Форджоне Алессио

Неаполь, любовь моя

Алессио Форджоне

Неаполь, любовь моя

This edition was published by arrangement with MalaTesta Literary Agency, Milan, and ELKOST International Literary Agency, Barcelona.

© 2018 Alessio Forgione, all rights reserved. Original edition: 2018 by Enne Enne Editore, Milano

© Богданова Я.А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

* * *

Лоренце, Элизе, Винченцо, Гаэтано, Розарии, Марии, Раффаэле, Дарио, Франческо.

Пожалуй, они правы, помещая любовь в книги, – спокойно думал он. – Пожалуй, только там ей и место[1].

«Свет в августе», Уильям Фолкнер

Еще одна песня, и все закончится,

Но я не собираюсь петь вам о девушке,

Я не собираюсь петь вам о девушке…

Я собираюсь петь вам о девушке,

От нее и до Вечности

Nick Cave and The Bad Seeds

(из фильма «Небо над Берлином»)

Виа Джустиниано

Было на удивление холодно, ледяной воздух со всего маху ударил мне в нос. Но пришлось все же выйти на улицу. Я засунул руки в карманы и плотнее запахнул пальто. Стоило отойти от вокзала, как начался дождь. Я, как обычно, пришел слишком рано и теперь ждал, спрятавшись под навесом на автобусной остановке. Мимо торопливо проходили люди, пряча глаза под зонтами, и только памятник Данте, серый, как небо, неподвижно стоял на своем месте. Я потопал ногами и закурил, дым царапнул горло, и я выбросил сигарету. Руки невозможно было вытащить из карманов. Я ждал. Мэри и Макс. Ее я знал всю жизнь, а его – с тех пор, как они стали встречаться, он, как и я, любил выпить, так что мы быстро сдружились, часто болтали за барной стойкой. Мэри позвонила и сказала, что они переезжают в Братиславу, мне показалось правильным прийти попрощаться лично.

Я заметил, как ко мне подходят двое, и сразу подумал о плохом. Опустил взгляд.

– Можно тебя всьего на минуточку? – обратился ко мне первый.

– Мы мормоны и вьерим в Бога. Ты вьеришь в Бога? – спросил второй.

Оба были в белых рубашках, желтых галстуках и черных пальто.

Они объяснили, что приехали из штата Нью-Йорк, их зовут старейшина Бергер и старейшина Фрэнсис, они уже шесть месяцев в Неаполе и по вторникам и четвергам проводят бесплатные занятия по английскому языку. Пригласили меня.

– Виа Ареначча, 62, – сказал на прощание старейшина Бергер, пожал мне руку, вручил листовку, улыбнулся, и оба удалились.

Я ждал.

Когда они пришли, я обнял Макса и поцеловал Мэри в щеку. Мы решили поесть пиццы и сели за уютный столик недалеко от печи.

– Итак, Братислава? – спросил я.

– Так уж получилось, – ответила Мэри.

Одна фирма там искала сотрудников со знанием итальянского, чтобы вести по телефону переговоры с клиентами из Италии, предлагала годичный контракт, который впоследствии мог стать бессрочным. Плюс к этому – бонус от словацкого правительства, потому что они приезжают на уже гарантированные рабочие места.

Три пиццы – две «Маргариты» и одна «Маринара», кока-кола и две большие бутылки пива «Перони».

– Это для начала, – сказал Макс официантке, та улыбнулась. Потом обратился ко мне: – А ты? Как жизнь, чем занимаешься?

Я ответил, что рассылаю резюме, погода слишком холодная, а больше в моей жизни ничего не происходит. О том, что пытаюсь писать рассказы, не сказал.

– А на корабле больше работать не хочешь?

Я ответил, что не хочу, поднял бутылку пива и чокнулся, чтобы сменить тему.

Принесли нашу пиццу, и она оказалась просто отвратительной.

– Отличная пицца, – заявил Макс.

– Моя тоже, – сказал я, чтобы не выглядеть занудой.

За едой мне рассказали, что в Братиславе сейчас семь градусов, а к их приезду будет еще холоднее, что они уже нашли жилье, две комнаты, недорого, и наконец у них появились деньги, чтобы уехать и жить вместе. Они казались такими счастливыми и красивыми, пока делились со мной своими планами.

– А как у тебя с женщинами? – спросил Макс.

Я ответил, что завязал с ними – слишком дорого обходятся.

Мы посмеялись. Потом Мэри встала и пошла платить.

Мы вышли на улицу и отправились на поиски солнца, но так и не смогли его отыскать. Переулки сжимали нам горло, но не причиняли вреда. Мы зашли в бар, и я предложил ребятам кофе. Себе взял «Уникум».

– Приезжай, когда захочешь. Даже если квартира будет вот такой крошечной, – Макс сложил пальцы колечком, поднес к правому глазу. – Для тебя местечко всегда найдется.

Мэри согласно закивала.

Не хотелось бросать их там, вот так внезапно. Мы вместе дошли до станции метро «Толедо», люди все так же быстро проходили мимо, магазины были открыты, продавщицы стояли в дверях и курили, чтобы убить время. У эскалатора я обнял и поцеловал обоих. Пожелал удачи и сказал, что буду вспоминать их каждый раз, когда замерзну. Они спустились на эскалаторе, я выбросил сигарету. Светящийся термометр на виа Пиньясекка показывал два градуса. Я ускорил шаг, прошел через турникет без билета. На платформе было полно народа.

Я стоял, окруженный незнакомцами, и думал, что ни разу в жизни не рассматривал вариант уехать, даже в теории. Я только пытался что-то создать, улучшить, чтобы заодно и самому стать лучше, взрастить что-то и самому вырасти, на все это уходит так много времени, слишком много, а по сути ничего не меняется. Мне стало страшно от мысли: а вдруг я просто сижу на обочине дороги и жду, когда что-то произойдет или кто-то остановится и подберет меня?

Несмотря на запрет, один синьор закурил. Две девушки протиснулись сквозь толпу и встали передо мной. Им было лет по четырнадцать, не больше.

– На Рождество я ездила к тете в Пьемонт, – сказала одна, в красном шарфе, закрывающем подбородок. – Там обычно гораздо холоднее, чем здесь.

– Врагу не пожелаешь, – отозвалась вторая, в гольфах выше колен. Я подумал, что со временем она превратится в красавицу, а вот у подруги шансов нет.

– Я там познакомилась с одним парнем, – сказала дурнушка. – Мы теперь переписываемся. Он мне нравится, но живет далеко.

Вторая положила ей руку на плечо. Черный лак на ее ногтях выглядел как уродливые нелепые кляксы.

– Не волнуйся, – успокоила она подругу. – Все получится, если это настоящая любовь.

И рассказала, что, когда пришло время перевести их отношения на новый уровень, Марко был не уверен, ведь он жил в Ноле, а это три пересадки на поезде, но она верила в их любовь и ответила, что может приехать куда угодно, надо только купить проездной на месяц. Они стали встречаться и летом часто виделись, почти каждый день, но с началом октября стало сложнее, потому что отец потерял работу и денег на проездной не осталось. Они с Марко стали чаще переписываться и звонить друг другу, встречались раз в две недели и надеялись, что этого будет достаточно.

– Вот же невезуха! – воскликнула подружка.

– Ага, – согласилась красотка и потом сказала, что под Рождество в почтовом ящике, среди рекламных листовок и счетов, она нашла письмо. Сначала испугалась, увидев на конверте свое имя, подумала, что это письмо из школы, а потом удивилась. Открыла конверт и обнаружила там билеты на проезд в общественном транспорте на сумму в 50 евро и листок, на котором красным фломастером было написано: «Счастливого Рождества. Люблю тебя. Марко».

– Божечки, как это мило, – сказала дурнушка, и я тоже подумал: «Божечки, как это мило».

– Поэтому не переживай, – повторила красотка. – Все получится, если это настоящая любовь.

В туннеле появились фары поезда, а я почувствовал себя таким отвратительно обыкновенным, что стало грустно. Куда лучше было бы оказаться на месте Марко или этой симпатичной девушки, снова вернуться в юность, когда можно было просто любить, не думая о риске и последствиях. Лучше было бы оказаться на месте Лоренцо Инсинье[2], просто достать кошелек, подойти к кассе и купить этой девушке проездной. Я бы с удовольствием стал кем угодно, только не собой. Поезд приклеился к платформе, и за секунду до того, как народ пошел на штурм в попытке занять свободные места, я подумал, что у этой девушки было билетов на 50 евро, а у меня и одного билета не было, и это уж скорее она могла бы раскошелиться ради меня.

Охранник отстегнул цепь, преграждающую выход на платформу, бросил ее на землю, и мы все дружно направились к поезду.

В толпе я потерял девушек из вида.

Я позвонил Русскому и сказал, что зайду к нему пораньше, сразу после собеседования, потому что не хотел потом торчать на улице и ждать.

Русский ответил, что это не проблема.

«Фирме, занимающейся разработкой медиакампаний для международных некоммерческих организаций требуется…» Я отправил им резюме и мне перезвонили.

Я вошел в отель «Медитерранео», оставил свои данные на стойке регистрации.

– Номер 221, – сказали мне.

Нужная мне дверь, в конце длинного белого коридора, была открыта.

Я постучал в стену, и какой-то тип за столом указал на стул перед собой. Я сел. Мы были примерно одного возраста, поэтому я чувствовал себя не в своей тарелке.

– Итак, ты Аморесано, – сказал он, прочитав мое имя на листке. – Мы работаем с «Телетоном».

А потом рассказал, что они планируют коммуникации, у них маленькая фирма, но в скором времени планируется рост, фирма молодая, идеально подходит амбициозным людям и тем, кто мечтает проявить себя, вырасти, улучшить свои навыки и заработать, но прежде всего – вырасти.

– Что скажешь? – спросил он, одной рукой поправив идеально ровный пробор. – У тебя есть опыт работы?

Я ответил, что все написал в резюме, а он сказал, что не успевает читать все резюме. Поэтому я сосредоточился на главном. Рассказал, что получил диплом политолога и работал в одной кейтеринговой компании на кораблях, сперва стоял за кассой в баре, но постепенно мне стали доверять задания поважнее, и так я проработал шесть лет, пока не стал одним из важных сотрудников, боцманом. Еще у меня есть второе образование в сфере социологии, я говорю по-английски и немного по-испански, а с кораблями завязал, потому что там у меня не было возможностей для профессионального роста, а для меня рост – это самое главное в жизни, особенно если я хочу и дальше мечтать о карьере баскетболиста. Я рассмеялся. Он нарисовал линию на листке.

– Что скажешь о нашем объявлении, Аморесано?

Я ответил, что оно меня заинтересовало.

– Мы ищем молодых людей, которые умеют работать в команде. Ты умеешь?

– Да, на корабле…

– Оставь в покое корабль. Ты умеешь работать с людьми?

– Да.

Еще одна линия на листке.

– Я думаю, мы можем попробовать. – Он объяснил, что скоро начнется новая кампания, так что я появился в нужном месте и в нужное время. – Попробуешь?

Я кивнул и улыбнулся:

– Что надо делать?

– Работать с нами.

– Хорошо.

– Ты рад?

– Конечно, – ответил я.

– Хорошо.

– Но что конкретно надо делать? Какие у меня будут обязанности?

– Те, что указаны в объявлении, работать с нами.

– Но в объявлении написано только, что вы ищете сотрудника.

– Да, для новой кампании.

– Я в замешательстве, – признался я и снова улыбнулся.

– Если ты хочешь работать, если ты любишь работать в команде, работать с людьми, ты должен согласиться.

– Послушайте, – сказал я, но он прервал меня и попросил обращаться на «ты». – Слушай, я не уверен, что понимаю.

Он достал портмоне из ящика стола:

– Будешь кофе?

Я отказался.

Кофейные автоматы стояли недалеко, до меня доносился звон монет, которые он заталкивал внутрь, одну за другой. Я рассматривал обувь: черные туфли и кроссовки, новые. Я уже лет десять не носил кроссовки, но решил, что куплю их себе на приближающееся тридцатилетие. Даже если ты уже не так молод, как хотелось бы, ты, по крайней мере, можешь одеваться по молодежному, подумал я, когда увидел те кроссовки в витрине магазина.

– Итак, – сказал тот тип, снова садясь на свое место напротив меня. – На чем мы остановились?

– Пытались во всем разобраться.

– Отлично. Скоро начнется новая кампания. Графика просто революционная.

– Замечательно.

– Мне нравится, что ты понимаешь, как это важно.

– Конечно.

Он сложил пальцы обеих рук «домиком», уставился на меня поверх них.

– Революции состоят из множества событий, в них участвует множество людей, они складываются из множества факторов. Из какого ты района?

– Соккаво.

– Рядом со стадионом. Отлично. У нас новая графика, она поспособствует быстрому развитию.

– Можно взглянуть?

– Она еще не готова.

– Ладно.

– Да, будет готова через несколько дней. О нас еще заговорят, вот увидишь.

Я промолчал, но подумал, что вместо этого собеседования предпочел бы оказаться в тишине дома, затерянного в зелени Прочиды, вдали от всех, только сад и собака. Промолчал о том, что был на Прочиде с Русским позапрошлым летом всего неделю и не хотел возвращаться. Промолчал о черном песке на пляже и о темной воде… и о том, что выпивка стоила дешево, а мы спускались к маяку понырять и гонялись за рыбами до полного изнеможения. Вместо этого я сказал, что уже поздно и мне пора идти. Тип ответил, что это не проблема и наше собеседование было очень продуктивным.

– Послушайте, – сказал я, и он снова перебил:

– Давай на «ты».

– Ты можешь сказать, что я должен буду делать?

Воцарилось молчание.

– Хорошо, – сказал он через минуту и улыбнулся.

Взял ручку и постучал ею по столешнице. Откинулся на спинку стула, будто готовясь к прыжку, потом выпрямился и положил локти на стол.

– Ты должен будешь работать в команде, общаться с людьми. У нас есть два продукта: азалии и брелоки для ключей. Наша политика – не продавать их, а обеспечивать спрос. Что скажешь? На площадях, пять часов в день.

Я сидел молча и не двигался.

– Тебе заплатят.

Внутри меня разрасталось чувство вины, не подвластное ничему. Я чувствовал себя виноватым перед собой, перед своим настоящим и перед тем, что должно было стать моим будущим, виноватым даже перед этим типом, вынужденным зарабатывать на жизнь таким абсурдным способом. Думал, может быть, его унижает происходящее, потому он и держал меня здесь, пытаясь как можно дольше не говорить то, что должен был сказать. Я хотел спросить, больно ли ему так же, как больно мне, но не спросил. Сказал, что мне пора идти, а он ответил, что ему жаль, но кто-то должен и такую работу делать, а потом пожал мне руку. Я вышел из комнаты, и те, на стойке регистрации, мне улыбнулись. Я предположил, что они подслушивали.

За дверью гостиницы город был похож на умирающего зверя, на увядающий цветок. Люди проходили мимо и, казалось, не замечали этого. Мне захотелось закричать им в лицо. Крикнуть что-то, неважно что. Может обозвать их маленькими кусочками огромной кучи дерьма, не знаю.

Я купил билет на фуникулер. Подъехал маленький поезд, остановился, а потом принялся медленно карабкаться на холм, таща с собой пассажиров. Я рассматривал людей в вагоне, потом, когда вышел, людей на улице. Ждал зеленого сигнала светофора, и все эти люди казались мне лучше меня, потому что у них была работа, а у меня ее не было. У всех было место в этом мире. У всех, кроме меня.

Я перешел на виа Палицци, где жил Русский. Далеко впереди, между домами, виднелось море, уже абсолютно черное. Сосны, тишина, порядок – все это ясно говорило мне, что в этом районе могут жить только богачи, а я тут – чужак. От осознания того, что единственный бедняк на всей улице – мой друг, лучше не стало.

Я позвонил в домофон. Русский ответил, что дверь открыта, а он в ванной.

– Эй! – крикнул я, когда вошел в квартиру, но никто не отозвался. Только журчал слив в туалете.

Я прошел по коридору в гостиную. Подошел к столу, освещенному лампой, в воздухе висел удушливый запах клея, под лампой лежала частично собранная модель танка. Русский работал барменом в заведении, куда я ходил. Сперва просто выпить, а потом мало-помалу стал ходить, чтобы поболтать с ним. Обычно я упрекал его, что эта дружба уже стоила мне части печени и что мы никогда бы не подружились, если бы он сразу рассказал о своем увлечении моделизмом.

Я открыл окно и вышел на балкон.

В темноте огни домов казались светлячками, днем же слева открывался вид на острова, часть города и Везувий. Летом мы брали бинокли и рассматривали яхты, стоящие на рейде в заливе. Читали названия на корме, потом искали в Интернете их водоизмещение и прочие характеристики.

Я повернулся. Справа была вилла, похожая на греческий храм. Я вытащил сигарету. Закурил. Пришел Русский.

– Мерзость, – сказал я, мотнув головой в сторону города, лежащего у наших ног.

Он молча протянул мне стакан водки с тоником. Мы чокнулись вопреки всему.

– А кто живет на этой вилле рядом? – спросил я.

– Автор «Шампанского», песни Пеппино Ди Капри.

– Деньги?

– Сколько угодно.

Каким образом Русский ухитрялся жить вдвоем с мамой в таком престижном районе, среди людей со статусом, и при этом ничего не тратить, было для меня полной загадкой. Я спрашивал его много раз, но в ответ слышал только туманные фразы. У Русского был еще и дом в Анакапри. Мы были там прошлым летом и собирались когда-нибудь вернуться, хотя поездка на Прочиду мне понравилась гораздо больше.

– Мы можем заказать пиццу, или на кухне есть картофельная фриттата, мама сегодня готовила на завтрак, – сказал Русский.

Я посоветовал не тратить деньги.

Мы накрыли стол в гостиной. Налили еще по водке с тоником, перед тем как приступить к еде.

– Короче, Омар – самый лучший герой, – сказал Русский.

Я как-то раз заговорил о «Прослушке»[3], и оказалось, что он тоже смотрит этот сериал. Я согласился, Омар и мне казался самым лучшим героем.

После ужина мы вернулись в комнату. Я рассматривал маленькие фигурки танков в стеклянных футлярах. Русский сидел за письменным столом и приклеивал кусочек к модели.

– Думаю, мне пора, – сказал я.

– Не хочешь сначала посмотреть фильм? – спросил он.

Я уточнил, что хотел сказать – пора уезжать из города, Русский ничего не ответил, только принялся складывать в выдвижные ящики разные предметы со стола, чтобы чем-то занять руки, найти повод отмолчаться, ведь Русский жил так же, как я, стараясь экономить на всем. Наконец, когда на столешнице ничего не осталось, он спросил, куда я собираюсь ехать. Я ответил, что пока не решил, надо подумать.

Мы выбрали, какой фильм будем смотреть, снова наполнили стаканы.

«Агирре, гнев Божий». Я сомневался, что это правильный выбор, фильм грозил меня убаюкать.

– Он просто потрясающий, – ответил на мои сомнения Русский.

Последнее, что я помню, это сцена, когда актеры сидят на берегу реки и едят. Проснулся уже ночью, Русский опять сидел за письменным столом, клея модели.

– Эй! – окликнул его я.

– Эй! – отозвался он и повернулся. Стянул с лица маленькую маску.

Я вопросительно дотронулся до своего носа.

– Клей, – пояснил Русский, отвечая на мой немой вопрос о маске. – Пары клея очень вредные.

Я встал и потянулся, чтобы размять мышцы:

– Мне пора.

Выпил немного водки с тоником и попрощался.

Наши дома разделяли три километра фонарей и собачьего дерьма. Я прошел весь путь пешком, молча, – если бы у меня были деньги на такси или собственная машина, эти три с половиной километра казались бы солидным расстоянием. Но сейчас я их даже не заметил. Да и денег на такси все равно не было, поэтому ничего другого не оставалось, только идти пешком.

– А ну зайди в дом, сейчас же, – донеслось из кухни.

– Да. – Я не сдвинулся с места.

Я стоял на коленях на балконе и во все глаза таращился на соседний дом сквозь перила. Было лето, никакой учебы, и я обожал торчать на улице.

– Кикко-о-о-о! – Воздух зазвенел от пронзительного вопля.

Я поднялся на ноги, три шага через гостиную, которая потом станет моей спальней, и вот она, кухня.

– Ты был на балконе и смотрел на дом напротив? – спросила бабушка, надевая белую рубашку без рукавов и черную юбку.

– Нет, – ответил я, наблюдая, как она достает из морозилки замороженную бутылку воды.

Открывает сумку-холодильник – внутри все было серебристым. Засовывает бутылку в сумку, застегивает молнию. Кладет сверху два больших полотенца. Смотрит на меня.

– Возьми плетенку, – попросила она.

Все было готово к походу на море, но моя бабушка не умела плавать. Поэтому была нужна веревка, которую мы обычно использовали для того, чтобы спускать плетеную корзинку с балкона или с лестницы.

Мы вышли на улицу и пошли, не задаваясь вопросом, куда именно идти.

– Почему ты не умеешь плавать? – спросил я бабушку.

– Потому что меня никто не учил.

– А почему тебя никто не учил?

– Потому что там, где я выросла, моря не было.

За подземным переходом был городской пляж, а напротив – Низида, на воду невозможно было смотреть, так слепили блики солнца, стоящего в зените.

– Дай мне полотенца, – скомандовала бабушка.

– Мы пойдем купаться? – спросил я.

Она встала и ответила:

– Возьми веревку из сумки.

Сняла рубашку, потом юбку. На ее ногах проступали тонкие синеватые вены.

– Но я умею плавать! – запротестовал я, со всей силы пиная песок.

– Дай руку.

– А если я научу тебя плавать?

– Завтра, – сказала она и обвязала мое запястье двойным узлом.

– Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня! – ответил я, бабушка засмеялась, потому что сама постоянно говорила мне такое, когда я не хотел делать домашнее задание.

Мы зашли в воду. Два шага, и вода мне уже выше пупка. Я оглянулся – бабушка стояла как раз на границе прибоя, куда не докатывались волны и песок был светлее. Даже ног не замочила. В одной руке она держала свободный конец веревки, а в другой – ту ее часть, которая была привязана ко мне.

– Я пойду? – крикнул я ей.

– Не вздумай нырять!

Я помахал бабушке рукой, а потом нырнул, но не успел даже толком погрузиться, не успел забыть обо всем, открыть глаза под водой, как веревка на моей руке натянулась.

– Тебе понравилось? – спросил я бабушку, едва вынырнул, и закрыл лицо ладонями.

– Очень понравилось, но больше так не делай.

– Еще разок.

– Нет!

– Но я для тебя это сделал!

Бабушка огляделась по сторонам, словно пытаясь вспомнить, под какой именно камень спрятала все те причины, по которым решила отвести меня на пляж.

– Ну, всего разочек, – взмолился я.

– Хорошо, только быстро.

Я снова нырнул. Один раз, второй, третий, так быстро, как только мог, пока бабушка не успела ничего сказать и не вытащила меня из воды. Я открыл глаза и заново увидел мир – красные и темные стены домов рядом с пляжем, трубы фабрики, бабушку, уже стоящую неподвижно не где-то там, далеко, а совсем рядом со мной, по колено в воде.

– Живо иди сюда! – крикнула она. Я рассмеялся в ответ. – Живо иди сюда!

– Нет!

– Все, идем домой. – Бабушка дернула за веревку, моя рука взмыла в воздух.

– Нет! – Я рванул веревку на себя так сильно, что бабушка оказалась по пояс в воде.

Она глянула на свои ноги, ставшие лазурными под водой. Потом посмотрела на меня широко раскрытыми глазами:

– Вот ты сейчас у меня получишь, даже не представляешь как, а ну, быстро вылезай!

Я засмеялся и снова потянул за веревку.

– Ох, как я тебя вздую, мало не покажется, – крикнула бабушка, когда вода поднялась ей выше живота и расползлась мокрым пятном по груди, вымочив купальник.

– Бабушка, а если я нырну?

– Я тебя прибью!

– Но тут неглубоко.

– Я тебя прибью, клянусь, прибью!

Я принялся сматывать веревку, перебирать руками, подтягивая бабушку к себе.

– Кикко, послушай меня, – сказала она. – Я тебя так вздую, что ты всю жизнь это помнить будешь.

– Готова? – спросил я, когда веревка, соединяющая нас, стала не длиннее пары метров.

– Мы больше на море не пойдем, клянусь.

– Готова? Ну, готова? – твердил я.

– Все, теперь будешь ходить на море только с дедом.

Бабушка, подстегиваемая страхом, теперь не стояла как истукан, а пыталась схватить меня. Я скакал из стороны в сторону. Напротив, за спиной у бабушки, виднелся причал.

– На счет «три»! – крикнул я.

Бабушка так громко заорала мое имя, что эхо разнеслось на несколько километров.

– Набери немного воздуха, бабушка, – потребовал я.

Она смирилась и открыла рот, чтобы вдохнуть поглубже. Потом закрыла глаза и кивнула, показывая, что готова.

– Три! – завопил я.

Пузырьки воздуха поднимались к поверхности и лопались по пути. Колени погрузились в жидкий песок на дне. Я больше не чувствовал сопротивления и был уверен, что бабушка тоже нырнула. Я выпустил веревку и вынырнул. Бегом бросился на берег и уже оттуда увидел ее короткие вьющиеся черные волосы, прилипшие ко лбу. Капли быстро скатывались с кончика ее маленького круглого носика. Покатые плечи, большие руки. Она подняла голову:

– Вот я тебе сейчас покажу!

Я засмеялся и подпрыгнул, высоко поднимая колени и протягивая руки к небу. Я ликовал, не думая о возможном наказании.

Бабушка подошла к полотенцу. Наклонилась и подобрала с песка брошенную кем-то лопатку. Желтую.

– Я тебе так по заднице надаю, что она красной станет, как у мартышки, – спокойно, даже умиротворенно сказала она мне.

Подняла над головой лопатку, и это послужило сигналом.

Я бросился бежать, бабушка следом. Мы так долго бежали с ней, связанные веревкой, что почти добежали до какого-то другого места, но я не хотел уезжать из Баньоли. А потом я проснулся и пошел умываться.

Глядя на себя в зеркало, вспомнил, что бабушка умерла почти десять лет назад, сейчас зима и я уже не ребенок.

Я открыл крышку ноутбука и записал то, что мне снилось.

В тот день я больше ничего не делал.

Виа Ареначча, 62, говорили мормоны, в 18. 45

«ЦЕРКОВЬ ИИСУСА ХРИСТА СВЯТЫХ ПОСЛЕДНИХ ДНЕЙ», – возвещала карточка, наклеенная на стеклянную дверь, сейчас закрытую. Внутри было темно, и я увидел свое отражение в стекле. Какой-то старик подошел и толкнул дверь – по-прежнему закрыто.

– Никого нет, а? – спросил он меня.

Я подтвердил, что никого нет, старик развернулся, подошел к лавочке и выругался сквозь стиснутые зубы – слова звучали резко, отрывисто, как приступ икоты или выстрел из винтовки.

Я подумал, что терпеть не могу бедняков, себя в том числе.

Закурил сигарету, за дверью зажегся свет. Я выбросил сигарету. Дверь открыл парень с рыжими растрепанными волосами. Он представился старейшиной Джеком. Я пошел за ним вверх по лестнице, старик двинулся следом. Зал оказался большим и пустым, из кондиционеров струился теплый воздух. Я уселся в глубине зала, у прохода. Десять минут спустя все места были заняты, передо мной сидел чернокожий, рядом со мной – двое со Шри-Ланки. Через проход сидели три китаянки, две девушки, похожие на украинок, русский и человек двадцать неаполитанцев.

– А теперь помолимся, – сказал старейшина Джек и спросил, есть ли доброволец.

Встал один в красном спортивном костюме. Молитвенно сложил руки и опустил взгляд. Все остальные тоже смотрели в пол.

– Боже Милостивый, – сказал он, – мы благодарим тебя за этот день, который ты нам подарил на этой земле. Благодарим тебя за уроки английского, которые дают мормоны, и за их работу по нашему духовному просвещению. Защити нас и наших близких. Аминь.

Вошел другой мормон. Тот самый, который дал мне листовку.

– Группа начального уровня остается тут со мной. Продвинутые идут туда, со старейшиной Бергером, – сказал нам старейшина Джек.

Я поднялся и пошел в другой зал.

– Сеходня поговорим о супермаркете, – сказал нам старейшина Бергер. Достал ксерокопии из пластиковой папки. – So, which is the first product in a supermarket? The first one you can see, when you come in?[4]

Мы все задумались над ответом, и в этот момент дверь распахнулась. На пороге появился мужчина, и первое, что я заметил, были его туфли из коричневой кожи, уже довольно стоптанные, кое-где лопнувшие по швам. Куртка темно-синего цвета. Из дыры на плече выглядывало гусиное перо.

– Добрый вечер, – сказал он, пожав руки всем, включая меня. – Риккардо, очень приятно.

– Привет, – ответил я.

Мужчина снял куртку и сел. Зеленые вельветовые штаны протерлись на коленях. Он уселся поудобнее, откинулся на спинку стула. Заправил за уши волосы, оттопырив мизинец. Я подумал, что ему, наверное, нравятся мужчины. Ясно как день. Он принялся задавать вопросы старейшине Бергеру, и урок отступил на второй план. Риккардо говорил и каждым своим движением, каждым своим словом посылал сигналы, все больше подтверждающие мои предположения. На его лбу словно зажглась огромная надпись о том, что ему тоже хочется насыщенной и богатой жизни и настоящей любви, от которой разбивается на части сердце и вырастают крылья, но в сортирах на пьяцца Гарибальди или в переулках центра ему доставались лишь минеты от мужчин, которые и не поцеловали-то его ни разу, что уж говорить о нежных чувствах.

– Well. – Старейшина Бергер попытался прервать поток его вопросов. – Stay focused on the supermarket. Which is the first product, on the first row?[5]

– Vegetables, I suppose[6], – ответил ему Риккардо.

– Right, good. Can you explain us why?[7]

Посыпались предположения. Кто говорил, что таким образом супермаркет показывает, что в нем продают натуральные продукты, другие говорили, что скоропортящиеся продукты проще заменить, если они лежат у двери. Никто ни с кем не соглашался. Мы попросили помощи у старейшины Бергера, а тот заявил, что и сам не знает, почему все так, и может только предполагать.

Через час мы вернулись в первый зал.

– А теперь поигфаем, – обратился старейшина Бергер ко всем сразу.

Мы встали в один большой круг, мормоны – рядом друг с другом. Я оказался между русским и одной из китаянок.

– Игфа называется «испорченный телефон». Я скажу что-нибудь своему соседу, он – другому и так дальше по кфугу, пока очередь не дойдет до старейшины Джека, и тогда мы узнаем, что же это была за фраза. Хорошо?

Человек, стоявший рядом со старейшиной Бергером, хихикнул и скорчил гримасу изумления, услышав то, что ему сказал мормон, а потом склонился к уху соседа. Фразу передавали по кругу, от одного человека к другому, из уст в уши, пока очередь не дошла до меня. Мне показалось, что русский сказал «let book soup»[8], это выглядело полной бессмыслицей, поэтому я на секунду задумался. «Let it bleed»[9], – прошептал на ухо китаянке, она взглянула на меня растерянно, а я спросил себя, что за музыку, черт побери, слушают китайцы.

Круг замкнулся.

– My god[10], – ошеломленно воскликнул старейшина Джек, подошел к старейшине Бергеру, прошептал ему что-то на ухо, и оба засмеялись.

Потом старейшина Джек взял черный маркер и подошел к доске. Начал писать.

– Смотрите, – сказал он, стоя спиной к нам. – Фраза звучала: «I love blood orange juice», я люблю сок из красных апельсинов. Но она обошла всех вас, и чье же пришествие мы в итоге наблюдаем?

Он обернулся и посмотрел на нас.

– Месси, – сказал он. – Пришествие Месси.

Я понял, что именно произошло, только когда увидел надпись на доске – «МЕССИ». Расхохотался от души, остальные тоже засмеялись.

Мы расселись по своим местам. Старейшина Джек посерьезнел.

– Эта игра показывает, как слово Божье может исказиться со временем. Написано было одно, но потом каждый стал предлагать свое объяснение, и все изменилось. Мы верим, что Джозеф Смит на самом деле видел Господа нашего и получил Слово от него, и поэтому слово его верно, и только его слово надо слушать. Аминь.

– Аминь, – отозвался старейшина Бергер. Потом опустил голову и стал читать «Отче наш».

Остальные последовали его примеру, а я мечтал поскорее вернуться домой. Эта история о Месси, внезапно всплывшем на уроке английского языка у мормонов и превратившемся в аллегорию, могла стать прекрасной темой для рассказа.

– Всем до свидания. – Я надел пальто и вышел, хотя молитва еще не закончилась.

Я шел по дороге в свете автомобильных фар, бьющих в глаза. Сел в метро на Гарибальди и вышел на Кватро Джорнате. С каждым шагом во мне крепла уверенность – нужно обязательно написать этот рассказ.

Я представлял себе вступление, писал его в уме, исправлял, изменял, бесконечно повторял, чтобы не забыть.

Я пришел домой, поздоровался с родителями. Достал из холодильника маринованные бобы, переложил в чашку. Включил ноутбук. Мой взгляд был устремлен в пустоту, руки застыли над клавиатурой. Я какое-то время сидел вот так, неподвижно, и ничего не писал. Потом начал искать информацию о Джозефе Смите.

Чем больше я читал о нем, тем больше убеждался в том, что мормоны обладают завидной фантазией, но тот факт, что они по-настоящему во что-то верят, несомненно, заслуживал уважения.

Я думал, что переехать в Неаполь из штата Нью-Йорк, чтобы нести волю Божью, это поступок не только безумный, но и романтичный. Я еще немного подумал и решил ничего не писать, потому что использовать их веру в качестве темы для рассказа мог бы только циничный и достойный презрения человек, а я на такую мерзость не способен.

Мы два часа решали, куда пойдем. Перебрали кучу вариантов, но в итоге поступили, как обычно. Я ждал Русского в баре на задворках пьяцца Данте. Взял маленькую бутылку пива. Снаружи было холодно, в новостях говорили, что кое-где в Кампании шел снег.

Я смотрел на экран и думал, что снег в Неаполе не помешал бы, это стало бы хорошей встряской, позволило бы увидеть все в ином свете, но снега не было, и это раздражало. Казалось, что в очередной раз мне не дают насладиться красотой какие-то высшие силы, которые мне никак не удается победить. Меня как будто отодвинули в сторону: глупая, незначительная частица, песчинка, с которой никто не считается, которую никто не слушает. Особенно меня беспокоила идея красоты, существующей где-то и при этом недостижимой для меня. Я был в смятении, поэтому отреагировал так, как умел: представил, как чистый белый снег покрывает крыши домов, машины, улицы, его нюхают изумленные собаки, дети бегают, падают и поднимаются, а я иду, с головой погрузившись в эту белизну, одежда промокла, щурюсь от слепящего света. Смотрю по сторонам и получаю удовольствие. Я вообразил и проблемы, которые принесет снег: «пробки», которые непременно образуются в этом хаотическом городе, не готовом к снегопаду, – но, несмотря на это, я страстно мечтал о снеге. Снег все смягчал, все покрывал, он умел это делать, как никто другой. Вся эта белизна, которая ложится поверх чувства вины и в конце концов погребает его под собой. Это было бы отличным оправданием, новым оправданием, чтобы и дальше ничего не делать.

– Что скажешь? – Русский указал на пальто, которое надел сегодня: черное, с капюшоном из плюша. Кроме пуговиц там была еще и серебристая застежка-«молния».

Он заказал водку-тоник с двумя каплями «Ангостуры» и лаймом, расстегнул пальто, но снимать не стал. Рассказал, что ездил в Брушано за новым компрессором для аэрографа, возвращался на машине, увидел пальто и купил.

Я пил из бутылки, Русский потягивал свой напиток через трубочку. Какое-то время мы сидели в тишине, а потом музыка стала уж слишком громкой и противной, даже не знаю, что раздражало меня больше – ее громкость или низкосортность. Буханье электронного барабана, изливающееся из отвратительных колонок, заставило меня почувствовать себя на дискотеке, а мне совсем не нравились дискотеки, как и все другие места, где нельзя было нормально поговорить. Подростком я думал, что дискотека – это просто убежище для тех, кому нечего сказать друг другу.

– Что за дерьмовая музыка? – заорал я в ухо Русскому.

А тот ответил, что мы не уйдем, пока он не допьет.

Люди столпились в углу, откуда раздавалась музыка, и танцевали, подняв руки к потолку. Я молча смотрел на Русского и думал, что он нарочно пьет так медленно. Наклонился к нему и сказал, что тут не хватает только человека с собакой, и через две минуты зашел человек с собакой, собака была мокрая, потому что снаружи начинался дождь. Тошнотворно завоняло псиной. Русский вытащил из стакана трубочку и положил ее на стойку. Поднес стакан ко рту и одним большим глотком допил то, что там оставалось.

– Идем, – сказал он и застегнул молнию на пальто.

Мы шли, капли все реже и медленнее барабанили по зонту. На пустой и омытой дождем улице был слышен только стук каблуков Русского.

– Где все? – спросил он, когда мы повернули на виа Бенедетто Кроче.

– Наверное, боятся, что под дождем растают, – ответил я.

Мы зашли в бар у Сан Доменико и взяли выпить.

– В любом случае, Сара уже не вызывает у меня интерес, – сказал он, и я почувствовал облегчение.

Русский по большей части только переписывался с этой Сарой, виделись они всего несколько раз. И за все эти месяцы даже не поцеловались ни разу. К тому же у Сары была привычка молчать перед каждым ответом, словно раздумывая над ним. Я сказал – если за столько времени ничего не произошло, может, она хотела сказать, что между ними ничего и не было.

– Очень жаль, она смотрела хорошие фильмы, – ответил Русский, достал очки и бумажный платочек.

Мы сидели в этом баре, со стаканами в руках, когда зашел Марокко; подозреваю, что его так называли из-за смуглой кожи, а Русский получил свое прозвище из-за плохих зубов.

– Все в порядке? – спросил его Русский, и Марокко, который жил в Соккаво, недалеко от меня, рассказал, что его уволили, все произошло так внезапно, он ни в чем не виноват и эта ситуация его страшно бесит.

– Я и отцу так сказал. Если так и дальше пойдет, я с балкона выброшусь, – заявил он.

Заказал бутылку «Теннетс», Русский посоветовал ему найти какое-нибудь занятие по душе, чтобы отвлечься.

– Марокко, – вмешался я, – ты не думал заняться моделированием?

Марокко какое-то время просто пил и молчал. Куртку не снимал. Открыл газету «Коррьере делло спорт», лежавшую на стойке, и стал читать статью о «Наполи». Сказал, что команда – отстой, пшик один, выиграла у «Милана», а потом опять скатилась. Я заметил, что только недалекий человек будет интересоваться футболом, Марокко изумленно посмотрел на меня.

– Иисусе! – Он повернулся за поддержкой к Русскому. – Мы же в прошлом месяце смотрели вместе матч, и ты тоже болел.

– И что теперь? – спросил я.

– Ты теперь тоже отстой, что ли?

– На эти грязные инсинуации даже отвечать не буду.

Русский засмеялся и подмигнул Марокко, тот рассмеялся следом, и я решил, что тема исчерпана, но не тут-то было.

– Будем надеяться, что Милик скоро вернется. Тогда Мертенса опять поставят на левый фланг, где сейчас Инсинье. Это будет самое лучшее, что может сделать тренер.

Я посмотрел на Марокко, но не произнес ни слова. Он не отреагировал на мое молчание.

– Инсинье в трех соснах может заблудиться, – сказал он мне.

Я допил пиво, улыбнулся бармену и показал ему пустую бутылку, прося повторить. Подошел к кассе, надеясь, что Марокко обо мне забудет. Расплатился и выпил прямо там, потому что никто не может говорить плохо о Лоренцо Инсинье в моем присутствии.

Я вернулся к остальным. Марокко был несгибаем, как сталь. Спросил, согласен ли я, что Мертенс гораздо сильнее Инсинье.

Я смирился с происходящим. Сказал, что они тупицы и ни хрена не понимают, не поймут даже, когда их в задницу будут трахать, подумают, что хвост растет.

