Рик Риордан

Испытания Аполлона

Книга 2. Тёмное пророчество

Rick Riordan

The Trials of Apollo: THE DARK PROPHECY

Copyright © 2017 by Rick Riordan

All rights reserved

Серия «Испытания Аполлона»

© Оверина Ксения, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Урсуле К. Ле Гуин,

научившей меня, что в Дальних Пределах все правила меняются.

1

Лестер (Аполлон)

Спасибо, пока еще смертен

Боги, не жизнь, а ужас

Я понял, что день не задался, когда наш дракон объявил войну Индиане.

Мы уже шесть недель держали курс на запад, но ни один штат не вызывал у Фестуса такой неприязни. На Нью-Джерси он просто не обратил внимания. Пенсильвания ему, кажется, понравилась, несмотря на битву с циклопами Питтсбурга. Огайо он вытерпел, хотя нам и пришлось убегать от Потины, римской богини детского питья, которая погналась за нами в форме огромного красного кувшина с улыбающейся рожицей на боку.

Однако по какой-то причине Фестус невзлюбил Индиану. Он приземлился на купол Капитолия, взмахнул металлическими крыльями и обдал огнем флагшток, испепелив флаг штата.

– Полегче, приятель! – натянул поводья Лео Вальдес. – Мы это уже обсуждали. Нельзя поджигать памятники!

Сидящая за его спиной Калипсо схватилась за бронзовые чешуйки дракона, чтобы удержать равновесие.

– Может, мы уже спустимся на землю? Только на этот раз осторожно!

Несмотря на то что в прошлом Калипсо была бессмертной волшебницей и владычицей духов воздуха, летать ей не особенно нравилось. Порыв холодного ветра метнул ее каштановые волосы мне в лицо, заставив меня моргать и плеваться.

Именно так, дорогой читатель.

Мне, самому важному пассажиру, юноше, который когда-то был великолепным богом Аполлоном, пришлось сидеть на драконе позади всех! О, какие унижения мне приходится терпеть с тех пор, как Зевс лишил меня божественной силы! Мало того, что теперь я стал шестнадцатилетним смертным с жутким имечком Лестер Пападопулос, мало того, что мне пришлось мыкаться на земле и пуститься (брр!) в героический квест, чтобы вернуть себе милость отца, и мало того, что мои прыщи вообще не реагировали на лекарства от угревой сыпи, которые можно купить в аптеке без рецепта, – так ведь еще и Лео Вальдес не давал мне править своим скакуном из небесной бронзы, несмотря на то, что у меня имеются ученические водительские права, выданные штатом Нью-Йорк!

Когти Фестуса заскребли по зеленому медному куполу, который был явно маловат для дракона его размеров. Я вдруг вспомнил, как установил на свою солнечную колесницу статую музы Каллиопы в полный рост, но такая фигурка на капоте оказалась слишком тяжелой, поэтому я спикировал в Китай и сотворил пустыню Гоби.

Лео повернул ко мне заляпанное сажей лицо:

– Аполлон, ты что-нибудь чувствуешь?

– А почему это я должен что-то чувствовать? То, что я был богом прорицания, еще не…

– Это ведь у тебя были видения, – напомнила мне Калипсо. – Ты сказал, что твоя подруга Мэг будет здесь.

Один только звук этого имени причинил мне боль.

– Это не значит, что я могу мысленно определить, где она находится. Зевс аннулировал мой доступ к GPS!

– GPS? – переспросила Калипсо.

– Godly positioning systems, то есть Система божественного позиционирования.

– Ее не существует!

– Ребята, успокойтесь, – Лео погладил дракона по шее. – Аполлон, ты просто попробуй, хорошо? Этот город похож на тот, что был в твоем видении, или нет?

Я поднял глаза к горизонту.

Рельеф Индианы был плоским: поросшие кустарником бурые равнины, испещренные линиями автодорог, тени зимних облаков, плывущих над разросшимися городами. Вокруг нас высилось скромное скопление центральных высоток – башен из камня и стекла, похожих на полосатые лакричные конфеты. (Я сейчас не о вкусных лакричных конфетах, а о тех мерзких, которые целую вечность лежат в вазочке на кофейном столике вашей мачехи. И нет, Гера, с чего ты взяла, что я имею в виду тебя?)

После моего низвержения на землю в Нью-Йорке, Индианаполис показался мне безлюдным и скучным, как если бы один из нормальных районов Нью-Йорка – Мидтаун, например, – растянули до размеров целого Манхэттена, лишили двух третей населения и яростно прошлись по нему струей воды из аппарата для мойки под высоким давлением.

Я не мог придумать ни одной причины, по которой триумвират злых древнеримских императоров заинтересовало бы такое место. Также я не мог понять, с чего бы им посылать сюда за мной Мэг Маккаффри. Однако видения говорили именно об этом. Мне была знакома эта панорама. Я слышал, как мой старый враг Нерон приказывает Мэг: «Отправляйся на запад. Схвати Аполлона прежде, чем ему удастся найти следующий оракул. Если не сможешь привести его ко мне живым – убей».

Знаете, что в этом самое печальное? Мэг была одним из моих лучших друзей. А еще благодаря Зевсову извращенному чувству юмора она стала той полубогиней, которой я служил. До тех пор пока я оставался смертным, Мэг могла приказать мне сделать что угодно, даже убить самого себя… Нет. Лучше даже не думать о таком.

Я поерзал на металлическом сиденье. После долгих недель в путешествии я устал и натер мозоли этим седлом. Мне хотелось найти какое-нибудь спокойное место и отдохнуть. Но этот город не подходил для отдыха. Что-то в его облике внушало мне тревогу, как и Фестусу.

Увы, я был уверен, что мы находимся в нужном месте. Какой бы ни была опасность, если есть хоть одна возможность увидеть Мэг Маккаффри и вырвать ее из лап злодея отчима, я должен был попытаться.

– Мы на месте, – сказал я. – И пока купол не рухнул, предлагаю спуститься вниз.

– Я уже об этом сказала, – проворчала Калипсо на древнем минойском языке.

– Что ж, мои извинения, волшебница! – ответил я на том же языке. – Возможно, если бы тебе являлись полезные видения, я бы прислушивался к тебе почаще!

Калипсо выругалась в мой адрес, напомнив мне о том, как богат был минойский язык, пока его не предали забвению.

– Эй, вы двое, – окликнул нас Лео. – Никаких древних языков. Только испанский или английский. Или механический.

Фестус, соглашаясь, заскрипел.

– Все хорошо, дружище, – успокоил его Лео. – Я уверен, они не хотели нас обидеть. А теперь давай спустимся на землю, м-м?

Красные глаза Фестуса засветились, а металлические зубы завертелись будто сверла. Я представил, как он думает: «Иллинойс звучит сейчас очень заманчиво».

Но дракон взмахнул крыльями и спрыгнул с купола. Мы помчались вниз и приземлились перед Капитолием. Посадка оказалась жесткой: по тротуару пошла трещина, а мои глазные яблоки затряслись, словно заполненные водой воздушные шарики.

Фестус помотал головой из стороны в сторону, пуская из ноздрей спиральные струйки пара.

Поблизости я не заметил никаких непосредственных угроз. По Уэст-Вашингтон-стрит неторопливо ехали машины. Мимо прогуливались пешеходы: женщина средних лет в платье с цветами, коренастый полицейский с кофе в стаканчике с надписью «Café Patachou», подтянутый мужчина в синем костюме из легкой ткани в полоску.

Приблизившись к нам, мужчина в синем приветливо помахал рукой:

– Доброе утро!

– Привет, чувак, – отозвался Лео.

Калипсо наклонила голову:

– И с чего такое дружелюбие? Разве он не видит, что мы сидим на спине у металлического дракона в полсотни тонн весом?

Лео улыбнулся:

– Это все Туман, детка, он застилает смертным глаза. Монстры им кажутся бродячими собаками, мечи – зонтиками, а я – даже красивее, чем есть на самом деле.

Калипсо ткнула Лео большими пальцами в район почек.

– Ай! – вскрикнул он.

– Я знаю, что такое Туман, Леонидас…

– Эй, я же просил никогда меня так не называть!

– …но, должно быть, Туман здесь очень силен, раз он может сделать незаметным такое огромное чудовище, как Фестус, да еще с такого близкого расстояния. Аполлон, тебе не кажется это несколько странным?

Я пригляделся к прохожим.

Мне и правда встречались места, где Туман был особенно густым. Небо над полем брани в Трое так заполонили боги, что нельзя было развернуть колесницу, чтобы не врезаться в очередное божество, однако ни троянцы, ни греки не заметили и намека на наше присутствие. Во время аварии на АЭС Три-Майл-Айленд в 1979 году смертные так и не поняли, что часть ядерного реактора расплавилась, потому что Арес и Гефест устроили грандиозное сражение на цепных пилах. (Насколько я помню, Гефест нелестно отозвался об Аресовых расклешенных джинсах.)

Но здесь дело было явно не в густом Тумане. Что-то в местных жителях меня настораживало. Лица у них были очень уж благодушными. Глядя на их глупые улыбки, я вспомнил о древних афинянах накануне дионисий, когда все пребывали в отличном настроении, предвкушая грядущие пьяные дебоши и распутства.

– Лучше бы нам перебраться в менее людное место, – предложил я. – Может быть…

Фестус споткнулся и затрясся, словно мокрый пес. Внутри у него раздался такой звук, будто там слетела велосипедная цепь.

– Нет, только не это! – воскликнул Лео. – Все слезайте!

Мы с Калипсо тут же спрыгнули на землю.

Лео встал перед мордой Фестуса, вытянув руки словно заправский драконий ковбой.

– Все хорошо, приятель! Я просто ненадолго тебя выключу, ладно? Небольшой простой, чтобы…

Фестус изрыгнул мощную струю пламени прямо на Лео. К счастью, Вальдес был огнеупорным. А вот его одежда такой не была. Сам Лео рассказывал мне, что обычно может защитить свою одежду от воспламенения просто силой мысли. Но если его застать врасплох, то этот метод может и не сработать.

Когда пламя рассеялось, Лео предстал перед нами едва ли не в чем мать родила: на нем остались только боксеры из асбестовой ткани, волшебный пояс с инструментами и дымящиеся, наполовину расплавленные кроссовки.

– Черт! – завопил он. – Фестус, тут же холодно!

Дракон споткнулся. Лео бросился вперед и дернул рычаг за его левой передней лапой. Фестус начал складываться. Его крылья, лапы, шея и хвост втянулись в тело, бронзовые чешуйки сложились вместе и заправились внутрь. За пару секунд наш роботизированный друг превратился в большой бронзовый чемодан.

Физически это было, конечно, невозможно, но как каждый уважающий себя бог, полубог или инженер, Лео Вальдес не позволял законам физики вставать на своем пути.

Он сердито осмотрел свой новый багаж:

– Вот же ж… Я был уверен, что починил его гироконденсатор! Похоже, мы тут застряли до тех пор, пока я не найду автомастерскую.

Калипсо поморщилась. На ее розовой лыжной куртке сверкали капельки конденсата, оставшиеся после нашего полета в облаках.

– И если мы ее найдем, сколько времени понадобится, чтобы починить Фестуса?

Лео пожал плечами:

– Двенадцать часов? Пятнадцать? – Он нажал кнопку на чемодане, из которого тут же выскочила ручка. – И будет неплохо, если нам встретится магазин мужской одежды.

Я представил, как Лео в боксерах и расплавленных кроссовках заходит в магазин «T.J. Maxx», катя за собой бронзовый чемодан. Так себе зрелище.

Тут со стороны тротуара раздался голос:

– Здравствуйте!

Женщина в платье в цветочек вернулась. По крайней мере выглядела она точь-в-точь как та, первая, женщина. Так что или это была она, или в Индианаполисе множество женщин носили платья с принтом из желто-фиолетовых цветов жимолости и начесы в стиле 1950-х годов.

Она рассеянно улыбнулась:

– Прекрасное утро!

Утро на самом деле выдалось весьма неприглядным: было холодно, облачно, пахло надвигающимся снегопадом, но я подумал, что было бы грубо ничего не ответить.

Я едва заметно помахал ей рукой – так я обычно приветствовал своих почитателей, когда они простирались ниц перед моим алтарем. По-моему, посыл был очевиден: я тебя заметил, жалкая смертная, а теперь убирайся – богам нужно поговорить.

Женщина намека не поняла. Она зашагала вперед и встала прямо перед нами. Крупной ее было не назвать, но что-то в ее телосложении было неправильным. Плечи были слишком широки для ее головы. Грудь и живот выдавались вперед комковатой массой, словно она засунула себе под платье мешок, набитый манго. Длинные и тонкие руки и ноги делали женщину похожей на какого-то гигантского жука. Если бы кто-то опрокинул ее на спину, сомневаюсь, что ей удалось бы быстро подняться.

– Ничего себе! – Она вцепилась в свою сумочку обеими руками. – Какие же вы, детки, хорошенькие!

Помада и тени женщины были ярко-фиолетовыми. Я даже подумал, не страдает ли ее мозг от недостатка кислорода.

– Мадам, – обратился к ней я, – мы вовсе не дети. – Я мог бы добавить, что самому мне более четырех тысяч лет, а Калипсо и того больше, но решил не развивать эту тему. – А теперь, если позволите, нам нужно починить чемодан, и к тому же мой друг крайне нуждается в паре брюк.

Я попытался обойти незнакомку, но она преградила мне путь:

– Вы пока не можете никуда уйти, милый мой! Мы должны как следует поприветствовать вас в Индиане! – Она достала из сумочки смартфон. Его экран светился, как будто кто-то уже ответил на ее звонок. – Это точно он, – сказала она в трубку. – Все сюда! Аполлон здесь!

Легкие сжались у меня в груди.

В былые времена я бы ожидал, что меня узнают сразу, как только я появлюсь в городе. Конечно, местные жители тут же бросились бы приветствовать меня. Они бы пели, танцевали и бросали мне цветы. И сразу же принялись бы возводить новый храм.

Но Лестер Пападопулос такого обращения не заслуживал. Теперь во мне не было ничего от моего прежнего великолепного облика. Мысль о том, что жители Индианы узнали меня, несмотря на спутанные вихры, прыщи и жирок, была одновременно оскорбительной и пугающей. А что, если они создадут мою статую в нынешнем облике и поставят в центре города огромного золотого Лестера?! Остальные боги будут дразнить меня этим целую вечность!

– Мадам, – сказал я, – боюсь, вы перепутали меня с…

– Не скромничай! – Женщина отбросила телефон и сумочку в сторону и вцепилась в мое предплечье с силой штангистки. – Наш повелитель обрадуется, когда узнает, что мы тебя схватили. И пожалуйста, зови меня Нанетт.

Калипсо бросилась в атаку. То ли она хотела меня защитить (вряд ли), то ли ей не нравилось имя «Нанетт». Она ударила женщину по лицу.

Само по себе это меня не удивило. Лишившись бессмертия, Калипсо пыталась приобрести новые умения. Уже выяснилось, что она никудышный боец на мечах и древковом оружии, не очень ловка в обращении с сюрикэнами и хлыстами и плохо справляется с комедийной импровизацией. (Я разделял ее разочарование.) Сегодня она решила попробовать себя в кулачном бою.

А удивило меня громкое ХРУСТЬ! – звук ломающихся костей, раздавшийся, когда ее кулак ударился в лицо Нанетт.

– Ой! – Калипсо попятилась, схватившись за руку.

Голова Нанетт съехала назад. Она отпустила меня, попытавшись поймать собственное лицо, но было слишком поздно: ее голова упала с плеч, звонко ударилась о тротуар и покатилась в сторону, моргая глазами и дергая фиолетовыми губами. Основание головы было сделано из гладкой нержавеющей стали. За ней тянулись обрывки скотча с приклеившимися к ним волосами и невидимками.

– Силы Гефестовы! – Лео подбежал к Калипсо. – Дамочка, – обратился он к катящейся голове Нанетт, – вы своим лицом сломали руку моей девушке! Что вы такое – автоматон?

– Нет, милый, – сказала обезглавленная Нанетт. Ее приглушенный голос исходил не из стальной головы на тротуаре, а откуда-то из-под платья. Над ее воротником, где мгновение назад была ее шея, теперь торчали тонкие белокурые волосы с запутавшимися в них невидимками. – И должна сказать, что бить меня было не очень-то вежливо.

Я запоздало сообразил, что металлическая голова была маскировкой. Точно так же, как сатиры прячут копыта в человеческой обуви, это существо притворялось смертной с настоящим человеческих лицом. Голос исходил откуда-то из живота, что значило…

Колени мои задрожали.

– Блеммия, – проговорил я.

Нанетт усмехнулась. Ее выпяченное туловище зашевелилось под цветастой тканью. Оторвав пуговицы на платье – о чем ни одна благовоспитанная жительница Среднего Запада и помыслить не могла, – она явила нам свое истинное лицо.

Там, где у обычной женщины должен быть бюстгальтер, располагались два огромных выпученных глаза, которые, моргая, смотрели на меня. Из грудины выпирал большой лоснящийся нос. Живот ее рассекал отвратительный рот – блестящие оранжевые губы, зубы, похожие на пустые белые игральные карты.

– Да, милый, – сказало лицо. – И именем Триумвирата вы арестованы!

Все пешеходы на Уэст-Вашингтон-стрит, до этого казавшиеся очень славными, повернулись и зашагали в нашем направлении.

2

Безголовые парни и девы

Не по духу мне Средний Запад

О, глянь, сырный призрак

«Как же так, Аполлон? – могли подумать вы. – Почему ты просто не достал свой лук и не убил ее? Почему не очаровал ее песней и музыкой своего боевого укулеле?»

Да, и лук, и укулеле висели у меня за спиной вместе с колчаном. К сожалению, даже лучшее оружие полубогов нуждается в том, что называется ремонт и уход. Мои дети Кайла и Остин объяснили мне это перед тем, как я покинул Лагерь полукровок. Я не мог просто вынуть лук и колчан из ниоткуда, как делал это раньше, когда был богом. Я не мог сделать так, чтобы по моему желанию в руках у меня появилось прекрасно настроенное укулеле.

Мне пришлось аккуратно завернуть в ткань свое оружие и музыкальный инструмент. В противном случае после полета по дождливому зимнему небу лук искривился бы, стрелы испортились, а во что превратились бы струны укулеле, одному Аиду известно. Чтобы достать их сейчас, мне потребовалось бы несколько минут, которых у меня не было.

Кроме того, я сомневался, что они мне помогут в борьбе с блеммией.

Я не имел дела с этими существами со времен Юлия Цезаря, и с радостью не встречался бы с ними еще две тысячи лет.

Что может сделать бог поэзии и музыки существу, уши которого зажаты под мышками? К тому же блеммии не боятся и не уважают лучников. Эти толстокожие крепыши предпочитают рукопашный бой. Большинство болезней их не берет, а значит, они никогда не просили моей врачебной помощи и не страшились моих чумных стрел. И хуже всего то, что у них нет ни чувства юмора, ни воображения. Будущее их не интересует, а значит, оракулы и пророчества им ни к чему.

Короче говоря, невозможно даже создать существ, менее близких по духу такому привлекательному и наделенному многими талантами богу, как я. (И уж поверьте мне, Арес пытался. Помните гессенских наемников, которых он состряпал в восемнадцатом веке? Брр! Мы с Джорджем Вашингтоном с ними намучились.)

– Лео, – сказал я, – активируй дракона.

– Но я только что запустил энергосберегающий режим!

– Быстро!

Лео потыкал в кнопки на чемодане. Ничего не произошло.

– Я же говорил, чувак. Даже когда Фестус не сломан, если он уснул, его очень трудно разбудить.

«Отлично!» – подумал я. Калипсо склонилась над сломанной рукой, бормоча минойские ругательства. Лео, раздетый до белья, дрожал от холода. А я… ну, я был Лестером. И в довершение всего, вместо того чтобы устрашить наших врагов огромным огнедышащим автоматоном, мы должны были дать им отпор с помощью почти неподъемного железного чемодана.

Я повернулся к блеммии.

– УБИРАЙСЯ, мерзкая Нанетт! – Я постарался изобразить свой прежний голос разгневанного бога. – Только попробуй еще раз поднять руку на мою божественную персону – и я тебя УНИЧТОЖУ!

Когда я был богом, такой угрозы было достаточно, чтобы целые армии обмочили свои камуфляжные штаны. Нанетт же только моргнула карими коровьими глазами.

– А ну не шуми, – проговорила она. Движения ее гротескных губ завораживали. Будто хирургический разрез используют как марионетку. – И вообще, дорогуша, теперь ты больше не бог.

И почему мне все постоянно об этом напоминают?!

К нам приближалось все больше местных. Двое полицейских сбежали со ступеней Капитолия. На углу Сенат-авеню трое уборщиков бросили мусоровоз и ковыляли в нашем направлении, размахивая большими железными мусорными баками. С другой стороны полдюжины мужчин в деловых костюмах пересекали лужайку Капитолия.

Лео выругался:

– А что, в этом городе все металлисты? Я не о музыкантах или рабочих.

– Не волнуйся, милый, – сказала Нанетт. – Сдавайтесь, и нам не придется серьезно вас калечить. Это дело императора!

Несмотря на сломанную руку, Калипсо сдаваться явно не собиралась. С громким воплем она снова бросилась на Нанетт, в этот раз намереваясь поразить ударом карате гигантский нос блеммии.

– Не надо! – вырвалось у меня, но было поздно.

Как я уже сказал, блеммии – крепкие создания. Их трудно ранить, а убить еще труднее. Когда нога Калипсо достигла цели, ее лодыжка, неприятно хрустнув, изогнулась, и она упала, задыхаясь от боли.

– Кэл! – Лео кинулся к ней, по пути бросив Нанетт: – Пошла прочь, грудомордая!

– Следи за языком, дорогуша, – пожурила его та. – А теперь, боюсь, мне придется на вас напасть.

Она подняла ногу в лакированной туфельке, но Лео оказался быстрее. Он создал огненный шар и метнул его словно бейсбольный мячик, целясь точно между глазищ, таращившихся на нас с груди Нанетт. Пламя объяло блеммию, подожгло ее брови и платье в цветочек.

Нанетт закричала, споткнулась, а Лео завопил:

– Аполлон, помоги!

Я понял, что стою, замерев от изумления, что было бы простительно, если бы я наблюдал за разворачивающейся сценой со своего трона на Олимпе. Увы, я был весьма себе внизу, застрял в окопах с низшими существами. Я помог поднять Калипсо на ноги (по крайней мере, на одну ногу), мы закинули ее руки к себе на плечи (все это под дикие вопли Калипсо, потому что я случайно задел ее сломанную руку) и захромали прочь.

Пройдя тридцать футов по лужайке, Лео вдруг остановился:

– Я забыл Фестуса!

– Оставь его!

– Что?!

– Мы не сможем тащить и его, и Калипсо! Вернемся позже. Может быть, блеммии не обратят на него внимания.

– А если они сообразят, как его открыть? – волновался Лео. – Если они его тронут…

– Ааааррррр! – Позади нас Нанетт сорвала с себя обрывки горящего платья. Ниже пояса ее тело было покрыто лохматой светлой шерстью, как у сатиров. Несмотря на тлеющие брови, ее лицо, похоже, не пострадало. Блеммия выплюнула пепел и уставилась на нас. – Это было некрасиво! ВЗЯТЬ ИХ!

Бизнесмены наступали нам на пятки, лишая нас всякой надежды на то, что мы сможем не попасть к ним в руки и вернуться за Фестусом.

Нам как героям оставался только один выход – и мы побежали.

Настолько неуклюжим я не чувствовал себя со времени нашей с Мэг Маккаффри смертельной гонки трехногих в Лагере полукровок. Калипсо пыталась помочь, подпрыгивая, словно пого-стик, между Лео и мной, но стоило ей задеть больную ногу или руку, как она взвизгивала и оседала на нас.

– П-простите, ребята, – бормотала она, обливаясь потом. – Похоже, рукопашный бой – это не мое.

– И не мое, – признался я. – Может, Лео сможет задержать их ненадолго…

– Эй, а что сразу я? – проворчал Лео. – Я просто техник – подумаешь, могу разок-другой метнуть огненный шар. Наш боец застрял вон там в режиме чемодана.

– Хромаем быстрее? – предложил я.

До улицы мы добрались живыми только потому, что блеммии двигались очень медленно. Думаю, и я был бы медлительным, если бы мне приходилось удерживать фальшивую металлическую голову у себя… э-э… на голове. Хотя даже без маскировки проворность блеммий явно уступала их силе. У них были большие проблемы с восприятием глубины, так что передвигались они с чрезмерной осторожностью, будто под ногами у них была не земля, а многослойная голограмма. Если бы нам только удалось обхромать их!..

– Доброе утро! – Нас догнал полицейский с пистолетом в руках. – Стойте, или я буду стрелять! Спасибо!

Лео, достав из своего пояса закупоренную стеклянную бутылку, бросил ее под ноги полицейскому, и вокруг того тут же взметнулись языки зеленого пламени. Полицейский выронил пистолет и начал срывать с себя горящую форму, под которой оказалось лицо с лохматыми бровями на груди и брюшной бородкой, которую уже пора было побрить.

– Уф! – выдохнул Лео. – Слава богам, это все-таки блеммия! У меня была только одна бутылка с греческим огнем, ребята. А если я буду и дальше кидаться огненными шарами, то скоро отключусь, так что…

– …нужно найти укрытие, – закончила Калипсо.

Разумный совет, но, похоже, с укрытиями в Индиане было туго. Улицы – широкие и прямые, ландшафт плоский, пешеходов мало, а обзор великолепный.

Мы свернули на Саут-Кэпитол-авеню. Я оглянулся и увидел, что нас нагоняет целая толпа улыбающихся местных с фальшивыми головами. Один из них, строитель, остановился, оторвал бампер пикапа «Форд» и, закинув новую хромированную дубинку на плечо, вернулся в строй.

Тем временем обычные смертные – по крайней мере те, кто вроде бы не стремился убить нас, – шли мимо по своим делам, звонили по телефону, стояли на светофорах, попивали кофе в кафе и совершенно нас не замечали. На углу закутанный в толстое покрывало нищий, сидя на ящике из-под молока, попросил у меня мелочи со сдачи. Я едва сдержался, чтобы не ответить, что сдачи ему скоро дадут наши вооруженные преследователи.

Сердце у меня колотилось. Коленки дрожали. Смертное тело – это ужасно. Мне приходилось терпеть столько неудобств: страх, холод, тошнота, желание заскулить «Не убивайте меня, пожалуйста!». Если бы не лодыжка Калипсо, мы бежали бы быстрее, но просто взять и бросить волшебницу было нельзя. Не то чтобы я испытывал особенную симпатию к Калипсо, не подумайте, но я уже заставил Лео бросить дракона и больше искушать судьбу не хотел.

– Туда! – воскликнула волшебница и указала подбородком на переулок за отелем, напоминающий служебный проезд.

Я вздрогнул, вспомнив первый день в Нью-Йорке, который я провел в облике Лестера Пападопулоса.

– А вдруг там тупик? В последний раз, когда я был в тупике, ничего хорошего не произошло.

– Нужно попробовать, – сказал Лео. – Может, нам удастся спрятаться там или… не знаю.

«Или… не знаю» – так себе запасной план, но ничего лучшего я предложить не мог.

Хорошая новость: это был не тупик. Я ясно видел выход в конце квартала. Плохая новость: двери к погрузочным площадкам отеля были закрыты, так что нырнуть туда мы не могли – вдоль противоположной стены проезда стояли мусорные баки. Ох эти мусорные баки! Ненавижу!

Лео вздохнул:

– Что ж, можем запрыгнуть в…

– Нет! – рявкнул я. – Ни за что!

Мы продвигались по проезду так быстро, как только могли. Я старался успокоить нервы, сочиняя про себя сонет о разных способах, которыми разгневанный бог мог уничтожить мусорные баки. Увлеченный этим занятием, я ничего не видел перед собой, пока не услышал вскрик Калипсо.

Лео остановился.

– Что за… Hijo![1]

От призрака исходило оранжевое сияние. Он был одет в классический хитон, сандалии, я заметил меч в ножнах – ни дать ни взять греческий воин в расцвете лет… только без головы. Правда, в отличие от блеммий, он явно был когда-то человеком. Кровь из раны у него на шее капала на светящееся оранжевое одеяние.

– Сырный призрак! – выпалил Лео.

Дух поднял руку, призывая нас идти вперед.

Будучи бессмертным, я не особенно боялся мертвецов. Если видел одну измученную душу – считай, видел их все. Но что-то в этом призраке меня насторожило. Он всколыхнул какое-то далекое воспоминание, чувство вины за нечто, случившееся тысячи лет назад…

Голоса блеммий позади нас стали громче. Я слышал, как они кричат прохожим: «Доброе утро!», «Извините!», «Какой чудесный день!»

– Что будем делать? – спросила Калипсо.

– Пойдем за призраком, – ответил я.

– Чего?! – взвизгнул Лео.

– Мы пойдем за призраком сырного цвета. Ты же сам всегда говорил: «Да прибудет с вами сыр!»

– Это же шутка, ese![2]

Оранжевый дух поманил нас снова, а затем полетел к дальнему концу проезда.

За нашими спинами раздался мужской голос:

– Вот вы где! Прекрасная погода, правда?

Я обернулся и увидел, что на нас летит, вращаясь в воздухе, автомобильный бампер.

– Ложись! – я схватил Лео и Калипсо, которая снова завопила от боли.

Бампер просвистел над нами и с грохотом рухнул в мусорный бак, вызвав целый взрыв конфетти из мусора.

Мы с трудом поднялись на ноги. Калипсо дрожала, но на боль теперь не жаловалась. Явные симптомы травматического шока.

Лео достал из своего пояса строительный степлер.

– Ребята, бегите вперед. Я задержу их на сколько смогу.

– И что ты намерен делать? – спросил я. – Разложить их по стопкам и сшить?

– Буду кидать в них что под руку попадется! – огрызнулся он. – Или у тебя есть идея получше?

– В-вы оба, прекратите сейчас же, – заикаясь, проговорила Калипсо. – Мы н-никого не оставим. А теперь марш! Левой, правой, левой, правой!

Из проезда мы выбежали на большую круглую площадь. Ну почему жители Индианы не могли построить нормальный город с узкими петляющими улочками, множеством темных закоулков или даже парочкой удобно расположенных бункеров-бомбоубежищ?!

Перед нашим взором предстал фонтан, окруженный кольцом дороги и впавшими в зимнюю спячку клумбами. С северной стороны возвышались высотки-близнецы – очередной отель. С южной виднелось более старое и величественное здание из красного кирпича и гранита, похожее на вокзал в викторианском стиле. С одной стороны вокзала в небо устремлялась часовая башня футов двести высотой. Над центральным входом под дугой мраморной арки мерцало гигантское окно-розетка, заключенное в зеленую медную раму, словно кто-то создал витраж, вдохновившись олимпийской мишенью для игры в дартс (мы, боги, собирались раз в неделю пометать дротики).

От этой мысли на меня навалилась тоска по дому. Я бы отдал сейчас все что угодно, лишь бы оказаться на одной из наших игровых вечеринок, даже если при этом мне пришлось бы слушать, как Афина хвастается заработанными в «Скрэббл» очками.

Я осмотрел площадь. Наш призрачный проводник, похоже, испарился.

Зачем он привел нас сюда? Может, нужно пойти в отель? Или на вокзал?

Но отвечать на эти вопросы мне не пришлось, потому что нас окружили блеммии.

Толпа преследователей наконец нагнала нас. На круговом перекрестке у отеля показалась полицейская машина. Ко входу в отель подъехал бульдозер, его машинист помахал нам и весело крикнул:

– Здравствуйте! Сейчас я по вам проедусь!

Все отступные пути с площади были перекрыты в мгновение ока.

Струйки пота на моей шее превратились в лед. В ушах стоял какой-то противный писк, и я не сразу понял, что это мой внутренний голос причитает «Не убивайте, пожалуйста, не убивайте, пожалуйста!».

«Я не умру здесь, – пообещал я себе. – Я слишком нужен этому миру, чтобы отдать концы в Индиане».

Но мои подкашивающиеся ноги и стучащие зубы, кажется, не были в этом уверены.

– У кого есть идея? – обратился я к своим соратникам. – Прошу, любая блестящая идея!

При взгляде на Калипсо становилось ясно, что сейчас ее самая блестящая идея – сдержать рвотные позывы. Лео поднял свой степлер, которым, по всей видимости, блеммий было не запугать.

Из толпы вышла наша старая знакомая Нанетт, улыбаясь всем животом. Ее кожаные лакированные туфельки никак не вязались со светлой шерстью на ногах.

– Тьфу ты, про́пасть! Дорогие мои, вы задели мои чувства! – Она схватилась одной рукой за ближайший дорожный знак и с легкостью выдернула его из земли. – А теперь, пожалуйста, постойте спокойно. Я сейчас размозжу вам головы этой штукой.

3

Последнее шоу

Гвоздь программы – дамочка,

Которая всех убила

Я уже был готов действовать по плану «Омега» – то есть пасть на колени и молить о пощаде, – но Лео спас меня от этого унижения.

– Бульдозер, – прошептал он.

– Это кодовое слово? – не понял я.

– Нет. Я хочу подобраться к бульдозеру. А вы отвлеките металлистов.

Он повесил на меня Калипсо.

– Ты с ума сошел?! – прошипела она.

Лео бросил на нее быстрый взгляд, как бы говоря: доверься мне и отвлеките их! А затем осторожно шагнул в сторону.

– Ах! – улыбнулась Нанетт. – Ты желаешь умереть первым, полубог-коротышка? Ты опалил меня огнем, так что это справедливо.

Что бы ни задумал Лео, я понял, что его план провалится, если он начнет препираться с Нанетт по поводу своего роста. (Лео не очень нравилось, когда его называли коротышкой.) К счастью, у меня врожденный талант привлекать к себе внимание.

– Я желаю умереть первым! – выкрикнул я.

Вся толпа повернулась ко мне. Мысленно я обругал себя за дурацкую формулировку. Ну почему я не вызвался сделать что-нибудь полегче, например испечь пирог или убраться после казни?!

Я часто говорю не подумав. И обычно после этого все идет хорошо. Порой, импровизируя, мне случается создать шедевр вроде Ренессанса или бит-поколения. В этот раз надежды на такой финал было мало.

– Но прежде, – сказал я, – услышьте мою мольбу, о милосердные блеммии!

Поджаренный Лео полицейский опустил пистолет. Несколько зеленых искорок греческого огня еще теплились в его брюшной бородке.

– Что значит «услышьте мою мольбу»?

– Ну, – пожал плечами я, – по традиции следует выслушать последние слова умирающего человека… или бога, или полубога, или… как ты себя называешь, Калипсо? Титанида? Полутитанида?

Калипсо закашлялась, но звук ее кашля сильно напоминал слово «идиот».

– Аполлон имеет в виду, о милосердные блеммии, что согласно этикету перед тем, как убить нас, вы должны выслушать наши последние слова. Я уверена, вы не захотите показаться невежливыми.

Блеммии были потрясены. Они перестали мило улыбаться и замотали механическими головами. Нанетт шагнула вперед с поднятыми руками, призывая всех к спокойствию:

– Конечно нет! Мы очень вежливые.

– Чрезвычайно вежливые, – подтвердил полицейский.

– Тогда внимайте! – воскликнул я. – Друзья, заклятые друзья, блеммии… готовьте подмышки и услышьте мою печальную историю!

Лео сделал еще один шаг, держа руки в карманах пояса с инструментами. Еще шагов пятьдесят семь – пятьдесят восемь – и он будет у цели. Просто прекрасно.

– Я Аполлон! – начал я. – В прошлом я бог! Низвергнутый Зевсом с Олимпа на землю, несправедливо обвиненный в том, что начал войну с гигантами!

– Меня сейчас стошнит, – пробормотала Калипсо. – Дай мне сесть.

– Не рви мой ритм.

– А ты не рви мне барабанные перепонки. Дай мне сесть!

Я усадил Калипсо у фонтана.

Нанетт замахнулась дорожным знаком:

– Это все? Могу я теперь тебя убить?

– Нет-нет! – я замотал головой. – Я просто… э-э… посадил Калипсо, чтобы… чтобы она была моим хором. Настоящее греческое выступление не обходится без хора.

Рука Калипсо походила на раздавленный баклажан. Лодыжка распухла и нависала над кроссовкой. Я не знал, как она сможет оставаться в сознании да еще и изображать хор, но она нервно вздохнула и кивнула:

– Готова.

– Внимайте! – сказал я. – В Лагерь полукровок вступил я как Лестер Пападопулос!

– Жалкий смертный! – подхватила Калипсо. – Подросток, бездарней которого нет.

Я бросил на нее свирепый взгляд, но не решился снова прервать выступление.

– Все препятствия я одолел с Мэг Маккаффри, подругой моей!

– Нет, с его госпожой! – возразила Калипсо. – Девчонкой двенадцати лет от рождения! Узрите: пред вами ничтожный раб Лестер, подросток, бездарней которого нет!

Полицейский нетерпеливо фыркнул:

– Нам все это известно. Император рассказал нам.

– Тсс! – шикнула Нанетт. – Не будь невежей.

Я положил руку на сердце:

– Мы древний оракул спасли, рощу Додоны, расстроили планы Нерона! Но, увы, Мэг Маккаффри от меня убежала. Злобный отчим ей разум смутил, отравил!

– Яд! Отрава! – вскричала Калипсо. – Как дыханье несвежее Лестера Пападопулоса, подростка, бездарней которого нет!

Я все-таки устоял перед соблазном спихнуть ее в клумбу.

Тем временем Лео подбирался к бульдозеру, изображая танцевальные иллюстрации к моей истории, кружась, вздыхая и жестикулируя. Он походил на страдающую от галлюцинаций балерину в трусах-боксерах, но блеммии вежливо уступали ему дорогу.

– Внимайте! – крикнул я. – Оракул Додоны пророчество дал нам – самое жуткое, в форме лимерика!

– Жуткое! – поддакнула Калипсо. – Как умения Лестера, подростка, бездарней которого нет!

– Выбирай эпитеты! – буркнул я, а затем продолжил, обратившись к своим зрителям: – Мы на запад отправились к другому оракулу, по пути поразив много страшных врагов! Одолели циклопов!

Лео запрыгнул на подножку бульдозера. Он драматично вскинул степлер, а затем вонзил две скобы машинисту в грудь, прямо туда, где должны были располагаться его настоящие глаза. Это вряд ли показалось бы приятным даже такому стойкому существу, как блеммия. Машинист взвыл и схватился за грудь. Лео спихнул его с его места.

– Эй! – завопил полицейский.

– Постойте! – взмолился я. – Наш друг всего лишь изображает в лицах, как мы победили циклопов. Это допустимый повествовательный прием!

Не до конца убежденные, блеммии зашевелились.

– У тебя очень много последних слов, – пожаловалась Нанетт. – Когда мне уже можно будет размозжить тебе голову?

– Скоро, – заверил я ее. – Итак, как я сказал… мы на запад отправились!

Я поднял Калипсо на ноги: она опять расхныкалась (я тоже охнул пару раз).

– Что ты творишь?! – процедила она сквозь зубы.

– Помоги мне! – велел я. – Внимайте, недруги! Узрите наш путь!

И мы, пошатываясь, направились к бульдозеру. Руки Лео мелькали над рычагами. Двигатель с шумом заработал.

– Никакая это не история! – гаркнул полицейский. – Они убегают!

– Вовсе нет! – Я подсадил Калипсо и полез вслед за ней на бульдозер. – Итак, путь наш был долог, недели…

Лео дал задний ход. Бип! Бип! Бип! Отвал бульдозера начал подниматься.

– Вообразите, что вы в Лагере полукровок, – крикнул я толпе, – а мы начинаем свое путешествие.

Тут я понял свою ошибку. Я попросил блеммий что-то вообразить – они же были на такое просто не способны.

– Остановить их! – Полицейский поднял пистолет.

Его первый выстрел рикошетом отскочил от металлического отвала.

– Внимайте, друзья! – воззвал я. – Готовьте подмышки!

Но мы уже исчерпали запас их вежливости. Над нашими головами пролетел мусорный бак. Бизнесмен поднял каменную вазу и бросил ее в нас, разбив окно отеля.

– Быстрее! – поторопил я Лео.

– Я пытаюсь, чувак, – пробормотал он. – Это тебе не гоночный автомобиль.

Блеммии приближались.

– Осторожно! – закричала Калипсо.

В последний момент Лео успел развернуть бульдозер и отбить ножом отвала кованую скамейку. К несчастью, из-за этого мы оказались открытыми для новых атак. Нанетт метнула в нас дорожный знак словно гарпун. Металлический шест воткнулся в гусеницу, из которой тут же повалил пар и во все стороны разлетелись брызги масла, и наша спасительная машина остановилась.

– Супер, – сказала Калипсо. – И что теперь?

Это был весьма подходящий момент для того, чтобы ко мне вернулась божественная сила. Я бы ринулся в битву и раскидал врагов как тряпичных кукол. Но не тут-то было: мои кости словно растаяли и стекли в ботинки. Руки тряслись так сильно, что попытайся я достать лук, вряд ли бы это у меня получилось. Ах, неужто моя блистательная жизнь оборвется здесь – под кулаками благовоспитанных безголовых американцев со Среднего Запада?!

Нанетт запрыгнула на капот бульдозера, ее ноздри оказались прямо передо мной – премерзкое зрелище. Лео попытался атаковать ее огнем, но в этот раз застать Нанетт врасплох не удалось. Она открыла рот и проглотила огненный шар, который не причинил ей никакого вреда – только вызвал небольшую отрыжку.

– Не расстраивайтесь, дорогие мои, – проговорила она. – Вам никогда не пробраться в синюю пещеру. Она под надежной охраной! Жаль, конечно, что вы умрете. До церемонии имянаречения осталось всего три дня, и вы с девчонкой должны были стать главными украшениями в процессии его рабов!

Я был слишком напуган, чтобы понять все, о чем она говорила. Девчонка… Неужели она имела в виду Мэг? Кроме этого я услышал только «синий»… «умрешь»… «раб», что в тот момент достаточно точно описывало меня.

Понимая, что это бесполезно, я все равно снял с плеча лук и начал его разворачивать. Вдруг прямо между глаз Нанетт воткнулась стрела. Она скосила глаза, пытаясь разглядеть стрелу, упала навзничь и рассыпалась в прах.

Я уставился на свое завернутое оружие. Конечно, лучник я прекрасный, но я был в полной уверенности, что еще не успел выстрелить.

Раздался резкий свист. В центре площади, прямо на фонтане, стояла женщина в выцветших джинсах и серебристом зимнем пальто. В руках у нее сверкал березовый лук, а за спиной висел полный стрел колчан.

У меня екнуло сердце при мысли о том, что моя сестра Артемида наконец-то пришла мне на помощь! Но нет… Женщине было не меньше шестидесяти, я заметил седые, собранные в пучок волосы. Артемида никогда бы не появилась в таком облике.

По причинам, которыми она со мной никогда не делилась, Артемида гнушалась выглядеть старше чем, скажем, на двадцать лет. Я миллион раз убеждал ее, что красота не имеет возраста. В любом модном магазине на Олимпе вам скажут, что четыре тысячи – это новая тысяча, но ей этого было не втолковать.

– На тротуар! – крикнула седовласая незнакомка.

По всей площади в асфальте появились круги размером с канализационный люк. Круги разделились на лепестки, и люки раскрылись, словно ирисовые диафрагмы, из них поднялись орудийные башни с механическими арбалетами, которые завертелись, посылая вокруг красные лучи лазерных прицелов.

Блеммии даже не попытались спрятаться. Может быть, они не поняли, что происходит. А может быть, ждали, пока седовласая женщина скажет «пожалуйста!».

Мне же необязательно было быть богом стрельбы из лука, чтобы понять, что случится дальше. Я потащил за собой друзей – второй раз за день. (Оглядываясь назад, не могу не признать, что это было приятно.) Мы спрыгнули с бульдозера как раз в тот момент, когда в воздухе засвистели выстрелы.

Когда я осмелился поднять голову, от блеммий остались только кучки праха и одежда.

Седовласая женщина спрыгнула с фонтана. Принимая во внимание ее возраст, я испугался, что она переломает себе ноги, однако она не без грации приземлилась и направилась к нам с луком в руках.

Лицо ее испещряли морщинки, кожа под подбородком начала провисать, на тыльной стороне ладоней проступили пигментные пятна. Однако держалась она с королевским достоинством, как женщина, которая не должна никому ничего доказывать. Глаза ее сверкали словно лунные блики на воде. Отчего-то эти глаза показались мне знакомыми.

Она несколько мгновений смотрела на меня, а потом удивленно покачала головой:

– Значит, это правда. Ты Аполлон.

Это не было похоже на привычное мне «О, вау, Аполлон!». Она произнесла мое имя таким тоном, будто знала меня лично.

– М-мы знакомы?

– Ты меня не помнишь? – спросила она. – Да, вряд ли помнишь. Зови меня Эмми. А призрак, которого вы видели – Агамед. Он привел вас к нам.

Имя «Агамед» я точно где-то слышал, но, как обычно, не мог сообразить где. Мой человеческий мозг все время выдавал сообщение о том, что память переполнена и он сможет нормально работать, только когда я удалю столетие-другое воспоминаний.

Эмми перевела взгляд на Лео:

– А почему ты в трусах?

Лео вздохнул:

– Утро выдалось долгим, abuela[3], но спасибо за помощь. У вас суперские арбалеты!

– Спасибо… Наверное.

– А может, вы сумеете и Кэл помочь? – спросил Лео. – Ей совсем плохо.

Эмми присела рядом с белой как мел Калипсо. Глаза волшебницы были закрыты, а дыхание сбивалось.

– Она тяжело ранена, – нахмурилась Эмми, взглянув на лицо Калипсо. – Как, ты сказал, ее зовут? Кэл?

– Калипсо, – пояснил Лео.

– А, – морщины на лбу Эмми стали глубже. – Теперь понятно, почему она так похожа на Зою.

Мне словно ножом по сердцу полоснули:

– Зою Ночную Тень?

Калипсо пробормотала что-то в бреду, но я не разобрал слов… может, это было имя «Ночная Тень»?

Веками Зоя была помощницей Артемиды, ее главной Охотницей. Несколько лет назад она пала в бою. Я не знал, встречались ли когда-нибудь Калипсо и Зоя, но они были сводными сестрами – дочерями титана Атласа. Я никогда не замечал, насколько они похожи.

Я пристально посмотрел на Эмми:

– Если ты знала Зою, значит, ты из Охотниц моей сестры. Но это невозможно. Ты…

Я замолчал, чтобы не сказать «постарела и умираешь». Охотницы были вечно юными и бессмертными, пока не погибали в битве. Эта женщина явно была смертной. Ее жизненная энергия слабела… до боли знакомое ощущение, совсем как моя – ничего общего с аурой бессмертного существа. Не могу объяснить, как я это понял, но для меня это было очевидно – как разница между чистой и уменьшенной квинтой.

Вдалеке завыли сирены. Я вдруг осознал, что мы беседуем в зоне пусть небольшого, но бедствия. Скоро сюда сбегутся смертные или другие блеммии.

Эмми щелкнула пальцами. Все до единого арбалеты скрылись под землей. Люки закрылись и исчезли, будто их никогда не было.

– Нужно уйти с улицы, – сказала Эмми. – Пойдем, я отведу вас на Станцию.

4

Не должен дом

Быть тайной для Аполлона

И кидать в него кирпичами

Далеко идти не пришлось.

Таща Калипсо между собой, мы с Лео поплелись за Эмми к изысканному зданию на южной стороне площади. Как я и думал, когда-то здесь был железнодорожный вокзал. Под круглым окном красовались выбитые в граните буквы «Юнион-Стейшн».

Эмми не пошла к главному входу. Она свернула влево, остановилась у стены и провела рукой между кирпичами, очерчивая дверной проем. Цемент с хрустом разошелся, стена сдвинулась внутрь, и перед нашим взором явилась узкая шахта вроде дымохода и железные кольца-ступени, ведущие вверх.

– Ловко! – похвалил Лео. – Только Калипсо не сможет карабкаться.

Эмми нахмурилась.

– Ты прав. – Она повернулась к проему в стене: – Станция, дай нам, пожалуйста, пандус.

Металлические кольца исчезли. Раздался приглушенный рокот, и внутренняя стена шахты стала клониться назад, кирпичи начали сами собой перестраиваться, и скоро перед нами уже был пандус, идущий под небольшим углом вверх.

– Ого! – изумился Лео. – Ты что, попросила его у здания?

Улубка мелькнула в уголках губ Эмми:

– Станция – это не просто здание.

После этих слов пандус перестал казаться мне таким уж замечательным.

– Она живая? Как Лабиринт? И ты хочешь, чтобы мы вошли внутрь?

У Эмми однозначно был взгляд Охотницы. Только последовательницы моей сестры осмеливались бросать на меня такие мерзкие презрительные взгляды.

– Станция не творение Дедала, владыка Аполлон. Здесь совершенно безопасно… пока вы наши гости.

По ее тону стало понятно, что я тут на испытательном сроке. Сирены позади нас стали громче. Дыхание Калипсо становилось все тяжелее. Особого выбора у нас не оставалось, и мы вошли внутрь вслед за Эмми.

Появилось освещение: по стенам висели бронзовые канделябры с горящими теплым желтым пламенем свечами. Когда мы прошли по пандусу футов двадцать, в стене слева открылась дверь. За ней обнаружился медблок, оснащению которого позавидовал бы даже мой сын Асклепий: медицинский шкаф, заполненный лекарствами, хирургическими инструментами, ингредиентами для приготовления микстур; медицинская кровать со встроенными мониторами, графической панелью управления и подъемником для пациентов. На полках вдоль стены, рядом с портативным аппаратом МРТ, сушились целебные травы. В дальнем углу в террариуме за стеклом шевелился клубок ядовитых змей.

– Ничего себе! – восхитился я. – Да у вас тут суперсовременный медблок!

– Да, – подтвердила Эмми. – Станция говорит, что вашей подруге требуется немедленная медицинская помощь.

– Хочешь сказать, эта комната только что здесь появилась? – спросил Лео, заглянув в дверь.

– Нет, – ответила Эмми. – То есть да. Она всегда была здесь, но… ее легче найти, когда в ней есть нужда.

Лео кивнул с задумчивым видом:

– А как думаешь, станция может навести порядок в моем ящике с носками?

С потолка сорвался кирпич и со стуком упал ему под ноги.

– Это значит «нет», – пояснила Эмми. – А теперь позвольте мне заняться вашей подругой.

– М-м… – Лео указал на террариум. – У вас тут змеи. Это я так, к слову.

– Я позабочусь о Калипсо, – пообещала Эмми. Она забрала у нас волшебницу, подняв ее на руки без видимого труда. – А вы идите. Наверху вас встретит Джо.

– Джо? – переспросил я.

– Вы ее узнаете, – пообещала Эмми. – Она расскажет о Станции лучше, чем я.

Она внесла Калипсо в медпункт, и дверь закрылась.

– Змеи? – хмуро посмотрел на меня Лео.

– О да! – отозвался я. – Недаром змея, обвившаяся вокруг посоха, является символом медицины. Яд был одним из первых лекарств.

– Да что ты?! – Лео посмотрел под ноги. – Как думаешь, можно я хоть кирпич себе возьму?

Коридор зарокотал.

– Я бы не стал, – посоветовал я.

– Да уж, пусть лежит.

Мы прошли еще немного, и справа от нас снова открылась дверь.

За ней была детская комната. Солнечные лучи пробивались сквозь розовый тюль и падали на деревянный пол. Уютная кровать была завалена мягкими одеялами, подушками и плюшевыми зверушками. Стены цвета яичной скорлупы кто-то решил использовать как холст для рисования мелками, на них красовались схематичные человечки, деревья, домики, резвились какие-то звери: не то собаки, не то лошади, не то ламы. На левой стене, напротив кровати, нарисованное мелками солнце, улыбаясь, глядело на веселую цветочную поляну. Посреди поляны стояла девочка, а по бокам от нее – две фигуры побольше, родители, – все трое были нарисованы в стиле «палка-палка-огуречик» и держались за руки.

Художества на стене напомнили мне о пещере Рейчел Элизабет Дэр в Лагере полукровок. Ей, моему Дельфийскому оракулу, нравилось расписывать стены пещеры сценами из своих видений… правда, только до того момента, как ее покинул дар прорицания. (Я тут ни при чем. Это все Пифон, полоз-переросток.)

Большинство картинок в этой комнате мог бы нарисовать ребенок лет семи-восьми. Но на дальней стене, в самом углу, это юное дарование решило сурово покарать нарисованный мир – теперь на него надвигалась накаляканная буря. Хмурые человечки грозили ламам треугольными ножами. Темные загогулины перечеркнули трехцветную радугу. На зеленой полянке был нацарапан черный круг, похожий на пруд… или на вход в пещеру.

Лео попятился:

– Не знаю, чувак. По-моему, нам не стоит сюда заходить.

Мне стало интересно, почему Станция показала нам эту комнату. Кто живет здесь? Точнее… кто жил здесь? Несмотря на веселые розовые занавески и аккуратно заправленную кровать, заваленную мягкими игрушками, комната казалась нежилой, как музей.

– Пошли дальше, – согласился я.

Наконец мы дошли до конца пандуса и оказались в зале, похожем на собор. Над нашими головами изгибался цилиндрический свод, украшенный деревянной резьбой, в центре сиял витраж: зеленые и золотые стекла складывались в геометрический узор. На дальней стене было окно-розетка, которое я видел снаружи. Его тень на раскрашенном цементном полу была похожа на гигантскую мишень для игры в дартс. Наверху, вдоль левой и правой стены, тянулись галереи с коваными перилами и изящными викторианскими светильниками. За перилами располагались двери в другие помещения. Полдюжины лестниц тянулись к потолку с изысканной лепниной, а под ним проходил широкий выступ, на котором была навалена солома и устроено что-то вроде насеста для огромных куриц. В зале пахло какой-то живностью… но не как в курятнике, а скорее как в собачьей конуре.

В одном из углов главного зала сверкала профессионально оборудованная кухня, настолько большая, что на ней можно было провести сразу несколько кулинарных поединков со звездами. Повсюду стояли диванчики и удобные кресла. Центральное место занимал массивный обеденный стол, сработанный вручную из красного дерева, за которым могли разместиться двадцать человек. Под окном-розеткой кто-то устроил кучу разных мастерских. Тут вперемежку стояли циркулярные, сверлильные и токарные станки, печи для обжига керамики, кузнечные горны, 3D-принтеры, швейные машины, котлы и еще какое-то промышленное оборудование – названий всех приспособлений я не знаю. (Не судите меня строго. Я все-таки не Гефест.)

У сварочной станции стояла мускулистая женщина в железной маске, кожаном фартуке и перчатках. Стоило ее горелке коснуться металлического листа – и вокруг фонтаном рассыпались искры.

Уж не знаю, как она нас заметила. Может, Станция бросила ей под ноги кирпич, чтобы привлечь ее внимание. Как бы там ни было, женщина посмотрела в нашу сторону, выключила горелку и подняла маску.

– Чтоб меня! – хохотнула она. – Неужто Аполлон?!

Она сбросила защитное снаряжение и зашагала к нам. Как и Эмми, ей было за шестьдесят, но если Эмми отличало телосложение бывшей гимнастки, то эта женщина была сложена как боец. Выцветшая рубашка поло розового цвета плотно облегала ее широкие плечи и темные мускулистые руки. Из карманов джинсового комбинезона торчали гаечные ключи и отвертки. Седые волосы, подстриженные «ежиком», контрастировали с ее темно-коричневой кожей и блестели как иней.

Она протянула руку и сказала:

– Вы, наверное, не помните меня, владыка Аполлон. Я Джо. Или Джози. Или Джозефина. Как вам будет угодно.

Называя каждый новый вариант своего имени, она сжимала мне руку все сильнее. Я бы не рискнул соревноваться с ней в армрестлинге (зато готов поспорить, что с такими толстыми пальцами она не смогла бы так же виртуозно, как я, играть на гитаре, так что выкуси!). Ее лицо с квадратным подбородком могло бы показаться устрашающим, если бы не веселые сверкающие глаза. Губы у нее подрагивали, будто она вот-вот рассмеется.

– Да, – пропищал я. – То есть нет. Боюсь, я не помню. Позвольте представить: это Лео.

– Лео! – она радостно вцепилась в его руку. – А я Джо.

Вокруг было столько людей, чьи имена заканчивались на «о» – Джо, Лео, Калипсо, – словно все решили передразнивать английский вариант моего имени: Apollo. Слава богам, что мы были не в Огайо, а дракона нашего звали не Фесто.

– Я буду звать тебя Джозефиной, – решил я. – Красивое имя.

– Идет, – пожала плечами Джозефина. – А где ваша подруга Калипсо?

– Постой, – удивился Лео, – откуда ты знаешь про Калипсо?

Джозефина приложила палец к левому виску:

– Станция держит меня в курсе событий.

– О-о! – округлил глаза Лео. – Круто!

Но я бы так не сказал. Обычно, если кто-то сообщал мне, что с ним разговаривает здание, я старался побыстрее сбежать. Но, как это ни прискорбно, я понимал, что Джозефина говорит правду. Более того, я подозревал, что ее помощь и гостеприимство нам необходимы.

– Калипсо в медпункте, – объяснил я. – Она руку сломала. И ногу.

– Ясно, – глаза Джозефины потускнели. – Точно, вы же встретились с нашими соседями.

– Ты хотела сказать – с блеммиями. – Я представил, как они по-соседски заходят сюда одолжить торцевой ключ, предложить герлскаутское печенье или убить кого-нибудь. – С ними, наверное, много проблем?

– До недавнего времени проблем не было, – вздохнула Джозефина. – Блеммии по своей природе довольно безобидны, особенно если быть с ними повежливей. Организовать нападение – задачка не для их воображения. Но с прошлого года…

– Дай угадаю, – перебил я. – В Индианаполисе новый император?

На лице Джозефины промелькнуло раздражение, и я понял, что будет, если ее разозлить (подсказка: будет больно).

– Лучше не будем говорить об императоре без Эмми и вашей подруги, – сказала она. – Эмми может меня успокоить, а если ее не будет рядом… я выйду из себя.

Я кивнул. Выводить Джозефину из себя и впрямь не лучшая идея.

– Но здесь-то нам ничего не грозит?

Лео поднял ладонь кверху, проверяя, не пойдет ли дождь из кирпичей.

– Я тоже хотел об этом спросить. Мы ведь… вроде как привели к вашему порогу разъяренную толпу.

– Не волнуйтесь, – отмахнулась Джозефина. – Приспешники императора который месяц нас ищут. Только вот без нашего приглашения отыскать Станцию очень непросто.

– Правда? – Лео топнул ногой по полу. – А кто ее построил, вы? Здесь так круто!

– Если бы я! – усмехнулась Джозефина. – Ее создал полубог, куда более талантливый архитектор, чем я. Она была построена в 1880-е годы, на заре существования трансконтинентальной железной дороги. Станция служила убежищем для полубогов, сатиров, Охотниц – для всех, кому могло потребоваться укрытие в стране. А теперь нам с Эмми выпало счастье стать ее хранительницами.

– И никто не удосужился рассказать мне об этом месте, – проворчал я.

– Ну… мы стараемся не привлекать к себе внимания. Приказ госпожи Артемиды. Информируем только тех, кому положено знать.

Я был богом, а значит, мне точно было положено знать обо всем, но Артемида имела страсть к тайнам. Она вечно перестраховывалась на случай конца света, хранила что-нибудь в секрете от других богов, будь то припрятанные запасы, бункеры или маленькие государства.

– Я так понимаю, что теперь здесь уже не вокзал. Каким смертные видят это место?

Джозефина улыбнулась:

– Станция, будь добра, сделай пол прозрачным.

Раскрашенный цементный пол под нашими ногами исчез. Я отпрыгнул, будто наступил на горячую сковородку, но оказалось, что на самом деле пол никуда не делся. Он просто стал невидимым. Все, что было вокруг нас – ковры, мебель, мастерские с инструментами, – парило на высоте двух ярусов над настоящим полом главного зала, в котором сейчас были расставлены банкетные столы для какого-то торжества.

– Мы занимаем только верхнюю часть зала, – пояснила Джозефина. – Внизу раньше был главный вестибюль вокзала. Теперь смертные арендуют это место и проводят здесь свадьбы, праздники и всякие другие мероприятия. Если они посмотрят наверх…

– Активный камуфляж, – догадался Лео. – Они видят потолок, но не видят вас. Класс!

Явно польщенная, Джозефина кивнула:

– По большей части здесь тихо, хотя в выходные народ шумит. Если я еще хоть раз услышу, как музыканты на свадьбе играют «Мысли вслух»[4], я сброшу на них наковальню.

Она указала рукой на пол, и он снова стал непрозрачным цементом.

– А теперь, если не возражаете, я должна закончить часть нового проекта. Нужно сварить металлические пластины, пока они не остыли. А потом…

– Ты ведь дочь Гефеста? – спросил Лео.

– Нет, Гекаты.

Лео изумленно моргнул:

– Быть не может! Но ведь у тебя такая клевая мастерская…

– Моя специальность – магическая инженерия, – сказала Джозефина. – Мой отец – смертный – был механиком.

– Класс! – обрадовался Лео. – У меня мама работала механиком! Слушай, а можно я поработаю за твоим металлорежущим станком? Мой дракон остался у Капитолия и…

– Кхм! – вмешался я. Мне, конечно, хотелось вернуть Фестуса, но вряд ли чемодану, который практически невозможно уничтожить или даже просто открыть, сейчас грозит какая-то опасность. Кроме того, если бы они продолжали болтать, то вскоре подружились бы на почве любви к фланцевым болтам, а я бы умер со скуки. – Джозефина, ты говорила, что, когда закончишь…

– Точно, – кивнула она. – Дайте мне пару минут. А потом я провожу вас в гостевые комнаты и, может быть, найду для Лео что-нибудь… э-э… из одежды. Увы, рук у нас сейчас не хватает.

Почему, интересно, «увы» – подумал я. Но затем вспомнил о детской комнате без хозяйки. Интуиция подсказывала мне, что лучше мне промолчать на этот счет.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил я Джозефину. – Я одного не понимаю. Ты говоришь, что Артемиде известно об этом месте. А вы с Эмми Охотницы – или бывшие Охотницы?

Мышцы на шее Джозефины, под воротником ее поло, напряглись.

– Бывшие.

Я нахмурился. Последовательницы моей сестры всегда казались мне чем-то вроде девичьей мафии. Если попадешь туда, назад дороги нет, разве что в симпатичном серебряном гробике.

– Но…

– Долгая история, – перебила меня Джозефина. – Пусть лучше Гемифея расскажет.

– Гемифея?!

Это имя поразило меня не меньше, чем удар кирпичом. От изумления лицо у меня вытянулось, и я подумал, что оно вот-вот сползет на грудь, как у блеммии. Я вдруг понял, почему Эмми показалась мне такой знакомой. Неудивительно, что я чувствовал себя неловко.

– Эмми! Полное имя Гемифея! Та самая Гемифея?!

Джозефина посмотрела по сторонам:

– Ты что, правда не знал? – Она указала пальцем себе за спину. – Ну что ж… пойду займусь сваркой. Возьмите на кухне что-нибудь выпить и перекусить. Не стесняйтесь. – И она торопливо пошла к станкам.

– Обалдеть! – пробормотал Лео. – Она крута!

– Гм…

– Гемифея когда-то была твоей девушкой или что? Когда ты услышал ее имя, у тебя было такое лицо, как будто кто-то пнул тебя между ног.

– Лео Вальдес, за четыре тысячи лет никто даже помыслить не мог о том, чтобы пнуть меня между ног. Если ты имел в виду, что я немного удивился, то могу объяснить: я знал Гемифею в те времена, когда она была царевной в Древней Греции. Между нами никогда ничего не было. Но именно я даровал ей бессмертие.

Лео покосился на мастерскую, где Джозефина снова взялась за сварку:

– Я думал, все Охотницы становятся бессмертными, когда приносят присягу Артемиде.

– Ты не понял, – сказал я. – Я даровал ей бессмертие до того, как она стала Охотницей. Если хочешь знать, я сделал ее богиней.

5

Хочешь историю?

Или просто я в корчах

Свалюсь на диван

Лео, конечно, должен был сесть у моих ног и с восхищением выслушать мою историю.

Вместо этого он рассеянно махнул рукой в сторону мастерской:

– Ладно, как скажешь. Пойду гляну на кузнечный горн.

Он бросил меня одного.

Ох, эти современные полубоги! Все время сидят в социальных сетях, и как результат – никудышная концентрация внимания. Если вам не найти время на то, чтобы послушать, как вещает бог, – что ж, мне вас очень жаль.

К сожалению, история требовала, чтобы я о ней вспомнил. Голоса, лица и чувства из прошлого – то, что случилось три тысячи лет назад, – с такой силой ворвались в мой разум, что я едва устоял на ногах.

В течение тех недель, что длился наш путь, подобные видения посещали меня очень уж часто. Возможно, несовершенные человеческие нейроны просто пытались справиться со всем, что хранила моя божественная память. А возможно, это Зевс наказывал меня, насылая яркие воспоминания о самых выдающихся моих провалах. Как бы то ни было, собрав последние силы, я добрался до ближайшего дивана и рухнул на него без чувств.

В какой-то момент я смутно увидел Лео и Джозефину у сварочной станции; они обсуждали новый проект Джозефины: она – в защитном костюме, он – в трусах-боксерах. Моих мучений они, похоже, не замечали.

А затем на меня нахлынули воспоминания.

Я парил над древним Средиземноморьем. До горизонта расстилалась голубая сверкающая водная гладь. Прямо подо мной из воды вздымались утесы Наксоса, словно гигантский кит раскрыл пасть и обнажил свой ус. Примерно в трехстах ярдах от берега раскинулся город. Оттуда со всех ног бежали две юные девушки, которых вооруженная толпа гнала к самому краю утеса. Их белоснежные одежды развевались, ветер трепал их длинные темные волосы. Камни впивались в босые ноги, но девушки, похоже, этого даже не замечали. Загорелые, грациозные, они явно привыкли бегать на свежем воздухе – но сейчас они бежали прямо к обрыву.

Во главе преследователей, громко крича и размахивая ручкой от глиняного кувшина, бежал грузный человек в красном. На лбу у него блестела золотая корона, а в седой бороде виднелись засохшие подтеки вина.

Я вспомнил его имя: Стафил, царь Наксоса. Полубог, сын Диониса, он унаследовал все худшие черты отца, но вот умения расслабляться от своего весельчака-папаши не перенял. И теперь в пьяном угаре он вопил, что дочери разбили амфору с его лучшим вином и, ясное дело, за это они должны поплатиться жизнью.

– Я убью вас обеих! – орал он. – Разорву на куски!

Нет, ну поймите… одно дело, если бы девочки разгрохали скрипку Страдивари или сломали позолоченную губную гармошку – тогда я бы понял его ярость. Но кувшин вина?!

Девушки бежали, призывая на помощь богов.

Обычно такие вещи меня особо не трогали. Люди все время молили богов о помощи. И почти никогда не предлагали ничего интересного взамен. Я бы, наверное, пролетел над ними, подумав лишь: «Надо же, как жалко! Ой! Наверное, им было больно» – и вернулся к своим делам.

Но в тот день я не просто так пролетал над Наксосом. Я спешил к умопомрачительной красотке Рео – старшей дочери царя, – в которую тогда был влюблен.

Но среди беглянок ее не было, в девушках я узнал младших сестер Рео – Парфенос и Гемифею. И тем не менее Рео вряд ли обрадовалась бы, если бы я, торопясь к ней на свидание, обрек ее сестер на верную смерть. «Привет, крошка! Я тут видел, как твоих сестер сбросили с обрыва и они разбились насмерть. Сходим куда-нибудь? В кино, например?»

Но помочь девочкам против воли их отца и на глазах целой толпы свидетелей – это уже тянуло на божественное вмешательство. Пришлось бы заполнять кучу бумажек, причем мойры потребовали бы каждую в трех экземплярах.

Пока я размышлял, Парфенос и Гемифея добежали до обрыва. Они явно понимали, что бежать им некуда, но продолжали нестись так же быстро.

– Помоги нам, Аполлон! – крикнула Гемифея. – Вверяем тебе нашу судьбу!

А затем, взявшись за руки, сестры спрыгнули с обрыва.

Вот это проявление веры – у меня просто дух захватило!

После того как они доверили мне свою жизнь, разве мог я позволить им расшибиться в лепешку? Что, Гермес? Конечно, он вполне мог позволить им умереть. Он бы решил, что это будет просто умора. Гермес горазд на такие извращенные шутки. Но Аполлон? Нет. Столько смелости и пафоса! Ну как я мог не откликнуться? Не успели Парфенос и Гемифея коснуться воды, как я простер над ними руку и ударил их могучим разрядом, вживив в них частицу своей божественной силы. О, как вы, должно быть, завидуете этим девушкам! Растворившись на мгновение в золотой вспышке, ощущая внутри себя теплое покалывание новообретенной силы, они взмыли вверх в облаке мерцающих искр, достойных феи Динь-Динь.

Сделать кого-то богом не так уж и просто. Согласно общему правилу, силу можно перераспределять, а значит, теоретически любой бог может создать нового бога, но менее могущественного, чем он сам. Однако для этого требуется пожертвовать частью своей божественности – того, что делает тебя самим собой, поэтому не многие смертные удостаиваются такого дара. Обычно мы создаем только младших богов и богинь. Именно так я и поступил с Парфенос и Гемифеей: стандартный пакет, включающий бессмертие и еще кое-какие примочки. (Правда, я добавил еще и расширенную гарантию, ведь я щедрая душа.)

Сияя от счастья, Парфенос и Гемифея подлетели ко мне.

– Спасибо, владыка Аполлон! – сказала Парфенос. – Тебя послала госпожа Артемида?

Улыбка моя потускнела:

– Артемида?

– Наверняка она! – воскликнула Гемифея. – Падая, я взмолилась: «Помоги нам, Артемида!»

– Нет, – возразил я. – Ты крикнула: «Помоги нам, Аполлон!»

Девушки переглянулись.

– Э-э… нет, владыка, – проговорила Гемифея.

Я был уверен, что слышал свое имя. Оглядываясь назад, я засомневался, слышал ли я это на самом деле или просто предположил, что девушка звала меня. И вот ты превратил двух девушек в бессмертных богинь, а они говорят, что молились вовсе не тебе… Неловкая ситуация!

– Но это и не важно! – прощебетала Гемифея. – Мы у тебя в неоплатном долгу, и теперь мы можем следовать за стремлением своего сердца!

Я рассчитывал, что она скажет «Вечно служить Аполлону и приносить ему теплые полотенца с ароматом лимона перед каждой трапезой!».

Но Парфенос произнесла:

– Да, мы станем Охотницами Артемиды! Благодарю тебя, Аполлон!

Воспользовавшись своей новой божественной силой, они тут же испарились, а я остался один-одинешенек перед толпой разъяренных орущих наксосиан, грозящих морю кулаками.

И знаете, что хуже всего? Не прошло и недели, как их сестра Рео бросила меня!

Столетия спустя я пару раз видел Гемифею и Парфенос в свите Артемиды. Мы старались избегать друг друга. Превратив их в богинь, я поступил великодушно, но писать об этом песни мне совсем не хотелось.

Видение изменилось, образы плавно перемешались, словно блики света, проникавшего на Станцию через окно-розетку.

Я оказался в просторной квартире, отделанной золотом и белым мрамором. За стеклянными стенами и террасой раскинулся Манхэттен: глубокие ущелья между скалами небоскребов, залитые полуденным солнцем.

Место было мне знакомо. Каждое мое видение, каким бы оно ни было, заканчивалось этой кошмарной сценой.

На золоченой кушетке возлежал император Нерон во всем своем жутком великолепии. На нем был лиловый костюм, нежно-голубая рубашка и остроносые ботинки из крокодильей кожи. На брюхо себе он поставил блюдо клубники и отправлял ягоды в рот одну за другой, оттопырив мизинец, чтобы лучше было видно украшающее его кольцо с бриллиантом в сто карат.

– Мэг, – он печально покачал головой. – Дорогая Мэг! Что же ты не радуешься? Это твой шанс искупить свою вину, моя дорогая. Ты ведь меня не разочаруешь?

Голос его был мягким и нежным, будто густой снег, который заваливает все кругом, обрывает линии электропередачи, обрушает крыши, обрекая на гибель целые семьи.

Стоящая перед императором Мэг Маккаффри своим видом напоминала увядшее растение. Волосы, подстриженные в стиле «паж», безжизненно висели у ее лица, плечи под зеленым платьем поникли, коленки, обтянутые желтыми легинсами, подогнулись, она равнодушно пинала мраморный пол ногой в красном высоком кеде. Мэг опустила лицо, но я заметил, что ее очки «кошачий глаз» были по-прежнему разбиты, как и в нашу последнюю встречу, а стразы в их уголках заклеены скотчем.

Съежившаяся под тяжелым взглядом Нерона, она казалась совсем маленькой и беззащитной. Мне хотелось кинуться к ней. Хотелось швырнуть блюдо с клубникой в рожу с безвольным подбородком и бороденкой, в рожу, которую Нерон именовал своим лицом. Увы, я мог лишь наблюдать, понимая, что передо мной разыгрываются события прошлого. За последние недели эта сцена не раз являлась мне в видениях.

Мэг не произнесла ни слова, но Нерон кивнул, будто услышал ответ.

– Отправляйся на запад, – велел он ей. – Схвати Аполлона прежде, чем ему удастся найти следующий оракул. Если не сможешь привести его ко мне живым – убей.

Он согнул отягощенный бриллиантом мизинец, и один из императорских стражей, стоящих у него за спиной, вышел вперед.

Как все германцы, он был огромен. Из-под кожаной брони выпирали мускулистые руки, длинные русые волосы были взлохмачены, а суровое лицо, и без того устрашающее, казалось еще ужаснее в сочетании с татуировкой змеи, которая обвивалась вокруг шеи германца и заползала ему на правую щеку.

– Это Вортигерн, – сказал Нерон. – Он обеспечит тебе… безопасность.

Его тон намекал на то, что у слова «безопасность» есть множество значений, и ни одно из них не обещало ничего хорошего.

– Тебя будет сопровождать еще один член Императорского Дома – на тот случай, если возникнут… м-м… трудности.

Нерон снова согнул мизинец. Из тени под лестницей выступил паренек, который, судя по виду, был как раз из тех, кто обожает шастать по теням. Глаза мальчишки были завешаны темными волосами. Он был в широких черных штанах и черной майке (хотя накачанными мышцами похвастаться не мог). На шее у парня болталось столько золотых украшений, что он бы легко смог сойти за молодежную поп-звезду. На ремне болтались три кинжала в ножнах, два справа и один слева. Хищный блеск в глазах говорил о том, что оружие он носит не рисовки ради. Вообще он был очень похож на Нико ди Анджело, сына Аида, только старше и злее (можно было подумать, что его взрастило семейство шакалов).

– А, Марк, отлично, – проговорил Нерон. – Покажи Мэг, куда вы отправитесь.

Марк натянуто улыбнулся, протянул ладонь, и над кончиками его пальцев засветился образ – панорама города, в котором я узнал Индианаполис.

Нерон отправил в рот очередную ягоду. Он жевал ее медленно, смакуя, струйка сока потекла по его слабому подбородку.

Я решил, что если когда-нибудь вернусь в Лагерь полукровок, уговорю Хирона выращивать вместо клубники чернику.

– Мэг, моя дорогая, – произнес Нерон, – я желаю тебе успеха. Уж не подведи меня. Если ты снова разозлишь Зверя… – он бессильно пожал плечами, в его голосе звучали искренность и забота, – не знаю, сумею ли я тебя тогда защитить. Найди Аполлона. Подчини его своей воле. Я знаю, ты справишься. И дорогая моя, прошу тебя, будь осторожна при дворе нашего друга, Нового Геркулеса. Он не столь обходителен, как я. Пусть тебя не обманывает его стремление уничтожить Дом Сетей. Это все пустое. Поскорее выполни задание и возвращайся ко мне, – Нерон развел руки в стороны. – И мы снова станем счастливой семьей.

