Джо Аберкромби

Красная страна

Посвящается Тедди и Клинту Иствуду, но поскольку Клинту, вероятнее всего, на это наплевать, то в большей степени посвящается Тедди.

Неприятности

Как можно судить о человеке по ножнам и рукояти? Вдруг внутри прячется отличный клинок?

Джедайа Морган Грант

Самый трусливый трус

– Золото… – Вист произнес это так, будто разгадал сложнейшую загадку. – Оно сводит людей с ума.

– Тех, кто раньше не спятил, – кивнула Шай.

Они сидели перед «Мясным домом Стапфера», который, несмотря на название, навевающее мысли о борделе, был самым дрянным трактиром на пятьдесят миль вокруг. И эту репутацию заведение выиграло в жесткой борьбе. Шай расположилась на мешках в фургоне, а Вист умостился на заборе, и казалось, что он торчит там вечно, наколовшись задницей на какой-то сучок. Сидели и созерцали толпу.

– Я приехал сюда, чтобы быть подальше от людей, – заметил Вист.

– Ну, и погляди теперь на это, – ответила Шай.

Прошлым летом любой мог бы бродить целый день по городу и не встретить двух незнакомцев. А иногда можно было вообще не встретить в городе двух человек. Многое может измениться за несколько месяцев с начала золотой лихорадки. Сейчас Сквордил трещал по швам от множества отважных первопроходцев. Дорога в один конец, на запад, к мнимому богатству. Кто-то проходил ее быстро, в суете и спешке, другие задерживались, внося собственную лепту в стяжательство и неразбериху. Стучали колеса фургонов, ревели мулы и ржали кони, мычали коровы и волы. Мужчины, женщины и дети всех рас и сословий только добавляли крика и шума, каждый на своем языке и со своим нравом. Все это могло бы стать весьма красочным зрелищем, если бы белесая пыль не приглушала все краски до равномерного грязно-серого цвета.

– Бесконечное разнообразие, не так ли? – Вист шумно отхлебнул прямо из горлышка.

– И каждый хочет получить все из ничего, – согласилась Шай.

Всех охватила безумная надежда. Или жадность, в зависимости от веры наблюдателя в человечество, а что касается Шай, то этой веры у нее не набралось бы и на ноготь мизинца. Всех пьянила мечта добраться до какого-нибудь замерзшего водоема там, в великой пустоши, и загребать новую жизнь двумя руками. Они оставляли свою надоевшую сущность на берегу, будто сброшенную кожу, и устремлялись к счастью кратчайшей дорогой.

– Не тянет присоединиться? – подначил Вист.

Шай потрогала языком передние зубы и сплюнула через щель между ними.

– Только не я.

Если им и удастся пресечь Дальнюю Страну и не сдохнуть, то всю зиму они просидят задницами в ледяной воде и не нароют ничегошеньки, кроме грязи. А даже и блеснет самородок под твоим заступом, что тогда? У разбогатевших жизнь тоже не мед.

Кода-то Шай тоже казалось, что она сумеет добыть все из ничего. Сбросить кожу и с улыбкой уйти. Но, как выяснилось, кратчайший путь редко ведет к исполнению мечты, а гораздо чаще заводит вас в дебри залитых кровью земель.

– Это только от слухов про золото им башни снесло, – Вист сделал второй глоток, дернув кадыком, и посмотрел на двух будущих старателей, которые сцепились за право обладать последней киркой в лавке, в то время как торговец прилагал кучу усилий, чтобы разнять их. – Представь себе, что устроят эти ублюдки, если один из них найдет самородок.

Но Шай не требовалось напрягать воображение. Она видела когда-то подобное и не слишком радовалась воспоминаниям.

– Мужчинам нужна самая малость, чтобы озвереть.

– А женщинам нет? – поинтересовался Вист.

– А чего это ты вылупился на меня?

– Я подумал о тебе в первую очередь.

– Не уверена, что мечтаю быть в твоих мыслях.

Вист расхохотался, показав гнилые зубы, и вручил ей бутылку.

– Почему ты до сих пор без мужика, Шай?

– Наверное, я не в восторге от них.

– Тебе никто из них не нравится?

– Они первые начали.

– Все?

– Многие из них.

Шай взяла бутылку за горлышко, хорошенько протерла его и заставила себя сделать всего один маленький глоток. Слишком хорошо она знала, как маленький глоток превращается в большой, большой в бутылку, а бутылка в пробуждение с одной ногой в воняющем мочой ручье. Есть люди, которые рассчитывают на нее, и она уже устала их разочаровывать.

Драчунов растащили, но они продолжали обмениваться оскорблениями на разных языках, не вникая в подробности брани, но улавливая общую суть. В суете кирка исчезла, по всей видимости, угодив в руки более предприимчивому проходимцу, который воспользовался тем, что другие отвлеклись.

– Да, золото способно сводить людей с ума, – пробормотал Вист задумчиво, за что и получил прозвище. – Но если бы земля разверзлась передо мной, не думаю, что отказался бы от хорошего самородка.

Шай размышляла о ферме, о неотложных делах и о времени, потраченном впустую вместо полезной работы, потирая сбитыми большими пальцами обкусанные средние. На краткий миг путешествие через холмы не показалось таким уж дурацким. В конце-то концов, а вдруг там и впрямь есть золото? Обильно рассеянное в долине какой-нибудь реки сокровище ждет лишь прикосновения ее зудящих кончиков пальцев. Шай Соут, самая везучая женщина в Ближней Стране…

– Ха! – Она отогнала мысль, словно надоедливую муху. Несбыточные надежды – роскошь, которую Шай не могла себе позволить. – Исходя из моего опыта, земля не торопится делиться богатством. Во всяком случае, не больше чем любые другие скупердяи.

– Его у тебя хватает, да?

– Чего?

– Опыта.

Она моргнула, а потом вернула бутылку.

– Больше, чем ты можешь вообразить, старина.

И уж наверняка больше, чем у многих путешественников, черт их возьми, уж в этом Шай не сомневалась. Она покачала головой, созерцая очередную толпу приезжих – какие-то важные шишки из Союза, разодетые скорее для веселой прогулки, чем для долгого путешествия через сотни миль пустошей, где царит беззаконие. Казалось бы, живи и радуйся роскошной жизни, но нет же – они почему-то погнались за призрачной надеждой на большее. Шай задавалась лишь одним вопросом: как скоро они приковыляют обратно, разбитые и сломленные. Это если сумеют вернуться.

– А где Галли? – спросил Вист.

– Остался на ферме. Приглядывает за моими братом и сестрой.

– Давненько его не видал.

– А он давно не выбирался в город. Говорит, кости ломит в седле.

– Старость не радость. Никто из нас не молодеет. Увидишь его, передай, что я скучаю.

– Если бы он был сейчас здесь, то осушил бы твою бутылку в один глоток, и ты проклял бы его имя.

– Да запросто, – вздохнул Вист. – Так обычно и бывает с теми, по ком скучаешь.

В это время Лэмб форсировал вброд людской поток, запрудивший улицу. Его седые патлы возвышались над толпой, несмотря на привычную сутулость. И выглядел он куда более жалким, чем всегда.

– Сколько тебе дали? – спросила Шай, спрыгивая с фургона.

Лэмб вздрогнул, поскольку знал, что будет дальше.

– Двадцать семь… – Его рокочущий голос дрогнул на последнем слове, превращая высказывание в вопрос. Будто на самом деле он хотел спросить: «Меня сильно нажухали?»

Шай покачала головой и, надавив языком на щеку, показала ему, что он в шаге от того, чтобы полностью обгадиться.

– Ты – самый трусливый трус, Лэмб! – Она стукнула кулаком по мешку, поднимая облако пыли. – Я два дня перлась сюда не для того, чтобы отдать все задаром!

Он передернулся еще сильнее, скривив обрамленное седой бородой лицо – переплетение застарелых шрамов и морщин, обветренных и покрытых дорожной пылью.

– Я не умею торговаться, Шай, ты же знаешь…

– Напомни, будь добр, что ты умеешь? – бросила она через плечо, уже шагая в лавку Клэя. Дала пробежать мимо стаду пятнистых, отчаянно «мекающих» коз и пошла дальше. – Ну, разве что мешки таскать…

– Это уже что-то, правда? – пробормотал Лэмб.

В лавке толклось еще больше людей, чем на улице. Здесь пахло пряностями, свежераспиленными досками и потными телами. Шай пришлось протиснуться между приказчиком и черномазым южанином, балаболившем на наречии, которое она слышала впервые, потом обогнула ряд стиральных досок, свисавших с низких стропил, зацепив их случайно локтем, и наконец мимо угрюмого духолюда, из чьих рыжих волос торчали ветки с остатками пожухлой листвы. Все эти люди стремились на запад, мечтали разбогатеть, но горе тому, кто попытался бы встать между Шай и ее прибылью.

– Клэй! – выкрикнула она. Шепотом здесь ничего не достигнешь. – Клэй!

Торговец, взвешивавший муку на весах высотой в человеческий рост, нахмурился.

– Шай Соут в Сквордиле! Не самый удачный у меня сегодня денек…

– Оглядись по сторонам. Вокруг полным полно болванов, которых тебе еще предстоит обсчитать! – На последнее, довольно громко произнесенное слово, обернулось несколько голов.

– Никто никого не обманывает. – Клэй уперся здоровенными кулаками в бока.

– Возможно. Но мне надо поболтать с тобой наедине.

– Шай, мы с твоим отцом сошлись на двадцати семи…

– Ты прекрасно знаешь – он мне не отец. И прекрасно знаешь – хрена лысого сделка состоится, пока я не соглашусь.

Приподняв бровь, Клэй глянул на Лэмба, но северянин смотрел под ноги, тихонечко смещаясь в сторону, будто норовил скрыться с глаз. Несмотря на могучее сложение, Лэмб слабовольно отводил глаза, лишь стоило кому-то глянуть в его сторону. Он отличался мягким нравом и не чурался тяжелой работы, честно заменял Питу и Ро отца, да и Шай тоже, когда она это позволяла. В общем-то неплохой человек, но, черт побери, он был самым трусливым трусом.

Шай стыдилась за него и стыдилась из-за него, а потому злилась.

Она ткнула пальцем в лицо Клэя, словно обнаженным кинжалом, который она, не задумываясь, пустила бы в ход.

– Сквордил – это не тот город, где так ведут дела! Прошлым летом я получила двадцать восемь, а тогда у тебя не было и четверти нынешних покупателей. Я хочу тридцать восемь!

– Что? – Клэй возмутился громче, чем она предполагала. – У тебя золотое зерно, да?

– Да! Наилучшего качества. Намолоченное моими собственными руками, сбитыми до кровавых волдырей.

– И моими, – пробурчал Лэмб.

– Засохни! – отрезала Шай. – Я требую тридцать восемь и не уступлю ни монетки!

– Вот только не надо меня пугать! – Жирное лицо Клэя сморщилось от гнева. – Только из любви к твоей матери я могу дать двадцать девять.

– Ты никогда никого не любил, кроме своего кошелька. Если ты предложишь меньше тридцати восьми, то устроюсь рядом с твоей лавкой и начну торговать дешевле, чем ты можешь себе позволить.

Клэй не сомневался, что Шай исполнит угрозу, даже себе в убыток. Как говорится, никогда не угрожай другому, если хотя бы наполовину не уверен, что в силах выполнить обещанное.

– Тридцать один, – предложил он.

– Тридцать пять.

– Ты отнимаешь время у всех этих добрых людей, самовлюбленная сука.

Или она просто подсказывала этим хорошим людям, насколько их дурят в этой лавке. И рано или поздно до них дойдет.

– Это отбросы общества, и я буду их задерживать хоть до пришествия Иувина из земель мертвых, а это значит – тридцать пять.

– Тридцать два.

– Тридцать пять.

– Тридцать три, и, уходя, можешь дотла сжечь мою лавку!

– Не искушай меня, толстяк. Тридцать три, и добавь еще пару заступов поновее и немного корма для моих волов. Они жрут почти столько же, сколько и ты.

Шай плюнула на ладонь и протянула ее лавочнику.

Клэй горько скривил рот, но тоже плюнул на ладонь, и они скрепили сделку рукопожатием.

– Твоя мать была не лучше, – бросил он.

– Терпеть ее не могла, – ответила Шай, локтями пробивая дорогу к выходу, а Клэй остался вымещать бессильную злость на следующем покупателе.

– Ну что, очень трудно, да? – через плечо спросила она Лэмба.

Старый здоровяк-северянин теребил мочку уха.

– Боюсь, я сдался бы на двадцати семи.

– Это потому, что ты проклятый трус. Лучше совершить поступок, чем жить, боясь его. Разве не это ты мне всегда говорил?

– Со временем я понял опрометчивость такого совета, – пробормотал Лэмб себе под нос, но Шай, празднующая победу, не расслышала его.

Тридцать три – отличная цена. Шай уже посчитала в уме, что после того, как они починят прохудившуюся крышу амбара и купят пару свиней на замену зарезанным зимой, останется даже на книги для Ро. А возможно, они смогут выкроить немного денег на семена капусты и посеять их на огороде позади дома. Она улыбнулась, прикидывая, сколько всего можно построить нового и починить старого благодаря вырученным деньгам.

«К чему нужна большая мечта? – говорила ей мать, когда изредка бывала в хорошем настроении. – Хватит с нас и маленькой».

– Давай-ка начнем таскать мешки, – сказала она.

Может, Лэмб и достиг преклонного возраста, стал медлительным, как старая любимая корова, но силу сохранил. Не нашлось еще той тяжести, что могла бы согнуть этого человека. Все, что оставалось Шай, стоять на фургоне и один за другим переваливать мешки ему на плечи, в то время как Лэмб стоял, жалуясь не больше, чем груженая подвода. Потом он относил их во двор Клэя, по четыре за один раз, будто не зерно, а перья. Шай, пожалуй, весила вдвое меньше его, зато была моложе на двадцать пять лет, но очень скоро истекала влагой сильнее, чем только что выкопанный колодец, жилетка прилипла к спине, а волосы к лицу. Руки покрылись розовыми ссадинами от мешковины и белой пылью от зерна. Она забористо ругалась, прижав язык к щели между зубами.

Лэмб стоял, удерживая два мешка на одном плече и один на другом, даже не запыхавшись. Насмешливые морщинки собрались в уголках его глаз.

– Не хочешь передохнуть, Шай?

– Отдохнуть бы от твоих советов, – сказала она, глянув на него.

– Могу сложить пару мешков, чтобы ты могла прилечь. Где-то там у нас и одеяло имеется. А я спою тебе песенку, как пел когда-то, когда ты была помоложе.

– Я и сейчас молодая!

– Ну, да… Иногда я вспоминаю маленькую девочку, которая мне улыбалась, – Лэмб оглядел ее издали, покачав головой. – И я все думаю, когда у нас не заладились отношения с твоей матерью?

– Она умерла, а ты стал беспомощным? – Шай с усилием подняла мешок как можно выше и бросила Лэмбу на плечо.

Но старик только улыбнулся, прихватив его сверху рукой.

– Может, и так.

Повернувшись, он едва не врезался в другого северянина, такого же здоровенного, но выглядевшего весьма потасканно. Тот начал было выкрикивать ругательство, но замер на полуслове. Лэмб продолжал шагать, опустив голову, как делал всегда при малейшем ощущении приближающейся неприятности. Нахмурившись, северянин, посмотрел на Шай.

– Чего тебе? – Она твердо встретила его взгляд.

Он оглянулся на Лэмба и ушел, почесывая бороду.

Тени удлинились, а облака на западе окрасились алым, когда Шай уложила последний мешок перед ухмыляющимся Клэем, а он протянул ей деньги в кожаном кошельке, подцепив его пальцем за тесемку. Она потянулась, смахнула пот со лба перчаткой, а затем, открыв кошелек, заглянула внутрь.

– Тут все?

– Я не собираюсь тебя грабить.

– Это ты чертовски верно мыслишь.

Шай начала пересчитывать деньги. «Ты всегда узнаешь вора, – говорила мать, – по его любви к собственным деньгам».

– Может, мне вскрыть каждый мешок и проверить – зерно в них или дерьмо?

– А если там окажется дерьмо, ты не станешь им торговать? – фыркнула Шай.

– Делай, что хочешь, – вздохнул лавочник.

– Я и делаю.

– И ведь сделает, – добавил Лэмб.

Воцарилась тишина, нарушаемая только позвякиванием монет и сменой чисел в голове у Шай.

– Слышали, Глама Золотой выиграл еще один бой в яме около Грейера? – сказал Клэй. – Поговаривают, что он самый крутой ублюдок в Ближней Стране, а тут хватает крутых ублюдков. Только дурак поставит против него, какие бы ни были выгодные условия. И только дурак выйдет против него драться.

– Не сомневаюсь, – прошептал Лэмб, затихая, как всегда, когда речь заходила о насилии.

– Один мужик своими глазами видел, как он отлупил старого Медведя Стоклинга, да так крепко, что у того кишки из задницы полезли.

– Вот это развлекуха! – восхитилась Шай.

– Все лучше, чем гадить собственными кишками.

– Ну, если выбор заключается в этом…

– Есть и худшие новости, – Клэй пожал плечами. – Слышали о сражении под Ростодом?

– Что-то краем уха, – отмахнулась Шай, пытаясь не сбиться со счета.

– Повстанцев снова побили, как я слышал. На сей раз крепко. Теперь все разбежались. Ну, те, которые не попали в лапы инквизиции.

– Несчастные ублюдки, – сказал Лэмб.

Шай на миг остановилась, а потом продолжила считать монеты. Вокруг полно несчастных ублюдков, но какое ей до них дело? Ей хватало забот с братом и сестрой, с Лэмбом, с Галли, с фермой, чтобы не лить слезы из-за неприятностей других людей.

– Возможно, они задержатся в Малкове, но вряд ли надолго, – Клэй оперся своим мягким местом о жалобно заскрипевший забор и сунул ладони под мышки, оставив снаружи лишь большие пальцы. – Война закончилась… Если это можно назвать войной. Многих согнали с земли. Согнали, сожгли, отобрали все, что у них было… Дороги открыты, корабли прибывают. Многие люди внезапно увидели на западе надежду на богатство. – Он кивнул на пыльную неразбериху на улице, не утихавшую даже после захода солнца. – И это только первые ручейки. Настоящее половодье еще не началось.

– А когда они поймут, – фыркнул Лэмб, – что горы не состоят целиком из золота, то ломанутся обратно и будет новый потоп.

– Кое-кто вернется. Но некоторые осядут, пустят корни. Следом придет Союз. Сколько бы земель Союз ни захапал, ему хочется больше. А в тех, что на западе, еще и золотом попахивает. Кроме этого мерзкий старый ублюдок Сармис сидит на границе и бренчит мечом от имени Империи. Но он всегда бренчит мечом. А поток не утихнет, как я думаю. – Лавочник приблизился к Шай и заговорил полушепотом, словно делился тайной: – Я слышал, представители Союза уже были в Хормринге, поговаривали о захвате земель.

– Подкупают людей?

– Само собой. У них монеты в одной ладони, а клинок в другой. Они всегда так делают. Нужно думать, как нам поступать, если они появятся в Сквордиле. Нам, старожилам, следует держаться друг за друга.

– Политика меня не интересует. – Шай старалась не интересоваться тем, что грозило неприятностями.

– Как и большинство из нас, – согласился Клэй. – Но часто политика интересуется нами сама. Если придет Союз, то он принесет с собой закон.

– Закон не выглядит так уж плохо, – соврала Шай.

– Может быть. Но налоги тянутся следом за законом столь же неотвратимо, как телега за ослом.

– Не могу сказать, что я в восторге от налогов.

– Это просто такой необычный способ грабежа, по-моему. Лучше уж пострадать от обычного разбойника, в маске и с кинжалом, чем от разбойника с пером и бумагой.

– Ну, уж не знаю, – замялась Шай. Ни один из тех, кого она грабила, не выглядел довольным, а некоторые завидовали мертвым.

Она позволила монетам соскользнуть с ладони в кошелек и затянула завязки.

– Ну, что, сходится? – спросил Клэй. – Или чего-то недостает?

– Не в этот раз. Но я думаю, что буду пересчитывать всегда.

– Другого я и не ожидал, – усмехнулся торговец.

Шай сделала кое-какие необходимые покупки. Соль, уксус, немного сахара – запасы, которые время от времени приходилось обновлять. Полосу вяленой говядины. Полмешка гвоздей, вызвав вполне предсказуемую шутку от Клэя, что она сама колючая, как полмешка гвоздей, на что она ответила столь же привычной шуткой, что она прибьет его яйца к ноге этими гвоздями, и закончилось все не менее старой шуткой от Лэмба, что яйца Клэя столь малы, что в них и гвоздем-то не попадешь. Все трое похихикали, восхищаясь остроумием друг друга.

Она почти решилась купить новую рубашку для Пита, стоившую больше, чем они могли себе позволить, но Лэмб погладил ее руку своей, одетой в перчатку, и предложил купить лучше иглы с нитками и, таким образом, она сможет перешить рубаху для брата из старой Лэмбовой. Пожалуй, даже не одну, а пять – мальчишка отличался худобой. Иглы были новомодные. Клэй сказал, что такие сейчас изготавливают в Адуе, на особом прессе по сто штук за один раз. Шай улыбнулась, представив, как Галли, качая белой головой, скажет, что после иголок из-под пресса не знает, чего дальше ждать от жизни, а Ро схватит их ловкими пальцами, рассматривая и размышляя, как же их делали?

Задержавшись перед выпивкой, Шай облизнула губы, глядя на отливающее янтарем темное стекло, но заставила себя отвернуться и торговалась с Клэем еще яростнее, пока не закончила с покупками.

– Никогда больше не приезжай ко мне, бешеная сука! – выкрикнул лавочник, когда она забиралась на козлы фургона к Лэмбу. – Ты разорила меня, черт побери!

– А как насчет следующего года?

– Ну, да! Увидимся! – махнул он толстой рукой, возвращаясь к покупателям.

Потянувшись, чтобы отпустить тормоз, едва не схватила за бороду того самого северянина, с которым раньше чуть не столкнулся Лэмб. Он стоял около фургона, шевеля бровями, будто пытался вытащить что-то из тумана памяти, заложив большие пальцы за перевязь – простая рукоять меча очень близка к ладони. Суровое лицо с неровным шрамом, который тянулся от глаза до редкой бороды. Шай напустила на лицо умильное выражение, а сама незаметно вытащила нож, перехватив его таким образом, чтобы клинок прятался за предплечьем. Лучше избежать неприятностей, имея сталь в руке, чем напороться на них без стали.

Северянин сказал что-то на своем наречии. Ссутулившись еще сильнее, Лэмб даже не повернулся к нему. Северянин повторил вопрос. Лэмб буркнул что-то через плечо, дернул вожжами, и фургон покатился, сотрясая Шай всеми колесами. Она обернулась, когда они отъехали на несколько шагов по усеянной колдобинами улице. Северянин стоял, глотая пыль и хмурясь им вслед.

– Что он хотел?

– Ничего.

Она вернула нож в ножны, закинула одну ногу на бортик и расслабилась, опустив шляпу пониже, чтобы заходящее солнце не било в глаза.

– В мире полным-полно странных людей. Если терять время, думая о них, то можно потратить всю жизнь. – Лэмб скорчился даже сильнее, чем обычно, будто хотел спрятать голову на собственной груди.

– Нет, ты все-таки самый трусливый трус, – фыркнула Шай.

Он покосился на нее, а потом отвел взгляд.

– Видал я людей и похуже.

Они, смеясь, перевалили через холм к открывшейся впереди уютной маленькой долине. Лэмб что-то рассказывал. Как всегда, покинув город, он приободрился. В толпе он чувствовал себя не лучшим образом.

От этого и настроение Шай улучшилось. Они свернули на тропу, отмеченную двумя еле приметными следами от колес в высокой траве. В молодости она переживала черные времена, черные, как сама полночь, когда думала, что будет убита и брошена гнить под открытым небом или схвачена и вздернута на виселице, а потом труп ее будет отдан на съедение бродячим псам. Не раз, просыпаясь среди ночи вся в поту от страха, она клялась быть благодарной за каждое мгновение жизни, если судьба позволит снова проехать по этой простой дороге. Не то чтобы у нее возникло сейчас безмерное счастье – такова судьба всех обещаний, но, возвращаясь домой, Шай всякий раз чувствовала себя намного легче.

Когда они увидели ферму, смех застрял в горле Шай. Они замерли и сидели без звука, лишь ветер шелестел в густой траве. Шай не могла дышать, не могла говорить, не могла думать, кровь заледенела в ее жилах. А потом она спрыгнула с фургона и побежала.

– Шай! – кричал позади Лэмб, но вряд ли она понимала его, в ушах отдавалось лишь хриплое дыхание, когда она мчалась по склону. Земля и небо мелькали в глазах. Прямиком по стерне недавно сжатого поля. Через сломанный забор, по втоптанным в грязь куриным перьям.

Она вбежала во двор – то, что раньше было двором, – и замерла в растерянности. От дома осталась лишь груда обугленных бревен и какого-то мусора, и только пошатывающийся дымоход торчал, устремленный к небу. Дыма не было. Должно быть, пару дней назад прошел дождь. Но сгореть успело все. Шай обошла вокруг черных развалин амбара, всхлипывая на каждом вдохе. Галли висел на дереве позади дома. Его вздернули над могилой матери Шай, повалив надгробную плиту. Истыкали всего стрелами. Дюжина, а может, и больше.

Шай показалось, будто ее ударили под дых. Она согнулась, обхватив плечи руками, и застонала. Дерево плакало вместе с ней, когда ветер тряхнул его крону, вынуждая плавно покачиваться тело Галли. Бедный старый безвредный ублюдок. Он окликнул ее, когда они с Лэмбом отправлялись в город. Сказал, чтобы не волновалась, что он приглядит за детьми. А Шай рассмеялась и ответила, что переживать нечего – это дети за ним присмотрят. Она не видела ничего вокруг из-за боли в глазах. Ветер жалил ее, она все крепче сжимала плечи, внезапно ощутив бесконечный холод.

Послышались шаги Лэмба. Постепенно замедляясь, он остановился около Шай.

– Где дети?

Они переворошили остатки дома и сарая. Вначале медленно, тщательно и с опаской. Лэмб растаскивал обугленные бревна, в то время как Шай рылась в золе, ожидая, что вот-вот наткнется на кости Ро или Пита. Но в доме их не оказалось. Так же, как и в амбаре. И во дворе. Все неистовее, сдерживая страх и глуша зарождающуюся надежду, Шай металась в зарослях травы, ковырялась в мусоре, но от брата и сестры нашла всего лишь обгоревшую игрушечную лошадку Пита, которую Лэмб выстрогал несколько лет назад, и прихваченные огнем страницы из книжек Ро.

Дети исчезли.

Шай стояла лицом к ветру, прижав мокрую ладонь ко рту, и тяжело дышала. На ум приходило только одно.

– Их похитили, – каркнула она.

Лэмб кивнул в ответ. Его седую бороду и волосы покрывал слой сажи.

– Зачем?

– Не знаю.

– Мы должны их вернуть, – сказала Шай, вытирая измаранные ладони о подол рубахи и сжимая кулаки.

– Согласен.

Она уселась на корточки под деревом, где дерн обильно истоптали. Вытерла нос и глаза. Прошла по следу до другого выбитого копытами «пятачка». Здесь она нашла пустую бутылку, брошенную в грязь. Кто бы тут ни был, они не пытались таиться. Отпечатки копыт окружали развалины со всех сторон.

– Как мне кажется, человек двадцать. Хотя лошадей около сорока. Заводных коней они оставляли здесь.

– Может, это кони, чтобы ехали дети?

– Куда ехали?

Лэмб покачал головой.

Она продолжала говорить только для того, чтобы заполнить пустоту, желая начать делать хоть что-то, лишь бы не думать о случившемся.

– По-моему, они пришли с запада и направились на юг. Очень спешили.

– Я возьму заступы. Похороним Галли.

С работой они справились быстро. Шай вскарабкалась на дерево, не глядя находя опору для рук и ног. Она часто взбиралась на него еще до того, как появился Лэмб. Тогда мать смотрела на нее, а Галли хлопал в ладоши. Теперь мать похоронена у корней, а Галли повешен на ветвях. Шай казалось, что она повинна в их смертях. Нельзя вот так просто повернуться спиной к такому прошлому, как у нее, и уйти, посмеиваясь.

Перерезав веревку, Шай обломала стрелы и пригладила окровавленные волосы покойника, в то время как Лэмб вырыл яму рядом с могилой ее матери. Закрыв широко распахнутые глаза Галли, Шай прижала ладонь к его щеке. Холодная… Он казался сейчас таким маленьким и тощим, что ей захотелось завернуть тело в плащ, но лишней одежды у них с собой не было. Лэмб осторожно поднял мертвеца на руки и опустил в яму. Забросали могилу землей они уже вдвоем. Выровняли надгробие, стараясь не топтать и без того примятую траву, а холодный ветер подхватывал хлопья черного и серого пепла и уносил его над землей далеко-далеко, в никуда.

– Надо что-то сказать? – спросила Шай.

– Мне нечего сказать. – Лэмб направился к фургону.

До заката оставалось не более часа.

– Оставим это здесь, – сказала Шай. – Я хожу быстрее, чем проклятые волы.

– Но не так долго и без всех вещей. И нам не нужно торопиться. Что у них в запасе? Два или три дня. И они будут ехать быстро. Двадцать человек, ты сказала? Нужно трезво смотреть на жизнь, Шай.

– Трезво смотреть на жизнь? – прошептала она, с трудом осознавая услышанное.

– Допустим, мы пойдем пешком. Даже если не умрем от голода или нас не смоет буря, а мы догоним их, что тогда? Ведь мы даже не вооружены. Твой нож не считается. Мы поедем так быстро, как Скейл и Кальдер смогут нас везти. – Он кивнул на волов, щипавших травку, пока предоставлялся такой случай. – А там поглядим – вдруг получится отбить пару от стаи. Поглядим, что они из себя представляют.

– Да это и так ясно! – Она указала на могилу Галли. – И что станется с Питом и Ро, пока мы, мать его, крадемся следом?! – она уже перешла на крик, от которого несколько ожидавших поживы воронов слетели с веток.

Угол рта Лэмба дернулся, но он упрямо отводил взгляд.

– Мы не будем торопиться, – сказал он так, словно все давно решил. – Может, сумеем договориться. Выкупим детей.

– Выкупим? Они сожгли твою ферму, повесили твоего друга, украли твоих детей, а ты им денежек заплатить хочешь? Ты – гребаный трус!

Лэмб продолжал смотреть в сторону.

– Иногда трусость нужна, – хрипло произнес он. – Пролитая кровь не поднимет ферму из пепла, а Галли из могилы. Это уже произошло. Лучшее, что мы можем сделать – вернуть детвору. Любым способом. Лишь бы целыми и невредимыми. – На этот раз подергивание распространилось от угла рта до глаза через изуродованную шрамом щеку. – А после поглядим.

Уезжая на закат, Шай последний раз оглянулась. Ее дом. Ее надежды. Как много может изменить один день. Не осталось ничего, кроме груды обгоревших бревен на фоне розового неба. К чему нужна большая мечта? Так плохо ей не было никогда в жизни, а она бывала в грязных, темных и мерзких переделках. Сил с трудом хватало, чтобы держать голову прямо.

– Зачем они все сожгли? – прошептала она.

– Некоторые просто любят жечь, – ответил Лэмб.

Шай взглянула на него. На покрытом рубцами лице хмурый взгляд из-под низко надвинутой шляпы. В одном глазу отражалось умирающее солнце. Человек, у которого кишка тонка хорошенько поторговаться с лавочником, спокойно рассуждал об убийстве и похищении детей. Трезво смотрел на любую работу, которую предстояло выполнить.

– Как ты можешь быть таким спокойным? – прошептала она. – Ты… ты как будто знал, что это случится.

– Это случается всегда, – ответил Лэмб, по-прежнему не глядя на нее.

Легкий путь

– Я пережил множество разочарований, – проговорил Никомо Коска, капитан-генерал Роты Щедрой Руки, картинно оттопырив локоть. – Полагаю, каждый великий человек через это прошел. Славные мечты, разрушенные предательством, сменяются новыми устремлениями. – Он посмотрел на Малков – столбы дыма устремлялись от горящего города в синее небо. – Так много надежд за моей спиной.

– Должно быть, вам потребовалось немалое мужество, – сказал Суорбрек, отрываясь от заметок и сверкнув на краткий миг очками.

– Несомненно! Я уже потерял счет случаям, когда тот или иной излишне легковерный враг преждевременно заявлял о моей смерти. Сорок лет испытаний, борьбы, предательства и разочарований. Проживите достаточно долго, и вы увидите, как все рушится. – Коска встрепенулся. – Но, по крайней мере, тоски я не знал! Какие приключения мы испытали, а, Темпл?

Темпл вздрогнул. За пять лет он был свидетелем внезапной паники, затяжной скуки, частого поноса, одолевающей чумы и бегства от сражений, как от чумы. Но платили ему не за искренность. Далеко не за искренность.

– Героические! – сказал он.

– Темпл – мой стряпчий. Он готовит договора и следит за их соблюдением. Один из самых толковых ублюдков, встреченных мною когда-либо. На скольких языках ты говоришь, Темпл?

– Бегло не больше чем на шести.

– Самый полезный человек во всей проклятой Роте! После меня, конечно. – Легкий ветерок налетел на холм и растрепал седые волосы на покрытом пятнами черепе Коски. – Мне так хочется поведать вам свои истории, Суорбрек! – Тепмл сдержал гримасу отвращения. – Осада Дагоски! – Которая закончилась полным провалом. – Битва при Афиери! – Позорный разгром. – Годы Крови! – Наниматели сменялись как перчатки. – Война в Кадирии! – Поражение из-за пьянства. – Я даже козу возил с собой несколько лет. Упрямая скотина, но преданная, этого у нее не отнять…

Суорбрек сумел изобразить что-то наподобие учтивого поклона, сидя, скрестив ноги, у каменной глыбы, выпавшей из кладки.

– Не сомневаюсь, что мои читатели будут восхищаться вашими подвигами.

– Их хватит на двадцать томов.

– Трех вполне достаточно…

– А знаете, когда-то я был великим герцогом Виссерина, – Коска отмахнулся от знаков почтения, которых ему никто и не думал выказывать. – Но не переживайте. Вам не нужно называть меня «ваша светлость». У нас здесь, в Роте Щедрой Руки, все по-простому. Правда, Темпл?

– Мы здесь все равны, – глубоко вздохнул законник.

Большинство из собравшихся здесь – лгуны, почти все – воры, а многие – убийцы. Что ж тут удивляться простоте нравов?

– Сержант Балагур со мной еще дольше, чем Темпл. С тех времен, когда мы свергли великого герцога Орсо и возвели Монцу Меркатто на трон Талинса.

– Вы знакомы с великой герцогиней? – удивился Суорбрек.

– Весьма тесно. Не считаю преувеличением заявить, что я был ее ближайшим другом и наставником. Я спас ей жизнь при осаде Муриса. А она – мне! Есть очень мало достойных людей, с которыми я не выступал в те годы под одними знаменами или под противоположными. Сержант Балагур!

Сержант – человек без шеи – повернул к нему лицо, безучастное, словно каменная плита.

– Что ты понял, путешествуя со мной?

– Что в тюрьме лучше, – ответил тот, возвращаясь к игре в кости – этому развлечению он мог предаваться с утра до вечера.

– Он – такой весельчак! – погрозил Коска костлявым пальцем, хотя даже намека на шутку Темпл не заметил. Он вообще ни разу за пять лет не слышал, чтобы Балагур шутил. – Суорбрек, вы увидите, как у нас в Роте умеют радоваться хорошим шуткам!

Это если умолчать о медленно закипающей вражде, об изнурительной скуке, жестокости, болезнях, грабежах, изменах, пьянстве и таком разврате, что и дьявол бы покраснел.

– Все эти пять лет, – сказал Темпл, – я хохотал, не переставая.

Было время, когда он считал байки Старика веселыми, живыми, увлекательными. Волшебная картинка, которой можно не бояться. Теперь его мутило от них. Познал ли истину Темпл или Коска позабыл о ней – сказать трудно. Возможно, то и другое, вместе взятое.

– Да, у нас был настоящий успех. Множество поводов для гордости. Множество побед. Но, конечно, и поражения тоже. У каждого великого человека они бывают. Огорчения – издержки нашей работы, как говорил Сазайн. Люди часто обвиняют меня в непостоянстве, но я точно знаю – на любом перекрестке я выберу один и тот же путь. Путь, который меня устраивает. – Пока прихотливая память старого наемника блуждала по тропинкам его прошлого, Темпл начал потихоньку отступать, скрываясь за сломанной колонной. – У меня было счастливое детство, но весьма бурная молодость, полная отвратительных приключений, а в семнадцать я покинул свою родину в поисках счастья, рассчитывая лишь на острый ум, отвагу да проверенный в схватках клинок…

По мере того как Темпл спускался с холма, покидая тень древних развалин и выбираясь на солнце, отголоски пустого бахвальства стихали. Не важно, что там говорил Коска, но обмен добрыми шутками был здесь не самым признанным видом развлечения.

Темпл видел убожество. Многое пережил. Но он редко видел людей столь же жалких, как эта ужасная дюжина пленных мятежников из Старикленда, закованных в цепи, голых, грязных, привязанных к кольям. Трудно вообразить, что они угрожали величайшей державе в Земном Круге. Даже трудно представить их обычными людьми. Разве что татуировки на предплечьях напоминали о брошенном некогда вызове.

«Гребаный Союз». «Гребаный король». Вязь букв тянулась от запястья до локтя у ближайшего. В последнее время Темпл все больше и больше соглашался с этими призывами. У него нарастало ощущение, что он вновь оказался не на той стороне. Но, когда выбираешь, трудно предугадать все. Когда-то Кадия сказал ему: «Ты понимаешь, что выбрал не ту сторону в тот миг, как выбор совершен». Однако, по наблюдениям Темпла, еще хуже приходилось тем, кто застрял на распутье. А ему надоело жить хуже других.

Суфин стоял около пленников с пустой флягой в руке.

– Что делаем? – спросил Тепмл.

– Попусту тратим воду, – ответил развалившийся неподалеку Берми, почесывая светлую бороду.

– А вот и нет, – возразил Суфин. – Я пытаюсь призвать милосердие Бога к нашим пленным.

У одного из них виднелась страшная, необработанная рана на боку. Глаза несчастного метались, губы бормотали бессвязные приказы или бессмысленные молитвы. Когда от раны начинает пахнуть, надежды на спасение никакой. Но и будущее других не было радужным.

– Если Бог есть, то он очень хитрый мошенник, и я не доверил бы ему что-либо важное, – прошептал Темпл. – Милосерднее было бы убить их.

– Вот и я то же советую, – согласился Берми.

– Для этого нужна отвага, – Суфин протянул меч рукояткой вперед. – У тебя есть отвага, Темпл?

Тот фыркнул. Суфин опустил оружие.

– Вот и у меня тоже. Поэтому я даю им воду, хотя понимаю – этого недостаточно. А что там делается на вершине холма?

– Ждем наших нанимателей. А пока Старик кормит свою гордыню.

– Она – прожорливая тварь, – заметил Берми. – Не так просто прокормить.

– И растет с каждым днем. Как чувство вины у Суфина.

– А это не чувство вины, – ответил Суфин, покосившись на пленников. – Это чувство справедливости. Разве священники тебя этому не учили?

– Ничто не разочаровывает человека так быстро в справедливости, как религиозное образование, – пробормотал Темпл.

Он вспомнил хаддиша Кадию, ведущего урок в просторной беленой комнате, и себя молодого, потешающегося над учителем. Доброта, милосердие, самоотверженность… Как совесть. Это часть того, что люди получают в дар от Бога. Частички божественной сущности. То, от чего Темпл долгие годы пытался избавиться. На глаза ему попался один из мятежников. Женщина, если судить по спутанным волосам, упавшим на лицо. Она потянулась, насколько пускала цепь. За водой или за мечом, сказать трудно. «Хватай свое будущее!» – проступали буквы на ее коже. Темпл достал свою флягу, нахмурившись, взвесил ее на ладони.

– И у тебя прорезалось чувство вины? – прищурился Суфин.

Темпл помнил, каково это – быть в цепях, хотя носил их уже давно.

– Сколько времени ты в разведчиках? – спросил он.

– Восемнадцать лет.

– Тогда ты уже должен понять, что совесть – плохой проводник.

– Ни хрена она не знает эту страну, – добавил Берми.

– А кто же должен указать нам путь? – развел руками Суфин.

Сверху донесся резкий голос Коски:

– Темпл!

– Вот он – твой проводник. Зовет тебя, – сказал Суфин. – Можешь дать им воду потом.

Стряпчий кинул ему флягу и пошел вверх по склону.

– Дай им воды сейчас. А то потом инквизиция заберет их.

– Всегда самый легкий путь, да? – крикнул Суфин вслед.

– Всегда, – буркнул под нос Темпл. Оправдываться он не собирался.

– Мое почтение, господа! Добро пожаловать! – Коска сдернул с головы невообразимую шляпу, когда его достойные наниматели приблизились верхом, плотно окружая большой и прочный на вид фургон.

Несмотря на то что Старик, слава богу, несколько месяцев назад завязал с пьянством, он все еще казался слегка поддатым. Размашистые движения костлявых рук, ленивый прищур иссохшихся век, беспорядочные переливы речи. Из-за этого вряд ли кто-то мог предугадать, что он скажет или сделает. Одно время Темпл находил эту особенность волнующей, будто ты следишь за вращением колеса рулетки. Но сейчас это стало похожим на ожидание, когда из грозовой тучи шарахнет молния.

– Генерал Коска, – произнес Наставник Пайк, глава Его Августейшего Величества Инквизиции в Старикленде и самый влиятельный человек на пятьсот миль вокруг. Его лицо до неузнаваемости уродовали шрамы от ожогов, глаза темнели на пятнистой розовой маске, а уголки рта кривились то ли из-за разрушительного воздействия огня, то ли из-за попытки улыбнуться. Дюжина его экзекуторов в полном доспехе и черных накидках настороженно входили в развалины.

Коска усмехнулся, указав на догорающий город за долиной.

– Малков сожжен, как я вижу.

– Лучше обратиться в пепел под властью Союза, чем процветать под мятежниками, – заметил инквизитор Лорсен, спешиваясь. Высокий, изможденный, с ревностно горящим взором. Темпл ему завидовал – хорошо чувствовать свою непререкаемую правоту, независимо от того, в каких бесчинствах ты принимаешь участие.

– Истинно так, – согласился Коска. – Без сомнения, подданные Союза разделяют ваше мнение. Сержанта Балагура вы знаете. А это – мастер Темпл, стряпчий моей Роты.

Генерал Бринт слез с коня последним, поскольку это несложное действие требовало от него значительных усилий. В сражении при Осрунге он потерял большую часть руки вкупе со всем чувством юмора и левый рукав темно-красного мундира подворачивал и прикалывал к плечу.

– Вижу, вы подготовились к юридическим разногласиям, – сказал он, поправляя перевязь и глядя на Темпла так, словно тот был утренней телегой с чумными трупами.

– Второе, что требуется наемнику, это хорошее оружие, – Коска похлопал Темпла по плечу. – Потому что первое – совет человека, хорошо знающего законы.

– А на каком месте у вас стоит отсутствие совести?

– На пятом, – пояснил Темпл. – После короткой памяти и отменного остроумия.

Наставник Пайк разглядывал Суорбрека, который все еще черкал заметки.

– А этот человек какие советы вам дает?

– О! Это – Спиллион Суорбрек, мой биограф.

– Не более чем скромный собиратель историй! – Суорбрек отвесил Наставнику изысканный поклон. – Хотя должен признаться без ложной скромности – над моими книгами плачут даже мужчины.

– В хорошем смысле? – спросил Темпл.

Но писатель, если и услышал его, то был слишком увлечен самовосхвалением, чтобы ответить.

– Я слагаю истории о героях и приключениях, чтобы вдохновлять граждан Союза! Благодаря новой чудесной печатной машине «Римальди» мои книги получили теперь широчайшее распространение. Возможно, вы слыхали о моих «Рассказах о Гароде Великом» в пяти томах? – Молчание. – Или о восьмитомной эпопее «Жизнь Касамира, героя Англанда»? – Тишина. – Ну, в которой я поднимаю на щит минувшую славу, дабы разоблачить моральный упадок дней нынешних?

– Нет, – застывшее лицо Пайка не выдавало ни малейших эмоций.

– Я обязательно вышлю вам несколько книг, Ваше Святейшество!

– А вы сможете читать их вслух подозреваемым, чтобы выбивать у них чистосердечное признание, – прошептал Темпл.

– Не стоит трудиться, – сказал Пайк.

– Никаких трудов! Генерал Коска разрешил мне следовать за ним в последней кампании, пока он вспоминает подробности своей захватывающей карьеры наемника! Я сделаю его главным героем своей самой выдающейся на настоящее время книги!

Эхо слов Суорбрека кануло в звенящую тишину.

– Уберите этого человека с моих глаз, – приказал Пайк. – Меня коробит от его пустой болтовни.

Сочинитель стремительно слетел по склону холма в сопровождении двух экзекуторов, а Коска как ни в чем не бывало продолжал:

– Генерал Бринт! – Он вцепился двумя руками в единственную ладонь генерала. – Я понимаю, у вас есть сомнения по поводу нашего участия в атаке…

– Меня обеспокоило полное отсутствие вашего участия! – Бринт с усилием высвободил пальцы.

Коска сложил губы в гримасу обиженной невинности.

– Вам показалось, что наш поступок противоречит услови ям договора?

– Он противоречит чести, достоинству и профессионализму…

– Что-то я не упомню этих пунктов в договоре, – вмешался Темпл.

– Вам приказали атаковать! Ваш отказ стоил жизни нескольким из моих солдат, один из которых был моим другом!

Коска лениво отмахнулся, будто личные друзья – мухи-поденки, о которых едва ли стоило упоминать в разговоре серьезных людей.

– Мы завязли здесь, генерал Бринт. Тут тоже было жарко.

– Бескровная перестрелка!

– Вы так говорите, будто кровавая выгоднее.

Темпл протянул руку Балагуру, и тот вложил ему в ладонь договор, извлеченный из внутреннего кармана.

– Пункт восемь, насколько я помню. – В мгновение ока он отыскал нужное место и зачитал вслух: – Формально любой обмен метательными снарядами входит в обязанности сторон. Таким образом, каждый член Роты должен получить премиальное вознаграждение.

– Еще и премия? – Бринт побелел. – Несмотря на то, что ни один ваш человек даже не был ранен?

– Но у нас есть случай дизентерии, – откашлялся Коска.

– Это была шутка?

– Не для того, кто подвергся этой жестокой болезни, уверяю вас!

– Пункт девятнадцать, – Темпл, шелестя страницами, листал документ. – Любой человек, выведенный из строя вследствие заболевания, приравнивается к военным потерям Роты. Следовательно, полагается оплата для возобновления этих потерь. Я уже не говорю о пленных, взятых в бою и доставленных…

– Значит, вы все сводите к деньгам, да?

Коска вознес плечи так высоко, что чиркнул эполетами по мочкам ушей.

– Ну, а к чему еще? Мы – наемники. А благородные устремления мы оставляем благородным людям.

Мертвенно-бледный Бринт повернулся к стряпчему:

– Наверное, ты рад, что научился так юлить, гуркский червь?

– Вы осчастливили нас, поставив свою подпись под условиями, генерал, – Темпл раскрыл договор на последней странице, наглядно демонстрируя неровную подпись Бринта. – И моя радость к делу не имеет отношения. Так же, как и мое юление. И я, с вашего позволения, наполовину дагосец, а наполовину стириец, раз уж вы занялись изучением моей родословной…

– Ты – черномазый незаконнорожденный сын шлюхи.

– Моя мать никогда не стыдилась своей работы, – кротко улыбнулся Темпл. – Так почему я должен стыдиться?

Генерал уставился на Наставника Пайка, который уселся на запятнанном лишайником камне из разрушенной кладки и, вытащив краюху хлеба, пытался подманить птиц крошками и негромким причмокиванием.

– Следует ли мне понимать, Ваше Святейшество, что вы одобряете этот узаконенный грабеж? Это договорная трусость, это возмутительное…

– Генерал Бринт, – Пайк говорил ласково, но со скрытыми скрежещущими нотками, которые, будто скрип ржавых петель, в клочья разорвали тишину. – Мы все ценим доблесть, проявленную вами и вашими людьми. Но война окончена. Мы победили. – Он бросил крошки в траву, наблюдая, как крохотная птичка кинулась их клевать. – Но зачем же устраивать разбирательство, кто и сколько сделал для победы? Вы подписали договор. Мы будем выполнять его. Мы же не дикари какие-то.

– Да, мы не дикари, – Бринт бросил яростный взгляд на Темпла, на Коску, на Балагура, каждый из которых сохранял невозмутимость. – Мне нужен свежий воздух. Здесь невыносимо смердит!

С видимым усилием генерал забросил себя в седло, развернул коня и умчался в сопровождении нескольких адъютантов.

– Как по мне, воздух достаточно чист, – заметил Темпл, чувствуя облегчение, что противостояние завершилось.

– Умоляю, простите резкость генерала, – сказал Пайк. – Он весь погружен в свою службу.

– Я всегда стараюсь прощать человеческие слабости, – ответил Коска. – В конце концов, у меня полно своих собственных.

Наставник не попытался его разубедить.

– Даже в этом случае я хочу предложить вам работу на будущее. Инквизитор Лорсен, не соблаговолите пояснить подробности?

И он вернулся к общению с птичками, будто все остальное – лишь досадная помеха.

– Мятеж подавлен, – шагнул вперед Лорсен, наслаждаясь предоставленной ролью. – Инквизиция выявляет всех нелояльных к короне. Однако некоторым бунтовщикам удалось скрыться. Они бежали тайными тропами на дикий запад, где, вне всяких сомнений, начнут готовить новое восстание.

– Трусливые ублюдки! – Коска хлопнул себя по ляжке. – Неужели они не могли остаться и умереть как достойные люди? Я все могу понять, но разжигание беспорядков – дерьмовое безобразие!

Лорсен прищурился как бы из-за ветра и продолжал:

– По политическим причинам армия его величества не может их преследовать.

– Политические причины… – задумался Темпл. – Например, граница?

– Именно.

– О! Я никогда не принимал их слишком близко к сердцу, – Коска рассматривал свои нестриженые желтые ногти.

– Вот именно, – бросил Пайк.

– Мы хотим, чтобы Рота Щедрой Руки перевалила через горы и усмирила Ближнюю Страну вплоть до реки Сокавайа на западе. Сорняки восстания должны быть выполоты раз и навсегда, – Лорсен отдернул руки от воображаемой мерзости, а голос его возвысился, когда он оседлал любимого конька. – Нужно очистить эти грязные стоки инакомыслия, которому слишком долго позволяли смердеть у нашей границы! Эту… переполненную выгребную яму! Это вместилище нечистот, непрестанно извергающее гниль беспорядков в Союз!

Темпл заметил, что для человека, яростно настроенного против нечистот, инквизитор Лорсен слишком уж настойчиво смаковал сравнение с дерьмом.

– Ну, никто и не думает восхищаться переполненной выгребной ямой, – согласился Коска. – Разве что кроме золотарей, которым жизнь в нечистотах позволяет сводить концы с концами. Очистка от гнили – наша прямая задача. Не так ли, сержант Балагур?

Здоровяк оторвался от игры в кости, чтобы пожать плечами.

– Темпл у нас знаток иностранных языков, но позвольте мне растолковать, – Старик подкрутил седые кончики усов пальцами. – Вы хотите, чтобы мы обрушились, словно мор, на головы поселенцев из Ближней Страны. Вы хотите, чтобы мы преподали жестокий урок каждому бунтовщику и всем, кто посмеет их укрывать. Вы хотите, чтобы мы растолковали им – единственное светлое будущее их ждет под сенью и покровительством Его Величества. Вы хотите, чтобы мы убедили их упасть в радушные объятия Союза. Я все правильно понял?

– Довольно точно, – пробормотал Наставник Пайк.

Темпл осознал, что взмок, и смахнул пот со лба дрожащей рукой. Но что он мог поделать?

– Бумаги по взаимному соглашению уже подготовлены, – Лорсен показал пачку шуршащих листов, с нижнего угла которой свисала красная восковая печать.

– Мой стряпчие сперва ознакомятся с ними, – остановил его Коска. – Все эти юридические тонкости ускользают от моего внимания. Я – простой солдат.

– Вот и прекрасно, – сказал Пайк, шевеля лысыми бровями.

Испачканный чернилами палец Темпла скользил по страницам, исписанным каллиграфическим почерком, перескакивая с одного важного места на другое. Внезапно он понял, что раздраженно теребит уголки листов, и заставил себя успокоиться.

– Я буду сопровождать вас в этом походе, – сказал Лорсен. – У меня есть списки переселенцев, подозреваемых в сочувствии повстанцам. Или в мятежных настроениях.

– Нет ничего более опасного, чем вольнодумство! – усмехнулся Коска.

– В частности, его Высокопреосвященство Архилектор предусмотрел вознаграждение в пятьдесят тысяч марок за поимку живым главного зачинщика восстания – мятежника, именуемого Контусом. Также он известен под именем Саймок. Духолюды называют его Черная Трава. В Ростодской резне он использовал кличку…

– Довольно кличек, я вас умоляю! – Коска потер виски, будто бы испытывал боль. – После ранения в голову в сражении при Афиери у меня ужасная память на имена. От этого у меня постоянные трудности. Но сержант Балагур запоминает каждую мелочь. Если этот ваш Коншус…

– Контус.

– А я как сказал?

– Коншус.

– Вот видите! Если он в Ближней Стране, то он будет вашим.

– Живым, – подчеркнул Лорсен. – Он должен ответить за свои преступления. Он послужит уроком. Его следует наказать в назидание остальным!

– Уверен, его пример будет для всех весьма поучительным.

Пайк бросил еще щепоть крошек в растущую стайку птиц.

– В средствах мы вас не ограничиваем. Единственное, о чем я бы попросил, – оставьте на пепелище хоть что-то, что можно было бы присоединить к державе.

– Но вы же понимаете, рота наемников – скорее дубина, чем скальпель.

– Его Высокопреосвященство выбрал способ и понимает его ограничения.

– Достойнейший человек, наш Архилектор. Мы с ним довольно близко знакомы, как вы знаете…

– Еще один очень важный пункт, прописанный в договоре, как вы видите, касается необходимости любой ценой избегать каких бы то ни было столкновений с Империей. Любых и всяческих, вы меня понимаете? – скрежет вновь прорезался в голосе Пайка. – Легат Сармис бродит вдоль границы, словно разъяренный духолюд. Я не думаю, что он ее пересечет, но в любом случае он – человек решительный, жестокий и кровожадный, с которым лучше не шутить. Его Высокопреосвященство не желает в ближайшее время ввязываться в войну.

– О, не переживайте, я избегаю столкновений при малейшей возможности, – Коска похлопал по рукояти оружия. – Мечом следует угрожать, но не обнажать.

– У нас есть подарок для вас, – Наставник Пайк указал на укрепленный фургон – дубовое чудовище, окованное железом, которое тащила восьмерка мускулистых коней.

Он представлял собой нечто среднее между повозкой и крепостью – узкие окна-бойницы, зубчатый парапет по верху, откуда защитники могли бы стрелять по окружившим их врагам. Далеко не самый полезный подарок, но Коску никогда не интересовала польза.

– Это мне?! – Старик прижал сухие руки к позолоченному нагруднику. – Он станет моим убежищем в диких пустошах!

– Внутри него… – сказал Лорсен. – Некая тайна. Нечто, что Его Высокопреосвященство хотел бы испытать.

– Обожаю неожиданности! Ну, кроме таких, как вооруженный отряд за моей спиной. Можете передать Его Высокопреосвященству, что принять его подарок – честь для меня. – Коска поднялся, вздрогнув, когда хрустнули его старческие колени. – Как насчет бумаг по договору?

– Здесь… – Темпл оторвался от предпоследней страницы. Договор отталкивался от того, на подписании которого он настоял в прошлый раз, в отдельных пунктах был недвусмысленным, зато в других – невероятно щедрым. – Несколько спорных мест по поводу снабжения… – он запнулся, подбирая слова для возражений. – Еда и вооружение предусмотрены, но следует добавить…

– Мелочи! Они нас не задержат. Давайте немедленно подпишем бумаги и в путь! Чем больше наши люди томятся без дела, тем тяжелее потом оторвать их задницы. Ни одна стихия не бывает столь опасна для жизни и коммерции, как бездельничающий наемник.

Ну, разве что занятый наемник.

– Было бы полезно еще немного…

Коска шагнул вперед, положив ладонь на плечо Темпла.

– Есть какие-то юридические разногласия?

Темпл помедлил, подбирая слова, которые могли бы убедить человека, которого не могло убедить ничего.

– Нет, не юридические…

– Финансовые разногласия? – предположил Коска.

– Нет, капитан-генерал…

– Тогда?..

– Вы помните, как мы впервые познакомились?

Морщинистое лицо Коски внезапно озарилось той яркой улыбкой, на которую он иногда бывал способен, пребывая в благостном настроении и полный добрых намерений:

– Да, конечно. На мне был синий мундир, а ты кутался в какие-то бурые тряпки.

– Вы тогда сказали… – Сейчас это казалось невероятным. – Вы сказали, что мы вместе будем творить добро.

– А разве мы не творили добро, по большей части? Не нарушая закон, соблюдая денежные интересы. – Как если бы весь перечень достойных поступков располагался между этими двумя полюсами.

– А мораль?

– Мораль? – Лоб Старика сморщился, словно он услыхал иностранное слово.

– Пожалуйста, генерал. – Темпл принял самый искренний вид, а он знал, что может убеждать, если сам во что-то верит всем сердцем. – Прошу вас – не подписывайте этот договор. Это будет не война, а избиение.

– Покойникам этого различия не понять.

– Мы – не судьи. Что станется с жителями этих городов, когда к ним явятся жаждущие наживы люди? С женщинами и детьми? Генерал, они не повинны ни в каком мятеже. Мы не настолько плохи.

– Мы? В Кадире ты такого не говорил. Насколько я припоминаю, ты убедил меня подписать договор.

– Ладно…

– И в Стирии. Разве это не ты советовал мне получить то, что было моим по праву?

– Тогда вы в самом деле нуждались…

– И ты помогал мне убеждать людей, пока мы не наняли корабль на север. Ты можешь быть чертовски убедительным, если пожелаешь.

– Тогда позвольте мне убедить вас сейчас. Прошу вас, генерал Коска, не подписывайте.

Коска надолго задумался. Глубоко вздохнул. Его лоб сморщился еще больше.

– Хотелось бы полновесных доводов.

– Совесть… – в надежде прошептал Темпл. – Разве это не частичка божественного?

Это чтобы не вспоминать о дрянном лоцмане, который завел его в эти опасные воды. Под взглядом Коски он смущенно теребил подол рубахи.

– У меня есть чувство, что эта наша работа… – он мучительно подбирал слова, которые могли бы воспрепятствовать неизбежности. – Плохо кончится… – закончил он совершенно неубедительно.

– Наемникам редко удается найти высокооплачиваемую работу. – Рука Коски все крепче сжималась на его плече. Темпл ощутил присутствие Балагура позади. Тихий и незаметный, но он там был. – Совестливые люди, имеющие убеждения, могут задуматься, – а не поискать ли им другую работу? Но ведь служба Его Величеству изначально предполагает справедливую цель, как я понимаю.

Темпл сглотнул, глядя на Наставника Пайка, который собрал уже целую стаю щебечущих птиц.

– Не уверен, что разделяю их понятия о справедливости.

– Ну, справедливость – такая штука… – протянул Коска. – Каждый понимает ее по-своему. А золото, напротив, универсально. Согласно моему богатому жизненному опыту, человек больше волнуется о собственном кошельке, чем о том, чтобы быть просто… хорошим.

– Я всего-навсего…

– Я не хочу показаться жестоким, – Коска стиснул пальцы еще сильнее. – Дело ведь не только в тебе. Я вынужден думать о благосостоянии всей роты. Пятьсот человек…

– Пятьсот двенадцать, – уточнил Балагур.

– Вдобавок один больной дизентерией. Я не могу причинять им неудобства из-за твоих ощущений. Это было бы… против морали. Ты нужен мне, Темпл. Но если хочешь уехать… – Коска горестно вздохнул. – Несмотря на все твои обещания, несмотря на мое доброе расположение, несмотря на совместное преодоление трудностей… Ладно. – Он указал рукой на горящий Малков. – Я так думаю, путь всегда свободен.

Темпл снова сглотнул. Он мог уехать. Мог заявить, что не желает больше принимать участия во всем этом. Хватит с него, надоело, черт побери! Но такой поступок требовал храбрости. Он остался бы без поддержки людей с оружием. Он один, он слаб, он – готовая жертва. И Темпл, как обычно, выбрал самый легкий путь. Он поступал так даже тогда, когда понимал, что путь – ошибочный. В особенности тогда. Ведь легкий и ошибочный – отлично сочетаются. Даже тогда, когда он понимал, что добром не кончится, даже тогда. Зачем думать о будущем, когда есть настоящее и оно весьма запутано?

Может быть, Кадия и нашел бы способ помешать тому, что начиналось сейчас. Способ, который, весьма вероятно, потребовал бы самопожертвования. Но, следовало заметить, Темпл не был Кадией. Он вытер вспотевший лоб, нацепил на лицо вымученную улыбку и отвесил поклон.

– Я всегда принимал службу как почесть.

– Великолепно! – Коска выхватил договор из ослабевшей руки стряпчего и развернул, чтобы подписать в отведенном месте.

Наставник Пайк поднялся, стряхивая крошки с бесформенного черного плаща и распугивая птиц.

– А вы знаете, что там, на западе?

Вопрос на мгновение завис в воздухе. От подножья холма доносился слабый звон и стоны. Это экзекуторы уводили пленных.

– Там будущее, – ответил сам себе Пайк. – И это будущее не за Старой Империей – их время миновало тысячу лет назад. И не за духолюдами, которые все дикари. Оно не за беглецами, искателями приключений и мятежной накипью, что пустила цепкие корни в тамошнюю девственную почву. Нет, будущее принадлежит Союзу. И мы обязаны завладеть им.

– И мы не должны ограничивать себя в средствах, чтобы завладеть им, – добавил Лорсен.

– Не волнуйтесь, господа, – Коска, улыбаясь, поставил витиеватую подпись. – Мы завладеем будущим вместе.

Обычные люди

Дождь утих. Шай пряталась за деревьями, с которых продолжала обильно капать вода, и глядела на чернеющий остов дома поверх наполовину очищенного поваленного ствола с позабытым скобелем и завитками коры.

– Не так трудно выследить этих ублюдков, – проворчал Лэмб. – Они все время оставляют за собой сожженные дома.

Возможно, они думали, что убивают всех, кто мог бы отправиться в погоню. Шай старалась не думать, что могло случиться, если бы они заметили ее с отчимом, волочащихся следом в трясущемся фургоне.

Было время, когда она ясно видела каждый миг каждого нового дня – ее, Лэмба, Галли, Пита и Ро. Все задачи были ясны и цели определены. Она всегда верила, что будущее, которое их ждет, лучше, чем настоящее. Его очертания виднелись перед ней, как самую малость недостроенный дом. Трудно поверить, что с той поры прошло всего лишь пять ночей под хлопающим по ветру навесом в фургоне. Пять рассветов, черных, как яма под ногами, когда она пробуждалась закоченевшая и разбитая. Пять дней пути через леса и поля, оглядываясь вполглаза на свое темное прошлое и задаваясь вопросом: какая его часть выползла из могильных объятий земли и украла счастливую жизнь, пока она, улыбаясь, пялилась в светлое «завтра»?

Кончиками пальцев она взволнованно потирала ладонь.

– Пойдем посмотрим?

Сказать по правде, она боялась того, что могла там обнаружить. Боялась увидеть и боялась не увидеть. Измученная и запуганная, с зияющей дырой там, где раньше жила надежда.

– Я зайду с тыльной стороны. – Лэмб отряхнул колени шляпой и пошел вдоль опушки.

Сухие ветки хрустели под его ногами, голуби с шумом взлетали в небо. Любой мог догадаться о гостях. Если бы там кто-то был.

Ну, то есть был бы кто-то живой.

Заросший сорняками огород, и канава глубиной по середину голени. Рядом мокрое одеяло скрывало что-то бугристое. Из-под края торчала пара башмаков и пара костлявых босых ступней с грязью под посиневшими ногтями.

Лэмб присел на корточки и откинул угол одеяла. Мужское лицо и женское лицо. Бледные, землисто-серого цвета. Горла перерезаны. Женская голова свешивалась набок, открывая влажную багровую зияющую рану.

– Ох, ты… – Шай прижала язык к дырке между зубами и уставилась в землю.

Нельзя сказать, что она была такой наивной дурочкой, что ожидала увидеть что-то иное, но все же зрелище мертвецов что-то надорвало в душе. Тревога за Пита и Ро, или тревога за себя, или горькая память о тех недобрых временах, когда вид трупов не казался ей чем-то необычным.

– Оставьте их, сволочи!

Первым делом Шай увидела блестящий наконечник стрелы. Потом руку, натянувшую лук – побелевшие пальцы на темном дереве кибити. И последним – лицо. Мальчишка лет шестнадцати с копной светло-рыжих волос, прилипших к бледной коже.

– Я убью вас! Клянусь!

Он выбрался из зарослей кустарника, нащупывая ногами опору. Тени мельтешили на его перекошенном лице и дрожащей от напряжения руке с луком.

Шай заставила себя остаться на месте, хотя в душе ее боролись два противоречивых чувства – желание кинуться на него и желание сбежать. Каждый мускул ее тела жаждал выбрать между одним и другим. Когда-то давно Шай запросто подчинялась первым побуждениям. Только вот заводили они обычно прямиком в полное дерьмо. Поэтому она не позволила этим гадам завладеть собой на этот раз и стояла неподвижно, твердо глядя на мальчишку. Прямо в его испуганные, что, впрочем, неудивительно, глаза, широко распахнутые и подозрительно поблескивающие в уголках. Потом постаралась произнести как можно мягче, будто не было рядом разрушенного дома, мертвых людей и натянутого лука.

– Как тебя зовут?

Он облизнул губы, наконечник стрелы дернулся, заставляя ее грудь, в которую он целился, судорожно сжаться.

– Я – Шай. Он – Лэмб.

Глаза мальчишки опустились. Лук тоже. Лэмб даже не дрогнул. Просто вернул одеяло на место и медленно выпрямился. Скорее всего, по мнению парня, он выглядел не вполне безопасно. Любой, кто видел его шрамы поверх седой нечесаной бороды, с легкостью мог предположить, что вряд ли они получились из-за неосторожного обращения с бритвой.

Шай предполагала, что отчим получил их во время одной из войн на севере. Но если он и был воином когда-то, то сейчас от былой храбрости не осталось и следа. Самый трусливый трус, как говорила Шай. Хотя зачем об этом знать незнакомому мальчишке?

– Мы преследуем каких-то людей, – Шай старалась говорить мягко и убедительно, глядя в глаза парня и на наконечник его стрелы. – Они сожгли нашу ферму неподалеку от Сквордила. Сожгли ее, убили нашего работника и похитили мою сестру и маленького брата… – Тут горло подвело ее. Пришлось откашляться и продолжать: – Мы гонимся за ними.

– Думаю, и здесь они побывали, – добавил Лэмб.

– Мы идем по следу. Скорее всего, их около двадцати, едут быстро. – Стрела начала опускаться. – Мы видели пару ферм по пути. Все то же самое. Так мы шли за ними, пока не добрались до лесов. И вот мы здесь.

– Я охотился, – ровно произнес мальчик.

– А мы были в городе, – кивнула Шай. – Урожай продавали.

– Я вернулся, а тут… – Наконечник смотрел в землю, к большому удовольствию Шай. – Я ничего не мог поделать.

– Нет, ничего.

– Они забрали моего брата.

– Как его зовут?

– Эвин. Ему девять лет.

Тишину нарушал лишь шорох падающих капель да легкий скрип ослабленной тетивы.

– Ты не знаешь, часом, кто они? – поинтересовался Лэмб.

– Я их даже не видел.

– Есть предположение, зачем они забрали твоего брата?

– Я же сказал – меня здесь не было. Не было меня здесь!!!

– Ладно-ладно, – сказала Шай как можно спокойнее. – Мы поняли.

– Вы идете по их следу? – спросил мальчик.

– Стараемся по мере сил, – ответил Лэмб.

– Хочешь вернуть брата и сестру?

– Очень рассчитываю, – сказала Шай так, будто уверенный тон мог обеспечить успех замысла.

– Поможете вернуть моего?

Шай посмотрела на Лэмба. Тот оглянулся, но промолчал.

– Можем попробовать, – проговорила она.

– Думаю, мне с вами по пути.

Снова долгое молчание.

– Ты уверен? – нахмурился Лэмб.

– Я готов пойти на что угодно, старый ты придурок! – заорал мальчишка. Вены на его шее вздулись.

На лице Лэмба не дрогнула ни единая черточка.

– Мы сами не знаем, что нам придется делать.

– Но если решишься, место в фургоне найдется, – Шай протянула ему руку, которую мальчик, мгновение помедлив, с силой сжал. Слишком сильно, как обычно делают мужчины, желая доказать, что они круче, чем есть на самом деле.

– Меня кличут Лифом.

– Это твоя родня? – Шай кивнула на мертвые тела.

– Я пытался их похоронить, – моргнул он. – Но земля твердая, а копать мне нечем. – Он показал обломанные ногти на руках. – Я пытался.

– Нужна небольшая помощь?

Лицо его скривилось, он опустил голову и кивнул, тряхнув мокрыми волосами.

– Всем нам время от времени бывает нужна помощь, – проговорил Лэмб. – Я сейчас принесу лопаты.

Шай выждала удачное мгновение и, протянув руку, опустила ладонь на плечо мальчика. Почувствовала, что он напрягся, но не отдернулся, и обрадовалась этому.

Дальше они ехали уже вместе. Миновали две или три ночи, которые мало отличались друг от друга. Один и тот же ветер, одно и то же небо, одно и то же тягостное молчание. Фургон трясся на разбитой дороге, раскачиваясь сильнее и сильнее с каждой милей, и все громче грохотал, влекомый безучастными волами. Одно из колес развалилось на части внутри железного обода. Шай чувствовала себя не лучше – под напускной суровостью она рассыпалась на кусочки. Они распрягли и отпустили пастись волов. Лэмб приподнял повозку за один край и удерживал, пока Шай, собрав все инструменты, которые оказались под рукой, и вытащив полмешка гвоздей, пыталась вернуть колесу первозданный облик. Лиф помогал по мере сил, но от него требовалось только подавать иногда молоток.

Тропа вывела их к речной отмели и броду. Скейл и Кальдер не хотели лезть в воду, но Шай в конце концов удалось заставить их подтащить фургон к высокой мельнице, трехэтажной, с каменным основанием. Те, за кем они гнались, не потрудились сжечь ее, и колесо жизнерадостно вращалось, приводимое в движение речным течением. Двое мужчин и женщина висели в арочном окне. Сломанные шеи вытянулись и казались слишком длинными, у одного ноги обгорели и раскачивались в футе над землей.

– Что же за люди способны на такое? – выпучил глаза Лиф.

– Обычные люди, – ответила Шай. – Тут не нужны какие-то особые качества.

Хотя, сказать по правде, иногда ей казалось, что они преследуют нечто другое. Какую-то безумную бурю, летящую через пустоши, вздымая пыль, оставляя пустые бутылки и дерьмо, сожженные дома и повешенных людей на своем пути. Буря, которая унесла их детей. Кто знает, куда и зачем?

– Не хочешь подняться, Лиф, и снять их?

По всему выходило, что он не горел желанием, но тем не менее взял нож и скрылся в здании.

– Такое чувство, что в последнее время мы слишком часто занимаемся похоронами, – пробормотала Шай.

– Это хорошо, что ты вынудила Клэя отдать нам эти заступы, – отозвался Лэмб.

Она поняла, что смеется, и заставила себя хрипло закашляться. В окне показалась голова Лифа. Потом он высунулся и начал резать веревки, раскачивая тела.

– Что-то неправильное в том, что нам приходится прибирать за этими ублюдками.

– Кто-то же должен. – Лэмб протянул ей одну из лопат. – Или ты предлагаешь оставить их висеть?

К вечеру, когда низкое солнце подсветило край облаков, а ветер вынудил деревья плясать, бросая тени в траву, они наткнулись на брошенный лагерь. Под пологом леса еще тлел большой костер – груда пепла и обугленных веток шага три в поперечнике. Пока Лэмб уговаривал Скейла и Кальдера остановиться, Шай спрыгнула с фургона и потыкала ножом в угли, обнаружив, что некоторые из них еще светятся.

– Они ночевали здесь! – воскликнула она.

– Догоняем их, да? – Лиф присоединился к ней, накладывая стрелу на тетиву.

– Думаю, да.

Но Шай до сих пор не решила – хорошо это или плохо.

Она обнаружила в траве обрывок размочаленной веревки, порванную паутину на ветвях кустарника и, наконец, клочок одежды на шипах ежевики.

– Кто-то пошел в ту сторону? – спросил Лиф.

– Даже несколько, и очень быстро.

Шай, пригибаясь, пошла по тропинке, спустилась по склону, старательно удерживая равновесие – мокрая грязь, покрытая палой листвой, так и норовила выскользнуть из-под подошвы – и вглядываясь в полумрак…

Вдруг она увидела Пита, лежащего вниз лицом под деревом, такого маленького среди запутанных корней. Шай хотелось кричать, но голос пропал вместе с дыханием. Она побежала, съехала по склону в водопаде мертвых листьев, снова побежала. Присела над телом на корточки. Затылок ребенка покрывали сгустки запекшейся крови. Рука Шай дрожала, когда она тянулась, чтобы перевернуть тело, безумно страшась того, что может увидеть, и в то же время желая узнать правду во что бы то ни стало. Затаив дыхание, она потянула за плечо маленькое, застывшее тело, неловкими пальцами смахнула налипшую на лицо листву.

– Это твой брат? – спросил Лиф.

– Нет. – Ее едва ли не стошнило от облегчения. И от стыда, что она обрадовалась смерти чужого ребенка. – И не твой?

– Нет.

Шай осторожно взяла мертвого под спину и понесла его вверх по склону. Лиф плелся позади. Лэмб ждал их между деревьями – черная фигура на полыхающем закате.

– Это – он? – Его голос дрогнул. – Это – Пит?

– Нет.

Шай уложила ребенка на траву – спина выпрямлена, руки широко раскинуты.

– Его убили, – сказал Лэмб, запустив пальцы в волосы и сжимая голову так, будто она вот-вот лопнет.

– Скорее всего, он попытался бежать. И они преподали урок остальным.

Она надеялась, что Ро не попытается сделать ничего подобного, надеялась, что сестра достаточно умна. По крайней мере, умнее, чем Шай была в ее возрасте. Повернувшись спиной к спутникам, она пошла к фургону, вытирая по пути слезы. Разыскала лопаты и вытащила их.

– Задолбали эти ямы! – Лиф плюнул на землю так, будто это она похитила его брата.

– Лучше самому копать, чем быть закопанному, – рассудительно заметил Лэмб.

Шай оставила их копать могилы, а волов пастись, а сама принялась ходить кругами, перебирая пальцами холодную траву, пытаясь разобрать следы в остатках света. Пыталась узнать, что делали враги, чтобы потом предполагать, что они сделают в будущем.

– Лэмб!

Ворча, он присел на корточки рядом, стряхивая землю с перчаток.

– Что такое?

– Похоже, что трое из них ушли. На юго-восток. А остальные продолжают двигаться на запад. Что думаешь?

– Что я могу думать? Это ты – следопыт. Хотя понятия не имею, где это ты так наловчилась…

– Просто повод поразмыслить. – Шай не собиралась признавать, что преследовать людей и уходить от погони – две стороны одной монеты. И постоянно убегая, она очень здорово наловчилась путать следы.

– Они разделились? – спросил Лиф.

Лэмб, глядя на юг, пропустил его слова мимо ушей.

– Поссорились, что ли?

– Может быть, – пожала плечами Шай. – А возможно, их послали побродить по округе, проверить, не идет ли кто-то за ними следом.

Лиф схватился за стрелу, шаря глазами по сторонам. Но Лэмб махнул рукой.

– Если бы у них хватило ума проверить, они давно уже нас обнаружили бы. – Он продолжал смотреть на юго-восток, куда, согласно предположению Шай, направились трое отбившихся. – Нет… Я думаю, им просто надоело. Наверное, дело зашло слишком далеко. А может, они подумали, что их повесят следующими. В любом случае нужно идти за ними. Рассчитываю поймать их до того, как колеса этой телеги отвалятся окончательно. Или что-нибудь отвалится от меня… – завершил он речь, карабкаясь на передок фургона.

– Но дети не с этими тремя, – набычился Лиф.

– Это верно. – Лэмб сдвинул шляпу на затылок. – Но они могут нам подсказать правильную дорогу. Нужно починить фургон, найти новых волов или добыть себе лошадей. Нам надо ехать быстрее. Возможно, у этих троих…

– Ты старый дерьмовый трус.

После недолгой тишины Лэмб кивнул на Шай.

– Мы с ней годами обсуждали этот вопрос. Вряд ли ты добавишь к нашему спору что-то новенькое.

Шай смотрела на них: мальчишка, стоящий на земле и яростно сверкавший глазами, и широкоплечий высокий старик, который спокойно смотрел на него сверху вниз.

– Мы должны поскорее вернуть детей или… – выпятил губу Лиф.

– Залазь в фургон, парень, или будешь спасать детей в одиночку.

Лиф вновь открыл рот, но Шай схватила его за рукав.

– Я хочу спасти детей так же сильно, как и ты, но Лэмб прав – там двадцать мужчин, не самых воспитанных, вооруженных и готовых на все. Мы ничего не можем поделать.

– Но ведь мы собирались спасти детей любой ценой, правда? – бросил Лиф, тяжело дыша. – Может, стоит поторопиться, пока мой брат, да и твой тоже, еще живы?

Признавая в определенной мере его правоту, Шай понимала, что все равно ничего не в силах изменить. Спокойным голосом, глядя ему прямо в глаза, она приказала:

– Забирайся в фургон, Лиф.

На этот раз он подчинился, но, усевшись среди припасов, развернулся спиной и сидел будто воды в рот набрал.

Когда Шай умостила свою избитую задницу рядом с Лэмбом, он хлестнул волов, заставляя Скейла и Кольдера неторопливо шагать.

– И что мы сделаем, когда догоним этих троих? – спросила она ворчливо, но тихо, так, чтобы Лиф не слышал. – Полагаю, они вооружены и не остановятся ни перед чем. И вооружены гораздо лучше, чем мы, не сомневаюсь.

– Я думаю, мы тоже должны не останавливаться ни перед чем.

Ее брови полезли на лоб. Этот здоровенный тихий северянин имел обыкновение со смехом бегать по пшеничному полю с Ро на одном плече и Питом на другом, на закате долго сидеть с Галли, молчаливо передавая из рук в руки бутылку, ни разу не поднял на нее руку, несмотря на то, что подростком она частенько заслуживала хорошей оплеухи, теперь рассуждал о необходимости убийства, как о чем-то обыденном.

Шай знала, что это вовсе не обыденность.

Она закрыла глаза и припомнила лицо Джега после того, как ударила его. Кровь хлынула с его лба, заливая глаза, он выполз на улицу, хрипя: «Драконица, Драконица…» Или тот приказчик в лавке, который смотрел на нее, а его рубаха чернела от крови. И глаза Додда, который уставился на стрелу, выпущенную ею в него и вонзившуюся в грудь: «За что?»

Шай сильно потерла лицо ладонью, внезапно вспотев. Удары сердца отдавались колоколом в ушах. Она закуталась в грязный плащ так, будто могла таким образом укрыться от прошлого. Но оно всегда тянулось сзади и наконец настигло ее. Ради Пита, ради Ро ей снова придется обагрить руки кровью. Не было никакого выбора тогда. Нет его и сейчас. Тех людей, которых они преследовали, не разжалобить.

– Когда мы их догоним, – спросила она негромко в сгущавшейся тьме. – Ты будешь мне подчиняться?

– Нет, – коротко ответил Лэмб.

– Что? – Он так долго выполнял все ее распоряжения, что Шай опешила, услыхав возражение.

Лицо Лэмба кривилось, будто он сдерживал боль.

– Я поклялся твоей матери, когда она умирала. Я поклялся беречь ее детей. Пита и Ро… Но, я думаю, к тебе это тоже относится. Не правда ли?

– Наверное… – неуверенно пробормотала она.

– За свою жизнь я нарушил очень много клятв. Я позволял им уплывать, как осенним листьям по течению ручья. – Он потер глаза кулаком в перчатке. – Но эту я хочу сдержать. Так вот… Когда мы их догоним, ты будешь подчиняться мне. В этот раз.

– Ну, ладно, – согласилась она, чтобы успокоить его.

Поступать она все равно собиралась по обстоятельствам, как получится.

Достойнейший

– По-видимому, это и есть Сквордил, – проговорил инквизитор Лорсен, хмуро разглядывая карту.

– А Сквордил есть в списке Наставника? – поинтересовался Коска.

– Присутствует.

Лорсен сделал все, чтобы в его голосе не проскользнула ни единая нотка, которую можно было бы принять за сомнение. На сотню миль вокруг лишь у него одного имелось нечто похожее на цель. Поэтому он не мог позволить себе ни капли неуверенности.

Наставник Пайк сказал, что видит будущее державы здесь, на западе, но городок Сквордил не походил на будущее под вооруженным взглядом инквизитора Лорсена. Не выглядел он и как настоящее для любого человека, имеющего выбор. Люди, цепляющиеся за жизнь в Ближней Стране, оказались более жалкими, чем он мог помыслить. Беглецы и изгои, неудачники и отребье. Настолько бедные, что поддержка мятежа против одного из самых сильных государств явно не входила в круг их интересов. Но Лорсен в своих поступках не привык опираться на вероятности. Допущения, соглашения, оправдания – тоже роскошь излишняя. Он научился за долгие непростые годы, когда возглавлял лагерь для военнопленных в Англанде, что люди могут быть разделены на тех, кто прав и кто не прав. Вот этим-то, которые не правы, нельзя давать ни малейшей поблажки. Нельзя сказать, что он получал от этого удовольствие, но за лучший мир всегда нужно платить.

Сложив карту, он провел ногтем по ее краю, разравнивая сгиб, и сунул под плащ.

– Приготовьте своих людей к атаке, генерал.

– М-м-м-м…

Боковым зрением Лорсен заметил, что Коска присосался к железной фляжке и удивился.

– Не рановато ли для спиртного? – процедил он сквозь сжатые зубы. В конце концов, не больше двух часов прошло после рассвета.

– Что хорошо на ужин, то хорошо и на завтрак, – пожал плечами Коска.

– Но и если что плохо, то тоже плохо.

Капитан-генерал невозмутимо отхлебнул еще, громко причмокнув.

– Хотя было бы лучше, если бы вы ничего не говорили Темплу. Он так переживает, благослови его Боже. Он волнуется обо мне, как о родном отце. Когда мы повстречались, он испытывал определенные трудности в жизни. Знаете…

– Чудесно! – отрезал Лорсен. – Подготовьте своих людей.

– Сию минуту, инквизитор.

Почтенный наемник закрутил крышку так плотно, будто намеревался никогда более не прикасаться к ней, а потом с неимоверной гордостью и чопорностью стал спускаться с холма.

Он производил отвратительное впечатление, и неумолимые годы никоим образом не красили его. Неописуемо самовлюбленный, столь же заслуживающий доверия, как и скорпион, полный профан в искусстве хороших манер. Но проведя несколько дней в Роте Щедрой Руки, инквизитор Лорсен, к глубокому сожалению, пришел к выводу: Коска, или Старик, как его ласково звали подчиненные, здесь один из лучших. Его помощники не оставляли места для сомнений. Капитан Брачио – отвратительный стириец с вечно слезящимся из-за застарелой раны глазом. Он, несмотря на жир, из-за которого напоминал размерами дом, оставался прекрасным наездником, но превратил самозабвенную лень в религию. Капитан Джубаир – черный, как смоль, кантик, напротив, устроил из своей религиозности самозабвенное безумие. Ходили слухи, что когда-то он был рабом и сражался в ямах. Хотя те времена канули в далекое прошлое, Лорсен предполагал, что какая-то часть бойцовой ямы продолжала жить внутри капитана. Капитан Димбик – в отличие от предыдущих, хотя бы родом из Союза, но выгнан из регулярной армии за служебное несоответствие и болтливость, и очень злился на тех, кто отпускал грубые шуточки по поводу затертой перевязи, которую он носил как воспоминание о былой славе. Он лысел, но отпускал длинные волосы и, вместо того чтобы выглядеть просто лысым, выглядел лысым дураком.

Насколько Лорсен мог судить, ни один из них не верил во что-либо, кроме собственной выгоды. Несмотря на покровительство Коски, стряпчий Темпл был в числе худших людей Роты – ленивый и себялюбивый, считающий жадность и подлость достоинствами, настолько скользкий тип, что мог бы работать смазкой для колес. Инквизитор содрогался, глядя на остальные лица, роящиеся вокруг укрепленного фургона Наставника Пайка – жалкие отбросы всех рас, всевозможные полукровки, покрытые шрамами, больные, грязные, глядящие исподлобья в ожидании грабежа и насилия.

Но и грязный инструмент может служить справедливой цели и с помощью их можно добиться достойного результата, не правда ли? Лорсен надеялся, что докажет – да, можно. Мятежник Контус скрывался где-то в пустошах, подготавливая тайком новый мятеж и новую резню. Он должен послужить уроком для остальных и чтобы на Лорсена снизошла слава поимщика главного бунтаря. Последний раз он взглянул сквозь очки на Сквордил, пока еще спокойный, и, сняв их, спустился по склону.

У подножья Темпл негромко беседовал с Коской. Умоляющие нотки в его голосе раздражали особенно сильно.

– Но, может быть, нам следует поговорить с жителями…

– Обязательно, – не стал спорить Коска. – Но после того как пополним припасы фуража.

– Вы имеете в виду, ограбим их.

– Ох, уж эти законники! – Генерал хлопнул Темпла по плечу. – Ну, все видят насквозь!

– Наверняка существует лучший способ…

– Я потратил всю жизнь, разыскивая хотя бы один из них, и этот путь привел меня сюда. Темпл, мы ведь подписали договор, и ты прекрасно понимаешь, что инквизитор Лорсен желает видеть, что мы выполняем свою часть сделки. Не так ли, инквизитор?

– Я даже настаиваю на этом, – проскрипел Лорсен, разглядывая Темпла в жгучем солнечном свете.

– Если ты хотел избежать кровопролития, – продолжал Коска, – нужно было поговорить заранее.

– Но я говорил… – моргнул стряпчий.

Старик вскинул расслабленные руки, указывая на наемников, которые вооружались, взбирались в седла, выпивали «на посошок»… В общем, каждый по-своему готовились к насилию.

– Не достаточно убедительно, очевидно. Сколько у нас людей, готовых идти в бой?

– Четыреста тридцать два, – немедленно ответил Балагур. Короткошеий сержант, на взгляд Лорсена, совмещал в себе две основные черты – безмолвную угрозу и страсть к точным числам. – Кроме шестидесяти четырех, которые не захотели принять участие в походе, было одиннадцать дезертиров с тех пор, как мы покинули Малков, и пятеро захворали.

– Что ж, определенная убыль неизбежна, – Коска пожал плечами. – Но чем меньше людей, тем больше славы достанется каждому. Верно, Суорбрек?

Писатель – смехотворная прихоть в этой компании – казался не слишком уверенным.

– Я… затрудняюсь…

– Славу посчитать трудно, – сказал Балагур.

– Как верно подмечено! – восхитился Коска. – Так же, как честь и достоинство, а также все прочие жизненно необходимые качества, которые трудно пощупать. Но чем меньше у нас людей, тем выше прибыль каждого оставшегося участника.

– А прибыль посчитать можно.

– А также почувствовать, взвесить и предъявить, – добавил капитан Брачио, неспешно потирая свое необъятное брюхо.

– Очень логичным доводом, продолжающим тему, – Коска подкрутил навощенные кончики усов, – будет замечание, что все самые высокие из существующих идеалов не стоят одного-единственного гроша.

– В таком мире я не смог бы жить, – Лорсен вздрогнул от сильнейшего омерзения.

– И все же вы в нем живете, – усмехнулся Старик. – Джубаир на исходной?

– Скоро будет, – проворчал Брачио. – Мы ждем сигнала от него.

Инквизитор выдохнул сквозь стиснутые зубы. Толпа безумцев ожидает знака от наиболее сумасшедшего из них.

– Еще не слишком поздно, – говорил Суфин тихо, чтобы остальные его не слышали. – Мы можем это остановить.

– А зачем это нам? – Джубаир обнажил меч.

Он видел страх в глазах Суфина, чувствовал жалость и презрение к нему. Страх рождается от ложной гордыни. От веры в то, что не все на свете происходит по воле Бога и человек способен что-то изменить. Но ничего изменить нельзя. Джубаир понял это много лет назад. С тех пор он не знал страха.

– Этого хочет Бог, – сказал он.

Большинство людей отказываются принимать правду. Вот и Суфин уставился на него, как на безумца.

– С чего бы это Богу хотелось покарать невиновных?

– Не тебе судить об их невиновности. И это при том, что человеку не дано постичь замысел Бога. Если он желает кого-то спасти, то должен отклонить мой меч.

– Если это – твой Бог, – Суфин медленно покачал головой, – я не хочу в него верить.

– Что бы это был за Бог, если бы твоя вера могла хоть в малой степени иметь для него значение? Или моя, или еще кого-то там… – Джубаир поднял меч, и солнечный свет скользнул вдоль стального клинка, подчеркнув многочисленные отметины и зарубки. – Можешь не верить в этот меч, но он поразит тебя. Он – Бог. И все мы служим ему по-разному.

Суфин снова покачал головой, как будто мог хоть сколько-то изменить ход событий.

– Какой священник научил тебя всему этому?

– Я нагляделся на этот мир и понял, чего он стоит на самом деле. – Джубаир оглянулся через плечо – его люди собрались на опушке, при оружии и в доспехах, и с нетерпением на лицах ждали начала атаки. – Мы готовы напасть?

– Я был там, – Суфин ткнул пальцем в сторону Сквордила. – И них три констебля, и двое из них – придурки, каких свет не видывал. Не думаю, что нужны такие сильные меры, как атака. Так ведь?

И правда, город был не слишком защищен. Забор из грубо обтесанных кольев когда-то окружал его, но теперь бревна где покосились, а где вообще повалились. Крыша деревянной сторожевой вышки покрылась мхом, и к одной из опор прибили умывальник. Духолюдов давно изгнали из здешних земель, и горожане, очевидно, решили, что бояться нечего. Скоро их ждет жестокое разочарование.

– Я устал с тобой спорить, – глаза Джубаира скользнули обратно к Суфину. – Подавай сигнал.

Несмотря на промелькнувший в глазах протест, разведчик подчинился. Вытащил зеркальце и поплелся на опушку, чтобы подать сигнал Коске и остальным. Ему повезло. Если бы Суфин не подчинился, Джубаир, скорее всего, зарубил бы его на месте и ни на миг не усомнился в собственной правоте.

Он слегка запрокинул голову и улыбнулся синему небу, видневшемуся сквозь черные ветви и листья. Он мог делать что угодно и будет всегда прав, поскольку сделал себя послушным орудием Господа, тем самым развязав себе руки. Он был достойнейшим в Ближней Стране. Достойнейшим в Земном Круге. И ничего не боялся – ведь Бог всегда с ним.

Бог всюду и всегда.

А разве могло быть иначе?

Убедившись, что никто за ним не следит, Брачио вытащил из-за пазухи медальон и раскрыл его. Оба крошечных портрета выцвели и покрылись пузырями так, что никто не различил бы изображенных на них лиц, но он помнил их наизусть. Осторожно прикоснулся к портретам кончиком пальца, и тут же девочки предстали перед его взором, как живые. Нежные, прекрасные и улыбающиеся, как много-много лет назад.

– Не грустите, мои детки, – ласково проворковал он. – Я скоро вернусь.

Мужчина обязан выбрать, что для него главное, а остальное послать псу под хвост. Будешь заботиться обо всем сразу, не добьешься ничего. Брачио верил, что из всей роты лишь он один дружит со здравым смыслом. Димбик – самовлюбленный болван. Джубаир и вовсе не был знаком с трезвым рассудком. При всем своем опыте и живом уме Коска оставался мечтателем, и дерьмовая затея с биографом – лучшее тому подтверждение.

А Брачио лучше всех их. Потому что он понимал, кто он есть на самом деле. Никаких высоких идеалов, никаких великих заблуждений. Он – разумный человек с ясными целями, делал то, что должно, и радовался этому. Он жил только ради дочерей. Новые платья, хорошая еда, богатое приданое, лучшая жизнь. Жизнь лучше, чем тот ад, который достался отцу…

– Капитан Брачио! – вопль Коски, как всегда оглушительный, вернул его в реальный мир. – Есть сигнал!

Брачио захлопнул медальон, смахнул влагу, выступившую на глазах, кулаком и поправил широкий пояс, на котором носил клинки. Коска уже сунул ногу в стремя и подпрыгнул раз, другой, третий, цепляясь за позолоченную переднюю луку. Потом его глаза выпучились, капитан-генерал замер.

– Может, кто-нибудь…

Сержант Балагур подхватил командира под задницу и легко забросил его в седло. Оказавшись наверху, Старик пару мгновений восстанавливал дыхание, а потом, сделав усилие над собой, обнажил меч и поднял его к небу.

– Клинки наголо! – Он задумался. – Ну, или любое другое оружие! И давайте… хорошо сделаем свое дело!

Брачио указал на гребень холма и проревел:

– Вперед марш!

С радостными криками первый ряд пришпорил коней и помчался вперед, поднимая тучи пыли и клочьев сухой травы. Коска, Лорсен, Брачио и остальные скакали позади, как и положено командирам.

– Вот это? – услыхал Брачио хриплый голос Суорбрека, когда перед ними раскинулась долина и грязное маленькое поселение. Возможно, писатель ожидал увидеть огромную крепость с высокими неприступными стенами и золотыми куполами на башнях? Но, не исключено, именно так он и опишет нынешний город в будущей книге. – Это выглядит…

– Не таким, да? – откликнулся Темпл.

Стирийцы Брачио уже накатывались на город в жадном галопе, в то время как кантики Джубаира заходили с противоположной стороны – их кони казались черными кляксами на фоне вздымающихся клубов пыли.

– Взгляните, как идут! – Коска сорвал шляпу и помахал ею. – Отважные парни, да? Легкость и пыл! Как жаль, что я не могу позволить себе мчаться там, в их рядах!

– Что, правда?

Брачио помнил, как командовал атакой – тяжелая и опасная работенка. Уж чего-чего, а легкости и пыла он там не заметил.

Коска мгновение поразмыслил, нахлобучил шляпу на лысеющую голову и сунул меч в ножны.

– Нет. Не правда.

Они продолжали путь шагом.

Если сопротивление кто и оказывал, то к тому времени, как командование добралось до Сквордила, его уже подавили.

На обочине в пыли сидел мужчина, прижимая ладони к окровавленному лицу, и моргал на проезжающего мимо Суорбрека. Овчарня стояла раскрытая нараспашку, самих овец перебили, и псы уже копошились среди лохматых туш. Опрокинутый фургон лежал на боку, одно колесо продолжало крутиться, издавая немилосердный скрип, а рядом спорили кантик и стириец, используя выражения, смысл которых ускользал. Двое других стрийцев пытались вышибить двери в мастерской, а еще один забрался на крышу и рыл ее топором, будто заступом. Джубаир верхом на огромном коне застыл посреди улицы и, указывая длинным мечом, отдавал приказы громовым голосом, перемежая их малопонятными умозаключениями о желаниях Бога.

Карандаш дрожал в пальцах Суорбрека, кончики пальцев зудели от желания увековечить события, но он не мог подобрать слов. И наконец-то написал загадочное: «Героизма не замечено».

– Нет, ну не дураки ли? – пробормотал Темпл.

Несколько кантиков привязали постромки упряжки мулов к опоре сторожевой вышки и хлестали животных до пены, стараясь завалить сооружение. Пока что им это не удавалось.

Суорбрек обратил внимание, что некоторым наемникам просто нравится ломать вещи. Чем труднее их потом было бы починить, тем лучше. Словно в подтверждение этого наблюдения четверо из подчиненных Брачио повалили кого-то на землю и неторопливо избивали, в то время как толстяк в переднике безуспешно пытался успокоить их.

Писатель редко становился свидетелем даже самого небольшого насилия. Однажды спор о сюжете повести между двумя его знакомыми писателями перерос в потасовку, но он не шел ни в какое сравнение с тем, что творилось здесь. Оказавшись внезапно в самой круговерти сражения, Суорбрек чувствовал жар и озноб одновременно. Ужасно страшно и ужасно любопытно. Ему хотелось зажмуриться и в то же время – увидеть как можно больше подробностей. Разве не для этого он ввязался в поход, если быть честным? Стать свидетелем грязи и крови в самой гуще событий. Обонять смрад вывалившихся кишок и слышать яростные крики нападавших. Теперь он точно мог сказать, что все это видел. Теперь он мог привнести подлинность и жизненность в свои тексты. Теперь он мог сидеть в модных салонах Адуи и пренебрежительно обсуждать темную правду войны. Может, кто-то скажет – не самые высокие побуждения… Но и далеко не самые низменные. Он не претендовал на звание достойнейшего в Земном Круге, в конце концов.

Просто хотел быть самым лучшим писателем.

Коска спрыгнул с седла, слегка застонав, когда кровь вернулась в затекшие бедра старика. А после велеречиво обратился к миротворцу в переднике:

– Добрый день! Я – Никомо Коска, главнокомандующий Ротой Щедрой Руки, – он указал на четверых стирийцев, размеренно поднимающих и опускающих кулаки и палки, продолжая избиение. – Я вижу, вы уже повстречались с некоторыми из моих храбрых однополчан.

– Меня зовут Клэем, – цокая зубами от страха, ответил толстяк. – Я хозяин здешней лавки…

– Лавка! Великолепно! Позволите взглянуть?

Люди Брачио уже вытаскивали товары под зорким оком сержанта Балагура. Он, по всей видимости, следил, чтобы внутри Роты грабеж не выходил за определенные рамки. За пределами Роты поощрялся грабеж в любых пределах. Суорбрек снова отложил карандаш. Еще одна запись об отсутствии героизма показалась ему избыточной.

– Возьмите все, что вам нужно, – сказал Клэй, показывая испачканные мукой ладони. – Только не надо никакого насилия. – Его слова прервал звон разбитого стекла, треск досок и всхлипывания лежащего человека, которого время от времени продолжали от души пинать. – Могу ли я поинтересоваться, зачем вы здесь?

– Мы здесь, чтобы выкорчевать заразу вольнодумства, – вышел вперед Лорсен. – Мы должны истребить бунтовщиков.

– Вы… из Инквизиции?

Лорсен промолчал, но тишина говорила красноречивее всяческих слов.

– Никаких повстанцев тут нет, – сглотнул Клэй. – Уверяю вас. – Но Суорбрек различил в его голосе фальшивую нотку. Нечто большее, чем обычный испуг. – Политика нас не интересует…

– В самом деле? – Наверняка работа Лорсена тоже требовала обостренного чутья на ложь. – Закатай рукава!

– Что? – Торговец попытался улыбнуться, надеясь смягчить сложное положение вкрадчивыми движениями мясистых рук, но Лорсен не поддавался на такие уловки. Он решительно указал пальцем, и двое из его экзекуторов шагнули вперед. Крепкие ребята в плащах с капюшонами и масках.

– Раздеть его!

– Постойте… – Клэй попытался отскочить.

Суорбрек вздрогнул, когда один из экзекуторов ударил лавочника кулаком в живот, заставив согнуться пополам. Второй выкрутил руку, срывая рукав. По предплечью от запястья до локтя шла надпись на старой речи. Немного расплывшаяся от времени, но все еще довольно четкая.

Склонив набок голову, Лорсен прочитал:

– Свобода и правосудие. Благородные идеалы, с провозглашением которых нельзя не согласиться. Но как они состыковываются с ни в чем не виновными гражданами Союза, которых мятежники резали в Ростоде? Как ты считаешь?

Торговец к тому времени только-только восстановил дыхание.

– Клянусь, я никого не убил за всю жизнь! – Его лицо покрылось капельками пота. – Татуировка – ошибка юности! Я ее сделал, чтобы понравиться девушке! Я двадцать лет не видел ни одного мятежника!

– И ты полагал, что здесь, за границей Союза, ты сможешь избежать расплаты за свои преступления? – Суорбрек раньше не видел, чтобы Лорсен улыбался, и очень рассчитывал не видеть этого снова. – У Инквизиции Его Величества руки более длинные, чем ты можешь рассчитывать. И долгая память. Кто еще из обитателей этого жалкого скопления лачуг поддерживает бунтовщиков?

Суорбрек услыхал тихий голос Темпла:

– Осмелюсь предположить, что если поддержки и не было до нашего появления, то теперь точно будет.

– Никто! – Клэй помотал головой. – Никто не желает причинять зла, а я – меньше всех прочих…

– Где в Ближней Стране можно найти бунтовщиков?

– Откуда я знаю? Если бы знал, то сказал бы вам!

– Где главарь бунтовщиков Контус?

– Кто? – Лавочник тупо пялился на них. – Не знаю такого.

– Что ж, поглядим, что ты знаешь. Берите его. Принесите мои инструменты. Свободы я не могу вам обещать, но небольшое правосудие устрою прямо здесь и сейчас.

Два экзекутора потащили невезучего торговца прямиком в его лавку, теперь уже полностью очищенную от всего мало-мальски ценного. Лорсен последовал за ними, всем существом стремясь начать свою работу. Так же, как наемники спешили начать свою. Последний из экзекуторов замыкал шествие, неся деревянный отполированный сундучок с инструментами. Свободной рукой он плотно неторопливо прикрыл дверь. Суорбрек проглотил ком в горле и отложил записную книжку. На сегодня ему расхотелось делать заметки.

– Зачем мятежники наносят татуировки? – пробормотал он. – Ведь из-за этого их легко опознать.

Капитан-генерал косо глянул в небо и принялся обмахиваться шляпой, заставляя трепетать редкие волосы на черепе.

– Подтверждают свою преданность. Свидетельствуют, что возврата не будет. Они ими гордятся. Чем дольше человек среди повстанцев, тем больше у него татуировок. В Ростоде я видел висельника, у которого все руки были в надписях. – Коска вздохнул. – Иногда люди совершают необдуманные поступки, которые, по трезвому размышлению, оказываются весьма вредными для них.

Суорбрек приподнял бровь, послюнявил карандаш и записал мудрую мысль в книжку. Из-за закрытой двери послышался приглушенный крик. Следом еще один. Они очень мешали сосредоточиться. Конечно, этот человек виновен, но, представляя себя на месте лавочника, Суорбрек чувствовал себя весьма неуютно. Он видел вокруг себя привычный грабеж, небрежное разрушение, случайное насилие… Поискав, обо что бы вытереть вспотевшие ладони, он закончил тем, что использовал вместо платка рубашку. Все его манеры куда-то очень быстро улетучивались.

– Я ждал, что все это будет несколько более…

– Величественным? – спросил Темпл. Законник глядел на лавку с выражением самого глубокого отвращения.

– Слава на войне столь же редко попадается, как золотые самородки в земле! – воскликнул Коска. – Или верные женщины, коль на то пошло! Можете использовать фразу.

– Э-э-э… – Суорбрек покрутил карандаш в пальцах.

– Эх, нужно было вас пригласить поучаствовать со мной в обороне Дагоски! Вот там славы хватило бы на тысячу историй! – Старик схватил писателя за плечо, а вторую простер перед собой, будто вел в бой легионы в позолоченных доспехах, а не толпу разбойников, обчищающих дома. – Бесчисленные гурки шли на нас! А мы бесстрашно бросили им вызов с зубчатых крепостных стен! И тогда по приказу…

– Генерал Коска! – Берми, спешивший перебежать улицу, отшатнулся от пары лошадей, которые протащили сорванную с петель дверь, а потом пошел дальше, разгоняя клубы пыли шляпой. – У нас беда. Какой-то ублюдок-северянин захватил Димбика, уложил его…

– Постой! – нахмурился Коска. – Какой-то ублюдок-северянин?

– Ну, да.

– Ублюдок один?

Стириец пригладил разлохматившиеся золотистые волосы и водрузил шляпу обратно.

– Он здоровенный.

– Сколько людей у Димбика?

Пока Берми соображал, ответил Балагур:

– В подразделении Димбика сто восемнадцать человек.

Берми развел руками, как бы снимая с себя всяческую ответственность.

– Если мы сделаем хоть что-то, он убьет капитана. Он приказал привести самого главного.

Старик сжал пальцами морщинистую переносицу.

– И где этот похититель-горец? Давай поговорим с ним, а то перебьет всю Роту, того и гляди.

– Вон там.

Коска окинул взглядом вывеску над входом.

– «Мясной дом Стапфера»… Не самое лучшее название для борделя.

– По-моему, это постоялый двор.

– Для него название подходит еще меньше.

Горестно вздохнув, генерал переступил порог, позвякивая шпорами.

Глазам Суорбрека потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку. Солнечные лучи пробивались через щели между неплотно пригнанными досками. На полу лежали перевернутый стол и два стула. Несколько наемников стояли, направив оружие – два копья, два меча, топор и два самострела – на возмутителя спокойствия, который сидел за столом посредине комнаты.

Из всех собравшихся только он вел себя невозмутимо спокойно. Могучий северянин, ничего не скажешь. Волосы пали ему на лицо и смешивались с облезлым мехом накидки на плечах. Он жевал, беззаботно чавкая. На столе стояла тарелка с мясом и яичницей. В левом кулаке северянин немного неуклюже держал вилку, а в правом, с гораздо большей сноровкой, – нож. Лезвие он прижимал к горлу капитана Димбика, чье лицо распласталось на столешнице.

Суорбрек затаил дыхание. Если это и не героизм, то уж бесстрашие в любом случае. Однажды он издал весьма спорный текст, что потребовало использовать всю силу воли, но он не мог представить, как человек с подобным хладнокровием может встречать такие неприятности. Быть храбрецом среди друзей легко. Вот когда весь мир против тебя, а ты идешь напролом, требуется истинная отвага. Суорбрек снова послюнявил карандаш, чтобы записать родившуюся мысль. Северянин глянул на него, и под прядями волос мелькнул блик. Писатель понял, что цепенеет. Левый глаз широкоплечего мужчины оказался сделанным из металла, слегка поблескивающего в полутьме. Да и все лицо обезображивал огромный шрам. А здоровый глаз горел пугающей решимостью. Будто северянин очень хотел перерезать горло Димбику только для того, чтобы проверить – чем закончится дело?

– Вот это да! – Коска всплеснул руками. – Сержант Балагур! Узнаешь нашего старого собрата по оружию?

– Кол Трясучка, – негромко проговорил сержант, не сводя глаз с северянина.

Как здравомыслящий человек, Суорбрек знал, что взглядом убить нельзя, но все равно порадовался, что не стоит между ними.

Не убирая ножа от горла Димбика, Трясучка неуклюже подцепил кусок яичницы и отправил в рот. Неторопливо прожевал, будто ему и дела не было до столпившихся людей. Проглотил.

– Этот мудила хотел забрать мою яичницу, – произнес он скрежещущим голосом.

– Димбик! Вы невоспитанная скотина! – Коска поднял один из стульев и уселся напротив северянина, потрясая пальцем перед побагровевшим лицом капитана. – Я надеюсь, это будет достойным уроком для вас. Никогда не отбирайте яичницу у человека с серебряным глазом!

Суорбрек быстренько записал за ним, хотя полагал, что эта сентенция ограниченного применения. Димбик попытался что-то сказать, но Трясучка слегка усилил нажатие ножа на горло, и капитан сумел выдавить лишь жалкое бульканье.

– Это твой друг? – проворчал северянин, заставляя тяжелым взглядом замолчать заложника.

– Димбик? – Коска выразительно пожал плечами. – Он не бесполезен, однако я не могу сказать, что он – достойнейший в Роте.

Капитану Димбику мешал возразить нож северянина, прижатый к горлу так сильно, что он едва мог дышать, но он явно протестовал, причем до глубины души. Он – единственный в Роте, кто хоть в малой мере заботился о дисциплине, о достоинстве, о надлежащем поведении, и, взгляните только, чем все закончилось. Он полузадушен варваром в дрянной тошниловке.

И усугубляя положение – во всяком случае, ничего не делая, чтобы его улучшить, – командир отряда готов бесконечно поддерживать дружескую беседу с его врагом.

– Просто невероятно, – продолжал Коска. – Встретиться через столько лет, за столько миль от того места, где мы познакомились. Сколько миль до тех мест, как ты считаешь, Балагур?

– Не хотел бы гадать, – пожал плечами сержант.

– Я думал, ты вернулся на Север.

– Я вернулся. Потом приехал сюда. – Похоже, Трясучка не относился к излишне разговорчивым людям.

– Приехал для чего?

– Ищу девятипалого.

– Отрежь один Димбику, – беспечно предложил Коска, – облегчишь себе поиски.

Капитан зашипел и задергался, спутанный собственной перевязью, но Трясучка, уколов кончиком ножа в шею, принудил его вновь прижаться к столешнице.

– Он не просто девятипалый. Тот, которого я ищу, – донесся до него голос, похожий на сыплющийся гравий, но равнодушный, без малейшего намека на озабоченность сложившимся положением. – Слышал, он может быть здесь. Черный Кальдер думает, что он мог поселиться здесь. И я тоже думаю.

– Разве ты не видел, как много долгов было оплачено в Стирии? Месть вредит делам. И душе, не так ли, Темпл?

– Да, я слышал, что это так, – согласился стряпчий, которого Димбик видел лишь краем глаза. Как же капитан ненавидел его! Темпл со всем соглашался, всегда подтверждал слова командира и делал вид, будто знает все на свете, но молчит.

– Оставим души святошам, – говорил Трясучка. – А дела – торгашам. Вот месть – это по мне. А! Мать твою! – Димбик всхлипнул, готовясь к смерти. Но послышался всего лишь звон, когда вилка северянина упала на стол, разбрызгивая жидкий желток.

– Тебе было бы легче двумя руками. – Коска махнул наемникам, стоявшим у стен. – Господа, отойдите. Трясучка – мой старинный друг, и с его головы не упадет ни волоса. – В тот же миг опустились луки, мечи и копья. – Как думаешь, не пора ли теперь отпустить капитана Димбика? Если один из наших погибает, остальные сильно переживают. Как утята.

– От утят можно ожидать больше отпора, чем от этого сброда.

– Они – наемники. Сражение занимает последнее место в их мыслях. Почему бы тебе не присоединиться к нам? Как в старые добрые времена. Дружба, веселье, волнение в крови!

– Яд, предательство, жадность? Я решил, что лучше работаю в одиночку.

Внезапно давление на шею Димбика исчезло. Капитан вдохнул со сдавленным вскриком, когда ощутил, что его поднимают за воротник и отправляют в полет через всю комнату. Ноги его запутались, и, врезавшись в ближайшего подчиненного, он повалился вместе с ним под стол.

– Если встречу какого-нибудь девятипалого, я тебе сообщу, – сказал Коска, обнажив пожелтевшие зубы, и, упираясь руками в колени, выпрямился.

– Сообщи, – Трясучка спокойно перехватил нож, которым едва не лишил жизни капитана, и принялся резать мясо. – И закрой дверь, когда уйдешь.

Димбик медленно поднялся, прижимая пальцы к кровоточащей отметине на горле и не сводя глаз с Трясучки. Как бы он хотел убить эту грязную тварь. Ну, или хотя бы приказать убить. Но Коска приказал не причинять вреда северянину, а Коска, как бы там ни было, а было, как правило, не слишком обнадеживающе, главнокомандующий всей Роты. В отличие от прочего отребья, Димбик оставался солдатом. Он понимал такие истины, как уважение, повиновение, серьезное отношение к службе. Даже если все остальные отказывались понимать. Сказать точнее, очень важно сохранять серьезность, в то время как остальные не хотели. Капитан вернул перекрутившуюся перевязь на место, с отвращением отметив, что блестящий шелк замазан желтком. Какой же красивой она была когда-то! Никто не догадывался. И как же Димбик скучал по армии. Настоящей армии, а не этой извращенной насмешке над воинской службой.

Он был достойнейшим в Роте, а его презирали. Давали подчиненных меньше, чем другим, выбирали самые худшие поручения, обделяли при дележе награбленного. Он одернул поношенный мундир, вытащил гребешок и пригладил волосы, а потом решительно покинул подмостки, где натерпелся позора, с самым строгим видом, какой мог только на себя напустить. В окружении сумасшедших любой здоровый человек выглядит безумцем.

Суфин ощущал в воздухе запах дыма. Это напомнило ему другие, давние войны. Войны, на которых приходилось по-настоящему сражаться. Ну, или так казалось сейчас. Он шел на войну за свою страну, за своих друзей, за свою жизнь, за выживание… не важно, к чему это привело.

Наемники, которые пытались завалить сторожевую вышку, отказались от замысла и теперь сидели без дела, передавая друг другу бутылку. Инквизитор Лорсен стоял рядом с ними туча тучей.

– Вы закончили с лавочником? – спросил Коска, вернувшись с постоялого двора.

– Закончил.

– И что узнали?

– Он умер.

Недолгое молчание.

– Жизнь состоит из сплошных разочарований.

– Некоторые люди не выдерживают допроса с пристрастием.

– Осмелюсь заметить, моральное разложение приводит к слабости сердца.

– Но результат один и тот же, – подытожил инквизитор. – У нас есть список, согласованный с Наставником. Следующим будет Лоббери, а после – Эверсток. Поднимайте Роту, генерал.

Коска нахмурился. По наблюдениям Суфина, за сегодняшний день это было самое серьезное волнение, отразившееся на лице Старика.

– Может, стоит позволить людям переночевать? Отдохнуть какое-то время, насладиться гостеприимством местных обывателей?

– Вести о нашем походе не должны достичь ушей мятежников. Праведники не могут задерживаться. – Лорсену удалось произнести эту фразу без малейшего намека на улыбку.

– Праведники трудятся без устали, не так ли? – Коска надул щеки.

Суфин вдруг почувствовал такую усталость, что не смог бы, пожалуй, и руки поднять. Накатила изнуряющая беспомощность. Если где-то и можно найти праведного человека, то он, пожалуй, достойнейший называться им. Достойнейший в Роте. Он не гордился собой. Лучший червяк в навозной куче имеет больше поводов для самовосхваления. Просто, он – единственный, у которого оставался крохотный клочок совести. Ну, разве что кроме Темпла, хотя стряпчий проводил любое свободное мгновение, пытаясь доказать окружающим, что само понятие «совесть» ему незнакомо. Суфин смотрел, как законник стоит позади Коски, слегка ссутулившись, будто пытался спрятаться, и теребил пуговицы рубашки. Человек, который, вполне возможно, был кем-то, пытался приложить все усилия, чтобы казаться никем. Но посреди всего этого безумия и бессмысленного разрушения утрата идеалов одним человеком выглядела сущей мелочью. Может, Джубаир прав? Мог ли Бог быть мстительным убийцей, который наслаждается насилием? Суфин не мог подобрать слов, чтобы возразить.

Здоровенный северянин стоял на крыльце «Мясного дома Стапфера» и спокойно наблюдал, как они уезжают. Огромные кулаки покоились на перилах, солнце играло мертвенными бликами на серебряном глазе.

– И как вы намерены это описать? – спросил Темпл.

Суорбрек замер, глядя в записную книжку. Карандаш завис над страницей.

– Я постараюсь замять этот случай, – ответил он, закрывая книжку.

– Боюсь, вам еще о многом предстоит умалчивать, – фыркнул Суфин.

Следует все же сказать по справедливости, в этот день Рота Щедрой Руки проявила поразительную для них сдержанность. Они покидали Сквордил, оставив за собой совсем немного жалоб о беззастенчивых грабежах, голого торговца, подвешенного на сторожевой вышке, а на шею ему нацепили табличку, объявляя его судьбу уроком в назидание мятежникам Ближней Страны. Узнают ли когда повстанцы об этом уроке и сумеют ли извлечь из него что-либо для себя, Суфин не брался судить. Рядом с лавочником висели еще двое.

– А их за что? – спросил Темпл, хмуро оглядываясь назад.

– Молодого застрелили при попытке убежать, насколько я знаю. О втором не могу ничего сказать.

Темпл скривился, одернул потрепанные рукава.

– Что мы в силах поделать?

– Просто следуй за своей совестью.

– Для наемника ты слишком много рассуждаешь о совести! – зло огрызнулся стряпчий.

– А сам почему волнуешься, если тебе не нравится?

– Насколько я знаю, ты все еще на жалованье у Коски!

– Если я уйду, ты тоже уйдешь?

Темпл открыл было рот, но, не издав ни звука, закрыл его. Хмуро вглядываясь в горизонт, он теребил рукав. Теребил и теребил.

– Видит Бог, – вздохнул Суфин. – Я никогда не утверждал, что я – достойнейший из людей. – Несколько построек вдалеке горело, и столбы дыма поднимались к синему небу. – Просто я – достойнейший в Роте.

Прошлое есть у всех

Дождь усилился. Вода заполняла колеи от колес и глубокие отпечатки копыт и башмаков, пока они не превратились в сплошное болото, а дороге оставалось совсем немного до того, чтобы гордо называться рекой. Над городом висел словно серый занавес, а редкие огни в окнах с трудом пробивались сквозь туман, бросая тускло-оранжевые блики в бесчисленные лужи. Вода стекала в жидкую грязь из водостоков, и с крыш без водостоков, и с полей шляпы Лэмба, который сгорбился на козлах, молчаливый и мокрый. Вода сбегала тонкими струйками с арки городских ворот, на которых висела доска с названием – Эверсток. Вода смешивалась с пылью и грязью, покрывала шкуры волов – Кальдер очень сильно хромал на правую заднюю, а Скейл шел немногим лучше. Вода обливала лошадей, стоявших у коновязи перед жалкой лачугой, игравшей роль постоялого двора. Три жалкие лошади, потемневшие от дождя.

– Это они? – спросил Лиф. – Это их кони?

– Это они, – ответила Шай, холодная и липкая в промокшем плаще, словно покойница.

– И что делать будем? – Лиф пытался скрыть нотки волнения в голосе, но не слишком преуспел.

Лэмб не ответил ему. Вместо этого старик наклонился к Шай и почти ласково проговорил:

– Скажи, если тебе приходится выбирать между двумя клятвами – ты не можешь выполнить одну, чтобы не нарушить вторую, что ты будешь делать?

На взгляд Шай, такой выбор находился на грани выдумки, если учесть первоочередную задачу. Она пожала плечами, облепленными отвратительно мокрой рубахой.

– Выполню ту, которую считаю важнее. Я так думаю.

– Да, – пробормотал Лэмб. – Осенние листья на реке, так? Выбора нет никогда. – Они немного посидели молча, бездействуя и еще больше промокая. – Я войду первым. Привяжите волов, а потом входите тоже, но осторожно. – Он спрыгнул с фургона, расплескав башмаками грязь. – Если у тебя не хватает ума, чтобы остаться здесь. Это был бы лучший выход.

– Я буду участвовать, – воскликнул Лиф.

– А ты знаешь, какое участие потребуется? Ты убивал когда-нибудь человека?

– А ты?

– Главное, не стойте у меня на пути. – Лэмб чудесным образом переменился. Он больше не сутулился, стал выше и больше. Капли дождя барабанили по его плащу, слабый свет выхватывал половину его сосредоточенного лица, а вторая оставалась в темноте. – Не стойте на моем пути. Вы должны пообещать мне это.

– Хорошо, – согласился Лиф, бросая на Шай хитрый взгляд.

– Ладно, – кивнула она.

Ерунду какую-то морозил Лэмб. В каждый сезон окота в любой отаре нашлось бы множество ягнят отважнее, чем он. Но мужчины иногда ведут себя странно, когда задета их гордость. А вот Шай никогда не использовала гордость в полную силу. Потому-то она решила позволить ему болтать, что захочет, и даже войти первому. Когда они продавали зерно, это неплохо срабатывало, если припомнить. Пока Лэмбу будут морочить голову, она войдет следом. Спрятав нож в рукаве, она смотрела, как старый северянин, раскинув для равновесия руки, изо всех сил старается перейти улицу и не оступиться.

Если Лэмб оплошает, у нее должно получиться. Ведь и раньше они так делали. Не по таким серьезным поводам и с более достойными людьми. Шай убедилась, что нож свободно выскальзывает из мокрого рукава. Кровь стучала в висках. Она сможет это сделать. Она должна вновь это сделать.

Снаружи харчевня выглядела как полуразрушенный сарай, да и внутри не слишком искажала первое впечатление. Не думала она, что угодит в такое место, где будет с легкой тоской вспоминать «Мясной дом Стапфера». Жалкие язычки огня корчились в очаге, черном от грязи и копоти. В воздухе витал кислый смрад дыма, сырости и немытых испокон веков тел. Барная стойка представляла собой старую доску, прогнувшуюся посредине, всю потрескавшуюся и до блеска отполированную локтями за долгие годы. Хозяин харчевни, или, вернее, хозяин сарая, стоял за ней и протирал кружки.

Тесное с низким потолком заведение почти пустовало, что и неудивительно в столь ненастную ночь. Пять человек, включая двух женщин, сгрудившихся над тарелками с тушеным мясом в дальнем конце комнаты, Шай приняла за купцов. Костлявый потасканный мужчина склонился над кружкой. Испещренное черными пятнышками зеркало, какое и у нее когда-то было, выдавало в нем фермера. Следующий утопал в огромной шубе – между нею и шляпой с несколькими засаленными перьями торчала седая борода. На столе перед ним стояла полупустая бутылка, а напротив сидела, прямая, как судья на слушании дела, старуха из племени духолюдов со сломанным носом, волосами, перевязанными чем-то похожим на обрывки старого имперского знамени, и такими глубокими морщинами на лице, хоть тарелки ставь. Если твои тарелки вкупе с твоим зеркалом и твоей фермой не сожгли.

Взгляд Шай скользнул по троим оставшимся так небрежно, будто она хотела прикинуться, что не видит их вовсе. Но они там сидели. Трое, сбившиеся в плотную кучку. Выглядели как граждане Союза, если только правомочно определять родину людей, которые провели несколько лет в грязи и непогоде Ближней Страны, стирающей любые отличия. Двое помоложе. Один с разлохмаченными рыжими волосами и дерганый, будто с шилом в заднице. Второго отличали правильные черты лица, насколько Шай могла судить издалека и в полумраке, и куртка из овчины, перетянутая щегольским поясом с бронзовыми бляхами. Третий постарше, бородатый, в высокой шляпе, заломленной набок, как делают излишне самоуверенные мужчины. Причем, как правило, именно те мужчины, чья ценность тем меньше, чем выше самомнение.

Он был вооружен мечом – Шай заметила поцарапанную медную оковку ножен, мелькнувшую из-под плаща. У Красавчика – топор, тяжелый нож и моток веревки на поясе. Рыжий сидел к ней спиной, не позволяя верно оценить свое оружие, но, вне всяких сомнений, тоже припрятал клинок, а то и два.

С трудом верилось, насколько они обычны. Как тысячи старателей, ежедневно протекавших грязной рекой через Сквордил. Красавчик засунул большой палец за свой выпендрежный пояс. Ну, кто угодно мог так сделать, склоняясь к барной стойке после долгого трудового дня, проведенного в седле. Ну, разве что далеко не у всех путь пролегал через разрушенную ферму Шай, через ее разбитые надежды и похищение брата и сестры в проклятую тьму.

Она крепко сжала зубы и скользнула в комнату, держась в тени. Не прячась напоказ, но и не привлекая к себе внимания. Это было несложно, поскольку Лэмб вел себя совершенно не так, как обычно на продаже зерна. Он прошелся до другого конца стойки и оперся здоровенными кулаками о растрескавшееся дерево.

– Хорош тот вечер, когда можно сюда заглянуть, – сказал он хозяину харчевни, снимая шляпу и стряхивая с нее воду размашистыми движениями, наверняка стараясь привлечь внимание.

Только глубоко запавшие глаза старой духолюдки следили, как Шай крадется вдоль стены, но она не намеревалась поднимать шум.

– Немного дождливо, не правда ли? – отозвался трактирщик.

– Если дождь усилится, сможешь зарабатывать на переправе через улицу.

– Если будет прибыль, займусь обязательно, – человек за стойкой невесело глянул на малочисленных гостей. – Я слышал, люди толпами валят через Ближнюю Страну, но почему-то здесь их не бывает. Хотите выпить?

Лэмб стянул перчатки и бросил их перед трактирщиком.

– Хорошо бы пива.

Хозяин схватил железную, до блеска начищенную кружку.

– Нет, мне в эту, – возразил Лэмб указывая на большую глиняную на верхней полке. Она выглядела очень тяжелой и старомодной. – Люблю держать в руках то, что я могу почувствовать.

– Мы говорим о кружках или о бабах? – поинтересовался трактирщик, привставая на цыпочки, чтобы достать ее.

– А почему не о том и другом вместе? – усмехнулся Лэмб.

Как он сохранил способность улыбаться?

Взгляд Шай все время возвращался к мужчинам, сидевшим за другим концом стойки, молча сгорбившись над выпивкой.

– Издалека путь держите? – спросил хозяин.

– С востока, – Лэмб словно не замечал, что с плаща стекает вода. – С северо-востока. Из окрестностей Сквордила.