Я сказал, что они неправильно судят об Инсинье, хотят, чтобы он забивал, а он должен не забивать, а создавать моменты, отдавать голевые передачи, организовывать атаку. Я сказал, что Инсинье – последний представитель уже исчезающего вида футбола, и да, еще не реализовал себя полностью, но вот эта его нереализованность и делает его истинным неаполитанцем, а то, что сами неаполитанцы не знают, в чем состоит их суть, это еще один пример их собственной сути. Марокко выпятил губу, выражая несогласие.

– Мертенс – игрок международного класса, – сказал он. Я не ответил. Он достал табак и принялся сворачивать самокрутку. – Инсинье и по-итальянски не понимает. – Марокко посмотрел на меня, потом опять на свои пальцы, укладывающие табак в бумагу. Завернул, облизал край, блеснули зубы. – Мертенс и по-английски говорит. Он более образованный, международного класса.

Я попытался поймать взгляд Русского, но его не интересовал «Наполи». Оставалось только промолчать и сдаться. Я почувствовал себя очень одиноким.

Мы попрощались с Марокко и вышли из бара. Дождя уже не было и, казалось, даже потеплело. Пока спускались по Медзоканноне, я подумал, что уже сыт по горло всем этим, этими словами, бессмысленными и жестокими. Подумал, что, если бы их бросили мне в лицо с другим акцентом или на другом языке, может, тогда они показались бы мне забавными, но произнесенные кем-то из нашей компании они слишком меня задевали, заставляя чувствовать себя жертвой кораблекрушения в открытом море.

Мы вышли на пьяцетту Джусто, и даже там никого не было. Сели в очередном баре. Светильники были частью желтыми, частью зелеными. Со стороны кассы доносился джаз, очень старый и банальный. Русский заказал то же, что и в прошлом баре, я – «Уникум».

– Иногда ты мне напоминаешь главного героя «Параноид парка». – Русский часто объяснял что-нибудь с помощью фильмов, для него они очень много значили, гораздо больше, чем для меня.

– У него была работа? – спросил я.

Русский ответил, что главный герой был подростком и ходил в школу.

– Нам бы пригодилась идея, – добавил он. – Чтобы найти работу.

– У тебя она есть?

– Что?

– Идея.

– Нет.

– А если появится, у тебя есть деньги, чтобы начать свое дело?

– Нет.

– Тогда на абордаж.

Я встал и взял себе бутылку «Настро Адзурро».

– Не стоило бы тебе мешать алкоголь, – заметил Русский, а я ответил, что хочу умереть. – Мне кажется, что Сара боится серьезных отношений, но в то же время боится и просто перепихнуться.

– А мне кажется, лучше бы ей исчезнуть, – ответил я.

– Дай прикурить.

– Слушай, да ну ее нафиг, эту Сару.

– Тут можно курить? – спросил Русский у бармена и, дождавшись положительного ответа, закурил.

Мы говорили о том, какой красивый город Анакапри и насколько отвратителен сам остров Капри, с его жирными зажравшимися богатеями, о том, какой зловещей казалась природа в Анакапри. Ночью, когда дул сильный ветер, были слышны только шум листьев и стук веток друг о друга. Днем над тобой возвышались острые серые вершины гор, видимые с любой точки острова. Море тоже было непростым. Кругом скалы. Русский сказал, что попытка нырнуть могла стоить тебе жизни.

– Великолепно, – отметил я.

– Летом мы опять туда поедем, но на этот раз возьмем с собой домашний алкоголь, – сказал он, а пока я говорил, что вместо алкоголя лучше бы взять с собой ружье для подводной охоты, вошли три девушки и подошли к стойке сделать заказ, и Русский замолчал, и Анакапри потемнел и скрылся вдали.

Русский тронул меня за локоть. Мотнул головой в сторону девушек, не отводя от них взгляда. Потом похлопал по свободному стулу рядом с собой:

– Эй, слушай, садись тут.

Девушки смеялись. Думаю, в том числе над нами, потому что иногда поворачивались и смотрели на нас. Взяли свои разноцветные напитки и подошли ближе. Русский продолжал смотреть на них.

– А если мы тут сядем? – сказала одна подружка, указывая на стол.

Другая, оглядевшись, в очередной раз внимательно посмотрела на Русского.

– Ничего, если мы сядем с вами? – спросила она.

Русский не стал возражать, сохраняя спокойствие и не показывая вида, что ждал другого. Их звали Элена, Симона, а как звали третью, я не понял.

Элена, самая смелая, села рядом с Русским. Я поздоровался и назвался Джанджакомо. Русский и Элена принялись болтать друг с другом, а две другие девушки стали сплетничать о ком-то или о чем-то, что их обидело. Я разглядывал бар сквозь донышко бутылки, все вокруг было зеленым. Две подружки обсуждали учебу, потом стали вести себя так, будто разговор касался всех присутствующих, затем снова принялись болтать друг с другом. Я встал, чтобы взять еще пива. Вернулся. Элена и Русский поднялись, Русский заплатил за ее выпивку. У двух ее подружек были пронзительные голоса, пронзительнее даже, чем саксофон контральто, звук которого доносился из колонок. Русский и Элена выпили, а потом, словно так и надо было, поцеловались. С языком. Подружки смутились, онемели, потом засмеялись, прикрывая рты ладошками.

– Все в порядке? – спросил меня Русский, когда я снова сел за стол.

Я кивнул.

– Хорошо, – сказал он. Свернул самокрутку и повернулся к Элене: – Идем, я тебе скажу кое-что важное.

Они вышли. Русский оставил на стуле зонтик. Подружки пересмеивались, изо всех сил показывая, что вся ситуация была очень странной, а они бы на месте Элены никогда бы так не поступили. Я закурил. Подумал, что, если бы в мире не существовало необходимости ждать, сигареты бы не изобрели.

– А ты, Джанджакомо, чем занимаешься? – спросила меня та, что без имени.

– Ничем.

– Не работаешь?

– Завязал.

Девушки обменялись заговорщицкими взглядами.

– А чем занимался раньше?

– Был моряком.

– А потом? Почему ушел?

– Разбогател, больше работать не надо.

– Повезло, – сказала вторая, Симона.

Я подмигнул ей.

– Так холодно, правда? – начала опять та, что без имени.

– Ужасно! – добавила Симона.

Я почувствовал, как внутри бурлит пиво, требует что-то сделать, не упускать возможность.

Я подчинился.

– А вы читали «Прекрасное лето» Павезе? – спросил я, девушки ответили, что не читали. – Главная героиня там начинает работать натурщицей у художника. Она позирует обнаженной, а на улице зима, и они в Турине, без отопления. И в какой-то момент Павезе говорит, что красивые женщины не чувствуют холод, природа сотворила их так, чтобы они могли ходить все время нагишом и не мерзнуть.

Они молчали, просто безучастно сидели.

– И что? – спросила наконец та, что без имени.

Я сказал, что ни на что такое не намекал, просто пытался поддержать разговор.

Девушки молчали, целиком и полностью погрузившись в экраны мобильников. Я тоже молчал. Посмотрел на обувь, подтянул носки, потом Русский открыл дверь и пропустил вперед Элену. Они сели.

– Все в порядке? – спросила она у всей компании.

Подруги посмотрели на них и заявили, что уже поздно, им пора идти.

– Мама дорогая, – сказал Русский, едва мы остались одни. – Я успел перепихнуться прямо здесь, в переулке, все по высшему разряду, а ты тут на жизнь жалуешься.

Мы выпили по последней рюмке водки, потому что это надо было отметить. Потом сели в машину, Русский завел мотор и сам тоже завелся. Он всегда начинал болтать, когда садился за руль.

Заявил, что мне пора завязывать со всем этим, что я вырос среди женщин, рядом всегда были мама, бабушка, тети, и все это наложило отпечаток на мое отношение к женщинам, я слишком застенчивый. Слишком их уважаю, отношусь к ним как к чему-то волшебному, а на самом деле они, как и все мы, а может и побольше нашего хотят просто перепихнуться.

Мы остановились на светофоре, поток красноречия Русского прервался.

– Ты понял? – Он явно ждал моего ответа.

– Да, – ответил я, потому что моя голова все равно кивала сама по себе.

Он сказал, что говорит мне такое ради моего же блага. Остановил машину у моего дома, перед закрытым супермаркетом.

– Не парься ты так, – сказал он, и, пока прикуривал сигарету, на лобовом стекле распустилось несколько капель.

Он сказал, что это мокрый снег.

Я уставился на капли. Попытался понять, из чего они состоят, но потом решил, что мне все равно.

– Пойду, – сказал я.

Вышел из машины и подошел к решетке, открыл сначала ее, потом дверь в квартиру. Разделся. Лег в кровать. Голова кружилась, и земля вместе с ней. Часы на телефоне показывали 5. 04. Я перевернулся на живот, чтобы остановить головокружение. Если ты спишь на животе, то не захлебнешься в собственной блевотине, а в мире и без того полно тех, кто умер, захлебнувшись в собственной блевотине, и у всех этих людей жизнь была поинтереснее моей. А еще я подумал, что если этой ночью умру, то это станет самой большой неудачей в моей жизни.

Я открыл глаза, сквозь жалюзи пробивался слабый свет. Я перевернулся под простыней и почувствовал, что голова кружится. За стеной мама возилась на кухне, гремел концерт из кастрюль и сковородок. Я встал. Зашел в туалет, яркий свет неоновой лампы на потолке заставил меня зажмуриться. Пописал сидя. Мое лицо в зеркале отсвечивало зеленым. Я зашел на кухню, в воздухе витали сильные запахи. На огне кипел соус, мама мешала его большой ложкой, держа в другой руке журнал. Я налил воды в стакан.

– Добрый день, – сказал я.

– Помойся и открой окно, от тебя воняет как в баре, – ответила она.

Я выпил воды и снова наполнил стакан: ничего нет лучше воды в воскресенье утром.

Я спросил, где отец, мама ответила, что он пошел на пробежку. Вода полилась в горло. Я поставил стакан на стол. Спросил, что мы будем есть, мама положила ложку на край кастрюли и направилась к двери.

– Ничего, есть нечего, – сказала она мне уже из коридора.

Я вернулся в комнату. Открыл окно и снова лег на кровать.

Завернулся в простыни, и мне почудилось, что я вдруг оказался в каком-то другом месте и теперь могу просто полежать в тишине и покое, что время тут остановилось, а скука и лень полностью оправданны.

Я проснулся от шума поднимающихся жалюзи и света, появившегося следом.

– Все готово, – сказала мама. – Иди за стол.

Я натянул свитер, умылся. Зашел в зал. Поздоровался с отцом, он мне сказал, что «Наполи» сегодня вечером играет отложенный матч, но я уже это знал.

– С кем играет? – спросила мама.

– С «Палермо», – ответил отец.

Мы сели за стол, на экране телевизора безостановочным потоком мелькали картинки. Отец включил новости, мама положила мне в тарелку первое. Ньокки с помидором и кусочками копченой проволы. Мы подождали, пока она тоже сядет за стол, и только потом начали есть.

– Знаешь, что натворил твой дед? – спросила меня мама, пока отец наливал ей в бокал красное вино. – Ударил старушку: видите ли, она слишком громко разговаривала, а его это раздражало.

– Как ударил?

– Отвесил ей пощечину, а потом толкнул.

Я только приподнял бровь, потому что на самом деле тут нечего было сказать. Деду, отцу матери, было 88 лет, и всю жизнь он делал то, что хотел, а сейчас его заперли в доме престарелых, и он сидит там, как лев в клетке, и никак не может успокоиться. Потому он и стал таким драчливым – это помогает ему чувствовать себя живым, а эта старушка была далеко не первым человеком, кого он ударил.

Я сказал матери, что он не может там оставаться, она сама видит, к чему это ведет.

Мама засуетилась, мотнула волосами:

– А где он должен быть? Он же невыносим.

Мы сменили тему.

Пока ждали мясной рулет, считали, сколько осталось родителям до пенсии. У мамы получилось десять лет, у отца – пять. Пока ели второе, говорили о мамином коллеге, который вечно создавал проблемы и все тормозил, но тут мое внимание привлекли новости по телевизору. Ночью на Сицилии и в Лечче выпал снег. Показывали выбеленные пляжи и волны, которые выкатывались на берег и смывали снег, засыпавший песок. Я подумал, что «быть вместе» для моих родителей, по сути, сводится к рассказам о тех случаях, когда они не были вместе.

Я доел, спросил у мамы, можно ли взять ее машину, потому что на улице дождь. Она разрешила. Я позвонил Русскому и предупредил, что заеду. Набрал ванну и вымылся. Оделся там же, не выходя в коридор, потому что воздух в ванной нагрелся от горячей воды. Вернулся в комнату, заглянул в кошелек – там осталось 5 евро. Взял карточку из ящика стола – я хранил ее там на всякий случай, пока не понадобится: с глаз долой – из сердца вон. Заглянул в гостиную и сказал:

– Я пошел.

Родители все еще сидели за столом.

Я сел в машину. Спрятал плюшевого льва под пассажирским креслом. Завел мотор, отрегулировал зеркало заднего вида, потом включил кондиционер на обогрев и пристегнул ремень. Включил «дворники», – лило как из ведра. Я был уверен, что Русский сейчас сидит за письменным столом, рядом горит лампа, он с головой погрузился в сборку очередной модели танка, и мое появление оторвет его от этого занятия, я его подразню немного, а потом мы будем говорить о прошлой ночи, выберем фильм, на который мне будет абсолютно наплевать, и я беспардонно засну, отчасти чтобы позлить Русского, отчасти потому, что и правда устал. Потом проснусь и посмотрю матч на его компьютере, пока он будет, одну за другой, прилаживать крошечные детали к модели танка. Я уже знал, как все будет, но ничего страшного, сойдет и так. Все лучше, чем быть одному. «Кому надо оставаться в одиночестве, чтобы почувствовать себя еще более одиноким?» – думал я, с трудом пытаясь включить третью передачу на виа Джустиниано. Опустил взгляд на коробку передач, дернул рукоятку со всей силы и одновременно уперся ногами, случайно прибавил газу, а когда выпрямился, то увидел совсем рядом автобус. Ударил по педали тормоза, но асфальт был мокрый, и машина не остановилась. Я потерял контроль над управлением. Снега не было и уже не будет. Я понял, что все закончится для меня очень плохо, но не думал о жизни и перед глазами не мелькали лучшие моменты из прошлого. Я не увидел бабушку, снова живую, готовящую мне сладкий хворост, ее большие крестьянские руки испачканы в тесте, на столе рассыпана мука, за окном холодный февральский день. Не увидел свой первый поцелуй с девушкой, у которой были черные волосы и родинка над губой, и мы стояли позади заброшенного салона «Альфа Ромео», стараясь не наступить на какой-нибудь испачканный кровью шприц.

Я ничего не видел, кроме автобуса, ярко-оранжевого, как апельсин.

Раздался скрежет, потом удар, что-то вроде взрыва, ноги чем-то придавило. Ремень натянулся, я влетел лицом в рулевое колесо, серое и твердое.

Я сидел неподвижно, лицом к соседнему сиденью, пытаясь понять, жив я или уже нет.

Бардачок открылся, и я увидел, что его содержимое – бумаги, диски, документы – выпало и рассыпалось по коврику и пассажирскому креслу. Капли дождя шумели по крыше и лобовому стеклу, приглушая музыку по радио. Пела женщина. У нее был немного хриплый голос, и я понял, что еще не умер, но не могу пошевелиться. Потом кто-то открыл водительскую дверцу и вытащил меня наружу. Медленно довел меня до балкона. Мне помогли сесть, спиной к опущенным рольставням.

– Все в порядке? Что-то болит? – спросили меня, но я не смотрел ни на кого, не отвлекался и не отвечал.

Я засунул в рот пальцы и принялся пересчитывать зубы, проверяя, все ли на месте. У меня болело все тело, и особенно лицо. Я не плакал и был в шоке, застряв в мгновении, которого не существовало в реальности. Мой взгляд блуждал по сторонам, пока не наткнулся на то, что осталось от машины. Передняя часть была смята в лепешку. Капот открылся, из мотора валил белый дым.

– Вызовите «скорую»! – крикнул кто-то.

Черт бы побрал эту смерть, подумал я.

Огромные сосны шелестели под ветром, будто наряженные в юбки из невесомого атласа. Я лежал на кровати и смотрел на деревья, чаще всего по ночам, потому что если дни в больнице казались долгими, то ночи тянулись еще дольше. Прозвенел звонок, потом раздались стон, шарканье тапочек медсестры, после этого было сложно опять уснуть, зная, что кто-то умирает или случилось еще что-нибудь в таком духе.

В больнице я провел четыре дня и три ночи, но только первый день казался бесконечным. Рентген, компьютерная томография, в очереди я на кресле-каталке, приехали мои родители, мама плакала.

– О чем ты думал? Ты мог разбиться насмерть! – вскрикнула она, а я попросил ее привезти мне ноутбук и наушники.

Я лежал на кровати, переслушивал дискографию «Cure». Моим любимым альбомом так и остался «Disintegration», все остальные альбомы, которые вышли после 1989 года, за исключением нескольких песен с разных дисков, можно было вообще не слушать.

Удар был сильным. Меня осматривали на предмет повреждений, но сильнее всего болела спина. Поперек груди был кровоподтек, очертаниями повторяющий ремень безопасности, и врач мог бы принять меня за автомобильное сиденье в человеческой оболочке. Он взял мою карточку, прочитал и тут же исчез, даже не взглянув на меня.

Отношение поменялось, когда пришли результаты анализов. Врач заставил пересдать их, потом сравнил с предыдущими. Посмотрел на меня и перестал сомневаться:

– А ты определенно большой любитель выпить. Продолжишь в том же духе, и выпивка убьет тебя быстрее любой аварии.

Я ничего не сказал.

– Работаешь?

– Нет.

– Женщины?

– Тоже нет.

Врач засунул руки в карманы халата. Потом вытащил одну и потер лоб.

– Ты из тех, которые предпочитают выбросить то, что сломалось, а не пытаться починить. – Он повернулся, чтобы уйти, и добавил: – Бедняга.

Среди тех, кто лежал со мной в одной палате, был один старик, Джерардо, с которым мы иногда разговаривали. Я звал его «дядей», из носа у него росли длинные седые волосы, переходящие в усы. Он лежал в больнице уже шесть месяцев. Ничего о себе не рассказывал, только повторял:

– Проблемы с желудком.

– На неделе мне будут делать колоноскопию, – однажды сказал он мне, когда мы вышли на балкон покурить, и я подумал, что он больше стыдился симптомов своей болезни, чем лечения.

Я сказал, что могу только представить то неудобство, которое он испытывал, а Джерардо ответил, что ко всему привык и ему наплевать; утром он зажал капельницу под мышкой, надел пальто, вышел из больницы и отправился завтракать, как ни в чем не бывало.

Потом, как и полагается, настал тот самый день.

– Завтра, – сказал врач, и наступило завтра.

У меня все еще болела спина, двигаться было трудно. Отец шел рядом со мной от дверей палаты до своей машины. Потеплело. Небо, краски, температура – все вернулось к обычным зимним показателям.

– Мамина машина? – спросил я у отца.

– Выкинули. На работу ее коллега подвозит.

Дверь в квартиру открылась, мама и Русский вышли поздороваться со мной. Я зашел в комнату, Русский сел на мою кровать и спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

Я сказал только, что у меня болит спина. Вошла мама и принесла Русскому чашку кофе. Он отпил и скорчил недовольную гримасу.

Я решил пойти в душ. Достал чистую пижаму и нижнее белье из ящиков.

– Ты должен помочь мне залезть в ванну, – сказал я Русскому. – Боюсь, что из-за спины сам не справлюсь.

Я медленно разделся. Русский стянул с меня носки, потому что я не смог нагнуться, и все время держал меня за руку, пока я раздевался и залезал в ванну.

– Не смотри на мой прибор.

Он ждал за дверью, я позвал его, когда пришло время вылезать из ванны, и пока Русский держал мне халат, я рассказал, что у меня забрали права.

Мы сели за стол. Лазанья болоньезе.

– Потрясающе вкусно, – похвалил Русский.

– Спасибо, – ответила мама.

– Подхалим, – сказал я. – Не обращай внимания. Он никогда не говорит то, что думает.

Русский опустил голову и посмотрел на меня поверх очков:

– Отлично, теперь у меня есть повод треснуть тебя по башке за тупость.

Мама тщательно прожевала кусочек и спросила его:

– Тебе кажется, что сейчас самое подходящее время для этого?

Русский, кажется, растерялся, это меня рассмешило.

– Мы так шутим, мама, успокойся, – сказал я, но разговор на этом закончился.

После обеда мы вернулись в мою комнату.

– Твоя мама просто питбуль, – сказал мне Русский.

– Да, – сказал я и тут же сменил тему, меня больше интересовало другое. – Та девушка из бара, вы больше не виделись?

– Я ей писал, но она не ответила. А у Сары не все в порядке с головой. Хочешь знать, что она сказала? – Пока Русский рассказывал, я лег на кровать. – Видите ли, мы слишком долго разговаривали и теперь она видит во мне только друга. Ну не идиотизм?

– Отлично, – ответил я. Потом сказал, что хочу немного поспать.

Русский взял куртку со стула и пожал мне руку. Посоветовал не перегибать палку, все не так уж и страшно. Потом попрощался с моими родителями и ушел.

Я остался один и вдруг понял, что на какое-то время словно оказался в другом мире. Авария, госпитализация, боль – все это отодвинуло на задний план то, что обычно занимало мое внимание, не позволяя увидеть ничего другого. Мои проблемы и волнения становились все меньше и меньше, пока не исчезли совсем, но потом я пошевелился в кровати, чтобы перевернуться, а спина не заболела, и все тревоги снова вернулись, и я почувствовал себя еще более одиноким, чем раньше. Подумал, что был бы не прочь чем-то заболеть. Например, лишиться ног, лежать в кровати не казалось мне большой проблемой. По крайней мере, не придется все время крутиться как сумасшедшему в бессмысленной надежде что-то изменить. Я представил, что остался без руки, и это мне понравилось куда меньше – писать будет нельзя. А потом подумал, что в моей жизни было много таких дней, когда я не написал ни строчки.

Я снова пошевелился, чтобы удостовериться, и не почувствовал ничего, никакой боли. Это было ужасно.

– Тебе что-нибудь нужно? – Мама зашла в комнату и подошла к моей кровати.

– Да. Выключи свет и закрой дверь, пожалуйста.

Так она и сделала. Я заснул почти сразу и, если слышал, что кто-то заходит в комнату, притворялся, что не слышу.

Я пролежал так до семи утра, потом встал и сел за письменный стол. Я подал заявку на участие в «Конкурсе на должность ассистента в суде: 800 мест» и время от времени занимался.

– Я была бы рада, если бы ты выиграл, – сказала мама за ужином накануне Рождества, перед дядями, тетями и прочими родственниками. – Помощники в суде работают до двух часов дня и при этом ничего не делают.

Я посоветовал ей не думать об этом, все равно я совершенно ничего не смыслю в юриспруденции.

– Будем надеяться, что моя мамочка поможет тебе, – сказала она, а потом встала, чтобы поцеловать фото моей бабушки, которая наблюдала с книжного шкафа, как мы едим.

Я снял колпачок с голубого маркера и положил лист бумаги рядом с книгой, чтобы записать ключевые моменты. Взял ручку. Я старался сосредоточиться на законе 241/90 и особенно на «принципе прозрачности, принципе участия, ответственности за процедуру, рационализации административных процедур». Потом перешел к тесту. Набрал пятьдесят баллов, восемнадцать правильных ответов. Бойня. Восемьсот мест, триста тысяч кандидатов.

Наступило время обеда, мы сидели за столом вдвоем с отцом – он остался дома, чтобы присматривать за мной.

– Как сыграли с «Палермо»? – спросил я его, в больнице Джерардо слушал матч по радио, но у меня слишком сильно болела голова, и в его воплях я различал только проклятия.

– Отвратительно, – подтвердил отец мои подозрения. – Поставили автобус перед воротами.

– Если не победим дома, надеяться не на что, – добавил он.

– Ну, слушай, у нас по меньшей мере тридцать ударов по воротам.

– А сегодня «Болонья». Там всегда паршиво играем.

Мой отец чистил клементины.

– На виа Эпомео застрелили кого-то. Слышал?

– Жизнь в городе кипит, – ответил я.

– Отличное сейчас время, – сказал он, намекая, что убили десятилетнего мальчика, арестовали восемьдесят шесть человек, накрыли четырнадцать точек по торговле наркотиками и застрелили одного человека, и все это – за одну неделю в двух шагах от нашего дома.

Я растянулся на кровати, начал смотреть четвертый сезон «Прослушки». Для скачанной серии не было ни итальянских, ни английских субтитров, поэтому я решил посмотреть ее в Интернете, в дубляже. Отец мыл посуду.

– Мне надо выйти по делам, – сказал он, когда закончил. Я поставил фильм на паузу. – Ты сможешь побыть дома один?

– Конечно, – ответил я.

– Если что-то надо, звони мне.

– Конечно.

Он закрыл входную дверь. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа.

Теперь, когда меня никто не видел, я отчетливо понял, что никогда не смогу вернуться к учебе. Я встал, выключил свет и опустил жалюзи. Выключил «Прослушку» и зарылся в простыню. Аминь.

Пьяцца дель Джезу Нуово

Мне пришло письмо от Банка Неаполя. Я открыл его. Извещение о состоянии моего счета. Потом штрафы. С их вычетом, и получилось, что у меня остается 2033 евро. Поделил сумму на свои обычные траты, 200 евро в месяц, и понял, что деньги закончатся максимум через год. Включил ноутбук. Вбил в Гугле «ищу работу в Неаполе». Помощник парикмахера, мясник, оператор колл-центра, больше ничего. Открыл те ссылки, что открывались, и отправил письма с резюме в приложении. Три часа дня, завибрировал телефон.

– Да, да, о’кей, хорошо, – сказал я колл-центру в Фуоригротта.

Записал на клочке бумаги: «Виа Консальво».

– Завтра, в одиннадцать, хорошо, – сказал я и положил трубку.

Мама предложила заплатить за меня штрафы, если я займусь поиском работы. Я отказался, пытаясь скрыть волнение. Сказал, что никаких проблем нет, мне не нужны деньги и работу я ищу постоянно, только вот она меня не ищет.

Я сидел в туалете, когда в дверь позвонили. Русский ждал меня в комнате, глядя в окно.

– Я привез тебе кое-что хорошее, – сказал он.

Из рюкзака появились бутылка водки и бутылка тоника.

Я спросил, не ограбил ли он магазин дисконта, и он ответил, что хорошие времена закончились.

Мы поставили ноутбук на стул напротив кровати.

Русский сказал, что фильм, который мы будем смотреть, называется «Семь психопатов», его снял тот же режиссер, что и «Залечь на дно в Брюгге», и спросил, помню ли я этот фильм, ведь он мне понравился. Да, ответил я, фильм мне понравился, но не помню почему. Я сходил на кухню за бумажными стаканчиками, потом вернулся в комнату и выключил свет.

– У тебя есть «Ангостура»? – спросил Русский.

– Нет.

– Лед?

– Не держим.

– Чипсы, арахис?

– Детей у нас дома не бывает.

Он плеснул содержимое бутылок в стаканы. Нажал «PLAY», и мы принялись прихлебывать наши теплые коктейли. В начале фильма двое мужчин на экране вели сюрреалистический диалог оскорбительного содержания. За их спинами появился какой-то тип в красной лыжной маске, быстро подошел, выстрелил обоим в головы в упор, а потом бросил на их трупы две игральные карты. Два бубновых валета. Надпись красным на экране: «ПСИХОПАТ № 1».

Русский засмеялся.

– Я уже понял, что мне не нравится, – сказал я.

Он посоветовал мне заткнуться и пить молча.

Черный экран, потом спящий Колин Фаррелл, на тумбочке рядом с кроватью – бутылка с выпивкой.

Фильм неумолимо продолжался.

Колин Фаррелл играл роль вечно пьяного засранца сценариста, дружил с еще большим засранцем, вел с ним банальные диалоги, пытаясь выдать их за гениальные. «Семь психопатов» – так назывался сценарий фильма, который он писал, и один из этих психов был квакером.

Я спросил у Русского, есть ли у него диплом бармена.

– Вроде того, – ответил он.

– Что значит «вроде того»?

– И да, и нет.

– Боже.

– Да, я тебе говорил.

Я сказал, что ничего не знаю ни о нем, ни о его прошлом, и это наводит меня на мысли о великом Гэтсби.

Он ответил, что это было весьма посредственное кинцо, и нажал на паузу.

– «Великий Гэтсби» Фитцджеральда, – уточнил я, сделав ударение на «Фитцджеральде». – Один из самых известных романов всех времен. Там герой-богач, живущий на вилле, с таинственным прошлым. И Дейзи, которая его любит и в то же время не любит, а в конце она оказывается просто эгоистичной засранкой и сволочью, и расходятся они, как в море корабли, и зеленый огонек. Нет? Ничего? Никогда не слышал?

Он ответил, что для него «Великий Гэтсби» навсегда останется посредственным кинцом. Включил плеер.

На экране какой-то абсолютно лысый мужик почти застрелил чернокожую женщину. «ПСИХОПАТ № 3».

История становилась все более запутанной, и я вдруг почувствовал укол тревоги из-за того, что время и без того уходит, а я еще бесцельно транжирю его на просмотр таких вот фильмов. На экране появился старик с белым кроликом на руках.

– Русский, это же Том Уэйтс. Он певец, а не актер, – сказал я.

Мы снова наполнили стаканы.

– Если бы мы поехали в Лондон, ты мог бы устроиться куда-нибудь барменом и неплохо заработать.

– Я английского не знаю, – ответил он; на экране Колин Фаррелл пил пиво, потом, не допив один бокал, заказал второй. – Видимо, ты хочешь туда поехать?

– У меня скоро деньги закончатся, а если мы поедем вдвоем, будет гораздо проще.

– После фильма. Мы поедем после фильма, – сказал он и с улыбкой указал на экран.

Я проснулся от жажды, накрытый шерстяным пледом. Стаканы исчезли, водка тоже. Я встал, выпил воды и вернулся в кровать под одеяло. Спал глубоким сном, и когда проснулся, на дворе было уже утро. Колл-центр был не более чем в двух километрах от моего дома, обратно можно было доехать на автобусе, чтобы не карабкаться в гору.

Я тщательно побрился, выбрал чистый свитер и под него надел рубашку. Отец немного удивился, когда увидел, что я ухожу, но одна причина лежала на поверхности – хорошая погода, безоблачное небо, солнце стоит высоко и освещает все вокруг, отражаясь в стеклах припаркованных машин. Пока я шел по улице, представлял, как получу работу, у меня появятся деньги, буду жить на них в Неаполе до весны, а потом уеду в Лондон с неплохим бюджетом. Цифры на стене дома совпадали с цифрами на бумажке, я посмотрел на часы: еще четверть часа до назначенного времени. Закурил. Докурил, постучал. Мне открыла женщина.

– Очень приятно, Дора, – представилась она.

На ее лице была видна тень недавно сбритой бороды.

– Аморесано, – ответил я и пожал ей руку.

Она показывала дорогу. Это был не офис, а полуподвальное помещение. Там стояла рождественская елка, очень уродливая даже для искусственной. На фанерных столах стояли выключенные компьютеры – еще те, древние, с громоздкими мониторами.

– Итак. Почему ты ответил на наше объявление? – спросила Дора, когда мы сели.

– Потому что мне нужна работа, по правде сказать.

– Хорошо. В смысле, хорошо, что ты говоришь правду.

Она протянула мне листок, я его заполнил.

– Мы колл-центр, обслуживающий исходящие звонки. Знаешь, что это значит?

– Что вы обзваниваете клиентов.

– Да. Мы работаем с разными операторами телефонной связи. Кто-то из клиентов жалуется на то, что не работает Интернет? К нам поступает сигнал. Мы звоним этому человеку и предлагаем новый контракт. Твоя задача – сделать так, чтобы клиент записал голосовое сообщение, где скажет, что готов поменять оператора. Все понятно?

– Да.

– Это просто, вот увидишь. Часто даже забавно.

Она взяла листок с таблицей.

– У нас фиксированная ставка – 200 евро в месяц, работать надо шесть дней в неделю, пять часов в день. За каждый заключенный контракт ты получаешь 50 евро сверху, таких контрактов должно быть минимум четыре в месяц.

– А если нет?

– Если нет, тогда сотрудничество не выгодно ни тебе, ни нам. – Дора положила листок. – Приходи, потренируемся часа четыре. Потом две недели испытательного срока, он не оплачивается, за это время ты должен будешь заключить минимум два контракта.

– Если нет?

– Если нет, то испытательный срок ты не пройдешь. Хочешь кофе?

– Нет, спасибо. На деле получается – двенадцать дней работы по пять часов в день абсолютно бесплатно.

– Да, это испытательный срок.

– О’кей.

– Воспринимай это как борьбу.

– Борьбу?

– Да, борьбу. Битву с самим собой.

– Интересно, – сказал я, она опустила взгляд и взяла сигареты из ящика стола.

– Куришь? Здесь можно курить и во время работы, – сказала Дора и потом попросила дать ей знать о моем решении в течение дня.

Я вышел и остановился подождать автобус. С 12 приехал очень быстро.

Я зашел домой, поздоровался с отцом, но мне никто не ответил, и тогда я принялся бродить от стены к стене, как призрак, снедаемый мыслью, что спасения нет.

За 2053 евро я могу купить билет на самолет до Лондона. Останется 1950 евро. Если в ближайшее время не найду жилье и работу, денег, за вычетом хостела и проездного, мне хватит максимум на два месяца, а может, и того меньше. Два месяца, если я уеду прямо сейчас, но идея, что каждый новый день будет отщипывать кусочек от бюджета, придавила меня к земле с такой силой, будто мне на грудь рухнула огромная наковальня. Если я останусь в Неаполе, то денег хватит на год, но я решил, что и через два года не найду работу и даже с колл-центром ничего не получится. Зарплата маленькая, а кроме того, я слишком скромный и не смогу заключать по четыре контракта в месяц. Моя скромность на самом деле не была той скромностью, которую можно преодолеть и пойти дальше, она была больше похожа на обет молчания, идущий от моего чрезмерного внимания к самому себе. Я подумал, что и на корабль не смогу вернуться, никто мне там не обрадуется, выходит, что любая из возможных дорог вела в кучу дерьма. Я предположил, что все может измениться, если я выиграю конкурс, как будто все зависело от замысла божьего. Дорога, вымощенная грехом, болью и искуплением.

Я открыл книгу.

Глава 12. «Общественные блага и их экспроприация для общественных нужд».

Начал читать: «Общественные блага, принадлежащие государству или иному государственному органу, предназначены для удовлетворения общественных нужд».

Не понял и перечитал, не помогло: я думал о другом.

Думал о том, что мир не любил меня, а я не любил мир. Думал, что однажды закончатся деньги и тогда я покончу с собой. Без лишнего шума, просто потому, что это – абсолютно рациональное решение.

Я закрыл книгу.

Наступила очередная пятница, но в эту пятницу был матч. Я позвонил Русскому. Предложил посмотреть игру вместе, он попросил даже не заикаться об этом, я в ответ спросил, когда он наконец станет настоящим мужчиной. Мы договорились встретиться в центре, когда матч закончится.

– Знаешь, Сара тоже придет, – сообщил он мне.

Пока я ждал поезд, один тип, от которого воняло прогорклым вином, встал передо мной – крошечная фигурка вдали – и стал мочиться, сперва на стену, потом на рельсы.

Приехав в Монтесанто, я сразу же направился на пьяцца Джезу. До начала матча оставалось совсем немного времени, и я вошел в бар. Все места были заняты, народ смотрел телевизор, где по экрану ходила женщина, камера выхватывала то ее ноги, то парочку бывших футболистов.

– Маленькую бутылку «Перони», – попросил я. – Еще одну, – сказал я, когда первая закончилась. – И еще одну.

А потом начался матч. «Наполи» вышел на поле в белых футболках. Инсинье был в стартовом составе, вратарь поплевал на перчатки.

Я прихлебывал свое пиво, когда Кальехон мощным ударом перевел мяч точно на Гамшика, который нырнул под него рыбкой и пробил головой. Мяч влетел в сетку за спиной вратаря, у дальней штанги, и все в баре вскочили на ноги, стулья попадали на пол. Люди стали кричать, хлопать друг друга по спине, обниматься, и я рассмеялся, потому что Гамшик остановился на линии ворот, застыл, руки на бедрах, и так смотрел на курву болельщиков «Болоньи».

Я выпил и расслабился, но тут Зелиньски получил мяч и бросился в атаку, ветер ерошил короткий ежик светлых волос поляка. Увидел, что с нашей половины поля бежит Инсинье и зарядил передачу на сорок метров. Мяч взмыл высоко в воздух, исчез с экрана телевизора и появился уже на груди Инсинье, который обработал его, не снижая скорости. Добежал до края штрафной, ударил низом, мяч прошел слева от вратаря. Потом Инсинье раскинул руки и опять побежал.

Крики стали еще громче, кто-то вскочил со своего места.

Только я сидел молча, потеряв голову от любви.

Потом подошел к стойке и попросил маленькую бутылку «Перони», матч скользил по накатанной до тех пор, пока Кальехон не сошел с ума и не подыграл себе рукой, притом намеренно. Арбитр назначил пенальти, игрок «Болоньи» установил мяч на одиннадцатиметровой отметке и посмотрел на вратаря. Вратарь сначала отбил мяч, а потом зафиксировал его. Все заорали, но Кальехон сфолил и заработал удаление.

Синьор, сидящий в первом ряду у телевизора, повернулся и посмотрел на остальных. Поднял бокал с вином:

– Как-то странно все это: пью я, а пьянеет Кальехон?

Ведем в два мяча, у «Наполи» на одного полевого игрока меньше, чем у соперника, надолго нас может не хватить.

Я сделал большой глоток пива, и мне захотелось курить. Мертенс перехватил мяч в центре поля, отдал его Инсинье, тот передал пас назад, Мертенс бросился вперед, чтобы перехватить длинную передачу к воротам.

– Ну, ну, – твердил кто-то, подгоняя его.

Игрок «Болоньи» толкнул его, и Мертенс упал.

– Ну! – заорали все, арбитр услышал их просьбы и показал красную карточку.

Мертенс взял мяч, установил его. Сорвался с места, сперва он, потом мяч, который не полетел в стенку, а скользнул вбок, потом к вратарю и перелетел через него.

3–0, число игроков на поле равное.

Все ликовали, а я молчал. Взял пиво и вышел покурить в одиночестве.

Закурил и почувствовал, что я что-то значу. Я застрял в паутине разрушенного города, в котором музыка мертва, кинематограф мертв, литература мертва, а я, тоже не особенно хорошо себя чувствующий, наконец нашел что-то живое, сильное, боеспособное, то, что может схватить тебя, изнасиловать и бросить на землю твой труп, если захочет.

Этот второй «Наполи», времен Сарри, со своей гармонией, синхронностью движений, был самым сильным составом «Наполи» из всех, что я помнил. Мимо меня проходили люди, но я их не видел, потому что с головой погрузился в прошлое, повторял имена нападающих, которые играли в паре в атаке в разные годы, и получалось, что «Наполи» Сарри действительно самый сильный. Сильнее даже того, где играл Марадона, потому что в составе того «Наполи» был Марадона, но, кроме Марадоны, никого не было. Или, по крайней мере, мне так казалось, потому что я не застал то время, а матчи смотрел на видеокассетах. Я помнил только, как мы праздновали выигрыш второго скудетто. Или, может, я и не видел этого, но мама столько раз об этом рассказывала, что в какой-то момент у себя в голове я увидел фильм. Вот я, четырех лет от роду, держу маму за руку, пока мы стоим у дороги. Перед нами виа Джустиниано, проезжающие машины сигналят, кто-то играет на трубе, кто-то орет, наполовину высунувшись из окна, кто-то размахивает флагом, камера отъезжает назад, показывает наши спины, многоквартирные дома, перед нами расстилается район Трайяно и будущее, более-менее светлое и не такое уж далекое. Я поворачиваюсь к маме, улыбаюсь ей, растерянный и смущенный всем этим шумом и буйством красок. Она улыбается в ответ, потом камера возвращается на прежнюю точку за нашими спинами и удаляется, открывая вид на праздник, многоквартирных домов становится все больше и больше, они красные и высокие, камера удаляется – дальше, дальше, пока наши с мамой фигуры не превращаются в крошечные точки на сером асфальте, в окружении красных домов и лазурного неба. Лазурный Неаполь, с маленькими белыми облачками. Белыми, как детские шортики. Так все и было.