Марк открыл рот, вероятно желая отпустить шпильку, но вместо его голоса в видение ворвался голос Лео Вальдеса:

– Аполлон!

Я схватил ртом воздух. Оказалось, я лежу, распластавшись, на диване на Станции. Надо мной с озабоченным видом склонились хозяйки – Джозефина и Эмми – вместе с Лео и Калипсо.

– Мне… мне приснился сон, – слабой рукой я указал на Эмми. – В нем была ты. И… нет, остальных не было, но…

– Сон? – Лео, на котором теперь был заляпанный комбинезон, покачал головой. – Чувак, у тебя глаза были открыты. Ты лежал тут и весь такой дергался. Раньше у тебя были видения – но чтоб такое!

Я заметил, что у меня дрожат руки, и схватился правой за левую, но от этого стало только хуже.

– Там было кое-что новое, или просто я раньше не помнил этих подробностей. Про Мэг. И императоров. И…

Джозефина погладила меня по голове словно какого-то кокер-спаниеля.

– Ты хорошо себя чувствуешь, солнышко? Вид у тебя совсем не лучезарный.

В былые времена я бы поджарил любого, кто назвал меня «солнышком». После того как бог-титан Гелиос передал мне управление солнечной колесницей, Арес еще несколько веков дразнил меня «солнышком». Это была одна из немногих шуток, которые он понимал (я сейчас о приличных шутках).

– Я в норме, – огрызнулся я. – Ч-что происходит? Калипсо, ты что, уже поправилась?

– Вообще-то ты пролежал в отключке несколько часов, – она подняла руку, которая еще недавно была сломана, а теперь выглядела вполне здоровой, и пошевелила пальцами. – Но да. По части целительства Эмми может бросить вызов самому Аполлону.

– Обязательно было это говорить? – проворчал я. – Значит, я мучился тут несколько часов, а никто из вас и не заметил?

Лео пожал плечами:

– Заболтались на профессиональные темы. Может, мы бы так и не заметили, что с тобой, но тут кое-кто хочет с тобой поговорить.

– Угу, – подтвердила Калипсо, встревоженно глядя на меня. – Он очень настаивал.

Она указала на окно-розетку. Сначала я подумал, что у меня в глазах мелькают оранжевые пятна. Затем видение начало приближаться. Наш друг Агамед, безголовый призрак, вернулся.

6

О магический шар

Никудышный пророк

А у Лео уши горят

Призрак подплыл к нам. Конечно, понять, в каком он настроении, без головы было сложно, но мне он показался взволнованным. Он указал на меня, а затем выдал какие-то непонятные мне жесты: замахал кулаками, сцепил пальцы и сложил руки «чашкой», словно держал какой-то шар. Наконец он замер у противоположного края кофейного столика.

– Ты чего, Сырок? – спросил Лео.

– Сырок?! – хохотнула Джозефина.

– Ну, он ведь оранжевый, – объяснил Лео. – Кстати, почему? И почему он без головы?

– Лео, – одернула его Калипсо.

– А что, уже и спросить нельзя?

Эмми посмотрела на то, как призрак машет руками, и сказала:

– Никогда не видела, чтобы он так волновался. Он светится оранжевым, потому что… Да я и сама не знаю почему. А что до головы…

– Его брат отрезал ему голову, – вставил я. В темных глубинах моей человеческой памяти забрезжило какое-то воспоминание, хотя подробности ухватить мне не удалось. – Агамед был братом Трофония, духа Темного оракула. Он… – почему-то воспоминание об этом наполнило меня чувством вины, но, что было тому причиной, я понять не мог.

Все уставились на меня.

– Что-что сделал его брат?! – переспросила Калипсо.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Эмми.

Мне было нечего ответить. Я и сам не понимал, откуда в моей голове взялось это знание. Но призрак указал на меня, словно хотел сказать «Чувак знает что к чему», или, возможно (и это тревожило меня куда сильнее) его жест значил «Это ты виноват!». А потом он снова сложил руки так, будто держал шар.

– Он просит магический шар, – поняла Джозефина. – Я сейчас, – сказала она и побежала в мастерскую.

– Магический шар? – Лео, на комбинезоне которого значилось «ДЖОРДЖИ», улыбнулся Эмми. – Она ведь пошутила?

– Да нет, она убийственно серьезна, – ответила Эмми. – Э-э… так сказать. Давайте сядем.

Калипсо и Эмми заняли кресла. Лео плюхнулся на диван рядом со мной, весело подпрыгивая на пружинах, и я снова с тоской подумал о Мэг Маккаффри. Пока мы ждали Джозефину, я постарался выцедить из памяти хоть каплю сведений об этом призраке, Агамеде. С чего бы Трофонию отрезать голову брату, и почему я чувствую себя таким виноватым? Но ничего не вышло – я ощутил лишь какую-то неловкость да почувствовал, что, хотя у него и не было глаз, Агамед сейчас смотрит именно на меня.

Наконец вернулась Джози. В одной руке у нее был черный пластмассовый шар величиной с медовую дыню. На боку шара был нарисован белый круг с восьмеркой в середине.

– Обожаю эти штуки! – воскликнул Лео. – Я их не видел уже лет сто.

Я бросил грозный взгляд на шар, опасаясь, что это бомба – иначе с чего бы Лео так радоваться?

– Зачем он нужен?

– Ты шутишь?! – изумился Лео. – Это ж магический шар, чувак. У него можно спросить о будущем.

– Ерунда, – отрезал я. – Я бог прорицаний, мне известны все виды гаданий, но я никогда не слышал ни о каком магическом шаре.

Калипсо наклонилась вперед:

– Я тоже не знаю такого волшебства. Как это работает?

Джозефина улыбнулась:

– Ну, вообще это была игрушка. Его нужно потрясти, и в этом маленьком окошке внизу всплывет ответ. Но я немного его усовершенствовала. Иногда магический шар улавливает мысли Агамеда, и мы можем их прочесть.

– Иногда? – переспросил Лео.

– Примерно в тридцати процентах случаев, – пожала плечами Джозефина. – Это лучшее, чего я смогла добиться.

Я по-прежнему не понимал, о чем она говорит. Магический шар показался мне весьма сомнительным способом гадания, скорее одной из Гермесовых азартных игр, чем оракулом, достойным моей особы.

– Может, будет быстрее, если Агамед просто напишет то, что хочет сказать? – предложил я.

Эмми бросила на меня предупреждающий взгляд:

– Агамед не умеет писать. И это для него больной вопрос.

Призрак повернулся ко мне. Его аура стала цвета кровавого апельсина.

– А-а… – протянул я. – А что насчет жестов?

– Его жестового языка мы не понимаем, – ответила Джо. – Мы пытались научиться с тех самых пор, как семь лет назад Агамед появился у нас. Но магический шар – наш лучший способ общения. Лови, дружище! – Она бросила ему шар.

Я думал, что шар пролетит сквозь бесплотное тело Агамеда и разобьется о пол. К моему удивлению, Агамед ловко его поймал.

– Отлично! – сказала Джозефина. – Итак, Агамед, что ты хотел нам сказать?

Призрак с силой потряс волшебный шар и бросил его мне. Я не ожидал, что шар окажется наполнен жидкостью, а с такими предметами управляться совсем не просто – и это подтвердит любой, кто пробовал выполнить трюк с подбрасыванием бутылки. Шар ударил меня в грудь и упал ко мне на колени. Я едва успел подхватить его, прежде чем он скатится на диван.

– Божественная ловкость, – пробормотала Калипсо. – Переверни его. Ты что, не слушал?

– А ну тихо!

Вот бы и Калипсо могла разговаривать со мной только в тридцати процентах случаев! Я перевернул шар.

Как и сказала Джозефина, я увидел прозрачное пластиковое окошко, сквозь которое можно было разглядеть жидкость – а в ней плавало что-то вроде многогранной игральной кости. (Так и знал, что это одна из дурацких игр Гермеса!) Одна из граней повернулась к окошку, и на ней можно было различить слова, написанные заглавными буквами.

– «Аполлон должен вернуть ее домой», – вслух прочел я и посмотрел на остальных.

На лицах Эмми и Джозефины застыло одинаковое выражение крайнего потрясения. Калипсо и Лео обменялись непонимающими взглядами.

– М-м, что… – начал было Лео.

Но тут Эмми и Джозефина, одновременно заговорив, обрушили на меня град вопросов:

– Она жива? С ней все хорошо? Где она? Отвечай!

Эмми вскочила на ноги и принялась, нервно всхлипывая, ходить из стороны в сторону, а Джозефина подступила ко мне с кулаками и пылающим, как сварочная дуга, взглядом.

– Не знаю! – Я бросил Джозефине шар, словно кусок горячей пахлавы. – Не убивай меня!

Поймав его, она, кажется, пришла в себя. Глубоко вздохнув, она сказала:

– Извини, Аполлон. Извини. Я… – Она повернулась к Агамеду: – Держи. Отвечай. Расскажи нам все. – И бросила ему шар.

Агамед посмотрел на шар несуществующими глазами. Плечи его опустились, будто от безысходности. Он снова потряс шар и бросил его мне.

– Почему именно я?! – запротестовал я.

– Читай! – приказала Эмми.

Я перевернул шар. В окошке появилось новое предсказание.

– «Ответ неясен, – прочел я. – Спроси позже».

Эмми издала отчаянный стон, упала в кресло и закрыла лицо руками. Джозефина тут же подскочила к ней.

– Эй, Сырок, – нахмурился Лео. – Потряси-ка его снова, дружище.

– Бесполезно, – сказала Джозефина. – Если волшебный шар говорит, что нужно спросить позже, значит, так и есть. Придется подождать. – Она села на подлокотник кресла и прижала голову Эмми к своей груди. – Мы найдем ее. И вернем домой.

Калипсо нерешительно вытянула руку с раскрытой ладонью, показывая, что не знает, чем им помочь.

– Простите, пожалуйста. Но кто… кто пропал?

Джозефина, у которой дрожали губы, указала на Лео.

Тот удивленно заморгал:

– Э-э, я вроде здесь…

– Не ты, – сказала Джозефина. – Бирка с именем. Это был ее комбинезон.

Лео похлопал рукой по бирке:

– Джорджи?

Эмми посмотрела на нас красными распухшими глазами и кивнула:

– Джорджина. Наша приемная дочь.

Хорошо, что я в этот момент сидел. Я вдруг понял столько всего, что это знание нахлынуло на меня как очередное видение: две стареющие Охотницы, которые перестали быть Охотницами, пустая детская, рисунки девочки на стенах. И по словам Джозефины, Агамед появился у них примерно семь лет назад.

– Вы покинули Охотниц, – сказал я, – чтобы быть вместе.

Джозефина уставилась вдаль, словно стены вдруг стали прозрачными, как окошко в волшебном шаре.

– Мы этого не планировали. Мы ушли… когда это было, в 1986-м?

– В восемьдесят седьмом, – поправила Эмми. – С тех пор мы стареем вместе. И очень счастливы.

Она смахнула слезу: да уж, не похожа она была сейчас на жутко счастливого человека.

Калипсо взмахнула недавно вылеченной рукой:

– Я мало что знаю о госпоже Артемиде и ее последовательницах…

– Ничего страшного, – перебил ее Лео, вызвав ее недовольный взгляд.

– Но вроде бы они отрекаются только от мужчин. Если вы полюбили друг друга…

– Нет, – с горечью сказал я. – Любые романы запрещены. В этом моя сестра очень категорична. Охотницы не должны отвлекаться на романтику.

Размышления о сестре и ее борьбе с романтикой рассердили меня. Как могут близнецы быть настолько разными? А еще я рассердился на Гемифею. Она не просто ушла от Охотниц – покинув их, она отказалась от божественной силы, которую я даровал ей.

Что тут скажешь – люди! Даруешь вам бессмертие и божественную силу – а вы готовы променять их на любовь и чердак в центре Индианаполиса. Какая наглость!

Эмми отвела глаза и ностальгически вздохнула:

– Нам обеим нравилось быть Охотницами. Они были нам семьей. Но… – она пожала плечами.

– …друг друга мы любили больше, – закончила Джозефина.

Что-то подсказывало мне, что они даже мыслили в унисон и поэтому часто заканчивали фразы одна за другую. Но это меня не успокоило.

– Видимо, вы расстались с Артемидой на хорошей ноте, – сказал я. – Она все-таки вас не убила.

Джозефина кивнула:

– Охотницы госпожи Артемиды часто останавливаются здесь, на Станции… хотя саму Артемиду мы не видели уже несколько десятков лет. А семь лет назад произошло счастливое событие. Появилась Джорджина. Ее… ее принес к нам сюда Агамед.

Оранжевый призрак поклонился.

– Принес откуда? – поинтересовался я.

Эмми развела руками:

– Нам так и не удалось узнать у него об этом. Магический шар никогда не давал ответа на этот вопрос.

Лео, видимо, глубоко задумался, потому что на кончике его левого уха вспыхнул язычок пламени.

– Погодите-ка. Агамед ведь не отец вашей дочери? И… хотите сказать, что мне в самый раз комбинезон семилетней девочки?!

Джозефина горько усмехнулась:

– Похоже, что так. И нет, Лео, Агамед не отец Джорджины. Наш призрачный друг умер еще в древности. Как сказал Аполлон, он был братом Трофония, духа оракула. Так мы и узнали о его существовании.

– Значит, вам известно, где находится оракул? – спросил я.

– Известно, – пробормотала Эмми. – А толку-то?

В голове у меня роились вопросы. Если бы только я мог разделиться на дюжину воплощений, чтобы каждое искало ответ на свой вопрос! Увы, смертных разделить на части не так-то просто.

– Получается, девочка как-то связана с оракулом?

Эмми закрыла глаза. Было видно, что она изо всех сил старается не разрыдаться.

– Мы не понимали, насколько сильна эта связь. До тех пор, пока у нас не забрали Джорджи.

– Император? – предположил я.

Джозефина кивнула.

Я еще не встречал второго члена Триумвирата, но уже ненавидел его. Нерон отобрал у меня Мэг Маккаффри. И мне не нравилась мысль о том, что другую маленькую девочку забрал еще один злобный император.

– В моем видении, – вспомнил я, – Нерон называл этого императора Новым Геркулесом. Кто он такой? Что он сделал с Джорджиной?

Эмми, пошатываясь, встала на ноги:

– Мне… мне нужно занять руки чем-то полезным. В последние недели только это помогает мне держать себя в руках. Поможете мне приготовить обед? А потом поговорим о чудовище, которое правит нашим городом.

7

Резала лук

Рука бывшего бога

А ну-ка ешьте!

Быть полезным.

Брр.

Это так по-человечески! Имеется в виду, что за ограниченное время (ЛОЛ!) ты должен приложить кучу усилий, чтобы что-то сделать (дважды ЛОЛ!). Я понимаю, когда речь идет о том, чтобы годами трудиться над оперой, прославляющей величие Апполона, – но как может кого-то радовать или успокаивать готовка?! Этого мне не понять.

Даже в Лагере полукровок меня не заставляли готовить себе еду. Да, хот-доги у них были так себе, и я так и не понял, какие жуки идут на жучиный сок, но по крайней мере в официантках у них симпатичные нимфы.

А теперь мне пришлось мыть салат-латук, резать помидоры и шинковать лук.

– Где вы взяли эти продукты? – спросил я, пытаясь сморгнуть выступившие на глазах слезы.

Я, конечно, не Деметра, но было очевидно, что овощи доставили прямиком с грядки – ведь чтобы отмыть их от земли, мне пришлось изрядно попотеть.

Мысль о Деметре напомнила о Мэг, поэтому мне на глаза навернулись слезы, и дело было не в луке, который я резал.

Калипсо бухнула на стол передо мной корзину с грязной морковкой:

– Эмми разбила на крыше сад. И устроила теплицы. Все растет круглый год! Видел бы ты, какая там зелень: базилик, тимьян, розмарин! Просто невероятно!

– Спасибо, дорогая, – улыбнулась Эмми. – Вижу, у тебя большой опыт в огородных делах.

Я вздохнул. Теперь и эти подружились. Если так пойдет, то скоро я окажусь между двух огней: Эмми с Калипсо, обсуждающих, как лучше выращивать капусту, и Лео с Джозефиной, разглагольствующих о карбюраторах. Куда мне до них!

Как говорится, помяни демона – и он появится: дверь рядом с кладовкой распахнулась, и вбежал Лео, торжественно держа над головой круг сыра словно лавровый венок победителя.

– УЗРИТЕ ЧЕДДЕР! – провозгласил он. – ДА ЗДРАВСТВУЮТ ПОКОРИТЕЛИ СЫРА!

Позади него весело смеялась Джозефина, тащившая металлическое ведро:

– Похоже, Лео понравился коровам.

– Да, abuelita, – отозвался Лео. – Все коровы без ума от Лео! – он улыбнулся мне. – Чувак, у них все коровы рыжие. Прямо… ярко-рыжие!

После такого я и впрямь чуть не разрыдался. Рыжие коровы – мои любимые. Сотни лет я держал стадо священных красных коров, пока коллекции крупного рогатого скота не вышли из моды.

– Мы держим их только для молока, – тут же добавила Джозефина. – Не забиваем.

– Надеюсь, что нет! – возмутился я. – Убить рыжую корову – святотатство!

Мои слова, по-видимому, не произвели на нее особого впечатления.

– Это да, но вообще дело в том, что двадцать лет назад Эмми заставила меня отказаться от мяса.

– Потому что забочусь о тебе, – проворчала Эмми. – Ты больше не бессмертная и должна думать о своем здоровье.

– А как же чизбургеры? – пробормотала Джо.

Лео плюхнул сырный круг на стол передо мной:

– Отрежьте-ка мне кусок, любезный. Да поживее!

Я бросил на него грозный взгляд:

– Не испытывай мое терпение, Вальдес. Когда снова стану богом, превращу тебя в созвездие и назову его «Мелкий взрывоопасный латинос».

– Круто! – он так хлопнул меня по плечу, что у меня в руке задрожал нож.

Неужто никто больше не страшится гнева богов?!

Пока Эмми пекла хлеб – который, должен признать, источал потрясающие ароматы, – я сделал салат из моркови, огурцов, грибов, помидоров и всего остального, что выросло у них на крыше. Калипсо из свежих лимонов и тростникового сахара приготовила лимонад, напевая песни Бейонсе из одноименного альбома. (Пока мы летели в Индианаполис, я взял на себя смелость познакомить Калипсо с поп-музыкой трех последних тысячелетий.)

Лео резал сыр, распространяя запахи на всю кухню (понимайте, как хотите). Чеддер оказался ярко-оранжевым внутри и довольно вкусным. Джозефина занялась десертом, заявив, что это ее конек. Она испекла бисквитный торт со свежими ягодами, красным сливочным кремом и украсила его безе, которое слегка подрумянила сварочной горелкой.

Понурый Агамед забился в угол под самым потолком кухни, держа магический шар словно приз за третье место в конкурсе для троих.

Наконец мы сели обедать. Я и не подозревал, как сильно проголодался. Завтракали мы давненько, да и бортовое питание у Фестуса так себе. Пока Лео и Калипсо рассказывали о нашем полете на запад, я налегал на еду. Наслаждаясь свежим хлебом с красным маслом, я то и дело вставлял словечко – ведь в нашей компании лучшим рассказчиком был, естественно, я.

Мы поведали о том, как мой заклятый враг Пифон захватил Дельфийский оракул, лишив нас самого сильного источника предсказаний. И о том, что из-за Триумвирата перестали работать все доступные полубогам средства связи: почта Ириды, волшебные свитки, чревовещательные куклы и даже загадочная магия электронной почты. С помощью Пифона три императора-злодея теперь намеревались взять под контроль или уничтожить все древние оракулы, чтобы обрести власть над будущим всего мира.

– Мы освободили рощу Додоны, – подытожил я. – Но этот оракул направил нас сюда, чтобы мы защитили еще один источник пророчеств – пещеру Трофония.

Калипсо указала на мой колчан, который лежал рядом на диване:

– Аполлон, покажи им свою говорящую стрелу.

В глазах Эмми загорелся интерес настоящей лучницы:

– Говорящую стрелу?!

Я вздрогнул. От стрелы, подаренной мне говорящими деревьями Додоны, пока было мало пользы. Ее голос слышал только я, и вместо ответов на вопросы она несла чушь на елизаветинском английском, заражая меня своей манерой речи, и потом я часами разговаривал как плохой актер шекспировского театра, что очень забавляло Калипсо.

– Стрелу я им не покажу, – отрезал я. – Но зато прочту лимерик.

– Нет! – в один голос закричали Калипсо и Лео, побросав вилки и зажав уши руками.

Я продекламировал:

Жил-был бог, звался бог Аполлон,

В синь пещеры обрушился он.

На трехместных полатях

Бронзовый огнеглотатель

Смерть и дурь проглотить принужден[5].

За столом повисло неловкое молчание.

Джозефина сердито взглянула на меня:

– Никогда никто не осмеливался читать лимерики в этом доме, Аполлон.

– И будем надеяться, что этого больше никогда не случится, – согласился я. – Но таково пророчество Додоны, которое привело нас сюда.

Выражение лица Эмми развеяло последние сомнения в том, что передо мной была та самая Гемифея, которую я сделал бессмертной много веков назад. Мне был знаком этот горящий взгляд и решимость, с которой она шагнула с обрыва, вверив свою судьбу в руки богов.

– «В синь пещеры…», – повторила она. – Это и впрямь оракул Трофония. Он находится в пещере Блу Спринг, это примерно в восьмидесяти милях к югу от города.

Лео улыбнулся с набитым ртом, показав нам бурое месиво из непрожеванной еды:

– Значит, это будет самый простой квест в мире! Сначала вернем Фестуса, а потом посмотрим на картах Гугл, где находится это место, и просто туда полетим.

– Это вряд ли, – не согласилась Джозефина. – Окрестности пещеры находятся под постоянной охраной императора. Если вы подлетите к Блу Спринг на драконе, вас просто собьют. А если и нет, вход в пещеру все равно слишком мал для дракона.

– Но лимерик… – обиженно протянул Лео.

– …может быть неточным, – сказал я. – В конце концов, чего ты хочешь от лимерика?!

Калипсо подвинулась вперед. Она обмотала салфеткой руку, которая еще недавно была сломана. Может быть, рука еще болела, а может, Калипсо просто нервничала. Салфетка в таком виде показалась мне похожей на обмотку факела – не самая радостная ассоциация, учитывая мою последнюю встречу с безумным императором Нероном.

– А что насчет последней строчки? – спросила она. – Про то, что Аполлон будет принужден проглотить смерть и дурь.

Джозефина уставилась на свою пустую тарелку. Эмми сжала ее руку.

– Оракул Трофония опасен, – проговорила она. – Даже до прихода императоров мы решились бы спросить совета у духа только в случае крайней необходимости. – Она повернулась ко мне: – Ты должен об этом помнить. Ты же был богом прорицаний.

В горле у меня пересохло так, что даже дивный лимонад Калипсо не помог. Мне не нравилось, когда мне напоминали о том, кем я был. А еще мне не нравились огромные дыры в памяти, заполненные каким-то неясным ужасом.

– Я… я помню, что в пещере опасно, – подтвердил я. – Но не помню почему.

– Ты не помнишь, – голос Эмми звучал угрожающе.

– Обычно я стараюсь сосредоточиться на божественных делах, – сказал я. – На качестве жертвенных даров, например. Или на том, какие благовония воскуряют просители. На том, хороши ли были хвалебные гимны. Я никогда не думал, с какими трудностями приходится сталкиваться просителям.

– Ты никогда не думал.

Мне не нравилось, что Эмми повторяет за мной. Изображать греческий хор у нее получалось еще хуже, чем у Калипсо.

– Я читал кое-что в Лагере полукровок, – продолжил я. – Там мало что было сказано о Трофонии. Хирон тоже ничем не смог помочь, он вообще забыл об этом оракуле. Вроде бы пророчества Трофония были мрачными и страшными. Иногда они сводили людей с ума. Может, эта пещера что-то вроде комнаты страха? Ну, знаете, свисающие с потолка скелеты, жрицы, выскакивающие из темноты с криками «Бу-у!»?

Кислое выражение лица Эмми подсказывало, что я не угадал.

– А еще в книге было сказано о двух особых источниках, из которых должны испить просители, – упорствовал я. – Может, глотание смерти и дури – отсылка к этому? Ну, такой, поэтический образ.

– Нет, – тихо проговорила Джозефина. – Никакой это не образ. Эта пещера на самом деле свела с ума нашу дочь.

По моей шее пробежал холодок, словно Станция испустила печальный вздох. Я вспомнил о конце света, нарисованном на стене покинутой детской.

– Что произошло? – спросил я, хотя не был уверен, что хочу знать ответ, особенно если речь шла о том, с чем мне, возможно, придется скоро столкнуться.

Эмми оторвала кусок от хлебной корки и уронила его.

– Когда в Индианаполисе появился император… Этот Новый Геркулес…

Калипсо хотела было задать вопрос, но Эмми подняла руку:

– Нет, дорогая, не проси меня называть его имя. Не здесь. Не сейчас. Я уверена, ты знаешь, что многие боги и монстры слышат, когда их называют по имени. Он хуже большинства из них.

Уголки губ Калипсо сочувственно дрогнули:

– Продолжай, пожалуйста.

– Сначала, – сказала Эмми, – мы не понимали, что происходит. Стали пропадать наши друзья и соседи, – она обвела рукой комнату. – У нас здесь постоянно жили не меньше дюжины человек. А теперь… только мы и остались.

Джозефина откинулась на спинку кресла. В свете лучей, падающих из окна-розетки, ее волосы отливали сталью, как гаечные ключи в карманах ее комбинезона.

– Император искал нас. От знал про Станцию. Он хотел нас уничтожить. Но, как я уже говорила, в это место трудно попасть без приглашения. И его приспешники ждали, когда мы выйдем сами. И забрали наших друзей одного за другим.

– Забрали? – переспросил я. – В смысле живыми?

– О да, – мрачный тон Джозефины словно намекал на то, что такая участь куда хуже смерти. – Император любит пленников. Он забрал наших друзей, наших грифонов.

Из пальцев Лео выскользнула ягода:

– Грифонов?! Ох… Хейзел и Фрэнк рассказывали мне о них. Они сражались с грифонами на Аляске. Говорят, они похожи на бешеных гиен с крыльями.

Джозефина усмехнулась:

– Мелкие, дикие могут быть и такими. Но мы выращиваем лучших… Выращивали. Последняя пара пропала с месяц назад. Элоиза и Абеляр. Мы отпустили их поохотиться – здоровым грифонам охота необходима. Но они так и не вернулись. Для Джорджины это стало последней каплей.

У меня было плохое предчувствие. Мы обсуждали жуткие, смертельно опасные вещи, но было что-то еще. Гнезда грифонов в нишах над нашими головами. Далекое воспоминание о последовательницах моей сестры. То, о чем говорил Нерон в моем видении: Новый Геркулес мечтает уничтожить Дом Сетей – словно это было другое название Станции… Мне казалось, что на обеденный стол легла чья-то тень. Тень кого-то знакомого, от которого, возможно, мне следовало бежать без оглядки.

Калипсо сняла салфетку с руки.

– А ваша дочь? – спросила она. – Что случилось с ней?

Ни Джозефина, ни Эмми не ответили. Агамед понурился, его залитое кровью одеяние окрасилось в разные оттенки соусов начос.

– Все понятно, – сказал я в тишине. – Девочка пошла в пещеру Трофония.

Эмми посмотрела мимо меня. Ее острый, как наконечник стрелы, взгляд был устремлен на Агамеда.

– Джорджина вбила себе в голову, что единственный способ спасти Станцию и найти пленников – посоветоваться с оракулом. Это место всегда манило ее. В отличие от большинства людей, она его не боялась. И как-то ночью она убежала. Агамед ей помог. Мы точно не знаем, как они туда добрались…

Призрак потряс магический шар и бросил его Эмми. Прочитав ответ, она нахмурилась.

– «Так было предначертано», – прочла она вслух. – Не знаю, что ты хочешь сказать, старый мертвый дурак, но она ребенок! Ты знал, что случится с ней без трона!

– Без трона? – удивилась Калипсо.

В моей голове, словно в окошке магического шара, появилось очередное воспоминание.

– О боги! – выдохнул я. – Трон.

Но не успел я сказать и слова, как весь зал содрогнулся. Тарелки и чашки с грохотом посыпались на пол. Агамед исчез во вспышке цвета начос. Витраж из зеленых и коричневых стекол в центре потолка потемнел, словно солнце закрыла туча.

Джозефина вскочила:

– Станция, что творится на крыше?!

По-моему, здание ничего не ответило. Из стены не выскочил кирпич. Двери не принялись хлопать, передавая сообщение азбукой Морзе.

Эмми положила магический шар на стол:

– Оставайтесь здесь. Мы с Джо проверим, что там.

– Но… – нахмурилась Калипсо.

– Это приказ, – отрезала Эмми. – Я больше не хочу терять гостей.

– Это не может быть Ком… – Джозефина осеклась. – Это не может быть он. Может, Элоиза и Абеляр вернулись?

– Может быть, – в голосе Эмми не было уверенности. – Но на всякий случай…

Обе женщины бросились к металлическому шкафу на кухне. Эмми схватила лук и колчан. Джозефина достала допотопный пистолет-пулемет с двумя ручками и круглым барабанным магазином между ними.

Лео едва не подавился тортом:

– Это что, Томми-Ган?![6]

Джозефина нежно погладила свое оружие:

– Это Маленькая Берта. Напоминание о моем неприглядном прошлом. Я уверена, что нам не о чем беспокоиться. Но вы не высовывайтесь.

Успокоив нас таким образом, вооруженные до зубов хозяйки отправились проверять крышу.

8

Ссорятся голубки

Неужто гроза в Элизиуме?

Помою-ка тарелки

Я прекрасно понял, что значит «не высовываться».

А вот Лео с Калипсо решили, что нам нужно помыть посуду после обеда. (См. выше мои комментарии в теме «Быть полезным – глупее не придумаешь».) Я намыливал. Калипсо ополаскивала. Лео сушил. Вот кто точно не перетрудился: он просто брал тарелку и слегка нагревал руки.

– Итак, – начала Калипсо, – о каком троне говорила Эмми?

Я уставился на стопку намыленных форм для выпечки хлеба:

– Трон Памяти. Его изготовила сама богиня Мнемозина.

Лео, ухмыляясь, посмотрел на меня сквозь пар, идущий от салатницы:

– Ты забыл о Троне Памяти? Разве это не смертный грех?

– Смертным грехом, – ответил я, – будет, если я не испепелю тебя в ту самую секунду, когда снова стану богом.

– Валяй, – согласился Лео. – Но кто тогда покажет тебе тайные лады на вальдезинаторе?

От неожиданности я плеснул себе мыльной водой в лицо:

– Какие еще тайные лады?

– Прекратите оба! – потребовала Калипсо. – Аполлон, что такого важного в этом троне?

Я вытер лицо. Разговор о Троне Памяти всколыхнул в моем сознании еще несколько воспоминаний, признаться не самых приятных.

– Перед тем как войти в пещеру Трофония, – сказал я, – проситель должен был испить из двух волшебных источников – Забвения и Памяти.

Лео взял очередную тарелку, над которой тут же поднялись завитки пара:

– А разве эти источники не нейтрализуют друг друга?

Я покачал головой:

– Если после этого останешься жив, твой разум будет готов к встрече с оракулом. Затем ты спускаешься в пещеру и испытываешь… несказанные ужасы.

– Какие, например? – спросила Калипсо.

– Я же говорю – несказанные. Знаю только, что после встречи с Трофонием у тебя в сознании остаются разрозненные строки кошмарных стихов, но, если расставить их по порядку, получится предсказание. Когда выйдешь из пещеры – если, конечно, не умрешь и не сойдешь с ума окончательно, – жрец посадит тебя на Трон Памяти. Строки сами польются у тебя изо рта, жрец их запишет – и вуаля! Вот тебе и пророчество. Если повезет, то рассудок к тебе потом вернется.

– Какой-то мутный оракул. Поющие деревья и то лучше.

Меня едва не передернуло. Лео не был со мной в роще Додоны. И он не представлял себе, как жутко звучали все эти голоса, гомонящие одновременно. Но он был прав. О пещере Трофония недаром помнило так мало людей. Об этом месте не написали бы хвалебную рецензию в ежегоднике «Лучшие оркаулы, которые стоит посетить не откладывая».

Калипсо взяла у меня форму для выпечки и принялась ее ополаскивать. Она работала с большим знанием дела, хотя по ее ухоженным ручкам было не похоже, что она часто моет за собой посуду. Нужно будет спросить, каким увлажняющим кремом она пользуется.

– А что будет, если не успеешь сесть на трон? – спросила она.

– Главное, чтобы не на фаянсовый! – прыснул Лео.

Калипсо свирепо посмотрела на него.

– Прости, – Лео попытался сделать серьезный вид, хотя это ему никогда не удавалось.

– Если проситель не сядет на трон, – сказал я, – строки пророчества невозможно будет извлечь из его разума. И ужасы пещеры останутся с ним навеки.

Калипсо домыла форму:

– Джорджина… бедная девочка. Как думаешь, что с ней случилось?

Мне не хотелось даже думать об этом. От догадок у меня мурашки бежали по спине.

– Наверное, она добралась до пещеры. И выжила после встречи с оракулом. Она вернулась сюда, но… была не в себе. – Я вспомнил хмурых человечков с ножами, нарисованных на стене ее комнаты. – Потом, я думаю, император завладел троном. А без него Джорджина не смогла бы поправиться окончательно. Похоже, она снова пошла в пещеру, чтобы найти трон… и попала в плен.

Лео выругался по-испански.

– Я все думаю о своем младшем братишке Харли, он сейчас в лагере. Если бы его кто-то хоть пальцем тронул… – он покачал головой. – Кто такой этот император и когда мы уже ему накостыляем?!

Наконец с формами для хлеба было покончено. Хоть этот великий квест я сумел завершить. Я взглянул на мыльные пузырьки, которые лопались у меня между пальцев.

– Я догадываюсь, кто этот император, – признался я. – Джозефина хотела сказать его имя. Но Эмми права – лучше не называть его вслух. Новый Геркулес… – я сглотнул слюну. Хлеб и салат, похоже, устроили драку у меня в желудке. – Он был плохим человеком.

На самом деле, если я верно угадал личность нашего врага, то весь квест оборачивался жуткой неловкостью. Я надеялся, что ошибся. В конце концов, я мог бы остаться на Станции и руководить операцией, а Калипсо и Лео пошли бы в бой. Это было бы честно – я все-таки вымыл посуду.

Лео убрал тарелки. Его глаза бегали из стороны в сторону, словно он решал невидимое уравнение.

– Проект, над которым работает Джозефина, – сказал он. – Она собирает какое-то отслеживающее устройство. Я не спрашивал, но… видимо, она хочет отыскать Джорджину.

– Естественно, – в голосе Калипсо зазвучал металл. – Представь себе, каково это – потерять ребенка.

У Лео покраснели уши.

– Ну да. Я тут подумал… Если мы доберемся до Фестуса, я проведу кое-какие расчеты, может, перепрограммирую его архимедову сферу…

Калипсо махнула рукой – в прямом смысле этого слова – и бросила полотенце. Со звонким «шлеп!» оно упало в раковину.

– Лео, все не запрограммируешь!

– Я и не пытаюсь, – недоуменно моргнул он. – Я просто…

– Ты пытаешься все починить, – перебила его Калипсо. – Все проблемы для тебя как поломки в механизме. Джо и Эмми по-настоящему страдают. Эмми сказала, что они даже готовы покинуть Станцию и сдаться императору, если это спасет жизнь их дочери. Им не нужны гаджеты, шутки или ремонт. Попробуй хоть раз послушать людей!

Лео вытянул руки. На этот раз он не знал, чем их занять.

– Послушай, малыш…

– Нечего сюсюкать! – огрызнулась она. – Не смей…

– АПОЛЛОН? – прогремел из главного зала голос Джозефины.

Страха в нем не было, но вот напряжение явно чувствовалось – прямо как в атмосфере на кухне.

Я отошел от счастливой парочки. Ярость Калипсо застала меня врасплох, но по здравом размышлении я мог припомнить, что за нашу дорогу на запад они с Лео ссорились еще полдюжины раз, не меньше. Просто раньше я не обращал на это внимания, потому что… ну, потому что спорили они не обо мне. К тому же их размолвки по сравнению со ссорами божественных пар отдыхают.

Я указал себе за плечо:

– Думаю, я… э-э… – и выскользнул из кухни.

В центре главного зала меня ждали Эмми и Джозефина с оружием в руках. Я не мог понять, что написано на их лицах – то ли нетерпение, то ли волнение, то ли то, что было написано на лице у виночерпия Ганимеда всякий раз, когда он наливал Зевсу новое вино.

– Аполлон, – Эмми указала куда-то наверх, на грифоньи гнезда под потолком. – К тебе пришли.

Стараясь рассмотреть то, на что показывала Эмми, я шагнул на ковер и обернулся. Ох, не надо было мне этого делать. Поставив ногу на ковер, я подумал: «Погодите, а разве он лежал здесь?»

Затем у меня промелькнула мысль: «А почему ковер так похож на плотную сеть?»

А потом: «АЙ!»

Сеть опутала меня и выстрелила вверх. Ко мне вернулась способность летать. На микросекунду мне показалось, что меня возвращают на Олимп и я воспаряю в славе, чтобы занять свой трон по правую руку отца. (Ну, на самом деле я сижу на третьем троне справа от Зевса, но какая разница.)

Но тут за меня взялась сила притяжения. Я спружинил как йо-йо. В одно мгновение я опустился на уровень Лео и Калипсо, которые глазели на меня из кухни, а в следующее – подскочил к самым грифоньим гнездам, где встретился взглядом с прекрасно знакомой мне богиней.

Вы, наверно, подумали: «Это была Артемида. Она подложила ему сеть, просто чтобы подшутить над братом. Ведь любящая сестра ни за что не бросит брата на произвол судьбы. Она наконец пришла, чтобы спасти нашего героя – Аполлона!»

Нет. Это была не Артемида.

На украшенном лепниной выступе, весело болтая ногами, сидела молодая женщина. Я узнал ее затейливо зашнурованные сандалии и платье, сшитое из слоев сетки «лесной» камуфляжной расцветки. Заплетенные в хвост темно-рыжие волосы были такими длинными, что обвивали ее шею как шарф или удавка. Взгляд жестоких темных глаз напомнил мне о пантере, которая наблюдает за добычей в тени ветвей – пантере со странным чувством юмора. Да, богиня. Но не та, которую я ждал.

– Ты! – прорычал я.

Но трудно казаться грозным, когда подпрыгиваешь вверх-вниз.

– Здравствуй, Аполлон, – лукаво улыбнулась Бритомартида, богиня сетей. – Я слышала, ты стал человеком. Ох, повеселимся!

9

Ловушка, а как же!

Чего еще ждать от

Леди Ловушки

Бритомартида спрыгнула с карниза и приземлилась, припав на колено. Юбка раскинулась вокруг нее как озеро из сетки.

(Она обожает эффектно появляться. Явно косит под персонажей аниме.)

Богиня поднялась на ноги и достала охотничий нож.

– Аполлон, если у тебя нет лишних частей тела, лучше замри.

Я не успел возразить, что, когда висишь в качающейся сетке, замереть совершенно невозможно. Она полоснула ножом напротив моего паха. Сеть порвалась, и я вывалился на пол, слава богам, в целости и сохранности.

Падение вышло не особенно изящным. К счастью, Лео и Калипсо бросились мне на помощь. Они подхватили меня под руки и помогли подняться. Как чудесно, что, несмотря на недавнюю ссору, они объединились, чтобы позаботиться о чем-то действительно важном – о моем благополучии.

Лео потянулся к поясу с инструментами – наверное, чтобы достать какое-нибудь оружие. Вместо этого он вытащил коробочку с мятными леденцами. Проку от них сейчас не было никакого.

– Кто это? – спросил он меня.

– Бритомартида, – представил я богиню. – Богиня сетей.

Взгляд Лео выражал недоумение.

– А баскетбольные корзины и Интернет считаются?

– Только охотничьи силки и рыболовные сети, – ответил я. – Это одна из подпевал моей сестрицы.

– Подпевал? – наморщила носик Бритомартида. – Никакая я не подпевала.

За нашими спинами кашлянула Джозефина:

– Э-э, извини, Аполлон. Госпожа настояла на том, чтобы именно так привлечь твое внимание.

Богиня расплылась в улыбке:

– Должна же я была проверить, попадешься ли ты в мою сеть. И ты попался. Как всегда. Гемифея, Джозефина… оставьте нас, пожалуйста.

Наши хозяйки переглянулись, вероятно размышляя, кому из них придется убирать трупы после того, как Бритомартида с нами закончит. Затем они удалились через дверь в дальнем конце зала.

Калипсо смерила богиню сетей оценивающим взглядом:

– Хм, Бритомартида? Никогда о тебе не слышала. Ты, должно быть, из младших богинь.

Бритомартида натянуто улыбнулась в ответ:

– О, зато я о тебе слышала, Калипсо. Изгнана на Огигию после войны с титанами. Ждала, пока к твоим берегам прибьет какого-нибудь парня, который потом разобьет тебе сердце и бросит одну. Наверняка тебе это жутко надоело. – Она повернулась к Лео: – А это и есть твой спаситель, да? Как-то он низковат и растрепан для рыцаря в сияющих доспехах.

– Послушайте, дамочка, – Лео потряс коробочку с леденцами. – Я взрывал богинь куда могущественней, чем вы.

– И он никакой не спаситель, – добавила Калипсо.

– Да! – Лео нахмурился. – Погоди, я же вроде как тебя спас.

– И никакой не рыцарь, – задумчиво продолжала Калипсо. – Хотя низковат и растрепан – это да.

У Лео из-за шиворота вырвался клуб дыма.

– Так, – он повернулся в Бритомартиде, – а почему это ты командуешь Джо и Эмми, как будто мы у тебя дома?

Я отобрал у него леденцы, пока Бритомартида не успела превратить их в нитроглицерин:

– Лео, боюсь, это и есть ее дом.

Богиня одарила меня той кокетливой улыбкой, которую я так ненавидел – той самой, от которой мне казалось, что у меня в желудке кипит горячий нектар.

– Надо же, Аполлон, сумел сложить два и два! Как тебе это удалось?

Каждый раз при встрече с Бритомартидой я делал так, что был немного выше ее. Увы, теперь я не мог изменять свой рост по желанию. Разве что встать на цыпочки.

– Нерон назвал это место Домом Сетей, – сказал я. – Я должен был сразу понять, что Станция – твое детище. Если сестре нужно какое-нибудь хитроумное изобретение – безумное и опасное, – она сразу идет к тебе.

Взмахнув складками сетчатого платья, богиня сделала реверанс:

– Ты мне льстишь. А теперь идемте, друзья. Сядем и поговорим, – она указала на стоящие рядом диванчики.

Лео осторожно подошел к ним. Кем-кем, а дураком он не был. Калипсо уже собиралась сесть в кресло, но он схватил ее за запастье:

– Погоди.

Из пояса с инструментами он достал складную линейку, развернул ее и ткнул в сиденье кресла. Медвежий капкан захлопнулся, порвав набивку и ткань как мебельный акулий торнадо.

Калипсо уставилась на Бритомартиду:

– Ты издеваешься?!

– Ой! – хихикнула богиня.

Лео указал на один из диванов, который вовсе не казался мне подозрительным.

– Под этими подушками нить-растяжка. Она… она активирует прыгающую Бетти?[7]

– А ты молодец! – рассмеялась Бритомартида. – Так и есть. Это модифицированная S-мина нажимного действия.

– Леди, если бы она сдетонировала, то подпрыгнула бы на три фута вверх, взорвалась, и нас всех убило бы осколками.

– Именно! – радостно подтвердила богиня. – Лео Вальдес, ты мне нравишься.

Лео покосился на нее, достал из пояса кусачки, подошел к дивану и обезвредил мину.

Я наконец выдохнул:

– Что ж, я, пожалуй, сяду… вот здесь, – я указал на диван напротив. – Тут нет мин?

– Нет, – буркнул Лео. – Вроде порядок.

Когда мы все – целые и невредимые – наконец уселись, Бритомартида развалилась в изувеченном капканом кресле и улыбнулась:

– Ну разве не здорово?

– Нет! – в один голос рявкнули мы трое.

Бритомартида потеребила волосы, словно вспоминая, не забыла ли о какой-нибудь растяжке:

– Вы спросили, почему я отослала Джо и Эмми. Я очень их люблю, но не думаю, что им понравится квест, который я собираюсь вам поручить.

– Квест? – Калипсо изогнула брови. – Я куда старше тебя, прыгающая Бетти. С какой стати мне выполнять твои задания?

– Ты просто прелесть! – игриво улыбнулась Бритомартида. – Дорогая, я помню, как древние греки жили в пещерах. Я ведь сначала была критской богиней. Когда мой пантеон отжил свое, меня поддержала Артемида. Я примкнула к Охотницам, и вот она я – плету свои сети и ставлю капканы, – хотя прошли тысячи лет.

– Ага, – проворчал я. – Вот она ты.

Богиня распахнула объятия. С расшитых рукавов свисали грузила и рыболовные крючки.

– Дорогой Аполлон, из тебя вышел прелестный Лестер Пападопулос. Иди ко мне.

– Не дразни меня! – взмолился я.

– Ну что ты! Теперь, когда ты безобидный смертный, я наконец дарую тебе обещанный поцелуй.

Я знал, что она обманывает. Я знал, что ее платье обовьется вокруг меня и вонзит в меня крючки. Об этом говорил недобрый блеск ее глаз цвета ржавчины.

За тысячи лет она столько раз обводила меня вокруг пальца!

Я, не стесняясь, флиртовал со всеми последовательницами моей сестры. Но только Бритомартида отвечала на мои намеки, хотя, как и все Охотницы, дала обет вечного девства. Но ей нравилось мучить меня. А сколько раз она издевалась надо мной, будто бы устраивая мне свидания с другими людьми! Ох! Артемида никогда не отличалась чувством юмора, но ее подружка Бритомартида отыгрывалась за них обеих. Она была невыносима. Прекрасна, но невыносима. Признаю, я едва не поддался искушению. О слабая человеческая плоть! Она еще слабее, чем плоть божественная!

Я покачал головой:

– Ты обманываешь меня. Я на это не куплюсь.

– Когда это я тебя обманывала? – обиделась она.

– В Фивах! – воскликнул я. – Ты обещала, что пойдешь со мной на романтический пикник в лес. А вместо этого меня истрепал огромный дикий кабан!

– Это было недоразумение.

– А как насчет случая с Ингрид Бергман?

– О, но ведь она и правда хотела с тобой встретиться. Откуда мне было знать, что кто-то вырыл рядом с ее трейлером яму-ловушку для тигров?

– Свидание с Роком Хадсоном?[8]

Бритомартида пожала плечами:

– Я ведь не говорила, что он ждет тебя на том минном поле. Просто не стала тебя разубеждать. Но ты должен признать, что из вас вышла бы красивая пара.

Я заскулил и начал рвать волосы на голове. Бритомартида знала меня как облупленного. Я обожал находить себе пару под стать.

Лео переводил взгляд с меня на нее, будто наблюдал за напряженной игрой в метание греческого огня. (Была очень популярна в Византии. Лучше не спрашивайте.)

– Рок Хадсон, – повторил он. – На минном поле.

Богиня улыбнулась:

– Аполлон так мило бежал через ромашковое поле – просто очаровашка, – пока не взорвался.

– Если ты не забыла, – пробормотал я, – я больше не бессмертен. Так что давай обойдемся без ловушек для тигров, пожалуйста.

– Я даже и не думала ни о чем таком! – заверила меня богиня. – Нет, этот квест не должен тебя убить. А если все-таки убьет, то я этого не планировала. Я просто хочу вернуть своих грифонов.

– Твоих грифонов? – нахмурилась Калипсо.

– Да, – кивнула богиня. – Знаешь, такие полульвы-полуорлы с крыльями…

– Я знаю, как выглядят грифоны, – сказала Калипсо. – И знаю, что Джо и Эмми их здесь разводят. Но с чего вдруг они стали твоими?

Я кашлянул:

– Калипсо, грифоны – ее священные животные. Она их мать.

– В переносном смысле, – закатила глаза Бритомартида. – Я не высиживаю их яйца.

– Однажды ты заставила меня их высиживать, – напомнил я. – И обещала взамен поцелуй, которого я так и не дождался.

Она рассмеялась:

– Точно, совсем об этом забыла! Как бы то ни было, местный император поймал моих крошек, Элоизу и Абеляра. Вообще-то он собрал кучу разных мифических животных со всего Среднего Запада, чтобы использовать их в своих зверских играх. Их нужно освободить.

Лео рассматривал детали разобранной мины у себя на коленях.

– Девочка. Джорджина. Вот почему ты не хотела разговаривать при Джо и Эмми. Безопасность грифонов для тебя важнее, чем жизнь их дочери.

Бритомартида пожала плечами:

– Джо и Эмми сейчас не могут верно расставить приоритеты. Им было бы больно это услышать, но грифоны должны быть на первом месте. У меня есть на то причины. Я богиня, и сначала вы решите мои проблемы.

Калипсо презрительно фыркнула:

– Ты такая же ненасытная и агрессивная, как и твои крошки!

– Сделаю вид, что я этого не слышала, – сказала богиня. – Я обещала Артемиде, что попробую помочь вашей троице, но лучше не испытывай мое терпение. Из тебя получится дивный гребенчатый тритон.

Мое сердце наполнилось надеждой и печалью. Артемида, моя любящая сестра, все-таки меня не бросила. Может быть, Зевс и запретил другим олимпийцам помогать мне, но Артемида послала ко мне Бритомартиду, свою помощницу. Конечно, «помощь» Бритомартиды влекла за собой испытания минами и медвежьими капканами, но сейчас я был готов удовольствоваться малым.

– А что будет, если мы найдем этих грифонов? – спросил я.

– Тогда я расскажу вам, как пробраться в логово императора, – пообещала Бритомартида. – Я же богиня ловушек и знаю все о потайных ходах.

– В чем же тут справедливость? – изумился я.

– В том, Лестер, пупсик, что вам нужно проникнуть во дворец, чтобы спасти Джорджину и других пленников. Без них Станция обречена, как и ваши шансы на победу над Триумвиратом. К тому же именно во дворце находится Трон Памяти. Не вернете его – не выйдете живыми из пещеры Трофония. И не спасете остальные оракулы. А ты никогда не вернешься на Олимп.

Я повернулся к Лео:

– Мне все эти квесты в новинку. Разве в конце нам не полагается награда? Только новый жуткий квест?

– Не-а, не полагается, – ответил Лео. – Обычно все именно так и происходит.

Какая несправедливость! Младшая богиня посылает меня, одного из двенадцати олимпийцев, на поиски своих животных! Про себя я поклялся, что если верну свою божественную силу, то никогда не отправлю ни одного несчастного смертного в квест. Разве что в случае крайней необходимости. Или если буду уверен, что смертный с ним справится. Или если меня будет поджимать время… или если у меня просто не будет настроения самостоятельно разбираться с этим делом. Я буду к смертным куда добрей и великодушней, чем эта богиня сетей ко мне.

– И чего же ты от нас хочешь? – обратился я к Бритомартиде. – Разве грифонов держат не в императорском дворце? Может, мы одним выстрелом убьем двух зайцев?

– О нет, – ответила она. – Это очень важные животные, редкие и ценные… таких император держит в специальном месте, где им обеспечивают надлежащий уход. В зоопарке Индианаполиса.

Я вздрогнул. Зоопарки всегда производили на меня гнетущее впечатление: все эти клетки с грустными животными, визжащие дети, паршивая еда.

– И грифоны содержатся под надежной охраной, – догадался я.

– В точку! – воскликнула Бритомартида с подозрительным восторгом в голосе. – Так что, пожалуйста, освободите их прежде, чем вас убьют. И еще вы должны поспешить…

– А теперь ограниченный срок, – Лео с видом знатока посмотрел на меня. – Нам всегда дают ограниченный срок.

– Через три дня, – продолжала Бритомартида, – император планирует устроить гранидиозный праздник с участием всех животных и пленников.

– Церемония имянаречения, – вспомнил я. – Нанетт, блеммия, которая нас чуть не убила, упоминала о ней.

– Именно, – скривилась Бритомартида. – Император… он просто обожает называть вещи в свою честь. На этой церемонии он хочет дать новое имя Индианаполису.

Само по себе это не показалось мне большой трагедией. Кому, скажите на милость, может нравиться название «Индианаполис»! Но если император был тем, о ком я думал, значит, его церемония предполагает убийство тысяч человек и животных. Такому, как он, лучше не доверять организацию детского дня рождения.

– Блеммия сказала еще кое-что, – добавил я. – Император хотел принести в жертву двух особых пленников. Меня и девчонку.

Калипсо изобразила руками, как захлопывается медвежий капкан:

– Джорджина!

– Совершенно верно! – в голосе Бритомартиды снова послышалось неуместное веселье. – Сейчас девочке ничего не угрожает. Да, она в плену, она безумна, но она жива. Сосредоточьтесь на поиске моих грифонов. Отправляйтесь в зоопарк на рассвете. У императорской стражи как раз будет заканчиваться ночная смена. Они уже устанут, и внимание их ослабнет.

Я посмотрел на детали мины в руках Лео. Смерть от взрыва начинала казаться лучшей участью, чем квест Бритомартиды.

– Ну я хоть не один буду, – пробормотал я.

– Вообще-то, – сказала богиня, – Лео Вальдес должен остаться здесь.

– Чего-чего?! – вздрогнул Лео.

– Ты доказал, что разбираешься в ловушках и западнях, – объяснила богиня. – Эмми и Джозефине нужна твоя помощь. Станции пока удавалось скрываться от глаз императора, но долго это продолжаться не может. Ему ненавистна любая оппозиция. Он непременно найдет это убежище. И захочет его уничтожить. И ты, Лео Вальдес, поможешь укрепить оборону.

– Но…

– Выше нос! – Бритомартида повернулась к Калипсо: – Ты, дорогая, можешь отправляться с Аполлоном. Двое бывших бессмертных выполняют мое задание! Да, мне это уже нравится!

– Но, – побледнела Калипсо, – но… Нет, я не…

– Она не может, – добавил я.

Волшебница энергично закивала:

– Мы не слишком ладим, так что…

– Значит, решено! – богиня поднялась с кресла. – Встретимся здесь, когда вы вернетесь с грифонами. Не подведите меня, смертные! – она восторженно хлопнула в ладоши. – Всегда хотела это сказать!

Она закружилась на месте и исчезла в яркой вспышке, словно блесна, оставив за собой лишь пару тройных крючков, прицепившихся к ковру.

10

Скребу туалеты

Хотя бы награда достойная

Остатки тофу

Я думал, что после медвежьего капкана и нажимной бомбы день не сможет стать еще хуже. Но конечно я ошибся.

Когда мы рассказали Эмми и Джозефине о нашем разговоре с Бритомартидой, наши хозяйки очень расстроились. Они явно не верили, что наш поход за грифонами послужит спасению Джорджины и что их малышка протянет еще три дня до феерически убийственного императорского шоу.

Эмми и Джо были так обижены – не только на Бритомартиду, но и на нас, – что решили снова нагрузить нас делами по дому. Естественно, они заявили, что все гости должны помогать. Станция – это, видите ли, общее пространство, а не гостиница, бла-бла-бла. Только меня не проведешь. Почистить туалеты на Станции – а их там двадцать шесть! – что это, если не наказание?!

Хорошо хоть меня не заставили менять солому у грифонов на верхотуре. Взглянув на Лео, который оттуда вернулся, можно было подумать, что ему пришлось отбиваться от огородного пугала. Калипсо же провела весь день с Эмми на крыше, где они сажали маш. Скажите мне, разве это справедливо?

К вечеру я жутко проголодался. Я надеялся, что нас снова вкусно накормят (желательно, чтобы готовил не я), но Джозефина безучастно махнула рукой в сторону кухни:

– Там в холодильнике вроде оставались энчилады с тофу. Агамед проводит вас в ваши комнаты.

Они с Эмми так и ушли, бросив нас на произвол судьбы.

Светящийся оранжевый призрак сначала повел в гостевую комнату Калипсо. С помощью магического шара и множества жестов Агамед объяснил нам, что девушки и парни должны спать в разных частях здания.

Мне это показалось смешным, но большинство поступков моей сестры и ее Охотниц не поддаются никакой логике.

Калипсо не стала протестовать. Перед уходом она повернулась к нам и процедила сквозь зубы, словно делая огромное одолжение:

– Увидимся утром.

Всем своим видом она демонстрировала, что, разговаривая с нами, она оказывает нам честь, которой мы явно не заслуживаем. Честно говоря, не понимаю, с чего так задирать нос, если ты весь день копалась в грядках с бобами.

Несколько минут спустя мы с Лео достали энчилады из холодильника, и Агамед проводил нас в нашу комнату.

Вы не ослышались. Нам выделили одну комнату на двоих, что я счел очередным знаком недовольства хозяек.

Перед тем как покинуть нас, Агамед бросил мне магический шар.

– Я ни о чем тебя не спрашивал, – удивился я.

Призрак выразительно указал на волшебную сферу.

Я перевернул ее и прочел: «АПОЛЛОН ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬ ЕЕ ДОМОЙ».

Будь у призрака голова, хотел бы я взглянуть на выражение его лица.

– Ты уже говорил мне об этом.

Я бросил шар ему обратно, надеясь получить хоть какое-то объяснение. На несколько мгновений Агамед завис перед нами, словно ожидая, чтобы я что-то понял. Затем он поник, отвернулся и улетел.

Мне совсем не хотелось энчилады с тофу, да еще и разогретой. Поэтому я отдал свою порцию Лео, который, скрестив ноги, уселся на кровати и принялся поглощать еду. Комбинезон Джорджины, который он так и не снял, был весь в соломе. Похоже, Лео, решил, что носить одежду семилетней девочки весьма почетно.

Я лег на кровать и принялся разглядывать кирпичную арку надо мной, гадая, когда она обрушится на мою голову и чем это закончится.

– Я скучаю по своей кровати в Лагере полукровок.

– Здесь не так уж и плохо, – сказал Лео. – Как-то в промежутке между приемными семьями мне пришлось с месяц ночевать под мостом на Мэйн-стрит в Хьюстоне.

Я посмотрел на него. Сидя в гнезде из соломы и покрывал, Лео не казался особенно радостным.

– Ты ведь переоденешься перед сном? – спросил я.

Он пожал плечами:

– Схожу в душ утром. Если ночью что-нибудь зачешется, я просто загорюсь.

– Мне сейчас не до шуток. Бритомартида отбила всякую охоту.

– А я и не шутил. Не волнуйся. Я уверен, что Джо напичкала все здание противопожарными системами.

Перспектива проснуться посреди пожара в пене огнетушителя мне не очень улыбалась, хотя, случись это на самом деле, я бы не удивился.

Лео постучал вилкой по тарелке:

– Эти энчилады просто sabrosas[9]. Нужно попросить у Джозефины рецепт. Моей подруге Пайпер они точно понравятся.

– Как ты можешь быть таким спокойным?! – не выдержал я. – Завтра мы с твоей девушкой отправляемся в опасный квест!

Обычно, когда я говорил смертному, что отправляюсь куда-то с его девушкой, это разбивало ему сердце.

Но внимание Лео было приковано к тофу.

– Вы справитесь.

– Но у Калипсо нет магических способностей! Как она мне поможет?

– Тут дело не в способностях. Вот увидишь. Завтра Калипсо непременно спасет твой тощий зад.

Эта мысль меня не порадовала. Мне совсем не хотелось, чтобы благополучие моего тощего зада зависело от бывшей волшебницы, которая не умеет ни драться, ни смешно импровизировать, особенно учитывая ее нынешнее настроение.

– А если она не успокоится до утра? – спросил я. – Что между вами происходит?

Лео занес вилку над последней энчиладой:

– Просто… Мы полгода добирались до Нью-Йорка. Опасности были на каждом шагу. Мы ни разу не останавливались где-то дольше чем на одну ночь. Потом еще полтора месяца пути до Индианаполиса.

Я задумался и попытался представить, каково это – пережить раза в четыре больше трудностей, чем я испытал за все время моих злоключений.

– Да, это серьезная проверка для любых отношений.

Лео печально кивнул:

– Калипсо прожила на своем острове тысячи лет, чувак. Ей нравится работать в саду, ткать гобелены, украшать все вокруг себя. И все это невозможно, когда у тебя нет дома. Кроме того, я ведь… я забрал ее оттуда.

– Ты спас ее, – возразил я. – Боги не спешили освобождать ее из этой тюрьмы. Она могла провести на своем острове еще тысячу лет.

Лео прожевал последний кусочек и проглотил его с таким видом, будто тофу вдруг превратился в глину (хотя, по-моему, разница между ними невелика).

– Иногда она рада этому, – проговорил он. – Но иногда – без волшебства, без бессмертия… – он покачал головой. – Я бы сравнил наши отношения с механизмом. Но она бы меня убила.

– Я ничего не имею против механизмов.

Он поставил тарелку на тумбочку:

– Знаешь, каждый мотор способен выдерживать определенную нагрузку. Если он будет работать слишком быстро и слишком долго, то начнет перегреваться.

Это было мне понятно. Даже солнечная колесница капризничала, когда я превращал ее в «Мазерати» и гонял весь день без перерыва.

– Вам нужно время на ремонт. У вас ведь не было возможности отдохнуть от опасностей и постоянной гонки, чтобы по-настоящему узнать друг друга и понять свои чувства.

Лео улыбнулся, но в глазах его не было обычного озорного блеска.

– Ага. Только вот опасности и постоянная гонка – это и есть моя жизнь. Я не… я не знаю, как это исправить. И возможно ли это вообще исправить. – Он стряхнул пару соломинок с позаимствованного у Джорджи комбинезона. – Ладно, проехали. Давай спи, пока можешь, солнышко. Лично я на боковую.

– Не называй меня солнышком! – потребовал я.

Но было поздно. Отключается Лео с быстротой дизельного генератора. Он завалился на бок и тут же захрапел.

Мне повезло куда меньше. Я еще долго лежал в постели, считая в воображении золотых плотоядных овец, пока наконец не провалился в тревожный сон.

11

Четверо без башки

Многовато даже для кошмара

За что мне это? Хнык-хнык

Естественно, мне снились кошмары.

Была безлунная ночь, я стоял у подножия могучей крепости. Стены из грубо обтесанного камня тянулись ввысь на сотни футов, крапинки полевого шпата в них сверкали как звезды.

Сначала я не слышал ничего, кроме писка сов, доносившегося из леса позади меня, – этот звук всегда напоминал мне о ночах в Древней Греции. Затем у самого основания крепости раздался скрежет камня о камень и открылся люк, который раньше был скрыт от глаз. Из него вылез молодой человек с тяжелым мешком за спиной.

– Скорей! – прошептал он, обращаясь к кому-то в туннеле.

Парень с трудом поднялся на ноги, в мешке у него что-то звякало. Либо он решил вынести мусор (что вряд ли), либо тащил кучу награбленных драгоценностей. Он обернулся, и когда я увидел его лицо, мне захотелось завопить как сова.

Это был Трофоний. Мой сын.

Вам знакомо чувство, когда вы подозреваете, что тысячи лет назад у вас родился ребенок, но вы все еще сомневаетесь, отец ли вы ему на самом деле? А потом вы встречаете его уже взрослым, смотрите ему в глаза и понимаете, что сомнений быть не может – он ваш сын! Уверен, многие меня поймут.

Не помню, кто была его мать… Может быть, жена царя Эргина? Она была весьма хороша собой. У Трофония были такие же, как у нее, темные блестящие волосы. Но мускулистое тело и прекрасное лицо – волевой подбородок, нос идеальной формы, розовые губы – свою сногсшибательную внешность Трофоний, несомненно, унаследовал от меня.

В глазах его светилась уверенность, они словно говорили: да, я только что вылез из туннеля и все равно выгляжу потрясающе.

Из люка выглянул еще один молодой человек. Наверное, у него были более широкие плечи, потому что он никак не мог протиснуться наружу.

Трофоний тихо рассмеялся:

– А я предупреждал, чтобы ты не налегал на еду, брат.

Несмотря на затруднительное положение, в котором он оказался, парень посмотрел на него и улыбнулся. Он был совсем не похож на Трофония: светлые кудрявые волосы, а лицо – наивное, глуповатое и безобразное, как у доброго ослика.

Я понял, что это Агамед – сводный брат Трофония. Он не был моим сыном. Бедный мальчик имел несчастье быть родным ребенком царя Эргина и его жены.

– Не могу поверить, что у нас получилось, – сказал Агамед, высвобождая левую руку.

– Иначе и быть не могло, – ответил Трофоний. – Мы знаменитые архитекторы. Мы построили храм в Дельфах. Разве мог царь Гирией доверить строительство сокровищницы кому-то другому?

– Оснащенной потайным ходом для воров!

– Он никогда об этом не узнает, – усмехнулся Трофоний. – Старый параноик настолько глуп, что наверняка заподозрит в воровстве своих слуг. А теперь шевелись, бочка!

Но от смеха Агамед не мог пошевелиться. Он протянул брату руку:

– Помоги мне!

Трофоний закатил глаза, бросил мешок на землю – и тем самым привел в действие потайной механизм.

Я знал, что произойдет дальше. Историю, которая теперь разыгрывалась у меня перед глазами, я уже вспомнил, но наблюдать за происходящим все равно было очень непросто. Царь Гирией был параноиком, еще каким! Несколько дней назад он прочесал всю сокровищницу, проверяя, насколько она надежна. Обнаружив туннель, он ничего не сказал слугам, строителям и архитекторам. Он не стал перепрятывать сокровища. Он просто установил рядом с выходом из туннеля смертельную ловушку, чтобы узнать, кто же захотел его ограбить…

Трофоний опустил мешок с золотом прямо на нить-растяжку, которая, по замыслу царя, должна была сработать именно в тот момент, когда вор вылезет из туннеля. Царь намеревался поймать предателей с поличным.

Автоматический лук, прикрепленный к ближайшему дереву, выпустил вверх сигнальную ракету, которая со свистом описала на темном небе красную огненную дугу. В туннеле с треском сломалась опорная балка, и на Агамеда обрушился град камней, раздробив ему ребра.

Агамед, задыхаясь, заколотил свободной рукой по земле. Выпучив глаза, он кашлял кровью. Трофоний закричал от ужаса, бросился к брату и попытался вытащить его наружу, но Агамед завопил от боли.

– Спасайся сам! – застонал Агамед.

– Ни за что! – По щекам Трофония покатились слезы. – Это я виноват. Я привел тебя сюда! Надо позвать на помощь. Я… я сбегаю за стражей…

– Тогда они убьют и тебя, – прохрипел Агамед. – Беги. Пока еще можешь. И брат, царь знает меня в лицо, – он хватал ртом воздух, в горле у него забулькало. – Когда он найдет мое тело…

– Даже не думай об этом!

– …он поймет, что ты был со мной, – продолжал Агамед, глаза которого, озаренные близкой смертью, теперь были ясными и спокойными. – Он выследит тебя. И объявит войну нашему отцу. Сделай так, чтобы никто не смог опознать мой труп.

Агамед поднял слабую руку и едва заметно коснулся кинжала, висящего у его брата на поясе.

Трофоний взвыл. Он понял, чего хотел от него брат. Вдалеке были слышны голоса стражников. Совсем скоро они будут здесь.

Он воззвал к небесам:

– Возьми лучше меня! Спаси его, отец, прошу!

Отец Трофония Аполлон не ответил на его мольбу.

«Я одарил тебя славой, – думал Аполлон. – Я позволил тебе строить мой храм в Дельфах. А ты променял доброе имя и талант на то, чтобы стать вором. Ты сам навлек на себя беду!»

В отчаянии Трофоний достал кинжал. Он в последний раз поцеловал брата в лоб и приставил клинок к горлу Агамеда.

Сон изменился.

Теперь я стоял в длинном подземном помещении, отчасти напоминающем главный зал Станции. Над головой изгибался потолок, украшенный белой блестящей плиткой под кирпич. Вдоль правой и левой стен, там, где на вокзале проходили бы железнодорожные пути, текла вода. Стены были увешаны экранами, с которых на меня смотрел кудрявый мужчина с каштановыми волосами, бородой, великолепными зубами и прекрасными голубыми глазами.

Видео напомнило мне транслируемую на Таймс-сквер рекламу вечернего шоу. Мужчина кривлялся на камеру, смеялся, целовал экран, притворялся, что вот-вот упадет. Каждый раз он представал в новом наряде: то в итальянском деловом костюме, то в форме автогонщика, то в охотничьей одежде – и каждый раз его одежда была сделана из львиной шкуры.

По экрану прыгала аляповатая надпись «НОВЫЙ ГЕРКУЛЕС!».

Да. Именно так он любил себя называть во времена Рима. У него была атлетичная фигура героя, но настоящим Геркулесом он не был. Я-то знаю. Я много раз встречался с Геркулесом. Император же был скорее воплощением представлений о Геркулесе – отретушированная, чрезмерно мужественная карикатура.

Сам мужчина, окруженный охранниками и свитой, восседал на белом гранитном троне в центре зала. Не каждый император может выглядеть царственно, когда на нем надеты только плавки из львиной шкуры, но Коммоду это удавалось. Одну ногу он небрежно закинул на подлокотник трона. Кубики на его загорелом животе были такими рельефными, что напоминали упаковку из шести банок пива: еще чуть-чуть – и я бы увидел крышки. С весьма скучающим видом он вертел двумя пальцами шестифутовый полэкс, грозя в любую минуту отхватить конечность у стоящего рядом советника.

Я едва сдержал стон. Дело было не в том, что даже спустя множество столетий Коммод не потерял и толики своей привлекательности, и не в том, что у нас с ним были… э-э… сложные отношения, а в том, что он напомнил мне, каким я сам был в прошлом. О, если бы я мог взглянуть в зеркало и снова увидеть там идеал красоты, а не пухленького неуклюжего мальчишку-недоростка с проблемной кожей!

Я заставил себя отвести взгляд и рассмотреть остальных присутствующих. Перед императором, преклонив колени, стояли двое, которых я видел во сне в пентхаусе Нерона: блестючий шакаленок Марк и варвар Вортигерн. Марк отчаянно махал руками, пытаясь что-то объяснить императору.

– Мы пытались! Ваше величество, послушайте!

Но, по всей видимости, императору совершенно не хотелось его слушать. Его скучающий взгляд блуждал по тронному залу, ненадолго задерживаясь то на одном, то на другом развлечении – полке с пыточными инструментами, аркадных игровых автоматах, наборе гантелей, мишени с приклеенной на ней… о боги, фотографией Лестера Пападопулоса, из которой торчали метательные ножи!

В дальнем конце зала в тени стояли клетки, в которых беспокойно двигались странные звери. Там не было грифонов, но были другие мифические существа, которых я не видел уже сотни лет. В гигантской птичьей клетке билось с полдюжины аравийских крылатых змеев. В загоне с золотыми стенками тянулись носами к кормушке два создания, похожих на быков с огромными рогами. Неужто европейские йейлы? Ничего себе, они и в древности были большой редкостью.

Марк бубнил какие-то оправдания, пока стоящий слева от императора полный человек в темно-красном костюме не рявкнул:

– ДОВОЛЬНО!

Советник вышел вперед, обойдя императорский полэкс большим кругом. Лицо его было таким красным и потным, что мне как богу врачевания захотелось предупредить его об опасности застойной сердечной недостаточности. Он приблизился к Марку и Вортигерну.

– Ты говоришь, – прорычал он, – что вы ее потеряли. Двое сильных опытных слуг Триумвирата потеряли маленькую девочку! Как это возможно?!

Марк сложил руки пригоршней:

– Господин Клеандр, я не знаю! Мы выехали из Дейтона и остановились у магазина. Она пошла в туалет – и просто исчезла.

В поисках поддержки Марк посмотрел на своего спутника. Вортигерн закряхтел.

Клеандр, советник в красном, бросил на них свирепый взгляд:

– А не было ли рядом с туалетом какого-нибудь растения?

– Растения? – недоумевая, заморгал Марк.

– Да, болван. Которое растет!

– Я… ну, возле двери в тротуаре была трещина, и из нее пробивались одуванчики, но…

– Что?! – взвизгнул Клеандр. – Ты оставил дочь Деметры рядом с растением?!

Дочь Деметры. Мое сердце подскочило, словно подхваченное сетью Бритомартиды. Сначала я было подумал, что они говорят о Джорджине, но оказалось, что речь шла о Мэг Маккаффри. Она сбежала от конвоя!

Марк разинул рот, будто рыба:

– Повелитель, но это… это же просто сорняк!

– И ей было его достаточно, чтобы телепортироваться куда подальше! – заорал Клеандр. – Вы должны были понимать, что она становится все сильнее. Одним богам известно, где она сейчас!

– Вообще-то, – раздался голос императора, и в комнате дохнуло холодом, – я бог. И я понятия не имею, где она.

Он прекратил крутить свой полэкс и обвел глазами тронный зал. Его взгляд остановился на блеммии-служанке, которая раскладывала на чайной тележке бисквиты и канапе. Маскировки на ней не было: лицо на груди было открыто, а под расположенным на животе подбородком начиналась черная юбка горничной с белым кружевным фартуком.

Император прицелился, а затем небрежно швырнул полэкс через всю комнату, и его лезвие вонзилось блеммии прямо между глаз. Она зашаталась, проговорила: «Отличный выстрел, повелитель!» – и рассыпалась в прах.

Советник и стражи учтиво зааплодировали.

Коммод отмахнулся от них.

– Эти двое мне надоели, – он указал на Марка и Вортигерна. – Они ведь провинились?

– Да, повелитель, – поклонился Клеандр. – По их милости дочь Деметры вырвалась на свободу. Если она окажется в Индианаполисе, то может доставить нам массу проблем.

Император улыбнулся:

– Да, но ведь в этом есть и твоя вина, Клеандр.

Мужчина в красном нервно сглотнул слюну:

– Ваше величество, я… я вас уверяю…

– Послушав тебя, я позволил Нерону прислать этих тупиц. Ты говорил, что они помогут нам поймать Аполлона. Теперь же нас предала девчонка. И Аполлон по-прежнему в моем городе, а ты все еще его не схватил.

– Ваше величество, эти нахалки, обитающие на Станции…

– Точно! – воскликнул император. – Ты ведь и их еще не нашел. И не заставляй меня перечислять все задания по подготовке церемонии, которые ты провалил.

– Н-но ваше величество! Мы привели тысячи животных вам на заклание! Сотни пленников…

– СКУКА! Я тебе говорил, что мне нужен творческий подход. В конце концов, ты мой префект претория, Клеандр, разве нет?

– Д-да, ваше величество.

– Значит, ты несешь ответственность за каждую неудачу.

– Но…

– А еще ты меня утомил, – добавил Коммод. – А это карается смертью. – Он оглянулся на тех, кто стоял вокруг трона. – Кто следующий по званию? Отвечайте!

Вперед выступил молодой человек. Не из охранников-германцев, но определенно боец. Его рука покоилась на навершии меча. Лицо испещряли шрамы. Одет он был просто: обычные джинсы, красная с белым футболка с надписью «КУКУРУЗНИК»[10], кудрявые темные волосы перевязаны красной банданой, – однако держался парень со спокойной уверенностью опытного убийцы.

– Я следующий, ваше величество.

Коммод наклонил голову:

– Тогда не тяни.

– Нет! – завопил Клеандр.

Кукурузник двигался со скоростью молнии. Его меч так и мелькал. Три быстрых удара – и на полу уже три бездыханных тела с отрубленными головами. Зато Клеандр может больше не беспокоиться за свое сердце. Впрочем, Марк и Вортигерн тоже.

Император радостно захлопал в ладоши:

– Прекрасно! Ты меня развлек, Литиерс!

– Благодарю, ваше величество! – Кукурузник стряхнул кровь с клинка.

– Ты управляешься с мечом почти так же искусно, как я! – похвалил император. – Я когда-нибудь рассказывал, как отрубил голову носорогу?

– Да, повелитель, это весьма впечатляет, – голос Литиерса был бесцветный, пресный, как сваренная на воде овсянка. – Позвольте убрать тела?

