь, я бы хотела некоторое время провести одна.

– Но почему? Лучшие подруги не нуждаются в одиночестве.

– Пожалуйста, Белинда. Мне просто нужно время подумать. Давай встретимся в палате.

Не ожидая ответа, она оставила Белинду и направилась к единственному настоящему другу, который был у нее в Эмбергейте.

– Доброе утро, Эд.

Он вытащил голову из инкубатория, держа в руках два теплых коричневых яйца.

– Доброе утро! – сказал он и раскрыл ладонь. – Посмотри, какие красивые! – Он улыбался так, словно сам их снес.

Эми улыбнулась. Только Эд мог так радоваться паре яиц.

– Да, они чудесны, правда.

– Как ты?

Это был не формальный вопрос. Эд понимал ее как никто. Пусть она и не была готова рассказать ему про все, что случилось между ней и доктором Лэмборном, он знал достаточно, чтобы понять, какую боль доставляло ей его исчезновение. И она полагалась на него все больше и больше. Можно даже сказать, что без Эда она бы не выдержала этой агонии.

– Все еще задаюсь вопросом, что я здесь делаю – брошенная собственным доктором. Он единственный, кто мог вытащить меня отсюда. А теперь я здесь сгнию.

– Это еще неизвестно. Он отсутствует совсем недолго.

– Четыре недели и два дня.

– Пойдем. – Он протянул ей свою ладонь.

Она сделала шаг вперед и взяла его за руку. Он загорел и выглядел гораздо более здоровым. Эми со страхом подумала, что его вскоре могут выписать. Она предпочитала даже не думать об этом.

– Мне только нужно передать яйца Дуги.

Он побежал к тому месту, где тот стоял с группой пациентов, объясняя каждому задачу в саду и показывая разницу между сорняками и растениями. Эми смотрела за тем, как он уверенно бежит. От шатающейся походки не осталось и следа. Конечно, она была рада за него. Восстановление заняло много времени, и его решимость и настрой окупились сторицей. Но мысль, что он может уехать из Эмбергейта, приводила в ужас.

Стоял очередной жаркий день. Последние недели температура зашкаливала, но единственным минусом погоды была лишь повышенная раздражительность сестер.

– Давай посидим здесь, – показал Эд на траву перед старым павильоном для крикета, и они расположились там, под безоблачным небом. Он лег на спину, скрестив руки за головой. – Смотрю в небо и забываю, где нахожусь.

Она легла рядом, но оперлась на локоть, чтобы повнимательнее рассмотреть его лицо. Глаза у него были закрыты, черты расслаблены, а ямочки почти незаметны. Сорвав в траве лютик, она прикоснулась к его подбородку. Эд тут же сложил руки и сел.

– Ой, на меня кто-то сел.

– Это я, дурачок, – засмеялась она и показала ему цветок. – Я просто хотела понять, любишь ли ты лютики.

– А, ясно, – протянул он. – И как, люблю?

– Да, любишь, – объявила она, любуясь тем, как сияет его кожа.

Он нарвал маргариток, сделал из них венок и надел на голову Эми.

– Как красиво, – прошептал он, подался вперед и поцеловал Эми в щеку. У нее дернулась рука, и она поднесла ее к тому месту, где только что были его губы.

– Я… мне очень жаль, – смутился он. – Не знаю, что на меня нашло.

– Не жалей, – тихо сказала она. – Я точно не жалею.

34

Ее отправили на склад за одеждой для новой пациентки. Концепция открытых дверей подразумевала, что теперь персонал мог делегировать пациентам поручения, выполнять которые сестры считали ниже своего достоинства. Эми не возражала. Любая возможность сбежать из палаты на время воспринималась ею как желанное облегчение. Она шла по бесконечному коридору, положив руку на блестящую коричневую плитку, и наслаждаясь моментом одиночества. С момента отъезда доктора Лэмборна прошел еще месяц, и от него по-прежнему не было никаких новостей. Когда она думала о том, что он ее использовал и выбросил, как вчерашнюю газету, в ней поднимался гнев такой силы, что она не могла его контролировать. Но были и другие, более спокойные моменты, когда она чувствовала, что он ее не оставил. Должно быть какое-то логическое объяснение. В конце концов, он был очень заботлив, она знала это как никто другой, поэтому можно было понять, что семейные заботы занимают время.

Взяв комплект одежды, она решила вернуться в палату другим путем, наслаждаясь одиночеством длинных коридоров, в которых каждый звук отдавался долгим эхом. А других звуков кроме ее собственных шагов вокруг не было. Проходя мимо запертых палат, она ускорила шаг. Для некоторых сумасшедших двери палат навсегда останутся закрытыми.

Трудно сказать, было это осознанным решением или случайностью, но через какое-то время она оказалась около кабинета доктора Лэмборна. Ее сердце забилось чаще, когда она увидела, что дверь слегка приоткрыта. Она стояла, затаив дыхание, и прислушивалась к тому, что происходит внутри. Там определенно кто-то был – этот человек открыл и закрыл ящик стола, затем открыл другой ящик, словно что-то искал. Она положила одежду на пол, пригладила волосы, щипнула себя за щеки, чтобы добавить румянца, и постучала в дверь.

– Войдите.

Она застыла. Голос звучал старше и более устало, словно произнесение этого слова требовало огромных усилий.

Она вошла в комнату. Он стоял спиной и пытался открыть окно. Было очень жарко, и в кабинете было душно, его явно давно не проветривали. Пахло нафталином и пчелиным воском.

Больше всего на свете ей хотелось сейчас, чтобы он повернулся, подошел к ней и заключил в объятия. Словно и не было этого долгого отсутствия. Сейчас было важно одно – он вернулся. Но он продолжал бороться с окном, раздражаясь от того, что оно никак не поддается.

– Я по вам скучала, – сказала она.

Он оторвался от окна и повернулся. Она уже открыла рот, чтобы спросить, скучал ли он по ней, но вместо вопроса из горла вырвался сдавленный хрип.

– Прошу прощения?

– Где… где доктор Лэмборн?

– А кто спрашивает?

Он говорил вежливо, но лицо выражало строгость и нерасположение. Он был намного старше доктора Лэмборна. На висках уже появилась седина, и пятна на руках выдавали зрелость лет.

– Я его пациентка.

– Были его пациенткой.

– Что?

– Вы были его пациенткой. Доктор Лэмборн уехал из Эмбергейта работать в другое место. Я приехал его заменить. Не сомневаюсь, что вас добавили в мой список, и мы официально познакомимся с вами, когда я буду делать обход. А пока у меня много дел, поэтому прошу простить.

В ушах у нее зазвенело, словно она вдруг погрузилась с головой под воду.

– Он не… он не вернется? Но мне нужно его увидеть.

Доктор улыбнулся, и вокруг глаз сложилась паутинка морщин.

– Я доктор Харрисон и уверяю вас, что я ничем не уступаю в квалификации доктору Лэмборну. – Он говорил медленно, четко произнося каждое слово, как будто разговаривал с глухим умственно отсталым человеком. – А теперь, дорогуша, возвращайтесь туда, откуда пришли, хорошо? Вот умница… – с этими словами он повел ее к двери и выставил за дверь.

Эми была в трансе. Она бесцельно брела по лабиринту коридоров, натыкаясь на стены и проходя в какие-то двери. Глаза застилали слезы, и с большим трудом она сдерживала подступающие рыдания. Оказавшись в конце коридора в незнакомой ей части больницы, она вышла за дверь и оказалась на улице. Только там она позволила себе завизжать так, что, казалось, этот визг исходит откуда-то из глубин земли. Она не заметила, как сзади подошли два медбрата, и не успела она запротестовать, как они взяли ее под руки и, не церемонясь, повели назад в палату.

Сестра Аткинс раздраженно всплеснула руками, когда увидела Эми и ее опухшее, заплаканное лицо.

– Где тебя носило? Дальше я сама, – сказала она двум братьям.

Эми потупилась, ничего не отвечая. Сестра Аткинс схватила ее за волосы и заставила поднять взгляд.

– Я задала вопрос.

– Я ходила за одеждой, за которой вы послали.

– И где она? – Сестра Аткинс почти уткнулась ей в лицо и усилила хват.

Эми обернулась, надеясь, что комплект одежды материализуется из пустоты.

– Наверное, я ее уронила.

– Наверное, ты ее уронила, – язвительно повторила за ней сестра Аткинс. – Ты что, совсем идиотка? Не можешь выполнить простое задание?

Эми не знала, отвечать ей или нет. Тем временем сестра запустила руку в карман и раскрыла ладонь. На ней лежала горсть белых таблеток.

– Угадай с трех раз, где я нашла эту кучу?

Эми склонила голову, но сестра снова потянула за волосы так, что грозила вырвать их с корнем. Безопаснее было молчать. Что бы она ни сказала – будет только хуже. Наконец сестра отпустила волосы и сильно ударила ее в грудь.

– Иди в палату. Я займусь тобой позже.

Эми рухнула в кровать, растирая больные места на голове. Тут же подскочила Белинда.

– Твои таблетки нашли под матрасом.

– Я так и поняла.

– Тебе нужно их пить, чтобы поправиться.

Эми смотрела на девушку, не скрывая жалости.

– Сколько ты уже здесь, Белинда?

– Не знаю. Лет семь, наверное.

– И ты всегда пила таблетки?

– Да, конечно, – с энтузиазмом ответила она.

– И они тебе помогли?

Белинда ненадолго задумалась.

– Да, конечно.

– Тогда почему ты до сих пор здесь?

– Ну, я…

– Я объясню, почему. Тебя не вылечили, потому что с тобой и так все было нормально. Те виды терапии, которым тебя подвергали – электрошок, инсулиновая кома, бесконечный коктейль из лекарств, – все они были нужны, чтобы контролировать тебя, а не лечить. Они притупляли твои чувства, Белинда, превращали в человека, который не сможет подумать о себе. Они сделали тебя зависимой от этой больницы, и самое страшное – ты им за это еще и благодарна.

Белинда опустила голову и сняла нитку с халата.

– Но если я и выйду отсюда, куда мне пойти? – прошептала она. – Здесь мой дом.

Эми положила голову на плечо Белинды и взяла ее за руку.

– Вот в этом-то и трагедия.

35

Эллен ждала Дуги в укромном уголке бара. Уже несколько недель график их смен не совпадал. Она крутила вокруг пальца золотое кольцо в знак их помолвки, любуясь тремя малюсенькими бриллиантами. Она понятия не имела, где он взял на него деньги. И только сейчас вспомнила, что он брал дополнительные смены, начал пить меньше пива и покупал в местной пекарне черствые батоны, которые шли на выброс. И все это – чтобы сэкономить деньги и увенчать предложением их бурный роман.

Увидев, что он идет к столику, она встала. Дуги бросился к ней и зарылся лицом в ее щеке и волосах, целуя за ухом и щекоча.

– Перестань, – засмеялась она, отталкивая его. – Все на нас смотрят.

– Не могу. Я так по тебе скучал.

– И я тоже скучала. – Он сел, а она убрала волосы у него со лба. – Ты такой уставший, Дуги. Ты уверен, что не перегибаешь палку?

– Не беспокойся. Из меня можно гвозди делать. По-другому в этом месте не продержаться, – сказал он и отхлебнул пива. – Но у меня сегодня хорошие новости. Парень, которому я помогал, – помнишь, тот, кого сбили с велосипеда?..

– Да, я знаю, про кого ты. Что с ним?

– Его на следующей неделе выписывают. Представляешь?

Эллен замолчала.

– Да, это хорошая новость. Скорее всего. По крайней мере, для него.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего. Просто знаю пациентку, которая будет очень по нему скучать.

– Имеешь в виду Эми?

– Да, именно. Они очень сблизились. Но что делать. Нужно жить дальше, так? Пациенты – не пленники. – Она подумала про Перл и Куини, и беднягу Герти, которые проводят в больнице, как в клетке, годы жизни. – По крайней мере, так нас приучают думать.

После обеда небо угрожающе потемнело, и стало казаться, что уже наступил вечер. После жары последних недель все ждали дождя. Эми ускорила шаг, увидев, как молния разделила небо надвое прямо напротив главного здания. Когда она добралась до крикетного павильона, мокрые волосы свисали паклями, а халат прилип к дрожащему от холода телу. Эд ждал ее на веранде. Он подал ей руку и помог подняться по деревянным ступенькам.

– Ты только посмотри на себя! – воскликнул он, снял с себя куртку и надел ей на плечи.

Эми улыбнулась. Доктор Лэмборн сделал то же самое всего пару месяцев назад. Неужели действительно прошло уже столько времени? Ей было трудно понять, как могло так быстро пролететь время, наполненное страданиями.

– Иди, садись. – Эл подвел ее к деревянной скамейке, не отпуская руку. И даже когда они сели рядом, он не отпустил ее, а положил себе на колено.

– Как вы ладите с новым доктором?

Она фыркнула.

– Он совершенно не похож на доктора Лэмборна. Знаешь, он из тех, кто много говорит, но при этом умудряется ничего не сказать. И он равнодушен. Он относится ко мне так же, как к остальным. Просто выписывает таблетки, которые делают нас тупыми и послушными. – Она взглянула на их переплетенные руки. – С доктором Лэмборном я действительно куда-то двигалась. Я искренне делилась с ним своими чувствами. Словно открыли пробку в бутылке с шампанским. Все изливалось наружу, и мне было легче. – Она увидела, что в глазах Эда отразилось ее отчаяние. – Но ведь нельзя снова вставить пробку в бутылку, так?

Лицо Эда перекосилось болью, а на лбу залегла глубокая морщина.

– Но доктор Лэмборн должен был оставить записи с описанием твоего прогресса. Тебя не могут продолжать здесь держать без веской причины.

Эми смотрела вдаль на главное здание. Оно было переполнено людьми, которых держали там без веской причины.

– Могут, Эд. Могут.

Он притих и начал гладить ее ладонь, не спуская глаз с пациентов-хроников, которые, сгорбившись, шли друг за другом по кромке поля в одинаковой, плохо сидящей форме. Он знал, что несколько человек находятся в больнице с начала века.

– О чем ты думаешь, Эд?

Он повернулся и посмотрел ей прямо в лицо.

– Я уезжаю на следующей неделе, Эми. Меня выписывают.

Слова повисли в воздухе. Сама по себе это была радостная новость. Это то, чего Эд заслуживал. Эми вообще сомневалась, что его нужно было сюда привозить.

– Что ж, это… прекрасная новость. – Она попыталась добавить радости в свой голос. – Я так рада за тебя, правда. Конечно же, я буду скучать, но ты…

– Поехали со мной, – перебил он ее – настойчиво и с мольбой в глазах.

– Поехать с тобой? – Она рассмеялась, но тут же одернула себя, увидев, что он совершенно серьезен. – Но как? Куда мне ехать?

– Ко мне домой. У нас только я и мама. И много места для тебя, пока ты не встанешь на ноги.

Она окинула взглядом окрестности.

– Я не знаю. А как я выберусь отсюда?

Эд фыркнул.

– Выбраться несложно. Вот остаться на свободе – да, проблема. Пока ты числишься пациентом клиники, они имеют над тобой власть. Не сомневаюсь, что будет развернута полномасштабная операция, чтобы тебя вернуть. Могут привлечь полицию и местную прессу.

– Вот именно. Тогда какой смысл? Ситуация безнадежная.

– Более безнадежная, чем прожить остаток жизни здесь?

Она подумала о бесчисленных женщинах и мужчинах в закрытых палатах, которые сейчас были настолько психически повреждены и опасны, что они больше никогда не увидят мир за стенами больницы. Сомнений не было – когда-то давным-давно, когда они только поступили сюда, они были такими же разумными существами, как и она. От этой мысли становилось страшно. А потом ей пришла в голову другая мысль. Возможно, если она убежит, то сможет найти доктора Лэмборна. Они начнут все заново. Она уже не будет его пациенткой, и они наконец смогут быть вместе на свободе. Она повернулась к Эду и улыбнулась. Он ждал ее ответа.

– У тебя есть план? – заговорщически спросила она.

Он подмигнул ей и сжал руку.

– А как же!

36

С красным лицом и отяжелевшими от усталости руками Эми расправила накрахмаленную простынь и потерла ноющую спину, разминая большими пальцами застывшие мышцы. Она взглянула на ряды аккуратно заправленных кроватей и осталась довольна результатом своих трудов. Да она могла бы конкурировать с самой Флоренс Найтингейл![13] Тридцать матрасов были похожи на идеально запакованные рождественские подарки. Сзади, тяжело дыша, подошла Перл.

– Эми, к тебе двое мужчин пришли, они в палате.

Она не могла поверить своим ушам. В женское отделение крайне редко заглядывали мужчины, за исключением доктора и редких визитов кого-то из родственников.

– Спасибо, Перл. Я скоро подойду.

Внешне она оставалась спокойной, но ей нужна была минута, чтобы сделать несколько вдохов, взять себя в руки и еще раз проговорить то, что она сейчас скажет.

Эд стоял в конце палаты рядом с братом Лионсом, который обнимал его за плечо. Увидев Эми, медбрат улыбнулся.

– Молодой человек собирается домой и изъявил желание попрощаться с вами.

Эми уставилась на Эда. Он был одет в свою личную одежду: коричневые брюки, которые в кои-то веки подходили ему по размеру и закрывали щиколотки, и зеленую клетчатую рубашку с расстегнутым воротом и закатанными рукавами. Загорелые руки теребили кепку. Эд стоял, потупившись.

«Пожалуйста, Эд, – молила она про себя. – Веди себя естественно. Не выдавай нас».

– Привет, Эд! Я так рада, что ты пришел попрощаться, – беззаботно защебетала она.

Он посмотрел на нее, но ничего не ответил. Создавалось ощущение, что он боится сказать что-то не то.

– Ты так хорошо выглядишь! Готов к отъезду?

Он кивнул и утвердительно замычал.

Эми заметила, что глаза его бегают из стороны в сторону. Даже если бы он надел полосатую робу, балаклаву и держал в руках котомку с краденым, все равно выглядел бы менее подозрительно. Нужно было срочно заканчивать с этим.

– Что ж, мне было очень приятно общаться с тобой, Эд. Удачи тебе в жизни и осторожнее с велосипедами! – засмеялась она.

Он робко шагнул к ней и неуклюже обнял. Она крепко обняла его в ответ, чувствуя его дыхание у своего уха.

– До завтра, – прошептал он.

– С тобой все в порядке? – Белинда села на стул рядом с Эми, наклонилась к ней поближе и уперлась подбородком о кулак. Казалось, ей и вправду не все равно, какой будет ответ.

Эми оторвалась от книги.

– А почему бы мне быть не в порядке?

– Ну, я же знаю, как ты любила этого мальчика, а теперь он уехал, и я подумала, что тебе может быть грустно.

Эми внимательно посмотрела на Белинду и удивилась, насколько же изменились их отношения с момента знакомства. Тогда они возненавидели друг друга с первого взгляда.

– Ты очень добра, Белинда, но я в порядке, правда.

Этот ответ удовлетворил ее, и она беззубо улыбнулась.

– Здорово. Ты такая… как же это называется… ты всегда быстро оправляешься от ударов.

– Стойкая? – подсказала Эми.

– Да, точно. Я бы хотела быть такой же.

– Ты и так хороша, Белинда.

Эми снова углубилась в книгу, давая понять, что разговор окончен. Но Белинда намека не поняла.

– Ты пойдешь на летний бал в субботу?

Эми уперлась в текст на странице, и слова превратились в нагромождение нечитабельных букв.

– Да, думаю, да.

– Ты потанцуешь со мной?

От одной мысли о том, что она дотронется до потного тела Белинды, Эми стало противно. Даже сидя в комнате, она ощущала острый запах, исходивший из ее пор.

– Посмотрим.

– Ведь того мальчика больше не будет.

– Это правда, – откликнулась Эми и перевернула еще одну страницу.

– Значит, ты сможешь потанцевать со мной?

Эми резко захлопнула книгу, и Белинда чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Я уверена, с тобой множество молодых людей захотят потанцевать, Белинда, – сказала Эми, изо всех сил стараясь не выдать раздражения. Она прекрасно знала, что это наглая ложь. Да, многие выстроятся в очередь, чтобы быстро облапать ее в обмен на пару сигарет, но желающих потанцевать с ней будет крайне мало.

От волнения Эми не смогла ничего съесть за завтраком, но чтобы не вызвать подозрений, все же откусила тост. Жирный слой маргарина, которым он был намазан, чуть не вызвал у нее приступ тошноты. Она быстро запила тост чаем и посмотрела на часы. Осталось потерпеть это жалкое существование всего два часа, и она будет на свободе. От предвкушения в груди стоял ком, из-за которого было трудно дышать. Она вытерла выступивший над верхней губой пот и сидела, нетерпеливо стуча пальцами по столу.

Сзади подошла сестра Аткинс с папкой и ткнула ее в спину.

– Ты. План изменился. Иди в прачечную.

Эми повернулась к ней лицом.

– Но я на этой неделе заправляю постели.

– Заправляла. А теперь будешь в прачечной. Пошла! – и сестра Аткинс вытащила из-под нее стул, вынудив Эми подняться на ноги.

Она заставила себя успокоиться. Их план по-прежнему выполним, просто теперь ей нужно будет придумать повод уйти из прачечной и перейти на другую сторону больницы, где они с Эдом договорились встретиться. Выйти из главных ворот и повернуть налево, затем направо, и там он будет ждать на стоянке для автобусов. В новых обстоятельствах ей придется преодолеть гораздо большее расстояние, но если она успеет выйти за ворота, прежде чем ее хватятся, все будет нормально. Эд принесет ей сменную одежду. Как он сказал, выход за незапертые ворота вряд ли вызовет подозрений, но вне больничной среды пациент в униформе с вышитым названием Эмбергейт однозначно привлечет к себе внимание.

Она шла по палате и прокручивала в голове тысячи разных сценариев. Взглянув на собственную незаправленную кровать, она вдруг почувствовала прилив гордости и остановилась рядом с Белиндой, которая сидела на своей кровати и безуспешно пыталась расчесать свои густые спутанные волосы.

– Прощай, Белинда.

Неожиданно в горле образовался ком, и ей пришлось сглотнуть и выдавить натужную улыбку.

Белинда нахмурилась.

– Я же увижу тебя за обедом?

Эми ответила не сразу.

– Да… да, конечно.

На лице Белинды отразилось сомнение. Она явно не поверила Эми.

– Куда ты собираешься, Эми?

– В прачечную.

Белинда бросила расческу на кровать.

– А потом? После того, как закончишь?

Эми приложила палец к губам.

– Шшш, что ты имеешь в виду?

– Ты какая-то странная, с тех пор как уехал твой дружок. Ты собираешься сбежать. Я права?

Эми облизала губы и подумала, что ответить. Оставалось или все начисто отрицать, или довериться Белинде. Она посмотрела на ее несчастное выражение лица, щенячьи глаза и открытый рот.

– Я никуда не собираюсь. – Она взяла Белинду за руку и легонько ее пожала. – Я обещаю, мы скоро увидимся.

– Хорошо, – успокоилась Белинда. – Без тебя я тут не выдержу.

37

Зимой прачечная была лучшим местом в больнице. Жар, пар и уютный запах теплого белья однозначно выигрывали у шумной кухни. Но летом здесь было невыносимо. Как только Эми открыла дверь, в лицо ударила влажная горячая волна. Было ощущение, что она вошла в теплицу или оранжерею, только внутри вместо экзотических цветов и бабочек – чаны с кипящей одеждой и едкий запах тел, которые слишком много работают и слишком редко принимают ванны. Она посмотрела по сторонам – к ее радости, знакомых не было.

Эми взяла щипцы и вытащила из кипятка мужскую рубашку. Она тщательно проверила отвороты, чтобы убедиться, что все сомнительные пятна смылись, и переместила ее в бак с холодной водой. Тут к ней подошла пожилая женщина с отсутствующим передним зубом и почти полностью седой головой, за исключением желтой челки, несущей на себе последствия курения.

– Что-то я тебя раньше здесь не видела.

Эми отправила рубаху на отжимной каток.

– И? – Она была совершенно не в духе поддерживать светскую беседу.

– Ладно. Я просто пыталась завязать беседу, – объяснила та и полезла в кипяток голыми руками.

– Что вы делаете? Вот же! – замахала Эми щипцами. – Возьмите их.

– Когда поработаешь здесь с мое, тебе уже не понадобятся все эти модные приспособления.

Эми удивленно смотрела, как та вытаскивает из воды штаны. Руки у нее были ярко красными, а кожа – толстая и морщинистая, как у слона.

«Боже! – подумала Эми. – Мне нужно смываться отсюда скорее».

Стрелка часов словно устроила забастовку – время ползло невыносимо медленно. Эми не понимала, как ей удалось себя не выдать. Она миллион раз посмотрела на часы, пока наконец не пришло время действовать. Дрожащими руками она сняла фартук. Во рту пересохло, голова ничего не соображала. Она сделала три глубоких вдоха через нос и три выдоха ртом. Адреналин подскочил, и она решила, что готова покончить со своей жизнью в Эмбергейте. Пришло время начать новую жизнь. Сегодня она родится во второй раз.

Эми крикнула пожилой женщине по локти в кипятке, что идет в туалет. Не дожидаясь ответа, вышла за дверь в благословенную прохладу коридора. Выбрать правильную скорость было нелегко – ей хотелось бежать, чтобы поскорее оставить позади это ужасное место, но важно было не вызвать подозрений. Опустив голову, она с деловым видом шла по коридорам – не слишком быстро, но и не настолько медленно, чтобы кто-то мог завязать с ней разговор.

Немного заблудившись, она наугад толкнула двойные двери и вышла наружу, на солнечный свет. Осмотревшись, увидела крикетное поле и сразу за ним подъездную дорогу к больнице. Сориентировавшись, она поняла, что находится немного дальше, чем думала. Но это не так важно. Эд ее подождет. Лучше действовать осторожно, чем поторопиться и оказаться пойманной. Она стала делать вид, что прогуливается по полю, иногда наклоняясь, чтобы сорвать маргаритку или просто подставить лицо солнцу. Если кто-то смотрит на нее из окна, он вряд ли подумает, что она – потенциальная беглянка.

Когда она дошла до места, откуда были видны ворота, ей пришлось собрать всю силу воли, чтобы не побежать. Сердце стучало так сильно, что, ей казалось, еще немного, и оно взорвется. До свободы оставалось около ста шагов. Она начала обратный отсчет. Девяносто девять, девяносто восемь… Она вспомнила свою маму – красивую, талантливую, купающую ее в своей любви. Будь она жива, ни при каких обстоятельствах не допустила бы, чтобы Эми гнила в этой дыре. Именно мама в военные годы в Уэльсе терпеливо учила ее читать и писать, делать наброски, печь оладьи, завивать волосы, вышивать платки. Если бы она не умерла при столь трагических обстоятельствах, насколько другой была бы сейчас ее жизнь!

Шестьдесят пять, шестьдесят четыре… Эми вспомнила отца и сжала кулаки. Каким же слабаком он оказался, рабом молодухи, обольстившей его и родившей ребенка, которого они должны были иметь с мамой. Тридцать два, тридцать один. При мысли о докторе Лэмборне на глазах выступили слезы. Она отказывалась верить, что он просто бросил ее. Слишком много они пережили вместе. Скоро она выйдет на свободу и когда найдет его, даст возможность объяснить свои действия. Она не будет истерить, и он поймет, что они – одно целое.

Пятнадцать, четырнадцать… До высокого кирпичного столба сбоку от ворот уже можно подать рукой. Эми с трудом держалась, чтобы не обернуться. Количество шагов она посчитала неверно, но неважно. Эти последние шаги до свободы она прошла в эйфории – обогнула столб, с облегчением выдохнула и только тогда ускорила шаг, расплывшись в улыбке.