Я направился к центру улицы. Остановился в начале спуска, посмотрел на пьяцца Монтеоливьето и белый фонтан. Он был подсвечен фонарями и ночью становился оранжевым. На бортиках сидели дети. Я увидел их маленькие фигурки. Вздохнул.

– Vámonos! Vámonos![11] – закричал кто-то, но улица осталась, как и раньше, пустой.

Я повернул к выходу с площади. Низкие дома теснились до самой пьяцца Джезу, вдоль улицы стояли столики у баров и пиццерий, тишина. Черная мадонна на обелиске в центре площади наблюдала за мной. Я собрался было уйти, но остановился, потому что почувствовал – сейчас что-то произойдет. Закрыл глаза, снова открыл, посмотрел на спуск, прищурился, чтобы лучше видеть, и первое, что я заметил, было ее пальто цвета верблюжьей шерсти. Она держала руки в карманах. В ложбинке ее спины мое воображение дорисовало рюкзак, а когда она подошла ближе, я увидел, что на ней джинсы с дырками на коленях. Потом увидел ее каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам, ее брови – великолепные, губы – великолепные, нос и скулы – тоже великолепные, она скользнула по мне взглядом, и этой секунды ей хватило, чтобы оценить меня, и в эту же секунду я почувствовал, что я здесь, живой и испуганный.

Она прошла мимо. Стала подниматься на холм, и все для меня снова стало как раньше.

Я осознал, что больше всего в жизни мне не хватало не просто любовных утех, а ее.

Я попался на крючок и сделал первый шаг за ней. Мы поднялись на холм, потом перешли площадь, она впереди, я сзади. У нее на спине и в самом деле был черный рюкзак. Началась виа Бенедетто Кроче, фигуру девушки проглотили дома, а следом за ней проглотили и мою фигуру. Мы шли вместе, но на расстоянии друг от друга. На пьяцца Сан Доменико прошли мимо витрины бара, и я увидел, что «Болонья» забила, но теперь меня это не интересовало, я думал о другом, например о том, что ей сказать. Я никогда не знакомился с женщинами на улице и подумал, что сейчас отличное время начать, и дома придвинулись ближе, окрасив все в черный цвет. Мопед проехал сперва мимо меня, потом мимо нее, и она обернулась посмотреть на него, а потом мы услышали радостные вопли, и стало понятно, что «Наполи» снова забил. Она подняла голову, чтобы посмотреть, кто там кричит с балкона, и я увидел ее профиль, маленький носик – само совершенство, мне захотелось откусить его, оторвать, сделать из него амулет, чтобы всегда носить в кармане.

Она повернула направо, на виа Дуомо, край пальто колыхался, как в танце. Я подошел ближе, но по-прежнему не знал, что сказать. Пиво, плескавшееся в желудке, перетекло в грудь и взорвалось там. Я закурил, чтобы перебить табаком запах алкоголя. Отвлекся, пока прикуривал, и столкнулся с ней на краю тротуара, где она остановилась подождать просвет в потоке машин. На другой стороне дороги был собор, желтый, как и мы, она сперва смотрела туда, а потом перевела взгляд на меня.

Я был не готов к этому.

– Ты – самая красивая девушка Неаполя, который ведет 4–1 в Болонье, – сказал я ей.

Она улыбнулась, потом рассмеялась.

– Спасибо, – сказала она, отвернулась и перешла дорогу.

Голос у нее был глубокий, чувственный – безупречный.

Я ускорил шаг и пристроился сбоку от нее. Она посмотрела на меня, словно вынося обвинительный приговор.

– Да, я правда иду за тобой, но не потому, что я псих, – сказал я, извиняясь.

– И чего хочешь? – спросила она, не останавливаясь.

– Поговорить с тобой.

– Я тороплюсь.

– Тогда я тебя немного провожу.

– Тебе больше делать нечего? – спросила она, не сбавляя шаг.

– Почему ты торопишься?

– Надо заниматься. У меня в понедельник экзамен.

– Что изучаешь?

– Философию.

– Сочувствую, – сказал я и потом засмеялся.

– Тебе не нравится философия?

– Дело не в этом, просто там очень много всяких деталей, я в них теряюсь.

Теперь рассмеялась она.

Я сказал, что нельзя смеяться над человеком с двумя дипломами о высшем образовании.

– Неужели?

– Да. А еще я несколько лет провел в море. И этот факт моей биографии обычно очень интересует женщин.

Она снова засмеялась.

– Как тебя зовут? Меня – Аморесано. Это фамилия, но все зовут меня так.

– Красивая фамилия.

– Да. А твое имя?

– Лола.

– Это твое настоящее имя?

– Нет.

– А как тебя на самом деле зовут?

– Лола.

– Слушай, Лола, я думаю, что ты очень красивая. А ты? Что ты думаешь обо мне?

Она немного помолчала, потом посмотрела на меня, закрыв один глаз, не сбавляя шага:

– Думаю, что ты очень смелый.

Мы подождали, пока на светофоре на виа Фория загорится зеленый.

Я сказал, что она понятия не имеет, насколько сильно ошибается на мой счет, я какой угодно, но только не смелый. Спросил, понравился ли ей мой метод знакомства, она ответила, что он был необычным и смелым.

Мы перешли улицу.

– Пора прощаться, – сказала она у входа на станцию «Музео».

– Тебе в метро?

– Да.

– Обменяемся номерами телефонов?

– Даже не знаю.

– Я не знаю твое настоящее имя, не знаю, где ты живешь.

Она закурила. Пламя зажигалки осветило кончик ее носа. Он был похож на кошачий.

– У тебя кто-то есть? – спросил я.

– Ничего серьезного, – ответила она. – А у тебя?

– Нет.

У нее были четко очерченные скулы, из-за этого лицо казалось узким. Это придавало ей гордый и отстраненный вид, почти суровый, и с каждой затяжкой это впечатление становилось все сильнее.

– Я знаю, что похож на психа, но я не псих, – повторил я.

– И как мне в этом убедиться?

– Подумай, – предложил я. – Психи счастливы. Я похож на счастливого человека? Разве тот, кто пустился преследовать на улице незнакомку, может быть счастлив?

Она снова затянулась, губы обхватили сигарету, подарив ей крошечный поцелуй.

– Давай телефон, – сказала она.

Я дал ей телефон. Она вбила туда номер. Я произнес его вслух.

– Как тебя записать?

– Лола.

– Не хочешь сказать мне свое настоящее имя?

– Нет.

– Хорошо. Завтра я тебе позвоню.

– Что будешь делать сегодня вечером? – спросила она.

Я ответил, что буду ждать, когда наступит завтра. Мы пожали друг другу руки, и она зашла на станцию.

Я прошелся дальше по этой улице, до Археологического музея, где был на экскурсии в школе, в третьем классе; мне запомнились хорошо сохранившаяся мумия и статуя Геркулеса из белого мрамора с огромными тестикулами. Может быть, они показались мне такими огромными, потому что я тогда был ребенком. Я вернулся по той же улице до пьяцца Данте и спросил себя, почему не поехал на метро, станция была гораздо ближе, чем казалось раньше.

Я вернулся в бар. Ничего не изменилось, разве что посетители расслабились. Это было видно по расположению стульев. Счет на экране был 1–6.

На восемьдесят девятой минуте Аллан, не отрывая взгляда от мяча, ударил по воротам – отскок, еще удар – еще отскок, следующий удар – мяч попал точно в ноги Мертенсу, тот вошел в штрафную, сделал обманный финт, а потом ударил по-настоящему. Народ восторженно заорал, радуясь даже не голу, а событию, которое не часто увидишь.

Я вышел из бара и пошел пешком. Дошел до пьяцца Сан Доменико и стал ждать Русского, прислонившись к защитной тумбе. Когда они появились, Сара спросила меня:

– Видел, как сыграл «Наполи»?

Она была из тех женщин, которые притворяются, что им интересен футбол.

Мы вошли в бар, там было полно народа. Сара села между мной и Русским.

– Как ты? – спросила она меня.

– Хорошо, – ответил я.

– Русский мне сказал, что у тебя все еще болит спина.

– Что было-то прошло, – сказал я.

Сара хлопнула Русского по ноге и улыбнулась ему.

Она сказала, что очень устала, потому что на работе выдалась просто невероятная неделя. Повторила слово «невероятная» несколько раз.

– Русский тоже устал, – сказал я, и Русский посмотрел на меня растерянно.

Воцарилась тишина, которую нарушила Сара:

– Вам это хотя бы нравится. У вас есть время заниматься тем, чем хочется. Когда ты работаешь, все по-другому.

Я ответил, что больше всего времени у нас уходит именно на то, чтобы ничего не делать.

– Какие тонкости. – В ее голосе звучало такое самодовольство, как будто я был идиотом и не понимал, о чем говорю.

Сара работала секретаршей в юридической конторе, жила одна, в ужасном доме, и при этом считала свою жизнь какой-то особенной.

Она спросила, что мы будем пить, и встала.

– Я познакомился с женщиной, – сказал я Русскому, когда Сара направилась к барной стойке. – Ее зовут Лола.

– Ее правда так зовут?

– Она сказала, что нет.

Сара поставила мое пиво на стол. Я улыбнулся ей, и она вернулась к стойке.

– Я смотрел матч. Потом вышел покурить и увидел ее. Я пошел за ней, а потом мы разговорились.

– Откуда она? – спросил Русский.

– Она мне не сказала.

– Отлично.

– Но у меня есть номер ее телефона.

– Он наверняка неправильный.

– Нет, правильный.

– Ты не знаешь, как ее зовут, не знаешь, где она живет. И номер наверняка неправильный.

– Говорю тебе – нет.

Мы подняли бокалы и выпили.

– Он познакомился с девушкой, – сказал Русский Саре. – Не знает ни ее имени, ни где она живет, но у него есть номер ее телефона.

– Он неправильный, – сказала Сара.

Я выпил. Встал и вышел из бара. Достал телефон. Каждый гудок, за которым не следовало ответа, был как удар ножом в сердце.

– Алло, – прозвучало наконец в трубке.

– Это я, то есть Аморесано, – сказал я.

– Привет, – ответила она.

– Как дела?

– Занимаюсь.

– Что учишь?

– Материал к экзамену в понедельник. На английском.

– У тебя красивый голос даже по телефону, – сказал я, и она засмеялась.

– Ты ведь позвонил, потому что захотел проверить, дала я тебе правильный номер или нет?

– Не я. Мой друг. Он был уверен, что номер неправильный. Надеюсь, ты с ним никогда не познакомишься.

– А если я уже с ним знакома?

– Это Русский. Если ты знаешь Русского, избегай его.

– О’кей, – ответила она.

– Будешь дальше заниматься?

– Да.

Я сказал ей, что перезвоню завтра, пожелал спокойной ночи. Вернулся в бар.

– Что скажешь? – спросил меня Русский.

– Скажу, что номер правильный.

– Загадочная женщина.

– Загадочная и прекрасная, – уточнил я.

– Родилась любовь. – Сара засмеялась.

– Я только надеюсь, что она богатая, – сказал я ей.

– Если она богатая, ты должен ее немедленно обрюхатить, – заявил Русский.

Я ответил, что с удовольствием обрюхатил бы его, чтобы почувствовать пьянящий восторг от того факта, что живешь на виа Палицци.

– Чтобы отпраздновать, следующий круг выпивки за твой счет, – сказала Сара.

– Мы еще не знаем, богатая она или нет, и мы точно не ждем ребенка, – ответил я.

Мы вышли из бара. Я пил разные сорта пива, как будто это могло помочь увидеть что-то положительное в происходящем здесь и сейчас.

Заказал всем по рюмке водки, потом Русский сделал то же самое, и я почувствовал, что меня тошнит.

– А ты сказал этой Лоле, что ни хрена не делаешь с утра до вечера? – спросила Сара, пока я рассматривал дом, похожий на жертву бомбежки. Мы были на Банки Нуови, на открытом воздухе, и Сара уже захмелела – она вообще быстро напивалась.

Я ответил, что нет, но намекнул ей на свое бедственное положение.

– А она что? – спросила Сара.

– Попросила показать твою фотографию, хочет памятник тебе поставить.

В 4.15 Русский посмотрел на часы и сказал, что мы можем идти. В машине я сидел сзади, чтобы дать возможность им с Сарой поболтать друг с другом. Когда она вышла, я обозвал ее сраной козлихой и открыл окно – на каждом повороте водка все ощутимее плескалась внутри.

– Холодно, закрой, – попросил Русский.

– Сейчас.

– Тебе плохо? – Он посмотрел на меня.

В ответ я подмигнул ему.

На завтрак я съел два магазинных пирожка со сливовой начинкой и выпил глоток свежевыжатого апельсинового сока. Искупался и снова надел пижаму. Поставил телефон на зарядку. Включил ноутбук. Перечитал вступление к рассказу, который начал писать, а потом отложил на время – в этом рассказе шла речь о девочке, у которой умер возлюбленный. Их отношения продвинулись ненамного дальше поцелуев, когда он навсегда покинул этот девственный, как и он сам, мир. Начало мне понравилось, и я написал еще 500 слов. Остановился. Телефон показывал, что зарядился. Я позвонил ей. Наш разговор начался с того, что она спросила:

– Ты правда мне позвонил?

Я напомнил, что уже говорил ей – я не псих.

– Я тебя отвлекаю?

Она сказала, что нет, что она как раз собиралась выйти покурить.

Я услышал шаги, потом звук открывающейся балконной двери и уличный шум. Колесико зажигалки повернулось рядом с телефоном, она затянулась и спросила:

– Что будешь делать сегодня, пока я занимаюсь?

– Буду писать, наверное, у меня рассказ в работе.

– Ты пишешь?

– Пытаюсь.

– Когда я разделаюсь с экзаменом, попрошу тебя прочитать мне этот рассказ, – сказала она.

Я посмотрел на опущенные жалюзи. Снаружи светило солнце, коричневые дома под его лучами казались желтыми.

– Во сколько у тебя в понедельник экзамен? – спросил я.

– А что?

– Мы могли бы встретиться.

– Первое свидание. Может быть, не стоит устраивать его в перерыве между делами?

– А завтра?

– Нет, завтра мне нужно все повторить.

– Во вторник?

– Во вторник, – сказала она и затянулась. – Куда ты меня поведешь?

– Еще не думал.

Я сдвинул пальцем вниз пыльную полоску жалюзи. Увидел охранника из моего дома, который закрывал свою сторожевую будку.

– Ты весь день будешь заниматься? И сегодня вечером тоже? – спросил я.

– Да. А ты?

– Надеюсь, что буду писать.

– А потом?

– Может, пойду куда-нибудь, может, нет.

– Будешь думать обо мне?

Я ответил, что надеюсь на это, мы попрощались, и я вернулся к рассказу. Отправил свою героиню на Прочиду, в гости к тете. Она сидела за столиком в баре, заказала самбуку, потому что это был единственный алкогольный напиток, который она пробовала: ее возлюбленный, перед тем как умереть, угостил ее самбукой, а потом, уже изрядно набравшись, ласкал ее у стадиона Сан Паоло.

Мы позавтракали. Вдвоем с мамой. Отца дома не было.

Мама спросила, как моя спина, я ответил, что лучше. Потом она снова вернулась к вопросам о работе. Спросила, ищу ли я вакансии. Я ответил, что ищу, и добавил, что работа хорошо прячется от меня. Мама перестала дуть на ложку и вздохнула:

– Мне надоело слышать от тебя такое, надоело, что ты так к этому относишься.

– Я ищу, – повторил я, сунув ложку в рот.

– Почему ты не поедешь в Ливорно к дяде?

– И что мне там делать?

– Послушать, что он скажет.

Я ответил, что у жителей Ливорно очень странный акцент и я их не понимаю.

Мама вскочила и стряхнула в мусорное ведро остатки риса с тарелки.

– Как же мне это надоело! – крикнула она, и потом сказала, что мне пора повзрослеть, я уже больше не ребенок.

Я не стал говорить, что уже вырос, хочу того или нет.

Я доел и вернулся в комнату. Переставил ноутбук и стал смотреть «Прослушку». Ближе к вечеру мне позвонил Русский и пригласил прогуляться. Я отказался. Снова сел писать и к ужину дошел до того момента, когда девочка встречает нового парня и решает лишиться девственности с ним, но не потому, что так правильно, а чтобы избавиться от боли. Она верит, что боль исчезнет, стоит ей только перейти в мир взрослых, исчезнет под грузом других тривиальных вещей. Мы сели ужинать. Я спросил отца, смотрел ли он матч, и он ответил, что, когда «Наполи» так играет, ему сам черт не страшен. Потом сказал, что мы должны были приберечь парочку голов к выездному матчу против мадридского «Реала». Я ответил, что парочки голов может и не хватить.

Мама поставила еду на стол. Моцарелла, салат из помидоров и прошутто крудо. Я отрезал кусок хлеба. Поел, встал из-за стола. Открыл окно и закурил. Переставил ноутбук и сел перечитывать рассказ.

Немного больше трех тысяч слов.

Я читал, не отвлекаясь и не думая ни о чем другом, и рассказ мне понравился. Мне показалось, что он легко читается, но при этом не лишен смысла. За окном парковалась какая-то машина. Я решил, что надо написать еще несколько рассказов, а потом отправить их куда-нибудь. Закурил вторую сигарету. Подумал, что должен писать рассказы, пока ищу идею для романа. У меня было уже пять рассказов, останавливаться было бы неправильно: я почувствовал, что могу сделать это, даже немного воспрянул духом. Подумал, что сидеть весь день дома и писать – это в принципе и есть та работа, которой мне интересно заниматься. Я хорошо себя представлял в роли писателя, молчаливого и гордого, но при это не лишенного сердечности, но меня прервала мама, сказав, что в коридоре уже воняет табаком. Я попросил у нее прощения и, не переставая смотреть на улицу, потушил сигарету, раздавив ее со всей силой, на которую был способен.

На небе сияло солнце, старательно посылая к земле свои лучи. Пьяцца дель Джезу – с того места, откуда я смотрел – была залита светом. Я был не в пальто, а в кожаной куртке, не в новых кроссовках, а в туфлях, за которые отдал целое состояние в прошлой жизни. Я побрился и тщательно выбрал рубашку, лазурную с узором из синих цветов. Посмотрел на свое отражение в грязном окне поезда. Подумал, что Лола может и не узнать меня сразу, я уже ничем не походил на того неудачника, с которым она познакомилась.

Я ждал ее и злился, что не знаю, с какой стороны площади она появится. Выбрал одно направление и смотрел только туда. Пару раз повернулся вокруг своей оси и потом наконец увидел ее парящее пальто, оно появилось как раз в той стороне, которую я выбрал. Я поднял руку. Лола подошла и поцеловала меня в обе щеки. На ней были большие очки, круглые, с позолоченной оправой, а под пальто – черные брюки и облегающая блузка, тоже черная.

– Давно ждешь? – спросила она.

Я ответил, что это неважно. Она спросила, куда мы пойдем.

– Ты уже обедала?

– Да, но мы можем еще раз пообедать.

Мы сели за столик у того же бара, где я смотрел матч.

– Вот здесь я увидел, как ты идешь по улице, а потом пошел следом, – сказал я, указав на точное место, где это произошло.

– Знаю, – ответила она.

– Что вам принести? – спросил бармен.

Я заказал горячий чай и немного холодного молока к нему. Она взяла эспрессо и круассан с кремом.

– Почему ты взял чай? – спросила она, когда бармен ушел.

– Предпочитаю чай, – ответил я.

– А почему?

– Не знаю, кофе меня бесит.

Бармен вернулся и поставил на наш столик поднос.

– Вот, – говорил он каждый раз, когда переставлял что-то с подноса на стол.

– Ты не против, если я буду пить кофе при тебе?

– Нет. Но был бы против, если бы ты при мне ела рыбу.

– Не любишь рыбу?

– Ага, – ответил я.

Она поболтала ложечкой, чтобы размешать сахар.

– Почему? – спросила она меня и потом поднесла чашечку к губам – восхитительным, большим и безмятежным, как необитаемый остров.

– У меня есть рассказ на эту тему. Точнее, это один из эпизодов в рассказе.

– Ты правда пишешь?

– Да.

– И что именно пишешь? – Она поставила на стол белую чашечку с отпечатком красной помады на ней.

– Рассказы пока что.

– Я бы хотела их прочесть.

– О’кей.

– Почему ты не ешь рыбу?

Я налил молоко в чашку, помешал ложечкой, чай сменил цвет.

Я рассказал, что в моем детстве у бабушки была сумасшедшая подруга, которая осталась одна, без мужа и без детей, она кормила кошек со всего района, поэтому ее руки постоянно воняли рыбой. При встрече она больно щипала меня за щеку, поэтому теперь у меня запах рыбы ассоциируется с этими руками. Лола, стараясь не раскрошить круассан на пальто, ела его над столом. Спросила, правда ли я был моряком. Я ответил, что да, и она заметила, что это странно, когда моряк не ест рыбу.

– По-твоему, моряки только и делают, что сидят с удочкой на борту и ловят рыбу на обед?

– Нет?

– Нет. Рыбу едят только по четвергам.

– Почему по четвергам?

– Просто так.

– Ты долго был моряком? – спросила она, когда доела круассан.

– Шесть лет, – ответил я.

– Почему ушел?

– Характерами не сошлись.

Она улыбнулась мне, и я снова отпил чай.

– Ты мне скажешь свое настоящее имя?

– Может быть, – ответила она.

За ее спиной по улице то и дело проходили люди.

– Почему Лола?

– Ты не чувствуешь, как воняет блевотиной? – спросила она.

– Нет, не думаю.

– Не чувствуешь странную вонь, нет?

– Нет, вроде бы.

– А я чувствую. – И она продолжила оглядываться по сторонам.

Я сказал ей, что лучше уйти, пока я навсегда не стал у нее ассоциироваться с этой вонью.

Я зашел в бар и подошел к кассе. Она следом. Покопалась в сумочке и достала кошелек. Я сказал, чтобы она не волновалась. Заплатил 6 евро и 50 центов. Оставил бармену эти 50 центов на чай.

– Что будем делать? – спросила она, и я предложил прогуляться вниз по склону.

Мы перешли виа Монтеоливето, прошли мимо Дворца почты, мои руки были в кармане джинсов, ее – в карманах пальто. Я остановился на светофоре, у пешеходного перехода, она закурила.

– После философии что собираешься делать? – спросил я ее.

– Хотела бы работать в кино главным оператором.

Загорелся зеленый.

– Я сначала получил диплом политолога, потом социолога. Столько времени потратил.

– Почему ты так поступил?

– Не помню, – ответил я ей.

Виа Медина закончилась, началась Маскьо Анджоино. Мы дошли до угла пьяцца Муничипио, и в глубине площади был светофор, потом началась другая улица, вдалеке виднелось здание морского вокзала. У причала дремал на швартовых канатах круизный лайнер.

– Что хочешь делать? – спросил я ее.

Она ответила, что хотела бы съесть мороженое.

Мы вошли в бар у порта, я быстро выбрал мороженое, в отличие от нее. Даже уточнил, выбирает она мороженое или машину. Она ответила, что выбрать хорошую машину гораздо проще, чем выбрать хорошее мороженое.

Наконец мы купили два больших рожка «Альгида». Я заплатил 5 евро за оба.

Мы сели на улице, на солнце. Я снял куртку, она сняла пальто. Укусила мороженое. Я спросил, довольна ли она, и она в ответ кивнула.

– Могу я все же узнать, почему Лола? – спросил я.

– «Лолита». Набоков.

Я ответил, что не читал никого из русских писателей второго разряда.

– Это мой любимый роман, – ответила она.

– Никто не идеален.

На секунду она подняла взгляд от лазурной упаковки мороженого и посмотрела на меня. Потом снова опустила взгляд, развернула упаковку до конца.

– Откуда ты знаешь, какого он разряда, если никогда не читал? – спросила она.

– Ты знаешь, что это мороженое тебе закрывает половину лица? – спросил я.

– Так я кажусь еще красивее.

– Ты очень красивая и без мороженого.

Я закурил и повернул голову в сторону корабля. Он был от нас не более чем в двухстах метрах. На корму с верхней палубы спускалась разноцветная водная горка, а за металлической сеткой виднелось баскетбольное кольцо.

– Почему ты решил работать в море? – спросила она.

– Потому что захотел, – ответил я.

– Тебе нравилось?

– Работа – нет, а плавать – да.

– Объясни, – попросила она и укусила вафлю.

– Ты так страстно ешь мороженое, просто удивительно.

– Объясни!

– Мне нравилось быть далеко от всего. Ты уже не на земле, но при этом и не мертв. Ты смотришь новости, и все, что там говорят, тебя не касается. Ты больше не думаешь ни о доме, ни о семье, ни о чем. Ты где-то там, далеко, один.

– Может быть, так не для всех. Может быть, тот, у кого есть сын, будет все время думать о нем.

– Не знаю, у меня нет детей.

– Ни в одной части света?

– Ни в одной части света.

Она доела мороженое и сказала:

– Это было отличное мороженое. Правда.

Я ответил, что надеюсь, это станет прекрасным воспоминанием для нее. Она закурила. Я увидел пачку – «Кэмел Лайт», у меня такие же.

– Откуда ты? – спросил я ее.

– Из Кальвиццано. А ты?

– Соккаво.

– Там красиво, в Соккаво?

Я ответил, что самая красивая вещь в Соккаво – это я.

Мы шли, слева от нас были море и лодки, справа молниями проносились автомобили. Воздух был тягучим. Я увидел пещеру тоннеля, машины вылетали оттуда, как пули из ствола пистолета. Мы прошли насквозь небольшие сады и на улице, ведущей наверх, увидели человека, продающего напитки. У него было и пиво, но я ничего не взял.

– Отсюда, – указал я, положив ей руку на плечи, – мы можем пройти по пьяцца дель Плебишито и вернуться в центр. А можем и дальше идти по набережной, все равно придем в центр, но сделаем очень большой крюк. Что скажешь?

Этот вопрос был всего лишь предлогом дотронуться до нее.

Она ответила, что хочет пойти длинной дорогой, я уточнил, любит ли она пешие прогулки, и если да – нам очень повезло.

– В каком смысле? – спросила она.

– Потому что у меня отобрали права.

– Почему?

– Потому что шел дождь, я отвлекся, потерял контроль над машиной и врезался в автобус.

Она посмотрела на меня и прищурилась. Я подумал, что она пытается представить себе эту сцену.

– Дождь был сильный?

– Очень сильный.

– Ты сильно пострадал?

– Пролежал несколько дней в больнице.

Она спросила, сломал ли я что-нибудь, и я ответил, что нет, но у меня был кровоподтек, который шел от левого плеча до правого бедра.

– Глупо так врать.

Я сказал ей, что это правда.

– Я не понимаю, когда ты говоришь серьезно, а когда шутишь.

– Считай, что я всегда серьезен, – ответил я ей и сквозь шум моря, легкий ветер, который веял над нами, над цепями велосипедов, среди голосов прохожих и торговцев розами, услышал чистый, ясный звук, который издавало ее пальто, когда по бокам терлось о подкладку.

– Так что, ты умеешь управлять лодкой, такой, как эта? – спросила она, мы как раз шли мимо пришвартованных за периллами лодок.

– Нет, но могу покатать тебя на весельной лодке. Такой мне управлять можно.

Она сказала, что согласна, потому что это очень романтично.

– У меня есть свидетельство о прохождении курсов первой помощи и выживания, – сказал я.

– Ты умеешь вязать узлы?

– Нет.

– Это очень сексуальное умение.

– В качестве компенсации у меня полно плохих татуировок, – сказал я.

– Правда?

– Да.

– Это мне нравится.

Кастель-дель-Ово[12] высился посреди моря.

Мы стояли на краю маленькой дорожки, которая вела к дверям.

– Хочешь подняться? – спросила она.

Я ответил, что нет, но не стал рассказывать, что однажды мне стало плохо после того, как я посмотрел вниз с террасы для пушек.

– Сколько тебе лет? – спросил я ее.

– Очень мало.

– Сколько?!

– Угадай.

Я сказал, что это старый фокус, и если я назову цифру хотя бы на год больше ее настоящего возраста, то сразу потеряю все очки, которые успел заработать на сегодняшний момент.

– Хочешь сказать, что побеждаешь?

– А что, у меня плохо получается? – спросил я.

– Сколько? – Она повысила голос.

– Двадцать один.

Лола засмеялась и захлопала в ладоши:

– О’кей, ты на самом деле хотел сказать, минимум двадцать два.

– Клянусь, я сказал правду.

– Хорошо.

– А мне?

– Двадцать шесть.

– Хотелось бы.

– Тридцать два.

– Ты меня убиваешь.

– Сколько?

– Тридцать будет через пару недель. Много?

– Да, если ты чувствуешь себя на тридцать.

– Я не о себе говорю, а о тебе.

Лола ответила, что это не ее возраст, а мой.

Мы решили пройти через виллу Коммунале, чтобы вернуться в центр. Рядом с боковым входом был бар.

– Хочешь чего-нибудь? – спросил я.

– Пива, – ответила она.

Мы взяли две маленькие бутылки «Перони», 4 евро.

– Мы еще увидимся?

– Почему бы и нет, – ответила она.

Я сказал, что хотел узнать о будущей встрече заранее, потому что в случае положительного ответа мне не пришлось бы ее целовать. Лола заметила, что это ужасные слова, а я ответил, что совершенно не собирался с ней ссориться, отнюдь.

– Ты по-прежнему хочешь увидеться еще раз?

– Да, – ответила она мне.

– Когда? – спросил я.

На вилле было много парочек. Некоторые бродили, держась за руки, некоторые сидели на скамейках и целовались. Дети постарше играли в мяч, дети помладше гуляли со своими мамами.

Лола сказала, что занята на работе до конца недели.

– Кем работаешь?

– Помогаю со съемками короткометражки.

– О чем короткометражка?

– Не знаю.

– Тебе все равно? – спросил я.

– Да ничего особенного.

Мы прошли мимо львов, стоящих в центре пьяцца Мартири, и пошли по виа Кьяйя. Я не смотрел на витрины магазинов, там все равно лежало только то, что я не мог себе позволить. В магазинах на виа Толедо продавались более доступные вещи, но на эти витрины я тоже не смотрел. Просто летел следом за пальто Лолы и чувствовал, что туфли начинают натирать.

– Ты работаешь? – спросила она.

– Нет, но ищу работу, – ответил я. – У меня остались деньги с того времени, когда я работал на корабле. Живу на них.

– Какую работу ищешь?

– Не знаю.

– У тебя нет мыслей на этот счет?

– В плохие дни я думаю уехать в Лондон.

– А в хорошие?

– Уехать туда немедленно.

Она сказала, что сядет на метро на станции «Толедо», вдалеке я увидел большую букву «М», белую на красном фоне, обозначающую вход на станцию метро. Я попробовал идти помедленнее, но Лола, наоборот, все ускоряла и ускоряла шаг. День, в котором я хотел бы остаться навсегда, подходил к концу.

– Если завтра я уеду в Лондон, то мы больше не увидимся, – сказал я.

– Это был прекрасный и очень насыщенный день, – ответила она.

– Не насыщенный.

– Нет?

– Недостаточно насыщенный, – ответил я. – Но очень хороший.

Мы остановились у эскалатора.

– Когда? – спросил я.

– Не раньше пятницы.

Я сказал, что это будет долгая неделя.

– Напиши рассказ, – предложила она.

– Рассказ, в котором ты едешь со мной в Лондон.

– Это был бы хороший рассказ, – заметила она. – Разве что немного слащавый.

– Можно я буду тебе иногда звонить?

– Звони мне вечером, после ужина.

– Как прощаются в таких случаях?

– Или банально целуют друг друга в щеку, или мужественно пожимают руки.

Мы пожали друг другу руки, а потом я смотрел, как ее пальто парит вниз по эскалатору. Стоял и смотрел, надеялся, что она обернется, но этого так и не произошло. Когда Лола исчезла из поля моего зрения, я почувствовал, что какая-то часть меня, лучшая часть, опять пропала. Сгинула в неизвестном направлении, неизвестно чем занимаясь.

Я понятия не имел, какие мысли посещают богачей, но, стоя в очереди в табачный киоск, пришел к выводу, что мысли эти точно отличаются от моих. Потому что, если у тебя чего-то нет, ты думаешь только о том, чего у тебя нет. Выбирать особо не из чего. Я решил перейти с сигарет на табак, по большей части из соображений экономии. Я все еще сравнивал марки и цены, когда подошла моя очередь. Я спросил у продавца, какую марку табака он мне посоветует, а он посмотрел на меня так, будто я оскорбил его. Я подумал: может, он не расслышал? – и повторил вопрос. Продавец какое-то время смотрел на меня, не мигая и не шевелясь. Потом заявил, что ему надо работать, а на всякие глупости нет времени.

– Пожалуйста, – обратился он к старушке, которая стояла за мной.

Я отошел в сторону, а старушка попросила пакет красной «Дианы».

Среди разных видов табака я увидел «Кэмел Лайт» и выбрал его.

– Ну? – снова спросил меня продавец.

– «Кэмел Лайт» похож по вкусу на сигареты?

– Даже близко нет, – ответил продавец, как мне показалось, искренне наслаждаясь этим фактом.

Я попросил упаковку синего «Честерфилда», продавец сказал, что с меня 5 евро 50 центов.

– Еще бумагу и фильтры, – добавил я.

– 7 евро и 70 центов за все.

Я расплатился и ушел.

Русский говорил, что ему хватало одного пакета табака на неделю. Я произвел некоторые расчеты, получилось, что 7 евро и 70 центов в неделю – это 1 евро и 10 центов в день. Пока шел к дому, достал пачку из кармана и выкурил последнюю настоящую сигарету, которая у меня была.

Стоило войти, как зазвонил телефон. Русский.

– Я думал о тебе, – сказал я ему.

– Мастурбируешь, что ли?

– Нет. Сворачиваю самокрутку.

– Значит, перешел на табак, и как тебе?

– Сейчас скажу. – Я затянулся. – Так себе.

– Первый раз не затягивайся по-настоящему. Там сплошной газ из зажигалки. Это вредно, – сказал Русский.

Спросил, не хочу ли я вечером прогуляться, чего-нибудь выпить, и мы договорились встретиться в центре. Я докурил и почувствовал тошноту.

Я ждал Русского на пьяцца Беллини. Для вечера среды тут было много народа. Я спросил себя, чем зарабатывают те, кто торчит на площади в среду вечером, и решил, что, наверное, они занимаются тем, чем должен был заниматься и я. Я купил маленькую бутылку «Перони» за 1 евро. Отхлебнул, поставил бутылку на пенек и свернул самокрутку.

– Идем? – спросил Русский после того, как поздоровался.

Мы зашли в бар. Я взял еще одну бутылку «Перони», а Русскому – водку с тоником.

– Ну? – спросил он, и я прекрасно понял, на что он намекает.

– Она прекрасна, – ответил я.

– Фото!

– Она прекрасна и восхитительна, – повторил я.

– Кто платил? – сказал Русский.

– Я. 16 евро за все.

Он присвистнул в ответ.

– Плюс табак, фильтры и бумага, выходит 24 евро. Плюс два пива сегодня, а еще только вечер среды.

– Лучше одному.

– Я и так один.

– Поцеловать получилось?

– Нет.

– Почему?

Я ответил, что не хотел портить атмосферу.

– Псих, – отрезал он.

Мы с Русским пили. Потом решили пойти еще куда-нибудь.

Свернули в переулок, внешне не особо отличающийся от других переулков. Свет фонарей очерчивали контуры шатких камней, которыми была вымощена улица. В баре продавали «Бекс» и местное пиво по таким ценам, что я занервничал. Купил бутылку «Бекс» за 2 евро и 50 центов. Русский взял стопку с барной стойки, потом вторую. Мы сели за столик.

– Сара мне сказала, что устала от мужчин. Хочет начать серьезные отношения с женщиной.

Я сказал, что эта ее затея – мерзость.

– Она говорит, что это не из-за меня, а из-за мужчин вообще.

Русский смотрел на экран своего телефона, и я решил не звонить Лоле. Тактический ход. Не хотел выглядеть в ее глазах каким-то неудачником. Так что просто сидел и вхолостую крутил колесико зажигалки в кармане пальто. На самом деле я хотел позвонить ей сразу, как вернулся домой; хотел позвонить, чтобы сказать – мне нравится идея встречаться с ней, нравится знать, что она существует. Судя по тому, как сильно я увлекся этой девушкой, хотя прошло так мало времени с момента нашего знакомства, я вел себя как один из тех стариков, которые заговаривают с незнакомцами в автобусе, потому что страдают от одиночества. Я посмотрел на Русского. Он отложил телефон. Рассказал мне, что ездил по делам с матерью и что, вернувшись к машине, обнаружил трещину на ветровом стекле, а на капоте – стеклянный стакан с толстым донышком. Машина стояла рядом с восьмиэтажным домом, невозможно было вычислить, с какого балкона его кинули. В мастерской сказали, что ремонту стекло не подлежит, а замена будет стоить не меньше сотни евро. Русский решил оставить все как есть. Он говорил со мной, но взгляд был направлен внутрь себя, не на меня. Потом он толкнул меня ногой и мотнул головой в сторону столика справа от нас, за которым сидели две девушки.

– Нет, – только и ответил я на это.

У обеих девушек были черные волосы. Они говорили на испанском, пьяно жестикулировали, на столике стояли кувшин вина и два стакана.

– Ты же работал в Испании. Помоги мне, – попросил Русский.

Я ответил, что не хочу возвращаться домой в пять утра.

Он допил то, что оставалось в рюмке. Спросил, какие у меня планы на завтрашнее утро, а потом отвернулся и перестал обращать на меня внимание. Снял очки и протер стекла свитером. Не говоря ни слова, прихватил свой стул и подсел за столик к испанкам.

– Hola, amighe[13] мои, – сказал он, добродушно улыбаясь, девушки что-то сказали, Русский ничего не понял, заговорил сам, они стали ему отвечать.

– Да, да. – Головы всех участников разговора синхронно кивали.

– Сделай мне одолжение. – Русский повернулся ко мне, протянул 5 евро и попросил принести ему стопку, а себе взять еще пива.

Я встал. У барной стойки, дожидаясь своей очереди, наблюдал за этой троицей.

– Я Неаполь, да, ты?

Русский говорил громко, его голос заглушал все остальные голоса в баре. Я спросил себя, почему, когда ты говоришь с иностранцем на своем родном языке, приходится постоянно повышать голос.

– Барселона? Барселона красивая… Я? Нет… Никогда не был в Барселоне, – говорил Русский.

Я вернулся за столик и отдал ему его стопку.

– Он. – Русский указал на меня. – Он работал в Барселоне… но mucho[14] скромный… скромный! Ты понимаешь это слово?

Мне пришлось сесть с ними. Одна из двух девушек заговорила со мной:

– My spanish is a little bit rusty. Would you like to speak in english?[15]

– Cómo?[16]

– Мамку твою. Do you know her?[17]

Русский под столом пнул меня по ноге.

– Не плохой… Нет. Он хороший… но скромный. Понимаете? Скромный, – сказал он двум испанкам.

Дальше они говорили втроем. Я молча смотрел на них. Пил, смотрел, пил. И спрашивал себя, сколько уже раз мне доводилось видеть точно такую же картину. Испанки говорили Русскому, что Неаполь очень красивый город, на улицах много людей, много красок, много запахов, а Русский продолжал кивать.

– У тебя есть парень? – неожиданно спросил он у «своей» испанки так непринужденно, как будто это был обычный вопрос, который вот только сейчас пришел ему в голову и он задал его без всякой задней мысли.

– Cómo? – спросила испанка.

– Парень?

Испанка посмотрела на подругу. Спросила:

– Yo?[18]

– Ты. Есть парень? – настаивал Русский, потом вытянул указательные пальцы и сцепил друг с другом на манер цепочки.

– No te entiendo[19], – ответила ему испанка.

Я сказал Русскому, что «парень» будет «comprometida»[20], а он заявил, что не собирается выставлять себя идиотом с моей подачи.

– Клянусь, чем хочешь, – сказал я, потом засмеялся, и Русский тоже засмеялся, решив все равно не верить мне.

Испанки смотрели на нас удивленно.

– Guapa[21], – сказал я. – Mi amigo aqui quiere saber si tu estás comprometida[22].

– Yo? No[23], – ответила она со смехом.

– Мадонна, – прошептал Русский, прижал к губам стопку водки, прежде чем выпить.

