Одинцов Михаил Петрович.

Преодоление

Биографическая справка

ОДИНЦОВ Михаил Петрович, родился 18.11.1921 в с. Полозове ныне Частинского р-на Пермской области в семье служащего. Русский. Член КПСС с 1943. Окончил 7 классов Свердловской школы No 36. В Сов. Армии с 1938. Окончил Пермскую военную школу пилотов в 1939, Энгельсское военное училище лётчиков в 1940. На фронтах Великой Отечественной войны с июня 1941. Командир эскадрильи 820-го штурмового авиационного полка (292-я штурмовая авиационная дивизия, 1-й штурмовой авиационный корпус, 5-я воздушная армия, Степной фронт) кандидат в члены КПСС старший лейтенант Одинцов к сентябрю 1943 совершил 96 боевых вылетов, нанёс большой урон врагу. Звание Героя Советского Союза присвоено 4.02.44. Заместитель командира 155-го гшап (9-я гшад, 1-й гшак, 2-я воздушная армия, 1-й Украинский фронт) гвардии майор Одинцов к концу войны совершил 215 боевых вылетов, уничтожил 2 самолёта противника. Награжден второй медалью "Золотая Звезда" 27.6.45.После войны командовал авиаполком, дивизией и авиацией военного округа. В 1952 окончил Военно-политическую академию, в 1959 Военную академию Генштаба. Заслуженный военный летчик СССР. Генерал-полковник авиации (1976). С 1976 генерал-инспектор ВВС Главной инспекции МО СССР. С 1981 помощник представителя главнокомандующего Объединенными вооруженными силами государств ― участников Варшавского Договора по ВВС в Войске Польском. Награжден 2 орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, 5 орденами Красного Знамени, орденом. Александра Невского, 2 орденами Отечественной войны 1 степени, орденом Отечественной войны 2 степени. Красной Звезды, "3а службу Родине в ВС СССР" 3 степени, медалями, иностранными орденами. Бронзовый бюст установлен в Свердловске.

Соч.: Испытание огнём. М., 1983. Преодоление. Свердловск, 1987 и др.

Лит.: 28; Михаил ОДИНЦОВ, дважды Герой Советского Союза. \\\ Андрианов П.М.

В небе

Светало…

Небо преображалось. Темно-серые облака в зареве восхода превращались в огромное поле красных знамен. Ветер трепал их легкий ситец и вытягивал по небу.

Наблюдая нарождающееся "сегодня", генерал Иван Анисимович Сохатый невольно подумал о том, сколько тысяч восходов и заходов солнца пришлось видеть ему и его товарищам за годы службы в Военно-Воздушных Силах. Сколько ночей, находясь в полетах, не спали они ― крылатые стражи земли своей и народного спокойствия. И вместе с ними несли боевое дежурство их жены, никогда не знающие полного покоя, если они, летчики, в воздухе. Жизнь этих женщин всегда опалена тревогой: небо сурово…

Неискушенному человеку трудно, наверное, понять, как непросто жене и детям военного каждые три ― пять лет переезжать на новое место службы мужа и отца; оставлять не сразу полученную, обихоженную квартиру, интересную для жены работу и ехать в неизвестность; расставаться с полюбившимися людьми и все начинать заново; мерзнуть на Чукотке, а позже изнывать от жары в Средней Азии; приспособившись к горам и пескам, вскоре оказаться в Прибалтике или на Кольском полуострове. Полукочевники ― муж и жена, полукочевники ― дети, меняющие за десять лет учебы несколько школ. Но переезды не страшат их: чем больше они ездят, тем больше узнают себя и свою землю. И через это познание приходит к ним пожизненная вера в правоту и необходимость трудного солдатского дела, любовь к своей службе, к дальним, затерянным в просторах Родины гарнизонам.

Казалось бы, все военные городки похожи друг на друга, но одновременно и разные. Сколько бы Сохатый ни прослужил в каком-либо из них, он становился для него близким и родным, потому что с ним всегда была семья, Люба успевала на каждом новом месте создать домашний уют, у взрослых и детей появлялись новые товарищи, новые заботы и радости. Если Иван Анисимович по воле случая попадал в какой-нибудь старый свой гарнизон, он всегда с волнением объезжал и обходил знакомые места, через них прикасался к своей молодости и обретал как бы новые силы.

Генерал пристальней, чем обычно, стал всматриваться в полыхающий солнечными румянами край неба, представляя, как земля, вращаясь, подставляет лучам все новые и новые окна обжитых им в прошлом гарнизонов. Вот яркий диск солнца, раскалив вблизи себя зелено-голубое небо до светло-желтого, показался над землей. Начинающийся день выплеснулся из-за горизонта.

Встретив солнце, Иван Сохатый стал запускать двигатели и вскоре поднял свой огромный ракетоносец в воздух, рассчитывая только следующей ночью приземлить его на другом аэродроме.

Машина, до предела заправленная топливом, забиралась в небо осторожно. Генерал не подгонял ее: впереди у экипажа почти сутки, насыщенные работой, расписанные планом полета на минуты и секунды. Сутки работы, которые позже повторят подчиненные ему экипажи.

Такие продолжительные полеты особенно нравились Ивану Анисимовичу… Помимо отработки комплекса учебных задач они давали возможность в короткое время охватить взглядом большие пространства родной земли, полнее осмыслить происходящие на них изменения.

Летному составу, уходящему в особо дальние, а подчас и опасные полеты, он всегда говорил: "Окинуть взглядом треть планеты ― счастье, которое выпадает не каждому!…" Говорил и сам был в этом убежден.

* * *

Подключив к управлению машиной автопилот, он внимательно наблюдал за утренним небом. В воздушном просторе генерал всегда искал как новую красоту, так и скрытую в нем опасность. Небо было его дорогой, которая всегда требовала четких и незамедлительных действий. За более чем сорок лет летной службы Сохатому так и не довелось дважды увидеть одинаковое небо, и он не переставал удивляться безграничному разнообразию воздушного океана, омывающего голубую планету Земля.

Иногда небо воистину потрясало его своей необычностью, своей таинственной силой, и тогда ему думалось, что никакими красками невозможно передать его разноликость: великолепие раннего утра и глубоких задумчивых сумерек, знойного или морозного дня, нудность пасмурной мокроты и тревожность хмурой ночи… Если полету сопутствовала удача, Иван Анисимович наслаждался небесным гостеприимством, но и не обижался на его неожиданную ярость.

Кто-кто, а уж он лучше многих знал, как изменчиво небо. Оно могло не раз меняться в течение одного часа полета.

Даже безоблачное небо всегда и везде различно. Сухой воздух Средней Азии делает его горячим и бледным, выгоревшим от жары. Глубина небесной синевы растворяется в желтой пыли, которая закрывает даль дымчатой кисеей.

Воздух Ледовитого океана заполняет небо голубой хрустальной прозрачностью, до предела раздвигающей горизонт. Зимой оно искрится в звонкой тишине, а летом отгораживается от тепла фронтами облаков, в которых идет сражение между севером и югом.

Атлантика насыщает небо Европы белесой сыростью циклонов, которые создают много житейских и летных неудобств.

Сохатый, как и многие, сердился на службу погоды, когда не сбывались ее предсказания, когда небо оказывалось неприятным для жизни и опасным для полета. Он забывал иногда, что зародившийся циклон через сутки уже можно описать, но кто возьмет на себя смелость дать характеристику будущему ребенку?

Небо… Генерал часто сравнивал его с океаном, старался определить, что роднит воздух и воду, И главное видел в том, что они были сыновьями одной матери ― Планеты. Дети, оберегающие мать и дающие жизнь всему сущему на земле.

Сохатый выключил самолетные аэронавигационные огни и подсветку приборной доски летчика. Убедившись, что оцифровка всего оборудования читается свободно, скомандовал по самолетному переговорному устройству:

― Экипажу выключить ночное освещение и перейти на дневной режим работы.

Выслушав доклад об исполнении указаний, он посмотрел на часы и продолжил:

― Объявляется завтрак. Установить очередность: у штурманов навигатору, в задней кабине ― командиру огневых установок; остальным в такой последовательности: бортинженер, помощник командира, командир. Времени на всех ― двадцать пять минут…

Завтрак, обед, ужин, отдых ― строго по расписанию. Все это ― обычная в безграничном небе жизнь экипажа стратегического корабля.

Завтракает бортинженер ― его и свои обязанности выполняет командир, обедает второй пилот ― за двоих работает командир. С него, командира, никогда не снимается ответственность.

* * *

Самолет шел на восток, поэтому для Сохатого солнце поднималось над горизонтом с удвоенной скоростью. Его лучи уже упали на землю, и стали видны горы. Их медно-бронзовые гряды плыли в тумане. У самых вершин туманы превращались в розовую дымку, делавшую очертания гор мягкими и теплыми.

Прошло еще несколько минут полета, и ландшафт стал иным. Внизу уже можно было явственно различить тяжелый, поросший лесом камень, разрезанный глубокими каньонами ущелий и долин, по которым текли розовые от солнца реки.

Горы оборвались узкой равнинной полоской земли, примыкавшей к морю. Над ним предстояло сегодня выполнить учебную стрельбу ракетой. На желтоватой воде разбросились пятнами зеленоватые мелководья, а дальше море наливалось голубизной и с трудом уже отличалось от неба.

* * *

По командам навигатора Сохатый вывел корабль на боевой курс.

― Командир! Ракета, системы пуска, управления и контроля ― исправны. Цель видим. Штурманы и полигон к работе готовы!

― Хорошо! Запуск двигателя ракеты разрешаю.

Вскоре генерал различил в привычном гуле работы основных двигателей новый свистящий звук, который все больше набирал силу. И чем сильнее разгонялся маршевый двигатель ракеты, тем слышней становилась нетерпеливая дрожь ее носителя, ощутимее направленность предпусковых секунд…

― Командир, все приборы по нулям! ― Голос главного штурмана звучит торжественно. ― Ракета цель "видит". Прошу разрешения на стрельбу!

― Пуск разрешаю!

Генерал не первый раз произносил два этих слова, но никогда не мог сказать их спокойно. Вот и сейчас голос его дрогнул от волнения. Сохатый оторвал взгляд от приборов и через лобовое стекло фонаря стал смотреть вперед, надеясь увидеть уход ракеты с корабля. В это время машина чуть вздрогнула, будто кто-то легонько толкнул ее, и в кабине стало тише.

― Командир, отцеп в норме!

― Слышал.

А вот и она! Иван Анисимович все же успел заметить короткую сигару, которая, блеснув на солнце, исчезла в голубоватом мареве неба, оставив на несколько секунд, как память о себе, дымный след.

Скорость!… Корабль считанные минуты пробыл над морем, и вот уже перед глазами экипажа черные каменные осыпи противоположного берега, а за ними желто-зеленая равнина, прикрытая редкими облаками, над которыми .господствовало ослепительное, яркое солнце.

Летел Сохатый над морем не впервые, но почему-то всегда видел в нем три моря: бескрайнее, когда представлял себя на пляже, небольшое ― с борта пассажирского теплохода, маленькое ― из кабины ракетоносца. Тысячи часов, проведенные на скоростях, недоступных людям в обыденной жизни, породили в нем разновеликость восприятия одного и того же моря, уменьшили до сравнимых с дальностью полета размеров и сам земной шар.

Корабль, набирая высоту, все дальше уходил от моря, будто стремился догнать просветленную полоску неба у далекого горизонта.

Плывут внизу облака. Над ними стелется голубоватая дымка с примесью нежно-розового солнечного света, которая наполняет видимую даль жизненной теплотой, хотя за бортом кабины термометр показывает минус пятьдесят.

В кабине же ничто не напоминает о лютой стуже, ничто не нарушает привычную обстановку. Стекло и дюраль, светло-зеленая обивка салона, аптекарская чистота и множественность аппаратуры порождают иллюзию земной кабинетности, способствуют работе, деловым разговорам, и даже не думается, что все это покоится на крыльях, несущих экипаж к новым заботам.

В зените ― чистейшая лазурь неба, под самолетом ― бескрайнее поле слегка всхолмленных облаков. Порой они совсем прозрачны, словно летящие паутинки бабьего лета. Сохатому кажется, что если бы эти голубовато-белые прядки мазнули его по лицу, то он ощутил бы одновременно их влажную свежесть и обжигающий холод.

В разрыве облачности мелькнула на миг петля реки, и опять скрылась земля под бело-розовым покрывалом. Воздух пуст. Нет ни встречных, ни обгоняющих, ни пересекающих путь* самолетов. Однообразен гул четырех двигателей. Смолкли разговоры между членами экипажа. Каждый занят своим делом: все вместе, но и наедине с собой.

* * *

Положив на колено блокнот, генерал делает заметки о работе экипажа над полигоном. Он доволен, но вслух этого не говорит. По привычке анализирует, ищет хотя бы маленькие неточности, которые в какой-то мере снижали быстроту и слаженность выполнения учебно-боевой задачи. Поиск ошибок ― его любимое занятие. Он давно убедился: без этого нельзя учиться самому и тем более учить людей.

Полет не мешал делать записи, а запись ― контролировать полет, так как он научился выполнять в воздухе сразу два, а то и три разных дела ― в полете одна забота могла породить сразу несколько других и из третье-степенной по важности перерасти в самую главную.

― Штурман, как с разворотом на новый курс?

― Через две минуты, командир.

― Понятно. Бортинженер, расхождение с расчетами по расходу топлива есть?

― Докладываю, командир. Пока экономия около пяти тонн.

― Хорошо. Радисту подтвердить место и время заправки в воздухе.

― Вас понял. Установлю связь ― доложу.

Несколько вопросов и ответов как бы заново объединили людей, работающих в разных кабинах и приборных отсеках самолета.

* * *

После разворота, когда корабль лег на новый курс, облака кончились и внизу Сохатый увидел коричнево-розовую пустыню. Солнце высвечивало ее мертвые волны из песка и камня. Скорость же самолета создавала явственную видимость их движения, и они, обманывая взгляд, казались мягкими и живыми. Перегретый воздух, поднимаясь от мертвых волн вверх, все больше желтел, туманил скрытой в нем пылью горизонт и далекий хребет, пики которого лишь в самом верху, у белых снежных папах, становились четко видимыми и чистыми.

Через некоторое время под кораблем опять поплыл сплошной слой облаков. Он бело-сине-розовой зыбью своих неровностей скрыл от глаз экипажа пышущую жаром, суровую и враждебную человеку пустыню. Облачная спокойная волнистость, как и неспешная длинная песня двигателей, действовала усыпляюще.

Безостановочно уходило в прошлое время, и взгляду Сохатого снова открылась земля. Но теперь она была иной ― лесисто-зеленой, с множеством озерков и речушек. Тайга лежала бескрайним ярким мозаичным ковром ранней осени, над которым уже не дрожал, как над пустыней, тепловой мираж, мешающий видеть конкретность ландшафта и скрывающий в своем мареве даль.

На чистых красках сентябрьского леса глаза отдыхали. Хотелось смотреть на зелень еще и еще. Глубоко вздохнув, Сохатый с сожалением перевел взгляд на приборы: надо было готовиться к заправке в воздухе.

― Товарищ командир! Связь с самолетом-танкером на вашей радиостанции установлена. Расчетное время прибытия в точку встречи он подтверждает.

― Докладывает штурман: на приборах заправщик вижу. Сближение по левому борту.

― Помощнику и инженеру приготовить машину к контакту и приему топлива, ― приказывает генерал, а про себя думает: "Приборы приборами, но все же лучше самому увидеть идущий навстречу корабль. Без этого вся проделанная работа может оказаться пустой тратой времени и сил".

Слушая доклады штурмана о дальности и направлении на заправщик, он наконец нашел в голубом небе крохотную пташку, которая вскоре выросла до размеров орла. Пора было самому выходить на связь.

― "Аист", я ― "Альбатрос". Тебя вижу. Режим полета по заданию. Разворот на прямую заправки.

― "Аист" понял. Выполняю.

Траектории разворотов быстро сблизили оба корабля, прошедших до точки встречи огромные расстояния. И вот теперь они рядом. Заправщик шел чуть левее и выше. Сохатому хорошо было видно, как покачиваются консоли его скошенного назад огромного крыла.

― "Аист", "Альбатрос" к заправке готов.

― Доклад принял.

На переднем самолете снизу фюзеляжа открылся люк, из него показалась черная головастая змея шланга и наискось повисла над машиной, будто улеглась на невидимой глазу горке воздуха, решая, когда сползти вниз.

― "Аист" готов к передаче топлива.

― Я ― "Альбатрос", иду на сцепку.

Сохатый чуть добавил двигателям мощности и не торопясь стал заводить свой корабль точно в кильватер к впереди идущему, отчего заправщик стал наплывать на него. Через минуту танкер завис над его машиной. Двигатели заправщика выбрасывали из реактивных сопел горячий воздух, который, не успевая смешиваться с холодным, мутноватыми упругими жгутами несся поверху. Видимые горячие струи облегчали работу Сохатому, обозначая зону возмущенного потока, создаваемого передней машиной, ― туда ни в коем случае нельзя заводить свой корабль.

Шланг, как гигантский удав, спускался все ближе, слегка пошевеливая своим длинным телом. От напора воздуха раскрытая пасть заправочного конуса тоже двигалась, как бы выжидая, когда удобнее будет схватить жертву.

Целясь заправочной штангой в конус, Сохатый все ближе подводил к нему корабль. И когда в кабине стали слышны глухие удары воздуха, срывающиеся с конуса, начал выравнивать скорость своего самолета по скорости танкера.

Наконец штанга подошла совсем близко к конусу, и второй пилот нажал на кнопку сцепки. Щелчок клапана выстрела, и Сохатый увидел, как из штанги вылетел блестящий снаряд, увлекающий за собой шланг теперь уже его самолета. Выстрел получился без промаха, и головка снаряда исчезла в глубине пасти "удава".

Генерал быстро посмотрел на лампы сигнализации.

― "Аист", контакт состоялся. Контрольные лампы горят. Готов принять топливо.

― "Альбатрос", даю топливо.

От хлынувшего в баки топлива корабль начал тяжелеть, проваливаться. Удерживая его в строю заправки, Сохатый понемногу добавлял мощности двигателям и ювелирно-точными, почти незаметными движениями так управлял самолетом, что он продолжал идти за танкером как на привязи.

Две огромные машины в сотни тонн веса неслись в небе как одно целое. Они очень отдаленно напоминали сейчас донора и больного при прямом переливании крови.

Бешеная скорость и потрясающая близость двух громад в любую секунду могли осложнить полет. Но экипажи верили в свои силы. Да и работа эта была им привычна.

― Командир, докладывает помощник: осталось принять последние две тонны. К прекращению контакта готов.

― Хорошо! "Аист", конец заправки. Разрешаю расцеп!

― "Аист" принял. Увеличиваю скорость.

Заправщик начал плавно удаляться от корабля Сохатого. Шланги вытянулись во всю длину. Еще миг ― и они разъединились. Заправка кончилась.

― "Аист", расцеп нормальный. Спасибо за топливо.

― Счастливого полета, "Альбатрос"!

* * *

Проводив взглядом удаляющийся от него танкер, Сохатый развернул "гармошку" полетной карты. Устье реки на ней было перехвачено кружком контрольного ориентира, от которого линия пути уходила в Ледовитый океан: на голубом поле полетной карты лишь кое-где виднелись маленькие соринки острова. Иван Анисимович посмотрел на линию предстоящего пути, пересчитал расстояния: впереди у экипажа были еще тысячи километров покрытой льдами воды, ночь с новой заправкой в воздухе. И все это ― для накопления опыта, приобретения необходимой психической устойчивости, которые так необходимы не только в учебном полете.

Прозрачность слоя облачности позволяла Сохатому видеть и голубую, с мазками киновари крышу земной жизни ― само небо. И несмотря на то, что голубого было мало и присутствовало оно лишь как грунт на холсте художника, сейчас ему не хотелось другого неба, потому что это, согретое из-за облачных кулис солнцем, было красиво строгой определенностью.

С севера наплывали новые облака. И чем ближе подходил корабль к ним, тем выше поднимался их цветной козырек над машиной. И наконец за ними скрылось солнце. Вглядываясь в радужные оттенки облачности, Иван Анисимович пытался вначале определить оттенки цвета, но быстро убедился, что его познания и воображение слишком бедны, чтобы выдержать соревнование с природой.

Неожиданно над головой открывается чистое темно-голубое в зените небо. Облака опускаются далеко вниз.

Сохатый посмотрел вдаль: у горизонта небо обесцвечивалось облаками и теряло свою голубизну, отчего у Ивана Анисимовича создалось впечатление, что дальний обрез облаков загибается вверх подобно краям огромного блюда, над которым он представил маленькой трудолюбивой пчелкой свой самолет.

В теплой тишине рабочей кабины Сохатому кажется лишним надетый на него под парашютные лямки красный надувной жилет, лодка, притороченная к нему накрепко фалом, чтобы при прыжке не потерялась… Жилет и лодка необходимые атрибуты жизнеобеспечения, хотя никто из членов экипажа и не собирался купаться в воде, хранящей в себе не более четырех градусов тепла.

Вдали, оживив своим видом водную пустыню, показались суда. Сейнеры поднимали на борт тралы. Иван Анисимович рассматривал их молча и думал с горечью о том, что рыбаки из века в век стремятся как можно больше вычерпать рыбы, не давая морям ничего взамен.

За сейнерами ― новое судно ― лесовоз, потом ― сухогруз. Затем сразу несколько идущих в кильватере судов. Но оживленный корабельный "проспект" исчезает под крылом, и внизу остается монотонное однообразие ― тяжелая, зеленовато-серая вода.

Просторы Арктики пустынны. Даже из кабины Сохатый ощущает ее оглушающее безмолвие. Но чаще всего арктическая тишина представлялась Ивану Анисимовичу обманчивой, существующей только в понятии людей, знающих Арктику поверхностно, не умеющих или не желающих приблизиться к ней настолько, чтобы раствориться в ее просторах, превратиться из инородной в родную для нее частицу. Иногда он достигал такого единения с Севером, и тогда через штиль и дыхание ветра, через плеск воды и шелест снежинок, через запах и скрип снега для него все громче начинали звучать торжественно грозные, широко охватывающие мир басы хоралов Баха, очищающие душу от житейских мелочей, позволяющие подняться выше забот сегодняшнего дня.

Сохатый вспомнил, что тут недалеко пролегали маршруты Чкалова и Громова, которые впервые на самолете покорили Северный полюс и создали воздушный мост из Европы в Америку. Героический мост, по которому теперь преспокойно летают пассажиры, пьют чай и. читают, газеты.

Вспомнился ему и маршрут экипажа Леваневского, имевшего задание выполнить рекордный перелет через Северный полюс в США на новом самолете. Вначале все шло хорошо: полюс был взят ― а через четыре часа их не стало… Несчастье пришло совершенно неожиданно, при полной уверенности в успехе. Ведь только за месяц перед этим Валерий Чкалов и Михаил Громов прошли этой трассой на одномоторных самолетах, а Сигизмунд Александрович летел на машине с четырьмя двигателями.

Девять месяцев длились розыски, но надежды найти хоть что-нибудь не оправдались. Пространство между 89-й и 83-й параллелями до сих пор хранит свою тайну. "Неудача в поиске, может быть, явилась следствием того, подумал Иван Анисимович, ― что тогда не знали о существовании циркум-полярного вихря льдов в пространстве между Канадой, Аляской и географическим полюсом. Не знали, что панцирь Северного Ледовитого океана совершает свой бесконечный круговорот в направлении, обратном вращению Земли, и поэтому искали не так, как бы надо было, и не там, где могли оказаться люди".

Сохатый знал поговорку: "Семь раз отмерь, а один раз отрежь". Частенько ею пользовался, говоря с кем-нибудь о серьезных делах, когда вырабатывалось какое-либо важное решение. Но видимо, такого предостережения для Севера бывает мало, и ему захотелось вдруг известную всем поговорку сказать по-своему, не только сказать, но и взять ее за правило: "Семь раз отмерь, а потом подумай ― резать ли?"

* * *

День угасал.

Пурпурный шар солнца лег на горизонт. Лучи его ударились о край земли и, отразившись, разметались по небу изогнутыми крыльями. Крылья света, дрожа и переливаясь всеми цветами радуги, старались удержать над горизонтом породивший их огонь, но, не выдерживая напряжения, ломались.

Проваливаясь за край земли, солнце начало двоиться: из-за красного диска показался изумрудный, раззеленив все вокруг. Солнце скрылось, и в небе на несколько секунд остался лишь бирюзовый горбик, посылавший Сохатому зеленый прозрачный луч как сигнал о скорой встрече.

Пламя заката разлилось по небу. Бушующее над горизонтом малиновое зарево переходило постепенно в нежнейшую лимонно-желтую акварель.

Блекли краски. Подернулись вечерней дымкой просторы, жившие сейчас только отблеском ушедшего солнца. И по мере того как иссякали силы света, радость любования переливами его волн сменялась в Сохатом задумчивостью, переходящей в легкую грусть. "Что случилось, Иван? ― спросил он себя. Тебе жаль ушедшего солнца? Но ты же знаешь, что это временно. Не грусти. Придет новое утро и откроет новый день. Только молодость не возвращается".

Наступила ночь, взошла луна. От ее света небо вновь переменилось: обмелело, стало сине-холодным, в чем-то похожим на огромный спящий город: редкие звездочки живых окон, а на улицах ― шуршащие обрывки цивилизации одинокие газетные астероиды в пыльных сквозняках.

…Корабль снова летел над сушей. Сохатый пил чан. Давая отдых глазам, отвлекшись от приборов, он расслабленно поглядывал на холодное от лунного света небо. В его дымящейся дали, в серебристых волнах света, льющихся сверху, не было для него сейчас ничего интересного, но незаметно, исподволь, в мыслях появилось что-то тревожное, как будто где-то близко, может быть даже рядом с ракетоносцем, летел кто-то невидимый и поэтому опасный.

Напрягшись, Иван Анисимович стал разглядывать даль, пока не заметил в ней что-то еще более темное, чем небо. Эта плывущая, встревожившая его густота оказалась горами.

Ночью горы с высоты ― чернота на темноте. Только мерцает снег на вершинах. Да и то если луна. Вот и сейчас луна сделала, казалось бы, невозможное ― соединила черное и синее в единое, разделив их разные состояния и сделав родственными.

Иван закрыл глаза, пытаясь несколько минут отдохнуть, но тут же мысленным взором увидел другое небо: розовато-пепельное, как цветущая сирень.

В одном из полетов в начале ночи было темно, и тем неожиданней для Ивана засветились тогда в небе пряди полярного сияния. Казалось, цветные льняные нити колыхались в трепетном танце. Теплые сполохи лучей раскачивались в едином ритме во весь размах северного неба.

Фиолетово-зеленые ребристые столбы света, наискось перечеркнувшие небо, виделись Ивану ступеньками длинной зыбкой лестницы познания человеком воздушного океана, которые все дальше уводили его от земли. Огненный танец пробудил в его сердце желание по-новому прикоснуться к тревожной и неповторимой красоте мира, к его трудно постигаемому совершенству.

Иван Анисимович не считал свою судьбу исключительной. Но в этой разверзшейся перед ним необозримости ему страстно захотелось увидеть себя со стороны, взглянуть на свою жизнь, как на жизнь другого человека.

Перекрестки

Вспоминая детство, Иван Сохатый не переставал удивляться той неистребимой любознательности, которая подчас приводила его и приятелей, с точки зрения взрослого человека, на грань безрассудных поступков.

Иван вновь видел себя босоногим сорванцом, взбирающимся по веревке на колокольню, обследующим в кромешной тьме церковные подвалы. Это в любой момент могло привести к трагической развязке, и просто удивительно, что церковные похождения окончились благополучно.

Память воскрешала великое множество таких проделок. И перебирая события тех лет, вновь вглядываясь в них уже из сегодня, разбирая ватажные и одиночные походы, он неоднократно убеждался, что все они предпринимались не ради проказ и не от нечего делать. Просто очень хотелось как можно скорее узнать и понять, как устроен окружающий мир.

Беда пришла неожиданно и встретила их там, где ее никто не ждал, ― у новой мельницы на маленькой речушке Талице, каких тысячи на Руси.

Не первое лето мужики и мальчишки, купаясь, прыгали с новой плотины в воду, и никого, в том числе и мельника, это не беспокоило. Остатки старой запруды были известны всем. Но однажды все же нашлась среди видневшихся под водой свай одна неизвестная. Колька Рыжов нырнул и напоролся.

Иван видел это как будто сейчас.

Вначале они считали, сколько пробудет Колька под водой, и смотрели, где он вынырнет. Парень не показывался, а вода чуть пониже того места, куда приятель прыгнул, вскоре стала красной. Ребята не сразу поняли, что красное ― это кровь. А догадавшись, испугались. Многие кинулись с воплями к деревне.

Оставшиеся на плотине мальчишки ревели, не зная, что делать. А Ивана бил озноб. Превозмогая жуть, размазывая слезы по лицу, он все же полез в кровавую воду. Подплыл к красному разводью и, зажмурившись, нырнул, но руками ничего не нашел. Ему было страшно от ожидания, что Колька вот-вот схватит его за ногу и потащит за собой на дно. Вынырнув, отдышался и все же заставил себя нырнуть еще раз, но уже с открытыми глазами. И сразу увидел в красной мути Кольку, висевшего животом на остром сколе сваи.

Как он вытащил тело друга на берег, Иван не помнил. А потом его в кустах рвало, трясло от страха и пронизывающего холода, хотя день был теплый, летний.

* * *

…Деревня двадцатых годов с малолетства приучала к труду до седьмого пота. Стар и млад знали тяжесть добытой копейки, разницу во вкусе хлеба из муки и из лебеды. Редкие праздники, еще реже ― обновка. Летние дни, наполненные чаще всего недетскими заботами, и главное в них ― работа, работа от зари до зари, работа вровень со взрослыми, без скидки на возраст.

Как ни трудно жила деревня, но она уже не была изолирована от большого мира. Мужики, вернувшиеся с империалистической и гражданской, рассказывали про танки и автомобили, про воздушные шары и дирижабли, но особенно много про аэропланы, с которых летчики всех и все видят, стреляют и бомбят, наводя страх на врага. Эти немудрящие рассказы очевидцев о крылатых машинах на войне переплетались в мыслях Ивана со сказками, в которых злые колдуны, ведьмы и черти завсегда летали на метле или в кадке, а чародеи, добрые царевны, царевичи и хорошие люди ― на ковре-самолете. Иван силился понять, как же теперь люди будут отличать в небе добро от зла, но так ничего и не придумал. Однако стал догадываться, что сказки становятся явью…

С каждым годом человек поднимался в небо все выше, летал все дальше и все стремительнее. И один из них "долетел" до Ивана Сохатого: летним днем на деревенском выпасе приземлился аэроплан.

Иван был в набежавшей отовсюду толпе и впервые увидел летчика человека, одетого в черную кожаную куртку, такие же брюки и шлем.

Самолет с широкими двухъярусными крыльями и автомобиль около него источали необыкновенно острый, непривычный запах и казались настолько нереальными, что он пробрался к ним вплотную и потрогал, чтобы убедиться в их настоящности. Вскоре один из прилетевших мужчин уехал на автомобиле. Минут через двадцать, обдав Ивана шумом, ветряной пылью пропеллера и запахами гари, аэроплан улетел.

Толпа на лугу долго не расходилась. Каждому хотелось поделиться особо запомнившимся, будто только он и мог это углядеть.

Свершившееся и впрямь походило на чудесную сказку. Но все это было настолько далеким от деревенской жизни и повседневных забот, что ни у Ивана и ни у кого из мальчишек это событие не вызвало желания стать летчиками. Слишком призрачным был для них мир авиации, и они не могли представить себя в нем…

Во все времена были и есть люди, которые смотрят на жизнь только с точки зрения интересов собственного "я", смотрят себе под ноги и не видят небосвода. К голубому простору взгляд обывателей равнодушен и нелюбопытен. Сознание таких людей воспринимает лишь потребительские категории неба: "Слишком яркое и жаркое солнце; сегодня холодно и пасмурно; надо взять зонтик: возможно, будет дождь".

Вероятно, до какого-то времени на этих людей был похож и Сохатый. Он видел, как летают птицы и охотится кобчик. Увидел, как летает человек, но не захотел сам подняться в воздух… Красота земли ему впервые открылась во всю свою ширь с церковной колокольни, откуда он в солнечные дни рассматривал и ближайший лес, и реку, и знакомые поля, где зеленели молодые хлеба. Эта красота захватила его.

* * *

По воскресеньям мальчишки запускали змея. Сам не летаешь, так пусть летит сделанное тобой, твоими руками! Каждый хотел быть ловчее других, старался сделать самого большого змея, разрисовать его пострашней и поднять в небо повыше.

Однажды в свежий ветер Иван запустил с колокольни большого змея. Наверное, под влиянием прабабушкиных сказок о ковре-самолете, о Ноевом ковчеге он на хвосте змея поднял в воздух вылепленные из глины фигурки людей и животных. Но старый пономарь гонял мальчишек с колокольни, подкараулил и Ивана, порвал суровую нитку, удерживающую змея. Потеряв несущую способность, змей упал на деревья кладбища, порвался. И только через много лет, когда жизнь Ивана Сохатого оказалась накрепко связанной с небом, он понял, что ему тогда довелось увидеть первую "авиационную катастрофу".

* * *

Авиация для Ивана Сохатого началась точно так же, как начинались для многих сотен тысяч юношей и девушек целина, КамАЗ, БАМ и другие великие стройки. Только эти жизненные события разделены десятками лет.

Всюду пламенели лозунги: "Дадим стране сто тысяч летчиков!", "Комсомолец, на самолет!" По путевке комитета комсомола строительного техникума осенним погожим днем группа энтузиастов, пройдя через все "сита" различных медицинских и приемных комиссий, поехала в аэроклуб.

Иван ехал в новый мир привычным трамвайным маршрутом, так как аэроклуб находился от техникума всего в нескольких остановках, по той же улице.

Он смотрел из окна вагона на улицу и с удивлением говорил себе: "Сколько же раз ты слышал голос кондуктора, когда тот объявлял: "Остановка "Аэроклуб"? И при этом с тобой ничего не происходило, не возникало никаких желаний. Здесь тебе не нужно было выходить".

…И началось: утром техникум, вечером аэроклуб, ночью самоподготовка, сон ― в трамвае и где придется. В голове все перепуталось: в аэроклубе аэродинамика, навигация, военное дело, самолет, мотор; в техникуме математика, химия и азы строительного дела. Тысячи новых названий и понятий, не желающих укладываться на полки памяти.

После занятий ― бесконечные рассуждения с самим собой: "Как же быть? Что выбрать? Что лучше? В аэроклубе учиться год или два, а в техникуме три. Значит, ты никак не можешь закончить аэроклуб одновременно с техникумом. От чего-то надо отказаться, ведь нельзя объять необъятное… Решай, что для тебя главное. Решай, Иван, где твоя дорога, решай смелей".

В конце концов решение было принято. И от появившейся определенности жить и дышать стало легче. Остались фабрика и аэроклуб, аэроклуб и фабрика…

Удивительна молодость! Не попробовав еще себя в полетах, Иван в мыслях уже закончил аэроклуб и уходил в летную школу. Он не допускал, что это может не получиться.

Сохатый мечтал! Он видел себя уже летчиком, и эта дерзновенная уверенность уводила за горизонт сегодняшних возможностей, позволяла приблизить будущее.

Способность мечтать ― великое свойство человеческой души, и тот, кто им наделен, на всю жизнь ― счастливец, так как перед ним простирается бесконечная дорога познания, на которой ждут многие радости.

Уже став летчиком, Сохатый не раз спрашивал себя: "Кто научил не предаваться злобе, умению прощать обиды и ошибки, терпению в работе и, главное, мечтать?"

В поисках ответа он всегда мысленно возвращался в свое раннее детство, к прадеду и прабабушке, к бабушке Ксении, к теткам и дядькам, которые заменили ему мать и отца.

Но как бы ни было хорошо в многолюдном и теплом доме, все же изредка на Ивана накатывалась тоска по матери. Тогда он прятался в заросли малинника или забирался на сеновал и там старался увидеть себя вместе с мамой, самым маленьким.

В памяти у него хранился солнечный, летний день. Под огромным небом, на широком поле, перехваченном, как поясом, лесистым овражком, он видел белобрысого мальчонка лет трех-четырех и женщину, идущих рядом по насыпи железной дороги. Их разделяет рельс. По щебенке идти неудобно и тяжело, ноги вихляются, поэтому Иван шагает широко. Старается ступать так, чтобы нога попадала на шпалу, но от этих не по росту длинных шагов скоро устает. Тогда он становится на блестящий от колесного наката рельс, а мать подает ему руку, помогая сохранять равновесие. Иван увлеченно, забывая про усталость, долго идет по наезженной железной полосе. Идет, пока не сорвется. А потом все начинается сначала.

Но как ни силился, как ни напрягал Иван память, он не мог представить себе лица матери и ее одежды. Помнил только поддерживающую его руку, она была надежная и терпеливая, теплая и жесткая от крестьянской работы. Помнил и котомку за материнской спиной, где лежали еда, бутылка с водой и его одежонка.

Почему они оказались пешими на железной дороге и сколько прошли ― ему не запомнилось. Но вероятно, двигались издалека, так как не раз садились отдыхать, полдничали, а потом вновь считали телеграфные и километровые столбы.

Мама говорила ему, что они идут на свидание с отцом, но сама почему-то не радовалась этому. Иван видел, как она, отвернувшись от него, вытирает навертывающиеся на глаза слезы.

― Почему вы плачете, мама?

А она отвечала одной и той же фразой:

― Я не плачу, сынок. Мошка залетела. Вот глаз слезой и моется.

Наконец они пришли в город. К этому времени Иван смертельно устал ― не шел, а висел на материнской руке. Поэтому, наверное, и не запомнилась ему встреча с отцом, не сохранил он в своей памяти его тогдашний облик. Утром мамы уже не было.

Шли дни, и Иван вскоре понял, что матери больше и вовсе не будет: в избе отца ее место заняла другая женщина.

Иван не был открыто обижен в новом доме, но так и не прирос к нему. Чувствуя обостренным детским восприятием фальшь холодной вежливости и формальной заботы, он жил особняком. И чем больше подрастал, тем заметнее виделась граница, отделяющая его от мачехи, от отца и других детей. Иногда отец, ощущая обиженно-ревнивые взгляды Ивана, делал робкие попытки перешагнуть через водораздел, но наталкивался на отчужденность сына. Наконец, увидев однажды как-то по-особенному сутулую отцовскую спину, Иван окончательно понял, что он здесь лишний. И убежал, чтобы уже никогда не возвращаться. Он надеялся, что прадед Степан его примет. И не ошибся. Оттаял.

…Теперь, много лет спустя, зрелым умом Сохатый понимал, что со второго начала своей дороги ему довелось наблюдать неиссякаемое терпение и стойкость русского крестьянина в житейских невзгодах. Он не помнил в доме прадеда Степана пьяного крика и громкого злого голоса, упреков или жалоб кому-либо, сетования на недород или ранний снег.

Сердце Ивана Анисимовича наполнялось благодарностью, когда в его ушах вновь воскресали голоса: "Ваня, Ванюша, Ванечка, Иванушка, племянничек, племяш, внучек, правнучек…" И только один раз, нечаянно, он услышал, как прабабушка Марфа, лежа на печи и не видя его, говорила:

― Ксюш, поди-ка, милая, Иванушке-сиротинушке медку принеси, пусть он со мной мятного чайку попьет. Мужики-то с бабами не скоро с поля возвернутся, а ему науку надо постигать.

А сколько он услышал и узнал от старших сказов и поверий про войну и богатырей, про зверей и Иванов, про царевен, царевичей, злых духов и Иванушек. И везде Иван был добрым и смелым, сильным и справедливым, делающим добро и в конце концов добивающимся торжества справедливости. Если же ему делалась приставка "балда", то и в этом случае Иван был "себе на уме", хитрющий да знающий и только с виду дурачок.

Вот так и деревенский мужик свой житейский опыт и сметку часто прятал за наигранной, показной непонятливостью, подчас глуловатостью, чтобы выговорить какое-то облегчение в подати или налоге, выторговать лишнюю копейку на базаре.

В долгие зимние вечера с печи, бывало, добрый голос звал его:

― Ваняшка, иди-кось сюда! Сказать тебе хочу про Ивана-копейщика да волчью стаю оборотней. Мне раз-думка, а доброму молодцу в урок…

Сказ ― не поучение, не совет, а думы вслух. Сказка вовлекала Ивана в мир невероятных событий, заставляла сопереживать успехам и неудачам героев, проходить вместе с ними через зло и ложь, принимать чью-то сторону, совершать ошибки, может быть, из-за скрытой в глубине души жадности, а потом глубоко сожалеть об этом…

Детский ум его не всегда мог сразу разобраться в хитросплетениях поступков людей и зверей, чтобы определить ― с кем быть, ведь непременно хотелось оказаться в лагере справедливых.

И сейчас, по прошествии многих-многих лет, справедливость всего дороже генералу, и сейчас тянется он к людям с открытой душой, доверчивым и незлобивым. А ведь случалось в жизни всякое, судьба ему досталась не из легких.

* * *

Первый летный день.

Сохатый-учлет в праздничном настроении, Он ощущает в себе необыкновенную легкость движений и волнующее нетерпение. Каждый новый взлет самолета с очередным курсантом приближает для него заветный момент: он впервые поднимется в небо не во сне, не в сказке на ковре-самолете, а на реальной крылатой машине.

Наконец он сел в кабину, пристегнулся привязными ремнями, присоединил шланг переговорного устройства к шлему и доложил:

― Товарищ инструктор, курсант Сохатый к ознакомительному полету готов!

Инструктор Никита Бодров запускал мотор, а в голове Сохатого метались тревожной воробьиной стаей мысли: "Только бы не испугаться. Ведь раньше вроде бы не боялся высоты. На деревья, на колокольню лазил. Был на "Семи Братьях" под Нижним Тагилом. Прыгал с парашютной вышки…"

Вырулили. Стартер взмахнул белым флажком, и У-2 побежал вперед. После небольшого разбега самолет неожиданно повис в воздухе, и земля стала быстро проваливаться вниз. Иван почувствовал себя на качелях, подбрасывающих его вверх, в новый для него мир. С волнением ему удалось кое-как справиться, и только после этого он уже осознанно посмотрел на небо и на землю. Небольшая солнечная дымка создавала физически ощутимую толщу голубоватого слоя воздуха под крылом, отчего казалось, что он смотрит на землю через огромное прозрачное цветовое стекло. Поля и леса, дороги, игрушечные поселки, мозаика светотеней внизу по бескрайней, всхолмленной невысокими горушками земле породили в нем сохраненные на всю жизнь удивление и восхищение.

Послушная воле инструктора зеленокрылая птица продолжала набирать высоту. Парение самолета над огромной землей казалось Сохатому столь поражающе невероятным, что он усомнился в изученных им законах аэродинамики и решил убедиться, действительно ли способен воздух держать на себе огромную тяжесть.

Чтобы испытать плотность воздушного потока, Иван осторожно высунул из-за козырька кабины руку, и его враз ударило по ладони, больно, закинув кисть руки назад. Ойкнув от неожиданности, он спрятал руку в кабину и начал рассматривать крылья, которые несли его над землей.

Иван увидел, что обтягивающая верхнее крыло перкаль от напора воздуха так сильно вдавливается внутрь, что через материю просматривается весь силовой набор крыла, все составляющие его стригнеры, нервюры и лонжероны, которые можно было спокойно посчитать. Верх же нижнего крыла, обращенный к нему зеленой стороной, был спокойно-гладким и не создавал впечатления производимой им работы. "Да, крыло, видимо, действительно больше опирается на воздух своей нижней поверхностью, нежели подсасывается вверх", ― подумал он, хотя теория говорила наоборот.

Но на этом его "исследовательские" размышления закончились. Их сменили совершенно неожиданные, волнующе-тревожные ощущения ― учитель привел самолет в зону и начал пилотаж.

* * *

Все, о чем говорил Сохатому инструктор на земле, чему учили его преподаватели, что зубрил и запоминал он сам, мгновенно вылетело из головы. Бодров что-то громко говорил в переговорную трубку, но смысл слов не воспринимался. Руки Ивана намертво вцепились в борта кабины, а широко открытые глаза не узнавали мир. Голова отказывалась понимать, когда У-2 делал вираж, а когда ― боевой разворот, какой из маневров называется петлей, а какой ― штопором.

Сначала земля показывалась ему то с одного, то с другого борта кабины, а тело прижимало к сидению. Затем, как в дикой пляске шамана, все завертелось перед глазами. Меняясь местами, проносились по очереди земля небо, небо ― земля, и он потерял представление, что из них он видит вначале… То дух захватывало от крутого спуска, то натужно гнулась спина от наваливающейся на плечи тяжести…

Наконец пилотаж кончился. Земля вернулась на свое обычное место и оказалась, как и прежде, ниже самолета.

Успокоившись, отдышавшись и придя в себя, став способным вновь видеть и понимать окружающее, Иван вдруг увидел в смотровом зеркальце смеющееся лицо инструктора.

"Наверное, такого раззяву, как я, он еще не встречал", ― подумал Иван. А пока разбирался в своих ощущениях, У-2 оказался на аэродроме.

Выключен мотор. Сохатый расслабленными, неувереннми движениями выбрался из самолета и остановился на крыле. Держась за борт кабины, приложил старательно руку к летному шлему.

― Товарищ инструктор, разрешите получить замечания.

Ритуальный доклад выполнил. Сил все же хватило. И настороженно замолчал, с тревогой ожидая, что же скажет ему учитель.

― Хорошо, Сохатый! Сегодня замечаний нет. Держался ты хорошо. Поздравляю с первым полетом. ― Инструктор крепко пожал Ивану руку, тряхнул ее, пристукнув о борт. ― Лиха беда начало: дальше пойдет легче. Будь здоров. Зови следующего.

― Есть, товарищ инструктор!

Душа Сохатого ликовала: "Экзамен выдержал!"

Если говорят, что танцевать надо от печки, то биография Сохатого-летчика началась вот с этого первого, памятного ему на всю жизнь ознакомительного полета, который подобен первому шагу ребенка. Только малыши не сохраняют в памяти родительскую радость, свой страх и свою гордость за этот первый шаг, а летчики запоминают его навсегда.

Ивану повезло. Его первый полет совпал с чудесным весенним днем. Он увидел ясное небо, яркое солнце, расцветающую в преддверии лета землю. В этот день он приобщился к миру крылатых. Пусть несамостоятельно, но летал. Время начало отсчитывать его летные часы…

Самостоятельный вылет Сохатого пришелся на середину лета и по времени совпал с провокацией японских войск на нашей дальневосточной границе у озера Хасан. "Зачем и для чего я летаю? ― снова и снова спрашивал себя Иван. ― Ради спортивного увлечения или это будет моя профессия на всю жизнь?"

Думая о будущем, он часто возвращался к IX съезду ВЛКСМ, на котором по поручению ЦК ВКП (б) выступил нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов. Его слова: "Кто будет обслуживать наши Воздушные Силы в качестве летчиков, бортмехаников, в качестве инженеров, работников аэродрома, ― от этого в значительной мере будет зависеть и рост, и успехи нашего Красного Воздушного Флота…" ― во многом определили место Сохатого в жизни.

Шло время…

Теперь он уже сам делал то, что показывал ему инструктор в первом полете. Выполняя задание, Иван чувствовал, что У-2 становится все более послушным его рукам и мыслям. От полета к полету росло умение, но что бы он ни делал на самолете, на земле или в воздухе, всегда помнил слова инструктора: "С самолетом всегда обращайся на "вы", и он тебя не подведет". Ох, сколько соблазнов было в воздухе, первые успехи кружили голову, казалось, что все уже по силам. Но инструктор знал за молодыми это свойство и терпеливо приучал к дисциплине.

Наконец Иван получил пилотское свидетельство Осоавиахима и подал рапорт с просьбой направить его в школу военных летчиков. Но прежде чем решиться на такой шаг, ему пришлось заново мысленно прожить учлетское лето, перепроверить себя.

Вспомнил парашютные прыжки в начале полетов и гибель Кравцовой, не сумевшей раскрыть купол. Он видел, как Лариса вышла на крыло У-2 и шагнула с него в пропасть. Через три-четыре секунды курсанты заволновались: парашют Кравцова не раскрывала, а к ним сверху дошел голос девушки ― она обругала вытяжное кольцо, не вытаскивающееся из кармашка, а потом, осознав надвигающуюся беду, потеряла над собой контроль…

Руководитель прыжков кричал в мегафон:

― Кравцова, открывай запасной парашют! Запасный!!

Но в ответ из-под солнца все громче неслось страшно вращающееся в штопоре:

― А-и-а-и!!!

Этот вопль уже невозможно было перекричать.

Их, курсантов, не успели перехватить, и они умудрились раньше санитарной машины прибежать к месту падения. Лариса лежала на боку в объятии двух парашютов, шлем соскочил с головы, темные волосы рассыпались по зеленой, еще влажной от росы траве…

Подъехал командир отряда и крикнул на них:

― Кто вас сюда просил?! ― а потом, подумав немного, уже тише сказал: Раз уж здесь, то смотрите… Видите? Рука вместе с кольцом держит и лямку подвесной системы. Конечно, так парашют в действие привести нельзя. А воли у Кравцовой не хватило, чтобы разжать руку и перенести ее на запасный. Беда, так уж беда… Прыжки на сегодня вам отменяются. Идите на свое место.

Они не успели опомниться и отойти от санитарной машины, в которую укладывали тело Ларисы, как командир, надев на себя парашюты Кравцовой, встал на подножку полуторки:

― Давай к самолету, ― скомандовал шоферу, ― сейчас я вам покажу, что в парашютах все исправно и они безотказны.

И прыгнул, открыв сначала основной парашют, а потом и другой.

* * *

Прошли десятки лет, но Сохатый не может до сих пор избавиться от чувства тревоги за то свое далекое прошлое, когда решалась его судьба. Ведь мог он ошибиться? И неизвестно, как бы сложилась его жизнь, выбери тогда Иван другую профессию.

Той осенью начальник цеха от имени дирекции фабрики предложил ему поехать на курсы мастеров в Ленинград: пилотское удостоверение, выданное аэроклубом, всерьез на фабрике не принималось.

Бодров же, наоборот, настойчиво убеждал: такие, как Сохатый, нужны военной авиации.

Победило небо!

…Сохатый вспомнил себя на мандатной комиссии в военной школе пилотов и вновь услышал вопрос председателя:

― Так что же ты хочешь, Иван Сохатый?

― Хочу быть летчиком-истребителем.

― Все хотят быть истребителями. А кто бомбы на врага бросать будет? Кто на самолетах-разведчиках летать?

― У меня же рекомендация в истребительную авиацию.

― Аттестован ты действительно в истребительную, но истребительный отряд уже укомплектован. Посмотри в окно! Видишь, стоят Р-5 самолеты-разведчики. Вот тебе и конь, и меч, и огонь. Только справишься ли? Уж больно ты щуплый да худой… Согласен или нет?

Снова надо было решать. Решать быстро и самому. Представлялась возможность летать, а это для него было самым главным.

И выбор был сделан!

Сев за штурвал самолета, преодолев в себе заложенную извечно в человеке боязнь неизвестного, Иван постепенно пришел к убеждению, что нет ничего прекраснее полета, хотя никогда полет вчерашний не бывает похож на полет сегодняшний. В постоянной новизне летного дела, в непрерывном противоборстве с небом и скоростью он всякий раз испытывал новую радость уменья, в котором знания и навыки, слившись воедино, давали ему жизненную силу и смелость.

Птица летает от природы ― это ее естественное состояние, такое же, как для человека ходьба. Воздух ― ее стихия. Но у Сохатого никто не отбирал землю, а жить без полетов он уже не мог.

Летая многие годы, Сохатый бесконечное число раз убеждался, что каждый полет ― это творчество, где слиты воедино желание и долг, эмоции и мысль, расчет и риск, дерзость и уверенность, скорость и спокойствие. Это ощущение полной слитности с машиной, послушной каждому его жесту, всегда вызывает у Ивана непередаваемое чувство радостной уверенности, создает атмосферу праздника.

Человек, не побывавший в полете, не сможет ощутить в полной мере богатство жизни, не сможет даже представить себе, сколько оттенков имеют цвета воды и неба, зелень лесов и полей, белизна снега и облаков, густые багрово-оранжевые краски утренних и вечерних зорь, осязаемая материальность сумерек и хрупкая прозрачность рассветов.

Но всякий полет, даже самый простой, не прогулка, а сражение с природой и с самим собой. Полет всегда несет в себе скрытый постоянный риск первооткрывания, потому что он поднимает человека в чуждую ему стихию небо. В наслаждении небом, в борьбе с небом, в стремлении понять его летчики быстро становятся мудрыми.

Говорят, что люди всегда умнее задним числом, И Сохатый был с этим согласен, пока не начал летать. Но этот афоризм оказался непригодным для летной профессии. Пилотам нельзя умнеть потом: небо не умеет прощать ошибок и легкомыслия.

* * *

В огне войны, когда Ивану почти каждый день приходилось видеть смерть, он рано повзрослел. Его сверстники седели юными, но страстно любили жизнь и мечтали о ней. Мечтали о будущем, о семьях и детях. Ведь многие пришли на фронт, ни разу не поцеловав любимую девушку.

Как они радовались победе! Но в этой радости была и печаль о потерянных друзьях, о разрушенных мечтах и оборвавшихся жизнях, о неродившихся детях…

В войну Иван не раз говорил: "Если выживу ― пойду учиться". Пошел! Хотя знал, что учиться нелегко. Приходилось снова и снова заставлять себя, чтобы вернуть памяти былую гибкость.

А по ночам опять оглушал вой идущего в пике бомбардировщика, грохот пушек самолета. Иногда неотвратно летела навстречу земля, и вновь в.страшном напряжении билась мысль, пытаясь выровнять иссеченную снарядами и плохо слушающуюся управления машину. Он выводил ее из падения, чтобы потом снова лететь к земле, удерживая в прицеле ненавистных, смертельных врагов.

Ушла юность, но Сохатый не расстался с мечтой. Для него по-прежнему, несмотря на все превратности службы, каждый полет ― праздник.

Романтика, как и прежде, живет в его сердце.

Готов ли?

Разбег самолета ― начало полета.

И как бы серьезно ни готовился пилот к полету, сколько бы раз ни поднимался ввысь, каждый раз, едва машина тронется с места, чтобы, разбегаясь, опереться на воздух и обрести крыло, могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. Если говорят, что улицы полны неожиданностей, то взлет ― тем более.

Перед первым своим полетом Сохатый уже знал, что при разбеге может лопнуть правое, но с такой же вероятностью и левое колесо. Это может случиться и в самом начале взлета, когда скорость еще мала, и перед самым отрывом самолета от земли.

Если лопнет правое колесо, а ветер дует в левое крыло ― поведение самолета будет одно. Если же лопнувшее колесо и ветер будут с одной стороны ― как тогда?

Случатся неприятности на маленькой скорости ― в соответствии с рекомендациями надо прекратить взлет и постараться удержать машину от разворота, иначе ее начнет опрокидывать на бок сила инерции прямолинейного движения, и тогда поломаешь крыло или, еще хуже, снесешь шасси ― оно не рассчитано на большие боковые нагрузки.

Однако колесо может заставить пилота решать задачку и на большой скорости, когда самолет уже почти готов уйти в небо. И тогда самое правильное ― продолжать взлет.

Конечно, летчик, выруливающий самолет для взлета, всегда уверен в исправности колес, надежности мотора и оборудования. Но разве может кто-нибудь утверждать, что на разбеге или после отрыва самолета от земли не откажет, не остановится мотор?

Всем этим возможным отказам и неожиданностям необходимо противопоставить ум, знания, опыт и волю, умение почти мгновенно из тысяч возможных действий выбрать единственно верное.

Взлет…

Бешено вращающийся пропеллер, не считаясь с неровностями травяного аэродрома, все быстрее тащит самолет вперед, и нужно предупредить попытки машины развернуться, накрениться. Отдавая ручку управления вперед, летчик должен придать самолету необходимое взлетное положение.

Подсказывая себе, что надо сделать, проверяя, как сделал, летчику надо еще успевать думать: "А если… то как?"

На первых взлетах, начиная разбег, Иван переставал на какое-то время видеть неисчислимые оттенки утреннего, дневного и вечернего неба, затушеванный голубоватой дымкой или чистый горизонт, весеннюю яркость зелени и осеннюю желтизну травы. Все это милое сердцу разнообразие природных красок растворялось в его и самолета напряжении: они оба работали на полную мощность.

Разбегаясь, самолет набирал скорость, а Иван, работая ногами, сдерживал рулем поворота всякие его попытки рыскнуть вправо или влево, оставляя машине одну возможность движения ― только прямо вперед. Если фюзеляж этого норовистого "скакуна" не поднять над землей до горизонтального положения, машина начнет по-вороньи отскакивать от любых земных бугорков, грозя уйти в воздух на малой скорости и там, потеряв земную опору, выйти из подчинения. Не по нраву машине и "передранный" хвост. Разогнавшись, самолет со злостью начинал биться колесами, словно нетерпеливый копь копытами, о землю, как бы говоря: "Да отпусти ты меня в небо. Неужели не слышишь, что мне уже давно пора отрываться от земли? Посмотри скорость, наездник!" Иван знал: если не воспринять этого важного сигнала, то хвост "коня" мог все больше подниматься до тех пор, пока винт не зацепится за аэродромное поле. Тут уж беды не миновать.

Секунды разбега ― и самолет в воздухе!

Вероятно, это напряжение чем-то сродни чувствам летающих лыжников: разгоняясь с трамплина, они тоже борются с собой, лыжами, ветром и напряженно думают о предстоящем прыжке-полете, который уже невозможно отменить со всеми его неожиданностями.

Сравнивая свои первые самолеты с современными реактивными машинами, имеющими тормоза и третью точку опоры впереди центра тяжести, что позволило еще до начала полета расположить фюзеляж горизонтально, Сохатый радовался за теперешних летчиков: происшедшие изменения значительно упростили выдерживание направления на взлете.

В его летной юности нередко можно было услышать на старте такие слова, сказанные в мегафон: "Внимание на старте! Товарищи курсанты и командиры, взять в руки табуреты и скамейки. Сейчас курсант Сохатый будет вылетать самостоятельно!" И никто не смеялся. Все понимали, что говоривший не шутит. Сохатый или Петров должны, обязаны были взлетать прямо, но и не исключен был разворот даже на сто восемьдесят градусов. И тогда могла пригодиться команда: "Взять скамейки!" Все разбегались в разные стороны, а курсант, продолжая старательно выдерживать направление, взлетал. Помочь такому летчику советом никто не мог ― радио в те годы еще не вошло в авиационный быт.

* * *

Прошло два года. За это время Сохатый почти триста раз поднимался в небо. Колеса и мотор работали безотказно, самолет повиновался. Не было особых неприятностей и у товарищей по учебе. Иван уверовал в надежность машины, в свой летный опыт.

Каждодневные однообразные вопросы инструктора по различным отказам техники на предполетной подготовке набили Ивану оскомину. И все же летчики-инструкторы по-прежнему были неумолимы.

― Лопнуло левое колесо, твои действия?

― Прекратил взлет, а впереди дом, что предпримешь?

― Оторвался от земли, высота двадцать метров, "сдох" мотор?…

Отвечать надо было быстро, потому что на рассусоливание времени в аварийной ситуации нет.

Чем дальше, тем заковыристей становились вопросы: из Сохатого и его друзей делали летчиков.

…Заволжская степь, расставшись со снегом, зазеленела, а потом враз вспыхнула красным пламенем цветущих тюльпанов, радуя красотой вечно обновляющейся жизни.

Уже третью курсантскую весну встречал Сохатый. Он становился взрослее и опытнее, хотя рядом с серьезностью бродил в сердце хмель юности, а деловитость уживалась с бездумной детской радостью. Разглядывая иногда однокашников и себя из теперешнего далека, генерал всегда ощущает наплыв теплых чувств. С улыбкой вспоминаются трудные марш-броски на десять и пятьдесят километров с полной солдатской выкладкой в два пуда. В короткие часы отдыха ― игры в босоногий футбол "сто на сто", когда в суматохе бывала и куча мала из десятков молодых разгоряченных тел, в то время когда мяч уже давно находился у других ворот.

Небо, собрав в казарму родственные души, наложило на всех свою печать, сделало их даже внешне похожими друг на друга, далекими от мирской суеты…

Предстоял последний экзамен ― полеты на скоростном бомбардировщике. Но прежде нужно было перешагнуть промежуточную авиационную ступеньку ― освоить самолет Р-6…

Большой, двухмоторный металлический моноплан с кабиной пилота на уровне второго этажа вызывал у Сохатого некоторую робость. Честно говоря, ему жаль было расставаться с маленьким самолетиком-разведчиком Р-5 ― он привык к нему. Вымытый и насухо вытертый, Р-5 светился живым блеском, источая олифо-ацетоно-лаковый аромат. Если же обшивка оказывалась грязной, то запахи перегоревшего масла и моторной копоти вызывали у летчика чувство вины перед машиной: так она воспитывала в нем ответственность.

Приходя на полеты, Иван здоровался с самолетом, а уходя ― прощался с ним, как с живым существом. Гладил рукой туго натянутый барабан перкали, обжигающе холодный зимой и ласково-теплый летом: "Здравствуй, "Эр", и, пожалуйста, не будь со мною на "ры"… Ну, "Эрик", будь здоров. До завтра!" Иван, как доктор больного, мог выслушать машину и сказать, все ли в ней в норме. На легонький удар ладошкой перкаль обшивки откликалась чистым звуком. Можно было простукать ее всю и убежденно сказать, что силовой набор, прошивка и проклейка в идеальном порядке. Летом "голос" конструкции был чистым и звонким, а зимой понижался, бывал с хрипотцой.

К Р-6 товарищеской нежности и теплоты у Ивана не находилось. Гофрированный, с торчащими над обшивкой заклепками, поблескивающий масляной краской дюраль не отвечал на прикосновение его руки. Надо было крепко стукнуть кулаком по крылу или огромному квадратному фюзеляжу, чтобы получить хоть какой-нибудь ответ, зарождающийся где-то в глубинах его железной утробы.

Удар кулаком:

― Здравствуй, Эр!…

А в ответ:

― ууууу!

Разговор мог быть на любую тему, а в ответ слышалось одно басовитое "ууууу"… Никакой утонченности. Металл оставался металлом.

Р-шестой в самолетной табели о рангах значился уже не новой машиной. Но он открывал для Ивана новую эпоху: полеты на бомбардировщике, сделанном из дюраля больших скоростей.

…После вывозных полетов Сохатый начал летать на Р-6.

Гудят моторы, ветер врывается через козырек в кабину. И кажется, что потрескивает конструкция да прогибается крыло при побалтывании на восходящем воздушном потоке. В огромном самолете с ним было небо и больше ни души. На рабочих местах штурмана и воздушных стрелков преспокойно лежали под привязными ремнями балластные мешки с песком для центровки.

Теперь такой методике летной подготовки ученые дали конкретное название ― "морально-психологическая". А тогда старший лейтенант Калашников, отправляя курсанта Сохатого на большом самолете одного в небо, хлопнул его легонько по спине, как бы подтолкнув к высокой стремянке, что стояла у борта кабины: "Ну давай, Сохатый, взрослей!"

Взрослей!…

Позже, когда Сохатый сам стал учить новичков полету, учить управлять собой, многое вспомнил из своего авиационного детства и проникся еще большей благодарностью к своим учителям. Они не только учили, но и умели тонко понять его внутреннюю готовность к такому испытанию: сразу остаться одному с небом, машиной и собой.

Трудно понять чувства летчика-инструктора человеку, не побывавшему на его месте, не ощутившему такой же ответственности за судьбу и жизнь пилота, которому он говорит: "Давай, взрослей!" Ведь после того, как ученик вырулил на взлет и стартер, махнув белым флажком, дал ему разрешение на полет, все остается позади. Рубикон ― старт, обозначенный линией белых флажков, перейден. И Калашников, как и десятки других инструкторов, мог быть после этого только зрителем, пришедшим на известную ему пьесу уже не в первый ,раз, но не знающим новой ее трактовки режиссером.

Инструкторы всегда провожали своих курсантов в воздух взмахом руки. А потом оказывались на посадочной полосе в том месте, где твой взгляд скользил по траве в момент приземления самолета.

…Запрашивая разрешение на взлет, Сохатый поднял левую руку ладонью вперед высоко над бортом кабины, как бы приветствуя своего учителя, а вместе с ним землю, небо и солнце.

Курсант, выполняющий обязанности стартера, посмотрел вокруг и, убедившись, что нет поблизости самолетов, мешающих очередному взлету, опустил вниз красный флажок, поднял белый и резко вытянул с ним руку в направлении взлета.

Старт разрешен.

Взревели моторы на полных оборотах, и корабль Сохатого, все больше раскручивая колеса, стал набирать скорость. Иван отдал штурвал от себя. Набегающий поток воздуха, упираясь в стабилизатор и отклоненные рули высоты, начал поднимать хвост, отчего передняя часть фюзеляжа ― штурманская кабина ― пошла вниз, открывая летчику обзор впереди…

Момент перехода самолета с трех точек опоры на две ― колеса ― всегда напоминал Ивану разбег и взлет большой птицы. Независимо от того, где разгоняется птица ― по воде или на земле, ― она все больше вытягивает шею, превращая голову в весовой аэродинамический балансир, который перед подъемом в воздухе наклоняет тело почти параллельно земле. Наконец скорость набрана, крылья раскрыты, еще один шаг ― и птица в воздухе. Ноги вытягиваются далеко назад, смещая туда же и центр тяжести живого планера, не давая ему перейти на нос и удариться о землю.

…Распластав широкие крылья, Р-6 послушно бежал вперед. Еще немного и разбег сменится полетом. Иван приготовился взять штурвал немного на себя, чтобы поднять машину в воздух. Но в этот момент его чем-то ударило по лицу, по летным очкам, стекла стали мутными.

Молнией сверкнула мысль: "Ослеп! Ничего не вижу!" И тут же почувствовал, что в рот попала какая-то жидкость. Проглотив ее, Иван сделал вдох и через удушье понял: "Бензин! Откуда?" Сорвал левой рукой очки. Струей бензина ударило по глазам ― как обожгло.

Сквозь бензиновый душ, бьющий в лицо, сквозь едкие слезы он все же смутно увидел нос самолета и небо, но положения машины в пространстве не понял. Быстро взглянул влево через борт: земля оказалась далеко внизу.

"Что с машиной: задрала нос к небу или опустила до земли хвост? Как быть? Если ничего не придумаю ― убьюсь… Моторам обороты убрать нельзя, и так лететь дальше невозможно. Сейчас Эр потеряет скорость и повалится на крыло или на нос. Тогда всё…"

Время, нужное на прочтение этих всплесков мысли, ― целая вечность в сравнении с искрами анализа опасности, хлестким ударом тока по нервам, уже передававшим рукам и ногам не оформленное через категории понятий действие.

Тысячи проработанных с инструктором и заученных "если" и сотни выполненных полетов дали Сохатому такой запас летных навыков, приспособленности и стойкости, что позволили прорваться сквозь молнию испуга и, еще не осмыслив в деталях случившегося, принять правильное решение. Иван отдал от себя штурвал, принуждая этим самолет опустить нос.

"Послушается ли?…"

Послушался! Нос пошел вниз. Иван не увидел это, только почувствовал: привязные ремни ухватили его за плечи, вновь приковывая к пилотскому сиденью. Через мгновение Сохатый явственно увидел: нос идет вниз.

"Что же дальше? Надо брать штурвал на себя, иначе самолет наберет такую инерцию, что повалится носом к земле, как прыгун с вышки, и тогда его из ямы не вытащить уже никакой силой".

Нижняя часть штурманской кабины начала приближаться к линии горизонта. Сохатый тянет штурвал на себя, а нос опускается ниже. Иван понял: эффективности рулей не хватает, чтобы погасить инерцию.

"Эх, была не была! Одна осталась надежда ― двигатели… Моторам форсаж! Может, вытянете меня из могилы?"

Штурвал ― полностью на себя. Моторы ревут что есть мочи. А нос самолета все наклоняется к земле.

"Если не ударюсь носом…, Пусть колеса примут на себя удар, тогда все будет почти нормально… Секунды, доли секунд… Какие они длинные и мучительные!"

Кабина штурмана замерла на прицельной линии к земле. Миг, только один миг равенства жизни и смерти… Наконец кабина пошла вверх. Фюзеляж, как перекладина- аптекарских весов, перекосился в сторону жизни.

Теперь только бы успеть парировать штурвалом задир машины вверх, вернуть самолет в горизонтальное положение…

Штурвал снова от себя. Сколько? На ощупь… Получилось! Подумав о чем-то своем, машинном, Эр начал неторопливо набирать скорость. Теперь можно дать моторам отдохнуть…

"Спасибо, моторчики, вытянули, выручили! И тебе, Эрушка, низкий поклон за послушание. Пойдем в зону выполнять задание. Делать виражи будем. Успокоимся и разберемся, что к чему и откуда…"

Брызги бензина продолжали летать в завихрениях воздуха, заполняя кабину смрадом, Иван потрогал себя: весь мокрый.

"Откуда? Бензин от кабины далеко, а здесь только бачок для заливки моторов перед запуском. Наверное, из него".

Так и оказалось: виной всему был заливной бачок. Безобидный трехлитровый резервуарчик с плунжерным насосом заливки и двумя трубками, по которым бензин зашприцовывался в цилиндры. Из-за приборной доски торчала оборвавшаяся от вибрации заливная магистраль. Для устранения неисправности на земле и заполнения бачка новым бензином нужно затратить не более тридцати ― пятидесяти минут, и самолет вновь будет исправен, очередной курсант уйдет на нем в небо. На других же самолетах техники осмотрят эти трубки и доложат своим командирам: "У нас все нормально. Можно летать".

* * *

После посадки, зарулив Р-б на заправочную и выключив моторы, Иван не торопился вылезать из кабины. Ему хотелось побыть одному, посидеть в тишине. Он не чувствовал обиды на самолет за столь суровый экзамен. Наоборот, ему показалось, что они стали лучше понимать друг друга.

Наконец он услышал, что его зовут:

― Сохатый! Ты там живой? А ну вылазь из кабины и спускайся сюда!

Голос Калашникова был строгим, но без злости. Видимо, в душе он уже почти простил курсанту ошибку на взлете: парень действовал отлично.

Прежде чем уйти из кабины, Иван погладил рукой широкую спину фюзеляжа, но не ощутил под ладонью железа. Ему показалось, что пальцы ощупывают не гофры обшивки, а человеческие морщины ― следы долгой и трудной жизни. Дюраль на солнце согрелся, и его теплота была словно бы человеческой. А перегоревшая на солнце и ветру масляная краска шелушилась и свертывалась в маленькие чешуйки, как кожа от чрезмерного загара.

― Будь здоров, Эр! Неплохо мы с тобой сработали, теперь и отдохнуть можно.

Взволнованный встречей с юностью, Сохатый старается подольше побыть в далеком и чудесном времени, надеясь вспомнить еще что-то забытое, способное оказаться и теперь очень важным. Но вскоре память перебрасывает его в другую пору. Он видит себя уже командиром полка, выполняющим очередной учебный полет.

…Темно, ветрено, снежно.

Не торопясь, подрулил Сохатый свой реактивный бомбардировщик к старту. Как обычно, перепроверил в третий раз работу всего кабинного хозяйства, убедился в готовности экипажа и запросил у руководителя полетов разрешение занять взлетную полосу.

Взлет вначале ничем не отличался от сотен других и не вызывал у Сохатого никаких волнений, требуя лишь обычной сосредоточенной внимательности. Машина послушно набирала необходимые ей километры скорости, а он смотрел на все быстрее мелькающие по бокам ограничительные огни и готовился к подъему в небо. Но спокойную рабочую обстановку нарушил тревожный голос штурмана:

― Командир, указатель скорости не работает! По времени разбега прибор должен показывать сто двадцать ― сто пятьдесят километров, а стрелка на нуле.

Сохатый скосил взгляд на прибор и увидел злополучную стрелку, застывшую в вертикальной неподвижности. Тело его враз облило жаром. Мгновенно мелькнула мысль: "Прекратить взлет!" И с этим намерением он вновь посмотрел через лобовое стекло вперед…

Прекращать взлет было уже поздно.

― Донцов, взлетаем! Если сейчас убрать двигатели, то на заснеженной полосе машину не удержать. В овраге будем. ― С этими словами Сохатый оторвал самолет от земли и перевел его в набор высоты. ― Обнаруженный своевременно отказ прибора не столь опасен. А вам, товарищ подполковник, в голосе слышался сарказм, ― штурману полка, если я не ошибаюсь, в такую погоду, когда возможно обледенение, надлежит своевременно включать электрообогрев приемника воздушного давления.

― Товарищ полковник, ― Донцов уловил тон командира и тоже перешел на официальный язык, ― обогрев ПВД включен еще на выруливании, сразу, как только техник снял чехол с трубки.

― Проверить предохранитель надо. Займитесь этим! А с аппаратом тяжелее воздуха я один справлюсь.

Сохатый не стал убирать шасси: уходить с круга аэродрома без прибора скорости на полигон за сотни километров было бы безрассудством, а работу, которая бы только усложнила полет переменными скоростями, делать не захотелось.

Он набрал пятьсот метров высоты, по памяти установил необходимые для горизонтального полета обороты двигателям и, смирившись с происшествием, повел самолет! по стандартной коробочке аэродрома.

― Стрелок-радист, у вас прибор скорости работает? Что-нибудь показывает?

― Нет! Все барометрические приборы по нулям. Сижу в кабине, как в мешке.

― Штурман, что у вас?

― Электроцепь обогрева в порядке. Дело не в ней. Командир, может быть, перейдем на аварийное питание приборов?

― Можно. Но зачем? На бомбометание лететь на аварийной системе питания не хочется. Не война, слетаем в другой раз. А переключим систему, можем неисправность "потерять". Радиовысотомер, авиагоризонт и обороты двигателей вполне заменяют своими показаниями высотомер и указатель скорости полета… Подработаем топливо, чтобы полегче машине было, и сядем.

Окончательно успокоившись, Сохатый послушал, как другие экипажи докладывали по радио о ходе и месте своего полета, после чего и сам связался с землей.

― "Тобол", я ― "Иртыш" ― первый. На полигон не иду. Неисправность обнаружилась небольшая. Сделаю три круга над аэродромом и буду садиться.

…Сорок минут слепой облачной темноты: жизни в движении, жизни на скорости, которую невозможно определить привычным методом, хотя от знания этой скорости зависит управляемость самолета, несущая способность крыла и в конечном итоге благополучие экипажа, ― показались Сохатому несоизмеримо длиннее многих его дальних полетов. Он старался пилотировать бомбардировщик с ювелирной точностью, исключающей малейшие отклонения, подбирая оборотами такую желаемую скорость полета, которая бы находилась достаточно далеко от минимальной допустимой, грозившей лишить самолет опоры в воздушной среде, превратить его в инородное, беспорядочно падающее тело.

Летая по кругам, Иван перебрал в уме сотни посадок, выполненных в таких же примерно условиях, натвердо определился в нужных режимах работы двигателей на снижении и продиктовал цифры Донцову, чтобы садиться, как он часто говорил, в две руки и четыре глаза. В эти же непростые минуты он пытался представить все разъемы, перегибы и сочленения системы питания прибора скорости, чтобы найти наиболее вероятное место повреждения, но так и не смог прийти к определенному выводу.

Иван решил после посадки не говорить инженерам и техникам об отказе до утра, чтобы при солнышке с большей достоверностью отыскать причину неисправности.

― Штурман и радист, для всех до утра неисправен бомбардировочный прицел. Если скажем об отказе прибора, то в ночной спешке специалисты могут испортить исследование редчайшего случая.

…Полет закончился благополучной посадкой. Освободив полосу, Сохатый облегченно вздохнул, хотя еще и не избавился полностью от напряженности, слишком свежи были в памяти ощущение подстерегающей опасности, выматывающая силы борьба с собой, желающим во что бы то ни стало добавить двигателям обороты, поставить их больше, чем определял разум и опыт.

Утром причина отказа была найдена: в динамическое отверстие приемника воздушного давления, куда при полете набегает встречный поток воздуха, попал осколок кирпича. Красный цилиндрик по диаметру совпал с размерами отверстия без малейшего зазора.

Жить

Середина мая.

Без малого год идет Великая Отечественная. Без малого год сражается в огненном небе войны лейтенант Сохатый. Закаляется его воля.

Немецко-фашистское командование сумело остановить наступление войск Юго-Западного фронта и нанесло неожиданный контрудар. Позже Ивану Сохатому и его однополчанам станет известна директива ОКБ No41, изданная в апреле 1942 года. Гитлер требовал: "…на южном фланге фронта осуществить прорыв на Кавказ". В ней же одной из целей наступления был назван Сталинград, что и предопределило направление главного вражеского удара. В кровопролитных боях на земле и в небе войска фронта пытались остановить рвущиеся на восток фашистские части.

Редкий вылет летчиков полка на боевое задание обходился без потерь. Пробоины в "Илах" от огня, зенитной артиллерии и пушек "мессершмиттов" были обычным явлением, хотя к этому "обычному" человеку привыкнуть невозможно.

Полк, как воск на огне, таял в боях. Все меньше оставалось на аэродроме летчиков и самолетов. А пригодные для боя машины были в ранах и латках от снарядов, пуль и осколков, от вынужденных посадок. Полк сражался с врагом, истекал кровью, но стремился сохранить, как только мог, самолеты в строю: промышленность не успевала восполнять потери.

Машину Сохатого тоже не облетел стороной снаряд врага. "Ил" с трудом дотянул до аэродрома и стоял теперь на серьезном ремонте. А Иван, оказавшись "безлошадным", был переведен на положение пилота связи и выполнял обязанности авиапосыльного, что было отнюдь не так просто: фашистская авиация господствовала в воздухе.

Середина жаркого дня. Сохатый летит на У-2 к линии фронта. Во второй кабине у него пассажир ― старшина Курыжов. Летят они на место вынужденной посадки, где техники полка ремонтируют штурмовик Ил-2. У каждого летчика свое задание от командира полка: Сохатому привезти Курыжова, а последнему перегнать восстановленный самолет на аэродром.

Лететь было опасно, и Сохатый вел У-2 низко, пряча его в земной пестроте. Со стороны бреющий полет, наверное, больше походил на прыжки и подлеты пугливого кузнечика, пробирающегося к только ему одному известной цели. Истребители врага то в одном, то в другом месте рыскали в воздухе. И чем ближе подлетал Сохатый к фронту, тем больше раздваивалось его внимание, все чаще в голове возникал тревожный вопрос: "Как там за хвостом?" Отвлекаясь от наблюдения за землей, он все чаще поворачивался назад, чтобы видеть, что делается за самолетом… Голова его крутилась на все триста шестьдесят градусов.

На войне шутки плохи: просмотришь врага ― ошибку не исправишь. Не умеющего смотреть за небом бьют сразу, в упор и наверняка, потому что вторую прицельную очередь атакующему выполнить иногда в десять раз труднее. Обстановка может сложиться и так, что вторая атака и вовсе не состоится.

Сохатый пробирался на запад, выбрав маршрут подальше от дорог. Дороги с войсками, как магниты, притягивали к себе вражескую авиацию, которая порой штурмовала то одну, то другую колонну, а попасть "под горячую руку" Иван не хотел.

Чувство тревоги не покидало. После стального "Ила" для него уже стал непривычным легкомысленный вид связной стрекозы: ни брони, ни пушек, ни пулеметов, да и скорость мизерная. Вся надежда на маскировку да собственную изворотливость.

Уже три года летал Сохатый на боевых машинах, за плечами уже бои и госпитали, в какой-то степени они вытеснили из его памяти У-2. И теперь Иван как бы вновь узнавал его, видел по-новому. Летел и удивлялся прозорливости Поликарпова, который сделал такую простую машину, надежную и нужную ― ничего лишнего, и все есть, чтобы летать…

Легонький У-2, безропотно подчиняясь Ивану, шел ниже столбов, прятался за деревенские сады и редкие островки деревьев на полях. В самолете жарко. Казалось, что ниже не земля, а раскаленный радиатор. Горячий воздух врывался в кабины, восходящими потоками безжалостно трепал "кузнечика" за крылья. Самолетик подбрасывало и било о невидимый воздушный кочкарник, как телегу на булыжной мостовой да еще с ухабами.

Линия фронта все ближе: впереди дымы пожарищ, но что горит ― издали разглядеть невозможно. Сохатый и Курыжов все старательнее крутят головами, обшаривая глазами небо в поисках неприятеля. Говорить не хотелось, да и не было для этого оборудования. Перекричать же сто двадцать лошадиных сил, вращающих винт, почти невозможно. Уговор один: кто первым увидит врага, тот и подает сигнал опасности.

Когда до предполагаемого места посадки осталось километров пять, Сохатый наметил впереди хорошо заметный ориентир ― церковь, чтобы от нее начать поиск где-то тут спрятанного маскировкой штурмовика. Иван знал эти места и не сомневался, что найдет самолет, лишь бы враги не сожгли его.

Но поиск временно пришлось отложить: Курыжов ударил Сохатого по плечу. Услышав сигнал опасности, Иван торопливо обернулся и увидел, что выше их тысячи на полторы метров идет юркая восьмерка осоподобных фашистских истребителей. Мелькнула обнадеживающая мысль: "Пока не видят…" Иван сразу положил машину в левый разворот, выносивший самолет в мертвую зону обзора для неприятеля, прятавший его под вражескими самолетами.

"Обошлось. Разошлись мирно. Надолго ли? ― думал Сохатый. ― Наверное, патрулируют отведенный им район, ходят вдоль линии фронта над чужой территорией, чтобы не пропустить к себе наши самолеты".

После мирной встречи с "мессершмиттами", еще несколько минут напряженного полета ― и вот наконец они в районе вынужденной посадки.

Однако "Ила" не видно. Выполнил вираж влево, вираж вправо, чтобы побольше осмотреть площадь, но безуспешно. Тогда Иван обернулся к старшине и показал жестами: "Гляди!"

Курыжов закивал в ответ. Снова два виража. Смотрят уже в четыре глаза, но ничего нет. Иван переместил У-2 западнее еще на километр. Снова восьмеркой виражи поиска. А вот и самолет! Вернее, копна на хлебном неубранном поле. Около соломенного бугра стоят знакомые люди, машут, приседают с разведенными в сторону руками ― просят идти на посадку. Кто-то отбежал в сторону и, задрав голову к небу, не торопясь поворачивается кругом ― смотрит, все ли вверху спокойно, нет ли близкой опасности.

Надо садиться. Первая посадка вне аэродрома!… Прошел над полем. В каком направлении идут борозды ― не понял, а не узнав этого, садиться было нельзя ― мог перевернуть самолет через мотор на спину. Приказав старшине Курыжову наблюдать за воздухом, Иван вернулся к замаскированному самолету, сделал над ним крутой вираж, мотая головой, размахивая левой свободной от управления самолетом рукой, изображая мимикой, что не понимает обстановку.

Наконец воентехник I ранга Григорьев догадался, в чем дело. Отбежал в сторону и показал направление посадки.

…Сели. После приземления Сохатый уперся ногами в педали руля разворота, приподнялся над сиденьем так, чтобы нос самолета не закрывал ему землю, и стал внимательно смотреть вперед, стараясь не проглядеть канаву или яму. Смотрел, а про себя твердил, как будто У-2 мог его услышать: "Останавливайся скорее! Останавливайся, хватит бежать". Ему казалось, что У-2 бежит долго. И был доволен, что ничего с ним не случается. Наконец, потеряв инерцию, самолет остановился метрах в двухстах от замаскированного "Ила". Иван сразу же выключил зажигание, но перегревшийся мотор продолжал работать на самовоспламенении. Пришлось вновь включить магнето. Мотор, остывая, еще работал на малых оборотах, а техники подбегали уже к самолету с охапками соломы для маскировки, потому что на желтоватом поле зелененький самолет любой злой глаз мог увидеть издали и тогда пропадет "стрекоза": сожгут.