Но крик радости тотчас сменился шоком, когда ее нога куда-то угодила, и она споткнулась и упала на дорогу. Только через несколько мгновений она поняла, что произошло. Перевернувшись на бок, она осмотрела руки. Ладони были в крови и песке. Сморщившись от боли, она потерла их друг о друга, и в этот момент чья-то тень заслонила солнце. Она подняла голову.

– И куда это ты собралась?

38

Сестра Аткинс уперла руки в боки и насмешливо смотрела на нее, злорадно улыбаясь.

– Ты и правда думала, что сможешь это провернуть? Вставай, – пнула она Эми в ноги.

Эми встала. Кожа на коленях была содрана, по одной ноге текла кровь. Левый локоть посинел, и она держала его правой рукой.

– Как… как вы узнали? – прошептала Эми.

– Так я и выложила свои источники!

Сестра Аткинс грубо схватила ее за руку и потащила за собой по дороге. Свободной рукой она терла подбородок, как злодей из мультфильма.

– Как же мне тебя наказать? Надо будет пораскинуть мозгами и выдумать что-нибудь необычное! – захохотала она как сумасшедшая.

Эми, ничем не выдавая эмоций, смотрела прямо перед собой. Она не доставит сестре Аткинс удовольствие лицезреть реакцию, которую та так сильно ждет.

В отделении шли приготовления к обеду. Белинде было поручено намазывать маргарином огромную груду толстых кусков белого хлеба. Когда вошла Эми, она не оторвала глаза от хлеба, словно ничего прекраснее она в своей жизни не видела.

Эми внимательно осмотрела собственный бицепс, осторожно потирая место ушиба. На коже отпечатался хват костлявых пальцев сестры Аткинс, и Эми чувствовала, как откуда-то снизу в ней поднимается волна сильнейшего гнева и проходит по кишкам до самого горла, грозя ее задушить. Она подошла к столу, за которым работала Белинда, и провела рукой по горе с хлебом, обвалив ее. Несколько кусков упало на пол.

– Ой. Что ты де… О, это ты. Как прачечная? – Она говорила своим обычным голосом, но глаза бегали, а руки дрожали.

– Ты за это поплатишься, – зашипела Эми. – Тогда, когда будешь меньше всего этого ожидать. Теперь, сколько бы ты здесь ни провела лет, тебе придется постоянно оглядываться в страхе, что настанет день и сбудется твой самый страшный кошмар. Я это устрою. Месть – блюдо, которое подают холодным, так же говорят? – зашептала она ей в лицо.

Та молчала и, округлив от страха глаза, вытирала слюну со щеки.

– Я… я не понимаю, о чем ты, – начала возражать она, но Эми уже отвернулась и пошла прочь. Белинде оставалось лишь с открытым ртом смотреть ей вслед. Она подняла с пола упавшие куски, сдула с них пыль и вернула на горку.

Эми лежала на своей кровати с влажным полотенцем на лбу. Она закрыла глаза и попыталась представить Эда, как он ждет ее на автобусной стоянке, сжимая в руках одежду для нее. Сколько раз он, наверное, посмотрел на часы и на дорогу, откуда она должна была прийти? Он так рискнул ради нее, и она так его подвела. Возможно, он решил, что она передумала и расхотела убегать из Эмбергейта.

Эми посмотрела в направлении кабинета сестры Аткинс, думая, что ее теперь ждет. Поднявшись на локтях, она провела полотенцем по лицу. Неважно. Им ее не сломать. Она решила. Белинда сказала, что она стойкая. Так и есть. Даже силой они не сделают из нее рабыню. Если сестра Аткинс хочет войны, она ее получит. И победитель будет один.

Позднее, вечером, Эми села с книгой у открытого окна в комнате отдыха, подставив лицо прохладному воздуху. Она автоматически перевернула страницу, потому что глаза дошли до ее конца, но мозг был неспособен воспринимать смысл. Эми не сомневалась, что в план сестры Аткинс входило дождаться момента, когда топор упадет ей на шею, и тем самым продлить ее муки. В комнату вошла Белинда с кружкой, из которой она осторожно и медленно что-то пила.

– Ммм, какое вкусное какао. Это мне сестра дала за то, что я так хорошо себя веду.

– Зачем ты это сделала, Белинда?

Белинда провела рукой по рту и еле заметно качнула головой.

– У меня никогда в жизни не было подруги – ни здесь, ни там, – показала она за окно. – Никто никогда меня не любил такой, какая я есть. Всем всегда что-то было от меня нужно. Ты раскрыла мне глаза, Эми. Ты помогла мне понять, что я достойна большего.

Эми старалась говорить ровно:

– Я рада, что ты считаешь меня подругой, Белинда, но я не заслужила такого предательства. Друзья не стучат.

– Но… я не хотела, чтобы ты уходила отсюда… я…

– А ты подумала о том, чего хотела я?

– Я думала, что нравлюсь тебе.

– Теперь ты знаешь, к чему привело твое думание. – Эми снова углубилась в книгу, резко перевернув страницу. – Отвали, Белинда, и больше со мной не заговаривай.

Белинда допила последние капли какао и громко стукнула чашкой по столу.

– Ах ты, корова высокомерная! Ты всегда считала, что лучше всех нас здесь, да? У меня новости! Ты такая же, как все остальные. Твой отец сбросил тебя сюда так же, как мой, и ничего удивительного, что доктор смылся. Ему на всю жизнь хватило твоего нытья.

Эми судорожно сглотнула и начала дышать через нос, как разъяренный бык перед нападением. Опустив руку на сиденье стула, она нашла сбоку молнию и, не сводя глаз с Белинды, расстегнула ее и просунула пальцы внутрь обшивки. Щупая губчатый наполнитель, она наконец наткнулась на то, что искала. Медленно она высвободила острый осколок фарфора и незаметно спрятала его у себя в ладони с ловкостью, которой позавидовал бы фокусник.

Белинда стояла совсем рядом в вызывающей позе. Ей явно хотелось много чего сказать.

– И зачем этому молодому милому мальчику иметь что-то с общее с такой…

Эми встала со стула, пряча правую руку за спиной. Она видела только лицо Белинды и ее злое, насмешливое выражение, которое она не могла оставить без ответа. С улыбкой она подняла руку и вонзила осколок в шею Белинды. Из раны молниеносно брызнула кровь, и Белинда упала на пол.

39

Она лежала в углу комнаты, вжавшись в то место, где стены переходят в пол. Щека была прижата к резиновому мату, а положение тела походило на впавшего в спячку ежа. Вытянув конечности одну за другой, она перевернулась на спину и потрогала руками мягкие, губчатые стены. Выковыряла из маленького углубления клок жестких волос. С трудом сев, она потерла заднюю часть шеи и прикоснулась к волосам. Они были как хворост, и от них воняло рвотой. Она перевела взгляд на стальную дверь, выкрашенную в серо-голубой цвет, с маленьким квадратом посередине. Внутри было пусто, словно кто-то открыл клапан и выкачал из тела все внутренности.

Бряцание металла и лязг петель снова привлекли внимание к двери. Открылся маленький квадратик, за которым показалась пара широко открытых глаз.

– Доброе утро, Эми. Я собираюсь войти, так что давай без фокусов.

Сестра Кросби открыла дверь и повесила связку ключей себе на пояс. У нее был поднос, который она поставила перед Эми.

– Принесла немного каши. – Украдкой обернувшись на открытую дверь, она запустила руку в карман. – А еще добыла сахара. С ним каша чуть более съедобна. Ты совсем ничего не ешь.

Эми отлепила язык от покрывшегося налетом неба.

– Воды, – прохрипела она. – Мне нужна вода.

– Здесь, в пластиковой чашке, – кивнула Эллен на поднос и, сев к Эми, приложила чашку к ее губам. Эми мгновенно осушила воду. – Видимо, ты очень сильно хотела пить.

Эми со стоном вытянула руки.

– Все тело ломит. Что случилось? Где я?

Еще раз нервно оглянувшись на дверь, Эллен тихо спросила:

– Что ты помнишь?

Эми попыталась пригладить липкие волосы, закатила глаза и попыталась дать команду мозгу что-то вспомнить.

– Я была на улице, – хриплым голосом начала говорить она. – Было тепло, и я была… счастлива, мне кажется. Очень радостна. Я должна была с кем-то встретиться… – Туман в памяти начал понемногу рассеиваться. – Да, точно. Я должна была встретиться с доктором Лэмборном. Он послал за мной. Я знала, что так будет. – Она попыталась встать. – Мне нужно увидеть его сейчас же. Он будет меня ждать. Вы не могли бы меня отвести, сестра?

Эллен положила руку на плечо Эми и усадила ее обратно.

– Сейчас ты никуда не пойдешь, Эми.

– Пожалуйста, мне нужно помыться. Нельзя, чтобы он увидел меня в таком виде. – Она схватила Эллен за запястье, напугав ее. Эми засмеялась. – Все в порядке, я ничего плохого вам не сделаю. Когда я смогу принять ванну? И мне нужно будет сменить одежду, – добавила она, понюхав свою ночнушку.

– Доктор Лэмборн больше здесь не работает, Эми.

– Я это знаю. Я не тупая. Он ждет меня на улице.

– Нет, не ждет, – покачала головой Эллен. – Ты по-прежнему пациентка больницы, а после того, что случилось с Белиндой, тебе, скорее всего, придется остаться здесь надолго.

– Кто такая Белинда? – недолго думая, спросила Эми.

– Ты что, серьезно?

Вместо ответа Эми схватилась за живот, и на нее снова накатила тошнота. Через несколько мгновений ее вырвало – желчью и стаканом воды, который она только что выпила. Эллен сделала шаг назад.

– Нет, только не это! С тобой это каждое утро последнюю неделю.

– Последнюю неделю? – переспросила Эми. – Но я же поступила сюда только вчера вечером. О чем вы?

Эллен замотала головой.

– Ты большую часть времени находишься без сознания. Под успокоительными, – нехотя признала она. – У нас не было выбора. Ты вела себя слишком агрессивно и неуравновешенно. Белинда чудом выжила. Повезло, что…

– Каждое утро? – перебила ее Эми.

– Что?

– Вы сказали, меня тошнит каждое утро.

– Да, – кивнула Эллен.

Эми посмотрела на живот и положила руку на ночнушку. Под рукой был еле заметный бугорок.

– О! – еще не веря своему открытию, выдохнула она. – О боже! – Она посмотрела на Эллен и улыбнулась. – Я беременна от доктора Лэмборна.

Выйдя из изолятора, Эллен понеслась назад, в отделение, чтобы как можно скорее найти сестру Аткинс и рассказать ей невероятную новость. Про себя она проклинала огромные размеры заведения с бесконечными коридорами и обилием дверей. Когда она, запыхавшись, наконец добежала, сестра Аткинс сидела, удобно устроившись, в своем кабинете и слушала радиоспектакль, закрыв глаза и положив ноги на стол.

– Сестра Аткинс, я…

Та упреждающе подняла ладонь, но глаз не открыла.

– Тише. Не сейчас.

– Но…

– Вы глухая или просто тупая?

– Ни то, ни другое, я…

– Вон!

Эллен стояла в дверях, кусая ногти.

– Это важно, сестра Аткинс. Я бы не стала вас просто так беспокоить, но речь про Эми.

Сестра Аткинс застонала.

– Я могла бы догадаться, что без нее тут никак не обойдется. Она больше не наша пациентка, почему мы до сих пор ее обсуждаем?

Она сняла ноги со стола, выключила радио и указала Эллен на стул.

Эллен с радостью села.

– Я только что отнесла ей завтрак. Я… хотела узнать, как она себя сегодня чувствует. У меня всегда было к ней некое расположение, как вы знаете. Мы обе попали сюда примерно в одно время, и мы одного возраста…

– Вы можете перейти к делу, стажерка Кросби?

– Конечно. Сегодня утром она пришла в себя. После нападения на Белинду она все время под успокоительными и ничего не помнит про случившееся.

– В этом нет ничего необычного, и уж точно это не настолько важно, чтобы беспокоить меня во время перерыва.

– Нет, я здесь не поэтому, – замотала головой Эллен. – Я сейчас перейду прямо к делу.

Сестра Аткинс закатила глаза.

– Слава богу! – Она зажгла сигарету и сделала длинную затяжку.

Эллен подалась вперед и заговорила тихо-тихо:

– Эми утверждает, что беременна.

Сестра Аткинс смотрела перед собой с непроницаемым видом.

– Беременна? – переспросила она, стряхивая пепел в блюдце.

– Так она говорит, – кивнула Эллен.

– А как это возможно?

– Я не знаю. Она говорит, что ребенок – от доктора Лэмборна.

Сестра Аткинс так громко заржала, что Эллен чуть не подпрыгнула.

– Да уж, чего я только не наслушалась за эти годы! Но это уже чересчур!

– Но зачем… зачем ей врать о таком?

– Все просто. Она бредит. В конце концов, она же психически больная! И вам даже не нужно верить мне на слово – это написано в документах.

– Но я думаю, что она может говорить правду. Мне кажется, она может быть беременна.

Сестра Аткинс совершенно спокойно выслушала это замечание.

– Даже если это и так, что крайне маловероятно, уверяю вас, отец ребенка – точно не доктор Лэмборн.

– Знаю, в это сложно поверить, но она ему нравилась.

– Думаете, он поставит под угрозу свою карьеру ради интрижки с этой глупышкой?

Эллен пожала плечами.

– Тогда почему она это утверждает?

– Вряд ли ее можно считать надежным источником информации. Нет, если она и впрямь беременна, то ставлю на то, что отец – тот мальчик, с которым она планировала убежать. Это как-то более логично.

– Да, но…

– Закройте дверь, – перебила ее сестра Аткинс.

Эллен нахмурилась, но сделала, как ей было сказано, и вернулась на стул.

– Вы слышали о таком заболевании, как свинка, стажерка Кросби?

– Конечно, но какое отношение это имеет?..

Сестра Аткинс затушила сигарету.

– Я должна пресечь ваш ход мысли на корню. Но то, что скажу, останется в этих четырех стенах, вам понятно?

– Конечно, сестра, – кивнула Эллен.

– Хорошо. – Сестра Аткинс сплела пальцы рук и положила их на стол, приняв благочестивый вид. – В юности доктор Лэмборн заразился свинкой и в результате болезни стал бесплодным. – Здесь сестра Аткинс замолчала, дожидаясь, пока ее слова дойдут до Эллен. – Вы когда-нибудь задумывались, почему такой симпатичный, успешный тридцатилетний мужчина не женат?

– Нет, если честно, я об этом не думала.

– Несколько лет назад он был помолвлен, но когда его невеста узнала, что он не может иметь детей, она встала и ушла.

– Какой ужас.

– Именно. Так что, что бы ни говорила Эми Салливан, доктор Лэмборн никак не может быть отцом ее ребенка.

40

Холодный утренний воздух бодрил, и было приятно сделать вдох полной грудью. Эми осторожно шла по подмороженной траве, стараясь не поскользнуться на ковре пожухлых листьев. Дойдя до крикетной площадки, она схватилась за перила и медленно поднялась по деревянным ступенькам. Дыхание у нее сбилось; она села на скамейку и провела рукой по огромному животу, на котором уже еле-еле застегивались пуговицы пальто. Последние два дня ее мучила тупая боль в спине и тянущая – внизу живота, которую она обычно связывала с днями месячного цикла. Она знала, что уже скоро. Скоро она будет держать на руках ребенка доктора Лэмборна, и у них не останется выбора – ее придется выпустить. Ребенку нужен отец, а не только мать.

Последние шесть месяцев прошли в тумане белых мягких стен и успокоительных медикаментов, которые отупляли ее до состояния покорности. День за днем она проводила, смотря в потолок, погрузившись в свои искаженные воспоминания. Единственное лицо, которое она помнила четко, был доктор Лэмборн. Его темные глаза, белые зубы, оттеняющие оливковую кожу с пробивающейся щетиной.

Она достала из кармана платок, который он дал ей много месяцев назад, и прижала к носу. Знакомый запах лосьона, почти выдохнувшийся, но еще различимый, вернул ее в их сессии у него в кабинете. Там она могла расслабиться и позволить ему выманить наружу ее демонов. Эми повернула голову и, приставив руку козырьком, посмотрела через стекло на площадку для крикета. У стены стоял старый почти сгнивший диван. Набивка кусками валялась на деревянном полу вместе с мышиным пометом. Вдруг в голове у нее возникло воспоминание – чья-то улыбка, теплая загорелая рука, которую она держит в своей, нога, прижатая к ее ноге.

Она повернула ручку двери, нажала, и та со скрипом подалась. Воздух внутри был затхлый и влажный, а в ее волосах оказалась паутина. У нее появилось ощущение, что она здесь уже была, но память отказывалась предоставить четкую картинку. Она провела рукой по дивану, обивка которого сносилась до ниток. Она терла виски, жмурила глаза, заставляя себя вспомнить. Пришло имя… Эдвард… Эд?

И вдруг накатила боль. Она взвизгнула, испугав метнувшуюся от нее мышь. Эми присела на диван и начала глубоко дышать, но следующая волна боли сковала ее железной хваткой. Она поняла, что пришло время родов. Нет, зашептала она. Не здесь, не сейчас.

Она поднялась на ноги, поставив руки на поясницу. Сердце стучало со страшной скоростью. Она осторожно спустилась по скользким ступенькам и, переваливаясь, пошла к главному зданию так быстро, как ей позволяло неуклюжее тело. Пожалуйста, пожалуйста, молила она, не понимая, к кому именно обращает просьбу.

Еще одна волна невыносимой боли, прорезавшей живот, заставила ее остановиться и согнуться. Кровь прилила к голове, и, несмотря на жуткий холод, на загривке выступил пот. Когда боль отступила, Эми выпрямилась и снова пошла вперед, с каждым шагом рискуя поскользнуться на замерзшей траве. По холодным щекам текли горячие слезы. Из последних сил она пыталась держаться на ногах, но глубоко внутри она уже знала, что эту битву ей не выиграть. К горлу подкатила паника – ее костлявые пальцы пережали ей воздух, и ее накрыла темнота, как если бы кто-то накинул на нее черную накидку. Она рухнула на землю, с глухим стуком ударившись головой о твердую промерзшую землю.

Один человек держал ее за руку. Второй гладил по лбу, в то время как она мотала головой из стороны в сторону. Освещение над кроватью было слишком ярким, простыня – холодной и липкой, а лязг инструментов грохотом отдавался в ушах. В воздухе витал металлический привкус крови. Все органы чувств были обострены до предела. Она подняла голову с подушки и застонала. Медсестра, которую она никогда не видела, попросила ее тужиться как можно сильнее. Тужиться? Она не понимала, о чем идет речь, и снова откинулась на подушку.

– Что происходит? Где я?

Знакомый голос спокойно сказал ей в ухо:

– Эми, это я, сестра Кросби. Ты в специальной палате в больнице. Я и акушерка, сестра Браун, поможем тебе. Ты рожаешь. Не забыла?

Времени что-то ответить не было, потому что тело скрутила следующая волна боли.

– Ааа, очень больно. Слишком больно, пожалуйста, мне нужно…

Боль снова отступила, и она лежала, тяжело дыша. В уголках рта появилась белая пена.

– Воды, – прохрипела она.

Эллен прижала к ее губам стакан, и Эми с благодарностью сделала глоток.

– У тебя получается очень хорошо, – подбодрила ее сестра. – Роды затягиваются, но уже почти все. Еще несколько потуг, и все закончится.

Эми взглянула между своих ног на медсестру, которая стояла, согнувшись, в изножье ее кровати.

– Сколько еще? – умоляюще спросила она.

Сестра Браун посмотрела на нее, нахмурив покрасневшее лицо. Ее рука была внутри Эми.

– Ускорить ничего нельзя.

– Тебе повезло, – добавила Эллен. – Воды отошли в поле. Чудо, что тебя вовремя нашли и перенесли внутрь.

– Сестра Кросби, – обратилась к ней акушерка спокойным голосом, но со следами беспокойства на лице. – Можете подойти ко мне?

Эллен положила руку на лоб Эми.

– Все будет хорошо.

– Что-то не так, – тихо и торопливо сказала сестра Браун. – Думаю, пуповина обернулась вокруг шеи. Во время следующей схватки, по моим расчетам, должна появиться голова ребенка. Мне нужно, чтобы вы просунули палец под пуповину и ослабили ее давление. Как вы думаете, справитесь?

Эллен нервно сглотнула и сделала несколько вдохов, словно схватки были у нее самой.

– Надеюсь.

Акушерка обратилась к Эми:

– Так. На следующей схватке ты должна тужиться сильно и долго. До тех пор, пока я не скажу, что хватит.

Эллен изумленно смотрела на появившуюся головку. Следом показалось сморщенное лицо с недовольным выражением лица и шея с обвитой вокруг нее пульсирующей пуповиной.

– Сейчас! – скомандовала сестра Браун, положив ладонь под головку.

Эллен дрожащими пальцами оттянула скользкую пуповину, и со следующей схваткой наружу выскользнуло маленькое синее тельце.

Сестра Браун перевернула его и ударила по спине младенца с силой, которую Эллен сочла излишней. Потом она начала разминать его так, словно месила тесто.

Эллен находилась рядом, ужасаясь виду этого несчастного тельца, но и не в состоянии отвести от него взгляд.

– Он… с ним все будет нормально?

Акушерка оставила вопрос без внимания, но продолжила растирать тело, сотрясаясь от собственных усилий. Через некоторое время она оставила попытки, покачала головой и перекрестилась.

– Я сделала что смогла, но было слишком поздно, – сказала она, взглянув на Эллен.

Та смотрела на полностью сформировавшееся тело мальчика.

– Вы же не хотите сказать, что…

– Что? Что происходит? – выдохнула Эми, поднимаясь на локтях. – Где мой ребенок?

Эллен взяла Эми за руку, еле сдерживая слезы.

– Мне очень жаль, Эми, но он не выжил. Пуповина…

Эми завизжала. Ее долгий, первобытный визг эхом отдавался от обитых плиткой стен.

– Нет, нет, нет. Вы ошиблись. Дайте мне увидеть сына. Он не может умереть, не может. Я его люблю. Дайте его мне! – требовала она, захлебываясь в слезах и вытянув руки.

Сестра Браун покачала головой.

– Я бы не рекомендовала. Вы знаете, что делать, – сказала она, передав сверток Эллен.

– Нет! – неистовствовала Эми. Она попыталась смахнуть с себя простынь, покрывающую колени, и встать. – Дайте мне увидеть ребенка! Он не может быть мертвым. Он все, что у меня есть. Я предупреждаю вас, когда доктор Лэмборн узнает, что вы не дали мне увидеть нашего ребенка, он…

– Ты еще не закончила, – прижала ее вниз за плечи акушерка. – Еще нужно родить плаценту. Мне очень жаль ребенка, но иногда так случается.

Она кивнула Эллен, не скрывая нетерпения:

– Отнесите его в морг.

41

Сентябрь 2006 года

Когда Сара приехала домой, было уже темно. Она открыла входную дверь и позвала отца:

– Папа, извини, я опоздала. Ты что-нибудь ел?

Заглянув в гостиную, она увидела, что отец сидит в любимом кресле с газетой.

– Да. Я приготовил ростбиф. Твоя тарелка – в микроволновке.

– Отлично, спасибо.

– Я даже умудрился сделать несколько йоркширских пудингов. Сделал все по рецепту твоей мамы, и получилось замечательно.

Сара вернулась в комнату с тарелкой на подносе и села рядом с отцом.

– Я жутко голодна. Сегодня был очень насыщенный день, – сказала она, засовывая в рот вилку с едой.

Он повел бровями.

– Как… как продвигается расследование?

Она перестала жевать и отложила нож с вилкой. Впервые отец проявил некое подобие интереса к ее проекту. Она проглотила еду и вытерла рот салфеткой.

– Очень хорошо, раз уж ты спрашиваешь.

– Хорошо. Я рад, – задумчиво кивнул он и вернулся к газете.

– Папа… – начала Сара.

– Да? – вопросительно посмотрел он на нее поверх очков.

– Ты ведь знаешь, что я пишу книгу про Эмбергейт только потому, что ты был там?

– Догадываюсь.

Она подалась вперед и чуть не уронила поднос, стоящий на коленях.

– Я очень надеялась, что ты поможешь мне, расскажешь о том, как проходил типичный день пациентов. Это сильно оживит книгу, добавит ей достоверности.

Не заметив никакого сопротивления со стороны отца, Сара продолжила:

– Это же такая важная часть истории нашего общества! Люди, которые провели там часть своей жизни, заслуживают того, чтобы их истории увидели свет.

Отец по-прежнему молчал, и Сара разошлась еще больше:

– С твоей помощью они обрели бы голос. – Она сделала театральную паузу. – Я бы и тебе дала голос, пап. Твой вклад был бы неоценим.

Он откинул голову на спинку кресла и смотрел в потолок.

– Я не знаю, Сара. Все это было так давно.

– Какая разница? Люди до сих пор любят читать про битву при Гастингсе[14].

– С этим не поспоришь, – засмеялся он.

Сара сложила ладони в молитвенной позиции.

– Ну пожаааалуйста, папа, – канючила она, осознавая, что ведет себя как капризный ребенок.

– Не знаю, Сара, я… – покачал он головой.

– Я сегодня кое-что нашла, что, возможно, поможет тебе изменить мнение.

– Да? И что же это?

Закусив нижнюю губу, она раздумывала, сколько ему можно сказать.

– Мы нашли чемоданы.

– Чемоданы?

– Да, на чердаке.

– А кто такие «мы»?

– Я и Нейтан. Это бездомный парень, который там иногда ночует.

– Спит в заброшенном сумасшедшем доме? – изумился отец. – Вот уж не хотел бы быть на его месте.

– Да, это точно. В общем, наверху лежит целая куча чемоданов. Около двадцати. Мы составили перечень всего содержимого и сфотографировали. Поэтому я так задержалась.

Он сложил газету и бросил на ковер.

– Нашли что-то интересное?

– Ну… вообще-то да, – осторожно призналась она.

– Да?

– Поехали со мной, папа. Поехали завтра в Эмбергейт, и я все тебе покажу.

– Ой, нет, Сара, – замотал он головой. – Ноги моей больше не будет в том месте.

– Почему нет, пап? Что там такого случилось?

– Скажем так, это часть моей жизни, о которой я хотел бы забыть.

Она выпрямилась, положила поднос на пол и вынула из заднего кармана джинсов записку, которую нашла в чемодане. Аккуратно развернув ее, она передала ее отцу.

Он покачал головой и поставил руку в защитную позицию:

– Нет, я не хочу в это влезать, Сара. Что бы там ни было, забери ее.

Сара разочарованно вздохнула.

– Ладно, как хочешь. Будешь чай? – спросила она, унося поднос на кухню.

По непонятной причине он посмотрел на часы.

– Да, давай.

Позже, не в силах заснуть, она включила прикроватную лампу. Одеяло свернулось в комок. Расправив его, она спустила ноги на пол и перевернулась на бок, взяла фотоаппарат и начала снова просматривать фотографии. При виде сокровищ, которые она нашла, сердце билось сильнее. Эти богатства не имели никакой материальной ценности, но кому-то были дороги и памятны. И, конечно же, записка. Под подушкой она нащупала листок бумаги. Не разворачивая, она шепотом произнесла первые четыре слова: «Твой ребенок не умер».