– Конечно, – разрешил император. – Так… ты ведь сын Мидаса?

Литиерс нахмурился, и от этого на его лице словно появилось несколько новых шрамов:

– Да, ваше величество.

– Но ты ничего в золото не превращаешь?

– Нет, ваше величество.

– Жаль. Но зато ты поистине ловко убиваешь людей. Это хорошо. Вот тебе первые приказы. Отыщи Мэг Маккаффри. И Аполлона. Приведи их ко мне живыми, если возможно, и… Хм. Я о чем-то забыл.

– Церемония имянаречения, ваше величество?

– Точно! – просиял император. – Да-да. У меня появилось несколько потрясающих идей, как оживить игры, но пока Аполлон и девчонка на свободе, нам нужно в первую очередь позаботиться о грифонах. Сейчас же отправляйся в зоопарк. Доставь животных сюда – для надежности. Если выполнишь все, о чем я сказал, я оставлю тебя в живых. Договорились?

Мышцы на шее Литиерса напряглись:

– Конечно, ваше величество.

Новый префект претория рявкнул, приказав стражам утащить из тронного зала обезглавленные тела, но тут кто-то назвал мое имя:

– Аполлон, просыпайся.

Я открыл глаза и заморгал. Надо мной стояла Калипсо. В комнате было темно. На соседней кровати все еще храпел Лео.

– Уже почти рассвело, – сказала волшебница. – Нам пора выдвигаться.

Я снова заморгал, стараясь стряхнуть с себя остатки сна. В памяти всплыл магический шар Агамеда. «Аполлон должен вернуть ее домой».

Интересно, кого имел в виду призрак: Джорджину или другую девочку, которую я очень хотел найти? Калипсо потрясла меня за плечо:

– Пошли! Для солнечного божества ты очень долго просыпаешься.

– Ч-что? Куда?

– В зоопарк, – ответила она. – Если ты, конечно, не решил с утра пораньше снова заняться работой по дому.

12

Воспою картофель

Перченый, батат или синий

Зачем? Спроси у стрелы

Калипсо знала, как меня уговорить.

Мысль о том, чтобы снова драить туалеты, пугала больше, чем ночные кошмары.

Стояло холодное раннее утро, мы шли по темным улицам, оглядываясь, на случай если откуда-нибудь выбежит толпа вежливых блеммий-убийц, но все было тихо. По дороге я рассказал Калипсо о своих видениях.

Имя «К-О-М – М-О-Д» я произнес по буквам, опасаясь, что, если произнесу его, это привлечет внимание бога-императора. Калипсо о нем никогда не слышала. Оно и понятно, она ведь провела пару последних тысячелетий у себя на острове. Я сомневался, что ей известны имена кого-то еще, кроме бедолаг, которых прибивало к ее берегам. Она почти ничего не слышала даже о Геркулесе. Это меня порадовало. А то он вечно считал себя пупом земли.

– Ты лично знаком с императором? – спросила она.

Я убедил себя, что не покраснел. Подумаешь, румянец – ветер же холодный.

– Когда мы встретились, он был моложе. Внезапно обнаружилось, что у нас много общего. Но когда он стал императором… – Я вздохнул. – Ты ведь знаешь, как оно бывает. Он получил слишком много власти и славы, когда был слишком юн. Они вскружили ему голову. Как Джастину, Бритни, Линдси, Аманде, Амадею…

– Я не знаю, кто все эти люди.

– Нам нужно больше времени уделять твоим урокам поп-культуры.

– Пожалуйста, не надо! – попросила Калипсо, пытаясь разобраться с заедающей молнией на куртке.

Одежду с чужого плеча, которая сегодня была на ней, Калипсо, видимо, выбирала в полной темноте: видавшая виды серебристая парка – вероятнее всего, Эмми носила ее, когда была Охотницей Артемиды; футболка с надписью «INDY500»[11]; коричневая юбка по щиколотку, надетая поверх черных легинсов, и яркие фиолетовые с зеленым кроссовки. Мэг Маккаффри оценила бы ее чувство стиля.

– А кто был тот Кукурузник с мечом? – спросила Калипсо.

– Литиерс, сын царя Мидаса. Я мало что знаю о нем и не представляю, почему он служит императору. Остается только надеяться, что мы успеем уйти из зоопарка до его появления. Мне вовсе не хочется с ним сражаться.

Калипсо сжала и разжала кулаки, видимо припоминая, что случилось в последний раз, когда она пошла врукопашную.

– Хорошо хоть твоя подруга Мэг сбежала от конвоиров, – заметила она. – Это отличная новость.

– Наверное.

Мне хотелось верить, что Мэг взбунтовалась против Нерона. Что она наконец-то узнала правду о своем чудовищном отчиме и теперь вернется ко мне, готовая помочь в поисках и не раздражать меня своими приказами.

К сожалению, я не понаслышке знал, как тяжело освободиться от нездоровых отношений. Нерон запустил свои когти глубоко в ее психику. Мысль о том, что Мэг сбежала, не знает, куда ей идти, напугана, что ее преследуют приспешники двух разных императоров… ни капли не успокаивала. Я надеялся, что рядом с ней хотя бы ее друг Персик, зерновой дух, но в моих снах он не появлялся.

– Что насчет Трофония? – спросила Калипсо. – Ты часто забываешь своих детей?

– Тебе не понять.

– Мы ищем опасный оракул, который сводит людей с ума. Выясняется, что дух оракула – твой сын, который, похоже, затаил на тебя обиду – ведь ты не ответил на его мольбу и ему пришлось отрезать голову собственному брату. О таком хотелось бы знать заранее.

– Мой разум переполнен! Это всего-навсего весьма ограниченный разум смертного!

– По крайней мере мы одинаково его оцениваем.

– Давай издевайся, – проворчал я. – Я-то думал, ты дашь мне совет, что делать дальше. Но толку от тебя никакого.

– Советую перестать быть таким gloutos.

Это слово означало «ягодицы» на греческом, правда, у древних греков оно имело куда более грубый оттенок. Я попытался придумать в ответ что-нибудь уничижительное, но совершенно забыл, как сказать по-древнегречески «Кто обзывается, тот так и называется».

Калипсо взъерошила оперение стрел в моем колчане:

– Если хочешь совета, что же не спросишь свою стрелу? Может, она знает, как спасти грифонов.

– Хм. – Совет Калипсо спросить совета пришелся мне не по душе.

Я не понял, какой толк может быть от говорящей по-шекспировски стрелы в нашем нынешнем квесте. Впрочем, я ничем не рисковал, кроме собственного спокойствия. Если стрела доведет меня до белого каления, я всегда могу выстрелить ею в gloutos какого-нибудь чудовища.

Я достал Стрелу Додоны. И тут же у меня в голове зазвучал ее зычный голос, я почувствовал, что каждое ее слово отдается дрожью в древке.

– ЧУ! – сказала стрела. – УЖЕЛЬ У СМЕРТНОГО ПРОСНУЛСЯ РАЗУМ?

– Я тоже по тебе скучал, – ответил я.

– Она говорит? – спросила Калипсо.

– К сожалению, да. О Стрела Додоны, я хочу задать тебе вопрос.

– ПОРАЗИТЬ МЕНЯ ЖЕЛАЕШЬ? ИЗВОЛЬ.

Я рассказал ей о своих видениях. Уверен, что со стороны это выглядело нелепо: мы шли по Уэст-Мэриленд-стрит, и я разговаривал со стрелой. Возле Конференц-центра Индианы я споткнулся и едва не выколол себе глаз, но Калипсо даже не засмеялась. За время наших путешествий она видела меня в куда более унизительных положениях.

Выпустив стрелу из лука, я бы, наверное, куда быстрее ввел ее в курс дела, чем рассказывая о наших злоключениях, но наконец я закончил.

– ФИ! – Стрела задрожала у меня в руке. – СИЕ НЕ ВОПРОС, А ИСТОРИЯ.

Я задумался, а не испытывает ли она мое терпение, проверяя, как долго можно надо мной издеваться, пока я не разломлю ее напополам. Я бы давно так и сделал, но боялся, что в таком случае обломки в один голос будут давать мне только плохие советы.

– Хорошо, – ответил я. – Как нам найти грифонов? Где Мэг Маккаффри? Как нам победить местного императора, освободить узников и вырвать из его лап оракул Трофония?

– НА СЕЙ РАЗ ТЫ ЗАДАЛ СЛИШКОМ МНОГО ВОПРОСОВ, – пропела стрела. – Я МУДРА, НО НЕ ИЗРЫГАЮ ТЬМЫ ОТВЕТОВ, КАК ГУГЛ.

Да, стрела явно хотела, чтобы ее сломали.

– Тогда давай начнем с простого, – предложил я. – Как нам найти грифонов?

– НАПРАВЬТЕ СТОПЫ СВОИ В ЗООПАРК.

– Мы туда и идем.

– ОТЫЩИТЕ КЛЕТКУ С ГРИФОНАМИ.

– Да, но где?! И не говори мне, что в зоопарке! Где именно в зоопарке Индианаполиса держат грифонов?

– ИЩИТЕ ЧУХ-ЧУХ.

– Значит, чух-чух.

– ЧТО СИЕ – ЭХО?

– Хорошо! Мы поищем чух… то есть поезд. Когда мы найдем грифонов, как нам их освободить?

– ВНИМАЙ! ЗВЕРИ ПРИЗНАЮТ ТЕБЯ, КОГДА ИХ НАКОРМИШЬ МАЛЫШКАМИ-КАРТОШКАМИ.

– Малышками-картошками?!

Я ждал разъяснений или хотя бы очередного язвительного комментария. Но стрела молчала. Презрительно фыркнув, я вернул ее в колчан.

– Знаешь, – сказала Калипсо, – я ведь слышала только половину разговора – и ничего не поняла.

– Если бы ты слышала его полностью, яснее бы не стало, – заверил я ее. – Там было что-то про поезд. И про детей, сделанных из картошки.

– Малышки-картошки – это еда. Лео… – ее голос дрогнул, когда она произнесла его имя. – Лео их любит.

Мой богатый опыт общения с женщинами подсказывал, что Калипсо либо жалеет о вчерашней ссоре с Лео, либо малышки-картошки для нее больная тема. Но я решил ничего не выяснять.

– Как бы то ни было, неведомо мне… – я отплевался от шекспировского языка. – Я не знаю, что значит совет стрелы. Может, когда будем в зоопарке, станет понятней.

– Да, ведь так обычно и происходит в новых местах, – кивнула Калипсо. – Все вдруг обретает смысл.

– Ты права, – вздохнул я. – Но от этого, как и от советов моей стрелы, мало толку. Идем дальше?

По мосту Вашингтон-стрит-бридж мы перешли через реку Уайт-Ривер, которая оказалась вовсе не белой. Она была широкой и лениво несла свои бурые воды между ограждений; из воды то и дело торчали островки с жалкими кустиками, похожие на прыщи (которые уже стали моими старыми знакомыми). Почему-то она напомнила мне римский Тибр – другую малопримечательную и давно забытую реку.

И тем не менее на берегах Тибра разворачивались события, менявшие ход истории. Я вздрогнул при мысли о том, что Коммод задумал сделать с этим городом. Если вода в каналы его тронного зала поступает из Уайт-Ривер, то его логово совсем рядом. А значит, новый императорский префект уже мог добраться до зоопарка. Я решил ускорить шаг.

Зоопарк Индианаполиса был расположен посреди парка, неподалеку от Уэст-Вашингтон-стрит. Мы прошли через пустую автостоянку и направились к главному входу под бирюзовым козырьком. Вывеска у входа гласила: «ДИКАЯ МИЛОТА!» Я было решил, что работники зоопарка узнали о моем прибытии и решили меня поприветствовать. Но потом я понял, что это реклама коал. Как будто их нужно рекламировать!

Когда мы подошли к закрытым билетным кассам, Калипсо нахмурилась:

– Никого нет. Все закрыто.

– Мы на это и рассчитывали, – напомнил я. – Чем меньше смертных вокруг, тем лучше.

– Но как нам попасть внутрь?

– Вот бы кто-то из нас повелевал духами воздуха, которые перенесли бы нас за ограду!

– Вот бы кто-нибудь мог телепортировать нас, – парировала она. – Или по щелчку пальцев перенести грифонов сюда, к нам.

Я скрестил руки на груди:

– Начинаю вспоминать, почему тебя сослали на остров на три тысячи лет.

– Три тысячи пятьсот шестьдесят восемь лет. А будь твоя воля, ты бы держал меня там еще дольше.

Я не хотел снова ругаться, но Калипсо сама напросилась.

– Ты жила на тропическом острове с девственными пляжами, в роскошно обставленной пещере с воздушными духами у тебя в услужении.

– Разве от этого Огигия перестала быть тюрьмой?

Я едва сдерживался, чтобы не поразить ее божественной силой, правда… ее-то у меня и не было.

– Значит, по острову ты не скучаешь?

Она заморгала, будто я швырнул ей в лицо песка:

– Я – нет. Дело не в этом. Рядом не было никого…

– Да брось! Хочешь знать, что такое настоящее изгнание? Меня в третий раз превратили в смертного. Лишили силы. Лишили бессмертия. Я могу умереть, Калипсо!

– Я тоже, – огрызнулась она.

– Да, но ты сама решила пойти с Лео. Ты отказалась от бессмертия из-за любви! Ты ничем не лучше Гемифеи!

Я и сам не предполагал, сколько злости было в моих последних словах, пока они не сорвались у меня с языка. Мой голос эхом прокатился по парковке. Где-то в зоопарке возмущенно заклекотала разбуженная тропическая птица.

– Конечно.

– Я имел в виду…

– Не надо, – она обвела ограду пристальным взглядом. – Давай найдем место, где можно перелезть.

Я попытался сочинить вежливое извинение, которое к тому же доказывало бы мою правоту, но решил оставить эту тему. Возможно, мой крик разбудил не только туканов. Нужно было торопиться.

Мы нашли место, где ограда была немного ниже. Даже в юбке Калипсо лазала проворней меня. Она легко перемахнула на ту сторону, а я зацепился ботинком за колючую проволоку и повис вверх тормашками. Только по счастливой случайности я не свалился в вольер с тигром.

– Замолчи! – сказал я Калипсо, когда она меня освободила.

– Я ничего и не говорила!

Тигр бросил на нас из-за стекла красноречивый взгляд, как бы говоря: «Зачем вы меня потревожили, если не принесли завтрак?»

Тигры всегда казались мне разумными созданиями.

Мы с Калипсо крались по зоопарку, оглядываясь на тот случай, если появятся смертные или императорская стража. Но, кроме смотрителя, поливающего водой из шланга вольер с лемурами, мы не встретили ни души.

Мы остановились на большом перекрестке: слева от нас была карусель, справа на огороженном сетью участке на деревьях отдыхали орангутаны. Вокруг перекрестка стояло несколько закрытых сувенирных магазинчиков и кафе. Надписи на стрелках указателя, направленных во все стороны, гласили: «ОКЕАН», «РАВНИНЫ», «ДЖУНГЛИ», «ПОЛЕТ ФАНТАЗИИ».

– «Полет фантазии», – прочел я. – Ну конечно, они бы еще назвали грифонов «фантазийными летунами».

Калипсо огляделась вокруг. Глаза у нее были пронзительные – темно-карие, смотрящие в самую суть – почти как у Артемиды, когда она целится в жертву. Наверное, дело в том, что на Огигии она годами пялилась на горизонт, ожидая, когда наконец там появится что-нибудь интересное.

– Твоя стрела говорила о поезде, – сказала она. – Судя по указателю, поезда отправляются оттуда.

– Да, но она еще говорила про малышек-картошек. Похоже, древко у нее слегка рассохлось.

– Смотри, – Калипсо указала в сторону ближайшего уличного кафе.

На стене у закрытого окна раздачи висело обеденное меню. Я пробежал глазами по позициям.

– Четыре вида малышек-картошек?! – Я совершенно запутался в этой кулинарной неразберихе. – Зачем так много? С перцем чили. Из батата. Синие?! Разве малыши бывают… – Я замер.

Какую-то долю секунды я не понимал, что меня встревожило. Но затем понял: мой чуткий слух уловил звук, донесшийся издалека, – звук мужского голоса.

– Что случилось? – спросила Калипсо.

– Тсс! – я прислушался.

Я надеялся, что ошибаюсь. Может, это хрипло каркнула очередная экзотическая птица, или выругался смотритель, очищая вольер от лемурьих какашек. Но нет. Несмотря на то что сам я был слабым смертным, слух у меня остался исключительным.

Мужчина заговорил снова – голос был знакомым и стал гораздо ближе:

– Вы трое – туда. Вы двое – со мной.

Я тронул Калипсо за рукав:

– Это Кукурузник Литиерс.

Волшебница пробормотала очередное ругательство на минойском, упомянув такую часть тела Зевса, о которой я даже думать не хочу.

– Нужно спрятаться, – заключила она.

К сожалению, Литиерс приближался с той стороны, откуда мы пришли. Судя по голосу, до его появления на перекрестке оставались считаные секунды. Перед нами в разные стороны расходились дорожки, но каждая отлично просматривалась с перекрестка.

Спрятаться можно было только в одном месте.

– Когда сомневаешься, – сказала Калипсо, – бери малышки-картошки.

Она схватила меня за руку и потащила за угол кафе.

13

Кафе с фастфудом

Цель всей жизни достигнута

Картошечки фри?

Когда я был богом, то очень радовался, если красотка тащила меня за угол. Но я был Лестером Пападопулосом, а тащила меня Калипсо, так что было ясно: меня скорее убьют, чем поцелуют.

Мы притаились у входа на кухню, скрючившись за грудой ящиков из-под молока. Здесь пахло растительным маслом, голубиным пометом и хлоркой из расположенного неподалеку детского аквапарка.

Калипсо подергала закрытую дверь и уставилась на меня.

– Помоги! – прошипела она.

– И чем я тебе помогу?

– Сейчас твоя божественная сила была бы очень кстати.

Лучше бы я вообще ничего не рассказывал об этом ни ей, ни Лео. В какой-то момент, когда я сражался с Нероном в Лагере полукровок, ко мне ненадолго вернулась сверхчеловеческая сила, с помощью которой я одолел германцев императора. Я подбросил одного из них так высоко, что, насколько мне известно, он по сей день вращается на околоземной орбите. Только это длилось лишь мгновение. А больше сила ко мне не возвращалась.

Однако Лео и Калипсо, похоже, считали, что как бывший бог я могу возвращать себе божественную улетность когда захочу. Что было совершенно несправедливо.

Но я попробовал открыть дверь. Дернул за ручку и едва не оторвал себе пальцы.

– Ай! – вскрикнул я. – Двери у смертных стали покрепче. Вот в бронзовом веке…

Калипсо шикнула на меня.

Голоса врагов приближались. Я слышал Литиерса, а двое других изъяснялись какими-то гортанными звуками, похожими на древний галльский язык. Вряд ли они были работниками зоопарка.

Быстро покопавшись в волосах, Калипсо вытащила невидимку. Ага, значит, ее локоны держатся в укладке не по волшебству! Она ткнула пальцем в меня, а затем указала на угол. Я подумал, что она велит мне бежать и спасаться. Это было бы весьма разумное предложение. Но потом я понял, что она просит меня покараулить.

Не имея ни малейшего представления, зачем это нужно, я все же выглянул из-за молочных ящиков и принялся ждать, пока германцы придут и убьют нас. Я слышал, как они гремят ставнями раздачи и обмениваются короткими репликами, кряхтя и ворча. Зная императорскую стражу, я мог предположить, что их разговор был примерно таким: «Убьем?» – «Убьем». – «Проломим череп?» – «Проломим череп».

Интересно, почему Литиерс разделил свой отряд на две группы? Естественно, им было заранее известно, где держат грифонов. И зачем в таком случае им обыскивать парк? Если, конечно, они не ловят нарушителей, то есть нас…

Калипсо разломила невидимку надвое, вставила металлические палочки в дверной замок и принялась крутить их, закрыв глаза и делая вид, что очень сосредоточена.

Как глупо, подумал я. Такое срабатывает только в кино да в гомеровском эпосе.

Щелк. Дверь открылась внутрь. Калипсо помахала мне, загоняя меня в помещение. Затем, вытащив из замка обломки невидимок, она шагнула за порог и осторожно затворила за нами дверь. Едва она закрыла защелку, как кто-то снаружи дернул за ручку.

Грубый голос сказал что-то по-галльски. Вероятно, что-то вроде: «Не везет. Проломим кому-нибудь череп в другом месте».

Шаги удалились.

Я наконец вспомнил, что нужно дышать.

Повернувшись к Калипсо, я спросил:

– Как ты взломала замок?

Она с недоумением взглянула на сломанную невидимку у себя в руке:

– Я… я подумала про ткачество.

– Ткачество?

– Я ведь не разучилась ткать. Я тысячи лет провела у станка. Вот и решила, что, может быть… ну, поддеть замок невидимкой – это примерно то же самое, что заправить ткацкий станок.

Мне-то казалось, что это вещи несопоставимые, однако результат говорил сам за себя.

– Значит, волшебство тут ни при чем?

Я постарался скрыть разочарование. Иметь парочку духов воздуха в нашем распоряжении было бы сейчас очень кстати.

– Нет, – сказала она. – Ты поймешь, что ко мне вернулась магия, когда полетишь кувырком через весь Индианаполис.

– Жду не дождусь.

Я оглядел темное кафе. Вдоль дальней стены, как обычно, располагались раковина, фритюрница, плита и две микроволновки. Под прилавком уместились два горизонтальных холодильника.

Вы спросите, откуда я знаю, что обычно бывает на кухне в кафе быстрого питания? Я открыл певческий талант Пинк, когда она еще работала в «Макдоналдсе». Я нашел Куин Латифа в «Бургер Кинге». Так что я довольно много времени провел в подобных местах. Никогда не знаешь, где обретается настоящий талант.

Я открыл первый холодильник. Внутри, окутанные морозной дымкой, лежали аккуратно подписанные коробочки с полуфабрикатами, но ни на одном ярлыке не было надписи «МАЛЫШКИ-КАРТОШКИ».

Второй холодильник оказался закрыт.

– Калипсо, – позвал я, – можешь соткать еще одну отмычку?

– Ну и от кого теперь нет толку?

Я понял, что в моих интересах было промолчать. Отступив на шаг, я позволил Калипсо проявить свои не магические умения. С этим замком она справилась даже быстрее, чем с первым.

– Молодец, – похвалил я ее и заглянул в холодильник. – Ага!

Внутри лежали сотни свертков в белой плотной бумаге, каждый был подписан черным маркером.

Калипсо взглянула на надписи.

– «Плотоядные лошади. Смесь»? «Боевые страусы. Кубики»? И… «Грифоны. Малышки». – Она с ужасом посмотрела на меня. – Они что, пускают животных на еду?!

Я вспомнил, как много веков назад злобный царь Тантал подал богам жаркое, приготовленное из его собственных сыновей. От людей всего можно ожидать. Но вряд ли работники кафе включили в меню блюда из мифических животных.

– Эти свертки хранятся под замком, – сказал я. – Думаю, здесь сложен корм для самых редких животных в зоопарке. Это смесь для кормления плотоядных лошадей, а не фарш из них.

По виду Калипсо можно было понять, что если ее и перестало тошнить, то лишь чуть-чуть.

– А что за штуковина такая – боевой страус?

Ее вопрос всколыхнул старое воспоминание. На меня нахлынуло видение – мощное, как вонь от немытой лемурьей клетки.

Я возлежал на кушетке в военном шатре моего друга Коммода, который отправился в военный поход со своим отцом Марком Аврелием. Правда, ничто в этом шатре не напоминало о суровом образе жизни римского легионера. Над нашими головами трепетал на ветру белый шелковый купол. В одном из углов сидел музыкант и услаждал наш слух нежными звуками лиры. Под ногами расстилались лучшие ковры из восточных провинций – каждый стоил едва ли не дороже целой виллы в Риме. На столике между нашими кушетками из золотого рога изобилия так и сыпались закуски: жаркое из кабана, фазан, лосось, фрукты.

Я забавлялся, бросая Коммоду в рот виноградины. Конечно, промахивался я, только когда хотел, но мне нравилось наблюдать, как ягоды отскакивают от носа Коммода.

– Ты ужасен, – поддразнил он меня.

«А ты прекрасен», – подумал я, но промолчал и едва заметно улыбнулся.

Ему было восемнадцать. В облике смертного я выглядел примерно на тот же возраст, но даже с моими божественными возможностями мне едва ли удавалось быть красивее принцепса.

Несмотря на беззаботную жизнь императорского отпрыска, Коммод был идеалом атлетичности: гибкое мускулистое тело, локоны золотых волос, обрамляющих лицо, достойное бога-олимпийца. Его физическая сила уже снискала ему славу и сравнения с легендарным героем Геркулесом.

Когда я бросил очередную виноградину, он поймал ее рукой и принялся рассматривать.

– Ах, Аполлон… – Да, он знал, кто я на самом деле. Мы были друзьями, даже больше, чем просто друзьями, уже почти месяц к тому моменту. – Я так устал от всех этих военных походов. Отец почти все время своего царствования проводит на войне!

– Я вижу, ты очень страдаешь! – я обвел рукой роскошный шатер.

– Но это же просто смешно! Тащиться через дунайские леса, истреблять варварские племена, которые ничем не угрожают Риму. Зачем становиться императором, если ты никогда не бываешь в столице и не отдыхаешь?

Я откусил кабанятины:

– Поговори с отцом. Скажи, что тебе нужен отпуск.

– Ты ведь знаешь, что он сделает, – фыркнул Коммод. – Прочтет мне очередную лекцию о долге и морали. Он ведь такой добродетельный, такой идеальный, такой уважаемый.

Произнося каждое из этих слов, он рисовал пальцем в воздухе кружок (воздушные кавычки в то время еще не изобрели). Я полностью разделял его чувства. Марк Аврелий был самым строгим, самым властным отцом в мире после моего собственного отца – Зевса. Они оба любили читать нотации. Оба любили напоминать своим отпрыскам, что те совершенно не оправдали родительских ожиданий. И, конечно, у обоих были потрясающие, талантливые и катастрофически недооцененные сыновья.

Коммод раздавил виноградину и наблюдал, как по его пальцам стекает сок.

– Отец назначил меня младшим соправителем, когда мне было пятнадцать, Аполлон. Это давит. Служба, постоянная служба. Потом он заставил меня жениться на этой отвратительной Бруттии Криспине. Да кто в здравом уме назовет дочь Бруттией?!

Я не хотел смеяться над его отсутствующей женой… но часть меня радовалась, когда он плохо отзывался о ней. Мне хотелось быть центром его внимания.

– Но когда-нибудь ты будешь править единолично, – сказал я. – Тогда ты будешь диктовать правила.

– Я заключу мир с варварами, – тут же ответил он. – А затем вернусь домой и отпраздную это, устрою игры. Лучшие игры всех времен. Я соберу самых необычных зверей со всего света. И сам буду сражаться с ними в Колизее – с тиграми, слонами, страусами.

Я рассмеялся:

– Со страусами? Ты когда-нибудь видел страуса?

– О да, – мечтательно проговорил он. – Изумительные создания. Если научить их драться, а может, даже придумать для них какую-нибудь броню – это будет невероятно!

– Ты прекрасный идиот, – я бросил в Коммода еще одну виноградину, которая отскочила от его лба.

На миг его лицо озарила ярость. Я знал, что порой мой милый Коммод мог быть весьма агрессивен. Он получал слишком много удовольствия от убийств. Но какое мне было до этого дело? Я был богом. Я мог говорить с ним так, как не осмеливался никто другой.

Полог шатра распахнулся. Вошедший центурион решительно отдал честь, хотя на его блестевшем от пота лице было написано крайнее потрясение.

– Принцепс… – его голос дрогнул. – Ваш отец. Он… он…

Он так и не произнес слово «мертв», но оно само по себе распространилось по всему шатру, и нас обдало холодом. Музыкант оборвал мелодию на большом мажорном септаккорде.

Коммод взглянул на меня полными ужаса глазами.

– Иди, – я отмахнулся от дурных предчувствий и постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойней. – С тобой всегда будет мое благословение. Ты справишься.

Но я уже знал, что будет дальше: юношу, которого я знал и любил, уничтожит император, которым он станет.

Он встал и поцеловал меня в последний раз. Его дыхание пахло виноградом. Затем он вышел из шатра, направляясь, как сказали бы римляне, прямо в пасть волку[12].

– Аполлон, – Калипсо коснулась моей руки.

– Не уходи! – взмолился я, и картина из моего прошлого, вспыхнув, исчезла.

На меня хмуро смотрела волшебница.

– В смысле «не уходи»? У тебя снова было видение?

Я пробежал глазами по темному кафе:

– Я… я в норме. В чем дело?

Калипсо указала на холодильник:

– Взгляни на цены.

Я сглотнул горький привкус винограда и кабанятины. В холодильнике в углу каждого свертка карандашом была написана цена. Самой дорогой была картошка для грифонов – $15 000 за порцию.

– Я не разбираюсь в современной валюте, – признался я, – но не дороговато ли для еды?

– Вот и я хотела спросить о том же, – сказала Калипсо. – Я знаю, что буква S, перечеркнутая вертикальной чертой, означает американский доллар, но вот сумма… – она пожала плечами.

Я подумал, что нечестно было отправлять со мной кого-то столь же невежественного, как я. Современный полубог быстро бы все нам объяснил, кроме того, у них много навыков, полезных в двадцать первом веке. Лео Вальдес умеет чинить машины. Перси Джексон умеет водить. Я был согласен даже на Мэг Маккаффри, которая мастерски метала пакеты с мусором, хотя точно знал, что бы сказала Мэг, глядя на эти наши мучения, – «Что-то вы, ребята, туповаты».

Я вытащил сверток с грифоньим кормом и развернул его с одного конца. Внутри лежали небольшие кубики замороженного картофеля, покрытые блестящим слоем позолоты.

– А что, малышки-картошки всегда приправляют драгоценными металлами? – спросил я.

Калипсо взяла в руки кубик:

– Не думаю. Но грифоны любят золото. Отец рассказывал мне об этом много лет назад.

Я вздрогнул, вспомнив ее отца, генерала Атласа, который натравил на меня стаю грифонов во время первой войны титанов с богами. Когда на твою колесницу набрасываются львы с орлиными головами, такое потом долго не забудешь.

– Значит, возьмем эту картошку и накормим ею грифонов, – предложил я. – Если повезет, завоюем их доверие. – Я вытащил из колчана Стрелу Додоны. – Ты это имела в виду, о бесполезнейшая из стрел?

Стрела задрожала:

– ВОИСТИНУ, ТЫ ТУПЕЕ, ЧЕМ КУБИК КОРМА ДЛЯ БОЕВОГО СТРАУСА.

– Что она сказала? – спросила Калипсо.

– Она сказала «да».

Волшебница взяла с прилавка бумажное меню с нарисованной на нем картой зоопарка. Она указала на оранжевую линию, окружающую «РАВНИНЫ»:

– Здесь.

Под оранжевым кольцом было написано «Поездка по железной дороге» – самое унылое название из возможных. Внизу, в легенде карты, было более подробное описание: «Поездка по железной дороге! Раскрой тайны зоопарка!»

– Что ж, – сказал я, – по крайней мере они не скрывают, что в зоопарке есть тайны. Это очень мило с их стороны.

– Думаю, настало время поездки на чух-чух, – согласилась Калипсо.

С улицы донесся грохот, как будто германец споткнулся о мусорный бак.

– Хватит! – рявкнул Литиерс. – Ты! Оставайся здесь и смотри в оба. Если появятся, хватай их – но не убивай. Ты, пошли со мной. Нужно забрать грифонов.

Я досчитал про себя до пяти и шепотом спросил у Калипсо:

– Они ушли?

– Сейчас посмотрю сквозь стену волшебными глазами и проверю, – ответила она. – Хотя постой-ка…

– Ты ужасный человек.

Она ткнула пальцем в карту:

– Если Литиерс оставил одного из германцев на перекрестке, нам будет трудно выбраться и добраться до поезда незамеченными.

– В таком случае, – предложил я, – мы можем вернуться на Станцию и сказать Бритомартиде, что сделали все от нас зависящее.

Калипсо бросила в меня золоченую малышку-картошку.

– Когда ты был богом, ты был бы милостив, если бы герои возвращались к тебе с пустыми руками и говорили «Ой, извини, Аполлон. Мы сделали все от нас зависящее»?

– Конечно нет! Я бы их испепелил! Я бы… А. Я понял, к чему ты клонишь! – воскликнул я, заламывая руки. – Тогда что же нам делать? Я не хочу, чтобы меня испепелили. Это больно!

– Может, и есть один способ.

Калипсо провела пальцем по карте до места, где было написано «СУРИКАТЫ, РЕПТИЛИИ и ЗМЕИ», что походило на название худшей адвокатской конторы в мире.

– У меня есть идея, – сказала она. – Хватай картошки и давай за мной.

14

Да, мы кое-что можем

Понарошку сглазить, ногу прострелить,

Дать рецепт блинчиков

Мне не хотелось идти за Калипсо ни с картошкой, ни без нее.

К сожалению, единственной альтернативой было спрятаться в кафе и ждать, когда люди императора обнаружат меня или менеджер заставит меня работать на кухне.

Калипсо вела меня перебежками от одного укрытия к другому, словно городской ниндзя. Примерно в пятидесяти футах от нас стоял на страже германец, но все его внимание занимала карусель. Он так опасливо тыкал своим копьем в деревянных лошадок, словно боялся, что они плотоядные.

Нам удалось добраться до дальней стороны перекрестка незамеченными, но на душе у меня все равно было неспокойно. Мы знали, что Литиерс отправил несколько групп прочесывать парк. Возле сувенирного магазина на телефонном столбе висела, устремив на нас объектив, камера слежения. Если Триумвират и впрямь такой могущественный, как утверждал Нерон, они могли бы с легкостью установить наблюдение над зоопарком Индианаполиса. Может, именно поэтому Литиерс нас и искал. Он знал, что мы здесь.

Я хотел выстрелить в камеру из лука, но скорее всего было уже поздно. Я любимчик камер. Можно было не сомневаться, что мое лицо было на всех мониторах службы безопасности.

По замыслу Калипсо, нам нужно было обойти орангутанов, пройти мимо рептилий и двигаться по окраине парка до железнодорожной станции. Но когда мы проходили мимо жилища обезьян, то совсем рядом услышали голоса германцев и в страхе бросились к павильону с орангутанами в поисках укрытия.

Ладно-ладно… Это я в страхе бросился в укрытие. Калипсо прошипела «Стой, дурак!» – и побежала за мной. Затаившись за подпорной стеной, мы подождали, пока германцы, беседовавшие о том, как лучше проламывать черепа, пройдут мимо.

Я взглянул направо – и чуть не взвизгнул. По ту сторону стеклянной перегородки сидел большой орангутан и не сводил с меня любопытных янтарных глаз. Он что-то показывал руками – язык жестов? Агамед бы, наверное, понял. Судя по выражению его морды, орангутан был не очень-то рад меня видеть. Увы, среди высших приматов только люди должным образом благоговеют перед богами. Но у орангутанов есть и достоинства, например их великолепная оранжевая шерсть, какой вряд ли может похвастаться кто-то из людей.

Калипсо легонько пнула меня по ноге:

– Пошли быстрее.

И мы побежали через павильон. Наши обезьяньи движения, видимо, развеселили орангутана, который стал издавать низкие лающие звуки.

– Заткнись! – громким шепотом приказал я ему.

Добравшись до выхода, мы забились под свисающую до земли маскировочную сетку. Я прижал к сердцу сверток с картошками и постарался выровнять дыхание.

Рядом себе под нос мычала какую-то мелодию Калипсо – она всегда так делала, когда нервничала. Но по мне, лучше бы она прекратила. Когда она напевала что-нибудь, мне очень хотелось громко запеть, что теперь выдало бы нас с головой.

Наконец я прошептал:

– Кажется, все чисто.

Но, выбравшись из укрытия, я тут же врезался в германца. Нет, серьезно, сколько варваров в распоряжении у Коммода? Или он покупает их оптом?!

На мгновение мы трое от удивления не могли ничего сказать и сдвинуться с места. Затем в груди варвара что-то зарокотало, словно он собирался позвать подмогу.

– Подержи! – крикнул я и бросил ему сверток с грифоньей едой.

Он машинально поймал его. В конце концов, дарение малышей во многих культурах является знаком капитуляции. Пока громила с недоумением разглядывал пакет, я отошел от него, снял с плеча лук и пустил стрелу прямо ему в левую ногу.

Германец взвыл и выронил пакет с картошкой. Я подхватил сверток и бросился бежать, Калипсо не отставала.

– Молодец! – крикнула она.

– Только он наверняка уже всех переполошил … Налево!

Из павильона с рептилиями на нас несся еще один германец. Мы рванули от него со всех ног к табличке с надписью «ПАНОРАМА».

Впереди маячила канатная дорога: тросы, натянутые над макушками деревьев, и зеленая кабинка, висящая примерно в пятидесяти футах над землей. Вот бы добраться на фуникулере до тайных мест зоопарка или хотя бы подняться на недоступную нашим преследователям высоту – но вход на подъемник был огорожен и заперт на замок.

Не успел я попросить Калипсо проделать фокус-покус с невидимкой, как нас настигли германцы. Тот, которого мы встретили рядом с рептилиями, прибежал первым и направил на нас копье. Второй – из павильона с орангутанами – спотыкался и хромал чуть позади с торчащей из окровавленного кожаного сапога моей стрелой.

Я наложил на тетиву новую стрелу, хотя поразить их обоих прежде, чем они расправятся с нами, у меня не было никаких шансов. Я видел, как германцы сражаются с шестью, а то и семью стрелами в сердце.

– Аполлон, – чуть слышно проговорила Калипсо, – когда я прокляну тебя, притворись, что потерял сознание.

– Что?

Она повернулась ко мне и закричала:

– Это был последний раз, когда ты подвел меня, раб! – и принялась складывать руки в жесты, которые мне были знакомы с древности – они наводили порчу и насылали проклятия.

Такого со мной еще никто не осмеливался проделывать. Меня так и подмывало влепить ей пощечину. Но вместо этого я сделал так, как она сказала – вскрикнул и рухнул на землю.

Из-под полуприкрытых век я наблюдал, как Калипсо обернулась к нашим врагам.

– А теперь ваша очередь, глупцы! – и начала точно так же махать руками в сторону германцев.

Первый германец остановился. Побледнел. Взглянул на меня, растянувшегося на земле, и вдруг побежал прочь, едва не сбив с ног своего товарища.

Германец с раненой ногой замер в нерешительности. Судя по той ненависти, которая полыхала в его глазах, он жаждал отомстить за стрелу, которая испортила ему левый сапог.

Калипсо все так же размахивала руками и даже начала читать заклинания. По ее тону можно было вообразить, будто она вызывает самых страшных демонов из глубин Тартара, хотя на самом деле она декламировала рецепт блинчиков на древнефиникийском.

Раненый германец взвизгнул и заковылял прочь, оставляя за собой цепочку смазанных красных следов.

Калипсо протянула мне руку и помогла подняться:

– Пошли. Я выиграла нам всего пару секунд.

– Как ты… к тебе вернулись магические силы?

– Если бы! – ответила она. – Я притворялась. Половина успеха в деле волшебника – притворяться уверенным, что колдовство сработает. Другая половина – выбрать в качестве жертвы суеверного олуха. Они вернутся. И приведут других.

Признаюсь, я был впечатлен. Ее «заклинания» нагнали на меня страху.

Я сделал быстрый жест, защищающий от злых сил, – на тот случай, если Калипсо себя недооценила. А затем мы побежали вдоль парковой ограды.

На следующем перекрестке Калипсо сказала:

– Поезд в той стороне.

– Точно?

Она кивнула:

– Я хорошо запоминаю карты. Как-то раз я сделала карту Огигии, запечатлела на ней каждый квадратный фут острова. Это был единственный способ не сойти с ума.

Способ, по-моему, так себе, но я послушно побежал за ней. За нашими спинами кричали германцы, но, судя по всему, они направлялись к воротам «Панорамы», а нас там уже не было. Я даже позволил себе надеяться, что на станции нас никто не поджидает.

ХА-ХА-ХА. Как бы не так.

На путях стоял миниатюрный поезд – ярко-зеленый паровозик с открытыми пассажирскими вагончиками. Рядом с ним на платформе, под увитым плющом навесом, в уверенной позе стоял Литиерс, закинув обнаженный меч на плечо, словно палку с узелком. Поверх футболки Кукурузников на нем был потрепанный кожаный нагрудник. Завитки его темных волос торчали над красной банданой как щупальца, и создавалось впечатление, будто у него из головы лезет огромный паук, готовый в любую минуту напасть.

– Добро пожаловать, – его идеальная улыбка могла показаться дружелюбной, если бы не шрамы, исполосовавшие его лицо. Он коснулся какого-то прибора в ухе, возможно блютуза гарнитуры. – Они здесь, на станции, – сказал он. – Все ко мне, только медленно и спокойно. Я сам справлюсь. Эти двое мне нужны живыми. – Он пожал плечами, словно извиняясь перед нами: – Когда речь идет об убийствах, мои люди могут переусердствовать. Особенно после того, как вы выставили их дураками.

– Не стоит благодарности.

Не уверен, что мне удалось сказать это уверенным хулиганским тоном, как я хотел. Мой голос срывался. На лице выступили капли пота. Я держал лук боком, как электрогитару – не лучшая стойка для стрельбы; а в другой руке вместо стрелы у меня был зажат сверток с замороженными малышками-картошками.

Оно и к лучшему, подумал я. Во сне я видел, как быстро Литиерс орудует мечом. И задумай я в него выстрелить, наши головы покатились бы по тротуару прежде, чем я бы успел натянуть тетиву.

– Ты пользуешься телефоном, – заметил я. – Или рацией, или что там у тебя. Бесит, когда злодеи могут связаться друг с другом, а мы нет.

Смех Литиерса звучал как скрежет металла.

– Да. Триумвират предпочитает иметь кое-какие преимущества.

– И ты вряд ли поведаешь нам, как им удалось заблокировать средства связи полубогов?

– Вам и не нужно этого знать, все равно вы скоро умрете. А теперь опусти свой лук. Что касается твоей подруги… – он смерил взглядом Калипсо. – Держи руки вдоль тела. Никаких внезапных проклятий. Не хотелось бы снести твою прелестную головку с плеч.

Калипсо мило улыбнулась:

– То же самое я хотела сказать тебе. Брось меч, и тогда я не стану уничтожать тебя.

Актрисой она была отличной. Я мысленно пообещал себе, что дам ей рекомендацию в мой олимпийский летний лагерь для избранных – «Актерская игра по Станиславскому с музами», – если мы, конечно, выберемся отсюда живыми.

– Неплохо, – усмехнулся Литиерс. – Ты мне нравишься. Только через минуту эта станция будет кишеть германцами. И они не станут просить по-хорошему, как я. – Он шагнул вперед и взмахнул мечом.

Я старался придумать гениальный план. К сожалению, единственное, что пришло мне на ум – зарыдать от ужаса.

Вдруг над головой Литиерса в зарослях плюща что-то зашуршало. Однако воин ничего не заметил. Интересно, что это было, подумал я: орангутаны решили поиграть на станционном навесе или боги-олимпийцы устроили там пикник, чтобы понаблюдать, как меня будут убивать. А может быть… Нет, это было невозможно. Но чтобы выиграть немного времени, я бросил лук на землю.

– Аполлон, – зашипела Калипсо, – ты что делаешь?!

Литиерс ответил за меня:

– Он поступает благоразумно. Так, а где ваш третий?

Я изумленно моргнул:

– Но… нас всего двое.

Шрамы на лице Литиерса зашевелились. Белые, контрастирующие с его загорелой кожей, они напоминали гребни песчаных дюн.

– Как же так? Вы прилетели в город на драконе. Вас было трое. Я очень хочу снова повидать Лео Вальдеса. У нас есть незаконченное дело.

– Ты знаком с Лео?!

Несмотря на опасность, я почувствовал небольшое облегчение. Наконец-то злодей хочет убить Лео больше, чем меня. Уже кое-что!

Калипсо же не обрадовалась. Она сжала кулаки и шагнула к воину:

– Что тебе нужно от Лео?

– Ты не та девчонка, что была с ним в прошлый раз, – прищурился Литиерс. – Ту звали Пайпер. Ты же не его девушка?

На щеках и шее Калипсо выступили красные пятна. Литиерс просиял:

– Ах, ты все-таки его подружка! Замечательно! Ты мне пригодишься, чтобы заставить его страдать.

– Ты его не тронешь! – прорычала Калипсо.

Листья над Литиерсом снова зашуршали, словно по навесу бежали тысячи крыс. Лозы удлинялись, листва становилась гуще и темнее.

– Калипсо, – сказал я, – назад.

– С чего бы это?! – возмутилась она. – Этот Кукурузник только что угрожал, что…

– Калипсо! – Я схватил ее за запястье и выдернул из-под навеса в тот момент, когда он обрушился на Литиерса.

Воина смела волна черепицы, досок и плюща.

Я всмотрелся в трепещущие лозы, но не увидел ни орангутанов, ни богов, ни кого-то другого, кто бы мог обрушить на нашего врага эту кучу весом в сотни фунтов.

– Она должна быть здесь, – пробормотал я.

– Кто? – Калипсо уставилсь на меня широко распахнутыми глазами. – Что случилось?

Мне хотелось надеяться. Но я боялся. Как бы то ни было, оставаться на месте нам было нельзя. Литиерс кричал и извивался под обломками, а значит, он не погиб. Его германцы будут здесь с минуты на минуту.

– Пошли отсюда, – я указал на зеленый паровоз. – Чур, поведу я.

15

Веду зеленый поезд.

И такой чух-чух-чух…

Не догонишь!.. Тьфу ты!

Побег с черепашьей скоростью – это не то, на что я рассчитывал.

Мы запрыгнули на сиденье машиниста, едва поместившись на нем вдвоем, и, толкаясь локтями, принялись нажимать на педали и дергать за рычаги.

– Я же сказал, что поведу я! – прокричал я. – Если я умею управлять солнцем, то и с этой штукой справлюсь!

– Это тебе не солнце! – Калипсо пихнула меня локтем в ребро. – А детский поезд!

Я наконец завел мотор. Поезд тронулся. (Калипсо наверняка скажет, что она его завела. Это наглая ложь.) Я столкнул Калипсо с сиденья на землю. Поезд ехал со скоростью одна миля в час, так что она просто встала, отряхнула юбку и пошла рядом, испепеляя меня взглядом.

– А что, быстрее нельзя?! – возмущалась она. – Потяни за какой-нибудь рычаг!

Сзади из-под обломков раздался могучий рык. Плющ зашевелился – Литиерс пытался выбраться на свободу. На дальнем конце платформы появились полдюжины германцев. (Коммод явно покупает этих варваров в императорских экономичных упаковках.) Стражники уставились на орущую кучу обломков, затем перевели взгляд на нас, чух-чухающих прочь. Вместо того чтобы броситься за нами, они принялись разгребать доски и лозы, стараясь вытащить начальника. Принимая во внимание нашу скорость, они, похоже, посчитали, что потом успеют нас догнать.

Калипсо вскочила на подножку и указала на пульт управления:

– Дави на синюю педаль.

– Никогда нельзя нажимать на синюю!

Но она уже вдавила ее в пол ногой. Мы поехали в три раза быстрее: теперь, чтобы нас догнать, нашим врагам пришлось бы перейти на легкий бег. По мере того как мы набирали скорость, путь становился все более извилистым, колеса скрипели о наружные рельсы. Станция скрылась за деревьями. Слева открылся вид на величественные пятые точки африканских слонов, копавшихся в куче сена. Когда мы проезжали мимо, работник зоопарка нахмурился.

– Эй! – крикнул он. – Эй!

– Доброе утро! – помахал я рукой в ответ, и мы укатили прочь.

Мы продолжали набирать ход, вагоны угрожающе качались. Зубы у меня стучали. В мочевом пузыре булькало. Впереди от основного пути отходил еще один, едва заметный в зарослях бамбука. На указателе было написано по-латински «BONUM EFFERCIO».

– Туда! – завопил я. – «Кое-что хорошее»! Нужно повернуть налево!

Калипсо склонилась над панелью управления:

– Как?

– Там должен быть переключатель, – сказал я. – Чтобы перевести стрелку.

И тут я его увидел, но не внутри паровоза, а впереди, рядом с рельсами – допотопный рычаг. Останавливать поезд, бежать вперед и переводить стрелку вручную не было времени.

– Калипсо, подержи! – я бросил ей сверток с картошкой, стащил с плеча лук и наложил стрелу на тетиву.

Когда-то такой выстрел был бы для меня парой пустяков. А теперь это стало едва ли посильной задачей: нужно было выстрелить на ходу так, чтобы стрела повернула рычаг.

Я подумал о своей дочери Кайле, которую встретил в Лагере полукровок. Я вспомнил, как спокойно и тепло она говорила со мной, когда на тренировке я стрелял из лука ужасно, как смертный. Я вспомнил, как другие ребята из лагеря хвалили меня, когда я выстрелом сразил Колосса Нерона на побережье.

Я выстрелил. Стрела ударилась о рычаг, и он наклонился к земле. Остряки пришли в движение. Мы свернули на боковой путь.

– Пригнись! – крикнула Калипсо.

Прорвавшись через заросли бамбука, мы ухнули в туннель, который был так узок, что поезд едва не касался его стен. К несчастью, наша скорость была слишком высока. Поезд повело вбок, и он заскрежетал о стену, высекая искры. Когда мы вылетели из туннеля, поезд мотало из стороны в сторону. Он заскрипел и накренился – так бывало с моей солнечной колесницей, когда мне приходилось уворачиваться в небе от взлетающих космических челноков или китайского небесного дракона. (Терпеть их не могу!)

– Прыгай!

Я схватил Калипсо – да, снова! – и спыгнул вправо в тот самый момент, когда вагоны завалились налево и сорвались с рельсов с таким звуком, будто армию облаченных в бронзовые доспехи воинов расплющил чей-то гигантский кулак. (Я и сам в былые времена раздавил пару армий.)

Не успел я и глазом моргнуть – и вот уже стою на четвереньках, прижав ухо к земле, будто пытаюсь непонятно зачем обнаружить стадо бизонов.

– Аполлон, – дернула меня за рукав Калипсо, – вставай.

Голова раскалывалась и была тяжелой как никогда, но, кажется, я ничего себе не сломал. Волосы Калипсо растрепались и рассыпались по плечам. Ее серебристая парка была в песке и камешках. В остальном она выглядела нормально. Может быть, причиной тому, что мы остались целы и невредимы, послужило наше – в прошлом божественное – здоровье. Или нам просто повезло.

Мы разбились посреди круглой арены. В паре футов от путей лежал поезд, свернувшись на гравии как мертвая гусеница. Вокруг арены в каменных камерах, закрытых плексигласом, находились животные. Над ними высились три яруса зрительских мест. Над амфитеатром была растянута камуфляжная сетка, как в павильоне с орангутанами, хотя здесь она, скорее всего, была нужна, чтобы крылатые чудовища не могли улететь.

По окружности арены в землю были вбиты колья, к которым крепились кандалы на цепях. Рядом на подставках лежали жуткие приспособления: электрошокеры для скота, укрючины, хлысты, гарпуны.

Холодный ком встал у меня в горле. Я бы решил, что проглотил грифонью картошку, да только чудом уцелевший пакет был все еще в руках у Калипсо.

– Это тренировочная площадка, – сказал я. – Я видел такие раньше. Животных здесь готовят к играм.

– Готовят? – Калипсо бросила хмурый взгляд на подставки с оружием. – Как именно?

– Их дразнят, – ответил я. – Приманивают угощением. Морят голодом. Учат убивать все, что движется.

– Какая дикость! – Калипсо повернулась к ближайшей клетке. – Что они сделали с этими бедными страусами?

Сквозь плексиглас на нас смотрели три птицы, которые дергали головами, наклоняя их то в одну, то в другую сторону. Страусы и сами по себе странные создания, но эти были обряжены в многочисленные ошейники с железными шипами, шлемы с пикой в стиле кайзера Вильгельма, их лапы были обвиты колючей проволокой, как рождественской гирляндой. Стоявший ближе всех ко мне страус ощерился, обнажив втиснутые в его клюв острые стальные зубы.

– Императорские боевые страусы.

Мне показалось, что в груди у меня что-то рушится. Вид этих страусов угнетал меня… угнетали и мысли о Коммоде. Игры, учрежденные им в прошлом, были страшными, но теперь они превратились в нечто еще более ужасное.

– Ему нравилось стрелять по ним. Одной стрелой он мог обезглавить страуса, бегущего во весь опор. А если и это ему наскучивало… – я махнул рукой в сторону перекроенных птиц.

Лицо Калипсо пожелтело от злости:

– Всех этих животных убьют?!

Я был слишком подавлен, чтобы отвечать. Мне вспомнилось, каким был амфитеатр Флавиев во времена правления Коммода – сверкающий красный песок арены, усеянный тысячами тел экзотических животных, зарезанных ради забавы и спортивного интереса.

Мы подошли к соседней клетке, по которой беспокойно ходил большой красный бык с копытами и рогами, отливающими бронзой.

– Это эфиопский бык, – сказал я. – Его шкура неуязвима для любого металлического оружия, как у Немейского льва, только, э-э… бык большой и красный.

Калипсо обошла еще несколько клеток – с аравийскими крылатыми змеями, лошадью, которая, судя по всему, была плотоядной и огнедышащей. (Как-то я хотел запрячь таких в свою колесницу, но с ними столько мороки!)

У следующей клетки волшебница остановилась:

– Аполлон, сюда.

За стеклом находились два грифона.

Эмми и Джозефина были правы. Это были прекрасные звери.

С течением веков природных мест их обитания становилось все меньше, и дикие грифоны выродились в тщедушных созданий, гораздо мельче и злее древних. (Точно так же, как трехглазый горностай или гигантский пукающий барсук.) Мало какой грифон теперь вырастал настолько, чтобы выдерживать вес человека.

Однако самец и самка, которых мы увидели, и правда были размером со львов. Их рыжеватая шерсть сверкала, как медная кольчуга. Красновато-коричневые крылья были царственно сложены на спине. Орлиные головы украшали хохолки из золотых и белых перьев. В старину греческий царь отдал бы трирему, доверху груженную рубинами, тому, кто вывел бы для него такую пару.

Я заметил, что, к счастью, животные не пострадали. Но к их задним лапам тянулись цепи. Если грифонов посадить в клетку или как-то иначе ограничить их свободу, они становятся очень агрессивными. Увидев нас, Абеляр, самец, тут же защелкал клювом, заклекотал и захлопал крыльями. Он запустил когти в песок и рванулся на цепи, стараясь дотянуться до нас.

Самка, отступив в тень, издавала низкие булькающие звуки, похожие на рычание почуявшей опасность собаки. Она покачивалась из стороны в сторону, почти касаясь земли животом, таким большим, словно…

– Только не это! – Я подумал, что мое человеческое сердце не выдержит и разорвется. – Неудивительно, что Бритомартида так хочет вернуть их.

Калипсо смотрела на зверей как завороженная. Она с трудом отвела от них взгляд и спросила:

– Что ты имеешь в виду?

– Самка вот-вот снесет яйцо! Ей нужно в гнездо, и как можно скорее. Если мы не вернем ее на Станцию…

Взгляд Калипсо стал острым и холодным, как стальные зубы страусов.

– А Элоиза сможет лететь?

– Я… я думаю, сможет. Я не такой эксперт по животным, как моя сестра.

– Выдержит ли она всадника в таком состоянии?

– Узнаем на практике, другого выхода нет. – Я указал на сетку, натянутую над ареной. – Это самый короткий путь отсюда, если, конечно, нам удастся освободить грифонов и убрать сеть. Сложность в том, что Элоиза и Абеляр настроены враждебно. Их заковали. Посадили в клетку. Они ждут появления птенца. Если приблизимся, они разорвут нас в клочья.

Калипсо сложила руки на груди:

– Может, попробуем музыку? Большинству животных она нравится.

Я вспомнил, как в Лагере полукровок песней загипнотизировал мирмеков. Но мне совсем не хотелось петь о своих бедах, особенно в присутствии Калипсо.

Бросив взгляд на туннель, я не увидел ни Литиерса, ни его людей, но легче мне от этого не стало. Они должны были уже появиться…

– Нужно спешить, – сказал я.

Первую проблему – стену из плексигласа – устранить было легче всего. Я рассудил, что где-то должен быть выключатель, опускающий перегородку, чтобы выпускать животных на арену. С помощью стремянки по имени Калипсо я забрался на зрительский ярус; пульт управления обнаружился рядом с единственным мягким креслом, явно предназначенным для самого императора, который мог прийти и посмотреть, хороши ли в бою его кровожадные звери. Рядом с каждым выключателем была предусмотрительно приклеена скотчем бумажка с надписью, сделанной маркером. На одной из них значилось «ГРИФОНЫ».

Я крикнул Калипсо:

– Готова?

Она стояла прямо перед клеткой, растопырив руки, словно готовилась поймать летящее в нее яйцо.

– Как можно быть готовой к такому?!

Я нажал на выключатель. С громким щелк! прозрачная перегородка поехала вниз и скрылась в щели на пороге.

Я спрыгнул к Калипсо, которая уже мычала какую-то колыбельную. Грифоны не оценили ее стараний. Элоиза громко зарычала, прижимаясь к стене. Абеляр вдвое сильнее, чем в прошлый раз, рванулся на цепи, пытаясь добраться до нас и оттяпать нам головы.

Калипсо протянула мне сверток с картошкой и кивнула в сторону клетки.

– Ты шутишь?! – спросил я. – Если я подойду к цепям, грифоны съедят меня!

Она прекратила напевать:

– Кто тут у нас бог – покровитель оружия дальнего боя? Бросай картошку!

Я поднял глаза к закрытым сетью небесам – что, кстати, показалось мне грубой и довольно неуместной метафорой моего изгнания с Олимпа.

– Калипсо, ты что, совсем ничего не знаешь об этих животных? Чтобы завоевать их доверие, нужно покормить их с руки, засунуть пальцы в самый клюв. Так ты показываешь, что даешь им пищу как птица-мама.

– Хм, – Калипсо закусила нижнюю губу. – Да, это будет непросто. Птица-мама из тебя никакая.

Абеляр рванулся ко мне и заклекотал. Легко им критиковать!

Калипсо кивнула, словно пришла к какому-то решению:

– Мы должны пойти вместе. Будем петь дуэтом. У тебя хороший голос.

– У меня… – от возмущения у меня даже губы не двигались.

Заявить мне, богу музыки, что у меня хороший голос, было все равно что сказать Шакилу О’Нилу[13], что он хорошо играет в нападении, или Энни Оукли[14], что она хорошо стреляет!

Но я был не Аполлоном. Я был Лестером Пападопулосом. В Лагере полукровок, придя в отчаяние от своих ничтожных человеческих возможностей, я поклялся рекой Стикс, что не прибегну к стрельбе из лука и музыке, пока снова не стану богом. Вскоре я нарушил клятву, спев песню мирмекам, – но, прошу заметить, у меня была на то веская причина. С тех пор я жил в ужасе, не ведая, когда и как дух Стикса покарает меня. Возможно, вместо грандиозного мига возмездия он решил покарать меня медленной смертью от тысячи оскорблений. Как долго выдержит бог музыки речи о том, что у него хороший голос, пока не превратится в полную ненависти к себе кучку праха?!

– Ладно, – вздохнул я. – Что будем петь? «Острова в океане»[15]?

– Не знаю такую.

– «У меня есть ты, детка»?[16]

– И эту не знаю.

– О боги, я был уверен, что поп-культуру 1970-х мы с тобой уже освоили.

– Может, подойдет песня, которую пел Зевс?

Я недоуменно моргнул:

– Зевс… пел?!

Сама мысль об этом ужаснула меня. Он метал громы и молнии. Он карал. Он мог отругать. Или посмотреть сердито. Но он никогда не пел.

Взгляд Калипсо стал задумчивым:

– Когда Зевс был виночерпием Кроноса на горе Отрис, он развлекал придворных песнями.

Переминаясь с ноги на ногу от неловкости, я пожал плечами:

– Я… тогда еще не родился.

Мне, конечно, было известно, что Калипсо старше меня, но я никогда толком не думал об этом. А ведь в то время, когда титаны правили миром, боги еще не восстали, а Зевс не воцарился на Олимпе, Калипсо была беззаботным ребенком, одним из отпрысков генерала Атласа, бегала по дворцу и третировала воздушных слуг. О боги! По возрасту Калипсо вполне могла быть моей нянькой!

– Ты должен знать эту песню.

Калипсо начала петь.

Я почувствовал электрический разряд в основании черепа. Я и правда знал эту песню! В памяти всплыло детское воспоминание о том, как Зевс и Лето напевали эту мелодию, когда отец навещал меня и Артемиду, еще совсем крошек, на Делосе. Родителям не суждено было быть вместе, ведь Зевс был женат, но, напевая эту песню, они выглядели счастливыми. Мои глаза наполнились слезами. Я запел партию в низкой тональности.

Эта песня была старше самих империй, в ней говорилось о влюбленных, которые желают, но не могут быть вместе.

Калипсо приблизилась к грифонам. Я шел за ней – не потому что боялся идти первым, не подумайте. Но все знают, что в случае опасности первыми вступают сопрано. Они ваша пехота, альты и тенора – кавалерия, а басы – артиллерия. Я миллион раз пытался донести это до Ареса, но он совершенно не разбирается в вокальных аранжировках.

Абеляр прекратил дергать цепь. Он перебирал ногами, чистил клювом перья и кудахтал, как курица на насесте. Печальный голос Калипсо был полон горечи. Я понял, что она глубоко сочувствует этим животным – посаженным в клетку, закованным в цепи, томящимся по свободным небесам. Может быть, подумал я, есть небольшая вероятность, что ее пребывание на Огигии было хуже моего нынешнего положения. В отличие от нее, я могу хотя бы разделить страдания с друзьями. Мне стало стыдно, что я не попросил освободить ее раньше, – но даже если бы я сейчас извинился, какой смысл ей меня прощать? Воды Стикса унесли все это к вратам Эреба. Прошлого не воротишь.

Калипсо положила руку на голову Абеляру. Он мог запросто откусить ей руку, но он наклонился и потерся о ее ладонь, как ластящийся кот. Калипсо встала на колени, вытащила из волос еще одну невидимку и принялась колдовать над кандалами грифона.

Пока она занималась этим, я старался привлечь к себе внимание Абеляра. Я пел так хорошо, как мог, вкладывая в куплеты всю свою печаль, все сочувствие, надеясь, что Абеляр увидит во мне родственную истерзанную душу.

Калипсо открыла замок. Железный браслет со звоном упал с задней лапы Абеляра. Волшебница направилась к Элоизе, а приблизиться к будущей матери – задачка посложнее. Элоиза с подозрением зарычала, но нападать не стала.

Мы продолжали петь, наши голоса слились в идеальном дуэте и вместе стали чем-то большим, чем просто сочетание двух голосов.

Калипсо освободила Элоизу, а затем отступила назад. И стоя плечом к плечу, мы пропели последнюю строчку: «Пока живы боги, будет жить и моя к тебе любовь».

Грифоны не сводили с нас глаз. Теперь они казались скорее заинтригованными, чем злыми.

– Картошка, – напомнила Калипсо.

Я высыпал ей в ладони половину пачки.

Лишаться рук очень не хотелось. Это полезные конечности. И все же я протянул Абеляру полную пригоршню золотых малышек-картошек. Он подался вперед, понюхал угощение и открыл клюв. Я сунул руку внутрь и положил картошку прямо на его теплый язык. Как истинный джентльмен он подождал, пока я уберу руку, и только потом проглотил лакомство. Распушив перья на шее, он повернулся к Элоизе и проклекотал что-то вроде «Ага, вкусно, подходи!».

Калипсо покормила Элоизу. Самка потерлась о волшебницу головой – Калипсо ей явно понравилась.

На минуту я почувствовал облегчение. Восторг. Мы справились. А затем у нас за спиной кто-то захлопал в ладоши.

На пороге клетки, весь в крови и ссадинах, но вполне себе живой, стоял Литиерс собственной персоной.

– Молодцы! – сказал воин. – Вы нашли отличное место, чтобы умереть.

16

Сын Мидаса

Вы, сэр, тупица

Вот вам страус

За четыре тысячи лет жизни чего я только не искал: красивых женщин, привлекательных мужчин, лучшие композитные луки, электрогитару «Gibson Flying V» 1958 года. Но я никогда не искал отличного места, чтобы умереть.

– Калипсо? – едва слышно позвал я.

– Да?

– Если мы здесь погибнем, знай: я понял, что на самом деле ты не такая ужасная, как мне сначала показалось.

– Спасибо, но мы не погибнем. Иначе я лишусь удовольствия убить тебя самостоятельно.

– Только посмотрите на себя, – усмехнулся Литиерс. – Все шутите, как будто у вас есть будущее. Наверное, двум бывшим бессмертным трудно представить, что смерть реальна. А я вот умирал. Поверьте мне, в этом нет ничего веселого.

Мне захотелось спеть ему, как грифонам. Может, и он сможет увидеть во мне страдающего брата. Но что-то мне подсказывало, что это не сработает. И, увы, картошки больше не осталось.

– Ты сын Мидаса, – сказал я. – Ты вернулся в мир людей, когда Врата Смерти были открыты?

Мне было мало что известно об этом, но я помнил, что во время последней войны с титанами случился массовый побег из Подземного мира. Аид постоянно возмущался, что Гея крадет у него мертвецов и заставляет их работать на себя. Честно говоря, я понимаю Мать Землю. Ведь так трудно найти хорошую и дешевую рабочую силу.

Воин скривил рот:

– Так и есть, мы прошли через Врата Смерти. Но вскоре мой дурачина-папаша умудрился снова умереть, напоровшись на Лео Вальдеса и компанию. Я остался жив только потому, что меня превратили в золотую статую и накрыли ковром.

Калипсо отступила назад к грифонам:

– Очень… увлекательная история.

– Не важно, – рявкнул воин. – Триумвират предложил мне работу. Они смогли по достоинству оценить Литиерса, Пожинателя людей!

– Вот это титул! – вставил я.

Он поднял меч:

– Я его заслужил, поверь. Друзья называют меня Лит, а враги зовут Смертью!

– Буду звать тебя Лит, – решил я. – Знаешь, типа «Лит – всех развеселит», хотя от тебя этого вряд ли дождешься. Мы с твоим отцом были закадычными друзьями. Я даже подарил ему ослиные уши.

Сказав это, я тут же подумал, что, возможно, это не лучшее доказательство моей дружбы.

Лит кровожадно улыбнулся:

– Да, в детстве я слышал историю о музыкальном состязании, которое ты поручил судить отцу. Он назвал победителем твоего соперника, а ты за это наградил его ослиными ушами. Ха! Отец так тебя ненавидел, что ты мне почти понравился. И тем не менее, – он разрезал воздух ударом меча, – я с удовольствием тебя убью.

– Погоди! – крикнул я. – А как же «взять их живыми»?

– Я передумал, – пожал плечами Лит. – Сначала на меня рухнула крыша. Потом моих стражников поглотили заросли бамбука. И ты наверняка понятия не имеешь, в чем тут дело?

Сердце застучало в ушах как литавры.

– Нет.

– Естественно, – он посмотрел на Калипсо. – А вот тебя я пока оставлю в живых, чтобы убить на глазах у Вальдеса. Это будет забавно. Что касается бывшего бога… – Лит пожал плечами. – Скажу императору, что он сопротивлялся при аресте.

Вот и все. После тысяч лет славы я должен был умереть в клетке с грифонами в Индианаполисе. Признаться, я не так представлял себе свою смерть. Я вообще о ней не думал, но если бы пришлось умирать, я бы хотел гораздо больше взрывов и ярких вспышек, множество красивых богов и богинь, проливающих слезы и кричащих «Нет! Забери лучше нас!» – и куда меньше навоза вокруг.

Конечно, Зевс должен вмешаться. Он ведь не может допустить, чтобы мое земное наказание закончилось настоящей смертью! Или пусть Артемида убьет Лита смертоносной стрелой. А Зевсу всегда можно соврать, что ее длинный лук забарахлил и выстрелил сам собой. Я надеялся, что на худой конец хотя бы грифоны придут мне на выручку, раз уж я кормил их и так чудесно им пел.

Но ничего такого не произошло. Абеляр зашипел на Литиерса, но, похоже, атаковать грифон не собирался. Возможно, Литиерс испытывал свои жуткие пыточные орудия на нем и его подруге.

Воин подлетел ко мне с ошеломляющей скоростью и разрезал воздух мечом прямо у моего горла. Последняя моя мысль была о том, что с моей смертью мир потеряет невероятно много. Последний аромат, который я почувствовал, был запах запеченных яблок.

Затем откуда-то сверху между мной и моим противником проскользнула маленькая фигура. Раздался звон, посыпались искры, и клинок Литиерса остановился, застряв в золотом иксе – скрещенных мечах Мэг Маккаффри.

Возможно, я даже всхлипнул. Так рад я не был даже Гиацинту в тот вечер, когда он пришел ко мне на свидание в потрясающем смокинге, – а это о многом говорит.

Мэг толкнула Литиерса мечами, и он вынужденно отступил назад. В ее темных волосах, подстриженных под пажа, запутались веточки и травинки. Как обычно, на ней были красные кеды, желтые легинсы и зеленое платье, которое ей одолжила Салли Джексон в первый день нашего знакомства. Меня это отчего-то умилило.

Литиерс, которого ее появление, похоже, не удивило, усмехнулся:

– А я подумал, вылезешь ли ты, если пригрозить этому придурку. Ты сама подписала себе смертный приговор.

Мэг разъединила мечи. Она ответила ему со своим обычным поэтическим сарказмом:

– Не-а.

Посмотрев на меня, Калипсо одними губами спросила: «Это Мэг?»

«Это Мэг», – подтвердил я. Не нужно было долгих объяснений, из нашего короткого диалога и так стало все ясно.

Литиерс сдвинулся вбок, загораживая выход. Он немного прихрамывал, вероятно сказывались последствия инцидента с козырьком.

– Это ты обрушила на меня крышу с плющом, – сказал он. – Ты заставила бамбук напасть на моих людей.

– Ага, – ответила Мэг. – А ты тупой.

Лит негодующе засопел. Я знал, как Мэг может раздражать. И все же мое сердце от счастья выводило чистейшую «до» первой октавы. Моя юная защитница вернулась! (Да-да, формально она была моей повелительницей, но будем называть вещи своими именами.) Она осознала свои ошибки. И взбунтовалась против Нерона. А теперь она останется со мной и поможет мне снова стать богом. Мировой порядок восстановлен!

Тут она оглянулась на меня. Но на ее лице не было счастливой улыбки, она не кинулась обнимать меня, а просто сказала:

– Убирайся отсюда.

Приказ поразил меня в самое сердце. Я попятился, словно меня толкнули. Захотелось немедленно убежать куда подальше. Перед тем как мы расстались, Мэг сказала, что освобождает меня от службы. Теперь стало ясно, что нашу связь повелительницы и слуги было не так просто разорвать. Зевс хотел, чтобы я исполнял ее приказы до тех пор, пока не погибну или опять не стану богом. И очень может быть, ему было наплевать на то, какой из этих двух финалов меня ждет.

– Но Мэг, – взмолился я, – ты только что появилась. Мы должны…

– Иди, – сказала она. – Забирай грифонов и убирайся. А я задержу этого тупицу.

Лит засмеялся:

– Я слышал, что ты неплохо владеешь мечом, Маккаффри, но ребенку не сравниться с Пожинателем людей.

Он закрутил меч, словно хотел изобразить коронную «мельницу» Пита Таунсенда[17] (я сам научил Пита этому жесту, правда, мне никогда не нравилось, что после этого он разбивал гитару об колонки – жалко ведь инструмент!).

– Деметра и моя мать тоже, – заявил Лит. – Ее дети мастерски управляются с мечом. Мы понимаем, в чем смысл жатвы. Ведь если не жать, то нет смысла и сеять – правда, сестренка? Посмотрим, как ты умеешь пожинать жизни!

Он сделал выпад. Мэг отбила удар и отбросила противника назад. Они двинулись по кругу, три меча замелькали в смертельном танце, будто лезвия блендера, взбивающего смузи из воздуха.

Мне же пришлось последовать приказу Мэг и пойти к грифонам. Но я старался идти как можно медленнее. Я не мог отвести глаз от битвы, словно, наблюдая за Мэг, я каким-то образом делился с ней силой. Когда я был богом, такое было вполне возможно – но какой толк от Лестера-наблюдателя?

Калипсо защищала Элоизу, закрывая будущую мать своим телом.

Подойдя к ней, я сказал:

– Ты легче меня. Садись на Элоизу. Только поосторожней с ее животом. Я полечу на Абеляре.

– А как же Мэг?! – возмутилась Калипсо. – Мы не можем ее бросить!

Еще вчера, когда Калипсо была ранена, я подумывал, не оставить ли ее на растерзание блеммиям. Нет, я бы так не поступил, но мысль промелькнула. А теперь Калипсо не желала бросать Мэг, которую едва знала. Я почти задумался над тем, хороший ли я человек. (Подчеркиваю – «почти».)

– Конечно, ты права. – Я повернулся к арене. В клетке напротив через плексиглас на битву с профессиональным интересом взирали боевые страусы. – Перенесем-ка вечеринку, – я посмотрел на Абеляра. – Заранее прошу прощения. Езда на грифонах – не мой конек.

Грифон заклекотал, как бы говоря: «Делай что нужно, чувак». Он позволил мне залезть к нему на спину и упереться ногами ему под крылья.

Калипсо последовала моему примеру и осторожно оседлала Элоизу.

Грифоны, которым не терпелось улететь, пробежали мимо сражающихся и вынесли нас на арену. Литиерс попытался дотянуться до меня клинком, когда я проскользнул мимо. И не видать бы мне правой руки, но Мэг блокировала его удар одним мечом, а другим провела прямо у ног Лита, заставив его вновь отступить.

– Если заберете грифонов, будет только хуже! – предупредил Лит. – Все пленники императора умрут медленной смертью, особенно мелкая девчонка!

Руки у меня задрожали от гнева, но я все-таки смог наложить стрелу на тетиву.

– Мэг! – крикнул я. – Пошли!

– Я же велела тебе убираться! – возмутилась она. – Ты никудышный раб!

Хоть на этот счет мы были одного мнения.

Литиерс снова пошел в атаку, принявшись рубить и колоть мечом. Я не разбираюсь в бою на мечах, но как бы ни была хороша Мэг, я понимал, что она проигрывает. Литиерс был сильнее, быстрее, и наносить удары ему было проще. Он был в два раза больше Мэг. Он тренировался на сотни лет дольше. Если он невредимым выбрался из-под обрушившейся на него крыши, то шансов, как я подозревал, у Мэг не было.

– Давай, Аполлон! – подразнил меня Лит. – Стреляй в меня.

Я видел, как быстро он двигается, и не сомневался, что он не хуже Афины может отбить мою стрелу в полете так, что она его даже не коснется. Вот подстава! Но я и не собирался стрелять в него.

Наклонившись к голове Абеляра, я скомандовал:

– Лети!

Грифон взмыл в воздух так стремительно, словно я ничего не весил. Он с клекотом закружил над зрительскими местами, призывая подругу последовать за ним.

У Элоизы дела шли хуже. Переваливаясь, взмахивая крыльями и рыча от напряжения, она добежала до середины арены и только потом сумела подняться в воздух. Неся на спине Калипсо, вцепившуюся ей в шею, Элоиза принялась вслед за Абеляром нарезать узкие круги над ареной. Сетка не давала нам улететь, но в тот момент меня волновали более насущные проблемы.

Мэг споткнулась, едва успев отразить удар Лита. В следующее мгновение его меч скользнул по ее бедру, разрезав легинсы. Желтая ткань тут же стала красной от крови.

Лит ухмыльнулся:

– Неплохо дерешься, сестренка, но ты устала. Тебе не хватит сил, чтобы противостоять мне.

– Абеляр, – прошептал я, – нам нужно подобрать ее. Пикируй!