Выпрыгнув из кабины, Сохатый еще сильнее почувствовал знойную духоту. Сверху лился испепеляющий, ослепительный солнечный свет. Временами на горячую тишину волнами накатывался грохот артиллерийской стрельбы, как будто кто-то невидимый в выцветшем от жары небе катал пустые бочки. И когда пушки особенно неистовствовали, начинала мелко вибрировать земля.

Прошло минут двадцать… Над замаскированными самолетами прошла восьмерка "мессеров", вслед ей еще две пары истребителей. Затем пролетела группа бомбардировщиков врага с истребительной охраной. "Юнкерсы" шли спокойно, будто летели над своей территорией. Миновав желтое, ничем не приметное поле, вражеские машины развернулись на пыльный шлейф колонны, и через некоторое время до группы ремонтников докатился громоподобный обвал взрывов, затряслась в лихорадке земля.

Советских самолетов в небе по-прежнему не было. Может быть, они и летали на другом участке фронта, где еще тяжелее было сдерживать наступление фашистских войск, но здесь от их отсутствия Сохатый почувствовал себя сиротой, на сердце копилась обида на кого-то, да и на себя тоже, потому что ничем он сейчас не мог помочь тем бойцам и командирам, которые только что пострадали от удара "юнкерсов" по колонне.

Иван представил, что делается сейчас на дороге, если бомбы попали в цель… Криво и зло усмехнулся, догадываясь, какие могли говориться слова в адрес летчиков, допустивших безнаказанный удар врага.

Сохатому еще не приходилось самому перегонять самолеты с мест вынужденных посадок, и этот прилет был для него интересен новизной обстановки, необычностью рабочих условий для восстановительной бригады, наконец, ответственностью решения на взлет. Если бы не риск оказаться под огнем танков и пехоты врага…

Выполняя обязанности разнорабочего, он воочию убедился, что мало знать машину и технологию ремонта. Надо быть житейски опытным, смекалистым, находчивым, изобретательным человеком: никто заранее не определит объем работ, которые следует провести на месте, и характер недоделок, с которыми все же можно перелететь на свой аэродром.

Трудности начались сразу, с первого шага…

Самолет лежит на фюзеляже с убранным шасси. Сначала надо поднять машину и поставить "на ноги" без подъемного крана. Для этого под крыльями необходимо вырыть траншеи и выпустить в них шасси, после чего выкатить самолет, спрятать его, утрамбовать вырытую землю, чтобы не осталось следов. Снять погнутый пропеллер и поставить другой без использования обычных приспособлений. Осмотреть и опробовать мотор и убедиться, что он дотянет до дому. Если "Ил" полз после посадки на "животе", то надо заменить и водомасляный радиатор.

Надо…

Надо снять, надо найти, надо заклепать, надо поставить… Все ― надо. И так ― от выпуска шасси и до выбора площадки для взлета, на которую с множеством ухищрений еще следует перетащить самолет. И выходит, что вся работа состоит вначале из сплошного продумывания нестандартных решений, а потом наступают новые волнения: "Взлетит ли? Полетит ли? Долетит ли?"

Надо сделать! И как можно быстрее! А земля в это время от близкой артиллерийской стрельбы и разрывов снарядов дрожит под ногами. В уши назойливо лезут звуки, от которых хочется втянуть голову в плечи и залезть в глубокий окоп. Но в окопе отсиживаться ― ремонта не сделаешь.

Саша Григорьев был профессором по восстановлению подбитых и поврежденных при посадках самолетов: прошел науку от моториста до техника звена. Самым главным делом считал ремонт. Собрав таких же энтузиастов, как и он сам, в группу "скорой технической помощи", он носился по фронтовым дорогам от одной вынужденно севшей машины к другой и определял, что с ними делать. Одну "лечили" на месте. Другую, добывая транспорт у пехотинцев, танкистов или артиллеристов, отправляли ремонтироваться на аэродром. Если же самолет не мог вернуться в строй, Григорьев был к нему безжалостен. Все, что можно было с такой машины снять и использовать еще раз, немедленно перекочевывало в кузов полуторки. Для Саши не было тайн в ремонтных работах. Казалось, дай ему времени побольше, он со своей бригадой в четыре человека соберет новый самолет в полевых условиях.

Где и что его люди ели, когда отдыхали, было для полка загадкой. Но все давно убедились, что если григорьевцы говорили: "Полетит", то самолет взлетал и вновь участвовал в боях. Если же летчик все-таки сомневался в машине, Григорьев беззлобно ворчал:

― Не взлетит, говоришь? Взлетит обязательно! Если бы я сам мог летать, то и не обращался бы к тебе за помощью. ― И предлагал: ― Давай полетим вместе. Имей в виду: я человек семейный, постарше тебя лет на пятнадцать. Мне еще к своей Алексеевне и деткам вернуться надо. А с тобой лечу потому, что уверен в тебе и нашей работе… Лезь в кабину ― и поехали!

После такого монолога сомнений быть не могло. "Ил", разбежавшись по ухабистой стартовой дорожке, устремлялся ввысь.

* * *

Вечерело. Небо очистилось от вражеских самолетов, и Григорьев заторопился. Он сбросил маскировку со штурмовика, чтобы опробовать еще раз мотор, теперь уже вместе с летчиком…

Надежды техников оправдались: "Ил" ушел на аэродром. С Курыжовым улетел и Григорьев. Сохатый тоже решил возвращаться. Посадив в заднюю кабину двух техников, он поднял самолетик в воздух.

Курс ― домой. Самолет неторопливо уходил в густую синь быстро темнеющего неба, навстречу черноте бегущей по земле ночи, а Иван все больше волновался. Через пятнадцать минут темнота обволокла машину мягкой непроглядностью, спрятав от Сохатого землю и горизонт, так нужные ему для определения положения самолета в пространстве. Небо украсилось далекими и бесполезными сейчас для него звездами. Они светили, не давая света, а лишь показывая себя, глядели друг на друга, не заботясь о том, что ему, Ивану, плохо, ― в кабине-то стало совсем темно. Сохатый включил реостаты кабинного освещения, чтобы подсветить приборы, но светлей от этого не стало. Полетной карты не видно. Приборы фосфоресцируют едва-едва, кое-как видно стрелки и цифры. Земля полностью скрылась в черноте ночи.

Иван лихорадочно искал выход: "Как быть? Сесть? Но куда? Земли не видно, и в кабине темень… Может, аккумулятор отсоединен?"

Добавив мотору обороты, он поднялся на пятьсот метров. Теперь только высота обеспечивала безопасность, исключала столкновение с землей, деревьями и домами.

Иван, изловчившись, открутил зажимы крышки аккумуляторного контейнера, снял крышку и осторожно, опасаясь, как бы ее не вырвал из рук поток воздуха, передал техникам. Посмотрел в кабину: под приборной доской, в контейнере, там, где обычно находится аккумулятор, было пусто.

Сердце застучало тревожней. От нахлынувшей, только теперь понятой им полностью опасности ночная прохлада стала душной, во рту пересохло.

"Не послушал Григорьева, дурак! Надо было сидеть на месте до рассвета. Что из того, что немцы совсем рядом? Ночью они не воюют, спят. Что теперь ты будешь делать? Тоже мне ночник… Первый в жизни ночной полет и, наверное, последний… Ну, сам убьешься ― и поделом тебе. А при чем техники? По своей глупости ты и их погубишь. Почему ― по глупости? Нет, это не глупость, а самонадеянная неопытность. Тебе очень хотелось домой, чтобы утром с товарищами вновь лететь в бой… Спокойно, Иван!… Зажми нервы в кулак и работай".

Компас, пионер[1], высотомер, скорость.

Компас, пионер, высотомер, скорость, обороты мотора.

И снова компас…

Глаза напряженно ощупывают приборы, вглядываются в них. Иван постепенно убеждается, что самолет слушается его ― летит! Это дает хоть и маленькое, но успокоение, из которого вырастает надежда.

"Ничего, может, обойдется! Только не сдаваться… Уже немного пообвык, приспособился, лишь бы чего-нибудь не прозевать… До реки Оскол лететь минут двадцать. Ее бы не просмотреть. Может, луна взойдет, с ней легче будет".

Иван обернулся. Над бортами кабины две головы. Лиц не разглядеть, но ему показалось, что он уловил их немой вопрос: "Что же с нами будет?" Он понимал техников: они тоже впервые в ночном небе и, наверное, вначале, как и он, растерялись. Когда сообща решали, лететь или нет, никто из троих не представлял, какой опасности они себя подвергают. Думали лишь о том, как быстрее попасть на свой аэродром.

"Все трое авиационные несмышленыши. Особенно ты, летчик,… Даже не поинтересовались, есть ли аккумулятор. То, что ты оказался без карты, полбеды. По памяти долетишь. К приборам приспособился. Но вот дела: аэронавигационные огни не горят, и тебя наверняка все, кто слышат, считают чужим. Если по звуку мотора признают за "хеншель", стрелять будут…"

Наконец Сохатый увидел, как на востоке розовато засеребрилось небо, и через несколько минут в отблеске лунного света более темной линией обозначился горизонт. Лететь стало легче. Он разогнул замлевшую от напряжения спину, откинулся на спинку сиденья и успокоенно подумал: "Теперь-то уж обязательно долечу, а посадить машину луна поможет. Подсветит немного землю".

Впереди закачались лучи прожекторов, а немного погодя появились огненные вспышки разрывов в небе.

"Значит, в небе и враги. Хорошо, что они меня опередили, нарвались на нашу батарею. А если бы мы там оказались? Попробуй докажи, что ты свой. Ночью-то все кошки серы".

… Луна и У-2 торопились навстречу друг другу. Ночное светило быстро поднималось. Вскоре лунный свет перестал бить в глаза; подсвечивая землю, он серебром струился вниз. Стали видны дороги, белые хаты, заблестевший лентой мелких изгибов Оскол.

Но радоваться близости дома оказалось рано: от реки навстречу самолету кинулся рой цветных светлячков ― стреляли с переправы. Сохатый отвернул У-2 в сторону…

Через десять минут самолет был уже в районе аэродрома. С высоты пятисот метров земли почти не было видно, и Сохатый сомневался, что находится над своим аэродромом. Однако неуверенность рассеялась, как только он опознал блестящее в лунном свете огромное квадратное зеркало крыши ангара, построенного прошлой зимой немцами. Иван тут же с досадой подумал, что такой заметный ориентир может оказаться подспорьем и для фашистских летчиков.

"Надо будет доложить командиру, чтобы замазали чем-нибудь крышу".

…Круг над аэродромом. Внизу тихо. Люди, видимо, затаились, ждут, что будет дальше. Гадают: свой или чужой?

"Наверное, принимают за чужака. Стрелять не хотят и себя обозначить ракетой не желают. Для них я ― кот в мешке… Как же дальше? Над домом, но не дома. До утра бензину не хватит. Садиться придется ночью. Только как?"

Сохатый развернул самолет, чтобы зайти через крышу ангара на аэродром. Когда крыша ушла под крыло, Иван прибрал обороты мотора, перевел У-2 на планирование и стал кричать что есть силы:

― Эй, на земле! Чего молчите? Отзовитесь! Свои мы! Помогите сесть! Эй, свои мы! О-бе-спечь-те по-сад-ку!!

"Надо уходить на второй круг и попытаться договориться. Не может быть, чтобы они не видели меня".

Новый заход…

У-2 снова снижался на малых оборотах. Кричали уже втроем. Кричали вразнобой. Результат прежний: земля молчала, не проявляя признаков жизни.

"Буду садиться. Все равно всю ночь не пролетаешь. Помощи, по всему видно, не будет. Они нас не ждут, а за себя, наверное, боятся; совсем рядом немцы бомбят Валуйки и переправы через Оскол… Увижу землю метров с трех-пяти, что-нибудь придумаю… Только бы не попасть на самолетные стоянки".

Сохатый выполнил еще один круг над аэродромом. Припомнив, как располагается длинная сторона аэродрома относительно ангара, вывел У-2 на прямую левее блестящей крыши ангара и начал снижать машину.

Самолет, лопоча на малых оборотах, снижался, а Иван подбирал потихоньку ручку управления на себя, чтобы уменьшить скорость полета. Когда стрелка на приборе скорости остановилась на цифре "восемьдесят", сказал себе: "Пока довольно". Поравнявшись с ангаром, подумал: "Высота у него метров семь, пойду еще ниже. Теперь уже недолго до финиша. Испытаем, как говорят некоторые, цыганское счастье. Что-нибудь да увижу".

Подобрал вновь ручку на себя. Скорость уменьшилась до семидесяти километров. "Меньше, Ваня, не сметь, ― подумал, как отдал приказ, ― а то малютка рулей перестанет слушаться".

Наконец он увидел землю, но точное расстояние до нее определить не смог. И все же решил садиться: "Как только колеса стукнутся о землю, выключу мотор".

Долгожданный толчок о землю ожег его радостью. Сохатый перевел переключатель магнето на ноль. Мотор чихнул два раза и заглох. А самолет отскочил в воздух и завис над аэродромом. Завис надолго. Ивану показалось навсегда. Тело его напряглось в ожидании повторного удара о землю, который мог получиться и не таким легким, как первый. Напряженную тишину прыжка, нарушал только шум винта. Продолжая по инерции вращаться, он громко щелкал коромыслами клапанов и крутил внутри мотора шестерни с каким-то скрипучим шелестом.

Наконец, У-2 с грохотом упал на землю. "Как будто не сломался. Бежит!"

В ночной тишине хвостовая опора скребла по земле оглушающе громко, а пустой фюзеляж, как резонатор, еще больше усиливал этот звук. И вот остановились. ― .Жив! Живы! ― с трудом поверил Сохатый.

Отпустил управление. Снял шлемофон и устало вытер рукавом комбинезона мокрый лоб. Руки и ноги противно, мелко дрожали.

Из влажной ночной тишины послышалась недалекая артиллерийская стрельба и разрывы бомб. Затем на них стал накладываться гомон человеческих голосов и топот бегущих ног. У самолета ― толпа. Дружеские приветствия, восклицания, вопросы.

― Целы?

― Ничего не поломали?

― Вот чудеса! Вечером нас бомбили. Весь аэродром в воронках.

― Вылезайте, друзья! ― Сохатый повернулся к задней кабине. ― Прибыли!

Иван вылез не налево, как обычно, а через правое крыло. Осмотрелся. Под ногами земля была непривычно мягкая, как вата, и стоял он на ней не особенно устойчиво, ноги продолжали дрожать. Постояв какое-то мгновение, он молча растолкал людей и ушел в ночь.

Никто не стал его догонять. Видимо, люди почувствовали, как не просто у него сейчас на душе.

Сохатый не пошел на КП полка. Не хотел сейчас объясняться, решив, что лучше разговор отложить на утро. Закуривая, подумал: "Счастливый ты, Ваня… Будет тебе завтра разнос! Ну да ничего. Если даже и плеть в придачу ― все равно мало!…"

Возвращение

Глубокие снега укрыли деревни, дороги и землю белым саваном. Белые поля, белые болота, иссиня-белые облака… Только ель и сосна сохраняли свой первозданный зеленый цвет жизни.

Зима не баловала летчиков. Погода по нескольку дней кряду была нелетной. Но это не уменьшало интереса к тому, что делалось за линией фронта. Скорее наоборот, как только снегопады и туман ставили преграды перед группами штурмовиков и воздушных разведчиков, командование фронта и армий нервничало сильнее и во что бы то ни стало требовало новых разведывательных данных о фашистских тылах, аэродромах и войсках. И тогда командиры полков, имея указания "добыть, посмотреть, ударить, посеять у противника чувство тревоги и неуверенности при движении по дорогам", на свой страх и риск поднимали в воздух наиболее подготовленных летчиков.

Не все возвращались из таких полетов, но Сохатому, который еще с осени начал осваивать подобные рейды, пока везло. Полеты, как правило, проходили успешно и доставляли удовлетворение. Вот и сейчас его "Ил" летел над землей, захваченной немецко-фашистскими войсками… Летчик учел господство белого цвета в природе и закамуфлировал свой самолет белыми разводами по зеленому полю. Округлые линии на стыках белого и зеленого цветов ломали очертания силуэта машины, и это делало ее почти невидимой, растворяло в мелькающем под крылом ландшафте.

Низкие облака широкими полосами сеяли снег, прижимая самолет к самой земле. На высотомере стрелка показывает "О", и летчика выручает пока одно местность под крылом ниже аэродрома вылета метров на пятьдесят ― семьдесят. Молчит радио. Молчит пилот. Ровно гудит мотор. Ивану представляется даже, что, кроме снега, "Ила" и его, в мире ничего и никого нет. Уже двадцать минут с бреющего полета он осматривает дороги в назначенном ему районе разведки, но все напрасно: движения к фронту, вдоль него и от него нигде не видно. "Не утонул ли противник в снегу? А может, всем доволен: обеспечен и в подвозе не нуждается?… Нет, такого на войне, наверное, не бывает. На фронте никогда нет уверенности в завтрашнем дне и обязательно чего-то да не хватает… Скорее всего обездорожел фашист. И если у нас есть силы, то его как раз и надо сейчас бить. Тыл ему не поможет".

…Горючее подходит к концу, и пора уходить домой, а боеприпасы все целы. Бить по отдельным повозкам рискованно: не очень-то различишь, свои или немцы. Вот если бы автомобили, тогда другое дело. На них только немцы.

"Надо что-то делать… Быть над врагом и вернуться домой с боекомплектом ― позор. Выбросить его впустую ― позор вдвойне".

Проверив остаток бензина, Сохатый решает осмотреть шоссейные и грунтовые дороги около Невеля, а потом разведать железную дорогу, идущую на Великие Луки. Если и в этом варианте автомобилей и поездов не окажется, то можно сбросить бомбы хотя бы на станционные пути ― пусть малая, но польза будет.

Развернувшись курсом на юго-восток, он вновь пересекает уже осмотренную им территорию.

Облачная бахрома бьет по кабине, перегораживая путь снежной стеной. "Ил" ныряет в белую волну, и на -какое-то время Иван теряет ощущение пространства. Пробивая завесы, "Ил" летит как бы рывками, и Сохатый не знает, что ждет его за очередным метельным рубежом… Под самолетом белая пустыня ― ровное плато без сучка черноты, без крапинки зелени ― замерзшее и запорошенное озеро. До Невеля около десяти километров. Низ и верх угрожающе сливаются в своем подобии. Трудно, порой невозможно отличить облака от снега. Иван понимает, как это опасно. Все в нем настораживается. Он замечает, что правая рука, с Силой сжимающая ручку управления самолетом, напряглась до предела.

"Успокойся, Ваня, ― говорит он себе. ― Не жми так ручку управления, все равно из нее погоды не выжмешь… Надо уходить восвояси, не до автомобилей нынче, самому бы выбраться! Давай, разворачивайся блинчиком, влево, к железной дороге".

Не торопясь, с малым креном, Иван выводит "Ил" курсом на северо-восток. Через несколько секунд под самолетом промелькнул берег озера. Дальше лес, а за ним должна быть железная дорога.

Выбравшись от озер и полей к лесам, Иван облегченно вздохнул. В земной пестроте, пусть даже самой маленькой, все же видна жизнь, и летчику визуально можно определить, где низ. Теперь меньше шансов врезаться в белый бугор. Напряжение нервных струн ослабло. Самолет летит на Великие Луки. Сохатый старается держаться от железки" правее, не более полукилометра: так удобней и привычней смотреть вперед.

"Если сейчас встретишь эшелон, что будешь делать, Иван? ― ведет он диалог с самим собой. ― Что? Стрелять буду по паровозу, если эшелон идет к фронту. По крытым вагонам стрелять нельзя, могут быть боеприпасы. Сам на них подорвешься. Если эшелон от фронта ― бить вагоны, от фронта .боеприпасы не возят…"

Так разговаривал он с собой довольно часто. От этого ему всегда делалось легче. Размышления вслух снимали напряжение, позволяли видеть и полет, и себя как бы со стороны, помогали выверять планы и находить более верные решения. Таким диалогам он научился в одиночных полетах над территорией противника, которые редко проходили по-задуманному, требовали находчивости и новых решений.

Десятки километров преодолел самолет. Дорога по-прежнему была пустынна. Успокаивал Ивана только вид двух бегущих черных ниточек рельсов. Снег не засыпал их. И чем больше Сохатый смотрел на темные полоски, тем сильнее верил, что не зря сделал этот крюк перед уходом домой.

Пробив очередные снежные дебри, "Ил" выскочил на светлую воздушную полянку. Глазам открылась снежная целина, а чуть левее, на темной морщине дороги, длинная красная гусеница железнодорожного состава с пыхтящей головой ― паровозом.

Обрадовавшись долгожданной встрече, Иван довернул "Ил" на локомотив. Самолет шел низко, прицеливаться было неудобно: мешала земля, она совсем близко, неслись облака над самой кабиной. В прицеле паровоз смещался в левую сторону.

"Идет состав, торопится и меня не видит. Пора!" Сохатый дважды нажал на боевую кнопку пуска реактивных снарядов. Два залпа по четыре снаряда с визгом ушли вперед. Попал или нет, увидеть не успел. Самолет уже проскочил цель.

"Что делать? Искать новый объект для второго удара или вернуться и сбросить на состав бомбы? Лучше вернуться. На взрывателях поставлено замедление, может, пронесет. Чем журавль в небе, лучше синица в руках. Возвращаюсь!"

…Самолет летел теперь прямо над дорогой навстречу составу.

"После первой атаки прошло минуты полторы, ― думал Сохатый. ― Если есть солдаты в вагонах, то они еще не успели повыскакивать… А вот и красная змея. ― Иван заметил разбитый паровоз. ― Попал".

…Вниз пошли серией шесть осколочно-фугасных. Стокилограммовые "чушки" со скоростью восемьдесят метров в секунду бились о крыши, ломали доски и, прорвавшись внутрь вагонов, крошили и рушили все, что попадалось. Самолет шел над составом на высоте пятнадцати ― двадцати метров. Промахнуться невозможно.

…Вновь слег бил по самолету и стеклам кабины косыми, плотными струями. Чтобы не потерять из виду землю, Иван попытался снизиться. На высотометре стрелка пошла влево от нуля на минусовое деление… Земли не видно. Внутри у Сохатого все напряглось и сжалось от ожидания столкновения. "Пойду вверх. Худа без добра не бывает. Если не справлюсь с полетом в облаках ― выручит парашют… Только бы добраться до своих".

Высотометр показывал сто пятьдесят метров ― чудовищно большая, безопасная высота но сравнению с тем, что было.

Иван подвигался, насколько позволяло сиденье, расслабил мышцы спины и ног. Подышал глубоко и почувствовал ― скованность прошла.

"Ил" набрал триста метров. Иван осторожно развернул машину на нужный курс, пытаясь более точно представить свое местоположение: "При выходе из облаков над своей территорией не проскочить бы линию железной дороги, связывающей Великие Луки с Ржевом. Севернее улететь мне никак нельзя. Там местность холмистая и выше, чем на юге, поэтому пробивать облака будет намного опасней. Но опасны не только холмы. Проскочу "железку" ― и не найду нужных ориентиров, не попаду на аэродром…"

Развернувшись, он пытается удержать самолет на правильном курсе, но "Ил" самовольно уплывает в сторону. Иван доворотом вновь возвращает самолет на отметку компаса "семьдесят градусов", но как только заканчивает разворот ― все повторяется: "Ил" уходит с курса.

"В чем же дело? Чертовщина какая-то. Авиагоризонт показывает прямой полет, а компас вращается. Не могут же у меня компасы все время отказывать. На днях картушку компаса заело на крутом развороте, едва выбрался от фашистов. Теперь, видишь ли, она останавливаться не хочет. Пойду выше, надо выбираться за облака".

Сохатый добавил мотору мощности. "Ил" восходящей спиралью полез вверх. Но тут к непокорному компасу добавился ледяной налет ― сначала на лобовом стекле, а потом и на крыльях.

"Час от часу не легче… Пришла беда ― отворяй ворота. Теперь уж только вверх. Другого выхода нет".

На высоте тысяча восемьсот метров обледеневшему самолету удалось-таки выбраться в межоблачную прослойку. Через верхние, жиденькие облака просвечивало солнце… Оно выручило Ивана, дало ему возможность отдышаться, немного расслабиться. Спину ломило, пот заливал глаза, но выигранное сражение с облаками давало ему возможность накопить силы для дальнейшей борьбы.

Снова разворот на семьдесят градусов… Сохатый устанавливает самолет в горизонтальный полет, ориентируясь на верхнюю кромку облаков. Снова взгляд на компас: отметка картушки с цифрой "семьдесят" стояла неподвижно против курсовой черты, а на авиагоризонте силуэтик самолета показывал крен около семи градусов.

"Спокойно, Ваня! Компас исправен. Исправен и авиагоризонт. Только надо устранить в нем крен. Заарретировать его и снова включить в работу. Вот так. Теперь можно лететь, благо горючее есть".

Самолет шел в узком облачном туннеле, Сохатый отдыхал от пережитого. Теперь он замечал спокойную красивость белопенной равнины. Солнце с правого крыла праздничным потоком света пробивало облачную крышу, отчего слева на нижних облаках появилась быстро летящая тень самолета. Поток солнечных лучей дробился миллионами ледяных кристаллов, находящихся в межоблачной прослойке, и черный силуэт "Ила" от этого обрамился ярким кольцом радуги. Из озорства лейтенант откатил боковой бронированный фонарь назад и с интересом стал рассматривать на облаке свою тень со светящимся венчиком вокруг головы. Увидел ― и беззаботно, весело рассмеялся, как будто впереди ждала полная житейская ясность. "Летишь, пилот, как ангел. Как-то и где только сядешь?" Иван надвинул, захлопнул фонарь. Занялся самым важным сейчас ― курс, скорость и время полета надо было переложить на карту, определить, где он находится.

Курс… Он вспомнил недавний отказ компаса. И это воспоминание вызвало у Ивана ироническую улыбку: так неопытен был он вчера, в первые секунды даже растерялся. Сегодняшний, он смотрел на себя вчерашнего чуть-чуть свысока, может быть, даже с заоблачной высоты теперешнего полета. И все же был доволен, что не растерялся, сумел взять нужное направление и выкрутился из безвыходного, казалось бы, положения.

"Конечно, погода была получше. Без теперешней нервотрепки. Но все же поекало сердечко, поерзал, прежде чем уразумел, что к чему… Интересно устроен человек. Все было тебе ясно, пока работал компас. Не стало надежности в малюсеньком кружке с цифирками ― в голове сомнения и вопросы, а в душе растерянность. Никогда не знаешь, какие знания понадобятся через минуту. Сущая безделица, до какого-то времени ничего не значащие факты вдруг становятся отправной точкой для принятия важнейшего решения.

Как тогда ты обрадовался, найдя деревню с целой церковью. А в церквах испокон веку алтарь строго на восток, а вход с западной стороны".

Крещеный, а теперь неверующий, прежде, в детские годы, читавший вслед за прадедом молитвы перед едой, а ныне комсомолец, большевик по убеждению, он невольно вспомнил, что говорила прабабка. Это ее присказки и поучения на печи или в душной зимней тишине полатей напомнили церковную геометрию… Иван посмотрел на летящую рядом тень самолета: солнечное кольцо по-прежнему окружало его. Мысли опять вернулись к прабабушке Марфе: "Она не видела автомобиля, трактора, паровоза и электричества. А я ― пилот, летчик. В ее понятии ― чистый антихрист. Летаю, ако дьявол над миром… Добрая душа, как она ругала войны е туретчиной, японом, германцем и братоубийство гражданской. И вот твой правнук, бабуля, бьется с врагом своего народа. И не будет у этой войны середины: не они нас, а мы их!"

Курс. Время. Скорость. Время и скорость ― расстояние.

Передышка у Ивана кончилась. Облака сомкнулись. На стеклах и крыльях снова появился опасный блестящий налет ― лед!

Через некоторое время начало потряхивать мотор ― лед появился и на винте. Чтобы избавиться от новой напасти, Сохатый погонял винт на разных оборотах. Лед слетел, и тряска пропала. Иван посчитал остающиеся расчетные километры, перевел их в минуты полета и сказал себе: "Если подсчеты верны, то пора вниз". Еще раз посмотрел на каргу, чтобы запечатлеть в памяти вероятные линейные ориентиры на земле, и начал снижаться. Пошел на снижение с таким чувством, будто нырнул с вышки в воду, не зная не только дна, но и самого расстояния до воды. Будто бросился вниз с завязанными глазами.

Высота уменьшалась со скоростью десяти метров в секунду. Десять секунд ― сто .метров, тысяча пятьсот метров ― сто пятьдесят секунд. Чем ниже опускался "Ил", тем сумрачнее становилось в кабине и толще нарастал лед на крыльях. Срезы пушечных и пулеметных стволов "зачехлились" стеклянными колпачками. Стрелять из них уже нельзя.

Тысяча метров… Пятьсот метров до земли… Иван уменьшил снижение до пяти метров в секунду… Триста метров. Последние триста метров. Думая, как выйти из облаков и что делать, если они до земли, добавил мотору обороты и еще убавил снижение.

"Ил" снижался теперь по два метра. "Два метра вертикали и восемьдесят по горизонту ― это одна секунда моей жизни. Сколько еще их осталось?" Его, Ивана, конкретная жизнь, судьбой дарованная, укладывалась сейчас в цену ошибки при выходе из облаков.

"Не может быть, чтобы облака были до земли… А если до земли? Тогда как?… Дольше пяти, может быть, семи минут этим курсом лететь нельзя: заберешься на Ржевско-Вяземский плацдарм немцев. Как же быть?… Делаю так: если на пятидесяти метрах не выйду под облака, разворачиваюсь на север, набираю пятьсот метров высоты и прыгаю. Другого выхода нет".

…Двести метров. Облака. Вот уже стрелка на высотомере подходит к стометровой отметке. Облака. В кабине еще больше потемнело.

― Давай, пилот, ниже еще на пятьдесят!!

Иван с удивлением замечает, как его ноги с силой упираются в педали, придавливая тело к спинке сиденья. Одна рука на ручке управления самолетом в тревожной готовности в любое мгновение перевести самолет в набор высоты. Вторая держит сектор газа мотора, чтобы немедленно, как только он об этом подумает, дать полные обороты для ухода вверх. Глаза шмыгают взад и вперед по одному и тому же маршруту: высотомер, авиагоризонт, форточка фонаря; высотомер, авигоризонт, форточка фонаря… Ищут землю. И чем ниже, тем быстрее и нетерпеливее.

― Ну где ты там? Покажись!… Покажись!

Высотомер, авиагоризонт. Взгляд в форточку ― под самолетом лес!

― Ура!!! Молодец, "Илюха"! Вынырнул! ― Иван кричит радостно. ― Ну, а теперь поживем. Шестьдесят метров ― это же океанская глубина, все равно что у моряков ― семь футов под килем.

Разворот на север. Теперь нужно найти новую опору ― железную дорогу. Он знает, уверен ― она должна быть севернее. Все сомнения в сторону, только на север. Если первой дороги не будет, найдется вторая, которая идет от Великих Лук на Бологое. Вторая дорога ― стратегический резерв восстановления ориентировки.

Снова Сохатый гоняет винт на разных оборотах, и мотор отзывается то высокими, завывающими тонами, то ворчит басовито. Гоняет упорно, пока мотор с "булыжной мостовой" не попадает на "асфальт", очистив винт от ненужного льда. С крыльев и стекол лед сбросить нечем, приходится терпеть. Только вытерпит ли "Ил"? Через лобовое стекло, покрытое мутной синевой льда, ничего не видно. Иван открывает фонарь. По оборотам мотора и скорости, по поведению самолета ясно, что лед его кораблю ой как не безразличен. Им обоим тяжело. Устали они изрядно.

А вот и дорога, идущая перпендикулярно полету. Это ― ржевская. Только какой ее участок? "Чем восточнее я сейчас, тем дальше от нее второй линейный ориентир, который может привести меня домой. Летим, Илюша, дальше!"

Лед "съел" уже пятьдесят километров скорости. Самолет делает теперь всего четыре километра в минуту. Кончаются горючее, терпение и способность самолета держаться в воздухе. Часы бесстрастно отсчитывают время: оно мучительно растягивается и никак не стыкуется с желанием Сохатого. И снова Иван борется с тряской мотора: то уменьшает, то наращивает обороты. Увеличение оборотов вовсе не желательно. Увеличивается и расход топлива. Но иного выхода нет. Если "запустить" винт, рухнет последняя надежда добраться до аэродрома.

Самолет и человек держатся. С трудом, но летят… Наконец показалась долгожданная дорога на лесной просеке. По затраченному времени на полет от первого до второго ориентиров Иван определяет, что аэродром ― справа в двенадцати, ну, может быть, в пятнадцати километрах. Это еще три-четыре минуты полета. Теперь он уже почти спокоен. Горючего ― хватит. Только бы хватило сил у самолета. "Ил" похож сейчас на заезженную ломовую лошадь.

После небольшого доворота самолет никак не хочет успокаиваться и летит, пошатываясь с крыла на крыло, задрав вверх мотор, ревущий почти на полных оборотах… Лед "съел" еще двадцать километров.

"Придется садиться с ходу. На круг, да и нужен ли круг в такой обстановке? Сил у машины не хватит. Свалится на крыло, сам погибнет и меня с собою прихватит. Смотри, Ваня, мощности мотора может оказаться мало для полета с выпущенными шасси. Что думаешь делать? Сажать исправный самолет на фюзеляж после таких передряг ― сумасшествие. Никто не поверит в беду. Скажут, обалдел Иван от радости, что домой добрался, забыл колеса выпустить. Выход один: рассчитать время и выпустить шасси перед самой землей".

В любом деле важно решение. Пусть даже не очень: хорошее, но своевременно принятое и настойчиво выполняемое. Оно лучше бесчисленных "идеальных" вариантов, составленных на бумаге или в голове.

"Будем садиться, "Илюха", так, чтобы еще вместе не раз полетать".

Впереди аэродром.

Сохатый развернул машину носом на полосу укатанного снега, и она скрылась от его глаз за матовыми лобовыми стеклами. Эта "игра в прятки" ему не нравится: приходится высовываться из кабины то в правую, то в левую сторону, чтобы увериться: "Ил" летит прямо на полосу.

"Перед опушкой леса буду выпускать колеса. Должно хватить времени на их выход…"

Кран шасси на выпуск. Шипит воздух. Красные лампы погасли. "Хорошо!"

Самолет, почувствовав под крыльями дополнительное сопротивление, качнулся вниз… Сохатый дал мотору полные обороты… Ждет… На приборной доске вспыхивают две зеленые лампы.

"Порядок!"

Мотор ревет, "Ил" снижается… Вот она, полоса. Колеса цепляются за землю. Дома!

После шума ветра в кабине, рева мотора перед посадкой руление успокаивает. Мотор добродушно ворчит тихим басом, попыхивая дымком выхлопа.

…Иван спрыгнул на землю. И как всегда, первый однополчанин, узнающий о победе или поражении, ― техник самолета ― тут как тут, готовый помочь, порадоваться с тобой вместе или разделить печаль. Если надо ― успокоить.

― С возвращением, командир! Как дела?

― Все хорошо, Володя! Мы сегодня все трое именинники. Досталось и мне, и самолету… Смотри, какую ледяную броню наш боевой "конь" надел! Был бы лошадью, за такую работу дали бы кусочек сахара, цветок к уздечке прикололи, праздничной попоной укрыли… А "Илюхе" помочь надо, устал он, наверное, держать на себе этот ледяной панцирь. После доклада о вылете будем снимать это украшение. Давай грей воду!

― Понял, командир!

Сохатый шел на доклад… Спина, руки и ноги ныли от усталости, а сердце, наполненное до краев благодарностью к Володе и самолету, неторопливо разносило по телу успокоительное тепло.

Вылет на рассвете

Сентябрь сорок третьего года радовал успехами на фронте. Под ударами частей Советской Армии враг отходил за Днепр.

И то, что Сохатому посчастливилось увидеть почти беспорядочное отступление фашистских войск, воспринималось им как награда за трудные дни сорок первого и сорок второго годов. Именно в этих местах ему с товарищами пришлось дважды обороняться, терять боевых друзей, отходить на восток.

Но с радостью наступления приходили и новые трудности: летчикам надо было успевать бить убегающего противника и не отставать от своих ― пехоты и танков.

Всего несколько дней на аэродроме под Красноградом находился полк, а командира уже торопили, приказав вечером перебазироваться на новое место. Но из-за позднего возвращения экипажей с боевого задания полк. остался на прежнем аэродроме. Решили перелететь рано утром и сразу ― в бой.

Сохатый проснулся, едва забрезжил рассвет. Тревожно прислушался: гудело железо крыши. За окном под напором дождя шумела листьями акация. Издалека докатывались глухо рокочущие раскаты грома, которые и разбудили его. В комнате вчерашняя духота сменилась прохладой. Дышалось легко, отдохнувшее тело наполнялось бодростью. В нем не было обычной утренней расслабленности, мешающей сразу встать с постели.

Иван подошел к окну. И чем дольше смотрел на потоки воды, низвергающейся с неба, тем неспокойнее становилось у него на душе: вечером на новый аэродром убыли передовые команды батальона обеспечения, чтобы приготовить все необходимое для перебазирования полка и его боевой работы. "Где они теперь? Что с ними? Если дождь застал в дороге, то рушатся срока перебазирования. Почти невозможно двигаться на груженых автомобилях по чернозему, превратившемуся теперь в густую черную патоку… Когда-то теперь .доберутся они на новое место…"

Иван нервничал. С рассветом ему было приказано лететь на разведку готовности новой базы к приему самолетов. "Придется мне, наверное, сначала искать передовые команды на их маршрутах, а потом лететь дальше. Да и зачем лететь, коли найду их в дороге? Без них никто аэродрома нам не приготовит. Чертов дождь. Как назло…"

Продрогнув от долгого стояния у окна, Иван снова забрался под одеяло. Дождь по-прежнему барабанил по крыше, перебирал листья на деревьях. Так и не заснув, Иван решил не мучить себя больше всевозможными предположениями, а пойти на командный пункт и там поговорить с метеорологами, выяснить, скоро ли кончится эта вселенская хлябь.

Светало. Как внезапно начался, так неожиданно и кончился дождь. Неслышный в вышине ветер, стягивая облака к востоку, обнажал с запада темно-серое, с гаснущими звездами небо. Вскоре невидимое с земли солнце золотом оплавило кромку уходящих облаков, отделив их от засветившегося зелено-голубыми красками небосвода. Проснулись и заговорили несмело птицы. Успокоившиеся в утренней дреме деревья вновь зашелестели омытой листвой, наполняя опушку леса трепетным шорохом.

Сохатый запустил мотор, чтобы опробовать пригодность мокрого луга к взлету. При рулежке "Ил" глубоко проминал грунт, но многолетний травостой так крепко держал корневищами оборону, что колеса, выжимая воду, не ранили землю, не выбрасывали из-под себя чернозем. Прорулив по всему летному полю, Иван развернул машину в обратную сторону и увидел перед собой зигзагообразный след колес, подобный бесконечно длинному двойному росчерку пера. Повторяя его изгибы и разбрызгивая вокруг не успевшую впитаться в землю воду, двигалась машина командира, осматривающего "роспись" самолета. Поравнявшись с "Илом", он махнул Ивану рукой: взлетай!

Пробежав размякший аэродром, штурмовик нехотя оторвался от земли. Но оказавшись в воздухе, машина как бы обрадовалась полученной свободе и рывком устремилась вперед, быстро набирая скорость. Убрав шасси и закрылки, Сохатый обратился к стрелку:

― Ремизов, как у Тебя за хвостом?

― В норме, командир! Взлетали, как на гидросамолете.

― Лиха беда начало. Взлетят и остальные, только распашут аэродром колесами, словно плугом. Но тут ничего не поделаешь: обстановка вынуждает…

"Ил" шел на высоте сто пятьдесят метров над землей, сбрасывающей с себя последний налет безликой утренней серости. На колене у Ивана лежала полетная карта, на которой красным карандашом была выделана из общего фона дорога, упирающаяся в кружок с буквой "Т" ― место следующей посадки полка. Сорок сантиметров карты вбирали в себя сто десять километров дороги для движения на колесах и восемьдесят для перебазирования самолетов по воздуху. Всего двадцать ― двадцать пять минут перелета. Но как они были важны! Перелетев на передовые аэродромы, штурмовики и бомбардировщики могли надежней преградить пути или задержать выдвижение резервов врага к правому берегу Днепра. Эти сорок сантиметров карты, неся в себе версты фронтовых дорог и сутки переходов, виделись Сохатому гигантскими цифрами. Он хорошо понимал, что значит для командующего фронтом или танковой армией возможность увидеть врага на сто километров дальше, не дать закрепиться ему на рубеже, к которому наступающие танки и пехота пробьются через три или пять суток кровопролитных боев. Ударить без напряженных командирских дум о зыбкости успеха предстоящего форсирования водной преграды, без восстановления взорванных мостов и преодоления минных полей, без маршей-бросков, когда у солдат от напряжения не хватает дыхания, а подвезти их к полю боя не на чем. Пусть только сто авиационных километров. И все равно это чертовски много! Конечно, эти сто километров тоже не прогулка с оркестром над территорией врага ― это тоже и бои, и кровь, и чья-то смерть. Но как бы там ни было, летчикам забор из огня не выстроишь, сетью самолеты не поймаешь, и Днепр для них не препятствие. Штурмовики увидят врага, а увидев, ― ударят по нему ― яростно, разяще.

…Дорога подходила к концу. По молочным зигзагам тумана над водой Иван издали нашел долинку реки Орель. Приметил на ее берегу спрятавшуюся в садах деревеньку. Невдалеке от нее нашел и ярко-зеленый выпас ― цель своего разведывательного полета. Но в мыслях спокойствия не было: автомашин команд БАО на дороге не нашел. "Неужели просмотрел? Если так, то заново искать надо. Другого выхода нет".

Через полминуты, накренившись на крыло, "Ил" выписывал в небе большой круг ― летчик и стрелок рассматривали очередной полковой аэродром, искали затерявшиеся команды, очень надеясь, что они уже на месте.

Оказывается, их ждали. Самолет не сделал над полем и трех кругов, как на зелень травы снеговыми полотнищами уже легло посадочное "Т", а в небо взвились друг за другом три зеленые ракеты ― разрешение на посадку и доклад о готовности к приему.

― Ремизов, две зеленые ракеты.

В задней кабине хлопнули негромкие выстрелы…

Пока все: сигналы приняты и поняты. Земля доложила: "Команды на месте, готовы к работе". Действия Сохатого тоже предельно ясны: "Сейчас прилетят!"

Курс ― обратно.

…Под лучами медно-красного солнца земля запарила ночной влагой. В воздухе стали появляться хлопья тумана, быстро превращающиеся в сплошную белую пену.

Сохатый набрал пятьсот метров. Осмотрелся. Кругом, насколько хватало взгляда, расстилалась гладь леденяще спокойной, блестящей под солнечными лучами белой пустыни.

"Красиво, но совсем не вовремя, ― подумал он. ― Горючего самое большое на час. А как пробить эту белую завесу?…"

― Ремизов, как самочувствие?

― Пока хорошее. Только как сядем, командир?

― Если б знал, сейчас мы с тобой песню спели… Красотища в небе. А у земли сейчас промозглая сырость и серый мрак. Птички, наверное, на ветках сидят нахохлившись, как в дождливый день.

― Командир, это лирика. Наша пташечка погоды ждать не может и сиднем не отсидится, ее еще сначала посадить надо.

― Умный ты человек, Петя. Критикуешь хорошо, а предложений деловых не слышу. Сейчас должен быть аэродром, запрошу у земли погоду.

Сохатый переключился на рацию и нажал кнопку передатчика:

― "Ромашка", я ― триста двенадцатый, прошу вашу погоду! ― Подождал, послушал тишину в эфире, перевел рычаг абонентского аппарата на Ремизова. Ответа нет! Молчат. Что ж, будем нырять в молочное море на глубину до пятидесяти метров. Смотри вниз, прямо под самолет. Увидишь землю ― скажешь.

― Хорошо, командир!

― Разворачиваю "Ил", как мне кажется, на аэродром, шасси выпускаю. Снижаемся.

Начал снижение, вошел в туман и сразу понял: "Плохо. Верхняя кромка тумана ровная. Самолет не качнет, не болтнет, как будто грузило опускается в стоячую воду. Видимо, убаюкивающая своим спокойствием водянистая вата стелется чуть ли не до самой земли". Догадывался, но продолжал снижаться: как действовать иначе ― не знал. Уплывали вверх последние метры высоты, нагнетая напряжение. Ивану очень хотелось оторвать взгляд от приборов, посмотреть за борт, но убедил себя: отвлекаться нельзя. Бросишь приборы потеряешь ориентацию в пространстве.

― Петь, как у тебя?

― Земля чуть мелькает под нами.

― Дрянь дело… Ниже нельзя. Пошли вверх.

Сохатый положил машину в разворот и на высоте метров двести снова оказался в голубом, заполненном солнечными лучами просторе.

― Петя, попробуем еще раз? Убавим минимальную высоту метров на десять. Тут только одна опасность ― церковь. Но будем надеяться на лучшее… Думай, что после посадки пойдем пить горячий чай с булочкой и маслом, ― легче станет на душе. Сейчас еще запрошу землю.

― "Ромашка", я ― триста двенадцатый. Почему молчите? "Ромашка", я триста двенадцатый. Отвечайте! Помогите человеку в беде!

Ответа по-прежнему не было. Новый заход ― новый риск. И снова безуспешно. Снизившись еще на десяток метров, Иван, так и не увидев земли, повел самолет вверх.

"Если спущусь еще ниже, то, пожалуй, будет полный рот земли. Хватит экспериментировать. Буду загорать на солнышке, пока есть горючее".

И тут наконец-то долгожданный голос земли:

― Триста двенадцатый, я ― "Ромашка"! Запрещаю лазить в тумане. Находишься надо мной. Иди на Харьков. Там местность посуше и ветерок у земли есть. Метео говорит, что дождей там почти не было и туман севернее нас быстрее разойдется. Сядешь на наш прежний аэродром.

― "Ромашка", я ― триста двенадцатый, вас понял. ― И сержанту: ― Петя, слышал радио?

― Слышал, командир. Что ж они сразу не отвечали?

― Я думаю, командир отлучился куда-нибудь, а радист не уполномочен разговаривать. Больше купаться в этом молоке нельзя. Если горючее кончится раньше, чем разойдется туман, будем прыгать.

― Прыгать?! А я без парашюта.

― Отставить шуточки, сержант! Я серьезно…

― И я серьезно, старший лейтенант. Парашют в кабине, только под самолетными чехлами и чемоданчиками нашими. Мы же с техником все приготовили к перелету на новое место.

― Вот это фокус! Немедленно достать и надеть парашют, как положено!

Сохатый развернул самолет на север. Он слышал по переговорному устройству громкое дыхание стрелка, беззлобную его ругань на самого себя, на чехлы и прочие вещи, которые мешали ему подобраться к парашюту.

"Пусть помучается, ― улыбаясь, думал Иван, ― впредь будет знать, что в авиации есть порядок и закон: лететь пять минут, а собирайся на год".

Он до предела убавил обороты винта и мощность мотора. "Ил" уже не летел, а висел в воздухе. Теперь у Сохатого была только одна задача: как можно дольше продержаться наверху. Переведя машину на минимальную скорость, Иван думал о том, что сейчас не зима и солнце все равно разгонит туман. Только что кончится раньше: туман или бензин?…

― Командир, как с горючим? ― услышал он голос Ремизова.

― Что, жарко стало? Работай, пока летим!

― Я-то работаю, да ничего не получается. Не могу добраться до парашюта. Тут у нас в кабине один из трех лишний. Как думаешь, кто: я, пулемет или чемоданы?

― А сам ты как думаешь? Кого выбросить? Дурака или есть другой вариант?

В ответ ― в задней кабине громкий хохот.

― Дурака учить надо, командир. Разреши чемоданы выкинуть. Фонарь открою и кому-нибудь посылочку с барахлом прямо на голову.

― Давай. Но чемоданчики-то открой для начала, а то, чего доброго, сдуру и гимнастерки с орденами выкинешь. Самые необходимые вещи сложи в узел и пристрой в фюзеляже. Только смотри, чтобы в тросы управления не попало.

― Понятно, командир!

Через несколько минут возни и невнятного бормотания Сохатый услышал:

― Готово, командир! Узелочек в фюзеляже. Парашют надел. Фонарь закрыл.

― Молодец! А теперь посмотри-ка вниз. Видишь, туман барашками и волнами пошел? Скоро конец ему будет. Прыгать, думаю, не придется. Так что чемоданчики и что ты там еще выкинул ― на свои денежки нам с техником покупать будешь. Смотри, разорим мы тебя.

― Смеетесь, командир. А у меня пот аж сквозь сапоги течет от этой операции… Бог с ними, с деньгами-то. Деньги на войне ― мусор. Была бы жизнь ― деньги будут.

…Через пять минут полета туман стал редеть. В прорехи замелькала земля.

"Как поступить? ― спрашивал себя Иван. ― Идти дальше, до старого аэродрома? Но тогда без новой заправки обратно не вернешься. Заправят, если бомберы сидят, а если аэродром пустой? Выход, пожалуй, один, немедленно сесть в поле. Через часик можно будет взлететь и вернуться домой без дополнительной заливки бензина".

― Ремизов! Приземлимся на пахоту. В этом районе стабильного фронта не было, вероятно, и окопов нет.

― Садись, коли надо. Только зря чемоданы выкинули.

― Не зря, а по обстановке и для твоей науки. Лучше соображать будете с техником, чего и куда класть…

Сохатый осмотрелся и, выбрав в полотне тумана разрыв побольше, положил над ним "Ил" в вираж.

Внизу, в туманной проруби, как в открытом окне, виднелся светлый яичный желток стерни. Рассматривая оценивающе поле, Иван решал: "Место как будто подходящее… Горючего на обратный путь в обрез. Будем садиться…"

― Петя, на посадке при пробеге будешь смотреть вперед по правому борту. Если заметишь препятствия ― скажи. В крайнем случае шасси уберем…

― Понял, командир!

…Сразу после посадки Иван высунул голову в левую форточку фонаря, чтобы видеть, куда они бегут. "Как будто нормально. Открыть бы кабину, чтобы лучше смотреть, но опасно. Если машина попадет в канаву, или шасси придется убирать ― фонарь по инерции пойдет вперед и отрубит голову".

― Командир, впереди деревня!

― Вижу. Сейчас начинаю разворачиваться плавненько влево. Разворачиваюсь, а ты смотри, как там!

Самолет побежал по кривой. Иван притормаживал тихонько левое колесо, а сам все время боялся резкого разворота. "Если прозеваю, вертанется наш "Ил" так, что потребуются все запчасти, кроме одной хвостовой лампочки".

― Давай, командир. Еще давай. Пока хорошо! Приближаемся к огородам. Еще давай!

Тело Сохатого под действием центробежных сил стремилось вырваться из привязных ремней и прижаться к правому борту кабины. Самолет кособочило, валило на бок. В голове Ивана все время билась одна и та же мысль: "Лишь бы не сделать левого волчка, тогда правое колесо выдержит и самолет не опрокинется. Если прозеваю ― быть битому".

― Осталось метров двести! Сто… Бежим вдоль деревни.

Наконец самолет остановился.

― Кажется, целы и невредимы, ― бодро проговорил Сохатый. ― С прибытием, товарищ Ремизов! Иди, Петя, восстанавливай ориентировку. Спроси, какая деревня, а я пойду посмотрю жнивье. Раз сели, то и взлететь должны. Самолет-то почти без бензина и без наших "семейных" чемоданов. Ему для разбега сейчас большое поле не понадобится.

Иван осмотрел след от пробега и остался доволен: дождь сюда не добрался, земля была жесткая, для взлета благоприятная. Для гарантии он решил измерить очерствевшую от ветра и солнца прошлогоднюю пашню по диагонали. Надо было насчитать тысячу шагов ― восемьсот метров, которые обеспечивали бы безопасный разбег. Закончив промер, облегченно вздохнул: "аэродром" был вполне приличный для взлета.

Шел обратно к самолету, а на сердце лежала тревога ― представлял, каково сейчас в неведении командиру полка…

"Звонка от меня с другого аэродрома о посадке нет. Если майору самому звонить в дивизию или в штаб армии и просить узнать, что со мной, ― сразу все всполошатся. И тогда начнется: "А как, а почему? Что вы думали, товарищ майор? Способны ли вы вообще думать?"

Плохо ему… По времени бензин у меня уже давно кончился. Ни на какой аэродром я не прилетел. Волнуется командир и никак не решится, что ему делать: докладывать начальству или нет. Тянет время, надеется: вот-вот будет звонок…

Командиру несладко, и эскадрилья грустит. Больше всех, конечно, переживает техник. Володя, наверное, не думает, что нас нет. Надеется. Но он-то один знает, что во второй кабине они уложили парашюты на самый низ их "барахолки".

Володя, Володя… Сколько с ним Иван ни воевал, но переделать его не мог. В любой перелет к новому месту техник так забивал бомболюки всякими запчастями, что самолет загружался больше, чем полной бомбовой нагрузкой. В эскадрилье шутили над его непомерной "железной" жадностью, но Володя лишь молча улыбался, продолжая хищническое накопление и бесконечное складирование у себя всяких деталей.

Пока Сохатый возвращался к машине, около нее собралось человек пятьдесят. Люди стояли кучкой, о чем-то перешептывались. И Иван пошел к ним, решив рассказать, как они с Петей здесь очутились, а потом устроить коротенькую политинформацию о делах на фронте и под конец ответить на вопросы, если таковые будут…

Прошло около двух часов после посадки. Небо смотрело на Сохатого и Ремизова, на деревню, поле, самолет и на всю землю ясным, широким взглядом. И глядя на эту тишь и благодать, летчикам даже не верилось, что оно совсем недавно было так коварно и безжалостно.

Взревев мотором, "Ил" поднялся в широко распахнутые голубые ворота, оставив на поле растекающийся султан пыли и косые следы от колес. С воздуха они казались Сохатому гигантским автографом удачи, а может быть, и его уменья.

Поединок

Днепр отвоевывался огнем и человеческими жизнями. Плацдармы расширялись тяжелыми боями. Аэродромы у реки Орель, с которых штурмовики летали на правый берег Днепра, оказались не счастливее других: полки дивизии платили врагу кровавую дань. Не выпадало дня без минуты молчания в память о невернувшихся. Особенно тяжело переносила это молодежь, вошедшая в бои после Белгорода и Харькова, когда противник был выбит с укрепленных оборонительных рубежей и, отступая за Днепр, не оказывал серьезного сопротивления. Молодежь не успела закалиться в горе прежних потерь, оказалась недостаточно подготовленной к начавшимся сражениям ― фашистское командование надеялось удержать "Восточный вал" в своих руках.

Получая боевые донесения, командир дивизии уловил изменение обстановки и попытался нащупать какие-либо закономерности в гибели экипажей. Постепенно, с каждым новым полетом картина прояснялась. Если по всему фронту летчики погибали от разных причин, то в одном квадрате главным врагом штурмовиков и бомбардировщиков оказалась зенитная артиллерия. Почти в каждом полете встречал пилотов неожиданный и точный огонь: один, реже два залпа батареи из шести орудий среднего, а может быть, крупного калибра, после которых часто, к сожалению очень часто, один из самолетов падал подбитым. Фашистская батарея замолкала, а огонь продолжали вести автоматические эрликоновские пушки, от которых вреда почти не было. Батарею искали попутно и специально назначенные разведчики, но безрезультатно: она по-прежнему подстерегала летчиков в своем квадрате.

О неуловимой батарее много говорили и сами летчики, и в штабе. И когда однажды под вечер Сохатого вызвал командир дивизии, Иван сразу почему-то решил, что разговор пойдет о ней…

И верно. Едва поздоровались, как генерал, давно знавший старшего лейтенанта и неоднократно летавший с ним на боевые задания в порядке изучения опыта командира эскадрильи, сразу заговорил о деле:

― Обстановку в районе чертовой батареи и наши потери ты знаешь. Может, попытаешь счастье? Боец и разведчик ты опытный, глазастый, и уменья не занимать. Плацдармы, как видишь, почти стабилизировались. Это немцу выгодно: стрелять можно с основных и запасных позиций. Могут иметься и ложные. Вполне возможно, что батарея воюет на правах кочующей. Получается, как в присказке: у волка много дорог, а .у охотника ― одна.

Слушая, Сохатый понял, что решение старшим уже принято: его посылали на поиск этой батареи. И может быть, не на один вылет, что вероятнее всего. Предлагалась дуэль, в которой ничейный результат исключается. "Думай, Иван, о полете, потому как отказаться невозможно. Думай, как лучше ухватить эту так называемую неуловимую батарею?"

― Что, комэск, молчите? Давайте порассуждаем вместе. Затем и вызвал. Генерал взял со стола пачку папирос. Открыл ее и пододвинул Сохатому. Закуривайте. И я подымлю за компанию.

Отказываться Ивану было неловко, и он взял папиросу. Разминая ее, подождал, пока закурит старший, и тоже зажег спичку. Затянулся в молчании несколько раз. Дальнейшее молчаливое курение стало казаться фамильярностью, и он, встав со стула, решительно затушил папиросу.

― Разрешите докладывать?

― Если готов ― послушаю, ― кивнул генерал. ― Только откровенно. Положил папиросу в пепельницу и тоже поднялся со стула.

― Лететь надо одному, чтобы получить полную свободу маневра, но с истребителями прикрытия, конечно, Второе, лететь утром, как можно раньше, пока нет пыли, дыма и пожаров. Третье, в готовности для удара по батарее держать нашу эскадрилью, а мне ― второй самолет.

― Разумно, Сохатый. План действий принимаю. В первом полете дам вам на прикрытие шестерку истребителей. Эскадрилью обеспечим "Яками" надежней,чем обычно. Мои предложения принимаются?

― Согласен.

― Вот и хорошо. Вылет с восходом солнца.

* * *

Утро Сохатый встречал в небе. Он вел "Ил" на северо-запад. Слева, снизу к самолету, подплывал парящий туманным дымком Днепр. За ним виднелись правобережные холмы, с одной стороны освещенные солнцем, а с другой пропадающие в своих же тенях, отчего местность казалась искусно закамуфлированной.

Набирая высоту, Сохатый осматривал небо, рядом идущих истребителей и думал, что обстановку для соблазна зенитчиков лучше не придумаешь: на светлом, зелено-голубом небе его самолет даже издалека представляется хорошей мишенью. Ему же надо будет обязательно вызвать огонь на себя и постараться увидеть, когда и откуда будет сделан первый, может быть единственный, залп. Обстановка благоприятная: ни пыли, ни пожаров и видимость хорошая.

Набрав три тысячи метров, высоту для штурмовика невероятно большую, но в данном случае свой главный жизненный резерв, Сохатый уточнил с карты линию фронта на местности и повел свой "Ил" в предполагаемую зону огня батареи, рассчитывая, что никто другой по нему стрелять не будет: на такой высоте он для всех безопасен.

"Чтобы не сбили, надо строить противозенитный маневр с расчетом на время полета снаряда ― за пять ― семь секунд уходить из ожидаемой площади разрывов на триста ― четыреста нерасчетных для зенитчиков метров, ― думал Иван. ― Если эти условия выдержу, то они в меня при всем желании не попадут. В воздухе снаряды не довернешь".

Сохатый включил передатчик и обратился к истребителям:

― "Маленькие", за воздух полностью отвечаете вы. Мне смотреть вверх некогда!

― Я ― пятисотый. Понятно, "горбыль"! Все будет в порядке, занимайся своим делом.

― Ремизов, смотри больше на землю, помогай искать батарею. За воздухом наблюдают "Яки".

― Постараюсь, командир, ― ответил стрелок. ― Буду вертеть головой на все сто восемьдесят градусов. А за истребителями и небом тоже поглядывать не грех.

Иван вел машину то со снижением, то с набором высоты, а про себя считал секунды: двадцать одна, двадцать две… Как только доходил до двадцати пяти, резко доворачивал "Ил" на новый курс и начинал счет сначала.

Глаза его непрерывно и внимательно ощупывали землю, еще прикрытую в низинах легкими паутинами тумана, выхватывали из ее пестроты полянки, заросли кустарника, огороды и сады в хуторах. С особой старательностью осматривал он дороги, идущие "в никуда", и, как правило, в тупиках находил войска, артиллерию, но не ту, которую искал. Немцы пока по нему не стреляли, и в этой тишине чувствовал Иван себя неуютно, напрягался, ощущая опасную неопределенность. В голове все время билась одна и та же мысль: "Раз не стреляют, значит, прицеливаются. Маневрируй!"

Так, убеждая себя, он без помех пролетел над фашистскими войсками вдоль линии фронта около двадцати километров и развернулся обратно. "Где же эта проклятая батарея?" ― успел подумать Сохатый, и тут враг открыл по нему стрельбу, не захотел больше терпеть нахального разведчика.

Иван дал мотору полные обороты и, набирая скорость, пошел через огонь. Не надеясь попасть в стрелявшие батареи, с большой высоты сбросил бомбы в двух местах и опять повел самолет по зигзагообразной волне.

Фашисты стреляли четырьмя, восемью или двенадцатью снарядами среднего калибра, передавая самолет, как эстафетную палочку, друг другу. Во влажном утреннем воздухе трассы от снарядов виделись Ивану хорошо. А вот снайперская шестиорудийная батарея молчала.

Чтобы передохнуть от напряжения и подумать в спокойной обстановке, Иван вывел самолет на свою территорию.

"В чем же дело? Почему не стреляла та батарея? Может быть, слишком откровенный противозенитный маневр хорошо был виден с земли и поэтому, не надеясь попасть, они не стали себя демаскировать? Возможно, выжидали время? Тогда их задача не в прикрытии какого-то конкретного объекта, а в другом: при благоприятных условиях вести огонь на поражение, чтобы деморализовать наших летчиков, снизить общую эффективность их действий. Если так, то задача у батареи более ответственная… Что же предпринять?"

Сохатый решился пройти над врагом по прямой, не маневрируя по направлению. Такой полет будет принят фашистами за фотографирование площади. Уж тут-то батарейный командир обязательно "клюнет" ― более выгодных условий для стрельбы не бывает.

― Стрелок, как дела?

― У меня все в порядке, командир.

― Придется еще раз лезть черту в зубы.

― Если надо, то наше дело солдатское. Вытерпим.

― Молодец, другого ответа не ждал.

Сохатый решил зайти второй раз километров на десять севернее, чтобы расширить район поиска.

― "Маленькие", если горючее есть, то пойдем еще раз, ― обратился Иван по радио к сопровождающим его летчикам.

― Бензин пока в норме, только "мессы" прилететь могут. Разведку они не любят. Вон как всполошились.

― Успеем до них еще раз пройти… Пошли, что ли?

― Тебе видней. Если будет драка, уходи сразу к земле. С тобой пойдет пара.

― Ладно.

Над своими войсками Сохатый поднабрал еще пятьсот метров высоты и стал заводить "Ил" в чужое, успокоившееся временно небо. Пока не стреляли, но он, не веря тишине, все больше и больше разгонял скорость, рассчитывая, что постоянное нарастание скорости при залпе зенитной батареи выведет "Ил" впереди разрывов, а потом и по направлению легче будет маневрировать.

Десятикилометровый отрезок пути заканчивался, когда он увидел шнурообразные следы от полета пяти снарядов. Отворачивая машину в сторону, на дальнем конце белесых следов Сохатый обнаружил батарею из шести орудий. Мысль уловила различие между пятью и шестью, но тут он почувствовал удар в самолет и услышал треск разрыва. "Это тот, которого я не увидел". "Ил" тряхнуло и начало опрокидывать на крыло. Сохатый обеими руками ухватил ручку управления, пытаясь вывести самолет из крена. Но машина не подчинялась. Иван кинул взгляд на правое крыло и увидел в нем огромную пробоину: завернувшийся против потока воздуха дюралевый лист обшивки тормозил крыло, и от этого все больше нарастал опрокидывающий момент. Стремясь уменьшить сопротивление воздуха, Иван перевел машину в набор высоты и сбавил мотору обороты: скорость начала падать. Почувствовав облегчение, Сохатый понял, что управление не перебито, самолет управляем, только к нему надо приспособиться. Тяжело дыша от усилий, спросил:

― Петь, ты живой? Не ранило?

― Нет, командир. Пронесло. Батарею вижу! ― голос был относительно спокоен. Ремизов, видимо, не представлял, сколь тяжелую борьбу за жизнь машины выиграл летчик.

― Я тоже наблюдаю… ― И передал истребителям: ― "Маленькие", уходим домой!

Сохатый решил снижаться глубокой спиралью, которая могла быть принята противником за падение самолета, а ему позволяла понаблюдать за расположением батареи, лучше запомнить местность, чтобы во втором вылете сразу точно выйти на нее.

* * *

На малой высоте, маскируясь в лучах низкого солнца, он вышел на свою территорию, перелетел через Днепр и отправил истребителей вперед себя на посадку. Он еще не знал, как посадит машину: на большой скорости не хватало силы удерживать "Ил" без крена и на прямой, но едва уменьшал скорость, разбитое крыло теряло опору в воздухе и самолет опрокидывало на бок. Ивану хотелось немедленно сесть, потому что он представлял непоправимо трагический исход полета, если вдруг из-за повреждения взрывом лопнет какая-нибудь тяга управления. Но посадка "вне дома" делала вылет пустым, а риск неоправданным: если батарея сменит огневую позицию ― надо будет искать ее снова. Ему или кому-то другому вновь придется играть со смертью.

Показался аэродром. Посадочная полоса оказалась свободной. Иван выпустил шасси и начал потихоньку снижаться. Внимание его теперь сосредоточилось на одном: сделать так, чтобы "Ил" побежал по земле на скорости больше посадочной на целых пятьдесят ― семьдесят километров, покатился без отскока, который мог бы его опрокинуть. "Как только самолет коснется колесами земли, надо сразу же выключить мотор". Иван не сомневался, что посадит самолет, хотя раньше ни ему, ни кому-либо другому в полку не приходилось проводить такой эксперимент. "Главное сохранить спокойствие и рассудительность ― только это может спасти самолет и экипаж. Если покрышки колес не повреждены, все обойдется".

Нажал на рычаг включения тормозов колес ― тормозные камеры держали воздух. Это уже удача. И все же: если пробита одна из покрышек, то разворот на пробеге не исключен, а тормоза не хватит. "Ничего, тогда сразу уберу шасси и положу "Илюху" на фюзеляж ― вреда ему при ползании будет меньше, и нам с Петром безопасней".

― Стрелок!

― Слушаю, командир!

― Когда будем садиться, могут быть осложнения. Смотри, чтобы при резком торможении тебя не ударило затылком о бронеплиту, а по губам пулеметом.

― Понял. Как скажешь "садимся", я на пол кабины сяду, а пулемет в сторону выкачу и придержу.

Сохатый подводил самолет все ближе к полосе, стараясь поставить его колесами на землю почти из горизонтального полета. Наконец он почувствовал, что колеса коснулись земли, и он тут же выключил мотор и взялся рукой за кран уборки шасси, настороженно вслушиваясь в поведение машины. Самолет пробежал метров триста ― четыреста по прямой на колесах, а потом опустил хвост на заднюю опору. Иван успокоился: покрышки были целы, а тормоза исправны. Остановились. Самолету повезло: корежить его при посадке на брюхо не пришлось.

В наступившей тишине, в отсутствие рабочих вибраций, Сохатый с удивлением услышал, что все его тело дрожит, а из глаз льются слезы. И он понял, что дрожь и слезы не от страха, а от резко наступившего облегчения.

"Ничего, пока подъедут люди ― это пройдет". Вытерев рукавом пот и слезы с лица, он открыл фонарь, затем расстегнул привязные ремни и парашютные лямки и, поднявшись из кабины, сел на ее борт.

Прошла целая минута, пока из второй кабины показалась улыбающаяся физиономия стрелка. Убедившись, что Петр цел и невредим, Сохатый спрыгнул с крыла на землю и лег на спину, разбросал руки и ноги в стороны и закрыл глаза: спину ломило, а дрожь в руках и ногах не проходила. Иван, как сумел, расслабился. Слушал свое тело и явственно ощущал, как с него стекало в землю напряжение.

Услышал, как стрелок, громыхнув сапогами по металлу крыла, спрыгнул на землю, шагнул к нему и тревожным голосом спросил:

― Что с тобой, командир? Ранен?

Иван открыл глаза, потянулся, как после сна.

― Нет, целый! Просто отдыхал. Посмотрим пробоину? Молодец, "Илюха".

Сохатый нырнул под разбитое крыло: через пробоину виднелся большой кусок неба.

― Ремизов, иди сюда! Становись рядом.

Места в дыре хватало на двоих. Рваные лохмотья дюраля по краям пробоины не помешали им встать во весь рост.

― Теперь видишь, что такое "Ил", Петя? Любая другая машина потеряла бы крыло в воздухе. А эта летать будет.

― Уразумел, командир. Спасибо Ильюшину и рабочим за такую машину. Сколько раз она уже нас выручала, да и не нас одних… ― Ремизов посмотрел в потное, осунувшееся лицо старшего лейтенанта и только теперь по-настоящему понял, что жизни их висели на волоске. Вспомнил, что в случае удачной разведки планировался второй, уже групповой вылет. Непроизвольно спросил: ― Командир, еще полетим?

― Обязательно. И чем быстрее, тем лучше.

Подъехал командир полка.

― Сохатый, вылезай! Рулить можно или нет?

― Можно. Мотор и тормоза исправны. А по-другому было не посадить.

― Вижу… Нашел?

― Разыскал пушкарей. Надо быстрей лететь.

― Тогда поехали к летчикам. Самолет без тебя уберут.

Через пятнадцать минут Сохатый вновь был в воздухе. Он вел эскадрилью за Днепр, имея только одну задачу ― уничтожить найденную батарею.

Девятка "Илов" летела низко над землей. Сохатый получил разрешение на немой полет до цели и не взял с собой истребителей на непосредственное прикрытие, ч.тобы они не демаскировали группу. Истребители летели к линии фронта отдельно, обязавшись ждать возвращения Сохатого из немецкого тыла западнее переправ через реку, чтобы помочь ему в случае необходимости в расположении своих войск. Конечно, такой план взаимодействия был более сложным, рискованным, ;но комэск и командир полка знали своих летчиков и стрелков, надеялись, что десяток километров самостоятельного воздушного боя с "мессершмиттами" они выдержат успешно.

Прошло более сорока минут после того, как батарея подбила Сохатого. Он торопил девятку, не жалел моторов, выжимал из них последние силы. Его беспокоил один вопрос: сменили зенитчики огневую позицию или нет? Думал, сопоставлял, волновался и надеялся, что на новое место из-за одного сделанного залпа они не переехали, тем более что он не докладывал по радио об их расположении. Батарейцы, должно быть, самонадеянные; маскируются хорошо, стреляют метко и мало, никто их тут еще не бил.

Промелькнул Днепр. Осталась позади линия фронта. Сохатый покачал .свой самолет с крыла на крыло: сигнал "перестроиться в колонну звеньев и снять оружие с предохранителей". Через несколько секунд стрелок доложил:

― Командир, эскадрилья в колонне. Воздух спокоен.

…"Илы" преодолевали последние километры боевого курса. И Сохатый все сильнее ощущал, как в нем нарастает напряжение. Ощущения были для него не новы. Но сегодня он их чувствовал острее, чем обычно: летящая навстречу опасность неоднократно проявляла себя, а сегодня чуть не отобрала у них со стрелком жизнь, хотя, как казалось ему, он сделал все, чтобы самолет не встретился с залпом. Состояние напряженной тревоги не подавляло волю Ивана, а заставляло действовать хитрее и внимательнее. "Трудись, Ваня! Старайся! За тобой люди. Доверяют тебе свои жизни, надеются на тебя!" Еще раз осмотрел пространство впереди: по ним никто не стрелял, ясная синева воздуха была пуста и прозрачна, а всхолмленная, перемежаемая перелесками местность прятала эскадрилью и глушила звук моторов.

― Петя, как за хвостами?

― Чисто! Чужих самолетов и стрельбы не наблюдаю. Наши идут хорошо.

― Ладно! ― Сохатый чувствовал нарастающую уверенность. "Если батарея на прежней позиции, то идем мы для нее с полной неожиданностью, потому что стрельбой нас никто не демаскирует. Попрощаются фрицы с жизнью, и пушечки их на металлолом пустим…" ― Смотри за воздухом, Петя. Я займусь целью. Помни ― два захода!

― Работай, командир!

Качнув машину, Иван начал левый разворот, после которого повел эскадрилью на юг. Стрелок доложил, что последнее звено тоже вышло на новое направление.

И когда до батареи осталось два-два с половиной километра, Сохатый послал "Ил" в набор высоты. В этом полете нужны были не тысячи, а всего лишь триста метров для окончательного визуального уточнения курса на цель, прицеливания, стрельбы в упор и бомбометания.

Самолет набрал около ста метров, и прямо по курсу Сохатый увидел выстланные зелеными маскировочными сетями орудийные окопы, зенитные пушки и бегущих к ним людей. Убедившись, что вышел на цель точно, злорадно усмехнулся: по позиции бежали бывшие снайперы. Участь их была уже предрешена. Еще несколько секунд ― и конец. Чтобы дезорганизовать запоздалые действия батареи, Сохатый короткими очередями повел стрельбу из пушек и в то же время передал по радио:

― "Горбыли", повторяю: первый заход ― пушки, пулеметы, бомбы серией. Второй заход ― пушки, пулеметы, реактивные снаряды ― залпом!

Маскироваться и хитрить больше не было нужды. Сохатый начал готовиться к сбросу бомб, рассчитывая перекрыть ими огневую позицию батареи, но в это время заработал пулемет стрелка.

― Что у тебя?

― "Эрликон" начал стрелять. Придушил.

― Скажешь, когда цель пройдет замыкающее звено.

Испытания

Кончалась осень…

Облака все чаще приплывали с северо-запада разбухшими от влаги, разряжаясь на землю холодными дождями или пороша крупяным снегом. Но зимних сил у природы пока было мало, и поэтому непостоянство погоды чем-то напоминало поступки неуравновешенного человека: тепло сменялось заморозками, короткие прояснения ― нудными моросящими осадками.

Остались позади напряженные летние и осенние сражения. Полк перелетел на правый берег Днепра. Река превратилась для него в тыловой рубеж, но восточнее, на старом аэродроме, у полка по-прежнему сохранялись свои интересы: там ремонтировались "Илы", получившие повреждения в воздушных боях. И по мере того как самолеты возвращались мастерскими в строй, кто-нибудь из наиболее опытных летчиков полка перегонял машины на новое место базирования.

На сей раз выбор пал на Ивана Сохатого и Сергея Терпилова: командира и подчиненного, ведущего и ведомого. Но не подчиненность и место каждого в бою определяли их человеческие отношения. Они дружили. Дружили без пышных слов, молча доверяя свои судьбы друг другу. Каждый из них уже многократно проверил другого в огне войны, и прежде всего во взаимной бескорыстной помощи, когда во имя сохранения жизни идущего с тобою рядом товарища любой из них считал своим первейшим долгом взять огонь на себя.

Наблюдая Терпилова в бою, Сохатый иногда вспоминал свой приход в полк на место погибшего комэска и первый боевой вылет во главе эскадрильи, которой продолжал и теперь командовать. На знакомство с подчиненными и на изучение ими своего нового командира выдался всего один неполный день. Конечно, что-то они успели взаимно узнать друг о друге: кто, где и сколько воевал. Но слова не смогли дать им самого главного ― осталось невыясненным, как воевал каждый в отдельности и все сообща. В словесной шелухе Сохатый не смог уловить скрытого недоверия к нему, а может быть, и нежелания подчиняться человеку из "чужого" полка. Не заметил и разницы между своей точкой зрения на использование тактических приемов в бою и сложившимися здесь традициями. Позже, после первого полета эскадрильей он понял, что молчаливая настороженность летчиков при подготовке к вылету на задание была вызвана их несогласием с его тактическим воззрением на коллективный бой. Схема была им непривычна и не очень понятна. Они, наверное, посчитали тогда нового командира если не трепачом, то просто не много понимающим в тактике человеком, который-де живет в каких-то теоретических прожектах.

Вылет полка для удара по вражескому аэродрому начался ранним утром. Сохатый с эскадрильей замыкал колонну полка и довольным взглядом окидывал боевой порядок самолетов. Летчики шли красивым строем, и Это создавало у него уверенность в благополучном исходе полета. В глубине души он гордился тем, что командир дивизии заметил его военные успехи, надеется на него и поэтому доверил командование опытной эскадрильей, да еще в другом полку. Генерал, конечно, знал, что перевод летчика в другую часть всегда сложен не только встречей с новыми людьми, но и столкновением различных мнений по вопросам боя. Новому пилоту, а тем более командиру, всегда в этом случае приходилось к чему-то приспосабливаться, что-то отвергать. Ломать, с его точки зрения, ненужное и устаревшее и внедрять свое. Перенимать чужой опыт, убеждать и доказывать свою правоту. Приказывать подчас вопреки сложившемуся мнению коллектива, когда тебе обычно молчаливо противостоит заместитель погибшего: человек, думавший о получении "законного" повышения, летчик, уже известный этим людям, которому они, вероятно, уже не раз доверяли свои жизни в бою, поэтому верят ему больше, нежели вновь пришедшему, чью фамилию до сегодняшнего дня и не слышали. Думая об этих навалившихся на него сложностях взаимоотношений, Сохатый очень хотел, чтобы вылет прошел удачно и без потерь. В случае успеха у него сразу открывались хорошие возможности утвердить свои тактические новинки как при ведении воздушных боев, так и при штурмовых операциях. Он не был согласен со многим, о чем довелось ему слышать и самому видеть при совместных полетах полков дивизии.

…В лучах низкого еще солнца показался вражеский аэродром. И голова полковой колонны как бы уперлась в заградительный зенитный огонь. Наблюдая самолеты и разрывы снарядов, Сохатый отметил про себя, что у него создается впечатление, будто ведущая группа увязла в полосе разрывов и от этого потеряла скорость. Позади идущие, чтобы не наскочить на передних, вынуждены были сломать строй, разрезали колонну на отдельные клинья, из которых потом быстро собрались в змейку.

Все это показалось Ивану странным.

Он подводил эскадрилью к рубежу зенитного огня по кривой траектории маневра. Но его внимание все больше занимал не огонь врага, а нервозное шараханье ведомых самолетов из стороны в сторону, как будто их раскачка исключала случайную встречу со снарядом врага. Он подумал тогда, что летчики нервничают скорее всего оттого, что не очень представляют законы стрельбы зениток среднего калибра. Маневрировали не по обстановке, применяли резкие броски машин из стороны в сторону, как бы уходя от выпущенной в упор очереди из автоматической эрликоновской пушки или пулемета. Самолеты беспорядочно раскачивались по высоте и направлению, как лодки на мертвой зыби моря, и это создавало угрозу столкновения между собой, затрудняло построение общего маневра. И Иван решил попытаться по радио успокоить пилотов, прежде чем идти в атаку.

С басовитой ноткой строгости в голосе Сохатый передал:

― "Горбатые", я ― трехсотый, встать всем на место! Успокойтесь! Этот огонь не опасен. Маневр строю я! Через тридцать секунд пойдем в атаку. Цель на южной окраине аэродрома. Стоянку самолетов вижу. После атаки левый разворот.

Говорил, а сам смотрел, как его распоряжения возвращают самолеты на положенные места. И оттого что его голос услышали, узнали и подчинились, ему сразу стало спокойней. Он почувствовал себя увереннее. Посмотрев на рядом идущий самолет Терпилова, увидел в форточке фонаря его руку. Тот показывал оттопыренный кверху большой палец. Летчик сигналил, что у него все в норме. Но Иван понял в этом жесте нечто большее ― поддержку и одобрение его команды, знак доверия. И душа Ивана откликнулась: он перехватил ручку управления самолетом в левую руку, а правую поднес к форточке и показал Терпилову сначала все пять пальцев, а потом сжал руку в кулак и оставил на обозрение только один большой палец.

Состоявшийся глухонемой разговор настроил его на оптимистический лад, и он более чем спокойно провел эскадрилью через рубеж разрывов. Посмотрев, что все идут на своих местах, Иван проверил оружие и подал команду:

― Проверить готовность оружия. Работаем с одного захода! Стрелять самостоятельно! Сброс бомб по ведущему самолету! Пошли в пикирование!

Он, как всегда, уменьшил немного обороты мотора и, переводя машину в снижение, посмотрел за ведомыми. Убедившись в том, что в атаку пошли все, он занялся своим непосредственным делом: стрелял по "юнкерсам", стоящим на земле, и определял точку прицеливания для сброса бомб. В это время стрелок тревожным голосом сообщил:

― Командир, ведомые уходят вперед, обгоняют нас на пикировании.

Оторвавшись от прицела и взглянув назад, Сохатый увидел, что его подчиненные не идут больше за ним. Сбросив бомбы без его команды, они вышли из пикирования и находились уже значительно выше него. В сердце иглой кольнула обида. Он понял, что его или сознательно бросили, или не поверили в его слова. Не поверили в то, что в огне врага можно, а иногда и нужно сбавлять обороты мотора, уменьшать скорость полета, чтобы группа не растягивалась, чтобы у ведомых был резерв для маневрирования.

Бой требовал от него конкретной работы, и он решил заняться все же вражеским аэродромом, а уж потом принимать какие-то меры по восстановлению порядка. Пять ― семь секунд, потребных ему для завершения атаки, ничего сейчас не меняли в обстановке, он же не мог себе позволить такой роскоши бросить бомбы и расстрелять снаряды впустую.

― Командир, с нами идет только один Терпилов, остальных не вижу!

― Знаю. Хоть один помощник, а все же есть. Бросаю бомбы!

Выход на заданную цель и бомбометание по ней еще больше оторвали Сохатого от эскадрильи. Заканчивая атаку, он напряженно искал решение, которое бы не усложняло обстановку еще больше. Будучи уверенным, что без твердой командирской руки "Илы" могут понести потери, он решил воспользоваться радио, вызвать на связь заместителя.

― Триста десятый, я ― трехсотый. Нахожусь позади вас на дальности километра три. Ответь, если меня слышишь.

― Слышу хорошо.

Выяснять отношения было некогда. Главное была связь, и он обрадовался ей.

― Триста десятый, бери на себя управление группой и веди ее домой. Передних видишь?

― Вижу.

― Ну тогда жми к ним! Я приду самостоятельно. Потом разберемся.

Передав управление, Сохатый осмотрелся кругом и убедился окончательно, что они с Терпиловым остались вдвоем. Истребители ушли вперед к большой группе самолетов, их потеряли из виду, и поэтому надо рассчитывать только на свои силы.

― Пошли бреющим и пониже… Как дела у ведомого? ― спросил Сохатый. Если в норме, покачай с крыла на крыло… Хорошо. Вижу. Готовь оружие. Без "мессеров" не обойтись нам с тобой… Но не боись, как-нибудь выкрутимся.

Думая о случившемся, он никак не мог поверить в то, что его сознательно решили бросить. Придя к такому выводу, он стал искать оправдание случившемуся. "Если ведомые вели самолеты в пикировании на полных оборотах моторов из-за боязни отстать, то, конечно, им было сложно решать, как поступить. В этом варианте оставалось два выхода: или обогнать меня, или выйти раньше из пикирования, бросив бомбы куда попало… Кто показал пример? Тоже два неизвестных: или самый опытный, увидевший опасность проскакивания, или новичок, сделавший это бессознательно, по первому впечатлению".

Искать виновника или не искать?… Что лучше?

― Командир!

― Что волнует стрелка?

― Два "сто девятых" догоняют нас.

― Ну вот, теперь полный комфорт. От них не убежишь. Патроны беречь!… Терпилов! Два "мессера" подходят! Будем маневрировать. Держись хорошенько за меня. Не отрывайся. Если истребители справа ― переходи налево. Если они слева ― ты направо, чтобы оба задних пулемета могли стрелять… Ремизов, ты смотри за ним. Какой он летчик и какие у него нервишки, ни тебе, ни мне неведомо. А передатчика на его самолете нет, сказать ничего не сможет!

― Понял! Заходят справа. Сразу парой!