Девушки положили на стол пакеты с табаком, не переставая болтать. Одна упаковка была зеленой, с надписью «Голден Вирджиния», на второй было написано «Пуэбло». Мой пакет лежал у меня в кармане.

– Что она говорит? – спросил Русский.

Я сказал, что она собирается сходить с подругой в туалет, Русский спросил, правда ли это, я ответил, что нет.

– Мы тут, – сказал он испанкам. – Nojo[24], – и он указал на нас обоих, – aspettamos[25] тут. Понятно?

– Идем? – спросил я, как только спины девушек скрылись на лестнице, ведущей к туалету.

– Ты шутишь? – заспорил Русский. – У них есть номер в гостинице, точно.

– Нет, – сказал я. – Идем, пожалуйста.

– Нет, нам повезет!

– Нет, Русский, идем отсюда.

Он ответил, что я должен выбросить такие мысли куда подальше. Посоветовал лучше взять еще одну бутылку пива.

– Я ухожу, и ты пойдешь со мной, – сказал я.

– Нет, – ответил он.

– О’кей, тогда я поеду на автобусе.

– Удачи.

– Пока. – Я пожал ему руку.

Он подмигнул мне.

Я встал. Застегнул пальто, засунул руки в карманы. Посмотрел на Русского, тот посмотрел на меня. Я обошел вокруг стола и снова посмотрел на него, на лице Русского появилось недоумение.

– Попрощайся с ними за меня, – сказал я.

Вытащил руки из карманов и взял две пачки табака, которые принадлежали испанкам. Засунул их в карманы пальто и выбежал из бара. Бежал я, потому что был уверен – Русский последует за мной.

– Эй, вернись! – крикнул он. – Стой!

Но я продолжал бежать, и он был вынужден бежать следом.

Переулок закончился, я повернул на улицу побольше и, задыхаясь от бега, засмеялся.

– Стой, я сейчас умру, стой! – услышал я крик за спиной, но остановился, только когда добежал до виа Сан Себастьяно.

– Я сейчас сдохну… точно, – выдохнул Русский, едва поравнявшись со мной, уперся руками в колени, черная улица за его спиной была абсолютно пуста.

– Я сэкономил 11 евро, – сказал я, обращаясь к этой пустой улице.

– «Голден Вирджиния» стоит больше. – Русский никак не мог отдышаться.

Я вытащил табак из кармана и открыл пакет. Взял щепотку, завернул в бумагу.

– У тебя еще хватает смелости курить? – спросил он.

Мы перешли пьяцца Джезу, и в желтом свете фонарей впереди стали видны военный джип и фигура солдата рядом, в камуфляжной форме, с пурпурным беретом на голове. В руке солдат держал длиннющую винтовку. Я спросил у Русского, чувствует ли он себя в большей безопасности с таким соседством.

– Да насрать, – ответил он.

Когда мы подошли ближе, солдат обернулся, и стало видно, что он очень молод, гораздо моложе нас, и дрожит от холода. Я подумал, что ему стоило бы лучше учиться, чтобы не умирать тут от холода. Потом заметил, что еще двое солдат спят в джипе, а у этого, под фонарем, нет даже намека на бороду. Я предположил, что это новобранец и с ним плохо обращаются. Может быть, он родом из какого-то богом забытого городишка в Калабрии, у его родителей не было денег, чтобы послать его учиться, а ему не хватило совести сидеть у них на шее. Мне стало стыдно. Я подумал, что не имею право осуждать этого парня, он, по крайней мере, не крадет табак у других людей.

Мы прошли мимо солдата с джипом. Я достал из кармана пакет «Пуэбло» и отдал Русскому.

– И в горе, и в радости, – сказал я ему.

Русский посмотрел на меня изумленно, как будто не понял, что произошло.

Спина еще немного болела, но ничего серьезного. Я проснулся, потому что под моим окном кто-то орал. За жалюзи плескался утренний свет. Я встал и открыл окно, оставив жалюзи опущенными. Потом пошел на кухню. Попил. Съел два пирожных с шоколадом. Зашел в ванную комнату. Заткнул ванну пробкой и открыл воду. Вернулся в спальню, взял чистое белье, потом свитер, майку и джинсы. Прихватил с собой книгу. «И узре ослица Ангела Божия» Ника Кейва. Я уже много раз пытался читать ее, но не продвинулся дальше сотой страницы. Снова зашел в ванную комнату. Сложил одежду в биде. Налил в воду зеленую пену для ванн, сел на бортик, глядя, как вода прибывает, с шумом взбивая пену, все пышнее и пышнее. Когда ванна набралась наполовину, я разделся. Пижаму, все еще чистую, кинул под раковину, грязные трусы – в коридор, потом закрыл дверь. Сунул ноги в воду, их обожгло. Я сел, жжение распространилось дальше. Лег, и пена лизнула подбородок. Я закрыл кран. Открыл книгу. «Аните» было написано на первой странице.

Вначале шел отрывок из Библии, я ничего не понял.

Стал читать дальше:

«Пролог. Три неопрятных сестрички-вороны кружат в неспокойном небе, покрытом синяками и ссадинами, идут след в след, рассекая густые клубы дыма, чертят быстрые круги – за кругом круг, за кругом круг»[26].

Я на всякий случай перечитал, и отрывок мне снова не понравился. «Неопрятные» вместо «неопрятных». Точка после «ссадин». «Чертят быстрые круги – один, второй, третий». Я перечитал со своими правками, и мне показалось, что так лучше, я почувствовал себя даже немного счастливее.

«Долгие годы ничто не омрачало синеву небес над долиной, но ныне, Богом клянусь, небо словно взбесилось. Со всех сторон наползают тучи, похожие на доисторических ящеров. Безликие, они разевают пасти, корчатся, умирают и рождаются вновь».

Второй абзац надо было стереть, а потом переписать заново.

Пролог закончился, началась собственно история.

Главным героем был новорожденный, и это меня немного беспокоило, потому что рассказ шел от первого лица. Не то чтобы меня волновал вопрос достоверности, просто вся эта затея казалась мне ужасной, глупой, работой любителя.

Я продержался до восемнадцатой страницы, потом закрыл книгу, бросил ее на пол, вытянул руки по швам и погрузился в воду настолько глубоко, насколько мог. С другого края ванны, из-под пенного одеяла, высунулись мои колени и щиколотки, прижатые к бортикам. На больших пальцах ног топорщились черные мокрые волоски, на некоторых висели капли воды.

Я подумал, что прошло уже много времени, я могу позвонить Лоле. Позвоню сегодня же вечером. Снова прокрутил в мозгу свои планы на ближайшее время. Послезавтра игра «Наполи», и я решил, что будет лучше увидеться с Лолой в субботу. Потом 14 февраля объявят результаты конкурса, 15-го – матч с «Реалом Мадрид», 23-го – мое тридцатилетие.

Я сдул пену с губ. Снова посмотрел на свои ноги, потом немного вбок, на бортик, где стояли шампуни, гели и прочее. Поднял глаза, следуя за воображаемой ящерицей, которая взбиралась по черно-белой плитке до самого водонагревателя. На нем мигала красная лампочка, сигнализируя, что горячая вода закончилась. Вилка была вставлена в розетку. Мой отец всегда говорил, что во время купания надо вытаскивать вилку из розетки, но я никогда ему не верил. Мне казалось куда опаснее купаться с открытой розеткой, куда могли случайно попасть капли воды.

Красная лампочка погасла, и я предположил, что это знак. Дорога свободна. Подумал, что водонагреватель может отсоединиться от стены и упасть. Подумал, что если он упадет, то переломает мне ноги и я умру от разряда тока. Подумал, что от удара током умирают быстро, так быстро, что даже не успеваешь глаза закрыть. Я прервал поток этих мыслей, потому что мне совсем не нравилась идея обосраться и остаться лежать в ванне, в грязной воде, чтобы меня потом нашли таким – грязным и вонючим. Подумал, что это слишком для моих родителей, они вернутся домой с работы и найдут своего сына мало того что мертвым, так еще и грязным в придачу. Зная свою маму, я предположил, что до приезда «скорой» она бы успела меня снова вымыть. Мне не понравилась идея, что она увидит меня голым, как тогда, когда я только родился.

Я перестал думать о водонагревателе и об ударе током, немного подождал и продолжил думать о своих похоронах. Я надеялся, что будет дождливый день, ливень с громом и молниями, чтобы у всех был веский повод не прийти на эти похороны. Чтобы там были только те, кто искренне хотел прийти, и мне эта идея очень понравилась, потому что даже в такой день я не хотел лжи. Я видел этих людей, сидящих тут и там на церковных скамьях. Было холодно. Русский, мои родители, тети, дяди, кузены и кузины, несколько бывших одноклассников, которые за все это время подзабыли, что мы друг друга ненавидели в школе, может быть, кое-кто из коллег по флоту. Церковь была наполовину пуста, громкие и торопливые слова священника отскакивали от ее стен, сливаясь с раскатами грома. Я сравнил свои похороны с похоронами бабушки, те тоже были в дождливый день, но церковь была полна народа. Моя бабушка была святая, а я был никем. Я спросил себя, пришла бы Лола. Может быть, Русский сообщил бы ей каким-то образом и она бы пришла. Или не пришла бы, но заболела на пару недель, пораженная невероятной извилистостью пути, на котором мы встретились. Она бы и дальше думала обо мне, но ничего больше не чувствовала. Я заметил, что нисколько не жалею о своей вероятной смерти. Мне показалось это отличной возможностью взглянуть на счет, но не платить по нему. Жалел только о том, что прошел по земле и не оставил никакого следа, ничего никому не оставил. Я родился, потом умер, и ничего бы не изменилось, независимо от того, существую ли я или нет. А мысль о том, что в мире может случиться что-то хорошее, но я об этом уже не узнаю, по-настоящему меня разочаровала.

Я вылез из воды и завернулся в халат. Пока вытирался перед зеркалом, подумал, что я красив, а если и не красив, так наверняка привлекательнее, чем девяносто процентов мужского населения планеты.

Я почистил зубы. Оделся. В комнате поднял жалюзи ровно настолько, чтобы света хватало для чтения.

Растянулся на кровати, снова взял книгу и прочитал вторую и третью главы. Обе были очень короткие, и обе мне не понравились.

Закурил сигарету.

Пока курил, вспоминал, когда я еще был на волосок от смерти, за исключением аварии – тогда все случилось слишком быстро, и я не понял, нравится мне идея умереть или нет. Вспомнил тот раз на корабле, у берегов Испании. Была первая половина дня, сразу после завтрака, никто никуда не спешил. Вдруг две огромные волны ударили в правый борт, и корабль накренился так, что иллюминаторы на одиннадцатой палубе застыли метрах в десяти над водой. Это продолжалось две минуты, и все это время я боялся умереть. Чувствовал себя потерянным и беспомощным.

Я затушил сигарету и от нечего делать решил написать рассказ о морских приключениях. Подумал вставить туда эпизод о невозможной любви, она – чиста, а я – уже нет, мы любим друг друга, но ничего не можем изменить. Открыл ноутбук и начал писать о вонючем коке, сам не понял почему. В первом часу дня, когда я подобрался к цифре в 1000 слов, все прояснилось. Энцуччо, так звали кока, нужен был для того, чтобы отдалить главного героя, то есть меня, и от женщин, но и от мужчин. Это были мои настоящие чувства, и они показались мне такой банальностью. Темнело, я включил свет и продолжил писать.

С работы вернулся сначала мой отец, а потом мать. Мы сели за стол. Котлета по-милански с гарниром из жареной картошки и грибов. Мама спросила, узнал ли я, как можно вернуть права и сколько это будет стоить. Я ответил, что у меня не было времени, она посмотрела на отца, потом снова на меня. Спросила, неужели я думаю, что мир будет меня ждать. Я попросил дать мне поесть спокойно. Она спросила, знаю ли я что-нибудь о конкурсе. Я сказал ей, что уже говорил, но повторю в 8900-й раз, что результаты объявят 14 февраля.

Не знаю, успокоило ее это или нет.

– Ты должен был родиться 14 февраля, а родился на девять дней позже. Может, в тот раз у тебя тоже не было времени, – сказала она мне.

Мы встали из-за стола, и я позвонил Лоле в 21.32, потому что цифры 21.30 выглядели бы слишком подозрительно.

– Надеялась избавиться от меня? – спросил я, как только она ответила.

– Немного, – ответила она, и мы засмеялись.

Я спросил, как дела с короткометражкой, она ответила, что фильм бесполезный, ужасный и глупый.

– Что ты на самом деле делала эту неделю? – спросил я.

– Дурака валяла, – ответила она. – А ты? Что делал?

– По большей части писал.

– И?

– Что и? – уточнил я.

– Когда мы увидимся?

– Думаю, в субботу.

– Давай в пятницу.

– Тебя не устраивает суббота?

– Не хочешь пропустить матч «Наполи»? Тебе футбол важнее, чем я, признавайся.

– Тогда в пятницу, – сказал я.

– Я правда не могу в субботу. У меня ужин с родителями.

– Ты просто хочешь увидеть, откажусь ли я ради тебя от «Наполи», – сказал я.

– Откажешься?

– Только если ты скажешь свое настоящее имя.

– Нет.

– Тогда все равно откажусь.

Я свернул самокрутку и закурил. Она тоже – на другом конце провода закурила.

– Ты думал обо мне в эти дни?

– Постоянно, – ответил я ей.

– Не верю.

– Ошибаешься.

– Я не заметила, что ты думал обо мне.

– Может ты была занята.

– Может, быть, да. Я работала.

– Работа портит цвет лица, – сказал я.

– И мне тоже?

– Нет. Ты красивая.

Мы договорились встретиться на следующий день, в 21.30, опять на пьяцца дель Джезу.

Я сел за письменный стол, чтобы закончить рассказ, но ничего не сделал. Почитал книгу, которую начал, но никак не мог сосредоточиться, нервничал по какой-то непонятной причине. На странице 55 решил остановиться: Ник Кейв – великий человек, великий музыкант, да и ростом вышел, мне очень жаль, что его сын погиб, сорвавшись со скалы дождливым днем, когда небо Брайтона было серым, но книга эта меня ничем не зацепила.

Я положил ее в книжный шкаф и понадеялся, что никогда больше не возьму ее в руки.

Я побрился, очень тщательно вымылся, ведь никогда не знаешь, что может случиться. Достал из кладовки высокие ботинки из черной кожи и отнес их в комнату. Из шкафа вытащил черные штаны и черный свитер с высоким горлом. Натянул его, шерсть царапнула свежевыбритое лицо. Посидел в зале с отцом, он на ковре, я на диване. Мы посмотрели пятнадцать минут первого тайма «Наполи» – «Дженоа», но ничего интересного не произошло. Потом я надел пальто и пошел на станцию.

– Я был еще молодым, – сказал один тип другому, сидя нога на ногу рядом со мной на скамейке, вместе с приятелем. – Я только получил права, – продолжил он. – Украл машину у отца. Потом заехал за Антонеттой, и мы поехали в Реджо Эмилия, никому ни слова не сказали. Позвонили домой через два месяца, только чтобы сказать, что мы поженились и что я нашел работу. У моей жены была ужасная семья, но моя и того хуже.

Он был в красной шерстяной шапке, которая то и дело сползала ему на глаза.

– И что они? Ничего не сказали? – спросил второй, чьи кроссовки, похоже, когда-то были белыми.

– У них не было времени: я сразу бросил трубку. К тому же они не знали, где мы.

– А машина?

– Машину нашли. Отец сперва заявил на меня, потом забрал заявление, потому что я вернул ему машину. А потом, мы же были женаты, у меня была работа – что он мог сделать?

Второй почесал ладонь, потом шею. Закинул одну ногу на колено другой, принялся покачивать ею. Когда-то белая кроссовка, вся в черных жирных пятнах, двигалась взад-вперед, взад-вперед.

– И сколько вы пробыли в Реджо Эмилии? – спросил он.

– Двенадцать лет.

– Долго однако!

– Долго, да. Мы купили дом, машину. Только детей не было. Близнецы родились как раз тогда, когда мы вернулись в Неаполь.

– А почему вы вернулись в Неаполь? – спросил он.

– Потому что однажды утром я открыл балкон и понял, что меня все достало. Зашел на кухню и сказал жене: «Собирайся, в Неаполе куча народа находит себе пропитание, прокормимся и мы».

– Вы были очень смелыми, – заметил другой. – Сперва уехать, а потом вернуться.

Первый сдвинул на макушку шерстяную шапочку и ответил:

– Для меня все это было обычным делом. Потом, когда вернулся в Неаполь, встретил кузена жены, нашел и работу.

– И ты всегда был водителем автобуса, так?

– Всегда.

– И работа нравится?

– Уже шестнадцать лет работаю.

– И какая зарплата?

– Базовая. Тысяча триста – тысяча четыреста, зависит от месяца.

Я со скамейки увидел огни приближающегося поезда. Фары медленно спускались с небольшого холма перед станцией.

– Хорошо, – сказал второй.

– Да, – ответил ему первый.

Я поднялся со скамейки, только когда услышал визг тормозов и стало возможно разглядеть надписи на вагонах. Нажал на кнопку и перед тем, как дверь вагона открылась, успел увидеть свое отражение в стекле.

Вышел из поезда, потом со станции. Улицы были грязными, воняло отбросами и еще какой-то мерзостью. Я шел засунув руки в карманы и сжав их в кулаки: в правом – табак и зажигалка, в левом – шерстяная шапочка и пачка бумажных платочков. У стоянки такси рядом с пьяцца дель Джезу остановился, чтобы подождать Лолу. Смотрел перед собой, туда, откуда она появилась в первый раз, иногда оглядывался, потому что в баре показывали матч, счет все еще был 0–0. Неумолимо приближался конец первого тайма. Я достал мобильник, чтобы посмотреть на часы. Она должна была уже появиться, но пока что я видел только Инсинье на экране телевизора в баре – он сперва пригладил ладонью волосы, потом пальцем той же руки зажал одну ноздрю и высморкался через другую.

Игра остановилась, потом продолжилась, камера последовала за мячом, а я повернулся лицом к площади. Успел сделать несколько затяжек, потом увидел ее. Когда расстояние между нами стало не больше пяти метров, она увидела, как я широко улыбаюсь, а я увидел, что она улыбается точно так же.

– Как дела у «Наполи»? – спросила Лола.

– Сосредоточься на мне, – ответил я.

– Пойдем туда. – Она показала на бар, где за стеклом стояли столики.

Из-под пальто верблюжьего цвета выглядывали черные джинсы с дырками на коленях. Я подумал, может, это те же, что она надевала в первый раз, когда мы встретились, положил руку ей на плечо, чтобы заставить развернуться и потому что мне захотелось положить ей руку на плечо.

– Видишь? Это то место, где я впервые тебя увидел.

– Ты будешь это говорить каждый раз, когда мы будем проходить мимо?

– Да, – ответил я.

Мы вошли в бар и сели за стол. Голоса вокруг зазвучали громче.

– Минуточку, – сказала она официантке и улыбнулась ей. – Тут красивые официантки, да? – Она повернулась ко мне. – Бокал «Примитиво», – заказала она потом, когда была готова.

– «Перони» солодовое, – попросил я.

С улицы донеслись громкие крики.

Она сказала, что, наверное, «Наполи» забил.

– Или кто-то умер, – ответил я.

Официантка вернулась с подносом. Поставила его на стол, выставила мое пиво, бокал вина, миску с оливками и другую, с бобами, таралли и чипсы. Когда официантка ушла, я наконец смог рассмотреть Лолу. У нее были очень яркая красная помада и длинные волосы, собранные в хвост. Позолоченные серьги доставали до плеч. Безупречный маникюр с черным лаком.

– Хочешь попробовать? – спросила она, поднимая свой бокал.

– Я не пью вино.

– У тебя и об этом есть история?

Мы сидели рядом с окном и поэтому хорошо услышали еще один вопль с улицы. Я сказал, что, наверное, забили второй гол, и она спросила, не расстроен ли я.

Я ответил, что нет.

– Я имею в виду то, что ты не можешь посмотреть матч, – уточнила она, и я снова ответил, что не расстроен.

– Мы можем как-нибудь сходить в кино, – сказала она.

– Хорошо.

– Что тебе нравится?

Я улыбнулся:

– Кроме тебя?

– Кроме меня.

Я выпил:

– И кроме пива?

– И кроме пива.

Я рассказал ей, что люблю нырять. Не с аквалангом, а только с маской, трубкой и ластами. Погружаться не очень глубоко, но достаточно для того, чтобы мир стал тише, окрасился синим, чтобы можно было наблюдать за рыбами в скалах.

Она спросила, часто ли я так делаю, и я ответил, что при каждой удобной возможности.

– Ты ездишь на море с маской, трубкой и ластами? – спросила она.

– Да, – ответил я, она засмеялась, и я тоже засмеялся.

Я спросил, не хотела бы она поехать со мной, и она ответила, что у нее нет ни маски, ни всего остального. Я сказал, что все куплю.

– Я бы хотела поехать в Мексику, – сказала она.

– А я нет.

– Почему?

– Не знаю. Может это слишком далеко. А может, потому, что там ты все время будешь сидеть взаперти в деревне с другими туристами.

– А куда бы ты хотел поехать?

– На море, ты имеешь в виду?

– Да.

– В Анакапри или на Прочиду, – ответил я.

– Но это же слишком близко.

– Да.

– Подумай о каком-нибудь экзотическом месте.

Я спросил, можно ли выпить, пока думаю, и она ответила, что можно. Мы посмеялись.

– Придумал? Куда бы ты хотел поехать?

– В экзотическую страну?

– Да.

– Я хотел бы поехать в Анакапри или на Прочиду.

Она улыбнулась.

– А ты там уже был? – спросила она, и я кивнул в ответ. – Тогда ты немного скучный.

– Немного, – подтвердил я.

– Человек привычки.

– Еще какой.

– Идем.

– Покурить или совсем?

– Совсем.

«Наполи» выиграл 2–0. Забили Зелиньски и Джаккерини. Я расспросил мужчину за кассой, когда расплачивался. 11 евро. 5 евро за пиво и 6 – за полбокала вина. Что б его!

Я заплатил и догнал Лолу за дверью. Посмотрел на нее. Она попросила у меня зажигалку и закурила, а потом я свернул себе самокрутку. Мы дошли до пьяцца Беллини, которая была забита народом так, что яблоку некуда было упасть. Спустились по виа Сан Себастьяно; мы шли вниз, а люди шли вверх, к площади.

– «Маргариту», – заказала она в баре; за нашими спинами было здание университета, в этом баре я уже был с Русским много раз.

Взял пиво, она настаивала, что заплатит сама, но заплатил я и сказал, что она заплатит в следующий раз, я как раз подумываю взять коктейль, и так мы будем в расчете. Мы посмеялись. Я заплатил 7 евро.

– Не знаю, нравится ли мне «Маргарита» за свой вкус или за бокалы, в которых ее подают, – сказала она, отпивая глоток.

Я сказал, что такой тип бокалов так и называется – «Маргарита».

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

– На корабле занимался кейтерингом.

– Работал барменом?

– Нет. Руководил.

Она выпила:

– Попробуй.

Я ответил, что часто хожу в этот бар и знаю ассортимент.

– Пиво им удается лучше всего? – Она кивнула на мою бутылку, и ее губы сделались огромными. Они распростерлись по всему лицу, от уха до уха, закрыв лицо полностью.

Я тоже выпил и сказал, что у нее восхитительные губы.

Люди входили и выходили из бара; мы сидели за столиком, далеко от толпы, ближе к туалету. Когда ее бокал опустел, я спросил, чем она хочет заняться. Мы пришли на Банки Нуови, и там тоже было полно народа. Мы спускались по темной и шаткой лестнице, разделенной металлическим поручнем. По обеим сторонам лестницы теснились дома бедняков, двери были открыты, люди сидели за столами, в темноте, и смотрели телевизоры. Лестницу освещали только экраны, пятна разного цвета чередовались с темными провалами.

– Где мы? – прошептала Лола.

Лестница закончилась, и мы оказались на виа Седиле ди Порто. Все вокруг снова стало желтым.

Из-за приоткрытой двери раздавалась музыка, внутри толпились люди. Мы вошли. Чиро, владелец, увидел меня и вышел из-за барной стойки, чтобы поздороваться. Сперва мы пожали друг другу руки, а потом обнялись. Музыка была громкой, кто-то танцевал, кто-то пил. Я представил их друг другу.

– Это… – начал я и замялся, взглянув на нее.

– Лола, – ответила она и пожала ему руку.

Моя ловушка не сработала. Мы заказали «Маргариту» для нее и джин с тоником для меня.

Она заплатила, и мы вышли. За окном были видны спина диджея и танцующие перед ним люди.

– Тебе тут нравится? – спросил я.

– Неплохо, я не знала об этом месте, – ответила она.

– Оно было закрыто больше года. Недавно снова открылось.

– Ты давно сюда ходишь? – спросила она.

– Думаю, с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Тут еще концерты проводили, поэтому я сюда ходил.

– Тебе нравятся концерты?

Я немного подумал.

– Больше всего на свете.

Я заметил на одном типе такие же ботинки, как у меня, но с пряжками по бокам, пряжки казались оранжевыми, потому что на них падал свет фонарей.

– Тебе нравятся сериалы? – спросил я ее, потому что не знал, что еще спросить.

Она ответила, что нет, ей не нравится, когда ее заставляют что-то смотреть серию за серией.

– Ты должна их смотреть, ты же хочешь снимать кино.

– Почему?

Я сказал ей, что сериалы – это новый способ рассказать историю, новый формат. Сказал, что у сериала есть возможность в деталях представить каждого персонажа, раскрыть глубже, чем это возможно в фильме. Сказал, что если проводить аналогии, то фильм – это рассказ, а сериал – это роман. Я спросил, хочет ли она еще выпить, а потом потряс свой бокал, заставив кубики льда зазвенеть. Она предложила мне забрать ее напиток, потому что больше не хочет. Я попробовал «Маргариту».

– Hola Lola, yo soy de Mexico[27], – сказал я, но она не засмеялась, и я тоже не засмеялся.

Мы замолчали, и я почувствовал, что не готов – я смотрел ей в глаза, она смотрела мне в глаза. Я потянулся к ней, она потянулась ко мне. Мне показалось, что больше нельзя этого избегать. Я поцеловал ее. Прижался губами к ее губам – огромным, красным, сильным; она втянула меня под капюшон своего пальто, нас разделяла только моя рука с бокалом, зажатая на уровне груди. Почувствовал, как ее язык скользнул в мой рот, и не знаю, может виной всему музыка в баре за стеклом, но на самом деле в моей голове на полной громкости заиграл «Brown Sugar» Rolling Stones, больше я ничего не слышал. Я вдруг почувствовал себя плохим парнем, готовым напасть и победить, убить и ограбить без лишних вопросов. Но прежде всего жить. Просто жить.

Когда мы отстранились друг от друга, она сказала, что боялась услышать от меня еще миллион идиотских высказываний, прежде чем мы поцелуемся. Мы засмеялись. Я увидел, что ее красная помада немного потускнела и размазалась. Представил, что и у меня примерно так же. Поставил стакан на крышу машины, поцеловал ее снова и на этот раз не услышал никакой музыки. Были только тишина и ее язык, ее кожа касается моей, ее запах… и планета, с которой я пришел сюда, стала просто тихим, ярким и бесполезным пятнышком далеко-далеко.

– Иисусе, – сказал я, когда мы закончили.

– Иисус Христос, – поправила она.

Я целовал ее бесчисленное множество раз, пока мог.

Я спросил ее, увидимся ли мы завтра, она сказала, что идет на ужин, правда-правда.

Я целовал ее снова и снова.

– Ты хорошо целуешься, – сказала она, но я не ответил. Ограничился только улыбкой.

Мы взяли бутылку «Егермейстера», 4 евро. Вышли, и я поцеловал ее снова, и, пока целовал, у нее зазвонил телефон. Она ответила. Потом положила телефон в карман пальто и поцеловала меня, как будто ничего не произошло.

– Меня ждут, мне надо идти, – сказала Лола, когда мы перестали целоваться.

Объяснила, что она едет с другом домой, в Кальвиццано. Мы встретились с ним, его звали Джузеппе. У него были густая рыжая борода и рыжие волосы. Зубы и губы, прячущиеся за растительностью на лице, казались марионетками на темной сцене.

– Ну, пока, – сказал я.

– Пока, – ответила она, и мы поцеловались в губы.

Мне стало грустно, и, кажется, на ее лицо тоже опустилась вуаль печали. Я смотрел, как они уходят, их фигуры становились все меньше и меньше.

Я пошел следом, ускорил шаг, догнал.

– Джузеппе, один вопрос. – Я тронул его за плечо. – Скажи мне, как ее зовут. Она представилась мне Лолой. Понимаешь?

Она засмеялась. Джузеппе тоже засмеялся.

– Ничего ему не говори, Пеппе, – попросила она.

– Пеппе, – сказал я. – Не позволяй ей выиграть.

– Ребята, я не знаю, что делать, – признался Джузеппе.

– Пеппе, ничего ему не говори.

– Пеппе! – крикнул я.

– Пеппе, нет, – сказала она.

– Я скажу, если ты дашь мне сигарету.

Я дал ему пачку табака, бумагу и фильтры. Я отдал ему все.

– Итак… – Он принялся сворачивать самокрутку. – Ее зовут Нина. – Она ударила его ладонью по спине, Джузеппе засмеялся.

– Нина – это уменьшительное от какого-то ужасного имени? – спросил я и попробовал подойти ближе, чтобы поцеловать ее в губы, но она отодвинулась.

– Ни от какого, придурок чертов, – бросила она.

Они пошли своей дорогой, а я своей. Вернулся в бар. Взял пива и позвонил Русскому, но он не ответил. Я подумал, что человек, пьющий в одиночестве, слишком грустное зрелище, мало ли кто меня увидеть может, и не стал засиживаться в баре.

Зашел в метро с бутылкой в руке, доехал до Кваттро Джорнате и начал подъем к дому. Меня пошатывало на каждом шагу, наверное от счастья, к тому же выпивка стала проситься наружу. Я остановился пописать на стену. Проезжающие мимо машины освещали меня фарами и сигналили, но мне было наплевать на всех, поэтому я просто приветственно поднимал в ответ свободную руку.

Потом отправился дальше, думая о другом. Не о ней, не о ее огромных губах и не о ее хитрых глазах. Не о ее легких и длинных руках. Не о великолепных ногтях, не о тонких пальцах.

Я думал только об имени. Нина – вот о чем я думал.

Одно слово… все время.

На следующий день мне позвонил Русский. Сказал, что никуда не выходил из дома, потому что у него температура. Спросил о моих делах. Я рассказал, что узнал ее настоящее имя и поцеловал ее. Что мы много раз целовались.

– Отлично, – ответил он.

– Сегодня мы не встречаемся. Хочешь, я зайду к тебе? – спросил я.

Он отказался, сказал, что занят.

– Но у тебя же температура, – настаивал я.

Он ответил, что к нему придет Сара, и это было новостью.

Я позвонил Нине:

– Как дела?

– Хорошо, – сказала она.

– Что делаешь?

– Ничего.

– Лежишь на кровати и пялишься в белый потолок?

– Да.

– А сегодня вечером?

– Иду на ужин.

Мы не говорили о прошлом вечере, и мне это показалось необычным, потому что я молчал о чем-то как раз тогда, когда хотел об этом поговорить. Она сказала, что мы увидимся 14-го и пойдем в кино.

– О’кей, – ответил я.

Наступил день Святого Валентина, я ждал ее на пьяцца Данте. Вышел из метро, и мы поцеловались в губы. Потом я снова поцеловал ее. Наши языки сплелись, слились воедино, и я был счастлив, потому что получил подтверждение – мы продолжаем с того самого места, на котором нас прервали.

– Идем, – сказала Нина, и мы довольно долго шли по улице, держась за руки. Наши пальто соприкасались.

Мы пришли в Форчеллу. Тяжелая зеленая дверь была приоткрыта. Я толкнул ее, и мы вошли.

– Пожалуйста, – сказал нам пожилой мужчина, – прошу, располагайтесь.

Мы сели на предпоследний ряд, на обычные сиденья, положив пальто на колени, перед нами сидели еще человек тридцать, не больше. Один, на пару рядов впереди, был толстым и лысым, и я спросил себя, не Пеппе ли это Ланцетта. Из проектора выстрелил луч света, на экране появилась надпись «ХИРОСИМА, ЛЮБОВЬ МОЯ».

– Черно-белый, да?

– Да, – ответила она.

– Разбуди меня, если он русский, хорошо?

– Русский?

– Не думаю, – сказал я и потом улыбнулся.

В зал через боковую дверку вошел пожилой мужчина. Он остановился перед экраном и объяснил, что «ХИРОСИМА, ЛЮБОВЬ МОЯ» – фильм о любви и о войне, что в намерения автора входило подчеркнуть невозможность понимания и согласия между войной и любовью. Он сказал, что это начало эпохи французской «новой волны» в кино и что без этого фильма не было бы никакой «новой волны». Сказал, что надо думать о мире, том мире, в котором фильм задумывался и продуктом какого мира являлся, это было ужасное место, которое в любую минуту могло прекратить существовать, и я подумал, что лучше такой мир, которой рискует взорваться и исчезнуть в любой момент, чем мой мир, мир в котором ничего не происходит.

Мужчина начал заряжать проектор.

– Иногда я совсем не понимаю, что тут к чему, – сказал он, и какой-то парень встал, чтобы помочь пожилому человеку.

– А девушка в первом ряду надела берет, потому что думала, это французский фильм? – спросил я.

Нина рассмеялась моей шутке, но зажала рот ладонью. Попросила прекратить, а потом погас свет и на экране появились белые буквы на черном фоне: «Каннский фестиваль. 1959».

– Через девять дней у меня день рождения. Я должен был родиться сегодня, но опоздал на девять дней, – прошептал я ей на ухо.

Она не ответила, но сжала мою руку, и ее глаза стали огромными и умными, готовыми вобрать в себя весь мир. Все это мне показалось важным, поэтому я посерьезнел и замолчал. Смотрел ей в глаза, а в них отражались экран и что-то еще, я не мог понять что. Она не замечала мой взгляд и, когда фильм начался, сжала мне руку сильнее, чтобы обратить на это мое внимание.

Фильм начался с объятий, руки были покрыты песком. Потом песок засветился и стал водой. Я понял, что это вода, потому что руки стали гладкими, переплелись. Было видно плечо и предплечье.

– Ты ничего не видела в Хиросиме, – сказал мужчина.

– Я видела все. Все, – ответила женщина. – Я видела больницу, в этом я уверена. В Хиросиме были больницы. Как ты мог ее не заметить?

Потом коридор и комната, потолок с фестонами, несколько женщин лежат на кроватях.

– Ты не видела больницы в Хиросиме. Ты ничего не видела в Хиросиме.

Ее рука лежит на его плече.

– Четыре раза в музее. Я видела, как люди смотрят, видела, как люди проходят мимо в своих мыслях, пересекают фотографии, реконструкции, ничего больше не осталось, фотографии, диаграммы, ничего больше не осталось, модели.

На экране появляется ракета.

– Я смотрела на людей, я смотрела на саму себя задумчиво, горящее железо, куски железа, я видела чудовищные цветы и колышущуюся человеческую кожу… оставшиеся в живых, их страдания все еще свежи в них.

Потом показывали какие-то районы города, волосы, спины и обгоревшие лица, потом опять районы, покинутые и тихие.

– Ты не видела ничего в Хиросиме, – сказал мужчина, и потом снова сцены страданий, огонь, грязные люди, ребенок стоит и плачет, развалины домов, на них сидят птицы, заброшенное и сгоревшее поле черного цвета, врач стаскивает пинцетом обгоревшую кожу с ноги ребенка.

– В Хиросиме снова вырастут цветы. Везде васильки, куда ни глянь, – сказала она, а в это время на экране появлялись новые кадры с обгоревшими трупами, опухшими от радиации, и Нина сильнее сжимала мою руку, а я сжимал ее руку.

Пустой глаз, глаз без глаза, женская рука на его плече. Клочья волос, выпадающие волосы, люди идут под зонтами, дождь, дождь из чудовищных рыб, и потом демонстрации, шествия, люди на улице.

– Как и ты, я тоже пыталась изо всех сил не забывать и в конце концов забыла, – сказала она, и город в одно мгновение становится обыкновенным, призрачным, бедным, но обыкновенным. Мы видим пруд с седла мопеда, потом другие части города.

– Я встретила тебя, и я помню о тебе, – сказала она. Потом продолжила: – Кто ты? Ты меня убиваешь, ты обо мне заботишься. Как ты можешь знать, что этот город создан для моей любви, как ты можешь знать, что твое тело привыкло к моему телу? Ты мне нравишься, так случилось. Ты мне нравишься, какая внезапная слабость. Какая сладость, ты знать не можешь. Ты меня убиваешь, ты обо мне заботишься. Ты меня убиваешь, ты обо мне заботишься. У меня еще есть время, я умоляю тебя. Перевари меня. Изуродуй меня до неузнаваемости. Почему не ты? Почему не ты в этом городе, этой ночью, такой похожей на другие, настолько похожей, что они друг от друга ничем не отличаются? Я тебя умоляю. Это безумие, что у тебя такая красивая кожа.

У меня потекла слеза. Потому что я подумал, что война закончилась и что я – это он, а она – это Нина, и мы оба выжили, а город – это Неаполь, и мы были там, мы живы и у нас обоих прекрасная кожа. Мы были вместе, и мы готовы к тому, чтобы жить и быть счастливыми.

– Великолепно, – сказал я ей. – Это было великолепно.

Она повернулась и у нее тоже глаза были на мокром месте.

– Ты растроган? – спросила она.

– Нет.

– Тебе скучно?

– Нет, – ответил я.

Фильм продолжался.

Он был японским архитектором, а она – французской актрисой, которая прилетела в Хиросиму на съемки в антивоенном фильме, играла медсестру там. Они оба были женаты, во время войны у нее был роман с немецким солдатом. Я подумал, что она противопоставит радости любви ужасам войны. Но потом немецкого солдата убили и война закончилась. Ее схватили и обрили наголо, семья, ради ее же блага, держала ее взаперти в подвале. Шли годы, бесполезные и долгие, как будто ненастоящие, пока она не встретила японского архитектора. Они провели вместе только одну ночь в Хиросиме, всего одну, потому что потом она уезжала во Францию. Меня заставило улыбнуться то, что, несмотря на спешную необходимость прожить ту малость, что была им отпущена, прошлое, как вода, сочащаяся между двумя стоящими рядом камнями, все еще течет, капля за каплей, и этот факт может все изменить.

Я много плакал на той сцене, где они сидели в баре на берегу реки. Блики воды плясали на их лицах. На столе стояли бутылка пива и два бокала. Мужчина и женщина говорили, сдвинувшись щека к щеке так, что их лица становились единым целым.

– Через несколько лет, когда я забуду тебя и в моей жизни произойдут другие события, похожие на эту историю, в силу привычки через несколько лет я вспомню о тебе как о забвении, как о самой любви. Я буду вспоминать об этой истории как о кошмаре забвения. Я знаю это, – сказал он ей.

– Ночь в Хиросиме никогда не кончится? – спросила она.

– Никогда. В Хиросиме никогда не кончится ночь.

– Как мне это нравится, – сказала она. – Город, где люди никогда не спят, хоть ночью, хоть днем. – И камера показала крупным планом официантку, уносящую пустую бутылку и грязные бокалы.

Бар закрывался, они смотрели друг на друга, потерянные и испуганные, потому что им было ясно – еще один кусок их жизни исчез навсегда.

Вскоре после этого фильм закончился. Обратно мы шли по лестнице, потом немного прошли по Форчелле и оказались на пьяцца Дуомо.

– Тебе понравилось? – спросила Нина.

– Очень понравилось. – Я понадеялся, что больше ничего говорить не придется, потому что чувствовал какую-то слабость.

– Почему? – все же спросила она.

Я ответил, что фильм мне понравился по многим причинам: из-за войны, из-за прошлого, из-за настоящего, из-за голоса актрисы, из-за того, что мы смотрели этот фильм вместе.

Мы подошли к виа дей Трибунали, и мне она напомнила длинную пещеру.

Свет из окон пиццерии освещал людей, толпящихся в очереди у входа. Мопеды объезжали нас со всех сторон, а мы шли. Я обнимал Нину за плечи.

– Через час мне надо уходить, – сказала она вдруг.

