Современный сонник

ТАДЕУШ КОНВИЦКИЙ И ЕГО КНИГИ

Детские и юношеские годы Тадеуша Конвицкого прошли на Виленщине. Вступление его в сознательную жизнь совпало с войной. В год нападения гитлеровцев на Польшу будущему писателю, родившемуся 22 июня 1926 года в Новой Вилейке в рабочей семье, было всего 13 лет. Юность этого поколения поляков была необычной: романтичной и жестокой, многому учившей и многого лишенной. Однако на всю жизнь оставившей след и в сознании, и в характере. Конвицкий посещает занятия подпольной гимназии, организованной польскими патриотами в условиях гитлеровской оккупации, сдает экзамены на аттестат зрелости. С июля 1944 года и до весны 1945-го он находился в партизанском отряде Армии Крайовой. Участие в этой достаточно многочисленной и разветвленной подпольной организации, руководимой эмигрантским правительством из Лондона, в судьбы многих поляков внесло сложные конфликты. Низы АК складывались из искренних патриотов, молодых людей, желающих одного — сражаться против гитлеровцев, веривших командирам, в политике разбиравшихся слабо, воспитанных в духе аполитичной солдатской солидарности и послушания. Верхи организации были связаны с эмигрантским правительством, цели которого решительно не соответствовали жизненным интересам польского народа. За политическую слепоту и классовый эгоизм буржуазных политиков, стоявших во главе АК, расплачиваться приходилось рядовым ее участникам, с горечью убеждавшимся со временем, что их героизм и самоотверженность были лишь ставкой в азартной политической игре. Вхождение в новую жизнь, которая началась после войны, для них было осложнено, кроме того, и предрассудками, привитыми в аковской среде, и идейной дезориентированностью, и другими обстоятельствами, продиктованными временем. Такие герои впоследствии будут часто появляться на страницах книг Конвицкого.

Сам же он после войны учился сперва в Краковском, а затем в Варшавском университетах. В эти же годы он становится литератором, в 1946-м публикует свои первые очерки и начинает работу в краковском литературном еженедельнике «Одродзене» («Возрождение»), а с 1950 до 1958 г. является членом редколлегии еженедельника «Нова культура».

Войне, судьбе аковского партизанского подполья посвящает Конвицкий свое первое крупное произведение, роман «Топь», написанный в 1948 году. Книга тогда издана не была, увидела она свет лишь в 1956 году и крупным событием в литературной жизни не стала. О Конвицком критика судила по произведениям «малых жанров», рассказам и репортажам, встреченным в целом благожелательно. Небольшая повесть «На стройке» (1950) благодаря прежде всего своей теме — изображению трудового энтузиазма масс в период восстановления страны и реализации 6-летнего плана — была высоко оценена критикой, отмечена Государственной премией III степени, выдержала пять изданий, была переведена на чешский, немецкий, болгарский языки. Но надолго она остаться в литературе не могла из-за бьющей в глаза схематичности, заданности образов и сюжетных решений, хотя и выделялась при этом сочностью и яркостью деталей, наблюдений. Конвицкий, «вживаясь в материал», пять месяцев проработал на строительстве металлургического комбината «Новая Гута».

Первый опубликованный роман Конвицкого «Власть» (1954) свидетельствовал о тяготении писателя к современной теме. Задуман он был как большое полотно о первых послевоенных годах, но написана автором была лишь первая часть. Больше к этому произведению писатель не возвращался.

«Я хотел в этой книге, — писал Конвицкий в предисловии, — показать труды нашей революции. Мы живем в необычайно интересный исторический период. Мы решительно отбросили содержание и формы старого времени, с великим напряжением создаем новые гуманистические ценности. Это первооткрывательская деятельность. Наш молодой строй не имеет векового опыта. Поэтому каждый из нас встречает в своей жизни много препятствий, сквозь которые надо проложить верный путь. Часто нам приходится делать выбор в тяжелых, почти фронтовых условиях, поэтому нас часто охватывает сомнение, поэтому задача наша трудна и сопряжена с опасностью».

Многое в романе не выдержало испытания временем. Ряд ситуаций отмечен очевидной упрощенностью и прямолинейностью. С некоторой наивностью сконструированы отдельные персонажи, в речах их доминирует публицистичность и недостает жизненной достоверности.

Но, однако, лучшие страницы романа свидетельствуют о подлинности изображаемого, передают сложность трудного времени, когда утверждалась народная власть, повествуют об остроте классовой борьбы в стране, о яростном сопротивлении врага, не брезгующего никакими средствами, о трудностях работы с населением. В образах борцов за новую жизнь подчеркивается их преданность революции, органичность, естественность, мотивированность сделанного ими выбора, цельность характера, моральная сила, отражающая силу народного строя.

С годами зреет мастерство Конвицкого, более завершенные и четкие формы приобретает его писательский почерк, в полной мере проявляется его своеобразие, он получает признание как один из виднейших польских прозаиков послевоенного поколения. В эти же годы Конвицкий начинает активно работать в кино, сперва как сценарист, а затем и режиссер. Его фильмы с интересом были встречены зрителями и критикой («Последний день лета», «День поминовения усопших», «Сальто»). Нельзя не заметить, что Конвицкий-кинематографист и Конвицкий-прозаик — это художники взаимовлияющие и дело вовсе не в том, что некоторые главы романа «Власти» были использованы в сценарии «Дня поминовения…». По-видимому, есть что-то общее в художественной конструкции и фильмов и романов Конвицкого. Это общее, пожалуй, проявляется в тяготении к многослойности повествования, многозначности, подчас намеренной непроясненности ряда образов и ситуаций, в стремлении не рассказывать о внутреннем переживании, а найти для него образную наглядность, в передаче замысла не только изображением и описанием, а созданием соответствующего замыслу настроения, которое не менее, чем сюжет, важно для восприятия произведения.

Роман «Дыра в небе» (1959) был первым произведением, опубликованным писателем после тех перемен, которые принесла в польскую действительность и польскую литературу середина 50-х годов. Конвицкий, стремящийся к использованию прежде всего современного материала, на этот раз отступает немного назад, к 30-м годам, к довоенной жизни. Желая добиться более углубленного показа современного человека, своего ровесника, проникновения в его внутренний мир, он начинает роман с годов детства, с изображения того момента, когда личность формируется, познает действительность, вступает с ней в определенные отношения. Но роман о детстве (примечательно, что он вышел в один год с «Жизнью большой и маленькой» В. Маха), тонкий и поэтичный, не был ни камерным, ни оторванным от современности. Размышляя о своем сверстнике, Конвицкий не был склонен трактовать его абстрактно, он стремился понять его и объяснить, показать, из чего вырос, какая историческая конкретность его определила. Получился рассказ о детстве, трудном и голодном, драчливом и упрямом, — детстве деревенского мальчишки из бедной семьи. И, кроме того, рассказ о довоенной Польше, какой она запомнилась тем, кто рос в одно и то же время с тем же мальчишкой, в той же или похожей среде, что и он. При несомненном использовании автобиографического материала писатель не свел дело к воспоминаниям. Повествование выросло в объективно общественное изображение открытия мира ребенком, стало как бы фрагментом раздумий целого поколения о родословной своей и своей страны. Конкретность достигалась не только многочисленными бытовыми реалиями, напоминавшими о том, что нищета, голод, малоземелье были характерны для довоенной польской деревни. Своеобразие героя не мешало писателю остаться на почве преимущественно социального видения мира. Замысел книги не ограничивался художественным исследованием и изображением детской психологии, хотя непосредственность и живость детских чувств наложили отпечаток на многие ее страницы. В наивном мальчишеском мире у Конвицкого выступают те же глубокие противоречия, которыми расколот лишь краешком задетый в книге «мир взрослых». «Большой мир» определяет все то, чем живут юные герои, и хотя сам этот мир не становится объектом многостороннего и отчетливого изображения, но зато зеркалом его, зеркалом своеобразным, пусть не во всем надежным, является мир мальчишеских отношений. Своеобразие брошенного автором в прошлое взгляда, изображение этого прошлого в плане не совсем обычном, подчас парадоксально-гротескном, как бы подчеркивали в книге Конвицкого упрямую силу жизненной правды, тот факт, что от социального аспекта в трактовке действительности художнику нет надобности уклоняться, даже при реализации сравнительно скромного замысла, что он вполне совместим с интересом к внутреннему миру героя.

И герой Конвицкого, порывистый и обаятельный крестьянский мальчишка, олицетворяет в романе по-детски упрямое и искреннее неприятие всего того, что составляет основу старого мира, мира несправедливости, неравенства, вероломства, жестокости и пресмыкательства перед сильными.

В конце книги паренек Конвицкого переживает нешуточное разочарование, край своей детской мечты. Но, сделав героя по-хорошему упрямым, заставив идти до конца и дав возможность одержать хотя бы одну маленькую моральную победу, писатель сказал о нем достаточно, чтобы читатель был вправе предположить: расставшись с мальчишеской наивностью, он окончательно переберется из мира мечты в мир реальной жизни и в нем — уже на новый лад — проявит то хорошее, что сформировали годы детства.

Вышедший четыре года спустя роман «Современный сонник» (1963) являлся как бы продолжением разговора писателя о своем поколении. Конвицкий обратился теперь к военным и послевоенным годам, поставив в центре внимания вопрос о том, в какой степени и как определила судьбы и сознание его ровесников война, как ее последствия преодолевались и в какой мере остались непреодолимыми. Здесь Конвицкий проявил себя как писатель, совмещающий поиски новых художественных форм (не делая их самоцелью) с постановкой общественных проблем и проблем морально-психологического порядка. В «Современном соннике» мы встречаемся уже с более сложной художественной конструкцией, «многослойная» композиция романа характеризуется сменой «временных пластов». Герой, от лица которого ведется повествование, постоянно прерывает свой рассказ о недавнем, чтобы обратиться к событиям более отдаленным, к эпизодам военного времени. Прием этот, в современной польской прозе используемый довольно часто, определяется здесь конкретным писательским замыслом: герой-повествователь выступает в книге как единственное лицо, чьими жизненными проблемами и внутренним миром автор по-настоящему интересуется, единственный персонаж, который он старается детально представить, который делает центром всего повествования. Остальные персонажи даются в «Соннике» сквозь призму восприятия рассказчика, сквозь его наблюдения, оценки, воспоминания и «сны». Естественно, каждый из них по отдельности не может быть представлен в полноте изображения (с исчерпывающим объяснением их судеб и места в жизни, с мотивировкой их духовного облика и совершаемых ими поступков). Зато, сосредоточив внимание на главном герое, изображая его судьбу и переживания, писатель развертывает перед нами существенные черты и конфликты эпохи. Не считает он для себя обязательным дать читателю полное и непрерывное изложение скрепляющей книгу истории главного героя. Если, допустим, пересказать события не так, не в той последовательности, как они в романе изложены, а по мере того как происходили в действительности, то жизнь героя предстанет перед нами в нескольких кульминационных моментах, как бы выражающих сущность каждого из пережитых им этапов биографии.

Первый пласт событий возникает перед нами из воспоминаний рассказчика о временах фашистской оккупации, когда он командует небольшим отрядом Армии Крайовой, с успехом осуществляет нападение на немецкий транспорт, но командование, верное антисоветской линии и нежеланию «раздражать немцев», трактует эти действия как самовольное и грубое нарушение воинской дисциплины. Перед нами предстает образ человека, движимого патриотизмом, внутренне честного, но не обладающего четким представлением о сложных проблемах окружающего мира, — образ этот концентрирует в себе типические черты многих польских юношей, воевавших с немцами в отрядах Армии Крайовой.

Второй пласт — это воспоминания рассказчика, воспроизводящие войну уже на другом этапе, когда гитлеровцы изгнаны, а реакционное подполье, обреченное на гибель, выступает против коммунистов, — показывает нам, что осознание смысла событий такому человеку, который выведен в романе, с легкостью не давалось, и уж совсем трудно было ему повернуть собственную судьбу, избавиться от давления прошлого. Именно поэтому так запутываются обстоятельства его жизни: переживая изгнание из отряда АК, страдая от одиночества, он приходит к прежним своим товарищам по борьбе. Но теперь это уже банда отщепенцев, действующих против коммунистов. Как это ни парадоксально, но героя связывает с ними ложно понятая «солидарность», она отнюдь не идейная, это просто благодарность за то, что аковцы снова приняли его в свою среду. Однако пережитое для героя не прошло бесследно, потому-то он и не приводит в исполнение смертный приговор брату главаря банды.

Происходит еще один поворот в судьбе героя — после победы народной власти, многое поняв, возмужав, он подает заявление в партию и не скрывает при этом своего прошлого, пытается порвать с ним окончательно. Здесь Конвицкий наименее подробен, он не стремится к всесторонней мотивировке действий героя. По-видимому, для него не так важна была в общем замысле романа проблема выбора человеком места в происходящей борьбе, поскольку роман посвящен другому: можно ли жить и как жить человеку, выбор сделавшему, но не властному изменить собственную биографию, как разрешить противоречие между настоящим и прошлым, между правильным, единственно возможным выбором и тем, что связывает с минувшим, что отпластовалось в душе и давит, мешает, требует расчета. У героя не возникает противоречий с новой действительностью, на его пути оказываются умные, понимающие, благожелательные люди, не закрывающие ему дороги в новый мир, в новую жизнь. Однако пойти избранным путем герой может, лишь определив для себя свои сложные взаимоотношения с прошлым, как-то ликвидировав диссонанс между своим настоящим и бывшим «я». На «жизнь по-новому» он должен либо получить в результате расчета с прошлым моральную санкцию, либо убедиться в его окончательной гибели, заново переболеть им, освободиться от его гнета. Отсюда моральный конфликт между сознательным, выстраданным решением, стремлением участвовать в нормальной сегодняшней жизни народа и своеобразным ощущением какого-то долга перед минувшими военными годами, потребностью укрепиться в сознании, что сделанный выбор — это не измена самому себе. Герой испытывает непреодолимую потребность взглянуть в глаза людям, с которыми сталкивался прежде в трагических и незабываемых обстоятельствах.

Таким он предстает перед нами в четвертом временном пласте романа, в его «настоящем», когда едет в глухой уголок Польши и поступает рабочим на железную дорогу. Уголок этот — не зеркало сегодняшнего дня страны. Новое еще не коснулось его, только подбирается, вот-вот перепашет, до глубины всколыхнет. А пока это нечто вроде паноптикума старого.

Не без некоторой нужной и оправданной нарочитости Конвицкий сконцентрировал здесь — чтобы ярче обрисовать обреченность прошлого — множество проявлений и примет отсталости, тупого фанатизма, приверженности к старому укладу жизни, равнодушия и эгоизма, неумения понять себя и окружающее, то есть всего того, что тянет страну назад, что должно погибнуть или измениться, с чем по логике избранного им пути герой должен бороться. В местечке неподалеку от лесов, где когда-то герой бывал в войну и где он ищет теперь следы прошлого, автор собрал целую галерею «бывших людей», тех, кто живет только воспоминаниями: и бывшего графа-помещика, и бывшего участника антинародного подполья, и человека, виновного в нарушениях законности, и жертву несправедливости, и женщину, сломленную жизнью большого города. Здесь оказывается и тот, в которого когда-то стрелял герой, но теперь этот бывший учитель уже не передовой человек, а глава местных сектантов. Мирок этот изображен Конвицким с некоторой долей гротеска и, конечно, не является основанием для каких-либо обобщений. Восприятиями героя и рядом других средств подчеркнута полуфантастичность этого мирка, он как бы в одном ряду со «сновидениями» и противопоставлен тому по-настоящему реальному миру, откуда прибыл рассказчик. Не случайно пришелец беспокоит всех своей непонятностью, чужеродностью, раздражает многих своим присутствием и заставляет откровенно требовать: «Уезжайте!» — «Оставьте нас в покое!» Строится электростанция, скоро будут затоплены эти места, и, боясь за свой быт, фанатичная толпа бросается ломать механизмы. Внутреннего мира этих людей автор нам не торопится раскрыть: здесь о прошлом иногда молчат, иногда лгут, иногда проговариваются. Но разговора о своем прошлом герою завязать не удается: с одним из тех, кого он ищет, встреча невозможна, другой от беседы уклоняется. Впечатлений от соприкосновения с «музеем прошлого» для героя оказывается достаточно, чтобы прийти к выводу о необходимости возвращения к нормальной жизни, в «свой» мир. Не в нашей власти, как бы говорит автор, ни зачеркнуть прошлого, ни возвратиться в него, ни примириться с ним. Человеку надо жить в сегодняшнем дне, изобилующем другими сложными проблемами — проблемами, рождаемыми борьбой за переделку всего облика страны, за лучший завтрашний день своего народа. Только жизнь в таком настоящем, деятельность в нем способна быть моральным преодолением прошлого. Жизнь преобразовывает человека, как бы переносит из одного мира в другой — и процесс этот необратим.

Так разрешаются сомнения и переживания героя. Его настоящая подлинная жизнь остается за пределами романа, в перспективе, однако в романе четко обозначена позиция героя при столкновении старого и нового.

Из всех произведений Конвицкого «Современный сонник» получил у читателя и критики наиболее высокую оценку. Отмечались его оригинальность, острота и проницательность ряда суждений и наблюдений. Польская критика писала, что этот роман как бы стал расчетом поколения, которое активно участвовало во второй мировой войне, но судьба которого связана с массой политических, моральных, личных перипетий. Это поколение вышло из войны с грузом конфликтов, проступков и поражений, со сломанной внутренней жизнью, к счастью, новые проблемы втянули его в свой коловорот, частично освободив от прошлого. Частично, ибо полностью освободиться от него невозможно. Поэтому «Сонник» можно еще назвать романом о невозможности освобождения от давления прошлого и о необходимости постоянно противостоять ему. И герой романа Конвицкого, пройдя сквозь полную крутых поворотов жизнь, олицетворяет активную позицию — позицию, согласную с направлением развития судеб своего народа, идущего по пути строительства социализма. Согласие с такой именно судьбой, как собственной, так и целого поколения и шире — всего народа, как раз и составляет основу произведения.

Для дальнейших художественных поисков Конвицкого, как можно судить по его трем последним романам, появившимся после «Современного сонника», продолжает оставаться характерным стремление к максимальной свободе в отображении явлений действительности через воспоминания, сон, игру фантазии в аспекте, избранном автором, важном для него, хотя не всегда облегчающем живой контакт с читателем. По-прежнему продолжают привлекать писателя проблемы осмысления человеком его связей с действительностью. Конвицкий неутомимо ищет следы, накладываемые ею на индивидуальную психику, показывает сложность осознания личностью истинного места в окружающем мире. Такое содержание облекается писателем в форму, подчас несколько трудную для читательского восприятия и многими признаваемую задачей слишком утомительной. Актуальные вопросы современности все сложнее освещаются в его новых книгах, хотя при этом Конвицкий продолжает поражать нас разнообразием писательских средств, умением воспроизводить окружающее метко подмеченными деталями, а иногда и фантастической окраской. Он безупречно владеет лирической интонацией и гротеском, умной ироничностью, композиционным мастерством. Все это наталкивает на мысль, что художник, по всей вероятности, ищет нового, что впереди у него книги большей широты, большей смелости, большей философской и общественной наполненности.

Романы «Вознесение» (1967), «Зверочеловекоупырь» (1969), «Ничто или ничего» (1971), три последних романа Конвицкого, интересны и сложны каждый по-своему.

В романе «Вознесение» писатель избрал предметом изображения мир людей, выключившихся из нормального общественного развития, мир спекулянтов и проходимцев, циников и опустившихся неудачников, воров и проституток, завсегдатаев кабаков. В силу этого книга приобрела мрачный, пессимистический колорит, несмотря на то что автор подчеркивает второплановость и нехарактерность с точки зрения общей социальной перспективы представленной в романе среды, — хотя само ее существование нельзя не признать серьезной общественной проблемой.

Следующую книгу Конвицкого «Зверочеловекоупырь» польская критика сопоставляла с «Дырой в небе», указывая, что и тут и там мы имеем дело и с миром детской фантазии, и с восприятием ребенком действительности, с тем, как преломляется она в его сознании. В отличие от «Дыры в небе» герой нового романа — мальчик уже другого времени и другой среды, и, пожалуй, это уже не ребенок, ибо специфически детского, наивного в его восприятии мира нет, поле его наблюдений не уже, чем у взрослого, начитанность и интеллект не меньше, они просто скрыты от окружения ради того, чтобы остаться наблюдателем, чтобы не поддаться правилам, по которым живет среда, не свести свое поведение к условностям, стереотипам. «Детскость» героя оказывается, таким образом, только художественным приемом, своеобразной мистификацией, позволяющей выставить на всеобщее обозрение нелепость, абсурдность ряда явлений изображаемого автором микромира. Роман изобилует страницами, полными неподдельного юмора, искрящегося остроумия. Весьма выразительны в нем образы современных обывателей, недалеких и напыщенных, убежденных в значительности своего «я» и пытающихся заставить окружение уверовать в эту значительность. Интересен в романе и второй план — мир необычайно богатой фантазии маленького героя. Но он не только и не столько плод детского воображения, он еще и отражение беспокойства и тревоги, которые связаны со сложными противоречиями и конфликтом современного, бурно развивающегося мира.

В романе «Ничто или ничего» Конвицкий опять возвращается к своей излюбленной проблеме: последствия войны и современный человек. Но здесь его увлекает не исследование сознания, общественного и индивидуального, а скорее подсознания. Появляется другой герой, не такой, как в «Соннике»: он не способен войти в современную жизнь, не способен понять ее, и проблема выбора места в жизни его не волнует. Этот человек, прошедший войну, воевавший в партизанском отряде, совершил проступок, который нельзя вытравить из памяти, нельзя забыть и оправдать, — перешел границу дозволенного, застрелил безоружного человека.

И поэтому найти себя он, по мысли автора, не может, ему не дано спокойно жить, разум не контролирует его поступков, не гарантирует возможность утвердить себя как человека. Конвицкий с большим мастерством, стилистической изобретательностью и выразительностью, блеском юмора преподнес читателю интересный вариант темы, поднятой им ранее, облек ее в необычайно прихотливую форму. Богатство интонаций и приемов, различных возможностей художественного изображения демонстрируется Конвицким в последних книгах весьма щедро. Они показывают новые грани дарования писателя.

Взятый же в целом творческий путь Конвицкого свидетельствует о проникновении писателя в современность, об умении ставить проблемы современности с остротой и взволнованностью, об умении отделить в ней изжившее себя, нелепое, незначительное от важного, перспективного, общественно значимого. Все это позволяет отнести Тадеуша Конвицкого к числу тех писателей, на чьи яркие книги вправе надеяться современная литература социалистической Польши.

Б. Стахеев

СОВРЕМЕННЫЙ СОННИК

Роман

Глаз я не открывал и, еще не стряхнув с себя сонного оцепенения, не понимал, где я нахожусь и кто я такой. Ядовитый вкус желчи обжигал рот, кровь лихорадочно пульсировала, по вискам, щекоча их, пробегали тысячи сороконожек. Истекая потом, я лежал, погруженный в боль, как в шершавый мешок.

— Гляньте-ка, шевелится! — крикнул женский голос.

— Ой, тошно ему, тошно, — заметил мужчина. — Сморщился, как боров под обухом.

— Его всего наружу вывернуло, пан Корсак, — прозвучал знакомый баритон. — Поскольку правой руки не хватило, я пустил в ход протез. По локоть всадил ему в глотку. Только никель о зубы позванивал. Я запросто мог погладить его поджелудочную железу.

— Ах, у нас на востоке, вот где люди были нервные, — вздохнула женщина. — Помню я, жил в Снипишках один государственный служащий — спаси, господи, душу его, — очень был деликатного нрава. Рассердился он однажды, знаете ли, у себя на работе, а может и дома жена ему не угодила, и мало того, что выпил чистого денатурату, он потом еще в голову себе выстрелил из казенного револьвера. И вы думаете, на том конец? Он так разнервничался, что побежал на станцию, а до нее было добрых четыре километра, и бросился под поезд. В те времена, знаете ли, у нас на востоке люди жили спокойно и поезда ходили два-три раза в день, ему еще повезло, что он так подгадал.

— Мы тут треплемся… — снова заговорил баритон, но его перебил другой мужской голос:

— Тсс, тише, просыпается.

Я медленно приоткрыл веки. Возле кровати стояла заплаканная пани Мальвина, рядом — ее брат Ильдефонс Корсак, как всегда, без пиджака, в старомодной рубахе с расстегнутым воротом, а чуть сбоку — партизан, вытирающий полотенцем протез.

— Где я?

— Вернулся из служебной командировки, — сказал партизан и швырнул полотенце на мою кровать.

— Разве это хорошо? — прошептала пани Мальвина. — Человек немолодой, седина в волосах и божьи законы нарушает…

— Что случилось? — неуверенно, спросил я.

— Ой, не прикидывайтесь, не прикидывайтесь, — строго сказал Корсак и дунул в свои зеленоватые усы. — Люди, может, и забудут, но господь бог — никогда.

Позади них на стене висела картина, писанная маслом, — из тех, что висят в каждом старом доме: снег, санная колея, голые березы и красное солнце заката.

Я повернулся лицом к стене.

— Должно быть, я что-то съел.

— Уж я-то знаю, что тебе повредило, — сказал партизан. — Твое счастье, что Корсаки услышали.

— Ах, как он храпел! Совсем не по-человечески, — вздрогнула пани Мальвина. — Я сразу поняла, что это не простой сон.

— У нас, на фронте, в семнадцатом году я нагляделся на таких, как он, — добавил Корсак. — Только тогда пускали газы, иприты. Вы по молодости лет, может, и не помните.

— Всякое видели, дедушка, — сказал партизан.

Я приподнялся на локтях, затем опустил ноги на пол. Разогретый солнцем прямоугольник окна резко закачался перед моими глазами. Я попытался встать. Внезапно осклизлый холод сдавил мой череп. Я неуверенно сделал несколько шагов по направлению к двери, и тогда земля вдруг ушла из-под моих ног, меня качнуло назад, и я тяжело грохнулся головой о вишневые половицы.

Когда я снова открыл глаза, Корсак и партизан волокли меня назад в кровать. Слева, под мышкой, я чувствовал холодок протеза.

— Осторожнее, его сейчас вырвет, — предупредила пани Мальвина.

— Чем, благородная самаритянка? Лучше подайте-ка нам простокваши.

Потом они вливали мне в рот что-то кислое и одновременно соленое. Корсак приминал на мне одеяло — оно было горячее и казалось наполнено болезнью. Партизан энергично размахивал своим протезом.

Тут пришел Ромусь. Собственно говоря, он не пришел, а постепенно и довольно долго возникал в комнате. Движения у него были такие ленивые и замедленные, что их легко можно было расчленить на отдельные фазы. Каждый его шаг, необычайно вялый и неуверенный, подчеркивался плавным вращением бедер. Закончив свой невидимый для других процесс преодоления пространства и остановившись в дверях, Ромусь нерешительно поднял руку, а потом растерянно потрогал свою пышную нечесаную шевелюру.

— Идут, — сообщил он.

— Тебя только за смертью посылать, — сказала пани Мальвина и тут же шлепнула себя по губам всей пятерней. — Боже, что я говорю…

— А может, врача позовем? — сказал партизан.

— Для чего, кому это нужно? — возразила пани Мальвина. — Я, слава богу, шестьдесят пять лет прожила, а доктора в глаза не видела. Коли ему суждено выжить, так выживет. Нынешние врачи только то и знают, как побыстрей человека в гроб загнать. У нас на востоке не таковская медицина была.

— Я слышал, что у вас чаще всего к больному месту горячие портянки прикладывают, — сказал партизан.

Пани Мальвина слегка растерялась — ей не вполне было ясно, куда метит партизан.

— Конечно, при болезни первейшее дело тепло, — уклончиво ответила она.

Ромусь потерся спиной о дверной косяк и, подобно призраку, постепенно исчез. Потом я увидел в окно, как он сгребает на дворе в кучу посеревшие листья лопуха и, сомлев от жары, ничего вокруг не замечая, укладывается на свое мягкое ложе, повернув лицо к солнцу, источающему густой осенний зной. Слепень, заинтересовавшись безвольно лежащим телом, стал кружить над головой Ромуся, а тот, не открывая глаз, отгонял его, пофыркивая сквозь одеревеневшие губы.

— Ну и как, сын партии, лучше ты себя чувствуешь? — спросил партизан.

— Не знаю. Пожалуй, лучше.

— С виду ты крепкий, здоровый, настоящий молодец. И что это тебя вдруг так скрутило?

Я промолчал.

— Наружность ни о чем еще не говорит, — вмешалась пани Мальвина. — У нас, на востоке, я помню…

Я глотнул липкую слюну.

— Оставьте меня одного.

— Капризничает, — с догадливой улыбкой заметил Корсак.

В этот момент вошел путевой мастер Дембицкий, поставил в угол палку и снял форменную фуражку железнодорожника, пыль с которой так и метнулась в косой луч солнца.

— Что хорошего?

— Отходили, пан Добас, — сказала Мальвина.

Путевой мастер мрачно взглянул на нее.

— Моя фамилия Дембицкий.

— Да, да, мы знаем. Но все-таки по-старому удобнее. Привычка — вторая натура, — смущенно оправдывалась она.

— А милиция была?

— Причем тут милиция? — удивился Корсак.

— Пан Дембицкий любит лечить другими средствами, — двусмысленно сказал партизан.

— Это что за намеки?

— Какие намеки? Я просто так сказал. Жарко, душно, того и гляди что-нибудь ляпнешь без всякого умысла, а вы сразу — намеки…

— Ладно, ладно, я-то знаю, о чем вы думаете.

В комнату тихо постучали.

— Можно?

В приоткрытую дверь просунулось непомерно длинное, покрытое редкой желтой растительностью лицо графа Паца.

С подчеркнутой галантностью он поцеловал руку пани Мальвины, потом вежливо поздоровался с остальными, после чего подошел к кровати.

— О, пардон, то есть я хотел сказать извините, — запинаясь произнес он, взглянув на меня.

— Уходите, пожалуйста. Я хочу остаться один, — тихо попросил я.

— Ого, снова капризничает, — сказал Корсак.

— Ладно, допустим, но ведь намеренно, по собственной воле он этого не сделал, — рассуждал железнодорожник.

— Может, из каких-то классовых побуждений? — услужливо подсказал партизан.

— Вы меня тут не провоцируйте, — сердито сверкнул глазами железнодорожник. — Я вас не спрашиваю.

— Ничего со мной не случилось, — с трудом проговорил я. — Ступайте, ступайте к чертовой матери! Не видите разве, что я болен.

— Болен, — многозначительно повторил партизан. — Разговорчики.

— Кто дольше всего с ним знаком? — спросил путевой мастер.

Он пристально вглядывался в лица присутствующих. Все молчали. Первой дрогнула пани Мальвина.

— Пан Добас…

— Дембицкий.

— Дембицкий… Пришел он однажды и спросил, не сдается ли комната. Вид у него был как полагается, при галстуке и с портфелем, мы с братом — люди простые, ну и впустили его. Кто ж мог знать?

— Ведь нет такого закона, чтобы не сдавать комнат, — добавил Корсак.

— Может, все-таки выйдем, — вмешался граф.

— Чего это вы такой деликатный? — посмотрел на него тяжелым взглядом путевой мастер.

— Я де-деликатный? — ужаснулся граф.

— А какой?

— К чертовой ма-матери, — пылко выругался Пац.

Партизан щелкнул протезом по металлической спинке кровати.

— Чудной он, это да.

— Вы обо мне го-говорите? — спросил граф.

— Отойди, пережиток прошлого, — сказал партизан, — и не навязывай свою личность нашей доброй народной власти. А что касается самоубийцы, так, пожалуй, никто о нем ничего не знает.

Я приподнялся на локтях.

— Послушайте, уйдите отсюда, а то меня кондрашка хватит. Оставьте меня в покое!

— Ой, капризуля, капризуля, — добродушно улыбнулся Корсак.

На веранде что-то звякнуло, и все устремили глаза в сторону двери. Сержант Глувко споткнулся о накатанный, скользкий порог, и на разные лады зазвенела и загрохотала его громоздкая портупея; отпустив крепкое словцо, он тут же вытянулся и отдал честь.

— Жив? — спросил он.

— Вы, Глувко, всегда являетесь последним, — заметил путевой мастер.

— Виноват, не могу разорваться.

С минутку он постоял, разглядывая меня с профессиональным интересом.

— Ворочает глазами.

— И даже выражается, — предостерегла его пани Мальвина.

— Ну, так зачем Ромусь меня звал? — Сержант застегнул кожаную сумку и стал наводить порядок в своей сложной экипировке.

— Я уже давно на свете живу, — вмешался Корсак, раздувая позеленевшие усы, — и знаю, что́ в таких случаях требуется. Какая бы ни была власть, если кто-то на себя наложил руки, то всегда полагалось вызывать либо городового, либо ланджандарма, либо, стыдно сказать, полицая.

— Нет, я не вы держу, — простонал я. — Пан Глувко, уведите их, у меня голова трещит.

— Виноват, так точно, — скрипнул подошвами растерявшийся сержант.

— Занимайтесь своим делом, Глувко, — строго сказал железнодорожник.

— Что же мне делать? Человек, простите, имеет прописку, удостоверение личности при нем, говорит разумно и владеет всеми членами.

— Может, мы все-таки выйдем? — прошептал граф Пац.

— Чего вы так торопитесь?

— Да упаси боже, пан Дембицкий.

Меня вдруг затошнило, в горле забулькало, и я спрятал голову между подушкой и холодной стеной.

— О-хо-хо, — протянул Корсак.

— А раньше-то храпел, храпел, как зверь.

— Будете вы действовать, Глувко? — спросил путевой мастер.

— А как мне действовать? Я, простите, едва на ногах стою. Целый день без горячего. Жена велела возвращаться к четырем, а теперь который?

— Четверть седьмого, — сообщил граф.

— Мерси, — поблагодарил Глувко.

Пац задрожал.

— Что это значит?

— Что?

— Ну, это ваше мерси.

— По привычке. Я в лагере был с французами, граф.

— Я про-протестую. Я Ко-ковальский, из бедной семьи.

— Эх, вы совсем как дети, — вздохнул путевой мастер.

Я приподнялся на постели и какое-то мгновение с трудом ловил воздух, горя ненавистью к людям, столпившимся вокруг моей кровати.

— Слушайте, я за себя не ручаюсь… Слушайте, я болен, у меня все болит. Да катитесь вы все к черту!

Корсак простодушно улыбнулся и поднял палец.

— О-хо-хо, капризничает.

— Ну, так что делать? — спросил сбитый с толку путевой мастер.

Все молчали, чувствуя, что ситуация запутывается. Наконец пани Мальвина просияла — ее осенила спасительная идея.

— Может, закусим?

— Закусить можно, — робко согласился сержант Глувко. — С самого утра, простите, во рту у меня ничего не было.

Корсаки живо забегали по квартире. Со старого радиоприемника, давно уже утратившего черты продукта современной цивилизации, смахнули пыль. Принесли огурчики, плавающие в тминном рассоле, кусок хорошо прокопченной ветчины с роскошной костью, торчавшей, как кулак, из нежной, вишневого цвета мякоти, нашелся и студень с аппетитным, толщиной в палец, слоем белого жира, картофельная бабка, подрумяненная со всех сторон, начиненная кусками домашнего сала, ну и хлеб собственной выпечки на кленовых листьях. Все эти яства уставили на отслужившем свой век радиоприемнике. Путевой мастер достал нож и лезвием стал соскребывать с буханки золотые листья. Пани Мальвина как особа, наделенная тонкими чувствами, запротестовала и заткнула свои нежные от природы уши. Путевой мастер благодушно ухмылялся и с помощью ножа проделывал различные двусмысленные движения, что не больно вязалось со священным обычаем резания хлеба.

От вида этой еды и поднявшейся вокруг нее суматохи самочувствие мое ухудшилось. Я тяжело перевалился на другой бок и повернулся лицом к стене.

— Мне нехорошо.

Ильдефонс Корсак, уже обливший рубашку рассолом, держа в зубах половинку огурца подошел к кровати.

— А может, закусите, а?

Я молчал.

— Что было, то прошло, забыть надо, — строго сказал он. — А нежиться не гоже.

Партизан несколько раз кашлянул и под конец проговорил с досадой:

— Закусываем, закусываем, и ничего больше.

Внезапно воцарилась тишина, сосредоточенная и вполне соответствующая напряженной работе мысли.

— Ах боже, где моя голова! — вскрикнула пани Мальвина, хлопнув себя по лбу. — Совсем забыла.

Она выбежала и тут же вернулась с темно-зеленой, обросшей пылью флягой.

— Ну и ну, — похвалил ее партизан.

— Это, конечно, не то, что бывало. Вот у нас на востоке, в Эйшишках, там я держала водочку, — лицемерно оправдывалась пани Мальвина.

— Отведаем, поглядим, — сказал партизан.

— Но чем откупорить? Я тут еще сургучом припечатала намертво.

Все кинулись искать перочинные ножи, стало шумно от любезно-развеселых шуток, но возбужденные голоса перекрыл энергичный баритон партизана:

— Разрешите, пани Мальвина, у меня есть чем.

Он стукнул протезом по дну фляги, пробка взлетела под потолок, несколько блестящих капель попало на френч путевого мастера, и тоненькие струйки потекли по добротному сукну мундира.

— Ничего, ничего, пусть лучше на меня, чем на детей.

— Ах боже, откуда здесь дети?

— Я просто так говорю, чтобы веселее было.

— У нас нет рюмок, ведь мы люди старые…

— А чем плохи стопки, здоровее пить залпом, чем так, помаленечку.

Все умолкли, заглядевшись на густой напиток, в котором бился красный свет заходящего солнца.

— Ну так что? — раздраженно спросил партизан.

Путевой мастер прищурился и прошептал:

— Ну, так будем здоровы.

Разлили по стопкам водку. Мужчины пили с блаженным придыханием, а пани Мальвина закашлялась, как того требовал стародавний обычай.

— Ух, нектар, — восхищенно сказал партизан.

— У нас на востоке… — снова затянула пани Мальвина, но путевой мастер сразу перебил ее:

— Зачем вспоминать прошлое. Кто старое помянет, тому глаз вон. Надо жить сегодняшним днем.

— Да я без злого умысла. Вы простите, старый человек иной раз и скажет что-нибудь не так. Газеты мы, конечно, читаем и знаем, что нынешние времена не похожи на минувшие.

— Ну так что? — нетерпеливо спросил партизан.

Мне стало дурно и затошнило. Видимо, я застонал, потому что все вдруг замолчали.

— Да ладно, пускай, — сказала пани Мальвина, внимательно глядя в мою сторону. — Пожалуйста, не стесняйтесь. Я потом уберу.

— Ну, так за его здоровье, — сказал путевой мастер. — Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Граф нервно захихикал.

— Вы чего зубы скалите? — хмуро спросил путевой мастер, отрывая стопку от губ.

— Я не хотел, уважаемый пан Дембицкий, я сам не знаю, как это вышло.

— Все теперь одинаково хороши. По мне можете хоть пять университетов окончить, а я как нажму, так нажму.

— На что нажмете, я не понял? — вмешался партизан.

— Я вас насквозь вижу, Крупа, — мрачно ответил путевой мастер. — И вы извольте выбирать слова.

— Господа, господа, — старалась урезонить их пани Мальвина, — зачем вы сразу в политику, разве не лучше спокойно выпить и закусить.

Выпили, крякнули.

— Мерси, — сказал сержант Глувко и потянулся за огромным куском картофельной бабки.

Неожиданно тоненьким голоском запел непристойную частушку Ильдефонс Корсак и сполз на пол. Сестра, словно ожидавшая, что дело примет такой оборот, ловко подхватила его и прислонила к стене.

— Что он поет? — спросил путевой мастер, стирая с подбородка соус.

Пани Мальвина энергично прижала брата к оконной раме.

— Да глупости всякие, даже говорить не стоит.

— Я никогда не слышал этой песни, — настаивал путевой мастер.

— Он слабенький, голубчик вы мой, сам не знает, что поет. Ему одной рюмашечки достаточно, и он сразу по-русски начинает что-то выкрикивать, а иной раз даже невесть что несет. Это у него еще с первой мировой войны повелось, когда он был в Сибири.

— Вы всегда говорили, что в четырнадцатом году он у Вильгельма служил.

— Святая правда, боже мой милостивый. Только сперва, в 1905-м, он за царя с японцами дрался, а потом уехал в Германию искать работу, потому что кругом нищета была. А потом в Германии его взяли на войну и он попал в плен. И казаки его аж в Сибирь загнали. Там, с вашего позволения, было и голодно и холодно. А он, наш Ильдек, человек гордый и ужасно самолюбивый. Ну он и говорит: раз нечего есть, так пусть и кишок у меня не будет. И пошел к доктору и настоял, чтоб у него, стыдно сказать, желудок вырезали.

— Хватит, пани Корсак, нечего всякую чепуху нести, — возмутился сержант Глувко.

— Пресвятая богоматерь мне свидетель, что так оно и было. Вон у Яся Крупы тоже руки нет, а живет.

— Ну и сравнили. Где рука, а где кишки.

— Вы мою руку не трогайте, — рявкнул партизан.

— Вас никто не трогает, — с достоинством заметил Глувко. — Мы обсуждаем, простите, научные вопросы. Ну, скажите на милость, граф, на что это похоже?

— Не-не знаю, не-не знаю, барон, — ответил граф и весь залился краской.

— Я вас не оскорбляю, — повысил голос Глувко.

— Я тоже.

— Вы не те слова употребляете!

— Да успокойтесь вы, уездная аристократия, — вмешался партизан. — Водка уже теплая, а они занимаются научными изысканиями.

— Только, упаси боже, не давайте Ильдечку. У нормального мужчины, пока водка в ноги ударит, пройдет несколько часов. А мой цыпленочек, только рюмочку глотнет, сразу весь ослабнет, и нездоровится ему.

Синие море, красный параход.

Сяду, паеду на Дальний Васток.

На Дальнем Востоке пушки гримят,

Белые афицеры мертвые лежат, —

запел Ильдефонс Корсак, и колени у него подогнулись, но сильные руки сестры удержали его от падения.

— Посадите его на кровать возле больного, и все будет в порядке, — посоветовал Мальвине сержант Глувко.

Я почувствовал тяжесть в ногах, некоторое время Корсак отчаянно там бился, а пани Мальвина шепотом его уговаривала:

— Ну не брыкайся, лежи тихо, с тобой сраму не оберешься.

Слова сестры, видимо, подействовали на Ильдефонса успокоительно, потому что он затих, и я чувствовал лишь его влажное дыхание на моих ступнях.

Путевой мастер потянулся за стопкой, но промахнулся и сбросил со стола нетвердой рукой тарелочку со студнем.

— Гм, что это я хотел сказать? — растерянно пробормотал он.

— Не обращайте внимания, это к счастью, — поспешно подхватила пани Мальвина.

— Да я не знаю, за чье здоровье пить. Чей сегодня день?

— Ну его день, его, — сказал сержант Глувко, указывая на меня пальцем.

— Чей?

— Ну его.

Путевой мастер подошел к кровати и с минуту внимательно рассматривал меня. На лице его отразилось огромное усилие — он пытался удержать хоть какую-нибудь из быстро ускользающих мыслей. Наконец, отчаявшись, махнул рукой и сказал:

— Наше вам.

Граф захихикал.

Путевой мастер повернулся в его сторону и остановил на нем испытующий взгляд.

— Па-пан начальник, по-получаются вроде вторые крестины.

Путевой мастер снова махнул свободной рукой и, не сводя с графа глаз, прикоснулся губами к стопке. Потом поставил стопку на место, подобрал языком застывшую на губе каплю жидкости и сказал:

— Видно, неплохо вам живется, раз голова полна глупостей. Вот если бы вам приходилось надрываться так, чтобы задница трещала, то вам бы все вкуснее казалось… Наше вам.

Он проглотил водку, крякнул.

— На работу вас приглашать надо, словно вы господа невесть какие важные. И смотри, никого не обижай, а то сейчас же в газетах пропишут. Еще спасибо скажи, что работают. Посадить бы вас на благотворительный «вассерсупчик». Напомнить, что бывало…

— Фу, стыдно! Разве можно в пьяной компании о таких серьезных вещах говорить, — изрек партизан.

Путевой мастер смутился, откусил кусок огурца и старательно его жевал.

— Я вас насквозь вижу, Крупа, — без прежней уверенности сказал он.

Ильдефонс Корсак пошевелился у меня в ногах, невнятно пробормотал что-то, потом сердито рванулся, борясь с каким-то кошмарным видением, и стал перекатываться в мою сторону.

— Вам-то хорошо, — вздохнул Глувко. — А меня жена ждет. Мне надо было вернуться домой к четырем. Эх, жизнь, жизнь…

Корсак охнул и вытянулся рядом со мной, ища седой головой подушку. Я с огромным трудом перевернулся на другой бок. Перед собой в сгущавшемся мраке я видел пол с широкими щелями и кусок огурца в полукруге рассыпанных семечек. Мне показалось, что пол этот даст мне прохладу и покой. Я оттолкнулся локтем и упал на колени. Затем, превозмогая головокружение, медленно встал. За дверями веранды виднелись кусты сирени и рыжая полоса неба, освещенного солнцем, которое уже скрылось за горизонтом. Держась за стену, я прошел вдоль комнаты и ввалился в каморку, напоминавшую парник безумного садовника. В нос мне ударил горячий запах зрелых каштанов.

Мне было очень нехорошо и хотелось, чтобы вся эта канитель поскорее кончилась. В отчаянии искал я то место и то средство, которое сможет облегчить мои страдания.

Взгляд мой упал на забор, недружелюбно ощерившийся на фоне светлого неба. Еле держась на ногах, я двинулся в ту сторону. Мне мучительно хотелось запомнить эти секунды, растянувшиеся в бесконечность, чтобы знать, каков же бывает конец. Это последняя мера знания, которая потом ни на что больше не годна.

Я споткнулся в сухой траве и упал наземь с той ненужной мыслью, что от земли веет холодом — холодом, пахнущим рекой…

…Регина стояла в дверях, щурясь от солнца. Высокая, статная, она и одета была так, как одеваются где-то там, в большом мире. Однако густой слой косметики и чуть опущенные книзу уголки рта свидетельствовали, что изнутри ее неустанно точит червь сомнения. С минутку она постояла у порога, чуть-чуть покачиваясь и не открывая глаз, и можно было подумать, будто она боится проснуться.

— Здравствуйте, — сказала пани Мальвина. — Просто ужас, до чего солнце греет. Самые древние старики не помнят такой осени.

Регина вскинула тяжелые от туши ресницы, и движения ее тотчас приобрели кокетливую мягкость. Шелестя нижней юбкой, она сбежала с двух каменных ступенек и остановилась посредине двора. Перенесши тяжесть тела на левую ногу, она покачивала правой ногой, от чего ее юбка приобретала шарообразную форму.

— Здравствуйте, здравствуйте, — ответила она. — Действительно, прекрасная осень.

— Радоваться нечему. Яблони второй раз цветут, земляники в лесах тьма, птицы, те, что улетели, назад возвращаются. Нехорошо. Все это обязательно бедой кончится.

— Вы верите в конец света? Люди вечно что-нибудь сочиняют.

— Болтают, болтают, пока языки не устанут. А вы думаете, если конец придет, так все произойдет сразу — гром ударит, земля разверзнется? Ведь все может идти помаленьку, постепенно. Вы знаете, сколько на свете всяких несчастий, войн, пожаров, катастроф? Одному богу известно, близок ли конец.

— Я вовсе не думаю, что конец придет завтра.

Очень медленно ступая, к калитке подошел Ромусь. Он тяжело оперся локтями на зубчатый штакетник и заглянул во двор.

— Молодым море по колено, — снисходительно заметила пани Мальвина.

Регина резко вильнула бедром, прислушиваясь к стеклянному шелесту нижней юбки. Ромусь у забора переступил с ноги на ногу и громко проглотил слюну.

— А ты что торчишь у забора? — прикрикнула на него старушка. — Берись за работу и не гневи господа бога.

— Тошно мне, — ответил Ромусь и, медленно сняв с забора локти, сделал сперва один, почти незаметный, шаг, а потом и второй в сторону железнодорожных путей, за которыми отлого спускались к Соле луга с островками ольшаника.

— А у вас вчера весело было.

— Так, пустяки, — прошептала пани Корсак.

— Я поздно вернулась из Подъельняков, на танцах была. Ах, там очень мило и много молодежи, от кавалеров отбою нет, наплясалась я там за все времена и, значит, прихожу домой, а тут слышу за стеной крики, смех, песни. У вас всегда так тихо. Это что, именины, тогда извините, бога ради, я не знала…

— Так, пустяки, — повторила старушка. — Павел, наш жилец, заболел.

— Этот, мрачный такой.

— Тсс, он здесь лежит.

И она указала на меня, укрывшегося под сенью перезрелых подсолнечников. Я хотел было притвориться спящим, но ничего не получилось. Над моей головой прошелестел кокетливый припев нижней юбки.

— Живем под одной крышей и даже незнакомы.

— Угу, — простонал я.

— Неважный вид у вас. Что это вы вздумали болеть в такую чудесную погоду?

— Должно быть, съел что-то неудобоваримое, — быстро вставила пани Мальвина.

— А почему на лбу у него синяк?

— Упал, бедняжка, дурно ему стало.

Во дворе показался Ильдефонс Корсак. Он смотрел куда-то в сторону и как будто не замечал нас. Неуверенными шажками он пробежал между сарайчиками, быстро дуя в печально обвисшие усы.

— Кажется, я вас где-то видала?

Я криво улыбнулся.

— Вы не жили в Богатыне?

— Я живал во многих городах, но в Богатыне не пришлось.

— А сюда, к нам, приехали, чтобы болеть? — Она игриво взглянула на меня.

— Непредвиденное обстоятельство.

— А вы случайно не знали моего мужа, Домбровского? Он был директором во многих местах, очень известный человек.

— Не слыхал.

— Я с ним развелась три года назад. Хороший человек, ничего не скажешь, но неотесанный. И с женщинами совершенно не умел обращаться. У вас свалится подушка, пожалуйста, не шевелитесь, ну, вот так, одну минутку, сейчас поправлю.

— Благодарю вас.

— Пожалуйста, не благодарите. Когда выздоровеете, возьму вас на танцы. Местные люди говорят «вечеринка», смешно, правда?

— Благодарю вас.

— Неужели вы других слов не знаете? А вид такой, будто столичный житель. Ой-ой, заговорилась я тут с вами, а меня магазин ждет. В наше время каждый должен где-то зацепиться, даже если он создан для другой жизни.

Она резко повернулась, кинулась к калитке и только там, на улице, пошла заученной походкой: небрежной, чуть-чуть вихляющей, подчеркивающей достоинства ее фигуры.

— Да, да, — вздохнула пани Мальвина, — она уже раз сто про вас расспрашивала. И откуда, и кто, и какое образование, и почему работает простым рабочим на железной дороге. Разглядывала вашу сорочку, ту, что висела на веревке, и только головой вертела. Говорит, что на воротнике заграничные буквы.

— Я ее купил на базаре.

— Я на чужое не засматриваюсь.

Некоторое время она молча обрывала засохшие лепестки с большого, как медный таз, подсолнечника. Где-то в гуще зелени, пахнувшей прелой крапивой, тараторили кузнечики.

— Не мое это дело, и лучше не вспоминать, — тихо сказала она. — Но вы еще молоды, перед вами вся жизнь. Кто знает, что вас еще ждет. Может, необычайная судьба, может, великое счастье, может, благодарность людей! Кто это знает, один только бог. Случается, в иную минуту жизнь опротивеет. Потом пройдет год, и человек сам смеется над своей дурью. Может, ненароком любому из нас в голову полезут всякие мысли. Но разве мы одни на свете? У всех свои заботы.

Я смотрел на небо, густо синеющее надо мной: оно так не гармонировало с вылинявшей землей и почерневшими деревьями. По самой его середине стремительно росла белая лента, которую вытягивал невидимый реактивный самолет; укрытый в лазури, он неутомимо несся на север.

— Да, я это знаю, — тихо сказал я. — Знаю это и многое другое.

— Извините, я по-простому говорю, где уж мне до вас разумом дотянуться. Но я в жизни всего нагляделась. Может, поэтому и счастья не нашла… Вот зашли бы вы как-нибудь к Юзефу Ца́рю, это умный, святой человек, он и совет может людям дать, и святостью наделить.

— Баптист этот?

— Ах боже, что вы говорите, какой он баптист! Он настоящий ангел и понимает простого человека. Он и денег ни от кого не берет, и ничего не требует, и пыль в глаза не пускает.

— Он у реки живет?

— Да. Приехал сюда года три назад. И должно быть, неспроста, потому что очень в нем люди нуждались. У нас, знаете, разный народ, местных осталось по пальцам пересчитать. Сюда многих жизнь закинула с дальней сторонушки.

— Он знахарь?

— Да полноте. Неужели я такая дура, чтобы в знахарей и шептунов верить? Поговорите с ним — и сами увидите.

В небе, пересеченном белой дорожкой, метались черные точечки — ласточки. Над подсолнечниками плыли длинные нити бабьего лета. Тоненькая размохнатившаяся паутинка обвила мою руку, лежащую на пеньке, кровоточащем смолой.

— Вы должны к нему пойти. Видать, суждено было вам сюда приехать.

Я молчал.

— Люди говорят, он даже с Гунядым встречался в лесу.

Я быстро взглянул на нее. Она подняла руку, словно собираясь осенить себя крестом.

— А кто это такой?

— Несчастный человек, разбойник, святая земля такого на себе еще не носила. Он со времен войны людей убивал, по большей части коммунистов, но и обыкновенных людей тоже на тот свет отправлял. Он столько народу поубивал, что даже под амнистию не подошел. Его соучастники повыходили из лесу, отбыли свое и живут на свободе, а он по сей день скрывается в Солецком бору. В последнее время о нем ничего не слыхать, может, где и сложил голову.

— Гунядый? Какая странная кличка.

— Так его цыгане прозвали. Когда-то он иначе себя величал, как-то по-партизански.

Из-за дворовых строений вышел Ильдефонс Корсак. Он печально поглядел на нас, покачал головой и застыл в неподвижности.

— Он вас стесняется, — сказала пани Мальвина. — Вчера ему было не по себе. Ведь он, знаете, в Сибири…

— Знаю, я слышал.

— В каких он только армиях, бедный, не служил, какие только мундиры не носил!.. И у царя, спаси господи его душу, и у германцев, и у большевиков, и у своих, поляков.

Старый Корсак принес топор, поплевал на ладони и принялся рубить ветвистую елочку.

— Да, да, — вздохнула пани Мальвина, — мы до тех пор живем, пока работаем.

— Спать хочется, — сказал я.

— Ну и спите. На здоровье.

Она отошла к крылечку. Постояла там немного, поглядывая на брата, с глухим присвистом рубившего дерево. Потом скрылась в холодной темноте дома.

Дом наш стоял на едва заметной возвышенности — старом берегу Солы, которая когда-то была могучей рекой и выдолбила себе широкое русло — нынешнюю долину — до того, как природа превратила ее в скромную речушку, обозначаемую теперь не на каждой карте. Лежа в саду, расположенном на пологом откосе, я видел поля, убегавшие круто вверх, к солнцу, которое катилось совсем низко над черными елями. Среди этих полей, плотно прилепившись к склону, лежал старый монастырь, окруженный золотыми кленами. Он был тихий, запущенный, с бесчисленными прогнившими деревянными пристройками, с осыпающейся штукатуркой, из-под которой вылезали на дневной свет красные кирпичи, такие яркие, словно их только сегодня уложили, и огромные бесформенные камни со дна старой реки. Но я знал, что в этих развалинах живут четыре престарелых монаха, что самый младший из них, калека, с лицом болезненного ребенка, иногда спускается в городок, через него монахи поддерживают связь с давно забытым миром. Я знал также, что одна из монастырских келий превращена в музей, нелепое собрание экспонатов, которые попали сюда по странной случайности; в застекленных шкафчиках хранятся минералы, которых никогда не рождала здешняя земля, на столах покоятся морские звезды и засушенные рыбы из далеких южных морей. Почему обитатели монастыря отказались собирать памятки истории здешнего края и местной веры, почему они копят у себя диковинки из далеких стран — этого никто не знал, хотя все принимали как должное такую аномалию, вероятно видя в ней некое выражение монашеской тоски по утраченной суете мира.

На противоположной стороне, за полотном железной дороги, за лугами и за Солой, был другой склон, похожий, только более крутой; летом над ним нависало солнце — багряное солнце заката. Там, с буйной дубравы, начинался Солецкий бор, который некогда был дремучим лесом. Посреди долины, вдоль железной дороги, лежал наш городок, иссеченный песчаными уличками без названий. В нем не было ни рынка, ни определенного архитектурного строя, что вовсе не значит, будто он лишен был традиций и истории; общеизвестно, что его заселяли люди, исповедовавшие разные религии и говорившие на разных языках, что его много раз грабили и жгли, что ему так и не удалось окрепнуть и превратиться в осмысленный урбанистический комплекс.

Я смотрел на Ильдефонса Корсака, обрубавшего сухие ветки елей. Он работал ритмично, как автомат, внешне без всякого напряжения, однако я чувствовал, что его старческое тело действует по инерции и что в любой момент его силы могут иссякнуть. Под дряблой коричневой кожей на широких костях кое-где на мгновение вырисовывался узловатый мускул, а ребра выпирали, как судорожно оттопыренные жабры миноги. Глядя, как он работает, я невольно поддался впечатлению, будто наблюдаю агонию незаведенных часов, маятник которых неуловимо для глаза замирает, исчерпав накопленную энергию.

Зрелище это нестерпимо угнетало меня. Я перевернулся на другой бок. Теперь я видел сухие стебли высокой травы, мертвые и лишенные соков. Зацепившиеся за них нити бабьего лета покачивались от незаметного дуновения ветерка, как микроскопические бумажные змеи. И все-таки я непрерывно слышал стук топора Ильдефонса Корсака, навязчивый, как укоры совести.

В конце концов я не выдержал, встал со своего ложа, отыскал можжевеловую палочку, служившую подпорой калитки, вышел на заросшую сорняком песчаную уличку и двинулся по главной магистрали городка, тянувшейся параллельно железнодорожным путям. Мне казалось, что в окнах, отливавших синевой неба, я различаю очертания лиц, что любопытные глаза провожают меня по раскаленной от зноя дороге. Незнакомая женщина, согнувшаяся под тяжестью коромысла с полными ведрами, оглянулась и испуганно сплюнула через плечо.

Я пошел быстрее, но вскоре почувствовал невероятную усталость и остановился под каштаном. Здесь, в его густой тени, валялись на земле игольчатые плоды, потрескавшиеся и бесстыдно обнажившие свое необычайно материальное, соблазнительное нежно-коричневое нутро. Я уже собирался идти дальше, как вдруг мое внимание привлек шум голосов, а вслед за тем из темного помещения магазина, пропахшего мылом и мукой, выбежал партизан Ясь Крупа. Он постоял на дороге, поправил задравшийся рукав на потертом протезе, пригладил волосы и после недолгого колебания вернулся в магазин.

— Нет, — услышал я голос Регины.

Партизан назойливо что-то ей объяснял.

— Нет, — повторила Регина.

Звякнула какая-то банка, зашелестела юбка.

— Да уходи-ка, ну, слышишь?

— Я раздумал и не уйду.

— Захотелось ему, ишь ты… И не таковские сюда приходили.

— Если пожелаешь, можем уехать.

— И куда же?

— У меня друзья в Варшаве. На высоких постах. В правительстве.

— Я, слава богу, еще молодая и собой вроде бы недурна, с кем попало связываться мне не к чему.

В темном помещении раздался такой громкий стук, что стекла задрожали.

— А ты мне тут не размахивай своей колотушкой. Кавалер нашелся.

С минуту было тихо, потом партизан сказал ей что-то шепотом.

— Подумаешь, напугал. Я говорю нет, и кончено. Убирайся, а то покупатель войдет, а я по твоей милости стыда не оберусь.

Зазвонил маленький монастырский колокол. Его дробные, округлые звуки скатывались вниз, в городок, как бусинки.

— Нет? — спросил партизан.

— Нет.

— Смотри, пожалеешь, да поздно будет.

— О чем мне жалеть — что не пошла в кусты с пьяницей?

— А ты знаешь, почему я пью?

— Не знаю и знать не желаю.

Снова напряженное молчание.

— Ну? — настаивал партизан. — Ты мне ответишь?

— Восемьдесят три плюс сорок шесть будет сто двадцать девять, к этому добавить двадцать семь…

— Захолустная принцесса из потребительской кооперации.

Я услышал грохот, приглушенный крик и что-то вроде быстрого пошлепывания по тесту. На пороге магазина появился партизан, весь обсыпанный мукой. Отряхнувшись, как собака после купания, он долго стоял в задумчивости, беспомощно вперив взгляд куда-то вдаль. Потом рубанул протезом по ставням магазина и вышел на середину улицы.

Я был уверен, что он пойдет своей дорогой, но он, видимо, меня заметил, так как внезапно свернул в густую тень дерева.

— Вы слышали? — многозначительно спросил он.

Я промолчал.

— Вы должны были слышать.

— Все у меня болит, я едва ноги волочу, — тихо сказал я.

— Вы думаете, она зачем сюда приехала? Подцепить карася. Муж ее бросил, с гимназисточкой удрал, по сей день развода еще нет. А вы поглядите, какая фанаберия. Что ни вечер — по всем соседним поселкам и усадьбам носится, ищет случая. Сидит всегда одна, да еще с таким видом, что простой поляк к ней не подступись. Дежурит. Счастья ждет.

— Мне уже пора идти. Извините.

— Куда вас снова несет, уважаемый? Вы только что, да еще с посторонней помощью, вернулись из далекого путешествия.

Я смотрел на свои босые студни, погруженные в песок, горячий, как неостывший пепел. Неподалеку, на середке зыбкой колеи металась стайка воробьев. Монастырский колокол умолк, но эхо его ударов все еще блуждало в дубраве на той стороне реки.

Партизан поднял кверху обсыпанный мукой протез.

— Поглядите. Пятнадцать лет назад мне за это водку ставили, в каждом доме угощали, девки ножками дрыгали, лишь бы я снизошел и бросил на них взгляд. Тогда это было неоценимое сокровище. Волшебная палочка. Можно сказать, реликвия.

Я разгреб ступней песок и принялся неуклюже разрисовывать землю большим пальцем ноги.

— Ну, взгляните, неизвестный прохожий, — сказал партизан, суя мне под нос кожаный кулак. — Не опускайте глаз, как все. Я человек привычный. Меня это не смущает. Я научился платить за свое уродство.

— Не надо так говорить, — с трудом произнес я.

— Вы думаете, я под хмельком? Из-за этой суки? Если бы я сам к ней лез, если бы приставал… А то ведь она. Мимо не пройдет, чтобы бедрами не вильнуть, в глаза не посмотрит, чтобы взглядом не слукавить.

По дороге тащилась подвода. Лошадь терпеливо отгоняла хвостом слепней, которые сопровождали ее в этом сонном путешествии. Кучер в бараньей шапке спал на гороховине, а рядом с ним сидел ребенок с большими сияющими глазами.

— Вы слышали о Гунядом? — ни с того ни с сего спросил я.

— О Гунядом?

Теперь он смотрел в землю, на мой нескладный, нелепый рисунок.

— О Гунядом? Слышал. А кто не слышал? Он сюда пришел с востока. Было время, когда он всем повятом управлял.

— Откуда у него такая странная кличка?

— Кажется, это венгерское слово или, может, цыганское. А вам зачем знать?

Я разыскал сигарету, долго чиркал спичкой.

— Сам не знаю.

— Раньше люди его ненавидели, а теперь перестали. Он давно здесь не показывался, но говорят, что живет он в Солецком бору. Уж лучше бы сгинул бесследно. Эх, пожили мы…

Он стукнул протезом по стволу дерева и пошел серединой дороги, поднимая тучи пыли. Я подождал, пока с глухим шумом упадет еще один каштан. И побрел в сторону железнодорожных путей.

На балконе дома, в котором помещался комитет партии, стоял мужчина. Он был без пиджака, в расстегнутой на груди рубахе и мрачно смотрел на тихий, замерший в бездействии городок. Я знал, что фамилия этого человека Шафир.

Я чувствовал на себе его взгляд, когда шагал через заржавевшие рельсы, по которым уже много лет, со времен войны, не проходил ни один поезд. Между шпалами, утратившими следы масляной пропитки, росла буйная зелень и уже отцветшие васильки.

Я шел мимо одиноко стоявших домишек, которые условно можно было считать предместьем, миновал большой дом с наглухо забитыми окнами, дом-памятник, дом — укор совести. До войны в нем жила зажиточная еврейская семья, она вся погибла от рук немцев. Потом дом приобрели торговцы, которых вскоре настигла партизанская пуля. После войны в нем стояла воинская часть, затем его купил какой-то человек, и у него умерла жена. Тогда он уехал, говорят, за границу, а дом остался без хозяина и служил местным жителям постоянной темой для воспоминаний, предостережений и сентенций о смысле жизни.

Близ реки, на пригорке, среди кустов горбилось под огромной крышей довольно большое здание. Рядом с ним росла высокая рябина, вся усыпанная красными кистями ягод.

Я шел по дороге, покрытой грубым речным песком, — она вела к Соле, к мосту, который так и не достроили. Слева, над тлеющим торфяником, вился прозрачный дым. Я уже различал монотонный лепет реки.

Она катила свои воды в глубоком овраге, стиснутая с обеих сторон ольшаником. Сквозь зеркальную поверхность воды я видел до бесконечности длинные бороды водорослей и зеленые, обкатанные течением камни.

На том берегу какой-то человек вздумал войти в воду, но, поскользнувшись на мокром черноземе и ломая крапиву, съехал в реку и погрузился по самую шею в воду, взметнув радужные брызги; с минутку он постоял с таким видом, словно принимал целебную ванну, а потом рванулся и с необычайной живостью пошел наперерез быстрому течению.

Потом я увидел промокшего до нитки Ромуся. Он вскарабкался на берег и раза два подпрыгнул на левой ноге, стараясь вытряхнуть воду из уха.

— Ах ты, раздувшаяся от тины, чтоб тебя собаки вылакали, — извергал он проклятия на ни в чем не повинную реку.

Потом он заметил меня.

— Уже выздоровели?

— Как видишь.

— А я, черт возьми, спешил с новостью. Ну и влип. Вот, делай людям добро. Теперь неделю пескарями сморкаться буду.

Он выжал воду из штанин и подозрительно поглядел на меня.

— А вам не любопытно?

— Не знаю, голова у меня болит.

— Солецкий бор собираются вырубать.

— Весь?

— Нет, только здесь, у реки. Отмеряют сегодня землемеры, старший лесничий приехал.

— Так что же это за новость?

— Сразу видно, что вы нездоровы. Вырубают, потому что в этом месте Солу перекроют, вода поднимется и затопит участок, который расчистят.

— Н-да.

— Ой, вы еще плоховаты. С этой стороны лес, а с нашей?.. Теперь смекаете? Лесу-то, может, и не жаль. Проклятый бор, там полно могил, еще с первой войны, но больше всего с последней. Ведь тут немцы тайком строили что-то очень важное. Подвели рельсы, дороги проложили, в лесу бункеры поставили. Но им времени не хватило. Когда русские наступали, так немцы всех тех, кто здесь работал, за одну ночь перебили и закопали во рвах. Может, это и хорошо, что бор исчезнет. Но нашего городишка жаль. Все жалеть будут.

Я смотрел на Солу, вобравшую в себя отражение неба и прибрежных деревьев. Время от времени из воды высовывалась рыба в погоне за мошкарой, и в это короткое мгновение на зеркальной глади реки тонкими колечками расходились волны.

— Вы нездешний, вам все равно, — неприязненно сказал Ромусь.

Он выплюнул зеленую водоросль и незаметно, потихоньку стал двигаться по дороге к городку.

Река бурлила между черными корнями, которые из последних сил цеплялись за берег. Косяки крошечных рыбок, побуждаемые неведомыми импульсами, зигзагами плыли по мелководью, то останавливаясь на мгновение, то внезапным рывком кидаясь в сторону. Неспокойное течение Солы разметало кленовые листья, уже окрашенные в красный цвет.

Вдруг я разглядел между водорослями непонятный, слегка поблескивающий предмет, нечто вроде лезвия ножа. Я смотрел на этот клочок света, и меня так и подмывало извлечь его из воды. Наконец, поддавшись странному любопытству и держась одной рукой за ольху, а другую вооружив можжевеловой палкой, я стал разгребать водоросли, густые, как волосы, и вытащил на берег небольшую вещицу, покрытую толстым слоем ржавчины, а может быть, ила, с поблескивающим металлическим краем.

Это был крест, по форме напоминающий русские кресты, с округлым медальоном на сплетении брусков, а на нем оттиснута голова Христа с огромными византийскими глазами. Вдоль брусков и с одной и с другой стороны виднелись надписи и обведенная рамкой дата: 1863.

Я набрал в горсть песку и потер им крест. Только тогда стали видны слова, выбитые кириллицей: «Господи, спаси люди твоя».

Мне показалось, что вслед за мной кто-то повторил эти слова. Я быстро обернулся, и по спине у меня пробежал странный холодок.

Наверху, у края незаконченной, покрытой речным песком дороги, стоял высокий черноволосый мужчина с очень темными глазами. Он улыбался, но одними только губами и не отрываясь смотрел на меня своими глубоко запавшими глазами, а я чувствовал, что у меня дрожат руки и мне, словно обручем, сдавило виски.

Я хорошо знал это лицо, я помнил его много лет, оно снилось мне по ночам, когда за окном шумел дождь и гудел ветер, когда меня неотступно преследовали кошмары.

— Это повстанческая медаль 1863 года, — сказал он. — Казаки когда-то разбили здесь последний отряд. Последнюю партию, как тогда говорили. Перед смертью повстанцы побросали в Солу все, что хотели уберечь от врага. Время от времени люди находят в реке пули, обломки оружия, примитивные печатные матрицы, части упряжи, даже пуговицы.

— Здравствуйте. — Я неуклюже поклонился. — Мне следует вам представиться.

— Я вас знаю. Предполагаю, что и вы обо мне слышали.

Я стоял в глубокой, влажной тени, а он высоко наверху; красный отблеск солнца освещал его голову и опущенные плечи.

Я с трудом удержался, чтобы не сказать ему, как хорошо я его знаю, как помню его, как не могу избавиться от мыслей о нем.

— Итак, это вы, — промолвил он.

— Я болен. Плохо себя чувствую, — тихо сказал я.

— Ведь мне от вас ничего не нужно. — Он снова улыбнулся одними губами. — А там, за торфяником, есть братская могила повстанцев. Видите, такая уж наша земля: куда ни ступишь, всюду могилы.

Я молчал.

— Вы к нам надолго? — спросил он немного погодя.

— Не знаю. Сам не знаю, я болен.

— Да, я слышал.

— Что вы слышали? — спросил я с бьющимся сердцем.

С минуту он раздумывал.

— Что вы скверно себя чувствуете.

— Люди болтают глупости. Как обычно в маленьком городке…

— Да, тот, кому плохо, ищет утешения в чужой беде.

Над моей головой сорвался с дерева лист. Он долго парил в воздухе, вращаясь вокруг своей оси, пока наконец не опустился на воду и не поплыл в темную бездну оврага. Мы оба проводили его взглядом.

— Если вам когда-либо станет скучно, так милости просим к нам. Мы живем здесь неподалеку.

— Большое спасибо. Постараюсь.

Меня удивило, почему, приглашая меня, он говорит во множественном числе — «мы».

Внезапно он повернулся и исчез за желтым горбом незаконченной дороги. Только теперь я заметил, что обеими руками сжимаю крест, с которого стекает вода. Я запихнул его за рубашку и на четвереньках, прячась в гуще зелени и задыхаясь от запаха мяты, стал карабкаться на берег.

Я снова увидел его: он поднимался по тропинке на пригорок, где стоял дом с большой крышей, а рядом — как знак неизменно добрых намерений хозяина — высилась красная рябина.

Из порыжевших кустов навстречу ему вышла худенькая женщина. Он обхватил ее рукой, и так в обнимку, они вошли в дом.

Вечером, когда пани Мальвина спустилась с крылечка, я лежал в саду, глядя в остывающее небо. Одета она была по-праздничному, глаза смотрели серьезно и строго.

— А вы не пойдете с нами молиться? — спросила она.

— Вы ведь знаете, что я неверующий.

— Мы никого не принуждаем. Но вам молитва пошла бы на пользу.

В дверях появился Ильдефонс Корсак. Он тоже собрался в дорогу. В своих огромных ладонях он держал потрепанную школьную тетрадь, в которой сосредоточился смысл всего его существования.

— Ну, пора идти, — сказала пани Мальвина.

Они пошли в направлении железной дороги, провожаемые хрупким звоном маленького монастырского колокола. Монахи прощались с уходящим днем.

Встал и я, оставив позади себя пустой дом.

Над рекой поднимался легкий полосатый туман. У дороги, ведущей в никуда, собралась небольшая толпа. Я остановился возле забитого досками дома. Отсюда мне были видны извилины реки, прячущейся в темноте, чахлые луга и ржавые лишаи тлеющего торфа.

Юзефа Царя окружали коленопреклоненные люди, а он стоял неподвижно и что-то им говорил. Среди молящихся я увидел и партизана, и графа Паца, и Регину с опущенной в самозабвении головой, и Корсаков, с обожанием глядевших на Юзефа Царя. В толпе, у самого края, не то полулежал, не то преклонил колени Ромусь. А на дороге застыл железнодорожник, нерешительный болельщик-наблюдатель.

Рядом с Юзефом Царем стояла стройная женщина. Мне казалось, что она смотрит в мою сторону, на противоположный склон долины, вершину которого еще румянили последние отблески уже невидимого солнца.

Я почувствовал за своей спиной чье-то тяжелое дыхание, обернулся и увидел вспотевшего, покрытого густым слоем пыли сержанта Глувко.

— Вот темнота… — закинул он удочку.

Я не ответил.

Он, видимо, расценил мое молчание как знак неодобрения и уже примирительным тоном добавил:

— Моя тоже здесь колени преклоняет. Я вернулся домой, а там, прошу прощения, ни живой души. Ни тебе умыться, ни поесть.

Я молчал.

— Такова, видать, человеческая природа.

Молящиеся склонились еще ниже, почти касаясь лбами сухой и холодной земли. В тот же момент до нас донеслось мрачное, плаксивое пение:

Мы всё идем к богу, всё идем к богу

Сквозь печаль, сомненья и муку.

И всё длиннее моя горькая дорога.

И всё сильней меня терзает совесть.

Потом они спустились к реке и исчезли в черном овраге. Оттуда доходили невнятные возгласы и громкое хлюпанье воды. Юзеф Царь тоже спустился к ним.

Худенькая женщина пошла по направлению к дому. Взойдя на пригорок, она остановилась и посмотрела в нашу сторону. Подчиняясь внезапному влечению, я поднял руку, чтобы приветствовать ее. Но в тот же миг это показалось мне неуместным.

Женщина скрылась в своем доме, который выделялся среди других благодаря ярко-красному пятну рябины.

В эту необычайную жару рельсы, черпая откуда-то энергию, стали самостоятельным источником тепла, так по крайней мере нам казалось. Граф Пац, обутый в резные сандалии, уже дважды наступил на разбросанные по земле гайки. Прыгая на одной ноге, он что-то ворчал себе под нос, а мы жадно ловили его отрывистое бормотание, выражавшее высокую степень неодобрения.

— Сковырнемся мы на такой работе, — сказал партизан. — Вот уже восьмидесятая гайка. В жизни больше не сяду в поезд.

— По-моему, это вообще бессмысленное занятие, — отозвался граф. — Кому взбрело в голову строить в такой дыре железнодорожную ветку? Ведь сюда ни один поезд не доберется.

— Граф, не можете ли вы дышать в другую сторону? У меня вся спина мокрая. — Партизан отодвинулся с гримасой отвращения.

Пац покраснел.

— Ско-ко-лько раз я го-говорил, что я не-не граф. — Он шмыгнул носом и по-крестьянски утерся рукавом пестрой рубахи.

— Гляди, гляди, — неожиданно обратился ко мне партизан. — Пусть и аристократ, а мужчина хоть куда.

Граф навострил уши.

— Красивое лицо, — продолжал партизан, — крепко сложен, женщины на таких просто кидаются. Болеро все пестренькое, цветастое, брючки коротенькие и сандалии фасонные. Ой, умеет он себя подать, знает, что на себя надеть. Надо ли удивляться, что на всех вечеринках девушки спрашивают: а почему сегодня граф не пришел, без него нам скучно.

— Это вовсе не болеро, коллега, а спортивная рубашка особого покроя, — смиренно заметил Пац.

— Если бы он еще иногда одеколоном пользовался… Конечно, свой запашок у него есть, от него здорово несет самцом, но здешние женщины — скромницы, не каждую это устраивает. Восемьдесят шестая.

— Что восемьдесят шестая?

— Гайка.

— Видите ли, доступные женщины мне не по нраву. — Пац задумался, глядя на посеревший горизонт. — Мне, знаете ли, хотелось бы бороться, я ценю сопротивление, обожаю победы.

— Вот видишь, как судьба кой-кого балует, — лицемерно вздохнул партизан, обращаясь ко мне. — Стоит мне встретить Регину, всякий раз, словно невзначай, она выспрашивает: а здоров ли граф, а нравится ли ему городок, а почему так редко заходит в магазин?

— Опять то же са-самое. Я про-остой человек, из бе-едной се-емьи, — шептал явно обеспокоенный Пац. — Она, пра-правда, так спра-рашивает?

— С чего бы я стал врать? Ну, господа, перекур. Работа не любит спешки.

Мы улеглись на откосе, поросшем чембарником. Граф разгладил складки брюк и осторожно сел на носовой платок.

— Она всегда так странно на меня смотрит, — сказал он жмурясь.

— Кто? — спросил партизан.

— Ну она, пани Регина.

— Расскажи-ка лучше какую-нибудь историю из своей жизни. Небось одержал победу не над одним десятком женщин, а?

— Ах, что вы, какой вы вульгарный, — отмахивался граф огромными, костлявыми лапищами.

Некоторое время мы лежали молча. На небе, как и каждый день в эту пору, невидимый реактивный самолет выбрасывал белый шлейф дыма. Кто-то робко кашлянул над нашими головами. Мы не спеша приподнялись на локтях.

Ильдефонс Корсак смущенно кланялся с вершины откоса.

— Ну, что там, дедусь, какие новости? Хлопнем пол-литра?

Корсак неуверенно переступил с ноги на ногу и дунул в усы.

— Упаси боже. Я к путевому мастеру.

— Ну так присядьте.

Ильдефонс Корсак скромно сел в сторонке.

— Что в газетах пишут, дедушка? — поинтересовался партизан.

— Э-э-э, что им писать, все по-старому. Снова какие-то спутники полетели.

— Ну, ну, расскажите.

— Не о чем рассказывать. Из-за любой новинки всегда шум поднимали. Я вот помню, как появились первые аэропланы. Чего только тогда не писали — такое, мол, событие, просто счастье для человечества. Ну и что получилось? Ну и какая польза от этого вам или мне? Пролетает раз в день над нашими головами, черт его знает куда и зачем. То же самое с солнцем. Столько лет говорили, что оно вертится вокруг нашей земли, и все было хорошо. Потом придумали, будто земля вертится вокруг солнца. Ну и что? Нам от сего какой толк?

— Отсталый вы старичок, — сказал партизан и стал смахивать муравьев, разгуливающих по протезу.

— Меня, знаете ли, нисколечко не занимает, что когда-нибудь произойдет, — продолжал Ильдефонс Корсак. — Меня гораздо больше интересует, что раньше было.

— Тогда почитайте исторические книжки.

— Хе-хе, — лукаво усмехнулся Корсак, — это я сам знаю. Но что было еще раньше? Вот загадка. И об этом никто не пишет.

Вдали, в искрящемся над рельсами воздухе показалась чья-то фигура.

— Кто это может быть? — лениво спросил партизан.

— Вероятно, женщина.

— У вас, граф, только одно на уме.

— Клянусь, ведь видно, что она в пла-латье.

— Где, где? — загорелся Ильдефонс Корсак.

— Ну там, на рельсах.

— Это какой-то кустик.

— Дедуся, у вас ведь слабое зрение.

— Да и слух иногда подводит, — вздохнул Корсак. — А когда-то я рубль за полверсты узнавал.

— Ну, кто бы рубль не узнал, особенно когда он был золотой.

Приближался путевой мастер. Синяя его спецовка была расстегнута, запыленную фуражку он нес в руке. Он едва заметно волочил левую ногу.