Сохатый посмотрел в форточку: два желто-зеленых "мессера" шли в атаку так, чтобы оба "Ила" оказались в створе одной очереди. Если самим не маневрировать, то стрелок не сможет стрелять. Будет мешать машина Терпилова. Он прикинул расстояние. Выждал немного и, когда, по его расчетам, фашисты уже не смогли предпринять по-настоящему опасных ответных действии, когда до врагов осталось метров четыреста, скомандовал:

― Терпилов, перейди быстро на левую сторону. Сразу правый разворот! Стрелкам стрелять по ведущему!

Наблюдая, как "мессершмитты" безуспешно пытаются перехватить его разворот, довольно засмеялся.

― Ну-ка, Петь, всыпь переднему, чтобы у него пыл поубавился.

Вместо стрелка ответил короткими настойчивыми очередями его пулемет. Как будто Ремизов не находился под прицелом врага и не стрелял, а старательно и методично вбивал железные гвозди в бронеплиту бензинового бака. Семь ― десять выстрелов очереди воспринимались самолетом как удар машина вздрагивала.

― Переднему не даю прицелиться, а он мешает своему ведомому, так что ничего у них не выйдет.

― Вижу, вижу!

Сохатый, разворачивая машину, смотрел на попытку фашистских летчиков все же выполнить атаку. Опыт ему подсказывал: атака сорвана. Но передний немец, видимо не прицельно, а со злости, в отместку за обман, дал длинную пушечную очередь, вышел из атаки влево вверх, уводя за собой и второй "мессершмитт".

Иван переменил сторону наблюдения. Взглянул в левую форточку и удовлетворенно хмыкнул: немец промазал. "Ил" Терпилова шел целехонький.

― Выходим на прямую. Переходи на правую сторону. Разворот влево под противника.

И опять они опередили немцев. Тем ничего не оставалось, как выйти из несостоявшейся атаки.

Убедившись, что воздушный бой накоротке не получается, фашисты разошлись поодиночке и решили атаковать сразу их обоих. Это было уже посерьезней предыдущего и требовало от Сохатого и ведомого более продуманных действий.

― Терпилов, как только твой "мессер" выйдет на прицеливание, ты уходи от него через меня! Ремизов возьмет его на свой пулемет, а от другого я сманеврирую… Петя, Терпилов на тебя потащит своего немца, не прозевай!

― Смотрю, командир! Атакует слева! Дальность пятьсот метров.

Прикинув, что до открытия огня фашистскому летчику еще потребуется секунд десять ― пятнадцать, Сохатый решил посмотреть за вторым "мессершмиттом", чтобы при необходимости подсказать ведомому начало маневра.

Выглянул он в форточку вовремя. Второй немец опережал с атакой своего напарника, выходил на дальность действительного огня раньше.

― Терпилов, чего спишь! Быстро разворот под меня! Вывод по команде!

Нырок самолета Сергея под "Ил" Сохатого открыл Ремизову атакующий самолет врага, и стрелок не опоздал воспользоваться выгодной ситуацией. Влепил в истребитель длинную очередь.

И сразу звонкий, напряженный голос стрелка:

― Резко влево, командир.

Сохатый, памятуя о том, что под ним Терпилов, энергично положил машину в разворот и увидел между "мессершмиттом" и своим "Илом" самолет ведомого, который, приняв очередь врага на себя, закрыл командирский самолет.

Ивана обдало теплой волной благодарности. О" скомандовал:

― Выводи из разворота! Я рядом справа! Спасибо, Сережа.

Атаковавший Сохатого "мессер", проскочив под "Илами", набрал метров триста высоты, отошел немного в сторону и стал как бы обгонять самолет Сохатого.

Думая, что фашист использует себя в роли приманки, предлагает им атаковать его, Иван забеспокоился, так как знал, что такой прием применяется ими только в том случае, если на хвосте у противника уже "висит" другой немец.

― Петя, а где второй?

― Не видно. Может, упал, а может, подбитый ушел к себе.

Атаковать "мессера" было соблазнительно, но, прикинув "за" и "против", Иван не захотел рисковать. "Если стрелки не видят второго или других, то, прицеливаясь по этому, уйдешь от земли, а в это время тебе вгонят снизу единственную и последнюю в твоей жизни или Сереги очередь, которую кто-то из них обязательно не увидит…" Пока он обдумывал, как поступить, немецкий летчик положил машину в крутой разворот и пошел на него в атаку под углом спереди.

― Стрелок, как за хвостами?

― Никого нет!

― Разворот под "мессера"!

Маневр получился вовремя: очередь прошла выше кабины. А немец опять стал занимать такое же исходное положение, но уже с другой стороны, видимо, решил стрелять так, чтобы оба "Ила" были у него на одной линии.

"Ну-ну, мы тоже не лыком шиты". ― Сохатый решил сам развернуться, рассчитывая опередить немца ― открыть огонь раньше.

― Петя, как сзади?

― Никого. Терпилов рядом!

― Атакую фрица!

Фашист оказался более умным и опытным, чем думал Сохатый. Не приняв дуэли, он перевел свою машину в набор высоты, потом перевернул ее на спину и в таком положении разглядывал неподдающихся его хитростям "горбылей". Иван увидел, как ему показалось, покрасневшее от прилива крови лицо и глаза немца, прежде чем тот проскочил над ним.

― Петь, немец пошел назад.

― Наблюдаю! Уходит восвояси не солоно хлебавши. А другой пропал. Видать, врезал я ему как положено.

― Молодец! Терпилов, у тебя как дела? Если в норме, покачай!… Вижу! Ай да мы, спасибо нам!

* * *

…Выключив в капонире мотор, Сохатый, стоя на крыле, подождал, пока Терпилов зарулил свою машину, а потом спрыгнул на землю, где его ждал адъютант эскадрильи.

― Летчики все пришли?

― Наши все. Раненых нет. Машины вернулись без повреждений и пробоин. А вы где задержались?

― Да так, немцы попались очень вежливые, не отпускали, пришлось выяснять отношения… Постройте летный состав у командного пункта эскадрильи.

Отдавая это распоряжение, Сохатый еще не определил окончательно линию своего поведения, хотя уже склонялся в мыслях к тому, что криком и угрозами ему не привлечь к себе людей. Он уже почти убедил себя, что над целью его оставили случайно ― просто не поняли друг друга.

Подошел Терпилов и доложил о полете.

Поблагодарив за выручку, Иван отправил его и стрелков на построение, а сам в одиночестве пошел за ними, продолжая думать о том, что сказать подчиненным…

Он по сей день хорошо помнит замкнутые и виноватые лица летчиков, их подавленность и опущенные глаза, разглядывающие сапоги. Значит, ошибку можно поправить, решил Сохатый. Исправлять ее они будут вместе, благо, что все живы… Нашлись и нужные для такой минуты слова ― правильные и справедливые, не оскорбительные:

― В том, что случилось, повинны мы взаимно. Первый наш совместный полет, как первый блин, получился комом. Я не предупредил вас по радио, что уменьшаю обороты, а вы забыли, о чем шел разговор при подготовке к вылету… Подробно разберемся в этом позже. А до того как выработаем единое мнение, сор из избы не выносить. Как доложить командиру полка, я подумаю…Смотреть повыше и носы не вешать. Не все было плохо… Экипажу Терпилова и Ремизову выйти из строя! Их, товарищи, ставлю в пример. Мы провели бой с парой Ме-109. Стрелки и младший лейтенант Терпилов действовали отлично. Сержант Ремизов сбил или подбил одного "мессершмитта", а Терпилов своим самолетом закрыл машину командира от очереди врага.

Сохатый позже убедился, что он в тот ответственный момент поступил правильно.

Летчики подняли головы, заулыбались. Потом Сохатый, неожиданно для самого себя, снял с руки часы и подарил их Терпилову: "Носи, Сережа, как память о первом совместном бое, а то ордена долго ждать". Подарок вызвал у Терпилова растерянную смущенность, а у летчиков и стрелков ― веселый шумок. И комэск понял, что фронт отчужденности прорван…

Пошел уже второй год, как Сохатый ходил в бой во главе своей эскадрильи, и за это время он ни разу в разговорах не возвращался к тому первому злополучному вылету. Не было причины для напоминания, и он наперед знал, что не будет. Не все из прежних летчиков прожили этот год, но Сережа по-прежнему с…ним рядом. И хотя на его "Иле" есть теперь передатчик, он по-прежнему воюет молча.

* * *

Низко над головой кучевые облака стремительно неслись в бескрайнюю степь, выбрасывая шрапнельные заряды снега. Конца им не было видно. На пронизывающем ветру безлистые деревья зябко стучали потерявшими гибкость костяшками ветвей. Прихваченные морозным инеем кустики травы, сгорбившись, стлались по комковатой земле, делая судорожные попытки подняться, но ветром их вновь пригибало вниз.

Порывами ветра корежило и расчаленный на стопорах По-2. Упругие струи воздуха, отрывая его раз за разом от земли, пытались подбросить вверх, отчего швартовые веревки ослабевали или натягивались струнами. Самолет, как стреноженный конь, чувствовал себя на ветру неуютно. Сохатому казалось, что По-2 пытается освободиться от привязи прыжком и поэтому приседает на колеса, напряженно поскрипывая своим телом.

Сырой холод быстро пробрался к Сохатому под одежду. Он почувствовал, как мурашки озноба расползаются по коже. Изучая облака, Иван топтался на промозглом ветру с десяток минут и основательно промерз. Ему хотелось спрятаться от стужи в землянку, но он заставил себя еще потерпеть, хотел убедиться окончательно в том, что сегодня никуда не улететь: погода явно не для По-2. Убедив себя, что полет не состоится, Сохатый возвратился в землянку, думая теперь уже о том, как бы побыстрее закончить оказавшееся бесперспективным дежурство.

В землянке Иван молча прошел к столу и сел у телефона, пытаясь найти разумные доводы для разговора с командиром полка.

Его раздумья прервал Терпилов:

― Как с погодой, командир?

Иван не ответил. Подошел к "буржуйке", открыл дверцу, подбрасывая дрова, закурил. "Если уж Сергей, молчаливый человек, задает вопрос, значит, допекло и его. Действительно, всем надоело".

― Командир, обещают погоду? ― снова спросил Терпилов.

― Погода всегда есть, Сережа. Только в данный момент нелетная. А обещать вроде обещают, да вот когда… Выйди сам ― погляди! Потом мне скажешь свое мнение.

― Муторно сидеть, вот и спрашиваю.

― Я тебе и отвечаю так, как ты меня спрашиваешь… Сейчас позвоним и попробуем у начальников получить отбой на сегодня. Телефонная трубка в случае чего и нехорошие слова выдержит. Возражений у присутствующих нет? Еще не потеряли чувство юмора? Он, конечно, освежает настроение и скрашивает жизнь. Только жаль, что нельзя его сейчас использовать для принятия решения. Не та сфера для его приложения. На юморе не полетишь.

…День уходил. И все же синоптики, кажется, угадали. Через пару часов после разговора Сохатого с командиром полка холодный фронт перевалил аэродром, оставив за собой всплывающие кверху облака и стихающий ветер. И Иван рискнул еще раз напомнить командиру об их земляночном существовании.

Майор ответил, что надо подождать еще немного, так как лететь придется вдогонку холодному фронту. Распорядился готовить его "Ил", сказав, что Сохатого и Терпилова повезет сам.

* * *

Иван с Сергеем устраивались в задней кабине без энтузиазма, двоим в ней было тесно, сидеть не на чем, да и непривычно. Лететь им надо было в тыл, но ведь неизвестно, где и когда черти шутят. Поэтому обязанности воздушного стрелка на всякий случай командир поручил Сохатому, и теперь он, забравшись в кабину вторым, занял место перед турелью с крупнокалиберным пулеметом Березина.

Встал перед турелью на колени ― так удобнее стрелять и лучше видно, что делается внизу. Терпилов же устраивался сзади, чтобы не быть помехой стрелку.

Иван посмотрел на постную физиономию товарища и из озорства передвинул по дуге турели пулемет на левый борт, отчего самому пришлось сместиться вправо и прижать Терпилова к бронеплите бензинового бака. Сереге не пошевелиться. Иван положил тыльный короб пулемета на плечо, посмотрел через кольца прицела на облачное небо, потом повернул голову и, усмехнувшись, спросил:

― Сережа, надеюсь, тебе удобно?

Тот, уловив в словах Сохатого ехидство, смиренно ответил:

― Полный комфорт. Оба командира в креслах, а рядовой летчик вроде коврика для ног… Ничего, может, и я когда-нибудь окажусь над вами начальником.

― Молодец. Буду только приветствовать, надеюсь, не обидишь… Товарищ майор, мы готовы! Поехали!

"Ил" начал разбег, а на Сохатого нахлынули непривычные ощущения.

Он не считал себя старым летчиком, но впервые за свои пять авиационных лет взлетал, наблюдая не землю, убегающую под мотор, а хвост самолета. Странно было, что на взлете прижимает не к спинке сиденья, а наоборот и вроде бы мотор пытается выдернуть из-под ног и самолет, и землю. Ему, летчику, внове было наблюдать на разбеге не то, как опускается капот мотора, а как поднимается хвост. После взлета самолет вошел в разворот. Накренился. И хвостовое оперение как-то плашмя поплыло в сторону, отчего земля наискось побежала неожиданно в обратную сторону. Оттого, что он сидел задом наперед, все для него стало обратным, зеркально отраженным. Крен самолета, оказывается, был не правым, а левым, а то, что он видел слева, на самом деле для летчика, для летящего самолета было правым. Одним словом, левая рука уже не была левой. Чтобы переварить все это, оказывается, нужно было какое-то время. А они, летчики, частенько подшучивали над стрелками, когда те по команде старшего "на пра-во" поворачивались налево…

* * *

Командир полка вел самолет на высоте сто метров. Для штурмовиков это уже безопасная и спокойная высота полета. Но спокойно было летчику, который сидел в кабине пилота и смотрел вперед. У Сохатого же земные ориентиры внезапно вырывались из-за броневых боковин переднего фонаря, из-под крыльев и, коротко мелькнув, скрывались под стабилизатором, отчего Ивану казалось, что он не летит, а падает спиной вперед.

Начало болтать: самолет догнал ушедший на восток холодный фронт. И тут под влиянием болтанки у Ивана неожиданно возникла мысль, обращенная не столько к себе, а больше к командиру: "Какая необходимость майору самому нас отвозить на рембазу? Летчики же еще не перевелись в полку. Если только из-за плохой погоды? Но пожара нет, могли и до завтра подождать… Тут что-то не так. Неспроста он нанялся в извозчики…"

Но вот облачная крыша вплотную опустилась на фонари кабин. Внизу степное раздолье кончилось. Под самолётом понеслись почерневшие от войны грудастые приднепровские холмы. Кое-где низины меж ними прикрывались частоколом леса. Ветер обил уже с деревьев золотую парчу осени, и они выставили вверх рогатины своих стволов, словно защищая от "Ила" свою неприкосновенность. Изменение погоды быстро избавило голову Сохатого от всяких ненужностей, и он уже по-другому, оценивающе взглянул на окружающее.

"Идем совсем низко. Теперь, видимо, не истребители противника, а погода становится нам главным врагом".

Изловчившись, он повернулся лицом вперед: так привычней, да и, может, удастся помочь командиру советом в трудную минуту.

"Ил" летел над широкой балкой. Справа и слева горбы возвышенностей втыкались в облака. По плексигласу кабин неслись дымящиеся струйки снега, скрывая очертания земли за туманящейся коварной пеленой.

Погода все ухудшалась. И в Сохатом нарастало ощущение тревоги ― чисто пассажирское чувство. Он думал о том, что летчику сейчас намного легче: он видит летящий навстречу снег, видит землю, как-то оценивает сложность обстановки, прикидывает свои возможности, действует. Занят работой, активен. Ивану сейчас очень хотелось поменяться местами с командиром.

Сохатый нервничал, но сдерживал себя. Не хотел показать свою тревогу Сергею. Но тот тоже не выдержал напряжения полета задом наперед и развернулся лицом к полету. Оперся спиной о турель, стрельнул молча в Ивана глазами и прижался к боковине кабины, пытаясь увидеть, куда они летят.

Сохатый уловил, что и Сереже не по себе. Он-то, как и Иван, прекрасно понимал, что таит в себе полет, когда склоны оврага выше крыла, а между землей и облачностью не видно спасительной отдушины, в которую можно проскочить самолету.

Наблюдая за Сергеем, Сохатый, кажется, только теперь полностью осознал, что примерно испытали и перечувствовали, что пережили техники, летевшие с ним тогда, давно ночью, на По-2, если, конечно, они хоть чуть понимали опасность создавшегося тогда положения. "Наверное, понимали или потом им растолковали. Но о своих страхах ни мне и никому другому ничего не сказали… Молодцы! Мужчины!"

Повторяя изгиб лощины, "Ил" накренился в развороте, распластав свои широкие крылья параллельно склону. Сохатый увидел, что косогор совсем близко под фюзеляжем. "А где видится сейчас земля с другой стороны?" Оторвал взгляд от гипнотизирующего мелькания склона и взглянул поверх Сережиной головы на противоположный откос. "М-да… Похоже становится на перевернутый полет. Надо поговорить с командиром. Эта скачка через препятствия к добру не приведет".

― Командир, как там, впереди? Земля-то твердая.

― Твердая, твердая! Не мешай.

― А может, в облака лучше? Левый-то берег низкий, там и выйдем под них.

Но в этот миг самолет понесло разворотом в другую сторону ― земной желоб изогнулся и стал еще уже. Сохатому очень хотелось еще поговорить с командиром, однако он сдержал себя, понимая, что майору сейчас не до болтовни.

"Будем ждать. Чем все это кончится, теперь зависит только от майора: или жить нам всем, или… Должен же "батя" найти правильное решение. Он среди нас самый опытный. Мы-то холостые, а у него дети".

Иван посмотрел на соседа. Прижавшись к фонарю, Сергей сосредоточенно глядел за борт. На лице напряжение. Зубы покусывают нижнюю губу. "Наверное, и у меня вид сейчас не храбрее", ― подумал Иван, но тут его мысль оборвал усилившийся рев мотора. Пол кабины резко прижался к ногам Сохатого. Спустя мгновение, самолет летел в плотных облаках: командир набирал высоту. Глубоко и облегченно вздохнув, Сохатый почувствовал, как спадает у него внутреннее напряжение. Терпилов расслабленно откинулся спиной на турель, закрыл глаза. Все трое молчали. И в этом молчании было общее понимание опасности, которую они оставили позади. Интересная штука ― нервы. Несколько минут полета по оврагу, а усталость такая, как будто полдня кирпичи таскал. Привалившись к борту кабины, Иван вновь стал анализировать полет. Облака были неспокойны: самолет потряхивало. Но это не тревожило его. Командир имел хороший опыт приборного полета ― воевал до штурмового в ночном полку. "Не то что мы ― "солнечные" летчики. Если кому-либо из наших пилотов и приходится вынужденно встречаться с облачностью, то справляемся мы с ней самоуком. А у тех, кто не справился, уже не спросишь…"

В донесениях о боевых вылетах есть одна общая формулировка: "боевая потеря". Может быть, для высоких инстанций это обобщение в какой-то степени и удобно. Какая в конце концов разница, отчего погиб экипаж: от огня врага или оттого, что "мессершмитт" поставил его в невыносимые условия?

А иногда бывает и так, что нужно обязательно вылетать на задание в погоду, для чьего-то опыта неприемлемую. Приказывают, потому что требуют интересы дела… Облака в небе почти всегда. И они могут быть союзниками для любой из ведущих бой сторон. Но облачность может быть и вторым врагом. Конечно, пилотам не все равно, "на чьей стороне" облака. Жить-то хочется.

― Лейтенанты! Как там у вас дела?

"Ага, сам спрашивает. Значит, командиру психическая разрядка тоже не лишняя, хочет отпустить себе нервные струны, а может, и нуждается в нашей помощи", ― подумал Сохатый и ответил:

― Норма, товарищ майор! Тут спокойней.

― Хорошо… Через семь минут будем снижаться. Сохатый, посмотри по карте, насколько левый берег ниже аэродрома вылета. У меня сейчас по высотомеру тысяча метров.

* * *

Высадив летчиков, командир заторопился. На его плечах был полк, и он не хотел задерживаться. Тут же направился к старшему инженеру ремонтной базы. "Секрет" командирского полета для Сохатого открылся сразу, как только тот достал из своей планшетки список необходимых запасных частей для самолетов, находящихся на другом берегу. Ремонтники хоть и скупой народ, но не устояли: не часто командиры полков лично обращались к ним с подобными просьбами. А тут такой случай: прилетел сам и не шумит, а вежливо просит. Поохали, повздыхали, пожаловались на трудности, но деталями все же поделились и, уже без просьбы, сами положили ему в самолет с десяток арбузов, "Из уважения и за тесную взаимосвязь".

Майор улетел с хорошим настроением, повеселевшим. И его можно было понять. За короткий срок человек управился с погодой, с летчиками, раздобыл необходимые детали и еще успевал если не засветло, то в сумерки вернуться домой. А в том, что скоро будет на месте, он не сомневался, так как лететь ему предстояло в сторону хорошей погоды.

Перед отлетом хитро подмигнул Сохатому, так и не спросив у инженеров о готовности ремонтируемых самолетов. Оставил этот главный вопрос на него, Ивана, попечение, чтобы не портить свои командирские отношения с базой. И как бы теперь Сохатый ни повел себя, все его поступки и слова будут записаны только на его личный счет. А командир ― паинька, добряк, окажется у инженеров своим, понимающим человеком.

А у ремонтников, как обычно: одно еще недоделано, другое недокрашено. Телеграмму дали, чтобы забирали самолеты, немного с упреждением ― "не рассчитывали, что сразу прилетите". Одним словом, не они, мол, виноваты в недоделках, а Сохатый и Терпилов, потому что рано, точнее, неожиданно быстро прилетели.

Утро, отбеленное снежком, встретило Сохатого хрупкой тишиной. Выйдя на улицу, он в нерешительности остановился на крыльце избы. Перед ним открылся хрустальный мир детской сказки. Первый чистый снег прикрыл осеннюю неприглядность крыш и земли, украсил белым пухом деревья и провода. Иван замер, любуясь белой красотой. Услышав за спиной скрип двери и шаги Терпилова, он повернул к нему голову:

― Давай постоим, Сережа. Время нас не торопит. Посмотрим с крылечка на зимнюю благодать. Пусть кто-нибудь другой пойдет первым. А мы не будем разрушать эту красоту.

― Давайте подождем, Но я больше люблю, когда земля зеленая. У меня на родине снегов почти не бывает. В белое-то невесту или покойника на Руси завсегда одевают.

― Влез ты со своим покойником куда не надо. Лучше уж помолчал бы… Нет, сегодняшний снег не похож на саван. Цвет его живой, я в нем чувствую, как ни странно, скрытую теплоту.

И Сохатый в этом был прав: низкие слоистые облака, отделяясь от земного колорита едва заметной розоватой синевой, уже успели впитать в себя живые оттенки раннего солнца и неуловимо тонко окрасили им землю. Иван явственно ощущал жизненную теплоту земли, воздуха и облаков, но не мог выразить это определенными словами, хотя и воспринимал всем своим существом. Может быть, в природе виделось ему что-то созвучное с его молодостью. Может быть, обостренность восприятия позволила ему увидеть в спокойствии утра скрытое от других глаз движение.

― Про покойника ты не очень к месту сказал, Сережа. А вот про невесту ― хорошо. Невеста ― это молодость, и будущее, и новая жизнь. Нас с тобой это утро снеговой белизной и чудным покоем встречает, но такое счастье не каждому солдату выпадает, поэтому каждый прожитый день на войне нам с тобой, как и всем в действующей армии, засчитывается за три.

― Сейчас, пока руки и ноги на месте, нам такой счет ни к чему. Вот как другим, живым, но покалеченным войной?

― Не знаю, Сережа. Как-то не думалось об этом… С тех пор как полк воюет на штурмовиках, раненых-то у нас почти не бывает: или прилетел, или нет. В медицинской помощи редко наша авиация нуждается. Брони много, если уж нашего брата бьют, то чаще крупным снарядом. Попадает крепко. Парашютом чаще всего не успеваем воспользоваться… Давай этот разговор закончим. На красоту смотрим, а говорим о грустных моментах нашего бытия…

― Я, командир, как раз о красоте жизни и думаю. Без понимания ее изнанки, наверное, нельзя по-настоящему понять, что же такое красота, во имя чего мы через огонь ходим… Вон техники из соседней хаты вышли. Уже нашлепали.

― Теперь и мы двинемся.

Но Ивану по-прежиему не хотелось становиться на снеговое покрывало. Как будто ему предстояло войти без приглашения в грязной обуви и заношенной спецовке в сверкающий чистотой огромный зал. Чтобы погасить в себе чувство неловкости, Иван взял под руку Сергея и вместе с ним шагнул на снег.

― Будто сапожищами на белую скатерть становлюсь…

― Мне, командир, в прибранной квартире тоже всегда хочется чище быть, ― признался Терпилов.

― Это ты верно говоришь. На чистый пол окурок бросить не всякий решится.

* * *

Сохатый готовился к облету самолета после серьезного ремонта. Он сидел в кабине, полной запахов свежей краски, новых приборов, и проверял работоспособность оборудования. А Терпилов с техниками помогал ему с земли: смотрел, как в ответ на действия летчика отклоняются рули управления самолетом, триммеры[2] и посадочные закрылки.

Опробовав мотор и убедившись в исправности машины, Иван вылез из кабины.

― Товарищ инженер, машина как будто бы в порядке, погода позволяет можно вылетать. Я буду облетывать, а Терпилов подежурит на радиостанции и посмотрит за мной. Вдруг помощь понадобится.

― Хорошо, старший лейтенант, я согласен. Ни пуха ни пера, как охотникам говорят.

― Присказка-то ваша, инженер, душком отдает. Давно ли этим заболел? Иван засмеялся.

― Да нет, просто так, без всякой задней мысли с языка сорвалось. А ты уж сразу и крамолу искать… А в общем-то тебя тоже можно понять. На войне многие суеверными в какой-то степени становятся.

* * *

…Сохатый взлетел.

Заученными на всю жизнь движениями убрал сначала шасси, а потом закрылки. И эти самые обычные его действия, как всегда, изменили конфигурацию самолета. Она стала более гладкой, обтекаемой ― и "Ил" немедленно отреагировал увеличением скорости, стремлением задрать нос повыше. Чтобы удержать его в нужном для полета положении, Иван не задумываясь, по привычке отдал от себя ручку управления. И нагрузка на руку от рулей в десять ― двенадцать килограммов не породила в нем никаких новых эмоций. Он отрегулировал обороты винта и мощность мотора, осмотрел приборы и удовлетворенно отметил, что все вроде бы в норме.

Сотни сделанных взлетов и однообразная последовательность действий при этом выработали в нем такой скупой рационализм мысли и поступков, что он делал, проверял и запоминал как будто бы без всяких усилий над собой, как бы между прочим, параллельно с вдохами и выдохами, о которых тоже специально не думал. Освободившись от первоочередных дел, Сохатый решил снять нагрузку с ручки управления, для чего повернул штурвальчик триммера руля высоты от себя. Но у самолета почему-то появилось еще большее стремление поднять нос. Управление, как живое, с силой начало давить ему на руку, и удержать его в прежнем положении стоило Ивану уже больших трудов.

"Что за чертовщина?! ― подумал он. ― Что-то непонятное… Я же делаю все правильно. Чтобы сбалансировать самолет, нужно было штурвальчик триммера крутить от себя… Так и сделано… Тогда в чем же дело? Еще раз надо попробовать. Только не торопясь".

От усилий и волнения на лбу у Сохатого выступила испарина.

"Пробую снова… Вращаю маховичок триммера в нужную при такой обстановке сторону, от себя еще на один градус… Ого! Одной рукой управлять трудно ― маловато силенки".

Самолет нахально полез вверх и не хотел больше слушаться летчика. Набирая высоту, машина подошла к нижней кромке облаков. Сохатый взглянул на высотомер. Стрелка показывала всего сто пятьдесят метров.

"Небогато! Облака мне в таком положении совсем ни к чему. Без них тошно. Надо бороться!"

Иван уперся в ручку управления двумя руками, отжал ее от себя и силой принудил самолет лететь горизонтально под облаками.

Тело боролось с неповиновением машины, а голова лихорадочно искала выход; "Надо разворачиваться на обратный курс. На такую нагрузку меня надолго не хватит. Развернусь, а потом что? "Что потом" ― будет на потом. Пока разворачиваюсь, буду думать, как поступить дальше. Начали, разворот… Так! Уже неплохо.

По крену "Ил" ведет себя нормально. Слушается. Только все время норовит встать на дыбы".

Ивану жарко. Жарко от тяжести. Жарко от опасности. Испарина на лбу сменилась обильным потом. Стараясь держать руки в упоре прямыми, чтобы нагрузка приходилась не на них, а на спину, он торопливо искал причину: "Что же произошло? Только не спеши, подумай хорошенько… Не спеши с оценкой и выводами. Для начала проверь руль высоты: заклинило его или нет?" Сохатый вывел машину из разворота. "Попробуй отожми ручку от себя. Отжимай, отжимай! Трудно, но она ведь идет в нужном направлении. И самолет ведет себя как положено ― снижается…"

"А если отпустить ручку немного от себя? Что будет?… Самолет устремляется вверх. Тоже слушается… Заклинения руля высоты как будто нет. Проверим теперь триммер. Я крутил штурвальчик от себя. Делал как положено. В этом случае нагрузка с руля должна была уменьшаться, а она увеличилась. Почему? Крылья и хвост целы. Руль высоты не заклинен. Значит, дело только в триммере. Может, он отклоняется наоборот? Может. Но это возможно только в одном случае: если трос управления триммером намотан на его катушку с обратной стороны. Чтобы убедиться в этом, надо попробовать покрутить штурвальчик в другую сторону. Покрути! А что будешь делать, пилот, если твои догадки не оправдаются? Нет, другой вариант исключен. Пробуй! Парашют на тебе. Хуже вряд ли будет…"

Иван опять взялся за штурвальчик. Переборол сформировавшийся с годами навык. Решил сделать наоборот, действовать вопреки техническим канонам и опыту. Он осторожно потянул за ребра колесико триммера на себя… И сразу почувствовал на правой руке облегчение. Повернул колесико еще на градус.

"Хорошо! Еще!… Замечательно! Браво, Ваня! А ну еще чуть-чуть…" Повернул. И самолет уже запросился вниз, к земле, стремясь перейти в пикирование…

Сохатый теперь уже смелее начинает вращать штурвальчик в обратную сторону. Отдает от себя… Все повторяется сначала: самолет начал набирать высоту!

Неисправность, вернее, путаница была определена и теперь совсем не страшна. Опасна была неопределенность, и Сохатый сейчас очень хорошо прочувствовал, что испугался он не столько опасности, как и любой бы человек на его месте, а неизвестности изъяна, вызвавшего неподчинение самолета его действиями. "Так и в бою, ― подумал он, ― для меня самый страшный и опасный враг тот, которого я не вижу и которого не знаю… А этот "Ил" можно облетывать дальше, проверять работу мотора и остального оборудования".

― База, я ― трехсотый, у меня была тут маленькая неполадка, поэтому сразу на связь не выходил. Причину нашел, теперь все в порядке, облетываю машину по графику.

― Трехсотый, я ― база, что случилось? ― Иван уловил в Сережкином голосе не любопытство, а тревогу и решил его успокоить.

― Да так, мелочь одна. На земле доложу. Теперь это уже не влияет на полет.

Сохатый выполнил над аэродромом два круга. Он привык к "триммеру наоборот" и в душе радовался этой маленькой победе. Освоился с погодой, самолетом, приборами. Горизонтальный полет стал для него скучным, а проверить поведение "Ила" на "горках" и в пикировании, на боевых разворотах возможности не было, низкая облачность не позволяла вертикального маневра. Можно было бы идти на посадку, но программа облета требовала обкатки и нового мотора. И тогда Иван стал думать о том, чем же занять себя, чтобы время шло не впустую, а полет принес бы ему какую-то пользу или, как минимум, заново заинтересовал.

"Просто летать, утюжить воздух ― бессмысленно… Стоп! Есть облака, пилот. Да, да… Облака. Надо хоть один раз потренироваться, поучиться летать в них. Полетать не вынужденно, не в обстановке, когда тебе больше деваться некуда, а просто так, для науки на будущее. Ты же давно собираешься освоить такой полет, а времени и условий никак не подберешь. Если бы командир не владел слепым полетом, еще неизвестно, как бы мы вчера выкрутились. Так что ― давай учись, тебе и подчиненным летчикам такая наука всегда может пригодиться".

― База, трехсотому надо летать еще тридцать минут. Буду ходить на кругу аэродрома. Машина и приборы работают хорошо. Погода позволяет.

― Я ― база, вас понял.

…Сохатый добавил мотору обороты и вошел в облака.

Их белая пена плотно обволокла самолет. В открытую форточку фонаря завихрения воздуха затянули к нему сырую свежесть. Видимый мир сократился до кабины и ее приборов, показывающих, что "Ил" набирает высоту, летит без крена и по прямой.

"Все хорошо. Пока умею. Сколько же набирать высоты? Много ни к чему. От нижней кромки облаков пойду не более ста метров, чтобы в случае чего быстро выскочить вниз и визуально определить положение самолета".

Взгляд скользит от прибора к прибору. Теперь только их показания говорили ему о том, что происходит с "Илом". Облака вели себя спокойно, и у него возникает ощущение полной своей и самолета неподвижности ― висения в белой пене. Рокот мотора кажется уже посторонним и ненужным. Но стрелка прибора скорости подрагивает у цифры "триста" ― убеждает, что самолет летит. Чтобы избавиться от ощущения сонливой монотонности, Иван накреняет машину сначала на одно крыло, потом на другое, изменяет высоту полета, и показания приборов оживают, реагируют на его действия.

Разворот на обратный курс… Вновь мерная уравновешенность прямолинейного отрезка пути…

"Пора снижаться. Надо посмотреть, где я. А то насмешишь людей и сам наплачешься".

"Ил" выходит под облака. Иван смотрит по левому крылу вдаль, и губы его растягиваются в довольной улыбке ― самолет и аэродром оказываются там, где положено. Расчеты его верны. Можно опять вверх… Светло-белый мрак опять принял самолет в свои объятия. Мириады водяных капелек безропотно и неслышно уступали ему дорогу, признавая уменье Ивана летать в небе, не видя земли. От уверенности в себе он осмелел и, подрегулировав "Ил" триммерами, совсем снял руки и ноги с управления… В спокойном воздухе штурмовик летел теперь сам, не нуждаясь в помощи летчика. Летел даже прямее и лучше.

"Значит, управляя, я ему мешал, пилотировал грубо и напряженно, не чувствуя самолета… Что же, этот вывод ― уже наука. До этого не сразу додумаешься, подойти к такой мысли можно только через опыт. Оказывается, в поговорке: "Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет" большой и глубокий смысл заложен…"

Теперь Иван управлял самолетом, едва касаясь рычагов. Приноровился к слепому полету. Убедился, что для подчинения самолета своей воле нужны всего лишь миллиметровые движения: ручку чуть от себя ― и вернуть ее на половину хода обратно; ручка влево ― и опять половинку отклонения забрать назад. Просто? Внешне ― да. Но чем точнее движение, тем оно оказывается ювелирно сложнее и чаще ускользает от исполнителя, быстрее утомляет и поэтому требует от пилота большой выдержки. Он представил себя в кабине дальнего бомбардировщика, который уже несколько часов идет в облаках. И все эти часы его глаза следят за шевелением стрелок приборов, а руки и ноги работают осторожно, аккуратно: штурвал вправо на три градуса и обратно на полтора, нога влево на сантиметр и обратно на половину… Внимательная сосредоточенность часов полета. Тело, перехваченное парашютными лямками и привязными ремнями, все эти часы в одном и том же положении. Усыпляющий гул моторов. Живут только глаза, мысль и кончики пальцев рук и ног…Да, легче, наверное, дрова колоть.

Один круг.

Второй.

Третий.

"По времени должен подлетать к аэродрому. Надо снижаться и заходить на посадку. Не будет осложнений ― на другом самолете еще потренируюсь". Иван выходит под облака.

"Всегда бы так!"

Впереди стального носа "Ила" ― аэродром.

Остальное для Сохатого проще: заучено и делается, как надо.

Голова, глаза, руки и ноги заняты: маневрированием выводят самолет на посадочную полосу, выпускают шасси и закрылки, мотором регулируют скорость полета и снижение. Свободен только язык, но и он не остался без работы. Сохатый неожиданно для себя запел:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор…

…Самолет на земле. Он буднично катится на своих трех колесах за вращающимся винтом, а в Сохатом бушует чувство гордости. Только выйдя из кабины и рассказывая техникам о том, что проводка управления триммером смонтирована неверно, он немного остыл и стал способен посмотреть на происшествие со стороны. "Испытатель из тебя, пилот, пока не получился. Небрежность в проверке триммера поставила тебя на грань… В серьезном деле ― глупая игра с жизнью. Оказывается, положено осмотреть не только как отклоняется, но и куда отклоняется… Какой же итог? Полет закончился боевой ничьей: самолет цел и ты жив… Нет! Не согласен! В данном случае два ноль в мою пользу… Я, как летчик, стал умнее и опытнее… Только какой ценой?"

― Товарищ инженер, у меня предложение такое! пока вы перематываете трос на катушке, я облетываю второй самолет. После этого совместно проверим вашу переделку на земле, а затем лейтенант Терпилов еще раз полетает на этом "Иле" в районе аэродрома. Если машина ему понравится, он на ней и полетит восвояси… Сережа, как ты?

― Будет сделано, командир!

…Сохатый устраивался в кабине второго самолета и одновременно присматривался к бригаде техников, неторопливо занимающейся у "Илов" своими делами: ни суматохи, ни разговоров ― обыкновенные, спокойные лица. И ему показалось, что недавнее событие, в котором он увидел чуть ли не подвиг, маленькая частность в их большой и трудной работе… Они, как и все люди, тоже имели право на маленькие ошибки.

"Вот так, Ваня, не петушись. Помни: легче не болеть, нежели лечиться".

Ошибка

К декабрю зима взяла свое: птицы отлетели; лист с деревьев опал, и леса, оголившись, просветлели;, земля обсохла и затвердела; малые речушки ушли под лед; овраги и низины запорошило снегом; темные горбушки аэродромов зачерствели; не просыхавшие от дождей дороги на морозном ветру задымились коричневой пылью; вода в Днепре от ледяного сала загустела, дымилась холодным паром и катилась вниз с негромким шуршанием.

Зима сказалась и на войне: солдат оделся по-зимнему, охотнее рыл окопы и блиндажи не только для спасения от пули, но и от мороза, утеплялись моторы самолетов, танков, автомобилей, раскрашивалось все это множество машин зимним камуфляжем.

Шли бои местного значения, и линия фронта дымила не только пожарами, но и походными кухнями, кострами для обогрева людей, и какого дыма было больше ― подчас понять оказывалось не просто.

Пожалуй, меньше всего изменилось небо, но и оно стало глубже и выше, в зените голубое, а к горизонту совсем бледное, отбеленное снегом. Нависая над землей, облака сменили свинцовую, тяжелую угрюмость на белую пелену, которую подчас трудно было отличить от заснеженной степи.

Попритихли бои в небе, каждодневное напряжение сменилось периодическими вылетами на разведку, свободную охоту и доучивание прибывшего очередного пополнения летчиков. Люди полка учились, отдыхая от непрерывных потерь, от постоянной тревоги за новый свой день.

* * *

…Последние дни вьюжило, и Сохатый воспользовался погодой: отоспался, как медведь в берлоге, наверстал недоспанные часы. Но сегодня облака ушли на юг, высь распахнулась во всю голубую ширь, аэродром открылся солнцу, а земля, вдохнув полной грудью и приподняв себя к небу, показывала без стеснения свои зимние скромные красоты фронтовому люду.

Отдохнувший, старательно выбритый и вымытый, в полурасстегнутом меховом комбинезоне и лохматых собачьих унтах, сняв шапку, командир эскадрильи старший лейтенант Сохатый сидел у консоли крыла командирского самолета на ящике, в котором мирно покоилась фугасная бомба. Он с удовольствием вдыхал снегом очищенный от пыли воздух.

Сохатый занимался на аэродроме "воздушным боем". Расставив на земле три "Ила" боевым порядком "клин самолетов", он тренировал в их кабинах экипажи в определении дистанции до атакующего истребителя; За хвостами и перед самолетами его помощники по уроку переставляли на заранее промеренные расстояния сколоченные из грубых досок макеты "мессершмиттов", а летчики и стрелки, используя мерные кольца прицелов и просто зрение, присматривались к возможным ситуациям в воздухе, определяли вероятность моменте открытия огня врагом и свои упреждающие и ответные меры.

Убедившись, что стрелки в задних кабинах самолетов закончили упражнение по прицеливанию за передвижной мишенью, Иван подал команду:

― Истребители перенести на двести метров, на угол визирования тридцать градусов!

Два моториста подняли, один ― подставку, другой ― "самолет" врага, уменьшенный в десять раз, понесли на новое место, только не на двести метров от "Ила", а всего на двадцать. Установив макет, отошли в сторону, чтобы стрелок не видел ничего постороннего, тогда модель зримей соответствовала рубежу, с которого наиболее часто враг начинал огневой бой.

― Летчики в кабинах! Смотреть через заднее бронестекло! Постарайтесь запомнить, сколько макет занимает в нем места! Так, присмотрелись? Теперь глядите через лобовое стекло: до переднего истребителя условных четыреста метров…

Свободные пилоты и стрелки на таких же, как и Сохатый, "скамейках" сидели чуть в сторонке. Курили и сдержанно переговаривались, пересмеивались. Ивану хотелось послушать их зубоскальство и покурить вместе с ними, но дело не отпускало. "Хорошо быть рядовым, ― думал он. ― Не хочешь сам думать ― за тебя подумают, не хочешь учиться ― все равно научат… А смеются, наверное, над собой, над собой юморески разводят, над своими ошибками и страхами. А спросишь любого, как он самолет врага сбил или танк поджег, ― мычать начинает что-то нечленораздельное, стесняется, боится, что хвастуном назовут. И чем опытней, тем сильней опасается, что неправильно его поймут. Вот и обобщай опыт. Из каждого приходится щипцами вытягивать… Как-то устроен человек непонятно: про геройство здорово рассказывают обычно те, кто с ним и рядом не был или кого совесть мучает".

В разгар занятий Сохатого вызвали на командный пункт полка. Сказали побыстрей, а как поспешишь в меховой одежде: скорости не прибавишь, а вспотеешь мигом. Помня это, Иван Анисимович шел неторопко, спидометром определил спину, чтоб сухая была. От горячо блестевшего снега щурился. Вспоминал зиму сорок второго. Тоже после долгого ненастья, снегопадев и буранов наступили солнечные дни. Радовались вначале, летали много, а потом началась снежная слепота: глаза красные, веки набрякшие, ощущения болезненные, как будто ветер песку мелкого в глаза надул. Стекла у летных очков коптили, этим и спасались. "Надо бы так же и сегодня сделать, у кого светофильтров нету". Посмотрел на часы. День прошел уже свой экватор. Покатился к ночи. "Зачем я командиру понадобился?"

― Товарищ майор, старший лейтенант…

― Чешешься долго, командир, ― Ченцов поднялся из-за стола. Взглянул на Ивана исподлобья. ― Звонил начальник штаба дивизии, предложил лично тебя послать на "прогулку". Надо посмотреть железную и автомобильную дороги, что между реками Ингул и Ингулец, километров до пятидесяти в тыл. На Кривой Рог не лезь. ― Ченцов помолчал. ― Ему, видишь ли, из штаба виднее, кого посылать… Перелет линии фронта туда и обратно свободный. Связь с КП командира корпуса на передовой необязательна. Словом, не разведчик-охотник, а охотник-разведчик. Полная инициатива.

― Понятно, командир. Раз надо ― всегда готов. Разведчиков, видать, берегут для операции, ― усмехнулся. ― А то, наверное, в штабе думают, что заржавею, чего доброго, от безделья. ― Сохатый вытащил из планшета свою карту и стал сверять нанесенную на нее утром линию фронта по командирскому оригиналу.

― Истребителей не дают. Один пойдешь или как?

― Если разрешите, возьму лейтенанта Терпилова. Сергей пойдет ведущим. А вообще-то давно уже пора его самого на задания посылать.

― Подумаем… Бомбы осколочные возьми. Замедление на взрывателях установи. Вылет по готовности… "Козла" возьми, подъедешь в эскадрилью.

…После взлета, удерживая свой самолет в строю давно заученными движениями, всматриваясь в летящий навстречу мир солнца и зимы, Сохатый думал о Терпилове: "Летчик Серега неплохой, но есть в нем какая-то неуверенность в себе. Который уже раз опять не хотел лететь ведущим. Рядовым ― пожалуйста, а командиром ― нет. Одна и та же отговорка: "Не хочу за других отвечать. Кого-нибудь собьют, а я потом буду всю жизнь переживать. Понимаю, что от всех снарядов не увернешься, а буду думать: моя ошибка, нету парня…" Воюет, как воду возит, но не обвинишь и в излишней осторожности. Летает без замечаний, но огонька не видно. Идеальный ведомый. Палкой выращивать в нем командира ― не метод. А надо бы. Его по должности уже обогнали летчики, пришедшие в полк позже".

Сохатый улыбнулся, вспомнив, как Терпилов выкручивался, чтобы не идти ведущим. Убедившись, что командиром лететь не просят, а приказывают, начал отнекиваться от личного выбора маршрута, пытаясь хотя бы в этом переложить ответственность на комэска.

Солнце мешало смотреть, и Сохатый надвинул летные очки на глаза. Светофильтры враз сняли полировочный лоск со снега, местность и небо приобрели матовые зеленоватые оттенки. И он почувствовал, как расслабились мышцы лица, и настроение изменилось: больше стало уверенности. Однако напряженность хотя и незаметно, но все же накрутила, натянула нервишки. Видимо, оттого, что истребителей прикрытия нет. В плохую погоду без них обходились, а в ясную ― к ним привыкли.

― Стрелок, как у тебя?

― Нормально, командир. Видимость хорошая. Неожиданности не будет. Если что, увижу издали: через фильтры гляжу.

― Но ведь нас тоже издалека заметят. Шустрые-то фрицы еще не перевелись.

Терпилов вел самолеты к линии фронта под прямым углом. Шел низко, и Сохатый понимал, что Сергей настраивается на ритм движения. Его, Ивана, методика прижилась. Летчики убедились, что, вжившись в скорость, легче потом на малой высоте мерить километры на местности: они совпадают тогда с картой. Он сам за эти годы настолько привык к скорости пять километров в минуту, что, совершенно не задумываясь, безошибочно определял, сколько пролетел и где находится. С местности на карту и с карты на местность внимание переключалось свободно: в голове непрерывно щелкал арифмометр, складывая курс, скорость и время в один вектор.

Вдали темным пятном в белом поле показался лес ― за ним линия фронта. Терпилов снизил высоту полета метров до пятидесяти. Степь полетела под "Илы" стремительнее, покачивая своими буграми, как волнами, но самолеты в отстоявшемся и загустевшем от морозца и неподвижности воздухе неслись над ними плавно. Из-за очередной снежной волны вылетел навстречу виденный до снижения лес, но вблизи он выглядел по-другому: ярко пламенели кострами красных и золотых листьев дубы, отчего сам лес казался выгоревшим полем, а дубы последними, стоя погибающими, но не сдающимися солдатами.

Ровно гудел мотор, в наушниках шлемофона, как мыши сеном, шуршали чуть слышно помехи своего радиоприемника. Эти звуки воспринимались Сохатым как желанная тишина у веселой речушки с ее непрерывно булькающим разговором ни о чем и обо всем.

Линия фронта. Терпилов нажал кнопку передатчика, но говорить не стал, молча обозначив рубеж. Сохатый принял его сообщение. Но внутри самолета подошло время нарушить "тишину", и Иван вызвал стрелка:

― Петя! Линия фронта! ― Не успел закончить фразу, как вздрогнул от резко и неожиданно громыхнувшей пулеметной очереди. ― Что случилось?

― Какой-то гад "эрликоном" шутить под нами вздумал. Больше не будет. Капут заработал.

― Может, по своему? ― Иван по местности видел, что летели над чужой территорией, но решил и подначить, и проверить стрелка.

― Такого, командир, у меня не бывает. Свои и чужие окопы и нейтралку я хорошо разглядел.

― Не гоношиеъ лишку, помни: если "мессов" не встретим, то минут сорок над немцами ползать будем, так что и тишину не нарушай, и патроны береги. Как из тыла пойдем в свою сторону, тогда и душу отведем. Постреляем.

― Хватит патронов, не беспокойся. Запасный боекомплект на полу лежит.

― Сказано маскировку соблюдать, значит, без нужды не палить!

― Понял, командир, ― в голосе стрелка слышится обида: не похвалили за уничтоженный вражеский расчет да еще и внушение сделали.

Терпилов уводил "Илы" на юго-запад прыжками: то прижимал машины к снегам, пряча себя и заглушая звук работающих моторов близкой землей, то поднимаясь метров на сто пятьдесят, чтобы осмотреть пересечение очередной дороги.

Сохатый с удовольствием повторял маневры своег9 ученика, улавливая в них не показные выкрутасы, а обдуманную расчетливость, ― ни одна дорога, имеющаяся на карте, не пересечена на малой высоте, а внимательно осмотрена им сверху.

…Уже больше двадцати минут носились Терпилов и Сохатый над дорогами и балками, но передвижения войск, заслуживающего внимания, не обнаружили. У Сохатого росло неудовлетворение полетом, хотя он и понимал, что отсутствие или присутствие войск для разведки одинаково важно. Увиденная ими россыпь ротных колонн, двигающихся больше от фронта в тыл, а не наоборот, слабая накатанность дорог, пустынная железная дорога и разъезды склоняли Сохатого к мысли, что он наблюдает простую замену и пополнение обороняющихся фашистских войск. Как будто перегруппировкой не пахло.

― Командир, ― в наушниках голос Терпилова, ― дошли до конца. Разворачиваюсь обратно. Маршрут ― наперекрест первому. Разреши через пять семь минут начать "охоту". Если "мессеры" на шум взлетят, то не догонят.

― Согласен! Только не увлекайся. Бей, что попадет, а задержка над хорошей целью ― максимум до десяти минут, на две-три атаки. На повторные атаки заходы выполняй "ромашкой" или "восьмеркой", посмотришь, что лучше пойдет.

Разворот… И опять под самолеты понеслись забеленные снегом низины и балки, обдутые ветром до черноты макушки холмов и гребни увалов, дороги и перелески, станции и деревеньки. "Илы" то всплывали в воздушном океане, то ныряли к самому его дну. Сохатый не видел ни одного солдата, равнодушно созерцающего порхающий полет известных своей страшной опасностью машин: движение на дороге останавливалось, человечки, одетые в грязно-зеленую форму, разбегались, падали в придорожные кюветы, наиболее решительные пытались стрелять.

Конвульсии самообороны мгновенно глохли в огне самолетных пушек и пулеметов, в грохоте разрывов и визге осколков, в шумовом обвале полета штурмовиков, выходящих из атаки . на высоте десяти ― пятнадцати метров. Всякий раз, как только Сохатый видит направленное в его сторону оружие, а иногда и сверкающий язычок пулеметного огня, он чувствует, как его тело напрягается и отвердевает, готовясь принять возможный удар. И тут же в мозгу встречная вспышка: "Ни хрена ты, фриц, с моей броней не сделаешь, да и не попадешь! А я тебя, как вошь, придавлю. Не убью, так в собственном дерьме от страха вываляешься!!"

В тот же миг левая рука с сектора газа мотора как бы сама по себе перебрасывается на ручку управления самолетом, большой палец враз попадает на пулеметную гашетку и слегка утапливает ее. И на это до автоматизма заученное движение два пулемета "ШКАС" со злобным рыком за полсекунды выплевывают шестьдесят пуль. В это же время правая рука отпускает управление самолетом, молниеносно находит рукоятку закрытия бронезаслонки воздушного масловодорадиатора, захлопывает ее и снова берет ручку управления. Только после этого Иван смотрит в прицел и определяет ― успеет ли со второй очередью, уже пушечной.

Независимо от того, попадает враг в прицел или нет, пулеметы короткими очередями дубасят фашистов по нервам, не давая им прицеливаться, ― Сохатый сам не раз убеждался, что любая стрельба из самолета по земле принимается снизу на свой счет. И если враг не был убит и напуган, а его снаряды шли в самолет Сохатого, то он, не имея, казалось бы, ни времени, ни возможности на маневр, все же успевал послать правую или левую педаль руля поворота вперед, и самолет скольжением уходил в сторону от идущей в него трассы.

Самолеты прошли уже половину обратного пути, но по-прежнему несли в себе бомбы, а под крыльями реактивные снаряды ― достойной цели для них пока не попадалось.

― Командир, ― интонация Сережи вопрошающая и нетерпеливая, ― может, пора главным калибром?

― Ты сейчас командир, ― Сохатый ухмыльнулся, ― тебе и решать. Я ― как скажешь! Поднимись повыше, оглядись как следует!

Иван хорошо представлял состояние Сереги. Тот не имел права вернуться домой с неизрасходованными боеприпасами, не хотел присутствовать на воспитательной беседе, у комэска. На реплику Сохатого Терпилов не ответил, но самолет ведущего начал уходить вперед. Серега дал обороты мотору, и Сохатому, чтобы не отставать, пришлось сделать то же самое. Примерно еще полминуты "Илы" брили над снегом, прежде чем Сергей послал машину вверх и затем положил ее в разворот.

"Молодец, ― обрадованно отметил Иван, ― на восходящей спирали всю округу осмотрит и примет решение". Он перешел на левую сторону от самолета Терпилова, чтобы не мешать ему в правом развороте да и самому лучше видеть: теперь самолет ведущего и земля были с одной стороны. Заканчивался виток спирали, когда Сохатый увидел на обочине дороги у небольшого лесочка колонну автомобильных тягачей с артиллерийскими орудиями на прицепе. Машин было штук двенадцать. Крякнул удовлетворенно; "Что и требовалось! Везет Сереге! Наверное, не видит. Скажу сейчас…"

― Командир! Вижу авто и пушки! Атакуем эрэсами!

― Будет сделано, Сережа! Я левую половину колонны, тебе ― правую! Заходи на бомбометание левым разворотом!

Самолет Терпилова, увеличивая крен, пошел в пикирование. Сохатый, наблюдая за передним "Илом" и целью, тоже вывел свою машину на прямую атаки. Пикирующий впереди самолет стрельбе не мешал.

Довернул чуть машину, увеличил угол пикирования, и два рядом стоящих тягача начали быстро увеличиваться в прицеле. Подумал: "Пора!" Первая пулеметная очередь ― недолет, вторая ― ближе… Теперь как раз!

Большой палец правой руки утопил два раза нижнюю большую гашетку на ручке управления, и из-под крыльев его машины в реве пламени унеслись к земле четыре реактивных снаряда ― двести е лишком килограммов стали и взрывчатки.

Взгляд от прицела вверх: самолет Сергея уже снова забирался в небо. Иван в наборе высоты догнал самолет лейтенанта.

― Сережа, я на месте. Справа!

― Вижу, командир! Моя левая половина цели! Твоя ― правая!

Стрелок Ремизов слушал разговор летчиков и после того, как они замолчали, вступил в разговор с Сохатым:

― Командир, там бомбить уже нечего. Влупили по первое число, на полигонную пятерку.

― На поиски другой цели, Петя, ни времени, ни бензина. Добьем этих и домой. Зенитный огонь был?

― Не видел. Наверное, прошляпили, а сейчас разбежались которые уцелели, стрелять будет некому.

Новая атака. Терпилов закончил снижение и боковую наводку самолета на цель на высоте пятидесяти метров. Глядя в прицел, ждал, когда тягачи и пушки появятся на нужной ему отметке для сброса бомб. С такой высоты промазать было просто невозможно. Времени было достаточно, и он учел и величину рикошета бомб от земли, и длину серии из шести осколочно-фугасных пятидесятикилограммовых бомб.

На пикировании Сохатый разглядел, что его половина колонны разбита, и решил свои бомбы положить вдоль колонны. Он отвел свой "Ил" чуть вправо, а потом довернул его на цель. Все машины и орудия после такого маневра легли на осевую черту прицела. Теперь "Илы" летели на колонну сходящимися курсами, но перспектива пересечь линию пути самолета Терпилова после того, как он уже сбросит бомбы и пройдет цель, ― не беспокоила Ивана: он видел впереди идущего, а замедление на взрывателях в семь секунд обеспечивало полную безопасность.

Самолет ветром чуть уносило с дороги в сторону, и Иван довернул его. Прошло несколько секунд, и машина Сохатого вышла на расчетную дальность. Сброс… Нажата кнопка автомата. Бомбы ушли.

Но Сохатый не успел осмыслить итога своих действий: перед носом самолета выросли фонтаны земли, клубы дыма, через рокот мотора прорвался грохот взрывов, "Ил" подбросило, с металлическим лязгом ударило чем-то, завалило на крыло. Еще, еще и еще!…

Первая мысль: "Взорвались боеприпасы в колонне… Нет, бомбы Сережи!"

Вырвав машину из ада, Иван почувствовал сладковато-приторный запах сгоревшей взрывчатки, горько-кислую землю на зубах, очки от попавшей в кабину пыли и гари затуманились, и он снял их.

― Петя, как ты?

Молчит. Или убит, или радиотелефон разбит…

― Сережа! Как у тебя?

― Хвост побит. Лететь можно, Сами целы? Как у вас?

― Досталось. Не знаю, как мотор. Лечу. пока. Пошли напрямую к линии фронта.

Сохатый подвел свою машину совсем близко к самолету Терпилова.

― У меня стрелок молчит, видишь его?

― Не видно. На вашей машине снизу здорово побиты фюзеляж, крылья и моторная броня. Снизу течет что-то.

― Теперь и я по приборам вижу: падает давление масла и вода закипает. Не дойду. Мотор сдохнет.

― Я рядом сяду, заберу.

― Запрещаю. Твой самолет тоже изрядно побит. Набирай метров сто пятьдесят, я под тобой спрячусь. Выберу местечко на отшибе и сяду, пока не заклинило… Надо, чтобы сейчас тебя одного видели.

Терпилов поднял машину, а Иван прижался своим "Илом" к земле.

― Командир, сяду я. Вместе воевать будем на земле, если не улетим.

― Запрещаю! От места, где мы "шумели", ушли километров на семь. Оставшиеся живые нас давно не видят. Новых нет. Место тут спокойное. Ближе к линии фронта ― войск больше. Опаснее… Сажусь. Масла нет. Живы будем придем. С бомбами разберись. Уходи по прямой, не жди, а то будешь демаскировать. Привет ребятам!

― Понял, командир! Ни пуха ни пера тебе. Ждать буду!

Сохатый пролетел еще с километр в кильватере за выше идущим самолетом и стал садиться без шасси и закрылок, решив, что такое приземление безопасней, если старые окопы или канавы под снегом. Да и лежащий на фюзеляже самолет хуже видно издалека. Лишь бы момент посадки прошел незаметно. А позже если и углядит кто-то, ну и что с того; немецких и наших машин сейчас валяется по всей земле-матушке ― не счесть. Могут даже и не подойти.

"Ил" коснулся поля мягко и, резко затормаживаясь, со скрежетом пополз по промерзшему пахотному бездорожью, в задней кабине звонко ударило каким-то железом о железо. Лопасти пропеллера, сгибаясь от удара, провернулись в последний раз, бросая землю на кабину, и крутыми рогами замерли в неподвижности. Скрипа и ударов, тряски и бросков, учащенного сердцебиения хватило секунд на пятнадцать, а показались они долгими. Сколько мыслей тревожных успело промелькнуть. … Почти неожиданно Сохатого охватила .тишина. Посадка закончилась, снежный туман, перемешанный с черноземом и травой, опал. Взору открылся близкий горизонт. "Никого!… Может, пронесет? Сразу не перехватят, так уйдем. Светлого времени-то чуть больше часа осталось".

Сохатый открыл фонарь кабины, осмотрелся. Тихо позвал:

― Петя, как дела у тебя? ― Не услышав ни ответа, ни движения, спросил громче: ― Петя, ты слышишь меня?! ― и опять вопрос повис в воздухе. Значит, в задней кабине дела плохи…

Сохатый вытащил из летного планшета карту, засунул ее в карман комбинезона, не снимая парашюта, через борт кабины вывалился на крыло и скатился на землю. Теперь можно было встать и снять парашют. На фоне силуэта машины его издали наверняка было почти не видно. Освободившись от лямок, он заглянул в заднюю кабину, и сердце больно сжалось: с окровавленным лицом стрелок лежал на полу кабины, видимо, без сознания. Сорвавшийся при посадке с турели, крупнокалиберный пулемет лежал на Ремизове. Его удар Иван и услышал в первый момент торможения.

"Неужели убило пулеметом?!" Сохатый нагнулся к парашюту, дернул за вытяжное кольцо, и ранец раскрылся. Иван торопливо растянул белый шелк купола по снегу и, осмотревшись по сторонам, стал быстро натягивать его на хвост, фюзеляж и мотор. Закончив работу, он вновь настороженно огляделся: безмолвие по-прежнему висело над полем.

Иван нырнул под шелк парашюта, открыл, фонарь задней кабины и спустился в нее. Затем поднял пулемет и выложил его на фюзеляж. Посадил, привалив, к бронеплите, стрелка.

― Петя, ты слышишь меня? ― задал вопрос, хотя уже был уверен, что ничего спрашивать не надо. Открытые глаза, как холодные стекляшки, зеркально отражали свет. Стащил с руки перчатку, поискал пульс, но. не нащупал его. Тогда он расстегнул на стрелке привязной ремень, парашютные лямки, молнию комбинезона: под одеждой еще сохранялось тепло жизни. Сунул руку внутрь, туда, где сердце: под одеждой было тепло и мокро. Он вытащил руку ― кровь. Стал осматриваться, чтобы понять, чем его убило: правый борт кабины был проломлен в нескольких местах, видимо, осколками бомб Терпилова, через разрывы которых они пролетали.

Сохатый заплакал. Заплакал не от вида смерти, а от предстоящего навек расставания с другом.

Страшно, когда только что говоривший с тобой человек, обливаясь кровью, падает замертво, чтобы уже никогда больше не подняться. Так глупо от собственной бомбы погиб опытный солдат и друг. Стыдно было за себя и подчиненных ему людей, которые плохо выполнили свою работу: вместо взрывателей замедленного действия установили мгновенные… Виноваты оружейники, виноват и Сережа, не проверил. И он, комэск, тоже хорош! "Не погиб ты, Петя, а мы убили тебя. Враг не смог, кишка у него тонка до тебя дотянуться, а мы…"

― Сволочи… Не могли посмотреть, что ставят… Расстрелять за это мало…

Глотая слезы, давясь ими, Иван закрыл погибшему глаза, ощупал карманы его гимнастерки, чтобы лишний раз убедиться, что они пусты. Потом застегнул молнию комбинезона, забрал пистолет и финский нож. Поцеловал окровавленное лицо.

― Прости, Петя, и прощай. Жив буду ― приеду.

Сохатый не торопился уходить. Он теперь был в полной уверенности, что его посадку немцы не видели, а случайным взглядом издали самолет сейчас было обнаружить невозможно. Передвигаясь вокруг него на четвереньках, чтобы быть менее заметным в темном комбинезоне, Иван полностью закрыл самолет шелком: двух парашютов хватило. Обвязал стропами, чтобы не сдуло. Закончив маскировку, устроил перекур, потом смастерил себе балахон из куска парашютного полотна, прорезав в нем дыры для головы и рук, подпоясал его стропой, на голову в черном шлемофоне повязал белый платок, сбросил с унтов тяжеленные и шумные галоши. И когда багровый шар солнца провалился за горизонт, пошел.

Через полчаса ему стало жарко и он сделал вынужденный привал. Лежал на спине, жевал из карманного запаса сухарь, разглядывал небо. Оно из темно-фиолетового становилось густо-синим, начали проклевываться звезды. Чем темнее становился небосвод, чем больше высвечивалось вверху фонарей и лампадок, тем глубже и выше казалось Сохатому небо. Он перестал жевать, сунув остаток сухаря в карман, и лежал, ни о чем не думая. От невероятной небесной глубины, в которую он медленно погружался, немножко закружилась голова и охватило ощущение полета, как будто под ним уже не было промерзшей земли, а тело все с большей скоростью уплывало вверх, откуда неслись сигналы мироздания. Чтобы избавиться от головокружения, Иван закрыл глаза, и ощущение полета через миг пропало.

Спина стала слышать холод земли, и Сохатый сел. Закурил, пряча пламя спички и огонек папиросы, и стал думать о выходе к своим. Решил идти не торопясь, чтобы не шуметь и не потеть, потому что мокрому долго, если придется, в снегу не пролежать. Спешить не было смысла: до линии фронта километров десять ― двенадцать, а впереди у него целая ночь. Он развязал платок, снял с головы шлемофон и ножом вырезал в наушниках сквозные отверстия. После этого вернул экипировку обратно и прислушался ― мир ветра и снега ожил, он слышал теперь шелест поземки и колыхание маскхалата.

Хотелось пить, он сунул в рот комок снега, затем уточнил по звездам направление и тронулся в путь.

Иван шел под мерцающим светом безлунного ночного неба, а в душе все еще жило отражение звездной необозримости, ощущение полета и легкого головокружения. Явственно виделся живой Петр; на отдыхе ― веселый рубаха-парень; в работе ― умный и злой, перед вылетом худеющий от сосредоточенности. Расчетливый и надежный в боях с "мессерами".

"Не стало еще одного друга… Ушел он, успев отправить в мир иной пять летчиков врага, убрал с нашей земли не один десяток зениток, автомашин и фашистской солдатни. Это ли не взнос в будущую победу! Не оставил только продолжения жизни, не успел обзавестись семьей, детишками. Неужели из-за этого несвершения не останется его следа на земле?"

Сохатый долго шел, опустив голову, наблюдая, как носки унтов поочередно, шаг за шагом попадают в поле зрения, проталкивая его через ночь к линии фронта. Шел сосредоточенно, вроде не думая ни о чем, но оказалось, это не так. Из лабиринтов мозга, из хаоса обрывочных мыслей и слов стало выплывать что-то объемное и цельное.

"Я сейчас иду по останкам тех миллиардов людей, травинок, деревьев, которые были до меня, до Петьки…

Конечно, его нет живого. И все, что он испытал при жизни, его боль при ранении и какие-то неведомые мне ощущения перед самым уходом из жизни умерли с ним. Нет его, нет его души, нет детей, но осталось что-то большее и неповторимое во мне и других ребятах оттого, что он был с нами рядом, ругался и смеялся, жил…"

Как будто с большой высоты, Ивану открылись земные дали: Куйбышев, Горький, Сталинград, Москва, Калинин, Великие Луки, Орел, Курск, Белгород, Харьков, Киев, Сарны, Львов, реки и дороги, леса и поля, над которыми они летали в военные годы. Замелькали лица погибших товарищей и друзей. Иные города и реки воспроизводились памятью в туманной давности, и в ней же размывались лица ребят, погибших первыми. Правый фланг шеренги мертвых по законам перспективы терялся в июне сорок первого, а самым левым, самым крупным, окровавленным и еще горячим, стоял Петр Ремизов, вперив свой взгляд во что-то, только ему одному видимое.

Иван всхлипнул на прерывистом вздохе.

"Не все же вы мертвые, товарищи и друзья, есть и живые… А ну становись в другую шеренгу, ко мне лицом". Он мысленно оглядел фронт своих пилотов и стрелков, потом ― других эскадрилий полка. Из соседних полков увиделись только командиры, так как больше он там никого не знал. "Большинство зеленоваты, ― подумал он, ― но в общем-то воевать с такими можно до победы. Гвардию зарабатывали дивизии те, которые оказались в основном уже в шеренге мертвых, но в новом, живом, строю стоят ребята вполне соответствующие". Разглядывая строй, худые и безусые лица, Иван по-новому ощутил высокое солдатское предназначение этих людей. И вдруг понял, что для всех них ― умерших и этих ― здравствующих ― не было и нет ничего невозможного во имя победы…

Впереди беззвучно вспыхнула осветительная ракета. От неожиданности Иван вздрогнул, инстинктивно, не успев ни о чем подумать, упал на снег. Привыкшим к темноте глазам свет показался очень близким, ярким и обнаруживающим. "Шляпа ― думал обо всем, только не о переходе фронта, поэтому и труханул… Но выстрела ракетницы ты не слышал, ― успокоил он себя, ― значит, это не близко, вероятно, тройка километров. Тут может располагаться артиллерия или батальоны второго эшелона, поэтому возможны часовые и патрули. Пора ушки топориком…"

Сохатый решил полежать, послушать ночь и подождать очередной парашютный фонарик, чтобы лучше оглядеться… Дождался. В отдалении проглянулось нагромождение чего-то темного, возможно деревня. Нет, топать надо только по целине, по открытому месту. Линии фронта сплошной, наверное, нету, а окопную черноту на голом месте увижу наверняка раньше, нежели меня разглядят. Часовые-то смотрят больше не в тыл, а в другую сторону".

Сидел, отдыхая, грыз сухарь, приноравливаясь к далекому пока освещению… Покончив с сухарем, заел его снегом и пошел не пригибаясь, надеясь, что белое на белом издали не видно, а тени от него фронтовые лампы пока не давали. Обошел деревню. Обогнул, не приближаясь к опушке, лес. Вовремя увидел орудия на огневых позициях. Долго лежал перед какими-то окопами, промерз, пока решился через них перебраться. Двинулся вперед, когда убедился, что они пусты.

Чем ближе становился передний край, тем больше опасностей подстерегало Сохатого, заставляя его напрягаться. Он весь ушел в слух, в зрение и обоняние. Запахи чужой жизни настораживали. Перебегая и переползая в темноте, отлеживаясь и высматривая путь очередного броска под голубоватым мерцанием света ракет, Сохатый все время убеждал себя не торопиться, чтобы не проглядеть какой-нибудь окоп, дзот, охранение или проволоку. Пока ему удавалось быть невидимым и неслышимым. На крайний, совсем уже последний случай в руках нож и пистолет. Если отдавать жизнь, то подороже.

Сохатый уже почти уверовал, что перейдет линию фронта, потому что свой передний край был тих и немцы вели себя спокойно. Светили и постреливали наугад, на всякий случай, для собственной бодрости, чтобы врагу показать, что они не дремлют.

Сохатый заклинал своих, чтобы они сейчас спали, не придумали какой-нибудь поход за "языком" или разведку боем, а то всполошат немцев и переход рухнет. Додумывал и за немцев: они ведь тоже могут полезть за нашим солдатом или офицером, чтобы попытаться узнать что-то, интересующее их. Поднимут шум на чужой стороне ― тоже пиши пропало. Кто из них кого перехитрит? А ему надо перехитрить и немцев, чтобы не получить нож в спину или пулю в зад, и своих до поры ― лоб под свою пулю тоже подставлять не хочется.

Сохатый выбрался на уровень стрелков ракетами и убедил себя, что он на переднем крае немцев. Приметив чахлый, с голыми ветками, небольшой кустик, осторожно подполз к нему ― все какая ни на есть, а тень. В отсвете снега посмотрел на часы: темноты оставалось еще более пяти часов. Время позволяло без спешки присмотреться к жизни в первой траншее врага, к смене часовых, к расположению охранения и секретов, уловить на первый взгляд неприметные мелочи, от которых могла зависеть удача…

Он лежал, затаившись, напряженно вглядываясь в близкую траншею, по которой не торопясь ходил часовой. Иван заметил по часам его маршрут и думал, что, пока немец идет в дальний ее край, он успеет спрятаться в окопе, в его тупике, куда часовой не заходит. Лишь бы там не было землянки или дзота. Надо было рисковать: этот не доходит, а другая смена может выбрать другую ходку ― длиннее, и тогда нужный ему "отстойник" пропадет.

Немец вернулся на облюбованное им место поворота и пошел назад.

Сохатый выполз из-за куста и, быстро загребая руками и отталкиваясь от земли коленками, двинулся вперед. Взлетевшая ракета осветила местность, и он почувствовал себя так, как будто его раздели догола на людной улице. Вжавшись в снег, дождался, пока ракета потухнет, и через несколько секунд осторожно сполз в намеченный им угол траншеи. К его счастью, тупик ее оказался нежилым. Сохатый прижался к передней стенке сразу за поворотом и прикинул, в каком месте может показаться часовой, если зайдет сюда. "Как только покажется, в упор два выстрела в грудь: перегороженная нашими телами траншея звук далеко не пустит… Если руки не на автомате, а палец не на спусковом крючке, то стрельбу он не откроет, не успеет". Подумав о вариантах расположения рук и оружия у немца, остановился на том, что на морозе долго в руках железо не удержать.

Принятое решение немного успокоило. Он еще раз внимательно осмотрел местность за глухим концом траншеи, но, как и прежде, ничего подозрительного там не нашел.

"Видимо, повезло: случайно попал на самый фланг взводного или ротного участка обороны".

Послышались шаги, они приближались. Почти не дыша, Иван старался определить расстояние до идущего человека, но тревожный стук сердца мешал: отдавался в ушах.

Шаги замерли совсем рядом. Сохатый, сжавшись в нервную пружину, готовую разжаться в прыжке, слышал только собственную нервную дрожь да неимоверную сухость во рту.

"Уходи, поворачивай назад, ― мысленно внушал он часовому. ― В этом твоя и моя жизнь. Если мы встретимся, один из нас умрет".

Вновь послышалось движение. В проеме траншеи потемнело, в лицо Ивану колыхнулся воздух, и он увидел ногу, сделавшую шаг к нему.

"Пора!"

Сохатый резко выпрямился, выбросил в проем траншеи руку и, почувствовав, что она уперлась во что-то живое, выстрелил. Отдачей руку подбросило вверх, но он, догоняя падающее тело, опустил ее и снова нажал на спусковой крючок.

Поглядел поверх убитого часового в дальний конец траншеи и с облегчением выдохнул ― ничего и никого не увидел. Снял с убитого автомат, вылез из траншеи в поле, в сторону, где был бруствер.

Отполз метров тридцать, оглянулся: над бруствером никого не было. Сдерживая дыхание, прислушался и уловил чуть слышный гомон: вдалеке разговаривала, наверное, новая смена. Захотелось побыстрее отползти как можно дальше, но он сдерживал себя ― резкие движения могли заметить.

Ползти было тяжело. Метров через .тридцать Иван решил, что отполз достаточно и немцы на таком расстоянии его не увидят. Перевернулся на спину и расслабленно разбросил руки в стороны. Наблюдая за стороной врага, отдыхал.

"Скоро ли у своих буду? ― думал он. ― Сколько ползти ― сто, двести метров? Где они, свои? Гоношусь, а посмотреть и послушать не догадаюсь, вроде как соображение от радости потерял". В траншее, из которой он недавно выбрался, вдруг послышался громкий и возбужденный гортанный говор, автоматные очереди. Одна за другой взлетели в небо ракеты, из дальнего края заработал станковый пулемет, потом полетели в его сторону две гранаты, но разорвались с большим недолетом.

Иван лежал не шевелясь, понимая, что если он обнаружит себя, то живым не уйдет.

Снова взлетели в небо две ракеты, поднялась автоматная стрельба, но пули шли выше него, полетели в другую сторону еще три гранаты, после чего наступила относительная тишина, в которой треск взлетающей ракеты и автоматная очередь воспринимались уже как брехня деревенского кобеля, досматривающего десятый сон на рассвете.

Оглядев еще раз чужую сторону, Иван перевернулся на живот и стал изучать, что ждет его впереди. От охватившего его нетерпения время потекло медленнее, стрелки на часах вроде остановились. Скоро ему уже стало казаться, что лежит он так целую вечность. Небо начало темнеть от наплывающих с юго-запада облаков, и сверху повеяло сыростью. Впереди было, как и раньше, темно и тихо. Лишь позади иногда с треском лопалась взлетевшая в небо ракета да изредка раздавалась автоматная или пулеметная очередь. Сохатый осторожно пополз.

Наконец он почувствовал дым: наносило слева, к запаху горящего дерева примешивался аромат пищи. Какой, он не мог понять, но нутром своим определил, что пища не немецкая, своя, знакомая ему давно.

"Где-то рядом горячее едят… Разговора не слышно; значит, в землянке или блиндаже, вырытом еще немцами. Своих-то за один-два дня не нароешь… Что же делать? Крикнешь ― пристрелить может какой-нибудь полусонный солдат с перепугу… Поползу на дым и буду лежать. Ждать надо смену часовых или другой какой случай, чтобы не один человек был. Лучше всего разговор услышать, тогда наверняка и без ошибки. ― Иван посмотрел на часы. ― Можно и подождать".

Промерзающее тело начинало знобить. Сверху накрапывало: ледяные иголки попадали временами в лицо, отчего делалось еще холоднее. Хотелось размять одеревеневшие руки и ноги:

"Буду терпеть… Одна ошибка, равная преступлению, уже сделана. За нее заплатили жизнью и самолетом. Вторую делать не буду… Как Терпилов доложил? Если понял, что рвались его собственные бомбы, а не понять этого было нельзя, то обязательно сказал, как было: парень он честный… Кто только из экипажа виноват: летчик или технический состав? Неужели Сере-га не уточнил вариант взрывателей? Если он прав, то судить оружейников трибуналом могут. Приговор известен заранее ― штрафную, искупить вину кровью. Об искуплении же чаще узнаешь по похоронке. Значит, еще прибавится одна или две жертвы, и без этого не обойтись. Уж лучше бы промолчал, что ли… Петра и самолет судом не воскресить. Не специально же подстроили. Оружейники даже не знали, кто ведущий, а кто ведомый. Думали, как всегда: я впереди, а Серега рядом".

Иван стал думать о командире полка, о заместителе по политчасти, о сложностях принятия решения. Если Сережка доложил о бомбах, то честный только один ход. У хитрости же вариантов много: чтобы не позорить полк, не выносить на всеобщее обсуждение ЧП да и свою командирскую репутацию не портить. "Проще и естественней: погиб экипаж от огня противника. Печальный факт, но вполне закономерен ― на войне убивают и опытных…"

Невдалеке чуть заметно моргнул свет, мелькнуло что-то более темное, чем ночь. Потом послышались шаги, разговор:

― Степан, ты еще не замерз?

― Терпимо. Только видно стало хуже: облака пришли и просом ледяным из них сыплет, шуршит наледь непрерывно, как будто человек крадется.

― И человек может быть. Он теперь зверь зверем. Прячется, а потом враз удавку на шею накинут и утянут к себе. Еще одного пришлю, по двое стоять будете. "Свои", ― радостно подумал Иван.

― Эй, наблюдатель, ― подал он голос. ― Кто там в окопе за немцем смотрит? Отзовись. Русский я, летчик…

Прислушался. Тихо. Никто не отозвался.

― Вы что, язык проглотили? Отзовитесь. Боюсь я подниматься, а то еще застрелите.

― Не застрелим. Где ты? Подними руку… Ага, видим. Ползи вперед. Тут чисто.

Пополз… Свалился в окоп. Не: успел встать, как услышал:

― Давай поднимайся, ползун.

Сохатый встал, привалился спиной к стенке траншеи. Оглянулся. Подошли с разных сторон сразу по два человека в ватниках и таких же штанах, на ногах валенки, оружие на изготовку. Пахнуло знакомым ― костром и дымом, махоркой и черным хлебом.

― Здравствуй, пехота! Что вы, как сычи, на меня смотрите? Человек с вами здоровается, а вы в молчанку играете.

― Здорово, коли серьезно. А теперь давай твое оружие и пойдем к батальонному начальству во вторую траншею. Там уж будем разбираться.

― Готов хоть сразу в третью. ― Иван отдал автомат, два пистолета свой и Петра, нагнувшись, вытащил из-за голенищ унтов два финских ножа.

― Все, больше нет ничего.

― Документы?

― Какие могут быть у меня документы? Вы же в разведку с документами не ходите?

― Твоя правда. Звание и должность какие имеешь?

― Старший лейтенант, по-пехотному ― командир батальона, а по-нашему командир эскадрильи.

― Верим, но проверять все равно придется… Я командир роты. Сержант Филимонов, ― говоривший повернул голову к рядом стоящему бойцу, ― с Петуховым на пару проводите летчика до, комбата. Оружие его возьмите с собой, там сдадите. Счастливого пути, старший лейтенант…

Двинулись. Шли ходом сообщения молча: сержант Филимонов ― впереди, нес оружие Сохатого, Пастухов ― за спиной, с автоматом.

До следующей траншеи и блиндажа оказалось метров четыреста, и Иван в движении немного согрелся, озноб унялся, и дышать стало легче.

…Закончив формальности допроса, комбат поднялся:

― А теперь, старший лейтенант, пойдем вечерять. Покормим тебя, и ложись спать. Разберутся в твоей биографии и "по этапу" двинешься дальше.

― Не возражаю.

Капитан приподнял край плащ-палатки, отделяющей часть блиндажа.

― Проходи и садись за стол. Тут у нас и штаб, и дом, и столовая…

На столе в котелке вареная, целиком обжаренная, румяная, пахнущая салом и дымом картошка. В нос ударил запах рядом стоящей квашеной капусты. Вилок был нарезан крупными кругляками, как белый хлеб, и полит постным маслом. Рот у Сохатого наполнился слюной, а в голодном животе появилась боль. Взял отрезанный через всю булку кусок черного хлеба, положил на него сверху ломоть капусты и потянулся за картофелиной.

― Подожди чуток, ― капитан открутил пробку фляги и стал лить содержимое в солдатскую кружку, ― на вот, держи. Согреешься и крепче спать будешь.

Иван взял кружку. Понюхал.

― Ты не нюхай, а пей. Мне нельзя, дежурство, а ты ― гость.

Сохатый попробовал налитое, но крепости не почувствовал, запах какой-то необычный, да и вкус непонятный.

Посмотрел на капитана. Засмеялись оба.

― Пей, пей! Мы раньше пробовали. Ничего.

Выпил и навалился на капусту и картошку. Ел молча. Командир батальона делал вид, что не замечает его торопливости изголодавшегося человека.

По телу Сохатого разливалась горячая волна, голову кружило. Захотелось спать.

…Ему помогли вылезти из-за стола со словами:

― Ложись. Утро вечера мудренее.

Он лег навзничь и сразу провалился в полную тишину и темень.

Непредвиденное

Раннее туманное утро. Затишье.

Эскадрилья капитана Сохатого ждала приказа на боевой вылет. Ожидание тоже работа: внутренняя напряженность, психологическая готовность к немедленным активным действиям.

Впереди длинный весенний день. И обязанность командира в том, чтобы не только подготовить своих подчиненных к предстоящему бою, но и не дать им устать от кажущегося безделья. Каждый ― и немало повоевавший летчик, и совсем молодой пилот ― живет мыслью: "Когда и куда?" И от того, насколько человек может подавить в себе ощущение надвигающейся опасности, зависит способность сохранить в себе силы для полета. Нужно суметь заставить себя поверить в победу. Еще не взлетев на задание, превозмочь сомнения, преодолеть самого себя.

Все тревоги, которыми сейчас живут на КП летчики, Сохатому близки и понятны. Но Ивану легче ― у него за плечами более чем двухлетний боевой опыт, война научила многому. Капитан прошел через безрассудную смелость неопытности в сорок первом, познал госпитальную жизнь, горечь потерь… Бравада давно сменилась у него спокойной расчетливостью, в бою он стремится теперь прежде всего понять ― кто против него, правильно оценить силы противника, предугадать его действия хотя бы на несколько ходов вперед.

Пилоты наносят на полетные карты линию фронта и прокладывают курсы на опорные, наиболее характерные ориентиры в районе возможных целей, а Сохатый незаметно изучает подчиненных. Ему хочется понять настроение каждого, понять, на что любой из них сейчас способен: как летчик ― в борьбе с врагом и как человек ― в преодолении собственных слабостей. Сохатый знал, что пытливый взгляд, направленный на человека, всегда раздражает и сковывает, поэтому старался рассматривать молодые лица, склоненные над рабочими столами, как бы между прочим. Пока это удавалось: никто его взгляда не почувствовал, все непринужденно занимались своими делами.