Грифон выполнил команду даже с большим рвением, чем требовалось. Еще чуть-чуть – и я бы промахнулся. Я выпустил стрелу не в Литиерса, а в пульт управления рядом с императорским местом, целясь в выключатель, который приметил заранее. Над выключателем была надпись «OMNIA» – «Всё».

ДЗИНЬ! Стрела попала точно в цель. Послышались громкие щелчки, и плексигласовые перегородки ушли под землю.

Литиерс был слишком занят, чтобы заметить, что произошло. Когда на тебя пикирует грифон, оставаться бдительным трудновато. Лит отступил назад, позволив Абеляру схватить Мэг лапами и снова взмыть вверх.

Лит изумленно вытаращился на нас:

– Отличный фокус, Аполлон! Но куда вам лететь? Вы…

В этот момент его настигла стая бронированных страусов. Воина скрыла лавина перьев, колючей проволоки и бугристых розовых лап.

Пока Литиерс гоготал словно гусь, пытаясь свернуться клубком и уберечь себя от ударов, к действию успели присоединиться летучие змеи, огнедышащие лошади и эфиопский бык.

– Мэг!

Я протянул ей руку. Надежно зажатая в клещи Абеляровых лап, она превратила мечи в золотые кольца. Мэг схватила мою руку, и каким-то образом мне удалось затащить ее на спину к Абеляру и усадить перед собой.

Летучие змеи кидались на Элоизу, которая отгоняла их пронзительными криками и махала могучими крыльями, стараясь подняться к сетке. Абеляр следовал за ней.

Мое сердце колотилось о ребра. Ясное дело, сквозь сеть нам было не прорваться. Скорее всего, она была рассчитана на то, чтобы выдержать напор грубой силы, удары клювов и когтей. Я представил, как мы врежемся в сетку и, отскочив от нее будто от трамплина, снова упадем на арену. Не слишком достойная смерть.

За мгновение до столкновения Калипсо вскинула руки вверх. Она заревела от ярости, и сеть, выгнувшись вверх, сорвалась с креплений и улетела в небо, словно гигантская салфетка, подхваченная штормовым ветром.

Свободные и невредимые, мы поднялись над амфитеатром. Я изумленно посмотрел на Калипсо. По ее виду стало понятно, что она удивлена не меньше моего.

Вдруг она как-то сникла и завалилась набок. Элоиза накренилась, стараясь удержать волшебницу у себя на спине. Калипсо, которая была почти без сознания, едва держалась за грифонью шерсть.

Когда наши благородные скакуны поднялись повыше, я посмотрел на арену. Там, внизу, чудовища раздирали друг друга, но я не заметил и следа Литиерса.

Извернувшись, Мэг посмотрела на меня свирепым взглядом:

– Ты должен был уйти!

После этого она обхватила меня руками и обняла так крепко, что у меня ребра затрещали. Всхлипывая и дрожа всем телом, она зарылась лицом в мою футболку.

Я же не плакал. Нет, уверен, глаза мои были сухими. И не рыдал как младенец, нет-нет. Признаюсь лишь вот в чем: ощутив, как ее слезы пропитывают мою футболку, как острые уголки очков-«кошечек» впиваются мне в грудь, вдохнув ее запах (печеные яблоки, грязь и пот), я был весьма рад, что мне снова не будет покоя от Мэг Маккаффри.

17

На Станцию!

Мэг Маккаффри лопает мой хлеб

Рыдаю как бог

Элоиза и Абеляр знали дорогу. Мы покружили над Станцией, затем часть крыши сдвинулась, и грифоны, описывая витки спирали, спустились в главный зал.

Как только они приземлились – ровнехонько в гнездо, – к нам по лестнице забрались Джозефина и Лео.

Джозефина обняла за шею сначала Элоизу, а затем и Абеляра:

– Милые мои! Вы живы!

Грифоны радостно заворковали и прижались к ней.

Джозефина улыбнулась Мэг Маккаффри:

– Добро пожаловать! Меня зовут Джо.

Мэг, для которой, по-видимому, столь теплый прием был в новинку, недоуменно моргнула.

Калипсо не то слезла, не то упала со спины Элоизы. Если бы Лео вовремя не поддержал ее, она запросто свалилась бы с выступа вниз.

– Осторожней, mamacita! – сказал он. – Ты хорошо себя чувствуешь?

Волшебница сонно моргнула:

– Все нормально. Не волнуйся. И не называй меня… – Она повалилась на Лео, который едва успел ее подхватить.

– Что ты с ней сделал?! – свирепо уставился на меня он.

– Ничего! – возмутился я. – Похоже, к Калипсо ненадолго вернулась магия.

Я рассказал о том, что произошло в зоопарке: о нашей встрече с Литиерсом, о нашем побеге и о том, как сеть, растянутая над ареной, вдруг выстрелила в небо, словно кальмар из водяной пушки (не самая удачная из военных разработок Посейдона).

– Это было обалденно! – неуместно вмешалась Мэг.

– Литиерс, – пробормотал Лео. – Я его не переношу! С Кэл все будет хорошо?

Джозефина проверила пульс Калипсо и потрогала ее лоб. Повисшая на плече у Лео, волшебница храпела как дикая свинья.

– Она перегорела, – заявила Джозефина.

– Перегорела?! – вскрикнул Лео. – Не нравится мне, когда что-то перегорает!

– Это просто такое выражение, дружище, – ответила Джозефина. – Она переборщила с магией. Нужно отнести ее к Эмми в медпункт. Давай я ее возьму.

Она забрала у него Калипсо, даже не взглянув в сторону лестницы, спрыгнула вниз, и, пролетев двадцать футов, ловко приземлилась на пол.

– Я бы и сам так смог, – насупился Лео.

Он посмотрел на Мэг. Несомненно, он узнал ее по моим многочисленным рассказам о перенесенных испытаниях. В конце концов, девочки в одежде цветов светофора и очках «кошачий глаз» со стразами встречаются не на каждом шагу.

– Ты Мэг Маккаффри, – заключил он.

– Ага.

– Класс. Я Лео. И… э-э… – он указал на меня. – Я так понимаю, что ты можешь им, типа, управлять?

Я прокашлялся:

– Мы просто работаем вместе! Никто мной не управляет. Правда, Мэг?

– Врежь себе, – приказала Мэг.

Я отвесил себе пощечину.

– Потрясно! – улыбнулся Лео. – Пойду проверю, как там Калипсо, а потом нам нужно поговорить.

Он съехал по перилам вниз, а у меня появилось дурное предчувствие.

Грифоны уселись в гнезде и довольно кудахтали, переговариваясь. Не могу назвать себя грифоньей акушеркой, но, слава богам, Элоизе полет, кажется, не навредил.

Я повернулся к Мэг. Щеку жгло после удара. Гордость моя была растоптана, как Литиерс под лапами боевых страусов. И тем не менее я был весьма счастлив видеть мою юную подругу.

– Ты спасла меня. – После этого я добавил еще одно слово, которое каждому богу дается нелегко: – Спасибо.

Мэг схватила себя за локти. На ее средних пальцах блестели золотые кольца с серпом – символом ее матери Деметры. В полете я как сумел перевязал ее рану, но ноги у нее по-прежнему дрожали.

Я испугался, что она снова заплачет, но когда она посмотрела на меня, на лице у нее было обычное упрямое выражение, будто она собиралась спросить, чего это я делаю, раз так натужился, или приказать поиграть с ней в «Принцессу против дракона». (Она никогда не давала мне играть за принцессу.)

– Я сделала это не ради тебя, – сказала она.

Я попытался осмыслить эту чепуху:

– Тогда почему…

– Тот парень, – она помахала пальцами у лица, изображая шрамы Литиерса. – Он был злой.

– С этим не поспоришь.

– И те, кто привез меня из Нью-Йорка, – она поморщилась. – Марк. Вортигерн. Они рассказывали, что собираются делать в Индианаполисе, – она покачала головой. – Творить зло.

Я задумался, знает ли Мэг, что Марка и Вортигерна обезглавили после того, как она от них сбежала, но решил не упоминать об этом. Если Мэг станет интересно, она всегда может проверить их странички в «Фейсбуке».

Рядом с нами грифоны уютно устроились в гнезде, чтобы наконец-то отдохнуть. Они сунули головы под крылья и замурлыкали. Это было бы даже мило, если бы их мурлыканье не походило на звук цепной пилы.

– Мэг… – нерешительно начал я.

Казалось, что между нами возникла прозрачная стена, хотя и не понимал, кого и от кого она защищает. Мне хотелось так много сказать ей, но я не знал, с чего начать. Наконец я собрался с духом:

– Я попробую.

– Попробуешь что? – с опаской взглянула на меня Мэг.

– Рассказать тебе… что я чувствую. Расставить все по своим местам. Останови меня, если я скажу что-то не так, но, думаю, то, что мы все еще нужны друг другу, очевидно.

Она не ответила.

– Я ни в чем тебя не обвиняю, – продолжал я. – Да, ты бросила меня одного в роще Додоны, ты соврала о своем отчиме…

– Хватит.

Я замолчал, ожидая, что мне на голову свалится ее верный слуга карпос Персик и сорвет с меня скальп. Но этого не случилось.

– Я хочу сказать, – снова заговорил я, – что тебе через многое пришлось пройти, и я сожалею об этом. Все произошло не из-за тебя. Тебе не в чем себя винить. Нерон, этот изверг, играл с твоими чувствами, отравлял твои мысли…

– Хватит.

– Возможно, мне стоит спеть о своих чувствах.

– Хватит.

– Или рассказать, как со мной в прошлом случилось нечто подобное.

– Хватит.

– Может, небольшой рифф на укулеле?

– Хватит.

Правда, на этот раз я заметил, что уголки ее рта слегка дернулись в слабом подобии улыбки.

– Давай, по крайней мере, договоримся действовать заодно? – предложил я. – Местный император ищет нас обоих. Если мы его не остановим, он натворит еще много зла.

Мэг подтянула левое плечо к уху:

– Ладно.

В гнезде что-то тихонько зашуршало. Из-под сухой соломы выглянули зеленые побеги: видимо, настроение Мэг улучшилось.

Я вспомнил слова Клеандра из своего кошмара: «Вы должны были понимать, что она становится все сильнее». Мэг удалось найти меня в зоопарке. По ее воле плющ так разросся, что обрушил крышу. Она заставила бамбук поглотить отряд германцев. Она даже сумела телепортироваться от своих конвоиров в Дейтоне с помощью одуванчиков. Не каждый ребенок Деметры на такое способен.

Но иллюзий, что мы с Мэг сейчас возьмемся за ручки и, забыв обо всех проблемах, вприпрыжку побежим отсюда, я не строил. Рано или поздно ей придется снова столкнуться с Нероном. Он будет испытывать ее преданность, играть на ее страхе. Даже с помощью лучшей песни или гениального риффа я не в силах освободить ее от прошлого.

Мэг потерла нос:

– А здесь есть еда?

Только расслабившись, я понял, как сильно был напряжен. Если Мэг думает о еде, то мы на верном пути к нормальному положению вещей.

– Еда тут есть, – я понизил голос. – Имей в виду, она не так хороша, как семислойный соус-дип Салли Джексон, но хлеб, который печет Эмми, и домашний сыр вполне удобоваримы.

Позади меня раздался холодный голос:

– Я рада, что тебе понравилось.

Я обернулся.

У лестницы стояла Эмми, сверлившая меня острым, как когти грифона, взглядом:

– Внизу ждет госпожа Бритомартида. Она хочет с вами поговорить.

Богиня не сказала спасибо. Она не осыпала меня похвалами, не поцеловала и даже не одарила волшебной сетью. Бритомартида, не вставая из-за обеденного стола, просто махнула на свободные стулья:

– Садитесь.

Поверх сетчатого боди на ней было надето прозрачное черное платье. В этом наряде она напомнила мне Стиви Никс года эдак 1981-го. (Мы потрясающе исполняли дуэтом «Не терзай мне сердце»[18], хотя на обложке альбома про меня не написали ни слова!) Она закинула ноги в кожаных ботинках прямо на стол, словно находилась в собственном доме (и так оно и было), и пропустила свою темно-рыжую косу между пальцев.

Я проверил, нет ли под пружинами наших с Мэг стульев какой-нибудь бомбы, но без опытного взгляда Лео нельзя было быть уверенным наверняка. Надежду внушало только одно: Бритомартида была встревожена, даже слишком встревожена, чтобы развлекаться и играть в любимые игры. Я сел. К счастью, моя gloutos не взорвалась.

На столе стояло скромное угощение: очередной салат, хлеб и сыр. Я совсем забыл, что сейчас время обеда, но при виде еды в животе у меня заурчало. Я потянулся за хлебом. Эмми схватила его и передала Мэг.

– Аполлон, – очаровательно улыбнулась Эмми, – я не могу позволить тебе есть что-то удобоваримое. Но для тебя у нас полно салата.

Я уныло взглянул на миску с салатом-латуком и огурцами. Мэг схватила целый хлеб, оторвала от него кусок и принялась с удовольствием его жевать. Ну… насчет «жевать»… Мэг так набила рот, что неизвестно, удавалось ли ей соединить зубы.

Бритомартида переплела пальцы. Даже этот обычный жест напоминал о затейливо сплетенной ловушке.

– Эмми, – сказала она, – как там волшебница?

– Спокойно отдыхает, моя госпожа, – ответила Эмми. – Лео и Джозефина пошли ее проведать. А вот и они.

К столу приблизились Джозефина и Лео, который распростер руки, как статуя Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро.

– Можете успокоиться! – объявил он. – С Калипсо все хорошо!

Богиня сетей что-то буркнула себе под нос, словно новость ее не обрадовала.

Тут меня осенило. Я хмуро посмотрел на Бритомартиду:

– Над ареной была сеть. А по части сетей главная ты. Это ты помогла ее сбросить, так? У Калипсо не хватило на это бы магии.

Бритомартида усмехнулась:

– Может, я слегка и подогрела ее силы. Волшебница будет мне куда полезней, если вернет себе свои способности.

Лео резко опустил руки:

– Ты же могла ее убить!

– Скорее всего, нет, но точно не знаю. Магия дело коварное. Никогда не знаешь, к чему она приведет, – в ее голосе звучало отвращение, словно магия была какой-то слабостью организма.

У Лео задымились уши. Он шагнул к богине, но Джозефина схватила его за руку:

– Не стоит, братишка. Мы с Эмми позаботимся о твоей девушке.

Лео погрозил Бритомартиде пальцем:

– Твое счастье, что эти леди такие крутые. Джо, например, сказала, что потренирует Калипсо и со временем к ней могут вернуться магические силы.

Джозефина подалась вперед, ключи в ее карманах звякнули:

– Лео…

– Ты знал, что она была гангстером? – улыбнулся он мне. – Джо была знакома с Аль Капоне! Она вела двойную жизнь и…

– Лео!

Он осекся:

– И… наверное, я не вправе об этом говорить. О, смотрите-ка, еда!

Он сел на стул и принялся нарезать сыр.

Бритомартида положила руки на стол:

– Но хватит о волшебнице. Аполлон, должна признать, что ты сравнительно неплохо себя показал, когда освобождал моих грифонов.

– Сравнительно неплохо?!

Я проглотил несколько едких замечаний. Интересно, а полубогам тоже приходится сдерживать себя, когда они сталкиваются с такими неблагодарными богами? Нет. Конечно нет. Я ведь особенный, не чета другим. И заслуживаю лучшего обращения.

– Я рад, что тебе понравилось, – пробормотал я.

На лице Бритомартиды появилась улыбка – тонкая и кровожадная. Я представил, как сети обвивают мои щиколотки, пережимая кровоток.

– Как и обещала, я тебя награжу. Я дам тебе информацию, которая приведет тебя прямо ко дворцу императора, где ты либо сделаешь все в лучшем виде… либо будешь казнен – каким-нибудь жестоким, но весьма изысканным способом.

18

Милый Коммод

Комод назвали в твою честь

Славься, Цезарь туалета[19]

Почему людям так нравится портить мне обед?

Сначала они предлагают мне поесть. А затем рассказывают, что в ближайшем будущем мне грозит смерть. Как же мне хотелось вновь оказаться на Олимпе, где я мог бы думать о более интересных вещах: актуальных трендах технопопа, поэтических слэмах на автодроме, опустошении непокорных городов несущими возмездие стрелами! Став смертным, одно я усвоил хорошо: думать о смерти гораздо приятней, когда умереть должен кто-то другой.

Перед тем как «наградить» нас, Бритомартида захотела выслушать Джозефину и Эмми, которые вместе с Лео целый день готовили Станцию к осаде.

– Парнишка молодец, – Джозефина шутливо толкнула Лео кулаком в плечо. – То, что он знает о сферах Архимеда… очень впечатляет.

– О сферах? – переспросила Мэг.

– Ага, – подтвердил Лео. – Такие круглые штуковины.

– Заткнись, – Мэг снова принялась поглощать углеводы.

– Мы зарядили все арбалеты на башнях, – продолжала Джо. – И катапульты тоже. Закрыли все выходы и установили на Станции режим круглосуточного наблюдения. Если кто-нибудь попытается проникнуть внутрь, мы сразу узнаем.

– Они попытаются, – пообещала Бритомартида. – Это вопрос времени.

Подняв руку, я спросил:

– А что с… э-э… Фестусом?

Я надеялся, что тоска в моем голосе была не слишком заметна. Не хотелось бы, чтобы другие решили, будто я мечтаю улететь на нашем бронзовом драконе, оставив обитателей Станции самостоятельно разбираться со всеми проблемами. (Хотя именно об этом я и мечтал.)

Эмми покачала головой:

– Вчера ближе к ночи я обыскала все вокруг Капитолия. Утром проверила еще раз. Ничего. Видимо, блеммии забрали ваш бронзовый чемодан во дворец.

Лео цокнул языком.

– Готов поспорить, это Литиерс его забрал. Дайте мне только добраться до этого гаденыша Кукурузника!..

– Кстати об этом, – сказал я. – Как именно Лео… то есть нам найти вход во дворец?

Бритомартида спустила ноги со стола и подвинулась вперед.

– Главный вход в императорский дворец находится под Монументом солдатам и морякам.

– Следовало догадаться, – фыркнула Джозефина.

– Почему? – спросил я. – Что это такое?

Джозефина закатила глаза:

– Здоровенная украшенная скульптурами колонна стоит посреди площади в паре кварталов к северу от нас. Именно такую пафосную вычурную махину и ожидаешь увидеть у парадного входа в императорский дворец.

– Это самый высокий памятник в городе, – добавила Эмми.

Я постарался скрыть свое разочарование. Солдаты и моряки – это хорошо, но если самый высокий памятник в вашем городе – не статуя Аполлона, то извините меня, но с вами что-то не так.

– И там, конечно, полно охраны?

Бритомартида рассмеялась:

– Даже по моим меркам, вход у монумента – смертельная ловушка. Орудийные башни с пулеметами. Лазеры. Монстры. Если попытаться войти через парадный вход без приглашения, последствия будут весьма печальными.

Мэг проглотила кусок хлеба, умудрившись не подавиться:

– Император нас впустит.

– Скорее всего, – кивнула Бритомартида. – Ему понравится, если вы с Аполлоном придете к главным воротам и сдадитесь. Но я рассказала про главный вход только затем, чтобы вы поняли: что бы ни было, от него нужно держаться подальше. Если хотите проникнуть во дворец, но при этом не попасть в плен и не умереть в муках под пытками, есть и другой вариант.

Лео взял кусочек сыра и откусил от него так, что в руках у него осталась сырная «улыбка», которую он тут же поднес к своему лицу:

– Лео будет счастлив, если его не станут пытать до смерти.

Мэг фыркнула, и у нее из правой ноздри вылетел кусочек хлеба, но она даже не смутилась. Я понял, что ничему хорошему Лео с Мэг друг друга не научат.

– Итак, чтобы попасть внутрь, – продолжала богиня, – вам нужно воспользоваться канализацией.

– Водопровод! – догадался я. – Во сне я видел тронный зал императора, в котором были открытые каналы с водой. Ты знаешь, как в них пробраться?

Бритомартида подмигнула мне:

– Надеюсь, ты перестал бояться воды?

– Я никогда не боялся воды! – как я ни старался, голос мой едва не сорвался на визг.

– Хм, – задумчиво протянула Бритомартида. – Тогда почему греки молились тебе о тихой гавани, когда их корабли заплывали в опасные воды?

– П-потому что моей матери пришлось мыкаться на корабле, когда она носила меня и Артемиду! И я понимаю тех, кто желает поскорее оказаться на твердой земле.

– А как же слухи о том, что ты не умеешь плавать? Помню, у Тритона, на вечеринке у бассейна…

– Я отлично плаваю! Только потому, что я не согласился играть с тобой в Марко Поло на дне, усыпанном контактными минами…

– Эй, божские люди, – перебила меня Мэг. – Что там с канализацией?

– Правильно, – в кои-то веки нетерпеливость Мэг меня порадовала. – Бритомартида, как нам попасть в тронный зал?

Бритомартида, прищурившись, посмотрела на Мэг.

– Божские люди?! – казалось, богиня размышляет, что будет с Мэг, если ее завернуть в сеть, увешанную свинцовыми грузилами, и сбросить в Марианскую впадину. – Что ж, мисс Маккаффри, чтобы получить доступ к императорскому водопроводу, вам придется изучить городской Водный променад.

– Это еще что? – спросила Мэг.

Эмми похлопала ее по руке:

– Я тебе покажу. Это старый канал в центре города. Территорию вокруг него обновили, построили новые дома, рестораны и всякое такое.

Лео засунул в рот сырную «улыбку»:

– Обожаю всякое такое!

– Это очень кстати, Лео Вальдес, – улыбнулась Бритомартида. – Потому что твои умения потребуются для того, чтобы отыскать вход, обезвредить ловушки и всякое такое.

– Постой-ка. Отыскать вход?! Я думал, ты скажешь нам, где он!

– Я и сказала, – ответила богиня. – Где-то на территории канала. Ищите решетку. Вы поймете, когда увидите вход.

– Ага. И там, конечно, нас ждет западня.

– Естественно! Но она не идет ни в какое сравнение с тем, что ждало бы вас у главного входа. И Аполлону придется преодолеть страх воды.

– Я не боюсь…

– Заткнись! – бросила Мэг, и мои голосовые связки окаменели, как холодный цемент. Она ткнула морковкой в сторону Лео. – Если мы найдем решетку, ты сможешь впустить нас внутрь?

Лео напустил на себя такой важный и опасный вид, какой только может быть у миниатюрного полубога в комбинезоне маленькой девочки (заметьте, чистом: он его специально отыскал и надел).

– Я сын Гефеста, chica[20]. И я умею решать проблемы. Этот Литиерс как-то раз попытался убить меня и моих друзей. А теперь он угрожает Калипсо! Да, я проберусь к нему во дворец. Потом найду Лита, чтобы…

– …обЛИТь его огнем? – предположил я, довольный, что уже могу говорить, хотя мне только что приказали заткнуться. – Чтобы потом заЛИТь его водой и получить перЛИТ?

Лео нахмурился:

– Я не собирался этого говорить. Плоская шуточка.

– В моих устах, – заверил его я, – это стихи.

– Так, – Бритомартида встала, и крючки и грузила на ее платье звякнули. – Раз Аполлон начал читать стихи, мне пора уходить.

– Что ж ты раньше не сказала? – огрызнулся я.

Она послала мне воздушный поцелуй:

– Пусть ваша подруга Калипсо остается здесь. Джозефина, если сможешь, помоги ей вернуть магию. В грядущей битве волшебство ей потребуется.

Джозефина побарабанила пальцами по столу:

– Давненько я никого не обучала ремеслу Гекаты, но я постараюсь.

– Эмми, – продолжала богиня, – а ты позаботься о моих грифонах. Элоиза вот-вот снесет яйцо.

Кожа под серебристыми волосами Эмми стала пунцовой:

– А как же Джорджина? Ты рассказала нам, как попасть во дворец. И теперь хочешь, чтобы мы сидели здесь, вместо того чтобы отправиться за нашей девочкой?

Бритомартида подняла руку в предостерегающем жесте, словно говоря: «Еще шаг – и свалишься в яму для тигров, дорогая».

– Доверьтесь Мэг, Лео и Аполлону. Их задача – найти и освободить пленников, вернуть Трон Мнемозины…

– И Фестуса, – добавил Лео.

– И в первую очередь Джорджину, – добавила Джо.

– Можем и продуктов прихватить по дороге, – предложил Лео. – У вас острый соус почти закончился.

Бритомартида не стала его убивать, хотя по всему было видно, что руки у нее чесались.

– Завтра с рассветом выдвигайтесь на поиски входа.

– Зачем так долго ждать? – спросила Мэг.

– Ты бесстрашная, – усмехнулась богиня. – Я это уважаю. Но вам нужно отдохнуть и подготовиться к встрече с воинами императора. А тебе нужно подлечить ногу. И подозреваю, что тебе давно не выпадала возможность как следует выспаться. К тому же после стычки в зоопарке императорская охрана будет настороже. Лучше подождать, пока все немного уляжется. Если он доберется до тебя, Мэг Маккаффри…

– Знаю.

В голосе Мэг не было страха, она сказала это таким тоном, каким ребенок отмахивается от родителей, в пятый раз напоминающих ему, что пора прибрать в комнате. Только одно выдавало ее беспокойство: из последнего куска хлеба, зажатого у Мэг в руке, начали пробиваться зеленые усики пшеницы.

– А пока, – сказала Бритомартида, – я попробую отыскать Охотниц Артемиды. Недавно квест привел их в эти места. Если они все еще неподалеку, то, может быть, помогут нам защитить это место.

У меня вырвался истерический смешок. Мысль о том, что мне будут помогать двадцать или тридцать опытных лучниц, даже если они дали обет вечного девства и у них совсем нет чувства юмора, очень успокаивала.

– Было бы неплохо.

– А если нет, – продолжала богиня, – будьте готовы сражаться своими силами.

– Как обычно, – вздохнул я.

– И помните, что императорская церемония имянаречения уже послезавтра.

– Большое спасибо, – ответил я. – Чуть не забыл.

– Ну не будь букой, Аполлон! – Напоследок Бритомартида снова одарила меня своей игривой, до жути сладкой улыбкой. – Если не погибнешь, схожу с тобой в кино. Обещаю.

Прозрачное платье закружилось вокруг нее как сетчатый торнадо – и она исчезла.

Мэг посмотрела на меня:

– Церемония имянаречения?

– Ага. – Я уставился на покрытый зелеными побегами кусок хлеба, гадая, можно ли его теперь есть. – У императора мания величия. Как в древности, он планирует переименовать эту столицу в свою честь. Скорее всего, он переименует весь штат, его жителей и месяцы.

– Город Комод? – хохотнула Мэг.

Лео, недоумевая, улыбнулся ей:

– Как-как?

– Его зовут…

– Не надо, Мэг, – предостерегла ее Джозефина.

– …Коммод, – закончила фразу Мэг и нахмурилась. – Почему это мне нельзя называть его имя?

– Он замечает такие вещи, – объяснил я. – Не стоит посвящать его в то, что мы говорим о…

Мэг набрала полную грудь воздуха и завопила:

– КОММОД, КОММОД, КОММОД! ГОРОД КОМОД, КОММОДИАНА! ДЕНЬ КОМОДА, МЕСЯЦ КОМОДА, ЧЕЛОВЕК-КОМОД!

Главный зал содрогнулся, словно Станцию оскорбило услышанное. Эмми побледнела, грифоны встревоженно закудахтали у себя на насесте.

– Тебе не следовало так делать, милая, – проворчала Джозефина.

Лео пожал плечами:

– Ну, если Человек-Комод до этого не смотрел наш канал, то теперь точно смотрит.

– Глупости, – сказала Мэг. – Не ведите себя так, словно он всемогущий. Мой отчим… – она осеклась. – Он… он сказал, что Коммод самый слабый из всех. Мы можем убить его.

От ее слов меня пронзила такая боль, словно тупая стрела Артемиды ударила меня в живот. (Уверяю вас, это больно.)

Мы можем убить его.

Имя моего старого друга, которое выкрикивают снова и снова.

Я, пошатываясь, поднялся на ноги, меня затошнило, язык словно решил оторваться от глотки.

– Эй, Аполлон! – кинулся ко мне Лео. – Что с тобой?

– Я…

Еще один рвотный позыв. Я заковылял к ближайшей ванной, и на меня нахлынуло видение… перенесшее меня в тот день, когда я совершил убийство.

19

Мое имя Нарцисс

Сегодня я буду твоим тренером

И убью тебя

Я знаю, о чем вы подумали. «Но Аполлон! Ты бог! Ты не можешь совершить убийство. Любая смерть, которую ты причинишь, – исполнение божественного Промысла, совершенно закономерное. Я почту за честь принять смерть от твоей руки!»

Мне нравится ход твоих мыслей, дорогой читатель. Я действительно опустошал целые города своими стрелами. Я бесчисленное количество раз насылал чуму на человечество. Как-то раз мы с Артемидой умертвили семью из двенадцати человек за то, что их мама сказала что-то нехорошее о нашей маме. Какое нахальство!

Ничто из этого я не считал убийством.

Но когда я, спотыкаясь, ввалился в ванную, готовый выплеснуть содержимое своего желудка в туалет, вымытый моими же руками, меня поглотили кошмарные воспоминания. Я увидел себя в Древнем Риме в тот холодный зимний день, когда я на самом деле совершил нечто ужасное.

Пронизывающий ветер гулял по коридорам дворца. В жаровнях угасало пламя. На лицах солдат преторианской гвардии не отражалось даже намека на то, что им холодно, но, минуя каждую дверь, я слышал, как клацают доспехи на их дрожащих телах.

Никто не остановил меня, когда я направился в личные покои императора. Да и с чего бы им меня останавливать? Я был Нарциссом, личным тренером цезаря.

Но в тот день маскировка под смертного давалась мне с трудом. Меня мутило. По шее стекал пот. Я никак не мог оправиться от потрясения, вызванного сегодняшними играми: смрад от усыпавших арену трупов; кровожадная толпа, скандирующая «КОММОД! КОММОД!»; император в сияющих золотых доспехах и пурпурном одеянии, кидающий отрубленные головы страусов в сенаторов и указывающий острием своего меча на стариков: «Вы следующие!»

Час назад префект претория Лет отозвал меня в сторонку и сказал: «С обедом ничего не вышло. Это наша последняя возможность. Мы можем убить его, но только с твоей помощью».

Любовница Коммода Марция, зарыдав, схватила меня за руку: «Он убьет нас всех. Он уничтожит Рим. Ты знаешь, что нужно сделать!»

Они были правы. Я видел список имен – враги, настоящие или воображаемые, которых Коммод намеревался казнить завтра. Марция и Лет были первыми в этом списке, за ними шли сенаторы, знать и несколько жрецов из храма Аполлона Созиана. Смотреть на такое сквозь пальцы я не мог. Коммод порубил бы их, не задумываясь, как страусов или львов.

Я толкнул бронзовые двери в покои императора, и они распахнулись.

Из темноты раздался рев Коммода:

– ПРОЧЬ!

Бронзовый кувшин пролетел у меня над головой и ударился о стену с такой силой, что по мозаике пошла трещина.

– И тебе здравствуй, – сказал я. – Мне тоже никогда не нравилась эта мозаика.

Император моргнул, пытаясь разглядеть меня:

– А… это ты, Нарцисс. Заходи. Быстрее! Запри дверь!

Я послушался.

Коммод стоял на полу на коленях и держался за кушетку. Вид императора совсем не вязался с роскошью его опочивальни: шелковые занавески, золоченая мебель, расписанные цветными фресками стены, – казалось, будто сюда каким-то чудом забросило попрошайку с улиц Субуры. Взгляд его был безумен. В бороде блестела слюна. Простая белая туника была заляпана пятнами рвоты и крови, что неудивительно – ведь его любовница и префект за обедом отравили его вино.

Но в остальном Коммод почти не изменился с тех пор, как, восемнадцатилетний, бездельничал в военном шатре посреди дунайских лесов. Теперь ему уже тридцать один год, но время было к нему милосердно. К ужасу римских модников, он отрастил длинные волосы и густую бороду, чтобы походить на своего кумира Геркулеса. И все же он был образцом римской мужской красоты. Можно было бы принять его за бессмертного бога, каковым он сам себя часто именовал.

– Они хотели убить меня! – прорычал он. – Я знаю, что это они! Но я не умру. Я им всем покажу!

Мне было больно видеть его таким. Еще вчера я был полон надежд.

Мы весь день отрабатывали боевые приемы. Сильный, уверенный в себе, он прижал меня к земле и сломал бы мне шею, будь я простым смертным. Он дал мне подняться, и остаток дня мы провели смеясь и болтая, как в былые времена. Нет, он не знал, кто я на самом деле, и все же… даже в облике Нарцисса я был уверен, что смогу пробудить благодушие императора, вновь разжечь огонь, горевший в сердце прекрасного юноши, которого я когда-то знал.

Однако сегодня он проснулся еще более кровожадным и сумасшедшим, чем когда-либо.

Я приблизился к нему осторожно, как к раненому зверю:

– Ты не умрешь от яда. Ты слишком силен для этого.

– Именно! – Он рывком поднял себя на кушетку, костяшки его пальцев побелели от напряжения. – Завтра, как только я обезглавлю этих предателей, мне станет лучше!

– Может быть, лучше отдохнуть пару дней? – предложил я. – Восстановить силы и обдумать все.

– ОБДУМАТЬ?! – он поморщился от боли. – Тут не о чем думать, Нарцисс. Я убью их и назначу новых советников. Может, тебя? Хочешь стать моим советником?

Я не знал, смеяться мне или плакать. Увлеченный любимыми играми, Коммод передал власть над государством своим префектам и дружкам… но никто из них долго не жил.

– Я простой тренер, – сказал я.

– Какая разница! Я сделаю тебя аристократом. Будешь править Коммодианой!

Услышав это название, я вздрогнул. За стенами дворца никто не принимал нового имени, данного императором Риму. Граждане отказывались именоваться коммодианцами. Легионы были в ярости оттого, что теперь их называли легионами Коммода. Безумные указы Коммода стали последней каплей для его многострадальных советников.

– Прошу, цезарь, – взмолился я, – отдохните от казней и игр. Дайте себе время исцелиться. Время обдумать последствия.

Он оскалился, растянув испачканные кровью губы:

– Не начинай и ты! Говоришь как мой отец. Хватит мне думать о последствиях!

Я совсем пал духом. Было очевидно, что случится в ближайшее время. Коммод не умрет от яда. Он прикажет безжалостно истребить своих врагов. По всему городу вознесутся головы на пиках. Вдоль Виа Аппиа установят распятия. Погибнет половина сената. Сам Рим, оплот олимпийских богов, будет потрясен до основания. А Коммода все равно убьют… на несколько месяцев позже, каким-то другим способом.

Я покорно склонил голову:

– Конечно, цезарь. Позвольте наполнить для вас ванну.

Коммод закряхтел, соглашаясь:

– Пора снять эту грязную одежду.

Как это часто бывало после наших тренировок, я наполнил его огромную мраморную ванну горячей, испускающей пар водой с ароматом роз. Я помог ему выбраться из испачканной туники и опуститься в ванну. На мгновение он расслабился и закрыл глаза.

Я вспомнил, как он спал рядом со мной, когда мы были молоды. Я вспомнил, как беззаботно он смеялся, когда мы мчались через лес, и как он очаровательно сморщился, когда я попал ему виноградиной по носу.

Я взял губку и смыл с его бороды слюну и кровь. Нежно омыл его лицо. А затем сомкнул пальцы у него на шее:

– Прости меня.

Я толкнул его голову под воду и сжал пальцы.

Коммод был силен. Даже ослабленный ядом, он вырывался и отбивался. Мне пришлось задействовать божественную силу, чтобы удержать его под водой, и, прибегнув к ней, я, по всей видимости, раскрыл ему свою истинную природу.

Он затих и, потрясенный моим предательством, широко распахнул голубые глаза. Голоса его я не слышал, но он произнес одними губами: «Ты. Благословил. Меня».

После такого упрека я не мог больше сдерживать рыдания. В день смерти его отца я пообещал Коммоду: «С тобой всегда будет мое благословение». Теперь я положил конец его царствованию. Я вмешивался в дела смертных – не просто чтобы спасти жизни или спасти Рим. Я делал это потому, что не вынес бы, если бы мой прекрасный Коммод принял смерть от чужой руки.

Его последний вздох поднялся пузырьками из-под завитков бороды. Я сидел, склонившись над ним, рыдая, не убирая рук с его горла, пока вода в ванне не остыла.

Бритомартида ошибалась. Я не боялся воды. Просто в каждом водоеме мне виделось лицо Коммода, пораженного предательством, смотрящего прямо на меня.

Видение рассеялось. Меня стошнило. Я понял, что склонился сейчас совсем над другой чашей – над унитазом в туалете на Станции.

Не знаю, долго ли я там просидел, дрожащий, мучимый рвотой, мечтающий избавиться от своей жуткой смертной оболочки так же легко, как от содержимого желудка. Наконец я заметил, что в воде в унитазе отражается что-то оранжевое. За мной стоял Агамед с магическим шаром в руках.

Я застонал, протестуя:

– Обязательно подглядывать, как меня тошнит?!

Безголовый призрак протянул мне волшебную сферу.

– Лучше бы дал туалетной бумаги, – сказал я.

Агамед потянулся к рулону, но его бесплотные пальцы прошли сквозь него. Странно, что магический шар он держать мог, а туалетную бумагу нет. Вероятно, наши хозяйки решили не раскошеливаться на экстрамягкую, двухслойную, доступную призракам бумагу «Шармин».

Я взял шар. Без особой уверенности я спросил:

– Чего ты хочешь, Агамед?

В темной жидкости появился ответ: «МЫ НЕ МОЖЕМ ОСТАТЬСЯ».

– Только не очередной знак судьбы! – застонал я. – Кто это «мы»? Остаться где?

Я снова потряс шар, и он дал ответ: «ПЕРСПЕКТИВЫ НЕ ОЧЕНЬ ХОРОШИЕ».

Я вложил шар в руки Агамеду, по ощущениям это было все равно что провести руками против ветра, поднятого автомобилем.

– Мне сейчас не до викторин.

Лица у него не было, но поза выражала отчаяние. Кровь из раны на шее медленно стекала на его тунику. Я представил на его теле голову Трофония и вспомнил голос моего сына, отчаянно кричащего в небеса: «Возьми лучше меня! Спаси его, отец, прошу!»

К этому прибавилось воспоминание о Коммоде, раненом, потрясенном предательством, глядящем на меня, в то время как его сонная артерия пульсировала под моими пальцами. «Ты. Благословил. Меня».

Я всхлипнул и обнял унитаз – единственный предмет во Вселенной, который сейчас не вращался. Хоть кого-то я в своей жизни не предал, не разочаровал? Хоть какие-то отношения не испортил?

Спустя вечность унижений в моей личной туалетной Вселенной у меня за спиной раздался голос:

– Эй.

Я сморгнул слезы. Агамеда не было. На его месте, опершись о раковину, стояла Джозефина и протягивала мне новый рулон туалетной бумаги.

Я шмыгнул носом:

– А тебе разве можно в мужской?

Она рассмеялась:

– Мне не впервой, но вообще-то у нас все туалеты общие.

Я начал вытирать лицо и одежду, но самому было неудобно, и я только запутался в туалетной бумаге.

Джозефина помогла мне сесть на унитаз. Она заверила меня, что это лучше, чем сидеть с ним в обнимку, хотя в тот момент я не видел разницы.

– Что с тобой? – спросила она.

Особо не задумываясь о чувстве собственного достоинства, я рассказал ей.

Джозефина достала из кармана лоскут ткани, намочила его в раковине и принялась отмывать мое лицо там, где я сам не достал. Она вела себя так, будто я ее семилетняя Джорджи или одна из башен с механическим арбалетом – что-то ценное и требующее особого ухода.

– Я не стану осуждать тебя, солнышко. Я и сама совершала в жизни дурные поступки.

Я вгляделся в ее лицо с квадратной челюстью, седые волосы, блестевшие на фоне темной кожи. Она казалась такой ласковой и дружелюбной; точно так же я думал и о драконе Фестусе, хотя порой я одергивал себя и вспоминал: «Да, точно, это же огромная огнедышащая машина-убийца».

– Лео упомянул гангстеров, – вспомнил я. – Аль Капоне?

– Ага, Аль, – ухмыльнулась Джозефина. – И Бриллиантовый Джо. И Папа Джонни. Я всех их знала. Для Аля я была – как это называется? – посредником между ним и афроамериканскими контрабандистами.

Несмотря на мрачное настроение, я не мог не восхититься. Век джаза был одним из моих любимых периодов из-за… ну, джаза.

– Впечатляюще, особенно для женщины 1920-х годов.

– Да вообще-то, – сказала Джо, – они так никогда и не узнали, что я женщина.

Я вдруг представил себе Джозефину в черных кожаных туфлях с гамашами, костюме из ткани в полоску, в галстуке булавка с брильянтом, на голове черная шляпа-федора, на плече пистолет-пулемет «Маленькая Берта».

– Ясно.

– Они называли меня Большой Джо. – Она уставилась в стену. Может, дело было в моем состоянии, но я представил ее Коммодом, бросившим кувшин с такой силой, что потрескалась мозаика. – Такая жизнь… опасная, опьяняющая. Она завела меня в тупик, почти уничтожила. Тогда меня нашла Артемида и предложила выход.

Я вспомнил, как Гемифея и ее сестра Парфенос сбросились с обрыва в те времена, когда жизнь женщины ценилась меньше, чем кувшин с вином.

– Моя сестра спасла многих молодых женщин, попавших в жуткие ситуации.

– Это так, – задумчиво улыбнулась Джо. – А затем Эмми спасла меня еще раз.

– Вы обе могли бы до сих пор быть бессмертными, – пробурчал я. – У вас была бы юность, силы, вечная жизнь…

– Могли бы, – кивнула Джозефина. – Но тогда у нас не было бы тех десятилетий, за которые мы состарились вместе. Мы прожили здесь хорошую жизнь. Мы спасли много полубогов и других изгоев, вырастили их на Станции, отправили учиться, подарили им более-менее нормальное детство, а затем, когда они повзрослели и приобрели необходимые для выживания навыки, отпустили их в большой мир.

Я покачал головой:

– Не понимаю. Это не идет ни в какое сравнение с бессмертием.

– Не страшно, если не понимаешь, – пожала плечами Джозефина. – Но я хочу, чтобы ты знал: Эмми было нелегко отказаться от твоего божественного дара. Но проведя вместе почти шестьдесят лет среди Охотниц, мы кое-что поняли. Важно не то, как долго ты живешь, а то, ради чего ты живешь.

Я нахмурился. Это была совершенно не божественная логика: зачем выбирать между бессмертием и смыслом жизни, когда можно иметь и то и другое?

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил я. – Хочешь убедить меня остаться таким… таким отвратительным? – я указал на свое жалкое смертное тело.

– Я не указываю тебе, что делать. Но тем ребятам – Лео, Калипсо, Мэг – ты нужен. Они на тебя рассчитывают. И мы с Эмми тоже – мы хотим вернуть нашу дочь. Необязательно быть богом. Просто сделай все возможное ради друзей.

– Брр…

Джо усмехнулась:

– Когда-то давным-давно от таких разговоров меня бы тоже затошнило. Я думала, что дружба – это капкан. Тогда каждой женщине приходилось быть самой за себя. Но когда я стала Охотницей, госпожа Бритомартида кое-что мне рассказала. Ты знаешь, как она стала богиней?

Немного поразмыслив, я ответил:

– Когда она была юной, ей пришлось убегать от критского царя. Желая спрятаться, она бросилась в рыбачьи сети, растянутые в гавани, правильно? Но не утонула, а была превращена в богиню.

– Правильно, – Джо переплела пальцы. – Сеть может быть ловушкой. Но она может быть и страховкой. Главное – знать, когда прыгнуть.

Я уставился на нее. Подождал немного, пока наступит озарение, я вдруг все пойму и мне станет легче.

– Извини, – наконец проговорил я. – Ума не приложу, что все это значит.

– Ничего страшного, – она протянула мне руку. – Давай выходить отсюда.

– Да, – согласился я. – Хочу хорошенько выспаться перед завтрашним походом.

Джо улыбнулась дружелюбной улыбкой машины-убийцы:

– О нет. Пока никакого сна. Пора тебе заняться работой по дому.

20

Стильно кручу педали

Кандалы на ногах – в моде

Вот-вот завоплю

Мне хотя бы не пришлось мыть туалеты. День я провел у грифоньего гнезда – играл музыку для Элоизы, чтобы успокаивать ее, пока она откладывает яйцо. Ей понравились Адель и Джони Митчелл[21], так что моим человеческим голосовым связкам пришлось изрядно поднапрячься, а вот мою пародию на Элвиса Пресли она не оценила. Музыкальные предпочтения грифонов – настоящая загадка.

В какой-то момент я увидел, как внизу по главному залу идут Калипсо, Лео и Эмми, что-то горячо обсуждая. Пару раз я замечал, как по залу, заламывая руки, пролетает Агамед. О послании из волшебного шара – «МЫ НЕ МОЖЕМ ОСТАТЬСЯ» – я старался не думать: особой надежды оно не вселяло, да и помочь в выборе музыки для будущей мамаши не могло.

Когда я уже час как играл второй сет, Джо в мастерской снова начала работать над отслеживающим устройством, и мне пришлось выбирать мелодии, органично сочетающиеся со звуками сварочной горелки. К счастью, Элоизе понравилась Патти Смит[22].

Единственная, кого я не видел днем, была Мэг. Я предположил, что она на крыше, заставляет овощи и фрукты расти в пять раз быстрее обычного. Время от времени я поглядывал вверх, проверяя, не упадет ли на меня крыша и не засыплет ли меня брюквой.

К ужину пальцы покрылись волдырями от беспрестанной игры на боевом укулеле. В горле было сухо, как в Долине Смерти[23]. Зато Элоиза довольно кудахтала, сидя на только что снесенном яйце.

На удивление, мне полегчало. Все-таки у музыки и целительства много общего. Я даже подумал, а не отправила ли меня Джо помогать Элоизе, чтобы и самому мне стало лучше. Поди разбери этих женщин со Станции.

Ночью я спал как убитый, причем убитый по-настоящему, а не как кое-кто оранжевый, неприкаянный и безголовый. На рассвете мы с Мэг и Лео, выспросившие у Эмми, как добраться до Водного променада, были готовы к путешествию по улицам Индианаполиса.

Перед тем как мы ушли, Джозефина отвела меня в сторонку:

– Мне бы очень хотелось пойти с вами, солнышко. Утром я сделаю все, что смогу для вашей подруги Калипсо, постараемся вернуть ей магические силы. Но мне будет спокойнее, если ты пока поносишь вот это, – она протянула мне железный браслет.

Я вгляделся ей в лицо, но было не похоже, что она шутит.

– Это же грифоньи кандалы, – сказал я.

– Нет! Я бы ни за что не заковала грифона в кандалы.

– А меня, значит, хочешь заковать. Разве не такие штуки цепляют на людей, сидящих под домашним арестом?

– Нет, тут другое. Это отслеживающее устройство, которое я собрала.

Она нажала на крохотный рычажок на краю браслета. Раздался щелчок, и у браслета выросли два металлических стрекочущих, как у колибри, крылышка. Прибор чуть не выпрыгнул у меня из рук.

– О нет, – запротестовал я. – Не надену ничего с крыльями. Гермес как-то раз задурил мне голову и убедил примерить его обувь. Так я уснул в гамаке в Афинах, а проснулся в Аргентине. Я на такое больше не куплюсь.

Джо отключила крылья:

– Тебе необязательно летать. Я планировала сделать два браслета, но не успела. Хотела послать их на поиски… – она помолчала, явно пытаясь совладать с чувствами, – на поиски Джорджи, чтобы они привели ее домой. Я не могу этого сделать, но, если ты попадешь в беду, если ты найдешь ее… – Джо указала на второй рычажок на браслете: – Здесь включается маячок. Он покажет мне, где ты, и можешь быть уверенным – мы пришлем подмогу.

Я не понял, кого собирается прислать Джозефина. Никакой «тяжелой артиллерии» у них не было. И носить маячок на ноге я не хотел из принципа. Это против самой природы Аполлона. Я всегда должен оставаться самым заметным, самым прекрасным источником света в мире. Если меня нужно где-то искать – значит, что-то пошло не так.

Но взгляд Джозефины был таким же, как у моей матери Лето, когда она переживала, что я забыл написать ей песню ко Дню матери. (Это что-то вроде традиции. И да, спасибо, я замечательный сын.)

– Хорошо.

Я защелкнул браслет на лодыжке. Он был тесноват, но зато мне удалось спрятать его под краем джинсов.

– Спасибо, – Джо прижалась лбом к моему лбу. – Не умирай.

Она повернулась и твердым шагом направилась к мастерской, скорее всего намереваясь сделать для меня еще какие-нибудь кандалы.

Через полчаса я узнал кое-что важное: нельзя носить на ноге железный браслет, когда катаешься на катамаране с педалями.

Этот способ передвижения выбрал Лео. Когда мы вышли на берег канала, он увидел закрытый на зиму причал с прокатом лодок. Он решил реквизировать пластиковый катамаран цвета морской волны, а себя велел именовать Грозным пиратом Вальдесом. (Мэг понравилось. А я отказался.)

– Так мы скорее обнаружим эту потайную решетку, – уверял он, крутя педали. – На воде мы не сможем ее не заметить. К тому же отправимся в путешествие с шиком!

У нас были совсем разные представления о том, что значит путешествовать с шиком.

Мы с Лео сидели впереди и крутили педали. Нога, сдавленная браслетом, болела так, будто ее медленно пережевывал доберман-пинчер. Икры нещадно жгло. Я не мог взять в толк, почему смертные готовы платить за это деньги. Ладно бы еще лодку тащили гиппокампы – но физический труд? Брр.

Мэг, устроившись на заднем сиденье, смотрела назад. Она заявила, что будет «изучать тыл» и высматривать спрятанный вход в канализацию, но я сильно подозревал, что она просто отлынивала от работы.

– Так что за дела у тебя с этим императором? – спросил Лео, весело крутя педали, словно ему это не стоило никакого труда.

Я вытер пот со лба:

– Не понимаю, о чем ты.

– Да брось, чувак. Помнишь, когда за обедом Мэг стала кричать про комоды? Тебя же полоскало в туалете!

– Ничего не полоскало. Просто немного тошнило.

– А после этого ты был тише воды ниже травы.

Он был прав. Быть тихим тоже не в обычаях Аполлона. Обычно я рассказываю массу интересного и могу не переставая петь чудесные песни. Я понял, что должен рассказать своим спутникам об императоре. Они заслуживали знать, в какую сторону мы крутим педали. Но подобрать слова было трудно.

– Коммод винит меня в своей смерти, – сказал я.

– Почему? – спросила Мэг.

– Наверно, потому что я убил его.

– А, – понимающе кивнул Лео. – Теперь понятно.

Я рассказал им свою историю. Это было непросто. Глядя вперед, я видел под водой мертвого Коммода, готового подняться из ледяной зеленой глубины канала и обвинить меня в измене. «Ты. Благословил. Меня».

Когда я закончил, Лео и Мэг молчали. Ни один из них не закричал: «Убийца!» Но ни один из них и не посмотрел мне в глаза.

– Просто жесть, чувак, – наконец проговорил Лео. – Но судя по всему, Императора Унитаза пора было подвинуть.

Мэг издала звук, похожий на чихание кошки:

– Он Коммод. И между прочим, он красавчик.

Я оглянулся:

– Ты его видела?

Мэг пожала плечами. Вчера из оправы ее очков выпал камешек, словно звездочка погасла. Меня тревожило, что я обратил внимание на такую незначительную деталь.

– Один раз, – ответила она. – В Нью-Йорке. Он приезжал к отчиму.

– К Нерону, – в очередной раз поправил я. – Называй его Нероном.

– Ага. – На щеках у нее выступили красные пятна. – Коммод был красивый.

Я закатил глаза:

– А еще самовлюбленный, напыщенный, эгоистичный…

– То есть он и тебе фору даст? – спросил Лео.

– Ой, помолчи.

Некоторое время единственным звуком вокруг было тарахтение нашего катамарана. Оно эхом отдавалось от уходящей на десять метров вверх набережной и кирпичных складов, которые как раз переделывали в жилые дома и рестораны. Темные окна зданий смотрели на нас, отчего создавалось впечатление, что ты оказался в замкнутом пространстве и в то же самое время был у всех на виду.

– Я одного не понимаю, – сказал Лео. – Почему именно Коммод? В смысле если Триумвират – это три самых крутых, самых злющих императора, римская злодейская лига… Нерон тут к месту. Но Человек-Комод? Почему не выбрать кого-то более злобного, более знаменитого, вроде Душегуба Великого или Аттилы?

– Аттила не был римским императором, – объяснил я. – Что касается Душегуба Великого… вообще имя неплохое, но такого императора не существовало. А Коммод стал членом Триумвирата, потому что…

– Они думают, что он слабый, – сказала Мэг.

Она смотрела на волны за катамараном, словно и сама видела под водой чьи-то лица.

– И откуда ты это знаешь? – поинтересовался я.

– Мой от… Нерон рассказал. Вместе с третьим, императором с запада, они решили, что Коммод им нужен.

– Третий император, – сказал я. – Ты знаешь, кто он?

– Я его видела только один раз, – нахмурилась Мэг. – Нерон никогда не произносил его имени. Называл его «мой родственник». Кажется, даже Нерон его боится.

– Потрясающе, – проворчал я.

Я бы не хотел встретиться с императором, нагнавшим страху на Нерона.

– Значит, Нерон и этот мужик с запада, – проговорил Лео, – держат Коммода за дурачка-посредника. Вроде «собачки» из игры.

Мэг потерла нос:

– Ага. Нерон говорил… Он сказал, что Коммод как Персик. Злобное домашнее животное. Но его можно держать в узде.

На имени карпоса ее голос дрогнул.

Я боялся, что Мэг прикажет мне дать себе оплеуху или прыгнуть в канал, но все же спросил:

– А где сейчас Персик?

Она выпятила нижнюю губу:

– Зверь…

– Нерон, – осторожно поправил я.

– Нерон его забрал. Он сказал… сказал, что я не заслужила домашнего питомца, потому что не слушалась.

От злости я закрутил педали быстрее и был почти рад боли, терзающей мою ногу. Я не знал, как Нерону удалось поймать зернового духа, но понимал, зачем он это сделал. Нерон хотел, чтобы Мэг целиком и полностью зависела от него. Ей нельзя было иметь личные вещи, заводить друзей. Все в ее жизни должно было быть заражено ядом Нерона.

Если он доберется до меня, то, естественно, будет использовать меня точно так же. Но какие бы ужасные пытки он ни готовил Лестеру Пападопулосу, они не сравнятся с мучениями, которым он подвергает Мэг. Он скажет ей, что мои муки и смерть – ее вина.

– Мы вернем Персика, – пообещал я.

– Да, chica, – согласился Лео. – Грозный пират Вальдес никогда не бросит члена команды. Не волнуйся о…

– Ребята! – в голосе Мэг прозвучала тревога. – Что это?

Она указала за правый борт. По зеленой воде прошла рябь, словно по каналу пустили стрелу.

– Ты разглядела, что это было? – спросил Лео.

Мэг кивнула:

– Может… рыба? В каналах водятся рыбы?

Я не знал ответа на ее вопрос, но размер водяного следа мне очень не понравился. Горло сдавило так, будто из него пробивались молодые колоски пшеницы.

Лео указал вперед:

– Там!

Прямо перед нами, примерно в половине дюйма под водой, мелькнули зеленые чешуйки и вновь ушли в глубину.

– Это не рыба, – сказал я, проклиная собственную прозорливость. – Думаю, это другая часть того же существа.

– И там тоже? – Мэг снова показала направо. Два следа прошли по воде примерно в сорока футах друг от друга. – Получается, оно больше лодки.

Лео всмотрелся в воду:

– Аполлон, ты знаешь, что это может быть?

– Только догадываюсь, – ответил я. – Будем надеяться, что я не прав. Крути педали быстрей. Нужно найти решетку.

21

Дайте мне легион

И шесть тонн камней дайте

Нужно убить змею

Я не люблю змей.

Со времен знаменитой битвы с Пифоном я боюсь чешуйчатых рептилий. (Особенно если считать мою мачеху Геру. БУМ!) Я едва выношу змей на Гермесовом кадуцее – Джорджа и Марту. Они в целом дружелюбные, но вечно донимают меня просьбами написать для них песню о радости поедания крыс – радости, которую я не разделяю.

Я сказал себе, что существо в Центральном канале не может быть водяной змеей. Вода была слишком холодной. Вкусной рыбой в этом канале тоже было не поживиться.

Однако я хорошо знал Коммода. Он обожал коллекционировать экзотических зверей. Я догадывался, какая из речных змей могла ему приглянуться – та, которая с удовольствием подкрепилась бы вкусными людишками с катамарана…

«Плохой Аполлон! – одернул я себя. – Думай только о задании!»

Мы пропыхтели еще футов пятьдесят – достаточно для того, чтобы я задумался: а не померещилось ли мне? Возможно, монстр окажется просто сбежавшим от хозяина домашним аллигатором. На Среднем Западе держат дома аллигаторов? Возможно, весьма благовоспитанных аллигаторов?

Лео толкнул меня локтем:

– Посмотри туда.

На дальней подпорной стене из-под воды выглядывала кирпичная арка старого канализационного канала, перегороженная золотой решеткой.

– Вы часто видели, чтобы в канализации были золотые решетки? – спросил Лео. – Спорим, оттуда прямая дорога во дворец императора?

– Слишком просто мы ее нашли, – нахмурился я.

– Эй! – Мэг огрела меня рукой по шее. – Помнишь, что говорил Перси? Никогда не говори фраз вроде «У нас получилось» или «Это было просто». Накличешь проклятье!

– Да вся моя жизнь сплошное проклятье.

– Крути быстрее.

Это был прямой приказ Мэг, и выбора у меня не оставалось. Мне и так казалось, что ноги превращаются в мешки с горячим углем, но я прибавил темп. Лео повел наш пластиковый пиратский корабль цвета морской волны к кирпичной арке.

До нее оставалось десять футов, когда сработал Первый закон Перси Джексона. Наше проклятие изверглось из воды в виде сверкающего, выгнутого дугой змеиного тела.

Возможно, я закричал.

– Берегись! – заорал Лео, непонятно зачем предупреждая нас об очевидной опасности.

Катамаран накренился. Вокруг нас из воды поднялись новые части змеиного тела – зеленые с коричневым арки с зубчатым гребнем. Вспыхнули на свету мечи Мэг. Она пыталась устоять на ногах, но катамаран опрокинулся и исчез в громадном зеленом всплеске холодной пузырящейся воды и колошматящих по ней конечностей.

Одно меня порадовало: канал оказался неглубоким. Ноги уперлись в дно, и я встал, пытаясь отдышаться, вода доходила мне до плеч. Совсем рядом кольца змеи, тело которой было диаметром три фута, обвили наш катамаран и сжали его. Он лопнул, и осколки со звуком взрывающихся петард полетели во все стороны. Один из них попал мне в лицо, чуть не выбив левый глаз.

Когда Лео вынырнул на поверхность, вода доходила ему до самого подбородка. Он побрел к канализационной решетке, перебравшись через змеиную дугу, преградившую ему путь. Мэг, благослови небо ее храброе сердце, рубила змеиные кольца мечами, но ее клинки скользили по гладкой коже монстра.

Затем над водой поднялась голова чудовища, и я потерял всякую надежду на то, что мы успеем домой к ночной энчиладе с тофу.

Треугольный лоб монстра был таким широким, что на нем легко уместился бы небольшой автомобиль. Из глаз исходило оранжевое сияние, как от призрака Агамеда. Когда чудовище раскрыло красную пасть, я вспомнил еще одну причину, по которой не люблю змей. Их дыхание смердит хуже, чем рабочие майки Гефеста.

Змея повернулась к Мэг и обнажила зубы. И хотя Мэг стояла по шею в воде, ей удалось уклониться от удара и вонзить зажатый в левой руке меч прямо в глаз монстру.

Чудовище отпрянуло и зашипело. Кольца задергались так, что меня сбило с ног и снова окунуло с головой.

Когда я вынырнул, рядом была Мэг, которая пыталась отдышаться. Грудь ее вздымалась, очки погнулись, а их стекла заливала вода. Змея мотала головой из стороны в сторону, словно пытаясь стряхнуть с себя внезапную слепоту. Она вонзила зубы в стену ближайшего здания: из окон вылетели стекла, а по кирпичной стене поползли трещины. На плакате под крышей была надпись «СКОРО ЗАСЕЛЕНИЕ!». Хорошо бы это значило, что в доме никого нет, подумал я.

Лео добрался до арки. Он шарил пальцами по золотой решетке, видимо, пытаясь нащупать какие-нибудь кнопки, рычаги или капканы. Мы с Мэг остались в тридцати футах от него – что, если прыгать через змею, казалось весьма большим расстоянием.

– Быстрее! – крикнул я ему.

– Ого, спасибо! – завопил он в ответ. – Как я сам не догадался?!

Змея начала стягивать кольца, и по каналу пошли волны. Голова чудовища теперь была над нами на высоте второго этажа. Ее правый глаз потемнел, но сияющий левый и ужасная пасть напомнили мне о тех штуках, которые смертные делают из тыкв на Хеллоуин – светильники Джека, кажется? Дурацкая традиция. Мне всегда больше нравился бег в козлиной шкуре во время Фебруалий. Гораздо благородней.

Мэг ударила чудовище в брюхо – ее золотой клинок только высек искры, чиркнув о шкуру монстра.

– Да что это за зверь такой?! – возмутилась она.

– Карфагенская змея, – ответил я. – Одно из самых страшных чудищ, с которыми пришлось столкнуться римским войскам. В Африке она едва не потопила целый легион под командованием Марка Атилия Регула…

– Плевать! – Мэг и змея не спускали друг с друга настороженных глаз, словно гигантский монстр и двенадцатилетняя девочка могли быть равными соперниками. – Как мне ее убить?

Мой мозг закипел. Я не слишком хорошо соображаю, когда паникую, а паниковал я в последнее время часто.

– П-по-моему, легион обрушил на нее тысячи камней и раздавил.

– У меня нет легиона, – напомнила Мэг. – И столько камней нет.

Змея зашипела, расплескивая над каналом яд. Я снял с плеча лук, но снова столкнулся с проблемами человеческого оружия. С промокшей тетивой и сырыми стрелами не постреляешь, особенно если хочешь попасть во что-то маленькое, вроде змеиного глаза. Да и с точки зрения физики стрелять, стоя по плечи в воде, трудновато.

– Лео? – позвал я.

– Почти! – Он стукнул ключом по решетке. – Отвлеките ее!

Я сглотнул слюну:

– Мэг, а может, ты воткнешь ей меч в другой глаз или в пасть?

– А ты что будешь делать – прятаться?

Как же меня бесило, что эта девчонка могла запросто прочесть мои мысли!

– Нет конечно! Я буду просто… э-э…

Змея атаковала. Мы с Мэг бросились в разные стороны. Голова чудовища пронеслась между нами, вызвав цунами, и меня перевернуло с ног на голову в воде. Проглотив пару галлонов воды из канала, я, отплевываясь, вынырнул – и онемел от ужаса, увидев, что Мэг обмотал змеиный хвост. Змея подняла ее из воды и поднесла поближе к уцелевшему глазу. Мэг изо всех сил размахивала мечом, но чудовище держало ее на безопасном расстоянии. Оно посмотрело на нее с таким видом, будто думало: «Что это еще за штука, выкрашенная под светофор?»

А затем змея начала сжимать кольца.

– Готово! – завопил Лео.

Дзинь! Золотая решетка открылась.

Лео обернулся, гордо улыбаясь, и только тогда увидел, в каком положении оказалась Мэг.

– Ну нет! – Он поднял руку вверх и попытался вызвать пламя, но получилось лишь облачко пара.

Он бросил в чудовище гаечный ключ, но тот отскочил от змеиного бока, не причинив никакого вреда.

Мэг взвизгнула. Змеиный хвост сдавил ей талию так, что ее лицо покраснело, как помидор. Она колотила мечами по шкуре монстра, но от этого не было никакого толку.

Я остолбенел – не мог броситься на помощь, не мог думать.

Я знал, насколько сильна такая змея. Я помнил, как меня обвил Пифон, как мои божественные ребра трещали, как кровь ударила в голову, угрожая в любой момент брызнуть из ушей.

– Мэг! – крикнул я. – Держись!

Она свирепо посмотрела на меня: глаза выпучены, язык распух. Ее вид словно говорил: «А у меня что, есть выбор?»

Змея не обращала на меня внимания, ей было куда интереснее смотреть на Мэг, предвкушая, что та разлетится на кусочки, как наш катамаран. За головой монстра возвышалась поврежденная стена кирпичного дома. Наша арка была совсем рядом, справа.

Я вспомнил историю о римском легионе, который когда-то сразил этого зверя, засыпав его камнями. Если бы только эта стена была частью Станции и я мог приказать ей…

Идея ворвалась в мое сознание со стремительностью змеи.

– Лео! – заорал я. – Забирайся в туннель!

– Но…

– Давай!

У меня в груди возникло странное чувство – я очень надеялся, что это всплеск силы, а не завтрак, желающий вернуться обратно.

Я наполнил легкие воздухом и заревел баритоном, который обычно использую в итальянской опере:

– СГИНЬ, ЗМЕЯ! Я АПОЛЛОН!

Частота звука была идеальной.

Стена бывшего склада задрожала и треснула. Кирпичная стена высотой в три этажа наклонилась и обрушилась на спину змеи, голова которой тут же ушла под воду. Хватка колец ослабла. Мэг упала в воду. Несмотря на кирпичный дождь, я бросился вперед (весьма отважно, по-моему) и вытянул Мэг на поверхность.

– Ребята, скорее! – закричал Лео. – Решетка снова закрывается!

Я потащил Мэг к туннелю (ведь именно для этого нужны друзья), а Лео изо всех сил вцепился в монтировку, которой пытался удержать решетку.

Хвала небесам за тощие смертные тела! Едва мы протиснулись в туннель, как решетка за нами захлопнулась.

По ту сторону, оправившись от крещения кирпичами, из воды вынырнула змея. Она зашипела и ударила полуслепой мордой по решетке, но остаться поболтать мы не захотели. Мы двинулись вперед, во мрак императорской канализации.

22

Пою хвалу

Канализации

На этом все. Точка

Пока мы брели по плечи в ледяной воде, я с теплотой вспоминал зоопарк Индианаполиса. Мы прятались от кровожадных германцев, устроили крушение мини-поезда и пели серенады разозленным грифонам – о, где теперь эти простые радости!

Постепенно грохот, с которым змея била по решетке, стих позади. Мы шли очень долго, и я даже испугался, как бы нам не умереть от холода, не добравшись до цели. Затем сбоку я заметил небольшую пещеру над уровнем воды – вероятно, это была старая рабочая площадка. Мы выбрались из ледяной зеленой жижи, чтобы немного передохнуть. Пока Лео пытался разжечь огонь, мы с Мэг стояли, прижавшись друг к другу.

С третьей попытки кожа Лео наконец зашипела и воспламенилась.

– Ко мне, детишки! – В языках пламени он был похож на улыбающегося демона. – Никто вас так не согреет, как пламенный Лео!

Я хотел назвать его идиотом, но зубы стучали так сильно, что вышло лишь:

– Ид… ид… ид… ид… ид…

Вскоре наша маленькая пещера наполнилась запахом подогретых Мэг и Аполлона – запахом печеных яблок, плесени, пота и едва заметным ароматом великолепия. (Догадайтесь сами, что тут моя заслуга.) Мои пальцы перестали быть синими и порозовели. Я снова стал чувствовать ноги, и мозоли, натертые железным браслетом, опять дали о себе знать. Даже говорить я мог теперь нормально, а не тарахтеть, заикаясь, как автомат Джозефины.

Наконец Лео решил, что сушка окончена, и погасил костер:

– Аполлон, ты молодец!

– Почему же? – спросил я. – Потому что тонул? Или кричал?

– Нет, дружище, потому что обрушил на монстра кирпичную стену. Устраивай такое почаще.

Я выдернул из куртки пластиковый осколок цвета морской волны:

– Как говорил один надоедливый полубог: ого, спасибо! Как я сам не догадался! Я же объяснял, что не могу призывать силу по своему желанию. Божественный голос в тот момент появился у меня сам собой. Цементный раствор резонирует на определенную частоту. Лучше всего на него воздействовать баритоном на уровне ста двадцати пяти децибел…

– Ты спас меня, – перебила Мэг. – Я могла погибнуть. Может, поэтому к тебе и вернулся голос.

Не хотелось признавать, но, возможно, она была права. В последний раз божественные силы возвращались ко мне в лесу возле Лагеря полукровок, когда моих детей, Кайлу и Остина, едва не сожгли заживо. Страх за других вполне мог вызвать всплеск силы. В конце концов, я самоотверженный, заботливый и вообще отличный парень. Правда, когда опасность грозила мне самому, никакие божественные силы ко мне не возвращались, и это мне ой как не нравилось. Ведь моя жизнь тоже важна!

– Что ж, – сказал я. – Я рад, что тебя не раздавили насмерть, Мэг. Кости целы?

Мэг хлопнула себя по ребрам:

– Да, я в норме.

Однако ее скованные движения, бледность и напряжение вокруг глаз говорили о другом. Ей было куда хуже, чем она показывала. Но до медблока Станции нам было сейчас не добраться, и я мало чем мог ей помочь. Даже будь у меня аптечка, перевязывать ребра тому, кого чуть на раздавила змея, не стоило: можно было сделать только хуже.

Лео уставился на темно-зеленую воду. Он был задумчивей, чем обычно, а может, мне так казалось, потому что огонь погас.

– О чем ты думаешь? – спросил я.

Он просто посмотрел на меня – ни колкой шуточки, ни озорной улыбки:

– Да так… «Гараж Лео и Калипсо: автомастерская и механические монстры».

– Чего?

– Это наша с Кэл шутка.

Какая-то несмешная шутка. Хотя юмор смертных не всегда дотягивал до моих божественных стандартов. Я вспомнил, как вчера Калипсо и Лео что-то оживленно обсуждали с Эмми в главном зале.

– Это как-то связано с тем, о чем вам рассказывала Эмми? – полюбопытствовал я.

– Да так, размышление на будущее, – пожал плечами Лео. – Не думай обо этом.

Как бывший бог прорицаний я считал, что о будущем-то как раз и стоит думать. Но допытываться не стал. Главная моя цель на ближайшее время – возвращение на Олимп, чтобы мир снова мог насладиться моим божественным величием. Я ведь должен заботиться о всеобщем благе.

– Ну, – сказал я, – раз мы все согрелись и высохли, думаю, пора снова лезть в воду.

– Супер, – сказала Мэг и прыгнула первой.

Лео шел впереди, держа над водой пылающую руку, которой освещал нам путь. Мимо меня то и дело проплывали разные мелочи, выскользнувшие из его пояса: липучки, шарики пенопласта, кусочки разноцветной твист-ленты.

Мечи Мэг поблескивали в темноте – она прикрывала тыл. Она, конечно, отличный боец, но в тот момент я все же не отказался бы от чьей-нибудь помощи. Какой-нибудь полубог, скажем отпрыск богини отхожих мест Клоацины, был бы сейчас как раз кстати… Эта угнетающая мысль впервые в жизни посетила мою голову.

Я плелся в середине, отгоняя воспоминания о том, как давным-давно, сам того не желая, отправился к водоочистным сооружениям в Билокси, штат Миссисипи. (Единственное, что спасло этот день – наше импровизированное выступление с Ледбелли[24].)

Течение усилилось, идти становилось труднее. Впереди показались отблески электрического света, послышались голоса. Лео погасил огонь. Повернувшись к нам, он приложил палец к губам.

Пройдя еще двадцать футов, мы наткнулись на очередную золотую решетку. За ней вода текла по широкому руслу поперечным потоком, и ее часть уходила в наш туннель. Течение стало таким сильным, что едва не сбивало с ног.

Лео указал на решетку.

– Закрыта на карабин, – чуть слышно проговорил он. – Думаю, я смогу открыть его потихоньку, а вы пока поглядывайте вокруг на случай, если появятся… ну, не знаю… гигантские змеи.

– Мы верим в тебя, Вальдес.

Я понятия не имел, что такое карабин, но по опыту общения с Гефестом знал, что лучше излучать оптимизм и проявлять вежливый интерес. Иначе жестянщик обижался и не хотел делать мне блестящие игрушки.

За пару секунд Лео открыл решетку. Сигнализация не завыла. Контактные мины не взорвались у нас перед носом.

Мы проникли в тронный зал, который я видел во сне. К счастью, мы оказались по шею в воде в одном из боковых каналов, и нас трудно было заметить. На стене за нами огромные экраны транслировали зацикленные видео с Коммодом.

Мы начали пробираться к противоположной стороне.

Если вы когда-нибудь переходили вброд реку с сильным течением, то понимаете, как это трудно. Кстати, если переходили, можно узнать зачем? Это оказалось жутко утомительным занятием. Каждый шаг грозил мне тем, что течение собьет меня с ног и утянет в утробу Индианаполиса. Но каким-то чудом мы добрались до цели.

Я вылянул через край – и тут же об этом пожалел.

Коммод был совсем рядом! Слава богам, мы находились за его троном, так что ни он, ни его стражи-германцы меня не заметили. Ненавистный Кукурузник Литиерс стоял, преклонив колено, перед императором, лицом ко мне, но голова его была опущена вниз. Я снова спрятался, чтобы он меня не увидел, и знаками показал друзьям: «Тихо! Жуть! Нам конец!» Или что-то в этом духе. Они, похоже, меня поняли.

Позорно дрожа, я вжался в стену и прислушался к разговору над нами.

– …частью плана, ваше величество, – говорил Литиерс. – Теперь нам известно, где находится Станция.

– Да-да, – буркнул Коммод. – Старый вокзал «Юнион-Стейшн». Но ведь Клеандр несколько раз обыскал это место и ничего не обнаружил.

– Станция там, – настаивал Литиерс. – Маячок, который я закрепил на грифоне, сработал отлично. Видимо, на ней защитные чары, но против армии блеммий на бульдозерах им не выстоять.

Мое сердце подпрыгнуло выше уровня воды и застыло где-то в районе ушей. Поднять глаза на друзей, которых я снова подвел, не было сил. Я нечаянно выдал врагу местонахождение нашего убежища.

Коммод вздохнул:

– Ладно. Хорошо. Но я желаю, чтобы Аполлона схватили, заковали в цепи и привели ко мне! Церемония имянаречения уже завтра. Генеральная репетиция начнется прямо сейчас. Когда ты уничтожишь Станцию?

Литиерс замялся:

– Нам нужно разведать, какая у них защита. И собрать войска. Два дня?

– ДВА ДНЯ?! Я же не прошу тебя пересечь Альпы! Мне нужен результат сейчас!

– Тогда самое позднее – завтра, ваше величество.

– Пфф! Я начинаю сомневаться насчет тебя, сын Мидаса. Если ты не приведешь…

Завопила электронная сигнализация. На секунду мне показалось, что нас обнаружили. Может, я даже освободил от лишнего свой мочевой пузырь. (Не говорите Лео. Он стоял ниже по течению.)

Тут с другого конца комнаты прогремели слова на латыни:

– Враг у главных ворот!

– Я с этим разберусь, ваше величество, – прорычал Литиерс. – Не беспокойтесь. Стража, за мной!

Тяжелые шаги смолкли вдалеке.

Я посмотрел на Мэг и Лео, в глазах которых прочел тот же немой вопрос: «Какого Аида?!»

Я не приказывал атаковать главные ворота. Я даже не активировал железный браслет у себя на ноге. Трудно было представить дурака, который прямо атаковал бы этот подземный дворец, но Бритомартида ведь обещала поискать Охотниц Артемиды. Мне пришло в голову, что это их маневр, чтобы отвлечь от нас стражу Коммода. Могло ли нам так повезти? Вряд ли. Скорее всего, какой-то бедняга, продающий подписку на журнал, по ошибке позвонил в дверь к императору, и теперь его ждал совсем не радушный прием.