42

Ранним утром библиотека была пустынна – большая часть сотрудников еще даже не выбрались из постелей. Сейчас здесь царила несвойственная тишина, нарушаемая только гулом работающих дешевых потолочных ламп. Сара зашла в комнату для сотрудников, повесила пальто на крючке и включила чайник. Этот ритуал она проделывала ежедневно, с тех пор как пришла сюда работать пять лет назад. Она заведовала читальным залом на втором этаже. Основной причиной, почему ее взяли на работу, было ее увлечение историей региона. Она писала статьи для местных газет и приходских журналов на самые разные темы, и ее материалы пользовались популярностью. Несмотря на мизерную зарплату, а иногда и ее отсутствие, Сару распирала гордость, когда она видела свои работы опубликованными. Сейчас история больницы Эмбергейт была для нее главным проектом, который она планировала посвятить отцу.

Она залила кипятком пакетик мятного чая и понесла чашку к компьютеру. Нащупав на стоящем под столом системном блоке кнопку запуска, она нажала ее, ввела пароль и, пока компьютер загружался, открыла блокнот, нашла в нем нужное имя и вбила в строку поиска. Выпало более десяти тысяч результатов, но она открыла первый, онлайн-энциклопедию.

«Милли МакКарти (6 ноября 1916 – 1 сентября 1947)

Милли МакКарти, английская художница-пейзажистка. Место рождения – город Сэлфорд. Вдохновение черпала в природе побережья Пемброкшира, где с маленькой дочерью провела военные годы. Ее талант был настолько ярок, что заслужил внимания Л. С. Лаури. Он приобрел две картины и отзывался о ней как об исключительно талантливой художнице. Умерла в результате трагического дорожного инцидента 1 сентября 1947 года».

Сара нахмурилась и вгляделась в черно-белую фотографию рядом со статьей. На ней Милли сидела у мольберта с кистью в руке и смеялась, запрокинув голову. Она выглядела счастливой, даже сияющей. Но нигде не упоминалось, что она когда-либо была в Эмбергейте. Сара нажала комбинацию клавиш, и из принтера показался листок с распечаткой статьи.

Пока шла печать, она услышала, что кто-то дергает входную дверь. Следом раздался робкий стук по стеклу. Она поспешила вниз и увидела стоящих у двери мужчину и девочку, лица которых смутно помнила.

– Сказки будем читать только в девять, – сказала Сара, открыв дверь и указав на часы.

Вид у мужчины был извиняющийся, а по выражению мольбы в его глазах она поняла, что он в отчаянии. За руку он держал дочь.

– Я очень извиняюсь, но не могли бы вы побыть с ней полчаса? У меня видеоконференция с партнерами из Гонконга через полчаса.

– А она не может подождать в вашем кабинете?

– Она не хочет пропустить начало сказки.

– Ну… не знаю, – замялась Сара. – Не думаю, что мы имеем право брать детей. Энни подойдет только без пятнадцати.

– Она не доставит неприятностей. – Он сел на корточки и поцеловал дочь в лоб. – Ты же будешь хорошо себя вести, Мейси?

– Да, папочка, я обещаю, – кивнула малышка.

Он с надеждой смотрел на Сару, переминаясь с ноги на ногу. Ее мама сказала бы, что у него «приятная наружность»: мужественный подбородок с точками щетины, черные волосы, убранные со лба назад и шикарно выглядящие благодаря какому-то особому гелю.

– Тогда проходите, – сдалась Сара и открыла дверь шире. Наверное, у него действительно важное дело, если он должен говорить с кем-то по телефону в субботу утром.

– Спасибо, вы мне жизнь спасли, – поблагодарил он, касаясь ее руки.

– А вы склонны преувеличивать. – Она постучала по часам у себя на руке. – Постарайтесь вернуться к половине десятого. Я не хочу, чтобы мой руководитель решил, что я открыла бесплатные ясли.

– А сейчас кто из нас преувеличивает? – подмигнул он.

– До встречи! – засмеялась она.

Он побежал по дорожке, а потом вдруг остановился и повернулся к ней.

– Меня, кстати, зовут Мэт.

Мейси стояла, сжимая в руках рюкзак с изображением Доры-исследовательницы[15]. Ее жидкие светлые волосы были неаккуратно заплетены во французскую косичку, из которой выбивались тоненькие волоски.

– Давай пойдем и посидим на креслах-мешках в нашем сказочном уголке?

Мейси кивнула и поскакала туда.

– А можно мне выбрать сегодняшнюю сказку?

Сара пошла за ней.

– Ну, это не мне решать, но я поговорю с Энни, посмотрим, что она скажет. Понимаешь, я работаю не здесь, а наверху, с взрослыми книжками. Хочешь что-нибудь попить?

Она перебрала в голове содержимое их кухонного шкафа. Чай, кофе, бутылка односолодового виски для тяжелых дней.

– Может, молоко?

– А, может, шоколадный коктейль? – заулыбалась Мейси.

– Нет, не шоколадный коктейль. Здесь библиотека, а не «Макдоналдс».

Мейси захихикала.

– Ты смешная. – Она устроилась поудобнее на мешке и открыла большую книжку с картинками. – Хорошо, тогда мне просто белого молока.

Сара принесла стакан молока, печенье с кремом и поставила их на столе перед Мейси.

– Спасибо! – сказала Мейси и тут же отхлебнула из стакана, оставив над губой белый след. – Как тебя зовут?

– Сара.

– Ты можешь переплести мне косичку? У папы не очень хорошо получается, и она вся распустилась. – Она надула губы и стянула резинку. – Вот.

Сара взяла резинку.

– Я не умею плести французскую косичку. Может, можно обычную?

Мейси задумалась.

– Имеешь в виду, как у Рапунцель?

– Ну да, думаю, что такую смогу заплести.

Мейси покопалась в рюкзаке и достала расческу.

– Только не больно, пожалуйста.

Сара провела расческой по белокурым волосам, стараясь не тянуть спутавшиеся узелки.

– А разве твоя мама не умеет плести французские косы?

Мейси перевернула страницу в книге и ответила, не поднимая глаз:

– У меня нет мамы. Она умерла.

Сара перестала водить расческой по волосам и невольно отшатнулась.

– Ой, прости, пожалуйста. Надеюсь, я не сильно тебя расстроила.

– Ей было очень плохо, и у нее выпали волосы.

Сара сглотнула и бросила взгляд на дверь. Только бы Мэтт не ворвался сюда в такой момент.

– Бедняжка…

– Она умерла, когда мне еще и четырех не было, – по-деловому объявила Мейси.

– А сейчас тебе сколько?

– Уже пять.

Мейси взяла печенье и отделила друг от друга половинки, стараясь достать зубами неаппетитно желтый крем. Сара заметила, что у девочки блестящие ногти, и решила воспользоваться возможностью сменить тему:

– Мне нравится твой лак.

– Это папочка накрасил. У него не очень получается заплетать волосы, но зато он хорошо красит ногти.

Сара разделила волосы Мейси на три части и начала переплетать их.

– Это хорошо. А что еще у него получается?

– Он хорошо готовит. Больше всего мне нравятся маленькие круглые макароны на тосте.

– О боже! Надеюсь, это не предел его кулинарных способностей.

– Я еще не знаю сложных слов, – взглянула на нее Мейси, повернув голову.

Сара рассмеялась.

– Ты такая милая, Мейси.

Закончив с косичкой, она затянула ее резинкой и положила руку ей на плечо.

– Готово! Теперь пойдем выбирать сказку.

Она стояла спиной к двери со стопкой книг в руках, когда туда забежал Мэтт. От неожиданности она выронила книги.

– Простите, все длилось дольше, чем я думал.

– Вы меня напугали. – Сара положила руку на грудь. Мэтт собрал с пола книги.

– Еще раз извините. Как она себя вела?

– Изумительно, – улыбнулась Сара.

Мэтт засиял и раскрыл руки.

– Что я могу сказать? Она – моя жизнь.

– И ваша заслуга.

– Обычно после сказки мы идем в парк. Вы же знаете, как дети любят, чтобы все было как всегда.

Сара кивнула, хотя понятия не имела, что любят или не любят дети.

– Это здорово. На улице замечательно и очень тепло, – сообщила она, выглянув из окна. – Похоже, нас ждет бабье лето.

Он ослабил галстук.

– А вы не хотели бы пойти с нами?

Она замолчала, радуясь возможности провести с ним какое-то время.

– Хотела бы, да, спасибо!

Он хлопнул в ладоши.

– Отлично! Пойду скажу Мейси. Это была ее идея.

Они сидели на скамейке и смотрели, как Мейси карабкается на горку.

– Спасибо за мороженое, – сказала Сара, откусывая от рожка.

– Пожалуйста. Это меньшее, чем я могу поблагодарить вас за помощь.

– Папочка, смотри! – крикнула Мейси с горки, махая руками.

Мэтт тут же вскочил на ноги.

– Сядь, Мейси, и держись за поручни. Она у меня бесстрашная, – покачал он головой и снова сел.

Сара посмотрела на его обручальное кольцо.

– Мейси рассказала мне, что случилось с ее мамой.

– Я не удивлен, – натянуто улыбнулся Мэтт. – Она говорит о своей мамочке на небесах так, словно та просто ненадолго отлучилась на шопинг. Но она знает, что Люси не вернется. Мне пришлось быть с ней честным. Хоть и тяжело, но она все понимает.

– Она производит впечатление очень стойкой девочки.

– Да. Она дает мне силы жить и смысл продолжать что-то делать. Хотя настолько проще было бы просто лежать под одеялом целыми днями.

– Я очень сочувствую. Это должно быть очень тяжело.

– Да, но то, через что я прохожу сейчас, ничто по сравнению с тем, как страдала Люси. По крайней мере, я увижу, как Мейси вырастет. Я был с ней, когда она пошла в садик. Я буду на ее выпускном. Выдам ее замуж. – В этом месте его голос сорвался, он глубоко вздохнул и посмотрел на Сару. – Простите.

– Вам не за что извиняться, Мэтт. Очень важно делиться. Держать переживания в себе еще никому не принесло пользы.

– Вы очень правы. Когда Люси умерла, мне только и хотелось, что говорить о ней, но окружающим было от этого не по себе, поэтому я перестал. Поставил чувства других выше собственных, потому что не хотел их расстраивать.

Они оба замолчали. Мейси с раскрасневшимися от возбуждения щеками подбежала к скамейке.

– Папочка, а ты покачаешь меня на качелях?

Мэтт снова подскочил.

– Конечно, дорогая. Иди, я догоню. Труба зовет, – сказал он, повернувшись к Саре.

Он побежал за дочерью. Вельветовый пиджак с заплатами на локтях развевался на ветру. Любой другой в таком одеянии был бы похож на пожилого профессора, но Мэтт носил его с естественным шиком. Мейси забралась на качели, Мэтт убедился, что она держится за ручки, и только после этого начал ее подталкивать.

– Посильнее, папочка!

Мэтт покачал головой и посмотрел на Сару.

– Видите? Ничего не боится!

Через пять минут Мейси решила, что этого достаточно.

– Поймай меня, папочка!

Мэтт встал перед качелями, и когда они замедлились, Мейси спрыгнула прямо ему на руки. Он поднял ее в небо, покружил и прижал к себе, покрывая поцелуями. Мейси визжала от восторга. Сара смотрела на их ласки и улыбалась, но в сердце она очень переживала потерю, которую они понесли.

Вечером к ней в комнату постучался отец.

– Входи!

– Принес тебе горячего шоколада.

– О, вот это да, спасибо! – удивилась Сара.

– Там еще взбитые сливки и зефирки сверху. Полный комплект.

– Чем я все это заслужила?

Он сел рядом на кровати.

– Помнишь, вчера я спросил, когда ты съедешь?

– Да, и что?

Сара взяла сверху зефирку и положила в рот.

– Не хочу, чтобы ты думала, что я не хочу тебя здесь видеть. Это не так. Ты можешь жить здесь столько, сколько требуется.

– Спасибо.

– Просто знай, что со мной все будет нормально. И тебе не нужно оставаться здесь из-за беспокойства обо мне.

– Я знаю, что ты ничего плохого не имел в виду, пап. И я скоро перееду домой, обещаю.

Она оглядела свою детскую спальню, стены из ДСП, покрашенные в оранжевые и коричневые тона. Ярко-желтое пуховое одеяло и старую лошадку-качалку в углу. Сара столько раз расчесывала гриву этой лошадке, что сейчас она стояла почти лысая. И даже плакат с Дэвидом Кэссиди[16] все еще висел в изголовье кровати. В комнате царила атмосфера 70-х, и здесь она чувствовала себя в безопасности. Здесь – ее рай. Она закрыла крышку лэптопа и начала собирать листочки со своими заметками, разбросанные по всей кровати. Отец взял в руки распечатку, которую она сделала в библиотеке, и начал читать. Его руки задрожали.

– Что… что ты собираешься с этим делать?

Она забрала у него распечатку и положила в сумку.

– Это часть моего расследования. В одном из чемоданов, про которые говорила тебе, я нашла рисунок, сделанный Милли МакКарти. Я надеялась, что смогу понять, почему она попала в Эмбергейт, но судя по всему…

– Там… там было что-нибудь еще? – перебил он ее.

Сара перестала собирать бумаги.

– Я думала, ты ничего не хочешь про это знать.

– Ну… – замялся он. – Не хочу, но… там был рисунок, ты говоришь?

– Пап, ты хочешь знать или нет? Ты сам себе противоречишь.

Он надолго задумался.

– Хорошо, расскажи мне, – сказал он наконец почти шепотом.

Сара подложила себе под спину подушки и устроилась поудобнее.

– Наверху мы нашли около двадцати чемоданов. В большинстве из них – одежда, белье и всякая всячина, но есть и очень интересные чемоданы. Имен на них нет, поэтому мы не можем знать, кому они принадлежали, но в одном я нашла, помимо прочего, акварель.

– Помимо какого прочего? – заинтересовался он.

– Вот. – Засунув руку под подушку, она достала записку и передала ему. – Хочешь, принесу твои очки?

Он развернул листок бумаги и немигающим взором посмотрел на четыре слова, написанные заглавными буквами.

– Нет, – проговорил он. – Мне не нужны очки.

Вместо них он достал из кармана платок и приложил к глазам.

– Что случилось, папа?

Он снова сложил записку и встал с постели, хрустя суставами.

– Я подумал, что могу знать, чей это чемодан, но теперь я уже не уверен.

Сара сползла с кровати и схватила его за локоть.

– Правда?

Он потянул себя за ухо – привычный знак, что он что-то обдумывает.

– Да, но про ребенка я ничего не понимаю. А что там еще сказано? – спросил он, снова разворачивая записку. – Не вижу без очков.

Сара нацепила свои очки на кончик носа и стала медленно читать текст, с трудом разбирая чей-то еле читаемый почерк. Записку явно писали в спешке.

– Здесь говорится: «Если ты читаешь это, значит, тебе удалось выбраться из Эмбергейта. Я живу по адресу: Манчестер, Оук-Гроув, 113. Найди меня, и я все расскажу. С уважением, Эллен Кросби».

– Это все?

– Да, пап, это все.

Он плюхнулся на кровать и закрыл лицо руками. Сара села рядом с ним.

– Пап?

Он закрыл глаза и стал щипать себя за нос.

– Сара, ты можешь вскрыть целое ведро с червями. – Он замотал головой и строго посмотрел на нее. – Я хочу, чтобы ты вернула записку на место и забыла о ней навсегда, – холодно и безапелляционно заявил он.

– Это все равно, что попросить забыть собственное имя. Пап, тебе не обязательно в это влезать, но я пойду по этому адресу и узнаю, что все это значит.

– Сара, – настаивал он. – Я тебе говорю – оставь это. Ничего хорошего это копание в прошлом не принесет. Пожалуйста, просто возьми записку и верни туда, где нашла. – Он попробовал улыбнуться.

Сара встала.

– Прости, пап. Этого я сделать не могу.

43

Сара стояла у калитки и рассматривала аккуратный таунхаус из темно-красного кирпича с белыми швами. Края лужайки были настолько ровными, словно их подрезали маникюрными ножницами. При виде пары гномов у маленького прудика она улыбнулась. В руке у одного из них была удочка. Она открыла калитку и остановилась, увидев, что с торца дома вышел мужчина со стремянкой. На нем был белый комбинезон, запачканный краской разных цветов. По виду ему было около семидесяти пяти. Увидев Сару, он удивленно поднял брови.

– Чем могу помочь?

Она вдруг почувствовала себя очень неловко.

– Я… я ищу Эллен Кросби.

Он приставил стремянку к стене и подошел к ней.

– А кто вы?

Она протянула руку.

– Я Сара. Сара Чарльтон. Я историк и пишу книгу. И хотела бы поговорить с мисс Кросби.

Сара сморщилась оттого, что ее речь была так похожа на полицейский монолог.

Но, похоже, мужчину ее объяснение удовлетворило, и он протянул ей руку.

– Дуглас Лионс. Дуги. Эллен – моя жена.

Сара достала из сумки свою библиотечную визитку.

– Вот.

Дуги взял ее и, мельком взглянув, сунул в карман.

– Проходите, Эллен в доме.

Вытерев обувь о коврик, Сара ждала, пока Дуги позовет Эллен. Из кухни доносился аромат яблок и корицы, и вскоре оттуда вышла женщина, вытирая руки о фартук.

– Здравствуйте. Я Эллен. Чем могу помочь?

Сара с интересом смотрела на нее. Возможно, она была гораздо младше мужа. Во всяком случае, время пощадило ее внешность. У нее была гладкая кожа и всего несколько морщинок вокруг глаз. Седые волосы очень коротко и модно острижены – такую форму могут позволить себе только женщины с отличным костным каркасом. В юности она, очевидно, была настоящей красавицей.

– Здравствуйте. Я Сара. Ваш адрес дал мне ваш брат.

– Наш Бобби?

– Да, сначала я пошла на Оук-Гроув, и он сказал, что последние тридцать с чем-то лет вы живете здесь.

– Давайте вы пойдете в гостиную, а я поставлю чайник, – вмешался Дуги. Он положил руки на плечи жены и развернул ее к двери. – Вам с сахаром? – спросил он у Сары.

– Только с молоком, пожалуйста.

В гостиной Эллен села и сомкнула ладони под коленом.

– А теперь расскажите мне, в чем все же дело.

– Хорошо. Я пишу книгу об истории Эмбергейта.

Сара сделала паузу, ожидая какой-то реакции, но на лице Эллен не отобразилось никаких эмоций, и она просто кивнула.

– Я была там уже много раз, – продолжила Сара. – Обхожу помещения, пытаюсь представить, как там все было. Я уверена, что вскоре в этом здании будет что-то другое или его вообще разрушат, и мне кажется важным дать следующему поколению информацию об этих местах и о том, как раньше жили психически больные люди. А еще это часть истории моей семьи, – добавила она, чтобы придать значимости своим действиям.

– Но как вы узнали, что я там работала? – спросила Эллен.

– А, да. Значит, вы работали там? Я этого не знала, все, что я знаю, это… Подождите минуту. – Она снова полезла в сумку и достала записку. – У меня, наверное, не очень получается четко объяснить, зачем я здесь, да?

Эллен посмотрела на открытую дверь.

– Да, признаюсь, я немного запуталась. Дуги, как там с чаем? – крикнула она мужу.

Он вошел с подносом, на котором стояли три чашки и тарелка с овсяным печеньем.

– Я достал пирог, дорогая. До таймера оставалось совсем чуть-чуть, и я решил, что он готов.

– Спасибо, милый. – Она обхватила пальцами чашку и сделала глоток. – Мы оба работали в Эмбергейте. Там и познакомились, – пояснила она, кивая на Дуги.

Дуги сел на диване рядом с женой и обнял ее за плечи.

– Мы женаты сорок шесть лет.

У него был легкий акцент, который Сара не узнавала, но он очевидно не местный, решила она. Друг на друга они смотрели, как парочка влюбленных тинейджеров.

– Что ж. Перейду к сути дела. Пока я ходила по больнице, наткнулась на чердак с чемоданами. Их там было около двадцати.

– Как… интересно, – напряглась Эллен.

– Да, это что-то невероятное. Словно открываешь окно в прошлое. В одном из них я нашла вот эту записку, и в ней было ваше имя и адрес. Как уже сказала, я ходила на Оук-Гроув, но Бобби сказал, что вы переехали.

Она передала записку Эллен. Та побледнела и начала теребить тонкую жемчужную нить на шее.

– О боже, не могу поверить. – Она передала записку Дуги.

– Значит, она ее не получила, – прочитал он. – У нее не получилось выбраться.

– Что вы хотите сказать? – спросила Сара.

Эллен словно не слышала ее вопроса. Она не сводила глаз с Дуги.

– Если чемодан Эми все еще на чердаке, значит, она там и умерла.

Сара поставила свою чашку на стоящий рядом кофейный столик.

– Эми? Значит, вы знаете, чей это чемодан, миссис Лионс?

– Да. Да, знаю, – кивнула Эллен.

– Вы сможете рассказать об этом?

Эллен посмотрела на мужа, и он медленно кивнул. Она встала со своего места и подошла к окну.

– Ее звали Эми Салливан, – наконец начала говорить Эллен, заламывая руки и не отрываясь от окна, из которого был виден палисадник. – Она поступила в Эмбергейт примерно в то же время, когда я пришла туда работать. Это было в ноябре 1956 года. Ты же помнишь, как все было, да? – повернулась она к Дуги.

Он засмеялся.

– Конечно, помню. Она добавила вам головной боли.

Эллен улыбнулась.

– С ней было нелегко временами, это правда. Но я ее жалела. Мы были одного возраста и оказались в одном и том же месте, но наши жизненные ситуации были диаметрально противоположными.

– Почему она попала в Эмбергейт?

– Ее привез отец. Она попыталась убить себя вместе с ребенком своей мачехи.

– О боже. Какой ужас.

– Но она не была больна. Просто многое перенесла, и это сказалось на ее состоянии. И постоянно попадала в неприятности.

– Значит, она была беременна, когда ее привезли в больницу?

Эллен и Дуги посмотрели друг на друга.

– Нет, – сказала Эллен. – Она забеременела, будучи там.

– О. Я не знала, что такое разрешалось.

– Не разрешалось, но это не значит, что не случалось, – объяснил Дуги. – Скажем так: мы, медперсонал, притворялись, что не замечаем.

– Дай я еще раз посмотрю на записку, Дуги. – Эллен взяла ее и перечла. – Я написала это почти пятьдесят лет назад. Я очень много про нее думала, задавалась вопросом, что с ней случилось и почему же она так и не постучала в мою дверь. Бедная девушка. Но ведь я правильно поступила, да? – повернулась она к мужу.

– Эллен, ты сделала больше, чем кто-то другой на твоем месте.

– Может, ты и прав. – Она задумчиво смотрела в окно. – В конце концов, какой у меня был выбор?

– А что означает записка? Что означает эта фраза про ребенка?

– Пожалуйста… вы не должны об этом писать. Я знаю, прошло много лет, но я не думаю…

Сара остановила ее движением руки.

– Не беспокойтесь, миссис Лионс. Я понимаю, что речь идет о личных вопросах, и я не журналист, который раскапывает скандальные детали. Даю вам слово, что не напишу ничего против вашей воли. Обещаю. – Она приложила руку к груди.

Эллен чуть заметно качнула головой. В глазах ее отразилась боль.

– Когда-то я дала обещание, – вздохнула она, взмахнув запиской. – Этой девушке, Эми. Я обещала ей, что настанет день, и она выйдет из Эмбергейта, и впереди у нее будет вся жизнь. Кто я была тогда, чтобы обещать ей это?.. Но записку я написала, чтобы однажды она узнала правду. – Эллен поднесла записку к носу и вдохнула влажный запах. – Я сделала все, чтобы сдержать это обещание. Но этого оказалось недостаточно.

– Вы расскажете мне? – мягко спросила Сара, сгорая от любопытства, но понимая, что нужно продвигаться осторожно.

Эллен посмотрела на часы.

– Да, думаю, да. Дуги, – повернулась она к мужу, – принеси пирог, пожалуйста. Думаю, мы надолго.

44

Февраль 1958 года

Эллен прижимала к груди маленький сверток, не в силах смотреть на безжизненное пятнистое лицо младенца. Иногда жизнь такая жестокая. Про себя Эллен гневалась на Бога, который позволил этому случиться. Почему Ему нужно было снова и снова наказывать Эми, не говоря уже об этом маленьком бедняге? Она ускорила шаг и перешла на бег, в который раз проклиная длинные стерильные коридоры и бесконечное количество дверей. Маленькое тельце подпрыгивало у нее на руках, но нельзя было останавливаться. Впереди она увидела пациента, медленно преодолевающего коридор с опущенной головой. Он шел и что-то говорил сам себе. Не желая его тревожить, она сбавила ход и немного отдышалась. Когда они поравнялись, он даже не посмотрел на нее, и Эллен свободно продолжила идти по пустому коридору в тишине, нарушаемой только звуком собственных шагов.

Сначала она решила, что ей показалось. Что это уши играют с ней злую шутку. Но потом снова его услышала – тихий кашель, больше похожий на захлебывание. Она остановилась и взглянула младенцу в лицо. Его щеки и губы порозовели, рот был мокрый от слюны.

– О боже, – выдохнула Эллен. – Ты мой маленький боец! Спасибо, Боже, спасибо Тебе! – сказала она, воздев глаза к потолку.

Малыш открыл глаза-щелочки с расфокусированным взглядом. Затем он сморщился и заплакал так громко, что завибрировал язык. Эллен засмеялась и положила ему в рот костяшку своего мизинца. Он мигом успокоился и начал сосать.

– Ты проголодался, да? – Она развернулась и пошла назад. – Пойдем. Пойдем назад, к твоей мамочке.

Малыш продолжал сосать ее палец, а Эллен бежала назад в палату. Его черные волосы были в белой липкой смазке. Он мотал головой из стороны в сторону, пытаясь высвободиться из простыни, в которую его завернули. Эллен потянула за нее, чтобы ослабить нажим.

– А ты у нас смелый, да? Прямо как твоя мамочка.

Он вытащил руку, и она взяла его за маленькие раскрытые, как звезда, пальчики.

Когда она наконец подбежала к палате, где рожала Эми, ее радости не было предела. Улыбка не сходила с ее лица, и щеки болели от непривычного положения. Занавески вокруг кровати были задернуты, а в воздухе пахло дезинфицирующим средством. Рядом стояли ведро с розовой водой и швабра. Эллен нахмурилась и отодвинула занавеску. Она чуть не завизжала от увиденного, но успела сдержать себя и лишь выдохнула от неожиданности, опасаясь испугать ребенка. Кровать была пуста, а на матрасе осталось темно-красное пятно.

Она выбежала из комнаты и побежала в конец палаты, мимо пустых кроватей. Кабинет сестры тоже пустовал. На полу валялись листы бумаги, на блюдце на боку лежала чашка, из которой вылились остатки чая.

«Что здесь случилось? Где все?» – шептала она ребенку, который, казалось, заснул. Она проверила пульс – слава Богу, все в порядке.

Услышав чьи-то шаги, она повернулась и увидела сестру Браун, которая входила в палату, где рожала Эми. Эллен вошла туда за ней.

– Где Эми? – спросила она.

– Мне пришлось вызвать «Скорую». У нее началось кровотечение, и я не смогла ничем помочь. Ее отвезли в больницу. У нас здесь нет условий, чтобы справляться с такими чрезвычайными ситуациями. – Тут она увидела сверток в руках Эллен и запнулась. – Это… это… Почему вы не отнесли его прямо в морг? Я же вам четко и ясно сказала…

– Шшш, – перебила Эллен и отвернула простыню, чтобы показать ей сморщенное личико. – Я не отнесла его в морг, потому что он жив.