— Валяйтесь, дармоеды, валяйтесь! — кричал он издалека. — Ведь не на себя работаете.

— Правильно говорит, хотя и марксист, — заметил партизан.

— И не холодно вам на голой земле, еще насморк схватите.

— Мы люди привычные, а граф лежит на носовом платочке.

— У-уважаемый, я сто-столько раз го-говорил…

— Работы даже признака нету, — сказал путевой мастер, надевая фуражку, чтобы придать своему тону официально-служебную вескость.

— Так говорить не следует, — строго возразил ему партизан. — Я прикрутил восемьдесят шесть гаек.

— Если бы ты себе дом ставил, так за это время уже подвел бы его под крышу.

— У меня нет дома. Я лишен собственнического инстинкта.

— Я вас насквозь вижу, Крупа. Ну, чего стоите?

Ильдефонс Корсак сделал два неуверенных шажка.

— Пан асессор, — начал он.

— Какой асессор, что за асессор? У вас только старое время в голове.

— Конечно, я немного путаю, ведь в моем возрасте человек и плохо слышит, и плохо видит, пан Добас.

— Только не Добас, только не Добас. Моя фамилия Дембицкий.

— Пан Дембицкий, я пришел по поводу должности.

— Какой должности?

— Ну, тогда, за угощением, когда мы жильца спасли, вы обещали мне должность путевого обходчика.

— Вы поглядите на него. А еще говорит, будто не видит и не слышит.

— Это только в вопросах общего характера. А когда я работаю, так и вижу и слышу. Было время я за полверсты рубль узнавал.

— За полверсты рубль, говорите?

— Охо-хо, рублем в него попал, — сказал партизан.

Путевой мастер снова снял фуражку и сосредоточенно стал разглядывать ее подкладку. Но медленный скрип колес вывел нашего начальника из задумчивости. По дороге вдоль путей тащилась телега с высокими решетчатыми боками, рядом со взмокшей лошадью шел возница в бараньей шапке и сразу за ним — Ромусь. Завидев нас, Ромусь начал нервно поплевывать.

— Мы из лесу едем, — сказал он.

— Ну, — откликнулся путевой мастер.

— Человека везем.

Оба они с возницей отодвинулись от телеги, и мы разглядели труп мужчины, лежавший на голых досках. Он был в пиджаке и брюках, точно таких, какие все носят в этой стороне. Лицо у него было прикрыто торбой с овсом. Босые посиневшие ноги торчали из широких штанин.

— Землемеры нашли, когда лес обмеряли, — сказал Ромусь и опять несколько раз сплюнул.

— А кто он?

— Да никто не знает. Везем в повят.

— Ну, шевелись, скотина, — сказал мужик и хлестнул вожжами лошадь. Телега тронулась, а я пошел следом за ней, движимый каким-то отвратительным любопытством.

— Может, его Гунядый застрелил? — спросил путевой мастер.

Ромусь стал сплевывать еще быстрее.

— Нет, это не Гунядый. Сам провалился в заброшенный бункер и насмерть расшибся. Землемеры метили лес для вырубки и нашли.

Я шагал рядом с телегой. Между решетками боковой стенки болталась синяя рука с зажатым в пальцах клочком сухого мха. У меня не хватало духу откинуть торбу с головы мертвеца.

— Чего это вы, паночек, — проворчал возница. — Не надо.

Я не слушал его и не отрываясь смотрел на почерневшую торбу. Под торбой ясно обозначились очертания худого кадыка.

Не утерпев, я просунул руку в телегу, на какую-то долю секунды приподнял торбу, и на меня глянули неподвижные, вытаращенные глаза. В этом лице с разинутым ртом я мог уловить сходство только с такими же трупами, больше ни с кем. Я с омерзением опустил мешковину.

— Не надо, паночек, — снова сказал возница.

Я остановился. Телега уезжала, врезаясь колесами в сыпучий, как мука, песок. Ромусь догнал возницу. Они молча шли рядом, не глядя на телегу, Ромусь по-прежнему то и дело сплевывал.

Только теперь я почувствовал столь памятный и ненавистный мне кислый смрад. Я старался не дышать. Телега была уже далеко, а я все еще боялся глотнуть воздух.

— Ну что, трупов не видели? — сердито заметил партизан.

Я вернулся к ним. Они стояли между путями, вглядываясь в реденькое облако пыли на дороге.

— Проклятый лес, — сказал путевой мастер.

— Его вырубят и нас зальют, — отозвался партизан.

— Что вы говорите? — встрепенулся путевой мастер и надел фуражку.

— Я говорю: когда перекроют Солу, нас зальет вода. На месте городка будет озеро.

Путевой мастер строго насупился.

— Не повторяйте сплетен.

— Хороши сплетни. А для чего мы ветку строим?

— Поезда сюда будут ходить, понимаете, темный человек?

— Столько лет не ходили, и ладно было. Электростанцию будут ставить, вот и понадобилась железная дорога.

— Молчи ты, болван! — заорал путевой мастер и швырнул фуражку оземь.

Волоча левую ногу, он быстро заковылял в сторону будки, где помещалась его контора.

— Ну и нервный народ нынче, ой, нервный, — прошептал Ильдефонс Корсак.

Партизан посмотрел на него без всякой симпатии.

— А вы чего тут, дедушка, греческий хор организуете. Вас тоже отсюда шуганут. Небось думали, что нашли здесь свое последнее пристанище?

— А куда я отсюда пойду? Мы тут привыкли. Правильно я говорю?

Партизан медленно поднял с земли длинный гаечный ключ и, опустив голову, пошел между рельсами. Взялся и я за работу. Некоторое время мы трудились молча. Сухой, однообразный зной снова прокаливал спины.

Партизан выпрямился, вытер протезом пот с шеи и спросил, не глядя в мою сторону:

— Ну и что ты увидел?

— Ничего.

— Что-нибудь все-таки ты должен был увидеть, раз приподнял торбу?

— Труп как труп. Ничего больше.

— Зачем же ты подымал торбу?

— Не знаю.

Он обернулся и с неприязнью посмотрел на меня.

— Ну-ну, допустим, не знаешь. Но было бы лучше, если б ты знал.

Граф подобрал с земли фуражку путевого мастера и положил ее на откосе, подле Корсака.

— Смотрите, — сказал Ильдефонс, — бабочки летают в такое время года. Сколько лет на свете живу, ничего похожего не припомню.

— Да, вы правы, — вздохнул Пац, — теперь все пошло вверх тормашками.

— Граф, это намек? — спросил партизан.

— С чего вы взяли? Вы меня плохо поняли. Я имел в виду погоду, — торопливо оправдывался Пац. — Не знаю, заметили ли вы, что в последние годы и зима не зима, и лето не лето.

— Ой, все изменилось, все, — подхватил Ильдефонс Корсак. — И люди другие, и природа не та, что прежде. А все потому, что человек старается перемудрить бога.

Не понятно откуда донеслись странные далекие звуки. Мы недоуменно озирались по сторонам, пока наконец Корсак первый не поглядел на небо.

— Видите? Дикие гуси летят обратно на север. Вот вам какие дела.

Граф отряхнул фуражку путевого мастера, с минуту колебался, борясь с желанием ее примерить, но в конце концов положил на лиловый кустик вереска. На нее сейчас же вползли черные беспокойные муравьи.

— А я вам говорю, такая погода добром не кончится, — сказал партизан.

Путевой мастер вышел из будки и тоже загляделся на небо.

— За своей смертью летят, пан начальник! — крикнул Ильдефонс Корсак.

Путевой мастер перевел взгляд на нас.

— Конца света ждете, а?

— Мы ничего не ждем. Мы всем довольны, — быстро ответил Пац.

Путевой мастер хотел что-то сказать, но сдержался, махнул рукой и вернулся в свою контору.

Изъеденные ржавчиной рельсы тихонько позванивали. Посреди путей остановилась корова, в одиночку возвращавшаяся с пастбища. Она внимательно смотрела на нас своими темно-синими глазами. Мне было душно, я снова почувствовал приступ тошноты.

Я сел на разогретую шпалу, провонявшую креозотом. Из сучков проступали золотистые капли смолы, последний след жизни умершего дерева.

— Зачем ты сюда приехал? — спросил партизан.

— Ты меня спрашиваешь?

— Да, тебя. Тебя кто сюда подослал?

— Разве я похож на такого?

— Внешность у тебя что надо. Но речь не об этом.

— Я тебя ни о чем не спрашиваю.

— Я здесь у себя дома.

— Ты меня не мучай. У меня голова болит, я устал, очень устал.

— Но зачем ты к нам пришел?

— Не знаю. Так получилось.

— Почему всюду нос суешь, почему выспрашиваешь, почему ты такой беспокойный?

— Я здесь намерен только работать. Меня ничего не интересует.

— Тогда почему в тот вечер, ну, сам знаешь, ты сделал то, что сделал?

— Ничего я не сделал. Я болен.

— Кого ты здесь ищешь?

Я закашлялся, прикрыл рот ладонью, а потом переспросил:

— Я… кого я здесь ищу?

— Да. Кого ты здесь ищешь?

— Оставь меня в покое. Мне ничего не надо. Я очень болен.

— Поглядите-ка на него, он болен. Зверь, а не мужчина, пять пудов весу.

Граф нерешительно хихикнул.

— Такие времена настали, — сказал Ильдефонс Корсак, — что молодые болеют. С виду он будто и здоров, и в расцвете сил, а дунешь — и нет его.

— Да, да, пан Корсак, — согласился партизан, садясь на длинный рельс. — Начиналось, как на балу. А веселья не получилось. Люди киснут, раздражаются, у каждого что-то болит.

— Очень удачная метафора, — заметил Пац. — Не ясно только, что вы имеете в виду?

— У вас от грязных мыслей мозги набекрень, — отмахнулся партизан. — Я его имею в виду, его, — указал он на меня протезом, — их всех. Еще не так давно прыгали, а теперь вот сидите и бока зализываете.

Он сорвал тонкий стебель василька, выросшего между шпал, и бессмысленно раскрошил увядший цветок. Огромный слепень пронзительно гудел, летая над его головой.

Между городскими постройками, тонувшими в пропыленном зное, мелькнула женская фигура. Мы поспешно встали с рельсов. Граф выпустил из рук ключ, упавший на кучу костылей, которыми прикрепляли рельсы. Кратчайшим путем, через выгоревшую лужайку, шла высокая женщина.

— Кто же это может быть? — неуверенно спросил партизан.

Граф Пац захихикал.

— Вы не знаете?

Партизан перепрыгнул через ров, поросший сухой травой, и с небрежным видом стал взбираться на откос. Потом остановился на краю крутого склона и подождал Регину.

Она подошла, искоса глядя на нас.

— Бог в помощь.

— Нет, не стоит беспокоить бога по такому случаю, — сказал партизан. — А вы, пани Регина, к нам по делу?

Она презрительно надула губы.

— К вам? Какие у меня тут могут быть дела? Я иду на реку.

— Правда, сегодня ведь суббота. Может, спинку потереть?

— Спасибо, обойдусь.

— Пожалуйста, не стесняйтесь. Что за церемонии. — Он протянул руку, намереваясь взять у нее сумку с полотенцем и большой новой мочалкой, но она увернулась и сбежала на рельсы.

Граф фыркнул, пряча лицо в рукаве цветастой рубашки.

— Чего привередничаешь, как разборчивая невеста? — крикнул сверху партизан. — Ведь все знают, что тебе мужик нужен.

— Глядите, кавалер нашелся. Приятно узнать, — насмешливо бросила Регина. Она стояла, расставив ноги над раскаленным рельсом, а мы смотрели на ее крепкие икры, на бедра, подобные буханкам деревенского хлеба, и на пышную грудь.

— До сих пор, слава богу, никто не жаловался, — сказал партизан и стал спускаться к нам. — И не с такими принцессами я водил компанию.

— Не знаю, не знаю, на слово верить приходится.

— Можем ближе познакомиться.

— Нет у меня охоты. — Она лениво подняла руку, чтобы пригладить непослушную прядку пышных, выгоревших на солнце волос, и на мгновение застыла в этой позе, позволяя нам любоваться зрелой грацией ее тела. Граф Пац учащенно дышал.

— Эх, потаскуха, — тихо вздохнул партизан и толкнул ногой ни в чем не повинный рельс.

Регина опустила руку, оправила платье и медленно пошла в сторону лугов к реке, прятавшейся среди орешника.

— Пусть меня, к чертям, кастрируют, если я до нее не дорвусь, — сердито сказал партизан.

Он подошел к краю насыпи и приложил ко рту сложенные трубкой ладони.

— Регина! Регина! — крикнул он.

Не оглянувшись, она прибавила шаг.

— Регина!

Она бежала по лугу, побуревшему, как истлевший кожух.

— Регина!

Она скрылась в темноте ольховой рощи. Только резкие взмахи веток обозначали ее дорогу.

Партизан раза два стукнул по бедру протезом, чтобы он ровнее держался, и не спеша стал спускаться вниз, к реке, туда, где исчезла Регина. Граф кашлянул с нервным смешком.

— По-пойдем, поглядим, — предложил он мне. — О-она будет купаться. О-она бесстыдница.

Видя, что я не двигаюсь с места, он неуверенно потер руки.

— Даю сло-слово, есть на что по-поглядеть.

И очень смущенный, явно стыдясь своей слабости, он пустился вдогонку за партизаном.

Путевой мастер вышел из своей клетушки, покачал головой, глядя на удалявшиеся фигуры партизана и графа, а потом подошел к нам и поднял с земли свою фуражку.

— А вы, Корсак, почему не бежите за ними? Очки забыли?

— Да нет, пан асессор, — застеснялся Ильдефонс. — У меня это за один год как рукой сняло. Я даже толком не помню, когда это случилось. Видимо, вскоре после первой войны, когда еще счет на марки вели.

Путевой мастер постучал башмаком по рельсу.

— Ну, слава богу, сегодня вы не надорвались на работе, — мрачно заметил он.

Ильдефонс Корсак вернулся к прерванной теме разговора.

— Но когда-то меня тоже интересовали женщины. Только я очень был деликатный, да еще сестра за мной следила, где уж при таких обстоятельствах согрешить? Ну и как-то так прошло.

Путевой мастер перевел на меня недоброжелательный взгляд.

— Я хочу с вами поговорить.

— А как со мной, пан начальник? — забеспокоился Корсак.

— Ступайте домой, сестра, наверное, маринады наготовила.

— А что будет с должностью?

— Ступайте, ступайте. Пока мы построим эту ветку, так вас до тех пор удар хватит.

Ильдефонс Корсак остался один среди путей. Он задумчиво дул в зеленоватые усы, глядя на стебли травы, бесстыдно расплодившейся между рельсами.

Сквозь щели в стенах конторы были видны солнце и пыль, парящая в раскаленном воздухе. Путевой мастер сел за колченогий столик и вырвал из календаря листок, из-под которого выглянула алая дата праздника. Затем он педантично разгладил засаленную тетрадку, в которой, помимо учета кадров, были отражены все официальные аспекты его предприятия.

— Ну и что? — спросил он.

Я с удивлением посмотрел на него и встретил тяжелый, недружелюбный взгляд.

— Кто вас сюда прислал?

— Никто. Я сам приехал.

Путевой мастер взял в руку карандаш, поиграл им немножко, а потом что-то нарисовал на обложке тетради.

— Мне вы можете смело сказать, — брякнул он.

— Да мне нечего говорить.

— Ну ладно, — сказал путевой мастер и постучал карандашом по крышке стола.

С минуту длилось молчание, заполненное голосами сверчков, трещавших где-то за тонкой стеной.

— Ведь я вижу, что вы к такой работе непривычны. Глаз-то у меня есть. Я сразу улавливаю что надо. Может, вас прислали из органов контроля?

— Нет.

— Так, может, в связи с плотиной на Соле?

— Я болен, пан начальник.

— Никто сюда не приезжает лечиться.

— Разве я кому-нибудь мешаю?

Путевой мастер снова что-то нарисовал в тетради. Уголком глаза он поглядывал на меня, чтобы удостовериться, достигают ли цели его многозначительные намеки.

— Мешаете или не мешаете, а мне надо знать, зачем вы сюда приехали. Малости не хватило, и быть бы катастрофе. Если бы не Корсаки…

— Я отравился несвежей пищей.

Путевой мастер неотрывно смотрел мне в глаза.

— Ну да, — сказал он. — Ну да.

Он открыл тетрадь и со вниманием что-то в ней прочитал.

— Значит, не желаете давать объяснения?

— Мне нечего объяснять.

— Как знаете, — сказал путевой мастер и встал из-за стола.

Я вышел из конторы, чувствуя, как спину мою буравит его взгляд, и, перескакивая со шпалы на шпалу, двинулся по направлению к городку. Потом я оглянулся; он все еще стоял не шевелясь перед своей будкой, держал в руке форменную фуражку и смотрел мне вслед.

По обе стороны железнодорожной насыпи в высокой, добела выгоревшей траве на некотором расстоянии друг от друга виднелись могильные холмики. Я знал, что в тех, которые чуть повыше, лучше ухожены и отмечены березовыми крестами, покоятся партизаны. А в низеньких холмиках, похожих на старые кротовины, лежат русские пленные, пытавшиеся бежать из немецких эшелонов. Все эти могилы неровными рядами спускались к лугам и Соле, обозначая след надежды людей, убегавших от рабства.

Я пошел по песчаной дороге. В конце ее, возле нашего дома, стояла телега. Лошадь утопила морду в торбе с овсом и лениво отмахивалась хвостом от оводов. Мужик в бараньей шапке что-то мастерил под телегой.

Я их узнал. Рядом, в редкой тени каштана, лежал Ромусь. Я хотел было свернуть, пойти другой дорогой, но они уже заметили меня, и Ромусь почти неуловимым, ленивым жестом приподнялся на локте.

Я подошел, стараясь не дышать.

— А мы все еще здесь, — сказал Ромусь. — Рессора лопнула. Не везет ему и после смерти.

Мне очень не хотелось смотреть на телегу. Но глаза в странной растерянности упорно утыкались в неподвижную фигуру, прикрытую мешками.

— Он его не мог убить, — снова заговорил Ромусь.

— Кто? — спросил я, внутренне холодея.

— Ну он, Гунядый. Ведь сколько лет прошло, у него и патронов не осталось. Разве нет?

— А вы его не знаете? — спросил я.

— Кого?

— Вот этого. — Я не посмел указать пальцем.

— Нет. Пожалуй, нет, — замялся Ромусь. — Это все проклятый лес. А может, вы хотите поглядеть?

— Нет.

— Ну да, вы уже смотрели.

Из-под телеги вылез мужик с мотком проволоки в руках.

— Видите, он согласен работать в такой неудобной позе, скрючившись под телегой, но к мертвому ни за что не прикоснется. Такой суеверный.

Мужик стал отвязывать вожжи от забора. В окне нашего дома белело лицо пани Мальвины.

— Пан Глувко, пан Глувко! — крикнул Ромусь.

Застегивая на ходу пояс, сержант вышел на улицу. Он только что пообедал и деловито дожевывал последний кусок. Позвякивали пряжки его портупеи.

— Эх, — сказал он, обращаясь ко мне, — раньше, бывало, если раз в десять лет кто-нибудь так умирал, то люди, когда стемнеет, из дому, прошу прощения, выйти боялись, долго вспоминали это происшествие, и сколько потом было разговоров, как все ужасались и дивились. А теперь пришло время, когда смерть на каждом перекрестке встречаешь. Может, мир уже отжил свой срок… Харап, ты готов?

— Можно ехать, — сказал мужик. — Самая пора, а то засветло не доберемся.

Ромусь как-то необычайно медленно стал подниматься с травы, загаженной курами.

— Ты оставайся, чего тебе? — поморщился сержант Глувко.

— Скучно мне.

Мужик хлестнул лошадь вожжами по вздутому боку.

— Ну, трогай, скотина.

Телега скрипнула и покатилась в туманную синеву дороги. Рядом, держась за дышло, шагал сержант Глувко, а за ним плыл Ромусь, нереальный, как ночное видение.

— Здравствуйте, — услышал я чей-то голос.

Все еще стараясь не дышать, я медленно обернулся и неловко поклонился.

Это была она, и она несла большую корзину, сплетенную из еловых корней, доверху полную райских яблочек.

— Я иду из Подъельняков. Видите, какие чудесные уродились в этом году. — Она протянула мне корзину с фруктами. — Может, отведаете?

Я взял яблочко, все облитое красным цветом, и не спеша надкусил его, не отводя глаз от моей новой знакомой. У нее было лицо школьницы, лицо почему-то хорошо мне знакомое, словно запомнившееся из давнишнего сна и совершенно не подходящее к ее бесстыдно женственному телу.

— Мне хотелось обязательно с вами познакомиться.

Я снова неловко поклонился. Она смотрела на меня без всякого смущения, не то с наивной, не то с вызывающей улыбкой.

— Вы меня очень занимаете. Я несколько раз подглядывала за вами.

Мне стало душно.

— Это нехорошее любопытство.

— Вы так думаете?

— Ничего во мне нет интересного. Стоит ли верить сплетням?

Она пристально поглядела на меня.

— Ну ладно. Раз вы такой стеснительный.

— Извините меня, пожалуйста…

— А вы мне не поможете? — вдруг спросила она.

Я взял у нее корзину, и мы двинулись через железнодорожные пути по направлению к лугам. Уголком глаза я внимательно за ней наблюдал. В ее одежде была какая-то вызывающая небрежность, обычно свойственная людям с не очень тонким вкусом. И шла она тоже какой-то развязной походкой, словно приспособляясь к танцевальному ритму. Я подумал, что все эти черты характерны для человека, живущего в агрессивной, недружественной среде.

Она догадалась, что я за ней наблюдаю, однако ничем этого не выдала, чтобы не спугнуть меня. Над рекой кружила огромная стая грачей. Отсюда, с горки, казалось, будто туча мошкары атакует свернувшуюся клубком большую зеленую гусеницу.

Внезапно моя спутница повернулась ко мне и, покачивая бедрами в прежнем танцевальном ритме, сказала:

— Меня зовут Юстина.

Я открыл было рот, но она меня опередила:

— Не надо. Я знаю ваше имя.

Я замолчал. Белый волос бабьего лета потерся о мою щеку, а потом, взметнувшись, опустился на ее шею, покрытую дымкой загара. Тоненькая нить, похожая на серебряную цепочку образка, прильнула к пульсирующему бугорку артерии.

— Я каждый день буду ждать вас, — неожиданно сказал я.

Она с удивлением посмотрела на меня.

— Что?

Я хлопал глазами с не очень умным видом и торопливо подыскивал оправдание, смягчающее неловкость моих слов.

— Пойдемте, уже поздно, — сказала она, словно ничего не случилось.

Юстина пошла вперед своей подчеркнуто выразительной походкой, будто бы беспечной, а на самом деле — я мог бы в том поклясться — заученной.

— Ловко тебя отбрили, — сказал я себе. — Берегись. Здесь можно обжечься.

И я почувствовал облегчение; удушье, преследовавшее меня, исчезло.

— Вы что-то говорите? — спросила она, чуть повернувшись ко мне.

Я видел контур ее щеки и краешек приподнятой кверху брови.

— Ничего существенного. Случается, я разговариваю сам с собой.

Некоторое время мы шли молча. Наконец она остановилась, снова едва заметно ко мне повернувшись.

— Надеюсь, мы будем друзьями, — сказала она.

— Я не очень верю в дружбу.

— Ох, я знаю. Говорят, что в таких случаях не может быть речи о дружбе. Но мы ведь не флиртуем, правда?

Не дожидаясь моего ответа, она зашагала дальше. Мы прошли мимо заброшенного дома. Теперь, когда я в сотый раз шел этой улицей, мне почему-то пришло в голову, что заколоченный дом вместе с галереей, с которой, осыпалась штукатурка и которая выходит в сад, заросший травой в рост человека, напоминает старую усадьбу. И я разглядел следы запущенных аллеек, редко стоящие деревья построились в определенный порядок, и мне даже почудилось, будто в саду мелькнул фиолетовый турнюр одиноко гуляющей дамы.

— Мне нравится этот дом, — сказала она, и ее замечание показалось мне пустым и неуместным.

— Наверное, здесь страшно, — заметил я, чтобы скрыть свое неприятное ощущение.

— Я вас обидела? Извините, я все время убегаю вперед. Но это просто такая привычка.

Она взяла меня под руку, и я поморщился.

— Извините, может, вам неудобно?

— Да нет, пожалуйста, — быстро ответил я. — Умоляю вас.

Она улыбалась и смотрела на меня, откинув голову к плечу и покачивая ею в такт шагам.

— Ну хорошо, — сказала она наконец.

— Что хорошо?

— А вам все надо знать?

Вот уже их дом, утонувший в темных кустах сирени или жасмина. Она остановилась у начала глинобитной дорожки. Я протянул ей корзину. Она мерно ее раскачивала, подкидывая коленом, и молчала. А я не знал, как мне вести себя, как закончить эту прогулку.

Должно быть, она угадала мое беспокойство, потому что повернулась ко мне и с характерной для нее улыбкой, ритмично кивая головой, спросила:

— Может, возьмете яблоко на дорогу?

Но корзины она не пододвинула, и, таким образом, мне пришлось подойти поближе. А она смотрела сверху, как я наклоняюсь к непрерывно покачивающейся корзине.

— Пожалуйста, выбирайте.

Она не приостановила этого равномерного движения, и перед моими глазами покачивалась поверхность корзины, полной красных яблочек.

— Не могу решиться, — сказал я, будто ожидая чего-то.

Тогда она внезапно перестала раскачивать корзину и нагнулась, чтобы помочь мне. Я на мгновение ощутил возле моего виска тепло ее груди, увидел ее маленькую руку с короткими, словно обгрызенными ногтями. Она подала мне, не выбирая, яблоко, на долю секунды дольше, чем требовалось, задержав свои пальцы в моей ладони.

Мы оба выпрямились: я — весь мокрый от пота и оробевший, словно меня уличили в проступке, достойном наказания, а она — улыбающаяся сочувственно и как бы рассеянно. Она снова уже раскачивала корзину все в том же навязчивом ритме. Мы оба молчали.

Молчание становилось нестерпимым, поэтому я машинально откусил яблоко, хотя вовсе этого не хотел, и посмотрел на нее. Я готов был поклясться, что уловил в ее лице тень печали, и мне снова стало неловко, словно я совершил нечто непозволительное.

— Значит, до встречи, — негромко сказал я.

— Угу. — Она мотнула головой, но не уходила.

Я улыбнулся, чтобы подчеркнуть обыденность нашего прощания. Она не ответила мне улыбкой, но пристально смотрела в упор, как будто хотела что-то сказать. Потом отвернулась и побежала по крутой дорожке вниз, в сторону дома. А я остался — немножко разочарованный, но вместе с тем и в слегка приподнятом настроении. Недолго раздумывая, я стал осторожно спускаться следом за ней, хотя меня в некотором роде удивляло собственное поведение.

И тогда я неожиданно увидел, как он сошел с веранды между кустами сирени или жасмина, теперь уже почерневшими, готовыми к зиме. В тот же момент появилась и она в конце дорожки. И я увидел, как, бросив корзину наземь, она подбежала к мужу и ни с того ни с сего прижалась к нему со сладострастной вкрадчивостью, а он жестом пресыщенного человека обнял ее, свою собственность, а потом поднял корзину с яблоками.

Так вошли они в дом, укрывшийся за красной рябиной.

— Вот видишь, — сказал я себе с облегчением. Но облегчение это вовсе не было облегчением. — Видишь. Сколько раз жизнь учила тебя уму-разуму?

И во мне вспыхнула жажда мести. Я еще раз обернулся и поглядел на их дом.

— Ну подожди, уж ты меня в другой раз увидишь, — сказал я и двинулся в обратную сторону. Так я шел некоторое время, пока не почувствовал, что иду не один. Тогда я поднял голову — рядом со мной терпеливо плелся Ромусь.

— Вы сами с собой разговариваете, — осклабился он.

— Видишь ли, у меня такая привычка.

— Кажется, сами с собой разговаривают люди, которые долго жили в одиночестве.

— Это неправда.

Я чувствовал на себе его назойливый взгляд и невольно пошел быстрее.

— Она вам нравится, — протяжно сказал Ромусь.

Я резко остановился.

— И чего же тебе от меня надо?

— Мне ничего не надо. Но вам она приглянулась.

— Иди своей дорогой.

Я зашагал в сторону дома. Ромусь шел за мной походкой лунатика.

— А нам она не нравится. Регина — другое дело, — говорил он, с трудом ворочая свои тяжелые мысли.

Я молчал.

— Ни то ни се, — снова заговорил Ромусь. — А Регина женщина хоть куда. Есть на что поглядеть. Она ходит купаться на реку. Но сегодня уже слишком поздно. Граф любит подсматривать, он до этого большой охотник.

Я шел все быстрее, и гнусавый, тягучий голос Ромуся оставался где-то позади.

Потом я лежал на своей кровати, разглядывая кровавое зарево, которое медленно ползло по стене к потолку, сбитому из нетесаных сосновых досок. Я слышал, как Корсаки пошли молиться, потом я слышал хоровое пение — оно долетало сюда вместе с вечерним холодом от реки. Потом Корсаки возвратились, лениво разговаривая. Стукнула калитка в заборе, они вошли в дом. В бутыли, стоявшей на окне, догасала последняя огненно-алая капля.

Скрипнула дверь. Пани Мальвина внимательно вглядывалась в темноту, стараясь выловить меня из мрака.

— Вам ничего не нужно?

— Нет, спасибо.

— А может, кислого молочка?

— Большое спасибо.

Она все еще в нерешительности стояла на пороге.

— И ничего у вас не болит?

— Нет. Все в порядке. Я буду спать.

Она немножко помолчала.

— Ну как хотите. Спите на здоровье. От дурных мыслей спасает только сон, ничего больше.

Пани Мальвина ждала, не отзовусь ли я.

— Ну, спокойной ночи, — сказала она наконец.

— Спокойной ночи.

Она прислушивалась к моему дыханию и, когда я нетерпеливо повернулся на другой бок, тихо затворила дверь.

Еще некоторое время они с братом плаксиво ворчали друг на друга, но в конце концов золотистая щель под их дверью исчезла.

Я сердито ворочался на кровати, и звон пружин долго не умолкал в разогревшейся за день комнате.

Разбудили меня чьи-то осторожные шаги возле веранды. Одним духом я вскочил, превозмогая бешеное биение сердца. Какие-то обрывки воспоминаний, полные ужаса, ночных страхов, укоров совести, обступили меня липким удушьем. Я чувствовал, как дрожат мои ступни на холодном полу. Мало-помалу я стал различать очертания предметов, туманный отблеск зеркала, более светлый, чем стена, прямоугольник окна с бутылью и контуры двери, ведущей на веранду. И только тогда я понял, где нахожусь и что теперь ночь.

Я шел на носках через темную комнату, вытянув руки, чтобы удержать равновесие. Наконец добрался до двери. На веранде я остановился, затаив дыхание. Кто-то подкрадывался к соседнему окну.

Я видел черную, согнувшуюся фигуру, припавшую, к стеклу. Ночной гость чуть-чуть выпрямился и долго смотрел в темную бездну окна. Наконец он постучал.

С минуту он стоял, настороженно склонившись, ожидая ответа. Потом снова постучал. Я услышал нетерпеливое, тревожное позвякивание стекла, неплотно вставленного в оконную раму.

— Кто там? — отозвалась заспанным голосом Регина.

— Это я, слышишь?

— Чего ты шатаешься по ночам?

— Отвори, я тебе кое-что скажу.

— Завтра скажешь.

— Ей-богу, отвори, а то хуже будет.

— Уходи, всех перебудишь. Что обо мне люди подумают?

— Если не желаешь отворять, так выйди ко мне на улицу.

Молчание.

— Я тебя в покое не оставлю. Чем я хуже других?

— Я ни с кем не путаюсь. Чего ты ко мне пристал?

— Регина, отвори, я тебе кое-что скажу.

— Завтра.

— Я сойду с ума, Регина. Что ты со мной делаешь?

— Пройдет у тебя, иди спать.

— Регина, Регина, — вдруг заскулил партизан. — Я больше так не выдержу. Совсем я одурел, и работать не могу, и думать ни о чем не могу.

Тишина.

— Регина, у меня тут кое-что в земле зарыто. Если хочешь, мы хоть завтра уедем.

— Тише, а то я позову людей.

— У меня родные за границей. Будешь жить, как важная дама.

Партизан сердито сопел, и в его сопении слышались слезы.

— Выйдешь?

Молчание.

— Выйдешь?

Он поднял кулак.

— Ах ты, грязная потаскуха…

Отчаянно зазвенело разбитое стекло. Мелкие осколки долго еще катились по камням.

Партизан нетвердой походкой подошел к веранде и припал лбом к холодной раме. Он бессмысленно заглядывал внутрь и, очевидно, заметил меня, потому что приблизился к двери и остановился на пороге.

— Ты слышал? — спросил он.

Меня обдало кислым водочным перегаром.

— Я только сейчас проснулся.

— Видал ты когда-либо такую шлюху? Я ей не подхожу…

Он продвинулся на несколько шагов и схватил меня за рубаху.

— А ты знаешь, что в меня была влюблена дочь представителя нашего правительства? Она была моей связной, да что я говорю, не связной, а служанкой, тряпкой. Ты знаешь, что я тогда заправлял всем повятом, что немцы передо мной шапки ломали?

Он отпустил меня и снова отошел к двери. На фоне звездного неба я видел его опущенные плечи. Они судорожно вздрагивали. Раза два он шмыгнул носом и поднес руку к самому лицу. Потом, не оборачиваясь, сказал в сторону:

— Ну, не сердись. Забудем, пустое.

Он с размаху стукнул протезом по косяку двери, так что оконные стекла застонали, и всей своей тяжестью рухнул вниз, ударился грудью о калитку и вывалился на улицу. Здесь он немножко постоял, провел протезом по слипшимся волосам и двинулся в сторону железной дороги.

Идет партизанский народ

В темноте, мимо замерших хат,

Лишь блеснет за окном милый взгляд,

Да алый поманит рот.

Пение его растворилось где-то в ночи — чудесной, усыпанной звездами и бесконечно тихой. Мне казалось, что даже здесь я слышу нарастающий и замирающий, неровный шум Солы, неутомимо бегущей на юг.

— Ушел? — робко прошептал кто-то.

В прямоугольнике двери стояла Регина в одной тонкой сорочке. Я отчетливо видел лениво колыхавшиеся груди, высвобожденные от стесняющих их дневных одежд.

— Ушел.

— Боже, как я перепугалась. Можно к вам войти на минутку?

— Милости прошу.

Она села на моей кровати, а я стоял посредине комнаты.

— Стекло вышиб.

— Кажется, он слегка выпил.

— Пожалуйста, никому не говорите.

— Ну, разумеется, пани Регина.

— Так уже полгода тянется. Я боюсь из дому выходить.

— Он вас любит.

Вдруг стало тихо.

— Ну, вы неумно это сказали. Что может понимать в любви такой человек, как он?

— Не знаю. Ему, наверное, нелегко.

— Легко или тяжело, а мне он не нужен.

Я молчал и не видел ее лица, скрытого в темноте.

— Ну и горячая же ваша кровать, — произнесла она вдруг совсем другим тоном.

— Я уже спал.

— Ну, конечно, что еще можно делать в таком городишке? Люди ложатся спать с курами. Я была на вечере в Подъельняках, но туда привалило столько мужичья, что я ушла, хотя один лесной инженер вовсю строил мне глазки.

Я молчал.

— Бр-р-р, холодно. — Она вздрогнула и обхватила себя голыми руками. — Ночи уже холодные.

— Да, теперь ведь поздняя осень.

— А где вы раньше жили?

— Во многих местах. Нигде подолгу не засиживался.

С минуту она раздумывала, наконец спросила:

— Вы вот так, один? Семьи у вас нет?

— Теперь я один.

— И по собственной воле сюда приехали?

— Да.

— Я вам не верю. — В ее голосе я услышал кокетливые нотки.

Я молчал.

— Ну ладно, — прошептала она. — Надо спать. Извините, что я вам мешаю.

Регина вздохнула. Я даже не заметил, как она очутилась в дверях. В синеватом полумраке веранды я видел силуэт ее сильного тела под волнистыми складками сорочки.

— Спасибо, — тем же шепотом произнесла она.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Босые ноги прошлепали по веранде, потом щелкнула дверь, и все затихло.

Впервые за несколько дней я старательно побрился, а затем взялся за уборку. Услышав мою возню, пани Мальвина приоткрыла дверь. Я не слишком дружелюбно посмотрел на нее и остановился посреди комнаты со щеткой в руках.

— Слава богу, теперь все будет хорошо, — робко сказала пани Мальвина.

— Не понимаю вас.

— Уж я-то знаю, что говорю. Не надо принимать близко к сердцу дурные мысли.

За ее спиной виден был Ильдефонс Корсак — он, пыхтя, писал в толстой тетради, с шумом обмакивая перо в огромную запыленную чернильницу.

— Если человек глядится в зеркало, значит, он здоров, — добавила пани Мальвина.

— Я сегодня не приду к обеду, — сказал я.

— А я такие вкусные блины замесила, как у нас на востоке.

— Я поздно вернусь.

— Куда же вы идете? Лучше помолитесь вместе с нами, молитва никому еще вреда не принесла.

— Я хочу сходить в лес. Давно это задумал.

Мимо веранды прошла Регина, напевая глубоким альтом. Сквозь кривые оконные стекла я видел ее голую спину, обрызганную водой, и распущенные волосы. Энергично встряхнув медный таз, она выплеснула мыльную воду и с минутку смотрела, как присыпанные пылью ручейки стекали между корнями крушины. Потом она вернулась к себе.

— Плохой это лес. Без надобности туда лучше не ходить, — сказала пани Мальвина. — Если у вас нет работы, так, пожалуйста, займитесь чем-нибудь таким, как мой Ильдек. Он, знаете, всегда по воскресеньям с рассвета сидит над своей тетрадкой и пишет, пишет, без конца. А я ему, бедняжке, не запрещаю. Пусть пишет на здоровье. Лучше это, чем таскаться по людям и, не дай бог, пить водку или вытворять какие-нибудь глупости.

Я усмехнулся, а Ильдефонс Корсак явно принял это на свой счет, отложил перо и подошел поближе к двери.

— О чем мне писать, пани Мальвина, — неуверенно сказал я. — Чтобы писать, надо иметь какие-то мысли, а у меня голова пустая, как продырявленный котелок.

— Какие же мысли нужны для писания? — вмешался Ильдефонс Корсак. — Я за свою жизнь прочитал кучу книжек и ни одной мысли не нашел. В десяти заповедях содержатся все мысли по отдельности, а главная, общая, означает, что надо кое-как доковылять до ящика, сбитого из четырех досок.

— А все-таки вы пишете.

— Пишу, — задумался Корсак. — Верно, что пишу. Но я ни на кого не сержусь, да и благодарности ни к кому не питаю, значит, пишу я не о нынешних временах. У меня, знаете ли, в моей книге будет то, о чем люди позабыли, а может быть, никогда и в глаза не видели.

— А вы читали кому-нибудь свою книжку?

— Читал ли я? — удивился Ильдефонс Корсак. — А зачем читать ее теперь? Когда-нибудь люди найдут и прочитают. Вы вот нашли в реке крест повстанцев прошлых времен, правда? Когда-то это была железная бляшка и слова, оттиснутые на ней, значили только то, что значили. А теперь вы старый крест отскребли от ржавчины, повесили на груди и ежедневно читаете надпись. Видно, для вас она какое-то значение имеет, хоть вы и не повстанец и старых обычаев не помните.

— Ступай, ступай уж, бедняжка, и не морочь пану голову своими глупостями, — вмешалась пани Мальвина.

— Вот так-то оно и есть, — сказал Ильдефонс Корсак, возвращаясь к столу.

Он склонился над тетрадью и стал перечитывать только что написанный кусок. Писал он с трудом и теперь, должно быть, вернулся к началу, снова застрял на неудачно подобранном слове, болезненно застонал и бросил настороженный взгляд в нашу сторону, чтобы удостовериться, видим ли мы его муки. Потом он стал грызть кончик ручки и с тоской смотрел на почерневшее от пыли окно.

Я переставил бутыль с бурно растущим японским грибом, смахнул с радиоприемника остатки тризны в мою честь, потом повесил ровнее покосившийся зимний пейзаж. На этой картине красный свет заката многократно отражался в девственно чистом снегу и напоминал мне о чем-то относящемся к моему прошлому, о чем-то мертвом, о каких-то несбывшихся надеждах.

Потом я отнес на веранду ненужную мне больше щетку. Регина стояла у своей двери, высоко вскинув голову. С чисто женской практичностью она одновременно загорала, купаясь в лучах позднего осеннего солнца, и завивала волосы горячими щипцами. Ее нисколько не смущало, что она была в нижней юбке.

— Снова жара, — сказала она, не глядя в мою сторону. — Вот увидите, это просто так не пройдет.

— Верно. Весь месяц — ни капли дождя.

— Извините, что я не одета. Но я поздно проснулась. А тут за мной скоро приедут. На такси.

— Хо-хо-хо. И вы не пойдете на молитву?

— Сегодня не пойду. Бог меня простит. Прямо из города приедут.

— Вы когда-нибудь бывали в бору?

— А зачем мне туда ходить? Лучше бы он сгорел. У меня там никаких дел нету.

— Ну, тогда желаю вам успеха.

— Вам я тоже не советую туда ходить. Из наших там бывает только путевой мастер. Во время войны у него погибли жена и дети. Он их похоронил на том самом месте, где их убили, возле смолокурни. Говорят, он поэтому такой ненормальный. Но, по-моему, надо жить сегодняшним днем, не вспоминать о том, что было, и не думать о том, что будет. Правильно?

— Пожалуй, правильно, пани Регина.

— Вот и поезжайте в родную сторонку и привезите себе жену.

Регина лязгнула щипцами, послюнявила палец и попробовала, горячие ли они. На ее плечах еще не просохли светящиеся капли воды.

— Вы молчите?

— Мне никого не хочется сюда привозить.

Она повернулась лицом в мою сторону и вдруг рассмеялась.

— А может, я бы себя за вас просватала?

— Не уверен, что это был бы удачный для вас выбор.

Немножко помолчав, она наконец изрекла:

— Когда-то вы, наверное, были лучше.

— А теперь стал хуже?

— Нет, не то. Но я чувствую, что с вами не все ладно.

Куры залезли под крушину и закудахтали между корнями деревьев в своем укрытом от солнца убежище. Где-то неподалеку на высокой ноте звенели пчелы.

— Если я плохо выразилась, извините.

— Вы не сказали ничего плохого, пани Регина.

— Э-э-э, вы совсем не от мира сего. — Она подула на щипцы и тряхнула головой со свеженавитыми локонами. — И чего я с вами время попусту трачу. Щипцы совсем остыли.

И она удалилась к себе в комнату. Я поглядел на свое отражение в стекле, вздохнул, в который-то раз увидев то же самое худое, неинтересное лицо, и направился к калитке.

— Не уходите далеко. Тут места неспокойные! — крикнула мне вслед пани Мальвина.

В лопухах лежал Ромусь. Не поздоровавшись, он внимательно проводил меня сонным взглядом. Потом бессильно упал на спину и медленно выдавливал головой в траве ямку, стараясь найти место, недоступное для лучей солнца.

На путях я неожиданно встретил Шафира. Он шел между рельсами и внимательно разглядывал нашу недавнюю работу. Увидев меня, он заколебался, но потом сказал:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— У меня как раз к вам дело.

Я молчал.

— Я просматривал вашу личную карточку.

Я молча слушал его.

— Вы должны зайти ко мне.

— Обязательно?

— Никто вас не принуждает. Ситуация такова, что вы здесь уже некоторое время живете, а мы все еще не знакомы.

Он смотрел на меня усталыми глазами. И я не понимал, с добрыми ли намерениями или с дурными.

— Я плохо себя чувствую. Хочется побыть одному.

Шафир опустил глаза в землю и пнул ногой камешек, который покатился между рельсами, ударяясь о них.

— Ситуация такова, что здесь у нас трудный участок, — сказал он. — Когда-то это был наш повят, понимаете, во время войны тут стояли наши отряды. А теперь ситуация сложилась так, что это наиболее отсталый участок. Заметили вы: здесь совсем нет молодежи. Все удрали в города, остались только старики со своими суевериями. Разные люди, сброд со всего света, все бездомные. Такова здесь ситуация. А вы надолго?

— Не знаю. Сам не знаю.

— Я тоже недавно сюда приехал. Мне как-то не везло, нигде не привелось довести до конца начатое. Такая уж судьба. Зайдете?

— Не знаю. Быть может, позднее.

— Люди о вас всякое болтают.

— Это угроза?

Шафир вдруг поднял голову и неожиданно улыбнулся.

— А вы боитесь угроз?

Он, видимо, хотел еще что-то сказать, но промолчал, отвернулся и неуклюже зашагал прочь.

Потом я остановился возле дома, укрывшегося в старых, разросшихся кустах. Красная рябина едва слышно шелестела желтеющими листьями. Тоненькое облачко дыма повисло над почерневшей трубой. Я притаился, как вор, за мертвой сиренью и напряженно смотрел в черные окна, за которыми царили покой и неподвижность. Я знал, что в любой момент кто-то может подойти, и тогда мне придется искать неловкие оправдания, но был не в силах отвести взгляд от этого дома.

Где-то позади меня заговорил монастырский колокол, призывая верующих, которых почти совсем не было в нашем городке. Колокольный звон был торопливый, он о чем-то напоминал, и его эхо, приглушенное далью, беспокойно металось в дубраве, лежавшей на том берегу реки. Я раза два намеренно громко покашлял. В окне никто не появился.

Тогда я вошел на сухую, пахнувшую гарью лужайку. Над торфяником подрагивал широкий столб разогретого воздуха. Заблудившийся аист забрел в это пустынное место и, догадавшись, что под слоем дерна бушует пламя, взвился в воздух, тяжело хлопая крыльями.

— Видите, мы снова встречаемся.

Так сказала она, дуя в цветок молочая, опутанный паутиной бабьего лета. Оторопев от неожиданности, я застыл буквально на полушаге.

— Разве вы не знаете, где меня искать?

— Но ведь я вас нашел.

— А зря теряли время там, возле дома.

Она лежала на одеяле с раскрытой книжкой. Прозрачные стайки мошек кружили над ее головой. Она не пригласила меня сесть, поэтому я продолжал стоять шагах в десяти от нее, посредине сожженной лужайки.

— Ну и что? — спросила она.

— Я мог бы ответить «ничего», но это, пожалуй, невежливо?

По своей странной, раздражавшей меня привычке она принялась ритмично качать головой.

— Я о вас разговаривала с мужем. Он сказал мне, что вы познакомились у реки.

— Это ваш муж?

— Вы удивлены?

— Нет, почему же.

Она положила свой незатейливый цветок между страницами книги и снова посмотрела на меня долгим взглядом.

— Вы не спрашиваете, откуда мы и что нас связывает?

— Не спрашиваю, потому что ко мне все пристают с такими вопросами.

— Знаете что? Вы симпатичный человек.

— Я претендую на большее.

Она перевернулась на спину и подтянула колени. Вероятно, она смотрела в небо, я не видел ее лица, заслоненного прядями тонких, светлых волос.

— И куда это вы идете?

— В лес.

— Ведь год у нас не грибной.

— Хочу наняться в лесники.

— Ого! Вы, оказывается, шутник.

Она снова повернулась ко мне лицом.

— Хотите со мной дружить?

— Я уже один раз говорил.

— А может, вы обольститель? Гроза наших мест? Верно?

Я пошел в сторону обрывистого берега Солы. Вспугнутые лягушки прыгали из-под моих ног в извилистое русло реки.

— Подождите.

Я остановился.

— Вернитесь, пожалуйста.

Я вернулся на прежнее место.

— Знаете, я купила вчера новую шляпу. Правда, все у меня изменится. Верно?

— Вероятно, да.

Она снова кивала головой в навязчивом, цепком ритме.

— Вам не везет?

— Ну да. Незадолго до того, как мы вчера встретились, я упала. У меня весь бок в синяках. — Она распахнула блузку, но я быстро опустил глаза. — Мне хотелось покрасоваться перед вами, я пошла по дороге мимо монастыря и споткнулась о корень.

Я молчал.

— Ох, какой вы неразговорчивый.

— Мне пора идти.

— А я пойду с вами.

Она встала, небрежно свернула одеяло вместе с книжкой и протянула мне узел, с которого обильно сыпалась хвоя.

— Понесите, пожалуйста.

Мы спустились к самой реке. Она сунула босую ступню в воду.

— Ох, какая холодная.

— Сможете вы перейти на ту сторону? Здесь мелко.

— Но вам придется меня поддерживать.

Я взял ее сухую ладонь. Мы шли через реку, спотыкаясь на затаившихся в иле камнях, увязая в щекочущих ноги водорослях. Она подтянула юбку, уже намокшую в нескольких местах.

Посредине реки она остановилась.

— Вы помните, как меня зовут?

— Разумеется, Юстина.

Мы держались за руки, отделенные друг от друга быстро бегущей водой, уносящей с собой отражение черных берегов. Со стороны можно было подумать, будто мы что-то обронили в мелкой реке и теперь ищем пропавшую вещь.

Я потянул ее за руку.

— Нет! Нет! — испуганно крикнула она.

— Чего вы боитесь? Ведь еще минута — и вас унесет вода.

Она внимательно посмотрела на меня и пошла вперед, к противоположному берегу. Я отпустил ее руку. Своими силами, борясь с течением, она добралась до первых прибрежных деревьев.

— Вероятно, я смогла бы переплыть реку и в глубоком месте? Верно я говорю? — сказала она уже своим обычным тоном.

— Верно.

— Вы на меня сердитесь?

— Если иной раз сержусь, так только на себя.

Она пошла в сторону дубравы чуть вразвалку, своей характерной, ритмичной походкой. Я следовал за нею, обходя большие колючие шишки. Мы стали подниматься по мягкому отлогому склону, на котором росли молодые дубки. Она подошла к дереву и всем телом прильнула к потрескавшемуся стволу.

— Я здесь никогда не была.

— И я тоже.

— Видна вся долина и наш дом.

— Его можно узнать по рябине.

— Правда? Вы тоже это заметили?

Я пошарил в кармане, ища сигарету.

— Видишь, как получается, дурачок? — тихо спросил я сам себя.

— Вы что-то сказали?

— Ничего особенного. Я иногда разговариваю сам с собой.

Она стала что-то рассказывать: не то о детстве, не то о школе, меня это совершенно не занимало. Без всякой симпатии я смотрел на ее лицо, пожалуй не слишком красивое, какое-то асимметричное, как бы составленное из двух половинок, внезапно ставшее мне чужим, лишенное той прелести, которая прежде запала мне в память, а теперь вдруг начисто стерлась, и я скучал, откровенно скучал, мечтая, чтобы она ушла, чтобы вернулась на тот берег.

Она перестала говорить и некоторое время всматривалась в мое лицо тем взглядом, который уже столько раз меня обманывал. Потом пошла в глубь леса.

— Ну и ладно, — сказал я себе. — Даже хорошо, что так получилось.

Она не обернулась, не спросила, что я говорю. И шла все медленнее и медленнее. Когда я поравнялся с ней, она сказала, не глядя на меня:

— Отдайте одеяло.

Я даже кашлянул от удивления. Она бросила на меня сердитый взгляд.

— Слышите, отдайте одеяло.

Я безропотно протянул ей узел.

— Дальше я с вами не пойду, — прошептала она и бегом пустилась вниз, к реке.

Бежала она во всю мочь, а ветер раздувал ее юбку и блузку, выбившуюся из-под пояса. Потом она исчезла в расщелине реки, и я долго ее не видел. Когда я уже пустился в дальнейший путь, она показалась на том берегу — снова шла своей обычной походкой, откинув к плечу голову.

Мне хотелось, чтобы она обернулась. Желание мое было лишено всякого смысла, я долго ждал, но так и не дождался.

За дубравой начинался редкий сосновый лес, поросший высокой бледно-желтой травой. Там попадались связки ржавой колючей проволоки и осевшие стрелковые рвы, густо усеянные кустиками земляники, многие из которых теперь цвели во второй раз. Лес незаметно спустился к низине, и здесь появились первые ели, могучие, ветвистые, черные.

Вскоре я очутился в мрачной еловой чаще. Пробиваясь между высокими засохшими папоротниками, одолевая их заросли, я упорно шел в глубь незнакомого леса.

Здесь было темно. Деревья беспокойно шумели, а там, в нашей долине, мы уже с месяц не слышали шума ветра. У меня пересохло в глотке, и все труднее было вытаскивать ноги из зелени, мешавшей двигаться вперед.

Я сел на старый пень. Красные муравьи торопливо волокли белые личинки и прятали их под посеревшей от дождя берцовой костью. Где-то с монотонным остервенением стучал дятел. Передо мной торчало мертвое дерево с вытянутыми к небу обугленными обломками ветвей, дерево, когда-то убитое артиллерийским снарядом.

Я поднялся и пошел дальше. Я должен был идти. Для того я и встал сегодня, для того побрился, для того лизал руку, смоченную в Соле. Чтобы не видеть больше страшные сны, чтобы воспоминания не душили меня и не заставляли учащенно биться мое сердце, чтобы сбросить с себя груз, накапливавшийся годами.

Так я шагал очень долго. Я потерял счет времени и не знал, то ли я иду прямо, то ли кружу все на одном и том же месте. Я не видел неба, заслоненного могучими ветвями елей. Мрак, сырой мрак сгущался вокруг меня, и в этом мраке затаился какой-то нелепый страх, страх перед одиночеством или страх перед неволей.

Я вполне ясно сознавал, что должен обойти лес вдоль и поперек и узнать его тайну и, если ничего не узнаю, продлю назначенный себе срок на какое-то время.

Между деревьями проскользнула чья-то тень. Я остановился, едва дыша.

— Наверное, зверь. Серна или олень. Эти леса славятся оленями, — сказал я себе почти беззвучно.

Я снова пробирался бесконечными зарослями папоротника, который никогда не цветет. Сухие стебли со стеклянным треском цеплялись за мою одежду, а я упрямо одолевал недружелюбную чащобу и, нагнувшись до земли, почти на ощупь брел вперед.

Наконец я выбрался на узкую поляну и упал на жесткий мох. Я жарко дышал, уткнувшись в землю, и у меня долго не было сил поднять голову. Потом я перевернулся навзничь.

Между черными ветками мелькали клочки голубого неба, пронизанные светом, тягучим, как свежий мед. Глядя на эти знамения жизни, появляющиеся и исчезающие при всяком движении мохнатых ветвей, я чувствовал себя в безопасности.

Я сел и огляделся кругом. Неподалеку, в сухом папоротнике виднелась глубокая яма. Я пополз в ту сторону и так и обмер, словно сраженный давно ожидаемой бедой.

На круглой голой площадке я увидел неглубокий и уже осыпающийся ход сообщения, а над обоими его краями — два рыжих камня, снизу закопченные, обросшие комками пепла. На дне рва лежали угли, перемешанные с песком, и целые сучья, не успевшие сгореть. Я знал, что найду еще кое-что, и вскоре нашел в траве, опаленной головешками костра, пули и пустые гильзы, из которых высыпали порох на сырые дрова, чтобы разжечь огонь. Я вертел в пальцах пустые патроны с нетронутыми капсюлями, понимая, что уже случилось все, что должно было случиться.

Я медленно поднялся с земли, с минуту боролся с обуявшим меня отчаянным страхом, а потом негромко крикнул:

— Корвин!

Даже эхо не отозвалось.

— Корвин! Корвин!

Лес тихонько бормотал что-то, он жил своей затаенной, мрачной жизнью.

— Корвин! Это я! Это я!

Я набрал в легкие воздух.

— Корвин! Я ищу тебя! Корвин!

Стиснув до боли руки, я шел через лес длинными, неуклюжими шагами и кричал, заглушая страх и волнение:

— Корвин! Отзовись! Это я! Это я к тебе пришел!..

…Сыплет снег. Ветра нету, и крупные хлопья отвесно падают на землю. Они тотчас тают, пожираемые черными лужами, в которых изредка блеснет бесприютный лучик уличного фонаря. Возле магазина стоит молчаливая очередь. Кто-то закуривает сигарету, заслонив ее ладонью от сырости. На шляпах мужчин вырастают плюмажи из снега.

В конце улицы я вижу туннель с бусинками тусклых ламп. У входа в туннель беспокойно бегают заснеженные люди. Посредине мостовой лежит человек, а они суетятся вокруг. Подъезжает трамвай, останавливается перед этой неожиданной преградой и нетерпеливо звонит.

У меня еще есть время, двадцать долгих минут, и я подхожу к толпе, встаю за спинами прохожих и слушаю, как они тихо переговариваются.

— Выпрыгнул и поскользнулся, вагоновожатый не успел затормозить.

— Вовсе он из вагона не прыгал. Шел по тротуару и сам кинулся под трамвай.

— Чепуха. Ведь та женщина все видела. Он возвращался с работы. Вы поглядите, как скользко. Долго ли тут до беды.

— И вы это говорите мне? Я все время шел за ним следом. Похоже было, что он пьян, а может, и болен.

— Э-э-э, как стрясется несчастный случай, так потом всегда говорят, будто пьяный был.

— Совсем молодой человек. Ну что за жизнь. Утром ушел из дому и, наверно, даже в мыслях не допускал, что никогда больше не вернется.

— Если бы сразу вагон приподняли, так, может, и выжил бы. Но вагоновожатый обалдел, дал задний ход и еще хуже сделал.

— А мне сдается, что он сам, по собственной воле.

— Ну кто бы себя жизни лишил в такое время. Просто страшно выйти на улицу.

— У людей судьба по-разному складывается. Кто его знает, как ему жилось.

— Дрянное время года. Могилу придется ломом долбить.

— Ему, знаете, уже все равно.

— Мало было, видать, войны. От собственной руки погибнуть…

Я проталкиваюсь между людьми и склоняюсь над человеком, распростертым на рельсах. Крови не видно, все покрыто черной топкой грязью, и самоубийца этот похож на смятую тряпку, валяющуюся в сточной канаве. Только один белок глаза фосфорически блестит отраженным светом электрического фонаря.

Несколько трамвайщиков притопывают возле трупа тяжелыми войлочными сапогами. Теперь я вижу в туннеле опустевший трамвай, тот, который задавил человека. Я чуть-чуть отодвигаю рукав пальто и долго ищу на сгибе руки стрелки часов. Еще шестнадцать минут.

— Поднимите с земли его сверток, — говорит кто-то позади меня.

— Нельзя. Пока не приедет милиция, трогать не полагается, — отвечают трамвайщики.

— Может, он что-то домой вез. Зачем добру пропадать.

— Теперь все равно, — пожимает плечами трамвайщик.

Меня толкают в спину.

— Вы уже нагляделись? Ну так отойдите.

Итак, я стою у тротуара и знаю, что нет смысла смотреть на часы. Но я все-таки смотрю и убеждаюсь, что прошло всего полторы минуты.

Пойду назад. Ведь я могу подождать и возле дверей. Я боюсь того момента, когда начнут поднимать и укладывать на носилки этот забрызганный грязью обломок человека. Я не хочу видеть его лицо, изуродованное смертью.

Итак, я возвращаюсь, подхожу к неоштукатуренному дому, еще не все его окна освещены. Отсюда я снова оглядываюсь на туннель и вижу, что там никого уже нет. Вдали, в самом конце туннеля, ползет полупустой трамвай. Так, в одно мгновение, все кончилось, даже следа не осталось.

Из метели то и дело вырываются сгорбившиеся фигуры и исчезают в дверях здания, возле которого я стою. Это мои судьи. Они меня не видят, даже не догадываются, что я могу спрятаться здесь, за выщербленной водосточной трубой, растерянный, вышибленный из той привычной колеи, которую я годами прокладывал себе. Я смотрю на часы: еще девять минут.

Я думаю про себя: люди правильно говорят. Покойнику уже на все наплевать. Так или сяк, но все уже позади. Остается еще семь минут.

Мне трудно выстоять возле трубы с ее монотонным журчанием. Поэтому я иду мелкими-мелкими шагами к двери. Долго стучу сапогами, стряхивая с них снег. Нарочно, с наигранной беспомощностью бьюсь с ручкой двери. Наконец вхожу в длинный коридор, который сегодня приобрел для меня совсем особое значение. Еще четыре минуты.

— Вы присутствовали при катастрофе? — сочувственно спрашивает кто-то. — Плохое время года. Темно, мокро, все спешат. Его вытолкнули из вагона.

— Кажется, он сам бросился.

— Э-э-э. Люди, как всегда, раздувают. Вы входите?

— Нет. Я еще постою.

Все исчезают в большом зале, а я стою к нему спиной и жду. Через две минуты. Ну, пожалуй, теперь войду.

Много народу. Все знают, что их ждет сенсация, и оживленно перешептываются. Ко мне устремлено много любопытных глаз, я чувствую это и сажусь в углу. Высоко под потолком горят лампочки без абажуров. На стене кое-где подтеки. Пора идти.

Ну вот, места за столом президиума заняты. Я ничего не слышу из того, что говорят, жду, когда дойдет моя очередь. Тянется это безумно долго, и я различаю по ходу действия и шутку, и смех, и злорадство, и гнев, и пафос, и скуку. Как обычно на таких собраниях.

Наконец начинают говорить обо мне. Слышен скрип стульев. Я знаю, что это значит. Все поворачиваются в мою сторону.

Я поднимаюсь с места, у меня онемели ноги, и я очень долго иду к столу, покрытому зеленым сукном.

Стою лицом к залу. Вижу перед собой пирамиду лиц, но не различаю ни глаз, ни лбов, ни ртов. Отдельно слышу приглушенный шум голосов.

— Расскажите свою биографию, — говорит секретарь и садится поудобнее, готовясь услышать вещи, которые ему известны до мельчайших подробностей.

За свою жизнь я написал несколько десятков автобиографий. Но сегодня извлекаю особую, отвечающую значению этого события. И правдивую.

И пока я так мучительно подбираю каждое слово, я вижу себя в ту ночь.

Ты сидел за столом, пахнувшим свежим хлебом, и на тебя падал синеватый отблеск карбидной лампочки, которую ты сам сделал из консервной банки. Ты читал «Пепел» Жеромского — библию твоего поколения, переплетенную в синий коленкор. Нелегко тебе досталась эта книга, эта, да и предыдущие; ты получил их за работу: рубил дрова, вскапывал огород и носил воду для двух старушек, единственным богатством которых в те необычные времена была старая библиотека.

За окном гудел ветер, на кухонной плите тихонько дрожали конфорки, а прозрачный паук осторожно спускался по невидимой нити, зацепившейся за старую электрическую лампу с абажуром в виде большого фаянсового яйца. Ты читал невнимательно, мало что соображая, тебя била дрожь неуверенности, томил страх одиночества. Сто раз вспоминал ты тот час, когда у тебя отобрали оружие, лишили звания и выгнали из отряда. Мысленно возвращаясь к тому событию, ты пытался восстановить каждую деталь, обнаруживая неожиданные и все более грозные для тебя стороны. Ты вновь проделывал позорный обратный путь, ты крался по ночам к дому, опасаясь и немцев, и своих.

Сквозь полуоткрытые двери ты слышал, как в соседней комнате мать плачет во сне, хотя ничего не знает о твоем позоре — ты ведь лгал, уверяя ее, будто ваш отряд распустили, а ты получил важное и очень секретное, конспиративное задание.

Прислушиваясь к отрывистым всхлипываниям матери, ты отодвинул книгу за круг ядовитого света и посмотрел на оконное стекло, заполненное отражением твоей головы и тонкого, как острие стрелы, голубоватого язычка пламени, лизавшего твои волосы.

И тогда из самой гущи ветра добежал и ударил в стекло напряженный рокот мотора. Ты вмиг погасил свет и подкрался к двери, ведущей в сени, напуганный грохотом собственного сердца. Потом ты вышел из дому, ступая на носках по старым каменным плитам, которыми была выложена часть двора.

Ты разглядел черный массив грузовика, стоявшего на перекрестке, синий свет двух фар и услышал чужую речь, перемешанную с ветром. И не известно почему, ты посмотрел туда, где стоял тот проклятый и противный дом, в котором жил всем чужой человек, скиталец без религии и гражданства. Ты различил между деревьями слабо мерцающее окошко, треугольную щелочку в затемнении, светящуюся, как кошачий глаз.

Ты побежал туда задами домов, перескакивая через заборы и разрытые на зиму грядки, стараясь держаться подальше от конур, из которых доносилось настороженное ворчание собак. Наконец ты очутился возле каменной стены, одним концом упиравшейся в глинистый склон холма, и нагнулся к окошку. Сверху, в треугольнике щели, была видна часть комнаты и сырой пол, забрызганный мыльной пеной, полукруг медного таза, стоявшие в нем детские ноги и женские руки, вытиравшие их.

Ты осторожно постучал по стеклу. Кто-то подошел к окошку и, не отодвигая занавески, спросил:

— Кто там?

— Это я, — не подумав, ответил ты. А потом, поняв, сколь нелеп такой ответ, лихорадочно зашептал в узенький пролет рамы: — Бегите, бегите! Приехали шаулисы! Бегите!

Ты спрятался за колодцем, ожидая, поверит ли он, услышал, как в комнате что-то несколько раз стукнуло, и понял, что это он поспешно натягивает сапоги и постукивает каблуками об пол. Скрипнула дверь, и щели сеней наполнились колеблющимся светом. Одновременно на улице раздался топот многих ног и кто-то отворил калитку.

Ты хотел крикнуть, хотел предостеречь его, но было уже поздно. Он стоял в дверях сеней, залитый светом лампы, которую держала жена. Ты хорошо запомнил его: высокая, худая фигура, беспомощно ссутулившиеся плечи, черные волосы и смуглое лицо с крупным ртом, который иногда улыбался без участия глаз.

В полосу света вошли шаулисы. Блики на их касках трепетали, как большие банты. Они что-то ему говорили, а он отвечал запинаясь, глядя в землю.

— Laba naktis[1], — сказали они его жене и ждали, пока она закроет дверь.

Потом они провели его мимо тебя, беззлобно подталкивая.

— Ejk, ejk ponas[2].

Ты обошел вокруг колодца, прячась за его мокрым срубом. Ты провожал арестованного взглядом до той минуты, пока его силуэт не растаял в ночи, вернее до тех пор, пока не раздался рев мотора и грузовик, воя на низких скоростях, не покатил по ухабистой улице.

Долгое время ты дрожал возле колодца, впиваясь пальцами в замшелый сруб, и никак не мог собраться с мыслями. Потом ты перевел взгляд на то окно, словно прижавшееся к земле. И вдруг ты подошел к нему, упал на колени на скользком дерне, приник лицом к стеклу в том месте, где виднелся треугольник света.

Посредине комнаты, повернувшись к тебе спиной, стояла женщина. Ты видел ее светлые, чуть рыжеватые волосы в освещении керосиновой лампы и опущенные руки. Она очень долго стояла подле медного таза, который так и не убрала, и мыльные пузыри в нем лопались один за другим.

А ты не сводил с нее глаз, хотя весь окоченел от холода, хотя у тебя неистово стучали и щелкали зубы и ты никак не мог сдержать этой дрожи.

Заплакал ребенок, но женщина не пошевелилась, надолго застыв в этой необычной, мертвенной неподвижности; наконец — когда ты уже не чувствовал ног от холода — она медленно подняла руки, замерла на мгновение в такой позе, а затем, словно в глубоком сне, заученным жестом стянула через голову блузку.

И ты увидел ее наготу — наготу, чуждую стыда и всякой двусмысленности, — и в ужасе отпрянул от окна. Ты бежал домой той же самой дорогой, потрясенный тем, при каких обстоятельствах впервые увидел женское тело.

Потом ты дремал на диванчике в кухне под полуоткрытым окном. Ты слышал всякий раз, как били часы у соседей, и ждал рассвета. И когда где-то запели петухи, ты своим натренированным слухом выловил из шума ветра гудение земли под ногами многих людей.

Ты выбежал в сад, забился в гущу разросшегося сырого малинника. Ты видел, как они входят во двор, светя фонариками, как стучатся в дверь. От пота и росы, которая обильно садилась под утро, ты весь взмок.

На улице, по-видимому, стояла машина, потому что оттуда доносились приглушенные голоса арестованных, загнанных в кузов.

Они долго бушевали в доме, и время от времени ты слышал всхлипывания матери. Наконец несколько человек вышли на улицу. Один помочился у самой твоей головы, другие вяло переговаривались, покуривая сигареты. Ты так закоченел от холода, что не мог вытащить руку, запутавшуюся в ветках малины.

Потом офицер приказал обыскать сад.

— Nie reikia, — сказал невидимый шаулис.

— Reikia. Reikia, — поторопил его офицер.

Они разошлись по саду, топча кусты крыжовника. И на тебя напал такой страх, какого ты не испытывал ни разу за долгие месяцы партизанской жизни. Ты кинулся бежать вслепую, ломая кусты малины, калеча ноги о колышки для помидоров, спотыкаясь на свежих бороздах земли. В этом трансе ты бежал до тех пор, пока не попал в небольшой пруд, вся поверхность которого была усыпана гусиными перьями. Здесь ты пришел в себя, захлебнувшись липкой болотистой водой. Весь облепленный илом, ты выполз на берег, твои босые ступни закоченели от холода. Ты ясно помнил, что в первый раз страх смял тебя в тот день, когда тебя разоружили и прогнали с места стоянки отряда. С той поры ты уже не мог освободиться от этого унизительного чувства. Внезапными волнами, конвульсивно, страх хватал тебя за горло, и ты бросился, не мог не броситься, к ближайшим дверям и стал отчаянно колотить в омытые дождем доски.

Никто тебе не отворил. Ты слышал крадущиеся шаги за стеной, слышал, как там шепчутся, напряженно выжидая. И никто тебя не впустил.

Ты побежал к следующему дому. Ты стучался в двери, в стены, в окна. Ты стонал, извиваясь от боли, потому что холод стал уже болью. Ты с мольбой вглядывался в окна, за которыми что-то смутно мелькало, быть может, кто-то боролся там со своей совестью.

И тогда ты увидел высокое, строгое здание, которое в жизни твоих близких играло самую важную роль. Ты обошел колокольню и, преследуемый собаками, припал к окошку приходского дома. Ты дергал ставень, громко плача.

— Кто там? Кто кричит? — услышал ты наконец голос; этот голос принадлежал не ксендзу, а человеку, который жил здесь, но редко выходил из дому.

— Это я, Павел. Пожалуйста, впустите, пожалуйста, отворите. Я умираю.

Долго длилось молчание. Наконец тот же самый голос ответил:

— Не можем. Сегодня шаулисы ходят по домам. Нельзя.

Ты с плачем упал на колени, ударившись головой о каменную кладку стены. Близился рассвет. Над костелом, преодолевая порывы ветра, парила проснувшаяся галка. Становилось все светлее.

— Уйди. Не подвергай опасности других, — донесся сквозь двойные рамы глухой голос.

После того как тебя так унизили, ты поднялся с земли. Ты долго стоял у приходского дома, ноги у тебя тряслись, и ты прислушивался к тому, как тебя покидает страх. И потом ты удивлялся всему, что произошло.

Ты стер слюну с подбородка, соскреб с руки ил, провонявший гнилью, и с чувством внезапно пришедшей к тебе свободы пошел домой, шагая по середине дороги.

Ты не прятался в проломах заборов, не оглядывался пугливо по сторонам, ты уверенно шагал одеревеневшими ногами, удивляясь спокойствию, царившему вокруг. Было раннее утро, и лишь из немногих труб поднимался первый дымок. Однако ты знал, что тебя провожают невидимые глаза людей.

Ты очень долго шел, иногда засыпая на ходу, пока не увидел настежь распахнутую калитку. Ты вошел в свой дом и очутился среди опрокинутой мебели, разбросанной одежды, пролитого молока.

— Мама, — сказал ты сонным голосом.

Никто тебе не ответил.

— Мама. Я вернулся, — повторил ты.

Часы у соседей пробили шесть раз.

— Мама. Мне очень хочется спать.

Молчание.

— Мама. Отзовись.

Ты вошел в комнату, так же распотрошенную, как и кухня. Скомканная постель матери валялась на полу. Ты лег на ней, ища скрытого тепла.

Ты проснулся, почувствовав, что в комнате кто-то есть. С величайшим трудом ты раскрыл слипшиеся веки. В дверях стояли соседи. Капельки пота потекли по твоим волосам, щекотали виски, потом покатились вдоль щеки и уже теплые падали на выступавшую ключицу.

— Где моя мать? — спросил ты.

Соседи сердито зашевелились.

— Где она может быть? Забрали. Повезли в город.

— Почему?

Снова тот же неприязненный шорох.

— Ты себя спроси. Никакой от тебя не было пользы, а теперь еще ты и своих губишь.

— Иисусе, как мне жарко.

— Встань, иди спасай мать.

Ты поднялся с постели и зашатался, пытаясь удержать равновесие. Прямо перед собой ты увидел маленький алтарь Остробрамской богоматери и бессмертники, много бессмертных цветов под выцветшей иконой. И ты внезапно перекрестился.

Соседи в дверях расступились, давая тебе пройти.

Нетвердо ступая, ты пошел по дороге в город, видневшийся вдали, заслоненный туманной дымкой. А когда ты наконец зашагал между каменными домами, тебя охватила радость от мысли, что вскоре ты увидишь мать и вся эта путаница в одно мгновение распутается.

Ты брел по людным уличкам, упрямо расталкивая прохожих, пока не дошел до большого здания с решетками на окнах. Вокруг стояли каштаны с голыми ветками, и место это было тебе так же хорошо знакомо, как и всем жителям города.

Возле ворот стоял часовой и раскачивался на носках великолепных сапожек, о каких вы мечтали там, в отряде. Ты хотел приветствовать его каким-либо жестом, ты даже поднял руку и так, с устремленной к небу ладонью, двинулся в его сторону, вытирая боком стену, которая то подплывала к тебе, то исчезала в тумане.

Тогда тебя вдруг взяли под руки, и ты знал, что слева тебя поддерживает мужская рука, а справа — женская.

— Я пришел за матерью, — тихо сказал ты.

— Вы больны. — Ты узнал голос женщины. — Пожалуйста, слушайтесь нас.

— Но там моя мать.

— Ничего не надо говорить. Сейчас вы отдохнете. Нам уже недалеко, вот этот дом.

— Но я виноват… виноват… виноват…

— Ладно, только тише, а то на нас смотрят.

Потом была лестница, коридоры, торопливая беготня и запах чужой квартиры. Что-то старомодное, серое, словно на выцветшей иллюстрации. А еще позднее тебя, кажется, одолел сон и ты увидел всех людей, которых до сих пор знал и которые теперь вдруг попали в странную и жестокую переделку.

— Ну, вот видишь, теперь все будет хорошо, — сказал мужчина.

— Пожалуйста, извините меня за хлопоты, — с трудом пробормотал ты.

— Для того мы и существуем. Это наш долг, — сказала женщина.

Ты задумался.

— Я пришел за матерью.

— Знаю, знаю. Утром их повезли дальше. В рейх.

Ты стремительно вскочил.

— Я должен идти.

Женщина, нет, не женщина, девушка с теплой ладонью удержала тебя.

— Бессмысленно. Матери вы ничем не поможете, а себя погубите. Ее уже не разыщут.

— Вам надо скрыться, — добавил мужчина. — Теперь жизнь каждого человека дорога.

Ты видел склоненные над тобой озабоченные лица, и поэтому ты должен был сказать:

— Меня выгнали из отряда.

Мужчина выпрямился.

— Из какого отряда?

— Поручика Бури.

Стало тихо, слышно было, как тикают часы на руке мужчины. Ты знал, что твои спасители переглядываются и что они растерялись.

— Я пойду, — прошептал ты.

Мужчина скрипнул высокими сапогами.

— Покажи ему дорогу.

Девушка взяла тебя за рукав и вывела другим ходом. Ты очутился во дворе, заставленном саженями дров, прошел одни темные ворота, другие и вышел на какую-то улицу, залитую пронзительно-ярким светом.

— Это Велькая улица. Как идти дальше, знаете? — спросила девушка.

Ты утвердительно кивнул.

Она тут же отвернулась и побежала в сторону лабиринта проходных дворов, а ты даже не успел запомнить ее лицо, цвет ее волос. Ты стоял и смотрел на то местечко на рукаве рубашки, где все еще сохранялось ее тепло.

Итак, ты вернулся домой, вернее не домой, а в поселок, где прошли твое детство и юность, где ты всему научился и где все теперь стало тебе чужим и враждебным. Ночевать в своем доме, куда в любой момент могли нагрянуть шаулисы, ты не мог и перебрался на незастроенный участок, владелец которого собирался в тридцать девятом году ставить дом, но не успел и потом затерялся где-то в большом мире.

Итак, ты поселился в саду, заросшем дикими сорняками, уже слегка прибитыми первыми заморозками, и разложил в сарайчике, предназначенном для хранения цемента, сенник, который приволок из дому.

Соседи знали, где ты скрываешься: они не препятствовали твоему решению, как, впрочем, и не поддерживали тебя, не проявляли добрых чувств и ничем не помогали. Ты пролежал там недели полторы, питаясь брюквой, раздобытой на чужих огородах, и от тех дней в твоей памяти не осталось ничего, кроме хлюпанья дождя по покрытой толем крыше и многоголосого шума ветра.

Тебе казалось, будто все это тянется недели полторы, но могло тянуться и дольше, потому что слюдяная корка заморозков уже заползала в сарайчик, подымаясь все выше по дощатой двери. Не раз, просыпаясь, ты с испугом дотрагивался до колючих, заледенелых волос. Сквозь щели ты видел звезды и неясные контуры деревьев, и все кругом было чуждо и враждебно тебе.

И однажды ночью, когда выпал снег, разбудивший тебя своей тишиной, произошла эта странная встреча. В дверях твоей клетушки стоял незнакомый мужчина, причем стоял неподвижно, словно о чем-то раздумывая. Ты сел на сеннике под грудой тряпья и мешков из-под цемента, а он по-прежнему не шевелился, и его можно было бы принять за ствол дерева, если бы не теплое дыхание, которое густым паром врывалось в сарайчик.

— Пришла зима, — сказал он наконец.

— Я уже выздоровел. Вскоре покину эту будку, — ответил ты.

— Куда пойдешь?

— В лес.

— Ведь тебе туда нет возврата.

— Найду другой отряд.

Где-то в поселке завыли собаки, быть может, в предчувствии суровой зимы.

— Нелегко быть чужим среди своих, — сказал он.

— У меня были самые добрые намерения. Так странно это получилось.

Под его сапогами заскрипел снег.

— Подыщи себе подходящую компанию.

— А где я ее найду?

— Не ты один такой на свете.

Ты сгреб из щели горсточку пушистого снега и лизнул. Он был горьковатый, отдавал крышей.

— Будь здоров, — сказал мужчина.

С этими словами он исчез. Ты даже не слышал скрипа снега, потому что снова мрачно завыли собаки.

Тогда ты вдруг понял, что его следовало кое о чем расспросить, что он ушел слишком рано, что он тебе нужен. Ты выбежал из сарая и остановился посредине заснеженного двора, не зная, что делать дальше.

И ты стал наугад искать его следы на снегу. Ты пошел по одному следу, но очень скоро выяснилось, что он ложный. Ты кидался от межи к меже, от кустика травы к куче увядших стеблей, пока вдруг не увидел знакомое окно, на этот раз, правда, с другой щелью, не в форме треугольника.

У тебя живее забилось сердце, ты уже знал, что спасен, хотя и не очень ясно понимал, что дало тебе повод так думать. Увязая в наметанных за ночь сугробах, ты добрел до окна и припал глазом к стеклу, затянутому тонким узором инея. От твоего дыхания туманилась холодная поверхность стекла, но, несмотря на это, сквозь крошечные просветы ты увидел женщину, читавшую письмо.

Ты долго ждал, надеясь, что вот-вот в кругу света появится мужчина с хлопьями снега на сутулых плечах и черных волосах, что он заговорит с ней. Но никто не входил в тот дом, и было очень тихо, и женщина, залитая рыжеватым светом, сидела неподвижно, как на гравюре.

А потом она вдруг поднялась с табурета и медленно стянула через голову блузку. И тогда в прогалинках между замысловатыми узорами мороза на оконном стекле ты снова увидел женскую наготу, но не убежал, как в тот раз, а впитывал ее в себя, превозмогая этим кощунством огромную печаль, тяжелую, как мертвое тело.

— У кого есть вопросы? — после длительной паузы спрашивает секретарь.

Встает какой-то мужчина. Я вижу бледное пятно лица, на его фоне резко сверкает золотой зуб.