Я осмелился снова выглянуть в зал. Рядом с Коммодом остался всего один стражник.

Может, мы победим, если нападем: трое против двоих?

Только вот мы так замерзли, что были на грани обморока. У Мэг наверняка сломаны ребра, а всплески моей суперсилы были, мягко говоря, непредсказуемы. А выступить нам пришлось бы против опытного варвара-убийцы и императора-полубога, прославившегося своей нечеловеческой силой. Я решил не высовываться.

– Аларик, – обратился к стражнику Коммод.

– Повелитель?

– Думаю, скоро наступит твое время. Префект начинает меня утомлять. Сколько уже Литиерс занимает эту должность?

– Почти целый день, мой господин.

– А кажется, целую вечность! – Коммод ударил кулаком по подлокотнику. – Когда он разберется с нарушителями, убей его.

– Да, повелитель.

– Я желаю, чтобы ты уничтожил Станцию самое позднее к завтрашнему утру. Справишься?

– Конечно, господин.

– Славно! А сразу после этого проведем церемонию имянаречения в колизее.

– На стадионе, мой господин.

– Это одно и то же! А пещера прорицаний? Защита надежная?

По спине у меня пробежал электрический разряд такой силы, что я засомневался, не запустил ли Коммод в канал электрических угрей.

– Я следовал вашим приказаниям, ваше величество, – ответил Аларик. – Звери на местах. Вход под надежной охраной. Туда никому не пробраться.

– Чу́дно! – Коммод вскочил на ноги. – А теперь пойдем-ка примерим гоночную экипировку для генеральной репетиции. Жду не дождусь момента, когда наконец переделаю этот город по своему образу и подобию.

Я подождал, пока их шаги стихнут, и выглянул в зал. Там никого не было.

– Пора! – скомандовал я.

Мы вылезли из канала и, насквозь промокшие и дрожащие, оказались перед золотым троном. Я все еще чувствовал запах любимого Коммодом масла для тела – смеси кардамона и корицы.

Мэг, сверкая мечами, ходила взад-вперед, чтобы согреться.

– К завтрашнему утру? Нужно предупредить Джо и Эмми.

– Да, – согласился Лео. – Но нужно действовать по плану. Сначала найдем пленников. И Трон чего-то там…

– Памяти, – подсказал я.

– Ага, точно. Потом выберемся отсюда и предупредим Джо и Эмми.

– Может, нам и не придется, – волновался я. – Я видел, как Коммод переделывает города. Это хаос и зрелища, пламя и массовая резня – и много-много портретов Коммода повсюду. Прибавим к этому армию блеммий на бульдозерах…

– Аполлон, – Лео огнем дал понять, чтобы я помолчал. – Будем действовать по методу Вальдеса.

– Что еще за метод Вальдеса? – нахмурилась Мэг.

– Не думать слишком много, – объяснил Лео. – Это только расстраивает. Лучше вообще не думать.

Мэг задумалась, потом, похоже, поняла, что задумалась, и смутилась:

– Ладно.

– Видишь? – улыбнулся Лео. – Это просто! А теперь пошли взорвем что-нибудь!

23

Вот диво! Вот имя!

Сссссара с пятью «эс» —

А ссссслога-то два!

Сначала метод Вальдеса работал неплохо.

Мы не нашли ничего, чтобы взорвать, но и много думать нам не пришлось. А все потому, что мы и применили метод Маккаффри, и задействовали семена чиа.

Когда мы решали, по какому коридору выйти из тронного зала, Мэг достала из красного кеда промокший пакетик с семенами. (Не знаю, почему она хранит семена в обуви.) Когда она высыпала семена себе в горсть и прорастила их, крохотный лес из зеленых стебельков наклонился влево.

– Туда! – скомандовала Мэг.

– Крутая суперспособность, – похвалил Лео. – Когда выберемся отсюда, я найду тебе маску и плащ. Будем звать тебя Девочка-Чиа.

Я надеялся, что он пошутил. А вот Мэг, кажется, обрадовалась.

Ростки чиа провели нас по одному коридору, затем по другому. Для подземного логова, спрятанного в канализации Индианаполиса, дворец оказался просто роскошным. Полы здесь были из грубо отесанного сланца, стены украшали гобелены и мониторы, на которых транслировалось – правильно – видео с Коммодом. Почти на всех дверях из красного дерева висели бронзовые таблички с гравировкой: «САУНА КОММОДА», «ГОСТЕВЫЕ КОМНАТЫ КОММОДА 1–6», «СТОЛОВАЯ РАБОЧИХ КОММОДА» и, конечно, «ТУАЛЕТЫ КОММОДА».

Я не заметил ни стражи, ни рабочих, ни гостей. Единственной, на кого мы наткнулись, была горничная, которая вышла из КАЗАРМЫ ИМПЕРАТОРСКОЙ СТРАЖИ КОММОДА с корзиной грязного белья.

Когда она нас увидела, глаза ее округлились от ужаса. (Вероятно, потому, что мы были еще более мокрые и грязные, чем все, что она достала из бельевой корзины германцев.) Прежде чем она закричала, я рухнул перед ней на колено и спел «Ты меня не видишь» из фильма «Джози и Кошечки». Взгляд горничной стал туманным и рассеянным. Она ностальгически шмыгнула носом, вернулась в казарму и закрыла за собой дверь.

– Здо́рово, Аполлон, – кивнул Лео.

– Пустяки. Эта песня на раз-два вызывает краткосрочную амнезию.

Мэг фыркнула:

– Лучше бы дал ей по башке, было бы гуманней.

– Да брось, – возмутился я. – Тебе нравится, как я пою.

У нее покраснели уши. Я вспомнил, как юная Маккаффри рыдала, когда я изливал свою душу в гигантском муравейнике в Лагере полукровок. То выступление было отличным, но вряд ли Мэг хотелось переживать это заново.

Она пихнула меня в живот:

– Пошли.

– Ай!

Ростки чиа уводили нас все глубже во владения императора. Тишина начала на меня давить. Невидимые насекомые забегали у меня по лопаткам. Конечно, люди Коммода уже разобрались с нарушителями у главных ворот. Скоро они вернутся на свои посты, а может, и заглянут в мониторы системы безопасности в поисках других нарушителей.

Наконец за одним из поворотов мы наткнулись на блеммию, охраняющую металлическую дверь в хранилище. На стражнике были черные классические брюки и лаковые туфли, но лицо на груди прикрыто не было. Волосы на его плечах-голове были по-военному подстрижены «ежиком». Провод от гарнитуры для рации спускался у него из подмышки и уходил в карман брюк. Оружия у него, похоже, не было, но это меня не слишком обрадовало. Своими кулачищами он вполне мог раздавить хоть катамаран, хоть Лестера Пападопулоса.

– Ну нет! Опять эти ребята, – пробурчал Лео. – Он натянул улыбку и направился к стражнику. – Здравствуйте! Какой прекрасный день! Как поживаете?

Удивленный стражник повернулся к нему. Мне казалось, что по инструкции он должен был тут же доложить о нарушителе начальству, но ведь ему задали вопрос. Не ответить значило поступить невоспитанно.

– Замечательно. – Стражник никак не мог выбрать между дружелюбной улыбкой и устрашающим взглядом. Его рот кривился так, что создавалось ощущение, будто блеммия качает пресс. – Не думаю, что вам сюда можно.

– Правда? – Лео продолжал идти вперед. – Спасибо!

– Пожалуйста. А теперь, будьте добры, поднимите руки.

– Вот так? – Руки Лео воспламенились, и он ткнул ими прямо в лицо на груди блеммии.

Стражник зашатался, закашлялся от дыма, захлопал огромными, как пальмовые листья, ресницами. И нащупал кнопку микрофона на гарнитуре.

– Двенадцатый пост, – прохрипел он. – У меня…

Мэг полоснула его золотыми мечами по животу, оставив от блеммии лишь кучку желтого праха и оплавленную гарнитуру.

Из крохотного динамика раздался голос:

– Пост двенадцать, пожалуйста, повторите.

Я схватил гарнитуру. Особого желания надевать на себя что-то, побывавшее в подмышке блеммии, у меня не было, но я поднес гарнитуру к уху и сказал в микрофон:

– Ложная тревога. Все тик-топ. Спасибо.

– Пожалуйста, – ответил голос из динамика. – Будьте добры, сегодняшний пароль.

– Да, конечно. Пароль сегодня… – Я бросил микрофон на пол и раздавил его ногой.

Мэг уставилась на меня.

– Все тик-топ?!

– Мне показалось, это в духе блеммий.

– Ты даже сказал неправильно! Тип-топ!

– Надо же: девчонка, которая говорит «божский», меня поправляет!

– Ребята, – сказал Лео. – Покараульте, пока я займусь замком. За этой дверью наверняка что-то важное.

Я стоял на страже, пока он открывал замок. Мэг, которая приказов не любила, отошла назад, присела и стала собирать ростки чиа, которые рассыпала, когда схватилась за мечи.

– Мэг, – позвал я.

– Чего?

– Что ты делаешь?

– Собираю чиа.

– Это я вижу, но… – я чуть было не сказал «Это же просто ростки».

Тут я вспомнил, как однажды сказал нечто подобное Деметре. Богиня прокляла меня, и все вещи, которые я надевал, тут же прорастали и цвели. Хуже всего на свете, когда у тебя на хлопковом белье вздуваются настоящие шарики хлопка с ветками, ростками, семенами прямо возле твоего… Ну, вы поняли.

Мэг собрала последние ростки. Одним из мечей она раздолбила сланец на полу и в эту трещину осторожно посадила чиа, а затем полила их, выжав свою мокрую юбку.

Я завороженно наблюдал, как маленький пучок зелени стал гуще и разросся так, что по полу пошли новые трещины. Кто бы мог подумать, что чиа окажутся такими сильными.

– В моей руке им больше не выжить, – твердо сказала Мэг, поднимаясь на ноги. – Все живое заслуживает шанса вырасти.

Мою смертную часть – Лестера – эта мысль очаровала. А вот Аполлон не мог полностью разделить этого восхищения. За прошедшие столетия я встречал много живых существ, которые не заслуживали или не могли вырасти. Некоторые из них погибли от моей руки…

Однако я подозревал, что Мэг говорит о себе. На ее долю выпало ужасное детство: смерть отца, жестокость Нерона, который отравил ей разум, а себя самого заставил считать одновременно добрым отчимом и страшным Зверем. И все-таки Мэг выжила. Я понял, что она чувствует себя так же, как эти крохотные стебельки с невероятно сильными корнями.

– Да! – воскликнул Лео.

Замок щелкнул. Дверь в хранилище открылась. Лео повернулся и, улыбаясь, спросил:

– Кто молодец?

– Я? – предположил я, но мой пыл быстро угас. – Ты ведь не про меня говорил, да?

Лео ничего не ответил и вошел в комнату.

Я последовал за ним. И тут же испытал сильное и неприятное чувство дежавю. За дверью был круглый зал, по стенам которого шли забранные стеклом камеры, совсем как на императорской арене в зоопарке. Только здесь вместо животных в клетках сидели люди.

Я едва дышал от ужаса.

В клетке слева от нас, забившись в угол, на меня смотрели два крайне истощенных мальчика-подростка, одетых в лохмотья. Вокруг их выступающих ключиц и ребер пролегли глубокие тени.

В следующей камере из угла в угол, как ягуар, ходила девушка в серой камуфляжной одежде. У нее были серебристые волосы до плеч, хотя на вид ей нельзя было дать больше пятнадцати. Судя по настрою и ярости, это была одна из Охотниц Артемиды. Увидев меня, она решительно подошла к стеклу, ударила в него кулаками и что-то сердито закричала, но стекло заглушало ее голос, и слов я не разобрал.

Всего клеток было шесть – и ни одной пустой. В центре комнаты был установлен металлический столб с железными крюками и цепями – к таким приковывали рабов для осмотра перед продажей.

– Madre de los dioses[25], – пробормотал Лео.

Мне показалось, что у меня в колчане завибрировала Стрела Додоны. Но нет, это я трясся от гнева.

Я всегда презирал рабство. Отчасти из-за того, что Зевс уже дважды превращал меня в смертного и отдавал в рабство людским царям. Самое поэтичное описание того, что я пережил? Это было паршиво.

Но еще в древности мой храм в Дельфах был местом, где рабы обретали свободу. Мои жрецы помогли тысячам страдальцев выкупиться из рабства через ритуал «продажи в веру», после которого я, бог Аполлон, становился новым господином этих людей и отпускал их на волю.

Спустя годы римляне страшно оскорбили меня, превратив мой священный остров Делос в самый крупный невольничий рынок в регионе. И хватило же наглости!

Чтобы исправить положение, я отправил туда армию под предводительством Митридата. В результате погибли двадцать тысяч римлян. Нет, ну правда. Они сами напросились!

В общем, тюрьма Коммода напомнила мне о том, что я больше всего ненавидел в славные дни прошлого.

Мэг подошла к клетке с двумя истощенными мальчиками. Кончиком меча она вырезала круг в стекле и толкнула его внутрь. Упавший круг запрыгал на полу, как огромная прозрачная монета.

Мальчики попытались встать, но у них не получилось. Мэг запрыгнула в камеру, чтобы помочь им.

– Ага, – одобрительно пробормотал Лео.

Он вынул из пояса молоток и подошел к клетке с Охотницей. Жестами попросив ее отойти подальше, он ударил по стеклу. Молоток отскочил, едва не саданув Лео по носу.

Охотница закатила глаза.

– Ладно, мистер Стекло, – Лео отшвырнул молоток. – Хочешь по-плохому? Получай!

Его руки вспыхнули, раскалившись добела. Он прижал пальцы к стеклу, и оно стало гнуться и пузыриться. Через пару секунд на уровне его лица появилась дыра с неровными краями.

– Отлично. Отойди, – сказала девушка с серебристыми волосами.

– Постой, я сделаю ее пошире, – предложил Лео.

– Не нужно.

Она разбежалась, нырнула в дыру и, ловко сделав сальто, приземлилась рядом с нами. Вставая, она схватила выброшенный Лео молоток.

– Еще оружие, – потребовала девушка. – Мне нужно еще оружие.

Да, подумал я, она точно из Охотниц Артемиды.

Лео вытащил несколько инструментов и предложил их девушке:

– Хм, у меня есть отвертка, ножовка и… по-моему, это сырорезка.

Девушка поморщилась:

– Ты что, жестянщик, что ли?

– Для тебя – Господин Жестянщик.

Девушка схватила инструменты:

– Забираю все, – она хмуро посмотрела на меня. – А твой лук?

– Лук я тебе не отдам, – ответил я. – Я Аполлон.

Не ее лице промелькнуло сначала изумление, затем понимание, а после – напускное спокойствие. Я догадался, что бедственное положение Лестера Пападопулоса Охотницам Артемиды было известно.

– Так, – сказала девушка. – Остальные Охотницы уже в пути. Я была ближе всех к Индианаполису. Решила провести предварительную разведку. Как видите, особым успехом она не увенчалась.

– Вообще-то, – заметил я, – несколько минут назад кто-то атаковал главные ворота. Подозреваю, что твои соратницы уже здесь.

Ее глаза потемнели:

– Тогда нам нужно уходить. И поскорее.

Изможденные мальчики с помощью Мэг выбрались из камеры. Вблизи они выглядели еще более жалкими и слабыми, и это только сильнее меня разозлило.

– Нельзя так обращаться с пленниками! – прорычал я.

– О нет, голодом их не морили, – в голосе девушки зазвучали нотки восхищения. – Они объявили голодовку. Отважный поступок… для мальчишек. Кстати, я Хантер Ковальски.

– Охотница по имени Охотница?[26] – нахмурился я.

– Да-да, я слышала это уже миллион раз. Давайте выпустим остальных.

Я не нашел выключателей, чтобы опустить перегородки, но благодаря усилиям Мэг и Лео мы пускай медленно, но все же начали освобождать пленников. Большинство из них оказались людьми или полубогами (их сложно отличить друг от друга), но была и одна драконица. От головы до талии она была весьма себе человеком, но вместо ног у нее извивались два змеиных хвоста.

– Она добрая, – заверила нас Хантер. – Вчера вечером мы с ней сидели в одной камере, пока стражники не развели нас по разным. Ее зовут Сссссара, с пятью «с».

Для меня доводов было достаточно. Мы ее выпустили.

В следующей камере был всего один юноша, по виду профессиональный борец. На нем была только красная с белым набедренная повязка да такого же цвета бусы на шее, но критиковать его наряд было невозможно. Богов часто изображают без одежды, потому что они совершенные создания. Этому пленнику точно так же не было причин скрывать свое тело. Темная блестящая кожа, бритая голова, мускулистые руки и грудь делали его похожим на вырезанного из тика воина, которого оживило мастерство Гефеста. (Я взял себе на заметку как-нибудь предложить Гефесту такой проект.) Его глаза, карие, как древесина тика, были пронзительными и злыми – такими прекрасными бывают только опасные вещи. На правом плече у него был вытатуирован незнакомый мне символ, что-то вроде обоюдоострого топора.

Лео поджег руки, чтобы расплавить стекло, но драконица Сссссара зашипела.

– Только не его, – предупредила она. – Ссссслишком опасссссен.

Лео нахмурился:

– Леди, нам бы пригодились опасные друзья.

– Да, но этот сссссражалссссся за деньги. Он ссссслужил императору. Он здесссссь только потому, что расссссердил Коммода.

Я внимательно посмотрел на Высокого Мрачного Красавца. (Понимаю, что это штамп, но все три эпитета ему идеально подходили.) Мне не хотелось никого здесь бросать, особенно человека, которому так шла набедренная повязка.

– Мы тебя выпустим, – крикнул я сквозь стекло, не уверенный, слышит ли он меня. – Пожалуйста, не убивай нас. Мы враги Коммода – человека, который тебя сюда посадил.

Выражение лица ВМК не изменилось: отчасти сердитое, отчасти надменное, отчасти безразличное. Так выглядит Зевс каждое утро, пока не выпьет смешанного с кофе нектара.

– Лео, – скомандовал я. – Давай!

Вальдес расплавил стекло. ВМК вышел медленно и элегантно, словно торопиться ему было некуда.

– Привет, – сказал я. – Я бессмертный бог Аполлон. А кто ты?

Его голос прогремел грозовыми раскатами:

– Я Джейми.

– Благородное имя, – отметил я. – Достойное короля.

– Аполлон, – позвала Мэг. – Иди сюда.

Она стояла у последней клетки. Конечно, та, которую мы искали, оказалась в последней клетке.

В углу, на знакомом бронзовом чемодане, сидела, сгорбившись, девочка в шерстяном свитере лавандового цвета и зеленых джинсах.

На коленях у нее была миска с тюремной похлебкой, в которую она макала палец и рисовала на стене. Волосы на голове девочки были всклокочены, словно она сама обстригла их садовыми ножницами. Для своего возраста она была высокой – примерно одного роста с Лео, – но по детскому лицу было видно, что ей не больше семи.

– Джорджина, – догадался я.

Лео насупился.

– А почему она сидит на Фестусе? Зачем они бросили его сюда, к ней?

Я не знал ответа, но кивнул Мэг, чтобы она разрезала стекло.

– Я пойду первым, – сказал я и забрался в камеру.

– Джорджи?

Глаза девочки напоминали треснувшие призмы, в которых проносились случайные мысли и кошмары наяву. Я хорошо знал этот взгляд. Я видел много смертных, чей разум не вынес бремени пророчества.

– Аполлон, – она захихикала, словно ее мозг дал протечку. – Ты и мрак. И чья-то смерть, чья-то смерть, чья-то смерть.

24

Веселая наука

Разбрызгай химикаты,

Где захочешь

Джорджина схватила меня за запястье, отчего по руке пробежал неприятный холодок:

– Чья-то смерть.

В списке того, что меня пугает, семилетние девочки, хихикающие, говоря о смерти, стоят на самом верху вместе с рептилиями и говорящим оружием.

Я вспомнил пророческий лимерик, из-за которого мы отправились на запад, – предупреждение о том, что я буду «смерть и дурь проглотить принужден». Очевидно, с такими ужасами и столкнулась Джорджина в пещере Трофония. Мне совершенно не хотелось последовать ее примеру – хотя бы потому, что рисовать тюремной похлебкой я совершенно не умею.

– Да-да, – согласился я. – Поговорим о смерти, когда вернем тебя домой. Меня послали Эмми и Джозефина.

– Домой, – Джорджина произнесла это так, будто ей пришлось выговорить трудное иностранное слово.

Лео не вытерпел. Он забрался в камеру и подошел к нам:

– Привет, Джорджи. Я Лео. У тебя классный чемодан. Можно мне посмотреть?

Джорджина склонила голову набок:

– Моя одежда.

– А… м-м… да, – Лео провел рукой по бирке на комбинезоне. – Он заляпан водой из канализации и пропах гарью, извини. Я постираю.

– Обжигающе горячий, – сказала Джорджина. – Ты. Все это.

– Ну да… – Лео неуверенно улыбнулся. – Девушки часто мне говорят, что я обжигающе горячий. Не волнуйся. Я тебя не подожгу, ничего такого.

Я протянул Джорджине руку:

– Пойдем, дитя. Мы отведем тебя домой.

Она не отказалась от моей помощи. Как только Джорджина встала на ноги, Лео бросился к бронзовому чемодану и начал над ним квохтать.

– Дружище, прости, – бормотал он. – Я не должен был тебя бросать. Вот доставим тебя на Станцию и хорошенько отремонтируем. А потом будет тебе столько соуса табаско и моторного масла, сколько пожелаешь.

Чемодан безмолвствовал. Лео удалось вытащить из него колеса и ручку, чтобы вытянуть его из камеры.

Джорджина вела себя спокойно, пока не увидела Мэг. Заметив ее, она вдруг проявила силу, достойную меня.

– Нет! – она вырвала у меня руку и убежала обратно в клетку.

Я попытался ее успокоить, но она, глядя на Мэг полными ужаса глазами, голосила:

– НЕРОН! НЕРОН!

Мэг, как это с ней уже бывало, сделала каменное лицо, глаза ее совсем потухли.

Хантер Ковальски подбежала ко мне, чтобы помочь с Джорджи.

– Эй, ну-ну-ну, – она погладила девочку по растрепанным волосам. – Все хорошо. Мы друзья.

– Нерон! – снова взвизгнула Джорджина.

Хантер, нахмурившись, посмотрела на Мэг:

– О чем она говорит?

Мэг, уставившись на собственные кеды, пробурчала:

– Я могу уйти.

– Мы все уходим, – упорствовал я. – Джороджи, это Мэг. Она и правда сбежала от Нерона. Но теперь она на нашей стороне.

Я решил не добавлять «Не считая того случая, когда она сдала меня своему отчиму, из-за чего я чуть не умер». Не хотелось усугублять положение.

В теплых объятиях Хантер Джорджи успокоилась. Огромные глаза и дрожащее тельце делали ее похожей на испуганную птичку в ладонях.

– Ты смерть и огонь, – вдруг захихикала она. – Стул! Стул, стул!

– Вот же ж картошка! – выругался я. – Она права. Нам ведь еще нужно найти стул.

Слева от меня вырос Высокий Мрачный Джейми – надвинулся как грозовой фронт.

– Какой еще стул?

– Трон, – пояснил я. – Волшебный. Он нам нужен, чтобы исцелить Джорджи.

По недоуменным взглядам пленников я понял, что они ничего не поняли. И осознал, что не могу заставить их топать через весь дворец в поисках мебели, особенно полумертвых от голода мальчиков и драконицу (которая за неимением ног не смогла бы топать). Джорджи, судя по всему, никуда бы не пошла с Мэг, по крайней мере без воплей.

– Придется разделиться, – решил я. – Лео, ты знаешь обратный путь по туннелю. Проводи наших новых друзей. Надеюсь, стража все еще занята. Мы с Мэг найдем стул.

Лео посмотрел на свой бесценный драконий чемодан, потом на меня и Мэг, затем на пленников:

– Вы с Мэг вдвоем?

– Иди, – сказала Мэг, прячась от взгляда Джорджи. – С нами все будет хорошо.

– А что, если стражники вернутся? – спросил Лео. – Или если мне снова придется сражаться с этой змеюкой?

– Змеюкой? – пророкотал Джейми.

– Прошшшу выбирать ссссслова, – обиделась Сссссара.

Лео вздохнул:

– Я не тебя имел в виду, а… ну, ты увидишь. Может, ты с ней поговоришь и убедишь пропустить нас? – он смерил взглядом Джейми. – А если нет, то ты вполне можешь сделать себе ремень из этого монстра.

Сссссара возмущенно зашипела.

Хантер Ковальски заботливо обняла Джорджи.

– Мы всех отведем в безопасное место, – пообещала она. – Аполлон, Мэг, спасибо. Если увидите императора – сделайте одолжение, отправьте его в Тартар.

– С удовольствием, – сказал я.

В коридоре заревели сирены.

Лео повел наших новых друзей тем путем, которым мы пришли. Хантер вела за руку Джорджину, а Джейми и Сссссара поддерживали истощенных мальчишек.

Как только они завернули за угол, Мэг кинулась к маленькой грядке с чиа. Она закрыла глаза и сосредоточилась. И вдруг за какое-то мгновение – вы бы даже не успели сказать ч-ч-ч-чиа – стебельки начали расти и заполнять коридор, словно зеленый лед, покрывающий пространство с бешеной скоростью. Ростки переплетались, тянулись от потолка к полу, от стены к стене, пока наконец коридор не оказался затянут непролазной зеленой стеной.

– Впечатляет, – сказал я и подумал: «Да, этим путем нам уже не вернуться».

Мэг кивнула:

– Это задержит тех, кто станет преследовать наших друзей. Пошли. Стул вон там.

– Откуда ты знаешь?

Вместо ответа она побежала. Так как из нас двоих крутые способности были именно у нее, я решил последовать за ней.

Сирены по-прежнему ревели, звук терзал мои барабанные перепонки, вонзаясь в них раскаленными спицами. Коридоры заливал красный цвет, в котором мечи Мэг казались кровавыми.

Мы заглянули в ПОХИЩЕННУЮ КАРТИННУЮ ГАЛЕРЕЮ КОММОДА, ИМПЕРАТОРСКОЕ КАФЕ КОММОДА и КОММЕДИЦИНСКИЙ КАБИНЕТ. Волшебных тронов нигде не было.

Наконец Мэг остановилась перед стальной дверью. По крайней мере, мне показалось, что это дверь. У нее не было ручки, замка и видимых петель – просто ровный металлический прямоугольник в стене.

– Он здесь.

– Откуда ты знаешь?

Она скорчила мне рожицу типа «бе-бе-бе». Если скорчишь такую маме, она обычно говорит: «Будешь кривляться, таким и останешься». (Я всегда относился к этому серьезно, ведь божественные матери очень даже могут выполнить свою угрозу.)

– Дурак, это же как с деревьями.

Я моргнул:

– Хочешь сказать, ты привела нас сюда как к роще Додоны?

– Да.

– Ты чувствуешь Трон Мнемозины… потому что он сделан из волшебного дерева?

– Не знаю. Наверное.

Это было круто даже для дочери Деметры. Я не знал, из чего был сделан Трон Мнемозины. Вполне возможно, его вырезали из особого дерева, срубленного в священном лесу. Богам такое нравится. Если так, Мэг могла почувствовать трон. Мне стало интересно, сможет ли она найти мне волшебный обеденный стол, когда я вернусь на Олимп. Мне как раз нужен раскладной, чтобы усадить за него всех девятерых муз на День благодарения.

Мэг попыталась разрезать дверь, как стеклянные перегородки в тюрьме. Но ее меч не оставил даже царапины на металле. Она попыталась просунуть клинок в щель между дверью и стеной. Безрезультатно. Тогда она отошла назад и хмуро уставилась на меня:

– Открой ее.

– Я?! – Я был уверен, что она выбрала меня только потому, что у нее в рабстве был всего один бог. – Я не Гермес! Я даже не Вальдес!

– Попробуй.

Можно подумать, это так просто. Я испробовал все очевидные методы. Толкнул дверь. Пнул ее. Просунул пальцы в щель и попытался поддеть. Развел руки в стороны и выкрикивал волшебные слова «МЕЛЛОН! ШАЗАМ! УЛИЦА СЕЗАМ!». Ничего. На конец я приберег туза в рукаве: напел «Я устала от дверей и замков на пути…» – песню «Это моя любовь» из «Холодного сердца». Но даже это не сработало.

– Невозможно! – воскликнул я. – У этой двери совсем нет музыкального вкуса!

– Будь более божским, – предложила Мэг.

«Если бы я мог стать более божским, – хотелось мне закричать, – то меня бы здесь не было!»

Я стал перебирать все, чему я покровительствовал как бог: стрельба из лука, поэзия, флирт, солнечный свет, музыка, медицина, прорицания, флирт. Ничто из этого не помогло бы открыть дверь из нержавеющей (в полном смысле этого слова) стали.

Постойте-ка…

Я мысленно вернулся в последнюю комнату, которая нам попалась – КОММЕДИЦИНСКИЙ КАБИНЕТ.

– Медицинские препараты.

Мэг посмотрела на меня сквозь мутные стекла «кошечек»:

– Ты хочешь лечить дверь?

– Не совсем. Пошли со мной.

В медицинском кабинете я принялся шарить по шкафчикам, наполняя небольшую картонную коробку вещами, которые могут пригодиться: лента лейкопластыря, шприцы, скальпели, нашатырный спирт, дистиллированная вода, пищевая сода. И наконец…

– Ага! – торжествуя, я поднял пузырек с этикеткой «H_2SO_4» – купоросное масло!

Мэг попятилась от меня:

– Что это?

– Увидишь. – Я схватил кое-какие средства защиты: перчатки, маску, очки – все то, что не понадобилось бы мне, будь я богом. – Вперед, Девочка-Чиа!

– Когда Лео меня так назвал, звучало лучше, – пожаловалась она, но пошла за мной.

Вернувшись к двери, я надел защитные средства и наполнил два шприца: один купоросным маслом, а другой – водой.

– Мэг, отойди.

– Я… ладно.

Я опрыскал дверь купоросным маслом – почувствовав запах, Мэг зажала нос. Дверь задымилась по периметру.

– Что это такое?

– В Средние века, – сказал я, – мы использовали купоросное масло в лечебных целях. Именно поэтому оно оказалось в медицинском кабинете у Коммода. Сейчас мы называем его серной кислотой.

Мэг вздрогнула:

– А она опасна?

– Очень.

– И вы ею лечили?!

– Это были Средние века. Безумное время.

Я поднял второй шприц, наполненный водой:

– Мэг, никогда-никогда не повторяй сама то, что я собираюсь сделать.

Я чувствовал себя глупо, поучая девчонку, которая то и дело рубила золотыми мечами чудовищ, но я пообещал научному парню Биллу Наю[27], что всегда буду помнить о технике безопасности в лабораторных работах.

– А что будет? – спросила она.

Я отступил назад и обрызгал дверь по периметру водой. Кислота тут же стала брызгать в разные стороны и зашипела громче, чем Карфагенская змея. Чтобы ускорить процесс, я спел песню о жаре и коррозии. Я выбрал Фрэнка Оушена[28], потому что перед силой чувств его песен не выстоит ни одна даже самая крепкая преграда.

Дверь застонала, заскрипела и в конце концов упала внутрь комнаты. Перед нами в клубящейся дымке открылся пустой дверной проем.

– Ого! – воскликнула Мэг.

Наверное, это была самая высокая похвала, которую я когда-либо от нее получал.

Я указал на коробку с медикаментами у ее ног:

– Подай, пожалуйста, соду.

Я щедро посыпал порошком дверную коробку, чтобы нейтрализовать действие кислоты. Меня так и распирало от гордости за мою изобретательность, поэтому я не мог сдержать довольной улыбки. Я надеялся, что Афина все видела, потому что: МУДРОСТЬ, ДЕТКА! И я проявил ее с куда большим стилем, чем Сероглазая Старушка.

Отвесив эффектный поклон, я сказал Мэг:

– После вас, Девочка-Чиа!

– Ты и правда способен принести пользу, – заметила она.

– Обязательно надо было испортить мой триумф, да?

Внутри, в кладовой площадью около двадцати футов, находился лишь один предмет. Трон Мнемозины с трудом можно было назвать троном. Это был стул с прямой спинкой, сделанный из шлифованной белой березы, единственным украшением которого служило вырезанное на его спинке изображение горы. Ох, Мнемозина! Дай мне нормальный золотой трон, инкрустированный вечно пламенеющими рубинами! Увы, не каждое божество знает, что такое настоящий шик.

И все же от простоты стула мне было не по себе. Я знал, что многие ужасные, обладающие силой предметы часто недооценивают из-за их непритязательного внешнего вида. Молнии Зевса? Они не кажутся грозными, пока отец не начнет их метать. Трезубец Посейдона? Я вас умоляю! Он же никогда его не чистит от водорослей и мха! А платье, в котором Елена Троянская выходила замуж за Менелая? О боги, просто тряпка. Я говорил ей: «Подруга, ты, наверное, шутишь. Тебе такой вырез совсем не идет!» Но когда Елена его надела – это было что-то невероятное!

– Что это за гора? – прервала мои размышления Мэг. – Олимп?

– Вообще-то нет. Думаю, это гора Пиэр, где богиня Мнемозина родила девять муз.

Мэг поморщилась:

– Сразу девять? Наверное, было больно.

Я никогда не думал об этом. Мнемозина была богиней памяти, ее сознание хранило каждое мгновение ее вечного существования, поэтому странно, что она захотела изобразить на своем троне напоминание о собственных родах.

– Как бы то ни было, – сказал я, – мы задержались тут слишком долго. Пора забирать стул.

Из лейкопластыря я сделал лямки, превратив стул в импровизированный рюкзак. Кто сказал, что Лео единственный умелец в нашей команде?

– Мэг, – попросил я, – пока я занят, набери в шприцы нашатырного спирта.

– Зачем?

– На всякий случай. Будь добра.

Лейкопластырь – незаменимая вещь. Вскоре у каждого из нас были бандольеры с наполненными нашатырем шприцами, а у меня за спиной разместился стул. Трон оказался легким, что меня порадовало, ведь он теперь болтался рядом с моими укулеле, луком и колчаном. Забавы ради я засунул в свой бандольер еще пару скальпелей. Оставалось прибавить к этому большой барабан и булавы для жонглирования – и получился бы человек-оркестр.

В коридоре я замешкался. В одну сторону шел длинный, футов сто, коридор, сворачивающий налево. Сирены успокоились, но из-за поворота доносились звуки, похожие то ли на шум океана, то ли на крики толпы. На стене плясали разноцветные блики. Даже смотреть в ту сторону было страшновато.

Единственное, что нам оставалось – вернуться назад к Мемориальной стене чиа, возведенной Мэг Маккаффри.

– Самый короткий путь, – сказал я. – Похоже, нам придется идти той же дорогой, по которой мы пришли.

Мэг стояла как зачарованная, прислушиваясь к отдаленному шуму:

– Там… что-то есть. Нужно проверить.

– Нет, пожалуйста! – взмолился я. – Мы спасли пленников. Нашли Фестуса. Забрали себе симпатичный стульчик. Отработали полноценный рабочий день любого героя!

Мэг выпрямилась.

– Там что-то важное, – упорствовала она.

Превратив кольца в мечи, она направилась прямо к странным огням в конце коридора.

– Я тебя ненавижу, – проворчал я.

Закинув на спину волшебный стул, я побежал за ней – и, завернув за угол, оказался прямо на большой залитой светом арене.

25

Злобные птицы

Бьют шипастыми ногами

Умираю! Больно!

Концерты на стадионах не были мне в новинку.

В древности я дал дюжину представлений в эфесском амфитеатре – и каждый раз был аншлаг. Девушки в исступлении бросали в меня свои strophiae[29]. Юноши падали в обморок от восторга. В 1965 году я пел вместе с «Битлз» на стадионе «Шей», хотя Пол так и не согласился включить мне микрофон. В записи песни «Каждая хочет быть моей крошкой» даже не слышно моего голоса.

И несмотря на все это, арена императора меня ошеломила.

Выскочив из коридора, я на миг ослеп от света. Зрители закричали и захлопали в ладоши.

Когда глаза привыкли к яркому освещению, я понял, что мы стоим на пятидесятиярдовой линии[30] профессионального футбольного стадиона. Поле было необычным. Вокруг него шли три полосы гоночного трека. В искусственное покрытие поля словно в большую игольницу были воткнуты железные стойки, к которым цепями были прикованы разные звери. Вокруг одного из столбов кружили, словно жуткая карусель, шесть боевых страусов. У другого рычали и жмурились от света три льва. У третьего, покачиваясь, стояла слониха, которую совершенно не радовало, что на нее напялили шипастую кольчугу и огромный шлем команды «Индианапольские Жеребцы».

Я нехотя поднял глаза на трибуны. В море синих кресел была занята только дальняя зона слева, но зрители были полны энтузиазма. Германцы били копьями по своим щитам. Полубоги из Императорского Дома Коммода хохотали и выкрикивали оскорбления (которые я повторять не буду) в адрес моей божественной персоны. Киноцефалы – племя волчеголовых людей – выли и рвали свои сувенирные футболки с символикой «Индианапольских Жеребцов». Ряды блеммий степенно хлопали, бросая недоуменные взгляды на беснующихся соседей. И конечно, целый сектор занимали дикие кентавры. Сказать по правде, нельзя устроить спортивное состязание или кровавое побоище так, чтобы они об этом не прознали. Они дули в вувузелы, шумели гудками, толкались и лягались, расплескивая газировку из банок, по две штуки прикрепленных к шапке каждого из них.

Посреди зрительской толпы сверкала императорская ложа, увешанная пурпурными и золотыми флагами, совершенно не сочетавшимися с бело-синей атрибутикой «Жеребцов». Вокруг трона стоял суровый караул из германцев и смертных наемников, вооруженных снайперскими винтовками. Не ясно, что видели наемники сквозь туман, но скорее всего, их обучили работать в магической обстановке. Они стояли совершенно невозмутимо, не снимая пальцев со спусковых крючков. Я не сомневался, что они убьют нас по первому слову Коммода и мы будем не в силах противостоять им.

Коммод встал с трона. На нем были белые с пурпуром одежды и золотой лавровый венок, как и положено императору, но из-под складок тоги проглядывал золотистый гоночный комбинезон. Из-за косматой бороды Коммод больше походил на галльского вождя, чем на римлянина, хотя ни один галл не мог бы похвастаться такой ослепительной белизной зубов.

– Наконец-то! – его властный голос, усиленный огромными динамиками над полем, прогремел над стадионом. – Добро пожаловать, Аполлон!

Зрители закричали и засвистели. На экранах, установленных вдоль верхнего ряда, засверкали фейерверки и вспыхнула надпись «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, АПОЛЛОН!». Лопнули мешки с конфетти, прикрепленные к балкам высоко под потолком из гофрированной стали, и вокруг флагов чемпионата закружился вихрь из пурпурных и золотых блесток.

Какая ирония! Именно о таком приеме я и мечтал. А теперь мне хотелось лишь ускользнуть обратно в коридор и исчезнуть. Но, естественно, вход, через который мы пришли, исчез, и на его месте теперь была шлакобетонная стена.

Я присел и как можно незаметнее надавил на рычажок железного браслета. Крылышки из него не выпрыгнули, а значит, это был тот самый рычаг, который отправлял сигнал тревоги. Если повезет, Джо и Эмми поймут, что мы в беде, и отследят наше местоположение, хотя я все еще не понимал, чем они смогут нам помочь. Что ж, они хотя бы узнают, где искать наши тела.

Мэг ушла в себя, словно отгородившись от шума и зрительских взглядов невидимыми жалюзи. На мгновение я засомневался, не предала ли она меня снова, заманив прямо в лапы к Триумвирату.

Нет. Я отказывался в это верить. И все же… почему она настаивала, чтобы мы пришли сюда?

Коммод ждал, пока рев толпы утихнет. Боевые страусы рвались со своих цепей. Львы рычали. Слониха мотала головой, словно пытаясь стряхнуть с себя дурацкий шлем.

– Мэг, – сказал я, стараясь унять свой страх. – Почему ты… Почему мы?..

Выражение ее лица было таким же загадочным, как у полубогов из Лагеря полукровок, привлеченных в рощу Додоны таинственными голосами.

– Что-то, – пробормотала она. – Здесь что-то есть.

Это было жуткое преуменьшение. Здесь было много всего! И большинство из этого хотело нас убить.

На экранах снова вспыхнули фейерверки и дурацкие надписи вроде «ОБОРОНА!» и «ДАВАЙТЕ ПОШУМИМ!». И реклама энергетических напитков. У меня чуть кровь из глаз не пошла.

Коммод улыбнулся мне:

– Мне пришлось поторопить события, мой добрый друг. Это просто генеральная репетиция, но раз уж ты здесь, я в срочном порядке организовал кое-какие сюрпризы. Завтра, после того как я сровняю с землей Станцию, мы повторим все представление уже с полным залом. Постарайся сегодня остаться в живых, но не стесняйся – страдай сколько захочешь. А ты, Мэг… – его цоканье эхом прокатилось по стадиону. – Твой отчим очень сильно разочарован. Ты скоро сама узнаешь, насколько сильно.

Мэг подняла один из мечей и указала им на императорскую ложу. Я ждал, что она выдаст в ответ что-нибудь уничижительное, вроде «Ты тупой», но, похоже, этот жест и был ее ответом. Я снова вспомнил кошмарную сцену в Колизее, когда Коммод кидал в сенаторов страусиными головами и указывал на них мечом: «Вы следующие». Но ведь Мэг не могла об этом знать… правда?

Улыбка Коммода дрогнула. Он взял в руки лист с текстом:

– Итак, программа шоу! Сначала под дулами автоматов в зал стройно входят жители Индианаполиса и занимают свои места. Я скажу несколько слов, поблагодарю их за то, что пришли, и объявлю, что их город отныне называется Коммодианаполис.

Зрители закричали и затопали ногами. Раздался одинокий гудок.

– Да-да, – отмахнулся Коммод. – Затем я отправляю в город армию блеммий, которые разобьют по бутылке шампанского о каждое здание. На всех улицах развернут мои знамена. Все тела, привезенные со Станции, подвесим на веревках вон туда, – он указал на потолок, – и после этого начнется самое веселое! – Он отбросил листок. – Ты даже не представляешь, Аполлон, с каким нетерпением я этого жду! Ты ведь понимаешь, что все это было предопределено? Дух Трофония недвусмысленно дал понять об этом.

У меня из горла вырвался звук вувузелы:

– Ты советовался с Темным оракулом?!

Я не был уверен, что он услышал меня с такого расстояния, но император засмеялся:

– Ну конечно, дорогой мой! Правда, не лично. Для таких дел у меня есть слуги. Но ответ Трофония был вполне определенным: только когда я уничтожу Станцию и принесу тебя в жертву на играх, я смогу переименовать этот город и править Средним Западом как бог-император!

Два прожектора направили лучи на Коммода. Он сорвал с себя тогу и остался в сшитом из шкуры Немейского льва гоночном комбинезоне, на груди и рукавах которого красовались ярлыки корпоративных спонсоров.

Император повернулся кругом, демонстрируя свой наряд, на что зрители отреагировали восторженным уханьем и аханьем.

– Нравится? – спросил он. – Я хорошо изучил свой новый город. Мои друзья-императоры считают, что здесь скучно. Но я докажу им, что это не так! Я устрою лучший Гладиаторский чемпионат Инди-Колт-500-Дабл!

Мне лично показалось, что над названием Коммоду следовало еще поработать, но зрители бесновались от восторга.

А затем все произошло одновременно. Из динамиков грянула музыка кантри, возможно, это был Джейсон Алдин[31], но помехи и эхо были такими, что, даже обладая моим чутким слухом, сложно было сказать наверняка. В дальней части стадиона в стене у гоночного трека открылись ворота. Три болида «Формулы-1» – красный, желтый и синий, словно из детского игрушечного набора – с ревом выехали на трассу.

Цепи, которыми были прикованы животные на поле, отсоединились от их ошейников. Дикие кентавры принялись кидать фрукты с трибун и дуть в вувузелы. Откуда-то из-за императорской ложи выстрелили пушки, и, перелетев через ворота, на поле приземлилась дюжина гладиаторов. Некоторые, ловко прокатившись по земле, тут же вскочили на ноги. Другие грохнулись на газон как комки в доспехах и больше не двигались.

Болиды взревели и помчались по треку, и нам с Мэг пришлось выйти на поле, чтобы не попасть под колеса. Гладиаторы и звери кинулись друг на друга, молотя кулаками и когтями, и на поле началось жуткое подобие фильма «В ритме Нашвилла»[32]. А затем, без какой-либо на то причины, из сетки, подвешенной под огромным монитором, в самую середину поля посыпались сотни баскетбольных мячей.

Даже по меркам Коммода зрелище было полной безвкусицей и мешаниной, но я сомневался, что проживу достаточно долго, чтобы написать разгромную рецензию. Адреналин бил мое тело как напряжение в 220 вольт. Мэг с криком бросилась на ближайшего страуса. Я не придумал ничего лучше, чем побежать за ней с Троном Мнемозины и тридцатью фунтами другого барахла за спиной.

Все шесть страусов кинулись на нас. Может, это звучит не так устрашающе, как Карфагенская змея или бронзовый колосс, но страусы могут бегать со скоростью сорок миль в час. Они клацали железными зубами, шлемы с пиками болтались из стороны в сторону, а обмотанные колючей проволокой ноги грохотали по полю как смертоносный лес из уродливых новогодних елок розового цвета.

Я наложил стрелу на тетиву, но даже обладай я мастерством Коммода, мне вряд ли удалось бы обезглавить всех шестерых птиц прежде, чем они бы нас разорвали. Я сомневался, что даже Мэг, вооруженная огромными мечами, сможет справиться с таким количеством.

Я тут же сложил про себя предсмертное хайку: Злобные птицы / Бьют шипастыми ногами / Умираю! Больно!

Скажу в свое оправдание, что времени на исправления особо не было.

Так что же нас спасло? Баскетбольные мячи ex machina. Видимо, над нами рассыпалась еще одна связка или какие-то из прошлых мячей застряли в сетке. Двадцать или тридцать штук посыпались на нас, так что страусам пришлось убегать и уворачиваться. Один бедняга наступил на мяч и грохнулся вниз головой, уткнувшись заточенным клювом в газон. Два его собрата споткнулись об него, и на этом месте тут же образовалась куча из перьев, ног и колючей проволоки.

– Давай! – крикнула мне Мэг.

Вместо того чтобы сражаться со страусами, она схватила одного за шею и взлетела ему на спину, каким-то образом умудрившись остаться в живых. Она помчалась вперед, разя мечами монстров и гладиаторов.

Неплохо – но как я должен был за ней успевать? К тому же теперь мой план – прятаться у нее за спиной – лишился всякого смысла. Эгоистичная девчонка.

Я поразил стрелой ближайшего врага – циклопа, который бежал ко мне, размахивая дубиной. Понятия не имею, откуда он взялся, но я отправил его в Тартар, где ему самое место.

Я увернулся от огнедышащей лошади, запустил баскетбольный мяч в живот гладиатору, избежал столкновения со львом, который гнался за вкусненьким страусом. (И все это, заметьте, я проделал со стулом на спине!)

Мэг верхом на смертоносной птице неслась прямо к императорской ложе, сметая на своем пути все преграды. Я понял ее намерение – убить Коммода. Я ковылял за ней так быстро, как мог, но голова у меня разрывалась от музыки кантри, улюлюканья толпы и рева болидов «Формулы-1», набирающих скорость на треке.

На меня ринулась стая волчеголовых воинов: их было слишком много, и они были слишком близко, чтобы я мог перестрелять их из лука. Я сорвал с себя бандольер со шприцами и прыснул нашатырем в их волчьи морды. Они закричали, выцарапывая себе глаза, и начали рассыпаться в прах. Многие стражи Олимпа знают, что нашатырный спирт отлично выводит монстров и другие загрязнения.

Я пробил себе дорогу к единственному островку спокойствия на поле – к слонихе.

Ей явно не хотелось ни на кого нападать. А из-за ее размера и прочной кольчуги никто из других бойцов не имел большого желания к ней приближаться. А может, заметив на ней шлем «Жеребцов», они просто решили не связываться с хозяевами поля.

Она казалась такой печальной и подавленной, что меня потянуло к ней как к родственной душе.

Я достал боевой укулеле и наиграл песню о слонах – «Пахидерм, идущий на юг» группы «Праймус». В ней грустное и запоминающееся вступление – прекрасный вариант для соло на укулеле.

– Великая слониха, – напел я, подходя к ней. – Можно я поеду на тебе?

Она посмотрела на меня, моргнув карими глазами, вздохнула, словно говоря «Делай что хочешь, Аполлон. Они надели на меня этот дурацкий шлем. Теперь мне все равно».

Мое пение грубо прервал гладиатор с трезубцем. Я врезал ему по лицу боевым укулеле. Затем по передней ноге слонихи я забрался к ней на спину. В последний раз я проделывал такое, когда бог грозы Индра потащил меня среди ночи искать виндалу[33], но полагаю, что однажды научившись ездить на слоне, ты уже никогда не разучишься.

Мэг уже была на двадцатиярдовой линии, она неслась на страусе к императору, оставляя за собой стонущих гладиаторов и пепел от поверженных монстров.

Коммод весело захлопал в ладоши:

– Умница, Мэг! Я бы с радостью с тобой сразился, но ВЕРНЕМСЯ К ЭТОМУ ПОЗЖЕ!

Музыка внезапно прекратилась. Гладиаторы замерли посреди битвы. Болиды остановились. Даже страус Мэг встал на поле и оглянулся, удивляясь тому, что вдруг стало так тихо.

Из динамиков зазвучала, нагнетая обстановку, барабанная дробь.

– Мэг Маккаффри! – объявил Коммод голосом телеведущего. – У нас есть для тебя особый сюрприз – прямо из Нью-Йорка прибыл кое-кто, кого ты знаешь! Сможешь ли ты спасти его от пламени?

Лучи прожектора высветили пространство над очковой зоной, прямо над воротами. Мои внутренности обдало жаром, как после порции виндалу. Теперь я понял, что чувствовала Мэг – это странное нечто, манившее ее на стадион. На длинной цепи, прикрепленной к потолочным балкам, извиваясь и пытаясь разорвать путы, висел особый сюрприз императора – верный соратник Мэг карпос Персик.

26

Снимаю шляпу перед

Великолепной слонихой

Будем дружить, лады?

Я наложил стрелу на тетиву и выстрелил в цепь.

В большинстве случаев моим первым порывом было стрелять. И обычно это оказывалось правильным. (Если не считать того раза, когда Гермес ворвался ко мне в уборную без стука. И да, я всегда держу лук под рукой, когда сижу на унитазе. А что такого?)

Но на этот раз мысль была неудачной. Персик так вертелся и качался, что стрела пролетела мимо цели и поразила какую-то блеммию на трибунах.

– Стой! – завопила Мэг. – Ты попадешь в Персика!

Император рассмеялся:

– Будет жаль, ведь ему предстоит сгореть заживо!

Коммод выпрыгнул из своей ложи и приземлился на гоночный трек. Мэг занесла меч, приготовившись к нападению, но наемники на трибунах подняли винтовки. Не важно, что снайперы были от меня в пятидесяти ярдах, ведь у них на мушке был кое-кто столь же важный, как… ну да, как я. У меня на груди задрожала стайка красных лазерных точек.

– Спокойно, Мэг, – проговорил император, указывая на меня. – Моя игра – мои правила. Если ты, конечно, не хочешь лишиться обоих друзей на генеральной репетиции.

Мэг подняла один меч, затем другой, взвешивая их как «за» и «против». Она была слишком далеко, и я не мог разглядеть ее лица, но чувствовал ее мучения. Как же часто мне приходилось стоять перед подобным выбором! Кого уничтожить: троянцев или греков? Заигрывать ли мне с Охотницами сестры, которые могут отвесить пощечину, или с Бритомартидой, которая может и взорвать? Такие решения многое говорят о нас.

Пока Мэг мучилась выбором, механики в тогах выкатили на трек еще один болид – ярко-пурпурную машину с цифрой «1» на капоте. Из крыши у нее торчал тонкий стержень высотой около двадцати футов, наверху которого было что-то намотано.

Моей первой мыслью было: зачем Коммоду понадобилась такая большая антенна? Затем я снова взглянул на болтающегося в воздухе карпоса. В свете прожекторов Персик блестел, как будто был вымазан в жире. К ногам его, обычно босым, сейчас были привязаны куски крупной наждачной бумаги, как та, что бывает с боков спичечного коробка.

Внутри у меня все сжалось. Антенна на машине была никакой не антенной. Это была гигантская спичка, длины которой как раз хватило бы, чтобы чиркнуть о ноги Персика.

– После того как я сяду в машину, – объявил Коммод, – мои наемники не станут вмешиваться. Мэг, можешь попробовать остановить меня любым способом! Я проеду один круг, подожгу твоего друга, а затем вернусь обратно и раздавлю вас с Аполлоном. Как я понял, это называется круг почета!

Толпа радостно заревела. Коммод запрыгнул в машину. Его механики кинулись врассыпную, и болид рванулся с места в облаке дыма.

Сердце у меня в груди медленно качало кровь, вязкую, как оливковое масло холодного отжима. Сколько времени нужно машине, чтобы проехать полный круг? Какие-то секунды. Я подозревал, что пробить ветровое стекло болида стрелой у меня не получится. Коммод не дал бы мне такого шанса. У меня не было времени даже на то, чтобы сыграть достойный рифф на укулеле.

Тем временем Мэг подвела своего страуса к тому месту, над которым качался карпос. Она забралась на спину птице (задачка не из легких) и тянулась изо всех сил, но Персик был слишком высоко.

– Превратись во фрукт! – крикнула ему Мэг. – Исчезни!

– Персики! – взвыл Персик, что, по всей видимости, значило: «Думаешь, я бы так не сделал, если бы мог?»

Наверное, веревки какими-то чарами не давали карпосу изменить форму, вынуждая его оставаться в нынешнем облике. Все в точности как со мной, ведь мою прекрасную божественную сущность Зевс втиснул в жалкое тело Лестера Пападопулоса. Впервые в жизни я почувствовал родство с демоническим младенцем в подгузнике.

Коммод уже проехал половину пути. Он мог бы двигаться быстрее, но то и дело сворачивал, чтобы помахать в камеру. Остальные болиды остановились, пропуская его, и я недоумевал: знают ли водители, в чем смысл гонок?

Мэг спрыгнула со спины страуса, схватилась за перекладину ворот и начала карабкаться вверх, но я понимал, что она не успеет помочь карпосу.

Пурпурная машина повернула к очковой зоне. Если Коммод ускорится на финишной прямой, все будет кончено. Если бы я только мог перегородить ему путь чем-то большим и тяжелым!

«Погодите-ка! – промелькнуло в моем гениальном мозгу. – Я ведь сижу на слоне».

У основания здоровенного шлема было выгравировано «ЛИВИЯ». Я предположил, что это имя слонихи.

Наклонившись вперед, я спросил:

– Ливия, дорогая, не желаешь ли растоптать императора?

Она затрубила, впервые проявляя энтузиазм. Я знал, что слоны умные, но ее желание помочь удивило меня. Что-то мне подсказывало, что Коммод ужасно с ней обращался и теперь она хотела его смерти. Это, по крайней мере, объединяло нас с ней.

Ливия побежала к треку, расталкивая других животных и сметая гладиаторов с пути хоботом.

– Хорошая слониха! – кричал я. – Великолепная слониха!

Трон Памяти подскакивал у меня за спиной, грозя вот-вот вырваться из петель. Я истратил все стрелы (кроме дурацкой говорящей) на боевых страусов, огнедышащих лошадей, циклопов и киноцефалов. Поэтому я схватил боевой укулеле и заиграл сигнал «К АТАКЕ»!

Ливия мчалась по центру трассы навстречу пурпурному болиду. Коммод вел машину прямо на нас, его улыбающееся лицо было на всех мониторах стадиона. Перспектива лобового столкновения его, похоже, обрадовала.

А меня не очень. Убить Коммода было не так-то просто. А меня и мою слониху – вполне, к тому же я не знал, насколько прочна кольчуга Ливии. Я надеялся, что мы заставим Коммода съехать с дороги, но я должен был понимать, что он ни за что не свернет первым. На нем не было шлема, ветер что есть силы трепал его волосы, и казалось, что золотой лавр на его голове загорелся.

Не было шлема…

Я вытащил скальпель из бандольера. Наклонившись вперед, я просунул его под ремень, удерживающий шлем на голове, к Ливии. Ремень тут же лопнул. Слава богам за дешевые пластмассовые товары!

– Ливия, бросай его! – скомандовал я.

Великолепная слониха поняла.

Мчась вперед на полной скорости, она подняла хобот, подцепила шлем за маску и швырнула его словно джентльмен шляпу, которую он снял в приветственном жесте… если бы шляпу разрешалось швырять вперед как смертоносный снаряд.

Коммод свернул. Огромный белый шлем отскочил от его ветрового стекла, но дело было сделано. Пурпурный «Номер Один» вылетел на поле под невероятным углом, завалился набок и перевернулся три раза, сбив при этом группу страусов и пару злосчастных гладиаторов.

– Оооооо!

Зрители вскочили со своих мест. Музыка смолкла. Оставшиеся гладиаторы отошли к краю поля, глазея на перевернутый императорский болид.

От шасси валил дым. Колеса крутились, разбрасывая вокруг ошметки покрышек.

Мне хотелось верить, что в молчании зрителей кроется надежда. Может быть, их заветное желание было таким же, как и у меня: чтобы Коммод не появился из-под обломков, чтобы он превратился в царственную лепешку на сорокадвухъярдовой линии на искусственном газоне.

Увы, дымящаяся фигура выбралась из-под обломков. Борода Коммода тлела. Его лицо и руки были черными от сажи. Он встал, все так же улыбаясь, и потянулся, словно только что отлично выспался.

– Неплохо, Аполлон! – Он схватил разбитую машину за шасси и поднял ее над головой. – Но так меня не убьешь!

Он отбросил машину, расплющив незадачливого циклопа.

Зрители одобрительно завопили и затопали ногами.

– ОЧИСТИТЬ ПОЛЕ! – крикнул император.

Тут же десятки дрессировщиков, медиков и собирателей мячей высыпали на газон. Выжившие гладиаторы сникли, как будто осознали: ни один смертный бой не сравнится с тем, что сейчас совершил Коммод.

Пока император раздавал приказы, я посмотрел в сторону очковой зоны. Каким-то образом Мэг удалось вскарабкаться на ворота. Она прыгнула на Персика и схватила его за ноги, что вызвало у карпоса визги и ругань. На секунду они повисли на цепи вдвоем. Затем Мэг вскарабкалась по телу своего друга, превратила одно из колец в меч и перебила цепь. Они пролетели двадцать футов и плюхнулись на землю. К счастью, Персик послужил Мэг подушкой. Вспомнив, насколько персики мягкие и упругие, я решил, что с Мэг все будет в порядке.

– Что ж! – Коммод направился ко мне. Он немного прихрамывал на правую ногу, но если она и болела, то виду он не подавал. – Отличная получилась репетиция. Завтра будет больше смертей, включая твою, конечно. Мы кое-что изменим в боевой части. Может, добавить гоночных машин или баскетбольных мячей? Ливия, ах ты шалунья! – он погрозил пальцем моей толстокожей скакунье. – Такого пыла я и ждал! Если бы ты проявила такое рвение на прошлых играх, мне бы не пришлось убивать Клавдия.

Ливия затопала ногами и затрубила. Я погладил ее по голове, пытаясь успокоить, но почувствовал ее душевную боль.

– Клавдий был твоей парой, – догадался я. – А Коммод его убил.

Император пожал плечами:

– Я ее предупреждал: играй по моим правилам, а то будет хуже. Но слоны такие упрямые! Они большие, сильные и привыкли добиваться своего – почти как боги. И все же, – он подмигнул мне, – удивительно, чего можно добиться с помощью небольшого наказания.

Ливия опять затопала ногами. Я знал, что она хочет броситься на него, но после того, как Коммод швырнул болид, стало ясно: покалечить Ливию ему ничего не стоит.

– Мы убьем его, – прошептал я ей. – Подожди немного.

– Да, подожди до завтра, – согласился Коммод. – Тогда снова сможете делать что хотите. Пока же… а вот и мои стражи, они проводят вас в камеры.

На поле выбежал отряд германцев под предводительством Литиерса.

На лице у Кукурузника красовался новый уродливый синяк, формой удивительно похожий на отпечаток страусиной лапы. Это меня порадовало. Свежие раны у него на руках сочились кровью, а штанины были изрезаны в лохмотья. Разрезы на ткани, судя по размерам, были оставлены стрелами для охоты на мелкую дичь, словно Охотницы играли со своей мишенью, стараясь изничтожить его штаны. Это порадовало меня еще больше. Я бы добавил еще одну рану от стрелы в коллекцию Литиерса – желательно прямо в центре груди, – но в моем колчане осталась лишь Стрела Додоны. А сегодня мне хватило театральности и без плохих шекспировских диалогов.

– Мой повелитель, – неловко поклонился Литиерс.

Мы с Коммодом хором ответили:

– Да?

По-моему, я, сидящий на слонихе, одетой в кольчугу, больше походил на повелителя, но Литиерс, посмотрев на меня, лишь усмехнулся.

– Мой повелитель Коммод, – уточнил он, – мы дали отпор врагам у главных ворот.

– Как раз вовремя, – проворчал император.

– Это были Охотницы Артемиды, ваше величество.

– Ясно. – Сообщение не особенно впечатлило императора. – Вы их всех убили?

– Нет… – Литиерс сглотнул. – Нет, мой господин. Они атаковали с разных позиций и, отступая, заманили нас в несколько ловушек. Мы потеряли лишь десять человек, но…

– Вы потеряли десятерых, – проговорил Коммод, изучая свои испачканные сажей ногти. – А скольких Охотниц вы убили?

Литиерс попятился. Вены на его шее пульсировали:

– Я… я не уверен. Мы не нашли тел.

– Значит, ты не можешь подтвердить их смерть, – Коммод посмотрел на меня: – Что посоветуешь, Аполлон? Может, мне подождать и все обдумать? Подумать о последствиях? Может быть, сказать моему префекту Литиерсу, чтобы он не переживал? Что он со всем справится? Что С НИМ ВСЕГДА БУДЕТ МОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ? – последние слова он прокричал, а эхо разнесло их по всему стадиону. Даже дикие кентавры на трибунах затихли. – Нет, – сказал ровным голосом Коммод. – Аларик, где ты?

Один из германцев выступил вперед:

– Ваше величество?

– Возьми Аполлона и Мэг Маккаффри под стражу. Проследи, чтобы им достались хорошие камеры. Отнеси Трон Мнемозины обратно в хранилище. Слониху и карпоса убей. Что же еще? Ах да, – он вынул из ботинка охотничий нож. – Подержи Литиерса, я перережу ему горло. Пора назначить нового префекта.

Но не успел Аларик исполнить приказы, как крыша над стадионом взорвалась.

27

Снеси мне крышу

Кличь красоток с лебедками

И линяем отсюда

Да, я сказал «взорвалась». Но если быть точнее, то крыша прогнулась внутрь, как это бывает с крышами, когда в них врезается бронзовый дракон. Балки покорежило. Крепежи поотлетали. Листы рифленого железа, ухнув, согнулись с таким звуком, будто над нами столкнулись авиалайнеры.

Сквозь дыру в потолке на поле обрушился Фестус, развернувший крылья, чтобы замедлить снижение. Похоже, пребывание в форме чемодана ему не повредило, но, увидев, как он опалил публику на трибунах, я решил, что проснулся он в плохом настроении.

Дикие кентавры бросились врассыпную, топча смертных наемников и германцев. Блеммии вежливо аплодировали, вероятно считая, что дракон был частью шоу, пока волна пламени не испепелила их. Фестус устроил собственный – огненный – круг почета, поджигая машины, а на арену с крыши спустилась на серебристых тросах, словно стая пауков, дюжина Охотниц Артемиды. (Я всегда считал пауков очаровательными, что бы там ни думала о них Афина. По мне, так она просто завидует, что у них такие симпатичные мордашки. БУМ!)

Остальные Охотницы остались на крыше, натянули тетивы и открыли огонь на подавление, прикрывая спускавшихся по тросам сестер. Едва коснувшись газона, альпинистки выхватили луки, мечи и кинжалы и ринулись в бой.

Аларик и большая часть германцев императора бросились им навстречу.

У ворот Мэг Маккаффри лихорадочно пыталась снять с Персика веревки. Рядом с ней приземлились две Охотницы. Усиленно жестикулируя, они начали объяснять ей что-то вроде «Привет, мы твои друзья. Ты в смертельной опасности. Идем с нами».

Взволнованная Мэг посмотрела через поле в мою сторону.

Я крикнул:

– ИДИ!

Мэг подчинилась, и Охотницы, обхватив ее с Персиком, хлопнули по какому-то механизму у себя на ремнях и взлетели вверх на тросах, словно закон притяжения был им не писан.

Лебедки с электрическим приводом, подумал я, отличный аксессуар. Если выживу, посоветую Охотницам Артемиды сделать себе футболки с надписью «КРАСОТКИ С ЛЕБЕДКАМИ». Уверен, им понравится эта идея.

Ближайшие Охотницы кинулись ко мне, пробивая себе путь сквозь германцев. Одна из них показалась мне знакомой: у нее были непослушные черные волосы и ярко-голубые глаза. Вместо серой камуфляжной одежды, которую носили последовательницы Артемиды, на ней были джинсы и черная кожаная куртка, увешанная булавками и нашивками «Рамоунс» и «Дэд Кеннедиз»[34]. На лбу сверкала серебряная диадема. В одной руке у Охотницы был щит с жуткой физиономией Медузы – как я подозревал, не настоящий, иначе я бы уже превратился в камень, но достаточно хорошая копия, от которой даже германцы съеживались от страха и отступали.

У меня в памяти всплыло имя девушки: Талия Грейс. Помощница Артемиды, предводительница Охотниц лично пришла мне на помощь.

– Спасите Аполлона! – крикнула она.

Я воспрял духом.

«Да, спасибо! – хотелось мне прокричать. – НАКОНЕЦ-ТО кто-то верно расставил приоритеты!»

На мгновение мне показалось, что порядок в мире восстановлен.

Коммод раздраженно вздохнул:

– Это не входило в программу игр. – Он оглянулся, видимо лишь сейчас заметив, что рядом с ним остались только два стражника и Литиерс. – Литиерс, давай туда! – рявкнул он. – Задержи их, пока я буду переодеваться. Нельзя же сражаться в гоночном комбинезоне. Это просто смешно!

У Лита задергался глаз:

– Ваше величество… вы ведь хотели освободить меня от должности. Лишив меня жизни!

– Ах да, точно. Что ж, тогда пожертвуй собой! Докажи, что ты, в отличие от своего идиота-папаши, хоть на что-то способен! Честно говоря, хотя Мидас и умел прикосновением превращать вещи в золото, толку от него все равно не было никакого. И ты ничем не лучше!

Кожа вокруг синяка, оставленного на лице Литиерса страусом, покраснела, словно птица все еще топталась у него на голове.

– Ваше величество, при всем уважении…

Рука Коммода метнулась со скоростью гремучей змеи и вцепилась в глотку воину.

– Уважение?! – прошипел император. – Ты говоришь мне об уважении?!

Оставшихся императорских стражей поразили стрелы. Оба германца упали на землю с новым симпатичным пирсингом с серебряными перьями в носу.

Третья стрела летела в Коммода. Император прикрылся Литиерсом, и стрела воткнулась тому в бедро.

Воин закричал.

Коммод с отвращением отбросил его:

– Я что, должен убивать тебя сам?! Серьезно?! – Он занес кинжал.

Что-то – не иначе как изъян персонажа – заставило меня пожалеть раненого Кукурузника.

– Ливия, – позвал я.

Слониха поняла. Она отвесила Коммоду такой подзатыльник хоботом, что император растянулся на газоне. Литиерс потянулся к рукояти своего меча. Схватив его, он вонзил острие в незащищенную шею императора.

Коммод взвыл, зажимая рукой рану. Оценив количество крови, я понял, что Литиерс, увы, промахнулся мимо яремной вены.

Глаза Коммода сверкали:

– Ах ты предатель! За это ты будешь умирать медленно!

Но этому не суждено было случиться.

Оказавшиеся рядом германцы, увидев, что император истекает кровью, бросились ему на помощь. Ливия подхватила Литиерса и оттащила нас назад, когда варвары сомкнули ряды вокруг Коммода, выставив перед собой стену из щитов и направив на нас копья. Германцы были готовы атаковать, но прежде чем они успели сделать хоть что-то, стена огня отрезала нас от них. Дракон Фестус приземлился рядом с Ливией. Германцы тут же начали отступать под крики Коммода «Отпустите меня! Я должен их убить!».

Лео, сидящий на Фестусе, поприветствовал меня жестом летчика-истребителя:

– Как дела, Лестеропулос? Джо получила сигнал бедствия. И тут же отправила нас обратно.

К нам подбежала Талия Грейс с двумя Охотницами:

– Пора уходить. Через пару минут их будет слишком много.

Она указала на очковую зону, где пытались построиться выжившие после описанного Фестусом круга почета: сотня кентавров, киноцефалов и полубогов из Императорского Дома.

Я посмотрел на боковые линии. К первым рядам трибун от поля шел пандус, пожалуй достаточно широкий для слона.

– Я не брошу Ливию. Забирайте Литиерса. И Трон Памяти. – Я стянул со спины стул, снова возлагодарив судьбу за то, что он такой легкий, и бросил его Лео. – Трон нужно обязательно отнести к Джорджи! Мы с Ливией пройдем через выход для смертных.

Слониха уронила Литиерса на газон. Кукурузник со стоном схватился за торчащую у него из ноги стрелу.

– М-м, Аполлон… – нахмурился Лео.

– Я не могу допустить, чтобы эту благородную слониху здесь замучили! – настаивал я.

– Да, я понял, – Лео указал на Лита. – Но зачем нам этот придурок?! Он пытался убить меня в Омахе. Угрожал Калипсо в зоопарке. Может, я просто дам Фестусу его прихлопнуть?

– Нет! – Я и сам не знал, почему так настаивал. Коммод, подставивший своего воина, разозлил меня почти так же сильно, как Нерон, который манипулировал Мэг, или… ну да, Зевс, сославший меня в мир смертных в третий раз. – Ему требуется лечение. Он будет хорошо себя вести – правда, Лит?

Литиерс сморщился от боли, кровь заливала его изорванные джинсы, но он сумел едва заметно кивнуть.

Лео вздохнул:

– Как хочешь, чувак. Фестус, мы берем с собой этого истекающего кровью идиота, ладно? Но если он что-нибудь выкинет по дороге, не стесняйся, приложи его о стену небоскреба.

Фестус, соглашаясь, скрипнул.

– Я пойду с Аполлоном, – Талия Грейс забралась на спину слонихе и уселась позади меня – вот и сбылась моя мечта о прекрасной Охотнице, хоть я и не совсем так себе все это представлял. Она кивнула одной из своих соратниц: – Ифигения, выводи остальных Охотниц отсюда. Давай!

Лео улыбнулся и повесил Трон Мнемозины себе на спину:

– Увидимся дома. И не забудьте прихватить по пути сальсы!

Фестус взмахнул металлическими крыльями, подхватил Литиерса и взмыл вверх. Охотницы привели в действие механизмы лебедок. Едва они оторвались от земли, как на поле высыпали первые разъяренные зрители, метавшие в них копья и вувузелы, с грохотом падавшие на землю.

Когда Охотницы скрылись из виду, толпа повернулась к нам.

– Ливия, – сказал я. – Ты быстро бегаешь?

Ответ: достаточно быстро, чтобы убежать от вооруженной толпы, особенно если у нее на спине сидит Талия Грейс, разящая преследователей из лука и отмахивающаяся щитом от любого, кто подобрался слишком близко.

Ливии, похоже, были знакомы коридоры и пандусы стадиона. Они были спроектированы так, чтобы вмещать большую толпу, поэтому слону было где развернуться. Миновав несколько ларьков с сувенирами и промчавшись по служебному туннелю, мы наконец оказались на погрузочной платформе на Саут-Миссури-стрит.

Я уже и забыл, как приятно стоять под солнечными лучами! А как освежает прохладный воздух в зимний день! Согласен, это не так бодрит, как поездка в солнечной колеснице, но это было намного приятней, чем пробираться по облюбованной змеей канализации под дворцом Коммода.

Ливия потопала по Миссури-стрит. Завидев первый попавшийся тупик, она свернула в него, остановилась и отряхнулась. Я, кажется, верно угадал ее мысль: «Снимите с меня эту дурацкую кольчугу!»

Я перевел это Талии, и она повесила лук на плечо:

– Я ее понимаю. Бедняжка! Воительницы должны путешествовать налегке.

Ливия подняла хобот, словно говоря спасибо.

Следующие десять минут мы провели снимая броню со слонихи.

Когда с кольчугой было покончено, Ливия обняла нас с Талией хоботом.

Уровень адреналина у меня в крови упал, и я почувствовал себя как шина, из которой выпустили воздух. Я сполз вниз по кирпичной стене и задрожал в своей сырой одежде.

Талия сняла с ремня флягу. Вместо того чтобы предложить ее мне первому, как положено, она вылила немного жидкости себе в горсть и напоила Ливию. Слониха, прихлебывая, проглотила пять горстей – это было совсем не много для большого животного, но она моргнула и довольно заворчала. Талия отпила из фляги сама, а затем протянула ее мне.

– Спасибо, – промямлил я.

Стоило мне сделать глоток – и зрение тотчас прояснилось. Мне показалось, что я проспал шесть часов и наелся горячей еды.

В изумлении я уставился на видавшую виды флягу:

– Что это? Явно не нектар…

– Нет, – подтвердила Талия. – Это лунная вода.

Я тысячелетиями имел дело с Охотницами Артемиды, но ни разу не слышал о лунной воде. Вспомнив рассказы Джозефины о том, как в 1920-е годы люди торговали самодельным алкоголем, я спросил:

– Что такое лунная вода? Алкоголь?

Талия рассмеялась:

– Нет. Дело не в алкоголе, а в магии. Госпожа Артемида никогда тебе не рассказывала о лунной воде, да? Для Охотниц она вроде энергетического напитка. Редкому мужчине удается познать ее вкус.

Я вылил немного жидкости к себе на ладонь. На вид это была обычная вода, разве что более серебристая, словно в нее добавили капельку жидкой ртути.

Я хотел было сделать еще один глоток, но испугался, что от такого мой мозг может и расплавиться, так что вернул фляжку хозяйке.

– А ты… Ты говорила с моей сестрой?

Лицо Талии стало серьезным:

– Несколько недель назад, во сне. Госпожа Артемида сказала, что Зевс запретил ей видеться с тобой. Ей даже нельзя приказать нам помочь тебе.

Я так и думал, и то, что мои страхи подтвердились, повергло бы меня в отчаяние, если бы не лунная вода. Благодаря ее энергии я не погрузился в переживания, а только скользил по поверхности, как колеса автомобиля, мчащегося по рыхлому песку.

– Тебе запрещено помогать мне, – сказал я. – Но все же ты здесь. Почему?

Талия одарила меня скромной улыбкой, достойной самой Бритомартиды:

– Просто мы были неподалеку. Никто не приказывал нам тебя спасать. Мы уже много месяцев ищем одного монстра и… – она замялась. – В общем, это другая история. Суть в том, что мы были поблизости. И помогли тебе, как помогли бы любому полубогу, попавшему в беду.

Она не сказала ни слова о том, как Бритомартида отыскала Охотниц и убедила их прийти сюда. Я решил сыграть в ее игру «притворимся, что этого не было».

– А может, была другая причина? По-моему, ты решила мне помочь, потому что я тебе нравлюсь.

Уголки рта Талии задрожали:

– С чего это ты решил?

– Ой, да брось. Когда мы впервые встретились, ты сказала, что я огонь. Думаешь, я не слышал?

К моему удовольствию, она покраснела.

– Я была младше, – сказала она. – Была совсем другим человеком. Несколько лет провела в облике сосны, и тогда только-только вновь стала собой. Древесный сок, знаешь ли, дает в голову и портит зрение.