Акушерка подошла и потрогала ребенка за щеку.

– Обалдеть!

– Да, в это невозможно поверить! Я бежала с ним на руках, и, может, из-за движения или чего-то такого, не знаю, что-то сместилось и запустило дыхание. – Эллен потянулась к нему и поцеловала малыша в лоб. – Это чудо!

Сестра Браун взяла ребенка за руку и чуть улыбнулась. Затем она помрачнела и резко оторвала руку, словно от горячей плиты.

– Все равно нормальным он не будет, – сказала она, постучав себе по виску.

– В каком смысле?

– Он слишком долго был без кислорода. У него поврежден мозг.

– Чепуха. Он очень смышленый, – возразила Эллен и прижала к себе, словно защищая от негатива.

– Всего три минуты без кислорода – и мозг начинает умирать. Я не понимаю, как…

Эллен больше не могла этого слышать.

– Мне нужно передать его матери.

– Это невозможно, – безапелляционно заявила сестра Браун. – Она не в состоянии.

– Но что же нам с ним делать? Его нужно покормить.

Сестра задумалась.

– Я принесу этому немного сгущенки.

– Ему, – поправила Эллен.

Сестра Браун стрельнула взглядом в Эллен.

– Хорошо. Я принесу ему сгущенного молока, а потом договорюсь с органами.

– Что? – Эллен еще крепче прижала к себе ребенка. – Какими органами?

– Органами усыновления, конечно же! Во-первых, она мать-одиночка. Во-вторых – психически больная, не способная позаботиться о ребенке и принимать решения. Это даже не обсуждается. Ребенка нужно будет отдать в усыновление, – покачав головой, с важным видом добавила сестра.

– Но…

– Никаких но, сестра. Давайте его мне, – протянула она руки.

Эллен отступила назад.

– Не отдам.

Сестра Браун не скрывала раздражения:

– Эми Салливан думает, что ее ребенок умер. И нет никаких причин разубеждать ее в этом. Вы хотите, чтобы она жила, зная, что ее ребенка растят другие люди? Ммм? – Эллен молчала. – Подумайте об этом. Это разорвет ей сердце. И усугубит ее психическое состояние. Тогда уже не будет никакой надежды на выздоровление. Вы можете представить себе, каково ей будет услышать, что ее ребенок не умер, но мы все равно его забираем? Это убьет ее. Доверьтесь мне, так будет лучше.

Эллен прикусила нижнюю губу.

– Но ему нужна мама.

– Я согласна. Ему нужна мать, которая будет о нем заботиться, кормить его, удовлетворять все его нужды. Но Эми не может и никогда не сможет стать этой женщиной.

– Но разве она не должна будет подписать какой-нибудь документ?

– Нет, она не может ничего подписывать. Она не в здравом уме. Как вам прекрасно известно, у нее подтвержденное психическое расстройство. Доктор Харрисон позаботится обо всех формальностях.

Эллен опустила взгляд на сверток.

– И он будет принудительно усыновлен?

Сестра Браун начала терять терпение:

– Да ради бога! Он не первый ребенок в этом мире, которого заберут у родной матери, чтобы дать ему больше шансов на нормальную жизнь. То же самое делают в домах матери и ребенка по всей стране. – Она забрала ребенка у Эллен. – Лично я желаю этому малышу самого лучшего, и я думала, вы хотите того же. Ну? – вопросительно подняла она брови.

Эллен тихо кивнула:

– Но если Эми поверит в смерть своего сына, она может захотеть прийти на его могилу. Как вы будете объяснять ее отсутствие? – Ощущая себя победителем в споре, Эллен сложила руки на груди.

Сестра Браун пригвоздила ее к месту убийственным взглядом.

– Мы не хороним мертворожденных в отдельных могилах. Его бы поместили в гроб к другому умершему пациенту.

– Какой ужас, – вздрогнула Эллен.

– Это лучше, чем ему лежать одному в земле.

– Наверное, так. И что будет теперь?

– Его переведут в местный роддом, и он будет там, пока не найдется подходящая семья.

– А его свидетельство о рождении?

– Вы когда-нибудь перестанете задавать вопросы?

– Все равно Эми – его мать. В него должно быть вписано ее имя.

– И будет вписано, как и прочерк на месте отца. В месте рождения будет указана психиатрическая лечебница Эмбергейт. Нам скрывать нечего.

– Кроме факта, что его мать не знает, что он жив.

– Послушайте, – примирительно начала сестра Браун. – Однажды Эми, возможно, поправится настолько, чтобы узнать правду. Если этот день когда-нибудь наступит, она первая же и признает, что мы поступили правильно. Мы исходим из ее интересов и, что более важно, из интересов ребенка. Мы не знаем, что дальше произойдет с Эми. Мы можем лишь принимать решения исходя из реальной ситуации. – Она взглянула на ребенка. – Кроме того, мы не знаем, насколько он поврежден. Вдруг ему понадобится круглосуточный уход до конца жизни. Вы считаете, Эми справится с этой задачей?

– Полагаю, нет.

– Даже нет гарантии, что она выживет после кровотечения. Может быть, она вообще уже умерла.

Позже Эллен лежала на кровати и смотрела в потолок, обдумывая эти печальные события. Неужели Эми действительно лучше пребывать в неведении и считать своего сына мертвым? Она так не думала. И приняла решение. Если девушка все еще жива, она расскажет ей правду и плевать на последствия.

45

Больница находилась недалеко, но ехать пришлось в автобусе с сомнительной подвеской, скрипящими тормозами и вонючими выхлопами. Эллен укачало. Она вышла из автобуса с букетом цветов для Эми и пошла к главному входу. Сестре Аткинс передали, что Эми пережила роды, но и сейчас, через две недели, она все еще не в состоянии вернуться в Эмбергейт.

Как только Эллен вошла внутрь, она увидела разницу. Коридоры были просторные и светлые. На стенах висели картины, медсестры ходили с уверенным видом и, улыбаясь, дружелюбно переговаривались друг с другом. Заметив смятение Эллен, одна из них остановилась.

– Вам помочь?

– Да, пожалуйста. Мне нужна палата М8.

Сестра указала направление:

– Пройдете через эти двери, затем первый поворот налево и второй направо.

Эллен поблагодарила и в очередной раз задалась вопросом, что ее заставляет работать в таком депрессивном месте, как Эмбергейт.

Эми лежала на кровати, которая не шла ни в какое сравнение с армейской койкой в их больнице. Здесь постель была широкая, вокруг было много свободного пространства, а также у каждого был шкафчик для личных вещей и откидной столик, за которым пациент мог комфортно поесть. По сравнению с Эмбергейтом эта больница была похожа на шикарный отель.

– Как ты себя чувствуешь, Эми? – спросила Эллен, отмечая ее мертвенно-бледное лицо со слипшимися волосами, безжизненные глаза и потрескавшиеся губы.

Эми моргнула, не в силах сконцентрировать взгляд.

– Кто здесь? – хрипло спросила она.

– Это я, сестра Кросби. Как ты себя чувствуешь?

Эми попыталась улыбнуться.

– Как я выгляжу?

– Честно? Я видела тебя более цветущей. Принесла букет, вот. Попрошу у сестры вазу.

– Спасибо.

– Ты заставила нас поволноваться. – Эллен положила цветы на тумбочку и присела на край кровати.

– Очень сомневаюсь, – съязвила Эми.

– Мы ждем тебя назад, в Эмбергейт.

Эллен подложила ей под спину подушки, и Эми попыталась сесть.

– Вы видели моего ребенка? Он был красивым?

– Эми, я должна тебе кое-что…

– Он должен быть красивым. Доктор Лэмборн – очень красивый мужчина. – Эми перешла на шепот. – Правда, он очень на меня разозлился. Когда узнал, что я не смогла родить ему здорового сына, он очень разозлился. Но потом успокоился и сказал, что прощает меня и что ничего не мешает нам попробовать снова.

– Подожди. Ты говоришь, здесь был доктор Лэмборн?

– Конечно. У нас будет свадьба.

– Свадьба?

– Да, весной. Он уже забронировал билеты на медовый месяц. Мы едем в Париж. – Она засмеялась и запела песню «Париж весной»[17].

– Что ж, это прекрасно. – Эллен поднялась с кровати. – Я выйду на минутку.

Она поспешила на сестринский пост и подошла к дежурной сестре.

– Могли бы вы мне помочь?

– Я постараюсь.

– Эми Салливан. У нее бывают посетители?

– Да. Каждый вечер приходит мужчина и сидит у нее на кровати, читает ей, приносит фрукты. Хотя иногда она даже не понимает, что кто-то приходил.

– Вы знаете, как его зовут?

– Нет, к сожалению. Она называет его женихом. А что, есть проблема?

– Каждый вечер, вы сказали?

– Да, все так.

Эллен посмотрела на часы.

– Когда у вас вечерние часы посещений?

– С семи до восьми.

– Спасибо.

Эллен вернулась к Эми.

– Эми, прости меня, мне нужно уйти. Но я обещаю, что еще вернусь, хорошо?

Эми отмахнулась от нее.

– Можете не приходить. Мне все равно.

На остановке Эллен попыталась осмыслить новый поворот этой истории. Невеста доктора Лэмборна оставила его, узнав, что он не может иметь детей. Как же теперь он может считать себя отцом ребенка Эми? Есть только один способ узнать. Она увидит его во время посещения и прямо обо всем спросит. Если каким-то чудом отец действительно он, то он, безусловно, захочет позаботиться о своем собственном малыше и весь этот бред с усыновлением рассеется как туман.

46

Эллен шла по больничному коридору, неся пакет с виноградом, и костерила местные автобусы, которые ходили по какому-то своему расписанию, не соответствующему тому, что вывешено на остановке. С момента начала часа посещений прошло уже пятнадцать минут. Она повернула за угол и вошла в палату Эми. В дверях она остановилась, увидев, что на ее кровати сидит мужчина и гладит ее по руке. Эми никак не реагировала. Она лежала с открытым ртом, откинув голову на подушку.

Эллен тихо подошла со спины, но ее выдал звук шагов.

– Здравствуйте.

– О, добрый вечер. – Он повернулся и поздоровался. – Вы же девушка Дуги, правильно?

– Вообще-то, невеста, – поправила она его, нащупав пальцами левой руки кольцо.

– Поздравляю! – Он посмотрел на Эми. – Сегодня она снова без сознания. У нее был приступ. – На его лице отразилась боль. – Истерика, пришлось дать ей успокоительное.

Эллен села на стул, положив пакет на колени.

– Как жаль, что она не увидит тебя сегодня. А ты каждый вечер приходишь?

– Да, каждый вечер, с тех пор как узнал. Я пытался навестить ее в Эмбергейте несколько раз, но мне никогда не давали. Сестра Аткинс умеет чинить препятствия.

Эллен передала ему пакет.

– Подержи, пожалуйста.

Она снова подошла к посту и показала на кровать Эми:

– Молодой человек, который сидит сейчас у Эми Салливан, – это он сюда приходит каждый вечер?

Сестра вытянула шею, чтобы его рассмотреть.

– Да, это он.

– А больше к ней никто не приходил?

– Нет. По крайней мере, я об этом не знаю.

Эллен вернулась в палату и снова села.

– Скажи, Эд, как ты поживаешь после отъезда из Эмбергейта?

– Отлично. Уже семь месяцев, как я дома и с каждым днем набираюсь сил. Вернулся к работе, приступов не было уже полгода.

– Я очень рада за тебя, очень. Хочешь винограда?

– Нет, спасибо.

Она украдкой рассматривала его. Он же не сводил взгляда с Эми и продолжал держать ее за руку.

– Это ведь ты планировал ее побег?

– Да. – Он перевел взгляд на Эллен и взглянул ей прямо в глаза. – И не стыжусь этого. Она не должна быть в том месте. Я смогу о ней позаботиться. Я люблю ее. – Он снова отвернулся.

– Но ты же знаешь про ребенка?

– Это трагедия, – кивнул он.

– Ты знал, что она беременна, когда планировал ее побег?

– Нет.

– Эд…

– Да?

– Могло быть так, что ребенок – от тебя?

Он покачал головой.

– Но для меня это неважно. Я все равно люблю ее.

Он достал платок и осторожно вытер слюну, вытекающую изо рта Эми, пригладил липкие волосы и поцеловал ее в лоб.

– Я смогу о ней позаботиться. Я знаю, что смогу.

– Ты хороший парень, Эд. Ей повезло, что ты рядом.

– Это вы ей попробуйте рассказать, – вздохнул он. – Она решила, что отец ребенка – доктор Лэмборн и что теперь они помолвлены.

– Значит, она рассказала тебе?

– Да, но это ведь неправда. Кроме меня никому до нее дела нет. Кроме меня сюда никто не пришел. Ее будущее связано со мной, она просто пока этого не понимает. – Он сжал ее руку.

– Она больна, Эд. Вот здесь, имею в виду, – постучала Эллен по голове. – Возможно, тебе стоит подумать о том, чтобы отпустить ее и жить своей жизнью.

Он в ужасе посмотрел на нее.

– Я не могу этого сделать. Она – моя жизнь. Ее предали все, и я не собираюсь оставлять ее, когда она нуждается во мне сильнее, чем когда-либо.

47

Сентябрь 2006 года

Когда Эллен закончила свой рассказ, солнце садилось, а от пирога ничего не осталось. Сара откинулась на спинку кресла и взялась за подлокотники. Ничего удивительного, что отец отказывался говорить о времени, проведенном в Эмбергейте. Значит, вот что он подразумевал под банкой с червями. Что ж, это крайне мягко сказано. Сара сглотнула комок в горле.

– Значит, вы не рассказали Эми о ребенке?

– Я не смогла. Сестра Браун оказалась права. Эми была не в себе, и я понимала, что от сестры Аткинс никакой поддержки ждать не стоит. Да и кто я была такая? Всего лишь практикантка, которая лезет не в свое дело. Но я все равно чувствовала, что должна рассказать Эми правду.

– Наверное, это было очень трудно, – сказала Сара. – Видеть ее каждый день, знать секрет, который изменит ее жизнь, и не иметь возможности ей рассказать. Как вы с этим справились?

На лице Эллен промелькнуло раздражение. Она выпрямилась, подняла подбородок и заговорила тихо, но решительно:

– Пожалуйста, не судите меня строго, Сара. Нужно смотреть на ситуацию в целом, учитывая и временной контекст. Тогда все было иначе.

– О нет, не подумайте, что я вас сужу, – поспешила успокоить ее Сара, ужаснувшись, что она могла обидеть Эллен. – Я лишь признавала, что это был очень тяжелый груз для вас.

– Для моей жены это оказалось слишком тяжело, Сара, – вставил Дуги, пожимая руку Эллен, которая опустила взгляд и стала машинально расправлять юбку.

– Я решила оставить работу сразу после этих событий. Мне очень хотелось что-то изменить, но я билась с системой, которая была не готова меняться. – Она подняла глаза на Сару и улыбнулась. – Я опередила свое время. Через несколько лет Энох Пауэлл[18] пришел к тому же выводу.

Сара кивнула.

– Да, я читала про его речь «Водонапорная башня» и то, что он сыграл главную роль в закрытии старых психушек.

– Я помню, как он приезжал в Эмбергейт, – вставил Дуги. – Приезд министра здравоохранения был целым событием, и, готовясь, мы целыми днями драили полы, чистили окна, приводили в порядок пациентов и все что можно, чтобы убедить его в том, что Эмбергейт – место, где делается все для ухода и реабилитации больных. Все отделение тогда пропахло свежей краской и мастикой. Честно, думаю, мы бы для самой королевы так не старались.

– Дуги, – перебила его Эллен, – Саре это все вряд ли сейчас интересно. Давай я закончу ту историю. Я ушла из Эмбергейта через пару недель после рождения ребенка. Эми все еще была в больнице, но я знала, что, когда она вернется к нам, я не смогу видеть ее каждый день и скрывать правду. И тогда мне пришла в голову мысль оставить записку в ее чемодане. Когда кого-то из пациентов выписывают, им отдают чемодан. Я подумала, что если Эми найдет записку, это будет означать, что ее выписали, а значит, она поправилась. Поправилась настолько, чтобы узнать правду о сыне. На тот момент мне казалось это наилучшим решением, – сказала она и повернулась к Дуги за поддержкой.

– Так и есть, дорогая.

– Это случилось почти пятьдесят лет назад, Сара. Прошла целая жизнь.

– Значит, она так ее и не прочитала, – снова взглянула на записку Сара.

Эллен пожала плечами.

– Как и сказала, я могу лишь предположить, что она так никогда и не вышла из Эмбергейта и, наверное, там умерла. Через несколько лет Дуги выучился на медбрата в психиатрии, и его взяли на работу старшим в другую больницу. Так все наши связи с Эмбергейтом разорвались.

Сара облокотилась на колени.

– Можно я кое-что спрошу?

– Конечно, не стесняйтесь.

– Кто, по вашему мнению, был отцом ребенка Эми?

– Я даже не рискну предположить. Склонна верить, что это не Эд. У него не было причины врать. Но доктор Лэмборн бесплоден, так что и он не мог быть отцом.

Сара поднялась, и от резкого движения у нее потемнело в глазах. Она взялась за дверную раму.

– Доктор Лэмборн не бесплоден.

– Прошу прощения. А откуда вам это известно? – недоуменно спросила Эллен.

Сара резко выдохнула и еле слышно произнесла:

– Он мой отец.

48

Домой Сара ехала в сумерках. Зажигались уличные лампы, люди зашторивали окна, наступал вечер. Она понимала, что едет слишком быстро, но ей хотелось гнать еще быстрее. У дома отца она резко затормозила, взвизгнув тормозами и стерев резину. У двери она судорожно начала вставлять ключ в замок и выругалась, уронив связку на придверный коврик. Наконец оказавшись внутри, она крикнула с порога:

– Папа, я дома!

Ответа не было.

– Папа, где ты?

Она бегала из комнаты в комнату и звала его, но дом был маленьким, и будь он внутри, услышал бы ее голос откуда угодно. У лестницы она остановилась, готовясь к худшему. Из-за паники Сара еле дышала. Кто знает, что она увидит, когда войдет к нему в комнату? Поднявшись, перед закрытой дверью она решала, стучаться или просто войти. Усилием воли она заставила себя успокоиться и тихо постучала.

– Папа, ты там?

Зажмурившись, она представила, что сейчас увидит его безжизненное тело, но в комнате было пусто. Кровать была заправлена, а тапочки аккуратно стояли под туалетным столиком. Она побежала вниз, в сад, заглянула через окно в гараж и, к своему огорчению, увидела, что машины нет. Последнее время он редко садился за руль, предпочитая пройтись пешком или взять до города автобус. Причиной тому стал случай, когда он сдавал назад и наехал на парковочное ограждение, и еще один, когда выкрутил руль, чтобы не наехать на кошку, заехал на тротуар и врезался в магазинную тележку, которую везла женщина. Бывший муж Сары, Дэн, постоянно повторял, что ее отцу больше нельзя садиться за руль, но Саре было жаль лишать отца свободы.

Она вернулась в кухню и поставила чайник. Было почти семь. Она поняла, что отец не обедал. Он почистил кастрюлю картошки и поставил на горелку. Оставалось только сварить ее и потолочь с молоком. Все это заставило Сару занервничать, потому что он всегда ел ровно в шесть. Эту привычку привила ее мать, и Сара часто удивлялась, как ей удается подавать еду с точностью швейцарских часов – ни минутой раньше, ни минутой позже. Куда же он мог деться? В голове рисовались картины с полицейскими машинами, проблесковыми маячками и отцом в наручниках.

Чайник вскипел, но вместо чая Сара достала из холодильника вино, налила в бокал и сделала несколько глотков, чтобы успокоиться. Сев за кухонный стол, она стала перебирать в голове то, что услышала от Эллен. В дверь кто-то позвонил, и она нехотя пошла открывать. Ей совершенно не хотелось сейчас общаться со Свидетелями Иеговы, продавцами стеклопакетов, дорогущих тряпок или изделий из замши. Она накинула на дверь цепочку и приоткрыла на маленькую щелочку, готовая ужалить любого, кто посчитал возможным тревожить ее в этот вечер. Но резкие слова так и не сорвались с ее языка.

– О, это ты…

Дэн развел руками и улыбнулся.

– Сюрприз!

– Чего тебе надо? – с неприязнью в голосе спросила Сара.

– Обычно на этом моменте человека приглашают в дом.

– Сейчас не этот момент, Дэн, – резко произнесла она, бросив взгляд за спину.

– О, ты не одна?

– Нет, дело не в этом. Мне нелегко тебя видеть после всего, что случилось.

Он опустил взгляд, не в силах смотреть ей в глаза.

– Я не могу все время извиняться, Сара. Знаю, что я…

– Отец пропал! – выпалила она, понимая, что это преувеличение.

Он поднял глаза.

– Что? Нет! Дай же мне войти.

В прихожей он сгреб ее в охапку. Оказавшись в его объятиях, ей снова захотелось оплакивать все то, что у них было, и все то, что они потеряли.

– Сколько времени его нет? – сказал он, беря ее руки в свои.

– Что?

– Сколько времени он отсутствует?

– Аа… я не знаю. Он не то чтобы пропал. Просто я не знаю, где он. Когда я вернулась, его машины не было.

Он провел ее на кухню, взял из шкафа бокал и налил себе вина.

– Думаю, ты рано бьешь тревогу, хотя то, что он сейчас за рулем, – потенциальная опасность для других участников движения.

– Об этом я волнуюсь меньше всего.

Она не видела Дэна несколько месяцев. Его лицо несколько вытянулось, волосы отросли, а одежда больше подошла бы двадцатилетнему парню, чем сорокалетнему мужчине.

– Почему ты в обтягивающих белых джинсах?

Он удивленно посмотрел на них, словно видел в первый раз.

– Так захотела Лорен. Ей кажется, что я несовременный.

Услышав имя его девушки, Сара залпом допила вино.

– Возможно, ей стоило найти друга своего возраста.

– Что ж. Я заслужил выслушать и это.

– Зачем ты пришел, Дэн?

Он сел за стол и стал водить пальцем по ободку бокала. Сара пыталась не обращать внимания на ужасно раздражающий звук. Вопреки усилиям Лорен омолодить его он постарел. Она подошла ближе и присмотрелась к нему повнимательнее.

– Ты что… покрасил волосы?

Несмотря на ситуацию, Сара еле сдержала смех. Он смотрел на нее, как побитый пес.

– Я совершил ошибку.

Сара рассмеялась.

– Согласна. В этом цвете слишком много красного пигмента для твоего цвета лица.

– Я сейчас не про эту несчастную краску для волос! Мне не надо было уходить от тебя. Я такой идиот!

Она отошла в сторону, и его слова повисли в воздухе. Тишину нарушал только фоновый шум холодильника.

– Что ж, на этот счет я точно спорить не буду.

– Пожалуйста, Сара. Я не знаю, что мне делать. Я не люблю Лорен. Никогда не любил.

Не в состоянии смотреть ей в глаза, он уставился на стол, положив голову на руки. Сара стояла у него за спиной и еле сдерживалась, чтобы не обнять его и не сказать, что все будет хорошо. Потому что хорошо уже не будет. Слишком поздно.

– У нее будет от тебя ребенок, Дэн.

Он откинулся на спинку стула. Лицо покрылось пятнами, под глазами – темные круги от усталости.

– Я устроил такой бардак, Сара. Облажался по-крупному.

Как ей было реагировать на эту новость? Победоносно ударить по воздуху? Станцевать вокруг стола? Но в этой ситуации победителей не было. Они оба проиграли. Он повернулся и со скорбью посмотрел на нее.

– Что мне делать?

– Ты пожинаешь то, что посеял, Дэн. – Если он ждет сочувствия, то не дождется. – Когда мы разводились, ты занял четкую позицию.

Она подошла к холодильнику и подставила стакан к кулеру, чтобы налить воды. Мысленно она поздравила себя с тем, что держится невозмутимо, хотя легче всего было бы упасть к нему в объятия и дать прощение, за которым он, очевидно, и пришел. Но этого не будет. Ее сердце разбито, зато уцелело чувство собственного достоинства.

– Если не возражаешь, у меня есть срочные дела.

– Отец?

– Да. И вряд ли он будет рад увидеть, что ты сидишь на его кухне и распиваешь его вино.

– Значит, он все еще меня ненавидит? – сморщился Дэн.

– А ты можешь осудить его за это?

– Ну, не во всем же виноват только я. Ты так сфокусировалась на теме ребенка, что не осталось больше…

Сара резко поставила бокал на стол.

– Даже не начинай это все снова! – Она замолчала, заставив себя не опускаться до спора. – Нет смысла, Дэн. Все кончено.

– Но…

Он оборвал фразу, потому что в двери повернулся ключ.

– Слава богу, – выдохнула Сара. – Он дома.

Она пошла в прихожую и крикнула через плечо:

– Ты можешь выйти через заднюю дверь, если хочешь!

– Я не трус, – ответил Дэн, поднимаясь на ноги.

Сара вернулась в кухню, и сразу следом вошел ее отец. Дэн протянул ему руку.

– Стивен, рад снова вас видеть.

Доктор Лэмборн проигнорировал его и повернулся к Саре:

– Какого черта он здесь делает?

– Он уже уходит. Папа, нет повода заводиться.

Она сняла с отца пальто и одними губами прошептала Дэну:

– Просто уйди.

– Так ты расскажешь, куда ездил? – спросила Сара, когда они стали убирать со стола и загружать тарелки в посудомойку.

– Я ездил в Эмбергейт.

Сара застыла на месте вместе с грязными вилками.

– В Эмбергейт?

– Да.

– А зачем?

Он взял полотенце и вытер руки.

– Я привез чемодан Эми. Когда ты рассказала мне про рисунок, я был практически уверен, что он принадлежит ей. Мне нужно было убедиться.

– Но как ты узнал, где его найти?

– Сара, дорогая, я там каждый сантиметр знаю. Провел там четыре года своей жизни, не забывай. Но, должен признаться, сейчас я не сразу там сориентировался. Многое изменилось за эти годы.

– И что ты сейчас будешь делать с этим чемоданом?

– Эми была моей пациенткой. И если она там родила, она заслуживает знать правду. Я собой не горжусь. Я очень сильно ее подвел.

– Папа, – осторожно начала Сара. – Я сегодня ездила к Эллен Кросби.

Он смиренно опустил голову.

– Я знал, что ты поедешь к ней, но сначала хотел бы рассказать свою часть этой истории.

– Я бы хотела ее услышать, – кивнула Сара, тронув его за руку.

Он указал на дверь гостиной.

– Присядем?

Медленно он подошел к своему креслу, осторожно сел и скрестил ноги. Вдруг он стал выглядеть на все свои семьдесят девять лет. Сняв очки, он протер их платком. Казалось бы, простое действие, но из-за артрита это уже было не такой легкой задачей, как раньше. Он начал говорить – тихо, но уверенно, полный решимости рассказать свою историю:

– Когда я впервые увидел Эми Салливан, ей было девятнадцать. Она, по сути, была еще ребенком, но в ней была искра, она была невероятно красива и, должен признать, привлекла меня и в личном, и в профессиональном плане. Она совершенно не была похожа ни на одного пациента, которого я лечил раньше. В итоге я влюбился в нее, развил чувства, которые не должен был позволять себе, как ты понимаешь. У нее никого не было. Она была совершенно одна, за нее никто не боролся, никому не было дела до того, выздоровеет она или нет. Я ощущал ответственность за нее не только как ее доктор, но и как человек. Но мне нельзя было… – Он запнулся и начал крутить обручальное кольцо на пальце, пытаясь подобрать слова. – Мне нельзя было так пользоваться ею.