— Вы рассказывали о том периоде, когда были в подпольной банде. Можете ли вы сообщить нам, где сейчас ее главарь?

Я подготовлен к такому вопросу. И все-таки сердце снова начинает колотиться так громко, что я боюсь, как бы не услышали в зале. Передо мной стоит стакан, наполненный до половины. Я беру его и медленно пью воду, по вкусу напоминающую летний дождь.

— Нет. Не знаю. Мы расстались при случайных обстоятельствах, и я не знаю, что он теперь делает и вообще жив ли он.

— Но вы отдаете себе отчет в том, что обязаны говорить правду?

— Да.

— Тогда, быть может, вы скажете его кличку?

Я еще раз тянусь к стакану. Пусто. Я достаю сигарету, верчу ее в пальцах и кладу в сторону.

— Нет. Я не помню его кличку.

Очень долго тянется многозначительная пауза.

— Не помню. Мы очень часто меняли клички по соображениям конспирации. Не помню. Боюсь, что смогу назвать только какую-нибудь случайную.

— Но отряд ваш должен же был как-то называться?

— Мы никак себя не называли. Это была группа, отколовшаяся от большого отряда, который позднее был разбит. Попросту десятка полтора очень молодых людей. Мы хотели бороться до конца.

— За что?

Я беру сигарету и удивляюсь, почему она такая раскрошенная. Смотрю на крупинки табака, рассеянные на красном полотне.

— Ведь это дела известные, не требующие объяснений, — вмешивается секретарь. — Мы отлично знаем, при каких обстоятельствах молодежь уходила в подполье.

— Да. А все-таки странно, что он не помнит ни клички главаря, ни названия отряда. Да, странно.

Он садится. Теперь я вижу, что он лысый. Свет электрической лампочки отражается на его голом черепе.

— Есть еще у кого-нибудь вопросы? — усталым голосом спрашивает секретарь.

Пирамиду лиц перерезают полосы дыма. Кто-то входит и долго, с протяжным скрипом, закрывает дверь. Но никто не оборачивается в ту сторону. Все головы неподвижны.

Он снова встает и сверкает золотым зубом. У меня спирает дыхание.

— Мне хотелось бы еще знать, стреляли ли вы в наших людей?

— Ведь я был солдатом, — говорю я и чувствую неуместность этих слов, вызывающих в зале взрыв осуждения. — Я был солдатом, — беспомощно повторяю я, — значит, стрелял.

— И много наших людей вы убили?

Я тянусь к пустому стакану, беру его и ставлю на прежнее место.

— Стычки происходили обычно ночью. Я стрелял в тех, кто был передо мной, но не видел, попал ли я в них или нет.

— А конкретного случая убийства вы не помните?

Его белое лицо резко выделяется на фоне темной стены. Я знаю, что он смотрит мне в глаза, и знаю, что он мне не доверяет.

— Да, был такой случай. Мне приказали привести в исполнение приговор.

— Это значит застрелить человека?

Я переступаю с ноги на ногу и всей тяжестью опираюсь на трибуну.

— Да, — говорю. — Да.

— Кто это был?

— Не знаю. Мне дали только адрес и описали внешность этого человека.

— Как он выглядел?

Секретарь встает.

— Разве это обязательно?

Спрашивающий спешит ответить:

— Для меня — да. Это важные вопросы. Я, по-моему, вправе знать все до конца.

Секретарь садится и смотрит на меня.

— Он жил в уединенном доме возле железной дороги. Мне трудно что-нибудь сказать, ведь дело было ночью. Я запомнил только, что был он высокий, темноволосый. У него был смуглый цвет лица и крупный рот…

Я слышу шум отодвигаемого стула. Только теперь я замечаю, что за моей спиной стоит столик технического секретаря, ведущего протокол собрания, столик, заваленный листками торопливо исписанной бумаги. И я вижу взволнованную женщину с седыми волосами и широко, истерически раскрытыми глазами. Она встает пошатываясь, в ее руке дрожит химический карандаш.

— Это мой муж… Так погиб мой муж, — шепчет она.

Я оборачиваюсь к ней, стою теперь спиной к залу.

— Я его не убил, — говорю я.

— Объясните поточнее, — замечает секретарь и встает, словно желая мне помочь. — Это очень важно.

Я глотаю густую слюну, ее очень трудно проглотить.

— Мне приказали убить, но я его не убил.

— То есть не выполнили этот приказ? — подсказывает секретарь.

— Выполнил. Должен был выполнить.

— Ну, так как же? — сердится секретарь. — Убили или не убили?

Я ищу подходящие слова, глядя на ноги женщины, обутые в тяжелые сапоги, глянцевые от сырости.

— Я выстрелил. Но выстрелил так, чтобы не убить.

Женщина громко плачет. Она поворачивается ко всем нам спиной и плачет в рукав. Левой рукой на ощупь ищет сумку, которой нет на столе.

— Что это значит, выстрелил, но не убил? Откуда вам известны результаты вашего выстрела? — спрашивает из зала тот же голос.

— Знаю, потому что я не хотел убивать.

— Все-таки выстрелили?

— Я точно знаю, что не убил.

— А почему вы не хотели убивать, раз уж пошли выполнять приказ?

Я молчу. Женщина отворачивается и снова садится за стол, неуклюже прикрыв лицо ладонью. С огромным усилием я стараюсь вспомнить. И не могу. За свою жизнь я видел много таких лиц, изглоданных горем.

— Тогда я уже не хотел убивать, — тихо повторяю я.

— Но пошли выполнять бандитское задание?

Я снова стою лицом к залу. Я знаю, что отступать мне уже некуда. В бессонные ночи я по многу раз переживал этот час, но сегодня переживаю мучительнее, чем всегда. У меня болит голова. Руки до того тяжелые, что я вынужден опереться о трибуну.

— Однажды ночью наши люди шли на задание в деревню. Их поймал патруль из управления безопасности. Перебили всех до одного и оставили посреди деревни. Тогда были сильные морозы. И трупы пришлось потом вырубать из земли.

— Это неправда. Наши так не поступали! — крикнул тот же голос из зала. — Признайтесь, что вы лжете.

— Я не лгу.

— Пропаганда! Бандитская пропаганда!

— Я сам видел.

Секретарь встает. С минуту перекладывает карандаши на своем столе.

— Это трагические эпизоды, — говорит он. — И пожалуй, не здесь о них надо говорить.

— Почему? — отзывается тот же голос из зала. — Пусть изложит все обстоятельства. Его отряд, может, и по сей день существует.

— Да, да, вы правы, — соглашается секретарь. — Каждому понятно, что человек, приняв решение, должен учесть и все его последствия. Правда?

Он выжидательно смотрит на меня.

— Я все сказал, — говорю я с тоской. — Мне нечего добавить. Я не хочу вспоминать те времена. Знать о них не хочу.

Вдруг подает голос заплаканная женщина:

— А почему вы вздумали к нам присоединиться? Почему вступаете в нашу партию?

Я смотрю на красное полотнище, которым обтянута трибуна, вижу отдельные нитки основы и удивляюсь, каким образом из стольких кривых, нескладных узелков образуется такое обширное пространство гладкой ткани. Я никого не хочу выдавать. Хочу быть верным себе, но выдавать никого не хочу.

— Вы слышали мой, вопрос? — спрашивает женщина.

— Я никого не хочу выдавать, — шепчу я.

— Говорите громче, мы ничего не слышим! — кричат из зала.

— Я не могу никого выдать, потому что никогда себе этого не прощу, до самой смерти меня будет мучить мысль об этом. — Я знаю, что они меня не слышат. А мне хочется кричать, кричать, пока еще не поздно.

Секретарь встает.

— Разрешите, я за него отвечу. К нам приходят люди с разными судьбами. Они совершают нелегкий выбор, наперекор всей той атмосфере, в которой они росли, вопреки всему тому, к чему были привязаны, что заполняло их существование. Их толкает на этот шаг естественное желание обуздать злую волю человека, ту стихию жизни, которая творит несправедливость, возвышает сильных и беспощадных и унижает слабых и честных, пробуждает эгоизм, направленный против ближних, ту стихию жизни, которая неустанно усиливает общее ощущение катастрофы и безнадежности, хаоса и отчаяния…

Откуда-то из огромной дали я слышу голос секретаря. И мне кажется, что я погружаюсь в тяжелый сон, мне страшно, меня душат кошмары. Я все ниже наклоняюсь над красным полотнищем, упрямо повторяя:

— Не хочу выдавать. Не стану предателем…

Лес заметно поредел. Плотные солнечные лучи протискивались между голыми стволами деревьев. Я знал, что уже прошло время обеда.

Я остановился возле засохшего малинника и рассеянно сорвал несколько живых, красных ягод. Они оказались кислые, отдавали неудачей. Пульс бешено стучал у меня в висках.

— Корвин! — крикнул я еще раз. Но уже без прежней надежды.

Где-то среди крон деревьев послышалось хлопанье крыльев. Вскинув голову, я смотрел на посеревшие клочки неба. Оттуда, сверху, просачивался сухой, душный зной.

— Корвин! — вполголоса позвал я в последний раз.

Никто не откликнулся. У меня болели ноги, мучительно ныли кости, и, чтобы заглушить все эти неприятные ощущения, я тяжело зашагал дальше. Силы мои были на исходе. Я с трудом отрывал ступни от земли, спотыкаясь на каждой кочке. Я шел по кабаньему следу, вытоптанному в выцветшей лесной траве.

Потом я увидел впереди невысокий, но очень крутой склон с редкими кустами можжевельника, и препятствие это показалось мне непреодолимым. Я тяжело повалился на землю, примяв горячую кротовину.

Передо мной был откос, поросший вереском, а внизу, в котловине, огибая кусты можжевельника, вилась едва обозначенная тропинка. Вереск здесь разросся особенно буйно, и вид его действовал успокоительно.

Вдруг я услышал треск хвороста — по звуку это похоже было на шипение воды, попавшей на раскаленную сковородку. Не поднимая головы, искоса, я разглядел парочку, которая шла заброшенной тропинкой.

Сперва я увидел пышную праздничную юбку, уже знакомую мне, и густые светлые волосы и лишь потом обратил внимание на неестественную неподвижность левой руки мужчины. Регина и партизан шли, тесно прижавшись друг к другу. В их движениях было ожидание чего-то и болезненная мука близости.

Партизан украдкой огляделся по сторонам и придержал Регину за локоть. Она посмотрела на него с притворным удивлением, как будто ей было невдомек, куда он клонит.

— Может, посидим? — предложил он.

— А здесь не сыро? — равнодушно спросила она.

— Откуда же? Смотри, какой вереск.

Он подошел к можжевеловому кусту.

— Видишь, здесь будет хорошо. Даже солнце сюда доходит.

Мне хотелось уйти. Но я не мог подняться. Я знал, что теперь нельзя их пугать, что случится что-то очень дурное, если я вдруг сползу по склону туда, к ним, в глубь оврага. Я догадывался об этом по их побелевшим губам, стеклянному блеску глаз и неспокойным движениям рук.

Партизан снял пиджак и бросил его на кустик вереска.

— Садись, — с трудом проговорил он.

Они сели на небольшом расстоянии друг от друга. Оба смотрели на солнце. Ко мне они сидели спиной, но я знал, что у обоих выражение лица напряженно-застывшее.

Партизан глотнул слюну.

— Может, закурим?

Она кивнула головой.

Он достал сигареты. Они рассыпались на вереске. Он долго собирал их одной рукой. Наконец они закурили, не заметив, что пламя непогашенной спички поползло за их спиной по серебристому мху и свивает в колечки рыжие иглы хвои.

Партизан первый бросил сигарету, увидел тлеющий мох и как бы невзначай придавил его мертвой рукой. Еще некоторое время они сидели, выжидая.

Потом он робко положил здоровую руку на ее плечо.

— Оставь меня в покое, — сказала она.

— Чего ты боишься?

— В лесу кто-то кричал.

— Тебе показалось. Ну кто забредет сюда, в это урочище?

— А я слышала чей-то голос.

— Лес велик.

Он стал гладить ее шею, покрытую капельками пота. Потом повернул лицом к себе. Оба они закрыли глаза. Он жадно целовал ее, запрокинув на спину.

И тогда они забыли всякий стыд. Прильнув друг к другу, они метались на помятом пиджаке. Она протянула руки и вцепилась ему в волосы. Он стал расстегивать ее блузку, но не мог справиться одной рукой, в конце концов рванул изо всех сил и переливчатые кружки пуговиц покатились в гущу вереска.

Она притянула его к себе. Они сползли на узенькую тропинку, слившись в объятии, не дыша. Его левая рука лежала неподвижно, словно спрятавшись за спину. Между кожаными пальцами застряли иголочки хвои.

Широко раскрыв глаза, она не отрываясь смотрела в небо, из-под вздернутой верхней губы выступали кончики белых зубов. С непонятным отчаянием он прижал ее и вдруг замер, не шевелясь.

Тогда она принялась торопливо целовать его, прижимать к себе. Что-то вроде ужаса сдавило мне горло.

Он снова с яростью кинулся к ней. И снова замер, пряча голову в углублении ее ключицы. Она ласково гладила его по голове, потом захватила в кулак пряди его волос, приподняла его голову и впилась губами в губы.

Он еще раз с отчаянием прижался к ней. Она раскрыла объятия, отрывисто вскрикнула, глядя невидящими глазами в небо, но он со стоном отполз и припал лицом к земле. Так они лежали довольно долго, дыша все тише и медленнее. У нее были закрыты глаза, но лицо не выражало спокойствия. Не приподнимая век, она протянула руку, чтобы прикрыть юбкой голые бедра. Он, вероятно, угадал ее жест, потому что перехватил ее руку на полпути и стал страстно целовать. Но они все еще не решались посмотреть друг на друга.

Потом она села, натянув на колени подол юбки. Партизан лежал, уткнувшись лицом в мох. Я чувствовал, как холодная капля пота ползет у меня по спине. Регина встала и пошла вперед по тропинке.

— Регина, — тихо окликнул ее партизан, не открывая лица.

Она уходила тяжелым, усталым шагом.

— Регина, — едва слышно повторил он.

Она молча исчезла между деревьями.

Вскоре и он поднялся и сел, тупо глядя в землю. Потом рванулся, словно хотел сбросить с себя что-то противное и скользкое, и в исступлении стал колотить протезом по земле. Своей кожаной рукой он давил и мял вереск, как издыхающую гадину.

Наконец он встал, поднял пиджак, кое-как отряхнул его от еловых иголок и пошел в противоположную сторону.

У меня онемела нога. Исполненный непонятного страха, я подпрыгивал между кустами можжевельника, волоча за собой чужую, потерявшую чувствительность ногу. Я инстинктивно держал путь в ту сторону, где должно было находиться солнце, клонящееся к закату.

Не знаю, долго ли я шел, но в конце концов я остановился в дубовой роще на склоне, спускавшемся к реке. От ног отскочила большая колючая шишка и, высоко подпрыгивая, покатилась вниз.

Вода была холодная и уже потемневшая в предчувствии приближающегося вечера. Я выбрался на другой берег и только тут заметил, что городок наш лежит далеко с левой стороны, что, блуждая в бору, я потерял ощущение пространства.

Итак, я возвращался-по краю ольховой рощи, обходя тлеющие торфяники и осевший, сильно изрытый кротовинами курган, а навстречу мне неслась песнь молившихся у реки:

О боже, боже, услышь наши мольбы!

Ты, что еси мною, а я тобою есмь,

Ты, что дал мне начало,

Ты, что моим будешь пределом…

Потом я остановился в сторонке и смотрел на людей, собравшихся на лужайке. Они стояли на коленях, молясь из страха перед неведомым. Над ними нависло небо — странное, вопреки всем законам природы, насыщенное в эту позднюю осеннюю пору воистину летним зноем.

Там были и Корсаки, и граф, и Ромусь. Даже путевой мастер сегодня держался ближе к собравшимся. Но ее я не заметил. Возможно, ее загораживала от меня спина мужа, который не то руководил молитвами, не то внимал им.

Так закончился мой день. Я притащился домой и сел на пороге веранды, прислушиваясь к боли, от которой ныло все мое тело. И по временам мне казалось, что этот воскресный день был сном, сном из далекого прошлого, сном, который нельзя забыть.

Скрипнула калитка. Торопливым шагом приближалась Регина, прикрывая рваную блузку руками, скрещенными на груди. Она прошла мимо меня, не поднимая головы.

— Добрый вечер, — выпалил я, и сам испугался своего голоса.

Она остановилась. Я видел ее спину с вересковым пятном на блузке.

— Добрый вечер, — ответила она.

Я сильно смутился, но она, видимо, обрадовалась дружеским словам, потому что сказала, захлебываясь от волнения:

— Ах, не стоит по праздникам выходить из дому. Поехала я в город и чуть не сдохла с тоски. Лучше было бы остаться, что-то сделать, пошить или даже почитать. Ах, дура я, дура.

Она постояла с минутку и вдруг вбежала в комнату.

Солнце уже зашло. Только изоляторы на телеграфном столбе еще отливали красным цветом. Высоко в небе парила большая стая птиц.

И я услышал громкое, отчаянное рыдание Регины. Я сидел не шевелясь, оглушенный этим откровенным, пронзительным плачем.

Работа наша была несложная. Мы вбивали в шпалы огромные костыли, закрепляя на подкладках ровно уложенные рельсы. В качестве универсального орудия мы использовали кирку, нечто среднее между кайлом и молотком. Нельзя сказать, чтобы мы очень спешили: ветка была небольшая, и предполагалось, что первый поезд придет с севера в конце будущего месяца.

Граф Пац загнул внутрь воротник сорочки, образовав большое декольте на тощей груди. Он топтался на месте, повернувшись лицом к солнцу, очевидно высоко ценя его благотворное действие. Когда же он наконец решил, что нашел позу, наиболее удобную для загорания, то остановился и извлек из кармана старомодную деревянную табакерку и угостил меня папиросой собственного изготовления.

— Не хочу быть нескромным, — сказал он, — но объясните, почему вы именно сюда приехали?

Я молчал, старательно раскуривая папиросу. Граф разглядывал меня своими маленькими глазками в красных прожилках.

— Пардон, — сказал он наконец. — Но, видите сами, городишко маленький. Все тут живут по многу лет и не очень любят новые лица. Знаете, как это бывает.

— Ведь я ни от кого ничего не требую и никому не мешаю, граф.

Пац быстро обернулся.

— Вы-вы простите меня, но я не-не граф.

— Вас все так называют.

— Это спле-плетни, кле-ве-вета, — сердито заикался граф. — Я человек из народа, человек демократических убеждений.

— Но, граф, я не вижу ничего оскорбительного в вашем происхождении. Многие аристократы записались…

— К сви-свиньям соба-бачьим! — крикнул как можно вульгарнее Пац. — Я пле-плевал на аристократию. У нас было три гектара земли, и мы в поте лица их обрабатывали. У меня сви-свидетели и соответственные доку-кументы. К че-чертовой ма-матери!

Тут Пац покраснел, поняв, сколько непристойных выражений он употребил в течение одной минуты.

— Не надо вам отбрыкиваться от своего сословия, — примирительно сказал я. — Куда уместнее было бы разыгрывать роль все принявшего красного графа. Это более живописно. И какая чудесная традиция.

— Вы думаете, так было бы лучше? — растерянно спросил Пац.

— Разумеется. Можно привести много аристократических фамилий, которые кое-что да значат в нашей современной жизни.

Граф Пац еще гуще покраснел и вдруг оскалил большие скверные зубы.

— Неслыханно! — воскликнул он. — Вы говорите об этих кретинах? Ведь они дегенераты. Уже в восемнадцатом веке их место было в сумасшедшем доме. А остальные сплошь нувориши, выскочки, которые шестьдесят лет назад купили титулы у Габсбургов за деньги, нажитые ростовщичеством. Где теперь возьмешь настоящую аристократию?

— Вот видите, наконец-то мы договорились.

Пац уже остыл после внезапной вспышки.

— Пардон, простите. Я разъяснил вам все касательно моего происхождения и прошу оставить наме-меки.

Кто-то приближался к нам, шагая посредине путей. Граф торопливо подхватил кирку и на манер старого дровосека поплевал на ладони.

— Спокойно, — сказал я. — Куда вы спешите? Ведь это партизан.

Действительно, из серого, колеблющегося от жары воздуха вынырнул Ясь Крупа. Не глядя на нас, он поднял свою кирку и прошел между рельсами.

— Здравствуйте, — сказал граф, полагая, что наконец-то пришел его час.

Партизан молча заколачивал ржавый костыль.

— Здравствуйте, — повторил граф, — Удачно, видать, провели воскресенье. Уж скоро полдень.

— Катитесь колбасой отсюда, — проворчал партизан, не прерывая работу.

— Небось вчера государственная водочная монополия кое-что на вас заработала, а? — продолжал граф и лукаво подмигнул мне красновато-голубым глазком.

Партизан молчал.

— А может, дамочки, девочки из варьете? — не унимался Пац.

Партизан выпрямился и пристально поглядел на него.

— Отойди, сирота гербовая, а то вытяну тебя киркой.

На лице графа засияла счастливая улыбка.

— А я видел, видел, как вы вчера отправлялись на прогулочку с пани Региной.

Партизан побледнел и уронил кирку.

— Чего брешете без толку! — прохрипел он.

— Как такое? Вы пошли за реку, в Солецкий бор. Вероятно, по грибы, а? — смеялся граф, радуясь, что ему повезло и теперь он может поиздеваться над постоянным своим мучителем. — Когда оглашение, можно узнать?

Партизан нагнулся, поднял с земли кирку и долго разглядывал ее скользкую рукоять.

— Чтобы я женился на такой? — глухо произнес он. — Откуда мне знать, с кем она до сих пор путалась? Потаскуха, бездомная девка. Принесла ее к нам нелегкая.

— Хе-хе, одни разговорчики. Вы охотно побаловались бы с ней, разве нет? — ухмыльнулся граф и быстро заморгал глазками.

Партизан стиснул кирку так, что у него побелели пальцы, и размашисто вскинул ее.

— Она вам подходит в самый раз. Вы и должны на ней жениться, — сказал он только для того, чтобы последнее слово осталось за ним.

Граф пришлепнул слипшиеся на висках пряди грязно-желтых волос.

— А зачем мне жениться? — сказал он, причмокнув. — Зачем обременять себя новыми заботами? Пока у знакомых есть жены, так и я обеспечен. До сих пор ни одна еще не жаловалась.

Он замолчал, смешавшись под взглядом партизана, который теперь оперся на кирку.

— У меня есть свои секреты, — добавил он немного погодя. — Я люблю, чтобы женщина была довольна.

Партизан стоял неподвижно, готовый к прыжку.

— Ты, рыжая кикимора, — сказал он с ненавистью. — Поглядись в зеркало.

Граф слегка смутился.

— Я же говорю правду. Женщины в мужчине ценят не черты лица, а нечто другое.

Партизан стиснул рукоять кирки и стал медленно приближаться к графу. Пораженный таким оборотом дела, Пац неуклюже пятился, заслоняясь руками.

— Чего вы хотите? Оскорбили меня и еще в обиде. Я к пани Регине никогда не приставал. Не спорю, она мне нравится, но я ведь знаю, что у вас взаимная симпатия. Пан Крупа, извините ради бога, в чем дело?

— А в том, что если ты еще раз заикнешься об этом, так я тебе морду раскрою, понятно?

— Ведь я о пани Регине дурного слова не сказал!

— Да гром ее разрази. Вообразила, будто подцепит меня. Я не с такими девушками любовь крутил; если бы не наша демократия, я бы сегодня всем повятом заправлял, старостой был. От артисток мне отбою не было бы. А такая шантрапа пусть мне под руку не попадается, а то как стукну — пузыри ушами пойдут. — Партизан замолчал и отер с уголков губ запекшуюся слюну. С минуту он не спускал бешеного взгляда с перетрусившего Паца, который по-прежнему пятился от него, потом вернулся на свое место и с яростью принялся заколачивать костыли в смолистые шпалы.

— Ничего не понимаю, — шепнул мне граф. — Разве я сказал что-нибудь плохое? Подташнивает его, должно быть, с перепоя, вот он и бесится.

На вершине откоса появилась пани Мальвина с рыжей коровой на цепи.

— Бог в помощь, — вежливо сказала она. — Тут такой чудесный клевер, пусть себе скотинка подкормится, пока зима не пришла.

Она аккуратно села между кустиками пахучего чембарника, а корова спустилась в ров, на дне которого вместе с остатками влаги сохранилось немножко свежей травы. На небе росла белая полоса дыма, оставленная невидимым реактивным самолетом.

— Вот и полдень, — вздохнула она. — А вы, господа, видать, скоро кончите дорогу строить. Только для кого? Мы, слава богу, в поездах не нуждаемся. Всю жизнь как-то обходились. Ну и в старости обойдемся. В первый раз мы сели в вагон, когда нас в эту часть Польши везли. Целую неделю мы ехали, всякой всячины нагляделись.

— Разве вы не слышали, для чего мы строим? — спросил граф.

— Люди всякое болтают. Язык-то без костей. Мы тоже жили спокойно, а как увидели поезд, так и пришлось на старости новое место искать.

— И теперь никто вашего мнения не спросит.

— Куда же мы с Ильдечком поедем? Здесь у нас домик неплохой, и коровушка молочная, и огородик есть. Уж лучше нам умереть, чем дождаться такого дня.

— Вода все зальет. Сухой земли даже на могилу не останется, — вмешался в разговор партизан. — Может, оно и лучше.

— Прошу вас, не кощунствуйте, — прошептала пани Мальвина. — У нас на востоке, под Эйшишками, много лет назад один еврей задумал фабрику поставить. Но люди воспротивились, потому что боялись дыма и опасались, что из-за грохота машин падеж скота начнется. Ну, он носился по всем начальникам, у самого генерала был и ничего не добился. Потому что люди не допустили. Вот как бывает на свете.

Зазвонил монастырский колокол. Корова нашла тенистое местечко и, тихо вздохнув, легла на землю. Пани Мальвина дернула цепь.

— Ишь ты, ленишься, как человек. А вчера, знаете, в бору кто-то кричал, звал на помощь.

— Кто бы стал кричать? — отозвался партизан. — Чего только люди не придумают.

— Ромусь слышал, да и другие. Здесь, знаете, что-то готовится, не известно только, что именно?

— Может, это Гунядый? — спросил я, не глядя на них.

— Гунядый? — Партизан выпрямился, и я почувствовал, как его взгляд сверлит мне спину. — С чего бы ему кричать?

— Кто знает, — сказала пани Мальвина. — Столько лет прошло. И вовсе не удивительно, если он рассудка лишился. Он, говорят, из наших мест родом.

— Вы думаете, что все родились под Эйшишками?

— Один человек его видел и с ним разговаривал. Но потом он исчез. Говорят, в заграничные страны уехал.

— Вы верите в Гунядого? — вдруг спросил я у партизана и поднял голову.

Я встретил его внимательный, настороженный взгляд.

Он ударил по бедру протезом, чтобы лучше его приладить.

— Не понимаю, чего вам надо.

— Мог ли он прожить по сей день в наших лесах?

— Почему же нет? Это единственное место, где у него была возможность прятаться. Много народу его знало в лицо. А за его голову цену назначили.

Пани Мальвина суеверно вздрогнула.

— Его лучше не поминать. Другого такого бандита свет не видал.

Партизан перевел на нее неподвижный взгляд.

— А может, его кто-то обидел? А может, у него не было другого пути?

— Не наше это дело, — вздохнула пани Мальвина. — Один бог рассудит.

— Какой ужас, он жил, как дикий зверь, — тихо сказал граф. — Этим он уже искупил свою вину.

— Все можно забыть, что на уме и на сердце, — сказал партизан. — Но совесть живет, пока жив человек.

Я тяжело сел возле рельса. Оперся о раскаленный край и глубоко втянул воздух, пропитанный запахом жнивья и дыма.

— Вы еще слабенький, — заметила пани Мальвина. — Надо заботиться о себе. Солнце такое чудное, совсем июльское. Чуть перегреешься — и заболеть недолго. И вообще этот год начинался странно. Аисты прилетели, когда лежал снег, потом начались бури, каких я в жизни не видала. А еще я ребенком была, помню, как люди говорили, что в конце этого века придет день Страшного суда. Да, да, никто точно не знает ни дня, ни часа. А Регина сегодня в магазин не пошла, лежит под одеялом и говорит, что в городе простудилась.

Партизан неторопливо взялся за работу. Но я видел, что он внимательно прислушивается к словам пани Мальвины.

— Такая судьба у одинокой женщины. Когда оденется, нарядится, красным цветом лицо подкрасит, так каждая думает: вот это жизнь, и с другими не грех добром поделиться. Но кто слышит, как она по ночам плачет, как со сна кричит…

— Пани Регина вроде жаловаться не может. Ни одной танцульки не пропустит, — глухо сказал партизан. — Кажется, себе ни в чем не отказывает.

— А я думаю, ей танцы вовсе не нужны. Она всюду носится, потому что одной дома сидеть тошно. Смеется, танцует, иной раз, может, и пофлиртует, но близко никого не подпускает…

Партизан повернулся к нам спиной и смотрел вдаль, туда, где ржавые рельсы, бегущие друг другу навстречу, наконец сливались под пепельным небом. Серебристая паутинка зацепилась за его волосы и робко щекотала щеку, заросшую щетиной. В задумчивости он отмахивался от паутинки, как от назойливой мухи.

— Отдыхайте, люди добрые, отдыхайте, — послышался вдруг громкий голос. — Может, граф поиграет в холодке на пианино?

На насыпи стоял путевой мастер и угрюмо смотрел на нас. Его черный халат, похожий не то на фартук механика, не то на убогое летнее пальто, был смятый и грязный. Форменная фуражка напоминала несвежий компресс, наложенный на голову.

— Нынешние времена не по вашему вкусу. Вам бы всем родиться миллионерами. Полежать в саду, пожевать что-нибудь вкусненькое да полюбоваться, как другие работают.

— Глядите-ка, разбирается в душе человеческой, — удивился партизан. — Дельно говорит.

— Я вас насквозь вижу, Крупа. Если бы я вас прижал, вы бы другую песню запели.

— Ну, насчет того, чтобы прижать, так с этим уже покончено, не правда ли?

— Ваше счастье. Если бы от меня зависело, так за тот же срок вы не то что ветку — четырехэтажный вокзал построили бы.

— Ах боже, — быстро вставила пани Мальвина, — как вы некрасиво выражаетесь. Теперь люди нервные, ох, какие нервные. Все ходят злые и друг на друга волком смотрят. А виновата проклятая война. Все намучились, настрадались, и ни у кого теперь вкуса к жизни нет.

Граф нервно захихикал.

— А вы чего так щеритесь? — с раздражением спросил путевой мастер. — Раз университет кончили, так сразу и воображаете, будто вы лучше других?

— Да упаси боже. У меня домашнее образование, — торопливо оправдывался Пац. — Только и всего, что читать да писать умею.

— А зачем держите в квартире книжки?

— Не знаю, откуда они взялись. Может, мне их подбросили. У меня было тяжелое детство, пан Дембицкий. Куда мне в университеты.

— Вы лучше не отпирайтесь. Я такого стрекулиста с первого взгляда узнаю.

— Да, правда, — вздохнула пани Мальвина. — От книг у многих в мозгах помутилось. У нас на востоке, возле Эйшишек, жил один человек, так он целыми днями книжки читал. А потом однажды обращается к людям и говорит, что земля вертится вокруг солнца. Мы над ним, бедным, смеялись и не знали, что он кончит в сумасшедшем доме свои дни. Потому что, как пришла война…

— Вы лучше за коровой последили бы, — недружелюбно перебил ее путевой мастер. — Уже пятую лепешку оставила на рельсах.

— Ах боже, — испугалась пани Мальвина и торопливо кинулась к своей скотинке, которая, задрав хвост, стояла посреди путей.

Путевой мастер явно собирался сказать еще что-то, но раздумал, махнул рукой и, волоча ногу, пошел в сторону своей конторы.

Партизан смотрел ему вслед, поплевывая на ладонь.

— Вот, старая труба революции.

Путевой мастер резко обернулся.

— Вы что говорите, Крупа?

— Я говорю: старая труба революции, — громко, но невнятно повторил партизан.

Граф хихикал, кусая рукоятку кирки. Он боялся выдать свое веселье, поэтому только судорожно подергивал плечами и, вытаращив глазки, смотрел на путевого мастера, который машинально стал застегивать халат.

— Я не слышу, Крупа.

— Да ничего существенного. При случае скажу.

— Я вас насквозь вижу, Крупа, — неуверенно сказал путевой мастер.

С минуту он колебался, но в конце концов пошел в свою клетушку, как бы невзначай оглядываясь на нас.

Пани Мальвина потянула за цепочку непослушную корову и, тяжело дыша, сказала:

— Некрасиво так говорить о человеке. Какой он ни есть, а свое пережил.

Партизан снова взялся за работу, граф последовал его примеру, кокетливо пригладив перед тем волосы.

— Вы не здешний, — повернулась ко мне пани Мальвина. — Вы ничего не знаете. А он во время войны в коммунистических отрядах партизанил и в здешних лесах немца бил. Потом, когда пришло его время, так он целым городом управлял. И, знаете, пошел в гору, в большой центр уехал. Строгий, ох, строгий он был. Может, потому, что злые люди семью его перебили. И жил он где-то там, в городе, занимал большую должность, но потом вернулся. Отправили его, кажись, потому, что большого образования у него нет. Вот так-то.

Под ударами кирки рельсы издавали чистый и прозрачный звон. Звучный голос металла заполнял собой дремлющую долину.

— Вот так-то, — повторила пани Мальвина. — Чудной человек, ой, чудной. В субботу, случается, уйдет, а воротится только в понедельник. Где он бродит и зачем, никто не знает. Одни говорят, на могилу ходит, другие — будто водку пьет в одиночестве. Вот так-то.

Слушая напевный и немного сонный говор пани Мальвины, я блуждал взглядом по долине, насыщенной серой пылью. И заметил, как из прибрежных кустов выныривает чья-то довольно подвижная фигура. Это был Ромусь. Его движения выдавали состояние сильного возбуждения. Он похож был на пловца, борющегося с быстрым течением реки.

Пани Мальвина умолкла, пораженная этой странной картиной. Неестественное для нее молчание привлекло внимание партизана и графа. Оба они выпрямились, в долине стало тихо, и так, замерев в ожидании, все мы наблюдали, как Ромусь одолевает время и пространство.

— Он что-то кричит, — прошептала пани Мальвина.

Мы и в самом деле услышали какие-то выкрики и отдельные отрывистые звуки.

— Его определенно хватил паралич, — нетерпеливо заметил партизан.

— Да он еще дитя, — сказала пани Мальвина.

— Из семейства гиппопотамов.

Тем временем Ромусь прошел ничтожную часть пути и, не рассчитав расстояния, уверенный, что он уже рядом с нами, стал нервно шевелить руками, что означало высшую степень возбуждения.

— Он что-то кричит, — дрожащим голосом сказала пани Мальвина.

— Ручаюсь, к вечеру он поспеет, — проворчал партизан.

Граф швырнул на землю кирку.

— Может, пойдем ему навстречу?

Мы молча сползли с насыпи в гущу чертополоха, обсыпанного тощим пухом. Пани Мальвина лихорадочно билась с коровой, которая, не понимая всей важности момента, оказывала ей яростное сопротивление.

— Эй, шляхта, что там опять приключилось? — крикнул путевой мастер.

Заинтригованный внезапно наступившей тишиной, он вышел из своей конторы.

— Ромусь, вон там Ромусь бежит, — взволнованно пояснила пани Мальвина.

Пораженный столь редким зрелищем, путевой мастер ни о чем больше не спрашивал. В жаркий день, по собственной воле, никем не принуждаемый, Ромусь проделывал движения, которые в какие-то мгновения напоминали бег.

С трудом он добрался до первой линии чертополоха и долго через него продирался, поднимая тучи шарообразного пуха. В конце концов он предстал перед нами: тараща глаза, он держался за бок и никак не мог отдышаться.

— Что случилось, сиротинка, говори скорей, — нетерпеливо потребовал партизан.

— Он задохся, бедный, не может дух перевести.

Ромусь хрипел, согнувшись вдвое, потом вытянул руку и пошарил в сухой траве, после чего тяжело повалился на землю.

— Прие… прие… — простонал он.

— Что? Кто?

— Приехали.

— О пресвятой боже! Кто приехал, дитя мое?

— Они. Приехали.

— Ой, берегись, стукну, — пригрозил дрожащим голосом партизан.

Ромусь рухнул навзничь и раскинул руки.

— Они приехали. Ставить плотину. Из города.

Мы переглянулись, в один миг все поняв. Первым вскочил партизан. По пути он подхватил кирку и, прижав к боку протез, перепрыгивая с кочки на кочку, кинулся вниз, к реке. Следом за ним двинулся граф, предварительно поправив свой шейный платок в горошинку. И наконец, пани Мальвина, а за ней — я, подгоняя упрямую корову.

Мы бежали молча, отмечая наш путь тревожным позвякиванием цепи, волочившейся по каменистой дороге. Уголком глаза я увидел поспешавшего за нами путевого мастера. Позади, между кустиками чертополоха ковылял Ромусь.

Мы остановились на берегу реки, монотонно что-то рассказывающей обступившим ее деревьям и кустам. А мы молчали, глядя на противоположную сторону, где взбиралась в гору золотистая дубрава.

Там мы увидели три маленькие палатки, закрепленные камнями, небрежно сброшенные доски, бетономешалку, облепленную цементом, груду лопат, сваленных возле муравейника, и вдалеке тракторы на огромных колесах.

Нас нагнал путевой мастер и встал рядом, хрипло дыша. Он заслонил рот ладонью, словно желая подавить внезапно вспыхнувшую тревогу. Сзади приближался Ромусь.

Строительное оборудование на фоне осеннего пейзажа резало глаза своей чужеродностью, нарушало гармонию природы и предвещало неведомое. Стая ворон, встревоженных прибытием посторонних, кружила в открытом небе. Гудение тракторов постепенно таяло в серой пыли в конце долины, замкнутой кудрявым поясом голубых лесов.

Только теперь мы заметили, что на строительной площадке суетятся люди. Их было немного. Вид у них был самый что ни на есть заурядный. И все-таки даже мне, человеку нездешнему, передалось нервное напряжение группки местных, жителей, собравшихся на берегу реки.

— Эй, вы! — вдруг крикнул партизан и вскинул кверху кирку, крепко стиснутую в кулаке.

Они его не услышали. Нас разделял шум Солы.

— Эй, вы, жулье! — снова крикнул партизан.

Кто-то из рабочих остановился и посмотрел в нашу сторону. Мы видели красноватое пятно лица, отдельные черты нельзя было разобрать.

— Идите к такой-то матери, слышите! — громко выругался партизан и погрозил киркой.

Тот, что остановился, с минуту в него вглядывался. Потом снова взялся за прерванное дело.

Мы стояли молча, а шепот Солы постепенно как бы превращался в шум ветра, а потом сливался с отдаленным, все время нараставшим грохотом. Мы прислушивались к нему со странным испугом и боялись поглядеть друг на друга.

Вдруг пани Мальвина упала на колени. Подняв лицо к небу, посеревшему от зноя, она с отчаянием стала причитать протяжным жалобным голосом:

— Боже, боже, защити нас, бедных, взгляни на ничтожество наше. Сочти дни детей твоих, что родились во слезах и жили в муках. Измерь страдания наши, взвесь груз, который мы несем. О боже, боже, облегчи наш путь и ниспошли нам легкую смерть.

Я наконец понял, отчего в воздухе стоит такой гул. Это рабочие по ту сторону реки запустили машину, скрытую за одной из палаток.

Позади меня кто-то неуверенно кашлянул. Я не спеша обернулся. Сержант Глувко оправлял на себе портупею.

— Видишь, — обратился к нему партизан, — выгонят нас отсюда вместе с зайцами.

— Это не мой район, — неуверенно возразил сержант Глувко. — Может, еще до зимы уедут. Тут разные стройки затевались. При санации собирались коней разводить, потом Гитлер для себя ставил бункер в бору, а совсем в давние времена повстанцы построили завод боеприпасов, да он сгорел от пороха. Земля остается, и люди остаются.

— А ты знаешь, дурень, что здесь все зальют водой, что здесь озеро будет?

— Прошу вас, без дурня, пожалуйста, без дурня.

Пани Мальвина все еще стояла на коленях, бесшумно шевеля запекшимися губами. Наконец она сказала со вздохом:

— Бог накажет. Страшное наказание божье постигнет людей за гордыню, за то, что они исправляют творение божье.

Она снова вздохнула, поднялась с колен и, не оглядываясь, пошла обратно на луг, а за нею корова, звенящая цепью, как каторжник.

Я посмотрел в ту сторону и увидел Юзефа Царя — он стоял перед своим домом, окруженный группой неподвижных людей. За его спиной ярко-красным пятном сверкала рябина, о которой я постоянно думал.

Под вечер, лежа на старой кровати, помнившей много рождений и смертей, я разглядывал обстановку моей комнаты. Мне казалось, что заполняющий ее мрак — это тинистая вода и что я покоюсь на дне огромного озера. Первый вечерний холодок уже входил в дом, и под его тяжестью скрипели половицы. За тонкой, как фанера, стеной у Корсаков шел вполголоса сонный разговор.

Взгляд мой остановился на старательно источенном жучками комодишке, на котором стоял старый радиоприемник. От комода пахло болотной травой, и я никогда в него не заглядывал.

А тут, побуждаемый праздным любопытством, я встал с кровати и подошел к этой древней мебели, оскалившейся выщербленными замками, прочность которых проверяли мародеры разных армий и эпох. Я выдвинул первый ящик — в нем было пусто. Только дно устилали давно уже истлевшие сушеные травы. Во втором ящике я нашел пряник, затвердевший, как цемент, а на нем следы чьих-то жадных зубов.

И только в нижнем ящике я обнаружил изрядное количество старых бумаг. Я разглядывал пожелтевшие документы — безмолвные памятники чьей-то судьбы в минувшей войне. Здесь были удостоверения личности, выданные оккупационными властями, карточки биржи труда, врачебные увольнительные записки, начиненные латинскими диагнозами, среди которых часто повторялось зловещее слово — туберкулез. С удостоверения личности на меня глянуло молодое лицо, невыразительное, никакое, привлекательное только своей молодостью. Я прочитал фамилию, которая, наверное, была ненастоящей, рассмотрел печати, безусловно подделанные, и старался воссоздать в мыслях течение жизни человека, оставившего по себе, как горсть пепла, этот призрачный след существования.

— Вы так, в потемках? — услышал я из-за спины голос пани Мальвины.

Я смущенно захлопнул ящик.

— Пожалуйста, пожалуйста, не стесняйтесь. Это не наши бумаги.

— Чьи же?

— Ничьи. От неизвестного человека остались. Ильдек отбил доску со стены дома и под ней нашел эти документы. Кто-то схоронил их неведомо когда. Так за ними и не вернулся. Может, умер или уехал в дальние страны.

— Далеко отсюда когда-то я тоже спрятал все, что касалось моего детства и моей молодости.

— Бывает. Счастлив тот, кто умирает в том же доме, где родился.

— Просматриваю их и думаю: а что стало с моими? Сгнили в земле или кто-нибудь их выкопал?

— Чему удивляться? Каждый человек, чем он старше годами, тем чаще вспоминает молодость. Хочет, знаете ли, согреться, как под отцовским кожухом. Не сидите в потемках, да еще одни. Пойдемте с нами на молитву. Надо молиться, как можно больше молиться. Станете старше, сами это поймете. Все проходит — и слава, и успех, и способности, и богатство, и радость, и честолюбие. А остается страх, стариковский страх, вы сами когда-нибудь это поймете.

— Если я начну молиться, это будет означать, что я сдался. А я еще не хочу сдаваться.

— Что вы говорите? В толк не возьму.

— Ничего серьезного, пани Мальвина. Мне хочется побыть одному.

Старушка вздохнула.

— Может, за вас кто-то молится, а вы о том даже не знаете. Ну, надо идти. Люди уже собираются.

— А вы не знали этого человека? — Я указал глазами на комод.

— Ведь мы нездешние, мы с востока. Может, он когда-нибудь еще приедет. Может, его от этого места отталкивала людская ненависть или стыд, а может, совесть. Пройдут годы, вернется, если еще жив. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Пани Мальвина ушла. Я слышал, как они с братом спустились с веранды, а калитка стукнула глухо, будто падающее дерево в лесу. Меня обступили таинственные звуки опустевшего дома. Постепенно возникал какой-то болезненный страх. Помимо воли я проверял глазами, заперты ли двери, уже охваченные сонной темнотой, и окно с несколькими крупинками звезд. Я снова выдвинул ящик, стараясь вызвать в себе смутную тоску о том, что ушло навсегда.

Кто-то царапался в дверь. Я вздрогнул от неожиданности, и меня внезапно обдало теплом.

На веранде стояла она. Я плохо различал ее лицо.

— Может, я мешаю?

— Пожалуйста. Что вы…

— Я проходила мимо, и мне показалось, что у вас горит свет.

— Вот именно, сейчас зажгу.

Я лихорадочно принялся искать на шершавой стене выключатель. Наконец нащупал его, и под потолком сверкнула маленькая лампочка с прилипшими к ней дохлыми мухами.

Мы оба зажмурились.

— Добрый вечер, — радостно сказал я.

Она улыбнулась.

— Добрый вечер.

— Пройдем в другую комнату. Здесь не на чем сидеть.

— Как же? А кровать? Отлично.

Она села и принялась качать ногой. Опять этот монотонный, провокационный ритм.

— Я была в Подъельняках. Я там вожусь с ребятами в сиротском доме. Я должна туда ходить. Не знаю, известно ли вам, что я тоже сирота и воспитывалась в детском доме. Сразу после войны мне пришлось даже немножко побираться. Я умела петь что полагается, когда живешь нищенством, и была ребенком «без костей». Еще до сих пор умею делать мостик. Вы мне не верите?

— Почему бы мне вам не верить? Вы помните своих родителей?

— Нет. Не знаю даже, свою ли фамилию я ношу. Меня подобрали во время какого-то боя. Кто-то с кем-то дрался. Возможно, партизаны с немцами? Сама не знаю.

Она по привычке кивала головой, и трудно было угадать, говорит ли она правду или лжет. Я присел на кровать. В тусклом свете лампочки комната казалась отвратительно голой. Мы сидели как бы посередине пустой сцены.

— А может, вы дочка волшебницы, подкинутая людям?

Не переставая ритмически кивать головой, она ответила:

— И это возможно. — Она смотрела на меня неподвижными глазами. — Тогда я вас околдую.

— Думаю, что это уже произошло.

Она не улыбнулась. Какая-то запоздалая муха вылетела из полумрака и принялась жалобно кружить вокруг лампы.

— Может, я не так говорю?

— Вы хорошо говорите.

— И что будет?

Она раскрыла сумку и вынула яблоко, словно покрытое румяным воском.

— Хотите?

— Спасибо.

— Я о вас разговаривала с мужем.

— Хорошо это или плохо?

Она пожала плечами.

— Вы давно замужем?

Она откусила яблоко и, держа кусок в зубах, смотрела на меня.

— Мне хотелось бы больше знать о нем. Он мне очень напоминает одного человека.

— Пожалуй, лет шесть. Да, шесть лет.

— А раньше?

— Раньше я его не знала.

— И вам неизвестно, откуда он родом?

— Я никогда не спрашивала. Он был учителем.

Муха под потолком затихла. Мы оба поглядели в одну и ту же сторону.

— Все вокруг очень его не любили. Может быть, именно потому я его полюбила.

— Теперь он изменился?

— Да. Он многое пережил.

— А он был ранен?

Она недоуменно посмотрела на меня.

— Извините. Это несущественно, — ответил я.

Она снова принялась раскачивать ногой.

— Да, вы действительно колдунья. Верно?

— Верно. — Она улыбнулась, ей явно нравилось, что я усвоил ее манеру разговора. — Я всем приношу несчастье.

— А себе?

— Себе тоже, — быстро сказала она и искоса бросила взгляд на пол, зиявший щелями.

— Вы не ходите на молитву?

— А вы над этим смеетесь?

— Почему же? Я не чувствую себя вправе.

— Я вам кое-что принесла.

— Сгораю от любопытства.

Она вынула из сумки желтую хризантему с густо-красными прожилками. Цветок уже увял. Я взял его из ее рук, стараясь, чтобы ее пальцы прикоснулись к моей ладони. Она резко отдернула свою руку.

— У вас горячие ладони.

Я протянул руку.

— Да. Они всегда горят. Проверьте, пожалуйста.

Она заколебалась, но в конце концов осторожно и неуверенно взяла мою ладонь и тут же ее отпустила.

— Верно я говорю?

— Верно, — ответила она, не глядя на меня. — Мне пора идти.

— Я вас провожу.

— Нет, нет, не надо, — поспешно сказала она, а немного погодя добавила: — Спасибо. Зачем? У нас ведь спокойно.

Когда мы вышли на веранду, я загородил ей дорогу. Она толкнула меня в грудь с такой силой, что, едва успев коснуться лицом ее волос, я отлетел в сторону и стукнулся о дверь. Все стекла звякнули, мелко-мелко задрожав.

Она быстро пробежала мимо меня, и тут же щелкнула калитка. Я вышел в сад. По дорожке еще катились яблоки, которые она обронила. Я поднял одно, оно было влажное от росы.

— Ну и ну, — сказал я, дивясь самому себе.

Я отворил калитку и поискал глазами Юстину. Было темно. Над рекой поднимались нестройные, страстные голоса молящихся.

— Я вас убью, — вдруг я услышал ломающийся голос Ромуся.

Он стоял, держась за забор, и густо сплевывал сухими губами; это означало, что он находился в состоянии крайнего волнения.

— Чего вы к ней пристаете?

— Иди спать, Ромусь!

— Зачем вы сюда приехали? Из-за вас все началось.

Я вошел в сад, меня всего трясло. Ночь спускалась холодная, с заморозками.

— Я вас убью. Вот увидите.

Я швырнул яблоко, целясь по звуку его скулящего голоса. В уже сгустившемся мраке он услышал, как летит яблоко, и в последнюю минуту отскочил в сторону.

— Я все видел. Все знаю.

Я вошел в комнату и сел на кровать, всматриваясь в оконное стекло, которое, как я ждал, вот-вот разлетится от удара камнем. Но было тихо. Влажный холод вползал в комнату, подкрадывался к моим ногам, надоедливо щекотал их.

Я лег спать, хотя знал, что мне трудно будет уснуть. Я вызывал в памяти мирные, неподвижные пейзажи, запечатлевшиеся в нечастые спокойные минуты моей жизни, пока наконец в зыбком сне меня не начали обступать забытые лица из прошлого и обрывки событий, и тогда, истерически вскрикнув, я проснулся от быстрого биения сердца.

Где-то громко разговаривали, и мне казалось, что идет война, что стонет раненый человек.

— Регина, я тебе кое-что скажу! Впусти меня на минутку, Регина!

Ему через стенку отвечал приглушенный женский голос.

— Стыда у тебя нет, жалкий каплун. Убирайся от окна. Выродок проклятый.

— Регина, тише, ради бога, не то люди услышат. Я разнервничался, потому что я тебя, суку, люблю. Это все от любви. Впусти, увидишь.

— Нахал! Как ты смеешь близко подходить к женщинам.

— Регина, Регина, — ныл партизан, прислушиваясь, не скрипнет ли дверь.

Но Регина больше не отзывалась. А он все стоял перед ее окном и беспомощно смахивал капли росы с кожаного потертого протеза.

Я лежал и ждал, когда же он уйдет. Но он не уходил и время от времени я слышал, как он вздыхает. Заснуть я не мог. Стоило мне подумать, что он унес куда-то в ночь свое отчаяние, и с облегчением смежить веки, как внезапно слышалось его хриплое дыхание и все начиналось сызнова.

Неподалеку от палаток стояли две огромные землечерпалки. Их длинные шеи вытянулись кверху, и казалось, что своими зубастыми пастями они пытаются достать желтые листья молодых дубков. Рядом высился холм из мешков с цементом.

Двое рабочих, подвернув штанины, сидели на берегу реки, возле воткнутых в землю удочек. Не отрываясь, смотрели они на поплавки, прорезавшие тонкие борозды в поблескивающем зеркале воды. Перед одной из палаток кто-то невидимый в густой предвечерней мгле играл на кларнете.

Один из рыбаков поднял удочку и вытащил леску из воды. Крючок был пустой, и с него стекали сверкавшие на свету капли. Насаживая новую приманку, он крикнул через реку:

— Эй, отец, есть тут у вас какой-нибудь магазин?

Я молчал.

— Где купить водку, не знаете?

Его товарищ, не глядя на меня, сказал с явным вызовом:

— Оставь его в покое, разве ты не видишь, что это за птица?

Рыбак тем не менее продолжал все в том же дружелюбном тоне:

— Папаша, вы что, онемели? Уши у вас паутиной затянуло?

— Не видишь, деревенщина темная, — громко добавил другой. — Вши у них мозги сожрали.

— Отец! — крикнул первый рыбак. — Поди-ка сюда, мы тебе кой-что покажем.

— Иди, иди, не бойся!

И тогда внезапно, движимый каким-то ребячливым озорством, я позволил себе двусмысленный жест, хорошо известный всем уличным мальчишкам.

Рабочие вскочили с земли с такой живостью, словно спешили за зарплатой, и лихорадочно принялись искать в прибрежных кустах камни.

— Ах ты паршивец! Глядите-ка, как он здорово разбирается в азбуке Морзе!

— А я тебя уверяю, что они нам тут не такое еще покажут. Я хорошо знаю этих огородников.

Один за другим пролетели над моей головой камни. Я пустился наутек через выгоревший луг, вслед мне неслись дружные проклятия.

— Гляди, гляди, как живо ногами работает. Никак у тебя кишка лопнула, дед!

— Подожди, мы до вас доберемся. Я тебя еще проучу, старый пакостник.

— Да он вовсе не такой дряхлый, посмотри, как перебирает копытами.

— Хорошо, что никто не видел. Старый хрыч, а такое себе позволяет…

Они долго еще возмущались нанесенным им оскорблением, но мало-помалу их голоса затихли в сумраке, сгущавшемся у реки. Я остановился у подножия холма, чтобы передохнуть после стремительного бега. Передо мной, наверху, стоял знакомый дом и красная рябина.

Я медленно поднимался, глядя на окна, заполненные отражением неба. Но в доме было так тихо, словно из него выпотрошили жизнь. На веревке сохла цветная кофточка, покачиваясь от невидимого дуновения горячего воздуха.

— Здравствуйте.

Я резко остановился и стал искать в карманах сигарету.

Между кустами почерневшего жасмина стоял Юзеф Царь и, вероятно, кого-то ждал.

— Здравствуйте, — ответил я так медленно, словно хотел выиграть время.

— Вы смотрели, что делается у них?

— Да.

— С рассвета подвозят машины и оборудование.

— Вы думаете, это правда относительно нашего городка?

Я заметил густые зернышки пота у него на лбу и запекшуюся пену в уголках рта.

— Я видел планы. Жителей решили не предупреждать, чтобы не было паники.

Я почему-то подумал, будто он меня не узнает и принимает за случайного прохожего.

— Отчего вы никогда к нам не заходите? Моей жене вы очень нравитесь, — неожиданно сказал он.

Я смутился, и, вероятно, это было заметно, но Юзеф Царь смотрел сквозь меня на тлеющее торфяное болото и осевший, изрытый кротовинами курган.

— Я был болен. Плохо себя чувствовал.

Он смотрел застывшим взглядом и, пожалуй, не видел меня.

— Да, моя жена — это необыкновенный человек. Вы уже успели в нее влюбиться?

Я едва не подавился дымом, потом решительно поглядел ему в глаза, но ничего не заметил.

— Простите, я, право, не понимаю, — бормотал я, торопливо стряхивая пепел с сигареты.

— В нее все влюбляются. Такой уж она человек. Вы, наверное, тоже росли сиротой, как моя жена. Есть у вас что-то общее: наивная доверчивость и сметливость беспризорных.

— Не знаю. Вообще не знаю, что мне следует ответить.

Я мог бы поклясться, что разговариваю со слепым. Он не глядя шарил рукой по кусту, нащупал лист и сорвал его.

— Жаль эту долину. Она многое помнит.

— Мне хотелось бы с вами как-нибудь побеседовать.

Теперь он меня видел. С его ладони сыпался раскрошенный лист.

— Уезжайте отсюда. Как можно скорее, — сказал он.

Из городка долетел торопливый голос монастырского колокола и скатился к реке, уже плотно окутанной тенью дубравы.

— До того, как вы к нему привяжетесь. До того, как найдете свое место.

— Но почему?

— Уезжайте. Вам здесь не найти того, что ищете. Вода все зальет, и останется только легенда о городе на дне озера.

— А откуда вы знаете, чего я ищу?

Он улыбнулся одними лишь губами. Только теперь я заметил седину в его зачесанных назад волосах. Затаив дыхание, я ждал его ответа.

— Откуда я знаю? Каждый ищет. И чаще всего ищет то, что уже далеко ушло от нас.

Колокол умолк. Его эхо все глубже забиралось в лес и наконец исчезло.

— Уезжайте. Обязательно уезжайте.

— Мне некуда возвращаться.

— Тут для вас неподходящее место. Здесь вам покоя не будет.

Я затоптал ногой сигарету.

— Вам открыта книга будущего?

— Вас это удивляет? Я многое в ней могу вычитать.

Я видел, как на лице его появилось непонятно напряженное выражение. Он снова смотрел сквозь меня на долину, заполнявшуюся мраком.

— Мне хотелось бы с вами потолковать. О вещах очень для меня важных. Чрезвычайно важных.

— И я того хочу, — тихо сказал он. — Пожалуйста, приходите как-нибудь на днях. Когда сочтете нужным.

За моей спиной играл кларнет. Его звуки напоминали мне о чем-то, что я не мог ясно определить. Но я был уверен, что где-то на фоне точно такого же пейзажа и при таких же точно обстоятельствах я слушал его носовой голос.

— Но вы сами решайте, стоит ли, — снова заговорил Юзеф Царь. — Имеет ли смысл.

— Я приду к вам. Обязательно приду, — ответил я и не прощаясь ушел.

Не знаю, смотрел ли он мне вслед или вернулся в свой дом. Большая стая птиц снова терпеливо кружила над долиной.

Вот и покинутый особняк в одичавшем саду. Я бессознательно остановился у забора с выломанным штакетником. Я разглядывал замершие в неподвижности деревья и заметил среди них вишенку, покрытую белым цветом. Она стояла словно осыпанная снегом между яблонями, умиравшими в преддверии зимы.

Возвращаясь к железнодорожным путям, я то и дело оглядывался и выискивал глазами белое деревцо, затерянное среди черных, корявых стволов…

За стеной шумели голоса, резко скрипели передвигаемые стулья. Корсаки отмечали какое-то торжество, я догадался об этом, увидев, что моя комната беспорядочно заставлена ненужными вещами. На испорченном радиоприемнике лежали почерневшие тетради пана Ильдефонса и ободранная ручка, а рядом стояла большая чернильница, отливающая фиолетовым тоном от засохших чернил. Меня так и подмывало взять в руки тетради, заполненные чужими секретами, но какое-то конфузное чувство, стыд перед самим собой помешали мне осуществить это желание.

Я сел на кровать и загляделся в окно, заполненное алюминиевым небом.

— Улажу все свои дела и вернусь туда, откуда приехал, — сказал я сам себе.

В моменты тишины, внезапно наступавшей за стеной, из темноты вырывался далекий голос кларнета, несший обрывки старых, неведомо откуда запомнившихся мелодий.

Вдруг скрипнула дверь. На пороге появилась пани Мальвина в ореоле красноватого света.

— Вы так, в потемках?

— Отдыхаю.

— Милости прошу к нам. Мы тут сидим и закусываем, есть и наливочка из травок.

— У меня голова болит.

— Водочку пить, тоску-печаль забыть, — отозвался за ее спиной простуженный голос путевого мастера. — Знал я когда-то всякие этакие присказки, да теперь позабыл.

— Вы зайдите и не побрезгуйте.

— Поди, поди! — крикнул партизан. — Ночью всякая дрянь лезет в голову.

— Ясь, вы такой неделикатный! — поморщилась пани Мальвина. — Что было, то прошло. К чему зря напоминать. Пожалуйте, пожалуйте. Ждем.

Я вошел в кухню и зажмурился от света лампочки без абажура.

За столом, уже облитым водкой и огуречным рассолом, все были в сборе: Ильдефонс Корсак, путевой мастер, партизан, граф Пац и сержант Глувко. Щеки у всех порозовели, и все тяжело опирались локтями на край стола.

Неожиданно Ильдефонс Корсак опять запел непристойную частушку.

— Тише ты, недотепа! — крикнула пани Мальвина. — Как заведенный, всегда одно и то же поет. Не знаешь разве других песен?

— Я никогда не слышал этой песенки. А по-каковски он поет? — мрачно спросил путевой мастер; локти у него соскользнули со стола, и лишь ценой большого усилия он удержался на табурете.

— Ну, так выпьем за наше благополучие! — Пани Мальвина торопливо подняла стаканчик с зеленоватой жидкостью. — Он, бедняжка, слабый, у него доктора кишки вырезали.

— Но я желаю знать, что он поет? — настаивал путевой мастер.

— Ему одной рюмочки достаточно. Потом все, бедный, путает.

— Я ведь слышу, что он поет про колхозы.

— Помилуйте, он в красной кавалерии служил, у Буденного, и теперь на старости иногда что-то путает.

Путевой мастер задумался, держа стаканчик у рта. Потом качнулся и, восстановив утерянное равновесие, сказал:

— Ну, будем здоровы.

— Пожалуйста, пожалуйста, вот жареный зайчик.

— А откуда он у вас? — подозрительно спросил путевой мастер.

— Пан Ясь принес, а я зажарила.

Путевой мастер пристально посмотрел на партизана, который сгребал со стола протезом крошки хлеба и медленно сыпал их в рот.

— У вас есть оружие, Крупа?

— Да откуда, кто сказал? Я сдал, когда полагалось. А зайчик? Бежал возле речки, поскользнулся, головой о мухомор ударился, и крышка ему.

Путевой мастер долго, с трудом ворочал мыслями, наконец сказал:

— Я вас насквозь вижу, Крупа.

В сенях затопали босые ноги. Мы все поглядели в сторону двери. На пороге стояли два чумазых мальчугана и девочка — не то в длинном платье, не то в ночной рубашке.

— Папа, идем домой! Мама велела! — крикнул старший.

Сержант Глувко густо покраснел.

— Иду, иду. Скажи матери, что сейчас приду.

Дети выбежали во двор и забавы ради изо всех сил хлопнули калиткой.

— Почему вы такой пугливый? — спросил партизан. — Неужели вам нельзя с приятелями посидеть?

— Вам-то хорошо, — смущенно ответил сержант. — Моя злющая, ох, какая злющая, иной раз, простите, и ударит.

— С женщинами надо строго. — Партизан стукнул по столу кожаным кулаком.

Сержант Глувко заморгал глазами и, чтобы переменить щекотливую тему, поспешно спросил:

— А где же пани Регина? Сегодня ее опять в магазине не было.

Пани Мальвина хлопнула себя по лбу всей ладошкой.

— Правда. Где же она, бедняжка? Наверное, одна сидит. Хоть бы кто-нибудь сбегал за ней.

— Я, я, — предложил граф и резво кинулся к двери.

Партизан недружелюбно наблюдал за ним.

Глувко откусил огурец и покачал головой.

— Ох, интересуется он женщинами.

— Молодой, вот и ветреный.

— Какой там молодой, — мрачно отозвался партизан. — Темнит только и прикидывается дамским угодником.

— Ой, нет, нет, — запротестовал сержант. — В прошлом году, когда здесь был студенческий лагерь, так он, извините, девиц провожал, пятнадцать километров за ними пешедралом пер. А глаза, извините, как у зайца. У него своя сила есть, ничего не скажешь.

Путевой мастер покачнулся на табурете.

— Ну, будем здоровы.

В этот момент граф Пац насильно втащил в комнату злую, заспанную Регину. Она придерживала на груди незастегнутую блузку.

— Просим, просим поближе! — расхрабрившись, крикнул Корсак и тут же со страху заморгал глазами.

— А ты почему такой нахальный, во имя отца и сына! — простонала пани Мальвина; она долго не сводила с брата встревоженного взгляда.

— Спать человеку не дадут. Боже, сколько здесь водки выпито.

— Просим на стульчик, сюда к нам, — еще раз пискнул Ильдефонс Корсак.

Регина села между ним и графом. Она не смотрела на партизана, а тот боялся поднять голову от стола.

— Что это я хотела сказать? Может, зайчика жареного? Налейте, мужчины, водочки.

— Водку на ночь? Да я потом нипочем не засну.

— Пани Регина, пани Регина, вы такая сонная, такая тепленькая, разрешите ручку поцеловать? — игриво просил граф.

— Ну, будем здоровы, — глухо сказал путевой мастер.

Мы все выпили. Регина поперхнулась, как полагается по старому обычаю приличным женщинам. Граф кинулся целовать локоть соседки.

— Какие же у вас прекрасные руки, пальцы, как у пианистки.

Партизан вдруг рубанул протезом по столу, на мгновение стало тихо, а он смотрел невидящим взглядом на блюдо с закусками.

— Папа, иди домой, а то мама сказала, что не впустит! — крикнули дети, снова появившиеся в дверях.

Сержант Глувко беспомощно охнул и стал озираться по сторонам в поисках своей портупеи, куда-то запропастившейся, пока он пировал.

— Сидите, — сказал граф. — Неужели вы боитесь жены?

— Вам-то хорошо говорить, — едва не плача, пожаловался Глувко. — А я тут на табурете сижу, как на раскаленных угольях…

Однако он расселся поудобнее, потому что дети исчезли так же быстро, как появились. Сержант тяжело вздохнул и потянулся за вновь наполненным стаканчиком.

— Ну, так выпьем за то, чтобы всем здесь остаться, — торжественным тоном предложила пани Мальвина.

Стало тихо. Путевой мастер посмотрел на нее покрасневшими глазами.

— Где остаться?

— Здесь, на нашей земле, — неуверенно пояснила пани Мальвина. — Чтобы человека в старости не выгоняли неведомо куда.

Путевой мастер вертел в пальцах стаканчик и беззвучно шевелил губами.

— Всюду можно жить.

Пани Мальвина поспешно подсела к нему.

— Вас на большую должность поставили, и в партии вас все знают. Достаточно, чтобы вы одно словечко сказали где надо.

— А вам известно, что тут речь идет о вопросах более широкого масштаба?

— Знаем, хоть мы люди простые. Но плотину свою они могут поставить за Солецким бором, там, где одни луга, пустыри и люди не живут…

— Не нам их учить. Они получше нас разбираются.

— А если мы не позволим нас переселять? — закинул удочку партизан.

— Я вас насквозь вижу, Крупа.

— Я тебя тоже вижу. Тут твоя последняя черта. Ты всюду пытал счастья и все-таки к нам вернулся.

— Я был там, куда меня послали.

— Мы ни с кем не спорим. Нам и эта власть хороша. Но куда же мы на старости лет денемся, мы уж и так один раз свою землю оставили.

— Если мы все дружно выступим, так нас, наверное, не тронут, — добавил граф.

Партизан ткнул кожаным пальцем в сторону путевого мастера.

— Ты отлично знаешь, что здесь наша земля обетованная. И нам нечего искать по свету.

Путевой мастер с силой оттолкнул стол.

— Значит, вы меня своим угощением подкупаете, как довоенного старосту? — сказал он, с трудом вставая с табурета.

— Ах боже. Ну кто бы посмел! — вскричала пани Мальвина. — Мы так, по-хорошему, и государству чтобы польза, и нам чтобы без убытку.

— С такими речами не ко мне обращайтесь. Меня достаточно били в жизни. Но вам я не позволю. За стаканчик сивухи хотите купить меня с потрохами?

— Ты, видно, забыл, что было раньше? — тихо спросил партизан.

Путевой мастер медленно повернулся к нему.

— А кому еще помнить? Я-то помню, я все помню, я всегда буду помнить. Но вы уж меня не переделаете. Такой, как есть, таким и лягу в могилу.

Граф нервно захихикал и стиснул локоть Регины.

— Да, я нажился за ваш счет, — сказал без всякой связи путевой мастер. — Как только я закрою глаза, слетайтесь и вырывайте из-под моего трупа все, что ваше.

— Ты к нам имеешь претензии? — спросил партизан и тоже встал из-за стола. — Я перед тобой провинился?

Путевой мастер поднял кулак и собирался что-то сказать, но всего-навсего разжал ладонь, беспомощно поглядел на пожелтевшие от табака пальцы и, смирившись, махнул рукой, словно желая отогнать густое облако синего дыма.

— Где моя фуражка?

Партизан снова сел на скамью.

— Под столом.

Путевой мастер еще раз махнул рукой и, не подняв фуражки, пошел к двери. Там он столкнулся с детьми — запыхавшись, они ворвались в комнату.

— Папа, идем, мама ждет возле дома.

— Иду, иду, — проворчал Глувко. А когда дети выбежали, добавил с горечью: — Вам-то хорошо.

Граф захихикал и обнял за талию Регину.

— Некрасиво как-то получилось, — огорченно заметила пани Мальвина.

Мы молчали. Корсак вдруг зашатался и стукнулся лбом о стол.

— Тсс. Пусть полежит. Отдохнет, бедный, — пожалела старого Корсака его сердобольная сестра.

Только теперь я заметил, с каким мрачным вниманием наблюдает партизан за ухаживаниями графа, который как раз в этот момент наливал настойку в Регинин стаканчик.

— Ну, пани Регина, ваше здоровье.

Партизан стукнул пустым стаканом по многострадальной крышке стола. Мы все поглядели в его сторону, только граф Пац с превеликим старанием поил Регину из стаканчика, как младенца.

— Видите, вкусно.

Приблизив к ней свое длинное лицо, поросшее редкими желтыми волосами, он что-то шепнул ей на ухо. Регина сухо засмеялась и отвернулась от своего поклонника.

Партизан снова стукнул стаканом и упрямо уставился в противоположный угол.

— Что это я хотела сказать? — опять заговорила пани Мальвина. — Ах да, он строгий человек, ой, какой строгий, но он ведь здесь родился, здесь женился, здесь своих похоронил.

Сержант Глувко вздохнул и с тоской посмотрел на дверь.

— Мне все равно. Только порядок надо соблюдать.

Граф Пац в очередной раз захихикал.

— И чего вы блеете, как идиот? — в сердцах сказала пани Мальвина и встала, чтобы прибрать со стола.

Ничуть не смутившись, Пац снова стал что-то нашептывать на ухо Регине. Она слушала его с тем характерным выражением лица, которое выдавало напряженное внимание и настороженность. Партизан хлопнул стаканом о стол, и тогда Ильдефонс Корсак вдруг всхлипнул сквозь сон.

Пани Мальвина погладила его по зеленоватым патлам.

— Ишь, бедный, приснилось ему что-то страшное.

Граф подтянул Регину вместе с табуретом поближе к себе. Кончиком языка он торопливо облизывал пересохшие губы, стараясь совладать со своими непослушными руками.

— Горькая водка, правда, пани Регина?

— Можно выдержать, не жалуюсь.

— Я кое о чем другом думаю.

— Меня не интересуют ваши мысли.

— Камень, холодный булыжник, а не женщина, — говорил граф, пронзая взглядом ее декольте.

— Не приставайте, ладно?

— Пардон. Я питаю в отношении вас серьезные намерения.

— Вы лишнее выпили.

— Для храбрости, пани Регина. От вас пахнет травами, это от волос, правда?

Партизан скрипнул табуретом, повернувшись к окну, где на стеклах мутнели наши отражения.

Граф снова стал что-то торопливо нашептывать Регине, потной рукой он искал под столом ее руку. У сержанта Глувко заурчало в животе. Он печально покивал головой.

— Вы прекрасны, вы действуете на меня не только духовно, но и физически, — с видом заговорщика дышал Регине в ухо граф. — Физическая близость имеет первостепенное значение. Вы очень мне подходите, честное слово.

— Граф, — глухо окликнул его партизан.

Пац еще больше понизил голос и ближе пододвинулся к Регине.

— Граф, — громче сказал партизан.

Пац сердито обернулся.

— Сами вы граф.

Партизан, не торопясь, встал, подошел к Пацу и подсунул к самому его носу свой протез.

— Понюхай.

— Сами понюхайте.

— Пахнет травами, которые вмиг тебя вылечат.

— Пани Регина вправе выбирать, кого желает.

— Что ты сказал?

— То, что вы слышали.

Партизан намеревался ловким приемом сбросить графа на пол, но Пац вцепился в плечо Регины и удержался на табурете. Партизан пошатнулся, в руке у него остался кусок воротничка от графской рубашки. Полетели стаканы, водка расплескалась по полу.

— Пресвятой боже, спасите! Пан Глувко! — заорала пани Мальвина.

Партизан ухватил графа за рубашку и старался оторвать его от Регины.

— Пусти ее, слышишь, пусти, а то пришибу!

Вдруг Регина одним рывком высвободилась из потных рук Паца.

— Пошли вон, свиньи! — истерически крикнула она. — Вы оба хамы, вам нужна потаскуха! Что вы знаете, волы, о любви? Ох, боже, пусть будет проклят тот день, когда я сюда приехала!

И вдруг, ни на кого не глядя, она кинулась к двери, опрокидывая по пути табуреты. Ударилась плечом и бедром о косяк с такой силой, что лампочка под потолком затряслась, потом, как слепая, вышла в сени, билась там некоторое время наподобие ночной бабочки и наконец нашла выход на веранду.

Мы услышали, как бешено хлопнула дверь ее комнаты. Ильдефонс Корсак зачмокал губами, утонувшими в луже на столе, и, моргая одним веком, поднял голову.

— А? Я не расслышал. Что-нибудь случилось?

Партизан положил на пустое блюдо оторванный воротничок графской рубашки и вытер протез о брюки. Пац, разинув рот, все еще смотрел на незапертую дверь.

— У нас на востоке такое было бы немыслимо, — задумчиво сказала пани Мальвина. — Вот она, сегодняшняя интеллигенция.

Я встал и осторожно подошел к двери. Меня вдруг прохватил холод, и я, дрожа, спустился в сад. На небе снова было полно звезд. Возле калитки мерцал красный огонек сигареты.

Я вышел на улицу.

— Добрый вечер, — раздался чей-то голос.

— Добрый вечер.

— Вижу, вы развлекаетесь.

— Шафир?

— Да, это я.

— Почему не заходите в дом?

— Меня никто не приглашал.

Где-то далеко лаяла собака. Огонек на мгновение разгорелся, выхватывая из темноты резкие черты лица Шафира.

— Странный вы человек. За своим горбом ничего не видите. С вами невозможно установить контакт. Неужели вы не замечаете, что все теперь живут по-иному, а о том, что было, давно забыли.

— А я такой исключительный?

— Ну конечно. Оглянитесь вокруг: все либо радуются, либо печалятся, либо работают, либо отдыхают, нормально, без всяких странностей.

— Я еще не выздоровел.

— Я знаю, что это за болезнь. В свое время я тоже болел. Я был секретарем на большом предприятии. Вспыхнула забастовка. Понимаете, забастовка против народной власти. Я вышел к рабочим, то, что они не слушали, это пустяки. Я знал их всех, но теперь не узнавал. Они кидали в меня камнями и плевали. Я понимал, что они по-своему правы и что я тоже прав. Потом они стащили меня с платформы, можете себе представить, без всяких церемоний, и посадили на тачку. Но не вывезли. Старые рабочие не дали. Может, потому, что я вышел к ним, что я не спрятался вместе с дирекцией. Тогда-то я переболел.

— У меня другая болезнь.

— Пусть будет другая. Но так жить нельзя. Вы думаете, вас тут кто-нибудь понимает?

— Каждый, наверно, чем-то переболел.

— Все люди нормальные, можете мне поверить. Это вы не в порядке.

— Не знаю. Может быть, вы правы.

— А вы мне нужны.

— Для чего?

— Здесь происходит неладное. Я чувствую это.

— И я должен помогать?

— А кто же?

— Ведь я ненормальный.

— Э-э-э-э, так только говорится. Погодите, вы куда идете?

— Голова болит.

— Подождите.

Он хотел пойти со мною, но было темно и он потерял меня во мраке. Я споткнулся о рельс: он был ужасно холодный. До сих пор я знал только, что железо бывает раскаленным.

Я шел в запущенный сад. Мне хотелось побыть там немного. Я проваливался в теплые кротовины. Потом я увидел контур заброшенного дома и поперечные жерди разрушенного забора. Я перелез через них и прошел между деревьями. Высокая трава была мокрой, предвещая жаркий день. Мне казалось, что я слышу музыку сверчка.

И вдруг без причины у меня забилось сердце. Раздвигая обвисшие, влажные ветви, я все быстрее продирался в глубь одичавшего сада и остановился на каменных плитах перед домом, сверля взглядом темноту.

— Я совершенно замерзла. Чего вы так долго возились?

— Откуда вы знаете, что я возился?

— Я вам уже говорила: я колдунья.

Она отделилась от темноты и протянула мне руку. Я не сразу отпустил ее холодные пальцы.

— У вас горячая ладонь.

— Я вам уже говорил, что они у меня всегда горят.

Мы пошли по еле различимой тропинке. А навстречу нам, как привидение, двигалась белая вишня.

— Говорите, пожалуйста. Почему вы молчите?

— Я как раз обдумывал, что бы такое сказать.

— Ой, дерево в цвету.

— Я заметил еще днем. Будем здесь встречаться, хорошо?

— Вы не боитесь, что это пахнет пошлостью?

— Боюсь. Но пошлость часто замечаешь только задним числом.

— Я ничего о вас не знаю, а я очень любопытная.

— И это говорит колдунья?

— Эх, какая я колдунья. Мне не везет. Сегодня я разбила вазу, подарок. Надеяться не на что, верно?

— Верно.

— О, вот и забор. Пожалуй, теперь немножко постоим?

Я не понимал, серьезно ли она говорит или шутит. Кончиком ноги она что-то чертила на траве, проросшей в аллейке.

— Новая шляпа ничуть мне не помогла, — сообщила она.

Но я молчал, внезапно разозлившись. Меня сердил и обескураживал ее самоуничижительно-иронический тон.

— Ну, становится холодно, — сказала она чуть-чуть слишком громко, как, впрочем, говорила и до этого.

— Если вы не возражаете, я вас обниму.

— Нет, не возражаю.

Я обнял ее, ощутив под рукой девичью хрупкость плеч. Она не поддалась, не прижалась ко мне, и мы так стояли в довольно неудобной позе.

Я заглянул ей в лицо: у нее чуть поблескивали глаза.

— Теперь стало теплее?

— Ну, конечно, теплее, — ответила она снова слишком громко, отвергая тем самым ту интимность, которую я пытался установить.

— Ну, ты, идиотка, — прошептал я.

— Вы что-то сказали?

— Нет. Ничего особенного.

И тогда на ее щеку упала с ветки капля росы. Я заколебался, но потом все-таки поднял дрожавшую руку и неуклюже стер влагу с ее лица. Она смотрела мне в глаза, но в темноте, окружавшей нас, мне трудно было угадать, что она думает.

Внезапно набравшись решимости, я нагнулся и поцеловал ее в холодные губы. Потом я привлек ее к себе и целовал, не отрываясь, пытаясь оживить ее губы своими губами. Длилось это очень долго, пока она наконец не ответила мне, пока не приоткрыла мелкие, сохранившие вкус яблок зубы.

Я укачивал ее в объятиях и чувствовал, как бьется ее сердце. Потом мы глубоко втянули воздух, словно после длительного ныряния.

— Ой-ой, у меня закружилась голова, — громко и как-то неестественно сказала она.

— Пойдем. Нельзя стоять на месте. Холодно.

Мы подошли ближе к дому с зияющими дырами в крыше.

— Может, войдем? Там будет теплей.

Она не ответила. Тогда я выломал прогнившую доску и пролез внутрь дома.

— Входите. — Я протянул ей руку.

— А может, здесь крысы?

— Ведь дом-то пустой. Уже пятнадцать лет здесь никто не живет, — говорил я, помогая ей влезть в сени.

Мы прошли в большую комнату. Сквозь щели в заколоченном досками окне виднелось небо. Я почувствовал, что ноги мои ступают по чему-то мягкому.

— Тут сено. Сядем?

Она опять не ответила. Я потянул ее за собою. Теперь мы сидели на слежавшемся сене, от которого пахло погребом.

— Романтично, да? Верно я говорю? — громко сказала она.

— Ты идиотка, — шепнул я сам себе.