Один из троих, рыжий, оглянулся на Лэмба, фыркнул и повернулся к своим.

– Ого! Не близкий путь. Это ж сотня миль, не меньше.

– Как по мне, так больше. Дорога на проклятой телеге, запряженной волами, превратила мою задницу в отбивную.

– Если намерены двигаться дальше на запад, советую серьезно подумать. Множество людей, охочих до золота, идут в ту сторону. А я слышал, в пустошах зашевелились духолюды.

– Да ну!

– Не сомневайся, приятель! – вставил человек в шубе, высовываясь из нее, словно черепаха из панциря. Он обладал самым сильным и самым противным из всех голосов, слышанных Шай, а она в свое время общалась с множеством необычных людей. – Они кинулись в Дальнюю Страну, как муравьи, если разворотить им кучу. Злые, собравшиеся в большие стаи и ищущие человеческие уши, как в стародавние времена. Я слыхал, Санджид выкопал меч войны.

– Санджид? – Трактирщик пошевелил головой, как если бы воротник внезапно стал ему тесен.

– Император равнин собственной персоной. – Шай догадалась, что старый ублюдок просто наслаждается своими страшилками. – Его духолюды вырезали целый обоз. Недели две назад, в пустошах. Человек тридцать погибло. Они отрезали их уши и носы. И я заставляю себя не задумываться – а вдруг они им и концы отрезали?

– Для чего они им, дьявол меня раздери?! – воскликнул фермер, уставившись на старуху-духолюдку и содрогаясь всем телом.

Она не ответила. Даже не пошевелилась.

– Если вы собрались ехать на запад, я посоветовал бы найти хорошее общество. Желательно, чтобы у вас был настрой на победу и добрая сталь в запасе. Вот что я скажу… – и снова нырнул в шубу.

– Дельный совет, – Лэмб поднял кружку и неторопливо сделал маленький глоток. Шай невольно сглотнула, пожалев, что у нее пива нет. Черт возьми, ей хотелось убраться отсюда. Или уж начать делать то, ради чего они пришли. В то же время Лэмб сохранял невозмутимость, как если бы пахал поле у фермы. – Но я не уверен, что хочу отправиться туда во что бы то ни стало.

– А что занесло вас так далеко?

Лэмб неторопливо закатал влажные рукава рубахи, обнажая могучие предплечья, покрытые седыми волосами.

– Я кое-кого преследую.

Рыжий снова оглянулся. Целая буря подергиваний пробежала по его лицу и плечам. На этот раз он не отвел взгляд. Шай позволила ножу выскользнуть из рукава и спрятала его за рукой, сжимая в потной и горячей ладони.

– Зачем? – спросил трактирщик.

– Они сожгли мою ферму. Украли моих детей. Повесили моего друга, – проговорил Лэмб без всякого выражения и поднял кружку.

Повисла такая тишина, что было слышно, как он глотал. Один из торговцев даже обернулся, его брови поползли на лоб. «Шляпа» придвинул свою посудину, и Шай заметила, как напряглись сухожилия на его запястье. В этот миг вошел Лиф и остановился на пороге, растерянный и напуганный. Но все, не отрываясь, глазели на Лэмба, поэтому пропустили появление парня.

– Плохие люди, вне всяких сомнений, – продолжал северянин. – Они похищали детей по всей Ближней Стране и оставляли за собой след из повешенных. За последние несколько дней я похоронил, пожалуй, дюжину.

– И сколько этих ублюдков?

– Человек двадцать…

– Может, собрать парней и попробовать их отыскать? – спросил трактирщик, хотя казалось, что он-то как раз останется и будет продолжать натирать кружки. Но у кого повернулся бы язык обвинить его?

– А смысл? – Лэмб покачал головой. – Они уже далеко отъехали.

– Правда? Ну, ладно… Но я уверен, правосудие рано или поздно догонит их. Как говорится, возмездие неотвратимо.

– Правосудию придется удовольствоваться тем, что я от них оставлю, когда догоню. – Лэмб наконец-то закатал рукава так высоко, как хотел, и привалился боком к стойке, глядя прямо на тех троих. Шай ожидала всякого, но только не беспечно болтающего, беззаботно улыбающегося Лэмба, которого вроде как ничего и не тревожило. – Когда я говорил, что они далеко отъехали, то слегка слукавил. Трое из них отбились от остальных.

– Это точно? – спросил «Шляпа», вмешиваясь в беседу с трактирщиком так нагло, как вор срезает кошелек в суматохе.

– Точнее не бывает, – Лэмб твердо встретил его взгляд.

– Три человека, ты говоришь? – Рука Красавчика поползла вдоль пояса к топору.

В воздухе тяжелым облаком повисло ожидание грядущих неприятностей.

– Эй, погодите, – сказал хозяин постоялого двора. – Мне не нужны разборки…

– Я тоже не хотел разборок, – согласился Лэмб. – Но ветер дует вопреки нашему желанию. И у всех неприятностей привычки такие же. – Он откинул влажные волосы с лица. Широко распахнутые глаза северянина сияли, рот приоткрылся, дыхание участилось. Он улыбался. Но не как человек, ищущий решение сложной задачи, а как человек, который занимается любимым делом или получает удовольствие, скажем, от вкусной еды. Внезапно Шай совсем по-иному оценила шрамы, испещрявшие лицо отчима, и ощутила холодок, расползающийся вдоль хребта в руки и ноги и заставляющий стать дыбом каждый волос на теле.

– Я выследил этих троих, – проговорил северянин. – Встал на их след и гнался два дня.

Воцарилась томительная пауза. Трактирщик отступил, не выпуская кружку и полотенце из рук. Призрачная тень улыбки еще цеплялась за его лицо, но остальные уже поняли все. Трое преследуемых развернулись к Лэмбу и слегка расступились, оказавшись спиной к Шай, и она осознала, что крадется вперед, словно протискиваясь через мед и цепляясь дрожащими пальцами за рукоять ножа. Каждое мгновение растягивалось длиною в век, а дыхание раздирало глотку.

– И куда привел след? – спросил «Шляпа» осипшим голосом, почти беззвучным на последнем слове.

Лэмбова улыбка растянулась от уха до уха. Словно он сегодня отмечал свой день рождения.

– Прямо под ваши гребаные ноги.

«Шляпа» откинул плащ. Ткань еще парила в воздухе, когда он потащил из ножен меч.

Северянин запустил в него тяжелой кружкой. Удар пришелся прямо в лоб, и «Шляпа» упал, облитый пивом.

Стул противно заскрипел, когда фермер, пытаясь отшатнуться, перевалился через него.

Рыжий шагнул назад, освобождая место для драки или от страха, а Шай, обхватив его левой рукой, прижала нож к горлу.

Кто-то закричал.

Лэмб пересек комнату одним прыжком, поймал запястье Красавчика, когда он почти вытащил топор, выкрутил руку, в то же время вытащил нож у него из-за пояса и воткнул в пах. Двинул лезвие вверх, вспарывая живот. Брызги крови полетели во все стороны. Красавчик издал булькающий вопль, ужасно громкий в замкнутом помещении, и упал на колени, выпучив глаза и пытаясь удержать вываливающиеся кишки. Стукнув черенком ножа по затылку, Лэмб «вырубил» его и положил конец крику.

Женщина-купец вскочила, открыв рот.

Рыжий задергался в объятиях Шай. Она сжала его покрепче и прошептала в ухо, усиливая давление ножа: «Успокойся!»

«Шляпа» с трудом поднимался на ноги. Из рассеченной кружкой кожи на лбу текла кровь, заливая глаза. Лэмб схватил его за шею и, приподняв легко, как тряпичную куклу, ударил лицом о барную стойку. И еще раз. Череп трещал, как глиняный горшок. Потом опять. Голова «Шляпы» безвольно болталась. Капли крови попали на передник трактирщика, на стену за его спиной, даже на потолок. Лэмб высоко поднял нож. Его лицо все еще озаряла та самая безумная улыбка. Потом лезвие расплылось, превращаясь в поблескивающее пятно, и прошло сквозь спину человека, пригвождая его к стойке, которая раскололась вдоль. Он так и остался висеть, не доставая ногами до пола. Только башмаки скребли по доскам. А кровь растекалась, словно пролитая выпивка.

По мнению Шай, все это заняло времени не больше, чем три вдоха-выдоха, если бы она не затаила дыхание. Ее бросило в жар, голова кружилась, мир заиграл слишком яркими красками. Она моргнула, не вполне отдавая себе отчет, что же произошло. Но не двинулась с места. Она не шевелилась, и никто не шевелился. Только Лэмб шагал вперед – глаза блестели от слез, одна половина лица изуродована шрамами и забрызгана кровью, губы растянуты в безумной улыбке, обнажая зубы. На каждый выдох он издавал приглушенный рык, будто занимаясь любовью.

– Мать вашу, мать вашу… – хныкал Рыжий.

Шай прижатием лезвия ножа к кадыку снова утихомирила его. Здоровенный тесак, размером почти с меч, был засунут у него за пояс, и свободной рукой она вытащила оружие. Подошедший вплотную Лэмб, который едва не касался головой низких стропил, протянул руку и, сграбастав Рыжего за ворот рубахи, вырвал его из ослабевшей хватки Шай.

– Говори!

Северянин дал парню пощечину, настолько сильную, что мог сбить с ног, но сам же и удержал его.

– Я… – проблеял пленник.

Лэмб ударил его снова. От громкого звука вздрогнули купцы в дальнем конце комнаты.

– Говори!

– Чего тебе?

– Кто у вас главный?

– Кантлисс. Его так зовут. – Рыжий торопливо заговорил, захлебываясь слюной и путаясь в словах. – Грега Кантлисс. Я не знал, что они настолько плохие. Просто хотел перебраться отсюда в те края. И заработать чуток деньжат. Я работал на востоке, на переправе. А потом после дождя паром смыло… Я… – Удар. – Мы не хотели этого. Поверьте мне… – Удар. – Среди них есть полные отморозки. Северянин по кличке Рябой. Он стрелял в старика. А все смеялись…

– Ты видел, чтобы я смеялся? – Лэмб шлепнул его снова.

– Я тоже не смеялся! – Рыжеволосый попытался прикрыться слабой рукой. – Мы не хотели участвовать во всех этих убийствах. Потому и ушли от них! Кантлисс обещал нам, что просто ограбим кого-нибудь. А оказалось – мы крадем детей…

Удар Лэмба прервал его словоизлияния.

– Зачем он крал детей?

И подстегнул желание говорить еще одной пощечиной. Лицо парня перекосилось и раздулось с одной стороны. Из носа текла кровь.

– Он говорил, у него есть покупатель. Мы станем богатыми людьми, если доставим детей к нему. Говорил, что дети должны быть невредимы, ни одного волоска на головах. Требовал, чтобы в пути они не нуждались…

– Путь куда? – Очередной удар Лэмба.

– Для начала в Криз, он говорил.

– Это в верховьях Соквайи, – сказала Шай. – Ехать через всю Дальнюю Страну.

– Кантлисса ожидает лодка. Он поднимется вверх по реке… вверх по реке…

– Очень смешно. Потом куда?

Рыжий обмяк, едва ли не потеряв сознание. Веки едва трепетали.

– Не говорил. При мне не говорил. Может, Тэвернер знал… – его взгляд скользнул по трупу, прибитому ножом к стойке бара.

«Вряд ли он что-то способен рассказать», – подумала Шай.

– Кто покупает детей? – спросил Лэмб.

Рыжий качал избитой головой, будто пьяный. Лэмб шлепнул его снова, снова и снова… Одна из купчих спрятала лицо в ладонях. Вторая глядела твердо, но мужчина, сидевший рядом, насильно усадил ее на стул.

– Кто покупает?

– Не знаю, – шепеляво ответил парень, пуская розовые пузыри с разбитых губ.

– Стой на месте.

Лэмб отпустил Рыжего, вернулся к «Шляпе», вокруг башмаков которого натекла алая лужа, снял меч с его пояса, вытащил нож из-под плаща. После перевернул ногой Красавчика, который вперился безжизненным взглядом в потолок, в то время как его кишки вывалились из живота. Северянин взял его мокрую от крови веревку, вернулся к пленному и начал обвязывать один конец вокруг его шеи. Шай наблюдала за этим, оцепенев и ощущая противную слабость. Немудреные узлы, но вполне надежные. Потом Лэмб потащил парня к двери, а тот поплелся за ним, как побитая собака.

Но далеко они не ушли.

Трактирщик выбежал из-за барной стойки и загородил выход, подтверждая истину, что с первого взгляда никогда нельзя судить о способности человека на поступок. Он комкал в руках тряпку, будто мог защититься ею от зла. Шай не верила, что это чем-то поможет, но не могла не испытывать уважение к его кишкам. Оставалось надеяться, что Лэмб не разложит их рядом с потрохами Красавчика, которые валялись на окровавленных досках.

– Это неправильно, – сказал хозяин заведения.

– И каким образом, умерев, ты сумеешь это исправить? – Голос Лэмба звучал мягко и не содержал ни тени угрозы. Ему не нужно было кого-то пугать. Два мертвеца отлично справлялись с этой работой и без него.

Глаза трактирщика забегали, но не нашлось ни одного героя, чтобы встал рядом с ним. Все выглядели напуганными, словно Лэмб являлся олицетворением самой смерти. Только старая духолюдка сидела, выпрямившись и внимательно наблюдая за событиями, да ее спутник, одетый в шубу, закинул ногу за ногу и, не делая резких движений, подливал себе выпивку.

– Неправильно… – Голос трактирщика был слаб, как разбавленное водой пиво.

– Коль это произошло, то это правильно, – ответил Лэмб.

– Мы должны собрать людей, судить его, как положено, допросить свидетелей…

– Все, что ты должен, – старик шагнул вперед, – это спросить себя, хочешь ли ты стоять на моем пути.

Хозяин харчевни шагнул в сторону, и Лэмб поволок парня мимо него.

Шай поспешила следом, внезапно ощутив, что может двигаться.

Дождь из ливня перешел в размеренную морось. Лэмб протащил Рыжего через залитую водой улицу к арке городских ворот, достаточно высокой, чтобы проехал всадник. Или чтобы повесить пешего.

– Лэмб!

Шай спрыгнула с крыльца харчевни, проваливаясь по щиколотки.

– Лэмб!

Он взвесил веревку на ладони и забросил ее на перекладину.

– Лэмб!

Шай наконец-то перебралась через улицу, выдергивая ноги из липкой грязи. Северянин натянул свободный конец веревки, и парень привстал на цыпочки, когда петля затянулась у него под горлом, глупо озираясь, будто не соображая, что происходит.

– Тебе не кажется, что с нас хватит повешенных? – выкрикнула Шай, поравнявшись с ними.

Лэмб не отвечал, наматывая веревку на кулак.

– Никому это не надо!

Он молча сопел, продолжая поднимать Рыжего. Шай вцепилась в веревку и принялась пилить ее мечом около самой его шеи. Лезвие оказалось достаточно острым. Справилась она быстро.

– Убирайся прочь!

Парень моргал, глядя на нее.

– Беги, мудила гребаный!

Она пнула Рыжего под зад. Он отбежал на несколько шагов, споткнулся, повалился лицом в грязь, с трудом поднялся и скрылся в темноте все еще с воротником из петли на шее.

Шай повернулась к Лэмбу. Отчим глядел на нее, стоя с обрывком веревки в одной руке и мечом в другой. Смотрел и не видел, кажется. Он был вроде как не в себе. Неужели этот же человек склонялся над кроваткой Ро, когда девочка горела в лихорадке, и пел ей? Пел отвратительно, но ведь старался. И лицо его тогда кривилось от сострадания. А теперь Шай видела пустоту в его черных глазах, и страх охватил ее. Будто оказалась на краю бездны, и потребовалась каждая крупица храбрости, чтобы не кинуться наутек.

– Приведи их коней! – рявкнула она Лифу, появившемуся на пороге с плащом и шляпой Лэмба в руках. – Всех троих, живо!

Он кинулся выполнять поручение. А Лэмб все стоял, глядя вслед Рыжему, а дождь постепенно смывал кровь с его лица. Когда Лиф подвел ему самого могучего коня, северянин схватился за луку, попытался вскочить верхом, но лошадь дернулась и отступила. Лэмб покачнулся, попытался поймать стремя, но опять промахнулся и упал с громким плеском в лужу. Перевернулся и встал на четвереньки. Шай бросилась к нему:

– Ты ранен?

Он поднял взгляд, в глазах стояли слезы, и прошептал:

– Мертвецы, Шай, мертвецы…

Стараясь изо всех сил, она подняла его. Дьявольски трудная задача – старый хрыч весил, как покойник. Оказавшись на ногах, он схватил Шай за рукав и притянул к себе.

– Обещай мне… – тихо проговорил он. – Обещай мне, что больше никогда не встанешь на моем пути.

– Обещаю. – Она погладила Лэмба по изуродованной щеке. – Но коня для тебя все-таки придержу.

И выполнила обещание, схватив лошадь под уздцы и ласково бормоча ей на ухо. Жаль, что не нашлось никого, способного так же успокаивать ее саму, пока северянин медленно и устало забирался в седло, сцепив зубы от натуги. На спине коня он ссутулился, правой рукой взявши повод, а левой придерживая плащ у горла. И снова казался стариком. Дряхлее, чем когда-либо. Древняя развалина, раздавленная непосильными заботами.

– Он в порядке? – громким шепотом спросил Лиф, будто боялся быть подслушанным.

– Не знаю… – ответила Шай.

А Лэмб, казалось, не слышал ничего, глядя вдаль, в черный, слившийся с небом горизонт.

– А ты в порядке?

– Тоже не знаю. – Она ощущала, что привычный ей мир разбит вдребезги и катится в пропасть, а ее влечет ветер по бескрайнему морю и земли не видно. – А ты?

Лиф покачал головой и опустил глаза.

– Тогда лучше тебе забрать из фургона все, что может пригодиться в дороге, и в путь.

– А как же Скейл и Кальдер?

– Они еле ходят, а нам нужно спешить. Бросим их здесь.

Ветер швырнул капли дождя в лицо Шай, которая натянула поглубже шляпу и крепко сжала зубы. Брат и сестра – вот на чем следует сосредоточиться. Они – звезды, по которым Шай сверяла свой путь, два источника света в кромешном мраке. Только они имели значение.

Потому она толкнула лошадь пятками и повела спутников в сгущающуюся ночь. Но не успели они отъехать от городка, как ветер донес шум. Шай натянула повод. Вытащив меч – длинный и тяжелый старый палаш с односторонней заточкой, Лэмб поставил своего коня рядом.

– Кто-то сзади! – воскликнул Лиф, вытаскивая лук.

– Убери его! В такой темноте ты, скорее, застрелишь себя. Или, того хуже, меня.

Прислушавшись, Шай различила стук копыт на дороге, скрип фургона, увидела пляшущее пятно света за деревьями. Жители Эверстока решили их преследовать? Трактирщик оказался бо́льшим приверженцем правосудия, чем показалось на первый взгляд? Она вытащила из ножен короткий меч с роговой рукоятью. Клинок вспыхнул алым в последнем прикосновении сумерек. Шай понятия не имела – чего же ждать? Если бы сам Иувин возник из темноты и поприветствовал бы их, она бы нисколько не удивилась, а поинтересовалась бы, куда он держит путь.

– Погодите! – донесся самый сильный и противный голос из всех слышанных Шай.

Никакой это не Иувин. Человек в шубе. Он появился верхом, удерживая факел в одной руке.

– Я – друг! – сказал он, переводя лошадь на шаг.

– Но не мой друг, – ответила Шай.

– Так давай для начала исправим это недоразумение!

Он запустил руку в седельную сумку и, выудив недопитую бутылку, кинул ее Шай. Выкатился фургон, запряженный парой лошадей. Ими правила старуха из племени духолюдов, храня все то же невозмутимое выражение, что и в харчевне. В зубах она держала старую трубку из чаги, но не курила ее, а просто жевала.

Они немного постояли друг напротив друга в темноте, а потом Лэмб спросил:

– Что вам нужно?

Незнакомец неспешно выпрямился и сдвинул шляпу на затылок.

– Довольно проливать кровь нынче ночью, здоровила. Мы – не враги вам. А даже если бы и были, то я в корне готов поменять мнение. Просто я хочу поговорить, вот и все. Сделать предложение, которое всем нам может пойти на пользу.

– Тогда давай, говори, – сказала Шай, вытаскивая пробку зубами, но держа меч наготове.

– Начну, пожалуй. Меня зовут Даб Свит.

– Ух, ты! – удивился Лиф. – Прям как того разведчика, о котором столько историй рассказывают!

– Точно. Потому что он – это я.

– Ты – Даб Свит? – Шай даже пить перестала. – Тот, кто первым увидел Черные горы?

Она передала бутылку Лэмбу, который сразу сунул выпивку в руки Лифу. Парень сделал глоток и закашлялся.

– Сдается мне, горы первыми увидели меня, – резко хихикнул Свит. – Но духолюды жили там за несколько сот лет до моего появления. А до того – имперцы. И кто знает, какие племена селились там в стародавние времена. Кто может сказать, что в этом мире он в чем-то опередил других?

– Но ты убил того самого большого бурого медведя в верховьях Соквайи голыми руками? – спросил Лиф, возвращая бутылку Шай.

– Я много раз бывал в верховьях Соквайи, но в той истории есть маленько преувеличений. – Даб Свит улыбнулся, и морщины расползлись по его щекам. – Можно, само собой, бороться голыми руками, но я не думаю, что это очень уж разумно. Мое главное правило в подходе к медведям, как и к большинству опасностей, – избегать их. Но память – странная штука, она утекает, как вода, и кое-что смывает. Так что я не могу подтвердить всего, что со мной происходило.

– Может, ты и имя свое позабыл? – Шай еще глотнула из горлышка – в ней проснулась адская жажда.

– Женщина! Я согласился бы с тобой, если бы моим именем не было помечено это потертое седло. – Он похлопал ладонью по видавшей виды коже. – Даб Свит.

– После всех этих историй я представляла тебя повыше ростом.

– Да, я такое слышал, что во мне должно быть полмили роста. Люди любят приукрасить. И когда их несет, то никому нет дела, какой я на самом деле вырос. Согласны?

– А кто эта старая духолюдка с тобой?

Неторопливо и торжественно, как будто читала панихиду, старуха произнесла:

– Он – моя жена.

Свит снова разразился скрипучим смехом.

– Признаться, я и сам иногда так думаю. Эту духолюдку зовут Кричащая Скала. Мы обшарили сверху донизу каждый закоулок в Ближней Стране, и в Дальней Стране, и еще во многих землях, которым еще названия не придумали. Сейчас мы работаем проводниками, разведчиками, охотниками, чтобы провести Братство переселенцев через равнины в Криз.

– Это как? – прищурилась Шай.

– Я тут услыхал краем уха, что вы направляетесь в ту же сторону. Лодку вы для себя не найдете – никто не захочет вас подбросить, я имею в виду. И это значит, что вам придется пересечь равнины своим ходом – верхом, пешком или на колесах. А если учесть, что духолюды зашевелились, вам лучше найти спутников.

– То есть вас.

– Может, я никого и не задушу по дороге, но я знаю Дальнюю Страну. Немного лучше других. И если уж кто и сумеет довести вас до Криза с ушами на голове, так это я.

Кричащая Скала откашлялась и передвинула трубку из одного угла рта в другой.

– Это я и Кричащая Скала.

– А что тебя подтолкнуло предложить нам помощь? – спросила Шай. Особенно после того, что они видели недавно.

– Мы начали готовиться к путешествию до того, как на равнинах стало неспокойно. – Свит поскреб колючую бороду. – А теперь там забот – полон рот. У нас есть люди, знакомые с железяками, но у них слишком мало опыта и слишком много груза. – Он скользнул по Лэмбу оценивающим взглядом. Клэй мог так оценивать зерно перед покупкой. – Сейчас в Дальней Стране неспокойно. Поэтому нам нужны люди, которые не падают в обморок при виде крови. – Он глянул на Шай. – Сдается мне, ты тоже сумеешь удержать меч, если приспичит.

– Он так и норовит выпасть из руки. – Она «взвесила» оружие на ладони. – И что ты предлагаешь?

– Обычно люди или оплачивают путь, или привносят в Братство свои умения. А потом мы все живем одной семьей, помогаем друг другу. Здоровяк…

– Лэмб.

– Что, правда? – Свит приподнял бровь.

– Имя не хуже других, – ответил северянин.

– Спорить не буду. Ты можешь ехать бесплатно – я видел, что ты сумеешь принести пользу. Ты, женщина, можешь отдать половину взноса. Ну, и парнишка оплатит полный взнос. Это составит… – Свит наморщил лоб, считая в уме.

Может, Шай и стала свидетелем смерти двух человек этой ночью, а еще одного спасла, может, в животе у нее крутило, а голова продолжала кружиться, но она не собиралась позволить обвести ее вокруг пальца.

– Мы все едем бесплатно.

– Что?

– Это – Лиф. Он управляется с гребаным луком лучше всех, кого ты мог знать. Он полезен.

– Он? – Даб Свит, казалось, здорово сомневался в услышанном.

– Я? – промямлил Лиф.

– Так что мы все едем бесплатно. – Шай сделала последний глоток и бросила собеседнику бутылку. – Или так, или мы вообще никуда с вами не едем.

Свит прищурился, хорошенько приложился к горлышку, глянул на Лэмба и долго сидел неподвижно в темноте, только отсветы факела плясали в его глазах. Потом он вздохнул.

– А ты любишь торговаться, правда?

– Мое главное правило в подходе к обману – избегать его.

Свит хохотнул, выслал коня вперед и, зажав бутылку локтем, стянул зубами перчатку, протянул ладонь.

– По рукам. Думаю, ты мне понравишься, детка. Как тебя кличут?

– Шай Соут.

– Шай? – он снова поднял бровь.

– Это – имя, старина, а не жалоба. А теперь гони обратно бутылку.

Таким образом, они продолжили путь вместе. Даб Свит болтал без умолку надтреснутым, но мощным голосом. Говорили обо всем и ни о чем. Часто смеялись, как будто не оставили позади двух мертвецов. Пускали по кругу бутылку, пока выпивка не закончилась. Шай, чувствуя в животе тепло, швырнула бутылку в ночь. А когда Эверсток превратился в кучку огней позади, она натянула поводья и поравнялась с человеком, которого имела больше поводов, чем кого бы то ни было, называть отцом.

– Тебя ведь не всегда звали Лэмбом, правда?

Он посмотрел на нее, потом отвел глаза. Сгорбился еще сильнее, кутаясь в плащ. Большой палец скользил туда-сюда, потирая обрубок среднего, недостающего.

– Прошлое есть у всех, – сказал он наконец.

Более чем верно.

Похищенные

Детей всякий раз оставляли безмолвной кучкой, когда Кантлисс приказывал гуртовать их. Гуртовать. Он так и называл эту работу, как будто имел дело с ничейными коровами и никаких убийств вообще не было. Будто они и не делали ничего из того, что произошло на ферме. Не смеялись, вспоминая потом, как притаскивали малышню с выпученными глазами. Рябой всегда смеялся неприятным смехом – у него не хватало двух зубов спереди. Но ржал так, словно убийство – самая забавная шутка в мире.

Вначале Ро пыталась угадывать, где они проходят. Хотела оставлять какие-то знаки для тех, кто, возможно, пойдет по следу. Но леса и поля сменились обширными пустошами, где только изредка попадались приметные кусты. Они уходили все дальше и дальше на запад, это она поняла, но ничего сверх. Ей хватало забот о Пите и о других детях, о которых Ро заботилась, как могла, – чтобы были сытыми, умытыми и молчали.

Здесь собрали самую разную детвору, но никого старше десяти лет. Двадцать один ребенок, еще не так давно, пока мальчишка по имени Кейр не попытался сбежать. Рябой отправился за ним и возвратился забрызганный кровью. Таким образом, их осталось два десятка, и больше никто не хотел убегать.

Еще за ними присматривала женщина по кличке Пчелка. Хорошая, если не обращать внимания на шрамы от залеченного сифилиса на руках. Она иногда обнимала детей. Но не Ро, которая не нуждалась в заботе, и не Пита, у которого была Ро, чтобы обнимать, а некоторых самых маленьких. Она уговаривала их замолчать, когда они плакали, потому что боялась Кантлисса до усрачки. Порой он бил ее, после чего Пчелка вытирала сочащуюся из носа кровь и оправдывала его. Говорила, что у него была трудная жизнь, что от него отвернулись люди и в детстве избивали сверстники. На взгляд Ро, это еще не повод, чтобы бить других, но, по всей видимости, всем требовались хоть какие-то оправдания. Даже самые слабые.

По мнению Ро, в Кантлиссе ни единая проклятая черточка не вызывала уважения.

Он ехал впереди отряда, одетый словно богатый и знатный человек, а не убийца и похититель детей, который пытался хоть чуть-чуть выделиться, собирая вокруг себя еще более гнусное отребье. По ночам он требовал разводить огромный костер, поскольку любил смотреть, как пляшут языки пламени. Потом он напивался, а напившись, горько кривил губы и жаловался на то, что жизнь никогда не была к нему справедлива – его обжулили с наследством, и вообще ничего в этом мире не происходило так, как он хотел.

Однажды они остановились на целый день около широкого водного потока, и Ро спросила его:

– Куда вы нас ведете?

– Вверх по течению, – только и ответил Кантлисс.

Они погрузились в лодку, а потом пошли против течения. Сухопарые, жилистые мужчины гребли и отталкивались шестами, а равнина проплывала мимо и на горизонте сквозь туман проступали три синих пика на фоне небес.

Вначале Ро думала, что судьба смилостивилась над ними – не надо больше трястись в седле, сиди себе да и все. Просто найди себе место под навесом, наблюдай, как земля ползет мимо, и привыкай к тому, что прежняя жизнь потихоньку стирается из памяти, все тяжелее вспомнить лица людей, которых ты когда-то знал, чувствуешь себя как во сне и ожидаешь приближение кошмара.

Рябой время от времени сходил на берег с луком и несколькими помощниками, а потом возвращался с добытой дичью. Потом отдыхал, курил и смотрел на детей. И улыбался часами напролет. Когда Ро увидела его щербатую ухмылку, то вспомнила, как он стрелял в Галли и оставил старика, утыканного стрелами, висеть на дереве. И ей очень захотелось заплакать, но она знала, что не имеет права. Она – одна из самых старших и должна показывать пример малышне, быть сильной. Она считала, что если не расплачется, то это уже маленькая победа. Ну и что, что маленькая? Победа всегда победа, говорила когда-то Шай.

Через несколько дней они увидели столбы дыма, поднимающиеся к небу и подчеркивающие его необъятность, вдалеке из моря травы. Черные крестики птиц-падальщиков кружились там же. Начальник над лодочниками сказал, что надо возвращаться, что-то долго объяснял о духолюдах, но Кантлисс только рассмеялся и передвинул рукоять ножа на поясе. А потом посоветовал лодочнику бояться тех опасностей, что у него под боком. Вот и весь разговор.

В ту же ночь один из похитителей растолкал Ро и принялся рассказывать, что она ему кого-то напоминает. Хотя он улыбался при этом, но глаза отводил. От мужчины разило перегаром, а когда он схватил девочку за руку, Пит изо всех сил ударил его. Хотя какие там у него силы? Зато проснулась Пчелка и закричала. Подбежал Кантлисс и оттащил своего человека. А Рябой бил его ногами, пока тот не перестал шевелиться, и сбросил за борт. И Грега Кантлисс орал остальным, что товар не про их честь и чтобы не смели распускать свои гребаные ручонки, иначе – готов биться об заклад! – ни один не получит оговоренной оплаты.

Ро знала, что не должна была этого говорить, но вспыхнула и не сдержалась:

– Моя сестра идет по следу! Если хочешь биться об заклад, то бейся! Она тебя найдет!

Она думала, что Кантлисс ударит ее, но он всего лишь посмотрел на нее так, словно она была самой мелкой из преследующих его всю жизнь неудач, и сказал:

– Малышка, прошлое утекло, как вода. Чем скорей ты вобьешь это в свои мозги, которые меньше булавочной головки, тем лучше. Никогда ты не увидишь сестру. Никогда больше.

И ушел на нос корабля, с недовольной рожей вытирая мокрой тряпкой капли крови со щегольской одежды.

– Он сказал правду? – спросил Пит. – Никто за нами не придет?

– Шай придет. – Ро никогда не сомневалась в том, что если сестра что-то решила, то добьется этого любой ценой. Но она никогда не призналась бы, что в глубине души надеется, что Шай не придет, поскольку очень не хотела видеть сестру, утыканную стрелами. А что она смогла бы поделать? Даже с тремя сбежавшими, двумя, которые остались продать большую часть лошадей, и тем, кого убил Рябой, у Кантлисса оставалось тринадцать человек. И Ро не знала, кто сможет с ними справиться.

Она скучала по Лэмбу. Он мог улыбнуться и сказать: «Все хорошо. Не бойся». Так он говорил во время грозы, когда она не могла заснуть от страха. Вот было бы хорошо…

Братство

Какая дикая жизнь, какой свежий взгляд на жизнь. Но какой дискомфорт.

Генри Уодсворт Лонгфелло

Совесть и гонорея

– Молишься?

– Нет, – вздохнул Суфин. – Я просто варю овсянку, стоя на коленях с закрытыми глазами. Да, я молюсь. – Он приоткрыл один глаз и уставился на Темпла. – Не желаешь ко мне присоединиться?

– Я не верю в Бога, ты разве забыл? – Темпл понял, что опять перебирает пальцами подол рубахи, и усилием воли остановил себя. – Признайся честно, он хоть пальцем когда-нибудь пошевелил, чтобы тебе помочь?

– В Бога нужно верить, а не любить его. Кроме того, я знаю, что помощи не достоин.

– Зачем ты тогда молишься?

Суфин накрыл голову накидкой для молитвы, подсматривая за Темплом из-под края.

– Я молюсь за тебя, брат. Похоже, ты в этом нуждаешься.

– Да, мне слегка… не по себе… – Теперь от волнения Темпл сосредоточился на левом рукаве и снова убрал пальцы. Во имя Господа, неужели его пальцы не успокоятся, пока не распустят до последней нитки каждую рубашку? – У тебя не было чувства, что страшный груз давит на плечи?

– Часто.

– И грозит обрушиться в любой миг?

– Постоянно.

– И ты не знаешь, как из-под него выбраться?

– Но ведь ты знаешь?

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

– Нет! – воскликнул Темпл, отшатываясь. – Нет, нет…

– Старик тебя слушается.

– Нет!

– Ты мог бы поговорить с ним, заставить отступиться…

– Я пытался, он даже слышать не хочет!

– Может, ты не слишком старался? – Темпл зажал уши ладонями, но Суфин отвел его руки. – Легкий путь приводит в никуда.

– Тогда ты сам поговори с ним!

– Я – всего лишь разведчик.

– А я – всего лишь стряпчий! И никогда не корчил из себя праведника!

– И никто из праведников так не делает.

Темпл высвободился и зашагал прочь по лесу.

– Если Бог хочет, чтобы это прекратилось, пусть сам и прекращает. Ведь он всесильный!

– Никогда не перекладывай на Бога работу, которую можешь сделать сам! – донесся голос Суфина, и Темпл сгорбился, будто бы слова ранили его подобно брошенным камням. Нет, этот человек становится похожим на Кадию. Оставалось надеяться, что и не закончит так же.

Как и следовало ожидать, больше никто в Роте не стремился покончить с насилием. Между деревьями сновали туда-сюда охочие до битвы люди – подгоняли амуницию, точили оружие, снаряжали луки. Пара северян толкались, постепенно входя в раж и разогреваясь. Двое кантиков молились, опустившись на колени перед благословенным камнем, который заботливо водрузили на пень, но вверх «ногами». Каждый человек, независимо от избранного пути, рассчитывает на Божью помощь.

Громадный фургон выкатили на поляну, лошадей распрягли и дали им ячменя. Коска красовался у одного из колес, обрисовывая в общих чертах свое видение атаки на Эверсток перед верхушкой Роты. Он ненавязчиво переходил со стирийского на всеобщий, а также помогал выразительными жестами рук и шляпы понять тем, кто не владел ни тем, ни другим. Суорбрек присел на валун неподалеку и держал карандаш наготове, чтобы описывать великого человека в гуще событий.

– …итак, часть Роты под командованием капитана Димбика нападает с запада, вдоль реки!

– Есть, генерал! – провозгласил Димбик, приглаживая мизинцем несколько засаленных волосин.

– Наряду с этим Брачио поведет свой отряд с востока!

– Наря… Чего-чего? – проворчал стириец, трогая языком гнилой зуб.

– Одновременно, – пояснил Балагур.

– О!

– И Джубаир спустится по склону холма, завершая окружение! – Перо на шляпе Коски победно воспряло, символически знаменуя поражение сил тьмы.

– И никто не должен бежать, – проскрипел Лорсен. – Всех следует допросить.

– Конечно, – Коска выпятил нижнюю челюсть и глубокомысленно почесал шею, где уже появилась розоватая сыпь. – И все захваченное должно быть заявлено, оценено и отмечено, чтобы разделить согласно Правилу Четвертей. Вопросы будут?

– Скольких человек инквизитор Лорсен запытает сегодня до смерти? – напряженным голосом спросил Суфин.

Темпл уставился на него с открытым ртом. И не он один.

– Я полагал, речь идет о вопросах, связанных с тактикой… – Коска продолжал чесаться.

– Столько, сколько будет нужно, – отрезал инквизитор. – Вы думаете, я этим наслаждаюсь? Мир – серое место. Место полуправды. Он весь состоит из полуобмана и полуправды. И все же есть ценности, за которые стоит бороться. И тут нужно прилагать все усилия и все старания. Полумерами ничего не добьешься.

– А если там нет никаких бунтовщиков? – Суфин вырвал рукав из безумной хватки Темпла. – Что, если вы ошибаетесь?

– Иногда ошибаюсь, – легко согласился Лорсен. – Мужество заключается в том, чтобы ошибки признавать. Все мы, случается, о чем-то сожалеем, но нельзя поддаваться неудачам. Иногда приходится совершать мелкие преступления, чтобы не допустить больших. Бывает так, что меньшее зло приносит большую пользу. Целеустремленный человек должен делать твердый выбор и отвечать за последствия. Иначе остается сидеть и ныть, что мир слишком несправедлив.

– Мне помогает, – произнес Темпл с неестественным смешком.

– А мне не помогает, – лицо Суфина странно изменилось, будто он выглядывал что-то вдали, и Темпл ощущал, что ни к чему хорошему это не приведет. – Генерал Коска, я хочу пойти в Эверсток.

– Так мы сейчас все вместе и пойдем. Ты разве не слышал мой приказ?

– Перед атакой.

– Зачем? – требовательно спросил Лорсен.

– Хочу поговорить с горожанами. Дать им возможность самим выдать всех мятежников. – Темпл вздрогнул. Господи, да это же смехотворно. Благородно, справедливо, но смешно. – Чтобы избежать того, что произошло в Сквордиле…

– А я думал, мы идеально сработали в Сквордиле… – озадаченно протянул Коска. – Рота, состоящая из котят, боюсь, не могла бы стать ласковее. Вам так не показалось, Суорбрек?

Писатель поправил очки и проговорил:

– Достойная уважения сдержанность.

– Это – нищий город, – Суфин указал за лес слегка подрагивающим пальцем. – У них и брать-то нечего.

– Откуда нам знать точно, пока не поглядим? – Нахмурившийся Димбик поскреб ногтем краску на перевязи.

– Дайте мне одну попытку, прошу вас. – Суфин сложил руки перед грудью и смотрел прямо в глаза Коски. – Я молю.

– Молитвы происходят от высокомерия, – проворчал Джубаир. – Человек рассчитывает изменить промысел Божий. Но действия Бога заранее предначертаны и слова Его произнесены.

– Трахать я его хотел тогда! – рявкнул Суфин.

– О! – Джубаир неторопливо приподнял бровь. – Ты еще увидишь – это Бог всех трахает.

Возникла временная тишина, нарушаемая лишь позвякиванием воинского снаряжения, которое в это утро разносилось по лесу, соперничая с пением птиц.

Старик вздохнул и потер переносицу.

– Похоже, ты решительно настроен.

– Целеустремленный человек должен делать твердый выбор и отвечать за последствия, – ответил Суфин словами Лорсена.

– А если я соглашусь, тогда что? Твоя совесть будет сидеть, как заноза в заднице, всю дорогу через Ближнюю Страну и обратно? Мне это может прискучить самым решительным образом… Совесть может доставлять кучу неудобств, как гонорея. Взрослый человек должен мучиться в одиночку, а не выставлять страдания напоказ перед друзьями и сослуживцами.

– Вряд ли совесть и гонорею можно сравнивать, – вставил Лорсен.

– Конечно! – многозначительно согласился Коска. – Гонорея гораздо реже приводит к смертельным последствиям.

– Должен ли я понимать ваш ответ, что вы всерьез рассматриваете это безумное предложение? – Лицо инквизитора стало бледнее, чем обычно.

– И вы, и я. В конце концов, город окружен, никто не выскользнет из нашей ловушки. Но его предложение, возможно, облегчит наш труд. Как ты думаешь, Темпл?

– Я? – моргнул стряпчий.

– Ну, я, кажется, произнес твое имя? И гляжу прямо на тебя.

– Да… Но я…

Он старался избегать трудного выбора по весьма серьезной причине. Он всегда выбирал неправильно. Тридцать лет нищеты и страха перед грядущими бедствиями, закончившиеся здесь, в весьма затруднительном положении, могли быть достаточным тому подтверждением. Он посмотрел на Суфина, на Коску, на Лорсена и опять на Суфина. С кем быть выгоднее? Где меньше опасность? И кто на самом деле… прав? Дьявольски трудно выбирать во всей этой путанице.

– Ладно…

– Человек совестливый, и человек сомневающийся, – генерал надул щеки. – Бог должен хранить вас. У вас есть один час.

– Я вынужден протестовать! – возмутился Лорсен.

– Если вынуждены, то ничего не поделаешь. Но, боюсь, я не услышу вас за всем этим шумом.

– Каким шумом?

Коска заткнул уши пальцами:

– Бла-ла-ли-ла-ла-ли-ла-ла-ли!..

Он продолжал завывать, пока Темпл спешил, лавируя между деревьями, за Суфином. Под их подошвами хрустели сухие ветки, гнилые шишки и палая побуревшая хвоя. Голоса людей постепенно затихали. Наконец остался лишь шелест ветвей, щебет и трели птиц.

– Ты совсем спятил? – прошипел Темпл, изо всех сил стараясь не отстать.

– Все у меня в порядке.

– А что ты творишь?

– Хочу поговорить с ними.

– С кем?

– С тем, кто согласится слушать.

– Ты не сумеешь исправить мир переговорами!

– А что ты предлагаешь использовать? Огонь и меч? Договорные обязательства?

Они миновали последний пост удивленных часовых – Берми вопросительно глянул, но Темпл ответил лишь беспомощным пожатием плеч, – а потом вышли на опушку, на яркий солнечный свет. Несколько дюжин строений Эверстока цеплялось за речную излучину в низине. И, пожалуй, к большинству из них применить наименование «строения» было бы преувеличением. Чуть-чуть лучше, чем просто хижины, а улицы – сплошная грязь. Чуть-чуть лучше, чем жалкие лачуги, а улицы – дерьмо, да и только, но Суфин целеустремленно шагал к ним.

– Черт побери! Что он делает? – прошипел Берми из безопасного полумрака зарослей.

– Думаю, идет по зову совести, – ответил Темпл.

– Совесть – дерьмовый проводник. – Стириец не выглядел убежденным.

– Я это ему частенько говорил. – Но Суфин по-прежнему следовал ей. – О, Боже! – пробормотал Темпл, вздрагивая и поднимая глаза к небу. – О, Боже! О, Боже… – И он побежал следом, путаясь в высокой траве с мелкими белыми цветочками, названия которых не знал.

– Самопожертвование вовсе не благородная затея! – закричал, догоняя. – Я видел, каким оно бывает. Оно уродливо и бессмысленно! Никто не поблагодарит тебя!

– Может, Бог поблагодарит.

– Если Бог есть, у него имеются заботы поважнее.

Суфин продолжал шагать, не глядя по сторонам.

– Возвращайся, Темпл. Это – нелегкий путь.

– Да я понимаю, мать его растак! – Он схватил Суфина за рукав. – Давай вместе вернемся!

– Нет! – Разведчик вырвался и продолжал идти.

– Тогда я ухожу!

– Уходи.

– Мать твою! – И Темпл снова поспешил вдогонку. Город все приближался и с каждым шагом становился все меньше и меньше похожим на нечто, за что стоило отдавать жизнь. – Что ты намерен делать? Ведь ты что-то думал?

– Ну, думал… чуть-чуть…

– Не слишком обнадеживающе.

– Я не ставлю перед собой цель обнадеживать тебя.

– Тогда ты охренительно хороший проводник.

Они прошли под аркой, сбитой из грубо обтесанных брусьев. Над головой скрипела доска с надписью: «Эверсток». Двинулись дальше, обходя самые заболоченные куски залитой грязью главной улицы, между сильно покосившимися домишками, одноэтажными, сбитыми из корявых сосновых досок.

– Господи, какой нищий городок… – бормотал под нос Суфин.

– Напоминает мне родину, – прошептал Темпл.

Она тоже не отличалась роскошью. Выжженный солнцем пригород Дагоски, бурлящие трущобы Стирии, заброшенные деревушки Ближней Страны. Всякая держава богата по-своему, бедны они все одинаково.

Женщина обдирала тушку, которая была то ли кроликом, то ли кошкой, и Темпл чувствовал, что ей на это наплевать. Пара полуголых детей самозабвенно колотили друг дружку деревянными мечами на улице. Длинноволосый старикан восседал на крыльце одного из немногих каменных зданий, а у стены стоял прислоненный меч, определенно не похожий на игрушку. Все они смотрели на Темпла и Суфина с мрачной подозрительностью. Несколько ставней захлопнулось со стуком, и сердце Темпла тревожно забилось. Когда залаяла собака, он чуть не обделался. Зловонный ветерок холодил выступающий на лбу пот. В голове роились мысли – не совершает ли он самый дурацкий поступок в жизни, граничащий с идиотизмом. В конце концов он решил, что сегодняшний день пока что в верхней части списка, но, чтобы перебраться на первое место, потребуется немного времени.

Блистательным сердцем Эверстока мог считаться сарай с пивной кружкой на вывеске выше входа и разношерстными посетителями. Пара из них походили на фермера с сыном – оба мосластые и рыжие, у парня – сумка через плечо. Сидя за столом, они поглощали скудную пищу, весьма несвежую на первый взгляд. Грустный типчик, увешанный потертыми лентами, сгорбился над кружкой. Темпл принял его за странствующего певца и надеялся, что тот предпочитает печальные баллады, поскольку одним своим видом вызывал слезы. Женщина копошилась над огнем в почерневшем очаге и кинула косой взгляд на вошедшего законника.

На барной стойке – корявая доска со свежей трещиной вдоль – выделялось замытое пятно, подозрительно похожее на кровь. Позади нее хозяин заведения тщательно протирал кружки тряпицей.

– Еще не поздно, – прошептал Темпл. – Можем через силу проглотить по кружечке той мочи, что здесь продается, а потом улизнем и никакого вреда.

– Пока сюда не ворвется оставшаяся часть Роты.

– Я имел в виду – вреда нам…

Но Суфин уже подошел к стойке, оставив Темпла пробормотать проклятие на пороге, прежде чем последовать за ним.

– Чего желаете? – спросил трактирщик.

– Около четырехсот наемников окружили ваш городок и собираются атаковать, – сказал Суфин, и надежды Темпла избежать неприятностей разлетелись вдребезги.

Повисла томительная тишина. Более чем томительная.

– У меня была не самая лучшая неделя, – проворчал трактирщик. – И у меня нет настроения шутить.

– Если бы мы намеревались вас развеселить, то придумали бы что-то более удачное, – в тон ему отозвался Темпл.

– Здесь Рота Щедрой Руки во главе с отвратительным наемником Никомо Коской. Их наняла инквизиция, чтобы искоренить мятеж в Ближней Стране. Если вы не будете с ними сотрудничать целиком и полностью, то ваша плохая неделя станет намного хуже.

Теперь трактирщик прислушался к ним. Да и все люди в зале прислушивались к ним, не собираясь отвлекаться. Хорошо ли находиться вот так на виду, Темпл не брался судить. Во всяком случае, не мог припомнить последнего раза.

– А если в городе есть повстанцы? – Фермер привалился к стойке рядом с ними и медленно закатал рукав.

Вдоль жилистого предплечья шла татуировка. Свобода, равенство, правосудие. Вот он – бич могущественного Союза, коварный враг Лорсена, ужасный бунтовщик во плоти. Темпл посмотрел ему в глаза. Если это и олицетворение зла, то зла изрядно замученного.

– Тогда у них, – сказал Суфин, тщательно подбирая слова, – есть чуть меньше часа, чтобы сдаться и уберечь горожан от кровопролития.

В улыбке костлявого отсутствовали несколько зубов и какая бы то ни было радость.

– Могу отвести вас к Шилу. Пусть решает – верить вам или нет.

Сам же он, похоже, не верил ни единому слову. И даже не собирался верить.

– Тогда веди нас к Шилу, – кивнул Суфин. – Отлично!

– Что? – охнул Темпл.

Теперь предчувствие беды пыталось его удушить. Или вонь изо рта мятежника? Вот уж точно – дыхание зла, по-другому не скажешь.

– Вам придется оставить оружие, – распорядился костлявый.

– При всем моем уважении, – начал Темпл, – я не думаю…

– Сдай оружие! – Он удивился, когда увидел, что женщина, возившаяся у очага, целится в него из арбалета.

– Я согласен, – прохрипел он, снимая нож с пояса двумя пальцами. – Один и очень маленький.

– Размер не важен, – ответил мятежник, выхватывая оружие из руки Темпла. – Важно, как всунуть.

Суфин расстегнул перевязь и отдал мечи.

– Ну, что, пойдем? Только советую не делать резких движений.

– Я всегда их избегаю, – стряпчий показал пустые ладони.

– Насколько мне помнится, одно из них ты сделал, когда пошел со мной, – заметил Суфин.

– О чем теперь весьма сожалею.

– Заткнись!

Тощий бунтовщик проводил их до двери. Женщина следовала позади на безопасном расстоянии, не опуская арбалет. На внутренней части ее запястья Темпл заметил синий цвет татуировки. Парнишка замыкал шествие, припадая на ногу в лубке и прижав к груди сумку. Если бы не смертельная опасность, их процессия могла бы показаться до чертиков смешной. Но Темпл всегда полагал, что угроза для жизни – лучшее средство против комедии.

Оказалось, что лохматый старик, наблюдавший за их прибытием в город, – какими безмятежными сейчас казались те мгновения! – и есть Шил. Он напряженно выпрямился, бездумно отмахнулся от мухи, а потом, еще более напряженный, потянулся за мечом. И только после этого шагнул от крыльца.

– Что случилось, Дэнард? – спросил он голосом с влажной хрипотцой.

– Мы поймали этих двоих на постоялом дворе.

– Поймали? – удивился Темпл. – Мы пришли и сказали…

– Заткнись, – буркнул Дэнард.

– Сам заткнись, – огрызнулся Суфин.

Шил издал странный звук – то ли кашель, то ли отрыжка, а потом с натугой сглотнул.

– Давайте поглядим, не найдем ли мы разумную середину между молчанием и пустой болтовней. Я – Шил. Я говорю от лица всех повстанцев в округе.

– Всех четверых? – прищурился Темпл.

– Было больше, – мятежник казался скорее печальным, чем сердитым, выжатым до капли и – оставалось надеяться – готовым сдаться.

– Меня зовут Суфин. Я пришел, чтобы вас предупредить…

– Наверное, мы окружены, – издевательски произнес Дэнард. – Сдайтесь инквизиции, и Эверсток проживет еще один день.

– Признай, что это довольно неправдоподобная история, – Шил вперил серые водянистые глаза в Темпла.

Какое имело значение – легкий или тяжелый путь они выбрали, чтобы оказаться здесь, если выйти могли лишь одним способом – убедить этого человека в своей правоте. Темпл напустил на лицо самое серьезное выражение. Именно так он убедил Кадию, что больше не будет воровать, жену – что все будет хорошо, а Коску – что ему можно доверять. Разве ему не поверили?

– Мой друг говорит правду, – медленно, тщательно подбирая слова, будто они беседовали наедине, проговорил стряпчий. – Пойдемте с нами, и мы можем спасти не одну жизнь.

– Врет он, – костлявый ткнул Темпла под ребра навершием меча Суфина. – Там никого нет.

– Зачем нам приходить, чтобы врать? – Темпл сделал вид, что не заметил грубости, и не отрывал взгляда от лица старика. – Какая нам выгода?

– А зачем вы пришли?

Законник замешкался на миг. А почему бы не сказать правду? Это, по крайней мере, необычно.

– Нас тошнило от мысли, что здесь произойдет.

– Ха! – Кажется, он чего-то достиг. Рука Шила покинула рукоять меча. Еще не победа, до нее долгий путь, но первый шажок. – Если ты говоришь правду и мы сдадимся, что будет дальше?

Излишняя искренность – ошибка. Темпл всегда придерживался этого правила.

– Жителей Эверстока пощадят. Я обещаю.

Старик вновь откашлялся. О, Боже, у него, по всему выходило, развивалась чахотка. Но мог ли он поверить? Сработала ли уловка Темпла? Неужели они сумеют не только выжить сами, но и спасти чьи-то жизни? И окажется, что он совершил поступок, который мог бы похвалить Кадия. Эта мысль заставила Темпла на мгновение ощутить прилив гордости. Он отважился улыбнуться. Когда он в последний раз ощущал гордость? Да и ощущал ли когда-либо?

Шил открыл рот, чтобы заговорить, согласиться, признать… Но замер, нахмурившись, глядя через плечо Темпла.

Ветер донес отдаленный звук. Топот. Копыта коней. Темпл оглянулся и увидел наездника, мчащегося на полном галопе по заросшему густой травой склону долины. Шил тоже видел его, и лоб старика сморщился от удивления. За первым появилась еще целая толпа всадников, которая скатывалась по склону подобно потоку.

– О, нет… – пробормотал Темпл.

– Темпл! – зашипел Суфин.

– Ах, вы подонки! – Шил выпучил глаза.

– Это не то… – поднял ладони законник.

Он услыхал звук, похожий на хрюканье, и когда обернулся сказать Суфину, то увидел, что его приятель и Дэнард, рыча, обхватили друг друга. Открыв рот, он смотрел на них.

Им обещали дать час времени.

Шил неловко потянул меч из заскрипевших ножен, но замахнуться не успел – Темпл перехватил его руку и боднул в лицо.

Бездумно. Просто сделал и все.

Мир завертелся. Хриплое дыхание Шила обжигало щеку. Они боролись и дергались, кулак врезался в скулу Темпла. В ушах зазвенело. Он снова ударил головой. Услышал, как хрустнул нос противника. Внезапно Шил отпрянул. Суфин стоял рядом с ними с мечом в руках и выглядел удивленным, что все так вышло.

Темпл помедлил мгновение, пытаясь сообразить, куда они вляпались. И главное, как теперь выбираться.

Щелкнул арбалет, с тихим шелестом пролетел болт.

Дэнард попытался подняться, рыча:

– Мать вашу…

Голова его раскололась.

Кровь брызнула на лицо Темпла. Шил выхватил нож, но Суфин ударил его мечом. Клинок вошел в бок старику, который хрипло каркнул с перекошенным лицом и попытался зажать рану. Кровь струилась у него между пальцев.

Мятежник что-то бормотал, но Темпл не разбирал слов, а потом снова поднял нож. Меч вонзился Шилу чуть выше глаза.

– Ох! – только и сказал он, когда кровь хлынула из глубокой раны, заливая лицо и орошая грязь. – Ох…

Шил повалился на бок, ударился о крыльцо, перекатился на спину, выгнулся и заскреб рукой по земле.

– А мы хотели спасать людей, – смущенно пробормотал Суфин, глядя на умирающего.

Изо рта разведчика хлынула кровь. Он упал на колени. Меч выскользнул из безвольной ладони.

– Что с тобой? – Темпл кинулся к другу и увидел черенок ножа – того самого, который он отдал Дэнарду, – торчащий у него между ребер.

Рубаха Суфина чернела на глазах. Маленький нож, если сравнивать его с другими. Но он сделал свое дело не хуже, чем любой большой.

Собака продолжала лаять. Суфин рухнул лицом вниз. Женщина с арбалетом куда-то подевалась. Может быть, она спряталась и перезаряжала оружие, готовясь снова стрелять?

Наверное, Темплу следовало удирать. Но он не двигался.

Топот копыт приближался. Кровь расплывалась в грязной луже вокруг разрубленной головы Шила. Медленно отступающий парень перешел на ковыляющий бег, подволакивая хромую ногу. Темпл просто смотрел ему вслед.

Из-за постоялого двора вылетел Джубаир с занесенным мечом на огромном коне. Мальчишка-бунтовщик в отчаянии попытался броситься назад, но успел сделать всего один шаг, когда клинок ударил его в плечо, отбрасывая на улицу. Джубаир, что-то выкрикивая, помчался дальше. За ним еще всадники. Люди разбегались, кричали. От грохота копыт помрачался рассудок.

Им обещали дать час времени.

Темпл опустился на колени рядом с Суфином, наклонился, чтобы осмотреть его рану – может, нужно перевязать или еще что-то сделать из того, чему когда-то обучал его Кадия. Но едва лишь взглянул в лицо друга, понял – он мертв.

Наемники врывались в город, завывая, как стая собак, размахивая оружием, словно выигрышными картами. Потянуло дымом.

Темпл поднял меч Шила – зазубренное лезвие покрывала кровь – и пошел к парню-бунтовщику. Тот отползал к постоялому двору, одна рука висела плетью. Он видел Темпла и всхлипывал, зарываясь пальцами здоровой руки глубоко в навоз. Сумка его открылась, и в грязь посыпались серебряные монеты.

– Помоги мне, – молил мятежник. – Помоги мне!

– Нет.

– Они убьют меня! Они…

– Заткни свою сраную пасть! – Темпл ткнул его в спину мечом. Мальчишка охнул и сжался. Но чем несчастнее он казался, тем стряпчему сильнее хотелось вонзить в него меч. Удивительно, но это так легко. Настолько легко убить человека. Эти мысли, похоже, отразились у него на лице, поскольку парень скривился и заныл еще жалостливее.

Темпл снова ткнул его мечом.

– Заткнись, мудозвон! Закрой пасть!

– Темпл! – Рядом возник Коска на высоком сером скакуне. – Ты цел? Ты весь в крови.

Законник осмотрел себя и убедился, что рукав его рубахи порван, по локтю стекает кровь. Но он не помнил, как это произошло.

– Суфина убили…

– Почему несправедливая Судьба всегда забирает лучших из нас?..

И тут внимание Коски привлекли рассыпанные в грязи деньги. Он протянул руку Балагуру, и сержант помог Старику спуститься с позолоченного седла. Наклонившись, Коска поднял монету двумя пальцами, нетерпеливо смахнул налипший навоз и озарился яркой улыбкой, на которую был способен лишь он. Лицо его прямо излучало благодушие и доброту.

– Да… – донесся до ушей Темпла шепот генерала.

Балагур сорвал сумку с плеча мальчишки и рывком раскрыл ее. Негромкий звон как бы намекал на изрядное количество монет внутри.

Бум! Бум! Бум! Несколько наемников пинали двери трактира. Один отпрыгнул подальше, ругаясь на чем свет стоит и стаскивая грязный сапог с отбитых пальцев.

– Откуда эти деньги? – Коска присел на корточки.

– Мы ходили в набег… – пробормотал мятежник. – Все пошло наперекосяк…

С оглушительным треском дверь трактира сдалась, и победители радостной рекой потекли в проем.

– Наперекосяк?

– Нас вернулось всего лишь четверо. Потому у нас осталось две дюжины коней свободными. Мы решили их продать, и человек по имени Грега Кантлисс купил их у нас в Грейере.

– Кантлисс? – Ставни разлетелись в щепки, и через окно из трактира вылетел стул, приземлившись неподалеку от беседующих. Балагур нахмурился, глядя на зияющий проем, но Коска и бровью не повел, будто в мире остались только он, парень и монеты. – А кто такой этот Кантлисс? Бунтовщик?

– Нет. Он красиво одевается. А еще с ним был какой-то северянин с дикими глазами. За лошадей они заплатили этими монетами.

– А где он их взял?

– Он не сказал…

Коска приподнял рукав на безвольной руке мальчишки, открыв татуировку.

– Но он точно не из ваших, не бунтовщик?

Парень покачал головой.

– Этот ответ не осчастливит инквизитора Лорсена.

Коска едва заметно кивнул. Балагур взял мятежника за шею. Проклятая собака продолжала лаять. Гав, гав, гав… Темпл страстно желал, чтобы кто-нибудь заткнул ее. На противоположной стороне улицы трое кантиков избивали мужчину на глазах у двоих детей.

– Мы должны остановить их… – пробормотал он.

Но сил оставалось только на то, чтобы усесться прямо на обочине.

– Как? – Коска набрал полную горсть монет и перебирал их. – Я же генерал-капитан, а не Бог. Многие генералы прокололись в подобных обстоятельствах, но я-то излечился давным-давно, поверь мне. – Из соседнего дома вытащили за волосы голосящую женщину. – Парни разъярены. Это как наводнение – безопаснее дать потоку схлынуть, чем воздвигать плотину на его пути. Если они не найдут путь для выхода своего гнева, то могут обрушить его куда угодно. Даже на меня… – Коска кряхтел, пока Балагур помогал ему встать на ноги. – И вряд ли все это происходит из-за моей оплошности, не правда ли?

Голова Темпла готова была лопнуть. Он ощущал такую усталость, что едва мог пошевелиться.

– Из-за моей?

– Я знаю, ты хотел как лучше. – Огонь уже жадно облизывал карниз постоялого двора. – Но так обычно и бывает с благими намерениями. Надеюсь, из сегодняшних событий все извлекут урок. – Коска вытащил флягу и начал откручивать крышку. – Я потакаю тебе. Ты потакаешь… – Он хорошенько отхлебнул.

– Вы опять пьете?

– Ты слишком много суетишься. Глоток еще никому не повредил. – Опустошив флягу до последней капли, Коска бросил ее Балагуру, чтобы тот вновь ее наполнил. – Инквизитор Лорсен! Как я рад, что вы наконец-то к нам присоединились!

– Вы отвечаете за весь этот разгром! – воскликнул Лорсен, решительно осадив коня посреди улицы.

– И далеко не первый… – согласился Старик. – Я обречен вечно жить с этим позором.

– Мне кажется, шутки сейчас неуместны!

– Мой прежний командир, – усмехнулся Коска, – Сэзайн, однажды заметил, что нужно смеяться при каждом удобном случае, пока вы живы, а то потом не получится. На войне всякое случается. У меня есть ощущение, что вышла путаница с сигналами. Сколь тщательно вы ни планируете сражение, всегда возникают непредвиденные обстоятельства. – Будто иллюстрируя его тезис, вдоль улицы проскакал наемник-гурк, наряженный в расшитую ленточками куртку певца. – Но этот мальчик успел нам кое-что рассказать перед смертью. – На ладони Коски, затянутой в перчатку, блеснуло серебро. – Имперские монеты. Дал их бунтовщикам человек по имени…

– Грега Кантлисс, – вставил Балагур.

– Это произошло в как его… Грейере.

– Так говорите Империя снабжает бунтовщиков деньгами? – нахмурился Лорсен. – Наставник Пайк ясно сказал – избегать любых сложностей с Империей.

– Видите этот профиль? – Коска поднял монету повыше. – Император Остус Второй. Он умер приблизительно тысяча четыреста лет назад.

– Я не знал, что вы настолько увлекаетесь историей.

– Я увлекаюсь деньгами. Это старинные монеты. Возможно, бунтовщики раскопали могильник. Великих людей древности зачастую хоронили вместе с их богатством.

– Великие люди древности нас не касаются, – отрезал Лорсен. – Мы разыскиваем нынешних бунтовщиков.

Парочка наемников, уроженцев Союза, орали на человека, стоящего на коленях. Выясняли, где спрятал деньги. Один бил его доской от разбитой двери. По лицу допрашиваемого текла кровь. Его снова спросили. И снова ударили. И еще, и еще, и еще…

Суорбрек, биограф, наблюдал за избиением, зажав ладонью рот.

– Да что ж это… – шептал он сквозь пальцы.

– Как и все в этом мире, восстание требует денежных затрат, – пояснял Коска. – Еда, одежда, оружие. Фанатики нуждаются в этом точь-в-точь как остальные люди. Ну, чуть поменьше, если учесть служение высоким идеалам, которые питают их, и тем не менее. Пойдем по следу денег, выйдем на предводителей. Ведь все равно Грейер имеется в списке Наставника Пайка, так ведь? И вполне возможно, Кантлисс выведет нас на этого вашего… Котнуса.

– Контуса, – приободрился инквизитор.

– А кроме того, – Коска широким взмахом меча указал на мертвых бунтовщиков, едва не сбив при этом очки с носа Суорбрека. – Я как-то сомневаюсь, что мы сможем получить свидетельские показания у этих троих. Жизнь редко дает нам удобные пути. Обычно приходится прогибаться под обстоятельства.

– Замечательно! – с отвращением хрюкнул Лорсен. – Тогда последуем за деньгами. – Он развернул коня и приказал одному из экзекуторов: – Осмотри трупы, найди татуировки и, черт побери, найди мне хотя бы одного живого мятежника!

В трех домах ниже по улице человек забрался на крышу и ломал дымоход, пока его товарищи толклись у дверей.

Тем временем Коска обратился к Суорбреку:

– Я разделяю ваше отвращение ко всему происходящему, поверьте. Я непосредственно наблюдал сожжение некоторых из самых древних и красивых городов мира. О, если бы вы видели Оприл в огне, он освещал небо на мили! А это – вряд ли веха на жизненном пути.

Джубаир сложил несколько трупов в ряд и равнодушно отсекал им головы. Хрясь, хрясь, хрясь – падал его тяжелый меч. Двое из его людей разломали арку на въезде в город и острили концы деревяшек. Одну из них уже воткнули в землю – на ней красовалась голова Шила, странно надувшего губы.

– Да что же это… – снова шептал Суорбрек.

– Отрубленные головы, – пояснил Коска, – всегда пользуются успехом. Если использовать их вдумчиво и с художественным вкусом, могут повлиять на успех задуманного гораздо больше, чем те, что все еще на плечах. Прошу обратить внимание. А почему вы не записываете?

Из горящего дома выбралась старуха с перепачканным сажей лицом. Несколько наемников, собравшись в кружок, принялись толкать ее туда-сюда.

– Какое отребье, – с горечью пожаловался Лорсен одному из своих экзекуторов. – При надлежащем управлении эта земля могла бы стать процветающей. С надлежащим управлением, новейшими методами сельского хозяйства и лесоводства. В Миддерланде есть молотилка, оборудованная машиной, которая за день с одним человеком может сделать работу, на которую раньше дюжине крестьян требовалась неделя.

– А чем занимаются оставшиеся одиннадцать? – спросил Темпл, чувствуя, что его рот живет отдельной жизнью.

– Ищут другую работу, – прорычал экзекутор.

Позади него поднялась новая голова на палке. Обрамленная длинными волосами. Темпл не признал лица. Ограбленный дом теперь весело полыхал, выбрасывая языки пламени. В воздухе висело марево. Наемники отошли подальше от жара, позволив старухе уползти.

– Ищут другую работу, – пробормотал Темпл.

Коска толкнул Брачио локтем и прокричал в ухо капитану:

– Собирай своих людей! Мы едем на северо-восток в Грейер искать Грегу Кантлисса.

– Чтобы их успокоить, нужно время.

– Даю один час. А потом я прикажу сержанту Балагуру принести отставших по кусочкам. Дисциплина, Суорбрек, жизненно важна для армии!

Темпл закрыл глаза. Боже, какой смрад. Дым и кровь, ярость и дым. Хотелось пить. Он хотел попросить флягу у Суфина, но увидел его труп, лежащий в грязи в трех шагах. Целеустремленный человек должен делать твердый выбор и отвечать за последствия.

– Мы привели твою лошадь, – сказал Коска, как если бы это должно было восполнить хотя бы часть потерь дня сегодняшнего. – Хочешь знать мой совет? Оставь эти события за спиной как можно быстрее.

– Как мне забыть это?

– О, это слишком сложный вопрос. Вся хитрость заключается в том, чтобы научиться… – Коска осторожно отшагнул назад, поскольку мимо с криками пронесся стириец, волоча привязанный к седлу труп. – Отстраняться.

– Мне надо похоронить Суфина.

– Да, думаю, ты прав. Но поскорее. Пока еще день, и нам не стоит терять время. Джубаир! Закругляйся! – Старик пошел через улицу, размахивая мечом. – Сожги все, что еще может гореть, и собираемся! Мы идем на восток!

Когда Темпл обернулся, Балагур молча протянул ему лопату. Собака наконец-то прекратила лаять. Широкоплечий северянин, татуированный зверь откуда-то из-под Крины, насадил ее голову на копье, установив рядом с головами мятежников, и теперь тыкал пальцем, хихикая.

Взявши Суфина за руки, Темпл закинул его себе на плечо, а потом перегрузил на седло напуганной лошади. Нелегкая задача, но проще, чем он предполагал. При жизни Суфин казался крупнее из-за разговоров, движения, смеха. Покойником он почти ничего не весил.

– Ты в порядке? – Берми тронул его за плечо.

От его сочувствия Темплу захотелось плакать.

– Я не пострадал. А вот Суфина убили.

Вот вам и благодарность.

Два северянина разбили комод и дрались за найденную одежду, разбрасывая обрывки ткани по грязной улице. Татуированный наемник привязал палку ниже собачьей головы и старательно пристраивал на нее дорогую рубашку со щегольским жабо, при этом производя впечатление вдохновенного художника.

– Ты уверен, что в порядке? – крикнул Берми с середины замусоренной улицы.

– Лучше всех!

Темпл вывел коня за город, а потом сошел с дороги – две колеи в непролазной грязи. Подальше от лающих выкриков, от пожаров, от людей, неохотно собирающихся уезжать. Шум позади затихал, пока не сменился журчанием бегущей воды. Он шел по берегу вверх по течению, пока не обнаружил вполне подходящую полянку между двумя деревьями, чьи ветви нависали над рекой. Снял тело Суфина и уложил его лицом вверх.

– Прости, – сказал он, бросая лопату в воду, и забрался в седло.

Суфину теперь все равно, где он лежит и как. Если Бог есть, то он сейчас у него и, вполне возможно, выясняет, почему же в мире так дерьмово с правдой. Северо-восток, сказал Коска. Темпл повернул коня на запад, а потом ударил бока пятками и поскакал прочь, как можно дальше от жирного занавеса дыма, вздымающегося над руинами Эверстока.

Подальше от Роты Щедрой Руки. Подальше от Димбика, от Брачио, от Джубаира. Подальше от инквизитора Лорсена и его праведной миссии.

Никакой цели он не преследовал. Куда угодно, лишь бы не с Никомо Коской.

Новая жизнь

– Вот это и есть Братство! – провозгласил Свит, упираясь пальцами в переднюю луку.

Фургоны растянулись почти на милю вдоль речной долины. Тридцать или даже больше, покрытые грязной парусиной или, напротив, раскрашенные в кричащие цвета – ярко-оранжевые и пурпурные пятна резко бросались в глаза на фоне запыленной бурой местности. Точечки пеших поселенцев рядом, всадники впереди. В хвосте плелись животные – лошади, запасные волы, довольно большое стадо коров, а прямо за ними следовало разрастающееся облако пыли, которую ветерок уносил в небесную синеву, чтобы возвестить всему миру о появлении Братства.

– Вы только посмотрите! – Лиф выслал коня вперед и привстал на стременах с широкой улыбкой на лице. – Вы видите?!

Шай раньше не замечала, чтобы он улыбался. Веселый, он стал выглядеть моложе. Скорее, мальчик, чем мужчина. Помимо воли ее губы тоже растянулись.

– Да вижу я, – отозвалась она.

– Целый город на колесах!

– И правда, это настоящий срез общества, – пояснил Свит, устраивая старую задницу в седле. – Кто-то честный, а кто-то ушлый. Есть богатые, а есть бедняки. Некоторые умные, а некоторые очень даже наоборот. Отряд первопроходцев. Имеются и пастухи, и земледельцы. Немного торговцев. Полный набор для новой жизни там, за горизонтом. У нас даже есть Первый Маг.

– Что? – обернулся Лэмб.

– Известный актер. Иосиф Лестек. Вроде бы его Байаз очаровывал толпы в Адуе. – Свит скрипуче хихикнул. – Где-то сотню проклятых лет назад. Он надеется, как я слышал, принести театральное искусство в Дальнюю Страну, но, между вами, мной и половиной Союза говоря, его мастерство находится на спаде.

– Байаз уже неубедительный, да?

– У него даже Иосиф Лестек получается неубедительно. – Свит пожал плечами. – Но что я понимаю в лицедействе?

– Ну, твой Даб Свит более чем убедителен.

– Поехали туда! – воскликнул Лиф. – Посмотрим поближе!

Поближе к обозу романтика развеялась. Но не так ли бывает в любом деле? Живые тела людей и животных производили огромное количество отходов, и вряд ли нашелся бы желающий нюхать их без веской на то причины. Другие, гораздо менее обаятельные животные – по большей части, собаки и мухи, хотя и вши, конечно, тоже – не слишком бросались в глаза, но, как только вы оказывались поблизости, набрасывались с удвоенными усилиями. Шай задалась вопросом – не было ли Братство отважной, но безрассудной попыткой привнести худшие из пороков городского образа жизни в неиспорченную дикую местность.

Должно быть, ощущая то же самое, несколько старейшин Братства отъехали от остальных шагов на пятьдесят, предварительно захватив немного выпивки, и, прокладывая курс, ломали головы над широкой картой.

– Бросьте эти потуги, пока не покалечились! – воскликнул Свит, приближаясь. – Я вернулся, а вы сейчас на три долины южнее нужного направления.

– Всего лишь на три? Это лучше, чем я смел надеяться! – подошел к ним высокий жилистый кантик с лысым, как коленка, черепом совершенной формы, осторожно поглядывая на Шай, Лэмба и Лифа. – Перед нами новые друзья?

– Это – Лэмб, его дочь – Шай. – Она не потрудилась поправить его за мелкую неточность. – Имя этого парня, должен признаться, в настоящее время выветрилось из моей головы…

– Лиф.

– Точно! А перед вами мой работодатель, – Свит произнес это слово так, будто само его существование вызывало судороги вследствие несвободы. – Нераскаявшийся разбойник по имени Абрам Маджуд.

– Счастлив познакомиться, – Маджуд продемонстрировал неизбывную радость и золотой зуб, кланяясь каждому по очереди. – И уверяю вас, я раскаиваюсь ежедневно с той поры, как сколотил Братство. – Его темные глаза устремились вдаль, как бы оглядываясь на пройденные мили. – Там, в Келне, вместе с моим партнером Карнсбиком. Жесткий человек, но мудрый. Он, между прочим, изобрел перевозную кузню. Я везу ее в Криз, чтобы основать там прибыльное дело по металлообработке. А можно еще застолбить в горах какой-нибудь участок и добывать руду.

– Золотую? – поинтересовалась Шай.

– Железную или медную, – Маджуд понизил голос и наклонился поближе. – По моему скромному убеждению, только дураки верят, что можно разбогатеть, добывая золото. Вы трое хотите присоединиться к нашему Братству?

– Именно, – ответила Шай. – У нас в Кризе есть кое-какие дела.

– Весьма рад! Стоимость проезда составит…

– Лэмб – весьма серьезный боец, – встрял Свит.

Маджуд помолчал немного, кривя губы.

– Не обижайтесь, но он выглядит слегка… староватым.

– Не берусь это оспорить, – сказал северянин.

– Я сам тоскую по былой поре расцвета, – добавил Свит. – Ты тоже не ребенок, раз уж речь зашла об этом. Если ты ищешь молодежь, то вот этот парень тебе подходит.

Лиф, похоже, еще меньше впечатлил Маджуда.

– Я ищу золотую середину.

– Ладно! – фыркнул разведчик. – Но здесь ты ее не найдешь! У нас не хватает настоящих бойцов. С духолюдами, помешанными на крови, не время перебирать. Поверь мне, старина Санджид не станет с тобой торговаться. Или Лэмб с нами, или я тоже ухожу. Можешь тогда искать дорогу сам, пока твои фургоны не рассыплются от старости.

Маджуд вперился в Лэмба, северянин ответил твердым взглядом. Казалось, смущение он оставил в Сквордиле. Через несколько мгновений кантик увидел то, что хотел.

– Мастер Лэмб едет бесплатно. Плата за проезд оставшихся двоих…

Свит почесал затылок.

– Я заключил сделку с Шай. Все трое едут бесплатно.

– Похоже, она торгуется лучше, чем ты. – В глазах Маджуда промелькнуло что-то похожее на уважение.

– Я же разведчик, а не лавочник.

– Вполне возможно. Но тогда следует оставить право заключать сделки тем, кто умеет.

– Но судя по всему, я торгуюсь лучше, чем ты прокладываешь путь.

– Понятия не имею, как я все объясню своему партнеру Карнсбику. – Он отошел, грозя пальцем. – Карнсбик – не тот человек, чтобы шутить с расходами!

– Дьявольщина, – прошипел Свит. – Нет, вы слышали подобную чушь? Можно подумать, мы отправляемся на прогулку с девицами.

– Похоже, так оно и есть, – заметила Шай.

Мимо прогрохотал один из самых разукрашенных фургонов – ярко-алый с позолоченными креплениями. На козлах сидели две женщины. Одна, одетая, как самая настоящая шлюха, придерживала рукой шляпу. На ее чересчур размалеванном лице застыла, будто приклеенная, улыбка, символизируя, по всей видимости, доступность за соответствующую плату, несмотря на походные условия. Наряд второй больше подходил для путешествия, да и с вожжами она управлялась, как опытный возчик. Между ними сидел мужчина в куртке, которая вызывающей расцветкой не уступала фургону, бородатый и суровый. Шай решила для себя, что это – сутенер. Во всяком случае, вид у него был самый что ни на есть сутенерский. Она наклонилась и сплюнула через щель между зубами.

Сама мысль о том, чтобы заниматься любовью в трясущемся фургоне, наполовину наполненном грохочущими кастрюлями и всяким прочим барахлом, гасила огонь страсти в Шай. Хотя эти угольки горели так давно, что не оставалось сомнений – они истлели. Тяжелая работа на ферме с двумя детьми и двумя стариками убивает любую романтику.

Свит поклонился женщинам, прикоснулся к краю шляпы и шепотом заметил:

– Дьявольщина, это совсем не то, что я предполагал. Женщины, наряды, плуги и передвижные кузницы, а кто знает, что за ужас появится в следующий раз? А ведь я помню время, когда здесь ничего подобного не было – только небо и земля, звери и духолюды и ширь необжитых мест, где можно дышать полной грудью. Мне случалось проводить по двенадцать месяцев в обществе одного лишь коня.

– Никогда в жизни не ощущала такую вину перед своей лошадью, – Шай снова сплюнула. – Вы как хотите, а я прогуляюсь вокруг лагеря, поприветствую Братство. Заодно узнаю, не слышал ли кто про похищенных детей.

– Или про Грегу Кантлисса, – Лэмб сердито нахмурился, произнося это имя.

– Ладно, – согласился Свит. – Только поосторожнее там, слышишь?

– Я могу о себе позаботиться.

Потасканное лицо старого разведчика сморщилось от смеха.

– Вообще-то я переживал за остальных.

Ближайший фургон принадлежал человеку по имени Джентили, древнему стирийцу, который путешествовал с четырьмя кузенами, называя их мальчиками, хотя на вид он казались ненамного моложе его, но это было единственным, что было между ними общего. Джентили упрямо мечтал выкопать новую жизнь в горах, показывая себя неизлечимым мечтателем – ведь он с трудом держался на ногах на ровном месте, не говоря уже о ледяных потоках, доходящих до груди. Он ничего не слышал об украденных детях. Шай подозревала, что он и ее вопрос-то не расслышал. На прощание он предложил ей войти в новую жизнь рука об руку с ним на правах пятой жены. Она вежливо отказалась.

Лорд Ингелстед переживал, по всей видимости, полосу невезения. Когда он произнес это слово, леди Ингелстед – женщина, не рожденная для невезения, но решительно настроенная расправиться с ним, невзирая ни на что, – хмуро глянула на него, как если бы ощутила внезапно, что столкнулась в жизни еще с одним невезением, а именно: с замужеством. На взгляд Шай, причиной его невезения стали азартные игры и долги, но, поскольку ее собственный жизненный путь не отличался праведностью, она воздержалась от осуждения и предоставила лорда его невезению. О разбойниках, похищающих детей, как, впрочем, и об очень многом, он тоже был не осведомлен. На прощание пригласил Шай и Лэмба перекинуться в картишки нынче вечером. Пообещал игру с маленькими ставками, хотя, по опыту Шай, с этого обычно и начиналось, и для того, чтобы умножить число неприятностей, ставкам совершенно не обязательно сильно уж расти. Она вежливо отказалась, намекнув при этом, что человек, испытавший столько невезения в жизни, не должен стремиться приумножать его. Он воспринял совет с просветленным лицом и тут же пригласил поиграть Джентили и его мальчиков. Леди Ингелстед выглядела так, будто готовилась загрызть насмерть всех этих бездельников, как только они приблизятся на расстояние вытянутой руки.

Следующим оказался, пожалуй, самый большой в Братстве фургон с застекленным окошком и надписью «Знаменитый Иосиф Лестек» на облупившейся фиолетовой краске. По мнению Шай, если человек достаточно известен, то ему нет необходимости писать свое имя на стенке фургона, но поскольку ее собственная известность ограничивалась приказами об аресте, то она не стала высказывать мысли вслух.

Лохматый парень держал в руках вожжи, а великий актер восседал рядом с ним – старый, изможденный и какой-то блеклый, закутанный в поношенное одеяло духолюдов. Внимание подъехавших Шай и Лэмба придало новые силы его хвастовству.

– Я… Иосиф Лестек. – Поразительно, но из сморщенного дельца раздался голос властителя душ, богатый, глубокий и густой, как сливовый соус. – Осмелюсь заметить, что имя это широко известно.

– К сожалению, – сказал Лэмб. – Нам не слишком часто доводилось побывать в театре.

– Что занесло вас в Дальнюю Страну? – спросила Шай.

– Болезнь вынудила меня оставить подмостки во Дворце Драмы Адуи. Труппа, конечно, сокрушалась, что утратила великого актера. Да, весьма сокрушалась. Но теперь я полностью восстановился.

– Радостное известие.

Шай опасалась даже представить больного Иосифа, ведь он и сейчас напоминал ходячий труп, поднятый посредством колдовства.

– Я должен отправиться в Криз, чтобы взять на себя руководство культурным возрождением!

– Культурным? – Шай приподняла край шляпы, чтобы взглянуть на расстилающуюся впереди пустошь – серая трава, чахлый кустарник и опаленные солнцем бока бурых валунов, никаких признаков жизни за исключением нескольких ястребов, которые, в надежде на поживу, кружили в вышине. – Там?

– Даже самые черствые сердца жаждут чего-то возвышенного.

– Приму ваши слова на веру, – сказал Лэмб.

Лестек улыбался краснеющему небокраю, прижав к груди бледную, почти прозрачную ладонь. Он производил впечатление человека, которому для разговора не нужны собеседники.

– Мое самое лучшее представление еще впереди, я это точно знаю.

– Будем ждать с нетерпением, – проворчала Шай, разворачивая коня.

Кучка, состоявшая приблизительно из дюжины сулджиков, наблюдала за торговлей, которая происходила у полуистлевшего фургона. Они не говорили на всеобщем, а Шай с трудом могла понять хотя бы несколько слов на сулджикском. Поэтому они раскланялись и разошлись, загадочные друг для друга.

Гуркский священник Ашджид стремился стать первым, кто принесет слово Пророка на запад, в Криз. Ну, или на самом деле вторым, поскольку миссионер по имени Октаади сломался после трех месяцев пребывания там и был зарезан и освежеван духолюдами, когда возвращался домой. Ашджид серьезно взялся за распространение слова Божьего в Братстве и устраивал ежедневные проповеди, хотя новообращенным обзавелся пока одним – придурошным разносчиком чистой воды. У священнослужителя не нашлось никаких сведений о мире, выходящем за пределы Писания, но он попросил Божьего благословения на их поиски, и Шай искренне поблагодарила. Благословения лучше, чем проклятия, поэтому, возможно, когда-то на вспаханном ими поле взойдут ростки успеха.

Священник представил им сурового типа, хозяина исправного и чистого фургона, по имени Савиан. Он выглядел как человек, с которым лучше не шутить. Равно как и меч у него на боку, побывавший во многих переделках. А лицо с седой щетиной и прищуренные из-под шляпы глаза явно видели их еще больше.

– Я – Шай Соут, а это – Лэмб. – Савиан просто кивнул в ответ, принимая на веру слова, но не показывая никакого к ним отношения. – Я ищу брата и сестру. Им шесть и девять лет. – На этот раз он даже не кивнул, молчаливый ублюдок, без сомнения. – Их похитил человек по имени Грега Кантлисс.

– Не могу вам помочь, – ответил он с легким следом имперского выговора.

Все это время Савиан смотрел на нее, не отрываясь, будто оценивал, но не впечатлился и перевел взгляд на Лэмба. Оценил и тоже не пришел в восторг. Потом прижал кулак ко рту и надолго, хрипло раскашлялся.

– Звучит кашель не очень… – проговорила Шай.

– А он когда-то бывает хорошим?

Шай заметила арбалет, висевший на крючке у него под рукой. Незаряженный, но взведенный. Спусковой механизм зажат клинышком.

– Вы готовитесь к бою?

– Надеюсь, что не придется. – Хотя снаряжение красноречиво свидетельствовало, что надежды его редко сбывались.

– Только дурак надеется на бой, да?

– К сожалению, один или два всегда нас подстерегают поблизости.

– К сожалению, это правда, – фыркнул Лэмб.

– Чем думаете заниматься в Дальней Стране? – поинтересовалась Шай, рассчитывая хоть как-то расшевелить эту личность-деревяшку.

– Это мое дело… – Он снова закашлялся. Даже открывая рот, он почти не шевелился. Шай задумалась, а есть ли мышцы у него на лице?

– Мы могли бы попробовать работу старателей, – высунулась из фургона женщина.

Худая и мускулистая, с коротко подстриженными волосами и синими глазами, которые многое повидали.

– Я – Корлин.

– Моя племянница, – пояснил Савиан, но при этом они обменялись заговорщицкими взглядами, и Шай не могла понять, в чем дело.

– Старателей? – переспросила она, сдвигая шляпу на затылок. – Не так много женщин-старателей я знала.

– Хотите сказать, что женщина не может то же, что и мужчина? – спросила Корлин.

– Возможно, если она достаточна тупа и пытается попробовать, – приподняла бровь Шай.

– По-моему, ни один пол не может претендовать на излишнюю гордыню.

– По-моему, тоже, – ответила Шай, шепотом добавив: – Знала бы я, мать его так, что это значит… – И добавила, раскланиваясь и высылая вперед коня: – Увидимся еще в дороге.

Ни Корлин, ни ее дядя не ответили, но провожали их тяжелыми взглядами, будто состязались между собой, кто жестче.

– Подозрительные эти двое, – сказала она Лэмбу. – Не видела у них никакого старательского инструмента.

– Может, они хотят купить его в Кризе?

– И заплатить впятеро? Ты видел их глаза? Не думаю, что они часто давали себя обжулить.

– Ты прямо все насквозь видишь.

– Я пытаюсь разузнать побольше на тот случай, если со мной начнут играть в какие-то игры. Ты не думаешь, что они могут помешать?

– Я думаю, лучше относиться к людям так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе. И оставить за ними немного свободы. Мы все можем кому-то помешать тем или иным образом. У половины этой толпы наверняка есть в запасе грустная история. Иначе зачем тащиться к черту на рога через пустошь в подобном обществе?

Рейналь Бакхорм только и мог говорить о надеждах, хотя заикался при этом. Ему принадлежала половина коров в Братстве, на него работали несколько пастухов, и он пятый раз направлялся в Криз, где, по его же словам, всегда есть спрос на мясо. Но теперь захватил с собой жену и детей, намереваясь осесть. Посчитать его отпрысков было трудно, но казалось, что их очень много. Бакхорм спрашивал Лэмба, видел ли тот траву в Дальней Стране? Лучшая, черт побери, трава в Земном Круге! А вода? Тоже! Они стоили того, чтобы преодолеть непогоду, духолюдов и убийственное расстояние. Когда Шай упомянула о Греге Кантлиссе, он покачал головой и сказал, что не подумал бы, как низко может пасть это отребье. Его жена, Лулайн Бакхорм, обладательница широчайшей улыбки, но такого крошечного тела, что не верилось, как она могла произвести на свет весь этот выводок, тоже покачала головой и сказала, что ужаснее известия она никогда не слышала, что она очень сожалеет и не могла ли она что-либо сделать для Шай, ну или хотя бы обнять, вот если бы не рослая лошадь… А потом вручила маленький пирожок и посоветовала поговорить с Хеджесом.

Хеджесом оказался скользкий тип на замученном муле с небольшим запасом инструментов и неприятной привычкой разговаривать, наклонив голову. Он никогда не слыхал о Греге Кантлиссе, зато показал искалеченную ногу и рассказал, что увечье он получил в сражении при Осрунге. Шай не поверила его истории, но мать советовала стараться разглядеть в людях лучшие черты. Хороший совет, пускай сама она не торопилась им пользоваться. Закончилось тем, что Шай угостила его пирожком Лулайн Бакхорм, а Хеджес посмотрел ей в глаза и сказал:

– А ты ничего…

– Не дай подаркам себя одурачить, – ответила она.

Когда они поехали дальше, хромой все еще стоял, глядя на пирожок в руке, будто он значил так много для него, что жалко было есть.

Шай объехала все Братство, пока не охрипла, задавая вопросы, а уши не разболелись выслушивать ответы и жалобы. Она поняла, что Братство – хорошее название для этого сборища, незлобливого и дружелюбного по большей части. Зеленые новички, странные и порой недалекие, но все они твердо верили в лучшее завтра. Даже Шай, ожесточенная заботами, усталостью, непогодой, переживаниями о судьбе Ро и Пита, размышлениями о прошлом Лэмба, это ощутила. Свежий ветер на щеке и свежие надежды на будущее звучали в ее ушах, и она с удивлением обнаружила глуповатую улыбку на собственных губах, когда пробиралась между фургонами, кивала людям, хлопала по спине новых знакомых. Когда Шай вспомнила, почему здесь, то стерла улыбку, но она вернулась, как голуби на свежезасеянное поле.

А вскоре она перестала бороться с улыбкой. Птицы расклевывают ваш урожай, а от веселья какой вред? Поэтому Шай позволила усмешке остаться. И чувствовала себя весьма неплохо.

– Много сочувствия, – сказала она, поговорив почти с каждым к тому времени, как солнце опустилось в позолоченную равнину и зажглись первые факелы, освещая путь Братству, которое преодолевало последнюю милю перед ночевкой. – Много сочувствия, но никакой помощи.

– Думаю, сочувствие – это уже что-то, – ответил Лэмб.

Она ждала продолжения, но он замолчал, сгорбившись в седле и покачиваясь в такт неторопливым шагам коня.

– Они кажутся неплохими в большинстве. – Она болтала лишь для того, чтобы заполнить пустоту в душе, а потому злилась на саму себя. – Не знаю, что они будут делать, если появятся духолюды и все пойдет наперекосяк, но они неплохие.

– Думаю, никогда не получится предугадать, как поведут себя люди, если дела пойдут скверно.

– Вот тут ты чертовски прав, – глянула она на Лэмба.

На мгновение он поднял глаза, а потом снова виновато отвел взгляд. Шай едва успела открыть рот, как мощный голос Свита раскатился в сумерках, возвещая остановку после долгого дня.

Перекати-поле

Темпл крутанулся в седле, сердце бешено колотилось. Он видел только лунный свет, пробивающийся сквозь густые ветви. Да и то еле-еле. Тьма хоть глаз выколи. Возможно, он услышал шорох побегов под ветром, или пробиравшегося по своим делам безобидного кролика, или убийцу-духолюда – дикаря, измазанного кровью невинных жертв. Говорили, что они любят сдирать кожу с лиц пленников и носить вместо шляпы.

Под пронизывающим порывом холодного ветра, зашатавшего сосны, Темпл сгорбился. Рота Щедрой Руки держала его в мерзких объятиях так долго, что он привык чувствовать себя в безопасности, полной и всеобъемлющей, которую она обеспечивала. И теперь остро ощущал потерю. В этой жизни есть много вещей, которые вы не цените, пока не потеряете по глупости. Например, добротный плащ. Или хотя бы маленький нож. Или немного отъявленных убийц во главе с любезным мерзавцем, страдающим от старческих недугов.

В первый день он торопился и боялся лишь того, что его поймают. Промозглым утром второго дня начал переживать, что вдруг не найдут. На третий день он очень расстроился, сообразив, что они, по всей видимости, и не пытались его преследовать. Побег из Роты без цели и без припасов через нехоженые пустоши все меньше и меньше походил на легкий путь куда бы то ни было.

За тридцать лет не слишком счастливой жизни Темпл сменил множество ролей. Был попрошайкой, вором, учеником священника, неудачливым лекарем, неумелым мясником, косоруким плотником, очень недолго пробыл любящим мужем и безумно любящим отцом, сразу после этого – несчастным горемыкой и беспробудным пьяницей, самонадеянным мошенником и, наконец, узником Инквизиции. Потом осведомителем инквизиторов, переводчиком, счетоводом и законником. Побывал на стороне всех, каких только можно, компаний, за исключением правых. Участвовал как сообщник в убийствах, а последний раз, но весьма неудачно, сумел побыть праведником. Только скитальца и перекати-поле в списке еще не было.

Он даже не удосужился прихватить с собой кремень и огниво. А если бы и прихватил, то не обладал должными навыками, чтобы развести костер. И все равно еды, которую можно было бы приготовить, у него не было. Он потерялся во всех смыслах этого слова. Очень быстро он угодил в когтистые лапы голода, холода и страха, которые теперь беспокоили гораздо больше, чем когда-либо укоры совести. Наверное, побег следовало продумать тщательнее, но побег и раздумья не смешивались, как масло и вода. Он винил Коску. Винил Лорсена. Винил Джубаира, Шила и Суфина. Винил каждого ублюдка из тех, что сумел вспомнить, за исключением самого главного – того, который мерз и голодал в седле, все больше теряясь с каждым мигом.

– Дерьмо! – рявкнул он в пустоту.

Его надежная лошадь дернула ушами и пошла. Она сделалась равнодушно спокойной к его вспышкам ярости. Темпл глянул на кривые ветки, на луну, чей свет пробивался через полосы стремительных облаков.

– Боже, – пробормотал Темпл, слишком отчаявшись, чтобы задумываться, насколько по-дурацки выглядит. – Ты меня слышишь? – Никто, конечно, не ответил. Бог не отвечал таким, как он. – Я знаю, что не был достойнейшим. И даже не был особенно хорошим… – Он вздрогнул. Как только ты соглашаешься с Его существованием, пропадает всякий смысл юлить и скрывать правду. – Ну, ладно, я весьма плохой, но… Но я ведь далеко не худший. – Беззастенчивое хвастовство. Но из этого можно было бы сделать неизбитую надпись на могильном камне. Если не считать, что некому будет ее вырезать, когда он умрет здесь в пустошах и истлеет непогребенный. – Уверен, что могу исправиться, но только в том случае, если ты снизойдешь и дашь мне… еще одну попытку. – Наглость и еще раз наглость. – Всего лишь одну…

Никакого ответа. Лишь еще один порыв ветра, заставивший шелестеть листву. Если Бог есть, то он – весьма необщительный подонок, а если нет…

И вдруг Темпл уловил слабый рыжеватый отблеск между деревьями.

Огонь! Радость всколыхнулась в его душе!

Но тут же осторожность взяла верх.

Чей это костер? Дикарей, которые стоят всего лишь на одну ступеньку выше животных и собирают отрезанные уши врагов?

Затем он уловил запах жареного мяса, и живот издал долгое и грозное урчание. Такое громкое, что Темпл испугался, что его услышат. В молодости он так часто голодал, что считал себя большим докой по части терпения, но, как и во всем прочем, в борьбе с голодом надо упражняться, иначе теряешь мастерство.

Мягко натянув повод, он остановил коня, как можно тише соскользнул с седла и привязал животное к ветке. Пригибаясь, пробрался через кустарник и переплетение теней от корявых веток, шепотом ругаясь, когда цеплялся одеждой и обувью за колючки.

Костер горел посреди маленькой поляны, на огне жарился насаженный на прут какой-то мелкий зверек. Темпл с трудом подавил желание впиться в него зубами. Между костром и потертым седлом расстелено одеяло. К дереву прислонен круглый щит с металлической оковкой, которая вкупе с деревянной основой носила следы частого употребления. Рядом – топор с тяжелым, зазубренным лезвием. Не надо быть знатоком оружия, чтобы догадаться с первого взгляда – он создан рубить людей, а не деревья.

Ночевка одиночки, но воровать у него ужин – идея очень вредная для здоровья.

Темпл отвел взгляд от мяса, собираясь отступить. Рот наполняла слюна, а желудок сводили болезненные спазмы. Возможная смерть от топора не слишком обнадеживает в любое время, но голодная смерть маячила гораздо явственнее. Он медленно выпрямился, намереваясь уйти…

– Хорошая ночка, – выдохнул голос с северным произношением прямо в ухо Темпла.

Он замер, волоски на шее встали дыбом.

– Немного ветрено, – удалось с трудом выдавить из пересохшего горла.

– Бывало и похуже. – Холодное острие уперлось в спину Темпла. – Покажи свое оружие, но медленно, как улитка зимой.

– У меня… нет оружия.

– Что? – после удивленного молчания переспросил незнакомец.

– У меня был нож, но… – Темпл отдал его костлявому фермеру, чтобы тот зарезал его друга. – Я его потерял.

– В великой пустоши и без клинка? – Будто это так же странно, как быть без носа. Темпл пискнул по-девчачьему, когда широкая ладонь проскользнула под его рукой и принялась ощупывать. – И правда, нет. Если ты только не прячешь нож в заднице. – Неприятное предположение. – Я не буду там искать. – А вот это уже радует. – Ты безумец?

– Я – стряпчий.

– Одно другому не мешает.

– Ну… возможно.

Снова молчание.

– Ты законник Коски?

– Был.

– Ха!

Острие убралось, оставив на коже болезненную точку. Очевидно, некие гадости, даже покинув тебя, способны оставить напоминание о себе, если пробыл с ними достаточно долго.

Человек прошел мимо Темпла. Здоровенная, черная, косматая фигура. Широкий нож поблескивал в кулаке. Сняв меч с пояса, он бросил его на одеяло, уселся рядом, скрестив ноги. Красные и желтые язычки пламени отражались от металлического глаза.

– Порой жизнь водит нас странными путями, не находишь?

– Кол Трясучка, – пробормотал Темпл, не зная – радоваться или печалиться.

Северянин потянулся и двумя пальцами прокрутил вертел. Жир капнул в огонь.

– Голодный?

– Это вопрос… – Темпл облизнулся. – Или приглашение?

– Тут больше, чем я могу съесть. Ты бы привел лошадь, пока она не сбежала. Да, шагай осторожно, – Трясучка кивнул в сторону леса. – Там овраг футов двадцать в глубину и быстрый ручей на дне.

Темпл привел лошадь, стреножил, расседлал и, оставив на спине сырой потник, отпустил искать пропитание. Грустное наблюдение, но голодный человек обычно не склонен заботиться о кормежке для других. Трясучка обрезал мясо с костей и ел с жестяной тарелки, накалывая ножом. Еще куски лежали на кусках коры по другую сторону от костра. Темпл упал перед ними на колени, как пред священным алтарем.

– Огромное спасибо… – Начав жевать, он закрыл глаза от удовольствия, наслаждаясь вкусом. – А я уже было думал, что умру здесь…

– А кто сказал, что ты не умрешь?

Поперхнувшись, Темпл мучительно закашлялся, а потом спросил, только чтобы нарушить томительную тишину:

– Ты здесь один?

– Я понял, что приношу несчастья спутникам.

– И не боишься духолюдов?

Северянин покачал головой.

– Я слышал, они перебили уйму народа в Дальней Стране.

– Когда придут убивать меня, услышу. – Трясучка отбросил тарелку и прилег, опираясь на один локоть. Изуродованное лицо скрывалось в темноте. – Человек может непрестанно обсираться, ожидая неприятностей, а смысл?

И правда…

– Ты все еще охотишься на девятипалого.

– Он убил моего брата.

– Мне жаль.

– А мне нет. Мой братец был редкостным дерьмом. Но родня есть родня.

– Не знаю… – Родственники Темпла редко задерживались в его жизни. Мать умерла, жена умерла, дочь умерла. – Я могу назвать родней разве что… – он хотел назвать имя Суфина, но понял, что тот тоже мертв, – Никомо Коску.

– По моему опыту, не самый безопасный человек, – проворчал Трясучка, сдерживая смех. – Лучше не иметь его за спиной.

– А откуда опыт?

– Нас обоих наняли, чтобы пришить кое-кого. В Стирии, лет десять назад, а то и больше. Балагура тоже. Ну, и еще нескольких. Палача. Отравителя.

– Если судить по именам – довольно веселая компания.

– Я не такой весельчак, каким кажусь. Дела пошли… – Трясучка осторожно потрогал шрам под металлическим глазом, – слегка наперекосяк.

– Дела идут наперекосяк почти всегда, если вмешивается Коска.

– Так случается даже без его участия.

– Но с ним чаще, – пробормотал Темпл, глядя в огонь. – Он и раньше особо ничем не заморачивался, а сейчас вообще плюет на все. Он стал хуже.

– Так бывает со всеми людьми.

– Нет, не со всеми.

– А! – Трясучка оскалился. – Ты один из тех мечтателей, о которых я слышал.

– Нет-нет, не из них. Я всегда стараюсь отыскать легкий путь.

– Весьма мудро. Я считаю, что, если ты надеешься на что-то, всегда получится наоборот. – Северянин неторопливо крутил кольцо на мизинце, камень вспыхивал алым, словно кровь. – Я тоже когда-то мечтал стать лучше, чем был.

– И что произошло?

Трясучка вытянулся рядом с костром, подложив под голову седло и закутавшись в одеяло.

– Я пробудился.

Темпл открыл глаза при первом прикосновении неясного серовато-голубого рассвета. И земля была холодной и твердой, и одеяло коротким и воняло конским потом, и ужин слишком скудным, но все же впервые за долгое время он выспался по-настоящему. Щебетали птицы, ветер шелестел листвой, из-за деревьев доносилось журчание стремительного ручья.

Побег из Роты ни с того ни с сего показался решительным по замыслу и смелым по исполнению. Темпл поуютнее свернулся под одеялом. Если Бог есть, то он все-таки милосердный парень, как Кадия…

Меч Трясучки и щит исчезли, а рядом с его одеялом сидел на корточках незнакомый человек.

Голый по пояс, под бледной кожей прорисовывались жгуты мышц. Ноги прикрывало грязное женское платье, разрезанное посредине и прошитое бечевкой так, чтобы получились широкие штаны. Половина головы выбрита, а рыжие волосы на второй смазаны жиром и скручены в подобие шипов. В одной из свободно свисающих рук он держал топорик, а во второй – блестящий нож.

Вот и духолюды…

Не мигая, он глядел поверх потухшего костра пристальным взглядом синих глаз. Темпл ответил столь же пристальным взглядом и вдруг понял, что неосознанно натянул двумя руками пропахшее конем одеяло до подбородка.

Еще два человека бесшумно скользнули из леса. Первый нацепил на голову некое подобие шлема, хотя, по всей видимости, не для защиты от земного оружия. Просвечивающееся сооружение из веток с прикрепленными по углам перьями держалось при помощи воротника из старого ремня. Щеки второго исполосовали самодельные шрамы. При иных обстоятельствах – ну, к примеру, на карнавале у стирийцев – они могли бы вызвать веселье и смех. Здесь же, в неисследованных глубинах Дальней Страны в одном-единственном зрителе радость не всколыхнулась.

– Нойа!

Четвертый духолюд возник словно из ниоткуда. По возрасту ближе к юноше, чем к зрелому мужчине. Песочно-желтые волосы, бледная кожа и полоски коричневой краски под глазами. Ну, Темпл, во всяком случае, надеялся, что это краска. Кости какого-то мелкого зверька, нашитые спереди на рубаху из мешковины, постукивали, когда он приплясывал, переступая с одной ноги на другую, широко улыбаясь при этом.

– Нойа! – сказал он Темплу.

Тот очень медленно встал, приветливо улыбаясь юноше и остальным. Продолжать улыбаться, и, глядишь, все обойдется миром.

– Нойа? – спросил он наугад.

Парень ударил его по голове.

Темпл упал, скорее, от неожиданности, чем от силы удара. Ну, или пытался убедить себя в этом. Неожиданность и звериное чутье, которое подсказало, что, оставаясь на ногах, ничего не выиграешь. Мир понесся по кругу. В волосах что-то зашевелилось. Прикоснувшись к черепу, Темпл ощутил под пальцами кровь.

И только тогда он заметил в кулаке у юнца камень. Острый обломок покрывали синие кольца. А теперь и кровь Темпла.

– Нойа! – закричал духолюд, поманив Темпла.

Но у бывшего стряпчего не возникло желания встать.

– Постой! – сказал он для начала на всеобщем.

Духолюд шлепнул его ладонью.

– Постой! – повторил он на стирийском.

Парень ударил еще раз.

– У меня нет ничего… – на этот раз речь кантиков.

Удар камнем в щеку повалил его на бок.

Темпл потряс головой, будто пьяный. В ушах звенело.

Он вцепился в первое, что попалось под руку, возможно, ногу юнца, и поднялся на колени. Его колени или колени духолюда? Не важно… Чьи-то колени.

Во рту ощущался привкус крови. Щека горела. Нет, не болела, а, скорее, онемела.

Юноша что-то сказал остальным, размахивая руками, словно просил одобрения.

Тот, что был с шипами на голове, серьезно кивнул и открыл рот для ответа, но тут его голова отлетела.

Стоявший рядом с ним повернулся, но замешкался из-за украшавших голову палок. Меч Трясучки отрубил ему руку чуть выше локтя и глубоко вонзился в грудь. Кровь хлынула ручьем. Не издав ни звука, духолюд повалился навзничь, увлекая за собой застрявший в ребрах меч.

Дикарь со шрамами на лице прыгнул на Трясучку, размахивая кулаками, схватился за щит. Они топтались по поляне, разбрасывая ногами тлеющие угли костра.

Все это произошло за считаные мгновения – вдох или два. А потом юнец снова ударил Темпла по голове. Нечестно до смешного… Будто главного врага. Праведное возмущение подняло Темпла с земли. Трясучка поставил духолюда со шрамами на щеках на колени и долбил по голове окрайком щита. Мальчишка в который уже раз ударил Темпла, но тот устоял, сграбастав за увешанную косточками рубаху прежде, чем подкосились ноги.

Они упали, тыча друг в дружку кулаками и царапаясь. Темпл оказался снизу, но, сцепив зубы, сунул большой палец в ноздрю духолюда, отталкивая его. При этом он не размышлял, как это все глупо и бессмысленно, хотя в глубине души понимал, что умелые бойцы наверняка философствуют после драки, а не во время ее.

Духолюд приподнялся, крича на своем непонятном языке, и они покатились под гору, между деревьями. Темпл колотил юнца в расквашенный нос сбитыми кулаками, визжал, когда тот перехватил его руку и укусил. А потом вдруг лес исчез, оставалась только ровная земля, шум бегущей воды стал очень громким, и опора исчезла, а они полетели вниз. Темпл смутно припомнил слова Трясучки об овраге.

Ветер свистел, чувство тяжести исчезло. Внезапно возникли камни, листья и белая пена на воде. Темпл отпустил духолюда, оба падали без звука. Происходящее казалось невероятным. Будто во сне. Сейчас – «Бац!», проснешься, а ты снова в Роте…

«Бац!» получился, когда они достигли воды.

По счастливой случайности, Темпл падал вниз ногами. Он окунулся с головой, холод охватил его плотным коконом, ревущая вода сдавила, закрутила, растягивая едва ли не в пять сторон одновременно. Казалось, руки сейчас вывернет из суставов. Поток кружил его, будто беспомощный лист.

На миг его голова вынырнула на поверхность. В лицо ударили брызги. Темпл судорожно втянул воздух и снова ушел под воду. Что-то твердое ударило в плечо. Мелькнуло небо. Конечности отяжелели, возникло искушение сдаться и утонуть. Темпл никогда не был истинным бойцом.

Рядом мелькнуло бревно-плавник, без коры, отбеленное, словно кость, солнцем и водой. Темпл вцепился в него, словно в последнюю надежду на спасение души. Легкие горели огнем. Почти целое дерево! Ствол с остатками веток, торчащими во все стороны. Темплу удалось забросить на него грудь, кашляя и отплевываясь, прижимаясь щекой к гнилой древесине.

Он дышал. Один-два вдоха. Час. Сотню лет…

Вода, щекоча, омывала его. Приложив немало усилий, Темпл поднял голову и посмотрел в небо. Облака мчались по глубокой, насыщенной синеве.

– И ты думаешь, мать твою, что это похоже на шутку? – успел он каркнуть, прежде чем волна плеснула в рот холодной водой.

Ну, ладно, значит, не шутка. Темпл замер без движения. Слишком усталый и измученный болью, чтобы шевелиться. Ну, хотя бы течение успокоилось. Река стала шире, берега ниже, полого сбегая к гальке у воды.

Темпл позволил событиям развиваться так, как будет им угодно. Полностью положился на Бога, поскольку больше положиться было не на кого. Небеса помогут.

Хотя надеялся на другое.

Топляк

– Стоять! – орала Шай. – Стоять!

Может, тому виной шум реки или они чувствовали, что она в своей жизни достаточно грешила, но волы, как обычно, пропустили приказ мимо ушей и упрямо продолжали тянуть на глубину. Проклятые безмозглые наглые твари. Если им втемяшилось что-то в головы, то не вышибить никакими силами. А вдруг таким образом жизнь, не слишком довольная ее поступками, предлагала Шай взглянуть на себя со стороны?

– Стоять, я сказала! Ублюдки вы такие!

Она вцепилась ногами в промокшее седло, пару раз обернув веревку вокруг правого предплечья, и тянула изо всех сил. Второй конец был крепко-накрепко привязан к ярму на шее вола. Веревка туго натянулась, разбрызгивая воду. Одновременно Лиф загнал своего конька в реку с другой стороны и щелкнул кнутом. Оказалось, что парень – отличный погонщик. Один вол из передней пары обиженно фыркнул, но развернул широкий нос поперек стремнины, к изрезанной колесами галечной отмели на том берегу, где уже сгрудилась половина Братства.

Миссионер Ашджид стоял в толпе, молитвенно воздев руки к небу, словно его работа была самой важной, и молил небеса утихомирить воду. Шай не замечала, чтобы наступило успокоение. Ни реки, ни ее самой, черт дери!

– Прямо, прямо держи! – рычал Свит, осадив обтекающую лошадь на намытом островке. Он снова решил отдохнуть. Аж зло брало, как часто.

– Прямо держи! – звучал позади голос Маджуда, вцепившегося в козлы фургона так сильно, что удивительно – как еще не оторвал.

Похоже, он боялся воды, что весьма удивительно для первопроходца.

– А как вы думаете, старые ленивые мудаки, я чем занимаюсь? – прошипела Шай, толкая пятками усталую лошадь и с силой дергая за веревку. – Жду, пока нас в море смоет?

Такой исход не казался невероятным. Они собирали волов в упряжки по шесть, восемь или даже двенадцать голов и впрягали в самые тяжелые повозки, но все равно беспокойства хватало. Если фургоны не срывались на стремнину, угрожая уплыть, то, напротив, застревали в глине на отмелях.

Вот, к примеру, как один из фургонов Бакхорма только что. Теперь Лэмб, забравшись в воду по пояс, приподнимал его заднюю ось, а Савиан, свесившись с коня, лупил по крупу переднего вола. Причем так старался, что Шай забеспокоилась – сохранит ли несчастное животное целыми кости. Но в конце концов фургон тронулся, а Лэмб устало вскарабкался в седло. Если тебя зовут не Даб Свит, то тяжелой работы тебе хватит с избытком.

Но работа никогда не пугала Шай. С раннего детства она поняла – получив задание, следует посвятить себя его решению. Так и время летит незаметно, и по шее не получишь. Потому она усердно трудилась в юном возрасте, будучи на побегушках, на ферме, уже зрелой женщиной, а в промежутке – грабила людей и чертовски в этом преуспела, хотя тут уж лучше промолчать. Теперь ее работой стали поиски брата и сестры, но поскольку судьба подбросила переправу через реку на волах, Шай полагала, что приложит к тому все усилия, невзирая на вонь, усталость в дрожащих руках и заливающуюся в задницу воду.

Наконец она выбралась на островок. Животные обтекали и пыхтели, под колесами хрустела галька. Лошадь под Шай дрожала, и это была уже вторая за сегодняшний день.

– И это гребаный брод, по-твоему? – перекрикивая рев воды, спросила она у Свита.

Он усмехнулся, сморщив обветренное лицо.

– А как бы ты это назвала?

– Течением, таким же, как и везде, пригодным для того, кто хочет утопиться.

– Надо было сказать, что ты не умеешь плавать.

– Я-то могу, но из сраного фургона лосось никакой, зуб даю.

– Ты разочаровываешь меня, девочка, – легонько двинув пяткой, развернул коня Свит. – Я думал, ты любишь приключения!

– Чтоб по своей воле? – Она повернулась к Лифу: – Ты готов?

Парень кивнул.

– А ты?

Маджуд слабо махнул рукой.

– Боюсь, я никогда не буду готов. Пойдем, пойдем…

Вновь потуже обмотав руку веревкой, Шай представила себе лица Ро и Пита и отправилась следом за Свитом. Холод охватил ее лодыжки, потом бедра. Волы пристально вглядывались в противоположный берег. Лошадь фыркала и трясла головой – никому не хотелось стать мокрее, чем раньше.

– Легче, легче! – командовал Лиф, размахивая кнутом.

Им оставалась последняя, самая глубокая, протока. Вода бурлила вокруг волов, вспениваясь белыми бурунами выше по течению. Шай натягивала веревку, заставляя упряжку войти в воду наискось, чтобы не смыло с выбранного направления. Фургон трясло и раскачивало. Вначале под водой скрылось днище, потом и оси больших колес, а вскоре и сам он наполовину поплыл. Весьма дерьмовая лодка из повозки.

Вдруг один из волов потерял опору под ногами – вытянул шею, стараясь изо всех сил удержать ноздри над водой. За ним – второй. Выпученные глаза испуганно вращались. Веревка натянулась. Шай обмотала ее еще туже и всем весом налегла. Пенька соскользнула с перчатки, больно врезаясь в кожу предплечья.

– Лиф! – зарычала Шай сквозь зубы. – Гони их…

Один из передней упряжки поскользнулся, лопатки ходуном заходили под землисто-серой шкурой. Он развернулся вправо, сбивая с ног напарника. Река потащила их в сторону. Веревка дернулась, едва не вырвав руку Шай из сустава, а ее саму из седла, прежде чем она успела сообразить, что же происходит.

Теперь передние волы барахтались и постепенно стягивали на глубину следующую пару, а Лиф орал и стегал наотмашь кнутом. Точно так же он мог бы лупить реку, которой, впрочем, и так доставалось большинство ударов. Шай тянула, напрягая все силы. С таким же успехом она могла бы увлекать за собой дюжину мертвых волов. Кстати, именно такими они скоро и станут.

– Мать вашу! – выдохнула она.

Веревка внезапно соскользнула с руки, виток за витком обжигая кожу. Кровь смешалась с водяными брызгами, оседая на лице и мокрых волосах. Испуганно мычали волы. Испуганно стенал Маджуд.

Фургон полз боком – вот-вот поплывет. Опасно накренился. Вожак упряжки нащупал копытом дно, а Савиан гнал его, рыча от ярости. Шай откинулась назад и тянула, тянула, тянула… Веревка рвалась из рук. Лошадь дрожала. Мелькнул далекий берег. Люди кричали и махали руками. Их голоса, свое хриплое дыхание, мычание животных – все смешалось у нее в голове.

– Шай!

Голос Лэмба. И сильное плечо рядом. Теперь она знала, что может разжать ладонь.

Как тогда, когда она упала с крыши сарая и Лэмб поднял ее: «Все хорошо. Тише, тише». Солнце, пробивающееся через веки, вкус крови во рту… Но страха не оставалось. И много позже, через несколько лет, он перевязывал ожоги на ее спине: «Ничего, скоро пройдет…» А когда она возвращалась домой после тех черных лет, не зная, кого или что там встретит, то увидела его, сидящего на крыльце с той же улыбкой, что и обычно: «Хорошо, что ты вернулась». Как будто она уезжала ненадолго. И крепкие объятия, от которых она почувствовала скапливающиеся на ресницах слезы…

– Шай?

– Ох…

Лэмб усадил ее на берег. Вокруг мелькали расплывчатые лица.

– Ты в порядке, Шай? – кричал Лиф. – Она в порядке?

– Отойдите от нее!

– Дайте ей воздуха!

– Я дышу… – проворчала она, отмахиваясь от доброжелательных рук и пытаясь сесть, хотя понятия не имела, что из этого получится.

– Может, тебе лучше посидеть немного? – спросил Лэмб. – Тебе надо…

– Все хорошо, – отрезала она, подавив желание блевать. – Пострадала моя гордость, но ничего – заживет. – В конце концов, там хватало шрамов. – И рука поцарапана. – Стянув зубами перчатку, она вздрогнула – каждый сустав правой руки пульсировал болью – и зарычала, попытавшись пошевелить дрожащими пальцами. Свежий ожог от веревки обвивался вокруг предплечья, как змея вокруг ветки.

– Выглядит плохо! – Лиф хлопнул себя по лбу. – Моя вина! Если бы я…

– Нет ничьей вины. Только моя. Я должна была отпустить гребаную веревку.

– Я один из тех, кто благодарит тебя, что не отпустила. – Маджуд только теперь отцепил закостеневшие на сиденье пальцы. Он накинул одеяло на плечи Шай. – Пловец из меня никудышный.

Шай покосилась на него, но тут в горле опять запершило, и она уставилась в мокрую гальку прямо перед собой.

– А ты не задумывался, что путешествие через двадцать рек без мостов может быть ошибкой?

– Всякий раз, как только мы пересекаем одну из них. Но что делать торговцу, который чует запах прибыли на том берегу? И хотя я терпеть не могу опасности, но прибыль все-таки люблю сильнее.

– Это то, что нам нужно. – Свит водрузил шляпу на голову и замер напротив. – Побольше корыстолюбия! Отлично! Так, представление окончено, она еще жива! Распрягайте волов и обратно. Оставшиеся фургоны через реку не перелетят.

Корлин с сумкой в руках протиснулась между Лэмбом и Лифом. Опустилась на колени рядом с Шай, беря ее за руку и взглядом заставляя замолчать. У нее было такое выражение, будто она точно знала, что правильно, и никому и в голову не могло прийти переспросить.

– С тобой все будет хорошо? – спросил Лиф.

– Можете продолжать, – отмахнулась Шай. – Все идите работать.

Она знала, что когда много людей начинает ее жалеть, то ей становится неловко до свербежа в заднице.

– Ты уверена? – Лэмб глядел на нее сверху вниз и от этого казался еще больше.

– Должна заметить, что у всех вас есть занятия более важные, чем мешать мне, – бросила Корлин, уже осматривая раны.

Они убрались в сторону брода. Лэмб кинул последний сочувственный взгляд через плечо. Корлин принялась перевязывать предплечье Шай быстрыми уверенными движениями, не тратя времени попусту и очень умело.

– Думала, они так и будут торчать здесь… – Вытащив из сумки маленькую бутылочку, Корлин сунула ее Шай.

– Вот это – лечение что надо! – Шай сделала осторожный глоток и поджала губы от крепкого напитка.

– А почему оно должно быть плохим?

– Всегда поражалась, что некоторые не могут сами себе помочь.

– Верно подмечено. – Корлин оглянулась на брод, где катили вручную ветхий фургон Джентили к дальнему берегу. Один из старичков-старателей махал тощей рукой, когда колесо завязло на отмели. – Не все они годятся для такого путешествия.

– Я думаю, большинство из них неплохие люди.

– Когда-нибудь ты построишь лодку, соберешь всех хороших людей, и поглядим, как она поплывет.

– Пробовала. Я утонула вместе с ними.

Уголок рта Корлин дернулся.

– Почему-то мне кажется, что я была в том плавании. Ледяная вода, не правда ли? – Лэмб присоединился к Савиану. Два старика напряглись, и от их усилий фургон сдвинулся с места. – Видишь, как много в этих диких краях сильных мужчин. Трапперы и охотники проводят под крышей не больше одной ночи за век. Эти люди свиты из дерева и кожи. И все-таки, мне кажется, я не видела мужчин сильнее, чем твой отец.

– Он мне не отец, – буркнула Шай и добавила: – Твой дядя тоже не из слабаков.

Корлин отрезала бинт резким взмахом маленького ножа.

– Может, нам разогнать волов и заставить этих двоих старых ублюдков таскать фургоны?

– Пожалуй, скорость передвижения увеличилась бы.

– Думаешь, Лэмб даст запрячь себя в хомут?

– Да легко. Но не знаю, как Савиан отнесется к кнуту.

– Боюсь, кнут об него сломается.

Фургон наконец-то освободился и поехал. Старый кузен Джентили вертелся на козлах. А позади, на мелководье, Савиан похлопал Лэмба по плечу.

– Похоже, они сдружились, – заметила Шай. – Эти два молчуна.

– Ах, это молчаливое братство ветеранов.

– Почему ты думаешь, что Лэмб – ветеран?

– Да по всему. – Корлин осторожно сколола бинт булавкой. – Готово! – Она повернулась к мужчинам, брызгающимся водой, и внезапно тревожно воскликнула: – Дядя! Твоя рубашка!

Скромность, доведенная до безумия. Переживать о порванном рукаве, когда половина компании разделись до пояса, а парочка вообще сверкала голыми задницами. Но когда Савиан резко дернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, Шай мельком увидела его голое предплечье. Кожу покрывали иссиня-черные вытатуированные письмена.

И какой смысл спрашивать – ветераном чего он был? Мятежник. Вероятнее всего, он сражался в Старикленде, а теперь скрывался, поскольку их преследовала Инквизиция Его Величества, насколько слышала Шай.

Она подняла взгляд – Корлин смотрела на нее. Ни одной не удалось скрыть мысли.

– Подумаешь, рубашка порвалась, делов-то…

Но Корлин прищурила синие глаза, а Шай вспомнила, что у нее по-прежнему в руке нож, и ощутила потребность очень тщательно подбирать слова.

– Я хотела сказать, что у каждого из нас в прошлом одна-две прорехи. – Шай вернула бутылку и медленно выпрямилась. – И у меня достаточно хлопот, чтобы не совать пальцы под чужие латки. Их дела касаются только их самих.

Корлин отпила из горлышка, глядя на Шай поверх бутылки.

– Отличная привычка.

– А это – отличная повязка, – ответила она, пошевелив пальцами и улыбаясь. – Не припомню, чтобы меня перевязывали лучше.

– А что, частенько приходилось?

– Резали часто, но, по большей части, я оставляла их заживать просто так. Наверное, потому, что никто не спешил меня перевязать.

– Грустная история.

– О! Пересказать их – дня не хватит. – И вдруг Шай прищурилась, глядя на реку. – Что это?

К ним медленно плыло засохшее дерево, попав в ловушку на отмели. Космы перемешанной с пеной травы нависли на его ветвях. К стволу еще что-то прицепилось. Даже кто-то – в воде шевелились ноги. Шай сбросила одеяло и поспешила на берег. Вошла в воду, задрожав от холода.

Добрела до дерева и схватилась за ветку. Вздрогнула, когда боль пронзила все суставы ее правой руки, отдаваясь в ребрах, и была вынуждена взяться левой.

На стволе путешествовал мужчина. Он лежал ничком, поэтому Шай не могла видеть лицо, только шапку темных волос, а задравшаяся рубаха открывала кусок голой коричневой спины.

– Забавная рыбешка, – сказала Корлин, стоявшая на берегу, уперев руки в бока.

– Может, хватит шуточки шутить? Помоги мне вытащить его.

– А кто он?

– Гребаный император гурков! Откуда мне знать?

– А мне хотелось бы знать.

– Так давай вытащим и спросим.

– Не было бы слишком поздно.

– Когда его унесет в море, конечно, будет поздно.

Корлин неприятно цыкнула зубом и сошла с берега в реку, не замедлив шаги.

– Если он – убийца, это будет на твоей совести.

– Согласна.

Вдвоем они вцепились в дерево и вытащили его вместе с грузом, вспахав обломками ветвей галечник на отмели. Отступили, приглядываясь. Промокшая рубашка Шай прилипала к животу с каждым вдохом.

– Ну, ладно, – Корлин наклонилась, поудобнее берясь за человека. – Держи свой нож наготове.

– Он у меня всегда наготове.

Корлин рывком перевернула приплывшего на спину, при этом одна его нога шлепнула по воде.

– Ты представляешь, как должен выглядеть император гурков?