– О боже, ты же не хочешь сказать, что изнасиловал…

– Нет, – веско сказал он. – Ничего подобного, но я был на десять лет старше. В конце концов, я был ее врачом. Я должен был понимать, что можно, а что нельзя.

– Что случилось? – Сара съежилась, боясь узнать правду.

Отец ерзал в кресле – он нервничал ничуть не меньше.

– Я повел ее прогуляться по набережной – просто чтобы подышать свежим воздухом и сменить обстановку. Вечерело, люди уже уходили с пляжа. Там царила настоящая идиллия, мы были словно в другом мире, в котором не существовало Эмбергейта. Это именно то, что ей и было нужно. Я расстелил коврик у воды под кроной ивы. Эми пошла помочить ноги, но ей вдруг стало плохо, и она упала в воду. Я вытащил ее, положил на коврик и надел на нее свой пиджак. – При этом воспоминании он улыбнулся и посмотрел на дочь. – Ей этого очень хотелось, Сара. Клянусь, я ее не заставлял.

– Но, папа, это же психически больная девушка, беззащитная. О чем ты думал вообще?

– Знаю, знаю, – покачал он головой. – Я не должен был этого допустить.

– Ты знал, что она забеременела?

– Нет, конечно, не знал. Но это ничего не изменило бы. Я бы решил, что ребенок – не мой. Я же считал себя бесплодным. Но я вряд ли поступил бы так, если бы знал, что есть риск беременности. Тогда невеста оставила меня, потому что я не мог иметь детей.

– Папа, Эллен Кросби рассказала мне, что Эми всегда утверждала, что ребенок – от тебя, но никто ей не верил. Все считали, что она бредит.

Он вытер глаза платком.

– Бедная девочка.

– А настоящая трагедия – в том, что ей сказали, что ребенок умер, а на самом деле он был жив и отдан на усыновление. И, возможно, сейчас где-то живет твой сын. И мой брат.

– Это был мальчик?

Сара кивнула.

Он закрыл лицо руками.

– О боже, что я наделал!

Полвека назад он совершил ужасную ошибку, и было слишком поздно ее исправлять. На его страдания было больно смотреть.

– Пап, а почему ты ушел из Эмбергейта?

Он резко вдохнул и сжал кулаки.

– Потому что был эгоистом и не хотел разрушить себе карьеру. Если бы я признал, что имел отношения с пациенткой психиатрической клиники, меня бы самого туда упекли. – Он вздохнул и начал тереть руками лицо. – Поэтому я просто нашел другую работу и заставил себя забыть об Эми. Я не горжусь тем, что сделал.

– Теперь все это в прошлом, пап. Нужно думать о будущем.

– Ты права. Где бы ни была сейчас Эми, она заслуживает знать правду.

– Эллен Кросби считает, что она мертва, – без обиняков сказала Сара. – Потому что иначе ее чемодан не валялся бы на чердаке.

– Это вполне вероятно. Возможно, оттуда и нужно начать искать. – Он поднялся с кресла. – Но обещаю, Сара, что если она все еще жива, найду ее и все исправлю.

49

Декабрь 2006 года

Она подняла ворот, укрываясь от порывистого ветра, и почувствовала соль на потрескавшихся губах. Глина под ногами замерзла, а мелкие лужи покрылись слоем льда. Она наступила на одну, и лед раскололся на мельчайшие частички. Своеобразный акт разрушения, который оказывал на нее терапевтическое действие. Опираясь на трость, она шла вдоль побережья. В ушах завывал ветер, который заглушал только шум волн, бьющихся о скалы далеко внизу. Она засунула трость под мышку, подула на руки в перчатках и продолжила битву с природой.

Впереди бежала собака, и ей не было никакого дела до восьмибалльного ветра, который взъерошил ей шерсть и комично поднял торчком уши.

– Джесс, подожди! – крикнула она. – У меня слишком старые кости для твоей скорости.

Но ветер заглушил ее голос и отнес в пенящуюся внизу воду.

Вернувшись в коттедж, она вытерла ноги, а Джесс бросилась к миске с водой. Куртка вернулась на свое место на крючке, а толстые варежки – в корзину. Шерстяные перчатки с обрезанными пальцами она снимать не стала – внутри было не намного теплее. Она провела рукой по густой седой косе и перекинула ее на плечо, проверяя по привычке, нет ли секущихся кончиков. Когда-то ей обрезали волосы тупыми ножницами, но сейчас, даже в преклонном возрасте, волосы были предметом ее особой гордости.

– Ну что, Джесс, заварим чаю?

Пока закипала вода в чайнике, она отрезала себе толстый кусок белого хлеба, щедро намазала его маслом и отломила сыра, бросив маленький кусочек Джесс, которая поймала его на лету, как дрессированный морской лев.

Свой завтрак она принесла в гостиную и уселась в кресле, подставив ноги в тапочках под камин. Джесс положила морду хозяйке на ноги и внимательно следила, как та кусок за куском поглощает вкусный хлеб с сыром.

– Ну на, – засмеялась она, отдав последний кусок вечно голодной собаке. Джесс проглотила сыр и, поняв, что больше просить нечего, покружила на коврике и улеглась у камина.

Джесс всполошилась первая. Эта собака никогда не спала по-настоящему. Она подняла морду от лап, склонила набок и навострила уши.

– Это всего лишь ветер, Джесс.

Та вскочила и подошла к входной двери, скуля и опираясь на нее передними лапами.

– Перестань, Джесс, ты ее перепачкаешь. Сколько раз я тебе говорила?

А потом она сама услышала характерный шелест резины о гравий, который ни с чем не перепутаешь. Чуть сдвинув тюль на окнах, она увидела незнакомую машину. В ней сидели двое. Они обменялись парой фраз, а потом пассажирская дверь открылась, и из машины с некоторым трудом вышел человек. Она вгляделась в его лицо – безусловно постаревшее, но мигом узнаваемое. Еле дыша, она смотрела, как он пытается открыть ворота. Вот они скрипнули, и он уже идет по дороге, придерживая шляпу, которую так и норовит сдуть ветер. Джесс сходила с ума, заходясь лаем у двери и размахивая хвостом. Особой необходимости звонить в звонок ему уже не было, но он все же позвонил.

Она взяла Джесс за ошейник и открыла дверь. Он снял шляпу и приложил к груди. Заговорить он смог лишь через несколько секунд.

– Здравствуй, Эми. – Он попробовал улыбнуться, но не смог. – Как ты?

Она отпустила собаку, и та тут же поставила передние лапы ему на грудь. Он пошатнулся и потрепал ее за холку.

– Не волнуйтесь, она не кусается, – сказала Эми. – Джесс, сидеть!

– Значит, бордер-колли. Ты всегда их любила.

Эми нервно сглотнула. Сколько всего ей хотелось сказать! За прошедшие десятилетия она столько раз проигрывала в голове их встречу, что уже давно оставила надежду, что она состоится. Время его пощадило. Он был высок и стоял прямо – артрит еще не бросался в глаза. Волосы были седы, как и у нее, но их было много, а смуглый от природы цвет кожи был похож на легкий загар. Она закрыла глаза. Воспоминание об их последней встрече снова, как заезженный фильм, проигралось у нее в голове. Тот день у реки, когда она упала, а потом они…

Она почувствовала его прикосновение к своей руке.

– Эми, понимаю, ты шокирована, но мне очень нужно с тобой поговорить. Можно войти?

Больше всего ей хотелось сейчас плюнуть на землю у его ног и захлопнуть дверь. Она подняла подбородок и посмотрела ему в глаза.

– Вы опоздали, доктор Лэмборн, – холодно произнесла она. – Примерно на пятьдесят лет.

– Эми, пожалуйста, я приехал издалека и…

– Вы хоть понимаете, что вы со мной сделали? Думаете, что можете просто так заявиться сюда, я брошусь вам на шею и прощу за то, что вы меня оставили?

– Я здесь не для того, чтобы получить прощение. Для гораздо более важного. Конечно, твоя злоба справедлива.

– О, как мило с вашей стороны это признавать, спасибо, – съязвила она.

– Пожалуйста, Эми, – умолял он. – Позволь мне войти.

Теперь она была полновластной хозяйкой ситуации. Она сама управляла своими действиями, и никто не мог ее заставить делать то, чего она не хотела. Всю жизнь решения за нее принимали другие люди, но теперь это в прошлом.

– Пять минут, – сказала она, открывая дверь шире.

– Спасибо, – выдохнул он и, согнувшись под низким косяком, зашел внутрь.

Пройдя за ней в гостиную, он сел в кресло напротив нее у камина.

– Прямо как в старые времена, – заметил он, усаживаясь поудобнее.

– У вас пять минут. И не буду тратить ваше время на светские формальности. Как вы меня нашли?

– Это было не трудно. Я знаю твое полное имя и дату рождения. И твой последний адрес… с похорон твоего отца.

При упоминании отца она напряглась, и он не стал останавливаться на этой теме.

– Но и без открытых источников я знал, что ты будешь здесь. – Он обвел глазами по-спартански обставленную комнату. – Что это место тебя позовет. Во время наших сессий ты говорила о нем так, что я был уверен – ты захочешь вернуться туда, где когда-то была по-настоящему счастлива.

– Да что вы? Потому что вы такой прекрасный психиатр?

Он заерзал.

– Мне есть смысл извиняться?

– Зависит от того, за что вы собираетесь извиняться.

– За свою трусость, за то, что выбрал карьеру, а не тебя, за то, что оставил тебя без объяснений.

Она отвернулась, не желая, чтобы он видел, как ее лицо исказила гримаса боли.

– Да, судя по всему, вам много за что нужно извиниться.

– Если бы я мог повернуть время вспять…

– Ха! – вдруг захохотала она, напугав его. – Это старое клише. Что ж, время неподвластно даже вам. – Она нагнулась и подкинула дров в камин. – Помните, как я спросила вас, чем психиатр отличается от Бога?

– Бог не считает себя психиатром. Я никогда об этом не забывал.

– Правда? Я носила вашего ребенка, доктор Лэмборн, и вы приняли решение оставить меня. И где? В Эмбергейте! Вам лучше, чем кому-либо, было известно, что мне там не место, но вы оставили меня гнить в этом аду! Вы могли выпустить меня на свободу, но выбрали этого не делать.

Увидев, что по щеке у нее течет слеза, доктор Лэмборн достал из кармана накрахмаленный белый платок, сложенный в идеальный квадрат. Эми посмотрела на него так, словно и не было всех этих лет.

– Спасибо, не надо.

– Я понятия не имел, что ты была беременна, Эми. Я не знал, что могу иметь детей.

– А если бы имели понятие?

– Я бы поступил правильно.

– Я знала, что ребенок – ваш. И говорила им, но меня никто не слушал. Для них мои слова были лишь подтверждением того, что я сумасшедшая, и давали лишний повод держать меня там. – Она потерла лицо руками и посмотрела ему прямо в глаза. – Наш малыш умер, доктор Лэмборн, и сейчас даже вы ничего не сможете исправить, – сказала она шепотом. – Поздно играть в Бога.

Он похлопал себя по нагрудному карману, поднялся на ноги и преодолел два шага до ее кресла. Встав на колени у ее ног, он взял ее за руку и тихо сказал:

– Нет, Эми, наш малыш не умер.

50

Сара нетерпеливо барабанила пальцами по рулю, а затем включила дворники. Из-за сильного ветра дождь шел почти горизонтально, и окна в машине полностью запотели. Она провела рукой по лобовому стеклу, чтобы расчистить небольшую зону видимости. «Выходи уже, папа», – мысленно торопила она его.

– Ну сколько можно? – Она оглянулась на чемодан Эми на заднем сиденье с аккуратно сложенными вещами.

Чтобы не сажать аккумулятор, Сара выключила радио. Из звуков остались только работающие дворники. Откинувшись на сиденье, она закрыла уставшие глаза. Вчера они ехали очень долго, а в пансионе ей повезло спать на кровати с выскочившей пружиной, которая врезалась в бок всю ночь.

Монотонный ритм работы дворников, похожий на метроном, почти усыпил ее. Когда она уже была готова провалиться в сон, зазвонил телефон. Она нащупала его в сумке, посмотрела на экран и застонала.

– Привет, Дэн.

– Ты где?

– В Пемброкшире.

Он замолчал. Ей показалось, она слышит, как у него в голове зашевелились извилины.

– В Пемброкшире? Что ты там делаешь?

– Долгая история… Да и вообще, – осеклась она, – это не твое дело. Зачем ты звонишь, Дэниэл?

Если он и заметил ее резкий тон, то виду не подал.

– Лорен рожает.

Сара порывисто вдохнула. Ее бывший муж вот-вот станет отцом и, несмотря ни на что, считает возможным сообщить ей эту новость.

– И?

– Должна была только в следующем месяце. Я сейчас в больнице, с ней врачи.

– Чего ты хочешь от меня, Дэн?

Услышав в трубке звук его шагов, она представила, как он ходит по коридору, в отчаянии положив руку на голову.

– Я не люблю ее, я не хочу этого ребенка. Я уже говорил тебе.

Сара смотрела на дом. На окнах висела тюль, и она не могла видеть происходящее, но легко представляла себе, как идет беседа.

– Дэн, ты не можешь сбежать от ответственности. Ты даже не понимаешь, как тебе повезло. Ты скоро станешь отцом. Возвращайся к жене и посмотри реальности в глаза.

Как приятно было бы сейчас изо всех сил бросить трубку! В старом домашнем телефоне, который она помнила с самого детства, была громыхающая зеленая трубка, которую можно было от всей души бросить на аппарат, чтобы у собеседника не осталось никаких сомнений в характере и силе ее чувств. Сара посмотрела на экран и с размаху ткнула пальцем в красную кнопку. Но это было не то.

Следующие пять минут она дышала максимально глубоко, после чего ее пульс вернулся к норме. Телефон зазвонил опять. Еле сдерживая желание выбросить его в окно, она посмотрела на экран. Номер был незнакомый.

– Алло, – настороженно сказала она.

– Это Сара?

– Да, а кто спрашивает?

– Это Мэтт. Ммм, ну… из библиотеки.

Сара почувствовала прилив радости.

– О, привет, как приятно снова тебя слышать. Как дела?

– Все в порядке. Твой телефон мне дала Энни. Надеюсь, ты не против.

Сара подумала, что при встрече надо не забыть расцеловать Энни в обе щеки.

– Конечно, нет. Чем я могу быть полезной? – спросила она и тут же пожалела, что выдала шаблонную библиотечную фразу.

Мэтт, казалось, нервничал и был крайне неуверен.

– Просто хотел спросить, может, ты пришла бы как-нибудь… в гости… на ужин.

Он что, приглашает ее на свидание?

– Это было бы здорово, спасибо. Я с удовольствием!

Он выдохнул с огромным облегчением.

– О, как здорово! Она будет так рада!

– Кто?

– Мейси. Она уже давно просит, чтобы ты пришла. Ты ей очень понравилась.

Вот и ответ. Это не свидание.

– Это очень мило. Она меня тоже очаровала. Всегда стараюсь заходить к ним во время сказки, и мы немного с ней болтаем.

– Как тебе следующая суббота? Я, конечно, не отменный повар, но что-нибудь съедобное приготовить смогу.

– Следующая суббота – отлично!

– Прекрасно. Сейчас пришлю тебе наш адрес.

Дрожащими руками она держала записку и раз за разом перечитывала ее. Доктор Лэмборн молча сидел у ее ног и наблюдал за эффектом, которые произвели на нее эти четыре слова. «Твой ребенок не умер».

Наконец она посмотрела на него.

– Где вы нашли это? Почему думаете, что это вообще написано мне? Имени здесь нет.

Он поднялся на ноги, хрустнув коленными суставами, и снова сел в кресло.

– Эта записка была в твоем чемодане.

– В каком еще чемодане? – нахмурилась Эми.

– С которым ты приехала в Эмбергейт. Он в машине на заднем сиденье. Хочешь, принесу его сюда?

Она предостерегающе подняла ладонь.

– Подождите, не так быстро. – Она зажмурилась и смяла записку. Если бы только можно было бросить ее сейчас в огонь и стереть всю боль ее жизни. Часы громко тикали, отмеряя секунды. Ей совершенно не хотелось снова вспоминать то место.

– Вы знаете, сколько я пробыла там, доктор Лэмборн?

– Нет, я…

– Двадцать семь лет.

На его лице промелькнула какая-то эмоция. Что это – вина? Стыд? Сочувствие?

– У меня отняли двадцать семь лет жизни. Лучшие годы, в течение которых я могла бы рожать детей. – Она замолчала. – Из Эмбергейта я вышла в сорок шесть лет. Вещи из того чемодана – из другой жизни. Украденной. Я не хотела видеть этот чемодан тогда и сейчас не хочу.

– Эми, но в нем есть ценные вещи, тебе стоит…

Она встала и топнула ногой, зажав уши.

– Хватит! Замолчите. Мне до смерти надоело, что все говорят, что мне делать. Всю мою жизнь было так! – От ярости у нее побелели губы. – Я больше не в психбольнице, доктор Лэмборн. А вы, – она ткнула ему пальцем в грудь, – не имеете права говорить, что мне делать.

Эми попыталась вытащить его из кресла, но это было ей не под силу.

– Вон отсюда! – заревела она. – Уходите сейчас же!

Ее дыхание стало частым и поверхностным.

– Мне… мне нужен… воздух…

Схватив в прихожей куртку, она открыла дверь, которую тут же подхватил ветер и, распахнув настежь, грохнул о стену, да так сильно, что на пол упал кусок штукатурки.

– Джесс, идем! И когда я вернусь, лучше, чтобы вас тут не было.

Дождь прекратился, но порывистый ветер то и дело сдувал ей на лицо выбившиеся из косы волосы. Она шла крупным размашистым шагом, энергично двигая руками, словно точно знала, куда направляется. Даже Джесс было нелегко держать темп. Когда они дошли до их привычной тропинки вдоль побережья, Эми уже вспотела и запыхалась. Лицо ее покраснело от злости, а сердце разрывалось от горя. Она встала у обрыва и смотрела вниз, на черное бурлящее море и белые гребни волн, бьющиеся о скалы. Подойдя еще ближе к краю, она закрыла глаза и раскрыла руки навстречу ветру, который качал ее тело из стороны в сторону. Уже не первый раз в жизни она жаждала небытия. Сейчас ее больше не сковывали никакие стены, но сможет ли она когда-нибудь почувствовать себя по-настоящему свободной? Или это благословенное состояние придет лишь в следующей жизни?

Ветер поутих, и сквозь гул в ушах до нее донесся жалобный вой Джесс. Она открыла глаза и взглянула на свою верную подругу.

– О, Джесс, что же мне делать? – потрепала она ее за мягкие, как шелк, уши.

Разжав кулак, Эми посмотрела на скомканную записку, снова перечитала ее, а затем упала на колени, запрокинула голову и закричала прямо в небо:

– Почему? Что я сделала, что заслужила все это? Мой ребенок… мой бедный ребенок…

И откуда-то из глубин ее души вырвались давно сдерживаемые рыдания. Всхлипывая, она разжала ладонь и позволила ветру отнести записку в море.

51

Какое-то время они ехали молча. Трава посередине узкой грунтовой дороги говорила сама за себя, свидетельствуя об уединенной жизни Эми. Автомобили проезжали здесь крайне редко. Даже чтобы просто купить батон хлеба, нужно было совершить целую экспедицию.

Отец отрешенно смотрел вперед, послушно подпрыгивая на сиденье, когда подвеска старалась смягчить неровности дороги.

– Зачем ты это сделала, Сара? – устало спросил он.

– Сделала что? – не поворачивая головы, парировала она.

– Ты знала мое мнение насчет твоих исследований, но все равно их не оставила. Посчитала свою несчастную работу важнее моих желаний! Черт возьми, Сара, почему ты такая упрямая? – в сердцах воскликнул он, ударяя кулаком по торпеде.

– О нет, папа. У тебя не получится переложить на меня вину за этот бардак. Это все твоих рук дело. Неудивительно, что ты никогда не хотел говорить про Эмбергейт. – Она остановилась на Т-образном перекрестке, бегло посмотрев по сторонам. – А мама знала обо всем этом?

– Она понимала, что я не люблю говорить про Эмбергейт, но не знала причины.

Он отвернулся к окну, на котором от его дыхания образовался конденсат.

– Я рада, что сейчас она не здесь. Это бы убило ее.

– Если бы она была жива, нас бы здесь сейчас не было. Она бы запретила тебе копаться в прошлом, и ты бы ее послушала.

Сара заморгала, сдерживая слезы.

– Боже, как все перемешалось!

– Эми по-прежнему беззащитна, а я оставил ее переживать эту глобальную новость в одиночку. Мне не надо было уходить, надо было настоять и остаться, поддержать ее. Что же я наделал? – опустив голову, прошептал он.

– Сейчас важно не то, что ты сделал, а то, что будешь делать дальше. Чем у вас все закончилось?

– Она выбежала из дома, а я, идиот, не побежал за ней. Но она так сильно разозлилась! И я решил, что должен уважать ее желания. Написал твой номер на бумажке, чтобы она знала, куда позвонить. Если она не позвонит, я завтра все равно вернусь сюда. Во второй раз я ее одну не оставлю.

Сара свернула на стоянку для большегрузов и положила голову на руль. Отец сжал ее руку.

– Сара?

Она снова откинулась на сиденье и закрыла глаза.

– Пока ты был в доме, звонил Дэн.

– Чего ему может быть нужно от тебя?

– Он рассказал про Лорен. – Это имя она произнесла с таким выражением лица, словно наткнулась на червя в сочном яблоке. – Она рожает.

– Что? И он позвонил тебе, чтобы об этом сказать?

– Он не хочет этого ребенка, пап.

– Он несколько опоздал.

– Я ему то же самое сказала, но…

У нее в кармане завибрировал телефон. Номер был незнакомый, но она узнала код региона и передала аппарат отцу.

– Это она.

Доктор Лэмборн взял телефон и начал всматриваться в кнопки.

– Зеленую, нажимай на зеленую.

Он нажал и поднес телефон к уху.

– Эми?

Послушав несколько секунд, он положил телефон.

– Она хочет видеть меня. Сейчас.

52

Закрытый чемодан лежал на столе между ними. Эми провела рукой по крышке и осторожно дотронулась до замка. На коричневой бирке, прикрепленной к ручке, был написан номер. Не имя, а просто номер. Вот чем она являлась для них. С тем же успехом они могли выжечь на ней клеймо.

– Хочешь открыть его сейчас?

Она еле заметно кивнула и закрыла глаза. Ей было слышно, как доктор Лэмборн засунул руку в карман, а потом она почувствовала, что он взял ее за руку и осторожно раскрыл ладонь. Открыв глаза, она увидела маленький медный ключ. Ключ, который откроет целый сундук болезненных воспоминаний. Она глубоко вздохнула и постаралась собраться с духом. С тех пор, как она собрала этот чемодан, прошло пятьдесят лет, но как только она открыла его и подняла крышку, на нее пахнуло знакомым духом ее дома и она мигом перенеслась в свою комнату. Из всех органов чувств обоняние лучше всего пробуждало воспоминания. Она до сих пор не научилась варить капусту, не вспоминая при этом злосчастную эмбергейтскую кухню и ту размазню, что они давали пациентам под видом еды.

Эми развернула хлопковое платье с цветочным рисунком, которое лежало сверху, и рассмеялась над своей былой наивностью.

– Представляете, что было бы, если бы я надела его в Эмбергейте.

Доктор Лэмборн нервно заерзал.

– Не я придумал эти правила, Эми.

Она швырнула платье на стол.

– Но и не старался их изменить.

Она перебрала одежду, сложив ее стопкой, и взяла в руки расческу, когда-то принадлежавшую матери. Нежно проведя по мягким щетинкам, она сняла резинку со своих волос, распустила косу и провела щеткой по длинным прядям. Доктор Лэмборн, как завороженный, смотрел на нее.

Она заметила его взгляд и положила расческу на стол.

– Думаю, вы уже можете пойти. Спасибо, что привезли чемодан, доктор Лэмборн.

– Пожалуйста, зови меня Стивен.

Она наморщила лоб и попробовала произнести это имя:

– Стивен?

– Да. И я не уйду отсюда. По крайней мере, прямо сейчас. Нам еще многое нужно проработать.

– Проработать? Вы больше не мой доктор… Стивен. Разминайте свои психиатрические мускулы на ком-нибудь другом.

Он улыбнулся.

– Милая, дорогая Эми, ты же нисколько не изменилась, да?

– Нет. Несмотря на усилия окружающих.

– Можно мне позвонить дочери с твоего телефона?

– У вас есть дочь? – удивилась она.

– Да, Сара и привезла меня сюда. Теперь мне под силу только короткие поездки. Сара постоянно угрожает, что заберет ключи от машины. – Он отвел взгляд, стыдясь своей немощи. – Я попал в пару… аварий и обещал Саре ради ее спокойствия не ездить на большие расстояния. Но совсем отказываться от вождения не хочу. Не хочу попадать в зависимость.

– Неприятно, когда люди решают, что для вас лучше, да?

Он внимательно посмотрел на нее.

– Я не могу то и дело извиняться, Эми. Но если ты уверена, что хочешь побыть одна, я позвоню Саре и попрошу приехать и забрать меня. Решай сама.

– Все нормально, можете остаться еще ненадолго, – разрешила она и снова переключилась на чемодан. Достав оттуда распашонку, приложила к носу и вдохнула запах. От нее пахло отцом, его табаком. Следующим был игрушечный мишка, которого мама сшила из лоскутков шерстяной ткани. Они не сочетались друг с другом цветами – мама явно пыталась задействовать все имеющиеся в доме кусочки. – Она это сшила для моего братика, который…

Доктор Лэмборн тронул ее за руку.

– Я помню. Поэтому и не хотел уходить от тебя сразу. Я больше не буду говорить тебе, что делать. Просто буду здесь, чтобы поддержать тебя. Если разрешишь, – добавил он с улыбкой.

Столько воспоминаний вместилось в этот чемодан! Он оказался машиной времени, окном в ее прошлое, в которое она не осмеливалась заглянуть, но и сопротивляться была не в силах. Со дна чемодана Эми извлекла рисунок и подняла его на свет.

– Посмотрите! Мама рисовала это на лугу за этим самым домом. Разве не удивительно? То, как она отобразила цвета осени в поле и солнечные блики на море. – Она осторожно дотронулась до холста и повернулась к доктору Лэмборну. – Видите здесь папоротник?

Он подался вперед и присмотрелся.

– Да.

– Видите сидящую в нем маленькую девочку?

– Мне трудно рассмотреть детали без очков.

– Если присмотреться, можно увидеть затылок девочки и ее длинные волосы карамельного цвета.

Улыбаясь, она гладила рисунок рукой.

– Это ты?

– Да. Я очень просила маму, чтобы она вставила меня в какую-нибудь картину, но она писала только пейзажи. И тогда она придумала, что нарисует меня здесь, но спрячет так, чтобы только мы вдвоем знали, что я там есть. Это был наш секрет.

Она наклонила голову, и из ее глаз потекли давно сдерживаемые слезы. Ей было все равно, что ее видит доктор Лэмборн. Она знала, что он поймет как никто. Он подошел и обнял ее. Эми решила не сопротивляться. Вместо этого она прислонилась к его груди и позволила гладить себя по волосам.

– Что с ним случилось, как вы думаете? – после долгого молчания спросила она.

– Я даже не представляю, Эми, но вместе мы все узнаем.

Она отстранилась и посмотрела на него.

– Правда? Вы поможете мне?

– Он же и мой сын, не так ли?

Из груди Эми вырвался то ли смех, то ли всхлип.