И снова обнял ее. Мы долго целовались, и я качал ее в своих объятиях, описывая все более широкие круги, пока наконец мы оба не свалились на кучу волнистого сена и так и остались — полулежа, полусидя.

А когда я дотронулся до ее груди и почувствовал ее горячую округлость, в моей памяти почему-то возник лес, крутой склон, тропинка, усыпанная хвоей, и полное отчаяния, мокрое от пота лицо партизана.

Я прижал ее к шуршащему сену, но в этот момент она с неожиданной силой оттолкнула меня обеими руками. Я откатился и с шумом сел между накиданными здесь кирпичами от разрушенной печки.

А она заплакала. Бурно, нервно и так горячо, что я не на шутку испугался.

Я опустился на колени и, не меняя позы, потянулся к ней, чтобы хоть как-нибудь сдержать этот странный, ужасный плач.

Но тут она вскочила и с поразительной ловкостью, минуя сваленные на полу бревна и доски, выбежала в сад.

Когда я выбрался из дому, ее уже не было. Я зашагал в ту сторону, куда, судя по всему, она должна была пойти. И наконец увидел ее, она шла, пошатываясь, черная и удивительно высокая на фоне мутно-белого тумана, поднимающегося с реки.

Я обогнал ее. Она остановилась, вытирая ладонями лицо.

— Мне хотелось кое-что выяснить, — тихо сказал я.

Она всхлипывала и молчала.

— Мне хотелось кое-что выяснить, — беспомощно повторил я.

Она двинулась вперед, обойдя меня широким полукругом. Я пошел за ней и спросил:

— Есть у него шрам на правом боку?

Она молча уходила в ночь.

— У вашего мужа есть шрам от пули?

Было темно и тихо. Я услышал далекий, затаившийся в зарослях шум Солы. Он похож был на приглушенный спор кучки людей. И тут, как и совсем недавно, из лесной чащи донесся далекий винтовочный выстрел.

К дому подъехала телега с высоким решетчатым бортом, устланная гороховиной. Тот же самый возница, который не так давно вез труп, найденный в Солецком бору, извлек из-под сиденья почерневшую торбу с кормом и закинул ее на голову лошади.

Пани Мальвина вышла на крыльцо, привлеченная неожиданным событием.

— Вы к нам, пан Харап? — спросила она.

— Угу, — буркнул возница.

Пани Мальвина призадумалась.

— В город едете?

— Угу.

Пани Мальвина посмотрела на небо — там росла белоснежная дорожка. Невидимый реактивный самолет по своей каждодневной привычке пробирался на север.

— От нас кого-нибудь увозите?

— Угу.

— Какой вы неразговорчивый, пан Харап.

— Угу.

В дверях появился Ильдефонс Корсак: со вчерашнего вечера он заметно осунулся и придерживал рукой брюки на втянутом животе.

— Харап приехал, — сказала пани Мальвина. — В город едет.

— Неудачно все вчера вышло, неудачно, — прошептал Ильдефонс Корсак и подул в позеленевшие усы. — Не умеют теперь люди веселиться. Так уж изменился мир.

В эту минуту распахнулись двери из комнаты Регины. Она появилась на пороге, завязывая у подбородка шелковый платочек, готовая к путешествию. За нею Ромусь тащил два облезлых фибровых чемодана и большой узел, обмотанный веревкой.

— Боже ты мой, что я вижу! — вскрикнула пани Мальвина, прижимая к груди обе руки. — Все живое да славит господа! Ничего не понимаю.

— До свидания, пани Мальвина, до свидания, пан Ильдефонс, если что не так, прошу не гневаться, — глухо сказала Регина. — Положи, Ромусь, багаж на телегу — сзади, где гороховина.

Я вышел из тени уснувшей на зиму акации и остановился на полпути к телеге. Ромусь прошел мимо меня с высокомерной гримасой человека, посвященного в важные тайны, и принялся старательно запихивать чемоданы в скрипящую, как проволока, настилку телеги.

— Боже ты мой, неужто мы вас обидели дурным словом? Или, может, вам плохо было у нас?

— Все было хорошо, спасибо за доброе отношение и вообще, но так случилось, — ответила прерывающимся голосом Регина.

— Так вдруг, неожиданно? Боже милостивый, если бы я хоть раньше знала, так курочку зажарила бы.

— Спасибо большое. Мне ничего не нужно.

— Но куда вы денетесь, Региночка? Что может сделать женщина, да еще одна? Люди теперь, как волки, слабого вмиг загрызут…

Регина прошла мимо меня, не поднимая глаз. Возле телеги она задержалась, бессмысленно разматывая узел веревки, которой были перевязаны ее вещи.

— Всюду есть люди, — сказала она, низко опустив голову. — Я еду в город. А потом будет, как бог даст. Может, поеду к брату, за границу.

— Зачем же сразу в чужие края? Страшно так далеко ехать.

Регина быстро обернулась.

— А что я здесь имею? Какая здесь у меня жизнь?

Пани Мальвина минутку помолчала, а потом сказала с понимающим видом:

— Знаю, знаю, дитя мое. Что ты можешь найти здесь, между нами, простыми людьми?

— Если уеду в Америку, вас не забуду. Посылки вам пришлю, — сказала Регина с неуверенной улыбкой и стала взбираться на телегу.

Сверкнули ее крепкие, загорелые ноги. Потом она села на коврик и еще раз посмотрела на этот странный дом, сколоченный из грубо контрастных, не подходящих друг к другу частей, и на нас, стоявших на жарком солнце. Харап уже натянул вожжи и чмокнул, понукая лошадь, но Регина вдруг остановила его, спрыгнула с телеги и бегом кинулась к нам.

Я решил, что она забыла какие-то вещи, и меня даже подмывало посмотреть на небрежно раскрытые двери ее комнаты, однако Регина замедлила шаг и неожиданно подошла ко мне.

— Я хотела еще с вами попрощаться, — робко сказала она и посмотрела мне в глаза. — Вас словно здесь и не было. Ничего вы никому не говорили, ничего не хотели, ни к кому не было у вас претензий.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Но я вас полюбила.

Я чувствовал, что позади меня стоит кто-то навязчивый и враждебный, но обернуться я не мог.

— И я вас очень люблю, пани Регина.

— Хорошая бы получилась из нас пара. За вас бы я вышла.

— Вы очень славная, пани Регина.

— Это вы просто из вежливости. А я говорю правду.

— Я тоже не шучу.

Она молодо усмехнулась и сказала чуть игриво:

— Сказали бы одно словечко. Жаль.

— Жаль. Мне всегда так говорили девушки. Когда бывало уже слишком поздно.

— Ну так пускай по крайней мере вас ждет удача.

Я растерялся, меня даже бросило в жар.

— Не понимаю.

— Уж я знаю, что говорю.

За моей спиной кто-то тяжело дышал.

Тут она подошла ко мне, обхватила обеими руками мое лицо и поцеловала в губы.

— До свидания, — сказала Регина и повторила: — До свидания.

Она собиралась сказать еще что-то, но словно споткнулась и порывисто кинулась к телеге.

— Регина! — крикнул кто-то из-за моей спины.

Это был партизан. Он стоял позади меня и нервно потирал протез здоровой рукой. Регина, не обернувшись, села рядом с Харапом и, будто в лютый мороз, тщательно стала окутывать ноги увядшими стеблями гороха.

— А со мной ты не попрощаешься? — хрипло спросил партизан.

Она молчала, не глядя в нашу сторону, и в который-то раз развязывала, а потом опять завязывала пестрые уголки платка у подбородка.

— Регина, я тебя добром прошу: останься!

Ее всю передернуло.

— Почему мы не едем?

— Угу, — проворчал Харап и хлестнул лошадь.

Сделав резкий поворот, телега покатилась на юг, в узкую горловину нашей долины, утопающую в синих, как дым, лесах. Регина больше ни разу не оглянулась.

Партизан бросился бежать за удалявшейся телегой. Прижимая к боку протез, он перескакивал через камни, нанесенные половодьем. Долго бежал он, и нельзя было понять, то ли он не может догнать телегу, то ли не хочет. Наконец он остановился на вершине холма и смотрел вслед уезжающим, которых мы уже не видели.

Ромусь лежал в тени под забором. Он часто сплевывал, что, как известно, служило признаком его душевного волнения. Над дорогой кружила желтая бабочка, но никто этого не заметил.

— Вот так, — вздохнула пани Мальвина. — Все могут поехать куда-то в большой мир, а нам суждено здесь остаться и жить.

Ильдефонс Корсак неровной трусцой двинулся в сторону сарайчика. Видно было, что он давно ждал этой минуты.

Пани Мальвина еще раз посмотрела на небо, на солнце, раздираемое жаром.

— Быть беде, ой, быть. Виданное ли дело в эту пору? Суд господа нашего уже близок, — вздохнула она и ушла домой.

Пепельной дорогой возвращался партизан. Он тяжело ступал, поднимая клубы мучнистой пыли. Поравнявшись со мной, он обернулся и посмотрел в ту сторону, куда уехала Регина.

— Вот стерва. Видали?

Я молчал. Он хлопнул протезом по здоровой руке и пошел по направлению к железнодорожному полотну.

Вскоре после отъезда Регины я стал свидетелем достопримечательного события. Около полудня на дороге, по которой уехала Регина, поднялась огромная туча пыли, а затем из нее вынырнул странный предмет, по форме напоминавший низкий бильярдный стол. Предмет этот вопреки правилам безопасности кренился во все стороны, ярко сверкая никелированными частями.

Мы побросали кирки на землю, а Ромусь сонно приподнялся с разогретой сухой травы, и все с удивлением смотрели на столь непривычное зрелище.

После долгого раздумья Ромусь изрек:

— Такси. Такси из города едет.

Партизан побледнел. Осторожно, словно крадучись, он двинулся навстречу подъехавшей машине. Мы тоже спустились на дорогу и встали за спиной партизана.

Плоский зеленый автомобиль, величиной с открытый товарный вагон, подкатил к нам. Сперва из машины вылез невысокий, приземистый брюнет, сразу заинтриговавший нас золотыми пуговицами на клетчатом пиджаке. Следом за ним вышел второй пассажир, высокий, с сильной проседью и сердитым, упрямым выражением лица.

Брюнет с золотыми пуговицами поднял капот двигателя, открутил крышку радиатора и ловко отскочил в сторону, когда оттуда вырвалась струя шипящего пара.

— Ну и дороги у вас, — сказал он, отряхивая руки. — Есть с чем поздравить.

— Не мы их строили, — усталым голосом ответил Ромусь.

Партизан, не отрываясь, смотрел на запыленные стекла машины, но внутри было пусто. Под задним окошком лежал свернутый плащ, метелка для смахивания пыли, смятые дорожные карты.

Низенький брюнет окинул взглядом Ромуся:

— Вы, наверное, из числа местных интеллектуалов?

Ромусь, сбитый с толку, переступал с ноги на ногу.

— Философ, не так ли? — продолжал брюнет. — Здешний Спиноза.

Ромусь сосредоточенно погрузился в свои мысли, предполагая, что в вопросе этом скрыта подковырка. Но он не успел придумать достойный ответ, так как человек, заговоривший с ним, потерял всякий интерес к его особе и стал что-то объяснять по-английски своему молчаливому спутнику.

Потом он обратился к партизану, который, вероятно, выглядел солиднее остальных:

— Далеко отсюда до Солецкого бора, хозяин?

Партизан указал протезом на противоположный берег реки.

— Там начинается бор.

Брюнет расстегнул две золотые пуговки на пиджаке, плотно облегавшем его круглый животик, и сообщил:

— Этот господин — журналист с Запада.

Мы вежливо поклонились, седоватый путешественник тоже любезно кивнул головой.

— Его интересует ваша местность, — продолжал брюнет. — Он знает, что этот участок будет затоплен, и поэтому хочет написать о вас репортаж для заграничных газет.

Он сделал паузу, выжидательно глядя на нас. Граф Пац подтянул рубашку, расстегнутую у ворота.

— Очень приятно.

— Кто из вас хорошо знает Солецкий бор?

Мы неуверенно переглядывались.

— Нам нужен проводник.

Седоватый журналист быстро сказал что-то по-английски.

— Он говорит, — перевел брюнет, — что хорошо заплатит за услугу.

— Ромусь хорошо знает бор, он здешний, — заметил Пац.

Приезжие посмотрели на Ромуся, который с упорством разрисовывал ступней горячую колею, проложенную автомобилем. Он явно колебался, гордость боролась в нем с алчностью.

— А почему бы и нет? Я бор знаю, — сказал он наконец с подчеркнутым равнодушием.

— Ну, так пошли сразу. Жаль время терять, — решил брюнет и принялся старательно закрывать дверцы машины.

— Излишняя осторожность, — заметил Пац. — У нас никто машинами не интересуется. Она может и неделю простоять посреди дороги.

Брюнет поднял кверху круглую ладошку, в которой сверкали ключики.

— О-хо-хо. У меня свое мнение на этот счет. У нашего народца ум пытливый и очень много терпения. До последнего винтика сумеет разобрать машину. Пошли.

Они двинулись к реке. Впереди переводчик с золотыми пуговицами, потом западный журналист, а за ними шагал Ромусь в обычном для него состоянии сонного оцепенения, время от времени поплевывая по сторонам. Они подошли уже к спуску на луг, но тут переводчик вдруг остановился, словно что-то вспомнив.

— Ах да! Вы ничего не слышали о Гунядом?

Пушинки чертополоха плыли над нашими головами. За рекой заиграл кларнет.

— Гунядый — это такая кличка, — добавил переводчик. — Когда-то он тут командовал большим отрядом, управлял целым повятом. Теперь, кажется, он скрывается в здешних лесах.

Партизан стоял в нерешительности. Потом, однако, с небрежным видом двинулся в их сторону. Я тоже пошел следом за ним.

— Люди всякую чепуху мелют, знаете, как оно водится, — шутливо сказал он.

Мы все пошли к реке.

— У нас есть точные сведения, что он жив.

Партизан настороженно, искоса, поглядывал на них.

— Мы ничего такого не слышали. Неужели он выдержал бы столько лет жизни в полном одиночестве?

— Кто здесь играет на кларнете?

— Рабочие. Со строительства.

— Значит, о Гунядом в последнее время ничего не слышно?

— Мы, знаете, не здешние. Старые жители, может, что-то знают, — сказал граф. — А нас такие вещи не интересуют.

Брюнет что-то шепнул седому, но ответа не получил.

— Значит, в последние годы никому он не встречался?

— Если кто его и встретил, так после этого в живых не остался, — сказал Пац.

Брюнет с золотыми пуговками нахмурился.

— Вы говорили, будто ничего не слышали о Гунядом?

Граф в замешательстве поглядел на партизана.

— Люди болтают, что им не лень. Кто поверит в такие легенды?

Вскоре мы уже стояли на берегу Солы.

— Откуда этот дым? — спросил переводчик.

— Торф горит. Засуха.

— А как перебраться на ту сторону?

— В Подъельняках есть мост, — сказал Ромусь.

— Далеко?

— Отсюда километра три.

Брюнет беспомощно огляделся.

— Далеко. А река глубокая?

— Не очень. Обмелела. Мы переходим вброд.

Брюнет собрался переводить, но журналист махнул рукой, давая понять, что уловил смысл разговора, затем нагнулся и молча стал развязывать шнурки.

Оба сняли ботинки, закатали брюки и ступили в воду. Седовласый журналист неведомо почему поднял кверху фотоаппарат, словно опасаясь замочить его. Ромусь, как святой Христофор, вел их через Солу.

Рабочие на том берегу без всякого сочувствия наблюдали за этой переправой. Теперь там уже было довольно много палаток, стояли какие-то машины, покрытые брезентом, полевая дорога превратилась в широкий тракт.

Ромусь вместе с приезжими выбрался на берег, и они медленно стали подниматься по откосу желтоватой дубравы, пока наконец не скрылись с наших глаз.

— Может, пойти за ними и посмотреть, чего они на самом деле ищут? — спросил Пац.

Партизан достал сигарету.

— Мне не интересно.

— Вы ведь здешний. Вам следует знать.

Крупа выпустил тонкую струйку дыма.

— Граф, катитесь-ка отсюда ко всем свиньям, понятно?

— Я не-не граф, вы-вы слышите? — Пац захлебывался от бешенства. — Я ва-вас предупреждаю. Я-я о ва-вас тоже кое-что зна-аю.

Партизан приблизился на несколько шагов к графу.

— И что же вы обо мне знаете?

На берегу реки собрались рабочие. Заслонив ладонями глаза от солнца, они назойливо рассматривали нас.

— Эй, вы! — крикнул кто-то из них. — Идите сюда, к нам.

Видя, что мы медлим, он повторил:

— Ну, идите, идите.

Граф не выдержал:

— А зачем?

— Мы кое-что вам покажем.

— Своим бабам показывайте!

Рабочие пришли в ярость. Отделенные от нас рекой и поэтому беспомощные в своем гневе, они стали осыпать нас самыми затейливыми ругательствами. Мы не спеша уходили, своей ленивой походкой подчеркнуто выражая презрение к ним.

— Принеси, Юзя, ружье! Давай, бегом! — кричал кто-то из рабочих так, чтобы мы услышали.

Партизан недвусмысленным жестом привел их в негодование, и за нашей спиной раздался стремительный топот. Но мы уже были далеко, нам ничего не угрожало.

За работу мы больше не брались, расходиться тоже не было охоты. Ну мы и пошли в сад Корсаков, где рябило в глазах от послеполуденной жары, насыщенной запахом сушеного мякиша кукурузной тыквы. Мы знали, что приезжие скоро вернутся, и поэтому испытывали какое-то смутное и непонятное беспокойство.

Партизан вытащил из засохшей земли забытую морковку, тщательно вытер ее о штанину и стал грызть редко расставленными зубами. Граф смотрел на него, бессознательно повторяя синеватыми губами жевательные движения.

В дверях дома появился Ильдефонс Корсак с пером в руке. Он многозначительно улыбнулся и сказал:

— Нельзя, знаете ли, писать теми словами, которыми мы пользуемся каждый день. Они, знаете ли, обыкновенные, и никакой в них нет силы. К тому же они безобразные, кривые, как покосившийся забор, и на слух неприятные. Писать надо красиво, одними только необычными словами и так составленными, чтобы выглядели они как стихи. Я это умею.

— Ну и когда же вы закончите свое писание? — спросил партизан, не переставая грызть морковку.

— Когда кончу? Бог его знает. Но, наверное, кончу. Такой книжки еще не было, знаете.

Тут он поднес к глазам перо, увидел, что оно переливается застывшими чернилами, как аметист, и, таинственно улыбнувшись, вернулся к своей тяжелой работе.

— Что-то долго их не видно, — заметил Пац.

Партизан перевернулся на другой бок и посмотрел на дорогу. В горячем песке купались сонные куры. С другой стороны улицы, тяжело ступая, приближался человек. Небольшого роста, почти карлик, в засаленной крестьянской одежде. Увидев, что мы разлеглись посреди сада, он остановился у забора и некоторое время внимательно нас разглядывал.

В конце концов он произнес неестественно высоким голосом:

— Господу нашему, Иисусу Христу, слава.

Ни партизан, ни граф не ответили на приветствие, поэтому я приподнялся на локте и сказал:

— Во веки веков.

Только теперь я узнал в прохожем младшего из монахов, того, который чаще всего спускался в городок за покупками.

— Магазин закрыт?

— Да. С сегодняшнего дня, — ответил я.

— И надолго, ваша милость?

— Не знаю. Пожалуй, надолго. Продавщица уехала.

Партизан перевернулся на другой бок и закрыл глаза с таким видом, будто его истомила жара.

— Уехала, — повторил монах. — Нехорошо.

Его почти целиком закрывал штакетник. Мне был виден только один его глаз — любопытный и часто моргающий.

— А это правда, что нас отсюда эвакуируют?

Мы молчали.

— Вы, вероятно, из той секты? — продолжал монах.

Партизан стремительно сел.

— Ступай, ступай, попик, и не действуй людям на нервы.

Монах растерялся, отошел на несколько метров от забора и низко, почти до земли, поклонился нам. С минуту он стоял не двигаясь и, казалось, искал, что нам ответить, а потом пошел по направлению к монастырю, который лежал на склоне холма и был похож на огромный белый камень.

Немного погодя мы услышали рев мотора, и куры, кудахча, разбежались поближе к заборам. У нашей калитки остановилась зеленая машина. Из нее вышли оба приезжих и Ромусь, расчесывающий икры ног, остреканных крапивой.

Они подошли к нам и тяжело опустились на камни, сложенные перед домом.

— Нет ли у вас тут ресторана? — спросил брюнет с золотыми пуговицами. — Я, разумеется, не помышляю об изысканном заведении высшей категории. Пусть будет трактир.

— Нету, — сказал граф.

— А магазин?

— Магазин закрыт.

— Ну, понятно, я у себя на родине, — усмехнулся брюнет и что-то пролопотал своему седоватому спутнику, который, не отрываясь, разглядывал наш дом.

— Но отдохнуть минутку можно?

— Почему нет, пожалуйста, — сказал партизан, пожимая плечами.

Журналист с Запада встал и подошел к дому. Он осматривал двери, окна, побелевшие бревна с таким видом, будто собирался купить эту старую развалюху.

— Нашли Гунядого? — спросил партизан, громко дуя на черных муравьев, бегавших по протезу.

— Может, и нашли, — ответил обладатель золотых пуговиц.

— Сообщил что-нибудь интересное?

— Разумеется. Сказал, что у него тут, в городишке, много знакомых.

Партизан вдруг подавился своим фырканьем и посмотрел на брюнета.

— Я вас откуда-то знаю, — сказал брюнет.

— Меня? — удивился партизан и отер губы здоровой рукой.

— Именно вас. Ваше лицо я хорошо помню.

— Ошибка, маэстро, — неискренне засмеялся партизан. — Иногда такое может показаться. Лица бывают похожие.

— Вы до войны не жили в Ружане?

— Нет. Не жил.

— Странно. Я определенно где-то вас встречал.

— Это навязчивая идея, — вмешался я в разговор. — Многие этим страдают. У меня тоже создалось впечатление, будто я откуда-то помню лицо этого иностранца.

Седовласый журналист обернулся и посмотрел на нас. Брюнет быстро сказал ему что-то. Иностранец подошел и некоторое время разглядывал меня. Лицо у него было невыразительное, из незапоминающихся. А ведь я, безусловно, где-то его видел, хотя тогда оно было моложе, светлее и чище. Потом он отошел, извлек фотоаппарат и направил объектив на дом.

Партизан внезапно вскочил с земли и кинулся к журналисту.

— Нельзя! Verboten! — крикнул он и замахнулся протезом.

— Вы ошалели? — прошипел брюнет. — Нельзя фотографировать старую развалину?

— Нельзя, — повторил партизан. — Мы не желаем.

— Папаша, это ведь заграничный журналист. Он и вас сфотографирует. А потом снимки напечатаются в крупнейших газетах мира.

— Нам снимки не нужны.

— Не хотите, чтобы о вас знал весь мир?

— А как его зовут?

— Кого?

— Ну его. — Партизан указал на иностранца.

— Английская фамилия. Вы не могли о нем слышать в такой дыре.

— Поздно уже, — сказал партизан, — а у нас дороги скверные.

— Мы хорошо заплатим.

Партизан вернулся на свое место и снова сел.

— Поезжайте еще куда-нибудь. Разве у нас тут мало интересного?

— Я вас откуда-то знаю, определенно знаю.

— Во сне видели. Бывает приснится бессмысленный сон.

Брюнет что-то сказал журналисту и застегнул пиджак на все золотые пуговицы.

— Что он там брешет? — спросил партизан у графа.

— А мне откуда знать? Я по-английски не говорю, — быстро ответил граф.

— Видишь, а ты все-таки знаешь, что разговаривают они по-английски.

Приезжие отошли к калитке. Брюнет покачал головой.

— Негостеприимные вы люди.

— Мы не любим чужих.

— А может, мы ясновидящие? Может, мы вам важную новость принесли?

— Мы сами все знаем и новостей не ждем.

Брюнет отвернулся, и, не прощаясь, они вышли на дорогу. Переводчик остался возле машины, а журналист стал подниматься в гору, шел довольно долго, пока не остановился возле куста крушины.

Оттуда он смотрел на нашу долину, на песчаные улицы, на заросшую сорняком насыпь железной дороги, на реку, заслоненную горящим торфяником, и на дубраву, от которой начинался Солецкий бор.

Неожиданно он упал на колени, словно увидел нечто необычайно величественное. От удивления мы встали и молча вышли на дорогу. Иностранец смиренно преклонил колени на отлогой стороне холма, и издали казалось, будто он молится нашей долине.

Потом он спустился к нам и, ни слова не проронив, залез в зеленую машину.

— Когда-то так же вот пришли Кирилл и Мефодий, — сказал брюнет. — Видите?

И он показал нам странный нож с крестом на рукояти.

Ромусь хрипло засмеялся.

— Они нашли его в реке. Я сам видел.

— Не верите? — спросил брюнет.

— Вы считаете нас детьми, — сказал граф.

— Разве это плохо? — брюнет сел в машину. — До встречи.

Они уже запустили мотор, когда партизан рванулся к приспущенному окошку машины.

— Подвезите меня до города?

— Почему нет, — согласился переводчик. — Садитесь сзади.

— Я вернусь, — шепнул нам партизан.

Машина покатила в ту сторону, куда плыла Сола и где теперь повисло над западом багряное солнце.

— За ней поехал, — сказал граф и пошел в противоположном направлении.

Я собирался отворить дверь в сени, но почувствовал, что позади меня кто-то стоит. Я обернулся. Ромусь переступал с ноги на ногу, словно его жгли разогретые каменные плиты крыльца.

— Что скажешь, Ромусь? — спросил я.

— Вы тоже уезжайте отсюда. Я вам добрый совет даю.

— Пугаешь меня?

— Может, пугаю, а может, и не пугаю. Вам будет лучше, если отсюда уедете.

— Ты думаешь, меня тут удерживают какие-то дела?

— Я не очень-то разбираюсь, есть они у вас или нет. Только я думаю, что стоило бы меня послушать.

— Тебя ко мне подсылают?

— Сам от себя прихожу. Но вас тут не любят. Тут каждый своим делом занят и посторонние никому не нужны.

Откуда-то из-за холма снова выплыла над долиной большая стая птиц, чтобы проводить уходящий день.

— Знаешь что, Ромусь, на этот раз ты, пожалуй, прав.

Он напряженно ждал, что я скажу ему.

— Я уеду. Обещаю тебе, что послезавтра ты меня здесь уже не увидишь.

Он стоял не шевелясь, но лица его я не видел, оно было спрятано в глубокой тени.

— Ты не веришь мне?

— Лучше бы я вам поверил.

Я вошел в свою комнату, залитую румяным отсветом заката, зная, что мне снова предстоит бороться с удушливой бессонницей. Я все-таки надеялся, что на этот раз усталость возьмет верх, осторожно разделся и лег на кровать. За окном прокатились торопливые звуки маленького монастырского колокола, а потом сразу наступила ужасающая тишина, знакомая каждому с детства по деревенским ночам во время каникул.

Не знаю, как долго я так пролежал. Пожалуй, все-таки очень долго, потому что в тот момент, когда раздался стук в окно, которого я с нетерпением ждал, мои ноги уже озябли от предутреннего холода.

Я зажег лампу и отворил дверь. На пороге стоял партизан, щурясь от тусклого света.

— Я вернулся, — сообщил он.

— Войдите и садитесь.

Он, однако, не двигался.

— Назад я полдороги прошел пешком, — сказал он.

— Я послезавтра уезжаю.

Он не обратил внимания на мои слова.

— Вы знаете, почему я поехал в город?

— Отчасти догадываюсь.

— Эх, иной раз найдет этакое на человека…

Я заметил, что над его распухшей верхней губой чернеют сгустки запекшейся крови.

— Где вас так разукрасили?

— Встретил в городе ребят со стройки.

Он помолчал.

— Знаете, она меня любила. Мужчина вернее всего узнает об этом в постели. Вы думаете, я хвастаю?

— Садитесь, вон стоит стул.

— В городе меня избили, а ее я не нашел.

Он снова помолчал, на этот раз дольше, чем раньше.

— Может, это и хорошо, а?

Я не ответил.

— Может, это и хорошо, — повторил он, а потом повернулся и исчез в ночи, заполненной легким, пронзительно холодным туманом.

Я раздумывал, войти или не войти и не завершить ли все то, что уже много лет ждало своей развязки. То, что всегда в неожиданные минуты возвращалось ко мне мучительным воспоминанием, то, что каждый день тяготило меня своей незавершенностью.

На той стороне реки кипело непонятное движение, конечная цель которого была направлена против этой долины. Я видел там новые машины и все растущие штабеля строительных материалов. Иногда оттуда доносились отдельные, приглушенные расстоянием возгласы.

Я смотрел на знакомый дом и высокую рябину, плоды которой после первых ночных заморозков приобретут удивительную сладость, и колебался, дожидаясь внутреннего толчка, который направит мои шаги к веранде, заросшей увядшим теперь плющом.

Итак, я вступал на дорожку между голыми кустами жасмина. Дом молчал, потонув в сухом зное, насыщенном запахом тлеющего торфяника. Я отер лоб и посмотрел на свои пальцы, мокрые от пота.

Зазвучал кларнет неизвестного музыканта, и как раз в этот момент я вошел в темные сени, пахнувшие травами. На ощупь я искал рукой нужные мне двери и наткнулся на холодный замок, грубо сработанный деревенским кузнецом. Я постучал.

— Войдите, — негромко ответили мне.

Я стал искать дверную ручку, царапая ногтями неоструганные, шершавые доски.

— Открыто. Входите, — произнес тот же голос. Замок щелкнул своим грубо сколоченным механизмом, и я увидел комнату — именно такую, как ожидал. Стол, накрытый домотканой скатеркой, небольшая полка с книгами, на стенах случайные сувениры-фетиши.

С топчана поднялся Юзеф Царь, он был в одной рубашке. Рядом с ним, в зеленоватой тени, лежала она.

— Я, верно, помешал? — смутился я.

— Пожалуйста, пожалуйста, входите, — сказал Юзеф Царь, застегивая рубашку у ворота.

Она тоже встала с топчана и пригладила на себе смятую блузку. Даже не взглянув в мою сторону, она лениво стала закалывать волосы перед окном, за которым в гуще стеблей плюща стоял жаркий день.

— Я через несколько дней уезжаю.

— А-а-а, — протянул Юзеф Царь и не спросил, надолго ли я уезжаю и почему.

Комната была обставлена вещами, составляющими обязательный реквизит быта в этих краях, но размещены они были в совершенно непривычном порядке, и ясно было, что обитатели дома — люди не здешние. Мне запомнились такие комнаты еще со времен войны.

— Я пришел побеседовать, — сказал я.

— Да, да, вспоминаю. Мы об этом говорили.

Она обернулась и смотрела на меня, проделывая едва заметные ритмичные движения своей ступней, слегка выдвинутой вперед.

— Ну вот, — обратился к ней Юзеф Царь, — ты собиралась ведь сходить в Подъельняки, Юстыся?

Она подошла к скамье, взяла корзинку, сплетенную из еловых корней, и снова повернулась ко мне, словно выжидая. Он шагнул к ней и без стеснения ее обнял. Они оба смотрели на меня, и похоже было, будто им хочется, чтобы я запомнил это навсегда.

— Ну, ступай, ступай, дитя мое, — сказал он наконец.

Тогда она прильнула к нему, и они бесстыдно поцеловались в губы. Я чувствовал, как теплая капля пота стекает у меня вдоль носа и щекочет его.

— Жарко, — сказал я. — Такого зноя еще не было.

Они держались за руки, а я чувствовал себя крайне глупо. Потом она медленно, палец за пальцем, отпускала его руку, и эта ее манера казалась мне совершенно непристойной.

— Может быть, зимы вообще не будет, как вы думаете? — спросила она довольно громко.

Я молчал.

— Вы не верите в конец света?

Мне хотелось ответить, к тому же ответить насмешкой, чтобы задеть побольнее, но ничего не лезло в голову.

— Верно я говорю? — спросила она.

— Не знаю. Может, и верно.

Она покачалась на одной ноге, глядя куда-то вбок, а потом рывком выбежала из комнаты. Тогда я снова услышал звук кларнета, неизвестный музыкант по-прежнему дудел за рекой.

— Садитесь, — сказал Царь, указывая на табурет.

Я сел, а он стал прохаживаться скупыми шажками вдоль топчана. Я видел перед собой окно, искрящееся, как очаг пылающей деревенской печи.

— Ну и что? — спросил он, остановившись передо мной.

Я чувствовал, что он недоволен моим приходом, что с самого начала, с первого разговора у реки он ко мне не расположен и что неприязнь свою он прикрывает любезной сдержанностью. Таким образом, я не знал, как подступиться и с какой стороны пробить стену враждебности.

— Я хочу вас кое о чем спросить, — сказал я.

После этих первых слов сосредоточенная настороженность, которую я прочел в его черных, полузакрытых глазах, отбила у меня охоту к дальнейшему разговору. В уголках его губ я заметил засохшую корку слюны.

— Для меня это чрезвычайно важно, — добавил я.

Он пошевелился.

— Итак, я вас слушаю.

— Шафир, вы ведь его знаете, считает меня ненормальным, — и тут я замолчал, не находя подходящих слов.

Он стоял, наклонив голову, весь начеку, его чуть сгорбленные плечи выдавали напряжение.

— Да, я слушаю вас, — тихо сказал он.

— В жизни каждого из нас были какие-то события, которые потом, как камни, давят на все дальнейшее наше существование. Видите ли, я за минувшие годы очертил большой круг и теперь, когда я возвращаюсь к началу пути, некоторые события приобретают для меня особую важность. Быть может, они стали даже более важными, чем были в тот момент, когда происходили. Потому что теперь, помимо их фактического значения, я доискиваюсь в них чего-то большего, ищу в них некий смысл, определяющий порядок нашего бытия. Ясно ли я выражаюсь?

— Ну, — замялся он, — пожалуй, не слишком. Но я слушаю.

— Для меня это имеет огромное значение. Мне в жизни предоставлялось много возможностей выбора, а я все мучаюсь, потому что хочу найти смысл в своем выборе. Согласитесь, что нам довелось многое пережить. По насыщенности событиями нашей судьбы хватило бы на несколько поколений. И вот, пожалуй, поэтому мы испытываем потребность в неком подведении итогов, в выводе, в каком-то, не знаю, право, не знаю, каком порядке, который все бы обосновал.

— Это значит, что вы пришли ко мне с тем же, что и все люди из городка?

Я увидел ее за окном, она медленно поднималась по тропинке на порыжевший холм. На вершине она остановилась и долго смотрела в сторону реки. Потом села, поставив корзинку между своими худыми золотистыми коленями.

— Нет. Мне не нужна вера извне. Я хочу в себе найти успокоение.

Он выпрямился и снова зашагал: ходил по комнате туда и обратно, пока наконец не остановился у окна и не заметил сидевшую на холме Юстину. Он быстро обернулся, перехватил мой взгляд и понял, что я тоже ее вижу.

— Вы сами себе ответили, — тихо произнес он и улыбнулся запекшимися губами.

— Я рассчитываю на ваш ответ.

Он остановился, отгороженный от меня столом.

— Я не врач, — пожал он плечами.

Я проглотил густую слюну.

— Почему вы выбрали это место? Такую же самую долину с рекой внизу, с такой же самой железнодорожной веткой посредине, с дубравой на противоположном берегу.

Он смотрел на домотканую скатерть, сплетенную из холодных по цвету полосок.

— Таких мест, как это, очень много. В долинах, подобных этой, возникали первые города на нашей земле. Эти сведения можно получить еще в школе.

— Неправда. Эта долина — со своими торфяниками, рекой, полной исторических реликвий, лесом, который повидал много поколений вооруженных людей, — особенная. Я помню такую долину с детства и юности, вы тоже ее помните. Знаете ли вы, что всякий раз, как я хочу представить себе оседлую человеческую жизнь, всякий раз, как я хочу с увлечением описать пейзаж, я всегда вижу эту долину, запомнившуюся до мельчайших подробностей.

— Надеюсь, вы не считаете, будто я поселился здесь, подчиняясь голосу такой ребяческой сентиментальности? Я попал сюда случайно. Отношения между мной и людьми из городка сложились как-то сами собой.

Она по-прежнему сидела на вершине холма. Можно было подумать, будто она издали внимательно прислушивается к нашему разговору.

— Вы меня не узнаете? — тихо спросил я.

Он не смотрел на меня.

— Не знаю, о чем вы говорите. Странный вопрос. Приехали вы сюда недавно, живете у Корсаков. Вот и все, что мне о вас известно.

— Вы ничего не вспоминаете? Пожалуйста, подумайте, очень вас о том прошу.

Он достал платочек и долго вытирал вспотевшее лицо.

— Трудно мне что-либо сказать. Может быть, когда-то мы и встретились случайно. Я был учителем, много лиц перевидал и многие забыл.

— Меня вы не могли забыть. Так же, как и я вас.

Он так крепко стиснул руки на спинке стула, что у него побелели суставы пальцев.

— Вы меня мучаете. Очень прошу, давайте прекратим этот бессмысленный разговор.

Я встал с табурета и подошел к нему.

— Я вас помню. Отлично помню. Вы посмотрите на меня.

Он поднял голову. Глаза наши встретились. Я видел, как дрожит мускул на его щеке.

— Мне хотелось бы о вас забыть. И однако, я постоянно помню…

…Мы идем уже очень долго. Снег глубокий и сыпучий, поэтому так трудно шагать. Я часто с беспокойством поглядываю на небо. Наверное, будет метель. Луна взошла отороченная светлым кругом. Нам нужен снег: он заметает следы.

Зима стоит лютая. Застывший от мороза воздух, кажется, можно резать ножом. Из-под быстро мчащихся облаков робко мерцают звезды. Все время нас неотступно сопровождает вой волков. Иногда далекий, иногда такой близкий и неожиданный, что мы вздрагиваем и украдкой поглядываем друг на друга. Тихий — мужик с фиолетовым лицом, с редкими спутанными волосами, прилипшими к белому лбу, — суеверно сплевывает, а потом многократно крестится. Сокол старается идти между нами, словно наше соседство спасет его от беды.

Мы идем хромающим, но ритмичным шагом. На ресницах и на бровях осел иней и щиплет глаза; у Тихого в диске от «дегтяря» патроны громыхают, как кости грешника.

Время от времени в лесу, окружающем нас со всех сторон, раздается выстрел. Тогда мы тревожно прислушиваемся, и я говорю небрежным тоном:

— Дерево от мороза трещит.

Они с облегчением вздыхают, и мы снова идем вперед по мало изъезженной дороге, где полно неожиданных, туманных теней.

— Ну кто в такой мороз станет таскаться по сугробам, — успокаивает Тихий себя и нас.

— А если у них есть оружие? — тихо спрашивает Сокол.

— Эй, ты, наш соколик, — говорю я, — ведь это брошенная усадьба. У кого там найдется оружие? Разве что управляющий припрятал какой-нибудь «обрезик». Больше шума, чем вреда.

Мы разговариваем с трудом, потому что трескучий морозный воздух душит, как пар на верхней полке в бане. Трудно договорить слово до конца.

— Мне печь нужна, — объясняет Тихий. — Большая печь, натопленная дубовыми дровами. Чтобы кости оттаяли.

С какой-то ветки посыпался белый пух. Мы инстинктивно останавливаемся.

— Слышите? — спрашивает Сокол.

— Волки. — Я пытаюсь успокоить моих товарищей.

— Нет. Сани. Я слышу, как полозья стонут на обледеневшей колее.

— Нет, — возражаю я. — В такой тишине все, что человеку померещится, то он и слышит.

— Далеко еще? — спрашивает Тихий.

Я смотрю на компас, который ношу на руке, — зеленоватая стрелка неуверенно дрожит, указывая на север. Потом я открываю планшет с картами. Фонарик не нужен. На штабной все видно.

— Если я не ошибся дорогой, так осталось два километра.

— Недалеко, — радуется Сокол.

— Недалеко.

Мы снова идем. Лес вокруг нас залит лунным светом, слегка пригашенным туманным покровом.

— Красиво, — говорю я про себя. И думаю, что стоит запомнить этот пейзаж. Словно он может мне когда-нибудь пригодиться.

— Что ты говоришь? — с беспокойством спрашивает Сокол.

— Нет. Ничего.

Я постоянно контролирую себя. Как будто играю на сцене перед невидимой, но все время присутствующей аудиторией. Я запоминаю пейзажи, свое состояние духа, свои открытия в разных неожиданных военных ситуациях. Все это я вколачиваю в память, как урок, который когда-нибудь кому-то отвечу. Быть может, этому меня учили в школе, дома или в книжках, которые я поглощал тоннами?

Сокол останавливается как вкопанный.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Тсс. Не слышишь? Сани едут. Лошадиный топот.

Мы вслушиваемся в тишину, в бормотание спящей земли.

— Эх ты, — говорю я. — У страха глаза велики.

— Чего мне бояться, — стонет Сокол. — Я прошел через три облавы. Сидел в стогу, который искололи штыками.

— Когда-то я любил бомбежки, — говорит Тихий. — Раз-два, хватали мы порося на санки и тихо — ша. Но теперь другое. Шатаются по всем дорогам.

— Ты знаешь, какой сегодня мороз? — спрашиваю я.

— Ну, знаю, — бормочет Тихий. — Пойдемте, пусть уж все будет позади.

Снег отчаянно скрипит, хотя мы стараемся идти как можно тише. Случается, кто-то из нас споткнется и громко зазвенит оружием. Лес начинает лениво расступаться в стороны. Перед нами все больше мутной белизны, подкрашенной желтоватым тоном.

— Ей-богу, кто-то едет. Неужели вы не слышите человеческие голоса? — говорит Сокол.

— У тебя разгулялись нервы, — говорю я. — Надо было остаться.

— Подождем здесь, в лесу, — настаивает Сокол. — Там огромная поляна. Перещелкают нас, как куропаток.

— Три часа ночи. А сколько еще времени займет обратная дорога. Ну, пошли, — решаю я.

Мы идем и ожесточенно молчим. Где-то справа, из черной полосы бора, дугой охватывающего большую поляну, отзываются волки.

— Волки воют к беде, — шепчет Тихий, окутанный морозным паром, как вуалью. — Даст нам жизни эта зима, чтоб ее нелегкая…

Сокол вырвался вперед. Несется, как старая лосиха, нетерпеливо вытягивая шею из заиндевелого воротника. Вдруг он поворачивает назад и спешит к нам, вырубая сапожищами обледенелые комья снега.

— Говорил я, мать вашу так, — шипит он. — Едут.

— Где?

— Вон. Навстречу нам.

Мы учащенно и тяжело дышим, впившись взглядом в противоположный край леса, где теряется наша дорога. Действительно, там что-то смутно маячит на темно-синем фоне.

— Тсс, — предостерегает нас Сокол.

Сперва мы улавливаем редкий и медленный разговор, напоминающий плеск реки, борющейся с корнями затопленных деревьев. Потом уже ясно слышен визг подкованных железом полозьев и фырканье лошадей.

— За мной, — командую я.

Я кидаюсь бегом влево, к стене леса. Мне не надо им объяснять, чтобы они бежали за мной след в след. Им это хорошо известно, они действуют по привычке. Но снег глубокий, я сперва проваливаюсь до колен, потом до паха и под конец до пояса.

Я отчаянно барахтаюсь, словно сопротивляясь течению горного потока. Обледенелый снежный покров с трудом ломается и рвет одежду. Мой кожух опадает наподобие старой торбы для овса.

Но вот и лес, первые кусты можжевельника, спрятавшиеся под сугробами. Я падаю возле ближайшего дерева и с жадностью лижу его обледеневшую кору, пропитанную ароматом смолы. Мои товарищи падают рядом со мной. Я стаскиваю рукавицу. Ладони сразу прилипают к мерзлому оружию.

— Счастье будет, если они следов не увидят, — шепчу я.

Тихий стонет. Он дует на затвор автомата, чтобы не примерзали пальцы.

Мы замираем. На середину широкой поляны выезжает длинный ряд саней. Они едут медленно, шаг за шагом. Приближаются к тому месту, где мы свернули, оставив, как кабаны, глубокие следы.

Ставлю автомат на боевой взвод. Тихий и Сокол делают то же самое. Мы провожаем взглядом странный кортеж. Первые сани проехали критическую для нас точку, теперь проезжают вторые.

— Не заметили, — с облегчением говорит Сокол.

— Не говори «гоп», — остерегаю его я.

Перед самым нашим носом тяжело шлепнулась в снег шишка.

— Иисусе Мария, — стонет Тихий. — Вы видите, что они везут?

Мы подползаем почти к самой опушке леса.

— Какие-то чурбаны. Все сани загружены, — шепчет Сокол.

Тихий поднимается на колени.

— Что за чурбаны, осел, — бормочет он. — Это люди.

— Какие люди? — не своим голосом говорит Сокол.

— Замерзшие.

Голова колонны уже въезжает в лес, из которого мы недавно вышли. Один из конвоиров пронзительно свистит на пальцах, ему отвечают таким же свистом с последних саней.

Безотчетным движением я снимаю шапку.

— Везут парней Кмицица, — говорю я. — Позавчера их поймали и возят теперь по лесу для устрашения.

Караван саней с торчащими из них окоченевшими руками и ступнями, на которых переливается отраженный в ледяной корке свет луны, углубляется в лес.

Тихий и Сокол тоже снимают шапки. Тихий широко, по-русски крестится и бьет поклоны, делает это с каким-то звериным остервенением, как издыхающий носорог, который долбит мордой равнодушную землю.

Мы долго не двигаемся с места, хотя погребальное шествие давно уже скрылось в лесу.

— Будет и нам крышка, — вполголоса говорит Тихий.

Я знаю, что нервы у них уже сдали.

— Встать! — командую я.

Они поднимаются с колен, и мы нехотя возвращаемся на дорогу, а потом идем дальше, вперед, под аккомпанемент волчьего воя.

Часам к четырем мы подходим к развилке дороги, ведущей к усадьбе. Сокол наклоняется над примятым снегом.

— Шины, — говорит он. — Тут недавно грузовики проехали.

— Вероятно, за молоком ездят.

Он умолкает, но я знаю, что не убедил его. Мы все осторожнее идем вдоль голых кустов ольшаника к купе деревьев, укрывшись среди которых спит усадьба. Мы ставим ноги легко, как птицы. Если бы это было возможно, мы высоко парили бы над этой заснеженной дорогой.

Из невидимых строений отзывается собака, Тихий и Сокол сразу останавливаются.

— На луну лает, — говорю я. — Чего остановились?

— Где ты видишь луну? — Сокол указывает на небо.

Действительно, окаймленные светом тучи закрыли уже половину небосклона.

Мы двигаемся дальше. Ветви цепляются за наши кожухи. Тяжелая сонливость придавливает спину. На какие-то доли секунд я засыпаю, и тогда передо мной возникают обрывки картин детства, домашних событий, полных тепла и покоя.

Сокол не двигается и молчит.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Вижу огонек, — со злостью говорит он.

— Где?

— Там, под тем деревом.

С минуту стоим неподвижно.

— Ага, есть, — говорит Тихий.

— Я ничего не вижу.

— Надо подождать, он затянется цигаркой, тогда она ярче разгорится.

Они правы. Мгновение спустя мелькнула красная точечка, утонувшая в черноте деревьев. Я недолго раздумываю.

— Надо идти. Мы должны проверить. Может, нам кажется. А может, это ночной сторож.

Они молчат, и в их молчании чувствуется неприязнь, близкая к ненависти.

— Следы грузовиков и часовой, который курит сигарету. Мало тебе? — шепотом спрашивает Сокол.

Я поворачиваюсь, иду к строениям. Знаю, что мои ребята меня не оставят. Под деревом снова вспыхивает кроваво-розовая точка. И тогда я вдруг улавливаю ухом как бы приглушенный плач многих людей.

Я ползу по направлению к огоньку. Меня загораживают ольховые кусты, но дальше ползти уже невозможно, красная точка маячит в нескольких шагах от меня. Я даже различаю глухое притопывание ног, обутых в валенки, слышу лязг автомата, ударившегося о металлические пуговицы.

Обернувшись, я ищу моих ребят. Но вокруг только снег и голые ветки ольхи. Становится все темнее.

Приходится идти на риск.

— Сокол, Тихий! — шиплю я.

Мне никто не отвечает, зато плач, человеческий стон, доносящийся неведомо откуда, начинает складываться в лад протяжной песни.

— Тихий! Отзовись!

В темноте снова сверкнул красный кружок. Мне кажется, что я различаю в его свете очертания человеческого лица.

— Сокол! Ко мне!

Но мне никто не отвечает. Тогда я поднимаюсь со снега и пытаюсь разобраться в том, что происходит вокруг. Я начинаю понимать, что этот плач, эта жалоба — всего лишь песня, которую поют поблизости где-то в усадебных строениях. Я уже угадываю отдельные слова, которые складываются в куплет популярной фронтовой песни:

Парня встретила славная фронтовая семья.

Всюду были товарищи, всюду были друзья.

Но знакомую улицу позабыть он не мог.

Где ж ты, милая девушка, где родной огонек.

Закидываю на спину автомат и, не прячась, иду назад. Замечаю, что шапка моя торчит у меня за поясом, куда я воткнул ее еще на поляне. Голова промерзла до боли. Я прикасаюсь к волосам и удивляюсь, что они обледенели, как щетка, смоченная в воде. Надеваю свою выстуженную конфедератку. Из каждого ее шва вытекает мороз.

Теперь я слышу позади пение петуха. Петухи обычно поют около пяти. А с таким усердием — к перемене погоды. Но мне почему-то вспоминается какой-то нелепый обрывок истории святого Петра и троекратно пропевшего петуха. Я стараюсь все вспомнить и придать этому соответственную форму. Мне хочется знать, почему именно сегодня я вспомнил об этом.

Из-под кустов поднимается сперва одна тень, потом вторая. Я даже не берусь за оружие — знаю, кто это так робко подходит ко мне.

— Петух поет, — говорю я. — Вам это ничего не напоминает?

— Мне — дом, — неуверенно отвечает Тихий.

И вздыхает. Мы идем все быстрее, все живее, как скотина, возвращающаяся с поля.

— Там стоит войско, — отзывается Сокол. — Ей-богу.

— А если не войско? — спрашиваю я.

Мы идем хорошим шагом. Даже диву даешься, откуда у нас столько сил под утро.

— Я все думаю и думаю о парнях Кмицица, — говорит Тихий.

Уже близок рассвет. Но становится все темнее, словно только теперь приближается настоящая ночь. Деревья в лесу больше не трещат. Видно, мороз полегчал.

Вдруг что-то нежно-холодное прикоснулось к моей щеке. Я посмотрел на рукав. На черном кожухе лежала первая звездочка снега.

Мы идем очень долго — не то в полусне, не то наяву. Хлопья снега падают все гуще. Ногами мы нащупываем колею дороги, покрытую свежим слоем снега. Наконец возле знакомой голой лиственницы нас останавливает оклик:

— Стой, кто идет?

— Старик, — отвечаю я.

— Пароль?

— Щит. Отзыв?

— Меч.

Часовой, по кличке Заяц, помогает нам поднять куст можжевельника вместе с прямоугольником замерзшего дерна. Мы открываем крышку и спускаемся в бункер. Заяц изнутри закупоривает нас в этом дупле; мы располагаемся под крышей из можжевельника и еловых щепок.

Потом с многозначительной улыбкой он спрашивает нас:

— Пузыри у вас порожние?

— А что?

— Ласточка с нами ночует. По нужде наверх бегаем.

Наша яма выкопана на склоне пригорка, землю мы потом рассыпали по лесу. Яма напоминает деревенский погреб; стены и потолок мы обложили еловыми жердями, пол вымостили сосновыми ветками.

Посредине в железной печурке бушует огонь. Топить можно только ночью. Пятна красного света скользят по спящим, вырывая на мгновение чей-нибудь рот, раздираемый немым криком, руку, стиснутую в кулак, наполовину снятый сапог с мерцающими каплями воды, которая, как мелкий дождик, непрерывно падает с неровного потолка.

Возле печурки вижу рыжую бурку Корвина и полушубок Ласточки. Так мы называем Мусю, нашу связную. Они спят вместе, как всегда прижавшись друг к другу. Из-под русского полушубка выступает босая нога девушки, ласкаемая красными отблесками огня.

— Насмотришься. Будешь сыт, — шепчет Тихий. — Вот, такая наша мать.

И он валится на подстилку из листьев рядом с Соколом.

Я опускаюсь на колени возле печурки, открываю дверку, розовую, как просвеченное лучами тело. Бросаю внутрь смолистый сук. Горстка искр сыплется на землю, а печурка весело и бодро гудит.

Полушубок внезапно приподнимается, голая нога исчезает, и я неожиданно вижу лицо Муси, набухшее от сна. Она сбрасывает с плеча ладонь Корвина, внимательно смотрит на мои руки, а потом на пустые мешки, которые мы сложили возле лесенки.

— Ты вернулся?

— Как видишь.

Она снисходительно кивает головой.

— Ну, ладно уж. Поди сюда, поближе к нам. Согреешься у печурки.

Она отодвигается, освобождая для меня место между нею и раскаленной «козой», которая шипит, как растапливаемый жир. Я ложусь рядом с Мусей, мы укрываемся нашими кожухами и чувствуем себя совсем как под крышей палатки. Монотонный вой вьюги доносится и сюда, в бункер.

— Мы ничего не могли сделать. Там стоят войска, — говорю я.

Муся немного погодя отзывается:

— Корвин вечером рассказывал мне про тебя, знаешь?

У меня спирает дыхание. Она просовывает руку, находит мое плечо и хлопает меня по жесткому погону.

— Вспоминал оккупацию. Я слышала про такой случай, но не знала, что это ты…

Я щекой прижимаю ее ладонь к своему плечу.

— Это правда. Вышло мне боком.

— Ты до сих пор еще угрызаешься?

— Нескладно получилось. Знаешь, что это значит? Я почти год жил в стороне от всех. От меня убегали, как от зачумленного. Только недавно Корвин взял меня к себе.

Наш командир метнулся во сне и застонал. Свободной рукой Муся тщательно укрыла его буркой. В жестяной трубе гогочет метель, пожираемая огнем.

Я снова чувствую влажное тепло ее дыхания.

— Ой ты, Старик, Старик, — вздыхает она.

— Только кличка и осталась у меня от лучших времен.

Она гладит меня горячей ладонью по лбу, а я вдруг припадаю к ней всем телом и прижимаюсь лицом к ее груди, закованной в сукно мундира. Муся обнимает меня, сплетает ладони на моей спине.

— Спи, Старик, — шепчет она.

— Так точно, начальница.

Этот ее жест носит чисто материнский характер. Поэтому я чувствую себя чем-то вроде вора. Я застываю в неподвижности, подавляя в себе нечистые желания. Только когда Муся засыпает, я осторожно прикасаюсь губами к ее шее. Муся дышит спокойно, ее теплое дыхание мерно заполняет купол кожуха. И тогда я начинаю смелее целовать ее подбородок, приоткрытый рот, жесткий пушок над верхней губой. Она беззащитна, отгорожена от меня сном. Так я осторожно краду ласки, и меня мучительно терзает стыд, пока наконец я не засыпаю в ее тепле, пахнущем осенними листьями.

Потом в преследующие меня кошмары врывается сонная болтовня, я различаю голоса Тихого и Сокола и медленно открываю глаза. На фоне потолка, сплетенного из еловых веток, я вижу смуглое лицо с резко очерченным ртом, окаймленное серпом черной бороды. И я вскакиваю из-под кожуха и докладываю:

— Сержант Старик…

— Оставь в покое, лежи… — говорит Корвин.

Борода придает ему солидность, он выглядит старше, чем я, его внешность как-то действует на окружающих. Он ко мне относится снисходительно, я к нему — с уважением. Муся, сидя у зеленой стены, пришивает пуговицу.

— Есть у вас чем позавтракать? — спрашивает Корвин.

Заяц кладет на ящик краюху хлеба, обсыпанного маком, и несколько головок лука, после чего принимается делить хлеб на равные части.

— Нас тут набилось по числу апостолов, — говорит он. — Тринадцать.

— Интересно, кто будет этим последним, — замечает Корвин.

Я старательно натягиваю сапоги.

— Вместе с Мусей — четырнадцать человек.

Корвин исподлобья смотрит на меня.

— Четырнадцать — это хорошее число, — отзывается Муся.

Тихий скручивает цигарку, потом ищет в пепле уголек.

— Вообще что за разговор, апостолов было двенадцать.

— Нет, папаша, — Заяц прерывает резку хлеба. — Апостолов было тринадцать, столько, сколько нас. Пан командир, ваша порция.

— Сперва дай Мусе, — приказывает Корвин.

Когда очередь доходит до меня, я переворачиваюсь на другой бок.

— Не хочу, я не голодный.

И снова вижу глаза Корвина, мне кажется, что он смотрит иронически.

— Ну, Старик, что за капризы? Бери хлеб.

— Нет, не хочу.

— Он стесняется, — примирительно говорит Муся. — Возьми и ничего не объясняй. Я не один раз видела разведчиков, которые возвращались с пустыми руками.

Корвин улыбается одними губами.

— Видишь, даже Ласточка тебя защищает. Ешь, нечего привередничать.

Я упрямо молчу, а Заяц снова подходит к ящику и отодвигает в сторону мою порцию.

Все деловито жуют хлеб, выпеченный из муки, смолотой на ручных жерновах. Муся разгрызает четвертушку луковицы, давится и плачет.

— Глаза щиплет? — сочувственно спрашивает Тихий.

— Ох, и жизнь у меня с вами. — Она откладывает хлеб и перекусывает зубами нитку. Потом разглядывает на вытянутой руке свой френч. — Не успела приехать, а меня уже ваши вши заели.

Она подворачивает свитер и, не стесняясь, чешет грудь под бюстгальтером, а мы, совершенно не воспринимая вульгарности этого жеста, смотрим на нее голодными глазами.

— Ну, Муся, Муся, — выговаривает ей Корвин. — Уважай себя.

— А что? Разве я не такой же солдат, как и вы?

Заяц собирает крошки хлеба и всыпает их в рот.

— Пан капитан, хлеб кончился.

— А мы вчера видели парней из отряда Кмицица, — раздается голос Тихого. — Их везли на санях.

Корвин ложится на спину рядом со мной.

— Растопите печь.

— Скоро полдень, пан капитан, — говорит Тихий.

— Такая вьюга. Никто дыма не заметит.

Он достает из-под головы планшетку.

Водит пальцем по немецкой штабной карте.

— Знаю. Ласточка принесла донесение. Засыпал их один гад. Загребли весь взвод на дневке, когда они спали.

Муся надевает френч, медленно застегивает все пуговицы. В ее черных волосах полно золотых игл лиственницы. Не отрывая от нее глаз, мы нудно чешемся. От печурки снова пышет жаром, и тепло вызывает зуд. Однообразный треск горящих сучьев заполняет нашу сырую яму.

— Какой сегодня день? — спрашивает Сокол.

— Сочельник, вы что, забыли? — возмущается Муся. — Надо о елочке подумать.

— Съел бы я кусочек свежатины, — вздыхает Заяц.

Муся натягивает заляпанные офицерские сапожки.

— Глядите, как расчувствовался.

Моя порция хлеба и лука по-прежнему лежит на ящике. Капли влаги тяжело падают на присыпанную мукой корочку. А над нами гудит вьюга.

Корвин поворачивается ко мне.

— В сумерки пойдешь на задание.

— Слушаюсь, начальник.

— Предупреждаю, работа будет нелегкая.

— Сам понимаю.

— Пока еще не понимаешь. Надо разделаться с гадом, который выдал людей Кмицица.

Муся наклоняется к Корвину.

— О чем вы говорите?

— Не вмешивайся, Муся. Это надо сделать по всей форме. Я с утра написал приговор.

Он испытующе смотрит на меня. Я не вполне понимаю, о чем идет речь.

— Если не хочешь сам, тяните жребий. Я никого не принуждаю.

Он ведь моложе меня, но у него в бороде вьются серебряные нити.

— Ты все еще помнишь Гугдаи?

На мгновение он закрывает глаза.

— Помню ли? Не имеет значения. Я в тот раз справился с собой. Может, я тебя должен благодарить?

Сокол мурлыкает в углу. Он считает себя музыкальным. Изогнутая труба все сильнее накаляется. Капли сырости, которые падают на нее, шипят долго и жалобно.

— Ладно, Корвин, я сам это сделаю.

— Я ведь сказал — тяните жребий.

— Я знаю, как мне следует держаться. Один все выполню.

Муся собирает в кулак темные пряди волос Корвина.

— Я пойду с ними?

— Зачем?

— Я знаю дорогу. Быстрее доберемся.

Корвин поддается ласке, но я замечаю в нем какую-то натянутость.

— Он справится. Я у него учился нашему ремеслу.

— Разреши, Корвин. Принесем что-нибудь к сочельнику, — просит Муся.

— С Зайцем ты бы тоже пошла?

— Ты, может, ревнуешь? А какие у тебя на меня права?

— Ну, хорошо, Муся. Если хочешь, иди.

Сокол встает и прохаживается по нашему убежищу, устланному сырыми зелеными ветками.

— Ну и завывает там, наверху. Который это по счету у нас такой сочельник?

— Надо срубить елочку, — замечает Тихий.

— Мало тебе тут хвои? — ворчит Сокол.

Корвин переворачивается на живот, подпирает ладонями свое смуглое лицо — маску одного из Трех волхвов[3].

— Лишь бы дотянуть до весны, ребята, — говорит он. — В марте нам привезут радиостанцию. Мы будем считаться специальным отрядом. Такое положение, как теперь, долго не протянется, уверяю вас.

Так в праздности тянется сонный день: мы лениво перекидываемся фразами, а иногда внезапно умолкаем, и тогда нам кажется, что откуда-то с опушки чащи до нас долетают обрывки коляды, что ветер вдувает в щели люка запах мороза, смешанный с благоуханием мака, растираемого в ступке.

— Который час? — спрашиваю я у Корвина.

— У тебя еще есть время, только двадцать минут четвертого.

— Мне пора идти.

Он настороженно смотрит на меня.

— Еще светло.

— Мне хочется, чтобы это уже было позади.

— Я же тебе говорил: тяните жребий.

— Нет, нет. Я беру на себя.

— Ты изменился, Старик.

— Мне досталось больше, чем всем вам.

Он смотрит в сторону, словно пристыженный моей искренностью.

— Ты в любой момент можешь уйти, — говорит он. — Они весной тоже вернутся домой. — Он указывает подбородком на Тихого, который грызет стебель соломы. — Я это знаю. Летом легче прятаться по хатам.

— А ты?

— А я? Ты знаешь мои дела. Мне надо еще встретиться с братом. Повешу его так, как я задумал, и буду свободен.

— Ты все еще об этом думаешь?

— Да. Эта мысль мне спать не дает.

— Откуда ты знаешь, что он жив.

— Я уверен, что он уцелел. А теперь пришел его час.

— Все-таки он тебе брат.

Корвин прячет лицо в рваном кожухе.

— Ты знаешь, что я из-за него вытерпел? Где бы я ни показался, утром ли, ночью ли, я чувствовал, как меня провожают враждебные глаза: большевик, большевик, большевик. Однажды я вернулся вечером, а он сидел за столом. Перед ним лежали его бумаги, нелегальные издания или что-то вроде. Я подошел и плюнул. Тогда он встал и первый раз в жизни ударил меня по лицу. Потом он долго бил меня, как чужого, у меня кровь шла из ушей, из носа, изо рта. Ночью он проснулся и слушал, дышу ли я. «Я для тебя отец, — сказал он, — и либо человеком тебя сделаю, либо убью».

Я встаю, надеваю кожух. Сокол и Тихий тоже собираются в путь. На кожух я натягиваю отсыревшую шинель, распаренную с одной стороны жаром печурки. Муся уже готова, стоит возле лесенки.

— Пан капитан, рапортую: группа в составе один плюс трое отправляется на задание.

Корвин поднимается с земли. Я вижу белые капельки слюны на его черной бороде. Неожиданный приступ откровенности утомил его. Он тяжело дышит.

— Этот гад живет в доме, который раньше принадлежал немцам, близ Тургелян. Впрочем, Муся покажет.

Он вытаскивает из планшета сложенную вчетверо страничку, вырванную из тетради.

— Вот тут приговор. Только не потеряй.

Ветер сыпанул снегом в печь. Сноп искр падает на землю, перемешанную с листьями. Один за другим гаснут красные огоньки. Печка шумит, как самовар. Не хватает только звона стаканов.

— Чего ты ждешь? — спрашивает Корвин.

— Привет, Корвин, — говорю я и внезапно обнимаю его.

Он отстраняет меня.

— Ну, чего дурака валяешь?

— Не знаю, Корвин. Может, потому, что сегодня сочельник.

— Ступай, ступай. Возвращайтесь побыстрее.

Заяц уже полез по лесенке — открывать люк.

— Будем ждать вас, — говорит он. — Нельзя нам терять ни одного апостола.

— Муся, ну, Муся, — тихо окликает ее Корвин.

Ласточка небрежно отдает честь. Корвин ждет, что она подойдет к нему и он без стеснения поцелует ее на наших глазах. Но девушка уже молча карабкается по смолистым перекладинам лесенки.

Наверху дует резкий, кусачий ветер. Он сгребает свежий, неслежавшийся снег и носит его по широким просекам чащи. Муся просовывает свою медвежью лапу под мою руку.

— Иди по следу, — говорю я.

— Предпочитаю идти так. Мне теплее.

— Кто же ты среди этих апостолов?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, начальница, что ты Мария Магдалина.

— Складно говоришь, только почему начальница?

— А разве неправильно?

— Глупый ты, Старик.

Некоторое время мы идем молча. Чувствую на губах пресный вкус снега.

— А ты веришь в то, что люди называют чудесами?

— Во время войны их не бывает.

— Знаешь, я вообще не представляю себе, что когда-нибудь наступит «после войны». Я об этом даже и не думаю.

— Но ты его любишь?

— Кого?

— Корвина.

— Ой, и глупый же ты, Старик. По мне, что он, что ты, все равно. Надо как-то жить.

Я стараюсь высвободиться от ее руки, затерявшейся в огромной рукавице.

— Разве я неправильно сказала, Старик? Любовь не может зародиться в такой грязи, под пулями. А ты не знаешь, что по мне вши ползают? Я с ним сплю по рассудку, смекаешь, чтобы ему легче было. А от любви я до поры до времени отказалась. Уж я-то знаю, какая она будет, настоящая любовь, уж я все загадала.

— Понимаю, начальница.

— Не говори так, ладно?

— Мне тоже кажется, что когда-нибудь это кончится. И начнется другая жизнь, нам не знакомая. Только бы выдержать. Я думаю, нам тогда все будет по вкусу, правда?

— Пожалуй, правда.

Вдали завыли волки. Мы идем вдоль незамерзшей речушки. Какая-то птица резко взмывает с воды и, шумно хлопая крыльями, торопливо исчезает между деревьями. Мы останавливаемся, удивленные встречен с живым существом.

— Утка, — говорит Тихий.

— Откуда утка в такое время года?

— Случается.

— Странно.

Сокол идет впереди.

— Вообще какой-то странный вечер. Даже звери в полночь говорят человечьим голосом.

Снег однообразно скрипит у нас под ногами. В кармане я ощущаю холод странички с приговором. Тихий грохочет «дегтярем», наверное, пытается заглушить дурные мысли.

— Обычно Корвин сам ходил на такие задания, — говорит Муся.

— Ему это нравится?

— Пожалуй, нет. Однажды я видела, как его вырвало.

— Ты знаешь его историю.

— О себе он не говорит. Но я знаю, его что-то грызет.

Тихий останавливается и слушает, выставив уши из заиндевевшего кожуха.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Сани едут.

— Тебе мерещится.

— Ты и вчера так говорил.

— Мужики крадут дрова.

— У мужиков лошади с колокольчиками. А эти едут тихо, как духи.

— Ты что-нибудь слышишь, начальница?

— Нет, ничего.

— Ну так пошли.

Трогаемся. Чаща редеет. Все больше белых полян с кустарником, прикорнувшим над глубоким снегом. Нам неизменно сопутствует отдаленный вой волков.

Теперь останавливается Сокол, поворачивается к нам лицом и поднимает руку. Мы затаили дыхание. Где-то между деревьями, мы не знаем, близко или далеко, проносится визг полозьев, по звуку напоминающий треск разрываемого тонкого полотна. Нам кажется, что мы слышим приглушенные голоса возниц и мерный стук копыт, ломающих заледеневший снег острыми гвоздями подков.

— Везут парней Кмицица, — шепотом говорит Сокол.

Я молчу. И не знаю, то ли снова сквозь чащу гонят вчерашний призрачный обоз, то ли затаенная жизнь леса слышится в этом смутном, отдаленном шуме, в котором мы ищем тот смысл, который подсказывает наша память.

Все затихает. Мы идем дальше.

— Ты помнишь свой первый партизанский день, начальница? — спрашиваю я, не чувствуя под рукой комочка ее рукавицы.

Но Муся позади меня борется с сугробами и не отвечает. Я стараюсь различить в приглушенном лесном шорохе голос тех проклятых саней и думаю о недавних событиях, о том, что теперь стало предметом легенды, гладкой, обкатанной как морской голыш…

Ты сидел на низком диванчике, обитом клеенкой. Молоденькая сестра, от которой пахло конспирацией, как духами, обматывала тебе ногу бинтом, смоченным в гипсе. Чуть ли не в десятый раз ты рассказывал жалкую историю своей ноги. Так вот, когда перетаскивали рельсы, немцу, надзиравшему за работой, что-то не понравилось, он громко заорал, а ты с твоим напарником со страху отпустили оба конца этой стальной балки — рельс грохнулся наземь, отскочил от шпал и совсем легонько задел твою ногу, но этого оказалось достаточно, чтобы треснули обе кости.

Больше всего тебя смущало то место рассказа, где ты излагал причину несчастного случая. Тебе совестно было сказать, что ты, как и те, кто работал с тобой рядом, испугался внезапного окрика немца, поэтому ты лгал, будто он неожиданно приказал бросить рельс, а ты на какую-то долю секунды позднее, чем следует, выполнил приказ.

Сестры сочувственно кивали головами, за стеклянными дверями хрипели и кашляли чахоточные, которые пришли вымаливать медицинское свидетельство, спасающее их от биржи труда.

Нога у тебя очень болела, она распухла и посинела от внутреннего кровоизлияния. Сестра швыряла ее, как скалку для теста, а ты шипел, прикусив губы.

— Ну, ничего особенного, — говорила сестра. — Через три недели срастется.

Как и у каждой молоденькой медицинской сестры, у нее было ангельское личико, но в данном случае ангел принадлежал к самой высокой сфере небес: это был надменный и величественный ангел. Ты хорошо знал, что у таких ангелов сердце бьется только в те минуты, когда они перевязывают героические раны, полученные в «лесу». И, стараясь не стонать, ты печально смотрел, как ангел небрежно перевязывает отчаянно холодным бинтом твою злосчастную ногу, в которой пульс гудел, как улей.

— Может, сделаем каблучок? — спросила она.

Ты простонал и неуверенно согласился. После этого тебе подложили под пятку железную дужку, и потом, сидя на узком стуле, ты долго ждал, пока застынет гипс.

Сестра копошилась в стеклянных шкафчиках, словно уже забыв о пациенте. За дверью хрипели чахоточные, среди которых было много симулянтов. За стеной, вымазанной масляной краской, гудел возбужденный немецкий голос, и в общем все вместе было чрезвычайно унизительным.

Тебе хотелось, чтобы эта потаскушечка в конце концов перестала задирать нос, и ты попытался прибегнуть к шантажу, громко застонав. Она обернулась и равнодушно посмотрела на тебя.

— Что еще за нежности? В наше время люди не такие страдания переносят.

Ты смутился, хотя тебя заливала все нараставшая и все более слепая злоба. А она сказала:

— Могу дать рюмку спирту. Нога меньше будет болеть. Хотите?

— Хочу, — простонал ты.

Она подала тебе пузырек из-под лекарств, наполненный едкой жидкостью. Ты выпил и поперхнулся, адская микстура обожгла твои внутренности. Сестра спокойно смотрела, как ты мучаешься.

— Дать вам палку?

— Нет. Спасибо. — Ты отказался, чувствуя, что злоба еще свирепее душит тебя.

И ты поднялся со стула, раскинул руки и, наподобие птицы со сломанными крыльями, стал прыгать по направлению к двери. Ты оттолкнул милосердные ладони сестры, холодные в своей заученной доброте.

Чахоточные умолкли, испугавшись неожиданного зрелища. Они снова захрипели и стали надрывно кашлять лишь после того, как ты выкатился на улицу, залитую солнцем, воскресную и праздничную.

Прыгая на одной ноге и цепляясь за заборы, ты добрался до парка и тяжело шлепнулся на скамейку. За железной оградой, сложенной из заржавевших листьев аканта, тебе видна была улица с широкими тротуарами, главное в этом городе место для прогулок. Толпа гуляющих плыла там в обе стороны, знакомые приветствовали друг друга, снимая шапки, вид у всех был торжественный, как это бывает в воскресный день.

А на тебя все сильнее накатывало бешенство. И ты мстительно бил ногой — огромной, как снежная баба, — по перекладинам скамейки и ждал, когда согревшийся, теплый гипс наконец треснет.

В толпе, плывущей с правой стороны, ты выделил румяное лицо немецкого офицера. Он энергично вскидывал сверкающее пенсне, выпячивал грудь и смеялся, как жеребец: ха-ха-ха. С обеих сторон на нем повисли две немецкие сестры, две чистенькие Schwester в черных пелеринах; обе девицы смотрели на него, млея от молитвенного восторга, а он шел, расталкивая толпу, шумно фыркал носом и весело гоготал, как гусь.

Подогретая спиртом злоба дошла до высшей точки накала. С пронзительной ясностью ты теперь видел всю степень своего падения — бессильный человек с гипсовым ядром у ноги — и подлость прохожих, которых расталкивал чванливый немец. По движениям его губ, толстых и лоснящихся, ты угадывал все оскорбительные слова, которыми этот офицер унижал твоих соотечественников, рисуясь перед лазаретными квочками.

И тогда ты почувствовал, что наглого оккупанта следует немедленно и основательно проучить. Не раздумывая, ты сорвался со скамейки и вприпрыжку поспешил на улицу. И хотя перед глазами у тебя рябило от ярости, ты разыскал кичливого немца. Он прошел мимо тебя, и ты, неуклюже ковыляя, бросился за ним. Ты догонял его довольно долго, бесцеремонно расталкивая гуляющих, пока наконец не настиг его и не загородил ему дорогу.

Увидев тебя, он оторопел, остановился и полез в карман, вероятно, чтобы подать тебе милостыню. Но тебе показалось, что он нащупывает кобуру, поэтому, подпрыгнув на одной ноге, ты изо всей силы ударил его по лицу.

Сестры крикнули, одна очень тоненьким голосом, другая более грубым. Хрустальное пенсне упало на тротуар и покатилось между ногами прохожих. А ты увидел вокруг себя скованные ужасом лица, внезапно сам испугался и, не долго думая, кинулся в густую толпу, а потом в калитку парка.

Бурно дыша, ты бежал по тенистой аллейке. Страх постепенно исчез, тем более что ты не слышал за собой погони. Наконец, совершенно успокоившись, ты замедлил шаг и стал раздумывать, почему никто тебя не преследует.

Ты прикидывал в уме и так и сяк, взвешивал все до мельчайших подробностей, пока тебя вдруг не кольнула самая худшая, необычайно обидная мысль: ты понял, что поступок твой остался незамеченным, неоцененным, и в данный момент о нем, быть может, уже и забыли. Следовательно, ты понял, что ни моральный дух, ни физическая оболочка чванливого офицера, наглого оккупанта, не понесли никакого урона.

И ты молниеносно принял решение — дело надо исправить. По аллее, которая тянулась параллельно улице, ты изо всех сил заковылял на здоровой ноге в ту сторону, куда, по твоим предположениям, удалился немец.

Довольно скоро ты опять его увидел. Он шел величественно, выпятив грудь, хоть вид у него был чуточку смущенный. Быть может, именно поэтому он с особой горячностью в чем-то убеждал Schwester, а они ему поддакивали. Поправляя на носу запасное пенсне, он, видимо, объяснял своим подружкам, что его захватили врасплох: в самом деле, как мог он предвидеть, что в спокойной воскресной толпе жалкий калека выступит в роли нападающего. При этом он жестикулировал своими пухлыми ладонями, словно желая показать, как он поступил бы с таким нахалом, как проучил бы его.

Итак, через железную калитку ты снова вырвался на улицу и догонял его, прислушиваясь к наглому смеху этого самоуверенного самца, пока снова не загородил ему дорогу и не увидел, как он испугался: вылупил глаза и оскалил зубы, словно ему явилось привидение.

Ты со всего размаху дал ему три раза по морде с такой силой, что он лишь беспомощно заслонялся руками от следующего удара. Сестры истерически вскрикнули, и не успел ты оглянуться, как они схватили тебя под руки.

Воя, как старые волчицы, они волокли тебя посередине мостовой навстречу жандармскому патрулю, неторопливо шагавшему в нашу сторону.

Несколько дней спустя ты предстал перед военным судом пехотной дивизии. Товарищи по заключению на прощание осенили тебя крестным знамением, сожалея о твоей молодости, о твоих непрожитых годах.

Согласно уставу немецкой армии, за избиение офицера, не находящегося при исполнении служебных обязанностей, тебя приговорили всего лишь к тюремному заключению.

Через решетку импровизированной военной тюрьмы ты видел товарную станцию и огромные составы товарных вагонов, заполненных людьми, которых захватили во время облав и теперь везли в лагеря смерти.

Поздней осенью ты вышел на свободу и у первого же фонаря разбил гипс на ноге. Ты долго царапал белую, омертвевшую лодыжку, а потом неуклюже зашагал по направлению к предместью, откуда дорога вела до твоего поселка. Ты все еще не мог понять, почему оскорбление немца суд расценил как пустяковый проступок, почему к нему отнеслись без должного внимания. Вот и теперь, в то время как прохожие при виде крытых полицейских машин поспешно прятались в подворотнях, ты спокойно продолжал свой путь, охраняемый свидетельством военной тюрьмы, щедро снабженным великолепными печатями и подписями.

Чем дальше отступал во времени твой неосуществленный подвиг, тем явственней приобретал он форму зловещего анекдота и преследовал тебя, как кошмар. Ты хотел оправдать себя достойным действием, до конца завершенным, с подлинно серьезными последствиями. Аудитория, состоящая из твоих близких, друзей и знакомых, сочувствовала тебе.

Ранней зимой ты отправился в отряд поручика Бури. Встреча произошла на маленьком фольварке, где полно было старой мебели и книг. Под потолком висели связки колбас и порыжевшие куски сала. За столом — в кругу света, отбрасываемого керосиновой лампой, защищенной зеленым абажуром, — сестры-близнецы пели низкими голосами старинные польские песни. Хозяин, добродушный шляхтич с обветренным до черноты лицом, суетился, собирая угощение.

К полуночи постепенно сошлись все. Сперва, а может, вовсе и не сперва, явился молодой лесной Аполлон, франт в меховом комбинезоне немецкого летчика, в шлеме, лихо расстегнутом у подбородка. Звали его Смелый, и был он командиром группы. Потом пришло несколько крестьян, нагруженных продовольствием в таких размерах, словно они готовились к длительной отсидке в тюрьме. А позднее явился какой-то человек из города и привел пятнадцатилетнего паренька, кажется, единственного сына профессорской четы. Паренек сел за стол, достал карандаш и принялся старательно составлять список кличек, которыми можно было бы ему воспользоваться.

Но «старшая» из сестер-близнецов, с нежностью наблюдавшая за ним, вдруг прервала песню «Маленький беленький домик, помню тебя я всегда» и ущипнула его в щеку.

— Вот, бутуз, — сказала она. — Зацеловать бы тебя на смерть.

Тогда все дружно подхватили:

— Бутуз! Бутуз! Пусть так он и зовется.

Мальчик нахмурился, оттолкнул руку девушки и со слезами на глазах стал возражать. Не для того он полгода боролся с родителями, не для того голодал, не для того вымолил разрешение, чтобы сразу, в первый же день, всего лишиться из-за этой ужасной клички. Раньше все ему представлялось более возвышенным и мрачным. А тут, на тебе, Бутуз!

— Сними наушники, Бутуз, — посоветовал Смелый. — Простудишься.

И мальчик не только сорвал наушники, но извлек из кармана перчатки, носовой платок, шарфик, какие-то таблетки и все это швырнул в угол.

— Вы еще увидите, на что способен Бутуз! Узнаете Бутуза! — восклицал он, покраснев от гнева.