– Пожалуй, он упитанней, – пробормотала Шай, глядя на тощее тело, жилистую шею и заостренные скулы – одна из них с уродливой раной.

– И наряжен лучше… – добавила Корлин, рассматривая драные лохмотья, служившие незнакомцу одеждой, и единственный уцелевший башмак. – И, пожалуй, постарше. – Этому было где-то чуть-чуть за тридцать – редкие седые волосы на голове и темная щетина на щеках.

– И не такой искренний, – Шай с трудом подобрала это слово для описания его лица. Он казался почти мирным, несмотря на рану. Как будто только что закрыл глаза, чтобы поразмышлять над окружающим миром.

– С большинством искренне выглядящих ублюдков надо держать глаза на затылке, – Корлин склонила голову к одному плечу, потом к другому. – Но он хорошенький. Для топляка.

Наклонившись, она приложила ухо к его рту, послушала и уселась на корточках, продолжая рассматривать находку.

– Он живой? – спросила Шай.

– Есть только один способ проверить. – Корлин дала незнакомцу пощечину и довольно жестко.

Открыв глаза, Темпл увидел лишь слепящий яркий свет.

Рай!

Но почему в Раю так больно?

Значит, Ад?

Но в Аду должно быть жарко.

А все его тело сводило от холода.

Решив приподнять голову, он понял, что для это требуется слишком большое усилие. Попытался пошевелить языком – ничуть не лучше. Призрачный силуэт, окруженный сияющим ореолом, появился в поле зрения. Как же больно глазам…

– Боже? – каркнул Темпл.

От пощечины в голове загудело, щека вспыхнула, но в глазах прояснилось.

Нет, не Бог.

Во всяком случае, его изображали не так.

Бледнокожая женщина. Не старая, но Темпл чувствовал, что жизненного опыта ей не занимать. Длинное угловатое лицо, обрамленное рыже-каштановыми волосами, отчего казалось еще длиннее, мокрые щеки и потрепанная шляпа, вся покрытая солевыми разводами. Подозрительный суровый взгляд. Искривленные презрительно губы. Причем морщинки в уголках рта говорили, что это ее привычная гримаса. Она выглядела привычной к тяжелой работе и нелегкому выбору, но россыпь веснушек на переносице слегка смягчала внешнюю суровость.

Позади мелькнуло лицо второй женщины. Постарше, более круглое. Короткие волосы взъерошены ветром, и синие глаза, выглядевшие так, будто их уж точно ничто и никогда не взъерошит.

Обе женщины промокли. Так же, как и Темпл. Так же, как и галька под ним. Он слышал плеск волны за спиной, крики людей и животных. Оставалось лишь одно объяснение, пришедшее не сразу и путем доказательств от противного.

Он все еще жив.

И эти две женщины, возможно, заметили слабую, расплывчатую улыбку, которую он выдавил в последнее мгновение.

– Привет… – проблеял Темпл.

– Меня зовут Шай, – сказала та, что помладше.

– Ну, и зря, – ответил Темпл. – Мне кажется, мы знакомы уже давно.

В данных обстоятельствах шутка показалась ему отменной, но она и не подумала улыбнуться. Люди редко веселятся над шутками, связанными с их именами. В конце концов, они слышали их тысячи раз.

– Меня зовут Темпл, – сказал он, пытаясь приподняться.

В этот раз сумел опереться на локоть, прежде чем сдался обессиленный.

– Нет, не император гурков, – почему-то пробормотала та, что постарше.

– Я… – Он на миг задумался, соображая, кто же он сейчас. – Законник.

– Отсюда и его искренность.

– Не догадывалась, что увижу законника так близко, – заметила Шай.

– А что, очень хотелось?

– До сих пор не слишком.

– Я выгляжу сейчас не лучшим образом. – С помощью женщин Темплу удалось сесть, заметил, что Шай держит одну ладонь на рукояти ножа, и слегка заволновался.

Весьма внушительного, судя по ножнам, а сурово сжатые губы давали понять, что она не постесняется им воспользоваться.

Темпл решил не делать резких движений. Это оказалось нетрудно, плавные тоже давались с трудом.

– И как законник угодил в реку? – спросила старшая женщина. – Дал плохой совет клиенту?

– Это хорошие советы обычно ставят нас в затруднительное положение. – Темпл попробовал еще одну улыбку. Раньше ведь получалось… – А ты не сказала, как тебя зовут.

– Не сказала. – Она не стала мягче. – Значит, тебя не сбросили?

– Ну, мы… Я и еще один человек сбросили друг друга.

– А что теперь с ним?

– Где он сейчас?

– Где-то плывет, а где – не знаю, – Темпл беспомощно пожал плечами.

– Оружие есть?

– У него даже обуви нет, – вмешалась Шай.

Темпл глянул на свои босые ноги, худые – кожа да кости, и пошевелил пальцами.

– Обычно я носил с собой маленький нож… Но он не всегда приносил мне удачу. Думаю, справедливости ради стоит отметить – у меня была очень плохая неделя.

– В какие-то дни нам везет, – Шай протянула ему руку, помогая подняться. – В какие-то – нет.

– Ты уверена? – спросила ее напарница.

– А у нас есть выбор? Может, кинем его обратно в воду?

– Слыхала я предложения и похуже.

– Тогда можешь оставаться здесь.

Шай перекинула руку Темпла себе через шею и подняла-таки его на ноги.

Боже, как все болело. Голова была, как дыня, по которой кто-то ударил молотком. Боже, как он замерз. Вряд ли было бы холоднее, если бы он умер в реке. Боже, какая слабость. Его колени дрожали так сильно, что он, казалось, мог слышать, как они шлепают по мокрым штанинам. И хорошо, что Шай позволила на себя опереться. Уж она не производила впечатление готовой грохнуться в обморок. Ее плечо под его рукой давало опору, как скала.

– Спасибо! – совершенно искренне сказал он. – Огромное спасибо.

Темпл всегда чувствовал себя лучше, когда рядом находился кто-то сильный, о кого можно опереться. Так вьющийся цветок находит прочную опору в соседнем дереве. Певчая птичка усаживается на рог быка. Ну, или пиявка, которая присасывается к конской заднице.

Они вскарабкались на берег. Его ноги – и босая, и обутая – скользили по грязи. За спиной через реку перегоняли коров, всадники наклонялись в седлах, махали шляпами и веревками. Выкрикивали команды. Животные сбивались в кучу, плыли, карабкаясь друг на друга и поднимая тучи брызг.

– Добро пожаловать в наше маленькое Братство, – усмехнулась Шай.

Люди, скот и фургоны скучились неподалеку от реки, укрываясь от ветра за рощей. Кто-то рубил деревья, чтобы чинить имущество. Кто-то старался напялить ярмо на упрямых волов. Некоторые переодевались в сухую одежду взамен промокшей, и загар резко выделялся на их руках. Парочка женщин установили котел над костром и мудрили с похлебкой, от запаха которой в животе Темпла мучительно заурчало. Двое детей развлекались, гоняя по кругу трехногую собачку.

Он прилагал все усилия, чтобы улыбаться, кивать и заслужить всеобщее расположение, пока Шай помогала ему пройти сквозь толпу, поддерживая сильной рукой за подмышки, но снискал лишь несколько хмурых любопытных взглядов. Люди сосредоточились на работе. Все они нацелились получить прибыль из неприветливой новой земли, меняя одну каторгу на другую. Темпл вздрогнул, но уже не от боли и холода. Когда он примкнул к Никомо Коске, это было еще и от нежелания впрягаться в новый тяжелый труд.

– Куда направляется Братство? – спросил он, надеясь не услышать такие названия, как Сквордил или Эверсток, вовсе не имея желания вторично встречаться с их обитателями.

– На запад, – ответила Шай. – Прямиком через Дальнюю Страну, в Криз. Устраивает?

Темпл никогда не слышал о Кризе. И это в его глазах стало наилучшей рекомендацией этому городу.

– Куда угодно, кроме тех мест, откуда я прибыл. Запад подходит как нельзя лучше. Если ты меня возьмешь с собой.

– Это не мне решать, а во-он тем старым ублюдкам.

Их было пятеро, стоявших особняком в голове обоза. Темпл слегка заволновался, увидев, что самая старшая из них – женщина-духолюдка, высокая, с худым лицом, жестким, как кожаное седло, и пронзительным взглядом синих глаз, устремленных сквозь Темпла к далекой линии горизонта. Рядом с ней кутался в огромную шубу щуплый старик с лохматой седой бородой и нечесаными волосами, с парой ножей и охотничьим мечом в украшенных золотом ножнах на поясе. Он кривил рот, будто выловленный из воды человек – несмешная шутка, но вежливость не позволяет ему хмуриться.

– Это – знаменитый первопроходец Даб Свит и его напарница – Кричащая Скала. А это – глава нашего веселого Братства Абрам Маджуд. – Лысый сухопарый кантик, чье лицо состояло из немыслимого количества углов, но выделявшиеся на нем глаза смотрели вдумчиво и оценивающе. – Это – Савиан. – Высокий мужчина с серой щетиной и взглядом, как кувалда. – А это… – Шай замешкалась, будто стараясь подобрать правильное слово. – Это – Лэмб.

Лэмбом оказался здоровенный старик-северянин, слегка сутулый, как если бы он пытался выглядеть меньше ростом. Благодаря отсутствию кусочка уха и обилию шрамов складывалось впечатление, что на его лице долгое время молотили пшеницу. Темплу захотелось поежиться при взгляде на этот богатый арсенал рубцов и переломов, но он повел себя как опытный человек, каким и являлся на самом деле, и улыбнулся этому сборищу старых пердунов, ищущих приключений, будто бы увидел самое богатое собрание произведений искусств.

– Господа и… – Он глянул на Кричащую Скалу, подумал, что слово не вполне подходит, но деваться было некуда. – Дама… Повстречаться с вами – великая честь для меня. Меня зовут Темплом.

– Болтает складно, – пророкотал Савиан, будто занося в список неблагонадежных. – Где ты его нашла?

Благодаря своим злоключениям Темпл научился мгновенно распознавать человека опасного, а потому решил, что этого типа он будет опасаться.

– Выловила из реки, – ответила Шай.

– А почему не сбросила обратно?

– Наверное, не хотела убивать.

Савиан перевел на Темпла твердый, как кремень, взгляд и пожал плечами.

– Зачем убивать? Просто дала бы ему утонуть.

Воцарилось молчание, за время которого Темпл чувствовал, как ветер выстуживает его мокрые штаны, а пять старейшин рассматривали его – каждый со своей колокольни, но со смесью презрения и подозрительности.

– Откуда ты приплыл, Темпл? – первым заговорил Маджуд. – Похоже, ты родился далеко от этих мест.

– Не далее, чем вы, уважаемый. Я родом из Дагоски.

– О! Некогда чудесный город для торговли, хотя со времени разорения Компании Торговцев Специями он стал хуже. И как уроженец Дагоски оказался здесь?

Когда приходится постоянно скрывать прошлое, это начинает напрягать. Почему все так и норовят порыться в нем?

– Я вынужден признаться… Я связался с плохими людьми.

– Это случается даже с лучшими из нас, – Маджуд широким жестом указал на спутников.

– Разбойники? – спросил Савиан.

И даже хуже.

– Солдаты, – ответил Темпл, пытаясь избежать прямого обмана и выставить себя в лучшем свете. – Я бросил их и ушел. На меня напали духолюды. В драке мы скатились по склону в… в овраг. – Он осторожно потрогал разбитую щеку, вспоминая ужасный миг, когда исчезла земля. – А потом долго летели в воду.

– Это бывает, – заметил Лэмб, глядя вдаль.

Свит выпятил грудь и поддернул ремень.

– Где именно ты наткнулся на духолюдов?

– Где-то выше по течению, – пожал плечами Темпл.

– Как давно? Сколько их было?

– Я видел четверых. Случилось все на рассвете, с тех пор я все время плыл.

– Это могло быть в двадцати милях к югу… – Свит и Кричащая Скала многозначительно переглянулись. В его взгляде проскальзывало беспокойство, она же сохраняла каменную неподвижность лица. – Лучше всего будет, если мы отправимся туда и посмотрим на месте.

– Хм… – промычала старуха.

– Предвидите опасность? – спросил Маджуд.

– Всегда. Только тогда тебя ждут приятные разочарования. – Проходя между Лэмбом и Савианом, Свит похлопал их по плечам. – Отличная работа на переправе. Надеюсь быть столь же полезным, когда доживу до ваших лет. – Шлепок достался и Шай. – И ты тоже, девочка. В следующий раз просто бросай веревку, хорошо?

Только тогда Темпл заметил окровавленную повязку на ее безвольной руке. Да, он редко принимал близко к сердцу чужие раны.

– Я полагаю, – Маджуд улыбнулся, хвастаясь золотым зубом, – ты хотел бы путешествовать вместе с нами, с Братством?

– Очень хотел бы, – вздохнул с облегчением Темпл.

– Каждый из примкнувших к нам или платит за проезд, или привносит какие-то умения.

– А! – тут же разочаровался Темпл.

– Ты владеешь каким-то ремеслом?

– И даже несколькими… – Он быстренько выбрал в уме те из них, упоминание о которых не грозило немедленным купанием в реке. – Ученик священника, лекарь-любитель…

– У нас есть лекарь, – сказал Савиан.

– Священник, к сожалению, тоже, – добавила Шай.

– Мясник.

– У нас есть охотники, – возразил Маджуд.

– Плотник.

– По фургонам?

– Нет, дома строил…

– Зачем нам тут дома? А твоя последняя работа?

Вряд ли наемник сможет завоевать расположение.

– Стряпчий, – проговорил он, внезапно осознав, что ничего и не выиграл на самом деле.

Уж не дружбу Савиана, это точно.

– Здесь нет иных законов, кроме тех, что люди сами устанавливают.

– Умеешь управлять волами? – спросил Маджуд.

– Боюсь, что нет.

– Пасти коров?

– Сожалею, но нет.

– Ухаживал за лошадьми?

– Ну, за одной…

– Опыт в сражениях? – это опять Савиан.

– Очень маленький, но и тот гораздо больше, чем хотелось бы. – Темпл боялся, что этот допрос выставляет его не в лучшем свете, если это вообще возможно. – Но… Я хочу начать жизнь с начала, упорно трудиться, как любой мужчина или женщина здесь, и… я очень хочу учиться. – Закончив речь, он задумался – удавалось ли ему раньше вместить в одну фразу столько вымысла?

– Желаю тебе успеха в обучении, – сказал Маджуд. – Но обычные путешественники платят по сто пятьдесят марок.

На миг воцарилась тишина, за время которой все, в том числе и Темпл, прикидывали – найдется ли означенная сумма?

– Кажется, у меня немного не хватает, – он похлопал себя по сырым карманам.

– И сколько же?

– Ровно сто пятьдесят марок.

– Ты позволил нам ехать бесплатно, и, как мне кажется, мы отработали сполна, – вмешалась Шай.

– Ту сделку заключал Свит, – Маджуд скользнул взглядом по Темплу, и тот понял, что пытается спрятать босую ногу позади обутой, но без особого успеха. – По крайней мере, каждый из вас имел по два сапога. А этому потребуется одежда, обувь, лошадь. Мы не можем себе позволить принимать каждого нищего, который попадется на дороге.

Темпл моргнул, не до конца понимая, к чему ведет торговец.

– К чему ты ведешь? – спросила Шай.

– Оставим его у брода, пусть дожидается Братство с другими требованиями.

– Или очередных духолюдов, я думаю?

– Если бы дело касалось только меня! – воздел руки Маджуд. – Но я вынужден принимать во внимание чувства моего компаньона Карнсбика. А его сердце словно из стали, если дело касается выгоды. Мне очень жаль… – И он выглядел, будто, и правда, сочувствовал, но при этом не собирался изменять решение.

Шай искоса глянула на Темпла. Все, что ему оставалось, – как можно искреннее встретить ее взгляд.

– Вот дерьмо! – Шай уперлась кулаками в бока, на миг запрокинула голову к небу, а потом, оттопырив нижнюю губу, прижала язык к дырке между передними зубами и сплюнула. – Тогда я оплачу за него.

– Правда? – брови Маджуда полезли на лоб.

– Правда? – спросил Темпл, не менее потрясенный.

– Не сомневайтесь, – бросила она. – Деньги хочешь прямо сейчас?

– О, не волнуйся, – едва заметно улыбнулся Маджуд. – Я знаю твое отношение к расчету.

– Мне это не нравится, – проворчал Савиан. – Этот ублюдок может быть кем угодно.

– Ты тоже, – ответила Шай. – Я понятия не имею, чем ты занимался в прошлом месяце и чем займешься в следующем. И я твердо знаю – это не мое дело. Я оплачу проезд, и он остается. Если тебе не нравится, можешь сам сплавляться по течению, как тебе? – Шай сверкнула глазами прямо в каменное лицо Савиана, и Темпл решил, что она нравится ему все больше и больше.

– А что на это скажешь ты, Лэмб? – Савиан скривил тонкие губы.

Старый северянин медленно смерил взглядом Темпла, потом Шай и снова Темпла. Казалось, он все делает очень медленно.

– Я считаю, что попытку нужно давать каждому.

– Даже тем, кто не достоин?

– В особенности им.

– Вы можете мне доверять, – сказал Темпл, глядя на стариков самым серьезным взглядом из своего арсенала. – Я не подведу, обещаю. – След из его нарушенных клятв тянулся через половину Земного Круга, в конце концов. Одним больше, одним меньше – какое это может иметь значение для пропуска на небеса?

– Говорить – не значит выполнять, не правда ли? – Савиан подался вперед, сузив глаза еще сильнее, хотя, казалось бы, куда еще? – Я буду следить за тобой, парень.

– Для меня это великая честь, – пискнул Темпл, потихоньку отступая – Шай уже уходила, а он хотел догнать ее.

Поравнявшись с ней, он сказал:

– Я очень благодарен. Нет, в самом деле. Не знаю, что и сделать, чтобы рассчитаться…

– Вот и вернешь все деньги.

– Да, – откашлялся он. – Конечно…

– И еще четверть суммы сверху. Я не занимаюсь благотворительностью.

Вот теперь она понравилась ему гораздо меньше.

– Да-да, я понимаю. Всю сумму и сверху одну четверть. Не менее честно, чем на рынке. Я всегда плачу свои долги. – Ну, кроме денежных, пожалуй.

– Ты в самом деле хочешь чему-то учиться?

– Да! – Хотя, если честно, ему хотелось все забыть.

– И согласен так же вкалывать, как и любой человек в Братстве?

Судя по пыльным, потным и вконец замученным лицам, попадающихся навстречу, это он пообещал очень опрометчиво.

– Да!

– Ладно. Работу я для тебя подыщу, можешь не беспокоиться.

В жизни Темпл волновался о многих вещах, но нехватка каторжного труда не входила в список.

– Я жду… Я хочу начать как можно скорее…

Он отчетливо осознал, что вытащил шею из одной петли только для того, чтобы сунуть ее в новую. Хотя, если смотреть без предубеждений, вся его жизнь, представлявшая собой череду непрерывных побегов, состояла из последовательности петель, которые по большей части он сам себе свил. Но свитые своими руками петли удушают ничуть не хуже других.

Шай задумалась, поглаживая раненую руку.

– Возможно, у Хеджеса найдется подходящая одежда… У Джентили есть старое седло, но еще вполне годное, а у Бакхорма найдется мул на продажу.

– Мул?

– Если мул, мать твою, для тебя недостаточно круто, можешь валить до Криза на своих двоих.

Темпл подумал, что вряд ли он сумеет шагать так же долго, как и мул, а потому через силу улыбнулся. Ничего, он отомстит ей сполна. Если не деньгами, то утонченной издевкой.

– Я буду преисполнен благодарностью за каждый миг пребывания на спине этого благородного животного, – выдохнул он.

– Благодарность – это то, что ты должен чувствовать, – отрезала она.

– Обещаю, – кивнул он.

– Ладно, – согласилась Шай.

– Ладно. – И после молчания. – Ладно…

Причины

– Нет, какова страна, а?

– Как по мне, так ее до хрена и больше, – скривился Лиф.

Свит раскинул руки и втянул носом воздух, будто намереваясь всосать весь мир вокруг.

– Это – Дальняя Страна, как она есть! Слишком далекая отовсюду, откуда может прийти цивилизованный человек. Слишком далекая отовсюду, куда он может захотеть отправиться.

– Слишком далекая, потому что чертовски далека вообще от всего, – подытожила Шай, разглядывая бескрайний простор травы, которую нежно колыхал ветер.

Бесконечный простор, и вдали серая полоска холмов, такая бледная, что казалась ненастоящей.

– Но и дьявол с этими цивилизованными людьми, а, Лэмб?

– Да пусть просто будут где есть! – Лэмб невозмутимо приподнял бровь.

– Мы можем даже попросить у них немного горячей воды. Иногда, – пробормотала Шай, почесывая подмышку. Она чувствовала, что обзавелась парочкой живности, не говоря уже о корке от пыли, покрывающей ее с ног до головы, скрипящей на зубах соленой грязью и смертью от жажды.

– Да будь они прокляты, скажу я! И горячая вода с ними вместе! Хочешь, сверни на юг, и сможешь попросить у старого легата Сармиса ванну, если тебе так невмоготу. Или вернись в Союз и обратись с просьбой к Инквизиции.

– Боюсь, они предложат мне слишком горячую водичку, – ответила она.

– Тогда ответь мне, где человек может чувствовать себя столь же свободным, как здесь?

– Думаю, нигде, – согласилась Шай, хотя по ее мнению, в этой пустоши крылось что-то дикое. Необъятная ширь подавляла.

Но только не Даба Свита. Он еще раз вдохнул полной грудью.

– В нее, в Дальнюю Страну, легко влюбиться, но она – жестокая повелительница. Так и норовит обмануть. Так повелось со мной с тех пор, когда я был моложе Лифа. Самая лучшая трава за горизонтом. Самая сладкая вода в следующей реке. Самое синее небо во-он за теми горами. – Он тяжело вздохнул. – Но к тому времени, как ты это поймешь, твои суставы скрипят по утрам, а сам ты не можешь проспать и двух часов, чтобы не вскочить по малой нужде. И внезапно ты осознаешь, что самая лучшая земля осталась позади, а ты не ценил ее, проходя мимо с устремленным вперед взором.

– Минувшие года – теплая компания, – размышлял вслух Лэмб, потирая звездообразный шрам на небритой щеке. – Каждый раз ты оборачиваешься, а этих ублюдков за твоей спиной все больше и больше.

– И вдруг оказывается, что все напоминает о прошлом. Где-то, кто-то… Может, и ты сам. Настоящее становится размытым, а прошлое – все четче. А будущее истончается, как пыль под ногой.

– Счастливые поля прошлого, – с легкой улыбкой пробормотал Лэмб, вглядываясь в даль.

– Люблю, когда старые засранцы треплются между собой, – повернулась к Лифу Шай. – Начинаю чувствовать себя моложе.

– А вы, зеленые кузнечики, думаете, можно вечно откладывать на завтра? – проворчал Свит. – Время бережет вас, как деньги в банке? Ничего, еще поймете.

– Если духолюды не перебьют нас раньше, – встрял Лиф.

– Спасибо, что напомнил об этой счастливой возможности, – ответил Свит. – Если тебе надоело философствовать, могу предложить более интересное занятие.

– Что именно?

Старик-первопроходец указал на землю. Там сквозь сухую и выбеленную траву проглядывал небывалый урожай навоза – напоминание о некогда прошедшем здесь стаде диких коров.

– Собирай дерьмо.

– Разве он не набрался дерьма достаточно, слушая твои с Лэмбом воспоминания о былых годах? – фыркнула Шай.

– Воспоминания нельзя сжечь в костре. К моему огромному сожалению, а то я спал бы в тепле каждую ночь. – Свит взмахом руки указал на однообразную равнину вокруг – только небо и земля, и ничего, кроме земли и неба. – Ни единой деревяшки на многие мили вокруг. Мы будем жечь дерьмо, пока не пересечем мост в Сиктусе.

– И готовить еду на нем же?

– Оно улучшит запах нашей еды, – сказал Лэмб.

– В этом-то вся прелесть, – подтвердил Свит. – Так или иначе, вся детвора собирает топливо.

– Я – не детвора! – Лиф покосился на Шай и, как бы в доказательство своих слов, подергал редкие светлые волоски у себя на подбородке, которые с недавнего времени холил и лелеял.

Шай сомневалась – не растет ли у нее борода больше, чем у парня. Да и Свит остался непоколебим. Он хлопнул Лифа по спине, к его вящему разочарованию.

– Ты достаточно молод, чтобы собирать дерьмо на благо всего Братства. Ведь коричневые ладони – знак отличия и подтверждение истинной отваги! Медаль равнин!

– Хочешь, руки стряпчего тоже примут участие? – спросила Шай. – Три гроша – и он твой на целый день.

– Только два, – прищурился Свит.

– По рукам! – кивнула она.

Какой смысл торговаться, когда цены и так малы до невозможности?

– Надеюсь, стряпчему понравится, – ухмыльнулся Лэмб, когда Лиф и Свит отправились обратно, к Братству, при этом разведчик вовсю разглагольствовал о прелестях ушедших лет.

– Он тут не для своего развлечения.

– Как и никто из нас, я полагаю.

Несколько мгновений они ехали молча. Только они и небо, такое огромное и бездонное, что казалось, вот-вот притяжение земли исчезнет, и ты улетишь в синюю высь, чтобы не остановиться никогда. Шай слегка пошевелила правой рукой. Она еще плохо слушалась, боль из локтя и плеча отдавалась в шею и вниз, к ребрам, но с каждым днем становилось все легче. Наверняка все наихудшее осталось позади.

– Я сожалею… – ни с того ни с сего сказал Лэмб.

Шай глянула на него. Старик сгорбился и ссутулился, будто у него на шее висел якорь.

– Да я не сомневалась ни единого дня.

– Я не об этом, Шай. Я сожалею… о том, что произошло в Эверстоке. О том, что я сделал. И чего не сделал. – Он говорил все медленнее и медленнее, пока Шай не стало казаться, что каждое слово ему достается в тяжелой борьбе. – Прости, что прежде никогда не рассказывал, кем был до того, как приехал на ферму твоей матери… – Она смотрела на него с пересохшим ртом, но Лэмб только хмурился, потирая большим пальцем культю отрубленного. – Все, к чему я стремился, это – похоронить прошлое. Стать никем и ничем. Ты можешь понять меня?

– Могу. – Шай сглотнула. У нее самой хватало воспоминаний, которые она не прочь была бы утопить в самой глубокой трясине.

– Но семена прошлого всегда дают всходы, как говорил мой отец. Я – набитый дурак, который получает один и тот же урок, но продолжает ссать против ветра. Прошлое невозможно похоронить. Во всяком случае, не такое, как у меня. Эта срань всегда вылезет наружу.

– Кем ты был? – Голос Шай показался едва слышным хрипом в безграничном пространстве. – Солдатом?

– Убийцей, – его взгляд стал еще тяжелее. – Давай называть вещи своими именами.

– Ты сражался на войне? На севере?

– И на войне, и в стычках, и в поединках. Больше, чем можно представить. Когда меня не вызывали на поединки, я начинал вызывать сам. Когда закончились враги, я принялся за друзей.

До того Шай думала, что любой ответ лучше, чем никакого. Но теперь она не была в этом уверена.

– Полагаю, у тебя были на то причины, – пробормотала она так тихо, что фраза превратилась во вкрадчивый вопрос.

– Вначале хорошие. Потом дрянные. А потом я обнаружил, что вполне способен проливать кровь без причины, и совсем отказался от этой срани.

– Но теперь у тебя есть причина.

– Да. Теперь есть. – Он вздохнул и даже немного выпрямился. – Эти дети… Наверное, это единственное, что я в жизни сделал хорошего. Ро и Пит. И ты.

– Если ты и меня причислил к чему-то хорошему, – фыркнула Шай, – тогда ты в полной растерянности.

– Да, – Лэмб казался таким удивленным и заинтересованным, что она с трудом выдержала его взгляд. – Так получилось, что ты – одна из лучших людей, кого я знаю.

Шай отвела взгляд, растирая онемевшее плечо. Она всегда полагала, что ласковые слова гораздо тяжелее проглотить, чем суровые. Все дело в том, к чему вы привыкли.

– У тебя чертовски узкий круг друзей.

– Враги для меня привычнее. Но даже так. Не знаю, как так вышло, но у тебя доброе сердце, Шай.

Она вспомнила, как он нес ее от дерева, пел колыбельные детям, смазывал ей ожоги…

– У тебя тоже, Лэмб.

– О! Я могу обманывать людей. Клянусь могилами предков, я могу одурачить даже себя самого. – Он оглянулся назад, на ровную линию горизонта. – Нет, Шай, мое сердце не доброе. Там, куда мы едем, нас подстерегают опасности. Если повезет, то небольшие. Хотя за свою жизнь я не могу похвастаться особым везением. Послушай меня. Если я скажу, чтобы ты не стояла у меня на пути, не стой. Слышишь меня?

– Это почему? Ты убьешь меня?

Она думала, что наполовину пошутила, но его бесстрастный голос заставил смех умереть.

– Я не могу предположить, что я сделаю.

В тишине налетел порыв ветра, волнуя высокие травы, и Шай показалось, что она услышала отголоски криков. Без сомнения, в них звучал страх.

– Ты тоже услышал?

Лэмб уже разворачивал коня в сторону Братства.

– Что я говорил о везении?

Среди фургонов царила полная неразбериха. Все смешалось в кучу. Люди орали друг на друга, фургоны сталкивались. Собаки кидались под колеса, а дети орали в ужасе. Казалось, что Гластрод восстал из мертвых и желает уничтожить человечество.

– Духолюды! – донесся до Шай чей-то вопль. – Они пришли за нашими ушами!

– Утихомирьтесь! – орал Даб Свит. – Никакие это не гребаные духолюды, и им дела нет до ваших ушей! Такие же путешественники, как и мы!

Присмотревшись к равнине на севере, Шай заметила цепочку всадников, пока что не более чем пятнышки между бескрайней черной землей и бескрайним белесым небом.

– Откуда ты знаешь? – возмутился лорд Ингелстед, прижимая к груди наиболее ценное имущество, как будто собирался дать деру, хотя трудно предположить, куда бы он смог убежать.

– Да оттуда! Кровожадные духолюды не едут просто так по равнине! Вы ждете здесь и постарайтесь не покалечить друг дружку. Мы с Кричащей Скалой едем на переговоры.

– Если это путешественники, они могут что-то знать о детях, – сказал Лэмб, направляя коня следом за разведчиками. Шай тоже не собиралась оставаться в стороне.

Если раньше Шай казалось, что их собственное Братство – грязное и невзрачное, то теперь она убедилась, что они выглядят подобно королевскому кортежу по сравнению с той чередой оборванцев, на которую они наткнулись. Измученные, с лихорадочным блеском в глазах. Кони исхудали настолько, что выпирают ребра и желтые зубы. Горстка шатающихся фургонов, а позади несколько тощих коров, таких, что дунет ветер и улетят. Вне всяких сомнений, Братство проклятых.

– Как дела? – спросил Свит.

– Как дела? – Их предводитель, здоровенный ублюдок в рваном мундире солдата Союза с потрепанным золотым галуном, свисающим с рукавов, остановил коня. – Как дела? – Наклонившись с коня, он плюнул на землю. – Не далее чем год назад мы ехали в ту сторону, а теперь, мать его так, не став ни на медяк богаче, возвращаемся обратно. Эти парни по горло сыты Дальней Страной. Мы возвращаемся в Старикленд. Хотите совета? Делайте то же самое.

– Что, никакого золота? – спросила Шай.

– Возможно, девочка, какое-то и есть, но я не спешу умереть ради него.

– Ничто не дается с легкостью, – заметил Свит. – Опасность есть всегда.

– Я смеялся над опасностями, когда вышел в путь в прошлом году! – фыркнул мужчина. – Заметно, чтобы я сейчас смеялся? – Шай уж точно не замечала. – Криз погружен в кровавую войну, убийства каждую ночь, и в сражение ввязываются все новые и новые люди. Они больше не трудятся хоронить мертвецов как следует.

– Насколько я помню, им всегда больше нравилось откапывать, чем закапывать, – проговорил Свит.

– А стало еще хуже. Мы поднялись в Бикон, на холмы, чтобы найти себе работу. Местность кишела людьми, жаждущими того же.

– Бикон кишел? – удивился Свит. – Когда я там был прошлый раз, то не насчитал и трех палаток.

– Там сейчас целый город. Был, по крайней мере…

– Был?

– Мы оставались там день или два, а потом ушли в глухомань. Вернулись в город, проверив несколько ручьев и не найдя ничего, кроме стылой грязи. – Он замолчал, глядя в никуда. Один из его товарищей сдернул с головы шляпу с наполовину оторванными полями и внимательно изучал ее. Удивительно сочеталось каменное лицо и выступившие на глазах слезы.

– Ну, и? – потребовал Свит.

– Все исчезли. В лагере было двести человек или даже больше. Все исчезли, вы понимаете?

– Куда они подевались?

– Вот и мы, дьявол меня задери, задумались! И никакого желания присоединиться к ним не возникло! Заметь, там все опустело! Еда на столах, постиранные тряпки на веревке, а больше ничего. А на площадке мы нашли нарисованный Круг Дракона, шагов десять в поперечнике. – Мужчина дрожал. – К херам собачьим все это, как по мне!

– К херам, в преисподнюю! – согласился его сосед, водружая рваную шляпу обратно.

– Народ Дракона не видели много лет… – Свит казался слегка взволнованным, и это впервые на памяти Шай.

– Народ Дракона? – спросила она. – Кто это? Что-то вроде духолюдов?

– Вроде, – буркнула Кричащая Скала.

– Они живут на севере, – пояснил разведчик. – Высоко в горах. С ними лучше не шутить.

– Я бы пошутил с самим Гластродом, – сказал человек в мундире Союза. – Я сражался с северянами на войне, я бился с духолюдами на равнинах, я дрался с людьми Папаши Кольца в Кризе, и я не уступлю ни перед кем из них. – Он покачал головой. – Но я не стану биться с этими драконьими ублюдками. Даже если тамошние горы целиком из золота. Колдуны они, вот они кто. Колдуны и демоны, и меня рядом с ними не будет.

– Спасибо за предупреждение, – сказал Свит. – Но мы забрались так далеко, что, скорее всего, продолжим путь.

– Может, вы и разбогатеете, как Валинт вместе с Балком, но только без меня! – Он махнул рукой своим сбившимся в кучу спутникам. – Поехали!

Когда он повернулся, Лэмб схватил его за рукав.

– А ты слышал о Греге Кантлиссе?

– Он работает на Папашу Кольцо, – мужчина высвободил рукав. – И более отвратного ублюдка ты не найдешь во всей Дальней Стране. Братство из тридцати человек ограбили и перебили в холмах неподалеку от Криза прошлым летом. Отрезали уши, сдирали кожу, насиловали. Папаша Кольцо сказал, что это, скорее всего, духолюды, и никто не доказал обратного. Но ходил слушок, что это – дело рук Кантлисса.

– У нас к нему есть дельце, – сказала Шай.

– Тогда мне жаль вас, – беженец перевел на нее взгляд запавших глаз. – Я не видел его несколько месяцев и не имею ни малейшего желания увидеть ублюдка когда-либо вновь. И его, и Криз, и любую часть этой проклятой страны. – Он цокнул языком и направил коня на восток.

Какое-то время они наблюдали, как сломленные люди ползли по длинному пути обратно к цивилизации. Не то зрелище, которое могло бы в кого-то вселить надежду, даже если бы они были более легковерными фантазерами, чем Шай.

– Думала, ты всех знаешь в Дальней Стране, – сказала она Свиту.

– Тех, кто здесь достаточно долго, – пожал плечами старый разведчик.

– А как насчет Греги Кантлисса?

– Криз кишит убийцами, как трухлявый пень мокрицами, – он снова пожал плечами. – Я бываю там не столь часто, чтобы научиться отличать одного от другого. Доберемся туда живыми, познакомлю вас с Мэром. Может, тогда вы получите некоторые ответы.

– С Мэром?

– Мэр всем заправляет в Кризе. Ну, Мэр и Папаша Кольцо всем заправляют. Так вышло, что они там были с тех времен, когда поселенцы сколотили первые две доски. Они и тогда не были особо дружелюбны по отношению друг к другу. И как мне кажется, так и не подружатся.

– А Мэр поможет нам отыскать Кантлисса? – спросил Лэмб.

Плечи Свита поднялись так высоко, что еще чуть-чуть, и сбили бы шляпу.

– Мэр всегда сможет помочь вам. Если вы сможете помочь Мэру.

Он стукнул коня пятками и поскакал обратно, к Братству.

О, Боже, пыль!

– Просыпайся!

– Нет, – Темпл попытался натянуть на голову жалкое подобие одеяла. – Ради Бога, нет…

– Ты должен мне сто пятьдесят три марки, – проговорила Шай, глядя сверху вниз.

Каждое утро одно и то же. Если позволительно назвать это утром. В Роте Щедрой Руки, если не маячила близкая добыча, немногие пошевелились бы, пока солнце не встанет достаточно высоко, а уж стряпчий поднимался одним из последних. В Братстве все было по-другому. Над головой Шай мерцали яркие звезды, небо едва-едва начало светлеть.

– А начали с какого долга? – прохрипел Темпл, пытаясь вычистить из горла вчерашнюю пыль.

– Сто пятьдесят шесть.

– Что?

Девять дней вынимающего жилы, рвущего легкие, растирающего задницу в кровь труда, а он сумел уменьшить долг всего на три марки! И не надо врать, что старый ублюдок Никомо Коска был никудышным работодателем.

– Бакхорм накинул три марки за ту корову, которую ты вчера потерял.

– Я хуже раба… – пробормотал Темпл с горечью.

– Конечно, хуже. Раба я могла бы продать.

Шай пнула его ногой. Он зашевелился и, ворча, натянул не подходящие по размеру башмаки на ноги, мокрые из-за того, что торчали из-под одеяла, рассчитанного на карликов. Накинул куртку поверх заскорузлой от пота рубахи и похромал к фургону кашевара, потирая отбитую седлом задницу. Ужасно хотелось расплакаться, но Темпл не собирался давать Шай повод для радости. Если она вообще могла чему-то обрадоваться.

Разбитый и несчастный, он стоя прожевал полусырое мясо, оставленное с вечера в углях, и запил холодной водой. Окружавшие его люди готовились к трудам нового дня, выпуская пар изо рта и негромко переговариваясь о золоте, которое ждало их в конце пути. При этом так широко распахивали глаза, будто речь шла не о желтом металле, а о смысле жизни, высеченном на скалах в краях, которые никто никогда не наносил на карту.

– Ты опять гонишь стадо, – сказала Шай.

Раньше работа Темпла частенько бывала грязной, опасной и бесполезной, но она и на волос не приближалась к той мучительной смеси скуки, неудобства и нищенской оплаты, как необходимость целый день ехать в хвосте Братства.

– Опять? – Его плечи стремительно опустились, будто от услышанного предложения провести утро в Аду. Да, собственно, так оно и было.

– Нет, я прикалываюсь. Твои навыки законника требуются всем нарасхват. Хеджес желает, чтобы ты подал прошение королю Союза от его лица. Лестек задумал создать новое государство и ищет совета относительно его будущей конституции. А Кричащая Скала решила внести изменения в завещание.

Они стояли в темноте. Ветер, мчащийся через пустошь, отыскал прореху рядом с подмышкой Темпла.

– Ладно, я еду со стадом.

– Конечно.

Темпл с трудом подавил желание умолять ее. Гордость пересилила. Хотя, возможно, к обеду и придется. Но вместо этого он подхватил груду наполовину разлезшихся ошметков кожи, изображавших его седло, а заодно и подушку, и поплелся к мулу. Скотина наблюдала за его приближением, не скрывая горящей ненависти во взоре.

Он прилагал все усилия, чтобы они с мулом стали настоящими напарниками в этом безрадостном деле, но упрямую животину, казалось, не могло убедить ничто. Мул вел себя как заклятый враг, используя любую возможность, чтобы укусить или оказать неповиновение, и взял за обыкновение мочиться на нескладные башмаки Темпла, пока тот пытался оседлать его. К тому времени как стряпчий взгромоздился в седло и заставил мула, несмотря на сопротивление, шагать к хвосту Братства, передние фургоны уже катились, поднимая пыль скрипучими колесами.

О, Боже, пыль…

Узнав о стычке духолюдов с Темплом, Даб Свит повел Братство через просторы досуха выжаренной солнцем травы и белесой ежевики, где, похоже, один лишь взгляд на голую землю порождал клубы пыли. Чем ближе к хвосту колонны повозок ты ехал, тем теснее знакомство с пылью ты завязывал, а Темпл шесть дней ехал самым последним. Большую часть дня она заслоняла солнце, погружая мир в бесконечное серое марево. Смазывалась окружающая местность, исчезали фургоны, а коровы, бредущие впереди, превращались в бесплотные очертания. Каждый кусочек тела Темпла был иссушен ветром и пропитан грязью. Если пыль тебя не удушит, то вонь от скотины добьет, это точно.

Подобного же успеха можно было достичь, натирая задницу проволочной щеткой и поглощая смесь песка и коровьего дерьма.

Несомненно, он должен упиваться удачей и благодарить Бога, что остался жив, но все же трудно испытывать признательность за эту пылевую пытку. В конце концов, благодарность и обида ходят рука об руку. Вновь и вновь он прикидывал, как бы сбежать, выскользнуть из долговой удавки и обрести свободу, но не видел никакого пути, не говоря уже о легком пути. Окружавшие его сотни миль открытого пространства держали крепче, чем решетки в темнице. Он пытался жаловаться на жизнь любому, кто согласился бы слушать, то есть никому. Ближайший всадник, Лиф, по всей видимости, страдал от юношеской влюбленности в Шай, числя ее где-то между дамой сердца и матерью. Он устраивал вызывающие едва ли не хохот сцены ревности, когда она разговаривала или шутила с другим мужчиной, что случалось, на его беду, весьма часто. Хотя тут ему не следовало волноваться. Темпл не строил никаких романтических иллюзий по отношению к своей главной мучительнице.

Хотя, следовало признать, ее порывистая манера двигаться и работать вызывала странный интерес. Всегда в движении, быстрая, сильная. Вся в работе. Даже на отдыхе, когда остальные сидели и лежали, она продолжала крутить в руках шляпу, нож, пояс или пуговицы на рубашке. Иногда Темпл задумывался – вся ли она такая твердая, как плечо, на которое он опирался тогда? Как бок, которым она к нему прижималась? И целовалась ли она так же отчаянно, как торговалась?

Когда Свит наконец-то вывел их к жалкому ручью, единственное, чего удалось добиться, – не допустить столпотворения скота и людей. Коровы карабкались друг на друга, толкались и взбивали копытами бурый ил. Дети Бакхорма носились как угорелые и плескались в воде. Ашджид возносил хвалу Богу за Его небывалую щедрость, пока его дурачок кивал головой и наполнял бочки про запас. Иосиф Лестек потирал бледное лицо и цитировал пасторальные стихи. Темпл сыскал отмель выше по течению и плюхнулся на спину в мшистые водоросли, широко улыбаясь, когда влага начала впитываться в одежду. Минувшие несколько недель значительно снизили планку его наслаждения жизнью. А еще он радовался солнцу, которое ласкало лицо, пока неожиданно не набежала тень.

– Моя дочь заплатила за тебя, – Лэмб нависал над ним.

Этим утром Лулайн Бакхорм устроила стрижку детям, и северянин с великой неохотой позволил втиснуть себя в очередь последним. Теперь, с коротко подрезанными волосами и бородой, он выглядел мощнее и суровее, чем раньше.

– Осмелюсь заметить, что она свою выгоду получит, даже если придется продать меня на мясо.

– Не стану возражать. Это возможно, – согласился Лэмб, протягивая флягу.

– Она – жесткая женщина, – сказал Темпл, принимая ее.

– Ну, не совсем уж. Тебя же она спасла.

– Это верно, – вынужденно признал Темпл, прикидывая – не была ли смерть более милосердным итогом.

– Значит, иногда она бывает мягкой, так?

Темпл поперхнулся водой.

– Обычно она кажется сердитой из-за чего-то…

– Ей часто приходилось испытывать разочарования.

– Сожалею, но вряд ли я смогу в корне переломить это обыкновение. Я обычно разочаровываю людей.

– Мне знакомо это ощущение. – Лэмб неторопливо потер бороду. – Но всегда есть завтра. Старайся стать лучше. Такова жизнь.

– Именно поэтому вы здесь? – спросил Темпл, возвращая флягу. – Начать жизнь с чистого листа?

– А Шай тебе не рассказала? – Лэмб уставился на него.

– Она если и говорит со мной, то исключительно о моем долге и о том, как медленно я его возвращаю.

– Да, я слышал. Побыстрее у тебя не получается.

– Каждая заработанная марка подобна прожитому году.

Старик присел на корточки у ручья.

– У Шай есть брат и сестра. Их… забрали. – Он опустил под воду флягу, наблюдая за пузырями. – Разбойники похитили их, сожгли нашу ферму, убили нашего друга. Всего они забрали около двадцати детей и повезли их вверх по реке, в Криз. Мы гонимся за ними.

– И что будет, когда найдете?

Лэмб сунул пробку на место с такой силой, что покореженные суставы на могучей правой руке побелели.

– Сделаем все, что понадобится. Я поклялся беречь этих детей перед их матерью. В былые годы я нарушил множество клятв, но эту намерен сдержать. – Он глубоко вздохнул. – Что заставило тебя плыть по реке? Я никогда особо не разбирался в людях, но ты не кажешься одним из тех, кто стремится начать новую жизнь в диких краях.

– Я убегал. Так или иначе, но у меня это вошло в привычку.

– Что-то подобное было и у меня, но потом я понял – как ни пытаешься скрыться от неприятностей, они все равно следуют за тобой. – Он протянул Темплу ладонь, чтобы помочь подняться.

Бывший стряпчий уже почти принял помощь, но замер.

– У тебя девять пальцев.

Внезапно Лэмб нахмурился и тут же перестал быть похожим на неторопливого и дружелюбного старика.

– Ты недолюбливаешь беспалых?

– Я – нет… Но, возможно, одного такого я встречал. Он говорил, что отправился в Дальнюю Страну, чтобы отыскать девятипалого.

– Подозреваю, я не единственный в этих краях, кто лишился пальца.

Темпл почувствовал, что надо осторожнее подбирать слова.

– Мне кажется, что тот человек мог искать как раз тебя, очень похоже. У него серебряный глаз.

– Человек без глаза ищет человека без пальца, – невозмутимо произнес Лэмб. – Это какая-то баллада, на мой взгляд. Он сказал, как его зовут?

– Кол Трясучка.

Лицо северянина скривилось, будто он разжевал кислятину.

– Проклятье! Прошлое не хочет оставаться там, где ты его бросил.

– Ты его знаешь?

– Знал. Много лет назад. Но, как говорится, старое молоко скисает, а старая месть с годами становится только слаще.

– Кто говорит о мести? – На Темпла упала вторая тень. Боковым зрением он заметил Шай, упирающуюся руками в бока. – Сто пятьдесят две марки. И восемь медяков.

– О, Боже! Почему вы не оставили меня в реке?

– Каждое утро я задаю себе тот же вопрос. – Твердый сапог ткнул Темпла в спину. – Поднимайся. Маджуду нужен Билль о Правах по поводу табуна его лошадей.

– Правда? – Надежда всколыхнулась у него в груди.

– Нет.

– Я опять еду за стадом…

Шай просто усмехнулась и, развернувшись, ушла.

– Ты говорил, она бывает мягкой, – пробормотал Темпл.

– Всегда есть завтра, – ответил Лэмб, вытирая мокрые ладони о штаны.

Переправа Свита

– Я преувеличивал? – спросил Свит.

– В этот раз – нет, – кивнула Корлин.

– В самом деле огромный, – проворчал Лэмб.

– Несомненно, – добавила Шай.

Она никогда не относила себя к тем женщинам, на которых легко произвести впечатление, но Имперскому Мосту в Сиктусе это удалось. Особенно на женщину, которая неделями напролет не видела даже обычного дома. Он раскинулся над широкой, неторопливой рекой, опираясь на пять высоких арок, возносясь высоко над гладью воды. Скульптуры на полуразрушившихся пьедесталах от ветра и времени превратились в округлые глыбы, каменная кладка поросла шиповником и плющом, попадались целые деревья. И по всей длине, от начала до конца, мост кишел людьми. Даже столько натерпевшийся от веков, он внушал почтение и трепет и выглядел больше похожим на чудо природы, чем на создание человеческой гордыни, не говоря уже о человеческих руках.

– Он здесь больше тысячи лет, – сказал Даб Свит.

– Почти столько же, сколько ты протираешь штаны о седло, – фыркнула Шай.

– Заметь, за этот срок я менял штаны, но всего два раза.

– Вряд ли я могу это одобрить, – покачал головой Лэмб.

– Менять штаны так редко? – спросила Шай.

– Вообще менять их.

– Это наша последняя возможность поучаствовать в торге до самого Криза, – сказал Свит. – Это если мы встретим там дружеский прием.

– Никогда не следует полагаться на удачу, – заметил Лэмб.

– Особенно в Дальней Стране. Так что проверьте – все ли вы купили, что вам понадобится, или нет ли у вас чего-то, что вам ну никак не надо. – Свит кивнул на полированный комод, который бросили у дороги. Его тонкая резьба растрескалась от дождя, а в ящиках поселились орды муравьев. Они не первый раз проезжали мимо неподъемных вещей, разбросанных, как деревья после половодья. Многие люди полагали, что это – блага цивилизации, без которых невозможно жить. Но самая лучшая мебель перестает казаться полезной, когда приходится тащить ее на себе. – Никогда не держи при себе вещь, если ты не можешь переплыть с ней реку. Так говорил мне старина Корли Болл.

– И что с ним случилось? – спросила Шай.

– Утонул, насколько я слышал.

– Люди редко следуют собственным советам, – пробормотал Лэмб, поглаживая рукоятку меча.

– Да вообще никогда, – бросила Шай, глянув на него. – Давайте поторопимся, тогда у нас есть надежда перебраться на ту сторону до сумерек.

Она повернулась и махнула Братству, что можно продолжать движение.

– Еще чуть-чуть, и она начнет всем командовать, да? – донеслось до ее ушей ворчание Свита.

– Не начнет, если ты удачлив, – ответил Лэмб.

Народ роился на мосту, как мухи на навозной куче. Ветер пригнал их со всех концов этой дикой страны, чтобы торговаться и пьянствовать, драться и трахаться, смеяться и плакать и предаваться всем остальным занятиям, какими обычно занимаются люди, оказавшись в компании себе подобных после многих недель, месяцев или даже лет отшельничества. Здесь крутились охотники, трапперы и старатели – в самодельной необычной одежде, лохматые, с одинаковым, причем весьма отвратным, запахом. Были миролюбивые духолюды, которые или торговали пушниной, или попрошайничали, или блуждали в толпе, напившись в хлам. Хватало исполненных самых горячих надежд людей, держащих путь к золотым приискам, и разочаровавшихся, что возвращались обратно, стараясь выкинуть из головы неудачи. Торговцы, игроки, шлюхи стремились построить собственное благосостояние на плечах всех и каждого. Неистовые, будто завтра мир провалится в преисподнюю, они толпились среди костров и развешанных на просушку шкур и шкур, свернутых для дальней дороги, в конце которой из нее выкроят шляпу для богатого бездельника из Адуи, чтобы все соседи передохли от зависти.

– Даб Свит! – буркнул человек с бородой широкой, как ковер.

– Даб Свит! – кричала крошечная женщина, обдирающая тушу больше ее раз в пять.

– Даб Свит! – орал полуголый старикан, складывающий костер из ломаных рам от картин.

Первопроходец кивал, раскланивался с каждым, знакомый, по всей видимости, с половиной обитателей равнин.

Предприимчивые купцы обматывали фургоны аляповатыми тканями, используя их как торговые палатки, и выставляли вдоль Имперской Дороги, ведущей к мосту, которая превратилась в рынок, оглашаемый криками приказчиков, блеянием скота, грохотом товаров и звоном монет. Женщина в очках на носу сидела за столом, сделанным из старой двери, на котором красовались отрезанные и высушенные головы. Надпись выше гласила: «Черепа духолюдов. Куплю или продам». Еда, оружие, одежда, лошади, запасные части фургонов, любые вещи, которые могли понадобиться человеку в Дальней Стране, продавались впятеро дороже их обычной стоимости. Брошенное наивными путешественниками имущество – от столовых приборов до оконных стекол – распродавалось их прожженными товарищами за бесценок.

– Полагаю, было бы выгодно возить сюда мечи, а обратно – оставленную мебель, – задумчиво проговорила Шай.

– У тебя отлично наметан глаз на выгодные сделки, – сказала Корлин, усмехаясь уголком рта.

Трудно было найти в суматохе более трезвый рассудок, но эта женщина раздражала, делая такое лицо, будто все знала лучше других.

– Сами они ко мне не прибегут.

Шай отдернулась, когда на дорогу перед ней брызнула струя птичьего помета. Здесь вообще кружили целые стаи пернатых – от самых больших до совсем крошечных. Пронзительно щебеча и горланя, они кружились в вышине, сидели рядком, сверля пронзительным взглядом едущих мимо, дрались друг с другом на мусорных кучах, вышагивали в поисках – как бы слямзить что-нибудь, что плохо лежит, и то, что хорошо лежит, тоже. Мост, палатки и даже людей покрывали полоски их белесого дерьма.

– Одна из них вам просто необходима! – кричал торговец, держащий за шкирку злобно шипящую кошку и сующий ее Шай под нос. Другие хвостатые собратья по несчастью выглядывали из клеток с видом заключенных на долгие срока. – В Кризе бегают крысы размером с коня!

– Тогда и кошки нам понадобятся побольше! – рявкнула Корлин в ответ, потом повернулась к Шай: – А где твой раб?

– Помогает Бакхорму перегонять его стадо через этот долбаный бардак, смею заметить. – И сварливо добавила: – Он не раб!

Похоже, ей на роду написано защищать людей, которых охотно удавила бы своими руками.

– Ну, ладно, твой мужчина-шлюха.

– И это мимо, насколько я знаю. – Шай хмуро смотрела на человека в расстегнутой до пупа рубашке, который выглядывал из-за засаленного полога палатки. – Правда, он говорил, что освоил много ремесел…

– Мог бы попытаться заняться хотя бы этим. Насколько я вижу, это единственный способ, который поможет ему вернуть тебе долг.

– Поживем, увидим, – ответила Шай, хотя она начинала полагать, что Темпл – не самое лучшее вложение денег. Этот долг ему предстоит выплачивать до Судного дня, если не помрет раньше, что казалось более вероятным, или не найдет какого-то другого дурачка, с которым сбежит в ночь, что казалось еще более правдоподобным. В прошлые годы она называла Лэмба трусом. Но он, по крайней мере, никогда не боялся работы. Никогда, на ее памяти, не жаловался. Темпл же, едва открывал рот, начинал скулить о пыли или непогоде, или о натертой заднице.

– Я тебе покажу натертую задницу, – прошипела она. – Бесполезный говнюк.

Может, стоит пытаться отыскать в людях лучшее, что у них есть, но Темпл был из тех, кто умел это очень хорошо скрывать. До сих пор. А что следует ожидать, вылавливая мужчину из реки? Героя?

Две дозорные башни некогда защищали подходы к мосту по обоим берегам. На ближнем они разрушились и превратились в заросшую груду камней. Но между ними кто-то сляпал наспех ворота – самое отвратное произведение столярного искусства из всех виденных Шай, а она в свое время переломала немало досок. Остатки древнего фургона, ящики, бочки, из которых во все стороны торчали гвозди, и даже колесо, прибитое спереди. На обломанной колонне с одной стороны восседал парнишка, напустивший на себя самый воинственный вид, что Шай когда-либо видела.

– Па! У нас гости! – крикнул он, когда к воротам приблизились Лэмб, Свит и Шай, а за ними и остальные фургоны завязшего в толчее Братства.

– Вижу, сынок! Отличная работа! – произнес здоровенный мужик, побольше Лэмба, пожалуй, с нечесаной рыжей бородой.

С ним рядом стоял рыхлый типчик с очень пухлыми щеками, в шлеме, созданном для человека гораздо менее пухлого, который сидел на нем, как чашка на булаве. Еще один почтенный обыватель вызвездился на разрушенной башне, держа в руках лук.

Рыжебородый вышел перед воротами с копьем в руках. Он не целился в них, но и не целился в сторону.

– Это – наш мост, – сказал он.

– Вот это да! – Лэмб стащил шляпу и вытер ею лоб. – Никогда бы не подумал, что вы, парни, так здорово управляетесь со строительством из камня.

Нахмурившись, Рыжебородый немного поразмыслил – не стоит ли обидеться. Потом сказал:

– Нет, мы это не строили.

– Но это наше! – закричал Пухлый, как если бы громкость добавляла словам истинности.

– А ты – здоровенный дурак! – добавил парнишка со столба.

– А кто докажет, что это ваше? – спросил Свит.

– А кто докажет, что это не наше? – воскликнул Пухлый. – Собственность охраняется законом!

Шай оглянулась, но Темпл все еще волочился за стадом.

– Ха! Когда нужен проклятый законник, его никогда нет под рукой.

– Если хотите пройти, нужно платить. Марка за одного человека, две – за каждую скотину, три – за фургон.

– Да! – присоединился мальчишка.

– Вот так дела! – Свит покачал головой, будто воочию наблюдал разложение всех ценностей человечества. – Запрещать человеку ехать туда, куда ему хочется.

– Есть люди, готовые получить прибыль с чего угодно, – сказал Темпл, наконец-то подъехавший верхом на муле.

Он стащил тряпку с лица – желтая полоса пыли вокруг глаз смотрелась, как шутовская раскраска – и блекло улыбнулся, словно делал одолжение Шай.

– Сто сорок четыре марки, – сказала она.

Улыбка Темпла испарилась, что доставило Шай видимое облегчение.

– Как я разумею, надо поговорить с Маджудом, – вздохнул Свит. – Погляди только, расходы как снег на голову.

– Погоди! – махнула рукой Шай. – Как по мне – ворота так себе. Даже я могу их сломать.

– Хочешь попробовать, женщина? – Рыжебородый стукнул копьем о землю.

– Ну, попробуй, сука! – заорал паренек. Его голос уже начал раздражать Шай.

– Мы-то не хотим решать дело силой. – Она потерла ладони. – Но вот духолюды не всегда бывают мирными, как я слышала… – Перевела дух, позволяя тишине выступить на своей стороне. – Говорят, Санджид опять вырыл меч войны.

– Санджид? – вздрогнул Рыжебородый.

– Он самый, – Темпл подхватил ее замысел, показывая изрядную живость ума. – Бич Дальней Страны! Вчера вырезали Братство из пятидесяти человек не далее как в дневном переходе отсюда. – Он широко открыл глаза и потянул себя за уши. – Все уши куда-то подевались.

– Я лично был там, – добавил Свит. – И с содроганием вспоминаю те издевательства над трупами, которые наблюдал.

– Да, издевались, – сказал Лэмб. – Меня тоже трясло.

– Да его вывернуло наизнанку! – воскликнула Шай. – Чтобы защититься от подобных неожиданностей, я предпочла бы иметь крепкие ворота. На той стороне такие же хлипкие?

– С той стороны мы ворот не делали… – ляпнул парнишка, прежде чем Рыжебородый яростным взглядом вынудил его замолчать.

Но первую атаку они выиграли. Шай коротко вздохнула.

– Ну, как по мне, так это ваше дело. Ведь это – ваш мост. Но…

– Что? – подхватил Пухлый.

– Так получилось, что с нами едет человек по имени Абрам Маджуд. Замечательный кузнец, между прочим.

– И кузница у него с собой, да? – хохотнул Рыжебородый.

– Ну, да. Он сам ее придумал, – развела руками Шай. – Он и его партнер Карнсбик запатентовали передвижную кузницу.

– Чего-чего?

– Такое же чудо нашего времени, как ваш мост – чудо времен минувших, – проговорил Темпл, искренний как никогда.

– Полдня – и у вас будет полный набор скоб, уголков, оковок, петель для ворот на обоих концах моста. И ни одна армия не пройдет через такие ворота.

Рыжебородый облизнулся и посмотрел на Пухлого. Тот облизал губы в ответ.

– Ладно. Тогда вот мое слово – половина стоимости проезда, если вы почините наши ворота…

– Едем бесплатно или не едем вообще.

– Половина! – рычал Рыжебородый.

– Сука! – добавил его сын.

Шай прищурилась.

– А ты что скажешь, Свит?

– Свит? – теперь в голосе Рыжебородого звучала не угроза, а восхищение: – Ты – Даб Свит, первопроходец?

– Тот, кто убил бурого медведя? – спросил Пухлый.

– Задушил, – Свит приосанился в седле. – Задушил мохнатого ублюдка этими самыми руками.

– Он? – завизжал мальчишка. – Этот проклятый карлик?

Отец отмахнулся от него.

– Кого колышет его рост? Скажи, Даб Свит, а можно использовать твое имя для моста? – Он воздел одну руку, словно указывал на вывеску. – Мы назовем это – «Переправа Свита»!

Предложение озадачило знаменитого жителя пограничья.

– Дружище, мост стоит здесь тысячу лет. Никто не поверит, что это я его построил.

– Они будут думать, что ты им пользуешься! Ведь каждый раз, пересекая реку, ты проходишь здесь.

– Каждый раз я перехожу там, где мне удобнее. Дерьмовый был бы из меня проводник, если бы я делал по-другому. Верно ведь?

– А мы будем говорить, что ты проезжаешь всегда здесь!

– Все это кажется мне жутко дурацким, – вздохнул Свит. – Но я думаю, имя это всего лишь имя…

– Обычно он берет пятьсот марок за использование своего имени, – вставила Шай.

– Что? – ошалел Рыжебородый.

– Что? – удивился Свит.

– А что тут такого? – подхватил ушлый Темпл. – В Адуе есть один булочник, так он платит Свиту тысячу марок в год за право разместить его портрет на коробках.

– Что? – охнул Пухлый.

– Что? – удивился Свит.

– Но… – продолжила Шай, – с учетом того, что мы сами намерены воспользоваться мостом…

– И принимая во внимание древность сооружения, – вставил Темпл.

– Мы можем сделать для вас скидку. Сто пятьдесят марок, наше Братство пересекает реку бесплатно, и вы размещаете имя Даба Свита на вывеске. Ну, как? Не сходя с места, вы выгадали триста пятьдесят марок! Это только за сегодня!

Пухлый, казалось, радовался прибыли. Но Рыжебородый все еще сомневался.

– А как мы проверим, что вы не станете продавать его имя на каждом мосту, пароме или броде в Дальней Стране?

– Мы составим купчую. Настоящую, все честь по чести. И каждый будет при своей выгоде.

– Купа… чую? – он едва сумел выговорить незнакомое слово. – А где вы тут найдете законника, клянусь Преисподней?!

Иногда дни невезения сменяются очень удачными днями. Шай торжественно опустила ладонь на плечо Темпла, улыбнулась и получила ответную улыбку.

– Нам повезло путешествовать в компании лучшего законника к западу от гребаного Старикленда!

– Он похож на сраного попрошайку, – издевательски протянул мальчик.

– Внешность бывает обманчива, – сказал Лэмб.

– Как и законники, – заметил Свит. – Ложь – их вторая натура и въедается в плоть и кровь.

– Он может составить все бумаги, – подвела итог Шай. – Но за двадцать пять марок.

Она плюнула на ладонь и протянула ее вперед.

– Ну, тогда согласен. – Рыжебородый улыбнулся, хотя за волосами не слишком-то и рассмотришь, плюнул в свою очередь и рукопожатием скрепил сделку.

– На каком языке делать черновик купчей? – осведомился Темпл.

Пухлый и Рыжебородый переглянулись, пожали плечами.

– Да без разницы, мы все равно читать не умеем.

И они развернулись, чтобы открыть ворота.

– Сто девятнадцать марок, – прошептал законник на ухо Шай и, пока никто не видел, выехал на муле вперед, приподнялся в стременах и столкнул мальчишку с его возвышения прямо в грязь перед воротами. – Ой, прости, пожалуйста. Я тебя не заметил.

Возможно, он был не прав, но Шай с удивлением обнаружила, что Темпл значительно вырос в ее глазах.

Мечты

Хеджес ненавидел Братство. Вонючий черномазый ублюдок Маджуд, заикатый мудило Бакхорм, старый притворщик Свит со своими правилами для дебилов. Правила устанавливали, когда есть, когда останавливаться, что пить, где гадить и какой величины собаку ты можешь взять с собой. Хуже, чем в проклятой армии. Кстати, об армии – когда ты в ней, то хочется поскорее убраться куда угодно, а когда покинул, обуревает желание вернуться.

Он передернулся, потер ногу, пытаясь унять боль, но она всегда оставалась там, будто в насмешку. Если бы он только знал, что рана загниет, то никогда не ткнул бы себя. Думал, что умнее всех, когда смотрел, как эскадрон мчится в атаку вслед за этим засранцем Тани. Маленькая дырка на ноге лучше, чем большая в сердце, не так ли? Не считая того, что враг покинул стены за сутки до атаки и сражаться не пришлось никому. После сражения единственного раненого вышвырнули из армии на одной ноге и без всякого будущего. Невезение… Оно, как обычно, следовало за ним.

Нет, было в Братстве и кое-что хорошее. Хеджес повернулся в потрепанном седле и оглянулся на Шай Соут, которая рысила рядом с коровами. Красоткой ее не назовешь, но что-то эдакое в ней было. Ей плевать, что рубашка пропотела и не скрывает очертания тела – весьма неплохие, насколько он мог судить. Ему всегда нравились сильные женщины. И она не ленивая, все время при деле. Непонятно, чего она вздумала хихикать с этим засратым перцеедом Темплом, бесполезным черномазым ушлепком. Вот если бы она подъехала к нему, к Хеджесу, он бы развеселил ее по-настоящему.

Он снова потер ногу, умостился удобнее в седле и сплюнул. Она-то ничего, но остальные – конченые ублюдки. Вот, к примеру, где Савиан? Сидит на козлах фургона со своей глумливой сучкой, которая задирала острый подбородок, будто умнее всех и умнее Хеджеса в отдельности. Он снова плюнул. Слюна бесплатная, следовательно, ею можно пользоваться сколько душе угодно.

Люди говорили не с ним, смотрели мимо, когда передавали бутылку по кругу, ненавязчиво обделяли его. Но он не лишился глаз, не лишился ушей, поэтому помнил, что видел Савиана в Ростоде после кровавой бойни, где тот был большим начальником. И его суровая сука-племянница крутилась там же, скорее всего. А еще Хеджес помнил услышанное имя. Контус. Слышал, когда его произносили вполголоса и повстанцы падали носами в пропитанную кровью землю, будто узрев великого Эуза. Он видел то, что видел, и слышал то, что слышал. Старый ублюдок вовсе не путешественник, мечтающий намыть себе золотишка. Нет, его мечты куда ужаснее. Худший из мятежников, вот только никто больше понятия об этом не имеет. Только гляньте – сидит там, будто сказал в споре последнее слово. Но последнее слово останется за Хеджесом. Пускай его преследуют неудачи, но у него есть чутье на возможности. Надо только дождаться удобного мгновения, чтобы превратить тайну в золото.

А до того нужно ждать, улыбаться и размышлять, как же ты ненавидишь этого заикатого мудилу Бакхорма.

Он знал, что это напрасная трата сил, которых и так мало, но иногда Рейналь Бакхорм ненавидел своего коня. Ненавидел коня, ненавидел седло, ненавидел флягу и повязку на лице. Но знал, что зависит от них, как скалолаз от веревки. В Дальней Стране есть множество необычных способов умереть – духолюды могут содрать кожу, может ударить молния, несложно утонуть в половодье. Но большинство возможных смертей скучны и неинтересны. Норовистая лошадь может убить тебя. Лопнувшая подпруга может убить тебя. Змея под босой пяткой убивает очень верно… Он знал, что легко не будет. Все качали головами и квохтали, что это безумие, ехать туда. Но слушать – одно, а жить – другое. Работа, трудности, отвратительная погода. Ты сгорал на солнце и промокал под дождем, вечно обдуваемый ветром, который мчался через пустоши в никуда.

Иногда он вглядывался в безжалостную пустоту впереди и думал: а ступала ли здесь нога человека? От этой мысли кружилась голова. Насколько далеко они забрались? Сколько еще предстоит идти? Что будет, если Свит однажды не вернется из трехдневной разведки? Сумеют они найти дорогу без него через это море травы?

Он должен выглядеть невозмутимым и вместе с тем жизнерадостным, должен выглядеть сильным. Как Лэмб. Искоса он поглядывал на могучего северянина, который спешился, чтобы вытащить застрявший в колее фургон лорда Ингелстеда. Бакхорм не знал, сумел бы справиться с повозкой даже вместе с сыновьями, но Лэмб приподнял фургон, не рассуждая. Старше Бакхорма, самое меньшее, на десять лет, он, казалось, был высечен из камня – никогда не уставал, никогда не жаловался. Люди брали с Бакхорма пример. Если он расслабится, что тогда? Возвращаться? Он оглянулся через плечо и понял, что, хотя пути, возможно, выглядят одинаково, но назад дороги нет.

Он видел свою жену, бредущую в цепочке прочих женщин, чтобы справить малую нужду. Его не отпускала мысль, что она несчастлива, и это висело тяжелым бременем, причиняя нравственные страдания. Но разве он затеял путешествие только ради своей выгоды? Его устраивала жизнь в Хормринге, но мужчина должен работать, чтобы обеспечить все потребности жены и детей, чтобы у них было будущее. Там, на западе, он его видел. Но не знал, как сделать счастливой жену. Разве он не исполнял супружеский долг еженощно – уставший или отдохнувший, больной или здоровый, не важно?

Иногда Бакхорма просто распирало от желания спросить жену: чего тебе надо? Вопрос так и рвался с языка, но проклятое заикание не позволяло ему выйти на свободу. Может, стоило спешиться и прогуляться с ней рядом, как когда-то, поболтать, но кто заставит коров пошевеливаться? Темпл? Из груди его вырвался горький смех, когда он глянул на приблуду. Типичная разновидность молодчиков, которые считают, что мир обязан обеспечить легкую жизнь. Такие порхают, как мотыльки, от одного приключения к другому, оставляя другим разгребать то, что он наворотил. Ему даже плевать на работу, за которую ему платят. Знай себе едет стремя в стремя с Шай Соут и хихикает с ней. Бакхорм тряхнул головой при виде странной парочки. Из них двоих Шай более достойна уважения.

Лулайн Бакхорм заняла свое место в кругу, внимательно оглядевшись по сторонам.

Ее фургон почти остановился, как бывало всегда без ее волевого напора. Трое старших детей боролись за вожжи, и их бессмысленные крики растекались над травой.

Иногда она ненавидела своих детей. Это нытье, эти воспаленные болячки, постоянные жалобы. «Когда будет стоянка? А когда будем есть? А когда мы приедем в Криз?» Их нетерпеливость была еще невыносимее из-за ее собственной. Она отчаянно мечтала о чем угодно, лишь бы нарушить бесконечное однообразие путешествия. Наверное, осень уже вступила в свои права, но как угадать время года здесь? Ну, возможно, по ветру, который стал чуть холоднее. Плоская равнина, такая бесконечно плоская, что Лулайн начинало казаться, будто они карабкаются вверх по наклонной поверхности, становившейся все круче с каждым днем.

Она услышала, как леди Ингелстед одернула юбки, и тут же почувствовала толчок в бок. Да уж, никто не уравнивает лучше, чем Дальняя Страна. Здесь они мочились вместе с женщиной, которая в цивилизованном мире не удостоила бы ее даже взгляда, поскольку муж ее заседал в Открытом Совете Союза, хотя и был дураком. Над ведром, скрытом от любопытных глаз, присела Пег Сисбет, которой недавно исполнилось шестнадцать. Она недавно вышла замуж, поражала наивностью в любовных отношениях и считала, что ее супруг знает ответ на любой вопрос. Ничего, она еще все поймет.

Лулайн перехватила сальный взгляд Хеджеса, который плелся мимо на паршивом муле, сурово сдвинула брови в ответ и плотнее прижалась к плечу леди Ингелстед, растопырив локти и стараясь сделаться настолько большой, насколько это вообще возможно. Ну, по крайней мере, чтобы он не заметил ничего, кроме решительного неодобрения.

И тут Рейналь пришпорил коня, оказавшись между Хеджесом и женщинами, и завел с ним ни к чему не обязывающую беседу.

– Ваш муж – хороший человек, – одобрила леди Ингелстед. – Вы можете всегда полагаться на него, в любом начинании.

– Это точно, – ответила Лулайн, постаравшись, чтобы в ее голосе звучала гордость супруги самого хорошего человека.

Иногда она ненавидела своего мужа. За его непонимание ее устремлений, за его убежденное разделение труда на мужской и женский. Можно подумать, забить кол для забора, потом напиться – настоящее дело, а днем и ночью обслуживать ораву детей – баловство какое-то. Запрокинув голову, она увидела в небе белых птиц, куда-то летящих клином. Как жаль, что ей не дано присоединиться к ним. Сколько ей еще топать за фургоном?

Ее все устраивало в Хормринге – дом и добрые друзья. Да она годы потратила, чтобы все обустроить! Но никто никогда не спрашивал Лулайн, чего же ей хочется на самом деле. Рейналь ожидал лишь, что она бросит насиженное место и последует за ним куда угодно. Вот сейчас он поскакал в голову колонны, чтобы поговорить с Маджудом. Большие люди обсуждают важные дела…

Мужу и в голову не приходило, что Лулайн мечтала скакать верхом, чтобы ветер бил в лицо, улыбаться бескрайним просторам, арканить коров, прокладывать путь, беседовать на советах, а он пускай волочится за скрипучим фургоном, меняет пеленки младшему, пусть его соски жуют каждые час или два, а еще готовит обед и выполняет супружеский долг каждую проклятую ночь, и не важно – уставший или отдохнувший, больной или здоровый…

Дурацкая мысль. Ему это и в голову не придет. А ей приходило, и весьма часто, но как только возникало желание высказать упреки вслух, что-то сковывало язык, будто это она – заика. В этом случае она просто пожимала плечами и умолкала.

– Нет, вы видели такое! – возмутилась леди Ингелстед.

Шай Соут спрыгнула с седла не далее чем в дюжине шагов от фургонов и присела на корточки в высокой траве в конской тени, держа поводья в зубах. Спустила штаны до колен и весело зажурчала, развернувшись белым задом в сторону горизонта.

– Невероятно… – прошептал кто-то.

Подтянув штаны, Шай приветливо помахала рукой, застегнула пояс и, выплюнув поводья в ладонь, запрыгнула в седло. На все про все почти не ушло времени, да и присела она именно тогда, когда захотелось. Лулайн Бакхорм хмуро окинула взглядом женщин, стоявших в кругу лицом наружу, в то время как одна из шлюх присаживалась на ведро.

– Есть ли причина, по какой мы не можем так же? – пробормотала она.

– Наверняка есть! – Леди Ингелстед пронзила ее стальным взором. Шай Соут ускакала прочь, крича Свиту, что фургоны слишком растянулись. – Хотя, должна признаться, сейчас я не могу точно сказать, какая именно.

Из колонны донесся пронзительный крик, напомнив Лулайн голос ее старшей дочери. Сердце женщины забилось. Она рванулась из строя, не помня себя от ужаса, но увидела, что дети просто-напросто продолжают драться за вожжи, вопя и хохоча.

– Не волнуйтесь, – леди Ингелстед погладила ее по руке. – Все хорошо.

– Здесь столько опасностей, – вздохнула Лулайн и попыталась успокоить бьющееся сердце. – Столько может всего случиться.

Иногда она ненавидела свою семью, а иногда любила до муки. Эта загадка, по всей видимости, не имела решения.

– Ваша очередь, – сказала леди Ингелстед.

– Верно! – Лулайн начала подбирать юбки, а круг за ее спиной сомкнулся. Проклятие! Знала ли она, что справлять малую нужду ей придется через такие трудности?

Знаменитый Иосиф Лестек кряхтел, напрягался, наконец выдавил в кружку еще несколько капель.

– Да… да…

Но фургон вдруг тряхнуло, кастрюли и миски загрохотали, и актер выпустил из рук конец, чтобы схватиться за поручень. Когда он сумел выпрямиться, позыв улетучился.

– За грех какой проклятье старости на людях? – произнес он строку из последнего монолога «Смерти нищего».

О, в какой тишине он шептал их на пике расцвета своей славы! Какими аплодисментами взрывался зал! Нескончаемые овации… А теперь? Он получил представление о дикой местности, когда труппа проводила гастроли в Мидерленде, но даже не догадывался, какими бывают настоящие дикие края. Из окна он видел только бесконечный океан травы. Из нее торчали развалины, давно забытые остатки Империи, пролежавшие здесь множество лет. Рухнувшие колонны, заросшие стены. Таких руин немало оставалось в этой части Дальней Страны. Их слава минула, их историю забыли, они никого не интересовали. Осколки былых эпох. Впрочем, как и он.

С неудержимой тоской Лестек вспоминал времена, когда мог отлить полное ведро. Бил струей, как пожарный рукав, даже не задумываясь, а потом убегал на сцену, греться в тепле ароматных ламп на китовом жиру, вызывать восторг зала, срывать неистовые аплодисменты. И эта парочка уродливых троллей – драматург и постановщик – умоляли его задержаться еще на сезон, просили, унижались, сулили огромные гонорары, а он не замечал их, увлеченно припудривая лицо. Его приглашали в Агрионт играть в стенах дворца перед лицом Его Августейшего Величества и Закрытым Советом! Он играл роль Первого Мага перед самим Первым Магом – кто из актеров может похвастаться тем же? Он ходил по мостовой из посрамленных критиков, восторженных поклонников и не замечал их у своих ног. Неудачи были не для него.

Потом стали подводить колени, потом кишечник, а за ним и мочевой пузырь. Ухмыляющийся драматург предложил нового актера на главные роли, конечно, с сохранением для Лестека пристойной оплаты и ролей второго плана, пока он не вернет прежнюю силу. Он шатался на сцене, запинался в репликах, потел в сиянии вонючих ламп. И, наконец, постановщик, ухмыляясь, предложил расстаться. Да, это были замечательные годы сотрудничества для них обоих – какие спектакли, какие зрители! – но приходит пора, и нужно искать новые успехи, гнаться за новой мечтой…

– О, вероломство, вот твой мерзкий лик…

Фургон покачнулся, и жалкие капли, которые он выдавливал последний час, выплеснулись из кружки на руку. А он даже не заметил. Стоял и тер щетину на подбородке. Надо бы побриться…

Все-таки следовало соблюдать определенные условности. Он нес культуру в дикие дебри, разве нет? Вытащил письмо Камлинга и вновь пробежал его глазами, проговаривая вслух. Да, он страдал чрезмерно вычурным стилем, этот Камлинг, но похвалами и высокими оценками приятно щекотал самолюбие, обещал прекрасное будущее, замыслил эпохальное представление на подмостках древнего имперского амфитеатра Криза. Постановка века, как он выражался. Культурная феерия!

Иосиф Лестек еще не ушел. Нет! Удача может явиться, откуда не ждешь. И главное, прошло уже много времени с его последних видений. Определенно жизнь налаживается! Лестек сложил письмо и отважно схватился за конец, пристально глядя в окно на медленно проплывающие руины.

– Мое лучшее представление еще впереди, – прошептал он, стиснув зубы и напрягаясь, чтобы выдавить еще каплю в кружку.

– Любопытно, каково это? – произнесла Саллайт, задумчиво глядя на ярко разукрашенный фургон с пурпурной надписью на стенке «Иосиф Лестек». Не то чтобы она когда-то училась грамоте, но Лулайн Бакхорм однажды прочла ей вслух.

– Ты о чем? – спросила Голди, дергая вожжами.

– Ну, быть актером. Выступать перед залом и все такое…

Однажды она видела представление. Мать и отец брали ее с собой. Еще до того, как умерли. Само собой, до того. Не столичные актеры, но тоже неплохие. Она хлопала, пока не заболели ладони.

Голди потеребила локон, выбившийся из-под поношенной шляпки.

– Разве ты не играешь роль перед каждым посетителем?

– Ну, это же не совсем одно и то же.

– Зрительный зал меньше, а так – то же самое. – Они слышали, как Наджис во всеуслышание стонала в заднем отсеке фургона, обслуживая одного из престарелых кузенов Джентили. – Изобразишь, что ты в восторге, получишь деньжат сверху. – Ну, или остается надежда, что кончит быстрее. Это тоже очень даже неплохо.

– Никогда не умела притворяться, – вздохнула Саллайт.

Она не притворялась, что ей нравится. Разве что воображала, что она вообще в другом месте.

– Да я не только о трахе. Не только. И не столько о нем, в конце концов. – Голди повидала многое. Она была дьявольски опытной. Саллайт понимала, что не может с ней даже сравниться. Может, когда-нибудь. – Просто попытайся глядеть на них, будто они хоть что-то из себя представляют. Ведь это то немногое, чего люди всегда хотят, правда ведь?

– Надеюсь… – Саллайт бы понравилось, если бы ее перестали рассматривать как вещь.

Люди глядели на нее и видели шлюху. Она часто задумывалась: кто-нибудь в Братстве знает, как ее зовут? Меньше чувств, нежели к корове, а уж ценность ее так точно меньше. Вот что бы сказали родители, узнав, что их дочь шлюха? Но они не скажут ничего, потому что умерли, и Саллайт им ничего не сможет сказать. Могло быть и хуже, как ей казалось.

– Главное, выжить. Это – правильный взгляд на мир. Ты еще молода, дорогуша. У тебя есть время заработать. – Течная сука бежала вдоль каравана, а за ней вприпрыжку поспевала дюжина или больше кобелей всевозможных размеров и мастей, преисполненных надежды. – Такова жизнь, – сказала Голди, проследив за ними. – Упорно работай и, может быть, разбогатеешь. Накопишь деньжат достаточно, чтобы бросить и уйти на покой. Чем не мечта?

– Это? – На взгляд Саллайт, довольно убогая мечта. Но могло быть и хуже.

– Сейчас скучновато, но вот увидишь – приедем в Криз, и дело пойдет! Посмотришь, как монеты посыплются. Лэнклан знает свою работу. Так что можешь не волноваться.

Все хотели попасть в Криз. Едва проснувшись, начинали обсуждать дорогу. Приставали к Свиту, чтобы он точно сказал, сколько миль они уже прошли и сколько еще остается, выслушивая ответ, словно смертный приговор. Но Саллайт боялась этого города. Бывало, Лэнклан рассказывал, сколько там одиноких мужчин с горящими глазами, обещал, что у них будет по пятьдесят посетителей в день – о таком можно лишь мечтать. На взгляд Саллайт, сущий Ад. Иногда она люто ненавидела Лэнклана, но Голди заверяла ее, что он – сутенер, каких поискать.

Вопли Наджис стали такими громкими, что привлекали внимание.

– Долго нам еще ехать? – Саллайт попыталась отвлечься разговором.

– Еще много равнин и много рек… – Голди подняла хмурый взгляд к горизонту.

– То же самое ты говорила неделю назад.

– Это было правдой тогда, правда и сейчас. Не переживай, дорогуша. Даб Свит приведет нас куда надо.

Но Саллайт хотелось, чтобы было наоборот. Вот бы следом за Дабом Свитом они проехали по большому кругу и вернулись в Новый Келн, где на пороге дома ее встретят улыбающиеся отец и мать. Вот это – предел мечтаний. Но они умерли от лихорадки, а великая пустошь – не то место, где принято мечтать. Она глубоко вздохнула и до боли потерла нос, чтобы не расплакаться. Все равно не поможет. Слезы еще ни разу ей не помогли.

– Старый добрый Даб Свит! – Голди тряхнула вожжами, понукая волов. – Я слышала, он ни разу в жизни не заблудился.

– Выходит, ты не сбился с пути? – сказала Кричащая Скала.

Свит отвел взгляд от приближающегося всадника и косо посмотрел на нее, взгромоздившуюся на верхушку одной из наполовину обвалившихся стен. За спиной у покачивающей ногой духолюдки горело закатное солнце. Старый флаг, украшавший ее голову, Кричащая Скала скинула, распустив серебристые волосы, в которых еще оставалась пара золотых прядей.

– А ты когда-нибудь видела, чтобы я заблудился?

– Да каждый раз, когда я не показываю тебе дорогу.

Он снисходительно улыбнулся. За время этой поездки ему пришлось лишь дважды ускользнуть со стоянки ясной ночью, чтобы настроить астролябию и выбрать правильное направление. Даб Свит выиграл инструмент в карты у отошедшего от дел капитана морского судна и за долгие годы ни разу не пожалел. Равнины порой похожи на море. Ничего, кроме неба, горизонта и проклятого груза в обозе. Чтобы соответствовать легенде, человеку следует иметь в рукаве одну-две уловки.

Бурый медведь? Да, он убил его. Правда, не голыми руками, а копьем. И медведь был старым, медлительным и не слишком крупным. Но ведь медведь! И он в самом деле убил его! Почему бы людям не восхищаться? Даб Свит – убийца медведя! Но при каждом новом пересказе история все приукрашивалась и приукрашивалась – голыми руками, спасая женщину, трех медведей… В конце концов легенда затмила его самого.

Прислонившись к обломку колонны, он скрестил руки и следил за приближающимся всадником, который ехал галопом, без седла, на манер духолюдов. Задница разведчика предсказывала неприятности.

– И кто из меня сделал проклятую знаменитость? – пробормотал он. – Не я, это точно…

– Ха! – ответила Кричащая Скала.

– Да я не давал ни единого повода в своей жизни…

– Хм.

Когда-то давно, услыхав очередную историю о Дабе Свите, он засовывал большие пальцы за пояс и задирал подбородок, наивно полагая, что его жизнь и вправду такова. Но проходили, как всегда, безжалостные годы, историй становилось все больше, а Даба Свита как такового все меньше. Наконец они превратились в рассказы о человеке, которого он никогда в жизни не встречал, чьих подвигов никогда не совершал и даже не пытался. Изредка они навевали воспоминания об отчаянных и безумных схватках, утомительных переходах, мучительном голоде и холоде в пути, тогда он качал головой и задавался вопросом: какое гребаное волшебство превратило обычные житейские случаи в благородные приключения?

– Что они получили? – проговорил он. – Кучу историй, которые можно развешивать на уши. А что получил я? Ничего, чтобы чувствовать себя обеспеченным. Только старое седло и мешок с людской ложью в довесок.

– Хм, – откликнулась Кричащая Скала, будто так и должно было случиться.

– Несправедливо. Очень несправедливо.

– Почему это должно быть справедливо?

Свит ворчливо согласился. Он больше не старел. Он постарел окончательно. В груди ломило, когда он засыпал, в коленях стреляло, когда просыпался, мерз, как никогда раньше, оглядывался на прожитые дни и понимал, что они явно превосходят числом те, которые отмеряны ему на будущее. Неизвестно, сколько еще ночей он сможет проводить под открытым небом, а люди продолжают смотреть на него в благоговейном страхе, словно он круче Иувина, а если они окажутся в безвыходном положении, то он призовет грозу на головы духолюдов или сожжет их молнией из задницы. Только откуда у него молния?

Иногда после беседы с Маджудом, где он играл роль «этот человек все знает и не отступает ни перед какими трудностями» лучше, чем справился бы сам Иосиф Лестек, Даб Свит забирался в седло с трясущимися руками и потухшим взглядом и говорил Кричащей Скале: «Я за себя не отвечаю…», а она кивала в ответ, словно так и должно быть.

– Ведь раньше я был кем-то? – пробормотал он.

– Ты и сейчас кто-то, – отозвалась Кричащая Скала.

– И кто же?

Всадник осадил коня в нескольких шагах, прищурившись, окинул взглядом Свита и Кричащую Скалу, ожидавших его в развалинах. Осторожный, как испуганный олень. Спустя мгновение он перекинул ногу через холку коня и спешился.

– Даб Свит, – сказал духолюд.

– Локвей, – ответил разведчик. Это должен быть он. Один из нового угрюмого поколения, которое во всем видело только плохое. – Почему Санджид не пришел?

– Можешь говорить со мной.

– Могу. А должен?

Локвей ощетинился. Гордость и злость так и лезли из него, как из всех юнцов. По всей видимости, Свит и сам в молодости был таким же. Вполне возможно, он был еще хуже, но к настоящему времени подобное поведение ему надоело до чертиков.

– Ладно, ладно, поговорим, – махнул он духолюду.

Первопроходец вздохнул. Ощущение гнильцы усиливалось и не становилось приятнее. Он долго готовился, согласовывал с каждой из сторон, но последний шаг всегда самый трудный.

– Тогда говори! – бросил Локвей.

– Я провожу Братство в одном дневном переходе к югу отсюда. Они при деньгах.

– Тогда мы нападем.

– Ты, мать твою, будешь делать то, мать твою, что я тебе, мать твою, скажу! – зарычал Свит. – Передай Санджиду, чтобы прибыл, как и договаривались. Они дьявольски напуганы. Покажитесь в боевой раскраске, скачите по кругу, пустите несколько стрел, и они будут счастливы вам заплатить. Только не надо все усложнять, тебе ясно?

– Ясно, – кивнул Локвей, но Свит здорово сомневался, что он понимает значение слов «не надо усложнять».

Он приблизился к духолюду вплотную, лицом к лицу, к счастью, тот стоял ниже по склону, засунул большие пальцы за ремень и выставил вперед нижнюю челюсть.

– Никаких убийств, ты слышал? Все легко и просто, и все получат деньги. Половина – вам, половина – мне. Это ты передашь Санджиду.

– Передам, – ответил Локвей, глядя с вызовом.

Свита так и подмывало дать ему по зубам и послать к чертям эту сделку. Но здравый смысл возобладал.

– А ты что скажешь? – спросил духолюд у Кричащей Скалы.

Она промолчала, продолжая раскачивать ногой. Будто ее никто и не спрашивал. Свит не сдержался и хихикнул.

– Ты смеешься надо мной, недомерок? – вскипел Локвей.

– Я смеюсь, а ты стоишь передо мной, – отрезал Свит. – Думай, что хочешь, мать твою. А теперь пошел вон и передай Санджиду мои слова.

Потом он долго глядел, нахмурившись, вслед скачущему на закат Локвею, пока духолюд и его конь не превратились в черную точку, и думал, что этот случай, по всей видимости, не войдет в новую легенду о Дабе Свите.

Однако мерзкое ощущение только усилилось. Но что тут поделаешь? Он же не может водить Братства до бесконечности?

– Надо отложить кое-что, чтобы удалиться на покой, – пробормотал он. – По-моему, я не слишком корыстолюбивый…

Он покосился на Кричащую Скалу, которая вновь повязывала голову обрывками флага. Большинство людей ничего не прочитали бы на ее лице, но Свит, знавший духолюдку множество лет, уловил легкую тень разочарования. А может, это его собственное беспокойство отразилось, как на глади пруда?

– Я – никакой не гребаный герой, – заявил он. – Что бы они там ни болтали!

Она лишь кивнула, словно это само собой разумеющееся утверждение.

Народ расположился лагерем среди руин. Высокая палатка Санджида стояла в сгибе руки огромной упавшей статуи. Никто не знал, чье это изваяние. Древний Бог, умерший и канувший в вечность. Локвею казалось, что Народ скоро последует за ним.

Среди немногочисленных палаток царила тишина. Молодые воины жили отдельно, чтобы охотиться. На веревках сохли полоски мяса. Челноки ткачих, которые трудились над одеялами, щелкали, отсчитывая неумолимое время. Вот до чего дошли те, кто должен править равнинами. Ткали ради крошечной оплаты, воровали деньги, поскольку только так они могли покупать то старье, что спихивали им торговцы.

Черная оспа пришла прошлой зимой, и половина детей умерли, крича от сжигающей их горячки. Люди предали огню старые жилища, рисовали на земле священные круги и говорили правильные заклинания, но ничего не помогло. Мир менялся, и прежние обряды утратили силу. Дети продолжали умирать, женщины продолжали рыть могилы, мужчины оплакивали мертвых, а Локвей оплакивал неистовее остальных.

Санджид взял его за плечо и сказал:

– Я не боюсь за себя. Я свое пожил. Я боюсь за вас, за молодых, за тех кто идет нам на смену, вам предстоит увидеть конец мира.

Локвей тоже боялся. Иногда ему казалось, что вся жизнь его пропитана страхом. Разве это достойно воина?

Он привязал коня и прошел через стоянку. Две сильные дочери вынесли Санджида из его палатки. Душа его уходила вздох за вздохом. С каждым утром могучий вождь, перед которым дрожал весь мир, усыхал все больше и больше.

– Что сказал Свит? – прошелестел он.

– Проедет Братство. Они готовы заплатить. Я ему не доверяю.

– Он всегда был другом Народа. – Одна из дочерей вытерла слюну с уголка его безвольного рта. – Мы встретим его… – Санджид засыпал на ходу.

– Мы встретим его, – кивнул Локвей, но он боялся будущего.

Боялся за своего маленького сына, который три дня назад впервые рассмеялся, а значит, стал одним из Народа. Казалось бы, надо радоваться, но Локвей не ощущал ничего, кроме страха. Разве это мир для новой жизни? В дни его юности Народ был многочисленным, его стада – неисчислимыми. Теперь их украли чужаки, пастбища уничтожены ползущими Братствами, исчезли звери, на которых охотились воины, а Народ разобщен и рассеян, пробавляясь презренным трудом. Раньше будущее всегда было похоже на прошлое. Сейчас же прошлое вспоминалось с радостью, а мысли о будущем наполняли ужасом и ожиданием смерти.

Но Народ без борьбы не сдастся. Вот Локвей и сидел рядом с женой и сыном под сияющими звездами и мечтал о лучшем будущем, которое никогда не наступит.

Гнев Божий

– Не нравится мне эта туча! – крикнул Лиф, откидывая волосы с лица, но ветер немедленно вернул их обратно.

– Если в Аду могут быть облака, – пробормотал Темпл, – то они именно так и выглядят.

Туча на горизонте нарастала, как грязно-серая гора, как темная клокочущая башня, подпирающая небеса, которая превратила солнце в неясное пятно и окрашивала всю округу в мрачные и угрожающие цвета. И всякий раз, когда Темпл оглядывался, она приближалась. Вся бескрайняя и открытая, как на ладони, Дальняя Страна погружалась в тень, и похоже, ураган пройдет как раз над их головами. Может быть, Темпл притягивает к себе опасности?

– Давай зажжем костры и бегом к фургонам! – воскликнул он, как будто доски и парусина смогли бы защитить от ярости небес.

Ветер не помогал решению поставленной задачи. И морось, начавшаяся мгновением позже, не способствовала. Да и обрушившийся ливень, налетевший сразу со всех сторон, промочивший поношенную куртку Темпла, как будто одежды и не было вовсе. Ругаясь, он сгорбился над грудой коровьих лепешек, которые расползались в мокрых руках, принимая изначальное, весьма пахучее состояние, пока Темпл тыкал в них тлеющими остатками факела.

– Прекрасное развлечение – поджигать размокшее дерьмо, правда? – кричал Лиф.

– Была у меня работенка и получше! – ответил Темпл, который раньше полагал, что прежние занятия весьма отвратные, но сейчас начал сомневаться.

Застучали копыта, и Шай спрыгнула с седла, прижимая шляпу к голове. Она приблизилась, перекрикивая ветер, но Темпл на миг отвлекся на ее рубашку, влажную и плотно облепившую тело, с расстегнутой верхней пуговицей. Ворот открывал загорелый треугольник у горла и дальше кожу светлее, острые очертания ключиц, а еще ниже…

– Я спросила – где стадо? – проревела она прямо ему в лицо.

– Э-э… – Темпл ткнул большим пальцем через плечо. – Где-то в миле позади!

– Гроза их пугает! – Лиф щурился от ветра, а может, злился на Темпла, трудно сказать наверняка.

– Бакхорм боится, что они разбегутся. Он отправил нас, чтобы зажечь огни вокруг лагеря, – Темпл указал на дугу из девяти или десяти костров, которые им удалось зажечь до ливня. – Он думает, это отпугнет стадо, если они запаникуют! – Хотя в настоящее время плоды их усилий, казалось, не в силах отпугнуть и кучку ягнят. Ветер дул что есть силы, неся клубы дыма по равнине, заставляя длинную траву метаться, рисуя пляшущими колосками волны и спирали. – А где Свит?

– Ни слуху ни духу! Мы еще поговорим с ним начистоту. – Шай схватила Темпла за мокрую куртку. – Все равно вы больше ничего не зажжете! Возвращаемся к фургонам!

Втроем они пробивались через пелену дождя, хлещущего струями наотмашь, жалящего, сбивающего с ног. Шай тащила за уздечку упирающуюся лошадь. Кромешный мрак окутал равнины, не позволяя им разглядеть повозки до тех пор, пока не уперлись в них носом. Люди отчаянно понукали волов, пытались спутать обезумевших от ужаса коней, привязывали мелкую скотину или боролись с собственными плащами или накидками, которые под порывами ветра превратились в серьезных противников.

Посреди сумятицы, выпучив глаза от усердия, застыл Ашджид, воздев жилистые руки к проливающимся небесам. Дурачок из Братства стоял перед ним на коленях. Вместе они напоминали изваяние из жития какого-нибудь Пророка.

– Вам не защититься от гнева небес! – кричал Ашджид, указывая вверх пальцем. – От Бога не скроешься никуда! Бог все видит!

Темплу всегда казалось, что самый опасный священник тот, кто искренне верит.

– Ты обращал внимание, – спросил он, – что Бог усердно наблюдает за нами, но когда дело доходит до помощи, проявляет ужасную нерасторопность?

– У нас есть заботы поважнее, чем этот болван со своим придурком, – дернула его Шай. – Надо сдвинуть фургоны – если стадо пробежит здесь, страшно представить, что будет!

Теперь дождь лил сплошной стеной, Темпл промок так, будто его окунули с головой в воду. Если подумать, то в первый раз за несколько недель. На глаза попалась Корлин – сцепившая зубы, с волосами, прилизанными вокруг черепа, она сражалась с веревками, пытаясь закрепить хлопающую парусину. Рядом с ней Лэмб с натугой уперся плечом в борт фургона, как будто мог сдвинуть его в одиночку. А может, и мог… Когда парочка взъерошенных сулджиков присоединились к северянину, повозка покатилась. Лулайн Бакхорм подсаживала детей в фургон, и Темпл поспешил ей на помощь, сбрасывая с глаз липнущие волосы.

– Покайтесь! – ревел Ашджид. – Это не гроза! Это – гнев Божий!

Савиан дернул его за драную мантию.

– Это – гроза. Будешь болтать, я покажу тебе, что такое гнев Божий!

И толчком повалил старика.

– Нам надо… – рот Шай продолжал шевелиться, но ветер унес слова. Она поволокла Темпла, и он, шатаясь, сделал несколько шагов, которые показались ему милями. День стал черным, словно ночь, струйки сбегали по щекам. Он дрожал от холода и страха. Руки безвольно болтались. Он развернулся и внезапно потерял направление, ощущая нарастающую панику.

Куда делись фургоны? Где Шай?

Поблизости догорал один из костров, ветер уносил в темноту красные искры, Темпл побрел к нему. Ветер дунул так, будто за спиной захлопнулась дверь, толкнул и вцепился в него, как пьянчуга в собутыльника, а потом, словно ловкий борец, повалил Темпла, дунув с другой стороны. Он беспомощно барахтался в траве. В ушах эхом отдавались безумные вопли Ашджида, который просил Бога поразить неверующих.

Звучало пугающе. Ведь нельзя просто захотеть и уверовать…

Он полз на четвереньках, опасаясь выпрямиться, ведь – кто знает? – возможно, он вознесся на небо и теперь уносился в неизвестную даль, а его кости остались белеть на землях, где не ступала нога человека. Разорвавшая темноту вспышка высветила застывшие на лету капли и струи дождя, фургоны, озаренные белым сиянием, застывших в различных позах людей, будто в безумной игре… А потом снова все скрыл секущий ливнем мрак.

Уже мгновение спустя ревел и грохотал гром, заставляя подкоситься колени Темпла, который ощутил дрожь самой земли. Но хотя гром и закончился, барабанная дробь становилась громче и громче. И теперь уж в самом деле сотрясалась земля. Темпл догадался, что виной тому не гром, а копыта. Сотни копыт ударяли в землю, это скакали коровы, обезумевшие от грозы. Несколько тысяч фунтов говядины мчались туда, где он беспомощно стоял на коленях. Еще молния, и он уже увидел их – окруженные дьявольской тьмой, они покачивались вверх-вниз, как будто один зверь, многорогий и разъяренный, приближающийся по бурлящей потоками равнине.

– О, Боже… – прошептал он, уверенный, что наконец-то ледяные липкие ладони смерти сомкнулись вокруг него. – О, Боже…

– Шевелись, гребаный дурак!

Чья-то рука вцепилась ему в воротник. Очередная молния высветила лицо Шай – без шляпы, волосы прилизаны водой, губа упрямо закушена. Никогда еще Темпл так не радовался, когда его обругали. Он кинулся к ней, ветер нес их и подталкивал, как щепки в половодье. Дождь превратился в ливень из Писания, в легендарное наводнение, ниспосланное Богом старцу Сипоту в наказание за гордыню. Топот копыт сливался с громом, рушащимся с бурного неба, и превращался в единый ужасающий шум.

Двойная молния озарила заднюю стенку фургона и безумно дергающийся парусиновый полог, а под ним – лицо Лифа с выпученными глазами. Он тянул руки и выкрикивал слова поддержки, все равно не слышные из-за бури.

Кто-то неожиданно подхватил Темпла и забросил его в фургон. Новая вспышка позволила разглядеть Лулайн Бакхорм с детьми, которые забились между мешками и корзинами, а рядом две шлюхи и один из кузенов Джентили, все мокрые, как пловцы. Шай, при помощи Лифа, скользнула следом. А снаружи бурлила уже настоящая река, омывая колеса. Общими усилиями полог, рвущийся из рук, опустили.

Темпл в кромешной темноте откинулся на спину. Кто-то уселся напротив него – было слышно лишь дыхание человека. Может, Шай, может, Лиф, а возможно, кузен Джентили, но какая, в сущности, разница?

– Срань Господня… – пробормотал Темпл. – Ну и погодка там, снаружи.

Никто не ответил. Да и что скажешь? Но не исключено, все слишком устали, чтобы открывать рот, или просто не расслышали его слов за топотом бегущих мимо коров и града, барабанящего по навощенной парусине над головами.

Отследить путь, которым прошло стадо, оказалось совсем несложно – широкая полоса избитой копытами, превращенной в грязь земли огибала лагерь, а потом расширялась по мере того, как коровы разбегались в разные стороны. То здесь, то там виднелись туши затоптанных животных, мокрые и блестящие в лучах восходящего солнца.

– Благочестивым людям из Криза, наверное, придется подождать обращения в Веру, – проговорила Корлин.

– Похоже, что так, – согласилась Шай.

Сперва она приняла это за груду мокрого тряпья, но, присев рядом, увидела край черной мантии с белой окантовкой и признала одежду Ашджида. Сняла шляпу. Просто нужно было проявить какое-то уважение к смерти.

– Не много от него осталось.

– Полагаю, так обычно и бывает, если несколько сотен коров пробежит по человеку.

– Отговори меня, если я надумаю пережить подобное. – Шай выпрямилась, возвращая шляпу. – Давай лучше подумаем, что скажем остальным.

Лагерь бурлил. Люди чинили то, что поломала буря, и собирали то, что она разбросала. Некоторые коровы, возможно, разбежались на мили по округе. Лиф и еще несколько человек искали их. Лэмб, Савиан, Маджуд и Темпл приводили в порядок фургон, заехавший в промоину. Ну, Лэмб и Савиан приподнимали зад повозки, Маджуд колдовал над осью с молотком в руках, а Темпл подавал гвозди…

– Все в порядке? – спросил он, когда женщины приблизились.

– Ашджид погиб, – ответила Шай.

– Погиб? – проворчал Лэмб, отпуская фургон и складывая руки.

– Мертвее не бывает, – сказала Корлин. – По нему пробежало стадо.

– Говорил же ему, чтобы убирался! – прорычал Савиан, из которого сочувствие так и перло.

– И кто теперь будет молиться Богу за нас? – казалось, Маджуд слегка озаботился этим.

– А нужно, чтобы за тебя молились? – удивилась Шай. – Ты никогда не выглядел очень уж благочестивым.

Торговец потер узкий подбородок.

– Понятно, что Рай на дне полного кошелька, но… Я как-то привык к утренней молитве.

– И я тоже. – Бакхорм с несколькими сыновьями подошел к ним.

– Подумать только… – пробормотал Темпл. – Он все-таки обратил некоторых из нас.

– Погоди-ка, законник! – Шай повернулась к нему. – Кажется, в прошлые годы ты был священником?

– Да, – Темпл вздрогнул, но постарался удержать себя в руках. – Однако, из разных позорных событий моей жизни, за это мне почему-то стыдно сильнее всего.

– Ну, всегда есть место позади стада, – Шай пожала плечами. – Если это тебе больше подходит.

Темпл размышлял недолго и, повернувшись к Маджуду, сказал:

– На протяжении нескольких лет меня наставлял Кадия, Верховный Хаддиш Великого Храма Дагоски, всемирно известный оратор и богослов.

– Э-э… – Бакхорм сдвинул шляпу на затылок. – Хм… Ты молитву прочесть можешь или нет?

– Да, – вздохнул Темпл. – Могу. – И добавил едва слышно, только для Шай: – Молитва от неверующего священника перед неверующей паствой, собранной из народов с разными религиозными взглядами.

– Мы же в Дальней Стране, – пожала плечами Шай. – Думаю, у людей могут быть душевные сомнения… – И обратилась ко всем собравшимся: – Он прочитает лучшую молитву из тех, что вы слышали! Его зовут Темпл! Разве вы слышали более религиозное имя?

Маджуд и Бакхорм обменялись взглядами, в которых сквозило сомнение.

– Если пророки падают с небес, то, наверное, из реки их тоже можно выловить…

– И омыть дождем. Или еще как-нибудь…

– Лилось над всеми остальными тоже, – Лэмб глянул в небеса.

– А какова будет моя оплата? – спросил Темпл.

– Мы не платили Ашджиду, – нахмурился Маджуд.

– Ашджида заботил лишь Бог. А я должен заботиться о себе.

– Не говоря уже о твоих долгах, – вставила Шай.

– Не говоря о долгах, – согласился Темпл, убедительно глянув на Маджуда. – В конце концов, ты уже наглядно показал отношение к милосердию, когда отказался помогать утопающему.

– Уверяю тебя, что милосердие столь же не чуждо мне, как и любому человеку. Но я должен принимать во внимание моего партнера Карнсбика, а он считает каждый медяк.

– Это ты нам часто рассказываешь.

– И не тонул ты уже. Просто был мокрый.

– Можно испытывать милосердие и к мокрому.

– А ты не испытывал, – нажала Шай.

– Вдвоем вы даже слепцу очки продадите, – покачал головой Маджуд.

– Это так же полезно, как молитвы перед злодеями, – вставил Темпл, невинно взмахнув ресницами.

– Просто замечательно, – торговец потер лысый череп. – Но я ничего не покупаю, предварительно не приценившись. Читаешь молитву прямо здесь, и если слова сумеют убедить меня, то я назначаю справедливую оплату, которую буду выдавать каждое утро. Надеюсь, что спишу это на непредвиденные расходы.

– Значит, непредвиденные. – Шай повернулась к Темплу: – Ты хотел избавиться от хлопот со стадом? Эта работа может дать устойчивый доход. Просто наскреби немного веры, законник.

– Ладно, – ответил Темпл негромко. – Но раз я теперь – новый священник, я требую сапоги старого священника.

Он забрался на фургон, перед которым неровным полумесяцем собралась его паства. К удивлению Шай, она увидела почти половину Братства. Ничто так не способствует желанию помолиться, как смерть, а тут еще и прямое явление гнева Божьего минувшей ночью. Пришли все сулджики. Леди Ингелстад, строгая, но заинтригованная. Джентили с его древней родней. Бакхормы с детьми. Все шлюхи во главе с сутенером, хотя Шай подозревала, что он-то явился, чтобы следить за работницами, а вовсе не из религиозных побуждений.

Царила тишина, нарушаемая лишь скрежетом ножа Хеджеса по оселку – он готовился свежевать убитых коров на мясо – и скрипом лопаты Савиана, который готовил могилу для вечного успокоения предыдущего духовного наставника Братства. Теперь уже босого. Темпл сложил ладони и вознес смиренный взор к небу, глубокому и чистому теперь, не сохранившему и следов буйства прошлой ночи.

– Боже…

– Почти угадал! – В этот миг старина Даб Свит остановил коня рядом с толпой, удерживая поводья двумя пальцами. – Утро доброе, мои отважные спутники!

– Где ты был, во имя Преисподней?! – заорал Маджуд.

– На разведке. Разве ты не за это мне платишь?

– И за помощь в бурю.

– Но я не могу держать вас за ручку каждую милю пути в Дальней Стране. Мы ездили на север, – он ткнул пальцем через плечо.

– Север! – эхом отозвалась Кричащая Скала, которой удалось пересечь стоянку с противоположной стороны в гробовой тишине.

– Обнаружив некоторые следы духолюдов, мы пытаемся оградить вас от неприятных неожиданностей.

– Духолюды показались? – спросил Темпл, почувствовав легкую тошноту.

Свит, успокаивая толпу, поднял ладонь.

– Нет необходимости гадить в штаны прямо сейчас. Это – Дальняя Страна. Здесь всегда есть духолюды. Вопрос только, какие и сколько их. Мы переживали, что следы могли принадлежать воинам Санджида.

– И? – прищурилась Корлин.

– Прежде чем мы разыскали их, началась гроза. Все, что нам оставалось, это отыскать скалу и под ее защитой пережидать бурю.

– Ха! – бросила Кричащая Скала, очевидно соглашаясь.

– Ваше место здесь, – проворчал лорд Ингелстед.

– Даже мне не удается быть всюду, ваша милость. Но продолжайте ругать меня. Всеобщее презрение – судьба первопроходца. Все знают, как надо делать лучше, и все так и рвутся научить тебя. Я думал, в Братстве хватит отважных сердец и светлых голов, чтобы справиться с непогодой. Не то чтобы я причислял вашу милость к какой-либо из этих сторон, но… И что же мы видим? – Свит оттопырил нижнюю губу и указал на мокрую стоянку и потрепанных людей. – Потеряно лишь несколько коров, хотя буря вчера была – ого-го! Все могло быть гораздо хуже.

– Мне слазить? – спросил Темпл.

– Если из-за меня, то не надо. А что ты там, кстати, забыл?

– Он собирался прочитать утреннюю молитву, – пояснила Шай.

– Он? А что случилось с другим Божьим прихвостнем? Как там его зовут?

– Ночью по нему пробежалось стадо, – холодно, как будто это – обычное дело, пояснила Корлин.

– Вопросов более не имею, – Свит вытащил из седельной сумки наполовину пустую бутылку и хорошенько отхлебнул. – Ну, тогда за дело, законник.

Темпл вздохнул и посмотрел на Шай. Она пожала плечами и произнесла одними губами: «Стадо».

Он опять вздохнул и поднял взор к небу.

– Боже! – сделал он вторую попытку. – Руководствуясь основаниями, лишь тебе ведомыми, ты послал в этот мир очень много плохих людей. Людей, которые предпочитают не созидать, а красть. Людей, которые предпочитают ломать, а не строить. Людей, которые охотно подожгут дом, только чтобы поглядеть, как он горит. Я это знаю. Я встречался со многими из них. Я путешествовал с ними, – на миг он глянул вниз. – Я догадываюсь, что я был одним из них.

– О! А он неплох, – проворчал Свит, передавая бутылку Шай. Она глотнула, стараясь не переусердствовать.

– Может показаться, что эти люди похожи на чудовищ. – Голос Темпла повышался и понижался, пальцы шевелились и указывали, что, на взгляд Шай, очаровывало толпу. – Но правда заключается в том, что для этого не нужно никакого волшебства. Плохие друзья. Неверное решение. Неудача. И трусость, примерно такая же, как у всех. – Шай предложила выпивку Лэмбу, но он так увлекся проповедью, что и не заметил. Вместо него бутылку взяла Корлин. – Но собравшиеся здесь сегодня взыскуют милости твоей. Ты видишь здесь разных людей. – И довольно много, поскольку толпа постоянно росла. – Не идеальных, конечно. У каждого свои недостатки. Некоторые излишне жестоки. – Темпл строго глянул на Маджуда. – Некоторые склонны к пьянству. – Горлышко бутылки замерло на полпути к губам Корлин. – Некоторые слегка жадничают. – Взгляд его упал на Шай, и ей потребовалось усилие над собой, чтобы не почувствовать угрызения совести. – Но каждый из них прибыл сюда, чтобы делать что-то!

Одобрительный шум прокатился по рядам Братства. Впереди стоящие кивали.

– Каждый из них выбрал трудный путь! Правильный путь! – Нет, он в самом деле хорош. Шай едва узнавала в этом человеке, овладевшем сердцами так, будто слово Божье изливалось через его уста, жалкого хлюпика, скулившего о надоевшей пыли по десять раз на дню. – Они отважно встречают опасности в этих диких краях, чтобы собственными руками построить себе новые жизни, чтобы праведными усилиями пройти своим путем! – Темпл широко раскинул руки, как бы желая обнять паству. – Они – достойные люди, Боже! Твои дети стоят пред тобой, исполненные упорства и надежды! Защити их от грозы! Проведи их сквозь испытания дня нынешнего и всех грядущих дней!

– Ур-ра! – закричал дурачок, подпрыгивая и молотя в воздухе кулаками. Его восхищение легко переключилось на нового пророка. – Достойные люди! Достойные люди! – скакал он и кричал, пока Корлин не сцапала его за шиворот и не заткнула.

– Хорошо сказано, – одобрил Лэмб, когда Темпл спустился с фургона. – Черт побери! Отлично сказано.

– Если честно, я повторял чужие слова.

– Но ты произнес их так, будто веришь, – вмешалась Шай.

– Несколько дней, проведенных со стадом, и я готов поверить во что угодно.

Паства разбредалась по ежеутренним делам. Несколько человек поблагодарили Темпла перед уходом.

Остался Маджуд с поджатыми губами.

– Убедился? – спросила Шай.

Торговец полез за кошельком, что само по себе выглядело как чудо, и вытащил что-то похожее на монету в две марки.

– Ты должен продолжать проповеди, – сказал он Темплу. – Здесь они востребованы больше, чем законы.

Он щелчком ногтя подбросил сверкающую в солнечных лучах монету в воздух.

Темпл, улыбаясь, потянулся, но Шай успела раньше.

– Сто двенадцать, – сказала она.

Приземленные дела

– Ты должен мне…

– Сто две марки, – сказал Темпл, переворачиваясь.

Он уже бодрствовал. Последнее время он научился просыпаться с рассветом, готовый открыть глаза в любой миг.

– Верно. Вставай. Тебя хотят.

– Да, я всегда производил впечатление на женщин. Это – кара…

– Несомненно. Для них.

Темпл вздохнул и начал сворачивать одеяло. Тело слегка побаливало, но это мелочи. От работы он стал жестким. Места, которые долго были мягкими, затвердели. Пришлось утянуть ремень на несколько дырочек. Ну, не то чтобы дырочек, но он дважды передвинул гнутый гвоздь, служивший застежкой на той старой подпруге, которую ему выдали вместо ремня.

– Только не говори мне, что я опять гоню коров.

– Нет. Как только ты порадуешь Братство утренней молитвой, возьмешь у Лэмба коня. Сегодня ты едешь на охоту со мной и Свитом.

– Ты каждое утро намерена глумиться надо мной? – спросил он, натягивая сапоги. – Почему ты стала такой?

Она стояла, уперев кулаки в бока, и смотрела на него.

– Свит нашел небольшой лесок во-он там и думает, там найдется дичь. Но если тебе больше нравится со стадом, то оно в твоем распоряжении. Думала, ты способен оценить смену занятий, но ты выбрал, что выбрал… – Она развернулась, намереваясь уйти.

– Погоди! Ты серьезно? – Темпл попытался бежать за ней и натягивать второй сапог одновременно.

– Разве я могу играть твоими чувствами?

– Я еду на охоту?

Суфин сотню раз приглашал его поохотиться вместе, но всякий раз Темпл отвечал, что не представляет более скучного занятия. Но после нескольких недель в тучах пыли он был готов мчаться на зов через всю равнину, хохоча, даже если бы ему предложили поучаствовать дичью.

– Успокойся. Мы не совсем сбрендили, чтобы давать тебе лук. Я и Свит будем стрелять. Кричащая Скала вспугивает добычу. Ты с Лифом свежуешь туши и грузишь на повозку. Хорошо было бы захватить немного дров для костра, не воняющего дерьмом.

– Свежевание, разделка туш и костер без запаха дерьма! Слушаюсь, моя королева!

Темпл вспомнил те несколько месяцев, которые провел в Дагоске, помогая мяснику. Вонь, мухи, изматывающий труд и ужасный шум. Похоже на Ад. Поэтому он рухнул на колени, схватил Шай за руку и поцеловал ее в знак благодарности.

– Перестань кривляться, неудобно, – она вырвалась. Еще не рассвело, но Темплу почудилась улыбка в ее голосе. Шай протянула ему свой нож в ножнах. – Держи, понадобится.

– У меня свой нож! Большой нож! Я еду на охоту! – Продолжая оставаться на коленях, он протянул руки к небу.

Один из кузенов Джентили, ковыляя мимо по малой нужде, покачал головой:

– Да кого это колышет?

Когда рассвет вступил в свои права и колеса фургонов завертелись, пятеро охотников ехали прочь по пожухлой траве. Лиф управлял повозкой, в которую собирались грузить мясо. Темпл пытался убедить лошадь Лэмба, что они друзья. Наконец они достигли того, что здесь называли лощиной, но в любом другом месте Земного Круга сочли бы канавой. Здесь торчали задрипанные деревья, корявые и обожженные солнцем. Свит, откинувшись в седле, внимательно изучал этот малопригодный для жизни лес. Один Бог знает, зачем.

– Выглядит недурно, да? – спросил Кричащую Скалу.

– Ха! – Духолюдка стукнула пятками серого пожилого коня, и они двинулись вниз по склону.

Тощие олени, выбегавшие из зарослей под болты Свита и стрелы Шай, выглядели совсем не так, как упитанные телята, качавшиеся на крюках в зловонных складах Дагоски, но навыки вернулись довольно быстро. Вскоре Темпл делал несколько разрезов ножом, а потом сдирал шкуру единым куском, пока Лиф придерживал туши за передние копыта. Стряпчий даже возгордился, что умеет быстро извлекать внутренности из парящих на утренней прохладе брюшин. Он и Лифа научил этой уловке, и скоро они – руки в крови по локоть – смеялись и бросали друг в друга кишками, как мальчишки.

Весьма скоро у них оказалось пять оленьих туш, мелких и жестких, растянутых в задней части фургона, куча потрохов и красно-коричневые шкуры, напоминавшие одежду пловцов, сброшенную перед купанием.

Темпл вытер об одну из них ножи и мотнул головой:

– Я, пожалуй, гляну, чем заняты эти двое.

– Иди, последнего я сам разделаю, – улыбнулся Лиф, глядя, как Темпл взбирается на лэмбового коня. – И спасибо за науку!

– Наставничество – одно из самых достойных занятий. Так всякий раз говорил мне Хаддиш Кадия.

– А кто он?

Темпл задумался.

– Благородный покойник, отдавший свою жизнь за меня.

– Похоже на дерьмовую сделку, – сказал Лиф.

– Даже мне так кажется, – фыркнул Темпл. – Я вернусь еще до того, как ты закончишь.

Он поскакал через долину, а потом вдоль опушки, наслаждаясь резвой лошадкой и радуясь, что наконец-то наладил отношения с мальчишкой. Не далее как в сотне шагов впереди сидели верхом Шай и Свит.

– Не можете убивать быстрее, бездельники? – прикрикнул он на них.

– А вы уже закончили с предыдущими? – удивилась Шай.

– Они освежеваны, выпотрошены и просятся в котел.

– Будь я проклят! – проворчал Свит, упирая приклад арбалета, инкрустированный слоновой костью, в бедро. – Полагаю, кому-то сведущему нужно проверить работу законника. Вдруг он освежевал Лифа по ошибке?

Шай развернула коня, и они поскакали обратно, к повозке.

– Неплохо, – кивнула она с одобрением, едва ли не впервые за время знакомства, и Темпл вдруг понял, что ему это понравилось. – Мне кажется, из тебя все-таки получится обитатель равнин.

– Может быть. А может, я сделаю из вас хнычущих горожан.

– Для этого надо иметь закалку покрепче, чем у тебя сейчас.

– Да уж, с закалкой я как раз подкачал.

– Ну, не знаю, – она искоса глянула на него, оценивающе приподняв бровь. – Мне начинает казаться, что под всем этим тряпьем может прятаться металл.

– Наверное, олово, – Темпл стукнул кулаком себя в грудь.

– Да уж, меч не выйдет, но может получиться вполне приличное ведро.

– Или ванна.

– Черт побери, ванна, – она мечтательно прикрыла глаза.

– Или крыша.

– Черт побери, крыша… – они взобрались на холм и смотрели вниз на перелесок. – А ты помнишь, что такое кры…

Прямо перед ними стоял фургон, рядом – куча шкур, а у нее лежал Лиф. Темпл узнал его только по сапогам, поскольку все остальное заслоняли две коленопреклоненные фигуры.

Сперва он подумал, что парень, наверное, упал, а эти двое помогают ему встать. Но один из незнакомцев развернулся лицом. Одежда его состояла из дюжины криво сшитых кусков шкур, а в руке был окровавленный нож. Он издал неразборчивый крик, тонкий и пронзительный, словно воющий на луну волк. Во рту его затрепетал кончик языка. Подняв снаряженный лук, духолюд кинулся к ним.

Темпл сидел, оцепенев, и пялился на приближающего врага, который обвел глаза красными кругами. Щелкнула над ухом тетива Шай, и стрела, преодолев небольшое расстояние, вонзилась в обнаженную грудь духолюда, свалив его с ног, как удар в челюсть.

Глянув на второго духолюда, Темпл заметил, что тот снял со спины лук и тянется к колчану на бедре за стрелой. Шай помчалась вниз по склону, крича столь же неразборчиво, как и дикари, и размахивая своим коротким мечом.

Духолюду удалось вытащить стрелу, но тут он крутанулся на месте и осел. Только тогда Темпл заметил Свита, опускавшего разряженный арбалет.

– Их будет больше! – закричал разведчик, цепляя «стремя» арбалета носком сапога и натягивая тетиву. Одновременно он развернул коня так, чтобы видеть опушку.

Духолюд по-прежнему пытался вытащить стрелу, обронил ее, потянулся за второй, но рука плохо слушалась из-за засевшего в ней болта. Когда Шай, проскакав мимо, ударила его мечом прямо в лицо, он что-то выкрикнул и полетел кувырком.

Темпл съехал по склону и, спешившись, присел около Лифа. Нога парня дергалась, будто он хотел встать. Шай упала на колени рядом. Лиф потянулся к ее руке и открыл было рот, но оттуда хлынула кровь. Кровь текла изо рта, из носа, из неровных кусков кожи там, где у человека расположены уши, из порезов от ножа на руках, из груди, куда угодила стрела. Растерянный, Темпл вскинул руки, онемев от бессилия.

– Забери его на своего коня! – рычала Шай.

Темпл ожил и подхватил Лифа под мышки.

Откуда-то появилась Кричащая Скала и принялась лупить по голове дубинкой того духолюда, которого подстрелила Шай.

Его кости хрустели, насколько слышал Темпл, упрямо тащивший Лифа к своему коню. Он споткнулся, упал, поднялся, довершая начатое.

– Брось его! – кричал Свит. – Он не жилец – дураку ясно!

Темпл не обратил внимания на его слова, поскольку, стиснув зубы, пытался забросить Лифа на седло, вцепившись в пояс и окровавленную рубаху. Для тощего мальчишки весил он очень много.

– Не брошу его… – хрипел он. – Не брошу… Не брошу…

Во всем мире остались только он, Лиф и лошадь. Только боль в натянутых мышцах и смертельная тяжесть парня. Его бессмысленный, прерывистый стон. Он слышал топот копыт коня Свита, который пронесся мимо. Слышал крики на незнакомом языке – в голосах почти не было ничего человеческого. Лиф съезжал и соскальзывал, лошадь норовила отойти, а потом рядом оказалась Шай, рык страха, ярости и напряжения клокотал в ее горле. Вдвоем они закинули Лифа на луку, обломанное древко стрелы чернело на фоне неба.

Кровь покрывала руки Темпла. Несколько мгновений он рассматривал их.

– Скачи! – кричала Шай. – Скачи, гребаный дурак!

Он забрался в седло, схватил повод липкими пальцами, едва не свалился со своего коня – нет, с коня Лэмба – и мчался вперед. Ветер бил в лицо, унося рвущийся изо рта отчаянный крик, обжигая до слез глаза. Плоский горизонт прыгал и дергался. Лиф бился о луку. Свит и Кричащая Скала казались двумя пятнышками на фоне светлого неба. Шай скакала прямо перед ним, подавшись вперед. Ее конь вытянул хвост струной. Когда она оглянулась, Темпл прочел ужас в ее глазах. Он не хотел оборачиваться, но заставил себя.