– Можно мне ваш платок, доктор Лэмборн?

Он достал его из кармана и передал ей.

– Я же попросил… зови меня Стивен.

53

– Похоже, дождь поутих. Ты бы не хотела со мной прогуляться? Я еще никогда не ходил вдоль побережья.

– Правда? Вы многое потеряли. Я только за сегодняшний день ходила там дважды. – Эми отодвинула тюль и посмотрела на улицу. – Думаю, даже солнце выйдет. Пойдемте, я возьму куртку.

Солнце и правда изо всех сил старалось нагреть воздух, но с пронизывающим холодным ветром ему было не справиться.

– Я уже не чувствую губ, – еле слышно сказал доктор Лэмборн. – Возможно, это была не лучшая идея.

– Чепуха, – возразила Эми. – Погода очень даже бодрит.

Джесс бежала перед ними, носом к земле, распушив хвост, как лист папоротника.

– А вы помните ту, другую нашу прогулку вдоль реки?

Его щеки и так раскраснелись от холода, поэтому трудно было сказать, смутился ли он от этого воспоминания.

– Конечно, я помню.

– Я любила вас, доктор Лэмборн… то есть Стивен, – тихо проговорила Эми через некоторое время. – Как вы могли этого не знать?

– Я знал, Эми. И понимал, что влюбляюсь сам. Но наши отношения не закончились бы ничем хорошим, – почти шепотом добавил он.

– Потому что я была психически больной?

– Все сложнее. Но к моему дикому стыду, я действительно счел карьеру важнее чувств к тебе. – Он остановился и взял ее руки в свои. – Ты должна верить: если бы я знал, что ты носишь моего ребенка – хотя это было чудом, я был бы рядом с тобой. Это даже не обсуждается.

Она смотрела в его широко раскрытые, пытливые глаза и насупленные брови.

– Я верю.

Он мигом обмяк, и с его лица спало напряжение.

– Спасибо, Эми.

– Я ведь почти умерла тогда.

– В каком смысле?

– При родах. – Она инстинктивно положила руку на живот, словно воспоминания вызывали у нее не только эмоциональную, но и физическую боль. – После того, как ребенок умер… то есть после того, как мне сказали, что ребенок умер, началось кровотечение. Меня экстренно отправили в больницу, где мне спасли жизнь.

– Очень сожалею, Эми. Я и понятия не имел.

– Ну конечно. К тому времени вас уже давно не было в Эмбергейте, – произнесла она без горечи, просто констатируя факт. – Мне тогда было все равно, умру я или нет. Мне не было ради кого жить.

– Не говори так.

– Почему нет? Это правда.

Он попытался перевести разговор на другую тему:

– А что случилось с тем мальчиком, с которым ты дружила?

– С Эдом? – улыбнулась она. – Он самый невероятный человек, которого я знала в жизни. Он навещал меня и в больнице, и в Эмбергейте. Думаю, он искренне любил меня, и я тоже его любила, но не той любовью. У нас ничего бы не получилось, потому что я была влюблена в другого. В вас.

– Да, – изрек он с тенью улыбки. – Я понял, про кого ты.

– В конце концов я сказала ему, чтобы он больше не приходил. Я просто не испытывала к нему ответных чувств. Может, это и жестоко, но я хотела быть с ним честной. Он достоин быть с девушкой, которая любит его по-настоящему.

– Пути настоящей любви не всегда бывают прямыми, Эми.

Она удивленно подняла брови.

– Не знаю, что вы хотите сказать. Эд потом женился. Присылал мне письмо с фотографией.

– Значит, у этой истории счастливый конец?

– Он выглядел достаточно счастливым. По крайней мере, счастливее, чем был бы со мной.

Доктор медлил, готовясь задать следующий вопрос. Вопрос-индикатор, который скажет ему, насколько Эми действительно выздоровела.

– А ты поддерживаешь связь со своей мачехой Керри?

– О, Керри… Керри, Керри. Помните, когда-то я даже имени ее не могла произнести. Ну, конечно, помните, – не стала дожидаться ответа Эми. – Поэтому и спросили, полагаю. В те годы пациентов, которых планировалось выписывать, переводили на домашний уход и перемещали в хостелы, если им было некуда идти. Я туда не хотела. Эмбергейт стал мне домом – вот что делает с людьми система. Но вы и без меня знаете. Вы видели это много раз. – Она украдкой взглянула на него.

– Система была далеко не идеальна, Эми.

– В общем, Керри согласилась принять меня.

– Вот это поворот!

– Это не за одну ночь случилось. Двадцать семь лет – долгий срок. Мы обе повзрослели и стали мягче. В итоге я прожила у нее несколько лет, а потом приехала сюда.

Стивен сделал глубокий вдох.

– Здесь очень красиво, Эми. Я понимаю, почему ты была счастлива здесь.

– Я обожаю это место. Дом, конечно, старый, нет отопления и готовить приходится в дровяной печи, но зато этот дом – мой. Весь мой, и я могу делать что хочу. Не нужно просить разрешения, чтобы пойти в туалет. Я могу сама решать, что надеть утром, здесь нет запертых дверей. Только тот, кто провел взаперти большую часть жизни, может понять, насколько это важно.

– Я могу только представить, каково это было, – печально отозвался Стивен. – И вы с Керри все еще видитесь?

Эми покачала головой.

– Она умерла несколько лет назад. Но Сьюзан ко мне приезжает иногда.

– Сьюзан?

Эми остановилась и посмотрела на горизонт.

– Та малышка, которую я отнесла на озеро. Она, естественно, этого не помнит. Сейчас она взрослая женщина, но она моя сводная сестра, так что мы поддерживаем отношения.

– Это хорошо.

– Теперь она – мой единственный родственник. По крайней мере, так я думала, – оговорилась Эми.

Когда они вернулись, Стивен встал спиной к камину и отвел руки за спину, чтобы хоть немного согреться.

– Здесь так холодно, Эми. Как ты это выносишь?

Она взялась за толстый свитер, в котором буквально утопала из-за своей худобы.

– Мне не холодно. – Она села за стол и взяла ручку. – Нам нужно составить план, Стивен.

– План?

– План поисков нашего ребенка, – нетерпеливо закатила глаза она. – Вы обещали помочь его найти.

Он сел напротив и оперся локтями о стол.

– Что за план? – настороженно спросил он.

– Ну, где он будет жить? – Она обвела глазами маленькую гостиную с мокрыми пятнами на стенах. – Возможно, вы и правы, здесь малышу будет слишком холодно.

– Эми, – перебил он ее. – Ты о чем?

Она задумчиво грызла ручку.

– Возможно, нам будет лучше жить у вас. – Она выпятила губу, как ребенок. – Я бы этого не хотела, конечно. Мой дом здесь, и так было всегда, за исключением лет, которые…

– Эми. Посмотри на меня.

– Что? – Она рассеянно смотрела перед собой.

– Эми, – повторил он, щелкнув пальцами у нее перед лицом. – Он больше не ребенок. Он взрослый мужчина, – сказал он мягко, но твердо.

Она посмотрела на пустой лист, на котором хотела распланировать их совместное будущее, а затем ее взгляд переместился на сервант, на прозрачную миску для фруктов, в которой лежали один засохший лимон и лампочка, на пузырек с таблетками. Когда она в последний раз их принимала? Вспомнить бы!

– Эми?

– Простите. Какую глупость я сказала. Ему будет сколько – сорок девять лет в феврале? – Она постучала себе по виску и натянуто улыбнулась. – Видите, голова у меня работает!

Он откинулся на спинку кресла и с облегчением вздохнул.

– Значит, ты точно это понимаешь? Он больше не ребенок. Важно, чтобы ты это осознавала, если мы будем его искать.

Она кивнула и снова оживилась, ее глаза заблестели.

– Минутный провал, вот и все. Со мной все в порядке, правда. Но у него могут уже быть свои дети, наши внуки, – пришла ей в голову новая мысль. – Они могли бы приезжать сюда, я бы их баловала, водила на пляж, строила с ними замки из песка, а они бы втыкали в них флажки. А потом мы бы ели мороженое, а на ужин – рыбу с картошкой. И смотрели на залив. Гороховое пюре я бы не делала, – замотала она головой. – Дети ведь не любят гороховое пюре?

– Эми, не забегай вперед. Понимаю, что ты охвачена эмоциями, но до такого рода планов нам еще очень далеко. Даже если у него есть дети, вряд ли они строят замки из песка. Они уже, вероятно, в подростковом возрасте или даже старше.

Она вся обмякла в кресле.

– Вы всегда умели вернуть меня на землю.

– Эми, ты сегодня испытала сильный шок, но я здесь, чтобы поддержать тебя. Я знаю, мне никогда не компенсировать свой поступок. Я уже стар, но обещаю, что все оставшееся время жизни я посвящу поискам нашего сына, – сказал он тихо.

Она слабо улыбнулась. Вся ее энергия словно испарилась.

– Спасибо, Стивен.

– Если он где-то есть, Эми, я найду его, – и он щелкнул пальцами, выразив этим жестом всю свою решимость.

54

Повесив магазинную корзину на сгиб локтя, она увидела свое отражение в большом зеркале над входом. Она действительно такая стройная или это лишь удачный ракурс? Последние месяцы для Сары выдались крайне насыщенными. Она переехала в свою старую квартиру с холодной, стерильной и минималистичной кухней и с наслаждением готовила там экзотические ужины для Мэтта и Мейси. Малышка всегда с радостью пробовала новое. Сара прошлась глазами по списку продуктов – лимонная трава, кокосовое молоко и острый красный перец. Небо и земля по сравнению с картошкой, свиными котлетами и замороженным горошком, которые она покупала для отца.

Еще она захватила связку бананов для Нейтана. Он исчез из больницы несколько недель тому назад, не сказав ни слова, а на днях она нашла у себя на коврике у двери письмо от него. Письмо! Разве нынешние восемнадцатилетние юноши пишут письма? В отсутствие мобильного телефона у него не было выбора. Скорее всего, он попытал удачу в Лондоне, но план не сработал. Ей было трудно вообразить, в каком состоянии он пребывал, прожив несколько недель на грязных улицах столицы, борясь за место с другими выброшенными за борт жизни людьми, которые, очевидно, имели гораздо больший навык выживания на улице.

Она поспешила в следующий ряд и бросила в корзину пару упаковок влажных салфеток для малышей. Там она увидела его. Времени спрятаться за глубоко беременную девушку у нее уже не было, и опустить голову пониже, чтобы остаться неузнанной, она тоже не успела. Поэтому просто стояла и смотрела на него, открыв рот, как человек, с которым «что-то не то», как сказала бы ее мама.

– Сара, привет.

Она судорожно сглотнула и принялась изображать непринужденность.

– Дэн! Привет, рада снова тебя увидеть! Хорошо выглядишь! – выпалила она на автомате, потому что выглядел он далеко не хорошо. От усталости черты лица заострились, под глазами лежали темные круги, а на плече красовались последствия детской отрыжки. На груди у него висела сумка-кенгуру, из которой высовывалась маленькая головка с белокурым пушком волос.

– Это… – показала она пальцем на сумку.

– Это Анжелика, – просиял Дэн, нежно целуя дочь в голову.

– Анжелика? Красивое имя, – похвалила Сара, внутренне скривившись.

Повисла неловкая тишина, которую первым нарушил Дэн:

– Ты… фантастически выглядишь.

– Спасибо. – Сара провела рукой по волосам.

– Детские салфетки? – недоуменно посмотрел он на содержимое ее корзины.

– Да, – подняв подбородок, сказала Сара. – И что?

– Зачем они тебе?

– Сейчас это уже не твое дело.

Рядом с ним возникла девушка.

– Ты взял молочную смесь, малыш?

Малыш! Сара закатила глаза.

– Лорен, это Сара.

Ее выбеленные волосы были забраны в нереально высокий хвост и схвачены резинкой с леопардовым принтом. Натянутая кожа вокруг глаз придавала ей экзотический, восточный вид. С ушей свисали гигантские золотые кольца, на каждом пальце тоже красовалось по массивному кольцу, а на ногтях был черный потрескавшийся лак. Лорен натянула языком жвачку, словно собираясь надуть пузырь.

– Приятно познакомиться, – отделалась она дежурной фразой без малейшего намека на искренность и повернулась к Дэну. – Я пойду за памперсами. – Уходя, она так резко развернулась, что ударила Дэна хвостом по лицу. Он засмеялся.

– Ну разве она не кадр?

– Ммм, однозначно, – отозвалась Сара.

Малыш начал ерзать и издавать милые мяукающие звуки, грозящие в ближайшем будущем превратиться в невыносимый вой.

– Пожалуй, пойду. Была рада увидеться, Дэн.

– Я тоже… и спасибо, Сара! – крикнул он ей вслед.

– Спасибо? За что?

Он пожал плечами.

– За то, что ты сказала мне по телефону, когда я был в больнице, а у Лорен были схватки. Ты была права. – Он начал трясти ребенка, чтобы успокоить. – Мне повезло. И я буду прекрасным отцом этой малышке.

– А Лорен? Что ты чувствуешь к ней сейчас?

– Она мать моего ребенка, Сара. И за это я ее люблю.

– Я рада, что у тебя все устроилось, Дэн. Правда, рада.

– А как ты?

– Я хорошо.

Она подумала про Мэтта и Мэйси, про вечер, который ее ждал. Сначала поездка в кино, а затем – домашний карри по-тайски и бутылка вина. Простые радости, на которые большинство людей не обращают внимания и которые начинают ценить, только когда жизнь разваливается на части.

– Даже лучше, чем хорошо. Я счастлива.

По дороге домой она думала над тем, что сказала Дэну, и заставила себя взглянуть в глаза своим чувствам. Она действительно была счастлива. В последние три месяца она очень сблизилась с Мэттом и Мейси и стала важной частью их жизни. И уже не представляла своей жизни без них. Но тем не менее какого-то кусочка пазла недоставало. Они с Мэттом ни разу не поцеловались и даже не держались за руки. Их самое большое сближение происходило, когда Мейси, держась за их руки, висела между ними во время длинных прогулок по лесу. Вместе с Мэттом они приходили смотреть школьный спектакль, в котором играла Мейси, и Сара гордилась ею не меньше, чем остальные родители в зале. Вместе они ходили в бассейн, и Сара водила ее в туалет, чтобы заплести волосы. На светофоре она остановилась и, пока горел красный свет, положила голову на руль, размышляя, может ли быть, что Мэтт принял ее в свою жизнь ради блага дочери, а не из-за своих чувств.

Отец сидел в палисаднике на складном стуле, закрыв глаза и подставив лицо солнцу.

– Почему ты здесь сидишь, пап?

– А что, нельзя? Я спал.

Она посмотрела на часы.

– Ну ладно. Вот, – протянула она ему газету.

– Спасибо, дорогая, – поблагодарил он, потирая глаза. – А почему ты здесь?

– А что, ты не рад? Я решила заехать и проведать тебя. Из агентства новостей нет?

– Нет, – вздохнул он. – Пока нет.

– Что ж, отсутствие новостей – уже хорошая новость.

Он повел бровями.

– Как это? Отсутствие новостей означает, что они его еще не нашли. Как это может быть хорошей новостью?

Она выдохнула.

– Ладно, успокойся. Это просто поговорка.

Он взял газету и раскрыл, чтобы Сара не видела его, но услышала его пожелание:

– Если можно, я хотел бы сэндвич.

Эти слова донеслись до нее, но остались на периферии сознания – все ее внимание целиком поглотил заголовок на главной странице.

55

Почему-то приятно было оказаться здесь снова. Она рассматривала старое здание и уже не в первый раз думала о том, сколько же секретов хранят эти разваливающиеся стены. Сейчас, когда в синем небе светит яркое солнце, бликуя в разбитых окнах, а нарциссов больше, чем сорняков, оно не казалось настолько зловещим. Сколько же несчастных было вынуждено называть Эмбергейт домом только потому, что их поведение и образ жизни не соответствовали ожиданиям общества! Сара осторожно протиснулась через щель в заборе, но сумка зацепилась за проволоку. Чертыхаясь, она освободила ее и поспешно пошла по лужайке к главному входу.

– Эй, вы!

Она остановилась и огляделась.

– Кто здесь? – строго спросила она.

– Это я вас должен спросить. На эту территорию входить нельзя.

Из времянки вышел мужчина в светоотражающем жилете, с трудом закрывающим пузо, и направился к Саре. Добрался до нее он тяжело дыша и раскрасневшись. На его усах висели крошки, а подбородок был выпачкан майонезом. Он поднял шлем и провел ладонью по вспотевшей лысой голове.

– И куда это вы направляетесь?

– А вам какое до этого дело, можно спросить? – уверенно парировала Сара.

– Спросить можно, и я даже отвечу. Я здесь слежу за безопасностью, – встал он, уперев руки в бока. – На следующей неделе начинаются строительные работы, и находиться здесь небезопасно.

– Чепуха, я была здесь уже много раз.

– Да что вы? Значит, уже привыкли ходить по запретной зоне? – спросил он, потирая подбородок.

Она достала из сумки помятую визитку.

– Вот. Я историк, провожу расследование.

Он посмотрел на визитку.

– Мне все равно, будь вы хоть сама царица Савская[19], в этом здании небезопасно. Если я вас пропущу, это будет внушением моих обязанностей.

– Нарушением, – поправила она и подумала про Нейтана, который сейчас, скорее всего, спит, свернувшись калачиком, в одной из палат, не подозревая, что еще немного – и эти стены начнут громить.

– Послушайте. Я совсем ненадолго. Мне просто нужно сделать еще несколько фотографий внутри. – Она прикрыла рукой нос и подмигнула ему. – Вы меня не видели, договорились?

Он запустил руки в карманы и с задумчивым видом пнул камень.

– Ладно. Двадцать фунтов – и я никому не скажу.

– Вы предлагаете мне дать взятку?

– Считайте это стоимостью входного билета.

Сара вытащила кошелек и протянула купюру.

– Дик Турпин[20] хотя бы в маске ходил.

– Нейтан! – крикнула она. – Ты здесь?

– Да, я тут, – отозвался голос из палаты.

Когда она вошла, он поднимался на ноги.

– О, привет. Значит, ты получила мое письмо?

Они стояли лицом к лицу. Момент был неловкий – каждый из них решал, должны они обняться или нет. Сара сделала первый шаг и обняла его. От спертого запаха немытого тела ее чуть не стошнило. Она осмотрела его с ног до головы и нахмурилась, увидев, насколько грязной стала его кожа. Он был весь покрыт пятнами. Волосы были жирными у корней и вились на кончиках.

– Да, Нейтан, теперь ты выглядишь как настоящий бомж.

– Воняет от меня, да?

Она вздохнула.

– Что мы будем с тобой делать, а? – Она достала влажные салфетки. – Вот, это поможет.

– Ой, спасибо, ты очень добра.

– Когда ты ел в последний раз?

– Ммм, не знаю, вроде бы вчера. Чувак выкинул половину чизбургера, и я успел добраться до него раньше голубей.

Как и всегда, было трудно понять, шутит он или говорит серьезно.

– Нейтан. Так не должно быть. Почему ты не позволишь помочь тебе? – Он проигнорировал вопрос. – Я так понимаю, у тебя никакой еды?

Она отдала ему бананы и банку арахисового масла.

– Вот, поешь. Еще у меня сэндвичи с говядиной и бутылка воды.

Он соскользнул по стене и сел на полу, скрестив ноги. Сара села рядом и очистила себе банан.

– Тебе нужно будет найти другое место, Нейтан. На следующей неделе сюда придут строители.

– Знаю, – прошамкал он с полным ртом. – Видел так называемого охранника из времянки. Щекастый ублюдок пытался содрать десятку за вход. Он что, реально думал, что прокатит? Я просто обошел здание и вошел с другой стороны.

– Десятку?

– Да, представь! Можно подумать, я похож на человека, у кого есть лишняя десятка. Грабеж средь бела дня.

– Да, – согласилась она и подумала, не потребовать ли ей на обратном пути сдачу.

– Расскажи, какие новости, пока меня не было?

Она рассказала ему про чемодан Эми и поиск пропавшего сына ее отца.

– Ого, – изумился он. – И ты про все это напишешь в книге?

– Я еще не знаю. Посмотрим, как будет развиваться ситуация и чего хотят мой отец и Эми.

Она доела банан и сделала глоток воды.

– Но есть кое-что еще.

– Что? – спросил Нейтан.

– Подружка Дэна родила.

– Понятно. И как ты это пережила?

– Кажется, я в порядке. Отпустила ситуацию.

Она открыла термос и налила им две чашки кофе с молоком.

– Ты вообще думаешь про своих родителей, Нейтан?

– Нет, не особо. Они меня выгнали, не забывай. Не думаю, что они про меня вспоминают.

– Да что ты говоришь, они тебя выгнали? Ты же говорил, что сам ушел из-за скандалов.

– А какая разница? – пожал плечами он.

Она хлебнула кофе.

– Я тут слушала одну программу по радио на днях, про парня, который убежал из дома. Адам его звали. Всего пятнадцать ему, и мать сходит с ума от беспокойства. Он оставил ей записку, написал, что не хочет больше крысиной гонки и хочет побыть один. – Сара пытливо взглянула на него. – Мне он показался неблагодарным маленьким придурком. У него было все: дом – полная чаша, частная школа. Мать считает, что у него хорошие шансы поступить в Оксфорд. Но он решил все это отбросить, потому что ему хочется отдохнуть от реального мира. – Она покачала головой. – И кому есть дело до той боли, которую он причиняет матери? До того, сколько сил брошено на его поиски? Все прекрасно, – фыркнула она. – Главное – Адам получил свое маленькое приключение.

– Может, бедный ребенок не хочет поступать в Оксфорд? Может, ему не нравилось в частной школе, когда все его друзья ходят в обычные школы поблизости? Может, его достало жить в соответствии с амбициозными планами матери? Жизнь ведь не сводится к экзаменам и отличным оценкам.

Сара покопалась в сумке.

– Кстати, его мама дала интервью не только на радио.

Она вытащила газету и показала заголовок «Где мой сын?». Статью сопровождала фотография аккуратно причесанного розовощекого школьника с бледной гладкой кожей.

«Джеральдин Кларк убита горем. Уже более восьми месяцев она не видела своего пятнадцатилетнего сына Адама. В тот день она привезла его в школу и, как обычно, высадила у ворот, а он спросил, что будет на ужин. В его поведении не было ничего необычного, ссор тоже не было. С тех пор Адама никто не видел и не слышал».

Сара мягко тронула его за руку.

– Думаю, пришло время утешить твою маму, Адам. Что скажешь?

56

– Теперь все понятно, – сказала Сара. – Я поняла, почему ты не хотел, чтобы я тебе помогала. Ты не хотел, чтобы я узнала правду. – Она взяла его за подбородок, чтобы он не отводил глаза. – А я все думала, как тебе удается иметь такую гладкую кожу без бритвы. Ты, наверное, еще и не начинал бриться? «Мне восемнадцать»! – раздраженно цыкнула она. – Да уж, хорошо обвел меня вокруг пальца.

– Извини. – Он опустил голову и не отрывал глаз от газеты. – Вот, послушай, – он показал на статью и начал читать вслух: – «Я просто хочу, чтобы он вернулся домой, – говорит мисс Кларк. – Я на него не злюсь. Он умный мальчик с прекрасными перспективами. Он может стать кем только захочет – врачом, юристом, успешным бизнесменом». – Вне себя от ярости он бросил газету на пол. – Она так ничего и не поняла. Даже в интервью, где она якобы умоляет меня вернуться домой, она не может оставить в покое мои перспективы. «Он может стать кем только захочет»? Скорее, кем только она захочет.

– Она твоя мать, она гордится тобой и хочет, чтобы ты реализовал свой потенциал.

– А не нужно спросить, чего я хочу? Мне всего пятнадцать, а у меня уже два аттестата о среднем образовании. Думаешь, мне хотелось сидеть и готовиться к экзаменам, когда все друзья развлекались? Они учились быть подростками, ходили на фестивали, встречались с девочками, а я чем занимался? Этим несчастным матанализом, квадратными уравнениями и долбаным Томасом Харди[21].

Сара взяла газету и всмотрелась в фотографию его матери. На ее лице лежала печать страдания и муки. Конечно, фотограф из газеты попросил принять соответствующее выражение, но в глазах явственно читалось отчаяние несчастной женщины, которая никак не может понять, что такого сделала, что единственный сын убежал от нее.

– Все это тебе нужно сказать матери, Нейтан. То есть Адам.

Он замотал головой.

– Я не могу пойти домой.

– Но и здесь оставаться не можешь. Посмотри на себя, – сказала она, взяв его за руку. – Ты же кожа и кости, от тебя воняет, а волосы напугали бы самого Ворзеля Гаммиджа[22].

– Кого? – нахмурился он.

– Приключение закончено, Адам. Пора возвращаться домой.

Он встал на ноги.

– Ты не можешь меня заставить. Через пару месяцев мне исполнится шестнадцать.

– Последние восемь месяцев были не лучшими в твоей жизни, так? – Она обвела рукой отсыревшую комнату. – Окопался здесь, живешь на подачки…

Он закрыл лицо руками.

– Она просто слишком жестко меня контролирует!

– То, что ты считаешь контролем, мать считает любовью. Она хочет как лучше…

Он остановил ее жестом.

– Не смей это произносить.

– Хорошо, не буду. А где твой отец? В газете про него ни слова. Ты же говорил, тебя родители выгнали.

Он наморщил нос и покачал головой.

– У меня нет отца.

– Ладно, извини, просто думала…

– Мать никогда про него не рассказывает. Когда ей было пятнадцать, она съездила на каникулы в Брайтон и привезла домой не только камешек с пляжа. – Он улыбнулся, увидев шокированное выражение лица Сары. – По сути меня воспитали бабушка с дедушкой. Лет до десяти я считал Джеральдин своей сестрой. Даже при том, что основной груз воспитания лег на них, думаю, мать пропустила очень много учебы. И она, безусловно, не реализовала свой потенциал. Поэтому теперь выжимает все из меня. Она проживает жизнь через меня, упивается моими успехами, как будто это она сдает экзамены, а не я.

– Но ты не думаешь, что она уже достаточно настрадалась? – тихо спросила Сара. – Ты продемонстрировал свою позицию, Адам. Теперь настало время поступить правильно.

– Правильно для кого?

– Для всех.

Он сидел и молчал, теребя нитку на свитере.

– Адам? Ты ведь понимаешь, что я права. – Она снова взяла его за подбородок. – Посмотри на меня. Пойди домой и поговори об этом с ней. Так делают умные парни, коим ты и являешься. Мать любит тебя, а твое исчезновение ее убивает. Даже если ты считаешь, что она поступила плохо, она такого не заслуживает.

Он сложил руки на затылке.

– Ну не знаю. Если я вернусь домой, то как бы признаю, что проиграл.

– Ты не проиграл! – возразила Сара. – Я думаю, ты прекрасный молодой парень – находчивый, умный, инициативный. Ты очень помог с моим исследованием – документировал содержимое чемоданов и все остальное. Я бы гордилась, если бы ты был моим сыном.

Он улыбнулся и пожал ей руку.

– Я бы хотел, чтобы ты была моей мамой, Сара. Из тебя получилась бы отличная мать.

Он, конечно же, хотел сказать что-то приятное, но его слова ударили по больному.

– Мне уже слишком поздно, но вот тебе – нет. Ты же любишь мать?

– Наверное, – пожал плечами он.

– Значит, вашим отношениям нужен спаситель, Адам. Ты им станешь?

– Но в частную школу не вернусь. Я хочу ходить в обычную школу с друзьями, где учителя не докапываются из-за жвачки и где тебя не изолируют в обед за то, что рубашка в брюки не заправлена.