"Хорошие парни, дисциплинированные пилоты, ― думал Сохатый. ― Смело идут на любое опасное задание, хотя за плечами у каждого лишь полупустой рюкзак жизненного и боевого опыта. В свои неполные двадцать три года я среди них выгляжу патриархом, встречающим четвертое военное лето… Да, сложно нам прожить длинную жизнь и набирать фронтовую выслугу лет, взрослеть в огне и получать награды".

Сохатый еще раз окинул взглядом летчиков.

"Печальная истина: всего несколько человек кроме меня входят во второй фронтовой год. Отрадно только одно: самое трудное, видимо, уже позади, и пилотские жизни после Курской битвы и Днепра стали заметно удлиняться. Но кто знает, как для любого из нас может сложиться очередной боевой вылет, даже начавшийся, казалось бы, в самой простой обстановке…"

На командирском столике тренькнул телефон. Звонок стрельнул по нервам присутствующих ― враз оборвал сдержанные разговоры, заставил всех повернуться к командиру. На лицах ― ожидание и любопытство. Летчики знают, что по пустякам на КП дежурной эскадрильи не звонят, и поэтому с нетерпением ждут, что же будет дальше.

Под перекрестными взглядами Сохатый не торопится взять трубку: спешка ― признак нервозности, а секунды сейчас ничего не решают. Он долго приучал себя к такой сдержанности, так как за годы войны убедился: подчиненные должны постоянно видеть и чувствовать спокойствие своего командира. Его неторопливость в действиях и разговоре, ровный голос для нервного пилота что холодный компресс на ушибленное место. И вот сейчас, оттягивая на секунды взятие трубки, он знал, что если кто-то выбит из равновесия последними неудачами, то его, Ивана, невозмутимость действует успокаивающе.

― Капитан Сохатый у телефона. Понял вас, командир: вылета на задание пока нет, звонок по другому поводу.

Иван намеренно повторял слышимые им слова, говорил громко, чтобы слышали летчики, и наблюдал: интерес к его разговору на КП пропал, скованность у пилотов исчезла.

И все же телефонный звонок посылал Ивана в полет. Только это было самое обыденное задание, не связанное с какими-то сложностями. Для него, пилота, воздух давно стал привычной дорогой, а сам полет на самолете По-2 с юности освоенным способом передвижения. Перелет на этой машине вызвал у него, наверное, не большую озабоченность, чем у любого горожанина поручение жены: выйти из дома в магазин через дорогу и купить там пачку соли к обеду.

― Гудимов, Безуглый, подойдите ко мне!

И когда те подошли, Сохатый распорядился:

― Гудимов, я улетаю с лейтенантом Безуглым в политотдел дивизии. Вы остаетесь за меня. Дежурство с нас не снимается. В случае чего, на боевое задание пойдешь без меня шестью экипажами.

― Понял, мой капитан! ― заместитель доброжелательно улыбался.

Комэск принял его и шутливый, и уважительный ответ. Сохатый почувствовал, что заместитель доволен представляющейся ему возможностью слетать на задание во главе группы, рад, что сможет еще раз проверить свою зрелость, испытать в бою свои тактические хитрости и задумки.

― А тебя, Безуглый, после возвращения будем поздравлять с приемом в партию. Когда прилетим, может быть, покажешь комсомольцам свой партийный билет и что-нибудь скажешь по поводу данного события.

― Я, командир, заранее прошу вне очереди послать на боевое задание.

― Что ж, ты прав, коммунист проверяется в бою. Когда-нибудь ты скажешь детям или внукам, что стал коммунистом в годы войны. Я вот, например, горжусь, что вступил в партию под Сталинградом.

* * *

Весеннее солнце растопило туманную утреннюю серость, и под его теплом поле аэродрома, оттаивая, парило голубоватым дымком, блестело через травку влажным черноземом.

Прищурившись от бьющего в глаза света, Иван посмотрел в низину, где прятался их полковой "везделет": там ли механик? Трудяга был на месте. И Сохатый подумал, что, когда бы он ни приходил к По-2, всегда рядом со своей зелененькой пташкой находился ее хозяин ― механик, будто и не уходил от нее никогда.

Капитан и лейтенант шли к самолету не торопясь, наслаждаясь весной и душевным покоем. Влажная земля мягко пружинила под сапогами. Ивану вдруг захотелось идти долго-долго. Брести просто так, бездумно шагать в никуда, ощущая рядом надежное плечо товарища, чувствуя приятную упругость земли под ногами.

Невольно подумалось о предстоящих боях. Линия фронта все ближе к Государственной границе СССР. Но враг еще силен. А между тем в их армейской газете противника порой изображали глуповатым… С тем, как некоторые бравые корреспонденты оглупляли врага и затушевывали его коварство, за немецкой педантичностью старались не видеть беспощадности и опыта.

Иван был категорически не согласен и говорил об этом открыто.

Создаваемая в таких статейках видимость легких побед не одному молодому, не знающему войны летчику на первых тагах его на фронте, в первых его боях могла оказать печальную услугу.

Он-то, Сохатый, хорошо знал и помнил, как часто полки дивизии ― уже после Курска и Харькова, да и после Днепра, ― получали пополнение летчиков и новые самолеты… Иногда в ночной тишине, когда не спалось, когда особенно тяжело переживались недавние потери, Иван, загибая пальцы, начинал перечислять знакомых ему летчиков дивизии, которые воевали с первых дней войны. Но счет этот с каждым разом все быстрее обрывался. "Скольких же пережил ты, Иван?… ― думал он. ― Неужели суждено тебе остаться живым?… Если бы! Но только честным путем, чтобы перед живыми и погибшими товарищами, их детьми, внуками и правнуками совесть твоя навеки была чиста".

Мысли Сохатого снова и снова возвращались к молодым, необстрелянным летчикам, находящимся под его началом. Младшие лейтенанты были в чем-то похожи и болели, в общем-то, одной болезнью ― боялись опоздать на войну, но не очень к ней были готовы. Летая с ними, он безжалостно, каленым железом, насколько позволяли ему опыт и умение, выжигал из их голов легковерие в будущие их победы. А на молодежные запальчивые слова о слабости врага и своей готовности к бою Иван спокойно отвечал:

― Если хотите жить, помните: немец не тот, что был в сорок первом. Мы стали сильнее знанием, опытом, умением. Господство в воздухе уже на нашей стороне. Но опытные фашистские зенитчики, летчики и эскадры еще не перевелись. Они живут и воюют. Посмотрите внимательно на наш полк: много видите вы в нем летчиков со стажем войны в два года и более? Летчики не сами погибают. Их убивают… А кто? Так-то, молодцы ерши! Помните да на ус мотайте: сила ломает силу.

Насладившись минутами отдыха, Иван постарался согнать с лица благодушие ― надо было принимать рапорт.

― Товарищ капитан! Самолет готов к полету! ― доложил механик.

― Здравствуй, сержант! Если готов, значит, исправен. Так?

Механик услышал во фразе летчика дружескую шутку и ответил уже не по-уставному:

― Конечно, исправен, иначе разве может быть готов.

― Молодец, правильно отпарировал. Отстой бензинчика сливал?

― Сливал, командир. И мотор опробовал.

― Хорошо. Мы с лейтенантом Безуглым полетим в политотдел дивизии и скоро вернемся. Если у тебя есть дела, то можешь отлучиться с аэродрома часика на полтора.

Сохатый осматривал самолет, а сам невольно улыбался, сравнивая машину и механика. Обшивка По-2, подсушенная ветерком и солнцем, отсвечивала матовой строгостью чистоты, а веснушчатый механик как будто выкупан в масле и измазан сажей.

― Ты что же, Рыжков, около чистого самолета в такой грязной одежде ходишь? Запачкаешь машину. От нее и мы станем трубочистами. Как потом в боевой самолет полезем?

― Так ведь я же ее чищу, а на себя времени не хватает. ― На лице откровенная обида, даже оскорбленность: до чего же командир непонятлив.

― Так уж и не хватает? Ты это, милый человек, брось. Никто не сомневается в твоем пролетарском происхождении, и все знают, что хлопот у тебя с этой стрекозой предостаточно, потому как она летает больше всех… Времечко все же найди и для себя. Негоже гвардейцу походить на мазутную тару. Между прочим, имей в виду, что от механика до инженера всего один шаг, только если он правильный.

― Все шутите… Работаешь, работаешь, а вы все недовольны…

― Наоборот, самолетом доволен, твоей работой тоже, а вот внешним видом ― действительно, нет. Если сегодня же не отмоешься, пропитаешься маслом насквозь. И потом тебя лет десять ни одна дивчина не полюбит, к себе близко не пустит ― масло из тебя будет источаться.

― Еще как полюбит!

― За уверенность хвалю. Но это свершится только как исключение, лишь в случае, если под копотью девушка все же увидит, что ты человек с хорошим сердцем и добрым характером.

― Не упорствуй! ― вмешался Безуглый. ― Тебе дело говорят. Пойди на командирскую машину и посмотри на старшину. У Володи и самолет чистый, и сам он как будто только что из-под утюга и на танцы собрался.

― Буду исправляться, командир!

― В таком случае по рукам! Давай запускать?

…Сохатый выруливал для взлета с трудом. Колеса и костыль По-2 вязли в размякшем верхнем слое грунта, оставляя за собой глубокие следы. И все же выбрались на пуповину аэродрома, где стало посуше. Но и тут не обошлось без осложнений: взлетная полоса оказалась распаханной колесами "Илов", как лемехами плугов. Через глубокие колеи малютке По-2 перебраться было невозможно. Поэтому не только направление ветра, но и борозды эти диктовали направление взлета.

Приняв решение, Сохатый обернулся ко второй кабине:

― Безуглый, дальше нам не пробраться, взлетать будем вдоль борозд. Ты пристегнут?

― Привязался! За воздухом смотрю!

Капитан взлетал настороженно. Разбухшая земля хватала По-2 то за одно, то за другое колесо, отчего машина рыскала из стороны в сторону, как разыгравшийся жеребенок. Иногда оба колеса одновременно попадали в грунтовую мякоть, и тогда самолет кланялся мотором, грозясь зацепиться винтом за землю. Чтобы этого не случилось, Сохатый выполнял разбег по-вороньи, набирая скорость отрыва с полуопущенным хвостом, отчего самолет подпрыгивал на неровностях. Наконец оттолкнувшись всеми своими тремя точками от земли, По-2 оказался в воздухе.

После тычков, бросков, клевков, рывков и раскачки с крыла на крыло полет в спокойном воздухе на мгновение показался Сохатому висением. Но пропеллер тянул за собой: под крыло ушла граница аэродрома, потом землянка командного пункта эскадрильи, домик штаба полка… Самолет летел уже над деревенскими хатами, садами. Прозрачное небо, заполненное от края до края солнечным светом, казалось Ивану праздничным. Он радовался, что вырвался на простор, гордился ощущением своей силы; им с Безуглым теперь нипочем был и сырой аэродром, и разбитая в черную грязь дорога, на ухабах которой внизу мучились в повозках и на автомобилях люди.

Набрав около пятидесяти метров высоты, комэск перевел самолет в горизонтальный полет, и в тот же миг его ударил по нервам звук громкого моторного выхлопа: пуф-ч-и-х-в!… Звук показался ему вначале похожим на отдаленный пушечный выстрел, а чуть позже ― на визг рикошетирующей пули. И тут, поняв наконец, что случилось, Сохатый напрягся, как бы приготовясь к новому, еще более сильному удару, заранее представляя всю его опасность.

"Отказал мотор!"

Уши Ивана слышали шуршание вращающихся шестерен в моторе и перестук клапанов на его цилиндрах, Три-пять оборотов винта, и инерция вращения иссякла.

Мотор остановился. Винт неподвижен. Повисает непривычная, страшная тишина.

"В чем же дело?" Иван бросает быстрый взгляд на переключатель магнето… Убедился ― зажигание включено! "Может, бензин?" Перехватывает управление самолетом в левую руку, а правой рукой проверяет: открыт ли бензокран? Открыт! Крутит за рукоятку пусковое магнето, пытаясь запустить мотор… но вспышки нет.

"Все! Мотора нет! Осталось только земное притяжение! Придется садиться. Куда? Внизу дома!"

С крыш домов внимание мгновенно переключается на кабину. Сохатый смотрит на прибор скорости: стрелка подрагивает около деления девяносто километров. "В моем распоряжении остался запас скорости в двадцать километров и всего тридцать метров высоты! А потом? Будет ли "потом"?

Иван почувствовал, как судорожно ухватился Безуглый за рычаги управления самолетом. Сердиться на него и объяснять ему ситуацию было некогда, и, не оборачиваясь назад, Сохатый кричит:

― Брось управление! Если вдвоем попытаемся управлять ― обязательно убьемся! Держись лучше за борта кабины!

"Молодец! Послушался. На это нужна немалая воля!… Куда же? Куда направить самолет? Прямо перед нами ― дома! Ни в один сад и огород не попадаю.

Нет высоты!… Положить машину на крыло?… Поздно. Упадем на ближний дом и соседний еще прихватим!"

Он помнил, что слева, чуть позади самолета, улица. И решение созрело: Иван начинает разворачивать По-2 на нее… Разворачивает, а скорость полета уменьшается до восьмидесяти километров. Самолет за это время потерял почти двадцать метров высоты… Но летчик продолжает разворот. Любые другие решения исключены.

"Как дальше быть? Через какое-то мгновенье самолет пересечет улицу. Развернуться вдоль нее не успеваю: нет для этого высоты. Падать надо только в улицу. Любым способом, но только туда! За ней опять дома. Как падать? По прямой, на крыло ― места нет. Будем в хатах. Чтобы попасть на улицу, остается одно ― полностью погасить поступательную скорость полета, а уже потом валиться на землю!"

Опять взгляд в кабину: на приборе скорости всего семьдесят километров. По-2 летит чуть-чуть выше домов. И тут Сохатый принимает, как ему кажется, единственно возможное решение.

"Только бы не опоздать!"

Под крыло уходит крыша последнего дома. За ним ― улица, ширина ее метров тридцать.

"Пора! Места должно хватить!"

Иван что есть силы посылает левую педаль руля поворота до отказа вперед, а ручку управления самолетом берет полностью на себя. Так он еще в аэроклубе вгонял У-2 в штопор. Отрабатывали они тогда не столько ввод в фигуру, сколько последующий вывод из нее, чтобы не бояться возможного срыва машины в штопор из-за грубой ошибки при освоении пилотажа… Иван почувствовал под ногой дрожь педали. Дрожала, вероятно, не нога, а действительно, педаль, потому что в отклоненный до предела руль поворота упиралась струя воздушного потока и закручивала самолет, заносила его юзом в сторону, поэтому не только педаль ― весь По-2 трясло.

Самолет начало вращать, он завис над улицей, наклоняясь все больше мотором вниз… Сохатый полностью взял ручку управления на себя, надеясь удержать машину в горизонтальном положении хотя бы еще несколько секунд. Теперь их жизни зависели от того, на каком угле пикирования встретится машина с землей.

"Высоты уже нет. Возможно, самолет не успеет перейти на нос, и тогда ударимся о землю плашмя. Пусть бьется чем угодно: крыльями, колесами, хоть хвостом, но только не мотором. Удар мотором ― пожар и смерть".

До земли осталось метра три, от силы ― пять. Сохатый отталкивает от себя теперь уже бесполезную ручку управления самолетом. Успевает отклонить ее в сторону, чтобы при ударе не распорола ему живот или грудь. Левой рукой закрывает лицо, а правой упирается в борт кабины.

"Пусть сначала ломается то, без чего можно прожить, а уж потом голова, если не повезет… Вот и все!"

И в это время По-2 крылом цепляется за землю. Карусельным вращением центробежные силы тащат его по улице куда-то в сторону. Что-то с треском ломается, через головы пилотов летят какие-то детали. Сохатого бьет о борт, по голове и лицу течет влажное, липкое. Но сознание его отмечает: "Живой! Живой пока, раз слышу всю эту какофонию".

Вдруг он улавливает запах бензина: "Ну, что дальше? Пожар или нет?"

Еще несколько длинных секунд, и он с удивлением, с радостью ощущает, что жив. "Живой… Живой!"

― Безуглый? Ты цел?

― Норма, командир! Выскакивай быстрей!… Бензин!…

Сохатый обрадованно расстегнул привязные ремни сиденья и, чувствуя благодарность к немудрящему приспособлению, быстро сбросил их с плеч. Не первый раз ограждали они его от синяков, а точнее ― спасали жизнь.

Привычным жестом взялся за передний борт кабины, чтобы встать с сиденья. Неожиданная резкая боль заставила вскрикнуть и остаться на месте.

Ноги! Иван посмотрел вниз: чуть пониже коленок на ногах лежал оборвавшийся бензиновый бак. "Вот как! Сломаны или только придавил? Выбраться-то из кабины я не смогу…"

Он пошевелил пальцами ног. Пальцы слушались, и новой боли не ощутилось. Попробовал подвигать ступнями и сразу почувствовал боль выше голеностопов и ниже колен. "Видать, плохи мои дела, ― подумал. И тут же поправил себя: ― Не кощунствуй, ноги ― не жизнь. Срастутся. Радуйся, что не убился и не сгорел!" Поняв, что без посторонней помощи ему не выбраться, хотел позвать Безуглого, но тот опередил его.

― Командир! ― лейтенант заглянул Сохатому в лицо. ― Что-нибудь не так?

Интонация выдавала испуг летчика, Иван понял его. Пилот не говорит прямо, о чем думает, боится ошибиться.

― Ноги прищемило. Самому не вылезть… Вот, возьми, ― Сохатый вынул из-за голенища сапога охотничий нож. ― Режь поскорей фанеру с боков фюзеляжа. А там посмотрим.

Безуглый начал вырезать фанеру с левой стороны. Нож для нее оказался слаб, и дело продвигалось вперед с трудом. Пилот нервничал, а Сохатый ничем помочь ему не мог. Он успокаивал его и этими же словами успокаивал себя:

― Безуглый, ты руками фанеру не выламывай. Поранишь руки, но не ускоришь события. Я гляжу, как ты мучаешься, а сам думаю, что делаешь напрасную работу. До тех пор, пока не поднимем бензиновый бак, ноги мои не вытащить. Так что брось это пустое дело, дорогой. Теперь главное в том, чтобы никто рядом не закурил и не бил железкой о железку, а то вмиг спалят и обломки, и меня… Люди вон показались. Ты близко их не подпускай без разбору: нужны техники или инженер, чтобы меня вытянуть.

Лейтенант отошел встретить бегущих с аэродрома. А Иван, оставшись сам с собой, стал разглядывать обломки и жителей, вышедших из хат. "Не верится, что раньше все эти палки и тряпки именовались самолетом… Дышу, кажется, не воздухом, а одним бензином… Странное счастье, может, просто везение бензин при ударе выплеснулся на мотор и сейчас на него течет, а не горит… Деревенские, видать, от наделанного мною тарарама до того перепугались, что и сейчас никто из них не решается подойти спросить, как у меня дела. Может, мне помощь срочная нужна. Видят же, что не могу выбраться из обломков".

Люба сидела на крыле "Ила" и вытаскивала ленту из снарядного ящика. Одной выкладывать боекомплект в тридцать пять килограммов тяжело, но помощи она не ждала: механики и техники пешком отправились на склад за боеприпасами, потому что ни одна машина по весенней распутице на аэродром пройти не могла и мужчины подносили к самолетам на руках бомбы, бензин и снаряды. Девчат-оружейниц жалели, от этой работы освобождали. А сегодня они, воспользовавшись тем, что нет полетов, придумали постирушки и отпросились в общежитие.

Любе вначале хотелось быть с подругами, но она опасалась, что от вчерашнего дождя на лентах появится ржавчина и тогда при стрельбе возможен отказ пушек, а уж пулеметов тем более. Представив штурмовик над целью с молчащим оружием, когда на перезарядку у летчика нет времени, она переборола себя и осталась у самолета.

Подвешивать бомбы, заряжать пушки и пулеметы, снаряжать самолет реактивными снарядами было тяжело. Если полетов много, то через ее руки за день проходило несколько тонн железа и взрывчатки. К вечеру и особенно по утрам у Любы болела поясница и плечи, но она гордилась своей работой, своим участием в войне: она помогала летчикам бить фашистов. Люба не могла и в мысли допустить, чтоб по ее вине замолчали пушки или пулеметы хотя бы на один миг, ― позже ими летчик, может быть, никогда и не воспользуется…

Тишину аэродрома нарушил заработавший мотор По-2, и Люба, оторвавшись от дела, посмотрела в его сторону. Увидев в кабинах двух человек в шлемах, поняла, что мотор пробуют перед вылетом.

Люди на аэродроме всегда провожают улетающий и встречают садящийся самолет, сколько бы ни было дел. И Люба, как настоящий авиатор, отложила свою работу и, сидя на крыле, смотрела на выруливающий По-2. Она узнала командира эскадрильи и симпатичного лейтенанта, который недавно был назначен командиром звена.

Встав на колени, она неожиданно для себя помахала Сохатому зажатым в кулачке большим куском ветоши, как платком. Самолет прорулил равнодушно мимо, и Люба обиделась на командира, который не ответил ей. А потом сама себя осудила: "Иван Анисимович, ― так она мысленно его величала, ― не смотрел в мою сторону, значит, и не заметил меня. А кроме всего прочего я поступила легкомысленно: замахала. Хорошо, что никто этого не видел".

Она уже хорошо усвоила неписаные аэродромные правила: знала, когда надо оставить мужчин у самолета одних, как подойти к машине, вернувшейся раненой из боя, научилась пропускать мимо ушей случайно сорвавшееся у кого-то с языка в горячке работы соленое слово, сдерживать эмоции, а в героическом видеть обычное…

Высокопарных слов авиаторы не терпели, относились к ним иронически. И несмотря на то, что на стоянках самолетов и в батальоне обеспечения не было равнодушных к вылету людей в бой, взволнованность никогда не выплескивалась наружу, дабы не встретить охлаждающего взгляда, жеста или слова.

"Надо же, опростоволосилась-то как! Если капитан видел, то обязательно сделает замечание. Только бы одной, чтобы другие не слышали… Он же у нас умничка: отругает, но не обидит". Ей было стыдно, будто сделала что-то нехорошее.

Боевая машина командира эскадрильи была в другом звене ― это и огорчало, и радовало Любу: она все больше и больше волновалась за его жизнь. Ей хотелось быть рядом с ним, но одновременно она и боялась этого, потому что командир, хотя и полушуткой, не раз говорил девушкам, что прежде всего они ― солдаты на войне. А как-то, специально оставшись с ними наедине, просто и доверительно сказал, что ему по возрасту и жизненному опыту, наверное, рано учить девчат, как надо вести себя в мужском коллективе, но он очень просит их помнить об эскадрилье и думать о том, что всем им надо рассчитывать на жизнь до ста лет, поэтому торопиться некуда. Она хорошо запомнила и другие его слова: "Вы ведь не только оружейницы. Вы ― девушки, хотя и делаете на войне тяжелейшую мужскую работу. Я вам не столько командир, сколько старший брат. И если кому-нибудь из вас станет плохо, знайте: всем нам, летчикам, будет больно. Берегите себя. На земле сейчас и так много горя".

А потом вдруг извинился и, не попрощавшись с ними, ушел.

В тот вечер девчата были молчаливей обычного. Слова командира не вспоминали вслух, но думали о них все. Может быть, с того разговора Люба стала видеть в Сохатом не только командира. И чем больше его узнавала, тем сильнее влекло к нему. Но, встречаясь порой с капитаном, стеснялась, стушевывалась, спешила уйти. Старалась не попадать ему лишний раз на глаза, но не могла себя перебороть, все больше думала о нем.

Зная колкие язычки девичьей коммуны, Люба глубоко запрятала свои думы и переживания от подруг. И ей пока удавалось скрыть от них своего избранника, хотя девчата не раз спрашивали ее, кто ей больше всех нравится из ребят эскадрильи или полка. Им казалось странным, что для нее они все безразличны, просто товарищи по службе и не больше.

Люба смотрела на разбегающийся По-2 и не могла понять, почему так некрасиво взлетает ее командир. Ей было смешно. Самолет напоминал выпавшего из гнезда птенца, который еще не очень крепко держится на ногах, а уже пытается лететь.

"При встрече скажу капитану, что видела его странный взлет на По-2. Попрошу при этом не сердиться на мою глупость и объяснить причину. Тут уж сразу выяснится, видел или нет он мое размахивание тряпками".

Самолет убегал от нее все дальше и наконец прыгнул в воздух. "Улетел. Надо доделывать начатое, ― подумала она. ― Буду ждать, пока вернутся. Сразу и подойду, пока девчат и ребят нет". Но тут ей показалось, будто там, вверху, заглох мотор. Она задрала голову и посмотрела в небо: низко над голыми метлами деревьев и хатами разворачивался По-2, а потом круто повернулся и скрылся из виду. Люба вскочила с крыла на фюзеляж, на самое высокое его место впереди пилотской кабины, вытянулась столбиком вверх самолета не было видно. И тут она вспомнила, что впереди машины, когда та разворачивалась, она не видела привычного серебристого круга вращающегося пропеллера. Вместо него, только теперь она поняла, торчала черная палка неподвижный винт. "Значит, мотор не работал: капитан Сохатый и лейтенант Безуглый упали, может быть, уже погибли".

Любу обдало волной испуга. Она вскрикнула и не помня себя побежала к деревне. По осклизлой целине в теплых брюках, ватнике и кирзовых сапогах бежать было тяжело, сразу стало жарко, и она бросила ватник. Не хватало дыхания, но страх гнал вперед.

"Не опоздать! Успеть! Не опоздать!" ― сквозь слезы твердила девушка. Главным для нее сейчас было увидеть ― увидеть живого, пусть даже искалеченного, страдающего, и проводить в госпиталь; увидеть без прикрас, как есть, и сразу. В надежде быть первой, совсем запыхавшаяся, она выбралась из пограничного аэродромного овражка на деревенскую улицу. Но ее опередили: из-за домов наперерез ей бежали техники с механиками, те, что ушли на склады…

"Упали!"

Не зная, сколько еще бежать, Люба бросилась дальше, но через несколько десятков метров неожиданно наткнулась на людей. Она ткнулась в спины руками, надеясь пробраться вперед, но на нее никто не обратил ни малейшего внимания.

― Пустите! Чего же вы стоите! ― закричала Люба и со злостью, не видя лиц, начала бить этих людей по спинам, прокладывая себе дорогу вперед. Пустите же, наконец! Вы что, не понимаете?

Ей что-то говорили, пытались унять, но, убедившись в бесполезности увещеваний, расступились. В образовавшемся живом коридоре она сделала несколько шагов и увидела обломки самолета, а в них ― Сохатого. Не спуская с него глаз, увернувшись от широко расставленных рук Безуглого, Люба пробралась вплотную к кабине.

― Товарищ капитан! Иван Анисимович, как же вы? Вы по-настоящему живой? Целый? Ванечка, вылезайте скорее!…

От сумбура слов, от ощупывающих его рук Сохатый растерялся и никак не мог перебить этот ее полукрик-полуразговор и ответить что-то определенное. Перед его глазами мелькало испуганное, мокрое, расписанное слезными дорожками лицо девушки, но он никак не мог узнать ее и понять, откуда она тут взялась.

Изловчившись, он наконец поймал ее руки.

― Стоп! Что за паника?

Теперь, когда она стояла неподвижно, он узнал Любу. Спокойно, будто ничего и не произошло, заговорил:

― Люба, откуда вы тут взялись? И что за крик? Все хорошо. Только мне надо помочь выбраться из кабины, а для этого поднять бак с бензином, но это чисто мужская работа. Техники уже наготове и ждут, когда вы успокоитесь. Если нет возражений, вечером будем с вами танцевать. Мы с вами еще и не танцевали.

Говорил, а сам с удивлением смотрел на ее заплаканное, испуганно-радостное, покрытое бисеринками пота лицо и силился понять, почему она около него, а те, кто ему нужен сейчас прежде всего, ― стоят в стороне.

― Товарищ командир! Вы живы? Я так испугалась…

― Лю-ба! Не трусьте. Уже все позади. Отойдите в сторонку. Меня сейчас будут доставать из несуществующего корабля. А причину, если вам будет интересно, я потом объясню…

Иван отпустил ее руки. Но она по-прежнему, только затихшая, продолжала стоять у кабины и смотреть на него.

― Иди-те в сторонку! Хватит уже!

Ему стало неудобно перед однополчанами, которые могли подумать невесть что. "Вот чертова дивчина, ― подумал он, ― заварила кашу, теперь разговору не оберешься".

Девушка отошла, и Сохатый огляделся: собрались стар и млад ― чуть не весь полк и жители деревни окружили место падения плотным кольцом. Толпа шумела, говорила разом. Каждый, видимо, высказывал свою точку зрения по поводу случившегося.

"Наверное, большинство считает меня раззявой, ― подумал Иван, ― ругают про себя или вслух, рассматривая груду обломков. И одновременно, конечно, радуются за нас ― все же мы, человеки, остались живы".

― Безуглый, давай ко мне на помощь человек пять, у кого есть хотя бы плоскогубцы.

Объясняя техникам, как поднять бензиновый бак, Иван вновь посмотрел на стоящую невдалеке со страдальческим выражением лица Любу и улыбнулся, может быть, ей, а возможно, и своим мыслям: вид ее показался ему горестно-трогательным, отрешенным, как будто она была здесь одна.

Но тут Сохатый услышал шум автомобильного мотора, потом сигнал. Давая дорогу, люди расступились, и он увидел "виллис" командира ― на нем приехали майор, инженер, врач и санитары с носилками. Иван потерял из виду Любу.

Выломаны борта. Разрезаны накидные кожаные ремни педалей, стиснувшие ступни летчика. Приподнят бензиновый бак.

Сохатого за подмышки вытаскивают из кабины. Тело вроде бы не слышит большой боли, и ему хочется верить в невероятное. "Цел! Целехонек! Живы и невредимы оба!"

Ему было радостно и одновременно неловко перед людьми, которые несли его, как маленького, на руках. Он попытался освободиться, встать на ноги, но доктор опередил его:

― Не торопись, Сохатый! Вначале посмотрим, а уж потом поедешь на своих… ― И приказал санитарам: ― Давайте его на носилки… Теперь снимайте аккуратно сапоги. А ты, капитан, если будет больно, сразу говори, не стесняйся. Вдруг перелом. Если что, разрежем твои хромовые, после поправки новые получишь.

Сапоги сняли.

Сохатый сел.

Врач мял, тряс и поворачивал Ивану ноги, а тот блаженно улыбался от ощущения жизни, оттого, что ему не больно, что скоро он встанет, как все вокруг него, ногами на землю. Его не смущала кровь на брюках ниже колен, в том месте, где кромка бензинового бака прорубила голенища сапог, брюки и тело. Кости оказались крепче железа. Выдержали!

Доктор забинтовал раны прямо по брюкам:

― Обувайся, счастливчик. Поедем в лазарет на перевязку. Тут с тебя штаны не снимешь: все общество в сборе.

…Иван встал на ноги. Для начала сделал два осторожных шага.

― Как ноги? ― Командир не выдержал, стал торопить события.

Сохатый потопал ногами. Подпрыгнул несколько раз.

― Чудо, командир! Целы ходули! Еще, видать, помаршируем на своих и без помощников. ― Говорил, а сам верил и не верил своему счастью, везенью и еще черт его знает чему: "Был ли где-нибудь еще подобный случай? Со штопора треснуться и остаться живым!"

― Я рад, что обоим повезло. Это ваше второе рождение. ― Майор говорил искренне, улыбался доброй улыбкой.

Сохатому хотелось сказать командиру, что он с Безугльш не только заново родились, теперь они даже не побратимы, а настоящие братья-близнецы. Ивану хотелось по-братски обнять лейтенанта, но усилием воли он сдержал себя. И тут же кольнула другая мысль: "Первая волна радости сейчас у всех пройдет, в том числе и у командира, и мне придется отвечать перед ним и совестью за разбитый По-2."

Но майор не успел произнести традиционное: "Что случилось?" Подошел инженер полка, быстро разгадал загадку:

― Командир! Вода ― не бензин. Летчики не виноваты. В баке полно воды. А как она в него попала, надо разобраться.

― Не надо далеко искать причину. Залили ее из бочки, в которой бензин привозят к самолету. Немедленно проверь баки всех "Илов", чтобы там такое не повторилось.

― Командир, механик мне докладывал, что сливал отстой и воды в бензине не обнаружил… Я думаю вот что, ― сказал Сохатый. ― Стоянка По-2 была на скате овражка, поэтому хвост машины находился намного ниже обычного. Вероятно, вода скопилась в задней части бака и на слив не попала. Когда я после взлета перевел машину в горизонтальный полет, вода сразу оказалась в расходном штуцере.

― Умник. Взял бы и поднял хвост По-2, чтобы слить водичку с гарантией.

― До этого я только сейчас додумался… Никогда же не сливали отстой с поднятым хвостом. Может, и на "Илах" такое сделать?

* * *

Через два часа эскадрилья получила боевую задачу.

Сохатый снова взлетел с верой в жизнь, с надеждой: "Все будет хорошо". И почему-то вспомнил Любу: ее молитвенно сложенные руки и широко раскрытые, блестевшие карие глаза.

Собрав взлетевшие за ним штурмовики в группу, Сохатый развернулся и повел их к линии фронта.

Рядом с его "Илом" плыло крыло машины Безуглого.

Девятка штурмовиков ― одна воля.

Добровольцы

День был на исходе. Сохатый сидел в палатке один и неторопливо изучал по карте начертание линии фронта, выбирая наиболее выгодные для групп маршруты полета и направления возможных штурмовых атак, чтобы утром на общей подготовке летчиков к боевым действиям предложить свои рекомендации. Неожиданно задумчивую тишину нарушил громкий вопрос:

― Кто видел штурмана полка? ― Голос звучал молодо, скорее даже подростково. В нем явственно слышались ломкие переходные нотки. Посыльный, видимо, был из последнего пополнения, совсем еще неопытный.

Иван с неохотой оторвался от карты, но не отозвался.

― Солдат, посмотри в палатке управления полка, ― ответил незнакомый Ивану грубоватый баритон, ― он обычно в ней и отдыхает, и работает.

Входной полог палатки откинулся, и просунулась голова в пилотке, затем мальчишеская фигурка в необмятом обмундировании. Приложив почти по-пионерски руку к пилотке, солдат отрапортовал:

― Посыльный Крекшин. Товарищ майор, вас вызывает командир полка на КП, срочно.

― Хорошо, Крекшин. ― Сохатый улыбнулся. ― Скажи, что сейчас буду… Сколько тебе годков?

― Восемнадцатый.

― Ну, иди. А я ― следом.

Солдат, пятясь, выбрался наружу. Майор остался один. Застегивая ремень, забирая летный планшет с картой, шлемофон и перчатки, он все еще думал о молодом солдате. Худое скуластое лицо, худая длинная шея: виной тому, наверное, прежде всего голодные тыловые харчи и мужская тяжелая работа.

Иван натужно крякнул, как будто на него накатили телегу с поклажей, как-то наискось покачал головой и вновь повторил не раз уже думанное: "Вот какая она, война, с изнанки. Призвали таких, как Крекшин, и мужиков, коим под пятьдесят. А серединочка, что между ними, ой как поредела: меньшинство у станка, а большинство ― по госпиталям мыкается да в могилах вечным сном спит… Теперь и этот подлесок рубить… На заводах еще мужик задержался, а в деревнях, которая нехоту дает? Кем Русь подыматься начнет?…"

Сохатый вышел из палатки и застегнул вход на крючок, закрывал старательно, как будто уходил надолго. Выпрямившись, оглядел по-осеннему желто-зеленое летное поле: узкая полоса земли среди дозревающей кукурузы. С двух сторон ― ряды деревьев, начинающих сбрасывать листья, под ними вперемежку с домами самолеты. Все это очень приближенно могло быть названо аэродромом. И все же Иван смотрел на настоящую боевую позицию штурмового полка ― первый аэродром не на своей родной, советской земле, оставшейся за их солдатскими спинами. Подняв взгляд выше деревьев, он изучающе окинул вкруговую небо ― солнце уже скатилось с его самой верхней точки и начало отсвечивать вечерней медью, отчего и само небо, и громоздящиеся на юге облака, и воздух стали пропитываться красноватыми оттенками, заполняться дымкой.

Через минуту Иван Сохатый входил на КП полка ― в сдвоенную стандартную армейскую палатку, а в голове продолжал звучать на разные лады вопрос: "Что случилось? Время-то уже позднее для полетов".

― Товарищ подполковник, прибыл!

― Хорошо. Иди сюда.

Сохатый подошел к столу, за которым сидели Ченцов и Зенин заместитель по политической части. Иван бросил быстрый взгляд на крупномасштабную карту, лежавшую перед ними. Обстановка показалась знакомой, тревожных изменений в ней, кажется, не было.

Командир полка, перехватив его взгляд, усмехнулся.

― Не туда, Сохатый, смотришь, вот сюда гляди, ― и ткнул острием карандаша. ― Эта железнодорожная станция питает фашистские войска, противостоящие нашим частям на северном и северо-западном участках Сандомирского плацдарма. Днем туда посылались бомбардировщики и штурмовики из другой дивизии, но задачу они как надо не решили. Напоролись на сильнейший зенитный огонь и на барражирующих там истребителей. Мы понесли потери, а станция работает. По докладу воздушной разведки, которой тоже попало, на станции сейчас много эшелонов. По ним надо немедленно ударить.

― Командир, ночь уже наступает… Но если надо, я готов.

― Не в тебе одном дело. Приказали послать эскадрилью. Ты поведешь. Белено удар нанести через пятнадцать ― двадцать минут после захода солнца, и этим достичь наибольшей внезапности, следовательно, и наименьшего сопротивления. Думаю, что в такое время вражеских истребителей вы не встретите и зенитчики могут оказаться на ужине. Какие вопросы?

― Ночью ни я, ни летчики не летали. Приказать им делать то, чего они не умеют, чему не обучены, наверное, невозможно. Я ― пожалуйста, полечу. Как-нибудь выкручусь.

― Кончай разговор. Обещался приехать проводить сам командир дивизии. Строй полк и набирай восемь экипажей добровольцев. Если желающих будет больше, выберешь которые поопытней. Иди займись делом! Я генерала подожду и посижу у телефонов. Вдруг начальники передумают.

― Понял, командир!… Дежурный, звоните в эскадрильи: командиров с летчиками ― бегом на КП! Инженера полка, инженеров эскадрилий ― тоже. Чем быстрее, тем лучше. Да, командира батальона обеспечения еще вызовите: пусть по тревоге на девятку самолетов доставит стокилограммовые фугаски пополам с зажигательными по шесть штук на машину и готовит костры для обеспечения посадки.

Молчавший до этого Зенин решил вмешаться:

― Иван Анисимович, хочешь совет от политработника?

― Владимир Николаевич, от доброго совета я никогда не отказывался. Давай!

― Добровольцы ― это похвально. Но попытайся взять в основном летчиков из бывшей своей эскадрильи. Они тебя хорошо знают, доверяют и понимают с полуслова. Если одного подразделения, я имею в виду людей опытных, партийных, не хватит ― добавь звено из другой эскадрильи. И еще!… Мы с командиром не пойдем на построение. Одному тебе будет удобней разговаривать, а летчикам решать.

― Пусть по-вашему будет.

От нахлынувших противоречивых мыслей и чувств майор не мог сразу сосредоточиться на предстоящем полете. Внимание металось между самолетами и аэродромом, ночью и летчиками, обеспокоенностью за себя и за экипажи… Он понял, что ему потребуется какое-то время, чтобы привести себя в более или менее уравновешенное состояние, так необходимое ему сейчас, буквально через несколько минут, когда нужно будет предлагать летчикам полет, испытывать их волю.

Как будто просто спросить: "Кто полетит?" А что должен будет передумать в те минуты каждый пилот, чтобы суметь сказать перед всем полком "да" или "нет".

Сделать выбор, наперед зная, что после "да" перед ним сразу появятся два врага ― фашисты и ночь, о полете в которой он не имеет ни малейшего представления. Но и "нет" тоже не легче… Оно может оказаться для честного человека страшнее смерти, ибо столкнет его с собственным стыдом и возможным презрением товарищей. И никому из сказавших "нет" не простят потом погибших вернувшиеся из этого полета люди… Как только он, Сохатый, скажет: "Кто полетит?", в каждом офицере и солдате, стоящем в строю, в непримиримой схватке сшибутся мысли о жизни и смерти. И никто сразу не сможет себе ответить, что в нем победит.

Видимо, не случайно подполковник и замполит не идут сами к летному составу. Сознают, что им не очень-то ловко спрашивать, кто полетит. Сами остаются на земле…

― Товарищ командир, пока летчики собираются, разрешите я пойду готовиться.

― Занимайся, если хочешь, здесь. Мешать и тут тебе никто не будет.

― Лучше пойду, хочу один посидеть… Дежурный, когда соберутся, скажите!

Сохатый перешел в соседнее помещение, в котором обычно уточнялись задачи на вылет. В пустой палатке голые столы и скамейки только обострили у него ощущение надвигающейся опасности, с которой он уже мысленно начинал бороться.

Станцию он помнил зрительно, раньше бывал в том районе. Маршрут полета к ней не вызывал никаких сомнений. Главным препятствием становилась ночь. Сумерки могут, конечно, помочь дерзкому полету. Но как выбираться в темноте?

Иван вытащил из планшета карту. Достал навигационную линейку, карандаши, транспортир и стал прокладывать маршрут полета. Через пять минут он закончил подготовку к вылету и стал думать не о самом полете, а о ночи, наваливающейся на него тревожной неопределенностью. Закончив с картой, лег на скамейку лицом вверх и, стараясь осмыслить никогда еще не решавшуюся задачу, закрыл глаза.

Под Сталинградом впервые попытались применить штурмовики для боевых действий ночью, вспоминал Иван, но вынуждены были отказаться. Причины были ему неизвестны, о них можно только догадываться. "Ил" не очень приспособлен к ночным полетам, и потери оказались большими… Могли повлиять на судьбу ночных действий и просто малое количество машин в полках, и большой объем дневных задач.

Под Белгородом корпус, в котором служил Сохатый, вновь пытался "освоить ночь". Инженеры даже сделали приспособление на самолетах, уменьшающее ослепление летчика моторным выхлопом, но "ночная война" не прижилась. Скорее всего и здесь повлияла "сталинградская причина".

Сохатый стал представлять себя и группу по этапам полета в ночном небе… Темень, слепящие выхлопы мотора впереди кабин, мешающие летчику видеть линию горизонта, землю и соседнюю машину, которая совсем рядом. Блики кабинного освещения и опять же выхлопы, делающие стекла фонарей летчика и стрелка зеркально-непрозрачными, усугубляющими окружающую темноту, создающие ложное представление об окружающем мире. Смертельно яркие лучи прожекторов врага окажутся опаснее снарядов и пуль, выпущенных по самолетам, так как могут полностью ослепить сразу несколько летчиков.

Он попытался "увидеть" из своей кабины пикирование, пламя от стрельбы своего оружия, реальную опасность столкновения самолетов между собой и потери пространственного положения при ослеплении…

"Дальняя авиация воюет ночами с первого дня войны. Прошли годы, а она все еще выполняет задачи одиночными экипажами. Видимо, неспроста…"

Вопросы и сомнения, которым нет конца. И ни один нельзя забыть, когда Сохатый будет ставить задачу летчикам.

"Если никто не оторвется от строя и не потеряется в темноте, если самого не собьют над станцией, то приведу пилотов домой. Но как они будут действовать над аэродромом самостоятельно, не владея приборным полетом, как выполнять посадки в темноте? Опыт нужен! Опыт! А его ни у меня, ни у тех, кто полетит, ― нет…"

Но задачу выполнить нужно, и Сохатый по крупицам стал выстраивать схему предстоящего вылета. Неожиданно и ярко вспомнился его единственный за летную службу ночной полет на У-2, в котором он по невероятно благополучному стечению обстоятельств остался жив.

Иван начал скрупулезно восстанавливать в памяти детали тогдашних своих действий и ощущений, надеясь в них увидеть будущее поведение и самочувствие летчиков, которые полетят с ним, стараясь найти ответы на многие вопросы, волнующие сейчас его.

― Товарищ майор, ― Сохатый услышал, как дежуривший по КП адъютант эскадрильи подходит к нему, ― собрались уже. Вы что, спите? Вот нервы!

― Нет, не сплю, ― Сохатый сел. ― А нервы есть. Как же без них… Планшет оставляю здесь. Выберу летчиков и сразу вернусь обратно. Готовиться тут будем.

Сохатый вышел. Метрах в двадцати от палатки увидел полукругом стоящих летчиков, а за ними, как всегда, в затылок ― воздушных стрелков.

Негромкие разговоры враз смолкли. Выжидающе-вопросительные взгляды обратились к нему, и он двинулся им навстречу. Пятнадцати шагов хватило Ивану, чтобы осмотреть строй и убедиться: все в сборе. Прежде чем начать говорить, он еще раз внимательно оглядел летчиков бывшей своей эскадрильи, прикидывая, кого бы из них взять в полет.

― Товарищи! Приказано в глубоких сумерках, через двадцать минут после захода солнца, нанести удар девяткой самолетов по железнодорожной станции. Я ― ведущий… Станция прикрыта плотным зенитным огнем. Днем над ней дежурили истребители. Возвращение домой, как вы понимаете, будет ночью со всеми вытекающими из этого сложностями и опасностями… Пойдут только желающие. На обдумывание даю три минуты. С решением не горячитесь.

Он посмотрел на часы и повернулся к инженеру полка.

― Товарищ инженер! С командиром вопрос согласован. Как только определится, кто полетит, на самолеты подвесить по три фугасных и по три зажигательных бомбы. Взрыватели мгновенные. Реактивные снаряды поставить на стрельбу одним залпом. Проверить самым тщательным образом ночное оборудование самолетов и показать летчикам, как им пользоваться, Вылет, он взглянул на часы, ― через сорок минут.

― Иван Анисимович, все будет сделано. Давай быстрей самолеты.

Сохатый повернулся к летчикам.

― Ну как, товарищи офицеры, обдумали? Кто хочет полететь ― два шага вперед!

Майору очень хотелось, чтобы первыми вышли из строя летчики, которыми он раньше командовал. Если не все, то хотя бы старики, пролетавшие с ним вместе целый год. Нужен был пример. За первым летчиком, шагнувшим в ночь, появятся и другие смельчаки.

Прошло три, может быть, пять секунд молчаливого ожидания, и сердце Ивана радостно и благодарно екнуло: вперед шагнул принявший от него эскадрилью Гудимов, за ним сразу двинулись Терпилов, Безуглый и все остальные прежние его подчиненные. А потом произошло совершенно неожиданное ― сделала два шага вперед половина летчиков ― все, кто имел более или менее приличный боевой опыт. Теперь нужно было сделать верный выбор и не обидеть людей. Если не все, то абсолютное большинство из шагнувших вперед действительно хотят лететь, и каждый надеется, что выбор падет на него. Отказать сейчас ― это все равно что выразить публичное недоверие… Решай быстрее и не ошибись. Молчать нельзя.

― Гвардейцы, спасибо вам за товарищество и доверие. Но всех на вылет я взять не могу. Решим так: пойдет пять экипажей третьей и звено первой эскадрилий. Заместителем в воздухе назначаю Гудимова. Остальных добровольцев определить непосредственным командирам. Кто полетит, быстро в палатку на подготовку, стрелкам ― на самолеты. Свободные ― в распоряжении командиров эскадрилий.

Сохатый повернулся к строю спиной и пошел в палатку, чтобы не мешать комэскам: был уверен, что те сами выберут людей, способных наиболее успешно решить нелегкую задачу.

Истина ― на фронте живет тот дольше, кто чаще в бой летает, ― им тоже была хорошо известна.

* * *

Сохатый вел группу к Висле. Как будто все вопросы полета были разобраны, и видимых причин для беспокойства пока не было. Но чем больше тускнел пламень заката, тем тревожней становилось у него на сердце. Идущим рядом летчикам он доверял: они имели опыт боев, взлетали иногда в утренних сумерках, из полутемноты уходили вверх к светлому небу. Теперь же часы сложности вращались наоборот: все хуже виднелась земля и все труднее становилось управлять машиной визуальным методом, что единственно подходило при полете в строю.

Ночь и облака набирали силу, и Иван прикидывал, что от них можно ожидать в ближайшие полтора часа, "Если облака полностью закроют небо, то темень еще больше сгустится. Над целью будет меньше возможностей для маневра, а прожектора станут более опасными: ослепят одного ― плохо, а если нескольких?… Без надежды победить никто в бой не ходит… Летчики доверились мне. Я верю в них. На аэродроме ждут. Не можем мы подвести себя и старших".

Сохатый не полетел через плацдарм: обе воюющие стороны вели себя там активно и не терпели над собою самолетов, а он не хотел усложнять и без того сложную обстановку. Обойдя плацдарм восточнее, майор развернул эскадрилью на запад и прошел в фашистский тыл без помех. Огнем артиллерии и прожекторами враг себя демаскировать не захотел.

― Летчикам в строю держаться пошире, занять боевой порядок. Чтобы видеть друг друга лучше, включить всем верхние навигационные огни, а в кабине свет убавить. Повторяю ― верхний, чтобы не перепутали. Идем над чужой территорией. До цели пятьдесят километров. Оружие приготовить, приказал Сохатый.

Он включил освещение кабины на полный накал, чтобы еще раз посмотреть на карту, уточнить оставшееся время полета до цели и план выхода на свою территорию. Хотел сделать все, что положено командиру группы в спокойной обстановке, так как неоднократно убеждался, что позже может и не оказаться условий, необходимых для расчетов и обращения к плану полета. Закончив кабинные дела, он спрятал карту за голенище сапога: "Так целее будет, а то еще вырвет над целью". И убавил, сколько мог, освещение приборов.

Из темной кабины лучше просматривалась земля, она-то ему нужна была прежде всего. Главное, не проморгать железную и шоссейную дороги, идущие рядом с севера на юг. Они самые важные ориентиры для выхода на узловую станцию. Терпеть и волноваться оставалось немного.

― Гудимов, смотреть за ориентировкой, чтобы не проскочить дороги… Летчики, потеряем высоты пятьсот метров, лучше землю видно будет.

"О чем пилоты сейчас думают? Какое настроение у ких? Наверное, больше всех волнуется Терпилов. Только свадьбу сыграл, а тут ― такое задание. Правда, он парень трезвенник. Но свадьба есть свадьба…"

Перед свадьбой Сережа пришел к нему вместе с оружейницей Катериной Сенько посоветоваться: жениться или нет? А что он мог сказать, если они любят друг друга. Он и одобрял, и завидовал по-хорошему Сереге. Но одновременно и сомневался… Война жестока. Никто не знает, сколько жить отпущено. И счастье мгновенно может стать трагедией.

Вот так и сейчас: никто в группе и на аэродроме не знает, чем закончится сегодняшний полет, настанет ли для улетевших утро. Кто из идущих сейчас рядом встретит его… Конечно, больше всех сейчас волнуется на земле Катя. Что только не передумает ее голова, пока увидит вновь Сережку.

"Любовь, любовь! Сколько через нее радостей и мучений принимают люди. До некоторых пор мне проще было раскладывать пасьянс: хорошо ― налево, плохо ― направо. А теперь и у меня путаница в мыслях и чувствах началась".

― Командир, тебя совсем плохо видно. ― Сохатый по голосу узнал Безуглого. ― У меня мотор на выхлопе очень искрит, а на стеклах огненные черти пляшут.

― Не жалуйся, никто тебе не поможет! Погоняй мотор на разных оборотах, может, лучше будет. ― Ругнул лейтенанта, а сам уже думал, чем можно помочь летчикам. Прикинув все "за" и "против", решился провести эксперимент, который обычно днем категорически запрещался:

― Группа, внимание! Разрешаю откатить фонари назад, только обязательно поставьте их на стопор. Если будет видно лучше, дальше пойдем с открытыми.

Открыл свой фонарь, осмотрелся по сторонам: самолеты стало наблюдать проще да и землю лучше. Правда, опасней становились прожекторы и огонь врага, но решил, что слепота страшней.

― Я пойду с открытой кабиной. Вы решайте сами. Не настаиваю.

Через некоторое время вновь осмотрел идущие с ним самолеты ― пилоты летели с открытыми фонарями.

Наконец он увидел нужные ему дороги: до цели осталось всего семь километров, станцию просмотреть теперь было невозможно. Подождав, пока шоссе, видевшееся с двух тысяч метров лучше железной дороги, окажется за крылом, он скомандовал:

― Разворот на цель. После разворота пойдем с небольшим снижением. Обороты мотора не меняю.

Железная и шоссейная дороги после разворота виднелись теперь у него слева, и он постепенно вновь приближался к ним, зная, что через пять километров, через минуту полета, они приведут его к цели. Курс полета ― из немецкого тыла к фронту, если он правильно выбрал маршрут, то противовоздушная оборона немцев о нем оповещения не давала. На станции их вполне могут принять за своих, а пока разберутся, стрелять поздно будет.

Сохатый вел свой самолет все время так, чтобы станция появилась сбоку, под углом градусов в сорок, и не было бы помех глазу от лобового стекла. В этом случае он мог раньше увидеть цель, точнее определить момент доворота на нее и перевода группы в пикирование.

Чем ближе к цели подводил Сохатый группу, тем больше думал о прожекторах: "Плохо придется тому, кого схватит даже один прожектор. На пикировании кабины полностью откроются лучу света, их не заслонит ни мотор, ни крыло, ни бронеплиты фонаря. Прожектор сейчас опасней пушек и пулеметов. Даже трудно представить, что будет с ними, если поймают".

Он вспомнил летнюю ночь сорок второго года. Стоял он в окопе рядом с какими-то вагонами и наблюдал, как организован был гитлеровскими летчиками налет на станцию и как его отражали зенитно-прожекторные комплексы и пулеметчики. Тогда в одну ночь прожектористы без помощи зенитной артиллерии вогнали в землю два "Юнкерса-88". Видимо, летчики оказались не из опытных и не смогли вырваться из лучей, ослепли от попавшего в кабину света.

"Но фашисты находились намного выше, нежели мы сейчас. Летели в одиночку и поэтому не были ограничены в маневре. Их до полета учили, наверное, разным ночным премудростям". Иван почувствовал холодок на спине, будто его продуло насквозь. С ним подобное случалось уже, когда он особенно остро сознавал грозящую опасность.

Показалась станция, и майор обрадовался, убеждаясь, что его расчеты правильны.

― Цель вижу! Приготовились! Дать в кабинах полный свет, но в кабины не смотреть! Наблюдать только за своим ведущим! Реактивные снаряды и бомбы по моей команде. Кто попадет в прожектора и потеряет соседа ― сразу вверх и управлять машиной по приборам. Одиночки уходят от цели курсом на юго-восток, на плацдарм, группа ― по моему решению.

С высоты в тысячу пятьсот метров Сохатый уже довольно сносно различал общие контуры станции, когда с ее северной и южной сторон начали зажигаться прожекторы, а впереди самолетов засверкали звездочки разрывов. Фашисты искали самолеты и ставили заградительный огонь намного выше девятки "Илов", никак не предполагая, что на станцию идут штурмовики на своей обычной высоте.

― Пошли в доворот и пикирование. Нас не видят. Не стрелять! ― И тут же обращение по внутренней связи к стрелку: ― Пискунов, как идут?

― В норме, командир.

Все круче наклоняя машину к земле, Сохатый старался рассмотреть станцию: не постройки, а пути и железнодорожные составы на них. Составы главное. Пытаться сейчас втемную, не зная, где склады, попасть в них было бы просто безрассудством.

Увидев в отсвете прожекторов расходящиеся веером серебряные ниточки рельсов, майор понял, что пикирует в район входных стрелок. Взглянул в лобовое стекло, но через него и дневной прицел станцию не увидел. Тогда он приподнял нос самолета чуть выше и, когда, по его мнению, дистанция сократилась до нужной, скомандовал:

― Приготовили снаряды! Залп!

Его окутало пламенем, ослепило, и он на короткое время потерял землю совсем. Через мгновение он осознал, что неожиданность залпа испугала врага: прожекторы потухли и огонь зениток прекратился. Тут же немцы разобрались, в чем дело, но эти секунды их растерянности определили успех Сохатого: он вывел группу из пикирования в горизонтальный полет, довернул ее вдоль станционных путей, в разных местах замазанных темными колбасками эшелонов, и с высоты в пятьсот ― четыреста метров приготовился к сбросу бомб.

― Гвардия, бомбы! ― Нажал на кнопку сброса. ― Командирам звеньев пушки! Стрелкам, огонь по земле!

Серию сбрасывал автомат. И Сохатый слышал, что автомат работает. Чуть позже ударные волны разрывов догнали его машину и подбросили несколько раз. Иван вел "Ил" в горизонтальном полете и, "играя" большим пальцем правой руки поочередно пушечной и пулеметной гашетками, прокладывал себе дорогу для выхода из атаки. Куда стрелять, для него и остальных было безразлично: прицеливаться дневным прицелом невозможно. Они решали сейчас вторую задачу ― создавали панику, заставляли врага прятаться, нервничать и ошибаться.

Разрывы бомб, огонь вкруговую вторично потушили прожекторы и заставили замолчать фашистские зенитки. Правда, ненадолго. Но каждые десять секунд их молчания для летчиков и стрелков Сохатого равнялись километру жизни, а через тридцать секунд огонь врага стал не опасен ― эскадрилья вышла из огневой зоны.

― Пискунов, все целы?

― Все рядом, а целы ли ― не знаю!

― Ты смотри, чтобы к нам десятый не пристроился. Вдруг ночники-истребители где-нибудь рядом базируются и успели взлететь. ― И Сохатый обратился с вопросом к летчикам: ― Доложить, кому попало над целью! ― Отпустив кнопку передатчика, подождал с минуту, давая людям время осмотреться. Строй молчал. ― Молодцы! Будем выбираться домой. Маршрут прежний. Свет в кабинах лишний убрать.

Эскадрилью окружала ночь. Темнота облачного неба объединилась с чернотой земли, скрывающейся в светомаскировке. Сохатый опять вспомнил себя, младшего лейтенанта на У-2. Вздохнул: "Тогда, наверное, было легче: вверху все же виднелись звезды, а позже появилась луна. Беда караулила только троих, теперь ― восемнадцать человек и девять машин… Не летишь, а как будто сидишь в темном чулане, ― рассуждал он сам с собой. ― Вот уж действительно по пословице: "Ни зги не видно". Наверное, большинство и не знает, что такое "зга", если лошадь ни разу в телегу не запрягали. Невесело усмехнулся. ― Техминимум тоже надо было сдавать, чтобы запомнить: гужи, супонь, чересседельник, подпруга, хомут, сбруя и тому подобные древние слова".

До Вислы разглядывать что-либо на земле не требовалось. И Иван, подавшись вперед, сосредоточился на приборной доске ― перешел полностью на приборный полет.

Высота в триста метров гарантировала от столкновения с препятствиями и одновременно сохраняла звуковой контакт с землей, которая глушила шум от их полета, не позволяя врагам загодя услышать и найти их в небе.

― Летчики, по сторонам не глядеть. Смотреть каждому за своим командиром и машину свою держать по его самолету. Встать всем поплотнее. Легче будет. Фонари не закрывать.

* * *

Командир дивизии генерал Аганов не успел приехать на подготовку группы Сохатого, увидел уже взлет последней тройки самолетов. Проводив взглядом строй, он стоял у КП полка и слушал Ченцова, который ему называл фамилии улетевших летчиков. На душе у генерала было неспокойно, но он скрывал тревогу.

И вдруг неожиданно для самого себя спросил командира полка:

― Ты в людях уверен?

― Уверен, товарищ генерал.

Александр Филиппович не поехал в штаб, решил дождаться возвращения группы, ему хотелось лично поблагодарить экипажи за мужество. Вначале генерал думал об этом, как о свершившемся факте, как будто они уже прилетели и дело теперь только за тем, что экипажам нужно подойти к нему с докладом. Но уверенность в благополучном исходе все больше испарялась.

Темнота сгущалась, и Агановым овладело беспокойство. Закапал дождь. Его крупные и пока редкие капли падали Александру Филипповичу на лицо. В уши назойливо лезли звуки от ударов капель по брезенту палатки ― этакий барабанный гул. Напряжение требовало разрядки: генерал решил позвонить начальнику штаба дивизии.

― Семен Федорович, что слышно с линии фронта?

― Товарищ генерал, группа через район КП командира корпуса на линии фронта ни туда, ни обратно не проходила. Связи не держала. ― Слова в трубке звучали округло-плавно, без интонаций, как будто были написаны на бумаге. Сохатому это не вменялось в обязанность. От постов ВНОС[3] с плацдарма информации тоже нет.

― Я поехал на летное поле. Новости сообщите дежурному!

Не дожидаясь ответа, Аганов положил трубку на аппарат и быстро вышел наружу.

Дождь усиливался. Неожиданно вспыхнувшее пламя зарницы заставило генерала зажмуриться. Только он открыл глаза, а небо, как будто специально ждало этого момента, подстерегло его и опять плеснуло огнем до рези в глазах.

"Не было печали…" Забравшись в машину, Аганов поехал искать командира полка, который готовил освещение для посадки. Вспышки неба и фары "эмки" выхватывали из темноты группки людей, которые, не обращая внимания на дождь, стояли невдалеке от посадочной полосы. "Волнуются все, ― подумал он, ― ни у кого сейчас нет уверенности в успехе…" На аэродроме остро пахло бензином. Запах преследовал его всюду, и Аганов догадался, что им замочен всякий хлам, из которого подготовлены костры.

Командир полка отыскался без труда по трофейному "мерседесу", стоявшему около стартовой радиостанции. Генерал не был сторонником трофейной легковой техники, но вынужден был разрешить командирам добыть по одной машине на полк, так как их командирские штатные "козлики" пришли в полную ветхость и не гарантировали приезд куда-либо к назначенному времени. Согласился с просьбой полков, а увидев сейчас немецкую машину, хмыкнул неодобрительно, как будто нанесли ему личное оскорбление.

Приказав остановиться, Александр Филиппович вышел из машины, набросил на себя плащ-накидку и, опережая Ченцова с докладом, спросил:

― Все готово? Когда прилетят?

― По расчетам, через семь ― десять минут. Я уже хотел начинать обозначение аэродрома, да задержался, увидев вашу машину.

― Делайте, как решили. А я пройдусь по обочине.

Генерал пошел не торопясь вдоль полосы, в ее дальний конец. Хотелось побыть одному, подумать и одновременно своим присутствием не связывать инициативу Ченцова. Дождь продолжался, то усиливаясь, то чуть ослабевая. За спиной со старта стреляли залпом из ракетниц. И вслед за выстрелами к облакам с шипением, расплескивая белый, зеленый и красный цвета, поднимались развесистым тюльпаном три ракеты. Догорали взлетевшие, и их путь в небе через пятнадцать ― двадцать секунд повторяли новые. В самой верхней точке траектории ракеты подсвечивали своим трепещущим светом черные облака, но генералу от этого делалось только неспокойней. Он всякий раз говорил: "Низко, черт бы их побрал".

Игра света и тьмы, изредка рыкающий далеким раскатом гром все больше накаляли в Александре Филипповиче состояние тревожного ожидания, все больнее били по нервам, вызывая неприязнь к себе, не отказавшемуся наотрез от задания, не выдержавшему натиск своего начальника.

"Согласился я вопреки здравому смыслу, ― выговаривал генерал сам себе. ― А почему? Надо было убедить командира корпуса перенести данный вылет на утро. Днем могли бы послать не эскадрилью, а целый полк, обеспечив его крепким истребительным прикрытием…"

"Мог попытаться, но не сделал. А почему? ― опять спросил он себя. ― Ты не захотел еще одной размолвки с начальником и из-за своего благополучия пошел на безрассудный риск, закрылся от личной неприятности судьбами восемнадцати человек. Ты в глубине души надеялся и сейчас надеешься в случае неудачи укрыться теперь уже за приказ командира, который обязан был выполнить. Приказ приказом, но от своей совести не спрячешься!…"

Распалившись самобичеванием, уже не мог остановиться. "А почему ты послал в такой полет не командира полка, не его заместителя, в прошлом ночников, следовательно, и наиболее опытных пилотов, а согласился с предложением подполковника Ченцова? Не хотел приказывать? Решил опять-таки уйти от решения: не ты решал, а только санкционировал. Командиру полка виднее. Он лучше знает подготовленность люден. Командир "стыдливо" не предложил себя и своего старого сослуживца полетному училищу в качестве ведущего, а ты согласился". С другой стороны, железнодорожная станция крепкий орешек. В светлое время неизбежны были бы большие потери, сомнителен и результат удара. Ведь пробовали уже… Нет, не надо самобичеваний. Не в малодушии дело. Он, Аганов, согласился с корпусным начальством, потому что поверил в возможность успеха. Прикинул, что неожиданная штурмовка станции малыми силами могла надолго вывести ее из строя при малых потерях… Грозы никто не предполагал. Даже метеослужба".

Генерал пошел обратно и стал представлять, что бы он сейчас делал на месте Сохатого. "Время быть над домом, а его нет. Но если я жив и не могу найти аэродром, то я бы шумел, обозначая себя ракетами, фарами, по радио просил бы помощи…"

Как бы в ответ на его мысли на аэродроме начали зажигаться костры один, другой, третий, и вскоре по бокам летного поля протянулась огненная дорога.

Как добрый знак, это обрадовало Аганова. Оглядываясь на запад и выискивая в красно-черной небесной темноте аэронавигационные огни, он заспешил к радиостанции, от которой по-прежнему методично продолжали взлетать ракеты. Слегка запыхавшись, он подошел к автомобилям, но штурмовиков в небе не было слышно.

― Через сколько будут?

― Не знаю, товарищ генерал. ― Чепцов отвечал тусклым, прокуренным голосом. ― Расчетное время полета вышло. Едва слышал разговор. Кто-то говорил по радио о дожде и грозе, а потом пропал. На мой вызов ответа не получил, но полосу зажег. Думаю, может, они где-то рядом, а из-за большой электризации воздуха связь нарушилась. В наушниках сплошной треск.

― Будем ждать. Костры поддерживать. Ракет не жалеть. Каждую минуту вызывать на связь!

Аганов пошел к своей машине, снимая на ходу намокшую, задубевшую от воды накидку. Бросив ее на переднее сиденье, снял фуражку, энергично помахал ею, стряхивая воду, и влез в "эмку" на заднее сиденье. Захлопнул дверцу, опустил стекло и с жадностью закурил. Он почему-то не стал думать, прилетят ― не прилетят, а стал прикидывать, как утром лучше организовывать розыск группы. Поймав себя на этой мысли, Александр Филиппович понял, что он, не отдавая себе отчета, уже признал возможность если не гибели всех штурмовиков, то по крайней мере вынужденной их посадки где-то. Но где?

"Если найдутся, то полбеды. А если нет?" И он стал обдумывать возможные последствия. Многое зависеть будет не только от исхода самого полета, но и от подхода к его оценке разных инстанций…

Ченцов будет со мною. Надо только хорошо обдумать, как мне и ему докладывать, если старшие потребуют специального отчета. Чертову погоду, грозовое положение и дождь, которые метеослужбой не ожидались, забыть нельзя. Метеорологи за эту ошибку сполна ответят".

В глубокой задумчивости Аганов не заметил подошедшего командира полка и вздрогнул от его близкого и громкого голоса:

― Товарищ генерал, не прилетят они. Уже тридцать минут как бензин кончился. Сели где-нибудь у линии фронта.

― Если так, то тушите костры. Утром рапорт об экипажах и погоде. Новости сообщайте немедленно.

* * *

Когда летчиков эскадрильи вызвали на командный пункт, Люба Рысева сидела у самолета на штабеле бомб, упакованных в деревянные решетчатые круглые ящики, и читала.

"Опять задание? ― Люба посмотрела на часы, потом взглянула на солнышко. ― Нет, лететь уже поздно". Такой вывод успокоил ее. Она вновь занялась книжкой, но скоро поняла, что смысл фраз от нее ускользает.

Летчики задерживались. Закрыв книжку, Люба решила пойти к самолету оружейницы Екатерины Сенько. Катя в последние дни стала для нее ближе других девушек. Особенно после свадьбы. Тогда Иван Сохатый удивительно хорошо говорил о Сереже и радовался счастью друзей.

Сколько Люба помнила, Терпилов всегда летал на задания ведомым Сохатого. Это постоянство без слов характеризовало их отношения. Боевое содружество Ивана Анисимовича с Терпиловым порождало в ней к Сереже благодарные чувства. Свет влюбленности, отражаясь от Сохатого, падал теперь и на Сережу, и на его жену.

Увидеть Катю Люба не успела, помешала появившаяся на стоянке эскадрильи автомашина с прицепом. На подножке ЗИСа стоял инженер полка и лично командовал распределением бомб. Сгрузили бомбы у самолета Безуглого, и Люба услышала вслед короткое распоряжение технику:

― Срочно подвесить! Взрыватели мгновенные. Готовь машину к ночному вылету! На все работы ― двадцать минут.

…Время тянулось мучительно медленно. И чем дольше Сохатый находился в полете, чем темнее становилось, тем тревожней чувствовала себя Люба. Когда же пошел дождь, а потом и засверкало над головой, она совсем струхнула.

Ей очень хотелось побежать к командиру полка, узнать, где Сохатый и когда прилетит, но она сдерживала себя, понимая, что этого нельзя делать: волнуются все, но ждут терпеливо.

За два года, проведенных на аэродроме, когда вокруг нее непрерывно велись разговоры о погоде ― о видимости и дожде, о снеге и облаках, о грозе и обледенении, о туманах и ветрах, Люба многое поняла в основах взаимодействия человека и машины с небом. Она сейчас хорошо представляла, что летчикам неимоверно трудно. При ней еще ни разу не было ночных вылетов.

Ее самолет не улетел, но она не пошла ужинать ― не могла уйти, не увидев хотя бы издали Сохатого. Соорудив под самолетом из пустых ящиков сиденье и завернувшись в плащ-накидку, она решила ждать. Обычно одиночество располагает человека к размышлениям, через которые он и познает себя, и лучше начинает понимать других. Но тревога, все больше овладевавшая Любой, не давала ей сосредоточиться на чем-то определенном.

С тех пор как Люба оказалась на войне, она определяла возраст людей не по прожитым годам, а временем, проведенным на фронте. Хотя и представляла, что не все в действующей армии постоянно подвергаются опасности, что есть и на фронте тыл. Летчикам же к их фронтовым дням она прибавляла еще более сложные величины ― боевые вылеты. Вылеты в бой, в которых минуты и часы не имели определенно воспринимаемой продолжительности, могли быть и мгновением, и вечностью.

Люба так и не смирилась с потерями. Она всегда хотела продлить гордую отрешенность эскадрильской траурной минуты молчания между вылетами и ненавидела скорый уход горя в прошлое. Считала, что окружающие ее люди, может быть, и не черствые душой, но как-то все же только разумом, а не глубиной своих чувств воспринимают происходящее. Люба знала, что делает недозволенное, но хранила у себя в левом кармане гимнастерки, вместе с комсомольским билетом маленький блокнотик в клеенчатом чехольчике, в который она мелким каллиграфическим почерком вписывала всех погибших, так как боялась, что время может быть безжалостным, а ей хотелось сохранить их имена в памяти навсегда. Думая сейчас об улетевших, представляя их лица, она незаметно для себя начала вспоминать и других, которые уже никогда не прилетят, не воскреснут, но еще существуют в ее памяти. Время было уже не властно над ними: через год, через десять, через сто лет ― они все равно останутся молодыми…

Чем бы ни занималась Люба, в ней постоянно боролись две силы: вера в будущее и страх за завтрашний день, за каждый полет Ивана Анисимовича.

Прошло несколько месяцев после аварии По-2, а она по-прежнему не могла успокоиться: вспоминала ее всякий раз, как только смотрела на взлет самолетика связи. Иногда и ночью просыпалась в испуге, с тревожно бьющимся сердцем, увидев во сне не случившееся, а то, что могло быть, что додумывало ее воображение, угнетенное постоянной тревогой за жизнь Ивана Анисимовича.

Зажглись костры. Они оживили ночь, у Любы появилась надежда, что совсем скоро появятся самолеты, что неопределенность кончится и все обойдется.

Она стада прислушиваться к небу, пытаясь уловить шум моторов. Чтобы сосредоточиться на звуках, закрыла глаза, и, задерживая дыхание, стала вслушиваться в ночь.

― Люба, это ты?

Она не услышала, когда к ней подошли, вздрогнула от неожиданности и не узнала голоса, успев только понять, что он ― женский.

― Кто это?

― Это я ― Катя!

― Теперь узнала. Садись рядом. Волнуешься?

― Конечно. В такую ночь только бревно может быть спокойно.

Девушки уселись рядом и замолчали, думая каждая о своем.

Через какое-то время, незаметно для обеих, чувства их оказались настроенными на одну волну. И это состояние родственного звучания душ каким-то неведомым способом передалось от Кати к Любе, а от Любы ― Кате, заставило их придвинуться плотнее друг к другу и ощутить от прикосновения теплоту, расслабляющую нервное напряжение.

― Как хорошо, что ты здесь, ― благодарно проговорила Люба. ― Одной так страшно было.

― Одному человеку всегда хуже. А женщине, наверное, особенно… Когда я сдала последний экзамен, мама плакала от радости. После выпускного вечера посадила меня перед собой, рассматривала, как будто впервые видела, а потом сказала: "Катенька, ты теперь взрослая, образованнее меня… Погляди кругом ― война миллионы жизней поломала. Кем ты будешь и куда тебя доля закинет, не ведаю, но помни: женщина завсегда стремится к семье".

― Счастливая ты, Катя!

― Зыбкое мое счастье, Люба. Трудное… Солдатские жены в тылу с голоду пухнут, работают за себя и за фронтовиков, переживают каждодневно за мужей: в любой почте похоронка оказаться может. А я своими руками Сереже готовлю самолет. И он на моих глазах улетает в бой. Ни он, ни я и никто не знает, вернется ли. В душе-то я всякий раз с ним навсегда прощаюсь… Сережа запускает мотор, а я у крыла стою и стараюсь ничего не упустить, запомнить, какой он в эту минуту. Если бы только с Сохатым летал. Они в паре через огонь и полымя прошли и живые остались.

Катя, тяжело вздохнув, замолчала. А Люба, чувствуя какую-то недосказанность, не решалась нарушить паузу, только пододвинулась плотнее. Катя опять вздохнула и заговорила:

― Ты сама видишь, каково мне. Сегодня один не прилетел, третьего дня двое, завтра может кто-то следующий, а Сережка среди них равный… Чем сегодняшний вылет кончится? По времени должны были уже давно прилететь…

Люба не раз видела Катю, стоящую у крыла, но никогда не пыталась угадать, о чем та в это время думала. Сейчас же Люба почувствовала, что и ее состояние очень похоже на Катино, а мысли тесно переплетались с мыслями подруги. Неожиданно для себя Люба заплакала.

Катерина высвободила из-под накидки руку и, обняв подругу за шею, наклонила ее голову себе на плечо.

― Ну что ты?

― Катя, а я Ваню Сохатого люблю. Так за него боюсь. Просто места не нахожу.

― Я знаю, вернее, догадываюсь об этом, Любушка. А ты не плачь… Он хороший и достоин этого.

Они замолчали.

Катя снова стала думать о Сереже и о себе: о хрупкости их счастья, о том, что в любой день, даже в сегодняшнюю ночь, может случиться непоправимая беда.

Катя вспомнила, что мама до сих пор ничего не знает о ее замужестве, и ей стало неловко. Сначала она хотела послать ей с письмом фотографию, где они сняты вместе с Сережей в день свадьбы, а потом раздумала.

Любовь и свадьба на фронте воспринимались людьми в тылу по-разному: кто-то считал это обычным жизненным явлением, другие же на фронтовую любовь накладывали табу, иронизировали и опошляли ее в меру своей испорченности.

Кате сейчас стало стыдно за свое малодушие ― она, дочь, усомнилась в матери, а значит, и подумала плохо. "Надо немедленно написать и фото выслать, ― решила она. ― Мама меня поймет".

А Люба растворилась в сомнениях. Ей стало легче после своего откровения. Она была наполнена благодарным чувством к Кате, так хорошо ее понявшей, успокоившей. Но тут же, рядом с доброй волной, металась мысль: "Зачем я это сделала? Даже Ваня не знает о моем чувстве к нему. Да и я ничего еще не поняла в Сохатом… А может быть, Ваня идет просто рядом, а потом повернет в другую сторону? Вдруг Катя окажется болтливой как сорока. Если она случайно проговорится, все может пойти прахом. Мне тогда хоть в петлю…"

Раскаты далекого грома, как эхо артиллерийской канонады, по-прежнему нагнетали у подруг тревогу, но ракеты и костры вселяли надежду. Они ждали…

Сосредоточенность на приборном пилотировании как бы высвободила для Сохатого время, и он занялся анализом своих возможностей. Топлива оставалось на сорок минут. Один круг секундной стрелки по циферблату отсчитывал пять километров пути, а до аэродрома посадки ― девяносто. "Небогато. Последнему на посадку можно сделать три попытки, если с первого захода не получится…"

― Летчики, я ― Сохатый, ― он решил не пользоваться позывными, чтобы проще было управлять, ― у меня топлива на сорок минут. Общий резерв пятнадцать минут. Если у кого бензина меньше, доложить!

Докладов не последовало, и это успокоило его. Нужно было готовиться к перелету линии фронта.

― Пискунов, через две минуты Висла. Приготовь сигнал: "Я ― свой самолет".

― Готов, командир. Зеленая в ракетнице, белая наготове.

― Принял. Видел, как бомбы легли?

― Нет. По прожекторам стрелял. Не до бомб было.

― Не оправдывайся. Должен был хоть одним глазом взглянуть. То, что они в площади станции, я не сомневаюсь. Но интересен результат…

Он оборвал разговор. Завихрения воздуха затянули в кабину брызги воды, и Сохатый бросил тревожный взгляд на приборы, контролирующие температурный режим мотора по маслу и воде, проверил заслонки радиатора. Показания оказались нормальными, а брызги продолжали бить по лицу. Тогда он поднял взгляд на лобовой фонарь: блики света на нем размазались, края цветастых зайчиков шевелились.

"Дождь! Плохи наши дела, если восточнее и южнее он гуще, чем здесь…"

― Летчики, работать поспокойнее и пособраннее. Дождь начался. Фонари не закрывать. Придется принимать вечерний душ. Дистанцию в строю сократить так, чтобы командирская машина проектировалась под сорок ― сорок пять градусов, находилась левее или правее лобового стекла. Так удобней смотреть. Проходим линию фронта.

Сохатый переключил абонентский аппарат на внутреннюю связь:

― Григорий, подать сигнал: "Я ― свой". ― И снова разговор по радио: Всем включить и нижние аэронавигационные огни, чтобы с земли нас хорошо видели.

Показалось, что в задней кабине хлопнул выстрел, за ним второй. И в это время Ивана ударило по глазам ярким светом. Он непроизвольно напрягся весь, ожидая попадания снаряда в самолет, но вместо удара снаряда перед глазами вновь заколыхалось море огня, а в наушниках шлемофона завизжало, завыло, зашипело, затрещало со скрипом, до боли в ушах. Молния!

Сохатый ― полуоглушенный и полуслепой ― на какой-то миг растерялся, почувствовал в груди холодок испуга. Не видя приборов и земли, он замер, стараясь не сдвинуть ручку управления самолетом с прежнего положения, чтобы ненароком не ввести машину в разворот или снижение. Через несколько длинных секунд слепота прошла и он увидел самолеты группы и свою кабину. Все шли на своих местах.

― Включить свет полностью, ― обратился он к летчикам. ― В кабину смотреть как можно реже и обязательно для контроля пространственной ориентировки, если потерял самолет командира.

Закончил указания и в который уже раз снова остался доволен выдержкой и дисциплиной летчиков: "Молчат. За весь полет только одна реплика Безуглого, самого молодого. Напряжены, конечно, до предела. У всех нервы, но никто не дает им волю. Знают, что сейчас только беспрекословное подчинение командиру может принести успех".

Сохатый довернул "Ил" на новый курс и повел группу на юго-восток. Дождь с каждой минутой становился гуще, заливал кабину, и Иван быстро вымок, но закрывать фонарь было нельзя: он станет тогда по-настоящему слепым и не увидит ни земли, ни идущих следом самолетов.

Вспышки дальних молний все чаще и чаще ударяли по глазам и нервам, мешали думать. А нужно было срочно принимать решение, и непременно правильное.

"До аэродрома семьдесят километров, а погода все хуже. Облака пришли с юго-востока. Значит, идем навстречу более плохой погоде, ― рассуждал Иван. ― Командир полка на связь не выходит…"

― "Вагон", "Вагон", я ― Сохатый, иду в грозе и дожде. Какая у вас погода? ― Подождал ответа. Но, кроме атмосферных разрядов, в наушниках ничего не услышал. Тогда он решил проверить, правильность настройки приемника и обратился к заместителю: ― Гудимов, может, ты что поймал? Подскажи! Как мой передатчик настроен?

― Командир, передатчик твой настроен хорошо. Подстраивай приемник. Раз, два, три, четыре, пять…

― Все в порядке. Еще запрошу. Если услышишь, скажешь… "Вагон", "Вагон", я ― Сохатый, дайте погоду. Идем в дожде и грозе. ― Опять напряженное ожидание. Наземные передатчики молчали. В приемнике слышалась только гроза.

― Командир, у меня тоже пусто, ― доложил Гудимов.

― Ладно. Слушать всем внимательно. Идем на север. Там погода должна быть лучше. Если за пятнадцать ― двадцать минут не найдем аэродрома, выхожу на Вислу и садимся с южным курсом, вдоль восточного берега, на воду. Порядок посадки расскажу по дороге.

На его распоряжение никто из летчиков не ответил. Молчание подчиненных Сохатый воспринял как согласие с решением, и это прибавило ему уверенности, облегчило ношу, навалившуюся на плечи.

― Слушать указания! Начали обозначать себя ракетами. Порядок стрельбы с правого фланга к левому. Догорает первая ракета, стреляет следующий. Включаем фары поочередно в такой последовательности: сначала правые ведомые в звеньях и через минуту выключают. Затем ― ведущие звеньев, тоже на одну минуту. Таким же образом обозначают себя левые ведомые. После них ― все сначала. Начали!

Сохатый посмотрел вправо назад: из темноты вырвалась ракета и пропала за спиной. Потом зажглись на трех самолетах фары. В их свете засверкали хрустальными полосами струи воды. Взлетела вторая ракета.

― Летчикам на свет фары не смотреть, а то потеряете, чего доброго, соседний самолет… "Вагон", "Вагон", я ― Сохатый, как слышно? ― Молчание продолжалось. ― Земля, я ― штурмовик Сохатый, кто меня слышит, ответьте! Нуждаюсь в срочной помощи. Земля, кто слышит?

Иван включил свою фару. В ее свете дождь казался не падающим сверху вниз, а летящим горизонтально. Вода летела плотным, бурлящим потоком, как с водосброса плотины.

Иван выключил фару.

― Слушать порядок посадки! Если найдем аэродром, становимся над ним в круг. Размыкание по одному с левого ведомого левого звена. Высота полета над аэродромом сто пятьдесят метров, чтобы немножко была видна земля. Я сажусь первым. Ставлю самолет на место приземления. Помогаю вам по радио. Посадка правее меня. В случае посадки на воду звенья становятся в колонну. Самолеты в звене правым пеленгом. Ведущие идут как можно ближе к берегу. Снижаемся до высоты пятьдесят метров, включаем фары, вытягиваемся в колонну по одному и по моей команде начинаем посадку с замыкающего. Снижение очередного по докладу садящегося: "Выравниваю". Закрылки каждый выпускает самостоятельно. После приводнения даете левую ногу, чтобы попытаться вытолкнуть самолет на берег. Тонуть запрещаю! Парашюты и ремни сбрасывать как можно быстрее. Все ли понятно?