Они поспевали за ним по пятам, похожие на посланцев Ада. Разрисованные лица, разрисованные лошади. Какие-то детские наряды, украшенные перьями, костями, зубами зверей, обрезками меха. У одного висела на шее высушенная человеческая рука, подпрыгивая в такт прыжкам коня. Второй водрузил на голову убор, сделанный из бычьих рогов, а третий использовал вместо нагрудника большое медное блюдо, ярко сверкающее под солнечными лучами. Желто-рыжие волосы развевались. Духолюды размахивали оружием – зазубренным, остроконечным, крючковатым, словно заготовленным для самых ужасных способов убийства. Мороз пробрал Темпла до самой задницы.

– О, Боже… О, Боже… Мать вашу… О, Боже…

Его дурацкая молитва звучала где-то в стороне, как и копыта коня… коня Лэмба. А стрелы мелькали совсем рядом, падая в траву. Шай что-то кричала через плечо, но слова уносил ветер. Темпл пытался удержаться. Цепляясь за повод, за рубашку Лифа. Спина и плечи зудели. Он чувствовал себя покойником или пленником, который завидует мертвецам. Единственная мысль колотилась в голове: почему он не поехал со стадом, черт побери? Надо было остаться на холме у Эверстока. Надо было шагнуть вперед, когда гурки явились в дом Кадии, а не стоять в одном ряду с остальными, терзаясь угрызениями совести.

Увидев движущиеся фигурки впереди, Темпл догадался, что это – Братство. Очертания фургонов на ровном горизонте и всадники, спешившиеся им навстречу.

Повернув голову, он увидел, как духолюды отставали все больше и больше, яростно горланя. Один из них выстрелил, но промахнулся. Темпл всхлипнул от облегчения, силы духа хватило лишь на то, чтобы остановить коня – коня Лэмба, – дрожавшего так же сильно, как и он сам.

Среди фургонов в панике метались люди, будто увидели не полдюжины духолюдов, а шесть сотен. Лулайн Бакхорм звала потерявшегося ребенка. Джентили запутался с завязками древнего нагрудника, старше его самого. Несколько коров вырвались и бегали среди толпы. Маджуд, стоя на козлах фургона, призывал всех к спокойствию, но никто его не слышал.

– Что случилось? – пророкотал Лэмб, как всегда, невозмутимый.

Но Темпл смог лишь покачать головой. Слова застряли в горле. Ему пришлось приложить усилие, чтобы разжать ладонь и выпустить рубашку Лифа, которого Лэмб снял с лошади и положил на землю.

– Где Корлин? – кричала Шай.

Темпл соскользнул с седла, ощущая, что его ноги превратились в две онемевшие деревяшки. Лэмб сорвал с Лифа окровавленную рубаху, разрезая ткань ножом. Склонившись над парнем, Темпл принялся промокать кровь, вытекающую из раны, но ее не становилось меньше. Она заливала все тело Лифа.

– Дай мне нож! – пощелкал пальцами Темпл, и Лэмб вложил ему в ладонь рукоять.

Законник смотрел на стрелу, рассуждая, что же лучше сделать – вытащить, вырезать, протолкнуть? Он пытался вспомнить, что советовал в таких случаях Кадия, который рассказывал о ранах от стрел, но ничего не приходило на ум.

Глаза Лифа остекленели, рот открылся. Волосы все больше напитывались кровью.

Шай присела рядом.

– Лиф? Лиф! – звала она.

А потом Лэмб осторожно выровнял тело, а Темпл, усевшись на пятки, воткнул нож в землю, перебирая в уме то немногое, что он знал о мальчике. Он был влюблен в Шай, ревновал ее к Темплу. Он потерял родителей и разыскивал брата, похищенного разбойниками. Он отлично управлялся со стадом, не чурался тяжелого труда… Теперь его судьба перерублена одним ударом, и никогда не будет продолжения. Все мечты, надежды, страхи Лифа закончились здесь, на примятой траве, и покинули мир навеки.

Преисподняя

Савиан рычал и кашлял, тыкая во все стороны арбалетом. Показывал, как составить фургоны в некое подобие крепости, как складывать бочки, сундуки с одеждой, бочки и бухты канатов, чтобы укрываться за ними. Коров согнали в середину. Женщин и детей отправили в безопасное место, хотя Шай понятия не имела, где его нашли! Люди растерялись, словно нападение духолюдов никогда ранее не обсуждалось. Бегали, выполняя распоряжения или делая то, что им запрещали, тащили упрямых коров, искали припрятанное оружие, укрывали пожитки или детей или просто глазели, схватив себя за головы, будто уже лишились ушей.

Крутой фургон Иосифа Лестека застрял в яме. Несколько мужчин раскачивали его, пытаясь высвободить.

– Бросьте! – крикнул Савиан. – Представление нас не спасет!

И они оставили украшенную объявлением о лучшем в мире спектакле повозку посреди равнины.

Протолкавшись через безумную сумятицу, Шай забралась на фургон Маджуда. Вдали, с южной стороны, над качающимися волнами травы, скакали кругами три духолюда. Один из них потрясал рогатым копьем. Шай показалось, что она слышит их пение – голоса радостные и высокие. Свит следил за ними, устроив арбалет на колене и почесывая бороду. Складывалось впечатление, что вокруг него образовался маленький островок спокойствия, где Шай с облегчением и уселась на корточки.

– Ну, как мальчишка?

– Умер, – ответила Шай, и ей стало тошно, что больше нечего добавить.

– Черт возьми… – Свит скривился, а потом, закрыв глаза, придавил веки большим и указательным пальцами. – Черт возьми… – Потом он посмотрел на духолюдов, скачущих у горизонта, и покачал головой. – Лучше приложить все усилия, чтобы большинство из нас не отправились следом за ним.

Раскатистый голос Савиана гнал людей на фургоны. Неопытные руки сжимали новые, ни разу не использованные луки и старые, которые давно лежали без дела.

– О чем они поют? – Шай вытащила из колчана стрелу и медленно крутила ее в пальцах, ощущая шероховатость древка, как будто прикосновение к дереву – новое ощущение, ранее никогда не испытанное.

– О нашей скорой смерти, – фыркнул Свит. – Они полагают, что до нее рукой подать.

– Правда? – не сдержалась Шай.

– От многого зависит. – Челюсть Свита пошевелилась под зарослями бороды, а потом он медленно небрежно сплюнул. – Например, эта троица – передовой отряд всего войска Санджида, или он разделил его на несколько частей.

– И как это нам поможет?

– Полагаю, мы сумеем посчитать их, когда увидим. Если получится несколько дюжин, то у нас есть надежда выжить, если несколько сотен, то оправдаются самые дерьмовые сомнения.

Бакхорм вскарабкался на фургон. Короткая кольчуга сидела на нем, как седло на корове, хлопала по бедрам и выглядела просто уродской.

– Чего мы ждем? – прошипел он. Появление духолюдов излечило его заикание. – Почему стоим на месте?

– А куда ехать? – Свит медленно повернулся к нему и вперился в лицо стальным взглядом. – Тут поблизости нет крепостей. – Он кивнул на равнину, пустую, насколько видел глаз, за исключением трех духолюдов, кружащих по краю неглубокой долины. Далекое пение неслось над травой. – Один клочок земли ничуть не лучше другого, чтобы умереть.

– Лучше потратить больше времени на подготовку к предстоящей встрече, – Лэмб выпрямился на соседнем фургоне.

За прошедшие несколько недель он собрал немало клинков и осматривал их один за другим, сохраняя спокойствие, как будто готовился не к сражению в дикой стране, где нет понятия о законах, а к пахоте на родной ферме.

«Даже еще спокойнее, – подумала Шай. – Как будто он давно мечтал вспахать это поле, но только сейчас получил возможность».

– Кто ты? – спросила она.

– Ты же знаешь меня, – он на миг оторвался от своих клинков.

– Я знаю здоровенного, добродушного северянина, который лишний раз мула не хлестнет. Я знаю нищего бродягу, который пришел ночью на нашу ферму и согласился работать за еду. Я знаю человека, который укачивал моего брата, больного горячкой, и пел ему колыбельные. Но ты – другой…

– Это я… – Он шагнул с фургона на фургон, широкими ладонями взял ее за талию и прошептал на ухо: – Но это не весь я. Не становись на моем пути, Шай. – Спрыгнув на землю, обернулся и крикнул Свиту: – Защищай ее!

– Шутишь? – Старый разведчик изучал свой арбалет. – Я думал, она будет защищать меня!

В этот миг Кричащая Скала издала пронзительный клич, указывая на юг. Край долины вскипел, словно в кошмарном сне. Осколки былых эпох, давным-давно ушедших, оскалились ворованными клинками и каменными топорами с надколотыми краями, сверкая наконечниками. И все рассказы, считавшиеся вымыслами о жестоких убийствах, мчались вместе с ними. У Шай перехватило дух.

– Нам отрежут уши! – скулил кто-то.

– Не отрежут, если будешь ими слушать меня! – Свит с мрачной улыбкой вскинул арбалет. – Как по мне, их не больше нескольких дюжин.

Стоя на коленях, Шай пыталась сама посчитать их, но на некоторых конях были нарисованы другие кони, некоторые скакали без всадников, а на некоторых сидели вдвоем. У некоторых к седлу были привязаны чучела, призванные изображать людей, а кое-где над лошадьми развевались полотнища, натянутые на палках, чтобы они казались разбухшими, словно утопленники, великанами. Нападавшие мельтешили в глазах, сливаясь и расплываясь, бессмысленные и непостижимые, смертоносные, будто чума.

Шай показалось, что она слышит молитву Темпла. Жаль, только слов не разобрать.

– Спокойно! – кричал Савиан. – Спокойно!

Она не понимала, о чем он.

У одного из духолюдов был капюшон, расшитый кусочками битого стекла, которое сверкало, как драгоценности. Из распахнутого рта летела слюна.

– Стоять и выжить! Бежать и погибнуть!

Шай всегда предпочитала удрать, а не отважно встречать опасность, а все естество подсказывало, что сейчас – самое время пуститься наутек.

– Под гребаной раскраской обычные люди!

Духолюд, привстав на стременах, взмахнул копьем, украшенным перьями. Голый, но в боевой раскраске и с ожерельем из отрезанных ушей на шее.

– Стойте вместе или умрете поодиночке! – ревел Савиан.

Рядом с луком в руках стояла одна из шлюх, чье имя Шай не помнила. Светлые волосы развевались на ветру. Она кивнула Шай, и Шай кивнула в ответ. Голди, кажется… «Стойте вместе. Ведь именно поэтому они назвались Братством, не правда ли?»

Первый раз тетиву спустили в панике, не целясь. Стрела ушла в белый свет. Потом полетели другие. Шай стреляла и сама, целясь не особо старательно – по толпе не промажешь. Стрелы свистели и падали – некоторые в волнующуюся траву, но некоторые вонзались в живую плоть. То здесь, то там валились с седел люди и кувырком катились лошади.

Духолюд в капюшоне резко опрокинулся на круп коня – болт Савиана пробил его раскрашенную грудь. Но остальные роились вокруг хлипкого кольца фургонов, охватив его полностью. Кружили, поднимая клубы пыли, пока не стали в полумраке в самом деле похожими на духов вместе со своими разрисованными конями. Орали и голосили, завывали, словно звери или обманчивые голоса, которые слышат безумцы.

Стрелы падали вокруг Шай, свистели и стучали. Одна воткнулась в сундук, вторая пробила мешок рядом с ней, третья задрожала, угодив в козлы фургона. Шай натягивала тетиву и стреляла вновь и вновь, в никуда, куда угодно, лишь бы стрелять, крича от страха и злости, со сжатыми зубами, а в ушах ее звенели ликующие крики врагов и собственные проклятия. Брошенный фургон Лестека казался ярким бугром с ползающими по нему фигурками, которые рубили доски топорами и тыкали копьями, будто охотники, которые одолели огромного зверя.

Низкорослая лошадка, вся истыканная стрелами, шатаясь, пробежала мимо, врезавшись в другую, но пока Шай отвлеклась на них, косматое существо запрыгнуло на фургон. Она видела только выпученные глаза, обведенные красными кругами, а потом вцепилась в него – один палец попал в рот и рванул щеку. Вместе они упали с фургона, прямо в пыль. Сильные ладони сжались вокруг ее головы, сворачивая шею, в то время как она дергалась и пыталась нащупать рукоятку ножа. Внезапно под черепом Шай вспыхнул свет, мир стал безмолвным и призрачным, а вокруг топтались чьи-то ноги, вздымая пыль. Почувствовав острую боль за ухом, она кричала и кусалась, но вырваться не могла.

Но тяжесть исчезла, и Шай увидела, как Темпл борется с духолюдом, пытаясь вырвать у него окровавленный нож. Она поднялась медленно, как пробивается к солнцу росток, вытащила меч из ножен и шагнула по раскачивающейся земле… Ударила духолюда и поняла, что попала по Темплу, настолько они сплелись в борьбе. Захватила духолюда за шею, прижала к себе и вонзила клинок в спину. Воткнула и провернула, скребя сталью по кости, давила, пока меч не прошел насквозь, а ладонь стала горячей и скользкой от крови.

Стрелы падали с неба, легкие, словно бабочки, на коров, которые недовольно мычали, покрытые кровью и оперенными черенками. Они тянулись друг к другу, как товарищи по несчастью – старик-кузен Джентили рухнул на колени с двумя стрелами в боку и бессильно обмяк.

– Там! Там!

Шай заметила, что кто-то пытается пролезть под фургоном – появилась ищущая рука. Ударила по ней каблуком с такой силой, что чуть не упала. Рядом один из старателей рубил лопатой. Пара шлюх тыкали копьями, отчаянно вопя, будто охотились на крысу.

Сквозь щель между фургонами Шай видела неразборчиво горланящую толпу спешенных духолюдов. Услышала, как Темпл бурчит что-то под нос на своем родном языке. Рядом стонала женщина… Или она не узнала свой голос? Сердце оборвалось. Шай отступила на шаг, как будто лишний шаг истоптанной земли способен защитить от чего бы то ни было. Все мысли о необходимости бежать остались в далеком прошлом, когда перед ней возник первый духолюд с огромным древним двуручником, рыжим от ржавчины, зажатым в разрисованных кулаках и в человеческом черепе вместо шлема.

И тогда между ними возник Лэмб, полурыча-полусмеясь. Радость на лице человека, которого она так давно знала, показалась ей ужаснее кровожадности любого из духолюдов. Меч северянина двигался так быстро, что расплылся в воздухе и расколол череп-шлем вместе с головой противника. Савиан бил копьем с фургона прямо в визжащую толпу. Кричащая Скала размахивала дубинкой. Люди выкрикивали проклятия на всех языках Земного Круга, тесня врагов наружу. Лэмб снова взмахнул мечом, рассекая косматую фигуру напополам. Оттолкнул труп ногой, открыв широкую рану с белыми осколками кости в алом обрамлении. Он крошил направо и налево, а напоследок схватил отчаянно вырывающегося духолюда за ноги и разбил его голову об клепки бочки.

Шай понимала, что должна помочь своим, но вместо этого обвисла на колесе и блевала до изнеможения, а Темпл наблюдал за ней, лежа на боку и зажав ладонью зад, куда она попала мечом.

Корлин зашивала порез на ноге Маджуда, держа нитки в зубах. Как всегда, невозмутимая, с руками, по локоть забрызганными чужой кровью. Савиан, окончательно охрипший, приказывал сдвинуть фургоны, завалить промежутки, выбросить мертвецов и готовиться к дальнейшему сопротивлению. Шай не думала, что способна еще бороться. Они сидела, зажав коленями руки, чтобы они не дрожали, струйка крови щекотала щеку, волосы слиплись. Она смотрела на труп убитого ею духолюда.

Обычные люди, как сказал Савиан. Только сейчас ей удалось разглядеть, что мертвец – мальчишка, не старше Лифа. Не старше, чем был Лиф при жизни. Погибли пятеро из Братства. Кузена Джентили убили стрелами. Двоих из детей Бакхорма обнаружили под фургонами с отрезанными ушами. Одну из шлюх утащили, и никто не знал, когда и каким образом.

Нашлись считаные единицы без ушибов или порезов, и уж точно не оставалось никого, кто не вскочил бы среди ночи в ужасе, услыхав волчий вой, до конца дней своих. Шай все никак не могла унять дрожь в руках. Горела рана за ухом, где духолюд начал отрезать свою законную добычу. Она не догадывалась – царапина это или ухо висит на полоске кожи, а проверить боялась.

Однако вставать было нужно. Она представила Пита и Ро в дальних диких краях, таких же испуганных, и в сердце разгорелся огонь. Сжав зубы и ворча, она поднялась на ноги, придерживаясь за фургон Маджуда.

Наполовину она ожидала, что духолюды убрались, рассеялись, словно дым на ветру, но ошиблась. Они все еще были здесь, в этом мире, к огромному ее удивлению. Скакали туда-сюда без видимого порядка по высокой траве, пели, кричали, по-прежнему размахивая сверкающей сталью.

– Уши уцелели? – спросил Свит, нахмурившись, когда он прижал палец к порезу, а Шай дернулась. – Ну, почти.

– Они нападут снова? – спросила она, принуждая себя не отводить взгляд от кошмарных фигурок.

– Может быть, а может быть, и нет. Они испытывают нас. Размышляют, следует ли предпринять еще одну попытку.

Савиан забрался на фургон к нему. Лицо его было жестче, чем обычно, а взгляд еще подозрительнее.

– На их месте я не успокоился бы, пока не перерезал нас всех.

– К счастью для нас, ты не на их стороне, – Свит, не отрываясь, смотрел на равнину. Казалось, он создан исключительно для этого занятия. – Они кажутся дикарями, но, как правило, духолюд рассуждает вполне приземленно. Они могут быстро разъяриться, но недолго держат обиду. Оказалось, что нас нелегко перебить, поэтому, скорее всего, с нами попытаются поговорить. Потребуют от нас мяса и денег, а там пойдут своей дорогой.

– Значит, мы можем оплатить проезд? – заинтересовалась Шай.

– Мало что, созданное Богом, нельзя купить, если у тебя в кошельке звонкая монета, – ответил Свит и добавил тише: – Хочу я верить…

– Но когда мы заплатим, что помешает им опять напасть на нас и перебить? – проворчал Савиан.

– Если ты хотел определенности в жизни, надо было оставаться в Старикленде, – пожал плечами Свит. – А это – Дальняя Страна.

В этот миг со стуком распахнулась изрубленная топорами дверь в фургоне Иосифа Лестека, на пороге появился знаменитый актер в ночной рубашке, с бешено выпученными глазами и взъерошенным венчиком седых волос.

– Проклятые критики! – вскричал он, издалека грозя духолюдам пустой кружкой.

– Все будет хорошо, – сказал Темпл сыну Бакхорма.

Кажется, второму сыну. Но не из тех, кого убили. Ясное дело, у того, кто мертвый, все хорошо быть не может. Вряд ли простые слова успокоят брата погибших, но все равно Темпл повторил:

– Все будет хорошо.

И попытался сделать это как можно искреннее, хотя сердце болезненно сжималось, заставляя голос прерываться, не говоря уже о раненой заднице. Смешно сказать – ранен в задницу. И не смешно на самом деле.

– Все будет хорошо, – говорил он, как будто от повторения желание станет действительностью.

Он помнил, что Кадия твердил то же самое, когда началась осада Дагоски и в городе запылали пожары. Уже тогда было ясно, что хорошего ждать не приходится. Но чья-то ложь во спасение помогала терпеть.

Поэтому Темпл сжал плечо сына Бакхорма и сказал раздельно:

– Все. Будет. Хорошо.

На этот раз его голос звучал уверенно, и мальчик кивнул. А Темпл почувствовал уверенность в себе оттого, что мог поддержать хоть кого-то. Но не представлял, надолго ли хватит его уверенности, если духолюды вернутся.

Бакхорм бросил заступ на землю у могил. Он не снял кольчужную рубаху, застегнутую неправильно, а потому перекосившуюся на груди. Вытер лоб тыльной частью ладони, размазывая грязь.

– Нам бы хотелось, чтобы ты… сказал что-нибудь.

– Могу ли я… – Темпл закрыл глаза.

Но, в конце концов, толковые слова могут исходить и из уст бестолковых проповедников.

Большая часть людей из Братства занимались тем, что возводили дополнительные преграды, если их можно было так назвать, или пялились в горизонт, обгрызая до крови ногти в ожидании неминуемой гибели, поэтому проповедь их не заинтересовала. У пяти могильных холмиков собрались Бакхорм, его расстроенная и отрешенная жена, оставшиеся восемь детей, причем все в разном настроении – от горя и ужаса до благодушия по малолетству и непониманию; две шлюхи, их сутенер, который, хоть не замеченный в числе защитников, помогал с похоронами; Джентили и два его кузена; Шай, хмуро смотревшая на могилу Лифа, сжимая черенок лопаты побелевшими пальцами. Темпл внезапно осознал, что у нее маленькие руки, и почувствовал странный прилив симпатии. Хотя, возможно, он просто жалел самого себя. И последнее более чем вероятно…

– Боже! – начал он, но голос подвел, и пришлось откашливаться. – Иногда… кажется… что тебя нет. – Главным образом, Темплу так казалось, с учетом крови и смертей, которых он перевидел. – Но я знаю, что ты есть, – соврал он, но платили ему не за правду. – Ты над нами, ты внутри нас, ты наблюдаешь за нами. – И ничего не предпринимает, но таков уж есть он, Бог. – Я прошу тебя… Я прошу тебя – взгляни на мальчиков, что зарыты в этой земле, под этими удивительными небесами. На этих мужчин и женщин тоже. Ты знаешь, каждый из них не был святым. Но они все хотели трудиться в диких землях. – Темпл ощутил, как на глаза наворачиваются слезы, прикусил на миг губу и несколько раз моргнул, глядя в небо. – Возьми их под свою опеку и подари им спокойствие. Вряд ли кто-то заслуживает этого больше.

Какое-то время они простояли в полной тишине. Ветер трепал полу куртки Темпла и задувал волосы Шай ей на глаза. Потом Бакхорм протянул ладонь с несколькими сверкнувшими монетами:

– Спасибо тебе.

Темпл закрыл мозолистую ладонь погонщика двумя своими.

– Это был мой долг.

Слова не значат ничего. Ими детей не вернешь. Он не взял бы эти деньги, какой бы долг на нем ни висел.

Начинало смеркаться, когда Свит спрыгнул с Маджудова фургона. На западе небо розовело, и черные полосы облаков перечеркивали его, как волны морскую гладь.

– Они хотят переговоров! – крикнул разведчик. – Они развели костер на полпути до лагеря и ждут нас для беседы!

При этом он казался дьявольски довольным. Наверное, Темпл тоже должен был испытывать удовлетворение, но перед глазами стояла могила Лифа, а присаживаясь, он неловко смещал вес из-за раны на заднице. При этом складывалось ощущение, что ничто уже не сможет доставить ему радость.

– Теперь им нужны переговоры, – с горечью произнесла Лулайн Бакхорм. – Когда двое из моих сынов мертвы…

– Это лучше, – дернулся Свит, – чем увидеть всех своих сынов мертвыми. Лучше всего для нас – пойти на переговоры.

– Я пойду, – сказал Лэмб, на правой щеке которого еще виднелась засохшая кровь.

– И я, – кивнул Савиан. – Хочу удостовериться, что эти ублюдки не замыслили предательство.

– Вполне уместно, – согласился Свит. – Не повредит показать им, что у нас есть сталь.

– Я тоже пойду, – подошел, хромая, Маджуд. Он кривился, сверкая золотым зубом, а разрезанная Корлин штанина хлопала на ходу. – Я поклялся себе, что не позволю больше, чтобы кто-то вел переговоры от моего имени.

– Никуда ты, мать твою, не пойдешь! – возразил Свит. – Если дела пойдут худо, нам придется удирать, а ты не сможешь бежать.

Маджуд попробовал наступить на раненую ногу, снова скривился и указал на Шай.

– Тогда она пойдет за меня.

– Я? – в недоумении пробормотала она. – Говорить с теми ублюдками?

– А кому я еще могу доверить сделку? Даже мой партнер Карнсбик одобрил бы этот выбор.

– Кажется, я возненавижу Карнсбика еще до того, как увижу.

– Санджиду не понравится, если на переговоры придет женщина, – покачал головой Свит.

Она оглянулась на Темпла, будто его мнение имело вес.

– Если он мыслит трезво, то переживет. Пойдемте.

Они сидели полукругом у потрескивающего костра, приблизительно в сотне шагов от рукотворной крепости Братства и от дрожащих огней их собственной стоянки, издалека весьма тусклых. Духолюды. Ужасный бич равнин. Легендарные дикари Дальней Страны.

Шай изо всех сил старалась приглушить клокочущую ненависть к ним, но когда думала о холодном Лифе под землей, она чувствовала боль – тот, кто переживал за своего брата и за ее брата, ушел навеки, убит, уничтожен. Теперь она увидела их другими глазами – тихие, не потрясающие оружием, не орущие боевых кличей. Редко ей попадались люди, которые выглядели более несчастными, а уж она-то немалую часть жизни провела в нужде и окружении бедняков.

Они одевались в плохо выделанные шкуры, обрывки меха, изношенные части самых разнообразных костюмов, а из-под них торчала кожа, бледная на вид и туго обтягивающая кости. Один улыбался, возможно, в предвкушении неожиданного богатства, но во рту его торчал единственный зуб, да и тот гнилой. Второй торжественно щурился под шлемом, сделанным из старого медного чайника, а носик торчал посреди лба. Шай догадалась, что старый духолюд посредине и есть великий Санджид. Он носил убор из перьев и потускневший нагрудник, служивший, похоже, гордому генералу Империи тысячу лет назад. На его шее висело три ожерелья из человеческих ушей, что можно было рассматривать как доказательство великого воинского мастерства, но его лучшие годы, несомненно, остались далеко позади. Шай слышала его дыхание, влажное и хриплое, половина морщинистого лица обвисла, а из опущенного книзу уголка рта стекала блестящая ниточка слюны.

Неужели эти жалкие людишки и те чудовища, которые с воплями мчались по равнине, сделаны из одной и той же плоти? Этот урок она должна была вынести еще из своего разбойничьего прошлого – между ужасным и несчастным грань очень тонкая, и многое зависит от того, под каким углом взглянуть.

Если на то пошло, то старики, сидевшие по ту же сторону от костра, что и она, пугали гораздо больше. Отблески пламени превращали их лица с глубокими морщинами в дьявольские маски. Острие болта в заряженном арбалете Савиана холодно поблескивало. Невозмутимое лицо Лэмба, похожее на потрепанный временем и непогодой пень, иссеченное старыми шрамами, не давало ни малейшей возможности прочесть его мысли. Даже ей, знавшей этого человека много лет. А возможно, особенно ей.

Свит наклонил голову и произнес несколько слов на наречии духолюдов, сопровождая их широкими жестами. Санджид ответил, медленно и невнятно, закашлялся. Добавил еще пару слов.

– Мы просто поприветствовали друг друга, – пояснил разведчик.

– Не заметила ничего приветливого, – огрызнулась Шай. – Давайте сделаем то, что должны, и вернемся.

– Мы мочь говорить ваши слова, – сказал один из духолюдов со странным произношением, будто набил полный рот щебня. Несмотря на молодость, он сидел к Санджиду ближе других. Возможно, сын? – Меня звать Локвей.

– Ладно. – Даб Свит откашлялся. – Как ты думаешь, Локвей, где мы охренительно просрали сегодня? Зачем надо было доводить до смертоубийства? Погляди только – трупы с обеих сторон, а в итоге мы пришли к тому, с чего могли бы начать. А всего и надо было – делать, что тебе сказано.

– Жизнь людей, идущих по наша земля, в наша власть, – заявил Локвей. Похоже, он возомнил себя местным владыкой, что выглядело довольно смешно для человека, одетого в старые штаны конника Союза с бобровым мехом в промежности.

– Я ездил по этим равнинам еще до того, как тебя приложили к материнской сиське, малыш, – фыркнул Свит. – И ты собираешься указывать мне, куда я могу ехать, а куда – нет? – Он скрутил язык в трубочку и плюнул в огонь.

– Кого трахает, кто где едет? – возмутилась Шай. – Разве человек, дружащий с умом, захочет забрать эту землю?

Молодой духолюд хмуро глянул на нее.

– Змеиный язык.

– Да пошел ты!

– Тихо! – рыкнул Савиан. – Если у нас есть дело, давайте покончим с ним и разойдемся.

Локвей бросил на Шай взгляд, исполненный ненависти, а потом склонился к уху Санджида. Так называемый Император Равнин выслушал его, мгновение подумал, а потом что-то прокаркал по-своему.

– Пять тысяч ваших серебряных марок, – перевел Локвей. – И двадцать коров, и двадцать коней. Тогда вы уехать с ушами. Это – слово ужасного Санджида.

Старый духолюд приподнял голову и одобрительно проворчал.

– Можем дать две тысячи, – сказала Шай.

– Три тысячи и скотина, – торговался Локвей так же дерьмово, как и одевался.

– Наши люди согласны на две. Это вы можете получить. Дальше, о коровах. Можете взять дюжину тех, которых вы, по дурости своей, утыкали стрелами. И никаких лошадей.

– Тогда мы можем приходить и забрать все.

– Можете, мать вашу, попытаться еще раз.

Лицо Локвея перекосилось, он открыл было рот, но Санджид тронул его за плечо и пробормотал несколько слов, неотрывно глядя на Свита. Старый разведчик кивал ему, а молодой духолюд с отвращением шевелил губами.

– Великий Санджид принимать ваше предложение.

Даб Свит вытер ладони о скрещенные ноги и улыбнулся.

– Ну, хорошо. Так тому и быть.

– М-м-м-м… – Санджид озарился кривой усмешкой.

– Мы соглашаться, – сказал Локвей с каменным лицом.

– Хорошо, – кивнула Шай, хотя никакого удовлетворения не ощущала.

Она измучилась до предела, под завязку, и хотела одного – упасть и заснуть.

Духолюды зашевелились, слегка расслабившись. Тот, что с гнилым зубом, улыбнулся еще шире.

Лэмб медленно поднялся, черный на фоне кровавого закатного неба.

– У меня есть предложение получше, – сказал он.

Искры взвились столбом, когда он прыгнул через костер. Мелькнул оранжевый сполох стали, и Санджид повалился навзничь, зажимая горло. Щелкнул арбалет Савиана, и духолюд с чайником на голове рухнул с болтом во рту. Его сосед вскочил, но меч Лэмба расколол ему голову, как яйцо.

Локвей вскочил одновременно с Шай, но Савиан нырнул к нему, схватил за горло и зашел за спину. Духолюд беспорядочно дергался, размахивая топориком, но ничего не мог поделать. Только рычал в ночное небо.

– Вы что делаете?! – воскликнул Свит, но к тому времени исчезли последние сомнения.

Придержав последнего духолюда, Лэмб ударом кулака выбил ему последние зубы. Бил с огромной скоростью, Шай едва могла уследить за ним. Только хлопал в воздухе рукав и хрустели кости духолюда под напором Лэмба, который вскоре отбросил изуродованное тело в огонь.

Свит отскочил от разлетевшихся искр.

– Мать вашу!

Руки его вцепились в собственные седые космы, словно разведчик не мог поверить своим глазам. Шай тоже не верила в увиденное. Ее тело застыло, каждый вдох прорывался через горло, как рыдание. Продолжал рычать Локвей, продолжавший бороться, но в захвате Савиана оказавшийся столь же беспомощным, как муха в патоке.

Санджид приподнялся, зажимая рассеченное горло, кровь заливала пальцы. Во второй руке он держал нож, но Лэмб хладнокровно перехватил его запястье, как будто имел дело с куклой, выкрутил ее и поставил Санджида на колени. Слюна духолюда, смешанная с кровью, текла на траву. Лэмб придавил подмышку старого вождя сапогом, поднял свой слабо звякнувший меч, примерился разок-другой к шее, а потом с глухим стуком опустил оружие. И еще раз. Выпустив обмякшую руку Санджида, Лэмб наклонился и поднял за волосы отрубленную голову. Одна щека была рассечена до кости – туда пришелся его первый, неточный удар.

– Это тебе, – сказал северянин, бросая голову на колени Локвея.

Молодой духолюд уставился на подарок. Рука Савиана по-прежнему удерживала его, рукав задрался, обнажая темно-синие полосы татуировок на предплечье. Наконец взгляд Локвея поднялся на Лэмба.

– Мы придем за вами! – прошипел он, оскалясь. – На рассвете, в темноте, мы придем за вами!

– Нет! – улыбнулся Лэмб, его глаза, зубы и капли крови на лице блестели в свете костра. – На рассвете… – Он присел на корточки перед беспомощным Локвеем. – В темноте… – Северянин провел тремя пальцами по щеке духолюда, оставляя три темные полосы на бледной коже. – Я приду за вами!

Они прислушивались к ночным звукам. Вначале доносился говор, приглушенный ветром. Одни начали обсуждать беседу, а другие шикали на них, чтобы помолчали и дали послушать. Вдруг раздался крик. Темпл вцепился в плечо Корлин, которая сбросила его руку.

– Что происходит? – требовательно вопросил Лестек.

– Откуда нам знать! – огрызнулся Маджуд.

Вокруг костра замелькали тени, и у Братства захватило дух.

– Это ловушка! – воскликнула леди Ингелстед, а один из сулджиков начал тараторить так, что Темпл не мог уловить смысл.

Вспыхнула паника, вынудившая людей метаться. Темпл не стыдился признать, что не отстал от толпы.

– Не надо им было идти туда! – каркнул Хеджес, словно он возражал с самого начала.

– Спокойно! – Голос Корлин звучал твердо и уверенно, уж она-то не собиралась дергаться.

– Кто-то идет! – Маджуд указал в темноту.

Снова паника, снова люди забегали, и снова Темпл участвовал наравне со всеми.

– Не стрелять! – донесся из темноты хриплый бас Даба Свита. – Этого мне не хватало в окончание гребаного дня!

Старый разведчик вышел в круг света, сдвигая шляпу на затылок. Следом за ним – Шай.

Братство испустило единый вздох облегчения, и Темпл – самый громкий. Откатили две бочки, чтобы пропустить переговорщиков под защиту хлипкого укрепления.

– Что произошло?

– Вы договорились?

– Мы правда в безопасности?

Свит стоял, держа руки на бедрах и медленно покачивая головой. Шай хмуро глядела в сторону. За ними вошел Савиан, чьи прищуренные глаза, как обычно, не выражали ничего.

– Все хорошо? – кинулся к нему Маджуд. – Вы договорились?

– Они обещали подумать, – сказал Лэмб, завершавший процессию.

– Что вы предложили? Что произошло, черт побери?!

– Он убил их, – негромко проговорила Шай.

Повисла настороженная тишина.

– Кто кого убил? – пискнул лорд Ингелстед.

– Лэмб убил всех духолюдов.

– Не преувеличивай, – вмешался Свит. – Одного он отпустил.

Он надвинул шляпу на глаза и присел на ось фургона.

– А Санджид? – проворчала Кричащая Скала.

Разведчик покачал головой.

– Ох… – только и смогла произнести духолюдка.

– Ты… убил их? – спросил Темпл.

– Возможно, здесь, – пожал плечами северянин, – когда человек пытается убить тебя, то ты платишь ему деньги. Но у меня на родине привыкли решать такие вопросы иначе.

– Он убил их? – Глаза Бакхорма широко распахнулись от страха.

– Молодец! – закричала его жена, потрясая кулачком. – Хоть кто-то мужик настолько, что сумел это сделать! По заслугам! Это им за моих мальчиков!

– У нас еще восемь детей, и надо думать о них! – возразил ее супруг.

– Не говоря о каждом из Братства! – добавил лорд Ингелстед.

– Он поступил правильно, – буркнул Савиан. – За тех, кто погиб, ради тех, кто еще жив. Вы можете доверять этим гребаным тварям? Заплати человеку, который причинил тебе боль, и ему захочется повторить. Лучше проучить их, чтобы боялись нас.

– Это ты говоришь так! – воскликнул Хеджес.

– Я делаю, что говорю, – отрезал Савиан, холодно и невозмутимо. – Посчитайте выгоды – вы сохранили кучу денег.

– Сомнительная выгода, если это… – выдохнул Бакхорм. – Если это будет стоить наших жизней!

Но упоминание денег, как и следовало ожидать, привело в чувство Маджуда.

– Но надо было принимать решение вместе, – протянул он.

– Выбор между смертью и убийством вообще не стоит. – Лэмб прошел сквозь толпу, как будто там никого не было, к неистоптанной траве у ближайшего костра.

– Трижды гребаная игра, да?!

– Игра на наши жизни!

– Попытка того стоила!

– Ты самый опытный, – обратился к Свиту Маджуд. – Что скажешь?

Старый разведчик почесал затылок.

– А что можно сказать? Что сделано, то сделано. Назад не вернешь. Ну, разве что его племянница такая расчудесная целительница, что может заштопать Санджида, как было.

Савиан промолчал.

– Так я и думал. – Свит забрался на фургон Маджуда и взгромоздился на козлы рядом с утыканным стрелами ящиком, повернулся лицом к черной равнине, отличавшейся от черного неба только отсутствием звезд.

В прошлом Темпл пережил несколько долгих и бессонных ночей. Ночь, когда гурки наконец-то прорвали оборону и едоки пришли за Кадией. Ночь, когда Инквизиция прочесывала трущобы Дагоски в поисках изменников. Ночь, когда умерла его дочка, и последовавшая вскоре ночь, когда жена отправилась вслед за ней. Но ни одна из них не была столь долгой, как эта.

Люди напрягали зрение, всматриваясь в чернильно-черное ничто, затаив дыхание и вскидываясь при малейшем намеке на опасность. И все это под стоны одного из путешественников, умирающего со стрелой в животе. Корлин не надеялась, что он протянет до утра. По приказу Савиана, который перестал излагать их в виде предложений и наконец-то принялся по-настоящему командовать, Братство зажигало факелы и бросало их в траву за кругом фургонов. Но их мерцающий свет казался страшнее темноты, поскольку за его пределами скрывалась смерть.

Темпл и Шай сидели рядом в молчании. Место, которое обычно занимал Лиф, пустовало, и это бросалось в глаза. Умиротворенный храп Лэмба, казалось, звучал нескончаемо. В конце концов Шай наклонилась набок и, прислонившись к Темплу, задремала. Какое-то время он обдумывал идею перенести ее ближе к огню, но решил оставить все как было. Кто знает, вдруг это его последняя возможность ощутить прикосновение другого человека перед смертью. Если не считать духолюда, который убьет его завтра.

Как только рассвело достаточно, чтобы видеть, Свит, Кричащая Скала и Савиан поднялись и отправились к перелеску. Оставшаяся часть Братства собралась, затаив дыхание, на фургонах, глядя им вслед вылившимися от страха и бессонной ночи глазами, вцепившись друг в дружку и в оружие. Вскоре три всадника вернулись, сообщив, что на опушке еще курились костры, на которых духолюды сожгли своих мертвецов.

Но они ушли. Оказалось, что дикари в самом деле рассуждали весьма трезво.

Вот теперь-то отчаянный поступок Лэмба заслужил всеобщее одобрение. Лулайн Бакхорм с супругом со слезами на глазах благодарили отомстившего за их погибших сыновей. Джентили присоединился бы к ним, если бы был помоложе. Хеджес уверял, что пошел бы с ними, если бы не нога, покалеченная на воинской службе в сражении при Осрунге. Обе шлюхи предложили Лэмбу совершенно недвусмысленное вознаграждение за доблесть, которое он, похоже, готов был принять, пока Шай не отклонила предложение от его имени. Иосиф Лестек, взобравшись на фургон, во всеуслышание заявил, что заслуги Лэмба должны быть оценены не менее чем в четыреста серебряных марок, от чего северянин намеревался отказаться, пока Шай не приняла награду от его имени.

Лорд Ингелстед похлопал Лэмба по спине и угостил глотком из бутылки с его лучшим бренди, выдержанным двести лет в подвалах родового гнезда в Кельне, которое, к огромному сожалению, в настоящее время оказалось в цепких лапах кредиторов.

– Друг мой! – провозгласил дворянин. – Вы просто проклятый герой!

Лэмб косо глянул на него, принимая бутылку.

– Да, я – проклятый, это уж точно.

Справедливая плата

В холмах царил адский холод. Замерзшие дети по ночам сбивались в испуганную толпу как можно ближе к костру, терли порозовевшие щеки, их дыхание вырывалось облачками пара в лица соседей. Ро брала руки Пита в свои и грела, помогая дыханием, старалась с наступлением темноты поплотнее закутать его в вытертые шкуры.

Вскоре после того, как они покинули лодку, приехал незнакомый человек и сказал, что Папаша Кольцо требует их к себе. Кантлисс ругался на чем свет стоит, но надолго его, как всегда, не хватило. В итоге семерых людей он отослал. Теперь с детьми ехали шестеро, включая ублюдка Рябого, но о побеге никто и не помышлял. Они вообще почти не разговаривали, как будто с каждой милей, оставшейся за спиной или за кормой, сила духа покидала их все больше и больше, пока они не стали обычным мясом, на своих ногах, безвольно и безучастно, бредущим на ту скотобойню, какую укажет Кантлисс.

Женщину по кличке Пчелка тоже отослали. Она плакала и все спрашивала Кантлисса:

– Куда ты ведешь детей?

– Возвращайся в Криз, – осклабился он, – и не суй нос в чужие дела, будь ты проклята.

Так и получилось, что вытирать сопли и развеивать страхи малышей пришлось Ро, Эвину и еще парочке ребят постарше.

Они поднимались в холмы все выше и выше, шагая по малохоженным тропам, размытым весенними паводками. Останавливались на ночевки у больших скал, которые выглядели как рухнувшие башни, и у подножья башен, древних, как сами горы. Деревья все дальше и дальше тянулись ввысь, пока лес, без кустарника, без зверей, даже без жуков и мошек, не превратился в череду столбов, подпирающих небо. Их ветки, даже самые нижние, скрипели где-то высоко над головой.

– Куда ты ведешь нас? – в сотый раз спросила Ро Кантлисса.

– Туда, – в сотый раз ответил он, обратив небритое лицо к очертаниям серых пиков вдали.

Его вычурная одежда износилась, превратившись в тряпки.

Они миновали какой-то город – все дома построены из дерева, и весьма топорно. Тощая собака облаяла их, но ни один человек не показался на глаза. Рябой хмурился на пустые окна, облизывая голую десну между зубами, и пробормотал:

– Где все они? Куда ушли? – Говорил он на северном наречии, но Лэмб выучил Ро достаточно, чтобы она понимала. – Не нравится мне это.

– Это не твое дело, – фыркнул в ответ Кантлисс.

Вскоре строевой лес сменился бурыми и чахлыми сосенками, потом скрученными побегами, а вскоре деревья и вовсе исчезли. Стужа тоже отступила под напором странного теплого ветра, сбегающего по склонам гор, как дыхание. Но прошло немного времени, и ветер стал горячим, слишком горячим. Дети шли с трудом, распаренные лица покрылись потом. Голые скалы покрывали желтые потеки серы, а земля стала теплой, как живая плоть. Пар с шипением вырывался из приоткрытых, словно рты, трещин в камне. Во впадинах, похожих на чаши, покрытые коркой соли, вода, подернутая цветной пленкой, пузырилась, испуская зловоние. Пить из таких источников Кантлисс строго запретил, предупредив, что там – яд.

– Это неправильная земля, – сказал Пит.

– Земля как земля, – ответила Ро, но она видела страх не только в глазах детей, но и у головорезов Кантлисса. Мертвая земля.

– Шай все еще идет за нами?

– Конечно! – Но Ро сомневалась, что сестра по-прежнему ищет их.

Иногда ей казалось, что они попали в иной мир. Девочка едва-едва могла вспомнить лицо Шай, или Лэмба, или как выглядела их ферма. Она начинала думать, что прошлое – сон, невнятный шепот, а настоящее – то, что вокруг.

Тропа стала слишком крутой для лошадей, потом и для мулов. Поэтому одного человека оставили охранять животных.

Они вошли в глубокое голое ущелье, стены которого были испещрены отверстиями слишком правильной формы, чтобы казаться делом рук природы. На дороге попадались груды дробленой породы, напомнившие Ро шахтные отвалы. Но какие рудокопы рылись здесь в древности, что могли искать, она не догадывалась.

Вдыхая целый день едкие испарения, ощущая нестерпимое жжение в носу и горле, они добрались до остроконечного утеса на краю горной гряды, без следов каких бы то ни было растений, даже мхов и лишайников, зато изъязвленная непогодой и временем. Когда они подошли поближе, Ро увидела – скала испещрена письменами, и, хотя не могла прочитать их, почему-то решила, что это предостережение. В каменных стенах – столь высоких, что небо едва-едва виднелось – тоже было множество отверстий, а кроме того – старые скрипучие леса с площадками, канатами, ведрами, что лишний раз доказывало рукотворность дыр.

Кантлисс поднял руку.

– Оставайтесь здесь!

– И что дальше? – спросил Рябой, поглаживая рукоятку меча.

– Дальше нужно ждать.

– Сколько времени?

– Недолго, брат… – произнес человек, непринужденно прислонившийся к скале.

Как только Ро не заметила его сразу? Ведь малышом его не назовешь… Очень высокий, смуглокожий, на выбритой голове легкая серебристая щетина, одет в простой балахон из некрашеной ткани. На сгибе мускулистой руки лежал посох длиной в человеческий рост, а в другой руке незнакомец держал маленькое сморщенное яблоко.

– Здравствуйте, – сказал он, откусив кусочек.

Пережевывая, улыбнулся Кантлиссу, Рябому и остальным разбойникам. По лицу его змеились дружелюбные морщинки, которые выглядели совсем неуместными в этой мрачной обстановке. Потом он улыбнулся детям, и Ро показалось, что непосредственно ей.

– Здравствуйте, ребята.

– Я получу мои деньги? – спросил Кантлисс.

– Конечно, – улыбка не покидала лицо старика. – Поскольку в тебе есть дыра и ты полагаешь, будто золото ее заполнит.

– Поскольку я полагаю, что если не заплачу человеку, которому задолжал, я – покойник.

– Мы все будем покойниками, брат, рано или поздно. Важно, каким путем мы к этому придем. Но ты получишь справедливую плату. – Его взгляд скользнул по детям. – Я рассчитывал на двадцать человек.

– Дальняя дорога, – сказал Рябой, кладя ладонь на эфес. – Обязательно бывают потери.

– Ничего не бывает обязательно. Все дело в выборе, который мы делаем.

– Я детей не покупаю.

– А я покупаю. Но не убиваю. А в самом ли деле издевательство над слабыми заполняет дыру в твоей душе?

– У меня нет никакой дыры! – заявил Рябой.

Старик доел последний кусок яблока.

– Да? – Он кинул огрызок Рябому. Тот помимо воли поймал его и вдруг захрипел. Старик покрыл расстояние между ними двумя молниеносными шагами и ударил северянина в грудь концом посоха.

Рябой пошатнулся, выронил огрызок и потянулся за мечом, но казалось, обессилел. Ро увидела, что это никакой не посох, а копье с длинным лезвием, окровавленный конец которого торчал из спины разбойника. Старик осторожно уложил его наземь, нежно провел ладонью по лицу, закрывая глаза.

– Жестокие слова, но, я чувствую, мир без него стал лучше.

Глядя на труп северянина с потемневшей от крови одеждой, Ро поняла, что рада, но не знала, почему.

– Дьявольщина, – прошептал один из людей Кантлисса.

Задрав голову, Ро увидела, что из отверстий в скале появились множество людей и, стоя на лесах, смотрели вниз. Мужчины и женщины, все одетые в одинаковые одежды из некрашеной ткани и с обритыми налысо головами.

– Это наши друзья, – сказал старик, выпрямляясь.

– Мы старались изо всех сил… – Голос Кантлисса стал заискивающим и тонким.

– Я сожалею, что не все получилось.

– Я всего-то хочу оплату за труд.

– Я сожалею, что деньги могут быть всем, что хочет человек.

– У нас был договор.

– Об этом я тоже жалею, но вынужден признать – был. Твои деньги – там, – старик указал на деревянный сундучок, стоявший на камне у обочины тропы. – Надеюсь, они доставят тебе радость.

Кантлисс схватил сундучок, и Ро увидела блеск золота внутри. Он улыбнулся, его лицо озарилось отражением сверкающих монет.

– Уходим!

Он со своими людьми начал медленно отступать по тропе.

Кто-то из малышей расплакался – дети привыкают ко всему, даже к тому, что ненавидят. Ро взяла его за плечо и прошептала: «Ш-ш-ш-ш-ш…» Она старалась держаться храброй, когда старик приблизился и встал рядом, возвышаясь над ней.

Пит сжал кулаки и произнес с угрозой:

– Только тронь мою сестру!

Лысый внезапно опустился на колени так, что его лицо оказалось на одном уровне с Ро. Вблизи он выглядел огромным. Он положил одну широкую ласковую ладонь на плечо Пита, а вторую – Ро.

– Дети, меня зовут Ваердинур, тридцать девятая Десница Создателя. Я никогда не причиню вреда никому из вас, и не позволю никому. Я поклялся в этом. Я поклялся защищать эту священную землю и ее обитателей до последней капли крови и последнего вздоха. Только смерть может меня остановить.

Он вытащил красивую цепочку и повесил на шею Ро. На ее груди оказалась пластинка серого матового металла, похожая на слезинку.

– Что это? – спросила она.

– Чешуйка дракона.

– Настоящая?

– Да, настоящая. Они есть у всех нас. – Он сунул пальцы за ворот и вытащил, чтобы показать собственную цепочку.

– А зачем ты дал ее мне?

Ваердинур улыбнулся, хотя в глазах блестели слезы.

– Потому, что ты теперь – моя дочь.

Он обнял ее, очень крепко обнял.

Криз

Этот город, населенный менее чем одной тысячей жителей, наполняла такая мерзость, что сама атмосфера казалась пропитанной ею; здесь процветали убийства, пьянство было нормой, азартные игры – самым обычным времяпрепровождением, а драки – отдыхом.

Джеймс Вильям Бьюэл

Дешевый ад

Что такое ночной Криз?

Представьте себе дешевый ад. Добавьте побольше шлюх.

Самое большое поселение пограничья, рай первопроходцев, долгожданная цель Братства, расположилось в изогнутой долине, крутые склоны которой усеивали пеньки от срубленных сосен. Оно было местом дикой разнузданности, дикой надежды и дикого отчаяния. Никакой умеренности – одни лишь крайности. Мечты втаптывались в навоз, и тут же из бутылок высасывались новые, которые взлетят и рухнут под ноги, когда придет их пора. Здесь странности становились привычными, а удивительное давно приелось – если завтра можно с легкостью угодить в объятия смерти, сегодня нужно получить удовольствие по-полному.

В отвратительных своих границах город, главным образом, состоял из жалких палаток, чье внутреннее убранство, заметное через прорехи между тряпками, которые шатались туда-сюда на ветру, оскорблял человеческий взор. Дома были построены из сосновых бревен и великих надежд, шатались, словно пьяные, а женщины, наклонявшиеся с высоких балконов, здорово рисковали здоровьем ради заработка.

– А он стал больше, – сказала Корлин.

– Гораздо больше, – кивнул Савиан.

– Но я поостереглась бы утверждать, что лучше.

Шай попыталась представить место, которое могло быть хуже. Вакханалия умалишенных металась вокруг них в грязи и мусоре. Лица как нельзя лучше подходили для театральной постановки ожившего кошмара. Безумный карнавал захватил город. Пьяную ночь пронзали неестественный хохот, стоны удовольствия и крики ужаса, призывы ростовщиков и рев скота, скрип кроватей, грозящих вот-вот развалиться, и визг скрипичных струн. Все это складывалось в поразительную какофонию, где не нашлось бы двух похожих тактов, рвущихся сквозь распахнутые окна и двери, раскаты веселого смеха после удачного поворота колеса рулетки едва отличались от гневных выкриков и ругательств при неудачном раскладе карт.

– Небеса милосердные… – пробормотал Маджуд, прикрывая рукавом лицо в поисках спасения от всепоглощающего зловония.

– Достаточно, чтобы поверить в Бога, – заметил Темпл. – И что искать его нужно не здесь.

Сквозь ночной туман проступали руины. Невероятных размеров колоннады выстроились по обе стороны от главной улицы. Такие огромные, что три человека, взявшись за руки, вряд ли сумели бы обхватить их. Некоторые из них сломались почти у основания, другие – на высоте шагов десять, а некоторые все еще стояли, и верхушки их терялись в темноте. Мечущиеся сполохи факелов высвечивали резные письмена, руны, иероглифы, значения которых по прошествии веков уже никто не помнил. Напоминания о древних сражениях и победах, ныне покрытых пылью тысячелетий.

– Каким раньше было это место? – пробормотала Шай, крутившая головой так, что разболелась шея.

– Чистым, я думаю, – ответил Лэмб.

Лачуги росли вокруг старинных колонн, как сорные грибы на стволах мертвых деревьев. Горожане сбивали шаткие настилы, подпирали наклонными бревнами, протягивали поверху веревки и даже соединяли их висячими мостиками. Некоторые из хижин полностью скрывались под всеми этими надстройками работы неумелых плотников и, казалось, превратились в фантасмагорические кораблики, застрявшие на мели в тысяче миль от моря, украшенные фонариками, факелами и вывесками, призывающими предаться самым разнузданным порокам. Они представляли собой сооружения столь ненадежные, что, возможно, при более сильном ветре могли улететь.

Долина, принявшая в себя остатки Братства, поглотила их во всеобщем возбуждении, похожем на нечто среднее между оргией, бунтом и приступом горячки. Любители гульнуть умчались с выпученными глазами и открытыми ртами, спеша прожить целую жизнь развлечений до восхода солнца, как если бы кутежи и разврат не продолжатся на следующий день, после заката.

А вот Шай казалось, что продолжатся.

– Похоже на сражение, – проворчал Савиан.

– Где каждый против каждого, – добавила Корлин.

– И победы не бывает, – вставил Лэмб.

– Только миллион поражений, – прошептал Темпл.

Люди шатались и вихляли на ходу, хромали и ковыляли походками смешными и гротескными, перепившись сверх всякой меры, а возможно, больные телесно или душевно, а то и утратившие рассудок после долгих месяцев, проведенных в забое высоко в горах, где они забывали человеческую речь. Шай направила лошадь в объезд человека, щедро поливающего все вокруг, включая и собственные голые ноги – спущенные штаны путались вокруг щиколоток, пачкаясь в навозе. В одной трясущейся руке он держал конец, а другой прижимал к губам горлышко бутылки.

– И где, черт возьми, мы начнем? – спросила Голди у сутенера.

Он не нашелся с ответом.

Он обещал, что соперничества не будет… Ага! Женщины всех цветов кожи, комплекций и возрастов сидели, нарядившись в одежды всех известных стран или выставив напоказ акры голой плоти. Как правило, покрытой гусиной кожей, поскольку к ночи ощутимо холодало. Одни болтали и кокетничали, посылая воздушные поцелуи, другие выкрикивали неубедительные обещания неземных наслаждений в окружающую темноту, третьи отвергали даже такую незначительную недосказанность и задирали юбки перед проезжающим «Братством», показывая «товар лицом». Нашлась и такая, что свесила длинные, с большими сосками, покрытые сеточкой голубых сосудов груди с перил балкона и спрашивала всех:

– Ну, и что вы о них скажете?

По мнению Шай, они навевали мысли о паре испорченных окороков. Хотя трудно заранее угадать, что именно возбудит огонь страсти в других людях. Один застыл прямо под балконом, жадно глядя вверх, его рука, засунутая в штаны, заметно дергалась. Остальные спокойно проходили мимо, будто дрочить посреди улицы – в порядке вещей. Шай надула щеки.

– Я бывала во многих дерьмовых местах, занималась многими дерьмовыми делами, но такого дерьма, как здесь, не видела никогда!

– Да и я тоже, – буркнул Лэмб, не убирая ладонь с рукояти меча.

Шай казалось, что в последнее время его рука на оружии покоилась так часто, что стала там себя чувствовать уютно. Да и не он один не расставался со сталью. Воздух вокруг был так густо замешан на опасности, хоть жуй. Как толпы, так и одиночки со злобными лицами и, несомненно, злобными целями, вооруженные до зубов, стояли перед домами, нацеливая каменные хмурые взгляды в проезжающих. И точно такие же по другую сторону дороги.

Когда повозки ненадолго задержались, давая возможность рассосаться возникшему затору на дороге, головорез с поразительно большим подбородком и узким лбом подошел к фургону Маджуда и проворчал:

– Ты на какой стороне улицы?

Как человек, не склонный к скоропалительным решениям, Маджуд подумал перед ответом.

– Я купил участок и думаю начать свое дело, но пока я не увижу, где он…

– Да при чем тут участки, дубина?! – рявкнул другой, с такими засаленными волосами, что казалось, будто он обмакнул голову в остывшее жаркое. – Он спрашивает – ты на стороне Мэра или Папаши Кольца?

– Я приехал сюда, чтобы торговать, – Маджуд тряхнул вожжами, его фургон двинулся. – А не для того, чтобы выбирать чью-то сторону.

– Ни на чьей стороне у нас тут только стоки! – заорал Подбородок ему вслед. – Хочешь оказаться в гребаных стоках, да?

Дорога стала шире, но и толпа на ней еще гуще – просто колышущееся море дерьма. Колонны вздымались все выше и выше, а на склоне холма, там, где долина разделилась на две, показались развалины старинного театра. Свит ждал их у длинного здания, которое выглядело, как сто лачуг, поставленных одна на другую. Казалось, некий отчаянный романтик взялся за его побелку, но сдался на полпути и бросил оставшуюся часть облезшей, как гигантская ящерица посреди линьки.

– Это – Торговый Дом Любви, Искусства и Тонких Товаров, известный широкой общественности как Белый Дом, принадлежащий Папаше Кольцо, – пояснил Свит Шай, пока она привязывала коня. – А вон там, – он указал через ручей, служивший одновременно источником питьевой воды и местом слива нечистот, через который были переброшены небрежно сделанные мостики и просто голые доски, – Игорный Храм, принадлежащий Мэру.

Это заведение располагалось в руинах старинного храма – виднелся ряд колонн с замшелым фронтоном, а пространство между ними строители забили досками, чтобы поклоняться совсем другим идолам.

– Хотя, если быть честным, – продолжал Свит, – и там, и там вам предложат потрахаться, напиться и проиграть деньги. Таким образом, разница, по большей части, в названии. Шевелитесь, Мэр хочет вас видеть.

Он отступил в сторону, чтобы дать проехать фургону, во все стороны разбрызгивающему грязь из-под колес.

– А мне что делать? – воскликнул Темпл, с напуганным выражением лица сидевший верхом на муле.

– Изучай достопримечательности. Для проповедника тут идей на целую жизнь. Но если что-то понравится, помни – ты еще долг не выплатил!

Шай двинулась через дорогу следом за Лэмбом, пытаясь выбирать более-менее сухие участки, поскольку жидкая грязь грозила всосать в себя ее сапоги. Огибая чудовищной величины валун, она вдруг поняла, что это – голова рухнувшей статуи, половина лица которой кривилась в безумной усмешке, а вторая сохраняла остатки былого величия. Дальше путь лежал прямиком к Игорному Храму Мэра между двумя кучками нахмуренных головорезов на яркий свет.

В лицо ударили жар и сильнейшая вонь немытых тел, от которого Шай, весьма привычная к грязи, на миг ощутила, что вот-вот захлебнется. Под потолком пылали факелы, их дым висел в воздухе, смешиваясь с копотью от убогих ламп, в которых, шипя и булькая, горело дешевое масло. На глаза навернулись слезы. Грязные стены, наполовину из свежесрубленного леса, наполовину из замшелого камня, покрывали капельки испарений от горячего и влажного дыхания. В альковах, выше человеческого роста от пола, стояла дюжина полных доспехов Империи, покрытых пылью. Должно быть, они принадлежали каким-то генералам из былых времен и их телохранителям. Горделивое прошлое с неодобрением взирало на жалкое настоящее.

– Здесь стало хуже? – спросил Лэмб.

– А где становится лучше? – ответил Свит.

Обширный зал оглашал грохот брошенных костей, громкие споры, ругательства и оскорбления. Кучка музыкантов наяривали незатейливую мелодию с таким усердием, словно от этого зависели их жизни, некоторые пьяные старатели подпевали, но поскольку не знали и четверти слов, то горланили наугад. Какой-то мужик, зажимая разбитый нос, на ощупь прошел к барной стойке. Эта поблескивающая доска – наверное, единственная чистая вещь в этом заведении – тянулась, похоже, на милю, и каждый дюйм ее был заполнен жаждущими выпивки. Оступившись, Шай едва не врезалась в картежников, причем на одном из них верхом сидела женщина, которая присосалась к его рту так, будто в глотке у него застрял золотой самородок и она вот-вот подцепит его языком.

– Даб Свит! – заорал бородатый мужик, подбегая и хлопая разведчика по плечу. – Смотрите – Даб Свит вернулся!

– Да! И привел новое Братство!

– Никаких напрягов с Санджидом по пути?

– Были, – ответил Свит. – И теперь он умер.

– Умер?!

– Мертвее не бывает. – Свит указал на Лэмба. – Вот виновник…

Но бородатый уже карабкался на ближайший стол, сбрасывая стаканы, карты и фишки.

– Слушайте все сюда! Даб Свит убил этого ублюдка Санджида! Старый козляра-духолюд мертв!

– Да здравствует Даб Свит! – заорал кто-то.

Толпа подхватила, и рев одобрения взметнулся к замшелым стропилам. Музыканты заиграли новую мелодию, еще безумнее, чем прежде.

– Постойте! – кричал Свит. – Это не я убил его…

– Тайна – лучшая броня воина, – шепнул ему на ухо Лэмб. – А сейчас отведи нас к Мэру.

Они прошли насквозь бурлящую толпу, мимо клетки, где пара приказчиков взвешивали золотой песок и монеты сотни разных держав и посредством магии абака превращали их как в игровые фишки, так и наоборот. Несколько человек, небрежно отодвинутых Лэмбом с пути, обернулись, чтобы крепким словом выразить недовольство, но, увидев его лицо, тут же передумали. И это лицо того слабого и жалкого человека, за спиной которого дразнились мальчишки в Сквордиле. Право слово, он сильно изменился за последние дни. А может, просто показал себя настоящего?

Кучка головорезов со стальными взглядами преграждали вход на лестницу.

– Мэр ждет этих двоих! – сказал Свит, подталкивая Шай и Лэмба вперед.

Они прошли вдоль балкона, выходящего в шумный зал, и приблизились к мощной двери, охраняемой двумя еще более суровыми стражами.

– Нам сюда. – Свит постучал.

– Добро пожаловать в Криз, – ответил женский голос.

Она одевалась в платье из черной с отливом ткани, с длинными рукавами и застегнутое под горло. Сорок с лишним лет, как показалось Шай. Волосы едва подернуты сединой. В молодости она, по всей видимости, была красавицей, и ее время еще не прошло окончательно.

– Ты, должно быть, Шай, – сказала она, сердечно пожимая гостье ладонь. – А ты – Лэмб. – И проделала то же с его лапищей.

Северянин запоздало поздоровался хриплым голосом и сорвал с головы шляпу. Отросшие после стрижки седые волосы торчали во все стороны.

Но женщина улыбнулась так, будто никогда не видела более галантного жеста. Закрыла дверь. Едва лишь со щелчком сомкнулись створки, как безумный шум остался снаружи. Воцарилась тишина и спокойствие.

– Присаживайтесь. Мастер Свит рассказал мне о вашем несчастье. Об украденных детях. Это просто ужасно.

В ее глазах стояла такая боль, что со стороны можно было подумать – пропали ее собственные дети.

– Да, – пробормотала Шай, не уверенная, как отнестись к подобному количеству сопереживания.

– Не хотите чего-нибудь пригубить? – И не дожидаясь согласия, она налила четыре стакана выпивки. – Прошу простить. Как вы могли бы догадаться, здесь довольно трудно отыскать удобную мебель.

– Думаю, мы переживем, – ответила Шай, которая сидела на самом удобном стуле в своей жизни, в самой красивой комнате, с кантикскими занавесями на окнах, со свечами в лампах из цветного стекла, с большим столом, покрытым черной кожей, лишь кое-где испачканной круглыми пятнами от бутылок.

Женщина, разливавшая напиток, обладала воистину утонченными манерами, как показалось Шай. Но не похожа на тех задиравших нос придурков, которые считают себя выше толпы. Рядом с ней любой мог почувствовать себя человеком, даже если ты устал, как собака, если грязный, как собака, если твоя задница вываливается из штанов и ты не можешь даже предположить, сколько миль по пыльным равнинам ты прошла с того момента, когда в последний раз мылась горячей водой.

Шай пригубила стакан, убедившись, что выпивка на том же уровне, как и все остальное, откашлялась и сказала:

– Мы рассчитывали поговорить с Мэром.

Женщина присела на край стола. Шай решила для себя, что она может удобно устроиться даже на лезвии бритвы.

– Вы уже.

– Рассчитываем?

– Уже говорите.

Лэмб неловко поерзал на стуле, как будто тот был слишком удобным для него.

– Вы женщина? – удивилась Шай, у которой голова слегка шла кругом от ада снаружи и чистого спокойствия в этой комнате.

Мэр только улыбнулась. Она делала это часто, но, как ни странно, не утомляла собеседников.

– По другую сторону улицы меня зовут немного по-другому, но я – это Мэр. – Она опрокинула стакан так лихо, что стало ясно – он не первый, но и не последний и особого вреда не принесет. – Свит утверждает, что вы кого-то разыскиваете.

– Человека по имени Грега Кантлисс, – ответила Шай.

– Я знаю Кантлисса. Самовлюбленный подонок. Грабит и убивает для Папаши Кольца.

– Где его можно найти? – спросил Лэмб.

– Я полагаю, сейчас его нет в городе. Но надеюсь, в ближайшее время он вернется.

– Сколько его ждать? – поинтересовалась Шай.

– Сорок три дня.

Это сообщение заставило кишки Шай скрутиться в узел. Она настраивалась на хорошие новости. Ну, или хотя бы на какие-то новости. Мечты увидеть улыбающиеся лица Пита и Ро, обнять их удерживали ее на плаву. Надежда, как выпивка. Как ты ни стараешься ее избежать, она тебя находит. Шай допила залпом стакан – теперь пойло казалось совсем невкусным. Прошипела:

– Вот дерьмо.

– Мы преодолели долгий путь. – Лэмб осторожно поставил свой стакан на стол, хотя Шай и заметила в нем признаки беспокойства. Например, побелевшие от напряжения суставы пальцев. – Я ценю ваше гостеприимство, но не настроен страдать херней. Где Кантлисс?

– У меня тоже редко бывает настроение, чтобы страдать херней, – грубое слово в устах Мэра казалось жестким вдвойне, но она выдержала взгляд Лэмба не как человек с утонченными манерами, а как человек, на которого не надавишь вот так запросто. – Кантлисс появится в городе через сорок три дня.

Шай никогда не впадала в отчаяние. Мгновение ей понадобилось, чтобы поразмыслить, трогая языком щель между зубами, о несправедливости, которая свалилась на ее задницу, потом перешла к действию.

– Что это за волшебное число – сорок три дня?

– К тому времени противостояние в Кризе достигнет высшей точки.

– А мне показалось, оно уже достигло. – Шай кивнула на окно, через которое прорывались приглушенные звуки городского безумия.

– Не в этот раз, – сказала Мэр, протягивая бутылку.

– А почему бы и нет? – согласилась Шай.

Лэмб со Свитом тоже не отказывались.

Вообще, в Кризе отказываться от глотка спиртного – то же самое, что отказываться от глотка воздуха. Особенно когда выпивка очень даже недурна, а воздух – хуже дерьма.

– Восемь лет мы глядим друг на друга через улицу. Я и Папаша Кольцо. – Мэр проплыла по комнате к окну, глядя на шумную потасовку внизу. Ее походка казалась такой плавной и ровной, что возникал вопрос: не приделала ли она к ногам колеса? – Когда мы пришли сюда, то ничего этого не было – только старая долина. Ну, двадцать жалких лачуг среди развалин, где зимовали трапперы.

– Думаю, вы произвели на них впечатление, – хихикнул Свит.

– Они привыкли ко мне очень быстро. Восемь лет вокруг нас рос город. Мы пережили чуму, четыре набега духолюдов, еще два – разбойников, опять чуму, а после большого пожара восстановили все и даже еще лучше. Так что мы оказались подготовленными к тому, что будет найдено золото и люди хлынут в Криз. Восемь лет мы смотрели друг на друга через улицу, скалили зубы, и вот наконец-то дело подошло почти к войне.

– Вы достигли предела? – спросила Шай.

– Вражда наша плохо сказывается на заработках. Мы решили уладить дело согласно правилам рудокопов, которые действуют здесь в настоящее время, и, уверяю вас, люди относятся к ним очень серьезно. Мы исходили из предположения, что город – это участок, на который заявляют права двое старателей. Победитель получает все.

– Победитель чего? – спросил Лэмб.

– Поединка. Это не мой выбор, а предложение Папаши Кольца. Поединок. Боец против бойца. Без правил. На арене, расположенной в древнем театре.

– Бой на арене, – пробормотал Лэмб. – До смерти, я полагаю?

– Скорее, да, чем нет. Такие поединки обычно заканчиваются смертью. Даб Свит рассказал мне, что у вас, возможно, есть определенный опыт в подобных делах.

Северянин глянул на Свита, потом на Шай и, когда повернулся к Мэру, проворчал:

– Есть немножко.

Было время, когда Шай хохотала бы до упаду, услыхав о том, что Лэмб имеет отношение к поединкам до смерти. Но сейчас это нисколько не казалось забавным.

– Мне кажется, – Свит хихикнул и поставил стакан на стол. – Мне кажется, здесь мы можем не темнить, а?

– О чем это ты? – удивилась Шай.

– О Лэмбе, – ответил Свит. – Вот о чем. Знаешь, кого называют волком в овечьей шкуре?

Лэмб оглянулся на него.

– Знаешь, мне кажется, я знаю, куда ты можешь засунуть свое мнение.

– Волк! – Старый разведчик погрозил пальцем и при этом выглядел довольным донельзя. – Это безумное предположение возникло, когда я наблюдал, как девятипалый северянин убил к чертям собачьим двоих разбойников в Эверстоке. Когда я увидел, как ты раздавил Санджида, словно козявку, подозрение переросло в уверенность. Признаюсь честно, именно это я имел в виду, когда говорил, что ты и Мэр можете оказаться полезными друг другу…

– Ах, ты умный маленький говнюк. – Проворчал Лэмб. Глаза его разгорелись, жилы на могучей шее вздулись. – Советую в следующий раз осторожнее срывать маски, ублюдок. Тебе может не понравиться то, что под ними!

Свит вздрогнул. И Шай вздрогнула. Уютная комната внезапно напомнила бойцовую яму – место, очень опасное для беседы. Только Мэр улыбнулась, как будто все это – не более чем шутки старых друзей, мягко взяла дрожащую руку Лэмба и вложила ему в пальцы стакан с выпивкой.

– Папаша Кольцо нашел человека, который будет драться за него, – продолжала она, как всегда спокойно. – Северянин по кличке Золотой.

– Глама Золотой? – Лэмб откинулся на спинку стула, будто стеснялся своей вспышки.

– Я слышала это имя, – произнесла Шай. – Слышала, что только дурак может поставить против него на поединке.

– Все зависит от того, кто выйдет против него. Ни один из моих людей в подметки ему не годится, но вы… – Она наклонилась вперед, источая сладкий аромат духов, редких, как золото, среди ядреных запахов Криза. Даже у Шай вспотела шея. – Ну, исходя из того, что я слышала от Свита. Вы – лучший.

В прежние времена и над этими словами Шай смеялась бы до упада. Сейчас она даже не улыбнулась.

– Мои лучшие годы давно позади, – проворчал Лэмб.

– Ну, вряд ли. Не думаю, что кто-либо из нас имеет право говорить это о себе. Мне нужна ваша помощь. И я могу помочь вам. – Она смотрела на северянина, и он не отрывал от нее взгляд, словно никого больше в комнате не было. Шай заволновалась, ощутив, что та женщина переиграла ее, даже не начав торговаться.

– А что может помешать нам искать детей при помощи других? – спросила она, и собственный голос показался резким, как карканье кладбищенского ворона.

– Ничего, – спокойно согласилась Мэр. – Но если попытаетесь достать Кантлисса, будете иметь дело с Папашей Кольцо. А я – единственный человек, который может помочь справиться с ним. Это справедливо, Даб?

– Я скажу, что это верно, – кивнул Свит, все еще выглядевший слегка не в своей тарелке. – А оценить справедливость я доверил бы более достойным судьям.

– Вам не обязательно давать ответ прямо сейчас. Я договорюсь в гостинице Камлинга о комнате для вас. Пожалуй, в этом городе это единственное место, где не поддерживают явно ни одну из сторон. Если сумеете найти детей без моей помощи, я порадуюсь за вас. Если нет… – Мэр одарила их очередной улыбкой. – Я буду здесь.

– Если Папаша Кольцо не вышвырнет вас из города.

Ее резкий и гневный взгляд обжег Шай, но лишь на миг. А потом Мэр пожала плечами:

– Я все еще надеюсь задержаться.

И разлила по стаканам выпивку.

Участки

– Это тот участок? – спросил Темпл.

– Несомненно, – подумав, кивнул Маджуд.

– И все-таки, не хотелось бы рисковать.

– Я тоже. Хотя и его владелец.

Как оказалось, слухи о количестве золота в Кризе были сильно преувеличены, зато никто не мог отрицать, что грязи хватало здесь на всех с избытком. Имелась предательская трясина, названная почему-то главной улицей, через которую вы должны были перебираться вброд, кляня все на свете и увязая по колени. Имелась жидкая грязь, во время дождя вылетавшая из-под каждого колеса на невообразимую высоту, заливая дома, развалины, людей и зверей. Имелось коварное водянистое дерьмо, которое поднималось от земли, разъедая дерево и парусину, а после расцветая мхом и плесенью, оставляя черные разводы на подоле любой одежды в городе. Имелось бесконечное разнообразие навоза, помета, дерьма и гнили любых цветов и любого вида, появляющихся зачастую в самых неожиданных местах. Ну, и само собой, всепоглощающее нравственное разложение.

Участок Маджуда был богат и на то, и на другое.

Странного вида измученный человек выполз из одной из драных палаток, раскиданных в беспорядке то здесь, то там, и плюнул на втоптанный в грязь мусор. Потом повернул недовольное лицо к Темплу и Маджуду, почесал грязную бороду, поправил сползающую с туловища гнилую рубаху, которая тут же свалилась вновь, и вернулся на место.

– Зато отличное расположение, – сказал Маджуд.

– Просто великолепное.

– На главной улице.

Хотя в узком Кризе эта улица на самом деле была единственной. Дневной свет открыл приезжим другую сторону здешней жизни – нисколько не чище, возможно, даже больше грязи на виду, но рассеялось впечатление бунта в приюте для умалишенных. Бурный поток головорезов между разрушенными колоннами иссяк и превратился в струйку. Публичные и игорные дома, притоны курильщиков дури и пьяниц никуда не делись, принимали посетителей, но уже не казалось, что завтра наступает последний день. Зато на виду оказались иные заведения, тоже призванные обчищать горожан, но более утонченными способами. Харчевни, палатки менял, ломбарды, кузницы, мясные лавки, конюшни, крысоловы и шляпники, скототорговцы и скупщики мехов, посредники по продаже земли и рудознатцы, торговцы весьма дрянным инструментом для старателей и почта, работника которой Темпл застал за вытряхиванием писем в ручей еще в черте города. Кучки понурых старателей расползались по своим участкам, вероятно, рассчитывая намыть еще немного золотого песка со дна холодных ручьев, чтобы хватило на очередную ночь безумств. Иногда в поселок прибывало новое Братство, преследуя самые разные цели, но неся на лицах совершенно однообразное выражение изумления, смешанного с ужасом, какое не отпускало и Темпла с Маджудом, когда они впервые появились здесь.

Вот таким он был, Криз. Город, куда все стремились.

– У меня есть вывеска, – проговорил Маджуд, нежно поглаживая широкую доску, на которой на белом фоне красовалась позолоченная надпись: «Маджуд и Карнсбик. Металлообработка. Петли, гвозди, инструмент, починка фургонов. Высококачественные кузнечные работы на любой вкус». Слово «Металлообработка» повторялось на пяти различных языках – предосторожность, не лишняя в Кризе, где, казалось, два человека не говорили на одном и том же наречии, а не то чтобы вдобавок читали. Несмотря на то, что на северном было написано с ошибкой, вывеска выгодно отличалась от большинства безвкусных и аляповатых надписей, заполонивших Криз похлеще коросты. Например, название дома напротив – на алом фоне желтыми буквами, стекающими книзу, как растопленный воск, «Дворец траха».

– Я берег ее весь путь из Адуи, – продолжал Маджуд.

– Это достойная вывеска, которая олицетворяет все твои прежние высокие заслуги. Не хватает лишь самой малости – здания, на которое ее можно повесить.

Торговец откашлялся, дергая кадыком.

– Насколько я помню, в перечне твоих умений значился строитель домов.

– Насколько я помню, тебя он не впечатлил. Ты сказал – зачем нам тут дома?

– У тебя цепкая память на разговоры.

– Особенно на те, от которых зависит моя жизнь.

– Я должен каждую сделку с тобой начинать с извинений?

– А почему бы и нет, как мне кажется?

– Тогда я приношу тебе извинения. Я был не прав. Ты оказался хорошим товарищем в путешествии, не говоря уже о том, что ты – лучший проповедник. – Бродячая собака забрела на участок, понюхала кучку дерьма, добавила своего и удалилась. – Возвращаясь к разговору о плотницком деле…

– Я – бывший плотник.

– Как насчет того, чтобы построить дом на этом участке?

– Пристал, как с ножом к горлу… – Темпл шагнул вперед.

Его ботинок провалился до середины лодыжки, и потребовалось немалое усилие, чтобы ее высвободить.

– Да, грунт не самый лучший, – вынужденно согласился Маджуд.

– Если зарыться достаточно глубоко, грунт всегда будет хороший. Для начала нужно забить надежные сваи.

– Это задача для крепкого парня. Надо будет поговорить – может, мастер Лэмб согласится уделить нам денек-другой.

– Да, он крепкий парень.

– Не хотел бы я попасть под его молот вместо сваи.

– Я тоже. – С тех пор, как Темпл покинул Роту Щедрой Руки, он все время чувствовал себя как свая под молотом и надеялся, что это наконец-то прекратится. – Забиваем сваи, потом соединяем их, закрепляем балки, чтобы настелить сосновый пол, чтобы уберечь твоих посетителей от соприкосновения с грязью. На первом этаже впереди будет лавка, позади мастерская и контора. Надо бы договориться с каменщиком, чтобы выложить дымоход и каменную пристройку для твоей кузницы. На верхнем этаже будут твои комнаты. Здесь, кажется, принято, чтобы балкон выходил на главную улицу. Можешь украсить его полуголыми женщинами, если хочешь.

– Думаю, мне не хочется до такой степени следовать местным обычаям.

– Высокая крыша с крутыми скатами убережет от зимних дождей, а кроме того, там можно сделать чердак или гостевую комнату.

По мере того как очертания будущего здания возникали в мыслях Темпла, он помогал себе движениями рук, рисуя их в воздухе. Общее впечатление слегка испортила стайка беспризорных детей-духолюдов, резвящихся в заполненном дерьмом ручье позади участка.

Маджуд с одобрением кивнул.

– Тебе следовало называть себя зодчим, а не плотником.

– А это имеет значение?

– Для меня – да.

– Только не говори, что не для Карнсбика.

– У него железное сердце.

Покрытый грязью человек въехал в город, понукая коня скакать настолько быстро, насколько позволяла животному хромота. Одну руку он вздымал, будто намеревался донести до горожан Слово Божье.

– Я нашел! – кричал он. Темпл заметил блеск золота в его кулаке. – Я нашел!

Люди негромко приветствовали счастливчика, когда он спрыгнул с коня. Собравшись вокруг, хлопали по спине и, похоже, надеялись разжиться от него удачей.

– Один из везунчиков, – сказал Маджуд, наблюдая, как разношерстная толпа, возбужденная даже видом самородка, возглавляемая кривоногим старателем, завалила в Игорный Храм.

– Я уверен почему-то, что к обеду он останется гол как сокол, – заметил Темпл.

– Ты даешь ему столько времени? – удивился Маджуд.

Полог одной из палаток откинулся. Внутри кто-то зашевелился, и струя мочи дугой ударила в грязь, забрызгала стену соседней палатки, иссякла до капель и исчезла. Полог упал.

Маджуд тяжело вздохнул.

– За твои услуги главного строителя моего дома готов платить по марке в день.

– Значит, Карнсбик, – фыркнул Темпл, – не подавил все милосердие Земного Круга.

– Возможно, Братство распущено, но я чувствую необходимость заботиться о некоторых из моих прежних товарищей по путешествию.

– Возможно. Или ты просто рассчитывал найти плотника здесь и обманулся в ожиданиях. – Темпл, приподняв бровь, оглядел дома на соседних участках – кривобокие, с перекошенными оконными проемами, просевшие, даже несмотря на куски камня, подложенные под основание. – Полагаю, ты хотел бы иметь прибежище для дела, которое не будет смыто следующим дождиком. Как ты думаешь, зимой здесь суровые погоды стоят?

На краткий миг повисла тишина. Налетевший порыв холодного ветра захлопал полотнищами навесов, заскрипел деревянными постройками.

– А какую плату хотел бы ты? – спросил Маджуд.

Было время, Темпл серьезно подумывал удрать и оставить Шай Соут с ее недовыплаченным долгом в семьдесят шесть марок. Но печаль заключалась в том, что бежать некуда, да и жизнь одиночки здесь не стоила ломаного гроша. Поэтому в деньгах он нуждался.

– Три марки в день.

Это вчетверо меньше того, что платил ему Коска, но в десять раз больше заработка погонщика коров.

– Смешно! – цокнул языком Маджуд. – Это в тебе стряпчий говорит.

– Он – близкий друг плотника.

– Откуда мне знать, что работа будет достойна цены?

– Разрешаю найти любого, кто остался недоволен качеством моей постройки.

– Но ты же не строил здесь домов?

– Значит, твой будет единственным и неповторимым. Люди будут толпой валить, только чтобы посмотреть.

– Полторы марки в день. Иначе Карнсбик потребует мою голову!

– Не хотелось бы, чтобы твоя смерть была на моей совести. Две. Но с едой и жильем.

Темпл протянул руку.

Маджуд принял ее без всякого воодушевления.

– Да, Шай Соут подает ужасный пример торговли без уступок.

– Ее твердость уступает лишь твердости мастера Карнсбика. Может, им нужно вести дела совместно?

– Два шакала не поделят падаль.

Они пожали ладони друг друга. А потом решили еще раз осмотреть участок. За время беседы он нисколько не улучшился.

– Прежде всего нужно очистить землю, – сказал Маджуд.

– Согласен. Ее настоящее состояние – прегрешение против заповедей Бога. Не говоря уже об опасности болезней. – Еще один местный житель появился из-под шалаша, сооруженного из тряпок, провисших настолько глубоко, что, скорее всего, елозили по полу внутри. Он отрастил длинную белую бороду, к сожалению, недостаточно длинную, чтобы прикрыть его мужское достоинство, поскольку другой одежды, кроме пояса с большим ножом в ножнах, у него не имелось. Вышел, уселся прямо в грязь и принялся яростно обгрызать голую кость. – Похоже, и в этой работе помощь мастера Лэмба нам понадобится.

– Вот и чудесно! – Маджуд хлопнул его по плечу. – Я пошел искать северянина, а ты принимайся за очистку участка.

– Я?

– А кто же еще?

– Я – плотник, а не помощник шерифа.

– День назад ты был священником и скотогоном, а за некоторое время до того – стряпчим. Человек с такой уймой талантов, несомненно, справится.

Маджуд вприпрыжку помчался по улице.

Темпл поднял глаза от мерзости, которую предстояло убрать, к синему небу.

– Боже, я не говорю, что не заслужил этого, но, похоже, тебе очень нравится меня испытывать. – Подкатал штанины и шагнул к голому нищему с костью, слегка прихрамывая – ягодица, в которую ткнула мечом Шай, еще побаливала.

– Добрый день! – воскликнул он.

Человек косо глянул на него, продолжая обсасывать мосол.

– Вот уж не думаю так, мать твою! У тебя забухать есть?

– Мне кажется, тебе стоит остановиться.

– У тебя, малыш, должна быть хорошая гребаная причина, чтобы цепляться ко мне.

– Причина у меня есть. А вот сочтешь ты ее хорошей, я не знаю.

– Ну, попытайся.

– Дело в том, – рискнул приступить Темпл, – что скоро мы начинаем стройку на этом участке.

– Ты хочешь меня прогнать, что ли?

– Я надеялся, что смогу убедить тебя уйти.

Голый внимательно осмотрел объедки, не нашел больше и следов мяса и швырнул в Темпла. Кость отскочила от рубахи бывшего стряпчего.

– Ни в чем ты меня не убедишь, если не нальешь.

– Дело в том, что участок принадлежит моему нанимателю, Абраму Маджуду, и…

– Кто говорит?

– Что – кто говорит?

– Я че, заикаюсь, мать твою? – Нищий выхватил нож привычным, и довольно красноречивым, движением – большое, нет, правда, очень большое лезвие, сверкало в лучах утреннего солнца чистотой, которую особо подчеркивала окружающая грязь. – Я спрашиваю – кто это говорит?

Темпл отшатнулся и уперся во что-то твердое. Оборачиваясь, он ожидал увидеть еще одного обитателя уродских палаток и, по всей видимости, с еще большим клинком – один Бог знал, сколько в Кризе гуляло ножей, почти не отличавшихся размерами от мечей. И испытал огромное облегчение при виде нависающего над ним Лэмба.

– Я говорю, – сказал северянин голому. – Ты можешь наплевать на мои слова. Можешь даже слегка помахать этой железкой. Но только потом обнаружишь ее в своей заднице.

Человек окинул взглядом клинок, по всей видимости, сожалея, что не обзавелся оружием поменьше, и застенчиво произнес, убирая нож:

– Думаю, мне лучше уйти самому…

– И я так думаю, – кивнул Лэмб.

– Могу я забрать свои штаны?

– Да забирай уже, мать твою!

Он нырнул под навес и появился через мгновение, завязывая пояс самой рваной части одежды из тех, что Темпл когда-либо видел.

– Палатку я оставлю, если вам все равно. Она не очень новая…

– И не говори, – поддакнул Темпл.

Человек замешкался.

– А все-таки насчет выпивки…

– Пошел вон! – рыкнул Лэмб, и нищий помчался прочь, будто его собаки за пятки кусали.

– А вот и ты, мастер Лэмб! – Маджуд переходил улицу, двумя руками подтягивая штаны, выставив напоказ тощие темные лодыжки. – Я хотел уговорить тебя поработать на меня, а ты уже здесь! И весь в работе!

– Я? Нет…

– Но если бы ты помог нам расчистить участок, я был бы рад предложить скромное вознаграждение…

– Не стоит.

– Правда?! – Блеклое солнце отразилось от золотого зуба Маджуда. – Если ты сделаешь мне одолжение, я готов считать тебя другом до смерти!

– Должен предупредить – быть моим другом опасно.

– Мне думается, дело того стоит.

– Особенно если поможет сберечь несколько монет, – добавил Темпл.

– У меня сейчас достаточно денег, – сказал Лэмб. – Но у меня всегда недостаток в друзьях. – Он хмуро глянул на бродягу в исподнем, который высунул голову из палатки. – Эй, ты!

Человек скрылся, как черепаха в панцирь.

– Если бы все были так любезны… – Маджуд повернулся к Темплу.

– Не каждый был вынужден продать себя в рабство.

– Ну, ты мог и отказаться… – Шай стояла на шатком крыльце здания напротив, облокотившись на перила и свободно свесив кисти рук.

Потребовалось время, чтобы Темпл ее узнал. Новая рубашка. Рукава закатаны, обнажая загорелые предплечья – на правой розовый круговой след от ожога. На плечи накинула безрукавка из овчины, желтая, если подумать, но посреди грязного города она казалась небесно-белой. Та же самая латаная шляпа, сдвинутая на затылок, но волосы, не такие сальные и гораздо рыжее, чем прежде, шевелились на ветру. Темпл смотрел на нее и понимал, что зрелище ему нравится.

– Ты выглядишь…

– Чистой?

– Типа того.

– А ты выглядишь… ошарашенным.

– Слегка.

– Ты думал, я предпочитаю вонять?

– Нет, я просто не думал, что ты сумеешь это исправить.

Она сплюнула сквозь щель между зубами, лишь чуть-чуть не достав до его сапог.

– Значит, ты увидел свою ошибку. Мэр оказалась настолько любезной, что предоставила мне свою ванну.

– Ты мылась у Мэра?

– Расту потихоньку, – подмигнула она.

Темпл потеребил край рубахи, покрытой множеством не желающих отстирываться пятен.

– Как думаешь, меня она пустит в свою ванну?

– Можешь поинтересоваться. Но почему-то мне кажется, что в четырех случаях из пяти она тебя зарежет.

– Отличный расклад. Большинство людей хотят зарезать меня в пяти случаях из пяти.

– Ты опять решил заняться законами?

– На сегодняшний день, да будет тебе известно, я – плотник и зодчий.

– Вижу, ты меняешь ремесла с такой же легкостью, как шлюха посетителей.

– Человек не должен упускать любую возможность. – Он обвел участок широким жестом. – Я получил предложение возвести в этом чудесном месте непревзойденное здание для проживания, а также успешного ведения дел господ Маджуда и Карнсбика.

– Прими мои поздравления. Наконец-то ты больше не законник, а вполне благопристойный и почтенный обыватель.

– А что, в Кризе и такие есть?

– Пока нет, но успех не за горами. Собери вместе банду пьяных головорезов, и пройдет не много времени, прежде чем они превратятся вначале в воров, потом в обманщиков, потом в заурядных склочников, а в конце концов становятся добропорядочными основателями родов и честными гражданами.

– Ладно, признаю, это – скользкая дорожка. – Темпл проводил взглядом Лэмба который как раз изгонял с участка лохматого бродягу, волочившего за собой по навозу жалкие пожитки. – А Мэр намерена помогать тебе отыскать брата и сестру?

– Не исключено, – вздохнула Шай. – Но она запросила свою цену.

– Ничего не дается бесплатно.

– Ничего… А как платят плотнику?

– Едва хватает, – вздрогнул Темпл, – чтобы сводить…

– Две марки в день, а вдобавок кормежка! – прокричал Маджуд, как раз валивший опустевшую палатку. – Знавал я грабителей, более добрых к жертвам!

– Две марки с этого скупердяя? – Шай одобрительно кивнула. – Отлично сработано. Я буду забирать одну марку в день в счет долга.

– Марка… – выдавил из себя Темпл. – Очень разумно. – Если Бог и был, то его милость не даровалась, а сдавалась в аренду.

– А я думал, Братство распущено! – Даб Свит осадил коня у границы участка. Кричащая Скала выглядывала из-за его спины. Ни он, ни она не выглядели принявшими ванну, да и одежду вряд ли меняли. Почему-то Темпла это успокоило. – Бакхорм остановился за городом, где есть много травы и воды для его коров. Лестек украшает театр перед величайшим представлением в истории. И большинство остальных разделились, чтобы искать золото – каждый сам по себе. А у вас тут неразлучная четверка. Один лишь вид подобной дружбы в диких краях согревает мое сердце.

– Только не притворяйся, что ты обзавелся сердцем, – усмехнулась Шай.

– Подумай – что-то же должно гнать черную желчь по моим жилам?

– Ого! – закричал Маджуд. – Да это же не кто иной, как сам новый Император Равнин, победитель Великого Санджида, Даб Свит!

Разведчик опасливо покосился на Лэмба.

– Клянусь, я не распространял этот слух.

– А он все равно завладел городом, как огонь сухим трутом! Я слышал полдюжины разных историй об этом случае, и ни один из них не совпадает с тем, что я видел собственными глазами. Последний раз мне рассказали, что ты вогнал в духолюда стрелу с расстояния в милю при сильном боковом ветре.

– А я слышала, что ты забодал его, как бешеный бык, – добавила Шай.

– А самая последняя история, которую я слышал краем уха, – заметил Темпл, – повествовала о поединке за честь прекрасной дамы.

– Во имя Преисподней! Где они набрались этой чуши? – воскликнул Свит. – Все отлично знают – среди моих знакомых нет ни единой прекрасной дамы. Это чей участок?

– Мой, – ответил Маджуд.

– Это – участок, – торжественно заявила Кричащая Скала.

– Маджуд нанял меня, чтобы построить лавку, – сказал Темпл.

– Здоровенный дом? – Свит передернул плечами. – Эти проклятые крыши, нависающие над головой. Стены давят со всех сторон. Как вы можете дышать внутри домов?

– Дома! – покачала головой Кричащая Скала.

– Разве человек, попав в дом, может думать о чем-то другом, кроме как выбраться оттуда? Я – странник. Это простая истина. Рожденный, чтобы жить под открытым небом. – Свит проследил, как Лэмб одной рукой выволок очередного извивающегося оборванца из палатки и вышвырнул его за пределы участка. – Человек должен быть самим собой, не так ли?

– Он может попытаться изменить свою жизнь, – нахмурилась Шай.

– Но чаще ничего не получается. Все эти усилия, день за днем, они так выматывают… – Старик подмигнул ей. – Лэмб уже принял предложение Мэра?

– Мы обдумываем, – отрезала она.

– Я что-то пропустил? – Темпл поочередно посмотрел на каждого.

– Как обычно, – ответила Шай, по-прежнему сверля Свита взглядом. – Если ты собираешься уехать из города, не позволяй нам себя задержать.

– Даже и не думал. – Даб Свит указал на главную улицу, на которой увеличилось количество проезжающих, поскольку и день близился к середине. Неяркое солнце сумело выдавить немного пара их сырой грязи, сырых лошадей, сырых крыш. – Мы договорились вести очередное Братство старателей в холмы. В Кризе труд проводника всегда востребован. Здесь никто не хочет сидеть на месте.

– Только не я, – улыбнулся Маджуд, глядя, как Лэмб ударом ноги опрокинул еще одну палатку.

– Конечно, нет! – Свит оглянулся напоследок, пряча легкую улыбку в бороде. – Вы все там, где и должны быть.

И он поскакал прочь из города, сопровождаемый Кричащей Скалой.

Разговоры и обходительность

Шай не слишком интересовала пышность, впрочем, как и грязь, несмотря на то, что последняя в ее жизни занимала гораздо большее место. Но обеденный зал гостиницы Камлинга представлял собой преступный союз их обоих, приумножая присущую им мерзость. Столешницы отполированы до благородного блеска, а пол покрыт толстым слоем земли с башмаков посетителей. Столовые приборы с костяными ручками, но стены забрызганы остатками еды до пояса. На стене висела картина обнаженной, глупо ухмыляющейся женщины, но покрытая потеками штукатурка позади золоченой рамы вздулась пузырями.

– Странное местечко, – пробормотал Лэмб.

– В этом весь Криз, – ответила Шай. – Все шиворот-навыворот.

По дороге сюда она слышала, что русла рек на окрестных холмах выстелены самородками, которые только и мечтают угодить в жадные лапы старателей. Возможно, редкие счастливчики в Кризе и сумели намыть золото из земли, но большинство местных отыскали способы мыть его из других людей. Харчевню Камлинга заполняли вовсе не старатели, стоявшие на улице в тихо злобствующей очереди, а вымогатели и сутенеры, игроки и ростовщики, а также купцы, норовившие всучить вам тот же товар, что и везде в мире, но вдвое худшего качества и вчетверо дороже.

– Чертово засилье мошенников, – проворчала Шай, переступая через пару грязных сапог и уворачиваясь от неосторожного локтя. – И это – будущее Дальней Страны?

– Любой страны, – невесело отозвался Лэмб.

– Пожалуйста, пожалуйста, Друзья мои! Прошу вас присаживаться! – Камлинг, здешний хозяин, был долговязым, скользким типом в куртке, протершейся на локтях, и привычкой совать ладони, куда не следует, за что он едва не схлопотал от Шай кулаком в нос. Он деловито смахнул крошки со столешницы, которую гений-плотник взгромоздил на остатки старинной колонны. – Мы пытаемся не поддерживать никого, но друзья Мэра – мои друзья!

– Я посмотрю за входом, – сказал Лэмб, передвигая стул.

Камлинг отодвинул второй, чтобы Шай села.

– Могу ли я сказать, что сегодня утром вы обворожительно выглядите?

– Сказать можешь, но здорово сомневаюсь, что твои слова вызовут какие-то чувства.

Она с трудом устроила колени под столом, поскольку резные фигурки с камня так и норовили пребольно упереться в кость.

– Ну, что вы?! Вы – украшение моего скромного заведения.

Шай нахмурилась. Удар в лицо она выдерживала спокойно, но лести не доверяла ни в малейшей степени.

– Может, хватит болтать? Принеси чего-нибудь поесть.

– Конечно! – Камлинг поперхнулся и убежал, смешавшись с толпой.

– Это Корлин?

Их спутница по Братству сидела в дальнем углу, сжав губы так плотно, что, казалось, потребуется два рудокопа с кирками, чтобы вырвать у нее слово.

– Если ты утверждаешь… – Лэмб покосился в указанном направлении. – Мои глаза уже не те, что были.

– Утверждаю. И Савиан с ней. Я-то думала, они отправились искать золото.

– А я думал, ты в это не веришь.

– Похоже, я была права.

– Как обычно.

– Готова биться об заклад, она меня видела.

– И что?

– И даже не кивнула.

– Может, она не рада тебя видеть?

– Мало ли чему она не рада…

Шай поднялась из-за стола, попутно увернувшись от здоровенного лысого ублюдка, который почему-то решил, что может размахивать вилкой во время разговора.

– …кое-кто к нам еще приходит, но меньше, чем мы надеялись. Нельзя быть уверенным, сколько еще поднимется народа. Кажется, ошибка под Малко…

Савиан замер на полуслове, заметив Шай. Между ним и Корлин сидел незнакомый мужчина, полностью спрятавшийся в тень под плотно занавешенным окном.

– Корлин, – сказала Шай.

– Шай, – кивнула Корлин.

– Савиан, – повернулась Шай к старику.

Тот молча поклонился.

– Я думала, что вы где-то роетесь в земле.

– Мы решили немного задержаться. – Корлин не спускала глаз с Шай. – Может, через недельку отправимся. А может, чуть попозже.

– Тут множество людей, которые носятся с теми же идеями. Любой, кто хочет найти в холмах что-то, кроме грязи, должен бы поторопиться.

– Холмы стоят с той поры, как Великий Эуз изгнал демонов из этого мира, – сказал незнакомец. – Я полагаю, за неделю они никуда не денутся. – Он был странным, с глазами навыкате, длинной, нечесаной седой бородой и почти такими же бровями. Но больше всего поразили Шай две маленькие птички, ручные, словно собачки, клюющие зерно с его ладони.

– А вы…

– Меня зовут Захариусом.

– Как мага?

– Вот именно.

С одной стороны, казалось глупым брать имя легендарного волшебника, но имела ли право об это говорить женщина, названная в честь черты характера?

– Шай Соут!

Она протянула ему ладонь, но мелкая птичка неожиданно прыгнула вперед и клюнула в палец, чертовски напугав и вынудив отдернуть руку.

– А… это… там – Лэмб. Мы приехали из Ближней Страны в одном Братстве с этими двумя. Дрались с духолюдами, пережили ураган, переправлялись через реки и очень скучали. Веселые времена, не правда ли?

– Веселые, – согласилась Корлин, прищуривая синие глаза.

У Шай возникло стойкое ощущение, что они очень желают ей оказаться отсюда как можно дальше. Именно поэтому она твердо решила остаться.

– Чем занимаетесь, мастер Захариус?

– Сменой веков, – отвечал он с легким имперским произношением, странно шелестящим, как старая бумага. – Изменением судеб. Возвышением и падением держав.

– На жизнь хватает?

Безумная улыбка явила свету ряд редких желтых зубов.

– Не бывает плохой жизни или хорошей смерти.

– Правда ваша. А что это за птички?

– Они приносят мне новости, весточки от друзей, поют, а когда я грущу, то всякую всячину для гнезда.

– У вас есть гнездо?

– Нет, но они думают, что должно быть.

– Ну, да, конечно…

Похоже, старикан был безумен, как гриб, однако Шай сомневалась, что такой ушлый народ, как Корлин и Савиан, тратили бы время впустую на сумасшедшего, даже если бы мир близился к последним дням. И что-то настораживало во взглядах птиц, которые не мигали и сидели, склонив головы в одну и ту же сторону. Будто именно ее они считали дурочкой. Вполне вероятно, старик разделял их мнение.

– А что привело сюда вас, Шай Соут?

– Мы ищем двоих детей. Их украли с нашей фермы.

– Что-то получилось? – спросила Корлин.

– Шесть дней я гуляю вперед-назад по той стороне улицы, что принадлежит Мэру, и забиваю вопросами каждую встреченную пару ушей. Но дети здесь не главная достопримечательность. Никто не видал и волоска их. А если кто-то и знает, то молчит. Когда я упоминаю Грегу Кантлисса, они вообще захлопывают рты, будто это заклинание молчания.

– Заклинания молчания очень трудно соткать, они очень сложные… – задумчиво проговорил Захариус, хмурясь в пустой угол. – Очень много составляющих. – За окном что-то зашевелилось, а потом сквозь занавески протиснулся голубь и негромко заворковал. – Он говорит, что они в горах.

– Кто?

– Дети. Но голуби – льстецы. Они всегда говорят то, что ты хочешь услышать. – Старик слизнул с ладони семечко и разгрыз его желтыми зубами.

Шай уже и без того намеревалась отступать, но тут еще и Камлинг прокричал позади:

– Ваш завтрак!

– С чего ты взял, что эта парочка должна уехать? – спросила Шай, присаживаясь на свой стул и смахивая пару крошек, пропущенную Камлингом.

– Ну, насколько я слышал, золото искать… – ответил Лэмб.

– Ты меня совсем не слушал, да?

– Стараюсь. Если им понадобится наша помощь, то я полагаю, они попросят. Если нет, то это – не наше дело.

– Ты можешь себе представить, как эти двое просят помощи?

– Нет. Поэтому и считаю, что нашими их дела никогда не станут.

– Это точно. Именно поэтому мне и любопытно.

– Когда-то я был любопытным. Давным-давно.

– И что произошло?

Лэмб провел четырехпалой рукой по изуродованному шрамом лицу.

Завтрак состоял из холодной овсянки, яичницы-глазуньи и серого бекона. Овсянка не самая свежая, а бекон, вполне вероятно, не имел ничего общего со свининой. Зато еду выложили на заграничную посуду, разрисованную деревьями и цветами, разукрашенную золотом. Камлинг лучился скромной гордостью и осознанием того, что более изысканных яств не сыщешь во всем Земном Круге.

– Это из лошади? – спросила она Лэмба, тыкая в мясо вилкой и ожидая, что оно вот-вот попросит пощады.

– Радуйся, что не из всадника.

– В дороге нам приходилось есть всякое дерьмо. Но это было понятное дерьмо. А это что, черт побери?

– Непонятное дерьмо.

– В этом весь Криз. Тебе могут принести дорогущие тарелки, а на них положить какие-то отбросы. Все упирается в чертово…

Вдруг Шай поняла, что разговоры стихли. Волосы на ее затылке зашевелились. Она медленно обернулась.

Шесть человек впечатывали измаранные сапоги в пол, покрытый коркой грязи. Пятеро – головорезы, которые частенько встречались в Кризе – шагали между столами с той особой неподдельной сутулостью, которая показывала, что они – лучшие. И у каждого имелся меч. Шестой сильно от них отличался. Невысокий, но чрезвычайно широкий, с огромным пузом, обтянутым дорогой тканью, пуговицы на которой были натянуты так сильно, будто портной, шивший платье, решил польстить ему при обмере. Темнокожий, с седым пушком на темени и золотым кольцом, оттягивавшим мочку уха. Если бы Шай захотела, то могла бы просунуть в это кольцо кулак.

Он выглядел донельзя довольным собой и улыбался так, словно его все на свете устраивало.

– Не беспокойтесь! – воскликнул он весело. – Можете продолжать есть это! Если, конечно, не боитесь жидко обгадиться!

Он расхохотался и хлопнул по спине одного из своих знакомых, едва не макнув его лицом в тарелку. Пробираясь между столами, он окликал людей по имени, здоровался, обмениваясь рукопожатиями. Длинная трость с костяным набалдашником стучала по полу.

Пока он приближался, Шай слегка развернулась на стуле и расстегнула нижнюю пуговицу безрукавки, чтобы рукоять ножа, легко и непринужденно, выглянула наружу. Лэмб просто сидел, не отрывая взгляда от тарелки. Не повернулся, даже когда толстяк остановился рядом с их столом и произнес:

– Я – Папаша Кольцо.

– Я догадалась по вашему появлению.

– А вы – Шай Соут.

– И не скрываю.

– Тогда, должно быть, вы – Лэмб.

– Раз так должно быть, тогда я – Лэмб.

– Они сказали, чтобы я искал здоровенного проклятого северянина с лицом, как колода для рубки мяса. – Папаша Кольцо придвинул свободный стул. – Вы не против, если я присяду?

– А если я скажу, что против, что будет? – спросила Шай.

Он замер, наполовину уже согнув ноги, опираясь на трость.

– Скорее всего, я бы извинился, но все равно сел бы. Извините. – И он плюхнулся на стул. – У меня нет никакой гребаной обходительности, как мне говорят. Спросите у любого. Никакой гребаной обходительности.

Шай бросила быстрый взгляд через зал. Савиан даже не обернулся, но на его коленях под столешницей блеснул клинок. Ей сразу стало легче. Он не рассыпался в любезностях в глаза, этот Савиан, но был отличной поддержкой за спиной.

В отличие от Камлинга. Гордый хозяин гостиницы мчался к ним через весь зал, потирая ладони так, что Шай слышала шорох.

– Мое почтение, Папаша Кольцо, прошу вас!

– Это еще о чем?

– Да так, ни о чем… – Если бы Камлинг потер ладони еще сильнее, то мог бы добыть огонь. – Пока… пока не возникли сложности…

– А кому нужны сложности? Я пришел поговорить.

– С разговоров-то все и начинается.

– С разговоров всегда все начинается.

– Я беспокоюсь, чем закончится.

– Как это можно узнать, не поговорив? – заметил Лэмб, все еще не поднимая взгляд.

– Вот именно! – подхватил Папаша Кольцо, улыбаясь, словно это был лучший день в его жизни.

– Ну, ладно, – неохотно согласился Камлинг. – Еду заказывать будете?

– Твоя еда – дерьмо, – фыркнул Папаша Кольцо. – А эти два неудачника только сейчас это поняли. Можешь проваливать.

– Ну, знаете, Папаша, это мое заведение…

– Какое счастье! – Веселье Кольца вдруг приобрело оттенок жесткости. – Значит, ты должен знать, где лучше спрятаться.

Камлинг сглотнул, а потом удалился с весьма кислым выражением лица. Разговоры вокруг возобновились, но теперь в голосах слышалось напряжение.

– Одним из главных доказательств того, что Бога нет, я всегда считал существование Леннарта Камлинга, – пробормотал толстяк, глядя вслед хозяину гостиницы. Когда он откинулся на спинку, возвращая благожелательную улыбку на лицо, все соединения стула жалобно заскрипели. – Что скажете о Кризе?

– Грязный во всех отношениях.

Шай бросила вилку и отодвинула подальше тарелку с беконом. Она подумала, что расстояние между ними слишком большим быть не может. Позволила руке безвольно упасть под стол. Совершенно случайно ладонь легла на рукоять ножа. Подумать только…

– Да, грязноват, как мне кажется… Вы встречались с Мэром?

– Не знаю… – протянула Шай. – Мы встречались?

– Я знаю, что встречались.

– Тогда зачем спрашиваете?

– Пытаюсь соблюдать обходительность. Хотя я не заблуждаюсь на тот счет, что в подметки ей не гожусь. У нее есть манеры, у нашего Мэра, правда? – Кольцо провел ладонью по полированному столу. – Гладкая, как зеркало. Когда она говорит, чувствуешь, как будто тебя завернули в одеяло из гусиного пуха. Да? Более-менее уважаемые люди, из здешних, тянутся к ней. К ее манерам. К ее обходительности. Уважаемые люди ведутся на эту ерунду. Но давайте не будем лукавить – вас же нельзя назвать уважаемыми людьми?

– А может быть, мы стремимся ими стать? – ответила Шай.

– Я тоже стремлюсь. Бог свидетель, я не пытаюсь поучать вас. Но Мэр не станет вам помогать.

– А вы будете?

Кольцо хохотнул, низко и добродушно, как благожелательный дядюшка.

– Нет. Нет-нет… Но я честно об этом заявляю.

– То есть ты честен в своей бесчестности?

– Я никогда никого не убеждал, что собираюсь заниматься чем-то иным, кроме как продавать людям то, чего они хотят. И не собираюсь осуждать их за их желания. Мне кажется, что разговор с Мэром создал у вас впечатление, будто я – злобный ублюдок.

– Мы способны и сами составить впечатление, – сказала Шай.

– И как на первый взгляд, да? – усмехнулся Кольцо.

– Постараюсь не поворачиваться к вам спиной.

– Она всегда ведет разговор?

– В большинстве случаев, – буркнул Лэмб уголком рта.

– Он ждет чего-то важного, чтобы вмешаться, – пояснила Шай.

– Ладно, это очень правильный подход, – продолжал улыбаться Папаша Кольцо. – Вы похожи на разумных людей.

– Это вы нас еще не узнали поближе, – пожал плечами северянин.

– Главная причина, которая привела меня сюда, – желание узнать вас поближе. И, возможно, дать дружеский совет.

– Я стал слишком стар для советов. И даже для дружеских.

– Вы стары и для того, чтобы ввязываться в ссоры, но я слышал, что вы пытаетесь влезть в некое дельце с голыми кулаками, которое намечается здесь, в Кризе.

– Ну, мне приходилось в таком участвовать в юности. Раз или два.

– Это я вижу, – Кольцо скользнул взглядом по искореженному лицу Лэмба. – Но даже я, искренний поклонник кулачных боев, предпочитаю, чтобы этот поединок не состоялся.

– Переживаете, что ваш человек может проиграть? – встряла Шай.

Но у нее не получилось стащить улыбку с лица Папаши.

– Не совсем так. Мой боец прославился победами над многими знаменитыми поединщиками. И он победил их круто. Но признаю, я хотел бы, чтобы Мэр убралась отсюда тихо и незаметно. Не поймите меня превратно, мне не претит вид пролитой крови. Сразу будет заметно людей, которые лезут вперед. Но много крови – плохо для заработка. У меня далеко идущие планы на этот город. Добрые планы… Хотя вас это не волнует, как я понимаю.

– Все люди строят планы, – сказала Шай. – И все полагают их добрыми. Но когда один хороший план противоречит другому, все может покатиться под гору к чертовой матери.

– Тогда скажите мне правду, и я оставлю вас в покое – можете наслаждаться самым дерьмовым завтраком в мире. Вы дали Мэру согласие или я еще могу делать вам предложения? – Взгляд Кольца перескакивал с Лэмба на Шай, но они молчали, и он воспринял это как хороший знак. – У меня, возможно, нет обхождения, но я всегда готов договариваться. Скажите, что она вам обещала?

– Грегу Кантлисса. – Лэмб впервые за время беседы поднял глаза.

Шай внимательно следила, как улыбка сползла с лица Папаши Кольца.

– Вы его знаете? – спросила она.

– Он работал на меня. Вернее, работает время от времени.

– Это на вас он работал, когда сжег мою ферму, убил моего друга и украл двух детей? – нахмурился Лэмб.

Толстяк откинулся на спинку стула, нахмурившись и потирая подбородок.

– Серьезное обвинение. Кража детей. Могу заверить, что я в такое не ввязываюсь.

– А получилось, что ввязались, – бросила Шай.

– Пока что это – просто ваши слова. Кем я буду, если начну обвинять своих людей по голословным обвинениям?

– Да мне насрать, кто ты есть, – зарычал Лэмб, сжимая пальцами нож. Люди Кольца напряглись, а Шай заметила, что Савиан готов вскочить, но Лэмб не обратил ни на кого внимания. – Отдай мне Кантлисса, и мы уйдем. Встанешь на моем пути – быть беде. – Он наморщил лоб, обнаружив, что согнул столовый нож.

– Ты очень самоуверен, – Папаша Кольцо приподнял бровь. – Для человека, о котором я ничего не слышал.

– Я раньше через это проходил. Вполне могу представить, чем это обычно заканчивается.

– Мой человек – не столовый нож.

– Так будет им.

– Просто скажи нам, где Кантлисс, – вмешалась Шай. – Мы пойдем своим путем и не будем заступать тебе дорогу.

Впервые Папаша Кольцо посмотрел на нее так, словно его терпение висело на волоске.

– Девочка, а ты не можешь помолчать и позволить мне поговорить с твоим отцом?

– Не думаю. Возможно, это моя духолюдская кровь говорит, но я до чертиков люблю делать все наперекор. Если мне что-то запрещают, у меня все мысли о том, как этого добиться. Ничего не могу с собой поделать.

Кольцо тяжко выдохнул, но сдержался.

– Я все понимаю. Если бы кто-то украл моих детей, то я достал бы ублюдка в любом уголке Земного Круга. Но не надо делать меня вашим врагом, поскольку я очень легко могу стать вашим другом. Я не могу просто взять и отдать вам Грегу Кантлисса. Может, Мэр именно так и поступила бы, но я не могу. Но я обещаю вам, когда он в очередной раз заглянет в город, мы можем сесть, все обсудить, попытаться докопаться до правды и вместе подумать, как найти ваших мальцов. И тогда я помогу вам всем, чем смогу. Даю слово.

– Твое слово? – Шай поджала губы и плюнула на холодный бекон. Если это был бекон.

– Может, я не нахватался манер, но я привык держать слово, – Кольцо стукнул по столешнице толстым указательным пальцем. – Это – то, на чем все держится на моей стороне улицы. Люди верят мне, а я верю им. – Он наклонился пониже, будто собирался сделать предложение, от которого нельзя отказаться. – Но забудьте о моем слове и взгляните вот с какой стороны – если хотите получить помощь Мэра, ты будешь вынужден драться на ее стороне и, поверь уж мне, борьба будет просто адской. Вам нужна моя помощь? – Он задрал плечи на предельную высоту, на какую был способен, желая подчеркнуть, что выбор иного ответа – сущее безумие. – Все, что вам нужно – отказаться от боя.

Шай ни капли не нравился этот ублюдок, но и ее чувства к Мэру ничем не отличались. Тем более стоило признать, что в его словах было что-то разумное.

Лэмб кивнул, выровнял нож двумя пальцами и бросил его на тарелку. Поднялся.

– А если я предпочту драться?

Он зашагал к двери и вышел. Ожидающие своей очереди расступились перед ним.

Папаша Кольцо озадаченно моргал. Брови его полезли на лоб.

Шай встрепенулась и, ничего не поясняя, кинулась за отчимом, лавируя между столами.

– Кто предпочтет драться? Просто подумай, я больше ни о чем не прошу! Будь разумным! – Они оказались на улице. – Подожди, Лэмб! Лэмб!!!

Она протолкалась через отару мелких серых овец, отскочила, чтобы не попасть под колеса фургона. Увидела Темпла, сидевшего на высоте, верхом на толстой балке, а очертания будущей лавки Маджуда уже превосходили в высоту большинство зданий вокруг. Зодчий помахал ей рукой.

– Семьдесят! – прокричала Шай.

Она не могла видеть его лицо, но плечи Темпла резко опустились, что доставило ей мгновенное удовлетворение.

– Ты остановишься? – Ей удалось догнать Лэмба и схватить его за рукав уже на пороге Мэрова Игорного Храма. Вокруг толпились головорезы, почти неотличимые от тех, кто приходил с Папашей Кольцом. – Ты подумал, что делаешь?

– Принимаю предложение Мэра.

– Только потому, что этот толстый дурень разозлил тебя?

Лэмб наклонился, нависая над ней с высоты своего роста.

– Поэтому тоже. А еще этот человек украл твоих брата и сестру.

– Ты думаешь, я этому рада? Но мы не знаем всех подробностей. К тому же его рассуждения довольно разумны.

– Некоторые люди понимают только насилие. – Лэмб хмуро посмотрел на гостиницу Камлинга.

– А некоторые только о нем и говорят. Никогда не думала, что ты станешь одним из них. Мы приехали сюда за Питом и Ро или за кровью?

Она не хотела, чтобы вопрос прозвучал так, но Лэмб на миг задумался, будто и вправду выбирал правильный ответ.

– Думаю, можем получить и то и другое.

– Кто ты, мать твою? – замерла она. – Было время, когда любой мог намазать тебе лицо дерьмом, а ты поблагодарил бы и попросил еще.

– Знаешь, что… – Он с усилием отцепил ее пальцы от рукава, сжав запястье до боли. – Я вспомнил – мне это очень не нравилось.

И он поднялся по грязным ступенькам особняка Мэра, оставив Шай на улице.

Так просто

Темпл срезал еще немного древесины с балки, а потом кивнул Лэмбу. Они вместе посадили часть сруба на место – шип отлично вошел в паз.

– Ха! – Северянин похлопал его по спине. – Нет ничего лучше, чем видеть хорошую работу. У тебя, парень, золотые руки! Ты чертовски умен для человека, выловленного из реки. С твоими руками можно устроиться где угодно. – Он глянул на свою покалеченную четырехпалую ладонь и сжал кулак. – А у моих всегда была предрасположенность лишь к одному делу. – И стучал по балке, пока не поставил ее на место.

Изначально Темпл ожидал, что плотницкая работа покажется такой же скучной и утомительной, как и езда за стадом, но вскоре вынужденно признал – он начал получать удовольствие, и притворяться, что это не так, с каждым днем становилось труднее и труднее. Было что-то эдакое в запахе свежераспиленной древесины – когда горный ветер слетал в долину и уносил зловоние дерьма, то на стройке дышалось легче. Руки довольно быстро вспомнили забытые навыки работы с молотком и стамеской, Темплу удалось приноровиться к местному дереву – светлому, ровному и крепкому. Нанятые Маджудом работники быстро признали его мастерство и беспрекословно подчинялись указаниям, работая на лесах и с талями со своими скромными навыками, но с горячим желанием. Постройка росла вдвое быстрее, чем Темпл надеялся изначально, и казалась вдвое красивее.

– Где Шай? – спросил он как бы мимоходом, будто и не рассчитывал уклониться от последней выплаты. Это переросло в определенного рода игру между ними, в которой, казалось, победу не одержит никто.

– Она все еще бродит по городу, расспрашивая о Пите и Ро. Новые люди прибывают ежедневно, есть, кого спросить. Скорее всего, сейчас она принялась за сторону улицы Папаши Кольца.

– Это не опасно?

– Не уверен.

– Может, тебе стоило ее остановить?

Лэмб фыркнул и сунул колышек в подставленную Темплом ладонь.

– Последний раз я пытался остановить Шай, когда ей было десять лет. И она не послушалась.

Темпл сунул колышек в отверстие.

– Если она что-то вбила в голову, то на полпути не остановится.

– Полагаю, за это ее и стоит любить, – в голосе Лэмба, когда он передавал молоток, проскользнула гордость. – Эта девчонка далеко не трусиха.

– Поэтому ты помогаешь мне, а не ей?

– Потому, что, как мне кажется, я уже нашел способ отыскать Ро и Пита. Я только жду, когда Шай согласится с ценой.

– А что за цена?

– Мэру нужна помощь. – Повисло молчание, прерываемое постукиванием молотка Темпла и отдаленными звуками ударов с прочих построек, то здесь, то там разбросанных по городу. – Она и Папаша Кольцо поставили Криз на кон.

– Поставили Криз? – оглянулся Темпл.

– Каждому из них принадлежит где-то по половине города. – Лэмб окинул взглядом заполненную хижинами и людьми извилистую долину, которая напоминала невероятную кишку – с одной стороны в нее входили люди, животные и груз, а с другой выходило дерьмо в виде нищих и немногих разбогатевших. – Но всегда хочется большего. И каждый из них жаждет заполучить ту половинку, которой владеет не он.

– Думаю, один из них точно останется разочарованным. – Надувая щеки, Темпл забил очередной колышек.

– Самое малое, один. Мой отец любил говорить мне, что худшие из врагов – те, что живут по соседству. Эти двое ссорились много лет кряду, и никто ничего не добился. Поэтому они решили устроить поединок. Победитель получает все. – Кучка наполовину цивилизованных духолюдов вывалилась из одного из худших борделей. В хороший их никто не пустил бы. Они играли ножами и подшучивали друг над другом, не зная иных слов, кроме проклятий и ругани. Но чтобы жить в Кризе, этого вполне хватало. – Двое мужчин в кругу, – пробормотал Лэмб. – Вполне вероятно, с большим числом зрителей и платными местами. Один выходит живым, второй – как раз наоборот. Зато все остальные покидают арену, вполне удовлетворенные зрелищем.

– Ну, и дерьмо… – охнул Темпл.

– Папаша Кольцо нашел человека по имени Глама Золотой. Он северянин. Был известен в одно время. Я слыхал, он дрался в Ближней Стране в ямах голыми руками и добыл много побед. Мэр… Ну, она, в общем, тоже искала везде, где только можно, кого бы выставить от своего лица… – Лэмб пристально посмотрел на Темпла.

В сущности, об остальном он легко догадался.

– Вот дерьмо… – Одно дело сражаться на равнинах, защищая свою жизнь, когда нападают духолюды и иного выбора нет. Совсем другое – ждать неделями, когда же наступит тот миг, а потом выйти перед толпой и бить, отражать удары, калечить человека своими руками. – А у тебя имеется опыт в… подобных делах?

– К счастью, если это можно назвать счастьем, хоть отбавляй.

– А ты правда уверен, что за Мэром правда? – спросил Темпл, припомнив все те неправые стороны, к которым довелось примыкать.

Лэмб одним лишь взглядом успокоил духолюдов, которые решили обойтись без кровопролития и принялись шумно брататься.

– По моему опыту, редко бывает, чтобы за кем-то была вся правда. А когда и бывает, то у меня просто чудодейственное умение выбирать противоположную. Все, что я знаю наверняка, – Грега Кантлисс убил моего друга, сжег мою ферму и украл двоих детей, которых я поклялся защищать. – В голосе Лэмба звенела холодная сталь, когда он поднял взгляд на Белый Дом. Достаточно острая, чтобы по спине Темпла поползли мурашки. – Папаша Кольцо его выгораживает, следовательно, он стал моим врагом. А его враг, Мэр, становится моим другом.

– Обычно самые лучшие решения те, которые просты?

– Так лучше, когда входишь в яму с намерением убить человека.

– Темпл? – Солнце уже опускалось, тени от высоких колонн перечеркивали улицу, поэтому потребовалось время, чтобы рассмотреть, кто же его окликнул. – Темпл?! – Но через мгновение он уже узнал улыбчивое лицо с ясными глазами и густой светлой бородой. – Это ты там?

Еще мгновение понадобилось, чтобы мысленно увязать мир, который он покинул, с тем миром, где он жил сейчас. И осознание случившегося ошеломило его сильнее, чем ведро ледяной воды, опрокинутое на голову мирно спящего человека.

– Берми? – выдохнул он.

– Твой друг? – спросил Лэмб.

– Да, мы знакомы, – удалось прошептать Темплу.

Трясущимися руками он придвинул лестницу, с трудом сопротивляясь кроличьему порыву – бежать и прятаться. Но куда? Ему повезло выжить, когда он покинул Роту Щедрой Руки, но в следующий раз провидение может и не сработать. Поэтому к Берми он подходил мелкими шажками, теребя подол рубахи, как ребенок, понимающий, что его ожидает порка, и знающий, что он ее заслужил.

– Ты в порядке? – поинтересовался стириец. – Выглядишь, будто приболел.

– Коска с тобой? – Темпл едва мог шевелить языком, поскольку чувствовал подступающую тошноту. Возможно, Бог и наградил его золотыми руками, но уравновесил подарок слабым животом.

– Счастлив заметить, – Берми улыбался до ушей, – что со мной нет ни его, ни кого-то еще из этих ублюдков. Хочется верить, что он все еще носится по Ближней Стране, вешает лапшу на уши своему проклятому биографу и ищет древнее золото, которое никогда не найдет. Если только не сдался и не вернулся в Старикленд, чтобы напиться вусмерть.

– Слава Богу! – От глубочайшего облегчения Темпл даже глаза закрыл.

Он схватился рукой за плечо стирийца и согнулся вдвое, ощущая головокружение.

– Ты уверен, что все хорошо?

– Да-да! – Темпл крепко обнял Берми двумя руками. – Просто замечательно! – Какой восторг! Вновь можно дышать свободно! Он громко чмокнул старого знакомца в бородатую щеку. – А что, черт побери, тебя принесло в эту задницу мира?!

– Это ты проложил дорожку. После того города… Как он там назывался?

– Эверсток.

– Да, там гордиться нечем было… – Берми виновато потупился. – Просто убийство, и больше ничего… А потом Коска отправил меня по твоему следу.

– Да?

– Сказал, что ты самый полезный человек во всей гребаной Роте. Ну, после него, само собой. Через пару дней я наткнулся на Братство, которое ехало на запад искать золото. И половина из них были из Пуранти – моего родного города, представляешь! Будто Божий промысел какой-то!

– Похоже на то.

– И я плюнул на Роту Гребаного Пальца и уехал восвояси.

– Ты бросил Коску… – Очередное спасение из лап смерти пьянило Темпла. – Оставил его далеко-далеко…

– А ты теперь плотник?

– Это дает мне возможность расплатиться с долгами.