Он говорил, как обычный воинствующий пятнадцатилетний подросток.

– Слушай, я пообещала отцу, что скоро вернусь – убежала от него, как только увидела твою фотографию в газете. Поехали со мной, Адам. Ты помоешься, а потом позвонишь маме. Уверена, она будет так рада тебя вернуть, что согласится почти на все.

Когда они приехали, отец открыл дверь в домашнем халате.

– Папа, время три, почему ты одет так, словно спать ложишься?

На плечах у него висело мокрое полотенце.

– Я только что принял ванну, ты не против?

– Ванну? О боже, надеюсь, ты не всю горячую воду использовал.

Только сейчас он заметил, что за спиной у дочери стоит Адам.

– А это кто?

– Адам Кларк. Адам, это мой отец, Стивен.

Адам протянул руку, Стивен коротко ее пожал, а затем, сморщившись от отвращения, вытер ее о халат.

– Какой-то ты грязный, парень. Ты откуда?

Сара объяснила ситуацию, и чем дольше он слушал, тем больше беспокойства отражалось у него на лице.

– А ты не думаешь, что этим должна заниматься полиция? Ты говоришь, ему всего пятнадцать?

Сара положила ему руку на плечо.

– Дай ему шанс, пап. Адам помоется и позвонит матери.

– Будем надеяться, нас не привлекут за укрывание преступника.

– Ради бога, папа, ты как всегда преувеличиваешь. Я сама разберусь, хорошо?

– Если ты уверена, что… – Зазвонил телефон, и он отвлекся. – Вернусь через минуту, – сказал он и пошел взять трубку. Сара повернулась к Адаму.

– Не волнуйся, он иногда ведет себя… неадекватно.

Адам засмеялся.

– Можешь мне не рассказывать про неадекватных родителей. Тут я тебе дам фору.

– Все будет в порядке. Поверь мне. Сейчас он закончит, и ты сможешь позвонить ей.

Он сморщил нос.

– Не знаю… Может, ты сама?

– А куда делся тот уверенный молодой человек, с которым я познакомилась в больнице? Тот, который восемь месяцев выживал на улице.

– Это был Нейтан, – сдался он.

– Иди сюда. – Она обняла его и заглянула в глаза. – Хорошо, я наберу номер, но говорить с ней должен ты.

– Но…

Она прижала палец к губам.

– Никаких но. Она вполне может принять меня за сумасшедшую, которая звонит ей ни с того ни с сего. Ты должен говорить сам.

Он возмущенно сложил руки на груди.

– Отлично, ты выиграла. Я позвоню.

Послышалось шуршание двери о ковер, и в комнату вошел Стивен – побледневший, с открытым ртом и листком бумаги в руках.

– Папа! – воскликнула Сара и подошла к нему. – Что случилось? Плохие новости?

– Звонили из агентства. Его нашли. Моего мальчика нашли! – Он не удержался и расплылся в широкой улыбке, а вокруг глаз проявились глубокие морщины.

– Но… это же прекрасно, папа. То есть… с ним все в порядке? Где он? Как его зовут?

Он сел в кресло и передал ей распечатку.

– Его зовут Джозеф.

Сара повернулась к Адаму.

– Адам, это ли не чудо?.. Куда он подевался?

Тут она услышала его голос из холла и просунула голову в дверь. Он стоял спиной и упирался лбом в зеркало, приложив трубку к уху.

– Все отлично, мам, правда. Перестань плакать, пожалуйста. – Он выпрямился, увидел Сару и улыбнулся. – Спасибо! – одними губами прошептал он.

– Пожалуйста, – подмигнула она в ответ и вернулась к отцу.

– Ну, папа, – сказала она, усаживаясь на подлокотник кресла и целуя его в голову. – Что ты теперь будешь делать?

57

Он бы предпочел вести машину сам. А то шутка ли – на протяжении трехсот двадцати километров напряженно думать и планировать. Его очень раздражала и унижала зависимость от дочери, когда речь шла о вождении на длинные дистанции. Но Сара была настойчива или даже, лучше сказать, непреклонна в этом вопросе, и он знал, что спорить бесполезно. Она была настолько упряма! Ему было непонятно, откуда это у нее. Сара сосредоточенно вела машину по ухабистой дороге. Изгороди обрастали зеленью, покрывались первым цветом, а птицы слетали вниз и собирали веточки и кусочки овечьей шерсти.

– Как ты, папа?

Он не стал отвечать формально, а задумался над этим вопросом. За долгие годы своей карьеры он бесчисленное количество раз задавал его пациентам. Сейчас он поднес к носу букет цветов, который держал в руках, и вдохнул их сладкий аромат.

– С одной стороны – тревожно, а с другой – радостно.

– Мне по-прежнему кажется, что стоило сначала позвонить.

– Да, ты говорила, но я не собираюсь сообщать эту новость по телефону. Хотя бы эту малость я должен для нее сделать.

Машина повернула за поворот, и показался дом Эми. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза.

– Дашь мне пару часов?

– Может, лучше сначала посмотришь, дома ли она?

Он посмотрел на голубую входную дверь, открытую настежь, и спящую на пороге Джесс.

– Дома.

Сара остановила машину, но не стала глушить двигатель.

– Тогда удачи, пап.

Он открыл засов на воротах – собака тут же встрепенулась, подняла голову и вскочила на ноги.

– Привет, Джесс, – сказал он, потянув ее за уши. – А где Эми?

Джесс начала кружить вокруг него и бить хвостом по коленям. Он постучал в дверь и крикнул Эми. Ответа не было. Он крикнул снова, на этот раз чуть громче. Ничего. Прижав букет к груди, он обошел дом и увидел знакомую хрупкую фигуру. Она стояла спиной и тянулась вверх, чтобы перекинуть простынь через веревку. Простынь перевернулась на ветру, и Эми пыталась вернуть ее на место. Длинные седые волосы доставали почти до талии, а такая фигура могла вполне принадлежать подростку, а не женщине за семьдесят.

– Нужна помощь? – крикнул он.

Она повернулась и от удивления широко раскрыла глаза.

– Стивен?

Он подошел и протянул букет.

– Привет, Эми.

Она взяла их и машинально склонилась, чтобы вдохнуть запах.

– Что? То есть… почему?

На ее лице отразилось недоумение – она нахмурила лоб и, ничего не понимая, смотрела на него. У нее был такой беззащитный вид, что ему захотелось обнять ее, погладить по волосам и прошептать на ухо слова утешения. Чувства, которые он подавил в себе полвека назад, возродились вновь. Насколько бы иначе сложилась ее жизнь, не будь он таким трусом. Из-за его эгоизма она провела свои лучшие годы взаперти. Он никогда не вернет ей это время.

– Стивен?

Он кивнул на деревянную скамейку, поросшую мхом.

– Давай присядем?

Они подошли к скамейке и сели.

– Эми, – начал он, взяв ее руку в свою. – В нашем языке нет слова, которое могло бы выразить, насколько глубоко я сожалею. Много лет назад ты покорила меня с самого нашего знакомства. Но я психиатр. Я не верил в любовь с первого взгляда, несмотря на то, что ты тогда присутствовала в моих мыслях всегда, о чем бы я ни думал. Я думал, что просто ослеплен страстью, но не люблю. Но я был неправ.

– Вы же тогда не знали про ребенка?

– Нет, не знал. Но я убежал от своих чувств, и это непростительно.

Она погладила его по щеке.

– Ты сильно расстроен, Стивен. Не кори себя. – Она встала и протянула ему руку. – Пойдем внутрь. Я так понимаю, ты приехал сюда не просто так.

Он с трудом встал со скамьи, хрустя коленями, и придержал себя за поясницу.

– Да, у меня есть веская причина быть здесь. Я хотел смотреть тебе в глаза, когда расскажу новость.

– О? – выдохнула она. – Это… это про нашего ребенка?

Он медленно кивнул.

– Его нашли, Эми. Нашего мальчика нашли.

Она ухватилась за лацкан его пиджака.

– Честно? Ты не врешь?

Он достал из кармана фотографию.

– Вот. Это наш сын.

Она смотрела на фото, часто моргая, чтобы не заплакать. Он сидел в кресле, смотря прямо в объектив, и широко улыбался. Волосы у него начали редеть, их линия отодвигалась наверх, обнажая высокий лоб. В районе живота был лишний вес. Глаза за очками с широкой оправой совершенно очевидно сияли любовью к тому, кто делал фотографию – его жена или, возможно, кто-то из детей?

– Он выглядит… счастливым, – сказала она, смахивая слезы. – Очень счастливым.

Стивен обнял ее за плечи.

– Ты вся дрожишь, Эми. Пойдем внутрь.

Он обнял ее и, поддерживая, привел на кухню.

– Как его назвали? – спросила она, все еще глядя на фото.

– Джозеф. Но, думаю, его зовут Джо.

– Можно его увидеть?

– Если ты уверена, что хочешь этого, мы можем запустить этот процесс. И если не возражаешь, я бы хотел поехать с тобой, – добавил он после паузы.

Она прижала фотографию к груди и закрыла глаза.

– Я бы очень этого хотела, Стивен. Очень.

58

Поезд тихо подъезжал к вокзалу Пикадилли, и Эми собирала мусор со своего стола. Последние шесть с половиной часов она провела в компании молодой мамы и ее трехлетних дочерей-близнецов. Она не уставала удивляться терпению этой женщины – та утирала носы, читала книжки, раскрашивала бесконечные картинки, несколько раз водила их в туалет. Сейчас двойняшки спали, облокотившись друг на друга. От жары у них порозовели щеки.

– Прекрасные дети, – сказала Эми. – Это ваша заслуга, правда.

Молодая мать перестала убирать со стола и улыбнулась, глядя на дочерей.

– Только посмотрите на них – заснули, когда пришло время выходить. Как всегда.

– Наверное, они очень обрадуются, когда увидят папу.

– О да. Они – папины дочки. И у меня появится время, смогу заняться стиркой. Было очень приятно с вами познакомиться, Эми. Удачи вам во всем, – попрощалась попутчица, доставая с полки чемодан.

Они втроем сошли с поезда и пошли по платформе. Девочки торопливо шли, зевая и держась за руки. Эми подождала, пока остальные пассажиры выйдут, и только тогда вытащила свой чемодан. Коричневая кожа была сильно потрепана и обшарпана, стежки вокруг ручки протерлись, но это – чемодан с ее историей, и она ни за что не готова была расстаться с ним. У остальных были однотипные черные чемоданы с выдвижными ручками и маленькими колесиками, о которые все спотыкались и бились щиколотками. Эми покачала головой. Нет, ей такие не нужны. Ее более чем устраивал потрепанный коричневый.

Она шла по платформе к стеклянным дверям и изумлялась, сколько людей здесь в середине дня. Неужели все эти они – безработные?

Они стояли ровно там, где обещали – рядом с круглой информационной стойкой, под табло. Стивен увидел ее первым и пошел к ней, расставив руки для объятия.

– Привет, Эми. Добро пожаловать! – Он расцеловал ее в обе щеки. Очень по-европейски, подумала Эми. Когда все это началось?

– Здравствуйте, Эми, – поприветствовала и обняла ее Сара.

– Давай я возьму твой чемодан, – предложил Стивен. – Как дорога?

– Дорога длинная, но со мной ехала прекрасная семья. Мать и двое дочерей возвращались из Уэльса от бабушки. С этой парочкой, конечно, хлопот не оберешься, но зато дорога пролетела незаметно.

– Я бы могла приехать и привезти вас, – сказала Сара.

– Чепуха, я прекрасно добралась. У вас и без меня хватает дел. Кстати, в вас что-то изменилось, – заметила она, оглядев Сару с головы до ног.

– О, да, волосы, – ответила та, смущенно проведя рукой по своим коротким волосам. – Решила попробовать новый стиль.

Эми одобрительно кивнула.

– Вам идет.

Стивен взял ее под локоть и повел к выходу.

– Пойдем, отель всего в нескольких сотнях метров отсюда.

– Тогда до свидания!

– А разве вы не с нами?

– Нет, у меня встреча. Мы увидимся попозже.

– Да? – удивилась Эми. – Как… замечательно. С молодым человеком?

Сара засмеялась.

– Да, на самом деле так и есть. Ладно, идите. Желаю хорошо провести время. Увидимся позже.

Сара стояла у главного входа. Солнце уже пригревало, и куртка оказалась лишней. Неподалеку на асфальте, скрестив ноги, сидел пожилой мужчина. Одной рукой он обнимал за шею собаку, а в другой держал одноразовый пенопластовый стакан. Она подошла и бросила в него новенькую двухфунтовую монету. Пес поднял на нее седую морду и страдальческие глаза, в которых отражалось незавидное состояние его владельца.

– Я вам благодарен, – отозвался нищий.

– Вы голодны? – спросила Сара, сев на корточки рядом с ним.

Он улыбнулся беззубой улыбкой, которая делала его похожим на маньяка.

– Как всегда.

– Вернусь через минуту.

Она вернулась с горячим пирогом. Он откусил его и бросил кусок собаке.

– Сара, привет! – услышала она и повернулась.

Не назови он ее по имени – она бы ни за что его не узнала. Просто прошла бы мимо, не имея ни малейшего понятия, кто это. И без того светлые волосы стали еще светлее, длинная челка теперь лежала аккуратной волной, а бледная кожа сияла загаром. Несмотря на астеничное телосложение, он набрал вес, а очерченные бицепсы давали понять, что он стал захаживать в спортзал.

– Адам, как я рада снова тебя видеть! – воскликнула она, притягивая его к себе. От него пахло чистотой и приятным ароматом свежевыстиранной одежды.

– Я тоже. Я… мне нравится твоя прическа. И ты такая худая… В хорошем смысле. Ты и раньше не была толстая, но теперь ты…

– Спасибо, Адам, – рассмеялась она. – Я действительно намного лучше себя чувствую.

Он повернулся к стоящей за его спиной женщине.

– Сара, это моя мама, Джеральдин.

Она была совершенно не похожа на ту женщину из газетной статьи. От затравленных глаз и впавших щек, которые были у нее, пока она мучительно ожидала новостей от единственного сына, не осталось и следа.

– Рада с вами познакомиться, – улыбнулась Сара и протянула ей руку.

Мокрые ладошки Джеральдин выдавали ее нервозность.

– Я не знаю, что и сказать, Сара. Спасибо вам! Спасибо, что позаботились о моем сыне и вернули его мне. – Она провела рукой по глазам, смазав тушь. – И думать боюсь, что бы с ним случилось, не встреть он вас.

– Мам, – вмешался Адам. – Ты обещала не распускать нюни.

– Адам – прекрасный молодой человек, Джеральдин, – похвалила его Сара.

Та притянула сына к себе.

– Нам пришлось много о чем поговорить, но мы движемся к цели. Адам сейчас учится в школе вместе со своими друзьями, и у него хорошая успеваемость.

– И мы не слишком сильно концентрируемся на успеваемости, да, мам? Есть и другие важные вещи.

Он сжал губы и незаметно покачал головой, смотря на Сару. Она почувствовала его раздражение и понимающе улыбнулась.

– Пойдем. Я забронировала столик в ресторане с террасой на крыше. Посидим на солнышке.

Адам подставил стул матери, и она грациозно села. Сара, сидя напротив, изучала ее лицо, прячась за солнцезащитными очками. Если верить Адаму, ей должно быть лишь немногим за тридцать. Бывшая самовольная девчонка, забеременевшая в пятнадцать лет, превратилась в интересную женщину. Черные волосы волнами спадали на плечи, макияж был нанесен безупречно аккуратно, а кожа сохраняла матовость, несмотря на жару. Темно-красная помада на губах лишь подчеркивала белизну зубов.

И если Джеральдин сохраняла безупречный вид без видимых усилий, Сара откровенно таяла от жары. Она взяла салфетку и незаметно промокнула лоб.

– Бутылку шампанского, пожалуйста, и три бокала, – заказала она, подозвав официантку.

– Мы что-то отмечаем? – оторвалась от меню Джеральдин.

– Увидите. Вы не возражаете, если Адам выпьет глоток шампанского?

– О, – потирая руки, протянул он. – Мой первый алкогольный опыт.

Джеральдин посмотрела не него, прищурив сильно подведенные глаза.

– Сарказм сейчас неуместен, Адам.

Сара достала из сумки коричневый пакет и протянула ему.

– Что это?

– Открой.

Адам заглянул внутрь и достал книгу. На глянцевой обложке большими буквами красовался заголовок «Эмбергейт: личная история».

– Вот это да, круто, Сара! Поверить не могу, ты все-таки ее закончила. Молодец!

– Это самиздат, но ее можно купить онлайн, и один из местных магазинов согласился ее выставить у себя. И, конечно, в библиотеке, где я работаю, есть экземпляр. Вряд ли она попадет в бестселлеры «Таймс», но я и не ставила такой цели.

– Посмотри, разве не здорово? – передал Адам книгу матери.

Джеральдин провела пальцем по фотографии Эмбергейта.

– Да, очень, – тихо сказала она. – Поздравляю!

– Посмотрите последнюю страницу.

Джеральдин прочла абзац с благодарностями.

«Я особенно благодарна Адаму Кларку. Наше случайное знакомство оказалось поворотной точкой для нас обоих. Мне жутко повезло, что я могу считать его своим другом».

– Посмотри, сынок, как красиво написано!

Адам покраснел.

– Сара, вот это да, ты, оказывается, такая эмоциональная. Спасибо тебе! – Он легко дотронулся до ее руки. Его глаза лучились улыбкой.

59

– Как твой номер? – Стивен отодвинул для Эми стул, и она села, расправив юбку и положив на колени салфетку.

– О, он прекрасен. Огромная удобная кровать, на которой могла бы поместиться целая семья из четырех человек. Везде подушки… А в шкафу спрятан мини-холодильник с маленькими бутылочками виски, джина и вина.

Стивен сел напротив и тихо забавлялся ее рассказом.

– Ты как будто ни разу до этого в отеле не жила, – засмеялся он.

– А я и не жила, – опустив взгляд, сказала она и начала теребить салфетку.

Он накрыл ее руку своей.

– Прости, сказал, не подумав. Давай закажем вина? Ты какое любишь – красное или белое?

– Выбери сам.

Он внимательно изучил список вин, подставив меню под свет свечи.

– Здесь такая темнота, ничего не могу прочесть, – вздохнул он и подозвал официантку. – Нам, пожалуйста, бутылку «Мальборо Совиньон Блан».

– Какой у нас план на завтра, Стивен?

Эми сморщилась – настолько непривычно было звать его по имени.

– Я договорился встретиться с ними в кафе «Павильон» в парке. Подумал, что лучше подойдет нейтральная территория.

– Ты так говоришь, словно мы с ними в состоянии войны.

– Совсем нет. Просто так всем будет спокойнее. Никому не придется волноваться, не слишком ли крепкий чай, вкусные ли печенья.

Официантка принесла бутылку, открыла пробку и встала, заложив одну руку за спину.

– Попробуете вино, мэм? – обратилась она к Эми.

– Я мало что в этом понимаю, я… – засмущалась та.

– Просто наливайте, – отмахнулся от официантки Стивен.

– Это было грубо, – с укоризной заметила Эми после ее ухода.

– Разве? – искренне недоумевая, воскликнул он.

– Ты совершенно не изменился. Ты хоть немного анализируешь свое поведение? Помню, какой ужас ты наводил на пациентов и персонал.

– Чепуха, меня все любили.

– Скорее, трепетали. – Она взяла в руку бокал, задумчиво покачала его, а затем подалась вперед и стала говорить тише: – Все хотели тебя задобрить, хотели тебе понравиться, а ты испытывал удовольствие от их заискиваний. – Она снова откинулась на спинку, давая ему время осознать смысл ее слов. – Ты нес ответственность за большое количество людей, и не думаю, что мудро использовал свою власть. Столько людей оказались запертыми там годами без достаточного основания. – Она запрокинула голову и перевела взгляд в потолок. – И все это люди, чьи документы на пребывание в психбольнице подписал ты. Столько моих друзей просто сгнили и умерли там. – Она промокнула глаза салфеткой.

– Тогда было другое время, Эми. Я тоже был жертвой системы.

– Ты помнишь Перл? – спросила Эми, не обращая внимания на его возражения.

– Толстая девушка с круглым лицом, – кивнул он.

– Сколько раз она умоляла отпустить ее домой?

Он молчал, и она ответила на свой вопрос сама:

– Бесчисленное количество раз, Стивен. Упрашивала тебя выпустить ее. Но ты поставил ей диагноз умственной отсталости и слабоумия. Что вообще эти слова значат? – всплеснула она руками.

– Они значат, что…

– Хватит, Стивен. Что бы они ни значили, она не должна была провести всю жизнь в этой больнице, и ты это прекрасно знаешь. Ее бросил у алтаря единственный человек, которого она любила. У ней было разбито сердце, вот и все. Проблем с умственными способностями у нее не было. По крайней мере, на момент поступления в больницу. А остальные – Белинда, Куини, да все они – их просто оставили там умирать. Никогда не думала, что произнесу эти слова, но мне повезло. Я, по крайней мере, вышла.

Не в силах смотреть ей в глаза, он положил руки на стол и опустил взгляд.

– Ты права, Эми. Ты абсолютно права.

Самоуверенный вид покинул его, и он вдруг превратился в сломленного человека, который понимает, что ошибки прошлого уже не исправить. Ее охватил приступ жалости.

– Ты мог бы сделать меня счастливой. Если и был на свете хоть один человек, кому это было под силу, то это ты.

– Еще не поздно.

Она грустно рассмеялась.

– Поздно, Стивен, уже слишком поздно.

Он взял из корзинки рогалик, разломил его над тарелкой и намазал маслом. У него тряслись руки, но Эми не могла понять, от нервов или от старости. Ему вот-вот исполнится восемьдесят – почти на десять лет больше, чем ей. Но сейчас разница в возрасте была уже малозаметной.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

Она замотала головой, чтобы отряхнуть воспоминания.

– Всего лишь о том, что все могло быть иначе.

– Пожалуйста, Эми. Я…

– Все в порядке, Стивен. Я простила тебя. Держать в себе эту горечь, сожаление, злобу – все равно что не дышать. В конце концов задохнешься. Мне пришлось все отпустить.

Она сделала еще один глоток вина и почувствовала тепло и легкость. Шея под волосами вспотела. Она взяла меню и начала обмахиваться.

– Ты реабилитировал себя. К тому же завтра я увижу своего сына. Пусть и с опозданием на пятьдесят лет, но я всегда буду благодарна тебе за это, – сказала она, поднимая бокал.

60

В этот солнечный майский день они выбрали столик на улице, под огромным зонтиком. Лето практически полностью вступило в свои права. Темно-фиолетовые цветки клематиса пышным цветом покрывали стену, а в садике стоял запах свежескошенной травы. Стивен отодвинул стул для Эми.

– Спасибо, – поблагодарила она, садясь и снимая солнечные очки.

Она несколько дней мучительно думала, что ей надеть. Выбор был небогатый – она вела очень скромное существование и об одежде практически не думала. Утром просто надевала первое, что попалось под руку. Годы, проведенные в бесформенной больничной одежде, не способствовали развитию интереса к моде.

– Ты хорошо выглядишь, Эми, – заметил Стивен. – Тебе очень идет этот цвет.

Она провела рукой по сиреневой блузке.

– Спасибо. Я не знала, что надеть.

Волосы она собрала в хвост, оставив несколько прядей, чтобы смягчить черты лица. Стивен оделся повседневно – в розовую клетчатую рубашку с открытым воротом. Он был чисто выбрит, и от него пахло сандалом.

– Думаю, ты попала в точку, – улыбнулся он и посмотрел на часы. – Уже совсем скоро.

Эми увидела их первыми и подтолкнула Стивена. Они поднялись со своих мест. Эми едва удавалось дышать, не говоря уже о том, чтобы что-то сказать. Во рту пересохло, и у нее не получилось вымолвить ни единого слова. Она ухватилась за стол, чтобы не упасть, вглядываясь в лицо женщины, которая стала матерью ее собственному сыну.

Джин представилась, и Стивен тепло пожал ей руку.

– Спасибо вам, что пришли. Вы не представляете себе, как много это для нас значит.

Эми стояла у него за спиной, радуясь, что он взял начало разговора на себя. Джин оказалась миниатюрной женщиной – хрупкой, как птичка. У нее были седые, свежезавитые волосы с голубым отливом. На скулах были видны румяна, на губах – розовая помада. Было заметно, что она тщательно готовилась к встрече. У нее было доброе лицо, на котором даже в спокойном состоянии держалась улыбка. Стивен повернулся и представил Эми. Не тратясь на формальное рукопожатие, она сделала шаг вперед и обняла Джин. Запах ее пудры почему-то подействовал на Эми умиротворяюще. Джин тоже обняла ее, и они стояли так, пока Стивен не дотронулся до плеча Эми.

Джин улыбнулась и поцеловала Эми в щеку.

– Я хочу представить вам Джо.

Эми впилась взглядом в сына, которого все эти годы считала умершим. Которого, как она думала, положили в чей-то гроб, лишив даже права иметь свою собственную могилу. Который, как ей сказали, не сделал ни одного вдоха. Большую часть жизни она мучила себя мыслями, что и она так или иначе несет ответственность за его смерть, что она недостаточно тужилась, что она не настояла на продолжении его реанимации. Джин согнулась, чтобы ее лицо было на одном уровне с лицом сына, и погладила его колено.

– Джо, это Эми и Стивен.

Он закатил голову на спинку инвалидного кресла и хрюкнул, растянув губы в улыбке. Поднял руку, неуклюже согнув ее в запястье, и начал двигать ею из стороны в сторону.

– Вот, хороший мальчик.

Джин взяла его за руку, достала из рукава платок и вытерла ему рот. Поцеловав его в затылок, она улыбнулась Эми. Было видно, как сильно она гордится сыном.

– Он не разговаривает, но многое понимает, так что вы можете с ним поговорить.

Стивен заранее рассказал Эми про состояние Джо, так что она была готова к тому, что он в инвалидном кресле, что совершает непроизвольные движения, которые не в состоянии контролировать. К чему она оказалась не готова, так это к нахлынувшей волне любви к нему. У него была такая же оливковая кожа, как у отца, но глаза были ее – огромные, похожие на оленьи. Ей хотелось схватить его в охапку и никогда больше не отпускать. Она по примеру Джин опустилась на один уровень с ним и взяла его за руку.

– Я очень рада познакомиться с тобой, Джо.

Стивен отодвинул от стола несколько стульев, и Джин подкатила его кресло к столу.

– Ты хочешь торт, Джо? – нагнувшись к нему, спросила она. – Здесь есть шоколадный, твой любимый.

Джо стал качать головой вперед и назад, а глаза его наполнились радостью. Джин засмеялась.

– Значит, заказываем шоколадный торт.

Сделав заказ, Стивен сложил руки и наклонился вперед.

– Я очень огорчился, когда услышал про вашего мужа, – сказал он Джин.

Она посмотрела на сына.

– Джо переживал больше меня, если честно. Он обожал отца, и у Гарольда очень хорошо получалось обращаться с ним. Джо просто не понимает, куда он пропал. Несколько недель он каждый вечер плакал по нему. У меня сердце разрывалось. – Она шмыгнула носом.

– А как он сейчас? – спросил Стивен.

– Прошел почти год, и сейчас Джо поспокойнее. Он больше не плачет перед сном, но теперь я беспокоюсь, что он его забыл. Или еще хуже – он думает, что Гарольд просто оставил его. Трудно сказать, что у него в голове, – сказала она, проводя рукой по его волосам.

– Судя по всему, Гарольд был замечательным отцом для Джо, – вставила Эми.