– Ай, – поморщился я. – Как грубо!

Талия хлопнула меня по руке:

– Иногда полезно тебе напомнить о скромности. Артемида все время так говорит.

– Моя сестра – подлая и коварная…

– Выбирай выражения! – предупредила Талия. – Я ведь ее помощница.

Я обиженно, в стиле Мэг, сложил руки на груди.

– Артемида никогда не рассказывала мне о лунной воде. Никогда не говорила о Станции. Интересно, сколько еще у нее тайн от меня?

– Может, есть еще парочка, – подчеркнуто равнодушно ответила Талия. – Но за эту неделю тебе открылось многое, что известно только Охотницам, и никому больше. Тебе повезло.

Я окинул взглядом тупик, вспомнив о том тупике в Нью-Йорке, в котором я очнулся после того, когда был превращен в Лестера Пападопулоса. С тех пор многое изменилось, но я ни на шаг не приблизился к тому, чтобы снова стать богом. По сути дела, воспоминания о моей божественной жизни сейчас казались далекими как никогда.

– Ага, – буркнул я. – Очень повезло.

– Пошли, – Талия протянула мне руку. – Месть Коммода не заставит себя ждать. Отведем нашу подругу на Станцию.

28

Дым изо рта смердит

Чьи в тебе гены?

Стоп. Что? (Ору)

Провести слониху на Станцию оказалось проще, чем я думал.

Я уже представил, как пытаюсь пропихнуть Ливию вверх по шахте с лестницей или как арендую вертолет, чтобы спустить ее через люк в крыше к грифоньим гнездам. Но как только мы подошли к зданию, в боковой стене загрохотали, перестраиваясь, кирпичи, и образовалась широкая арка с пандусом, спускающимся вниз под небольшим углом.

Ливия, не раздумывая, потопала внутрь. В конце коридора обнаружилось прекрасное слоновье стойло с высоким потолком, огромными кучами сена, зарешеченными окнами, сквозь которые проникал солнечный свет, каналом с водой посреди комнаты и большим телевизором, настроенным на слоновий канал «Гефест-ТВ», по которому шла передача «Настоящие слоны африканского Велда». (Я не знал, что у «Гефест-ТВ» есть такой канал. Наверное, он включен в пакет «Премиум», который я не стал покупать.) Но главное, что здесь не было ни гладиаторов, ни слоновьих доспехов.

Ливия шумно выдохнула, одобряя свое новое жилище.

– Я рад, что тебе понравилось, дорогая, – сказал я, и мы с Талией спешились. – Отдыхай, а мы поищем хозяек.

Ливия залезла в воду и повалилась набок, поливая себя водой из хобота. Она выглядела такой счастливой, что мне захотелось к ней присоединится, но нужно было заниматься куда менее приятными делами.

– Пошли, – позвала Талия. – Я знаю дорогу.

Я не понимал откуда. Станция постоянно перестраивалась и менялась, и запомнить дорогу куда-либо было совершенно невозможно. Но Талия не обманула: мы поднялись по лестнице на несколько этажей, прошли через спортзал, которого я никогда не видел, и оказались в главном зале, где собралась целая толпа.

Джозефина и Эмми стояли на коленях возле дивана, где лежала Джорджина, которая дрожала и хихикала. Эмми пыталась напоить девочку водой. Джо протирала лицо Джорджи махровой салфеткой. Рядом с ними стоял Трон Мнемозины, но я не понял, пытались ли они усадить на него дочь. Лучше Джорджи определенно не стало.

В мастерской Джозефины Лео со сварочной горелкой копался в груди Фестуса. Дракон ужался как мог, но все равно занимал треть зала. Одна часть его грудной клетки была открыта, как капот грузовика «Мак трак». Оттуда торчали ноги Лео, на пол фонтаном сыпались искры. Фестуса эта инвазивная процедура, похоже, совсем не беспокоила. Из глубины его горла доносилось низкое грохочущее мурлыканье.

Калипсо по виду совсем оправилась после вчерашней вылазки в зоопарк. Она носилась по залу, раздавая еду, напитки и лекарства спасенным пленникам. Некоторые из освобожденных ребят чувствовали себя как дома, они так непринужденно хозяйничали в кладовой и лазали по шкафам, что, похоже, довольно долго жили на Станции до того, как попали в плен.

Два истощенных мальчика сидели за обеденным столом и жевали свежий хлеб, пытаясь сдерживаться, чтобы не есть слишком быстро. Среброволосая Хантер Ковальски стояла в тесном кружке Охотниц Артемиды, они что-то шепотом обсуждали и бросали полные подозрения взгляды на Литиерса. Кукурузник, раненая нога которого была теперь должным образом перевязана, сидел в углу в кресле-реклайнере, повернувшись лицом к стене.

Драконица Сссссара открыла для себя кухню. Стоя за кухонным столом с корзинкой свежих яиц из курятника, она глотала их целиком одно за другим.

Высокий Мрачный Джейми наверху знакомился с Элоизой и Абеляром. Грифоны позволили ему почесать у себя под клювом – знак большого доверия, особенно если учесть, что у них в гнезде было яйцо (и конечно, они беспокоились, как бы Сссссара его не приметила). К сожалению, Джейми оделся. Теперь на нем был деловой костюм карамельного цвета и рубашка с расстегнутым воротником. Я не знал, где ему удалось найти наряд, который так хорошо сел на его могучую фигуру. Может быть, создать одежду Станции было так же легко, как устроить жилище для слона.

Остальные спасенные пленники бродили вокруг, ели хлеб с сыром, с изумлением разглядывали витражный потолок и порой вздрагивали от громких звуков, что было совершенно нормально для людей с посткоммодовским стрессовым расстройством. Безголовый Агамед парил между новичками, то и дело протягивая им магический шар: видимо, так он пытался вести светскую беседу.

Мэг Маккаффри переоделась в зеленое платье и джинсы, что совсем не вязалось с ее привычным светофорным стилем. Она подошла ко мне, ткнула меня кулаком в руку и встала рядом, словно мы были на остановке и ждали автобуса.

– Зачем ты меня ударила? – спросил я.

– Поздоровалась.

– А… Мэг, это Талия Грейс.

Мне было интересно, получит ли Талия тычок вместо приветствия, но Мэг просто пожала ей руку, сказав:

– Привет.

Талия улыбнулась:

– Рада знакомству, Мэг. Я слышала, ты отлично владеешь мечом.

Мэг, прищурившись, посмотрела на нее сквозь заляпанные очки:

– И где ты это слышала?

– Госпожа Артемида за тобой наблюдала. Она присматривает за всеми подающими надежды молодыми воительницами.

– Только не это, – вмешался я. – Передай моей любимой сестрице, чтобы держалась от нее подальше. Мэг – моя полубогиня-соратница.

– Повелительница, – поправила Мэг

– Это одно и то же.

Талия рассмеялась:

– Что ж, прошу прощения, но мне пора найти Охотниц, пока они не прибили Литиерса. – И предводительница ушла.

– Кстати об этом… – Мэг указала на раненого сына Мидаса. – Зачем ты его сюда привел?

Кукурузник не двигался. Он сидел уставившись в стену, отвернувшись от толпы, словно прося, чтобы ему всадили нож в спину. Даже стоя на другом конце зала, можно было почувствовать исходившие от него волны безысходности и поражения.

– Ты же сама говорила, – ответил я Мэг. – Все живое заслуживает шанса вырасти.

– Пфф! Семена чиа не служат злым императорам. И не пытаются убить твоих друзей.

Я вдруг понял, что нигде не вижу Персика:

– С твоим карпосом все хорошо?

– Он в порядке. Улетел ненадолго… – Она махнула рукой в неопределенном направлении, где, по всей видимости, должна располагаться страна, куда уходят духи персиков, когда не заняты пожиранием врагов и криками «ПЕРСИК!». – Ты и вправду доверяешь Литу?

Ее тон был суровым, но нижняя губа дрожала. Мэг вскинула голову, словно готовясь к удару – так же выглядел Литиерс, когда его предал император, так же давным-давно выглядела Деметра, которая стояла перед Зевсом и вопрошала голосом, полным боли и недоверия: «Ты и впрямь позволишь Аиду остаться безнаказанным, после того как он украл мою дочь Персефону?»

Мэг спрашивала, можно ли доверять Литиерсу. Но на самом деле она спрашивала и о многом другом: может ли она кому-нибудь доверять? Есть ли на свете хоть кто-то – член семьи, друг или Лестер, – кто всегда будет ее защищать?

– Милая Мэг, – сказал я, – я не могу быть уверен насчет Литиерса. Но думаю, нам стоит попытаться. Только тот, кто не пытается что-то сделать, обречен на неудачу.

Она уткнула взгляд в мозоль на указательном пальце:

– Даже если кто-то пытался нас убить?

Я пожал плечами:

– Если бы я ставил крест на каждом, кто пытался меня убить, то у меня не осталось бы союзников в Совете олимпийцев.

Она надула губы:

– Семья – это тупо.

– С этим, – ответил я, – я полностью согласен.

Джозефина оглянулась и заметила меня.

– Он здесь! – Она кинулась к нам, схватила меня за руку и потащила к дивану. – Мы уже заждались! Почему так долго? Нужно посадить ее на трон!

Я хотел было нахамить в ответ, но смолчал.

Конечно, мне хотелось услышать что-то вроде «Спасибо, Аполлон, что освободил пленников! Спасибо, что вернул нашу дочь!». Можно было хотя бы развесить по залу растяжки с надписью «АПОЛЛОН – ВЕЛИЧАЙШИЙ ИЗ ВСЕХ» или предложить мне снять с ноги этот неудобный браслет.

– Необязательно было меня ждать, – возмутился я.

– Обязательно, – возразила Джозефина. – Каждый раз, когда мы пытались посадить Джорджи на трон, она билась в судорогах и выкрикивала твое имя.

Голова Джорджи повернулась ко мне.

– Аполлон! Смерть, смерть, смерть.

Я вздрогнул:

– Ох, как же мне не нравится эта ассоциация!

Эмми и Джозефина осторожно подняли дочь и усадили ее на Трон Мнемозины. На этот раз Джорджи не сопротивлялась. Охотницы и освобожденные пленники с любопытством собрались вокруг, но Мэг осталась на другом конце зала, подальше от Джорджины.

– Там, на столе, блокнот! – Эмми указала в сторону кухни. – Кто-нибудь, принесите его, пожалуйста!

Калипсо взяла на себя эту обязанность и вскоре прибежала обратно с желтым линованным блокнотиком и ручкой в руках.

Джорджина закачалась. Вдруг все ее мышцы будто растаяли. Если бы родители ее не подхватили, она бы просто упала со стула.

Затем она резко выпрямилась. Вздохнула. Ее глаза распахнулись, зрачки были размером с четвертак. Изо рта у нее повалил черный дым. В воздухе повис такой едкий запах кипящего дегтя и протухших яиц, что все отпрянули назад, и только драконица Сссссара жадно принюхивалась.

Джорджина наклонила голову. Дым вился сквозь неровные пучки ее темных волос, словно она была автоматоном или блеммией, у которой барахлит искусственная голова.

– Отец!

От ее голоса мое сердце пронзила такая острая боль, что мне показалось, будто скальпели из бандольера воткнулись мне в грудь. Это был тот же голос, тот же крик, который я слышал тысячи лет назад, когда страдающий Трофоний молил меня спасти Агамеда из обрушившегося туннеля.

Губы Джорджины растянулись в злобной улыбке:

– Ты наконец услышал мою мольбу?

Она по-прежнему говорила голосом Трофония. Все в комнате смотрели на меня. Даже Агамед, у которого не было глаз, казалось, устремил на меня испепеляющий взгляд.

Эмми тронула Джорджину за плечо. И тут же отскочила, как будто кожа девочки расплавилась и обожгла ее.

– Аполлон, что происходит?! – воскликнула она. – Это не пророчество. Такого раньше никогда не было…

– Ты послал мою младшую сестренку вместо себя? – Джорджина хлопнула себя по груди, не сводя с меня огромных темных глаз. – Ты не лучше императора.

Мою грудь сжало так, будто на ней стояла слониха в кольчуге. Младшую сестренку? Если это было не иносказание, то…

– Трофоний, – еле сумел выдавить я, – я… я не посылал Джорджину. Она не моя…

– Завтра утром, – сказал Трофоний. – Войти в пещеру можно будет только на рассвете. Твое пророчество свершится – или пророчество императора. Так или иначе, тебе не отсидеться в своем маленьком убежище. Приходи сам. Возьми с собой девчонку, твою повелительницу. Вы оба войдете в мою священную пещеру, – из уст Джорджины раздался ужасный смех. – Возможно, вы оба останетесь в живых. Или вас ждут те же страдания, какие вынесли я и мой брат. Интересно, отец, а кому будешь молиться ты?

Изо рта Джорджины вырвалось последнее облачко черного дыма, и она упала вбок. Джозефина подхватила ее прежде, чем она свалилась на пол.

Эмми бросилась ей на помощь. Вместе они осторожно перенесли Джорджи обратно на диван и обложили ее подушками и одеялами.

Калипсо повернулась ко мне. В руке у нее был пустой блокнот.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – сказала она, – но это было не пророчество. Это было послание для тебя.

От множества устремленных на меня глаз у меня зачесалось лицо. Я так себя чувствовал, когда жители какой-нибудь греческой деревушки разом поднимали глаза к небу и взывали ко мне, моля о дожде, но от стыда я не мог даже объяснить им, что дождем вообще-то управляет Зевс. А я мог им предложить в лучшем случае приставучую песенку.

– Ты права, – ответил я, хотя согласиться с волшебницей мне было нелегко. – Трофоний не дал девочке пророчества. Он дал ей… запись своего приветствия.

Эмми подступила ко мне с кулаками:

– Она исцелится? Когда проситель изрекает пророчество, сидя на Троне Памяти, он обычно через несколько дней приходит в себя. А Джорджи… – ее голос сорвался. – Она вернется к нам?

Мне хотелось бы сказать «да». В старину после посещения пещеры Трофония восстанавливались примерно 75 процентов просителей. И это при условии, что они прошли должную подготовку у жрецов, все ритуалы были проведены правильно и пророчество изрекалось на троне сразу после посещения пещеры ужасов. Джорджина спустилась в пещеру сама, без должной подготовки. Она несколько недель провела во тьме и безумии.

– Я… я не знаю, – признался я. – Мы можем надеяться…

– Надеяться?! – крикнула Эмми.

Джозефина взяла ее за руку:

– Джорджи поправится. Верь. Верить лучше, чем надеяться.

Но ее взгляд – обвиняющий, вопрошающий – задержался на мне. Я молился, чтобы она не потянулась за своим пистолетом-пулеметом.

– Кхм, – вмешался Лео. На его лицо падала тень от поднятой маски, так что его улыбка то появлялась, то исчезала, как у Чеширского кота. – Э-э… а что там насчет младшей сестренки? Если Джорджи сестра Трофония, значит ли это… – он указал на меня.

Никогда прежде мне не хотелось стать блеммией. Теперь я мечтал спрятать лицо под футболкой. Я хотел оторвать себе голову и забросить ее в другой конец зала.

– Я не знаю!

– Это бы многое объяснило, – начала рассуждать Калипсо. – Почему Джорджина так восприимчива к пророчествам оракула, почему она смогла выжить в его пещере. Если ты… то есть… не Лестер, а Аполлон – ее родитель…

– У нее есть родители, – Джозефина положила руку на талию Эмми. – И мы стоим прямо здесь.

Калипсо, извиняясь, подняла руки:

– Да, конечно. Я просто хотела сказать…

– Семь лет, – перебила ее Эмми, погладив дочь по лбу. – Семь лет мы воспитывали ее. Нам было все равно, откуда она взялась и кем могут быть ее биологические родители. Когда Агамед принес ее… мы просмотрели новости. Мы просмотрели полицейские отчеты. Мы связались со всеми, кого знаем, по почте Ириды. Никто не сообщал о пропаже малышки. Ее настоящие родители или не хотели ее, или не могли ее вырастить… – Она посмотрела на меня. – Или, возможно, не подозревали о ее существовании.

Я пытался вспомнить. Честно, пытался. Но если у бога Аполлона и был короткий романчик с кем-то со Среднего Запада восемь лет назад, у меня об этом не сохранилось воспоминаний. Это напомнило мне о Вольфганге Амадее Моцарте, о котором я тоже узнал, когда ему исполнилось семь. Все говорили: «Конечно он сын Аполлона!» Когда остальные боги вопросительно смотрели на меня, мне очень хотелось сказать: «Да, этот маленький гений весь в меня!» Но я совсем не помнил, что встречался с матерью Вольфганга. Или, если уж на то пошло, с его отцом.

– У Джорджины прекрасные родители, – сказал я. – А дочь ли она… Аполлона… Простите, я не знаю наверняка.

– Ты не знаешь, – безразлично повторила Джозефина.

– Н-но я думаю, она исцелится. Ее разум силен. Она рисковала жизнью и рассудком, чтобы передать нам это послание. Лучшее, что мы можем сейчас сделать, это следовать указаниям оракула.

Джозефина и Эмми перегляулись. Их взгляд говорил: «Он подлец, но сейчас есть дела поважнее. Убьем его позже».

Мэг Маккаффри сложила руки на груди. Даже она поняла, что самое мудрое сейчас – сменить тему.

– Значит, отправляемся на рассвете?

Джозефина недоуменно взглянула на нее, будто Мэг вдруг появилась перед ней из ниоткуда. (Мне и самому так часто казалось.)

– Да, милая. Только в это время вы сможете войти в пещеру прорицаний.

Я вздохнул про себя. Сначала нужно было идти в зоопарк на рассвете. Затем плыть по Водному променаду на рассвете. Теперь лезть в пещеру. И почему опасные квесты не могут начинаться в какое-нибудь более разумное время, например в три часа дня?!

В зале повисло неловкое молчание. Джорджина неровно дышала во сне. Грифоны у себя в гнезде распушили перья. Джейми задумчиво хрустнул костяшками.

Наконец вперед вышла Талия Грейс:

– А как быть с оставшейся частью пророчества: «Твое пророчество свершится – или пророчество императора. Тебе не отсидеться в своем маленьком убежище»?

– Не могу сказать точно, – признался я.

Лео воздел руки к небу:

– Слава богу прорицания!

– Заткнись! – проворчал я. – У меня пока недостаточно информации. Если мы выйдем живыми из пещеры…

– Я могу истолковать эти строки, – подал из своего угла голос Литиерс. Сын Мидаса повернулся ко всем лицом, его щеки покрывали шрамы и синяки, глаза были пустыми и несчастными. – Я прикрепил маячки к вашим грифонам, и Коммод знает, где вы. Завтра на рассвете он будет здесь. И он сотрет это место с лица земли.

29

Бог чистит морковь

Овощи с тофу вкусны

Но добавь ìgboyà

У Литиерса был особый талант заводить друзей.

Одна половина собравшихся рванулась вперед, чтобы убить его. Остальные закричали, что они тоже хотят его прикончить, так что пусть первые уступят им дорогу.

– Мерзавец! – Хантер Ковальски выдернула Литиерса из кресла и, швырнув его к стене, приставила к его горлу позаимствованную у Лео отвертку.

– Прочь ссссс дороги! – визжала Сссссара. – Сссссейчас я проглочу его целиком!

– Нужно было все-таки приложить его о стену небоскреба! – рычал Лео.

– СТОЙТЕ! – крикнула Джозефина, протискиваясь сквозь толпу.

Ее, конечно, пропустили. Джо оттеснила Хантер Ковальски от добычи и уставилась на Литиерса, как на колесницу с поломанной осью:

– Ты прикрепил маячки к нашим грифонам?

Литиерс потер шею:

– Да. И это сработало.

– Коммоду точно известно, где мы?

В обычное время я бы не стал привлекать внимание разъяренной толпы, но тут был вынужден заговорить.

– Он не врет, – сказал я. – Мы слышали, как Литиерс разговаривал с Коммодом в тронном зале. Лео должен был вам об этом рассказать.

– Я?! – запротестовал Лео. – Эй, поднялась такая суматоха! Я думал, ты… – Его маска упала на лицо, и конец фразы разобрать было невозможно.

Литиерс развел в стороны руки, которые были так изрезаны, словно на них испытывали ножовочную пилу:

– Убейте меня, если хотите. Это ничего не изменит. Коммод уничтожит это место и всех, кто здесь находится.

Талия Грейс выхватила охотничий нож. Но вместо того чтобы выпотрошить воина, она воткнула нож в стоящий рядом кофейный столик.

– Охотницы Артемиды этого не допустят. Мы много раз сражались в битвах, казавшихся безнадежными. Мы потеряли много сестер, но никогда на отступали. В сражении в Старом Сан-Хуане… – Она замолчала.

Было сложно представить Талию, сдерживающую рыдания, но сейчас ей с трудом удавалось сохранять образ непробивной панк-рокерши. Я вспомнил, что Артемида рассказывала мне, когда мы вместе были в изгнании на Делосе… как ее Охотницы и амазонки сражались с гигантом Орионом в Пуэрто-Рико. База амазонок была уничтожена. Многие погибли – Охотницы, которые, если бы не смерть в бою, могли бы жить тысячелетиями. Лестера Пападопулоса вдруг ужаснула мысль об этом.

– Станцию мы не сдадим! – продолжала Талия. – Мы будем биться вместе с Джозефиной и Эмми. Сегодня мы надрали Коммоду его podex[35]. И завтра сделаем то же самое.

Охотницы одобрительно закричали. Возможно, я тоже закричал. Мне всегда нравилось, когда отважные герои вызывались сражаться в битвах, в которые мне не хотелось ввязываться.

Литиерс покачал головой:

– Сегодня вы видели только часть всей мощи Коммода. Ему доступны… огромные ресурсы.

Джозефина фыркнула:

– Во всяком случае, наши друзья сегодня разбили ему нос. Может быть, он не станет нападать завтра. Ему нужно время, чтобы собрать силы.

Лит горько усмехнулся:

– Вы не знаете Коммода так, как я. Вы его просто разозлили. Не станет он ждать. Он никогда не ждет. Завтра первым делом он ударит в полную силу. Он всех нас убьет.

Мне хотелось с ним поспорить. Хотелось думать, что император решит потянуть время, а затем оставит нас в покое, потому что мы хорошо развлекли его на генеральной репетиции, и, возможно, даже пришлет нам коробку шоколадных конфет в качестве извинения.

Но я знал Коммода. Я помнил амфитеатр Флавиев, заваленный трупами. Я помнил списки приговоренных к смерти. Я помнил, как он оскалился, растянул покрытые запекшейся кровью губы и сказал: «Говоришь как мой отец. Хватит мне думать о последствиях!»

– Литиерс прав, – подтвердил я. – Коммод получил от Темного оракула пророчество. Ему нужно уничтожить это место и убить меня завтра до начала церемонии имянаречения. А значит, он нанесет удар утром. Он не любит ждать, если чего-то хочет.

– Мы можем уссссскользнуть, – предложила Сссссара. – Уйти. Ссссспрятатьссссся. Выжить, чтобы сссссразитьссссся ссссс ним ссссснова.

Стоявший позади всех Агамед выразительно указал на драконицу, явно соглашаясь с ее идеей. Стоит задуматься о шансах на успех в грядущей битве, если даже твои мертвые друзья боятся умереть.

Джозефина покачала головой:

– Я никуда не пойду. Это наш дом.

Калипсо кивнула:

– Если Эмми и Джо остаются, то и мы с ними. Они спасли нам жизнь. И мы будем сражаться за них до самой смерти. Правда, Лео?

Лео поднял маску:

– Конечно. Хотя умирать мне уже приходилось, так что я предпочел бы сражаться до смерти кого-то другого. Например, до смерти Человека-Комода…

– Лео, – грозно проговорила Калипсо.

– Да, мы с вами. Им нас ни за что не одолеть.

Джейми протиснулся сквозь Охотниц вперед. Несмотря на внушительные размеры, он двигался так же грациозно, как Агамед, словно скользил по воздуху.

– Я у вас в долгу, – он склонил голову перед Охотницами, передо мной и Мэг, перед Джозефиной и Эмми. – Вы спасли меня из темницы безумца. Но я слышу много разговоров о нас и о них. А меня всегда настораживает, когда говорят так, будто людей легко раз и навсегда поделить на друзей и врагов. Большинство из нас даже не знают друг друга.

Здоровяк обвел рукой всех: Охотниц, бывших Охотниц, бывшего бога, бывшую титаниду, полубогов, женщину-змею, пару грифонов, безголового призрака. А где-то внизу у нас была слониха по имени Ливия. Редко когда мне приходилось видеть более пестрое сборище защитников.

– А вот этот? – Джейми указал на Литиерса. Голос Джейми по-прежнему величественно рокотал, но я уловил в нем тревожные грозовые нотки. – Он теперь друг? И мне придется сражаться бок о бок со своим поработителем?

Хантер Ковальски занесла руку с отверткой:

– Это вряд ли.

– Подожди! – завопил я. – Литиерс может нам пригодиться.

И опять я сам не знал, почему решил заговорить. Это противоречило моей главной цели – всегда оставаться популярным и быть в безопасности.

– Литиерсу известны планы Коммода. Он знает, какую армию император пошлет против нас. И жизнь Литиерса, как и наша жизнь, сейчас под угрозой.

Я рассказал, как Коммод приказал казнить Литиерса и как Литиерс воткнул меч в шею своему бывшему повелителю.

– Мы всссссе равно не можем ему доверять, – прошипела Сссссара.

Толпа, соглашаясь с ней, загомонила. Несколько Охотниц потянулись за оружием.

– Стойте!

Эмми забралась на обеденный стол. Ее длинные волосы выбились из косы, серебристые пряди обрамляли лицо. Руки Эмми были в тесте. Поверх камуфляжного обмундирования на ней был надет фартук с изображением гамбургера и надписью «РУКИ ПРОЧЬ ОТ МОИХ БУЛОК».

И все же блеск в ее глазах напомнил мне о юной царевне с Наксоса, которая вместе с сестрой спрыгнула с обрыва, вверив свою жизнь богам – о царевне, которая предпочла смерть жизни в страхе перед злобным пьяницей-отцом. Никогда не мог подумать, что возраст, седина и утрата былой легкости могут сделать кого-то красивее. Но с Эмми произошло именно это. Стоящая на столе, она была спокойным, непоколебимым центром притяжения всего зала.

– Если кто-то меня не знает, – начала она, – меня зовут Гемифея. Мы с Джо смотрительницы Станции. Мы никогда не отвернемся от того, кто попал в беду, даже если раньше мы с ним были врагами, – она кивнула в сторону Литиерса. – Мы собираем здесь изгоев – сирот, беглецов, людей, которых обижали, над которыми издевались, тех, кому просто некуда больше идти, – она указала на витраж на изогнутом потолке, где лучи солнца подсвечивали зеленые и золотые геометрические фигуры. – Бритомартида, богиня сетей, помогла нам построить это место.

– Страховочная сеть для ваших друзей, – ляпнул я, вспомнив о том, что говорила мне Джозефина. – И ловушка для врагов.

Теперь всеобщее внимание было приковано ко мне. И мне снова это не понравилось. (Я начал всерьез беспокоиться за себя!) Лицо начало гореть оттого, что кровь резко прилила к щекам.

– Извини, – сказал я Эмми.

Она смерила меня взглядом, будто присматриваясь, куда всадить следующую стрелу. По-видимому, она еще не простила меня за то, что я, возможно, был божественным отцом Джорджины, хотя она знала об этом вот уже минут пять. Я мог ее понять. Иногда на то, чтобы осмыслить такую новость, требуется час или больше.

Наконец она коротко кивнула:

– Аполлон прав. Возможно, завтра на нас и нападут, но враги увидят, что Станция может за себя постоять. Коммоду не уйти из наших сетей живым. Мы с Джозефиной будем сражаться, чтобы защитить это место и всех, кто здесь находится. Если хотите стать членом нашей семьи – на день или навсегда, – мы будем вам рады. Всем, – она в упор посмотрела на Лита.

Кукурузник так побледнел, что его шрамы стали почти незаметны. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но у него вырвался только какой-то хиплый звук. Он сполз вниз по стене и затрясся в беззвучных рыданиях.

Джозефина присела рядом с ним. Она обвела толпу взглядом, будто спрашивая: «Кто-то еще имеет что-нибудь против этого парня?»

Стоящий рядом со мной Джейми крякнул.

– Мне нравятся эти женщины, – сказал он. – У них есть ìgboyà[36].

Я не знал, что значит ìgboyà. И понятия не имел, что это за язык. Но мне понравилось, как Джейми это сказал. Я решил, что нужно поскорее прикупить себе немного ìgboyà.

– Ну что ж, – Эмми вытерла фартуком руки. – Если кто-то хочет уйти, сейчас самое время сказать об этом. Я соберу вам еды в дорогу.

Никто не ответил.

– Хорошо, – сказала Эмми. – В таком случае всех ждет работа по дому.

Меня она заставила чистить морковь.

Нет, правда, на нас должны были вот-вот напасть, а я – бывший бог музыки – прозябал на кухне, строгая салат. Мне было бы впору расхаживать по Станции с укулеле в руках, подбадривать всех своими песнями и блистательным обаянием, а не снимать шкурку с корнеплодов!

Хорошо, хоть Охотниц Артемиды отправили чистить коровьи стойла, а значит, в мире, возможно, осталась хоть какая-то справедливость.

Когда ужин был готов, все расположились в главном зале. Джозефина сидела рядом с Литиерсом в углу и говорила с ним тихим размеренным голосом, словно он был бультерьером, которого забрали у злого хозяина. Охотницы по большей части разместились наверху рядом с грифонами, они сидели на выступе, свесив ноги, и рассматривали зал. Судя по их тихим голосам и серьезным лицам, они обсуждали, как бы завтра убить побольше врагов.

Хантер Ковальски вызвалась спать ночью в комнате Джорджины. После того как мы усадили девочку на Трон Мнемозины, она спала крепким сном, но Хантер решила побыть рядом на случай, если она проснется. Эмми с благодарностью согласилась, но перед этим послала мне обличительный взгляд, в котором читалось: «Что-то ты не вызвался дежурить всю ночь у кровати собственной дочери!» Серьезно, как будто я первый бог, забывший, что у него родился ребенок, которого потом безголовый призрак отнес на воспитание двум женщинам в Индианаполис!

Двое полуголодных полубогов, братья Дикон и Стэн, которые, как я выяснил, жили на станции уже больше года, теперь лежали в медблоке под капельницами с нектаром. Сссссара запаслась корзинкой яиц и уползла ночевать в сауну. Джейми уселся ужинать на диване с другими беглецами, что ни капельки меня и не задело.

Так что за обеденным столом я оказался с Мэг (подумать только!), Лео, Калипсо, Эмми и Талией Грейс.

Эмми то и дело поглядывала в тот угол, где сидели Джозефина и Литиерс.

– Наш новый друг Литиерс… – Когда она называла его другом, голос у нее был весьма серьезным. – Мы поговорили, пока он работал – помогал мне взбивать мороженое. Он рассказал кое-что об армии, с которой нам предстоит завтра встретиться.

– У нас есть мороженое? – спросил я.

Я от природы умею сразу ухватить самые важные детали в рассказе.

– Оно будет позже, – пообещала Эмми, хотя по ее тону я заподозрил, что мне, возможно, и вовсе ничего не достанется. – Ванильное. Мы хотели добавить замороженных персиков, но… – она взглянула на Мэг. – Подумали, что это будет бестактно.

Мэг была слишком занята тем, что набивала себе рот стир-фраем с тофу, поэтому ничего не ответила.

– Как бы то ни было, – продолжала Эмми, – Литиерс насчитал пару десятков смертных наемников, примерно такое же количество полубогов из Императорского Дома и пару сотен киноцефалов и других монстров плюс, как обычно, полчища блеммий, замаскированных под полицейских, пожарных и бульдозеристов.

– Очаровательно, – сказала Талия Грейс. – Полчища – как обычно.

Эмми пожала плечами:

– Коммод всерьез решил уничтожить «Юнион-Стейшн». Смертным объявят эвакуацию из-за чрезвычайной ситуации.

– Утечка газа, – предположил Лео. – Почти всегда говорят об утечке газа.

Калипсо выковыривала кусочки тертой моркови из своего салата, что я воспринял как личное оскорбление.

– Значит, у них численное превосходство. Десять на одного? Двадцать на одного?

– Нет, милая, – ответил Лео. – Я сам разберусь с первой парой сотен, а потом, если устану…

– Лео, хватит, – Калипсо виновато посмотрела на Эмми. – Когда он нервничает, то начинает больше шутить. И чем больше он нервничает, тем глупее шутки.

– Понятия не имею, о чем ты, – Лео вставил себе в рот клыки из моркови и зарычал.

Мэг едва не подавилась овощами.

Талия тяжело вздохнула:

– Да уж. Битва будет веселенькая. Эмми, у вас же есть стрелы? Мне нужен полный колчан, чтобы с одним Лео разобраться.

Эмми улыбнулась:

– В оружии недостатка у нас нет. А благодаря Лео и Джозефине Станция сегодня укреплена как никогда.

– Всегда пожалуйста, – Лео выплюнул морковные клыки. – Хочу также напомнить, что вон в том углу лежит гигантский бронзовый дракон, если я, конечно, успею сегодня наладить все системы. Пока он работает не на стопроцентной мощности.

В обычное время наличие гигантского бронзового дракона, даже работающего на мощности в семьдесят пять процентов, меня бы весьма приободрило, но расклады вроде «двадцать на одного» мне совсем не нравились. Кровожадные крики зрителей на арене до сих пор звучали у меня в ушах.

– Калипсо, – сказал я, – а что с твоей магической силой? Удалось ее вернуть?

Отчаяние, написанное на ее лице, было мне знакомо. Я выглядел так же, когда вспоминал обо всех чудесных божественных вещах, которые были мне теперь недоступны.

– Всего пара проблесков, – ответила она. – Утром я передвинула по столу кофейную чашку.

– Да, – кивнул Лео, – но это было потрясно!

Калипсо отвесила ему шлепок.

– Джозефина говорит, что со временем они вернутся. Если, конечно… – она запнулась. – Если мы переживем завтрашний день.

Мне показалось, что она не это хотела сказать. Лео и Эмми заговорщически переглянулись. Я не стал задавать лишних вопросов. Сейчас единственный заговор, в котором я хотел бы поучаствовать, – это хитрый план, как мне незаметно пробраться на Олимп и вернуть себе божественный статус до завтрака грядущего дня.

– Мы справимся, – решил я.

Мэг, чавкая, покончила со своей порцией овощей и в очередной раз продемонстрировала безупречные манеры, рыгнув и вытерев рот рукой.

– Только не мы с тобой, Лестер. Нас здесь не будет.

Мой желудок начал готовить собственный салат.

– Но…

– Пророчество, глупый. На рассвете, помнишь?

– Да, но если на Станцию нападут… разве мы не должны помочь?

Странно было слышать такое от меня. Когда я был богом, я с радостью предоставлял смертным героям возможность самим разбираться с проблемами. Я бы приготовил попкорн и наблюдал за побоищем издалека – с Олимпа или потом посмотрел бы нарезку в новостях. Но теперь, когда я был Лестером, я чувствовал, что должен защищать их всех: старую добрую Эмми, грубиянку Джозефину и не такую уж и малютку Джорджину, не важно, дочь она мне или нет. Талию, Охотниц, сира Джейми Прекрасной Набедренной Повязки, гордых грифонов-родителей наверху, прекрасную слониху внизу, даже мерзкого Литиерса… Мне хотелось всем им помочь.

Вам может показаться странным, что я сам не заметил, насколько это не стыкуется с моим заданием отправиться на рассвете в пещеру Трофония, исключающим для меня возможность остаться на Станции. В свою защиту могу сказать, что боги могут разделять свою сущность на множество воплощений. Так что планирование не самая сильная наша черта.

– Мэг права, – сказала Эмми. – Трофоний тебя призвал. Возможно, только если ты получишь пророчество, пророчество императора не сбудется.

Я был богом пророчеств, и даже я уже начинал их ненавидеть. Взглянув на дух Агамеда, который болтался у лестницы, ведущей к грифонам, я вспомнил его последнее послание: «Мы не можем остаться». Кого он имел в виду – защитников Станции? Или меня с Мэг? Или вообще кого-то другого? От досады мне захотелось отобрать у него магический шар и запустить им в его отсутствующую голову.

– Выше нос! – подбодрила меня Талия. – Если Коммод приведет сюда все свои силы, то, вероятно, возле оракула останется какой-нибудь небольшой отряд. Это лучшая возможность пробраться внутрь.

– Точно, – согласился Лео. – К тому же вдруг ты быстро со всем разберешься и успеешь к нашей битве! Или, может, мы все умрем, и тогда уже не о чем будет беспокоиться.

– Мне стало намного легче, – проворчал я. – Действительно, какие трудности могут быть у команды, в которой только я да Мэг?

– Ага, – кивнула Мэг.

В ее голосе не было ни капли тревоги. По мне, так это все от недостатка воображения. Я мог себе нарисовать всевозможные ужасы, которые ожидают двоих, спускающихся в опасную пещеру жуткого злого духа. Я бы лучше сразился с кучей блеммий на бульдозерах. Или даже почистил еще моркови.

Когда я мыл посуду, Эмми схватила меня за руку:

– Скажи мне только одно: это твоя месть?

Я в недоумении уставился на нее:

– Моя… какая еще месть?!

– Джорджина, – прошептала она. – Месть мне за… ну, за то, что отказалась от твоего дара бессмертия. Ты ее… – Она сжала губы, как будто не хотела, чтобы они произнесли еще хоть одно слово.

До этого момента я не знал, что мне может стать еще хуже. Это самое ужасное в душах смертных. Тяжесть, которую они способны вместить, поистине бесконечна.

– Милая Эмми, – ответил я. – Я бы никогда так не поступил. Даже в худшие дни, когда я истреблял чумными стрелами целые народы или выбирал песни для сборников «Кидз Боп»[37], я бы ни за что не стал мстить таким образом. Клянусь тебе, я понятия не имел, что ты здесь, что ты ушла из Охотниц, что Джорджина вообще существует и что… Я вообще ни о чем понятия не имел. И мне очень жаль.

Я с облегчением заметил, что на ее лице промелькнула слабая улыбка:

– В это я хотя бы могу поверить.

– В то, что мне жаль?

– Нет, – сказала она. – В то, что ты ни о чем не имел понятия.

– А… Ну так что, мир?

Она немного помолчала:

– Пока да. Но когда Джорджине станет лучше… нас ждет разговор.

Я кивнул, подумав, что мой список неприятных дел и так уже переполнен.

– Ну что ж, – вздохнул я. – Думаю, мне нужно немного отдохнуть и, может быть, сочинить новое предсмертное хайку.

30

Лестер, врежь себе

Или хоть одну ночь

Не будь дураком

Хайку у меня не получалось.

Я застрял после первой же строчки «Не хочу умереть» – и не смог ничего написать дальше. Ненавижу придумывать что-то, когда основная мысль и так понятна.

Охотницы Артемиды устроились на ночлег наверху рядом с грифонами, установив растяжки и сигнализацию с датчиками движения. Они всегда так делали, когда я останавливался в их лагере – какая глупость. Да, будучи богом, я бесстыдно флиртовал с ними, но никогда не посягал на большее. А в теле Лестера… У меня не было никакого желания умирать с тысячью серебряных стрел в груди. Уж на мой инстинкт самосохранения Охотницы могли бы и положиться.

Талия, Эмми и Джозефина уже давно сидели за столом на кухне и о чем-то шептались. Я надеялся, что они обсуждают очередные секреты Охотниц: какое-нибудь смертельное оружие, которое можно использовать против армии Коммода. Скажем, лунные баллистические ракеты. Или лунный напалм.

Мэг не стала искать себе комнату. Она плюхнулась на ближайший диван и захрапела.

Я мялся неподалеку, не решаясь пойти в нашу общую с Лео Вальдесом комнату, и через гигантское окно-розетку над мастерской Джозефины смотрел на взошедшую луну.

Вдруг у меня за спиной кто-то спросил:

– Не спится?

Хорошо, что я больше не бог солнца. Если бы кто-нибудь так меня напугал, пока я правил колесницей, я бы взмыл в небо с такой скоростью, что полдень наступил бы в шесть утра.

Рядом со мной стоял Джейми – милое темное видение. В лунном свете кожа на его голове отливала медно-красным. Из-под воротника рубашки виднелось ожерелье из красных и белых бусин.

– О, – сказал я. – Э-э… Не-а, не спится.

Я прислонился к стене, стараясь выглядеть беззаботным, привлекательным и изысканным. К несчастью, я промахнулся мимо стены.

Джейми, добрая душа, сделал вид, что ничего не заметил.

– Постарайся поспать, – пророкотал он. – Твое завтрашнее испытание… – На лбу у него проступили морщины. – Я даже представить себе не могу.

Мне было совершенно не до сна, особенно сейчас, когда мое сердце делало тук-тук-тук, словно неисправный катамаран.

– Я вообще мало сплю. Я ведь был богом, знаешь ли. – Я задумался, не поиграть ли мускулами, чтобы было наглядней. Но решил, что не стоит. – А ты? Ты полубог?

Джейми хмыкнул:

– Занятное слово. Я бы сказал, что я elomìíràn – один из иных. А еще я учусь на бухгалтера в Индианском университете.

Я понятия не имел, как реагировать. Мне в голову не приходило, о чем говорить, чтобы заинтересовать человека, изучающего бухгалтерское дело. А еще я даже не подозревал, что Джейми настолько старше меня. В смысле Лестера, а не моего божественного «я». Я растерялся.

– Но Сссссара говорила, что ты служил Коммоду, – вспомнил я. – Ты гладиатор?

Уголки его рта поползли вниз.

– Не гладиатор. Просто дерусь по выходным за деньги. Смешанные боевые искусства. Гидигбо и дамбе.

– Я не знаю, что это.

Он усмехнулся:

– Мало кто знает. Это нигерийские боевые искусства. Первое, гидигбо – борьба моего народа, йоруба. Второе – спорт народа хауса, он более жесток, но мне нравится.

– Ясно, – сказал я, хотя яснее на стало.

Даже в древности я, к прискорбию своему, пребывал в совершенном невежестве относительно всего, что происходило южнее пустыни Сахара. Мы, олимпийцы, предпочитали оставаться у себя в Средиземноморье, что, согласен, было совершеннейшим снобством.

– Ты дерешься за деньги?

– Чтобы платить за обучение, – объяснил Джейми. – Я не знал, на что иду, когда связался с императором.

– И все-таки ты выжил, – заметил я. – Как видишь, мир немного более… э-э… странный, чем полагают большинство смертных. У тебя, Джейми, по всей видимости, очень много ìgboyà.

Он рассмеялся низким густым смехом:

– Отлично! На самом деле меня зовут Олуджими. Но большинству американцев проще называть меня Джейми.

Это было мне знакомо. Я был смертным всего несколько месяцев, но уже устал диктовать по буквам фамилию Пападопулос.

– Что ж, Олуджими, – сказал я. – Рад с тобой познакомиться. Нам повезло иметь тебя в рядах защитников.

– Угу, – мрачно кивнул Олуджими. – Если переживем завтрашний день, возможно, Станции не помешает бухгалтер. Столь необычный объект недвижимости… может быть много трудностей с налогами.

– М-м…

– Шучу, – объяснил он. – Моя девушка говорит, что я слишком много щучу.

– М-м! – на этот раз я издал такой звук, будто меня пнули в живот. – Твоя девушка. Ну да. Извини, мне пора.

Я сбежал.

Глупый Аполлон. Ну конечно у Олуджими есть девушка! Я не знал, кто он такой или кем был и почему судьба забросила его в наш странный мирок, но, естественно, столь интересный человек не мог быть одинок. К тому же он был слишком взрослым для меня или слишком юным – зависит от того, с какой стороны посмотреть. Я решил не смотреть вовсе.

Я был измучен, но никак не мог успокоиться, и блуждал по изменчивым коридорам, пока наконец не набрел на небольшую библиотеку. Говоря «библиотека», я имею в виду старую добрую библиотеку, где нет книг, а есть только свитки, разложенные по полкам. Ах, запах папируса вернул меня в прошлое!

Я сел за стол посреди комнаты и предался воспоминаниям о разговорах, которые мы вели в Александрии с Гипатией, женщиной-философом. Вот уж кто был умненькой меломакаронкой! Если бы она сейчас была здесь! Я бы спросил у нее совета, как мне выжить в пещере Трофония.

Увы, сейчас единственная советчица была в колчане у меня за спиной. Скрепя сердце я вытащил Стрелу Додоны и положил ее на стол. Древко стрелы застучало по столу:

– ДОЛГО ЖЕ ТЫ ДЕРЖАЛ МЕНЯ ВЗАПЕРТИ. ВОИСТИНУ, ГЛУПОСТЬ ТВОЯ МЕНЯ ИЗУМЛЯЕТ.

– Ты никогда не задумывалась, – спросил я, – почему у тебя нет друзей?

– СИЕ ЛОЖЬ, – сказала стрела. – КАЖДОЙ ВЕТВИ В СВЯЩЕННОЙ РОЩЕ ДОДОНЫ, КАЖДОМУ ПРУТИКУ И КОРЕШКУ – ВСЕМ ИМ ДОРОЖЕ МЕНЯ НИЧЕГО НЕТ.

Мне с трудом в это верилось. Скорее, когда дело дошло до того, чтобы решить, из какой ветки вырезать стрелу, которая отправится со мной в квест, вся роща единогласно выбрала этот вредный кусок ясеня. Даже священные оракулы не выдержат, если им так часто говорить «поистине» и «воистину».

– Тогда ответь мне, – воззвал я, – о мудрая стрела, которая дороже всех каждому древу, как нам попасть в пещеру Трофония? И как нам с Мэг остаться в живых?

Оперение стрелы задрожало:

– ВАМ НАДОБНО ПОЕХАТЬ НА МАШИНЕ.

– И все?

– ОТПРАВЛЯЙТЕСЬ ДО ПЕРВЫХ ЛУЧЕЙ. ИСТИННО, СИЕ НЕ САМЫЙ ПОПУЛЯРНЫЙ МАРШРУТ, НО НА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОМ ШОССЕ БУДЕТ ЗДАНИЕ. ДО́ЛЖНО ВАМ ЕХАТЬ ОДИН ЧАС И СОРОК ДВЕ МИНУТЫ.

Я прищурился:

– Ты что, как-то сверяешься… с картами Гугл?

Последовала долгая пауза.

– КОНЕЧНО НЕТ. ПОЗОР ТЕБЕ! А ЧТО ДО ТОГО, КАК ВАМ ВЫЖИТЬ, СПРОСИ МЕНЯ ОБ ЭТОМ ПОЗДНЕЕ, КОГДА ОКАЖЕТЕСЬ НА МЕСТЕ.

– То есть тебе нужно время, чтобы почитать про пещеру Трофония в Википедии?

– БОЛЬШЕ НИ СЛОВА НЕ УСЛЫШИШЬ ОТ МЕНЯ, ЗЛОДЕЙ! ТЫ НЕ ДОСТОИН МОИХ МУДРЫХ СОВЕТОВ!

– Это я не достоин?! – Я схватил стрелу и затряс ею. – От тебя нет никакого толку, бесполезный ты кусок…

– Аполлон? – в дверях стояла Калипсо.

Рядом с ней улыбался Лео.

– Мы не знали, что вы тут со стрелой выясняете отношения. Нам уйти?

Я вздохнул:

– Нет, входите.

Они сели напротив. Калипсо положила руки на стол и переплела пальцы как учительница на родительском собрании.

Лео изо всех сил старался быть серьезным:

– Значит, слушай, Аполлон…

– Я знаю, – с тоской проговорил я.

Он заморгал, словно я попал ему в глаз искрой от сварочной горелки:

– Знаешь?

– Если завтра мы выживем, – сказал я, – вы хотите остаться на Станции.

Они оба опустили глаза. Было бы приятно увидеть немного слез, вырванных в отчаянии волос, услышать искренние рыдания и крики «Прости нас, пожалуйста!». Но, похоже, таких извинений Лестер Пападопулос не заслужил.

– Откуда ты узнал? – спросила Калипсо.

– Серьезные разговоры с нашими хозяйками? – предположил я. – Хитрые взгляды?

– Эй, чувак, – возмутился Лео, – никакой я не хитрый. Во мне ноль процентов хитрости.

Я повернулся к Калипсо:

– У Джозефины есть отличная мастерская для Лео. И она может помочь тебе вернуть магические силы. Сады у Эмми не хуже, чем в твоем прежнем доме, на Огигии.

– В моей прежней тюрьме, – поправила Калипсо, но злости в ее голосе не было.

Лео заерзал:

– Просто, понимаешь… Джозефина так похожа на мою маму. И ей нужны помощники. Станция, конечно, живое здание, но поддерживать ее работу так же сложно, как и работу Фестуса.

Калипсо кивнула:

– Мы долго путешествуем, Аполлон, нам неделями не удавалось уйти от опасности. Для меня дело не только в волшебстве и садах. Эмми говорит, что в этом городе мы можем жить обычной жизнью подростков. Даже учиться в школе.

Если бы не ее серьезный взгляд, я бы, наверное, расхохотался.

– Ты – в прошлом бессмертная, которая даже старше меня, – хочешь ходить в школу?!

– Чувак, – сказал Лео, – у нас не было возможности пожить обычной жизнью.

– Мы хотим посмотреть, – подхватила Калипсо, – что с нами будет – вместе и с каждым в отдельности – в мире смертных. Никуда не торопиться. Встречаться. Парень. Девушка. Может быть… веселиться с друзьями.

Она произносила каждое слово, будто они были приправлены экзотическими пряностями и ей хотелось распробовать каждое.

– Суть в том, дружище Лестер, – подытожил Лео, – что мы обещали помочь тебе. И волнуемся, как ты будешь сам по себе.

Они смотрели на меня глазами, полными такой тревоги – тревоги за меня, – что мне пришлось проглотить комок в горле. Шесть недель мы путешествовали вместе. Большую часть времени я страстно желал оказаться в каком-нибудь другом месте с кем-нибудь другим. Но, если не считать мою сестру, с кем еще я делил столько приключений? Я осознал, да помогут мне боги, что я буду скучать по этим двоим.

– Я понимаю, – выдавил я. – Джозефина и Эмми хорошие люди. Они дадут вам дом. А я не буду один. Со мной теперь Мэг. И я ни за что не потеряю ее снова.

Лео кивнул:

– Да, Мэг просто огонь. Мне ли не знать.

– И вообще, – добавила Калипсо, – мы ведь не собираемся… как это говорится… совсем удирать из поля зрения.

– Исчезать, – поправил я. – Хотя «удирать» звучит забавнее.

– Ага, – сказал Лео. – И нам как полубогам нужно еще переделать кучу дел. Мне пора наконец связаться с остальными: с Джейсоном, Пайпер, Хейзел, Фрэнком. Еще куча мечтает мне врезать.

– И нам нужно пережить завтрашний день, – напомнила Калипсо.

– Да, малыш. Верно подмечено, – он хлопнул ладонью по столу передо мной. – Короче, ese, мы тебя не бросаем. Если мы тебе понадобимся, свистни. И мы придем.

Я сморгнул слезы. Мне не было грустно. Я был потрясен их дружескими чувствами. Нет, просто выдался очень длинный день и у меня расшалились нервы.

– Спасибо, – ответил я. – Вы оба отличные друзья.

Калипсо вытерла глаза. Она, конечно, тоже просто устала.

– Только не зазнавайся. Ты по-прежнему невыносим.

– А ты по-прежнему заноза в gloutos, Калипсо.

– Ладно, – усмехнулась она. – А теперь нам всем и правда пора отдохнуть. Утро будет жарким.

– Уфф! – я схватился за волосы. – Ты ведь вряд ли призовешь мне на помощь духа ветра? Мне завтра нужно доехать до пещеры Трофония, а у меня нет ни колесницы, ни машины.

– Машины? – лукаво улыбнулся Лео. – Ну, ее-то я могу тебе раздобыть.

31

Мэг, начни с «до»

Не все ноты сразу

«До» не значит «дурДОм»

На следующее утро, в пять часов, мы с Мэг вышли на круговой перекресток возле станции и увидели Лео, стоящего рядом со сверкающим красным «Мерседесом XLS». Я на стал спрашивать, где он взял эту машину. Он не стал рассказывать. Правда, упомянул, что мы должны вернуть автомобиль через 24 часа (если, конечно, проживем так долго) и постараться не попадаться полиции.

Плохая новость: не успел я выехать за пределы города, как меня остановил полицейский.

О несправедливость! Офицер остановил нас без какой-либо видимой причины. Сначала я испугался, что он окажется блеммией, но их вежливостью он не отличался.

Офицер взглянул на мои права и нахмурился:

– Парень, это ученические права, выданные штатом Нью-Йорк. Откуда у тебя эта машина? Где твои родители, и куда ты везешь эту девочку?

Меня так и подмывало объяснить ему, что мне четыре тысячи лет, я бог с огромным опытом управления солнечной колесницей, мои родители сейчас в своей небесной обители, а эта девочка – полубогиня, которой я служу.

– Это моя…

– Младшая сестра, – вмешалась Мэг. – Я еду учиться игре на фортепиано.

– М-м, да, – согласился я.

– И мы опаздываем, – Мэг пошевелила пальцами, совершенно не похоже изображая игру на инструменте. – Потому что мой братец ту-у-пой.

Офицер нахмурился:

– Ждите здесь.

Он пошел к патрульной машине, видимо, желая пробить мои права через компьютер или вызвать спецназ.

– Твой брат? – спросил я Мэг. – Игра на фортепиано?

– Про тупость я не соврала.

Когда полицейский вернулся, выглядел он смущенным.

– Прошу прощения, – он вернул мне права. – Был не прав. Хорошей дороги.

И все.

Я недоумевал, почему он передумал. Может, когда Зевс сотворил мои права, он наложил на них какие-то чары, которые должны помогать при небольших проверках на дороге? Зевс ведь должен был слышать, что водить автомобиль, когда ты смертен, бывает опасно.

Мы поехали дальше, хотя из-за встречи с полицейским я слегка переволновался. Выехав на Тридцать седьмое шоссе, я вглядывался в каждую встречную машину, гадая, в каких за рулем сидели блеммии, полубоги или наемники, спешащие на работу во дворец Коммода и мечтающие поскорее изничтожить моих друзей, чтобы церемония имянаречения началась в срок.

Небо на востоке из ониксового стало угольно-серым. Мелькающие по сторонам фонари с натриевыми лапмами примешивали к темным краскам пейзажа оранжевый оттенок Агамеда, подсвечивая заборы и пастбища, рощицы и сухие овраги. Порой мелькали заправки или оазисы «Старбакса». Через каждые пару миль нам попадались рекламные щиты с надписью «ЗОЛОТО: САМЫЕ НИЗКИЕ ЦЕНЫ!» и изображением улыбающегося человека, который был подозрительно похож на царя Мидаса в дешевом костюме.

Я задумался о том, как идут дела у Литиерса на Станции. Когда мы уезжали, там все гудело: все чинили доспехи, затачивали клинки, расставляли ловушки. Литиерс держался Джозефины и рассказывал о слабостях коммодовских войск, но вид у него был отсутствующий, как у смертельно больного человека, который помогает другим пациентам оттянуть неизбежное.

Сам не зная почему, я ему доверял. Я был уверен, что он не предаст Джозефину и Эмми, малышку Джорджину и всех остальных дорогих моему сердцу членов разношерстной семьи, которой я внезапно обзавелся. Старания Лита казались мне искренними. Теперь он ненавидел Коммода больше, чем любой из нас.

Хотя, с другой стороны, шесть недель назад я даже подумать не мог, что Мэг Маккаффри подослана Нероном…

Я бросил взгляд на свою маленькую повелительницу. Она развалилась в кресле, закинув ноги в красных кедах на переднюю панель над бардачком. Такая кривая поза показалась мне не слишком удобной. Я счел ее детской привычкой, от которой человеку трудно отучиться, когда он взрослеет.

Держа руки над коленями, она перебирала пальцами, все еще изображая игру на невидимом фортепиано.

– Добавь в свое сочинение парочку пауз, – посоветовал я. – Для разнообразия.

– Хочу научиться.

Я не был уверен, что понял ее:

– Играть на фортепиано? Сейчас?

– Не сейчас, глупый. Когда-нибудь. Научишь?

Какая ужасная мысль! Мне хотелось думать, что я как бог музыки заслужил себе право не учить новичков. Однако Мэг просила меня, а не приказывала. В ее голосе, словно молодые ростки чиа, появились нотки робости и надежды. Я вспомнил, как ночью в библиотеке Лео и Калипсо мечтали о нормальной жизни в Индиане. Удивительно, как часто люди фантазируют о будущем. Нам, бессмертным, это неинтересно. Для нас мечтать о будущем – это все равно что следить за маленькой стрелкой на часах.

– Хорошо, – ответил я. – Если выживем после наших утренних приключений.

– Идет.

Мэг забабахала финальный аккорд, который оценил бы Бетховен. Затем достала из рюкзака пакетик с морковью (которую нарезал я, между прочим) и принялась громко ею хрустеть, ударяя друг о друга носками кедов.

В этом была вся Мэг.

– Давай обсудим нашу стратегию, – предложил я. – Когда доберемся до пещеры, нужно будет найти тайный вход. Сомневаюсь, что его будет так же легко обнаружить, как обычный вход для смертных.

– М-м… ладно.

– Когда ты разберешься с теми, кто его охраняет, мы…

– Когда мы с ними разберемся, – поправила она.

– Какая разница?! Нужно будет найти рядом два источника. Нам придется выпить из каждого, прежде чем…

– Не рассказывай, – Мэг взмахнула кусочком моркови как дубинкой. – Никаких спойлеров.

– Спойлеров?! Эта информация может нам жизнь спасти!

– Не люблю спойлеры, – упорствовала она. – Пусть будет сюрприз.

– Но…

– Нет.

Я вцепился в руль. Мне стоило больших усилий не втопить в пол педаль газа и не помчаться навстречу горизонту. Поговорить о пещере Трофония мне было нужно… не только чтобы просветить Мэг, но и чтобы проверить, хорошо ли я сам помню все детали.

Я почти всю ночь провел в библиотеке. Читал свитки, копался в своей несовершенной памяти, даже старался выпытать больше подробностей у Стрелы Додоны и магического шара Агамеда. Большого успеха я не добился, но то, что мне удалось узнать, заставило меня переживать еще больше.

А когда я переживаю, мне нужно с кем-нибудь поговорить.

Мэг, похоже, наше задание совершенно не тревожило. Она была такой же вредной и легкомысленной, как и в первый день, когда я встретил ее в тупике на Манхэттене.

Может, она просто храбрилась? Вряд ли. Меня всегда поражало, какими несгибаемыми могут быть смертные перед лицом катастрофы. Даже самые травмированные, пострадавшие от жестокого обращения, невротические люди могут вести себя так, словно все в порядке. Готовят еду. Работают. Начинают учиться музыке и жуют морковку.

Мы долго ехали в молчании. Я даже не мог включить нормальную музыку, потому что в «Мерседесе» не было спутникового радио. Будь проклят Лео Вальдес и его бесплатные автомобили класса «Люкс»!

Единственная FM-радиостанция, которую мне удалось поймать, передавала что-то под названием «Утренний зоопарк»[38]. После того что мы с Калипсо пережили, вызволяя грифонов, про зоопарки я слышать больше не хотел.

Мы миновали несколько городков с обветшалыми мотелями, магазинами одежды секонд-хенд, магазинами корма для животных и разным транспортом, выставленным на продажу вдоль дороги. Местность была ровной и однообразной – можно было подумать, что мы на древнем Пелопоннесе, если не принимать во внимание телефонные столбы и рекламные щиты. Ну, и еще саму дорогу. Строительство дорог грекам не удавалось. Видимо, потому, что богом путешествий у них был Гермес. А ему удивительные и опасные путешествия всегда нравились больше, чем быстрое перемещение из одного пункта в другой.

Наконец, через два часа после того, как мы выехали из Индианаполиса, начало всходить солнце, и я запаниковал.

– Я заблудился, – признался я.

– Так и знала, – сказала Мэг.

– Я не виноват! Я ехал по знакам, указывающим на «Божью обитель».

Мэг, прищурившись, посмотрела на меня:

– Магазин с христианской литературой, который мы проезжали? Но зачем?

– Нет, в самом деле! Местным нужно поточнее обозначать богов, которых они рекламируют!

Мэг рыгнула себе в кулак:

– Останови и спроси у стрелы. Меня уже укачивает.

Мне не хотелось ничего спрашивать у стрелы. Но еще больше мне не хотелось, чтобы Мэг вырвало морковью прямо на кожаную обивку. Я съехал на обочину и достал свое вещее оружие из колчана.

– О Мудрая Стрела, – сказал я. – Мы потерялись.

– ДА КОГДА МЫ ВСТРЕТИЛИСЬ, ТЫ УЖЕ БЫЛ ПОТЕРЯН.

Древко у стрелы было такое тонкое. Как легко было его переломить! Но я сдержался. Я боялся, что если уничтожу дар рощи Додоны, ее покровительница, моя прабабка-хиппи Рея, проклянет меня и я буду вечно пахнуть пачулями.

– Я хочу сказать, – пояснил я, – что нам нужно найти вход в пещеру Трофония. И побыстрее. Ты можешь нас направить?

Стрела задрожала, возможно пытаясь найти Wi-Fi. Но мы были в такой глуши, что я заволновался, как бы она не поймала «Утренний зоопарк».

– ВХОД ДЛЯ СМЕРТНЫХ ЛЕЖИТ НА ЗАПАДЕ В ЛИГЕ ОТСЮДА, – продекламировала она. – У СБОРНОГО САРАЯ С ГОЛУБОЙ КРЫШЕЙ.

Я был так изумлен, что на миг онемел.

– Ты… на самом деле помогла.

– НО ВАМ ТУДА ПУТЬ ЗАКАЗАН, – добавила стрела. – СТРАЖА СИЛЬНА, СИЕ ВЕРНАЯ СМЕРТЬ.

– А, не очень помогла.

– Что она говорит? – спросила Мэг.

Я жестом попросил ее подождать. (Зачем, сам не знаю. Бессмысленное желание.)

– Великая Стрела, не знаешь ли ты, как нам все-таки попасть в пещеру?

– ПОЕЗЖАЙТЕ ПО СЕЙ ДОРОГЕ НА ЗАПАД. УЗРИТЕ ПРИДОРОЖНУЮ ЛАВКУ, ГДЕ ТОРГУЮТ СВЕЖИМИ ЯЙЦАМИ.

– И?

– СИЯ ЛАВКА ВАМ НЕ НУЖНА. ПОЕЗЖАЙТЕ ДАЛЬШЕ.

– Аполлон, – Мэг ткнула меня по ребрам, – что она говорит?

– Что-то про яйца.

Похоже, ответ ее удовлетворил. Во всяком случае, она оставила мои ребра в покое.

– ПОЕЗЖАЙТЕ ВПЕРЕД, – продолжала стрела. – И НА ТРЕТЬЕМ ПОВОРОТЕ СВЕРНИТЕ НАЛЕВО. КОГДА УЗРИТЕ НА ДОРОГЕ ЗНАК ИМПЕРАТОРА, ПОЙМЕТЕ, ЧТО ВЫ У ЦЕЛИ.

– Какой еще знак императора?!

– ПОЙМЕТЕ, КОГДА УЗРИТЕ. ОСТАНОВИТЕСЬ ТАМ, ПЕРЕСКОЧИТЕ ЧЕРЕЗ ЗАБОР И НАПРАВЛЯЙТЕСЬ К МЕСТУ, ГДЕ БЬЮТ ДВА ИСТОЧНИКА.

Холодные пальцы сыграли аллегро у меня на позвоночнике. «Место, где бьют два источника» – наконец мне хоть что-то было понятно. Хотя это меня не радовало.

– И что потом? – спросил я.

– ПОТОМ МОЖЕТЕ ИСПИТЬ ИЗ НИХ И ПРЫГАТЬ В ПЕЩЕРУ УЖАСОВ. НО ПРЕЖДЕ ВЫ СТОЛКНЕТЕСЬ СО СТРАЖАМИ, КОТОРЫХ НЕЛЬЗЯ УБИТЬ.

– Потрясающе, – сказал я. – А что, в сей… в этой статье из Википедии ничего больше не сказано про этих неубиваемых стражей?

– ШУТИТЬ ШУТКИ ИЗВОЛИШЬ КАК ШУТЛИВЫЙ ШУТНИК. НО НЕТ. МНЕ БОЛЕЕ НИЧЕГО НЕ ВЕДОМО. ИЗРЕКУ ЕЩЕ ОДНО.

– Что же?

– ОСТАВЬ МЕНЯ В «МЕРСЕДЕСЕ». Я НЕ ЖЕЛАЮ ВВЕРГАТЬСЯ В СМЕРТЬ И ТЬМУ.

Я засунул стрелу под водительское кресло. Затем пересказал наш диалог Мэг.

Она нахмурилась:

– Неубиваемые стражи? Что это значит?

– Пока что, Мэг, мне известно не больше твоего. Давай найдем пещеру ужасов и прыгнем в нее.

32

Мохнатый бычок

Милый, теплый и злобный

Ура! Можно я его кокну?

Дорожный знак императора было трудно не заметить:

ВОЗЬМИ ШОССЕ ПОД ОПЕКУ

УБОРКА СЛЕДУЮЩИХ ПЯТИ МИЛЬ ОБЕСПЕЧЕНА

«ТРИУМВИРАТ ХОЛДИНГС»

Коммод и его соратники, может, и были жаждущими власти убийцами, помешанными на мировом господстве, но они хотя бы заботились о чистоте дорог.

Вдоль шоссе тянулся забор из колючей проволоки. За ним простирался все тот же непримечательный пейзаж: попадались деревья и кусты, но в основном – луга. В предрассветных лучах испаряющаяся роса дымкой стелилась по траве. Чуть поодаль, за черемуховыми деревьями, паслись два больших зверя. Мне никак не удавалось толком их разглядеть. С виду они напоминали коров. Только я сомневался, что это коровы. Я не заметил других стражей, которых можно или нельзя было убить, что меня ничуть не успокоило.

– Ну, – сказал я Мэг. – Пошли?

Мы закинули на плечи сумки и вылезли из «Мерседеса».

Мэг сняла куртку и повесила ее на колючую проволоку. Несмотря на то что стрела велела нам перескочить через нее, нам удалось перебраться на другую сторону, только неуклюже задирая ноги, через нее переступив. Пока шагала Мэг, я придержал верхнюю проволоку, она же не стала отвечать мне тем же. В результате у меня на джинсах сзади образовались дырки в самых неудачных местах.

Мы тихонько пошли через поле к пасущимся животным.

Пот ручьями стекал по мне. Холодный утренний воздух каплями оседал на моей коже, и мне казалось, будто я бултыхаюсь в холодном супе – этаком Аполлоновом гаспачо. (Хм, а звучит неплохо. Когда стану богом, пожалуй, зарегистрирую эту торговую марку.)

Мы притаились в зарослях черемухи в двадцати или тридцати футах от животных. На горизонте забрезжила красная полоса рассвета.

Я не знал, сколько у нас будет времени на то, чтобы проникнуть в пещеру. Что имел в виду дух Трофония, когда говорил «на рассвете», – навигационные сумерки? Зарю? Тот миг, когда становится заметен свет фар солнечной колесницы или когда колесница уже так высоко в небе, что можно рассмотреть мои наклейки на бампере? Как бы то ни было, времени было в обрез.

Мэг поправила очки. Она двинулась вбок, чтобы выглянуть из-за веток, но тут одно из животных на миг подняло голову, и я заметил его рога.

Мне едва удалось сдержать вопль. Я схватил Мэг за руку и оттащил ее назад, в укрытие под черемухой.

Обычно я за такое от нее получал, но это меня не остановило. Сейчас было слишком раннее утро, чтобы наблюдать за тем, как убивают мою юную подругу.

– Сиди тихо-тихо, – прошептал я. – Это йейлы.

Она моргнула сначала одним глазом, затем другим, как будто мои слова медленно перемещались из левого полушария ее мозга в правое:

– Йейл? Разве это не университет такой?

– Да, – проговорил я. – Йейл и правда один из символов Йельского университета, но это не важно. Эти монстры… – Я сглотнул, чтобы избавиться от алюминиевого привкуса страха во рту. – Римляне называли их центикорами. Они смертельно опасны. А еще они реагируют на резкие движения и громкие звуки. Так что тсс!

Вообще-то, даже когда я был богом, мне не доводилось видеть йейлов так близко. Это были свирепые гордые звери, бдительно охраняющие границы своей территории и крайне опасные. Я вспомнил, что мельком видел их во сне в тронном зале Коммода, но эти животные были очень уж редкими, и я почти убедил себя, что видел каких-то других монстров. К тому же даже для Коммода было безумием держать йейлов так близко к людям.

Они были больше похожи на огромных яков, чем на коров. Их тело было покрыто косматой коричневой шерстью с желтыми пятнами, а головы были полностью желтыми. С шеи свисала грива, как у лошадей. Пушистые хвосты длиной с мою руку, огромные янтарные глаза… О боги! Если меня послушать, так они просто симпатяги. Уверяю вас, это было совсем не так.

Самой заметной чертой йейлов были их рога – две блестящие белые пики из зазубренной кости, слишком длинные для головы такого размера. Мне приходилось видеть рога йейлов в действии. Столетия назад во время похода на восток Дионис натравил стадо йейлов на индийскую армию из пяти тысяч бойцов. Крики этих воинов врезались мне в память.

– Что нам делать? – спросила Мэг. – Убьем их? Но они милые.

– Спартанские воины тоже милые, пока не проткнут тебя мечом. Нет, мы не можем убить йейлов.

– Ладно, хорошо, – Мэг замолчала, но в конце концов ее природное бунтарство взяло верх. – А почему нет? Мои мечи не смогут пробить их шерсть? Вот не везет!

– Нет, Мэг, дело не в этом. Мы не можем убить этих существ, потому что йейлы занесены в список вымирающих монстров.

– Не выдумывай.

– С чего бы мне такое выдумывать?! – Мне пришлось напомнить себе, что повышать голос опасно. – Артемида пристально следит за этим. Когда монстры начинают стираться из коллективной памяти смертных, они все реже и реже возвращаются из Тартара. Приходится их разводить и восстанавливать популяцию!

Во взгляде Мэг читалось сомнение:

– Ага-а.

– Ну, перестань. Неужели ты не слышала, как на Сицилии собирались построить храм Посейдона? Пришлось выбирать новое место просто потому, что там оказалось гнездовье краснобрюхих гидр.

По непонимающему взгляду Мэг можно было предположить, что она ничего об этом не слышала, хотя всего пару тысяч лет назад это было во всех новостях.

– В любом случае, – настаивал я, – йейлы куда более редкие животные, чем краснобрюхие гидры. Я не знаю, где Коммод раздобыл этих, но если мы их убьем, все боги, начиная с моей сестры, проклянут нас.

Мэг снова бросила взгляд на косматых животных, мирно щиплющих травку на лугу.

– А разве на тебе уже не лежит проклятие реки Стикс или типа того?

– Суть не в этом.

– Тогда что нам делать?

Ветер переменился. Внезапно я вспомнил о йейлах кое-что еще. У них отличное обоняние.

Оба зверя одновременно подняли головы и обратили прекрасные янтарные глаза в нашу сторону. Самец заревел – звук был такой, будто горн решил прополоскать себе горло. А затем оба монстра бросились на нас.

Я вспомнил еще кое-что интересное про йейлов. (Если бы мне не грозила верная смерть, записал бы закадровый текст для документального фильма.) Несмотря на их внушительные размеры, они бегали с невероятной скоростью.

А их рога! Когда йейлы атаковали, их рога двигались словно усики насекомых – или, вернее, копья средневековых рыцарей, которым так нравилось рисовать у себя на щитах гербы с йейлами. Рога с зазубренными краями к тому же извивались, стремясь с легкостью штопора пронзить наши тела.

Было бы здорово заснять этих великолепных животных на видео. Я бы заработал миллионы лайков на Богтьюбе! Но если на вас когда-нибудь неслись два пятнистых лохматых яка с устрашающими клинками на головах, вы понимаете, как трудно в таких условиях работать оператору.

Мэг схватила меня и оттащила с пути йейлов за секунду до того, как они промчались сквозь заросли черемухи. Левый рог самца скользнул по моей ноге, распоров джинсы. (У джинсов выдался трудный день.)

– Деревья! – завопила Мэг.

Она схватила меня за руку и потянула к росшим неподалеку дубам. К счастью, разворачивались йейлы медленнее, чем бегали. Пока они огибали нас по широкой дуге, мы с Мэг успели спрятаться.

– Теперь они не такие уж и милые, – отметила Мэг. – Нам точно нельзя их убивать?

– Да!

Я принялся перебирать свои ограниченные навыки. Я умел петь и играть на укулеле, но музыкального слуха йейлы были напрочь лишены. Лук и стрелы применять было нельзя. Я, конечно, мог попытаться ранить животных, но с моей удачей я бы обязательно их убил. У меня не было под рукой ни нашатыря, ни кирпичной стены, ни слонихи, ни внезапного всплеска магической силы. Оставалось только мое природное обаяние, но его йейлы вряд ли бы оценили.

Приблизившись, звери замедлили шаг. Видимо, они не знали, как добраться до нас сквозь деревья. Йейлы агрессивны, но они не охотники. Они не знают хитрых приемов, с помощью которых можно загнать жертву в угол и уничтожить. Если кто-то забредал на их территорию, они просто нападали. Нарушители умирали или убегали – и нет проблем. Они не привыкли к чужакам, дразнящим их из укрытия.

Мы двигались вокруг дубов, стараясь не поворачиваться к животным спиной.

– Хорошие йейлы, – напевал я. – Замечательные йейлы.

Мое пение йейлов не впечатлило. Когда мы переместились дальше, я заметил кое-что за спинами животных, примерно в тридцати ярдах от них: из высокой травы выступала куча валунов размером со стиральную машину каждый. Ничего особенно примечательного, но мой чуткий слух уловил журчание воды.

Я указал Мэг на камни:

– Наверное, вон там вход в пещеру.

Она наморщила нос:

– Значит, бежим туда и прыгаем вниз?

– Нет! – завопил я. – Там два источника. Нужно остановиться и выпить из каждого. Да и сама пещера… Не думаю, что спуск будет простым. Нам нужно время, чтобы найти безопасную дорогу вниз. Если мы просто прыгнем, можем разбиться насмерть.

– Эти гарварды ждать не будут.

– Йейлы, – поправил я.

– Какая разница? – сказала она. – Как думаешь, сколько они весят?

– Много.

Она задумалась, словно просчитывая что-то на своем внутреннем калькуляторе.

– Ладно. Приготовься.

– К чему?

– Никаких спойлеров.

– Ненавижу тебя.

Мэг выбросила вперед руки. Трава вокруг йейлов начала расти с бешеной скоростью, сплетаясь в веревки, которые тут же обвивались вокруг их ног. Чудовища стали вырываться и заревели как захлебывающиеся горны, но трава продолжала расти и ползти вверх, опутывая их большие тела.

– Пошел! – скомандовала Мэг.

Я побежал.

Тридцать ярдов еще никогда не казались мне таким большим расстоянием.

На полпути я оглянулся. Мэг бежала, спотыкаясь, лицо ее блестело от пота. Видимо, на йейлов она потратила все свои силы. Животные бились изо всех сил, их рога выпрямлялись и скручивались, резали траву, выдирали ее с корнем.

Я добежал до камней.

Как я и ожидал, в одном из камней были одинаковые трещины, из которых с бульканьем били два источника, словно Посейдон ударил в камень трезубцем: «Отсюда пусть течет горячая вода, а отсюда – холодная». Вода в одном источнике была белесой, цвета обезжиренного молока. Другой был черным, как чернила кальмара. Они сливались в струю болотного цвета, которая разбивалась о землю.

Позади источников между самыми большими валунами зияла зигзагообразная расселина – десятифутовая рана в земле, так что сомнений не оставалось: под этим местом простиралась сеть пещер. На краю расселины была сложена кольцами веревка, привязанная к железному крюку.