– Наплюй на свои долги, приятель! Мы едем в холмы. Там у нас участок на реке Буроструйной. Там люди тягают самородки прямо из грязи! – Он хлопнул Темпла по плечу. – Тебе надо идти с нами! Хорошему плотнику всегда найдется работа! У нас есть место, но придется попотеть!

Темпл сглотнул комок в горле. Как часто, волочась в пыли позади стада Бакхорма или снося язвительные насмешки Шай, он мечтал о подобном предложении. Снова перд ним разворачивался легкий путь.

– А когда вы отправляетесь?

– Дней через пять. Может, через шесть.

– Что брать с собой?

– Одежду и хорошую лопату. Все остальное у нас есть.

Поискав насмешку на лице Берми и не обнаружив ее, Темпл решил, что, наверное, это божественное благословение.

– Обычно самые лучшие решения те, которые просты?

– Ты всегда любил усложнять, – рассмеялся Берми.

– Тут новые рубежи, дружище, земля неограниченных возможностей! Тебя что-нибудь держит здесь?

– Думаю, нет. – Темпл оглянулся на Лэмба, чьи очертания выделялись черной тенью на фоне недостроенного дома Маджуда. – Только долги.

Вчерашние новости

– Я ищу пару детей.

Пустые лица.

– Их зовут Пит и Ро.

Печально покачивающиеся головы.

– Им десять и шесть лет… Ой, нет, семь. Уже должно быть семь.

Бормотание с нотками сочувствия.

– Их украл человек по имени Грега Кантлисс.

Испуганные глаза, и захлопнутая дверь.

Шай не могла не признать, что устала. Она почти стоптала сапоги, прохаживаясь вверх-вниз по главной улице, которая разрасталась и разветвлялась все сильнее и сильнее с каждым днем – прибывающий с равнин народ разбивал где придется палатки или просто бросал фургоны гнить вдоль дороги. Ее плечи ныли от постоянных ушибов в толчее, ноги болели от подъемов по крутым склонам долины для бесед с обитателями лачуг, карабкавшихся по ним. Ее голос охрип от одних и тех же вопросов в игорных домах, курильнях дури, забегаловках для пьянчуг, которые она уже перестала различать. Во многих заведениях ее отказывались впускать. Говорили, мол, отпугивает посетителей. Вполне возможно. Наверное, только Лэмб мог сидеть и ждать, пока Кантлисс сам к нему придет, но Шай никогда не отличалась долготерпением. Это все твоя духолюдская кровь, сказала бы мать. Но она тоже не могла похвастаться терпеливостью.

– Слушай! Ты же Шай Соут?

– Как дела, Хеджес? – спросила она, хотя заранее знала ответ. Он никогда не выглядел успешным человеком, но в пути хотя бы светился надеждой. Все это утекло, оставив после себя лишь серость и рванье. Криз – не то местечко, которое отвечает вашим надеждам. Насколько она поняла, здесь мало что могло расцвести. – Думаю, ты работу ищешь?

– Ничего не могу найти… Кому нужен человек с искалеченной ногой? Никогда бы не подумала, что я вел отряд в атаку при Осрунге? – Да, она бы никогда не подумала, но он уже не раз рассказывал. – А ты все еще ищешь детишек?

– Буду искать, пока не найду. Ты ничего не слышал?

– Ты – первый человек, от которого я услышал больше пяти слов за эту неделю. Не подумала бы, что я мог командовать атакой? Не подумала бы… – Они стояли друг напротив друга, испытывая неловкость, поскольку каждый понимал, что сейчас будет. Так и вышло. – Можешь ссудить мне пару монет?

– Да, есть немного…

Она порылась в кармане и вручила Хеджесу несколько монет, которые получила час назад от Темпла в счет долга, а потом торопливо зашагала прочь. Стоять близко к неудачнику – плохая примета. Можно подцепить невезение.

– А ты не хочешь сказать мне, что пора бросить пить? – крикнул он вслед.

– Я не проповедник. Каждый волен выбирать себе способ самоубийства.

– Так и есть. А ты не такая и плохая, Шай Соут! Ты хорошая!

– Вот на этом и разойдемся, – пробормотала она, покидая Хеджеса, который уже ковылял к ближайшему питейному заведению, благо в Кризе даже увечному не приходилось для этого сильно трудиться.

– Я ищу двоих детей.

– Не могу помочь вам, но у меня есть другие новости!

Эта женщина определенно казалась странной. Когда-то отличная одежда несла на себе следы многолетнего соприкосновения с грязью и остатками еды. Распахнув изящный плащ, она вытащила стопку мятых листов бумаги.

– Это еще что? Новостные листки?

Шай уже пожалела, что заговорила с этой особой, но здесь тропинка сужалась, зажатая между гнилым ручьем и полуразвалившимся крыльцом, а толстый живот пожилой собеседницы преграждал дорогу.

– А у вас наметанный глаз! Хотите купить?

– Не уверена.

– Вас не интересует политика и власть имущие?

– Нет, когда они не затрагивают моих интересов.

– А может, ваше заблуждение и привело вас сюда?

– Я всегда считала, что виной тому моя жадность, лень и дурной нрав. Ну, само собой, изрядная доля невезения. Но пускай будет по-вашему.

– У всех было так. – Женщина не сдвинулась с места.

Шай вздохнула. Учитывая свои способности портить отношения с людьми, она попыталась проявить терпимость.

– Ну, ладно, просветите меня.

Женщина схватила верхний листок и прочитала с выражением.

– Мятежники побеждены при Малкове – разбиты войсками Союза под командованием генерала Бринта! Как вам это?

– Если их не победили второй раз, то это случилось еще до моего отъезда из Ближней Страны. И это всем известно.

– Госпожа хочет чего-то поновее? – пробормотала старуха, листая стопку. – Стирийское противостояние завершено! Сипани открывает ворота перед Змеем Талинсом!

– Так и это произошло года два тому назад… – Шай подумала, что женщина тронулась рассудком, если это имело значение в городе, где большинство обитателей находились в состоянии либо тихого помешательства, либо буйного, либо в каком-то промежуточном положении, которое не поддавалось точному описанию.

– Да, неувязочка… – Женщина послюнила грязный палец, чтобы полистать свое богатство еще раз, и вытащила бумажку, которая казалась поистине древней. – Легат Сармис угрожает границам Ближней Страны? Опасность имперского вторжения?

– Сармис угрожал границам несколько десятилетий. Из всех известных легатов он угрожал чаще и больше других.

– Значит, это верно! Это было!

– Новости скисают быстрее молока, подруга.

– А я считаю, что хорошая новость выдержана, как вино.

– Я рада, что вам нравится старое вино, но я не покупаю вчерашние новости.

Старуха баюкала бумаги, словно мать, защищающая младенца от хищников, и слегка наклонилась вперед. Под оторванным верхом ее высокой шляпы Шай увидела самые отвратительные волосы, какие только могла себе представить. Запах гнили едва не валил с ног.

– По-твоему лучше завтрашние, да? – Она оттолкнула Шай с дороги и пошла дальше, помахивая листками над головой. – Новости! Новости для вас!

Прежде чем продолжить путь, Шай пришлось успокоить дыхание. Как же она устала, черт побери. Насколько она понимала, Криз – не то место, где можно отдохнуть.

– Я ищу двоих детей.

Тот, что стоял посредине, буравил ее взглядом, который можно было считать образцом косоглазия.

– Я найду тебе детей, девочка.

Стоявший слева захохотал. Правый улыбнулся, пустив на бороду струйку слюны, обычной для любителя пожевать грибы. И судя по состоянию бороды, слюна текла у него постоянно. Вообще, много ждать от этой тройки не приходилось, но если бы Шай заговаривала только с теми, от кого ждала бы ответа, то закончила бы обход Криза в первый же день.

– Их украли с нашей фермы.

– Видно, больше там красть нечего было.

– Положа руку на сердце, признаюсь – ты прав. Их украл человек по имени Грега Кантлисс.

Веселья как не бывало. Правый нахмурился и вскочил. Левый плюнул через перила. Средний косил сильнее прежнего.

– А ты задаешь дерзкие вопросы, девчонка. Гребаные дерзкие вопросы.

– Вы не первые, кто это заметил. Пожалуй, я пойду дальше вместе со своей дерзостью.

Она повернулась, чтобы уходить, но косой спрыгнул с крыльца и загородил ей дорогу.

– А ведь ты похожа на духолюда, если присмотреться!

– Полукровка, думаю, – бросил один из его друзей.

– Четвертькровка, если на то пошло, – Шай стиснула зубы.

Косоглазие распространилось на все его лицо, скособочив его окончательно.

– На этой стороне улицы нам плевать на твою родословную.

– Конечно, лучше быть на четверть духолюдом, чем полным засранцем.

Да, она умела портить отношения с людьми. Брови мужика поползли на лоб, он шагнул к ней.

– Ах ты гребаная…

Не задумываясь, Шай положила ладонь на рукоять ножа.

– Лучше тебе стоять там, где стоишь…

Он прищурился. Очень злобно. Прямого вызова он не ожидал, но и отступить на глазах друзей не мог.

– Ты бы убрала руку с ножа, девочка, если не собираешься им воспользоваться.

– Воспользуюсь я им или нет, зависит от того, останешься ты на месте или нет. Не то чтобы я надеялась на лучшее, но вдруг окажется, что ты умнее, чем выглядишь на первый взгляд.

– Оставь ее в покое. – Крупный мужчина появился в дверном проеме.

Даже здоровенный, если говорить правду. Его кулак, пожалуй, превосходил по размерам голову Шай.

– Можешь сваливать, – огрызнулся Косой.

– Могу, но не хочу. – Незнакомец повернулся к Шай. – Говоришь, что ищешь Кантлисса?

– Верно.

– Не говори ей ничего! – заорал Косой.

– Заткнись, – взгляд здоровяка вернулся к нему. – Или я тебя заткну. – Ему пришлось пригнуть голову, чтобы пройти в дверь. Оставшимся двоим пришлось потесниться на крыльце – ему требовалось очень много места. Вне полумрака здания он казался еще больше. Пожалуй, выше Лэмба, возможно, шире в плечах и с большим обхватом грудной клетки. Настоящий великан. Говорил он негромко, с чуть заметным северным произношением. – Не обращай внимания на этих полудурков. Они рвутся в бой, когда уверены в победе, а иначе трясутся, словно хворостинка. – Он спустился по ступеням, которые стонали под его сапогами, и навис над Косым. – Кантлисс той же породы. Надутый болван с кучей дурных привычек. – Несмотря на впечатляющие размеры, на лице его читалась глубокая печаль. Светлые усы обвисли, белая щетина покрывала щеки. – Что-то похожее на то, чем раньше был я, если говорить начистоту. Но я слыхал, что он должен Папаше Кольцу очень много денег. И он отсутствует вот уже довольно долго. Больше мне нечего сказать тебе.

– Спасибо и на этом.

– Рад помочь. – Здоровяк вперил в Косого голубые глаза. – Прочь с ее дороги.

Косой как-то по-особенному мерзко зыркнул на Шай, но она уже привыкла к его роже и перестала обращать внимание. Попытался подняться по ступенькам, но великан не пустил его.

– Сойди с ее пути туда, – он кивнул на ручей.

– Влезть в стоки?

– Ты влезешь в стоки, или я положу тебя в них.

Бормоча под нос ругательства, Косой шагнул на осклизлые камни и по колени забрел в смешанную с дерьмом воду. Здоровяк приложил одну ладонь к груди, а второй сделал широкий жест, предлагая Шай пройти.

– Благодарю, – кивнула она, проходя мимо. – Приятно встретить приличного человека на этой стороне улицы.

– Не позволяй, – фыркнул он, – маленькой доброте одурачить себя. Ты говорила, что ищешь детей?

– Да, это мои брат и сестра. А что?

– Может быть, я смогу чем-то помочь.

– А с чего бы это? – Шай привыкла рассматривать все бескорыстные предложения помощи со здоровым подозрением.

– Потому что я знаю, каково это – потерять семью. Как будто утратить частичку себя, так ведь? – После недолгого размышления Шай решила, что он прав. – Я был вынужден оставить свою семью на севере. Я знаю, так лучше для них. Единственно правильный выход. Но душа все еще болит. Никогда не верил, что так будет. Нельзя сказать, что я ценил родных, когда был рядом. Но память сидит во мне.

Он так печально ссутулился, что Шай стало его жаль.

– Ну, если хочешь, можем прогуляться вместе. Я заметила, что люди серьезнее относятся к моим расспросам, когда за плечом у меня возвышается здоровенный ублюдок.

– К сожалению, это действует в большинстве случаев, – ответил северянин, пристраиваясь рядом. Там, где ей приходилось делать три шага, ему хватало двух. – Ты здесь одна?

– Приехала с отцом. Ну, он мне вроде отца.

– Как можно быть вроде отца?

– У него получилось.

– Но он отец тех детей, которых ты ищешь?

– Тоже вроде.

– А почему он не помогает искать?

– У него свой способ. Он строит дом на той стороне улицы.

– Тот новый, который я видел?

– Металлообработка Маджуда и Карнсбика.

– Добротное здание. Большая редкость здесь. Но не понимаю, как это поможет в поиске ваших малышей.

– Он нашел кое-кого, кто поможет.

– Кого же?

Обычно Шай не «светила» свои карты, но что-то в этом человеке располагало к доверию.

– Мэр.

Он с присвистом втянул воздух.

– Да я бы скорее сунул гадюку себе в штаны, чем доверился этой женщине.

– Как по мне, она слишком скользкая.

– Меня учили не доверять людям, которые не называют своего настоящего имени.

– Да? Но ты мне своего не назвал.

– Думал обойтись, – вздохнул здоровяк. – Люди сразу относятся ко мне по-другому, когда узнают имя.

– Он смешное, что ли? Вроде Жопен, что ли?

– Это я почел бы за милость… От моего имени не смеются, как бы горько это ни звучало. Не поверишь, когда узнаешь, сколько усилий я сам для этого приложил. Годы труда! А теперь никакой возможности остаться незаметным. Я сам мастерски выковал звенья своих цепей.

– По-моему, все мы частенько занимаемся чем-то подобным.

– Очень даже возможно… – Он остановился и протянул ей руку. Пожатие большой теплой ладони заставило Шай вновь почувствовать себя ребенком. – Мое имя…

– Глама Золотой!

Здоровяк вздрогнул, повел плечами и медленно обернулся. Посреди улицы стоял молодой человек. Крупный, со шрамом на губе, в драной куртке. Он слегка пошатывался, поскольку, на взгляд Шай, пил давно и запойно. Возможно, накатил для храбрости, хотя в Кризе народ не искал особую причину, чтобы напиться. Бродяга указал на них трясущимся пальцем, вторая ладонь дрожала на рукояти большого ножа, висящего на поясе.

– Ты убил Медведя Стоклинга? – проорал он. – Ты, типа, выигрывал все поединки? – И плюнул в грязь под ноги северянину. – Выглядишь так себе.

– А я и есть так себе, – мягко ответил здоровяк.

Парень заморгал, ошеломленный новостью.

– Ладно… Я, мать твою, вызываю тебя, ублюдок!

– А если я не хочу?

Нахмурившись, парень оглядел людей у входов в дома, которые побросали все дела ради такого зрелища. Облизал губы, все еще не до конца уверенный в себе. Потом увидел Шай и предпринял еще одну попытку.

– А это что за сука? Твоя подстил…

– Не заставляй меня убивать тебя, мальчик. – Северянин говорил без угрозы, скорее с мольбой. Его глаза переполняла печаль.

Парень вздрогнул, побледнел, пальцы задрожали сильнее. Бутылка – хитрый кредитор. Она может ссудить вам немерено отваги, но потребовать возврата долга в самый неподходящий миг. Он шагнул назад и снова плюнул.

– Дело, мать его так, того не стоит.

– Точно не стоит.

Золотой внимательно следил за отступающим парнем, который вскоре развернулся и ускорил шаги. Несколько разочарованных вздохов, несколько пожатий плечами, и люди вернулись к обычной болтовне.

Шай сглотнула пересохшим ртом:

– Так ты – Глама Золотой?

Он медленно кивнул.

– Хотя я и не представляю, чего во мне нашли золотого в это время. – Потер ладонь о ладонь, продолжая наблюдать за нырнувшим в толпу пьяницей. Шай заметила, что пальцы северянина дрожат. – Дьявольская штука – известность. Просто дьявольская…

– Ты выступишь от лица Папаши Кольцо в предстоящем бое, да?

– Ну, типа того. Хотя, должен сказать, я очень надеюсь, что схватка не состоится. Я слышал, Мэр до сих пор не нашла бойца. – Прищурив светлые глаза, он повернулся к Шай. – А ты ничего не слышала?

– Нет, ничего, – ответила она, изо всех сил стараясь улыбаться, но безуспешно. – Совсем-совсем ничего.

Кровь близко

Рассвет только-только вступал в свои права, ясный и холодный. Грязь покрылась корочкой льда. Лампы в домах по большей части потухли, догорели факелы, которые подсвечивали вывески, но небо сияло звездами. Сотни и сотни, сверкающие, как драгоценные камни, складывались в водовороты, течения и мерцающие созвездия. Темпл задрал голову и, открыв рот, поворачивался, поворачивался и поворачивался, пока не закружилась голова, наслаждаясь красотой небосвода. Как странно, что он не замечал его раньше. Может, потому, что не отрывал взгляда от земли?

– Ты веришь, что найдешь там ответ? – спросил Берми. Его дыхание, как и дыхание лошадей, поднималось облачками пара.

– Я не знаю, где искать ответ.

– Ты готов?

Темпл оглянулся и посмотрел на дом. Балки перекрытия, большая часть стропил, оконные лутки и ставни – скелет будущего здания – чернели на фоне освещенного звездами неба. Не далее чем прошлым утром Маджуд хвалил его за отличную работу, мол, даже Карнсбик сочтет деньги потраченными не зря. Ощутив прилив гордости, Темпл задумался: а когда в последний раз он испытывал подобное чувство? Но он почти всегда бросал дело на полпути. И с этим не поспоришь.

– Можешь ехать на вьючной лошади. До холмов всего день или два.

– Почему бы и нет? – За несколько сотен миль верхом на муле его задница приобрела твердость деревяшки.

Плотники в амфитеатре уже беспорядочно слонялись, начав утреннюю работу. На открытой стороне они возводили несколько рядов скамеек, чтобы принять как можно больше зрителей. Сквозь стойки, поперечины и укосины виднелись темные склоны холмов. Постройка делалась на тяп-ляп, криво, косо, из необструганных досок, кое-где Темпл разглядел стволы деревьев с торчащими ветками.

– Всего несколько недель до большой схватки.

– Жалко, что мы ее пропустим, – сказал Берми. – А теперь давай поспешим, большая часть парней уже далеко впереди.

Темпл засунул новенькую лопату под один из ремней вьючного седла, двигаясь все медленнее и медленнее, пока совсем не остановился. Вот уже пару дней он не видел Шай, хотя продолжал все время думать о долге. Он подумал – наверное, она продолжает упорные поиски. Можно только восхищаться человеком столь целеустремленным, невзирая на цену, невзирая на трудности. Особенно когда ты сам ничего не можешь довести до конца. Даже если очень хочешь.

Он размышлял мгновение, другое, стоя по щиколотки в полузамерзшей жиже, а потом шагнул к Берми и положил ладонь на плечо стирийца.

– Я не еду. Огромное спасибо за предложение, но у меня есть дело, которое я должен закончить. И долг, который нужно отдать.

– С каких пор ты заморачиваешься долгами?

– С этих самых, как я думаю.

Берми смотрел озадаченно, будто размышлял – не шутка ли это?

– Я могу тебя переубедить?

– Нет.

– Твое мнение всегда менялось от дуновения ветерка.

– Похоже, люди меняются.

– А твоя лопата?

– Возьми себе. Это подарок.

– Тут дело в женщине, да? – прищурился Берми.

– Да, но это не то, что ты подумал.

– А она-то что думает?

– Тоже не об этом, – фыркнул Темпл.

– Ладно, поглядим, – Берми запрыгнул в седло. – Ты еще пожалеешь, когда мы вернемся с самородками, здоровенными, как конские яблоки.

– Думаю, я пожалею даже раньше. Такова жизнь.

– Это точно! – Стириец, прощаясь, приподнял шляпу. – С этой сволочью не поспоришь!

Он пришпорил коня и порысил по главной улице. Грязь полетела из-под копыт прямо на подвыпивших старателей, не успевших убраться с дороги.

Темпл глубоко вздохнул. Трудно сказать, не начал ли он сожалеть прямо сейчас? Потом нахмурился. Один из пошатывающихся старателей – старик с бутылкой в руке и дорожками слез на щеках – выглядел знакомым.

– Иосиф Лестек? – Темпл поддернул штаны и перебрался через улицу. – Что случилось?

– Позор! – воскликнул актер, стуча себя в грудь. – Толпа… безвкусица… Мое выступление… освистали. Культурная феерия и… позор! – Он схватил Темпла за грудки. – Меня прогнали со сцены! Меня! Иосифа Лестека! Я владел театрами Мидерленда, как будто они были моими собственными! – Он вцепился в собственную рубаху, измаранную спереди. – Забросали дерьмом! И заменили на три девки с голыми сиськами! Под восторженные рукоплескания, должен заметить. Это все, что нужно зрителями в наше время? Сиськи?!

– Думаю, они всегда пользуются успехом…

– Все кончено! – взвыл Лестек в небо.

– Заткни пасть! – отозвался кто-то из окна.

– Давай, я отведу тебя к Камлингу, – сказал Темпл и взял актера под локоть.

– Камлинг?! – Старик вырвался, размахивая бутылкой. – Гребаный червяк! Сраный предатель! Он вышвырнул меня из своей гостиницы! Меня! Меня! Лестека! Но я отомщу ему!

– Не сомневаюсь.

– Он еще увидит! Они все увидят! Мое лучшее представление еще впереди!

– Они все увидят, но, думаю, лучше утром. Есть еще гостиницы…

– Я без гроша! Я продал фургон, спустил за бесценок реквизит, заложил костюмы! – Лестек рухнул в грязь на колени. – У меня остались лишь те тряпки, что на мне.

Темпл выдохнул пар и поднял глаза к звездному небу. Видимо, в этот раз он выбрал трудный путь. Странное дело, но мысль его обрадовала. Наклонившись, он помог старику подняться на ноги.

– В моей палатке хватит места на двоих, если ты сможешь терпеть мой храп.

– Я не заслуживаю такой доброты! – пошатнулся Лестек.

– Я тоже, – пожал плечами Темпл.

– Мальчик мой… – пробормотал актер, и его стошнило на рубаху Темпла.

Шай нахмурилась. Она была уверена, что Темпл сейчас взгромоздится на вьючную лошадь и уедет прочь, растоптав копытами ее детскую доверчивость и растворившись без вести. Но он всего лишь отдал старателю лопату и попрощался с ним. А потом потащил измазанного дерьмом старика к недостроенной кузнице Маджуда. Люди – загадка без ответа.

Теперь она часто не спала по ночам. Следила за улицей. Думала, вдруг увидит въезжающего Кантлисса, хотя понятия не имела, как он выглядит. Или надеялась ненароком повстречать Пита и Ро, но сомневалась, что сумеет узнать их. Но главным образом она размышляла. О брате и сестре, о Лэмбе, о предстоящем поединке. О лицах и событиях, которые начала забывать.

Джег с надвинутой на глаза шляпой повторял: «Драконица, Драконица…» Додд, удивленно смотревший на ее стрелу в своей груди. И тот служащий из банка, который обратился к ней так вежливо, будто видел перед собой важного посетителя, а не грабителя: «Чем могу вам помочь»? Дело закончилось тем, что она убила его ни за что ни про что. И та девчонка, которую повесили, перепутав с ней. Она покачивалась с петлей на шее, и открытые глаза будто говорили: почему я, а не ты? Но Шай не знала ответ даже приблизительно.

В эти неспешные, темные часы ее голова полнилась сомнениями, как дырявая шлюпка болотной водой, погружаясь и погружаясь, несмотря на безумное отчерпывание. Она представляла смерть Лэмба, как будто она уже настала, Пита и Ро, чьи кости белели где-то на равнине. Из-за этих мыслей она чувствовала себя предательницей, но как выгнать из головы мысль, которая там уже поселилась?

Здесь только смерть давала ответы на все вопросы. Только она могла положить конец спорам и разногласиям, задушить надежду и перечеркнуть планы. Лиф, сыновья Бакхорма, целая куча духолюдов там на равнинах. Люди в Кризе, погибшие в драках, или от горячки, или по глупой случайности, как тот пастух, которого лягнула в лоб кобыла его брата, или торговец башмаками, найденный утонувшим в сточной канаве. Смерть ходила среди них, а когда настанет пора, то придет к каждому.

По улице простучали копыта. Шай вытянула шею, разглядев мерцающие факелы и людей, жмущихся к зданиям, чтобы убраться с дороги дюжины проскакавших всадников. Глянула на Лэмба, который возвышался под одеялом весь в обрывках теней. На голове виднелось только ухо и большая отметина на нем. Зато хорошо слышалось глубокое ровное дыхание.

– Ты проснулся?

– Теперь да, – вздохнул он.

Приезжие осадили коней перед Игорным Храмом Мэра, отсветы факелов скользнули по их обветренным суровым лицам. Шай отвернулась. Ни Ро, ни Пита среди них не было. Как, впрочем, и Кантлисса.

– К Мэру прибыли еще головорезы.

– Слишком много вооруженных мужчин, – пробормотал Лэмб. – Не надо быть гадальщиком на рунах, чтобы понять – кровь близко.

Снова стучали копыта. Взрыв хохота и негромкий женский крик сменились стуком молотка от близкого амфитеатра – напоминание о приближающемся зрелище.

– А что делать, если Кантлисс не приедет? – проговорила она в темноте. – Как мы тогда найдем Пита и Ро?

Лэмб медленно сел, причесывая пальцем седые лохмы.

– Будем продолжать искать.

– А что, если… – Все время, пока Шай об этом думала, она не находила сил высказать вслух. До сих пор. – Вдруг они умерли?

– Мы будем искать, пока не удостоверимся окончательно.

– А что, если они погибли на равнинах и мы никогда не узнаем наверняка, так это или нет? Каждый минувший месяц увеличивает вероятность, что мы никогда ничего не узнаем. Все меньше надежд их разыскать, и все больше вероятность потерять навеки. – Голос ее сорвался на писк, но она ничего не могла с собой поделать. – Они могут быть где угодно, живые или мертвые. Как мы найдем двоих детей в этих пустошах, даже не нанесенных на карты? Когда нам придется оставить поиски? Когда мы сможем остановиться?

Он отбросил одеяло, сложил его и, передернувшись, сел на корточки, внимательно глядя в лицо Шай.

– Ты можешь остановиться в любой миг, когда захочешь. Ты и так зашла очень далеко по этому трудному пути – он долгий и тяжелый, а со временем станет еще длиннее и тяжелее. Я дал клятву твоей матери, и я сдержу ее. Потрачу столько времени, сколько потребуется. И пусть в мою дверь стучатся предложения получше… Но ты молода. Вся жизнь у тебя впереди. Никто не посмеет обвинить тебя, если ты остановишься.

– Я справлюсь, – Шай улыбнулась и смахнула слезы. – И ведь у меня нет другой жизни пока, верно?

– Ты – моя опора, – сказал Лэмб, отбрасывая одеяло с ее постели. – Дочь или нет, не важно.

– Наверное, я просто очень устала.

– А кто бы не устал?

– Все, чего я хочу, это вернуть их назад, – прошептала она, скользнув под одеяло.

– И мы вернем их, – северянин заботливо укрыл ее и опустил на плечо тяжелую ладонь. Шай в этот миг почти верила ему. – А теперь поспи немного…

В комнате царила темнота, за исключением робкого рассвета, проглянувшего между занавесками и окрасившего в серый цвет одеяло Лэмба.

– Ты в самом деле намерен драться с этим Гламой Золотым? – спросила она после недолгого молчания. – Он кажется неплохим человеком.

Лэмб не отвечал очень долго. Шай даже подумала, что он уснул.

– К своему стыду, должен признаться, – проговорил он наконец. – Я убивал лучших, чем он, людей по более мелочным причинам.

Компаньон поневоле

Вообще-то, Темпл не мог не признать, он был человеком, который не соответствовал его же собственным высоким требованиям. Да и низким тоже. Он принимал участие в мириадах начинаний, большинства из которых приличный человек постыдился бы. В итоге из-за смеси разочарования, нетерпения и увлечения новыми идеями он не мог припомнить хоть какое-то дело, доведенное до конца, не брошенное на полпути или потерпевшее полный крах.

Вот поэтому лавка Маджуда, приближающаяся к завершению, стала для него приятной неожиданностью.

Один из сулджиков, что путешествовал с Братством через равнины, оказался мастером-кровельщиком. Лэмб приложил свои девять пальцев к каменной кладке и показал отличное умение. Позже появились Бакхормы всей семьей, распилили бревна на доски и обшили стены. Даже лорд Ингелстед на время перестал просаживать деньги в карты и дал совет, что касается покраски. Плохой совет, но ведь это не главное.

Темпл вышел на улицу, придирчиво оглядывая фасад почти законченного здания – не хватало лишь перил и стекол в окнах, – и не сумел сдержать улыбку до ушей, самую радостную и довольную за последнее время. И чуть не свалился от приятельского хлопка по плечу.

Обернувшись, он ожидал увидеть холодное лицо Шай, явившуюся напомнить, что долг давно не погашался, и остолбенел.

За его спиной стоял мужчина. Невысокий, но широкоплечий. Лицо его обрамляли рыжие бакенбарды. Через толстые стекла очков глаза его казались маленькими, а улыбка по сравнению с ними выглядела огромной. На нем отлично сидела пошитая по мерке одежда, но руки покрывали отметины от тяжелой работы.

– А я и не надеялся увидеть столь великолепное творение плотницкого искусства в этой глуши! – Он презрительно кивнул в сторону деревянных сидений, беспорядочно окруживших амфитеатр. – Разве что-то другое можно увидеть в здешней разрухе? – Схватив Темпла за руку, он указал на лавку Маджуда. – Это прекрасный пример воплощения в жизнь плотницкого ремесла! Строгие линии, тщательная работа, смелое смешение различных стилей, которое прекрасно подчеркивает присутствие здесь авантюристов из множества стран и народов, которые осваивают целину. И все это от моего имени! Я поражен, сударь!

– Вас… зовут…

– Точно! – он ткнул пальцем в вывеску над парадным входом. – Я – Хонриг Карнсбик, ценнейшая часть общества «Маджуд и Карнсбик». – Он обхватил Темпла и расцеловал его в обе щеки, потом выудил из жилетного кармана монету. – Это небольшая прибавка к вашей оплате. Щедрость всегда приносит плоды, как я утверждаю!

– Вы утверждаете? – Темпл глянул на серебряную монету в пять марок.

– Утверждаю! Не всегда деньгами, не всегда сразу, но очень часто приносит плоды добра и дружбы, которые, в конечном счете, дороже любых денег.

– Дороже денег? Я хочу сказать, вы так считаете?

– Именно так! А где мой партнер, Маджуд? Где этот старый скряга с сердцем, вытесанным из скалы?

– Не думаю, что он ждал вашего приезда…

– Я тоже не ждал! Но как мне было оставаться в Адуе в то время, как… все это… – Он широко раскинул руки, будто желая обхватить суетливый, шумный и вонючий Криз. – Все это живет без меня! Кроме того, у меня появилась увлекательнейшая новая идея, которую я просто обязан обсудить с ним. В наше время пар служит…

– Что?

– Все техническое сообщество взволновано после демонстрации новой поршневой машины Скигбарда, приводимой в действие сжиганием угля.

– Чем? Что?

Карнсбик поднял очки на лоб и окинул взглядом холмы за городской чертой.

– Первые пробы минералов оказались весьма обнадеживающими. Я подозреваю, мальчик мой, что золото в этих горах черное! Черное, как… – Он замер, уставившись на крыльцо дома. – Нет… Не может быть… – Опустил вниз очки и открыл рот. – Знаменитый Иосиф Лестек?

Закутанный в одеяло, с многодневной седой щетиной на щеках актер озадаченно моргал в дверях.

– Ну… да…

– Многоуважаемый сударь! – Карнсбик взбежал по ступеням, напугав одного из сыновей Бакхорма так, что тот уронил молоток, схватил Лестека за руку и затряс напористее, чем справилась бы любая паровая машина. – Для меня честь познакомиться с вами! Великая честь! Я наслаждался вашим Байазом на одном из спектаклей в Адуе! Подлинное восхищение!

– Вы слишком добры ко мне, – бормотал актер, в то время как неистово обходительный партнер Маджуда заталкивал его в лавку. – Хотя я уверен, что мое лучшее представление еще впереди…

Темпл смотрел им вслед. Карнсбик оказался вовсе не таким, как ожидалось. Но ведь так часто бывает в жизни. Он вновь задумался, с чувством удовлетворения рассматривая стройку, и опять чуть не упал от удара по плечу. Серьезно разозлившись, он повернулся к Шай:

– Да получишь ты свои деньги, кровососка!

На это раз позади него оказался уродливый парень с маленьким личиком и огромным лысым черепом.

– Мэр… хочет… тебя… видеть… – протянул он нараспев, будто слова плохо заученной роли.

Темпл мысленно перебрал все причины, по которым кто-то из обладающих здесь властью хотел бы его смерти.

– Ты уверен, что меня? – Посыльный кивнул. Темпл проглотил комок в горле. – А она сказала зачем?

– Не говорила. Не спрашивал.

– А если я не захочу пойти?

Крохотное личико сморщилось от непосильного умственного усилия.

– Отказ… не обсуждался…

Быстро посмотрев по сторонам, Темпл убедился, что ни от кого из людей поблизости помощи он не получит. А кроме всего прочего, Мэр была в числе людей, чьи распоряжения здесь принято выполнять. Если она захотела с ним повидаться, то добьется своего любым способом. Он беспомощно передернул плечами, как лист под порывами ветра, и доверился Богу. Последнее время Он не подводил.

Мэр пристально глядела через разделяющий их стол. Довольно долго тянулась глубокомысленная тишина. Люди с завышенной самооценкой обычно наслаждаются, когда предстают перед другими в подобном образе, мысленно внимая лестным отзывам, которыми должны осыпать их восхищенные зрители. Но Темпл воспринимал молчание, как пытку. В ее оценивающем взгляде он видел собственное разочарование от осознания своей никчемности и вертелся на стуле, страстно желая, чтобы испытание прекратилось.

– Я чрезвычайно польщен любезным приглашением, ваше мэр… ство… – выдавил он, обессилев окончательно. – Но…

– Зачем ты здесь?

Старик под окном, который до сего мгновения ничем не выдавал своего присутствия, издал дребезжащий смешок.

– Иувин и брат его Бедеш обсуждали этот вопрос семь лет и чем больше спорили, тем дальше уходили от ответа. Я – Захариус, – он подался вперед, протягивая ладонь с узловатыми кривыми пальцами и черными полумесяцами грязи под ногтями.

– Как Мага? – спросил Темпл, осторожно пожимая руку.

– Именно. – Старик вцепился в его ладонь, потрогал мозоль на указательном пальце, которая сохранялась, несмотря на то, что Темпл не держал перо уже много недель. – Грамотей, – сказал Захариус, и кучка голубей на подоконнике внезапно пришла в ярость, хлопая крыльями и бросаясь друг на друга.

– Я владею многими ремеслами. – Темплу удалось вырвать пальцы из удивительно цепкой ладони старика. – Я обучался истории, богословию и законам в Великом Храме Дагоски у Хаддиша Кадии. – Услышав это имя, Мэр резко вскинула голову. – Вы его знали?

– Целую жизнь тому назад. Я восхищалась этим человеком. Он всегда провозглашал и делал одно и то же. Делал то, что считал правильным, независимо от того, насколько было тяжело.

– Я – полная его противоположность, – вздохнул Темпл.

– Различные цели требуют приложения различных талантов, – подчеркнула Мэр. – У тебя есть опыт в составлении соглашений?

– Так получилось, что я составлял договор о мирном соглашении и перенесении границы. Раз или два, когда жил в Стирии. – Он принял участие в позорном и совершенно незаконном захвате чужой земли, но честность – удел плотников и священников, а никак не законников.

– Я хочу, чтобы ты подготовил соглашение для меня, – заявила Мэр. – Такое, чтобы Криз и часть Дальней Страны вокруг него перешли бы под управление и защиту Империи.

– Старой Империи? Но большинство переселенцев родом из Союза. Мне кажется, разумнее было бы…

– Только не в Союз!

– Понимаю. Не хочу нарываться на неприятности… Последнее время я ввязываюсь в них слишком часто. Но мне кажется, что единственный закон, который уважают здесь, это тот, у которого острие на конце.

– Сейчас да, вполне возможно, – Мэр не отрывалась от окна, изучая толпу, роящуюся внизу. – Но золото иссякнет, старатели уедут прочь. Пушные звери разбегутся – уедут прочь трапперы. За ними игроки, разбойники, шлюхи… И кто же останется? Такие, как твой друг Бакхорм, который построил дом и разводит коров в дне пути от города. Или твой друг Маджуд, о чью чудесную лавку и кузницу при ней ты мозолил руки несколько минувших недель. Люди, которые выращивают товары, изготавливают товары, продают товары. – Возвращаясь к столу, она грациозно подхватила бутылку и стакан. – Эти люди уважают законы. Может, они не любят законников, но принимают их как неизбежное зло.

Она плеснула в стакан, но Темпл отказался.

– У нас со спиртным были долгие и болезненные беседы, и мы пришли к мнению, что согласие между нами невозможно.

– Мы с выпивкой тоже не слишком дружим. – Она пожала плечами и отставила бутылку. – Но продолжим обсуждение.

– Я подготовил черновик. – Захариус порылся в складках плаща, повеяв запахом гнилого лука, и вытащил папку бумажек, разных по размеру и исчерканных самым неразборчивым почерком, какой Темпл видел. – Вот тут я выделил основные вопросы. В идеале – статус анклава, наполовину автономии, под протекторатом Империи с выплатой номинальных налогов в метрополию. Есть прецедент. Город Колкиса обладает похожим статусом. Этот, как его… Ну, как эта штука называется? Ну, вы знаете… – Он зажмурился и хлопнул себя по лбу, как будто мог выбить ответ.

– А у вас есть опыт в обращении с законом, – оценил Темпл, полистав бумаги.

– С Имперским законом, – отмахнулся старик измазанной соусом рукой. – И причем, весьма старым. Но соглашение должно учитывать законодательство Союза, а также местные традиции.

– Приложу все усилия. Но договор ничего не значит, пока его не подпишут представитель местного населения и… Ну, я полагаю, император должен подписать тоже.

– Имперский легат обладает частью полномочий императора.

– У вас кто-то есть на примете?

Мэр и Захариус переглянулись.

– Говорят, легионы легата Сармиса всего в четырех неделях пути отсюда.

– Насколько я понимаю, легат Сармис не совсем тот человек, которого уместно приглашать. А его легионы – тем более.

– Уже речь не идет о выборе, – Мэр обреченно пожала плечами. – Папаша Кольцо желает привести Криз в Союз. Насколько мне известно, переговоры зашли довольно далеко. Но я не позволю им завершиться.

– Понимаю, – кивнул Темпл.

Их противостояние перешло на межгосударственный уровень и на этом, похоже, не остановится. Но разгорающиеся споры кормят и поят законников. Темпл вдруг признался себе, что испытывает определенную тягу вновь заняться ремеслом стряпчего. Если бы это не было так похоже на легкий путь.

– Сколько времени тебе понадобится, чтобы подготовить документ? – спросила Мэр.

– Несколько дней. Но я должен завершить лавку Маджуда…

– Займись моим делом в первую очередь. Плата составит двести марок.

– Две… сотни?

– Достаточно?

Нет, это точно легкий способ. Темпл откашлялся, и все равно голос оставался охрипшим.

– Вполне достаточно, но… Вначале я закончу стройку. – Удивление от собственного упрямства оказалось сильнее, чем от щедрости Мэра.

– Ты – человек, который любит все доводить до конца, – одобрительно кивнул Захариус.

– Совсем наоборот, – только и смог улыбнуться Темпл. – Но мне всегда хотелось им стать.

Праздник

Они собрались почти все. Былое Братство воссоединилось вновь. Конечно, кроме Лифа и остальных, кто остался лежать в земле там, на равнинах, плоских и пустых. Но остальные пришли. Смеялись, хлопали друг дружку по плечам, врали напропалую о своих успехах. Вспоминали кое-какие события из их путешествия, невольно окрашивая в розовые тона. Многие отмечали, в каком прекрасном здании теперь размещена компания «Маджуд и Карнсбик». Наверное, Шай тоже следовало обмениваться шутками, чтобы не отстать от остальных. Ведь как давно она в последний раз развлекалась по-настоящему? Но она всегда замечала, что предстоящую вечеринку легче ждать и обсуждать, чем участвовать в ней.

Даб Свит горько жаловался на старателей, которых водил в холмы. Они умудрились «кинуть» его раньше, чем он «кинул» их. Кричащая Скала кивала и неодобрительно ворчала, когда он ошибался в рассказе. Иосиф Лестек пытался охмурить одну из шлюх историями из расцвета его известности. А она невинно интересовалась, было ли это до постройки амфитеатра, возраст которого насчитывал самое малое тысячу лет.

Савиан с Лэмбом переговаривались в углу, как будто дружили с раннего детства. Хеджес уединился в другом, не расставаясь с бутылкой. Бакхорм с женой прихватили весь свой выводок, который теперь путался в ногах у гостей. Ну, понятное дело, за исключением тех, кто погиб в диких краях.

Шай вздохнула и помянула глотком Лифа и прочих, кого теперь с ними не было. Наверное, в обществе мертвых она чувствовала бы себя более уместно.

– И я пас стадо, плетясь в хвосте у этих людей!

Она повернулась к двери и застыла от неожиданности. Там стоял более успешный брат-близнец Темпла – в новенькой черной одежде, вычищенный, словно принц, с коротко подстриженной пропыленной бородой. У него откуда-то взялась новая шляпа, а в придачу к ней новые манеры, которые подходили больше хозяину дома, чем строителю.

Шай почувствовала укол разочарования, и не столько от того, что увидела его таким новым и необычным, а от того, что поняла – хотела она увидеть прежнего.

– Темпл! – раздались веселые голоса.

Народ столпился, чтобы поздороваться с ним.

– Кто бы мог подумать, что такого плотника можно выловить из реки?! – восклицал Карнсбик, обнимая его за плечи, словно знал всю жизнь.

– В самом деле, удачная находка! – поддакнул Маджуд, как если бы сам выловил Темпла из реки, а потом ссудил деньги, а Шай в то время была где-то в дюжине миль.

Она провела языком по зубам, размышляя, как же трудно в этом мире получить заслуженную благодарность. Хотела плюнуть, но, увидев заранее осуждающий взгляд Лулайн Бакхорм, проглотила слюну.

Наверное, она должна радоваться, что спасла утопающего и подтолкнула его к лучшей жизни, несмотря на прямо противоположное мнение окружающих. Хоть в колокола звони! Но вместо того испытывала мерзкое чувство, будто ее тайна стала достоянием общественности, а потом сообразила, что размышляет, кто же мог ее разболтать, и ощутила досаду, которая перешла в злость на саму себя за детские обиды. Поэтому Шай отвернулась лицом к стене и отхлебнула из бутылки. Бутылка, черт побери, не изменит тебе никогда! Она всегда разочаровывает тебя одинаково.

– Шай?

Она натянула маску удивления, будто увидела его только сейчас.

– О! Если это не всеми любимый утопленник, то, должно быть, величайший зодчий собственной персоной.

– Он самый, – сказал Темпл, приподнимая новенькую шляпу.

– Выпьешь? – Она протянула бутылку.

– Мне не стоит пить.

– Слишком хорош, чтобы пить со мной?

– Недостаточно хорош. Я никогда не могу остановиться на полпути.

– На полпути куда?

– Лицом в блевотине. Так у меня обычно заканчивается.

– А ты отпей, а я тебя поймаю, если вздумаешь падать.

– Похоже, не в первый раз. – Он поднес горлышко к губам и скривился, будто получил сапогом промеж ног. – Боже! Из чего это гонят?!

– Я думаю, это один из тех вопросов, на которые лучше не знать ответа. Как и на тот, сколько стоит твой наряд.

– Я торговался изо всех сил, – он постучал себя в грудь, стараясь вернуть голос. – Ты бы гордилась мной.

– Гордость мне не к лицу, – фыркнула Шай. – По-любому, думаю, дороговато для человека, который в долгах по уши.

– В долгах, говоришь?

Вот это была привычная тема, по крайней мере.

– В последний раз, когда мы обсуждали твой долг…

– Сорок три марки?

С глазами, лучащимися торжеством, он протянул вперед палец, с которого, тихонько покачиваясь, свисал кошелек.

Шай моргнула, а потом схватила кошелек и порывисто раскрыла его. Внутри оказалась куча монет самой разной чеканки, из тех, что имели хождение в Кризе, но по большей части серебряные. На глазок – около шестидесяти марок.

– Ты принялся за воровство?

– Еще хуже. За законы. Я добавил еще десять марок сверху в благодарность за помощь. В конце концов, ты спасла мне жизнь.

Она понимала, что должна улыбнуться, но почему-то, наоборот, скривилась.

– Ты уверен, что твоя жизнь стоит столько?

– Для меня, да. А ты думала, что я никогда не заплачу.

– Я думала, что ты при первой же возможности выскользнешь и удерешь ночью. Или раньше умрешь.

– Об этом я тоже подумывал, – вскинул брови Темпл. – Похоже, я удивил нас обоих. Надеюсь, что приятно.

– Конечно, – соврала она, пряча кошелек.

– А ты не собираешься пересчитать?

– Я тебе доверяю.

– Да? – Он выглядел взаправду удивленным ее словами, как и она тем, что произнесла их.

– Если там обнаружится недостача, я всегда смогу выследить тебя и убить.

– Хорошо осознавать, что о тебе помнят.

Они постояли, помолчали, прислонившись к стене и озирая комнату, полную веселой болтовни их друзей. Шай скосила глаза и обнаружила, что Темпл глядит на нее, словно проверяет – смотрит она на него или нет? Она притворилась, что решила понаблюдать за Хеджесом. Внезапно она почувствовала стеснение, что Темпл стоит так близко. Как будто после погашения долга исчезло что-то, что связывало их.

– Это здание – отличная работа! – Ничего лучшего не пришло ей в голову для разговора даже после размышлений.

– Отличная работа, и выплаченный долг. Кое-кто из моих знакомых не узнал бы меня.

– Я не уверена, что узнаю тебя.

– Это хорошо или плохо?

– Не знаю.

Снова повисло молчание. А в комнате становилось все жарче и жарче от собравшихся людей. И лицо Шай разгорелось тоже. Она передала Темплу бутылку. Тот не отказался, отхлебнул хороший глоток и вернул. Она тоже отпила.

– И о чем нам теперь говорить, когда ты больше не должен?

– О том же, о чем и все, я полагаю.

– А о чем они говорят?

Темпл, прищурившись, оглядел комнату.

– Кажется, обсуждение качества моей работы имеет успех…

– Еще немножко, и гордыня переполнит тебя настолько, что подломятся ноги.

– Многие говорят о грядущем бое…

– Я достаточно о нем наслышана.

– Ну, всегда остается погода.

– Я тут недавно заметила – на главной улице очень грязно.

– А я слышал, скоро станет еще грязнее.

Он усмехнулся уголком рта, и Шай улыбнулась в ответ. В конце концов, расстояние между ними не стало больше.

– Может, скажешь пару слов для начала? – Когда перед Шай возник откуда ни возьмись Карнсбик, она поняла, что уже слегка перебрала.

– Слов о чем? – спросила она.

– Прости, моя дорогая, но я обратился к этому господину. Ты удивлена?

– Не уверена, что меня поразило больше: что я – «дорогая» или что он – «господин».

– Настаиваю на обоих определениях, – сказал изобретатель, хотя Шай не до конца поняла, что же он имел в виду. – И кто, как не бывший духовный наставник бывшего Братства, зодчий и главный плотник этого великолепного здания, должен обратиться к нашему небольшому собранию по случаю завершения строительства?

Темпл поднял ладони, признавая полную капитуляцию, пока Карнсбик выталкивал его на середину. А Шай еще отпила из горлышка. Так она меньше злилась.

Похоже, между этими двумя событиями имелась связь.

– Мой старый учитель обычно говорил, что человек познается по его друзьям! – обратился Темпл к собравшимся. – И оказывается, что я – вовсе не такое дерьмо, как сам о себе думал.

– Не такое! Не такое! – раздались крики, перемежаемые взрывами хохота.

– Еще совсем недавно я не знал ни одного человека, которого мог бы назвать порядочным. Теперь могу наполнить ими комнату, которую сам построил. Я часто задавался вопросом: зачем люди едут сюда, в эту заброшенную задницу мира? Наконец я нашел ответ. Они хотят стать частью чего-то нового. Жить в новой стране. Стать новыми людьми. Я могу умереть на равнинах, и вряд ли кто-то оплакивал бы меня. Но Братство приняло меня и дало мне еще одну попытку, которую я едва заслуживал. Не многие рвались принять участие в моей судьбе, но… нашелся один человек. Мой старый учитель обычно говорил – праведник узнается по тому, что он дает взаймы тем, кто не может вернуть. Сомневаюсь, что любой, кому довелось с ней торговаться, согласится со мной, но я всегда числил Шай Соут среди праведных людей.

По толпе пробежал одобрительный шепот, несколько человек подняли стаканы, а Корлин хлопнула Шай, которая выглядела довольно кисло, по спине.

– Мой старый учитель обычно говорил: лучшее деяние – постройка нового дома. Он дает что-то тем, кто будет жить в нем, тем, кто заходит в гости, даже тем, кто просто проходит мимо. Я редко прилагал усилия за свою жизнь, но постарался, чтобы это здание получилось хорошим. Будем надеяться, что оно простоит дольше, чем многие из соседних. И возможно, Бог дарует ему свою милость, как даровал ее мне, когда я упал в реку, и это принесет счастье и богатство его обитателям.

– Всем выпивка за мой счет! – проревел Карнсбик.

Жалобные стенания Маджуда затерялись во всеобщем топоте, когда люди бросились к столу, где стояли бутылки.

– За главного плотника! – Изобретатель сунул стакан в руку Темпла и, улыбаясь до ушей, щедро налил.

Темпл не сумел отказаться. Пускай у него и бутылки постоянные разногласия, но если она его прощает, почему он не может сделать ответный шаг? Разве всепрощение не угодно Богу? Выпивке его не одолеть.

Поэтому он не отказался и от второго стакана.

– Отличный дом, парень, я всегда знал, что у тебя есть скрытые таланты. – Подошел Даб Свит и налил третий. – Какой смысл от таланта, если его скрывать?

– Вот именно, – согласился Темпл, пропуская четвертый.

Быть может, он еще не называл бы содержимое вкусным, но больше не считал, что глотает раскаленный моток проволочных обрезков. Никто не может напиться с четырех стаканов.

Бакхорм вытащил откуда-то скрипку и наяривал веселую мелодию. Кричащая Скала за его спиной жестоко избивала барабан. Начались танцы. Ну, или, по крайней мере, добросовестные прыжки и топот под музыку, хотя и не совсем с нею в лад. Великодушный судья мог назвать это танцами, а в Темпле с каждым новым выпитым стаканом все сильнее и сильнее утверждался добрый судья. Настолько, что когда Лулайн Бакхорм положила ему на плечи маленькие, но сильные руки, он не возражал и устроил серьезное испытание половицам, которые с великим тщанием сам прибивал несколько дней тому назад.

Шум и жара в комнате росли на глазах, вокруг кружились смеющиеся, блестящие от пота лица, но, черт побери, он веселился так, как не веселился уже очень давно. В такую ночь он вступил в Роту Щедрой Руки, полагая, что судьба наемника – это дружба с настоящими людьми, которые плечом к плечу встречают опасности и смеются в лицо врагам, а вовсе не грабят, режут и насилуют в свое удовольствие. Лестек попытался добавить к музыке свое пение, но раскашлялся, и его вывели на свежий воздух. Темплу показалось, что он видел Мэра, которая неторопливо беседовала с Лэмбом под пристальным взглядом телохранителей-головорезов. Потом он танцевал с одной из шлюх, нахваливая ее изысканный наряд, хотя платье ее было откровенно вызывающим и вульгарным, но она все равно ничего не слышала и громко переспрашивала. Потом он оказался в паре с одним из кузенов Джентили и хвалил его наряд, измазанный грязью из шурфа и смердящий, словно свежеразрытая могила, но старикашка расплылся от удовольствия. Мимо величественно проплыла Корлин, танцующая с Кричащей Скалой, обе выглядели серьезными, как судьи, и обе пытались вести. Темпл чуть язык не проглотил от несоответствия этой парочки. Вдруг он оказался лицом к лицу с Шай. Они старались изо всех сил и вполне преуспели, несмотря на наполовину полный стакан в его руке и наполовину пустую бутылку в ее.

– Никогда бы не подумала, что ты танцуешь! – прокричал Темпл ей на ухо. – Ты такая суровая.

– Думала то же самое о тебе, – горячее дыхание коснулось его щеки. – Ты такая размазня.

– Ты полностью права. Моя жена говорила то же.

– Ты женат? – на миг Шай напряглась.

– Был женат. Имел дочь. Они умерли. Давным-давно, как теперь представляется. Но иногда кажется, что не так и давно.

Она сделала глоток, косо глядя поверх горлышка бутылки. И что-то в ее глазах заставило горло Темпла сжаться. Он наклонился, чтобы сказать что-то, но тут Шай схватила его за голову и яростно поцеловала. Если бы у него имелось время, то Темпл сообразил бы, что она не создана для нежных поцелуев, но пока он размышлял, ответить на поцелуй или отодвинуться и чего вообще ему хотелось бы больше, она отпустила его и умчалась танцевать с Маджудом, оставив зодчего лицом к лицу с Корлин.

– Если рассчитываешь получить еще один от меня, то советую подумать еще раз, – проворчала та.

Темпл прислонился к стене. Голова кружилась, пот заливал глаза, а сердце бешено колотилось. Словно приступ лихорадки. Странно, что может натворить обмен малой толикой слюны. Ну, наряду с несколькими стаканами спиртного после десяти лет трезвости. Он задумчиво посмотрел в свой стакан, размышляя – не треснуть ли его о стену. Но потом пожалел добро и опрокинул в себя.

– Ты в порядке?

– Она меня поцеловала, – пробормотал он.

– Шай?

Темпл кивнул и только потом осознал, что беседует с Лэмбом и что, вполне возможно, болтать языком – не самый умный поступок в жизни. Но здоровенный северянин просто улыбнулся.

– Ну, как раз этому я удивлен меньше всего. Все Братство видело, что к тому дело идет. Взгляды, мелочные придирки, споры. Самый что ни на есть обычный случай.

– Так почему никто не сказал?

– Да некоторые только об этом и говорили.

– Я имею в виду, мне не сказал.

– Что касается меня, то я поспорил с Савианом, когда же это случится. Он утверждал, что гораздо раньше, но я победил. А он довольно забавный ублюдок, Савиан этот.

– Он… что? – Темпл не знал теперь, что же его больше потрясло – поцелуй Шай или что Савиана кто-то может счесть забавным. – Жаль, что я оказался настолько предсказуемым.

– Люди обычно ищут привычный выход из положения. Требуется закалка игрока, чтобы бросить вызов обыденности.

– Значит, у меня ее и в помине нет?

Лэмб слегка пожал плечами, будто услышал вопрос, не нуждающийся в ответе. Приподнял потертую шляпу.

– Ты куда? – удивился Темпл.

– А что, я не имею права развлечься по-своему? – Он опустил ладонь на плечо Темпла. Дружескую, отеческую ладонь, но устрашающе тяжелую. – Будь с ней осторожнее. Она не такая суровая, как кажется.

– А я? Я даже не кажусь суровым.

– Это верно. Если Шай пырнет тебя ножом, я не стану ломать ей ноги.

К тому времени, когда Темпл решил, что понял шутку, Лэмб уже ушел. Даб Свит, завладев скрипкой, забрался на стол и принялся топать с такой силой, что тарелки прыгали, при этом пилил струны, словно они затянулись вокруг шеи его любимой и оставались считаные мгновения, чтобы ее спасти.

– Я думала – мы танцевали!

Щеки Шай раскраснелись, глубокие и темные глаза сияли. По какой-то причине, до сути которой Темпл не собирался докапываться, поскольку тогда запутался бы окончательно, она ему очень нравилась. Да в гробу он всех видал! Темпл выплеснул выпивку резким и мужественным движением запястья, но оказалось, что стакан и так пуст. Тогда он попытался вырвать бутылку из пальцев Шай, но она перехватила его руку, и они кинулись в гущу топочущих тел.

Прошло много времени с той поры, как Шай последний раз напивалась всерьез, но сноровка вернулась очень быстро. Ставить одну ногу перед другой оказалось довольно сложной задачей, для решения которой она предельно сосредоточилась и не отрывала взгляд от земли. В гостинице горел слишком яркий свет. Камлинг что-то бормотал о правилах, предусмотренных для гостей, но она рассмеялась ему в лицо и ответила, что в его сраном заведении шлюх всегда больше, чем гостей. Темпл смеялся вместе с ней, забрызгав бороду слюной. Поднимаясь следом за ней по лестнице, он схватил Шай за задницу, что сперва рассмешило ее, а потом разозлило. Она стукнула его и едва не сбила с ног, но в последний миг успела схватить за рубаху и не дала сломать шею на ступеньках. Попросила прощения за рукоприкладство, но он ответил, что это чепуха, и начал целовать ее. Его губы на вкус были, как выпивка, но Шай не нашла, что это плохо.

– А разве Лэмб не здесь?

– Сегодня он останется у Мэра.

К тому времени все вокруг вертелось, как в гребаном Аду. Она искала ключ по своим карманам, потом по его карманам. После они привалились к стене и снова целовались. Шай чувствовала, что кроме его языка и дыхания у нее полон рот собственных волос. Дверь открылась, и они ввалились внутрь, упав на едва освещенные половицы. Шай забралась сверху, рыча и ощущая жгучую отрыжку, но сглотнула ее – на вкус она ничем не отличалась от пойла на вечеринке. Темпл не собирался возмущаться или, скорее всего, даже не заметил. Он был слишком увлечен пуговицами на ее рубашке, работая так сосредоточенно, как если бы они не превосходили по размерам булавочную головку.

Шай заметила, что дверь до сих пор открыта, и толкнула ее, но неверно оценила расстояние и лишь отбила кусок штукатурки. Почему-то это ее развеселило. Смеясь, она закрыла дверь со второго удара, а к тому времени Темпл справился с рубашкой и начался целовать ей грудь. Было немного щекотно. Собственное тело казалось ей слишком бледным и незнакомым. Шай задумалась, а когда она последний раз занималась чем-то подобным, сообразив, что очень-очень давно. Вдруг Темпл остановился, только глаза поблескивали в полутьме.

– Мы правильно поступаем? – спросил он так серьезно и вместе с тем комично, что Шай едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.

– Откуда я знаю, мать моя женщина?! Снимай штаны!

Извиваясь, она попыталась освободиться от собственных штанов, но поняла, что поспешила и не сняла сперва сапоги. А теперь уже стало поздно. Она рычала и дрыгала ногой, пояс метался, будто змея, ножны соскочили с него и с грохотом ударились о стену, но в конце концов ей удалось сбросить один сапог и стянуть одну штанину, на чем она и успокоилась.

Скорее раздевшись, чем нет, они забрались на кровать, перепутались руками и ногами, разгораясь и извиваясь от удовольствия. Темпл запустил ладонь ей между ног, Шай подалась навстречу. Меньше хихиканья и больше хриплого дыхания. Яркие точки кружились под опущенными веками. Она поняла, что сейчас свалится с кровати, если не откроет глаза, но стало только хуже – комната летела по кругу. Дыхание становилось все громче, впрочем, как и биение сердца, теплая кожа прикасалась к теплой коже, а пружины старого матраца скрипели и жаловались, но всем было на них начхать.

Смутные воспоминания о брате и сестре, о качающемся Галли, о Лэмбе и будущем бое пытались пробиться откуда-то извне, но она разогнала их, словно дым, и закружилась вместе с непоседливым потолком.

В конце концов, когда у нее последний раз было хоть какое-то развлечение?

– О-о-о… – простонал Темпл. – Только не это…

Он повторил стон, жалобный, как у грешника в Преисподней, который столкнулся с вечными муками, и горько сожалел о жизни, впустую разменянной на потворство греху.

– Боже, помоги мне…

Но, очевидно, Бог сам решал, кому помогать, и Темпл никак не мог повлиять на его решение. Уж после минувшей бурной ночи точно.

Боль причиняло все. Одеяло на голых ногах. Муха, несмело гудевшая под потолком. Солнце, которое, крадучись, выглядывало из-за края занавески. Звуки жизни Криза и смерти Криза за нею. Теперь он вспомнил, почему бросил пить. Вот чего не мог вспомнить – откуда взялась решимость начать все сначала.

Вздрогнув от резкого булькающего звука, который, оказалось, и разбудил его, Темпл сумел чуть-чуть приподнять голову и увидел Шай, стоявшую на четвереньках над ночным горшком. Полностью голая, за исключением одного сапога и обмотавшихся вокруг лодыжки штанов, она блевала, судорожно напрягаясь, отчего ребра натягивали кожу на боках. Луч света из окна падал ей на спину, ярко освещая лопатку с большим шрамом, похожим на перевернутую букву.

Она повернулась, уставила на Темпла глаза, обведенные темными кругами, и вытерла «нитку» слюны с уголка рта.

– Еще поцелуй?

Звук, который он издал, – смесь отрыжки, смеха и стона, Темпл не смог бы повторить и после года старательных упражнений. Да и зачем бы ему это понадобилось?

– Надо бы глотнуть свежего воздуха, – сказала Шай, подтягивая штаны.

Застегнуть ремень она не потрудилась, и штаны сползли, обнажая ягодицы, когда она шагнула к окну.

– Только не это… – взвыл Темпл, но не сумел остановить ее.

Да и как это сделать, если не в силах пошевелиться. Шай отдернула занавески и распахнула окно, в то время как он безуспешно пытался спасти глаза от слепящего света.

Ругаясь, на чем свет стоит, Шай принялась что-то искать под соседней кроватью. Темпл едва поверил своим глазам, когда она вынырнула с бутылкой, заполненной на четверть. Вытащив пробку зубами и усевшись, она собиралась с духом, как пловец, собирающийся прыгнуть в ледяную воду.

– Ты же не хочешь…

Запрокинув голову, она глотнула, вытерла губы тыльной стороной ладони, напрягла мускулы живота, отрыгнула, скривилась, передернулась и протянула бутылку Темплу:

– Будешь?

– О, Боже… Нет. – Его замутило только от одного вида выпивки.

– Единственный способ полечиться…

– Лечить рану от кинжала новым ударом?

– Когда начинается поножовщина, трудно остановиться.

Она накинула рубашку на шрам, застегнула несколько пуговиц, но ошиблась с петельками. Поглядев на перекошенную одежду, махнула рукой и откинулась на спину на второй кровати. Темпл не мог сказать наверняка – видел ли он человека, более измочаленного и подавленного? Ну, если отбросить случаи, когда он смотрелся в зеркало.

Потом он задумался: может, стоит одеться? Некоторые из разбросанных по полу грязных тряпок имели отдаленное сходство с его новым костюмом, но как это проверить? Как вообще проверить хоть что-то? Он заставил себя сесть, так медленно спустив ноги с кровати, будто они были отлиты из свинца. Когда удостоверился, что желудок временно не бунтует, сказал Шай:

– Ты их найдешь, будь уверена.

– Уверена?

– Никто не заслуживает удачи больше, чем ты.

– Откуда тебе знать, чего я заслуживаю. – Она закинула руку за голову, скрыв ее костлявыми плечами. – Ты не догадываешься, что я творила.

– Неужели вела себя хуже, чем этой ночью?

Но она не засмеялась. Смотрела мимо него, будто выискивая что-то вдали.

– Когда мне было семнадцать лет, я убила одного парня.

– Ну, да, – поперхнулся Темпл. – Это похуже будет.

– Я сбежала с фермы. Терпеть ее не могла. Терпеть не могла мою мать-стерву. Терпеть не могла отчима…

– Лэмба?

– Нет, первого. Моя мамаша сменила их немало. Я себе навыдумывала, что возьму и открою лавку. Но все с самого начала пошло не так. Я не хотела убивать того мальчишку, но ударила его с перепугу. – Она почесала горло кончиком пальца. – Он истек кровью.

– Он это заслужил?

– А ты как думаешь? Заслужил, конечно. Но у него была семья, они преследовали меня, я бежала, оголодала, начала воровать. – Шай говорила мертвым монотонным голосом. – Через какое-то время я пришла к пониманию, что ничего хорошего не дастся тебе за здорово живешь, а отнять легче, чем заработать. Я связалась с одной отвратной шайкой и утянула их еще глубже, на самое дно. Больше грабежей, больше убийств. Может, кое-кто из них сам докатился до такого, а может, и нет. Кто получает по заслугам?

Темпл вспомнил Кадию. Приходилось признать, что Бог в некоторых случаях ведет себя подобно куску дерьма.

– В конце концов, половина Ближней Страны была заклеена объявлениями, что меня разыскивают. Меня называли Драконицей, боялись меня и назначили плату за мою голову. Пожалуй, больше никогда в жизни я не сознавала, что чего-то стою. – Она скривилась, на миг показав зубы. – Потом поймали какую-то женщину и повесили вместо меня. Она даже не была похожа на меня, но умерла, а я вышла сухой из воды. Не понятно почему.

Повисла тяжелая тишина. Шай подняла бутылку и несколько раз хорошенько глотнула, дергая горлом. Потом втянула воздух, выпучив глаза. Темпл понимал, что сейчас – самый подходящий случай пробормотать извинения, вскочить и убежать. Еще насколько месяцев назад дверь за ним уже захлопнулась бы. Долги уплачены, следовательно, в этот раз он поступил порядочнее, чем обычно.

Но в этот раз он вдруг понял, что не хочет уходить.

– Если ты хочешь, – сказал он, – чтобы я поддержал твое самобичевание, то вынужден тебя разочаровать. Насколько я понял, ты просто допустила кое-какие ошибки.

– Ты это называешь ошибками?

– Весьма глупыми. Но ты не стремилась творить зло.

– А кто выбирает сторону зла?

– Я. Передай мне бутылку.

– Это у нас что? – спросила она, выполняя просьбу. – Обсуждение, у кого прошлое дерьмовее?

– Да. И я победил. – Закрыв глаза, он глотнул, обжигая горло и задыхаясь. – После того как умерла моя жена, я прожил год, подобно самому жалкому пьянице, которого ты когда-либо знала.

– Я видела множество жалких пьянчуг.

– Тогда представь еще хуже. Я думал, дальше катиться некуда, а потому нанялся стряпчим к первым попавшимся наемникам. – Он приподнял бутылку, словно салютуя. – Рота Щедрой Руки под командованием капитан-генерала Никомо Коски! О, наидостойнейшая компания! – Снова выпил. Странным образом, это доставляло удовольствие – как срывать струпья.

– Звучит замечательно.

– Я тоже так думал.

– А оказалось?

– Худших отбросов рода людского ты не видела никогда.

– Я видела множество людей, хуже всяких отбросов.

– Тогда представь еще хуже. Вначале я полагал, что за их поступками стоят серьезные мотивы. Потом я убеждал себя, что у них есть серьезные мотивы. Потом я понял, что никаких мотивов у них нет, но боялся бросить Роту и уйти. Я всегда был трусом. Нас отправили в Ближнюю Страну искоренять мятеж. Мой друг пытался спасти людей. И его убили. Их тоже. Они убили друг друга. А я, как всегда, удрал, бежал, как последний трус, упал в реку, и Бог по причинам, которые доступны только Его пониманию, послал добрую женщину, чтобы она вытащила из воды мое бренное тело.

– Хотела бы уточнить. Бог послал тебе женщину-убийцу.

– Ну, Его пути неисповедимы… Не могу сказать, что принял тебя сразу такой, какая ты есть, но теперь начинаю думать, что Бог послал мне именно того человека, в котором я нуждался. – Темпл встал. Получилось не сразу, но он справился. – Я почувствовал, что всю жизнь куда-то бежал. Может, теперь пришла пора остановиться? Ну, по крайней мере, попробовать. – Он сел рядом с Шай. Скрип пружин отозвался во всем теле. – Мне плевать, что ты делала. Я тебе должен. Мою никчемную жизнь, но все-таки. Позволь мне остаться. – Он отбросил пустую бутылку, глубоко вздохнул и, послюнявив пальцы, пригладил бороду. – Пусть поможет мне Бог, но я получу этот поцелуй.

Шай смотрела исподлобья. Все цвета на ее лице смешались – кожа желтоватая, глаза красноватые, а губы синюшные.

– Ты серьезно?

– Пускай я полный дурак, но я не позволю женщине, способной наполнить блевотиной ночной горшок и не пролить ни капли, так вот запросто уйти из моей жизни. Так что утрись и иди сюда.

Когда он наклонился, в коридоре кто-то затопал. Губы Шай растянулись в улыбке. Она потянулась к Темплу. Ее волосы щекотали ему щеку, дыхание ее смердело, но ему было плевать. Дверная ручка задергалась, и Шай проревела:

– Ты ошибся комнатой, идиот!

Крик ошеломил Темпла, словно удар обухом в лоб.

Вопреки ожиданиям, дверь распахнулась, стукнув о штукатурку, и в комнату шагнул человек. Высокий мужчина с коротко подстриженными светлыми волосами и в строгой одежде. С таким же строгим выражением лица он неспешно шарил глазами по сторонам, словно пришел к себе домой и застал трахающихся незнакомцев.

– Полагаю, что не ошибся, – сказал он, и за его спиной в дверном проеме замаячили еще двое. Явно не из тех людей, при виде которых сердце полнится радостью. Особенно в твоем гостиничном номере. – Я слышал, ты меня искала.

– Кто ты такой, мать твою! – зарычала Шай, косясь на угол, где лежал ее нож в ножнах.

Незнакомец улыбнулся, словно циркач, который намерен показать просто невероятный трюк.

– Грега Кантлисс.

Следующие несколько событий произошли одновременно.

Шай швырнула бутылкой в дверь и нырнула в угол за ножом. Кантлисс прыгнул на нее, а двое его спутников столкнулись и замешкались.

А Темпл выскочил в окно.

Вопреки всем заявлениям, что хочет остаться, он оказался на улице раньше, чем даже осознал это. Воздух вырвался из горла, превращаясь в заполошный визг, когда он приземлился, разбрызгивая грязь, а потом, шатаясь, побежал нагишом. Во многих городах его поступок привлек бы внимание, но не в Кризе, где подобные выходки были всем привычны. Кто-то кричал ему в спину, Темпл прибавил ходу, оступаясь и поскальзываясь, а кровь пульсировала в висках так сильно, что казалось – вот-вот разорвет череп. Игорный Храм Мэра приближался.

Увидев его издали, охранники на крыльце рассмеялись. Потом нахмурились. А когда Темпл взбежал по ступеням, преградили путь.

– Мэр требует, чтобы в штанах…

– Мне нужно видеть Лэмба! Лэмб!

Один ударил его кулаком в зубы, захватил пятерней затылок и ударил лицом об открытую створку ставня. Темпл знал, что заслужил трепку больше, чем когда-либо, но прикосновение кулака почти всегда оказывается неожиданностью.

– Лэмб! – тоненько закричал он снова, старательно прикрывая голову. – Лэ… Уф-ф-ф…

Кулак врезался ему в живот, согнул вдвое, вышиб воздух из легких и бросил на колени пускать кровавые пузыри. Пока он пялился на камень у щеки в гробовой тишине, один из охранников схватил его за волосы и приподнял, занося кулак.

– Оставь его в покое! – К величайшему облегчению Темпла, Савиан перехватил руку охранника прежде, чем кулак опустился. – Он со мной!

Зажав Темпла под мышкой, он поволок его внутрь, сбрасывая на ходу плащ, который и накинул на голые плечи.

– Что случилось, черт подери!

– Кантлисс… – каркнул Темпл, ковыляя через игорный зал и махая слабой рукой в сторону гостиницы. Горящие легкие не позволяли произносить больше одного слова подряд. – Шай…

– Что там?

Лэмб спускался по ступеням из покоев Мэра, босой, в наполовину застегнутой рубахе. Мысль – а что он там делал? – промелькнула у Темпла и исчезла при виде обнаженного меча в ладони северянина. Его охватил страх, который при взгляде на лицо Лэмба только усилился.

– Кантлисс… у Камлинга… – удалось прохрипеть ему.

Помедлив мгновение, с широко раскрытыми глазами Лэмб двинулся к выходу, смахнув с пути сторожей. Савиан зашагал следом за ним.

– Все в порядке? – Мэр появилась на балконе, покинув свою комнату. Темпл заморгал, размышляя – была ли она там с Лэмбом? Потом, запахивая плотнее плащ, молча побежал за остальными. – Штаны найди где-нибудь! – крикнула Мэр ему в спину.

Когда Темпл вскарабкался по ступеням гостиницы, Лэмб тряс Камлинга, схватив за воротник, занеся вторую руку с мечом.

– Они просто увели ее! – отчаянно визжал хозяин. – Может, в Белый Дом! Может, нет! Понятия не имею! Это не мое дело!

Лэмб отшвырнул Камлинга в сторону и замер. Его дыхание клокотало в горле. Положил меч на барную стойку и оперся рядом с ним раскрытыми ладонями. Отполированная древесина мягко мерцала там, где мог бы быть отрубленный палец. Савиан обошел стойку и, встав на место Камлинга, взял бутылку и пустой стакан. Дунул в него. Вытащил пробку из бутылки. Проворчал, наливая:

– Если тебе нужна рука, рассчитывай на меня.

Лэмб кивнул.

– Должен предупредить – дружба со мной иногда вредит здоровью.

– Мое здоровье в глубокой заднице, – Савиан закашлялся, толкая стакан по стойке.

– Что ты намерен делать? – спросил Темпл.

– Выпить, – ответил Лэмб и опрокинул стакан в горло, дернулся кадык, покрытый белой щетиной.

Савиан тут же подлил.

– Лэмб! – В зал, слегка пошатываясь, вошел бледный, в изгвазданной одежде лорд Ингелстед. – Он сказал, что вы будете здесь.

– Кто сказал?

Ингелстед растерянно хихикнул. Бросил шляпу на стойку. Несколько пучков вздыбленных волос торчали на его макушке.

– Странно все это… После пьянки у Маджуда я пошел перекинуться в картишки к Папаше Кольцо. Совсем забыл о времени, поскольку мне не везло, и я хотел отыграться, честно признаю. Вошел этот господин, что-то пошептал Папаше, и тот сказал, что готов простить мой долг, если я передам вам сообщение.

– Что за сообщение? – Лэмб снова выпил, а Савиан опять наполнил его стакан.

Ингелстед уставился в стену мутным взглядом.

– Он сказал, что ваш друг гостит у него… что он очень хочет соблюдать законы гостеприимства… но вам придется поцеловать грязь завтра вечером. Он сказал, что вы ляжете в любом случае, так или иначе. Но если сделаете это добровольно, то уйдете из Криза вдвоем как свободные люди. И добавил, что у вас есть его слово. Прямо подчеркнул это. У вас теперь есть его слово.

– Вот как мне повезло! – сказал Лэмб.

Ингелстед покосился на Темпла и только сейчас обратил внимание на его странное одеяние.

– Кажется, кое у кого ночь выдалась тяжелее, чем у меня.

– Можешь передать сообщение от меня? – спросил северянин.

– Осмелюсь предположить, что несколько лишних минут ни капли не повлияют на отношение леди Ингелстед ко мне. Я все равно обречен.

– Тогда передай Папаше Кольцу, что я сохраню его слово целым и невредимым. Надеюсь, он поступит так же со своим гостем.

– Загадки, загадки… – Дворянин зевнул, водружая шляпу обратно. – Пойду. Надеюсь, успею еще поспать.

Горделиво шагая, он покинул гостиницу.

– Что ты намерен делать? – прошептал Темпл.

– Было время, когда я бросился бы туда, не раздумывая, и залил бы все кровью. – Лэмб поднял стакан, разглядывая. – Но мой отец всегда говорил, что терпение – король всех достоинств. Человек должен трезво смотреть на мир. Хотя бы пытаться.

– Так что ты намерен делать?

– Ждать. Размышлять. Готовиться. – Лэмб допил последний глоток, цокнув зубами по стеклу. – А потом залить все кровью.

Высокие ставки

– Подровнять? – спросил Фоукин, натягивая на лицо обворожительную улыбку профессионала. – Или что-то посерьезнее?

– Сбривай на хрен все. Волосы, бороду, усы. И как можно ближе к черепу.

Фоукин кивнул с таким видом, будто полностью одобрял решение. Посетитель всегда прав, в конце концов.

– Тогда предлагаю влажное бритье.

– Не хочу давать тому ублюдку возможность за что-то ухватиться. А кроме того, мне поздновато думать о красоте, не так ли?

Обворожительно и профессионально хихикнув, Фоукин приступил. Гребенка с трудом продиралась сквозь непокорные лохмы Лэмба. Ножницы щелкали, разделяя тишину на ровные и маленькие части. Шум толпы за окном становился все громче и взволнованнее, отчего напряжение в комнате росло. Седые клочья падали на простыню, складываясь в загадочные письмена, смысл которых оставался непостижимым.

Лэмб пошевелил их носком сапога.

– Куда все девается?

– Наше время или наши кудри?

– Все.

– В таком случае я бы задал это вопрос философу, а не цирюльнику. Если говорить о волосах, то их заметут и выбросят. Если, конечно, у вас нет подруги, которая соберет их и будет хранить на память…

Лэмб оглянулся на Мэра. Она стояла у окна, попеременно наблюдая то за стрижкой, то за толпой на улице. Тонкий силуэт на фоне алеющего заката. Предположение Фоукина он отверг с громким фырканьем.

– Только что это была часть тебя, а теперь – мусор.

– Мы часто и на людей глядим, как на мусор, а тут какие-то волосы.

– Думаю, ты имеешь право на это мнение, – вздохнул северянин.

Фоукин сильно ударил бритвой по ремню. Обычно посетители ценили резкость, яркую вспышку огня свечи на стальном лезвии. Это добавляло драматизма в работу.

– Полегче, – сказала Мэр, очевидно, не нуждавшаяся сегодня в излишках драматичности.

Фоукин признался себе, что боится ее гораздо больше, чем Лэмба. Северянин, несомненно, безжалостный убийца, но он обладал определенными принципами. Но о Мэре он не мог сказать ничего подобного. Поэтому он отвесил самый обворожительный поклон профессионала, прекратил точить бритву, наложил пену на череп и лицо Лэмба и принялся работать острожными, тщательными, поскрипывающими движениями.

– Тебя не терзает, что все это отрастает снова? – спросил северянин. – И победить невозможно.

– Разве то же самое нельзя сказать о любом человеческом занятии? Купец продает товары, чтобы купить новые. Фермер убирает пшеницу, чтобы на следующий год снова засеять поле. Кузнец…

– Убьешь человека, и он навсегда останется мертвецом, – спокойно заметил Лэмб.

– Но… Если я не обижу вас наблюдением… Убийцы редко останавливаются на одном. Как только ты убил кого-то, рядом находится еще один, кого надо убить.

– Все-таки ты – философ, – Лэмб поднял глаза на отражение Фоукина в зеркале.

– Всего-навсего любитель.

Цирюльник смочил теплой водой полотенце и протер голову Лэмба, которая после бритья представляла собой жуткое смешение бугристых шрамов. За все те годы, которые он посвятил своему ремеслу, включая время, проведенное в роте наемников, Фоукин не видел столь побитой, помятой и потасканной головы.

– Ха! – Северянин наклонился ближе к зеркалу, разминая перекошенную челюсть и наморщив сломанный нос, словно пытаясь убедить себя, что это его лицо. – Морда злобного ублюдка, да?

– Рискну заметить, в лице зла не больше, чем в плаще. Низким человека делает не внешность, а поступки.

– Несомненно, – кивнул старик, покосившись на миг на Фоукина. – Но это – лицо злобного ублюдка. Твоя работа не вызывает нареканий. Ты же не виноват в том, с чем приходится работать.

– Просто я пытаюсь выполнять работу так, как хочу, чтобы работали для меня.

– Относись к людям так, как хотел бы, чтобы они относились к тебе, и ты не ошибешься, говорил мой отец. Но наша работа, так или иначе, отличается. Моя задача – сделать человеку то, что я не хотел бы принять от него.

– Вы уже готовы? – бесшумно подошла Мэр и уставилась на них.

– Человек или готов к подобному всегда, – пожал плечами северянин. – Или не готов никогда.

– Отлично! – Быстрым движением она схватила Фоукина за руку. Ему очень хотелось вырваться, но профессиональные привычки пересилили. – Есть еще работа на сегодня?

– Одна только, – сглотнул комок цирюльник.

– Через улицу?

Он кивнул.

Мэр вложила ему в ладонь монету и приблизилась вплотную.

– Стремительно наступает пора, когда каждому человеку в Кризе придется выбирать, на какой он стороне… улицы. Надеюсь на твою мудрость в выборе.

Отблески заката придавали городу оттенок карнавального гулянья. Толпы скряг и пьянчуг текли рекой к амфитеатру. Проходя мимо, Фоукин увидел размеченный посредине, на древней брусчатке, круг шириной в шесть шагов. Края были отмечены факелами, призванными освещать грядущее представление. Древние каменные скамьи и новые, хлипкие и шаткие потуги местных плотников, уже заполнялись зрителями, и такого скопления старинный театр не видел много веков. Новоявленные букмекеры орали и мелом записывали ставки. Лоточники предлагали выпивку и копченые хрящи по ценам, возмутительным даже в этом месте, где все привыкли к возмутительным ценам.

Фоукин смотрел на людей, роящихся в толпе. Большинство из них не знали даже, что он – цирюльник, не говоря уже о его мыслях, о его размышлениях, приходящих в сотый раз за день, тысячный раз за неделю, миллионный раз с той поры, как он прибыл сюда. И мысль была одна – ему не следовало сюда приезжать. Он посильнее вцепился в сумку и зашагал дальше.

Папаша Кольцо относился к тем людям, которые с каждой новой накопленной монетой становятся все скареднее. Его жилище казалось убогим по сравнению с покоями Мэра. Мебель, какая придется и потрескавшаяся, низкий потолок, бугристый, как старое одеяло. Глама Золотой сидел перед надколотым зеркалом, освещенном чадящими свечами. Что-то невообразимое виделось в его громоздком теле, водруженном на табурет и закутанном в простыню – маленькая голова казалась вишенкой, которая венчает сливочный пирог.

Кольцо, как и Мэр, стоял у окна, заложив кулаки за спину.

– Сбривай все, – сказал он.

– Кроме усов. – Глама высунул руку из-под простыни, чтобы провести по верхней губе большим и указательным пальцами. – Они были тут всю мою жизнь. Тут они и останутся.

– Прекрасный образец волос, украшающих лицо, – сказал Фоукин, хотя видел всего лишь несколько светлых волосков в слабом свете. – Лишиться их было бы весьма прискорбно.

В глазах Золотого, отраженных в зеркале, цирюльник увидел странную тоскливую сырость, несмотря на то, что большинство в Кризе ставили на этого северянина.

– У тебя есть сожаления?

Обворожительная улыбка профессионала на миг сползла с лица Фоукина.

– Как и у всех нас, господин. – Он защелкал ножницами. – Но, полагаю, сожаления помогают нам не повторять одни и те же ошибки.

– А я заметил, – Глама, нахмурившись, посмотрел на свое отражение, – что сколько бы ни сожалел, продолжаю повторять те же ошибки.

Фоукин не нашелся с ответом, но у цирюльника есть неоспоримое преимущество, он может заполнить тишину щелканьем ножниц. Раз, раз… Желтые пряди падали на простыню, складываясь в загадочные письмена, смысл которых оставался непостижимым.

– Был у Мэра? – спросил Папаша Кольцо.

– Да, господин, был.

– И как она тебе показалась?

Фоукин задумался о поведении Мэра, а скорее, о том, что же хочет услышать Папаша. Хороший цирюльник никогда не предпочтет голую правду чаяниям того, кто платит.

– Она казалась очень взволнованной.

– Думаю, не только казалась, – Кольцо глянул в окно, раздраженно потирая палец о палец за спиной.

– А как насчет того, второго? – спросил Глама Золотой. – С которым я дерусь.

– Он казался задумчивым, – Фоукин на миг прервал щелканье. – Опечаленным. Но сосредоточенным. И сказать, положа руку на сердце, он очень напоминал вас. – Он не стал передавать все подробности.

И подумал о том, что, скорее всего, одному из них он сделал последнюю в жизни стрижку.

Когда он вошел, Пчелка протирала посуду. Ей не нужно было оборачиваться – догадалась по звуку шагов.

– Грега? – Она выскочила в зал, сердце колотилось до боли. – Грега!

Он повернулся, передернувшись, будто его тошнило от того, что она позвала его. Выглядел Кантлисс усталым, слегка пьяным и раздраженным. Она всегда могла уловить его настроение.

– Что?

Пчелка часто воображала себе, как они встретятся. Что он крепко обнимет ее и предложит выйти замуж. Что она лечит его, раненного. Что они будут спорить, потом смеяться, а потом он попросит прощения, что накричал на нее.

Но картинок, где он презирал ее, она не могла вообразить.

– Это все, что ты можешь мне сказать?

– А ты чего хотела? – Он даже не взглянул на нее, шагая дальше. – Мне нужно поговорить с Папашей Кольцо.

Она схватила его за руку.

– Где дети? – Голос ее от злости и разочарования стал пронзительным.

– Не лезь, куда не просят!

– Но… Но ты заставлял меня помогать тебе! Правда ведь? Ты заставлял меня вести их!

– Ты могла отказаться.

Она знала, что Грега прав. Но тогда она так хотела ему понравиться, что готова была прыгнуть в огонь по его приказу. Он улыбнулся, будто вспомнил что-то забавное.

– Если хочешь знать, я их продал.

– Кому? – она ощутила холодный комок в животе.

– Духолюдам в горах. Ублюдкам Дракона.

– Что они с ними сделают? – Спазм сжал горло Пчелки так, что она едва могла говорить.

– Не знаю. Трахнут? Сожрут? Оно мне надо? А ты думала, я собираюсь открыть приют? – Теперь ее лицо горело, как от пощечины. – Ты – тупая свинья! И знаю, что я не встречал в жизни никого тупее. Ты тупая, как…

Она прыгнула на него и впилась ногтями в лицо, хотела укусить, но Грега ударил кулаком, чуть выше глаза, отбрасывая ее в угол, щекой в пол.

– Бешеная сука! – Пчелка начала приподниматься, неловко, будто пьяная. Бровь наливалась знакомой тяжестью. Он ощупал расцарапанное лицо, словно не мог поверить. – Зачем ты это сделала?

Кантлисс шагнул вперед и пнул женщину сапогом под ребра. Резко выдохнув, она сжалась в комок.

– Ненавижу тебя! – прокашляла она, как только дыхание чуть-чуть восстановилось.

– Да? – Он глянул сверху вниз, как на червяка.

Пчелка отлично помнила тот день, когда он выбрал ее из толпы на танцах. Никогда ей не было так хорошо… И вдруг все исчезло, она увидела Грегу совсем по-иному, мелочным, себялюбивым, напыщенным. Он использовал людей, а потом выбрасывал их, оставляя позади себя след из разбитых судеб. Как она могла любить его? Просто за то, что на несколько мгновений жизни она приподнялась чуть выше окружающего дерьма? А потом опустилась на десять футов ниже.

– Ты такой ничтожный, – прошептала она. – Как я раньше не замечала?

На этот раз ей удалось пробить панцирь его гордости. Грега надвинулся на нее, но Пчелка выхватила нож. Увидев лезвие, он на миг показался удивленным, а потом сердитым, потом захохотал, словно услыхал дьявольскую шутку.

– У тебя духу не хватит им воспользоваться!

Он прошел мимо, дав ей достаточно времени, чтобы ударить его. Но Пчелка только встала на колени. Кровь из рассеченной брови капала на платье. На ее лучшее платье, которое она носила три дня, ожидая его приезда.

Как только прошло головокружение, она поднялась на ноги и пошла на кухню. Ее трясло, но она испытывала большие разочарования и, случалось, ее избивали сильнее. Никто и бровью не повел, увидев разбитое лицо. Для Белого Дома – обычное дело.

– Папаша Кольцо приказал мне накормить ту женщину.

– Похлебка в котле, – проворчал поваренок, стоявший на корзине, чтобы выглядывать в окно, хотя все, что он мог увидеть, это ноги прохожих.

Так или иначе она поставила на поднос миску и чашку с водой, а после спустилась в подвал по воняющим сыростью ступеням, мимо трудноразличимых во тьме бочек и бутылок на полках, мимо мерцающих факелов.

Женщина в клетке выпрямила ноги и встала, опустив крепко связанные руки на решетку перед собой. Один глаз, поблескивая через упавшие на лицо пряди, наблюдал за приближающейся Пчелкой. Корявый сидел перед клеткой за столом с кольцом ключей на поясе и делал вид, что читает книгу. Он любил придуриваться, полагая, что выглядит как-то особенно. Но даже Пчелка, не знакомая близко с грамотой, могла сказать, что он держит книгу вверх тормашками.

– Чего надо? – оскалился сторож, будто она была опарышем в его каше.

– Папаша Кольцо приказал накормить ее.

Она почти видела, как шевелятся мозги в его тупой башке.

– На кой? Я так понял – она тут не задержится.

– Ты думаешь, он передо мной отчитывается? – возмутилась она. – Хочешь, я вернусь и скажу Папаше, что ты меня не пустил…

– Ладно, делай, что приказано. Но учти – я не спускаю с тебя глаз. – Он подался к ней, обдавая гнилостным дыханием. – Оба глаза.

Отомкнув замок, Корявый потянул на себя визжащую дверь. Пчелка, наклонившись, шагнула внутрь. Женщина смотрела на нее. Пленница не могла далеко отодвинуться от решетки, но это, казалось, нисколько ее не заботило. В клетке смердело потом, мочой и страхом. Женщины и тех, кто сидел здесь до нее. Ни одного из них не ждало блестящее будущее, это уж точно. Тут никого не ждало никакое будущее.

Пчелка поставила поднос и подала пленнице чашку. Та жадно присосалась к воде, позабыв о какой бы то ни было гордости. Если, конечно, она изначально обладала этим качеством. Угодив в Белый Дом, нельзя позволять себе долго оставаться гордецом, а тем более в подвале. Пчелка придвинулась к ней ближе и прошептала:

– Ты когда-то спрашивала меня о Кантлиссе. О Кантлиссе и детях.

Женщина прекратила пить. Ее глаза, разумные и злые, впились в Пчелку.

– Он продал детей Народу Дракона. Он так сказал.

Пчелка оглянулась, но Корявый уже развалился за столом и тянул к себе кувшин, не обращая на них внимания. Он и помыслить не мог, что Пчелка, всю жизнь прислуживавшая, чего-то стоит. Но сейчас пренебрежение шло ей на пользу. Вытащив нож, она быстро перерезала веревку на одном из побагровевших запястий пленницы.

– Почему? – прошептала та.

– Кантлисса нужно… наказать. – Даже сейчас она не смогла заставить себя произнести слово «убить». Но обе поняли, о чем идет речь. – Я не в силах это сделать. – Она всунула рукоять ножа в ладонь женщины, прикрывая собой. – А ты, похоже, в силах.

Папаша Кольцо, волнуясь, теребил серьгу. Старая привычка вернулась к нему, словно разбойник в диких пустошах. По мере того как толпа бесновалась все сильнее, рос комок у него в горле и напряжение в душе. Он часто играл в карты, кидал кости, крутил колесо рулетки… Возможно, сейчас у него есть неоспоримые шансы на успех, но никогда ставки не были так высоки. Он подумал внезапно – а волнуется ли Мэр? Ни малейшего признака. Вытянувшаяся в струнку фигура на освещенном балконе представляла собой олицетворение гордости и уверенности. Но ведь должна она бояться! Должна…

Ведь, в конце концов, как часто они стояли здесь, у черты, разделяющей Криз, и строили планы уничтожения друг друга всеми доступными средствами, любой ценой, и количество людей, которых они нанимали, росло и росло, а ставки все удваивались. Сотни заговоров, убийств, маневров, сеть мелких союзов – заключенных и расторгнутых, а закончилось вот этим.

Его мысли помчались по привычной и любимой колее. Как поступить с Мэром после победы? Повесить в назидание другим? Раздеть догола и прогнать через весь город, как свинью? Держать при себе шлюхой? Или еще как-то? Но он знал, что это всего лишь досужие вымыслы. Он дал слово, что отпустит ее восвояси, и он выполнит обещание. Возможно, люди с той стороны улицы и считают его отвратительным ублюдком, возможно, они правы, но он всю свою жизнь держал данное слово.

Оно могло доставить тебе кучу неприятностей, твое нерушимое слово. Может загнать в тупик, из которого непросто выбраться, может загадать загадки, которые не так-то легко разрешить. Но оно придумано не для того, чтобы облегчить тебе жизнь, а чтобы сделать ее правильной. Слишком много людей идут по пути наименьшего сопротивления.

Например, Грега Кантлисс.

Папаша Кольцо презрительно покосился. Вот он – опоздавший на три дня, вывалился на балкон, вихляясь, будто остался без костей, и зашагал, ковыряя щепкой в зубах. Несмотря на новенький наряд, он выглядел постаревшим и больным, заполучил несколько свежих царапин, и от него затхло воняло. Некоторые люди так быстро опускаются… Но Грега вернул долг и даже немного добавил сверху. Только поэтому он еще дышал. В конце концов, Папаша дал ему слово.

Толпа взревела с новой силой. В круг выходили бойцы. Круглая, наголо бритая голова Гламы Золотого возвышалась над человеческим морем, когда он шагал в театр. На древних камнях плясали оранжевые блики факелов. Папаша не сказал ему о заложнице. Может, северянин и чародей, когда дело доходит до кулачной драки, но он обладал дурацкой привычкой размышлять. Потому Кольцо попросил его сохранить старику жизнь, если представится возможность, и рассчитывал, что тот сдержит обещание. Мужчина должен держать слово, но при этом должен соблюдать определенную гибкость, иначе ничего не получится.

Теперь он видел Лэмба. Старик шагал со стороны Мэра между древними колоннами, окруженный кольцом охраны. Папаша вновь потеребил серьгу. Этот седой северянин определенно из тех ублюдков, от которых не знаешь чего ожидать. Настоящая крапленая карта, и Папаша Кольцо очень хотел бы знать, в чьей она колоде. Особенно, когда ставки так высоки.

– Не нравится мне взгляд этого старого ублюдка… – проговорил Кантлисс.

– Да неужели? – хмуро глянул на него Кольцо. – Мне тоже.

– Ты уверен, что Золотой заборет его?

– Глама Золотой бил и не таких, помнишь?

– Полагаю, что так. Но он выглядит слишком печальным для будущего победителя.

Папаша Кольцо вполне мог обойтись без этого дурака, травящего душу разговорами о заботах.

– Именно поэтому я приказал тебе похитить ту женщину. На всякий случай.

– И все равно мне кажется, мы ведем чертовски рискованную игру… – Кантлисс потер щетинистый подбородок.

– И я бы не ввязался в нее, если бы ты не крал детей у этого старого ублюдка, чтобы продать дикарям.

Голова Греги дернулась от удивления.

– Я могу сложить два и два, – рычал Кольцо, чувствуя отвращение, как если бы весь извалялся в грязи и не имел возможности смыть ее. – Человек не может пасть ниже! Продавать детей!

– Ты, мать его так, говоришь обидно! – Кантлисс казался глубоко оскорбленным. – Ты сам приказал – вернуть деньги до начала зимы или пришьешь меня! И тебя не интересовало, где я их возьму. Хочешь, верни деньги, раз тебя так напрягает их происхождение.

Кольцо смотрел на старую шкатулку на столе и думал о ярком и блестящем золоте внутри нее. Отвернулся и нахмурился. Если бы он возвращал деньги направо и налево, то не стал бы тем, кем являлся сейчас.

– Я и не думал. – Кантлисс покачал головой, словно воровство детей – самая обычная торговая сделка. – Откуда я мог знать, что этот козляра проскользнет по высокой траве?

– Оттуда, – очень медленно и холодно проговорил Папаша Кольцо. – В твоем возрасте можно было бы научиться просчитывать последствия своих гребаных поступков. Ну как человек в твоем возрасте не видит дальше кончика своего хрена?

– Нет, ну это, мать его, очень обидно! – Желваки заиграли на скулах Греги.

Папаша задумался – а когда он последний раз ударил человека в зубы? Очень, очень хотелось. Хотя и ничего не решит. Именно поэтому он давно перестал бить сам и начал платить другим людям, которые выполняли за него грязную работу.

– Ты что, дитя малое – ныть про обиды? Ты считаешь, что мне не обидно помогать придурку, который не может отличить плохого расклада от хорошего и продувает уйму денег? Ты думаешь, мне не обидно, когда должен похищать какую-то девчонку, чтобы повлиять на итог честного поединка? Каково это для меня? Каково это для начала моей новой эпохи? Мне не обидно прибегать к таким уловкам, чтобы сдержать гребаное слово перед людьми? А? И ты еще, мать твою, говоришь об обидах? Пойди и приведи ту бабу!

– Я?

– А кто? Это твои гребаные ошибки я исправляю или нет? Приведи ее сюда, чтобы наш приятель Лэмб мог по-любому видеть, что Папаша Кольцо держит слово.

– Так я начало могу пропустить, – возмутился Кантлисс, никак не ожидавший, что пара вероятных покойников доставят ему столько неудобств.

– Еще одно слово, и ты пропустишь остаток своей гребаной жизни, щенок. Быстро веди бабу!

Грега потопал к выходу. Папаше показалось, что он услыхал, как тот бормочет: «Нет, ну обидно же…»

Кольцо стиснул зубы и повернулся к толпе. Этот придурок находит неприятности везде, где только можно, и по всей видимости, плохо кончит. Оставалось лишь надеяться, чтобы поскорее. Он поправил рукава, утешая себя мыслью, что, как только Мэр проиграет, цены на рынке труда для разбойников упадут ниже некуда и можно будет позволить себе выбрать лучших. Крики на время утихли, и Папаша Кольцо навострил уши, заставляя себя успокоиться. Он не позволит себя отвлечь, ведь ставки высоки как никогда.

– Приветствуем всех! – проревел Камлинг, наслаждаясь, как его голос отражается эхом и улетает в небеса. – Приветствуем всех в древнем театре Криза! За все века своего существования он не мог похвастаться другим таким же важным зрелищем, как то, что развернется сейчас перед вашими счастливыми глазами!

Как глаза могут быть счастливыми, независимо от их владельцев? На миг Камлинг остановился, но тут же отогнал непрошеную мысль. Нельзя позволять себе отвлекаться. Это его миг – толпа окружала площадь, ярко освещенную факелами, те, кто не поместился в театре, привставали на цыпочки на улице, вскарабкались на деревья, стоявшие на склоне долины, и каждый внимал его словам. Может, его и знали как хозяина гостиницы, но как печально, что до сих пор не успел прославиться ораторским искусством.

– Бой, друзья мои и соседи! И что за бой! Состязание в силе и ловкости между двумя известнейшими победителями, а судить его буду я, Леннарт Камлинг, известный всем беспристрастностью и старожил местной общины!

Кажется, кто-то выкрикнул: «Сралинг!», но он заставил себя пропустить оскорбление мимо ушей.

– Это состязание призвано уладить давний спор между двумя сторонами согласно старинному обычаю рудокопов и старателей…

– Кончай тянуть, мать твою растак! – крикнул кто-то.

По рядам зрителей раскатилась волна смеха, подначек, шиканья. Камлинг выжидал с задранным подбородком, давая урок культуры невежественным дикарям. Надеясь, что давал, а не как Иосиф Лестек, чье выступление закончилось провалом.

– Представляю вам бойца от Папаши Кольцо! Человек, который не нуждается в представлении…

– Тогда зачем представляешь?

Взрыв хохота.

– …который создал себе имя в схватках в ямах и кругах Ближней и Дальней Стран с тех пор, как покинул родной Север. Человек, одержавший победу в двадцати двух схватках! Глама-а-а-а Золотой!

Северянин вышел в круг. Обнаженный по пояс. Мускулистое тело смазано жиром, чтобы соскальзывали пальцы противника. Пласты мышц сияли, отражая свет факелов. Белесые, они напомнили Камлингу гигантских слизней, которых он иногда находил в собственном подвале и боялся до одури. Роскошные усы рядом с бритым черепом смотрелись вычурно, но толпа только громче заорала. От восторга у зрителей захватило дух. Они бы приветствовали даже белого гигантского слизня, если бы узнали, что он готов пролить кровь им на потеху.

– И боец от Мэра… Лэмб! – Этого приняли гораздо сдержаннее.

Второй поединщик вступил в круг, вызвав волну последних безумных ставок. Тоже бритый наголо, смазанный жиром. Его тело усеивало такое множество шрамов, что, даже если его имя как знаменитого бойца никому ничего не сказало, даже самый упрямый мог заявить: этот человек знаком с насилием не понаслышке.

– Никакого имени получше нет? – прошептал Камлинг.

– Ничуть не хуже других, – ответил старый северянин, не сводя пристального взгляда с противника.

Вне всяких сомнений, большинство уже считали его проигравшим. Так же, как и Камлинг до недавнего времени. Старше, ниже, не такой мускулистый – все против него. Но Камлинг заметил нечто в его взгляде, что заставило распорядителя оцепенеть. Жадный взгляд. Будто Лэмб ужасно голоден, а Глама Золотой – вкусная еда.

Напротив, лицо здоровяка несло отпечаток сомнения, когда Камлинг поставил их друг перед другом в середине круга.

– Я тебя знаю? – спросил Глама. – Назови свое настоящее имя.

Лэмб наклонил голову вправо-влево.

– Может быть, ты и сам догадаешься.

– Пусть победит достойнейший! – Камлинг поднял вверх одну руку.

И в буйном реве толпы услышал, как Лэмб проворчал:

– Обычно побеждает худший.

Глама знал – это его последний бой. Знал совершенно точно.

Они кружили по камням – шаг вправо, шаг влево, финт, обманное движение корпусом. Приглядывались друг к другу под безумный рев зрителей, которые с перекошенными лицами размахивали кулаками. Конечно, толпа хотела, чтобы бой начался. Обыватели не понимали, что зачастую бой выигрывается задолго до начала самой драки.

И все же, черт побери, Золотой чувствовал усталость. Неудачи и потери тянули его, словно кандалы пловца, все больше изнуряя с каждым прожитым днем, с каждым вдохом. Это будет его последний бой. Когда-то он прослышал, что Дальняя Страна – то самое место, где люди обретают мечты, и поехал сюда, чтобы отыскать путь вернуть все, что он утратил. И что же он нашел? Глама Золотой, могучий военный вождь, герой Олленсанда, вознесенный в песнях и прославляемый на поле брани, которого боялись и в равной мере боготворили, валялся в грязи ради развлечения болванов.

Наклон туловища, движение плеч, несколько обманчиво-ленивых покачиваний – оценка возможности соперника. Этот Лэмб двигался очень хорошо, несмотря на возраст. Он явно не новичок в этом деле – не тратил силы впустую, двигался скупо и осторожно. Глама подумал: а какие неудачи и потери преследовали его, какие мечты привели этого человека в Криз?

«Оставь его в живых, если получится», – сказал Папаша Кольцо, показывая себя полным профаном в боях, несмотря на безудержное бахвальство, когда речь заходила о крепости слова. В подобных схватках не бывает выбора, здесь жизнь и смерть на весах Уравнителя. Не остается здесь места для милосердия, не остается места для сожалений. В глазах Лэмба Глама видел, что он тоже это знает. Когда двое мужчин входят в круг, все остается вовне, прошлое и будущее. А настоящее идет так, как оно идет.

Глама Золотой повидал многое.

Сцепив зубы, он прыгнул через круг. Старик уклонился очень хорошо, но все равно пропустил удар в ухо. И тут же Глама добавил слева по ребрам, чувствуя отдачу в кулаке, от которой заныл каждый сустав. Лэмб ударил в ответ, но Золотой отбил, и, столь же быстро, как сошлись, они разбежались, снова кружа и приглядываясь в свете факелов, озарявших театр.

А этот старик держал удар! Продолжал двигаться спокойно и ровно, не показывая боли. Возможно, Глама сумеет разбить его постепенно, кусочек за кусочком, используя бой на дистанции, но для начала и это неплохо. Теперь он вполне разогрелся. Дыхание участилось, он зарычал, оскалясь, как всегда во время битвы, впитывая силу и отбрасывая прочь сомнения. Все неудачи и разочарования стали трутом для костра яростного гнева.

Золотой громко хлопнул в ладоши, сделал обманный выпад и кинулся вперед, еще быстрее, чем только что, нанося старику два мощных прямых удара, и отскочил раньше, чем тот сумел ответить. Каменная чаша взорвалась криками ликования и улюлюканьем на дюжине языков.

А Глама настроился на работу. На его стороне играли молодость, вес, длина рук, но он не рассчитывал на легкую победу. Он осторожничал. Он хотел победить наверняка.

Это будет его последний бой, в конце концов.

– Да иду я, ублюдок, иду! – крикнул Пэйн, ковыляя из-за увечной ноги через зал.

Дно выгребной ямы – вот кто он. Но он полагал, что каждая выгребная яма нуждается в дне. Может, ему на роду написано не подниматься выше? Дверь сотрясали удары снаружи. Надо было давно уже сделать окошко, чтобы выглядывать – кто там. А ведь он предупреждал, но никто не обратил внимания. Наверное, не услышали через толпу, которая выше его по положению. Поэтому Пэйну пришлось отодвинуть засов и приоткрыть дверь, чтобы разглядеть незваного гостя.

За порогом стоял старый пьянчуга. Высокий и костистый, с седыми волосами, заглаженными на одну сторону, трясущимися руками и в плаще, измазанном чем-то похожим на блевотину – засохшая с одного бока и свежая с другой.

– Трахаться хочу, – скрипучим, как гнилая деревяшка, голосом сказал он.

– Не буду тебе мешать, – ответил Пэйн, пытаясь закрыть дверь.

Но старикан сунул сапог между дверью и косяком.

– Сказал тебе – трахаться хочу!

– Мы закрыты.

– Чего-чего? – Пьяница вытянул шею, будучи, по всей видимости, еще и тугоухим.

Пэйн распахнул дверь пошире и прокричал:

– Все смотрят бой, если ты не врубаешься! Мы закрыты!

– Врубаюсь, но меня не колышет. Хочу трахаться, и прямо сейчас. У меня есть золотой песок, и я слышал, Белый Дом всегда открыт тем, кто платит… Всегда!

– Вот дерьмо, – прошипел Пэйн, но возразить не смог. Папаша Кольцо так и говорил им: «Всегда открыт».

Но вот сегодня ему советовали быть осторожным. Втройне осторожнее, чем обычно. «Будьте сегодня все осторожнее втрое, – сказал Папаша Кольцо. – Терпеть не могу неосторожных». И его слова тогда показались странными, поскольку беспечностью тут никогда не страдали.

– Хочу трахаться, – повторил старик, пьяный настолько, что едва стоял на ногах.

Пэйну стало жалко ту девчонку, которая ему достанется. Смердел гость, как все дерьмо Криза, вместе взятое. Обычно у дверей скучали три охранника, но они сбежали, чтобы глазеть на бой, а остался лишь хромой Пэйн – дно гребаной ямы.

Он горько и сдавленно вздохнул, поворачиваясь, чтобы позвать кого-нибудь чуть выше, чем дно, но тут, к великому и неприятному удивлению, крепкая рука обхватила его и холодное лезвие прижалось к горлу. Дверь позади захлопнулась.

– Где женщина, которую вы схватили? – Дыхание старика по-прежнему смердело перегаром, но руки оказались крепче, чем клещи. – Шай Соут, такая штучка с большим ртом. Где она?

– Не знаю ничего ни о каких женщинах… – удалось прохрипеть Пэйну. Он пытался говорить достаточно громко, чтобы кто-то услышал, но половину слов проглотил от удушья.

– Думаю, мне придется выпотрошить тебя. – Острие ножа больно укололо под челюсть.

– Мать твою! Ладно! Она в подвале!

– Веди! – Старик подтолкнул его.

Шаг, другой… Внезапно Пэйн сообразил, что большего унижения он не испытывал никогда в жизни, и начал дергаться и извиваться, пытаясь вырваться, сопротивляясь так, будто это было попыткой подняться наверх со дна выгребной ямы, стать кем-то, достойным уважения. Ну, по крайней мере, зауважать себя.

Но старик оказался словно из железа сделан. Неумолимая рука сжала горло Пэйна с такой силой, что он мог только булькать и хрипеть, а острие ножа скользнуло вдоль щеки к правому глазу.

– Еще дернешься, глаз выколю, – ужасающая суровость в голосе старика убила последнее желание сопротивляться. – Ты всего лишь тупица-привратник. Поэтому мне кажется, Папаша Кольцо не будет скучать по тебе. А ему конец по-любому. Отведи меня к женщине и не делай глупостей. Будешь живым тупицей-привратником. Соображаешь?

Пальцы разжались за миг до того, как Пэйн мог свалиться от удушья.

– Соображаю.

Сказанное стариком было правдой. Какой смысл в той борьбе, которую Пэйн вел всю жизнь, куда она его завела? На место тупицы-привратника?

И на дно выгребной ямы.

Глама разбил до крови лицо старику. Капли мелкого дождя, поблескивая в огнях факелов, оседали на лбу, принося прохладу, но внутри боец горел, отбрасывая сомнения. Он делал с Лэмбом что хотел, и привкус крови во рту предрекал победу.

Это будет его последний бой. Потом он отправится на север с золотом Папаши, вернет утраченную честь и утраченное наследство, отомстит Кейрму Железноголовому и Кальдеру Черному… Воспоминание об их ненавистных именах и лицах всколыхнуло пламя ярости с новой силой.

Золотой взревел, и толпа взревела вслед за ним, неся его через круг, будто на гребне волны. Старик отбил один удар, уклонился от другого, перехватил руку Гламы. Они боролись и толкались. Пальцы скользили по смазанной жиром коже, пытаясь схватиться понадежнее. Ноги отыскивали удобную опору. Золотой напрягся, навалился и с рычанием поставил Лэмба на колени, но старик схватил его за ноги и опрокинул. Они покатились по камням. Зрители орали, вскочив с мест.

Оказавшись сверху, Глама попытался схватить старика за горло или вцепиться в изуродованное ухо, но все было слишком скользким. Тогда он медленно двинул ладонь через лицо Лэмба, желая ткнуть ногтем в глаз, как он уже проделывал со старателем-здоровяком прошлой весной. Внезапно его голову рвануло вниз, губу пронзила жгучая, ослепительная боль. Глама вырвался и отпрыгнул.

Когда Лэмб выпрямился, Золотой увидел, что в пальцах старика зажат пучок желтых волос, и понял: ему оторвали ус. Толпа хохотала, но он слышал лишь смех, под который покидал Зал Скарлинга и отправлялся в изгнание.

Гнев раскалил его добела. Золотой издал яростный клич, теряя все желания, кроме одного – бить Лэмба. Он впечатал кулак противнику в лицо, выбросив его за пределы круга. Первые ряды зрителей на каменных скамьях разлетелись, как испуганные скворцы. Золотой кинулся за ним, изрыгая проклятия, сыпля ударами. Справа, слева! Лэмб дергался, словно тряпичная кукла. Руки старика опустились, лицо обмякло, глаза помутнели. И Глама понял, что миг настал! Он шагнул и, вкладывая в руку вес всего тела, нанес не удар, отец всех ударов прямо в подбородок Лэмба.

Старик пошатнулся, опустил руки. Вот сейчас его колени подогнутся, и Глама сможет добить противника окончательно, положив конец всему.

Но Лэмб не падал. Отступил на пару шагов, вернувшись в круг, и стоял, покачиваясь. Кровь, смешанная со слюной, текла из его приоткрытого рта, лицо скрывала тень. И вдруг Глама услыхал сквозь безумный рев толпы негромкий звук, мягкий и вкрадчивый. Но ошибки быть не могло.

Старик смеялся.

Глама застыл, грудь его вздымалась и опадала, колени дрожали, руки отяжелели от усталости, но холод сомнения закрался в душу. Вряд ли человек может выдержать удар такой силы.

– Кто ты? – прорычал Золотой. Кулаки его болели, будто он колотил бревно.

Улыбка Лэмба напоминала разверстую могилу. Он плюнул кровью на ладонь и размазал по щеке алые полосы. А после поднял левый кулак и медленно разжал его, чтобы Глама мог видеть. Черные, как угольные ямы, глаза сверкали сквозь прореху, где у всех людей был средний палец.

Толпа смолкла, повисла зловещая тишина. А Золотого охватил неизбывный ужас. Он догадался, как зовут старика.

– Проклятие… – прошептал он. – Быть этого не может…

Но он уже понял, что не ошибся. Ты можешь быть сильным, можешь быть ловким, можешь быть страшным. Но все равно найдется кто-то сильнее, быстрее, страшнее тебя. И чем больше ты сражаешься, тем скорее повстречаешь его. Никто не может вечно водить за нос Великого Уравнителя. Ощутив это, Глама Золотой покрылся холодным потом. Огонь в его душе угас, превратившись в пепел.

Он знал, что этот бой в самом деле станет его последним боем.

– Гребаная обида… – бормотал под нос Кантлисс.

Он с таким трудом тащил ноющих засранцев через всю Дальнюю Страну, рисковал, чтобы всучить их Народу Дракона, вернул весь долг до единой монетки да еще с наваром, а где благодарность? Только бесконечные жалобы Папаши Кольцо и новое дерьмовое задание. Как ни старайся, а дела постоянно идут наперекосяк.

– Неужели человек не достоин хотя бы маленькой справедливости? – спросил он у пустоты. Слова, сказанные вслух, причиняли боль. Он потрогал царапины на щеке, от этого заболела рука. Ну, почему все бабы – беспросветно тупые курицы? – И после всего, что я для этой шлюхи делал…

Придурочный Кривой делал вид, что читает, когда Кантлисс вышел из-за угла.

– Вставай, дубина!

Женщина, все еще связанная и беспомощная, сидела в клетке. Она смотрела вызывающе, спокойная и твердая, будто вместо того, чтобы дрожать, что-то задумала. Словно у нее созрел особый замысел и Грега был частью его.

– Куда ты пялишься, гребаная сука? – бросил он.

– На гребаного труса, – холодно и четко ответила она.

Он замер, моргнул, не в состоянии поверить собственным ушам. Даже эта тощая тварь его презирает? Та, которая должна молить о пощаде? Если вы не в состоянии внушить уважение женщине, даже связав и избив ее, как вы вообще можете заслужить гребаное уважение?

– Чего? – прошипел он, ощущая холодок вдоль спины.

Она подалась вперед, не отводя дерзкого взгляда, приподняла губу, прижала язык к щели между зубами и метко плюнула сквозь прутья решетки прямо на новую рубашку Кантлисса.

– Трусливая шмонька, – процедила она.

Одно дело стерпеть обиду от Папаши Кольца. Но не от нее же?

– Открывай клетку! – взревел он, задыхаясь от злости.

– Есть такое дело… – Кривой возился со связкой ключей, пытаясь подобрать нужный.

Там всего три и было! Кантлисс вырвал у него ключи, повернул один в замке, рванул дверь на себя. Она открылась, лязгнув краем о стену и отбив кусок штукатурки.

– Я преподам тебе гребаный урок! – кричал Грега, но женщина продолжала пялиться на него, тяжело дыша. На ее губах блестели капельки слюны.

Одной рукой он схватил ее за ворот рубахи – затрещали нитки. Дернул, едва не разорвав. Пальцами второй руки сжал щеки, сминая, сдавливая рот, желая раздавить, расплющить, превратить в кашу…

Боль пронзила внутреннюю сторону бедра. Грега ойкнул. Еще удар. Нога подломилась, ему пришлось опереться о стену.

– Ты чего… – начал Кривой, а потом до Кантлисса донеслись звуки возни и хрюканье.

Он повернулся, едва держась прямо от боли в паху.

Кривой с дурацким удивлением на лице стоял напротив клетки, а пленница, вцепившись в него одной рукой, била кулаком в живот, брызгая с каждым выдохом слюной. Сторож, скособочившись, булькал. Кантлисс разглядел нож в руке женщины. После каждого удара кровь брызгала на пол, выплескиваясь из раны. Только тогда Грега догадался, что его она тоже пырнула, и непроизвольно всхлипнул от обиды и боли. Он прыгнул на одной ноге, обрушившись на спину женщины, обхватил ее руками. Они откатились от клетки, ударившись о глинобитный пол, нож отлетел в сторону.

Скользкая, как форель, она вывернулась из захвата и оказалась сверху. Не успел он опомниться, как дважды сильно ткнула кулаком в зубы, схватила за волосы, ударила затылком об пол. Потянулась за ножом, но Грега дернул ее за рубашку, наполовину разорвав, потащил на себя. Они снова сцепились на грязном полу, плюясь и изрыгая проклятия. Очередной удар пришелся Кантлиссу по макушке, а он, поймав ее за волосы, потянул в сторону и, несмотря на визг и отчаянное сопротивление, бил головой о ножку стула, пока она не ослабела настолько, что Грека сумел навалиться сверху, охая от боли в раненой ноге, липкой и мокрой от крови.

Он слышал хриплое и тяжелое дыхание женщины, когда она попыталась подняться и даже встала на четвереньки. Но Грега просунул предплечье под ее подбородок, сдавливая изо всех сил, прижимая всей тяжестью, а другой рукой в то же время тянулся за ножом. Прикоснувшись пальцами к рукоятке, он не сдержал смеха – это была победа!

– Теперь пошмотрим, шука… – прошепелявил он кровоточащими и распухшими губами.

Кантлисс поднял клинок так, чтобы она сумела его разглядеть. Лицо женщины побагровело от удушья, волосы слиплись от крови, выпученные глаза следили за острием. Но сопротивлялась она все слабее и слабее. Грега сделал несколько обманных выпадов, наслаждаясь страхом, с каждым разом отражающимся на ее лице.

– А шейчаш я тебя… – Он размахнулся для последнего, настоящего удара.

Неожиданно что-то сдавило его запястье, дернуло и потащило. Он охнул, но едва раскрыл рот, как жестокий удар отправил его лететь кувырком. Грега потряс головой, слыша, как кашляет женщина, но где-то далеко. Потянулся за оброненным ножом.

Тяжелый сапог опустился, расплющив его кисть. Второй мелькнул, отбрасывая оружие. Кантлисс застонал и попытался вырвать руку, но безуспешно.

– Хочешь, чтобы я убил его? – спросил старик, глядя сверху вниз.

– Нет, – каркнула девчонка, нагибаясь за ножом. – Я сама хочу убить его.

Она шагнула к Кантлиссу и плюнула ему в лицо кровью.

– Нет… – заныл он, пытаясь отползти и волоча за собой непослушную ногу, но сапог старика по-прежнему пригвождал к полу его запястье. – Я вам пригожусь! Вы ведь хотите вернуть детей? Правда? – Он видел ее лицо и понял, что лазейка появилась. – Туда нелегко добраться! Но я могу показать вам дорогу! Я вам пригожусь! Я готов помогать! Я все исправлю! Я тут ни при чем – это все Кольцо! Он сказал, что убьет меня! У меня не было выбора! Я вам пригожусь! – Он болтал без умолку, всхлипывал и молил, но не чувствовал стыда – когда иного выбора нет, умному человеку не зазорно вести себя как последнему ублюдку.

– Что за тварь… – проворчал старик, презрительно скривив губы.

Женщина принесла из клетки веревку, которой прежде была связана она сама.

– Лучше всего не торопиться с наказанием.

– Ты хочешь взять его с собой?

Она присела на корточки, подарив Кантлиссу кровавую улыбку.

– Мы сможем убить его, когда захотим.

Абрам Маджуд глубоко задумался. Но не о результате боя, который больше не вызывал вопросов, а о том, что будет потом.

Глама слабел на глазах после каждого обмена ударами. Его лицо, распухшее и окровавленное, походило на ужасную маску. И как полная противоположность, улыбка Лэмба становилась все шире и шире с каждым нанесенным или пропущенным ударом. Она превратилась в безумный оскал пьяницы, умалишенного, демона, но не человека, с которым Маджуд шутил на равнинах. Его выражение стало настолько чудовищным, что зрители первых рядов вскакивали на лавки, когда Лэмб оказывался рядом.

Толпа становилась столь же неистовой, как и схватка. Маджуд боялся даже вообразить общую сумму заключенных в этот вечер пари, но видел, как среди зрителей, то здесь, то там, вспыхивали потасовки. Всеобщее безумие все сильнее и сильнее напоминало сражение – а ведь ему так не хотелось опять участвовать в сражениях, ведь там без жертв не обходится никогда.

Размашистым ударом Лэмб сбил Золотого с ног, но, прежде чем тот упал, поймал за щеку и, резко дернув, разорвал ее. Кровь брызнула на ближайших зрителей.

– О, Боже… – пробормотал Карнсбик, прикрывая глаза ладонью. – Надо уходить.

Но Маджуд не видел пути для отступления. Лэмб, взяв руку Гламы в захват, давил, вынуждая противника встать на колени. Свободная рука Золотого бессильно шарила по сторонам. Раздался прерывистый крик, громкий треск, и локоть Гламы вывернулся в обратную сторону, сломанный сустав натянул кожу пузырем.

Лэмб насел на него, как волк-убийца. Хохоча, схватил за подбородок, запрокинул голову и ударил лбом в лицо, разбивая его в кровь. Еще и еще раз. Толпа вопила от радости или от ужаса.

Вдруг Маджуд услышал крик, увидел, как человеческие тела взлетели над скамьями, как будто их кто-то ударил. Распустившийся цветок оранжевого пламени осветил небо, настолько яркого, что даже на расстоянии казалось, теплым. Мгновение спустя гулкий грохот потряс театр. Напуганные зрители бросились врассыпную, прикрывая головы руками. Кровожадные крики сменились испуганным воем.

В круг, шатаясь, вышел человек, держась за живот, и упал неподалеку от Лэмба, продолжавшего увлеченно крушить голову Золотого. Огонь метался на стороне Папаши Кольца, дождем сыпались искры. Какому-то парню, всего в двух шагах от Маджуда, осколком камня разбило голову.

– Взрывчатый порошок, – пробормотал Карнсбик. Его очки отражали огненные сполохи.

Схватив за руку компаньона, Маджуд поволок его прочь вдоль каменных сидений. Сквозь просветы в толпе он видел кривую усмешку Лэмба, освещенную единственным факелом. Северянин разбивал чью-то голову о каменный столб, почерневший от крови. Маджуду показалось, что это Камлинг. Недолго тот пробыл судьей.

– О, Боже… – повторял Карнсбик. – О, Боже…

Маджуд обнажил клинок, который когда-то вручил ему генерал Мэлзегет в благодарность за спасение жизни. Он терпеть не мог проклятое оружие, но радовался теперь, что оно у него есть. При всей своей изобретательности человек еще не придумал лучшего инструмента для лишения жизни, чем полоса отточенной стали.

Волнение переходило во всеобщую панику со скоростью лавины. По одну сторону от круга недавно построенные ряды сидений накренились. Люди спешно покидали их, топча друг друга. И вот с мучительным скрипом шаткая постройка начала заваливаться, складываясь. Подпорки ломались, как сухой хворост. Люди переваливались через неумело сбитые поручни и улетали во тьму.

Маджуд тащил Карнсбика, стараясь не обращать внимания на царящее вокруг насилие. Какая-то женщина, опираясь на локоть, смотрела на острый обломок кости, торчавший из ее ноги. Но сейчас каждый был сам за себя. Если кому-то не хватило удачи, лучше оставить их молить о ней Бога.

– О, Боже… – талдычил Карнсбик.

Происходящее на улице больше не походило на сражение, оно им стало. Люди бились с безумными и непонятными криками, сторона Папаши Кольца горела. Сверкали клинки, люди набрасывались друг на друга, катались по земле, падали в ручей. Кто был на чьей стороне? Кто-то забросил горящую бутылку на крышу. Стекло разбилось, огненные змейки побежали во все стороны, впились в солому, несмотря на сырость.

Мэр продолжала наблюдать за бушующей улицей с балкона. Спокойно отдавала распоряжения людям, стоявшим рядом с ней, указывала рукой. Маджуд уверился, что она не намерена успокоиться и довольствоваться ролью стороннего наблюдателя.

Сквозь тьму летели горящие стрелы. Некоторые втыкались в землю в опасной близости. Раздался еще один раскатистый взрыв. Обломки разлетались во все стороны, клубы густого дыма вздымались в плачущее небо.

Кто-то схватил женщину за волосы и тащил ее по навозу.

– О, Боже! – в который раз уже повторил Карнсбик.

Чья-то рука схватила Маджуда за лодыжку. Он ударил мечом плашмя и высвободился. Продолжал упрямо прорываться, держа курс на крылечки домов со стороны улицы, подчинявшейся Мэру. На вершине ближайшей колонны виднелись трое – двое с луками, а третий поджигал обмазанные смолой стрелы, чтобы они могли спокойно пускать их в дома через дорогу.

Дом с вывеской «Дворец траха» огонь охватил полностью. С громким криком с балкона выпрыгнула женщина и рухнула в грязь. Неподалеку лежали два трупа. Рядом стояли четверо с обнаженными мечами. Один из них курил трубку. Маджуду показалось, что это – крупье из «Игорного Храма» Мэра.

– Мы должны… – Карнсбик попытался вырваться.