И опять полное согласие было выражено общим молчанием. Это согласие накладывало на Ивана особую тяжесть ответственности за жизнь идущих с ним рядом. Он понимал, что, несмотря на безвыходность обстановки, кажущуюся абсурдность его решения, никто сейчас и не помышляет о том, чтобы ослушаться. Может, кому-то и хочется немедленно бросить самолет и воспользоваться парашютом. Это самый простой и надежный вариант спасения, но офицеры и стрелки надеются из последних сил, думают, что еще повезет…

И вдруг дождь пошел на убыль. Вскоре самолеты вышли в сухое почти небо, все реже в кабину попадали брызги воды. С глаз Сохатого будто кто-то снял повязку ― исчезла черная непроглядность ночи. С высоты в двести метров стала просматриваться земля, и он смутно, больше догадываясь, видел на ней дороги и деревеньки, а позже начал отличать и лес от поля.

― Обозначаем себя по-прежнему. Еще летим на север пять ― семь минут, потом поворачиваем на запад и возвращаемся к Висле.

― Командир, впереди слева взлетела ракета. ― Говорил Гудимов, и в голосе его Сохатый услышал радость.

― Пока не узрел. Включить всем фары. Ракет не жалеть.

Через двадцать секунд и Иван испытал жар радости, увидев впереди зеленую ракету. Довернул группу на нее. Посмотрел на стрелку бензиномера: "Еще пролетим немного. Наверное, километра три, ну пять до нее…"

Ракета потухла. Вместе с ней стала гаснуть надежда. Он усомнился в диком везении. Что если кто-то просто балуется? Встречается же и у них в полку дурость, когда подгулявшая молодежь стреляет по луне из пистолетов и ракетниц.

― Фары не выключать!

Как бы в ответ на его тревожные мысли, в небо поднялась зеленая ракета, а вслед за ней белая.

― Снижаемся до ста пятидесяти метров! Ниже меня никому не лететь, а то зацепитесь за что-нибудь.

Сохатый говорил по радио, а сам был весь внимание, боялся пропустить сигнал и одновременно старался представить себе стреляющего сейчас в небо человека. "На таком расстоянии ему, конечно, видны и фары, и огни на крыльях, и наши ракеты".

Впереди вновь поднялись в небо вначале зеленая, а за ней белая ракеты. Были они уже близко, и Сохатый видел даже огненные брызги от них.

― Ищу аэродром. Слушать команду на размыкание, не прозевать.

Он сконцентрировал внимание на земле, боясь пропустить поле или поляну в лесу, где могли быть самолеты. Секунд через двадцать с радостью увидел, что очередная ракета не взлетает в небо, а гигантскими скачками прыгает по земле, показывая ему направление посадки. По-другому понять ее полет было невозможно. В отсвете ее пламени Иван явственно видел не лес, а поле, окруженное деревьями.

― На посадку разомкнись. Я сажусь первым.

Внизу вновь выстрелили. И опять не вверх, а в сторону. И только теперь Сохатый вздохнул глубоко, полной грудью и нашел время вытереть солоноватый пот с лица.

― Летчики, аэродром почти круглый. Присмотритесь в развороте к земле и увидите высокие деревья, которыми он окружен. Я пошел на посадку.

Впереди мотора затрепетал красноватый светлячок костра, вдаль запрыгала тушканчиком зеленая ракета, и Сохатый довернул самолет в указываемом направлении. В свете фары промелькнули пограничные деревья. Ему никак нельзя было ошибаться: в воздухе ждали помощи менее опытные.

Не жалея тормозов, майор остановил "Ил", быстро развернул его назад и на большой скорости погнал к месту приземления. Навстречу ему, чуть левее, планировала первая после него машина, И опять по земле запрыгала ракета, и ее прыжки у Ивана вызвали столько благодарных чувств, что увлажнились глаза. Он, кажется, не думал о себе ни в воздухе, ни сейчас ― его мысли заняты были делом и жизнями подчиненных, но он уже думал о человеке, который спас их и помог сохранить самолеты.

― Мой самолет принимать за посадочное "Т". ― Сохатый корректировал по рации приземление товарищей. ― Полоса приземления правее. Скорость на планировании не разгонять. Машины пустые, легкие. После посадки ― в конец аэродрома, а там направо или налево, смотря по обстановке.

Первый сел благополучно…

Сохатый добавил мотору обороты, чтобы не разряжать передатчиком аккумулятор, и стал помогать в посадке следующим.

"Выше", "ниже", "добавь обороты", "прибери обороты", "чуть вправо", "довернись влево", "придержи", "дай снизиться", "не нервничай", "проверь скорость" ― лексикон не широкий, но очень нужный. Эти простые команды, отданные вовремя, спокойным голосом, окупились сторицей: сели все.

Через поле аэродрома от того места, где остались севшие машины, к самолету Сохатого с полным светом двигался автомобиль. Иван выключил мотор. Вылез из кабины и пошел к человеку, присевшему к догорающему костру, чтобы прикурить.

― Кто вы, ангел-спаситель? Как тут оказались и догадались, что люди в беде?

Человек в военной одежде встал.

― Сержант Лапшин Михаил Анатольевич. Финишер.

― Никакой вы не Лапшин и не сержант. Вы ― орел. Вы ― герой, Михаил Анатольевич. Дайте я вас обниму. ― Сохатый обнял растерянно замолчавшего сержанта, троекратно поцеловал. ― Я ― майор Сохатый, штурман гвардейского штурмового полка. У себя сесть не смогли. Не пробились на аэродром из-за дождя и грозы… Как же вы тут оказались?

Сохатый жадно затянулся. Моршанская махорка, предложенная сержантом, показалась ему душистой и вкусной.

Подошел "газик", и Сохатый понял, что приехал, видимо, командир полка.

― Товарищ командир, майор…

― Не надо докладывать. Пока группа садилась, я все разузнал у ваших летчиков. Поздравляю вас, майор, со счастливым окончанием полета. Просто не верится, что так может быть… Вы знаете, что находитесь не на Первом Украинском, а на Первом Белорусском фронте?

― Нет! И какой аэродром, еще не успел узнать.

― Поедем на командный пункт. Там все и выясним и план наметим. А самолет кто-нибудь из твоих уберет.

― Товарищ командир, пусть сержант Лапшин ответит на вопрос, как он тут оказался и сообразил о нашей беде?

― Пожалуйста. Доложи, Лапшин!

― Уже солнце село, когда наши истребители с задания пришли. Я все имущество оставил на старте и подался ужинать. В очереди за кашей оказались наблюдатели с метеостанции. Ребята они смышленые, говорят между собой, что ночью с юга дождь придет, а утром может и туман быть. Я поел и обратно: решил убрать полотнища посадочных знаков и ракеты, чтобы за ночь не намокли. Их же потом в ракетницу не всунешь. Пришел, все сделал, уже уходить собирался, а тут в небе чудо, ни разу такого не видал. Ракеты, фары… Сначала даже не поверил, а потом сообразил, что худо летчикам, наверное, заблудились и помощи просят. Их далеко видно было. Ну и начал в ответ на их сигналы ракетами пулять своими. Хорошо получилось.

― Ты даже, сержант, не представляешь, как хорошо… Вот возьми нож на память. Всю войну с ним летал. Дай я тебя еще раз обниму… Михаил Анатольевич, низко тебе кланяюсь от имени восемнадцати человек и девяти самолетов. Спас ты нас. ― Сохатый поклонился сержанту. ― Спасибо! А перед командиром твоим и своими начальниками буду ходатайствовать о награждении тебя орденом… ― Сохатый повернулся к своему стрелку:

― Пискунов, ты запиши все про Лапшина. Сейчас мы пришлем тебе летчика, чтобы отрулил "Ил" на стоянку.

Сохатый сел на заднее сиденье "газика". Автомобиль резко рванулся с места и повез Ивана в темноту.

― Товарищ командир, сейчас самый главный вопрос ― это сообщить к нам домой, хотя бы в армию, что мы целы и сидим у вас. Там же теперь с ума сходят. Из-за этой треклятой грозы и дождя ни связь не установил с домом, ни пробиться до них не мог.

― Сейчас по нашей цепочке передадут до армии, а какая связь между воздушными армиями и фронтами, я не знаю. Но есть, наверное, как говорят, связь взаимодействия. Так что не волнуйся, сообщим. А вам всем перво-наперво надо хорошенько отдохнуть.

Ивану не спалось.

Он лежал, слушая дождь… Крупные капли его барабанили по крыше сарая, по земле, по деревьям. От их бесчисленных ударов басовито гудела крыша, взволнованно шелестели листья, и все эти разнородные звуки беспрепятственно проникали через щели, плыли над спавшими вповалку летчиками и стрелками, сливаясь с запахами сена, мокрой листвы и травы.

Однообразный шум словно гипнотизировал. Мысли возникали разрозненными, текли неторопливо, события всплывали на гребень внимания как будто только для того, чтобы вскоре утонуть в глубине сознания, освобождая место чему-то новому.

Неожиданно внимание Сохатого обратилось на спящего рядом Терпилова. И он вторично за эти часы позавидовал ему: "Молодец, женился и спать не разучился. Счастливый ― воевать умеет и любить. А я с каждым пнем все больше тянусь к Любе, а решиться не могу… Веду себя так, чтобы она не поняла моего неравнодушия к ней, хотя догадываюсь, что Люба хочет большего внимания… На желающих пофлиртовать ни она, ни я как будто не похожи. Тогда что же между нами?… У меня постоянная потребность видеть ее, знать, где она, что делает. Приятно, когда она рядом. Любаша что-то излучает особенное, видимо, только мною улавливаемое. Сколько раз ловил себя на том, что безошибочно оборачиваюсь в сторону ее появления, если вижу, то невольно наблюдаю за ней. ― Он улыбнулся внезапно появившемуся сравнению. ― Все равно что в воздухе. Летчики всегда спрашивают, почему я посмотрел именно в эту сторону, а не в другую и как раз вовремя. Никто из них ничего еще не подозревает, а у тебя в голове уже не только факт появления врага, но и его качество: какой он, сколько и что затевает… Поведение в воздухе можно объяснить знанием законов боя и тактики врага, интуицией, а здесь?…

Тут действует, видимо, область непознанных человеческих чувств".

Иван задумался. Он уже не слышал ни дождя, ни дыхания Сережи. Углубившись в себя, он стал искать историю своего нового отношения к Любе. Ему хотелось понять, как или когда появилось у него волнение и потребность в ней, которые он явственно в себе ощущал. Иван обратился к прошлому, к тому времени, когда девчата-оружейницы прибыли в полк. Он не увидел там Любы не потому, что ее не было, ― просто не обратил тогда никакого внимания. Девушки были для него все на одно лицо. С мужчинами-оружейниками было, конечно, привычней, а в трудную минуту солдат мог полететь и за стрелка… И только в день аварии, когда Люба, испуганная, прибежала к разбитому самолету, Иван увидел ее по-новому. Будто Люба притронулась к какой-то струне в его груди.

"Люба, Любаша, война еще не кончилась. Зачем же ты берешь меня в полон? Неужели и мне, как Сереге, суждено полюбить и найти спутницу жизни на фронте?"

Иван скосил глаза на Терпилова, но в темноте не увидел лица, а только услышал его дыхание. Прислушиваясь, он уловил и дыхание других летчиков. Вспомнились возбужденные разговоры за ужином, когда каждый испытывал острую потребность откровенно поделиться с товарищами своими переживаниями, надеждами и страхами.

Выговорились, разрядились и спят с чистой и спокойной совестью, с сознанием заслуженного отдыха. Сарай и постель из сена были приняты на "ура", как царская опочивальня… Оказывается, человеку для поддержания жизни надо совсем немного, а как он бывает иногда страшен и алчен в своих притязаниях, в борьбе за власть, за господство.

Иван глубоко вздохнул и ощутил во рту горьковато-терпкую пыль сена. Он проглотил слюну, но горечь на языке осталась. Понял, что уснуть сейчас вот так сразу не удастся.

Воспользовавшись тем, что под укрывающим летчиков брезентом он лежал с краю, Сохатый выкатился из-под него. Натянул, сапоги и, стараясь как можно тише ступать, пошел на двор, решив посидеть под навесом.

На улице его сразу охватило прохладой и запахами мокрой ночи. Дышалось легко. Иван уселся на бревно и, привалившись к стене, закурил.

Тишина ночи нарушалась только дождем. Воздух был заполнен шуршанием, как будто неслышный ветер гнал по земле миллионы опавших листьев, и они, скользя и сталкиваясь, переворачиваясь, шептали что-то печальное. Иван вдруг подумал о своей жизни и жизни других людей на войне. Представил человеческие судьбы листочками на ветвях дерева, а капли воды с неба пулями и осколками. Какой листик будет сбит дождем, а какой удержится до своей осени? Никто не угадает. Но все они, вместе взятые, с потерями обязательно пройдут через ливневые испытания и доживут до осени. Так и человеческие судьбы на фронте: его полк, дивизия, армия дойдут до победы, которая для уцелевших, для прошедших через кровавый жизнепад обернется началом новой жизни.

Сохатый озяб. Обхватил себя за локти. Так казалось теплей. Посидел еще, закрыв глаза, представляя командиров, летчиков и техников, механиков и мотористов, которые этой ночью так и не дождались их возвращения.

"Как, наверное, волновались, пока им не сообщили, что мы все живы. Кое-кто, может, и обвиняет меня в том, что не привел группу домой. Как бы ни было, а так лучше: не был уверен в погоде и не полез на рожон. Если и поругают, то стерплю ― все целы. Обеспечить победу и жизнь ― в этом главный смысл работы командира в воздухе". Иван встал. Каблуком сапога растер по земле догоревшую до мундштука папиросу, чтоб не осталось случайного огня, и пошел спать.

Под брезентом Сохатый повернулся к Сереже спи-мой. Его обволокло зыбким и мягким теплом, струившимся от разогревшегося во сне Терпилова, и он враз провалился в тишину.

* * *

Следующий день выдался пасмурным, лишь к полудню туман приподнялся, стал низкой облачностью. Надо было лететь домой, но Сохатый никак не мог связаться по телефону с подполковником Ченцовым, чтобы полупить у него разрешение на перелет. Попробовал использовать для связи самолетную радиостанцию, но и она до родного аэродрома не достала.

"Я сейчас за все в ответе, ― думал Иван. ― Разрешат или нет, а спросят с меня. Если сейчас нет связи, то ее, возможно, не было и ночью. Что с нами и где мы, никто дома, наверное, ничего не знает. Не хотел бы я быть на их месте…"

Волнение заторопило его ― Сохатый решил вылетать без промедления.

Послав на разведку погоды Гудимова в паре с Безугловым, он через пятнадцать минут взлетел вслед вместе с остальными. Семерка штурмовиков летела спокойно: слушали погоду за пятьдесят километров вперед. Иван же чувствовал себя все виноватей перед людьми, которых заставил волноваться целую ночь и целую половину нового дня.

На родном аэродроме эскадрилью не ждали. Ее появление и посадка были подобны грому в ясный день: после общей печали и вдруг ― праздник. Заруливая на стоянку свой "Ил", Сохатый увидел около соседнего самолета Любу. Сцепив пальцы и прижимая руки к груди, она улыбалась, а глаза плакали. Сердце Ивана пронзила жалость.

…Командир полка доклад Сохатого о выполнении задания принял сдержанно ― ни похвалы, ни осуждения. Только в конце как бы между прочим сделал замечание: "В любом, даже самом непредвиденном случае ты обязан был найти связь и доложить".

Иван не оправдывался. Конечно, он был виноват в том, что не прилетел домой и лег спать, не убедившись, что в родном полку узнали об их посадке. Но разве мог он подумать, что на каком-то узле связи сортировал телеграммы чинуша, которому безразличны чувства людей. Телеграмм сотни, а может быть, и тысячи. Ему же надо было распорядиться по телеграмме без литера, в которой значится всего девять самолетов, когда их на фронте тысячи. Самолеты на земле, ну и ладно… А волнения людей, их ответственность за жизнь других ― все это, видать, прошло мимо, не затронуло его очерствевшую душу.

Иван сочувствовал командиру. Ченцов пробыл в напряженной неизвестности почти сутки. И это не прошло для него бесследно: лицо осунулось, красные глаза говорили о том, что он не спал.

― Товарищ командир, упрек ваш справедлив, за ошибку готов отвечать. А летчиков надо бы поощрить.

Все же они молодцы ― гвардейцы высшей пробы.

Ченцов промолчал.

― Знаешь, майор, в чем-то ты прав, ― сказал стоявший рядом Зенин. ― Но не торопи события. Пусть вначале улягутся страсти. Может быть, прояснится результат вашего удара. А уж после этого посоветуемся с политотделом дивизии и доложим генералу Аганову. Сам понимаешь, "шороху" на весь фронт наделали.

Сохатый вышел с КП в хорошем настроении. За летчиков он ходатайствовал чистосердечно, себя при этом не имел в виду. Продолжая думать о последнем боевом вылете, он и сейчас восхищался выдержкой пилотов, их уменьем собрать волю в кулак и сделать сообща, казалось бы, невозможное.

Подумал: расскажи ему кто-нибудь вчера о таком вот полете ― пожалуй, не поверил бы… Невероятное, ставшее явью, заставило заново осознать старую истину: человек чаще всего не знает и не использует своих возможностей. А они воистину безграничны.

Последние дни

Ивану Сохатому снилось жаркое мирное утро, Люба и большое поле ромашек. Цветы чуть заметно покачивались, отчего по полю перебегала бело-желтая рябь, делавшая его похожим на воду, расцвеченную бесчисленными солнечными искорками. За пенными волнами цветочных венчиков обрывистым берегом поднималась ярко-зеленая березовая роща. Очарованные дивной в своей простоте красотой, они стояли молча, наслаждаясь теплом и плывущей от леса зелено-голубой тишиной. Иван почувствовал, как Люба взяла его руку, осторожно прижалась к его плечу и что-то тихо сказала. Но тут загрохотало в небе, дрогнула под ногами земля.

Сохатый проснулся. Он действительно услышал за стеною нарастающий грохот. Вскочил, подхватил стоящий у изголовья автомат, не зажигая света, подошел к окну и осторожно из-за косяка выглянул на улицу как раз в тот момент, когда мимо дома на большой скорости проходил танк, за ним еще и еще.

"Вот черти полуночные. Сами не спят и другим не дают. Чьи только?…"

Быстро подошел к полевому телефону, крутанул сердито ручку вызова.

На командном пункте полка не спали. Ответили сразу.

― Товарищ майор, все у нас нормально. Идут наши танки. Похоже, с севера на юг двигаются. Так что спите.

― Уснешь тут, когда они в трех метрах от окна гремят. Пришлите "козла", к вам поеду. Может, на аэродроме потише.

Одеваясь, злился, что не выспался. "Рановато, видать, тосты подняли и праздничные танцы устроили. Капитуляция Берлина и соединение с американскими войсками, оказывается, еще не победа. Видимо, воевать еще придется за горы, за Чехословакию. А где война, там все может быть".

Он с нежностью стал вспоминать вечер, доверчивую ласковость Любы и опять похвалил себя за трудную сдержанность, за то, что не стал торопить события. И тут же нахмурился: в памяти всплыли не раз виденные им попытки новеньких юнцов ухаживать за Любой и мерзкий слушок, пущенный кем-то о его отношениях с ней.

Хотя вспоминать недавний инцидент было неприятно, он все же опять подумал о нем и пришел к выводу, что поступил правильно и время удачное выбрал ― летчики все были.

После окончания разбора дневных полетов он попросил тогда у командира слова:

― Товарищи летчики, запомните и передайте другим, кого здесь нет: ухаживать за Любой Рысевой я вам запретить не могу, но кто ее обидит или всякую грязь будет языком трепать, берегитесь. Поимейте в виду ― побить могу. Говорю это в присутствии командира и замполита.

Летчики, переглядываясь, молчали, пытаясь понять, кому адресована угроза. Выручил и разрядил обстановку Зенин. Он весело засмеялся:

― А что, командир? По-мужски и по-честному. Только ты, Иван Анисимович, кулаками зря собираешься махать: люди у нас никого в обиду не дадут. Ежели кто и ошибся ― поправится!

Захватив автомат, Сохатый вышел на улицу, но автомобиль еще не подъехал, и он от нечего делать стал считать идущие мимо "тридцатьчетверки", пока мысль опять не вернулась к тихой ночи.

"Приснится же такое, ― усмехнулся Иван, ― Среди цветов загорать решил, да еще не один. Пляжились с ребятами последний раз в сорок втором, а женщин в купальниках видел на Днепре аж перед войной. Ведь сколько времени прошло, а не забыл, как они без сапог и прочей солдатской одежки выглядят…"

* * *

― Товарищи летчики, линия фронта нанесена на карте, которая вывешана перед вами. Потом на своих ее уточните. ― Подполковник Ченцов замолчал, неторопливо оглядел офицеров, собравшихся на командном пункте, но, кроме внимания, ничего на лицах не увидел.

― Довожу обстановку. О смысле перегруппировки наших войск объяснять, видимо, не надо. Слепой и то бы за эти дни понял, что лавина танков и артиллерии идет мимо нас не для прогулки. В Чехии восстание. В Праге на баррикадах идут бои. Славяне просят срочной помощи. В Чехословакии находится фашистская группа армий "Центр", что-то около пятидесяти дивизий и до тысячи самолетов. Помимо врага перед нами еще высятся Рудные горы. Старичкам рассказать молодежи о том, с какими трудностями встречался полк при ведении боевых действий в Карпатах. Подготовить карты. Район предстоящих боев изучайте. Прошу обратить внимание, что через горы на юг идет примерно двадцать дорог. Вот по этим долинам и ущельям и развернется последняя баталия. ― Ченцов опять замолчал, разглядывая людей, потом запустил пальцы в черные с проседью волосы и стал их лятерней расчесывать, как будто сейчас самое важное для него заключалось в шевелюре. Повернулся к Зенину. ― Владимир Николаевич, у вас по политической части есть что-нибудь?

― Есть, Семен Кириллович, ― майор подошел к столу, повернулся к офицерам. ― Товарищи! Надо будет? провести в эскадрильях открытые партийные собрания, на которых объяснить людям предстоящую задачу. Не забыть ни одного человека, внимание к каждому сейчас, как никогда, важно по двум причинам. Первая ― люди устали от войны. С падением Берлина ждали мира, а его нет; вторая ― близость окончательной победы может породить самоуверенность и, как следствие, ошибки и ненужные жертвы. Их надо избежать во что бы то ни стало. Очень важно, чтобы мы все помнили одно обстоятельство, о котором особенно предупреждает политуправление фронта: война переносится на территорию дружественной нам страны. Еще в прошлом году рядом с нашим полком сражался чехословацкий корпус и его летчики. Не забывайте это. Мы идем на помощь своим братьям. При боевых операциях, если есть хоть малейшая возможность не разрушать город, деревню, дом, то не разрушать…

Как только командир сказал про горы, мысли Сохатого вернули его к событиям почти годичной давности, когда надо было прийти на помощь участникам Словацкого восстания. Восстанавливая в памяти вылеты тех дней и результаты наступательных действий войск фронта, он с горьким сожалением пришел к выводу, что понесенные полком потери не очень-то соответствовали достигнутым результатам…

Слушая майора Зенина и соглашаясь с ним, он пытался представить Судеты и Рудные горы, их многокилометровые подъемы-тягуны, на которых будут рваться танковые сцепления, перегреваться моторы. Он помнил по Дукле очумевших от бессонницы механиков-водителей танков и шоферов, засыпающих за рулем. Тогда на глазах у него погибли идущие на скорости "студебеккеры" с боеприпасами; один шофер проворонил поворот горной дороги, и машина улетела в пропасть, за ней еще три, и только четвертый парень сумел развернуть свой ковчег правильно… Он мысленным взором увидел медленно взбирающиеся на подъемы танки, услышал натужный вой их моторов и представил, как по ним сверху начнут бить из пушек.

Подполковник Чепцов, нахохлившись, как мокрый грач, сидел на КП полка в окружении командиров эскадрилий. Он зло, словно на заклятого врага, посматривал на оперативного дежурного, на его телефоны и курил одну папиросу за другой. Особенно ненавистны сейчас подполковнику были телефоны. Требовались боевые вылеты, а погода была явно не пригодна для групповых полетов, да и в одиночку ― посильна не каждому. :

"Ну что я могу сделать, если нет погоды, ― думал Ченцов. ― Почему-то во всю войну хорошая погода чаще бывала в дни, когда не было острой потребности в авиационной поддержке войск".

Несоответствие потребностей и возможностей выматывало душу командира полка. Он злился на дождь, зарядивший с утра, на старших начальников, начинающих наступление в нелетную погоду, а теперь требующих от него и летчиков невозможного. Даже мысль о том, что в таком положении находится не он один, а большинство авиационных командиров, облегчения не приносила.

Ожил дивизионный телефон, и Ченцов, не дожидаясь приглашения, встал. Желтыми табачными пальцами раздавил в консервной банке-пепельнице окурок и подошел к дежурному. Не справшивая ничего, забрал у него из рук трубку:

― Подполковник Ченцов, слушаю! ― Замолчал надолго, переминаясь с ноги на ногу, продолжая прижимать телефонную трубку к уху. ― Я понимаю, товарищ генерал, что надо. Рад бы, но нет погоды. Могу я или майор Сохатый. Опытнее у нас нет… Лучше сам полечу. ― Через несколько секунд ответил недовольным голосом: ― Есть, послать заместителя. Нет гарантии, но попытается… Сейчас погляжу на карту, ― взял ее у дежурного. ― Так, так… Понятно… Вылетит через двадцать минут.

Положил трубку и повернулся к настороженно молчавшим командирам.

― Все на час свободны. Иван Анисимович, тебе лететь. Иди сюда.

Сохатый, выдернув из планшета полетную карту, подал ее Ченцову.

― Задание такое, просмотреть дороги от линии фронта в тыл, общее направление на Теплице. Это уже Чехословакия. Начнешь чуть западнее Эльбы, ширина полосы разведки ― километров пятнадцать, глубина ― до пятидесяти. Смотри за бензином, лети осторожно, за горы не зацепись. Командир корпуса на переднем крае. С ним связь держи.

Командир полка красным карандашом нарисовал на двухкилометровой полетной карте прямоугольник и отдал ее Сохатому.

― Вот погляди, площадь разведки тебе обозначил. Другие тоже будут пытаться работать, но в зоне твоей ответственности никого из них не будет. Твой район главный.

― Понятно, командир. Сейчас я по маршруту полета пересчитаю абсолютные высоты гор относительно нашего аэродрома, новые цифры распишу на карте ― и готов. Костелы беру высотой сорок метров, чтобы нигде на крест не наскочить, а то на них железа не экономили… Дежурный, ― Сохатый повернулся к оперативнику, ― у меня на самолете бомбы мгновенного взрыва. Пусть взрыватели поменяют и поставят замедление семь секунд, пока я тут арифметикой занимаюсь. И чтоб стрелок был на месте.

* * *

"Ил" Сохатого летел на юг. Обыкновенный на земле, средний дождь на скорости полета виделся Ивану ливнем. Потоки его бесшумно неслись параллельно движению, неистово бились в фонарь кабины. Лобовое стекло от образовавшейся на нем водяной пленки приобрело сине-стальной цвет и потеряло всякую прозрачность. Но это не очень беспокоило Ивана, так как до линии фронта местность поднималась незначительной высота полета гарантировала его от столкновения с каким-либо препятствием. Самолет шел вдоль прямого, как стрела, шоссе, которое дальше на юг рассекало район разведки почти на две равные части. Все внимание майора было сосредоточено на поиске закономерности подъема гор, и он, как ему показалось, уже высмотрел ее: от линии фронта горушки повышались уступами и на юге постепенно забирались выше его аэродрома на семьсот метров…

Проверив еще раз свои предположения, Иван карандашной линией соединил примерные равные цифры высот, и у него на карте образовалась лесенка. Удовлетворительно хмыкнув, он посчитал подготовку к разведке законченной и позвал стрелка:

― Пискунов, у тебя как дела?

― В порядке, командир. Прицел и пулемет готовы. Резервный боекомплект выложил на полу.

― За воздухом поглядывай, а то неровен час… Впереди я ничего не вижу, водой заливает, поэтому разведку будем вести боковым обзором, курс полета ― с запада на восток и наоборот. Если будет очень плохо, то придется открывать фонарь.

― Понятно, товарищ майор.

― Будь внимателен… Перехожу на работу с командным пунктом. "Гора", я ― двести двенадцатый, подхожу к вам, вызываю на связь! ― Сохатый пошевелил ручку настройки приемника влево, потом вправо и услышал звонкий и чистый, давно знакомый по радио женский голос:

― Я ― "Гора", я ― "Гора", двести двенадцатого приняла! Как меня слышно?

― Хорошо слышу. Район разведки имею. Жду указаний.

― Сохатый, ― говорил командир корпуса. Он не имел привычки пользоваться позывными, и в этом были свои плюсы и минусы: упрощался радиообмен, но зато служба радиоперехвата врага знала всех ведущих групп корпуса и могла вести не только учет их боевых действий, но и потерь. Посмотри, что там они делают. Главное: состояние дорог, что и кто на них, куда едут и идут. Доложи метеообстановку!

― Задание принял. Погода ― от самого аэродрома дождь. Высота нижнего края облаков двести ― триста метров, видимости впереди никакой, в стороны до двух километров. Группами летать, прицельно бомбить и стрелять невозможно.

― Принял погоду, работай!

…Каждый новый разворот псе дальше уводил Сохатого в глубь обороны врага. Он видел плохо, но и зенитчикам трудно было его найти ― льющаяся с неба вода загоняла их в блиндажи и под плащ-палатки ― искать они опаздывали.

Поняв, что враги его не ждут, а увидев, стрелять не успевают, потому что пушечные и пулеметные стволы не подняты, Сохатый откатил сдвижную часть фонаря. Одна минута на юг, три минуты полета на восток и одна на юг. И опять все сначала… Иван ворчал на дождь. Вымок. Но был и доволен относительной безопасностью в небе. С каждым новым "шагом" к югу облака все ниже и ниже прижимали его "Ил" к всхолмленной, поросшей перелесками, изрезанной глубокими оврагами и долинками местности. В глазах рябили дороги, от непрерывного бокового наблюдения кружило голову, как на карусели.

― Командир, ― стрелок не выдержал напряжения, ― я жду, когда вы меня треснете затылком о землю. Страшно смотреть, как всякая всячина из-под хвоста выскакивает.

― Разницы нет, лбом или затылком, хоть так, хоть эдак… Досмотрим отрезок до конца и полетим на север… Не мешай больше.

Минут через семь Сохатый вызвал командный пункт командира корпуса:

― Докладываю: дороги заняты примерно батальонными колоннами, есть гражданские толпы. Движение от фронта в тыл. На бегство не похоже. Конкретно по карте доложу через двадцать минут. Мосты, что видел, пока целы. Просмотрел район на глубину до тридцати километров. Южнее не могу, облачность до земли. Дождь непрерывный. Возможны одиночные полеты.

Улетая на свой аэродром, Сохатый запомнил необычно довольный голос комкора и думал: "Видимо, в радиодокладе услышал что-то новое и очень важное. Обычно не хвалит, чаще высказывает недовольство. А тут ни слова упрека за то, что не все посмотрел". Думая так, Иван не знал, что своей разведкой никакой неожиданности командиру корпуса не добыл, а лишь подтвердил добытые ранее пехотой сведения, что фашистские войска кое-где начинают отвод своих частей. Но сведения, разведанные Сохатым, отличались от сообщений командиров батальонов и полков, проводивших разведку боем, своей масштабностью. Он видел не частности, не обстановку на участке фронта в километр-полтора, а сразу на огромной площади, и это давало возможность командованию фронта достовернее проникнуть в тайны оперативного замысла генерал-фельдмаршала Шернера.

Для того, чтобы предотвратить планомерный отход сил врага, исключить его закрепление на выгодных .рубежах, разгромить его по частям и захватить горные перевалы, войска фронта, не закончив перегруппировку, на сутки раньше намеченного срока перешли в наступление.

Прага ждала помощи!

* * *

Погода вняла мольбам и проклятьям. Следующее утро выдалось ясное и тихое, и длинный весенний день обещал быть хорошим. Особенно радовались молодые летчики.

Аэродромы штурмовиков, истребителей и бомбардировщиков ожили: рев моторов на земле и напряженный гул их в воздухе; грохот пушек и трескотня пулеметов, пробуемых перед вылетами; шумная сутолока взлетов и посадок; торопливые рейсы бензозаправщиков, автомашин, развозящих боеприпасы и летчиков. Сотни самолетов, находящихся в воздухе, от рассвета до темноты в огне и дыму войны ― воздушная армия всей своей силой поддерживала наступление.

Цель для всех авиаполков, дивизий и корпусов одна: "Искать войска на дорогах. Не давать двигаться, бить без передышки и создавать пробки на дорогах из горящей техники, разбитых танков, самоходок, автомашин. Ни в коем случае не разрушать мосты, которые, как воздух, необходимы будут войскам своим".

…Сохатый вел эскадрилью штурмовиков вдоль наиболее удобной для движения тяжелой техники дороги к горным перевалам на границе Чехословакии. По сложившимся уже традициям ведения боя с ним шли "Яки" сопровождения. Они обязаны были не только оберегать его от возможных атак вражеских истребителей, но и уничтожать зенитные средства врага, которые могли оказаться на маршруте эскадрильи.

Перевалы были определены, как самый дальний рубеж полета, если не будет целей ближе. Поиск врага в обширном районе, а также самостоятельный выбор цели предоставляли Ивану полную инициативу, и он решил вести свою группу самолетов как можно дальше, чтобы найти и ударить по какой-нибудь колонне врага перед самым перевалом и, если представится возможность, ― в неудобном для объезда месте.

Достоверных сведений о линии фронта утром не оказалось: никто толком не знал, была ли она сплошной, где находятся передовые части, и поэтому Иван летел низко, чтобы сразу видеть не только войска, но и определять чьи они?

…На глаза попалось первое немецкое подразделение: колонна автотягачей с пушками на прицепах. Сохатый догадался, что немцы увидели его самолеты, потому что машины остановились, а солдаты, попрыгав на землю и стреляя из автоматов на ходу вверх, стали разбегаться. Иван засмеялся: стрельба их вразнобой, без всякого прицеливания напоминала ему спящего человека, отмахивающегося во сне от назойливой мухи. Опасности она не представляла.

― Внимание, группа, я ― двести двенадцатый, под нами немцы, пройдем влево, потом ― вправо, поищем своих.

Развернулся и увидел на соседней дороге, километрах в пяти от первой, своих. Решил пройти до следующей ― и там свои войска. Сделал пометки на карте и развернул эскадрилью обратно. Опять нашел артиллерийскую колонну фашистов, а потом севернее ее узнал свои танки вместе с автомобилями. Отмечая их место на карте, подумал: и наши, и фашисты на юг торопятся настоящее соревнование в скорости устроили: кто на перевалах первым окажется, тот и господин. Жаль только, что наши танки еще никак свою пехоту не обгонят, остерегаются, видать, засад у дорог и фаустпатронщиков.

Решил оставить пару истребителей, чтобы задержать колонну.

― Триста пятнадцатый, я ― двести двенадцатый, оставь пару "Яков" над артиллерией, чтоб не давали ей двигаться! Мы полетим дальше, а этих танкисты сделают.

― Понял, Ваня! Триста сороковой, останешься. Стопори их, но смотри за бензином.

Сохатый снова занялся передатчиком.

― "Гора", вижу дивизион немецкий на "моем" шоссе. Наши передовые танки от него в трех-четырех километрах. Оставил пару "Яков" над ними, чтоб задержали до подхода. Как поняли?

― Сохатый, понял тебя, ― говорил командир корпуса, ― иди дальше. Я танкистов сориентирую.

― Двести двенадцатый, пойду к перевалам!

Эскадрилья летела на юг. Под ней росли горы, их вершины становились ближе, отчетливее и острей, долины сменились ущельями, дороги и речушки, проваливаясь в них, виделись хуже. Чем ближе летел Сохатый к перевалам, тем плотнее кудрявились над горами облака, раскрашивая синими тенями землю, и в этой пестроте хуже отыскивались деревни и войска, труднее просматривались мосты и дороги.

Сохатый все чаще сверялся с картой, чтобы не пропустить момент выхода эскадрильи на чехословацко-германскую границу тридцать девятого года, но не ожидал, что природа отметит ее так приметно. На границе горы крутым откосом покатились вниз, а облака кончились. Небо сразу распахнулось над эскадрильей широко и вольно, без единого облачка. Его бирюза была столь чиста, что Иван невольно глубоко вздохнул, как человек, вышедший из подземелья на свежий воздух. К югу от границы, насколько видел глаз, раскинулась ярко-зеленая с пологими грядами холмов низина, от которой пахнуло на Сохатого обманчивой тишиной и спокойствием. Восставшая Прага просила помощи, и по этой яркой от вешних красок славянской земле через несколько часов загрохочут танки. Фашизм должен быть сметен навсегда.

Майор включил радиопередатчик:

― Ребята, посмотрите и запомните: идем вдоль границы. Разведку и прогулку закончили. Теперь ― работать.

Сохатый петлял над шоссе и рядом идущими дорогами еще минут двадцать. Мучил своих ведомых маневрами вверх и вниз, вправо и влево до тех пор, пока не нашел нужную ему цель ― немецкие танки, артиллерию и пехоту, двигавшихся одной колонной.

В трех атаках Иван израсходовал все боеприпасы. Уходя от разбитой вдребезги колонны, он был почему-то уверен, что часть немцев, оставшаяся в живых, воспользуется его налетом, разбежится по лесам и к пушкам и танкам своим больше не вернется.

Но уходил он от переставшей существовать цели не с удовлетворением, а с болью и горечью. Редкий, внезапно появляющийся и тут же пропадающий огонь эрликоновских пушек сделал свое черное дело: самолет старшего лейтенанта Терпилова не вышел из пикирования и врезался в лесную чащу невдалеке от дороги. Не стало Сережи и его стрелка. Не стало у двух матерей сыновей, появилась еще одна вдова, не успев родить так ожидаемого Сережей ребенка. Иван подумал о Кате, о неизбежном трудном разговоре…

Надо же такому случиться. Погиб, может быть, последний в этой войне экипаж. Погиб в их полку и в его любимой эскадрилье, которую он, может, последний раз водил в бой. И погиб не кто-нибудь, а друг и товарищ, с которым пролетал полвойны крыло в крыло. Знать, судьба не захотела, чтобы вышел Иван из великого испытания умиротворенным, ― уготовила горечь и непокой на всю остальную жизнь.

…Эскадрилья Сохатого летела к себе на аэродром, чтобы наполнить самолеты бензином, бомбами, снарядами и патронами для нового вылета, а навстречу ей в ясном небе одна за другой все шли и шли новые группы Ил-2 и Ил-10, Пе-2 и Ту-2, "Яки" и "Лавочкины". Летели красиво, спокойно, без шума и гама по радио, ощущая свою неодолимую силу и обреченность врага.

Густо идущие на юг самолеты, только что виденные им наземные войска, скоростью и огнем прокладывающие себе дорогу к окончательной победе, вдруг представились Ивану огромной океанской волной, которая чем ближе к перевалам, тем все больше вздымается, чтобы через какое-то мгновение, достигнув этой перевальной высоты, обрушиться с гор вниз, в долины. Разбить последнее, что осталось от третьего рейха, ― дивизии Шернера.

Показался аэродром, и Сохатый стал отдавать по радио необходимые распоряжения летчикам, определяющие порядок и последовательность посадки. Но смотрел на происходящее как бы издали и свои обязанности выполнял чисто механически. Перед глазами стоял Терпилов…

* * *

Дневные беды гибелью экипажа Сергея не кончились. Эскадрилья, которую утром Сохатый водил в бой, после очередного вылета на боевое задание на базу не вернулась. Телефонные розыски ее по аэродромам воздушной армии ничего не дали. Эскадрилья, как капля в море, канула бесследно. Подполковник Ченцов, враз похудев и потемнев лицом, пытался убедить генерала Аганова, что ничего страшного, наверное, не произошло и эскадрилья капитана Гудимова найдется. Пытаясь спасти честь полка, Ченцов просил разрешения продолжить боевую работу оставшимися эскадрильями. Но командир дивизии был неумолим: боевые вылеты полку запретил до выяснения обстоятельств гибели группы Гудимова.

Ченцов знал крутой нрав командира корпуса и представил, какой оборот может принять дело, если командир дивизии доложит о случившемся. Он растерялся, не зная как поступить.

― Зенин, подскажи хоть ты что-нибудь!

― Командир, я не верю, что все погибли. Сели где-нибудь. Заблудились и сели. Все группы докладывают, что пошла густая дымка, видимость в районах боев стала плохая. Представь: в этом "молоке" сотни самолетов сейчас ищут цели. Каждый командир группы в своем районе маневрирует, как считает лучше, и уходит домой тоже по сугубо своему рецепту. Удивительно, как только не сталкиваются друг с другом.

― Ну что ты меня просвещаешь! Ты не картинки рисуй, что и как там. Предлагай, что будем делать. Ведь голову нам с тобой оторвут, если столько людей погибло.

― Хочешь предложение, слушай! Лети сам и пошли еще Сохатого на поиски. Надо пойти маршрутом Гудимова. Возможно, не хватило горючего и сели на каком-нибудь поле все вместе.

Ченцов ожил, на щеках появился лихорадочный румянец. Он понимал, что надежда на быстрый успех сомнительна, но все же это было лучше, чем пассивное и томительное ожидание.

Разрешение было получено. Подполковник и майор улетели искать потерявшуюся эскадрилью. Над аэродромом повисла непривычная тишина, которая тяжело давила на людей. Майор Зенин, проводив командира с заместителем в полет, занялся похоронными делами: надо было привезти останки экипажа Терпилова на аэродром и с почестями похоронить погибших.

Пока Зенин собирал, инструктировал и отправлял поисковую группу к месту гибели самолета Терпилова, Ченцов и Сохатый успели вернуться домой. Но их поиски оказались безрезультатными. Пришлось это неутешительное известие докладывать генералу Аганову.

Ченцов взял телефонную трубку в руки с таким чувством, будто это был оголенный провод высокого напряжения. С трубкой в руке замер на какое-то время в неподвижности, а потом, видимо приняв решение, решительно крутанул ручку вызова.

― Товарищ генерал, осмотрели мы с Сохатым самостоятельно и по очереди район, где им была указана цель. Обратно к себе летели тоже разными маршрутами. Петляли "змейкой" по каждому, чтобы шире местность оглядеть, но… Нет нигде чего-нибудь похожего. Я уверен, что они не побились, но куда подевались ― ума не приложу… Конечно, виноват. Товарищ командир, я не оправдываюсь. Молчу. Хотите режьте, хотите ― бейте или стреляйте, но ведь от этого они враз все не появятся. Обождать еще разрешите. Может, кто прилетит? Поздно уже, через тридцать минут темно будет.

Ченцов долго еще слушал указания Аганова. Сохатый же смотрел на поведение подполковника у телефона и думал, что слова, скорее всего, были очень неприятными, так как Семен Кириллович то принимался ― пальцами свободной от трубки руки расчесывать волосы, то ерзал с возмущенным видом на табуретке. Наконец со словами: "Есть, товарищ генерал!" ― встал и отдал трубку дежурному.

― Уф! Вам бы, заместители мои боевые, так хоть раз один "отрегулировали зазоры". Вы бы тогда поняли, как непосредственно генералам подчиняться… Распушил до мелких перьев. Сказал напоследок следующее: ни он, ни командир корпуса командующему воздушной армией и во фронт о пропаже Гудимова не докладывали. Бережем, говорит, вашу и нашу гвардейскую ч?сть. Ищи хоть с лучиной, хоть мертвых, но найди. Не найдешь ― тогда на нас не обижайся и не апеллируй.

― О гибели старшего лейтенанта Терпилова и его стрелка генерал говорил что-нибудь? ― спросил Зенин.

― Очень сожалеет о случившемся. Ничьей вины в этом не видит. Приказал экипаж представить к орденам Отечественной войны второй степени, двоих посмертно. И механика. Пусть, говорит, хоть один за троих орден поносит. Помнить этот день будет всю жизнь, детям и внукам расскажет, какая она, война-злодейка.

* * *

Услышав натренированным ухом знакомый шум работающих в воздухе моторов, Катерина быстро отыскала в небе возвращающуюся эскадрилью Сохатого и сразу увидела, что одного самолета не хватало: вместо девятки летела восьмерка. Враз стало тревожно, по спине пробежали холодные мурашки, и она передернула плечами, как бы сбрасывая этих противных муравьев. С ней всегда так бывало, когда возвращались не все. "Ведущее звено ― целое, правое звено ― все, нет в Сережином звене кого-то. Кого? Ведущего или ведомого?" Сердце зачастило, ее бросило в жар, ноги задрожали, и она села у капонира на снарядный ящик. Самолеты садились, заруливали в свои "гнезда", а Катя неотрывно, со страхом глядела на два последних в очереди на посадку "Ила". "Кто? Кто?…" ― стучало в виски. Сел предпоследний ― она поднялась, готовая встретить, но машина оказалась с другим бортовым номером… Еще долгих тридцать секунд ожидания, ц она, вернувшись в капонир, не села, а рухнула на самолетные чехлы ― ноги не удержали…

"Что случилось? Что?… Где он?" Летчики бежали мимо нее на доклад, а Катя, глядя на них, думала, что они демонстративно торопятся, показывают свою занятость, чтобы не дать ей остановить кого-нибудь и спросить. И каждому бежавшему она шептала вслед, будучи уверенной, что кричит:

― Что?! Не молчи! Скажи сразу…

Летчики и стрелки скрылись в командном пункте полка, а механики и подружки-оружейницы занялись своими самолетами ― никто к ней не подошел.

За ее службу на фронтовых аэродромах Катя изучила психологию летчиков и всегда помнила, что они, если остается хотя бы один шанс из сотни, никогда не хоронят товарищей, а будут докладывать с обнадеживающим других и себя оптимизмом: "Не все потеряно, надо обождать…" Но почему никто к ней не подошел?

Аэродром, как всегда, жил напряженно, шумно и торопливо: улетали на задание и возвращались обратно группы "Илов"; обдав ее бензиновой гарью и пылью, ушла снова в воздух ее эскадрилья, а она все сидела на ящике. Заходящее солнце заглянуло наконец в широко открытый зев пустого капонира, и она огляделась, не понимая, что сейчас ― утро или вечер. Без самолета капонир казался осиротевшим домом. Она не плакала: сердце закаменело, душа продрогла от внутреннего холода, а мышцы от долгой неподвижности затекли.

Вдруг Катя испуганно ойкнула, оглянулась кругом, стараясь понять, кто это посмел в нее чем-то бросить. Но в это время ее снова неожиданно толкнуло в бок, и Катя наконец-то поняла, что тревога идет изнутри, что в ней сейчас впервые пошевелился ребенок. Она с настороженным любопытством вслушалась в себя. И ребенок поблагодарил ее за внимание к нему плеснулся, как рыбка, вызвав своим новым движением в теле Кати сладкие, неторопливо затухающие волны. От нахлынувших на нее совершенно новых чувств, от этих непривычных тревожно-радостных колыханий внутри она незаметно для себя беззвучно заплакала. Тыльной стороной ладони Катя отерла слезы и узнала подходящего к ней Сохатого и рядом с ним Любу. Катя хотела встать им навстречу, но ребенок опять стукнулся в бок, как будто попросил, чтобы она никуда не ходила, и Катя, зная, что не положено вести себя так солдату перед майором, осталась сидеть.

― Здравствуй, Катюша!

Сохатый осторожно положил ей руку на плечо, упредив этим жестом ее попытку встать, и присел на краешек патронного ящика. Люба молча обняла подругу, поцеловала в щеку и села с другой стороны.

Катерина догадалась и поняла: Сохатый и Сенько пришли к ней неспроста, пришли сказать, почему нет Сережи и его самолета… Она напряглась, замерла, дышать стало трудно.

― Катюша, ― начал Иван, ― ты только раньше времени не волнуйся, еще не все потеряно, может быть, и обойдется.

― Не тяни, говори, что случилось… Я столько времени ждала, чтобы мне сказали. Уже сил больше нет ждать…

― Сережа атаковал колонну немцев третьим замыкающим звеном. Зенитный огонь слабый, были отдельные, можно сказать, выстрелы. А "Ил" его после этой атаки в набор высоты больше не пошел. Сама понимаешь, я впереди, а он позади меня километра на два. Что случилось с ним, я не видел. Делали мы еще одну атаку на цель, лес, дороги, и я ничего не разглядел. А летчики в звене у него молодые, неопытные, толком ничего не могут сказать. Пожаров, кроме как на дороге, нигде не было.

― Ванечка, врешь ведь ты, ― Катя заплакала. Эти слезы не приносили облегчения, а скорее наоборот, вызывали удушье. Ей хотелось кричать, но Люба прижала ее голову к своей груди и потушила крик.

― Жа-ле-ешь ме-ня, вре-ешь! Ва-ня, ска-жи прав-ду-у!

― Катюша, честное слово даю, большего пока сказать не могу. Уехали люди туда, может быть, к утру вернутся или позвонят через кого-нибудь к нам. Тогда узнаем. Ты крепись. Держи себя в руках. Мне ведь тоже больно. Я тоже хочу знать правду. Мы не просто пролетали рядом два года ― как родные братья стали.

И тебя я, как сестру, люблю, родная ты мне. ― Сохатый обнял Катю, и рука его встретилась с рукой Любы.

― Катенька, ― голос у Любы дрожал, она сдерживала свои слезы. ― Ты поплачь, поплачь, и полегчает. Ваня не сказал, а ведь твоя эскадрилья во главе с капитаном Гудимовым вся со второго задания не прилетела. Командир и Сохатый оба летали ее искать и не нашли. Где сидят, целы ли, никто в армии не знает…

Сказанное Любой на миг заслонило Сергея.

― Как не прилетела?! Я все время была здесь и не помню, когда они улетели, не видела.

― Вот видишь, как бывает. Сидела посреди аэродрома и просмотрела, как из-под носа улетели девять самолетов. ― Люба поцеловала подругу в висок. А другие-то полеты видела?

― Какой-то шум в голове, а что было, не помню. О Сереже думала.

― Катенька, ― Сохатый решил воспользоваться сказанным ею случайно словом, ― ты сегодня сама убедилась, что значит напряжение. Так и летчики все внимание цели, а что рядом ― подчас и не видят…

Сохатый, не досказав мысли, замолчал, услышал звук низко летящего самолета. Не наблюдая еще машины, Иван по шуму уже точно определил: на посадку заходил какой-то "Ил". Майор быстро вышел из капонира, чтобы увидеть весь аэродром. И не ошибся ― по летному полю катился целый и невредимый штурмовик.

Сохатый повернулся к девушкам:

― Любаша, ты побудь, пожалуйста, с Катериной. Я на КП побегу ― нашлась одна пропажа, старший лейтенант Безуглый прилетел.

* * *

День только начинался. Он мог закончиться для Сохатого и бескровной победой, и бескровным поражением. Поражением необычным и унизительным…

Наскоро попив чаю, Сохатый готовился к полету. Лететь не хотелось, но сила приказа вынуждала торопиться: от успеха его миссии зависела судьба не вернувшихся домой летчиков Гудимова, честь их полка и дивизии, корпуса, да и воздушной армии тоже. Он проклинал Гудимова за то, что тот заблудился, и не мог представить, как можно было опытному летчику при возвращении не найти реку Эльбу, пусть даже при плохой видимости. За день воздушная армия сделала тысячи полетов и никто, кроме эскадрильи Гудимова, не сел у американцев. Ругая последними словами капитана, Сохатый злился и на себя, думая, что плохо проверил готовность группы к вылету и не посмотрел, в каком состоянии был ее командир.

"Ты ведь знал, дуралей, знал, что комэск стал выпивать, особенно после взятия Берлина, ― корил Соха-тын себя. ― Ты же дважды в последние дни высаживал его, выпившего, из самолета и летал вместо него. А тут не углядел. Вот тебе начальники и придумали наказание: прямо не обвиняют, в вину не ставят, а говорят: "спасай честь". Не хотят командира полка послать. Все хитрят. Вдруг не получится. Не уверены в успехе, поэтому и велели при орденах у американцев появиться, на психику союзническую надавить моими наградами".

Сохатому предстояло лететь за временную демаркационную линию, разделяющую советские и американские войска, садиться там на старый немецкий аэродром и вызволять оттуда эскадрилью. Никто не знал, как поведет себя сегодня американское командование: не будет ли чинить препоны для вылета, даст ли для, перелета бензин или, улыбаясь, нагромоздит цепь непреодолимых мелочных препятствий, которые задержат и эскадрилью, и Сохатого в их руках на неопределенное время.

Иван предполагал, что генерал Аганов не без ведома командира корпуса посылал его в эту экспедицию, наказывая вылететь оттуда со всеми как можно быстрее домой.

Одно успокаивало Ивана: отпустили американцы старшего лейтенанта Безуглого к своим и таким образом дали знать советскому командованию, что эскадрилья находится у них. Горе-парламентер доложил, что вылететь эскадрилья вся не может, нет на аэродроме бензина, но командир американской пехотной дивизии обещал привезти горючее. Факты эти на вчерашний день, казалось бы, подтверждали: у американцев не было помыслов задерживать эскадрилью. Но это было вчера. Изменились ли их намерения за последние двенадцать часов?

Сохатый проверил еще раз текст, удостоверяющий его принадлежность к части, в которую входит подразделение Гудимова. Документ давал ему полномочия на ведение переговоров с союзным командованием, а также право распоряжаться советскими летчиками на территории, занятой американскими войсками.

Текст, штамп, печать, число, подпись подполковника Ченцова ― все было правильно. "Только чин маловат для психической атаки… Что для них подполковник. У них таких своих полно: Надо бы генеральскую подпись, а ее нет, не дали тебе таковую, Иван".

…Самолет Сохатого летел по кругу над аэродромом предстоящей посадки: Иван рассматривал большой город, находящийся чуть южнее речушки, и никак не мог представить себе, каким образом эскадрилья сюда залетела, почему летчики решились здесь сесть, хотя местность эта не походила ни на один район, находящийся в тылу советских войск.

Восьмерка "Илов" стояла на аэродроме отдельным рядком, крыло к крылу, ровной линеечкой. Чуть поодаль находилось штук двадцать американских истребителей "Тандерболт". Тупорылые, пузатые и громоздкие, они показались Сохатому некрасивыми против изящных "Ил-2". Он представил "Тендерболты" в воздушном бою с немецкими "мессершмиттами" или "фокке-вульфами", самочувствие американских парней в кабинах, возможные потери и понял, почему на них летали в основном негры, ― шансов выиграть бой один на один у "мессершмитта" на этой летающей бензиновой бочке было мало.

…После посадки Сохатый открыл фонарь своего самолета и порулил к стоянке "Илов", решая, как ему вести себя с командиром и с летчиками. Экипажи ждали его, построившись в две шеренги. Подрулив к ним, Сохатый увидел на лицах людей неподдельную радость. Они были довольны его прилетом, надеялись, видимо, что бывший командир их эскадрильи лучше других поймет случившееся с ними несчастье, что он не бросит их на произвол судьбы. Но радость на их лицах казалась ему беспокойной, как у нашкодивших мальчишек. Им было стыдно, и они отводили глаза. Даже тугой на самокритику Гудимов улыбался виновато и заискивающе… И Ивану просто по-человечески, по-товарищески стало жаль летчиков, и он решил вопроса о их посадке у американцев не касаться даже после возвращения домой. Полностью довериться в разборе полета командиру полка и майору Зенину.

Поздоровавшись со всеми, он отпустил летчиков к самолетам и занялся подготовкой к вылету.

Сведения у Гудимова оказались неутешительными: официально их не задерживали, но и бензина не привезли. Горючее запаздывало по договоренному с американцами времени уже на пять часов.

― Да вон, товарищ майор, ― прервал свои объяснения Гудимов, ― на "виллисе" лейтенант их едет. Он русский знает, контакт с ним мы постоянно держим.

Сухопарый и долговязый, жующий свою жвачку офицер, увидев на груди Сохатого "Золотую Звезду" и ордена, вначале мычал что-то неопределенно-восторженное. Из последующих объяснений выяснилось, что бензин якобы уже везут, но будет он не скоро, поэтому летчиков и солдат он отправит сейчас пить кофе, а о прилете господина майора сообщит своему командиру. Сохатый попросил его доложить, что он хотел бы нанести визит вежливости начальнику гарнизона и предъявить ему свои полномочия.

Лейтенант стал связываться с кем-то по рации, а Сохатому ничего не оставалось, как ждать.

Он немного успокоился, узнав у Гудимова, что американской охраны у самолетов не выставлялось, а передвижение летчиков не ограничивалось. Незначительные на первый взгляд факты в сочетании с полным безразличием хозяев к его самолету, в котором не было недостатка в бензине, настраивали Сохатого на оптимистический лад: как будто осложнений не предвиделось.

Наконец переговоры по радио закончились.

― Господин майор, начальник гарнизона просил передать вам следующее: полномочий проверять он не собирается, так как уверен, что офицер, удостоенный таких высоких и многих наград, не может прилететь без прав и обязанностей. Генерал приглашает вас на чашечку кофе, чтобы извиниться за опоздание с топливом и выразить восхищение вашими личными боевыми заслугами в борьбе с общим врагом.

Принимая приглашение, Сохатый удовлетворенно думал о командире дивизии генерале Аганове, который ему сейчас казался не только опытным солдатом, но и дальновидным психологом: американцы на ордена "клюнули". Теперь-то он был почти уверен, что все они вернутся домой.

…Солнце прошло две трети своего дневного пути по небосводу, когда эскадрилья во главе с Сохатым вырулила на взлетную полосу аэродрома. Только теперь майор успокоился окончательно, поверил в успех.

Взлетели сразу девяткой, взлетели так, как должны были лететь на маршруте, ― клином. Сохатый сделал с группой небольшой прощальный круг над аэродромом и над летным полем, перевел машины в пикирование.

― Внимательно в строю. Выводим на высоте пятьдесят метров… Вывели… Делаем горку, угол двадцать градусов. ― Посмотрел, как идут "Илы". ― Хорошо идем, Приготовили оружие! Салют секундной очередью! Пли!

Восемнадцать пушек и двадцать семь пулеметов, выдохнув из себя разом огонь и железо, рявкнули и смолкли.

Эскадрилья взяла курс на свой аэродром…

* * *

Разбудили Сохатого врывавшиеся в открытые окна звуки артиллерийской стрельбы. Не вставая с полужесткого диванчика, на котором он спал, Иван прислушался: стреляли зенитные пулеметы ДШК, стреляли автоматы, и в них вплетались отдельные хлопки выстрелов из ракетниц, после чего на сером предрассветном небе появлялись цветовые трепещущие отблески.

Зазвонил телефон, и Сохатый взял трубку:

― Товарищ майор! ― в ликующем, громком крике Иван узнал голос оперативного дежурного с командного пункта. ― Победа! Германия безоговорочно капитулировала! Поздравляю вас с победой, товарищ майор!

Иван слушал слова дежурного, как торжественную мелодию фанфар, играющих сигнал: "Слушайте все". Сердце его забилось сильно, часто, радостно, и он почувствовал на глазах слезы. Сделал глотательное движение, чтобы расслабить спазм, сжавший горло.

― Спасибо, капитан! Вот обрадовал так обрадовал. И тебя поздравляю. Салютуют, как я понимаю, победе? Радуются концу войны? Трудно, но надо бы как-то прекратить фейерверк, перестреляют друг друга.

― И командир полка требует стрельбу прекратить, только как это сделать? Пока не расстреляют патроны и снаряды, что под рукой, ― не успокоятся.

― Ладно. Я сейчас приду. Вышли дежурных на стоянки, чтобы за самолетами смотрели, а то сожгут какой-нибудь случайной пулей или осколком!

Сохатый как был, в трусах, выскочил с пистолетом в руке на крыльцо, чтобы запомнить неповторимый миг стихийного людского ликования. Толком не сознавая, что делает, вдруг сам поднял пистолет и расстрелял всю обойму.

Стреляя, он явственно ощущал, как с него стекает напряжение, и сразу стал лучше понимать тех, кто палил вокруг. Стрельба эта теперь ему уже не казалась безобразием и недисциплинированностью. На его глазах кипящая человеческая страсть выплескивалась сейчас через край"солдатских душ, стрельба оказалась как бы формой единения людей, которые не могли в молчании пережить нервное потрясение победы. Стрельба стала как бы аварийным клапаном, спасавшим их от перенапряжения, от других, может, более неблагоразумных поступков, которые они могли совершить в радостном безумстве…

* * *

Кончились и торжественный полковой митинг, и праздничный завтрак по случаю победы, но, к сожалению, не кончилась война… Часть разбитых и окруженных фашистских дивизий, оставшись без управления штаба армии "Центр", сдаваться не захотела. Судьба Праги и восстания была неясной. Местонахождение наших частей, идущих на Прагу, точно не известно, радиосвязь с ними прервалась.

* * *

Майор Сохатый летел офицером связи в Прагу. Не зная обстановки в городе и на аэродромах, летел для того, чтобы разузнать и сообщить ее командованию фронта. Необычная ответственность задания волновала его: сведения, добытые воздушной разведкой, на сей раз не годились; нужно было садиться на какой-то аэродром, расположенный в городе или вблизи него, чтобы путем личного общения с кем-то из восставших или из своих командиров, если они уже в Праге, прояснить обстановку и немедленно передать ее по радио.

…Одинокий "Ил" в окружении восьмерки "Яков" шел над Дрезденом, и вид этого города на какое-то время отодвинул размышления Сохатого о посадке в Праге. Собственно города, его центра не было. Иван разглядывал обгоревшие, закопченные до черноты развалины, которые до налета английских и американских бомбардировщиков были дворцами, кирхами, конторами, магазинами и жилыми домами. Подумав о том, сколько десятков тысяч трупов находится еще под плывущими внизу развалинами, он представил Прагу с ее баррикадами и возможными уличными боями. "Город сохранит в целости только скорость нашего движения к нему, ― подумал он, ― только разоружение фашистских частей, иначе они в слепой злобе проигравших взорвут его, как готовились взорвать Краков".

Дрезден остался позади, и на Ивана надвинулись уже знакомые ему горы. Он взял крупномасштабную карту района Праги и стал рассматривать нанесенные на ней аэродромы, думая, где выгоднее и безопаснее сесть. Разглядывая реки Лабу и Влтаву, дороги, идущие к городу, он представил возможный путь наших танков и пришел к выводу, что выгоднее всего ему садиться западнее или северо-западнее Праги, так как в этих районах самая большая вероятность встречи со своими войсками. Принятое решение подействовало успокаивающе, и он занялся навигацией и организацией будущего радиомоста, помня, что связь для него сейчас равноценна жизни.

― Трехсотый, ― вызвал он командира истребителей. ― Как меня слышишь? Я ― двести двенадцатый!

― Двести двенадцатый, хорошо слышу.

― Слушать меня внимательно. Связь с аэродромом вылета и мною будем держать по цепочке: первая пара "Яков" дежурит над Дрезденом и держит связь с аэродромом вылета и со второй парой. Вторая ― южнее перевалов, город Усти, третья ― над аэродромом посадки, который выберу, высота всем ― пять тысяч метров. Последняя пара идет со мной и с высоты пятьсот метров прикрывает посадку, а в случае чего, обеспечивает и взлет. Если понял, ставь ребятам задачу, распределяй места!

…Как и три дня назад, на подходе к перевалам висели кучевые облака. Они втягивали в свои чрева нагревающийся от гор воздух, раздавались вширь и в вышину. Восходящими и нисходящими потоками "Ил" Сохатого подбрасывало, кидало вниз и валило с крыла на крыло. Иван, чтобы избавиться от болтанки, вывел самолет за облака. Но через несколько минут облака как ножом отрезало, и майор снова испытал ощущение зависания машины в безбрежном лазоревом, без единой облачной крапинки небе.

"Граница! Видимо, всегда было так, будет завтра и послезавтра, подумал он, ― пока не сдвинутся с места хребты и не затухнет солнце. Горы своей грудью будут закрывать Чехословакию от более холодного северного воздуха, давая ей возможность чувствовать себя южной страной".

― "Маленькие", иду ближе к земле. Буду смотреть, что там происходит. Меня не теряйте.

Сохатый прибрал мотору обороты и круто повел машину вниз, старательно рассматривая лежащую под ним местность в поисках признаков войны, ― пожаров и зенитного огня видно не было. Вскоре на дорогах заметил войска и еще больше снизился. Убедился, что видит своих. Солдаты и офицеры махали приветственно руками, кричали что-то радостное. Шли, ехали и указывали ему только в одну сторону ― на Прагу.

Праздничность настроения колонн передалась и Сохатому, отчего краски земли стали казаться ему ярче, а отражавшееся в водах Влтавы солнце словно сделало воду ее теплой.

…Под самолет уже летело частое переплетение дорог ― признак близкого города, и майор перевел машину в набор высоты, решив показать себя возможному врагу и посмотреть находящийся в этом районе аэродром. По привычке начал маневрировать.

"Не стреляют! Это хорошо. Если не прицеливаются. Посмотрим, как дальше дело пойдет". Он набрал еще метров триста высоты, и ему открылась Прага, лежащая в котловине. Над городом небо казалось мирным, явных признаков боев Сохатый не увидел. Он развернул "Ил" так, чтобы был виден весь аэродром. И как только стал различать самолеты на нем, сердце его тревожно забилось: на его стоянках виднелась не одна сотня фашистских машин ― истребителей и бомбардировщиков, но никто не взлетел, чтобы упредить его подход, навязать ему бой. Зенитная артиллерия молчала, хотя он и видел ее позиции. Людей около пушек не было.

Сохатый вывел свою машину в исходное положение для атаки, рассчитывая ее имитировать. "Если немцы на аэродроме, то обязательно начнут по мне стрелять".

Перевел самолет в пикирование ― огня по-прежнему не было… Позвал стрелка:

― Григорий, как за хвостом?

― Спокойно, разрывов нет. Пулемет наготове.

― Ладно!… "Маленькие", сейчас сделаю еще одну атаку со стрельбой по пустому месту. Посмотрим, какая будет реакция.

Сохатый сделал боевой разворот, вывел "Ил" вдоль большой стоянки вражеских самолетов и перевел его снова в пикирование.

― Пробую, ребята, длинной очередью вдоль стоянки, метров пятьдесят от нее.

Иван посмотрел в прицел, чтобы случайно не попасть в какой-нибудь самолет, и нажал на пушечные гашетки. "ВЯ" покорно отозвались, изрыгнув из себя пламя, сталь и гром. Нажал еще, еще и еще ― ответного огня с земли не увидел.

― Пискунов, как там у тебя?

― Порядок, командир! На земле и в воздухе спокойно. Садись давай.

― Больно ты прыткий. Вираж сделаю над посадочной полосой. Еще посмотрим.

Вираж закончился, а огня с земли по-прежнему нет. Нет и никакого движения на аэродроме, какого-либо сигнала, приглашающего на посадку. Сохатый включил передатчик:

― "Маленькие"! Тишина кругом. Сажусь. Передайте по цепочке о посадке и наблюдайте.

…Сохатый подрулил самолет к зданию с застекленной башенкой на крыше, догадываясь по его внешнему виду, что тут должна располагаться комендантская служба и узел связи аэродрома. Развернув к нему "Ил" хвостом, чтобы в случае осложнений можно было использовать турельный пулемет стрелка и сразу взлететь, не выключая мотора и не открывая броневого фонаря кабины, Сохатый ждал развития событий. Не прошло и минуты, как командир четверки "Яков" забеспокоился:

― Иван, долго будешь бездельничать? Мы же не можем долго ждать! Бензин-то уходит. Обратно, чего доброго, не долетим!

― Потерпи чуток, ― ответил Сохатый. ― У меня нет желания нарваться на шальную автоматную очередь. В здании вижу людей. Сейчас кто-нибудь выйдет.

Иван не ошибся. Буквально через несколько секунд открылась дверь вышли трое военных. Один из них под-пял в руке красный лоскут, а другой, самый рослый, побежал к самолету.

― Пискунов, погляди внимательней, кто он такой?

― Командир, я под Дуклой эту форму на чешских летчиках и на десантниках видел. Бежит без оружия, по форме ― их офицер.

Сохатый, взяв пистолет на изготовку, открыл фонарь и стал ждать парламентера. По действиям того было очевидно, что он ― человек авиационный, так как сразу подбежал к самолету с той стороны, где были ступенька и ручка.

Запыхавшись, поднялся на крыло.

― Советский самолет, русский летец, здравствуй! Почему не выключаешь мотор?

― Здравствуйте, майор. Не выключаю, потому что не знаю, кто хозяин аэродрома: немцы или чехи. Не знаю и какая власть в городе. Говорите кратко!

― Товарищ! Советские танки в Праге, немцы утикали. Аэродром в руках восстания. Нами охраняется.

― Хорошо. Спасибо! ― Сохатый помолчал немного, обдумывая услышанное, затем включился на передачу. ― "Маленькие", я ― Сохатый. Примите донесение: наши танки в городе, Прага и аэродром от немцев свободны. Если поняли, идите домой. Я через час-два привезу более точные сведения.

― Сохатый, спасибо! Счастливо оставаться! До скорой встречи!

Голос командира истребителей звучал празднично, громко и весело. Круто развернувшись, четверка "Яков" ушла на север.

Сохатый выключил мотор. Старательно перекрыл в кабине кран воздушной магистрали, чтобы ненароком не стравился воздух, необходимый при запуске двигателя. Снял парашют, не вставая с сиденья.

― Стрелок, быть неотлучно у самолета. Действовать в случае чего, как договорились.

Вылез из кабины на крыло.

― Господин майор, вы по-русски понимаете?

― Понимаю. Я был в Россия. Говорю плохо.

― Очень хорошо. Это уже удача… Я летчик Первого Украинского фронта, ― несколько торжественно начал Иван, ― майор Сохатый. Поздравляю вас с успехом восстания и освобождением от фашистского ига. ― Иван обнял чеха и по русскому обычаю трижды поцеловал. ― Прибыл по поручению командования фронта для установления связи с восставшей Прагой. Прошу вас представить меня как можно скорее своему командованию и связать меня с кем-либо из военачальников Советской Армии, находящихся в городе.

― Спасибо за поздравление, пан майор. Я поздравляю Советская Армия Руда Армада, народ с победой над Германией. ― Два майора опять обнялись. Приглашаю на нашу свободну и штястну ческу землю.

Чех первым сошел с крыла и, стоя внизу, широко раскинул руки, демонстрируя свою готовность принять Сохатого в дружеские объятия. Спрыгнув на землю, Иван достал пачку папирос "Казбек", и они закурили.

― Пан майор, вы не забыли мои пожелания быстрее встретиться с вашими и нашими начальниками?

― Нет, нет! Я думал, это невозможно. Из моя команда никто, даже я, не можем право покидать аэродром. Работает телефон ― будет хорошо. Народом полны улицы, мы никуда не приедем, не пустят. Вы тоже, как советский генералы, офицеры и солдаты, потеряетесь. Нельзя ехать. Надо быть под охраной.

Сохатый, потирая руки, радостно засмеялся:

― Вот это да! Гуляют, значит. Празднуют. Поэтому командующий войсками фронта никак по радио не дозовется и не знает, что Москве доложить.

― Никто не виновен. Народ, Прага гуляет. Без вина, без пива, без пища. Все магазин и склад закрыт на охрану. Голодный гуляет. Радость гуляет!

Представив разноликое всеобщее гуляние, танцы и песни, шумные многотысячные толпы празднично одетых людей, яркие, как цветочные клумбы, стайки молоденьких девушек в национальных одеждах, Сохатый на миг почувствовал себя несчастным, обойденным судьбою, ― ему за всю войну не выпало счастья увидеть ни одного народного гуляния: слишком много горя и развалин было в тех городах и мало людей, уцелевших под фашистским сапогом…

"Счастливый город и счастливые люди в нем. Вам повезло больше, чем Минску и Киеву, Ленинграду и Сталинграду. Я бы очень хотел сейчас быть среди вас и испытывать вашу радость. Пусть и за нас, и за меня погуляют, думал Иван. ― Нет на вас у меня обиды. Я радуюсь и нашей, и вашей победе".

Зашли в кабинет. Майор очень долго разговаривал сначала по одному, потом по другому телефону. Разговор Сохатому был непонятен, и он, подойдя к окну, стал рассматривать раскинувшийся перед ним аэродром.

Пересекаемая несколькими рулежными дорожками, бетонная взлетная полоса уходила к дальней границе летного поля и казалась бесконечной. Десяток целых ангаров хранил тайну за закрытыми воротами. На разных стоянках располагалось множество немецких самолетов, внешне исправных, с фашистскими опознавательными знаками.

Иван разглядывал их, думая, что на этом аэродроме единственная, наверное, в своем роде коллекция ― от первых "юнкерсов" до последних реактивных "мессершмиттов". Взлететь, вероятно, немецкие летчики не успели, а может быть, и лететь уже было некуда. Бежала былая воздушная германская мощь землей, не успев даже сжечь это богатство, созданное руками рабов двадцатого века.

Наконец комендант освободился.

― Господин Сохатый, все тебе узнал. Карту обстановка дадим. Кушать не могу угостить. Ничего нет. Кофе черный без сахара, будешь?

― Конечно, буду! Не важно, что и сколько. Важно, с кем и где. ― Иван весело засмеялся. ― В Праге чашечка черного кофе с другом ― это же ой как хорошо!

― Извини, мне надо дать приказ! ― Майор вышел и через несколько минут вернулся обратно с двумя чашками дымящегося кофе и картой под мышкой.

― Возьми карта: на ней части Красная Армия, ходивший на Прага с севера, востока и юга. Показан, где фашистский войско генерал-фельдмаршал Шернер.

Сохатый внимательно посмотрел нанесенную обстановку, и, хотя надписи ему были не все понятны, главное он смог усвоить: положение сторон было, видимо, нанесено с достаточной точностью. Большая часть сил и средств Шернера оказалась окруженной восточнее Праги.

― Спасибо, друг! Это то, что мне как раз было нужно. Теперь и улететь можно.

― Будем пить кофе, еще говорить, а ты записывай…

Отхлебывая горячий напиток и переводя рассказ чешского офицера на правильный русский язык, Сохатый писал: "На рассвете 9 мая советские танки с направления от Градчан вышли на окраину города. По Ходковой улице устремились к реке Влтава. Мосты прикрывались огнем немецких танков с противоположного берега. В дерзком броске на мосты под огнем врага, в коротком и яростном огневом бою фашистские танковые подразделения были разгромлены. Враги, оставшиеся в живых, бежали. Весть об успехе советских воинов мгновенно облетела баррикады восставших…"

― Господин Сохатый, я дал тебя карта, там все писано. Послушай радио, которое делал наш репортер, когда шел бой. Уже это миру передал наш радио. Мы записали на пленку исторически неповторимый момент. Пойдем слушать.

В помещении, оборудованном для управления полетами, было несколько человек. При появлении майоров люди встали, приветствуя советского офицера, по стойке смирно. Сохатый обошел всех, обнял каждого, поздравляя с победой.

― Будем слушать. Капрал, включи!

Закружились бобины магнитофона, и на Ивана обрушился рев танковых моторов, грохот артиллерийской стрельбы и разрывов снарядов, лязг железа и чей-то яростный крик. Потом в какофонию боя ворвался радостно-взволнованный мужской голос:

"…Так в ответ на призыв о помощи пришли наши братья! Еще сегодня утром Прага истекала кровью под ударами оккупантов, а теперь она торжествует и благодарит. И из уст людей несется ликующий возглас: "Да здравствует Победа!"

Улетая из Праги с приятными для своего командования новостями, Сохатый все же потратил несколько минут на осмотр города и его окрестностей с воздуха.

Взлетев, он отыскал замок Карлштейн и сделал над ним вираж: громада замка гляделась эффектно ― башни, крепостные стены на уступах скал. Уровень построек по высоте был неодинаков; отдельные строения, группируясь вместе, образовывали амфитеатр.

"Хорошо, что посмотрел. Спросят ― есть ответ. Замок цел, во всяком случае, при осмотре с воздуха".

Внизу был уже город: соборы, дворцы, дома и заводы, площади, парки и узкие средневековые улочки ― немые свидетели многовековой истории народа торопливо уносились под крыло самолета. С малой высоты полета Иван легко нашел Вышеград, который на чистом небе четко прорисовывался башнями и шпилями Пражского кремля. Развернувшись от мостов Влтавы на кремлевские холмы, Иван увидел улицы, заполненные ярким цветным ковром народного шествия. Люди смотрели на его самолет и приветственно махали руками. Отвечая им, Сохатый покачивал свой самолет с крыла на крыло, испытывая праздничную радость общения с тысячами идущих. Долетев до кремля, Иван включил форсаж и боевым разворотом взял курс на север.

…Сохатый не предполагал, что ему через год доведется сюда вернуться. В числе других генералов и офицеров Советской Армии в первую годовщину освобождения от фашистской оккупации Чехословацкая республика наградила его орденом.

* * *

Нет боевых заданий. Нет полетов. На аэродроме непривычная, звенящая тишина. "Илы" стоят не под маскировочными сетями, укрыты лишь чехлами. Над летным полем безбоязно кружат птицы, которых как будто и не было видно до этого.

Полк отдыхает. Выходной и у майора Сохатого. Праздное безделье для Ивана Анисимовича непривычно и переносится им хуже тяжелой работы. Слова "день отдыха", "выходной" для него еще в сорок первом потеряли смысл и сейчас звучали как-то по-иностранному и несли неопределенность. До сегодняшнего дня круг его жизни был замкнут определенными, тесно связанными между собой задачами: готовиться к войне и воевать; облетать отремонтированный самолет и определить его пригодность для войны; проверить умение летчика летать, метко стрелять, бомбить, использовать передышку в боях для того, чтобы лучше подготовиться к новым; спать и есть, чтобы появились новые силы для боевых вылетов, в которых надо постараться увидеть врага раньше, чем он тебя, и убить его, иначе он, враг, прикончит тебя.

Даже Люба Рысева и его отношения с ней не вырвались пока из жестко очерченного круга, где кровью его друзей и товарищей было написано: война. Иван тянулся к Любе уже давно и видел ее ответное чувство, но не позволял себе перейти грань, за которой кончается просто дружба.

Иван не мог забыть вчерашних набатно прозвучавших слов:

― Товарищи, война окончилась! ― Подполковник Ченцов замолчал, не спеша оглядывая строй. ― Во всяком случае, на сегодня и здесь!… Бомбы и реактивные снаряды с самолетов снять и сдать на склад боепитания. Пушки и пулеметы разрядить. Боекомплекты оставить в самолетах. Оружие солдат и сержантов сосредоточить в казармах, поставить в пирамиды и брать только в караул. Офицерам иметь пистолеты при себе с патронами на две обоймы. За пределы гарнизона и аэродрома не выходить…

Сердце и мысли Сохатого еще не освоились с мирной тишиной, он просто не успел переключиться на иное понимание смысла жизни, не определил еще какую-то иную линию поведения, не произвел переоценку ценностей.

В далеко летящей птице Ивану чудился еще самолет, совершенно непроизвольно он старался определить тип машины и дальность до нее. "Свой осторожность не мешает, чужой ― сколько секунд до открытия огня".

Блеснувшее под лучами солнца стекло в окне или в машине виделось пламенем прямого, в его сторону выстрела. И опять мозговой арифмометр самостоятельно, без хозяина быстро выдавал время до разрыва снаряда, а ухо ловило звук его полета.

Поворот дороги ― что за ним? Танки, засада, взорванный мост, мины? И хочется шоферу сказать: "Притормози".

Оттренированный за войну инстинкт самосохранения, постоянная настороженность ― что за спиной, кто за спиной? ― жили в нем по-прежнему, заставляли то и дело оглядываться. У Сохатого не проходило ощущение разоруженности, какой-то своей беззащитности из-за вынутого из ствола пистолета девятого патрона. Ведь этим девятым можно было стрелять сразу без перезарядки, если даже одна рука перебита.

Пройдут годы, десятки лет, но Сохатый так и не научится спокойно сидеть, повернувшись спиной к окну, к улице, к любому пространству, откуда может появиться что-то неожиданное. Спокойно он себя будет чувствовать спиной к стене, в пилотском кресле, и то лишь когда за хвостом своего самолета будет смотреть сам или лично обученный им воздушный стрелок-радист.

…Накатывался вечер. Солнце, облака, дремотно затихающая природа готовились к ночи.

Иван Анисимович сидел на балконе дома, принадлежавшего ранее начальнику немецкого авиационного гарнизона, и в бездумной отрешенности рассматривал небо!

Вот солнце спряталось за сине-белые, подернутые легкой дымкой облака, и края их, подсвеченные с обратной стороны, загорелись оранжево-золотистой бахромой, отчего сами облака как бы приблизились к Ивану. За первым облачным барьером, видимо, был и второй, и поэтому небо разделилось на две, по-разному освещенные половины: розово-голубую, теплую, еще дневную, и сине-холодную, которая воспринималась более плотной, отступившей вдаль.

Где-то невдалеке в тиши и полном безветрии застучали топоры, и Сохатый враз напрягся. Секуще-резкие удары показались похожими на очереди эрликоновских пушек. Но он отогнал это видение, вяло подумал: "Не пушки, милок… Не пушки. Строители чего-то рубят, не разрушают, а уже созидают. Началась новая жизнь. ― Усмехнулся: ― А все же похоже на пушки, если слушать их издалека. Что-то слышится от их собачьего тявканья"

Вздохнув глубоко, Иван взял лежащую на коленях гимнастерку и начал снимать с нее ордена, чтобы почистить их и прикрепить на новую.

"Не одному мне вас давали, не одного награждали, ― разговаривал он с орденами и с собой. ― За всех, кто не успел и кто уже не сможет ничего получить, тебе они достались, Ваня… Номер у полка один, а сколько полков, если посчитать погибших, через него прошло… Буду вас, побратимы, вспоминать по именам городов и рек, по годам войны и по полученным орденам. Орден на штифте ― первая половина войны, орден на ленте ― вторая. Скоро заменят им всем подвеску и станут они для стороннего взгляда безымянными, одинаковыми, как солдаты в шеренге, ― пока не спросишь, не узнаешь года службы. ― Иван задумался, потом собрал все ордена в пригоршню, покачал их несколько раз, взвешивая: ― Тяжелы вы, милые. Сколько за вами стоит пота, крови и смертей…"

Солнце опустилось уже совсем низко за облачные горы. Склоны их горели желтым пламенем, когда в небе послышался звук летящих самолетов.

Сохатый поднял голову и увидел три Ли-2, идущих на восток цепочкой друг за другом.

"Хорошо, когда звук, идущий с неба, не вызывает больше тревоги, не угрожает жизни. Впервые, наверное, сейчас я воспринял его как звук мирной жизни. Начинаю привыкать… А раз так, то можно и жениться… Будут сыновья, дам им имена погибших товарищей. Вырастут ― скажу, чью память они носят, чью жизнь на земле в имени продолжают. А какая фамилия твоя, Люба, будет, пока не знаю: Сохатая или Сохатова?…"

Перепутье

Поднявшись над горизонтом, солнце стало менять свою утреннюю, красно-оранжевую, одежду на дневную, слепяще-желтую. Из вишневого неба навстречу свету выплыли громады Австрийских Альп. В яркой прозрачности раннего утра их снежные вершины казались Сохатому совсем рядом, хотя до них было более ста километров.

Полюбовавшись утром, он посмотрел на часы: "Пора!"

Взяв со столика руководителя полетов заранее приготовленные сигнальные пистолеты, Сохатый взвел курки и послал в безмятежно чистое голубое небо две зеленых ракеты. Дымные шнуры ракетных траекторий еще не успели раствориться в воздухе, как тишина враз рухнула под шумом заработавших авиационных моторов. И в их реве постепенно исчезало очарование утренней свежести, а горы из экзотических нагромождений превращались в давно запретный район учебных полетов, как бы охраняющий от случайного нарушения демаркационную линию, за которой находились войска С1БА, Англии и Франции.

Аэродром жил: самолеты взлетали, производили посадку, рулили к старту, чтобы уйти в лазурную даль, заруливали на стоянку, окончив программу.