Мэг, шатаясь, приблизилась ко мне.

– Скорее, – задыхаясь, сказала она. – Прыгай.

За ее спиной йейлы медленно разрывали травяные путы.

– Мы должны испить из них, – напомнил я. – Источник Мнемозины, памяти, – черный. Источник Лета, забвения, – белый. Если выпить из обоих одновременно, они нейтрализуют друг друга и наш разум будет готов…

– По боку, – лицо Мэг было белым, как воды Леты. – Иди.

– Но ты должна пойти со мной! Это воля оракула! К тому же одна ты не сможешь себя защитить.

– Ладно, – простонала она. – Пей!

Одной рукой я зачерпнул воды из Мнемозины, другой – из Леты. И выпил их одновременно. Вкуса у них не было, только сильный, жуткий холод, который обжигает так сильно, что потом еще долго не чувствуешь боли.

Мозг закрутился у меня в голове, как рог на голове у йейла. Ноги словно превратились в надутые гелием шарики. Мэг мучилась с веревкой, пытаясь обвязать ее вокруг моей талии. Мне почему-то это показалось просто уморительным.

– Теперь ты, – захихикал я. – Пей-пей-пей!

Мэг насупилась:

– И слететь с катушек? Не-а.

– Малышка-глупышка, если предстанешь перед оракулом без подготовки…

На лугу йейлы вырвались на свободу, оставив несколько квадратных ярдов земли без травы.

– Нет времени!

Мэг схватила меня за пояс и прыгнула вперед. Как верный друг она столкнула меня с края вниз, в черную пустоту.

33

Все отлично

Тону, мерзну, со змеями плаваю

Жизнь хороша, Бэтмен!

Мы с Мэг падали в темноту, веревка разматывалась с каждым ударом о камни, которые в клочья раздирали на мне одежду и кожу.

Я вел себя совершенно естественно – радостно верещал:

– УИИИИИИ!

Веревка резко натянулась, и я получил прием Гейлиха такой силы, что чуть не выкашлял собственный аппендикс. Мэг хрюкнула от неожиданности, отпустила мою талию и полетела вниз в темноту. Через мгновение раздался всплеск.

Я рассмеялся, болтаясь в пустоте:

– Прикольно! Давай еще!

Веревка у меня на поясе развязалась, и я упал в ледяную воду.

Видимо, из-за своего безумия я и не захлебнулся в тот миг. Пытаться выплыть, барахтаться, дышать мне тогда показалось совершенно ненужным. Воды Леты и Мнемозины боролись за власть над моим разумом. Я не помнил собственного имени, что безмерно меня веселило, но с изумительной ясностью помнил, как сверкали желтые пятнышки в змеиных глазах Пифона, когда тысячи лет назад он всадил свои клыки в мой бессмертный бицепс.

В темноте под водой не было видно ничего. И все же перед моими глазами то и дело мелькали образы – может быть, это просто была реакция глазных яблок на дикий холод.

Я увидел своего отца Зевса, который сидел на террасе в садовом кресле у бесконечного бассейна. За бассейном до самого горизонта простиралось лазурное небо. Обстановка больше подходила для Посейдона, но я знал это место: квартира моей матери во Флориде. (Да, моя бессмертная мама, когда отошла от дел, решила жить во Флориде, и что?)

Рядом с Зевсом на коленях, молитвенно сложив руки, стояла Лето. Ее бронзовая кожа красиво контрастировала с белой тканью летнего платья. Длинные золотистые волосы, заплетенные в сложную косу, падали ей на спину.

– Прошу тебя, повелитель, – молила она. – Он твой сын. Он усвоил урок!

– О нет! – прогремел голос Зевса. – Еще рано. Его настоящее испытание впереди.

Я рассмеялся и помахал им рукой.

– Привет, мам! Привет, пап!

Я был под водой и, скорее всего, видел галлюцинации, так что вряд ли они могли меня услышать. Однако Зевс посмотрел на меня и нахмурился.

Картинка исчезла. И я увидел другую бессмертную.

Передо мной парила темная богиня, холодное течение развевало ее эбеновые волосы, платье клубилось вокруг нее словно вулканический дым. У нее было утонченное благородное лицо, безупречно наложенный макияж – помада, тени, тушь – был выполнен в полуночных оттенках. Сверкающие глаза богини излучали ненависть.

Я обрадовался ее появлению:

– Привет, Стикс!

Она прищурила обсидиановые глаза:

– Ты! Клятвопреступник! Не думай, что я забыла.

– А я забыл! – сказал я. – Кто, говоришь, я такой?

В тот момент я был абсолютно серьезен. Я знал, что передо мной Стикс, богиня величайшей реки Подземного мира. Я знал, что она самая сильная из водных нимф, старшая дочь морского титана Океана. Я знал, что она ненавидит меня, и неудивительно – ведь она еще и богиня ненависти.

Но я понятия не имел, кто я такой и чем заслужил ее немилость.

– А ты знаешь, что прямо сейчас я тону?

Это было так уморительно, что я захихикал, пуская пузыри.

– Я получу свое! – прорычала она. – Ты мне ЗАПЛАТИШЬ за нарушенные клятвы!

– Ладно, – согласился я. – Сколько?

Она зашипела от досады:

– Сейчас я не могу ничего с тобой сделать. Возвращайся к своему дурацкому квесту!

Богиня исчезла. Кто-то схватил меня за шиворот, вытащил из воды и бросил на твердый камень.

Моей спасительницей оказалась девчушка лет двенадцати. Ее зеленое платье-футляр было разодрано, с него капала вода. Руки девочки были в ссадинах. Джинсы и красные кеды заляпаны грязью.

Подозрительнее всего было то, что стразы в уголках ее очков-«кошечек» не просто сверкали – они излучали собственный бледный свет. Я понял, что только свет этих созвездий, парящих у ее глаз, позволяет мне разглядеть девчонку.

– Мне кажется, я тебя знаю, – прохрипел я. – Наверное, ты Пэг. Или Меган?

Она нахмурилась почти так же грозно, как и богиня Стикс:

– Это что, шутка, да?

– Не-а!

Я весело ей улыбнулся, несмотря на то, что весь промок и дрожал. Мне пришло в голову, что я, наверное, впадаю в гипотермический шок. Я вспомнил все симптомы: дрожь, головокружение, помутненность сознания, учащенное сердцебиение, тошнота, усталость… Ого, да я крут!

Вот только бы еще вспомнить свое имя. Я вдруг понял, что у меня их два. Может, одно из них – Лестер? О боги. Жуть какая! Второе начиналось с буквы «А».

Альфред? Хм. Нет. Иначе получается, что эта девчонка – Бэтмен, но что-то мне в это не верится.

– Меня зовут Мэг, – подсказала она.

– Да! Точно. Спасибо. А я…

– Идиот.

– Хм. Нет… Ах! Ты пошутила!

– Не совсем. Но тебя зовут Аполлон.

– Правильно! И мы идем к оракулу Трофония.

Она склонила голову набок, и созвездие с левой стороны ее очков переместилось в более высокий астрологический дом.

– Ты не помнишь, как нас зовут, но помнишь об этом?!

– Странно, да? – Я попытался сесть. Мои пальцы посинели, что вряд ли было хорошим знаком. – Я помню, что должен сделать проситель перед тем, как предстать перед оракулом. Сначала нужно испить из источников Леты и Мнемозины. Я ведь уже это сделал? И поэтому так странно себя чувствую.

– Ага, – Мэг выжала воду из подола платья. – Нужно идти дальше, а то замерзнем до смерти.

– Я готов! – С ее помощью я встал на ноги. – После того как мы испили из источников, нужно спуститься в пещеру. О! Мы уже спустились! Значит, идем вглубь. Хм. Туда!

На самом деле дальше идти было некуда.

В пятидесяти футах над нами через расселину, в которую мы упали, пробивались лучи солнца. Веревка, спускавшаяся оттуда, была слишком высоко. А это значило, что выйти тем же путем, которым мы вошли, не получится. Слева от нас тянулась вверх каменная стена. Примерно посередине в ней была трещина, сквозь которую лился водопад, с шумом ударяя в водоем, простиравшийся у наших ног. Справа из водоема выпадала темная река, которая текла по узкому туннелю. Выступ, на котором мы стояли, вился вдоль реки и был достаточно широк, чтобы мы прошли по нему – конечно, если на подскользнемся, не упадем в воду и не утонем.

– Что ж, вперед! – Я двинулся вдоль реки, указывая путь.

За поворотом выступ стал у́же. Потолок опустился так, что мне приходилось двигаться чуть ли не ползком. Позади раздавалось неровное дыхание Мэг, она дышала так тяжело, что заглушала шум реки.

Мне было трудно одновременно думать и двигаться вперед. Это было как играть синкопированные ритмы на барабанной установке. Ударять палочками нужно было в одном ритме, а нажимать на педали бас-барабана и хай-хэта совершенно в другом. Одно неверное движение – и крутой джазовый ритм превратится в скучнейшую польку.

Я остановился и повернулся к Мэг:

– Медовый пряник?

В тусклом сиянии стразов было трудно разглядеть выражение ее лица.

– Надеюсь, ты не меня решил так назвать.

– Нет, нам нужны медовые пряники. Они у тебя или у меня?

Я похлопал по своим промокшим карманам, но не нащупал ничего, кроме ключей от машины и бумажника. За спиной у меня висели колчан, лук, укулеле – ого, укулеле! Отлично! – но вряд ли я бы засунул выпечку в струнный инструмент.

Мэг нахмурилась:

– Ты ничего не говорил про пряники.

– Но я только что вспомнил! Они нужны для змей!

– Змей?! – Лицо Мэг задергалось, и вряд ли виной тому было переохлаждение. – Откуда здесь змеи?!

– Хороший вопрос! Я знаю только, что нам нужны медовые пряники, чтобы их умилостивить. Значит… пряники мы забыли?

– Ты ничего не говорил про пряники!

– Что ж, очень жаль. Может, есть чем их заменить? Скажем, печенье «Орео»?

Мэг покачала головой:

– «Орео» тоже нет.

– Хм. Ладно. Будем импровизировать.

Она с опаской посмотрела на туннель впереди.

– Давай ты покажешь, как импровизировать со змеями. А я повторю.

Идея показалась мне блестящей. Я весело зашагал вперед – хотя нет, потолок в туннеле был слишком низким. В таких местах я весело ползу вперед.

Несмотря на то что я пару раз окунулся в реку, ударился головой о пару сталактитов и задыхался от едкого запаха помета летучих мышей, настроение у меня было отличным. Мои ноги, казалось, парят в воздухе. Мозг колыхался в черепной коробке, ловя равновесие, словно гироскоп.

Вот что я помнил: мне привиделась Лето. Она уговаривала Зевса простить меня. Как это мило! А еще я видел богиню Стикс. Она кипела от злости – вот умора! И почему-то я помнил каждую ноту «Наводнения в Техасе» Стиви Рэя Вона[39]. Потрясающая песня!

Вот чего я не помнил: разве у меня не было сестры-близнеца? Как ее звали… Лестерина? Альфреда? Ни то ни другое не похоже на правду. И еще: почему Зевс на меня злится? А Стикс почему злится? И кто эта девочка с светящимися стразами в очках, что идет позади меня, и почему у нее нет медовых пряников?

Может, мысли у меня и путались, но чувства обострились как никогда. Из тунелля мне в лицо дул теплый воздух. Шум реки становился тише, эхо – глубже и приглушенней, как будто река вытекала в широкую пещеру. В нос ударил новый запах, более едкий и кислый, чем запах помета летучих мышей. Ах да… пахло кожей и фекалиями рептилий.

Я застыл на месте.

– Я понял откуда! – и улыбнулся Пегги – Мэган, нет – Мэг.

Она бросила на меня сердитый взгляд:

– Ты понял откуда что?

– Откуда змеи! – ответил я. – Ты ведь спрашивала у меня, почему нам тут встретятся змеи? Или это кто-то другой спрашивал? Змеи – это символ. Они отсылают к пророческой мудрости, идущей от самой земли, так же как птицы символизируют пророческую мудрость небес.

– Ясно.

– Так что змей влечет к оракулам! Особенно к тем, что находятся в пещерах!

– Так же как огромного чудовищного змея, которого мы слышали в Лабиринте, Пифона?

Это имя показалось мне неприятным. Я был уверен, что всего несколько минут назад помнил, кто такой Пифон. А вот сейчас напрочь забыл. Мне пришло в голову имя «Монти Пайтон»[40]. Это его я пытался вспомнить? Хотя вряд ли мы с монстром были в таких отношениях, чтобы я звал его просто по имени.

– Ну да, думаю, так же, – согласился я. – В любом случае впереди у нас змеи! И поэтому нам нужны медовые пряники. Ты же сказала, что они у нас есть?

– Нет, я…

– Прекрасно! – воскликнул я и зашагал вперед.

Как я и подозревал, туннель вывел нас в большую пещеру. Всю ее занимало озеро примерно шестидесяти футов в диаметре, и только в центре его был маленький каменный островок. С потолка, напоминающего купол, словно черные люстры свисали сталактиты. Остров и всю поверхность озера покрывали копошащиеся змеи, похожие на переваренные спагетти. Водяные щитомордники. Премилые существа. Их были здесь тысячи.

– Та-да! – торжественно воскликнул я.

Мэг явно не разделяла моей радости. Она отступила в туннель:

– Аполлон… чтобы накормить столько змей, тебе понадобится нереальное количество пряников.

– Ох, но, видишь ли, нам нужно добраться до того островка в середине. Там мы и получим пророчество.

– Но если мы сунемся в воду, разве змеи нас не убьют?

– Наверное, убьют! – улыбнулся я. – Давай проверим!

И я прыгнул в озеро.

34

Мэг спела соло

Распугала зрителей

Супер, Маккаффри!

– Аполлон, пой! – закричала Мэг.

Это был самый быстрый способ привлечь мое внимание. Обожаю, когда меня просят спеть!

Я был уже на середине озера, по пояс в змеиной лапше, но я обернулся к девочке, оставшейся у входа в туннель. Видимо, пробираясь к острову, я растревожил змей. Они ползали туда-сюда, их маленькие головки скользили над самой поверхностью воды, белые пасти были раскрыты. (О, я понял! Поэтому иногда говорят, что у них рты будто выстланы белым хлопком!)

Множество змей устремилось к Мэг, они кишели у ее ног, словно прикидывая, стоит ли заползать к ней на выступ. Мэг, которая была явно не в восторге от этой идеи, вставала на цыпочки и переминалась с ноги на ногу.

– Ты сказала – петь? – переспросил я.

– Да! – взвизгнула она. – Зачаруй змей! Прогони их!

Просьба поставила меня в тупик. Когда я пою, зрители обычно подходят ближе. Кто же все-таки эта девчонка Мэг? По всей видимости, она перепутала меня со святым Патриком. (Он, кстати, отличный парень, но петь совсем не умеет. В легендах обычно умалчивается о том, что змеи сбежали из Ирландии, услышав, как ужасно он поет «Te Deum»[41].)

– Спой то, что ты пел тогда в муравейнике! – взмолилась она.

«Муравейник»? Я помню, как пел с «Крысиной стаей» и «Стаей чаек» – но чтобы с «Муравейником»?![42] Не помню, чтобы выступал с такой группой.

Однако я, кажется, понял, почему Меган/Пэг/Мэг так волнуется. Водяные щитомордники ядовиты. Так же как и йейлы, они могут напасть, если кто-то вторгается на их территорию. Но Мэг стояла в туннеле, она не заходила на территорию змей. И зачем тогда волноваться?

Я посмотрел вниз. Сотни змей обвивали меня, раскрывали симпатичные ротики и показывали маленькие острые клыки. В ледяной воде они двигались медленно, а может, просто были потрясены появлением веселого, харизматичного, очаровательного Как-там-меня-зовут, правда, шипели они громко.

– Ой! – рассмеялся я, догадавшись. – Ты переживаешь за меня! Мне грозит смерть!

У меня возникло смутное желание что-то предпринять. Убежать? Станцевать? Что там Мэг предлагала?

Но не успел я решить, как Мэг запела.

Голос у нее был слабый, и в ноты она не попадала, но мелодию я узнал. Я был уверен, что сам сочинил ее.

Когда кто-нибудь вдруг начинает петь на публике, возникает замешательство. Прохожие останавливаются, вслушиваются, пытаются понять, что это за песня и почему неизвестный человек внезапно решил им спеть. Когда неуверенный голос Мэг эхом отразился от стен пещеры, змеи почувствовали вибрацию. Из воды выглянуло еще больше змеиных головок, величиной с большой палец. Больше змей разинули пасти, словно хотели попробовать песню на вкус. Змеиный вихрь вокруг меня ослаб, потому что внимание змей было приковано к Мэг.

Она пела об утрате и сожалении. Да… я смутно припоминал, что пел эту песню. Я пробирался по туннелям в муравейнике мирмеков, изливая свою печаль, обнажая душу, и искал Мэг. Я пел о том, что виноват в смерти двух самых дорогих моему сердцу возлюбленных – Дафны и Гиацинта. Воспоминания о них пронзили меня болью, словно в душу врезались осколки стекла.

Мэг пела мою песню, но слова были другими. Она сочиняла свои стихи. И чем больше змей собиралось у ее ног, тем сильнее и увереннее становился ее голос. Она все еще фальшивила, но пела с такой душераздирающей искренностью, что ее песня была столь же печальной и личной, как и моя.

– Это я виновата, – звучал ее голос. – Твоя кровь на моих руках. Растоптанная роза, которую я не спасла.

Я был зачарован ее поэтичностью. Очевидно, зачарованы были и змеи. Они плотно окружили ее и качались в такт пению, как толпа в Венеции в 1989 году, когда «Пинк Флойд» выступали на плавучей сцене – я почему-то прекрасно помнил этот концерт.

Через какое-то время я осознал, какое это чудо, что щитомордники не закусали меня до смерти. Почему я стою посреди озера? И только Мэг не дает мне погибнуть – немелодичным, но по-своему красивым и чарующим голосом ей удавалось удерживать внимание тысяч восхищенных змей.

Как и им, мне хотелось оставаться на месте и слушать. Но внутри у меня росло беспокойство. Эта пещера… оракул Трофония. Что-то подсказывало мне, что в таком месте лучше не раскрывать душу.

– Мэг, – прошептал я. – Остановись.

Она, конечно, меня не услышала.

Сама пещера, казалось, слушала ее. Каменные стены засверкали. Тени задвигались будто в танце. Блестящие сталактиты тянулись к Мэг как стрелки компаса.

Она пела о том, как предала меня, как вернулась к Нерону, как поддалась страху перед Зверем…

– Нет, – сказал я чуть громче. – Нет, Мэг!

Слишком поздно. Магия пещеры, уловив ее песню, стократно усилила ее голос. Все пространство заполнили звуки, сочащиеся чистой болью. Озеро закипело, когда испуганные змеи нырнули в воду и помчались прочь, едва не сбив меня с ног как сильное течение.

Возможно, они скрылись в каком-то тайном подводном протоке. Возможно, просто исчезли. Я знал одно: островок посреди пещеры внезапно опустел, а я был единственным живым существом в озере.

А Мэг все пела. Теперь звук, казалось, исходил из нее против ее воли, будто гигантская невидимая рука сжимала ее как резиновую игрушку. По стенам пещеры пробегали блики и тени, сливаясь в призрачные картины из ее песни.

Я увидел мужчину средних лет, который наклонился и улыбнулся, будто смотрел на ребенка. У него были темные кудрявые волосы, как у меня (то есть у Лестера), широкий нос в веснушках и ласковые добрые глаза. Он протягивал кому-то розу.

– Подарок тебе от мамы, – его шепот влился в песню Мэг. – Эта роза никогда не увянет. И шипы тебя никогда не поранят.

К цветку потянулась пухлая детская ручка. Я решил, что это одно из первых воспоминаний Мэг – что-то на самой кромке сознания. Она взяла розу, и в ее руке цветок развернул прекрасные лепестки. Стебель нежно обвил запястье Мэг, и она запищала от восторга.

Другая картина: император Нерон в лиловом костюме-тройке, стоя на коленях, смотрит Мэг прямо в глаза. Улыбается так, что, если не знать Нерона, можно принять его за доброго малого. Под бородой, напоминающей ремень шлема, вздулся двойной подбородок. На толстых пальцах сверкают кольца, усыпанные драгоценными камнями.

– Ты же будешь хорошей девочкой, правда? – Он сжал плечо Мэг слишком сильно. – Твоему папочке пришлось уехать. Если будешь себя хорошо вести, может быть, вы снова увидитесь. Вот будет здорово, да?

Маленькая Мэг кивает. Я каким-то образом почувствовал, что ей тогда было пять лет. Я представил, как мысли и чувства кипят у нее внутри, превращаясь в толстую защитную скорлупу.

Перед глазами появилась новая сцена. На мраморных ступенях Нью-Йоркской публичной библиотеки в Мидтауне лежит труп мужчины. Одна рука прижата к животу, исполосованному жуткими ранами, возможно оставленными ножом или когтями большого хищника.

Вокруг ходят полицейские, что-то записывают, фотографируют, следят, чтобы зеваки не заходили за желтые ленты. Однако двоих они пропускают: Нерона в новом лиловом костюме, но с той же мерзкой бородой и теми же украшениями, и напуганную, бледную, упирающуюся Мэг, которой уже, наверное, исполнилось шесть. При виде тела она всхлипывает. Пытается отвернуться, но Нерон кладет ей на плечи тяжелую руку и не дает уйти.

– Я хочу, чтобы ты увидела, – его голос полон притворного сочувствия. – Мне так жаль, милая. Зверь… – Он вздыхает, как будто трагедию невозможно было предотвратить. – Я хочу, чтобы ты занималась еще старательнее, слышишь? Делай все, что скажет учитель фехтования. Если с тобой случится что-то плохое, что-то еще ужасней, чем это, ты разобьешь мне сердце. Смотри. Запоминай.

Глаза Мэг наполняются слезами. Она подается вперед. В другой руке ее отца зажат стебель розы. Раздавленные лепестки разбросаны у него по животу и почти не заметны на фоне крови. Она кричит:

– Папочка! Помоги!

Полицейские не обращают на нее никакого внимания. Зеваки смотрят сквозь нее. Рядом только Нерон.

В конце концов она поворачивается к нему, зарывается лицом в его жилет и безутешно рыдает.

Тени на стенах пещеры замелькали быстрее. Песня Мэг, отдаваясь эхом от камня, начала разбиваться на разные звуки. Вода вокруг меня закипела. На островке сгустилась тьма, она закрутилась как смерч, принимая форму человека.

– Мэг, прекрати петь! – завопил я.

Всхлипнув в последний раз, она рухнула на колени, по лицу ее текли слезы. Она со стонами повалилась на бок, голос ее захрипел, как смятая наждачная бумага. Стразы в очках еще светились, но слабым синеватым светом, как будто из нее выжали все тепло.

Больше всего на свете мне хотелось броситься к Мэг. Вода из источников Мнемозины и Леты почти перестала на меня действовать. Я знал Мэг Маккаффри. Мне хотелось ее утешить. Но еще я знал, что для нее опасность не миновала.

Я повернулся к острову. Призрак отдаленно напоминал человека, он состоял из теней и световых отблесков. Сцены, рожденные песней Мэг, вспыхивали и исчезали в его теле. Он устрашал больше, чем Эгида на щите Талии, – от него исходили волны ужаса такой силы, что мне стоило огромных усилий не потерять контроль над собой.

– Трофоний! – крикнул я. – Оставь ее в покое!

Его образ стал отчетливей: блестящие темные волосы, горделивое лицо. Вокруг него кружился рой призрачных пчел, существ, посвященных ему, – маленькие сгустки темноты.

– Аполлон, – его низкий голос прозвучал резко, как тогда, когда он исходил из уст сидящей на Троне Памяти Джорджины. – Я так долго ждал, отец.

– Прошу тебя, сын, – я молитвенно сложил руки. – Не Мэг твой проситель, а я!

Трофоний посмотрел на юную Маккаффри, которая лежала, съежившись и дрожа, на каменном выступе.

– Если она не просительница, зачем же она призвала меня своей скорбной песней? У нее есть много вопросов. Я могу дать ответы взамен на ее разум.

– Нет! Она… Она хотела защитить меня, – мой голос сорвался. – Она мой друг. Она не пила из источников. Но я пил. Я пришел к твоему священному оракулу с просьбой. Возьми лучше меня!

Смех Трофония был жутким… он был достоин духа, который провел тысячи лет в темноте со змеями.

– Возьми лучше меня, – повторил он. – Именно об этом я молил тебя, когда мой брат Агамед не мог выбраться из туннеля, когда ему раздавило грудь, когда он умирал. Ты тогда прислушался ко мне, отец?

У меня пересохло во рту:

– Не наказывай ее за то, что сделал я.

Призрачные пчелы Трофония разлетелись широким облаком и яростно жужжали мне в лицо.

– Знаешь ли ты, как долго я скитался по миру смертных после того, как убил собственного брата, Аполлон? – спросил призрак. – После того, как я отрезал ему голову, с его кровью на своих руках я бродил по безлюдным местам недели, месяцы. Я молил, чтобы земля поглотила меня, покончив с моими страданиями. Но мое желание исполнилось лишь наполовину, – он обвел рукой пространство вокруг нас. – Теперь я живу во тьме, потому что я твой сын. Я вижу будущее, потому что я твой сын. А мои боль и безумие… Почему бы мне не поделиться ими с теми, кто просит моей помощи? Неужели ты сам кому-нибудь помогал просто так?

У меня подкосились ноги. Я упал на колени, оказавшись по подбородок в ледяной воде.

– Прошу тебя, Трофоний! Теперь я смертный. Требуй платы с меня, а не с нее!

– Но девчонка сама вызвалась! Она открыла мне свои самые большие страхи и сожаления.

– Нет! Нет, она не пила воду из источников. Ее разум не готов. Она погибнет!

В темной фигуре Трофония словно молнии вспыхнули картинки: Мэг в коконе лежит в муравейнике; Мэг становится между мной и Литиерсом и останавливает его клинок, скрестив свои золотые мечи; Мэг крепко держится за меня, когда мы летим на грифоне из зоопарка Индианаполиса.

– Значит, она тебе дорога, – сказал оракул. – Отдашь ли ты свою жизнь в обмен на ее?

Мне было трудно ответить на этот вопрос. Пожертвовать жизнью? В любой момент моего существования длиной в четыре тысячи лет я бы завопил в ответ: «Нет! Ты с ума сошел?! Никто не должен жертвовать своей жизнью. Жизнь ценна! Я отправился в этот квест, пытался найти и защитить от врагов древние оракулы только для того, чтобы снова стать бессмертным и чтобы мне больше никогда не приходилось размышлять над такими жуткими вопросами!»

И все же… Я вспомнил, как Эмми и Джозефина отказались от бессмертия ради друг друга. Я вспомнил, как Калипсо оставила дом, отреклась от магических сил и вечной жизни, чтобы скитаться по миру, любить и, возможно, наслаждаться чудесной жизнью школьницы в Индиане.

– Да, – ответил я. – Да, я отдам жизнь, чтобы спасти Мэг Маккаффри.

Трофоний рассмеялся – его хлюпающий злой смех был похож на колыхание змей в воде.

– Отлично! Тогда пообещай, что исполнишь мое желание. Что бы я ни попросил, ты это исполнишь.

– Т-твое желание?

Я больше не был богом. И Трофоний об этом знал. Даже если бы я мог исполнять желания, в недавнем разговоре богиня Стикс напомнила мне, как опасно давать клятвы, которые не можешь сдержать.

Но разве у меня был выбор?

– Да, – сказал я. – Клянусь. Проси что хочешь. Теперь мы договорились? Ты возьмешь меня вместо нее?

– О, ну я-то ничего не обещал взамен. – Призрак превратился в черный дым. – Я просто хотел добиться клятвы от тебя. Судьба девчонки предрешена.

Он вытянул руки, выпуская на волю миллионы темных призрачных пчел.

Когда рой окутал Мэг, она закричала от ужаса.

35

Ненавижу сына

Надменный болван

Не в отца пошел

Я и не знал, что так быстро бегаю. По крайней мере в облике Лестера Пападопулоса.

Промчавшись через озеро, я бросился к Мэг. Я отчаянно махал руками, пытаясь отогнать пчел, но темные пятна роились вокруг нее, залетали в рот, в нос, в уши – забирались даже в слезные каналы. Как бог медицины я бы, может, и нашел это явление занимательным, если бы оно не было таким отвратительным.

– Трофоний, прекрати! – взмолился я.

– Я тут ни при чем, – ответил дух. – Твоя подруга открыла свой разум Темному оракулу. Она задала вопросы. А теперь она получает на них ответы.

– Она не задавала никаких вопросов!

– Еще как задавала. В основном о тебе, отец. Что тебя ждет? Куда тебе идти? Как ей тебе помочь? Вот что ее волнует больше всего. И ради кого она решила так страдать…

Мэг затряслась. Я перевернул ее на бок – так обычно поступают при судорогах. Я изо всех сил пытался вспомнить, что делать дальше. Убрать все острые предметы… Так, змеи уползли, хорошо. А вот с пчелами ничего сделать не получалось. Мэг была ледяной, но под рукой не было ничего теплого и сухого, чтобы ее укрыть. Ее запах – едва заметный загадочный аромат яблок – начал отдавать плесенью. Стразы на очках совсем потемнели, запотевшие линзы стали белыми.

– Мэг, – уговаривал я, – будь со мной. Слушай мой голос.

Она забормотала что-то несвязное. Я испугался: ведь если она в бреду даст мне приказ, даже самый простой, вроде «Отстань!» или «Отвали!», я буду вынужден подчиниться. Мне нужно было как-то удержать ее разум, защитить ее от самых страшных темных видений. Это было сложно, учитывая, что у меня у самого мысли еще путались и полагаться на них было трудно.

Я попробовал несколько целительных песнопений – лечебных мелодий, которыми не пользовался столетиями. Когда еще не было антибиотиков, аспирина и даже стерильных повязок, мы лечили песнями. Не зря же я был одновременно богом и музыки, и врачевания. Нельзя недооценивать целебные силы музыки.

Дыхание Мэг стало ровнее, но темный рой все еще окутывал ее, его привлекали ее страхи и сомнения, как… ну, как пчел влечет цветочная пыльца.

– Кхм, – подал голос Трофоний. – Насчет твоего обещания…

– Заткнись! – рявкнул я.

Мэг в бреду пробормотала:

– Заткнись.

Я решил, что она просто повторила за мной, а не отдала приказ, и ее слова относились к Трофонию, а не ко мне. К счастью, мои голосовые связки со мной согласились.

Я стал петь Мэг о ее матери Деметре – богине, которая могла исцелить саму землю после засухи, дождя или наводнения. Я пел о милосердии и доброте Деметры, о том, как она превратила принца Триптолема в бога за его добрые дела; о том, как она три ночи нянчила младенца Демофонта, пытаясь сделать его бессмертным; о том, как она благословила современных производителей сухих завтраков, наводнив мир «Фруктовыми колечками», хлопьями «Лаки Чармс» и «Граф Шоколакула». Великодушие этой богини поистине безгранично.

– Ты ведь знаешь, что она тебя любит, – говорил я, баюкая голову Мэг у себя на коленях. – Она любит всех своих детей. Вспомни, как она дорожила Персефоной, хотя эта девушка… Ну, по сравнению с ней ты ведешь себя за столом весьма изящно! Э-э, только не обижайся.

Я понял, что перестал петь. Вместо этого я просто болтал, стараясь своим дружеским тоном отогнать страхи Мэг.

– Однажды, – продолжал я, – Деметра вышла замуж за одного из младших богов, бога урожая – как его звали, Карманор? Ты вряд ли о нем слышала. Никто не слышал. Он был критским божеством. Грубый, некультурный, плохо одетый. Но они любили друг друга. У них родился сын… урод каких поискать. И ладно бы хоть в чем-то выдающийся, но нет. Он был похож на свинью. Все так говорили. Даже имя у него было кошмарное: Эвбул. Я знаю, звучит, как «Эбола». Но Деметра нашла выход из положения. Она сделала Эвбула богом свинопасов! Я хочу сказать… Ну, всякое бывает, Мэг. Я уверен, что Деметра тебя не оставит. Ты не умрешь, вот увидишь! У тебя еще столько всего впереди. Может быть, Деметра сделает тебя младшей богиней миленьких поросяток!

Я не знал, слышит ли она меня. Ее глаза двигались под закрытыми веками словно в фазе быстрого сна. Она уже не так сильно извивалась и дрожала. Или мне просто казалось? Меня самого от холода и страха била дрожь, поэтому мне было трудно судить.

Трофоний издал такой звук, будто открылся паровой клапан:

– Она просто погрузилась в глубокий транс. Это необязательно хороший знак. Возможно, она все-таки умрет.

Я не обернулся.

– Мэг, не слушай Трофония. Ему нужны только страх и боль. Он хочет, чтобы мы перестали надеяться.

– Надеяться, – повторил дух. – Интересное слово. Когда-то я тоже надеялся – что мой отец поступит по-отечески. Но спустя пару сотен лет после смерти я перестал об этом переживать.

– Не моя вина, что ты решил ограбить царскую сокровищницу! – прорычал я. – Ты оказался здесь из-за собственных ошибок.

– Я молил тебя!

– Так может, ты молил не о том и не в тот момент?! – закричал я. – Лучше бы попросил себе ума, прежде чем натворить глупостей! Не надо просить меня о помощи, если пошел на поводу у самых темных инстинктов!

Пчелы кружили около меня и злобно жужжали, но не нападали. Я не желал кормить их своими страхами. Сейчас нужно было думать о хорошем, держать себя в руках ради Мэг.

– Я здесь, – я отбросил прядь мокрых волос у нее со лба. – Я с тобой.

Не приходя в сознание, она простонала:

– Роза погибла.

Мне показалось, будто ко мне в грудь заполз щитомордник и вонзил клыки в сердце, прокусывая артерии одну за другой.

– Мэг, цветок – лишь часть растения. Будут новые цветы. У тебя сильные корни. И крепкие стебли. У тебя… У тебя лицо позеленело, – встревоженный, я повернулся к Трофонию. – Почему у нее позеленело лицо?

– Интересно, – в его голосе не было ни намека на заинтересованность. – Может, потому, что она умирает. – Он наклонил голову, словно прислушиваясь к каким-то далеким звукам. – Ага. Они здесь, ждут тебя.

– Что? Кто?

– Слуги императора. Блеммии, – Трофоний указал на дальний край озера. – Там есть подводный туннель… он ведет дальше в пещеры, о которых знают смертные. Блеммиям хватило ума не соваться сюда, но они ждут тебя на той стороне. Это единственный ваш путь на поверхность.

– Значит, мы пройдем по нему.

– Сомневаюсь, – сказал Трофоний. – Даже если твоя юная подруга выживет, у блеммий есть взрывчатка.

– ЧТО?!

– О, Коммод наверняка велел им воспользоваться ею только в крайнем случае. Ему нравится, что я у него вроде личной гадалки. Время от времени он присылает ко мне своих людей, потом забирает их, полумертвых и безумных, и, ничем не жертвуя, узнает кое-что о будущем. А чего ему за них переживать? Но он скорее уничтожит оракул, чем позволит тебе уйти живым.

Я был так ошеломлен, что не смог ничего ответить.

Трофоний снова захохотал скрипучим смехом:

– Выше нос, Аполлон. Нет худа без добра: ведь не важно, умрет ли Мэг здесь, если ей все равно умирать! Смотри, у нее изо рта пошла пена. Это самое интересное.

На губах Мэг и правда пузырилась белая пена. Как профессиональный врач я понимал, что это нехороший знак.

Я обхватил ладонями ее голову:

– Мэг, послушай меня.

Вокруг нее клубилась такая густая тьма, что кожа моя зазудела.

– Я с тобой. Я Аполлон, бог врачевания. Ты не умрешь!

Мэг никогда не слушалась приказов. И я это знал. Ее сотрясали судороги, она захлебывалась пеной, кашляла и бормотала какие-то бессвязные слова: «конь», «загадка», «козлоногий», «корни». С точки зрения медицины в этом тоже не было ничего хорошего.

Мое пение не помогло. Уговоры не сработали. Мне на ум пришло последнее средство – древний способ вытягивания яда или дурного духа. Большинство врачей теперь не одобряют эту процедуру, но я вспомнил строчку из данного мне рощей Додоны лимерика, над которой я больше всего ломал голову: «Смерть и дурь проглотить принужден».

Время пришло.

Стоя на коленях, я наклонился над лицом Мэг, точно так же как в Лагере Юпитера, когда проводил инструктаж по первой помощи и учил ребят делать искусственное дыхание «изо рта в рот» (эти глупые римские полубоги постоянно тонули):

– Прости, Мэг.

Я зажал Мэг нос и закрыл ее рот своим ртом. Я почувствовал что-то липкое, неприятное – наверное, так же ощущал себя Посейдон, когда понял, что целует горгону Медузу.

Но отступать было нельзя. Вместо того чтобы выдохнуть, я вдохнул, втягивая темноту, которая была внутри Мэг, в свои легкие.

Наверное, с каждым бывало, когда вода попадает в нос? Представьте себе это, только вместо воды – пчелиный яд и кислота. От боли я чуть не потерял сознание, ядовитое облако ужаса заполнило мои пазухи, спустилось в глотку и дальше в грудь. Я чувствовал, как призрачные пчелы мечутся по моей дыхательной системе в поисках выхода.

Я задержал дыхание, чтобы как можно дольше удерживать в себе всю ту тьму, которую мне удалось забрать у Мэг. Я хотел разделить с ней это бремя, даже если это грозило мне смертью.

Мое сознание слилось с воспоминаниями Мэг.

Я был маленькой, дрожащей от страха девочкой и смотрел на тело моего убитого отца, распростертое на ступенях библиотеки.

Роза, которую он мне подарил, была растоптана. Ее лепестки усыпали раны, оставленные Зверем на животе отца.

Это сделал Зверь. Сомнений быть не могло. Нерон много раз меня предупреждал.

Папа обещал, что роза никогда не завянет. И что шипы меня никогда не поранят. Он сказал, что цветок – это подарок моей матери, которую я никогда не видела.

Но роза растоптана. Папа мертв. А в моей жизни остались только шипы.

Нерон положил мне руку на плечо:

– Мне так жаль, Мэг.

Его глаза печальны, но в голосе звучит разочарование. Последнее доказательство того, что мне было и так понятно. Папа умер из-за меня. Я была плохой дочерью. Нужно было усерднее тренироваться, хорошо себя вести, не противиться, когда Нерон велел мне драться со старшими ребятами… или с животными, которых мне не хотелось убивать.

Я рассердила Зверя.

Я плакала, ненавидя себя. Нерон обнял меня. Уткнувшись лицом в его лиловый костюм, я ощутила запах его приторно сладкого одеколона – так пахнут не цветы, а старое высохшее саше из дома престарелых. Я не понимала, откуда знаю этот запах, но он вернул мне полузабытое ощущение беспомощности и ужаса. У меня остался только Нерон. У меня нет настоящих цветов, настоящего отца, настоящей матери. Я всего этого не заслуживаю. Нужно держаться за то, что у меня есть.

А затем мы с Мэг, объединенные одним сознанием, окунулись в первозданный Хаос – страшное небытие, из которого Мойры прядут будущее, превращая беспорядок в судьбу.

Перед такой силой нельзя обнажать сознание. Даже будучи богом, я страшился приближаться к границам Хаоса.

Это было так же опасно, как смертным увидеть бога в истинном обличье – в виде ужасающего пламени чистой вероятности. Смертный, пожелавший увидеть это, рискует погибнуть – от несчастных остается лишь соль или прах.

Я старался изо всех сил оградить Мэг от небытия, окутать ее разум своим, но мы оба слышали пронзительные голоса.

– Белого коня, – шептали они. – Загадка. К смерти и огню.

Они шептали все быстрее, строчки накладывались друг на друга, и ничего было не разобрать. Мне жгло глаза. Пчелы раздирали легкие. Но я не позволял себе выдохнуть. Вдалеке показалась туманная река – Стикс. Темная богиня, стоящая на берегу, манила меня, призывала пересечь реку. Я бы снова обрел бессмертие – то самое, которое обретают души людей после смерти. Я мог бы отправиться в Поля Наказаний. Разве я, совершивший так много преступлений, не заслуживаю наказания?

К несчастью, Мэг чувствовала то же самое. Вина тяготила ее. Она считала, что не заслуживает того, чтобы жить.

Нас спасла одновременная мысль:

«Я не могу сдаться. Нужно помочь Аполлону/Мэг».

Я вытерпел еще один миг, еще два. И наконец я не смог больше терпеть.

Я выдохнул, выпуская наружу яд пророчества. Хватая ртом свежий воздух, я рухнул рядом с Мэг на холодный мокрый камень. Постепенно мир вернулся в прежнее состояние. Голоса затихли. Рой призрачных пчел исчез.

Приподнявшись на локтях, я прижал пальцы к шее Мэг. Пульс был, прерывистый и слабый – но она была жива.

– Слава трем Мойрам, – пробормотал я.

В кои-то веки я сказал это серьезно. Если бы Клото, Лахесис и Атропос сейчас появились передо мной, я бы расцеловал их бородавчатые носы.

Стоявший на острове Трофоний вздохнул:

– Не беда. Все равно девчонка может на всю жизнь остаться безумной. Хоть какое-то утешение.

Я взглянул на своего покойного сына:

– Утешение?!

– Да. – Он снова, прислушиваясь, наклонил бесплотную голову. – Ты бы поторопился. Тебе придется тащить девчонку по подводному туннелю, так что, возможно, вы оба утонете. Или блеммии убьют вас на той стороне. А если нет, ты должен исполнить мое желание.

Я рассмеялся. После погружения в Хаос вышло не слишком хорошо.

– Ты хочешь, чтобы я исполнил твое желание?! За то, что ты напал на беззащитную девочку?!

– За то, что я дал тебе пророчество, – поправил Трофоний. – Оно твое – если ты, конечно, заставишь девчонку произнести его на Троне Памяти. А теперь желание, которое ты пообещал исполнить: уничтожь эту пещеру.

Должен признаться… Хотя я вернулся из бездны, сплошь состоящей из пророчеств, такого я предвидеть не мог!

– Что-что?

– Это место слишком доступно, – сказал Трофоний. – Твои союзники со Станции никогда не смогут защитить его от Триумвирата. Императоры будут наступать. Я не хочу, чтобы Коммод и дальше пользовался оракулом. Лучше пусть он будет уничтожен.

Интересно, согласится ли на такое Зевс. Я действовал, предположив, что отец снова сделает меня богом, если я восстановлю древние оракулы. И сомневался, что разрушение пещеры Трофония – приемлемый запасной план. Однако если Зевс хотел, чтобы я в точности исполнил его волю, надо было дать мне письменные инструкции.

– Но Трофоний… а что будет с тобой?

Трофоний пожал плечами:

– Возможно, через несколько столетий, в лучшее время, мой оракул появится где-нибудь в другом – более надежном – месте. Может, к тому моменту ты научишься быть отцом.

Он определенно говорил так, чтобы мне было легче исполнить его просьбу.

– И как же мне разрушить это место?

– Помнишь, я сказал, что блеммии принесли взрывчатку в соседнюю пещеру? Если они не взорвут ее, это должен сделать ты.

– А как же Агамед? Он тоже исчезнет?

На темном теле призрака показались тусклые вспышки – возможно, печаль?

– В конечном итоге – да, – ответил Трофоний. – Передай Агамеду… Скажи, что я люблю его и мне жаль, что нам досталась такая судьба. От тебя я не дождался даже таких слов.

Его силуэт из клубящейся тьмы начал рассеиваться.

– Постой! – крикнул я. – А Джорджина? Где Агамед ее нашел? Она моя дочь?

Смех Трофония слабым эхом прокатился по пещере:

– Ах да. Считай эту тайну моим последним подарком тебе, отец. Надеюсь, она сведет тебя с ума!

И он исчез.

На мгновение я застыл, сидя на каменном выступе, потрясенный и опустошенный. У меня ничего не болело, но я понял, что здесь можно страдать так, будто тебя пронзили тысячи клыков, даже если ни одна змея к тебе не приближалась. Некоторые яды действуют по-другому.

Раздался грохот, пещера задрожала, и по воде пошли круги. Я не знал, что это значит, но оставаться здесь дольше было нельзя. Я взял Мэг на руки и вошел в озеро.

36

Следи за языком.

Колдуя над бомбой, или —

ПЛЮХ – и ты желе

Наверное, я уже говорил: я не морской бог.

У меня много чудесных способностей. В божественном состоянии я отлично справляюсь со всем, за что берусь. Но став Лестером Пападопулосом, я не очень ловко плаваю под водой с грузом в руке и могу обходиться без кислорода ровно столько же, сколько обычные смертные.

Когда я, прижимая к себе Мэг, продирался сквозь туннель, мои легкие пылали от ярости.

«Сперва ты напустил в нас темных пророческих пчел! – кричали они мне. – А теперь держишь нас под водой! Ты ужасный человек!»

Я мог только надеяться, что Мэг переживет этот путь. Она была без сознания, и я не мог предупредить ее, что нужно задержать дыхание. Разве что постараться плыть быстрее.

Мне хотя бы помогало течение. Вода подталкивала меня в нужном направлении, но спустя шесть или семь секунд я уже был уверен, что мы погибнем.

В ушах стучало. Я ощупью искал опоры на скользких каменных стенах туннеля. Скорее всего, я в кровь разодрал себе пальцы, но от холода моя нервная система барахлила. Все, что я чувствовал, – боль в груди и голове.

Мозг, отчаянно желавший получить кислород, пытался меня обмануть.

«Ты можешь дышать под водой, – уговаривал он меня. – Попробуй. Все будет хорошо!»

Я чуть было не сделал вдох, но в этот момент заметил наверху слабое зеленое свечение. Воздух? Радиация? Лимонад из лайма? Все это было лучше, чем утонуть в темноте. Я рванулся вверх.

Я ожидал, что наверху нас поджидают враги, и поэтому, вынырнув, постарался дышать и барахтаться как можно тише. Поддерживая голову Мэг над водой, я обхватил ее сзади и резко потянул вверх, чтобы вытолкнуть воду у нее из легких. (Для чего же еще нужны друзья?)

Проделать все это тихо было непросто, но оглядевшись, я похвалил себя за то, что дышал и двигался бесшумно, как ниндзя.

Пещера оказалась ненамного больше той, из которой мы приплыли. С потолка свисали лампы, освещая воду зелеными лучами. На противоположном конце пещеры был устроен причал с угловатыми алюминиевыми корабликами, предназначенными, как я понял, для того, чтобы возить смертных по доступным местам подземной реки. Три блеммии на причале склонились над большим предметом, похожим на два баллона для дайвинга, которые примотали друг к другу скотчем, а оставшиеся промежутки заполнили замазкой и кучей проводов.

Если бы такое устройство собрал Лео Вальдес, оно могло бы оказаться чем угодно – от робота-дворецкого до реактивного ранца. Но у блеммий с воображением было плохо, и я сделал печальный вывод, что они пытаются активировать бомбу.

Было всего две причины, по которым они нас до сих пор не заметили и не убили: 1) они спорили, 2) они не смотрели в нашу сторону. Боковым зрением блеммии могут увидеть разве что собственные подмышки, поэтому они стараются все время смотреть прямо.

Одна блеммия была в темно-зеленых слаксах и расстегнутой зеленой рубашке – может, это была форма смотрителя парка? На второй была синяя форма сотрудника полиции штата Индиана. Третья… О боги! На ней было очень знакомое платье в цветочек.

– Нет, сэр! – закричал полицейский как можно вежливее. – Красный провод нужно не сюда, большое спасибо!

– Пожалуйста, – ответил смотритель парка. – Но я сверился со схемой. Видишь ли, его нужно прикрепить сюда, потому что синий провод должен быть здесь. И покорнейше прошу прощения, но ты идиот.

– Я тебя прощаю, – любезно ответил полицейский, – но только потому, что это ты идиот.

– Тише, мальчики, – сказала женщина. Это был определенно голос Нанетт, женщины, которая устроила нам теплую встречу, когда мы прибыли в Индиану. Казалось невозможным, что она так быстро вернулась из Тартара после того, как в нее выстрелил механический арбалет Джозефины, но я списал это на свое обычное невезение. – Не будем ссориться. Давайте просто позвоним в техподдержку и…

Тут Мэг вздохнула – гораздо громче, чем я. Спрятаться мы могли только под водой, но нырять обратно я был не в силах.

Нанетт нас заметила. Лицо на ее груди расплылось в улыбке, но в зеленом свете яркая оранжевая помада у нее на губах казалась грязью.

– Вы только гляньте! У нас гости!

Смотритель обнажил охотничий нож. Полицейский достал пистолет. Несмотря на проблемы блеммий с восприятием глубины, он вряд ли бы промахнулся с такого близкого расстояния.

Беспомощно барахтаясь в воде, поддерживая полуживую, тяжело дышащую Мэг, я смог придумать только один выход. Я закричал:

– Не убивайте нас!

– И почему же, милый, мы не должны вас убивать? – усмехнулась Нанетт.

Я посмотрел на бомбу, сделанную из баллонов для дайвинга. Конечно, будь на нашем месте Лео Вальдес, он бы точно знал, что делать в такой ситуации, но я сумел вспомнить только совет, данный мне Калипсо в зоопарке: «Половина успеха в деле волшебника – притворяться уверенным, что колдовство сработает. Другая половина – выбрать в качестве жертвы суеверного олуха».

– Вам нельзя меня убивать, – заявил я, – потому что я знаю, что делать с красным проводом.

Блеммии зашептались. В отличие от смертных, чары и музыка на них не действовали, но читать инструкции и звонить в техподдержку блеммии не любили так же, как обычные люди. Пока они советовались, я улучил момент и шлепнул Мэг (легонько по щеке, чтобы ее разбудить).

Она зашевелилась и что-то забормотала, что было не так уж и плохо по сравнению с полной отключкой. Я осмотрелся в поисках выхода. Справа река текла по туннелю с низким потолком. Мне не хотелось плыть по пещерам дальше. Слева от края причала поднимался наверх пандус с перилами. Я решил, что это и есть выход на поверхность.

К сожалению, у нас на пути стояли три сверхсильных человекоподобных существа со взрывным устройством.

Блеммии закончили совещаться. Нанетт снова повернулась ко мне:

– Хорошо. Пожалуйста, скажи нам, к чему присоединить красный провод. Затем мы убьем вас самым безболезненным способом, и все радостно разойдемся по домам.

– Щедрое предложение, – сказал я. – Но я лучше вам покажу. Отсюда будет сложно объяснить. Разрешите выйти на берег.

Полицейский опустил пистолет. Под нижними ребрами у него тянулась полоска пушистых усов.

– Что ж, он попросил разрешения. Это было вежливо.

– Хм, – погладила себе подбородок (и одновременно с этим почесала живот) Нанетт. – Разрешаю.

Стоять на причале в окружении трех противников было не многим лучше, чем мерзнуть в реке, но я был рад, что вытащил Мэг из воды.

– Спасибо, – поблагодарил я блеммий после того, как они нас вытащили.

– Пожалуйста, – хором ответили они.

– Сейчас, только устрою свою подругу поудобнее… – Я заковылял к пандусу, прикидывая, смогу ли добежать до него.

– Дальше не надо, – предупредила Нанетт, – пожалуйста и спасибо.

В древнегреческом не было слов, чтобы сказать «Я тебя ненавижу, жуткая клоунесса», но я пробурчал себе под нос нечто похожее. Прислонив Мэг к стене, я прошептал:

– Ты меня слышишь?

Губы у нее были синие, как черника. Зубы стучали. Глаза закатились так, что стали видны воспаленные белки глаз.

– Мэг, пожалуйста, – проговорил я. – Я отвлеку блеммий, но тебе нужно выбираться отсюда. Ты можешь идти? Ползти? Хоть как-то двигаться?

– Хм-м-м, – Мэг задрожала, хватая ртом воздух. – Шумма-шумма.

Этот язык был мне непонятен, но стало ясно, что без моей помощи Мэг никуда не убежит. Просто отвлечь блеммий было недостаточно.

– Вот и ладненько, – сказала Нанетт. – Пожалуйста, покажи нам, что тебе известно, и мы обрушим на тебя своды пещеры.

Я выдавил из себя улыбку:

– Конечно. Давайте посмотрим…

Встав на колени перед устройством, я обнаружил, что оно совершенно примитивное. Там было только два провода и два гнезда – и то и другое помечено синим и красным цветами.

Я посмотрел наверх:

– М-м. Один вопрос. Я знаю, что блеммии страдают музыкальной глухотой…

– Неправда! – обиделся смотритель. – Что это вообще за выражение такое?!

Остальные решительно поклонились – так блеммии кивали.

– Я все слышу, – согласилась с ним Нанетт.

– Взрывы, – сказал полицейский. – Выстрелы. Звуки машин. Отличные звуки.

– Признаю свою ошибку, – покаялся я. – Но я хотел спросить… возможно ли, что блеммии дальтоники?

Мой вопрос, похоже, их ошарашил. Я еще раз присмотрелся к макияжу, платью и обуви Нанетт, и мне стало очевидно, почему блеммии так часто одеваются в униформу смертных. Конечно же они дальтоники!

Прошу заметить, я не считаю, что люди с амузией или дальтонизмом неспособны к творчеству или недостаточно умны. Ничего подобного! У многих моих любимых творцов – от Марка Твена до мистера Роджерса[43] и Уильяма Батлера Йейтса[44] – были подобные особенности.

В случае с блеммиями сенсорные ограничения и недалекий ум были, увы, звеньями одной цепи.

– Ладно, пустяки, – сказал я. – Приступим. Нанетт, возьми, пожалуйста, красный провод.

– Раз уж ты так вежливо попросил, – Нанетт нагнулась и взяла синий провод.

– Другой красный провод, – подсказал я.

– Естественно. Я и сама знаю! – Она взяла красный провод.

– Теперь вставь его в красное – вот в это – гнездо, – показал я.

Нанетт исполнила все в точности.

– Готово! – объявил я.

Все еще растерянные, блеммии изумленно смотрели на прибор.

– Но ведь есть еще один провод, – сказал полицейский.

– Да, – снисходительным тоном проговорил я. – Его нужно вставить во второе гнездо. Однако, – я схватил Нанетт за руку прежде, чем она нас подорвала, – как только вы это сделаете, бомба, скорее всего, будет приведена в действие. Видите этот экранчик? Я, конечно, не Гефест, но думаю, что это таймер. Вы знаете, на какое время он установлен?

Полицейский и смотритель посовещались на гортанном монотонном языке блеммий: звучало это так, будто две сломанные шлифовальные машинки общаются с помощью азбуки Морзе. Я взглянул на Мэг: она лежала там же, где я ее оставил, дрожала и бормотала себе под нос «Шумма-шумма».

Смотритель самодовольно улыбнулся:

– Что ж, сэр. Раз я единственный изучил схему, то решил, что смогу верно ответить на ваш вопрос. Обратный отсчет начнется с пяти секунд.

– Ага. – У меня в горле зашевилилась парочка призрачных пчел. – Значит, когда вы подсоедините провод, времени на то, чтобы выбраться из пещеры, практически не останется.

– Именно! – улыбнулась Нанетт. – Император выразился ясно. Если Аполлон и дитя смогут сбежать из святилища оракула, убейте их и мощным взрывом уничтожьте пещеру.

Полицейский нахмурился:

– Нет, он сказал, убить их мощным взрывом.

– Нет, сэр, – возразил смотритель. – Он велел использовать взрывчатку лишь в крайнем случае… – Он почесал волосы у себя на плече. – Я запутался. Так что нам делать с бомбой?

Я мысленно поблагодарил небеса за то, что Коммод отправил на это задание блеммий, а не германцев. Конечно, это значило, что, скорее всего, с германцами сейчас сражаются мои друзья на Станции, но разобраться сразу с обеими жуткими катастрофами я был не в силах.

– Друзья, – обратился к ним я. – Заклятые друзья, блеммии. Я имею в виду вот что: если вы приведете бомбу в действие, то все вы сами тоже погибнете. Готовы ли вы к этому?

Улыбка сползла с лица Нанетт:

– О. Хм…

– Придумал! – Смотритель радостно погрозил мне пальцем. – Давай ты присоединишь провод, когда мы уйдем отсюда?

– Не говори глупостей, – одернул его полицейский. – Он не станет убивать себя и девчонку только потому, что мы его попросили. – Поколебавшись, он с надеждой посмотрел на меня. – Так ведь?

– Не имеет значения, – грозно проговорила Нанетт. – Император велел нам убить Аполлона и девчонку. А не заставить их сделать это самостоятельно.

Остальные, соглашаясь, забормотали. Приказ нужно было исполнить в точности, поступить иначе они не могли.

– У меня есть идея! – сказал я, хотя на самом деле никакой идеи не было.

Я надеялся, что придумаю какой-нибудь хитрый план, чтобы одолеть блеммий и вытащить отсюда Мэг. Пока что такой план мне в голову не пришел. А еще обещание, которое я дал Трофонию… Я поклялся, что уничтожу оракул. И мне хотелось это сделать, не убивая себя.

Блеммии учтиво ждали, когда я выскажусь. Вспомнив Калипсо, я решил напустить на себя побольше храбрости. (О боги, только не говорите ей, что я вдохновлялся ее примером.)

– Вы должны убить нас сами, – начал я. – И я могу это понять! Но я придумал, как вам решить сразу все задачи – устроить мощный взрыв, уничтожить оракул, убить нас и выбраться отсюда живыми.

– Последний пункт действительно радует, – кивнула Нанетт.

– Под водой есть туннель… – Я объяснил, как мы с Мэг приплыли сюда из святилища Трофония. – Чтобы уничтожить оракул раз и навсегда, нельзя взрывать бомбу здесь. Кто-то должен отнести ее подальше в туннель, запустить таймер и приплыть обратно. Сам я для этого слишком слаб, а вот для блеммии это пара пустяков.

Полицейский нахмурился:

– Но у нас будет всего пять секунд… разве времени хватит?

– Да, – кивнул я, – но всем известно, что под водой таймер отсчитывает время в два раза медленнее, так что у вас на самом деле будет десять секунд.

Нанетт моргнула:

– Ты уверен?

Смотритель толкнул ее локтем:

– Ты ведешь себя невежливо! Он же сказал, что это всем известно.

Полицейский почесал усы дулом пистолета, наверняка нарушив при этом правила техники безопасности.

– Я все еще не уверен, что нам нужно уничтожать оракул. Почему бы нам просто не застрелить вас, скажем… из этого пистолета… и оставить оракул в покое?

Я вздохнул:

– Если бы все было так просто! Но, друзья мои, это ненадежно. Мы с девчонкой вошли в святилище, получили пророчество и сумели выбраться, правда? А значит, и другие смогут. Уверен, именно это имел в виду император, когда говорил о мощном взрыве. Вы же не хотите прибегать сюда с бомбой каждый раз, когда чужаки проникают в святилище?

– Какой кошмар, нет конечно! – ужаснулся полицейский.

– А значит, оставлять оракул в целости и сохранности там, где смертные явно устраивают экскурсии… хм – это угроза безопасности! Не разрушить оракул будет с нашей стороны крайне неделикатно.

– М-м-м, – все три блеммии с чувством кивнули/поклонились.

– Но, – сказала Нанетт, – если ты пытаешься нас обмануть… прошу прощения за свои подозрения…

– Не стоит, – ответил я. – Я прекрасно все понимаю. Давайте сделаем так: ты установишь бомбу. Если вернешься невредимой, а пещера взорвется, можешь оказать нам милость и убить нас быстро и безболезненно. А если что-то пойдет не так…

– Мы отрежем вам руки и ноги! – предложил полицейский.

– А ваши тела растопчем в желе! – добавил смотритель. – Замечательная идея. Спасибо!

К горлу подступало, но я держался как мог:

– Всегда рад помочь.

Наннет принялась рассматривать бомбу, вероятно подозревая, что с моим планом все-таки что-то неладно. Слава богам, она либо так ничего и не поняла, либо была слишком воспитанна, чтобы высказать вслух сомнения.

– Что ж, – наконец сказала она, – в таком случае я скоро вернусь!

Она сгребла в охапку баллоны и прыгнула в воду, а у меня появилось несколько драгоценных секунд, чтобы придумать, как не превратиться в желе. Наконец дела пошли на лад!

37

Любимые фрукты?

Надеюсь, не виноград,

Не яблоки и не инжир

Бедняжка Нанетт.

Интересно, о чем она подумала, когда поняла, что под водой таймер будет отсчитывать пять секунд в течение ровно пяти секунд. Я подумал, что, когда бомба взорвалась, она, прежде чем исчезнуть, пробулькала какое-нибудь ругательство вроде «Тьфу-ты пропасть!».

Мне даже было бы ее жаль, если бы она не хотела меня убить.

Пещера содрогнулась. Обломки мокрых сталактитов посыпались в озеро и забарабанили по бортам лодок. Из середины озера вырвался поток воздуха, всколыхнув причал и заполнив пещеру ароматом мандариновой помады.

Полицейский и смотритель парка сердито воззрились на меня:

– Ты взорвал Нанетт. Это было невежливо.

– Подождите! – завопил я. – Она, наверное, еще плывет назад. Туннель длинный.

Так я выиграл еще три или четыре секунды, но за это время хитрый план побега у меня так и не появился. Я надеялся, что смерть Нанетт по крайней мере была не напрасной. Мне хотелось верить, что взрыв уничтожил пещеру оракула, как того желал Трофоний, но абсолютной уверенности у меня не было.

Дрожащая Мэг еще окончательно не пришла в себя и о чем-то бредила. Нужно было поскорее вернуть ее на Станцию и усадить на Трон Памяти, но у меня на пути по-прежнему стояли две блеммии. У меня так закоченели руки, что справиться ни с луком, ни с укулеле я бы сейчас не смог. Вот если бы у меня было какое-нибудь другое оружие – сгодилась бы даже волшебная бразильская бандана, которой можно махать перед лицами врагов! О, если бы только ко мне хоть на время вернулась божественная сила!

Наконец смотритель парка вздохнул:

– Что ж, Аполлон. Что ты предпочитаешь: чтобы мы тебя сначала растоптали, а потом разорвали на части или наоборот? Это единственный выбор, который мы можем тебе дать.

– Это очень любезно с вашей стороны, – согласился я. А затем вскрикнул: – О боги! Посмотрите туда!

Вы должны меня простить. Я понимаю, что такой способ отвлечь врага описан во всех книгах всех времен и народов. На самом деле он старше даже папирусных свитков и впервые упоминается на глиняных табличках Месопотамии. Но блеммии купились.

Быстро «посмотреть туда» им не удалось. Они не умели оглядываться. Они не могли двигать головой отдельно от тела, поэтому им пришлось, перевалившись с ноги на ногу, сделать полный разворот на сто восемьдесят градусов.

Я не придумал, что делать дальше. Я просто знал, что должен спасти Мэг и выбраться отсюда. Пещера содрогнулась от повторного толчка, блеммии зашатались, и я, воспользовавшись моментом, спихнул смотрителя в озеро. В тот же самый миг от потолка отвалился кусок камня и упал прямо на него, словно гигантская градина из тучи с крупной бытовой техникой. Смотритель исчез под клубящейся пеной.

Я изумленно наблюдал за происходящим. Это точно не я обрушил на блеммию потолок. Просто повезло? А может, это дух Трофония скрепя сердце оказал мне последнюю милость за то, что я все-таки взорвал его пещеру. Расплющить кого-нибудь камнями – такой милости от него вполне можно было ожидать.

Полицейский ничего этого не увидел. Когда он повернулся ко мне, у него на груди было написано недоумение:

– Я ничего не… Постой. А куда делся мой друг?

– М-м? – отозвался я. – Какой друг?

Он пошевелил роскошными усами:

– Эдуардо. Смотритель парка.

Я изобразил замешательство.

– Смотритель? Здесь?

– Да, он был вот здесь.

– Понятия не имею, о чем ты.

Пещера вновь затряслась. Увы, камни больше не желали падать с потолка и давить моего последнего врага.

– Что ж, – проговорил полицейский, – видимо, ему пришлось уйти. Прошу прощения, но теперь мне придется убить тебя самому. Таков приказ.

– Безусловно, но сначала…

Но полицейский не собирался больше терять время. Он схватил меня за руку, прижав мою локтевую кость к лучевой. Я закричал. У меня подкосились ноги.

– Отпусти девочку, – застонал я, едва вынося боль. – Убей меня, а ее отпусти.

Такого я сам от себя не ожидал. Не такими я себе представлял свои последние слова. Я надеялся, что перед смертью у меня будет время, чтобы сочинить балладу о своих великих деяниях – очень длинную балладу. И вот в последний час я молю о спасении не своей жизни, а Мэг Маккаффри.

Мне бы хотелось думать, что все произошедшее дальше – моя заслуга. Что своим благородным жертвенным порывом я доказал свою ценность и призвал из иного измерения наших спасителей. Но скорее всего, они просто были неподалеку, искали Мэг и услышали, как я кричу от боли.

С душераздирающим боевым кличем три карпои[45] вылетели из туннеля и врезались прямо в лицо полицейскому.

Полицейский, шатаясь, заковылял по причалу, а три персиковых духа с воем царапали и кусали его как крылатые, пахнущие фруктами пираньи… хотя, судя по этому описанию, на пираний они были не очень-то похожи.

– Пожалуйста, слезьте с меня! – голосил полицейский. – Пожалуйста, спасибо!

Но карпои не слишком беспокоились о хороших манерах. Через двадцать секунд персиковой атаки от полицейского остались лишь прах, клочья ткани да волоски от усов.

Средний карпос выплюнул что-то, напоминающее пистолет несчастного. Карпос захлопал крыльями-листиками. Я решил, что это наш старый друг, которого мы зовем Персик, потому что глаза у него блестели злее всех и подгузник угрожающе набух.

Схватившись за сломанную руку, я сказал:

– Спасибо, Персик! Не знаю, как бы я…

Не обращая на меня никакого внимания, он подлетел к Мэг и, заскулив, погладил ее по волосам.

Два других карпои изучали меня с голодным блеском в глазах.

– Персик, – всхлипнул я, – ты можешь сказать им, что я друг? Пожалуйста!

Персик безутешно выл. Он сгребал землю и камешки вокруг ног Мэг, словно она была деревцем, которое следовало посадить в землю.

– Персик! – снова позвал я. – Я могу ей помочь, но нам нужно отнести ее обратно на Станцию. Трон Памяти…

К горлу подступила тошнота, и все вокруг завертелось. В глазах позеленело.

Когда зрение ко мне вернулось, я увидел, что карпои выстроились в ряд и смотрят на меня в упор.

– Персики? – требовательно спросил Персик.

– Да, – простонал я. – Нужно как можно быстрее доставить ее в Индианаполис. Если ты и твои друзья… Хм, кажется, нас так и не представили. Я Аполлон.

Персик указал на своего товарища справа:

– Персики.

Затем на демона-младенца слева:

– Персики.

– Ясно. – Я старался ни о чем не думать. Боль от руки уже подбиралась к челюсти. – А теперь слушайте. У м-меня есть машина. Красный «Мерседес», тут, недалеко. Если доберусь до него, отвезу Мэг на… на…

Я взглянул на сломанное предплечье. Оно постепенно окрашивалось в красивые оттенки фиолетового и оранжевого, как закат над Эгейским морем. Я понял, что никого никуда отвезти не смогу.

Разум начал погружаться в море боли, раскинувшееся под этим прекрасным закатом.

– Я на минутку, – пробормотал я.

И отключился.

38

Бедная Станция!

Коммод заплатит мне

Наличные я не беру

Я мало что помню о поездке назад.

Каким-то чудом Персику и его друзьям удалось перенести меня и Мэг из пещеры в «Мерседес». Больше меня тревожит то, что три карпои сумели как-то довезти Мэг, дрожащую, бредящую на пассажирском сиденье, и меня, стонущего от боли сзади, до Индианаполиса.

Не спрашивайте, как три карпои совместно управляли автомобилем. Я не знаю, кто из них крутил руль, кто жал на тормоз, а кто – на газ. Обычно съедобные фрукты таким не занимаются.

Я помню только, что к моменту, когда я снова пришел в себя, мы уже въехали в город.

Моя сломанная рука была обернута листьями, склеенными между собой растительным соком. Самого лечения я не помнил, однако мне стало лучше: боль не прошла, но ее можно было терпеть. Радовало то, что персиковые духи не стали сажать меня в землю и поливать.

Когда мне удалось сесть, они как раз вывели «Мерседес» на Кэпитал-стрит. Дорога была перегорожена полицейскими машинами. Большие красные знаки на дорожных заграждениях гласили: «ОПАСНО. УТЕЧКА ГАЗА. БЛАГОДАРИМ ЗА ТЕРПЕНИЕ!»

Утечка газа. Лео Вальдес опять оказался прав. Если он все еще жив, то целый месяц будет напоминать об этом всем и каждому.

В нескольких кварталах от заграждений, примерно там, где находилась Станция, в небо поднимался столб черного дыма. Сердце заныло сильнее, чем рука. Я взглянул на часы на приборной панели «Мерседеса». Нас не было меньше четырех часов. А казалось, прошла целая жизнь – по меркам бога!

Взглянув на небо, я не увидел ничего, что придало бы мне уверенности: ни бронзового дракона, ни защищающих гнездо грифонов. Если Станция пала… Нет, надо думать о хорошем. Нельзя позволить, чтобы на мои страхи к нам опять слетелись призрачные пчелы.

– Персик, – сказал я. – Мне нужно…

Я повернул голову и от неожиданности чуть не пробил головой крышу машины.

Персик и его друзья смотрели на меня в упор, упершись подбородками в подголовник водительского кресла, как три обезьянки «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу».

– А… да. Привет, – кивнул я. – Пожалуйста, останьтесь с Мэг. Защитите ее любой ценой.

Персик Первый оскалил острые как бритва зубы и прорычал:

– Персики!

Я посчитал это знаком согласия.

– Мне нужно добраться до Станции, узнать, что с моими друзьями, – продолжал я. – Если я не вернусь… – слова застряли у меня в горле, – тогда вы должны найти Трон Памяти. Только посадив Мэг на этот трон, можно исцелить ее разум.

Я всмотрелся в три пары горящих зеленых глаз. Сложно было сказать, поняли ли карпои мои слова, и не менее сложно было предугадать, как они станут выполнять мои указания. Если же битва была проиграна, а Трон Памяти уничтожен… Нет. Хватит думать как пыльца!

– Просто… позаботьтесь о ней, – попросил я.

Я вышел из машины и доблестно оросил тротуар содержимым своего желудка. В глазах прыгали розовые смайлики. Я захромал по дороге: рука замотана в листья и обмазана соком, от мокрой одежды несет пометом змей и летучих мышей. Не самый прекрасный вид, с которым я когда-либо бросался в бой.

У заграждений меня не остановили. Двое дежурных полицейских (простые смертные, предположил я), уткнувшись в смартфоны, не обращали ни малейшего внимания на дым, поднимающийся позади них. Может быть, Туман застилал им глаза. Может, они решили, что незачем останавливать бродягу-оборванца, который лезет в зону утечки газа. А может, их внимание поглотила эпичная битва за тренажерный зал в игре «Pokémon Go».

В первом же квартале огороженной зоны я увидел горящий бульдозер. Скорее всего, он наехал на мину, над которой поработал Лео Вальдес, – ведь он не просто горел и был полуразбит, но и был увешан наклейками-смайликами и заляпан взбитыми сливками.

Я захромал быстрее. По пути мне попадались другие искалеченные бульдозеры, обломки зданий, разбитые машины, груды оставшегося от монстров праха, но тел я не видел. Это меня немного приободрило. Когда до площади перед «Юнион-Стейшн» оставался всего один поворот, я услышал впереди лязганье мечей, затем выстрел и что-то похожее на гром.

Еще никогда в жизни я так не радовался звукам сражения. Ведь стало ясно, что еще не все погибли.

Я побежал. Ноги отчаянно сопротивлялись. Стоило моей ступне коснуться асфальта, как руку пронзала резкая боль.

Повернув за угол, я тут же угодил в бой. На меня бросился воин-полубог с жаждой крови в глазах – какой-то незнакомый мне подросток в римских доспехах, надетых поверх обычной одежды. К счастью, его уже до меня хорошенько потрепали. Оба глаза у него заплыли. Бронзовый нагрудник был помят, как крыша после града. Ему едва хватало сил, чтобы удержать меч в руках. Я и сам был не в лучшей форме, но меня подстегивали гнев и отчаяние. Мне удалось снять с плеча укулеле и садануть им полубога по лицу.

Воин рухнул к моим ногам.

Я был довольго горд своим героическим подвигом, пока не поднял глаза. В центре круглой площади наверху фонтана стоял, окруженный циклопами, мой любимый студент-бухгалтер Олуджими. Словно древний бог войны, он размахивал каким-то бронзовым оружием, напоминающим хоккейную клюшку, только в два раза шире. С каждым взмахом «клюшка» поражала врагов электрическими разрядами. Один взмах – один поверженный циклоп.

Таким Джейми нравился мне еще больше. Я никогда не испытывал особой любви к циклопам. И все же… Его молнии были какие-то странные. Как действует оружие Зевса, мне было хорошо известно. Я частенько получал от него удары молнией. Но электричество, которое использовал Джейми, было другим: в запахе озона чувствовалось больше сырости, красноватый оттенок вспышек был темнее. Мне хотелось расспросить его об этом, но в тот момент Джейми был немного занят.

Вокруг площади бушевали бои поменьше. И похоже, защитники Станции одерживали верх. Хантер Ковальски носилась между врагами, играючи подстреливая блеммий, волчеголовых воинов и диких кентавров. У нее была удивительная способность стрелять на бегу и при этом уворачиваться от ответных ударов и целиться в ноги противникам. Как лучник я был впечатлен. Будь у меня по-прежнему божественная сила, я бы благословил ее каким-нибудь чудесным даром вроде волшебного колчана и, возможно, даже подписал бы ей собрание моих лучших хитов на виниловых пластинках.

Рядом с отелем, прислонившись к почтовому ящику, сидела драконица Сссссара, ее змеиные хвосты обернулись вокруг тела, а шея раздулась, как баскетбольный мяч. Я бросился ей на помощь, решив, что она ранена. А потом заметил, что ком у нее в горле по форме подозрительно напоминает шлем галльского воина. Грудь и шея драконицы тоже распухли.

– Сссссалют! – лениво улыбнулась она.

– Сссссара, – сказал я, – ты что, проглотила германца целиком?

– Нет, – ответила она и рыгнула. Пахло точно варваром и чуть-чуть чесноком. – Ну, может ссссстатьссссся и так.

– А где остальные? – я пригнулся, уворачиваясь от стрелы, которая пролетела надо мной и разбила лобовое стекло стоявшей рядом «Субару». – Где Коммод?

Сссссара указала на Станцию:

– Думаю, там. Он прорубил сссссебе дорогу в здание.

Тон у драконицы был совершенно безразличный, наверное потому, что она наелась и хотела спать. Столб дыма, который я увидел еще издалека, поднимался из дыры в крыше Станции. Еще хуже было то, что на зеленой черепице, словно останки огромного насекомого, приклеевшегося к липкой ленте, лежало бронзовое драконье крыло.

Меня захлестнула ярость. Никому не позволено портить мой транспорт, будь то солнечная колесница, Фестус или школьный автобус!

Главные двери вокзала «Юнион-Стейшн» были открыты нараспашку. Я побежал внутрь, пробираясь сквозь груды оставшегося от монстров праха, разбросанные кирпичи, горящие обломки мебели и горестно ржущих кентавров, которые барахтались, повиснув вниз головой в сетке-ловушке.

На лестнице я увидел раненую Охотницу Артемиды, которая стонала от боли, в то время как ее соратница перевязывала кровоточащую рану у нее на ноге. Чуть поодаль на полу лежал без движения незнакомый полубог. Я присел рядом: это был мальчишка лет шестнадцати, примерно столько же было мне в моем нынешнем смертном обличье. Пульса у парня не было. Неизвестно, на чьей стороне он сражался, да это было и не важно. В любом случае его смерть была ужасной потерей. Мне стало казаться, что, возможно, жизнь полубогов все-таки следует ценить больше, чем привыкли боги.