Мы спустились к Сан Грегорио Армено. Лавки презеппе были закрыты, но снаружи стояли помосты для лотков, ждали новый день.

– Пройдем по улице вместе, да? – спросила Нина.

Я поцеловал ее и ответил, что она просто должна сказать мне, если хочет выпить или съесть мороженое.

Мы сели за столик в кондитерской, где был и прилавок с мороженым.

– Но если мы будем тут сидеть, как я смогу выбрать мороженое? – спросила она меня.

Официантка несколько раз подходила узнать, готовы ли мы сделать заказ. На третий раз мы сказали «да». Нина взяла большую вазочку мороженого, щедро политого сливками. Из алкоголя были только биттеры. Я взял «Уникум».

– У тебя день рождения 23 февраля? – Она зачерпнула ложечкой немного мороженого.

– Да.

– Тебе будет тридцать?

– Да, – ответил я.

– Мы должны придумать что-то особенное.

– Почему?

– Потому что, – сказала она.

– Даже не знаю.

– Поехали в Рим.

– В Рим?

– Да, поездка за город. На один день.

– Почему в Рим?

– Просто так, без причины.

Я сказал ей, что если ехать в Рим, то я должен заодно сделать кое-какое дело.

– Какое дело? – спросила она.

– Оставить мои рассказы Ла Каприя.

– Кому?

– Раффаэле Ла Каприя, писатель. Написал «Смертельную рану».

– Не читала, – сказала она.

– Один из моих любимых романов.

– Так ты знаешь этого Ла Каприя?

– Нет. Но знаю, где он живет.

Я сделал глоток «Уникума» и задумался, как и всегда в таких случаях, какой из биттеров мне больше всего нравился.

Нина спросила меня, о чем «Смертельная рана», и я ответил, что речь там идет о том, что это значит – быть тридцатилетним, и что это значит – быть тридцатилетним в Неаполе, и каково это – хотеть сбежать и быть не в состоянии это сделать.

– Ты больше не думаешь о Лондоне? – спросила она.

– Сегодня немного больше, чем раньше. Должны были вывесить результаты конкурса, но перенесли на 3 марта.

– И что теперь?

– Ничего, – ответил я ей. – Я устал ждать.

– Чего?

– Того, что что-то произойдет.

– А чего ты ждешь? – спросила она.

– Тебя, – ответил я.

Она засмеялась:

– Ты просто хитрый врун.

– Да, – согласился я.

– У меня есть кузен из Америки, который тут учится. Мы могли бы попросить его перевести твое резюме.

– Хорошо, – сказал я, но не придал этому особого значения.

Она спросила, что я буду делать, когда вернусь домой, и я ответил, что не знаю. Она спросила, что я буду делать завтра, и я ответил, что буду смотреть «Реал Мадрид» – «Наполи». Потом заплатил 9 евро.

Мы вышли на улицу и снова пошли обнявшись.

– Я хочу подать заявку на стипендию Эразмус[28], – сказала она, и я решил промолчать, но обоим это показалось странным, как будто приходилось что-то говорить через силу.

– Мне это не нравится, – сказал я.

Моя рука обнимала ее за плечи, рука Нины лежала на моей талии. Потом соскользнула, Нина уцепилась большим пальцем за карман моих джинсов под пальто.

Улицы были безлюдны, и мне нравилось думать, что я тут только вдвоем с ней, и представлять, что все: статуи, бомжи, машины, облезлые дома, – все это принадлежит только нам двоим. Нина сказала, что хочет поехать в Барселону по программе студенческого обмена, а я сказал, что Барселона – дерьмовое место. Нина замолчала, и тогда я сказал ей, что руки главной героини из фильма напомнили мне ее руки, но ее руки красивее, и потому, что ее руки красивее, чем у главной героини, режиссер снял бы их в продолжении фильма, и кто знает, что было бы, если бы у главной героини руки были такие же красивые, как у нее. Нина достала телефон и посмотрела на календарь. Сказала, что в следующий понедельник у нее экзамен, мы увидимся только на выходных и потом, после экзамена, на мой день рождения поедем за город. Мы поцеловались. Она села на свой поезд, а я отправился на свой.

Дома я открыл ноутбук и зашел на Ютуб. Набрал в поиске: «Хиросима любовь моя начало». Открыл ссылку. Взял листок бумаги и записал весь диалог. Не знаю зачем. Сложил листок и оставил его на письменном столе. Я подумал, что мне особенно понравилось, когда женщина говорила: «У меня еще есть время, умоляю тебя. Перевари меня. Изуродуй до неузнаваемости».

Моло Беверелло

Я перечитал все рассказы и выбрал те, которые мне казались лучшими. Их получилось три. Тот, где речь шла о девочке, другой – о дне, проведенном на море с моей бабушкой, и третий, где героями были двое подростков, которые продавали гашиш. Я выбрал его, потому что подумал – Ла Каприа уже 94 года, его время определенно более ценно, чем мое.

Я перечитал все, поправил запятые и переписал некоторые сложные предложения.

После ужина мы с отцом, каждый на своем компьютере, стали искать сайт, где можно было посмотреть прямую трансляцию матча с «Реалом Мадрид». Я нашел один сайт. Мы сели на диван в гостиной, ноутбук стоял у меня на коленях. Матч начался две минуты назад, и мы пропустили момент, когда команды выходили на поле. Игроки «Наполи» были в черных футболках.

– Кажется, немного запаздывает, – сказал я, сверив цифры на часах в трансляции с цифрами на часах за нашими спинами.

– Лучше чем ничего, – отозвался отец. Картинка исчезла.

– Да что б тебя, сука дохлая, – выругался я, нашел новый сайт, а пока искал, на улице, на противоположном конце дома, во всем мире зазвучал невероятный вопль.

– Забили, – сказала мама, входя в гостиную.

– Ищи давай, – приказал отец.

Матч продолжился, мы увидели повтор гола.

Кулибали отдал пас Мертенсу, Мертенс отдал Гамшику. Гамшик поднял голову и отправил мяч Инсинье, а Инсинье, не останавливаясь, с тридцати метров ударил по воротам, и вратарь, который далековато вышел, не успел отбить удар. Потом Инсинье побежал дальше как сумасшедший по всему полю. Рот его был широко раскрыт, он кричал.

– Какой гол! – восхитился отец, и я не нашелся что ответить. Я чувствовал себя раздавленным радостью, игра продолжилась, но трансляция снова прервалась.

Я поискал другой сайт, нашел, открылось окошко, где длинноволосый блондин держался рукой за свой член. Рекламировали таблетку для увеличения длины пениса, мы с отцом смутились, быстро переглянулись. Я закрыл крышку ноутбука и сказал, что мне жаль, но так смотреть невозможно, это пытка. Пошел в комнату, обулся и надел пальто.

– Пойду поищу открытый бар, – сказал я отцу. – Если найду, позвоню тебе.

Я вышел из дома, улица была пуста, ни одной машины. Я подумал о Хиросиме вскоре после того, как туда упала бомба. Прошел мимо станции, повернул на виа Эромео, освещенную только огнями фонарей. Единственное окно светилось рядом с Банком Неаполя. Я вошел в пустой бар. Спросил, можно ли остаться и посмотреть матч, если я закажу что-нибудь. Владелец, который сидел за кассой, сказал, что ждет окончания первого тайма, а потом все закроет.

Я взял маленькую бутылку «Перони» и повернулся к телевизору. Бармен присоединился ко мне, сел рядом. Он был даже не старым, а древним. Две минуты спустя к нам присоединился и хозяин бара.

– Слишком мы рано забили, плохо закончится, – сказал бармен.

Нам снова показали гол.

– А то, что сделал Инсинье? – спросил я.

– Не в счет, – досадливо ответил бармен.

На восемнадцатой минуте, легко и непринужденно, последовал сильный и длинный перевод с фланга на фланг в зону ворот. Вратарь не успел выйти, нападающий «Реала» ударил и забил.

– Что я тебе говорил? Что я тебе говорил, Джуа? – спросил бармен владельца, положив руку на его белую рубашку. У него были мозоли на руке, потрескавшиеся и обведенные черным, а сама рука была большой и пухлой, словно долго пробыла в воде.

После гола «Реал» стал играть смелее и запер «Наполи» на своей половине поля. Они показались мне командой лыжников, затаившихся перед лицом лавины.

– Плохо закончится! – снова сказал бармен, не глядя ни на меня, ни на владельца.

Он закурил, и, по сравнению с сигаретой и его маленьким лицом, рука показалась мне еще более опухшей.

– Вначале матча показывали Марадону, он на трибуне, – сказал бармен мне и потом засмеялся хриплым смехом. – Такой красавец. Элегантный! Прямо отец невесты.

Я посмотрел на него и потом снова в телевизор.

Криштиано Роналдо запустил мяч в небеса. Инсинье отдал пас Гамшику, Гамшик ударил сильно, но мимо ворот. Роналдо выскочил справа, получил мяч и отправил его в центр, но Бензема ошибся перед нашими воротами.

Закончился первый тайм, владелец с барменом принялись опускать рольставни.

– Хорошего вечера, – пожелал я.

Мне ответил только бармен.

Я возвращался домой, и улицы казались еще более пустынными, чем раньше. Я сфотографировал на телефон эти асфальтовые просторы. Разулся и повесил пальто в шкаф. Снова открыл крышку ноутбука. Когда сайт загрузился и мы продолжили смотреть матч, результат уже был 2–1.

– Иисусе, – сказал я.

– Это смертный приговор, – прокомментировал отец.

Мы посмотрели повтор гола.

– Видел, что сделал Криштиано Роналдо? – спросил отец.

– Они точно с другой планеты, – ответил я.

После повтора мы увидели Альбиоля на границе штрафной, он отбил мяч, тот взмыл в воздух и исчез с экрана, а потом опять появился и, оставляя в воздухе ядовитый шлейф, врезался в наши ворота. Мы поняли, что это гол, потому что увидели его празднование: центральный нападающий «Реала» принял мяч и ударил с лету, с двадцати пяти метров.

– Даже если он это еще сто раз повторит, ничего не выйдет, – сказал отец.

Я ответил, что не уверен в этом. Посмотрел на таймер и сказал, что до конца матча осталось тридцать пять минут.

– Есть риск еще три пропустить, – заметил отец, но этого не случилось. Все осталось так, непоколебимо застыло, матч и мы вдвоем на диване.

Когда игра закончилась, я встал, забрал ноутбук, пожелал спокойной ночи и пошел в свою комнату.

Перечитал все три рассказа. Решил, в каком порядке их надо печатать. Сперва тот о ребятах, потом о моей бабушке, потом о девушке, у которой умер жених. Нашел видео с голым Инсинье. Пересмотрел его раз десять, не меньше. Скачал фото, где он делает сальто, руки вдоль тела, ладони сжаты в кулаки. Поставил как обои на рабочий стол и подумал, что Инсинье, черт возьми, мог быть романтическим героем. Одним из тех, которые проигрывают, даже когда выигрывают, а когда проигрывают, все равно что-то выигрывают.

Русский снова объявился. Просто возник перед моим домом. Я вышел и сел в его машину. Сказал, что думал, может, он умер, а он ответил, что у него было много дел. Рассказал, что Сара приходила к нему не только в субботу, но и в воскресенье, что они обедали у мамы, потом начали смотреть фильм, мама ушла куда-то, и фильм они не досмотрели, потому что Сара ему передергивала.

– А почему только передергивала? – спросил я.

– Потому что у меня была температура.

Я спросил, может быть, он просто боялся облажаться, и рассмеялся, Русский дождался, пока я успокоюсь, чтобы ответить.

– Не хотел ее заразить, – сказал он. – Только-только остаться вдвоем, переспать и заразить ее? Мне показалось, это плохая идея.

Я сказал, что если они много целовались, то есть большая вероятность, что он все равно ее заразил.

– Кто целовался? – спросил Русский. – Она мне только передернула, я же сказал. Почти хирургическая операция.

Мы с ним могли теперь встретиться не раньше пятницы, потому что он должен будет увидеться с Сарой. Я ответил, что еще не думал о своих планах, потому что Нине надо заниматься и она сможет погулять только один день. Русский сказал: «О’кей» – и уехал. Потом мне позвонила Нина и сказала: «В субботу», а «Наполи» играл в воскресенье с «Кьево Верона». Мне показалось, что все складывается просто замечательно.

В пятницу я вышел из дома и отправился в центр. В книжном магазине поискал «Лолиту», но не нашел. Спросил у продавца, и он ответил, что все экземпляры раскупили, появится ли книга снова в продаже – он не знает. Поэтому я взял сборник рассказов Набокова.

– Отличный выбор, – заметил продавец, когда я расплачивался.

Я заплатил 15 евро и, сидя за столиком в баре, прочитал первый рассказ. Он меня не впечатлил.

Немного прогулялся без всякой цели. Сел на поезд и вернулся домой. Поздоровался с родителями. Потом, сидя за письменным столом, прочитал второй рассказ, и он тоже меня не впечатлил.

Я принял душ и надел пижаму. Позвонил Нине.

– Что делаешь? – спросил я.

– Занимаюсь, – ответила она.

– Ты слишком много занимаешься. Но у этой проблемы есть решение – проводить больше времени со мной.

– Ты в хорошем настроении? – спросила она.

– Не больше чем обычно.

– Но мы завтра увидимся? – уточнила она.

– Ага, – ответил я.

Я рассказал, что купил сборник рассказов Набокова, прочитал первые два и не нашел в них ничего сверхъестественного.

Она посоветовала мне не глупить и повесила трубку.

На кухне я открыл холодильник и взял оливки. Выловил их рукой из холодной мутной воды. Положил в бумажный стаканчик и взял салфетку для косточек. Закрыл дверь своей комнаты, начал читать третий рассказ. Он назывался «Случайность», речь шла о человеке, который работал на поезде и с ним случались разные происшествия. Я прочитал все на одном дыхании, и мне очень понравилось, и сама история, и то, как она была написана, каждое слово на своем месте, я захотел перезвонить Нине и сказать, что Набоков, наверное, знал, что делал, но не позвонил. Сел перечитывать свои рассказы, убрал пару сложных предложений, показавшиеся мне слишком корявыми, пытаясь лучше выделить суть повествования. Потом, когда я уже спал, в абсолютной темноте комнаты засветился экран мобильного телефона. Я проснулся, глянул на хорошо знакомые мне предметы вокруг, стул, шкаф, свет мобильника искажал их формы, они казались чудовищными.

Я вытащил руку из-под одеяла. Русский прислал эсэмэску.

«Ты будешь мной гордиться», – писал он.

Мой план на субботу предусматривал встречу с Ниной, а потом, после нее, с Русским.

Нина пришла, и мы решили отправиться в порт. Купили две большие бутылки «Перони», сложили в пластиковый белый пакет. Порт был закрыт, ни один корабль не причаливал, только рядом с верфями ребята играли в футбол. Мы сидели на лавочках на причале, от которого суда на подводных крыльях отправляются на Капри. Я спросил, не замерзла ли она, Нина ответила, что нет. Я поцеловал ее. Она укусила меня за губу, я укусил ее. Мы продолжили целоваться. Я попробовал открыть пиво зажигалкой, и у меня получилось далеко не с первой попытки. Нина сделала маленький глоток, я – большой. И поцеловал ее снова.

– Когда мы целуемся, я чувствую привкус пива и табака, – сказала она.

– Мне жаль.

– Мне нет.

Я поцеловал ее снова и спросил:

– Что будешь сдавать?

– Один скучный предмет.

– Разбираешься в нем?

– Не думаю.

– Тогда я даже не хочу знать, как он называется.

Ребята стали ругаться, причина, по-видимому, была серьезная, потому что они то и дело вворачивали что-нибудь этакое про матерей. Волосы Нины падали на пальто, они были каштановые, темнее и более насыщенного цвета, чем ткань. Мы пересели и теперь сидели лицом друг к другу, верхом на скамейке, ее ноги поверх моих. Руки на горлышке бутылки. Она сильно дрожала.

– Уверена, что не замерзла? – уточнил я.

Она ответила, что уверена.

– Ты никогда не говоришь о сексе? – спросила она.

– Думаю, что говорю.

– Но не со мной.

– Но не с тобой.

– Почему?

– Не знаю.

– Почему ты не хочешь заниматься любовью со мной?

– Ты хочешь заняться любовью со мной? – спросил я.

Она ответила не сразу, но потом сказала «да», и на этот раз задрожал я. Поцеловал ее. Спросил, что будет, если после того, как мы займемся любовью, мы разонравимся друг другу.

– Аминь, – ответила она.

Я признался, что боюсь.

– Почему? – спросила она.

– Потому что ты мне нравишься и я хочу, чтобы все прошло хорошо.

– Ты волнуешься?

– Да.

– Это вполне нормально.

– Я тоже так думаю.

– Вполне нормально волноваться, если ты чего-то боишься.

– Только тот, у кого ничего нет, не боится что-то потерять, – сказал я ей и потом снова выпил, мне показалось – это была подходящая фраза, сказанная в подходящее время, осталось добавить к ней только возвышенный жест. Кроме того, я не стал признаваться, что это была цитата из Боба Дилана.

– Так я тебе нравлюсь? – снова спросила она.

– Ужасно, – ответил я.

– Что тебе во мне нравится?

Я поцеловал ее.

– Я серьезно, – сказала она.

– Мне нравится, что ты красивая. Мне нравится, что ты уверена в себе и кажется, что тебе ничего не нужно.

– Что мне не нужно?

– Я, например.

– Но ты мне нравишься.

– Надеюсь, что я нравлюсь тебе настолько, чтобы стать частью твоей жизни.

– Я тебе нужна?

– Очень.

– Почему?

– Потому что без тебя мне все кажется таким же, как было до тебя.

– Я приношу тебе радость. Я собака.

– Красивая собака.

– Какой породы?

– Мне кажется, ты – кокер-спаниель.

– Почему?

– Потому что ты жизнерадостная, и у тебя волосы такого же цвета, как уши у кокера.

– А еще?

– А еще кокер – это статусная собака. Я никогда не видел нищего с кокером.

Она сказала, что кокер – ее любимая порода, и я ответил, что иногда мне везет.

– Со мной тебе всегда везет, – сказала она.

Мы допили пиво, и Нина заговорила со мной о фильме. Объяснила, что он ей понравился, потому что история была не главным, а кадры – очень красивыми. Сказала, что нужно заполнять фильмы эстетикой, а не только банальной моралью, мыслями и содержанием. Я согласился, хотя и не был уверен, что все понял. Потом она сказала, что начинает замерзать, а я ответил, что порты – это холодные, отвратительные места, именно поэтому они прекрасны. Сказал, что порт в Чивитавеккья – самый отвратительный и самый холодный из тех, что я видел. И когда я попадал туда, то чувствовал такую тоску, что напивался с двух бутылок «Перони».

– А потом? – спросила она.

– А потом шел спать.

– А женщины?

– Это легенды.

Мы встали и прошли по пьяцца Муничипио. Я держал Нину за руку и чувствовал на ее коже капли успокоившегося моря, кожа была влажной и шероховатой. Над зданием мэрии толкались облака, ветер раздувал радужный флаг на балконе. Машины дождались разрешающего сигнала светофора и опять поехали.

– Ты рад, что поедешь в Рим?

– Я рад, что поеду туда с тобой, – ответил я и потом обнял ее.

На пьяцца Монтеоливето я купил две «Стеллы Артуа», 4 евро.

Мы решили, что я посмотрю расписание поездов и скажу ей. Что мы выедем рано, прогуляемся и заодно отдадим рассказы, а потом вернемся домой в тот же день. Нина спросила, как я думаю поступить с рассказами, а я ответил, что мы просто позвоним в домофон и оставим рассказы в почтовом ящике.

Когда мы курили, нас прервали. У нее зазвонил телефон. Она объяснила, где мы.

– Мне надо идти.

– Я тебя провожу, – сказал я, она ответила, что не нужно, потому что к нам сейчас придет ее друг Джузеппе.

Нина села на бортик фонтана и поставила рядом пиво. Я подошел и поцеловал ее. Появился Джузеппе, вышел из красной машины, такой же яркой, как его волосы и борода. «Аварийка» тоже мигала красным. Он сказал, что спутал меня с кем-то ужасным, например с отцом.

– Давай попробуем не думать об этом, – предложил я.

Когда они ушли, я позвонил Русскому. Он был на пьяцца Джуссо с Сарой.

Я пошел в сторону пьяцца дель Джезу. Ветер успокоился. Я подумал, что, наверное, пойдет дождь, на флоте говорили, что, когда ветер приносит облака и потом неожиданно стихает, скоро пойдет дождь. Я шел в толпе и ни о чем не думал. Я никого из этих людей не знал и не смотрел на них. Некоторые становились тенями в ночи и не раздражали меня своим весельем, своим бесполезным, низкопробным, глупым весельем. Я скрестил руки, не замедляя шага. Смотрел на свои ботинки, потому что на город уже насмотрелся.

– Эй, – окликнул Русский. Я пожал ему руку, потом поздоровался с Сарой. – Все хорошо?

Я взял выпить. Джин-тоник.

– Ну, так как дела с той женщиной? – спросила Сара.

Я ответил, что на сегодняшний день все очень хорошо.

– Просто очень хорошо, и все? – спросила она.

– Очень хорошо, и все, – сказал я.

Сара принялась рассказывать о своей рабочей неделе, и я сразу отвлекся. Посмотрел на Русского, а вот он ее как раз слушал. Мне не показалось, что это было проявлением вежливости или хорошего воспитания.

– Видел игру «Наполи»? – спросила меня Сара, намекая на матч с «Реалом».

– Пью, чтобы забыть ее, – ответил я, и Русский засмеялся.

– Я сегодня видела своего бывшего с женой и сыном на улице. Он катил коляску, – сказала она.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил ее Русский.

Сара дотронулась до своих гладких черных волос:

– Странное чувство, но если он счастлив, то я рада за него.

– Мне кажется это правильно, – заметил Русский.

– Если бы это случилось с тобой? Что бы ты думал? – спросила меня Сара.

Я ответил, что бросить человека – это все равно что убить.

– Что? – Сара удивленно улыбнулась.

– Мне не нравится… что жизнь продолжается каждый раз, несмотря ни на что. Вот это вот все.

– Поэтому ты предпочел бы убить эту девушку?

– Нет. Лучше пусть бы она сама себя убила.

– Потому что страдала бы из-за того, что потеряла тебя?

– Потому что страдала бы из-за того, что потеряла единственную значимую вещь в своей жизни.

Русский изобразил губами неприличный звук. Потом засмеялся, и Сара тоже.

– Ты серьезно? – спросила она.

Я ответил, что всегда серьезен.

Она встала, чтобы сходить за пивом, мы с Русским остались вдвоем, и он больше не мог ждать.

– Брат, – сказал он. – Ты даже и представить не можешь, как это было. Знаешь, что она сказала? Сказала: «Хочу кончить, как сучка». И чем больше она это говорила, тем больше я заводился и тем больше она кончала.

Я кивнул, но ничего не сказал.

– Было просто безумие.

– У тебя дома? – спросил я.

– У нее дома.

– А сегодня вечером?

– Она не может. Говорит, что у нее эти дни.

Сара вернулась с двумя стаканами водки с тоником. Один себе, другой Русскому.

– А тебе я ничего не взяла, – сказала она мне, и ничего нового я о ней в этот момент не подумал.

Начался дождь. Сперва появились маленькие пятнышки, которые перекрашивали светлосерую улицу в темно-серую, а потом разразилась буря. Занавески в баре, казалось, разорвутся в клочья, ветер вернулся, лило как из ведра. Мы вошли внутрь.

– Я так устала, – сказала Сара, пока мы смотрели на дождь.

– Сейчас закончится, и мы пойдем, – ответил ей Русский.

Дождь не закончился, но стал слабеть.

Быстрым шагом мы дошли до машины. У дома Сары Русский включил «аварийку» и припарковался на тротуаре. Открыл решетку, вошел следом за Сарой. В боковом зеркале я видел, как они поцеловались. Я попытался стучать ногой в такт щелканья «аварийки» и в конце концов поймал ритм.

– Что скажешь? – Русский глянул на меня, потом перевел взгляд на дорогу. – Я знаю, что она тебе никогда не нравилась, но чувствую, что в ней что-то есть. Не могу объяснить, она все время кажется такой раздраженной, я думаю, что могу сделать для нее что-то хорошее. Если потом ей станет лучше, это будет целиком моя заслуга. Понимаешь, к чему я веду?

Мы проехали грот Мерджеллины.

– И еще у нее красивое тело. Пока мы занимались любовью, она чуть мне ухо не оторвала. Просто зверь. Она идеальна, одна из тех, которым все мало, ты не думаешь ни о чем другом – ни о войне, ни о деньгах, ни о чем материальном. Это плохо на самом деле, потому что ты думаешь только о том, чтобы не облажаться, а удовольствие не получаешь. Но нам с ней удалось получить удовольствие, притом не один раз.

На перекрестке Лоджетта мы подождали, пока на светофоре загорится зеленый.

– А после всего она стала такой нежной. Я не ожидал. Она постоянно ведет себя как раздраженная мамаша, так что это было странно. Но приятно. «Ты меня не обнимешь?» – сказала она, и я ее обнял. Я и понятия не имел, как мне не хватало объятий женщины. Обычно достаточно было разок переспать, чтобы все закончилось, но только не сейчас, не с ней.

Мы подъехали к моему дому, и Русский остановил машину.

Экзамен у Нины перенесли сначала на вторник, потом на среду, за это время я перечитал рассказы еще несколько тысяч раз. Дочитался до того, что перестал понимать, о чем там речь. По телефону вечером накануне отъезда, попросил Нину не опаздывать, и она ответила «да», но не сдержала слово. На следующее утро я проснулся рано. Из ящика стола на всякий случай достал банковскую карточку, потом взял рюкзак с рассказами и вышел из дома. Воздух был холодным и колючий. С двумя пересадками я добрался до центрального вокзала. Стоял с билетами в кармане и смотрел, как отправился поезд на 8.20, а она даже не появилась на горизонте. Между чернотой крыш над скамейками просвечивалась яркая лазурь неба, разрезанного на части рядами проводов.

Я вышел из здания вокзала и закурил. Тротуары были грязными, люди сталкивались друг с другом, как шары в бильярде. Один тип подошел ко мне и попробовал продать носки. Я сказал ему «нет» и потом проверил свои, как будто с ними могло что-то случиться. Таксисты, стоящие в очереди, пытались привлечь внимание туристов. Двое магрибинцев стали кричать друг на друга, потом один пнул пластиковую бутылку. В конце концов они ушли, и остались только дорога во всей своей серости, вход в метро, автобусы, статуя и, наконец, небо – спокойное, чистое и равнодушное. Я выбросил сигарету и затушил окурок подошвой. Сегодня я опять надел туфли. Зашел на вокзал, прошелся по нему. Убедился, что билеты по-прежнему лежат в кармане пальто. Я остановился напротив расписания отправлений поездов, и внизу одной колонки цифр был следующий поезд, который отправлялся в 11.20. Я посмотрел на часы, было только 9, я ждал уже час. В 9.20 мой телефон зазвонил, и она вбежала на вокзал. Сжала мое лицо в ладонях, поцеловала меня в губы и поздравила.

– Извини, – сказала она. – Я не виновата.

Она взяла меня за руку и потянула, и я подумал, что она точно ни в чем не виновата.

– Куда ты меня тащишь? Следующий поезд только через два часа, и у меня уже есть билеты, – сказал я ей и остановился, а она продолжала тянуть меня за руку.

– А нельзя поменять билет и сесть на другой поезд, на любой поезд?

Я мысленно сравнил 23 евро и 60, стоимость двух мест в обычном поезде и в скоростном.

– Нет, – ответил я.

– А если мы постоим у билетных автоматов и продадим наши билеты кому-то?

Я быстро обдумал этот вариант. Ответил, что у нас вряд ли получится. Мы отправились завтракать. Бары на вокзале выглядели не особенно привлекательно, поэтому мы дошли до Корсо Умберто. Уже все магазины были открыты, но было слишком рано для посетителей. Тротуары были пусты, а на дороге было полно машин, воздух дрожал от звуков клаксонов.

Мы вошли в бар, который казался более-менее нормальным. Заказали кофе и круассан с кремом для нее, я взял себе стакан воды. Разделили на двоих стакан свежевыжатого апельсинового сока. Я сделал глоток и понял, что потратил уже 30 евро, а ведь даже не выехал из Неаполя.

– Ты нервничаешь? – спросила она, едва мы встали из-за столика.

Я ответил, что обычно не в восторге от своего дня рождения.

Мы были на улице, вокруг шум, она предложила мне не накручивать себя, ведь это просто цифры. Я ответил, что иногда чувствую себя на 82. Она сказала, что я должен думать о ней, она сделает меня моложе и вообще поспособствует улучшению моего общего состояния. Я повернулся и подал ей пальто:

– Иди сюда. Хочу высосать из тебя мозги.

Нина засмеялась, я обнял ее сзади и поцеловал в шею.

Мы вернулись на вокзал, на табло высвечивался номер нужного пути. Поезд прибыл, пассажиры, приехавшие из Рима, вышли, а потом в вагон зашли мы. Нина села у окна, я – у прохода. Она была одета во все черное, от джинсов до облегающего свитера. Положила ноги на сиденье напротив, и я попросил не делать этого, потом кто-нибудь начнет возмущаться, и мне придется ввязаться в ссору. Какой-то тип попытался продать нам бутылочки с водой и панини. Мы ничего не купили, и он ушел.

– Во сколько приезжаем?

Я ответил, что дорога займет три часа, поезд отправился, и Нина достала из сумки мобильник.

Мы смотрели фото каких-то щенков, а потом она показала мне книгу, которую читала:

– Это очерк об истории итальянского кино.

Нина сказала, что ей очень понравилась глава об Антониони, но Антониони ей в принципе нравился и сам по себе, поэтому она не могла понять, ей понравилась глава потому, что была хорошо написана, или потому, что там речь шла об Антониони.

Она сидела напротив, и мы долго целовались, поезд постепенно заполнялся народом, и на одной из станций я попросил Нину пересесть обратно на свое место, чтобы кто-нибудь другой не сел рядом со мной. Вошли двое и сели напротив. Мы замолчали. Они скоро вышли, и мы снова остались одни. Нина сказала, что у нее есть кое-что для меня, и достала из сумки пакет. Это была книга. Я распаковал ее – «Лолита». Открыл книгу. Сказал, что она не написала мне пожелание. Нина улыбнулась:

– Это ты писатель.

Я положил «Лолиту» в свой рюкзак.

– У меня тоже для тебя кое-что есть, – сказал я и вытащил свой экземпляр «Смертельной раны» и распечатку своих рассказов. Нина стала их листать.

– Не жалуйся, они короткие, – предупредил я.

Потом встал и вышел покурить в туалет. Тошнотворно воняло едкой мочой. Я не мог думать ни о чем другом. Открыл маленькое прямоугольное окошко и выглянул наружу. Пейзаж состоял из бледной и болезненной растительности, поэтому я предположил, что мы все еще едем по территории Кампании. Докурил, выбросил сигарету из окошка.

– От меня воняет табаком, знаю. – Я снова сел на свое место.

Нина поцеловала меня в губы, потом поцеловала руку. Улыбнулась.

– Кем работают твои родители? – спросила она меня.

– А с чего бы вдруг такой вопрос?

– Чтобы знать.

Я вытянул ноги, уперся в пустое сиденье впереди. Откинул голову на сиденье:

– Служащие.

– Много зарабатывают?

– Не сказать чтобы много.

– Мало зарабатывают?

– Относительно.

– А мои – адвокаты, – сказала Нина.

– И много зарабатывают? – спросил я.

– Думаю, да, – ответила она. – В смысле, я никогда не спрашивала, но думаю, что да.

Я погладил ее по ноге, потом взял за руку:

– На твоем месте я бы выбрал юриспруденцию.

– На моем месте ты бы выбрал что похуже.

Потом она рассказала, что подала заявку на стипендию Эразмус, и я ничего не ответил.

На Рома Термини мы сели в метро, проехали две остановки до Колизея.

Мы шли по Фори Империали в толпе туристов. Там были несколько человек, одетых в костюмы центурионов, и другие, одетые как древние римляне. Было холодно, но небо было лазурным. Мы прошли мимо Витториано, потом свернули на Милите Иньото.

– Рим красивый, правда? – спросила Нина.

Мы немного прошли по виа Корсо, вышли на маленькую площадь.

– Вон тот дом, – указал я.

На домофоне не было имен, и потому мы ждали, пока кто-нибудь откроет дверь в подъезд. Пока стояли, рассматривали дом, мраморные плитки, высокие лестницы неправильной формы. Отверстие почтового ящика было маленьким и узким, рассказы не влезали, поэтому мы поднялись на верхний этаж – как-то раз я видел фотографию с подписью, что Ла Каприя живет именно там. На этаже было две двери.

– Как ты узнаешь, какая нужная? – спросила она.

– Постучу и если ошибусь, то извинюсь.

Я постучал, и мы стали ждать. Прошла примерно минута, дверь открыла негритянка в голубой рубашке. Я сказал ей, что ищу синьора Ла Каприя и что мне не назначено, я только хочу передать ему кое-что – свои произведения. Я взял рассказы, положил их в белый бумажный пакет и отдал ей. Мы попрощались.

– Ты доволен? – спросила меня Нина.

Я сказал, что, если он прочитает рассказы и они ему понравятся, вот тогда я буду доволен.

Во время прогулки по Риму я не заметил ничего особенного, кроме одного туриста – крупного, высокого блондина, с ним была женщина, тоже блондинка, и на ней была маечка с коротким рукавом. Прошел час, мы пошли обратно на вокзал, но Нина сказала, что не хочет домой.

– Переночуем тут.

– Уверена?

– Да, – ответила она.

Мы вышли, и какое-то время бродили без цели. Улицы пахли едой и воняли мусором. Солнце село, на одной из боковых улиц мы увидели светящуюся вывеску «Отель». Азиат за стойкой регистрации отдал ключи от номера, взял наши документы, я расплатился карточкой. 65 евро. Номер был на третьем этаже, я открыл дверь, свет снаружи освещал комнату. Я подошел и отодвинул занавеску. Сказал, что вывеска отеля расположена точно под нашим окном.

Нина тоже подошла посмотреть:

– Как в фильме.

Я зажег свет, потом мы сняли пальто и повесили их в шкаф.

Я чувствовал волнение, потому что впервые остался с ней наедине, в одной комнате, да еще и с кроватью.

– Мне надо в ванну, – сказала Нина, и я вернулся к окну, стал смотреть вниз, на улицу, таращился на вывеску.

Нина вошла в комнату, и мы посмотрели друг на друга. Не говоря ни слова, встретились на середине пути, перед кроватью, и поцеловались. Несколько секунд спустя волнение исчезло, и я решил выложить на стол все карты. Наклонился, не переставая ее целовать, чтобы проверить, не хочет ли она лечь на кровать, и Нина тоже наклонилась, потому что хотела.

Мы придвинулись ближе друг к другу. Я положил ей руку на грудь, она не возражала. Бюстгальтера на ней не было. Я сжал ее грудь, она не возражала. Я стащил с нее свитер, и она стащила мой. Расстегнула мой ремень, пока я вслепую пытался нашарить кровать. Простыни были белоснежные, очень чистые, особенно на контрасте с нашей кожей и той одеждой, которая еще оставалась на нас. Я стянул обувь, носки и штаны. Потом проделал то же самое для Нины. Она опустила голову на подушки, и волосы расплескались по сторонам, как будто она погрузила голову под воду. Я подумал, что не помню, были ли у нее накрашены губы, но теперь точно нет. Я снял свои трусы, потом ее. Поцеловал ее в пупок, коснулся его кончиком языка, и Нина притянула меня вверх, к губам. Я поцеловал ее. Мой член коснулся ее кожи. Я попробовал направить его, не используя руки, почти случайно, как будто все происходило не по моему желанию, а по велению судьбы, но Нина дотронулась до него, потом поднесла эту же руку к лицу и плюнула в ладонь.

В этот самый момент все эротические образы, которые я копил всю жизнь, все образы, которые составляли и пропитывали меня – кости, мускулы, душу, – сопровождали меня и делали меня мной, все они навсегда исчезли.

Нина сжала мой член и смазала слюной. Засунула его в себя, я стал двигаться и поцеловал ее. Медленно, но постепенно ускоряясь, потому что она тоже двигалась. Она укусила меня за ухо, потом за губу. Я двигался, вперед и назад и старался держаться на расстоянии, только чтобы рассмотреть ее получше. Хотел рассмотреть ее хорошенько, чтобы потом вспоминать, когда жизнь изменится и я ей больше не буду нравиться. Когда я почувствовал, что скоро кончу, мои руки упирались в подушки по обеим сторонам от ее головы, поверх волос. Я отстранился и свалился на бок, потом перекатился на спину. Лежал на спине с закрытыми глазами. А когда открыл их снова, голова Нины была повернута в другую сторону, к окну. Она протянула руку к моим губам, я поцеловал ее руку, Нина повернулась и поцеловала меня. Я встал с кровати и натянул туфли, без носков. Чувствовал себя не в своей тарелке и хотел побыстрее со всем покончить. Зашел в ванную комнату умыться. Вернулся и поставил рулон туалетной бумаги на пол. Снял ботинки и растянулся под простыней рядом с Ниной. Положил голову ей на грудь. Она отодвинулась, взяла сигареты и зажигалку из сумки.

Мы курили в постели, на белых простынях, как в фильме. Потом выбросили окурки в ящик тумбочки.

– Итак, тебе нравится Рим? – спросила она и засмеялась.

– Теперь да, – ответил я, и она поцеловала меня в лоб.

– У тебя ужасные татуировки, но все равно симпатичные, – сказала она.

Потом Нина дотронулась до изображения женщины у меня на руке. Она сосредоточилась только на этой татуировке; у меня были и другие, но она рассматривала только эту.

Я набил ее в понедельник утром в Барселоне: я был немного пьян, и мне это показалось хорошей идеей. На женщине были красные туфли на каблуках и чулки на резинках. У нее была красивая грудь, одну руку она держала между ног, волосы закрывали лицо.

– Она делает то, о чем я думаю? – спросила Нина.

– Кто ж знает? – улыбнулся я.

Номер был белый, мебель из светлого дерева, с красноватым оттенком.

– Я хочу в душ, – сказала Нина.

– Если пойдешь, постели там полотенце, можно даже мокрое.

– Зачем?

– Чтобы не подхватить грибок.

– У меня будут уродливые ноги?

– Да.

– Это опасно?

– Нет. Только чешется.

– Не хочу, чтобы у меня были уродливые ноги, – сказала она и вытянула ноги поверх простыни, одну рядом с другой. Большие пальцы соприкасались, свет от люстры блестел на красном лаке. Лак на ногах был красным, а на руках черным. Мне очень нравилась эта разница, это противоречие.

– У тебя прекрасные ноги, – сказал я.

– А икры?

– Прекрасные.

– И ступни тоже красивые?

– Прекрасные. Я хотел бы их поцеловать.

– А я хотела бы, чтобы ты это сделал.

Я приподнялся и переместился на другой край кровати. Начал целовать ее ступни, но она пошевелила ногами, и я вспомнил об икрах, бедрах и других частях. Целовал их и понемногу продвигался выше, потом провел по ее ноге языком, сладко и вдумчиво, и Нина не возражала, только вздохнула. Я стал продвигаться выше, лизнул ее живот, потом соски, сжал их пальцами. Поцеловал ее, и мы снова занялись любовью, и в этот раз все было по-другому, потому что Нина быстро двигалась, а я старался сдержать ее, но на самом деле не старался, потому что перестал думать. Сначала она была сверху, потом я перевернул ее и положил на живот. Она тяжело дышала, уткнувшись в подушки. Я приподнял ее ягодицы, и мы продолжили активнее. Я положил ей руку на спину, потом на голову, зарыл ладонь в волосы, утопил ее голову в подушках. Я кончил ей на ягодицы. Осторожно вытер туалетной бумагой.

– Ты снова была великолепна, – сказал я, когда все закончилось.

Мы лежали, растянувшись на кровати, и какое-то время молчали. Я пытался восстановить дыхание и мог думать только о том, как она великолепна. Лучшее, что я когда-либо встречал. Не просто женщина и даже не самая красивая женщина на планете, а самое красивое создание, которое я когда-либо видел.

Мы помылись и вышли на улицу. Поели в «Макдональдсе» на вокзале.

Рядом с нашим столом сидела пара и ссорилась. У женщины была татуировка на тыльной стороне руки и несчастный вид. У мужчины была ужасная прическа.