– Нет! – отрезал Маджуд, продолжая тянуть его. – Мы ничего не должны.

Милосердие вкупе с прочими атрибутами цивилизованного образа жизни стало роскошью, которую они не могли себе позволить. Маджуд сорвал с пояса ключ от их лавки и сунул в руку Карнсбику, продолжая внимательно следить за улицей.

– О, Боже, – бормотал изобретатель, ковыряясь в замке. – О, Боже…

Они забежали во все еще безопасный полумрак лавки, озаряемый багровыми, желтыми и оранжевыми сполохами. Маджуд захлопнул дверь, повернул ключ в замке, вздохнул с облегчением и… почувствовав ладонь на плече, обернулся, едва не зарубив Темпла.

– Что, к дьяволу, стряслось? – Свет из окна выхватил половину испуганного лица зодчего. – Кто победил?

– Лэмб порвал Гламу Золотого, – Маджуд опустил меч и упер острие в пол. – Без преувеличения.

– О, Боже, – всхлипнул Карнсбик, сползая по стене.

– А Шай?

– Понятия не имею. Вообще, я ничего не знаю. – Маджуд выглянул сквозь «глазок» на двери. – Но полагаю, что Мэр занялась зачисткой.

Пожары на стороне Папаши Кольцо освещали уже весь город, прорисовывая все с небывалой четкостью. Белый Дом пылал от фундамента до крыши. Голодное и беспощадное пламя рвалось к небу. Горели деревья на склоне долины. Пепел и мерцающие угольки сыпались дождем.

– Разве мы не должны вмешаться? – прошептал Темпл.

– Настоящий деловой человек всегда сохраняет нейтралитет.

– Пока не возникает миг, и ты понимаешь, что довольно быть настоящим деловым человеком. Пора стать просто настоящим человеком.

– Все может быть, – отошел от двери Маджуд. – Но этот миг еще не настал.

Старые друзья

– Ну, ладно! – крикнул Папаша Кольцо, сглотнул и прищурился на солнце. – Вот и все, я полагаю! – Капельки пота блестели на его лбу, но Темпл и не подумал бы осуждать толстяка. – Я не всегда поступал правильно! – Кто-то вырвал серьгу из его уха, и разорванная мочка свободно болталась, когда он обернулся. – Осмелюсь предположить, никто из вас не будет скучать по мне! Но я, по крайней мере, прилагал все усилия, чтобы держать слово! Вам следует сказать – я всегда держал…

Мэр щелкнула пальцами, и ее человек столкнул Папашу с помоста. Петля затянулась, Кольцо дергался и боролся, веревка скрипела, а моча, сбегающая из штанины, дополнила пляску повешенного. Мелкие люди и крупные, храбрецы и трусы, сильные и слабые – все они умирают в петле одинаково. Сейчас болтались одиннадцать. Папаша Кольцо, девять его ближайших прихвостней и женщина, которая была главной над шлюхами. Нерешительные крики одобрения послышались из толпы. Скорее по привычке, чем от воодушевления. События минувшей ночи более чем удовлетворили жажду крови обитателей Криза.

– Вот и закончилось, – прошептала Мэр.

– Многое закончилось, – сказал Темпл.

Один из древних столбов, между которыми стоял Белый Дом, свалился от жара. Другой стоял непривычно голый, потрескавшийся и почерневший от копоти. Руины настоящего смешались с руинами прошлого. Большую часть построек на стороне Кольца постигла та же участь. В скоплении деревянных лачуг зияли выгоревшие бреши, мародеры слонялись среди куч мусора.

– Мы все отстроим, – сказала Мэр. – Восстановим обязательно. Соглашение уже готово?

– Совсем немного осталось, – выдавил Темпл.

– Хорошо. Возможно, эти листки бумаги спасут много жизней.

– Вижу, вы только и переживаете о спасении жизней…

Не дожидаясь ответа, Темпл развернулся и пошел прочь. Он не оплакивал Папашу Кольцо, но не имел ни малейшего желания наблюдать, как его пинают.

Весьма много жителей города умерли от рук других, сгорели или были повешены. Значительное число разбежалось, кое-кто собирал пожитки, намереваясь последовать за ними. А большинство оставшихся бродили по улице, рассматривая результаты междоусобицы. Игорный Храм стоял пугающе пустой, шаги Темпла эхом отражались от закопченных стропил. Даб Свит, Кричащая Скала и Корлин бездельничали за столом, перекидываясь в карты под пристальным взглядом старинных доспехов, расставленных вдоль стен.

– Не смотрели на повешение? – поинтересовался Темпл.

Корлин покосилась на него, обдав ядовитым презрением. Вполне возможно, ей рассказали о его забеге нагишом по улице.

– Однажды меня едва не повесили неподалеку от Надежды, – сказал Свит. – Обвинили по недоразумению, но от этого не легче. – Старый разведчик оттянул воротник пальцем. – Таким образом, мне надолго придушили охоту к этим забавам.

– Не повезло, – бросила Кричащая Скала, глядя на карты, половину из которых держала «рубашкой» внутрь.

При этом она не пояснила, в чем заключалось невезение – что Свита не повесили, или что он не хочет смотреть на казнь, или что людей вешают вообще. Эта женщина не отличалась склонностью к уточнениям.

– В то время, когда снаружи смерть, человеку лучше укрываться здесь, – Даб Свит откинулся на спинку стула и закинул грязные сапоги на стол. – Как по мне, это местечко загнило. Скоро можно будет больше заработать, провожая обозы отсюда, чем приводя сюда. Всего-то и делов – собрать необходимое количество отчаявшихся бедолаг и отправиться в Ближнюю Страну.

– Вполне возможно, что я к вам присоединюсь, – кивнул Темпл.

Толпа отчаявшихся бедолаг – как раз то, что ему нужно.

– Всегда милости просим. – Кричащая Скала бросила на стол карты и подгребла к себе фишки.

Даб Свит брезгливо встряхнул руками.

– Двадцать лет я проигрываю этой хитрющей духолюдке, а она продолжает притворяться, что не знает правила!

Савиан и Лэмб согревали себе души при помощи бутылки у стойки. Без бороды и усов северянин выглядел моложе, но гораздо жестче. Казалось, будто он колол лицом дрова. Сплошные струпья и синяки, рваная рана на щеке, грубо зашитая, кулаки замотаны окровавленными бинтами.

– Все равно, – проворчал он распухшими губами. – Я тебе сильно задолжал.

– Будь уверен, я придумаю, как ты сможешь вернуть долг, – ответил Савиан. – Ты как относишься к политике?

– Последнее время стараюсь держаться от нее как можно дальше.

Увидев Темпла, они замолчали.

– Где Шай? – спросил он.

Один глаз Лэмба заплыл и почти не открывался, а второй смотрел с бесконечной усталостью.

– Наверху, в покоях Мэра.

– Она согласится меня увидеть?

– Это ее дело.

Темпл кивнул.

– Я тоже тебе благодарен, – сказал он Савиану. – Ты очень помог.

– Все мы делаем, что можем.

Темплу показалось, что слова старика предназначались, чтобы его уязвить. В его положении ужалить могли любые слова. Оставив их за стойкой, он поднялся по лестнице. За спиной негромко говорил Савиан.

– Я имею в виду восстание в Старикленде.

– Которое подавили?

– И будущее тоже…

Подняв кулак, чтобы постучать, Темпл замер. Ничего не мешало ему уйти и убраться из города, например, поехать на прииск к Берми, где никто не знал, какой он подлый засранец. Но есть ли такое место в Земном Круге, чтобы укрыться от себя? Прежде чем желание сбежать взяло верх, он постучал.

Распухшее и исцарапанное лицо Шай выглядело немногим лучше, чем у Лэмба. На переносице ссадина, шея – сплошной синяк. Это зрелище доставляло ему боль. Не такую, конечно, как если бы отлупили его, но все-таки. Она не испытала отвращения при виде его. Похоже, осталась совершенно равнодушной. Оставила дверь открытой, прихрамывая вернулась к табурету у окна и слегка оскалилась, присаживаясь. Босые ступни казались очень белыми на фоне половиц.

– Как прошла казнь? – спросила она.

Он шагнул через порог и осторожно притворил дверь.

– Да как обычно.

– Никогда не могла понять, что люди в них находят.

– Вполне возможно, что людям нравится ощущать себя победителями, когда они видят других, кому хуже, чем им.

– О тех, кому хуже, я знаю гораздо больше.

– Ты в порядке?

Она отвела взгляд.

– Больно…

– Ты сердишься на меня? – Он понимал, что похож на обиженного ребенка.

– Нет. Просто мне больно.

– Чем я помог бы, если бы остался?

– Думаю, ты позволил бы себя убить, – она облизала разбитые губы.

– Верно. Но я вместо этого побежал за подмогой.

– Бежал ты здорово, могу подтвердить.

– Я нашел Савиана.

– А Савиан нашел меня. Как раз вовремя.

– Верно.

– Верно. – Она наклонилась, подняла один сапог и начала медленно натягивать его. – Таким образом, мне кажется, речь идет о том, что я обязана тебе жизнью. Спасибо, Темпл. Ты просто сраный герой. Следующий раз, когда я увижу, как в моем окне мелькает голая задница, я сложу руки и буду ждать спасения.

Они молча смотрели друг на друга. Толпа, наблюдавшая за казнью, начала постепенно рассасываться. Темпл уселся на стул напротив Шай.

– Мне охренительно стыдно.

– Отрадно слышать. Я использую твой стыд вместо примочек на моих синяках.

– У меня нет оправданий.

– А мне кажется, ты их ищешь.

Настал его черед кривиться.

– Я – трус. Самый обычный. Я так долго убегал, что это вошло в привычку. Старые привычки тяжело менять. Но можно попробовать…

– Не старайся, – Шай горько вздохнула. – Я многого от тебя не ждала. Справедливости ради замечу, ты уже превысил ожидания, когда отдал долг. Ну, трусишь часто… А кто не трусит? Ты – не отважный рыцарь, а я – не обморочная девица. И мы живем не в книжке. Я тебя простила. Ступай своей дорогой. – Она махнула на дверь исцарапанной рукой.

Он даже не надеялся на такие слова, но почему-то остался.

– Я не хочу уходить.

– Я не требую, чтобы ты прыгал в окно. Можешь, как все, воспользоваться лестницей.

– Позволь мне все исправить.

– Мы отправляемся в горы, Темпл, – глянула она исподлобья. – Ублюдок Кантлисс обещает привести нас к Народу Дракона, и мы надеемся вернуть моих брата и сестру. Я не могу обещать, что мы будем действовать правильно. Зато я могу пообещать, что будет тяжело, холодно и опасно. И главное, не будет окон, через которые ты смог бы выпрыгнуть. Ты будешь так же полезен, как горелая спичка, и давай не будем грешить против истины, утверждая обратное.

– Пожалуйста, – Темпл умоляюще подался к ней. – Дай мне еще попытку, пожалуйста.

– Оставь меня в покое. – Она прищурилась. – Все, что я хочу, это сидеть и терпеть боль.

Вот и все… Возможно, ему следовало приложить больше усилий, но Темпл никогда не обладал бойцовскими качествами. Он кивнул, глядя в пол, закрыл за собой дверь и вернулся к стойке.

– Получил, чего хотел? – спросил Лэмб.

– Нет. Получил то, что заслужил, – ответил Темпл, вытаскивая горсть монет из кармана и высыпая их на стойку.

И взялся за стакан.

Краем уха он услыхал топот копыт, крики и бряцанье сбруи. Очевидно, в город входило новое Братство. Те, кому предстояло еще испытать разочарование. Но сейчас Темпла больше волновало собственное. Он приказал человеку за стойкой отдать ему всю бутылку.

На сей раз винить некого. Не Бога, не Коску и, уж конечно, не Шай. Лэмб прав. Главная ошибка любителей удирать в том, что от себя ты не убежишь. Главной бедой Темпла всегда будет сам Темпл. Раздались тяжелые шаги, звон шпор, требования еды, выпивки и женщин. Но он не обращал внимания. Опрокинул в горло еще один обжигающий стакан, стукнул им по стойке, смахнул выступившие на глазах слезы и снова потянулся к бутылке.

Кто-то успел схватить ее раньше.

– Тебе лучше убрать лапы, – прорычал Темпл.

– А как я тогда выпью?

От звуков этого голоса ледяные иглы вонзились в хребет. Темпл скользнул взглядом по руке на бутылке – старой, с коричневыми пятнами, грязью под обломанными ногтями и безвкусным перстнем. Потом рассмотрел неряшливое шитье на рукаве, испачканную ткань, нагрудник с облупившейся позолотой, худую шею с алой сыпью и, наконец, лицо. До безумия знакомое изможденное лицо – заостренный нос, сверкающие глаза, навощенные и подкрученные кончики усов.

– О, Боже, – выдохнул Темпл.

– Довольно восхвалений, – ответил Никомо Коска, нацепив ту ослепительную улыбку, на которую был способен только он. Морщинистое лицо просто источало благожелательность и дружелюбие. – Парни! Гляньте-ка, кто здесь!

По меньшей мере две дюжины знакомых и глубоко ненавистных личностей толпились позади Старика.

– Ну, и как делишки? – спросил Брачио, показывая желтые зубы. Количество метательных ножей на его нагрудных ремнях уменьшилось с той поры, как Темпл покинул Роту, но больше ничего не изменилось.

– Возрадуйтесь, вы, истинно верующие, – проревел Джубаир, цитируя священное писание кантиков, – ибо заблудший вернулся!

– В разведке, да? – ухмыльнулся Димбик, приглаживая волосы наслюнявленной ладонью и поправляя перевязь, превратившуюся в засаленные лохмотья неопределенного цвета. – Ищешь нам путь к победе?

– Ах, выпивка, выпивка, выпивка… – Коска с наслаждением отхлебнул из горлышка бутылки Темпла. – Разве я не говорил это всем? Стоит подождать достаточно долго, и все привычки возвращаются. Потеряв свою первую Роту, я несколько лет оставался нищим скитальцем, гонимым ветрами судьбы, и весьма жестоко гонимым… Суорбрек, прошу обратить внимание на это! – Писатель, чьи отросшие волосы торчали в разные стороны, одежда истрепалась, нос покраснел, а руки дрожали гораздо сильнее, мусолил карандаш. – Но вот я снова в обществе благородных воителей! Вы едва ли сможете поверить, но сержант Балагур был когда-то вовлечен в одну весьма неблаговидную компанию. – Сержант, лишенный шеи, лениво приподнял бровь. – Но сейчас он со мной – верный соратник, рожденный для этой службы. А ты, Темпл? Разве твоим возвышенным талантам и низким качествам может соответствовать иная роль, кроме моего стряпчего?

– Не может, как я понял, – пожал плечами законник.

– Так давай же отпразднуем наше неизбежное воссоединение! Мне! – Старик сделал здоровенный глоток, потом улыбнулся и вылил оставшуюся в бутылке каплю в стакан Темпла. – И тебе! Я думал, ты бросил пить!

– Похоже, настало благоприятное время, чтобы начать снова, – прохрипел Темпл.

Он ожидал, что Коска прикажет его убить, но случилось худшее – Рота Щедрой Руки намеревалась повторно поглотить его, не замедляя шага. Если Бог существовал, то он определенно недолюбливал Темпла последние несколько лет. Но вряд ли Его стоило обвинять. Темпл испытывал те же самые ощущения.

– Господа, добро пожаловать в Криз! – Мэр возникла в дверном проеме. – Вынуждена принести извинения за беспорядок, но у нас тут… – Она увидела Старика и побледнела. Впервые Темпл видел ее удивленной. – Никомо Коска! – выдохнула она.

– Собственной персоной. А вы, полагаю, здешний мэр, – он чопорно поклонился, а потом с хитринкой добавил: – Вот так день! По всей видимости, нынешнее утро – время воссоединений.

– Вы знакомы? – спросил Темпл.

– Некоторым образом, – пробормотала Мэр. – Что за… удивительная судьба.

– Не зря говорят, что судьба – женщина, – Коска вынудил Темпла охнуть, ткнув его под ребра горлышком бутылки. – Она увлекается теми, кто меньше всего заслуживает благосклонности!

Краем глаза Темпл заметил Шай, ковылявшую вниз по лестнице, и Лэмба, который вместе с Савианом настороженно наблюдал за вновь прибывшими. Тем временам Коска, звеня шпорами, подошел к окну. Глубоко втянул воздух, очевидно, наслаждаясь запахом горелого дерева, и легонько покачал головой в такт повешенным, которых колебал ветер.

– Мне нравится, что вы сделали с этим городом, – сказал он Мэру. – Весьма… апокалиптично. Кажется, у вас вошло в привычку превращать земли, которыми управляете, в груду обугленных руин.

На взгляд Темпла, их что-то связывало. Вдруг он понял, что теребит пуговицы, и заставил себя остановиться.

– Эти господа – все ваше войско? – спросила Мэр, разглядывая грязных, чешущихся и плюющих наемников, которые разбредались по игорному залу.

– Эти? Да нет! Кое-кого мы потеряли, пробираясь через Дальнюю Страну – неизбежное дезертирство, частично лихорадка, некоторые стычки с духолюдами. Но эти мои верные сподвижники лишь цвет нашего отряда. Остальных я оставил за городом. Всего их, скажем так, около трехсот…

– Двести шестьдесят, – поправил Балагур.

Мэр, услышав его, побледнела еще сильнее.

– Включая Инквизитора Лорсена и его экзекуторов?

– Двести шестьдесят восемь.

При упоминании об инквизиции на лицо Мэра наползла смертельная белизна.

– Если бы я ввел отряд из двухсот шестидесяти восьми бойцов во взбудораженный город вроде вашего, здесь, признаться честно, могло бы начаться побоище.

– Не лучший выход, – добавил Брачио, протирая слезящийся глаз.

– А есть лучший выход? – пробормотала Мэр.

Коска глубокомысленно подкрутил кончик уса двумя пальцами.

– Есть… градации, некоторым образом. А вот и они!

Черное одеяние Инквизитора Лорсена потрепала непогода, щеки, впавшие сильнее, чем когда бы то ни было, обросли кустистой желто-седой бородой, но глаза сверкали столь же целеустремленно, как и в тот день, когда Рота выдвигалась из Малкова. И даже сильнее.

– Позвольте представить вам Инквизитора Лорсена, – Коска задумчиво почесал прыщи на шее. – Мой нынешний наниматель.

– Польщена, – ответила Мэр, хотя от Темпла не укрылось напряжение в ее голосе. – Позвольте поинтересоваться, какие дела привели Инквизицию Его Величества в Криз?

– Мы преследуем сбежавших бунтовщиков! – провозгласил Лорсен на весь зал. – Изменников Союза!

– Мы здесь так далеки от Союза.

Улыбка Лорсена, казалось, могла заморозить всех собравшихся.

– Длани Его Высокопреосвященства простираются все дальше и дальше с каждым годом. За отдельных личностей назначено крупное денежное вознаграждение. Списки будут развешаны по всему городу. Возглавляет его предатель, убийца и зачинщик восстания – Контус!

Савиан сдавленно кашлянул, Лэмб похлопал его по спине, но Лорсен уже полностью сделал стойку на Темпла и ничего не замечал.

– Вижу, мы вновь обнаружили этого скользкого лгуна.

– Да что там! – Коска отечески потрепал плечо Темпла. – Определенная скользкость вкупе с истинной хитростью – качества, которые являются достоинствами законника. Но за всем этим скрывается личность, обладающая совестью и нравственной отвагой. Я легко доверю ему свою жизнь. Ну, или, по меньшей мере, свою шляпу.

Он сорвал головной убор и накрыл им стакан Темпла.

– До тех пор, пока вы не доверите ему мои дела. – Лорсен махнул экзекуторам. – Идемте. Нужно задать ряд вопросов.

– Он просто очаровашка, – произнесла Мэр, глядя инквизитору вслед.

Коска снова поскреб сыпь, оценивающе осмотрел ногти.

– Одной из важнейших своих задач Инквизиция считает пополнение рядов фанатичными и благопристойными истязателями.

– И кое-кто из старых наемников с дурными манерами, похоже, им тоже пригодился.

– Работа есть работа. Но меня сюда привели и собственные причины тоже. Я ищу человека, который называет себя Грегой Кантлиссом.

Произнесенное имя пронеслось по комнате, словно снеговой буран. Все замолчали.

– Мать твою… – прошептала Шай.

– Вы о таком не слышали? – с надеждой поинтересовался Коска.

– Изредка он здесь появляется, – тщательно подбирая слова, ответила Мэр. – Что будет, если вы его найдете?

– Тогда мы с моим стряпчим, не говоря уже о благородном нанимателе Инквизиторе Лорсене, уберемся отсюда подальше. Наемники пользуются дурной славой, но поверьте мне – я никому не желаю неприятностей. – Он лениво побултыхал остатки выпивки в бутылке. – Ведь вы наверняка знаете, где сейчас находится Кантлисс.

Повисла тяжелая тишина, сопровождавшаяся обменом взглядами. Наконец Лэмб медленно поднял голову. Лицо Шай окаменело. Мэр попыталась успокоить их едва заметным пожатием плеч.

– Он закован в цепи и сидит в моем подвале.

– Сука, – выдохнула Шай.

– Кантлисс наш, – Лэмб отодвинулся от стойки, держа напоказ левую перевязанную руку на эфесе меча.

Кое-кто из наемников напыжился, принимая воинственные позы. Каждый свою, но вместе они напоминали котов, выясняющих отношения в залитом лунным светом переулке. Балагур просто смотрел с непроницаемым лицом, как игрок. И кости негромко щелкали друг о друга в его кулаке.

– Ваш? – удивился Коска.

– Он сжег мою ферму, украл моих сына и дочь и продал их каким-то дикарям. Мы преследовали его аж из Ближней Страны. Он обещал провести нас в горы и показать, где живет Народ Дракона.

Возможно, тело Старика и утратило с годами былую гибкость, но его брови по-прежнему оставались одними из самых подвижных в мире. Теперь они взлетели на небывалую высоту.

– Народ Дракона, говорите? Может, мы сумеем быть полезными друг другу?

Лэмб окинул взглядом грязные, заросшие, перекошенные лица наемников.

– Полагаю, лишних союзников не бывает.

– Вот именно! Заблудившийся в пустыне человек не может отказываться от воды, кто бы ее ни предлагал! Верно, Темпл?

– Пожалуй, я предпочла бы сдохнуть от жажды, – пробормотала Шай.

– Меня зовут Лэмбом, – сказал северянин. – А это – Шай.

Он поднял стакан. Несмотря на бинты, отсутствие среднего пальца бросалось в глаза.

– Девятипалый северянин, – задумчиво проговорил Коска. – Думаю, это вас искал в Ближней Стране человек по имени Трясучка.

– Не встречал такого.

– О как! – Коска указал бутылкой на побои Лэмба. – А я подумал, что это могло быть его работой.

– Нет.

– Похоже, у вас много врагов, мастер Лэмб.

– Иногда кажется, я посрать не могу сходить, чтобы не нажить еще парочку.

– Многое зависит от того, на кого ты срешь, не так ли? Кол Трясучка – внушительный парень. И мне не показалось, что годы как-то смягчили его. Мы познакомились давным-давно, в Стирии, он и я. Иногда мне кажется, что я знаю каждого в этом мире. Когда оказываюсь в новой местности, то всегда обнаруживаю там старых знакомых. – Его пристальный взгляд уперся в лица Савиана. – А этого господина я не знаю.

– Меня зовут Савианом, – кашлянул тот в кулак.

– Что привело вас в Дальнюю Страну? Забота о здоровье?

Савиан не нашелся с ответом. Повисла гнетущая тишина, во время которой многие наемники снова взялись за оружие.

– Кантлисс похитил и его ребенка тоже, – внезапно сказала Шай. – Мальчика по имени Коллем.

Помедлив еще немного, Савиан, почти неохотно, согласился.

– Да, мой сын. Коллем. – Он кашлянул снова и влажно отхаркался. – Надеюсь, Кантлисс может привести нас к нему.

Зрелище, как двое головорезов Мэра волокут через весь зал закованного разбойника, доставляло едва ли не облегчение. Его запястья охватывали наручники, некогда изысканная одежда превратилась в грязные лохмотья, лицо соперничало синяками с Лэмбовыми, одна рука свисала плетью, а нога волочилась по полу.

– Неуловимый Грега Кантлисс! – вскричал Коска, когда люди Мэра бросили пленника к его ногам. – Не бойся. Я – Никомо Коска, презренный наемник и так далее и тому подобное. Но у меня есть к тебе несколько вопросов. Советую тщательно продумывать ответы, поскольку от них может зависеть твоя жизнь и так далее и тому подобное.

Кантлисс глянул на Шай, Савиана, Лэмба, наемников и обостренным чутьем труса, отлично знакомым Темплу, осознал изменение в равновесии сил. Нетерпеливо кивнул.

– Несколько месяцев назад ты покупал лошадей в городке под названием Грейер. Расплатился вот такими деньгами. – Коска с ловкостью фокусника показал маленькую золотую монетку. – Как оказалось, это – древние имперские монеты.

Взгляд Кантлисса метнулся к лицу Старика, словно хотел прочесть его мысли.

– Да, было. Не отказываюсь.

– Ты купил лошадей у бунтовщиков, которые подняли мятеж против Союза в Старикленде.

– Я?

– Ты.

– Да, купил!

– Откуда монеты? – Коска наклонился к пленнику.

– Народ Дракона заплатил мне ими. Это дикари с гор за Биконом.

– Заплатили тебе за что?

– За детей, – Кантлисс облизнул запекшиеся губы.

– Отвратительный промысел… – пробормотал Суорбрек.

– Как и большинство промыслов, – Коска склонился еще ниже. – А у них есть еще такие монеты?

– Сколько я пожелаю. Так он сказал.

– Кто сказал?

– Ваердинур. Это их предводитель.

– Сколько я пожелаю. – Глаза капитан-генерала сверкнули, словно воображаемое золото. – Значит, ты утверждаешь, что Народ Дракона помогает бунтовщикам?

– Что-что?

– Что эти дикари поддерживают мятежников деньгами, а возможно, укрывают самого зачинщика бунта – Контуса.

Кантлисс замолчал, моргнул…

– Э-э-э… Да?

– Да! – улыбнулся до ушей Коска. – И когда мой наниматель, Инквизитор Лорсен, задаст тебе тот же вопрос, что ты ответишь?

– О, да! – Теперь и Кантлисс улыбался, несомненно, почувствовав, что его положение начало улучшаться. – Я не сомневаюсь, что Контус скрывается у них! Клянусь дьяволом, он наверняка собирается на их золото устроить новый мятеж!

– Так я и знал! – Коска плеснул в стакан Лэмба. – Мы просто обязаны отправиться вместе с вами в горы и, таким образом, выкорчевать зачинщиков бунта в самом корне! А этот несчастный станет нашим проводником и заслужит таким образом свободу.

– Верно! – закричал Кантлисс, улыбнувшись Савиану и Лэмбу, и тут же пронзительно взвизгнул, поскольку Брачио поставил его на ноги, разбередив рану на ноге.

– Подонки… – прошептала Шай.

– Просто трезво смотрят на жизнь, – негромко ответил Лэмб, сжимая ее локоть.

– Как нам всем повезло, – продолжал вещать Коска, – что я успел встретить вас до того, как вы уехали!

– Мне всегда очень везет, – проворчал Темпл.

– И мне, – добавила Шай.

– Смотрите на жизнь трезво, – прошипел Лэмб.

– Отряд из четырех человек легко одолеть, – говорил Коска. – Отряд из трехсот человек победить гораздо труднее!

– Двести семьдесят два, – поправил Балагур.

– Позвольте и мне вставить пару слов. – К стойке подошел Даб Свит. – Если вы намерены идти в горы, то вам потребуется более опытный проводник, чем этот полуживой убийца. Я готов предложить свои услуги.

– Весьма польщен. А кто вы?

– Даб Свит, – знаменитый разведчик снял шляпу, выставляя напоказ значительно поредевшие локоны. Должно быть, он почувствовал выгоду, несоизмеримую с прогоном отчаявшихся до Старикленда.

– Известнейший герой пограничья? – переспросил Суорбрек, роясь в бумагах. – Я думал, вы помоложе.

– Когда-то был помоложе, – вздохнул Свит.

– Вы его знаете? – поинтересовался Коска.

Биограф задрал нос к потолку.

– Один человек по имени Марин Гленхорм… Я отказываюсь использовать по отношению к нему гордое название – писатель. Так вот, это человек сочинил весьма дешевые и малоправдоподобные повествования, основанные на вымышленных приключениях Даба Свита.

– Причем без разрешения, – сказал разведчик. – Но я совершал парочку подвигов, отказываться не буду. И я истоптал каждый клочок земли в Дальней Стране, если он достаточного размера, чтобы поместился мой сапог. Гор это тоже касается. – Он поманил к себе Коску и понизил голос: – Почти до самого Ашранка, где и живет Народ Дракона. Это их священные земли. А моя напарница, Кричащая Скала, забиралась еще дальше. Видите ли… – Он выдержал долгую артистическую паузу. – Она вообще-то одна из них.

– Точно, – каркнула Кричащая Скала, остававшаяся за столом, хотя Корлин куда-то подевалась, бросив карты.

– Поднималась туда. Жила там.

– И родилась там, да? – спросил Коска.

– Никто не рождается в Ашранке. – Кричащая Скала важно покачала головой и сунула потухшую трубку из чаги в зубы, как будто сказала последнее слово в важной сделке.

– И тем не менее ей знакомы все тайные тропы. Вам они тоже понадобятся. Вот посмотрите, эти ублюдки, Народ Дракона, не примут вас в гостеприимные объятия, когда вы ступите на их землю. Их земля необычная и ядовитая, но они ревнуют ее, как голодные медведи. Это – святая истина.

– Тогда вы оба станете неоценимым дополнением к нашему отряду в походе, – кивнул Коска. – Каковы будут ваши условия?

– Мы согласны на одну двадцатую часть любых найденных сокровищ.

– Наша задача – искоренять мятежников, а не искать сокровища.

– Ну, в любом приключении есть риск остаться ни с чем, – улыбнулся Даб Свит.

– Тогда добро пожаловать в наше общество! Договор подготовит мой стряпчий.

– Двести семьдесят четыре, – задумчиво проговорил Балагур. Его безжизненные глаза остановились на Темпле. – И ты.

Коска разлил выпивку.

– Почему, если ты встречаешь неординарного человека, он оказывается в преклонном возрасте? – Он ткнул Темпла в ребра. – Почему ваше поколение не дает ничего стоящего?

– В тени гигантов наши достоинства съеживаются, а недостатки выпирают особо выпукло.

– О! Я скучал по тебе! За сорок лет непрерывных войн, так получилось, я усвоил одно забавное обстоятельство. В человеке важен язык! Я имею в виду его речь, разговор, а не то, как он удовлетворяет девок, хотя поручиться и в этом случае я не могу. Не пишите это, Суорбрек! – Биограф быстро вычеркнул что-то. – Мы уедем, как только люди отдохнут и подготовят припасы!

– Может, разумнее было бы дождаться конца зимы? – вмешался Свит.

– Вы представляете, – Коска наклонился к нему, – что произойдет, если я оставлю свою Роту квартировать здесь четыре месяца? Нынешнее состояние города покажется вам сказкой!

– А вы представляете, – разведчик запустил пятерню в бороду, – что бывает, когда триста человек попадают в снежную бурю в горах?

– Ни малейшего понятия. Но мне не терпится узнать. Нужно ловить удачу за хвост! Это всегда было моим девизом. Запишите это, Суорбрек.

– Пройдет совсем немного времени, – поднял брови Свит, – и вашим девизом может стать: «Почему я не чувствую мои гребаные ноги?»

Но капитан-генерал по своему обыкновению уже не слушал его.

– У меня есть предчувствие, что каждый из нас отыщет в горах то, что ищет! – Одну ладонь он положил на плечо Лэмба, а вторую – Савиана. – Лорсен – своих мятежников. Я – золото. А эти достойные господа – своих детей. Так выпьем же за наш союз! – Он высоко поднял почти пустую бутылку Темпла.

– Вот дерьмо… – прошипела Шай сквозь стиснутые зубы.

Темпл искренне согласился. И похоже, добавить к теме беседы не смог больше ничего.

Некуда идти

Ро сняла цепочку с чешуей дракона и осторожно положила на шкуры. Однажды Шай сказала, что можно просидеть всю жизнь, ожидая благоприятного случая. Теперь подходит любой. Она прикоснулась к щеке Пита, который пошевелился и слабо улыбнулся в темноте. Здесь он стал счастливым. Наверное, по малолетству, он вполне мог забыть прошлое. Здесь он в безопасности настолько, насколько это только возможно. Хотя в этом мире верить нельзя ни во что. Ро жалела, что не могла попрощаться, но боялась, что он расплачется. Поэтому подхватила узелок и вышла в ночь.

Воздух дышал свежестью, мягко падали снежинки, но таяли, едва коснувшись горячей земли, а мгновение спустя и капельки воды тоже высыхали. Из некоторых окон лился свет. Пробитые в скалах отверстия или сделанные в каменной кладке, столь древней, что Ро едва отличала ее от скал, не закрывались ни стеклами, ни ставнями. Крадучись в тенях, бесшумно ступая по старинной мостовой босыми ногами, обернутыми в тряпки, она скользила мимо огромной черной кухонной плиты, отшлифованной за века до блеска. Падающий на нее снег с шипением обращался в пар.

Дверь Длинного Дома скрипнула. Девочка прижалась к выщербленной стене и замерла. Из окна доносились голоса старейшин, собравшихся на совет. За три месяца, проведенные здесь, она в совершенстве выучила их речь.

– Шанка размножились в туннелях на нижних ярусах, – говорила Уто. Она всегда осторожничала.

– Тогда нам следует изгнать их! – Акош всегда отличалась решительностью.

– Если мы пошлем достаточно воинов, то здесь останется мало. А однажды люди могут прийти и снаружи.

– Мы остановили их в месте, которое они называли Бикон.

– Или раздразнили любопытство.

– Когда мы разбудим Дракона, это уже не будет иметь значения.

– Мне полагается сделать выбор, – глубокий голос Ваердинура. – Создатель не для того оставил здесь наших предшественников, чтобы мы позволили их трудам прийти в упадок. Мы должны быть смелыми. Акош, ты возьмешь триста человек и отправишься на север, на нижние ярусы, чтобы выгнать шанка. А потом будешь углублять тоннели до конца зимы. Когда растает снег, ты вернешься.

– Мне тревожно, – вмешалась Уто. – Были видения.

– Тебе всегда тревожно…

Их голоса канули в ночи, а Ро прошла мимо огромных бронзовых листов, на которых маленькими буквами были выбиты имена. Тысячи и тысячи ушедших во тьму веков. Она знала, что сегодня ночью на страже стоит Айкарай, и предполагала, что он напьется, как и всегда. Часовой сидел в сводчатом проходе, свесив голову. Копье стояло прислоненным у стены, а между ног человека валялась пустая бутылка. Несмотря ни на что, Народ Дракона состоял из обычных людей, а людям присущи обычные человеческие недостатки.

Оглянувшись напоследок, Ро подумала, что здесь очень красиво. Теплый желтый свет окон на черной громаде утеса, резные фигурки на островерхих крышах, устремленных в небо, усеянное яркими звездами. Но это – не ее дом. Она не приняла его. Проскочив мимо Айкарая, она пошла по ступеням, держа правую ладонь на теплой скале, поскольку слева, она точно знала, обрыв глубиной в сотню футов.

У каменного обелиска она нашла потайную лесенку, спускавшуюся по крутому склону. На первый взгляд эту дорогу никто не скрывал, но Ваердинур рассказывал, что здесь поработала магия – никто не увидит ее, пока местные не покажут сами. Шай всегда доказывала, что не существует волшебства и демонов, что все это выдумки, но здесь, в далеком, всеми заброшенном уголке магия таилась в каждой вещице. И отрицать это было столь же глупо, как отрицать существование неба.

Вниз по ненадежным ступенькам, то вперед, то назад, подальше от Ашранка – камни под ногами становились холоднее и холоднее. В лес – огромные стволы на голых склонах, корни цеплялись за пальцы ног и опутывали лодыжки. Она бежала вдоль сернистого ручья, бурлящего среди покрытых желтым налетом скал. Когда каждый вдох начал холодить грудь, а выдох – обращаться в пар, она остановилась. Теплее укутала ноги, развернула меховую накидку и укрыла плечи. Перекусила, напилась, вновь завязала узелок и поспешила дальше. На ходу думала о Лэмбе, неутомимо шагающем по полю за плугом, о Шай, размеренно двигающей косой туда-сюда, в то время как пот стекал ей на брови, о ее словах, произнесенных сквозь сжатые зубы: «Ты только держись. Не останавливайся. Только держись». И Ро держалась.

Здесь уже снег чередовался с проталинами, с веток срывалась звонкая капель, и Ро пожалела, что не прихватила стоящих сапог. Услыхав далекий и печальный волчий вой, она ускорила шаг. Ноги промокли и начали болеть. Все под гору и под гору, то карабкаясь по обломкам скал, то скользя по щебневым осыпям. Направление она определяла по звездам. Однажды, когда она не смогла уснуть и сидела под сараем поздней ночью, старина Галли научил ее находить путь, сверяясь по небесным светилам.

Снегопад прекратился, но снега насыпало довольно много. Она проваливалась по колено в колючее, искрящееся в лучах рассветного солнца, холодное покрывало. Впереди лес редел, и она помчалась бегом, рассчитывая увидеть цветущую долину или шумный городок, зажатый между холмов.

Но, выскочив на обрыв величественного утеса, обнаружила лишь бесплодный край, покрытый частой гребенкой черных елей, голых скал и узких белоснежных ущелий, теряющихся в серой мгле. Никакого признака людей или цветов. Никакого намека на мир, который она знала, никакого тепла. Только холод снаружи и внутри. Дыша на замерзшие ладони, Ро задумалась – не угодила ли она на край света.

– Рад тебя видеть, дочь моя. – Ваердинур сидел, скрестив ноги, позади нее, опираясь спиной на пень. Его посох… или копье – Ро до сих пор не могла утверждать с уверенностью – лежал на сгибе руки. – У тебя есть мясо в узелке? Я не готовился к путешествию, но ты сумела увлечь меня погоней.

Не произнеся ни звука, она дала ему полоску сушеного мяса. Они поели, и Ро поняла, что рада встрече.

– Забывать бывает тяжело, – сказал он через какое-то время. – Но ты должна понимать, что прошлое не вернуть.

Он вынул чешуйку дракона на цепочке и надел девочке на шею. Она не возражала.

– Шай обязательно придет, – произнесла Ро, но голос ее казался совсем слабым – он терялся в необъятном просторе, приглушался снегом, сковывался холодом.

– Все может быть. Но ты знаешь, сколько детей попало сюда за мою жизнь?

Ро промолчала.

– Сотни. А ты знаешь, сколько родных последовало за ними, чтобы вернуть домой?

Сглотнув, девочка ничего не ответила.

– Ни одного. – Ваердинур сжал ее крепким и теплым объятием. – Ты теперь – одна из нас. Иногда люди покидают нас. Просто уходят. Моя сестра ушла. Если ты хочешь оставить нас, никто не будет тебя останавливать. Но это – долгий и нелегкий путь. И главное, путь куда? Внешний мир – красная страна, без законов, без правил.

Ро кивнула. Это она успела увидеть собственными глазами.

– А у нас есть цель. Ты нужна нам, – он встал и протянул ей ладонь. – Хочешь я покажу тебе нечто удивительное?

– Что именно?

– То, ради чего Создатель поселил нас здесь. То, ради чего мы все здесь остаемся.

Она приняла протянутую руку. Ваердинур с легкостью усадил девочку на плечи. Она погладила колючую щетину у него на темени.

– Можно, мне завтра побреют голову?

– Как только ты будешь готова.

И он двинулся вверх по склону, шагая точно в отпечатки оставленных Ро следов.

Драконы

В мире много забавного; среди прочего – убеждение белого человека, что он – в меньшей степени дикарь, чем все другие дикари.

Марк Твен

Тройки

– Сука… Как же холодно, – прошептала Шай.

Они затаились в корнях промерзшего дерева, но все равно налетающие порывы ветра били, словно кулаком, в лицо. Даже кусок одеяла, дважды обернутый вокруг головы, так, что снаружи оставались только глаза, не спасал. Лицо Шай покраснело и жгло, как после хороших пощечин. Она лежала на месте, отчаянно страдая от желания отлить, но не осмеливалась стянуть штаны, поскольку не хотела, чтобы к общему неудобству добавилась еще желтая сосулька, торчащая из задницы. Шай плотнее укуталась в плащ, утепленный сверху обледеневшей волчьей шкурой, которую дал ей Свит, пошевелилась онемевшими пальцами ног в заледеневших сапогах и прижала пальцы ко рту, чтобы на полную использовать крохи тепла, вырывающиеся при дыхании. Пока она еще могла дышать.

– Сука, как же холодно.

– Это мелочи, – проворчал Свит. – Однажды меня захватила врасплох метель в горах поблизости от Хайтауэра. Мы просидели два месяца. Выпивка замерзала прямо в бутылках. Мы разбивали их и раздавали бухло кусочками.

– Ш-ш-ш… – осадила их Кричащая Скала.

Едва заметное облачко пара слетело с ее синих губ. За миг до того Шай задавалась вопросом: не замерзла ли духолюдка насмерть пару часов назад прямо с трубкой в зубах? За все утро она, пожалуй, не моргнула ни разу, внимательно вглядываясь через хворост, из которого они соорудили укрытие, как на горы, так и вниз, на Бикон.

Зрелище не из самых интересных. Поселок казался вымершим. Снег на единственной улице замел двери домов, скопился на крышах, которые оскалились клыками-сосульками. Он лежал нетронутым, если не считать цепочки следов любопытного волка. Ни тебе дыма из труб, ни света из приоткрытых пологов наполовину занесенных палаток. Древние холмы казались белыми сугробами. Разрушенная башня, из-за которой это место и назвали Биконом, торчала из снега. Было тихо, как в могиле Иувина, если не считать свиста ветра в чахлых соснах и размеренного «стук-стук-стук» какого-то ставня.

Шай никогда не отличалась долготерпением и не скрывала этого, но нынешняя засада в подлеске очень уж сильно напоминала о днях, проведенных в разбойничьей шайке. О том, как она лежала на животе в пыли, а рядом чавкал Джег, чавкал и сплевывал, и все над ухом, а Нири потел, источая неимоверное количество соленой воды. Они поджидали неудачливых путников, едущих по дороге внизу. Шай притворялась разбойницей, полубезумной от жестокости Драконицей, хотя чувствовала себя всего-навсего маленькой девочкой, полубезумной от постоянного страха. Она боялась преследователей, боялась спутников и больше всего боялась саму себя. Не представляла, что будет дальше. Как будто неистовый безумец завладел ее руками и ртом, пользовался ею без устали, словно безвольной марионеткой. От этих воспоминаний захотелось вывернуться из собственной зудящей кожи.

– Потерпи, – прошептал Лэмб, неподвижный, как бревно.

– Зачем? Ни хрена тут нет, город вымер, как…

Кричащая Скала подняла шишковатый палец и, подержав его перед лицом Шай, медленно указала на опушку по другую сторону долины.

– Видишь две большие сосны? – прошептал Свит. – И три скалы, похожие на пальцы, между ними? Там они прячутся.

Шай вглядывалась в бесцветную путаницу камней, дерева и снега, пока не заболели глаза. Только потом ей удалось уловить едва заметное движение.

– Это один из них?

Кричащая Скала подняла два пальца.

– Они ходят парами, – пояснил Даб Свит.

– А она хороша, – пробормотала Шай, чувствуя себя жалким любителем в их обществе.

– Лучшая.

– Как мы их достанем?

– Они сами себя обнаружат, как только пьяный придурок Коска выполнит свою часть задачи.

– Я не была бы так уверена, – ответила Шай.

Несмотря на разговоры о необходимости спешки, Рота долго слонялась без дела по Кризу, словно мухи вокруг дерьма, и потратила две недели на пополнение запасов, выступая источником любых подозрительных неразберих и непрестанного опустошения. Еще больше времени им потребовалось, чтобы преодолеть расстояние между Кризом и Биконом, когда уже заметно похолодало. Изрядное количество самых честолюбивых шлюх Криза, игроков и торговцев, рассчитывающих прикарманить денежки, которые наемники не успели растратить, увязалось следом. И все это время Старик доброжелательно улыбался, глядя на неразбериху, как будто она являлась частью его глубокомысленного плана, и плел затейливую вязь истории своего великого прошлого для слабоумного биографа.

– По-моему, обещания и дело этого старого ублюдка значительно расходят…

– Тс-с-с-с… – прошипел Лэмб.

Шай прижалась к земле, когда стая обиженных ворон с шумом взлетела к промерзшему небу. Сперва донеслись приглушенные расстоянием крики, звон сбруи, а потом в поле зрения появились всадники. Двадцать или чуть больше человек пробивались сквозь снежные заносы, чертовски осложняющие их задачу, проваливались и поднимались, лупили по бокам исходящих паром коней, чтобы заставить их идти вперед.

– Пьяный придурок прибыл, – заметил Лэмб.

– В этот раз да. – Шай испытывала сильнейшие подозрения, что исполнять обязанности не входило в привычки Коски.

Наемники спешились и разбрелись по лагерю, ныряя в дверные проемы и окна, вспарывая парусину палаток, замерзшую до состояния дерева, поднимая крики и шум, не уступавшие громкостью битве конца времен. То, что эти отбросы общества сейчас на ее стороне, заставило Шай усомниться – правильную ли сторону она выбрала? Но она была там, где была. Выбор из двух видов говна лучшего проходил красной нитью через всю ее жизнь.

Лэмб тронул ее руку. Проследив за его пальцем, указывающим на схорон, Шай заметила темную фигуру, мелькнувшую среди деревьев. Низко пригибаясь, человек стремительно растворился в чаще, среди ветвей и теней.

– Один пошел, – проворчал Свит, уже не приглушая голос, благодаря заварухе, устроенной наемниками. – Теперь, если нам улыбнется удача, он помчит прямиком в Ашранк и расскажет Народу Дракона, что в Бикон прибыли двадцать всадников.

– Иногда слабый кажется сильным, – сказал Лэмб. – А иногда сильный кажется слабым.

– А как насчет второго? – спросила Шай.

Спрятав трубку, Кричащая Скала вытащила кривую дубинку, весьма красноречиво ответив на вопрос, а потом гибко, будто змея, скользнула за дерево, к которому до той поры прислонялась.

– За работу, – бросил Свит и последовал за ней, двигаясь гораздо быстрее, чем Шай когда-то замечала за ним.

Два старых разведчика поползли между черными стволами деревьев, по снегу и опавшей хвое по направлению к схорону, и вскоре исчезли из виду.

А Шай осталась ждать на промерзшей земле рядом с Лэмбом.

Выехав из Криза, он постоянно брил голову и, похоже, вместе с волосами избавлялся от всех чувств. Жесткие линии, угловатые кости и непроницаемое лицо. Швы срезал Савиан, отметины, нанесенные кулаками Гламы Золотого, сошли, затерялись среди прочих. Избитая наковальня лица, словно летопись, хранила воспоминания о прежней жизни, наполненной насилием, но Шай, как и прежде, ничего не могла там прочитать.

Трудно поверить, как раньше легко было с ним разговаривать. Ну, или, по крайней мере, обращаться к нему. Старый добрый трус Лэмб, который никогда не удивит тебя. Теперь пролив, разделяющий их, с каждым днем становился шире и глубже. Множество вопросов крутилось в ее голове, но стоило открыть рот, и с языка сорвался самый бессмысленный.

– Ты трахал Мэра, да?

Лэмб молчал так долго, что она начала думать, что не удостоится ответа.

– Во все дыры, и нисколько не жалею.

– Полагаю, это занятие даже для людей в возрасте может оставаться приятным.

– Несомненно. Особенно если раньше приходилось долго воздерживаться.

– Но это не помешало Мэру вогнать нож тебе в спину, когда она почувствовала выгоду.

– Ты много надежд возлагала на Темпла до того, как он выпрыгнул в окно?

Тут уж замолчала ненадолго Шай.

– Не много, врать не буду.

– Вот! Полагаю, если я кого-то поимел, то это не значит, что он не попытается поиметь меня.

– У кое-кого из нас, – она испустила длинный вздох, – это, напротив, становится обязательным условием.

Свит выглянул из-за сосен позади убежища, неповоротливый в своей огромной шубе, и помахал. Рядом появилась Кричащая Скала, которая наклонилась и вытерла дубинку о снег, оставив едва заметный розовый мазок.

– Полагаю, дело сделано, – сказал Лэмб, рывком садясь на корточки.

– И я так думаю, – Шай обхватила себя за плечи. Так холодно, что ни о чем, кроме стужи, думать не хочется. Но она все-таки повернулась к нему, первый раз за время разговора глядя в глаза. – Могу я тебя спросить кое о чем?

Желваки заходили на его челюстях.

– Иногда неведение бывает спасительным. – Он вперил в нее на удивление жалкий и виноватый взгляд, как будто преступник, пойманный с поличным и осознавший вину. – Но я не знаю, как тебя переубедить.

У Шай засосало под ложечкой, она едва смогла заставить себя заговорить, но и молчать тоже не получалось.

– Кто ты? – прошептала она. – Я имею в виду – кем ты был? Я хочу сказать… Вот дерьмо!

Краем глаза она уловила движение – человек мчался между деревьями к Свиту и Кричащей Скале.

– Вот дерьмо!

Шай вскочила, побежала, споткнулась, зацепившись занемевшей ногой за корягу, и упала в ложбину, покатившись через кустарник, поднялась и начала карабкаться по голому склону, увязая в глубоком снегу. Казалось, на ногах висят не сапоги, а тяжеленные кандалы.

– Свит! – хрипела она.

Человек выскочил из-за деревьев и по девственному снегу летел к старому разведчику. Мелькнуло оскаленное лицо и блестящий клинок. Шай не успевала. И ничего не могла поделать.

– Свит! – выкрикнула она снова.

Разведчик повернулся к ней, улыбнулся, вдруг покосился, глаза его расширились, и он отпрыгнул, уворачиваясь, а нападающий не отставал. Подпрыгнул, перевернулся в воздухе и рухнул на снег. Кричащая Скала подоспела и ударила его по голове дубинкой. Мгновение спустя Шай услышала резкий хруст.

Савиан, отодвинув рукой ветки, побрел по снегу к ним, невозмутимо взводя арбалет.

– Хороший выстрел, – сказала Кричащая Скала, засовывая дубинку за пояс и зажимая в зубах трубку.

– Она говорит – хороший выстрел, – Даб Свит пристроил на место оброненную шляпу. – Да я чуть не обделался, черт побери!

Шай наклонилась и уперлась ладонями в колени, пытаясь успокоить горевшие огнем легкие.

Лэмб подошел к ней, всовывая меч в ножны.

– Похоже, иногда они ходят тройками.

Среди дикарей

– Не сильно-то они похожи на демонов… – Коска толкнул женщину из Народа Дракона сапогом в щеку и рассматривал откинувшуюся назад наголо обритую голову. – Ни тебе чешуи. Ни тебе раздвоенного языка. Я слегка разочарован.

– Обычные дикари, – проворчал Джубаир.

– Как и те, что на равнинах, – Брачио отхлебнул вина и заглянул в стакан. – На ступеньку выше зверей, но эта ступенька очень низкая.

Темпл откашлялся.

– Это не дикарский меч.

Он присел на корточки и покрутил в руках клинок – прямой, отлично сбалансированный и отлично заточенный.

– Они не просто духолюды, – заметил Свит. – Точнее, они – просто не духолюды. Они хотят убивать и умеют. Они перерезали всех старателей в Биконе без всякого труда.

– Но ясно, что в них течет кровь. – Коска сунул палец в дыру, проделанную арбалетным болтом Савиана, и вытащил его, рассматривая алую влагу. – Ясно также, что они умирают.

– Во всех течет кровь, – пожал плечами Брачио. – И все умирают.

– Одна лишь жизнь – святая истина, – пророкотал Джубаир, возводя глаза к небу. Ну, вернее, к поросшему плесенью потолку.

– А что это за металл? – Суорбрек вытащил амулет из-за пазухи женщины. Серая пластинка матово отсвечивала в огнях факелов. – Очень тонкая, но… – Он даже оскалился от напряжения. – Я не могу ее согнуть. Вообще. Поразительное искусство.

Коска отвернулся.

– Сталь и золото. Другие металлы меня не интересуют. Похороните мертвецов за лагерем. Если я что-то и выучил за сорок лет войны, Суорбрек, так это то, что покойников нужно хоронить за пределами лагеря. – Он плотнее запахнул плащ, ежась от ледяного ветра, поскольку дверь не закрывали. – Проклятый холод. – Жадно сгорбившись над очагом, он стал похожим на ведьму над ее колдовским котлом, которая протянула к огню скрюченные когтистые пальцы. – Здесь все напоминает мне север, а это не очень-то хорошо, правда, Темпл?

– Не очень, генерал. – Напоминания о любом мгновении минувших десяти лет, по мнению Темпла, ничем хорошим быть не могли. Море жестокости, обид и утрат. Кроме тех дней, когда он окидывал взглядом равнины, сидя в седле. Или забравшись на остов лавки Маджуда. Или препираясь с Шай относительно долга. Танцуя, тесно прижимаясь к ней. Наклоняясь, чтобы поцеловать ее, глядя на ее улыбку, когда она тянулась поцеловать его. Темпл передернулся. Он просрал все полностью и окончательно. В самом деле, ты никогда не ценишь того, что имеешь, пока не выпрыгнешь из окна.

– То проклятое отступление. – Коска погрузился в борьбу с собственными неудачами, которых тоже хватало. – Тот проклятый снег. Тот ублюдочный предатель Черный Кальдер. Сколько достойных людей мы потеряли, правда, Темпл? Таких как… Имена я позабыл, но и так понятно. – Он обернулся и сердито бросил через плечо: – Когда вы говорили о форте, я ожидал увидеть что-то… более надежное.

На самом деле главное сооружение Бикона представляло собой большую бревенчатую хижину на полтора этажа, разделенную на комнаты звериными шкурами, с прочной дверью и узкими окнами, с выходом на ныне сломанную сторожевую башню на одном углу и множеством сквозняков.

– В Дальней Стране мы нетребовательны, – пожал плечами Даб Свит. – Воткнешь рядом три палки, вот тебе и форт.

– Думаю, мы должны радоваться любому убежищу, которое доступно. Еще одна ночь под открытым небом, и вам пришлось бы дожидаться весны, чтобы меня разморозить. Как я тоскую по прекрасным башням Виссерина! Пьянящие ночные ароматы у реки! А знаете ли вы, Суорбрек, что однажды я владел этим городом?

– Кажется, вы уже упоминали об этом, – вздрогнул писатель.

– Никомо Коска! Великий герцог Виссерина! – Старик прервался, чтобы сделать глоток из фляги. – Я должен вернуть его! Мои башни, мой дворец, мою славу. Я часто испытывал разочарование, это правда. Мое прошлое – переплетение, как бы выразиться, рубцов и шрамов. Но ведь все еще впереди, не правда ли?

– Конечно! – Суорбрек фальшиво хихикнул. – Впереди у вас долгие годы успеха, я уверен!

– Есть немного времени, чтобы поправить дела… – Коска увлеченно рассматривал кисти рук и, содрогаясь, пошевелил узловатыми пальцами. – Знаете, Суорбрек, обычно я поражал всех искусством метания ножей. Мог с двадцати шагов попасть в муху. А теперь? – Он оглушительно фыркнул. – Теперь я ее и разглядеть с двадцати шагов не могу в ясный день. Это наибольшее предательство из всех возможных. Предательство собственной плоти. Проживешь достаточно долго и увидишь, как она тебе отказывает…

Очередной порыв сквозняка возвестил о прибытии сержанта Балагура. Его толстый нос и прижатые к черепу уши слегка порозовели, но больше ничего не указывало, что он страдает от холода. Казалось, жара, солнце или ураган ему безразличны.

– В лагерь подтянулись последние из отставших, – доложил он.

– Прихлебатели, ползут за нами, как опарыши за падалью. – Брачио налил себе выпивки.

– Не уверен, что сравнение нашего благородного сообщества с гниющим трупом – правомерно, – возразил Коска.

– Насколько бы метким оно ни было, – прошептал Темпл.

– Кто смог доехать сюда?

– Девятнадцать шлюх и четыре сутенера, – сказал Балагур.

– Они найдут дело, – кивнул Коска.

– Двадцать два погонщика и грузчика, включая калеку Хеджеса, который продолжает утверждать, что должен с вами говорить.

– Всем я нужен! Как будто я – праздничный пирог со смородиной!

– Тринадцать мелких торговцев, разносчики и ремесленники, шестеро из которых жалуются, что их обобрал кто-то из Роты…

– Я угодил в общество нечистых на руку людей! А когда-то был великим герцогом. Еще одно разочарование.

– …два кузнеца, барышник, меховщик, цирюльник, который утверждает, что ему знакомо ремесло хирурга. Парочка прачек, виноторговец, но без товара. Навыки и умения еще семнадцати человек установить не удалось.

– Бродяги и бездельники, мечтающие разжиреть на крохах с моего стола! Неужели ни в ком не осталось чести, правда, Темпл?

– Слишком мало, – ответил Темпл, ведь и его собственный запас был позорно мал.

– А фургон… – Коска придвинулся вплотную к сержанту и после очередного глотка из фляги довольно внятно прошептал: – Фургон Наставника Пайка прибыл?

– Так точно, – ответил Балагур.

– Выставьте охрану.

– И все-таки, что там прячут? – спросил Брачио, прочищая ногтем закисший глаз.

– Если я поделюсь знаниями, то он перестанет быть фургоном-загадкой, а станет… обычным фургоном. Думаю, мы все согласимся, что исчезнет всяческая таинственность.

– А где эти помои будут отогреваться? – решительно спросил Джубаир. – Наши бойцы едва поместятся в доме.

– А как там курганы? – поинтересовался Старик.

– Пусты, – ответил Свит. – Разграблены много веков назад.

– Вот там пускай и греются, как могут. Какова шутка, правда, Темпл? Герои былых времен изгнаны из гробниц современными шлюхами!

– Я потрясен до глубины души, – пробормотал стряпчий, содрогаясь от одной мысли о гробовом холоде внутри курганов, не говоря уже о том, чтобы трахаться там.

– Не буду мешать вам, генерал, – встрял Даб Свит. – Я, пожалуй, пойду готовиться.

– Конечно! Слава, она, как хлеб, со временем теряет свежесть! Это Фаранс сказал или Столикус? И каков ваш план?

– Я надеюсь, что их разведчик помчится домой и сообщит своим друзьям-драконам, что здесь не больше двадцати человек.

– Лучший противник – удивленный и обманутый! Все-таки это Фаранс… Или Байеловельд? – Коска бросил на Суорбрека, который увлекся своей записной книжкой, испепеляюще-презрительный взгляд. – Все писатели похожи друг на друга… Так что ты говорил?

– Полагаю, они встанут перед выбором – затаиться в Ашранке и сделать вид, что не заметили нас, или спуститься вниз и перебить нас.

– Спустятся и будут неприятно поражены, – сказал Брачио и хихикнул, подергивая челюстью.

– Пока это всего лишь наши пожелания, – возразил Свит. – Но они не станут спускаться, если петух их не клюнет. Наши следы на их земле подтолкнут драконов к решению. Они чертовски злятся, когда дело доходит до их земли. Кричащая Скала знает дорогу. Она даже знает тайные тропы, ведущие в Ашранк, но это дьявольски опасно. Поэтому все, что мы сделаем, – поднимемся в горы и основательно наследим. Потухший костер, истоптанные тропы…

– Дерьмо! – торжественно, словно имя пророка, провозгласил Джубаир.

– Замечательно! – Коска поднял флягу. – Подловим их на дерьмо! Я полностью уверен, что Столикус не посоветовал бы ничего подобного, правда, Темпл?

– А вы уверены, что они клюнут на наживку из дерьма? – Брачио глубокомысленно потеребил нижнюю губу.

– Они всегда были тут победителями, – пояснил Свит. – Привыкли убивать духолюдов и распугивать первопроходцев. Победы вселили в них непомерную гордыню. Они не пытаются придумать что-то новенькое. Но Народ Дракона по-прежнему опасен. Вам лучше подготовиться получше. И не спугнуть их, пока они не заглотят крючок.

– Я же говорю, что охотно верю, – кивнул Коска. – Я бывал по обе стороны засады не раз и прекрасно понимаю, о чем речь. А что вы думаете о нашем замысле, мастер Кантлисс?

Несчастный разбойник в разорванной одежде, с набитой за пазуху для сохранения тепла соломой, сидел до той поры в углу, баюкал сломанную руку и тихонько сопел. При звуках своего имени он приободрился и резво закивал, как будто его одобрение могло кому-либо помочь.

– Звучит неплохо. Они думают, что эти холмы принадлежат им – тут я согласен полностью. Этот Ваердинур убил моего друга Рябого. Убил равнодушно, как ни в чем не бывало. А можно мне… – Он потянулся к фляге Коски, облизывая губы.

– Само собой, – ответил Старик, допив все до последней капли и переворачивая флягу горлышком вниз, дабы показать, что она пуста. – Капитан Джубаир, ты отберешь восемь самых опытных бойцов, которые будут сопровождать разведку.

Свит недоверчиво покосился на неповоротливого кантика.

– Я предпочел бы ехать с людьми, которым доверяю.

– Как и все мы, но можно ли таких повстречать, не правда ли, Темпл?

– Очень мало. – Стряпчий не мог причислить к надежным ни себя, ни кого-либо из заполнивших хижину.

– Значит, вы нам не доверяете? – воскликнул Свит с видом оскорбленной невинности.

– Мне часто приходилось разочаровываться в людях, – возразил Коска. – С той поры, как великая герцогиня Сефелин предала меня и отравила мою дражайшую любовницу, я никогда не обременяю излишним доверием деловые отношения.

– Лучше всего, – Брачио громогласно отрыгнул, – внимательно следить друг за другом, держать оружие под рукой и оставаться подозрительным, не забывая, что личные интересы – главная побудительная причина.

– Великолепно сказано! – Коска хлопнул его по колену. – Это как нож в носке, который в трудной ситуации станет тайным оружием.

– Я пробовал носить нож в носке, – пробормотал Брачио, поглаживая нагрудную перевязь. – Ужасно трет ногу.

– Так мы выступаем? – прогремел Джубаир. – Нельзя тратить время впустую, когда Бог посылает тебе важную работу.

– Работу надо по-любому работать, – ответил Свит, поднимая воротник шубы и выходя в ночь.

Коска потянул к губам флягу, но вспомнил, что она пустая, и знаком потребовал наполнить.

– Дайте еще выпивки! А ты, Темпл, присядь рядом, поговори со мной, как бывало раньше. Успокой меня, Темпл, дай мне совет.

– Не уверен, что смогу дать правильный совет, – вздохнул Темпл. – Мы вышли за пределы досягаемости законов.

– Я говорю не о человеческих законах, а о праведном пути! Спасибо… – Сержант Балагур принялся наливать из открытой бутылки во флягу капитан-генерала с ювелирной точностью. – Я чувствую, что буря влечет меня по морю непонимания и мой компас моральных норм сбился! Стань звездой моей нравственности, Темпл! А как же Бог, человече, как же Бог?

– Боюсь, что мы могли выбраться и за пределы досягаемости Божьих законов тоже, – пробормотал Темпл, когда отворились двери.

Вошел, сильно хромая и вцепившись в драную шляпу, Хеджес. Он казался еще изможденнее, чем прежде.

– Ты кто такой? – спросил Коска, вглядываясь в полумрак.

– Меня зовут Хеджесом, господин капитан-генерал. Я погонщик из Криза. Ранен при Осрунге, господин, командовал там атакой.

– Вот по этой причине я оставляю командование атаками другим.

Шаря глазами по сторонам, Хеджес пересек комнату.

– Не могу не согласиться, господин. Могу я с вами поговорить?

Довольный, что Коска отвлекся, Темпл выскочил в кромешную тьму.

Обитатели лагеря нисколько не заботились скрытностью. Люди, закутанные в шкуры и плащи, одетые в рваные одеяла и части доспехов, с ругательствами топтались по снегу, превращая его в грязную слякоть, высоко поднимали шипящие факелы, тащили упирающихся лошадей, разгружали из фургонов сундуки и корзины, пар от дыхания вился облаками вокруг их лиц.

– Можно мне пойти с вами? – спросил Суорбрек, пристраиваясь рядом с Темплом в общей неразберихе.

– Если не боитесь, что моя удача заразна.

– Вряд ли она хуже моей, – пожаловался биограф.

Они миновали кучку людей, которые набились в хижину с одной обрушившейся стеной и разыгрывали в кости место для постелей. Еще один точил клинок на скрипучем камне, и рой искр улетал в темноту. Три женщины спорили о том, как лучше развести огонь в очаге. Ни одна не знала правильного ответа.

– Вас когда-либо охватывало чувство… – рассуждал вслух Суорбрек, пряча лицо в воротнике потертого плаща. – Чувство, что вы каким-то образом угодили в более чем нежелательное положение, но не можете ума приложить, как оттуда выкарабкаться?

– В последнее время – ежедневно и ежечасно, – покосился на писателя Темпл.

– Как будто вы наказаны, но не знаете, за что…

– Я знаю за что, – пробормотал Темпл.

– А я не знаю.

– Жаль, что не могу сказать то же самое. Но, боюсь, это правда.

Один из курганов откопали от снега. Свет факела отражался от замерзшего мха в сводчатом проходе, который один из сутенеров уже занавешивал. Снаружи начала выстраиваться неровная очередь. Между двумя другими курганами дрожащий разносчик устроил прилавок, предлагая кожаные ремни и мазь для их пропитки. Хорошему купцу спать некогда.

Темпл уловил отголоски слов Инквизитора Лорсена, доносящиеся из-за неплотно закрытой двери:

– Вы, Димбик, в самом деле верите, что в этих горах прячутся мятежники?

– Вера – это роскошь, которую я не могу позволить себе довольно давно, Инквизитор. Я выполняю приказы.

– Чьи приказы, капитан? Вот в этом-то все и дело. Я получаю приказы от Наставника Пайка, а Наставник, в свою очередь, непосредственно от Архилектора. А распоряжение Архилектора гласит… – Голос перешел в невнятное бормотание.

На окраине лагеря в темноте собрались бывшие товарищи Темпла. Вновь пошел снег. Белые звездочки оседали на гривах коней, на седых волосах Кричащей Скалы, на старом знамени, которым она обмоталась, на плечах сгорбившейся Шай, проверявшей, как показалось, содержимое сумок на вьюках, которые Лэмб навешивал на лошадь.

– С нами собрался? – спросил Савиан, взглянув на приближающегося Темпла.

– Желаю всем сердцем, но у остальных частей тела преобладает здравый смысл, и они вежливо отказались.

– Кричащая Скала! – Суорбрек с надеждой потянулся за записной книжкой. – Какое загадочное имя!

– Да, – глянула она на писателя.

– Осмелюсь предположить, что за ним наверняка стоит загадочная история.

– Да.

– Не желаете ею поделиться?

Кричащая Скала подтолкнула коня и медленно растворилась в темноте.

– Похоже, это означает – нет, – сказала Шай.

– Писателю приходится учиться безропотно сносить презрение, – вздохнул Суорбрек. – Не каждое слово или предложение приходится по вкусу всем читателям. Мастер Лэмб, вы беседовали когда-либо с писателем?

– Нет, но с остальными типами лжецов мы уже сталкивались, – отрезала Шай.

Но биограф не сдавался:

– Я слышал, люди говорили, что у вас опыта в поединках больше, чем у любого живущего на земле человека.

– А вы верите всему, что слышите? – Лэмб затянул последнюю подпругу.

– Значит, вы отрицаете эти слухи?

Лэмб промолчал.

– Можете ли вы поделиться с моими читателями какими-то тонкостями этого смертельного занятия?

– Не занимайтесь им.

– А правда то, что говорил мне генерал Коска? – Суорбрек шагнул ближе.

– По внешнему виду он не тянет на образец честности.

– Он говорил, что однажды вы были королем?

Брови Темпла полезли на лоб. Свит закашлялся. Шай рассмеялась, но, заметив, что Лэмб не возражает, стала серьезной.

– Он говорил, что вы были бойцом короля северян, – продолжал Суорбрек. – Выиграли в его честь десять поединков в Кругу, потом он вас предал, но вам удалось уцелеть. В конце концов вы убили его и заняли трон.

Лэмб неторопливо вскарабкался в седло, хмуро глядя в ночь.

– Было время, когда люди надели на меня золотую цепь и преклонили колена. Тогда их это устраивало. В трудные времена люди любят подчиняться жестким вождям. В мирные времена они начинают полагать, что станут счастливее, поднявшись с колен.

– Вы их вините в этом?

– Я давно перестал винить людей. Люди – просто люди. – Лэмб повернулся к Темплу.

– Как по-твоему, мы можем доверять Коске?

– Даже наоборот, – ответил Темпл.

– Чувствовал, что так ты и скажешь, – Лэмб толкнул лошадь пятками, направляясь в темноту.

Суорбрек какое-то мгновение смотрел ему вслед, а потом послюнявил карандаш и принялся быстро писать.

Темпл поймал взгляд Шай, когда она садилась на коня.

– Надеюсь, вы их отыщете, – выдавил он. – В смысле, детей.

– Найдем. Надеюсь, и ты найдешь… не важно, что ты там ищешь.

– Мне кажется, я нашел, – прошептал он. – И снова потерял.

Она посидела молча, как бы размышляя – что же ответить, а потом причмокнула и заставила лошадь пойти шагом.

– Удачи! – крикнул Темпл ей в спину. – Береги себя среди дикарей!

Она оглянулась на форт, откуда доносились звуки нестройного пения, и приподняла бровь.

– И ты тоже.

Ловушка

В первый день они ехали через лес из деревьев, выше и больше, чем Шай когда-либо видела. Ветка над веткой, ветка над веткой… Вместе они закрывали солнце. Шай казалось, будто она угодила в гигантский склеп, мрачный и торжественный. Снежинки слетали в тишине, наметая у корней сугробы в фут глубиной. Ледяной наст резал ноги коням, поэтому приходилось петлять в поисках твердой земли. То здесь, то там собирался призрачный туман, клубился вокруг скал и людей, которые шли сквозь него, словно привидения, отбирал тепло их душ. И нельзя сказать, чтобы тепла хватало… Кричащая Скала всякий раз предостерегающе шипела, когда кто-нибудь говорил вслух, поэтому они продолжали путь в мучительной тишине, нарушаемой лишь хрустом снега, натужным дыханием лошадей, кашлем Савиана и негромким бормотанием Джубаира. По мнению Шай, он молился. Да, он был набожным ублюдком, этот здоровенный кантик, и вряд ли кто-то смог бы доказать обратное. Но сделало ли из него показное благочестие безопасного человека, к которому не страшно повернуться спиной? Шай сомневалась. Насколько она успела понять, люди, хорошо разбирающиеся в религии, использовали ее для оправдания неблаговидных поступков, а не для совершения праведных.

Только когда сумерки поглотили остатки дневного света, Свит привел их к неглубокой пещере под скальным выступом и позволил отдохнуть. К тому времени и кони под седлом, и заводные кони измучились и дрожали, да и Шай чувствовала себя не намного лучше. Все тело целиком болело, закостенело, занемело от холода, потертости и ссадины состязались между собой – которая докучает сильнее.

Разводить огонь запретили. Они поужинали холодным мясом и черствым хлебом, передавая по кругу бутылку. Закашлявшись, как обычно, Савиан сохранил каменное лицо, но Шай показалось, что он волнуется больше обычного. Сутулился и сжимал плащ у горла побелевшей рукой.

Один из наемников по имени Сакри, стириец с торчащей вперед челюстью, чей вид раздражал Шай тем, что радовался, когда другим плохо, усмехнулся и сказал:

– Да ты простыл, старикан. Может, тебе лучше вернуться?

– Заткнись, – заявила Шай с таким запалом, на какой только была способна, то есть с весьма небольшим.

– А что ты мне сделаешь? – Он откровенно глумился. – Стукнешь меня?

– Именно. – Злость чуть-чуть добавила горячности. – Гребаным топором. Поэтому заткнись.

На этот раз он в самом деле замолчал, но когда в небе взошла луна, Шай сообразила, что он просто прикидывает, как свести счеты, и решила для себя, что лучше не поворачиваться к Сакри спиной.

Сторожили лагерь попарно – один наемник и один из Братства. Следили ночью друг за другом так же внимательно, как и выглядывали возможное появление Народа Дракона. Когда Свит захрапел, Шай потрясла Лэмба за плечо.

– Проснитесь, ваше величество.

– Всегда прикидывал, – он недовольно вздохнул, – когда же это снова всплывет.

– Ну, простите неразумную селянку. Просто я поражена, что настоящий король северян дрыхнет на моем одеяле.

– Я провел в десять раз больше лет своей жизни нищим и без единого друга. Почему никто не хочет поговорить об этом?

– Что касается меня, то мне переживания бедняков знакомы, а потому неинтересны. А вот носить корону не доводилось.

– Мне тоже, – сказал он, выползая из постели. – У меня была цепь.

– Золотая?

– И с вот таким алмазом. – Судя по разведенным пальцам Лэмба, не меньше куриного яйца.

– Ты? – Шай все еще не верилось, что ее не разыгрывают.

– Я.

– Который проходил всю зиму в одних штанах?

– К тому времени я остался без цепи, – пожал он плечами.

– Должна ли я как-то по-особенному вести себя в присутствии вашего величества?

– Лишний реверанс не помешал бы.

– Да пошел ты! – фыркнула Шай.

– Пошли вы, ваше величество.

– Король Лэмб… – бормотала она, ныряя под одеяло.

– У меня было другое имя.

– И какое же? – приподняла она голову.

Он сидел у широкого входа в пещеру, сгорбленная черная тень на фоне звездного неба. Выражение лица скрывала тьма.

– Не важно, – ответил Лэмб. – Ни к чему хорошему оно не привело.

На следующее утро снегопад дополнился ветром, налетавшим сразу со всех сторон, злым, как разорившийся лавочник. Они взобрались на коней и с нетерпением спешащих на собственное повешение двинулись дальше. Все вверх и вверх. Лес редел, деревья мельчали, стояли скрученные, как старики. Тропа шла через голые скалы, постоянно сужаясь. Иногда она напоминала строе русло реки, но иногда походила на рукотворные ступени, выглаженные временем и непогодой до блеска. Одного из своих людей Джубаир отправил назад с лошадьми, и Шай порой жалела, что не вызвалась пойти с ним. Оставшийся путь они преодолели пешком.

– Какого дьявола эти ублюдочные Драконы забыли там наверху? – ворчливо спросила Шай у Свита. Окружавшая их местность совсем не походила на такую, куда человек в своем уме захочет прийти, не говоря уже о том, чтобы жить здесь.

– Я не уверен, что могу сказать наверняка, почему они сюда пришли, – старый разведчик умудрялся вставлять слова между глубокими вдохами. – Но они тут очень давно.

– Она не рассказывала? – Шай кивнула на Кричащую Скалу, которая упрямо шагала впереди.

– Я думаю, она потому и задержалась со мной на долгие годы, что я… стараюсь не задавать неудобные вопросы.

– Ну, уж не потому, что ты красавец, это точно.

– В жизни есть кое-что поважнее, чем внешность, – покосился Свит. – К счастью для нас обоих.

– А что они делают с детьми?

Он остановился, чтобы освежиться глотком воды, предложил флягу Шай, в то время как наемники пыхтели под тяжестью оружия и доспехов.

– Насколько я слышал, здесь дети не рождаются. Что-то не то с землей. Все становятся бесплодными. Люди Народа Дракона были приведены из других земель. Раньше это были все больше духолюды, частично имперцы, ну, совсем немного северян, которые приблудились от моря Зубов. Но теперь, когда старатели разогнали духолюдов, им пришлось раскинуть сети пошире. Покупают детей у типов наподобие Кантлисса.

– Меньше болтать! – прошипела сверху Кричащая Скала. – Больше шагать!

Снег теперь падал гуще, чем прежде, но не накапливался сугробами, а когда Шай размотала защищавшие лицо тряпки, то поняла, что ветер жжет вполовину слабее. Через час снег превратился в скользкую жижу на мокрых камнях. Сняв промокшие перчатки, Шай осознала, что теперь чувствует кончики пальцев. Еще часом позже, несмотря на снегопад, земля стала голой. Шай вспотела и была вынуждена снять плащ и увязать его в узел за спиной. Остальные не отставали от нее. Нагнувшись, она прижала ладонь к земле, почувствовав странное тепло. Как будто за стеной в пекарне протопили печь.

– Там внизу огонь, – пояснила Кричащая Скала.

– Да? – Шай отдернула руку, как будто ревущее пламя могло вырваться из земли прямо здесь. – Не могу сказать, что знание этого переполняет меня уверенностью.

– Лучше, когда тебя переполняет замороженное дерьмо до самой задницы, да? – сказал Свит, сбрасывая рубашку, под которой оказалась еще одна.

Шай задумалась – сколько же их у него? И если разведчик снимет последнюю, не исчезнет ли он совсем?

– Поэтому Народ Дракона здесь живет? – спросил Савиан, щупая теплую землю. – Из-за огня?

– Или огонь здесь потому, что они тут поселились… – Кричащая Скала посмотрела на склон – голые камни, щебень и желтые разводы серы на отвесных утесах. – За этой дорогой могут следить.

– Конечно, могут, – согласился Джубаир. – Бог все видит.

– Но не Бог всадит тебе в задницу стрелу, если мы пойдем по этой тропе, – заметил Свит.

– Бог помещает все вещи туда, где они должны быть, – пожал плечами Джубаир.

– И что тогда? – спросил Савиан.

– Будем подниматься, – Кричащая Скала уже разматывала веревку, которую вытащила из мешка.

Шай потерла виски.

– У меня было мерзкое чувство, что она именно это скажет.

Карабкаться по скалам оказалось чертовски тяжело. Хуже, чем подниматься пешком. И возможное падение в бездну тоже пугало. Кричащая Скала цеплялась за выступы, как паук, Лэмб не отставал от нее. По всей видимости, он чувствовал себя в горах, как дома. Эти двое спускали веревки для остальных. Шай шла в одной связке с Савианом, чертыхаясь и впиваясь в гладкую скалу. Руки болели от усилий, ладони горели огнем.

– Все не было случая поблагодарить тебя, – сказала она, дождавшись его на выступе.

Савиан не издал ни звука, не считая шороха веревки в больших мозолистых ладонях.

– За то, что ты сделал в Кризе. – Молчание. – Меня не так часто спасали, чтобы этот поступок не запомнился. – Тишина. – Ты помнишь?

Шай показалось, что он едва-едва пожал плечами.

– Похоже, ты избегаешь разговоров об этом.

Молчание. Скорее всего, он избегал любых разговоров.

– Возможно, ты не слишком охотно принимаешь благодарности.

Опять тишина.

– А я, вполне возможно, не слишком умело их раздаю.

– Просто ты не торопишься.

– Ну, тогда еще раз спасибо. Думаю, если бы не ты, я была бы покойницей.

Савиан сжал тонкие губы и проворчал через силу:

– Думаю, ты или твой отец сделали бы для меня то же самое.

– Он – не мой отец.

– Это ваше личное дело. Но если ты спросишь, я могу ответить – могло быть и хуже.

– Я тоже всегда так думаю, – фыркнула Шай.

– Знаешь, он не этого хотел. Или не хотел, чтобы все было так.

– Об этом я тоже размышляла. Но не так уверенно. Семья, да?

– Семья.

– А где Корлин?

– Она может за себя постоять.

– Не сомневаюсь, – Шай понизила голос. – Савиан, а я знаю, кто ты.

– Ты о чем? – Он пристально посмотрел на нее.

– Я знаю, что ты скрываешь, – Шай указала глазами на его спрятанные под плащ предплечья, покрытые синими татуировками.

– Не понимаю, о чем ты… – ответил Савиан, но не удержался и поправил рукав.

Она придвинулась ближе и прошептала:

– Просто сделай вид, что понимаешь. Когда Коска завел разговор о мятежниках, мой проклятый длинный язык, как обычно, меня подвел. Я хочу сказать, что собиралась помочь… а вышло не очень-то…

– Слегка.

– По моей глупости ты угодил в трудное положение. Если этот ублюдочный Лорсен узнает, что у тебя… Короче, я хочу сказать – уходи. Это – не твоя борьба. Уйти – не позор. Пустошей, где можно скрыться, хватает.

– И что все скажут? Что я забыл о мальчишке, которого у меня украли? Это только подстегнет их любопытство. И создаст вам ненужные трудности. Полагаю, мне лучше просто не высовываться и придерживать рукава пониже. Так будет лучше для всех.

– Мой проклятый длинный язык, – прошипела она себе под нос.

Савиан усмехнулся. Шай подумала, что она первый раз увидела улыбку. Как будто зажегся фонарь. Морщины на его видавшем виды лице разгладились, глаза засияли.

– Знаешь, что? Твой проклятый длинный язык не всем по нутру, но я его почти люблю. – Он опустил ладонь на плечо Шай и легонько сжал. – Не своди глаз с этого Сакри. Не думаю, что он разделяет мой восторг.

Она тоже не думала. Особенно после того, как с грохотом слетел камень, разминувшись на волосок с ее головой. Наверху радостно улыбался Сакри, и Шай не сомневалась, что он нарочно столкнул обломок. Улучив мгновение, она высказалась ему прямо в глаза, прозрачно намекнув, куда засунет нож, если что-то подобное повторится. Прочие наемники остались в восторге от ее речи.

– Мне придется научить тебя уму-разуму, девчонка, – возмутился Сакри, выпячивая еще дальше челюсть, словно это помогло бы сберечь лицо.

– Для этого, мать твою, надо самому его иметь.

Он схватился за меч, скорее рисуясь, чем собираясь им воспользоваться, но тут между ними встал Джубаир.

– Ты обнажишь клинок, Сакри, – сказал кантик, – но тогда, когда я скажу, и против кого я скажу. Они – наши союзники. Они нужны нам, чтобы показать путь. Оставь женщину в покое, или мы поссоримся, а ссора со мной – тяжелый груз, не каждому под силу его снести.

– Прошу прощения, капитан, – ответил Сакри, нахмурившись.

– Сожаление – путь к спасению, – Джубаир указал ему на тропу раскрытой ладонью.

Лэмб даже не глядел в их сторону во время спора и пошел дальше, словно его ничего не касалось.

– Спасибо за поддержку, – бросила Шай, догнав его.

– Ты бы получила ее в случае необходимости, ты же знаешь.

– От пары слов ты бы не перетрудился.

– Я вижу два пути для нас, – Лэмб наклонился к ней. – Первый – попытаться использовать этих ублюдков. И второй – убить их всех. Резкие слова еще никому не помогли выиграть битву, но многим помогли проиграть. Если хочешь убить человека, не облегчай его жизнь предупреждением.

С этими словами Лэмб ушел вперед, оставив ее в размышлениях.

Лагерь они разбили возле быстрого ручья, пить из которого Свит запретил. Да вряд ли кому бы то и захотелось, учитывая, что смердело от него, как от пердунов на танцульках. Всю ночь плеск воды проникал в уши Шай, и снилось ей падение в бездну. Проснувшись среди ночи, взмокшая от жары, с горлом, першившим от вони, она увидела стоявшего на страже Сакри. Он смотрел на нее. В руке наемника поблескивала сталь. После этого она до утра лежала не смыкая глаз, зажав нож в кулаке. Так она ночевала, когда была в бегах. И напрасно надеялась, что это больше не повторится. Шай пожалела, что рядом нет Темпла. Конечно же, герой из него никакой, но почему-то в его присутствии она чувствовала себя смелее.

Утро осветило серые тени скал, которые за мельтешащим занавесом снега напоминали руины крепостных стен и башен. В камне виднелись отверстия – слишком ровные, чтобы быть естественными. Рядом возвышались невысокие насыпи.

– Старатели забрались так далеко? – спросил один из наемников.

– Вовсе нет, – покачал головой Свит. – Эти раскопки гораздо старше.

– Насколько старше?

– Сильно-сильно старше, – отрезала Кричащая Скала.

– Чем мы ближе, тем больше я переживаю, – сказала Шай Лэмбу, когда они пошли дальше, усталые и разбитые.

– Начинаешь думать о тысяче причин, чтобы все пошло не так, как надо, – кивнул он.

– Боюсь, что мы их не найдем.

– Или боишься, что найдем.

– Или просто боюсь, – прошептала она.

– Бояться – это хорошо, – сказал он. – Мертвецы не боялись, а я не хочу, чтобы кто-то из нас присоединился к ним.

Дневной отдых устроили у глубокого ущелья. С его дна доносилось журчание воды, кверху поднимался пар, и повсюду воняло серой. Над провалом нависла арка из черного камня, влажная и обросшая бородой известковых сосулек, с которых срывалась капель. Посередине ее со скрипом раскачивалась на ветру ржавая цепь со звеньями в фут длиной. Савиан сидел запрокинув голову и тяжело дышал. Наемники сгрудились поблизости, передавая по кругу флягу.

– А вот и она! – хихикнул Сакри. – Охотница за детьми! – Шай глянула на него, на пропасть за его спиной и подумала, что было бы здорово их познакомить. – Какой дурак может надеяться найти здесь детей живыми?

– Почему длинные языки и маленькие мозги так часто достаются одним хозяевам? – пробормотала она, но вспомнила слова Лэмба и решила, что с таким же успехом может отнести эту фразу к себе, а потому закрыла рот.

– Что, сказать нечего? – гнусаво спросил Сакри, прикладываясь к фляге. – Хоть чему-то ты научилась…

Протянув могучую руку, Джубаир столкнул его со скалы. Стириец сдавленно вскрикнул, уронил флягу и исчез. Удар, грохот камней, потом еще и еще донеслись из глубины ущелья.

Наемники смотрели молча. Один так и застыл с поднесенной ко рту полоской вяленого мяса. У Шай побежали мурашки, когда Джубаир подошел к пропасти и, глубокомысленно поджав губы, посмотрел вниз.

– Мир полон ошибок и утрат, – сказал он. – Этого достаточно, чтобы покачнуть Веру человека.

– Ты убил его! – воскликнул один из наемников, выказывая тот немалый талант утверждать очевидное, каким обладают многие.

– Бог убил его. А я – всего лишь орудие.

– Думаю, Бог тоже может быть ершистым ублюдком, да? – каркнул Савиан.

– Бог – беспощаден и ужасен, – кивнул Джубаир. – Все в мире подчинено его замыслу.

– Из-за его замысла у нас на одного человека меньше, – заметил Даб Свит.

– Это лучше, чем разногласия, – Джубаир поправил мешок на плече. – Мы должны быть едины. А если мы не можем прийти к согласию, как Бог поможет нам?

Он кивнул Кричащей Скале и позволил своим людям, которые держались настороженно, сглатывали и поглядывали в пропасть, пройти мимо.

Джубаир поднял оброненную Сакри фляжку.

– В городе Уль-Наб в Гурхуле, где я родился, благодарение Всевышнему, смерть – великая вещь. В гроб кладут все регалии, семья плачет, и целая процессия скорбящих движется по усыпанному цветами пути к месту похорон. Здесь же смерть – пустяк. Человек, который думает, что у него больше одной попытки, дурак. – Он, нахмурившись, посмотрел на арочный мост и оборванную цепь, задумчиво отхлебнул. – Чем дальше я забираюсь в эти окраины мира, не нанесенные на карту, тем больше убеждаюсь, что наступают последние дни.

Лэмб выхватил флягу из руки Джубаира, осушил ее и швырнул вслед владельцу.

– Каждый день для кого-то последний.

Они сидели на корточках среди разрушенных стен в окружении камней, покрытых потеками и соляной коркой, и изучали долину. Казалось, они рассматривали ее сквозь пелену липкого тумана целую вечность, а Кричащая Скала шипела на них и требовала соблюдать тишину, спрятаться, заткнуться. Шай слишком устала, чтобы возражать. Она слишком устала от всего. Устала, издергалась, измучилась страхом, беспокойством, надеждой. Причем надежда докучала больше всего.

Время от времени Савиан приглушенно кашлял, но Шай его не винила. Долина источала едкие испарения, которые поднимались из невидимых трещин и превращали обломки в призраки, а потом оседали, скапливаясь туманом на дне долины.

Джубаир сидел, скрестив ноги, закрыв глаза и сложив руки, огромный и терпеливый. Тихо шевелил губами, а пот поблескивал у него на лбу.

Потели все. Рубаха Шай взмокла на спине, волосы липли к лицу. Подумать только – всего день или два назад она умирала от холода! Теперь она была готова отдать зуб, чтобы нырнуть в сугроб. Опираясь ладонями на теплые и липкие валуны, она подползла к Кричащей Скале.

– Они близко?

Духолюдка поводила глазами вверх-вниз.

– Где?

– Если бы я знала, то не смотрела бы.

– Когда мы оставим приманку?

– Скоро.

– Надеюсь, ты не имеешь в виду дерьмо? – проворчал Свит, раздевшийся до последней рубашки. – Признаться, я не представляю, как сниму здесь штаны.

– Заткнись… – прошипела Кричащая Скала, резко поднимая руку.

В полумраке на противоположном склоне долины мелькнула тень. Человек перепрыгивал с валуна на валун. Точнее издалека сказать было трудно, но фигура очертаниями походила на человека – высокого, крепко сложенного, темнокожего и лысого. В одной руке он сжимал посох.

– Это он свистит? – удивилась Шай.

– Тс-с-с-с… – прошипела Кричащая Скала.

Старик прислонил посох к плоскому камню у края воды, сбросил одежду, бережно сложил ее на валуне, а потом принялся за странный танец, кружась голым среди обломков вдоль берега.

– Он не выглядит страшным, – прошептала Шай.

– Он страшен, – ответила Кричащая Скала. – Это Ваердинур. Он – мой брат.

Шай оценила ее кожу цвета парного молока, потом оглянулась на темнокожего мужчину, который, насвистывая, погружался в воду.

– Вы не очень похожи.

– Мы из разных утроб.

– Рада это слышать.

– Что?

– Почему-то думала, что ты вылупилась из яйца. Ты кажешься бесчувственной.

– У меня есть чувства, – ответила Кричащая Скала. – Но они должны служить мне, а не я им.

Она сунула трубку в рот и крепко сжала зубами.

– Эй, а что это Лэмб задумал? – послышался голос Джубаира.

Шай оглянулась. Ее отчим прыгал с валуна на валун, направляясь к воде. До берега ему оставалось каких-то двадцать шагов.

– Черт побери… – пробормотал Свит.

– Вот дерьмо!

Шай разогнула затекшие колени и махнула прыжком через обрушенную стену. Даб Свит пытался ее удержать, но она оттолкнула его руку и побежала к Лэмбу, стараясь одним глазом следить за стариком, который беспечно плескался в воде. Его свист плыл сквозь туман. Она спотыкалась и поскальзывалась на камнях, бежала едва ли не на четвереньках, ударяясь, подворачивая ступни, сгорая от желания закричать, позвать Лэмба, но понимала, что нельзя.

Он достаточно опередил ее – не догнать – и спустился к водоему. Шай просто смотрела, как он расселся на валуне, используя сложенную одежду Ваердинура вместо подстилки, уложил на одно колено обнаженный меч, вытащил точило, поплевал на него и… с резким скрежетом провел по клинку. Шай вздрогнула.

Плечи Ваердинура удивленно дернулись, но он сохранял спокойствие. Только после второго движения Лэмба он медленно обернулся. Шай показалось, что лицо у него доброе. Хотя она повидала множество людей, выглядевших добродушно, но совершавших очень и очень жестокие поступки.

– Ничего себе! – Ваердинур казался скорее озадаченным, чем удивленным. Его темные глаза скользнули от Лэмба к Шай и обратно. – Откуда вы взялись здесь?

– Вообще-то из Ближней Страны, – ответил северянин.

– Это название ничего мне не говорит. – Его всеобщий язык был очень правильным, без какого бы то ни было акцента. Пожалуй, чище, чем у Шай. – Есть только здесь и не здесь. Как вы сюда добрались?

– Часть пути верхом, часть пешком, – проворчал Лэмб. – Или ты имеешь в виду, как мы сюда добрались незаметно для твоих людей? – Он снова провел камнем по клинку с душераздирающим скрипом. – По всей видимости, вы не такие мудрые, как сами себя считаете.

– Только дурак полагает, что знает все, – пожал Ваердинур широкими плечами.

Лэмб поднял меч, внимательно осмотрел сверкнувшее лезвие с одной и с другой стороны.

– У меня в Биконе осталось несколько друзей.

– Я знаю.

– Они – грабители и убийцы, люди очень низкого пошиба. Они пришли за вашим золотом.

– А кто сказал, что у нас есть золото?

– Человек по имени Кантлисс.

– А! – Ваердинур набрал воду в ладони и облил себя, продолжая мыться. – Никчемный человечишко. Дунь на него, и улетит. Но ты совсем из другого теста, как мне кажется. – В его глазах, обращенных к Шай, не было никакого страха. – Вы двое, как я полагаю, приехали не за золотом.

– Мы приехали за моими братом и сестрой, – голосом скрипучим, как точильный камень, проговорила Шай.

– А! – Улыбка Ваердинура медленно исчезала, пока он рассматривал женщину, склонив бритую голову к плечу. – Значит, ты – Шай. Она говорила, что ты придешь, но я не верил.

– Ро говорила? – Ее горло сжалось. – Она жива?

– Жива и здорова, в почете и безопасности. И ее брат тоже.

Колени Шай подкосились, и она вынуждена была привалиться к скале, на которой сидел Лэмб.

– Вы проделали долгий и трудный путь, – сказал Ваердинур. – Поздравляю. Вы – храбрецы.

– Мы приехали не за твоими гребаными поздравлениями! – плюнула Шай в его сторону. – Мы приехали за детьми!

– Я знаю. Но с нами им будет лучше.

– Да ни хрена меня не волнует твое мнение! – Лицо Лэмба вдруг преобразилось, удивительно напомнив старого пса бойцовой породы, и Шай похолодела. – Дело даже не в них! Ты украл их у меня, сукин сын! У меня! – С оскаленных зубов слетели капельки слюны, когда северянин стукнул себя в грудь. – Я верну свое, или будет кровь.

– О тебе она не упоминала, – прищурился Ваердинур.

– У меня очень неприметное лицо. Приведи детей в Бикон, а потом тоже можешь его забыть.

– Сожалею, но вынужден отказать. Они теперь мои дети. Они – Народ Дракона, а я поклялся защищать эти священные земли до последней капли крови и последнего вздоха. Только смерть остановит меня.

– А меня и она не остановит. – Камень в руке Лэмба снова заскрежетал по клинку. – Тысячу раз ей предоставлялась такая возможность, а она не забирала меня.

– Думаешь, смерть тебя боится?

– Она меня любит. – Поблескивая черными глазами, Лэмб улыбнулся. И его веселье показалось страшнее, чем вспышка ярости. – Сколько я для нее сделал! Сколько людей прислал! Она знает, что лучше меня друга не найдет.

Вождь Народа Дракона грустно оглянулся.

– Если нам придется сразиться, это будет… прискорбно.

– Так часто бывает, – ответил северянин. – Я оставил попытки изменить жизнь уже давным-давно. – Сунул тихонько скрипнувший меч в ножны. – Три дня, чтоб привести детей к Бикону. Иначе я вернусь на твою священную землю. – Показал язык, сплевывая в воду. – И принесу с собой смерть. – С этими словами он неторопливо пошел к развалинам на другом краю долины.

Шай и Ваердинур немного задержались, глядя друг на друга.

– Прошу прощения, – сказал он. – За все, что произошло, и за все, что еще произойдет.

Она развернулась и поспешила за Лэмбом. А что еще она могла сделать?

– Ты же не имел в виду то, что сказал, да? – прошипела она ему в спину, оступаясь и поскальзываясь на битых камнях. – О детях? Что дело не в них? – Она упала и больно ударилась голенью, выругалась и вскочила. – Скажи мне, что ты не это имел в виду!

– Он понял, о чем я, – бросил Лэмб через плечо. – Уж поверь мне.

Но Шай с каждым днем становилось труднее и труднее ему верить.

– Разве не ты мне говорил, что, если собираешься убить человека, не стоит его предупреждать заранее?

– Иногда правила нужно нарушать, – пожал он плечами.

Когда они вернулись в развалины, вскарабкавшись по склону, Свит зашипел, запустив пятерню в мокрые волосы.

– Что вы натворили, черт побери?!

Остальные тоже не пришли в восторг от внезапной вылазки.

– Я оставил наживку, которую ему придется заглотить, – ответил Лэмб.

Шай выглянула в пролом. Ваердинур только сейчас выбрался на берег, ладонями стряхнул с тела капли воды и спокойно оделся. Посмотрел на руины, подобрал посох и ушел, прыгая с камня на камень.

– Ты все усложнил, – сказала Кричащая Скала, убирая трубку и подтягивая ремни на походном мешке. – Теперь они придут. И быстро. Надо возвращаться в Бикон.

– Я остаюсь, – заявил Лэмб.

– Что? – удивилась Шай.

– Мы договаривались выманить их туда, – вмешался Джубаир.

– Выманивайте. Задержка может все испортить. Я не буду ждать, пока пьяный в дымину Коска заявится сюда и убьет моих детей.

– А что тогда, черт возьми? – Шай основательно надоели выходки Лэмба. – Каков теперь замысел?

– У замыслов есть дурная привычка не оправдываться, когда ты слишком уж на них полагаешься. Просто придумаем новый план.

– Мне не нравятся люди, которые нарушают соглашение. – Кантик бросил на него очень хмурый взгляд.

– Ну, можешь попытаться сбросить меня в пропасть. – Лэмб уставился на него. – Заодно и проверим, кого Бог любит больше.

Джубаир долго стоял, прижав кончик пальца к губам, а после пожал плечами.

– Я предпочитаю не беспокоить Бога по мелочам.

Дикари

– А я доделал копье! – закричал Пит, стараясь произносить слова недавно освоенной речи так, как учила Ро, и показал работу отцу.

У него получилось хорошее копье. Шебат помогал с обвязкой наконечника и заверил, что все сделано просто замечательно. Ни один человек не знал об оружии больше, чем Шебат. Разве что сам Создатель, который обо всем знает больше любого человека. Поэтому, если знаток оружия Шебат сказал, что копье удалось, значит, так оно и есть.

– Хорошее, – кивнул отец Пита, а сам даже не взглянул.

Он шагал очень быстро, шлепая босыми ногами мимо старинных бронзовых листов, и при этом хмурился. Пит подумал – может, он что-то сделал не так? Может, отец считает, что новое имя для него все еще непривычно? Он чувствовал вину и стыд, волновался, что совершил проступок, даже не догадываясь об этом.

– Что я натворил? – спросил он, стараясь не отставать, и сам не заметил, как перешел на прежнюю речь.

Отец заставил его умолкнуть суровым взглядом. Казалось, он сердится уже очень давно.

– Кто такой Лэмб?

Пит моргнул. Он ожидал чего угодно, но только не этого вопроса.

– Лэмб – мой отец, – ответил он, не раздумывая, а потом исправился: – Был моим отцом. Наверное… Шай говорила, что он мне не отец. – Возможно, ни один из этих двоих не был его отцом. А может, оба. Но мысли о Шай заставили его вспомнить ферму и не самые лучшие мгновения жизни. Как Галли приказал им убегать, как они пересекали равнины, а за ними и горы. Хохот Кантлисса. Он опять подумал, что в чем-то провинился, и расплакался. Ему стало стыдно слез, но от этого он плакал еще больше. И попросил: – Не отдавай меня обратно.

– Нет! – воскликнул отец Пита. – Ни за что! – На его лице отразилась боль. Все-таки именно он был настоящим отцом мальчика. – Только смерть разлучит нас. Понимаешь?

Пит не понял ничегошеньки, но на всякий случай кивнул, теперь плача от облегчения – все будет хорошо. Отец улыбнулся, опустился рядом с ним на колени и погладил по голове.

– Прости меня. – И Ваердинур в самом деле сожалел целиком и полностью. Он заговорил на языке «чужаков», потому что знал – так мальчику легче его понять. – Ты сделал самое лучшее копье, и ты – самый лучший сын. – Он погладил бритую голову Пита. – Мы с тобой пойдем на охоту, и очень скоро. Но сейчас у меня есть дела, которые я должен закончить прежде всего, поскольку весь Народ Дракона – моя семья. Ты можешь пока поиграть с сестрой, а потом я тебя позову.

Мальчик кивнул, стряхивая слезы с глаз. Он легко плакал, и это прекрасно. Создатель говорил, что непосредственность в чувствах – божественный знак.

– Вот и хорошо. И… не рассказывай ей о нашем разговоре.

Когда Ваердинур входил в Длинный Дом, то вновь хмурился. Шестеро из Совета сидели нагишом на отполированных камнях вокруг очага, трудноразличимые в жарком полумраке, окутанные паром, и слушали, как Уто поет строки из учения отца Создателя, могучего Эуза, который разделил миры и создал первые законы. Ее голос дрогнул, когда вождь оказался в доме.

– У озера Поиска были чужаки, – проворчал он, сбрасывая одежду, не заботясь о том, что наплевал на надлежащие приветствия.

Остальные глядели, потрясенные до глубины души.

– Точно? Ты уверен? – каркнул Алстэл хриплым от Пара Прозрения голосом.

– Я говорил с ними! Скарлаер!

Поднялся молодой охотник. Высокий, сильный, исполненный горячности и рвения. Иногда он напоминал Ваердинуру его самого в молодые годы. Как будто ты вглядываешься в зеркало Иувина, о котором рассказывали, будто оно показывает прошлое.

– Возьми самых лучших разведчиков и проследи за ними. Они скрывались в развалинах на северном склоне долины.

– Я найду их, – кивнул Скарлаер.

– Это старик и молодая женщина, но, вполне возможно, они не одни. Вооружись и веди себя осторожно. Они опасны. – Ваердинур вспомнил мертвую улыбку человека, его бездонные черные глаза и ощутил болезненное беспокойство. – Очень опасны.

– Я поймаю их, – заверил молодой охотник. – Можешь на меня положиться.

– Я верю тебе. Иди.

Скарлаер покинул зал, а Ваердинур уселся на его место. От горячего воздуха заболела кожа. Вождь расположился на округлом камне, который не позволял удобно устроиться, ибо, как сказал Создатель, тот, кто думает о великом, не должен наслаждаться удобством. Взял ковшик, плеснул воды на горячие камни. Поднявшийся пар окутал помещение, наполнил его ароматами хвои, мяты и прочих священных пряностей. Начиная потеть, он мысленно попросил Создателя, чтобы из него вышли гордость и жестокость, помогая сделать правильный выбор.

– Чужаки у озера Поиска? – Изможденное лицо Хирфэк озарилось недоверием. – Как они пришли в священные земли?

– Они пришли в горы вместе с двадцатью другими чужаками, – пояснил Ваердинур. – Каким образом двигались дальше, сказать не могу.

– Тем более следует быстрее принять решение о тех двадцати. – Акарин прищурил невидящие глаза. Все знали, за что он проголосует. Акарин становился все кровожаднее и кровожаднее с каждой прожитой зимой. Возраст часто проявляет сущность человека – мягкий становится мягче, а жесткий – жестче.

– Чего они хотят? – Уто подалась вперед, тени разукрасили выпуклости и впадины ее черепа. – Зачем пришли?

Ваердинур обвел взглядом давно знакомые лица, покрытые бусинками пота, и облизал губы. Если они узнают, что чужаки хотят вернуть себе детей, то могут потребовать, чтобы он отдал их. Призрачная попытка, но лучше такая. Однако он не собирался возвращать детей никому, даже под угрозой смерти. Лгать Совету нельзя, но у Создателя нет запрета на полуправду.

– Чего хотят все чужаки? – ответил Ваердинур. – Золота.

– Может, нам стоит дать им золота? – Хирфэк воздел скрюченные руки. – У нас его много.

– А они захотят еще и еще, – голос Шебата был глух и печален. – Этот голод они не утолят никогда.

Повисла тишина. Все глядели на угли, шипящие и мерцающие в яме, на искры, плывущие и пляшущие в темноте, вдыхали сладковатый аромат Пара Прозрения, окутывавшего их.

Отблески огня скользнули по лицу Акарина, когда он кивнул.

– Мы должны отправить всех, кто способен держать клинок. Кажется, у нас есть человек восемьдесят, которые не пошли сражаться с шанка.

– И восемьдесят мечей на моих стойках, – Шебат покачал головой, как будто сожалел об этом.

– Мне не нравится, что Ашранк останется только со стариками и детьми, – сказал Хирфэк. – Нас теперь так мало…

– Скоро мы разбудим Дракона, – улыбнулся Алстэл.

– Скоро.

– Скоро.

– На следующее лето, – сказал Ваердинур. – Или летом позже. Но пока нам предстоит защищаться самим.

– Нужно прогнать их! – Акарин стукнул костистым кулаком по ладони. – Нужно спуститься в предгорья и выгнать дикарей!

– Выгнать? – фыркнула Уто. – Называй вещи своими именами. Все равно ты не пойдешь с оружием.

– Я достаточно ходил с оружием в свое время! Убейте их, если ты предпочитаешь такое название. Убейте их всех.

– Мы думали, что убили всех, но пришли новые.

– А что нам тогда делать? – издевательски поинтересовался он. – Принять в распростертые объятия на священной земле?

– Может, пришло время рассмотреть и такую возможность?

Акарин фыркнул с отвращением, Алстэл вздрогнул, будто бы услыхал богохульство, Хирфэк покачал головой, но Уто продолжала:

– Разве все мы не родились дикарями? Разве Создатель не учил пробовать для начала уладить дело миром?

– Да, учил, – согласился Шебат.

– Я не желаю это слушать! – Алстэл вскочил на ноги, хрипло дыша.

– А придется, – Ваердинур знаком приказал ему занять прежнее место. – Ты будешь сидеть, слушать и потеть, потому что здесь все сидят и слушают. Уто заслужила свое право говорить. – Вождь перехватил ее взгляд. – Но она не права. Дикари у озера Поиска? Сапоги чужаков на священной земле? На камнях, где ступал Создатель? – Остальные стонали от каждого нового вопроса, Ваердинур уже знал – они у него в руках. – Что нам делать, Уто?

– Мне не нравится, что мы принимаем решение вшестером.

– Шестерых достаточно, – возразил Акарин.

Уто видела, что их решение непоколебимо, вздохнула и неохотно кивнула.

– Мы убьем их всех.

– Значит, Совет решил. – Ваердинур встал, взял с алтаря священный мешочек, зачерпнул благословенной земли Ашранка, теплой, влажной и живой. Насыпал ее в мешочек и передал Уто. – Ты говорила против, значит, тебе вести отряд.

Соскользнув с камня, она приняла мешочек.

– Я этому не рада.

– Не нужно, чтобы ты радовалась. Нужно исполнять решение. Приготовь оружие, – Ваердинур опустил ладонь на плечо Шебата.

Шебат неторопливо кивнул, неторопливо поднялся, неторопливо оделся. Пора его молодости миновала, и ему требовалось больше времени на все, особенно в тех случаях, когда сердце не лежало к исполнению приказа. Смерть сидела слишком близко от него, и он знал ее слишком хорошо, чтобы стремиться познакомить с нею других.

Покинув парилку, он ступил под сводчатый проход, когда прозвучал пронзительный и тревожный звук рожка: «К оружию, к оружию!» Молодежь бросала все дела и выбегала в ночь, собираясь в поход, целуя на прощание родных и близких. Их было не больше шестидесяти, за исключением стариков и детей. Таких же дряхлых, бесполезных и сидящих рядом со смертью, как и он.

Шебат прошел мимо Сердцедрева, ласково похлопав его. Надо бы с ним еще поработать. Поэтому он вынул нож, внимательно присмотрелся и снял тоненькую стружку. Это сегодняшнее изменение. Завтра, возможно, будет другое. Он задумался, сколько людей трудилось здесь до него и сколько будет работать после его смерти.

Он ушел в подгорный мрак. Тяжесть скал давила на плечи, дрожали огоньки масляных ламп, бросая отсветы на заветы Создателя, высеченные на трижды благословенном металле и установленные на камнях. Шебат ковылял, подволакивая больную ногу, в оружейный зал, и эхо его шагов звучало в тишине. Старая рана. Старая рана из тех, что не заживают никогда. Слава победителя живет краткий миг, а раны остаются до конца. Хотя он любил оружие – ведь Создатель учил почитать металл и искусно сделанные вещи, но выдавал его без особой радости.

– Поскольку Создатель, кроме того, учил, что каждый нанесенный удар – это твой проигрыш, – мягко протянул он, доставая мечи по одному со стоек и лаская клинки кончиками пальцев. – Победа – в протянутой руке, в доброжелательной беседе, в искреннем подарке.

Шебат вглядывался в лица молодых, которые с горячностью и нетерпением принимали из его рук орудия убийства, и опасался, что они хотя и слышали его слова, но суть не уловили.

Уто пришла последней, как и положено вождю. Шебат все еще полагал, что она должна стать Десницей, но в тяжелые дни редко пользуются благосклонностью люди милосердные. Он вручил ей последний меч.

– Я приберег его для тебя. Сделал собственноручно в те годы, когда был молод и не ведал сомнений. Моя лучшая работа. Иногда металл… – Он потер пальцы, подыскивая подходящее слово. – Отзывается правильно.

– Ты думаешь, у нас получится правильно? – печально улыбнулась она, принимая меч.

– Будем надеяться.

– Я боюсь, что мы заблудились. Было время, когда я чувствовала, уверенно вижу цель. Оставалось лишь идти вперед и прийти. Теперь я погрязла в сомнениях и не вижу способа выпутаться.

– Ваердинур стремится к тому, что является для нас наилучшим… – сказал Шебат, задаваясь при этом вопросом: верит ли он сам в эти слова или попросту пытается себя убедить?

– Все мы к этому стремимся. Но мы расходимся во мнениях – что будет лучше и в путях, какими этого можно достичь. Ваердинур – хороший человек, сильный, любящий и, несомненно, достоин восхищения.

– Ты говоришь так, будто это – плохо.

– Это заставляет нас соглашаться с ним, не раздумывая. А несмелые возражения тонут во всеобщем шуме. Ваердинур полон огня. Он горит стремлением разбудить Дракона. Сделать мир прежним.

– А разве это плохо?

– Нет. Но мир не может стать прежним. – Уто подняла меч, и свет, отражающийся от клинка, озарил ее лицо. – Я боюсь.

– Ты? Не может быть!

– Может. Не наших врагов. А нас самих.

– Создатель учил нас – сталкиваться с тем, что мы предвидим, не страшно. Удачи тебе, мой старый друг.

Он обнял Уто, жалея об утраченной молодости.

Они миновали Высокие Врата быстро и решительно. На сей раз Совет обсудил все доводы и вынес решение, следовательно, нет причин мешкать. Шли с мечами наголо, оставив щиты, как в стародавние времена, когда жил прадед Уто. Прошагали мимо имен предков, запечатленных в бронзе, и Уто спросила себя – будет ли прежний Народ Дракона стоять с ними плечом к плечу? Мог ли какой-то из прошлых Советов отправить их? Может, времена не меняются так сильно, как нам кажется?

Да, они покинули Ашранк, но они несли Ашранк с собой – священная земля в мешочке. Быстро и решительно шли они до тех пор, пока не достигли долины, где располагалось озеро Поиска, чья зеркальная поверхность отражала кусочек неба. В развалинах их ждал Скарлаер.

– Ты поймал их? – спросила Уто.

– Нет. – Молодой охотник хмурился, будто спасшиеся от расправы чужаки оскорбляли его честь. Некоторые мужчины, особенно юные, способны обижаться на любое препятствие, от ливня до рухнувшего дерева. И от возмущения готовы пойти на оправдания любого безумия, любой ошибки. Он определенно нуждался в присмотре. – Но мы нашли их следы.

– Сколько их?

– Следы очень странные, – присел на корточки Маслингэл. – Иногда кажется, что двое притворяются дюжиной, а иногда – будто дюжина хочет показать, что их всего двое. Иногда я замечаю беспечность, а иногда – желание, чтобы их преследовали.

– Их желание исполнится, и даже больше… – прорычал Скарлаер.

– Лучше не исполнять желания врагов. – Но Уто знала, что выбора у них нет. А у кого он есть, если подумать? – Будем их преследовать. Но осторожно.

Только с началом снегопада, затмившего лунный свет, Уто разрешила остановиться. Обремененная ответственностью, она лежала с открытыми глазами, ощущая быстротечность времени и тепло земли, страшась будущего.

Утром впервые похолодало, и она приказала надеть меховые накидки. Оставив позади священную землю, отряд углубился в лес и потрусил по шуршащей тропинке. Скарлаер, стремительный и беспощадный, вел их, отыскивая следы, торопил и рвался вперед. Уто тяжело дышала, тело ее отзывалось болью и дрожью. Сколько лет назад она могла мчаться без устали?

Подкрепиться они остановились на голой поляне, укрытой девственно-чистым снегом. Но Уто помнила, что кроется под ним. Корка промерзшей земли, а потом трупы. Гниющие останки чужаков, которые заявились, чтобы калечить землю, гадить в ручьях, рубить деревья и ладить свои кособокие лачуги среди древних курганов с останками почтенных покойников, разрушая мир, разрушая друг друга и распространяя чуму жадности в священные земли.

Уто присела на корточки, вглядываясь в незапятнанную белизну. Если Совет выслушал доводы и высказал решение, то следовало отринуть сомнения, но она хранила их, холила и лелеяла, как золото в сундучке скряги. Как что-то глубоко личное.

Народ Дракона сражался всегда. И всегда побеждал. Они сражались за священную землю. Защищали край, где добывали пищу для Дракона. Набирали детей, чтобы учение Создателя и работа Создателя могли быть переданы и не развеялись, как дым по ветру. Бронзовые скрижали служили напоминанием о тех, кто боролся, о тех, кто пал в сражениях, о победах и потерях в битвах минувших веков, в Стародавние Времена и еще раньше. Но Уто полагала, что раньше Народ Дракона не убивал столь охотно и по таким ничтожным поводам, как теперь.

В лагере старателей нашлась девочка, которая умерла, и два мальчика, которых забрал Ашод, и об их судьбе можно было не беспокоиться. И еще одна кудрявая девчушка с жалобным взглядом, только входящая в возраст женственности. Уто хотела взять девочку, но ей уже исполнилось тринадцать, а даже десять лет – большой риск. Он помнила о сестре Ваердинура, взятой из народа духолюдов в довольно зрелом возрасте. Она так и не смогла измениться, подавить в себе жажду мести, и ее пришлось изгнать. Потому Уто перерезала девочке горло и осторожно опустила ее в яму, вновь и вновь терзаясь сомнениями – могло ли учение, ведущее к подобному, быть истинным.

В предрассветных сумерках они смотрели с холмов на Бикон. Снегопад стих, но тучи еще сильнее сгустились на небе. На верхушке полуразрушенной башни мерцал огонь. Уто насчитала еще четыре освещенных окна, но в остальном брошенный поселок окутывал мрак. Виднелись очертания нескольких фургонов. Один из них – просто огромный, как дом на колесах. У коновязи топтались несколько лошадей. Кроме того, здесь их ждали двадцать весьма беспечных мужчин.

Полумрак не позволял внимательно разглядеть следы, да и пороша почти замела их, превратив в неглубокие впадинки, и все же она видела отпечатки. Это как заметить одного муравья, другого, а потом сообразить, что вся земля усеяна ими. Чем дальше, тем больше. Они покрывали всю долину от опушки до опушки. Взрытый снег лежал не только перед курганами, но и вокруг них. Улица между хижинами выглядела истоптанной, покрытой колеями, да и древняя дорога, ведущая к лагерю, тоже. Снег на крышах подтаивал от тепла внутри жилищ. На всех крышах!

Слишком много следов для двадцати человек. Слишком много даже для очень-очень беспечных, как и все чужаки. Что-то здесь не так. Уто подняла руку, приказывая остановиться, осмотреться, подумать.

И почувствовала, что Скарлаер прошел мимо нее, направляясь через кустарник без разрешения.

– Постой! – прошипела она.

– Совет принял решение! – ухмыльнулся он.

– Они приняли решение, но вождь – я! Я сказала, постой!

Скарлаер презрительно фыркнул и шагнул к лагерю чужаков. Уто кинулась следом.

Она попыталась схватить его, но, старая и медлительная, не справилась. Юноша увернулся от ее неловкой руки. Возможно, раньше она чего-то стоила в бою, но сейчас ее время уходило, а молодой воин находился в расцвете сил. Быстро и бесшумно он помчался вниз по склону, едва касаясь снега ногами. Прямиком к ближайшей хижине.

Скарлаер бежал, ощущая бурлящую силу, сердце мощно гнало кровь, сталь оттягивала руку. Это его должны были отправить на север сражаться с шанка. Он готов. И он докажет это, независимо от того, что там выдумала себе Уто, сушеная старая ведьма. Он распишется в своей победе кровью чужаков. Они страшно пожалеют о своем решении осквернить священную землю. Пожалеют в краткий миг перед смертью.

Из лачуги, построенной из корявых сосновых бревен и обмазанной растрескавшейся глиной, настолько неумело, что это вызывало отвращение, не доносилось ни звука. Скарлаер притаился у стены под капающим карнизом и, выглянув из-за угла, осмотрелся. Тонкий слой свежего снега с несколькими отпечатками подошв и много-много более старых следов. Во имя духа Создателя, как же небрежны и нечистоплотны эти чужаки! Повсюду дерьмо. И далеко не все похоже на конское. Неужели люди тоже гадили посреди улицы?

– Дикарье… – прошептал он, морща нос от смрада костров, подгоревшей пищи и немытых тел.

Ни малейших признаков людей. Несомненно, все напились и спят без задних ног. Непомерное самомнение. Ставни и двери прикрыты плотно. Из трещин едва-едва пробивался свет, почти незаметный в синих сумерках.

– Ты – проклятый дурень! – Перед его лицом возникла Уто, пыхтящая и задыхающаяся от долгого бега. Но кровь Скарлаера кипела, не позволяя ему прислушиваться к упрекам. – Постой!

Он снова ускользнул от ее руки и перебежал через улицу, скрываясь у стены другой лачуги. Оглянувшись, парень увидел, что остальные подтягиваются в поселок – словно неслышные тени.

Скарлаер улыбнулся, сгорая от нетерпения. Сейчас чужаки заплатят за все.

– Это не игра! – рычала Уто, но он снова усмехнулся, бросаясь к окованной двери самой большой постройки, слыша, как позади поскрипывает снег под ногами соратников – целеустремленных и сильных…

Створки распахнулись, и Скарлаер на миг застыл, ослепленный хлынувшим светом.

– С добрым утром! – К дверному косяку привалился старик в позолоченном, но ржавом нагруднике и потертом меховом плаще. Венчик похожих на пух волос окружал его череп. На боку висел меч в ножнах, а в руках старик держал бутылку. Он поднял ее, побултыхал выпивку. – Добро пожаловать в Бикон!

Скарлаер поднял меч и открыл было рот, чтобы издать боевой клич, но тут на верхушке башни что-то оглушительно ухнуло. Вспышка ослепила. Ощутив толчок в грудь, юноша упал на спину.

Он стонал, но не слышал себя. С трудом сел. Голова гудела. По улице плыл жирный дым.

Айсарульт, которая помогала готовить на кухне и улыбалась Скарлаеру, когда он приносил окровавленную добычу, а он тоже, когда было настроение, улыбался в ответ, лежала, разорванная на куски. Он опознал ее только по щиту на руке, но головы не было, а кроме того, руки и ноги. Непонятно – человек это или груда мяса. Взрытый снег вокруг пятнала кровь, усеивали клочья шерсти, щепки и куски металла. Это остальных друзей и соперников Скарлаера порвало в мелкие кусочки.

Тофрик, лучший скорняк в мире, сделал два шага на негнущихся ногах и рухнул на колени. Меховая накидка потемнела от крови, льющейся из дюжины ран, один глаз превратился в черное пятно. Он не выглядел умирающим. Скорее, грустным и озадаченным – почему мир вдруг так изменился? Такой тихий и спокойный… «Что это за волшебство?» – удивился Скарлаер.

Рядом лежала Уто. Он подсунул ладонь ей под голову, приподнял. Она вздрогнула, заскрипела зубами. На губах выступила розовая пена. Попыталась отдать священный мешочек, но он разорвался, и благословенная земля Ашранка высыпалась на окровавленный снег.

– Уто? Уто! – кричал Скарлаер, не слыша собственного голоса.

Друзья уже бежали на помощь. Впереди – Канто, трудно представить человека надежнее его, если дело доходило до помощи и поддержки. «Какой же я дурак, – подумал Скарлаер. – И как хорошо, что у меня такие друзья». Но когда они миновали один из курганов, из его зева вырвался клуб дыма и раздался грохот. Канто отшвырнуло на крышу соседней хижины. Другие падали, катились, вскакивали, слепо моргая или прижимая ладони к лицу, словно защищаясь от ветра.

Распахнулись ставни, блеснул металл. Через улицу полетели стрелы. Они вонзались в бревна, втыкались, ослабев, в снег, но гораздо больше находили цель, впиваясь в тела. Люди падали на колени, ничком, со стонами и негромкими вскриками.

Скарлаер с трудом поднялся на ноги. Лагерь разительно изменился. Старик все еще стоял в дверном проеме и что-то говорил, указывая бутылкой.

Парень хотел поднять меч, но понял, что тот слишком легкий. Глянул на руку – окровавленная ладонь пуста. Попытался отыскать меч и обнаружил, что в ноге торчит короткая стрела. Причем боли не было, зато, словно холодной водой из ведра, окатила мысль – он может проиграть. Он может даже умереть. Страх навалился на плечи.

Пошатываясь, он двинулся к ближайшей стене. Мимо промелькнула стрела и воткнулась в снег. С трудом он зашагал дальше, дрожа и спотыкаясь на склоне. Оглянулся. Поселок окутывал дым, будто Пар Прозрения в Совете. Мелькали огромные тени. Часть его людей отступали к лесу, отчаянно торопились, не разбирая дороги и падая. И тогда фигуры возникли из мглы, как ужасные демоны. Всадники верхом на лошадях, слившиеся с ними в одно целое. Раньше Скарлаер только слышал рассказы об этом непристойном союзе, смеялся, считая выдумками, но теперь увидел воочию и оцепенел от ужаса. Сверкали копья и мечи, блестела броня. Они настигали бегущих и валили их на землю.

Скарлаер продолжал упорно шагать, но из-за пробившей ногу стрелы едва-едва продвинулся, марая снег кровью. К нему устремился всадник. Конские копыта ломали наст, меч вздымался к небу.

Да, Скарлаеру надо было бы развернуться и принять бой, как подобает гордому воину из Народа Дракона, кем он и был. Только куда девалась его храбрость? Когда-то казалось, ее нет предела. Теперь он ощущал только потребность бежать. Такую же поглощающую, как желание тонущего вдохнуть воздух. Он не услышал приближения врага, но почувствовал сильный удар в спину, а потом холод снежного покрова, обжигающий лицо.

Копыта взрывали снег совсем рядом, засыпая упавшего сверкающей пылью. Скарлаер пытался встать, но удалось только подняться на четвереньки, да и то содрогаясь от усилий. Его спина не разгибалась, горела мучительной болью. Он всхлипывал и ругался от бессилия. И слезы, капая вниз, прожигали крошечные отверстия в снегу. А потом кто-то схватил парня за волосы.

Брачио уперся коленом в спину поверженного врага, прижал его к земле, вытащил нож и, стараясь не испачкаться, поскольку юноша сопротивлялся, пытался вырваться и хрипел, отрезал уши. Вытер лезвие о снег, сунул нож обратно в нагрудную перевязь, отметив про себя, что носить оружие таким образом очень удобно, и очень странно, почему подобные перевязи не завоевали повсеместное признание. Когда он забрасывал свою тушу в седло, Скарлаер, возможно, был еще жив, но куда он денется с такой раной в спине?

Улыбаясь добыче, Брачио направил коня в середину лагеря, представляя, как будет пугать отрезанными ушами дочерей, когда, наконец-то благодаря Коске, разбогатеет и вернется домой в Пуранти. Настоящие уши духолюдов, как вам, а? Он представил, как будет со смехом гоняться за дочерьми по комнате – в его воспоминаниях они оставались маленькими девочками, хотя сейчас, должно быть, стали молодыми женщинами. Ведь сколько времени прошло с тех пор, как он покинул семью.

– Как быстро бежит время, – пробормотал он.

На окраине поселка стоял Суорбрек, глядя, открыв рот, как всадники добивают последних оставшихся дикарей на опушке. Странный маленький ублюдок, но Брачио благоволил к нему.

– Вы – человек ученый, – воскликнул он, подъезжая и высоко поднимая отрезанные уши. – Как вы думаете, что с ними лучше сделать? Высушить или засолить?

Суорбрек не ответил. Судя по выражению глаз, он едва сдерживался, чтобы не блевать.

Брачио спешился. Дел еще по горло, но пусть его черти заберут, если он будет суетиться. И без того запыхался. Никто не молодеет с годами.

– Да не расстраивайтесь так, – сказал он, хлопнув писателя по тощей спине. – Ведь мы победили!

Суорбрек споткнулся. Падая, выставил вперед руки, ощутил под ладонью тепло и понял, что угодил пятерней в кишки дикаря, лежащие в стороне от выпотрошенного тела.

Коска хорошенько приложился к бутылке – если бы Суорбрек честно написал, сколько спиртного сейчас выпивает Старик за день, читатели обвинили бы его в излишне буйной фантазии – и перевернул мертвеца ногой. Потом, брезгливо морща нос, вытер сапог о ближайшую стену.