Я побежал дальше, петляя по коридорам и надеясь, что Станция направит меня в нужное место. Наконец я оказался в библиотеке, где провел прошлую ночь. То, что я там увидел, поразило меня, как взрыв прыгающей мины Бритомартиды.

На столе лежала мертвая грифоница. Всхлипнув от ужаса, я подбежал к ней. Левое крыло Элоизы укрывало ее будто саван. Шея была согнута под неестественным углом. Пол вокруг был завален сломанным оружием, смятыми доспехами и прахом монстров. Она погибла, сразив множество врагов… но она погибла.

В глазах у меня защипало. Я обнял ее голову, вдохнув свежий запах сена и выпавших перьев.

– Элоиза, ты спасла меня! Почему я не смог спасти тебя?!

Где был ее спутник Абеляр? Что стало с их яйцом? Я не знал, что хуже: если погибла вся семья грифонов или если отцу и малышу-грифону придется жить, безутешно оплакивая смерть Элоизы.

Я поцеловал ее в клюв. Сейчас не было времени горевать. Возможно, остальным все еще нужна помощь.

С новыми силами, перепрыгивая через две ступеньки, я помчался по лестнице.

Ворвавшись в дверь, я оказался в главном зале.

В нем царило жуткое спокойствие. Дым клубами уходил вверх через зияющую в крыше дыру, он шел с чердака, где дымилась бульдозерная гусеница, почему-то перевернутая. Гнездо Элоизы и Абеляра не пострадало, но ни самого грифона, ни яйца нигде не было видно. У мастерской Джозефины валялась оторванная вместе с шеей голова Фестуса с безжизненно потухшими рубиновыми глазами. Куда подевалось его тело, оставалось только гадать.

Диваны были поломаны и перевернуты, кухонная техника изрешечена пулями.

Но хуже всего была сцена, развернувшаяся вокруг обеденного стола.

С одной его стороны, ближе ко мне, стояли Джозефина, Калипсо, Литиерс и Талия Грейс. Талия натянула лук. Калипсо вытянула вверх пустые руки, как заправский мастер боевых искусств, а Джозефина направила вперед пистолет-пулемет – Маленькую Берту.

По ту сторону стола стоял Коммод собственной персоной, лучезарно улыбающийся, несмотря на кровоточащий порез через все лицо. Поверх его пурпурной туники сияли золотые императорские доспехи. Он небрежно держал меч – золотую спату.

По обе стороны от него стояли германские стражи. Варвар справа обхватил одной рукой шею Эмми, а другой рукой держал у ее головы арбалет-пистолет. Рядом с матерью стояла Джорджина, Эмми крепко прижимала ее к себе. Похоже, не успела бедная малышка прийти в себя, как ей пришлось столкнуться с новыми ужасами.

Слева от Коммода в таком же положении стоял, схваченный вторым германцем, Лео Вальдес.

Я сжал кулаки:

– Мерзавец! Коммод, отпусти их!

– Привет, Лестер! – улыбнулся Коммод. – Ты как раз успел к началу веселья!

39

Никаких фото

Со вспышкой у стола

Ой! Простите! Ха-ха

Пальцы Талии стиснули тетиву. Капелька серебристого, как лунная вода, пота стекала у нее возле уха.

– Только скажи, – обратилась она ко мне, – и я пробью дыру прямо между глаз этого болвана императора.

Соблазнительное предложение, но я знал, что это лишь бравада. Талию, как и меня, ужасала сама мысль о том, что мы потеряем Лео и Эмми… и особенно бедную Джорджи, которая и так столько перенесла. Я сомневался, что нашим оружием можно убить такого бессмертного, как Коммод, не говоря уж о том, чтобы застрелить его вместе с двумя стражами. Не важно, как быстро мы будем действовать, друзей нам спасти не удастся.

Джозефина покрепче ухватилась за рукоятку пистолета. Ее комбинезон был измазан слизью, прахом и кровью. Короткие серебристые волосы блестели от пота.

– Все будет хорошо, малыш, – пробормотала она. – Сохраняй спокойствие.

Было не ясно, к кому она обращается: к Эмми, Джорджи или к самой себе.

Рядом с ней стояла, подняв руки, Калипсо, словно застыв в нерешительности перед невидимым ткацким станком. Не сводя глаз с Лео, она едва заметно покачала головой, может быть, желая сказать ему «Не валяй дурака!». (Она частенько ему это говорила.)

Ближе всех ко мне оказался Литиерс. Рана у него на ноге снова открылась, и кровь пропитала повязку. Его волосы и одежда обгорели, словно ему пришлось бежать сквозь строй огнеметчиков, а футболка с надписью «Кукурузник» теперь больше напоминала корочку на поджаренном маршмеллоу. От надписи осталось только «КУКУРУ».

Судя по окровавленному клинку, это он наградил Коммода жуткой раной на лице.

– По-хорошему не получится, – прошептал мне Лит. – Кто-то умрет.

– Нет, – сказал я. – Талия, опусти лук.

– Что, прости?

– Джозефина, и ты опусти пистолет. Пожалуйста.

Коммод усмехнулся:

– Да, послушайте Лестера! И Калипсо, милая, если попытаешься снова призвать дух ветра, я без колебаний убью твоего маленького друга.

Я взглянул на волшебницу:

– Ты призвала духа?

Потрясенная Калипсо рассеянно кивнула:

– Совсем небольшого.

– Важно другое, – крикнул Лео. – Никакой я не маленький! Нечего тут устраивать сцену типа «Поздоровайся с моим маленьким другом»![46] – Он поднял руки, несмотря на то, что германец крепко держал его за шею. – И вообще, ребята, не волнуйтесь. У меня все под контролем.

– Лео, – спокойно сказал я, – двухметровый варвар приставил к твоей голове арбалет.

– Ага, я знаю, – ответил он. – Это тоже часть плана.

На слове «план» он красноречиво мне подмигнул. Либо у Лео и правда был план (вряд ли, так как, сколько я его знаю, он всегда больше полагался на блеф, шутки и импровизацию), либо он думал, что план есть у меня. Как ни прискорбно, второй вариант был более вероятен. Я, наверное, говорил, что люди часто совершают эту ошибку. То, что я бог, не значит, что я должен решать все проблемы!

Коммод поднял вверх два пальца:

– Альбатрикс, если полубог снова заговорит, позволяю тебе застрелить его.

Варвар, соглашаясь, крякнул. Лео захлопнул рот. По его глазам было видно, что даже под угрозой смерти он едва сдерживается, чтобы не отпустить ответную шуточку.

– Итак, – проговорил Коммод. – Перед тем как Лестер прервал нас, я потребовал Трон Мнемозины. Где он?

Слава богам!.. Если трон спрятан, значит, у Мэг есть шанс на исцеление. Эта новость придала мне решимости.

– Ты хочешь сказать, – поинтересовался я, – что твои воины окружили это место, ворвались внутрь и не смогли даже отыскать какой-то стул? И все, с чем ты остался, – пара безмозглых германцев да горстка заложников? Что ж ты за император такой? То ли дело твой отец, Марк Аврелий – вот кто был настоящим императором!

Лицо его помрачнело. Глаза потемнели. Я вспомнил, как однажды, когда мы были у него в военном шатре, неловкий слуга пролил вино на одежды моего друга. Глаза Коммода так же потемнели, и он едва не забил юношу насмерть свинцовым кубком. Тогда я был богом и посчитал этот эпизод несколько неприятным. Теперь мне довелось испытать на себе, что чувствуют жертвы жестокости Коммода.

– Я не договорил, Лестер, – прорычал он. – Признаю, это проклятое здание доставило больше хлопот, чем я ожидал. Виной всему мой бывший префект Аларик. Он совершенно безответственно подошел к нашей подготовке. Мне пришлось его убить.

– Как неожиданно, – пробормотал Литиерс.

– А большая часть моих воинов просто сбилась с пути, – сказал Коммод. – Они вернутся.

– Сбилась с пути? – я перевел взгляд на Джозефину. – Куда же они подевались?

Она не сводила глаз с Эмми и Джорджи, но в голосе ее зазвучала гордость.

– Станция сказала мне, – ответила она, – что половина его монстров провалилась в огромный спускной желоб с табличкой «СТИРКА». Остальные попали в котельную. А из котельной еще никто никогда не возвращался.

– Не важно!

– А его наемники, – продолжала Джозефина, – оказались в Конференц-центре Индианы. Сейчас они пытаются выбраться с этажа, где проходит выставка товаров для дома и сада.

– Я найду себе новых солдат! – взвизгнул Коммод. Кровь, сочащаяся из свежей раны, капала ему на доспехи и одежду. – А вот ваших друзей заменить будет не так просто. Как и Трон Памяти. Давайте договоримся! Я заберу трон. Убью девчонку и Лестера и сровняю это место с землей. Так было сказано в моем пророчестве, а я никогда не спорю с оракулами! Взамен я отпущу остальных. Вы мне не нужны.

– Джо, – приказным тоном проговорила Эмми.

Возможно, она имела в виду «Не дай ему победить». Или «Не дай Джорджине умереть». Так или иначе, в лице Эмми я прочел то же самое пренебрежение к собственной жизни, как в то мгновение, когда она – юная царевна – бросилась с обрыва. Она была готова принять смерть, но только на своих условиях. Яркий свет ее решительных глаз не потускнел за три тысячи лет.

Свет…

У меня по спине пробежала дрожь. Я вспомнил, о чем Марк Аврелий говорил своему сыну, что потом стало известно благодаря его книге «Размышления»: «…думай о себе так, будто уже умер и прожил свою жизнь. Оставшийся тебе срок проживи достойно. То, что не пропускает свет, порождает тьму».

Коммод ненавидел этот совет. Эти слова тяготили его, казались ему лицемерными и абсурдными. Что значит «будто уже умер»? Коммод намеревался жить вечно. Он бы разогнал тьму ревом толпы и блеском представления.

Но света – сияния – в нем не было.

В отличие от Станции. Марку Аврелию здесь бы понравилось. Эмми и Джозефина жили в соответствии со своей природой и отпущенным им временем, они давали свет всем, кто бы сюда ни пришел. Неудивительно, что Коммод их ненавидел. Неудивительно, что он был помешан на том, чтобы уничтожить эту угрозу своей власти.

Аполлон же был прежде всего богом света.

– Коммод, – я вытянулся во весь свой не-слишком-впечатляющий рост. – Мы можем договориться только вот о чем. Ты отпустишь заложников. Ты уйдешь отсюда ни с чем и никогда не вернешься.

Император расхохотался:

– Это звучало бы устрашающе из уст бога, но никак не прыщавого юнца.

Его германцы, наученные в любой ситуации оставаться бесстрастными, не стали сдерживать презрительных ухмылок. Они меня не боялись. И сейчас это было как никогда кстати.

– Я все-таки Аполлон, – я развел руки в стороны. – Даю тебе последний шанс уйти добровольно.

Во взгляде императора промелькнуло сомнение.

– Что ты мне сделашь – убьешь? В отличие от тебя, Лестер, я бессмертный. Я не могу умереть.

– Мне и не нужно тебя убивать, – я приблизился к столу. – Приглядись ко мне. Разве ты не видишь во мне бога, друг мой?

Коммод зашипел:

– Я вижу в тебе предателя, который удавил меня в моей собственной ванне. Я вижу в тебе того, с позволения сказать, бога, который обещал мне свое благословение, а потом бросил меня! – В его голосе слышалась боль, которую он пытался скрыть за высокомерием и язвительностью. – Я вижу лишь пухлого тинейджера с проблемной кожей. Да и подстричься тебе тоже не помешало бы.

– Друзья, – обратился я к остальным, – отведите глаза. Я предстану в своем истинном божественном облике.

Лео и Эмми быстро сообразили, что делать, и крепко зажмурились. Эмми закрыла рукой лицо Джорджины. Я надеялся, что друзья на моей стороне стола тоже послушаются меня. Мне нужно было, чтобы они верили в меня, несмотря на все мои неудачи, несмотря на то, как я выглядел.

Коммод усмехнулся:

– Ты вымок и измазался в помете летучих мышей, Лестер. Ты жалкий юнец, которому пришлось погрузиться во тьму. Тьма все еще внутри тебя. Я вижу страх в твоих глазах. Вот твой истинный облик, Аполлон! Ты обманщик!

Аполлон. Он назвал меня по имени.

Я видел тот ужас, который он пытался скрыть, и чувствовал его трепет. Мне вспомнились слова Трофония: Коммод отправлял за пророчествами в пещеру своих слуг, но никогда не спускался туда сам. Как бы ни были нужны ему предсказания, он слишком сильно боялся увидеть то, что Темный оракул мог ему показать, то, на запах чего устремился бы рой призрачных пчел, – самые тайные свои страхи.

Я прошел по тому пути, на который он так и не отважился ступить, – и выжил.

– Узрите! – сказал я.

Коммод и его воины могли отвернуться. Но они не стали. Они приняли мой вызов с гордостью и презрением.

Мое тело раскалилось, клетки воспламенились одна за другой. Как самая мощная в мире лампочка я залил комнату сиянием. Я стал чистым светом.

Через микросекунду все прекратилось. И раздались крики. Германцы пятились, стреляя во все стороны из арбалетов. Один болт пролетел мимо головы Лео и воткнулся в диван. Другой ударил в пол, зазвенели осколки плитки.

Коммод театрально прижал ладони к глазницам и завопил:

– МОИ ГЛАЗА!

Силы меня покинули. Я схватился за стол, чтобы не упасть.

– Можно смотреть, – сказал я друзьям.

Лео вырвался из лап германца. Он кинулся к Эмми и Джорджине, и они поспешили прочь от Коммода и его воинов, ослепших, шатающихся и воющих – из глазниц у них валил пар.

Там, где мгновение назад стояли захватчики и заложники, плиточный пол почернел. На кирпичных стенах можно было разглядеть каждую трещинку в сверхвысоком качестве. Обивка ближайших диванов из темно-красной стала розовой. Пурпурные одежды Коммода выцвели и превратились в светло-лиловые.

Я повернулся к друзьям. Их одежда тоже стала на несколько тонов светлее, волосы у лица выгорели, но все они поступили благоразумно и закрыли глаза.

Талия изумленно уставилась на меня:

– Что произошло? И почему ты поджарился?

Я оглядел себя. И правда, моя кожа приобрела цвет кленовой коры. Гипс из листьев и сока сгорел, зато рука полностью восстановилась. На мой взгляд, выглядел я отлично, главное было – снова стать богом, пока меня не настигли последствия в виде какого-нибудь жуткого рака кожи, который я только что заработал. Я запоздало сообразил, какой опасности подверг себя. Мне на самом деле удалось восстановить свою истинную божественную форму. Я превратился в чистый свет. Глупый Аполлон! Удивительный, чудесный, глупый Аполлон! Это смертное тело не рассчитано на такую мощь. Мне повезло, что я тотчас же не сгорел, как старинная лампочка.

Коммод застонал. Он схватил первое, что попалось ему под руку – это оказался один из германцев, – и поднял ослепшего варвара над головой:

– Я вас всех уничтожу!

Он бросил варвара, ориентируясь на голос Талии. В отличие от него, мы зрение не потеряли и легко увернулись, не желая становиться кеглями для боулинга. Германец с такой силой ударился в стену, что взорвался облаком желтой пыли, оставив на кирпичах симпатичный абстрактный рисунок.

– Мне не нужны глаза, чтобы убить вас! – Коммод рубанул мечом, отхватив кусок обеденного стола.

– Коммод, – предупредил я, – уходи из города и никогда не возвращайся. Или потеряешь больше, чем зрение.

Он бросился на меня. Я отступил в сторону. Талия выпустила стрелу, но Коммод двигался слишком быстро. Стрела поразила второго германца, который, крякнув от неожиданности, упал на колени и рассыпался в прах.

Коммод споткнулся о стул и упал, уткнувшись лицом в ковер. Позвольте прояснить: нельзя радоваться мучениям слепого, но это был тот редкий случай, когда я не мог удержаться. Если кто и заслужил проехаться лицом по полу, так это император Коммод.

– Уходи, – повторил я. – И никогда не возвращайся. Твое правление в Индианаполисе окончено.

– Это Коммодианаполис!

Он с трудом встал на ноги. На доспехах у него появилось несколько новых царапин. Рана на лице не становилась красивее. Маленький человечек, сплетенный из ершиков для чистки трубок – вероятно, поделка Джорджины, – запутался в густой бороде императора и висел там, как альпинист.

– Ты не победил, Аполлон! – прорычал он. – Ты даже представить себе не можешь, что уготовано твоим друзьям на востоке и на западе! Они умрут. Все до единого!

Лео Вальдес вздохнул:

– Ладно, ребята. Было весело, но давайте я уже расплавлю ему лицо, хорошо?

– Постой, – сказал Литиерс.

Воин подошел к своему бывшему повелителю:

– Коммод, уходи, пока можешь.

– Я создал тебя, парень, – проговорил император. – Я спас тебя от забвения. Я стал тебе вторым отцом. Дал тебе цель в жизни!

– Второй отец оказался еще хуже первого, – ответил Лит. – А я нашел новую цель.

Коммод кинулся на него, бешено размахивая мечом.

Лит отразил удар и направился к мастерской Джозефины:

– Сюда, Новый Геркулес!

Коммод заглотил наживку и бросился на голос Лита.

Лит пригнулся и хлопнул императора по заду плоской стороной клинка:

– Мимо, ваше величество.

Коммод наткнулся на сварочный пост Джозефины, затем напоролся спиной на циркулярную пилу, которая, к счастью для него, в тот момент не работала.

Литиерс встал возле гигантского окна-розетки. Я разгадал его план, когда он крикнул:

– Я здесь, Коммод!

Император заревел и бросился в атаку. Лит отошел в сторону. Коммод мчался прямо в окно. Может, он и остановился бы, но в последний момент Калипсо щелкнула пальцами, словно хотела столкнуть что-то с невидимого стола. Поток ветра ударил Коммода в спину. Новый Геркулес, бог-император Рима, пробил стекло, когда стрелка часов показала шесть, и рухнул в пустоту.

40

Эй, Шекспир

Йоу, не тычь мне в лицо

Пятистопным ямбом!

Все подбежали к окну и выглянули наружу. Императора нигде не было. Наши друзья на площади смотрели на нас с недоумением.

– Могли бы и предупредить! – крикнул Джейми.

Всех своих врагов он уже испепелил. И теперь они с Хантер Ковальски стояли, целые и невредимые, окруженные мозаикой из осколков стекла.

– Где Коммод? – спросил я.

Хантер пожала плечами:

– Мы его не видели.

– В смысле?! – возмутился я. – Он только что вылетел из этого окна.

– Нет, – вмешался Лео. – Он вы-Лит-ел из этого окна. Правда ведь? Неплохо сражаешься, чувак.

– Спасибо, – кивнул Лит.

Они стукнулись кулаками, словно забыв, что последние пару дней только и говорили о том, как хотят убить друг друга. Из них бы получились отличные боги-олимпийцы.

– Что ж, – сказала Талия. Ей, кстати, очень шло мелирование, появившееся после моей солнечной вспышки. – Нужно прочесать окресности. Если Коммод все еще где-то поблизости… – она посмотрела в сторону Саут-Иллинойс-стрит. – Это кто, Мэг?!

Из-за угла появились три карпои, поддерживающие Мэг, которая скользила по воздуху как по морским (или персиковым) волнам. Я чуть было не выпрыгнул им навстречу. Но вовремя вспомнил, что не могу летать.

– Трон Памяти, – сказал я Эмми. – Он нам нужен, срочно!

Мы встретились с карпои в главном вестибюле. Один из Персиков вытащил Стрелу Додоны из-под сиденья «Мерседеса» и держал ее в зубах, как пиратский аксессуар. Он протянул ее мне. Не будучи уверен, благодарить мне его или проклинать, я все же отправил стрелу обратно в колчан – для сохранности.

Из смежной комнаты прибежали Джозефина с Лео, которые притащили мой старый рюкзак – Трон Памяти. Они поставили его на середину все еще тлеющего персидского ковра.

Персиковые младенцы опустили Мэг на сиденье.

– Калипсо, – позвал я. – Блокнот?

– Здесь!

Она помахала линованным блокнотиком. Из Калипсо и впрямь получилась бы отличная ученица. Она подготовилась к занятиям!

Я встал на колени рядом с Мэг. Кожа у нее совсем посинела, дыхание то и дело сбивалось. Я обхватил ее лицо руками и проверил глаза. Зрачки сузились и стали совсем крошечными. Сознание еще теплилось в ней, но таяло с каждой секундой.

– Держись, Мэг, – взмолился я. – Теперь ты среди друзей. Ты на Троне Мнемозины. Изреки пророчество!

Мэг резко выпрямилась. Она вцепилась в сиденье, словно сквозь нее пропустили сильный электрический ток.

Все отступили назад и встали вокруг нее неровным кругом. И тут у Мэг изо рта появился черный дым, опускаясь все ниже, он окутал ее ноги.

Затем Мэг заговорила – к счастью, не голосом Трофония, а низким монотонным голосом, достойным самого Дельфийского оракула:

Сгорят слова, что память подарила,

Едва луна над Дьяволом уснет.

Пусть оборотень собирает силы,

Иначе Тибр кровью изойдет.

– Нет, – прошептал я. – Нет, нет, нет.

– В чем дело? – спросил Лео.

Я посмотрел на Калипсо, которая лихорадочно записывала слова оракула.

– Нам нужен блокнот побольше.

– Зачем? – удивилась Джозефина. – Ведь пророчество уже сказано…

Мэг вздохнула и продолжила:

На юг пусть солнце устремит свой ход

Сквозь путаницу к смерти и огню,

Владельца белого коня найдет —

Загадка волю обретет свою.

Я уже несколько столетий не слышал пророчеств в такой форме, но она была мне хорошо знакома. Больше всего на свете мне хотелось прервать декламацию и положить конец страданиям Мэг, но я ничего не мог поделать.

Она задрожала и изрекла третью строфу:

Смелее, Лестер, в западный дворец;

Деметры чадо корни обретет.

Укажет козлоногий удалец

Тот путь, где вражья обувь лишь пройдет.

И жуткой кульминацией стал четвертый дистих:

Известны три и Тибр перед тобой —

Тогда лишь, Аполлон, танцуй и пой.

Темный дым рассеялся. Я бросился вперед и успел подхватить Мэг. Теперь она дышала ровнее, кожа ее была не такой холодной. Слава Мойрам! Пророчество покинуло ее.

Первым заговорил Лео:

– Что это было? Четыре пророчества по цене одного? Строчек было немерено.

– Это сонет, – сказал я, все еще не желая верить в случившееся. – Да помогут нам боги! Это был шекспировский сонет.

Я-то думал, что лимерик Додоны – это плохо. Но шекспировский сонет с рифмовкой ABAB и сонетным замком, к тому же написанный пятистопным ямбом? Такой ужас мог родиться только в пещере Трофония.

Я вспомнил, как часто спорил с Уильямом Шекспиром.

«Билл, – говорил я. – Никому не понравится такая поэзия! Та-ДА, та-Да, та-ДА, та-Да, та-Да. Ну что это за ритм?!»

Никто не будет говорить вот так!

Хм… хотя последнее предложение я сам написал пятистопным ямбом. Какой же он прилипчивый! Брр!

Талия повесила лук на плечо:

– Это было одно стихотворение? Но в нем же было несколько частей.

– Да, – сказал я. – В виде сонетов изрекаются самые сложные пророчества со множеством изменчивых частей. И боюсь, ни одна не предрекает нам ничего хорошего.

Мэг захрапела.

– Разберемся с нашей судьбой потом, – решил я. – Мэг нужно отдохнуть…

В этот самый момент мое тело не выдержало. Оно и так много вынесло. И теперь взбунтовалось. Я завалился на бок, сверху на меня упала Мэг. Друзья кинулись к нам. Я почувствовал, как мое тело осторожно поднимают вверх, и в моем затуманенном сознании промелькнул вопрос: это Персики несут меня или Зевс призывает обратно на небеса?

Потом надо мной нависло лицо Джозефины, словно портрет президента с горы Рашмор: это она несла меня по коридору.

– Этого в медблок, – сказала она кому-то. – А потом… фу! Ему однозначно пора помыться.

Несколько часов сна без сновидений, а после – ванна с пеной.

Это было, конечно, не возвращение на Олимп, но очень близко к тому.

Ближе к вечеру на мне была уже чистая сухая одежда, от которой не несло пометом. Живот был набит медом и свежеиспеченным хлебом. Я бродил по Станции, помогая всем, кому мог. Хорошо было чем-то себя занять. Это отвлекало от мыслей о Темном Пророчестве.

Мэг спокойно отдыхала в гостевой комнате под бдительной охраной Персика, Персика и Еще Одного Персика.

Охотницы Артемиды ухаживали за ранеными, которых оказалось так много, что Станции пришлось расширить медблок в два раза. На улице слониха Ливия помогала убрать обломки и разбитые машины с круглой площади. Лео и Джози весь день собирали по кусочкам дракона Фестуса, которого, как они мне поведали, голыми руками разорвал на части сам Коммод. К счастью, Лео отнесся к этому не как к трагедии, а скорее как к досадной неприятности.

– Не, чувак, – отмахнулся он, когда я выразил ему свои соболезнования. – Я быстро соберу его снова. Я внес пару изменений, и теперь он собирается легко, как конструктор лего!

И он принялся помогать Джозефине, которая пыталась краном снять левую заднюю лапу Фестуса с башни «Юнион-Стейшн».

Калипсо, поколдовав, призвала духов ветра, которые собрали осколки и восстановили окно-розетку, после чего тут же рухнула без сил.

Сссссара, Джейми и Талия Грейс прочесали близлежащие улицы в поисках Коммода, но император словно растворился в воздухе. Я вспомнил, как когда-то спас спрыгнувших с обрыва Гемифею и Парфенос, превратив их в свет. Мог ли такой квазибог, как Коммод, сделать нечто подобное с самим собой? Как бы то ни было, я подозревал, что мы еще увидим старину Нового Геркулеса.

На закате меня пригласили на по-семейному скромную траурную церемонию, посвященную памяти грифоницы Элоизы. Почтить ее жертву пришли бы все обитатели Станции, но Эмми сказала, что большая толпа еще больше расстроит безутешного Абеляра. Пока Хантер Ковальски охраняла яйцо Элоизы в курятнике (куда его перенесли для пущей сохранности перед битвой), мы с Эмми, Джозефиной, Джорджи и Калипсо поднялись на крышу. Скорбящий вдовец Абеляр молча смотрел на то, как мы с Калипсо – ставшие ему почетными родственниками после спасательной операции в зоопарке – осторожно положили тело Элоизы на пустую грядку.

После смерти грифоны становятся удивительно легкими. Когда душа отлетает, их тела как бы высыхают, в них остаются только пух, перья да полые кости. Мы отошли, и Абеляр приблизился к телу супруги. Он распушил перья на крыльях и в последний раз зарылся клювом в шейное оперение Элоизы. Затем он поднял голову и испустил душераздирающий крик, в котором слышалось «Я здесь. А где же ты?».

Потом он взмыл в небо и скрылся в низких серых тучах. Тело Элоизы рассыпалось в прах.

– Мы посадим здесь кошачью мяту, – сказала Эмми, вытирая щеки от слез. – Элоизе нравилась кошачья мята.

Калипсо вытерла глаза рукавом:

– Это будет хорошо. А куда улетел Абеляр?

Джозефина посмотрела на облака:

– Он вернется. Просто ему нужно время. Птенец вылупится через несколько недель. Мы пока присмотрим за яйцом.

От мысли об осиротевших грифоне и птенце мне стало невыносимо грустно, хоть я и понимал, что здесь, на Станции, их будет окружать самая любящая семья на свете.

Во время краткой церемонии Джорджина то и дело с опаской поглядывала на меня, крутя что-то в руках. Может, куклу? Я особенно не присматривался. Теперь Джозефина легонько похлопала дочь по спине.

– Не бойся, малышка, – сказала она девочке. – Подойди.

Джорджина, шаркая, приблизилась ко мне. На ней был чистый комбинезон, который шел ей куда больше, чем Лео. Теперь она была умыта, волосы ее стали пушистыми, а лицо порозовело.

– Мамы сказали, что ты, может быть, мой папа, – промямлила она, не глядя мне в глаза.

Я нервно сглотнул. В моей жизни были тысячи подобных разговоров, но теперь, когда я стал Лестером Пападопулосом, мне было еще более неловко, чем обычно.

– Я… может быть, Джорджина. Я не знаю.

– Ладно, – она протянула мне то, что держала в руке – человечка, сплетенного из ершиков для трубки, – и прижала фигурку к моей ладони. – Я его сделала для тебя. Можешь взять с собой, когда уйдешь.

Я рассмотрел куколку. Ничего особенного, похожая на пряничного человечка фигурка из проволоки и цветного пуха, в сгибах которой запуталось несколько волосков из бороды… Погодите-ка. Ничего себе. Это был тот самый человечек, который прилип к лицу Коммода. Наверное, он упал, когда император бросился к окну.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Джорджина, если тебе когда-нибудь понадобится помощь, если ты захочешь поговорить…

– Нет, спасибо. – Она отвернулась и побежала обратно к Джозефине.

Та поцеловала дочь в макушку:

– Ты умница, милая.

И они пошли к лестнице. Калипсо, ухмыльнувшись, тоже ушла, оставив меня наедине с Эмми.

Какое-то время мы молча стояли у грядки.

На Эмми была серебристая куртка, оставшаяся с тех времен, когда она была Охотницей.

– Элоиза и Абеляр стали нашими первыми друзьями, когда мы поселились на Станции.

– Мне очень жаль.

В лучах закатного солнца ее седые волосы сверкали как сталь. Морщинки углубились, лицо казалось более усталым и изможденным. Сколько лет еще продлится ее человеческая жизнь… может, двадцать? Для бессмертного это просто миг. Но я больше не злился за то, что она отказалась от моего дара, от жизни богини. Артемида, очевидно, приняла ее выбор. Артемида, которая презирала романтическую любовь во всех ее проявлениях, поняла, что Эмми и Джозефина заслуживают того, чтобы состариться вместе. И я тоже должен был это принять.

– Вам удалось создать нечто прекрасное, Гемифея, – сказал я. – Коммоду не под силу это уничтожить. Вы вернете все, что потеряли. Я вам завидую.

На лице у нее проступила улыбка:

– Никогда не думала, что услышу такое от тебя, владыка Аполлон.

Владыка Аполлон. Титул, который мне не подходил. Он был словно шляпа, которую я носил много веков назад… громоздкая, неудобная и тяжелая, вроде тех, под которыми в елизаветинские времена Билл Шекспир прятал свою плешь.

– А что с Темным Пророчеством? – спросила Эмми. – Ты понял, о чем оно?

Я посмотрел на грифонье перо, упавшее на землю:

– Кое-что понял. Но не все. Наверное, достаточно, чтобы придумать план действий.

Эмми кивнула:

– Тогда лучше вернемся к друзьям. Можем обсудить все за ужином. Кроме того, – она легонько ткнула меня кулаком в плечо, – морковка сама себя не почистит.

41

Пророчество не заесть

Соевым мясом с хлебом

Несите десерт

Пусть Мойры сделают так, что все корнеплоды отправятся в бездну Тартара.

Больше мне на этот счет нечего сказать.

К обеду главный зал был практически восстановлен.

Удивительно, но даже Фестуса удалось собрать почти целиком. Сейчас он был на крыше в компании большой бочки с машинным маслом и соусом табаско. Лео был доволен своей работой, хотя все еще не мог отыскать несколько деталей. Он весь день бродил по Станции с криками «Кто увидит бронзовую селезенку вот такого размера, скажите мне!».

Охотницы Артемиды, как обычно, расселись по залу небольшими группками, но приняли в свои компании новичков, освобожденных из тюрьмы Коммода. Они подружились, сражаясь бок о бок.

Эмми сидела во главе обеденного стола. У нее на коленях спала Джорджина, перед которой лежала стопка расскрасок и маркеров. Напротив нее Талия Грейс крутила свой кинжал как волчок. Джозефина и Калипсо, склонившись над записями волшебницы, пытались истолковать строки пророчества.

Я сел рядом с Мэг. Удивительно, да? Она выглядела совсем здоровой после лечения Эмми. (Послушав меня, Эмми убрала из медблока террариум со змеями на то время, пока там была Мэг. Я боялся, что, проснувшись и увидев змей, Маккаффри может испугаться и превратить их в фигурные горшки с чиа.) Ее персиковые духи пока улетучились в свое фруктовое измерение.

Сегодня моя юная подруга была даже прожорливей, чем обычно. Она набивала рот, загребая с тарелки соевую индейку с подливкой, и так воровато озиралась, словно снова стала полудиким ребенком с улиц Нью-Йорка. Я старался не попадаться ей под руку.

Наконец Джозефина и Калипсо оторвались от желтого блокнота.

– Так, – Калипсо тяжело вздохнула. – Мы расшифровали некоторые строки, но без твоей помощи не обойтись, Аполлон. Может, расскажешь нам, что произошло в пещере Трофония?

Я посмотрел на Мэг, испугавшись, что, если начну вспоминать все ужасы, которые нам довелось пережить, она залезет вместе с тарелкой под стол и будет рычать, когда кто-то попробует достать ее оттуда.

Но она лишь рыгнула:

– Я особо не помню. Рассказывай.

И я поведал о том, как по требованию Трофония разрушил пещеру оракула. Джозефине и Эмми это явно не понравилось, но они не стали кричать и ругаться. Пистолет Джозефины так и остался лежать в шкафчике на кухне. Мне оставалось надеяться, что мой отец Зевс отреагирует так же спокойно, когда узнает об уничтоженном оракуле.

Эмми обвела взглядом зал:

– Я вдруг поняла, что в последний раз видела Агамеда перед битвой. Кто-нибудь видел его после этого?

Оказалось, что безголового духа никто в последнее время не встречал.

Эмми погладила дочку по волосам.

– То, что оракул разрушен, не страшно, но я волнуюсь за Джорджи. Она всегда была связана с этим местом. И Агамед… он ей очень нравился.

Я взглянул на спящую девочку и попытался в миллионный раз увидеть сходство с моим божественным воплощением, но проще было поверить, что она приходится родственницей Лестеру Пападопулосу.

– Меньше всего, – сказал я, – мне хотелось бы снова причинять боль Джорджине. Но я думаю, разрушить пещеру было необхоимо. Не только для нас. Но и для нее. Тепрь она свободна от него.

Я вспомнил мрачные картинки на стене детской, которые она нарисовала, мучаясь от пророческого безумия. Может быть, отправляя меня в путь с уродцем, сделанным из ершиков, Джорджи пыталась отрешиться от пережитого. Теперь Джозефине и Эмми нужно всего пару банок светлой краски – и у их дочери будет новый холст.

Эмми и Джозефина переглянулись и, похоже, пришли к согласию.

– Что ж, хорошо, – сказала Джозефина. – Теперь о пророчестве…

Калипсо прочла сонет вслух. Веселее он от этого не стал.

Талия крутанула свой кинжал:

– В первой строфе говорится о спящей луне.

– Это срок, – догадался Лео. – Пророчества всегда говорят о времени, чтоб его.

– Но ведь новолуние уже через пять ночей, – сказала Талия.

Когда речь идет о фазах луны, Охотница Артемиды знает, о чем говорит.

Никто не запрыгал от радости. Никто не закричал «Ура! Всего пять дней на то, чтобы предотвратить очередную катастрофу!».

– «Тибр кровью изойдет». – Эмми покрепче прижала к себе дочь. – Думаю, имеется в виду Малый Тибр в Лагере Юпитера в Калифорнии.

Лео нахмурился:

– Ага. А оборотень… должно быть, это мой дружище Фрэнк Чжан. Тогда Дьявол – это гора Дьябло, она недалеко от лагеря. Терпеть не могу гору Дьябло. Я там как-то сражался с Энчиладой[47].

По лицу Джозефины было видно, что ей хочется спросить у Лео, о чем он говорит, но она благоразумно промолчала.

– Значит, на полубогов Нового Рима готовится нападение, – заключила она.

Меня передернуло отчасти от слов пророчества, отчасти оттого, что у Мэг по подбородку потек сок от соевой индейки.

– Я думаю, строки одной строфы связаны между собой. Там есть строка «Сгорят слова, что память подарила». В Лагере Юпитера гарпия Элла пытается по памяти восстановить книги Кумской Сивиллы.

Мэг вытерла подбородок:

– Чего?

– Подробности потом. – Я жестом показал ей, чтобы она не отвлекалась от еды. – Думаю, Триумвират хочет сжечь лагерь, чтобы уничтожить угрозу. Из-за этого и «сгорят слова, что память подарила».

– Пять дней, – нахмурилась Калипсо. – Как нам успеть предупредить их вовремя? Все средства связи не работают.

Меня это безумно раздражало. Когда я был богом, то мне было достаточно щелкнуть пальцами, чтобы мгновенно передать послание через ветры, сны или просто явившись адресату лично во всем своем великолепии. А теперь мы были парализованы. Из всех богов милость ко мне проявили только Артемида и Бритомартида, но если они станут и дальше мне помогать, то навлекут на себя гнев Зевса, который можеть сделать с ними то же самое, что со мной. А такого я бы не пожелал даже Бритомартиде.

Техника смертных была для нас бесполезна. Телефоны, попав к нам в руки, глючили и взрывались (в смысле даже чаще, чем в руках у смертных). Компьютеры ломались. Я думал выхватить какого-нибудь смертного из толпы на улице и попросить: «Эй, позвони, пожалуйста!» Но кому он позвонит? Еще одному незнакомцу в Калифорнию? И как послание дойдет до Лагеря Юпитера, если большинство смертных просто не смогут его отыскать? И даже если мы попытаемся, ни в чем не повинные смертные могут пострадать от нападения монстров, умереть от удара молнии или получить заоблачный счет за мобильную связь.

Я посмотрел на Талию:

– По силам ли Охотницам преодолеть такое расстояние?

– За пять дней? – Она наморщила лоб. – Если не обращать внимания на ограничения скорости, то может быть. И если по пути на нас никто не нападет…

– Чего никогда еще не случалось, – добавила Эмми.

Талия положила кинжал на стол:

– Дело в другом: Охотницам нужно завершить собственный квест. Мы должны отыскать Тевмесскую лисицу.

Я изумленно уставился на нее. Мне даже хотелось попросить Мэг, чтобы она приказала мне ударить самого себя по лицу: я думал, что вижу кошмарный сон.

– Тевмесская лисица?! Это за ней вы охотитесь?!

– Боюсь, что так.

– Но это невозможно! И к тому же ужасно!

– Лисички милые, – возразила Мэг. – В чем проблема-то?

Я бы рассказал ей, сколько городов опустошила в древности Тевмесская лисица, как она упивалась кровью своих жертв и уничтожала целые греческие армии, – но мне не хотелось никому портить аппетит.

– Суть в том, – сказал я, – что Талия права. Мы не можем снова просить Охотниц о помощи. Им нужно разобраться со своми делами.

– Все в порядке, – кивнул Лео. – Вы и так много сделали для нас, Ти.

Талия наклонила голову:

– Да ничего такого, Вальдес. Но с тебя бутылка техасского острого соуса, о котором ты рассказывал.

– Организуем, – пообещал Лео.

Джозефина сложила руки на груди:

– Отлично, конечно, но проблема остается. Как нам доставить послание в Калифорнию за пять дней?

– Я доставлю, – ответил Лео.

Все взгляды обратились на него.

– Лео, – напомнила Калипсо. – Мы шесть недель добирались сюда из Нью-Йорка.

– Да, но нас было трое, – сказал он. – И… я никого не хочу обидеть, но с нами был бывший бог, который только и делал, что привлекал нежелательное внимание.

С этим я не мог поспорить. Чаще всего первыми словами нападавших было «Вон там Аполлон! Убьем его!».

– Полечу налегке, – продолжал Лео. – Я и раньше летал на такие расстояния. Справлюсь.

Калипсо это не понравилось. Лицо ее пожелтело как страницы блокнота.

– Эй, mamacita, я вернусь, – пообещал он. – Ну, начну весенний семестр попозже. А ты поможешь мне с накопившейся домашкой.

– Ненавижу тебя, – проворчала она.

Лео сжал ее руку:

– К тому же я буду рад повидать Хейзел и Фрэнка. И Рейну, хотя до сих пор и побаиваюсь этой девчонки.

Видимо, Калипсо такой план не слишком разозлил, потому что воздушные духи не подхватили Лео и не выбросили его в окно-розетку.

Талия Грейс указала на блокнот:

– Значит, с одной строфой разобрались. Ура. Что с остальными?

– Боюсь, – сказал я, – что в остальных говорится про меня и Мэг.

– Ага, – кивнула Мэг. – Передайте хлеб.

Джозефина подала ей корзинку и с ужасом наблюдала за тем, как Мэг запихивает в рот одну пышную булочку за другой.

– Значит, строчка о том, что солнце устремит ход на юг, – о тебе, Аполлон.

– Очевидно, – согласился я. – Получается, третий император находится где-то на юго-западе Америки, там, где «смерть и огонь». И мы попадем туда сквозь путаницу…

– Лабиринт, – подсказала Мэг.

Я вздрогнул. Еще были свежи воспоминания о нашем последнем путешествии по Лабиринту: плутание в пещерах под Дельфами, слова моего заклятого врага Пифона, который ползал и шипел прямо у нас над головой. Хорошо бы в этот раз нас с Мэг не связали друг с другом и не заставили участвовать в гонке трехногих.

– И где-то на юго-западе, – продолжал я, – мы отыщем загадку. Полагаю, речь идет об Эритрейской Сивилле, еще одном древнем оракуле. Я… я не очень много о ней помню…

– Удивил! – буркнула Мэг.

– …но она была известна тем, что ее пророчества представляли собой акростихи – головоломки.

Талия поморщилась:

– Гадость! Аннабет рассказывала, как им в Лабиринте встретился Сфинкс. Загадки, шарады, головоломки… Нет уж, спасибо. Поручите мне лучше что-нибудь прострелить.

Джорджина застонала во сне.

Эмми поцеловала ее в лоб.

– А третий император? – спросила она. – Ты понял, кто он?

Я мысленно повторил про себя строки пророчества – «владелец белого коня». Не слишком хорошая подсказка. Большинство римских императоров любили проехать по Риму на своем жеребце, строя из себя победоносного военачальника. Но в третьей строфе меня беспокоили другие слова: «в западный дворец», «где вражья обувь лишь пройдет». Я никак не мог понять, что это значит.

– Мэг, – сказал я. – А как насчет строчки о том, что «Деметры чадо корни обретет»? У тебя есть родственники на юго-западе? Ты когда-нибудь там бывала?

Она настороженно взглянула на меня:

– Не-а.

Затем она засунула в рот еще одну булочку, словно в знак протеста: попробуй спроси у меня что-нибудь сейчас, слабак!

– Слушайте, – Лео щелкнул пальцами. – В следующей строке говорится: «Укажет козлоногий удалец». Это значит, что вам нужен сатир? Они же проводники, ну, как тренер Хедж? Это вроде как их фишка.

– Действительно, – согласилась Джозефина. – Но мы не видели сатира в наших краях уже…

– …несколько десятков лет, – закончила Эмми.

Мэг проглотила свой комок углеводов и сказала:

– Я найду сатира.

– Как? – сердито посмотрел на нее я.

– Найду, и все.

В этом вся Мэг Маккаффри: меньше слов, больше отрыжки.

Калипсо перевернула страницу:

– Тогда остается последнее двустишие: «Известны три и Тибр перед тобой / Тогда лишь, Аполлон, танцуй и пой».

Лео щелкнул пальцами и начал танцевать сидя на стуле:

– Давно пора! Лестеру не помешало бы потанцевать.

– Хм. – Мне не очень-то хотелось развивать эту тему. Мне все еще было обидно, что в 1973 году я провалился на прослушивании в группу «Earth, Wind & Fire»[48], так как им показалось, что исполнять джаз и танцевать под него я не умею. – Я думаю, это значит, что скоро мы узнаем имена всех трех императоров. Когда мы с Мэг закончим квест на юго-западе, то сможем отправиться в Лагерь Юпитера к берегам Тибра. И тогда, надеюсь, я пойму, как вновь обрести свое былое величие.

– В ритме… танца, – пропел Лео.

– Заткнись, – проворчал я.

Новых толкований сонета не последовало. Как и предложений пройти опасный квест за меня.

– Что ж, – Джозефина хлопнула по столу. – Кому морковного торта с подрумяненным безе?

Охотницы Артемиды ушли той же ночью с восходом луны.

Несмотря на усталость, я не мог не проводить их. Я нашел Талию Грейс на площади перед вокзалом, она наблюдала, как ее Охотницы седлают освобожденных боевых страусов.

– Вы решились ехать на них?

Я-то думал, только Мэг Маккаффри настолько безбашенная.

Талия подняла брови:

– Они не виноваты, что из них сделали боевых птиц. Мы поездим на них, пока они не оправятся, а потом найдем спокойное место и отпустим. Нам и прежде приходилось иметь дело с дикими животными.

Охотницы уже сняли со страусов шлемы и колючую проволоку. Стальных клыков в клювах птиц тоже не было, так что страусы выглядели более довольными и (отчасти) менее устрашающими.

Среди птиц ходил Джейми, который гладил их по шеям и что-то ласково говорил. Он выглядел безупречно в коричневом костюме, никогда бы не подумал, что еще утром он яростно сражался. Странного оружия – бронзовой клюшки – сейчас с ним не было. Загадочный Олуджими оказался мастером боев без правил, бухгалтером, воином-чародеем и заклинателем страусов. Почему-то я не был удивлен.

– Он едет с вами? – спросил я.

Талия рассмеялась:

– Нет. Просто помогает собраться. Похоже, он отличный парень, но не думаю, что по своей природе он близок Охотницам. Он ведь даже… не из греко-римского мира, да? В смысле с вами, олимпийцами, он не связан.

– Не связан, – согласился я. – Совершенно другие традиции и происхождение.

Короткие непослушные волосы Талии затрепетали на ветру, словно реагируя на ее беспокойство.

– Значит, он происходит от других богов.

– Конечно. Он говорил о йоруба, хотя, призаться, я мало что знаю об их культуре.

– Но как такое возможно? Разве могут существовать одновременно пантеоны разных богов?

Я пожал плечами. Меня часто удивляло, как узко мыслят смертные, как они всегда пытаются втиснуть мир в какие-то рамки. Порой кажется, что человеческий разум ограничивает их так же, как и материальные тела. Хотя не сказать, чтобы боги были намного лучше.

– Как такое возможно? – проговорил я. – В древности в этом не было ничего необычного. В каждой стране, а иногда и в каждом городе был свой пантеон. Мы, олимпийцы, всегда жили в непосредственной близости от… м-м… соперников.

– Получается, что ты бог солнца, – продолжала Талия. – Но какое-то другое божество в другой культуре тоже будет богом солнца?

– Именно. Разные воплощения, но суть одна.

– Я не понимаю.

Я развел руками:

– Честно говоря, Талия Грейс, я не знаю, как лучше тебе это объяснить. Но ты была полубогиней достаточно долго, чтобы понять: чем дольше ты живешь, тем более странным становится мир.

Талия кивнула. Ни один полубог не стал бы спорить с этим.

– Слушай, – сказала она. – Если вас занесет в Лос-Анджелес, когда будете на западе, там у меня живет брат, Джейсон. Он там учится вместе со своей девушкой Пайпер Маклин.

– Я его проведаю, – пообещал я. – И передам от тебя привет.

Ее плечи расслабились.

– Спасибо. Если мне доведется говорить с госпожой Артемидой…

– Да, – я постарался проглотить комок в горле. Как же я соскучился по сестре! – Передавай ей от меня привет.

Она протянула мне руку:

– Удачи, Аполлон.

– И тебе тоже. Счастливой охоты.

Талия горько усмехнулась:

– Сомневаюсь, что она будет счастливой, но спасибо.

В последний раз, когда я видел Охотниц Артемиды, они ехали верхом на боевых страусах по Саут-Иллинойс-стрит на запад, словно преследовали полумесяц.

42

Блин на дорожку

Тебе нужен проводник?

Глянь в помидорах

На следующее утро Мэг растолкала меня со словами:

– Пора выдвигаться!

Я испуганно заморгал, пытаясь проснуться. Потом сел в кровати и застонал. Если ты бог солнца, тебе редко удается поспать допоздна. Но и теперь, когда я стал простым смертным, меня постоянно будили на рассвете. Да я сам тысячи лет был рассветом. Как же я от этого устал!

Мэг стояла у моей кровати в пижаме и в кедах (о боги, неужто она и спала в них?!), из носа у нее, как обычно, текло, а в руках она держала наполовину съеденное яблоко.

– Ты, конечно, не принесла мне завтрак? – спросил я.

– Могу кинуть в тебя яблоком.

– Не надо. Я встаю.

Мэг убежала в душ. Да, иногда она и правда ходит в душ. Я оделся, собрал в дорогу все что мог и пошел на кухню.

Пока я ел блинчики (ням-ням!), Эмми, напевая, гремела на кухне посудой. Напротив меня сидела Джорджина и раскрашивала картинки, колотя пятками по ножкам стула. Джозефина в мастерской радостно приваривала друг к другу стальные листы. Калипсо и Лео, которые отказались прощаться со мной, потому что, мол, мы все скоро снова увидимся, стоя за кухонным столом обсуждали, что Лео нужно взять с собой в Лагерь Юпитера, и кидались друг в друга беконом. Мне было так хорошо и уютно, что я бы сам вызвался вымыть посуду, если бы за это меня оставили здесь еще на день.

Ко мне подсел Литиерс с большой чашкой кофе. Раны, полученные им в битве, уже почти затянулись, но его лицо все еще напоминало взлетно-посадочную полосу в аэропорту Хитроу.

– Я присмотрю за ними, – он указал на Джорджину и ее матерей.

Я сомневался, что Джозефина или Эмми хотели, чтобы за ними «присматривали», но не стал разубеждать Литиерса. Пусть сам поймет, как здесь устроена жизнь. Даже мне, великолепному Аполлону, порой приходится чему-то учиться.

– Уверен, что ты справишься, – сказал я. – Я тебе доверяю.

Он горько усмехнулся:

– Не понимаю почему.

– У нас много общего: оба сыновья властных отцов, оба совершали ошибки и страдали от последствий неверного выбора, но каждый из нас по-своему талантлив.

– И хорош собой? – он криво улыбнулся.

– Естественно. Да.

Он обхватил чашку ладонями:

– Спасибо. За второй шанс.

– Я в них верю. И в третий шанс, и в четвертый тоже. Но я дарую прощение только один раз в тысячелетие, так что постарайся не напортачить в ближайшую тысячу лет.

– Буду иметь в виду.

За его спиной в коридоре я заметил призрачное оранжевое мерцание. Извинившись, я вышел из-за стола, чтобы попрощаться еще кое с кем.

Агамед парил у окна, обозревая площадь. Его светящаяся туника трепетала на призрачном ветру. Он оперся рукой о подоконник, будто стараясь удержаться на месте. В другой руке у него был магический шар.

– Я рад, что ты еще здесь, – сказал я.

У него не было лица, но его фигура выражала печаль и смирение.

– Ты знаешь, что произошло в пещере Трофония, – догадался я. – Ты знаешь, что он ушел.

Он поклонился, подтверждая мои слова.

– Твой брат просил передать, что любит тебя, – проговорил я. – И что сожалеет о судьбе, которая тебе выпала. Я тоже хочу попросить прощения. Когда ты умер, я не слушал Трофония, умолявшего тебя спасти. Я считал, что вы заслужили наказание за то, что решили ограбить сокровищницу. Но это… это очень долгое наказание. Возможно, слишком долгое.

Агамед ничего не ответил. Его фигура мерцала, словно призрачный ветер усилился и грозил вот-вот его унести.

– Если хочешь, – сказал я, – когда я снова стану богом, я лично спущусь в Подземный мир и попрошу Аида отправить твой дух в Элизиум.

Агамед протянул мне магический шар.

– А. – Я взял шар и потряс его в последний раз. – Чего ты хочешь, Агамед?

Из жидкости всплыл ответ – плотная цепочка слов на одной из сторон многогранника: «Я ОТПРАВЛЮСЬ ТУДА, КУДА ДОЛЖЕН. Я НАЙДУ ТРОФОНИЯ. МЫ С БРАТОМ НЕ УБЕРЕГЛИ ДРУГ ДРУГА, НО НЕ ПОВТОРЯЙТЕ НАШУ ОШИБКУ».

Он убрал руку с подоконника. Ветер подхватил его, и Агамед растворился в солнечном свете.

Когда я поднялся к Мэг Маккаффри на крышу Станции, солнце было уже высоко.

На Мэг было зеленое платье, подаренное Салли Джексон, и желтые легинсы, зашитые и выстиранные. На кедах не осталось и следа грязи и помета. С обеих сторон у ее лица в волосы были вплетены радужного цвета ершики для трубок – не иначе как прощальный стильный подарок от Джорджины.

– Как самочувствие? – спросил я.

Она, скрестив руки на груди, неотрывно смотрела на грядку с помидорами, посаженными Гемифеей:

– Ага. Нормально.

Это, видимо, означало: «Я впала в безумие, изрекла пророчество и чуть не умерла. Ты задаешь мне такой вопрос и считаешь, что я не врежу тебе после этого?»

– И… каков твой план? – поинтересовался я. – Зачем мы на крыше? Если мы хотим попасть в Лабиринт, разве не стоит спуститься на первый этаж?

– Нам нужен сатир.

– Да, но… – я оглянулся. Среди грядок и клумб Гемифеи не было никаких козлоногих людей. – Как ты собираешься…

– Тсс!

Она присела рядом с грядкой и положила руку на землю. Земля задрожала и начала подниматься. На мгновение я испугался, что сейчас оттуда вылетит новый карпос с горящими красными глазами и словарным запасом из одного только слова «Помидоры!».

Вместо этого стебли раздвинулись. Земля осыпалась, и я увидел спящего на боку юношу. На вид ему было лет семнадцать, может, меньше. На нем была зеленая футболка, куртка без воротника и слишком широкие для его размеров джинсы. Кудрявые волосы выбивались из-под вязаной шапки. Маленькая бородка топорщилась во все стороны. Ноги над кроссовками покрывала густая коричневая шерсть. Либо этот юноша смастерил себе носки из ковра с длинным ворсом, либо он был сатиром, но выдал себя за человека.

Он показался мне знакомым. Затем я заметил, что он держит в руках – белый бумажный пакет с надписью «Королевская энчилада». Ага, точно. Сатир, который любит энчиладу. Несмотря на то что прошло несколько лет, я его вспомнил.

Я изумленно посмотрел на Мэг:

– Это один из самых влиятельных сатиров, повелитель природы. Как тебе удалось его отыскать?

Она пожала плечами:

– Я просто искала нужного нам сатира. Наверное, это он.

Сатир резко проснулся.

– Я их не ел! – закричал он. – Я просто… – Он заморгал, из шапки у него посыпалась земля. – Погодите… это же не Палм-Спрингс. Где я?

Я улыбнулся:

– Здравствуй, Гроувер Ундервуд. Я Аполлон. Это Мэг. Мы тебя призвали. И тебе, мой друг, выпало счастье провести нас через Лабиринт.

Глоссарий

Агамед – сын царя Эргина; его сводный брат Трофоний отрезал ему голову, чтобы избежать наказания за то, что они ограбили сокровищницу царя Гириея.

Аид – греческий бог смерти и подземных богатств; правитель Подземного мира.

Амазонка – представительница народа женщин-воительниц.

Амфитеатр – предназначенная для представлений или спортивных состязаний овальная или круглая открытая постройка, где зрительские места располагались полукругом вокруг сцены.

Амфора – керамический сосуд для вина.

Арес – греческий бог войны; сын Зевса и Геры, сводный брат Афины.

Артемида – греческая богиня охоты и луны; дочь Зевса и Лето, сестра-близнец Аполлона.

Асклепий – бог врачевания; сын Аполлона; в Древней Греции его храм был также местом, где лечили людей.

Атлас – титан; отец Калипсо и Зои Ночной Тени; после войны титанов с олимпийцами он был приговорен к тому, чтобы вечно держать на плечах небесный свод; пытался обманом заставить Геркулеса навсегда занять свое место, но Геркулес обхитрил его.

Афина – греческая богиня мудрости.

Блеммии – племя безголовых людей, у которых лица расположены на груди.

Бритомартида – греческая богиня охотничьих и рыболовных сетей; ее священное животное – грифон.

Бруттия Криспина – римская императрица с 178 по 191 г. н. э.; в возрасте шестнадцати лет стала женой будущего римского императора Коммода; после десяти лет брака была сослана на остров Капри за супружескую измену и впоследствии казнена.

Виа Аппиа – Аппиева дорога, одна из первых и самых значимых дорог в Древнем Риме; когда в 73 году до н. э. римские войска подавили восстание Спартака, они распяли вдоль 130 миль этой дороги более шести тысяч рабов.

Византий – древнегреческая колония, впоследствии ставшая городом Константинополем (теперь Стамбул).

Война титанов – грандиозная десятилетняя битва титанов с олимпийцами, которая завершилась победой олимпийцев.

Врата Смерти – врата в Дом Аида, расположенные в Тартаре; состоят из двух частей: одна находится в мире смертных, а другая – в Подземном мире.

Ганимед – герой из Трои, которого Зевс похитил и сделал своим виночерпием на Олимпе.

Гарпии – крылатые существа женского пола, которые похищают вещи.

Геката – богиня колдовства и перекрестков.

Гемифея – юная дочь царя Наксоса Стафила; сестра Парфенос; Аполлон спас ее и ее сестру, превратив их в богинь, когда они, спасаясь от гнева отца, прыгнули с обрыва.

Гера – греческая богиня брака, жена и сестра Зевса, мачеха Аполлона.

Геракл – греческий вариант имени Геркулес; сын Зевса и Алкмены; сильнейший из смертных.

Геркулес – римский вариант имени Геракл; сын Юпитера и Алкмены, наделенный от рождения огромной силой.

Германцы – народ, селившийся к западу от реки Рейн.

Гермес – греческий бог путешественников, проводник душ умерших, бог передачи вестей.

Гессенские наемники – около тридцати тысяч германских воинов, нанятых британцами, когда им не хватало солдат для сражений во времена Американской революции.

Гефест – греческий бог огня, мастерства и кузнечного ремесла; сын Зевса и Геры, муж Афродиты.

Гея – греческая богиня земли; жена Урана; мать титанов, гигантов, циклопов и других чудовищ.

Гиацинт – греческий герой, возлюбленный Аполлона, который погиб, когда пытался произвести на Аполлона впечатление, метая диск.

Гидигбо – борьба народа йоруба, проживающего в Африке, в Нигерии; одним из приемов этой борьбы являются удары головой.

Гиппокамп – существо, представляющее собой наполовину лошадь, наполовину рыбу.

Гора Олимп – место, где обитают двенадцать олимпийских богов.

Гора Отрис – гора в Центральной Греции; база титанов во времена десятилетней войны между титанами и олимпийцами.

Горгоны – три чудовищные сестры (Сфено, Эвриала и Медуза), у которых вместо волос были живые ядовитые змеи; взгляд Медузы превращал любого смотрящего на нее в камень.

Греческий огонь – горючая смесь, которую использовали в морских сражениях, потому что она горела в воде.

Грифон – крылатое существо с головой орла и телом льва; священное животное Бритомартиды.

Дамбе – боевое искусство с многовековой историей, связанное с культурой народа хауса, живущего в Западной Африке.

Дафна – прекрасная наяда, которая понравилась Аполлону; чтобы уйти от его преследования, была превращена в лавр.

Девять муз – богини, покровительствующие литературе, наукам и искусствам, которые веками вдохновляли художников и писателей.

Дедал – искусный мастер, который построил на Крите Лабиринт, где держали Минотавра (человека с головой быка).

Делос – остров в Эгейском море возле Миконоса; место рождения Аполлона.

Дельфийский оракул – вещатель пророчеств Аполлона.

Деметра – греческая богиня земледелия; дочь титанов Реи и Кроноса.

Демофонт – маленький сын царя Келея, которого Деметра нянчила и пыталась сделать бессмертным; брат Триптолема.

Дионис – греческий бог вина и веселья; сын Зевса.

Дионисии – празднества, проводившиеся в греческом городе Афины в честь Диониса, главным событием которых были театральные представления.

Зевс – греческий бог неба и царь богов.

Зоя Ночная Тень – дочь Атласа, которая была изгнана из Сада Гесперид, впоследствии присоединилась к свите Артемиды и стала ее главной Охотницей.

Йейл (см. также центикор) – свирепое, похожее на антилопу животное с большими рогами, которые могут поворачиваться в любом направлении.

Имперское золото – губительный для монстров редкий металл, освященный в Пантеоне; его существование императоры держали в строжайшей тайне.

Йоруба – одна из трех самых больших этнических групп в Нигерии в Африке; так же называется язык, на котором говорят представители народа йоруба, и их религия.

Ирида – греческая богиня радуги и вестница богов.

Ихор – золотистая жидкость, кровь богов и бессмертных.

Кадуцей – традиционный символ Гермеса, представляющий собой посох (часто крылатый), вокруг которого обвиваются две змеи.

Калипсо – нимфа, которая жила на мифическом острове Огигия; дочь титана Атласа; много лет удерживала у себя героя Одиссея.

Каллиопа – муза эпической поэзии; у нее было несколько сыновей, одним из которых был Орфей.

Карманор – младший греческий бог урожая, критский бог, муж Деметры, от которой у него был сын Эвбул, ставший богом свинопасов.

Карпои (ед.ч. «карпос») – зерновые духи.

Карфагенская змея – змея длиной в 120 футов (39 метров), которая во время Первой Пунической войны появилась из реки Баргада в Северной Африке и напала на армию Марка Атилия Регула.

Кентавр – получеловек-полуконь.

Клоацина – богиня римской канализации.

Колизей – амфитеатр эллиптической формы, который находится в центре города Рима, в Италии и способен вместить пятьдесят тысяч зрителей; использовался для проведения спектаклей и гладиаторских состязаний; также известен как амфитеатр Флавиев.

Колосс Нерона (Colossus Neronis) – исполинская бронзовая статуя императора Нерона; впоследствии была увенчана короной с солнечными лучами и переименована в статую бога солнца.

Коммод – Луций Аврелий Коммод, сын римского императора Марка Аврелия; в возрасте шестнадцати лет стал младшим соправителем, а в восемнадцать, после смерти отца, – императором; правил с 177 по 192 г. н. э., был развратен и страдал манией величия; он считал себя Новым Геркулесом и любил убивать животных и сражаться с гладиаторами в Колизее.

Кронос – младший из двенадцати титанов, сын Урана и Геи, отец Зевса; по просьбе матери убил собственного отца; титан судьбы, урожая, справедливости и времени.

Лабиринт – подземный лабиринт, построенный изобретателем Дедалом на острове Крит, чтобы держать в нем Минотавра.

Лагерь полукровок – учебный центр для греческих полубогов, расположенный на Лонг-Айленде в Нью-Йорке.

Лагерь Юпитера – учебный центр для римских полубогов, расположенный между Окленд-Хиллс и Беркли-Хиллс в Калифорнии.

Лета – греческое слово, означающее забвение; название реки в Подземном мире: испившие из нее забывали обо всем; имя греческого духа забвения.

Лето – богиня материнства; родила от Зевса Артемиду и Аполлона.

Литиерс – сын царя Мидаса; вызывал людей на состязание в косьбе и обезглавливал тех, кого побеждал, за что его прозвали «Пожинатель людей».

Малый Тибр – река на границе Лагеря Юпитера.

Марк Аврелий – римский император с 161 по 180 г. н. э.; отец Коммода; считается последним из «пяти хороших императоров».

Марсий – сатир, который вызвал на состязание в музыке Аполлона, но проиграл, за что с него заживо содрали кожу.

Меломакарона – греческое рождественское печенье с медом.

Мидас – царь, обладавший способностью превращать в золото все, к чему прикасался; отец Литиерса; объявил Марсия победителем в музыкальном поединке с Аполлоном, за что Аполлон наградил его ослиными ушами.

Минотавр – получеловек-полубык, сын критского царя Миноса; Минотавра держали в Лабиринте, отправляя ему на расправу людей; побежден Тесеем.

Мирмек – большое похожее на муравья существо, которое отравляет и парализует добычу перед тем, как ее съесть; охраняет разнообразные металлы, в особенности золото.

Мнемозина – титанида, богиня памяти; дочь Урана и Геи.

Мойры – еще до появления богов существовали три мойры: Клото, которая прядет нить жизни; Лахесис, которая отмеряет, насколько долгой будет жизнь, и Атропос, которая перерезает нить жизни ножницами.

Нарцисс – охотник, знаменитый своей красотой; сын речного бога Кефисса и нимфы Лириопы; самовлюбленный, высокомерный, с презрением относившийся ко всем, кто в него влюблялся; влюбился в собственное отражение; Нарциссом таже звали атлета, который тренировал Коммода и утопил императора в его собственной ванне, – это разные Нарциссы.

Немейский лев – огромный злобный лев, свирепствовавший в греческом городе Немея; его шкуру не могло пробить человеческое оружие; Геркулес задушил его голыми руками.

Нерон – римский император с 54 по 68 г. н. э.; убил собственную мать и первую жену; многие считают, что он устроил пожар, опустошивший Рим, но сам он обвинил в нем христиан, которых потом приказал сжечь на крестах; на опустевшей после пожара земле построил новый пышный дворец, но, когда из-за затрат на строительство он был вынужден повысить налоги, лишился поддержки подданных; покончил жизнь самоубийством.

Нимфа – богиня, являющаяся олицетворением природы.

Огигия – остров (и тюрьма) нимфы Калипсо.

Океан – старший сын Урана и Геи; титан моря.

Оракул Трофония – оракул, в который был превращен греческий юноша Трофоний; известен тем, что вселял ужас в каждого, кто его видел.

Орион – гигант, охотник, самый верный и значимый из спутников Артемиды, умер от укуса скорпиона.

Охотницы Артемиды – девушки, присягнувшие на верность Артемиде, которые становятся вечно юными охотницами, навсегда отвергнув любовь мужчин.

Пан – греческий бог дикой природы; сын Гермеса.

Парфенос – юная дочь царя Наксоса Стафила; сестра Гемифеи; Аполлон спас ее и ее сестру, превратив их в богинь, когда они, спасаясь от гнева отца, прыгнули с обрыва.

Пелопоннес – большой полуостров и регион Южной Греции, отделенный от северной части страны Коринфским заливом.

Первозданный Хаос – изначальное состояние мира; небытие, из которого Мойры прядут будущее; пустота, из которой возникли первые боги.

Персефона – греческая царица Подземного мира; жена Аида, дочь Зевса и Деметры.

Пещера Трофония – глубокая пещера, в которой обитает оракул Трофония.

Пифон – чудовищный змей, которому Гея приказала охранять Дельфийский оракул.

Подземный мир – царство мертвых, куда навечно отправляются души; его правитель – Аид.

Поля наказаний – место в Подземном мире, где люди, при жизни совершавшие зло, отбывают вечное наказание после смерти.

Посейдон – греческий бог моря; сын титанов Кроноса и Реи, брат Зевса и Аида.

Потина – римская богиня, покровительница детей, которая следила за тем, что они пьют.

Претор – римский магистрат и военачальник.

Принцепс – римский принц; первые императоры носили этот титул.

Река Стикс – река, отделяющая земной мир от Подземного мира.

Река Тибр – третья по протяженности река в Италии; на ее берегах был основан Рим; в Древнем Риме приговоренных к смерти преступников сбрасывали в эту реку.

Роща Додоны – место, где располагался древнейший греческий оракул, по значимости уступавший лишь Дельфийскому; в шелесте листьев жрецы и жрицы, приходившие к оракулу, слышали пророчества.

Сатир – греческое лесное божество, наполовину козел, наполовину человек.

Сивилла – пророчица.

Сивиллины книги – собрание стихотворных пророчеств, написанных на греческом.

Спарта – военный город-государство в Древней Греции.

Спата – длинный меч, который использовала римская конница.

Стафил – царь греческого острова Наксос; полубог, сын Диониса, отец Гемифеи и Парфенос.

Стикс – могущественная водная нимфа; старшая дочь морского титана Океана; богиня самой значительной реки в Подземном мире; богиня ненависти; ее именем названа река Стикс.

Субура – район Древнего Рима, населенный множеством бедняков.

Тантал – царь, накормивший богов кушаньем, приготовленным из его собственного сына; в наказание был отправлен в Подземный мир, где стоит по горло в воде под фруктовыми деревьями, но не может ни пить, ни есть.

Тартар – муж Геи; дух бездны; отец гигантов; нижняя часть Подземного мира.

Тевмесская лисица – гигантская лисица, которую разгневанные преступлениями фиванцев боги наслали на Фивы; по воле богов была неуловима.

Титаны – могущественные греческие божества, потомки Геи и Урана, которые правили на протяжении Золотого века и были свергнуты молодыми богами – олимпийцами.

Три-Майл-Айленд – атомная электростанция возле города Гаррисберга в Пенсильвании, где 28 марта 1979 года на втором энергоблоке произошла авария, вызвавшая общественный резонанс.

Триптолем – сын царя Келея, брат Демофонта; любимец Деметры; изобрел плуг и земледелие.

Трирема – греческий боевой корабль с тремя рядами весел с каждой стороны.

Триумвират – политический союз, заключенный тремя сторонами.

Трон Памяти – созданный Мнемозиной стул, на который должен был сесть проситель после того, как посетил пещеру Трофония и получил от оракула строки пророчества; сев на трон, проситель изрекал строки, жрецы записывали их, и из них составлялось пророчество.

Трофоний – полубог, сын Аполлона, зодчий, создавший храм Аполлона в Дельфах, дух Темного оракула; отрезал голову своему брату Агамеду, чтобы избежать наказания за то, что они ограбили сокровищницу царя Гириея.

Троя – римский город, расположенный на территории современной Турции; место, где разворачивались события Троянской войны.

Троянская война – по легенде, это война, объявленная ахейцами (греками) городу Троя, когда троянец Парис похитил у спартанского царя Менелая его жену Елену.

Уран – греческое божество, олицетворявшее небо; муж Геи, отец титанов.

Флавии – династия императоров, правивших Римской империей с 69 по 96 г. н. э.

Хауса – язык, на котором говорят на севере Нигерии и в Нигере, а также название африканского народа.

Хирон – кентавр; заместитель директора в Лагере полукровок.

Хитон – греческая одежда без рукавов; кусок льняной или шерстяной ткани, заколотый на плечах пряжками и стянутый на талии поясом.

Центикор (см. также йейл) – свирепое, похожее на антилопу, животное с большими рогами, которые могут поворачиваться в любом направлении.

Циклоп – представитель первородной расы гигантов, отличающихся тем, что у них есть только один глаз посреди лба.

Эвбул – сын Деметры и Карманора; греческий бог свинопасов.

Эгида – щит Талии Грейс с изображением Медузы, внушающим ужас врагам; когда она его не использует, щит превращается в серебряный браслет.

Элизиум – рай, куда отправлялись греческие герои после того, как боги даровали им бессмертие.

Эритры – остров, на котором жила Кумская Сивилла, возлюбленная Аполлона, до тех пор, пока он не убедил ее покинуть дом, пообещав долгую жизнь.

Эфиопский бык – гигантский агрессивный африканский бык, красная шкура которого неуязвима для любого металлического оружия.

Юлий Цезарь – римский политик и военачальник, ставший диктатором Рима, превратив его из республики в Римскую империю.

Примечания

1

Hijo (исп.) – часть бранного выражения «сукин сын». (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Дружище (исп.)

3

Бабуля (исп.)

4

«Мысли вслух» (англ. Thinking Out Loud) – песня британского музыканта Эда Ширана.

5

Перевод С. Самуйлова.

6

Томми-Ган – неофициальное название пистолета-пулемета Томпсона.

7

Прыгающая Бетти – американское название немецкой противопехотной мины времен Второй мировой войны.

8

Ингрид Бергман, Рок Хадсон – звезды американского кинематографа.

9

Объедение (исп.).

10

«Кукурузники из Небраски» (англ. Nebraska Cornhuskers) – студенческая спортивная команда, представляющая Университет Небраски-Линкольна.

11

Indy 500, Indianapolis 500 («500 миль Индианаполиса») – ежегодная гонка на автомобилях с открытыми колесами.

12

In bocca al lupo (ит.) – итальянская поговорка, дословно: «в пасти волка». Аналогичная русскому пожеланию «Ни пуха ни пера».

13

Шакил О’Нил – выдающийся американский баскетболист.

14

Энни Оукли – американская женщина-стрелок, участница шоу Буффало Билла, знаменитая своей меткостью.

15

«Острова в океане» (англ. Islands in the Stream) – песня, исполненная Кенни Роджерсом и Долли Партон. Название отсылает к одноименному роману Эрнеста Хемингуэя.

16

«У меня есть ты, детка» (англ. I Got You, Babe) – песня дуэта Сонни и Шер.

17

Пит Таунсенд – британский рок-музыкант, основатель группы «The Who». Одним из узнаваемых сценических приемов музыканта является особая манера игры на гитаре – так назваемая «мельница», когда музыкант, широко взмахивая правой рукой, бьет по струнам гитары. Также он известен тем, что часто разбивает гитары во время концертов.

18

«Не терзай мне сердце» (англ. Stop Draggin’ My Heart Around) – песня Стиви Никс, американской певицы, которая прославилась и как участница группы «Fleetwood Mac», и как сольная исполнительница.

19

Commode (анг.) – комод; другое значение – стульчак для ночного горшка.

20

Девочка (исп.).

21

Джони Митчелл – канадская певица.

22

Патти Смит – американская певица; ее называют «крестной мамой» панк-рока.

23

Долина Смерти – национальный парк в США с очень сухим и жарким климатом.

24

Ледбелли – американский музыкант, блюзмен.

25

Матерь богов (исп.).

26

Hunter (англ.) – охотница.

27

Билл Най – ведущий научно-популярной телепередачи для детей «Билл Най – научный парень».

28

Фрэнк Оушен – американский музыкант, известный своим уникальным стилем.

29

Строфиум – в античности грудная повязка наподобие бюстгальтера.

30

Линия, которая делит поле для игры в американский футбол пополам, центральная линия.

31

Джейсон Алдин – американский музыкант, кантри-певец.

32

«В ритме Нашвилла» (англ. Nashville beat) – американский телевизионный фильм 1989 года, криминальная драма.

33

Виндалу – острое индийское блюдо.

34

«Рамоунс» (англ. Ramones), «Дэд Кеннедиз» (англ. Dead Kennedys) – американские панк-рок группы.

35

Зад (лат.).

36

Слово из языка йоруба, которое означает уверенность, удальство и смелость.

37

«Кидз Боп» (англ. Kidz Bop) – сборники популярных песен, исполненных детьми и подростками.

38

«Утренний зоопарк» (англ. «Morning Zoo») – формат утреннего радиошоу.

39

«Наводнение в Техасе» (англ. Texas Flood) – песня известного американского певца и гитариста Стиви Рея Вона.

40

«Монти Пайтон» (англ. Monty Python) – комик-группа из Великобритании.

41

«Te Deum» – название христианского гимна.

42

«Крысиная стая» (англ. Rat Pack) – группа американских исполнителей, музыкантов и актеров 1950–1960-х годов; «Стая чаек» (англ. A Flock of Seadulls) – британская рок-группа.

43

Фред Роджерс – американский педагог и ведущий детской передачи «Наш сосед мистер Роджерс».

44

Уильям Батлер Йейтс – ирландский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года.

45

Карпои – форма мн. ч. от «карпос».

46

В фильме «Лицо со шрамом» герой Аль Пачино – Тони Монтана – произносит эту фразу, после чего выходит против своих врагов, вооруженный винтовкой с подствольным гранатометом.

47

Отсылка к книге «Герои Олимпа. Пропавший герой», где Лео Вальдес и Джейсон Грейс на горе Дьябло сразили гиганта Энкелада.

48

Earth, Wind & Fire – американская группа, играющая музыку в стиле фанк, соул и диско.

Content

Рик Риордан
Испытания Аполлона
Книга 2. Тёмное пророчество

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Глоссарий

Примечания