Мы зашли в бар, там были музыка и много народа. Нина взяла «Маргариту», а я джин с тоником. Мы выпили за барной стойкой. Смотрели по сторонам и молчали в эпицентре шума. Вышли покурить, потом я взял еще джин с тоником, и мы вернулись в гостиницу.

– Почищу зубы, – сказал я перед тем, как зайти в ванну.

Посмотрел в зеркало, и мне показалось, что у меня уставшие глаза и лицо разломано, разбито надвое.

Я открыл дверь. В комнате было темно, на кровать падал свет от вывески за окном, Нина стояла на коленях на кровати, прижимаясь лицом к простыне и положив руку на обнаженные ягодицы. Из одежды на ней был только свитер. Я подошел и подвинул ее. Поцеловал. Снова пригнулся и лизнул ей ноги, икры – все.

– Давай еще раз, – попросила она.

Я снял штаны, и мы сделали это снова. Руками я стянул с Нины свитер через голову, потом погладил по спине. Мы заснули. Все было черным, а потом посветлело, потому что я проснулся. Мне показалось, что Нина тоже проснулась. Я пошевелился, и она повернулась ко мне.

– О чем думаешь? – спросил я.

– О многом, – ответила она.

– О хорошем или о плохом?

– О прекрасном. – Она поцеловала меня. – А ты? О чем думаешь?

Я сжал ее в объятиях и ответил, что мне всегда казалось – я жду кого-то, и только в эту секунду я понял, что ждал только ее.

Я снова проснулся уже днем, в комнате было светло. Нина сидела в кровати, спиной прижавшись к стене. В руках держала мои рассказы. Увидела, что я проснулся, посмотрела на меня и улыбнулась. Сказала, что рассказы великолепны.

– Особенно тот, о бабушке и походе к морю.

Потом она спросила меня, правда ли я вырос в Баньоли, и я ответил, что да, и она заставила меня пообещать, что я отведу ее туда и покажу все улицы и пляж из рассказа. Я согласился и поцеловал ее, и она показалась мне очень нежной и взволнованной.

Мы вышли из гостиницы; я сжал ее в объятиях и поцеловал. На небе были облака.

Мы зашли в бар перекусить, съели несколько кусочков пиццы, с неба посыпался мелкий, но частый дождь. Мы укрылись сперва под балконом дома, потом на вокзале, пока ждали поезд, чтобы сесть на него и вернуться домой. В шесть вечера мы снова были в Неаполе.

Мой отец сказал, что пора платить штрафы. Он предложил занять мне очередь, но платить я был должен сам.

– Хорошо, – сказал я.

На следующий день, не теряя напрасно времени, принял душ и вышел из дома, в точности как человек, очутившийся перед очень высокой горой, на которую он должен во что бы то ни стало взобраться.

На улице у банкомата, в нескольких метрах от мусорных контейнеров, меня накрыла вонь гниющей рыбы, и я увидел на асфальте дохлую мышь. Мозг высыпался из ее раскроенного черепа, словно какая-то разновидность пыли. Я смотрел на мышь и задавался вопросом, происходит ли с людьми точно так же, превращается ли их мозг в пыль, пытался вспомнить все, что знал об этом.

Я прошел мимо вокзала, нигериец просил милостыню у колбасного магазина. Он посмотрел на меня пару секунд, но ничего не сказал. Я подумал, что все понимают, кто я такой, и мне это не понравилось.

Я дождался своей очереди и снял 350 евро, потом запросил остаток по счету. Вылез чек, я так спешил посмотреть, что почти вырвал его из автомата. Сверху было написано, что у меня осталось 1500 евро, и мне захотелось плакать. Я сложил счет и засунул в кошелек. Попробовал пересчитать свои расходы и понять, где, в какой момент я превысил лимит, потому что за пару недель умудрился потратить столько же, сколько обычно тратил за пару месяцев. Тридцать лет на этом свете, шесть из них проработал в навигационной компании, три с половиной года ходил по Средиземному морю на корабле, гнул спину каждый день, иногда круглые сутки, и, несмотря на это, у меня осталось всего 1500 евро. Мне внезапно стало ясно, что теперь я не могу больше позволить себе начать жизнь с нуля в Лондоне или в каком-нибудь другом городе, сама мысль о таком – роскошь. Потом я подумал, что Нина высасывает из меня не только любовь, но и деньги, если наши отношения вообще можно назвать любовью. Я проклял ее, потом проклял себя, и работу, и ненужный университет, и все остальное, чем я занимался. На углу, перед выездом на объездную дорогу, я на секунду остановился, чтобы проклясть все получше, более вдумчиво. Подумал, что лучше всего разорвать наши отношения, как ампутируют зараженную конечность, отказаться от того, что больше никогда не сможет шевелиться. Я подумал, что у Нины тоже были такая возможность и время, чтобы это сделать. А вот у меня времени, наоборот, не было, было только 1500 евро на счету.

В табачном киоске я купил пачку «Голден Вирджиния», 7 евро и 80 центов. Я вышел на улицу и задумался, не стоит ли бросить курить.

Открыл входную дверь, потом поставил кастрюлю на огонь. Я смотрел на раковину и на капли, катящиеся из крана, и думал, какой поступок сейчас будет правильным, независимо от того, чего на самом деле мне хочется. Подумал, что, если к зиме стану бедным, к лету будет еще хуже. Нина захочет поехать на море или куда-то еще, а я не смогу даже вый ти из дома. Подумал, что было бы неплохо увидеть Нину в купальнике, а потом без него, с белыми следами на темной от загара коже.

Я посолил пасту. Взял баночку песто из холодильника и поставил рядом с горячей кастрюлей. Взял телефон, засек время и положил опять в карман. Открыл пачку фузилли и отмерил на белых весах ровно 165 грамм. Подумал, что через какое-то время не смогу себе позволить тарелку пасты, даже такой дешевой. Внутри стало зарождаться беспокойство. Когда оно покатилось по горлу, почти дошло до рта, меня отвлекла вибрация телефона. Я вытащил его, но не узнал номер.

– Алло?

В трубке послышались какой-то шум и шорох.

– Алло? – повторил я.

– Алло.

– Алло. Кто это?

– Аморесано? – спросил голос, показавшийся мне очень уставшим. – Аморесано, это Ла Каприя.

– Не понял, – сказал я.

– Ничего не слышу, – повторил голос, не знаю, мне или кому-то другому. – Аморесано, это Ла Каприя!

– Это правда вы, синьор Ла Каприя? – спросил я и высыпал пасту в воду.

– Да, Аморесано, это я. Я прочитал ваши рассказы, и, признаюсь, они мне очень понравились. Там надо кое-что переработать, не скрою, но у вас есть голос, свой стиль. Меня очень впечатлила ваша манера письма.

Я начал плакать, вот так вдруг, ни больше ни меньше, как ребенок. Глубоко вдохнул в бесполезной попытке найти свой обычный голос.

– Это правда вы, синьор Ла Каприя?

– Вы слышали, что я вам сказал?

– Да, – сказал я и вытер глаза краем свитера.

Я сказал, что он меня очень обрадовал, даже и представить нельзя, насколько. Я был счастлив. По-настоящему счастлив. Абсолютно счастлив. Я спросил, чем ему понравились мои рассказы, что именно в них его зацепило.

– Ничего не слышу, – ответил Ла Каприя, и потом снова послышался шум.

Я помешал фузилли большой деревянной ложкой. Почувствовал, что в горле стоит комок. Сглотнул.

Я сказал ему, что хотел бы встретиться, что он написал великолепный роман и что для меня он своего рода легенда.

– Кто? – спросил он.

– Синьор Ла Каприя, мне бы очень хотелось встретиться с вами, – повторил я.

– Со мной?

– Да, если вы не против.

Он ответил, что я могу приезжать, когда захочу, он не часто выходит из дома. Потом уточнил, что я могу навестить его послезавтра в одиннадцать.

Этот разговор положил конец всем моим благим намерениям. Я позвонил Нине.

– Ты рад? – спросила она.

– Да. – И потом я снова расплакался, глупо, нелепо, по-детски.

– Ты плачешь?

– Да.

– От радости?

– Да.

Она вздохнула:

– Я тоже что-то расчувствовалась.

Мы увиделись в центре и сели в баре. Она заказала два пива, потом пива стало три, потом четыре, я продолжил пить, когда она уже перестала. Когда настало время платить, она остановила меня и положила кошелек мне в карман. Сказала, что ей вряд ли в скором времени удастся еще раз угостить выпивкой писателя и что ей понравилось это делать. Я подумал, может быть, теперь моя жизнь начнет понемногу налаживаться. Мы нашли уединенный уголок, и я поцеловал ее, положив одну руку ей на ягодицы. Писатель, да, подумал я, в какой-то степени писатель.

– Я очень тобой горжусь, – сказала Нина.

– Почему?

– Потому что у тебя появилась возможность и ты ею воспользовался. Рискнул, это смелый поступок.

– Может, ты говоришь это из вежливости, – сказал я, и она попросила не глупить, потому что скромность мне не идет.

Нина сказала, что хотела бы поехать со мной к Ла Каприя, но, может быть, это одна из тех вещей, которые надо делать в одиночку. Я ответил, что она права, но на самом деле я коплю деньги и поэтому не смогу купить ей билет. Пока я ее целовал, подумал, что, наверное, это и есть бедность – быть счастливым, но при этом знать, что счастье не будет длиться долго, и пока существует это счастье, одновременно с ним в мире, в жизни существует и нечто ужасное, оно веет в воздухе, оно часть самого счастья, способное его уничтожить.

Я попрощался с Ниной и вернулся домой. Я слишком устал, чтобы спать, но в конце концов мне удалось заснуть.

Я заплатил 27 евро за билет на поезд и, когда сел, даже смог отдохнуть. Я вытащил из рюкзака книгу – сборник произведений Ла Каприя, который прихватил с собой, чтобы попросить автограф. Перечитал вступление к «Смертельной ране», и оно было великолепным, впрочем, как всегда. Динамичным, но в то же время наводящим на размышления. Блестящим и поэтичным. Я опять засомневался, что мои рассказы ему правда понравились, в конце концов, Ла Каприя уже 94 года, он не так быстро соображает.

Я приехал в Рим в 10. В 10.30 уже стоял перед домом Ла Каприя. Я забыл спросить код от домофона, поэтому опять пришлось ждать, пока кто-нибудь откроет дверь. Было 10.45, когда я зашел в подъезд. И еще немного подождал. В 11.05, с бешено колотящимся сердцем, позвонил в дверь. Мне открыла домработница. Я сказал ей, что у меня встреча с синьором Ла Каприя.

– Прошу. – Она улыбнулась и пригласила меня войти.

Мы прошли по коридору, потом вошли в гостиную, и там в кресле, нога на ногу, сложив руки на колене, в синем свитере и брюках в тон, сидел Ла Каприя. Я пожал ему руку. Домработница подвинула мне кресло.

– Прошу, – сказал он.

– Синьор Ла Каприя, я так вам благодарен, что вы меня пригласили.

За его спиной был книжный шкаф от пола до потолка, полный книг в твердых обложках синего цвета. В центре зала стоял стол, на столе – фотография самого Ла Каприя вместе с Моравиа, обнаженного по пояс, на парусной лодке. Я представил, что он был на Капри, и подумал, что я на Капри был с Русским и нам там было хорошо. Дальше виднелся еще один книжный шкаф, тоже высокий и массивный, до потолка, полный книг. Весь этот осмотр занял у меня меньше секунды, и, когда Ла Каприя заговорил, я снова смотрел на него.

– Это мне приятно, Аморесано. Мне приятно, – сказал он и потом громко засмеялся, и мне этот смех не показался наигранным, потому что его глаза тоже смеялись.

Ла Каприя сказал, что мои рассказы ему очень понравились.

– У вас есть стиль, Аморесано, – продолжил он, – и, что еще реже встречается, у вас есть голос. Хороший рассказчик, он ведь не более чем голос, который шепчет тебе что-то на ушко. У вас этот голос есть…

И пока он говорил, я мог только улыбаться и кивать, так, как обычно киваю, когда напьюсь: вверх-вниз, вверх-вниз, голова качается сама по себе. – Единственная вещь, которая меня не убедила, это то, что вы слишком погружаетесь в историю. Слишком! Не позволяете вдохнуть. Так нельзя, потому что в повествовании всегда есть та часть, когда действие идет вперед, и другая часть, в которой действие замедляется, потому что надо дать читателю время переварить то, что он прочитал. Вы должны иногда выныривать из своей истории. Как бы парить над ней. Взгляд сверху. Я понятно говорю?

Я ответил, что понимаю его критику, и спросил, не будет ли моя погруженность в историю оправдана тем, что речь идет по большей части о людях бедных.

– Не понимаю, – сказал он.

– Объясняю: в отношении историй, которые я пишу, отсутствие размышления не может быть просто вопросом стилистики? Моим способом быть убедительным?

– Не думаю, Аморесано. Смотрите, хорошая проза всегда сделана в такой манере.

Я сказал, что доверяю его критике и что она – настоящее сокровище, я оставил ему мои рассказы именно потому, что верил ему, сказал, что читал «Смертельную рану» восемь раз и каждый раз история меня трогала. Сказал, что впервые читал его произведение, чтобы отдохнуть от Пруста.

– Мне жаль, что я испортил для вас Пруста, – рассмеялся Ла Каприя.

Я ответил, что для меня они оба играют в одном чемпионате.

Ла Каприя закрыл глаза и покачал головой в вежливом отрицании:

– Не понимаю, Аморесано.

– Для меня вы с Прустом равны, – повторил я громче, и на этот раз он засмеялся, хлопнул в ладоши, а потом поднес их к лицу.

На внешних сторонах кистей у него были большие светло-коричневые пятна. Ла Каприя положил свои пятнистые руки на подлокотники кресла. Сказал, что, наверное, я готовый клиент для психушки.

– Но, синьор Ла Каприя, мне нравится «Смертельная рана». Очень нравится.

– Скажу вам, Аморесано, время идет, и я даже не помню, о чем эта книга.

– Я много раз думал об этом. Что, написав книгу, вы не можете вспомнить ничего из того, что написали.

– Знаете историю о Толстом? Он состарился и стал религиозным, ничего больше не читал, говорил, что книжные выдумки его отдаляют от Бога. Однажды утром он наугад вытащил из книжного шкафа один роман. Прочитал первые 50 страниц и подумал: это просто восхитительный роман. Закрыл книгу, чтобы прочитать название, и знаете что? Это была «Анна Каренина».

Мы вместе посмеялись, он смеялся самозабвенно, всем своим естеством.

– Вы, Аморесано, читали Толстого?

– Да.

– Что именно?

– Все.

– А Достоевского?

– Всего, синьор Ла Каприя.

– А Конрада?

– Всего. Конрад изменил мою жизнь.

– Значит, сейчас вы должны только писать, все, что нужно знать о писательстве и человеческой природе, вы уже знаете.

Я заметил, что Ла Каприя был обут в коричневые мокасины на босу ногу. Мне это очень понравилось и показалось прекрасным, что, несмотря на возраст, он не потерял чувства стиля.

– Расскажите мне немного о «Смертельной ране», – попросил Ла Каприя.

Я спросил, уверен ли он.

– Аморесано, очень вас прошу.

Я сказал ему, что нужно признать – книга написана превосходно. 130 страниц, и каждая запятая на своем месте. История была запутанной, великолепный поток сознания, похожий на Фолкнера. Я сказал, что история Массимо Де Луки, его сомнения, его желание сбежать, ощущение того, что он не готов к этому шагу, будто какая-то невидимая веревка привязывают его к прошлой жизни, это универсальная история, в которой я узнаю себя, как узнаю в изменчивой и нереалистичной истории любви главного героя свою историю любви. Я сказал, что это очень сильный роман, что автор сделал такой хороший снимок Неаполя, что и через пятьдесят с лишним лет кажется, будто этот снимок сделан сегодня, он совсем не похож на старую выцветшую фотографию. Я сказал, что он настолько хорошо описал Неаполь, что Неаполь ничуть не изменился, может быть ради того, чтобы не портить впечатление от книги.

Ла Каприя поднял бровь:

– Не будем говорить о Неаполе, я вас прошу. Для меня он, знаете ли, источник радости и боли.

– Как и для всех, – ответил я.

Ла Каприя сказал, что очень рад со мной познакомиться, что, глядя на меня, он может надеяться на что-то хорошее. Сказал, что я должен писать и не отступать, должен искать издателя. Сказал, что, кажется, знает нужного человека, и когда у меня появится идея для романа – он нас познакомит. Потом он подарил мне свою книгу:

– Я написал ее ради развлечения, Аморесано, ничего серьезного, просто небольшая книжечка.

Я вытащил из рюкзака сборник его произведений и попросил подписать. Он написал: «С наилучшими пожеланиями, Раффаэле Ла Каприя», и у меня слезы потекли из глаз прямо там, перед ним. Я сдержался. Потом он проводил меня до двери, пожал мне руку, и я начал взаправду плакать. Я, бесполезный и ленивый козел, получил напутствие от Раффаэле Ла Каприя. Вот о чем я думал.

Я спускался по неровным, разного размера, ступеням, и мне казалось, что я лечу.

Когда оказался на улице, то сразу позвонил Нине. Она спросила, как все прошло.

– Чудесно! – ответил я.

– Расскажи.

– Я скоро буду в Неаполе, увидимся.

Она согласилась.

Когда мы встретились, я рассказал, что Ла Каприя правда очень старый, но все еще в здравом уме, мои рассказы ему на самом деле понравились, потому что сперва он сказал, что они ему понравились, а потом покритиковал, а если бы они ему не понравились, он бы только похвалил их или только покритиковал, одно из двух.

Я сказал, что дом у него прекрасный, светлый, там много книг, и что он призывал меня писать, говорил, что я способен на это, что надо пробовать, а потом напечататься.

– Я так тобой горжусь! – воскликнула Нина, держа меня за руку. – Теперь что будешь делать?

– Буду писать, – ответил я.

– А потом?

– Поцелую тебя.

– А потом?

– А потом с гонораров за свои произведения куплю «порш», из тех, старых, у которых салон обит черной кожей, и покрашу корпус в цвета «Наполи».

Мы провели вечер, гуляя в толпе народа. И эта толпа была чем-то новым, потому что никак меня не раздражала. Я был немного пьян и абсолютно спокоен. Я чувствовал себя потоком воды, который перелился через плотину, сдерживавшую его все это время, и теперь свободно тек к другим берегам, к морю.

Я поцеловал Нину на выходе с пьяцца Беллини, и несколько человек на площади зааплодировали. Мы рассмеялись.

– Ты счастлив? – спросила она.

– Да, пока ты со мной, – ответил я.

На улице мы встретили Джузеппе с компанией друзей. Я со всеми познакомился, был очень любезен и чувствовал себя странно. Мы немного постояли вместе, а потом они собрались уходить. Я проводил их до машины и попрощался с Ниной через окно. Она послала мне воздушный поцелуй. Мы рассмеялись. Я позвонил Русскому, который гулял с Сарой. Присоединился к ним.

– Привет, красавчики, – сказал я им, и они улыбнулись в ответ.

Мы сидели на улице у бара, где обычно встречались, и говорили о том же, о чем говорили всегда, и мне все нравилось. Мы взяли три стопки водки, по одной на каждого, потом бутылку пива, 8 евро. Пиво потекло по горлу, холодное, как сосулька. «То, что надо», – подумал я.

Русский говорил, я слушал.

Сара рассказывала о работе, я не слушал, но молчал.

– Ты выглядишь по-другому, – сказал мне Русский.

– Так и есть.

– В смысле, выглядишь странно.

– Я в порядке.

Русский встал и поцеловал меня в щеку, чтобы поздравить.

Я пошел в туалет, на полу было озеро глубиной в палец. По спине пробежала дрожь отвращения, я вышел и вымыл руки. Задержался у барной стойки.

– Пива, – попросил я и вытащил кошелек из кармана.

Поковырялся в мелочи, набрал 2 евро, поднял голову и увидел, что бармен не сдвинулся с места.

– Я больше не могу видеть у тебя в руке это пиво, – сказал он.

– Что?

– Хочешь, поменяю?

Я спросил, что он задумал.

Бармен предложил мне заплатить за «Настро Адзурро», а взамен он даст другое пиво, подороже, доплачивать не надо. Сходил к холодильнику, вернулся и показал мне маленькую бутылочку с толстыми стенками, на которой было написано «Дювель».

– Бельгийское, – сказал он.

Открыл бутылку и налил пиво в бокал. Предложил мне, я сделал глоток.

– Ну как? – спросил он.

– Превосходно, – ответил я.

Вернулся к Русскому и Саре, Сара как раз говорила: не стоит слишком осуждать человека, ведь ты не знаешь, через что ему пришлось пройти, да и вообще, не плюй в колодец, пригодится водицы напиться. Я, в одной руке бокал с бельгийским пивом, другая – на колене, откинулся на спинку стула, вытянул ноги, положил одну на другую. Посмотрел на площадь, на людей, которые сидели на парапетах и поручнях. Я слышал звуки бонго и голос, который что-то кричал в мегафон, видел, как люди толпятся на площади или просто идут по ней. Медленно проехала машина. Перед ней остановился мопед, прозвучал сигнал клаксона, и я подумал, что вот она, настоящая жизнь. Писать, встречаться с Ниной, ездить к Ла Каприя, пробовать новые сорта пива. Я слишком долго сидел на берегу с удочкой в руках и ничего не поймал. Да, у меня заканчиваются деньги и очень скоро совсем закончатся, если я продолжу идти тем же путем, каким шел, но оно стоит того, это единственный путь, которым можно идти. Я подумал, что не могу все бросить тогда, когда только начал жить настоящей жизнью, несмотря на бесконечные траты денег. Чтобы избежать волнения, ни на секунду не задумался о необходимости найти работу, не стал думать, что тогда мои дела сами собой наладятся. Я сказал себе, что хочу все, хочу Нину и ее любовь, хочу все пиво мира и даже все те вещи, которые вот сейчас не приходят мне на ум, и я обязательно что-то сделаю, чтобы достичь их. Я хочу эту жизнь, и я решил взять ее, даже осознавая, что эта жизнь меня убьет. Подумал, что буду жить, пока смогу, а потом покончу с собой без лишних жалоб и протестов. О том, каким именно способом покончить с собой, можно было подумать позже.

– Эй! – Русский наклонился и положил мне руку на плечо.

– Эй! – ответил я ему, мы остались одни, Сара ушла в туалет.

– У меня дела с Сарой, – сказал они подмигнул.

– О’кей.

– Мы едем к ней. Посидишь в машине или подождешь меня тут? Что скажешь?

– Подожду тут, – ответил я.

Виале Кампи Флегреи

Наступила весна и принесла нам счастье.

Дни стали длиннее, на деревьях распускались листья. Утром было тепло и светло, но ночами было еще прохладно.

Мы с Ниной занимались любовью где угодно и когда угодно. Я потратил много денег на номера в гостиницах, потому что хотел засыпать рядом с ней, а на следующее утро просыпаться рядом с ней в одной постели. Остаток денег, точнее, все оставшиеся у меня деньги я спустил на единственное известное мне занятие – попытался слить воедино наше время.

У меня осталось 593 евро.

Один раз, в воскресенье, когда «Наполи» не играл, мы пошли в парк и устроили пикник. Мы занимались любовью и в парке, под одеялом, на одеяле была трава, но нам было все равно и даже в голову не приходило, что кто-то может нас увидеть. На следующий день, в полдень, мы стояли на пьяцца Витториа, за нашими спинами было море, и я сказал Нине, что влюбился и думаю, что люблю ее. Она поцеловала меня и сказала, что она тоже меня любит, и с этой минуты мы стали еще нежнее друг к другу, как будто вложили мечи в ножны и наконец расслабились.

Я долгое время думал только о ней, ни о чем другом, еще и потому, что Русский исчез, а больше мне заняться было особо нечем. Правда, мы встретились однажды вечером, и он сказал, что у них с Сарой теперь все по-настоящему. Мне показалось, что он пьет меньше и с меньшей охотой. Больше мы не виделись, только иногда созванивались, и он изливал душу насчет того, что дела шли пока что не очень хорошо, что «Наполи» проиграл мадридскому «Реалу» 3–1, да еще и дома. Мертенс забил единственный гол, и в конце этой свистопляски Инсинье ушел с поля в слезах. А раньше мы проиграли «Ювентусу» в Кубке Италии 3–1. Потом снова встретились с «Ювентусом», сперва в чемпионате – ничья 1–1, а потом, через три дня, в домашнем матче Кубка, выиграли 3–2, но все равно вылетели. На следующий день должны были опубликовать даты проведения конкурса, и мой отец сказал, что он состоится 15 мая.

Я не прочитал «Лолиту», но Нина прочитала «Смертельную рану».

Мы сидели на лавке, и она рассказала, что прочитала книгу, но не говорила раньше, потому что не хотела знать мое мнение – не хотела, чтобы оно на нее повлияло. Потом добавила, что этот роман сможет понять только неаполитанец, и мне очень понравилась ее идея, яркая и смелая, совсем как она сама, но еще я подумал, что эта идея вряд ли бы понравилась Ла Каприя – по тем же самым причинам. Нина сказала, что герой романа прав – мы в Неаполе живем вне Истории, мы брошены на произвол Природы, мы спим, и город нас убаюкивает своим ритмом и климатом. Мы живем как будто на отдыхе, без забот, а она хочет попробовать поступить в Итальянскую национальную киношколу в Риме или, может, в Миланский университет, учиться в Неаполе нет смысла. Она сказала, что очень надеется получить стипендию Эразмус, что я должен поехать с ней, а я молчал, только боялся и проклинал себя. Потом сказал ей, что Барселона отвратительна, а ее слова о Неаполе – ужасающая правда. Сказал, что это нелепый город и что, если она не хочет напрасно терять время, ей не уезжать надо, а надо закончить университет и потом решить, что делать дальше. На самом деле я всего лишь искал способ отсрочить свой приговор.

Я перевел свое резюме и ответил на несколько объявлений. Я не был особенно уверен ни в объявлениях, ни в том, что гожусь на эту работу, но не хотел, чтобы Нина считала меня лентяем, поэтому заставил себя сделать это. Я был уверен, что никто мне не перезвонит, но мне ответила одна организация, куда был нужен итальянец. Мы провели собеседование по телефону на английском, и у того, кто со мной говорил, на самом деле был английский акцент. Я не всегда понимал, что именно он говорит, но понял, что мне назначена встреча в городке Хейвордс-Хит, к югу от Лондона.

Я вышел из дома, мама поцеловала меня и попросила ни с кем не ссориться, особенно если они одеты как мусульмане.

Я не стал покупать обратный билет, сел на самолет, потом на поезд и наконец приехал, перепутал выход, а когда пытался обойти станцию, обошел заодно весь город. Я ждал назначенного времени на скамейке в городском парке, рядом с нужным мне зданием. Обжившие парк чайки дрались с воронами за хлебные крошки. Я подумал, что если меня возьмут на работу, то буду ходить сюда в обеденный перерыв. На мне были черная куртка и темно-синий свитер – он не очень-то подходил сюда, но я выбрал его потому, что он был из кашемира.

Я вошел в здание. Со мной говорили две женщины – индуска и блондинка. Индуска улыбалась, я улыбался ей в ответ, блондинка все время что-то писала на листке бумаги.

Они спросили, почему должны взять меня на работу, почему я – тот, кто им нужен, почему я уехал из Неаполя, и я ответил серьезно, от чистого сердца, желая чего-то добиться, сказал, что хочу перемен, хочу расти, учиться и становиться лучше, и как работник, и как личность. Пару раз я извинился за свой английский, немного просторечный и подзабытый, а они попросили меня не волноваться – он очаровательный и очень приятный. Они объяснили, что я должен буду отвечать по телефону и электронной почте на жалобы итальянских клиентов, и я сказал, что у меня есть опыт в этой области, что на кораблях пассажиры постоянно жаловались, больше им было нечем заняться. Они спросили, вежливый ли я человек, умею ли сопереживать, радует ли меня возможность быть полезным, и, отвечая им «да», я почувствовал себя грязным. Они спросили, где я вижу себя через пять лет, и я придумал ответ, соответствующий обстоятельствам. Не хотелось отвечать – или здесь, или в могиле.

Я вышел и за час прошел еще два собеседования. В конце последнего мне сказали, что я очень хорошо держусь и нас осталось двое из всех кандидатов.

Я вернулся в Лондон, из хостела позвонил Нине и рассказал ей все.

– Надеемся на лучшее, – сказала она.

– Да, – ответил я.

Я зашел в паб неподалеку – темный, с деревянным полом. Я выпил только две пинты, потому что каждая стоила 5 фунтов. Потом вышел и немного прогулялся, выкурил несколько сигарет. Погода была мягкая, я испугался, что могу получить эту работу и тогда придется переехать далеко от Нины, хотя мысль не получить работу была не менее пугающей, если учесть, сколько мне стоила эта поездка. Потом подумал, что если бы мы с Ниной поменялись местами, то я бы не стал подталкивать ее переехать в Англию, а предпочел бы просто быть с ней рядом – может быть, в бедности и печали, но рядом, – а потом подумал, что рядом со мной ее могла бы подстерегать бедность, но не печаль. Подумал, что я просто эгоист, этим все и объясняется. Подумал еще, что с ее стороны это было очень современное проявление любви, когда оба партнера должны быть счастливы и иметь возможность реализоваться в профессиональной сфере, чтобы любить жизнь, себя и, как следствие, своего партнера. Мысль о том, что в мире есть те, кто правда верит в нечто подобное, была мне отвратительна, ведь для меня любовь – это быть вместе, жертвовать, любовь ценнее всего на свете, даже самой себя.

Я вернулся в хостел. В моем номере было шесть кроватей, но все были пусты – никаких простыней, только матрасы, за исключением моей кровати и кровати другого постояльца, который еще не приехал. Я заснул, а проснулся оттого, что свет из коридора проникал через дверь и бил мне прямо в лицо. За порогом виднелся силуэт человека: он стоял неподвижно и показался мне довольно высоким. Человек постоял, потом икнул и пошевелился. Зашел в комнату, закрыл дверь и рухнул на свою кровать. Икнул еще пару раз, потом затих. Я снова заснул.

На следующее утро, только проснувшись, я посмотрел на своего соседа, но он уже исчез, а кровать была застелена. Пока чистил зубы, спросил себя, не приснилось ли мне все это.

Я оделся и оставил чемодан в камере хранения. Когда ждал автобус, мне перезвонил тот мужчина, с которым у меня было собеседование по телефону. Он говорил и говорил, но я не понимал ни слова, мне показалось, что он поздравляет меня, но это ни к чему не вело. Я спросил, хочет ли он увидеть меня на другом собеседовании или меня не взяли, и он сказал, что меня не взяли, а потом разразился комплиментами. Сказал, что я – вежливый, но при этом сильный и решительный человек, образованный, приятный, но они взяли другого, потому что он лучше подходил на их вакансию, потом снова похвалил меня и стал говорить, что они будут иметь в виду мою кандидатуру, если вдруг появятся еще вакансии для итальянцев. Я повесил трубку, не дослушав.

Вернулся в хостел и забрал чемодан. Сел на автобус и поехал в аэропорт.

Взял билет на ближайший рейс до Неаполя, предупредил Нину, а потом отца. Мне показалось, что они оба были ужасно разочарованы моей тысячной неудачей. Пока самолет стоял в очереди на взлет, я подумал, что, если он упадет вместе со мной на борту, меня это не обеспокоит, наоборот, станет лучше – все тревоги исчезнут. После того как погасло табло «Пристегните ремни», я взял ноутбук из ручной клади и посмотрел последний сезон «Прослушки». Сериал закончился, я выключил ноутбук и закрыл крышку. Положил его обратно в ручную кладь, потому что самолет уже заходил на посадку. Вышел из самолета. Был вечер. Я сел в машину отца, и он сказал не отступаться и не падать духом, а когда машина остановилась в пробке, навалился грудью на руль, вытащил из заднего кармана деньги и отдал мне. 150 евро.

– Тебе пригодятся, – сказал он, и я взял деньги.

– Не знаю, что ты ел в Лондоне, возьмем по пицце, – сказала мама, когда мы вошли в дом.

Потом надела куртку, и они вдвоем с отцом отправились за пиццей.

Я остался один. Принял душ, потом надел пижаму. Родители вернулись, и мы сели ужинать на кухне. Три «Маргариты» и три картофельных крокета.

– Рассказывай, – попросила мама.

– Особо нечего рассказывать, – ответил я.

– Рассказывай! Порадуй меня хотя бы раз, – настаивала она.

Я спросил, чему она собиралась радоваться, если уже знает, что меня не взяли на работу.

– Рассказывай, порадуй ее, – поддержал и отец.

Я рассказал, что сделал все возможное, чтобы получить эту работу, и что на собеседовании мне сказали – я лучший, а потом взяли другого, и я теперь ничего не понимаю; если бы все прошло плохо, было бы ясно, но все прошло хорошо, а работу я все равно не получил, поэтому теперь ровным счетом ничего не понимаю. Потом я откусил кусочек пиццы.

– В холодильнике есть пиво, если хочешь, – сказала мама.

Мы ели картофельные крокеты, потом я вышел из-за стола. Закрыл дверь в комнату и позвонил Нине. Она спросила, устал ли я.

– Немного, – ответил я.

– Тогда спи, отдыхай.

– Скоро, – сказал я.

Включил ноутбук и запустил первый эпизод «Острых козырьков»[29].

В сериале дело происходило в Бирмингеме в начале XIX века. Я читал статью, где было написано, что костюмы и все остальное стоили целое состояние. Появились китайцы с ребенком, потом какой-то тип на черном коне. Он был одет в серый костюм и серую кепку. Ехал на коне без седла, и народ, завидев его, разбегался. Вокруг была грязь, с неба срывался снег. Тип на коне остановился, появились китаец и китаянка. Китаец сказал ему, что это та женщина, которую он ищет, и тип на коне дал ему деньги, а девушка дунула каким-то красным порошком в морду коню. Люди смотрели на это, спрятавшись в домах, подобравшись к окнам. Китайцы ушли, и тип сказал тем, кто прятался, что конь участвует в скачках в понедельник ровно в три пополудни. Потом он уехал, и заиграла песня Ника Кейва «Окровавленная правая рука», тип на коне ехал по переулкам, мимо завода, подавал милостыню, здоровался с полицейскими, народ бегал, вокруг пламя и дым, и опять поет Ник Кейв: «Он – Бог, он – человек, он – призрак, он – наставник, его имя шепчут по всей этой исчезающей земле, но под его плащом скрывается окровавленная правая рука».

Я не стал досматривать серию. Отложил до того времени, когда настроение будет получше. Закрыл крышку ноутбука, свернул самокрутку, устроился покурить у открытого окна. На каких-то балконах горел свет, другие были темными. Вокруг стояла почти полная тишина. Я курил и ни о чем не думал, потому что слишком устал. Затушил самокрутку, закрыл окно и вышел из комнаты. Пожелал спокойной ночи матери и отцу, которые смотрели телевизор в зале, потом лег спать.

На следующее утро я вышел встретить Нину у единственного пути на станции, потому что она боялась одна идти по улице, которая вела к моему дому. Везде была пыль. В воздухе летали перья, голубей не было видно, только слышалось их воркование. Я много раз говорил Нине, что ничего страшного с ней не произойдет, мой район ничем не отличается от других, но она не верила. Поезд выехал из тоннеля, и Нина вышла из вагона. Она показалась мне облаком света, статуей из белого мрамора, прекрасной и гармоничной. Несколько недель назад она сменила пальто на курточку из черной кожи. Сейчас она тоже была в ней, волосы собраны в длинный и аккуратный конский хвост. Мы поцеловались, я взял ее за руку. У нее на ногтях был белый лак, и мне это понравилось: добавляло ощущение лета, которое еще не наступило. Я дал ей пакетик жевательных конфет, который купил для нее, и Нина меня снова поцеловала. У меня дома без лишних разговоров мы бросились на кровать.

Одежда упала на пол, на ковер. Мы занялись любовью.

Я цеплялся за ее спину, как потерпевший кораблекрушение в открытом море. Сжимал ее соски зубами. Гладил ее по шее и по волосам. Зарывался лицом в ее груди до тех пор, пока не начинал задыхаться и исчезать. Лизал ей уши и потом целовал ее. Мы закончили, и я поцеловал ее в лоб.

Подобрал с пола трусы и майку, надел их. Пошел на кухню и поставил на огонь кастрюлю с водой. Нина присоединилась ко мне, завернувшись в лазурную простыню. Я посмотрел на нее. Она была красива, но я опустил взгляд.

– В чем дело? – спросила она.

– Простыня. Потом придется менять все постельное белье.

Нина оделась и вернулась.

– Как прошло? – спросила она.

– Что?

– Собеседование.

– Мне кажется, что это был полный провал, – ответил я, улыбаясь.

– Если ты выдал максимум, тебе не за что себя упрекать.

Нина стояла рядом и смотрела на меня. Я смотрел в кастрюлю. Потом сказал:

– Я выдал максимум.

– Тогда успокойся и помирись с собой.

Мы сели за стол. Между нами была бутылка воды и бутылка кока-колы. Ригатони под сливочным соусом с кубиками прошутто котто. Сверху я положил еще пармезан.

– Не думай об этом как о провале, думай как о новом опыте, – предложила Нина. – Прежде чем услышать «да», надо услышать пять раз «нет».

– Почему пять? – спросил я.

– Не знаю, я читала такое.

– Но кто решил, что их должно быть именно пять?

– Не знаю.

– Мне интересно, потому что я получил много отказов, больше чем пять, надо бы предупредить этого человека.

– Но это первый отказ, который ты получил в Англии.

Мы поели, выкурили перед открытым окном одну ее сигарету на двоих, передавая друг другу после каждой затяжки. Нина сказала, что хочет сообщить мне не одну, а целых две хорошие новости. Луч света упал ей на глаза, подсветил волосы, сделав их практически белыми.

Нину взяли работать над настоящим фильмом на съемочную площадку, режиссер – американец. Она рассказала, в чем будут состоять ее обязанности. Потом сказала, что речь идет о месяце работы с хорошим заработком и что это только начало – наконец-то!

– Так здорово! – Она триумфально вскинула над головой сжатые кулаки.

Я сказал, что она не только красива, но еще и умна, и поцеловал ее в губы.

А потом мы, безоружные и беззащитные, абсолютно неподготовленные, упали в черную дыру.

Нина сказала, что, пока я был в Англии, ее заявку на стипендию в Эразмус приняли, она должна уехать осенью, но хочет раньше, как только получит деньги за фильм, наверное, в июне, чтобы найти комнату и успеть насладиться городом. Когда она сказала «насладиться», я захотел заорать и, может, даже дать ей пощечину, но она обняла меня, и все, что я сделал, это замер. Стоял совершенно неподвижно, потому что хотел донести до нее – внутри меня что-то сломалось.

– В чем дело? – спросила Нина.

– Ни в чем.

– Меня взяли, – повторила она.

– И что?

– Они выбрали меня.

Я не ответил.

– Ты должен радоваться, – сказала она.

– Радоваться?

– Для меня это хорошая возможность.

Снова воцарилось молчание.

– Ты можешь поехать со мной, – предложила она.

– Куда?

– В Барселону. Ты можешь там писать, и найти еще какую-нибудь работу.

Я отдал ей то, что осталось от сигареты, подошел к письменному столу и стал листать книги, которые давно собирался почитать, но все время откладывал, поэтому их уже накопилась целая куча. Они лежали в полном беспорядке. Я перебирал их, читал заголовки, но на самом деле не понимал, что делаю, это было неважно.

– Мы снимем комнату в Барселоне, – сказала Нина. – Ты и я.

– Я ненавижу Барселону, я тебе уже говорил.

– Но ты там будешь со мной.

Я ответил, что остался бы с ней, даже если бы она не уезжала из Неаполя.

Нина потушила сигарету и подошла. Обняла меня.

– Я делаю это не потому, что хочу уехать от тебя подальше, – сказала она.

– Но тем не менее ты уезжаешь от меня, – ответил я и почувствовал, как ее руки сжимают мою спину.

Потом сказал, что вся эта затея с Барселоной – глупость, и попытался оттолкнуть ее одной рукой, но несильно, неуверенно; мы впервые ссорились, и я не очень хорошо представлял, что надо делать. Сказал, что мне тридцать, но я живу как двадцатилетний, опять, больше я так жить не могу, но не смог заставить Нину понять, насколько я растерян.