– Я противостоял северянам, имперцам, людям Союза, гуркам, самым разным стирийцам и еще куче всяких подонков, чью народность не смог определить, – вздохнул генерал. – Я вынужден признать, что в известной мере переоценил Народ Дракона как противников. Можете записать мои слова. – В то время как Коска разглагольствовал, Суорбрек сдерживал очередной рвотный позыв. – Должен заметить, тщательно разработанная засада способна обернуть человеческую отвагу против него же самого. Храбрость, согласно замечанию Вентурио, является доблестью мертвеца. Ах… Вы слегка не в себе? Иногда я забываю, что подобные сцены непривычны для вас. Но ведь вы хотели стать свидетелем настоящего сражения? Разве нет? Сражения… не всегда изысканны. Полководцу приходится трезво глядеть на мир. Победа прежде всего. Вы меня понимаете?

Суорбрек вдруг понял, что бормочет:

– Да-да… Конечно. – Он достиг согласия с Коской на уровне ощущений, какими бы грязными, дурацкими или возмутительными ни были бы слова генерала. Иногда он задумывался – ненавидит ли кого-либо еще столь же сильно, как старого наемника. И в той же мере полагался на него. Противоречивые и вместе с тем крепко-накрепко связанные чувства. – Победа прежде всего.

– Проигравшие всегда плохие, Суорбрек. Только победители могут называться героями.

– Вы совершенно правы. Только победители.

– Единственно верная тактика состоит в том, чтобы убить врага, а самому дышать и смеяться.

Суорбрек отправился в этот поход, чтобы воочию увидеть героизм, а вместо этого увидел зло. Изучал его, беседовал с ним, жил бок о бок. Зло не оказалось чем-то грандиозным. Не хохочущий император, лелеящий планы поработить весь мир. Не рычащие демоны, плетущие козни во мраке изнанки миров. Зло – это мелкие людишки с мелкими делами и мелкими побуждениями. Зло – это себялюбие, разгильдяйство и мотовство. Зло – это неудачи, трусость и глупость. Зло – это насилие без угрызений совести и мысли о последствиях. Возможно, зло – это высокие идеалы и низкие средства для их достижения.

Он смотрел, как инквизитор Лорсен нетерпеливо мечется среди мертвых тел, переворачивая, чтобы заглянуть в лица, отмахиваясь от плывущего вонючего дыма, приподнимая рукава в поисках татуировок.

– Ни малейших признаков бунтовщиков! – напустился он на Коску. – Только дикари!

Старику удалось отлепить губы от горлышка бутылки на время, достаточное, чтобы прокричать:

– В горах, как сказал наш друг Кантлисс! В их так называемых священных землях! В городе, который они называют Ашранк! Мы начинаем преследование немедленно!

Свит, тоже изучавший мертвецов, поднял голову.

– Кричащая Скала устала ждать вас!

– Тогда задерживаться попросту невежливо! Особенно с таким количеством потерь у врага. Сколько дикарей мы убили, Балагур?

Сержант пошевелил толстым пальцем, словно пытаясь сосчитать трупы.

– Трудно сказать, какие части кому принадлежат.

– Невероятно! По крайней мере, мы можем заверить Наставника Пайка, что его новое оружие – великолепное достижение. Результаты соизмеримы с теми, каких добился я, подведя подкоп под крепость Фонтезармо и взорвав там мину, но не требуют столько усилий. Мы использовали взрывчатый порошок, Суорбрек. Заполнили им пустотелый шар, который при взрыве разлетается на осколки – БАХ! – Коска продемонстрировал успех, раскинув в разные стороны руки. Совершенно бесполезный жест, поскольку усеивавшие улицу мертвые тела, зачастую изуродованные до неузнаваемости, лучше всего подтверждали надежность нового оружия.

– Так вот на что похожа победа, – услышал Суорбрек тихий голос Темпла. – А я часто задавался этим вопросом.

Стоя на выходе из кургана, сряпчий смотрел на бойню широко открытыми черными глазами. Челюсти плотно сжаты, рот слегка перекошен. Суорбреку доставило легкое удовлетворение сознание того, что в Роте есть еще один человек, который в окружении лучших людей мог бы проявить больше подлинных достоинств, но он столь же беспомощен что-либо изменить, как и сам писатель. Все, что они могли, – смотреть и бездействовать. Да и как остановить этот ужас? Он съежился, когда мимо протопала лошадь, забросав его окровавленным снегом. Суорбрек был одинок, а что за борец из одиночки? Перо – вот его единственное оружие, однако его силу могли оценить только другие писатели. В бою против полного доспеха и топора перо бессильно. Если за минувшие несколько месяцев он что-то выучил доподлинно, так именно это.

– Димбик! – орал Коска, прикладываясь к бутылке. От фляги он уже отказался – она заканчивалась слишком быстро. Несомненно, в скором времени генерал намеревался брать уроки питья прямо из бочонка. – Димбик! Где ты? Я хочу, чтобы ты отыскал и уничтожил любую из этих тварей, прячущихся в лесу. Брачио, готовь своих людей к походу! Мастер Свит укажет нам путь! Джубаир и прочие ждут, когда распахнутся ворота! Там золото, парни, и нельзя терять время впустую! Ну, и мятежники, конечно! – добавил он торопливо. – Мятежники тоже. Темпл, не отставай от меня, я хочу быть уверенным в той части договора, которая касается раздела добычи. А для вас, Суорбрек, возможно, лучше остаться здесь. Если у вас не хватает решимости для…

– Конечно! – поторопился Суорбрек.

Он чувствовал ужасную усталость. Так далеко от дома. Адуя, его уютный кабинет с белеными стенами и новенький печатный пресс «Римальди», которым он так гордился. Все это теперь далеко, за неизмеримо широким океаном времени и пространства, за пределами видимости. Жизнь, где морщинки на воротнике казались важным событием, а плохой отзыв – сущим бедствием. Как этот идеальный уголок мог существовать в одном мире с окружавшей его сейчас бойней? Суорбрек глянул на ладони – загрубевшие, измаранные кровью и грязью. Неужели те же самые пальцы, испачканные чернилами, умело устанавливали буквицы шрифта? Получится ли у него вновь работать с набором?

Он бессильно опустил руки, слишком уставший, чтобы ехать верхом, не говоря уже о том, чтобы писать. Люди не понимают, каких колоссальных усилий требует труд писателя. С какой болью выталкиваются слова из усталого разума. Да кто из присутствующих здесь вообще брал в руки книгу? Сейчас бы прилечь… Суорбрек побрел к форту.

– Береги себя, писатель, – сказал Темпл, хмуро поглядывая со спины коня.

– И ты тоже, стряпчий.

Проходя мимо, Суорбрек похлопал его по ноге.

Логово Дракона

– Когда мы пойдем? – прошептала Шай.

– Тогда, когда Савиан скажет, – донесся голос Лэмба. Он находился настолько близко, что Шай ощущала ветерок от его дыхания, но в кромешном мраке туннеля видела лишь неясные очертания бритого черепа. – Как только он увидит, что Свит привел людей Коски.

– А разве драконьи ублюдки не увидят их тоже?

– Я жду этого.

Она в сотый раз вытерла лоб, смахивая набегавший на брови пот. Горячо, будто сидишь в духовке. Пот щекотал спину, ладонь скользила на деревяшке лука, рот пересох от жары и волнения.

– Терпение, Шай. За день через горы не переберешься.

– Легко тебе говорить, – прошипела она.

Сколько времени они прятались здесь? Может, час, а может, неделю. Дважды им приходилось отступать в еще более густой мрак туннеля, когда Народ Дракона проходил совсем близко. Там они прижимались друг к другу, пылая страхом, сердца выскакивали из груди, а зубы стучали. Сотни тысяч мелочей могли помешать осуществлению замысла, и Шай едва дышала от их тяжести.

– Что мы будем делать, когда Савиан скажет идти? – спросила она.

– Откроем ворота. Удержим ворота.

– А потом? – Если потом они будут живы, о чем она не стала бы держать пари.

– Найдем детей.

– Все меньше и меньше похоже на стройный план, – после раздумья сказала она. – Верно?

– Старайся сделать как можно лучше с тем, что у тебя есть.

– История всей моей жизни. – Она надула щеки.

Ответа не последовало. Шай догадывалась, что ожидание опасности заставляет одних людей болтать без умолку, а других надолго замолкать. К сожалению, она причисляла себя к первым, а ее спутники, как назло, были из числа вторых. Она проползла на четвереньках вперед, обжигая ладони о камень, и уселась рядом с Кричащей Скалой, в который раз размышляя – какой интерес во всем происходящем у женщины-духолюдки. Казалось, она не из тех, кто интересуется золотом или мятежниками. Так же, как и судьбами детей. И ни малейшего способа узнать, что за чувства кроются за лицом, похожим на неподвижную маску. Никакого горения внутри.

– На что похож Ашранк? – спросила Шай.

– Город, вырезанный в горе.

– Сколько там людей?

– Когда-то тысячи. Сейчас мало. Без тех, кто ушел, старики и дети. Плохие бойцы.

– Если плохой боец воткнет в тебя копье, ты умрешь точно так же, как если бы это был хороший.

– Не позволяй ему воткнуть.

– Ты просто кладезь мудрых советов.

– Не надо бояться, – раздался голос Джубаира. Шай видела только отблеск на белках его глаз и на клинке обнаженного меча, но знала, что капитан улыбается. – Если Бог не оставит нас, Он пребудет нашим щитом.

– А если оставит?

– Тогда нам никакой щит не поможет.

Прежде чем Шай ответила, что будет счастлива драться за его спиной, послышался хриплый голос Савиана:

– Пора. Парни Коски в долине.

– Все? – спросил Джубаир.

– Достаточно.

– Ты уверен? – горловой спазм едва не удушил Шай.

Сколько месяцев она мечтала, как встретится с Ро и Питом, и вот теперь этот миг ближе некуда, а она готова заплатить любую цену за отсрочку.

– Конечно. Я охренительно уверен. Идем!

Толчок в спину. Она налетела на кого-то и едва не упала, пробежав несколько шагов. Чтобы устоять, пришлось схватиться за камни. Дальше туннель делал поворот, и Шай, почувствовав на щеке свежий ветер, подслеповато заморгала.

Ашранк походил на огромнейшую пасть на склоне горы – почти половина его по размеру. Пол пещеры усеивали каменные домики, а дальше нависал скальный уступ неимоверной высоты. А впереди, за устрашающей пропастью раскинулась ширь неба и гор. Каменный утес позади пронизывали дыры – окна, двери, лестницы, мостки, беспорядочно разбросанные на дюжине разных уровней, недостроенные здания. Город, вросший в скалы.

Бритый наголо старик уставился на них. Рука с сигнальным рогом замерла на половине пути ко рту. Он что-то удивленно бормотал и пытался отшатнуться, но меч Джубаира раскроил ему череп. Старик, выронив рог, рухнул в лужу крови.

Кричащая Скала побежала направо. Шай следовала за ней, слыша бормотание над ухом: «Дерьмо, дерьмо, дерьмо…» Не сразу она сообразила, что это ее голос. Она бежала вперед, пригибаясь у полуразрушенной стены, ребра вздымались от тяжелого дыхания, каждая частичка тела выла от страха и злости, таких непреодолимых, что, казалось, могли разорвать изнутри, вырваться, как рвота или моча. Крики доносились сверху. Крики доносились со всех сторон. Подошвы звенели по бронзовым пластинам, отполированным до блеска и покрытым витиеватыми письменами. Каменная крошка вылетала из-под сапог. Отряд топал по высокому сводчатому проходу, дрожащему и грохочущему. Впереди виднелась мощная двустворчатая дверь – одна половинка ее уже закрылась, а вторую толкали, напрягаясь, два человека. Третий возвышался на стене над ним, сжимая в руке лук. Шай упала на одно колено, накладывая стрелу на тетиву. Чужая стрела полетела вниз, ударилась об одного из наемников и бессильно запрыгала по бронзовым листам. Щелкнула тетива Шай. Она смотрела, как стрела зависла в воздухе, медленно покрывая расстояние, а потом вонзилась в стрелка. Тот тоненько вскрикнул – голос женский или детский, – перевалился через парапет, ударился о скалу и изломанной куклой упал у ворот.

Двое из Народа Дракона, которые возились с дверью, обнажили мечи. Старики. Теперь стало ясно, что они – дряхлые старцы. Джубаир ударил мечом первого, сбрасывая его со скалы. На второго налетели наемники, сбили с ног и принялись рубить, ругаясь и топоча.

А Шай смотрела на девочку, которую она сбила стрелой. Чуть-чуть старше Ро на первый взгляд. Возможно, с примесью духолюдской крови – белая кожа и особый разрез глаз. Так же, как и у Шай. «Это все твоя духолюдская кровь». Она смотрела сверху вниз, а девочка – снизу вверх, быстро и неглубоко вдыхая. Темные глаза наполнились влагой, по щеке сбегала струйка крови. Пустая ладонь Шай бесцельно сжималась и разжималась.

– Сюда! – взревел Джубаир, поднимая руку.

Шай услыхала слабые голоса в ответ и увидела людей, карабкающихся по склону. Наемники Коски размахивали оружием. Мелькнул Даб Свит, топающий пешком. А может, и не он… На двери навалились и начали открывать нараспашку. Тяжелые створки, железные, в четыре пальца толщиной расходились так же легко, как створки на сундуке.

– С нами Бог! – сказал Джубаир, улыбаясь окровавленным ртом.

Возможно, Бог и не оставил их, но вот куда запропастился Лэмб?

– Где Лэмб? – спросила Шай, глядя по сторонам.

– Не знаю, – с трудом выдавил Савиан. Он ссутулился и тяжело дышал. – Пошел другой дорогой.

Она сорвалась с места.

– Подожди! – прохрипел Савиан, но никуда не побежал.

Шай ворвалась в ближайший дом, сохранив остатки разума настолько, чтобы закинуть лук за плечи и обнажить короткий меч. Вряд ли она раньше обнажала меч в гневе. Ну, разве что когда рубила того духолюда, что убил Лифа. Но стоило ли думать об этом сейчас? Она глубоко вдохнула и, отбросив в сторону тряпку, висевшую в дверном проеме, кинулась вперед, выставив перед собой клинок.

Наверное, она ждала, что ее встретят Ро и Пит, проливающие слезы благодарности, но вместо этого обнаружила пустую комнату с полосками света на пыльном полу.

Она кинулась в соседний дом. Пуст, как и первый.

Взбежала по ступеням и забежала в сводчатый проход в отвесной скале. Здесь стояла мебель, лоснящаяся от времени. На столе – ровная стопка тарелок. И никаких признаков жизни.

Из следующей двери выбежал старик, врезавшись в Шай. Отпрянул и упал. Горшок выпал из его рук и разбился. Выставив дрожащую руку, он пополз прочь, бормоча что-то – то ли сыпал проклятиями, то ли умолял сохранить ему жизнь, то ли молился какому-то позабытому Богу. Стоя над ним, Шай занесла меч. Только усилием воли остановила себя. Тело горело жаждой убийства. Но она должна была прежде всего найти детей. Раньше, чем люди Коски захватят город и превратят его в кровавый Ад. Должна найти детей. Если они здесь. Поэтому Шай позволила старику уползти за порог.

– Пит! – позвала она прерывающимся голосом.

Пробежала по ступенькам и через привычный уже арочный проход попала в темную, жаркую и пустую комнату. Потом еще в одну. Похоже, она попала в лабиринт. Кричащая Скала сказала, что город строился для тысяч жителей. Как, черт побери, найти здесь двоих детей?

Откуда-то донесся странный рев, эхом отражаясь от скал.

– Лэмб? – Шай отбросила с лица потные пряди.

Кто-то заполошно завизжал. Из разных дверей и из невысоких домиков внизу появлялись люди. Кто-то с оружием, кто-то с инструментами. Одна седая женщина несла на руках младенца.

Кое-кто смотрел по сторонам, понимая, что дело нечисто, но не догадываясь, что именно произошло.

Другие поспешно уходили к широкому и высокому арочному проходу вдалеке от Шай, в самом конце пещеры.

Там стоял темнокожий человек с посохом в руке, поторапливая людей, исчезающих в темноте. Ваердинур. А рядом с ним – фигурка гораздо ниже ростом, тоненькая и бледная, с обритой головой. Но Шай узнала ее даже такой.

– Ро! – закричала она сорванным голосом.

Шум сражения отражался от каменного потолка, выплескивался из зданий, прибывал отовсюду и ниоткуда. Шай забралась на перила, перепрыгнула канал, по дну которого бежал ручей, шарахнулась от огромной фигуры, внезапно выросшей перед ней, запоздало сообразила, что это – статуя скособоченного человека, вырезанная из цельного ствола дерева, выбежала на открытое пространство перед приземистым строением и замерла..

Перед ней топтались несколько человек из Народа Дракона. Три старика, две старухи и мальчишка. Все обритые, с оружием, но ни один не выглядел так, будто собирался пустить его в ход.

– На хрен с дороги! – заорала Шай, замахиваясь мечом.

Она знала, что не производит впечатление опасной, поэтому ужасно удивилась, когда они попятились. Арбалетный болт впился старику в живот, он бросил копье, зажимая рану ладонями. Остальные развернулись и побежали. Шай услыхала топот ног позади. Отряд наемников промчался мимо, ругаясь и крича. Один из них ударил пытающуюся убежать старуху мечом поперек спины.

Шай глянула на заполненный мраком проход между черными колоннами. Ваердинур скрылся. Ро – если это была она – тоже. Но это должна быть Ро!

Она побежала.

Все лучшие черты, которыми обладал Коска, проявлялись при опасности. Темпл, скорчившись, едва поспевал за ним, прижимаясь к стене так плотно, что камень царапал щеку, и вцепившись пальцами в подол рубахи – еще немного, и ткань распустится на нитки.

Брачио бежал, согнувшись вдвое. Даже Балагур подозрительно ссутулился. Но Старик не ведал страха. Перед смертью, по крайней мере. Он шагал через древний город, не обращая внимания на то и дело пролетавшие стрелы. Подбородок гордо приподнят, глаза сияют, ноги только чуть-чуть заплетались от выпивки. Он направо и налево отдавал вполне осмысленные приказы.

– Снять того стрелка! – Кончик меча указал на старуху, засевшую на крыше.

– Очистить туннели! – Небрежный взмах в сторону черных провалов.

– Не убивать детей по возможности! Помните – договор! – Палец грозит кучке измазанных кровью кантиков.

Трудно сказать, выполнял ли кто-то его распоряжения – Рота Щедрой Руки и в лучшие времена не отличалась послушанием, а уж в этом полнейшем беспорядке и подавно…

А в Темпле опасность всегда проявляла далеко не самые лучшие качества. Сейчас он чувствовал себя так же, как и в Дагоске, во время осады города. Там он потел от страха в провонявшейся лечебнице, ругался, менял повязки и рвал одежду умерших на новые бинты. Всю ночь напролет таскал ведра. Заливал пожарища, и все без толку. Город продолжал пылать. Темпл оплакивал каждую смерть. Рыдал от горя. Плакал, благодаря Бога, что умер не он. Месяцы в страхе, который целиком завладел им. С тех пор он продолжал бояться.

Наемники собрались вокруг старика, рычащего сквозь сжатые зубы ругательства на староимперском наречии и бешено размахивавшего копьем, сжав древко двумя руками. Темплу потребовалось совсем мало времени, чтобы понять – он слеп. Наемники тыкали в него остриями мечей, а когда старик поворачивался, кто-то еще колол его в спину. Одежда слепца потемнела от крови.

– Может, остановим их? – пробормотал Темпл.

– Конечно! – кивнул Коска. – Балагур?

Сержант перехватил оскепище чуть пониже наконечника, выхватил из-под плаща тесак и одним уверенным движением расколол голову старика напополам. Позволил телу опуститься на землю, придержав за копье.

– О, Боже… – прошептал Темпл.

– Нам предстоит работа, парни! – Бросил Старик наемникам, стоявшим с разочарованными лицами. – Ищем золото!

Темпл отпустил подол рубахи и вцепился себе в волосы. Скреб и царапал. Еще в Эверстоке он пообещал себе, что не будет просто стоять и смотреть на что-то подобное. То же самое он обещал в Кадире. А перед тем в Стирии. Он и здесь стоял безропотно. Впрочем, умение сдерживать обещания никогда не входило в число его достоинств.

Нос его невыносимо свербел. Темпл растирал его тыльной стороной ладони, пока не хлынула кровь. Он пытался опустить взгляд вниз, но звуки вынуждали его коситься по сторонам. На звон оружия, крики, смех, рев, мольбы, рыдания и визг. Сквозь открытые окна и двери он замечал мельтешение людей и знал, что теперь оно останется с ними до конца дней. Снова опустил глаза, шепча про себя: «О, Боже…»

Как часто он повторял эти слова во время осады? Постоянно, когда пробирался через сожженные руины Нижнего Города, слушая грохот взрывов огненного порошка, от которых дрожала земля, когда переворачивал тела, отыскивая выживших, а когда находил обгоревшими, искалеченными и умирающими, то ничего не мог поделать. Темпл хорошо усвоил, что никакой он не волшебник. «О, Боже… О, Боже…» Никто не пришел на помощь тогда. Никто не придет и сейчас.

– Сожжем это? – спросил кривоногий стириец, подпрыгивая, как ребенок, желающий скорее начать игру.

Он указал на резные деревянные фигурки из древних стволов, отполированные временем до блеска, загадочные и прекрасные.

– Если хотите, – пожал плечами Коска. – В конце концов, для чего еще нужно дерево, если не для костра? – Он глядел, как наемник облил маслом ближайшее изваяние и достал кремень с огнивом. – Печально, конечно, но это меня совсем не волнует. Я скучаю…

Темпл отшатнулся, когда обнаженный мальчик упал на камни между ними. Был ли он жив или умер еще до падения, трудно сказать.

– О, Боже… – прошептал он.

– Берегись! – проревел Балагур, прищурившись на здания слева.

Коска смотрел на лужу крови, растекающуюся из-под разбитого черепа, но не прервал ход мысли.

– Я смотрю на вещи наподобие этой и чувствую лишь… некоторую скуку. А мысли мои блуждают в направлении – что буду есть на обед, что у меня ужасно зудит нога, кто бы мне отсосал в следующий раз… – Он рассеянно почесал в паху, а потом махнул рукой. – Какой ужас, что все вгоняет в тоску! – Язычки пламени весело облизывали ближайшее дерево, а поджигатель-стириец, хлопая в ладоши, переходил к следующему. – Что я видел? Насилие, предательство и потери. Они сломили мой дух. Я опустошен. Потому-то ты и нужен мне, Темпл. Будь моей совестью. Мне надо во что-то верить!

Он положил ладонь на плечо Темпла. Тот дернулся и, услыхав визг, обернулся, как раз для того чтобы увидеть, как старуха падает в пропасть.

– О, Боже….

– Именно это я имел в виду! – Коска опять хлопнул его по плечу. – Но если есть Бог, то почему за все эти годы Он не простер длань свою, чтобы остановить меня?

– Возможно, мы – и есть длань Его, – прогрохотал Джубаир, выходя из дверей и вытирая окровавленный клинок занавеской. – Его пути неисповедимы.

– Шлюха под вуалью тоже таинственна, – фыркнул Коска. – А пути Бога безумны.

Дымок горящего дерева щекотал ноздри Темпла. Так же пахло в Дагоске, когда гурки наконец-то ворвались в город. Огонь тогда охватил трущобы, рассыпались искры, горели люди, прыгая в отчаянье с разрушенных причалов в море. Шум сражения приближался. Лицо Кадии озаряли лучи пожарища, все негромко молились, а Темпл тащил учителя за рукав, умоляя:

– Вам нужно уходить, они сейчас появятся.

Старый священник покачал головой и пожал руку Темпла, сказав:

– Именно поэтому я должен остаться.

Что он мог поделать тогда? Что мог поделать сейчас?

Боковым зрением он уловил движение между двумя невысокими каменными постройками.

– Это ребенок? – воскликнул Темпл, отворачиваясь.

– И что все так носятся с этими детьми? – воскликнул Коска ему вслед. – Они станут такими же дряхлыми и бесполезными, как и большинство из нас!

Но Темпл его не слушал. Он подвел Суфина, подвел Кадию, подвел своих жену и дочь, он клялся всегда искать легкий путь, но, возможно, на этот раз… Он забежал за угол.

Там стоял бритоголовый мальчик. Бледнокожий. Медно-рыжие брови, как у Шай. И возраст подходящий. Может быть, это…

И тут Темпл заметил в руках мальчишки копье. Тот держал оружие с заметной решимостью. Но беспокойство за других в этот раз пересилило в Темпле страх за себя. Не исключено, начался некий рост личности. Следовало, наверное, себя поздравить.

– Мне страшно, – сказал он, не испытывая ни малейшей необходимости лукавить. – Тебе тоже страшно?

Молчание. Темпл протянул раскрытые пустые ладони.

– Ты – Пит?

Лицо ребенка дернулось. Темпл медленно опустился на колени и попытался призвать на помощь всю былую искренность, что оказалось не так просто в окружении звуков боя.

– Меня зовут Темпл. Я – друг Шай. – Снова удивление. – Добрый друг. – Возможно, он сильно преувеличивал, но ведь ради благой цели. Наконечник копья слегка опустился. – И Лэмба тоже. – Еще ниже. – Они пришли, они ищут тебя. И я приехал вместе с ними.

– Так они здесь? – Странно было слышать всеобщую речь с выговором Ближней Страны.

– Да, они здесь. Приехали за тобой.

– У тебя кровь из носа течет.

– Я знаю. – Темпл снова вытер кровь запястьем. – Не надо волноваться…

Пит опустил копье и, подбежав к Темплу, крепко его обнял. Тот нерешительно помедлил, но в конце концов обхватил мальчика и прижал к себе.

– Теперь ты в безопасности, – проговорил он. – В безопасности.

Вряд ли кто-то мог упрекнуть Темпла, что он солгал впервые в жизни.

Шай спускалась по туннелю, исполненная отчаянной решимости, но напуганная так, что впору обгадиться. Потной ладонью она сжимала рукоять меча. Здесь горели только небольшие масляные лампы, бросая отблески на металлические узоры под ногами – спирали, буквы, черточки… И на кровь, заливавшую их. Взгляд Шай настороженно перебегал с призрачных теней на лежащие поперек дороги мертвые тела – вперемешку Народ Дракона и наемники, изрубленные, проткнутые, истекающие кровью…

– Лэмб, – шептала она, но так тихо, что и сама не слышала своего голоса.

Звуки отражались от горячей скалы с одной стороны и улетали в пропасть с другой – крики, лязг, шипение пара, плач и сочащийся сквозь стены смех. Смех казался самым отвратительным.

– Лэмб!

Она приблизилась к сводчатому проему в конце зала и прижалась к стене. Горячий ветер дул навстречу. Откинула пальцами мокрые волосы с глаз, разъеденных потом, и собрала в кулак остатки храбрости. Ради Пита и Ро. Назад дороги нет.

Но едва она двинулась вперед, как челюсть отвисла от изумления. Огромная пустота разверзлась перед ней пропастью в скале. Ближайший выступ покрывали столы, наковальни и прочие орудия труда кузнецов. Черную пасть провала пересекал мост не больше двух футов в ширину, без признаков перил. Он выгибался над мраком и вел к следующему выступу и проходу в скале. Шагов пятьдесят, если на глазок. Жара стояла невероятная. Снизу мост подсвечивался огнями, ревущими далеко в глубине провала. На стенах сверкали прожилки самоцветов. На наковальнях, молотах и на клинке меча Шай играли багровые отблески, словно из кузнечного горна. Подойдя к краю, Шай, сглотнула комок в горле – за пустотой стена отвесно опускалась в бездну, все глубже и глубже. Словно здесь разверзлась некая верхушка Ада, куда живущим заглядывать заповедано.

– Могли бы присобачить сраные перила… – пробормотала она.

Ваердинур стоял на мосту, прикрываясь высоким прямоугольным щитом с изображением дракона. Из-за окрайка щита сверкал наконечник копья, показывая, что путь закрыт. Бездыханный наемник валялся у его ног. Второй отступал, размахивая алебардой, как сумасшедший. Третий встал на одно колено неподалеку от Шай, взводя арбалет. Ваердинур прянул вперед и неуловимо-быстрым движением проткнул алебардщика копьем, толчком отправил с моста. Человек упал без звука. Ни крика. Ни удара о дно.

Вождь Народа Дракона отступил и опустил щит, лязгнув оковкой о камень. Потом крикнул через плечо несколько слов на незнакомом Шай наречии. Люди позади него отступили в тень – старики, дети и девочка, бегущая последней.

– Ро! – крик Шай замер в клокочущей жаре.

Девочка скрылась, проглоченная тенями на дальнем конце моста.

Ваердинур остался, присев на полусогнутых ногах за щитом и выглядывая из-за его края. Шай стиснула зубы и зарычала в бессильной ярости. Близко не подойти, а обходного пути нет.

– Заполучи, задница! – оставшийся в живых наемник поднял арбалет.

Болт ударился в дракона на щите и улетел в темноту, подобный маленькому оранжевому осколку в чернильно-черной пустоте.

– Ладно, никуда ты не денешься, – стрелок вытащил новый болт из сумки и принялся опять взводить арбалет. – Подойдут еще лучники, и мы его достанем. Рано или поздно. Не беспокойся, падла…

Краем глаза Шай уловила яркую вспышку. Наемник отлетел к стене. Копье Ваердинура торчало у него из груди. Охнув, он сел, положив арбалет на камни. Не успела Шай кинуться к нему, как кто-то мягко коснулся ее плеча.

Лэмб стоял за ее спиной, но вид его не слишком обнадеживал. Он потерял плащ и остался в кожаном жилете на голое тело – весь в шрамах и узлах сухожилий. Меч сломан, из крестовины торчала зазубренная половина клинка. Руки измазаны в крови по локоть.

– Лэмб, – прошептала она.

Но он даже не взглянул в ее сторону, отодвинув с дороги запястьем. Черные глаза с бьющимся в глубине пламенем смотрели на мост. Мышцы шеи напряжены, голова склонена набок. Все его тело покрывали бусинки пота и крови, а оскал напоминал череп. Шай шарахнулась с его пути так, словно это сама смерть явилась, потрогав ее за плечо. И вполне возможно, так оно и было.

Словно радуясь долгожданной встрече, Ваердинур обнажил меч, прямой и тусклый, только серебряная отметина вспыхнула на рукояти.

– Когда-то у меня был такой же, – Лэмб отбросил свой сломанный меч, который подпрыгнул на камнях и свалился в бездну.

– Работа самого Создателя, – сказал Ваердинур. – Тебе следовало беречь его.

– Мой друг украл его. – Лэмб подошел к ближайшей наковальне, сжал толстый железный прут длиной в рост Шай, который лежал там, так сильно, что побелели пальцы. – И все остальное тоже. – Скрежеща железом по камням, пошел к мосту. – И лучшего я не заслужил.

Шай хотела удержать его, но не могла подобрать слов. Будто сперло дыхание в груди. Но иного пути не было, и отступать она не собиралась. Поэтому она сунула меч в ножны и взялась за лук. Ваердинур заметил это и отступил на несколько шагов, подсвеченные босые ноги словно танцевали на полоске камня, слишком узкой, чтобы смог проехать самый маленький фургон.

– Я обещал, что вернусь, – сказал Лэмб, выходя на мост, и прут грохотал позади него.

– И ты вернулся.

Лэмб пнул сапогом труп наемника, сбрасывая его в пропасть.

– Я тебе сказал, что, вернувшись, принесу с собой смерть.

– И ты принес. Можешь радоваться.

– Я обрадуюсь, когда ты уберешься с моей дороги. – Лэмб остановился в нескольких шагах от Ваердинура. Цепочка блестящих царапин оставалась за его спиной. Два старика сошлись посреди пустоты.

– Ты в самом деле считаешь, что правда на твоей стороне? – спросил вождь Народа Дракона.

– Кого колышет правда?

Лэмб прыгнул вперед, широко размахивая прутом. Его оружие ударило в щит с грохотом, от которого Шай содрогнулась. На изображении дракона осталась вмятина, а один угол щита загнулся. Ваердинур пошатнулся и переступил, чтобы удержаться на мосту. Прежде чем смолкли отголоски, Лэмб нанес новый удар.

Но теперь Ваердинур ждал атаки и развернул щит таким образом, чтобы прут соскользнул, сверкая. Быстрый, как змея, Лэмб ткнул противника кулаком в челюсть, заставляя отступать, сплевывая кровь. Но он быстро оправился и рубанул мечом дважды – слева и справа. Искры и осколки вылетели из прута, которым заслонился Лэмб.

Шай прицелилась, но даже с такого расстояния пустила стрелу наугад. Бойцы, несмотря на возраст, двигались так быстро, смертельно быстро, что за ними невозможно было уследить. С дрожащими руками, стараясь не смотреть в бездонный провал, она подбежала ближе к мосту. Пот заливал глаза.

Угадав направление следующего удара, Ваердинур ускользнул от него, удивительно ловкий для своих роста и веса. Прут обрушился на мост, взвыв железным голосом, высекая искры, а Лэмб на миг утратил равновесие. И этого хватило его противнику для ответного выпада. Северянин отдернул голову, и клинок, падающий, чтобы расколоть его череп, прочертил лишь алую линию наискось через его лицо. Разлетелись капельки крови. Лэмб отступил на три шага, удержавшись на самом краю. Преодолевая открывшееся пространство, Ваердинур снова замахнулся, готовя сокрушительный удар.

Возможно, Шай никогда не была сильна в искусстве ожидания, но когда наставал тот самый миг, то вперед выходил талант кидаться в бой очертя голову. Она выстрелила, не задумываясь. Стрела пронзила темноту, разминулась с краем щита и прошила руку Ваердинура. Он охнул, опустил клинок, который звякнул о камни моста, а Шай тем временем опускала лук, еще на уверовав, что попала.

Лэмб заревел, как бешеный бык, и кинулся вперед, размахивая железным прутом, словно он весил не больше хворостины, заставляя Ваердинура пятиться, петляя и уворачиваясь на нешироком мосту, не оставляя ни малейшей возможности защититься – даже если бы он мог со стрелой Шай в руке, не давая ни малейшей возможности сделать что-либо, кроме как пытаться устоять на ногах. А Лэмб, неутомимый и беспощадный, наседал, гнал противника к выходу с моста на дальнем его конце. Последний удар сорвал щит с руки Ваердинура и отправил в темноту пропасти. Вождь отскочил, прижался к стене, меч выпал из кровоточащей руки.

Из тени прохода выскочила тонкая фигурка. Вспыхнул алым отсветом нож. Он отшатнулся, перехватил нападавшую и швырнул на стену, у подножья которой она и скорчилась. Бритоголовая девочка. Она сильно изменилась. Но не настолько, чтобы Шай не узнала сестру.

Отбросив лук, она помчалась вперед, даже не задумываясь, что может оступиться и упасть. Никаких мыслей, кроме одной – быстрее преодолеть разделяющее их пространство.

Лэмб вырвал нож из плеча, не замечая брызнувшей крови, и отбросил его, как использованную зубочистку. Его лицо обезображивала ужасная улыбка, похожая на кровавую рану. Он ничего не видел и ничего не хотел видеть. Не тот человек, который долгие мили провел на трясущихся козлах фургона рядом с ней, не тот человек, что пел детям колыбельные, не тот, что уговаривал ее трезво смотреть на мир. Совсем другой, и неизвестно еще – человек ли вообще? Но именно он перебил разбойников в Эверстоке, отрубил голову Санджиду в стычке на равнинах, голыми руками убил Гламу Золотого. Лучший друг смерти.

Сгорбившись, он пошел вперед, сжимая прут, покрытый щербинами и зарубками от меча Создателя, хищно поблескивающими в темноте. Шай закричала, но впустую. В Лэмбе осталось не больше милосердия, чем зимой жары. После всех оставленных позади миль, после всех пересеченных земель, ей осталось всего несколько шагов, но она не успевала… Прут опустился!

Ваердинур в прыжке прикрыл собой Ро. Железо обрушилось ему на предплечье, ломая кость, и ударило в плечо и голову, оставляя глубокую рану. Он потерял сознание. Лэмб с пеной на перекошенном рту снова занес прут, но Шай, успевшая добежать, вцепилась в свободный конец оружия. Взлетев в воздух, она закричала. Ветер засвистел в ушах, огненная пещера перевернулась с ног на голову, а потом Шай полетела вверх тормашками на камни.

И вдруг все стихло.

Только легкий звон.

Шарканье сапог.

Вставай, Шай.

Нельзя валяться весь день.

На ферме много работы.

Она прижалась к стене… Или к полу? Или к потолку? Мир кружился, словно сухой лист в водовороте.

Она стояла? Нет. Лежала на спине. Одна рука свисала. Свисала с края пропасти – сплошной мрак и крошечный огонь на непостижимой глубине. Не слишком удобная поза. Шай перекатилась на бок. С большим трудом заставила себя подняться на колени, пытаясь разогнать туман в голове.

Послышались человеческие голоса. Приглушенные и невнятные. Что-то звякнуло о камень перед Шай, и она едва не упала вновь.

Куча-мала из людей, толкающихся и борющихся. В середине Лэмб, лицо перекошено, словно у дикого зверя, покрытое кровью из пореза. Он рычал и хрипел, издавая звуки, которые даже отдаленно не напоминали проклятия человеческой речи.

Коренастый сержант Коски схватил его сзади – одной рукой за горло. Пот лился по лбу Балагура, но лицо сохраняло оттенок задумчивости, как будто он что-то подсчитывал в уме.

Свит повис на левой руке Лэмба, напоминая человека, который пытается удержать необъезженного скакуна. Савиан вцепился в правую.

– Стой! – выкашливал он. – Стой, ублюдок безмозглый!

Шай видела, что Савиан держит наготове нож, и решила, что не будет стараться его остановить. Пожалуй, она не хотела его останавливать.

Лэмб пытался убить Ро. После всех испытаний, которые они пережили, чтобы найти ее, пытался убить. И убил бы Шай, не важно, что там он обещал их матери. Он мог убить их всех. Шай не понимала этого. И не хотела понимать.

Вдруг Лэмб напрягся, едва не сбросив Свита со скалы. Белки глаз сверкали из-под его полуприкрытых век. А потом осел, задыхаясь и всхлипывая, прижал четырехпалую ладонь к окровавленному лицу. Всякая борьба прекратилась.

Савиан похлопал Лэмба по груди, все еще пряча обнаженный нож за спиной.

– Тише, тише, – проговорил он.

Шай пошатывалась, мир более или менее остановил стремительный бег, но в висках отдавалось биение сердца и струйка крови сбегала по затылку.

– Тише, тише.

Несмотря на то, что правая рука не слушалась, а ребра болели так, что не хотелось дышать, Шай пошла к проходу. Позади слышались всхлипывания Лэмба.

– Тише, тише…

В узком проходе стояла жара, как в кузнице, но впереди теплился свет, отражаясь в пятнах на полу. Кровь Ваердинура. Спотыкаясь на ходу, Шай вспомнила о мече и даже умудрилась вытащить его из ножен, но не удержала негнущимися пальцами правой руки, переложила в левую и продолжала путь, постепенно шагая все увереннее. На половине дороги перешла на бег трусцой. В туннеле стало светлее, но жарче. Пространство впереди сияло золотом. Выскочив, она поскользнулась и упала на задницу, опираясь на локти и открыв рот.

– Мать вашу… – выдохнула Шай.

Она знала, что людей, живущих здесь, называют Народом Дракона, но не могла и предположить, что у них в самом деле был дракон.

Он возлежал в центре широкой пещеры, похожей на чашу, напоминая некую сцену из сказки – красивый, ужасный и удивительный, покрытый тысячами металлических чешуек, тускло поблескивавших, отражая пламя светильников.

Дракон несколько раз свернулся, поэтому трудно было оценить его истинные размеры, но клиновидная голова не уступала в длину росту взрослого мужчины. Зубы напоминали лезвия кинжалов. Но никаких когтей. Каждая из многочисленных ног заканчивалась человеческой кистью с золотыми кольцами на изящных металлических пальцах. Под сложенными, тончайшими, как бумага, крыльями негромко позвякивали шестерни, из ноздрей-клапанов вырывались струйки пара. Вибрировал кончик раздвоенного языка, похожего на цепь. Из-под каждого из четырех металлических век выглядывал изумрудный глаз.

– Мать вашу… – прошептала она снова, опуская взгляд на ложе дракона, еще больше похожее на детскую сказку.

Груда денег. Старинные золотые кубки и серебряные блюда. Цепи и чаши, монеты и диадемы. Позолоченная броня и оружие. Все усеянные драгоценными камнями. Серебряная аквила давно расформированного легиона торчала под острым углом. Трон из красного дерева, обшитый золотой фольгой, лежал опрокинутый – только ножки торчали вверх. Переизбыток роскоши создавал впечатление безумства. Бесценные сокровища, собранные в кучу в таком количестве, что казались мусором.

– Мать вашу… – пробормотала Шай в очередной раз, подспудно ожидая, что железное чудовище сейчас проснется и обрушит яростный гнев на ничтожного нарушителя спокойствия.

Но дракон не шевелился. Шай опустила взгляд. Капли крови слились в пятна, а потом и в «дорожку». Наконец она увидела Ваердинура, упавшего навзничь у передней ноги дракона, а рядом с ним – Ро, настороженную, с измазанной кровью головой.

Шай поднялась и побрела к дну пещеры, вцепившись в рукоять меча так, будто этот ненадежный кусок стали был ее единственной опорой. Камни под ее ногами усеивали письмена.

Подойдя ближе, она увидела еще кое-что среди накопленного богатства. Бумаги с сургучными печатями. Расписки старателей. Договора дельцов. Купчие на давно рухнувшие здания. Завещания по давным-давно полученным наследствам. Соглашения Братств, компаний и совместных предприятий, лопнувших неизвестно когда. Ключи к замкам, которые стояли на дверях, о которых все забыли. И черепа. Десятки. Сотни. Монеты и самоцветы лились, словно вода, из пустых глазниц. Что может быть более ценным, чем смерть?

Ваердинур дышал часто и неглубоко, одежда пропиталась кровью, сломанная рука висела плетью, а Ро вцепилась в другую, откуда до сих пор торчала стрела Шай.

– Это – я, – прошептала Шай, стараясь говорить негромко, чтобы не спугнуть сестру, шагнула к ней, протянула руку. – Ро, это я.

Девочка не отпустила руку старика. Но он пошевелился и мягко высвободил кисть. Подтолкнул к Шай, проговорив какие-то ласковые слова на своем наречии. Потом толкнул настойчивее. Еще несколько слов, и Ро, понурив голову, со слезами на глазах двинулась прочь от него.

– Мы старались сделать для них, как лучше, – Ваердинур смотрел на Шай горящими от боли глазами.

Она опустилась на колени и обняла сестру. Ро показалась ей худой и жесткой, совсем не той сестрой, которую она знала давным-давно. Вряд ли Шай мечтала о такой встрече. И тем не менее воссоединение произошло.

– Мать вашу! – Никомо Коска стоял у входа в пещеру, не сводя глаз с дракона и его ложа.

Сержант Балагур, следовавший за ним по пятам, вытащил из-под плаща тяжелый тесак, сделал один шаг по хрустящему основанию из золота, костей и бумаги, которые сминались под его подошвами, и, потянувшись, ударил дракона по морде.

Послышался звон, будто он бил по наковальне.

– Он механический, – сказал он, хмуря брови.

– Наиболее священное из всех творений Создателя, – прохрипел Ваердинур. – Восхитительное, могучее…

– Само собой! – Коска вошел в пещеру, обмахиваясь шляпой, будто веером. Но он глядел не на дракона, а на его подстилку. – Сколько тут золота, как думаешь, Балагур?

– Очень много, – сержант поднял бровь и выдохнул носом. – Можно мне посчитать?

– Думаю, чуть позже.

Балагур казался слегка разочарованным.

– Выслушайте меня… – Ваердинур попытался приподняться. Кровь текла из раны на его плече, заливая блестящее золото. – Мы близки к тому, чтобы пробудить дракона. Очень близки! Работали столетиями. Возможно, в этом году… или в следующем. Вы представить себе не можете, на что он способен. Мы могли бы… Мы могли бы владеть им вместе!

– Опыт показывает, что из меня никудышный совладелец, – скривился Коска.

– Мы изгоним чужаков из предгорий, и мир вновь станет правильным, как в Древние Времена. И у вас… У вас будет все, что бы вы ни пожелали!

Коска послал улыбку дракону, упрев руки в бока.

– Конечно, это очень любопытно. Великолепный пережиток прошлого. Но что он может против того, что сейчас на равнинах? Против легионов тупиц? Торговцев и фермеров, ремесленников и бумагомарак? – Он взмахнул шляпой. – Подобные творения так же бессильны против них, как корова против муравьев. В мире скоро не останется места, где можно применить волшебное, загадочное, удивительное. Скоро на ваши священные земли явятся люди, которые построят… лавки готового платья. Бакалейные лавки. Конторы стряпчих. Они сделают обезличенные копии чего угодно. – Старый наемник почесал сыпь на шее. – Вам, может быть, жаль, что это происходит. Мне, может быть, жаль, что это происходит. Но от этого не убежать. Я устал от неудач. Время таких людей, как я, проходит. А время таких людей, как вы? – Он вычистил немного засохшей крови из-под ногтей. – Оно прошло так давно, что кажется, будто его и не было.

– Вы просто не понимаете, что я предлагаю! – Ваердинур попытался приподняться. Его рука, сломанная в предплечье, вывернулась, кожа натянулась на осколках костей.

– Нет, я понимаю. – Коска наступил одним сапогом на позолоченный шлем, выпавший из общей кучи, и улыбнулся Правой Руке Создателя. – Возможно, вы удивитесь, но я получал множество самых заманчивых предложений. Тайные клады, места силы, наивыгоднейшие условия торговли вдоль всего побережья Кадири, а однажды – целый город, хотя, по общему мнению, он оставался не в лучшем состоянии. Я понял наконец… – Он вгляделся в морду дракона. – И это понимание достаточно болезненное, поскольку я, как прочие люди, склонен мечтать. – Генерал поднял одну монетку и поднес ее к свету. – Одна марка стоит дороже тысячи обещаний.

Сломанная рука Ваердинура медленно сползла вниз.

– Я хотел сделать… сделать как лучше.

– Конечно, – Коска поклонился со всей искренностью, бросил монету обратно в кучу. – Верите вы этому или нет, но мы тоже. Балагур?

Сержант подался вперед и деловито разрубил голову Ваердинура тесаком.

– Нет!!! – закричала Ро и рванулась так, что Шай едва удержала ее.

Коска выглядел слегка раздраженным, что его отвлекли.

– Лучше бы тебе забрать ее отсюда. В самом деле, это не место для ребенка.

Жадность

Они возвращались веселой толпой, улыбаясь и хохоча, поздравляя друг друга с успехом, хвастались трофеями – золотом и кусками плоти, срезанными с поверженных врагов. Ро никогда не думала, что может повстречать человека хуже, чем Грега Кантлисс. А теперь они окружали ее, куда ни повернись. Один завладел свирелью Акарина и наяривал безыскусную мелодию, состоявшую всего из трех нот, а остальные приплясывали и прыгали от радости по долине. А их одежду покрывала кровь соплеменников Ро.

За спиной остался Ашранк в руинах. Резные фигуры изрублены, от Сердцедрева остались лишь дымящиеся угли, бронзовые листы выдолблены, а Длинный Дом сожжен священными углями из очага. Смерть царила везде. Ограблены даже священные пещеры. Дракона свалили, чтобы завладеть сокровищами его ложа. Вход в пещеру завалили, а мост взорвали огненным порошком, и сама земля содрогнулась от богохульства.

– Лучше себя обезопасить, – сказал убийца Коска, наклонившись к старику по имени Савиан. И спросил: – А ты нашел своего мальчишку? Мой стряпчий спас нескольких детей. У него просто талант к этому.

Савиан покачал головой.

– Обидно. Будешь и дальше искать?

– Я дал слово, что дойду сюда. Но не дальше.

– Ладно. У каждого человека есть свой предел прочности. – Коска дружески хлопнул его по плечу, потом потрепал Ро по щеке. – Не надо унывать – волосы отрастут, сама не заметишь!

Ро смотрела, как он уходит, жалея, что у нее недостаточно отваги, или силы духа, или ярости, чтобы схватить нож и пырнуть его. Или вцепиться в глаза ногтями. Или укусить.

Выдвинулись в путь они довольно быстро, но вскоре замедлились, уставшие, раненые и пресыщенные погромами. Пыхтели и потели под тяжестью мешков с награбленным, с карманами, набитыми монетами. Скоро они начали задирать друг друга, ругаться и спорить по пустякам. Один наемник отнял свирель и разбил ее о камень, музыкант ударил его, а здоровенный темнокожий мужчина развел их, объясняя, что Бог все видит. И Ро подумала: если Бог может видеть, то почему он не наведет порядок?

Шай все болтала и болтала. Она сильно изменилась. Исцарапанная и бледная, оплывшая, будто свеча, сожженная, как головня, измочаленная. Словно побитая собака. Ро едва-едва узнала ее. Она напоминала женщину, давным-давно виденную во сне. Болтала без остановки, натянув на лицо глупую улыбку, похожую на маску. Она попросила девятерых детей назвать свои имена. Некоторые назвали старые, некоторые – новые, потому что уже забыли, как именовались прежде.

Присев на корточки перед Эвином, кода мальчик назвался, Шай сказала:

– Твой брат Лиф тоже путешествовал с нами… какое-то время. – Он прижала ладонь ко рту, и Ро увидела дрожащие пальцы. – Он умер на равнинах. Мы похоронили его в хорошем месте, как мне кажется. Неплохо будет, если ты заедешь туда. – Она взяла Ро за плечо и сказала: – Я хотела привезти тебе книгу или что-то вроде нее, но… не получилось. – Мир, в котором были книги, казался наполовину забытым, а лица умерших стояли пред глазами. Ро никак не могла к этому привыкнуть. – Мне жаль… что мы задержались в пути. – Покрасневшие глаза Шай наполнились влагой. – Скажи хоть что-нибудь…

– Я тебя ненавижу, – сказала Ро на языке Народа Дракона, полагая, что ее не поймут.

Темнокожий мужчина по имени Темпл печально поглядел на нее и ответил на том же наречии:

– Твоя сестра проделала очень длинный путь, чтобы отыскать тебя. Несколько месяцев она думала только о тебе.

– У меня нет сестры, – бросила Ро. – Переведи ей это!

– Сама скажи, – покачал головой Темпл.

Все это время старый северянин смотрел на них широко открытыми глазами, но как будто вглядывался куда-то в неимоверную даль. Ро вспоминала его дьявольскую улыбку и отца, который отдал за нее жизнь, и недоумевала – что это за безмолвный убийца, который так похож на Лэмба. Когда порез на его лице начал кровоточить, Савиан опустился рядом на колени и принялся шить рану, обронив невзначай:

– Они совсем не похожи на демонов, этот Народ Дракона.

Похожий на Лэмба человек даже не дрогнул, когда игла проколола кожу.

– Настоящих демонов мы носим внутри себя.

Даже лежа в темноте, заткнув уши пальцами, Ро продолжала слышать ужасный крик Хирфэк, когда ее жарили на кухонной плите, а в воздухе плыл сладкий запах мяса. Даже зажав ладонями глаза, она видела, как Алстэла сталкивают копьями с утеса, а он летит, не издав ни единого звука. Сколько их лежало у подножья скалы, хороших людей, шутивших, обладавших каждый собственной мудростью. Они превратились в изломанные куски плоти, и Ро никак не удавалось принять потерю. Она чувствовала, что должна обрушить на чужаков всю ненависть, на которую способна, но каким-то образом оцепенела и скукожилась в душе, став столь же мертвой, как ее отец с разрубленной головой, как Халли, раскачивающийся на дереве.

На следующее утро недосчитались части людей с золотом и запасами еды. Кто-то утверждал, что они попросту сбежали, кто-то – что их утащили духи или горящие местью люди Народа Дракона, преследующие отряд. Пока чужаки спорили, Ро смотрела на Ашранк, на серо-голубую завесу дыма, прилепившуюся к склону горы. Она сунула пальцы под одежду и сжала чешуйку дракона, которую вручил ей отец, ощутив ее прохладу по сравнению с горячей кожей.

Неподалеку на камнях стояла морщинистая женщина-духолюдка.

– Слишком долго оглядываться назад – плохая примета, девочка, – сказал белобородый человек по имени Свит.

Хотя, на взгляд Ро, духолюдка вряд ли была старше пятидесяти лет, в ее седой гриве, обмотанной драной тряпкой, оставалось лишь несколько желтых волос.

– Я не ощущаю той радости, на которую рассчитывала.

– Когда тратишь половину жизни на какую-то мечту, действительность редко полностью оправдывает надежды.

Ро заметила, что Шай смотрела на нее, а потом приподняла губу и сплюнула через щель между зубами. Пришли незваные воспоминания, как Шай и Галли состязаются, кто плевком попадет в горшок, а Ро смеется, Пит смеется, Лэмб смотрит и улыбается. Ро ощутила боль в душе, причины которой не могла осознать.

– Может, немного золота позволит тебе почувствовать облегчение?

Старая духолюдка покачала головой.

– Богатый дурак остается дураком. Вот увидишь.

Устав ожидать пропавших товарищей, люди пошли дальше. Открылись бутылки, наемники опьянели и начали идти медленнее под тяжестью груза, задыхаясь от жары, спотыкаясь на обломках камней, мучаясь и проклиная препятствия, как если бы золото для них было дороже собственного тела и собственных жизней. Она бросали часть безделушек на тропу, которая блестела позади них, словно след, оставленный слизнем. Кое-кто из бредущих позади поднимал валявшееся богатство, но лишь для того, чтобы избавиться от него через милю. Ночью пропало еще больше пищи и воды. Наемники перегрызлись между собой из-за оставшихся. Краюха хлеба продавалась на вес золота, а вскоре и в десять раз дороже. Пригоршню драгоценных камней отдавали за полфляги выпивки. Один человек убил другого за яблоко. Коска приказал его повесить. Он так и остался висеть за спиной растянувшейся колонны, раскачиваясь на ветке, а серебряные цепи вокруг его шеи позвякивали в такт.

– Дисциплина прежде всего! – провозгласил Коска, пьяно раскачиваясь в седле неказистого коня.

Пит, сидя на плечах Лэмба, улыбался, и Ро поняла, что не видела его веселым довольно давно.

Они покинули благословенные земли и вступили под полог леса. Начался снегопад. Жар дракона ушел из земли, похолодало. Темпл и Шай раздали детям меховые накидки, когда деревья потянулись вверх, а лес поредел. Некоторые наемники бросили верхнюю одежду, чтобы захватить больше золота, и теперь дрожали, хотя совсем недавно обливались потом. Ругательства вырывались изо рта вместе с облачками пара. Стылый туман наступал на пятки.

Двое наемников присели по большой нужде под деревом. Их нашли мертвыми со стрелами, торчащими из спин. Теми самыми стрелами, которые они бросили в Ашранке, чтобы набить колчаны награбленным.

Нескольких человек отправили найти стрелков и убить, но и они не вернулись, а остальные, подождав немного, двинулись дальше, держа оружие наготове, косясь на деревья и вглядываясь в тени. Люди продолжали исчезать один за другим. Некий наемник принял отставшего товарища за врага и подстрелил его. Коска пожал ему руку и сказал:

– На войне всякое бывает.

Потом долго спорили, стоит ли тащить раненого с собой или бросить его здесь же, но он умер раньше, чем пререкающиеся стороны пришли к единому мнению. Тело обобрали и сбросили в трещину на леднике.

Кое-кто из детей улыбался. Они считали, что это их семья преследует захватчиков, а брошенные тела – сигналы для них. Эвин подошел к Ро и шепнул ей на языке Народа Дракона:

– Сегодня ночью мы сбежим.

Ро кивнула.

Опустилась тьма, без звезд и луны. Падал снег, накапливаясь толстым пушистым слоем. Ро ждала, вздрагивая от желания сбежать и опасения быть пойманной, отсчитывая нескончаемое время вдохами и выдохами чужаков, быстрыми и размеренными Шай, громкими и хриплыми Савиана, сонным бормотанием женщины-духолюдки, которая ворочалась так, что не понятно, спит она или бодрствует. Наконец на охрану лагеря заступил старик Даб Свит, которого Ро считала самым медленным из чужаков. Он прошел на противоположный конец лагеря. Тогда она потрясла Эвина за плечо. Он кивнул, растолкал остальных. Бесшумной цепочкой они скользнули в темноту.

Ро тронула проснувшегося Пита, он сел.

– Пора идти.

Но мальчик только моргал.

– Пора идти, – прошипела она, сжимая ему локоть.

– Нет, – покачал он головой.

Ро потащила его, но брат вырывался и кричал.

– Я не пойду! Шай!

Кто-то выскочил из-под одеял, лагерь зашумел. Ро отпустила Пита и побежала, проваливаясь снег, подальше в лес, зацепилась ногой за корень, упала, потом еще и еще раз. Барахталась и боролась, рассчитывая, что вот-вот освободится. И вдруг что-то с ужасной силой ударило ей под колени. Ро упала.

Она завизжала, начала вырываться, размахивала кулаками, но, похоже, сражалась с камнем или деревом, или с самой землей. Непреодолимая сила сжала ноги и грудь, лишая возможности сопротивляться. Снег забился в глаза, но ей показалось, что она увидела Эвина, взмахнула рукой и закричала:

– Помоги мне!

Он потерялся в темноте. Или она потерялась.

– Будьте вы прокляты… – рычала Ро, продолжая вырываться.

– Я и так уже проклят, – раздался над ухом голос Лэмба. – Но я не позволю тебе вновь потеряться.

Он сжал Ро так крепко, что она не могла не то что двинуться, а даже вздохнуть.

Вот так все и кончилось.

Беда

«Каждая земля в этом мире рождает собственных плохих людей, но, к счастью, находятся другие плохие люди, которые убивают их ради общего блага».

Эмерсон Хью

Итог

Запах Бикона они почуяли гораздо раньше, чем увидели поселок. Аромат жареного мяса вдохновил голодную колонну, еле волочащую ноги через подлесок на склоне горы. Люди кинулись вперед, поскальзываясь, спотыкаясь и съезжая по рыхлому снегу, падали друг на друга. Предприимчивая торговка разложила полоски мяса на углях чуть выше лагеря. К ее глубокому разочарованию, наемники не собирались платить и, отмахнувшись от ее возражений, сглодали мясо до последнего хряща с таким успехом, как если бы здесь прошла стая саранчи. В ход пошли даже сырые куски, за которые они дрались, будто голодные волки. Один случайно схватился за раскаленную решетку и стонал теперь, стоя на коленях в снегу и «баюкая» ладонь с черными полосами, когда Темпл, съежившись от холода, прошагал мимо.

– Нет, что за люди… – пробормотала Шай. – Богаче Гермона, а продолжают воровать.

– Плохие поступки въедаются в плоть и кровь, – отозвался Темпл, стуча зубами.

Слухи о добыче, должно быть, добрались до Криза, ибо лагерь рос на глазах. Раскопали еще несколько курганов, построили новые лачуги, над крышами которых весело курился дымок. Лавочники устанавливали прилавки, а шлюхи расстилали тюфяки. Все толпились, стремясь предложить свои услуги счастливым победителям, а цены росли как на дрожжах, едва торговцы заметили количество золота и серебра, которым были обременены наемники.

Коска оставался единственным, кто ехал верхом, возглавляя процессию на облезлом одре.

– Приветствую! – порывшись в седельной сумке, он легким движением руки осыпал толпу дождем золотых монет. – Приветствую всех вас!

Тут же опрокинули прилавок, загрохотав горшками и котелками. Люди кинулись под копыта, собирая золото, словно голуби пшено. Тощий скрипач, невзирая на отсутствие половины струн, запиликал веселый наигрыш, скалясь беззубой улыбкой.

Под знакомой вывеской «Маджуд и Карнсбик. Металлообработка» с припиской внизу «Оружие и доспехи. Изготовление и починка» стоял сам Абрам Маджуд, а несколько наемников толпились у пускающей пар передвижной кузницы за его спиной.

– Ты нашел новый участок? – спросил Темпл.

– Маленький. Построишь еще один дом для меня?

– Может, чуть попозже, – Темпл пожал торговцу руку, с легкой тоской вспоминая те дни, когда честно трудился на наполовину честного заказчика.

Воспоминания с тоской – привилегия избранных. Поразительно, но лучшие мгновения жизни мы замечаем, только оглядываясь назад.

– Это те дети? – спросил Маджуд, присаживаясь на корточки перед Питом и Ро.

– Да, мы отыскали их, – ответила Шай, впрочем, без особого воодушевления.

– Я рад. – Маджуд протянул мальчику руку. – Наверное, ты – Пит.

– Да, – ответил тот, важно принимая рукопожатие.

– А ты – Ро?

Девочка нахмурилась и промолчала.

– Да, это она, – сказала Шай. – Или была ею.

– Я уверен, будет снова, – Маджуд хрустнул коленями. – Люди меняются.

– Ты уверен? – спросил Темпл.

– А разве передо мной стоит не лучшее доказательство моих слов? – Торговец положил ладонь ему на плечо.

Пока стряпчий размышлял – шутка это или комплимент, в уши ворвался привычный рев Коски:

– Темпл!

– Хозяин зовет, – сказала Шай.

Имело ли смысл это оспаривать? Виновато кивнув, Темпл потащился, как побитая собака, которой он, похоже, и был, прочь, к форту. Обошел наемника, который с измазанным жиром лицом рвал руками жареного цыпленка. Двое других боролись за флягу с пивом и случайно выронили пробку, а третий нырнул между ними, жадно подставляя рот под хлещущую струю. Послышался крик – это шлюха взгромоздилась на плечи троих мужиков, вся увешанная древним золотом, с диадемой, криво сидящей на голове, и визжала:

– Я – королева гребаного Союза! Я – гребаная королева гребаного Союза!

– Рад видеть вас живым и здоровым, – Суорбрек похлопал Темпла по руке с искренним участием.

– Жив – уже неплохо.

Вообще-то Темпл забыл, когда в последний раз чувствовал себя хорошо.

– Как там было?

– Боюсь, вы не сумели бы записать героическую историю, – глянул на него Темпл.

– Я уже оставил надежду найти хоть какую-то.

– Чем раньше надежду оставляешь, тем лучше… – пробормотал законник.

Старик собрал троих слегка пованивающих капитанов и заговорщицки шептался с ними в тени укрепленного фургона Наставника Пайка.

– Дорогие мои друзья, – сказал он, начиная со лжи, чтобы ложью и завершить речь. – Мы вскарабкались на шаткую вершину успеха. Но, как человек, который довольно часто достигал побед, скажу – забравшийся высоко в случае неудачи падает очень долго. Испытание удачей для дружбы труднее, чем испытание проигрышем. Нам нужно быть вдвое осторожнее с нашими людьми и втрое – с посторонними.

– Верно, – кивнул Брачио, постукивая зубами.

– Согласен! – осклабился Димбик, чей острый нос покраснел от мороза.

– Такова воля Божья, – пророкотал Джубаир, возводя глаза к небу.

– Когда такие три столпа поддерживают меня, я могу быть спокоен! Первым делом нам нужно собрать всю добычу. Если она останется на руках у парней, то эти падальщики обчистят их еще до рассвета.

Парни горланили, радостно приветствуя появления торговца с бочонком вина. Щедро усеивая снег красными пятнами, кружки расходились по цене, десятикратно превышающей стоимость самого бочонка.

– К тому времени они умудрятся еще и в долги залезть, – заметил Димбик, приглаживая торчащую над ухом прядь волос наслюнявленным пальцем.

– Я предлагаю незамедлительно собрать все ценности. Они должны быть пересчитаны в нашем присутствии сержантом Балагуром и переписаны стряпчим Темплом. После чего будут храниться в фургоне под тройной охраной. – Коска стукнул кулаком по крепким доскам, из которых был сделан фургон, чтобы подтвердить здравомыслие своего предложения. – Димбик отберет для охраны самых преданных нам людей.

– Люди не станут охотно сдавать добычу, – сказал Брачио, наблюдая за одним из наемников, который крутил вокруг головы золотую цепь с самоцветами.

– Конечно, не станут, но если мы будем настойчивы, а также обеспечим кое-что для отвлечения внимания, то сумеем справиться. Сколько у нас сейчас людей, Балагур?

– Сто сорок три, – ответил сержант.

– Рота тает слишком быстро, – покачал головой Джубаир, словно разочаровавшись в человечестве.

– В будущем нельзя позволять дезертирство, – сказал Коска. – Предлагаю всех лошадей собрать, загнать в загон и приставить бдительную охрану. Из доверенных людей.

– Опасно, – Брачио почесал складку на шее. – Есть весьма своенравные…

– Это как у лошадей… Проследи, чтобы все сделали. Джубаир, мне нужна дюжина самых лучших твоих людей, поскольку запланирована маленькая неожиданность.

– Жду вашего приказа.

– Что за неожиданность? – спросил Темпл. Видит Бог, он не желал каких-то новых волнений.

– Неожиданность, о которой рассказал, – усмехнулся капитан-генерал, – перестает быть неожиданностью. Но я чувствую, что вам всем понравится. – Вот в это Темпл не верил никоим образом. Понятие чего-то, что могло понравиться, и Коска пересекались все реже и реже с каждым днем. – Итак, каждый занимается своим делом, а я пока поговорю с людьми.

Пока капитаны расходились, глаза Коски подозрительно сузились, а улыбка медленно сползла с лица.

– Не доверяю я этим ублюдкам, даже погадить рядом не присел бы.

– И я, – сказал Балагур.

– И я, – согласился Темпл, хотя человек, которому он доверился бы в последнюю очередь, стоял сейчас рядом с ним.

– Нужно, чтобы вы двое занялись сокровищами. Каждая медная монетка должна быть учтена, посчитана и отправлена на хранение.

– Подсчитана? – оживился Балагур.

– Совершенно верно, мой старинный друг. Проследи также, чтобы в фургоне был запас еды, питьевая вода, и упряжные лошади чтобы стояли наготове. Если дела здесь пойдут… наперекосяк, нам потребуется быстрое отступление.

– Восемь лошадей, – сказал сержант. – Это – четыре пары.

– А теперь помоги мне. Я должен обратиться к нашим парням.

С огромным количеством гримас, с недовольным ворчанием Старику удалось взобраться сперва на козлы, а после и на крышу фургона, где он замер, опершись локтями о перила и свесив руки. Те из наемников, кто заметил его, радостно приветствовали командира. Оружие, куски еды и бутылки полетели в небо. Уставшие от тяжести наемники попросту сбросили свежекоронованную королеву Союза в снег и сорвали с нее позаимствованные драгоценности.

– Коска! Коска! Коска! – орали они.

Капитан-генерал снял шляпу, пригладил реденькие волосы вокруг головы и широко раскинул руки, принимая лесть. Кто-то выхватил у оборванца скрипку и вдребезги разбил ее, призывая к тишине, и подтвердил свою правоту тычком кулака в зубы музыканта.

– Мои глубокоуважаемые соратники! – проревел Коска. Возможно, неумолимое время и жестоко обошлось с некоторыми из его качеств, но на луженую глотку нисколько не повлияло. – Мы победили! – Радостные вопли взметнулись с новой силой. Кто-то подбросил в воздух деньги, что привело к безобразной потасовке. – Нынче ночью мы гуляем! Этой ночью мы пьем, пируем и поем, как и подобает победителям, достойным славы далеких предков!

Снова восхваления, братские объятия, и шлепанье по спинам. Темпл подумал: а стали бы далекие предки праздновать гибель нескольких дюжин стариков, сброшенных со скалы? Вполне возможно, что стали бы. Герои, они такие герои…

Коска вновь поднял руку с распухшими суставами, требуя тишины, чего в конечном счете и добился, если не считать чмокающих звуков какой-то парочки, начавших праздновать раньше прочих.

– Но перед кутежом, к моему глубокому сожалению, я настаиваю на тщательном учете. – Толпа насторожилась. – Каждый сдаст добычу… – Сердитые возгласы. – Всю добычу! – Крики стали еще громче и злее. – Никаких проглоченных бриллиантов и монет в заднице! Никто не хочет доводить до обыска там! – Отдельные возмущенные возгласы. – Наша грандиозная добыча должна быть соответствующим образом подсчитана, переписана и храниться под надежным замком в этом самом фургоне, а потом, когда мы достигнем цивилизации, она будет выдана на руки!

Настроение толпы балансировало на грани открытого бунта. Темпл заметил нескольких людей Джубаира, осторожно протискивающихся через скопление соратников.

– Мы начнем работу завтра утром! – ревел Коска. – Но сегодня вечером каждый получит по сто марок в качестве поощрения, чтобы потратить как посчитает нужным! – Толпа повеселела. – Давайте не будем омрачать нашу победу прискорбными разногласиями! Оставайтесь дружными, и мы покинем эту отсталую землю богатыми сверх самых жадных мечтаний! Повернем оружие друг против друга, и нашей наградой станут потери, позор и смерть в диких пустошах. – Коска ударил кулаком по нагруднику. – Как и всегда, меня заботит лишь безопасность нашего благородного сообщества! Чем скорее вы сдадите добычу, тем раньше начнется веселье!

– А как насчет бунтовщиков? – раздался пронзительный голос.

Инквизитор Лорсен прокладывал путь сквозь толпу прямиком к фургону, и один лишь взгляд на его постную физиономию давал понять – веселье откладывается.

– Где бунтовщики, Коска?

– Бунтовщики? Ах да… Удивительное дело. Мы обшарили Ашранк сверху донизу. Я могу использовать слово «обшарили», а, Темпл?

– Вполне, – кивнул стряпчий. Они разбили любую вещь, куда можно было спрятать монету, не говоря уже о мятежниках.

– И ни малейших следов? – проворчал Лорсен.

– Нас обманули! – Коска в расстроенных чувствах стукнул кулаком по парапету. Дьявольски обидно, но мятежники – скользкая братия. Союз между ними и Народом Дракона оказался уловкой.

– Их уловкой или вашей?

– Инквизитор, вы меня обижаете! Я столь же разочарован, как и вы…

– А я так не думаю! – воскликнул Лорсен. – В конце концов, вы набили свои карманы.

– Но это же наемники, – развел руками Коска.

Среди людей из Роты послышались смешки. Но их работодатель не был расположен поддерживать шутку.

– Вы сделали из меня пособника грабежа! Убийства! Резни!

– Разве я приставил вам к горлу кинжал? Наставник Пайк, насколько я помню, хотел террора…

– Но с целью! А вы устроили бессмысленную резню.

– А что, осмысленная резня была бы лучше? – Коска хихикнул, но экзекуторы инквизитора Лорсена в черных масках, рассредоточившиеся в сумерках, не отличались повышенным чувством юмора.

Инквизитор дождался тишины.

– Вы вообще верите хоть во что-то?

– Нет, если позволено будет признаться. Нет особого смысла гордиться просто верой, инквизитор. Слепая вера – признак дикаря.

– Вы поистине отвратительны, – покачал головой Лорсен.

– Я был бы последним, кто возразил бы, но вы не в состоянии понять, что вы еще хуже. Больше всего зла творит тот человек, который уверен в своей непреклонной правоте. Чем выше цель, тем она ужаснее. Я с легкостью признаю: я – злодей. Именно поэтому вы и наняли меня. Но я не лицемер. – Коска широко взмахнул рукой, указывая на остатки Роты, притихшие, чтобы не пропустить ни одного слова из их спора. – У меня есть рты, которые нужно кормить. А вы можете отправляться домой. Если же вам так приспичило творить добро, займитесь чем-нибудь, чем можно гордиться. Пекарню откройте, что ли… Каждое утро предлагать людям свежий хлеб – занятие благородное.

– А ведь в самом деле в вас нет ничего, что отделяет человека от зверя, – тонкие губы инквизитора Лорсена скривились. – У вас нет совести. Отсутствует мораль как таковая. Все ваши цели подчинены исключительно себялюбию.

– Это вполне возможно, – лицо Коски отвердело, когда он подался вперед. – После того как перенесешь столько разочарований, столкнешься со столькими предательствами, начинаешь понимать – все цели могут быть подчинены только себялюбию. И все люди – звери, инквизитор. Совесть – бремя, которое мы влачим. Мораль – ложь, которую мы придумываем сами для себя, чтобы облегчить тяжесть бремени. Много раз в жизни я мечтал, чтобы это было не так. Но это так.

– Расплата придет, – Лорсен медленно кивнул, не сводя с Коски горящего взгляда.

– Я тоже на это рассчитываю. Хотя сейчас они кажутся неуместными и смехотворными, но Наставник Пайк обещал мне пятьдесят тысяч марок.

– Если вы схватите главаря мятежников Контуса!

– Верно. А вот и он.

Звякнула сталь, щелкнули взведенные арбалеты, загрохотали доспехи – дюжина верных людей Джубаира шагнули вперед. Круг обнаженных клинков, заряженных арбалетов и алебард, нацелившихся на Лэмба, Свита, Шай и Савиана. Маджуд осторожно потянул недоумевающих детей к себе.

– Мастер Савиан! – заявил Старик. – Мне весьма жаль, но я вынужден потребовать, чтобы вы сдали оружие. Все до последнего, будьте любезны!

Савиан, сохраняя каменное лицо, медленно расстегнул застежку на перевязи, швырнул арбалет и сумку с болтами на землю. Лэмб спокойно наблюдал, обгладывая куриную ножку. Само собой, стоять и смотреть казалось самым легким выходом. Бог свидетель, Темпл выбирал его очень часто. Возможно, слишком часто…

Он забрался на фургон и зашипел в ухо Коски:

– Вы не должны это делать!

– Не должен? Почему это?

– Прошу вас! Ну, как это поможет вам?

– Поможет мне? – Старик приподнял одну бровь, глядя на Темпла, пока Савиан, сбросив плащ, избавлялся от одного клинка за другим. – Мне это не поможет ни капельки. Это просто воплощение самоотверженности и милосердия.

Темпл только моргнул.

– Разве не ты советовал мне всегда поступать правильно? – спросил Коска. – Разве мы не подписывали договор? Разве мы не прониклись благородной миссией инквизитора Лорсена, как своей? Разве мы не участвовали в это веселой погоне вверх и вниз по этим забытым и заброшенным краям? Умоляю, Темпл, помолчи. Никогда не думал, что придется это говорить, но ты мешаешь моему нравственному росту. – Он отвернулся и крикнул: – Не будете ли вы столь любезны, мастер Савиан, чтобы закатать рукава?

Тот откашлялся. Снова звякнул металл, когда наемники взволнованно переступили с ноги на ногу. Савиан взялся за пуговицу на воротнике, расстегнул ее. Потом следующую, следующую… Солдаты, лоточники и шлюхи наблюдали за ним в наступившей внезапно тишине. Темпл заметил в толпе Хеджеса с непонятно почему болезненно радостной улыбкой. Не обращая ни на кого внимания, Савиан снял рубашку и стоял, голый по пояс. Все его бледнокожее тело, от горла до запястий, покрывала синяя вязь татуировок – большие буквы и маленькие, на дюжине разных языков: «Смерть Союзу, Смерть Королю. Хороший мидерлендец – мертвый мидерлендец. Никогда не становись на колени. Никогда не сдавайся. Никакой жалости. Никакого мира. Свобода. Правосудие. Кровь». Он казался синим от надписей.

– Я просил только рукава, – сказал Коска. – Но, чувствую, смысл вы уловили.

– А что, если я скажу, что Контус – не я? – улыбнулся Савиан.

– Сомневаюсь, что мы вам поверим. – Старик посмотрел на Лорсена, не отрывающего от Савиана жадный взгляд. – Нет, в самом деле, я очень сомневаюсь. Вы что-то хотите возразить, Даб Свит?

Первопроходец поглядел по сторонам, на всю эту наточенную сталь, и выбрал легкий путь.

– Я? Нет. Я, как и все, потрясен до глубины души этим удивительным поворотом событий.

– Да, вы должны быть порядком озадачены, что все это время путешествовали в обществе убийцы сотен людей. – Коска ухмыльнулся. – Ну, а… мастер Лэмб? – Северянин обсасывал косточку, как если бы никакой стали, направленной в его сторону, не было. – Вы не хотите что-то сказать в защиту вашего друга?

– Большинство моих друзей я убил, – ответил Лэмб с полным ртом. – Я приехал за детьми. Остальное – мусор.

– Мне приходилось бывать в вашей шкуре, мастер Савиан, – сказал Коска, прижимая ладонь к нагруднику. – Поверьте, я вам сочувствую. В конце пути мы остаемся в одиночестве.

– Таков наш жестокий гребаный мир, – ответил Савиан, не глядя по сторонам.

– Берите его, – проворчал Лорсен, и его экзекуторы рванулись вперед, как псы, спущенные с поводка.

На миг показалось, что ладонь Шай двинулась к рукояти ножа, но Лэмб, не поднимая взгляд, удержал ее свободной рукой. Экзекуторы завели Савиана в форт. Инквизитор Лорсен в последний раз с мрачной улыбкой оглянулся на лагерь и с громким стуком захлопнул дверь.

– Даже не поблагодарил, – покачал головой Коска. – Я всегда говорил, Темпл, что хорошие дела приводят в тупик. Занимайте очередь, парни, пришла пора переписать ценности!

Брачио и Димбик, толкаясь в толпе, постепенно выстроили наемников в неровную очередь. Волнение, связанное с арестом Савиана, улеглось. Темпл глянул на Шай, а она на него. Но что они могли поделать?

– Нам нужны мешки и корзины! – кричал Коска. – Открывайте фургон и найдите стол для подсчетов. Дверь на подставках вполне сгодится! Суорбрек? Нам требуется ваше перо, чернила и записная книжка. Конечно, не сочинительство, но задача не менее благородная!

– Исключительно уважаемая, – прохрипел писатель, выглядевший так, будто его слегка мутило.

– Нам лучше выдвигаться в путь, – сказал Даб Свит, подходя к фургону с задранной головой. – Я считаю, детей нужно вернуть в Криз.

– Конечно, друг мой, – улыбнулся Коска. – Мне будет вас не хватать. Без ваших замечательных навыков, не говоря уже о прочих поразительных талантах, наша победа не была бы достигнута. Людская молва не преувеличивает, когда речь заходит о вас, не так ли, Суорбрек?

– Это легенды, обросшие плотью, генерал, – пробормотал писатель.

– Мы должны будем посвятить им главу. А может, и две! Всего наилучшего вам и вашим друзьям. Я буду рекомендовать вас при первой же возможности! – Коска отвернулся, как будто говорить было больше не о чем.

Свит посмотрел на Темпла, но тот лишь пожал плечами. С этим он тоже ничего не мог поделать.

Старый разведчик откашлялся.

– Есть еще вопрос по поводу нашей доли. Насколько я помню, мы оговаривали одну двадцатую…

– А как насчет моей доли? – Кантлисс протиснулся мимо Свита, сверкая глазами. – Это я подсказал вам, где искать бунтовщиков! Я вывел на чистую воду этих ублюдков!

– Точно! Именно ты! – воскликнул Коска. – Ты – подлинный пророк-детокрад. Мы все обязаны тебе успехом!

Жадный огонек вспыхнул в налитых кровью глазах Кантлисса.

– Так… что мне причитается?

Балагур, подобравшись сзади, сноровисто накинул петлю ему на шею. Не успел Кантлисс оглянуться, как Джубаир навалился на веревку, переброшенную через балку разрушенной башни, всем своим немалым весом. Когда пятки разбойника оторвались от земли, пенька заскрипела. Одной ногой он выбил чернильницу из рук Суорбрека, забрызгав листы записной книги. Писатель отшатнулся с посеревшим лицом, когда Кантлисс потянулся сломанной рукой к удавке.

– Оплачено сполна! – прокричал Коска.

Кое-кто из его людей поддержал, но без особого воодушевления. Один швырнул огрызком, но промазал. Большинство и бровью не повели.

– О, Боже… – прошептал Темпл, изо всех сил теребивший пуговицы и не отрывавший взгляда от просмоленных досок под ногами. Но он все равно видел, как бьется тень повешенного Кантлисса. – О, Боже.

Балагур обмотал веревку вокруг пенька и завязал узел. Хеджес, шагавший к фургону, закашлялся и осторожно пошел обратно, больше не улыбаясь. Шай плюнула сквозь зубы и отвернулась. Лэмб спокойно наблюдал, пока Кантлисс не перестал дергаться. Его ладонь ласкала рукоять меча, который он взял у Народа Дракона. Потом хмуро покосился на дверь, за которой скрылся Савиан, и отбросил куриную косточку.

– Семнадцать раз, – сказал Балагур, морща лоб.

– Что семнадцать раз? – удивился Коска.

– Дернулся семнадцать раз. Не считая последнего.

– Последний раз был скорее судорогой, – выразил мнение Джубаир.

– Семнадцать – это много? – спросил Старик.

– Так себе, – пожал плечами Балагур.

– Вы что-то говорили о своей доле, насколько я припоминаю? – Коска повернулся к Свиту.

Старый разведчик посмотрел на Кантлисса, который раскачивался туда-сюда на поскрипывающей веревке, кривым пальцем оттянул воротник и тоже выбрал легкий путь.

– Что-то я позабыл, о чем это я. Думаю, лучше всего мы вернемся в Криз, если вы не возражаете.

– Как вам будет угодно.

Под ними первый из наемников опрокинул вверх тормашками свой мешок, и золото с серебром выскользнуло, образовав сверкающую кучу на столе. Генерал водрузил шляпу на голову и поправил перо.

– Счастливого пути!

Возвращение

– Старый гребаный дерьмовый мудак! – выкрикнул Свит, ударяя палкой по ветке, нависающей над дорогой. Снег осыпал всадников. – Гребаный Говнимо Говноско! Траханный в жопу старый ублюдок!

– Ты это уже говорил, насколько я помню, – проворчала Шай.

– Он говорил – ублюдочный старый жопотрах, – возразила Кричащая Скала.

– Моя ошибка, – согласилась Шай. – Это полностью меняет дело.

– Какого хрена тебе не нравится? – рявкнул Свит.

– Нет, меня все устраивает, – ответила Шай. – Он – гребаный ублюдок.

– Дерьмо… Мать вашу… Дерьмо… Мать вашу… – Свит ударил коня пятками и стегнул палкой по стволу дерева, мимо которого ехал. – Я поквитаюсь с этим ублюдком, набитым глистами. Это я обещаю!

– Да наплюй ты, – проворчал Лэмб. – Бывает, что ты не в силах ничего изменить. Надо трезво смотреть на жизнь.

– Это было моей надеждой на обеспеченную треклятую старость! Он украл ее!

– Но ты еще дышишь, верно?

– Тебе легко говорить! Ты не терял все до последней монеты!

– Я терял и больше, – глянул на него Лэмб.

Мгновение, другое Свит просто открывал и закрывал рот, а потом, крикнув: «Мать вашу!», бросил палку на обочину, в лес.

Повисла холодная и тяжелая тишина. Только позвякивали железные ободья колес Маджудова фургона, негромко гремела передвижная кузня, накрытая парусиной, да скрипели на снегу копыта лошадей по дороге, изрезанной колесами спешивших из Криза предпринимателей. Пит и Ро лежали рядом под одеялом, прижимаясь друг к другу, и мирно сопели во сне. Шай смотрела, как они легонько покачиваются в такт подпрыгиванию фургона.

– Я думаю, у нас получилось, – сказала она.

– Да, – кивнул Лэмб, но он не выглядел торжествующим. – Я тоже так думаю.

Они миновали еще один поворот виляющей между холмами дороги, которая шла мимо полузамерзшего ручья – зазубренный лед наползал от каждого берега, едва не смыкаясь на стремнине.

Шай не хотелось разговаривать. Но раз уж мысль засела у нее в голове, не давая покоя от самого Бикона, не было смысла продолжать утаивать ее.

– Они будут его пытать, да? Выспрашивать?

– Савиана?

– А кого же еще?

– Это точно, – изуродованная половина лица Лэмба дернулась.

– Не радует.

– Действительность всегда мало радует.

– Он спас меня.

– Да.

– И тебя.

– Верно.

– И мы какого-то хрена бросим его без помощи?

Лицо Лэмба снова дернулось, задвигались желваки на скулах, он сердито смотрел перед собой. Чем дальше они уходили от гор, тем больше редел лес, в усыпанном звездами ясном небе сияла полная круглая луна, заливая светом плоскогорье. Широкое, каменистое, покрытое колючим кустарником и ковром сверкающего снега пространство выглядело так, будто здесь никогда не было жизни. Через него, словно рана от меча, протянулась старая имперская дорога. Шрам на земле, ведущий в Криз, который спрятался за темными холмами на горизонте.

Лошадь Лэмба замедлила шаг, а потом остановилась.

– Будет стоянка? – спросил Маджуд.

– Ты пообещал быть моим другом до конца жизни, – сказал Лэмб.

– Да, так и было, – кивнул торговец.

– Тогда езжай. – Лэмб оглянулся, развернувшись в седле. Позади, над заросшими лесом горными склонами полыхало зарево. Наемники разложили в середине Бикона огромный костер, чтобы осветить свой праздник. – Дорога хорошая, луна будет светить долго. Не останавливайся до утра, гони лошадей быстро, но размеренно. Завтра ты будешь в Кризе.

– Куда торопиться?

Лэмб вздохнул, выпустив облачко пара в звездное небо.

– Будут неприятности.

– Мы возвращаемся? – спросила Шай.

– Ты нет. – Тень от полей шляпы падала на его лицо, и только глаза горели в темноте. – Я.

– Что?

– Ты отвозишь детей. А я возвращаюсь.

– Ты сразу так задумал, да?

Он кивнул.

– Только хотел, чтобы мы отъехали подальше.

– У меня было мало друзей, Шай. Еще реже я поступал правильно. Можно посчитать на пальцах одной руки. – Он поднял кулак, глядя на обрубок среднего пальца. – Даже по пальцам этой руки. Все идет так, как должно идти.

– Ничего подобного. Я не позволю тебе идти одному.

– Позволишь. – Он заставил коня подойти ближе, глядя Шай прямо в глаза. – Знаешь, что я почувствовал, когда мы перевалили через холм и я увидел, что ферму сожгли? До того, как возникли горечь, страх, жажда мести? Знаешь?

Она сглотнула пересохшим горлом, не желая отвечать и не желая знать ответ.

– Радость, – прошептал Лэмб. – Радость и облегчение. Потому что я сразу понял, что должен делать. Кем я должен быть. Сразу понял, что могу положить конец десяти годам притворства. Человек должен быть тем, кто он есть, Шай. – Он снова посмотрел на руку и сжал четырехпалый кулак. – Я не испытываю… злости. Но то, что я делал. Как это можно назвать?

– Ты не злой, – прошептала она. – Ты справедливый.

– Если бы не Савиан, я убил бы тебя в пещерах. И тебя, и Ро.

Шай поперхнулась. Это она и сама отлично понимала.

– Если бы не ты, мы никогда не вернули бы детей.

Лэмб посмотрел на Ро, обнимающую Пита. На черепе у нее уже отросли волосы и скрывали царапину на темени. Они оба так изменились.

– Мы вернули их? – спросил он хриплым голосом. – Иногда я думаю, что мы и себя потеряли.

– Я осталась такой, как была.

Лэмб кивнул. Казалось, что на его глаза навернулись слезы.

– Ты, возможно, не изменилась. – Он наклонился и крепко обнял ее. – Я тебя люблю. Их тоже. Но моя любовь – не та ноша, которую нужно нести. Всего лучшего, Шай. Всего самого лучшего. – Он отпустил ее, развернул лошадь и поехал прочь, по своим следам к лесу, к холмам, к грядущей расплате.

– А как, черт побери, насчет того, чтобы трезво смотреть на жизнь? – крикнула она вслед.

Он обернулся на мгновение. Одинокая фигура, залитая лунным светом.

– Это всегда казалось хорошей идеей, но, признаться честно, никогда не срабатывало в моем случае.

Медленно и скованно Шай повернулась спиной к нему. Повернулась и поехала за Маджудом, его фургоном и наемными работниками, за Свитом и Кричащей Скалой, уставившись на белую дорогу впереди, но ничего не видя. Высунутый кончик языка холодил ночной воздух. И с каждым вдохом рос и рос холод в груди. Холод и пустота. Она обдумывала слова Лэмба. И что она сказала Савиану. Размышляла обо всех долгих милях, пройденных за минувшие месяцы, об опасностях, с которыми столкнулась, стремясь забраться так далеко. И не знала, что делать.

Все чаще, когда Шай говорили, что все должно оставаться как есть, она начинала задумываться, как это изменить.

Фургон подпрыгнул, наехав колесом на камень, Пит встрепенулся и проснулся. Он сел и посмотрел на Шай.

– Где Лэмб?

Пальцы Шай, сжимавшие повод, ослабели. Ее лошадь замедлилась и наконец остановилась, торжественно застыв.

– Лэмб сказал, надо спешить, – оглянулся через плечо Маджуд.

– А ты собрался выполнять все, что он скажет, да? Он – твой отец?

– Думаю, нет, – ответил торговец, натягивая вожжи.

– Но он – мой отец, – проворчала Шай.

Так ведь оно и было. Может, не такой хороший, как ей хотелось, но другого-то не было. Единственный отец для них троих. А у нее и без того хватало в жизни потерь.

– Я возвращаюсь, – сказала она.

– Это безумие! – воскликнул Свит, остановившийся неподалеку. – Проклятое безумие!

– Несомненно. И ты идешь со мной.

Недолгое молчание.

– А ты знаешь, что там больше сотни наемников? И каждый – убийца!

– Тот Даб Свит, о котором рассказывают истории, не испугался бы нескольких наемников.

– Не знаю, заметила ты или нет, но Даб Свит из историй и Даб Свит, на котором мой плащ, немного разные люди.

– Я слышала, что ты обычно вел себя… – Она подъехала к нему вплотную. – Я слышала, что ты обычно вел себя как настоящий мужик.

– Это правда, – неспешно кивнула Кричащая Скала.

Свит покосился на старую духолюдку, потом на Шай, в конце концов хмуро уставился в землю, почесывая бороду и обмякая в седле.

– Когда-то да. Ты молодая, у тебя все надежды впереди. Ты не знаешь, каково это бывает. Некогда ты молодой и задорный, такой большой, что весь мир маловат для тебя. А потом, прежде чем осознать, что ты состарился, ты понимаешь, что все твои мечты не сбудутся никогда. Все двери, которые казались слишком узкими, чтобы в них протискиваться, теперь просто закрыты. Остался только один путь, но он никуда не ведет. – Он снял шляпу и поковырялся грязными ногтями в седых волосах. – И ты теряешь волю к победе. А если она ушла, ее не вернуть. Я стал трусом, Шай Соут. А когда ты стал трусом, пути назад нет…

Шай вцепилась в отворот его шубы и потянула на себя:

– Я так просто не сверну, слышишь меня? Мне, мать его так, наплевать! Мне нужен тот ублюдок, который голыми руками убил медведя у истоков Соквайи, было это на самом деле или нет. Слышишь меня, старый говнюк?

– Я слышу тебя, – моргнул он.

– Хорошо слышишь? Ты хочешь поквитаться с Коской или собираешься вечно ругаться без толку?

Кричащая Скала присоединилась к ним.

– Сделай это ради Лифа, – сказала она. – И тех, кто остался на равнинах.

Свит долго смотрел на ее продубленное ветрами лицо, почему-то со странным, загадочным выражением глаз. А потом его губы растянулись в улыбку.

– Ну, как так вышло, что после стольких лет ты остаешься чертовски красивой?

Кричащая Скала пожала плечами, как будто это само собой разумеющееся дело, и зажала трубку в зубах.

Свит приосанился и сбросил руку Шай. Расправил шубу. Плюнул, склонившись с седла. Прищурившись, посмотрел в сторону Бикона и стиснул зубы.

– Если меня убьют, я буду преследовать твою тощую задницу до конца дней.

– Если тебя убьют, я сомневаюсь, что надолго тебя переживу. – Она спешилась и на негнущихся ногах пошла, похрустывая снегом, к фургону. – Надо кое о чем позаботиться. – Она остановилась перед братом и сестрой, ласково положив ладонь на обоих детей. – Вы поедете с Маджудом. Он, кончено, жадноватый, но вообще-то хороший человек.

– А куда ты едешь? – спросил Пит.

– Забыла кое-что.

– Тебя долго не будет?

– Не очень, – Шай заставила себя улыбнуться. – Прости меня, Ро. Прости меня за все.

– И ты меня, – ответила Ро.

Это уже было кое-что. Возможно, все, что у нее теперь было.

– Мы вскоре встретимся в Кризе, – Шай погладила Пита по щеке. – Вы и не заметите, что меня не было.

Ро, сонная и угрюмая, фыркнула и отвела взгляд, но Пит не скрывал текущие по щекам слезы. Увидит ли она их в Кризе? Ведь Свит прав. Сущее безумие проделать такой путь ради детей и потерять их. Но и от долгих прощаний никогда не было проку. Иногда лучше встретить опасность, чем жить в страхе перед ней. Обычно Лэмб так и говорил.

– Трогай! – махнула она Маджуду, до того, как смогла бы передумать.

Он кивнул ей, хлестнул коней вожжами, фургон тронулся с места.

– Лучше встретить… – прошептала Шай в ночное небо, взобралась в седло, развернула лошадь и ударила ее пятками.

Ответ на молитвы

Темпл напивался. Пил так, как не пил со дня смерти жены. Словно на дне бутылки скрывалось нечто, в чем он отчаянно нуждался. Будто участвовал в игре, где ставка – его жизнь. Казалось, что пьянство стало его ремеслом, которое сулит жизненный успех. Но ведь большинство других он уже перепробовал, не так ли?

– Вам стоит остановиться, – сказал Суорбрек, казавшийся взволнованным.

– А вам стоит начать, – парировал Темпл и расхохотался, хотя не испытывал ни малейшего желания смеяться.

Отрыгнул, почувствовав вкус рвоты на языке, но смыл его очередным глотком.

– Тебе следует придерживаться умеренности, – сказал Коска, хотя сам не сдерживал себя ни в коей мере. – Пьянство – искусство, а не наука. Ты ласкаешь бутылку, дразнишь ее. Ухаживаешь за ней. Пьянство… пьянство… пьянство… – причмокнул он с каждым повторением, закатывая глаза. – Пьянство похоже на… любовь.

– Что вы, мать вашу, знаете о любви?

– Больше, чем мне хотелось бы, – ответил Старик, рассеянно глядя пожелтевшими глазами, и горестно усмехнулся. – Даже негодяи любят, Темпл. Страдают от чувств. Залечивают раны сердца. Негодяи, возможно, сильнее других. – Он похлопал Темпла по плечу, отхлебнул из горлышка, но выпивка попала «не в то горло», и генерал мучительно закашлялся. – Давай не будем распускать нюни! Мы – богачи, мальчик мой! Все богачи. А богатые люди не должны испытывать угрызений совести. Это мой Виссерин. Я вернул потерю. Вернул то, что у меня украли.

– То, что вы выбросили, – проворчал Темпл достаточно тихо, чтобы его не расслышали в кутерьме.

– Да, – рассуждал Коска. – Скоро освободится место для нового капитан-генерала. – Он обвел широким жестом переполненную душную комнату. – Все это станет твоим.

Изнутри лачуга представляла собой один сплошной кавардак. Свет единственной лампы с трудом пробивался сквозь завесу трубочного дыма. Слышались выкрики на нескольких языках и смех. Два крепких северянина боролись, может, понарошку, а может, намереваясь убить друг друга, люди то и дело отскакивали от них. Два уроженца союза и имперец негодовали, что стол, за которым они резались в карты, толкнули и бутылки их едва не свалились. Трое стирийцев, развалившись на тюфяке в углу, передавали друг другу трубку с «дурью», находясь на тонкой грани между сном и явью. Балагур сидел, скрестив ноги, и раз за разом выбрасывал кости, наблюдая с выпавшими очками с такой сосредоточенностью, будто на гранях вот-вот появятся ответы на все вопросы мира.

– Постойте… – пробормотал Темпл, запоздало осознав слова Коски. – Моим?

– А кто из них больше подготовлен? У кого самое лучшее образование, мальчик мой? Ты очень похож на меня, Темпл, я всегда это говорил. Великие люди часто движутся в одном и том же направлении. Это Столикус сказал?..

– А вы?

– Мозги, мальчик мой, мозги. – Коска пригладил засаленные седые волосы. – Твои моральные препоны иногда бывают излишне жесткими, но они, как правило, смягчаются, когда приходится делать нелегкий выбор. Ты можешь красноречиво говорить, умеешь выявлять слабости людей, и, самое главное, ты разбираешься в законах. Решение вопросов силой выходит из моды. Я имею в виду – для него всегда найдется место, но законы, Темпл, всегда обеспечат тебя деньгами.

– А как насчет Брачио?

– Семья в Пуранти.

– Правда? – Темпл глянул на Брачио, который усиленно тискал толстуху из народа кантиков. – Он никогда не упоминал…

– Жена и две дочери. Кто станет говорить о семье с отребьем вроде нас?

– А Димбик?

– Тьфу! Он же напрочь лишен чувства юмора.

– Джубаир?

– Разума, как у сливового желе.

– Но я не боец! Я – сраный трус!

– Замечательное качество для наемника. – Коска задрал подбородок и поскреб шею желтыми ногтями. – Я достиг бы большего, если бы уважительно относился к опасностям. Не думай, что тебе придется лично размахивать сталью. Главная работа – разговоры. Бла-бла-бла и широкополые шляпы. Важно знание, когда можно не держать слово. – Он погрозил кривым пальцем. – Я всегда был чертовски порывист. Чертовски мягок. Но ты… Ты подлый ублюдок, Темпл.

– Я?

– Ты бросил меня при удобном случае и нашел новых друзей. Потом, когда почуял выгоду, бросил их и вернулся без каких-либо объяснений!

– У меня было ощущение, что в противном случае вы бы меня убили, – попытался оправдаться Темпл.

– Это мелочи! – отмахнулся Коска. – Я решил, что через какое-то время ты станешь моим преемником.

– Но… меня никто не уважает.

– Потому, что ты сам себя не уважаешь, Темпл. Сомнения и нерешительность. Ты слишком много переживаешь. Но в конце концов тебе придется что-то решать, иначе ты не решишься никогда. Преодолей это, и ты станешь прекрасным генералом. Одним из великих людей. Лучше меня. Лучше Сазайна. Даже лучше, чем Муркатто. Но тебе следовало бы поменьше пьянствовать. – Коска отбросил пустую бутылку и зубами вытащил пробку из следующей. – Дурная привычка.

– Я не хочу так жить дальше, – прошептал Темпл.

– Ты все время так говоришь. А все равно ты здесь.

– Надо отлить, – пошатываясь, поднялся Темпл.

Ледяной воздух толкнул его с такой силой, что он едва не упал на одного из охранников, стоящего с кислым лицом из-за необходимости оставаться трезвым. Темпл прошел вдоль деревянного борта чудовищного фургона Наставника Пайка, размышляя, насколько он близок сейчас к несметным сокровищам, мимо бодрствующих лошадей, из ноздрей которых валил пар, сделал несколько нетвердых шагов к деревьям, чтобы смолкли звуки попойки, сунул бутылку в снег и расстегнул штаны непослушными пальцами. Было дьявольски холодно. Запрокинув голову, он смотрел на небо, где сияли яркие звезды поверх черных очертаний веток.

Капитан-генерал Темпл. Как мог бы оценить это Хаддиш Кадия? Как мог оценить это Бог? Ведь он всегда хотел как лучше.

Только лучшее всегда оказывалось полным дерьмом.

– Бог! – выкрикнул он в небо. – Ты там, ублюдок? – Вполне возможно, Он был тем самым скаредным убийцей, о котором толковал Джубаир. – Тогда… дай мне знак, что ли? Маленький такой знак. Настав меня на путь истинный. Толкни меня тихонько локтем.

– Сейчас я тебя как толкну локтем.

Он застыл на миг, продолжая отливать.

– Бог? Это ты?

– Нет, дурень.

Послышался скрип – кто-то вытащил его бутылку из снега.

Темпл обернулся.

– Я думал, ты уехала.

– Вернулась. – Шай подняла бутылку и отхлебнула из горлышка. Половина ее лица пряталась в темноте, а вторая освещалась пламенем костров. – Думала, ты оттуда никогда не выйдешь, – сказала она, вытирая губы рукавом.

– Ты ждала?

– Немножко. Ты напился?

– Немножко.

– Это хорошо для нас.

– Это хорошо для меня.

– Я вижу. – Она быстро оглядела его с ног до головы.

Темпл понял, что стоит с расстегнутыми штанами, и принялся возиться с завязками.

– Если хотела взглянуть на мой конец, могла бы просто попросить.

– Несомненно, эта штука надолго западает в память, но я приехала не за ней.

– Нашлось окно, через которое можно выпрыгнуть?

– Нет. Но мне может понадобиться твоя помощь.

– Может?

– Если все пройдет гладко, ты вернешься и будешь заливать свое горе.

– У тебя часто все идет гладко?

– Нечасто.

– Это, наверное, будет опасно?

– Немного.

– Правда, немного?

Она отпила из бутылки.

– Неправда. Много.

– О, Боже… – пробормотал он, потирая переносицу и желая, чтобы темный мир перестал вертеться. Вечные сомнения – вот главная его беда. Нерешительность. Излишнее волнение. Он пожалел, что много выпил. Тут же пожалел, что мало выпил. Он ведь просил знак свыше, верно? А почему он просил знак свыше? Да просто был уверен, что никогда его не получит.

– Что ты задумала? – спросил он очень тихо.

Острые осколки

Экзекутор Вайл просунул палец под маску, чтобы почесать мелкие потертости. Не худшая часть работы, и все же не очень…

– Э, это, того вот… – Он перетасовал карты, как будто это могло сделать его руку более удачливой. – Я осмелюсь предположить, что она уже кого-то нашла к этому времени.

– Если у нее есть здравый смысл, – согласился Пот.

Вайл хотел стукнуть кулаком по столу, но испугался, что ушибется, и отдернул руку.

– Вот это я называю предательством! Мы, как предполагалось, должны присматривать друг за другом, а ты все время достаешь меня!

– Я никогда не обещал, что не буду доставать тебя, – сказал Пот, сбрасывая карты и вытаскивая две новые из колоды.

– Уважение к его величеству, – отчеканил Болдер. – Повиновение его высокопреосвященству, безжалостное искоренение всякого рода мятежей, но ни слова о том, чтобы за кем-то присматривать.

– Но согласитесь, это неплохая идея, – проворчал Вайл, снова поднимая неудачливую руку.

– Ты путаешь выдуманный тобой мир с тем, чем он является на самом деле, – заметил Болдер. – В который раз.

– Немного дружбы – все, о чем я прошу. Мы все в одной лодке, причем дырявой.

– Тогда черпай воду и прекрати ныть. – У Пота под маской тоже пряталась ссадина. – До сих пор ты только хныкаешь. Еда. Холод. Болячки под маской. Твоя невеста. Мой храп. Привычки Болдера. Суровость Лорсена. Этого достаточно, чтобы любой человек рассвирепел.

– Даже если трудностей не больше, чем в самом начале, – поддержал его Ферринг, который, не принимая участия в игре, сидел большую часть времени, взгромоздив ноги на стол. Он мог предаваться ничегонеделанью просто противоестественно долго.

– Твои сапоги – самая гребаная трудность, – глянул на него Пот.

– Сапоги как сапоги, – Ферринг ответил пронзительно-синим взглядом.

– Сапоги как сапоги? К чему это ты? Сапоги как сапоги!

– Если вам не о чем поговорить, то могли бы задуматься – не лучше ли помолчать, как он, – Болдер мотнул крупной головой в сторону пленника. – Вырвите страницу из его книги. – В ответ на вопросы Лорсена старик не издал ни звука. Ну, разве что рычал, когда его прижигали. И смотрел, прищурившись, а среди татуировок блестела вспотевшая кожа.

– Думаешь, ты вытерпел бы прижигание? – Взгляд Ферринга уперся в Вайла.

Тот не ответил. Он не любил размышлять о прижиганиях. Он не любил жечь людей, не важно какие клятвы он давал, в каких там мятежах, убийствах или резне пленный принимал участие. Одно дело, рассуждать о правосудии, находясь отсюда за тысячу миль, и совсем другое – прижимать раскаленный металл к коже. Он вообще не любил об этом размышлять.

Инквизиция – спокойная жизнь, говорил отец. Лучше ты будешь задавать вопросы, чем от тебя потребуют ответов, правда ведь? Они вместе посмеялись, хотя Вайл не находил шутку забавной. Он часто смеялся, даже если отец отпускал совсем не остроумное замечание. А вот сейчас не стал бы. Хотя, возможно, он переоценил свою волю. Такая дурная привычка у него имелась.

Иногда Вайл задавался вопросом: а в самом деле, чтобы служить правому делу, нужно жечь, резать и прочими способами калечить людей? Если посмотреть со стороны, то вряд ли их занятие могло показаться праведным. Да и весьма редко приносило пользу. Если не считать пользой всеобщие страх, ненависть и презрение. Может, ради этого они и работали?

Порой он задумывался – может, именно их пытки и вызывали мятежи, вместо того чтобы остановить? Но эти мысли он держал при себе. Требуется один вид отваги, чтобы мчаться в атаку, когда с тобой вместе бегут вооруженные люди. И совсем другой, чтобы встать и сказать: «Мне не нравится, что мы делаем и как». Особенно истязателям. Но ни одним из этих видов отваги Вайл не обладал. Поэтому он просто делал, что ему говорили, пытаясь не задумываться об этом, и размышлял: каково это – иметь работу, в которую веришь?

У Ферринга этих трудностей не возникало. Ему нравилась работа. Это явственно читалось в его насыщенно-синих глазах. Он ухмыльнулся, глядя на татуированного старика, и проговорил:

– Не сомневаюсь, что к тому времени, как мы доберемся до Старикленда, прижигание подействует. – Пленник просто сидел и пялился на них. Разрисованные синим ребра ходили от неровного дыхания. – Целая куча ночей впереди. Целая куча прижиганий. Нет, в самом деле. Полагаю, он будет болтать и заискивать…

– Я же сказал, чтобы ты заткнулся, – нахмурился Болдер. – Теперь я приказываю. Ну, что ты за…

Раздался стук в дверь. Три быстрых удара, один за другим. Экзекуторы удивленно переглянулись. Лорсен вернулся с новыми вопросами? Когда Лорсена что-то интересовало, он желал немедленно получить ответ.

– Ты собираешься открывать? – cпросил Пот у Ферринга.

– А чего это я?

– Ты ближе всех.

– А ты самый низкий.

– А это тут при чем, мать твою?

– Я развлекаюсь.

– Может, нож в твоей заднице меня развлечет? – В пальцах Пота, словно по волшебству, появилось лезвие, извлеченное из рукава. Он любил такие фокусы. Выпендрежник гребаный.

– Может, заткнетесь оба, молокососы? – Болдер отбросил карты, рывком поднялся с табурета и хлопнул по руке с ножом. – Я приехал сюда, чтобы спрятаться от моих проклятых детей, а вместо них получил троих младенцев.

Вайл перетасовал карты, прикидывая, при каком раскладе он мог бы выиграть? Всего один раз – он же много не просит. Но вот невезучая рука… Отец говорил, что невезучих рук не бывает, бывают невезучие игроки. Но Вайл верил, что это не так.

Еще один настойчивый удар.

– Ладно, я иду! – рявкнул Болдер, отодвигая засов. – Это не похоже…

Раздался грохот, и Вайл увидел, как Болдер растерянно отступает к стене, пошатываясь при этом. А кто-то, весьма здоровенный, протискивался в дверь. Он выглядел страшно – экзекуторы успели это заметить за считаные мгновения. Болдер, очевидно, разделял их мнение – когда он открыл рот, оттуда с бульканьем хлынула кровь. И еще Вайл успел заметить рукоятку ножа, торчащую у товарища из горла.

Он бросил карты.

– А? – воскликнул Ферринг, пытаясь встать, но зацепился сапогами за столешницу.

К ним заглянул не Лорсен, а огромный северянин, весь покрытый шрамами. Он шагнул, оскалившись, в комнату. Хрясь! Лезвие ножа погрузилось полностью в лицо Ферринга, крестовина расплющила нос. Хлынула кровь. Ферринг захрипел, выгнулся и упал, опрокидывая стол, разбрасывая карты и монеты.

Вайл отскочил. Северянин повернул к нему забрызганное кровью лицо. Из-под плаща он тащил очередной нож…

– Стоять! – прошипел Пот. – Или я убью его!

Каким-то образом он успел проскочить к пленнику и теперь стоял на коленях, прикрываясь им и приставив острие ножа к горлу. Он всегда быстро соображал, этот Пот. Ну, хоть кто-то соображал быстро.

Болдер упал на пол, подвывая и пуская кровавые пузыри. Алая лужа под ним все увеличивалась.

Осознав, что задержал дыхание, Вайл глубоко вдохнул.

Покрытый шрамами северянин посмотрел на него, на Пота, снова на него, приподнял подбородок и медленно опустил лезвие.

– Зови подмогу! – рявкнул Пот, вцепившись в седые волосы мятежника, и, запрокинув ему голову, пощекотал кадык ножом. – Я тут посторожу.

Вайл на трясущихся ногах обошел северянина, отодвинул одну из шкур, которая разделяла форт изнутри на комнаты. Он старался держаться как можно дальше. Поскользнулся на крови Болдера, но не упал и выбежал в открытую дверь.

– На помощь! – завизжал он. – На помощь!

Один из наемников опустил бутылку и уставился на него пьяным взглядом.

– Че?

Гулянка продолжалась, хотя и без прежнего воодушевления. Женщины хохотали, мужчины пели, орали и впадали в беспамятство. Никто уже не получал удовольствия, но остановиться не могли – словно труп, который продолжает дергаться. Обжигающее пламя костра ярко освещало улицу. Вайл поскользнулся в слякоти, припал на колено и, приподняв маску, чтобы лучше слышали, прокричал:

– На помощь! Северянин! Пленник!

Кто-то тыкал в него пальцем и откровенно ржал, кто-то требовал заткнуться. Один блевал на стенку палатки, а Вайл выглядывал хоть кого-нибудь, обладающего малой толикой власти над всем этим беспределом. Вдруг цепкие пальцы сжали его локоть.

– Что ты несешь? – Генерал Коска собственной персоной стоял рядом с ним. Слезящиеся глаза поблескивали в бликах костра, покрытая сыпью впалая щека измазана белой пудрой.

– Там северянин! – закричал Вайл, хватая главнокомандующего за рубаху. – Лэмб! Он убил Болдера! И Ферринга! – Дрожащим пальцем он указал в сторону форта. – Там!

Следовало отдать ему должное, Коску не потребовалось убеждать.

– Враги в лагере! – взревел он, отбрасывая пустую бутылку. – Окружить форт! Ты! Перекрыть вход, чтобы мышь не проскользнула! Димбик! Отправьте людей к тыльной стенке! Ты, сделай, чтобы эта баба заткнулась! И к оружию, мерзавцы!

Часть людей бросились выполнять его приказы. Нашли два лука и взяли входную дверь на прицел. При этом кто-то случайно выстрелил в костер. Другие казались растерянными или продолжали кутить, а то и хитро улыбались, полагая, что все происходящее – не более чем заранее подготовленный розыгрыш.

– Что происходит, черт возьми? – Появился взъерошенный Лорсен в черном плаще поверх ночной рубашки.

– Похоже, наш приятель Лэмб пытается спасти вашего пленника, – ответил Коска. – Отходите от двери, придурки! Вы думаете это – шутка?

– Спасти? – пробормотал Суорбрек, и его брови взлетели над криво надетыми очками. Должно быть, писатель только проснулся.

– Спасти? – воскликнул Лорсен, хватая Вайла за шиворот.

– Пот взял пленника… в плен. Он под присмотром.

Из распахнутой двери вывалилась человеческая фигура, сделала несколько нетвердых шагов. Из прорезей маски виднелись широко открытые глаза, руки прижаты к груди. Пот. Он рухнул ничком, и снег вокруг его головы окрасился красным.

– Что ты говорил там? – бросил Коска.

Закричала женщина, зажимая рот ладонями. Мужчины побежали к палаткам и хижинам, натягивали доспехи, разбирали оружие. Пар от их дыхания клубился в воздухе.

– Тащите сюда больше луков! – ревел Коска, яростно раздирая ногтями прыщи на шее. – Кто мелькнет – нашпиговать стрелами! И уберите на хрен обывателей!

– Контус еще жив? – прошипел Лорсен в лицо Вайла.

– Думаю, да… Ну, был, когда… Когда я…

– Малодушно сбежал? Поправь маску, черт побери! Позорище!

Скорее всего, инквизитор был прав. Вайл – позор всех экзекуторов. Но, странное дело, он неожиданно ощутил гордость.

– Вы слышите меня, мастер Лэмб?! – позвал Коска, пока сержант Балагур помогал ему облачиться в позолоченный и проржавевший нагрудник – сочетание роскоши и упадка, прекрасно отражающее сущность этого человека.

– Да, – раздался голос северянина из черного проема входа в форт.

Над лагерем повисло подобие тишины. Впервые со вчерашнего триумфального возвращения наемников.

– Я несказанно рад, что вы почтили своим присутствием наше общество! – Генерал махнул полуодетым лучникам, прячущимся в тенях между домами. – Жаль, что вы не изволили предупредить о своем прибытии. Тогда, возможно, мы подготовили бы более подходящую встречу!

– Думал удивить вас!

– Мы оценили! Но должен заметить, что у меня здесь около ста пятидесяти бойцов! – Коска покосился на трясущиеся луки, слезящиеся глаза и зеленые лица Роты. Некоторые из них крепко поддали, но все-таки держались. – Как признанный поклонник драматических финалов, я не вижу для вас счастливого выхода из сложившейся ситуации!

– У меня никогда не было счастливых выходов, – донесся рык Лэмба.

Вайл не понимал, как человек может сохранять спокойствие в таком положении.

– У меня тоже. Но, может быть, мы сговоримся и устроим хотя бы одно для нас двоих? – Движениями руки Коска отправил еще больше людей к тыльной части форта и потребовал новую бутылку. – Почему бы вам двоим не оставить оружие и не выйти к нам поговорить, как цивилизованные люди!

– Никогда не любил цивилизацию, – ответил Лэмб. – Думаю, вам лучше прийти ко мне.

– Чертов северянин, – проговорил Коска, вытаскивая и выплевывая пробку из последней бутылки. – Димбик, из ваших людей есть еще трезвые?

– Вы же сами сказали, чтобы каждый напился от всей души, – ответил капитан, сражаясь с потертой перевязью, которая никак не хотела надеваться.

– Теперь мне нужны трезвые.

– Может быть, часовые…

– Тащите их сюда.

– Контуса брать живым! – рявкнул Лорсен.

– Приложим все усилия, инквизитор, – поклонился Димбик.

– Но дать гарантию не можем, – Коска хорошенько отхлебнул из бутылки, не сводя глаз с постройки. – И тогда ублюдок-северянин пожалеет, что вернулся.

– Тебе не следовало возвращаться, – проворчал Савиан, заряжая арбалет.

– Я уже жалею… – ответил Лэмб, приоткрыв дверь и выглядывая в щелку. Глухой стук, полетели щепки, блестящее острие болта показалось из досок. Лэмб отшатнулся и захлопнул дверь. – Все пошло не так, как я рассчитывал.

– Это можно сказать о большинстве событий в жизни.

– Если в моей, так точно. – Лэмб выдернул нож из шеи экзекутора, вытер его о черную куртку мертвеца и кинул Савиану.

Тот перехватил оружие в воздухе и сунул за пояс.

– Ножей мало не бывает, – сказал Лэмб.

– Это – закон жизни.

– Или смерти. – Лэмб бросил второй. – Рубашка нужна?

Савиан пошевелил руками, наблюдая, как двигаются буквы татуировок. Будто надписи пытаются ожить.

– Какой смысл их накалывать, если некому показать? Я и без того прятал их слишком долго.

– Человек должен быть тем, кто он есть.

– Жаль, что мы не встретились тридцать лет назад, – кивнул Савиан.

– Хорошо, что не встретились. Я был безбашенным ублюдком тогда.

– А сейчас?

Лэмб воткнул кинжал в столешницу.

– Думал, что чему-то выучился. – Еще один в ставень. – Но вот я здесь и раздаю ножи.

– Ты выбираешь цель, правда ведь? – Савиан принялся взводить второй арбалет. – И думаешь только о том, что будет завтра. А потом вдруг через тридцать лет оглядываешься и понимаешь, что тогда выбрал цель всей жизни. И если знать заранее, то можно было бы подойти к выбору цели более тщательно.

– Очень даже может быть. Но, положа руку на сердце, признаюсь – никогда ничего не обдумывал тщательно.

Савиан наконец-то взвел тетиву, глядя на призыв к свободе, вытатуированный вокруг его запястья, как браслет.

– Всегда мечтал умереть в бою за правое дело.

– Так и будет, – сказал Лэмб, продолжая раскладывать оружие по всей комнате. – Ты умрешь во имя спасения моей старой жирной задницы.

– Это благородная цель, – Савиан вложил болт в желобок. – Отправлюсь-ка я наверх.

– Делай, как считаешь нужным. – Лэмб вынул из ножен меч, который забрал у Ваердинура. Длинный тусклый клинок вспыхнул серебристыми письменами. – На всю ночь потеха не затянется.

– Ты справишься здесь?

– Да. И будет лучше, если ты не станешь спускаться. Тот безбашенный ублюдок, что жил тридцать лет назад, иногда просыпается во мне.

– Тогда не буду мешать вам двоим. Знаешь, ты не должен был возвращаться, – Савиан протянул Лэмбу руку. – Но я рад, что ты вернулся.

– Не могу пропустить такую забаву. – Северянин крепко пожал протянутую ладонь.

Они посмотрели друг другу в глаза. В этот миг казалось, что у них такое взаимопонимание, как если бы они были знакомы три десятка лет. Но время для дружбы так и не наступило. Савиан всегда предпочитал больше внимания уделять врагам, а снаружи их хватало с избытком. Он развернулся, преодолел лестницу в три шага. Выскочил на мансарду с арбалетом в каждой руке, сумка с болтами висела через плечо.

Четыре окна. Два в передней стене, два в задней. Соломенные тюфяки вдоль стен и низкий стол, освещенный лампой. В ее неровном свете Савиан увидел охотничий лук, колчан со стрелами и шипастую булаву, металлически поблескивающую. Одно хорошо в наемниках – они разбрасывают оружие везде, где только появляются. Оставив арбалет у одного из окон в передней стене, Савиан подошел к другому и, приоткрыв ставни, выглянул.

Снаружи царил полный хаос. В свете огромного костра, выбрасывавшего тучи искр, суетились люди, спеша как с форту, так и в противоположном направлении. Похоже, далеко не все явившиеся поживиться рядом с Ротой рассчитывали оказаться посреди сражения. У самого входа валялся труп одного из экзекуторов, но Савиан не лил по нему слезы. В детстве он плакал по любому поводу, но годы иссушили его глаза. По-другому никак. Он видел столько всего и столько всего сделал, что в целом мире не хватило бы соленой воды.

У лачуг сидели стрелки, нацелив луки на форт. Савиан быстро прикинул расстояние, углы, места засады врагов. Потом появились торопливые люди с топорами. Схватив со стола лампу, Савиан запустил ее на крышу ближайшей хижины. Вспыхнуло пламя, жадно пожирая солому.

– Они идут к дверям! – крикнул он.

– Сколько? – донесся голос Лэмба.

– Похоже, пятеро! – Он вгляделся в движущиеся тени. – Шестеро!

Приклад арбалета уперся в плечо, он сжал теплую и надежную деревяшку пальцами, словно любовницу. Жаль, что большую часть времени он проводил с арбалетами, а не с любовницами, но цель своей жизни Савиан выбрал давно, и все происходящее – лишь шаг на долгом пути. Палец нажал на спусковой крючок, арбалет дернулся. Один из людей с топорами дернулся, шагнул в сторону и упал.

– Пять! – крикнул Савиан, перебегая ко второму окну.

Бросил первый арбалет и подхватил запасной. Слышал, как стрелы бьются по стене и ставням. Одна закувыркалась в темной комнате. Он поднял арбалет, прицелился в черную фигуру, выделяющуюся на фоне огня, выстрелил. Наемник завалился навзничь, но даже отсюда Савиан слышал, как он орет от боли, сгорая в жадном пламени.

Перекатился под защиту простенка. Стрела просвистела над головой и задрожала, впившись в стропило. На миг его скрутил приступ кашля, пришлось постараться, чтобы подавить его и восстановить дыхание. Ожоги на ребрах отдавали болью. От двери доносился стук топоров. Но ими займется Лэмб. Единственный из всех живущих ныне людей, которому Савиан мог спокойно доверить эту задачу. От задней стены слышались негромкие, но вполне различимые голоса. Он кинулся туда, подхватив охотничий лук. Колчан некогда было перебрасывать через плечо, и он просто сунул его под ремень.

Савиан длинно и хрипло выдохнул, подавил очередной приступ кашля, наложил стрелу на тетиву, согнул лук, одним движением открыл ставень и высунулся, медленно выдохнул сквозь стиснутые губы.

Наемники прятались в тени у подножия задней стены. Один глянул вверх – широко раскрытые глаза на круглом лице. Савиан выстрелил ему прямо в рот с расстояния фут или два. Кинул на кибить новую стрелу. Чужая стрела скользнула по волосам. Сохраняя спокойствие, Савиан натянул лук. Заметил отблеск на наконечнике стрелы наемника, который целился в него. Выстрелил. Попал в грудь. Схватил новую стрелу. Прицелился в бегущего. Выстрелил. Человек рухнул в снег. Похрустывая снегом, последний бросился наутек. Савиан вогнал стрелу ему в спину. Наемник пополз, подвывая и кашляя. Пришлось добить его второй стрелой. После этого Савиан толчком локтя закрыл ставень и выдохнул.

Он снова раскашлялся и сполз, сотрясаясь всем телом, по стене. Снизу доносился рев, звон клинков, брань, грохот, звук ударов.

Савиан кинулся к окну в передней стене, приготовил стрелу, увидел, как двое бегут к двери. Первому попал в лицо. Наемник рухнул, аж ноги выше головы задрались. Второй попытался остановиться, поскользнулся и упал на бок. Ответные стрелы застучали о стену, но Савиан уже скрылся.

Ставень на заднем окне раскололся и слетел с петель, открывая ночное небо. Савиан заметил руку, вцепившуюся в подоконник, позволил луку выпасть из открытой ладони и подхватил булаву. Размахнулся, стараясь не зацепить стропила, и обрушил оружие на голову в шлеме, сбросив человека в ночь.

Обернулся. Черная фигура скользнула из другого окна. Наемник сжимал в зубах нож. Савиан отмахнулся булавой, но оружие соскользнуло по плечу. Они сцепились, рыча друг на друга. Савиан ощутил жгучую боль в кишках, оттолкнул противника к стене и вытащил свой нож. Он видел лишь половину лица наемника, освещенную светом костра, и ударил лезвием по ней. Срезал кожу, которая повисла лоскутом. Человек слепо ткнулся туда-сюда по мансарде, Савиан вцепился в него, повалил и бил ножом, пока побежденный не перестал дергаться. Потом, стоя на коленях, раскашлялся, и каждое движение отзывалось болью в животе.

Снизу слышался булькающий крик.

– Нет! Нет! Нет! – отчаянно визжал кто-то, захлебываясь слюной.

– Да, ублюдок! – прорычал Лэмб.

Два тяжелых глухих удара – и тишина.

Лэмб издал странный звук, похожий на стон. Потом раздался грохот, как будто он ударом ноги что-то опрокинул.

– Ты как? – крикнул Савиан, не узнавая собственный голос.

– Пока дышу! – ответил Лэмб, не менее искаженно. – А ты?

– Чертова царапина!

Савиан отнял ладонь от татуированного живота. Кровь, черная в темноте, заливала кожу. Много крови.

Жаль, что он не успел поговорить с Корлин напоследок. Сказать ей все то, о чем думаешь, но молчишь, поскольку всегда кажется, что подходящее время еще будет, да и трудно себя заставить. Как он гордился тем, чего она достигла. А как бы гордилась ее мать. Борьба будет продолжена. Он содрогнулся. Разве можно отказаться от битвы только потому, что жизнь одна, а оглянувшись назад, ты видишь только кровь на руках и больше ничего?

Но уже поздно говорить что-либо. Савиан выбрал свой путь, и он скоро закончится. Не такое уж и плохое зрелище, сказали бы многие. Что-то хорошее и что-то плохое, немного гордости и немного позора, как у большинства людей. Тяжело кашляя, он сполз по стене и липкими от крови руками начал натягивать арбалет. Проклятые руки. Привычная сила ушла из них.

Он выпрямился у окна. Люди все еще суетились. Лачуга, на которую он бросил лампу, полыхала. Савиан выкрикнул в ночь:

– Это все, на что вы способны?

– К несчастью для вас, нет! – ответил голос Коски.

Что-то зашипело и вспыхнуло во тьме. Стало светло, как днем.

Грохот был похож на глас Бога, о котором в Священном Писании рассказывали, что он разрушил восставший Немай одним лишь шепотом. Джубаир отнял ладони от ушей, все еще слыша звон, и, прищурившись, глянул на форт сквозь дымовую завесу.

Строение подверглось ужасному разрушению. Стены усеивали дыры и проломы размером с палец, кулак и голову. Расколотые доски кое-где тлели, в углу три балки кое-как держались, сохраняя прежние очертания крыши, но вдруг заскрипели и обрушились неровной грудой. Обломки дранки застучали по земле.

– Внушительно, – сказал Брачио.

– Покоренная молния, – заметил Джубаир. Он внимательно оглядел латунную трубку, которая почти соскочила с лафета и теперь стояла наискось, пуская дым из почерневшего жерла. – Подобная мощь должна принадлежать лишь Богу.