Управляя по радио этим шумным и пыльным тарарамом, Сохатый никак не мог избавиться от чувства сожаления по нарушенному утреннему покою, по уничтоженному машинным зловонием чистому и влажному запаху травы. Неожиданно вспомнилась пасека деда, и он увидел себя мальчишкой, лежащим в траве рядом о ул.ьем, наблюдающим, как пчелы улетают за взятком и возвращаются назад. Пахло лугом и медом. Тишина заполнялась пчелиным гудом. "К чему это вспомнилось?" И тут же Иван нашел причину: самолеты, как и те, давнишние, пчелы, тоже на первый взгляд разрозненно и неорганизованно улетали и прилетали обратно. Иван улыбнулся. Он образней представил огромное пространство, в котором летчики полка сейчас летели по маршрутам и тренировались в пилотажных зонах, бомбили и стреляли на полигоне.

Год полетов в мирном небе. Полеты без постоянного напряженного поиска врага, без ощущения опасности, находящейся рядом, ожидания удара из-за "угла". Стрельбы и бомбометания по целям, именуемым мишенями, без необходимости прорываться к ним через завесы зенитного огня и заслоны истребителей. Бескровные полеты после жертв и невосполнимых потерь. Полеты ради уменья и сохранения навыков. Полеты в условиях сокращения армии, когда то и дело узнаешь, как одна за другой соседние дивизии расформировываются, а часть их летчиков прикомандировывается временно к твоему полку. И всякий раз приход "новеньких" порождает один и тот же вопрос: "Кто следующий? Когда наша очередь?" Сотни тысяч солдат и офицеров думали о своей судьбе, о мирной жизни, а находились сейчас как бы на пересадочной станции, не зная, куда и когда поедут.

Примерно так размышлял двадцатипятилетний подполковник Сохатый, разговаривая по радио с летчиками и наблюдая за их действиями. Он не разобрался еще полностью в противоречивых мыслях о своем месте в новой жизни, ощущал в себе тревогу, постоянно ждал перемен в своей судьбе, в судьбах подчиненных ему людей.

Через всю войну пронес он уверенность в победе. Эта убежденность в самые тяжелые дни приглушала горечь поражений, помогала побеждать страх. И вот теперь, когда Иван радовался тому, что вышел из войны живым и непокалеченным, спокойствия не было: будоражили мысли о завтрашнем дне, о том, какую дорогу выбрать. Через собственное неспокойствие смотрел он и на дисциплину в полку, на полеты и поступки летчиков, на работу механиков некоторые из них уже восьмой год жили по землянкам и казармам без семей, которыми давно уже была пора им обзавестись.

…Учебный "Ил" совершал посадку. Самолет, как птица перед приземлением, тормозился большим углом встречи крыла с воздухом и уже приготовился встретить лапами шасси землю, но в самый последний момент кто-то из летчиков резко дал газ. Мотор взревел и с трудом потащил машину вперед. "Ил", покачиваясь с крыла на крыло, не торопился уходить в небо, как бы раздумывая ― грохнуться ли о землю и сгореть или все-таки взлететь, сохранить жизнь себе и людям.

Уход на повторный круг с недопустимо малой высоты и с малой скорости серьезное нарушение. Возникновение опасности было настолько неожиданным, что Сохатый вскочил со стула, ему хотелось немедленно отругать летчика. Но все же сдержал себя: нового пилота проверял командир эскадрильи и ему в кабине сейчас было виднее, что делать.

Наконец мотор вытянул машину из неопределенности, и она стала набирать высоту.

Сохатый, облегченно вздохнув, включил радиопередатчик:

― Тулков, доложи, что случилось!

― Все в порядке, командир! Только спина сопрела. ― Голос злой, прерывистый. ― На земле скажу.

― Хорошо. Работай по плану. Только больше не выдумывай.

Полеты продолжались. Руководство ими требовало постоянного внимания: летчики докладывали, спрашивали и Сохатому надо было что-то разрешать или запрещать им, принимать уточняющие решения, выговаривать за промахи и хвалить за успехи. Вылет за вылетом, час за часом в напряжении у рации и телефонов.

Сохатый работал, но Тулков не выходил из головы. Подполковник размышлял, поворачивая случившееся к себе разными ракурсами, пытаясь найти причину увиденного.

"Что это ― нарушение, идущее от недисциплинированности, или ошибка?… На недисциплинированность не похоже, комэск человек старательный… Может быть, зазнайство? Летчик опытный и посчитал, что все умеет? Да, у Тулкова около двух лет фронта. Воевал хорошо, способный парень. Обучает же летать других только первый год. Весь его опыт, наверное, укладывается в четыреста часов, проведенных в воздухе. Летчик же, с которым он летает, ― еще моложе… Нет, зазнайство вроде не просматривается. Напортачили хлопцы. Сами, небось, напугались. Переживают, ждут нахлобучки".

Черноволосый, широкоскулый, плотный капитан Тулков, хмурясь, стоял перед подполковником Сохатым.

― На кого сердишься: на меня или на себя? ― Сохатый, продолжая разглядывать командира эскадрильи, улыбнулся и достал папиросы. ― Садись. Если хочешь ― кури и рассказывай, как ты пытался сегодня к праотцам дорогу отыскать?

Тулков сел, но курить не стал.

― Старший лейтенант Хохоня устроил аварийную ситуацию.

― Не хочу знать никакого старшего лейтенанта. Ты летал инструктором, тебе и отвечать. Мало ли что неумеха может выдумать. ― Сохатый замолчал, сердито поглядывая на потупившегося капитана. ― Не умеешь ― не берись. Такое наше правило… Рассказывай подробно!

― Товарищ подполковник, не пойму я его. ― Голос звучал искренне. Воевал он, имеет три ордена, был старшим летчиком в расформированном полку, а у меня такое впечатление, что он никакого понятия о полете на штурмовике не имеет.

― Ну-ну, интересно!

― Самолетом управляет, точно пьяный: ни скорости постоянной, ни высоты, ни курса полета. Не летит, а плавает в проруби… Заходит на посадку, а мне в самолете сидеть противно. Я ему и говорю: "Уходи на второй круг! Снова зайдешь. Постарайся!" Молчит. Рулями не работает, а шурует, как метлой по тротуару. Пять раз сказал: "Уходи на второй круг!" Никакой реакции: продолжает издевательство над самолетом. Взорвался я, кричу: "Черт с тобой, садись!… Поломаешь самолет, морду набью! Под суд пойдешь!" Когда я был уже в полной уверенности, что садимся, он ни с того ни с сего молча дает газ и пошел на второй круг. Когда это случилось, я ему приказал: "Не трогать самолет! Я управляю!" Если бы не послушался, не знаю, чем бы все кончилось… После вдвоем летели. Одному больше не доверил.

― Какой же вывод? ― Сохатый задумался. ― Может, с ним что-нибудь случилось? Спрашивал?

― Не спрашивал, но догадываюсь. Оставаться в армии не хочет. Вот и симулирует неуменье. Небось настроился на гражданку. Вы ведь знаете, многие хотят уйти. В ГВФ, в полярную авиацию. Экзотику ищут. Начитались про Чкалова, Громова. Новыми знаменитостями желают стать. А тут какой-то штурмовик: полет по кругу, на полигон, в зону. Войны нет ― ни славы, ни орденов.

― Злой ты сегодня, Тулков. А может, всегда такой, да не высказывался? ― Сохатый прищурился, разглядывая его в упор.

― Будешь злой. Из-за дурака чуть в ящик не сыграли. Полвойны отлетал, а в таком идиотски-беспомощном состоянии бывать не приходилось.

― Не зарекайся. Может, и не раз еще придется. Авиация штука сложная.

― Ладно, командир. Не злой я и не плохой. Только еще дурак по молодости.

― Ишь ты, как повернул. Молодец… Где Хохоня?

― Велел подождать ему на улице. Там, наверное.

― Позови, в разговор не лезь. Слушай.

…Доклад летчика о прибытии по вызову Сохатый слушал вполуха. Внимательно глядел на рослого и белобрысого офицера, пытаясь понять его. В словах, в интонации Сохатому слышался какой-то неуловимо-знакомый акцент, как будто давно встречавшийся и позабытый.

― Садитесь, старший лейтенант… Разговаривать желательно откровенно, чтобы расстаться со взаимным уважением. Согласны?

― Согласен, товарищ командир!

"Волнуется. Напряжен. Надо его расположить на разговор", ― подумал Иван Анисимович.

― Скажите, откуда и что означает фамилия ваша? Не думайте, что обидеть хочу.

― Кировский я, вятский. Фамилия наших краев. А означает, ― летчик ухмыльнулся, подняв глаза на командира, лицо порозовело. ― Хохоня ― значит щеголь.

― Ишь ты, ― Сохатый улыбнулся. ― Подходит она к вам: и одеты форсисто, и парень симпатичный. Слышу слова пришепетываете, а не пойму, откуда знакомо. Бывал я в тех краях. ― Помолчал немного, согнал улыбку с лица. Только вот полеты не по фамилии, тут рассогласование получилось. Как же так: воевали, ордена имеете, а "горбыля" чуть не разбили? Объясните, если можете!

― Волновался да подзабыл. Давно не летал.

Хохоня замолчал. Сохатый с продолжением разговора не торопился. Стал закуривать… Летчик молчания не выдержал:

― Два ордена я заработал воздушным стрелком, а пилотом стал только в конце сорок четвертого.

― Сколько же вы не летали и почему?

― Месяцев пять… Посадку плохую сделал. Отругали вместо того, чтобы поучить. Когда стал проситься летать, сказали, что сейчас не до меня. Расформирование подошло… И в новом полку скоро месяц, как по нарядам специализируюсь.

― Наряд ― тоже служба. А с полетами, действительно, плохо. В полку сейчас летчиков и самолетов больше, чем бывало в дивизии. Где размещать и куда ставить ― не знаем. На полеты летчики становятся в очередь. Вот и подумайте, почему вы месяц не главным делом занимаетесь… ― Сохатый помолчал. А потом спросил громко:

― Летать-то хотите?

Брови у Хохони тревожно взлетели вверх. Он поднял голову и внимательно посмотрел на командира. На лице, в глазах изумление и оскорбленность.

― Конечно, хочу. Кто не хочет ― тот не летчик.

― Всяко, Хохоня, бывает. Иной человек на войне значился, но от нее, злодейки, убегал, хитрил, чужой спиной или грудью прикрывался. Попробуй назови его правильным словом, крик подымет. Так и летчики: иной уже летать не хочет, а прямо об этом сказать еще стесняется, надеется без заявления демобилизации дождаться. Случится такое, и он со слезой в голосе речь прощальную скажет и с почетом уедет строить свою новую жизнь… Значит, хотите летать? А где? В армии или в гражданской авиации?

― Товарищ командир! ― Летчик встал. ― Оставите ― служить буду. До генерала трудно, а до ваших чинов постараюсь, ― улыбнулся открыто.

― Хвалю за откровенность. Не от меня зависит. Но желание запишем. Вопросы есть?

― Нет.

― Готовьтесь летать! Сначала с Тулковым, потом со мной. Можете идти.

Хохоня вышел.

Тулкову было стыдно. Он ждал нагоняя, сам теперь удивляясь, как он мог полететь с подчиненным, даже не поговорив толком с ним, не изучив личного дела и летной книжки.

Сохатый решал, как ему поступить с Тулковым. "Парень совестливый и понятливый. По всему видно, сам себя осуждает. Пощажу самолюбие ― духом воспрянет и в другой раз не промахнется. Шумом командирству не научить, а уверенность и самостоятельность подорвешь".

― Вот что, Тулков, я тебе скажу. Ошибки фронтового демократизма и недоученность наша в боях ― на войну списывались… Теперь же гибель людей и разбитые самолеты только на свой счет записывать будем. Все понятно?

― Дошло, товарищ командир.

― Составить план ввода в строй новых летчиков эскадрильи и доложить. Другие командиры то же сделают. Можешь идти.

Оставшись один, Сохатый задумался, недовольный и собою, и командиром эскадрильи, и летчиком. Разговор получился какой-то обтекаемый. И вышел от него Хохоня вроде победителя. "Не умею. Ну и что? Я в этом не виноват. Вы научить должны". Обрадовался как будто искренне предстоящим новым полетам…

"Тулков тоже хорош. Как машинист на паровозе. Тот смотрит, главным образом, на дорогу, а назад, на вагоны, только для проверки: все ли? Пассажиров в них не видит, они для него ― все на одно лицо. Так и Тулков сажал в кабину не летчика, а пассажира… Виноват, конечно. Но если по-честному посмотреть: кто его или меня учил премудростям инструкторской работы и методике? Научили летать из второй кабины, а все остальное постигалось своим умом через хомут ответственности, через свои ошибки, совесть и отношение к делу. Нас учили воевать ― войне учили мы. А неспособных "пропалывали" бои и погода. Теперь ― другое дело… Видать, не случайно командира полка сразу забрали на курсы: будут учить авиационным заботам уже мирного времени…"

* * *

Иван Сохатый усаживался в заднюю кабину учебного штурмовика, чтобы проконтролировать готовность старшего лейтенанта Хохони к самостоятельным полетам на боевом самолете. Надев парашют, он заученными движениями подтянул привязные плечевые ремни. И они вдавили его в сиденье. Прежняя учебная машина была разбита нерадивым летчиком при посадке еще в войну, и с тех пор их выручала самоделка. На войне легче было достать боевой самолет, чем спарку, поэтому инженер полка и техники выбросили из боевого самолета один топливный бак, пулемет воздушного стрелка, смастерили в освободившемся пространстве рабочее место инструктору. Удобств было мало да и обзор плохой, но все же второе параллельное управление мотором, самолетом и кое-какие приборы давали возможность командиру оценить возможности летчика, а при необходимости и показать ему, как надо управлять машиной. Работать в самодельной кабине приходилось в неудобной позе, и поэтому прозвали ее "дыбой". Молодежь смеялась: "Если хочешь быть командиром ― вначале освой "дыбу". Сохатый половину своей летной жизни проводил в этой "мышеловке", как он позволял только про себя называть вторую кабину, ― пообвыкся в ней, приспособился и порой даже видел в самоделке некоторые преимущества перед заводской.

Между инструктором и летчиком практически не было перегородки. Если отказала внутренняя связь, можно дотянуться до ученика рукой, заставить его оглянуться или отклониться в сторону. Тогда Сохатый мог увидеть, что показывают передние приборы и что делается в кабине с ее оборудованием.

Закончив свою подготовку и наблюдая, как готовится к вылету летчик, подполковник думал о Хохоне и докладе Тулкова. Думал не впервые и всегда с противоречивостью в понимании этих люден. Летая с Хохоней, командир эскадрильи всякий раз ругался и доказывал, что новый пилот летать не хочет и его надо при первой возможности демобилизовать. Хохоня же в разговоре с глазу на глаз и в присутствии Тулкова уверял, что летать хочет, но у него не получается так, как от него требуют, потому что никто раньше "летать по инструкции" его не заставлял.

"Кто же из них прав? Если Тулков объективен, то Хохоня ― артист. Не может летчик не уметь и не научиться заново летать после стольких вывозных полетов… Но ведь просится!"

― Товарищ командир, старший лейтенант Хохоня готов к полету. Разрешите запускать мотор?

― Запрашивай разрешение и действуй. Считай, что меня в самолете нет. Сохатый отпустил кнопку внутреннего телефона, убеждая себя, что надо предоставить летчику полную свободу действий, если они не будут угрожать безопасности полета.

"Надо набраться терпения, иначе невозможно понять, что он умеет и что хочет. Погода хорошая, помех от нее не будет, и ты можешь получить эксперимент в чистом виде".

…Хохоня вел самолет с набором высоты в пилотажную зону. А Сохатый, как и на взлете, продолжал неслышно для летчика держаться за управление: изучал реакцию и движения пилота. "Взлетел ты не очень прямо, но в рамках допустимых зигзагов", ― думал он.

Открывшийся его взору мир радовал: зелено-синие Альпы мягкими волнами вершин и хребтов уходили вдаль, и где-то за пределом видимости Ивану представлялись Италия и Югославия; на юго-восток озеро Нойзидлер Зее, как зеркало огромного прожектора, возвращало солнечный свет в небо, и это сияние, как маскировочный полог, укрывало землю Венгрии.

Ближе к горной части ландшафта, как разноцветный ковер, лежала Вена, Окаймленная петлей Дуная, она из своей низины не видела его, и только монастырь, как знаменитое крымское "Ласточкино гнездо", нависал с горного обрыва над рекой, любуясь ее стремительным бегом и открывающейся до самой Чехословакии долиной.

― Товарищ командир, пришли в зону. Буду работать.

― Давай! Только постарайся! ― Сохатый засмеялся. ― Наш самолет сейчас одновременно из трех государств видно. Разумеешь?

…Хохоня терзал машину на крутых виражах, имитируя прицеливание, бросал ее в пикирование, затем уводил вверх горкой или боевым разворотом. Закончив один комплекс фигур, сразу начал второй.

Быстрые изменения положения "Ила" в пространстве нравились Сохатому, но летчик управлял машиной резко, рвал ее, и это грубое обращение с самолетом порождало одну ошибку за другой. Сохатому было тяжко сидеть в кабине. Большие перегрузки сменялись невесомостью, по кабине носилась пыль, лезла в нос и попадала в глаза, но он терпеливо молчал, ничем не проявляя своего отношения. К третьему набору пилотажных фигур у Сохатого все явственнее стала складываться мысль, что неумение Хохони ― симуляция. Сквозь смелость и резкость все больше проглядывалось нахальство и расчетливое хамство. Виделись и тщательно скрываемые навыки. Ни одна фигура по своей чистоте не была выполнена с положительной оценкой. Но и отклонения от нормы, ошибки не вырастали в опасность для самолета. "Расчет, видимо, на то, что в мозги к нему командирам не забраться, а внешне ― смелый, да только неумелый. Хитрость или дурость?"

― Товарищ командир, закончил задание. Можно снижаться?

― Дан мне управление, я тоже потренируюсь!

Иван покачал самолет с крыла на крыло, подвигал ногами, проверяя управление рулем поворота, и, убедившись, что Хохоня ему не мешает, начал пилотаж. Он выполнял фигуры быстро и старательно, как будто вязал шарф, нанизывая петли одну на другую. Пилотировал и думал при этом, что сдает экзамен, пожалуй, самый трудный за летную свою жизнь, потому что надо было попытаться своим умением заставить человека подумать о себе, вызвать в нем чувство стыда за хамство, за обман Тулкова и командира полка.

Заставив "Ил" сделать все, что разрешалось ему инструкцией, Иван мысленно похвалил себя: "Ничего получилось. Не стыдно и в глаза поглядеть другому летчику".

― Хохоня, с меня хватит. Летай дальше сам. ― Сохатый качнул самолет. Посадка на твоей ответственности. ― Подержал рычаги рабочей хваткой еще пару секунд, пока не услышал, что ручка управления зажила по воле другого человека.

После пилотажной круговерти полет на аэродром воспринимался Сохатым как отдых. По своей простоте возвращение на аэродром не представляло какой-либо трудности для летчика, умеющего и желающего летать. Но Хохоня не захотел ― теперь Иван уже был уверен в этом ― выполнить возвращение наилучшим образом. Сохатый это нежелание "слышал" через рули ― на них не приходили от Хохони нужные распоряжения. Ручка управления, переместившись в новое положение, надолго замирала в неподвижности, как будто летчик отвлекался чем-то посторонним и у него не хватало внимания следить за постоянством скорости, высоты и курса. Но положение головы Хохони убеждало Сохатого в том, что глаза летчика, если они открыты, охватывают своим взглядом приборную доску, "Если не засыпает, ― усмехнулся Сохатый, ― то наблюдает изменение режима полета. Но не реагирует ― выжидает, пока отклонение режима нарастет на видимую для меня величину… Ну что же, посмотрю дальше, поиграем в прятки, прикинусь легковерным простачком".

Догадка Сохатого о ложном неумении Хохони, зародившаяся в пилотажной зоне, после окончания полета превратилась в уверенность.

"Артист! Летать умеет, все видит, сукин сын, ― говорил себе подполковник, ― но не хочет. Ошибки при выполнении захода на посадку и в самой посадке за эти дни он показал нам в разных вариантах. И все со счастливым финалом".

…Сохатый сидел невдалеке от самолета, курил и смотрел, как мотористы заправляют спарку бензином, а механик осматривает самолет. Да, надо полететь еще раз в зону, чтобы после этого принять окончательное решение. Ивана волновал не новый подъем в воздух, а разумность собственного поведения при разборе только что выполненного полета. Не торопясь, покуривая, Сохатый старательно вспоминал детали разбора и уточнял к ним свое отношение.

Хохоня говорил о полете спокойно. И как часто бывает у большинства пилотов, что-то видел, а что-то и пропустил. Сами по себе слова о том, что он видел ошибки, но не сумел их исправить своевременно, звучали правдиво. Но от сказанного летчиком убеждение Сохатого в обмане не рассеялось.

"Что мне его поучать? Парень по возрасту старше меня, пятнадцать лет учился ― институт за плечами. Я, небось, в его понятии несмышленыш, а по общим знаниям ― человек каменного века. Для него устройство "Ила", наверное, проще велосипеда. Правильно ли все же я сделал, что не стал нажимать на полный разбор и не высказал своего отношения к его пилотированию?… Ладно, пусть считает, что я ему верю и все принимаю за чистую монету. А может, в показной доброжелательности ― мой просчет. И теперь он не знает, как поступить дальше. Хамы ждут окрика, возмущения, в этом случае они знают, как им себя вести и что делать. А доброта, невозмутимость их выбивают из привычной колеи".

Подготовка самолета к повторному вылету закончилась, и Сохатый пошел к машине.

…Минуты через три после взлета Иван понял, что Хохоня не разгадал его мыслей, не учуял своего разоблачения.

Самолет приближался к зоне. Сохатый, предчувствуя новую пытку, устраивался в кабине с максимально возможным удобством, туго подтянул привязные ремни.

― Товарищ старший лейтенант, ошибки свои вы знаете и правильно разобрали. Говорят, что познание собственных недостатков ― первый шаг к их исправлению, поэтому постарайтесь для своего и моего удовольствия.

Сохатый произнес эту фразу спокойно, вежливо. С нарушителями порядка и дисциплины он привык разговаривать на "вы". И этот прием срабатывал всегда безошибочно: действовал, как ушат холодной воды; Но не только к этому стремился Иван. Он постоянно ощущал в себе стремление не давать воли раздражительности, и чем неприятней был ему провинившийся человек, тем весомей, выдержанней звучало "вы". "Ты" у него было в ходу только с хорошими, может быть, даже близкими ему по духу людьми, которых он мог отругать за провинность, без оскорблений и унижения, иногда даже с крепким словцом. Старожилы полка еще в войну уловили эту его особенность. Опасались оказаться в шеренге вежливо опрашиваемых.

― Понял, командир! Начинаю задание!

И началось… Если в первом вылете Сохатый внимательно изучал летчика, пытался проникнуть в мысли и поступки Хохони, то сейчас он выяснял механизм возникновения и нарастания ошибки, старался представить себя в пилотском кресле старшего лейтенанта и как бы планировал его действия, ожидая появления очередного трюка. "Прогнозы" оправдывались, и это все больше злило Сохатого. Артистическое увлечение игрой в неуменье делало симуляцию слишком очевидной. Хохоня начал уже последний комплекс фигур, а Сохатый все думал о том, как заставить летчика раскрыть свое истинное уменье летать, искал средство или способ, искал условия, в которых бы у летчика была отобрана любая возможность баловства с машиной, оставались бы только единственно необходимые и правильные действия. Нужна была какая-то грань, острие ножа, отделявшее миг игры от мира естественных поступков.

После пикирования старший лейтенант начал боевой разворот с набором высоты. "Ил" выполнял разворот тяжело и неохотно, с заносом хвоста, но Хохоня упорно не хотел уменьшать отклонение руля поворота. Сохатый осторожно попробовал ногами педали управления: они оказались зажатыми летчиком.

"Вот она, та ситуация, ― подумал он. ― Если Хохоня не уменьшит задир самолета вверх и не убавит отклонение руля поворота в конце разворота, будет пред-штопорное состояние. Если чуть-чуть увеличить ошибку ― машина сорвется в штопор. Летчику деваться тогда некуда: надо будет выводить, действовать правильно и быстро".

Иван посмотрел на высотомер: без малого две тысячи метров. Для штопора маловато. Но для срыва и вывода из него достаточно. Посмотрим, как это у .него получится.

Машина лезла вверх последние метры. Скорость упала уже ниже нормы, но прямой опасности падения пока не было, и, видимо, это понимал старший лейтенант, так как не уменьшал отклонение педали руля поворота.

"С нами чертова сила!" ― подумал Иван и, пересилив не ожидавшего его действий Хохоню, двинул педаль управления рулем поворота вперед на всю длину ноги. И задержал ее.

Подчиняясь рулю, "Ил", как стреноженный конь, заваливаясь в крен и опуская нос, сбрыкнул хвостом н пошел с вращением к земле.

― Хохоня, выводите! Я управление не держу!

Ответа не последовало.

Сохатый посмотрел вперед и удивился. Голова и плечи летчика были необычно низко опущены. Через лобовое стекло передней кабины Иван хорошо видел землю.

"Не смотрит на землю. Не видит штопора, ― мысль Сохатого работала стремительно. ― Надо выводить самому".

Сохатый взял управление и хотел поставить рули на вывод, но рычаги оказались зажатыми намертво. Сил у Ивана не хватило.

― Хохоня, выводи из штопора!

Летчик молчал.

― Брось управление, я выведу!

В ответ ― ни слова. Иван снова попробовал рули ― зажаты.

Мелькнула злость на себя за эксперимент, на Хохоню за его испуг. Иван понял, что Хохоня сейчас не играет, а на самом деле испугался. Остолбенел, парализован, в шоке. И если он сам не выведет летчика из этого состояния, то они погибнут оба, или ему надо прыгать с парашютом.

Изловчившись, Сохатый дотянулся до передней кабины и что было силы ударил Хохоню кулаком по правому плечу. Ударил еще раз по спине, между лопаток.

― Брось управление!

Миг ― и Сохатый услышал свободу педалей и ручки управления. Враз поставил рули на вывод и посмотрел на высотомер.

― Сидите тихо! Не мешайте мне. Высоты хватит.

Машина послушно перестала вращаться, и Сохатый, передвинув педали в нейтральное положение, расслабил напряжение ног. В пикировании самолет понесся к земле. Торопиться выводить в горизонтальный полет теперь уже не рекомендовалось, надо было набрать побольше скорость, чтобы вывод из пикирования получился спокойным и надежным, обеспечивающим уход от земли боевым разворотом вверх.

Машина пикировала, а Сохатый с удивлением слушал своими ногами дрожь педалей управления. Дрожали они не сами по себе, а передавали испуг Хохони, у которого дрожали ноги.

Иван пощадил самолюбие летчика, как ни в чем не бывало заговорил:

― Внимание! Выводим из пикирования на высоте сто метров. Так! Делаем вместе боевой разворот и восходящую спираль, пока не наберем три тысячи метров. На высоте берете управление и самостоятельно выполните с прямолинейного полета срыв в штопор. Времени до этого момента много еще. Рассказывайте, как будете вводить машину в штопор и выводить.

Хохоня не ответил.

― Что молчите, старший лейтенант?

― С мыслями собираюсь. Хочу правильно сказать и точно приказ выполнить. Не штопорил ни разу. Подумать надо…

На высоте три тысячи метров Сохатый убрал обороты мотора.

― Делайте, как рассказывали!

― Выполняю, выполняю, командир!

Летчик слова сказал быстрее обычного, скороговоркой и напряженно. Иван уловил вновь появившееся возбуждение, за которым прятался страх. Самолет летел без снижения, и от этого нос его поднимался вверх, а скорость полета быстро уменьшалась. Сохатый не торопил летчика, давая ему возможность собраться с духом… На педалях управления опять появилась дрожь: "боялась" какая-то нога Хохони, а может, и обе сразу. "Что же он тянет? Если сейчас не даст ноги, то машина перейдет на нос и начнет набирать скорость самостоятельно… Так! Все же решился!"

"Ил", повинуясь воле летчика, как хорошо дрессированный конь, послушно выполнил полученную команду, пошел, как приказала ему подрагивающая правая педаль.

Сохатый, считая про себя секунды, заинтересованно ждал. Прошло около семи секунд, и рычаги управления переместились в положение вывода из штопора. Все было сделано правильно, и самолет ответил на грамотные действия полным послушанием.

― Выводите, Хохоня, из пикирования. Набирайте высоту прежнюю и сделайте это же самое с виража.

― Может быть, товарищ командир, хватит! Отдохнуть бы маленько надо. Непривычно очень.

― После полета отдохнете. Пользуйтесь моей добротой. Когда я еще разохочусь на штопора в другой раз, неизвестно. Вам же их прочувствовать по-настоящему следует, чтобы коленки не дрожали. Вы не обижайтесь ― у меня тоже в свое время на штопорах озноб появлялся. Привычка и уверенность, как и уменье, ― великие помощники нервишкам. Так что не стесняйтесь…

Закончившийся полет ничего нового в понимании Хохони Сохатому не дал. Испуг, как проявление человеческой слабости, был не в счет: любой человек боится неизвестного. Второй и третий штопоры оказались для летчика легче, потому что хотя и вынужденно, но сознательно шел на них и победил в себе этот страх. На разборе полета Иван убедился окончательно, что Хохоня летать может, да только не хочет. Играет в полете роль неумеющего, а на земле чистосердечную наивность.

Двуличие летчика было противно Сохатому, но он все же сдержал себя, решив подумать и еще раз проверить свои выводы.

― Товарищ старший лейтенант, разбираете вы полет и ошибки в нем достаточно полно и правильно. Думаю, что эти два обстоятельства дают мне право надеяться на вас как на пилота. Летали же до этого на войне, и все было нормально. На завтра командир эскадрильи запланирует вам четыре полета по кругу, а потом и в зону полетите. Вы-то уверены в себе? Справитесь?

Предложение оказалось для Хохони неожиданным и привело его в полную растерянность. Молчание угнетающе затянулось, и Сохатый повторил свой вопрос:

― Старший лейтенант Хохоня, да или нет?

― Товарищ подполковник, растерялся я. Сколько раз летал с капитаном Тулковым, так он ругал меня самыми последними словами. Вы же ни одного плохого слова мне не сказали, даже когда я на штопоре опозорился, а выпускаете завтра в полет без провозного. Вот у меня мозги и не встанут никак на место.

― Не ругал, наверное, потому, что со мной лучше слетали… Так как с мозгами, встали на место? ― Сохатый улыбнулся. Мелькнула смешинка и у летчика.

― Полечу, товарищ командир! Только, может быть, все же лучше провозной?

― Не надо. Так справитесь!

Оставшись один, Иван задумался над судьбой только что ушедшего от него человека… То, что допуск к самостоятельным полетам для него оказался неожиданным, Хохоня признался сам. Отказаться от полета он не смог. И теперь остается только ждать, куда он полетит завтра: в демобилизацию или в армию. Только после этих полетов и определится окончательно ― как и о чем с ним беседовать.

Почему же Хохоня настроен уйти из армии, хотя получил по собственному желанию профессию летчика и офицерское звание? Видимо, надеется как-то иначе построить свою жизнь. Для летчика он и правда староват. Сейчас командиры эскадрилий и полков моложе его ― и он, видать, не уверен, что тут ему удастся быстро пробиться вверх. Расчет простой: даже не расформирование части, а только приведение численности ее к норме предполагает перевод менее подготовленных пилотов в резерв и последующую их демобилизацию. Вот и надеется как плохой летчик попасть в число заштатных.

В армии-то все равно служить все не смогут. Увольняют и будут увольнять еще миллионы. И уход из армии, из авиации, как и оставление в кадрах, не у всех совпадает с их желанием, с их планами.

"Выходит, в желании Хохони демобилизоваться ничего предосудительного нет и ты выступаешь только против метода? ― спросил он себя. И ответил: Да, совесть моя противится подлости. Ничего, время есть, двадцать часов могут в мыслях и планах Хохони многое изменить. Подожду, может быть, армия и небо победят корысть?"

Думая о летчике, Иван все это время видел за его спиной себя, как бы в полете: Хохоня ― в передней кабине, а он ― в задней. И это позволило увидеть свои действия со стороны.

Размышляя об импровизированном штопоре, Сохатый думал теперь, что он поступил опрометчиво, заставив машину падать. Появилось недовольство собой: "Мальчишка! Не поинтересовался, что пилот знает о штопоре и как умеет с ним бороться, поставил себя и его в сложнейшую ситуацию. Если бы летали на заводской марке, где передняя кабина отделена наглухо от задней, то не было бы и возможности вывести летчика из шока".

Концовка полета увиделась ему самая неутешительная: яма и обломки машины, рядом потрясенные люди, среди которых ни себя, ни Хохони он не разглядел…

Отругав себя за поспешность, он стал размышлять о том, что не имеет права скрыть от командиров эскадрилий, да и командира дивизии, случай со штопором. Не в наказании суть… Основная "ценность" случившегося в том, что он, Иван, увидел. Испуг и зажим управления… Неизвестно, как часто бывает это у пилотов наедине с собой и непослушной машиной, ― оставшиеся в живых об этом вряд ли говорят громко, а погибшие ― вечные молчуны.

Разбор случившегося он решил отложить до завтрашних полетов Хохони, чтобы не отобрать у себя право выпустить его в небо. Он понимал, что с формальной точки зрения в этом есть определенная вольность, но не видел пока другого пути докопаться до истины. Он не сомневался в том, что старший лейтенант справится с полетами, если полетит. Уверен был и в том, что тот не посмеет разбить самолет на взлете или посадке при всех, своих фокусах.

* * *

Первая группа самолетов ушла на полигон… Там, где разбегались при взлете "Илы", многоцветное сверкание росы в лучах солнца оказалось нарушенным. И машина Хохони, идущая в полет за ними следом, казалось, вырулила не на взлетную полосу, а на широкую и прямую, темно-зеленого цвета, только что вымытую и не успевшую обсохнуть дорогу. Самолет старшего лейтенанта остановился в начале полосы, где обычно летчики проверяют исправность машины и готовятся взлетать.

Сохатый представил, как Хохоня выполняет необходимые манипуляции, как быстро у него бегут последние предстартовые секунды и не остается возможности для отступления, для новой хитрости. Он должен сейчас или взлететь, или своими действиями разоблачить себя.

Время подготовки истекло, но Хохоня молчал. Молчал и Сохатый, решив не торопить старшего лейтенанта. "Как-никак, ― думал он, ― человек определяет свою судьбу!" И очередной летчик, ждавший, когда освободят ему полосу для взлета, оказался тоже терпеливым. Наверное, помнил, что перед ним взлетает пилот самостоятельно первый раз, в новом для него полку да еще и после длительного перерыва в полетах.

Наконец Хохоня запросил разрешение на взлет, и Сохатый, сдерживая голос, дабы не пропустить в эфир нотку своей радости, дал разрешение.

Посмотрев взлет, Иван удовлетворенно подумал: "Что же, ушел в небо хорошо. Через минут десять посадка. Она и прояснит наши с ним отношения".

Занимаясь другими самолетами, он все время посматривал за идущей по кругу машиной Хохони: летчик шел на правильном удалении от аэродрома, сделал, где полагается, предпоследний разворот. Только когда самолет летел уже на посадочном курсе, у Сохатого появилось ощущение тревоги, потому что чем ближе подводил Хохоня машину к полосе приземления, тем больше запаздывал с потерей высоты. Лишняя высота вынуждала его увеличивать угол снижения, от этого росла скорость, которая становилась помехой для нормальной посадки. Настала пора вмешаться в действия летчика, и Сохатый включил передатчик:

― Хохоня, посадку запрещаю! Уходи на второй круг. Последний разворот сделай на пятьсот метров дальше, и все будет в порядке.

Старший лейтенант улетел на повторный заход. А к подполковнику спокойствие больше не вернулось. "Случайная ошибка или преднамеренная? Ждать восемь минут…"

…Новый заход: летчик увел самолет дальше, чем нужно, и начал рано терять высоту. Сохатый решил помочь:

― Не снижайся, Хохоня. Пройди семь, десять секунд в горизонтальном полете, а потом планируй!

Летчик совета не послушался. Машина провалилась вниз.

"Наверное, теперь не видны и посадочные знаки. Зацепится за что-нибудь, красавец".

― Хохоня, запрещаю посадку. Уйди на второй круг… Ты знаешь, что такое артиллерийская вилка недолет-перелет. Вот теперь и делай расчетный разворот между первым и вторым разом. Понял? Ответь!

― Понял, командир! Выполняю.

Хохоня летел, а Сохатый корил себя: "Неужели я такой болван, что не мог разобраться в летчике, не сумел отличить нежелание от неумения? Если это так, то дрянной из меня руководитель… Нет, не может быть у меня ошибки. Он же продолжает игру, паршивец: артиллерийскую вилку показал уже на практике. Значит, видел первый перелет и сделал на втором заходе большой недолет… Только бы не переиграл".

― Всем, кто летает по кругу, набрать шестьсот метров, наблюдать друг за другом и ходить молча. Кто идет с полигона, занять девятьсот метров и ждать над аэродромом команды…

― Хохоня, как слышишь?

― Хорошо слышу!

― Выполняй мои команды. Делай третий разворот.

― Выполнил.

― Вижу. Снижение два метра в секунду. Выполняй четвертый разворот. Установи заданную скорость и правильные обороты мотора. После разворота выпусти закрылки.

― Сделал.

― Наблюдаю тебя. Идешь правильно. Обороты чуть меньше. ― Сохатый шепотом выругался. ― Я тебе сказал: меньше обороты! Чего молчишь? Ответь! Заело, что ли?!

Летчик не ответил. Самолет опять не успевал с потерей высоты. Надо было угонять пилота на новую попытку.

― Хохоня, на повторный круг. Выполняй, тебе говорят!

"Ил" прогудел над головой Сохатого, и ему послышалась в реве мотора насмешка. Он, казалось, явственно слышал, как Хохоня кричал ему из кабины: "Маленько еще полетаю! Бензин-то есть! Посмотрим, у кого нервы крепче!"

"Вот, Ваня, твоя психология: ты с добром, а он тебе фигу. Глотай, молодой командир, только не подавись. В войну такого никогда не было и быть не могло. А вот теперь… Знакомься с новым видом увольнения из армии. А начнешь ругать, тут же скажет: "Моей вины тут нет. Я же просил у вас еще провозной, а вы мне отказали. Старался, да не получилось".

― Хохоня, как слышишь?

― Хорошо слышу, командир!

― Делай все, как в последнем полете, только чуть меньше обороты после четвертого разворота.

― Понял, выполняю!

"В голосе и волнения, ни боязни, ни радости, ― решил Сохатый. Значит, играет, нахал, в дурачка. Если угадал, то сам сядет. Жить-то хочет. Подскажу только в крайнем случае".

Сохатый закурил, чтобы как-то отвлечься и успокоиться, но услышал за спиной шум автомобиля. Обернулся на звук. Подъезжала полуторка: рядом с шофером подполковник Зенин, в кузове, навалившись на кабину грудью, капитан Тулков. Шофер затормозил, и оба офицера быстренько оказались рядом.

Глядя на них, Сохатый глубоко вдохнул в себя горячую дымную струю и закашлялся: пересохшее горло ободрало, точно наждаком. Со злостью швырнул под ноги папиросу, наступил на нее каблуком.

― Чего приехали? Помогать или сочувствовать? Тулков стушевался и промолчал. Зенин же на грубость не прореагировал.

― Помогать ― только мешать. Волнуемся, вот и приехали. Репродуктор на стоянке не нас одних всполошил. Радиообмен-то слышно. Летчики и механики стоят, как гусаки на страже, шеи повытянули, только что не шипят.

― Ладно уж, не волнуйтесь. Сядет он. Надоест разыгрывать идиота ― и приземлится. Прав капитан Тулков оказался: не хочет этот парень ни с нами, ни с военной авиацией знаться. Навострил лыжи на гражданку, добивается, чтобы уволили. Но не по его личному желанию, а по сокращению штатов. Так ему сподручней новую жизнь начинать.

…Хохоня вновь планировал на посадку. И опять шел выше положенного. Сохатый прикинул, где может приземлиться самолет при такой ошибке. Получался метров на пятьсот перелет. Посмотрел на дальний край аэродрома: "Должно хватить места для пробега".

― Садитесь, Хохоня.

Тулков заволновался, дернулся к Сохатому, открыл рот, собираясь что-то сказать, но подполковник жестом руки остановил его.

― Не надо. Пусть приземляется. Места хватит.

Летчик выравнивал самолет, подпускал его к земле все ближе, и вместе с ним "делал" посадку замполит: по мере снижения "Ила" приседал все ниже, как будто кто-то невидимый придавливал его к земле. Когда после приземления машина немного отделилась от земли, Зенин синхронно с ее движением тоже дернулся вверх, а потом вновь присел.

Подскочив на полметра, "Ил" плюхнулся на землю и покатился вдоль, постепенно теряя скорость. Посадку и полет теперь можно было уже считать законченными. И убедившись в этом, Зенин распрямился, шумно вздохнул:

― Дьявол окаянный, а не летчик. Привлеку к партийной ответственности за фокусы.

― Ничего ни тебе, ни ему это не даст. Приборов, записывающих полет, у нас нет. Вместо фактов ― моции. Скажет, что не справился с заданием. Командиры вместо того, чтобы учить, торопили, а сейчас оговаривают его. Избавиться хотят. Лишних много. Тут и конец критике… Тулков, поезжай на стоянку. Высади его из самолета, и чтоб никаких разговоров. Закончим полеты, потом разберемся…

Вечером старший лейтенант Хохоня в присутствии подполковника Зенина и капитана Тулкова признался Сохатому, что хочет уйти из армии. И подал рапорт на демобилизацию…

И в радости горе

Окончена академия.

Подполковника Сохатого распирала радость. Иван Анисимович чувствовал себя альпинистом, покорившим высочайшую вершину и теперь разглядывающим с ее высоты открывшийся ему новый горизонт. Думая о завершившемся этапе жизни и завтрашнем дне, он каждой клеточкой тела ощущал в себе готовность к новым восхождениям и на более крутые горы, пока еще не видимые отчетливо. Удовлетворение достигнутым заслоняло от него в этот миг простую мудрость, что двух одинаковых даже на один пик не бывает восхождений, что с человеком от прошлого остаются только знания и опыт, а трудности встречают его в пути всегда новые. Он, выросший в огне войны от младшего лейтенанта до подполковника, сформировавшийся в условиях фронтового демократизма, не очень-то представлял ожидающие его ухабы на командирском пути и будущих воздушных дорогах, на которых, как и у скалолазов, трудны подъемы, но не легче и спуски.

Получив диплом и сказав, что положено в таких случаях говорить поздравившему его начальнику, Иван спустился со сцены в ярко освещенный зал навстречу счастливой улыбке Любы. Он шел мимо празднично одетых женщин и не менее красивых в своих парадных мундирах офицеров ― его товарищей, вместе с ним получивших сегодня дипломы.

Люба откинула сиденье рядом с собой, шепнула:

― Садись, Ванечка. Поздравляю тебя, милый. ― И поцеловала в щеку.

― Любаша, ты же хулиганишь. Не стыдно тебе?

Иван взял ее руку и тихонько поцеловал ладошку.

― Я тебя, Любушка, тоже поздравляю.

* * *

Они неторопливой походкой отдыхающих людей шли домой.

Легкий ветерок подметал асфальт площади Революции. В безлюдье и ночной тишине здание гостиницу "Москва", площадь, Кремлевская стена и ее угловая башня, островерхий куб Исторического музея казались Сохатому еще красивее и величественнее, чем днем.

― Ванюша, ― Люба чуть помолчала, ― знаешь, я сейчас как-то по-новому увидела ансамбль площади. Совершенно разные постройки по своему стилю и назначению, объединенные местом и омывающим их ветром, звучат, как слаженный оркестр. Это как вы, выпускники, на сегодняшнем банкете ― все разные и одновременно одинаковые. Но торжество кончилось; отзвучали заздравные тосты, отыграла музыка, и, наверное, никогда вам больше не удастся собраться вместе, поговорить на равных, попеть. Через день начнутся назначения и будете вы уже разные, как эти здания, если их расставить поодиночке…

― Ты права, умница… Академический отличник может оказаться в деле посредственностью, а троечник ― наоборот… Но знаю одно: любому из нас с прямой спиной и самостоятельностью мнения ― легко в дороге не будет. Только все ли изберут трудный путь?

― А ты какой выберешь?

Люба вскинула голову, и глаза их встретились. В отсвете уличного фонаря глаза жены блестели загадочно, мысль в них Ивану прочитать не удалось, и он ответил честно:

― Такой же, как на войне. ― Обхватил Любу за талию, приподнял и покружился с ней, потом поцеловал в губы и поставил на землю. ― Как на войне, Люба… Другим же приемам я не обучен.

― Набьют шишек, ― она засмеялась и взяла мужа под руку.

* * *

Время летних отпусков, школьных и студенческих каникул миновало, прошедшее и будущее расположились от Сохатого на одинаковом удалении. Он ехал в купе мягкого вагона. Один. Это было как раз кстати: можно проанализировать события последних дней и свое новое назначение.

"Что я приобрел за эти дни?" ― в который уже раз задавал он себе вопрос.

Сохатый проявил твердость и отстоял свое желание летать на новой, реактивной, машине, а не на самолете времен войны, который уже устарел, но пока еще на вооружении. На новом реактивном бомбардировщике ждала и новая интересная работа ― шаг в следующий авиационный век.

Что же я потерял? Командование осталось недовольным настырностью Ивана. Молчаливо признав в конце концов его доводы разумными, оно ― не за строптивость ли? ― назначило Сохатого на прежнюю должность. А это уже серьезно, так как иногда у командира полка не хватает сил и времени, чтобы подняться на более высокую служебную ступеньку.

Если же посмотреть с другой стороны, то полк ― основа всего. Не покомандовав как следует полком, командир может оказаться на всю свою последующую службу "хромым": что-то не знать, чего-то не уметь и главное не постигнуть науку работы с людьми, не овладеть секретами и нюансами летного дела.

Сохатый лег на диван и закинул руки под голову. Пытаясь избавиться от служебных вопросов, он стал было думать о Любе и сынишке, о предстоящем переезде их к месту его службы, но стук колес на стыках желанные мысли перебил.

"Так-так? так-так! так-так?" В этих "так-так" слышались ему интонации маршала авиации, который то ли вопросительно, то ли одобрительно сказал ему в беседе:

― Так-так! Значит, только на реактивную технику? Так-так! А кого на старую? Все хотят на новую, а я сам и для старой уже стар…

Иван улыбнулся, закрыл глаза… Колеса продолжали свой перестук, но теперь ему слышалось другое: "Да-да! Но-ва-я… Да-да! Но-ва-я…"

Новый самолет ― он стал думать о нем ― это не только другие фюзеляжи, крыло, двигатели и топливные баки. Не только новое оружие, приборы и оборудование, упрятанные под гладкими обводами блестяще-белого металла. Это новый уровень точности, автоматизации, прочности и возможностей. А полк новые люди. Ведь многие уволились: кто-то, как Хохоня, например, не захотел служить, других демобилизовали по возрасту и недостаточному образованию, третьи оказались непригодными на реактивную технику по состоянию здоровья. Из училищ же все эти годы приходила в полк молодежь более грамотная, но без фронтового опыта, воспитанная уже на несколько иных принципах…

Сохатый стал думать о возможных непростых служебных взаимоотношениях. Трения, по его глубокому убеждению, были неизбежны и закономерны. "И тебе, Иван, придется с этим обязательно встретиться: собеседников человек сам себе выбирает, а сослуживцев ― начальники… Сегодняшние технократы, не зная войны, уповают на возможности техники, забывая, что капиллярами и нервами войны являются люди. Техника-то сама не воюет. А если уж говорить начистоту, то войну забывать нельзя: помнить, все надо помнить. Прошлый опыт нужен не мертвым, он для живых нужен".

Сохатый еще долго перебирал возможные хитросплетения предстоящей службы и чем больше думал об ожидающих его сложностях, тем сильнее в нем звучало чувство признательности.

― В полк я тебя сразу не пошлю, ― наставлял Сохатого перед дальней дорогой седой генерал. ― Забот там на тебя навалится прорва. Закрутят они тебя, заездят. Изучать новую машину времени у тебя будет мало, летать тоже небогато. А какой у командира будет авторитет, если он не лучший летчик в полку? Поезжай-ка ты, дорогой, сначала как бы волонтером в одну специальную часть, там изучишь теорию и освоишь машину в воздухе, а через месяц-полтора я тебя найду…

* * *

Реактивный бомбардировщик, разгоняясь до бешеной скорости, промчался по серой бетонной полосе навстречу горизонту. Это ― секунды, когда Сохатый и машина, слившись воедино, по-настоящему ощутили свою силу, способность преодолеть земное притяжение и оторваться от земли, догнать и перегнать размазанные по небу белые пятна облаков.

Иван в который уже раз с удивлением и восторгом наблюдал, как машина непривычно быстро подминает под себя сотни метров высоты, продолжая по-прежнему прибавлять скорость. Близко наблюдаемая при взлете линия горизонта с увеличением высоты полета все стремительнее отодвигалась вдаль, как бы внушая Ивану: "Сколько ни гонись, все равно не догонишь".

Сохатый вновь отметил в себе чувство единения с машиной и знакомые ощущения полета. Сегодня он не только работал и прислушивался к себе, но и наслаждался: послушность машины его воле, продуманность рабочего места пилота и стерильно чистый воздух кабины, отсутствие шума и надоедливых вибраций, радиосвязь без писка и треска, огромная по сравнению с боевым "старичком" "Илом" скорость ― делали полет по-новому приятным. Пролетав всю войну у земли, Сохатый зачарованно смотрел, как с набором высоты все глубже тонет земля в голубоватом воздухе, как все ближе становится небо. Мощный бомбардировщик стремительно сблизился с облаком, проткнул его и враз выскочил наверх. Скорость выстрелила машину в чистую, густую синеву, и Иван повел ее крутым разворотом на новый курс.

― Радист, как дела, как связь?

― Все в порядке, товарищ командир. Связь со всеми устойчивая.

― Штурман?

― Работаю по плану. Курс заданный, командир. Держать прямую!

Сохатый оглянулся: по небу белым обручем был прочерчен горячий след самолета ― путь первого самостоятельного полета в новой машине, начало его летных мирных дорог.

…Пара бомбардировщиков под началом подполковника Сохатого не успела полностью закончить бомбометание по целям на полигоне, когда его стрелок-радист получил радиограмму: "Погода ухудшается. Задание прекратить. Возвратиться на аэродром!"

Выслушав приказ, Сохатый подумал, что штурманы не успели выполнить еще одно бомбометание и поэтому их уменье в целом за полет трудно будет оценить, но, поразмыслив, успокоился: полет предназначается главным образом ему, как летчику, в качестве ведущего, чтобы полностью закончить программу освоения новой машины.

Иван посмотрел на рядом идущий самолет летчика-инструктора Пушкарева, которому было поручено обучать его на реактивном бомбардировщике, выключил автопилот и нажал кнопку передатчика.

― Пойдем, капитан, домой. Главное сделано. Мой план выполнен полностью. За экономию бомб еще спасибо нам скажут.

― Понял, командир.

Сохатый вел бомбардировщики на базу, а думал о взаимоотношениях летчиков, которые не встретишь ни в одном другом виде деятельности. Ему, подполковнику, определили учителем капитана ― в данный момент и на этой машине тот оказался подготовленней, чем он, и это было принято Иваном как должное и само собой разумеющееся. Его, командира полка, провоевавшего всю войну пилота, обучал командир звена, который волею судеб не нюхал пороха. Такая ситуация нисколько не смущала и Пушкарева, он спокойно и деловито показывал и рассказывал, делал замечания, требовал повторений, выставлял оценки. Кажущееся нарушение субординации не беспокоило и Сохатого, не умаляло его достоинства ни в собственных глазах, ни в мыслях техников, штурманов и летчиков, работающих и летающих рядом с ним.

"На данный полет я определен командиром группы, а капитан подчиненным. И это тоже не вызывает у него никаких отрицательных эмоций. Получил указания, и в ответ два слова: "Понял, командир!"

Ниже самолетов облака все больше набирали силу, тяжелели, разбухали, а их легкий и приятный глазу светло-белый цвет менялся на серый и чугунно-синий.

Сохатый, разглядывая смену расцветки верхней облачной кромки, представлял, что и другая граница облаков, пока еще не видимая ему, тоже меняется ― все ниже опускается к земле. Он посмотрел на термометр, измеряющий температуру наружного воздуха, потом на высотомер. Цифрами остался недоволен: они предупреждали ― в облаках жди обледенения, а под ними ― мокрый снег. Иван проверил работу противообледенительной системы и вызвал штурмана:

― Макар Степанович, обледенения жду. Свое оборудование я проверил. Не забудь включить свои приспособления.

― Сделаю, Иван Анисимович!

― Сейчас будет радиомаяк аэродрома. Докладывайте о прибытии, запрашивайте условия и погоду. Заход на посадку по одному, самостоятельно.

…Сохатый, приготовив бомбардировщик к посадке, снижал его через облака на аэродром. Отрадного было мало: облака плакали холодными густыми слезами, отчего по фонарю кабины ползла мутная, водянистая снежная каша. Сосредоточенно считывая показания приборов, Иван молча то и дело подправлял полет машины, заставляя ее идти как можно точнее по прямой, выводящей к началу посадочной полосы. Взгляд его безостановочно выписывал замысловатый путь от прибора к прибору, нигде не задерживаясь, он как бы сразу видел всю доску.

В тишине рабочего напряжения, когда постоянный фон полетных шумов уже уходит за предел восприятия, через равные промежутки времени в наушниках Сохатого слышались голос штурмана, запрашивающего .наземный радиопеленгатор о линии положения самолета, и ответы земли.

До посадочной полосы остается десяток километров ― около двух минут напряженной работы. Глаза Сохатого объединили сейчас его мозг, тело и рычаги управления машиной в одно целое: тысячи мыслей, утверждающих и отрицающих правильность линии полета и расчетного режима снижения на посадку, еще промелькнут в его голове за это время ― тысячи, из которых он выберет только один-два десятка самых точных, приберегая себя всего на последний километр, когда надо будет делать главное и сажать машину.

Мысли осаждают, стирают друг друга, непрерывно обновляя оценки полета, но в слуховом отделе мозга все время работает самостоятельный контролер он слушает радиообмен штурмана с землей и отмечает, что независимая от него, Ивана, система отсчета курса постоянно подтверждает правильность показаний приборов в его кабине. Сохатый знает, что штурман, как и он, летчик, так же внимательно смотрит за своими приборами, сравнивает их показания с докладами земли и следит за точностью захода, но пока не вмешивается в действия летчика. И это его согласие еще раз убеждает Ивана, что путь машины правильный.

Наконец в кабинах летчика и штурмана зазвонил звонок, принявший сигнал от маркера, установленного на дальней приводной радиостанции аэродрома, и стрелка радиокомпаса согласилась с поданным сигналом ― до посадочной полосы четыре километра, до приземления ― одна минута.

Сохатый, враз охватив взглядом три компаса, уточнил курс небольшим доворотом и полностью выпустил посадочные закрылки ― до момента выхода из облаков им было теперь сделано все. Осталась одна задача: удержать машину в повиновении, чтобы она не ушла в сторону, не потеряла раньше времени высоту и не сохранила ее излишки.

Еще несколько секунд приборного полета, и бомбардировщик "увидел" подоблачный хмурый мир. Дождь смыл со стекла кабины снеговую кашу, и Сохатый облегченно вздохнул ― в лобовом стекле фонаря показалась посадочная полоса…

Он рулил бомбардировщик на стоянку, когда услышал голос руководителя полетов, подающего команду Пушкареву:

― Довернись вправо! Полоса справа!

― Вижу, но доворачивать поздно! ― голос капитана звучал довольно спокойно. ― Иду левее тридцать метров. Зайду повторно!

Иван Анисимович посмотрел вверх и успел заметить самолет Пушкарева, входящий опять в облака… "Почему же он не попал на полосу? Не справился с приборами, с самолетом или е самим собой?" ― подумал он.

Наверное, наиболее правильно ― последнее предположение… Если он испугался этой погоды, то чувство страха породило излишнюю нервозность и перенапряжение, помешавшее спокойно управлять машиной. Суетливость в действиях могла породить новые и более крупные ошибки.

А он, Сохатый, сам боялся, попав впервые на этом самолете в такую сложную погоду?… Да, лицо в испарине, взмокла спина. Только он за войну научился загонять страх в самую глубину, от него оставалось лишь обветренное ощущение опасности. Самое большое напряжение Иван всегда подмечал в себе, когда в небе врага не видел зенитных разрывов, когда знал, что рядом фашистские истребители, но не мог их найти. Будто человек с завязанными глазами, которому приказано идти по дороге, где ямы да колья. Никто не знает средства избавления от страха, только привычка снижает остроту его ощущения.

Сохатый услышал доклад Пушкарева о выполнении первого разворота и сильном обледенении. Примерно через минуту в наушниках вновь послышался голос капитана:

― Выполняю второй разворот. Наверное, началось обледенение двигателей, падает их тяга и растет температура выходящих газов.

― Пушкарев, ― голос руководителя полетов. ― Уходи срочно вверх!

― Поздно, обороты двигателей не увеличиваются. Буду тянуть как есть, постараюсь зайти на посадку.

Сохатый понял трагизм создающейся ситуации, но ничем не мог помочь летчику, да и не имел права вмешиваться сейчас в диалог двоих. Чувство беспомощности стороннего наблюдателя было тягостным, на сердце накапливалась тревога: может не хватить Пушкареву работоспособности двигателей: если появился на входных воздушных сетках лед, то он будет нарастать с ускорением и безостановочно.

Минуты через три опять послышался взволнованно звенящий голос летчика:

― Остановились двигатели. Нахожусь перед третьим разворотом. Под нами должен быть лес. Сажусь.

― Запрещаю садиться, катапультируйтесь!

Ответа на приказ не последовало…

Сохатый вылез из кабины с мыслью, что опытный летчик не прыгал только потому, что была мала высота полета ― не обеспечивала раскрытие и наполнение парашютов воздухом. У Пушкарева осталась лишь надежда на благополучную посадку ― один счастливый фант из тысячи.

* * *

Подъехал командир, руководивший полетами:

― Что вы, Сохатый, скажете о погоде?

― Снег и обледенение в облаках подтверждаю. Видимость под облаками из кабины чуть больше километра. Дождь и снег мешают.

― У вас же двигатели не остановились?

― Во-первых, я меньше по времени находился в облаках, во-вторых, снижаясь, шел на пониженных оборотах. И у Пушкарева двигатели работали в пределах нормы, пока он не полетел на повторный заход. Вы же знаете, что в нижней кромке обледенение более интенсивное.

― Ну, это уже теория… Чтобы хорошо летать, надо учиться лететь мыслью впереди самолета…

― Если я правильно понял вас, товарищ полковник, вы уже обвиняете тех, чьей судьбы еще не знаете.

― Я в твоих поучениях, подполковник, не нуждаюсь… Придется каждому из вас рапорт о полете писать. Небось из центра приедут разбираться.

― Рапорт не убежит. Напишу… Хотелось бы с вами на место поехать. Хоть и печальная, но наука…

― Нечего вам там делать. Чего доброго, будете потом бояться летать.

Сохатый грустно улыбнулся.

― Мне можно и посмотреть, товарищ полковник. Дух летный у меня уже не пошатнется. К сожалению, я столько повидал на войне…

* * *

Посередине фойе офицерского клуба, на столах, задрапированных красной материей, стояли три наглухо закрытых гроба с приставленными к ним фотографиями. Они располагались так, как летали погибшие: слева ― штурман, в центре ― летчик и рядом с ним ― стрелок-радист.

Сохатый стоял в почетном карауле, устремив взгляд на дальнюю стену фойе, по которой летел в лазурную даль большой силуэт реактивного бомбардировщика. Его полет над залом, наполненным печалью и горем, заставил Ивана подумать, что на земле и на воде все имеет начало и все имеет конец. Лишь прекрасное и суровое небо вечно в своей бесконечности, и, видимо, у летчиков с небом никогда не будет мира, если даже на земле не будет войны… И тут его мысль как бы споткнулась: вспомнились похороны Сережи Терпилова. Сережа пролетал у него ведомым полвойны и погиб от снаряда врага в последний день. Пушкарев помог освоить новую машину и погиб от злой непогоды в последний их совместный полет. Погиб так же, как Терпилов, когда уже оставалось только отпраздновать победу…

Чему верить?

Полковник Сохатый, сидя в пилотской кабине, наблюдал, как постепенно день угасает, уступает место ночи.

Подготовку самолета и экипажа к учебному вылету на разведку он специально закончил чуть раньше, чтобы побыть с десяток минут наедине с вечером. Иван Анисимович любил в одиночестве наблюдать, как природа замирает в неподвижности, а даль все больше наполняется сгущающейся синевой. В наступающем вечернем безмолвии он улавливал печаль всего живого по уходящему дню, отчего и ему становилось немного грустно.

Давно наблюдая себя в это время, изучая поведение летчиков, он убедился, что сумерки ― время борьбы света и тьмы ― всех берут в полон, только одни замечают в себе смену настроения, а другие, менее наблюдательные и эмоциональные, считают, что с ними ничего в этот период не происходит… Вечер ― итог части бытия, время ожидания человеком встречи с житейскими радостями, которые и его, Ивана, не обходят стороной, но в вечерние часы Сохатый не может избавиться от чувства сожаления и какой-то неопределенности. За спиной остается прожитый день, а впереди, завтра, ждет нечто и знакомое, и неизвестное, теряющееся в неясности очертаний. Иван Анисимович пытался понять, почему у него появляется такое ощущение, но долго не мог найти его истоков. В конце концов, как ему показалось, он все же докопался до сути: четыре года войны почти ежедневно в вечерние сумерки полк прощался с погибшими в боях, отдавал им последние воинские почести. А после невольно думалось и о своем завтрашнем дне войны, конец которого всегда терялся в туманной дали. Засыпая, он иногда знал время своего первого завтрашнего боевого вылета, но не больше…

Если вечером в комнате Иван оставался один, он не торопился включать электричество. Наблюдал, как мир за окном начинает видеться мягким и расплывчатым, стушевываются расстояния. В какой-то момент он включал лампу и убеждался, что она ― плохой помощник, так как без нее вроде бы даже виднее.

Полковник Сохатый, если не вынуждали обстоятельства, сам летал только ночью. Помимо обычных профессиональных сложностей он видел в этом и трудности жизненные: летчик ― дитя солнца, и ночью ему каждый раз приходилось преодолевать и этот созданный веками физиологический барьер, заставлять себя оставаться работоспособным. К тому же в такой методике личной тренировки ему виделся и большой служебный смысл: экономилось его личное рабочее время, потому что летчик, летающий постоянно ночью, всегда готов полететь днем.

Уважительнее отношение к ночному полету появилось у него давно. Наверное, с того далекого памятного боевого вылета в Польше, вокруг Сандомирского плацдарма, когда добровольцы превзошли не только себя, но и выиграли сражение за жизнь. Рассказывая тогда Любе, как они боролись с ночью, он поклялся ей, что овладеет ночным полетом, и сдержал слово. Двадцать лет прошло с тех пор… Оказываясь теперь иногда в дневном небе, Иван частенько иронизировал над собой:

"Вам, товарищ командир, должно быть стыдно жечь топливо днем и тратить на это служебное время. Днем вам положено трудиться на общество, а не уклоняться от ответственности. Подчиненные-то считают, что командир в воздухе не работает, а отдыхает".

Когда позволяло время, он любил уходить в ночной полет из сумерек. Реактивная авиация с ее скороподъемностью и большими скоростями позволяла ему в этом случае за один вечер трижды полюбоваться солнцем: посмотреть заход с земли, а потом, набирая высоту, увидеть, как оно вновь выплывает из-за горизонта ему навстречу, чтобы через некоторое время утонуть в густых красках заката, теперь уже до утра.

* * *

Иван Анисимович взлетел и устремился вслед скрывшемуся с глаз солнцу. Подчиняясь летчику, самолет-разведчик быстро набирает высоту, и чем она становится больше, тем ярче открывается экипажу западный небосвод в живых красках полыхающего пожара. Игра света завораживает, притягивает к себе взгляд. Не хочется смотреть на приборы в темной кабине ― жаль пропустить появление какого-то нового цвета, смешение, казалось бы, несовместимого и появление иных, необычных и совсем неожиданных тонов.

Управляя машиной, Сохатый с нетерпением ждет нового свидания с солнцем. По его расчетам, самолет надо поднять выше еще примерно на тысячу метров, чтобы увидеть "восход"… Далекий горизонт уже искрится брызгами света. Еще несколько мгновений напряженного внимания, и скорость машины выталкивает из воспламенившегося неба звезду земной жизни. Солнце летит навстречу Сохатому нестерпимо ярким блеском, ударяет по глазам, принуждает его зажмуриться и пригнуться за козырек фонаря.

Победив слепоту, Иван заставляет себя поднять голову и, прищурившись, смотрит на хоровод красок в пламени света. От яркости небосклона глаза его застилаются горячей слезой, и ее капельки выкатываются на щеки, проникают под кислородную маску и соленоватой влагой смачивают губы.

Нетерпеливое ожидание сменяется у Сохатого чувством радости, переходящей в восторг, вырастающей в гордость за всех крылатых людей, потому что никому, кроме летчиков, жизнь не дала счастья видеть так широко матушку-Землю в ее разнообразии и неповторимом движении жизни.

"Здравствуй, ушедший день. Хоть не надолго, но мы догнали тебя. Я рад нашей встрече. Она доказательство того, что нам, летчикам, не случайно по-особому исчисляют трудовой стаж".

― Штурман! Что молчишь? Иль ты не видишь чуда? Мы же с тобой нормальные люди, а не дальтоники. Разве можно остаться равнодушным к такому великолепию!

― Командир, не много ли слов? ― в голосе Лапшина дружеская теплота. Сами же требуете от экипажа лаконичности… Формулирую: еще раз убеждаюсь, что не напрасно живем и на небе расписываемся… Будем работать. Давайте разворот вправо.

― Кто вы, товарищ Лапшин: сухарь, логарифмическая линейка или человек?

― Уточняю, если линейка, то ― навигационная. Оба смеются, довольные друг другом и чудесным подарком природы.

― Стрелок-радист Золочевский, как дела ваши?

― Связь, командир, установлена. В кабине и самочувствие ― в норме. А небо ― красивое.

Самолет идет на север. Под его левым крылом огромный, дрожащий в движении воздуха красный диск солнца. Вращение земли опять начинает "опускать" его в огненную пучину воздушного океана. На светлом экране заката четко прорисовываются молчаливо-бесстрастные черные силуэты горных вершин. Они как бы плывут в расплавленном металле. Их не волнует прощальная феерия света.

Под самолетом простиралось Приморье с его неповторимым изобилием ландшафтов, характерных каждый раз совершенно новыми перспективами. Низкое солнце в любом месте обязательно светит здесь через зубцы гор, которые рассекают его свет своими призмами, раскрашивая лучи во все цвета радуги, отчего небо ранним утром и поздним вечером становится особенно волнующим и притягивающим.

В эти минуты Иван словно прикасается к таинствам огромности, именуемой космосом. Наблюдая величие утреннего пробуждения солнца или его отход ко сну, он на какое-то время будто становится древним язычником, поклоняющимся богу Яриле, признающим безропотно всепобеждающую его силу и надеющимся на великую его милость.

Вдали за изломами хребтов все полыхает небесный пожар, а под самолетом местность уже потонула в остывающей серости воздуха. И Сохатый скорее чувствует, нежели видит висящую в небе линию, отделяющую холод ночной синевы от розоватой теплой дневной голубизны.

…Новый поворот. Курс навстречу ночи, бегущей по земле со сверхзвуковой скоростью. Она вырастает перед самолетом, как стремительно чернеющий тяжелый занавес. И прежде чем оказаться по другую его сторону, Ивану хочется досмотреть симфонию красок заходящего солнца, увидеть успокоение огненных страстей, уловить в них последний аккорд. Однако сделать это теперь не просто. В сгущающихся сумерках машина требует к себе все большего внимания, и он только короткими урывками может оглядываться назад. Пламень заката быстро скатывает там свое радужное покрывало с краев горизонта, а затем превращается в затухающий костер. Через некоторое время ― это уже печальная, одинокая свеча, затем скромный спичечный огонек. Еще несколько секунд ― и светлая искорка совсем гаснет.

Все! Теперь и для экипажа, находящегося высоко над землей, день унесся в прошлое. Самолет окружила ночь.

Набирая силу, темнота все больше раскрывала перед Сохатым глубину мерцающего звездами неба, позволяла все дальше видеть россыпи огней городов и поселков. И этот обозреваемый простор как бы расширял объем кабин самолета до огромных размеров, порождал ощущение непосредственной причастности к тому, что делается и выше и ниже машины.

Самолет торопливо отбрасывал назад пространства, оставляя за собой обжитые равнины, и внизу постепенно редели огненные гирлянды и скопления светящихся городов-туманностей. Их все решительнее прореживали черные пустоты невидимых из стратосферы лесов, вытесняли дикие горы, и наконец зрелищно живым осталось только небо.

"Вот он под нами, Сихотэ-Алинь, ― царство камня и звонких рек, лесов и тысяч километров звериных троп, страна первозданности и естества, которых не смог еще нарушить двадцатый век. Нет там перенаселенности наших городов и квартир. Нет часов пик, когда люди и автомобили мешают друг другу вовремя попасть в желаемое место. В лесах и горных долинах звери и птицы распределили между собой не только площади обитания, но даже и время. Кто-то спит днем, а кормится ночью. Другие зверушки такие же свои жизненные процедуры выполняют в зеркально противоположное время суток, создавая себе таким образом необходимый комфорт".

…Кругом ночь. Но глубоко в душе Сохатого еще продолжают жить краски праздника света. Они прибавляют ему оптимизма, создают хорошее настроение.

Экипаж работает молча. Тишина позволяет Ивану ощутить себя более или менее свободным и найти время для раздумья. Герметизация кабин оставила за бортом вой двигателей и рев воздушного потока, омывающего холодом прозрачный фонарь. Из всего разнообразия шумов полета ему слышны только ровный, негромкий свист работающих на бешеных оборотах двигателей, слабое шуршание атмосферных помех в наушниках шлемофона да собственное дыхание.

Машина управляется автопилотом. И в зависимости от того, куда перекладываются рули автоматом, с контрольной панели Ивану дружески подмаргивает какая-либо одна из девяти ламп. Дескать, давай, пилот, продолжай свой отдых, помечтай, если хочешь, а мы пока поработаем.

Спокойный полет порождает желание дополнительной деятельности, и Сохатый решает вновь проверить когда-то испытанное им ощущение парения, полного единения с окружающим его простором. Он наклоняется и полностью убирает подсвет приборов, накрывает полетной картой панель автопилота… Сидит в природной темноте и смотрит в небо так, чтобы взгляд скользил выше бортов кабины.

Проходит около минуты, и Ивана Анисимовича все явственнее начинает захватывать состояние полной отрешенности от земли. Постепенно пропадает чувство замкнутости кабины, исчезает остекление фонаря, уплывает вниз сидение, а сам самолет как бы остался позади. Теперь Сохатый наедине с собой и летит на гребне неслышимой и невидимой им эфирной волны, несущей его все дальше и все выше, навстречу далеким звездам.

Высота одиннадцать тысяч метров. Над головой всего четвертая часть земной атмосферы, и есть прекрасная возможность полюбоваться невообразимо далекими, загадочными мирами, которые сейчас не затеняются земной пылью, движением самого воздуха и облаками… Иван нашел оба черпака Медведицы и Полярную звезду. Вспомнив, что альфа Малой Медведицы на своем посту не вечна, он в хвосте Дракона отыскал Турбан, который через несколько тысяч лет вновь завладеет полярным Олимпом. Сохатый с улыбкой подумал, что, оказывается, и звезды "борются" между собой за почетное место… Совсем вверху черный бархат небосвода казался ему изъеденным молью ― светилось огромное колесо Млечного Пути.

Чудилось: обод этого колеса, обручем охватывающий небо, вращается. И мнимость вращения так захватывает, что Ивану приходит неожиданная, безумно-дерзкая мысль: "Может быть, это и не обод, а самый настоящий бесконечно огромный электромагнитный или еще какой-нибудь силовой кабель, вобравшей в себя основную массу видимой нами Вселенной, которую какие-то неведомые нам силы раскручивают или разгоняют в подвластную их энергий сторону…"

― Командир, проходим берег. Впереди море. Ложимся на новый курс.

Слова возвращают Сохатого в реальный полет, к конкретным значениям слов "верх" и "низ", к тому, что они объединены в неразлучную пару своей противоречивостью.

Берег!

Совсем недавно он видел границу дня и ночи, а теперь вот самолет Сохатого проходит новый рубеж: границу тверди и воды. Океан… Летчики всегда казались Ивану родными братьями моряков дальнего плавания. Именно дальнего. Чтобы испытать и ощутить состояние радостной встречи с землей, понять глубже свою любовь и привязанность к человеку, к Родине, надо, оказывается, побывать вдалеке, посмотреть на привычное и родное, вблизи часто незаметное, ― из разлуки.

Часы над морем, как сутки на корабле. Только в воздухе без отдыха, без смены вахт, в постоянном напряжении. Один час полета ― трехсуточные мили судна, суточные ― авианосца. Горючего в баках самолета все меньше, а берега нет. Где-то в далекой расчетной дали через колонки цифр в бортжурнале штурмана проглядывается земля, а на ней аэродром и твоя жизненная опора: дом, семья, дети.

Земля никогда спокойно не отпускала его самолет в морской простор. Она всегда была ревнива и выражала свое неудовольствие довольно решительно: трясла и болтала машину в прощальных потоках воздуха, плывущих над прибрежьем. И это напоминало Сохатому объятия людей, расстающихся на перронах и причалах… Когда же берег оставался за кормой и машина оказывалась над волнующейся равниной, во власти сине-голубого пространства, слух и тело Сохатого всегда улавливали смену и тональности звуков,и вибраций, наполняющих самолет, а мозг сразу посылал взгляд к приборам, желая убедиться в исправности и в надежности несущей его воздушной ладьи. За первым действием следовали другие: в порядке ли надувной спасательный жилет, хотя перед вылетом он был проверен; подсоединен ли фал резиновой лодки к металлическому кольцу летных брюк. И только после этого он всегда говорил: "Здравствуй, море!"

Экипаж работает…

Ему предстоит выполнить за два часа полета в нейтральных водах два галса, раскраивающих море надвое, позволяющих обследовать водную акваторию лучом бортового-локатора. Каждая прямая ― шестьдесят минут полета, грубо длиной восемьсот километров. Осмотреть водную ширь и определить корабельную обстановку на море. Постараться разобраться, кого и куда ведут проторенные морские дороги, а кто идет по водной целине.

Сохатый представил Лапшина у экрана локатора и немножко позавидовал ему… Штурман локационным глазом видел сейчас берега с изгибами и бухтами. На черном пустом поле индикатора, изображающем воду, Лапшин, наверное, рассматривал ярко блестевшие точки плывущих кораблей: изучал, фотографировал и записывал, чтобы потом на земле, после полета, оформить учебное разведывательное донесение.

Да и стрелок-радист тоже не сидит без работы: внимательно слушает аэродром вылета, не имея права пропустить вдруг адресованное Сохатому любое срочное донесение, и сам готов к немедленной передаче на землю телеграмм о работе экипажа и его месте над водными просторами. Но это лишь часть его ответственности. Весь полет старшина Золочевский ведет поиск самолетов в воздухе, которые могут прийти сюда и с чужого берега и оказаться рядом с их машиной с неизвестными намерениями, так как над международными водами летать никому не запрещено.

Члены экипажа заняты. Только Сохатый сейчас как будто самый свободный от важных дел человек: машину ведет автопилот; обороты двигателей, их температурные режимы, расход и остаток топлива в баках поддерживают автоматы; его легкие получают кислород в нужных дозах и пропорциях, которые тоже регулируются, но уже другим автоматом в зависимости от высоты. Приборы докладывают летчику о самочувствии экипажа, о работе систем и агрегатов, о направлении, скорости и высоте полета, о давлении воздуха в кабинах и за бортом ― о всем жизненно необходимом для самолета.

Приборы… Все они "проходят" через голову в нужной Сохатому, им самим же созданной последовательности, поэтому-то у него и остается время еще и для того, чтобы контролировать и руководить действиями подчиненных. Сейчас экипаж над морем один, но иногда самолетов бывает рядом сразу по многу десятков, и тогда уже с распределением внимания командира, с поиском свободного времени сложнее.

Сейчас, в этот момент в содружестве экипажа и машины все хорошо. Не горит ни одна красная лампа, не звонит ни один звонок тревоги. Но может случиться и так, что командиру корабля подадут аварийный сигнал сразу несколько оборвавшихся магистралей, обеспечивающих живучесть самолета и работоспособность людей. И вот тогда свет и звук аварийной сигнализации ударит по нервам, будет торопить с принятием мер. И в этой обстановке командиру нужно будет найти правильное решение, которое чаще всего единственное. Решать в таких случаях приходится быстро и мудро, а действовать не торопясь, но поспешаючи, так как на переделку и иное решение времени часто уже не остается. Многие профессии и существуют-то только потому, что есть эксперимент, есть метод проб и ошибок. А пилоту приходится работать всегда только наверняка, потому что его рабочее кресло, его лаборатория, находясь в трехмерном пространстве, не имеет жесткой точки опоры, а летит над землей лишь благодаря единству разума, воли и его действий.

* * *

Над головой Сохатого по-прежнему яркая россыпь драгоценных камней, но он видит, что впереди она начинает пропадать. Появившаяся среди звезд полоска пустоты поднимается все выше, создается впечатление, что самолет теряет высоту. Через некоторое время Соха-тему кажется, что он находится не в горизонтальном полете, а пикирует в невидимую, далекую воду. Такое состояние Ивану Анисимовичу знакомо, оно не тревожит. Он знает: там, впереди, вовсе не пустота, а облачный горизонт. Скоро облака скроют от него распахнутый в вышине звездный мир. Проверив для порядка и собственной уверенности исправность противообледенительных систем, он поудобней устраивается в катапультном кресле, ожидая встречи с новым состоянием неба.

Вскоре облака пропускают Сохатого в свои владения. Они крепко хватаются за машину и начинают разбалтывать ее с крыла на крыло, раскачивать на невидимых качелях… Воэмущеныость потоков воздуха в кромке облаков для Ивана была тоже не нова, и он спокойно дожидался проникновения самолета в глубину облачной темноты, надеясь в ней найти спокойствие… Но минуты идут, а обстановка не улучшается, и ему приходится наконец отказаться от услуг автопилота, взять управление машиной в свои руки. Чем дальше ом уводит своего разведчика в облачное царство ночи, тем сильнее становится болтанка. Вскоре она вырастает до опасной ― броски начинают достигать критических величин. И это вынуждает его изменить план и характер полета.

― Штурман, прогноз подтверждается, и факты не в нашу пользу. Придется снижаться! Может быть, пониже будет спокойней?

― Все может быть. Только мы не знаем, командир, на каких высотах начинается и где кончается струйное течение.

― Если бы это было течение! Такое сумасшествие похоже больше на границу тайфуна… Вверх идти у нас силенок не хватит. Так что выход один вниз, к воде, но только не в воду. Она соленая и холодная.

― Протестую! Таких шуток не принимаю. ― Голос у Лапшина сердитый.

― Какие тут шутки… Радист. Сообщить домой: "Идем в облаках, сильная болтанка, обледенения пока нет. На своем эшелоне лететь невозможно. Снижаемся, выполнение задания прекращаю".

― Понял, товарищ командир.

Сохатый снижает самолет… Тысячи метров остались выше, но болтанка не ослабевает. Ивану по-настоящему тяжело. От большого психического да и физического напряжения ему жарко, пот заливает глаза. Решив возвращаться домой, он плавно разворачивает машину на обратный курс. Осторожничает, потому что невозможно предугадать, в какую сторону будет брошен самолет в следующий момент. Разворачивается со снижением, а про себя отмечает, что ему все больше кажется, будто машина начинает "задираться" вверх. И с каждой секундой это ощущение все сильнее и сильнее. Вот уже самолет "стоит" на хвосте, потом "накреняется" влево. "Если это так, ― думает он, ― то через несколько секунд машина без скорости рухнет вниз".

От острого чувства опасности тело Ивана сжимается в нервный комок. Он широко открытыми глазами смотрит на авиагоризонт… Прибор показывает, что машина летит правильно.

"Может быть, врет? А что показывают другие приборы? Нет, все они отсчитывают цифры, которые соответствуют показаниям авиагоризонта и оборотам двигателей. Если отказал бы какой-то из них, то его вранье сразу бы обнаружилось… Значит, приборы все исправны и мы летим правильно!"

Приборный анализ полета убеждает Ивана в отсутствии опасности, но он ничего не может поделать со своими ощущениями: состояние вздыбленности машины не проходит. Ему хочется как можно быстрее отдать штурвал от себя, заставить самолет опустить нос. Он весь в этом желании, весь до озноба. Но откуда-то издалека, из своей глубины, Иван Анисимович слышит громкий приказ, отдаваемый ему другим человеком, строгим и опытным:

"Не делай этого, Сохатый! У тебя все правильно! Не глупи! Одумайся! Машина-то снижается!"

Злясь на себя, Иван отвечает ему:

"Вижу, что снижаюсь. А мое тело? Я же лежу на спине! Не сижу, а лежу. Пробую наклониться вперед и не могу, мне кажется, что сделать это невозможно!…"

Чертыхаясь и поднатужившись, Иван дотягивается до реостатов ламп кабинного освещения и поворачивает их на полный накал, думая, что дополнительный свет поможет ему избавиться от мучительно-волнующей иллюзии…

Сделал. В кабине ― голубой день. И все же от ощущений избавиться не удается: самолет по-прежнему "стоит" на хвосте и летит животом вперед. Ложное ощущение настолько захватывает Сохатого, что стрелки приборов начинают дрожать перед глазами и, расплываясь, теряют свои привычно резкие очертания.

"Вот напасть!" Он смотрит на часы и отмечает, что иллюзия длится чуть больше пяти минут, а ему кажется, что борется он с ней целую вечность.

Иван смотрит на левый борт кабины, потом на правый, под приборную доску, дышит как можно глубже, чтобы погасить раздражитель вестибулярного аппарата… Напрасно. Эффекта никакого.

Тогда он по показаниям приборов устанавливает машину строго в горизонтальный и прямолинейный ,полет, добавляет обороты двигателям… Теперь у него появляется новое ощущение: чудится, что машина начинает опрокидываться на спину. На приборах все хорошо, а самолет уже заваливается на крыло.

Сохатый снимает ноги с педалей, отпускает штурвал и кричит:

― Штурман! Рассказывай анекдот, ругайся, пой, кричи. Делай, что хочешь, но помоги избавиться от наваждения. Ничего не могу с собой поделать. Кажется, что мы стоим на хвосте, заваливаемся на правое крыло и начали опрокидываться на спину!

― Брось, командир, ерунду рассказывать. Никуда мы не опрокидываемся. Я в локаторе море вижу, и крена никакого нет.

― Глаза мои тоже видят, а тело не верит, и голова не слушается.

― С нами, штурманами и стрелками, командир, такие фокусы частенько бывают. Но мы же молчим и даже своим командирам об этом не говорим, чтобы зря не беспокоить.

― Тебе остается в таком положении только терпеть. А вот если бы ты баранку крутил?

Сохатый разговаривает, а сам в это время убирает лампой подсвета правый крен: уменьшает освещение левой стороны приборной доски, отчего кабина у него на глазах как бы перекашивается и правый борт поднимается вверх. "Выпрямляется" и его спина. Теперь ему кажется, что он сидит прямо.

После того как самолет "выравнялся", Иван заставляет себя выполнить разворот вначале вправо, потом влево, переводит машину в набор высоты, затем начинает снижаться… Разведчик слушается его команд, приборы оживленно разговаривают с ним, показывая свою объективность. И хотя болтанка донимает экипаж, по-прежнему, несуществующие крены и вздыбливания больше не возвращаются, и Сохатый чувствует, как постепенно успокаивается его сердце, размеренным и неторопливым становится дыхание, расслабляются мышцы и обсыхает спина. Пальцы не сжимают больше штурвал до сырости в перчатках.