– Обними меня, – попросила она.

– Я тебя обнимаю.

– Нет, по-настоящему!

Мы вернулись в постель, и все, что произошло потом, было обманом. Я чувствовал себя одиноким и опустошенным, словно у меня украли ту радость, которую я, несмотря ни на что, мог вкусить. Лучше, если бы она ушла или все происходило бы на улице, тогда можно было бы избежать разговоров и прикосновений. Я лежал на спине, Нина положила голову мне на плечо, а руку – на живот.

– Думаешь о плохом? – спросила она.

– О чем еще мне думать?

– Что у меня есть прекрасная возможность.

Я ответил, что уже это слышал.

Снова вернулась тишина, плотная и черная, потому что мы лежали рядом друг с другом, но при этом каждый был сам по себе. Мы были в одном мире, но при этом шли разными путями. Я посмотрел на люстру, потом на растрескавшийся потолок, подумал, что наша разница в возрасте, которую я решил игнорировать, в конце концов сыграла свою роль. Подумал, что не могу объяснить, насколько мне отвратительно то, что она собирается сделать, особенно если она считает свою затею полезной. Хотел сказать, что потратил на нее деньги, их было немного, но это были почти все деньги, которые у меня были, и когда они закончатся, я убью себя, потому что у меня есть гордость, она всегда у меня была, еще до нашей встречи. Хотел сказать, что она потратила мое время, и то, что у меня осталось, я использовал, чтобы быть рядом с ней, а по сути – растратил впустую. Я закрыл глаза. Притворился, что сплю. Нина поцеловала меня, но я не пошевелился и не открыл глаза. Потом она стала играть с моим членом, ласкать его. Он затвердел, и я больше не мог притворяться, что сплю, и возненавидел ее, потому что она воспользовалась той малой толикой жизни, что еще оставалась во мне. Мы начали заниматься любовью, и я взял ее сзади, чтобы не смотреть ей в глаза. Это был первый раз, когда я занимался любовью, но при этом думал о том, что происходит, о работе, о жизни, не растворяясь без остатка в Нине и в том, что было у нее между ног. Впервые мне не было весело. Я смотрел на затылок Нины и чувствовал, что она далеко от меня, и не понимал, кто из нас двоих двигается. Думал, что теперь она больше не боялась потерять меня, если вообще когда-то этого боялась. Думал, что больше не представляю никакой ценности для нее и совсем ей не важен, теперь я для нее тот, кем являюсь и для всех остальных обитателей планеты.

Я кончил и пошел в ванну помыться. Оставался там долго, и Нина ко мне не присоединилась. Когда я вернулся в комнату, то увидел, что она спит. Я смотрел на нее, и во мне не было ни капли нежности. Думал только о том, что сказал Луи-Фердинанд Селин: если ты не можешь спросить у человека, как дела, потому что в ответ он начинает ломать комедию, засыпает тебя миллионом слов и выливает на тебя тонны вранья, гораздо мудрее спросить, может ли он спать, и если он ответит «да», значит, у него все в порядке, он без проблем может забить на все, происходящее с ним.

Я разбудил ее. Сказал, что скоро должна вернуться с работы мама, Нина встала и оделась. Мы вышли из дома, и в колбасном магазине я купил два мороженых. 3 евро 50 центов. Мы съели их, сидя на станции.

– Не надумывай себе всякого, – попросила она.

– О’кей, – ответил я.

– Думай просто, что это опыт, который я должна получить, а не какие-то кардинальные перемены.

– О’кей, – сказал я.

Кто-то ходил по платформе вдоль железнодорожных путей, кто-то курил. Мы ели мороженое.

Мне пришлось приложить усилие, чтобы попрощаться с ней, поцеловать, перед тем как она зашла в вагон, но я это сделал. Потом вернулся домой и помыл посуду. Вытер насухо и позвонил Русскому, спросил, не хочет ли он встретиться, чтобы выпить и поболтать немного. Он ответил, что встречается с Сарой и что перезвонит мне в конце недели, чтобы организовать встречу.

Я открыл книгу и прочитал несколько страниц, но не испытал никакого удовольствия. Перечитал рассказ, который начал писать раньше, а потом оставил «отлежаться», но почти сразу заскучал и даже испытал легкую неприязнь, но не в отношении рассказа, а в отношении самого себя, человека, который в тридцать лет все еще мается такой ерундой, вместо того чтобы зарабатывать на хлеб.

Я надел куртку и вернулся на станцию. Подождал поезд.

Вышел в центре и взял большую бутылку «Перони», потому что погода поменялась, стало теплее, и теперь можно было с комфортом сидеть с большой бутылкой пива в руке. Я поразмыслил над собственной теорией, что осенью и весной, когда на улице тепло, хорошо идет большая бутылка «Перони», но зимой, когда на улице холодно, и бутылка в руке покрывается изморосью, и летом, когда на улице жарко, а от жары пиво быстро превращается в бульон, лучше идет «Перони» в маленькой бутылке.

Я немного прогулялся с пивом в руке, ни о чем не думая, не обращая внимания, куда иду. Большая бутылка «Перони» закончилась, я взял другую. Не потому что мне нравилось, просто чтобы не оставаться с собой один на один.

Люди, которых я встречал на улице, болтали – кто друг с другом, кто по телефону. Некоторые сидели на площади, другие за столиками в баре. Я шел один, и мне казалось, что всю жизнь я только и делаю, что иду куда-то в одиночестве. Дошел до моря, дальше идти было некуда, и я почувствовал себя загнанным в угол. Оно было там, передо мной, неподвижное, огромное. Я подумал, что для многих людей город у моря ассоциируется с идеей бесконечности, потому что море дарит им, пусть даже на довольно примитивном уровне, возможность сбежать. У меня таких ассоциаций не было. Я подумал, что шел и шел, а город вдруг закончился, и со мной ничего не случилось, только дальше идти некуда, а потом я вспомнил, что на флоте мне нравилось смотреть на море и думать, что там, за горизонтом, независимо от того, где я сейчас, там был Неаполь.

В 4. 45 утра я открыл глаза и больше не смог заснуть.

Вдруг занервничал, завозился в кровати. Лежал, но вместе этого хотелось вскочить, чтобы иметь возможность защититься. Одно слово, всего одно слово, ужасное слово, гремело в моей голове: Барселона.

Шесть месяцев я работал на корабле, который раз в неделю приставал там к берегу, и я вынужден был бродить по совершенно неинтересному для себя городу, в то время как больше всего на свете я хотел вернуться домой, вот почему я стал ненавидеть это место. Потом, узнав город получше, стал ненавидеть его и по другим причинам. Из-за его пустоты, апатии, глупого гедонизма, я стал думать, что какими-то своими чертами он очень похож на Неаполь, но не мог ненавидеть Неаполь, потому что уже решил любить его, поэтому стал ненавидеть Барселону, ненавидеть вдвойне. Я и себя тоже ненавидел – за свое неумение быть в одиночестве, остаться на корабле и спать, вместо того чтобы гоняться за иллюзией жизни.

Мы приплывали в воскресенье вечером, смертельно уставшие, после недели работы. Наши тела больше чем из плоти и крови, состояли из проклятий. Мы глушили моторы, и в иллюминаторе, за темнотой порта, рассыпались огни города, карабкающиеся на холм. Я смотрел на них, и каждый раз соглашался сойти на берег, и добрая половина экипажа решала так же. Некоторые уезжали на такси в казино, а потом, проиграв все, возвращались пешком. Другие шли поужинать, кто-то отправлялся по шлюхам. Я в одиночестве шел пить джин-тоник по два евро в бар к румынам, где играла румынская музыка и по стенам висели румынские флаги.

– Я знал одного типа, который рассказал мне об этой дискотеке, – сказал мне как-то третий помощник капитана, сицилиец, когда я сидел в своей каюте за компьютером.

Мы сошли на берег втроем, я, он и кок. Скинулись на такси и поехали в Барселону.

Там было много дискотек с дерьмовой музыкой. Повсюду разгуливали голые женщины, и я подумал, что хотя бы в плане зрелищ мы выбрали правильное место, настоящая отрада для глаз.

На входе нам нацепили на руки бумажные браслеты, и как только мы вошли, то сразу встали в очередь к бару. Оглушительно гремела музыка, странный свет. Несколько женщин танцевали нагишом на тумбах, а мужчины в солнечных очках с цветной оправой крутились рядом с ними.

Я взял стакан и вышел покурить, потому что не умел танцевать, и к тому же задняя дверь дискотеки выходила на пляж.

Я шел медленно, не торопясь, чтобы убить время. Подошел к воде, музыка стала тише, почти растворилась в воздухе, но не исчезла совсем. Я смотрел в темноту и чувствовал себя глупо, потому что был здесь. Вернулся внутрь. Остановился на веранде, где можно было курить. Стоял там, погрузившись в собственные мысли, ощущая легкое неудобство. Очень высокая блондинка, выше меня, с длиннющими ногами, в черном платье, открывающем соски, остановилась передо мной. На ней были открытые туфли серебристого цвета на высоком каблуке, пальцы ног были восхитительны, как и все остальное. Она посмотрела на меня, и я почувствовал, что замерзаю. Она заговорила со мной, а я не был готов. Она заговорила на английском, и я почувствовал себя странно, потому что в Испании никто не говорит с тобой по-английски. Я сложил два и два и подумал, что, наверное, это шлюха, которая берет 300 евро в час.

Она спросила, чем я занимаюсь, что делаю тут, весело ли мне; я же внимательно рассматривал ее длинные ноги. Блондинка попросила купить ей выпить, и я спросил, откуда она.

– Болгария, – ответила она, пока кок и помощник капитана, за ее спиной, подбадривали меня жестами.

В какой-то момент я уверился в том, что она шлюха и они подослали ее, чтобы поиздеваться надо мной или что-то в этом роде. Стоял неподвижно, держа руки в карманах. Нам с девушкой не о чем было говорить, поэтому она попросила меня не расстраиваться, взяла за руку, погладила. Улыбнулась мне.

– Do you wanna fuck with me?[30] – спросила она очень непринужденно и наивно, почти с нежностью.

Я почувствовал смущение, потому что она приняла меня за своего потенциального клиента, а я никому никогда не платил за занятие любовью.

Я отобрал у нее свою руку и уже обеими стал ощупывать боковые и задние карманы джинсов, делая вид, что ищу кошелек. Изобразил на лице сожаление, потом отрицательно покачал головой.

– Do you accept credit cards?[31] – спросил я с улыбкой.

Она несколько секунд молча смотрела на меня, а потом все стало развиваться стремительно. Блондинка отвесила мне пощечину и начала кричать на языке, который я никогда не слышал, я предположил, что это болгарский. Я все еще ощупывал щеку, когда появились двое вышибал. Это были крупные мужчины в черном. У каждого прозрачная гарнитура на ухе. Кок и третий помощник капитана хохотали во все горло, хватаясь друг за друга. Шлюха сказала что-то вышибалам по-испански, я не расслышал. Она была очень возбуждена, продолжала кричать, потом даже расплакалась. Вышибалы схватили меня, один за руку, другой за голову. Я пытался покрепче упереться ногами, пытался объясниться на испанском и на итальянском, но они были большими и сильными и не слушали объяснений ни на испанском, ни на итальянском. Они вытащили меня на пляж, один дал мне мощную пощечину, заодно заехав по шее. Мне на глаза упала черная завеса, потом ее край засветился белым. Я рухнул на песок. Секунду валялся в полной темноте, потом открыл глаза и увидел ногу, которой второй вышибала пнул меня в живот.

– Maricón[32], – сказал он и плюнул на землю.

Вышибалы ушли, а я никак не мог снова начать дышать. Слышал, как они смеются, потом появились кок и третий помощник капитана.

– Мадонна, – сказал один.

Я лежал в кровати и думал.

В 6.30 мама начала возиться на кухне. Я предположил, что она готовит кофе. Через четверть часа к ней присоединился отец, и я услышал, как они разговаривают. Голоса обоих звучали хрипло, невнятно после сна.

Я встал, когда услышал звук закрывающейся входной двери – сигнал, что оба ушли на работу. Посмотрел спортивные новости в гостиной. Говорили в том числе о «Наполи», который должен был играть с «Лацио». Потом блок новостей опять запустился с начала, я выключил телевизор и вернулся в комнату. Подумал, что давно не занимался, и первый час, может из-за новизны задачи, хорошо все схватывал, чувствовал оптимизм, чувствовал, что я на верном пути. Оптимизм, который испарился, едва я приступил к тесту.

Была пятница, и ближе к обеду мне позвонила Нина. Я увидел, как ее имя высветилось на экране телефона, но не стал отвечать, решив, что она предложит встретиться. Я немного поразмышлял об этом, и мне стало совершенно ясно – никакой альтернативы нет: или я принимаю всю эту историю с Барселоной и смотрю, во что это выльется, или бросаю Нину. Но бросить ее мне не хватило смелости, телефон перестал звонить, и тогда я перезвонил сам.

– Эй, – сказала она.

– Эй, – ответил я.

– Еще злишься на меня?

– Нет.

– Ты меня еще любишь?

– Да.

– Сильно?

– Слишком сильно.

Она сказала, что должна пойти на виа Толедо, подписать контракт на фильм. Сказала, что мы можем встретиться на остановке у метро в 20.15, раньше она не успеет закончить с делами.

– О’кей, – ответил я.

Когда пришел, то увидел, что она меня уже ждет.

– Что нового? – спросил я.

Она сказала, что все налаживается, она познакомилась с частью съемочной группы, они моего возраста и пригласили нас обоих в бар неподалеку, он в переулке, и там есть «Сприц» за 1 евро. Я согласился, и мы пошли, в переулке было людно, все пили из разноцветных бокалов и болтали. Громкие голоса, отражающиеся от стен домов, напоминали грохот водопада.

Нина указала мне на столик у входа в бар, где сидели трое: женщина и двое парней. Мы подсели к ним и представились. Нина сходила в бар, вернулась с двумя бокалами «Сприца», один себе, другой мне. Насколько я понял, женщина занималась сценографией, у нее были светлые волосы, длинные и густые. Она постоянно царапала ноготь на большом пальце ногтем указательного и успела процарапать целую борозду. Парни не сказали, кем работают, они обсуждали съемки и общих знакомых.

Говорили об одной девушке-психопатке и о парне-извращенце. Потом о фильмах, которые видели, что и почему им в них понравилось. Блондинка попросила меня рассказать о себе. Конкретно о том, чем я занимаюсь. Я пил третий бокал «Сприца».

– Ничем, – ответил я.

– Это неправда, он писатель, – сказала Нина.

– Ничего себе! – воскликнула женщина.

– Это неправда, я не писатель, – возразил я.

Нина решила уточнить и объяснила, что на самом деле я еще ничего не печатал, но пишу… и пытаюсь делать это серьезно.

– Ты просыпаешься утром и пишешь? – спросила меня блондинка, пока я впервые задумался, что Нине за меня стыдно.

– Примерно так, – ответил я.

– Значит, ты писатель.

– Пока что я просто человек без работы.

– Зависит от того, с какой стороны на это посмотреть, – сказала она.

Я ответил, что смотрю со стороны денег, которых у меня нет.

Я выпил еще два бокала «Сприца». Было очень удобно, что коктейль стоил всего 1 евро. Блондинка спросила, кем я работал до того, как стал безработным, спросила, почему я вообще решил пойти в моряки. Я стал подумывать, а не написать ли свою биографию, чтобы потом подарить ей.

Они говорили о других фильмах, были милыми, улыбались. Угощали друг друга выпивкой, если не соглашались, то говорили, что не согласны, но уважают мнение другого. Один из парней свернул косяк и закурил. Косяк пустили по кругу, я отказался, Нина пару раз затянулась. Я подумал, что они такие радушные только потому, что еще не работали вместе, а когда работа закончится, останутся только дикая ярость и желание отомстить.

Мы ушли. Нина поцеловала всех в щеку, я пожал каждому руку. Мы вышли на виа Толедо из переулка, я почувствовал, что пьян, и взял Нину под руку.

– Что скажешь? – спросила она.

Я ответил, что никогда вплоть до этого вечера не думал об этом, но над фильмами работает слишком много народу, чтобы можно было назвать их произведениями искусства. Эти люди просто делают свою работу и больше ничего. Мне показалось, что это верная мысль, и чем больше я об этом думал, тем больше в этом убеждался, особенно вспоминая тех засранцев, с которыми мы пили. Я сказал Нине, что фильм – это больше промышленный продукт, чем произведение искусства, искусство – это написать фильм и представить себе раскадровку.

Она ответила, что не согласна. Привела мне пример с оркестром.

– Первая скрипка не артист?

Я сказал, что нет, артист – это тот, кто написал музыку, в то время как первая скрипка просто исполнитель, человек, который лучше всех умеет играть на своем инструменте.

Нина завелась, но потом я поцеловал ее, а она поцеловала меня.

– Ты был ужасен, тогда, с другими, – сказала она.

– О’кей, – ответил я и продолжил ее целовать.

Небо было светлым, вдали от фонарей можно было даже разглядеть звезды. В Сан Доменико мы встретили Джузеппе и каких-то его друзей.

Они говорили о комедии, которую видели в театре, в ней речь шла о кухонной бригаде. Из того, что они говорили, из их комментариев, эмоциональных, но при этом корректных, я понял, что все они, в большей или в меньшей степени, были начинающими актерами. Я огляделся и спросил себя, куда подевались обычные люди, те, кто работает в банках или зарабатывает на жизнь, трудясь на заправке. Отошел и вернулся с большой бутылкой «Перони». Нина подошла ко мне. Тихим голосом спросила, надо ли после шести бокалов «Сприца» продолжать пить. Спросила, брошу ли я пить, если заработаю цирроз печени. Я засмеялся и попробовал поцеловать ее. Сказал, что я пьян, пьян от любви к ней, но она не засмеялась и ничего мне не сказала, на площади становилось все более людно, и я решил уйти. Джузеппе предложил подвезти меня до дома. Я решил – он предложил это потому, что заметил, как меня шатает, поэтому отказался, заявил, что поеду на метро. Проводил их до машины, попрощался с Джузеппе и поцеловал Нину.

– Я люблю тебя, спокойной ночи, – сказал я.

– Я тоже тебя люблю, – ответила она.

Мы увиделись через два дня в Монтесанто, и когда она появилась, то первым делом протянула мне свой рюкзак, а потом руку. Я сжал ее руку, и мы зашли на станцию метро. Билеты не покупали, потому что турникеты были открыты и ни одного контролера рядом. Пока мы сидели и ждали поезд, Нина оглядывалась по сторонам, как будто в музее. Рассматривала светильники высоко под потолком, громкоговорители, из которых лилась какая-то классическая мелодия. Я спросил, в чем дело и почему ей так любопытно, а она ответила, что никогда не ездила по этой линии метро.

Подошел поезд, мы сели в вагон друг напротив друга. Сиденья были затянуты синим дерматином.

Нина сказала, что рада поехать туда, где я вырос, а я ответил, что мне странно сейчас туда возвращаться, совершенно незачем, ведь бабушка давно умерла, а дед живет в доме престарелых.

– Думаю, что я – твоя причина туда вернуться, – улыбнулась Нина.

На станции Кампи Флергеи я сказал, что мы выходим и будем ждать другой поезд, который останавливается на нужной станции.

Стоило нам выйти, как мы услышали объявление и быстро, почти бегом, перешли на другой путь. Подошел другой поезд. Из окна я увидел табличку с названием станции – «Баньоли» – и почувствовал волнение.

– Идем, – сказал я, едва поезд стал тормозить.

Выйдя со станции, мы какое-то время шли пешком.

Я остановился:

– Это маленькое поле, где я ребенком играл в мяч.

Мы смотрели на него с улицы, стоя за оградой. Темно-красное покрытие было все в дырах и трещинах, из трещин росли высокие и густые сорняки. Вход был закрыт.

– Как жаль, что все так, – сказала Нина.

Я ответил, что на самом деле раньше было не намного лучше, и потом, глядя на густую траву и кусты, подумал, что, наверное, поле уже давно заброшено, а я и не знал, оказывается, прошло много лет с тех пор, как я был тут в последний раз.

Когда мы стали спускаться по вьяле Кампи Флегреи под светло-зелеными кронами деревьев, стараясь не вляпаться в кучки собачьего дерьма и обходя как можно дальше ящики с мусором, я сказал, что это улица из песни Беннато.

Нина ответила, что не знает эту песню.

Я ответил, что песня была на первом его диске, а потом спел кусочек. Мы посмеялись, потому что пел я ужасно.

Нина повторила, что не знает эту песню, а я возразил, что наверняка знает, просто я слишком плохо спел, вот почему она ее не узнала.

Я рассказал, что семья Беннато много лет жила в одном доме с моей семьей. Не в том доме из рассказа, который она читала, а в другом. Мы остановились.

– А вот дом из рассказа. Я жил там, на четвертом этаже, – сказал я. – Вон там дальше балкон, о котором я говорил. Видишь?

Нина присела, чтобы проследить, куда я указываю. Дом был такого же цвета, что и всегда, – неопределенная смесь коричневого и оранжевого. Он мне показался гораздо новее, как будто его отремонтировали или немного подкрасили, было приятно, что он не изменился внешне. Еще в доме были аптека и канцелярский магазин. Оба открыты и сейчас.

Мы пошли дальше, держась в тени деревьев. Серые камни тротуара под ногами иногда пересекала линия из белых камней.

– Как умерла твоя бабушка? – вдруг спросила Нина, как будто это случилось только что.

Я ответил, что у нее была опухоль поджелудочной железы десять лет назад.

– Когда будет годовщина, мы увидимся снова?

– Да, – сказал я.

Она попыталась поймать мой взгляд, но не вышло, я по-прежнему смотрел вперед, как раз потому, что не хотел встречаться взглядом с Ниной. Я обманул ее. Это была неправда, мы не увидимся. Поднялся ветер, и я посмотрел вверх сквозь зелень крон. По небу бежали темные тучи. Даже они торопились сбежать куда-то подальше отсюда.

– Почему ты мне ничего не сказал? – спросила она.

Мы молча проходили мимо скамеек, на которых сидели старики. Некоторые играли в карты, другие на что-то жаловались. Я подумал, что никогда не видел пустых скамеек, на любой из них всегда сидели старики. Подумал, что прошло много времени, это другие старики, мои, должно быть, умерли, но эти были очень на них похожи. Я сказал Нине, что, когда был ребенком, знал всех стариков нашего района, у меня было больше знакомых среди них, чем среди детей, а все старики района знали моих бабушку и деда и присматривали за мной, поэтому я мог спокойно уходить играть с ребятами постарше, даже когда был совсем малышом. А если я хулиганил, старики все рассказывали моим бабушке и деду. Я сказал Нине, что жизнь в Баньоли, как поет Беннато, была похожа на что-то среднее между жизнью в крошечном городишке и жизнью в большом городе. Объяснил, что жители Баньоли считают себя только жителями Баньоли, все знают друг друга, все помогают друг другу, или так мне казалось в детстве.

Мы дошли до пешеходной зоны, и я показал Нине улицу со стеной, за которой были железнодорожные пути Кумана. Рассказал, что эта дорога идет в гору и доходит до районного рынка, летом я ходил туда с бабушкой за покупками, а на обратном пути мы останавливались посмотреть на ребят, которые рисовали граффити как раз на этой стене. Ребят было много, они приносили с собой магнитофон, включали музыку, потом рисовали и курили. Мне нравилось на них смотреть, бабушке тоже нравилось, мы там стояли по полчаса, ели панино или иногда маленькую пиццу с помидорами, одну на двоих, чтобы не испортить аппетит.

Мы с Ниной зашли в подземный переход, стены были покрыты разными надписями и ругательствами.

Под ногами хрустело стекло, мы задержали дыхание, чтобы не вдыхать эту вонь, коктейль из сырости и мочи, который нигде больше не учуешь.

Мы вышли из перехода и шли, пока не добрались до моря.

Там, где раньше начинался пляж, теперь были заборы, а за заборами – карусели и электрические машинки, сейчас выключенные, обвязанные цепями. Я подумал, что в Баньоли все обнесено забором, выключено и приковано цепью. Все замерло, ждет лета.

Я сказал Нине, что это – пляж из рассказа, каруселей тогда не было, ничего не было, только песок в черных пятнах гудрона, которым легко можно было заляпаться и обжечься. И даже море было коричневым, как грязная лужа. Я сказал ей, что помню пляж, и летом, и зимой он был завален ватными палочками голубого цвета, частью в песке, частью нет, мне эти пластиковые прерии казались отвратительными.

– Откуда тут ватные палочки? – спросила она.

– Никогда этого не понимал, – ответил я.

Мы вернулись на дорогу, подальше от пляжа.

– Теперь, когда тут есть карусели, ты уже не ребенок, – сказала Нина.

Мы поднялись по алюминиевой лестнице на причал. Раньше сюда приставали корабли и загружались товарами с фабрики, где работали все, и мой дед тоже, а потом отчаливали и исчезали, горизонт проглатывал их без следа. Причал был длиной в километр и заканчивался в середине моря. Небо покрылось черными тяжелыми тучами, а следом почернело и море. Мы прошли половину причала, когда внезапно, как будто мы дотронулись до чего-то запретного, хлынул дождь, пробивая воронки в воде. Мы повернули назад бегом, потому что на причале негде было спрятаться. Остановились у лестницы. У Нины вымокли волосы, прилипли ко лбу, лицо тоже было мокрым. Макияж потек, и ее глаза – в центре черных кругов от туши казались очень большими и очень блестящими. Может быть, даже глубокими.

Нина сняла свою кожаную куртку и отдала мне. Я проверил, нет ли в карманах чего-нибудь, а потом выбил ее об поручень. С каждым ударом вода отскакивала прочь, как осколки, порожденные взрывом. Я отдал куртку обратно и выбил свою следом. Мы смотрели друг на друга, мокрые и замерзшие. Нас хлестнуло холодным ветром, от которого нельзя было убежать, и мы засмеялись. Я поцеловал Нину и почувствовал на своей мокрой щеке кончик ее носа. Ощутил на коже ее теплое дыхание.

– Видел? – сказала она, когда мы оторвались друг от друга, и посмотрела мне в глаза, словно пытаясь понять, кто я такой, словно видела меня впервые. – Ты меня и пальцем не тронул, а я уже вся мокрая.

Дождь перестал, мы пошли в пиццерию.

Всего несколько столиков были заняты, не считая нашего.

– Это первая пицца, которую мы едим вместе, – сказал я, когда мы сели за столик.

Нина сжала мою руку. Я улыбнулся, но для меня это был просто жест вежливости, ведь все шло к своему завершению, процесс угасания был уже запущен.

Я заказал пиццу с помидорами, Нина взяла с овощами. Широкоплечий хмурый официант принес нам еще пиво и кока-колу. Я открыл банку, Нина вылила напиток в стакан.

– Приедешь ко мне? – спросила она.

– Конечно, – ответил я, а мой мозг сразу занялся подсчетами оставшихся денег, сколько будут стоить билеты до Барселоны и обратно. Я подсчитал все в уме. И повторил: – Конечно.

В крайнем случае, доберусь вплавь, подумал я, но ничего ей не скажу.

– Мне кажется, ты злишься, но на самом деле слишком устал, чтобы злиться, – сказала Нина.

Официант вернулся с нашими пиццами.

Я разрезал свою на четыре части, потом взял руками один кусок и отправил в рот. Нина отрезала только один кусочек и при помощи вилки свернула его в подобие конвертика. Придержала ножом, чтобы «конвертик» не развернулся, наколола на вилку и только потом поднесла ко рту. Откусила кусочек, неторопливо прожевала, наслаждаясь вкусом. В ее глазах отражались неоновые светильники под потолком.

– Я тебя расстроила. Ты это хочешь сказать? – спросила она.

Моя тарелка уже опустела, а у нее оставалась еще половина пиццы.

– Меня больше расстроило то, что все не так хорошо, как могло быть.

Нина снова опустила взгляд на тарелку и продолжила свои манипуляции с едой. Я говорил, глядя на ее руки, как будто эти маленькие суставы, эти длинные и тонкие пальцы, эти белые и идеальные ногти на самом деле и были моими собеседниками.

Я сказал, что все было плохо, а с ней было хорошо, но потом, несмотря на то что мы никуда не спешили, даже то, что мы были вместе, закончилось плохо. Сказал, что расстроила меня невозможность хоть раз добиться чего-то, не прилагая усилий, абсолютно естественно, как будто все получалось само собой.

Нина свернула еще один «конвертик» из пиццы, отправила его в рот, посмотрела на меня. Она жевала, и ее челюсти, когда двигались, натягивали кожу, обнажая рисунок голубых вен.

– К тому же меня очень расстраивает твоя манера есть пиццу, – сказал я.

Ее глаза стали очень большими. Я подумал, что сейчас что-то должно произойти и что она притворяется.

Нина перестала жевать и проглотила кусок. Выпила. Вытерла губы бумажной салфеткой. Снова взяла нож с вилкой, зажала в кулаках, поставила вертикально по обе стороны от тарелки.

– Пошел ты. – Она сказала это очень спокойно, изо всех сил пытаясь быть серьезной, но не смогла сдержать улыбку.

Я рассмеялся.

– Никогда не видел, как человек ест пиццу? Ты с собаками вырос, что ли? – продолжила она, а я не переставал смеяться, потому что задел ее за живое.

Нина смотрела на меня, а я – на нее. Она отвернулась. Сосредоточилась на последнем куске пиццы. Свернула очередной «конвертик», придержала ножом кусочек пеперони, чтобы не дать ему выскользнуть.

Я посоветовал ей бросить философию и поступать на медицинский, на хирургию, потому что у нее талант.

Ее лицо было серьезным, но ноздри подергивались, выдавая эмоции.

– Если ты неуклюжий, это не повод плохо думать о других, – сказала Нина.

Проткнула «конвертик» и подняла вилку. Покрутила, чтобы я смог рассмотреть.

– К тому же это красиво с эстетической точки зрения, – сказала она.

Я ничего не ответил. Просто наблюдал за ней, как делают при общении с умалишенными, подбадривая и порицая их одновременно, но потом мы снова засмеялись, а после, когда перестали смеяться, она закрыла себе глаза одной рукой. Другой рукой поднесла «конвертик» с пиццей ко рту и съела его вслепую.

Пока Нина жевала, я оглядывался по сторонам, а другие клиенты смотрели на нас.

Мне бы хотелось, чтобы она поняла – ей не надо уезжать, мы могли быть счастливы вместе, счастливы, потому что могли смеяться без причины так, что люди принимали нас за психов.

Нина подняла брови и медленно закрыла глаза. Допила остатки колы из своего стакана. Нам принесли счет. Я заплатил 17 евро. Мы вышли и снова поднялись к Кампи Флегреи. Пока ждали поезд, я поцеловал ее.

– Меня давно не целовали, – сказала Нина, и я обнял ее поверх все еще влажной куртки.

– Не замерзла? – спросил я.

Она ответила, что нет, и прижалась ко мне, обхватила руками.

Мы ждали, неподвижно стоя у путей. Дождь прекратился, но небо все еще было затянуто тучами, которые только и ждали своей очереди.

Родители решили поехать на Пасху к моему дяде в Ливорно. Предложили поехать с ними, но я отказался, сказал, что у меня другие планы. Позвонил Нине и сказал, что у нас есть возможность побыть вместе у меня дома, нас никто не побеспокоит – только мы вдвоем – с утра субботы и до вечера воскресенья. Она сказала, что в воскресенье утром обедает дома с родителями, я ответил, что для меня это не проблема. Потом, поняв, что победила, она назвала мне свои условия:

– Я приду, только если ты купишь мне мороженое.

Я пообещал купить ей гору мороженого, поэтому первым делом мы отправились в супермаркет.

Мороженое с ореховым вкусом, четыре большие бутылки «Перони», бутылка водки и две бутылки лемонсоды, одна большая бутылка кока-колы, пакет картофеля для жарки, пакет чипсов, четыре яйца, тортильи, сто граммов пекорино, бекон, нарезанный кубиками, четыре гамбургера, бисквиты на завтрак.

39 евро и 50 центов, Нина настояла, чтобы дать мне 10 евро.

Я разобрал покупки. В холодильнике были упаковка соуса «Четыре сыра» и песто, но Нина потребовала карбонару, пришлось готовить.

Я налил масло в сковородку и потом, когда от масла пошел пар, забросил туда бекон. Брызги взлетели до потолка, заляпав белую плитку.

– Ты с ума сошел? – Нина попятилась и шлепнула меня по спине.

Я поставил кастрюлю с водой на огонь, накрыл крышкой. Потом взял чашку, самую большую из тех, что были у нас, разбил туда три яйца. Начал взбивать их ложкой, пока они не превратились в однородную массу, добавил пекорино и черный перец, стал мешать, пока вся масса не стала похожа на какую-то бурду.

– Джузеппе спрашивает, что мы делаем в понедельник после Пасхи, – спросила Нина.

Я повернулся, держа в руках чашку, она стояла позади меня и курила. Я спросил, что будем делать, Нина ответила, что ничего пока не планировала.

– Меня устроит, если мы просто побудем вместе, – сказал я, продолжая взбивать яйца.

Она подошла, привстала на цыпочки и поцеловала меня в щеку.

Я отмерил пасту. Триста пятьдесят граммов баветты. Закурил одну из сигарет Нины. – Все было готово, оставалось только подождать, пока паста сварится. Две затяжки, и потом я начал накрывать на стол.

– Нина, – позвал я. Спросил, когда она пришла: – Что ты там делала?

– Рассматривала твои вещи.

– Какие вещи?

– Диски, книги.

– Ты их разве раньше не видела?

Она взяла сигарету, которая лежала в пепельнице, затянулась:

– Раньше, когда я их рассматривала, ты постоянно болтал.

Я попробовал пасту, потом дал попробовать Нине – было интересно, понравится ли она ей больше, чем мне. Нина сказала, что паста готова, даже немного переварена на ее вкус, я зажег конфорку под сковородкой, чтобы снова разогреть оливковое масло и бекон. Дал пасте стечь, потом закинул в кастрюлю. Сверху вылил взбитые яйца. Двумя вилками перемешал пасту так, чтобы бекон оказался сверху. Заметил, что яйца готовы, и выключил конфорку. Разложил по порциям. Мы сели за стол.

– Ну как? – спросил я.

Нина прожевала. Посмотрела на меня, словно прикидывая, как подействует на меня то, что она собирается сказать.

– А яйцо не сыровато? – спросила она.

– Яйцо и не должно быть вареным, – ответил я.

– Нет?

– Нет.

– Сырое?

– Хорошо прогретое. Или это будет фриттата.

Нина отпила кока-колы, я глотнул пива.

– Яйцо в карбонаре должно быть сырым?

Я вытащил телефон из кармана, протянул ей:

– Проверь.

Она положила телефон на стол, одной рукой принялась тыкать в экран, второй наматывая баветте на вилку. Я наблюдал, как она читает, взгляд бегал по светящемуся экрану сверху вниз. Потом указательным пальцем Нина дотронулась до боковой панели и выключила телефон.

– То есть ты веришь тому, что какой-то незнакомец написал в Интернете, – сказала она.

Я собрал тарелки и поставил их в мойку. Потом сковородку, кастрюлю, вилки, чашку. Открыл воду, подождал, пока посуда скроется под ней. Мы пошли в гостиную, я включил телевизор и позвал Нину:

– Иди сюда.

Мы устроились на диване: я лег, уперся спиной в подлокотник, она примостилась у меня между ног.

Я подумал о матери, что бы она сделала, если бы вернулась сейчас. Мама не любила, когда я сидел на диване в джинсах, потому что диван был кожаный, белый, она говорила, что другой купить не может. Я подумал, что бы она сказала, если бы увидела, как мы тут расположились.

Я посмотрел на Нину, она смотрела телевизор – глупую передачу с фальшивым смехом.

Я поцеловал ее в ухо, потом в шею, потом положил ей руку на грудь. Спросил, не хочет ли она пойти в комнату, и она кивнула в ответ очень по-детски.

Я закрыл окно в своей комнате, снял покрывало с кровати, Нина разделась. Мы упали на простыни голые. На улице было жарко, светило солнце, но мы лежали под простынями, обнаженные, и нам было хорошо. Я оказался сверху и убрал ей волосы с лица. Поцеловал ее в лоб, в глаза, в щеки, в подбородок и, наконец, в губы.

Мы занимались любовью очень медленно, как будто наслаждались друг другом по очереди, и все это время смотрели друг на друга. Мы поменялись местами, Нина оказалась сверху. Сначала она тоже двигалась медленно, но с каждой секундой движения становились все резче и сильнее, мы занимались любовью до изнеможения. Я ловил ее ноги и пытался оторвать их и съесть. Изо всех сил сжимал ее ягодицы. Потом, утомленные едой и любовью, не говоря ни слова, мы заснули в лучшей из всех поз: обнявшись. Провалились в сон, состоящий из каких-то обрывков и фрагментов, но нас это не заботило, как не заботило бы тонущего, которого тянет ко дну груз, привязанный к лодыжкам.

Я проснулся.

Посмотрел во всех шкафах на кухне, но у нас не оказалось хлеба для гамбургеров. Я налил в пластиковые стаканчики воду и поставил их в морозилку, потом пошел в супермаркет. Нина еще спала. Я купил упаковку панини. 2 евро и 50 центов. Вернулся домой, и, пока закрывал дверь, она проснулась.

Я взял картошку, пока она жарилась, приготовил салат. Потом начал разогревать гамбургеры. Нина настояла, чтобы положить вниз тонкий плавленый сырок, и я добавил его, надеясь, что он не прилипнет ко дну сковородки.

– Мы могли бы так жить, – сказала она, подошла сзади, обняла меня и погладила по попе. – Я бы работала, а ты бы мне готовил.

Я попросил ее отойти подальше от плиты – маленькие дети не должны находиться рядом с огнем.

Мы поели, и я спросил, будет ли она смотреть матч. Она сказала «да», и я почувствовал, что счастлив, показалось, что мы начинаем находить баланс, обретать какую-то повседневную жизнь, и пусть будут прокляты работа и ее отсутствие, потому что с работой я бы мог позволить себе собственный дом, собственный диван, собственный телевизор. Подумал, что работать было бы ужасно, но после работы я, погрязший во взрослой жизни, возвращался бы к Нине. Я представил, что дом был бы моим спасительным оазисом, убежищем, где бы я прятался от наступающей ночи. Мы бы ужинали вместе и смеялись над всем тем временем, которое так бесполезно провели вдали друг от друга. Я просил себя: если бы у меня была работа, дом, уехала бы она тогда в Барселону? Ответа не нашел, а потом начался матч. «Наполи» играл с «Удинезе» после чистой победы над «Лацио» на выезде. Победили 3–0, Инсинье забил два мяча.

Первый тайм был великолепным и скучным. Мы много атаковали, но очень чисто. «Наполи» утвердился в центре поля и никуда не выходил, в том числе и потому, что «Удинезе» не предпринимал никаких шагов для контратаки. В перерыве я поднялся и взял из морозилки один пластиковый стаканчик. Разорвал его, потом раздробил лед. Положил лед в два стакана, налил туда водку и лемонсоду.

– Хочешь чипсов? – спросил я, протягивая Нине один стакан.

Она ответила «да», и я сходил взять пакет чипсов.

Вернулся в гостиную, сел.

Мы выпили.

Потом смотрели рекламу: по большей части там были машины, люди болтали о чем-то, у меня на коленях лежал пакет чипсов.

– Я не поняла, – сказала Нина. – Если «Удинезе» так и не начнет играть, не пропустит мяч и при этом «Наполи» не забьет, будет ничья?

– Да.

– Так неправильно. Это будет неправильная ничья, потому что одна команда поставлена в такие условия, что просто не может выиграть.

– В смысле? – спросил я.

– В смысле, что если игра так продолжится, «Наполи» должен выиграть просто потому, что играет только он один.

Я рассмеялся и ответил, что так не работает.

– Это ужасный вид спорта, – сказала она.

– Это вид спорта, где не всегда побеждает лучший.

Нина посмотрела на меня и улыбнулась. Повернулась к телевизору, поднесла стакан к губам.

– Ужасный вид спорта! – повторила она и потом выпила. – Ужасный, говорю.

На второй минуте второго тайма Жоржиньо неожиданно пробросил мяч вперед. Тот оказался у ног Мертенса, как раз перед одиннадцатиметровой отметкой. Мертенс подхватил мяч, вошел в зону. Поднял голову и ударил. Потом побежал обнимать Жоржиньо, который отдал ему хорошую передачу. Нина поцеловала меня в щеку и обняла.