– Лучшим, который у него только мог быть, – тепло улыбнулась Джин, а потом осеклась и посмотрела на Стивена. – Я не хотела обидеть.

Стивен поднял ладонь.

– Никаких обид.

Джо начал бить руками о подлокотник кресла, радуясь как младенец. Он вертел головой и мычал.

– Что такое, Джо? – мягко спросила Джин, следя за направлением его взгляда. – О, он увидел кошку. Джо любит животных, да, мой мальчик?

Эми встала и подошла к серой кошке, которая вылизывала себя на солнышке. На руках у Эми она стала тереться ей о подбородок. Эми принесла ее Джо и посадила ему на колени. Он расплылся в улыбке и стал ее неуклюже гладить.

Официантка принесла им целый поднос еды. На трехъярусной этажерке еле поместились изысканные канапе и маленькие разноцветные кексы. Джо увидел огромный кусок шоколадного торта и радостно замахал руками. Кошка тут же спрыгнула с его колен. Эми взяла чайник, сняла крышку и размешала чай.

– Я поухаживаю? Побуду мамочкой? – спросила она и тут же пожалела о своих словах. Да, ее сын сидит напротив, но совершенно очевидно, что для него она кто угодно, но только не мать.

Джин расправила салфетку и положила ее на колени Джо. Разрезав торт на маленькие кусочки, она положила один ему в рот. Он издал одобрительный звук и широко открыл рот, словно птенец в ожидании червячка.

– Следующий кусок возьми сам, Джо.

Она раскрыла ему ладонь и положила на нее маленький кусочек. Джо поднял руку и засунул его в рот.

– Молодец, Джо, – похвалила его Джин. – Отлично! – Он раскрыл ладонь в ожидании следующего куска, но на этот раз Джин дала ему тарелку. – Сам возьми следующий кусок. – Джо начал качать головой, но Джин не убирала тарелку. – Давай, Джо, – настойчиво просила она.

Эми было больно наблюдать за этой сценой. Ей казалось, что жестоко заставлять его собирать маленькие кусочки, когда у него очевидные проблемы с мелкой моторикой. Но Джин была непреклонна, и в конце концов Джо зажал кусочек между большим и указательным пальцами. Он слишком сильно надавил на него и почти развалил. В итоге в рот ему попало всего несколько крошек, но Джин начала радостно ему аплодировать.

– Я знала, что ты справишься! – Она наклонилась и поцеловала его в лоб. – Я тебя люблю, мой умненький мальчик.

Джо улыбнулся ей и три раза похлопал себя по груди.

– Это знак, который означает «я тебя люблю», – объяснила Джин. – Его научил Гарольд.

Стивен предложил им прогуляться по саду. Он шел первым и катил кресло, а Эми и Джин немного отстали. У фонтана в виде рыбы, изо рта которой вырывалась струя воды, они остановились. Дно было устлано позеленевшими монетами. Эми нашла десять пенсов и тоже бросила их в воду. Закрыв глаза, она сделала глубокий вдох, наслаждаясь ароматом лаванды от окружающих их кустов.

– Можно вас кое о чем спросить, Джин?

– Можете спросить о чем угодно, но я не уверена, что знаю ответ.

– Почему вы выбрали моего ребенка?

Джин улыбнулась и покачала головой.

– Я его не выбирала, дорогая. Это он меня выбрал.

Эми указала на каменную скамью у фонтана:

– Давайте посидим немного?

Стивен ушел вперед. Когда Эми посмотрела на него, он нагнулся и гладил золотого ретривера, который заходился от радости.

– Конечно.

– Расскажите мне про Джо, пожалуйста, – попросила Эми. – Все. С самого начала.

Стивен начал было разворачивать кресло в их направлении, но она замотала головой и начала отмахаться от него рукой. Он кивнул, поняв ее мысль.

– Мы впервые увидели Джо, когда ему было полтора месяца, – начала Джин. – Гарольд и я не могли иметь детей, поэтому решили усыновить. Тогда недостатка в вариантах не было. Молодых матерей, которые забеременели вне брака, уговаривали или, скорее, заставляли отказываться от детей. Их направляли в дом матери и ребенка, а после родов разрешали быть с ребенком шесть недель. Вот это, я считаю, настоящее варварство – дать им время развить привязанность к малышу, а потом просто отнять его. Мне это казалось крайней жестокостью, и я совершенно не желала забирать у женщины ребенка помимо ее воли.

А потом я увидела Джо. Он лежал в люльке и просто смотрел в потолок. У него были огромные почти черные глаза, и я тут же потеряла голову. Спросила про него одну из сестер, и она сказала, что его не усыновят, потому что он умственно-отсталый. Простите, – взглянула она на Эми, – но это именно то, что они мне сказали тогда. Я спросила, что с ним будет, и сестра сказала, что его упрячут в заведение.

Эми закрыла рот рукой.

– Упрячут? Боже, какое бессердечие.

– Да, именно, – согласилась Джин. – Мне было невыносимо думать об этом… этом малюсеньком беспомощном младенце, у которого никого нет и которого засунут куда-то, потому что для общества он представляет неудобство. Для него не найдется места, и поэтому его просто уберут с глаз долой. Я бы не смогла себе простить, если бы просто развернулась и ушла. Я протянула руку и дотронулась до его щеки. У него раскрылись глаза, словно его шокировал этот самый обычный человеческий контакт, а потом его маленькие губки растянулись в некое подобие улыбки, и он задрыгал ножками. Я посмотрела на мужа, и мне даже не пришлось ничего говорить. Он кивнул. Я наклонилась и взяла Джо на руки. В этот момент прибежала сестра, вся в смятении, и потребовала, чтобы я положила его обратно. Но было слишком поздно. Он уже покорил мое сердце, и я знала, что не уйду оттуда без него.

У Эми по лицу текли слезы, стекая по подбородку прямо на блузку и оставляя на ней темные разводы.

– Это такая красивая история, Джин. – Она посмотрела на тропинку, где Стивен заботливо поправлял Джо кепку, чтобы защитить его глаза от солнца. – Какая бы у него была ужасная жизнь, если бы не вы с Гарольдом. За всю свою жизнь я не слышала о большем самоотречении. Я не знаю, как я когда-нибудь смогу отблагодарить вас.

– О нет, мне не нужна благодарность, Эми. Джо обогатил нашу жизнь гораздо больше, чем мы – его. Я жутко горда называть себя его матерью.

– Вы справились гораздо лучше, чем это сделала бы я, – признала Эми.

– Не бичуйте себя, дорогая. Вам просто не дали этого шанса.

Эми подняла голову к солнцу и отмотала в голове прошедшие годы. Она никогда не была сумасшедшей. Ее глубоко травмировало то, что она стала свидетелем гибели собственной матери в таком раннем возрасте. В тот самый момент ее жизнь и покатилась под откос. Даже сейчас она могла бы точно сказать, в какой момент это произошло. Зрелище переломанного тела матери на капоте той машины стояло у нее перед глазами столь же ясно, как и шестьдесят лет назад. Ей не разрешили быть на похоронах, не разрешали плакать на глазах у отца, чтобы не расстроить его. Ее заставили подавлять свои чувства, проявлять стойкость и глушить в себе боль, которая поглощала ее целиком.

– Эми, с вами все в порядке? Вы ужасно побледнели.

Голос Джин вернул ее в настоящее.

– Знаете, я ведь не была сумасшедшей. Меня нельзя было помещать в то заведение. Да, признаю, я была далеко не подарок. А нападение на пациентку с осколком разбитой тарелки лишь укрепило их в мысли, что меня нельзя выпускать в общество. Но они превратили меня в человека, которым я никогда не была. После того, как мой ребенок умер… вернее, после того как мне сказали, что он умер, я просто сдалась. Мне не для чего было продолжать жить. И он оставил меня, – кивнула она на Стивена.

– Он оставил вас, когда вы забеременели?

– Он не знал, что я ношу его ребенка. Все было сложно. Я была пациенткой психбольницы, а он – моим врачом. Вы можете понять, что это неоднозначная ситуация.

Джин задумалась.

– Даже если так… но просто взять и оставить вас…

– Я его простила, Джин. Я была вынуждена это сделать, – просто сказала Эми.

Джин теребила ручку своей сумки. Она хмурилась, о чем-то беспокоясь.

– Знаете, чего я больше всего боюсь теперь, Эми? Особенно после того, как Гарольд умер и мы остались одни с Джо.

Эми кивнула.

– Что с ним будет, когда и вас не станет?

– Именно, – подтвердила Джин. – Я видела, каково ему после смерти Гарольда. Когда мы садимся есть вдвоем, я и он, он не понимает, что происходит. Помню первый раз, когда я попыталась его побрить, он начал отбиваться от меня, как дикое животное, и я в итоге его порезала. Джо тогда дотронулся пальцем до кожи и почувствовал кровь. У него началась истерика, и он смотрел на меня, словно я пытаюсь его убить. Его всегда брил Гарольд, понимаете? И как он поймет, что произошло, когда я умру и о нем некому будет позаботиться? Мне ведь уже восемьдесят два года!

– У него есть я, Джин. Я позабочусь о нем.

– У вас добрые намерения, Эми, но вы и сама уже не девочка.

Эми невесело рассмеялась.

– Это правда, с этим не поспоришь.

– Гарольд и я никогда особо богато не жили. Я не работала, потому что забота о Джо – это полноценная занятость. Но я не жалуюсь, не подумайте. Мне выпала большая часть, и я бы ничего не изменила в своей жизни.

Они услышали, как колеса едут по гравию, и повернулись. Стивен раскраснелся – ему было нелегко толкать кресло. На лбу выступил пот. Он вытащил платок и приложил к брови.

– Ох, а это нелегко, скажу я вам.

– Ты мой мальчик! – улыбнулась Джин, увидев, что Джо тянет к ней руки. Она подошла и обняла его. – Ты немного покраснел, Джо. Надеюсь, ты не сгоришь.

Она достала из сумки баночку солнцезащитного крема, выдавила немного на ладонь и намазала ему лицо. Он закрыл глаза, и его тело обмякло. Под нежным прикосновением матери он перестал делать резкие движения.

– Вы так умело с ним обращаетесь, – отметила Эми. – Не нужно никаких слов, чтобы увидеть, что он вас обожает.

Джин села и посмотрела на сына.

– Он для меня все, – просто сказала она.

– Джин… Я… Я бы хотела присутствовать в жизни Джо… если вы не возражаете, конечно, – робко произнесла Эми.

Джин посмотрела на Эми, на Стивена, на своего сына. Он словно ожидал ее ответа, осознавая его важность.

– Джо и я будем рады, – в конце концов согласилась она. – Мы будем очень этому рады.

Сара стояла и смотрела на здание, с которого все началось. Бульдозеры поработали на славу: все, что осталось от Эмбергейта, – главный вход, причисленный к объектам историко-культурного наследия второй категории, и башня с часами, отреставрированная до состояния былой славы и блистающая своим великолепием в безоблачном небе. На билборде было написано: «Эмбергейт-вилладж. Апартаменты класса люкс и роскошные дома на пять спален».

– Хочешь квартирку? – спросил стоявший сзади нее Мэтт, положив ей руки на плечи.

Сара почувствовала его нежность и инстинктивно прижалась спиной к его груди.

– Ни за что. Я слишком много знаю о том, что здесь происходило. Я бы глаза ночью не сомкнула.

– Покажи мне, что здесь было.

– На самом деле почти ничего не осталось. Вон там, за лужайкой, маленькая часовенка, где пациенты молились. Как-то ей удалось уцелеть среди бульдозеров. А там раньше было поле для крикета. – Сара вздохнула, подумав об Эми и ее утраченной жизни. – Как же я рада, что не послушала отца и продолжала сюда приезжать! Если бы я сделала, как он просил, Эми никогда бы не воссоединилась с сыном.

– Ты поступила правильно. И книга получилась чудесная. Я так тобой горжусь!

Он крепкое обнял ее – так, как обнимают хороших друзей, а не любовников.

– Мэтт? – робко спросила она. – Что… что с нами?

– Не понимаю, о чем ты, – нахмурился он.

– Обо всем. О нас. Мне нужно знать, как ты относишься ко мне. Потому что, как бы я ни любила Мейси, если ты ищешь исключительно мать для нее, я боюсь, что…

Он взял ее лицо в свои руки и нежно поцеловал в губы. Она закрыла глаза, ощутив, как он касается ее волос. Он отстранился и заглянул ей в глаза, гладя по щеке.

– Я ответил на твой вопрос?

– Стало немного понятнее, да.

– Пойдем, – прошептал он. – Уже нужно забирать Мейси из школы.

– Разве? У нее ведь по вторникам занятия творчеством.

Мэтт стукнул себя по лбу.

– Ты права. И что бы мы без тебя делали?

Она встала на цыпочки и снова его поцеловала.

– Надеюсь, вам никогда не придется этого узнать.

Эпилог

В зале душно и нечем дышать. Пахнет старой мебелью, нафталином и потом – от этого сочетания мне становится дурно. Женщина у окна берет длинную палку и открывает высокое окно. Но это ничего не даст – на улице тоже жарко и душно. Ни одного дуновения, чтобы остудить высокую температуру. Я стою в конце зала и смотрю на людей, которые рядами сидят передо мной. Почти все они чем-то обмахиваются. Я перевожу взгляд вперед – там, в инвалидном кресле, сидит мой сын. Он ловит мой взгляд и широко улыбается мне.

С тех пор, как я его нашла, прошло два года, и я могу честно сказать, что мы стали друзьями. Я приняла тот факт, что на большее рассчитывать не могу. Я никогда не смогу стать его матерью. Его мать стоит сейчас рядом с ним, приглаживает ему волосы и вытирает блестящий от пота подбородок. Она легонько разминает ему плечи и привычно целует в затылок. Я изо дня в день благодарю Того, Кто меня, возможно, слышит, за то, что эта самоотверженная женщина выбрала моего сына. Из-за длительной гипоксии во время родов у него не было никаких шансов. Он не научился ходить и говорить, и, если бы не Джин и Гарольд, провел бы всю жизнь в каком-нибудь учреждении. Какая ирония судьбы! Мне физически больно думать о том, что он мог прожить жизнь в больнице, где его бы никто не любил. А Джин совершенно точно его любит. Но она не молодеет. Ей восемьдесят четыре, и она уже три года как вдова. Будущее Джо под вопросом.

Аукционист так громко ударяет своим молотком, что я подпрыгиваю. Он поправляет очки в форме полумесяца и показывает на мужчину на первом ряду.

– Продано джентльмену справа за пять тысяч пятьсот пятьдесят фунтов. Спасибо, сэр! – Прочистив горло, он поправляет узорчатый галстук-бабочку. – Переходим к лоту номер двадцать восемь.

Зал загудел и снова успокоился.

– Лот двадцать восемь: редкая возможность купить картину одаренной художницы Милли МакКарти.

При упоминании имени моей матери я вся сжимаюсь, но гордость за нее заставляет распрямить спину.

– Мисс МакКарти при жизни продала всего несколько картин. Лоуренс Стивен Лаури признавал ее талант и купил у нее две работы для своей частной коллекции, – объявил ведущий и посмотрел на ожидающие лица участников аукциона. – Итак. Начинаем. Двадцать тысяч фунтов. Есть желающие?

Он показал на человека в конце зала.

– Спасибо, сэр. Я слышу… Да, мэм, двадцать тысяч пятьсот, спасибо.

Он замолчал и повернулся к сидящей рядом с ним женщине с красной от волнения шеей. Она подняла вверх три пальца.

– Тридцать тысяч фунтов, по телефону, – объявил он аудитории. – Будут ли… да, спасибо, здесь у нас сорок тысяч, – он кивнул налево и поднял брови. – Пятьдесят тысяч фунтов.

Мое сердце бешено стучит, подмышки намокли от пота. Я обмахиваю себя каталогом, и годы улетают от меня. Я снова возвращаюсь на луг и смотрю на маму. Ее золотистые волосы убраны назад, зеленые глаза сосредоточенно блестят, а язык застыл в уголке губ. Она водит кистью по холсту. Я прошу ее нарисовать меня. Она говорит мне нет, и я слышу свой негодующий возглас. Тогда она сажает меня на колено и щекочет. Я захожусь смехом, а она зарывается носом в мою шею и говорит, что изобразит меня на картине, но я не должна никому об этом рассказывать. Это будет нашим секретом. В тот день я как никогда остро почувствовала ее любовь ко мне. Помню, как думала, что у меня лучшая мамочка в мире.

Молоток ведущего снова заставляет вздрогнуть, и я резко возвращаюсь в настоящее.

– Продано за сто двадцать пять тысяч фунтов, – кивает он мужчине, все еще стоящему со своей карточкой. – Поздравляю, сэр.

У меня кружится голова, и я хватаюсь за стул передо мной, задевая затылок сидящего человека.

– Простите, – бормочу я и промакиваю лоб салфеткой.

Мне хочется смеяться, плакать, кричать – всем, кто готов меня слушать. Будущее моего сына обеспечено. Джо ловит мой взгляд и улыбается. Он не имеет никакого понятия, что только что произошло, но смотрит на меня и три раза хлопает себя по груди. Слезы застилают мне глаза. Я никогда не смогу быть ему матерью, но я могу быть ему другом. Зеркалю его жест и шепчу: я тоже люблю тебя, сын.

Люди встают со своих мест, стулья царапают пол. Повсюду слышатся разговоры, и толпа начинает редеть. Аукцион закончился, и история многострадальной девушки, которая украла ребенка и пошла с ним к озеру, тоже подходит к концу. Эта девушка никогда не была больной, сумасшедшей или злой, но ей все равно не дали прожить свою жизнь. Я уже слишком стара, чтобы верить в сказки со счастливым концом. Я не вышла замуж за мужчину, которого любила всю жизнь, а мой сын даже не знает, что я его мать. Вот такой конец у моей истории.

Я иду к выходу, где в сиянии солнца стоит Стивен. Он улыбается и поднимает вверх большие пальцы, одними губами спрашивая, в порядке ли я. Получается улыбнуться в ответ и кивнуть. Он протягивает руку, и я беру ее. Он ведет меня по тротуару, его рука обнимает меня, и я понимаю, что наконец счастлива. И этого – достаточно.

Благодарности

Написание книги – это чаще всего долгие одинокие часы за закрытыми дверями в компании чистого листа бумаги. Однако мне очень повезло – у меня замечательная группа поддержки. Я очень обязана моему агенту Энн Уильямс и редактору издательства Headline, Шериз Хоббс. Благодаря им книга настолько хороша, насколько может быть.

Я также хочу поблагодарить свою семью за постоянную поддержку, особенно моего мужа Роба Хьюза и родителей, Одри и Гордона Уоткина. Они всегда с радостью выступают в роли первых читателей рукописи. Также спасибо Кэмерону и Эллен Хьюз за то, что оставляли меня в покое и я смогла закончить книгу.

Чтобы написать «Ключ», я прочитала целый ряд книг по этой интереснейшей теме, но среди них была одна, к которой возвращалась много раз, – «Заключен по показаниям» («Certified and detained») под авторством Дерека МакКарти – описание жизни британской психиатрической лечебницы с 1957 до 1962 г. В тот период Дерек стажировался там как медбрат. Он рассказывает о происходящих событиях откровенно, беспристрастно, с уважением ко всем участникам и даже с юмором. Я очень благодарна Дереку за то, что он терпеливо отвечал на мои вопросы. Не сомневаюсь: то, что я узнала от него, обогатило книгу. Все возможные ошибки я отношу на свой счет.

Наконец, я бы хотела выразить благодарность всем читателям, которые писали мне на Facebook и Twitter. Надеюсь, у меня получилось ответить вам всем. Если кому-то я не ответила, знайте, пожалуйста, что все ваши сообщения прочитаны, и я вам очень благодарна.

Интервью с Кэтрин Хьюз

– Что вдохновило вас на написание этой книги?

– Идея романа «Ключ» основана на реальных событиях. В городе Уиллард, штат Нью-Йорк, клиника для хронических душевнобольных открылась в 1869 году. В 1995 году, когда больницу закрыли окончательно, на запертом чердаке было обнаружено более четырехсот чемоданов. Все они относились к периоду 1910–1960-х годов и принадлежали пациентам, которых обязывали сдавать личные вещи по прибытии в клинику. Средний срок пребывания в клинике составлял тридцать лет. А большинство пациентов не покидали ее до самой смерти. Если вы хотите узнать больше об этой удивительной находке, зайдите на сайт www.willardsuitcases.com

– Клиники Эмбергейт не существует, но есть ли учреждение-прототип?

– Я провела много времени, изучая историю психиатрических лечебниц в Великобритании, и в частности, посетила бывший сумасшедший дом в городе Денби, в Северном Уэльсе. Это впечатляющее здание было окончательно закрыто в августе 1995 года, но даже сейчас, через двадцать с лишним лет, оно продолжает стоять заброшенным, ожидая реконструкции.

После того как в 1845 году был принят акт о сумасшедших домах, каждое графство было обязано предоставить своим умалишенным такой «дом». Это привело к тому, что к концу XIX века было построено более ста двадцати больниц, в которых размещалось более 100 тысяч человек. На строительстве этих величественных зданий не экономили, и к 1950-м годам каждая третья семья отдавала туда одного из своих членов, зачастую по самым сомнительным причинам.

После Акта о психическом здоровье 1959 года разница между психиатрическими заведениями и обычными больницами была нивелирована, чтобы, где это возможно, лечение было добровольным. Но на практике изменений почти не наблюдалось вплоть до 1961 года, когда Энох Пауэлл, тогдашний министр здравоохранения, произнес знаменитую речь, вошедшую в историю под названием «Водонапорная башня», в которой пообещал закрыть большую часть психиатрических лечебниц. Однако из-за отсутствия национальных программ по уходу за такими больными на реализацию его плана ушло еще двадцать пять лет.

После закрытия многие клиники оказались брошены, ожидая сноса или реконструкции. Даже спустя двадцать лет они продолжали стоять бесхозными на радость вандалам и поджигателям. Внутри многих сохранился интерьер и мебель, и было вполне возможно ходить по коридорам, находя различные вещи и приспособления, как это делала Сара. С полным перечнем психиатрических клиник можно ознакомиться на интереснейшем сайте www.countyasylums.co.uk. И там же можно узнать о последующей судьбе этих заведений.

Фотографии госпиталя Северного Уэльса (местные жители зовут его Сумасшедшим домом Денби) сделаны в 2017 году. Автор – Роберт Хьюз.

– Когда вы начинаете писать роман, вы уже знаете, как он закончится?

– Конечно! Я всегда стараюсь начать книгу загадочным прологом, надеясь захватить внимание читателя. И я точно знаю, как хочу собрать события воедино в конце. Так что вся проблема – в этих ужасных девяноста тысячах слов посередине! Но, даже зная начало и конец, я могу допускать отклонения от намеченного курса. Ничто не незыблемо до тех пор, пока книга не выйдет из печати.

– Опишите ваш стандартный писательский день.

– Я пишу в перестроенном гараже в саду. Мне важно уйти из дома, потому что там слишком многое отвлекает. В моем кабинете нет Интернета, чайника, телефона. Там совершенно нечего делать – только писать. Если я сажусь за стол к десяти утра, это считается хорошим началом дня. Обычно я перечитываю то, что написала накануне, и вношу правки. Я ставлю себе цель писать по пятьсот слов в день, но нередко пишу в два раза больше и сразу чувствую себя трудоголиком. В обед возвращаюсь в дом, проверяю почту, а потом снова возвращаюсь к работе до ужина.

– Во всех своих книгах вы поднимаете серьезные темы. Как вы находите баланс между серьезным содержанием и более легкими элементами повествования?

– Находить баланс очень важно – это то, что мы делаем и в реальной жизни. Это британский подход. В любой тяжелой ситуации мы найдем возможность посмеяться. Я не хочу, чтобы после прочтения моих книг читатели впадали в глубокую депрессию, но вместе с тем признаю, что не каждая книга должна завершаться хеппи-эндом.

– Что вы любите делать в свободное от творчества время?

– Когда у меня есть дедлайн, времени на что-то еще практически не остается, но когда книга написана, я люблю встречаться с друзьями, которых давно не видела, читать книги, написанные не мной, и путешествовать. У нас есть дом на колесах, и иногда бывает очень приятно отправиться куда-нибудь по настроению. А еще мы очень любим ходить пешком и планируем пройти всю Пембрукскую береговую тропу, длина которой составляет 288 км. С нее открываются потрясающие виды, но это и довольно серьезное испытание. Если пройти до конца, по расстоянию это будет то же самое, что подняться на вершину Эвереста.

Примечания

1

«Лев, колдунья и платяной шкаф» – сказка К. С. Льюиса из цикла «Хроники Нарнии».

2

Героиня представляет себя младшей сестрой действующей королевы, принцессой Маргаритой (ее не стало в 2002 году). Здесь речь идет о коронации Елизаветы II, произошедшей в феврале 1952 года в Кении, когда их отец Георг VI скоропостижно скончался в Англии.

3

Morris Minor (англ). – автомобиль марки «Моррис» 1948 года выпуска.

4

Маточные трубы.

5

«Мой еженедельник» (англ.) – журнал для женщин старшего возраста, состоящий из сплетен о жизни звезд, советов по ведению домашнего хозяйства и т. д. Начал выходить в 1910 году.

6

«Moonlight Serenade» (англ.) – знаменитый сингл Глена Миллера и его оркестра, выпущенный в 1939 году.

7

Лекарственное вещество, обладающее снотворным и противосудорожным действием.

8

Клайдесдальская тяжеловозная – порода лошадей, выведенная в начале XIX века в Шотландии для сельскохозяйственных и других работ.

9

Хищная птица из семейства ястребиных, крик которой напоминает плач.

10

Тканевая или бумажная салфетка, которая кладется, в данном случае, на изголовье кресла, чтобы предотвратить загрязнение обивки.

11

Песня Майкла Бабла и Рода Стюарта.

12

Лоуренс Стивен Лаури (1887–1976) – британский художник, мастер городского пейзажа и жанровых сцен.

13

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественная деятельница Великобритании. Медаль ее имени, учрежденная Красным Крестом, – высшая награда для сестер милосердия во всем мире.

14

Сражение, произошедшее 14 октября 1066 года между англосаксонской армией короля Гарольда Годвинсона и войсками нормандского герцога Вильгельма, который одержал победу.

15

«Dora The Explorer» (англ.) – американский обучающий сериал для детей, в русском переводе – «Даша-путешественница».

16

Дэвид Брюс Кэссиди (1950–2017) – американский певец и актер.

17

Песня Дорис Дэй.

18

Джон Энох Пауэлл (1912–1998) – британский политик, писатель и поэт. Был министром здравоохранения с 1960 по 1963 год. В 1961 году произнес знаменитую речь, вошедшую в историю под названием «Водонапорная башня», в которой пообещал закрыть большую часть психиатрических лечебниц. В 2002 году занял 55 место в списке 100 величайших британцев всех времен.

19

Легендарная правительница аравийского царства Саба (Х век до н. э.).

20

Ричард (Дик) Турпин (1705–1739) – реально существовавший английский разбойник, герой множества песен, книг и фильмов.

21

Томас Харди (1840–1928) – английский писатель и поэт.

22

Герой одноименного британского детского телесериала про ожившее огородное пугало по имени Ворзель. Экранизация книг писательницы Барбары Ю выходила с 1979 по 1989 год. Роль Ворзеля исполнил знаменитый английский актер Джон Пертви, известный также ролью Третьего Доктора в сериале ВВС «Доктор Кто».

Content

Кэтрин Хьюз
Ключ

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

Эпилог

Благодарности

Интервью с Кэтрин Хьюз

Примечания