Это всех растрогало. Хозяин беззвучно хихикал, ремень так и ходил у него на животе, как неплотно посаженный хомут.

Потом Смелый встал из-за стола и долго застегивал свою амуницию. Сестры не сводили с него глаз. Из кухни врывались в комнату красные отсветы топившейся русской печи. По беленым стенам, как черти, шныряли кривые тени. Близнецы, подготовившись к минуте расставания, печально ударили по струнам.

— Только не ходите через Тургеляны, — сказал хозяин. — Там стоит немецкий гарнизон.

— Много их? — спросил Смелый.

— Человек пять.

Командир пренебрежительно махнул рукой. Потом внимательно посмотрел на своих людей.

— У меня в запасе один наган с пятью пулями, — торжественно сообщил он.

— Я, мне в городе обещали, — рванулся Бутуз.

Смелый ткнул в тебя пальцем.

— Ты, ты, — сказал он, видя, что ты колеблешься. — Я слышал, ты храбрый. Немецкому офицеру дал по морде. Значит, в твои руки.

И он протянул тебе изъеденный ржавчиной револьвер с барабаном, без кобуры.

Потом открытая местность, неровная, замерзшая земля, скупо побеленная инеем. Отряд двинулся навстречу Большой Медведице, висевшей над горизонтом. На затемненных хуторах лаяли собаки, ты даже слышал, как где-то вдали гнусавила гармонь. Пахло дымом и лесом.

Бутуз быстро-быстро семенил сзади, стараясь приноровиться к общему темпу движения. Наконец он нагнал тебя у запруды, вдоль которой ощетинились голые стволы вербы, и схватил за рукав.

— У тебя есть пистолет? — спросил он.

— Угу, — пробурчал ты в ответ.

— Хочешь со мной дружить?

Ты засмеялся, а он стиснул твой локоть.

— Я буду держаться подле тебя.

Потом вы долгое время шли рядом.

— Знаешь, я никогда не соглашусь, чтобы они меня так называли. Мне нужна настоящая кличка.

— Ну так придумай другую, получше.

— Я заслужу. Увидишь.

Над горизонтом взвилось синеватое зарево. Потом вынырнула пара голубых фар. Ты прильнул всем телом к оледеневшей кочке, а рядом по дороге проехал грузовик. Всей твоей группе впервые довелось притаиться перед врагом, так вас произвели в солдаты.

— Когда у нас будет оружие, этакий грузовик безнаказанно не проедет, — тихо сказал Бутуз и поежился, будто от холода. — Увидишь.

Вы долго еще шли, пока наконец откуда-то из глубины гнетущей сонной тишины не вырвалось пение, чужое, резанувшее ухо. Смелый остановился, а за ним и остальные. Он осветил фонариком карту. Неуверенно кашлянул.

— Тургеляны. Немцы не спят. Вероятно, празднуют.

Все молчали.

— Чтобы обойти их, придется шесть километров наложить.

— Проскочим деревню. Нас никто не заметит, — предложил Бутуз.

Крестьяне молчали.

— Правильно. А то я уже натер ногу, — добавил человек из города, который привел парнишку.

— Ну ладно, попытаемся, — решил Смелый и поставил на боевой взвод свой автомат.

Партизаны, буквально на цыпочках, прошли между первыми строениями.

— Есть у тебя пистолет? — шепнул Бутуз.

— Есть.

— Я буду возле тебя, помни.

Ты взвел курок. Рукоять быстро стала влажной в твоей судорожно стиснутой ладони. Ты слышал, как бьется твое сердце.

— Halt! Wer da? — подсек тебя внезапный окрик.

А потом все покатилось своим хаотическим порядком. Сверкнула автоматная очередь, которой ты не слышал, оглушенный никогда еще не испытанным волнением. Все стремительно отскочили в сторону, выламывая жерди забора, перебежали двор, где полно было удиравших собак, вбежали между редкими деревьями, которые осветила новая автоматная очередь — ее выпустили вам навстречу. И тогда все вы припали к заиндевелой земле и смотрели, как пьяные немцы ходят между деревьями, уныло перекликаясь. Кто-то выстрелил с вашей стороны, вероятно Смелый, и, словно под гипнозом, ты вместе с остальными — безоружными рванулся на несколько метров вперед, почти вплотную приблизившись к немцам.

Казалось, что свои перемешались с немцами. Сердце у тебя колотилось так сильно, что ты подумал, будто оно через тонкие ребра бьет по окаменевшей земле, гулкой, как пустая цистерна.

И тогда голос сознания, а вернее, еще сохранившееся чувство достоинства, напомнили тебе про пистолет. Ты вытянул вперед руку, крепко стиснувшую наган, и, напрягая зрение, искал подходящую цель. В нескольких шагах от себя, чуть впереди, чуть сбоку ты заметил какую-то фигуру, прижавшуюся к дереву. Ты направил дуло на ее нечеткое очертание и дважды нажал на спусковой крючок. Первое, что ты запомнил, — тот странный факт, что выстрелов не было слышно. Второе — то, что фигура врага отделилась от ствола дерева и очень медленно сползала на землю, совсем как пальто, сорвавшееся с вешалки.

Потом вы услышали пронзительный крик Смелого:

— За мной! Сюда!

И все побежали вправо, преследуемые полосами трассирующих пуль, которые неслись низко над землей, как обезумевшие светлячки. Вы бежали по замерзшему лугу, и лужи, затянутые коркой льда, разлетались у вас под ногами, как оконные стекла. Утром, когда все спали уже на квартире, пришел командир, поручик Буря. Он снял шапку и сел у окна, глядя на новеньких, лежавших в ряд на соломе. Вы поднимались, как штафирки, неуклюже потягиваясь, зевая, а он улыбался и оценивал взглядом своих будущих солдат.

— В порядке, Смелый?

— В порядке.

— Все пришли?

— Все.

Вы стояли перед ним в ваших городских пальто и старались побороть упрямую сонливость.

— Одного нет, — робко сказал человек, который пришел с мальчиком из города.

— Кого? — спросил Смелый.

— Бутуза.

— Как это? Почему?

— Ну нету.

— Может, спит где-нибудь в другом месте?

— Не было его, когда мы пришли сюда на квартиру.

Наступила полная тишина.

— Кто последний его видел?

Все молчали. Тогда ты заговорил.

— Я. В Тургелянах.

— А потом?

Поручик Буря встал и подошел ближе.

— Больше мы его не видали, — сказал один из парней.

— Это сын профессора, да? — спросил поручик.

— Так точно. Он шел рядом с ним, — Смелый указал на тебя.

— После Тургелян вы его больше не видели?

— Нет, поручик, — тихо ответил ты.

Поручик помолчал.

— Подождем до вечера. Может, он затерялся во время перестрелки.

Но Бутуз не пришел даже к полуночи, когда ты настороженно и боязливо засыпал, ощущая тупой внутренний холод. Всю ночь подряд без передышки тебе снилась запомнившаяся картина первой стычки. Ты видел два тусклых огонька, в непрерывном ритме вырывающихся из дула твоего нагана, и оползающую на землю тряпку, которая еще минуту назад была человеком.

Ты проснулся на рассвете, окостенев от холода, хотя товарищи твои лежали рядом в одном белье, раскидав все, чем они были прикрыты. Ты встал, подпоясался чужим ремнем и сунул за него наган с тремя патронами.

Потом ты зашел в соседнюю комнату, где спали старые ветераны. Перелезая через спящих, ты перетряхнул все рюкзаки и достал из них три надежные, грубо тесанные гранаты.

Ты вышел из хаты. Куры клевали лошадиный навоз. Из труб сочился реденький дымок, лениво проползал между домами и плоским облачком повис в огородах. Часовой исподлобья смотрел на тебя.

— Куда это? — спросил он, когда ты пошел по дороге в обратную сторону.

Ты не ответил.

— Стой! Стой! Куда ты идешь?

И поставил винтовку на боевой взвод. Но ты не оглянулся. Ты шел, опустив голову, как будто искал что-то в тонком слое снега.

— Стой, а то стрелять буду! — беспомощно кричал часовой.

А потом он замолчал и бессмысленно смотрел тебе вслед. Ты шел ровным шагом, хорошо зная, что никакая сила тебя не удержит и ты выполнишь то, что задумал. Уже остались позади какие-то деревушечки, покосившиеся придорожные кресты и маленькие кладбища, как мхом, обросшие инеем, — основной элемент сельских пейзажей.

Наконец ты вошел в Тургеляны. Крестьяне с ужасом и удивлением смотрели на тебя. По твоей походке, по нагану, воткнутому за пояс, они догадывались, кто ты такой. А ты между тем шагал серединой дороги, как командир патруля, возвращающийся на безопасную квартиру.

И тогда крестьяне стали многозначительно переглядываться и снисходительно про себя усмехались, дивясь своей ошибке. Они ведь уже твердо решили, что ты полицай и явился на немецкий пост.

Но немного погодя они снова повернулись в твою сторону, толкаемые странным сомнением. Тебе казалось, будто деревня внезапно замирает, и вот среди немой тишины ты идешь один между живой изгородью человечьих глаз.

Ты миновал запомнившиеся тебе деревья и без труда обнаружил то, которое видел во сне. Под ним на тонком слое снега ярко алело замерзшее пятно крови. Длинная нить красных бусинок протянулась от этого места к посту, укрепленному бревенчатыми стенами и мешками с окаменевшим песком.

Ты двинулся по кровавому следу, ожидая, что вот-вот кончится эта линия красных точек, открывая путь надежде. Но снег густел, становился все более страшным, как будто кто-то пронес здесь ведро крови и нетерпеливо раскачивал его.

У входа в немецкий блиндаж часовой в заснеженном шлеме с тоской поглядывал на стоявшую здесь же рядом новенькую баню. Из пустого чердака бани валили сочные клубы дыма, смешанного с паром. Внутри слышны были крики немцев и свист березовых веников, которыми они хлестали себя.

Ты подошел к этой бане и жадно слушал голоса, свидетельствовавшие о буйном веселье, нескрываемом удовольствии, о ликующем сознании полноты бытия. Ты упорно смотрел в пустой треугольник чердака под соломенной крышей и знал, что в бане нет потолка.

Часовой снял шлем и шерстяную шапочку и яростно чесал свою кудлатую голову. Ты прекрасно видел, что он никак не может дождаться своей очереди.

А когда вопли мужчин, шалеющих от восторга, слились в один общий крик упоения, ты полез в карман и достал оттуда гранаты. Старательно, как добросовестный продавец, ты связал их веревочкой наподобие пучка свеклы и зубами вырвал чеку из той гранаты, у которой потрескалась темно-зеленая глазурь.

И тут-то тебя и заметил часовой и в одно мгновение понял, какой сюрприз ты им готовишь. Он истерически вскрикнул, словно остерегая тебя от беды, швырнул на землю каску и вязаную шапочку и крепко ухватился за винтовку. Но прежде, чем он успел нацелиться, ты спокойно, точно рассчитав расстояние, размахнулся и бросил гранаты в зияющий треугольник чердака. Потом и ты, и часовой, вы оба мучительно долго ждали, не отрывая глаз от просмоленных стен бани.

Наконец крыша раскололась надвое, давая выход фонтанам искр и мясистого пара. Один за другим взметнулись вверх раскаленные кирпичи и только тогда вывалились на снег двери, а на них скатился к твоим ногам голый мужчина, державшийся за красный живот. Потом выскочил второй и сразу упал на колени в снег, рыгая кровью. За ним выполз третий, зажимая ладонью разорванную артерию. Они кричали, но это не был крик. Голые люди выли, порываясь бежать, а белый снег цепко держал их у земли, и они перекатывались в холодном сверкающем пуху, на котором все шире растекались алые пятна крови…

— Где ты слышал, Старик, чтобы во время войны происходили чудеса? — спрашивает Ласточка. — Во время войны бывают только сложные, запутанные и все-таки обыденные истории. И что же с ним случилось?

— С кем?

— Ну, с тем пареньком.

— Я тебе все сказал. Правда, потом сложили целую легенду, и до меня дошли слухи, будто это был не мальчик, а переодетая девочка, и ее отец, значит, этот профессор, до конца оккупации ходил по деревням, искал свою дочку.

— Как ты думаешь, Старик, что от нас останется?

— Вероятно, кто-нибудь выживет и напишет неправду, а можно сказать и так: напишет ту правду, какую ему хотелось бы найти в воспоминаниях молодости.

— А что ты будешь делать после войны?

— Не знаю. Но будничное, бесцветное существование вести не хочу.

— Я тоже так думаю. Ведь мы уже видели все, что в этом мире можно увидеть. Для нас теперь только: пан или пропал.

Темнеет. Снег стал совсем серый. Слышно, как лают собаки. Тихий, что ни шаг, вздыхает. Это его обычная манера: ведь он твердо верит, что, если будешь плакаться и жаловаться на судьбу, она тебе в конце концов улыбнется.

— Ночь будет беззвездной, — говорит Сокол.

Тихий втягивает носом морозный воздух.

— Едой пахнет, горячими клецками. Пора уже. Скоро сядут за стол.

— Сколько дней у вас празднуют? — интересуется Сокол.

Тихий задумывается, прислушиваясь к скрипу снега.

— Смотря кто. Бедные хозяева — четыре, самое большее пять дней. А богатые — недели две. До дня Трех волхвов дотягивают.

— А у нас от всех праздников только пост остался.

— Я не возражал бы против такого поста: горячая картошечка, подливка, семечки жареные с солью и хлебный квас. Ты знаешь, как это вкусно?

Сокол не знает, но вздыхает, соглашаясь. Чаща уже позади. Теперь мы проходим мимо куцей молодой поросли да ажурных рядов ольшаника. Изредка где-то на сплошном черном фоне мигнет далекий свет кривого окошка.

— Мы словно колядники, — замечает Муся.

— Да, колядники, — повторяю я и нащупываю в кармане листок, который дал мне Корвин.

— Пусто. Никого не видно на дороге.

— Кто в такой вечер выйдет из дому? Это ведь грехом считается.

— Если сегодня задумаешь желание, в будущем году исполнится.

— Ладно, задумал.

Она снова просовывает ладошку мне под руку.

— И что же ты загадал?

— Больно ты любопытная, начальница.

— А ты меня не стесняйся, Старик.

— Далеко еще?

— Что далеко?

— Сама знаешь.

— Надо дойти до железной дороги. Потом с километр по путям. А я хочу быть самой красивой, самой богатой и самой обаятельной. Чтобы все меня любили. Но этого я не стану загадывать, Старик.

— Ты очень еще молода, начальница.

— Я попросту женщина.

— Мне это известно, начальница.

— Откуда ты можешь знать, щенок.

Она резко останавливается. Я тоже вынужден остановиться, меня удерживает ее рука: Муся не успела ее выдернуть. Мы стоим, отгороженные друг от друга толстой стеной кожуха. Я чувствую, как меня согревает тепло, вызванное любовным желанием. У нас обоих изо рта валит густой пар, за его клубами я вижу насмешливо прищуренные Мусины глаза и обросшие инеем ресницы.

— Ты еще невинный, я говорю точно, женщина это сразу угадывает.

Она прижимается кожухом — тем местом, где у нее грудь, — к моей шинели.

— Ну что ты загадал, признавайся, щенок.

— Загадал, чтобы быть мне самым умным, самым хорошим и чтобы все женщины меня любили.

Она долго смотрит на меня, потом прячет глаза за белыми ресницами.

— Хотелось бы мне встретиться с тобой когда-нибудь уже после войны.

— И мне хотелось бы с тобой встретиться.

— Одни это разговоры, Старик.

Мы неуклюже прижимаемся друг к другу, насколько позволяет наша затвердевшая, промерзшая одежда.

— Нет, правда. Я искренне сказал, — шепчу я.

Она молчит. И мне вдруг кажется, будто что-то темненькое, вроде божьей коровки, ползет вниз по ее разрумяненной морозом щеке.

— Ласточка, что с тобой? — тихо спрашиваю я, смущенный таким оборотом дела.

— Нет, ничего. Просто, дурацкий вечер.

— Муся, я по правде…

— Ну ладно. Ничего больше не говори.

Она выдергивает руку и украдкой проводит ею по щеке, словно смахивая звездочку снега.

— Я и сама не понимаю, что со мной случилось, — смеется Муся, заслоняя лицо рукой. — Глупо все это. Почему мы стоим?

Мы готовы двинуться дальше, но Сокол нас удерживает. Они оба с Тихим отогнули воротники и прислушиваются.

— Что еще? — спрашиваю я.

— Слышно, как сани едут. Везут парней Кмицица.

Нагнувшись, мы долго всматриваемся в темноту. Тихий спускает предохранитель автомата. Но из этой гнетущей тишины вырывается нечто напоминающее приглушенный расстоянием стон.

— Коляду где-то поют, — говорит Муся. — Деревня неподалеку.

И она решает идти дальше, но я удерживаю ее стволом автомата.

— Нет. Погоди. Пожалуй, это телеграфные провода звенят к перемене погоды.

Муся осматривается вокруг и говорит:

— Ты прав. Вот и железная дорога.

Мы круто поворачиваем и наперерез, через открытое место, увязая по колено в снегу, пробиваемся к железнодорожной насыпи.

— А я вам говорю, что ясно слышал скрип саней. Их уже третий день возят. Даже в такую ночь, — настаивает Сокол.

— Они знают, что мы их слышим, — вздрагивает Тихий.

Две черные линии рельс убегают в темноту. Нас окружает со всех сторон такой однотонный, жалобный звон, словно мы идем по расщелине, где полно сверчков.

Я обгоняю их всех, иду впереди.

— Внимание. Приготовиться!

Я слышу, как у меня за спиной снимают автоматы и знаю, что теперь мои спутники дуют на приклады и укрывают теплыми рукавицами замки, чтобы их разморозить.

Мы идем все быстрее, потому что я, сам того не замечая, ускоряю шаг. Изредка звякнет кованый каблук, задев особенно гулкий на морозе рельс. Впереди вспыхивает голубоватый огонек, тлеющий слабо, как гнилушка.

Я оборачиваюсь. Ласточка быстро семенит своими маленькими ножками в конце цепочки, скользит на обледеневших шпалах.

— Здесь? — спрашиваю я.

— Да. Дверь со стороны поля, — торопливо отвечает она.

Наконец мы подошли вплотную к этому дому. Он большой, кирпичный, прочно построенный при немцах для их сторожевого поста, охранявшего железную дорогу. Из снега торчат опрокинутые козлы с колючей проволокой, слева — колодец бетонированного блиндажа.

— Идите под окна, — приказываю я Тихому и Соколу.

Жду, пока они исчезнут за углами дома. Тогда я поднимаюсь на две каменные ступеньки, посыпанные песком, и подхожу к темной двери. Провода звенят так, словно их распирает от вестей, которые люди передают друг другу в эту ночь.

Нажимаю на щеколду. Заперто. Тогда я ударяю кулаком в солидные дубовые двери, но рукавица приглушает стук. Я слышу, как учащенно дышит Ласточка за моей спиной.

Я бью прикладом автомата. Там, внутри, хлопают двери сеней. Мне кажется, будто меня обдает легким теплом дома, пахнущим нагретым кафелем печки.

— Кто там? — спрашивает хриплый мужской голос.

— Мы. Свои, — отвечаю я как можно развязнее.

— Кто — мы?

— Свои. Колядники.

За дверью молчание.

— Откройте, пожалуйста, не бойтесь.

— Не слишком ли рано для коляды?

Я меняю тон.

— Открывайте, а то выломаем дверь.

Человек за дверью долго раздумывает.

— Нам надо с вами потолковать. Отворите.

Я слышу еще какой-то слабенький голосок, пожалуй детский.

Дверь отворяется.

— Руки вверх!

Окруженный облачком вьющегося пара, как в бане, он медленно поднимает руки. Я подталкиваю его дулом автомата, а он пятится назад, и таким манером мы входим в большую комнату, где вообще нет никакой мебели. На облезлом стуле стоит маленькая елочка — на ней нет ни ярких цепочек, ни ангелов, ни шаров, ни свечек, она усыпана лишь клочками ваты. Возле елочки стоит темноволосая девочка — она приподнялась на цыпочки, а в руках держит пачку ваты. Она смотрит на нас с любопытством, а в глубине ее глаз таится радость — неожиданное рождественское приключение.

Теперь я смотрю на мужчину в упор и вижу между рукавами деревенского свитера, как в рамке, смуглое лицо, густые черные волосы и выступающие вперед, припухшие губы. Я невольно опускаю автомат и прижимаю его к шинели, словно для того, чтобы прикрыть сердце, которое начинает бешено колотиться.

Наконец затянувшееся молчание прерывается:

— Можно мне опустить руки?

Я пережевываю густую слюну и не могу выдавить ни слова в ответ. Он опускает руки. Мне хочется увидеть в его глазах отраженное воспоминание, тот блеск, который устранит все мои сомнения. Но он, сутулясь, как и когда-то, смотрит на меня с напряженным вниманием, с безотчетной тревогой, и только теперь я постепенно осознаю, что я давным-давно не брит, что на мне нелепая одежда, что я стал гораздо взрослее с тех времен.

— Есть еще кто-нибудь в доме?.. — спрашиваю я умышленно низким голосом и со страхом смотрю ему в глаза.

Он боится моего автомата, обросшего инеем, а я боюсь, что он меня узнает.

— Нет, я один. — И он бросает взгляд на елку, возле которой стоит девочка с ватой в руках.

Мне хочется спросить, где та женщина, которую я знаю, запомнил навсегда и которая, сама того не подозревая, первая открыла мне женскую наготу. Но я вовремя спохватываюсь, ведь я все еще надеюсь, что он меня не узнает.

Лед узловатыми корнями сползает с оконных стекол на подоконники. Между двойными рамами лежит такая же точно вата, украшенная бессмертниками. Гудит невидимая печка. От елки пахнет костелом. Я не знаю, как следует поступить, и жду, пока капля растаявшего снега стечет с мой щеки и увлажнит запекшиеся губы.

— Ну, что случилось, Старик? — спрашивает Ласточка.

Я отступаю на несколько шагов к середине комнаты, так чтобы хозяин дома был виден Мусе.

— О боже, — вдруг слышу я Мусин голос и оборачиваюсь.

Она стоит перед ним и вглядывается в него широко раскрытыми глазами.

— О боже. Возможно ли это? — повторяет она.

Он едва заметно улыбается одними только губами. Потом приглаживает волосы, как бы заподозрив, что беспорядок в его прическе вызвал удивление у этой девушки в заснеженном полушубке.

Я постукиваю сапогами, сбивая с них лед.

— Уведи девочку, — говорю я Ласточке.

Она все еще, не отрываясь, смотрит на него.

— Нет. Я останусь.

— Ты слышишь? Уведи ее.

— Нет. Разреши мне остаться.

Меня охватывает бешенство, я силком выталкиваю ее в сени. Потом возвращаюсь. Он стоит на том же месте и растирает локоть, который, видимо, у него онемел, пока он держал руки вверх.

Я открываю дверь во вторую комнату — там темно.

— Иди, — говорю я ребенку.

Девочка с ватой в руке послушно уходит, но не плотно притворяет дверь. Я хочу ее захлопнуть, но девочка впивается в край створки, мешает мне, неловко борется со мной.

— Я боюсь темноты, — говорит девочка.

— Закрой на минутку дверь, — вмешивается ее отец. — Пан сейчас уйдет.

— Пусть останется хоть маленькая, самая малюсенькая щелочка.

— Закрой только на минутку. Потом я позову и ты откроешь.

— Но я же боюсь.

Я вижу стиснутые, побелевшие детские пальцы на ребре двери и чувствую, что кровь все сильнее стучит у меня в висках.

— Закрой сейчас же, слышишь, негодница! — кричит мужчина.

Пальцы медленно разжимаются и исчезают, а дверь тихо, без скрипа закрывается.

Оконное стекло дрожит. Стучат, потеряв терпение, Сокол или Тихий. Мы оба смотрим на это окно, расписанное затейливым узором, и вдруг глаза наши встречаются.

Я вижу, что его лоб покрыт потом. Смуглые худые щеки дергаются от внезапных судорог. Мне кажется, что его плечи трясутся в каком-то странном, нескоординированном ритме.

— Можно уже отворить? — слышим мы робкий голосок девочки. Она стоит в приоткрытых дверях и по-прежнему держит вату.

— Закрой, дрянь этакая! — рычит он.

Девочка исчезает. Дрожащей рукой я роюсь в кармане, где лежит приговор. Скольжу пальцами по холодной подкладке и не могу найти листочка, который я столько раз трогал, пока мы сюда шли.

С хозяином дома творится что-то неладное. Он повернулся лицом ко мне, разевает рот, словно задыхаясь, ловит воздух, и по этим судорожным движениям губ я прочитываю фразу, откуда-то мне запомнившуюся:

— Тяжело быть чужим среди своих.

Руки его начинают дергаться, кажется, будто он хлопает себя по бедрам, глаза вылезают из орбит от напряжения, у меня создается впечатление, что он вглядывается в какую-то точку на моей груди. Я инстинктивно дотрагиваюсь до этого места и обнаруживаю обжигающий меня холодом автомат.

И вдруг он падает навзничь, со всего маху стукаясь головой об пол. Я подбегаю к нему, вижу закатившиеся белки глаз и слышу странные звуки, срывающиеся с губ, на которых выступили капли крови.

Тихий и Сокол снова и снова стучат в окна.

— Ты должен его убить. Должен его убить, — бормочу я про себя. — У тебя такой приказ.

Я слышу, как скрипнула дверь у меня за спиной, и, совершенно потеряв голову, поднимаю автомат и ищу пальцами спусковой крючок. Нащупываю регулятор и безотчетно перевожу автомат на одиночные выстрелы.

Потом, целясь в правую сторону его груди, я судорожно нажимаю на крючок. Не успел еще отзвучать грохот выстрела, а я уже выбегаю в сени и сталкиваюсь здесь с Мусей: она в отчаянии цепляется за меня обеими руками, но я вырываюсь и скатываюсь со ступенек в глубокий снег. По локти вывалявшись в горячем снегу, я с лихорадочной поспешностью вскакиваю на ноги и, ничего не сознавая, бегу в сторону железнодорожной линии.

Потом я несусь вдоль рельс, перескакивая со шпалы на шпалу, а морозный воздух захлестывает меня, спирает дыхание. Позади нестройно и гулко шагают мои товарищи.

Мы долго в полном молчании убегаем, словно спасаясь от многочисленной погони, пока наконец снова не выбираемся на дорогу, которая ведет в пущу.

— Подождите, ей-богу, больше не могу, сейчас отдам концы, — кричит нам вслед Тихий.

— Правильно, никто ведь нас не гонит, — говорит Сокол.

Мы слегка замедляем шаг, все дышим тяжело, со свистом.

— Ты потерял шапку, — замечает Муся.

Я щупаю свою голову.

— Неважно.

— Может, вернемся? — предлагает Сокол.

— Не надо. Зачем? В землянке у меня есть другая.

Я ускоряю шаги. Мы снова бежим, и мне кажется, будто вдалеке слышится коляда.

— Почему ты крикнула «о боже»? — спрашиваю я прерывающимся голосом.

Муся долго не может перевести дыхания.

— Ты ничего не понял? — отвечает она вопросом на вопрос.

Я жалею, что заговорил, и стараюсь идти еще быстрее.

— А ты его разглядел? — теперь спрашивает Муся.

Я бегу, скользя по колее, проложенной санями. Втягиваю голову в мокрый воротник. Я не хочу слышать, что говорит Муся.

— Стойте, подождите, черти! — кричит сзади Тихий.

А когда я замедляю шаг, он догоняет меня и спрашивает:

— Почему ты не дал очередь?

— Заело, — быстро отвечаю я. — Заело после второго патрона.

— Ведь ты только один раз выстрелил.

— В него попало. Я сам видел.

И я снова прихожу в бешенство.

— А тебе, гад, какое дело? Мне было поручено привести приговор в исполнение, я и привел.

Тихий умолкает; моя вспышка вызывает у него недоумение.

Я прибавляю шаг, почти бегу, а они безропотно ковыляют следом за мной. Я весь в поту, и вместе с тем меня донимает пронизывающий холод. Чтобы согреться, засовываю руки в карманы и сразу, в первую же секунду, нахожу больше не нужный мне листок.

— И на этот раз мы вернемся с пустыми руками, — плачется Тихий у меня за спиной.

— Старик, Старик, — шепчет Муся, — куда ты так мчишься?

Я знаю, что ей хочется догнать меня и уцепиться за мою руку.

— Старик, ведь ничего не случилось. Мы убили предателя. — Она старается обмануть и меня и себя.

Я сминаю листок в кармане, скатываю его в маленький шарик, а потом незаметно опускаю в снег. Я знаю, что он утонет в белом пуху и еще до того, как пробьется трава и зазеленеют деревья, дождь смоет с него все, что было на нем написано. И какая-нибудь птица унесет этот белый, размокший лоскуток, когда будет вить себе гнездо…

— Ну и жара, — говорит Юзеф Царь после долгого молчания. — Необыкновенный год. Вы читали Апокалипсис?

Он достает из кармана носовой платок и, следя за мной уголком глаза, старательно вытирает лоб.

— Во время войны читал. Теперь уже все позабыл. Вы верите в предзнаменования?

Сонные мухи бьются о лампочку, прикрытую сверху эмалированным абажуром в форме тарелочки.

— Верю ли я? — повторил он мой вопрос. — Я верю в то, что существует и помимо наших обычных представлений о жизни.

За рекой снова заиграл кларнет. Неизвестный музыкант монотонно тянул одну и ту же примитивную мелодию.

— И поэтому вы ко мне пришли, — продолжал Юзеф Царь. — Все ищут у меня одного и того же.

Я стараюсь найти в его лице запомнившуюся мне смену выражений, мимолетные гримасы, знакомые морщины. Однако он упорно не поднимает глаз и прячет лицо в густой тени.

— Я не знахарь, не основатель религиозной секты. Я не устанавливаю литургических или моральных канонов. Моя религия — это надежда, которая может уложиться в любое верование, даже вне существующего установленного культа. Видите ли, я многое пережил и под конец понял. Я понял, что неудовлетворенность, которую мы постоянно испытываем, можно и нужно утолить самим нашим существованием.

Он взял со столика ясеневую линейку и стал играть ею. Я разглядел на гладкой поверхности дерева подковообразные оттиски чьих-то зубов и подумал, что, вероятно, собака грызла эту линейку, как кость.

— Вы, конечно, скажете, что я ничего нового не придумал. Не стану с вами спорить, я, пожалуй, мог бы даже еще суровее осудить свою программу или, вернее, отсутствие программы. Вам бы стоило знать, что в свое время я был специалистом по антирелигиозной литературе. У меня обширные познания в этой области и прежде всего огромный опыт самопознания. И все-таки я взялся за этот промысел, и он является мерой победы моего духа, моей свободы среди людей.

Он хлопнул линейкой по мокрой от пота ладони и неожиданно поглядел мне в глаза.

— Почему вы покушались на свою жизнь?

Я поднялся с табуретки и подошел к окну.

— Оставим пустые сплетни. Я пришел к вам по другому делу.

— Вы хотите присоединиться к нам? Да это проще простого. Мы каждый день молимся на берегу Солы, произнося не молитву, а те слова, которые нам подсказывает момент и настроение. Постоянная у нас только песня, рождавшаяся со дня на день, сложенная неведомо кем. Приходите к нам вечером. Для вас это будет одновременно и крещение и жреческое посвящение. Это очень просто. И нет тут никакого обмана, сколько бы его ни вынюхивал скептический ум. Вы будете и соавтором, и служителем этой веры, наиболее демократической из всех, какие есть.

За окном сквозь сложное переплетение лозы дикого винограда я видел тропинку и пригорок, на котором ее уже не было. Там остался только засохший цветок, который теперь катился по сухой земле, гонимый горячим ветром.

— Прежде чем я посвящу себя вечности, мне хотелось бы уладить счеты с бренным миром, — сказал я.

Он тоже встал с топчана.

— Я уловил вашу иронию. Ее я тоже принимаю в расчет, отваживаясь на мой рискованный шаг.

Я повернулся спиной к окну.

— Вы ищете Юстину? Она пошла в Подъельняки.

Я молчал.

— Вы ищете Юстину, правда? — повторил он.

— Ведь вы понимаете, зачем я сюда пришел, — тихо ответил я.

— Действительно, очень драматическая история. Если она подлинная.

— Безусловно. И вы это отлично знаете.

Он улыбнулся одними губами.

— Вы немножко влюблены в Юстину, правда?

Я слизнул соленый пот с пересохших губ.

— Не возражайте, пожалуйста, я все знаю. Она мне рассказывала о ваших свиданиях.

— Не понимаю…

— Она ведь двуличная или, скорее, роковая женщина. Верно? Женщина — дитя. Так или не так?

Меня буквально подмывало вцепиться ему в глотку, в его сухую, разрисованную узором жилок шею. Он почувствовал мою ненависть и усмехнулся выпяченными губами, к которым пристали запекшиеся капельки слюны.

— Мужчина в зрелом возрасте, растративший свою жизнь на высокие идеи и загадочных девиц.

Я тут же пожалел о своей откровенности и усилиях, затраченных на неудавшуюся встречу. Он все яростнее хлопал себя линейкой по блестевшей от пота ладони.

— Я о вас говорю. Именно о вас. Вас завораживают тайны. Вы падкий на сладенькое, противный, грязный тип.

Я сделал несколько шагов по направлению к нему. Он заслонился линейкой, держа ее обеими руками на высоте груди.

— Вы знаете, что мне нужно, — с трудом выговорил я.

Он криво усмехнулся. Я видел, что его левая щека быстро дергается. Глаза у него широко раскрылись, сверкая желтоватыми белками.

— Ты добиваешься, чтобы я тебе сказал, будто я и есть тот человек, которого ты неизменно встречал в разные периоды своей жизни?

— Да, я того хочу.

— Ну ладно. Я покажу тебе след твоей пули. — Он рванул рубаху на груди. — Расскажу, как я лежал раненый на полу и слышал плач ребенка. Как я звал на помощь, а прохожие думали, будто это кричит пьяный за праздничным столом, как к моему дому подъехали люди, которые везли на санях замерзших парней Кмицица. Как я ехал среди обледенелых трупов, слизывая с их рук снег, потому что меня мучила лихорадка с кошмарами и бредовыми видениями. Я тебе припомню все наши встречи, когда я видел, что у тебя такие же глаза затравленного зверя, как и у меня, когда я предчувствовал, что судьба сведет нас и ты до конца жизни будешь искать меня, как я ищу своего очищения.

— Ты когда-то был другим.

— Я был и всегда остаюсь со слабыми.

Я слышал свой голос и удивлялся, что не испытываю облегчения. Мне казалось, что мы исчерпали весь запас кислорода в этой мрачной комнате и сейчас задохнемся.

— Чего ты еще от меня хочешь? — спросил он, тяжело ворочая языком.

— Не знаю. Пожалуй, больше ничего. Хотя я совершенно иначе представлял себе эту минуту.

За окном метался голос кларнета, сливаясь с шумом реки. Продолговатый солнечный луч уже дополз до дверей, ведущих в сени, и стал взбираться на почерневшие сосновые доски.

— Я давно уже ищу и тебя и его. Сперва в своих воспоминаниях, потом в рассказах людей и на страницах газет. Каждую фамилию я принимал за вашу. Потом я искал вас в маленьких городках, вроде нашего, который все мы навсегда покинули. Мне часто кажется, что пережитое мною можно сравнить с горсткой камней, которые я добыл со дна реки и до конца дней буду раскладывать их, всякий раз в новых комбинациях, и искать смысла, управляющего моими действиями.

Где-то за стеной послышались чьи-то шаги. Мы оба взглянули на окно. Сквозь сетку дикого винограда сочился мерцающий зной, от которого пахло гарью. Потом мы ждали, пока отворятся двери и она появится на пороге. Длилось это очень долго. Его лоб с нависшими над ним черными кудрявыми волосами покрылся потом. Дверь так и не отворилась. Я подошел к нему и протянул руку.

— Спасибо тебе, — сказал я и мне внезапно не хватило нужных слов. Он, однако, не подал мне руки. — Спасибо, — повторил я.

— За что ты меня благодаришь?

— Я хотел обязательно с тобой встретиться.

Он приложил руку к резко дергавшейся щеке.

— Видишь, — хрипло произнес он. — Я мог бы тебе солгать и оставить все как есть. Но ты ведь не нуждаешься в легком утешении, правда?

Я молчал, пытаясь раскрыть слипшиеся губы. Сердце у меня билось быстро и неровно.

— Я не тот, кого ты ищешь. Я вижу твой страх и беззащитность и без труда мог бы уверить тебя, будто сыграл какую-то роль в твоей жизни. Но я думаю, полезнее будет, если ты действительно найдешь то, что тебе нужно. Итак, пускайся в дальнейший путь, быть может, ты уже недалек от цели.

— Лжешь! — крикнул я.

Вдруг он оскалил зубы, словно сдерживая невыносимую боль.

— В каждом человеке ты будешь видеть тех, кого обидел. Каждое лицо тебе покажется знакомым, в каждом ты обнаружишь следы муки, которую ты причинил. Ты знаешь, что тебя гонит с места на место? Сказать тебе?

Я бросился к нему, ухватил его за рубашку на груди, но он с неслыханной силой оттолкнул меня, откинулся назад и стоял некоторое время, пошатываясь, странно щеря зубы. Он нервно ударял линейкой по смятым брюкам, словно выколачивая из них пыль. Потом бессвязно пролепетал несколько слов и как-то угловато, всем телом, навалился на дверь в соседнюю комнату. Дверь дрогнула, качнулась, а потом плотно захлопнулась.

Я сел на табурет и смотрел в окошко, ожидая, когда же она вернется. Отсюда мне был виден склон луга, могильный курган повстанцев и голубой, реденький дым над тлеющим торфяником.

Из соседней комнаты, в которой он скрылся, доносилось нечто вроде бессвязного лепета и приглушенный стук, словно кто-то лениво молотил стебли гороха.

Ждал я так очень долго. Мне бы давно следовало уйти, но какая-то сила удерживала меня, требуя, чтобы я довел дело до конца. Я снова стал разглядывать скромное убранство комнаты, выискивая в ней хоть самое косвенное подтверждение моей догадки.

— А может, он прав? — вполголоса спрашивал я себя. — Может, это несущественно, живы ли они или давно уже умерли.

И я стал заново вспоминать прошлое, сопоставляя тогдашние факты с его сегодняшним поведением. Я чувствовал, что меня сбили с толку и обманули. И тем большая злоба поднималась во мне против него.

Луч солнца вполз уже на стену над дверью, в окне повис растрепанный моток красного солнца, а Юзеф Царь все еще не возвращался.

Когда я наконец решил, что он давно уже куда-то ушел и нет смысла дольше ждать, дверь скрипнула.

Я быстро посмотрел в ту сторону. Он вошел покачиваясь, как после длительной болезни, и с удивлением посмотрел на меня.

— Ах, это вы? Здравствуйте.

— Здравствуйте, — растерянно сказал я.

Слегка охнув, он сел на топчан и отложил в сторону линейку, почерневшую в нескольких местах.

— Страшная жара сегодня, — сказал он усталым голосом.

И мне показалось, что на губах его сверкнуло что-то ярко-алое. Я подумал даже, что это, возможно, отблеск заходящего солнца.

— Вы ходили к реке? — прозвучал вопрос.

Он смотрел на меня равнодушным взглядом человека, вернувшегося из далекого путешествия.

— Да, я был на Соле.

— На том берегу все больше людей и машин.

Звук кларнета ворвался в комнату, и ему тихо ответил какой-то стеклянный сосуд.

— Мне что-то нездоровится, — сказал со вздохом Юзеф Царь. — Вы зайдите к нам как-нибудь. Мы с Юстиной будем очень рады. Вы ей нравитесь.

Я стремительно встал. Он рассеянно взглянул на мои стиснутые кулаки и зевнул, и я с ужасом заметил, что рот у него полон липкой крови.

Не знаю почему, но я решил ни о чем больше не спрашивать. Он упал навзничь на топчан и мертвенным взглядом смотрел на меня из-под прищуренных век.

— Вы говорили о своем отъезде, — тихо сказал он.

— Да? Не помню.

— Может, мне показалось.

Из темного угла вылетел комар и назойливо зазвенел у меня над головой.

— Приходите к нам на реку. Мы там молимся каждый день.

Я вытер лицо рукавом рубахи. Комар пел мне прямо в ухо.

— Жаль, что вы уезжаете, — шепотом сказал он. Потом добавил: — А может, оно и лучше.

Мне хотелось схватить его под обе руки, поднять и крикнуть прямо в лицо, что я никуда не уеду, что я тут останусь, что я еще глубже погряз в делах этой долины. Но он снова зевнул, не стесняясь моего присутствия, и я снова увидел рот в крови.

Я вышел не попрощавшись.

Все кругом засохло и почернело. Только возле монастыря сверкали редкие прямоугольники озимых. И казалось, что оттуда, от этой пронзительной зелени, тянет легким холодком, который робко пощипывает мою мокрую спину.

На моем окне стоял жбан, обвязанный пожелтевшей марлей. В этом жбане, в жидкости пивного цвета, плавал японский гриб, лекарство от всех болезней. В моей комнате за мной следили с выцветших портретов внимательные глаза старых женщин и усатых мужчин. В моей комнате пахло бессмертниками, из которых были понаделаны букетики в знак памяти о минувших годах.

Я знал эту комнату «наизусть», по многу раз вникал во все подробности ее обстановки, и я знал также, что в комодике лежат чьи-то бумаги, записи чужой жизни.

Я вытащил выщербленный мародерами ящик, сильно пахнувший древесным жучком, и еще раз поглядел на документы и бесцветное, заурядное лицо мужчины на фотографии.

Я был уверен, что недавно видел это лицо, постаревшее и изменившееся благодаря другим условиям жизни. Точно так же поджав губы, человек этот приглядывался ко мне, к здешним людям, к нашему дому.

— Он прав, — смущенно сказал я. — Я всюду выискиваю особый смысл. Каждая увиденная физиономия задевает мою память и извлекает с ее дна забытые образы. Никогда я от этого не избавлюсь. Он прав.

Тень моя была очень длинная. Она двигалась по пригорку, как огромная стрелка часов. Мне казалось, что я чувствую ее тяжесть.

Я вошел в сад, где уже облетели все листья. На белой вишенке лежал румяный луч. Я поднялся на заросший полынью бугор — остатки бывшей клумбы — и осторожно огляделся по сторонам. Здесь ее не было.

Тогда я взошел на устланное опавшими листьями крыльцо с деревянными колоннами, потрескавшимися во всю длину. Я отодвинул знакомую доску, загородившую вход.

Очутившись внутри, я увидел, что полоски плотного яркого света делят большую комнату на удлиненные прямоугольники. Свет проникал сюда сквозь щели в окнах, забитых досками. Картина эта была мне знакома.

Под ногами у меня, как и в прошлый раз, зашуршала почерневшая солома.

— Юстина, — тихо позвал я.

Мне никто не ответил. Я вошел в первый прямоугольник, очерченный линией света.

— Юстина, — повторил я.

Потом я перешагнул через второй, еще более вытянутый прямоугольник; солнце уже садилось, и лучи его падали косо.

— Юстина, я пришел.

Так я дошел до противоположной стены и очутился на пороге соседней комнаты. Здесь валялись разбитые кафельные плитки, было мрачно и сыро.

— Отзовись, — просил я.

Через толстые стены дома до меня долетела песня.

— Нет ее, — удивился я.

К моей левой руке пристал клочок паутины. Большой паук-крестовик торопливо спускался с нее на длинной нитке. Я не мог вспомнить, хорошая это примета или дурная.

Немного погодя я вышел в сад и посмотрел на покосившиеся крыши тихого городка. Как всегда в это время, оттуда несся частый звон монастырского колокола. Монахи напоминали верующим, что вскоре из-за Солецкого бора надвинется ночь.

Я пошел к реке и еще издали, с вершины отлогого холма, где брали начало спаленные солнцем луга, увидел группу людей, молящихся на берегу Солы. В центре на коленях стоял Юзеф Царь.

Мы всё идем к богу, всё идем к богу

Сквозь печаль, сомнения и муку.

И всё длиннее моя горькая дорога.

И всё сильней меня терзает совесть.

Все были в сборе. Корсаки и партизан, Ромусь и граф Пац. Путевой мастер впервые вместе со всеми опустился на колено, он уже не сторонился общества этих людей, он уже стал его частицей. Сержант Глувко, нерешительный и растерянный, стоял неподалеку и не то с упреком, не то с одобрением смотрел на свою жену, а она — вместе с детьми — молилась жарче всех. Не было здесь только одержимой, взбунтовавшейся Регины, отправившейся на поиски лучшей жизни.

На том берегу реки столпились рабочие. Они наблюдали за молящимися, обмениваясь скупыми, но зато весьма сочными и неприязненными замечаниями. Кларнет снова с тупым упорством вернулся к прежней, словно топором вырубленной мелодии. Я был твердо уверен, что в коричневой тени сколоченного из досок барака я различаю силуэт сидящего музыканта.

Кто-то из рабочих швырнул камнем в реку у нашего берега. Взметнулась струя воды и, радужно сверкнув, обдала молящихся. Они оставили без внимания этот акт недружелюбия и лишь громче запели, но в их голосах звучала возвышенная враждебность.

— Эй, баптисты! Кому вы молитесь! — кричали рабочие.

— Они молятся тому чернявому! — отозвался голос из палатки.

— Это ихний Христос.

Другой камень пронесся над рекой и врезался в землю возле Паца. В молящихся полетели куски дерна, колючие каштаны, щепки. Один из снарядов угодил Ромусю в спину. Он зашатался, упал на руки, потом стал медленно подниматься и так и застыл в своем сонном движении, задрав голову к небу.

— Глядите! — крикнул он.

Все головы повернулись в ту сторону.

— Глядите! Вон там, над бором!

В едином порыве все поднялись и стали всматриваться в ломаную линию горизонта в северо-западной части неба. Рабочие тоже повернулись спиной к реке и устремили взгляд в том же направлении.

За далекой полосой деревьев, из самой глубины Солецкой пущи, всплыло огромное белое облако, докрасна раскаленное по краям, а снизу выстланное свинцовой тенью. Оно увеличивалось, странно вращаясь, пока не приобрело форму головы с бородой и устами, разверстыми в крике. И казалось, вот сейчас из-за горизонта вынырнут тяжелые плечи, торс и все тело великана, который двигался в сторону долины.

Пани Мальвина вскрикнула и упала на колени. А вслед за ней среди воцарившегося молчания преклонили колени и все остальные. Кларнет умолк на половине незаконченной фразы, в тот же самый момент затих и монастырский колокол, отзвонив молитву за упокой.

Потом раздался неестественно высокий, пронзительный, как курлыканье журавля, голос пани Мальвины:

О боже, боже, услышь наши просьбы!

Ты, что еси мною, а я тобою есмь,

Ты, что дал мне начало,

Ты, что моим будешь пределом.

В этот странный предвечерний час песня, подхваченная многими голосами, заполнила долину гулкой мольбой.

А облако начало опадать, свиваясь в плотный клубок, обведенный синевою, а потом снова медленно погрузилось в застывшую пущу. Небо по-прежнему было пустое, пепельное, мерцающее искорками застоявшегося зноя.

Я наискосок прошел через лужайку. Трава хрустела под ногами, как припаленная шерсть. Совсем рядом нетерпеливо и резко шумела Сола. Я раздвинул голые кусты ольшаника: наполовину высохшая река петляла по узкому руслу между обкатанными гладкими камнями. Черные корни, очень похожие на ноги огромных пауков, осторожно погружались в бородатые водоросли.

На минуту я остановился. Еще не поздно было отступать, у меня еще была возможность изменить свое решение.

Но она, даже не повернувшись ко мне, сказала:

— Очень парит, верно?

Я видел ее спину. Юстина сидела на берегу, наклонившись над водой, и не сводила глаз с мелкого извилистого ручья — рукава Солы.

— Видели тучу? Может, наконец выпадет дождь.

Я опустился рядом с ней. Она по-прежнему не смотрела на меня. Сидела, подтянув ноги и упершись подбородком в колени.

— Река может совсем высохнуть?

— Не знаю. Сола, пожалуй, не высохнет.

— Я здесь сижу целый час. Мне кажется, что даже за это время воды стало меньше.

— Я вас искал в пустом доме.

— Вы меня искали?

— Да.

Она молчала, застыв в прежней позе, словно съежившись от холода.

— Вы замучили моего мужа. Он весь день пролежал в кровати.

— Мы разговаривали.

— О чем?

— О давнишних делах.

— Разве вы были знакомы?

Она повернула голову, исподлобья глядя на меня.

Я впервые заметил следы веснушек на висках, на ее тонкой коже больного ребенка.

— А вы как думаете?

— Ничего я не думаю. — Она пожала плечами. — Я допускаю, что это возможно.

— Он никогда вам не говорил, что мы уже когда-то встречались?

— Нет. Он со мной о таких делах не разговаривает. Отделывается шутками. На это он мастер.

На берегу лежал пласт песка, нанесенного в половодье. Я сгреб в горсть горячие песчинки.

— Все ждут не дождутся, чтобы я отсюда уехал.

Она тоже набрала сухого песка в свернутую трубочкой ладонь.

— Я все время думаю, почему вы это сделали, — сказала она, внимательно на меня поглядев.

— Что сделал?

— Вы ведь знаете. Я уже однажды спрашивала.

— Я попросту был болен. Отравление или что-то в этом роде.

— Вы не стесняйтесь. У каждого ведь может выдаться такая минута.

— У колдуний тоже?

Она печально улыбнулась. Из ее ладони быстро сыпался горячий песок.

— Какая я колдунья. Я сболтнула в шутку.

— Как бы мне хотелось, чтобы вы были колдуньей.

— А если окажется, что это не так?

— Тогда я больше с вами не увижусь.

Теперь она размеренно качала головой, глядя на меня из-под сонно прижмуренных век.

— Хорошо. В таком случае постараюсь вас околдовать.

Пролетел жук. Майский жук. Мы прислушивались к его жужжанию, странно звучавшему среди оголенных, лишенных жизни кустов ольшаника.

— Видите ли, — вдруг сказала она, — я не знаю своих родителей. В сиротском доме, помню, что-то об этом говорили. Даже подозревали, будто я из немецкой семьи. Ну, знаете, из числа найденышей. Может быть, меня подобрали во время бегства немцев, хотя это маловероятно: я, наверное, родилась за несколько лет до их бегства. Вернее всего, партизаны где-то разбили немецкий транспорт, а в нем находились немецкие семьи, возвращавшиеся из России.

Я разглядывал ее темные волосы, в которых попадались рыжие, будто опаленные огнем, пряди, детский овал ее лица и старомодную ямочку на подбородке.

— Нет, это невозможно. Непохожи вы на немку.

Она качала головой в такт своим словам и смотрела на меня, я сказал бы, с вызывающим видом. Но я знал, что это только бессознательно усвоенная манера, своего рода кокетство.

— Как вы можете знать? Мне даже советовали обратиться в Красный Крест.

— Не делайте этого. Оставайтесь с нами.

— Останусь. Ну, конечно, останусь.

Теперь она загляделась на тоненькую струйку песка, вытекавшую из ее ладошки прямо на кустик чахлых незабудок, выросших на черноземе.

— Уж я знаю, что из-за вас у меня будут неприятности, — вдруг сказала она.

— Что вы говорите?

— Я правильно говорю.

И она посмотрела на меня с еще незнакомой мне улыбкой.

Я взял ее руку. Внутреннюю сторону ладони перерезал глубокий шрам — его можно было принять за особую линию жизни, отметину судьбы.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю. У меня всегда был этот шрам.

Я поцеловал ее раскрытую ладонь. Она медленно отняла руку. И вдруг я обнял ее.

— Ну и что?

— Ну и ничего. — Она растерянно улыбнулась.

— Как там насчет колдовства?

— Плоховато.

Мы болтали просто так, лишь бы что-то говорить. Нервы у нас обоих были до крайности напряжены. У меня дрожала рука, которой я ее обнимал, и я отлично знал, что она это чувствует. Я притянул ее к себе и поцеловал.

— Нет, — прошептала она, откинувшись назад.

— Почему нет?

— Нет.

И она торопливо сорвала тоненький стебелек незабудки.

— Пожалуйста, вот вам цветок.

Мне хотелось сказать, что все это похоже на сцену из пошлого романа, хотелось как-то подчеркнуть смешную сторону нашего свидания, но вместо этого я взял цветок и положил его на горячий песок. Заиграл кларнет, и я почему-то услышал в его звуках холод мокрых водорослей.

Я снова обнял ее. Сперва она яростно отбивалась, а потом подавляла меня своей пассивностью. Мне долго пришлось ее целовать, прежде чем губы ее ожили и стали мне отвечать. Потом мы отпрянули друг от друга, чтобы перевести дыхание.

— Мне пора, — сказала она, но даже не попыталась встать.

— Еще рано. Вечер только наступает.

— Надо идти домой.

Мы снова безудержно целовались, пока, одурев, оба не свалились, почувствовав скрытое в песке тепло.

— Видны звезды, — пролепетала она.

Я поглядел вверх, где мерцала зеленоватым светом одна-единственная точечка.

— Ты дура, — шепнул я сам себе.

— Что?

— Нет, ничего.

Она была вялая и неподвижная и заслонялась от меня руками, тонкими в сгибах, как стебли подсолнечника. Я отрывал то одну, то другую руку, а она, словно ничего не замечая, смотрела в небо. В памяти моей неожиданно возникло искаженное отчаянием лицо партизана, его рот, судорожно ловивший воздух, и красные иглы ели, прилипшие к его мокрому лбу.

Я почти не сознавал, что я делаю, но она опять лениво увернулась, уткнувшись лицом в песок, пока, наконец, не случилось то, чему суждено было случиться.

Потом мы прислушивались к нашему учащенному, усталому дыханию. Я совершенно всерьез подумал, что нас слышат во всей долине. Я посмотрел на ее лицо в капельках пота. Она лежала, закрыв глаза, и была почти безобразна.

Я почувствовал стеснение в горле и не представлял себе, где я нахожусь, как далеко я от дома и как я до него доберусь.

— Что с тобой? — шепнул я, чтобы подавить в себе ощущение беспокойства.

Она молчала, мне даже показалось, что она спит. По ее волосам, разбросанным на песке, полз черный муравей. Я сбросил муравья, потом стряхнул красноватые, блестящие песчинки. Я видел ее потрескавшиеся губы, побелевший кончик носа и брови, с которых стерлась черная краска. Она лежала неподвижно, с неприлично задранной юбкой. Как бы невзначай, я прикрыл ее девичьи бедра. Вместе с бормотанием реки, приглушенным шумом леса и навязчивым голосом кларнета, невероятно усиленным вечерней тишиной, к нам возвращалась повседневность.

Где-то за моей спиной хрустнула веточка. Я посмотрел в ту сторону, но не увидел ничего, кроме по-осеннему голых, неподвижных кустов.

Она поднялась с земли и села, повернувшись ко мне спиной. Пока она застегивала блузку, приглаживала волосы, расправляла складки на юбке, я не видел ее лица.

Я неуверенно обнял ее и стал целовать затылок, сухие, пахнущие сеном волосы. Она выпрямилась и подняла голову, подставляя мне шею. Я привлек ее к себе, а она водила щекой по моим рукам, сплетенным на ее груди.

Потом она повернулась ко мне лицом и долго смотрела на меня. Я не мог угадать, о чем она думает.

— Что это у тебя там?

Я вопросительно посмотрел на нее.

— На груди, под рубашкой.

Я расстегнул воротник. Она протянула руку, нащупала черный железный крест и поднесла его к глазам.

— Что это? — прошептала она.

— Повстанческий крест 1863 года. Я нашел его в Соле.

— Здесь что-то написано.

— Да. «Господи спаси люди твоя».

— Для чего ты его носишь?

— Сам не знаю. Нашел и ношу.

— Мне тоже хочется.

— Пойдем, поищем в воде.

Мы вошли в удивительно теплую реку. Спутанные, гибкие водоросли цеплялись за наши ноги. С корней прибрежных деревьев все шире расползалась густая тень.

— Темнеет.

— Да.

— Пожалуй, мы ничего не найдем.

Мы долго бродили, вглядываясь в черную, ночную воду. На берегу поднялось какое-то движение, я быстро повернулся и заметил колышущиеся ветки и неподвижную человеческую фигуру. Юстина, стоявшая на середине реки, тоже выпрямилась.

— Это ствол старой ивы, — тихо сказала она. — Я хорошо его помню.

— Сегодня мы уже ничего не найдем. Поищем в другой раз.

— Хорошо, — прошептала она. — Днем.

На берегу она долго возилась с туфлями, они никак не налезали на мокрые ноги.

— Мне очень неприятно, — сказал я.

Ока молчала, старательно втискивая ногу в упрямую туфлю.

— Мне очень неприятно, — тихо повторил я. — Ты знаешь почему.

Она нащупала в темноте мою руку и неожиданно поцеловала ее холодными губами.

Я повернул Юстину к себе так, чтобы на лицо ее упал слабый свет луны. Черты ее разгладились, усталость смягчила их. Она по привычке покачала головой, но тут же остановилась. Я почувствовал влажное тепло ее плеч.

— Пойдем, посидим еще немножко, — тихо сказал я.

— Надо идти. Холодно. Ты дрожишь.

— Не уходи.

— Нет, нет, — быстро проговорила она и пошла по направлению к лугу.

Тогда мы услышали глухой топот — можно было подумать, что от нас убегает зверь. У реки трещали ветки ольшаника. Эти внезапно возникшие звуки вскоре слились с монотонным журчанием Солы.

— Здесь кто-то был, — сказал я.

— Наверное, нам показалось.

С минутку я прислушивался к скупой жизни ночи. На том берегу мерцал свет в палатках и бараках, перекликались мужские голоса.

— Кто-то нас видел, — прошептал я.

— Ну и что?

Мы пошли лугом в сторону рыжего, дымящегося торфяника, за которым высился курган. Я взял ее руку и пальцами нащупал линию, замкнутую внутри ладони.

— Боюсь, что я потеряла всю свою колдовскую силу, — сказала Юстина. — Верно?

— Не знаю.

— Схожу завтра в Подъельняки. Там есть замковая гора, еще с прусских времен. В глубине ее, кажется, прорыты пещеры. Этакое урочище, знаете? Мне надо найти подходящие травки и вообще прийти в прежнюю форму. Верно я говорю?

— Вот как получилось, — сказал я сам себе, все еще удивляясь тему, что произошло.

— Простите.

— Нет, ничего. Я из тех людей, которые вечно из-за чего-то огорчаются.

Мы остановились у пригорка, на котором стоял их дом. Из окон падал свет, перерезанный крестами рам.

— Вот я и дома, — шепнула она. — Дальше не ходите.

— Я вас провожу до сада.

— Нет, нет, — быстро сказала она. — Я сама дойду.

Она легонько пожала мою руку и пошла по дорожке, покачиваясь, словно повторяя запомнившийся ей танцевальный ритм.

— Юстина! — негромко крикнул я.

Она остановилась, но не обернулась и не отвела глаз от освещенных окон. Я нагнал ее:

— Мы так и не попрощаемся?

Я хотел ее поцеловать; она опустила голову, и я едва коснулся щекой ее волос. А она побежала в гору по узкому коридору света.

— Юстина! — позвал я.

Она исчезла между кустами сирени, а потом щелкнула дверь. Я поднялся на пригорок и сел близко от их дома, прямо напротив окон. Я отчетливо видел стену с домотканым ковром и топчан, на котором лежал Юзеф Царь.

Потом показалась спина Юстины, медленно приближавшейся к топчану, и я видел ее аккуратно заколотые волосы, закатанные рукава кофточки и черную шаль, наброшенную на плечи. За те немногие секунды, которые прошли с момента нашего расставания, она преобразилась, стала степенной женщиной, возвращающейся со скучной прогулки.

Присев на краю постели, она что-то ему говорила. Он сперва напряженно всматривался в ее лицо, потом резко отвернулся к стене. Тогда она стала гладить его по голове. Продолжалось это несколько минут, и с моего места казалось, будто они уснули в такой позе. На побеленной стене шаталась тень абажура.

Потом он уткнулся головой в ее юбку, которая, наверное, еще сохранила запах реки. А Юстина все быстрее гладила его по голове, по слипшимся волосам, спина его заметно дрожала, наконец она протянула свободную руку и свет погас.

Я сидел неподвижно, собираясь с мыслями. Чувствовал я себя прескверно, и у меня возникло нелепое желание швырнуть камнем в окно, в котором отражался тоненький серп месяца.

— Ну и свалял ты дурака, — сказал я себе. — Никогда еще в жизни тебя так не обставляли.

Я тяжело поднялся с земли и зашагал к железной дороге. Следом за мной кто-то шел, я остановился, прислушался — никого нет. Ночь была тихая. Над рекой белела широкая дорога, выстланная туманом.

— Вот и хорошо. Теперь можно уезжать, — снова шепнул я и увидел перед собой неясные очертания разваливающегося пустого дома и затаившиеся в темноте деревья.

— Куда ехать? Куда?

Я снова, и на этот раз совершенно отчетливо, расслышал шаги, приближающиеся из темноты. Черная неровная тень остановилась где-то совсем рядом со мной.

— Сами с собой разговариваете? — заговорил прохожий.

— Привычка такая.

— Сидели в тюрьме?

— Нет. Но хорошо знаю, что такое одиночество.

Я старался вспомнить, кому принадлежит этот знакомый голос. Прохожий как-то странно ёкнул, и на мгновение я потерял его из виду. Потом я услышал, как он хлопает себя по карманам — ищет спички. В тусклом кружке розоватого огонька я разглядел лицо путевого мастера.

— Прогуливаетесь ночью? По городскому обычаю? — спросил он, подходя поближе.

Пахнуло водкой. Он напирал на меня грудью, словно опасаясь, как бы я не растворился в темноте.

— Я тоже предпочитаю гулять ночью, — сказал он. — Ночью оно безопаснее.

— Я иду домой. Может, проводить вас?

— Ага, — хрипло засмеялся он. — Думаете, я пьяный? Не надо, котик, я сам попаду куда следует.

На мгновение сигарета разгорелась. Я увидел, что путевой мастер пытается заглянуть мне в глаза.

— Немножко выпиваю, — тихо сказал он. — Что верно, то верно. Люблю глотнуть на ночь. Но в этом есть свой смысл. Видишь ли, котик, я в жизни нагляделся на чужую смерть и был уверен, что теперь собственной нипочем не испугаюсь. А тут как-то зимой проснулся я ночью, котик, и гляжу, а она меня ледяными костяшками за глотку схватила. И то, что почувствовал в тот раз, уже навсегда осталось. Ношу я ее, котик, здесь, под сердцем, как мать ребенка носит. Иногда, днем, я ее не слышу, боится, стерва, света, но едва только стемнеет, она снова сосет меня и кусает в ребра.

Я молча смотрел на огонек, вспыхивавший при каждом его слове.

— А когда-то я был здоровый, как зверь. Десять пудов сам взваливал себе на плечи. Я часто мечтал: вот прыгнуть бы мне этак вверх, ударить бы грудью в небо и посмотреть бы, как оно расколется на две половинки. Видишь, котик, крыса пискнет и конец ей, а вол тяжело умирает, так землю под собой разворотит, что хоть копай колодец.

— Боитесь Гунядого? — вдруг спросил я.

Сигарета погасла. Путевой мастер покачнулся.

— Кто сказал, что я боюсь?

— Люди говорят, — солгал я.

Он немножко помолчал, стараясь выплюнуть прилипшую к губе сигарету.

— Я его знаю, и он меня знает. Было время, когда я его гонял по всему нашему повяту и еще дальше. Так кто же кого боялся, котик?

— Вы его когда-нибудь видели?

Меня снова обдало влажным и удушливым перегаром.

— Он несколько раз уславливался со мной о встрече, да так и не пришел.

— А вы знаете, какой он был с виду?

— Обыкновенный. Как всякий человек. Говорили, будто он бородатый, чернявый, рослый. И заметь, котик, уже после всех амнистий, когда банды затихли, он оставил у людей для меня весточку. Сообщил, ты смекай, котик, что придет ко мне и придет обязательно в ночную пору. И чтобы я всегда его ждал. Так я, котик, вызвал из воеводства взвод саперов и заминировал немецкие блиндажи в Солецком бору; ведь я знал, что он именно там сидит. И я жду, котик, все время я его жду. И двенадцать лет прислушиваюсь, не взорвется ли мина. Ведь иначе он только небесной дорогой может ко мне прийти.

— Проводить вас домой? Поздно уже.

— Мне ночью дом не нужен.

— Почему вы отсюда не уезжаете?

— Видишь ли, когда-то, во время референдума, — эх, как давно это было — он подстерег меня в одной деревне и попытался спалить в хате. На мне уже мясо горело, и я тогда пообещал себе — если выйду живым из этой печки, так помирать буду только на нашей земле.

За рекой, где-то в лесной чаще, раздался далекий одиночный выстрел. Мы оба замолчали, напрягая слух. Снова было тихо.

— Вы слышали? — прошептал я.

Путевой мастер тяжело дышал.

— Рухнуло старое дерево, — прохрипел он.

— Кто-то выстрелил.

— Что ты брешешь? — Он вцепился в мою рубашку.

— Ведь я хорошо слышал.

— Что ты здесь выслеживаешь, чего ты ищешь? Я говорю ясно: дерево упало.

Я молчал.

Он отпустил меня и сказал усталым голосом:

— Ну, идите. Поздно уже.

— Может, помочь вам.

— Я говорю: идите своей дорогой. — Он повысил голос.

Я пошел в сторону железной дороги, а он стоял и прислушивался к моим шагам, желая удостовериться, подчинился ли я его требованию. Потом он повернулся и отошел, но не слишком далеко, так как я слышал топот его ног и шорох веток в саду. Заскрипели ступеньки крыльца, застонала отдираемая доска. Путевой мастер искал ночлега в заброшенном доме.

Я почти бегом кинулся к насыпи, мчался, ловя широко открытым ртом холодный воздух. Но в какой-то момент к шуму моих шагов примешался посторонний звук — чужие торопливые шаги. Я пошел медленнее и под конец остановился посреди рельсов, отливавших зеленоватым светом месяца.

— Ромусь, — тихо сказал я.

Никто не ответил.

— Ромусь, — повторил я. — Ты где?

Во рву, вдоль полотна, играли громко сверчки, как провода зимой перед оттепелью.

— Ромусь, я ведь знаю, что ты идешь за мною.

Я нащупал ногой кусок гранита, нагнулся и поднял его.

— Чего тебе от меня надо?

И, разозлившись, швырнул камень в темноту. Я слышал, как он упал и долго, невидимый мне, катился по пересохшему откосу. Я расшвырял в разные стороны еще несколько камней. Но вокруг стояла непроницаемая тишина. Лишь позднее откуда-то из мрака прилетел жук, ударился о какое-то препятствие и сразу замолк…

Пани Мальвина встала с торжественным выражением лица. На ней было черное платье с пожелтевшим кружевным жабо. Она поглядела в рюмку, наполненную наливкой собственного изготовления, и сказала:

— Печальная это для нас годовщина, да ладно уж, отметим. У других людей, ох, какие чудесные праздники бывают, а наши, стыдно сказать, бедные, просто ужас, какие бедные. Вот уже семнадцать лет прошло, как нас посадили в товарные вагоны и повезли в эту Польшу.

Ильдефонс Корсак тяжело вздохнул и поднес стаканчик к усам, до иллюзии похожим на речные водоросли. Даже не поглядев в ту сторону, пани Мальвина быстренько хлопнула его по руке.

— Ишь, какой бойкий. Погоди, я скажу до конца. Ну, мы приехали и нашли эту долину — а она точнешенько такая, как наша под Эйшишками. Спасибо за это господу богу. Но такой земли, как наша, — жирненькой, как масло, душистой, легкой — нигде не найти. Потому, что у нас на востоке и леса другие, и поля более ровные, и реки спокойные. Остались там все наши, поумирали от разных войн, от руки злых людей, от разных эпидемий. Лежат они, погребенные в своей земле, и господа бога славят. А нам, бедным, даже страшно о смерти подумать. Жить-то, оно еще можно где приведется, а умирать надо только на своей земле.

Путевой мастер, у которого рука онемела во время затянувшегося тоста, нахмурился и невежливо сказал:

— Ну, будем здоровы.

Не дожидаясь остальных, он церемонно опрокинул стопочку. Его дружно поддержали, и раздалось неторопливое бульканье. Путевой мастер подул в рукав своей спецовки.

— Я знаю, за что вы пьете. Но теперь другие времена. Нету ни лучшей, ни худшей, всякая земля хороша.

— Ах, пан Добас, я без злого умысла сказала. Мы всегда в годовщину просто так вот выпьем, вспомним старое. Мы без всякой политики, мы люди простые, для нас все правительства хороши.

— Моя фамилия Дембицкий, — мрачно заметил путевой мастер.

Гости шарили глазами по столу, высматривая свои любимые закуски. Но сегодняшнему угощению хозяева придавали какое-то особое значение, более глубокое, чем обычно, — в нем была выражена боль и досада, весь скорбный бунт против уже близкого рока. Не было маринованных грибов разнообразного засола, не было копченостей, которые обычно таяли во рту, не было поджаренной на масле картофельной бабки, не было помидорчиков, утопающих в сметане, не было блинов, не было пельменей, отваренных в бульоне, не было многих других яств, которыми славился дом Корсаков. И приходилось смиренно тянуться за долькой соленого огурца и небрежно нарезанным сыром, уже обросшим скользкой патиной.

— Посмеялись над нами ваши люди, — с горечью заговорил партизан, жуя кислый мякиш огурца.

— Кто-то здесь высказывается? — удивился путевой мастер.

— Я к вам обращаюсь, друг трудового народа. Здорово вы над нами посмеялись с вашей демократией.

Путевой мастер отодвинул тарелку с сыром и тяжело уперся заскорузлыми ладонями в стол.

— А какие ты ко мне претензии имеешь, котик? Разве я живу в роскоши, как санационный воевода? Катаюсь в лимузине, покупаю виллы у моря, тискаю на шелковой постели своих любовниц-актрис?

— Вот именно, — ответил партизан. — За это я вас и осуждаю. Если бы ты сидел на мешке с деньгами, как воевода, если бы с любовницами в ресторанах стрелял в зеркала, если бы ты строил для себя дворцы, так я по крайней мере мог бы надеяться, что и мне от тебя что-нибудь перепадет. Разве это нормально, чтобы у министра голая задница просвечивала, как у меня? Нет, дяденька, у такого строя нет будущего.

— Ты поосторожнее со строем. Я еще не забыл, что ты служил у Гунядого.

— Но я ведь явился с повинной, когда было нужно, нет разве?

— Ты оставил его без всякой помощи в одних подштанниках посреди зимы. Легализовался потому, что вы у меня в руках были.

Партизан побледнел и несколько раз стукнул протезом по столу.

— Вовсе он не один остался. При нем еще был целый взвод.

— Знаю я вашу волчью солидарность. Почему же ты скрываешь, что был у Гунядого?

Партизан вдруг встал из-за стола.

— Я никогда никого не предавал, слышишь, убек[4]? Я ушел тогда, потому что таков был приказ из Лондона. Кто хотел, мог возвращаться домой.

— А тебя потом Гунядый не искал?

— Он тебя до сих пор ищет. Почему ты не ночуешь у себя дома?

Пани Мальвина схватила партизана за пиджак и потянула, заставив снова сесть на стул.

— Господа хорошие, зачем же вы сразу про политику? Политика никого еще до добра не довела. Ильдечек, дитя мое, спой лучше что-нибудь.

Ильдефонс Корсак, очнувшись от глубокой задумчивости, потянулся за полным стаканчиком.

— Ах, не то, болезный мой, лучше спой гостям.

— Почему нет, могу спеть, но только по-русски.

— Боже ты мой, неужели ты других песен не знаешь?

— Нет.

— В разных армиях служил, свет божий повидал, а петь умеешь только по-русски?

— Все песни красивые, но русские самые лучшие, — упрямился пан Ильдефонс.

— Чего там тратить время на песни, — засуетилась пани Мальвина, видя, что брат ее готовится к сольному номеру. — Давайте выпьем.

— Ну, будем здоровы, — произнес путевой мастер не своим, раскатистым голосом.

На мгновение разговоры затихли, и как раз тогда хлопнула калитка. Кто-то быстро бежал по двору. Сержант Глувко, еще не успев проглотить первый стаканчик, схватил с подоконника шапку и с необычайным проворством спрятался за буфет. В комнату ворвались дети, мальчик с девочкой, и остановились, ослепленные светом лампы.

— Папа здесь? Мама велела ему сейчас же возвращаться, — сказал мальчик, с понимающим видом оценивая легкий беспорядок на столе.

Никто не решился ему ответить, все беспомощно переглядывались. Наконец пани Мальвина, видя, что ситуация становится критической, сказала, сладко улыбаясь:

— Отец ваш сюда не заходил. Вероятно, он еще на службе, бедняга. — И тут она страшнейшим образом поперхнулась то ли наливкой собственного изготовления, то ли просто от смущения.

Дети нерешительно потоптались и, провожаемые лицемерными улыбками взрослых, исчезли в темных сенях, через секунду уже слышен был стремительный топот их босых ног.

— Мерси, — печально сказал сержант Глувко, вылезая из-за буфета. — Боже, боже, какой позор. От собственных детей прятаться по углам. Эх, сивуха проклятая.

Он с покаянным видом вернулся к столу и потянулся за полным стаканчиком.

— Ну, будем здоровы, — сказал путевой мастер, четко выделяя каждый слог. И осторожно влил водку прямо в горло, со своеобразным шиком, так чтобы не двигался кадык, что считалось вульгарным в здешнем обществе, и, высоко вскинув голову, на мгновение прищурил глаза. Потом медленно открыл их, опустил голову и громко выпустил воздух. — Спасибо за угощение, — продолжал он, низко поклонился всем присутствующим и заодно поднял с пола свою фуражку. — Люблю я этак пропустить три, четыре рюмашечки. — Его качало из стороны в сторону; не без труда определив нужное направление, он резко рванулся к выходу.

— Быстро он скис, — бесстрастным тоном заметил партизан.

В сенях зазвенели какие-то жестянки. Пани Мальвина снисходительно улыбнулась.

— В ванную забрел.

— Неважно, попадет куда надо, — сказал граф Пац. — До ночи он еще хлебнет в одиночку, подправит дело.

Ильдефонс Корсак, все время внимательно наблюдавший, как со стола стекает огуречный рассол, вдруг запел грудным голосом:

Пароходик идет всеми па́рами…

— Цыц, — зашипела пани Мальвина, — да ты что, чокнутый? Матерь пресвятая, он, видать, снова хворенький. У него кишочки, как у окуня. Чуть выпьет рюмочку, на него сразу мистика находит.

— Хорошо поет. Пусть поет, — потребовал партизан.

— Нет! Упаси боже! — крикнула пани Мальвина. — Ах ты, проклятый, при всех императорах воевал, революцию делал, кто тебя, злыдня, таким скверным словам научил?

Ильдефонс Корсак фыркнул в зеленые усы и вперил в сестру суровый взор:

— Молчать! А то конем раздавлю!

Пани Мальвина быстренько воткнула ему в рот большущий кусок огурца, после чего очень ловко схватила его за голову и прижала локтем к груди.

Ильдефонс Корсак некоторое время метался, как щука, пронзенная острогой.

Пани Мальвина повернулась к нам лицом: затраченные усилия требовали от нее немалого напряжения, и вместе с тем она снисходительно улыбалась.

— Ишь, что выдумал, — сказала она, подчеркивая, что не принимает всерьез угрозы брата. — Где тут, в таком городе, взять коня? А почему это Павел все сидит и молчит и ничего не пьет?

— А глазами так и шныряет, — заметил партизан.

Сержант Глувко со вздохом поднял стаканчик. Я трусливо последовал его примеру.

— Вы собирались уехать, таинственный гость? — сказал партизан, глядя на меня поверх рюмки.

— Да, скоро уеду.

— Не станем вас задерживать. А вы не забывайте, кто вам помог вернуться из далекого путешествия.

— Ах, зачем же вспоминать, что прошло, — вмешалась пани Мальвина.

— Я никого не попрекаю.

— Странная история, — покачал головой сержант. — Нестарый еще человек, здоровый как бык, и так его черт попутал.

— Ах боже, время теперь такое нервное.

— Это не время виновато, — строго сказал сержант Глувко. — Они там, в городах, простите, одно знают — книжки читать да по кинотеатрам слоняться. От этого мозги пухнут. Видели вы когда-нибудь, чтобы простой человек себя жизни лишал?

Партизан с графом украдкой переглянулись, как бы советуясь, принять ли на свой счет почетный титул простого человека. Но тут, к счастью, снова вмешалась пани Мальвина.

— Ну что нового на свете, дорогие? Что в газетах пишут?

Мы мялись и молчали; в конце концов партизан проворчал:

— Только один граф читает. Пусть и расскажет.

— Повторяю, я не-не граф, — покраснел Пац. — Иногда чи-читаю, если слу-у-чайно попа-падет в руки.

— Не смущайтесь, — веско сказал сержант Глувко. — Газеты, простите, читать можно.

— Все по-старому. Снова запустили спутника.

— Кто? — спросил Глувко.

Граф сильно заморгал.

— Ру-русские.

— А-а-а, — одобрительно сказал сержант.

— У нас на востоке, знаете ли, тоже был один чудак, кузнец Голобля. Ах, какой способный, какой ученый! Чтобы поглядеть на него, люди за тридцать верст приезжали. Кабы он захотел, мог бы себе из золота дом построить, да вот нет и нет. По ночам он постоянно через большие очки на луну смотрел, а днем, знаете, ковал да ковал без передышки. Строил машину величиной с амбар.

— Ну и что? — перебил сержант.

— Ну и исчез однажды ночью.

— Наверное, на луну полетел? — насмешливо спросил партизан.

Мальвина Корсак величественно посмотрела на него.

— Может, и полетел, если это в человеческих возможностях.

— Эх, темнота, — неуверенно сказал Глувко.

— Да разве мы знаем, что было или что будет? Мало ли разве случается, появится между нами странный человек, поживет и бесследно исчезнет. Помню, у нас под Эйшишками…

— Оставьте в покое на ночь глядя, — поморщился сержант. — Лучше выпьем.

— Что-то наша Регина теперь делает? — вздохнула пани Мальвина. — Может, уже уехала куда-нибудь далеко в чужие края, может, знатной дамой стала.

— Выпьем, — сказал партизан.

— Хорошая она была женщина и притом красавица. Все у ней на месте и как надо. Не то, что эти, нынешние. Идет такая, и не догадаешься сразу, мужик это или баба.

— Выпьем, — хмуро повторил партизан.

— Видать, так было суждено. Может, даст бог, когда-нибудь о ней услышим.

— Выпьем, — еще раз сказал партизан, но сам не пил, уставившись в мутный стакан со взболтанной водкой.

Я украдкой опрокинул свою стопку и сразу почувствовал приятную теплоту. Воображение унесло меня далеко: я дремал в родном доме у горячей печки и слышал сквозь зыбкий сон, сквозь неясные очертания яви, глухие вечерние разговоры.

— Дети бегут, — вдруг крикнул граф.

Сержант Глувко с поразительным проворством снова кинулся за буфет, на этот раз с недопитым стаканчиком. Он мучительно старался сдержать учащенное дыхание, и мы боялись, что он сейчас закашляется.

— Папа здесь? — спросил мальчик.

— Иди спать, дитя мое, — умильно сказала пани Мальвина. — Куда вам, бедненьким, слоняться ночью. На тебе гостинец, огурчик нового засола.

— Мы уже поужинали.

— Ступай, ступай, добро какое, может, и пропадет, а папа найдется.

Дети убежали, а сержант Глувко с обиженным видом вернулся к столу, сел и отодвинул стакан.

— Если вы с востока, то, думаете, что вам все дозволено.

— Я так выразилась потому, что с детьми надо умеючи, у ребенка тоже свой разум есть.

— Но как-то некрасиво получилось.

Эх ты, яблочко, куды котишься?

Попадешь ты туды — не воротишься! —

вдруг запел Ильдефонс Корсак.

— Сгинь, пропади, проклятый! — вскочила пани Мальвина. — Чтобы тебя волки… Проснулся и снова за свое.

— А вам известно, что он там в своих тетрадях пишет? — спросил партизан.

— Ну, пишет для чтения, всякие чудеса описывает.

— Вы читали?

— А мне-то зачем читать? Это баловство.