Высота три тысячи метров… Болтанка осталась выше, но Ивану Анисимовичу не хочется сегодня повторно испытывать судьбу, да и топлива для полета на малой высоте нужно больше ― на это они со штурманом не рассчитывали.

Окончательно решив идти домой, Сохатый облегчен: но вздыхает, думая уже о том, как оформлять донесение.

Машина вновь на автопилоте…

Сохатому представляется возможность передохнуть, перебрать обрывки мыслей и впечатлений от только что закончившейся баталии с самим собой. Прежде всего попытаться найти причину ложных самочувствий.

Иван Анисимович восстанавливает в памяти свои действия перед возникновением иллюзии и вспоминает, что как раз перед этим осматривал крылья и двигатели ― нет ли обледенения на них ― и какое-то время не смотрел на приборы…

"Может, тут и причина?… Это всего-навсего предположение. Случись непоправимое, никто не узнал бы, почему самолет ни с того ни с сего вдруг оказался в воде".

Иллюзии… Они не так часты и не так уж редки. И чем маневренней самолет, чем больше перегрузки испытывает пилот, тем вероятней встреча с "ложным" восприятием слепого полета, особенно если летчик один в кабине.

Поединки с иллюзиями чаще всего заканчиваются победой человека. Но… всякое бывает!

В памяти Сохатого всплывает уникальный в своей неповторимости случай, когда летчик, по его докладу, половину полета, как ему казалось, находился "вниз головой". Воевал сам с собой из последних сил, летел до момента прихода на аэродром, а потом доложил на землю, что побежден, и выпрыгнул.

"Хорошо, когда один. Выпрыгнул, и все, а если людей в самолете много, а парашютов нет? Сомнение в показаниях приборов ― конец. Но и тут нельзя быть очень доверчивым, надо работать по правилу: не верь одному прибору верь только группе приборов. Их коллектив не подведет".

Сохатый стал вспоминать известные ему случаи, связанные с появлением иллюзий, и остался недовольным их малочисленностью. С сожалением подумал: "Редко летчики докладывают о появлении иллюзий в полете. Не говорят… Скрывают свою беду от врачей и командиров. Иногда врут, что они никогда с $тим не встречаются. Ставят себя под удар, ходят по тонкой жердочке. И виноваты в такой скрытности прежде всего, видимо, командиры и врачи, которые, узнавая об иллюзиях, чаще всего снимают пилота с летной работы, вместо того, чтобы лечить и тренировать. Так проще…"

Иван Анисимович заставляет себя снова пережить ложь головы и тела, чтобы лучше запомнить охватившее его чувстве опасности, страшное напряжение борьбы с невидимым врагом, прячущимся в лабиринтах собственного "я".

Сохатый анализирует свое поведение, сопоставляет его с действиями экипажа. Он благодарно, проникаясь еще большим уважением, думает о штурманах и стрелках, которые, не имея на своих рабочих местах авиагоризонта ― прибора, показывающего положение самолета в пространстве, во много раз чаще, нежели летчики, испытывают ложные ощущения, но никогда не поднимают паники, доверяя свою жизнь командирам. Остаются работоспособными, справляясь в этих условиях со своими сложными обязанностями.

Как нелегко, оказывается, управлять собой. И этому искусству надо учиться всю жизнь.

В морозный день

Сохатый не летел, а купался в яркости, дневного зимнего неба. С высоты в семь тысяч метров он видел: более чем на двести километров вокруг. Огромность открывавшегося взору простора создавала впечатление неподвижности. Ивану казалось, что его истребитель, летящий со скоростью девятьсот километров в час, жаворонком завис над белоснежной долиной.

Впереди, за силовым каркасом фонаря кабины, во всю ширь горизонта сверкали снежными вершинами горы. Параллельные гряды вздыбленной силами недр земли уходили вдаль и где-то за хребтом, растворялись в голубой прозрачности.

Иван любовался окружающим великолепием, словно находился не в самолете, а на смотровой площадке круговой; панорамы, раскрывающей посетителю чудеса зимней природы не сплошным полотном, а набором отдельных картин.

Распахнувшиеся дали настолько завладели Сохатым, что, несмотря на плотно подогнанную к лицу кислородную маску, ему почудился на вдохе запах свежего снега. На мгновение он. увидел себя идущим на лыжах среди таежной, сверкающей снегом тишины; ощутил, как зима насквозь пропитала его тело лесом, голубоватыми дымками. И от этого короткого видения суховатый на вдохе кислород, поступающий из легочного автомата, показался мягче.

Полет на истребителе в такую погоду для Сохатого ― настоящий праздник. Правда, после полетов на бомбардировщике или транспортной машине ему всегда приходится заново "притираться" к тесноватой "миговской" кабине, перестраивать себя на "истребительский" лад; ведь теперь приходится работать в воздухе уже не экипажем, во всем рассчитывать только на себя.

Самолет приближается к свободному от рейсовых трасс району, к месту, над которым разрешается использовать любые скорости, высоты, курсы полета и "ходить на голове". Иван подтягивает потуже привязные ремни и закрепляет их на стопор, жестко связывая свою судьбу с истребителем, ― готовится к каскаду невероятных фигур. Мысленно еще раз проигрывает последовательность выполнения маневров, перебирает детали задания и невольно подмечает, что на каждом типе машины ― он, летчик, разный, как непохожи друг на друга и самолеты, проходящие через его руки и сердце.

"Что же тебе больше нравится? ― спрашивает он себя. ― Экипаж или вот такое гордое соколиное одиночество?" После короткого раздумья приходит ответ: "Надо, наверное, все испытать, чтобы полностью понять летчиков и воздух, самолеты и авиаконструкторов. Однолюбом можно и должно быть в личном, а в деле нельзя уподобляться болотному кулику, стоящему на своей самой высокой кочке… Если бы я не знал многих машин, то мог бы, наверное, сейчас упрекнуть конструкторское бюро за отсутствие некоторого комфорта в кабине, но это было бы нечестно. Прежде чем хвалить или ругать кого-то, надо поставить себя на место людей, сделавших этот истребитель. Тогда оценишь их труд, умение и изобретательность: в десятиметровой длины "сигару" менее метра в поперечнике сумели "втиснуть" баки, двигатель, три прекрасные пушки с боекомплектом снарядов, усадить летчика, выделив ему вполне приличное местечко, разместив кабину в стволе воздушного канала, питающего силовую установку.

"Миг", с кем тебя сравнить? С хищной птицей или с ласточкой, поджавшей в планирующем полете крылья? Все же, наверное, ближе всего ты к белому кречету, потому что сделан из серебристого дюраля".

Пешеход в пути чаще всего смотрит вдаль. Когда же ему надо увидеть, на что становится нога, он наклоняет голову. У летчиков намного сложнее. В воздухе все, что рядом с самолетом, закрыто крылом или фюзеляжем, поэтому непросто увидеть, что прямо под тобой.

"Миг" не был исключением: борта кабины выше плеч летчика, а в плексигласовом колпаке только голова, возвышающаяся над "сигарой" всего на каких-нибудь тридцать сантиметров. Сохатому же сейчас было необходимо точно определить свое местоположение над землей, а для этого ― посмотреть, что под самолетом.

Он делает едва заметное движение ручкой управления вправо, и "Миг", послушный его воле, переворачивается через правое крыло на спину ― небо для Сохатого превращается в голубое море, а земля ― в бело-зеленые облака. В снежно-лесном разноцветье Иван находит нужную ему ниточку дороги, обвивающуюся вокруг двух сопок, и населенный пункт около них.

"Все правильно. Я в назначенном месте, и можно начинать". Сохатый нажимает кнопку передатчика:

― "Восход", я ― сто второй. Зону для пилотажа занял!

― Сто второй, я ― "Восход", локатором вас наблюдаю. Зона свободна. Работу разрешаю.

Сохатый подбирает ручку управления самолетом на себя; истребитель опускает нос и устремляется к земле. Через несколько секунд они уже летят вертикально вниз.

Земное притяжение все убыстряет "падение". Стрелка на приборе скорости продвигается к тысяче километров, и в это время Иван выпускает воздушные тормоза. В них сразу упирается омывающий самолет воздушный поток: тонны воздуха бьются в тормозные металлические лопаты, бурлят за ними, сотрясая истребитель. Заторможенность движения явно не нравится "Мигу". Он сердито дрожит, но не может освободиться от пут искусственно созданного летчиком сопротивления. Стрелки высотомера бешено крутятся влево, отсчитывая тысячи метров: пять тысяч… четыре… три… две…

"Надо выводить машину в нормальное положение", ― решает Иван и подтягивает ручку к себе. Земля стремительно уходит под самолет, а на пилота наваливается тяжесть перегрузки. Ноги и живот перехватываются тисками воздушных камер противоперегрузочного костюма ― ППК.

Секунды нахождения под перегрузкой для Ивана оказались достаточными, чтобы сказать себе: "Оборудование работает правильно, можно перегрузку увеличивать". Он берет ручку управления самолетом еще чуть на себя и заставляет "Миг" лететь по более крутой дуге. Законы движения мстят ему, обрушиваясь дополнительным грузом на плечи. Теперь голова его "весит" около десятка килограммов, а сердце прокачивает вместо крови какую-то другую жидкость, литр которой в несколько раз тяжелее обычной.

Иван прислушивается к себе: "Самочувствие нормальное". Темные мошки перед глазами не летают. Мозг и сердце справляются ― первый с обедненным питанием, второе ― с подачей крови вверх".

Наконец в лобовом стекле фонаря показывается край земли ― линия горизонта, на высоте пятисот метров машина выходит в горизонтальный полет. И для Сохатого все становится обычным: небо ― голубым куполом, горы хребтом, земля ― белоснежной целиной. Тяжесть с плеч спала, и дышится свободно.

Иван убрал воздушные тормоза. И сразу почувствовал толчок скорости в спину. "Миг" рывком бросается вперед наверстывать упущенные километры.

"Разминка закончена. Можно взяться и за пилотаж!" : Дав двигателю полные обороты, Сохатый кладет машину на левый борт: делает вираж ― летит по замкнутому кругу в горизонтальной плоскости. Крен пятьдесят… семьдесят… восемьдесят градусов. Хотя эта фигура в боях второй мировой войны не оправдала себя ― все же она не бесполезна, с его точки зрения, при освоении самолета.

Возможности истребителя Сохатый подвел к пределу: самолет трясет завихряющимся на крыле потоком. Перегрузка стремится согнуть Ивана в пояснице, а он, прижав голову к заголовнику сиденья, удерживает себя в рабочем положении. Им обоим ― самолету и летчику ― нелегко. "Объятия" хоть и крепки, но радостны: будто два человека, схватившиеся в охапку, нещадно мнут друг друга, отчего надсадно кряхтят и тяжело дышат… На форсированном вираже мощности двигателя уже не хватает для преодоления сопротивления воздуха, и скорость полета начинает уменьшаться. Летчик подобен сейчас играющему котенку, который кружится волчком, стараясь поймать себя за хвост. В игре котенка бывает и так, что увлечение переходит границы разумного и он падает. Такое возможно и с летчиком. С одной небольшой разницей: если Иван попробует еще увеличить угловую скорость вращения самолета, то "Миг" может выйти из повиновения.

Наконец вираж закончен, запас энергии израсходован. Но праздно сложа руки сидеть в истребителе не положено. Поэтому пока "Миг" разгоняется для новой фигуры, Сохатый, чтобы не терять напрасно секунд, закручивает его через крыло. Ввинчивает самолетом в летящую ему навстречу прозрачность. Земля и небо, горы и солнце описывают вокруг машины плавные круги.

Кто-то давно назвал вращение самолета вокруг продольной оси "бочкой". Название прижилось. Но больше всего эта фигура похожа на винт. Она полюбилась летчикам, да и Сохатому тоже, за бесконечное разнообразие скрытых в ней вращений, за возможность постоянно менять направление движения.

Сохатый повел "Миг" вверх. Силы ускорения опять вдавливают его в сиденье. А во все лобовое стекло фонаря перед ним засветилось голубое небо ― неохватная глазом чистая, без единой крапинки бирюза. Самолет прошел верхнюю точку петли, и опять перед глазами полковника все быстрее надвигающаяся земля.

Вниз ― вверх, вниз ― вверх… Простая петля ― вертикальное колесо… Косая петля ― боком поставленный на горизонт эллипс… Переворот ― уход к земле… Полупетля ― набор высоты.

"Миг", как кончик невероятно огромного маятника, раскачивается по заданной летчиком амплитуде, с разбойничьим свистом рассекает крылом воздух, сотрясает округу ревом и натужным стоном двигателя. Вверх его забрасывают скорость и мощность силовой установки, вниз увлекает земное притяжение.

Повороты, развороты… И везде солнце: над головой, под ногами, слева, справа. Земля вверху, а небо, наоборот, внизу. Кажется, не "Миг" в небе, а резвая афалина играет в безбрежном океане, голубь-турман кувыркается в лучах света…

Привязные ремни, шланг кислородной маски, пуповина ППК, сделали Сохатого не гостем, а думающим элементом машины. Человек и самолет не могли сейчас жить отдельно друг от друга.

Мысленно Сохатый представлял себя в военном небе на "хвосте у врага". Рисуя в своем воображении возможные маневры противника, Иван Анисимович подбадривал себя: "Еще один-два, ну три маневра ― и противник будет в прицеле самолетных пушек".

Запас скорости, ровная работа двигателя, опыт фигурного полета позволяли Сохатому найти резерв свободного времени, которое он стремился каждый раз использовать по-новому, придумывая себе разные задачи. Сейчас он смотрел в перископ заднего обзора: за хвостом самолета ему виделся изогнутый дымящийся след от выполняемой петли. "Врага" за спиной нет. И все-таки надо учиться смотреть назад, когда идешь вверх. Пригодится…

От перископа Сохатый перенес взгляд на прицел ― в нем тоже чисто. Противник "в уме", и нужна импровизация на неожиданность.

"Допустим, враг с вертикали ушел на горизонтальный маневр. Но куда? Влево или вправо?" Силуэтик самолета на авиагоризонте показывал, что "Миг" летел вверх с углом в семьдесят пять градусов. Что бы мог сделать возможный противник? Он мог бы уйти в сторону солнца, которое освещало теперь крылья "Мига" как бы внизу. Хотя понятие "низ" у самолета сейчас относительно.

Легкое движение ручки управления в сторону, и "Миг" поворачивается вокруг своей оси спиной к солнцу. Сохатый заставляет машину опустить нос на линию горизонта и решает "стрелять" в положении вверх колесами. Такой вариант атаки вполне возможен: хотя и не часто, но применялся мастерами в воздушных боях Отечественной войны.

Привязные ремни туго удерживают тело на сиденье. Сохатый смотрит в прицел, ищет "противника". И снова взгляд в перископ ― позади спокойно. В работе не ощущается неудобства: опора плечами на ремни заучена давно и надежно. И все-таки чувствуется, как кровь из нижней части туловища приливает к голове, создавая ощущение быстрого притока тепла к лицу. Это особенно заметно после только что прекратившегося ускорения в направлении голова ― ноги. Только добытое тренировками уменье наблюдать в воздухе за своими действиями и самочувствием помогает Ивану автоматически фиксировать свое состояние и поведение пилотируемой им машины.

Ему хочется еще немного посмотреть на землю из положения "со спины", но времени для этого уже нет. Если продолжать "перевернутый" полет, топливо кончится, и двигатель остановится. Сохатый переворачивает машину и уводит ее к земле. Через мгновение кривизна полета вновь прижимает его к катапультному креслу. Эта же вызванная им к жизни сила открывает один и закрывает другие клапаны топливной системы самолета, переключая тем самым двигатель на питание из основного расходного бака. Самолет проходит край неба и несется вниз, все больше погружаясь в огромную земную чашу.

Доворот машины в пикировании на вершину сопки, чтобы потренироваться в прицеливании по сухопутному "врагу"… Лысины горной макушки быстро растут в кольцах прицела, сопка своими боками вытесняет из лобового стекла все остальное. Иван "стреляет" из молчащих пушек по левой прогалине и выходит из пикирования с чувством добытой победы.

Прибор бесстрастно фиксирует скорость в тысячу километров. А Сохатый, радуясь стремительности жизни, снова бросает "Миг" ввысь. Как только твердь земли скрывается под крылом, солнце опять начинает свой торопливый бег вокруг него… Иван смотрит в перископ ― на кончике штопора двигателя патефонной пластинкой кружится диск земли, подчиняясь плавности и ритму "вальса", исполняемого самолетом в небе.

…Третий виток. Четвертый… пят…

В кабине взрыв!

Сжавшись в тугую пружину, Сохатый ощущает сильный удар по голове и плечам. На него обрушивается лавина воздуха, ревущие, хрипящие и визжащие звуки.

"Чувствую и слышу ― значит, живу. А сколько прошло времени? Кажется, всего мгновенье. Если так, еще не опоздал! Не все потеряно! Очки!… Надеть очки!"

Иван заставляет себя открыть глаза и через тающий слезный туман видит голубое небо.

"Высота около двух с половиной тысяч метров, скорость почти пятьсот километров, ― фиксирует он показания приборов. ― Хорошо! Надо искать землю. Буду поворачивать "Миг" на хвосте. Если управление исправно, все обойдется… Так… Самолет слушается".

Показывается солнце, а чуть позже и земля. Из восходящей "бочки" Сохатый выводит "Миг" виражом в горизонтальный полет и берет курс на аэродром.

"Теперь надо разобраться, что же случилось? Нет сдвижной части фонаря. Одна пропажа установлена. А что еще? Остальное хозяйство, кажется, на месте. Видимо, ударило меня встречным потоком воздуха. Так… Не работает радиокомпас. Его антенна улетела вместе с фонарем. Не беда, в такую погоду можно обойтись и без него. Докладывать о потере фонаря не буду. Помочь с аэродрома мне не могут. Только будут меня дергать и сами нервничать напрасно".

Уменьшив скорость, чтобы снизить шум и силу ударов воздуха, Иван пригнулся, прижался к лобовому стеклу фонаря. Но прокаленный морозом воздух все равно доставал его. За бортом кабины ― температура стратосферы, ветер не просто холодит, а обжигает, пробирается все дальше и дальше под одежду, промораживает тонкие шевретовые перчатки.

"Почему же слетел фонарь? И не просто ушел, а сбросился, как перед катапультированием. Столько "терпел" и ни с того ни с сего проявил самостоятельность. В полете я его не трогал, рычагов катапультирования и аварийного сброса фонаря не касался… Шарада, как видно, не простая. Повезло тебе, пилот, что сразу открылись все замки. Фонарь мог сняться с перекосом да на скорости в тысячу километров легонько стукнуть тебя в скулу или по другому какому-нибудь месту…"

Аэродром.

Сохатому теперь остается только приземлить машину. Между посадочной полосой и колесами последние десятки сантиметров полета. И в это время в наушниках раздается взволнованно-тревожный голос руководителя полетами.

― Сто второй, а где же фонарь?

Ивану слышится в этом вопросе испуганная растерянность человека, который мог ожидать что угодно, но только не появления "Мига" без важной детали конструкции, сохраняющей не только работоспособность, но и безопасность летчика.

― Подарил медведям в тайге. ― Сохатый улыбается. Теперь можно и посмеяться: опасность прошла. ― Они, звери, любопытные. Пусть изучают технику. Может, и нас потом подучат.

Самолет на стоянке.

Силуэт у "Мига" необычный, будто ему сломали спину. Иван ощущает, как в нем вырастает чувство вины перед самолетом. "Вместе со специалистами я обязан ответить на два вопроса: в чем причина? кто виноват? Только после этого можно будет надеяться, что с другими летчиками такой беды не случится".

Уезжая с аэродрома, Сохатый продолжал думать о происшествии. Но исследовал он сейчас не срыв фонаря в полете, а себя, свое состояние в той обстановке. "Что же со мной происходило?" Он старался точно восстановить секунды аварийной ситуации, соединить свои ощущения и свои действия с самолетом и его полетом.

"Неожиданность" взрыва словно током ударила меня по нервам и заставила сжаться в комок. Но это была первая, бездумная, врожденная, защитная реакция, испуг, как проявление борьбы за жизнь. Это присуще всему живому. А уж потом приходит осмысленный этап ― стресс".

Он стал рассматривать себя под разными ракурсами, разглядывать "изнутри" и "снаружи". Ему надо было найти в себе самое опасное для летчика состояние ― страх, увидеть его проявления. Испуг внезапности, переросший в страх, ― плохой помощник в жизни, когда она, может быть, исчисляется уже секундами.

"Не знаю, может, я плохо и неправильно ищу свой страх, поэтому и не нахожу его в себе. Но тем, что поиски не увенчались успехом, я, пилот, доволен… Плох тот летчик, у которого страх может быть сильнее разума, а он в этом себе не хочет признаться, не ищет пути к его преодолению, скрывает эту свою болезнь от других".

…Шли дни, а неудовлетворенность не уменьшалась. В случившемся Иван продолжал видеть и свою вину: техник самолета, его подчиненный, без всякой надобности и в нарушение установленного порядка самовольно разобрал замки закрытия фонаря, а потом неправильно их собрал. Работа делалась им из самых благородных побуждений, но за недисциплинированность техника он, Сохатый, тоже нес моральную ответственность.

Пять секунд

Время ночного полета над океаном кончилось. Иван Сохатый вел свой корабль домой. Кромешная тьма до предела обострила зрение, и ему казалось, что он сейчас не просто смотрит в ночь, а различает самые тонкие ее оттенки. Вглядываясь в темноту через лобовое стек-до фонаря, он подметил, что аспидно-черное небо с яркими звездами неуловимо изменялось. Всходила луна…

Агатово-темная пустота вокруг самолета стала заполняться дымчатой серостью. Померкли звезды. Вскоре луна заполнила все видимое пространство холодным серебристым светом, от которого, казалось, загустел воздух и, округлившись, приблизился наблюдаемый горизонт.

Ночь, потеряв прозрачность, показывала теперь экипажу мир через дымчатый хрусталь воздуха, который лишал прибрежные световые ориентиры четкой контурности.

Ночное светило поднялось в зенит. Оно до блеска вычистило дюраль бомбардировщика, покрыло зеркальными пятнами бликов и матовой пленкой остекление кабины.

От разлившегося вокруг сияния в кабине стало темнее, и Сохатый увеличил яркость подсветки приборов, чтобы читать их показания без напряжения. Лампы загорелись в полный накал, и работать стало приятней. Но ультрафиолетовый кабинный день вступил в соперничество с лунной ночью, соперники сошлись в лобовую на остеклении, отчего оно окончательно потеряло свою прозрачность. Только переднее стекло летчика, защищенное специальным козырьком от попадания на него кабинного освещения, по-прежнему оставалось незамутненным окном в дымящуюся лунным светом ночь.

Самолет плыл в дымке света, от которой Сохатому видно за бортом стало хуже. Не прибавил ему тепла и комфорта этот свет для поэтов и влюбленных, увы, мешающий работе летчика. Лунное серебро достигало земли и отражалось обратно от белого ее покрывала вверх, создавая под самолетом волнующуюся голубоватую глубину. Разглядывая открывшуюся внизу белую пустыню, Иван понял, что летят они над облаками. Фосфоресцируя ледяными кристалликами и капельками воды, они лежали однообразные, без теневых островов и волн. Эта спокойная обманчивость была знакома Ивану: так всегда видится сверху висящая над землей сплошная облачность, когда нет под ней ни тепла, ни ветра.

Уловив опасность, Сохатый настороженно рассматривает расстилающийся под самолетом белый саван, а мысль сопоставляет факты: "Что это? Туман или низкая облачность? Если не туман, то, видимо, близко к этому ― смотришь как будто на каток… Туман мог появиться только после того, как мы ушли в полет. И вероятнее всего, появился неожиданно, потому что нам о нем до сих пор ничего не успели сообщить… А может, и знают о нем, но не стали передавать, чтобы раньше времени не волновать… Теперь одна надежда: может быть, нижний край облаков сносный и удастся спокойно сесть…"

Иван рассуждает пока про себя. Не торопится начинать разговор с экипажем о погоде. Ждет, пока штурман или радист сами обратят на нее внимание: встревожить людей можно быстро, только пользы от этого не будет.

Еще раз осмотрев небо и убедившись в отсутствии признаков какого-либо фронтального атмосферного раздела, он приходит к выводу: "Облака или туман местного происхождения. Результат выхолаживания приземного слоя воздуха. Такое часто бывает в этих местах осенью… Зародившийся туман частенько путешествует по воле ветра вдоль рек, он неожиданно врывается из одной долины в другую, набрасывается на аэродромы, похищая у людей звезды, солнце, простор и спокойствие".

Да, метеорологические станции и служба штормового предупреждения иногда не успевают разгадывать коварство погоды, и она ставит людей перед свершившимся фактом. Потому и гарантии прогнозов частенько сомнительны.

Выход гражданская авиация находит в десятках тонн резервного топлива, возимого в самолетах, что позволяет обеспечить полет на запасные аэродромы, отстоящие иногда от места планируемой посадки на сотни километров… Это хорошо и правильно, только не всегда применимо у военных летчиков, потому что задачи и самолеты тут другие. А неожиданности те же самые… Вот как сейчас: возвращался на аэродром без всякой тревоги, с полной уверенностью в ясной погоде при посадке, а природа решила по-своему.

― Радист, с кем связь держишь?

― С аэродромом посадки, командир. Передали, что будут информировать о погоде и сообщат какое-то их решение.

― Понял… Штурман, как твои дела?

― В норме. Только облачность под нами пошла не по плану.

― Какое ваше мнение?

― Думаю, что плохо… Низкая она. И все ближние аэродромы в долине будут ею закрыты. До Хабаровска топлива нет. Проситься надо на Владивосток. Может, там нас примут?

― Спасибо. Мудрейший вы человек!

Сохатый иронизирует ― сейчас это единственное средство для поддержания рабочего тонуса. Говорит, а сам наперед знает, что Лапшин обязательно найдет способ отплатить ему за подковырку… "Ну и пусть. Зато так интересней. Шутка товарища ― эликсир для души в трудных условиях. Ожидание же подвоха заставляет быть настороже, чувствовать себя "по-бойцовски".

― Считай, командир, что тебе повезло: с умным штурманом летаешь.

― Молодец, от застенчивости не умрешь.

― Так штурманам иначе и нельзя: на земле нами все командуют. Одно спасение ― воздух; здесь чувствуешь себя на коне и даже право голоса имеешь.

― Не прикидывайся "рязанской сиротой". Кто вас обидит, тому и дня не прожить.

― Если бы так было, то в авиации давно остались бы только одни штурманы.

― Сдаюсь! Твоя взяла.

Лапшин смеется. Ивану же не хочется больше поддерживать этот шутливый тон: в словах штурмана немалая доля истины. В голове вертится: "Здесь чувствуешь себя на коне…" Слова эти вырвались, конечно, случайно, но они в какой-то степени отражают сложившуюся обстановку.

"Трудно ему, герою войны, привыкать к теперешним условиям службы. Началась новая эпоха ― время радиокомпасов и радиомаяков, дальномерных и инерциальных навигационных систем, бортовых локаторов и счетных машин. Они изменили людей. Молодых летчиков и штурманов уже не интересует, как нас прежде, самолетовождение по магнитному компасу и земным ориентирам. Когда мы рассказываем им, как летали в Отечественную в снегопады и дождь при облачности в сто ― триста метров над землей, молодежь слушает с недоверием…"

Память переносит Сохатого на Волгу, в мемориальный музей Валерия Чкалова. Он вновь переживает встречу с мужеством людей, пролетевших через Северный полюс в Америку на АНТ-25… "Шедевр тридцатых! Как ты далек и удивителен из наших дней, неправдоподобно стар, очень прост для непросвещенного взгляда и невероятно сложен для полета!… Новые возможности оттеснили, отодвинули на второй план старые летные истины. Век радиоинженерной навигации изменил штурмана и его службу, но не их роль и значение. Упростилось отношение людей к небу, оно сделалось доступней человеку. Однако эта "легкая" досягаемость по-прежнему очень обманчива. Слишком доверчивые дорого платят за свои ошибки".

Сохатый прослушал по радио информацию о метеообстановке. Она была неутешительна: всюду туман.

Туман опередил их прилет на двадцать минут, а прогноз ― на целый час, превратив небо в пространство без надежной жизненной опоры, невидимые границы которого теперь для Сохатого определялись только остатком керосина в баках самолета. И это пространство в форме замкнутого круга с каждой новой минутой полета все больше сокращало свой радиус, отгораживая чертой недоступности аэродромы с хорошей погодой.

Земля закончила передачу.

В наушниках тишина: вблизи нет других самолетов. Нет разговоров и в экипаже. Штурман и стрелок-радист молчат… Сохатый ищет выход из безнадежного, кажется, положения. Ему сейчас не время думать о себе: он не имеет на это права, пока не придумает что-нибудь приемлемое для всех.

Иван Анисимович торопливо перебирает в памяти названия ближайших аэродромов. Вспоминает отличительные особенности каждого из них, пытаясь найти там холмы, леса, может быть, городскую жизненную теплоту, которые могли бы задержать распространение тумана или растопить его. Мысль, закончив исследование одного объекта, быстро перебрасывает свои цепкие щупальцы на другой, но все время помнит людей, находящихся рядом.

― Сто второй, я ― "Ракета", вы погоду приняли?

Земля спрашивает, скрывая свою тревогу, не выдержав молчания экипажа. На аэродроме волнуются больше находящихся в воздухе. Оно и понятно: метеослужба гарантировала погоду, а когда она начала портиться просмотрели и поэтому опоздали ему сообщить, лишив таким образом Сохатого возможности сманеврировать и временем полета над океаном, и выбором места посадки.

― Принял, принял погоду. И понял, что плохая. Но мне идти больше некуда. Топлива на сорок минут. До вас пятьдесят километров. Давайте думать вместе. Начал снижение.

― Сто второй, посадку разрешить не могу. Нет условий. Придется прыгать.

― Парашютом воспользоваться никогда не поздно. Растолкуйте-ка лучше поточнее погоду. Что все же за туман? Какой он?

― Туман сплошной. Выносит его с озера. Пока суша теплее воды, поэтому туман приподнимается над землей и плывет над аэродромом на высоте метров двадцать ― тридцать. Видимость под ним ― километр-полтора.

От услышанных слов Ивану становится легче. Сердце мгновенно отзывается на проблеск надежды, еще неосмысленной, смутной, и начинает с силой пульсировать в висках.

― Эх ты, "Ракета"! Разве можно так давать погоду? Хоть и маленький просвет над посадочной полосой, но ведь есть?… Запрещаешь посадку ты правильно, по закону. А я на свою ответственность хочу попробовать сесть. Сделаю первый заход пристрельный. Если шансы будут, со второго раза попробую садиться… Оборудование на борту все включено, приборы работают нормально.

― Сто второй, не могу вам этого разрешить. Чем такие попытки заканчиваются, всем известно.

― Мне это ведомо не хуже. Сейчас посоветуемся и сообщим наше решение… Экипаж, слышали обстановку? Над аэродромом приподнятый туман. Конечно, между землей и небом малюсенькая щелка, меньше нормы в три раза, но попробовать можно. Чем ошибка может закончиться, наверное, представляете, так что неволить не могу. Если не согласны попытаться, то будете прыгать. Это безопасней и надежней…

― Раз так, то давай, командир, постараемся. Я согласен.

― Позиция штурмана определилась… Как радист?

― Подчиняюсь большинству.

Ивану приятно единодушие боевой ячейки. Где-то в глубинах самолюбия затронута и профессиональная гордость летчика: "Ведь не случайно же они доверяют мне свои две жизни".

― Хорошо, товарищи мои! Спасибо за доверие… А теперь всем за работу!

Предстоящая посадка заставляет Сохатого спешно заняться арифметикой. Он начинает соединять воедино секунды полета и снижения со своим уменьем, чтобы определить наличные жизненные резервы.

"Допустим, туман от земли двадцать, а снижение три метра в секунду, что же в таком варианте получится?

Кабина расположена на высоте четырех метров от земли, начало посадки с семи, пока пойму, что вышел из тумана, нужна хотя бы секунда… В резерве остается шесть метров, или две секунды, на принятие решения о посадке и исправление возможных ошибок при заходе на полосу… Две-три секунды, после которых можно еще успеть увидеть бросившуюся тебе навстречу смерть или бесконечно долгую в секундном исчислении жизнь".

Иван Анисимович стремится посмотреть на себя с нейтральных позиций, хотя их существование, по его убеждению, вообще-то сомнительно. Молчание в остром споре, так же, как и демонстративный нейтралитет, ― тоже позиция, которая активно отражает точку зрения человека… Но на размышления внимания уже не хватает: самолет и работа с ним не оставляют свободного времени… "Примеряться надо с полным старанием. Теперешний заход предопределит окончательное решение", ― эта мысль вытеснила из головы все, не относящиеся к быстро бегущим секундам.

…Выпущены колеса и посадочные закрылки. Машина планирует в молочную белизну. Когда до земли остается сто двадцать метров, а до начала полосы два километра, самолет встречается с верхним краем тумана и окунается в него.

"Туман только начинается, ― размышлял Сохатый. ― При нормальной погоде я должен был бы на этой высоте уже выйти из облаков и видеть перед собой посадочные огни аэродрома. А в этом заходе ― все не так… Опасно нырять в воду, не зная дна. Смотри, не сломай шею!"

Высота пятьдесят метров… От красных огней, размещенных перед посадочной полосой, туман окрасился в кровавый цвет.

В наушниках голос стрелка-радиста:

― Командир, огни приближения по левому борту! Заговорил и штурман:

― Идем правильно. Выше нормы пять метров!

― Понял. Смотреть за высотой. Уходим на второй круг с двадцати метров. Определить нижнюю границу тумана.

Сохатый бросил взгляд на секундомер. "Проговорил шесть секунд потерял двадцать метров".

― Командир, двигатели!

― Пошли! Штурман, смотреть на землю! Иду по приборам!

Сохатый двинул сектора управления двигателями от себя и почувствовал, как с ростом оборотов они плавно потащили машину вперед… Скорость двести пятьдесят ― двести восемьдесят километров.

― Увожу корабль вверх.

― Командир, полоса под нами! ― доложил штурман.

"Ему хорошо. Штурман сейчас смотрит вертикально вниз. А у меня такой возможности нет: расположение кабины не позволяет и нельзя оторвать взгляда от приборов, если не хочешь попасть в рай".

― Лапшин, как прошли?

― Точно по центру полосы, командир!

Доклад штурмана обнадеживает Сохатого. Вытерев рукавом куртки взмокший лоб, он старается сбросить с себя излишки напряжения, продышаться… Бомбардировщик вырывается из белой пелены в дымчатое небо, и Сохатый кладет его в разворот для выхода на обратный посадочному курс.

― Что же будем делать дальше, товарищи экипаж?

Иван говорит это будничным голосом, слушает сам себя, и ему кажется, что так необходимая сейчас обыденность интонации получилась. Важно, ох как важно быть сейчас уравновешенным и уверенным. Надо утвердиться в спокойствии самому и вселить его в штурмана и стрелка-радиста. Если кто-нибудь из них не выдержит напряжения последних секунд, сорвется на крик, который отвлечет внимание летчика от главной работы, ― тогда пиши пропало, труды окажутся напрасными.

― Как самочувствие, командир? Устал?

― Ничего, до выхода на посадочный курс передохну.

― Если сумеешь повторить такой же заход ― сядем…

― "Ракета", я ― сто второй. Еще одна попытка, теперь с посадкой!

― Вас наблюдал. Заход был правильный. Повторяю: посадку разрешить не могу, не имею права!

― "Ракета", мы же добиваемся у тебя не разрешения, а докладываем о наших действиях. Ты дал команду прыгать. Мы ее приняли. Безопасность наша на моей совести… Включай огни на полный накал. Боковые посадочные прожектора не зажигать, а продольный луч опусти пониже, чтобы он не засвечивал нижнюю границу тумана.

Иван надевает кислородную маску. Туго усаживает ее на лицо и открывает полностью вентиль аварийности подачи кислорода. В рот врывается тугая, пахнущая морозцем струя. Он не успевает ее полностью расходовать, и от этого под маской создается небольшое избыточное давление. Вдох делается легким, а прохладный кислород пробирается глубоко в грудь, разливается бодростью по телу и осветляет голову.

…Скоро разворачиваться для нового захода на посадку. Иван прислушался к своему самочувствию: нервы отдохнули от предыдущего напряжения, он ощутил спокойную собранность. В голове, не нарушая рабочего оптимизма, бродит география летных происшествий, случавшихся в подобных случаях, вспоминаются тамошние ошибки… Пока есть свободная минутка, Иван эти мысли не прогоняет ― такое самообразование накоротке не во вред делу: оно настраивает на осторожность и предельное внимание, позволяет лучше понять подстерегающую опасность.

Сохатый снимает маску и на всякий случай закрывает вентиль кислородных баллонов ― так безопасней.

― Штурман, начали разворот! Все внимание ― высоте. На планировании, начиная с четырех километров, дальность до полосы давать через каждые тысячу метров, только без лишних слов…

― Есть! Буду говорить одни цифры в последовательности: дальность, скорость, высота.

Секундная стрелка отпрыгала по циферблату беззаботным кузнечиком восемь кругов. Осталось ― две минуты.

― "Ракета", сто второй на прямой. К посадке готов! Радиооборудование аэродрома и мои приборы работают нормально. Дальность ― двенадцать километров.

― Понял. Прожектор включен. Погода без изменений.

― Принял!… Экипажу подтянуть привязные ремни. Поставить их на стопор! ― А про себя подумал: "В трех семьях семеро ребятишек…"

По приборам Сохатый видел, что идет левее оси посадочного курса метров на сорок, но специально не доворачивал машину. Рассчитывал, что самолет поднесет ветерком к оси посадочной полосы, стрелка курса тогда сама подойдет к нулевой отметке.

"Важно удержать взятое направление, не уплыть с одной стороны полосы на другую. По ветру неточность в заходе исправить всегда намного проще, нежели наоборот".

Самолет вторично опускается в туман…

― Командир! Два, двести пятьдесят, сто!

― Слышу, левее тридцать! "Еще двадцать пять Секунд. Из них решающие десять…"

Сохатый прижимает бомбардировщик штурвалом вниз, чтобы побыстрее пройти уровень высоты в пятьдесят метров. После них, если самолет окажется выше глиссады, ― снижение может увеличить только безумец. Качнул самолет вправо, увеличил курс на один градус с надеждой: "Если выдержу идеально поправку, то с гарантией выйду на посадочную полосу".

― Километр, двести пятьдесят, пятьдесят! Уменьшай скорость!

― Левее двадцать. Нельзя… С малой скорости не уйдем на второй круг.

Самолет летит в ореоле рубинового тумана.

Иван чувствует, как мышцы спины начинают каменеть от напряжения, но расслабиться не удается. Хорошо, что руки в рабочем состоянии: слушаются и чувствуют рычаги управления самолетом.

Все внимание: курс, крен, высота!…

Накрениться на крыло ― значит, уйти с курса.

Глаза, мозг, руки, ноги ― спаялись в одно целое.

Курс, крен, высота!

Рассматривать каждый прибор нет времени ― взгляд Сохатого охватывает их все сразу, а мозг тут же осмысливает показания: годы работы, вложенные в доли секунды.

Курс, крен, высота!

Даже не высота, а потеря ее в секунду.

Курс, снижение, крен…

― Командир, высота тридцать, дальность пятьсот.

― Курс, глиссада по нулям!

Левой рукой Сохатый осторожно берется за сектора управления двигателями. Бросает взгляд на радиовысотомер. Стрелка его подрагивает между вторым и третьим делениями ― каждое по десять метров.

Только бы не лопнули нервы. От напряжения больно челюсти.

― Командир, полоса! ― Голос штурмана громкий, торжественный.

Космы туманного пламени оторвались от фонаря и метнулись вверх. В кабине потемнело.

Иван поднимает глаза от приборов к лобовому стеклу… Накрытые низкой розовой крышей тумана два ряда желто-белых огней несутся прямо на него.

Он убирает обороты двигателей… Сажает самолет. Стелющийся по земле луч посадочного прожектора освещает им дорогу в жизнь.

* * *

Самолет на стоянке. Двигатели выключены. Сохатому не хочется открывать фонарь, выходить из кабины. Он не слышит в себе желаний. Только одна усталость.

В тишине неторопливо плывут мысли.

"То, что ты сейчас сделал, ― смертельно опасная дерзость… Нет, это не безрассудство, а риск на грани возможного!

Он рассчитан и обоснован. У меня в резерве было около пяти секунд… В скором времени, когда заходить на посадку будут не вручную, а в автоматическом режиме, ― такая посадка, наверное, станет обычным явлением.

…Надо будет попросить Лапшина и Золочевского не говорить женам об этой посадке. Зачем их заставлять волноваться задним числом? Наше молчание нельзя сравнивать с обманом. В молчании ― наша любовь…

А риск ― служба!"

Цель ― атака

Передав истребитель инженерам и техникам для подготовки к новому вылету, Сохатый мог отдыхать.

Но разве до отдыха, если весь ты еще во власти только что законченного полета, а вскоре вновь предстоит подняться в небо?

…Сохатый вместе с другими летчиками сидит в предстартовом домике, в маленькой столовой. С добрым интересом посматривает на пилотов, слушает их негромкие разговоры: о подробностях полета и о погоде, об успехах и промахах. Словно летчики не ужинают, а продолжают все вместе лететь…

Такое чаепитие подвижно-текуче. Оно подчиняется общему ритму аэродромной жизни. Команды руководителя полетами, раздающиеся из репродуктора селекторной связи, поднимают из-за стола иногда по одному, а чаще сразу по нескольку человек, и летчики, сразу посерьезнев, уходят в пасмурную ночь, а им на смену появляются другие, разгоряченные, только что вернувшиеся из неба.

В лейтенантах и капитанах, сидящих за соседними столиками, Иван Анисимович видит не только подчиненных, но и самого себя, свою молодость. Кое-кто из этих парней уже успел по-настоящему вжиться в небо, держится в нем уверенно, а некоторые только подошли к его ночному краю и нуждаются в помощи более опытных пилотов.

Сидящим рядом с Сохатым летчикам не исполнилось еще и по тридцать пять. Он же в течение этих десятилетий бороздил небо, облачался в летные доспехи. Рассматривая одежду молодежи, да и свою со стороны, Иван вспоминал летное снаряжение прошлых лет.

Легкий летный шлем тридцатых годов, защищавший голову только от ветра, врывавшегося в открытую кабину самолета… Как память о заре авиации и своей молодости он хранил дома такой шлем с вставным металлическим "ухом", к которому подсоединялся резиновый переговорный шланг. Случалось, летчик-инструктор или штурман забывали второй его конец заткнуть пробкой от шума тогда можно было обалдеть. Конечно, чаще всего пробками в полете не пользовались, но щадя друг друга, обычно переговорный раструб прятали в комбинезоне на груди или засовывали поглубже в бортовую сумку.

В сороковых годах появилась застекленная кабина, мягкий шлемофон обеспечивал не столько звукоизоляцию, сколько радиосвязь, без которой теперешнее поколение авиаторов не мыслит полетов.

В стремлении летать "быстрее, выше, дальше" возникли новые проблемы по обеспечению безопасности пилота в аварийных ситуациях. Это вынудило надеть на шлемофон металлический защитный шлем с воздухоотбойным стеклом-фильтром. Но и таких мер вскоре оказалось мало.

Сохатый посмотрел на свой стол, где рядом со стаканом чая лежал его стальной гермошлем с поднятым толстым стеклянным забралом. Иван ощутил на теле туго затянутый специальный высотный костюм ― сродни водолазному, хотя он и предназначен для защиты не от воды, а от вакуума стратосферы.

Отхлебывая чай маленькими глотками, Сохатый мысленно увидел весь арсенал шлемов, комбинезонов, курток, высотных вентиляционных и обогревательных костюмов, масок, обуви и перчаток, которыми приходилось ему теперь пользоваться в полетах. И от этого видения еще обостренней почувствовал стремительность бега времени, одевшего водолаза, летчика и космонавта в родственные одежды.

Закончив чаепитие, Иван Анисимович поддел на локтевой сгиб, как на крюк, гермошлем и пошел в комнату отдыха, где было потише. Устроившись в кресле, он прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться на предстоящем полете, и стал ждать готовности самолета и свое время взлета.

В небе руководитель полетов поддерживал строгий порядок: для самолетов с теперешними скоростями оно, как улица современного города для автомобиля, временами оказывалось тесным. От быстроты смены обстановки и самолетной тесноты полеты становились все сложнее. Но дневное небо для истинного летчика ― только разминка перед ночными трудностями. Сохатый любил звездное, безлунное небо. Он не уставал говорить молодым: "Ночь дана людям для отдыха, а мы, пилоты, наперекор своей природе ночью можем выполнить работу не хуже, чем днем: прилететь, куда надо, отыскать в кромешной тьме цель и поразить ее. Вдумайтесь ― мы все можем. А ведь даже птица ночью не каждая летает".

Ему иногда хотелось еще добавить: "Рыцари неба, гордитесь своим делом и мастерством, только не зазнавайтесь". Но таких слов произнести им было нельзя: летчики не признают высокопарный "штиль", стесняются и избегают его.

― Сто второй! Контроль первого полета положительный. Безопасность соблюдена. Самолет ― борт номер сорок пять ― исправен. Готовность к вылету!

* * *

Услышав свой позывной и оценку предыдущего вылета, Сохатый улыбнулся, убрал в наколенный карман планшетку с записями и поднялся с кресла.

Ему нравился такой вот авиационный демократизм. В нем курсант и капитан, майор и генерал ― все были равны перед небом единством категорий мастерства и объективностью оценки за свое личное уменье, потому что ни самописцы, ни самолеты глаз не имеют, погон не видят и тонкостям субординации не обучались, а признают лишь летчика.

Сохатый взлетал…

Двигатель выдохнул ярким пламенем, и ракетоносец рванулся вперед. Боковые огни взлетно-посадочной полосы, чиркнув светящимися шнурами по краям кабины, остались позади. Самолет оторвался от земли и, поджав шасси под треугольное крыло, преобразился: стал подобен стреле, выпущенной в небо.

Всего ничего, малюсенькую житейскую минутку назад, которая для иных людей ничего не значит, самолет и генерал Сохатый стояли на тверди. А теперь, разогнавшись до тысячи километров в час, истребитель уносил пилота все дальше от земли. Счет времени в минутах не очень-то подходил для перехватчика. Его летная минута, состоящая из шестидесяти секунд, всегда была строго распределена на неотложные и первостепенные дела.

Взлет взял от минуты пятнадцать секунд. Но если перечислить все, что делал Сохатый за это время, видел, оценивал, поправлял и успевал чувствовать, ― получился бы маленький справочник по авиационной технике, механике, метеорологии и психологии. По прочтении его непременно возник бы вопрос: где предел твоих возможностей, человек?

Еще десять секунд ― и самолет ворвался в облака, а летчик успел задрать его нос на сорок градусов, чтобы подобно брошенному из пращи камню улететь как можно дальше.

Летчики-перехватчики привыкают в наборе высоты работать полулежа. И тело Сохатого не замечало каких-либо неудобств, он спокойно занимался привычным делом ― управлял машиной, посматривая на высотомер, торопливо отмеривающий тысячи метров. Прибор как будто боялся отстать от бегущей по циферблату часов стрелки секундомера. Напряженная спринтерская гонка была в разгаре: каждые десять секунд ― новая тысяча метров высоты. Бешеный ритм полета.

Ночь и самолет. С ними наедине, в согласии и противоборстве летчик…

Летчик и самолет ― внешне слаженный дуэт. Как будто бы и в трио небо, самолет, летчик ― все его участники тоже равноправны. Но так кажется только при первом рассмотрении.

В этом содружестве человек ― самый младший.

Летчик ― вечный ученик. Только через уменье приходит к нему ощущение кажущегося равноправия, силы. Учиться, конечно, приятно, если хочешь и умеешь учиться, но иногда бывает и обидно, что отметки-то за выученный урок определяют неодушевленные ― небо и самолет, а люди лишь формально их регистрируют.

Небо строптиво. Оно всегда может наказать летчика и самолет за фальшиво взятую ноту.

Самолет тоже способен предъявить иск пилоту. И живет с ним в мире, безропотно подчиняется ему только до тех пор, пока человек приказывает ему в рамках самим же заложенных в машину законов.

…Высота пять тысяч метров. Семь…Девять…Форсажное пламя двигателя, как раскаленная пика, прожигает облака и все выше проталкивает в них боевой наконечник ― истребитель. Пламя пульсирует. От его тепла облака словно плавятся, и Сохатый видит себя внутри раскаленного шара, стенки которого, совсем рядом, дышат огнем и переливаются всеми цветами радуги. Скорости в тысячу километров оказывается мало, для того, чтобы догнать и проткнуть носом самолета эту призрачную стеклоподобную сферу, она все время летит с ним рядом.

Девять тысяч…

"Миг" врывается в темноту, как в пустоту. Иван Анисимович понимает, что окружившая его темень ― признак отсутствия облаков. Пламени форсажа не на что больше опереться, не от чего отразить свой трепещущий свет. Он понимает это, но все равно в глубине сознания мелькает настораживающая мысль: "Не потух ли форсаж?" Сохатому хочется уменьшить угол набора высоты, но взгляд тут же скользит по приборной доске вправо вниз, туда, где расположены приборы контроля работы двигателя: надо убедить себя в ложности восприятия…

Да, форсаж, как и прежде, горит…

Убедившись в исправности, Сохатый оставляет на короткое время приборы, чтобы взглянуть на застывший в ночи звездный мир.

Правее самолета он видит тонкий медно-белый серпик луны, который ничего не освещает, а лишь присутствует на черном бархате небосвода, как бы доказывая вечное постоянство Вселенной. Лунный месяц нарождался, и светлый его серп повернут горбушкой наискосок вниз, как будто для того, чтобы при своем движении по небу загребать встречающиеся на его пути звезды.

От взгляда на луну угол, под которым истребитель идет вверх, кажется Ивану еще больше, и ему невольно в шутку или всерьез думается: "Самолетик, куда же ты меня, чертушка, несешь? Луна-то уже ниже нас, а мы с тобой все куда-то торопимся?"

Одиннадцать тысяч…

Сохатый выводит машину в горизонтальный полет и выключает форсаж. Двигатель с воющей высокой ноты переходит на добродушную воркотню, освобождая летчика от стартового напряжения.

― Земля, я ― сто второй. Зону дежурства занял!

― Сто второй, выполнять правый вираж!

Теперь от пилота требуется повиновение командному пункту, который своими локаторами просматривает воздушную даль на сотни километров. Вначале земля найдет в безбрежном океане темноты несущуюся песчинку ― "самолет врага", потом наведет на него дежурящий на высоте истребитель. Зона позволяет перехватывать цель на максимальном удалении от охраняемого объекта.

Сохатый делает вираж. Звездный хоровод катится влево. Крен на развороте увеличивается ― звезды набирают скорость. Крен уменьшается ― небо заметно успокаивается, и сонмы искрящихся миров плывут плавно, струятся по фонарю не торопясь. Вираж перед атакой для Сохатого подобен ожиданию команды на выстрел.( когда рука уже на спусковом крючке. Иван Анисимович весь внимание ― ждет указаний КП и слушает, как в эфире на его радиоволне появляются новые голоса ― взлетевшие за ним летчики докладывают о своей готовности к бою. Им придется атаковать условного противника вслед за их командиром. Все, как на войне: первый не сбил, бьет второй, третий. Но "враг" должен быть уничтожен. А уж потом, на земле, как говорится: "Кому пироги и пышки, а кому синяки и шишки". Никто без оценки не останется.

― Сто второй! Курс триста градусов.

Сохатый разворачивает "Миг" на заданный курс, а сам чувствует, как поджимаются мышцы и обостряется внимание.

― Сто второй, включить форсаж: высота пятнадцать тысяч!

― Форсаж включен!!

Внешне это просто: рычаг оборотов двигателя повернуть до предела, нажим пальцем на гашетку ― и у тебя в подчинении мощность почти двух двигателей.

Работа реактивного двигателя ― пламя. В камерах сгорания ровный огненный поток, нагревающий воздух, который идет через РД сотнями кубометров, являясь главным рабочим телом. Полет на пламени, на энергии управляемого пожара, которая рождается в реактивном сопле. Кто из летчиков его возраста в тридцатые и сороковые годы думал или надеялся дожить до нового века в авиации, когда полет на энергии реактивной струи станет привычной повседневностью!

"Форсаж включен". Через рев двигателя и свист обтекающего самолет воздуха, преодолев толстое стекло фонаря кабины, изоляцию гермошлема, доносится громкое "пуф", затем ― толчок в спину. И машина рывком бросается вперед.

Огненная стихия обычно устрашает и завораживает человека своей почти неподвластной силой. А сейчас у него в руках укрощенный взрыв, взрыв не мгновенный, а растянутый во времени не на секунды, а на минуты, десятки минут по желанию пилота, было бы только топливо.

Работа двигателя на форсаже всегда казалась Сохатому прекрасной, потому что в этот момент РД отдает себя полностью огню, скорости и пилоту, напрягается до крайнего предела. Огонь, взнузданный разумом, загнанный в металл форсажного раструба и подвластный летчику, его воле!

Форсаж и все убыстряющийся полет вызывают новые ритмы вибраций. Они нарастают и учащаются. Стрелки приборов скорости ползут вправо, потом чуть затормаживаются, подрагивая, и самолет на какое-то мгновенье "замирает", будто решая, как поступить: разгоняться еще или нет?…

И вот свершается то, к чему в прошлом стремились многие авиаторы: преодоление звукового барьера. Стрелки приборов, судорожно качнувшись, прыгают, показывая, что рубеж звука пройден. Теперь "Миг" летит плавнее, как будто его окружает уже не воздух, а плотная маслянистая жидкость, гасящая дрожь конструкции и заглушающая шум полета.

Но тише стало только в кабине. А по земле следом за истребителем катится грохот сверхзвукового полета. Кто-нибудь там, внизу, может быть, даже поругивает авиацию и летчика, которому "и не спится, и дома не сидится". Он, этот ворчун, вряд ли думает о том, что в небе не просто летчик, стерегущий небо. Что пилот ― человек, находящийся в данный момент внутри крылатого снаряда, летящего со скоростью шестьсот ― семьсот метров в секунду. Правда, в космический век это не так уже много, но и немало, если учесть, что многие артиллерийские снаряды, а тем более мины, имеют на траектории гораздо меньшие скорости…

С ростом скорости полета у Сохатого все сильнее бьется сердце и он слышит в себе новую радость и силу.

― Скорость!

Он любит наблюдать картину и слушать ритмы сверхзвукового полета. Особенно любит он такой полет в ясный день, если смотрит из кабины под солнце. Когда скорость машины подходит к двум тысячам, воздух над крылом и впереди самолета, косыми струями уходящий назад, становится зримым, а накрывающий голову фонарь начинает дымиться, будто с его нагревающейся от трения поверхности испаряется невидимая жидкость. Это зрелище всегда заново захватывает Сохатого, ему всякий раз начинает казаться, что он ― сама скорость! Скорость!

Человек приручил копя и морскую волну, придумал колесо и парус, сделал лыжи и велосипед, изобрел уйму разных машин, главное назначение которых скорость.

Мы торопимся… Человечество, разогнавшись до второй космической, и не думает останавливаться, наоборот ― испытывает все большую неудовлетворенность малостью этой скорости, пытаясь достичь большего.

― Сто второму, левым разворотом на курс сто сорок градусов!

― Выполняю маневр!

Самолет начинает описывать в черном небе огромную дугу. И чтобы сократить ее длину, сэкономить на развороте время, Сохатый накреняет истребитель на крыло под восемьдесят градусов, берет ручку управления на себя, заставляя "Миг" выполнять разворот круче, с минимально возможным радиусом.

Управляя, Сохатый делает только часть работы. Просто полет сам по себе никому не нужен. У перехватчика задача одна ― доставить оружие на рубеж открытия огня. Иван разворачивает машину, а сам в это время включает радиолокационный прицел в боевой режим. Ему надо успеть проверить его работу до обнаружения цели и убедиться в готовности ракет… Все можно было бы, конечно, сделать и раньше, но он всегда оставляет эти важные и нужные манипуляции на последний момент, чтобы "противник" не мог его обнаружить своими бортовыми средствами радиоразведки. Обнаружив, начнет маневрировать, что усложнит атаку или ответными техническими средствами сделает ее невозможной. В мирном небе учатся-то сразу две противные стороны; одна нападает, а вторая обороняется.

― Сто второй, на курсе сто сорок. Цель вижу. К работе готов. Оружие на боевом.

Бортовой локатор истребителя нашел в темноте неба самолет "врага", и теперь он яркой меткой сверкает на зеленоватом экране.

― Сто второй, высота цели двадцать тысяч метров, после атаки уход вниз! Атака разрешена!

Летчик, имитирующий врага, увидел Сохатого своими радиоглазами и начал маневрировать из стороны в сторону. Усложняет ему обстановку, идет на малой скорости.

"Ну что же, посмотрим, что у него из этого получится. Главное вовремя распознать хитрости противника, не выпустить его с индикатора обзора".

Перехватчик летит то в правом, то в левом развороте, гоняется за "врагом". Цель пока выше его на целые километры.

"Пора! Двигателю полный форсаж!" ― решает Сохатый.

― Земля, я ― сто второй, атакую на горке!

Генерал поднимает машину вверх… Прицел захватывает "противника" в режим стрельбы. Ракеты тоже "учуяли врага". В наушниках гермошлема появляются сигналы: "Готовы к пуску!"

― Можно! Наблюдаю!

Сохатый нажимает боевую кнопку…

― Пуск! ― Нажимает еще раз. ― Второй пуск!…

― Земля, сто второй атаку закончил.

Пуски сделаны: первый в предельной дальности, второй ― почти в упор. Сбит "враг" или нет, можно будет определить только на земле.

Перехватчику надо уходить вниз ― освободить воздух для летчиков, идущих следом.

Иван выключает форсаж, выпускает воздушные тормоза, поворачивает "Миг" на спину и берет ручку на себя, чтобы уйти под самолет-цель. Если этого быстро не сделать, то можно столкнуться с "противником".

Резкое торможение. Создается впечатление энергичного кульбита через голову, а чуть позже ― крутого пикирования.

Сохатый проходит верхнюю часть горки в положении "вверх колесами". Но полета вниз головой не чувствует: перегрузка прижимает его к сиденью. И только силуэтик самолета в окошечке авиагоризонта, повернутый "лапками" шасси к верхней части кабины, убеждает в том, что все же он летит в положении "наоборот".

Верх и низ, земля и небо сейчас для Сохатого были довольно абстрактны. Видимый им мир "упростился": за фонарем безмерная темнота с немигающими фонариками звезд, в кабине ― густой красный свет, заливающий приборы. И только на них ― земные категории понятий.

Летчик отклоняет ручку управления влево: "Миг" крутнулся вокруг продольной оси и теперь летит, как и положено ему, нормально.

…Сохатый снижался. Стратосфера осталась выше. Но это снижение можно было бы назвать управляемым падением: "Миг" терял по двести пятьдесят метров высоты в секунду, тогда как пассажирский лайнер мог себе позволить лишь двадцать… Но для Сохатого такое привычно, как привычны огромные скорости и небесные пространства. "Миг" снарядом шел к земле по одному слову офицера командного пункта: "режим". Слова "расчетный режим снижения" не произносились, так как вместе они слишком длинны. "Режим" ― значит, скорость, высота, двигатель, курс полета расчетные, в соответствии с планом полета.

"Привык я и к одиночеству в небе, ― думал Сохатый. ― Если бы не радиосвязь, доносящая голоса земли, то можно было бы сравнить себя с блуждающим во Вселенной астероидом".

Меняя курс и высоту полета по командам земли, он размышлял о том, что новая техника, расширив пространство ведения боя, уменьшила зависимость людей от погоды и времени суток. Минуты полета стали емкими, "глаза" дальнозоркими, "руки и ноги" длинными.

Примером тому и сегодняшний полет: бой закончен, и Сохатый почти уверен, что выиграл его. "Противник" уничтожен, хотя ни перехватчик, ни поверженный "враг" ― оба не видели друг друга в обычном понимании этого слова. Огромные скорости, дальнобойность и всепогодность оружия несоизмеримо с прошлым повысили нервную нагрузку летчика. Возросла расплата .и за ошибку: допущенный просмотр, дающий "врагу" в руки внезапность, хотя бы право на первый выстрел, чреват еще более серьезными последствиями, чем в прошлую войну. Чтобы искать врага за десятки километров от себя, зная, что и он способен ударить по тебе ракетой, от которой почти невозможно увернуться, нужно быть не только мужественным, но и хладнокровным, расчетливым. В небе возможны самые непредвиденные стечения обстоятельств, которые могут склонить чашу весов не в пользу перехватчика.

* * *

Сохатый иногда вспоминает один свой вылет на перехват. Даже не целый полет, а лишь заключительный момент атаки, чуть не стоивший ему жизни.

…Летняя южная ночь мало сказать ― темная. Небо и земля, казалось, пропитались разлившейся кругом черной тушью. И в этой всеохватывающей черноте надо было найти бомбардировщик, пробирающийся к цели, на предельно малой высоте. Найти и "сбить" его.

Бой складывался удачно: командный пункт помог тогда быстро найти "противника". Всего два с половиной десятка минут поиска цели, и Сохатый в атаке!

"Враг" маневрировал, прижимался к земле. Прицеливаясь, Иван все время старался быть чуть повыше "противника", памятуя о том, что у него сейчас не один, а три врага: атакуемый бомбардировщик, невидимая, но близкая земля и воздушный поток, оставляемый за собой целью. Воздух, встревоженный полетом бомбардировщика, был грозен и мог наделать серьезных бед сзади идущему.

Иван догнал "противника". Выполнил первый пуск ракеты. Произвел второй. Готовился к третьему… И в этот момент его самолет резко бросило в сторону. По показаниям авиагоризонта он понял, что машину вращает через крыло.

В голове вспыхнула быстрая, как электрическая искра, мысль: "Попал в спутную струю!… Лишь бы хватило эффективности стабилизатора удержать "Миг" в горизонтальном полете! Только бы не перевернуло носом к земле!"

Еще через какую-то долю секунды Сохатый увидел, как силуэтик самолета за стеклом прибора перевернулся на спину.

"Времени терять больше нельзя! Если удержусь на спине, то самолет в перевернутом положении пойдет вверх и выскочит из струи. Если же опоздаю, машина перевернется к земле боком. Тогда уж не миновать клевка вниз".

Каким способом мозг в ничтожно малые отрезки времени успевает перебрать массу противоречивой информации, управляется найти наиболее подходящий вариант действия, отдать распоряжение?!

Сделал! Сохатый резко отдал ручку управления от себя. Застопоренные намертво привязные ремни больно врезались в плечи. А вскоре различил в смотровом окошечке авиагоризонта не коричневую, а голубую окраску силуэтик и самолет дружно и согласованно шли в небо.

До испарины на теле обожгло радостью: "Жив, Ваня! Выбрался! Спутная струя уже ниже! Ушел все же от земли!"

Сохатый хорошо помнит, как он со вздохом облегчения поворачивал истребитель спиной вверх. Прижав голову к заголовнику кресла, включил автопилот и долго смотрел в высокую даль, в прозрачности которой мерцали спокойные звезды. От их неподвижности ощущение вращения прошло, вернулись спокойствие и обычный темп работы.

У Сохатого не было обиды на экипаж бомбардировщика: "противник" защищался как умел. Для него направление спутной струи на перехватчика законный оборонительный маневр. Атакующий же обязан обезопасить свой самолет от струи. А он тогда допустил две ошибки: без нужды близко подошел к бомбардировщику и оказался ниже его. Упустил вверх отметку на экране прицела, за что и был сразу наказан. Был бит, но, к счастью, не убит. "А за одного битого двух небитых дают".

* * *

Снижаясь, Сохатый проваливался в темноту, как в преисподнюю. Высотомер и прибор скорости с бездумной легкостью сбрасывали с трудом завоеванные километры. Наконец за бортом вспыхнул лохматый ореол облаков.

― Земля, сто второй на снижении в облаках! Высота ― восемь. Подтвердите.

― Сто второго наблюдаем. Высоту читаете правильно.

* * *

И вот на перехватчик уже несутся огни аэродрома,. Колеса касаются бетона. Сохатый выпускает тормозной парашют и рукояткой зажимает тормоза.

"Миг" от такого насилия над ним зло приседает на амортизаторах стоек шасси, будто готовясь к новому прыжку в небо. Но сил на это у него уже нет. Смирившись со своей судьбой, потеряв инерцию, он спокойно катится в дальний конец полосы.

Полет закончился…

Секундная стрелка на циферблате часов скакала на своей единственной ножке сорок пятый круг.

Освобождая взлетно-посадочную полосу, Сохатый снял привязные ремни со стопора и, наклонившись вперед, ослабил их натяжение. Теперь можно и отдохнуть.

Как-то Иван Анисимович услышал фразу: "Человек в основном состоит из привычек…" Было вначале желание не согласиться с такой упрощенной формулой, но промолчал, решив разобраться наедине. Поразмыслив, он наконец вынужден был признать, что и в его "я" привычке принадлежит многое… С немалым трудом мы отказываемся от своих плохих и хороших, нужных и вредных навыков, тяжело расстаемся с известными нам догмами и со скрипом принимаем новые истины.

Молодость ума с его подвижностью восприятий легче и быстрее находит перекидные мостики к новому рубежу знания, безболезненнее разрушает одни и приобретает другие навыки. Начав летать на перехватчике уже немолодым летчиком, Сохатый внимательно изучал себя и множество раз убеждался, что привычное не уходит из его жизни без боя, без рецидивов, победить которые нужны были и силы, и время. Он прочувствовал на себе, что перехватчик ― это не самолет, а прежде всего человек, летчик особого склада, высокой выучки и большой смелости… Эта профессия захватывает человека всего без остатка, превращает его не только в военного, но и в смелого, тренированного спортсмена, любящего свое трудное и порой опасное дело.

Гроза

Ночь. Облака плотным пологом нависли над землей.

Генерал Сохатый на вышке командно-диспетчерского пункта.

За окнами черная пустота ― аэродромные огни по законам светомаскировки полностью выключены. Через равные промежутки времени темень вспарывается ослепительным светом фар и мимо КДП ― здания, в котором сосредоточены все органы управления полетами, ― проносится взлетающий самолет ― очередной бомбардировщик уходит в полет.

Сегодня у генерала трудная, но интересная ночь: командиры держат годовой экзамен, отчитываются за воздушную выучку. Впереди у них непростой полет. Но и Сохатому нелегко. С каждым новым взлетом в нем нарастает озабоченность: как молодые летчики выполнят учебное задание? Через успех или неудачи подчиненных Сохатый так или иначе будет оценивать свою работу, потом докладывать результаты старшему начальнику.

О победах докладывать легко. И не менее приятно об этом слушать. Но в случае неуспеха старший обязательно спросит: "Почему плохо? А вы где были?" Возможные неприятные "почему" ― строгий абразивный круг для шлифовки воли и принципиальности.

Аэродром продолжает выпускать в ночь самолеты, и они, сотрясая воздух ревом реактивных двигателей, уходят в водянисто-облачное небо.

Взлет!… Взлет!… Взлет!…

Экипаж Сохатого тоже показывает сегодня свою выучку. Штурман и стрелок-радист настроены по-боевому, думают лишь об отличной оценке, даже уверены в ней. А Иван Анисимович настроен критически.

Взлет заканчивается. Цепочка улетевших самолетов вытянулась в небе уже на сотни километров. Уходя с КДП на свой корабль, Сохатый задерживается на несколько минут у стола управления, чтобы послушать доклады экипажей о полете. Сквозь шелест атмосферных помех радио доносит спокойные, деловые голоса летчиков, и ему кажется, что из репродукторов слышатся разговоры люден, находящихся не в полете, а всего лишь в соседней комнате. Сохатый остался доволен: доклады и взаимная информация экипажей убедили его, что в воздухе все нормально, все идет своим чередом.

Он нажал кнопку селектора:

― Метео! Говорит командир. Прогноз погоды еще на три часа!

― Товарищ генерал, обстановка прежняя: погоду на период полетов гарантируем. Теплый фронт по-прежнему западнее и пока спокоен. Запасные аэродромы готовность свою подтверждают.

― Понял! ― И обращается уже к руководителю полетов, стоящему рядом: Товарищ подполковник, я ― на самолет. Управляйте тут сами. Штаб обеспечит дальнюю связь и, если потребуется, поможет. За меня на земле ― начальник штаба.

― Хорошо, командир!

Сохатый выруливает на взлетную полосу. В полумраке кабины ― мир светящихся фосфором стрелок и цифр приборов, отчего ночь словно еще плотнее накрывает остекление фонаря пилота. Впереди видно лишь около сотни метров сереющего бетона.

― "Янтарь", я ― "Гранат", к взлету готов! ― докладывает Сохатый.

Двигатели работают на полных оборотах, но тормоза удерживают бомбардировщик на месте. В ответ на доклад впереди вспыхивает зеленым глазом семафор: старт разрешен. Иван Анисимович включает фары. Яркий сноп лучей высвечивает отдающий холодом бетон, который кажется Сохатому мостом, повисшим над бездной и ведущим в никуда. Через мгновенье он убирает ноги с тормозных педалей, и корабль устремляется вперед.

В наушниках шлемофона звучит голос штурмана, отсчитывающий скорость:

― Сто пятьдесят… сто семьдесят, двести…

― Пора! ― Сохатый берет штурвал на себя ― машина в воздухе! Земля выскальзывает из света фар вниз, и бомбардировщик с разбегу ныряет в ночь, чтобы через несколько секунд войти в облака.

"Ил" взбирается все выше, но по-прежнему нет звезд. Перед глазами Сохатого только приборы. Слепой полет жестко регламентирует последовательность действий, требует от пилота огромного внимания.

Внутри самолета свой микромир. В "Иле" ― три человека: летчик, штурман и стрелок-радист. Они вместе решают одну задачу. Может быть, точнее сказать ― не вместе, а сообща: ведь каждый находится в отдельной кабине.

Штурман, как навигатор и бомбардир, располагается в носовом, застекленном во всю ширь фюзеляжа салоне. Именно в салоне, даже с удобствами, которые неожиданны в таком, в общем-то, не очень большом самолете. От командира штурмана отделяют катапультное кресло и приборная доска летчика.

Продолговатой хрустальной каплей примерз к верхней части фюзеляжа плексигласовый фонарь кабины пилота. За ней шестнадцать метров керосиновых баков и бомболюков, обтянутых гладким дюралем. И только там, в самом хвосте, за килем и рулем поворота, под стабилизатором, ― рабочее место стрелка-радиста, начиненное радиостанцией и пушками.

Люди в самолете не видят друг друга, но лаконичные доклады по внутреннему телефону объединяют их. Размеренная, спокойная, лабораторная работа, только под полом кабины ― одиннадцать километров облачной глубины, над которой самолет летит со скоростью двести метров в секунду.

Введен в действие автопилот, и Сохатый на время превратился в летчика-контролера. Но годами выработанная привычка быть готовым к любой неожиданности заставляет его непрерывно следить за режимом полета. Приборы работают добросовестно. И все же Иван Анисимович ощупывает их придирчивым взглядом. Такова летная мудрость: "Верь в машину, но годами настороженно ожидай отказ, чтобы вовремя принять необходимые меры". Постоянное выискивание неисправностей не самопринуждение ― привычка. Глаза цепко вбирают показания приборов, но через какие-то промежутки времени Иван Анисимович осматривает и тело бомбардировщика ― увидеть лед еще до того, как сработает сигнализация. В мерцающих отблесках навигационных огней кажется, что крыло самолета удлинилось, стало массивней и работает напряженней. Эта зрительная иллюзия ему всегда приятна ― бомбардировщик выглядит внушительней. Впервые заметив такую метаморфозу, Сохатый долго не мог успокоиться. Искал объяснение увиденному и удивившему его явлению. А разгадка оказалась до обидного простой. Понятия "больший" и "меньший" всегда относительны, а в облаках все видимое заключено в одном самолете, его сравнить не с чем и метры его размеров теряют привычный смысл.

При выходе из облаков вверх, к солнцу или к луне и звездам, Сохатый всегда испытывает особое чувство ― радуется открывающемуся простору днем и беспредельной глубине Вселенной ночью. Это ощущение всегда пронзительно остро. Наверное, что-нибудь подобное испытывают голуби, вылетая из полутемной голубятни в чистое, наполненное до краев солнечным светом небо. Но восхищаясь грандиозностью панорамы, Иван Анисимович чувствует и что-то вроде обиды за себя и самолет: в безбрежном мире бомбардировщик превращается в ничтожную пылинку.

Иногда Сохатому бывает особенно горько от этою сравнения. И тогда, чтобы утвердиться в своих маленьких победах над необозримым пространством, он начинает вновь осмысливать свои и самолета возможности, заставляет себя вспомнить, с чего начиналась авиация. Мысленно выстраивает в ряд известные ему самолеты тридцатых и сороковых годов, думает о летчиках той поры. Возвращение к прошлому всегда вызывает у него добрую ироническую улыбку по поводу тогдашних скромных возможностей и рождает гордость достигнутым. Он со своим самолетом уже не кажется себе бессильным мотыльком. "Мы тоже не лыком шиты, ― говорит он себе, ― кое-что можем и обязательно еще многого добьемся".

― Командир, подходим к полигону.

― Хорошо! Штурман, как локатор и прицел?

― Все в порядке, цель вижу, Разворот вправо на двадцать градусов! После разворота докладывайте: "На боевом курсе".

Сохатый доворачивает самолет на нужный курс.

― Шатуров, управление самолетом на тебя! ― приказывает штурману. Разрешение на бомбометание получено. Теперь вы, товарищ полковник, первая скрипка в нашем квартете. Если сфальшивите, то никто не поправит: сброшенную бомбу сачком не поймаешь и к цели не поднесешь.

― Ничего, командир. Думаю, что наши старания окупятся. Держите режим поточнее. Перехожу на обзор цели.

― Давай, трудись!

Из-под пола кабины до летчика доносится: "тук-тук, тук-тук, тук-тук" это антенна бомбоприцела вместо прежнего плавного вращения рывками перебрасывается слева направо и обратно, высвечивая узкий участок местности, на которой расположена мишень.

Слушая антенный перестук, Иван Анисимович думает: "Уцепился штурман за цель, как клещ. Теперь его от нее никакой силой не оторвешь. Для Шатурова сейчас ничего не существует, кроме блестящих точек на темном экране прицела, в одну из которых он обязан попасть". Несколько последних доворотов машины штурманом, и "Ил" замер на курсе. Еще секунды ― и сброс.

Открылись и закрылись бомболюки: секунды боевого курса закончились. Одна красная лампочка на приборной доске Сохатого погасла ― бомба ушла вниз.

Падать ей целую минуту, а экипажу остается только ждать результата своей работы.

Подчиняясь воле людей, "Ил" держит курс на другой полигон. А для экипажа все началось сызнова: определение скорости и направления ветра, замер углов сноса ― бесконечные расчеты, промеры и снова расчеты. И если ветер спутает их предварительные наметки, люди, изменяя курс и скорость полета, сделают все, чтобы выйти в точку сброса следующей бомбы в срок, определенный для удара по "врагу".

Через несколько минут обстановка разряжается. Земля сообщает: отклонение разрыва от нулевой отметки цели менее четверти градуса; ошибка в прицеливании и определении ветра равна в масштабе индикатора прицела всего четверти миллиметра; результат отличный.

― Рад, бомбошвырятель? ― спрашивает с усмешкой Сохатый.

― Доволен, командир! ― в голосе штурмана Иван Анисимович слышит удовлетворение.

― Надо бы постараться и дальше.

― Давай, давай. Мы с радистом тебе не помеха. Поможем, чем можем.

Впереди новые сотни километров пути и очередная проверка выучки и выдержки экипажа. Сохатый сам определил сложность и продолжительность сегодняшнего полета. Ему хотелось, чтобы и люди, и самолеты ― все работали на пределе возможного.

Как бы в награду за проделанный на первом этапе труд природа смилостивилась ― верхние слои облаков кончились. Бомбардировщик вынесло в пустоту, и он "повис" в темноте, среди неподвижной бриллиантовой россыпи звезд. Только прибор скорости и автопилот убеждали, что машина продолжает лететь в черной выстуженной бездне.

Радость встречи с бескрайностью опять вернула Ивана Анисимовича к мыслям о прошлом и настоящем. "И сегодня хотя и немного, но смогли. Бомба упала в нескольких десятках метров от точки прицеливания. И это в условиях ночи, за сотни километров от аэродрома вылета. Хорошо, что и бомба, и цель ― учебные…"

Он подумал о том, что сейчас в воздухе два поколения военных летчиков: "старички" передают молодежи свой опыт и умение. "Хочется и мне быть помоложе. Ведь молодость, если она в пути, ― счастье…"

Пройден и второй рубеж.

Сохатый ведет свой бомбардировщик домой, довольный хорошо выполненной работой. Но по радиоцепочке до него докатываются нотки беспокойства: впереди ― болтанка и дождь. Усложнение обстановки настораживает: "Как-то поведет себя погода дальше? Хорошо, что большинство экипажей уже на земле, а оставшиеся в воздухе подходят к аэродрому.

― Штурман, сколько до посадки?

― Считаю, командир… Осталось сорок семь минут.

― Далековато. Впереди дождь. Слышал поговорку: "Пришла беда, отворяй ворота".

― Будет плохо, на запасном сядем.

― Конечно, сядем. Только нежелательно. В концовке полета аккорд будет не тот. Все дома, а мы где-то в гостях.

Самолет снова идет в облачном полумраке, но характер полета изменился. Невидимые воздушные вихри обстукивают крыло, потряхивают машину, как бы проверяя, все ли прочно закреплено. Иван Анисимович пересчитывает остаток топлива, понимая, что погода начала лишь разведку перед боем. Главные облачные силы там, впереди.

Сохатый решает дать задание стрелку-радисту связаться с аэродромом, чтобы уточнить прогноз на ближайший час. Подключает свой телефон к его кабине. В наушниках шлемофона на высокой ноте зазвучала быстрая морзянка. Пришлось ждать, старшина принимал полигонное донесение о результатах бомбометания экипажей.

"Надо точнее представить сложившуюся синоптическую обстановку", решает Сохатый.

Самолет уже не потряхивает, а болтает с пристрастием. "На что можно рассчитывать? Ближайший ко мне экипаж прошел последний запасный аэродром. Значит, хочет садиться дома. Надо его спросить".

― Сто двадцатый, дай "Граниту" информацию о погоде и общей обстановке!

Закончив говорить, Сохатый посмотрел на часы, желая проверить оперативность командира эскадрильи.

― "Гранит", докладываю: на запасных ― дождь и грозовое положение. У нас то же самое. Иду домой. Гарантируют двадцать ― тридцать минут приемной погоды. Иван остался доволен собранностью впереди идущего майора. На ответ тому понадобилось всего двадцать секунд.

― Понял! Передай: мне лететь сорок минут. Подойду ближе, запрошу погоду и тогда приму окончательное решение. А у вас главное ― чтобы летчики не горячились, действовали спокойно.

Впереди все чаще, все ярче, все шире загорались сполохи грозового пожара, слепящим пурпуром раскрашивая облака. И после каждого наката световой волны на самолет ночь казалась еще темнее.

По стеклам кабины, став видимым, струился поток наэлектризованного воздуха, и Сохатому казалось, что вместо прозрачного плексигласа фонаря над головой у него ― полотно, сотканное из голубого холодного огня. Воздух, поступающий в кабину из трубок обдува стекол фонаря, оторвавшись от металла на сантиметр, тоже начинал светиться, разливался по остеклению и создавал впечатление, что в кабину нагнетался не воздух, а самовоспламеняющийся газ. Шевелящийся на стеклах огонь снаружи и он же, растекающийся по стеклам изнутри, в сочетании с голубоватым ореолом ламп подсветки приборов наполнили кабину плотной дымчатой колеблющейся массой напряжения, давление которой уже слышал на себе Сохатый.

Почувствовав горячее прикосновение к лицу, Иван потуже подтянул к лицу маску и перешел на дыхание чистым кислородом. Затем выключил аэронавигационные огни, чтобы получше осмотреть бомбардировщик. Ему стали видны консоли крыла, на которых располагались электроразрядники. И его взору представилось редкое по красоте, но не очень приятное для пилота зрелище: с крыльев в атмосферу стекали раскаленные добела электрические ручейки, будто крылья, нагревшись отг трения о воздух, начали с концов плавиться… Сколько сотен или тысяч вольт напряжения сейчас нес на Себе самолет, трудно было представить.

Вспышки молний притягивали к себе взгляд, мешали наблюдать за приборами, вызывая каждый раз временную слепоту. Каждый новый зигзаг огненной змеи казался ему совсем близким: глаз, не имея в ночи опоры на другие предметы, не мог определить расстояния. Обеззвученная шумом работы двигателей дьявольская симфония света до предела напрягала нервы. Автопилот с болтанкой уже не справлялся, и Сохатый выключил его. Вел корабль вручную, и оторвать взгляд от приборной доски теперь ему было трудно. Броскам машины вверх и вниз он не сопротивлялся ― это позволяло снизить немного нагрузку на крыло от рывков воздушных струй. Ивану Анисимовичу было тревожней, чем в самом тяжелом боевом полете. В бою с любым врагом можно было бороться на равных и победить его. Сейчас же самолет ― игрушка в разгуле стихий, и многое зависит от случая.

― Штурман, мне надоел этот фейерверк сатаны, ― сказал Сохатый. Работать мешает. Хоть и не положено этого, зашториваю полностью кабину, чтобы не слепнуть.

― Понял вас, закрывайтесь. За грозовыми облаками я с помощью локатора наблюдаю. Пока они не сплошные. Дырки есть, сквозь них и пройдем.

Под плотной шторой в кабине стало спокойней. Фонарь, задрапированный плотным белым материалом, уже не казался горящей голубой каплей. Сохатый знал, что бесовское веселье стихии продолжается, но в кабине лампы ультрафиолетового света ровно высвечивали приборы. По-кабинетному мирно крутился вентилятор, обдувая разгоряченное лицо.

Конечно, покой весьма относительный. Болтанка и команды штурмана не давали Сохатому передышки.

― Разворот вправо… Хватит… Давай влево… Еще влево… Так держать… Гроза справа десять, гроза слева пять километров, ― то и дело слышался голос Шатурова.

― Почему, штурман, проходим не точно посередке?

― Справа более объемный грозовой очаг. Он опасней.

― Не слишком ли ты веришь своей трубе? Кто их ночью разберет: какая из них серая, а которая черная в крапинку?

― Я в них-то не разбираюсь. Локатор подсказывает.

― Подсказывает… Смотри крутись, да не заблудись. Керосинчику в баках не очень много.

Ворчал на Шатурова Иван Анисимович для порядка, чтобы тот злее был. Если штурман сердит, то пощады летчику от него ждать не приходилось. Тогда он требовал и курс, и скорость, и высоту полета выдержать тютелька в тютельку.

― Не подтрунивай, командир, и так тошно. Как там на земле?

― Наши все дома. А в общем везде плохо: на всех аэродромах дождь и грозы. Командный пункт посадку разрешает на любом запасном, нашим решением. В этом районе мы одни сейчас. Куда решим, туда и повернем. ― Сохатый нажал кнопку телефонного вызова: ― Радист, подключись к нам… Мы тут со штурманом обсуждаем, где приземлиться.

― А я, командир, разговор ваш слушаю. Если везде плохо, так лучше уж домой идти. Свои стены помогут.

― Мудро… А куда полковник Шатуров хотел бы лететь?

― Полковник и старшина желают лететь в одну сторону.

― Мо-лод-цы! Радисту антенну убрать, радиостанцию отключить. Штурману ― заниматься навигацией и грозами. Я веду переговоры с землей.

…Все новые отвороты то в одну, то в другую сторону.