Он почувствовал ладонь Коски на плече.

– И тем не менее Он дает нам ее, чтобы мы могли выполнить работу за Него. Возьми сколько надо людей и разыщи этих двоих старых ублюдков.

– Я хочу видеть Контуса живым! – вмешался Лорсен.

– Если получится. – Старик наклонился к уху Джубаира. – Но можно и мертвым.

Здоровяк кивнул. За долгие годы знакомства он осознал, что Бог иногда говорит устами человека. Никомо Коски. Малоожидаемый пророк. Кто-то мог бы сказать – вероломный, плюющий на законы пьянчуга, который ни разу в жизни не произнес слов молитвы. Но с самого первого мига, когда Джубаир увидел генерала в сражении и понял, что тот не ведает страха, он ощутил в нем божественную сердцевину. Несомненно, длань Божья пребывала над ним, как над пророком Кхалюлем, который прошел нагим сквозь дождь из стрел, оберегаемый одной лишь Верой, и не получил ни царапины, вынудив таким образом императора гурков сдержать обещание и преклонить колени перед Всевышним.

– Ты, ты и ты… – Он указал на своих подчиненных пальцем. – По моей команде врываетесь в дверь. А вы трое пойдете со мной.

Один из них, северянин, покачал головой с выпученными, как полные луны, глазами и прошептал:

– Это… он…

– Он?

Северянин попытался ответить, но не смог. Онемевший наемник поднял левую ладонь и поджал средний палец.

– Можешь оставаться, – фыркнул Джубаир. – Болван!

Он побежал, огибая форт. Из полутени в тень более глубокую. Какая разница, ведь свет Бога в его душе! Его люди с опаской вглядывались в строение и тяжело дышали. Они полагали, что мир – место сложное и полное опасностей. Джубаир жалел их. Мир прост. Опасно в нем лишь противиться воле Бога.

Обломки досок, мусор и пыль устилали снег позади дома. И несколько человек, убитых стрелами. Один негромко всхлипывал, привалившись к стене. Стрела торчала у него изо рта. Не обращая на него внимания, Джубаир тщательно изучил заднюю стену форта. Мансарда разбита, мебель – в щепки, кругом солома из разодранных тюфяков и никаких признаков жизни. Смахнув несколько тлеющих угольков, он подтянулся, забираясь наверх, и обнажил меч. Сталь сверкнула в ночи – бесстрашная, справедливая и благочестивая. Джубаир прошел вперед, поглядывая на чернеющий проем с лестницей. Оттуда доносилось размеренное – стук, стук, стук…

Выглянул в окно в передней стенке. Трое наемников толклись прямо под ним. Джубаир зашипел на них и первый толкнул дверь, распахнул ее и скрылся внутри. Тем, кто шел с ним, капитан указал на лестницу. Тут что-то попало ему под ногу. Рука. Он наклонился и раздвинул обломки досок.

– Контус здесь! – крикнул Джубаир.

– Живой? – донеслось дребезжащее блеяние Лорсена.

– Мертвый.

– Черт побери!

Джубаир поднял то, что осталось от бунтовщика, и, подтащив к обрушенной части стены, сбросил на снег. На теле выделялись синие татуировки, разорванные множеством ран, и кровь. Джубаир вспомнил притчу о гордеце. Божья кара настигает и большого, и малого. Все одинаково бессильны перед Всевышним, неумолимым и неотвратимым, и таким образом, случается то, что должно случиться во что бы то ни стало. Теперь остался лишь северянин. Страшный, но и его судьба уже предопределена Богом.

Крик разорвал ночь. Внизу раздался грохот, рев, стоны, звон металла, а потом странный прерывистый смех. И снова крик. Джубаир шагнул к лестнице. Стоны внизу стали ужасными, как у истязаемых в Аду грешников, рыдания стихали. Острие меча Джубаира указывало путь. Бесстрашное и справедливое… Не дано человеку постичь замысел Бога. Он может лишь принять свое место в нем.

Стиснув челюсти, капитан пошел по ступеням.

Внизу разверзлась тьма, похожая на Ад. Алые, багровые и желтые блики, проникая сквозь дыры в стене, сплетались в причудливые тени. Тьма, как в Аду, и Ад этот ужасно смердел смертью, казалось, что зловоние можно пощупать, как нечто осязаемое. Шагая с одной скрипучей ступеньки на другую, Джубаир наполовину затаил дыхание. Глаза постепенно привыкали к темноте.

Что откроется?

Кожаные занавеси, разделявшие помещение внутри, висели порванные, частично сброшенные, забрызганные чем-то черным, и шевелились, будто от ветра, хотя в комнате дуновения не ощущалось. На нижней ступеньке Джубаир зацепился за что-то сапогом. Глянул. Отрубленная рука. Нахмурившись, он проследил черную блестящую полосу – куча бесчеловечно изувеченной плоти громоздилась посреди форта, валялись вывернутые наружу внутренности, поблескивали извивы кишок.

Рядом стоял стол, а на нем – головы. Много голов. В проникающем снаружи свете они смотрели на Джубаира – кто с немым укором, кто с безумной ненавистью, кто с ужасающей безжизненностью.

– Боже… – прошептал он.

Именем Всевышнего Джубаир часто устраивал резню, но до сих пор не видел ничего подобного. Об этом не упоминалось ни в одном из Священных Писаний, кроме, разве что, запретной седьмой части семикнижия, запечатанной в алтаре Великого Храма в Шаффе, где описывались ужасы, принесенные Гластродом из Ада.

– Боже… – пробормотал он.

Неровный смех послышался по ту сторону занавесей, шкуры затряслись, зазвенели кольца, на которых они держались. Джубаир прыгнул вперед – уколол, рубанул, отмахнулся в темноте. Но попал только в провисшую шкуру, клинок запутался. Капитан поскользнулся на загустевшей крови, упал. Вскочил, повернулся. Снова повернулся. Казалось, смех окружал его со всех сторон.

– Бог?

Он едва мог произнести священное слово из-за странного чувства, зарождавшегося в кишках и распространявшегося вдоль хребта вверх и вниз, от чего под черепом закололи иголочки, а колени задрожали. Вдруг вспомнилось все самое страшное. Детские страхи, боязнь темноты. Как говорил Пророк – человек, познавший свой страх, привыкает жить с ним. Как может человек, не ведающий страха, встретиться с этим ужасным незнакомцем?

– Боже… – всхлипнул Джубаир, пятясь к лестнице и тыча мечом вокруг себя.

– Ушел… – донесся шепот. – Я за него.

– Черт побери! – снова возмутился Лорсен.

Пошла прахом его тщательно взлелеянная мечта – представить униженного Контуса перед Открытым Советом закованного в кандалы, сломленного, покрытого татуировками, среди которых можно было прочитать: «Дайте инквизитору Лорсену повышение, которого он так давно ждет!» Или смыта кровью… Предшествующие тринадцать лет службы в исправительном лагере в Англанде. Путешествие, жертвы и лишения. И несмотря на все его усилия, экспедиция обратилась в фарс, причем никаких сомнений, на чью голову свалится ответственность за невыполнение задания.

– Он был нужен мне живым! – В ярости Лорсен стукнул себя по ноге.

– Осмелюсь заметить, мне тоже. – Коска, прищурившись, вглядывался в облако дыма, окружавшее разбитый форт. – Не всегда судьба благоволит к нам.

– Легко вам говорить! – воскликнул Лорсен.

Этой ночью он потерял половину экзекуторов, причем лучшую половину, что усугубляло положение… Если его еще можно было усугубить. Он хмуро глянул на Вайла, который все еще возился с маской. Разве экзекутор имеет право выглядеть так жалко и безобидно? Этот человек просто источал сомнения. И этого достаточно, чтобы привить семена сомнения всем окружающим. Лорсен долгие годы боролся с сомнением, но добился своего – скрутил их в тугой узел и спрятал глубоко в душе, откуда они никак не могли выбраться, чтобы отравить его на пути к поставленной цели.

Дверь негромко заскрипела и медленно отворилась. Стрелки Димбика опасливо зашевелились, арбалеты нацелились на черный прямоугольник.

– Джубаир? – каркнул Коска. – Джубаир, ты убил его? Отвечай же, черт побери!

Что-то вылетело, подпрыгнуло разок с гулким звуком и покатилось по снегу, замерев у костра.

– Что это? – спросил Лорсен.

– Голова Джубаира, – ответил Коска с перекошенным ртом.

– Не всегда судьба благоволит к нам, – пробормотал Брачио.

Еще одна голова вылетела из проема и, описав дугу в воздухе, упала в костер. Третья приземлилась на крышу ближней хижины, скатилась и ударилась о землю. Четвертая упала посреди стрелков, один из которых отпрыгнул, выронил арбалет – щелкнула тетива, и болт вонзился в бочку, стоявшую неподалеку. Новые и новые головы вылетали из двери. Развевались волосы, багровели вывалившиеся языки. Головы кружились и плясали, пятная снег кровавыми брызгами.

Последняя высоко подпрыгнула, покатилась вокруг костра и замерла у ног Коски. Лорсен не считал себя человеком, которого можно напугать видом запекшейся крови, но даже он вынужденно признал, что ощутил тошноту от увиденной безмолвной и показной жестокости.

Но генерал, менее брезгливый, чем прочие, шагнул вперед и пинком отправил голову в костер.

– Сколько же человек убили эти два старых ублюдка? – спросил Старик, хотя возрастом он, несомненно, превосходил любого из них.

– Около двадцати, – ответил Брачио.

– Мы, мать его, выходим за пределы допустимого! – Коска сердито повернулся к Суорбреку, который отчаянно царапал карандашом в записной книжке: – Зачем, черт побери, вы это записываете?

Писатель вскинул голову. Пламя костра играло на линзах очков.

– Ну, это… весьма интересно.

– Вы находите?

– Он примчался на помощь другу! – Суорбрек взмахнул рукой в сторону разрушенного форта. – Невзирая на угрозу смерти…

– И добился, чтобы его убили. Разве человек, действующий, невзирая на угрозу смерти, не достоин называться скорее непроходимым идиотом, чем героем?

– Граница между ними бывает весьма расплывчата… – пробормотал Брачио.

– Я приехал за историей, способной разогреть кровь…

– И я тебя не заинтересовал! – заорал Коска. – Что же это такое! Даже мой проклятый биограф меня предает! Вне всяких сомнений, в книге, которую я оплачиваю, я окажусь главным злодеем, зато дела двух безумных убийц превознесут выше крыши! Что ты скажешь об этом, Темпл? Темпл! Где это гадский адвокат?! А ты что скажешь, Брачио?

Стириец смахнул слезу с больного глаза.

– Думаю, настала пора положить конец балладе о приключениях девятипалого северянина.

– Хоть один здравомыслящий! Установить новую трубу! Я хочу, чтобы этот форт сровняли с землей! Я хочу, чтобы этого дурака, лезущего не в свое дело, превратили в фарш. Вы слышите? И принесите мне новую бутылку. Я устал, меня мутит, мать вашу так! – Коска выбил из руки Суорбрека записную книжку. – Неужели, если я прошу чуть-чуть уважения, я прошу невозможного? – От пощечины биограф сел на снег, удивленно прижимая ладонь к лицу.

– А что это шумит? – спросил Лорсен, призывая к тишине поднятой рукой.

Из темноты донесся ужасающий топот, становясь все громче и громче. Инквизитор торопливо шагнул к ближайшей хижине.

– Чертовы черти! – воскликнул Димбик.

Из мрака с топотом выскочила лошадь с выпученными глазами. Мгновение спустя за ней последовали десятки других. Они мчались по склону в лагерь. Кипящий табун взрывал снег, мчался галопом, напоминая наводнение конских тел.

Люди побросали оружие и кинулись врассыпную, прячась по ближайшим укрытиям. Лорсен запутался в полах плаща и растянулся в снегу. Услышал крик и мельком увидел Даба Свита, который скакал позади табуна, дико хохоча и размахивая шляпой, когда огибал лагерь по дуге. Лошади протискивались между постройками. Мир превратился в Ад, состоящий из дробящих и молотящих копыт, крика ржания. Лорсен прижался к стене лачуги, до которой сумел доползти. Вцепился ногтями в грубо отесанные бревна.

От удара по голове он едва не упал под копыта, но продолжал цепляться, несмотря ни на что, цеплялся, хотя казалось, наступил конец света. Сама земля содрогалась под тяжестью взбешенных коней. Он задыхался, рычал, стискивал челюсти и сжимал веки до боли. Каменная крошка и осколки льда секли щеку.

Тишина наступила внезапно. Пульсирующая, звонкая тишина. Лорсен с трудом оторвался от бревенчатой стены и на нетвердых ногах сделал пару шагов по земле, взрытой копытами, моргая от дыма и оседающей пыли.

– Они напугали лошадей… – пробормотал он.

– Да что вы говорите, мать вашу так?! – орал Коска, который, пошатываясь, выбрался из ближнего дверного проема.

Лагерь сровняли с землей. Большинство палаток исчезло. И парусина, и содержимое – люди и припасы – были втоптаны в снег. Разрушенный форт продолжал дымиться. Две лачуги, полностью охваченные пламенем, догорали, разбрасывая кружащиеся в воздухе искры. Между постройками лежали люди. Мужчины и женщины в самой разной одежде. Раненые молили о помощи или ковыляли куда-то, испуганные и окровавленные. Кое-где, слабо подергиваясь, валялись покалеченные кони.

Лорсен потрогал голову, ощутив под пальцами липкую кровь. По лбу стекала струйка, щекоча бровь.

– Даб Свит, гребаный Даб Свит! – рычал Коска.

– Я же говорил, что старые истории о нем не врут, – прошептал Суорбрек, вытаскивая из грязи испачканную записную книжку.

– Может, следовало выплатить его долю? – задумчиво произнес Балагур.

– Если хочешь, отнеси ее прямо сейчас! – Коска ткнул пальцем. – Она в… фургоне… – Он поперхнулся и замолчал, не веря собственным глазам.

Укрепленный фургон, дар Наставника Пайка, фургон, в котором везли трубы и огненное зелье, фургон, в котором благополучно сложили все награбленные в городе Дракона богатства…

Фургон исчез. Рядом с фортом виднелась лишь пустая темнота.

– Где он? – Коска оттолкнул Суорбрека с дороги и побежал туда, где раньше стоял фургон.

На истоптанном копытами снегу отчетливо выделялись две глубокие колеи, которые вели со склона на имперскую дорогу.

– Брачио!!! – Голос генерала взлетел до немыслимых высот, превращаясь в безумный визг. – Найди сраных коней, и в погоню!

– Вы приказали собрать всех коней в одном загоне, – повернулся стириец. – Они все разбежались.

– Но какие-то, возможно, отбились от табуна! Найди полдюжины и догони этих ублюдков! Быстро! Быстро! Быстро! – Ногой он швырял в Брачио снег и едва не упал. – Во имя Ада, где Темпл?

Балагур, оторвавшись от изучения следов, удивленно приподнял бровь.

Коска сжал в кулаки дрожащие пальцы.

– Все, кто стоит на ногах, выдвигаются в погоню!

– Пешком? – Димбик переглянулся с Лорсеном. – До самого Криза?

– Соберем лошадей по дороге!

– А раненые?

– Тех, кто может идти, милости прошу. А если кто не может… Значит, доля остальных вырастет. Шевелись, проклятый болван!

– Слушаюсь, – проворчал Димбик, снимая и незаметно выбрасывая перевязь, изодранную до предела да к тому же измазанную навозом, когда капитан прятался от взбешенных коней.

– А северянин? – Балагур кивнул на форт.

– На хрен северянина, – прошипел Коска. – Облейте сруб маслом и зажгите. Они украли наше золото! Они украли мою мечту, ты понимаешь? – Он нахмурился и посмотрел на колею от фургона, на имперскую дорогу и на склон, укрытый мраком. – Я не снесу очередного разочарования.

Лорсен с трудом удержался, чтобы не повторить сентенцию капитан-генерала, что судьба не всегда бывает благосклонна. Вместо этого, пока наемники суетились, собираясь в путь, он последний раз осмотрел изуродованное до неузнаваемости тело Контуса, так и лежавшее у стены форта.

– Какая утрата, – прошептал он.

Утрата во всех смыслах. Но Лорсен в любых жизненных трудностях оставался трезвомыслящим человеком. Человеком, который не чурался испытания и тяжелого труда. Поэтому он скрутил разочарование в тугой узел и засунул его в глубину души, где уже хранил все сомнения, а все мысли направил на то, что теперь можно спасти.

– Ты заплатишь за это, Коска, – прошипел он в спину генерала. – Заплатишь.

Быстрее некуда

Каждое крепление, каждая доска, каждая ось или стойка этого чудовищного фургона гремели, визжали и стучали, сливая голоса в безумной какофонии, столь оглушительной, что Темпл едва слышал свои вопли ужаса. Сиденье било его по заднице, заставляя подпрыгивать, словно кучу поганого тряпья, зубы клацали, угрожая высыпаться изо рта. Ветки выскакивали из темноты, цепляясь за стенки фургона, хлестали по лицу. Одна из них сорвала шляпу Шай. Теперь ее волосы развевались, окружая лицо с выпученными глазами. Она скалилась и орала самые чудовищные ругательства, понукая лошадей.

Темпл боялся даже представить себе тот безумный вес дерева, железа и, самое главное, золота, которые в настоящее время катились под гору. В любой миг фургон, подвергавшийся испытаниям за пределами разума любого мастера-плотника, мог развалиться на куски, вышвырнув их двоих. Но за свою жизнь Темпл успел привыкнуть к страху, поэтому сейчас сосредоточился на том, чтобы цепляться за эту грохочущую машину смерти. Руки разрывались болью от кончиков пальцев до подмышек. Кишки крутило в узел от выпивки и ужаса. Он не знал, что страшнее – держать глаза открытыми или закрытыми.

– Держись! – кричала ему Шай.

– А я что делаю, мать его!!!

Она всем телом навалилась на тормозной рычаг – сапоги в упор, а плечи на спинке сиденья. Жилы на шее вздулись от усилий. Колеса скрипели, как грешники в Аду, искры из-под тормозных колодок сыпались на дорогу, как фейерверк в день тезоименитства императора. Другой рукой Шай натягивала вожжи. Мир завалился набок и попытался перевернуться, когда два огромных колеса оторвались от земли.

Время остановилось. Темпл визжал. Шай визжала. Фургон визжал.

Деревья на обочине рванулись к ним, неотвратимые, словно смерть. Но тут колеса со стуком вернулись на дорогу. Темпл почти вылетел через ограждение под копыта коней, дробящих землю. Прикусив язык и задохнувшись собственным криком, отлетел на спинку сиденья.

Бросив тормоз, Шай двумя руками перехватила вожжи.

– Кажется, со скоростью мы перебрали! – проорала она в ухо Темпла.

Граница между ужасом и восторгом всегда призрачна, и Темпл внезапно преодолел ее. Он ударил воздух кулаком и взревел:

– Мать твою, Коска-а-а-а!!!

Он кричал так долго, насколько хватило дыхания.

– Полегчало? – спросила Шай.

– Я жив! Я свободен! Я богат!

Нет, Бог всегда был. Милый, доброжелательный и понимающий дедушка Бог смотрел вниз со снисходительной улыбкой. «В конце концов, тебе придется что-то решать, иначе ты не решишься никогда», – сказал Коска. Темпл задумался – не это ли имел в виду Старик? Невероятно… Темпл потянулся к Шай, полуобнял ее и прокричал в ухо:

– Мы это сделали!

– Ты уверен? – Она снова натянула вожжи.

– А разве мы не сделали?

– Легкую часть.

– Чего?

– Они же не простят, так ведь? – Кони набирали скорость, и Шай пришлось перекрикивать бьющий в лицо ветер. – Ни деньги! Ни оскорбление!

– Они будут гнаться… – пробормотал Темпл.

– Так и было задумано!

Темпл осторожно приподнялся и оглянулся, жалея, что перебрал с выпивкой. Только земля и снег, разлетающийся из-под гремящих колес. И деревья по обе стороны дороги.

– Но они же остались без лошадей, да? – Его уверенный голос в конце все-таки сорвался на всхлип.

– Свит задержал их, но погоню они все равно наладят! А эта хитро выдуманная штуковина не отличается большой скоростью!

Темпл снова оглянулся, теперь уже жалея, что не выпил больше. Граница между радостью и ужасом по-прежнему оставалась призрачной, и он с легкостью перешел ее обратно.

– Может, нам лучше бросить фургон?! Возьмем пару коней! Бросим золото! Хотя бы большую часть золота…

– Нам нужно выиграть время для Лэмба и Савиана, если помнишь.

– Ах да. Точно.

Принудить себя к отважному самопожертвованию требовало прежде всего самопожертвования. Обычно Темплу не удавалось этого достичь. Очередной толчок вызвал рвоту, которая обожгла его гортань. Темпл попытался удержать позыв, фыркнул, прыснул, ощутил, как выпивка из желудка пошла носом. Звезды ушли с неба, поменявшего цвет с густо-черного на серо-стальной. Близился рассвет.

– Уо-ох-ха!

Перед упряжкой возник новый поворот, и Шай потянула скрипучий тормоз. Темпл услышал, как драгоценный груз скользит внутри фургона и звенит, когда повозка накренилась на опасный угол, грозя опрокинуться и покатиться по склону.

Когда они с грохотом выпрямились, послышался громкий треск. Шай качнулась, дрыгнула ногой и с криком полетела с фургона. Темпл успел поймать ее за пояс, дернул на себя. Конец перекинутого через плечо Шай лука едва не выбил ему глаз, когда она, дергая вожжами, завалилась навзничь.

В руках она что-то держала. Тормозной рычаг. И он больше ничего не мог тормозить.

– Вот теперь нам конец!

– Что будем делать?

Она швырнула деревяшку через плечо на убегающую дорогу.

– Не останавливаться!

Фургон вылетел из леса на плоскогорье. Первые лучи рассветного солнца хлынули с востока, озаряя верхушки холмов, окрашивая грязно-серое небо синевой, а бегущие полосы облаков – розовым. Засверкал снежный наст, покрывавший равнину.

Шай усердно работала вожжами и костерила на чем свет стоит лошадей. Темпл даже пожалел их, пока не вспомнил, что и на него самого ругательства действовали лучше, чем похвалы. Головы животных опустились, гривы развевались по ветру, но фургон набрал больше скорости, колеса бешено вращались на ровной дороге. Заметенные снегом кусты неслись мимо. Ледяной воздух бил в лицо Темпла, кусал за щеки, холодил ноздри.

Он разглядел далеко впереди рассеявшийся по равнине табун. Кричащая Скала и Свит гнали большую часть лошадей в сторону Криза. Не драконье золото, конечно, но набить мошну можно. В этих краях народ всегда больше интересовался ценой коней, а не их происхождением.

– Есть кто сзади? – спросила Шай, не отрывая взгляд от дороги.

Темпл с трудом заставил себя разжать пальцы на поручне, приподняться и посмотреть на пройденный путь. Только зубчатая полоска деревьев и быстро растущая снеговая белизна между опушкой и фургоном.

– Никого! – закричал он и вдруг ощутил, что ошибается. – Нет… погоди! – Мелькнула движущаяся точка. Всадник. – О, Боже… – Уверенность в ошибке взвилась до небес. Еще точки. – О, Боже!

– Сколько?

– Три! Нет! Пять! Нет! Семь! – От погони их отделяло несколько сотен шагов, но расстояние быстро сокращалось. – О, Боже… – повторил Темпл, падая на сиденье. – Что теперь будем делать?

– А ничего. Приплыли!

– У меня было мерзкое чувство, что ты так и скажешь.

– Бери вожжи! – крикнула она и сунула их в пальцы Темпла.

– Зачем? – Он отдернул руки.

– Ты не умеешь править?

– Очень плохо.

– Я думала, ты все умеешь.

– Очень плохо.

– Давай остановимся, мать его, и я тебя поучу! Правь! – Шай выхватила из-за пояса нож и протянула ему оружие. – Или дерись!

Темпл сглотнул комок в горле. И взял вожжи.

– Буду править.

Да, Бог был. Жадный мелочный лгунишка, чья божественная задница трясется от смеха над потугами Темпла. И вряд ли в первый раз.

Шай размышляла – сколько лет из ее жизни ушло на сожаления о поспешных решениях. Неоправданно много, это точно. И похоже, сегодня она наступила на те же грабли.

Перевалившись через деревянное ограждение, она спрыгнула на пропитанную смолой крышу фургона, которая скакала у нее под ногами, как спина норовистого быка, пытающегося скинуть наездника. Добралась до задней стенки, схватила лук и, отбросив с лица волосы, прищурилась в сторону равнины.

– Вот дерьмо…

Семь всадников, как верно заметил Темпл, и они приближались. Все, что им надо – обогнать фургон и подстрелить одну-двух лошадей. Вот и все. Они были еще далековато, да и стрелять сейчас означало уподобиться лучнику, мчащемуся по стремнине на плоту. Шай неплохо управлялась с луком, но никогда не считала себя волшебницей. На глаза ей попался люк в крыше. Бросив лук, Шай на четвереньках подобралась к нему и, обнажив меч, попыталась сломать замок. Дужка не поддавалась – слишком толстая и крепкая. Но вокруг петель доски были просмолены неравномерно и древесина от сырости подгнила. Шай вонзила острие меча рядом с петлей, подковырнула, подкрутила, попыталась расшатать.

– Они все еще скачут? – донесся голос Темпла.

– Нет! – бросила она сквозь сжатые зубы. – Я всех перебила!

– Правда?

– Нет, мать твою, не правда!

Она упала на задницу, когда крепление петель вдруг сломалось и люк распахнулся. Отбросив погнутый меч, Шай соскользнула в темноту. Фургон налетел на что-то, подскочил, она сорвалась с лестницы и упала лицом вниз.

Свет пробивался через открытый люк и сквозь щели в ставнях, закрывавших узкие окна-бойницы. Защищенные с двух сторон мощными решетками, здесь стояли сундуки, корзины и вьюки, набитые золотом. Они сталкивались между собой, звякали и рассыпали сокровище. Золотые монеты и драгоценные камни, поблескивая и играя гранями, перекатывались по полу. Тут хватило бы богатства, чтобы выкупить не меньше пяти королей, и еще осталось бы на парочку дворцов в придачу. Два мешка оказались прямо у Шай под ногами и поскрипывали под сапогами. Она стояла, схватившись обеими руками за решетки, поскольку фургон раскачивался вправо-влево на стонущих рессорах, а потом потащила один из мешков к яркой полосе света между темными проходами. Адски тяжелый, но она в свое время перетаскала немало мешков, чтобы сдаться без боя. Шай частенько побеждали, но удовольствия от этого она не испытывала.

Ругаясь, она выдвинула задвижки. Пот заливал глаза. Покрепче схватившись за решетку, толчком ноги открыла дверь фургона, которая откинулась с порывом холодного ветра. Серое размазанное пятно колеса выбрасывало тучу снега, а по белой равнине неслись всадники, подобравшиеся еще ближе. Слишком близко.

Выхватив нож, Шай вспорола мешковину, сунула ладонь в зияющую пасть дыры и швырнула горсть монет через плечо. Потом еще. Потом принялась помогать себе второй рукой, рассеивая золото, словно зерна в землю. Подумала мельком – сколько испытаний пришлось вынести в шайке грабителей, надрываться на ферме, торговаться по мелочам с купцами за малую толику того, что сейчас она разбрасывала без всякого сожаления. Одну горсть она не удержалась и сунула в карман. Если уж суждено умереть, то почему не умереть богатой? После этого она выгребла содержимое мешка до дна, выбросила его и пошла за следующим.

Фургон подпрыгнул в колее. Шай взлетела в воздух, стукнувшись головой о низкий потолок, и потом растянулась на полу. Несколько мгновений она каталась в темноте, но потом сумела подняться и потащила к двери второй мешок, проклиная и фургон, и потолок, и разбитую кровоточащую голову. Упираясь в решетку, она вытолкнула мешок ногами. Он упал в снег и лопнул, рассыпая по снегу золотые монеты.

Кое-кто из всадников сдержал коней, один спрыгнул и, ползая на четвереньках, собирал деньги, быстро уменьшаясь. Но остальные продолжили погоню, настроенные более решительно, чем предполагала Шай. Человек предполагает… Она уже могла разглядеть лицо ближайшего наемника, низко наклонившегося над конской гривой. Оставив дверь болтаться, она вскарабкалась по лестнице и выбралась на крышу.

– Они еще гонятся? – крикнул Темпл.

– Да!

– Что будешь делать?

– Да хотелось бы, мать его, полежать отдохнуть, пока они до нас не добрались!

Фургон с грохотом вылетел на неровную землю. Здесь равнину изрезали мелкие ручьи, усеивали валуны и кривобокие скалы-столбы. Дорога спустилась в небольшую долину, крутые склоны мчались мимо. Колеса тарахтели сильнее, чем когда-либо раньше. Шай смахнула запястьем кровь со лба и пробралась к задней части ограждения, подняла лук, приготовила стрелу и присела на корточки, успокаивая дыхание.

Лучше совершить поступок, чем жить, боясь его. Лучше.

Она выжидала. Ближайший всадник подобрался уже на пять шагов к раскачивающейся двери. Он видел Шай. Светловолосый, с широким подбородком и круглыми глазами. Щеки наемника раскраснелись от встречного ветра. Кажется, она видела его в Биконе пишущим письмо. Он плакал, когда писал. Шай всадила стрелу в грудь его коня. Животное вскинуло голову, зацепилось ногой за ногу и покатилось кувырком. Конь, всадник, сбруя смешались в одну кучу. Остальные расступились, объезжая упавшего. Шай отскочила и присела, вытаскивая вторую стрелу. Темпл что-то бормотал.

– Ты молишься?

– Нет!

– Тогда лучше начинай!

Она вскочила. Стрела, вонзившаяся в ограждение прямо перед ней, задрожала. Темнокожий наемник, четко обрисовываясь на фоне светлеющего неба, поднялся на стременах с небрежностью истинного мастера и вновь натягивал лук. Молотящие землю копыта коня слились в одно пятно.

– Вот дерьмо!

Шай присела. Стрела просвистела у нее над головой и стукнулась об ограждение сзади. Мгновение спустя – вторая. Теперь она слышала, как перекрикиваются у фургона приблизившиеся всадники. Подняла голову и осмотрелась. Стрела тут же пробила доску и показала блестящий наконечник не далее чем в ладони от ее щеки. Да, она знавала некоторых духолюдов, великолепно стреляющих с седла, но с таким мастером столкнулась впервые. Дьявольская несправедливость… Но в настоящем бою, до смерти, справедливость редко ведет к победе.

Шай вздохнула, наложила стрелу на тетиву и подняла лук над ограждением. Тут же мелькнула стрела, проскочив между кибитью и тетивой. Да, она никогда не достигнет такого мастерства в стрельбе из лука, но ей-то и не надо. Лошадь – довольно крупная мишень.

Стрела Шай вонзилась скачущему коню между ребер. Тот споткнулся, упал. Всадник с криком вылетел из седла. Лук, вырвавшийся из руки, перевернулся несколько раз в воздухе и упал на противоположную обочину.

– Ха! – выкрикнула Шай и обернулась как раз вовремя, чтобы заметить человека, который перевалился через ограждение за ее спиной.

Кантик с прищуренными глазами и блестящим оскалом в черной бороде. В каждой руке по кривому кинжалу. Должно быть, цепляясь ими, он и сумел забраться по стеке. При других обстоятельствах Шай, вполне возможно, восхитилась бы его мастерством. Но угроза смерти как-то не располагала к восторгам.

Она швырнула в противника лук, но он прикрылся локтем, а другой рукой ударил наотмашь. Шай отскочила, и клинок вонзился в ограждение. Она перехватила его запястье и, ударив по ребрам, проскользнула мимо. Фургон подпрыгнул, и Шай повалилась на бок. Кантик изо всех сил дергал кинжал, но тот прочно засел в деревяшке. Тогда он высвободил кисть из темляка. К тому времени Шай поднялась и успела вытащить свой нож, рисуя острием круги в воздухе. Они следили друг за другом, пригнувшись и широко расставив ноги – иначе на крыше мчащегося фургона было не устоять. Тряска угрожала сбросить их, а напором ветра просто сдувало.

– Гребаное место для драки на ножах… – пробормотала она.

Фургон качнулся, и кантик отвел взгляд от Шай. Достаточно надолго, чтобы она кинулась вперед, замахнувшись и полоснув ножом наотмашь, потом, присев, широким движением по ногам, а когда собралась нанести решающий удар, повозку опять тряхнуло, и Шай упала на ограждение.

Когда Шай повернулась, кантик накинулся, с ревом полосуя ветер кинжалом. От первого удара ей удалось откатиться, от второго – отпрыгнуть. Крыша фургона предательски тряслась под сапогами, словно песок-зыбун. Глаза не отрывались от размытого стального пятна. Третий удар Шай приняла на свой клинок. Сталь заскрежетала по стали. Кривой кинжал соскользнул и, вспоров рукав, разрезал ее предплечье.

Они снова стояли лицом к лицу и тяжело дышали. Оба слегка оцарапанные, но в целом никто не достиг преимущества. Рука Шай ныла от боли, но, пошевелив пальцами, она убедилась, что рана несерьезная. Делая обманные движения, она попыталась хоть на миг отвлечь кантика, но тот следил внимательно, размахивая при этом кинжалом так, будто чистил рыбу. А по обе стороны летела изрытая препятствиями долина.

Очередной толчок, Шай не смогла устоять на ногах и с криком упала. Кантик ударил сверху вниз и отскочил, так что ответный взмах ножа только слегка зацепил щеку. Опять фургон подпрыгнул, и они повалились друг на друга. Кантик вцепился свободной рукой в запястье Шай, попытался ткнуть ее кинжалом, но клинок запутался в ее плаще. Она сжала его предплечье. Так получилось, хочешь, мать его, или не хочешь, но они держались друг за друга, шатаясь на взбрыкивающей крыше и пачкая друг друга кровью.

Шай пнула противника под колено, вынуждая отступить, но кантик все же был сильнее, притиснул ее к ограждению и, навалившись сверху, начал выталкивать наружу. Проворачивая руку, ему удалось вырваться из хватки Шай. Оба рычали. Деревяшка давила Шай в поясницу. Колеса стучали о землю не так далеко от головы. Кусочки щебня жалили щеку. Оскаленная рожа наемника приближалась и приближалась…

Она дернулась, ударив зубами по носу противника. Еще, еще и еще… Рот наполнила соленая кровь. Кантик вырывался и рычал. Внезапно хватка ослабла, и Шай вывалилась за ограждение. Зацепилась одной рукой, ударившись плашмя о борт фургона. Воздух вылетел из легких. Нож чиркнул по земле, но каким-то чудом остался в судорожно сжатых пальцах. Связки левой руки напряглись, угрожая лопнуть.

Внизу стремительно неслась дорога. Шай извивалась, дрыгала ногами, шипела сквозь крепко стиснутые зубы и пыталась зацепиться второй рукой. С первой попытки ладонь соскользнула. Шай качнулась, колесо ударило ее по ноге, едва не сбросив. Со второй попытки ей удалось впиться в деревяшку кончиками пальцев. Со стонами и всхлипываниям, она подтянулась, прилагая неимоверные усилия. Но Шай знала – она еще не побеждена, она должна бороться. Рычала, но тянулась.

Наемник никуда не делся. Но его шею сжимала рука, а из-за плеча выглядывало лицо Темпла. Оба рычали, оскалив зубы. Шай наполовину упала, наполовину сделала выпад, сжав запястье кантика двумя руками. Вывернула ему кисть. Оба дрожали от напряжения. Кровь текла с лица наемника, а глаза не отрывались от острия кинжала, которое разворачивалось к нему. Он что-то кричал, отчаянно мотая головой, но Шай все равно не понимала его речь. Когда кинжал прошел сквозь рубаху и вонзился в грудь, кантик захрипел. Клинок вошел под грудину. Наемник открыл рот. Оттуда хлынула кровь. Он упал на просмоленные доски, а Шай повалилась на него.

Внезапно она поняла, что держит что-то в зубах. Кончик носа кантика. Выплюнув его, она повернулась к Темплу.

– Кто правит?

В этот миг фургон подпрыгнул, опрокинулся, и Шай полетела.

Темпл застонал, переворачиваясь на спину. Вверху небо, руки раскинуты в разные стороны, снег приятно холодит голую шею.

– О-о-ох…

Он сел, содрогаясь от боли в самых разных местах, и ошарашенно огляделся.

Неглубокое ущелье – склоны из полосатого сланца, земляных осыпей и снежных заплаток. Дорога проходила точно посередине его дна, а по обе стороны от нее громоздились валуны с редкими колючими кустами. Фургон лежал на боку в дюжине шагов от Темпла. Одна дверь сорвана с петель, вторая – нараспашку. Одно из колес слетело, второе продолжало неторопливо вращаться. Дышло переломилось, кони скакали, уходя все дальше и дальше, обрадованные, вне всяких сомнений, внезапным освобождением.

Лучи восходящего солнца уже добрались до дна ущелья, заставляя сверкать широкую полосу золота, высыпавшегося из разбитого фургона. Она протянулась шагов на тридцать. Шай сидела, окруженная несметным богатством.

Темпл побежал, споткнулся, упал, набрав полный рот снега. Выплюнул махонькую золотую монету и начал подниматься. Шай тоже попыталась встать, но зацепилась одеждой за колючий куст и снова села, когда он поравнялся с нею.

– Моей ноге звездец, – прошипела Шай сквозь сжатые зубы. Лицо ее усеивали пятна крови, волосы спутались.

– Ты что, не сможешь идти?

– Вот именно. Значит, и мне звездец.

Он подхватил ее под мышки, помогая встать и утвердиться на одной здоровой ноге с помощью его двух трясущихся.

– Что думаешь делать?

– Может, прирезать тебя и спрятаться в твоем теле?

– Я бы не догадался предложить…

Темпл оглядел крутые склоны ущелья в поисках пути отступления и заковылял к самому многообещающему, а Шай прыгала рядом с ним на одной ноге. Оба хрипели от боли и усилий. Со стороны это могло выглядеть смешным, если бы не осознание того, что где-то неподалеку его бывшие соратники по Роте. Потому-то веселье улетучилось.

– Прости, что я втравила тебя в это, – сказала Шай.

– Я сам себя в это втравил. И очень давно. – Темпл схватился за торчащий побег, но тот предательски выскочил вместе с корнем, обдав их землей, большая часть которой угодила стряпчему в рот.

– Брось меня и беги, – потребовала Шай.

– Заманчиво… – Он снова огляделся. – Но я один раз попробовал, и ни к чему хорошему это не привело. – Подергал какие-то корни. Посыпался гравий. Склон оказался столь же ненадежным, каким был сам Темпл все эти годы. – А я пытаюсь не наступать дважды на одни и те же грабли…

– Получается? – проворчала она.

– Ну, хотелось бы чего-то получше… – Кромка обрыва манила всего в нескольких футах над головой, но с таким же успехом она могла быть в нескольких милях…

– Эй, Темпл! Эй!

На дороге между отпечатками колес фургона появился одинокий всадник. Конь вышагивал неторопливо, будто на прогулке. Большинство наемников исхудали с того времени, как они покинули Старикленд, но только не Брачио. Он остановился неподалеку, оперся на переднюю луку и заговорил по-стирийски.

– Отличная погоня. Не думал, что в тебе это есть.

– Капитан Брачио! Какая счастливая встреча!

Темпл шагнул так, чтобы оказаться между наемником и Шай. Для этого потребовалось напрячь все остатки смелости, и он почти застеснялся своего поступка. Почувствовал, как она сжала его ладонь липкими от крови пальцами, и ощутил прилив благодарности, даже если Шай просто пыталась сохранить равновесие.

Немного земли осыпалось по склону. Оглянувшись, Темпл увидел прямо над головой еще одного наемника со взведенным арбалетом. Он понял, что его колени превращаются в кисель. Видит Бог, он очень жалел, что не уродился храбрецом. Ну, хотя бы для этих мгновений, последних.

Брачио лениво протянул, подтолкнув коня вперед:

– А я говорил Старику, что тебе нельзя доверять, но он всегда был чуть-чуть сдвинутым, когда дело касалось тебя.

– Ну, хорошего стряпчего найти не так-то легко. – Отчаянно пытаясь сохранить твердость голоса, Темпл озирался в поисках хоть каких-то путей для спасения, но они не спешили попадаться на глаза. – Отвези нас к Коске, может, мне удастся убедить его…

– Не в этот раз. – Брачио потянул из ножен меч – тяжелую стальную полосу – и пальцы Шай сжались крепче. Возможно, она и не понимала незнакомую речь, но обнаженный клинок говорит лучше всяких слов. – Коска уже в пути, и к его прибытию я должен все уладить. А это значит, ты должен умереть, если кто еще не догадался.

– Я сообразил, – прохрипел Темпл. – Когда ты вынул меч. Но за объяснение спасибо.

– Эта та малость, которую я могу для тебя сделать. Ты мне нравишься, Темпл. И всегда нравился. Ты легко втираешься в доверие.

– И все равно ты хочешь меня убить?

– Ты так говоришь, будто у меня есть выбор.

– Я виноват. Как обычно. Но… – Темпл облизал пересохшие губы и поднял руку, свободную от хватки Шай. Глянул в усталые глаза Брачио, призывая на помощь всю свою искренность. – Позволь девушке уйти. Это ты можешь сделать?

Брачио, нахмурившись, окинул взглядом Шай, которая тихонько сидела на щебенистой осыпи.

– Мне бы хотелось. Поверишь ты или нет, но я не получаю удовольствие, убивая женщин.

– Верю. Ты же не хочешь, чтобы однажды кто-то поступил так же с твоими дочерьми. – Капитан неуютно повел плечами, ножи на его поясе зашевелились, и Темпл решил разрабатывать обнаруженную слабину. Он опустился на колени в снег и вознес безмолвную молитву. Не за себя, за Шай. Она заслуживала того, чтобы спастись. – Это все я придумал. Я ее подбил. Ты же знаешь, я умею одурачивать людей, а она доверчива, как дитя. Отпусти ее. И на душе у тебя станет легче. Отпусти ее. Я прошу тебя.

– На самом деле, весьма трогательно. – Брачио поднял брови. – Я был уверен, что ты станешь перекладывать всю вину на нее.

– Я вообще расчувствовался, – согласился человек с арбалетом.

– Мы никакие не чудовища. – Брачио смахнул слезинку с больного глаза, но второй оставался сухим, как ни в чем не бывало. – Но она попыталась нас ограбить, не важно, кто первый это предложил. Вдобавок неприятности, причиненные ее отцом. Нет, Коска не одобрил бы. И вряд ли ты сможешь оплатить мне издержки, так ведь?

– Нет, – промямлил Темпл. – Я не думал… – Он отчаянно нуждался подобрать хоть какие-то слова, чтобы, по крайней мере, отсрочить неизбежное. Выгадать хотя бы несколько мгновений. Еще один вдох. Поразительно! Раньше он не понимал, какое это счастье. – А поможет, если я скажу, что напился?

– Все мы крепко поддали, – покачал головой Брачио.

– Дерьмовое детство?

– Мамаша запирала меня в шкафу.

– Дерьмовая взрослая жизнь?

– А кому сейчас легко? – Лошадь под Брачио шагнула вперед, и он навис над Темплом, пряча его в своей тени. – Ты бы поднялся, а? Тогда я смогу быстрее закончить. – Он поднял меч. – Не хочу добивать тебя несколько раз.

Темпл оглянулся на окровавленную и притихшую Шай.

– Что он говорит?

Законник устало пожал плечами. Она устало кивнула. Похоже, что даже она обессилела и прекратила борьбу. Поднимаясь, Темпл посмотрел в небо. Обыкновенное, серое небо. Если Бог есть, то он – жадный ростовщик. Бесчувственный скряга, записывающий все долги в небесную книгу. Все берут у него взаймы, и для каждого приходит срок платить долги.

– Ничего личного.

– Тяжело не воспринимать это как личное.

Темпл закрыл глаза. Сквозь веки солнечный свет казался красноватым.

– Наверное.

Послышался шум. Темпл вздрогнул. Он всегда мечтал смотреть в лицо опасности с тем же достоинством, что и Кадия. Но достоинство требует определенных навыков, которыми Темпл не обладал. Он не мог выдавить из себя раба. Подумал – а больно ли, когда тебе отрубают голову? Успеешь ты что-то почувствовать? Раздалось два щелчка. Он съежился еще больше. Как можно ничего не чувствовать? Конь Брачио фыркнул, стукнул копытом о камень. С металлическим звоном упал меч.

Темпл с усилием открыл один глаз. Брачио удивленно смотрел на него. Одна стрела торчала у стирийца в шее и еще две – в груди. Из открытого рта хлынула кровь на рубаху, а потом капитан медленно свалился с седла, упав ничком к ногам Темпла. Одна нога застряла в стремени.

Оглянувшись, Темпл увидел, что человек с арбалетом исчез. Его конь с пустым седлом смирно стоял на обрыве.

– Ничего себе! – прохрипела Шай.

К ним приближалась лошадь. На ней верхом, опустив пальцы на переднюю луку, сидела Корлин. Ветер развевал волосы вокруг ее сурового костистого лица.

– Надеюсь, ты рада?

– Ты слегка припозднилась, – вцепившись в руку Темпла, Шай поднялась на ноги. – Но, я полагаю, мы простим тебе задержку.

На обрывах над склонами долины появились еще лошади, а на них – всадники. Около трех дюжин, хорошо вооруженные, некоторые в доспехах. Мужчины и женщины, юнцы и люди в возрасте. Кое-кого из них Темпл видел в Кризе и теперь узнал. Остальные – незнакомцы. Трое или четверо держали наготове луки. Стрелы не смотрели прямо на Темпла, но они и не смотрели совсем в другую сторону. Многие закатали рукава, и предплечья покрывали татуировки. «Смерть Союзу. Смерть королю. Вставайте!»

– Мятежники, – прошептал Темпл.

– Ты – мастер утверждать очевидное, – Корлин спешилась, вытолкнула ступню Брачио из стремени, потом ногой перевернула тело. Раскормленное лицо капитана, измазанное в грязи, смотрело в небо. – Как твоя рука?

Шай зубами оттянула рукав, показывая длинный, все еще кровоточащий порез. При виде ее раны колени Темпла сразу ослабли. Или еще сильнее ослабли… Удивительно, что он вообще так долго держался.

– Немного болит, – сказала Шай.

Корлин достала из кармана свернутый бинт.

– Такое чувство, что один раз мы это уже переживали. – Она уставилась синими-синими глазами на Темпла, когда принялась обматывать руку Шай. Казалось, эта женщина никогда не мигает, что могло бы лишить стряпчего силы воли, если бы у него оставалась хоть кроха. – А где мой дядя?

– В Биконе, – прохрипел Темпл, а в это время мятежники спешились и начали сводить коней на дно ущелья по крутым склонам, вызывая оползни.

– Он жив?

– Откуда нам знать? – ответила Шай. – Инквизиция опознала в нем Контуса.

– Да ну? – Корлин взяла безвольную ладонь Темпла и свела его пальцы вокруг запястья Шай. – Придержи-ка…

А сама взялась расстегивать одну за другой пуговицы на куртке.

– Лэмб вернулся за ним, но у них начались неприятности определенного рода. Тогда-то мы и забрались в фургон. А Свит напугал лошадей, чтобы дать им немного… времени.

Корлин наконец-то избавилась от куртки и набросила ее на спину коня. Ее жилистые руки покрывали синие письмена – призывы от запястий до плеч.

– Контус – это я, – сказала она, снимая с пояса нож.

Наступила тишина.

– О как! – сказал Темпл.

– А-а-а! – протянула Шай.

Корлин – или Контус? – быстрым движением обрезала лишний бинт и закрепила повязку булавкой. Прищурившись, оглядела разбитый фургон, застывший посреди золотого потока на снегу.

– Похоже, вы сорвали куш.

– Есть немножко, – прокашлялся Темпл. – Последнее время жалованье законников выросло.

– Нам бы пару лошадей, – Шай пошевелила перевязанным предплечьем, разрабатывая пальцы. – Никомо Коска висит на хвосте.

– Вы никак не можете избавиться от неприятностей, да? – Корлин похлопала по шее коня Брачио. – Можете забрать этих двух коней. Но нужно заплатить.

– Не думаю, что ты станешь торговаться…

– С вами? Я тоже так не думаю. Позвольте поблагодарить за щедрый взнос на дело освобождения Старикленда.

Она кивнула соратникам, и они поспешно кинулись к сокровищам, открывая на ходу мешки и седельные сумки. Один из них, крепкий парень, едва не свалил Темпла, зацепив плечом. Кое-кто упал на четвереньки, загребая золото, рассыпавшееся при крушении фургона. Другие кинулись внутрь, разбивая замки и вскрывая сундуки, чтобы украсть достояние драконьего народа в третий раз за истекшую неделю.

Еще несколько мгновений назад Темпл ощущал себя богатым сверх всяческих, самых жадных, ожиданий. Но поскольку совсем недавно он готовился расстаться с головой, то жаловаться на результат было бы вопиющей неблагодарностью.

– Благородное дело, – прошептал он. – Пусть это в самом деле вам поможет.

Времена меняются

Мэр стояла в привычной позе на балконе – руки на отполированных перилах – и наблюдала за работниками Карнсбика, которые копошились на его новой мануфактуре. Огромная конструкция уже возвышалась над старинным амфитеатром, закрывая паутиной строительных лесов место, где раньше стоял Белый Дом Папаши Кольцо. Это во всех смыслах отвратительное здание долгие годы приводило в движение всю ее ненависть, все коварство, всю ярость. Но теперь она скучала по нему.

Не говоря уже о должности мэра, она стала королевой Дальней Страны, когда Папаша Кольцо перестал качаться в петле, но теперь триумфальный венец высох и увял. Половина местного люда сбежали из-за пожаров и убийств. Потом поползли слухи, что запасы золота истощаются. Кто-то принес весть о новом месторождении на юге, неподалеку от селения Надежда, и люди потекли из Криза сотнями. Потеряв постоянного противника, Мэр уволила большинство своих головорезов. Озлобленные, они развлекались поджогами, перед тем как покинуть город, и обратили в пепел уцелевшие ранее здания. Но даже сейчас часть домов пустовала и арендной платы не приносила. Отряды старателей оставались в холмах и не приносили в город золотой песок, лишая заведения дохода. Игорные залы и дома терпимости стояли заколоченные досками. Лишь тоненькая струйка клиентов приносила доход в Игорный Храм, где раньше Мэр так делала деньги, словно управляла монетным двором.

Криз был ее единовластной вотчиной и теперь не стоил и гроша.

Иногда Мэр ощущала, что всю жизнь трудилась с потом и кровью лишь для того, чтобы наблюдать, как рушится все, построенное ею. Из-за глупой гордости, из-за чужой мстительности, из-за прихотливых изгибов судьбы – слепой убийцы. Бежать от одного краха к другому. Потерять, в конце концов, даже собственное имя. По привычке она продолжала держать упакованный мешок с вещами на случай бегства. Мэр осушила бокал и налила еще.

Вот что такое отвага. Принимать свои разочарования и свои потери, признавать вину и не отказываться от позора, оставлять в прошлом все раны – нанесенные и полученные. Начинать с начала. Посылать подальше прошлое и встречать будущее с высоко поднятой головой. Времена меняются. Те, кто это успевает заметить, подстраиваются, чтобы исправить жизнь к лучшему. Потому-то она заключила сделку с Карнсбиком и вновь разделила свою маленькую, с трудом отвоеванную империю, не произнеся ни одного слова против.

К этому времени его небольшой заводик, который тогда казался дьявольски огромным, переделанный из опустевшего борделя, изрыгал черный дым из двух жестяных труб и трех кирпичных, закоптив всю долину и изгнав немало шлюх, продолжавших трудиться, несмотря на катастрофическое падение спроса, с балконов под защиту стен.

На глазок дымоходы новой мануфактуры казались вдвое больше. Самое большое здание в пределах ста миль вокруг. Мэр даже не знала, что там производят, за исключением того, что дело было связано с углем. В холмах таилось не так много золота, зато черное сырье они поставляли в потрясающем количестве. Когда близость мануфактур стала суровой реальностью, Мэр задумалась: а не проще и уютнее ли жилось ей с Папашей Кольцо через дорогу? Его она, по крайней мере, понимала. Но Кольцо ушел, и с ним ушел целый мир, с которым она боролась. Улетучился, как дым с легким ветром. Карнсбик привозил людей, чтобы строить, добывать уголь, топить его печи. Рабочие – более спокойные и трезвые, чем те люди, к которым привыкли в Кризе, но они тоже нуждались в развлечениях.

– Времена меняются, да? – Она подняла стакан, салютуя незримому собутыльнику.

Возможно, Папаше Кольцо. Или себе, той, у которой еще было имя. Преломленная в стакане, мелькнула какая-то картинка. Мэр присмотрелась внимательнее. По главной улице ехали два всадника. Ехали медленно и устало. Один из них баюкал перевязанную руку. Та самая девчонка. Шай Соут. А с ней и Темпл, законник.

Мэр нахмурилась. На протяжении двадцати лет спасаясь от бедствий, она могла почуять опасность на расстоянии в тысячу шагов. И теперь в носу прямо-таки свербело, когда всадники спешились и поставили лошадей у коновязи рядом с парадным крыльцом. Темпл поскользнулся, упал, поднялся и помог слезть Шай, которая сильно хромала.

Мэр осушила стакан и всосала выпивку с зубов. Быстро миновав покои, застегивая доверху платье, глянула по пути на чуланчик, где держала сумку с вещами – не придется ли сегодня за ней лезть?

Некоторые люди создают трудности вокруг себя. Например, Никомо Коска. Или Лэмб. Но есть люди, которые, не будучи агрессивными сами по себе, тянут беды за собой, стоит им только открыть вашу дверь. Она подозревала, что Темпл относился как раз к таким. Когда она, спустившись стремглав по лестнице и заняв место за стойкой в тоскливо-пустынном зале, посмотрела на него, то окончательно укрепилась в этом предположении. Его одежда, порванная и окровавленная, заскорузла от грязи, грудь тяжело вздымалась, а на лице застыло безумное выражение.

– Выглядишь так, будто мчался сломя голову, – сказала она.

– Верное предположение, – согласился он, без каких бы то ни было угрызений совести.

– А по дороге нарвался на неприятности.

– Тоже не стану возражать. Можно попросить чего-нибудь – промочить горло?

– А ты платежеспособен?

– Нет.

– У нас не благотворительное общество. Что ты здесь делаешь?

Он задумался на какое-то время, а потом натянул на лицо маску предельной искренности, словно фокусник на площади, отчего Мэр сразу насторожилась.

– Мне просто некуда больше идти.

– А ты уверен, что искал выход со всем тщанием? – прищурилась она. – Где Коска?

– Забавно, что ты спросила, – сглотнул он.

– А мне не смешно.

– Мне тоже.

– Значит, это не забавно?

– Нет. – Серьезность слетела с него, и проглянул незамутненный страх. – Думаю, в нескольких часах езды за нашими спинами.

– Он едет сюда?

– Полагаю, да.

– Со всеми своими наемниками?

– С теми, кто уцелел.

– И сколько таких?

– Кто-то погиб в горах, кто-то сбежал…

– Сколько?

– По моим подсчетам не меньше сотни.

– А инквизитор? – Ногти Мэра впились в ладони, когда она сжала кулаки.

– Пока что с ними, насколько мне известно.

– Чего они хотят?

– Инквизитор хочет примучить всех идти в светлое будущее.

– А Коска?

– Коска хочет вернуть древнее сокровище, которое украл у Народа Дракона, а потом… – Темпл растерянно сунул пальцы за потрепанный воротник. – А потом я украл его у Коски.

– И где же это дважды украденное сокровище?

– Опять украдено, – скривился Темпл. – Женщина по имени Корлин отняла его у меня. Оказалось, что она и предводитель мятежников Контус – один и тот же человек. Сегодня день неожиданностей, – закончил он невпопад.

– Да… похоже… на то… – прошептала Мэр. – И где теперь Корлин?

– Ветер унес, – Темпл растерянно, как он обычно любил, пожал плечами.

На Мэра его ужимки не произвели должного впечатления.

– У меня недостаточно людей, чтобы сопротивляться. У меня нет древнего золота, чтобы откупиться от гребаного Никомо Коски, и уж совершенно точно я не могу предложить светлое будущее для гребаного инквизитора Лорсена! Есть надежда, что, заполучив твою голову, они успокоятся?

– Боюсь, что нет. – Темпл дернул кадыком.

– Я тоже так полагаю. Но поскольку лучшего предложения у меня все равно нет, думаю, я начну с этого.

– Так получилось… – Темпл облизал губы. – Что у меня есть предложение…

Схватив его за грудки, Мэр притянула стряпчего к себе.

– Оно и в самом деле хорошее? Я хочу сказать, лучше, чем другие, которые у меня есть?

– Я глубоко сомневаюсь, но обстоятельства таковы, каковы они есть… У тебя есть тот договор, что мы готовили?

– Как я устал… – проговорил капрал Брайт, разглядывая удручающие лачуги Криза.

– Да, – проворчал в ответ Старина Ког. Он отчаянно боролся с падающими веками, которые отяжелели от попойки минувшей ночью, побоища, бегства коней, долгого пешего перехода и изнурительной поездки верхом.

– Я грязный, – продолжал Брайт.

– Да. – Копоть от пожарищ, беготня по кустам за лошадьми, грязь из-под копыт передних всадников.

– Я ранен, – закончил Брайт.

– Несомненно.

Опять же, пьянка, скачка, локоть Кога все еще болел после падения с коня, а кроме того, досаждала старая рана в заднице. Разве можно помыслить, что стрела в заднице способна превратить в Ад ваше существование? Нужен доспех для задницы. Это могло бы стать ключом к процветанию всех наемников.

– Эта кампания оказалась полна испытаний, – сказал Ког.

– Если это слово справедливо применять к путешествию, растянувшемуся на полгода, беспробудному пьянству, грабежам и убийствам.

– А какое можно применить?

– Верно, – согласился Брайт, поразмыслив. – Хотя бывало и хуже, верно? Ты же с Коской уже много лет.

– На севере было холоднее. В Кадире – больше пыли. Последняя заваруха в Стирии показалась мне более кровавой. Чуть не дошло до бунта в Роте. – Он передвинул ручные кандалы на поясе. – Мы просто заморились заковывать в цепи и вешать за каждое нарушение. Но если рассматривать все вместе, то нет. Хуже я не видел. – Ког втянул сопли из носоглотки, глубокомысленно покатал их во рту, приходя в соответствующее расположение духа, и метким плевком угодил прямо в открытое окно лачуги.

– Никогда не видел, чтобы человек плевался так мастерски, как ты, – похвалил его Брайт.

– Все дело в непрестанных упражнениях, – важно заметил Ког. – Как и в других делах.

– Шевелитесь! – проревел Коска через плечо из головы колонны.

Если можно назвать колонной цепочку из восемнадцати всадников. И это им еще повезло. Оставшаяся часть Роты упрямо маршировала по равнине пешком. Само собой, те, кто выжил.

Мысли Брайта, по всей видимости, двигались в том же направлении.

– За последние несколько недель мы потеряли слишком много отличных парней.

– Отличных от кого?

– Ты понимаешь о чем. И Брачио больше нет – не могу поверить!

– Да, это потеря.

– И Джубаира!

– А вот тут я вряд ли пожалею, что голова черномазого ублюдка соскочила с его шеи.

– Он был странным, признаю, но неплохим союзником, если приходилось туго.

– Лучше избегать мест, где бывает туго.

Брайт покосился на него, а потом придержал коня, пропуская остальных наемников вперед.

– Тут я более чем согласен. Хочу вернуться домой – это я тебе говорю.

– Где дом таких парней, как мы?

– Я готов пойти куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Ког глянул на удивительную смесь строительных лесов и развалин, в которую превратился Криз. Он-то и раньше не мог осчастливить воспитанного человека, а сейчас и того хуже – сплошное скопление пепелищ и брошенных хижин. Оставшиеся люди выглядели так, словно не придумали, как бежать, или зашли слишком далеко, чтобы пытаться. Оборванец, достигший самых вершин оборванности, бежал за ними с протянутой рукой, пока не полетел плашмя на землю. На другой стороне улицы хохотала беззубая старуха. Хохотала и хохотала. Похоже, сбрендила. Или услыхала что-то ужасно смешное. Но, скорее, сбрендила.

– Я тебя понял, – сказал Ког. – Но надо раздобыть деньжат.

Хотя в последнем он не был так уж уверен. Всю жизнь наемник цеплялся бородавчатыми пальцами за каждый медяк. А потом вдруг завладел таким количеством золота, что казалось, можно купить весь мир. Золото в таких объемах утрачивает ощутимую ценность.

– Разве ты не припрятал чуток?

– Само собой. Самую малость. – На самом деле больше, чем малость. Набитый монетами мешок под мышкой не такой большой, чтобы запариться, таская его, но вполне достойная добыча.

– Как и все мы, – пробормотал Брайт. – Значит, выходит так, что мы едем за деньгами Коски?

– Ну, похоже, это дело чести, – нахмурился Ког.

– Чести? Правда?

– Ну, нельзя же простить, когда тебя взяли и ограбили.

– Но мы и сами награбили это золото, так ведь? – сказал Брайт, и Ког не нашел что возразить. – Я тебе так скажу – это золото проклято. Как только мы забрали его, наши дерьмовые дела стали очень дерьмовыми.

– Проклятия – выдумки.

– Расскажи это Брачио и Джубаиру. Сколько людей вышло из Старикленда?

– Чуть больше четырех сотен, если верить Балагуру. А уж Балагур знает толк в подсчетах.

– А сейчас сколько нас?

Ког открыл рот, а потом закрыл. Довод более чем убедительный.

– Вот-вот, – кивнул Брайт. – Задержимся здесь подольше – не останется ни одного.

Ког фыркнул, порычал и снова плюнул прямо в окно первого этажа. В конце концов, мастер должен постоянно усложнять задачи.

– Я давно с Коской.

– Времена меняются. Посмотри вокруг. – Брайт указал на пустующие хижины, которые пару месяцев назад кишели людьми. – Что это воняет так сильно?

Ког наморщил нос. В Кризе всегда воняло, но то был здоровый и понятный смрад дерьма и прочих отходов людского общества. Тот запах воспринимался, как родной. Теперь же в воздухе плыл бурый дым, заволакивал все в округе и душок у него был еще тот.

– Не знаю. И не могу сказать, что меня это хоть чуть-чуть колышет.

– Я хочу домой, – обреченно проговорил Брайт.

Колонна подобралась к центру города, если он, конечно, оставался на прежнем месте. Здесь что-то строили на одной стороне улицы – бревна и доски поднимались ввысь. Но на другой стороне все еще стоял Игорный Храм, в котором Ког провел несколько приятных вечеров пару месяцев тому назад. Коска поднял кулак, приказывая остановиться. Спешился с трудом, исключительно благодаря помощи сержанта Балагура.

Мэр ждала их на крыльце в черном платье, застегнутом под горло. Какая женщина! Истинная леди, мог бы сказать Ког, если бы выудил это словечко из потаенных уголков памяти.

– Генерал Коска! – воскликнула она, приветливо улыбаясь. – Вот уж не ждала…

– Только не надо разыгрывать удивление! – рявкнул он.

– Но я удивлена. Вы приезжаете всегда так неожиданно…

– Где мое золото?

– Простите?

– Не надо изображать из себя оскорбленную невинность. Я-то вас знаю. Где мой растреклятый стряпчий?

– Здесь, но…

Старик прошагал мимо нее, хромая и топая по ступеням. Балагур, Суорбрек и капитан Димбик последовали за ним.

Мэр перехватила Лорсена за рукав.

– Инквизитор Лорсен, я вынуждена протестовать…

– Дорогая моя госпожа Мэр, – нахмурился он. – Я протестовал на протяжении многих месяцев. Мне это помогло?

Казалось, Коска не замечал полдюжины настороженных головорезов, бездельничающих по обе стороны от входной двери. Но Ког, проходя мимо, обратил на них внимание. И Брайт, судя по слегка изменившемуся лицу, тоже. Конечно, в Роте хватало бойцов, но они тащились по равнине где-то далеко и явно не успевали, а Когу никак не хотелось сражаться прямо сейчас.

Он ни на миг не представлял себя сражающимся.

Капитан Димбик одернул мундир. Даже если он спереди покрыт коркой грязи. Даже если он расползается по швам. Даже если его владелец больше не служит ни в одной армии, не защищает никакую державу или идеалы, которым должны оставаться верными уважаемые люди. Даже если его владелец растерян до крайности и отчаянно пытается разобраться в себе, движимый ненавистью и жалостью. Даже в этом случае.

Прямые пути всегда лучше, чем окольные.

Заведение сильно изменилось с тех пор, как Димбик посещал его прошлый раз. Столы для игры в кости и карты отодвинули к стенам, расчистив скрипучий пол. Женщин разогнали. Посетители, вероятно, ушли сами. Только десяток телохранителей Мэра, увешанные оружием, стояли наготове в эркерах. За стойкой человек протирал стаканы. Посреди зала стоял весьма заслуженный, судя по трещинам и вмятинам, стол, теперь натертый до блеска. За ним сидел Темпл, обложившийся бумагами. На удивление безмятежный, он смотрел, как его обступили люди Димбика.

Да можно ли называть их людьми? Обтрепанные и усталые, отринувшие веру и мораль, которая и раньше не была особо высокой, а теперь скатилась ниже всяческих пределов. Нельзя сказать, что они когда-то представляли из себя образец для подражания. Димбик когда-то пытался установить среди наемников настоящую дисциплину. После отставки. После позора… Смутно, словно глядя через туман, он вспоминал свой первый день в мундире, который так великолепно смотрелся в зеркале. Тогда он раздувался от историй о геройстве, а блистательная карьера казалась близкой – только руку протяни. Димбик вновь разгладил засаленные остатки былой славы. Как он мог пасть столь низко? Даже не отбросы общества. Прислуга у отбросов.

Он смотрел, как презренный Никомо Коска шагает через пустой зал, позвякивая гнутыми шпорами и не отрывая взгляда от Темпла, и на его напоминающем крысу лице застыла маска мстительной ненависти. Но для начала он подошел к стойке, как же иначе? Схватил бутылку, вытащил пробку и всосал едва ли не четверть содержимого за один раз.

– Значит, он здесь! – прохрипел Старик. – Кукушонок в гнезде! Змея, пригретая на груди!

– Опарыш в навозе, – предложил Темпл.

– Почему бы и нет, если тебе так хочется? Как сказал Вертурио? Не бойся врагов, но бойся друзей! О, это был, несомненно, мудрый человек, не то что я! Я простил тебя! Я простил тебя и что получил взамен? Я надеюсь, вы записываете, Суорбрек? Можете сделать из этого небольшую притчу или, возможно, легенду о искуплении вины и предательстве. – Писатель полез за карандашом, а мрачная улыбка Коски исчезла, и лицо его стало просто мрачным. – Где мое золото, Темпл?

– У меня его нет, – стряпчий поднял пачку бумаги. – Зато есть вот это.

– Для тебя лучше, чтобы это было ценным, – сказал Коска, хватая верхний листок.

В это время сержант Балагур подошел к одному из столов и начал раскладывать фишки на кучки, не обращая ни малейшего внимания на растущее напряжение. Инквизитор Лорсен, войдя, коротко кивнул Димбику. Капитан почтительно вернул поклон и, наслюнив палец, пригладил челку, размышляя – серьезно ли говорил инквизитор о возвращении ему офицерского звания его величеством по возвращении в Адую? Скорее всего, нет, но людям нужны розовые мечты, чтобы цепляться за них. Пусть надежда на вторую попытку, если уж не сама попытка…

– Это – соглашение, – сказал Темпл так громко, что его услышал каждый человек в зале. – Согласно которому Криз переходит в подчинение Империи. Я подозреваю, что его сиятельное императорское величество будет недоволен, обнаружив, что воинское подразделение, находящееся на жалованье у Союза, вторглось на его территорию.

– Я в тебя сейчас так вторгнусь, что ты на всю жизнь запомнишь… – Ладонь Коски непринужденно упала на рукоять меча. – Во имя Ада, где мое золото?

С катастрофической неизбежностью дело устремилось к кровопролитию. Зашелестели отброшенные полы плащей, зудящие пальцы поползли у оружию, клинки зашевелились в ножнах, глаза сузились. Двое из людей Димбика вынули предохранительные клинья на спусковых механизмах арбалетов. Протиральщик стаканов сунул руку под стойку в поисках чего-то обладающего на конце острием, уж в этом Димбик не сомневался. Капитан следил за приготовлениями с нарастающим ужасом и осознанием беспомощности. Он не любил кровь. Солдатом стал исключительно ради красивого мундира. Нашивки, парады, балы…

– Стойте! – воскликнул Лорсен, быстро пересекая зал. Димбик вздохнул с облегчением, увидев, что хоть у кого-то хватило сил вмешаться. – Наставник Пайк сказал предельно ясно – никаких неприятностей с Империей! – Он выхватил бумаги из рук Темпла. – Не хватало, чтобы наш поход, вдобавок к прочим неприятностям, развязал войну!

– Да не обращайте внимания на это очковтирательство! – усмехнулся Коска. – Он врет ради спасения жизни!

– Не в этот раз. – В зале появилась Мэр в сопровождении пары телохранителей, один из которых когда-то лишился глаза, зато приобрел угрожающий вид. – Этот договор заверен избранными представителями горожан Криза и обязателен к исполнению.

– Я считаю его моей лучшей работой. – Если Темпл и врал, то делал это убедительнее, чем обычно. – Документ использует принцип неприкосновенности частных владений, утвержденный при образовании Союза, отсылает к древнему Имперскому закону о самоопределении территорий и полностью соответствует неписаному праву старательских общин. Я уверен – ни один суд не сумеет его оспорить.

– Увы, мой стряпчий покинул службу, подобно облачку под легким ветром, – процедил Коска сквозь зубы. – Если мы начнем оспаривать твое соглашение, то в суде с острыми кромками.

– Бумаги даже не подписаны, – фыркнул Лорсен, бросая соглашение на стол.

– А если бы и были? – Глаза Коски налились кровью. – Разбираясь в законах, Темпл, ты должен понимать, что любые из них должны быть поддержаны правом сильного. А ближайшие войска Империи в неделях пути отсюда.

– О… Они гораздо ближе, чем вам кажется. – Улыбка законника расплылась до ушей.

Внезапно двери распахнулись настежь, и на глазах недоумевающих зрителей в Игорный Храм вошли, топая, солдаты. Имперские войска в позолоченных нагрудниках и поножах. В руках каждого копье с широким наконечником и круглый щит, отмеченный дланью Иувина, пятиконечной молнией и пшеничным снопом, на поясах – короткие мечи. Казалось, они прямиком прошагали из прошлых веков.

– Вот дерьмо… – проворчал Коска.

В окружении этого нежданного почетного караула шагал старик с белой, как снег, коротко подстриженной бородой. Его позолоченный шлем украшал высокий плюмаж. Он шел медленно, сосредоточенно, как бы через боль, но держался исключительно ровно. Не смотрел ни направо, ни налево, будто Коска со своими наемниками, Мэр с ее головорезами, Темпл, Лорсен и все прочие были не более чем тараканами, недостойными его внимания. Держался высокомерно, словно Бог, вынужденный на время опуститься с небес в средоточие человеческой грязи. Люди из Роты Щедрой Руки отодвинулись, не так из-за страха перед легионами Империи, как перед напором мощной ауры несгибаемого старика.

Мэр присела, шурша юбками.

– Легат Сармис, – выдохнула она. – Мы невероятно польщены присутствием вашего превосходительства.

Челюсть Димбика отвисла. Тот самый легат Сармис, который наголову разбил врагов императора в третьем сражении при Дармиуме, а после приказал казнить всех пленных. Тот, кого все в Земном Круге прославляли за блестящие военные успехи и проклинали за чудовищную жестокость. Тот, о ком все думали, что он находится на сотню миль к югу. А вот он пред ними во плоти. Димбик смутно ощущал, что видел где-то раньше это выразительное лицо. Возможно, на монетах.

– Да, вы почтены! – провозгласил старик. – Почтены присутствием в моем лице его сиятельного величества, императора Голтуса Первого.

Пускай тело легата с годами высохло, но его голос с легчайшим имперским произношением оставался колоссальным, возносясь к высоким стропилам, и столь же внушающим страх, как гром на расстоянии вытянутой руки. Колени Димбика, всегда слабевшие в присутствии сильных мира сего, так и норовили подломиться.

– Где документ? – потребовал Сармис.

Мэр выпрямилась и почтительно указала на стол, где Темпл уже приготовил бумаги и перо. Легат закряхтел и с трудом наклонился над столешницей.

– Я подписываю это соглашение от имени Голтуса, поскольку моя рука – рука императора. – С небрежностью, возмутительной в любом другом, он расписался. – Таким образом, дело сделано. Вы теперь стоите на имперской земле и являетесь имперскими подданными под защитой его сиятельного величества! Согретые его милосердием! Подчиненные его законам!

Эхо его голоса еще не стихло, когда легат нахмурился, буто только что заметил наемников. Беспощадный пристальный взгляд, скользнувший по ним и по Димбику, заставил капитана похолодеть.

– Кто эти… люди? – спросил Сармис с убийственной прямотой.

Даже Коска замолчал от торжественности процедуры подписания, но теперь он, к вящему беспокойству своих подчиненных, вновь обрел голос, показавшийся тонким, дребезжащим и даже смешным после внушительных обертонов легата. Но тем не менее, взмахнув наполовину опустошенной бутылкой, он заявил:

– Я – Никомо Коска, капитан-генерал Роты Щедрой Руки и…

– И мы как раз собирались уезжать! – воскликнул Лорсен, вцепившись Старику в локоть.

– Без моего золота? – Коска не сдвинулся с места. – И не подумаю!

Димбику ни капельки не нравилось, как разворачиваются события. Пожалуй, и никому не нравилось. С негромким стуком Балагур бросил кости. В руке одноглазого головореза Мэра, словно по волшебству, возник нож. Этот жест не производил впечатление мирного.

– Довольно! – прошипел Лорсен, теперь схвативший генерала за подмышку. – Когда вернемся в Старикленд, каждый человек получит дополнительное вознаграждение! Каждый!

Суорбрек присел у стойки, желая, по всей видимости, провалиться сквозь пол, и писал, как безумный. Сержант Ког отступил к выходу – у него всегда было отличное чутье на неприятности. Равновесие сил изменилось, и не в лучшую сторону. А ведь Димбик уговаривал Коску подождать, когда подтянутся остальные люди, но старый дурак пер напролом, будто разлив реки. А теперь все шло к тому, что он выбьет предохранительный клин, и начнется кровавая баня.

– Полегче… – Димбик похлопал по плечу одного из арбалетчиков.

– Да срал я на ваше вознаграждение! – ревел Коска, вырываясь из хватки Лорсена и теряя при этом остатки достоинства. – Где мое гребаное золото?

Мэр отступила, прижимая бледную ладонь к груди, но Сармис только сильнее расправил плечи.

– Кто этот наглец?

– Позвольте мне принести извинения, – затараторил Темпл. – Мы…

Сармис ударил его тыльной частью ладони, опрокинув на пол.

– На колени, когда обращаешься ко мне!

Рот Димбика пересох, кровь стучала в висках. Он не желал умирать из-за безумных амбиций Коски. Это казалось вопиющей несправедливостью. Капитан и так поплатился перевязью за участие в сомнительном деле и считал, что с него довольно жертв. Когда-то Димбик услышал истину – самые лучшие солдаты отличаются разумной осторожностью. Еще в те годы, когда начинал карьеру. Поэтому он медленно потянулся к мечу, еще не догадываясь, что будет делать, когда возьмется за рукоять.

– Я не перенесу еще одну потерю! – орал Старик, изо всех сил пытаясь схватиться за свое оружие, чему мешали с одной стороны Лорсен, а с другой – зажатая в кулаке бутылка. – Люди Щедрой Руки! Обнажите…

– Нет! – рявкнул инквизитор, будто дверь захлопнул. – Капитан-генерал Димбик, возьмите предателя Никомо Коску под стражу!

На мгновение повисла тишина.

Пожалуй, не больше, чем один вздох, но казалась она гораздо длиннее. За это время все успели взвесить достоинства и недостатки предложения. Все оценили, на чьей стороне сила. Понимание улеглось в сознании Димбика и, без всяких сомнений, в голове каждого из присутствующих. Один лишь вздох, а все сразу поменялось.

– Слушаюсь, инквизитор, – сказал Димбик.

Два стрелка подняли арбалеты и направили их на Коску. Они выглядели слегка озадаченными, но тем не менее подчинялись.

Балагур поднял взгляд от костей и сказал, нахмурившись:

– Двойка.

Коска, разинув рот, глядел на Димбика.

– Так вот оно как?! – Бутылка выпала из его ослабевших пальцев и покатилась по полу, заливая доски выпивкой. – Вот ты, значит, как?!

– А как должно быть? – ответил капитан. – Сержант Ког!

– Слушаю! – Ветеран шагнул вперед, покоряя всех безукоризненной выправкой.

– Будьте любезны, разоружите мастера Коску, мастера Балагура и мастера Суорбрека.

– На время поездки заковать их в кандалы, – добавил Лорсен. – По возвращении на родину они предстанут перед судом.

– А меня за что? – пискнул Суорбрек с широкими, как блюдца, глазами.

– А почему бы и нет? – Капрал Брайт обыскал писателя и, не найдя никакого оружия, отнял у него карандаш и, бросив на пол, показательно растоптал его каблуком.

– Под стражу? – пробормотал Балагур, неизвестно чему улыбаясь, пока на его запястьях смыкались наручники.

– Я вернусь! – возмущался Старик, разбрызгивая слюни, когда Ког потащил его прочь, преодолевая отчаянное сопротивление. Пустые ножны стучали по ногам. – Смейтесь! Со временем вы поймете – Никомо Коска всегда смеется последним! Я отомщу вам! Я не прощу потерю! Я буду… – Дверь за ним захлопнулась.

– Что это за старый пьянчуга? – спросил Сармис.

– Никомо Коска, ваше превосходительство, – пояснил Темпл, не поднимаясь с колен и прижимая ладонь к окровавленным губам. – Презренный наемник.

– Первый раз слышу… – проворчал легат.

Лорсен низко поклонился, прижимая ладонь к груди.

– Ваше превосходительство, прошу принять мои извинения за вольно или невольно причиненные неудобства, и прежде всего за нарушение границы, и…

– У вас есть восемь недель, чтобы покинуть пределы Империи, – сказал Сармис. – Любой из вас, кто останется внутри наших границ по истечении указанного срока, будет зарыт живьем в землю. – Он смахнул пылинку с нагрудника. – У вас найдется здесь такая вещь, как ванна?

– Конечно, ваше превосходительство, – ответила Мэр, едва не падая ниц. – Мы предоставим вам самую лучшую из того, что имеется. – Сопровождая легата к лестнице, она покосилась на Димбика и прошипела: – Убирайтесь прочь…

Новый капитан-генерал никоим образом не намеревался оспаривать ее предложение. С огромным облегчением он и его люди вывалили гурьбой на улицу и принялись готовить измученных переходом через горы коней к новому путешествию. Взъерошенного Коску подняли на руки и водрузили в седло, откуда он обратился к Димбику:

– Я помню, как нанимал вас. Спившегося, отверженного, не стоящего и гроша ломаного. Я благородно протянул вам руку помощи! – Он попытался проиллюстрировать слова широким жестом, но оковы помешали.

– Времена меняются, – Димбик пригладил челку.

– И это правосудие? Как вам, Суорбрек? Это справедливость? Внимательно смотрите, куда может завести излишнее милосердие! Плоды хорошего воспитания и заботы о преемниках!

– Заткните его кто-нибудь, черт побери, – бросил Лорсен.

Ког, порывшись в седельной сумке, затолкал в рот Коски пару старых носков.

Димбик придвинулся ближе к инквизитору.

– Может, лучше для всех было бы убить их? Среди остальных в Роте у Коски есть немало приверженцев, и…

– Предложение понятное и небезынтересное, но – нет. Взгляните на него. – Презренный наемник и в самом деле представлял собой жалкое зрелище – сгорбленный, со скованными руками, в порванном и криво сидящем плаще. Позолота с нагрудника вся облупилась, выставляя напоказ ржавчину. Морщинистую кожу покрывали старческие пятна и сыпь. Изо рта свисал один из носков Кога. – Человек прошлого, если когда-то был человеком. В любом случае, дорогой мой капитан-генерал… – Димбик расправил плечи и одернул мундир. Он просто пьянел, когда его называли этим словом. – Нам нужен кто-то, на кого можно повесить обвинения.

Несмотря на ноющую боль в животе, ломоту в коленях, пот, стекающий под броней, он стоял с прямой спиной, непоколебимый, словно могучий дуб, пока последний из наемников не скрылся в тумане. Разве великий легат Сармис, безжалостный полководец, непобедимый генерал, правая рука императора, которого страшились во всех уголках Земного Круга, мог показать хотя бы малейшую слабость?

Мучения длились едва ли не целое столетие, пока на балкон не вышли Темпл и Мэр, которая произнесла долгожданные слова:

– Они уехали.

Он осел всем телом, издавая стон, вырвавшийся из глубины души. Сбросил смешной шлем, трясущейся рукой вытер пот со лба. Вряд ли за все годы выступлений на театральной сцене он носил более неудобный костюм. И никаких букетов цветов из рук восторженных поклонников, которые усеивали широкую сцену Адуи после каждого представления, где он выступал в образе Первого Мага, но от этого удовлетворение отлично сыгранной ролью не стало меньше.

– Я же говорил, что мне предстоит еще одно самое лучшее представление! – воскликнул Лестек.

– И оно вам удалось, – сказала Мэр.

– Вы оба вполне пристойно для любителей подыграли мне. Смею заметить, что в театре вас ждало бы неплохое будущее.

– А обязательно нужно было бить меня? – спросил Темпл, трогая рассеченную губу.

– Кто-то же должен был… – пробормотала Мэр.

– Задайте себе вопрос: ударил бы вас великий и ужасный легат Сармис? Вот его и вините в своих страданиях, – ответил Лестек. – Мастерство в мелочах, мой мальчик. В каждой мелочи! Нужно полностью погружаться в роль. Так я обычно и поступаю. Следует поблагодарить мой маленький легион, прежде чем люди разойдутся. Мой успех – успех всей труппы.

– Для пяти плотников, трех разорившихся старателей, цирюльника и пьяницы они довольно неплохо справились с ролью почетного караула, – заметил Темпл.

– Пьяница отмылся весьма тщательно, – сказал Лестек.

– И отличный замысел, – добавила Мэр.

– Это в самом деле сработало? – Шай Соут, хромая, подошла к ним и прислонилась к дверному косяку.

– Я же говорил, что сработает, – заверил ее Темпл.

– Но, по-моему, ты сам в это не верил.

– Не верил, – признался он и поглядел в небо. – Наверное, Бог все-таки существует.

– А вы рассчитываете, что они поверят в нашу выдумку? – спросила Мэр. – Ну, после того как соединятся с оставшейся частью Роты и хорошенько все обдумают.

– Люди верят в то, во что хотят верить, – возразил Темпл. – Коска повержен. А его ублюдки мечтают отправиться домой.

– Победа культуры над дикостью! – провозгласил Лестек, стряхивая пыль с плюмажа.

– Победа – порядка над хаосом, – сказал Темпл, обмахиваясь поддельным соглашением.

– Победа лжи, – проговорила Мэр. – Достигнутая чудом.

Шай Соут пожала плечами и высказалась со свойственной ей манерой упрощать:

– Победа это просто победа.

– Совершенно верно! – Лестек глубоко вдохнул через нос, превозмогая боль, а потом с осознанием близкого конца – или, возможно, благодаря этому осознанию – выдохнул с чувством глубокого удовлетворения. – Когда я был помоложе, то меня мутило от счастливых финалов постановок. Теперь можете называть меня слюнтяем, но с возрастом я стал ценить их гораздо больше.

Цена

Шай зачерпнула пригоршню воды и плеснула в лицо, застонав от холода – почти ледяная. Потерла кончиками пальцев воспаленные веки, ноющие от боли щеки, разбитые губы. Постояла, наклонившись над миской и разглядывая едва заметное, дергающееся отражение. Вода слегка порозовела. Трудно сказать, где именно кровило. Минувшие месяцы ее часто колотили, как настоящего бойца за вознаграждение. Вот только без вознаграждения.

Вокруг одного предплечья остался шрам от ожога веревкой, на другом – длинный порез, все еще кровоточащий через повязку. Руки изрезаны со всех сторон, ногти поломаны, на костяшках кулака засыхали струпья. Шай потрогала шрам под ухом, оставленный на память духолюдом на равнинах. И ему едва не досталось ухо целиком. Она ощущала шишки и ссадины на черепе, царапины на лице – Шай уже не помнила, как получила большинство из них. Ссутулившись и опустив плечи, она прислушивалась к бесчисленным ранам, ссадинам и ушибам, словно к хору противных тоненьких голосов.

Дети играли на улице, в пределах видимости. Маджуд раздобыл им новую одежду – темную курточку со штанами и рубаху для Пита и зеленое платье со шнуровкой на рукавах для Ро. Шай никогда не смогла бы позволить себе такую покупку. Их можно было бы принять за наследников какого-нибудь богача, если бы не бритые головы, только-только начавшие обрастать пушком. Карнсбик показывал Ро свою новую недостроенную мануфактуру, сопровождая восторженный рассказ широкими жестами, а она внимательно слушала и кивала. Пит в это время пинал камень по земле.

Шай подавилась смехом и снова плеснула воду в лицо. Если твои глаза мокрые, то никто не заметит слез. Хотя она должна была бы прыгать от радости. Они все-таки вернули детей, несмотря на препятствия, трудности, разногласия.

Но она могла думать лишь о цене.

Погибли люди. Кое по кому она будет скучать, но по большинству – нет. Некоторых она могла отнести к злым, но ведь не бывает зла, возникшего само по себе? Теперь все они мертвые и, следовательно, не могут повредить, не могут поблагодарить, не могут ошибаться. Люди, которые всю жизнь совершали какие-то поступки, вырваны из мира и возвращены в прах. Санджид и его духолюды. Папаша Кольцо и его приспешники. Ваердинур и его Народ Дракона. Лиф лег в землю на равнинах, Грега Кантлисс исполнил танец висельника, а Брачио получил смертельную стрелу…

Она долго и с усилием терла лицо полотенцем, будто пыталась избавиться от воспоминаний. Но они застряли в голове крепко-накрепко. Или вытатуированы там, как призывы к борьбе на руках у мятежников Корлин.

Была ли в этом ее вина? Неужели это она закружила карусель, отправившись сюда, как падающий по склону камешек вызывает целый оползень? Или вина Кантлисса? Или Ваердинура? Или Лэмба? А может, совместная вина? Голова ее раскалывалась, но Шай не переставала искать корень вины, подобно тому, как старатель упорно просеивает песок на дне ручья. Но ковырять воспоминания – все равно что отдирать подсохший струп. И тем не менее, оставив события позади, она не могла заставить себя успокоиться и прекратить оглядываться.

Приковыляв к кровати, она села под скрип старых пружин, обхватила себя руками, морщась и дергаясь от воспоминаний, настолько ярких, словно они плыли перед ее глазами прямо сейчас.

Кантлисс, который бил ее головой о ножку стола. Нож ее впивается в податливую плоть. Кровавый плевок на ее лице. Поступки, вызванные необходимостью. Борьба с обезумевшим духолюдом. Лиф с отрезанными ушами. Голова Санджида, упавшая с глухим стуком. Это были они или они были ею? Девочка, в которую он стреляла, немногим старше Ро. Стрела, воткнувшаяся в лошадь, падающий всадник. И никакого выбора, ведь у нее не было выбора. Лэмб, швыряющий ее на стену, лопнувший череп Ваердинура, вспышка, и вот она уже летит с опрокидывающегося фургона… И снова, снова, снова…

Шай дернулась, услыхав стук, и промокнула глаза перевязанной рукой.

– Кто там?

Приходилось прилагать кучу усилий, чтобы голос звучал буднично.

– Ваш стряпчий. – Темпл шагнул в открытую дверь, сохраняя, как обычно, серьезное выражение, но Шай никак не могла понять, когда он притворяется. – Ты в порядке?

– Бывали времена и полегче.

– Могу чем-то помочь?

– Полагаю, поздновато тебя просить, чтобы ты удержал фургон на дороге?

– Да, немного. – Он подошел и присел на кровать рядом. Это не доставило неудобства. Да и какое может быть неудобство между людьми, столько пережившими вместе. – Мэр хотела тебя видеть. Она говорит, что мы приносим несчастье.

– Тут с ней не поспоришь. Я удивляюсь, что она не прибила тебя.

– Боюсь, еще не поздно.

– Надо просто чуть-чуть подождать. – Шай заворчала, сунув ногу в сапог, и попыталась определить – болит ли лодыжка так, как раньше? Нога болела достаточно, чтобы оставить попытки. – Пока Лэмб не вернется.

Темпл долго молчал, вместо того чтобы спросить: «Ты веришь, что он вернется?». В конце концов кивнул, будто и сам свято верил в возращение северянина. Шай была ему благодарна за поддержку.

– А куда ты собралась ехать?

– В этом-то и вопрос. – Новая жизнь на западе не слишком отличалась от старой жизни на востоке. Разбогатеть никакой возможности. Ну, по крайней мере такой, чтобы могла воспользоваться обычная женщина. И уж во всяком случае, детям здесь делать нечего. Раньше Шай не думала, что работа на ферме – удачное вложение сил и средств, а вот теперь сомневалась. – Думаю, в Ближнюю Страну. Жизнь там нелегка, но я не стремилась искать пути полегче.

– Я слышал, Даб Свит и Кричащая Скала собирают новое Братство для поездки назад. С ними отправляется Маджуд, которому нужно заключить кое-какие сделки в Адуе. И лорд Ингелстед тоже.

– Теперь, если нападут духолюды, его жена запилит их до смерти.

– Она остается. Я слышал, она за бесценок купила гостиницу Камлинга.

– Хорошая сделка.

– Через неделю Братство выдвигается на восток.

– Прямо сейчас? Но ведь погода еще не наладилась.

– Свит говорит – самое время. А то потом реки начнут разливаться, а духолюды опять озвереют.

Шай вздохнула. Как бы ей ни хотелось поваляться годик или два на кровати, жизнь редко шла навстречу ее желаниям.

– Может, и я запишусь.

Темпл глянул на нее исподлобья. Почти взволнованно.

– А можно и мне… присоседиться?

– Я же не смогу тебя отговорить, да?

– А хочешь?

– Нет, – ответила она, поразмыслив. – Может, понадобится человек, чтобы гнать стадо коров. Или прыгать из окна. Или вести по дороге фургон, набитый золотом.

– Так получилось, что я достиг мастерства в этих трех занятиях, – напыжился он. – Тогда я поговорю со Свитом и скажу ему, что мы участвуем. Но, как мне кажется, он не столь высокого мнения о моих талантах, как ты, поэтому… потребует взноса за участие в Братстве.

Они переглянулись.

– А ты опять на мели?

– Ты не дала мне времени собраться. Я бежал в том, в чем был.

– Тебе повезло, что я всегда готова помочь. – Шай вытащила из кармана несколько старинных монет, которые взяла, когда фургон мчался по плоскогорью. – Этого хватит?

– Я думаю, да. – Темпл взял монеты двумя пальцами, но Шай не спешила их отпускать.

– Будем считать, что ты опять должен мне двести марок.

– Ты пытаешься меня обидеть? – глянул он в упор.

– Я могу это сделать с первого раза. – Шай разжала пальцы.

– Мне кажется, человек должен заниматься тем делом, которое у него получается лучше всего. – Темпл улыбнулся, щелчком подбросил одну монетку и поймал ее. – Похоже, мне лучше всего удается залазить в долги.

– Вот что я скажу. – Она схватила со стола початую бутылку и сунула ее в карман. – Плачу тебе марку, если поможешь мне спуститься.

На улице шел снег с дождем, коричневый от дыма, который изрыгали трубы Карнсбика. Его работники возились в грязи на противоположной стороне. Темпл подвел Шай к перилам, и она оперлась о них. Забавно… Ей совсем не хотелось, чтобы он уходил.

– Мне скучно, – сказал Пит.

– Однажды, молодой человек, ты поймешь, что скука – это роскошь. – Темпл протянул ему руку. – Почему бы тебе не помочь мне отыскать знаменитого первопроходца и разведчика Даба Свита? Возможно, мы найдем имбирный пряник для тебя. Недавно я получил богатое наследство.

– Ладно!

Темпл поднял мальчика на плечи, и они пошли от крыльца, переходя на рысцу. Пит трясся и хохотал.

Темпл определенно умел ладить с детьми. Лучше, чем сама Шай, это уж точно. Она пропрыгала к скамейке перед зданием и села, вытянув ноги и откинувшись на спинку. Тихонько поворчала, ощущая, как расслабляются мышцы, а потом вытащила пробку из бутылки с тем самым «чпоканьем», от которого рот наполняется слюной. Как приятно ничего не делать. Ни о чем не думать. Шай полагала, что может отдохнуть.

Слишком усердно она работала в минувшие месяцы.

Она опустила бутылку, глядя на улицу. Обжигающая, но не слишком, жидкость скатилась из рта в желудок. Через завесу дыма и дождя проглянул силуэт всадника. Конь шел неторопливым шагом, человек сидел в седле сильно ссутулившись. Когда подъехал ближе, то стало видно – он крупный, старый и весь избитый. Плащ порван, измаран и кое-где обгорел. Шляпу путешественник потерял, поэтому выставил напоказ щетку седых волос, слипшихся от крови и грязи. Лицо его покрывали пятна копоти, синяки и подсохшие корки ссадин. Шай сделала второй глоток.

– А я все ждала – когда же ты появишься.

– Хватит, дождалась, – проворчал Лэмб, останавливая древнюю клячу, которая выглядела готовой сдохнуть, если придется сделать хоть шаг. – Как дети?

– Более-менее.

– А у тебя как дела?

– Не могу припомнить, когда я последний раз была в полном порядке, но жива пока еще. А ты как?

– Где-то так же… – Скрипнув зубам, он соскочил с лошади, даже не озаботившись привязать ее. – Могу о себе сказать одно – я выжил.

Он, держась за ребра, приковылял к крыльцу, глянул на скамейку, потом на меч и, сообразив, что не сможет сесть с оружием, принялся возиться с застежкой. Его кулаки покрывала корка запекшейся крови, два пальца, обмотанные тряпкой, не сгибались.

– Вот мать твою…

– На!

Шай наклонилась и одним движением расстегнула пряжку. Лэмб снял пояс вместе с ножнами и мечом, огляделся – куда бы положить, но не нашел и бросил оружие на доски. Сел рядом с Шай и вытянул ноги рядом с ее ногами.

– Савиан? – спросила она.

Лэмб легонько покачал головой. Казалось, будто каждое движение причиняет ему боль.

– Где Коска?

– Уехал. – Шай передала ему бутылку. – Темпл зазаконил его до упаду.

– Зазаконил?

– С малой помощью Мэра и заключительным представлением наилучшего качества.

– Ну, я так не смог бы. – Лэмб от души глотнул из горлышка и вытер распухшие губы, глядя на мануфактуру Карнсбика. Чуть в стороне над дверями бывшего игорного дома приколачивали вывеску «Валинт и Балк, банкиры». Лэмб снова отпил. – Времена меняются, это точно.

– Чувствуешь, что не поспеваешь?

Он покосился заплывшим, налитым кровью глазом и вернул бутылку.

– С некоторых пор.

Они сидели, глядя друг на друга, как двое выживших после обвала.

– Что там было, Лэмб?

Он открыл рот, раздумывая, с чего бы начать, но потом всего лишь пожал плечами, производя впечатление еще более избитого и уставшего, чем Шай.

– А это имеет значение?

К чему слова, когда и так все понятно. Она подняла бутылку.

– Нет. Думаю, не имеет.

Последние слова

– Все, как в прежние времена, верно? – воскликнул Даб Свит, с улыбкой озирая покрытые остатками снега окрестности.

– Только холоднее, – ответила Шай, кутаясь в новый плащ.

– И шрамов больше, – добавил Лэмб, трогая розовую кожу на месте новоприобретенных украшений лица и морщась.

– И куча новых долгов, – похлопал Темпл по пустым карманам.

– Отряд проклятых нытиков, – хихикнул Свит. – Вы живы – прекрасно! Вы отыскали детей – замечательно! А вокруг расстилается Дальняя Страна! Отличный итог, как по мне.

Лэмб щурился на горизонт. Шай негромко проворчала, вроде бы соглашаясь. Темпл улыбнулся себе под нос и запрокинул лицо, подставляя его солнцу, так чтобы лучи, пробиваясь сквозь веки, отсвечивали светло-алым. Да, он жив. Да, он свободен. Пускай залез в долги глубже, чем обычно, но в целом итог вполне утешительный. Если Бог существует, то он – добродушный папенька, прощающий все, независимо от того, насколько Его дети погрязли в грехе.

– Похоже, наш давний приятель Бакхорм процветает, – сказал Лэмб, когда они въехали на верхушку холма и увидели внизу ферму.

Продуманная постройка недалеко от ручья. Несколько срубов, выглядевших весьма надежно – размещены квадратом, узкие окна, – крепкий забор из заостренных кольев и деревянная вышка в два человеческих роста высотой у ворот. Вполне цивилизованно и обеспечивает безопасность обитателей. Дымок уютно вылетал из печных труб, устремляясь к небу. Долина вокруг, насколько мог видеть Темпл, заросла высокой зеленой травой с проплешинами снега кое-где. По ней бродили бурые коровы.

– Кажется, у него есть лишний скот на продажу, – заметила Шай.

Свит приподнялся в стременах, внимательно рассматривая ближайшую корову.

– Очень неплохой нагул. Надеюсь, я попробую их.

Рогатая скотина подозрительно оглянулась, по всей видимости, не восхищенная этой идеей.

– Может, стоило бы купить несколько лишних? – предложила Шай. – Соберем стадо и отгоним его в Ближнюю Страну.

– А ты так и высматриваешь прибыль, верно? – восхитился Свит.

– А почему бы не повысматривать? Тем более с нами один из самых лучших гуртовщиков в мире. И почему-то он скучает без дела.

– О, Боже… – прошептал Темпл.

– Бакхорм!!! – проревел Свит, когда они вчетвером подъехали к ферме. – Ты где?

Никакого ответа. Ворота оставались приоткрытыми и поскрипывали петлями на легком ветру. И тишина, время от времени нарушаемая лишь мычанием коров.

– Что-то не так… – Меч Лэмба с негромким шелестом покинул ножны.

– Точно, – согласился Свит, пристраивая арбалет поперек седла и вкладывая болт в желобок.

– Несомненно. – Шай сняла лук с плеча и вытащила стрелу из колчана.

– О, Боже, – прошептал Темпл, убеждаясь, что в ворота, под хруст ломаемой копытами подмороженной грязи, он проезжает последним.

Когда же это все закончится? Он пристально вглядывался в двери и окна, ожидая появления кого угодно – шайки разбойников, орды духолюдов или дракона Ваердинура, выбравшегося из-под земли в поисках украденного золота и горящего жаждой мести.

– Где мое золото, Темпл?

Лучше было бы повстречать дракона, чем столкнуться лицом с этим ужасным призраком, который стоял, наклонив голову, в дверном проеме дома Бакхорма и щурился на свет. Никто иной, как презренный наемник Никомо Коска.

Его щегольской наряд изрядно претерпел, превратившись в грязное тряпье, ржавый нагрудник куда-то пропал, на засаленной рубахе осталось всего две пуговицы, в штанине зияла прореха, обнажая длинную и тощую белую лодыжку. От великолепной шляпы осталось одно лишь воспоминание. Небогатые пряди седых волос, которые он отращивал, дабы прикрыть усыпанную старческими пятнами кожу черепа, торчали дыбом. Сыпь налилась и побагровела, украшенная следами расчесов, и, словно плесень на тюремной стене, расползлась вширь, на шелушащиеся щеки воскового оттенка. Пальцы, сжимавшие косяк, дрожали, колени дрожали. И вообще, больше всего Никомо Коска походил на труп, вырытый на кладбище и поднятый к жизни неким чудовищным ритуалом.

Он вперил сверкающий безумный взгляд в Темпла и похлопал по эфесу меча. Единственный символ былой славы, который Старику удалось сберечь.

– Напоминает концовку дрянного романа, а, Суорбрек? – Писатель выполз из темноты позади Коски, столь же замызганный, а вдобавок босой, одна линза очков треснула. Он потирал одну об другую пустые ладони. – Заключительное явление главных злодеев!

Суорбрек облизал губы и промолчал. Возможно, он не смог определиться, кого же следует считать злодеями в сложившемся положении.

– Где Бакхорм? – спросила Шай, натягивая лук и прицеливаясь в Коску. Биограф, заметив ее движение, сжался и попытался прикрыться генералом.

Но Старик не слишком испугался.

– Насколько я понял, гонит коров в Надежду вместе с тремя старшими сыновьями. Хозяйка дома здесь, она в глубине апартаментов, но, к сожалению, не может лично встретить гостей. Она слегка связана… – Он облизал потрескавшиеся губы. – Я даже не думаю, что кто-то из вас предложит мне выпить…

– Я оставила свою бутылку в Братстве. – Шай мотнула головой в сторону запада. – Обычно, оказавшись у меня в руках, она тут же пустеет.

– Я всегда сталкивался с такой же неприятностью, – согласился Коска. – Я бы попросил кого-нибудь из моей Роты сгонять за выпивкой, но благодаря ужасающему искусству мастера Лэмба и закулисным махинациям мастера Темпла, мой отряд серьезно уменьшился.

– Вы тоже приложили к этому руку, – ответил Темпл.

– Конечно. Проживи достаточно долго, и ты увидишь, как рушится созданное тобой. Но у меня в рукаве есть еще несколько карт. – Коска пронзительно свистнул.

Двери хлева распахнулись, и во внутренний двор вышли, переминаясь и испуганно озираясь, несколько младших детей Бакхорма. На их щеках блестели слезы. Подгонял их сержант Балагур. Цепь с пустым наручником свисала с его шеи, а второй все еще охватывал толстое запястье. Лезвие тесака опасно сверкало на солнце.

– Привет, Темпл, – сказал он, не выказывая больше чувств, чем если бы они встретились за стойкой какой-нибудь забегаловки.

– Привет, – прохрипел Темпл.

– И Хеджес был столь любезен, что решил присоединиться к нам, – Коска ткнул дрожащим пальцем над их головами. Трудно сказать, куда он хотел показать.

Оглянувшись, Темпл заметил черный силуэт на привратной башенке. Самопровозглашенный герой сражения при Осрунге нацелил арбалет во двор.

– Мне правда жаль! – крикнул он.

– Если тебе жаль, можешь убрать арбалет! – прорычала Шай.

– Я всего лишь хочу свою долю, – ответил Хеджес.

– Я тебе такую долю выдам, что охренеешь, вероломный…

– Может, мы сможем поговорить о наших долях после того, как вы отдадите украденные деньги? – предложил Коска. – Ну, в качестве первого шага я, как это обычно принято, предлагаю вам бросить оружие.

Шай сплюнула сквозь зубы.

– Да пошел ты! – Наконечник ее стрелы не отклонился ни на волосок.

Лэмб поворочал головой вправо-влево.

– Мы как-то не слишком придерживаемся принятых обычаев.

– Сержант Балагур! – нахмурился Коска. – Если на счет пять они не бросят оружие, убейте кого-нибудь из детей.

Балагур перехватил поудобнее рукоять тесака.

– Которого из них?

– Да какое мне дело? Сам выбирай.

– Я бы не хотел.

Коска закатил глаза.

– Самого большого, и не морочь голову. Я что, должен заниматься каждой мелочью?

– Я хотел сказать, что…

– Раз! – выкрикнул Старик.

Никто даже не попытался избавиться от оружия. Напротив, Шай привстала в стременах, прищурившись.

– Если кто-то из детей умрет, ты будешь следующим.

– Два!

– А потом ты! – Голос героя-полководца Хеджеса взлетел ввысь, несмотря на напуганные нотки.

– А потом вы все, – прорычал Лэмб, приподнимая тяжелый меч.

Суорбрек выглянул из-за плеча Коски, показывая Темплу пустые ладони. Писатель как бы хотел сказать: ну что при таких обстоятельствах могут поделать разумные люди?

– Три!

– Постойте! – крикнул Темпл. – Просто… постойте, черт побери!

Он спрыгнул с коня.

– Что ты задумал, черт побери? – зашипела Шай из-за лука.

– Выбираю трудный путь.

Темпл медленно пересек двор, попирая сапогами землю и разбросанную солому. Ветер шевелил его волосы, а дыхание застывало в груди. Он не сумел идти с улыбкой, как Кадия, выкупивший жизни учеников ценой своей жизни, навстречу Едокам, когда среди ночного мрака черные фигуры ворвались в Великий Храм. Это потребовало бы слишком большого усилия, как если бы он вздумал преодолеть ураган. Но он все-таки шел.

Солнце, обнаружив просвет в облаках, бросило лучи вниз, заставив сверкать с болезненной яркостью каждый клинок, каждый наконечник. Темпл отчаянно трусил. Задавался вопросом, не обмочится ли от страха на следующем шаге. Этот путь не был легким. Можно сказать, был нелегким. Но он правильный. Если Бог существует, то он, как беспристрастный судья, должен проследить, чтобы каждый человек получил, то, что заслуживает. Потому Темпл опустился на колени в жидкую грязь и навоз перед Коской. Глядя в налитые кровью глаза Старика, подумал – сколько же людей тот убил за время долгой карьеры наемника?

– Что ты хочешь? – спросил Темпл.

– Мое золото, само собой, – нахмурился бывший главнокомандующий.

– Мне очень жаль, – сказал Темпл, не кривя душой. – Но его нет. Оно у Контуса.

– Контус погиб.

– Нет. Вы схватили не того. Контус забрал золото и уже не отдаст.

Темпл не пытался изображать искренность. Он просто смотрел в старческое лицо Коски и говорил правду. Несмотря на страх и неизбежность смерти, на ледяную воду, которая просачивалась через штанины, он чувствовал облегчение.

Повисла тишина, грозившая разродиться смертью. Коска смотрел на Темпла, Шай на Коску, Хеджес на Шай, Свит на Хеджеса, Балагур на Свита, Лэмб на Балагура, а Суорбрек на всех сразу. Все напряжены, все наготове, все затаили дыхание.

– Ты предал меня, – сказал Коска.

– Да.

– После всего, что я для тебя сделал.

– Да.

Трясущиеся пальцы Старика поползли к рукояти меча.

– Я должен тебя убить.

– Наверное, – вынужденно признал Темпл.

– Мне нужно мое золото, – сказал Коска, но с легчайшим оттенком неуверенности в голосе.

– Это не ваши деньги. И никогда вашими не были. Почему вы хотите ими завладеть?

– Ну, так… – Коска моргнул, неопределенно взмахнул рукой. – Мне они пригодились бы, чтобы вернуть мое герцогство…

– Когда оно у вас было, вы его не берегли.

– Но… деньги…

– Вы же не любите деньги. Как только они появляются, вы ими сорите.

Коска открыл было рот, чтобы опровергнуть это утверждение, но вынужденно признал его правоту. Так он и стоял, сутулый, дрожащий, покрытый коростой, казавшийся старше даже своих немалых лет, и смотрел на Темпла, как будто видел его впервые.

– Иногда… – пробормотал он. – Мне кажется, что ты совсем на меня не похож.

– Стараюсь. Так чего вы хотите?

– Я хочу… – Старик покосился на детей и Балагура, который стоял с тесаком в одной руке, а ладонь другой опустил на плечо старшего. Потом на Лэмба с обнаженным мечом, мрачного, как могильщик. Потом на Шай и стрелу, нацеленную ему в грудь. Потом на Хеджеса, направившего арбалет на нее. Костлявые плечи Коски опустились. – Я хочу еще одну попытку. Хочу начать с начала… Правильно начать. – Слезы выступили на его глазах. – Почему все так неправильно, Темпл? У меня была множество возможностей. Я их растратил впустую. Упустил, как песок сквозь пальцы. Так много потерь…

– В большинстве из них вы сами виноваты.

– Конечно, – Коска прерывисто вздохнул. – И это обиднее всего. – Он потянулся за мечом… и не обнаружил его на месте. Озадаченно спросил: – А где мой… о-о-о…

Клинок появился из его груди. В равной мере удивленные, Темпл и Коска смотрели на меч. Солнце сверкало на лезвии, кровь стремительно напитывала рубашку. Суорбрек, отпустив рукоятку, пятился с открытым ртом.

– О… – сказал Коска, падая на колени. – Вот как…

Темпл услыхал, как позади щелкнула тетива. И тут же вторая. Он неуклюже обернулся, упав на один локоть в навоз.

Хеджес стонал. Арбалет выпал из его руки. Болт торчал из ладони другой. Свит опустил свой арбалет, сперва потрясенный, а потом весьма довольный собой.

– Я убил его… – промямлил Суорбрек.

– В меня попали? – спросила Шай.

– Жить будешь, – сказал Лэмб, указывая на болт Хеджеса, застрявший в луке седла.

– Мои последние слова… – Со слабым стоном Коска упал в грязь рядом с Темплом. – У меня были приготовлены замечательные слова… И где же они теперь? – Он ослепительно улыбнулся, как мог лишь он один, озаряя благодушием морщинистое лицо. – Ах, да! Вспомнил…

И умер.

– Он мертв, – сказал Темпл охрипшим голосом. – Больше разочарований не будет.

– Ты был последним, – сказал Балагур. – Говорил же я ему – в тюрьме будет лучше. – Он бросил тесак на землю и похлопал по плечу сына Бакхорма. – Вы четверо, можете бежать к матери.

– Вы попали в меня! – орал Хеджес, сжимая скрюченную руку.

Суорбрек поправил поломанные очки, словно с трудом владел собой.

– Какое мастерство!

– Я целился в грудь, – прошептал разведчик.

Писатель осторожно обошел тело Коски.

– Даб Свит, могу ли я переговорить с вами о книге, которую я задумал?

– Прямо сейчас? Не вижу смысла…

– Щедрая доля с прибыли могла бы помочь.

– …отказывать вам.

Холодная вода напитывала ткань, из которой были пошиты штаны Темпла, сжимая его задницу в ледяном объятии, но он понял вдруг, что не может пошевелиться. Так бывает, когда только что находился на волосок от смерти. Особенно если перед этим вы потратили большую часть жизни, чтобы бегать от любой опасности.

Балагур подошел к нему и, глядя на тело Коски, спросил:

– Что мне теперь делать?

– Я намерен создать широчайшее полотно освоения и покорения Дальней Страны, – болтал Суорбрек. – Роман века! И ваша судьба пройдет там красной линией.

– Это хорошо, что я буду красной линией, – согласился Свит. – А что такое красная линия?

– Моя рука!.. – орал Хеджес.

– Тебе еще повезло, что не в голову, – ответил ему Лэмб.

Откуда-то из глубины дома доносился радостный плач детей Бакхорма, наконец-то воссоединившихся с матерью.

«Хорошие новости, – подумал он. – Достойный итог».

– Мои читатели будут восхищены вашими героическими подвигами!

– Я уже восхищена, – фыркнула Шай. – Никто на востоке не сравнится с тобой по героическому количеству газов в кишечнике.

Темпл наблюдал за бегущими облаками. Существует Бог или нет, мир не изменится.

– Я настаиваю на исключительной точности. Никаких преувеличений! Правда, дорогой мой Даб Свит, лежит в основе величайших произведений искусства.

– В мыслях не имел сомневаться. А слыхали вы, как я убил большого бурого медведя при помощи двух вот этих самых рук?

Самый трусливый трус

Ничего здесь не оставалось таким, как Шай помнила. Все измельчало. Все поблекло. Все изменилось. Какие-то новые люди построили дом там, где стояла их ферма. И новый хлев тоже. Распахали несколько участков, и посев дал недурные всходы. Вокруг дерева, на котором повесили Галли и у корней которого была могила матери Шай, росли цветы.

Они долго сидели верхом, хмуро глядя в долину. Наконец Шай сказала:

– Странно, что я верила, будто все так и останется, как мы бросили.

– Времена меняются, – отозвался Лэмб.

– Хорошая ферма, – сказал Темпл.

– Нет, не хорошая, – возразила Шай.

– Спустимся?

– Зачем? – Шай развернула коня.

Волосы Ро отросли и напоминали копну. Однажды утром она схватила бритву Лэмба, намереваясь побрить череп, но вместо этого долго сидела у воды, сжимая в пальцах чешуйку дракона и вспоминая Ваердинура. Она не могла представить его лицо. Его голос. Учение Создателя, которое он так старательно ей втолковывал. Как она могла забыть все так быстро? В конце концов Ро отложила бритву и позволила волосам расти.

Времена меняются, не так ли?

Они менялись и в Сквордиле. Много земли теперь было раскорчевано, вспахано и засеяно. Везде новые дома и новые лица. Люди проезжали мимо или останавливались, занимаясь самыми различными ремеслами.

Не всем везло. Клэй куда-то подевался, и его лавкой теперь заправлял вечно пьяный полудурок. Товары закончились, крыша прохудилась. Шай при помощи золотой имперской монеты и дюжины бутылок дешевого пойла убедила его уступить ей заведение, как приносящее прибыль дело. Почти приносящее. Со следующего утра они впряглись в работу, словно наступил последний день творения. Шай торговалась беспощадно, как палач. Пит и Ро хохотали, посыпая друг друга пылью. Лэмб и Темпл стучали молотками, плотничая. Прошло совсем немного времени, и дом стал похож на прежний и привычный. Даже больше, чем Ро думала.

Правда, иногда она вспоминала горы и плакала. А Лэмб продолжал носить меч. Тот, который он забрал у ее отца.

Темпл снял комнату через дорогу и прибил над дверью вывеску: «Темпл и Кадия. Договора, соглашения и плотницкие работы».

– Этот Кадия нечасто здесь бывает, да? – усмехнулась Ро.

– И не будет, – ответил законник. – Но иногда нужен кто-то, на кого можно свалить вину.

Он начал оказывать услуги, используя опыт и знания законника, которые для большинства людей не отличались от волшебства, но тем не менее пользовались спросом. Иногда ночью, заглянув в его окно, дети видели, как он водит пером по бумаге при свечах. Случалось, что Ро заходила к нему в гости и слушала рассказы о звездах, о Боге, о древесине, о законах, о разных дальних краях, куда его заносила судьба, о наречиях, которые девочка никогда прежде не слышала.

– Кому нужен учитель? – удивлялась Шай. – Меня учили ремнем.

– Потому так и выучили, – возразила Ро. – А он много знает.

– Для мудреца он чертовски глуп, – фыркнула Шай.

Но однажды ночью Ро проснулась и, выглянув во двор, увидела их целующимися. При этом Шай обнимала Темпла, что заставляло усомниться в ее рассуждениях о его непроходимой глупости.

Иногда они ездили по округе – каждую неделю появлялись новые фермы, новые дома – и торговали. Пит и Ро тряслись в фургоне рядом с Шай, а Лэмб ехал рядом верхом, придерживая меч и хмуро глядя по сторонам.

– Нет поводов для беспокойства, – сказала однажды Шай.

– Вот это меня и беспокоит, – ответил он.

Однажды они вернулись ближе к вечеру. Солнце клонилось к закату, по небу бежали длинные розоватые облака. То и дело налетал ветерок, вздымая пыль на дороге и заставляя скрипеть ржавый флюгер. Никаких новых Братств, въезжающих в город. Тишина и спокойствие. Где-то смеялись дети. Старушка поскрипывала креслом-качалкой на крыльце. А у коновязи стояла лошадь, незнакомая Ро.

– Некоторые дни особо удаются, – сказала Шай, оглядываясь на пустой фургон.

– А некоторые – нет, – закончила Ро за нее.

В лавке царила безмятежность. Вист негромко храпел на стуле, закинув сапоги на прилавок. Шай сбросила его ноги и тем самым разбудила.

– Все в порядке? – спросила она.

– Какой неспешный день, – проворчал старик, протирая глаза.

– У тебя все дни неспешные, – ответил Лэмб.

– Можно подумать, твои стремительные до чертиков. Тебя ждут. Он сказал, что у него к тебе дело.

– Меня ждут? – спросила Шай, а Ро услыхала шаги на заднем дворе.

– Нет, Лэмба. Как там тебя зовут?

Отодвинув свисающий моток веревки, на свет вышел человек. Плечистый и рослый, голова едва не касалась невысоких перил. На поясе меч с крестовиной из матового серого металла, очень похожий на оружие Лэмба. Или на оружие отца Ро. Лицо незнакомца обезображивал длинный шрам, а пламя свечи отражалось в глазе. В серебряном глазе, блестящем, как зеркало.

– Кол Трясучка меня зовут, – проговорил он негромко, с хрипотцой, от которой волосы на голове Ро зашевелились.

– Что у тебя за дело? – пробормотала Шай.

Трясучка смотрел на руку Лэмба, на культю недостающего пальца.

– Ты же догадался, что у меня за дело, правда?

Мрачный и спокойный Лэмб кивнул.

– Если ты приперся сюда за неприятностями, ты огребешь их по полной! – хрипло прокаркала Шай. – Слышишь меня, ублюдок? После всего, что мы вынесли…

Лэмб легонько похлопал ее по предплечью. Тому самому, где змеился шрам.

– Все хорошо.

– Хорошо будет, когда мой нож…

– Не ввязывайся, Шай. Это – старинный долг, который надо отдавать. Их всегда надо отдавать. – Он заговорил с Трясучкой на северном наречии. – Что бы ни было между нами, их это не касается.

Кол посмотрел на Шай, на Ро… Казалось, в его живом глазу плескалось чувств не больше, чем в металлическом.

– Это их не касается. Выйдем?

Он спустились с крыльца перед лавкой. Не быстро и не медленно, соблюдая дистанцию и не сводя друг с дружки взглядов. Ро, Шай, Вист и Пит вышли за ними и замерли кучкой безмолвных наблюдателей.

– Лэмб, да? – сказал Трясучка.

– Имя как имя, не хуже других.

– О нет, не скажи. Тридуба, Бетод и Виррун из Блая позабыты. Но люди все еще слагают песни о тебе. Как ты думаешь, почему?

– Потому, что люди глупы.

Ветер громко хлопнул незапертой ставней. Два северянина стояли лицом к лицу. Рука Лэмба свисала свободно, обрубок недостающего пальца касался меча. Трясучка отбросил полу плаща, освобождая свое оружие.

– Это у тебя мой старый меч, что ли? – спросил Лэмб.

– Забрал у Черного Доу, – пожал плечами Кол. – Ты не думаешь, что все в жизни повторяется?

– Все и всегда. – Лэмб наклонил голову к правому плечу, потом к левому. – Все повторяется.

Время тянулось бесконечно долго. Где-то по-прежнему смеялись дети, донесся голос их матери, зовущей в дом. Кресло-качалка под старухой продолжало скрипеть. Все так же визжал на ветру флюгер. Порывистый ветер поднимал пыль с дороги и трепал плащи двух бойцов, застывших на расстоянии четырех или пяти шагов друг от друга.

– Что случилось? – спросил Пит, но никто ему не ответил.

Трясучка оскалился, Лэмб прищурился. Рука Шай до боли сжала плечо Ро. Кровь пульсировала в висках. Скрипело кресло, стучал ставень, где-то лаяла собака.

– Ну? – рыкнул Лэмб.

Трясучка слегка повернул голову, его здоровый глаз покосился на Ро. Задержался на долю мгновения. Она сжала кулаки и стиснула зубы. Как же ей хотелось, чтобы он убил Лэмба! Он молила об этом всей душой! Налетевший ветер взъерошил волосы, остудил щеки.

Скрип. Стук. Скрежет.

– Ладно, пожалуй, мне пора, – сказал Трясучка.

– Что?

– До дому долгий путь. Но следует вернуться и рассказать, что девятипалый ублюдок вернулся в землю. Разве вам так не кажется, мастер Лэмб?

Тот сжал левую кисть в кулак таким образом, что отсутствие пальца не бросалось в глаза. Кивнул.

– Верно. Он умер давным-давно.

– К общей радости, я думаю. Кто бы захотел повстречаться с ним еще раз? – Трясучка подошел к коню, запрыгнул в седло. – Я мог бы сказать – до свидания… Но, думаю, лучше нам больше не встречаться.

– Лучше. – Лэмб оставался на месте, глядя на него.

– Некоторым людям не написано на роду делать что-то хорошее. – Трясучка вздохнул и усмехнулся. Улыбка казалась чужой на его изуродованном лице. – Но даже так неплохо. Нужно когда-то завязывать.

Он пришпорил коня и направился на восток, прочь из города.

Какое-то время все соблюдали молчание. Дул ветер. Скрипело кресло. Солнце садилось. Потом Вист шумно выдохнул:

– Черт бы меня побрал, я чуть не обделался!

Его слова как будто прорвали плотину. Шай и Пит обнялись, но Ро не улыбалась. Она следила за Лэмбом. Он тоже оставался серьезным. Хмурился, глядя на клубы пыли, отмечавшие след Трясучки. А потом молча ушел в лавку. Шай кинулась за ним. Лэмб собирался, в спешке роняя вещи с полок. Сушеное мясо, мука, вода, скатанное одеяло. Все то, что могло пригодиться в путешествии.

– Что ты задумал? – спросила Шай.

Он застыл на миг, но опять вернулся к сборам.

– Я старался для вас, как мог. Я поклялся твоей матери. Лучшее, что я могу сделать для вас сейчас, это уйти.

– Куда уйти?

– Не знаю. – Он глянул на обрубок среднего пальца. – Кто-то явится, Шай. Рано или поздно. Нужно трезво смотреть на жизнь. Нельзя жить так, как я жил, и улыбаться. За мной всегда будут следовать неприятности. Все, что я могу сделать, это увести их за собой.

– Не притворяйся, что ты делаешь это ради нас.

Лэмб вздрогнул.

– Человек должен быть тем, кто он есть. Должен быть. Попрощайся за меня с Темплом. Думаю, у вас с ним все будет хорошо.

Он сгреб вещи в охапку, вышел с ними на улицу. Затолкал в седельные сумки. Вот и все сборы.

– Ничего не понимаю, – со слезами на глазах сказал Пит.

– Я знаю. – Лэмб опустился перед ним на колени. Казалось, в его глазах тоже поблескивает влага. – Мне жаль. Прости меня за все.

Он неуклюже обнял всех троих.

– Черт побери, я совершал много ошибок. Думаю, человек мог бы прожить достойную жизнь, выбрав другой путь, не такой, какой выбрал я. Но вот о чем я никогда не пожалею, так это о том, что помог вырасти вам. Я не жалею, что вернул вас. Не важно, чего это стоило.

– Ты нужен нам, – сказала Шай.

– Нет, не нужен. – Лэмб покачал головой. – Я не горжусь собой, но я горжусь тобой. А это чего-то да стоит.

Он отвернулся, вытер глаза и взобрался на лошадь.

– Всегда говорила, что ты – самый трусливый трус, – заметила Шай.

– А я никогда не отрицал, – кивнул он, помедлив мгновение.

Потом он вздохнул и направил коня в сторону заходящего солнца. Ро стояла на крыльце – ладонь Пита в руке, ладонь Шай – на плече. Они смотрели Лэмбу вслед.

Пока он не скрылся из виду.

Благодарности

Как обычно, четверым, без которых я не смог бы:

Брену Аберкромби, чьи глаза разболелись от чтения этого;

Нику Аберкромби, чьи уши разболелись, слыша это;

Робу Аберкромби, чьи пальцы разболелись, листая эти страницы;

Луи Аберкромби, чьи руки разболелись, поддерживая меня.

Теперь мои сердечные благодарности:

Всем замечательным и талантливым людям в британских издательствах Gollancz и Orion Publishing Group, а именно: Симону Спантону, Джону Уэйру, Джену МакМенеми, Марку Стэю и Джону Вуду. И конечно, всем тем, кто помогает сверстать, издавать, рекламировать, переводить и, главное, продавать мои книги по всему миру.

Художникам, благодаря которым мои книги выглядят классно: Дидье Граффе, Дэйву Сеньору и Лоре Бретт.

Редакторам за океаном: Дэви Пилэй и Луи Андерсу.

Тому, кто держит волка с правильной стороны двери, – Роберту Кирби.

Всем писателям, кто пересекался со мной в Интернете, в баре, за столом, где играют в Dungeons & Dragons, или на стрельбище. Кто помогал, поддерживал, дарил шутки и идеи, достаточно ценные, чтобы их украсть.

И наконец-то:

Моему сообщнику в преступлениях против фэнтези Гиллиан Редфирн. Я имею в виду, что убивать одного Буча Кэссиди было бы не так зрелищно, верно?

Content

Джо Аберкромби
Красная страна

Неприятности

Самый трусливый трус

Легкий путь

Обычные люди

Достойнейший

Прошлое есть у всех

Похищенные

Братство

Совесть и гонорея

Новая жизнь

Перекати-поле

Топляк

Причины

О, Боже, пыль!

Переправа Свита

Мечты

Гнев Божий

Приземленные дела

Преисподняя

Справедливая плата

Криз

Дешевый ад

Участки

Разговоры и обходительность

Так просто

Вчерашние новости

Кровь близко

Компаньон поневоле

Праздник

Высокие ставки

Старые друзья

Некуда идти

Драконы

Тройки

Среди дикарей

Ловушка

Дикари

Логово Дракона

Жадность

Беда

Итог

Возвращение

Ответ на молитвы

Острые осколки

Быстрее некуда

Времена меняются

Цена

Последние слова

Самый трусливый трус

Благодарности