— У нас в прежнее время, я тогда еще каменщиком работал, — сказал Глувко, — тоже был такой случай. Приехал тип в модных брюках, все суетился, спрашивал: пан инженер, пан мастер, товарищ рабочий, то-се, на бумагу что-то записывал, а потом оказалось, что сочинил книжку. Такого мы стыда, простите, тогда натерпелись, что я по сей день помню. В газете даже напечатали, что этот тип сошел с ума. Вот так-то оно бывает.

Пани Мальвина снова стиснула в своем объятии голову ослабевшего брата.

— Может, помочь? — предложил граф, а у самого глаза затянулись странной поволокой.

Он пододвинулся вместе с табуретом и обнял пани Мальвину.

— Ах боже, что за шалости, — пискнула жертва графской страсти. — Я ведь уже в летах.

— Тихо, тихохонько, — шептал граф, прижмурив глаза. — Женщина до тех пор молода, пока этого хочет.

— Боже мой, помилуйте, и этот напился. А там в окошко кто-то смотрит.

Мы поглядели на окно. За ним была ночь. Стекло отражало расплывчатые очертания наших фигур.

— Никто не смотрит, — шептал граф. — Обниму-ка я и другой рукой, сидеть будет удобнее.

— Присосался, как пиявка, — рассердилась пани Мальвина, уже придя в себя после первого испуга. — Мало вам тут кругом девушек?

— Вы любую молодую за пояс заткнете.

— Во имя отца и сына, сказанете же вы иной раз, — отмахнулась пани Мальвина и неожиданно захихикала.

Партизан стукнул протезом о стол.

— Довольно шуток.

Сержант с озабоченным видом подтянул слабо затянутую портупею.

— Фактически, так сказать, лучше, может, выпьем.

— Какой вы нахальный. Я ведь девица, — защищалась пани Мальвина.

— А я кавалер, и к тому же неплохой кавалер.

Тут граф прижался своей продолговатой, сально-желтой физиономией к щеке пани Мальвины, а она пискнула каким-то странным, праздничным голоском.

Партизан с такой силой стукнул протезом по столу, что подскочили все стаканы.

— Ты свинья, граф.

Пац выпустил из объятий пани Мальвину и повернулся к своему противнику. Он смотрел на него пустыми глазами, так, будто видел его впервые в жизни.

— Ты что сказал?

— Бабник, скотина.

Пац привстал с табурета.

— А ты еврей.

Стало очень тихо.

— Кто? — сдавленным голосом спросил партизан.

— Конечно, ты. Ты еврей.

Партизан пытался непринужденно рассмеяться.

— Видели? Он сошел с ума.

— Ты еврей, — повторил граф.

Партизан провел языком по пересохшим губам.

— Люди добрые, я ничего не понимаю.

— Ты еврей, — еще раз сказал граф.

Партизан оглянулся на нас, ища спасения. Он изо всех сил прижимал протез к бедру.

— Меня зовут Ясь Крупа.

Граф шагнул в его сторону.

— Ты еврей.

— Люди добрые, ну как я могу быть евреем, если меня зовут Ясь Крупа? Неужели вы верите этому кретину?

Но мы молчали, пораженные неожиданным поворотом дела. Сержант Глувко, чувствуя, что мы возлагаем на него определенные надежды, безуспешно старался застегнуть никелевую пуговицу мундира.

— Разве еврея могут звать Ясь Крупа? — в отчаянии спрашивал партизан.

— Я знаю, и ты это отлично знаешь, — говорил граф, вглядываясь в партизана бесцветными глазами. — Есть люди, которые тебя еще до войны знали. Помнишь того франта, который приехал с иностранным журналистом? Помнишь, как он на тебя смотрел?

Партизан растерянно хлопал веками; он поднял здоровую руку, протер глаза и с минутку разглядывал верхнюю часть своей ладони. А затем согнул в локте протез и не торопясь стал наступать на графа Паца, ногами расшвыривая по пути мешавшие ему табуреты.

— Боже, убьет! — взвизгнула пани Мальвина.

Сержант Глувко хотел было вскочить на ноги, но чересчур заторопился и по собственной вине поскользнулся и упал под стол. Партизан и граф сцепились посреди комнаты. С минуту каждый старался сдвинуть с места другого. Пац от напряжения оскалил длинные желтые зубы, и было похоже, будто он держит во рту початок кукурузы. Они резко качнулись, и с размаху их занесло в угол, к печке, сложенной из красных изразцов. Партизан ударился головой о колено жестяной трубы. На пол посыпались засохшие куски глины, которой был заделан дымоход. Пани Мальвина разинула рот, не замечая, что огуречный рассол стекает на ее босые ступни.

В пылу драки они оттолкнулись от печки и снова выкатились на середину комнаты. Граф вцепился в ворот рубахи партизана и старался дать ему пинка коленкой. Но тот, изловчившись, подставил графу ножку. Оба стукнулись о стену, но не прекратили драки, лампа у потолка стала быстро качаться взад и вперед.

Мало-помалу партизан взял верх. Он просунул под графский подбородок тяжелый протез и, как дубиной, придавил им шею своего врага. У Паца глаза вылезли из орбит, и чуть сверху, искоса, он смотрел на багровое лицо партизана.

— Ты еврей, — прохрипел граф.

Партизан охнул и, тихо покряхтывая, необычайно старательно стал мять сухую шею графа. У Паца хлынула из носа кровь, он давился ею, и казалось, вот-вот задохнется.

От вида крови что-то со мной произошло. Сам не знаю, в какой момент я кинулся к ним. Превозмогая отвращение, не слыша противного запаха, я развел их и принялся отгонять друг от друга, как грызущихся собак. Стиснув зубы, чтобы приглушить тошноту, я молотил их кулаками, почти не встречая сопротивления.

Кто-то вцепился в мою руку и повис всей тяжестью.

— Хватит! Хватит! — Я узнал голос пани Мальвины.

Я отошел к столу, с удивлением глядя оттуда на недавних врагов, а они с величайшим трудом пытались подняться и никак не могли справиться собственными силами. У партизана через все лицо прошла синяя полоса, словно его ударили цепом, а граф Пац не владел левой рукой, видимо вывихнутой в суставе.

— Вот, всегда так, если третий вмешается, — пролепетала пани Мальвина.

— Извините, — сказал я. — Извините. Я хотел их развести.

Наконец они уже стояли на ногах и постепенно к ним возвращалось сознание. Граф отхаркнулся гигантским сгустком крови и с ужасом его рассматривал. Сержант Глувко теперь тоже вступил в игру. Он вылез из-под стола и неожиданно возник между нами, сурово хмурясь, в слегка запачканной милицейской шапке на голове.

— Добрый вечер.

Мы все повернулись к двери и увидели Юзефа Царя в черном плаще.

— Что тут творится? — спросил он усталым голосом.

Пани Мальвина подняла одну из опрокинутых табуреток и скромно на нее села.

— Да ничего. Поспорили малость. Известное дело, люди молодые.

Мы все тяжело дышали; Ильдефонс Корсак спал, засунув голову в ящик буфета.

— Отмечаем годовщину, быть может последнюю на этом месте, — добавила пани Мальвина.

— Не надо так, — тихо сказал Юзеф Царь. — Разве и без того недостаточно злобы посеяно между людьми?

Партизан с трудом расклеил вспухшие губы.

— Он сказал, что я еврей. Вы верите, что я еврей?

Юзеф Царь улыбнулся одними только губами.

— Наша земля всегда была гостеприимной. Ее жителем становился всякий, кто того желал, и, может быть, потому она особенно прекрасна, что самые несчастливые люди всех стран образовали ее народ.

— Но вы-то верите, что я еврей? — упрямо повторил партизан.

— Не верю.

Партизан с трудом оттолкнулся спиной от стены и, пошатываясь, вышел на середину комнаты. Он постоял с минутку, глядя в пол. Потом поднял здоровую руку, вытер ею глаза, после чего посмотрел на верхнюю часть кисти и косыми шажками засеменил к двери. Здесь он остановился, ухватившись за плечи Юзефа Царя, провел рукой вдоль его тела, нагнулся с таким видом, словно искал что-то в его черном плаще, наконец нащупал ладонь пророка и поднес ее к губам.

— Не надо, — рассердился Юзеф Царь. — Что еще за новости?

Сержант Глувко, не соображая, что делает, снял милицейскую шапку. Он быстро вертел ее в одеревеневших пальцах, которые никак не сгибались.

Юзеф Царь незаметно отер руку о полу плаща. Я понял, что он принадлежит к числу людей, которые боятся микробов.

— Мне говорили, что вы уехали, — сказал он, глядя на меня.

— Нет, я не уехал.

— Я вас искал.

— Пожалуйста, к вашим услугам.

— Ах, ничего серьезного.

Ильдефонс Корсак сквозь сон причмокивал губами.

— Странная ночь, — тихо сказал Юзеф Царь. — И странный день придет после нее.

Я молчал, прислушиваясь к болезненному шуму в голове.

— Идите спать. Уже поздно, — сказал Юзеф Царь. — Оставьте злобу за порогом. Спокойной ночи.

Он повернулся и ушел.

Еще некоторое время мы молча стояли на тех же местах, где он нас оставил. Партизан бессмысленно тер протез о широкие брюки, стянутые у щиколоток. Граф Пац все еще смотрел на ужасный сгусток крови, сержант Глувко не мог справиться с донимавшей его неприятной мыслью.

— Мерси, — сказал он под конец и ушел, но мы знали, что он остановился на каменных ступеньках крыльца и прислушивается к звукам ночи. Следом за ним двинулся граф, а потом партизан нетвердой походкой выкатился в сени.

— Я пойду огородами, — услышал я голос сержанта. — Я, прошу прощения, не хочу с детьми встречаться.

Потом он возился у забора, видимо, отдирал штакетник.

— Что ты здесь делаешь? Чего ждешь? — спрашивал он кого-то, невидимого в темноте ночи.

Пани Мальвина беспомощно покачала головой и, как-то чудно взмахивая руками, стала извлекать брата из ящика.

Я прошел в свою комнату; в ней что-то изменилось. Зеркало было мертвое, на стене не лежал, как обычно, тоненький треугольник лунного света, расплывающийся контур окна едва заметно выделялся на черном фоне стены.

Идет партизанский народ

В темноте, мимо замерших хат,

Лишь блеснет за окном милый взгляд,

Да алый поманит рот.

Это пел партизан. Его голос постепенно затихал в ночи. Я вышел на веранду. Возле дома никого уже не было. Я почувствовал холодок в пальцах и поднес их ко рту; они были еще мокрые от водки. С минутку я подержал их на уровне глаз, пока не сообразил, что ветер нетерпеливыми рывками залетает в сад.

— Почему он сказал, что ночь будет странная? — спросил я себя и вышел на улицу. Безотчетно я направился к железной дороге: она встретила меня волною звуков на высокой ноте. Только это были не сверчки. Играли обвислые провода новой телеграфной линии.

Я шел, часто спотыкаясь, а навстречу мне плыл мощный шум, напоминавший голос далекого моря. Я миновал пустой дом, где с металлическим лязгом стучала о ставни незакрепленная скоба.

— Кто-то идет за мною следом, — сказал я.

Впереди виднелся светлый прямоугольник их окна, и только при сильных порывах ветра растрепанные, черные кусты сирени заслоняли его от меня.

— Он был прав, — подумал я. — Я слишком много вижу, слишком много слышу.

Свет в их окошке почему-то причинял мне боль. Какое-то мгновение я с трудом сдерживался, чтобы не подойти и не постучать в холодное стекло, как некогда я не раз поступал в других случаях и по другим поводам. Свет в окне человеческого дома будет преследовать меня до конца дней.

Я не постучал и пошел к реке. На том берегу, значительно левее, покачивался электрический фонарь над строительной площадкой. Теперь-то я уже знал, что это шумит лес, густая чаща Солецкого бора, что ей принадлежит этот мощный голос.

Я очень долго слушал.

— Нет. Это ночь так разговаривает, — успокоил я себя.

Я нашел на берегу то место, где мы сидели с Юстиной. Сола терпеливо катила свои воды по руслу, забитому водорослями и мхом. Она была немая, ее голос не присоединялся к растущему шуму пробуждающегося леса.

Я присел на песчаной косе и погрузил пальцы в теплую массу песка, как в собачью шерсть. Мне очень захотелось найти тот пошлый цветок, который осенял нашу встречу.

Я полз на четвереньках, ощупывая пронзительно холодную, клейкую землю. И вдруг я разглядел за сеткой веток три неподвижные фигуры, пригнувшиеся, как сломанные бурей стволы деревьев.

Я кое-как поднялся, с трудом удерживая равновесие. Алкоголь разгорячил мой пульс, он стучал, как при лихорадке.

— Кто там? — громко спросил я.

Мне показалось, что одна из теней изогнулась, как нетопырь, готовящийся к полету.

— Кто там?

В тот же миг меня ослепил широкий веер огня, и одновременно со звуком выстрела я упал в реку.

Борясь с водорослями, облепившими мои ноги, я отчаянно пробивался к противоположному берегу. В меня стреляли из обреза: вот откуда такой огонь и прерывистая детонация, вот почему такой неточный прицел.

Хватаясь за корни деревьев, я взобрался на крутой обрыв. Здесь, едва дыша, я присел отдохнуть в кустах.

Сола заклокотала, ее неритмичные всплески указывали, что где-то здесь течение наталкивается на препятствие, которого раньше не было. Я был убежден, что слышу, как не известные мне люди тихо о чем-то совещаются. Я вгрызался слухом в темноту: кто-то переправлялся через реку, кто-то, наверное, шел вброд по воде.

Я стал подниматься по отлогому склону дубравы. Сколько же раз в жизни лес давал мне убежище. Я цеплялся за сухие, тонкие стебли травы. Наверху я остановился.

Внизу подо мной недружелюбно шумела ночь. Большая шишка покатилась по откосу, подскакивая в папоротниках, как заяц. Мои преследователи шли за мною. Вероятно теперь они вместе со мною слушают, как шишка падает в реку.

Я побежал вперед, вытянув руки, как щупальца. Я стукался о деревья, все глубже погружаясь в нарастающий шум бора.

Не знаю, сколько времени это продолжалось, потому что бежал я в полусне, в пьяном дурмане, нахлынувшем на меня вместе с усталостью.

На всем бегу я ударился лбом о невидимый мне предмет, зазвеневший, как жесть, и упал на колени, почувствовав под ними эластичную гибкость длинных стеблей — вероятно, поздних георгин. Я вытянул руки и нащупал четырехгранный столб; я скользил по нему пальцами, пока не наткнулся на поперечную перекладину. Я стоял на коленях перед крестом. И неожиданно, впервые за много лет, инстинктивно перекрестился.

В кармане у себя я обнаружил спички. Первая тут же погасла, но в ту долю секунды, пока она горела, я разглядел жестяной картуш. Следующая спичка, которую я уже заслонил рукой от ветра, позволила прочесть надпись: «Аделя Дембицкая». Я заметил также, что под фамилией «Дембицкая» мелькнула и другая, неаккуратно замазанная масляной краской. Я хотел было зажечь третью спичку, чтобы прочитать всю эпитафию, но вспомнил старый солдатский предрассудок. Присев на могиле, я повернулся лицом в ту сторону, откуда пришел. Было совершенно темно. С трудом я различал контуры собственной руки.

— Я здесь отдохну, — сказал я. — А на обратном пути осторожно пройду мимо кургана.

В эту минуту снова сверкнул красный свет, и я увидел много сосновых стволов и темных кустов. Гул выстрела быстро умолк в расшумевшемся от ветра лесу.

Я почувствовал жжение в горле и безотчетно, вслепую кинулся в глубь бора. Я боялся, как редко со мной случалось, боялся остервенения преследователей и своего одиночества.

Лоб у меня был мокрый, и с него что-то капало.

— Я ранен, — прошептал я, поднося руку к лицу.

Неожиданно на нее упало несколько холодных капель. Я пошел медленнее и поднял лицо к небу. Дождь усиливался, теперь вся голова у меня была мокрая и холодная. Однообразный шум дождя подействовал на меня успокоительно. Я уже не бежал, а шел неторопливым шагом, задевая деревья. Каждой клеткой моего прозябшего тела я прислушивался к тому, что происходило за моей спиной.

— Куда ты бежишь? — тихо спросил я себя. — И зачем ты бежишь?

По инерции я шел еще некоторое время, а потом сел на большой замшелый камень, напоминавший спящего медведя.

— Ведь ты сам этого искал.

— Ведь ничего не изменилось.

— Ведь тебе все равно.

Я долго сидел так, теперь уже избавившись от всякого страха. Я попросту ждал, когда раздадутся шаги, и тогда я зажгу третью спичку.

Но никто не шел. Осенний дождь до краев заполнил ночь. Я оперся на камень и почувствовал под пальцами холод металла; я стал шарить рукой вокруг и поранил ее о шершавые железные прутья.

Это был расколовшийся от взрыва блок железобетонного немецкого блиндажа. Прежде чем я успел сообразить, что где-то поблизости заложены мины, я взобрался на развалины, поросшие молодыми березками. Здесь, посреди обломков бетона, я остановился в полной неуверенности, меня била дрожь, опять вернулся страх. Проливной дождь больно стегал меня по лицу и рукам. Надо было что-то предпринимать.

Затаив дыхание, я осторожно шагнул вперед. Нога моя не встретила сопротивления проводов, тогда я крепко ступил на нее и подтянул вторую ногу.

И сразу же подо мной расступилась земля, я упал в темную яму, а моя левая ступня подвернулась, и ее словно огнем обожгло.

Когда сознание вернулось ко мне, я зажег спичку. Вокруг — засохшие хвойные ветки, жердочки молодых елок, на полу — истлевшая солома, наверху, в потолке, — черное отверстие, венчающее крутую лесенку со скользкими перекладинами, которые, видать, здорово обкатали подошвы солдатских сапог. Спичка погасла, и, хоть в яме была кромешная тьма, я зажмурился, чтобы этого не видеть. Над блиндажом стремительно и гулко пронесся ветер, с потолка посыпались сухие еловые иглы. С мучительным страхом я ждал, что сейчас вот засверкает докрасна раскаленная печурка и ко мне протянутся покрытые трупной слизью руки Муси, которую мы прозвали Ласточкой.

Дождь все еще не прекратился, он смыл мои следы и следы тех, кто гнался за мною. Но я сообразил, с какой стороны пришел сюда, и узнал глыбу бетона, у которой отдыхал этой ночью. У меня было такое чувство, будто к левой ступне мне подвесили раскаленный утюг.

Я проковылял изрядный кусок дороги, так и не зная, вышел ли уже за пределы минного поля. Наконец я обернулся и бросил взгляд на пройденную часть леса. Я стоял между высокими — по грудь — папоротниками: они почернели от дождя и напоминали теперь траурные плюмажи.

Позади был лес, сверкающие от сырости деревья, утонувшие в тумане испарений, и я больше не видел бетонированного немецкого гнезда, в котором, продрогнув до костей, я провел в бредовых видениях всю долгую осеннюю ночь. Мины, вероятно, съела ржавчина, и они рассыпались в прах, а может, их вообще никогда не было и эту глухую часть бора путевой мастер заминировал только в своем воображении, терзаемый воспоминаниями во время пьяных ночей.

Я, собственно говоря, не шел, а прыгал на одной ноге, изредка пользуясь больной левой ногой для поддержки, как палкой. В конце концов я сломал упрямый ореховый прут, намокший и поэтому скользкий и гибкий. Возвращался я, как пилигрим, несущий дурную весть.

Я постоял немножко у могилы семьи путевого мастера, осмотрел крест, с которого дожди смыли известку. Я поискал на нем следы пули. Но за долгие годы на кресте образовалось много трещин и царапин, а отверстия, проделанного пулей, я не нашел.

Наконец, оказавшись на склоне холма, я сквозь голые молодые дубки увидел внизу нашу долину и противоположный откос, на котором высился белый монастырь посреди омытых ливнем озимых. Я готов был подумать, будто я заблудился — до того непохожей на себя была эта местность в осеннюю непогоду. Она напоминала мне человека, который в полном отчаянии припал к земле, а его тем временем поглотило огромное мутное озеро, и он так и лежит на его дне.

Я сполз вниз, обгоняемый веселыми, озорными шишками: они высоко подпрыгивали между молодыми дубками. На другой стороне, справа, я увидел густые, неподвижные клубы пара и догадался, что это угасает уже несколько месяцев горевший торфяник, заслоняя густой, непроницаемой стеной старый повстанческий курган.

Подойдя к берегу Солы, я замер от удивления. Река за ночь вновь обрела былое великолепие и даже стала красивее, заполнив бурными, пенящимися волнами все русло по самые берега.

До моста в Подъельняках было километра три. Ступня у меня горела и поминутно напоминала о себе быстрой, болезненной пульсацией, так что волей-неволей я измерил палкой глубину воды. Получалось, что мне она будет не выше груди. И я погрузился в реку, держась за корни прибрежных кустов.

Беспомощно смотрел я на рыжую, помутневшую от ила воду и тут услышал, что меня окликают. Я посмотрел направо. Двое рабочих подзывали меня, бурно размахивая руками.

Кое-как я выполз из воды и заковылял в их сторону.

— Ты что, сбрендил, парень? — спросил меня один из них, ростом повыше.

— Мне надо домой, — ответил я.

— Не видишь разве, какая вода?

— Влезайте, хозяин, — сказал второй и указал мне на плот, наскоро сколоченный из толстых бревен.

Мы стали переправляться через Солу, они работали баграми, поглядывая на меня с недружелюбным вниманием.

— Браконьерствуете? — спросил более высокий.

— С чего вы взяли? Я заблудился в лесу.

— А то мы часто слышим в той стороне одиночные выстрелы.

— Видите ведь, что у меня нет оружия.

— Местные люди болтают, что тут какой-то знаменитый бандит скрывается.

— Да ну, сплетни, — недоверчиво сказал высокий. — Я уже во многих местах слышал такую брехню.

— Это не обычный городишко, чтоб мне сдохнуть, — настаивал его товарищ.

Они занялись своим делом и больше не обращали на меня внимания, а я сидел на смолистых бревнах посреди плота, как жертва кораблекрушения.

— Это тот самый парень, который тогда номера показывал, — заметил вполголоса низенький.

— Да пусть его. Видишь, копыто у него распухло, как колода.

— Он, наверное, баптист.

— Не видел я, чтобы он вместе с ними молился.

Низенький повернулся в мою сторону, налегая грудью на верхний конец багра.

— А вы что, секту основали?

— Нет, это не секта, — ответил я.

— А что же?

— Они просто так молятся, по-своему, — сказал я, а потом добавил: — Это несчастные люди.

— Несчастные, несчастные, — передразнил меня низенький. — А где ты найдешь тех, что в сорочке родились? Эх, много еще у нас суеверий.

Он собирался что-то сказать, но нас уже прибило к берегу. Я плюхнулся между кустами ольшаника, по веткам которых катились большие и удивительно чистые капли дождя.

— Спасибо, — сказал я.

Мне не ответили. Плот, подхваченный течением, закрутился. Рабочие быстро воткнули багры в дно; под их мокрыми рубахами заметно обозначились мускулы.

— Мы могли бы его подтянуть, — пожалел низенький.

Высокий что-то пробормотал, и вскоре оба исчезли в прибрежных зарослях.

Я проковылял через размокший луг — почва уже сильно пропиталась сыростью и хлюпала у меня под ногами — и вскарабкался на пригорок, к левому склону которого прилепился дом с красной мачтой рябины.

Почему-то я твердо знал, что сейчас встречу Юзефа Царя, и не удивился, увидев его на середине дорожки, извивавшейся между кустами сирени. Он был все в том же черном плаще.

— Что случилось? — спросил он.

— Я вывихнул ногу.

— Вас целую ночь не было дома. С утра все отправились на поиски.

— Кто?

Юзеф Царь смотрел мне прямо в лицо.

— Кто? Все. Партизан, Пац, Ромусь, даже Корсак. Разошлись по окрестностям в разные стороны.

— В меня ночью стреляли.

— Стреляли? — удивился он.

— Да, поэтому я убегал. Два раза выстрелили в мою сторону.

Юзеф Царь усмехнулся своими мясистыми губами.

— Вы вчера пили водку.

Я отер свое мокрое лицо. Дождь не прекращался.

— Я нашел блиндаж, землянку, зимнее пристанище Гунядого.

Он перевел взгляд на облака пара, вырывающегося с торфяника.

— Ну и что? — спросил он.

— Ничего. Я знаю, что Гунядый здесь живет.

— Вы больны, — тихо сказал он. — Вы все видите в неестественных масштабах и в странных сочетаниях. Вы находите у людей комплексы, которых у них нет. Взгляните на них, они живут своей жизнью, когда лучше, когда хуже, любят друг друга или не любят, работают или ленятся, грустят или веселятся. Но живут нормально. Они — здоровые, а вы — больной.

Он больше не смотрел мне в глаза, и это означало, что он сердится. Дождь стучал по его непромокаемому плащу.

— Они вас называют Христом.

— Кто — они? — Он поднял глаза.

— Те люди из-за реки.

— Называют меня Христом, — повторил он. — Почему меня? Может, мы все спасители и явились на землю для искупления.

— Кого нам надо спасти?

— Не знаю. Может быть, нечто находящееся вне нас, а может, надо спасти самих себя, искупить свою жизнь, свои поступки.

— Я в этом не разбираюсь.

— Этому не надо учиться, это само приходит.

Ручейки, нетерпеливо сбегавшие вниз по откосу, несли с собою мертвых муравьев.

— Я уже приближаюсь к финишу, — сказал я. — Все концы распутаю и размотаю.

Он посмотрел на меня неживым взглядом и неожиданно сообщил:

— Юстина промокла. Сидит дома, книжку читает. Вам она нравится, правда?

Я обозлился.

— Вы уже много раз спрашивали меня об этом.

— Спрашивал? — удивился он. — Ах да, возможно. Видите ли, это все, что у меня есть. Человек, которого я сам вылепил. Вы помните легенду о Големе?

— Нет.

— Ну неважно. Какой ливень, правда? Что-то происходит, происходит что-то недоброе. Уезжайте отсюда. Так будет лучше всего.

И по сплошным лужам аллейки он направился к дому.

Мне хотелось крикнуть ему вслед заветное слово, которое удержало бы его, толкнуло на откровенность, но я так и не подыскал это нужное, подходящее слово. Я заковылял дальше, в сторону железной дороги, часто останавливаясь, чтобы передохнуть. Была уже настоящая поздняя осень, и от дождя пахло приближавшейся зимой.

Побеждая шум ливня, зазвонил монастырский колокол; я посмотрел на белое здание, тяжело раскинувшееся поперек округлого холма, и увидел, что на каменной стене выстроились все монахи, за исключением того, карлика, который, вероятно, был на колокольне. Они смотрели на городок, на Солу, с каждым часом разбухающую, и на противоположный берег, где поднялась лихорадочная беготня, непонятное и торопливое движение.

Я остановился посреди путей. На телеграфных проводах нависли длинными рядами дождевые капли. Столбы пронзительно гудели. У меня заболела голова. Я тупо смотрел на разбросанные возле железнодорожной насыпи могилы умерших с голоду советских пленных: их трупы немцы сбрасывали с поездов. Богобоязненные люди своими руками насыпали потом могильные холмики, теперь уже едва видные, и отметили их святым знаком — знаком березового креста.

Кто-то быстро шел по полотну железнодорожной ветки. Широкая спецовка развевалась на ветру, как знамя анархистов. Я узнал путевого мастера. Он волочил ногу, оставляя след на мокром гравии.

— Привет, привет, милостивый государь! — кричал он уже издалека. — А выйти на работу вы не соблаговолите?

— Я вывихнул ногу.

— С вами всегда так: то голова, то нога. Разбежались все, как тараканы, а кто достроит ветку? Через две недели придет первый поезд, и что я скажу машинисту? Что нашей интеллигенции неможется?

— Да я ногой ступить не могу.

— Эх, распустила вас наша власть. Каждому бы только на диване валяться да всякие высокие материи обсуждать. А кто вас обязан кормить да потом еще, извините, задницу подтирать? Кабы я знал, за кого придется кровь проливать, так я бы лучше у мужика на печке отлежался да в потолок плевал.

Я молчал, потому что мне было невыносимо холодно и я с трудом сдерживал приступы отчаянной дрожи.

— Пусть бы уж ваш Андерс, дьявол, на белом коне приехал. Вот тогда вы бы налопались своей воровской свободы. Я так и вижу, как вы друг с дружки штаны срываете, как вы друг дружке вцепляетесь в горло, чтобы себе побольше загрести, чтобы набить брюхо и благодарить бога за то, что голодает кто-то другой. Теперь тебе даже должность инженера не по вкусу, раз этого каждый может добиться. А тебе желательно быть единственным изо всех, самым лучшим, тебе уравниловка глаза колет. Смотреть на это не могу, все мне уже обрыдло, соберу манатки, поеду куда глаза глядят, чтобы мне сдохнуть.

И он бросил форменную фуражку на красные от ржавчины рельсы.

— Вы молитесь вместе с ними, — сказал я без всякого раздражения.

— Я молюсь? — растерялся он.

— Ну да, каждый день.

Он украдкой поднял фуражку и принялся счищать с козырька приставший к нему гравий.

— А что, нельзя? — задиристо спросил он.

— Если кому угодно, пожалуйста, — пожал я плечами.

Он зашаркал по камням негнущейся ногой, внимательно разглядывая многострадальную фуражку.

— Партия запрещает верить в церковь, — немного погодя сказал он. — А это ведь не религия, разве не правда?

— Вы сами лучше знаете.

— Конечно, знаю. Человек живет один, иной раз ему тошно. Ну и льнет к людям, чтобы заглушить глупые мысли, — он неуверенно вертел фуражку в натруженных руках. — Какая это религия…

Я молчал.

— Если бы вы пережили с мое, — вздохнул он под конец и махнул рукою.

Неровным шагом он двинулся назад, в сторону ветки, причем сильно размахивал руками, словно отгоняя назойливую муху. Дождь стал жестким, стучал о землю, как град.

У себя в комнате я упал на кровать и укрылся одеялом, от которого пахло сыростью. Было тихо. На противоположной стене висел все тот же пейзаж, который приветствовал меня каждое утро: снег, санная колея, голые березы и багряное солнце заката.

Где-то рядом, как бы за перегородкой, тихо стонал ветер. Я впитывал его шум, как наркоз, стараясь во что бы то ни стало уснуть. Но очень скоро заметил, что звуки, которые я слышу, складываются в монотонное причитание, в горестную человеческую жалобу. Время от времени плач умолкал и страждущий прислушивался, вероятно ожидая, как я отнесусь к его стонам. Но я лежал неподвижно и тихо щелкал зубами. И тогда снова раздавалась жалоба, еще более горькая, чем прежде, и так вот между нами шла упорная борьба за горстку сочувствия, за самую скромную меру жалости.

Наконец раздалось шарканье нарочито громких шагов, дверь с болезненным скрипом отворилась, и я увидел пани Мальвину. Она еще не успела переодеться после вчерашнего празднества, но ее черное платье было измято и грубо разодрано в швах под мышками. Ее обычно благодушное и ясное лицо теперь искривила гримаса боли, крайней обиды. Дворянский нос, которым столько раз восхищался граф Пац, увеличился в размерах и изменил окраску. Серые слезы бесстыдно текли по щекам.

Она встала неподалеку от двери и ждала. Упрямо ждала, что я удивлюсь, испугаюсь или по крайней мере проявлю к ней внимание. А я лежал, не шевелясь, и равнодушно на нее поглядывал. Только зубы у меня не переставали стучать, дребезжали, как стекла.

Все-таки она не выдержала.

— Конец света, — простонала она, закрывая лицо поцарапанными руками. Между пальцами снова брызнули слезы. — Пан Павел, конец света.

— Успокойтесь, пожалуйста. Может, сядете на стул?

Она рывком отняла руки от лица.

— Не могу успокоиться. Надо преклонить колена и молить бога, чтобы защитил нас, — драматически произнесла она. — Моря выйдут из берегов, земля разверзнется до самого дна, наступит вечная тьма. Вот что нас ждет.

— Меня всю ночь не было дома, тут что-нибудь стряслось? — с трудом выговорил я.

Пани Мальвина тоненько-тоненько пискнула, новый поток слез залил ее лицо — отчаянно и вместе с тем забавно искривленное. Так она немножко поплакала, а потом заговорила ломающимся, тихоньким голоском:

— Ильдечек… Ильдечек… Первый раз в жизни побил меня… Теперь лежит там и безобразно выражается.

В соседней комнате что-то пронзительно захрипело.

— Убью, скотина, насмерть убью.

Пани Мальвина быстренько приоткрыла дверь.

— Вот, поглядите, пожалуйста. Вы слышите, что болтает этот проклятый язычник? Я до старости дожила, и никто не смел на меня руку поднять. А тут, на тебе, под конец жизни. Я пылинки с него сдувала, на руках его, бедного, носила. И отблагодарил, черт лобастый, чтобы не ходить ему больше по святой земле.

— Все кишки выпущу, гадина, — проскрипел Ильдефонс Корсак во второй комнате и, видно, почувствовал себя скверно, потому что тяжело поднялся с кровати, так что зазвенели все пружины.

— Говори, говори! — крикнула пани Мальвина. — Пожалуйста, не церемонься, пусть чужие люди услышат, на что ты, чучело этакое, способен.

Ильдефонс Корсак протяжно застонал.

— А я вас всех в три бога мать…

— Ох, ох! — вскрикнула пани Мальвина. — Богохульство! Он богохульствует!

Ильдефонс Корсак, пошатываясь, стоял в дверях. На нем была все та же праздничная сорочка без воротничка, с золотой запонкой у шеи. Седые волосы, отливающие старческой зеленью, торчали над его висками, как терновый венец. Пани Мальвина заслонилась локтем. Корсак протянул к нам руки, он принес свои тетради.

— На. Получай, — злорадно сказал он и с остервенением стал рвать смятые тетрадки.

Потом, когда Корсак уже изорвал их на мелкие клочки и, босой, стоял в этом бумажном мусоре, как в сугробе снега, он показал нам кулак, сложив пальцы фигой.

— Нате. Получайте, — повторил он. — Вот вам от меня гостинец.

Он подтянул брюки, которые угрожающе приспустились во время всех его предыдущих манипуляций, быстро повернулся и выбежал из дому.

— Он, знаете, слабый, кишки у него тонкие, ох, какие тонкие, — не своим голосом причитала пани Мальвина.

Я смотрел на холмик, образовавшийся из обрывков бумаги. Ветер пробрался к самому дому и ударил кулаком в мокрое окно.

— Вы это читали? — спросил я.

Пани Мальвина стала поправлять жабо на своей впалой груди.

— Читала, — тихо призналась она. — Так же как в книжках, знаете, глупо и смеху достойно. Описал какие-то чудовища с тремя головами, каких-то зверей, драконов — огромных, до самого неба, деревья, которые тысяча человек не смогли перепилить, ядовитые цветы, мух, усыпанных драгоценными каменьями. И нас всех, здешних, описал, и каждый из нас — это либо король, либо храбрый витязь. Даже вы туда попали, вас с какой-то планеты сбросили в железных латах, которые вдруг превращаются в покаянное рубище. Я всего не запомнила, ведь это ночью было, глаза у меня не те, что прежде, а пишет он неразборчиво. Некоторые страницы я даже пропускала. И вот, поднимаю я глаза, смотрю, а он стоит передо мной, белый, как стенка, и ужас какой хмурый. Я жутко испугалась, а он говорит: «Смейся. Почему не смеешься? Без церемоний. Почему читаешь тайком? Можешь днем, на людях. Всем будет веселей». Я знаю, что с нетрезвыми надо потихоньку и деликатно, ну и говорю: «Эх, Ильдечек, Ильдечек, умеешь ты слова складывать, ничего не скажешь, согласна. Только к чему такие пустяки описывать, разве не лучше составить какую-нибудь красивую молитву или религиозную песнь, чтобы для всех была польза?» Тут он подошел ко мне вплотную и спрашивает: «А я в этой писанине разве бога не славлю?» И вижу, он злится, глазами моргает, ну, я говорю тихонько: «Какая же тут слава для господа бога, когда одни страсти? Тут больше греха и гордыни человеческой, чем богобоязненности». Тогда он как вцепится мне в волосы: «А ты, ведьма, самой своей жизнью разве не грешишь и своей нахальной тупостью не оскорбляешь господа бога?» И как стукнет меня головой о стол…

Пани Мальвина громко всхлипнула.

— Ох, вы только поглядите. — Она приподняла прядь волос. — Шишка с арбуз. И руки тоже все в синяках.

Протяжно скрипнули половицы.

Ильдефонс Корсак снова возник на пороге. Он прислонился к косяку и вперил взгляд в пани Мальвину.

— Жалуешься людям, сестричка?

— Рассказываю, какой ты неблагодарный, брат Ильдечек.

— Но ты всего не знаешь, сестричка. Ты ради Ильдечка от жизни отреклась, а он половину своих дней просидел в борделях.

— Брешешь! — горестно вскрикнула пани Мальвина.

— Где, в какую бы армию меня ни брали, я всюду первый у борделя в очередь становился.

— Молчи! Затихни, проклятый!

— Я со всеми женщинами спал. И с немками, и с русскими, и с еврейками.

Пани Мальвина вцепилась в его рубашку у самого ворота.

— Братик, ты брешешь, ты слабенький, у тебя мозги от водки загнулись! Братик Ильдефонс, мы невинность нашу унесем в могилу. Это наше богатство, наше имущество, награда наша за всю жизнь!

Она так крепко стиснула ворот рубашки, что жилы на шее Корсака вздулись грубыми узлами. Он широко раскрыл свой черный бездонный рот. Мальвина трясла братца, а он кричал в такт ее движениям:

— И с монголками, совсем желтыми монголками гулял!

С отчаяния она запихнула кулак в его открытый рот, Корсак ударился затылком о почерневший косяк и, как висельник, бил босыми ногами по куче разодранной бумаги, а из его сдавленной гортани вырывались бессвязные звуки.

— Братец, братец Ильдефонс, очнись, — стонала пани Мальвина. — Проснись, уже день, дурная ночь прошла.

В эту самую минуту по каменистой дороге загрохотали колеса, кто-то резко крикнул, потом быстро застучала задними копытами лошадь, которую вдруг осадили назад. Наконец телега остановилась, оси больше не скрипели, и снова стал слышен шум дождя.

Пани Мальвина отпустила брата, оба повернули головы к окну. Я тоже посмотрел туда. Мы напряженно вслушивались в хлюпанье дождя. Пани Мальвина, как во сне, едва касаясь носками пола, подбежала к окну. Она смотрела наискосок на дорогу, которая вела в город, уткнулась лбом в заплесневевшее от сырости окно, ее дыхание затуманило стекло, и я больше не видел даже серой, размякшей сетки дождя.

— Никого нет. Никто не приехал, — прошептала она. — Это нам померещилось. Ах, боже, как холодно.

И она обхватила руками собственные плечи, укрываясь от холода осеннего утра.

— Из города приехала телега, — неуверенно сказал Ильдефонс Корсак, придерживая брюки на впавшем животе.

— Кто сюда приедет в такой час, — вздохнула пани Мальвина.

Тогда я неожиданно вскочил на здоровую ногу. Корсаки с удивлением посмотрели на меня. А я, как индюк с перебитой лапой, заковылял через пустую комнату в сени.

Телега стояла у калитки. Знакомый мне возница, Харап, закидывал лошади на голову торбу с кормом. На телеге сидела какая-то фигура, прикрытая мешком.

— Кто-то приехал, — благоговейно прошептал у меня за спиной Ильдефонс Корсак.

— Вероятно, из какого-нибудь учреждения. Может, по сбору налогов, — перекрестилась пани Мальвина и со всех ног кинулась обратно в дом.

— Это женщина, — сказал я.

— Где? Что вы говорите? — забеспокоился Корсак. — Какая женщина? Это чиновник, чтоб ему ни дна ни покрышки, вывезут нас, поверьте, вывезут. Я такие страшные сны видел.

— Куда мы, бедные, поедем, да еще в такое время года, — всхлипывала на кухне пани Мальвина.

Харап забросил вожжи на мокрую спину лошади, подошел к телеге сзади, сел верхом на оселину и приподнял домотканый коврик, из-под которого тускло сверкнули никелевые оковки. Медленно, не торопясь, он выгреб из-под сухих стеблей гороха два чемодана и, подойдя к калитке, толкнул ее ногой.

Приезжая сбросила с головы мешок. Мы увидели женщину в клеенчатом плаще, по-деревенски закутанную в большой платок. Она осторожно спустилась с телеги, пользуясь ступицей колеса, как подножкой брички, и вошла к нам во двор.

Здесь она остановилась возле сарая. Гонимый ветром дождь стегал ее по ногам, а она смотрела на наш дом и на нас, столпившихся на пороге. Потом низко поклонилась и торопливо направилась к той двери, которая давно уже была на запоре.

— Регина! — крикнула пани Мальвина.

Она растолкала нас, подбежала к Регине, вырвала у нее из рук небольшой узелок.

— Вернулась!

Харап уже вошел в дом, а женщины отчаянно, с плачем, целовались посреди двора. За черной решеткой забора стоял партизан, промокший, как курица. Он держался за столбик, откинувшись назад с таким видом, словно собирался выломать прогнившее дерево. А со стороны железной дороги медленно, в своем обычном заторможенном темпе приближался Ромусь. Он остановился возле партизана и стал нервно поплевывать.

Обе женщины заперли за собой дверь.

— Глядите-ка, — заговорил Ильдефонс Корсак. — Мы воображали, будто она в Америке, а тут, на тебе, вернулась так же налегке, как уехала.

— Те же самые чемоданы привезла, — лениво заметил Ромусь у забора.

Харап вернулся, молча оглядел нас и, шлепнув по голенищу суконной шапкой, стряхнул с нее дождевую воду. Потом он подошел к лошади, снял с нее торбу с овсом и надел уздечку с пунцовым помпончиком, влез на телегу и, ни слова не сказав, покатил по дороге, изборожденной бесчисленными потоками дождевой воды.

— А мы вас до сих пор искали, — медленно сказал Ромусь, — и в Заельняках были, и в Подъельняках, и на Повстанчей Гурке, и в подземелье старого замка заглядывали.

— Почему ты не искал меня в Солецком бору, Ромусь? — спросил я, приподняв распухшую ступню и от того сразу почувствовав облегчение.

Ромусь стал сплевывать еще быстрее, чем раньше. Я доковылял до калитки, отворил ее и вышел на улицу. Он повернулся ко мне и смотрел так, будто впервые меня видит. Партизан раскачивался, вцепившись рукой в столбик ограды, и поглядывал на то окно, в которое столько раз по ночам стучался.

— Ну, что скажешь, Ромусь? — спросил я.

— Свое-то я давно уже сказал, — мрачно ответил он и отвел взгляд.

Из форточки в соседнем доме высунулась рука, торопливыми жестами подзывая кого-то из нас. Я ткнул пальцем в себя. Рука, свесившаяся из форточки, еще раз помахала мне.

Я заковылял в ту сторону, проваливаясь по щиколотку в жидкую грязь. Наконец я остановился возле живой изгороди, облезлой, как старая щетка.

Шафир шире приотворил окно.

— Кто приехал?

— Женщина из кооперативной лавки. Зовут ее Регина.

— Она что, отсутствовала?

— Да, уезжала.

— Так почему же такое сборище?

— Потому что она не хотела сюда возвращаться.

— И вернулась?

— Как видите.

Шафир стянул на груди поношенный пиджак, который, вероятно, заменял ему уютную пижаму.

— Я сегодня не выхожу из дому, — сказал он. — У меня, знаете ли, легкие, как паутина. Чуть глотну сырости, и они уже играют на всех сорока восьми басах.

— Кое для кого и такой день хорош.

Он внимательно посмотрел на меня.

— На что вы намекаете?

— Упаси боже. Я просто так сказал.

Он еще тщательней запахнул пиджак.

— Что это я хотел сказать? Ага, у меня к вам дело. Мы должны созвать собрание местных жителей. И к тому же в ближайшие дни.

— Я болен. Я вам уже говорил.

— Ситуация сложилась такая, понимаете ли, что сейчас не время болеть. Я завтра тоже поднимусь. Членские взносы платить — этого мало.

— Но я ведь здесь проездом.

— Ничего. Как раз это и хорошо. Мы должны созвать собрание. Здесь наших мало. Каждый человек на счету.

Я собирался что-то сказать, но Шафир меня не слушал, он говорил быстро и горячо:

— Как бы то ни было, это нас касается в первую очередь. Мы сами должны все сделать. Я на вас рассчитываю, хороший товарищ нам очень пригодится. Такова ситуация, помните об этом.

Он захлопнул окно и долго весь сотрясался над цветочным горшком с миртом; со стороны можно было подумать, будто он надо мной смеется, а он просто кашлял.

Я вернулся. Все уже разошлись, только партизан торчал у забора. Он на меня и не взглянул, промок до нитки и вымазался зеленой плесенью забора.

Я вошел в дом, сел на кровать и бессмысленно уставился на кучку обрывков белой бумаги, испещренной крупными каракулями Ильдефонса Корсака.

Снова появилась пани Мальвина с горькой гримасой на лице. Она села на краешек стула, устремила страдальческие глаза на стеклянную банку с японским грибом и ждала, когда же я проявлю любопытство и буду задавать ей вопросы.

Я дрожал от холода.

— Ну и что? — спросил я.

— Уедет. Как только получит работу, уедет.

— Куда же?

— А бог его знает. Разве мало квартир. Путевой мастер обещал ему место обходчика.

— О ком вы говорите?

Она посмотрела на меня с обидой и осуждением.

— Я говорю об Ильдечке. О тихом голубе нашем. Как он будет жить один, без меня? Заклюют его злые люди.

Волоча за собой пылающую ногу, я доковылял до комода, выдвинул ящик, поморщился от крепкого запаха дерева, пожираемого жучком.

— Вы помните, здесь лежат чужие бумаги.

— После каких-то жильцов остались, — рассеянно сказала она.

— Надо с ними что-то сделать. Может, переслать куда-нибудь? Может, в Красный Крест?

Пани Мальвина утерла глаза.

— А зачем? Кому они теперь нужны? Бумаги были в стене спрятаны, видно, кто-то не хотел, чтобы люди их нашли.

— А если владелец ищет их?

Я снова напряженно вглядывался в лицо, которое всегда казалось мне знакомым, и внимательно водил глазами по порыжевшим завитушкам подписи на удостоверении личности, желая отыскать какие-то характерные штрихи этой человеческой судьбы.

— Столько лет прошло, — вздохнула пани Мальвина. — Теперь все водой зальет. Может, когда-нибудь ученые люди будут разгребать дно озера и найдут то, что от нас останется. Может, тогда это будет считаться куда более ценным, чем в нынешние времена. Один бог знает.

Я опять улегся, стараясь сдержать бурные приступы лихорадки.

— А она? — спросил я.

Пани Мальвина перевела взгляд на меня.

— Вы говорите о Регине? Она вернулась печальная, словно ее подменили. Не смеется, не прихорашивается, в глаза прямо не смотрит. «Надумала я, — говорит, — и выйду замуж». Ведь это, знаете, путевой мастер, Добас, разузнал ее адрес и послал Харапа.

— Путевой мастер хочет жениться?

— А что же, разве он не мужчина?

— Он никогда об этом не говорил.

— Так-то оно и бывает. Ну что мы знаем о других людях? Говорят, он хочет жизнь заново начать. Вот женится, говорят, и уедет, еще до того как долину водой зальет. Может, это и хорошо. К чему целый век жить прошлым? Природа покалечит, природа и вылечит.

— Регина выйдет за него?

— Надо думать, выйдет, — тихо сказала пани Мальвина. — Ах боже, дождь как зарядил, так и льет без устали.

Мы посмотрели на окно, сотрясающееся под напором ветра.

— Сола вышла из берегов, — прошептала она. — Один бог знает, доживем ли до нового года.

— Дождь полезен после такой засухи.

Пани Мальвина вытерла глаза.

— Странный вы человек. Может, такому, как вы, и легче. Проживет жизнь, да так и не знает, где жил, с какими людьми вел знакомство.

— Пани Мальвина, меня знобит.

— Лягте, пожалуйста, и укройтесь одеялом. И поспите. Сон дороже лекаря.

Вздохнув, она подоткнула под меня влажное одеяло.

— Люди говорят, во всем мире неспокойно. Всюду несчастья, землетрясения, наводнения, катастрофы, каких свет не видел. Кажется, даже в газетах писали, что в одной стране, забыла в какой, огромная толпа собралась на высокой горе и ждет конца…

Надо мной тяжело нависли почерневшие доски деревянного потолка, испещренные сложными рисунками, среди которых я различал перекошенные от страдания лица и судорожно вскинутые к небу руки.

Когда наступила ночь, я высвободился от дремоты, душившей меня, как тяжелая перина. Мне хотелось зажечь свет, но лампочка едва зарозовела, в ее спирали появился слабый угольный накал и быстро исчез. Я подошел к окну: только в немногих домах мерцали огоньки свеч.

Я отворил дверь, которая вела на веранду, крытую красной жестью. Дождь с такой силой колотил в низкую крышу, что легко можно было поверить, будто приближается весна с ее бурными ливнями. Но холод докучливым зудом взбирался по ногам, оконные стекла с внутренней стороны сильно запотели.

— Погляжу только, ждет ли она, — сказал я сам себе.

Где-то за плотной стеной дождя и ночи загудело так, словно проехал поезд. Тихо брякнули оконные стекла, вздрогнул стол. Я нашел в углу плащ и вышел из дому.

Вокруг шумели бесчисленные ручейки, второпях стекавшие к дороге, размытой ливнем. Я поднял кверху лицо, ловя ртом густые холодные капли дождя. Я пил горькую воду, на вкус отдающую камнем, и медленно трезвел.

Хромая, я шел к реке, которая гудела, как гигантская мельница, упирающаяся в самое небо. Едва я миновал железную дорогу, как заметил впереди нечто вроде движущегося снопика соломы.

— Кто здесь? — спросил я. — Кто идет?

— Я, — отозвалась небольшая фигурка. — Отец Гавриил.

Он осветил себя фонариком, и я увидел клеенчатый плащ до земли, остроконечный капюшон и внутри его — по-детски растерянное, сморщенное лицо монаха.

— Пожалуй, вернее архангел Гавриил, — сострил я.

Монах угодливо засмеялся.

— В случае чего пожалуйте к нам, мы высоко, туда вода не дойдет.

Вдруг стало до ужаса светло и гром с тяжелым стоном зарылся в Солецком бору.

— Странный год. Говорят, он будет последний, — сказал я, когда стало тихо.

— Этого уже много веков ждут, — ответил монах. — У каждого поколения был свой, назначенный, день Страшного суда.

— В моих родных местах евреи в последний день года по их календарю собирались в молельнях и всю ночь молились. День этот назывался судным днем. До сих пор помню их плач, их отчаяние, их обращенную к богу пронзительную мольбу о продлении жизни.

— Приходите к нам как-нибудь. Я покажу вам их прекрасные обрядовые сосуды и старые книги. Кое-что уцелело со времен войны.

— Они здесь жили?

— Немцы вывезли их в Подъельняки и там, под замковой горой, расстреляли всех до одного. Случилось это поздней осенью, возможно, что как раз в судный день.

— Я не обнаружил никаких следов.

— Здесь было старинное еврейское кладбище, но его распахали и проборонили во время оккупации, теперь уже никто не отыщет это место.

— И ничего не осталось от всей их жизни?

— Осталось ли что-нибудь? — переспросил монах. — Пожалуй, только бор, да река, да холмы, на которые они смотрели.

Снова сверкнула зеленоватая молния, мы ждали, пока гром найдет наконец для себя логово.

— Приходите к нам, — сказал монах.

— Мне все так говорят.

— Простите? Не понял.

— Ничего существенного. Спокойной ночи.

— Будьте осторожны. Вода прибывает. Утром дойдет до железной дороги.

— Спокойной ночи.

Сола гудела в темноте. Я ковылял, вытянув перед собой руки, навстречу голосам вздыбленной земли. Так я добрался до сада, прошел между голыми деревьями, которые теребил и дергал ветер, поискал глазами белую вишню — ее уже не было, осенний дождь оборвал цветы.

Ступая по сплошному ковру размякших листьев, я поднялся на крыльцо, отодвинул знакомую доску и вошел в пустой дом с таким чувством, будто очутился в нефе костела. Снаружи в один тон гудел ветер. Наверху, под крышей, что-то стучало, как колотушка костельного служки в страстную пятницу.

— Юстина, — негромко позвал я.

Мне никто не ответил.

— Вот и хорошо, — с облегчением пробормотал я, но уже минуту спустя почувствовал досаду.

Дождь с новой силой хлестнул по гонтовой крыше. Я продвинулся еще на несколько шагов в этой большой комнате, пропахшей гнилью.

— Юстина!

Молния ярко осветила щели в забитых досками окнах, и я увидел ее — она стояла передо мной на расстоянии вытянутой руки.

Когда грохот грома утих, я спросил:

— Вам не страшно?

— Ведь это я вызвала грозу. Разве вы не знаете?

Я сник, раздумывая, что бы ей ответить, и в полной темноте не отводил глаз от окон — ждал следующей вспышки молнии.

В конце концов я стал искать ее вслепую. Она стояла не двигаясь, сплетя руки на груди.

— Нет, — прошептала она, когда я, сев на кучу сырой соломы, попытался потянуть ее за собой.

Я сидел один.

— Какое бессмысленное упрямство.

Она стояла на том же месте в темноте и молчала.

— Вы дрожите, — сказала она наконец.

— Я вывихнул ночью ногу.

Раздался скрип шагов: она села рядом со мной, и я почувствовал нежное тепло ее дыхания.

— Река подошла уже к самому нашему дому, — тихо заговорила Юстина. — Картина ужасная. Плывут целые деревья с корнями, части каких-то строений. Я видела даже дохлую корову. Пожалуй, нам придется бежать.

— А они? Люди со стройки?

— Уехали. Остались только машины и пустые бараки.

— Вам холодно. Я накину на вас плащ.

— Нет, нет, — возразила она. — Мне вовсе не холодно.

Я укрыл ее полой дождевика. Она не сопротивлялась, но словно и не замечала моих забот — сидела неподвижно, а я кончиками пальцев чувствовал, что ее кожа стала жесткой от холода. Капли величиной с желудь бомбардировали валявшиеся на полу бумаги.

— Мне кажется, что я вас обманываю, Юстина.

— Вы меня обманываете?

— Да, у меня такое ощущение.

— Это не так-то просто.

На меня снова накатил приступ дрожи. Я стиснул зубы, чтобы они не стучали так громко.

— Пожалуйста, скажите мне, что вы на самом деле обо мне думаете, — спросил я немного погодя.

— Я ведь колдунья. Верно?

— Эх ты, дурочка, — неслышно сказал я и притянул ее к себе.

Я целовал ее стиснутые губы, неумелые и бесстрастные. Мы упали навзничь, и перед моим взором опять появился крутой пригорок, тропинка, красная от покрывавших ее хвойных игл, и партизан, барахтающийся, как рыба на песке. Я поборол ее сонную пассивность и приник к ее теплому телу.

Потом я сокрушенно слушал свое тяжелое дыхание и заметил, что одежда наша впитала в себя дождь, что солома стала скользкой от сырости и что даже руки у меня мокрые. В ямке над ее ключицей я согрел своим дыханием одно местечко, и там уже скапливалась влага, которую я надышал.

— Ты… Ты счастлива? — спросил я настойчиво.

Но она не ответила. Я сел и привел в порядок и ее и мою одежду. Ветер скользил по крыше, где-то стукнуло, как будто захлопнулась дверь, впустившая странника.

— Ничего ты не понимаешь, — тихо сказала она, садясь рядом со мной.

Я достал пачку сигарет. Она отыскала мою руку и взяла одну сигарету. Мы закурили, загораживая огонь от сырости, проникавшей сквозь все щели дома. Когда при затяжке разгорались красные огоньки, мы украдкой наблюдали друг за другом.

— Вы дрожите, — сказала она.

— Я ночевал в лесу.

Она обняла меня свободной рукой. Плащ сполз с ее спины, но, погруженная в свои мысли, Юстина этого не заметила. Я прижался к ней, меня все чаще била лихорадка. Юстина бросила сигарету, которая долго шипела, агонизируя на полу в венчике розового света. Теперь она обняла меня второй рукой и укачивала, переняв мою манеру.

— Скажите мне, пожалуйста, бывает ли так, что он внезапно исчезает на какое-то время, будто для того, чтобы скрыть свое состояние, свое психическое расстройство, право не знаю, как это назвать.

Она стала меня сильнее укачивать.

— Я начинаю подозревать, что вы со мной встречаетесь исключительно из-за моего мужа.

— Мне очень важно знать то, о чем я спрашиваю.

— У каждого есть свои тайны. Я не знаю. Иногда он исчезает, даже среди ночи, потом возвращается, словно после тяжелой работы. Есть у него такая странность, но я никогда об этом не думала.

Меня уже непрерывно трясла лихорадка, я скрючился под мокрым плащом, прижавшись головой к ее теплым коленям. Она перебирала мои волосы, прядку за прядкой, как бы снимая с них сухие еловые иголки.

— Поздно уже, — я щелкнул зубами.

Ее руки остановились на моих висках.

— Выкурим по сигарете, ладно? — прошептала она.

Она давилась мокрым, едким дымом. Река гудела, как дремучий лес во время грозы. Чтобы сдержать дрожь, я закусил край воротника. Пригибаемый ветром, мокрый куст ритмично царапался о стену.

Она крепко стискивала пальцами мое плечо и я не решался напомнить ей, что нам пора расстаться. Отгороженная темнотой, она утратила все запомнившиеся мне черты, я не узнавал ни ее прикосновения, ни ее дыхания, ни улыбки, которую угадывал в иные моменты.

— Может, вы уже превратились в ведьму? Верно я говорю? — спросил я.

— Может быть, — она глубоко затянулась сигаретой, и я увидел мелкие зубы в приоткрытом рту и черную тень старомодной ямочки на подбородке.

— Все в порядке, — сказал я. — У колдуний не бывает таких банальных ямочек.

Я хотел поудобнее сесть на соломе, но она снова стиснула мое плечо.

— Уехали бы вы со мной? — спросил я сквозь дрожащие губы.

Она долго тушила об пол сигарету, потом обняла меня, как раньше.

— У вас жар, — она прикоснулась губами к моему лбу.

— Надо уже идти. Я вас заражу гриппом.

— Ко мне не пристает зараза. Я уже сколько раз говорила вам.

— У меня на губах что-то выскочило.

Она прикоснулась своими губами к моим.

— Девичья болячка. Лихорадка, — шепнула она мне в рот. — И вам не стыдно? Огромный двухметровый детина с душой девчонки.

Я пошевелился, пытаясь высвободиться из ее объятий, но она сплела пальцы на моем локте.

— Может я вас шантажирую и принуждаю встречаться со мной? — спросил я. — Право не знаю, что об этом думать.

— Никто меня не может к чему-то принудить.

— Мне это очень нравится. Люблю независимых женщин.

— Я заметила.

— У меня ужасно болит голова.

— Вы хотите уйти?

Она отпустила мое плечо. В висках назойливо стучал пульс. Мне стало очень холодно, я покачнулся и ударился лбом о ее спину.

— Надо идти, — тихо сказала она. — Вам следует перед сном напиться чаю с малиной.

— Вы на меня сердитесь?

Она поднялась с соломы, и я какое-то время не знал, что с ней происходит. Потом я различил ее силуэт на фоне окна, изрезанного полосками щелей. Она качала головой, повторяя хорошо знакомый мне танцевальный вызывающий ритм.

— Вся прическа пропала, — пожаловалась она своим низким обычным голосом с едва уловимой хрипотцой. — Полдня я над ней трудилась и вот, на тебе, одни лохмы. Невезучая я, верно?

Я услышал в ее словах скрытый упрек, встал с пола и долго не мог попасть руками в рукава плаща, измятого, как простыня. И когда я собрался ответить ей, она уже исчезла.

— Юстина, — позвал я.

Я решил, что она ждет меня на крыльце. Сильный порыв ветра подхватил меня и прижал к мокрой деревянной колонне. Тьма мрачно гудела вокруг.

— Юстина! — снова крикнул я.

В моей комнате на ящике радиоприемника стояла зажженная свеча; она горела уже давно, потому что с подсвечника свисали сосульки застывшего стеарина.

Я подошел к окну и стал разглядывать в стекле свое расплывающееся отражение. Я хорошо знал это довольно заурядное, худое лицо. Глядя на него, я понимал, что обязан соблюдать чувство меры и довольствоваться тем, что дает сама жизнь. За окном ветер бешено носился по улочкам, сплошь покрытым лужами.

В комнате Корсаков кто-то нудно причитал, словно захлебываясь, рассказывал невеселую историю. Я подошел к двери и посмотрел сквозь щель. Посреди комнаты, которая служила одновременно кухней и столовой, повернувшись лицом к окну, выходившему на восток, стояли на коленях Корсаки. Они бормотали какие-то несуразные молитвы, нескладные, составленные наспех, и низко, до самой земли, били поклоны; так самозабвенно бить поклоны они научились у очень несчастливых людей, среди которых прожили всю жизнь. Свет, падающий от свечи, ласкал их согбенные спины и серебряные головы, похожие на снежные шары. Дом скрипел, как корабль, прогибался под тяжестью мощного рева, который несся с реки.

— Вы еще не спите?

Застигнутый врасплох, я резко отпрянул от щели. Регина, в накинутом на плечи шерстяном платке, стояла в дверях, выходивших на веранду.

— Они молятся, — сказал я.

— Я услышала из моей комнаты. Они уже два часа плачут. Прямо страх берет. Сразу видно, что они с востока. У вас тоже не горит электричество?

— Нет. Кто-то свечу поставил.

— Вы тоже родом из тех краев?

— Да.

— И вас не тянет съездить туда, посмотреть, как теперь там живут.

— Я был несколько лет назад.

— Ну и что?

— Ходил по знакомым старым дорожкам, и у меня сжималось сердце. Все казалось маленьким, тесным, убогим, совершенно не похожим на то, что я хранил в памяти.

Она села на краю моей кровати и плотнее укуталась платком.

— Не следует возвращаться, — сказал я. — Пейзаж без людей ничего не значит. Теперь я жалею, что ездил туда. Надо было удовольствоваться тем, что запомнилось.

— А ваши близкие живы? Мать, отец, братья и сестры?

Только теперь я заметил, что до сих пор не снял плаща и черные капли стекают с него на вишневый пол. Я стал снимать плащ, и меня снова прохватила сильнейшая дрожь; где-то глубоко в груди больно закололо.

— Мне не хочется об этом говорить. Жизнь у меня как-то так сложилась, что ее ни переделать, ни исправить нельзя. Желания у меня были самые благие, и, быть может, именно оттого, что я перестарался, все пошло прахом.

— Закройте, пожалуйста, дверь. Не могу их слышать, — тихо сказала Регина.

Я выполнил ее просьбу и опустился на сиденье стула, сплетенное из почерневшей соломы. От моего плаща исходил неприятный, тепловатый запах резины.

— Вы вернулись?

Она кивнула головой.

— Я была у подруги. Самой близкой, с детских лет. Сколько раз мы клялись друг другу, что никогда не расстанемся, что ничто нас не разлучит. Несколько лет назад она вышла замуж, родила ребенка. Моя Казя, как всегда, мила со мной, по-прежнему меня любит, но я и ее стесняла, и сама испытывала беспричинную досаду. Приехал Харап, полдня ждал возле дома, а мы плакали, плакали, как две ревы-коровы, а потом я взяла и уложила свои вещи и, когда никто не видел, тихонько шмыг по лестнице да на улицу. Казя меня не гнала, но я-то видела, как она до самого конца у окна стояла, пока мы с той улицы не уехали. Так вот оно как.

Она робко улыбнулась. Пламя свечи силилось сорваться с фитилька. Растрепанные тени носились по стенам, как летучие мыши. Регина долго смотрела на меня, от ее взгляда мне было не по себе, но я не скрывал своего лихорадочного состояния и громко щелкал зубами.

— Вы были у женщины, — сказала она.

Мне очень хотелось возразить, но я лишь глубже уткнул лицо в мокрый воротник.

— Вы были у дурной женщины, — повторила она.

— Регина, что вы говорите, — сказал я без всякой уверенности в голосе.

— Я это знаю, не спорьте. К вам пристал ее запах.

Избегая ее взгляда, я бессмысленно отряхнул полы плаща.

— Я болен. Вывихнул ногу, меня отчаянно трясет.

— Вероятно, вы простудились.

— У меня сильный жар. Болит голова. Мне очень плохо, Регина.

Под вздернутой губой ярко поблескивали зубы. Гримаса эта делала ее некрасивой и жестокой.

— Не помрете, — прошептала она. — Безусловно, выздоровеете. Человек обычно умирает только тогда, когда ему не хочется умирать.

— Знаете, я опротивел себе, мне все надоело — мой вид, мое тело, мои мысли.

— Пройдет. Все проходит. Иначе у нас давно разорвались бы сердца и земля вертелась бы пустая, безжизненная, как снежный ком.

— Регина, я себе во всем отдаю отчет и с ужасом замечаю, что день ото дня все больше блекну, линяю и мало-помалу становлюсь невидимым, как воздух.

Она смотрела на пол и рисовала ногой какие-то зигзагообразные линии. Потом вскинула голову — лицо у нее было обычное, улыбающееся, окрашенное робким кокетством.

— Что это за разговоры? Что за болтовня? Женщина и мужчина не должны такое говорить друг другу. Помните, я еще перед отъездом сказала вам это?

Налетел ветер с такой силой, что заскрипели ставни. Мы посмотрели на стекла, лениво дребезжащие в плохо замазанных оконных рамах.

— Дайте мне снотворное, — тихо попросила она.

— Простите? — очнулся я от горячечного шума, отдававшегося во всем моем теле.

— Никак не могу заснуть. Ворочаюсь с боку на бок, а сон не идет.

— У меня нет снотворных таблеток.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— У вас нет?

Я перевел взгляд на окно, в котором мы оба отражались, как святые, с нимбами над головой.

— Хоть немножко должно было остаться, — конфиденциальным тоном сказала она.

— От чего? — я не отводил глаз от окна.

— Ведь вы тогда не все проглотили, правда?

Холод пополз по позвоночнику и защекотал затылок. Я болезненно поморщился и посмотрел на нее. Она двусмысленно улыбалась, прислушиваясь к стонам ветра, гулявшего по крыше дома.

— Зачем это вам?

— Меня мучает бессонница и всякие глупые мысли, которые тикают в голове, как часы.

Я встал со стула и застегнул плащ.

— У меня ничего нет.

— Вы врете.

Я уткнулся в стенку, прижался лбом к ее холодной, шероховатой поверхности.

— Нет, — сказал я. — Не просите у меня этого, пожалуйста.

Она встала и тихо подошла ко мне.

— Вы меня жалеете. Доброе сердце вам мешает или совесть? А может, вы боитесь?

— Вы за этим сюда пришли?

— На земле нет ничего более священного, чем человеческая жизнь, правда? А вы посмотрите, разве мало нас? На мой взгляд, слишком много. Будет ли Регина или не будет Регины, никто этого не заметит. Еще придет время, когда нас начнут освобождать от жизни, как освобождают от работы.

Я словно невзначай отворил дверь на веранду.

— Кто здесь? — спросил я.

— Я, — отозвался партизан. — Мне нужна Регина.

— Входите пожалуйста.

— Нет. Грязи натопчу. Так лучше.

Он неподвижно стоял на фоне темноты, обрамленный грубо отесанным косяком двери. Регина высунула голову из-за моей спины.

— Чего?

Он неловко переминался с ноги на ногу.

— Тут обо мне всякие сплетни распускают.

— Не слыхала и слышать не желаю.

— Придумали чепуху, — тянул хриплым голосом партизан, — такое вранье, что пусть оно им до конца жизни костью в горле торчит.

— Он пьяный, — буркнула Регина и, ловко минуя нас обоих, выбежала на дождь.

— Подожди, я тебе скажу важную вещь, — кинулся за ней партизан.

Громко хлопнула дверь, и вскоре после этого раздался настойчивый стук.

— Регина, можешь меня не впускать, но выслушай. Все будет хорошо. Я знаю, что в следующий раз все будет как полагается. Слышишь?

Некоторое время его сапоги чавкали в глинистой грязи.

— Регина, я тебя искал в городе. Я знал, что ты вернешься. — Он долго молчал, и мне неясно было, что он там делает под дверью. А когда я уже собрался вернуться в комнату, то увидел прямо перед собой его воспаленные глаза.

— Ну чего ты тут торчишь, боров нехолощеный? — огрызнулся он. — С тебя все началось.

Я инстинктивно отступил, но он меня не преследовал, исчез в потоках дождя, уже столько часов молотившего черную, выделявшую испарения землю. Я так и не понял, пошел ли он домой или стоит под дверью, мучимый горькой тоской.

Не сняв плаща, я повалился на кровать. Меня обдало сухим жаром русской печи. Я катался по простыне, ловя губами струю холодного воздуха. Гнусные уродцы толпой выступали из мутной пучины зеркала, их собратья прильнули к окну, щеря волчьи клыки, а я убегал от них, убегал в поте лица, уже приближаясь к спасительной яви, но все еще погруженный в топи дурного сна.

Я увидел за окном взлохмаченную голову Шафира. Он смешно вертел ею во все стороны; я подумал, что он передразнивает кого-то невидимого мне, но он попросту искал меня в этой мрачной комнате.

Я вскочил с кровати и заковылял к окну. Шафир был в меховой безрукавке, распахнутой на груди, которая была похожа на кусок обглоданной селедки. Мокрые, слипшиеся волосы грязными ледяными сосульками торчали во все стороны. Рот у него был широко раскрыт, видимо, он кричал что-то, но я не слышал его.

Я выбежал на улицу, где уже занялся день, темный осенний день, обильно политый дождем. Нога у меня болела, и первая лужа, в которую я погрузил ступню, обожгла ее холодным компрессом и принесла мне минутное облегчение.

Шафир отрывисто дышал, ребра у него ходили, как мехи гармони.

— Пойдемте к ним, — выхаркнул он. — Они собрались там.

— Что случилось? — спросил я, застегивая плащ, который невероятно быстро пропитывался сыростью.

— Они сошли с ума. Идемте скорее.

Он потянул меня за рукав, мы бежали рядом, как пара лошадей с разбитыми копытами. Сквозь свое свистящее дыхание он выкрикивал отрывистые фразы:

— Через подъельняцкий мост они намерены перебраться на ту сторону… Сбросить машины и палатки в реку… Религиозный экстаз… Такова ситуация.

Мы перепрыгнули через рельсы и за шпалерой карликовых сосенок, выстроившихся вдоль путей, увидели скопище людей, молившихся под дождем. Посредине стоял Юзеф Царь в своем черном плаще с поднятым воротником.

Он не то произносил речь, не то напевал, дирижируя хором, его руки были в непрестанном движении и трепыхались над головами верующих, как черные ветви.

Когда мы подбежали ближе, пение умолкло и люди медленно стали подниматься с размякшей земли. Я различил в толпе возницу Харапа, сержанта Глувко, его жену и детей, обоих Корсаков, Ромуся, партизана, Паца, путевого мастера и заплаканную Регину. Все молчали, но похоже было, что они ждали нас, заранее зная, что дело примет такой оборот.

За ними — я теперь только это увидел — текла, а точнее было бы сказать, бешено неслась куда-то на юг невероятно вздувшаяся, серая, как слон, река Сола. На своих взвихренных водоворотами волнах она несла конструкции из нагроможденных друг на друга деревьев, вымытые из земли пни, стога соломы, а поближе к берегу кружились гигантские сгустки рыжей пены, похожие на сахарные головы. От реки шел такой чудовищный гул, будто она катила под собой, на дне, камни величиной с наши дома.

Мы остановились в нескольких шагах от молящихся, и Шафир весь сжался, чтобы выдохнуть из себя остатки огромной усталости. А они смотрели на него злорадно, как на раненого врага, который рвется вперед, но не может справиться со своей немощью.

— Люди, — сказал он наконец странным, скрипучим голосом. — Люди, разойдитесь по домам. Нельзя ничего трогать на том берегу.

— Глядите, привел с собой дьявола, который уже заглянул один раз в ад! Собаки, почуяв, что он идет, вой поднимают! Всем это известно! — закричала жена Глувко.

Эти хорошо знакомые люди смотрели на нас, как на чужих. Враждебно, мстительно.

Сержант отошел чуть в сторону и беспомощно поглядывал то на нас, то на промокшую под дождем толпу.

— Эх, темнота, — произнес он наконец неуверенно, скосив налитый кровью глаз. — Слышите, что вам человек говорит.

И ободренный воцарившимся молчанием, он передвинул пояс и каким-то сложным способом стал извлекать из коротких ножен черную резиновую дубинку. Потом он вяло поднял ее над головой и рукоятью поправил козырек фуражки, с которой стекала вода.

— Ну, чего ждете? Слышали, что человек сказал. Нечего тут религиями баловаться. Народная власть, крошу прощения, не оставит это безнаказанным. Лучше, говорю, давайте по-хорошему.

Он быстро завертел дубинкой и уставился широко раскрытыми глазами на бабу, продиравшуюся к нему сквозь толпу.

— Зоха! — отчаянно крикнул он, узнав жену. — Я нахожусь на службе.

— Я тебе дам службу, я тебе дам народную власть, пьянчуга, — рычала низенькая пани Глувко. — Ты у своей власти цистерну самогону вылакал.

Сержант Глувко опустил дубинку и стал пятиться задом в нашу сторону. Но жена нагнала его, вырвала у него резиновое оружие и влепила ему наотмашь пощечину.

— Зоха, на кого ты руку поднимаешь? Зоха, ты вместе с реакцией против трудовых масс? — возмущался сержант Глувко, резво убегая в сторону железной дороги.

Жена, вцепившись в полу мундира, неслась за ним во весь опор и лупила его черной дубинкой.

Дети визгливо ревели, их плач, как скрежет железа по стеклу, болезненно резал наш слух. По реке теперь плыла сломанная решетка телеги, на которой, съежившись, сидел мокрый заяц. Откуда-то из-за поворота долины вырвалась волна ветра и ударила в нас во сто крат усилившимся дождем. Дубы на том берегу смиренно склонились к реке, а Сола заговорила еще более густым басом.

— Все потеряли голову, — сказал я сквозь гудение ветра. — Но зачем делать глупости? Ведь никто еще нам не объявил, будто придется уезжать из нашей долины.

— Что он говорит? — зашумели в толпе. — Что этот черт брешет?

Юзеф Царь сделал несколько шагов в мою сторону. Остальные тоже сдвинулись с места. Нас окружили тесным кольцом напряженные, озлобленные люди. Я смотрел на лицо Юзефа, еще больше потемневшее от дождя, на фиолетовые толстые губы и вытаращенные от боли глаза. Правая щека у него дергалась, а он старался сдержать тик и изо всех сил стискивал зубы.

— Расступитесь, — хрипел Шафир. — Чего вы в бутылку лезете! Неужели вам надо все объяснять, начиная с Адама и Евы? Неужели и теперь, спустя столько лет, у вас все такие же темные головы?

Юзеф Царь протянул дрожащую руку, как пьяница за рюмкой водки, и взял меня за лацкан. На его бровях повисли мелкие капельки не то пота, не то дождя. Он раскрыл рот, и я видел, что ему трудно говорить, что он едва шевелит челюстями. Он обмотал свою руку полой моего плаща, так что у меня затрещали швы под мышками.

— Ты, — произнес он чужим гортанным голосом. — Ты всегда всем приносил несчастье. Тебя, как бешеную собаку, надо гнать от жилья человека.

— Узнаю тебя, — прошептал я. — Теперь уже твердо узнаю! Один и тот же грех нас связывает, одни и те же воспоминания.

У Юзефа Царя закатились глаза.

— Отпусти мою руку, — забормотал он. — О Иисусе, отпусти меня сейчас же.

И он пытался выдернуть руку, которую сам же обернул моим плащом.

— Я знаю, почему ты выбрал такой путь, — тихо сказал я. — Ты был всем чужой, испытал вражду, одиночество, ненависть темной толпы жестоких дикарей. А теперь ты встал над толпой, ты ее пастырь, она твоя, и ты ни за что не уступишь свое первенство.

Он весь съежился, пригнулся к земле, смотрел исподлобья мне в глаза, и у него не было сил высвободить коченеющую руку.

— Пусть бы тебя лучше река поглотила. Где ты ни ступал, всюду прорастало несчастье, как чертополох. Ты убегаешь, всю жизнь убегаешь, за тобой — колючий лес, через него нет возврата! — кричал он невнятно, с каким-то бульканьем; только один я понимал его слова.

Я хотел оторвать его костяную руку от моего плаща и, вероятно, толкнул его, потому что он пошатнулся, затем ощерил зубы, словно издевательски смеясь надо мною, выпрямился, вытянулся, как будто стал выше своего обычного роста, вскинул руки наподобие крыльев и со всего маху упал навзничь. Он брыкался ногами, бил распростертыми руками, гулко колотил головой о землю. Изо рта у него пошла пена, окрашенная розоватым цветом крови.

Мы с ужасом замерли над ним, и казалось, что вся долина тоже умолкла. А он с нечеловеческой силой колотил всем своим телом по дерну, рвал его, и маленькие комочки чернозема прыгали вокруг него, как майские жуки.

— Накатило! — пронзительно крикнула пани Мальвина. — В него дух вселился! Люди, это священный танец!

И она рухнула на колени, а вслед за нею и все остальные.

Мы всё идем к богу, всё идем к богу

Сквозь печаль, сомнения и муку…

— затянула Мальвина единственную их песнь, монотонную жалобу, горестный гимн.

А он извивался перед ними, вспахивая головой землю, губы у него окрасились в черно-алый цвет, как будто он наелся вишен.

Я бросился к нему, они мне не помешали, полагая, что я хочу воздать почести святому. Но когда я примял коленями его деревянные руки, напоминавшие теперь лопасти мельничного колеса, когда я воткнул между ощеренными зубами железную пряжку от пояса, пани Мальвина истерически схватила меня за плащ и потянула с невероятной силой. Но я вцепился в больного, придавил его всей своей тяжестью и уже чувствовал, что он слабеет подо мной, затихает.

— Не троньте! — вопила пани Мальвина. — Нельзя! Он святой!

— Он больной. Просто больной, — сказал я, не поднимая головы.

— Пусти! Вон, гадина! Это воля божья!

— Он задушил святого, — неожиданно сказал Харап, когда я, стараясь не шевелиться, всем своим телом прикрыл Юзефа Царя.

Двигаясь медленно, как пловец во сне, из толпы выбрался Ромусь и остановился у моей головы. Я видел перед самым своим носом его растоптанные резиновые тапочки, блестевшие от сырости. Он несколько раз судорожно сплюнул.

— Это из-за него, — протянул он. — Он виноват.

И ударил меня ногой в висок. Тапочки его внезапно почернели, я поднял руку, чтобы ощупать глаза, которых я больше не чувствовал, и тогда Юзеф Царь снова дернулся подо мной и, высвободившись, возобновил свою пляску.

— Ожил! — крикнула пани Мальвина.

Она потянула меня за воротник, я упал на спину, все кинулись ко мне, пинали меня, били, рвали одежду. В какие-то доли секунд я видел над собой потемневшее небо, злые, судорожно искаженные лица. Потом я на мгновение пришел в себя и услышал, как рядом топтали и давили кого-то другого. Мелькнула пронзительно белая кожа, иссеченная ребрами.

Я пытался приподняться на руках, но нога в забрызганном грязью сапоге наступила на мой живот. Я снова упал и увидел над собой лицо партизана и его трясущиеся губы.

— В реку их! — завыл кто-то. — Утопить, как котят!

Меня схватили под руки и поволокли по сгнившей траве, от которой воняло желчью и запекшейся кровью. Я кусал от боли черную землю.

— Глядите, у него крест на груди! — услышал я чей-то крик.

Кто-то рванул у шеи мою рубаху, холодные мокрые руки грубо извлекли на свет повстанческий сувенир. Меня подтянули и поставили на колени, а когда я упал, кто-то ухватил мой воротник и стиснул его, как ошейник.

— Видите, такой тоже в бога верует.

Я увидел голое деревцо, а под ним рыжеющие лепестки цветов. Мне хотелось что-то сказать, но меня снова затошнило. Я вырвал землей, смешанной с желчью.

— Пусть помолится перед концом.

Кто-то дал мне кулаком в зубы. Я почувствовал соленый вкус металла, вкус заржавевшего креста. Верхняя губа быстро распухла.

Голову мою дернули за волосы кверху.

— Слышишь? Молись богу отцу.

Стало тихо. Они ждали.

— Отец, — прошептал я.

— Громче, — кто-то ударил меня коленом в грудь.