Шатуров старается провести самолет сквозь "дыры" в облаках. Пока ему это удается. Бесконечные маневры напоминают Сохатому военные годы, полеты в зенитном огне врага. Почти так же, только более тревожно звучали тогда слова штурмана или стрелка: "Разрывы справа, отворот влево на пятнадцать градусов". Но там было противоборство двух сил, двух воль, а сейчас экипажу противостояла бездушная и бездумная природа. Она не творила зло и не делала добра. Но как бы ни разворачивались действия сторон, люди обязаны были найти выход, выиграть сражение во что бы то ни стало. Все же у них имелись бесспорные преимущества перед грозой: знания и опыт, которые они противопоставляли слепой ярости.

Сохатый ощущал в себе напряжение боя, хотя и летел в мирном небе. Пока не выключены двигатели самолета, мысль пилота, как обнаженный меч, всегда была готова к сражению за жизнь машины и экипажа, к борьбе с любым врагом, в том числе и с грозой.

Решение принято:

― "Янтарь", я ― "Гранит". Сажусь дома.

Впереди ― самое сложное: заход на посадку через грозовую толщу облаков. На, маршруте Сохатый и штурман более или менее свободно выбирали направление полета и обходили опасные зоны. Теперь же чем ближе к месту посадки, тем меньше возможностей сманеврировать, отвернуть влево или вправо, пройти выше или ниже грозового облака.

Невидимые "молотобойцы" продолжали бить по крыльям, и от этих ударов самолет трясло как в лихорадке. Нисходящими потоками "Ил" бросало вниз, а через несколько секунд после этого ударяло под крыло бурлящим водоворотом воздуха и подкидывало вверх. Неожиданная смена направления движения то наваливалась тяжестью перегрузки на плечи и вдавливала тело в подушку парашюта, то пыталась выбросить из кабины.

В жесткой болтанке Ивану Анисимовичу почему-то вспомнилось лето сорок четвертого года.

Он торопился тогда из тыла на фронт и пролетел Первомайск. За спиной осталась зелено-голубая погода. А впереди на него надвигались огромные черно-синие хребты облаков. Над почерневшей от сумрака землей его Ил-2 летел на юго-запад. Иван видел надвигающуюся опасность, но как от нее уйти ― пока не знал. Мысли прыгали от одного возможного решения к другому, но остановить выбор на каком-нибудь одном варианте действий не удавалось.

Между тем облака уже подминают самолет под себя, прижимают его к степи. Затем на штурмовик с бешеной злобой набрасывается пыльный смерч с дождем. Выйдя, из повиновения, "Ил" опускается все ниже, того и гляди, зацепится за бугор.

Но вдруг снижение сменяется броском вверх. Вой вращающегося винта, рокот моторного выхлопа время от времени заглушаются залпами грозовых разрывов, а перед глазами извиваются стремительные огненные змеи. Облака выбрасывают их из своего чрева, но они, к счастью, не попадают в самолет. Действия пилота подчинены одному: выбраться отсюда, лечь на обратный курс… Разворачиваясь, он твердил себе: "Если не убьет грозой, если не зацеплюсь за землю, если не потеряю пространственную ориентировку выберусь". И когда перед его глазами появилось наконец голубое окно в жизнь, сердцу от радости стало жарко. Убегая от грозы, он вслух отчитывал себя, ругался как только мог, а душа пела: "Ты жив, Ваня, жив!"

С той поры прошло около двух десятков лет. И вот снова он воюет с грозой… Бомбардировщик на частых облачных ухабах кидает так, что слышится звон металла и натужный скрип конструкции. И при каждом броске невольно в сознании мелькает: "Выдержит ли?.: Не подведет ли?… Выдержит!… Нет худа без добра! Бол-танка, наверное, помогает быстрее лед с крыльев сбрасывать!"

Когда до земли остается две тысячи метров, Сохатый начинает готовиться к посадке.

― "Янтарь", до аэродрома осталось сорок километров. Какие будут указания?

― "Гранит", вас не вижу. Опоздали вы немного. Сейчас с запада к нам подошла мощная гроза. На аэродроме порывистый ветер с дождем. Посадка возможна только с востока. Все радиотехнические средства обеспечения переключены на новое направление захода, но еще устанавливаем прожектора. Придется вам потерпеть еще минут пятнадцать.

― "Янтарь", ждать не могу ― топлива нет. Буду садиться с ходу, втемную. Смотри, чтобы прожектористы со своими машинами на посадочную полосу впопыхах не выскочили!

― Не беспокойтесь! Безопасность обеспечим. Нижняя кромка облаков рваная, высотой от ста до трехсот метров.

В словах руководителя полетов слышится тщательно скрываемая тревога. Сохатый хорошо понимает подполковника. Наэлектризованные, наполненные водой облака засветили экраны локаторов посадочной системы, в них невозможно найти его самолет. Руководитель полетов превратился в созерцателя, вынужденного ждать, чем закончится полет. Ответственность и понимание сложности обстановки тяжело наваливаются на него, учащают дыхание, заставляют тревожно биться сердце.

Иван Анисимович по опыту знает, как не просто ждать с микрофоном в руке, сознавая, что в сущности-то и нечем помочь летчику. Обстановка требует активных действий, а ты вынужден лишь удерживать себя от необдуманного слова, резкой интонации, чтобы не навредить.

"Как и чем мне он может сейчас помочь, если не знает и не видит, что и как я делаю? Ему неведомо, о чем я думаю и как себя чувствую… Мне тяжело, а ему, наверное, еще хуже от всей этой вынужденной сознательной "бездеятельности".

…До земли ― тысяча метров, Аэродром в двадцати километрах. Значит, еще три с половиной минуты войны с погодой.

Сохатый принуждает себя работать спокойно, не торопясь. Управлять ему приходится прежде всего собой, а уже потом самолетом.

― Штурман, готовиться к посадке. Пристегнуться на катапультном кресле!

― Разрешите, командир, этого не делать. Нижнее переднее стекло моей кабины дождем почти не заливается. Если буду глядеть в него, то, возможно, помогу в выводе самолета на посадочную полосу, да и высоту подскажу перед посадкой.

― Быть по-твоему. Прижмись к стеклу, гляди и подсказывай. Шторки фонаря открою на трехстах метрах. Напомни на всякий случай, чтобы я не заработался под ними.

Чем ближе земля, тем больше напряжены мысли и тело. Ивану Анисимовичу приходится периодически заставлять себя расслаблять мышцы ног, рук и спины.

― "Янтарь", шасси, закрылки выпустил. Курсовой маяк работает. Высота двести пятьдесят метров. Бол-танка. К посадке готов!

― "Гранит", посадку разрешаю! Самолета не вижу. Идет дождь, ветер порывистый!

Отсчет времени пошел на секунды. Их осталось только пятьдесят. Земля в ста пятидесяти метрах, до посадочной полосы три километра, вокруг по-прежнему темнота. Никак не разберешь, вышел самолет из облаков или нет. Да это сейчас и не главное.

Сохатый приказывает себе: "Только приборы! Приборы до самого последнего момента!" Основное внимание ― стрелке курсового маяка. Во что бы то ни стало надо удержать ее на нулевой отметке. А для этого необходимо провести самолет по острию ножа, иначе "Ил" не попадет на посадочную полосу шириной в шестьдесят метров.

Смотреть вперед бесполезно: вода уже не струится, а падает ревущими потоками на ветровое стекло, закрывая его сплошной стеной. Что может увидеть шофер ночью в ливень из автомобиля, несущегося без света по дороге на скорости двести пятьдесят километров в час, если у него нет на ветровом стебле "дворников"? У шофера перед летчиком огромное преимущество: он может остановиться. А на самолете не притормозишь и задний ход не дашь.

― Командир, идем правильно! Доверните вправо на два градуса!

Осталось сто метров, а в лобовом стекле фонаря пилотской кабины, кроме черноты, ― ничего. Иван Анисимович попробовал включить фары… Свет упирается в потоки воды, отражается от них хрустальным цветным ореолом обратно и слепит его. Перед самолетом вырастает непроницаемая зеркальная стена, и кажется, что самолет сейчас ударится в нее.

Фары выключены. "Так лучше, ― решает Сохатый. ― Но садиться придется вслепую, не видя полосы… Отступать уже поздно".

― Шатуров, как заход?

― Хорошо! Еще градус вправо, а то чуть сносит.

Сохатый исправляет курс на этот нужный градус, поворачивает картушку компаса на миллиметр.

Впереди кажется что-то начинает проглядываться светящееся.

Высота пятьдесят метров…

Летчик продолжает вести самолет по приборам; боковым зрением видит справа и слева от себя мелькание огней подхода ― "Ил" идет в световых воротах, летит на полосу.

Только теперь Сохатый уверовал: "Буду на полосе. Остается посадка…"

― Штурман, подсказывай высоту!

― Понял! До полосы пятьсот, высота двадцать метров. Идем правильно.

― Говори короче!

― Десять!… Пять!… Полоса!…

Иван Анисимович переводит двигатели на холостой ход. Смотрит в боковые стекла фонаря, чтобы не утянуть штурвалом бомбардировщик от боковых огней полосы снова вверх.

― Три!… Один!

Колеса стукаются о бетон.

Сохатый настороженно ждет: отойдет машина от бетона или нет? Если отскочит, возможно серьезное осложнение. За один полет две посадки совсем нежелательны. Вторая может быть аварийная, так как шасси на грубый удар не рассчитано. Три секунды ожидания, и на губах его появляется подобие улыбки: "Обошлось без второй посадки".

Бомбардировщик катится по полосе. Впереди два километра бетона, залитого водой, превратившегося в настоящий каток, на котором почти бесполезно тормозить. Но тормозить надо. Сохатый выключает двигатели. Снизу по крыльям, фюзеляжу и двигателям "Ила" гулко бьют вылетающие из-под колес фонтанные струи воды.

Стихия продолжала жить своей жизнью, но экипаж уже отделил себя от нее. Выше, над их головами, остались низвергающиеся водой на землю грохочущие и полыхающие пламенем тучи.

Земля!

Самолет еще не остановился, а к сердцу Сохатого приливает радость. Хочется немедленно поделиться ею с теми, кто пережил и перечувствовал напряжение последних минут вместе с ним, помог выбраться из трудного положения.

― С прибытием домой, экипаж! Спасибо за успешный полет!

― А вас, командир, поздравляем с лучшей посадкой.

― Нет, Шатуров, эта посадка не моя. Она наша, общая!

― Товарищ генерал, у нас не самолет, а глиссер, ― замечает стрелок-радист. ― Под нами целая река на бетоне!

― Надеюсь, не утонем, старшина! ― Иван Анисимович поддерживает разговор, понимая, что Золочевскому тоже необходима психологическая разрядка. Они со штурманом работали, боролись за жизнь и самолет, а стрелок-радист с невероятным напряжением молча ждал результата этой схватки, сидел спиной к событиям, определяющим его будущее.

Тягач буксирует самолет на стоянку. Ивану Анисимовичу жарко, но открывать кабину нельзя: ветер и дождь продолжают атаковать самолет. Однако раскаты грома, зловещие вспышки молнии, порывы ветра уже не тревожат Сохатого. По телу его, ставшему размягченно-ватным, разливается усталость.

К радости победы над стихией примешивалась и горечь, В неторопливых размышлениях все явственнее вырисовывались просчеты в определении характера погоды, а отсюда и последующая ошибка в решении на проведение полетов. Но особого порыва к самобичеванию он не ощущал. "Мы все умны задним числом!" Сохатый даже улыбнулся внезапно мелькнувшей мысли: "Если бы метеорологам платили деньги только за оправдавшиеся прогнозы, то все бы они перемерли с голоду".

Но Сохатый все же не может не думать о предстоящем утреннем разборе полетов с подчиненными. Ворочает камни сомнений и приходит в конце концов к выводу: "Надо будет поговорить о случившемся, как о серии ошибок, лишивших меня резерва безопасности".

Хотя и говорят, что "победителей не судят", но, наверное, точнее будет сказать так: "Не судят, но и ошибок не прощают". А от суда своей совести и вовсе никуда не спрячешься.

Горькое расставание

В жизнь генерала Сохатого входил новый самолет ― с изменяемым в полете крылом, с непривычными глазу формами, которые пока кажутся ему некрасивыми, потому что понимание прекрасного воспитывалось у него на иных пропорциях и других линиях прежних машин. Чтобы подружиться с этой машиной, необходимо было изучить принципиально новые элементы аэродинамики, конструкции и оборудования, соединить их с прежними знаниями, что, наверное, не так уж просто: переменная стреловидность крыла превратила один самолет в несколько совершенно непохожих друг на друга летательных аппаратов. И каждый надо познать.

Сохатый стоял перед машиной, рассматривая ее. Да, время очень быстро изменяет самолеты: внук больше бывает похож на деда, нежели вот этот, вновь рожденный, на своего предшественника. Угловатый фюзеляж; высокое, с изгибом посередине крыло; узкое колченогое шасси; широкий раструб реактивного сопла. Он не торопясь привыкает к новинке, вопреки первому впечатлению, ищет в ней знакомое, потому что знает: не бывает нового без старого. Насмотревшись вдоволь, Иван Анисимович обходит самолет кругом, тихонько напевая: "Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть Пространство и простор…"

Остановившись перед истребителем так, чтобы он был виден весь сразу от носа до хвостовой лампочки, Сохатый задумался. Память настойчиво предлагала ему сравнения с прежними машинами. Он не сопротивлялся видениям прошлого, даже был доволен: путем сравнений легче познавалось новое. Самообучение таким методом давно кажется ему до удивительного простым, как двоичный код в ЭВМ: было ― не было; похоже ― не похоже; да ― нет; есть дырочка на перфоленте ― нет.

"Да и нет", "было и не было" увлекают его в далекое прошлое, выстраивают в один длинный ряд самолеты: обтянутые перкалью, гофрированные и гладкие металлические; клееные, клепаные и сварные; сидящие на земле по-вороньи, с опущенными хвостами, и стоящие в линии полета на трехколесном, или велосипедном шасси. А сколько разных моторов видел он на своем летном веку ― звездообразные и рядные, воздушного и водяного охлаждения, с двух-трех-и четырехлопастными винтами. Потом перед мысленным взором появляются сигарообразные турбореактивные, турбовинтовые и турбовентиляторные двигатели, пороховые и жидкостные ракетные ускорители…

Как бы очнувшись от глубокой задумчивости, Сохатый с искренним удивлением спрашивает себя: "Иван, неужели вся эта вереница чудес прошла перед тобою всего за тридцать пять лет твоих полетов? Прошла через твои руки, мозг и сердце?… Емкое время… И вот новый красавец-ракетоносец. Девиз его ― скорость! Но в погоне за ней конструкторы порой о человеке вспоминают в последнюю очередь. Посмотрим, как тут решено соотношение человека и машины?"

Бег времени наперегонки с мыслью: вертолеты со скоростями самолетов сороковых годов и сверхзвуковые самолеты, взлетающие и садящиеся по-вертолетному.

Во имя чего? Познания природы скорости? Освоения новых технических проблем? Решения народнохозяйственных задач?… Да ― при создании транспортных и пассажирских машин. Но в данном случае ― нет. Истребитель самолет войны. Не мы придумали гонку вооружений, а наши недруги, рвущиеся к реваншу, к мировому господству… Нельзя забывать: отставших в военном деле бьют. Поэтому для обороны Родины мы должны иметь первоклассную технику.

Иван Анисимович вплотную подошел к необлетанной еще машине, доброжелательно похлопал по крылу.

Потом обернулся к инженеру и техникам, ожидающим его сигнала, и, показав им рукой, что пока не нуждается в помощи, поднялся по стремянке в кабину истребителя…

Разглядывая управление самолетом и двигателем, кнопки, рычаги, переключатели, приборы, плотно облепившие борта кабины и приборную доску, мысленно рассуждал:

"Самолет должен нравиться летчику. Иначе не может быть вдохновения в работе. В полетах же летчик должен полюбить машину. Да, да, именно полюбить! И это не только мое желание, но и необходимость. Самолет должно и можно любить. Любить, как человека, за его силу и слабость, за постоянную новизну и неповторимость… Правда, в словах "как человека", может, есть и некоторая неточность, ведь многие любят человека, не зная, за что и почему… Просто любят… Но наша пилотская любовь ― особая, она вырастает из познания. Самолет и летчик взаимно обучают друг друга и со временем все больше могут и умеют. Понравится машина ― и пилот будет летать на ней, творчески мудрея, оттачивая мастерство, вырастая в преодолении трудностей. Лишь через трудности пилот становится сильнее, опытнее и как летчик, и как воздушный боец…"

* * *

В который уже раз приходилось Сохатому начинать полеты с азов, превращаться в первоклашку, выписывающего свои палочки и буковки. В каждом новом полете он будет подниматься на очередную ступеньку сложности, осваивая разные высоты и скорости полета. От прямого тихоходного крыла перейдет на "ласточкино" ― косое и наконец доберется до полностью отклоненного назад, которое превратит машину в стремительную крылатую ракету.

Полет ― это мгновения радостного творчества! Но чаще всего опытного летчика лимитирует не сам полет на новой машине, а время, нужное на ее изучение, и собственное здоровье… Сохатому нужен новый самолет и сам по себе, и для того, чтобы сличить его с ранее освоенными машинами. И в этом он видит не только проявления естественного личного интереса к познанию нового, но также и служебный долг. Таков уж почетный и трудный удел командира: первому облетать новую машину, чтобы на себе исследовать новые сложности, подсказать подчиненным, как действовать, предупредить возможные ошибки. Это наиболее рациональный метод летного обучения, позволяющий пилотам быстрее "стать на крыло".

Первопроходцам всегда бывает трудно. Непросто и командиру. Но он обязан знать и уметь больше, чем его подчиненные. Иначе какой же он командир!

Иван Анисимович глубоко был убежден в том, что каждый истинный летчик всегда хочет взлететь на новом самолете. И в этом пилоты похожи друг на друга. Но жизненные обстоятельства не всегда позволяют им выполнить задуманное. Созданные трудом докторов параграфы норм здоровья могут разрешить, а могут запретить летчику полет на новом самолете. Например, у меня есть опыт и знания, необходимость и желание, но может не хватить здоровья, и самолет уйдет в воздух с другим пилотом… Между прочим, нельзя исключать и другой вариант: у летчика есть все, за исключением желания. И в этом случае машина для него, как пилота, никакого интереса уже не представляет ― он не захотел войти с ней в непосредственный контакт, чтобы лично прочувствовать все ее достоинства и недостатки.

Но жизнь не терпит верхоглядства. И если командир не полетел на новой машине, пусть даже не по своей вине, то позже он будет мучиться от сознания неполноценности личных суждений о ней при разговорах с пилотами, и невозможно будет ему избавиться от постоянной настороженности, а может быть, и какой-то стеснительности в определении программы полетов. Холодок отчуждения, глубоко скрытая, подчас даже неосознанная ирония могут появиться в ответ на указания командира, если тот сам не летает на машине, которую поднимает в воздух его подчиненный.

* * *

Сегодня генерал Сохатый взлетает уже в третий раз!…

Каждый новый полет начинается разбегом, точно так же, как и всякий новый день ― рассветом. Благодаря мощности двигателя длина разбега самолета сокращается до короткого прыжка ― быстро нарастающая скорость выталкивает машину в небо. Чтобы не мешать самолету разгоняться, Сохатый торопливо убирает шасси, закрылки и переводит машину на косое крыло, специально созданное для скорости. Теперь истребителю ничего не мешает, он рвется вперед, грозясь обогнать шум полета. И чтобы не выскочить на звуковую скорость у земли, Иван Анисимович задирает машину, ловит находящееся в зените солнце в лобовое стекло фонаря и уходит вверх. Конечно, можно и уменьшить резвость самолета выключением форсажа двигателя, но этого не хочется делать: Сохатый настроился на короткий полет в зону, а перед пилотажем надо подработать топливо, облегчить машину и разгрузить таким образом крыло. Может быть, это не очень по-хозяйски, но иногда приходится выпускать воздушные тормоза для создания большего сопротивления воздуха полету и забрасывать самолет форсажем на километры вверх, чтобы избавиться от лишнего веса. После чего можно начинать любые, самые сложные эволюции.

Вот и сейчас: рывок в небо ― на форсаже, снижение ― в режиме отдыха двигателя, ― и под самолетом пилотажная зона, слегка прикрытая легкой дымкой и тонкими рваными облаками.

Все как будто и привычно, и знакомо, но в то же время воспринимается каждый раз по-новому: летные дни непохожи ― не бывает двух одинаковых дней в жизни человека, потому что сам он в них не одинаков.

Самолеты могут быть одной марки, одной серии. Но характер, норов у каждой машины свой. Взлетая на новом самолете, Сохатый, чтобы приспособиться к машине, чтобы она была, как говорят пилоты, "с руки", прежде чем начать сложный и высший пилотаж, делает пару виражей. Затем переворачивает машину на спину и из этого положения уводит ее к земле, чтобы набрать за счет снижения скорость. Используя ее запас и силу форсажа, Сохатый посылает самолет вверх, закручивает его через плечо, стремясь выполнить задуманный маневр в минимально возможное время. Закончив разворот на сто восемьдесят градусов, он опять по-соколиному бросается вниз. Крыло самолета на крутом полуперевороте режет воздух под большим углом. Над верхней обшивкой крыла вихрится туман. Скрытая в нем влага собирается на консолях, а потом уносится назад белыми струями, позволяющими стороннему наблюдателю видеть округлый путь самолета в небе: как пилотский автограф, подобный первому следу конька фигуриста на зеркальном льду.

Иван Анисимович с удовольствием выполняет одну фигуру за другой. Вместе взятые, они напоминают ему, амплитуду синусоиды осциллографа, только сдвинутую к центру экрана и поставленную вертикально. В ее зигзагах Сохатому видятся хитросплетения высоты, перегрузки и скорости, будто массажем они разминают тело, создают ощущение силы и гордости за совместное с машиной умение.

Некоторое время он ведет истребитель вертикально вверх, затем, поглядывая на авиагоризонт, опрокидывает его на спину. Через пару секунд в верхней лобовой части фонаря к чистому небу присоединяется цветной полоской земля, подтверждая летчику, что пройден верхний отрезок "мертвой петли". Стремительное восхождение закончилось. Сохатый снимает рычаг управления двигателем с форсажной защелки и готовится к очередному все убыстряющемуся падению вниз. Но его расчеты вдруг перечеркиваются самовольством машины.

Неожиданно самолет делает "клевок" на нос и, не считаясь с положением рулей, с волей и желанием пилота, начинает вращаться через крыло, поворачиваясь спиной вверх. Сохатый чувствует, как центробежные силы опрокидывают его к правому борту кабины, но туго подтянутые и поставленные на стопор привязные ремни удерживают его в кресле. Через фонарь доносится шум возмущенного воздушного потока, похожий на приглушенный дальностью клекот водопада, в котором заметно преобладают шипящие и хрипящие звуки.

Генерал удивлен и вслух спрашивает себя:

― Штопор?

И отвечает:

― Штопор, Ваня, штопор! Хоть и старый знакомый, но нежеланный! Надо выводить!

Нажав кнопку радиопередатчика, Сохатый начинает комментировать свои действия, знать о которых сейчас было так важно на земле.

― Штопор! Вращает влево. Буду выводить!… Ставлю рули на вывод: ручка и правая педаль ― полностью от себя. Жду!… Вращаюсь!… Не выходит машина. Рулей не слушается!…

― Повторяю действия! Ставлю рули по штопору. Ручка полностью на себя. Левая нога до отказа ― влево по штопору. Жду… Один оборот! Вращает до противного быстро… Потерял уже две тысячи метров…

Ставлю рули снова на вывод!… Жду два витка. Под самолетом нет построек ― лес и поле… Еще виток!… Все, высота кончилась!

Ему хочется попытаться еще что-то сделать, но опыт побеждает слепое желание бесполезной и опасной сейчас деятельности. Если даже через мгновение машина перестанет вращаться, то все равно высоты для ее выхода в горизонтальный полет уже не хватит… Придется прыгать на вращении!

"Прыгай, Иван! ― приказывает он себе. ― И ты долетался до главного своего испытания. Прыгай!"

Секунда, может быть, две потребовалось на выполнение принятого решения. Сохатый остро почувствовал, как трудно отпустить штурвал и бросить машину в беде, ― но помочь ей было невозможно… Он взялся за скобы катапультного устройства. Освободил их от предохранителя и рванул на себя. Дернул что есть силы, хотя знал, что усилие требуется небольшое, и почему-то вспомнил парашютные прыжки и выдергивание вытяжного кольца. Там тоже он не мог приучить себя открывать парашют хотя бы вполсилы. Не мог избавиться от сомнения: "А вдруг не выдерну?"

Время текло, видимо, медленнее, чем работала его мысль, и Сохатому за доли секунды показалось, что автоматика катапультного кресла отказала. Но тут же услышал хлопок сброса фонаря, ощутил удар кресла снизу. Миг выброса из самолета почему-то не запомнился ― в следующий момент глаза увидели небо.

Сознание отмечает, как ослабли привязные ремни, удерживающие его в кресле, вот ноги освободились от фиксирующих захватов. "Я свободен. Теперь ― парашют. Буду открывать сам!" ― успел подумать и почувствовал себя летящим вниз. Хотел уже браться за вытяжное кольцо, но в это время невидимые "руки" мягко подхватили его. Падение прекратилось ― сработал автомат, и парашют раскрылся.

После рева двигателя, тяжелых перегрузок катапультного выстрела Сохатого окружила тишина парашютного спуска. Он увидел ниже себя падавший самолет. Истребитель быстро проваливался вниз, будто тонул в дымчатой голубизне воздуха, удаляясь, уменьшался в размере, пока не достиг земли.

Сохатый понял, что машина на земле потому, что она перестала вдруг вращаться. Как-то сразу замерла в неподвижности, а потом из ее середины полыхнуло пламя, вырвался черный дым и докатился звук взрыва. И острая боль сожаления кольнула сердце летчика.

* * *

Осмотрев парашют и устроившись поудобней в подвесном кресле из лямок, Сохатый стал готовиться к приземлению.

"Иван, ты, видать, везучий, ― подумал он. ― Тебе ни разу не приходилось слышать, чтобы летчик после происшествия, закончившегося катапультированием, докладывал тебе, как у него слетал фонарь, какого цвета было небо в этот момент, как уходило от него кресло И что оно делало с его ботинками. Никто из них не видел, а, может быть, видел, но не запомнил или стеснялся рассказать о своих наблюдениях и ощущениях. Но тебе, похоже, повезло: ты все это ощутил, увидел и запомнил. В этом, возможно, ты найдешь какое-то успокоение, а твои наблюдения и ощущения пригодятся другим".

Чем ниже Сохатый спускался, тем быстрее надвигалась навстречу земля, и он начал беспокоиться за ноги. Разглядывая вероятное место приземления, поучал себя: "Приземляйся на расслабленные ноги, ни в коем случае не лови ими землю, пусть она сама их найдет, тогда кочки и ямы не страшны".

Парашют немного раскачивало порывами ветра, и от этого земля шла на Сохатого волнообразно, как будто Кто-то наклонял ее к нему то одной, то другой стороной. Наконец встречное ее движение сменилось ощущением падения, и, почувствовав удар ног о землю, он повалился на бок. "Лежу на земле-матушке… И кажется, целехонек". Попытался встать, но не тут-то было: стропы парашюта прижали его к земле. Поняв, что встать в таком положении нельзя, Сохатый стал подтягивать стропы парашюта на себя. Выбирал их до тех пор, пока не опрокинул купол на землю.

Встав наконец на ноги и расстегнув замок подвесной системы, Сохатый сбросил с себя теперь уже ненужные лямки.

― С днем рождения, Ваня… Жить тебе теперь еще сто лет!

Он прошелся, потоптался, понагибался, проверяя своё состояние, и, убедившись, что цел, снял защитный шлем с головы. Настало время готовить аварийную радиостанцию к работе. "Сам отлаживал службу спасения, сам обучал, самого и спасать будут, и оценку спасателям тебе же придется выставлять".

Сел на свернутый парашют, чтобы передохнуть и собраться с мыслями. Прислушался к себе: волнения как будто и не уловил, но почувствовал подрагивающую напряженность мышц, их возбужденную готовность к новым испытаниям. Стараясь избавиться от ненужного напряжения, покрутил головой, поработал вверх-вниз плечами, подвигал лопатками и почувствовал облегчение. Послушал сердце: "Пульс восемьдесят. Пока неплохо, старина! А почему старина?… Еще, кажись, не "укатали Сивку крутые горки".

Ощутив опять появляющееся на мышцах напряжение, Сохатый укоризненно стал выговаривать себе: "Ну-ка расслабься. Не натягивайся канатом, а то никакого отдыха не получится! Все, что случилось, ― осталось в прошлом. Оно уже не может тебя убить, хотя и может иметь последствия на будущее".

Видимо, никогда человеку не побороть чувство страха. В воздухе бояться было некогда, но страх придет обязательно. Только когда и при каких обстоятельствах?

Сохатому хотелось пойти к лежащей метрах в пятистах от него на опушке леса машине и подумать рядом с ней, почему она взбунтовалась, не выполнила его волю, не вышла из штопора. Но Иван Анисимович сдержал себя, решив ждать вертолета на открытом месте, чтобы посадить его рядом с собой.

Вскоре Сохатый услышал шум мотора и похлопывание вращающегося винта вертолета. Он включил аварийную радиостанцию на передачу:

― Вертолет, я ― сто первый, тебя вижу. Развернись вправо на сорок градусов. Как слышишь?

― Сто первый, слышу вас. Доворачиваюсь.

― Хорошо. Включаю рацию в режим маяка. Передайте на аэродром, что у меня порядок, повреждений нет.

* * *

Командир вертолета делал последний круг над местом аварии, а Сохатый смотрел через стекло иллюминатора на лежащий в перелеске самолет. С высоты в сто метров машина напоминала скорее полигонный макет, нежели упавший самолет: даже березки, окружающие его со всех сторон, стояли целехонькие, почти не опаленные взрывом. Белый дюраль плоскостей и фюзеляжа, освещенный солнцем, резко контрастировал с небольшим черным кругом выгоревшей травы.

"Как неожиданны порой наши жизненные дороги!- ― думал Сохатый. ― Через тридцать с лишним лет я вновь оказался на этой земле… Первый полет после училища выполнил здесь. И тут же впервые за все свои годы летной службы приземлился не вместе с самолетом… На войне горел и падал, садился не на аэродромы, но ни разу не пришлось бросать в воздухе машину, а сегодня в учебном полете вынужденно воспользовался катапультой. Десятки лет надевал и подгонял по себе парашютные лямки, пристегивался накрепко привязными ремнями к пилотскому креслу, каждый раз думал, что они мне не понадобятся. Делал это сам и требовал от других. На всякий случай! Но вот пришел и мой черед…

Достается такое испытание, к счастью, не каждому летчику. А те, кому выпадает этот трудный экзамен, оказываются, к сожалению, не всегда к нему готовы…"

Закрыв глаза, Сохатый попытался представить последние секунды полета. Сосредоточившись, он вновь увидел перед собой приборную доску. Стрелки подтверждали правильность его действий. Он опять мысленно включил форсаж и повел самолет вверх… Секунды и доли их выстраивались в его голове плотной шеренгой цифр, и в ней не было пустых, не просматриваемых мгновений, которые бы вызывали у него сомнение или требовали поиска ответа на то, как чувствовала себя машина, что он делал в это время… И вот новый срыв в штопор, которого, по его глубокому убеждению, не должно было быть.

"Но он произошел… Почему же? Что от меня ускользнуло? В чем я ошибся?"

Вопросы осаждали Сохатого с разных сторон. И оказавшись в плену бесчисленных "если" и "почему", генерал вытащил из кармана комбинезона блокнот с закрепленным в нем карандашом, на листках появились колонки цифр, характеризующих полет, а затем и вопросы, которые особенно волновали. Работа дисциплинировала мысль и даже радовала в какой-то степени. Иван Анисимович понимал, что свежесть впечатлений в сочетании с логическим осмыслением позволит именно сейчас наиболее полно и глубоко прочувствовать и проанализировать случившееся.

Исписав несколько страничек, Сохатый опять откинулся к борту и задумался: "Иван! Ты обязан найти причину штопора. И сам должен ответить на вопрос: почему машина не вышла из него? В крайнем случае, как минимум, ты должен сформулировать вопросы, направляющие расследование аварии… Если это сделаешь не ты, а другие, то тебе будет неловко ― любой человек, причастный к разбирательству, волен будет думать, что ты или недостаточно компетентный в своем деле специалист, или не совсем откровенен. Могут даже приклеить тебе ярлык не совсем честного, пытающегося скрыть истинную причину, чтобы таким образом реабилитировать себя и переложить ответственность на другие плечи… Тут уж не до дружбы ― табачок придется делить врозь… В столкновении же разных точек зрения честь летчика и интересы инженеров частенько оказываются по разные стороны барьера".

Сохатый снова вернулся к блокноту. Прочитав наброски, остался доволен: в них были, на его взгляд, объективные сведения по определению состояния машины ― они помогут оценить действия летчика.

Сохатый старался предугадать возможную линию поведения людей, представляющих в будущей комиссии разные ведомства: "С людьми объективными работать будет проще. Они если и не помогут, ― не будут мешать хотя бы тем, что белое признают белым, а не выдадут за черное. Главная забота лжедоброжелатели. Кто-то из них попытается навязать свой план работы, не заботясь о вежливости и логике, лишь бы побыстрее добиться заключения: его часть самолета или оборудования "невиновна". И если это свершится, то и самолет, и летчик такому члену комиссии уже будут не нужны. Уверовав, что "сухим выскочил из воды", такой радетель объективности сразу же начнет уверять, что у него очень много работы, поэтому он вынужден уехать, а документы, если нет возражений, подпишет позже… И глаза его в это время будут выражать "искреннее сожаление".

Представил себе Сохатый и самый неприятный для него вариант окончания расследования. Если ни у кого не окажется необходимых веских аргументов, то может быть сделан вывод: "Причина не установлена. Наиболее вероятно…" И тогда все взгляды скрестятся на летчике.

Усиливающаяся тряска вертолета вывела Сохатого из глубокой задумчивости. Он потер лоб, поерошил пальцами волосы и, повернувшись к иллюминатору, взглянул на землю: вертолет заходил на посадку. Ему надо было готовиться к встрече с врачами, летчиками, инженерами и к началу расследования.

Сохатый понимал всю сложность расследования причин аварии, четко представлял, что не просто будет разобраться с обломками самолета и сказать однозначно: "исправно" или "неисправно". Его память хранила не один случай, когда поиски неисправности затягивались на длительное время даже на целехоньких машинах.

То, что всякий полет сложен, что в любом из них могут возникнуть осложнения, ни для кого не было новостью. Эта истина не требовала доказательств, но генералу необходимо было убедиться, что не из-за сложности полета, не по его вине машина оказалась в штопоре и не вышла из него. Бортовые контрольные самописцы утверждали правильность действий летчика, и все равно Сохатый не мог успокоиться. Ему нужно было четко знать: в чем же причина аварии? Этот вопрос не был для него риторическим. Однозначный ответ помог бы выработать методику обучения молодых летчиков действиям в подобной критической обстановке.

Каждый новый день работы комиссии все больше убеждал его в своей правоте. Но хотя обвинения с него были сняты, ответа не было на главное "почему?".

В эти дни Иван Анисимович частенько задумывался над прошлыми авариями, которые ему приходилось лично, как старшему, расследовать. Он не мог упрекнуть себя в том, что где-то поступился принципом, позволил кому-то или сам обидел летчика, даже допустившего ошибку. Он всегда настойчиво искал только одно ― правду, потому что найденная правда всегда повышала безопасность последующих полетов, укрепляла веру людей в свои силы.

Окончательный вывод комиссии был четок: "Отказ управления самолетом. Летчик в штопоре не виноват, вывести машину из штопора не представлялось возможным".

Сохатый лежал в кровати. Он хотел уснуть сегодня, раньше обычного, чтобы хорошенько отдохнуть перед утренними полетами ― первыми для него после аварии. Но сон не приходил ― снова и снова вспоминалось недавнее катапультирование. Это усиливало напряженность ожидания. "Как-то обойдется теперь? А вдруг какая-нибудь новая глупейшая случайность? Что тогда?"

Иван задавал себе эти вопросы и ощущал в себе как бы два начала.

Первым было сомнение. Если это был и не страх еще, то откровенное желание не подвергать себя новым превратностям судьбы, потому что любой полет ― всегда риск.

"Да, риск есть, но ведь это не ново и для тебя, и для всех, кто связан с летным делом, ― убеждал он себя. ― Всякое движение ― на велосипеде, мотоцикле, автомобиле, даже на коне ― риск. Оно искусственно для человека и тем сложнее, чем больше скорость. Но от понимания этой проблемы не переходить же человечеству в двадцатом веке вновь на пешие скорости. Если ты не победишь в себе настороженную напряженность, она вырастет в страх, потом переродится в злокачественную опухоль трусости, и тогда тебе больше никогда не летать по небу, не быть летчиком-истребителем".

К Ивану Анисимовичу начали возвращаться ощущения первых дней после аварии. Он не стал их прогонять, решив еще раз внимательно присмотреться к себе. "Если предположить, что я психологически еще не готов снова в полет, то самоконтроль может потребовать от меня слишком много внимания и сил ― на управление истребителем ничего и не останется. Самолет в этом случае будет предоставлен сам себе. Но может оказаться и того хуже: от нервного перенапряжения я не только не буду помогать самолету выполнять задуманное, но даже мешать ему".

Сохатый вспомнил свой ночной прилет домой… Всю дорогу ― и в самолете, и в автомобиле ― в нем шла борьба: говорить или не говорить? Но ему так и не удалось принять решение. Наперед зная, что сохранить в тайне от семьи прыжок в конечном-то итоге все равно не удастся, он решил в тот вечер действовать в зависимости от обстоятельств.

Тихонечко открывал дверь своим ключом. Но войти в квартиру неслышно не смог. Не успел еще закрыть за собою дверь, как услышал голос жены:

― Ваня, почему так поздно? Что-нибудь случилось?

― Добрый вечер, Любаша! Почему обязательно должно что-нибудь случиться? Просто задержался немного.

Жена вышла в прихожую.

― Неправда ваша, Ванечка. Мне почему-то было не очень спокойно сегодня днем, и я позвонила к тебе на работу. Спросила, где ты и прилетишь ли сегодня домой? Дежурный, как мне послышалось, довольно взволнованно ответил: "С Иваном Анисимовичем ничего не случилось, а когда прилетит, неизвестно…" Расспрашивать было неудобно, да и не положено по вашим законам. Но телефонный разговор спокойствия мне не принес, а скорее наоборот… Так что же случилось? Давай выкладывай и не хитри. Дети только что легли спать, а я ждала или тебя, или твоего звонка…

Слушая рассуждения жены, Иван думал: "Может быть, на самом деле существуют какие-то особые, не известные еще человечеству возможности передачи информации на расстоянии. Ведь вот почувствовала же…"

― Знаешь что, Любушка-голубушка, напои-ка ты меня лучше чаем, заодно и поговорим, все сразу узнаешь.

― Пусть будет по-твоему. Я вот смотрю на тебя и вижу, что ты очень устал.

Сохатый обнял жену за плечи.

― Пошли на кухню чай делать. ― Подтолкнул ее легонько. ― Конечно устал и пропылился весь. Целый день на ногах, даже не обедал сегодня.

Шел следом за женой и размышлял: как ей сказать? Сказать так, чтобы не вызвать лишнего волнения, но и не пытаться представить случившееся пустяком, потому что за совместно прожитые годы Люба стала достаточно хорошо представлять, чем могут обернуться авиационные неудачи. Он уже понимал, что не сказать сейчас нельзя. Завтра это прозвучит оскорбительно и для Любы, и для детей, а он будет выглядеть по меньшей мере глупо.

― Люба, пока я приведу себя в порядок, разбуди детей. Будем ужинать вместе.

― Я не понимаю, зачем они?

― Есть очень важное сообщение, которое и они должны услышать обязательно сегодня.

…Вторую половину позднего ужина Сохатый вспоминал с легкой улыбкой. Ему были приятны расспросы близких, все эти ничего вроде бы не значащие "охи", "ахи" и еще какие-то не поддающиеся воспроизведению возгласы. Все это создавало атмосферу единого волнения, общей радости.

Иван Анисимович даже немножко развеселился, вспомнив немую сцену недоумения, когда он вначале объявил, что сегодня награжден особым орденом, название которому ― Жизнь.

Когда же восклицания закончились, по общему согласию было решено выпить по фужеру шампанского, чтобы отметить папин второй день рождения.

Отпив глоток, Люба помолчала, а потом негромко заговорила:

― Дети, а может, было бы лучше, если бы отец больше не летал? Далеко не все летают в его должности и возрасте. А если и летают, то на солидных, больших самолетах, а не на истребителях, что подобны необъезженному скакуну, на котором и усидеть-то трудно, а тем более подчинить его своей воле, заставить беспрекословно повиноваться…

Не услышав ни согласия, ни возражений, Люба грустно усмехнулась:

― А в общем-то какой толк говорить, если наш отец не может без неба…

Дети вскоре ушли спать. А они с Любой так и не заснули в ту ночь: вспоминали войну, академию, службу в дальних гарнизонах…

Может быть, ночь без сна была тогда Ивану и полезней, нежели тревожные сновидения. Утром уехал на службу вполне отдохнувшим и в какой-то мере успокоенным.

…Сохатый улегся поудобнее, натянул одеяло под самый подбородок и закрыл глаза: "Нет больше мыслей… Кыш все по своим углам. Что вы от меня хотите? Издергать, разбить, не дать спать? Не будет этого. Давайте приходите по-хорошему… С чего начнем? С аварии? Она мне осточертела при расследовании, и больше ею я заниматься не хочу. Об аварии мыслей больше нет. Нет мыслей об аварии. Она забыта сегодня… Забыта… Забыта…

Давай, Ваня, лучше подумаем о завтра. Перелопатим цифры в голове. Посмотрим заново на поведение самолета и свое тоже. Сделаем, так сказать, тренажик…"

Сохатый мысленно начал запускать двигатель: отмечал каждое движение руки, направление взгляда, видел стрелки приборов, слышал звуки. Закончив одну операцию, он приступил к следующей. Увидел себя в небе. Возвращался на землю, чтобы повторно заправить истребитель топливом… "Отлетав" полную программу, он несколько успокоился.

"Ну, а теперь спать… Подъем в пять ноль-ноль".

* * *

Утро выдалось прозрачное.

Первый полет тревожно волновал Сохатого. Последующие уже ― радовали.

Он преодолел петлю и превозмог себя! Заново ощутил чувство удовлетворения полетом ― ни с чем не сравнимое ощущение легкости и свободы, дающее ему новое представление о себе самом, как существе счастливом, вернувшемся к изначальному, на "круги своя"!

Над морем

Учение началось…

Корабли уходили в открытое море, чтобы занять определенный приказом район. Впереди у моряков ― сутки напряженного похода.

Форштевни, как плуги землю, распахивали свинцовую воду, гребные винты шумно отбрасывали за корму мили, и только небо казалось безучастным ко всему.

Корабли торопились: басовитый шум главных турбин и напряженная дрожь палуб, корпусов, надстроек, вращающихся антенн локаторов; мерцание индикаторов акустических приборов; радиостанции, всегда готовые принять и передать слова приказа; вахта за вахтой, в чередовании которых вскоре потеряются различия дня и ночи; сосредоточенные лица матросов и офицеров на ходовых мостиках и боевых постах ― все это объединилось словом "поход"… Корабли шли, слушали, смотрели. Но дальнозоркость локаторов ограничивалась их мощностью, высотой антенн и кривизной земли, а возможности акустиков гидрологией моря, шумом своего и "противника" движения. Морские просторы, в которых сейчас скрывался "враг", с величавым безразличием поглощали корабли. Командиры думали, как лишить "врага" внезапности действий, упредить его и самим первыми вывести свои корабли на ракетный, артиллерийский или торпедный залп, после которого уже не будет перед тобой "неприятеля".

Надо! Но как этого достичь?!

"Противника" еще не нашли, не раскрыли его замыслов, поэтому командиры получили пока самую общую задачу: "Выйти из базы в соответствии с боевым расписанием, организовать разведку и не дать "врагу" действовать внезапно".

Внезапность!… Командиры знали о ней из истории Великой Отечественной, из воспоминаний ветеранов. Но почти никто из уходящих сейчас в море по молодости лет не видел эту самую внезапность по-настоящему: в противоборстве с врагом. И вот теперь им предстояло испытать все на себе в условиях широкого маневра, боевых стрельб.

Командиры в штабах, офицеры в базах, на воде и под водой напряженно ждали докладов от летчиков.

Воздушная разведка, видящая на сотни километров вокруг, пока молчала: так огромно было море.

Сохатый взлетел с аэродрома, когда "колесо" учения набрало уже полные обороты. Перед генералом стояла задача: наблюдать за действиями морских авиаторов.

Самолет плыл в наполненном светом прозрачном воздухе, и его чистота позволяла рассматривать землю во всех подробностях. Через боковину фонаря кабины открывался вид на величественные леса и причудливо вьющиеся бирюзовые озера. В чистых ключевых и снеговых водах купалось ослепительно-голубое небо.

Леса и озера… Озера и леса… И так ― на многие километры. Меж них в затейливых изгибах ― дорога, пробирающаяся на север. Изобилие зеленого и голубого, радужные брызги света создавали у Сохатого приподнятое настроение.

Появившиеся ниже полета облака, как белый занавес, постепенно закрывают от глаз землю, и Сохатый продолжает полет в бело-голубом просторе. Через полчаса под самолетом вновь показывается земля, но только неузнаваемо изменившаяся… Ивану Анисимовичу кажется, что он смотрит через кристально чистую воду и видит морщинистое дно моря. Под крыло уходят темно-серые холмы Заполярья с белыми снеговыми шрамами на своих горбах. На их фоне выделяется город. Виднеются портальные краны, а рядом в холодном свинце воды ― теплоходы, лесовозы и танкеры, с высоты словно игрушечные.

Самолет идет вдоль залива, который, как огромный меч, рассекает горы на две части до самого горизонта.

Курс ― норд… Виднеющаяся на самом краю земли темная полоска постепенно набирает силу, становится шире, поднимаясь вверх, отодвигает небо от земли, и наконец скалистые, убеленные сединой горы обрываются в воду. Земля, на которую никогда не приходит по-настоящему лето, кончается крутым, высоким берегом, дальше ― море.

Море дышало: пепельно-голубым накатом бились его волны в иссиня-черные береговые осыпи камней, закручивались в них белой пеной, которая из кабины самолета казалась ледяным узким припаем. На волнах виднелись оспины чуть заметной зыби, отчего зайчики солнечных бликов постоянно скользили по воде, пропадая и вновь высвечиваясь матовым блеском на изломах волнующейся стихии. От горла залива уходил вдаль прочеркнутый винтами кораблей фарватер, а от него, словно ветви из ствола дерева, расходились в разные стороны водяные тропы, по которым корабли ушли на расчетные боевые рубежи, обозначенные в приказах восточной долготой и северной широтой.

Корабли разошлись. Простым глазом Сохатому их не было видно, но оставленный на груди океана винтами след указывал ему направление движения, выдавал командирские планы, облегчал ведение воздушной разведки.

Неожиданно Сохатый уловил странные изменения: вода была другого цвета ― темнее, чем везде.

Генерал распорядился:

― Смотреть на воду, что-то впереди не совсем обычно.

Вскоре на небольшой глубине стала проглядываться туша подводной лодки, видимо только что погрузившейся в пучину вод. За корпусом ее тянулся серебристый шлейф изрубленной винтами воды.

― Экипаж, вижу лодку. Она на ходу. Сейчас уйдет на глубину и надежно спрячется там. Штурману определить координаты и курс лодки. Данные кодом передать на берег.

Сохатый вновь повел самолет в набор высоты. И чем больше она становилась, тем шире открывался горизонт, стирались частности пространства, и море все ощутимей становилось морем, заполняя собою от края и до края водную ширь, соединяясь у далекого горизонта с небом.

Корабль окружает монотонное голубовато-сизое однообразие: вверху светло-голубое небо с невысоким ночным солнцем полярного дня, внизу тяжелая зеленовато-серая вода.

Полет гипнотизирующе спокоен: ни в небе, ни на воде не за что зацепиться взгляду. Интерес к окружающему возникает только при появлении облаков, которые выплывают навстречу самолету из свинцового морского простора. Но оживление быстро угасает, потому что облачность, заслонив от глаз Сохатого воду, сама тоже оказывается пустынно-однообразной.

― Товарищ генерал, вызывает радист.

― Командир слушает.

― Докладываю: перехватил сообщение командира воздушных разведчиков. Он дает для своих кораблей и берега обстановку на море. Разведчики обнаружили группу судов, не отвечающих на запросы. Координаты и генеральный курс переданы первому штурману.

― Хорошо, осуществляйте контроль дальше… Штурман, что вы скажете?

― Товарищ командир, докладываю: долгота и широта определены достаточно точно. Но генеральный курс не совпадает с плановым. Возможна ошибка экипажей разведки, так как время слежения еще мало… Передаю карту! Пунктиром нанесены расчеты руководителя учения, а зеленым ― данные разведки.

Сохатый взял карту. Нашел на ней нужную ему двойную разметку и, подсчитав по минутной сетке ошибку, вернул карту штурману.

― Ничего. Точность для нанесения удара с воздуха достаточная. А пока подводные лодки и надводные корабли другой стороны выйдут в этот район, воздушная разведка не раз успеет дать им уточнения. Важно, что нашли иголку в океане… Как обстоит дело со второй группировкой?

― Должна быть у нас слева. Если увидим, то на пределе своих возможностей.

― Надо бы постараться сделать фотоснимок для последующей оценки надводной обстановки н целесообразности действия сторон.

Через несколько минут звуки и вибрации полета дополнились негромким равномерным постукиванием, как будто кто-то начал старательно отбивать такт, стараясь заставить самолет и экипаж работать в задаваемом им ритме.

Тук-чук, тук-чук, тук-чук… Сохатый узнал перестук антенны бортового локатора, поставленного в режим секторного обзора, осматривающего в нужном направлении скрытое под облаками море.

― Докладывает второй штурман.

― Слушаю.

― Слева впереди, на курсовом угле триста градусов, наблюдаю группу кораблей. По данным воздушной разведки, положение ее по радио не сообщалось. По плану учения ― это обороняющаяся сторона. Между группами, по моим подсчетам, около шестисот километров. Координаты и время записаны. Место кораблей с замыслом учения совпадает. Контрольные снимки ордера сделаны.

― Очень хорошо. Передать в штаб руководства подтверждение их расчетов. А мы пойдем по своему плану.

…Почти час перед глазами голубой купол неба и бескрайняя розовато-белая пена облаков. На одной, низкой, частоте поют двигатели. Стрелки приборов в кабине замерли в неподвижности. Изредка генерал слушает короткие радиограммы для берега по дальней связи. А потом ― вновь гулкая тишина. Каждый член экипажа занят своим делом: постоянная молчаливая готовность в любой момент сделать необходимое, сказать нужное.

Облака кончились, под самолетом зыбкое крошево льда: союз твердого с жидким, соленого с пресным. В сине-белой дали Сохатый увидел черную крапинку чего-то инородного. Чуть позже он понял, что черное видится не в небе, а среди льдов, и стал заинтересованно ждать его приближения. Вблизи черный уголек начал вытягиваться, пока не превратился в огромную тушу подводной лодки, которая спящим китом лежала во льдах. ― Мартынов, обращается Сохатый к штурману, ― по удалению этой субмарины от баз, я думаю, она не могла попасть сюда с началом учения.

― Точно, командир. Видимо, вышла раньше, не по плану. А может быть, и не наша ― непрошеная гостья из-за моря?

Включив передатчик, Сохатый попытался связаться с лодкой, но та на запрос не ответила.

― Штурман, срочно доложить командованию ее координаты!

Через несколько минут синие разводы внизу совсем исчезли, оставив безраздельным господином океана белый цвет. Белое поле ― паковый лед. Хозяйничает тут, вероятно, белый медведь. А уж подо льдом ― рыбы и, может быть, подводные лодки, в которых люди заняты сложными расчетами, маневрами и делами, не выдуманными даже великим фантастом Жюлем Верном с его "Наутилусом" и капитаном Немо.

Показался остров ― поворотный пункт для выхода в район встречи с крылатыми ракетоносцами. Теперь надо было выводить свой корабль точно в расчетное место над водной безбрежностью и в назначенное время.

Развернувшись на новый курс, генерал снял кислородную маску, растер лицо ладонями. Затем водрузив ее снова на лицо, подумал: "Интересно, как штурманы справятся с задачей встречи?"

― Мартынов, надо в намеченный район выйти раньше минут на пять, чтобы подождать пролет нападающих самолетов.

― Будет сделано, командир. Радист мне доложил, что группа вышла в соответствии с планом.

По плану… Это значит, что воздушная разведка обнаружила в море "врага" ― цель для авиации.

Мишенью для ракетоносцев являлся щит, который вел за собой буксир. Летчики будут состязаться в искусстве с моряками: первым надо поразить мишень, вторым ― уклониться от встречи.

Сохатый попытался связаться с командиром группы, но он и все его самолеты молчали. И генерал не обиделся на это, зная, что "противник" может запеленговать радиообмен и определить место групп нападения. Молчат-то они правильно, а вот задача встречи усложняется.

Хорошо такие задачи решать в классе. Там преподаватель дает ученику время, скорости, ветер, ошибки приборов и еще всякую всячину для расчетов. А тут все величины переменны, текучи ошибки, вероятности и даже неопределенности, которые могут быть и бесконечно малы, и бесконечно велики.

Сохатый вновь рассматривает полетную карту… Она голубая во весь свой лист. Оживляют ее только линии меридианов и параллелей да отметки глубин, указывающие, где под водой горы, долины и обширные плато. Усмехнувшись, он обращается к помощнику:

― Спирин, рассматривал я сейчас на карте горки и поля под водой и пришел к выводу, что разметка глубин ни к чему на авиационной карте. Хотя ростом нас с вами родители не обидели ― нырять не рекомендуется: ни живому, ни мертвому дна не достать, будешь болтаться в невесомости.

― Почему, командир, такие траурные мысли? Для замера глубин у моряков служба специальная есть. К нам же она не относится, поэтому инициативу проявлять не будем.

― Я и не собираюсь этого делать. Фраза вырвалась, может быть, даже неожиданно, вспомнил случаи в этих водах ― Андрэ, Нобиле, Амундсена…

* * *

Внизу опять пошли облака. Перед Сохатым встала новая задача: надо решать, каким образом встречаться с самолетами ― под облаками или над ними? Чем искать в небе группу ― приборами, локатором или глазами?

― Штурманы, время определять метод поиска. Попробуем посмотреть, что ниже нас.

― Хорошо, командир. Только сложно рассчитывать встречу: данный на синоптической карте ветер не соответствует фактическому. Поэтому помимо поправок в наши расчеты и встречающиеся должны уточнить свои. Если они этого не сделают, трудно будет увидеться.

― Как ни трудно, а нам надо. Им же встреча с нами совсем не обязательна. Наш глаз для них только лишний контроль.

― Раз вы так ставите вопрос, то постараемся сами их поймать.

― Вот это уже звучит как надо, и задача сразу определилась.

…Первый слой облаков кончился. Ниже второй. Между слоями особый мир голубоватого пространства в две тысячи метров. Обстановка складывалась как будто довольно удачно: высота встречи оказывалась в межоблачном промежутке.

― Как ваши расчеты? ― опять обращается генерал к штурманам.

― До точки встречи двести километров. Увеличьте, командир, скорость на сто пятьдесят километров, а то можем опоздать.

― Прибавим. Для хороших людей не жалко.

Сохатый ставит двигателям новые обороты, и они тянут корабль вперед с ускорением. Самолет выходит на нужный штурманам режим, а на левой приборной доске летчика загорается красная лампа, предупреждающая, что машина выходит за пределы разрешенной скорости. Сохатому приходится тормозиться, после чего красный аварийный свет пропадает: лампа больше не упрекает его в незнании летных законов ― самолету новый режим полета приемлем, хотя и довольно тороплив.

Вскоре в разрывах нижнего яруса облачности стала просматриваться открытая вода: лед остался севернее.

― Товарищ командир, скоро координаты встречи. Время прихода и маневра выдам за тридцать секунд.

― Понял вас… Всем членам экипажа смотреть по своим секторам обзора. Главное направление ― западное, оттуда должны прийти самолеты.

― Командир, расчетная точка. Правый вираж, крен пятнадцать градусов. Резервное время пять минут.

― Хорошо, если эта точка у нас и у них одинакова. Будем ждать.

Самолеты с запада… На карте понятно, а в море, когда машина непрерывно разворачивается, этот запад кажется Ивану Анисимовичу подвижным, все время вращающимся вокруг корабля от правого крыла через нос на левое крыло и от него к хвосту, чтобы появиться в исходном месте ― у правого плеча… Запад, солнце и самолет, сделав по одному кругу, начали опять все сначала. Но тут в беспокойное вальсирование некоторое оживление вносит второй штурман:

― Товарищ командир, в локатор вижу что-то. Сейчас по скорости определю, летят или плывут.

― Делай, только не ошибись.

― Исключено… Докладываю: самолеты.

― По-молодецки получается. Спасибо! ― говорит Сохатый, а сам думает: "Приятно, когда знаешь, куда смотреть и есть чем смотреть. Других тут никого не должно быть. Видимо, они. Спросить же по радио я не имею права. Выдам место… Думается, раз мы их видим, то и они не слепые!"

― Мартынов, жду расчет галса на встречу. Выходим верхом на параллельный курс с правой стороны от командирской машины, чтобы мне удобней было наблюдать.

― Понятно! Курс двести семьдесят градусов. Время полета ― тридцать секунд и левый разворот с креном тридцать пять градусов. Отсчет времени! .

Сохатый вел свой корабль навстречу ракетоносцам. И думал: "Суммарная скорость сближения около двух тысяч километров в час. Ошибется штурман с началом разворота для пристраивания, и умчатся от него в неведомую даль пришедшие сюда ракетоносцы ― ищи тогда ветра в море…"

Генерал начал разворот, хотя еще никого не видел.

― Корма, как там? Есть кто-нибудь?

― Докладывает командир огневых установок. Группу вижу. Дальность пятнадцать.

― Докладывает первый штурман. Выход из разворота на курсе восемьдесят градусов.

Докладов много. От них шумновато в наушниках, но обнадеживающе. Встреча почти уже состоялась.

Генерал вывел машину на прямую и стал смотреть налево, где по расчетам штурмана должна была находиться группа… Рядом, скосив крылья назад, висела стайка серебристых ласточек, в каждой из которых было около ста тонн. Только удивительное соответствие форм и пропорций делали этих птиц в его глазах легкими и даже изящными.

"Висят! Значит, у нас одинаковые скорости. Система относительности в действии, как говорят, "в малом виде"…"

Сохатый взглянул вверх, на облака, и сразу из неподвижности попал в стремительный полет: облака летели назад, подтверждая, что он и группа дружно неслись вперед.

― Помощник; дать серию сигнальных ракет на опознавание!

― Выполнил. Корме ― наблюдать!

― Докладывает стрелок: ведущий в группе ответил зеленой серией. По таблице расшифровывается: "Видит. Контакт установлен".

Отношения Сохатого с идущей рядом группой самолетов были сейчас взаимно сложными: их экипажи, конечно, поняли, что к ним присоединился контролер, и от этого немножко нервничают и будут стараться действовать наилучшим образом. У генерала на душе тоже было неспокойно. Он-то хорошо знал, что излишние потуги показать что-то сверхъестественное, ранее не освоенное, чаще всего приводят к обратным результатам, и поэтому думал сейчас о том, как бы его подопечные в своих стараниях не переборщили, не вздумали импровизировать наспех. Беспокоили и свои обязанности: хотелось совместить контроль с удобством для работы ударной группы. Надо было найти такое место своему кораблю, которое бы позволяло понять и оценить их работу, но при этом не быть помехой в действиях боевого построения. Контролируя, предупредить возможные ошибки проверяемых, но и не сковать их активности и самостоятельности.

― Экипажу наблюдать за боевым порядком ракетоносцев и за безопасностью полета! Штурман, сколько осталось до разворота на новый курс?

― По расчетам чуть меньше сотни километров. Если район и объект удара определены ведущим штурманом правильно, то скоро разворот на боевой курс. До цели почти четыреста километров.

Через некоторое время Сохатый увидел, как головной ракетоносец начал проваливаться вниз.

"Снижается, решил малой высотой полета укрыться от радиоглаз "врага". Мне надо тоже идти за ним. Демаскировать его своим полетом на большой высоте не положено…"

― Экипаж, снижаюсь. Основа решения командира для меня прояснилась: пойдет в атаку низом.

Облака остались выше. Под крылом вода. Группа ракетоносцев продолжает опускаться еще ниже. Море уже совсем близко, четко просматривается рябь на воде и спокойный изгиб волны.

Наблюдая за водой, Иван Анисимович вдруг увидел впереди поднимающуюся из морской пучины огромную клумбу. Окраска ее была ярко-голубая вперемешку с палевым. Видение было столь неожиданным и ярким, что он спросил себя: "Откуда тут цветы? Какие могут быть цветы в море? Скорее всего водоросли". Но точно определить, что это, и ответить себе на вопрос не успел. Самолет проскакивает над цветным видением. И только позже Сохатый догадывается, что видел он не клумбу и не водоросли, а большое стадо белух, которые преспокойно спали в гамаке размеренно-неторопливой штилевой волны.

"Испортили, наверное, животным сон шумом своего полета. Жаль! Все меньше остается тишины не только на земле, но и в море…"

Ему снова вспомнились события более чем сорокалетней давности перелеты Чкалова и Громова через полюс. Нет, он не пытался поставить себя и летящие рядом экипажи в один ряд с летчиками прошлого, просто захотелось понять те сокровенные движения души, которые не фигурировали в официальных отчетах, но составляли, по выражению Ромена Роллана, истинно человеческую "внутреннюю жизнь".

"Каждому событию ― свое время, ― думал он. ― Одиночные полеты "избранных" в тридцатые годы сменились в пору Отечественной полетами сотен защитников Советского Заполярья. Великая война ушла в историю, как и самолеты той поры, полярные широты стали доступней, но не добрее и по-прежнему сурово наказывают людей за любую промашку".

Сохатый представил песчинку АНТ-25 над океаном, которому безразличны как триумф смельчаков, так и их гибель. Шестьдесят три часа полета без герметизации кабины и обогрева рабочих мест, многие часы без кислородных масок, без воды, чая, кофе, вылитых в систему охлаждения мотора…

Воля! Духовное обрело материальность. Превратилось в реальную силу.

"Можно было не лететь? Не рисковать своими жизнями? Подождать теперешних "Ту" и "Ил"? ― спросил себя Сохатый. ― Наверное, можно было! Их не посылали в этот рискованный рейс. Наоборот, они просились и доказывали возможность благополучного завершения полета. Что же ими руководило? Жажда личной славы? Нет, личная слава ― слишком мелкий позыв к подвигу. А данный полет ― именно подвиг. Руководило прежде всего огромное желание приблизить час торжества над стихией и этим прославить свое Отечество. Их нетерпение шло от осознания своей силы; они умели жить и служить идее до самоотречения и поэтому не боялись погибнуть…"

Но тут дальнейшие рассуждения Сохатого обрываются действиями ракетоносцев.

"Вот и разворот, про который докладывал штурман. Интересно: видит уже командир цель или только ищет? А может быть, идет "втемную", только по расчетам?"

Воздушные корабли, накренясь к воде крылом, описали правильную дугу и, распластав над самым морем свои широкие альбатросовы крылья, понеслись в новом направлении, курсом на юг.

С последним разворотом солнце переместилось за хвост самолета, доказывая этим еще раз свою полярную странность. И Сохатый подумал: "Трудно, наверное, привыкает новый человек к этой полярной экзотике. По часам ― глубокая ночь, а тут все залито светом, как будто яркий день в разгаре, блестит вода, играя своими красками. Странное солнце в северной стороне неба… Надо убедить себя в нормальности своего состояния, чтобы спокойно наблюдать, как светило идет по небосводу против часовой стрелки. Он улыбнулся. ― Пушкин писал: "…одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса". Так бывает в Ленинграде, а тут уже по Островскому: "…скажите мне, что сейчас: день или ночь?"

― Командир, говорит штурман. Они-то в выгодном положении: могут пользоваться локатором. А мы идем на авось, только копируем их действия. Прицел выключен, чтобы не демаскировать группу. Дальность пуска придется фиксировать только по отцепке их ракет.

― Все верно. Так будем идти и дальше.

Сохатый держит свой корабль чуть ниже ракетоносцев, чтобы видеть висящие под ними ракеты. До воды метров семьдесят. Вода, зыбко раскачиваясь, рябит солнцем. Над таким морем лететь приятно. Зыбь позволяет визуально определять и высоту полета, и положение самолета. А в штиль у полета расстояние до воды теряется и может полностью пропасть пространственное и высотное ориентирование. И если он этого вовремя не заметит, то легко может зацепиться за воду.

…Наконец ведущий самолет пошел вверх. Командир ракетоносца решил, видимо, обеспечить ракеты высотой для набора собственной скорости.

― Штурман, разрешаю включить локатор, искать цель. Сейчас, вероятно, будет пуск… Пуск!

― Товарищ командир, цель видим, фотоконтроль сделан.

Свершилось то, ради чего экипаж Сохатого, ракетоносцы, их боевое обеспечение шли сюда несколько часов: от кораблей отделились, отойдя немного вниз, и стремительно полетели вперед три иглы с небольшими крыльями.

Сделано неотвратное ― удар нанесен!

Сохатому больше не нужно маскироваться, и он уводит свою машину вверх. А группа самолетов, блестя над. водой металлом крыльев, разворачивается на новый курс и через несколько секунд исчезает в сиреневой дымке воздушного океана, накрывающей своим прозрачным куполом свинцовую воду.

Ракетоносцам, которые сейчас сражались с конвоем "противника", в районе удара делать нечего. Ракеты завершат разгром "врага" самостоятельно.

Провожая самолеты взглядом, генерал Сохатый думал о штурмовиках, бомбардировщиках и торпедоносцах Великой Отечественной войны, которым всегда было смертельно опасно выходить на конвой врага, на дальность бомбометания или торпедного пуска, потому что эта дальность постоянно оказывалась в зоне не только зенитного артиллерийского, но и пулеметного огня атакуемых ими судов и кораблей. Вспомнились североморцы: Андрей Баштырков, Василий Киселев, Павел Панин, Илья Капустин, Борис Сыромятников, экипажи которых на подбитых и горящих самолетах продолжали громить врага. Превозмогая боль, не чувствуя страха, сознавая, что им уже не вернуться на базу, они выполняли свой долг.

― Экипаж, говорит командир, слушать меня внимательно… Наблюдая ракетоносцев, уходящих с боевого курса к берегу, я сейчас вспомнил Отечественную и летчиков-североморцев, не вернувшихся с задания из моря. Почтим их память минутой молчания. Я выполню вираж. Пусть он будет подобен венку из живых цветов, опущенному на воду в их честь, в честь Бориса Сафонова ― первого дважды Героя Великой Отечественной войны, сбившего в своем последнем бою три фашистских самолета…

Закончив вираж, Иван Анисимович заставил себя оборвать нить воспоминаний.

― Экипаж, истории достаточно. Пусть она живет в нас как наша жизненная опора… Всем за работу. Выхожу на внешнюю связь… Корабль-контроль, я самолет-контроль, вошел в зону полигона для уточнения результатов удара. Как меня слышно?

― Я ― полигон, слышу хорошо. Вас вижу. Учебный огонь запретил. Результат положительный.

― Прошу разрешения на снижение, хочу визуально осмотреть цель.

― Разрешаю. Выставить на высотомер давление в районе цели семьсот сорок пять миллиметров.

― Давление принял. Высота полета сто метров. Показания барометрического и радиовысотомера одинаковые.

― Командир, говорит штурман, вправо четыре градуса. Цель будет по левому борту, триста метров в стороне.

― Понял. Спасибо.

Впереди показались корабли охранения, а среди них, в глубине мишенного построения, ― главная цель… Все как на войне. Хорошо, что сегодня бескровная. Через несколько десятков километров Иван Анисимович увидел на воде и главное сооружение полигона ― щит с буксиром.

Маленький пароходик-работяга старательно тянул на длинном тросе мишень, в которой виднелись две дыры ― два прямых попадания. Генерал улыбнулся: "Два попадания в борт условного корабля на таком расстоянии. А если бы в головках этих ракет был не песок, а взрывчатка? Какая плавающая посудина может выдержать такой удар?"

― Корабль-контроль, все понятно. Пошел домой. Спокойного моря и счастливой швартовки.

― Я ― полигон. Желаю пилоту мягкой посадки на базе.

Сохатый устанавливает двигателям номинальную мощность и уводит машину вверх.

Вскоре голубой простор перечеркивается темной полосой, позже вырастающей в берег. Твердь земли вносит в души членов экипажа новое самочувствие, дает реальную опору: впервые за несколько часов полета люди ощущают себя не над расчетными широтами и долготами, а над достоверным местом земного шара.

Самолет идет курсом на аэродром.

Слева тундра. Справа море.

Разглядывая землю, Иван Анисимович не перестает удивляться непрерывной сменяемости ее оттенков. Одно и то же место кажется сначала зеленым, а чуть позже ― синим. Еще мгновение ― и синий цвет превращается в желтый, который уступает место коричневому. Самолет Сохатого снижался. И чем меньше становилась высота, тем подвижнее жила палитра земных красок, в полной зависимости от скорости полета и угла падения солнечных лучей.

К морю глаз Ивана Анисимовича сегодня привык и уже ничего не видел в нем нового. Но это только сегодня. Завтра же в привычной работе взгляд вновь уловит что-то впервые, будет с любопытством разглядывать и заставит радоваться неожиданным открытиям и маленьким откровениям, найденным в себе, в природе, в полете, который никогда не бывает одинаковым дважды.

На земле

Часы показывали полночь.

Генерал Сохатый, стоя у окна, смотрел на большую воду залива и видел над ним, ниже сопок противоположного берега, беззвучно летящий гидросамолет ― памятник летчикам Севера.

Иван Анисимович верил часам, но за окном гостиницы не было видно ночи. Зачарованная солнцем полярного дня природа замерла в гипнотическом сне: недвижим прозрачный воздух, не колыхался на березках ни один листик, не летали птицы, не слышно ни малейшего звука. В открытое окно с улицы струилось тепло, не тревожа тюлевую штору, оно проникало в комнату, и его ласковое прикосновение Сохатый слышал на лице. От просветленности и тишины, от окружающей его успокоенности и тепла в груди Ивана Анисимовича разливалось что-то необъяснимо волнующее, и ему не верилось, что все это он видит и чувствует, находясь за Полярным кругом.

Из всеохватывающей тишины незаметно всплыл птичий месяц-май, и Сохатый мысленным взором увидел, как северная птица возвращается к своим гнездовьям: шум крыльев всю ночь мешает спать людям; дети, засыпая, видят летящую птицу и просыпаются от шума крыльев; на аэродромах с трудом выбирают время, чтобы поднять самолеты в воздух. Птица летит день и ночь, превращая тундру в птичьи острова. И тундра, как человек, живущий трудной жизнью, радуется осторожной ласке начинающегося короткого лета и птичьему крику, сочится влагой, плачет слезами речушек и ручьев, которые зимой не могут оживить никакие силы…

Время было ложиться спать, но сна не было ни в одном глазу, и Сохатый решает поехать к "Алеше", огромному монументу, возвышающемуся над городом.

Он позвонил дежурному, назвал себя и велел приготовить машину, но не выпускать из парка, пока он за ней не придет. Неслышными шагами, чтобы не тревожить спавших, Иван Анисимович вышел из летной гостиницы под светлое небо и вздохнул полной грудью. Остановившись на крыльце, он долго рассматривал растущие на каменистом косогоре низкорослые, искрученные зимними ветрами березы с ярко-зеленой, как будто только что вымытой листвой. В скрюченности стволов и ветвей, в полуобнаженных змееподобных корневищах увиделась ему их великая жизненная сила, успешно противостоящая жгучим морозам и зимней темноте. Сделав несколько глубоких вдохов, Иван Анисимович не услышал в груди воздуха, стерильная чистота лишила его вкуса и запаха. Наклонился к цветам, высаженным в длинном каменном корыте, запахов не было.

"Борьба за жизнь у берез, у цветов и травы, ― подумал он, ― видимо, столь изнуряющая, что источать ароматы жизни у них уже нет сил, а может быть, и нет самих ароматов, потому что нет на них излишних жизненных соков… Чем-то сродни людская жизнь и служба в этих краях: трудно привыкнуть, еще сложнее полюбить здешнюю суровость природы, научиться преодолевать бураны и полярную ночь, чтобы в конце концов полюбить их.

Конечно, не каждому человеку такое по силам, но ведь и березовое семечко здесь прорастает, наверное, одно из миллиона".

Глубоко задумавшись, Иван Анисимович пошел вроде бы в автопарк, но ноги сами повели его совсем другим маршрутом ― к бюстам Героев Советского Союза ― летчиков Северного флота.

"Здравствуйте, побратимы и товарищи мои". Сохатый сел на скамейку и в который уже раз стал не торопясь читать надписи: воинское звание, фамилия, имя; отчество, стараясь запомнить. Подумал, что можно было бы, наверное, обойтись и без упоминания воинского звания ― оно читается на погонах. Бюст и только фамилия, имя, отчество в ряду себе подобных в этом пантеоне под северным небом выглядели бы куда более значительно ― полнее выражая общую воинскую суть этих людей ― их молодость, беззаветное служение Родине, ненависть к врагу и презрение к смерти. Генерал многих из этого ряда знал лично, помнил, кто из них жив, а кто погиб, но не делал сейчас между ними различия, считая, что герои живут до тех пор, пока их помнят. А их помнили!…

Если деревья уходят корнями в землю, то портреты этих людей уходили в их прошлое, и Иван Анисимович смотрел в их прошлое, как в зеркало на самого себя. Он читал надписи вслух, не торопясь, а думал о войне: "На всех фронтах было трудно. Ни одному Золотая Звезда не досталась случайно. Каждый бой у любого из нас мог оказаться последним. Но вам, ребята, все же было труднее, чем многим". Сохатый представил себя на штурмовике над леденеющим морем далеко от земли, потом над метельной тундрой и ее летними болотами, над гранитными обрывами скал и непроходимой черной тайгой… Любая вынужденная посадка или прыжок с парашютом, думал он, пустячное ранение превращали здесь жизнь в призрачное понятие. Парашют, лодчонка и спасательный жилет, если успеешь их надуть в ледяной воде, да и вся одежда ― не для этого моря. И подтверждением тому судьба подполковника Сафонова утонул на глазах английского конвоя: не подошли, не подобрали союзнички… И все же вы летали, воевали беззаветно, самоотречение! ― Сохатый поднялся. ― Хорошо, что вас помнят! Это нужно не мертвым. Это нужно и очень важно для живых!…"

Теперь можно и к "Алеше".

Серпантин дороги, оставив ниже себя город, вывел автомобиль на сопку. Сохатый вышел из машины метров за пятьсот от макушки горы, чтобы, поднимаясь по тропе, вначале охватить взглядом весь памятник, а уж потом, подойдя ближе, понять частности. Винтовым нарезом тропы Иван Анисимович поднимался вверх. И по мере его восхождения "Алеша" немного как бы поворачивался и вырастал. Вначале была видна голова в каске, потом показались плечи, и наконец памятник открылся полностью.

― Здравствуй, Алеша! Как тебе тут, на вечном посту? Извини, что я нарушаю твой покой и гордое одиночество.

Нет, я ошибся, подумалось Ивану Анисимовичу. Ты никогда не бываешь одинок на своей сопке, прикрывающей город и порт от буйных северных ветров. Люди, живущие на этой земле, постоянно приходят к тебе и благодарят, как умеют. Приходят, приносят цветы, смотрят вместе с тобой в сиреневую даль, думая об отгремевших боях, о сегодняшнем дне и планах на будущее, гладят зенитные пушки, оставшиеся здесь еще с лихолетья. Сколько должно было дотронуться рук до стали их стволов, чтобы металл отполировать до блеска… Наверное, ты знаешь, но мне трудно представить, сколько людей благодарны тебе.

"Так или иначе, Алеша, но все мы, живущие, связаны с прошлой войной!… Война могла застать человека в пеленках, она могла застать его в утробе матери, но она все равно коснулась его ― все, происходящее в мире, не проходит мимо, а так или иначе проходит через человеческое сердце, через наши сердца.

Великая Отечественная вросла в нас, в нашу жизнь, жизнь наших отцов и матерей, жизни наших детей.

Ты, Алеша, не монумент. Ты ― вечный гражданин, солдат, соединяешь нас с прошлым не только своим присутствием. Перед тобой не только город и сопки, залив и пришедшие поклониться тебе люди. У ног твоих надгробная плита памяти о всех погибших на Кольской земле в Отечественную. Память, признательность и глубочайшая благодарность живых светятся здесь трепетным цветком вечного огня, который сейчас, в полном безветрии, в великолепии рассеянного в небе света горит, как негасимый факел истории".

Иван Анисимович прикрыл глаза, стараясь представить "Алешу" и вечный огонь в полярную ветреную ночь. В насквозь пронизывающей вьюге для живущих в городе, для приходящих и уходящих судов вечный огонь увиделся ему, как маяк, который не только светил, указывая путь, но и согревал надеждой каждого, встретившегося на жизненной дороге с препятствиями, породившими неуверенность, сомнения. В темной ночи вечный огонь виделся Сохатому олицетворением людской доблести, сломавшей хребет черному злу во имя справедливости и счастья живущих.

"Видя тебя, Алеша, в ночном небе, ― подумал Сохатый, ― многие, наверное, словно бы слышат твой грубоватый от мороза голос: "Люди! Помните!"

Иван Анисимович подходит совсем близко к памятнику и вновь убеждается, что война не забыта. На теплом мраморе надгробия лежат живые цветы. Цветы здешние и цветы южные. Особняком лежат нежные чайные розы. Но почему-то повязанные зеленой лентой.

"Я видел венки с лентами, Алеша. Сам приносил цветы на братские могилы и могилу Неизвестного солдата у Кремлевской стены, но роз с такой лентой мне еще не приходилось видеть… Извини, Алеша, я подниму букет и скажу тебе, что это такое".

Генерал нагнулся, взял цветы в руки и расправил ленту.

― Послушай, Алеша! Я прочитаю тебе: "Спасибо вам всем, Алеша! Мы любим! У нас свадьба!"

Сохатый положил розы обратно на плиту, поправил ленту, чтобы люди могли прочесть слова. Потом, сняв фуражку, совсем не по-военному постоял с непокрытой головой минуту скорби, заново разглядывая вечный огонь, непрерывно обновляющийся в своем горении, и думая при этом, что вот так же из одного начала исходит вечная новизна жизни.

"Мы, наверное, с тобой, солдат, одногодки? Это при" ходили твои влюбленные и благодарные дети поделиться своей счастливой радостью".

Простившись с Алешей и вечным огнем, Сохатый обошел торной тропкой макушку сопки, спустился затем на нижнюю террасу и остановился на ней. Осталось сейчас лишь одно желание ― стоять неподвижно и смотреть.

Северная сторона небосвода плавилась золотом. В золоте плыл ярко начищенный диск полуночного солнца, не слепящий глаз. Выше золото переплавлялось в светлую зелень и голубую бирюзу, которая на далеком юге наливалась бездонной ровной синью. Высоту неба я его нескончаемость подчеркивали покоящиеся в полной неподвижности невесомые лебединые перья редких облаков.

Наверное, невозможно передать словом и кистью видевшиеся отсюда сочетания цветов: воздух, небо в золоте, со своей зеленью, синевой и белыми облаками, были наполнены прозрачной розовой теплотой, которая не искажала чистоты красок, но присутствовала в них, согревая все кругом.

Розово-сиреневые сопки. В их развале кварталы плывущего в дымке города. Чуть правее парили неподвижные портальные краны. Их стрелы, как согнутые в локтях руки, будто приготовились взять что-то, но остановились в задумчивости, как бы не решаясь испортить всеобщую тишину лязгом своей работы… Чистое наваждение: нет тумана, кругом светло, а причалы порта, суда около них бестелесно растворялись в розовом, плывущем вдоль залива воздухе.

Иван Анисимович повернул голову немного вправо и увидел чудо: меж сиренево-розовых сопок, почему-то ниже их, оказалось небо с его голубизной и легкими облаками. Корабли кажутся там нереальными. Сознание подсказывает, что не могут такие громады оказаться в небе… И он, улыбнувшись, убеждает себя: "Ты видишь опрокинутое в воду небо. Суда не летят, а спокойно спят на глади вод залива".

Еще правее зеркальный язык залива, уходящий под золотое небо в северную даль, постепенно растворялся в розоватой прозрачности, размывавшей границу воды и сопок.

Молчит "Алеша". Автомат за плечом. Большие, натруженные работой и войной руки отдыхают, придерживая ремень оружия. Он задумчиво смотрит вдаль. Разглядывает далекие сопки, убегающие от него параллельными грядами все дальше и дальше. Что он там видит, в этой сиренево-розовой, теплой, уснувшей дали? Может быть, границу?…

Иван Анисимович смотрит туда же, куда и "Алеша", глядит на залив, на мягкие линии гор, уплывающих в дымку… Спокойствие природы, величественность открывающейся взору панорамы наполняют душу незнакомой, но явственно звучащей торжественной мелодией. Прислушиваясь к музыке тишины и света, он погружается мыслями в свою жизнь и через нее опять возвращается к "Алеше": думает о его родных и близких, о несбывшихся солдатских планах и мечтах, о неродившихся детях.

Для Сохатого сейчас "Алеша" ― и олицетворение, и одновременно просто человек. Кто были его друзья и товарищи? Где они? Раздумывая о друзьях, он вдруг вспоминает одного из них.

Там, ближе к океану, где у пирсов и на рейде стоят боевые корабли, установлен памятник матросу Отечественной. Матрос ― в бушлате и тельняшке изображен в атаке, в броске через годы. Легкая одежда и бескозырка не стесняют движений. Он повернулся грудью к морскому простору и готов хоть сейчас в бой… Неимоверно трудна его атака через всю жизнь. Не всякий выдержит ее напряжение. А он, пройдя войну без отдыха, и теперь не ищет легкой жизни… За его спиной город, амфитеатром поднимающийся на сопки.

Каждый час .у мемориала матросской славы из динамиков слышится грозный накат океанского прибоя и звучит ставшая почти народной песня "Прощайте, скалистые горы".

Священна память и безмерна народная благодарность человеку войны, отстоявшему свободу и подарившему людям мир на земле.

Пришедшие из прошлого и вросшие в сегодняшнее матрос и солдат не выпускают оружия из своих крепких рук. И оружие в их руках виделось Сохатому символическим завещанием, которое звучало строго и предупреждающе: "Смотрите! Мы добыли победу, но время смут еще не прошло. Будьте всегда начеку!" Да, великое прошлое вошло в сегодняшний день и прорастало в будущее.

* * *

Все флаги, приходящие в этот порт, видят издалека матросскую изготовку к бою и спокойную сосредоточенность солдата. И часто в знак истинного уважения к подвигу советских людей, в память жертв Великой Отечественной войны на флагштоке судна приспускается вымпел и в крутые откосы берегов Кольского залива ударяется торжественно-грустный голос корабельного ревуна.

Солдат и матрос внимательно смотрят на гостей.

Что же, для любого флота ― это хороший повод для раздумья: гостеприимный, радушный город, а рядом на рейде ― боевые корабли. На выходе из залива ― щупальца локаторов пограничной охраны и сторожевой корабль.

Пожалуйста, приходи и уходи, если с миром и по-хорошему.

Примечания

1

Пионер ― авиационный прибор, показывающий разворот и скольжение самолета.

2

Триммер ― дополнительно отклоняющаяся поверхность руля, позволяющая снимать нагрузки с рычагов управления самолетом.

3

ВНОС ― воздушное наблюдение, оповещение, связь.

Content

Одинцов Михаил Петрович.
Преодоление

Биографическая справка

В небе

Перекрестки

Готов ли?

Жить

Возвращение

Вылет на рассвете

Поединок

Испытания

Ошибка

Непредвиденное

Добровольцы

Последние дни

Перепутье

И в радости горе

Чему верить?

В морозный день

Пять секунд

Цель ― атака

Гроза

Горькое расставание

Над морем

На земле

Примечания