— Отец, — медленно повторил я. Больше я не слышал гула реки. Голову мою наполнял приглушенный, мягкий звон. Мне было тепло, хотелось спать. — Отец, образ которого я сохранил по одному-единственному воспоминанию; отец, который лежал на кровати без простыни и подушки и долгими часами исторгал из себя кровь, пока она не застыла в лужах на полу; отец, который видел меня мутнеющими глазами, меня, пораненного первой тайной жизни, постигнутой мною в час его смерти; отец, которого я никогда не знал, черты которого я изучал на единственной уцелевшей фотографии, которого я искал, чтобы полюбить, в семейных легендах, в рассказах соседей; отец, о котором я всегда тосковал, которым гордился; отец, которого я себе придумал, восставая против своего сиротства; отец, который всегда был тайной частицей моего существования; отец, которого я так болезненно вспоминаю теперь, в годы зрелости, и к которому, не знаю почему, обращаюсь в этот момент; отец, всегда существовавший в моих снах и яви; отец, возникший передо мной на грани жизни и смерти; отец с красной от крови салфеткой в зубах, приветствую тебя, где бы ты ни был, в частичке ли природы, в небытие ли, приветствую тебя по-сыновнему и хочу, чтобы ты знал, отец, что я помню, что я дорожу твоими праздниками, что я почитаю твои обычаи и поучения в том виде, как я их придумал, что, видя приближающуюся старость, великую молчаливую тень, я рвусь к тебе, незнакомый отец…

Грязная рука торопливо запихнула мне в рот ржавый крест.

— Он богохульствует! — раздался крик.

— В такой момент богохульствует!

— В реку! Пусть сгинет без креста.

Меня снова потащили по скользкому дерну. Словно сквозь тюлевую занавеску я видел остатки прогнившего забора и безжизненный, одичавший сад.

— Ну и тяжелый, скотина.

— Это грехи столько весят. Иначе не таскался бы по свету, как пес бездомный.

— Может, он своих на войне убивал?

— Кто его знает, что он делал до и после войны.

И тут я увидел лицо Регины. Она шла заплаканная, закусив губы, и напряженно вглядывалась в меня. Я хотел ее как-то приветствовать, улыбнуться, но всего только выплюнул повстанческий крест, который теплой облаткой соскользнул на мою мокрую грудь.

— Подождите! Стойте! — крикнула Регина.

Я упал на землю. Тучи катились так низко, что, будь у меня силы, я достал бы до них рукой, горящей от лихорадки, и погрузил бы ее в их холодную, мокрую плоть.

— Бросим его в пустой дом, — услышал я голос Регины.

— В реку! — упрямо крикнул кто-то другой.

— Пусть бог рассудит, — сказала она высоким голосом. — Если вода подойдет к пустому дому и снесет его, это будет значить, что такова воля божья.

Большое облако, как подбитый ватой парашют, медленно спускалось на землю, пока наконец не накрыло меня пушистой мякотью, и я с удивлением убедился, что оно теплое, с каждой минутой становится горячее и давит меня все нарастающей тяжестью, словно кто-то сыплет с воза раскаленный речной песок.

Я пытался освободиться от этой тяжести, но никак не мог. Я напрягал мускулы, задыхаясь от напряжения. Сердце у меня отчаянно колотилось. Длилось это очень долго, пока наконец, сделав еще одно усилие, я одолел все препятствия и липкий и жалкий вывалился в холодную ночь без проблеска света. Только тогда я почувствовал, что у меня есть руки, есть зудящие ладони, ноги, слабым своим теплом защищающиеся от холодной сырости, почувствовал свое раздутое болью горло и язык, спекшийся с нёбом.

Я пытался подняться, но мускулы не подчинялись моему приказу. Я лежал беспомощный, вспоминая, как же выглядит дом, куда я попал.

Кто-то рядом закашлялся и сплюнул. Потом еще долго отплевывался; клейкая слюна, видимо, приставала к его губам, как жевательная резина.

— Шафир? — спросил я.

— Да.

— Давно мы здесь лежим?

— Не знаю. Может час, а может, целый день.

— Где они?

— Не знаю.

Я перевернулся на бок и пополз. Он слушал, как подо мной шуршит сырая солома.

— Куда ты идешь? — спросил он.

— Пить хочу.

Я ввалился в сени; там не было пола. За тонкими полосками щелей чуть брезжил свет. Я потянулся к знакомой доске — она была крепко приколочена. Брызги невидимых капель жалили мои руки, как комары. Я надавил плечом на трухлявую доску. Она даже не дрогнула. Тогда я припал к ней всем телом, бодал ее головой, пока не заныли от глухой боли черепные кости. Вокруг стоял все тот же нестихающий гул, и я готов был поверить, что мы уже погрузились на дно реки.

Я вернулся к Шафиру, который теперь прислушивался к скрипу своих легких.

— Ты выходил?

— Нет. Дверь заколочена.

— Кто-то ходит возле дома.

— Надо передохнуть. Потом попытаемся вдвоем.

— Я захлебнусь мокротой.

— Где-то здесь протекает крыша.

Мы замолчали, стараясь различить в сплошном шуме звук падающих капель. Мне повезло, я нашел измятую газету и теперь с открытым ртом кружил в темноте, ожидая, когда холодная сочная капля упадет на бумагу. В конце концов я по капле собрал под язык целый наперсток дождевой воды. Прежде чем она успела согреться у меня во рту, я отнес этот дар Шафиру, выплюнул в его губы. Он долго чавкал, потом откашлялся и уже более внятно произнес:

— Помоги мне перевернуться на живот.

Мы подставили головы и попеременно пили редкие капли дождя. Потом повалились от усталости на холодный пол.

— Как вы думаете, река сюда подойдет? — спросил я.

— Иногда она разливается до самого монастыря. Увидим сегодняшней ночью. Вы верите в суд божий?

— Тсс. Кто-то идет.

Шафир некоторое время молчал, учащенно дыша.

— Сола идет, — сказал он. — Она уже близко.

— Знаете, у меня есть своя молитва.

На мгновение он перестал сопеть. Я догадался, что он смотрит в мою сторону.

— Я молюсь ежедневно, по вечерам, с детства. Я менял верования, взгляды, надежды, а молитва осталась. В ней нет обязательных слов, она складывается из запомнившихся стихов различных молитв, в которые я вкладываю свое значение. Часто она сводится к неопределенной мысли, иногда выражает страх, или отчаяние, или тоску, предчувствие вспышки безумия, которое дремлет во мне. Эта молитва стала моей привычкой, границей между явью и сном и похожа она на коленопреклонение перед одинокой, безымянной могилой.

— А кому же вы молитесь?

— Не знаю.

— Зачем вы мне об этом говорите?

— Я скрываю это, как тайный порок, как дурную болезнь, которая обнаруживается только после смерти. Никто этого не знает.

Шафир молчал, я не видел его в этой кромешной темноте. Снова в глубине дома раздались звуки, чем-то напоминающие колотушку.

— Вы спите? — спросил я.

— Нет. Я думаю, что мне не следует терять силы. Я наглотался собственной крови, значит, она осталась во мне, правда?

— Тсс. Прислушайтесь.

Из широко разлившегося однообразного шума время от времени вырывался новый протяжный звук — как будто наполняли жидкостью гигантскую бутылку.

Шафир хрипло застонал.

— Река вошла в сад. Плещется между деревьями, — глухо проговорил он.

Я прислушивался к шуму, доходившему из-за стены, и боль постепенно утихала.

— Часто перед сном у меня появляется такое ощущение, будто я провожу кончиками пальцев по краю заживленной раны. И тогда я испытываю странное, почти болезненное наслаждение, вижу себя со стороны, глазами врача, подмечаю в себе какие-то обрывки беспорядочных мыслей, желаний, рефлексов, которые являются элементами сна, полубреда, и в этих ночных видениях, в этом неизвестном мне мире земное существование приобретает такие же реальные формы, как и наяву. Раньше я очень этого боялся.

Помню у нас в доме бронзовый пюпитр с нотами, скрипку в потной руке и запах канифоли. Отец бил меня за каждый нечистый тон. От этой каторжной игры у меня искривился позвоночник, я ходил чуть боком, словно против ветра. Я любил тогда окно со вздувшейся от сквозняка занавеской, окно, на которое мне не разрешалось смотреть, — говорил Шафир, присвистывая на гласных.

— Шафир, — перебил его я. — Шафир. Все дело заключается в том, что каждый из нас получает свою сдачу карт и потом мы уже до конца дней тасуем их, раскладываем и ищем в этом порядок и смысл. Такова наша жизнь.

— Здесь очень душно, — вздохнул он. — Нельзя ли отворить окно? Ах, да… Я не потеряю силы, я обронил лишь несколько капель, а остальные проглотил, ведь я должен беречь свою кровь, верно?

— Никак не могу забыть. Скажите, Шафир, со всеми бывает такое? Потому что я плохо разбираюсь в людях, мне мало что о них известно, я вижу их только при дневном свете, их поступки я оцениваю, исходя из присущего мне образа мышления, и не знаю, какие они на самом деле, не знаю, о чем они думают ночью в своих домах, оставшись наедине с собою.

— Вы нахватали слишком много карт, когда их раздавали.

— Иисусе, ну и льет же дождь. Наверно, тучу прорвало. Это от вас так пышет жаром. Шафир, я возвращаюсь в прошлое, отступаю в день, пронизанный весенним холодком, чтобы проверить, не забыл ли я там чего-то, как забывают вещи в номере гостиницы…

…Свежевыстиранные белые облака мчатся низко над деревьями, а там дальше небо совсем чистое, по-весеннему опрятное. Ветер, который гонит облака — внизу у земли мы его не чувствуем, — несет холод далекой Арктики. Ученые люди говорят, что в эти дни на севере происходит ежегодная сдвижка вечных льдов.

Мы сидим на опушке. Перед нами открытая полоса вырубленного и выкорчеванного немцами перелеска и по-весеннему певучие железнодорожные пути. Дальше, почти на горизонте, руины серых строений станции Гудаи.

Ночь мы провели в ускоренном марше. К вечеру подморозило и в воздухе остро чувствовался запах озона. Еще теперь я слышу стеклянный треск льда на лужах, еще теперь перед моими наболевшими глазами стоит звездчатая наледь замерзшего болота, по которому мы шли, спотыкаясь и скользя.

Одни кусты уже зазеленели, на других еще не распустились почки. Мои парни грызут почерневшую, прошлогоднюю заячью капусту, похожую на четырехлистный клевер. А я уже улавливаю носом запах черемухи, прилипчивый, как болезнь, преследующий, как привидение.

— Корвин, разведи огонь, — говорю я.

Он нерешительно встает; густые черные волосы спадают ему на лоб.

— Патруль только что прошел. У нас впереди два часа. Успеем что-нибудь сготовить, — добавляю я.

Он благоговейно приступает к выполнению порученного ему дела. В яме, оставшейся от вырванного с корнем дерева, он находит два подходящих камня, разгребает между ними дорожку. Тихий приносит хворост и ветки, с которых сочится смола.

Корвин приседает на тонких ногах, болтающихся в голубоватых суконных брюках немецкого обозника. Он достает спички. Несколько раз чиркает. Мы снисходительно поглядываем, как он честно и впустую старается. Растопка мокрая, огонек, чуть затрещав в сырой смоле, сразу гаснет. Хворост окутывается вялым дымом, лениво расползающимся среди болотных фиалок.

— Поди-ка сюда, Корвин, — говорю я.

Корвин подходит надутый: он зол на всех. Я отношусь к нему тепло, как к товарищу, младшему классом. Я все еще не избавился от школьных привычек, хотя очень этого желал бы. Вот и теперь не могу отказать себе в удовольствии порисоваться.

— Видишь? — я показываю ему винтовочный патрон.

Он кивает головой; обида еще не прошла, но он уже одержим жадным, детским любопытством.

— Смотри.

Я всаживаю патрон в дуло и надламываю его, пуля падает куда-то в сорняки, а в руке у меня остается гильза, до края заполненная свинцовыми кубиками пороха, которые могли бы служить табуретками для гномов.

— Посыпь этим растопку.

Он отходит, почтительно неся в обеих руках гильзу с порохом. Быстро вспыхивает большое мохнатое пламя, дрова загораются, весело разбрызгивая искры. Сокол приносит в котелках воду, которую он зачерпнул во рву, и от нее пахнет снегом и крышами домов. Лесную тишину теперь нарушает оживленный разговор. У одного нашлась крупа, у другого — литовское сало толщиной в четыре пальца, а вон у того — хлеб к супу.

— Ну и небо, — радуется Корвин. — Никогда я такой весны не видел.

А меня вдруг берет страх. Корвин садится рядом, опирается локтями на разоренный муравейник и смотрит на облака, которые летят на восток, как стая диких гусей, на кроны деревьев, которые колышутся с тихим радостным шумом, на освобожденную от снега прошлогоднюю зелень, умирающую под напором свежих побегов.

Я украдкой сплевываю на еловую ветку — на ней ярко выделяются новенькие светлые иголки — и в сгустке мокроты ищу нити алого цвета. Не обнаружив их, со вздохом облегчения ложусь на кучу пожухлых листьев. На мгновение удушливый страх отступает.

— Знаешь, Корвин, мой отец умер от чахотки, — тихо говорю я.

Он смотрит на меня широко открытыми, черными глазами.

— Чахотка не наследственная болезнь. Я так слышал.

— Ты думаешь, это правда?

— Конечно. Вы бы совсем по-другому выглядели. Чахоточные редко доживают до двадцати лет. А у вас здоровье — дай бог всякому.

— Знаешь, Корвин, я просыпаюсь в четыре, в пять утра, задыхаюсь, встаю и от дурных предчувствий не нахожу себе места. Ты знаешь, что это значит?

— Живем в таких условиях. Мне тоже часто не спится.

Я закрываю глаза и вижу на своих веках черные тени облаков.

— Корвин, я однажды харкнул кровью. Отвратительной, темной кровью.

Он долго молчит. Деревья сильней зашумели; подул холодный порывистый ветер.

— Вы простудились, так часто бывает. Это ничего не значит.

Я открываю глаза и ловлю его взгляд — внимательный и на этот раз, пожалуй, лживый. Елки упрямо колышутся под пронзительно голубым небом. Мне кажется, что моя прозябшая, орошенная потом голова участвует в кругообразном движении верхушек елей.

— Я долго не протяну, Корвин.

— Все так говорят, а потом живут до самой смерти.

Я улыбаюсь, а он вслед за мной растягивает свои полные губы цвета сливы.

Земля пахнет грибами и плесенью. Я так ослабел, что не могу поднять головы. Слабость эта свинцовой тяжестью наливает мои ноги и руки; я с трудом держу ветку орешника, покрытую маленькими листочками, листочками-младенцами.

— Корвин, я должен торопиться. У меня осталось мало времени.

Он приносит крупяной суп в котелке с присохшей снаружи пеной.

— Ваша порция.

— Мне не хочется есть. Я не голоден.

Он стоит наклонившись, я вижу, что котелок обжигает ему пальцы.

— Ешь, Корвин. Ешь за мое здоровье.

Он все еще ждет, не изменю ли я решение, потом садится и хлебает горячий суп.

— Мы позавчера должны были явиться на нашу базу, — говорит он.

— Я знаю, Корвин. Придем завтра.

— Командир будет в ярости.

— Завернем к вечеру на эту станцию, видишь ее?

Он смотрит на четкую линию горизонта, а потом на меня.

— Наши отряды держатся подальше от железной дороги, — тихо замечает он.

— А я изменю тактику.

— Кажется, существует соглашение, по которому мы не трогаем железную дорогу.

— Корвин, а ты знаешь, что через полгода у меня будет свой отряд?

Он еще с минутку смотрит на меня, потом снова принимается за еду. Я слышу только, как стучат ложки по опустевшим котелкам, взвод кончает свой жалкий завтрак, постепенно возобновляются прерванные едой разговоры, кто-то запевает деревенскую песню, печальную и безнадежную.

— Мы слишком мягкотелые, Корвин. Ты меня понимаешь? Знаешь, о чем идет речь?

— Знаю, сержант.

— Это надо преодолеть. Когда-нибудь будут браться в расчет только наши боевые дела.

— Трудно себе представить жизнь после войны.

— Мы выйдем отсюда чистыми, как молодые деревья, если только выйдем; ни грязь, ни грубость нашей повседневности не пристанут к нам.

— А если мы здесь останемся? — он боязливо показал на лес и кусты, просыпающиеся к жизни.

— После нас сохранится легенда, память, силу которой используют живые.

— Я убежал из дому.

— Корвин, я тоже убежал. Меня держали за ворот, объясняли, что я должен учиться, что образованные люди тоже когда-нибудь будут нужны. Но разве это правда? Разве можно останавливаться на полпути?

— Я думаю, что после войны все будет по-другому.

Корвин тоже смотрит на небо. По пустому солдатскому котелку торопливо бегают черные муравьи с блестящими брюшками.

— Мы все устроим по-другому, правда?

Я улыбаюсь и смотрю на его оливковое лицо, фоном которому служит красный заброшенный муравейник.

— Я вижу, у тебя есть какая-то программа, Корвин?

— Нет. Нет ее у меня, но я знаю, что люди обязательно станут лучше.

Я кашляю и прикрываю рот рукой. Отнимаю ладонь — на моих обмороженных пальцах сохранились фиолетовые пятна — и смотрю на теплое углубление, заполненное капельками слюны. Они мне кажутся розовыми, зловеще розовыми.

Кто-то бодро щелкает каблуками. Поднимаю глаза. Передо мной стоит Сокол.

— Пан сержант, разрешите доложить. По ту сторону пути идет неизвестный человек.

Мы подползаем к деревьям, которые стоят на самом краю вырубленного участка. Вдоль опушки леса, на противоположной стороне, шагает сгорбленный человек с мешком на спине. Он несет картошку; тащит убогую добычу к станции, четко вырисовывающейся на горизонте.

— Не останавливайте его, пусть идет, — говорю я и осекаюсь.

Облик этого человека кого-то мне напоминает. Я хорошо помню этот тяжелый шаг заезженной лошади, эту спину, согнувшуюся от усталости, и черную непокрытую голову.

— Подправил свои делишки, спекулянт, теперь домой возвращается, — шепчет Корвин.

— Один такой тип живет в нашем поселке. Никто его не знает, и он ни с кем не здоровается. Барахтается, перебивается кое-как. Единственное, на что он способен, — подсобить людям во время полевых работ. Дают ему за это немного картошки, но чаще ему достаются пинки да брань.

Телеграфные провода громко звенят. Высоко над лесной дорогой парит ястреб.

— Ползет, как муравей, как один из многих муравьев. Пусть идет своей дорогой.

И я украдкой вытираю рот.

— Мы так мало видим людей, — говорит Корвин, — что каждый кажется нам знакомым.

Я молчу, у меня нет сил подняться с сырой и холодной земли. Я разгрызаю горький цветок анемона; какой он свежий на вкус!

— Человек этот похож на моего брата, а я его ненавижу больше всех на свете.

— Корвин, знаешь, у меня никогда не было ни братьев, ни сестер. Я даже не понимаю, что такое чувство братской ненависти.

— Очень это обидно, что за общую кровь надо нести ответственность.

Я посмотрел на него и увидел искаженный яростью профиль и полузакрытый, злой глаз.

— Он нас предал. В двадцатом году нашего отца повезла на расстрел чрезвычайка, а брат потом предал нас.

Корвин широко разинул рот.

— Вот посмотрите. Он выбил мне три зуба.

— А за что?

— Не знаю. Бил долго, пока не устал. Бил, быть может, за свою изломанную жизнь, за то, что люди его избегали, за то, что был одинок, но, вернее всего, за то, что я его ненавидел.

— Корвин, у тебя есть родители?

— Нет, — он на мгновение умолкает. — Знаете, я часто думал, не пойти ли к немцам и не сказать ли им, кто он такой?

Он встречает мой взгляд, быстро опускает глаза и дрожащей рукой начинает что-то искать в густом мху, набрякшем водой.

— Я ушел в лес.

— Откуда ты взял свою кличку?

Он выковыривает пальцами зернышко шишки и подносит его к пересохшим губам.

— Наша семья происходит из Венгрии. Мы, кажется, ведем род от короля Мацея Корвина. Это по фамильной традиции.

Я сижу возле клена, еще голого и спящего. В ствол вбит жестяной желобок, из которого капает в бутылку прозрачный сок. Я лениво протягиваю руку и беру ледяное стекло.

— Кто ее подставил, как ты думаешь, Корвин?

— Вероятно, местные жители. Немцы этого не знают.

— Ну, стало быть, выпьем. Твое здоровье, Корвин.

— Почему мое, сержант?

— За твой старт, Корвин. Чтобы все было, как мы задумали.

— Что?

— Так, вообще. Согласно нашему уговору.

Прикладываю горлышко бутылки к губам. Сладковатая жидкость льется прямо в рот, а мне кажется, что я проглотил кусок льда с неровными краями. У меня мучительно колет в груди. Я резко кашляю и снова утираю рот. Потом долго разглядываю на ладони остатки сока, который отливает розовым цветом.

— Не в то горло попало. Корвин, возьми ты, выпей.

Он украдкой вытирает горлышко бутылки. Я это вижу: он боится моей болезни.

— Ваше здоровье, — Корвин залихватски поднимает бутылку, и этот жест кажется мне наигранным.

…Ты шел по дороге, тянувшейся по дну оврага с отвесными склонами, с которых постоянно осыпался песок. Только что ты попрощался с матерью. Она стояла на пороге дома, провожая тебя взглядом, пока ты не свернул направо и тяжелым шагом старого крестьянина не зашагал в город, утонувший в седом тумане. Она молитвенно сложила на своей широкой груди руки, покрытые ярко-розовыми пятнами от стирки, в глазах ее была надежда, бессмысленная, раздражавшая тебя уверенность, что ты вернешься победителем.

Ты нес в руке темный портфель старомодного фасона, распоровшийся по швам. Позеленевшая от плесени кожа пахла листьями, устилавшими пол чердака. Ты жил в странном доме. Это был дом-паломник, дом на перепутье, дом открытых дверей и окон. Приходили туда разные люди, жили сколько им нужно было и уходили в неизвестность. Для одних дорога шла вверх, для других — вниз. А если они и возвращались назад, так уже, наверно, другим путем, потому что ты никогда не видел одних и тех же знакомых тебе людей в клетушках, нарезанных расчетливо, как хлеб для голодных.

Чердак дома был большой мусорной свалкой. Под его покатой крышей скопилось все то, что в состоянии была оставить после себя нужда. Копаясь там, ты находил вещи необыкновенные, часто непонятные, как, например, лыжи топорной работы, заостренные с обеих сторон и с обеих сторон выгнутые. Там же ты обнаружил деревянные ящики с фотографическими принадлежностями, какие были в ходу еще до первой мировой войны, какие-то давным-давно выдохшиеся порошки, пузырьки с вонючей жидкостью и фотобумагу, засвеченную десятки лет назад. Здесь же ты и нашел портфель, который должен был придать тебе достоинство и значительность в этот трудный день.

А ведь тебя предупреждали люди, сочувствующие тебе, в равной мере как и люди, к тебе не расположенные, наставляли тебя, объясняли, что нельзя отрываться от своей среды и переходить границы, обозначенные судьбой. Ты их не послушал и шел теперь этой каменистой дорогой, а по краю оврага за тобой шли твои товарищи, сверстники, которые давно примирились с порядком вещей и которых удивляло и возмущало твое решение.

Они сталкивали босыми ногами большие круглые камни, которые быстро катились по откосу и загораживали тебе дорогу. Ты проскакивал между этими камнями, следя, чтобы какой-нибудь из них не перебил тебе ногу, а ребята, возбуждая себя до ненависти, кричали:

— Эй, ты, что у тебя в портфеле?

— У него там шило и сапожная колодка!

— Интеллигент — козлиный хвост!

— Может, старостой вернешься?

— Сукин староста, сосчитай до ста!

Тебя бомбардировали камнями со всех сторон; один попал тебе в ногу, но ты упрямо шагал по пустынной дороге и не отвечал на брань и укоры твоих друзей, с которыми ты в марте начинал лето первым купаньем в Висиньче, а в ноябре встречал зиму и которым ты сегодня изменил, неожиданно обманул их.

Никогда раньше ты не простил бы им все эти грубые слова и оскорбительные насмешки, но теперь ты чувствовал нечто вроде вины и поэтому шел молча, с ожесточенным упорством.

Потом, когда глубокий овраг расступился и на холме показался город, тяжело карабкающийся к облакам, мальчишки остановились, ибо здесь пролегала невидимая межа, которую они никогда не переступали.

Они смотрели тебе вслед, выкрикивали бранные слова без всякой веры в их эффект, голоса мальчишек становились жалобными и все больше напоминали скуление щенят. Вместе с мальчишками остался позади запах поселка, горячий аромат душистого табака, разросшегося вокруг домов.

Ты решил отдохнуть; сел на берегу Висиньчи, знаменитой реки, которая озаряла все твое детство, и обмыл окровавленные ступни, чтобы обуть башмаки с чудесно подбитыми подметками, заботливо покрытые лаком, башмаки — целое состояние, башмаки — знак достоинства в наивысшем его выражении.

Река быстро катилась и, переливаясь множеством оттенков, исчезала в черном брюхе города. А мальчишки все еще стояли там, высоко, почти на середине неба, питая нелепую надежду, что ты вернешься к ним, откажешься от своего безумного, рискованного замысла.

Ты, однако, окунулся в оживленный и враждебный город. Здесь твоя зеленоватая блуза, застиранная до белизны, и брюки, перешитые из какого-то старого-престарого костюма, показались тебе жалкими и унизительными.

Заслонившись портфелем, как картушем с дворянскими гербами, ты упрямо шел в гору по крутым улицам. Ты проходил мимо молелен, помещавшихся в подвалах, проходил мимо наглухо закрытых и безмолвных церквей, ты запомнил даже мечеть, почерневшую от старости. Среди этих зданий, которые возводили твои отцы, ты дошел по извилистой улочке до цели твоего путешествия.

Здесь стоял мороженщик в белых нарукавниках. С ящика стекала вода, а он вертел кривое лотерейное колесо, соблазняя учеников азартной игрой, в которой победитель получает порцию безвкусного мороженого, отдающего сахарином.

Ты вошел в вестибюль, огромный, как лес, — там собралось несколько сот твоих ровесников, прибывших со всего города и даже из окрестностей. Мальчишки важничали, сравнивая свои костюмы и внешний облик с костюмами и наружностью конкурентов. Они шумели, демонстрируя свое высокомерие и самоуверенность. В этой толпе, на этой откровенной бирже, ты горько ощутил свою слабость.

И струсил. Впервые ты узнал вкус слез.

К тебе подошел какой-то человек и с оскорбительно-покровительственным видом дотронулся до твоей головы.

— Почему ты плачешь, мальчик? Кто тебя обидел?

Это было сказано тебе, грозе всего поселка, независимому человеку, который уже знал, как зарабатывают на жизнь.

Потом раздали экзаменационные темы и ты со слезами на глазах, предусмотрительно и боязливо выбрал самую сентиментальную, самую дурацкую тему: «Что может рассказать школьная парта?» На больших листах бумаги формата «для жалоб и прошений» ты унизился до бесстыдства, вплетая в сочинение собственные сюжетные линии, празднично принаряженные слащавостью, самоуничижением и эмоциональным шантажом.

А ведь твоя жизнь никогда не казалась тебе достойной жалости, ты всегда был уверен, что живешь так, как надо, испытывая всю гамму наслаждения и боли, взлетов и падений, никогда тебе не приходило в голову, так же как и всей твоей компании, что ты обиженный, обездоленный мальчик.

И вот, одолеваемый страхами, ты орошал слезами невинные листки бумаги; с робкой хитростью наблюдал, как от слез расплываются трогательные слова, и скорбно поглядывал на преподавателя, молодого, сутулящегося человека со смуглым лицом и черными глазами — он прохаживался между скамейками с улыбкой, в которой участвовали одни только губы.

Когда прозвонили перемену, ты уже полностью верил в свою несчастливую сиротскую долю. Ты стал жалким, невзрачным, несмелым, с извиняющейся улыбкой ты уступал дорогу товарищам, никому не загораживал солнца, ты даже старался не дышать, чтобы не портить воздух, насыщенный здоровыми запахами поздней весны, уже сливающейся с летом.

Избрав такой образ действий — заискивая перед всеми вокруг, — ты забрел в такое место, где никого больше не было, и остановился возле мелкого бассейна с чахлым фонтаном, украшавшим гимназический двор.

Ты стоял здесь с дурацкой улыбкой, и ручками, которые вышибли не один зуб, пощипывал швы брюк. А твои соперники носились как угорелые по всей территории. Некоторые из них даже стали бросать камешки по воде.

И вот ловко брошенный умелой рукой камень шесть раз отскочил от густой, покрытой ряской воды и угодил в тебя — в правый глаз, почти аккурат в нижнее веко.

Ты вскрикнул, схватился за раненое место, глаз моментально распух так, что ты видел им только крышу школы.

Потом тебя повели по коридору, потом звенели стеклянными крышками, потом перевязывали глаз и лоб бесконечной лентой бинта. Когда все вокруг наконец успокоились, ты заметил, что в белой комнате стоит учитель, тот, чуть сутулящийся, чернявый, и внимательно на тебя смотрит. Рядом с ним переминался с ноги на ногу один из твоих соперников, рослый парень, из тех, что впоследствии не раз зимовали в одном классе по два года. Ты заметил также, что одет он в гимназический мундирчик (хотя и не по всей форме), из чего следует, что он, а вернее, его родители рассчитывают на благоприятный результат экзаменов. Он украдкой поглядывал на тебя, и в его глазах легко было обнаружить ничтожную крупицу страха и изрядную дозу неприязни.

— Это он бросил в тебя камень, — сказал учитель.

— Угу, — простонал ты.

— Его придется исключить из числа экзаменующихся.

Ты молчал, неуверенно прикасаясь к повязке и страдая от жгучей боли.

— Он потеряет год, — добавил учитель.

Ты по-прежнему молчал, не зная, что ответить.

— Если ты примешь его извинения, я могу его простить. От тебя зависит.

Несостоявшийся гимназист открыл рот и напряженно смотрел на тебя.

— Ну что, простишь его? — спросил учитель.

— Прощу, — сказал ты и, ни капельки не стыдясь, расплакался одним глазом.

— Ну, извинись перед ним, — сказал учитель.

Верзила шагнул по направлению к тебе и прохрипел басом:

— Ну… Извини.

— Ступай в класс, — приказал ему учитель, а тебе сказал: — Ты останься.

Потом он внимательно на тебя смотрел, а ты терпеливо размазывал слезы на левой щеке, что не помешало тебе заметить, как в такт твоим всхлипываниям щека учителя как-то странно, судорожно дергается.

— Ты откуда?

— Из поселка.

— А ты знаешь, что у нас в гимназии таким, как ты, трудновато.

— Угу.

— Ты сможешь вносить плату за право учения?

— Не знаю.

— Ведь от платы освобождаются в первую очередь дети государственных служащих.

В полном унижении ты хныкал, хлюпая носом. Ты был уже способен на любую гнусность.

— Это ты написал сочинение о школьной парте? — Учитель взял со стола твои засвиняченные слезами листки, лежавшие среди многих других.

— Я, пан учитель.

— Не знаю, плакса, долго ли я здесь пробуду, — тихо, как бы про себя, сказал учитель, придерживая ладонью щеку.

— Мне очень хочется учиться, — проскулил ты.

— Ладно, посмотрим, — он с неприязнью отвернулся. — Ничего тебе не обещаю. Ну, ступай.

Ты отошел к двери и с порога еще раз посмотрел на него. Ты запомнил эту круглую, сутулую спину, черную голову и полные губы. Тебе вдруг показалось, что этого человека ты будешь встречать всю жизнь, что неуловимая нить соединила вас навсегда. И ты впервые почувствовал гнев, раздражение, пожалел о своей слезливости. Когда ты прикоснулся пальцами к холодной латуни дверной ручки, тебе уже было безразлично, какие будут результаты экзамена и суждено ли тебе учиться в гимназии.

Дверь выходила в коридор, плохо освещенный одним узким и высоким окном. У стены неподвижно выстроилось несколько мальчишек. Ты тоже остановился, и навстречу тебе двинулся тот самый верзила в гимназическом мундирчике. Он шел с кривой усмешкой, лениво опустив руки и перебирая толстыми пальцами, словно пересчитывая деньги. Он не смотрел на тебя, но, проходя мимо, как бы невзначай ударил растопыренной ладонью по лицу, так что громкое эхо прокатилось по коридору, отражаясь от стен, выкрашенных масляной краской.

Ты замер в испуге и почти религиозном ужасе. А мальчишки уже были далеко, возле лестничной площадки, и разговаривали небрежно, со смехом. Ты стоял и никак не мог понять, что же случилось. Осторожно пощупав пальцем щеку, ты ничего не обнаружил, кроме пышущей жаром кожи. Потом ты стал беспомощно оглядываться вокруг и наконец подошел к окну, за которым гимназисты, припав к прутьям железной ограды, дразнили проходивших мимо евреев.

«Он меня ударил по лицу, — сказал ты сам себе и повторил: — Он меня ударил по лицу».

И теперь тебе действительно хотелось плакать. Ты смешно скривил губы, изо всех сил зажмурил здоровый глаз, но слезы тебя не послушались.

С пересохшим горлом ты сел в классе на последнюю парту. Ты получил задачу по арифметике и писал какие-то цифры на бумаге в клеточку, непрерывно, с удивлением, повторяя одни и те же слова:

«Он меня ударил по лицу».

Прозвучал звонок, означавший, что сегодня экзаменов больше не будет. Ты выбежал в числе первых, но по дороге почему-то стал проверять, намного ли выше тебя один из самых рослых мальчиков. Оказалось, что всего на полголовы.

По пустынной улице, тонувшей в тени каштанов, ты отошел совсем недалеко от гимназии, сел на краю водосточной канавы и вынул из портфеля пенал. Ты внимательно осмотрел дерево, прослужившее немалый век, и стукнул им по каменной плите тротуара, чтобы проверить его прочность. Пенал был еще крепкий. Ясень, могучее дерево, оно долго не стареет.

Сперва мимо тебя прошел учитель. Ты провожал его недружелюбным взглядом, пока он не исчез где-то за церковью.

Затем в дверях появился твой обидчик с группой дружков. Ты не спеша встал, запихнул портфель за пояс и держа пенал обеими руками — как шкатулку, набитую драгоценностями, — двинулся ему навстречу.

Верзила был увлечен разговором и заметил тебя лишь в последний момент. Он остановился с кривой усмешкой и сразу же передал свой портфель товарищам.

— Чего тебе надо, кацап? — удивленно спросил он.

Ты приближался к нему, лениво грохоча ручками в пенале.

— Эй, ты, деревенщина, брось полено! — с угрозой кричали его товарищи.

Он заслонился руками, и ты треснул его по никелевым часикам, блестевшим на запястье. Пенал лопнул и полетел на землю, а твой обидчик скорчился от боли и приложился губами к разбитым часам, как прикладываются к ране. Тогда ты стукнул его локтем в не защищенную теперь щеку и в нос, расплющенный над часами. Брызнула кровь, он хотел было отскочить вбок, спрятаться за спины товарищей, но ты подставил ему ножку. Он грохнулся головой о тротуар с такой силой, что зазвенели стекла уличного фонаря. А у тебя по волосам, по затылку разлился странный холод, и, ощерив зубы, ты повалился на своего врага.

Его товарищи бросились ему на помощь, но ты уже плохо соображал, что происходит. Ты кипел и бушевал, извиваясь в куче тел, и по-прежнему твой мозг сверлила одна и та же мысль: он ударил тебя по лицу. Со свистом разорвалась чья-то рубаха, кто-то из мальчишек завыл, ты попал рукой во что-то теплое и мокрое.

А потом ты увидел над собою небо. И пожалел о своей слабости, понял, что тебя избили и истоптали, что ты лежишь и в дурмане тебе мерещится небо. Ты едва не застонал и приподнялся на локтях, и в этот момент ты явственно услышал цокот копыт несущегося в атаку эскадрона улан. Ты увидел одного из своих врагов — потеряв голову, он карабкался на крутую каменную стену, проросшую травой, но всякий раз срывался и съезжал вниз. Ты заметил и другого — он несся назад в школу, а позади него развевалась, как знамя, целиком оторванная спинка пиджака. Твой главный враг, держась обеими руками за живот, спешил к перекрестку, словно по неотложной нужде. Вскоре он исчез и стало совсем тихо.

Ты встал. Твоя блуза держалась только на одном рукаве, ты оторвал его и бросил в сточную канаву. Портфель неизвестно куда девался. Ручки с перьями катились вниз по тротуару…

Из-за угла осторожно выглянул твой обидчик. Ты был так измучен, что не мог погнаться за ним. Не двигаясь с места, ты топнул заплатанными башмаками, а он не стал ждать, сразу смылся и только слышно было, как он бежит во весь опор.

Мороженщик вертел колесо лотереи. В воздухе плыл липовый цвет. Где-то свистел затерявшийся в большом городе паровоз. А ты без пенала, без портфеля — этих обязательных атрибутов жизненного успеха — тяжелым шагом старого крестьянина возвращался со своего первого экзамена…

— Темнеет, сержант, — несмело говорит Корвин.

В самом деле. Пройдя свой дневной путь, облака скрылись где-то за линией горизонта, покрасневшего от пламени заката. Первая звезда украсила совершенно чистое небо.

— Завтра будет ветер, — говорю я, собирая в горсть смятые морозом клюквины. На вкус они сладкие, но от них на зубах остается оскомина.

— Ребята на болоте видели аиста.

— Ты прав, уже пора, — говорю я сам себе.

С трудом поднимаюсь. Я так ослабел, словно из меня вытекла вся кровь. Меня пугает надвигающаяся ночь и в особенности предрассветная духота. Полной грудью я вдыхаю воздух, перенасыщенный озоном, знаю, что это полезно, но у меня начинает кружиться голова. Я опираюсь на клен, истекающий соком.

— Взво-о-од! В две шеренги становись!

Они бегут ко мне, позванивая оружием. Толкают друг друга, ссорятся, становясь в строй. Они промерзли за день и теперь стараются согреться, хлопают руками.

Я подхожу к ним. Мои ребята хорошо одеты, все в немецких мундирах, они отлично вооружены. Это моя заслуга. И они знают об этом.

— Ребята, — тихо говорю я. — У командира лежит приказ, через несколько дней из нас сформируют роту.

Они внимательно слушают, я вижу перед собой замершие лица, как на скульптурной композиции.

— Скоро мы выделимся в самостоятельную бригаду. Тогда будем действовать на свой страх и риск. Вы составите ядро этого отряда.

— Если бы нам коней, — неуверенно отзывается чей-то голос.

— У Перуна целый эскадрон верхом ездит, — добавляет другой.

— А у меня есть сабля, зарыта в саду возле дома, — шепчет Маланка.

Рядом со мной стоит Корвин. Я чувствую на себе его взгляд, он верит в меня, ему отчаянно хочется, чтобы я ответил так, как следует.

— Будут кони, ребята. Подберем самых лучших. Погоним немцев через весь округ, от озер до старой границы.

Я зажигаю фонарик и смотрю на трофейные авиационные часы. Скоро семь.

— Мы ждем, пока подойдет первый эшелон. Когда он остановится возле станции, двинемся согласно плану. Каждый должен знать назубок свою задачу. Через двадцать минут отступать отделениями на смоленский тракт. Там встретимся. А теперь перекур.

Кровавые огоньки озаряют ладони, прикрывшие цигарки. Кто-то тяжело ставит на кучу земли «дегтяря». Слышатся шутливые разговоры, смешки, молодцеватые возгласы, скрывающие волнение.

— Корвин, — говорю я.

— Я здесь, сержант, — он щелкает каблуками.

— Корвин, — повторяю я, — ты помнишь наш разговор?

— Помню.

— Ты со своим отделением пойдешь предпоследним. Займешься вагонами с людьми. Всех эсэсовцев сразу расстреляешь на месте.

Где-то далеко стонет паровоз. Отряд приходит в движение. Все поспешно снимают со спины оружие.

— Ты слышишь, Корвин?

Он отвечает не сразу:

— Так точно, сержант.

— Повтори приказ.

Он громко глотает слюну.

— Расстрелять эсэсовцев.

— Вопросы есть?

Корвин нервно щелкает предохранителем.

— Нет.

Я вытираю мокрый от росы автомат. Парни топают ногами, гася недокуренные самокрутки, их называют «банкротки». Один из партизан повернулся спиной к товарищам и быстро крестится раз за разом, словно про запас.

— Не было приказа расстреливать пленных, — слышу я шепот Корвина.

— Если хочешь, я назначу кого-нибудь другого.

Он молчит и беспомощно тянет носом.

— Ну, Корвин?

— Не надо, сержант.

В этот момент, ломая кусты, подбегает взбудораженный часовой.

— Разрешите доложить, идет, я видел искры.

В наступившей тишине мы слышим замирающий шорох леса. Где-то далеко из этой тишины вырывается тяжелое пыхтенье паровоза, преодолевающего подъем. Паровоз сопит так жалостно, будто ему не хватает сил. Время от времени он совсем затихает, заторможенный бдительной рукой, но вскоре мы снова слышим стук поршней, все более близкий, все более отчетливый.

Я поднимаю руку.

— Взвод, за мною бегом марш!

Молча, в установленном порядке мы бежим вдоль ровной линии леса. Огибаем черные штабеля защитных щитов от снега, которые ждут следующей зимы. Бежим, спотыкаясь по нетвердой весенней почве, от горького воздуха колет в груди. Стараюсь дышать как можно реже, я боюсь своего горла, как бы набитого пересохшей глиной, боюсь своих ребер, сжимающих меня тесным обручем, боюсь размеренного свиста, который вырывается у меня из груди, как из полого ствола ивы.

Уже видны подслеповатые голубые фары локомотива. Черная туча дыма вползает на чистое блестящее небо. Мы уже слышим, как переговариваются немцы.

И сразу гремят выстрелы. Они, сливаясь, зажигают удивительно прозрачное зарево, наполняют собой воздух и самую атмосферу того вечера, о котором мы будем вспоминать до конца жизни.

Я врываюсь в здание станции. Закопченная лампочка под зеленой тарелкой абажура бешено качается во все стороны. На каменном полу, покрытом жидкой, весенней грязью, лежат вповалку съежившиеся фигуры. Я нажимаю плечом на дверь дежурного по станции. Сыплются осколки стекла, но звона их я не слышу. Возле стола с телеграфным аппаратом стоит немецкий железнодорожник в красной фуражке, он как-то очень медленно поднимает руки над головой. Польские железнодорожники в полной растерянности жмутся у стен, они то поднимают руки на высоту груди, то опускают их, не зная, как себя вести в столь неожиданной ситуации.

Я живо берусь за дело. Прикладом автомата торопливо разбиваю телефонное оборудование, ломаю телеграфный аппарат и переливающийся разноцветными огоньками пульт управления. Сквозь отверстие, выцарапанное в синей краске, которой замазано большое окно, я вижу часть перрона: мелькают черные силуэты, люди дерутся, но я не могу разобрать, кто свой, а кто чужой. Из клубов пара, как из бездонной пучины, с величайшим, смертельным усилием вырывается женщина с непокрытой головой. Рот у нее широко раскрыт, но ее крика я не слышу. Медленно, как во сне, бежит она в мою сторону. Возможно, что она меня видит и устремляется ко мне, рассчитывая на мое заступничество. Длится это одно мгновение, но, прежде чем она исчезает, я успеваю заметить детскую ямочку на ее подбородке.

Над моей головой лопается стекло и трещинки разбегаются лучами. Стеклянные клинья, подкрашенные рыжим светом, падают на разбитый пульт совершенно беззвучно, как в вязкую почву болота. Ладонь у меня в крови, кровь медленно стекает между пальцами. Я отступаю на середину дежурки. Теперь железнодорожники лежат на полу. Я хватаю стальной ящик с кассовой выручкой и выбегаю в зал ожидания. Смотрю на часы с живой дрожащей каплей крови на циферблате. Прошло всего четырнадцать минут.

С перрона вваливается Сокол. Он тащит на спине связку винтовок, как плотник тащит свои инструменты. Я громко окликаю, но голос мой до него не доходит, да и сам я себя не слышу. Тогда я загораживаю Соколу дорогу и сую ему в руки кассу. Ничего не поняв, он берет ее, и со своим тяжелым грузом ковыляет к выходу.

Сквозь выбитые окна зала ожидания видно, как над перроном стелется пар и загораются долгие красные огни пулеметных очередей. Кто-то упрямо тычется головой в оконную раму, а потом оседает где-то в вечерней темноте. Между буферами то и дело просовывается обнаженная рука, как будто указывая кому-то верное направление.

Вдоль поезда теперь бежит отделение Серого, которое должно обеспечить тылы станции. Я снова смотрю на часы. Восемнадцатая минута боевых действий. Я стараюсь взглядом поторопить секундную стрелку. Одно мгновение мне кажется, что механизм часов остановился, но нет, волосок стрелки, едва заметно подрагивая, совершает круговое движение по своему участку циферблата.

Бегу к выходным дверям: там какой-то человек вжался в угол скамейки, заслоняясь расползающимся от старости черным мешком. Рядом с ним я вижу спину маленькой девочки, спрятавшей голову в железный ящик для мусора. У человека с черным мешком круглые от ужаса темные глаза и белые зубы на фоне синеватых мясистых губ. Он приветствует меня улыбкой, но это только судорога страха, напряженного ожидания конца. Гримаса эта резко меняет его лицо, стирает знакомые черты, которые я запомнил, когда они выражали горечь и раздражение.

Я выхожу на неровно замощенную улицу у станции. Испуганная извозчичья лошадь несется прямо на забор и, сломав его, в брызгах пены кружится по холму, стиснутому кольцом перелеска.

Глухую стену обступившей меня тишины теперь нарушают редкие выстрелы и взрывы.

Я скрываюсь в перелеске и наугад иду на юг. Я слышу отдаляющуюся винтовочную пальбу, которую перебивают автоматные очереди. Слышу также мерное, спокойное пыхтение локомотива, равнодушного свидетеля человеческой вражды.

Потом я пересекаю железную дорогу, поляну, на которой мы провели несколько часов ожидания, и попадаю в лес, редкий, тихий, чуть слышно шелестящий голосами ночи. Кто-то догоняет меня, кто-то хрипит, с трудом переводя дыхание. Я оборачиваюсь. За мной пустота, черные деревья в мутном мраке. Вот оно что — я слышу свое собственное дыхание. Останавливаюсь, опускаю голову и долго выплевываю из себя колючую усталость.

Выхожу на Смоленский тракт. Во рву прячутся какие-то люди.

— Стой, кто идет?

— Старик, — бормочу я почти шепотом.

— Пароль?

— Щит. Отзыв?

— Меч.

Я валюсь в ров между все еще возбужденными людьми. Прижимаюсь к окаменевшему откосу и жду, пока сердце замедлит и выровняет свой ритм.

— Сержант, ну и нахватали мы оружия и боеприпасов. А четыре вагона были набиты солдатами.

— Сборный поезд, сержант. В товарных вагонах — ящики до крыши. Времени не хватило, чтобы их разбить. Может, масло везли?

— Если бы у нас были повозки, так мы бы запасли даже оси.

Замешательство, кто-то заряжает винтовку.

— Свои, свои. Сокол вернулся с минерами.

— Вы заложили мину? — спрашиваю я.

Ему трудно говорить, и он кивает головой, причем так, словно по-крестьянски кланяется мне до самой земли.

Мы выходим на тракт и ждем.

— Не взорвется, — говорит кто-то. — Они только бабам умеют закладывать.

— А где Корвин? — спрашиваю я. — Корзин!

— Здесь он, — отзывается чей-то голос. — Вон там, под деревом, его рвет.

Над станцией взметается гора огня, и секунду спустя мы слышим глухой стон взрыва. Кто-то из моих парней зашатался и сел посреди лужи, извергая ругательства.

— Ну, молодцы. Грохнуло так, словно слон пукнул.

Они уже снова смеются, но совсем по-иному, чем перед боем. Один закуривает сигарету, другой жует украденную краюшку хлеба, третий расстегивает штаны, звеня пряжкой пояса.

Я подхожу к одному из них, скорчившемуся у дерева. Кладу руку на его согнутую дугой спину.

— Корвин. Ну, Корвин, как сошло?

Он плотнее прижимается к дереву и не отвечает.

Тогда я неловко похлопываю его по спине и возвращаюсь на дорогу.

— Все пришли?

— Не хватает четверых.

— Тсс, кто-то идет.

— Да, идут.

Все умолкают, и никто даже не спрашивает пароль. Два человека волокут что-то длинное вроде сенника и опускают посреди тракта.

— Пришлось бросить винтовки. — Я узнаю голос Тихого. — Ничего не могли поделать.

— Кто это? — спрашивает Сокол.

— Маланка. Угодили ему, кажись, в задницу. Все подштанники в крови.

Я подхожу. Взвод молчит.

— Жив?

— Кто его знает? Только что стонал.

— Санитар! Перевязать. И сделайте носилки.

Мы идем среди ночи под ковшом Большой Медведицы. Обходим деревни, встречающие нас собачьим лаем. За спиной у меня люди настороженно перешептываются. Мерно ступают усталые ноги по дорожной грязи.

И вдруг отчаянный крик:

— О Иисусе, Иисусе родимый! Я не выдержу!

Я останавливаюсь, остальные тоже. Мы все дрожим от пронизывающего холода.

— Это он? — спрашиваю я.

— Да, он, Маланка.

— Несите, ребята, осторожнее.

Пускаемся в дальнейший путь. Я проверяю компас и часы.

— Поможет ему это, как мертвому припарки, — бормочет кто-то.

Мы идем в напряженном молчании. Рядом со мной, по другой стороне тракта, кто-то шаркает ногами. Я колеблюсь, потом спрашиваю:

— Это ты, Корвин?

— Я, сержант.

— Лучше себя чувствуешь?

— Лучше, — неприязненно отвечает он, и мне кажется, что он отворачивается.

Я твердо знаю, что обязан что-то сказать. Поправляю автомат, у меня он чистый, нетронутый, а их оружие, разогревшееся от стрельбы, теперь покрылось инеем.

— Знаешь, Корвин, я в первое время трусил.

Он молчит, но я уверен, что он смотрит в мою сторону.

— Когда я вступил в отряд, так в первые недели никак не мог совладать со страхом.

— Сержант, я знаю, как оно бывает. Мне ребята рассказывали.

— Ты им не верь. Я, правда, пугался. Только, когда я получил отделение, когда меня назначили командиром, я перестал трусить. В этом кроется какая-то психологическая закавыка.

Он шагает молча, опустив голову.

— В моей роте ты получишь взвод, Корвин.

Мне холодно. Над полями плоско стелется туман. От него и тянет холодом.

— Ты слышал, Корвин?

— Так точно.

— Ради бога, ребята, добейте меня! — ревет Маланка. — Пусть этого сукина сына земля поглотит, пусть он сдохнет под чужим забором!

Мы невольно прибавляем шаг.

— Ну и воет… просто страх один, слушать невозможно, — ворчит кто-то сзади.

— Наслушаемся досыта.

Мы снова входим в лес — высокий, дремучий. Откуда-то из чащи отзывается неизвестная птица, голос у нее пронзительный, как у журавля. Деревья даже не шелохнутся. Ни одна веточка не дрогнет. Предрассветный покой.

Дорога едва обозначена. В колеях торчат мочалки засохшего вереска. Белеет чистый песок, похожий на пласт снега. Мы уже близко.

— Чтоб свиньи у тебя мозг сожрали, палач проклятый, — снова вопит раненый партизан Маланка. — Чтоб ты подыхал в муках, как я! Ребята, сжальтесь, я не выдержу, не вытерплю, ребята!

И он плачет на весь лес, и чаща не заглушает диких воплей, напротив, она усиливает их многократным эхом.

Рыдания умирающего человека не умолкают, и мы идем по лесу траурной колонной, как под стрельчатым сводом костела.

Вот и деревушка, в которой квартирует отряд. Маланку относят в хату, где помещается полевой лазарет. Ребята идут на сеновал, они будут спать до вечера. А я остаюсь на крыльце этого маленького госпиталя. В кухонном окошке я вижу бабу. Она одевается, целует ладанку, висящую на коричневой веревочке, и хриплым со сна голосом напевает молитву:

Уста мои, славьте пресвятую деву…

Из конюшни доносится фырканье лошадей. По-зимнему подкованными копытами они бьют в грубые бревна, устилающие пол. В окошечках хат загораются огоньки лучин. Перед домом командира дневальный отчаянно зевает, мучается, охает и никак не может побороть предутренней зевоты.

— О боже, братья, товарищи, сделайте что-нибудь! — кричит Маланка в темной лазаретной палате. — Проклинаю тебя, бандит! Проклинаю!

Он воет на одной ноте, непрерывно, безостановочно. У меня стынут волосы, холодеет затылок, стягивая кожу, непослушными руками я хватаюсь за тоненькие подпоры крыльца, подтягивая свое тяжелое тело сперва на одну ступеньку, потом на вторую, и знаю, что обязательно должен туда войти, должен сделать так, чтобы прекратился этот звериный вой.

В дверях я сталкиваюсь с Тихим. Он смотрит на меня узенькими щелками глаз, снисходительно и с хитрецой. На его груди красуется немецкий железный крест, трофей, который он не забыл прихватить в эту проклятую ночь.

— Не надо, сержант. Идите спать, идите спать, здоровее будете, — он отталкивает меня от двери, а потом старательно закрывает ее за собой.

Я остаюсь один посреди двора, возле колодца, обросшего мхом, как старый камень. У ворот сеновала Тихий резко оборачивается и отрицательно мотает головой — это значит, что мне нельзя идти к моему партизану Маланке.

По дороге идут ребята из сторожевого охранения. Они тащат захваченное ночью трофейное оружие. Целые охапки, как дрова на растопку. Меня они приветствуют радостно, с признанием. А там, позади, снова поднимается суматоха. Падает на пол табурет, слышен топот ног санитаров и протяжный крик раненого.

Я прячу уши в воротник шинели. Вхожу в конюшню. В грязноватом предутреннем свете вижу два ряда круглых конских крупов. Подхожу к моей лошади. Она жует чистый овес и прядет ушами, а когда я кладу ей руки на спину, нетерпеливо дергается всем корпусом.

С чердака спускается взлохмаченный парень в черном кожухе. Я смотрю на его огромные худые ноги, которые давно не соприкасались ни с мылом, ни с водой. Это ноги человека большой физической силы.

— А, это вы, сержант, — говорит он по-мужицки, без воинских церемоний.

— Я пришел навестить моего Пегого.

— Его здесь не обижают. Он целыми днями с жиру бесится, почему бы вам не проехаться на нем как-нибудь?

— Знаешь, Каршун, у меня ноги в щиколотке слабые, и конь мне бы не помешал.

— Вот то-то и оно, — говорит возмущенный коневод. — Все взводные командиры верхом ездят, а вы пешочком, словно рекрут какой.

— Я сяду в седло, когда у каждого из моих ребят будет по коню. Понимаешь, Каршун?

— Понимать-то я понимаю, но никому от того нет пользы, что вы ковыляете на своих двоих. А я и о седле позабочусь и саблю золой почищу.

— Иди спать, Каршун. Я потерял одного человека, и один у меня тяжело ранен.

Он молчит, задержавшись на приставной лесенке, заваленной сеном.

— Божья воля, — говорит он наконец. — Сегодня ты, завтра я. На небе все записано. Спокойной ночи.

У меня вырывается хриплый кашель, из самого нутра, я вытираю рот. Потом поднимаю ладонь так, чтобы она попала в расползающееся пятно рассвета. Вижу черный сгусток крови. Но так и не понимаю, сейчас он появился или еще в Гудаях. Вытираю руку о шерсть коня, а он хлещет меня по голове пышным хвостом.

Потом я иду на свою квартиру, в избу старой, одинокой вдовы, и прямо в мундире валюсь на высокую кровать, от которой пахнет соломой и яблоками. Все время мне слышится вой Маланки; я толком не знаю, может, это ветер гудит в трубе?

Меня дергают за плечо. Я уверен, что это мне снится, и снова быстро погружаюсь в далекие воспоминания; меня дергают сильнее и выталкивают из объятий сна в ясный, солнечный день. Открываю глаза и вижу на фоне золотистого потолка, выложенного сосновой дранкой, официальное лицо Смелого, нашей «канарейки», командира отделения жандармерии.

— Ну, Старик, Старик, Старик, — монотонно повторяет он.

Я сажусь на кровати.

— Черт, заспался я.

— Нет, еще только полдень. Тебя командир вызывает.

Я хочу бежать в том виде, как я спал, но он меня удерживает.

— Возьми пояс с пистолетом.

— Зачем, я беру его с собой, только когда иду на задание.

Он не глядит мне в глаза. Поправляет свою желтую повязку на руке.

— Я говорю, возьми пояс. Так приказано.

Я подчиняюсь его требованию, старательно одергиваю китель, аккуратно надеваю пилотку.

— Пошли, — говорит он.

Мы выходим на улицу. Яркий солнечный свет режет мне глаза. Я щурюсь и вижу, что перед крыльцом командира выстроился по взводам весь отряд. Поручик Буря, наш командир, спустился на нижнюю ступеньку крылечка. Все стоят, не шевелясь, и молчат.

Я становлюсь на правом фланге моего взвода, а Смелый подходит к командиру. Из соседнего дома вырывается тонкий, слабый плач. Мы все поворачиваем головы в ту сторону.

— Еще жив? — спрашиваю я у своего солдата.

Тот едва заметно кивает.

— Смирно! — командует поручик Буря.

Мы по уставу щелкаем каблуками. А поручик тем временем вынимает из кармана френча вчетверо сложенный листок бумаги. Из-под шапки видны его светлые, почти белые волосы, его старательно подстриженные усы точно такого же цвета. Он читает монотонно, без всякой рисовки.

— За неоднократные нарушения воинской дисциплины, за самоуправство и невыполнение приказов начальства с сегодняшнего дня сержанта Старика разжаловать, лишить наград и права вновь вступить в ряды нашей армии, а его взвод распустить и демобилизовать. Подписано… Смирно! Буря, поручик, командир пятнадцатой бригады.

Он прячет листок, а я никак не могу понять смысл этого приказа. Я напряженно вглядываюсь в его нахмуренное лицо, побеленное бесцветной растительностью, и жду, что вот-вот он по своей привычке, спокойно, сдержанно улыбнется.

Но он избегает моего взгляда, криво смотрит под ноги, в землю и говорит:

— Я тебя не раз предупреждал, Старик. Так должно было случиться.

Во мне поднимается гнев. Я забываю об уставных правилах и вытягиваю руку, словно прошу слова.

— Пан командир… — Я осекаюсь. — Пан командир.

— Только без цирковых номеров, Старик. У меня до боли пересохло в горле.

— Я слышал, что нашим отрядам нельзя атаковать немецкие эшелоны, значит, поэтому?

— Потому что ты разбойничий атаман. Действуйте, Смелый.

Жандарм от усердия весь изгибается.

— Слушаюсь, пан командир.

Потом он медленно идет в мою сторону и на расстоянии одного шага останавливается. Он стоит, плотно сомкнув пятки, как на строевом учении, и, не глядя мне в глаза, протягивает руку, отстегивает пояс с пистолетом, который велел мне надеть, срывает погоны со знаками различия сержанта. Потом задумывается, исследуя мою одежду, как заправский портной, наконец хватается за эмблему с орлом на моей пилотке и тянет эмблему изо всех сил, но добротное сукно не поддается. Я упираюсь в землю ногами, он возится с бляшкой, как с колючкой чертополоха, которая не хочет отстать от одежды. В конце концов, поднатужившись, он отрывает орла и едва не падает, внезапно перестав встречать сопротивление. А я стою, как подопытное животное, над которым мудрит ветеринар.

— Разойдись! — командует поручик Буря.

Я больше не военный. Ко мне команда не относится, и я, как дурак, хлопаю глазами, один посреди большого двора.

В течение нескольких часов жандармы уводят парами в разные направления моих разоруженных парней. Я пойду, — пойду последним. Со стороны поручика Бури это перестраховка. Он боится — если я пойду первым, так потом где-нибудь на дороге дождусь своих ребят.

Снова, как и вчера, стерильно-чистые облака мчатся над самой землей, волоча за собой маленькие озерца теней. Я сижу на завалинке рядом с Корвином. Мы оба молчим. Говорить нам не о чем. Когда по дороге проходит кто-либо из деревенских жителей, я заслоняю лицо рукой, изображая глубокую задумчивость. В конюшне бьют копытами раскормленные кони, в их числе и мой Пегий — теперь уже ничей.

Подходит, скрипя сапогами, молодой жандарм с мышиными усиками.

— Следуйте за мной, — говорит он, как будто обращается к простым мужикам.

Мы идем гуськом, как стайка домашней птицы: сперва жандарм, за ним Корвин, а я в конце. Не оборачиваюсь, но знаю, что мы уходим на виду у отряда. Кое-что мы все-таки вместе пережили. Они еще не раз будут вспоминать об этом перед сном.

Мы долго шагаем полевой дорогой, пожалуй, километра три. Наконец жандарм останавливается и строго говорит:

— Вы свободны.

Он уходит, не сказав ни слова на прощание. Мы стоим, смотрим ему вслед, словно расстались с близким человеком. Только когда он исчезает среди кустов шиповника, мы устало пускаемся в путь.

Озимые уже поднялись, заяц вполне мог бы в них спрятаться. Я думаю о том, как много берез растет на нашей земле. Нет, я вовсе об этом не думаю. Я все время возвращаюсь мыслью к тому, что произошло перед крылечком, слышу скрипучий голос поручика Бури, вспоминаю каждое его слово, воссоздаю каждый оттенок.

— Корвин, у тебя из сапога вылезает портянка, — говорю я.

Он никак не откликается на мои слова, молча идет впереди, уткнув взгляд в песчаную дорогу.

Мне хочется что-то сказать, я испытываю потребность в том, чтобы разрядить атмосферу, смягчить беду, истинных размеров которой я еще не постигаю. И мне почему-то стыдно перед этим мальчишкой.

Мы снова долго молчим.

— Корвин, знаешь, ты всего на два года моложе меня. — Я пытаюсь улыбнуться, хотя он все равно этого не видит.

Его молчание кажется мне обидным. И я решаю, что ничего больше ему не скажу.

— Никого из наших не видно, — вдруг отзывается Корвин.

— Угу. Вероятно, разошлись по домам, — говорю я, чтобы его успокоить. — Я этого так не оставлю. Я дойду до командования округом.

Над облаками парит стая гусей. Ну и что дальше? Что дальше? Ноги вязнут в песке. Жарко. Надо расстегнуть мундир.

Корвин останавливается и смотрит в сторону леса.

— Знаете… — говорит он, — знаете, я возвращаюсь.

— Куда?

Я чувствую, как мое сердце стучит в ребра.

— К ним.

— Ведь они тебя не примут.

— Должны принять. Пусть делают со мной, что хотят, но принять меня должны.

— Ты слышал приказ, Корвин?

— Я обязан… За брата. Я обязан искупить.

— Корвин, это ребячество.

Он не слушает моих уговоров и пускается бегом назад; бежит все быстрее и быстрее, словно опасаясь моей погони. Я беспомощно стою посреди дороги, разеваю рот, но не могу извлечь из себя ни одного звука.

Я остаюсь один. Смотрю на небо и на дорогу: да, я иду в верном направлении, так я доберусь до города.

Солнце припекает. Снимаю китель, на груди у меня болтается жетон — опознавательный знак, который я сам вырезал из донышка консервной банки. Узнаю неровные буквы, которые я выбил долотом. Они складываются в надпись: «Старик. 12.XII.1942». Дата моего вступления в отряд поручика Бури. Я выбрасываю жетон в поле. Блеснув, как зеркальце, он падает в озимые. Когда-нибудь его найдет пахарь.

До моего сознания наконец доходит, что я несу под мышкой китель немецкого офицера и что первый же встречный патруль расстреляет меня на месте. Надо раздобыть пиджак. По моему лицу стекают струйки пота. Я пугаюсь, впервые по-настоящему пугаюсь, пугаюсь, как человек глубоко штатский.

Вхожу под сень тополей, изувеченных то ли ударами молний, то ли орудийными снарядами. Дорога поднимается на мягкий пригорок, а когда я останавливаюсь на его круглой вершине, то вижу под собой одни землянки среди обожженных бревен и разбитых печных труб.

Осторожно вхожу в деревню, которой фактически больше нет. Тихо. Не слышно и не видно ни скота, ни кур. Мертвое пожарище. Вот возле руин уцелевший забор, а на жалком стволе вербы, поросшем тонкими ветками молодых побегов, мотается на ветру рваная тряпка. Беру ее в руки и вижу, что это старая пастушья сермяга, забытая на заборе. Напяливаю ее на себя. Она куцая, обтрепанные рукава слишком коротки, немецкий китель, который с таким трудом я когда-то раздобыл, вешаю на той же вербе.

Иду дальше по дороге, густо устланной пеплом. Возле колодца с поломанным черным журавлем лежит набитый мешок. Я поднимаю его, он не тяжелый, в нем хрустит соломенная сечка. Закидываю за спину этот мешок — внушающий доверие реквизит скитальчества.

Где-то заливается жаворонок. Тучи непрерывно несутся к востоку. Пожалуй, к вечеру я попаду домой.

Я слышу позади треск досок, звук такой, словно кто-то захлопывает крышки гробов. С удивлением, не испытывая страха, оглядываюсь и вижу нечто непонятное. Из землянок вылезают люди, вооруженные вилами, цепами, топорами. Их темные лица — злые и безумные. Широкой цепочкой они бегут в мою сторону, молча, не подавая голоса, как бешеные собаки. Внезапно у меня подгибаются от страха ноги.

— Спасите! — кричу я. — Спасите!

И бросаюсь бежать. Очень долго бегу я серединой дороги, хрипло, с присвистом дыша. Потом, уж не знаю сколько времени спустя, украдкой оглядываюсь. Пустынная дорога, стиснутая двумя стенами сосен, и на повороте — маленькая березка, залитая яркой зеленью. Я падаю на мох и сплевываю густую, как смола, слюну. Я вижу в ней черноватый сгусток запекшейся крови. Я все быстрее, все отчаяннее плюю сухими губами. Рядом со мной лежит заплатанный мешок, который я сейчас взвалю на сгорбленную спину и пойду вперед. Один против всех…

— Наслушался я в жизни всяких человеческих историй, — говорит Шафир. — Ко мне приходили, как к ксендзу, в такие минуты, когда негде уже было искать спасения. Мои собеседники всегда жаловались, что кто-то их обидел, жаловались на других, на своих врагов, на соседей, на друзей, на родственников. И, глядя в их честные, затуманенные слезой и такие волнующие человеческие глаза, я отлично понимал, что эти обиженные люди в свою очередь больно обижали других. Не раз тогда передо мной возникал образ мельничного сита. На нем в непрерывном потоке вращались миллионы зерен ржи, обрушиваясь своей тяжестью и своей силой друг на друга, так вот очищая себя от шелухи.

— Возле крыльца кто-то ходит, — тихо сказал я.

Шафир умолк. Мы жадно прислушивались к звукам окружавшей нас ночи.

— Дождь, пожалуй, стихает. Слышите?

— Быть может, они вернулись?

— Они думают о завтрашнем дне и боятся. Боятся, что как только я отсюда выйду, так позвоню в повят. А я не буду звонить.

— А если мы отсюда не выйдем?

— Если не выйдем, то я вам скажу нечто такое, чего не скажешь при дневном свете. Знаете, я тоже мог бы скулить и причитать над своей судьбой, мог бы грозить небу кулаком. Но если бы я так поступил, то устыдился бы самого себя, потому что сполна получил то, что мне причиталось, свою меру признания и невзгод, и мне должно этого хватить. Мой долг — разумно распорядиться тем, что мне досталось по фактическому счету, никому не докучая своим голодом, жаждой, своими неудовлетворенными потребностями. Знаете, когда я служил в армии, то больше всего не любил тех, кто выпрашивал добавку.

— Вы говорите, как проповедник. Странно это звучит в ваших устах.

— О религии я давно забыл. От нее у меня остались обрывки — какие-то запомнившиеся провинциальные обычаи, заведенный дома порядок и поучения ксендза. Суть, знаете ли, пожалуй, заключается в том, что мы существуем, что мы обладаем реальной, телесной оболочкой и сознаем, что только в этом оснащении нам придется идти до самого конца. У меня нет права, дорогой товарищ, разделивший со мной испытания этой ночи, требовать большего. Да, впрочем, у кого требовать? У ближних, которые могут сделать ровно столько же, сколько и я, или у бога, с которым я никогда не имел дела?

— А если это не всем подходит?

— Вы знаете, какое воспоминание я пронес через все свои хорошие и плохие годы? В моем детстве произошел один такой мелкий случай. Как-то я собрался в город, в иллюзион, который был моей великой страстью. В кармане у меня было пятнадцать грошей, украденных или заработанных, уже не помню. Я шел в течение трех часов полями, лугами вдоль берега реки, пока наконец, усталый, измученный, не остановился у цели моего путешествия. И тут-то оказалось, что билет стоит двадцать грошей.

Вы, наверное, помните собственное детство и поймете меня — впоследствии никогда в жизни мне уже ничего не хотелось с такой силой, как тогда попасть на фильм, название которого я давно забыл. Я простоял у кассы, пожалуй, целый час, разбитый, раздавленный отчаянием, близкий к самоубийству. И вдруг на меня почему-то обратил внимание и подошел ко мне подхорунжий, высокий, красивый, по моим тогдашним представлениям воплощающий красоту и успех в жизни. Он спросил меня, одного из тысячи подростков, которых можно было встретить в толпе, почему у меня такое огорченное лицо. Я ему сказал, и он отсчитал от своего единственного злотого десять грошей и подарил мне. В течение долгих лет я возвращаюсь мысленно к этому случаю. И не потому, что я сентиментален, и не потому, что я в этом незначительном эпизоде усматриваю некий символ. Однако так получилось, что эти десять грошей стали основой моего морального кодекса: впоследствии, и в яркие периоды моей биографии, и в серые, горькие, я считал обязательным при каждой возможности помогать людям, хотя мои поступки часто вызывали иронию или насмешки. Этот нехитрый, примитивный императив, ставший началом всей линии моего поведения, может немножко рассмешить вас, дорогой и рафинированный товарищ, как смешит забавная ветошь, немодный предрассудок или суеверие дикаря. Но я предполагаю, что в нашем неустанном движении вперед, пытливо вгрызаясь в будущее, мы еще докопаемся до этой простой истины и она покажется нам тогда прекрасной и необычной.

— Послушайте, — перебил его я, — если я все время странствую, переезжаю с места на место и нигде не могу найти покоя, то вовсе не потому, что жажду какой-то компенсации и ищу нечто такое, что найти невозможно. Каждый день я просыпаюсь и засыпаю со страхом, с преследующими меня кошмарами, с ощущением полного бессилия. Я могу выбрать путь смирения, бесплодного тупого прозябания, опуститься до чисто биологической жизни, обманывая память стариковскими утехами, например часами передвигая шашки на доске. Неужели это и есть единственная возможность?

По сеням пробежал ветер. Мы оба вздрогнули, то ли от холода, то ли от лихорадки, и оба инстинктивно посмотрели друг на друга, ничего не видя в темноте.

— Возможно, утром мы забудем, о чем говорили ночью, — сказал Шафир. — И так, наверное, будет лучше. Но я вам скажу еще одно. Все мы, сгибаясь под тяжестью, вносим свой вклад в общее дело, контуры которого все более проясняются. Быть может, когда-нибудь мы увидим его завершенным, доведенным до конца, а может, мы с вами и не дотянем до тех дней. Но одно я знаю точно: я сожалею о том, что уже осталось позади. Бывают такие моменты, такие особые минуты, когда тоска о том, что осталось позади, в твоем прошлом, становится невыносимой, и, пожалуй, поэтому время от времени мы наблюдаем, так сказать, ущемление общественной психики, и эти истерические вспышки воспринимаются как проявление длительного заболевания, а на деле они являются лишь случайными перебоями в работе сердца. Знаете ли вы, незнакомый товарищ, что озеро, которое кое-кто уже называет морем, озеро, которое разольется на месте нашей долины, делается по проекту молодых инженеров, происходящих из этих краев? Это они, зная течение реки и рельеф поверхности, убедили все инстанции в необходимости такого преобразования.

— Значит, верно, что всех отсюда выселят?

— Да, всех.

— Который теперь может быть час?

— Скоро рассвет. Щели в окнах белеют.

— Получается, что они правильно вам всыпали, правда?

Шафир тихонько, как бы стесняясь, покашлял, а потом сказал:

— По-своему они правы, но несправедливы. Может, мой котелок уже плохо варит, может, я закоснел, но я знаю, твердо знаю, что после нас кое-что останется. Потому, что мы людей разбудили, потому, что мы внушили им чувство собственного достоинства. Извините, что я говорю как отставной пропагандист. При свете дня я не решился бы, но ночью, да к тому же в такой момент, человек смелеет. И поэтому простите, что я оскорбляю ваш слух, но я еще раз скажу вам, что мы разбудили людей и это они теперь носят в себе и уже никто никогда у них этого не отберет, вот что главное.

— Подумайте, сколько поколений рождалось и умирало на одной и той же кровати. А нам довелось разрушить много домов и построить новые, сменить много вер и сосредоточить в своей судьбе судьбу почти всей нации.

— Красиво вы сказали, но для моего случая это слишком широкая формула. Я слаб физически, но я все-таки всегда старался вести себя как мужчина. И пожалуй, из-за того что я неуклюже двигался или нетвердо стоял на ногах, я иногда опрокидывался, и тогда меня топтали сапогами. Вот и вся моя биография.

Я услышал, как он с трудом поднимается, шелестя соломой, неуверенно пошатывается. Сквозь щели пробивался мутный свет.

— Я уже говорил вам, что у меня были хорошие способности к музыке. Отец в пьяном виде утонул в реке. Я бросил скрипку, меня вовлекли в партийную работу. Потом, когда я ехал в Испанию, революционную школу нашей молодости, один товарищ, вернувшийся из Москвы, уговаривал меня продолжать музыкальное образование во Франции. Это было вполне доступно, нашлись люди, готовые меня поддержать. И все-таки я поехал дальше и не доехал.

Тяжело волоча ноги, он пошел в сторону сеней, но не дойдя до двери, обернулся и неуверенно сказал:

— Быть может, если бы я остался во Франции, вез сложилось бы иначе?.. Быть может, теперь я был бы знаменитым скрипачом, виртуозом, которому рукоплещут толпы…

— Куда вы идете?

— Дождь перестает.

Потом он ввалился в сени, неуклюже шаркая и с трудом, хрипло дыша. Наконец беззвучно позвал меня:

— Идемте. Мы свободны.

Я вошел в сени, держась за стену, и он показал мне выломанную доску.

— Видите. Зря мы мерзли, как два Лазаря.

— Здесь было заколочено. Клянусь.

— Не важно. Можем выйти.

— Нас кто-то освободил.

— Может, кто-то отломал доску, а вы ночью не заметили. Теперь-то уже все равно.

Он упал на колени и на коленях, как в костеле, перешагнул через порог. Мы очутились на крыльце. Дождь еще шел, но уже не такой сильный. Деревья в саду стояли в воде, отражающей белеющие облака.

— Светает, — сказал он. — Забудем об этой ночи.

— Да, день уже близко, — ответил я.

И мы посмотрели друг на друга внимательно, как при первом знакомстве.

Просыпался я долго, с мукой вырываясь из глубокого сна. И первое, что я увидел, было окно, словно в кулаке сжимавшее несколько обрывков лазури. У меня болели кости и мускулы, каждый сантиметр тела. Воспаленный язык был неприятно шершавый.

Я увидел зимний солнечный пейзаж на стене, узнал свою комнату и вспомнил все обстоятельства моей жизни. На стуле с почерневшим плетеным сиденьем стояла кружка с молоком, чуть окрашенным в желтый цвет. Я поднес ее ко рту. Молоко на вкус отдавало медом. Я не знал, кто и когда принес мне этот напиток.

Немного позднее я с удивлением убедился, что лежу под одеялом в костюме и в брезентовом дождевике. Я пощупал затвердевшую ткань, она была сухая, разогретая.

Я вышел из дому и направился к реке, которая еще вчера так широко разлилась и грозно бурлила. Возле пустого дома меня задержал знакомый звук. Я остановился, жадно ему внимая. Это неизвестный музыкант за рекой играл на кларнете. Музыка вызывала в памяти далекий образ — край стола, накрытый нитяной скатертью, синюю, пронзительно синюю бутыль содовой воды, старый сифон со свинцовой головкой.

В голом саду было сухо. Холодный северный ветер кружил между деревьями, тасуя опавшие листья.

Я пошел дальше. И увидел внизу реку, присмиревшую и утихшую, но все еще заливавшую луга. Весь откос подо мною был облеплен илом. Кусты грустно клонились к земле, в ту сторону, где был город и куда плыла Сола. Ветки обросли серым налетом и стали похожи на окаменевшую растительность соленого озера. Легко можно было вообразить, что по этой долине прошло огромное, грузное животное.

На противоположном берегу снова стояли машины, опустив к воде рыла, как жирафы на водопое. Между ними мелькали человеческие фигурки. Голос кларнета время от времени тонул во все еще сильном и быстром шуме реки, которая, помимо застывшей пены, несла на себе обломки домашнего инвентаря и скрюченные ветви деревьев.

Их дом уцелел. На стене, сразу над каменной кладкой, темная полоса обозначила уровень, до которого поднялась вода. Я не знал, там ли они или предусмотрительно покинули свое жилье. В доме было тихо, он мирно стоял под стрельчатой колонной алой рябины.

Я поднял голову, и оказалось, что в самое время. В голубом просвете между тучами бесшумно пропахивал небо невидимый реактивный самолет.

— Давно я не читал газет, — сказал я себе.

Я свернул к железнодорожному полотну и шел неровным мелким шагом по шпалам, между которыми росли травы: я их так и не научился распознавать. И только растерев на ладони шерстистую метелку серого стебля, вспомнил этот запах, запах полыни.

Мои прежние коллеги смазывали стрелку. Они работали неподалеку от новой, временной платформы, сложенной из сосновых бревен, пропитанных креозотом, и даже не повернулись в мою сторону. Я тоже не стал с ними здороваться и молча взялся за работу.

— Удачно вы пришли, — сказал Пац, скаля зубы.

Впервые я подумал, что он не слишком хорош собой.

— Почему? Не понимаю.

Он рассматривал свои руки в черных перчатках. В таких перчатках у меня на родине помещичьи дочки выходили на сбор урожая.

— Готовится торжество, правда, Ясь, — он искоса посмотрел на партизана.

— Отвяжись, а не то скажу кое-что пикантное, — проворчал партизан.

Граф поправил на шее кокетливый платочек.

— Необыкновенный день. Посмотрите, пожалуйста, — он указал рукой куда-то в сторону.

Я посмотрел туда и увидел пани Мальвину, быстро подходившую к будке путевого мастера: она несла большую корзину, прикрытую белой скатертью. За нею шагал Ильдефонс Корсак, тащивший ящик, из которого торчали блестящие горлышки бутылок.

— Что за торжество? — спросил я.

Граф снова посмотрел на партизана.

— Как? Вы не знаете?

— Откуда мне знать?

Пац наклонился над стрелкой. Из жестяной трубы тянулся реденький дымок, обвивая голубой гирляндой скромную резиденцию путевого мастера.

— Это секрет? — спросил я.

Тогда с земли медленно поднялся Ромусь и несколько раз негромко сплюнул.

— Может, вас будем провожать?

— Меня?

— Ходят слухи, что вы уезжаете.

Мы смотрели друг другу в глаза. Он с небрежным видом нагнулся, раскачивая большую масленку, и нервно поплевывал.

— Каждое утро вы собираетесь уезжать, да так все не уезжаете.

В дверях будки появилась Регина. Она посмотрела на небо, а потом выплеснула грязную воду из медного таза.

— Мы для вас стараемся, — сказал Ромусь, показывая на банку со смазочным маслом. — Чтобы вам удобнее было ехать.

Партизан, стоя на коленях, бессмысленно уставился вдаль, где на горизонте рельсы смыкались в гуще осеннего тумана. Оттуда ползли низкие черные тучи.

Неожиданно появился путевой мастер, вынул костыль из отверстия в ржавом рельсе, висевшем на столбике и стал громко вызванивать обеденный перерыв. Проделал он это с торжественной миной, явно рассчитывая на эффект, и гораздо дольше, чем обычно. Потом воткнул костыль на прежнее место и одернул полы синего пиджака, смятого и куцего. Из-под пиджака выглядывала такая же небудничная полосатая рубашка и большой красный галстук.

Он покашлял и хрипло сказал, глядя в землю:

— Приглашаю на угощение. Прошу без церемоний, пожалуйста.

И первым вошел в свою будку.

Стол из нетесаных досок был накрыт скатертью. На нем стояли литровые бутылки с сургучными печатями и городские закуски — коробки консервов и стеклянные банки из фондов Регины.

С неестественно напряженным видом путевой мастер сел рядом с Региной. Место с левой стороны заняла пани Мальвина, справа — Ильдефонс Корсак. Мы расселись на длинной лавке, которая качалась во все стороны. Воцарилось неловкое молчание.

На Регине было белое платье, модное, вероятно привезенное из последнего путешествия. Белокурые, блестящие волосы лежали на обнаженных плечах неровными прядками, то и дело сползая на большое, заманчивое декольте. Пац горестно охнул и так решительно переменил позу, что мы едва не попадали с лавки. Синяя нижняя губа у него отвисла, и он загляделся на Регину, как голодная лошадь на свежий клевер.

— Ну, так, — сказал путевой мастер и стал разливать водку по стопкам.

Сонным движением Регина поправила прическу, а мы с каким-то неестественным вниманием следили за ее жестами, не спуская глаз с ее сухих, насыщенных электричеством волос, с ее белой руки, с ее вызывающе жаркого декольте.

Граф Пац снова заерзал на лавке.

— Сидите спокойно, черт подери, — рявкнул партизан.

— Тесно тут, ноги немеют, — оправдывался граф, не отводя жадного взгляда от Регины.

Путевой мастер встал и негромко причмокнул, словно чего-то отведав. Потом он сказал:

— Ну, будем здоровы.

— Глядите, какой бойкий, — с неудовольствием заметила пани Мальвина. — Не годится этак, молчком, ни слова не сказав.

— Чего тут болтать лишнее!

— В такой день, — возмутилась пани Корсак. — Вам-то, может, и все равно. Но она-то молодая, эту минуту потом до конца жизни будет вспоминать. Дайте-ка я скажу.

Она встала, возбужденная, с нездоровым румянцем на щеках. Стопочка, до краев наполненная водкой, дрожала в ее пальцах.

— По старому обычаю извещаю всех присутствующих и отсутствующих, что находящиеся здесь пани Регина и пан Добас…

— Моя фамилия Дембицкий, — поморщился путевой мастер.

— Так мне удобнее, давнишняя привычка… Что находящиеся здесь с нами за одним столом пани Регина и пан Дембицкий обручаются. Прошу гостей выпить за здоровье молодой пары.

Мы поднялись с мест. Громко зазвенели стаканчики. Тепловатая жидкость тяжело поплыла в наши глотки под аккомпанемент деловитого булькания.

Мы уже собирались снова сесть, но пани Мальвина запротестовала.

— Что? По-еврейски? Не позволю. Пан Дембицкий, вы мужчина, вам первому полагается.

И тогда путевой мастер неловко обнял богатое, дородное тело Регины, привлек ее к себе, как рычаг стрелки, и чмокнул невесту где-то возле носа.

Под возбужденный шум голосов мы стали закусывать. Граф доверительно нашептывал мне на ухо.

— Вы не поверите, на что она способна. Она воплощенная плоть, это я вам говорю. Я не один раз за ней подглядывал. Когда еще было тепло, она ходила на реку. Ложилась на солнце у самого берега и так распалялась, так возбуждалась. Потом она каталась по горячему песку. Безо всякого стыда, как кобыла. Меня дрожь пробирает при одном только воспоминании.

— Может, позволите шпротку, вон баночка стоит, — неуверенно сказал я.

Граф посмотрел на меня бесцветными глазками и покачал головой.

— Ах боже! Что за стеснительность! — вдруг вскрикнула пани Мальвина. — Пан Крупа ни капельки не выпил.

Все мы посмотрели на партизана, а он сидел низко опустив голову.

— Голова у меня болит, — недружелюбно сказал он.

— Ишь ты, какой деликатный, — хитро улыбнулась пани Мальвина. — От рюмочки у него голова заболела. Ну, не капризничай, как ребенок. Такой момент…

Корсак подхватил его под руки, а пани Мальвина силком стала впихивать стопку в стиснутые зубы партизана. Некоторое время он сопротивлялся, но ему было стыдно так откровенно демонстрировать свое поражение и в конце концов он позволил влить в себя водку. На каком-то глотке он, однако, поперхнулся и выплеснул жидкость на колени Корсака.

— Ишь ты, как нахохлился. От того-то и водочка не впрок пошла.

Ромусь пустым взглядом смотрел в окно.

— Глувко идет, — сказал он угасшим голосом.

Никто не обратил внимания на его слова. Тогда он упрямо повторил:

— Глувко идет домой.

— Кто? Где? — крикнула пани Мальвина. — Позвать его! Пусть повеселится с нами!

При виде пирующих, высовывающихся из будки, сержант Глувко остановился у рва. Выражение лица его свидетельствовало о глубоком моральном переживании.

— Пан Глувко, просим к нам, просим, рюмочка ждет, — горячо приглашала его пани Мальвина.

Сержант подправил ремни и переступил с ноги на ногу.

— Возвращаюсь с обхода. Жена дома ждет.

— Жена не заяц, не убежит, — двусмысленно захихикал Ильдефонс Корсак.

— Милости просим, у нас большой праздник, — добавила пани Мальвина.

Сержант Глувко горько вздохнул и оглянулся назад, на городишко.

— Вам-то хорошо, а у меня дома жена, дети…

— Дети — дело наживное, — перебил его Ильдефонс Корсак.

— Заткнись ты, не болтай чепуху. Пан участковый, просим хоть на минутку.

Сержант Глувко всем своим естеством боролся со сладостным искушением, нервно перебирал ногами, выпачканными в грязи до самых колен.

— Не могу, простите меня, не могу. Жена, знаете, нервная, никакого понимания у нее нет. Может, как-нибудь в другой раз.

— В другой раз — про запас, — сказал граф. — Да будет вам ломаться. Что за кривлянье.

— Легко вам говорить, — жалобно защищался Глувко. — Эх, жизнь, жизнь.

И все-таки он не уходил, раздираемый внутренними сомнениями этического порядка.

Его подхватили под руки и, весело пошучивая, потащили к столу, полному предательских соблазнов.

— Прошу прощенья, но только на четверть часика, — лицемерно отбивался сержант. — Выпью одну — и сейчас же домой.

— Одна, одна, кишка тонка, — кривлялся Пац.

— Пан граф, негоже вам разговаривать, словно в хлеву. Вы человек ученый, — возмутилась пани Мальвина.

— Я не-е гра-граф, — вдруг побледнел он. — Я не-е уч-ченый. По-оследний раз пре-редупреждаю…

Мы снова сели за стол. Путевой мастер осторожно разливал водку. Сержант жадно прислушивался к милым звукам, озабоченно поглядывая в окно, туда, где виднелись красные крыши городка.

— Ну, будем здоровы, — сказал хозяин.

Мы выпили, крякнули, сержант Глувко уже бодрей пошарил взглядом по столу.

— Может, спеть, — сказала пани Мальвина. — Ты не знаешь ли песни, Ильдечек, подходящей для такого случая?

— Я спою, но только по-русски.

— Затихни ты, проклятый. Вечно одно и то же. Отберите у него стаканчик, он ведь, бедный, слабенький, от одного запаха может сковырнуться!

Регина откинулась назад, оперлась спиной о подоконник и стала обмахиваться рукой, как веером. Она смотрела на свои груди, не вмещавшиеся в белое, девичье платье. Граф Пац нервно дергался.

— Тру-трудно усидеть, ей-богу, — шепнул он мне. — Из-за распутицы никуда сходить нельзя. Я уже неделю женщины не видел.

Партизан стукнул протезом по столу с такой силой, что подскочил малосольный огурчик, который ловко на лету двумя пальцами поймал сержант Глувко.

— Не разваливайся, сиди как человек, — проворчал партизан, с волчьей злобой глядя на своего соседа.

— Ах боже, они снова за свое. Ешьте, пейте, дорогие. Пан участковый, стаканчик ждет вас.

Сержант испустил душераздирающий вздох:

— Вам-то хорошо, — и с отчаянием залпом проглотил водку.

У Регины уже стекленел взгляд. Она подняла руку, мгновение смотрела на свое белое тело, а потом поцеловала теплый изгиб у локтя.

— Эх, сука, — взволнованно прошептал Пац.

Пани Мальвине позвонила ножом по стаканчику.

— Я вам кое-что скажу насчет пения. У нас на востоке, под Эйшишками, жили два брата — Ленька и Севусь. Ленька, старший, к музыке был способный. На любом инструменте умел играть и полечки, и мазурки, и танго, и даже этакие более серьезные вещи знал. Бывало, как возьмет в руки аккордеон, так самый твердый человек не выдержит и заплачет. Ох, любили его люди, любили, ни один праздник, ни одно торжество без него не обходилось. «Где Ленька, давайте Леньку, просим Леньку» — все только Ленька да Ленька. Стоило ему войти в хату и светлее становилось. Жил, как птица, во славу бога и людей. Младший, Севусь, тоже брал в руки гармонию. Перебирает, знаете, пальцами по клавишам, и бог его знает, что он хочет. То ли это смешно, то ли грустно. Ни мелодии, ни каденции. Возьмется за цимбалы, и опять же противно слушать. Все над ним смеялись, бывало, кто-нибудь скажет: «Возьми, Севусь, инструмент, послушаем твою музыку». А он с важным видом, что твой ксендз, выслушав просьбу, водил своими неуклюжими пальцами по струнам так, что даже ушам больно. Все хохочут, а он краснеет, злой как черт, да как хлопнет гармонией или цимбалами об пол, как треснет дверью. Такой был честолюбивый. И однажды, знаете, уехал он куда-то в Польшу, долгое время отсутствовал. И вдруг кто-то говорит, что о нем в газетах написали. Стал он домой деньги присылать, из разных мест приходили открытки; люди писали, что Севусь — великий артист и в городах концерты дает, получает ордена и деньги. Как-то пронесся слух, будто приедет он в Эйшишки, в свои родные места, и выступит в городском зале. Все мы, знаете, сломя голову поскакали в город, и Ленька с аккордеоном. Купили билеты, страх какие дорогие, сели в зале и ждем. На возвышении стоит рояль, огромный, как платформа. Наконец выходит Севусь в черном костюме и какой-то такой белый, будто после болезни. Тут те, что сидят впереди, давай хлопать, он кланяется да кланяется. Потом садится на табуретик, приноравливается и так и сяк к этому роялю, рукава поправляет, морщится, словно приступает к святому причастию. Потом он, знаете, глаза закрывает и давай перебирать пальцами по клавишам. Мы думали, что это он инструмент настраивает, ждем, что будет дальше. Ленька держит аккордеон на коленях наготове. А он ничего, бренькает по-своему. Наконец он кончил, и тут как начнут хлопать, как начнут кричать. Мы переглядываемся и ничего не понимаем. Неудобно сидеть так, не шевелясь, ну и мы в конце концов давай хлопать в ладоши. Потом мы вышли на улицу, стоим возле лошадей и не знаем, что сказать. Ленька бросил аккордеон на телегу и прислонился к ней спиной. Городская публика выходит из зала, все хвалят Севуся, головами кивают. Известное дело, денежки заплатили, вот и должны хвалить. А мы — молча на телеги и по домам. Больше уже мы никогда его не видели и постепенно сами стали его нахваливать, потому что в газетах по-прежнему о нем писали и даже Ленька, стоило ему выпить, показывал фотографию Севуся и говорил, что это его родной брат. А ведь все знали, что Ленька способный и настоящий артист, а Севусь — это карикатура, что он и одной нотки взять не умеет.

— Ну и что с того? — мрачно спросил партизан.

— Я не знаю, — ответила пани Мальвина. — Вот такой вот чудной мир.

Путевой мастер кашлянул.

— Будем здоровы.

Мы выпили, а остатки выплеснули на пол, черный от грязи. По стеклу застучали первые капли дождя. За окном сразу потемнело.

— Зима идет, — низким голосом сказал Ромусь.

Пани Мальвина энергичным взмахом руки поправила жабо.

— Зачем грустить, зачем думать о завтрашнем дне. Сегодня праздник нашей Регинки, наполняйте стаканчики.

Регина подперла подбородок кулаками и смотрела куда-то поверх моей головы на стену, оклеенную газетами, стену, всю в щелях и прогнивших сучках.

— Зато свадьбу справлю, какой свет не видал, — задумчиво сказала она. — Сошью платье до самого пола со шлейфом на три метра, закажем мессу в костеле, заплатим за все свечи и у главного алтаря и в каждом нефе, заплатим за красный ковер через весь костел и за орган и чтобы кто-нибудь на скрипке играл «Ave Maria». Закачу свадьбу на пять дней, этого на все хватит. Такой свадьбы ни у одной девки не было, наверное, ни у одной не было и не будет. Повсюду пройдет слух о Регине, это венчание люди будут вспоминать и много лет спустя. Правда?

— Правда, детки, правда, — быстро сказала пани Мальвина. — Ешьте, пейте, не стесняйтесь.

Мы не можем жить без шампанского… —

внезапно запел по-русски пан Ильдефонс.

— Тсс, бесстыдник, молчи, — зашипела пани Мальвина и ловким движением поймала брата простым нельсоном. — Он слабый, у него в голове все перемешалось. Дайте какую-нибудь одежку, я укрою хворенького.

— Что он поет? — спросил путевой мастер. — Я этого никогда не слышал.

— Ты еще много чего не слышал, но услышишь, — многозначительно сказал партизан.

— Крупа, я вас насквозь вижу.

— Ты думаешь, она за тебя выходит по любви?

Пани Мальвина поспешно, но немножко искусственно засмеялась.

— К чему любовь, к чему этот разврат? Они люди серьезные, им это не подходит. Это юнцам можно стрелять глазами, вздыхать, тратить время на прогулки и флирт. А людям солидным — грешно. Из этой вашей любви никогда еще ничего путного не получалось. Только богопротивное сладострастие, разнузданность, а потом слезы и горе.

— А я во всех борделях от Эльбы до Порт-Артура побывал, ага! — глухо отозвался Ильдефонс Корсак из-под спецовки путевого мастера.

Пани Мальвина в отчаянье навалилась на него всем телом.

— Спи ты, кикимора, довольно тебе брехать при чужих людях. Пожалуйста, дорогие, ешьте, пейте. Пан Добас, в стаканчиках пусто.

Партизан лягнул ногой дверь, и она распахнулась с резким стоном. В будку ворвался холодный ветер и разогнал плотное облако табачного дыма. Регина перевела взгляд на окно, в его неровном косяке, как в раме, виднелась косо срезанная долина, луга, покрывшиеся после наводнения пластами ила, пенящаяся и сердитая река. Косметика на лице Регины растаяла в духоте тесной будки, блестящие волосы потускнели, взгляд у нее был усталый и неподвижный.

— Приглашаю всех на мою свадьбу. Всех до одного. Это будет настоящая свадьба. А остальное неважно, правда?

— Правда, детка, самая истинная правда, — быстро сказала пани Мальвина. — Ешьте, пейте, веселитесь, дорогие.

Граф неожиданно икнул в свой кокетливый шейный платочек.

— Пардон, — пробормотал он и обвел всех мутными глазами.

Он встретил мой взгляд, нахмурил брови, мысленно что-то взвешивая. Потом показал мне свои зубы, похожие на ногти, пожелтевшие от никотина. Струйки пота стекали по его щекам между соломенными кустиками редких волос.

— Знаете, — сказал он, — знаете, я не такой уж дурак, у меня своя программа, — и он интимно наклонился в мою сторону, попутно уронив стаканчик. Я хотел нагнуться, чтобы поднять посудинку, но граф не разрешил и придержал меня костлявой ладонью за плечо. — Не надо. Пусть лежит. Знаете, до войны я служил в школе подхорунжих, целых двенадцать месяцев. И представьте себе, в день увольнения в гражданку, когда мы получали на складе наши вещи, кто-то хлопнул себя по лбу и говорит: «Друзья, ведь Ковальский ни разу не стоял в карауле». Вы понимаете, в течение целого года. Других за это время раз пятьдесят назначали в караул, а меня никогда, ни на один час. Видите ли, я хочу этим сказать, что я никому не бросался в глаза, что никто меня не замечал. Может, другие были остроумнее, привлекательнее, может, начальники их больше любили, благодаря этому им иногда перепадало более теплое одеяло, но, кроме того, они еще несли караул, ходили на дополнительные учения, были на побегушках у старших по чину. Вы понимаете, что я имею в виду, надо быть посрединочке: ни среди лучших, ни среди худших, а между обыкновенными. Вы понимаете меня? — шептал он доверительно.

— Понимаю.

— Во время войны я тоже держался средней статистической. Ведь большая часть нации не боролась на фронтах, не пряталась в лесах и не страдала в концлагерях. Статистическое большинство сидело в плохо отапливаемых домах, ело мерзлую картошку и немножко занималось торговлей. Я делал то же самое. Никто мне не дал ордена за мое оккупационное прошлое, но никто меня и не критиковал. Я ничего не приобрел, но ничего также и не потерял. Вы видите эти руки, — он поднес к моим глазам не очень чистые ладони, — они целые, целехонькие, никак не пострадали, хоть и нет на них памятных колечек от товарищей-соратников. Поэтому нет во мне никакого пафоса, надо мной можно посмеиваться, пожалуйста, это я могу стерпеть…

— Что ты ему там шипишь на ухо? — неприязненно спросил партизан.

Они в упор смотрели друг на друга, покачивая головами.

— Ах боже, боже, — заохал сержант Глувко. — Вам-то хорошо, а мне надо домой возвращаться. Какой позор. Не уговаривайте меня пить водку.

— Вы уже свое вылакали, — сказала пани Мальвина. — Никто вас тут силой не держит.

— А если я, простите, вытерпеть не могу, чтобы на столе стояла полная стопка. Выпьем, люди, выпьем. Но за что?

— За молодую чету, — не своим голосом сказал партизан и протянул Регине полную баночку из-под горчицы. — Ну, Регина, выпьешь?

Она очнулась, небрежным жестом вытерла губы.

— Это я с тобой буду пить?

— За наше знакомство, за все.

— Я вас насквозь вижу, Крупа, — вмешался путевой мастер.

— Вы меня еще лучше узнаете. У нас с тобой есть одно дельце, Регина. Я тебе напомню о себе.

Она плеснула ему в глаза водкой. Он крикнул, хотел было вскочить из-за стола, но я придержал его за руку. Он быстро моргал, выплакивая едкую жидкость.

Граф Пац неожиданно обнял партизана за шею и прижал его голову к своей тощей груди.

— Ты хочешь знать, о чем мы разговаривали? Да? Я говорю, что у меня крепкий сон. Едва положу голову на подушку, и готово. Сплю без сновидений до самого утра. И знаешь почему?

— Ну не надо, не надо, — зашептала пани Мальвина. — К чему это? У каждого человека своя судьба.

Она неуверенно гладила локоть Регины, а у той по щекам текли крупные слезы.

— Зажгите лампу, — сказал путевой мастер.

— Не надо, так лучше. Иной раз приятно посидеть в потемках, — торопливо возразила пани Мальвина.

— Сошью белое платье из шелка, к фате приколю миртовые веточки, и пусть оркестр играет все время без перерыва…

— Хорошо, детка, хорошо, такую свадьбу сыграем, все помнить будут.

Граф Пац крепче стиснул голову партизана.

— А к вам сон нейдет. Если вы даже заснете в поту под утро, то видите страшные сны и с криком просыпаетесь. И знаете почему? Потому что вы больной, зараженный. Хотелось вам мир исправить, людей осчастливить. Наглотались вы всяких идей сверх меры, и они вас разъели изнутри. Стоит вас пальцем тронуть, и вы рассыплетесь, как труха.

— Для чего вы это говорите? — тихо спросил я.

— Я и для вас говорю. Я не глотаю пилюль, как старая дева. Мне незачем думать о самоубийстве. У меня здоровый сон. Кому нужны ваши порывы и старания? Кто вас об этом просил? Зачем вы так пылко исправляли мир и чего вы тут плачетесь, суете под нос свои культи, чего вы проклинаете судьбу, которую сами себе избрали наперекор людям?

— Пусти, — сказал партизан.

— Он его душит, — крикнула пани Мальвина.

Путевой мастер кинулся к окну и схватил стоявшую там кирку. Граф отпустил партизана и беззвучно рассмеялся.

— И пошутить нельзя? Ведь это помолвка, правда, пани Регина?

Он перегнулся через стол, галантно взял ее мокрую руку и запечатлел на ней торжественный поцелуй.

В эту минуту путевой мастер зажег свет, и все, что темнота облекала покровом тайны, вышло наружу. Пани Мальвина шепталась с Региной, партизан прислонился лбом к столу, залитому водкой, сержант Глувко беззвучно шевелил губами, терзаемый непрерывными угрызениями совести, а трезвый Ромусь смотрел на меня в упор с наглой назойливостью.

— Ты меня ударил ногой, Ромусь.

Он сонно усмехнулся, но глаза его были неподвижны.

— Я? Вас?

— Да, когда наводнение было.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Возле пустого дома. Ты бил ногами меня и Шафира.

Одной рукой Ромусь катал по столу темный катышек хлеба.

— Шафир уже десять дней лежит, — сказал он. — Очень тяжело болен.

— Ромусь, у меня голова идет кругом. Что ты говоришь?

— Я говорю, что Шафир не выходит из дому. Его дела плохи.

Я тер рукой онемевший лоб, мне обязательно нужно было вспомнить, как все было.

— Надо к нему зайти, понимаешь, Ромусь. Мне необходимо ему кое-что сказать.

— Вы туда не ходите. Теперь нельзя.

Пани Мальвина заерзала на табурете.

— Ах боже, какая тишина, даже противно. Мужчины, а мужчины, спойте или скажите что-нибудь веселое. Сегодня такой счастливый день.

Мы сидели не двигаясь, в закопченном свете маленькой лампочки. Ветер метался за стеной и время от времени швырял в открытую дверь горсть размокших листьев. У Ильдефонса Корсака, укрытого спецовкой путевого мастера, громко урчало в животе.

Сержант Глувко собрался с духом и через силу встал.

— Мерси, — сказал он. — Даже страшно домой возвращаться. Эх, жизнь, жизнь.

Он нерешительно постоял, словно ожидая нашего вмешательства, а потом нетвердым шагом направился к двери. После нескольких попыток он в конце концов выбрался в темную, дождливую ночь.

Постепенно разошлись все, я тоже окунулся в мрак, пронизанный холодом, и пошел по путям.

Вскоре, однако, кто-то меня догнал и некоторое время шел рядом молча.

— Ромусь? — спросил я.

— Нет, это я, партизан. Можно мне с вами?

— Пожалуйста. Жуткая ночь. Сола снова разольется.

— Угу, — пробормотал он, явно думая о другом.

Мы долго шагали, пряча лицо от ветра, который больно сек ледяным дождем. Наконец уже у самого городка партизан неожиданно остановился.

— У меня к вам вопрос, — сказал он.

— Слушаю.

Я чувствовал, что он колеблется и раздумывает, как бы получше выразить свою мысль. Дождь нагло бубнил по нашим открытым головам. Холодные струйки стекали по волосам за воротник.

— Вы верите, что я еврей?

Я двинулся вперед. Он шел за мною точно по моим следам и ждал ответа. Я свернул влево, на дорогу, которая вела к дому.

— Ответьте, пожалуйста, — тихо сказал он.

Я остановился — он был на расстоянии полушага от меня.

Он стоял, ожидая, что я ему скажу. Где-то наверху, за монастырем, величественно шумел лес. Внезапно хлынувший ливень разъединил нас. Партизан отвернулся и ушел в ночь своей дорогой.

— Юстина, — позвал я негромко.

Здесь все еще капала вода с растрескавшегося потолка. Какая-то голая ветка застряла в щели между досками. Меня пугал этот полумрак, этот зловещий скрип пустого дома.

— Юстина? — спросил я через силу.

— Да, я здесь, — ответила она.

Я с трудом разглядел нечеткий силуэт посредине огромной комнаты. Юстина стояла, опустив голову, а левую ногу выдвинула вперед, словно в ожидании первого такта музыки.

Я подошел к ней, тяжело дыша.

— Всю дорогу я бежал. Я очень спешил. Я видел дурной сон.

— Вы спите днем?

— Ночью мне не спится, и после обеда я всегда сонный, до смерти хочется спать.

— Самые удивительные сны снятся в такое время.

— Мне снился дурной сон. Я видел вас.

— Я была нездорова. Простудилась.

— Вы ночью выходили на улицу?

— Из-за вас.

— Из-за меня?

— Все из-за вас.

Она подняла голову, и я заметил в ее лице странные перемены. Я старался понять, что произошло, но она опередила меня:

— Я здорово подкрасилась, верно я говорю?

На ней был свитер на застежке и зеленая домотканая юбка. Я понял, почему она так оделась, угадал ее расчет.

— Пойдем? — спросила она.

— Да. Я больше не люблю этот дом.

Я раздвинул скользкие доски, мы вышли на крыльцо, заросшее мхом. Дым, пахнущий пастушьей нищетой, листьями и травами, стлался по долине, затихшей в эти ранние осенние сумерки. Сад стоял неподвижно, в больших лужах.

— Страшный день для людей с больным сердцем, — прошептала она. — Они молятся, чтобы пережить ночь.

Мы двинулись по дорожке, усыпанной листьями.

— Я совсем вас не знаю.

— Вот видите. А это хорошо или плохо?

— Не берусь судить.

— Я тоже о вас ничего не знаю. А я ужасно любопытная. Ведь вы были одной ногой на том свете.

— Вас действительно это интересует?

Она испуганно посмотрела на меня и по своей привычке стала качать головой.

— Нет, нет. У меня просто с языка сорвалось.

Я взял ее под руку и хотел повести вправо, к железной дороге, подальше от их дома. Но она отстранила мою руку.

— Не надо, — сказала она.

И мы пошли по краю холма, а под нами, в двух шагах, был их дом, опутанный черными нитями дикого винограда. В одном из окошек уже загорелся свет.

— Это почти как обручение…

— Не поняла…

— Я только проснулся и сразу к вам прибежал.

— А что вам снилось?

— Вы и поезд.

— Странно. Ведь здесь нет поездов.

— Но через два дня придет первый…

Мы остановились между редко растущими соснами над песчаным обрывом. Внизу была дорога, которую кто-то когда-то неизвестно зачем прокладывал, был ольшаник, который опустошила осень, были размытые луга и была Сола, извилисто текущая на юг. Я расстелил свой брезентовый плащ. Мы сели под кустом крушины, сверкающим от капель дождя, и, как птицы в гнезде, смотрели оттуда на эту, нашу собственную частичку мира.

— Знаете, я всегда берег свои слова, — я смущенно смотрел в сторону, на широкий разлив реки возле Подъельняков. — Я берег свои слова, как скупец, копил их, как другие копят деньги на черный день.

Я замолчал, а немного погодя заговорила Юстина:

— Здесь как-то странно пахнет.

— Чебрец. После дождя. Видите, что ни скажешь, получается глупо. Мне с вами легче разговаривать по вечерам, когда не спится.

— Я тоже хотела вам сказать что-то важное.

— А теперь уже не скажете?

— Нет. Не нужно.

— А это хорошо или плохо?

Она молчала. На том берегу, в Солецком бору, прозвучал далекий выстрел, настолько искаженный расстоянием, что можно было подумать, будто с высоты сорвался в воду камень. Над палатками зажегся первый фонарь.

— Юстина.

Она посмотрела на меня, внимательно разглядывая мое лицо, мой рот, мои виски. В конце концов глаза наши встретились. Ей хотелось что-то сказать; я это чувствовал и догадывался, что молчит она тоже неспроста.

Я бесцеремонно обнял ее, а она сжалась в комок. Я стал целовать ее волосы, затылок, холодную щеку, подбираясь к губам, крепко стиснутым, недружественным, пахнущим ветром. Я не сразу сломал ее холодную сдержанность. Наконец ее губы налились жаром. Теперь мы дышали одним глотком воздуха.

Я расстегнул свитер: ее тело не было телом зрелой женщины, оно напоминало нежную, тонкую весеннюю траву. Юстина пыталась сдержать мои руки, прижимала их локтями к своим хрупким ребрам.

Мы на мгновение разомкнули губы, судорожно ловя воздух, как ныряльщики, которые, собрав последние силы, вырвались из пучины. Она стала пятиться от меня, не поднимаясь с колен. Однако я схватил ее.

— Нет, — забормотала она. — Нет.

— Почему?

— Нет.

— Ты меня не понимаешь, Юстина, я тебе все объясню, — мои зубы стучали о ее зубы.

— Нет.

И в этой душной темноте я снова увидел застывшее, искаженное лицо партизана. Я привлек Юстину к себе, но она оттолкнула меня, я пытался удержать ее, стиснул пальцы на запястьях ее рук, но она уже падала спиной в песчаную пропасть. Испуганные неожиданным падением, мы инстинктивно изо всех сил обхватили друг друга. Так, сцепившись в объятии, мы катились по обрыву, оставляя глубокий след на чистом лесном песке. Я видел попеременно то ее губы со следами губной помады, то низко нависшее мрачное небо. Наконец мы остановились внизу посреди никому не нужной дороги, в кустиках серебристой полыни.

Я смотрел в ее глаза — в них уже не было испуга. Мы сели на размокшие стебли сорняков. Я снова увидел ее такой, как когда-то, знакомой давно, едва ли не с детства, и постоянно завлекающей чем-то в ней неуловимым и непонятным.

— Так уж всегда у нас получается, спешим сломя голову, — сказала она.

— Ты знаешь, что ты мне нравишься?

— Знаю, — сказала она.

— Вижу, что ты в этом уверена. А я тебе?

— Мне? — И она замолчала.

Я протянул руку и стал выбирать из ее волос, тонких, как пух одуванчика, комочки желтого песка. Она заметила на моей шее клочок мха. Мы снимали друг с друга красные сосновые иглы, кусочки шелушащейся коры и какие-то непонятные зернышки. Я улыбнулся, она мне ответила, мы с упрямым вниманием смотрели друг другу в глаза, и была в этом новая близость, незнакомая до сих пор доверчивая интимность.

За рекой, как обычно, заговорил кларнет и пробился сквозь однообразный шум Солы. Я встал с земли и подал Юстине руку. Мы карабкались наверх по тому же самому обрыву, увязая в рыхлом песке. Я втаскивал ее за руку, а она ловила воздух мелкими глотками и на ее лбу блестели капли пота. Я вполз на лесной дерн, колкий, как стерня, перегнулся вниз, подхватил ее за талию и втащил, горячую от усталости, под мокрый куст крушины.

— Послезавтра придет первый поезд. Уедем на нем подальше от этих мест.

— Куда?

— Я ведь лгал. У меня есть дом и место в жизни. Поедешь?

— Значит, ты ничего не понимаешь.

— Приходи послезавтра без четверти три на железнодорожную ветку. Там остановится наш поезд.

Она молчала.

— Я тебе ничего не обещаю, но, может быть, именно поэтому ты не пожалеешь о своем шаге. Я хочу увезти тебя к своим.

— А там хорошо? Ты ведь оттуда убежал.

— Это не имеет значения. Теперь я уже знаю, что здесь я искал тебя.

— И что же ты мне обещаешь?

— Я отдам тебе все мое чувство, без остатка. А потом угомонюсь, буду играть в шашки, слушать радио, буду сидеть на скамейке в парке и греть на солнышке кости.

— Ты думаешь, что мне это нужно?

— Это нужно мне. Я должен найти свою тихую пристань.

Она улыбнулась.

— Может, стоит рискнуть?

— Юстина, я говорю серьезно.

— Лучше не говорить ничего. Смотри, какой липкий воздух, какая вокруг странная неподвижность. Словно нас накрыли маской с хлороформом. Будет страшная ночь для сердечных больных.

— Поедешь?

Она нагнулась и поцеловала меня. У обоих у нас губы пересохли, их обметало, как в лихорадке.

— Больно, — прошептала она.

— Очень больно?

— Нет. Терпеть можно.

Я привлек ее к себе на скрипучий брезент плаща. Светлая капля упала мне на ладонь. Я удивился, что она не зашипела на моей раскаленной коже.

— Почему у тебя глаза открыты? — спросила она.

— Откуда ты знаешь?

— Я это чувствую.

Я зажмурился. Боль на губах утихала. Я убаюкивал ее, как когда-то в пустом доме, пока наконец мягко не опустил под густые ветки крушины. Она громко перевела дыхание и открыла потемневшие глаза.

— Нет.

— Я, правда, ничего не понимаю.

— Это и лучше. Чаще будешь вспоминать.

— Мне хочется, чтобы ты была счастлива.

— Разве тебе никто не говорил, что ты эгоист?

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — неуверенно ответил я. Она лежала на боку, повернувшись ко мне спиной, как усталый ребенок, заснувший в эти сырые сумерки. Я беспомощно погладил ее по волосам, прикоснулся к холодному лбу, а потом со страхом дотронулся пальцами до щеки. Она была мокрая.

— Юстина, — быстро сказал я. — Юстина, что случилось?

Я хотел повернуть ее к себе, рванул за тонкое плечо, но она припала лицом к синему брезенту и не позволила сдвинуть себя с места.

Я снял божью коровку, путешествовавшую по ее ноге.

— Не знаю, чем я провинился, — тихо сказал я. — Может быть, я зря заговорил с тобой, когда ты несла яблоки в корзине, может быть, зря стремился к той дружеской близости, которая давала бы мне право на тебя. Не знаю.

Она прижала руки к губам, чтобы согреть их дыханием. Одинокая птица зигзагами летела над долиной. Мы слышали тяжелое, болезненное хлопанье ее крыльев.

— Видишь, я вообразил, будто ты меня все-таки любишь. Если я свалял дурака, прости меня.

С досадой я слушал свои неуклюжие слова. Они были бесстыдные, никчемные и бесследно растворялись в пустоте. Наконец я замолчал, почувствовав полную свою беспомощность.

О боже, боже, услышь наши мольбы!

Ты, что еси мною, а я тобою есмь,

Ты, что дал мне начало,

Ты, что моим будешь пределом.

Из шума реки, как уже бывало не раз, вырывался и тонул далекий стон, отрывистый и невнятный.

— Ты снова простудишься, — шепнул я. — Встань, уже темно.

Я помог ей подняться с плаща, пахнущего резиной, и повернул лицом к себе. Она смотрела на меня, и я не мог догадаться, о чем она думает.

— У тебя кровь на губах, — с ужасом сказал я.

Она ничего не ответила, и я увидел, что рука у нее тоже в крови. Несколько капель уже упало на землю.

— Что ты сделала? — спросил я, ища трясущимися руками платок, затерявшийся где-то в карманах.

Я осторожно взял ее руку, она закрыла глаза. Со сгиба кисти густо падали крупные капли крови. В панике я перевязал рану белым платком и с отчаянием смотрел на свои пальцы, уже обильно смоченные кровью. Когда я отпустил ее руку, она бессильно упала на подол юбки. Я чувствовал в пальцах холод крови и боялся их вытереть о мокрый мох.

Мы на коленях приблизились друг к другу, крепко обнялись, прижались щека к щеке. Руку, на которой застыла ее кровь, я старался держать подальше от ее спины, над обрывом, над окаменевшим во мраке ольшаником, и мне казалось, что мои пальцы прикоснулись к берегам реки.

— Поедешь? — спросил я.

Она пошевелила головой, но я не видел ее глаз.

— Здесь неподалеку наше местечко на берегу Солы. Скоро его зальет водой. Мы будем вспоминать дно этого озера, верно я говорю?

— Пожалуй, да, — прошептала она.

— От тебя пахнет полынью.

Она отвернулась.

— Мне уже надо идти, — сказала она.

— Откуда ты знаешь, который теперь час?

— Я знаю.

Она встала. Я посмотрел на ее руку, свисавшую вдоль юбки. Белая повязка уже пропиталась алой кровью.

— Значит, поедем? — спросил я.

— Угу.

В сгущавшейся темноте я не видел ее лица. Она опустила голову, и я почему-то решил, что она улыбнулась.

— До свидания, — сказала она.

Она уходила в ту сторону, где их окошко светило, как звезда, в округлой черноте долины.

— Юстина! — крикнул я.

Она остановилась, а потом медленно двинулась мне навстречу. Мы стояли в двух шагах друг от друга. Она откинула голову на бок, как птица, и слушала.

— Я буду ждать тебя около трех. Не забудь, пожалуйста.

Где-то в темноте глухо упала шишка. Отозвалась сова и умолкла, испугавшись собственного голоса. А Юстина шла неторопливым шагом по дорожке к их дому.

— Юстина! — позвал я.

Она снова повернулась в мою сторону, и мы снова робко встретились среди мокрых кустов. Я не нашел нужных слов, чтобы сказать то, что мне было так важно. Я долго стоял молча, а она терпеливо ждала. Сверху нас обдало целым фонтаном холодных капель.

— Ну ничего, — тихо сказал я наконец. — Ты только помни, пожалуйста, что я не могу один отсюда уехать.

Она еще некоторое время стояла не шевелясь, наконец повернулась и вошла в колоннаду темных деревьев. Какое-то мгновение я видел колышущуюся белизну моего платка на сгибе ее руки, а немного позднее ее поглотила эта ужасающая тишина, которой так боятся больные люди.

Я остался один, поднес к губам руку с ее засохшей кровью и кинулся бегом по направлению к городку, как когда-то в мире моего детства.

Перед домом, посредине двора, трещал буйный костер, густо стреляя искрами. Я протянул руку и наткнулся на пустоту — калитки не было. Тогда я осторожно перешагнул через линию уже несуществующего забора и увидел Ильдефонса Корсака, который расшатывал одинокий столбик, наполовину уже выкопанный из земли. Возле сарая лежала гора почерневших от дождя досок.

— Забор исчез, — сказал я с удивлением.

— Нет его, — согласился пан Ильдефонс. — Я разобрал его еще с вечера.

Видя мое удивление, он вытер руки о штаны и подкрутил усы. Он немножко был похож на сома со стебельком укропа в пасти.

— Помаленечку собираемся. Один бог знает, когда прикажут ехать. Может, через месяц, может, через неделю, а может, и завтра. Забор — вещь первейшей важности. Огородится человек — и вот уже он у себя, сам себе хозяин. Возьмем забор с собой.

На вырытых столбиках, которые желтели свежей землей, лежал Ромусь, укрытый глубокой тенью. Он сонно смотрел на красные угли, мерцавшие в сером пепле.

— Выгонят и тебя, Ромусь, в город, — сказал я.

Он неловко пошевелился и закопченной палкой ковырнул обугленное полено. Искры взметнулись кверху и долго гасли в неподвижном тумане.

— Я уже нанялся на работу. Мне там ничего не страшно.

— К кому? — быстро спросил я.

Он молчал, что-то рисуя палочкой в дрожащем воздухе над костром.

— К людям, — ответил он под конец.

— Ты мог бы поехать в город, как все другие.

Он задержал палец на высоте моего лица и поглядел на меня исподлобья.

— Вы очень любопытны.

— Да разве это тайна?

Ромусь с неприязненной усмешкой наблюдал за мной.

— Вы поедете своей дорогой, а мы своей.

— Ты о ком говоришь?

— Вы-то знаете, о ком я говорю.

Он медленно лег на спину и смотрел куда-то в темноту, простершуюся над ним.

— Что с дураком разговаривать, — вмешался Ильдефонс Корсак. — Где вы видели другого такого недотепу? Целый божий день слоняется на берегу реки, таскается по ольшанику, по лесу или сидит перед домом Юзефа Царя и глядит в окно, глядит, как заяц на закат солнца.

Он снова принялся раскачивать упрямый столбик. Работал он солидно, степенно, покрякивая. В темноте послышались осторожные шаги, и в мигающем круге света появились забрызганные грязью сапоги.

— А вы больше не пишете? — спросил я Корсака.

Он прервал работу и внимательно посмотрел, словно стараясь разгадать скрытый смысл моего вопроса.

— Вы прожили столько лет, видели много стран, узнали множество людей. Неужели вас не тянет все это описать?

— А зачем? — строго сказал он. — Я, правда, много видел, но не я один это видел. Я знал людей, но другие тоже их знали. К чему описывать то, что все знают и видят?

— Вы думаете, что не стоит?

— Помню, я еще ребенком был, из Санкт-Петербурга приехал к нам один панич. В доме, знаете, радость, людям сивуху даром дают, съезжается гостей видимо-невидимо, огни, музыка, веселье, а он заперся в темной комнате и не подает никаких признаков жизни. Зовут, просят, а он ни в какую. Ночью кто-то расхрабрился, влез в окно и все увидел. Представляете, какой крик поднялся тогда, четверку коней в экипаж впрягли и галопом повезли его в город. Родители денег не пожалели, они богатые были, ой, какие богатые, ну и доктора откачали его. Месяц спустя он приехал бледный, тощий и не такой красивый, как раньше. Одни говорили, что он важного экзамена не сдал, другие — что безнадежно влюбился в русскую княжну. Никто до правды не докопался, один только он знал, но ничего не говорил. Ходил, бывало, в одиночестве с охотничьей собакой. Улыбался без толку, иногда задевал кого-нибудь неразумным словом, иногда вдруг ни с того ни с сего детей пугал. И так, знаете, жил он без всякой пользы долгие годы, и встречные при виде его святым крестом себя осеняли. Я вспоминаю его иногда и думаю: что изменилось? Разве сегодня нет таких, как он? Разве они не пугают людей на перепутье?

Ромусь подбросил щепу в костер, она громко затрещала, высокий язык пламени взвился над углями, и мы увидели партизана, который нервно вытирал протез о полу спецовки.

— Шафир умер, — сказал он неожиданно.

Ильдефонс Корсак задумчиво покивал головой.

— Он это носил за спиной. Собаки его боялись, а известно, что животное первое чует.

— Лежит один в доме. Никто не решается туда войти. Глувко уже звонил в город.

— Почему он умер? — с трудом выговорил я.

— Эх, вы, наверное, с луны свалились. Умер, потому что умер.

Ромусь оперся на локоть и снова стал водить палочкой над костром.

— Сколько раз я проходил мимо его окон и слышал кашель, такой кашель, что выдержать было невозможно. При людях-то он стеснялся, давился своим кашлем, но когда оставался один, то давал себе волю.

Ильдефонс Корсак, охнув, сел возле Ромуся, беззвучно что-то пробормотал и вытер усы.

— Интересно, где его похоронят?

— Ему все равно, это не его забота, — сказал партизан. — Кто здесь?

— Это я. — Мы узнали голос графа Паца.

— Сбежались, как воробьи на конские яблочки, — проворчал партизан. — Ночи боитесь?

Граф подошел к костру, достал обсыпанный пеплом уголек и, перебрасывая его из руки в руку, прикурил сигарету.

— Забыл купить спички, — сказал он. — Я вижу, вы уже готовитесь в путь?

Я думал, что он обращается к Ильдефонсу Корсаку, но он смотрел на меня поверх горящей сигареты.

— Да, я уезжаю послезавтра. Но как это случилось?

— Обыкновенно, — сказал партизан. — Ночью ветер вышиб стекло. Видно, он задыхался, вот и отворил окно. Баба увидела, сказала в лавке Регине, они обе взобрались на выступ стены и подняли вой.

Мы долго молчали, глядя на огонь, весело лижущий поленья. От жара костра у меня разгорелись щеки. Ромусь протяжно зевнул.

— Скажите мне, только честно, совершенно откровенно, — тихо обратился я к партизану, — вы верите, что Гунядый здесь живет?

— Кто? — спросил он, насторожившись.

— Живет ли Гунядый в Солецком бору.

— Гунядый?

— Вы отлично знаете, мы столько раз говорили.

— Не помню. Здесь столько всякого болтали за эти годы…

— Вы служили в его отряде.

— Я во многих бригадах служил. Даже не всех командиров смогу вспомнить.

— Но Гунядый? Ведь был здесь такой.

— Может и был. Однако давно, наверное, уехал, а может, его убили. Послушайте, сколько же это времени прошло с войны… Если бы не это полено, — он вытянул протез, — так я бы и сам не верил, что воевал.

Я дотронулся до плеча партизана. Он, не отрываясь, смотрел на костер.

— Он где-то здесь, — сказал я.

Ромусь бросил палочку в огонь. Снова брызнули искры и снова погасли у наших ног.

— А вы откуда знаете? — неожиданно спросил он. — Может, это его, мертвого, тогда вез Харап в город? Вы долго шли за ним следом, вы его, наверное, узнали.

— Нет. Не знаю, почему я шел.

— А тот заграничный, который приехал с тем, другим? Я был с ними в Солецком бору. Он знал лес лучше, чем я.

— Может, он искал сокровища в немецких блиндажах? Ведь я не раз слышал, что Гитлер спрятал там золото, которое отобрал у евреев со всего света.

Партизан поперхнулся дымом и поднес ко рту протез.

— Почему же он потом осматривал ваш дом, ковырял гвоздем во мху между балками? — не унимался Ромусь.

Никто ему не ответил. Пац бросил окурок в костер. Ромусь неторопливо поднялся, сел и несколько раз плюнул.

— А может это вы и есть Гунядый? — вдруг ляпнул он.

Все посмотрели на меня. Я растерянно улыбнулся, даже хотел было рассмеяться, но увидел их настороженные, враждебные глаза и почувствовал, что без всякого повода бледнею.

— Ромусь, ты сошел с ума?

— Кто знает, чего вам надо, — тихо сказал он.

Ильдефонс Корсак пошевелил зеленоватыми усами, некоторое время безуспешно пытался произнести какие-то слова и наконец сказал:

— Уезжайте. Здесь вы не найдете покоя. Вода все поглотит: и землю, и лес, и луга, и этот шляхетский курган, но памяти людской она не смоет и того, что в человеке отпечаталось, не сотрет…

— Ну, вы поэзию накрутили, как батько Вернигора, — перебил его партизан. — А может, он приехал отдохнуть, развлечься, посмеяться над людьми? Разве мало таких франтов?

— И для начала выкинул хорошенький фортель, — насмешливо вставил граф. — Неужто забыли?

Он оскалил зубы и смотрел на меня своими бесцветными глазами.

— Я вам скажу одну мысль, очень простую, но человек не сразу к ней приходит: в жизни, как и в картах, счастью надо помогать.

— Я читал это в каком-то календаре, — заметил партизан. — А сам ты, сын обанкротившегося класса, чего добился в жизни, действуя по своей системе?

— Да хотя бы того, что я о тебе знаю все, а ты обо мне ничего.

И сунул партизану под нос фигу.

— Ах ты, облезлый барин, — рванулся к нему Крупа, но в ту же минуту Ильдефонс Корсак развел их своей жилистой рукой.

— Господа хорошие, смерть за стеной, а вы, с позволения сказать, расшалились, как дети.

Граф Пац поправил свой сбившийся на бок пестрый шейный платочек.

— Знаешь мой герб? На щите две собаки: одна из них лает, дру-другая воняет.

Зашипела рассыпающаяся головня. Мы посмотрели на догорающие огоньки в белом пепле. Ромусь украдкой оглянулся, всматриваясь в глухую темноту.

— Пора спать, — сказал Ильдефонс Корсак и стал затаптывать костер.

— Он был безбожник, — щелкнул зубами Ромусь. — Такие души веками по земле скитаются.

Партизан стукнул кожаной рукой по бедру, чтобы придать ей правильное положение.

— Ты живых бойся, не мертвых!

И первый ушел в темноту. Мы слышали его осторожные шаги: он столкнулся с каким-то препятствием, повозился немножко посреди размытой дороги, а потом запел неуверенным, очень тонким голосом:

Идет партизанский народ

В темноте, мимо замерших хат,

Лишь блеснет за окном милый взгляд,

Да алый поманит рот.

Приехал большой грузовик с полотняным навесом, как цыганская телега. Из кузова выпрыгнули шесть человек в черных костюмах, видно мало ношенных, костюмы были коротковаты и плохо сидели на тяжелых, кряжистых фигурах. Приезжие спрыгнули с грузовика прямо в лужу. Один из них смачно выругался, потом они отошли к забору и здесь старательно очищали башмаки пучками старой травы. Наконец они погасили сигареты, одернули на себе пиджаки и вошли в опустевший сад, а оттуда по деревянным ступенькам лестницы — в квартиру.

Я стоял неподалеку, глядя на окна, завешенные темными покрывалами, снятыми с кроватей. Мне хотелось все это увидеть до конца, прежде чем я уеду, прежде чем забуду.

Спустя какое-то время двое в черных костюмах поспешно вышли на улицу. Они влезли в кузов, под брезентовый навес и долго шаркали там башмаками, пытаясь оттуда вытащить какой-то тяжелый предмет. Наконец они выволокли большой дубовый гроб, солидно сколоченный, покрытый лаком, с белыми оборочками у изголовья, слишком вместительный и слишком нарядный для покойника. С профессиональной сноровкой они подхватили гроб с обоих концов и, перескакивая через лужи, понесли его в дом. В саду их нагнал ветер и так сильно хлестнул, что они едва устояли на ногах. У первого из носильщиков упала фетровая шляпа, большая, как гриб, и покатилась между кустами крыжовника. Они поставили гроб на ребро, и потерпевший сердито кинулся догонять свою шляпу.

А день был действительно необыкновенный. Белые тучи, как корабли в тропиках, быстро мчались к югу по небу синему, как океан. Холодный ветер нес запах земли и сока растений, пробуждающихся к жизни. Все было наоборот, как будто после суровой зимы с севера надвигается желанная весна.

Я знал, что у всех окон выстроились любопытные, что они наблюдают за грузовиком, катафалком нашего времени, и следят за движениями шофера, который прогуливался вдоль машины, прячась от ветра, чтобы закурить сигарету.

Кто-то встал за моей спиной и демонстративно всхлипнул. Я не сомневался, что это пани Мальвина. Отказываясь от моральной или идейной оценки сегодняшнего события, она считала своим первейшим долгом принять участие в похоронах.

С шумом распахнулись двери, которые кто-то неловко толкнул изнутри, и на крыльцо вышли мужчины в черном, неся гроб на плечах. Они осторожно спустились на дорожку, ненадолго задержались возле узкой калитки, а дальше уже шла широкая и прямая дорога, но на ней было полно луж, и мужчины в черном пошли по ее краю, выискивая места посуше. И гроб на их плечах чертил изголовьем широкие полукруги. Несли они его по всем правилам, ногами вперед, так чтобы покойник видел в последний раз осеннюю дорогу, дома, затаившиеся под шапками из красной черепицы, деревья, согнувшиеся под напором северного ветра, который неведомо откуда нес обманчивые запахи весны.

Мы шли за ними следом. Пани Мальвина, смиренно склонившаяся перед ветром, тщательно закуталась в большой платок с бахромой; такой же платок когда-то носила моя мать, которая погибла из-за меня, хотя я никогда ее не любил. Стая ворон, подхваченная движением воздуха, дрейфовала к реке, над которой время от времени звучал простуженный голос кларнета. Пани Мальвина тихо шептала молитву, вероятно заученную на ее родной земле, в краю легенд и чудес, в поселке ее детства, похожем на нашу долину.

В конце улицы траурное шествие свернуло направо, в гору, где на склоне белел монастырь. Харап, ехавший на своей телеге в город, остановил лошадь, снял шапку, тупо посмотрел на эту процессию и, вероятно, удивился, что обошлись без его помощи, ведь на нем лежала обязанность привозить в городок новорожденных и увозить умерших.

На середине склона похоронная процессия остановилась и гроб поставили на землю. Носильщики отдыхали, оценивая взглядом расстояние, отделявшее их от последнего пристанища Шафира. Гроб стоял в гуще старой зелени, теперь уже лишенной цвета и запаха и даже потерявшей название. Рядом стояла дикая груша, нахохлившаяся, как куст омелы. В траве валялось много ее плодов, прихваченных заморозками и неестественно сладких. И хотя люди, несшие гроб, устали, никто из них не потянулся за этими зимними плодами.

Потом носильщики поменялись местами. Те, что шагали слева, перешли на правую сторону, а справа — на левую. Они кряхтя разогнулись и высоко подняли Шафира, потому что уже немножко отдохнули, и теперь ноги у покойного оказались выше головы, как будто он упирался ими в ярко-синее небо, недовольный тем, что его снарядили в этот последний путь. Но носильщики всего лишь приноравливались к тяжелому массивному гробу, не вполне соответствующему общественному весу покойного. Процессия двинулась дальше, а гроб уже снова плыл, как старый окунь сквозь желто-зеленые водоросли.

Монахи стояли на белой каменной стене. Они вышли все, за исключением незадачливого отца Гавриила — полумонаха, полубатрака. Не шевелясь, они смотрели на гроб, балансирующий у их ног. Зазвучал маленький колокол в медленном ритме, редкими с небольшими промежутками ударами. Мы с пани Мальвиной остановились возле груши, недоумевая: то ли это звонят в память усопшего безбожника, то ли призывают на вечернюю молитву.

Вдоль всей стены стояли прислоненные к ней обломки каменных еврейских надгробий. Они были повернуты к югу, словно сохли на усталом, осеннем солнце.

Траурная процессия обогнула их и приблизилась к линии карликовых кустов, обозначивших границу старого, забытого кладбища. Там виднелось всего несколько свежих крестов над могилами утопленников и убитых милиционеров.

Навстречу нам вышел, волоча ногу, путевой мастер с лопатой, облепленной желтой глиной. Он указал на яму у самого края кладбища, на крутом, не заслоненном деревьями месте. Носильщики сделали еще несколько шагов и опустили гроб на кучу жирной, живой земли.

Я остановился в самом конце монастырской стены, ближе подойти боялся, мне не хотелось, чтобы чужие люди расспрашивали меня, но вместе с тем я решил здесь быть до последней минуты.

— Видите, как его хоронят! Какая это ужасная смерть, — прошептала пани Мальвина.

— Он другой и не хотел.

— Боже ты мой, лучше не родиться, — вздохнула она.

— Долгие годы он будет отсюда смотреть на долину.

Один из участников похоронной процессии подошел к могиле, пригладил волосы и замер в торжественной позе. Лишь некоторое время спустя я догадался, что он произносит речь и прощается с ушедшим товарищем. Потом гроб повернули ногами к долине и протянули под ним веревки. Гроб закачался, как лодка, пристающая к берегу, и медленно погрузился в золотую яму. Каждый из провожающих бросил горсть земли, но отсюда я не слышал, как она со зловещим стуком падала на крышку гроба.

Путевой мастер столкнул лопатой первую груду песка. Вдвоем с оратором они быстро засыпали яму.

Пани Мальвина опустилась на колени посреди тропинки, изрытой дождевыми червями. Она набожно сложила руки и молча молилась, повернувшись лицом к могиле. Тем временем там уже насыпали невысокий холмик и заботливо, как перину на кровати, примяли лопатой.

Потом все встали вокруг могилы. Я видел их широко раскрытые рты и понимал, что они поют, и знал, какую песню.

Монастырский колокол умолк. Ветер кинулся вниз на городок и пригнул деревья к крышам. Городок испуганно смотрел на нас своими голубыми окнами.

— Он уже все знает, — сказал я себе.

Ослепительно белые шары облаков катились по краю холма.

Провожавшие гроб надели шляпы, вышли на дорожку и стали шарить в карманах, доставая сигареты. Закуривая на ветру, они с удивлением смотрели на небо, на облака, плывущие над могилой Шафира.

— Нас прогнал, а сам тут остался, — сказала пани Мальвина.

Когда я стал спускаться с холма, скрипнула монастырская калитка. Я оглянулся: на каменном пороге стоял отец Гавриил в пастушьей одежке.

— Может, вы к нам идете? — спросил он с многозначительной улыбкой.

— Спасибо, у меня другая дорога.

— Я слышал вы уезжаете?

— Все уедут. А монахи?

— Мы? Нас уже давно здесь нет. Мы смотрим сверху на городок, как на далекую комету.

— Вы ведь иногда спускаетесь к нам.

— Да, один я. Потому что сама природа избавила меня от всяких искушений. Вы не осматривали наш музей?

— Нет, не осматривал.

— Понятно. Для нас это большая ценность, метеориты, а для вас — ничего интересного. Что вам пожелать на прощанье?

— Чего пожелать? Сам не знаю. Мои желания кощунственны.

На лице монаха, испещренном густой сетью морщин, появилась улыбка, и он прищурил один глаз.

— Ну, тогда не вмешиваюсь. Помолюсь как-нибудь за вас, хорошо?

Я уже спустился до середины склона, когда у меня внезапно мелькнула мысль, заставившая меня обернуться. Монах в мирской одежке все еще стоял в красноватой раме калитки.

— Знаете что, помолитесь, пожалуйста, за двоих! — крикнул я. — За утренней службой, обязательно за утренней!

Скривив рот в улыбке, он кивал головой, показывая, что понимает меня и выполнит мою просьбу.

Ветер сыпал сухими листьями, и они, обгоняя друг друга, неслись по твердой глинистой дорожке. А некоторые листья, подхваченные более сильным порывом ветра, плыли над городком, как траурные бабочки. Я еще раз остановился.

— Мне ясно, почему я уезжаю, — уверял я себя. — Один я понимаю это!

И я пустился бежать, пока у первых домов поселка не наткнулся на проволочный забор, который заскрипел под моей тяжестью, как старый матрац. Быстро вдыхая холодный воздух, в котором я находил знакомый запах озона, я оглянулся через плечо. У самой вершины холма, подле черного куста, одиноко сидел путевой мастер. Он обхватил руками колени и смотрел в рыжую землю под ногами.

— Один я… — повторил я.

Мне захотелось громко крикнуть, ударить кулаком по небу, вспоротому невидимым корпусом реактивного самолета, разбудить этот сонный городок.

— Поздравляю. Поздравляю вас, — произнес кто-то у меня за спиной.

Слова эти неприятно резанули мой слух. Партизан нетвердо стоял на ногах, держась за сук чахлого каштана.

— Поздравляю вас от всего сердца, — повторил он, протягивая мне руку.

Я машинально пожал его мокрую от пота ладонь.

— Поздравляю вас и себя.

— С чем? — неуверенно спросил я.

Он закрыл увлажненные слезой глаза и покачнулся.

— С тем, что не нас закопали в землю.

— Вы что, выпили?

— Тьфу, тьфу, кто это пьет с утра? — возмущенно сказал партизан, крепче вцепившись в дерево. — Откуда такая подозрительность? — Он дохнул мне в лицо, и я не почувствовал запаха алкоголя. — Я тебе выдам один секрет. Я знаю кое-что получше, чем водка. Научился я этому в нашем лазарете, знаешь, когда мне руку… Тебе понятно, о чем речь. Нет надобности произносить неприятные слова… Значит, тогда, полный примитив, лекарств никаких нет… тебе это знакомо… И лежал я среди самых настоящих болот. Было там одно растеньице, колючие плоды, как недозрелые каштаны, не знаешь их? И вот одна добрая душа научила меня заваривать чаек из этих зернышек, не слишком крепкий, такой в самый раз, а то переборщишь и не обрадуешься. Так я и втянулся, хоть это и не вредная привычка и не наркотик, а просто лекарство. Там, видишь, возле Подъельняков, где река так разлилась, растут на болоте эти кустики. Человек выпьет стаканчик зелья и весь день спокойный, добродушный и не злится. Такой напиток для забвения.

— Я уезжаю. Хотел попрощаться.

Он прижался спиной к стволу каштана и опустил одурманенную голову.

— Зачем ты об этом говоришь? Эх, ты гадкий, неприятный человек. Уезжай тихонько и молчи.

Он пытался поднять голову, но мускулы шеи ему не подчинялись.

— Я тоже уеду. Пусть она не думает, будто нашла свое счастье. Я их как-нибудь ночью разбужу и огнем выгоню из постели.

Наконец он выпрямился и устало посмотрел на меня.

— Я всякое болтаю, но ты мне не верь. Видишь, что это за чаек. Я даже злости сейчас не испытываю. А по ночам ворочаюсь с боку на бок от ненависти. Ты, вероятно, думаешь, что я ее любил? Нет, каприз, хотелось узнать, что она за штучка. А это сука, самая обыкновенная потаскушка.

— Может, еще встретимся, — уклончиво сказал я.

— Кто знает. Я тоже раздумываю, куда податься. Мои приятели. Хо-хо-хо. Ты думаешь, я всегда гайки к рельсам прикручивал? Впрочем, ты знаешь, у тебя глаз круглый, простодушный, но ты парень хитрющий. Я о тебе тоже знаю, может, встретимся там, наверху.

— До свидания.

— До свидания, если ты не доносчик, если ты своих не продал, если не ищешь веревки. До свидания.

Я не уходил, колебался, и он это понял.

— Ну, ступай, ступай. Я просто так округлил, чтоб красивей вышло. И помни о моем чае. Ты легко узнаешь — колючки, как на зеленом каштане, который еще не лопнул.

Я двинулся в сторону дома, он остался, пошатываясь под деревом, словно откручивал гайку от ствола каштана. В конце улицы мужчины в черных костюмах, подсаживая друг друга, взбирались в кузов грузовика. Машина развернулась в глубоких лужах и поехала, покачиваясь на рессорах, в сторону далекого города, обозначенного над горизонтом прозрачными облачками дыма.

От калитки, которая вела в сад Шафира, отошел Ромусь, не глядя на меня, как лунатик, перебежал улицу и скрылся в чужом саду. Я отлично знал, что он прячется за густым малинником и нахально наблюдает за мной.

— Ромусь, я уезжаю, — сказал я негромко.

Он молчал. Я различал очертания его согнувшейся фигуры за кустами.

— Ты не попрощаешься, Ромусь? Мы никогда больше не увидимся. Ты ведь ждал этого дня.

Он не мог удержаться и начал быстро сплевывать, но упрямо молчал. Тогда я вошел в наш двор, удивительно голый без забора, который ровными штабелями лежал возле сарая.

В моей комнате уже не было на стене картин, даже той, с зимним солнцем, предвещающим ветер, с санной дорогой и с тонкой березкой — сентиментальным кипарисом наших мест. Я вложил в мой зеленый дорожный мешок на самый верх ненужный мне сегодня брезентовый плащ, затянул шнурок и остановился посреди комнаты. Не знаю почему я бросил мешок и, будто подталкиваемый какой-то невидимой рукой, вышел на веранду. На веревке трепыхалось от ветра белье. Я узнал простыни Корсаков, праздничную рубашку пана Ильдефонса. Они готовились к дороге, как к последнему причастию.

Я постучал в дверь, к которой был приколот, вместо визитной карточки, пучок засохших цветов. Никто не отозвался, я нажал ручку двери и вошел внутрь.

Я никогда здесь не бывал, не видел этой комнатки, украшенной сувенирами мечтательно-взбалмошных девиц. Ленточки, красивые веточки, сорванные на прогулке, засушенные цветы в бутылках и за фотографиями. Соломенная шляпа и какой-то святой с красными от губной помады ступнями. А рядом с тахтой, на столике, целый таинственный арсенал — свидетельство женской тоски и бабьей надежды. Лаборатория подделки. Святилище возвышенного обмана. Открытые и неплотно закрытые баночки с кремами и мазями, напильнички, шпильки для волос, бигуди, пинцетики, фиксатуары и искусственные ресницы, шампуни и лекарства в бутылочках с розовыми полосками рецептов, пилюльки от всяких недомоганий и блестящие клипсы, окурки с кровавыми мундштуками и чулок со спустившейся петлей.

Я услышал плеск воды за цветной ширмой.

— Здравствуйте, Регина. Я не мешаю?

Она вышла из укрытия в длинном халате, держа в обеих руках сноп мокрых волос.

— Ах, это вы, — сказала она. — Извините, я в таком виде.

— Мне хотелось с вами попрощаться. Именно с вами.

Она улыбнулась и опустила глаза.

— У меня такой беспорядок. Не следует выдавать мужчинам наши секреты.

— Я уже постиг законы этого обмана.

— Вы надо мной смеетесь.

— Нет. Как раз я одобряю.

— Жаль, что вас не будет на моей свадьбе.

Она села на тахту и, мотнув головой, перебросила косу на спину.

— Все-таки вы решились?

— Вместо великой любви — шумная свадьба. Хорошо и это.

— Я вам напишу. Вы еще долго тут останетесь?

— Не знаю. Пожалуй, еще до зимы придется уехать. Вы обязательно напишите. Страшно люблю получать письма.

Я переступил с ноги на ногу. Она подняла глаза и сказала с невеселой улыбкой:

— Чего еще ждать на этом свете?

— Все будет хорошо, — сказал я.

С шутливой энергией она махнула рукой.

— Ах, пусть его! Авось будет хорошо. А если нет, то и так ладно.

Регина встала с тахты и подошла ко мне.

— Я по глазам вижу, что у вас что-то на уме. Я вам добра желаю. Пусть по крайней мере ваша жизнь сложится как можно лучше. Вспоминайте, пожалуйста, время от времени безрассудную Регину. Ну, поцелуемся, надеюсь, что никто за это на меня порчи не наведет…

Она обняла меня теплыми руками, и мы поцеловались в губы долгим поцелуем, на волосок от неприличия.

— Мы уже один раз прощались, — прошептала она.

— Может, еще увидимся.

— Наверное, как все. В долине Иосафата.

Она повернулась спиной и взяла в зубы мокрую прядку светлых волос.

— Регина…

— Пожалуйста, помолчите. Ну, вот и все. Было, прошло, — и она сразу затихла.

Я вышел на цыпочках, осторожно закрыв дверь.

На веранде меня ждала пани Мальвина в праздничном платье с жабо, которое подчеркивало торжественность минуты. Она прошла следом за мной в комнату и смотрела, как я во второй раз завязываю свой дорожный мешок.

— Вот что значит одинокий человек, — вздохнула она. — Сегодня здесь, завтра там, ни за что не держится.

— В чужих руках пирог велик.

— Вы шуточками не отделывайтесь и не богохульствуйте, — возмутилась пани Мальвина. — Бог наделил вас священным даром — жизнью. А вы даже этого не подозреваете. Здоровый, нестарый, ученый. Оглянитесь вокруг, много ли таких насчитаете.

— А что вы обо мне знаете?

— Я знаю, что если бы вас погнали на тяжелую работу, с утра до ночи, когда глаза туман застилает, а спину никак не разогнешь, так вам бы и солнышко ярче светило, и ветер был бы ласковей, и жизнь краше.

— И, кроме этого, ничего больше?

— Распустились люди, ой совсем распоясались. И поэтому наступит конец света, а если нет, так мы сами его себе устроим. Вы только подумайте, сколько людей поменялись бы с вами судьбой. А вы небу грозите, а вы мир проклинаете. Говорить противно.

— Вы это мне хотели сказать на прощание?

— Вы не сердитесь, лихом не поминайте, но все-таки подумайте, пожалуйста, о том, что я говорила.

— А вам что пожелать?

— Мне, мне? — испугалась она. — Я старая, мне ничего не надо. Судьба уже ничего мне не добавит, лишь бы не отняла.

— Тогда до свидания. И спасибо за все.

Я закинул мешок за спину. Сквозь темные ветки жасмина в комнату заглядывало холодное солнце.

— Смиритесь перед силой божьей, — прошептала старушка.

Я вышел на улицу и направился к железной дороге. Я уже видел верхнюю часть крыши пустого дома, видел и нежную синеву молодой дубравы на том берегу реки. Я должен был и туда зайти, захлопнуть и эту дверь перед дальней и окончательно еще не определившейся дорогой…

На соломе были аккуратно разложены большие, отливающие синевой яблоки, он стоял на коленях, выбирал чуть подгнившие и откладывал их в хорошо мне знакомую корзину, сплетенную из еловых корней. Увидев меня, он поднял голову, посмотрел в окно, а потом сказал:

— Едете, едете и все никак не уедете.

На столе возле лампы лежала раскрытая книга. Между тоненькими страницами была заложена красная лента.

— Вы читаете Библию, — сказал я.

Он посмотрел на меня и улыбнулся одними губами.

— Хорошего вы обо мне мнения. Комендант, зачитывающийся Библией. Сегодня даже пособия для культработников начинаются с цитат из Ветхого завета. Это самое модное чтение атеистов. Проверка умственного развития и свидетельство высокого вкуса. Излюбленное развлечение аристократов духа. Нет, знаете ли, я всегда уважал литературные памятники, но читаю я кое-что другое. Меня интересует только то, что находится в пределах моей видимости, моего реального бытия, моих чувств.

— Я пришел к вам не для того, чтобы сводить счеты.

Он встал с колен и вытер рукавом огромное, красивое яблоко, похожее на перезрелую дыню. Косой луч солнца ворвался в комнату и улегся, как кошка, на столе рядом с линейкой, сохранившей черные оттиски чьих-то зубов.

— Банка, из которой выкачан воздух, взрывается с такой же силой, как банка с порохом. Может, отведаете яблочка? Пожалуйста, возьмите себе на дорогу.

Я стоял, не двигаясь, в дверях.

— Вам нужна Юстина? Она ушла в Подъельняки, знаете, там дети, кажется, я вам говорил, в сиротском доме.

— Мне хотелось с вами повидаться перед отъездом. Но теперь я жалею, что пришел.

Он повернулся ко мне, посмотрел куда-то мимо, на сучковатые доски двери.

— Вы приходили ко мне, я помню. Чем же я могу вам помочь? Понимаете, у вас такой вид, что все чувствуют себя обязанными заняться вами, дать вам оценку, поделиться добрым советом, прочесть наставление. Вы, видимо, сами напрашиваетесь, кокетничаете.

Он взял со стола линейку и стал нервно ею хлопать по шву брюк.

— Вы ничего не ищете. Вашими поступками руководит тщеславие, нездоровое честолюбие. Своей судьбе вы придаете особое значение, приукрашиваете ее неповторимым смыслом. Подыскиваете для нее волнующие метафоры. Вы давите фасон перед лицом собственной пустоты. Взвинченный своей немощью, вы пытаетесь из обрывков своего прошлого сшить себе королевскую мантию, чтобы выделяться из толпы.

Солнечный зайчик на столе исчез. Стены потемнели, я больше не видел его лица. Он все быстрее хлопал себя линейкой, и ее стук напоминал биение сердца перепуганного зверька.

— Наврала она ему про Подъельняки, — тихо сказал я себе. — Ждет меня возле железнодорожной ветки.

И мне стало жаль этого сгорбленного человека, старательно сдерживающего свою неприязнь.

Я шагнул вперед и протянул руку.

— Возможно, вы и правы. Если все обстоит, как вы говорите, то я, пожалуй, более заслуживаю сочувствия, чем ничтожнейший из ничтожных.

Он замер, оскорбленный моим смирением, которому он, видимо, не доверял.

— Вы не подадите мне руки?

Он молчал и явно колебался.

— Вы ведь богаче.

Он быстро прикоснулся к моей руке и потом долго вытирал ладонь о брюки.

— Жаль, что нет Юстины. Она вас очень любит.

— Ничего не поделаешь. Может, еще встретимся. Верно я говорю?

Я видел, как внезапно дернулась его щека, обведенная лучиком света.

— Не думайте о ней худо, — тихо сказал он.

— Чужая душа — потемки.

Он не обратил внимания на мои слова.

— Она больная. Нуждается в опеке.

Я пошел к двери из плохо обструганных досок. Над косяком висели серые пучки трав.

— Забудьте обо всем. Это самое лучшее, — сказал он еще, и мне вдруг стало неспокойно. Я посмотрел на него с порога, он стоял, сгорбившись над столом, положив крепко стиснутую в ладони линейку на страницы открытой книги. Я не видел его лица, скрытого в тени, но я догадывался, что углы его губ, слепленные запекшейся пеной, судорожно дергаются, что он изо всех сил стискивает зубы, сдерживая нарастающую дрожь.

Не оглядываясь, я побежал по направлению к железнодорожной ветке. Возле будки путевого мастера стояла небольшая группа людей, но среди них не было Юстины. Я бросил мешок в старую крапиву и сел на него, заслоненный кустом, не сводя глаз с дороги, идущей вдоль рельс. Я ждал Юстину.

Я слушал голоса этой долины. Я различал тихий стон леса, бормотание реки, продирающейся излучинами к городу, я слышал шелест трав, названия которых давно забыл, я слышал шипение ветра и гулкую тишину земли.

У меня дрожали руки, дергались колени, едкий холод заползал под куртку, парализовал мускулы. Дорога передо мной была пустынна, совершенно пустынна, хотя я изо всех сил напрягал зрение. Я смотрел в поголубевшую темноту между двумя полосами леса, расплывшимися, как озера, и ждал, когда оттуда появится девичья фигура.

— Ситуация такова, — вспомнил я выражение Шафира. — Какова ситуация? Что она означает?

Я стиснул пальцами виски, страдая, как оратор, потерявший нить своей речи. Приближалась развязка, а я по-прежнему сидел здесь, в ольховых кустах, все еще полный сомнений и до ужаса одинокий.

— Идет поезд, — сказал кто-то позади меня.

— Откуда ты знаешь?

— Если приложить ухо к рельсам, слышен грохот колес.

— Но ведь ее еще нет.

— Вы должны ехать. Вы для того сюда пришли, — шептал чей-то приглушенный голос.

Чужие руки обхватили меня и подняли с мешка. Я наступил на кустик еще зеленого тысячелистника.

— Это ты, Ромусь? — спросил я.

— Я. Идите на платформу. Он здесь простоит всего две минуты.

— Но я ведь не могу ехать один.

— Ой, посмотрите, уже виден дым.

Он вскинул мешок мне на спину и не сильно, но решительно толкнул. Я сделал несколько шагов в сторону насыпи. В самом деле над лесом густо ложился дым.

— Боже, как холодно, — сказал я.

— Северный ветер. Несет снег. А вы идите.

И я пошел, сгорбившись под тяжестью мешка, как контрабандист, возвращающийся из очередной экспедиции. А когда я поднялся на деревянную платформу, мне показалось, будто я стою на мосту и сверху разглядываю чужую, незнакомую жизнь. Со стороны Подъельняков медленно приближался поезд, заливая дымом и паром небольшой овражек и тропинку, по которой никто не шел. На серебристых фарах локомотива висела торжественная гирлянда из еловых веток. Совсем рядом, подо мной, стояли жители городка, они пришли, чтобы посмотреть, как отсюда бесплатно уезжают первые пассажиры.

— Куда идет этот поезд? — спросил я.

— Скажут, — ответил граф Пац и пригладил желтые волосы, он всегда держался кокетливо, если поблизости были женщины.

— Да он, бедняжка, побледнел, едва на ногах держится, — заметила пани Мальвина.

— С нами, так сказать, расстаться не может.

— Такие, как он, всю жизнь хнычут. И так до ста лет дохнычут, — отозвался партизан.

— Завтра он уже будет далеко, в других местах, с другими людьми, — вздохнула Регина.

Поезд наконец подошел. Мне помогли взойти на подножку, бросили на площадку мой мешок. Я слышал, как рядом, в клубах пара, кто-то быстро сплевывает.

Мне захотелось еще раз взглянуть на луга с угасшим торфяником, на реку, прильнувшую к холму с дубовой рощей, я поднял голову и увидел Юстину. Нервно сплетя руки, она одиноко стояла внизу, у железнодорожной насыпи.

— Юстина! — окликнул я ее, хотя она не сводила с меня неподвижного взгляда.

— Юстина! Я жду!

Она отрицательно покачала головой.

Я очнулся от оцепенения, спрыгнул на бревна платформы, а оттуда на землю и кинулся к Юстине, но она уже была далеко — широко раскинув руки, сломя голову бежала в сторону лугов и реки.

Я остановился и смотрел, как она свернула налево и скрылась в гуще ольшаника. Люди, стоявшие возле платформы, что-то громко мне кричали, торопили меня. И я вернулся, сел в поезд, прислонил голову к железной, вздрагивающей стене. Сквозь клочки пара я различал лица моих провожающих: они ждали, когда я уеду.

Потом пар рассеялся, и почти на том же самом месте, что и раньше, я увидел Юстину. Она тяжело дышала после своего стремительного бега и широко раскрытыми глазами искала меня в окнах вагона. Наконец она нашла меня — я стоял на площадке — и резко рванулась, словно собираясь вновь бежать.

Глаза наши встретились. Я прочел на ее лице испуг, едва ли не ужас. Подавшись вперед, она просила меня взглядом, чтобы я не двигался с места, не преследовал ее. Когда я раскрыл рот, она, протестуя, быстро замотала головой. Так мы и стояли, впиваясь друг в друга глазами, настороженно ловя каждую нашу мысль.

— Боже, почему не отходит поезд? — крикнула она наконец.

Откуда-то из облака пара отозвался протяжный голос Ромуся:

— Паровоз испорчен. Чинят.

Действительно, кто-то, согнувшись, с молотком в руках, бежал вдоль вагонов. Послышались дребезжащие звуки металла, облако пара с шипением поплыло по откосу и закрыло ноги Юстины. Она постепенно исчезала в белизне облака, уже погрузилась до бедер, потом до груди, потом до шеи. Может быть, ей тоже показалось, что она тонет, потому что Юстина стремительно подняла руку, этим жестом не то взывая о помощи, не то прощаясь.

В эту минуту поезд подался назад и двинулся, буксуя колесами на рельсах, которые я сам укладывал. Паровоз победоносно свистнул, и ему стократным эхом ответил Солецкий бор. Колеса все быстрее стучали на стыках, в которых торчали гайки, привинченные моими руками.

Я повернулся лицом по ходу поезда, стал спиной к городку и долине. Я не хотел ничего видеть, я не хотел ничего запоминать. Я приветствовал взглядом бегущие навстречу телеграфные столбы, такие же точно, как всюду на свете. Где-то внизу быстро промелькнули забытые могилы советских военнопленных, последний след этой земли.

Я прислушивался к стуку поезда, и во мне одновременно поднималась волна беспокойства.

— Она едет в следующем вагоне, — неожиданно решил я.

Я повернулся, кинулся к двери, открываемой и закрываемой ритмическим движением поезда, и по неустойчивым мосткам прошел в соседний вагон, заглядывая в пустующие купе.

— Наверное, она в следующем вагоне.

Снова неустойчивые мостки из вафельной жести, снова купе, в которых немногочисленные пассажиры сонно смотрели в окна на осенний печальный пейзаж, залитый холодным светом больного солнца. Стукаясь о стены коридора, я упорно бежал к концу поезда.

— Она в последнем вагоне. Впрыгнула, пока поезд не набрал скорости, теперь идет мне навстречу.

Но за последней дверью, за стеклом, присыпанным сажей, я разглядел только рельсы, уходящие к горизонту необыкновенно высоким треугольником, вершина которого упиралась в чистое небо, без единой тучки; и я понял, что мы катимся по отлогому косогору в направлении города.

За поездом бежали только сухие листья, но и они после недолгой погони в конце концов застревали среди ржавых рельс.

Я вспомнил про свой дорожный мешок и вернулся в первый вагон. Мешок трясся на самом краю площадки и был уже покрыт толстым слоем пыли. В почти незаметном движении он все больше приближался к границе, где начиналась пустота, разделявшая вагоны.

Итак, я стоял на двух железных листах, которые в какой-то непонятной борьбе непрерывно терлись друг о друга, и не отводил взгляда от бурого куска пространства, ограниченного краями вагонов и подвижными жалами буферов. Шпалы и неровные зернышки гравия, убегая назад, сливались воедино и казались пушистыми, мягкими, излучающими тепло. Я смотрел на этот царский ковер, суливший удобства и отдых, обещавший передышку в далеком путешествии, и медленно наклонялся над ним, как над лугом в весеннюю пору, лугом, насыщенным запахами трав, цветов и плодородной земли. Я уже чувствовал под собою упругую гибкость непокорных стеблей, чувствовал, как меня охватывает бодрящий холод торфяной сырости, я уже слышал гомон птиц, приветствующих набрякший жизнью новый день.

И тогда я вдруг подумал, что вот через мгновение я проснусь, стряхну с себя душный сон, который в какую-то из ночей может прийти к каждому, сон, полный бредовых видений и призраков, обрывков событий, глубоко пережитых и не оставивших следа, придуманных и несвершившихся, сон залитый кровью памяти, разгоряченный лихорадкой предчувствия, и из этой бурлящей глубины ночи, собрав последние силы, я выползу на берег яви и встану для рядового будничного дня с его обычными заботами, с его обыкновенным трудом, с его так хорошо знакомой, близкой страдой.

Примечания

1

Спокойной ночи (литов.).

2

Давай, давай, хозяин (литов.).

3

В день католического праздника Трех волхвов — 6 января — ряженые при зажженных елках поют коляды.

4

Так во враждебных народной Польше кругах называли работников Управления безопасности.

Content

Современный сонник

ТАДЕУШ КОНВИЦКИЙ И ЕГО КНИГИ

СОВРЕМЕННЫЙ СОННИК Роман

Примечания