– Уже лучше, – сказала она.

Потом мяч оказался у «Удинезе», и Нина сильно сжала мою руку. Их защитник не смог проконтролировать отскок, Аллан перехватил, поскользнулся, ударил, сильно и почти не целясь. Счет стал 2–0, и Нина захлопала в ладоши. Чипсы закончились, больше у нас не было. На двадцать восьмой минуте «Наполи» забил: 3–0.

– Мы выиграли? – уточнила Нина.

– Весьма вероятно, – ответил я.

Матч закончился, мы поискали какой-нибудь фильм в стримминге. Нина решила посмотреть «Макбета».

– Уверена? – спросил я, пытаясь разубедить ее, потому что не был уверен в правильности выбора, но она ответила, что уже давно хотела его посмотреть, но ни на один сеанс в кинотеатре так и не попала.

Мне очень нравился «Макбет» Шекспира. Не так, как «Гамлет», которого я считал великолепным, этот парень был просто очарователен, к тому же честный, он один раз напился и заявил женщине, что нет ничего прекраснее, чем лежать между девичьих ног. Но «Макбет» мне тоже нравился, и я бы предпочел не смотреть фильм о том, что мне нравилось. Не хотел видеть, как это изуродуют.

Я вернулся на кухню и приготовил еще две водки с лимоном. Нина нажала на «PLAY», и в этом «Макбете» оказалось много шотландских пейзажей, туманных, зеленых, черноватых; тип, играющий Макбета, смотрел в пустоту, потом в камеру, выражение лица немного потерянное и грустное, иногда сыпал фразами из оригинального текста. И еще там были скрипки, которые очень настойчиво играли.

Нина лежала между моими ногами, положив голову мне на грудь.

Потом пошли другие пейзажи, кое-где снег, кое-где нет, люди с мечами бродят в тумане, это часть армии. Макбет крупным планом, у него на лице нарисованы черным три полоски. Начинается битва, и он убивает кучу народа. Кого-то зарезали, битва закончилась, на лице Макбета уже нет трех полосок, они скрылись под слоем грязи и крови.

– Он красив, даже когда весь в грязи, – сказала Нина, имея в виду актера.

Я ущипнул ее за щеку и пригрозил, чтобы она не отпускала таких комментариев, если хочет и дальше смотреть фильм. Потом закурил, поставил пепельницу Нине на голову. Она возмутилась.

Макбет что-то еще делал, а потом стал бояться своей судьбы, предвидеть конец, и его конец совпадал с его падением и смертью. Нина сосредоточенно смотрела в экран телевизора; я тоже молчал, чтобы не разрушать атмосферу. В конце концов я задремал, прижав окурок ко дну пепельницы, стоящей у Нины на голове. Она разбудила меня поцелуем, у меня немного болела спина. По экрану бежали финальные титры.

– Идем в кровать, – сказала она.

Освещаемые светом, проникающим в окно, мы занялись любовью.

Мы много целовались и делали все очень нежно и медленно, потому что эта любовь рождена сегодняшним временем, проведенным вместе. Мы закончили и обнялись. Я сжал Нину со всей силой, на которую был способен.

– Если бы наша жизнь всегда была такой, тебе бы понравилось? – спросил я, она лежала в моих объятьях, повернувшись спиной.

– Да, – ответила она. – А тебе?

– Ужасно бы понравилось, – сказал я и попросил ее не уезжать, остаться со мной, сказал, что найду работу, какую угодно, и мы будем вместе. – У нас получится. Я не хочу ничего другого.

С улицы донесся шум мотора паркующейся машины. Потом треск поднимающегося ручника. Я слышал много чего, но не слышал ее голос, потому что она ничего не говорила.

– Нет? – Я попробовал вызвать ее на диалог.

– Мы все равно будем вместе, – ответила она.

Я услышал, как хлопнула дверца машины.

– Я не хочу так, – сказал я, и снова наступила тишина, такая долгая, что я стал думать, что Нина заснула.

Я дотронулся до ее плеча, и она сказала, что мы подумаем об этом завтра.

– О’кей, – ответил я, пожелал ей спокойной ночи.

Я уставился на что-то, но в темноте не понял на что именно. Неизвестно, сколько прошло времени, когда я снова открыл рот. Произнес ее имя, она только невнятно и немного недовольно пробормотала что-то в ответ. Я подумал, что остался один, что главная проблема, из которой вытекают все другие, это то, что я не заслуживал такого счастья. Не заслуживал его потому, что ничего не делал с утра до вечера. Подумал, что все закончилось, даже мы, я могу так говорить, потому что вижу, куда все движется, знаю, где мы были в прошлом, и предвижу, где окажемся в будущем. Я почувствовал себя безумным и испуганным, как Макбет. Встал с кровати. Взял ноутбук и отнес его в гостиную. Открыл крышку и начал писать.

Я подумал, что впервые писал, сидя в гостиной.

Я писал о нас, обо мне и Нине, о работе, которой не было, о работе, которая ускользала от меня, о городе, который меня не любил, а может быть, даже ненавидел, о себе и о том, как я ненавижу себя.

Я писал в темноте, светился только белый экран ноутбука, и пока писал, не осознавал, что именно пишу, но понимал, что рассказы, которые я писал до этого, мне не нравятся, потому что их автор в любой момент был готов нажать на педаль тормоза. Их написал человек, который выбрал обувь для первого свидания с девушкой не потому, что она подходила к костюму, а просто надел самое дорогое, что у него было.

Я писал и пытался превратить каждую запятую в пощечину и каждую точку – в удар кулаком. Каждый раз, когда я начинал с новой строки, это должно было быть плевком в лицо моему читателю, в лицо самой жизни, которая заставляла меня писать то, что я писал.

Я закурил сигарету и стал писать дальше.

Я описывал простыми словами жизнь, которую мы вели, неторопливую и полную самодовольства, Русскому такая жизнь нравилась, я же находил ее отвратительной. Писал, что должен был что-то делать. Писал, что, когда кто-то сталкивается с тем, что ему не нравится, он не меняет это, а находит себе оправдание, заявляя – нет, мне это не нравится. Писал, что кому-то приходится долго стараться, чтобы стать кем-то или достичь чего-то, а я никогда ни на что не надеялся и в конце концов стал именно тем, кем стремился стать, – ничтожеством. Писал, что проклинаю университет, деньги, выброшенные на ветер, и потраченные впустую годы; что проклинаю море – оно объяснило мне то, что было бы лучше не знать. Писал, что с Ниной я почувствовал себя живым и тогда стал опасаться за свою жизнь, и это чувство опасности и страх, им порождаемый, были рядом со мной и доказывали, что в этой жизни у меня еще что-то было. Писал, что хочу жить, но у меня не получается, потому что жить – это значит принять факт, что ты можешь быть смешным, а я стыдился быть смешным.

Я писал, что больше не было времени, потому что времени, может быть, вообще не существовало.

Я писал и не перечитывал написанное, потому что та скромность, которая у меня раньше была, вдруг исчезла.

Я нанес еще несколько ударов и пощечин, столько, сколько мог, а когда устал и глаза стали слипаться, опустил крышку ноутбука и вернулся в кровать.

Я подвинул Нину, медленно, чтобы не разбудить. Мир под простыней был теплым, а ее тело горячим.

Нина почувствовала мое присутствие, повернулась и крепко обняла за шею, как будто мы не виделись несколько месяцев. Она сделал это во сне, бессознательно, и это меня очень обрадовало, я испытал странное чувство искренности и чистоты, которое, может быть, никогда прежде не испытывал.

Я заснул в объятиях Нины и решил, что если потеряю ее, то покончу с собой.

Мы спокойно проснулись и позавтракали в баре. 4 евро и 50 центов. Я проводил ее на станцию, поцеловал на прощание и вернулся домой. Дом показался мне огромным и ужасно тихим.

Я ничего не делал, ничего не говорил, ни о чем не думал.

Лег на диван и смотрел английскую футбольную лигу весь день.

Я не обедал, выпил две рюмки водки с лимоном и два пива. Поужинал прошутто и одним панино с плавленым сырком.

Потом отправился спать, спать одному в пустом доме мне совершенно не понравилось. Я проснулся и не почувствовал себя отдохнувшим. Помылся. Пошел встречать Нину на станцию и по дороге остановился у табачного киоска. В очереди, впереди меня, два старика узнали друг друга и разговорились.

– О, смотрел игру «Наполи»? – спросил один.

– Еще бы, – ответил второй, глянул на первого, а потом опять повернулся к продавцу в киоске. – Еще бы.

Расплатился и забрал с прилавка пачку сигарет «МС».

– Кнут и пряник, – сказал он. – Когда угостить, а когда и по хребту вытянуть.

Я купил упаковку табака и плитку шоколада. 8 евро и 80 центов. На станции свернул самокрутку и закурил. Когда увидел прибывающий поезд, встал и пошел навстречу.

Нина вышла из дверей, увидела меня и подошла быстрым шагом. Обхватила мое лицо руками и сжала. Поцеловала в губы так звучно, как будто мы были двумя персонажами из мультфильма.

Отстранилась и посмотрела на меня. Улыбнулась. Я увидел ее зубы. Они были маленькие, белые и ровные. Она была прекрасна, вся в белом. Белые брюки и белая рубашка.

– Мне позвонили раньше, пока я ждала поезд, – сказала она и потом сделала танцевальное па. Хлопнула в ладоши, обняла меня. – Завтра начинаем снимать фильм!

Поезд тронулся как раз в этот момент.

Краем глаза я видел, как мимо проезжает вереница вагонов, медленно, потом быстрее и быстрее, и я не понимал, что именно мы оставили в этом поезде, наверное, все, что у нас было и что могло бы еще случиться с нами. Все это уезжало от нас, вместе с поездом, радостное и печальное, безымянное, сваленное в кучу, ничего невозможно было рассмотреть в этой груде, состоящей из разрозненных предметов багажа. Мы заметим, что потеряли это, через неделю, через месяц, когда оно нам понадобится, снова и снова, тогда мы точно поймем, что именно исчезло. Но время ушло, как и этот поезд, прошло мимо, чтобы остаться где-то далеко. И мы больше ничего не сможем вернуть.

Гайола

Поединок взглядов был в самом разгаре. Но я был оптимистом и побился об заклад, что он подойдет к нам. Он прошел несколько метров, и я понял, что не ошибся. Он приблизился нетвердым и быстрым шагом, почти лихорадочным, обойдя пару пустых бутылок, забытых на асфальте. Свет фонаря делал его гигантом, Русский увидел его в полной темноте, как кот, и приготовился к бою. Было 8 августа, стояла жара, и к нам полз таракан.

Я взял у Русского стакан, пока он вышел с тараканом один на один. Русский поднял ногу и сильно топнул по асфальту. Мы оба услышали, как враг хрустнул под подошвой башмака.

– Огромный засранец, – сказал Русский, я вернул ему стакан. Ничего особенного.

Мы вышли из переулка и отправились на поиски хотя бы одного дуновения ветра. Я остался один. Нина улетела.

– Капри – плохая идея, туда моя тетка едет, – внезапно сказал Русский, снова возвращаясь к теме, которую мы не трогали несколько месяцев.

Я ответил, что мне все равно, и при этом не чувствовал ни грусти, ни разочарования, потому что у меня не осталось больше слез, чтобы оплакивать судьбу.

Мы остановились на пьяцца Сан Доменико, там было полно народа.

– А что тебя не устраивает? – спросил я.

Русский ответил, что не хочет говорить, пытается вообще об этом не думать.

Я предложил поехать на море, в Гайолу, там тоже можно было понырять. Он сказал, что поступить так – значит скатиться: после Капри ехать в Гайолу, от звезд к бесплатному пляжу Неаполя, – и всего-то за один год.

Я ответил, что привык постоянно скатываться.

– Завтра?

– Завтра нет, у меня дела с мамой, – сказал Русский.

– Послезавтра?

– Посмотрим.

Мы устали от площади и ушли. Останавливались, только чтобы поздороваться с людьми, которых я никогда раньше не встречал, это были знакомые Русского. Он держался с ними приветливо, хоть и отстраненно, как будто думал о чем-то другом. Выглядел очень элегантно, несмотря на жару, которая иссушала все вокруг и наполняла воздух страданием.

Мы вошли в бар и сели там, куда доставал воздух из вентилятора.

Нина временами словно глохла.

Я говорил с ней, а она не отвечала. Она работала, и мы редко виделись. При встрече говорили о ее работе и о том, что я начал писать роман. Она курила и смотрела на свои ногти. Когда не курила – смотрела на меня, но это ничего не меняло. Я не сдавался. Искал волшебное слово, которое заставит ее снова влюбиться в меня; я не хотел ее терять – я ничего другого в жизни не видел. Я искал и искал правильное слово, но нигде не мог его найти. Мне казалось, что последнюю приятную вещь, которую припасла для меня жизнь, она уже мне подарила, а теперь ничего не остается, как выбросить подарок на свалку. Я смотрел на Нину в отчаянии, молча. Я пользовался этим, зная, что у меня больше не осталось удачи, и Нина казалась мне такой юной, гордой, уверенной в своем будущем, даже не в том, что именно с ней произойдет, а в том, что ей предназначено свершить великие дела, а не просто прожить жизнь заурядным обывателем.

Я же, наоборот, чувствовал себя как гвоздь в стене.

Я хотел сказать Нине, что никто не полюбит ее так, как люблю я, и что только поэтому она должна навсегда остаться со мной.

Я сказал ей это. Не сработало.

Я был для нее прошлым.

– Есть мнение, что неаполитанцы говорят только в давно прошедшем времени, но это не так, – сказал я Нине. Мы сидели на лавочке, я был одет в серую рубашку, а она в юбку, едва прикрывающую колени. – Я думаю, это потому, что они видят прошлое, настоящее и будущее как одну линию, все эти времена для них существуют одновременно, и поэтому они знают, что ничто на самом деле никогда не меняется.

Я читал «Бойню № 5», нашел книгу на сиденье в вагоне Куманы, и там была эта мысль о времени.

– Они выбирают давно прошедшее время только для того, чтобы иметь что-то, на что можно опереться. Чтобы придать себе сил, – сказал я.

Нина не ответила. Не смотрела на меня. Только поправила край юбки.

Прошло время, но я его не заметил. Зачем следить за временем, если знаешь – того, что у тебя есть, всегда будет недостаточно?

Наступил июнь. Нина уехала в Барселону.

Она видела, как я плакал, видела, как я рыдал, видела, как я кричал, видела, как я бил бутылки пива о мостовую и молотил кулаками деревья. Она не остановилась.

Она уехала, и я попытался все исправить. Я презирал себя за это. Звонил ей, но день ото дня наши разговоры становились все короче и немногословнее. Мне казалось, что я умираю, но я не умер. Мне казалось, что воздух больше не проникает в горло, но я продолжал дышать. Это было хуже смерти, и один раз я проснулся в слезах. Встал и написал ей длиннющее письмо на электронную почту. Подумал, что она его все равно не прочтет, и стер. Вернулся в постель, потом снова встал, написал новое письмо – короткое, что было на меня совершенно непохоже.

Написал, что с первой нашей встречи знал, что когда-нибудь она разобьет мне сердце и бросит меня. Знал это и смирился с этим. Это была моя судьба, и я не жаловался. Единственное, с чем я не мог смириться, – что мы так и не съездили на море вместе.

Нажал «Отправить».

Подождал.

Она мне так и не ответила.

Любовь – это обширное кровотечение. Появляется кто-то, бьет тебя ножом, а потом ты ходишь и истекаешь кровью.

– Давай быстрее заканчивай с пивом, мешать с ним водку – самоубийство, – сказал мне Русский.

– Поменяй, – предложил я.

– Вот еще.

Через какое-то время он сказал, что смотрел видео, где сёрфингист катался на волне высотой в двадцать три метра.

– Она была огромная. Правда, огромная. Это было в Португалии.

– Почти как дом в четыре этажа.

– Нет, больше, – заспорил он. – Представь себе два автобуса, которые поставили вертикально друг на друга, а потом поставь сверху мою машину.

Русский рассказал мне, что один раз застрял зимой на Капри, потому что волны были высотой в шесть метров и паромы из Неаполя не ходили. Я ответил, что в Лионском заливе, между Испанией и Францией, мы как-то раз попали в шторм, где волны были выше девяти метров.

– Тебя укачало? – спросил Русский.

– Нет, – ответил я.

– Но ты испугался. Это то, чем так прекрасно море, – сказал он. – Своей силой.

На Русском была белая рубашка в синюю клетку, он расстегнул две пуговицы. Показались пупок и змейки волос, ползущие к груди. Это напоминало приток реки, дельту, которая сливается с потоком воды, больше и шире себя. Русский свернул самокрутку. Поднялся, вышел из-под струи вентилятора и закурил. Снова сел:

– Без этого нельзя.

Я посмотрел на него, посмотрел на вентилятор, в глаза попал поток воздуха, и я прищурился.

Я спросил, не думал ли он когда-нибудь, сколько лет человечество страдало от холода зимой и от жары летом. Русский ответил, что натворил дел, Сара беременна, и, пока рассказывал, смотрел не на меня, а на вентилятор.

Я потерял дар речи.

Он повернулся и глянул на меня. Сказал:

– Так и есть.

Потом объяснил, что после трех недель задержки они сделали тест и увидели две красные полоски.

– И что теперь? – спросил я.

– Мы поссорились, я говорил, что сейчас неподходящее время для детей.

– Ладно.

– Я сказал, что знаю: где двое едят, там и трое прокормятся, но я же не работаю и поэтому даже одного прокормить не могу.

– О’кей, – сказал я.

– А она сказала, что я должен стать мужчиной, сейчас для этого самое время. Я спросил, кажусь ли я ей мальчиком, и она ответила, что да. А сейчас я хочу выпить, – сказал он, и я встал и пошел к барной стойке.

Заказал пиво и водку с тоником, посмотрел на Русского и увидел, как он сидит там, в расстегнутой рубашке, развевающейся под вентилятором, откинув голову на стену. Я не видел его глаза и представил, что он смотрит в пустоту, ищет, сам не знает что, ответ, который никак не может найти.

Я отдал ему выпивку и сел за стол. Предложил:

– Поехали на море. Жизнь продолжается.

Он выпил, а потом снова откинул голову на стену.

Я подумал, что мог бы напомнить, как много раз советовал бросить ее, что Сара мне никогда не нравилась, что она засранка, что я советовал ему быть начеку, или же надо просто сказать, что все будет хорошо. Я подумал, что было бы, если бы такое проделала Нина. Не нашелся с ответом и не придумал, что сказать Русскому, поэтому мы оба молчали: я – с пивом в руке, Русский – откинувшись на стену.

– Идем отсюда, – попросил он через какое-то время.

Мы вышли на виа Санта Кьяра, с одной стороны на нас давила стена церкви, с другой – низкие покосившиеся дома. Вокруг сновали мопеды, мы то и дело прижимались к стенам домов. Мопеды проносились мимо, ветер вздувал парусами рубашки их седоков. Я подумал, что тот, у кого есть мопед, по такой жаре мог просто сесть на него и ездить туда-сюда, наслаждаясь прохладой. Эти мопеды дарили мне ощущение свободы и легкости. Я завидовал их обладателям.

Мы остановились на Банки Нуови и снова взяли выпить. Вокруг было полно народа, дом напротив почти развалился, но кое-как держался, некоторые стены сохранились, выглядело так, будто внутри какой-то из квартир взорвалась бомба. Я спросил Русского, смог бы он спать в доме, который готов обрушиться в любой момент. Он ответил, что у меня лучше получается забить на все и не страдать.

– Если ты и страдаешь, то этого не показываешь, а если страданий не видно – считай, их и нет совсем.

Я не стал его поправлять.

Не сказал, что на самом деле схожу с ума каждую минуту, что и сейчас, когда выгляжу как обычно, я на самом деле схожу с ума. Не сказал, что это как болеть раком – пусть внешне я и казался обычным, внутри уже давно прогнил. Не сказал, что мне засунули руку в грудь и вырвали сердце. Не сказал, что умираю. Не сказал, что хочу умереть, может быть, всегда хотел, а Нина только ухудшила ситуацию. Я ничего ему не сказал, промолчал, потом подумал, что молчание может быть превратно истолковано, принято как еще одно доказательство моего наплевательства на все, положил Русскому руку на плечо и спросил:

– Что будешь пить?

Я отстоял очередь в бар, взял Русскому водку-тоник с двумя каплями «Ангостуры» и лаймом, чтобы показать, как я люблю его, себе купил пиво. В кармане осталось 10 евро, это были последние деньги, которые у меня оставались в этом мире и в любом другом.

Я вышел из бара и увидел, что Русский разговаривает с девушкой. Подошел ближе. Русский представил нас друг другу:

– Это подруга Сары.

Я пожал девушке руку, и она мне напомнила покинутый дом, который был когда-то красивым, с лужайкой, теперь заросшей сорняками, зелеными и высокими, частично скрывающими дом от взглядов окружающих. На ней были обтягивающие брюки и белая спортивная майка. Она рассказала, что ждет подругу, которая пошла прогуляться, что Неаполь летом просто ужасен. Спросила, какие у нас планы на отпуск. Ни я, ни Русский не сказали, что мы все время в отпуске и поэтому никуда не едем. У нее был монотонный голос, как у слабоумной, синие круги под выцветшими глазами, привлекавшие к себе внимание, и красивая высокая грудь. Я представил ее голой, без майки и лифчика. Посмотрел на ее ступни. Она носила вьетнамки, длинный ноготь на большом пальце торчал вперед, и казалось, он плавится от прикосновения к раскаленному асфальту. Я подумал, что она не из стеснительных, раз демонстрирует всем этот ужас, как нечего делать. Подумал, что ее большой палец похож на коготь велоцираптора.

Девушка говорила что-то еще, но я не слушал, потом она попрощалась и поцеловала каждого в щеку.

После того как ее фигура скрылась за углом, Русский сказал, что если я приложу немного усилий, то смогу спокойно ее трахнуть. Сказал, это несправедливо, когда нужно учитывать кучу разных мнений, чтобы просто перепихнуться, ведь все всех знают.

– Не знаю, как так возможно, что СПИД больше не убивает, – сказал он.

Потом посоветовал мне всегда надевать презерватив, чтобы не принести домой всяких «подарочков» или еще чего похуже.

– Ты только представь, мало того что тебя назвали в честь марки презервативов, так ты еще и сам презерватив надеваешь, круто же?

Мы подошли к машине. Русский завел мотор:

– Поехали на море, но не завтра.

– О’кей, – ответил я.

Повисло молчание, весом в десять тонн. Оно давило на нас. Окна были открыты, идеи ускользали, слов тоже недоставало. Я смотрел в окно и пытался придумать тему для разговора. Смотрел в окно и не видел ничего настолько значительного, чтобы отвлечься от этой тишины.

Мы проехали американское консульство, я взглянул на пальмы, растущие вдоль улицы, и мне казалось, что все наладится.

Выскочив из туннеля, мы остановились на светофоре. Русский пригнулся, чтобы проверить, горит ли еще на светофоре красный, и я увидел его затылок. Лобовое стекло машины было в трещинах. Точка напротив моих глаз была центром паутины.

– Зеленый, – предупредил я его.

Русский сел как раньше.

Мы повернули на виа Караваджо.

– Что бы ты выбрал на моем месте? – спросил он тихо, словно боялся, что нас кто-то подслушивает.

Один билет до Бразилии или петлю на шею, подумал я. Но ответил:

– Понятия не имею.

Мы подъехали к моему дому, он заглушил мотор. Достал из кармана пакет с табаком и начал сворачивать самокрутку. Закурил.

– Если все пойдет плохо, будешь свидетелем?

Я уточнил, собирается ли он жениться, и Русский кивнул.

В какой-то степени мне понравились его намерения. Я потерялся в середине океана, мой корабль затонул, нечего и пытаться его спасти. Я нашел топор и начал рубить, сперва переборку, следом один борт, другой борт, чтобы открыть течь… и потом все, прощайте.

Я сказал, что на секунду подумал – он собирается в суд, потому что планирует убить Сару, но Русский не засмеялся и вообще не ответил. Я принялся сворачивать самокрутку и пытался вспомнить, есть ли у свидетелей на свадьбе какие-то особенные обязанности: приносить какие-нибудь клятвы, тратить больше денег, чем другие гости, что-то подобное. Мне ничего не пришло на ум, и я согласился, еще и потому, что мне было нечего терять.

– Тогда конечно, – сказал я. – Можешь на меня рассчитывать, что бы ни случилось.

Я старался выглядеть торжественно, Русский благодарно кивнул и пожал мне руку. Свет уличных фонарей отражался от стекол его очков и тонул в глазах.

Мы все жили в доме моей бабушки, и дом был точно таким же, как и во времена моего детства. Ночью я спал в гостиной рядом с кухней, и когда кто-то вставал попить воды, я все слышал. Моя бабушка была в спальне, рядом с входной дверью, эта комната раньше принадлежала моим тетям, пока они не вышли замуж. Часто меня накрывала волна страха, когда я, открыв глаза в темноте, думал, как легко она могла выйти из дома и убежать.

Утром я старался не встречаться с ней и прятался.

Днем приходил в комнату бабушки, ложился с ней рядом. Целовал ее, гладил ее лицо и потом укладывал ее голову себе на живот, мы разговаривали, а потом я начинал думать о ней, думать, что она делала, одна, за стеной, в другой комнате.

– Я думаю, что она сумасшедшая, – сказала мне однажды бабушка.

Ее глаза были закрыты, и голос меня удивил.

– Почему? – спросил я.

Она объяснила, что показала ей вышивку крестиком, на которой была изображена женщина, которая вышивала крестиком, и она спросила, может ли потрогать ноги этой женщины.

– И что ты сделала с вышивкой?

– Спрятала глубоко в шкафу.

– Можно посмотреть? – сказал я.

– Нет. Нельзя.

Когда я убедился, что бабушка уснула, то встал с кровати, прошел по коридору и потом открыл белую дверь ее комнаты. Кровать была рядом с балконом, сквозь опущенные жалюзи пробивалось немного дневного сна. Я подошел, она спала, и я смотрел, как она спит. Я стоял неподвижно и наблюдал за ней, пока она не издала странный звук, я испугался встретиться с ней взглядом, отступил и закрыл дверь, и школа закончилась одним солнечным и жарким днем. Я пошел проверить, и меня выгнали. Вернулся домой и у двери встретил отца, в руке у него была тяжелая оплетенная бутыль красного вина.

– Папа, – позвал я.

– Не сейчас, – ответил он.

Мы поднялись по лестнице, он сзади, я впереди, ноги дрожали от усталости. Вошли в дом и остановились на кухне, где за столом уже сидели моя мама с бабушкой. Отец поставил на пол оплетенную бутылку. Мама и бабушка смотрели на него, отец посмотрел на меня. Он вспотел, лоб был красным.

– Почему ты ему не помог? – спросила у меня мама.

– Потому что он не просил.

Она недовольно поморщилась.

– Оставь его, – сказала ей бабушка.

А потом мы перестали говорить и смотреть друг на друга, потому что она открыла двери своей комнаты, мы ее не увидели, но услышали стук ее пяток по полу.

Она вошла в кухню, открыла холодильник, выпила из бутылки. На ней была белая рубашка, она немного задралась, оголив ягодицы, я почувствовал, что в желудке начинается ураган, капля прокатилась по ее губам, скользнула на шею. Она закрыла холодильник и ушла, не сказав нам ни слова.

Бабушка и мама начали готовить. Мы с отцом и дедом смотрели телевизор в гостиной. Я молчал, потому что мне нечего было сказать, а потом ушел, потому что это было лучшее, что я мог сделать. Прошел по коридору, и когда проходил мимо кухни, ни мама, ни бабушка ничего не заметили. Я почувствовал, как сердце стучит в ушах, это было похоже на маятник или на то, что кто-то колотит молотком в стену дома. Потом увидел свою руку на ручке ее двери. Потом увидел, как моя рука нажимает на ручку. Медленно я подошел к ее кровати, она спала, ноги были накрыты покрывалом, свет очерчивал тени от сосков под рубашкой. Я стоял неподвижно. Смотрел на ее руки на подушке, потом скользнул взглядом от кистей до локтей и увидел голубые веточки вен. Когда вернулся взглядом к лицу, ее глаза были широко распахнуты, рот приоткрыт.

– Правда в том, что ты меня не любил, – сказала она, оставаясь неподвижной.

У меня не хватило смелости ответить, с моих губ не сорвалось ни звука. Я просто вышел из ее комнаты, в тишине, так же, как вошел, а потом проснулся весь в поту.

Во сне я сбил простынь, сбросил на пол. Посмотрел на окно – оно было распахнуто, как я и оставил его прошлой ночью. Я был измотан. На улице слышались шум и сигналы клаксонов, голоса детей, которые бегали и играли в мяч. Я использовал кровать как полотно, чтобы написать автопортрет собственным потом. Я взял из пепельницы последнюю сигарету, оставшуюся с прошлого вечера – пару затяжек на утро. Закурил и подошел к окну. Одна команда играла в майках, вторая без них. Раскрасневшиеся лица, пот стекает по волосам. Ребята без маек блестели на солнце, их кожа была гладкой как у дельфинят. Я докурил, потом затушил сигарету. Пошел на кухню, выпил три стакана ледяной воды, от которой заломило зубы и нёбо. Потом позвал родителей, мой голос отразился от стен дома, но ответа не последовало. На столе в гостиной я нашел записку, что они пойдут пообедать в городе.

Я принял теплый душ, потому что побоялся принять холодный.

Вышел нагишом из ванной и вернулся в свою комнату. Оделся и вышел из дома. Завтра были мои именины, и поэтому я решил поехать к деду, чтобы проверить, откроет ли он свою кубышку и подарит ли мне немного денег.

Мои родители по-тихому давали мне по пятьдесят евро в неделю – они любили меня. Я находил деньги на столе и, ничего не говоря, клал их в карман, потом старался сделать так, чтобы не потратить все сразу. Мне бы пригодилась пара новых ботинок, но я не думал о них. Карманы джинсов порвались, и я их зашил. У другой пары были дырки на заднице, и я носил их, выпустив поверх майку.

Но не думать о деньгах все равно не получалось. Я шел, слегка касаясь стен, как делают кошки в поисках тени. Дошел до перекрестка с Лоджеттой. Перешел на виа Террачина. Рядом был зеленый забор, за которым рос район Лауро. Дома были отреставрированы, и я предположил, что Бейрут, должно быть, выглядит примерно так же. Прошел перекресток, который вел к стадиону. Посмотрел на курву Б. и начал истекать потом, вытер платком лоб. Прошел перекресток с виа Гульельмо Маркони, позвонил в домофон.

– Молодец, – сказала мне с порога сиделка Джулия – толстая, старая полячка.

Она выглядела усталой, светлые волосы начали понемногу седеть. У нее были сильные руки. Джулия рассказывала мне, что в Польше во времена коммунизма она преподавала историю, а ее муж работал инженером. Но недолго музыка играла, коммунизм закончился, и они приехали в Неаполь. Муж Джулии теперь работал водопроводчиком.

– Сегодня он плохой, – сказала сиделка.

– Что он сделал?

– Много плохих ругательств, – ответила она.

Мы прошли по коридору, и я поздоровался со стариками, которые сидели в гостиной. Потом постучал и вошел в комнату деда. Он лежал на кровати и пытался смотреть телевизор, держа в руке незажженную сигарету.

– Привет, – сказал я.

– Эй, – ответил он и положил сигарету в карман пижамных штанов; врач сказал ему бросить курить, но дед продолжал тайком.

Он захотел встать, и я ему помог. Дед поцеловал меня и снова сел, выпрямил спину, положил руки на колени.

– Мне надоело, – сказал он, как обычно.

Я посоветовал ему не думать об этом, а дед ответил, что после определенного возраста можно только умереть.

Я попытался сменить тему.

– Ты смотришь матчи «Наполи»? – спросил я, и дед посмотрел на меня, чтобы понять, что я сказал, как будто на моем лице были субтитры.

– А кто все эти люди? Для чего мы их покупаем, если покупаем? – спросил он.

– Они молодые. Воспринимай их как вложение.

– Что?

– Они станут лучше. Дай им время.

Он ответил только, что ему восемьдесят восемь лет.

Комната была маленькая и голая, с белыми стенами. Тут были кровать, телевизор, тумбочка, на которой стояло фото моей бабушки. Еще письменный стол, а на нем – сложенные вещи. В углу маленький шкаф. Дед сказал, что ему хочется мороженого, и попросил принести ему обувь, чтобы сходить в бар. Я спросил, можно ли ему выходить, не будет ли хуже. Он сказал, что ничего не боится и не обращает внимания ни на кого, делает, что хочет, даже в его возрасте никто не может ему указывать, как жить. Я посоветовал ему не выходить, сказал, что схожу сам. Он дал мне 5 евро и велел ничего никому не показывать.

Я оставил решетку приоткрытой и вошел в бар. Купил рожок «Альгида», положил в белый пластиковый пакет. Заплатил, засунул сдачу в карман. Обернул мороженое в пакет и спрятал под майкой. Вернулся обратно. Когда за мной закрылась дверь комнаты деда, я сел на кровать рядом с ним. Развернул мороженое, сложил полосатые кусочки упаковки в пакет и протянул ему рожок. Он укусил его оставшимися зубами.

Я встал и пересел на стул.

– Потом вынеси мусор, чтобы никто ничего не видел, – сказал дед, пока ел.

Я в ответ подмигнул.

Дед спросил, помню ли я, что, когда он забирал меня из школы, я часто капризничал, если он не покупал мне чипсы, цеплялся за фонарный столб так, что меня нельзя было от него оторвать и отвести домой.

– Помню, – сказал я.

– А помнишь, когда мы приходили домой, ты говорил: «Дедушка, я устал», и мне приходилось нести тебя на руках на четвертый этаж.

– Помню.

– Ты был плохим ребенком, – сказал дед.

– Ты тоже был плохим, – ответил я, намекая на то, как он кричал на мою бабушку и оскорблял ее, как он был всем недоволен, и это его недовольство распространялось по всему дому, и все, кто жил с ним рядом, постоянно находились в напряжении, жили в страхе, что они делают что-то плохое.

Он мне не ответил. Я сказал, что после мороженого хочется выкурить хорошую сигарету, я дам ему одну и ничего никому не скажу. Еще сказал, что он курил семьдесят пять лет и теперь нет разницы – одной сигаретой больше, одной меньше. Глаза деда, когда-то зеленые, сейчас выцвели и стали почти одного цвета с лицом, серо-желтый белок.

– Я же сказал «нет»! – крикнул он.

Я посоветовал ему успокоиться, это просто шутка. Взял пульт и переключил на другой спортивный канал.

– Переключи, – попросил дед. – Не хочу больше это смотреть.

Я стал переключать дальше. Остановился на фильме с Тото, потому что дед начал смеяться. В фильме не происходило ничего особенного, но дед узнал Тото и понял, что должен смеяться. Он широко открывал черную пещеру рта. Зубов почти не осталось, рот был влажным и, помимо пещеры, напоминал пупок, только без узла. Потом моя мысль скользнула в другом направлении, и я подумал, что его рот напоминает огромную дырку в заднице. Мне сразу стало стыдно от такой мысли.

– Ты работаешь? – спросил дед, когда фильм прервала реклама.

Я ответил, что не работаю, дед сперва коротко выругался, а потом, услышав, что я не могу найти ничего подходящего, разразился целым потоком оскорблений.

Он сказал, что в Италии кругом одни воры, а политики разжирели, потому что только жрут и сидят на своих дряблых задницах. Сказал, что эта зараза ползет из Рима, потому что сперва эти люди не кажутся плохими, а потом приезжают в Рим и сразу портятся.

– Надо всех их перебить, – предложил он, из пещеры вылетел комок слюны.

Я сказал, что завтра будут мои именины, а дед ответил, что в моем возрасте у него уже было трое детей.

– И я работал с двенадцати лет, – добавил он.

Я ответил, что если бы нашел сейчас вакансию, то в его возрасте тоже бы еще работал.

Фильм продолжился, дед снова стал смеяться. Фотография моей бабушки молча стояла на тумбочке.

Дед выбрал фото, на котором бабушка не смеялась, и я подумал, что это было не случайно, потому что он ни разу ее не рассмешил. Кроме того, он разрушил ее жизнь. Перед фотографией стояла электрическая лампада, внутри нее горела лампочка, проецируя на стенки огонек красного цвета. Чтобы зажечь лампаду, надо было покрутить черное основание. Ее купила моя мама. Дед попросил, и она купила. Мама показывала ее мне еще дома, чтобы узнать, нужны ли для нее батарейки.

– Он заставлял ее страдать всю жизнь, а теперь, когда она умерла, оплакивает, – сказала мама, пока я отвинчивал основание лампады.

Я встал и открыл настежь балкон. Дед перестал на мгновение смеяться, посмотрел на меня.

Я снова сел на место. Одинокий и слабый порыв ветра залетел с улицы, слегка коснулся моего лица, поцеловал в лоб, покрытый каплями пота. Я достал табак из кармана и свернул самокрутку, дед украдкой поглядывал на меня, делая вид, что увлечен фильмом, но его выдавала голова, повернутая в мою сторону. Я закурил.

– Ты дурак? – крикнул дед, пригладил тонкие и редкие белые волосы.

Когда я был младше, дед всего отправлялся на прогулку с гребнем в заднем кармане брюк. Я хорошо помнил этот гребень, он был красный, и я помнил жест, которым дед его вытаскивал. Мне нравился гребень, потому что сразу после того, как дед его брал, он уходил из дома.

– Кто-то бросает курить, а ты закуриваешь сигарету прямо у него под носом?

Я попросил его не кричать, встал и вышел на балкон.

Было жарко.

Под балконом стояли припаркованные машины и маленькие гаражи, дома жались друг к другу, образовывая своего рода внутренний двор. Отсюда ни дороги не видно, ни прохожих, подумал я.

Я курил, и когда закончил, то бросил сигарету вниз, стараясь попасть между машинами. Вошел в комнату. Дед снова засмеялся.

– Он был хорош, – сказал дед, указывая на телевизор.

Я спросил, знает ли он название фильма, он покачал головой, показывая, что не понял вопроса.

Я взял пульт и нажал «ENTER».

– Не переключай, меня это бесит, – попросил дед.

В описании было неопределенное: «Фильм: Тото».

– Дедушка, завтра у меня именины, – сказал я.

Он ответил, что понял, но, по-прежнему не отрываясь, смотрел в экран.

– Дедушка, – позвал я, дед посмотрел на меня, я поднял руку и потер указательный палец о большой.

Он ничего не ответил, но кивнул.

– Ложись, тебе будет удобнее. – Я встал, приподнял его и подсунул под спину подушки. – Так лучше?

– Ты хороший мальчик, – сказал дед, погладил меня, потом Джулия открыла дверь в комнату, вошла и дала ему чашку кофе.

Он выпил кофе и вернул ей чашку, не сказав ничего, даже «пожалуйста». Прежде чем выйти, Джулия мне улыбнулась, словно хотела сказать, что ничего страшного не произошло.

Я подумал, что этот человек был вместилищем всякой мерзости, и задался вопросом, похож ли я на него, ведь я вырос рядом с ним и мог заразиться. Я попытался понять, родился ли он таким или его таким сделала жизнь. Я знал, что после третьего класса дед пошел работать. Таскал тележку с фруктами – каждый день, с утра и до вечера, по несколько километров. Я слышал эту историю тысячу раз, потому что дед рассказывал всегда о себе, в его мире не существовало ничего, только он, и при этом дед не следил за правдивостью своих рассказов, за тем, чтобы соблюдать хронологию, ему было все равно, поймут ли его. Дед говорил, что потом была война и ночью, когда звучали сирены, они отправлялись спать под туннель в Фуоригротте. На следующее утро мама судорожно ворошила волосы, чтобы убедиться, что не принесет домой тараканов. Он был солдатом и из этого времени помнил только калабрийца, работавшего на улице и тайком передававшего ему разные вещи. Потом дед познакомился с моей бабушкой, но не помнил, ни как именно они познакомились, ни когда; в его голове просто не существовало времени «до», только «после». Его отец был портным и умер, когда он был ребенком: один клиент подарил ему бутылку вина, тот выпил и на следующий день умер. Мама моего деда сперва была в отчаянии, а потом стала давать деньги под процент, занялась ростовщичеством. Американцы посадили деда в тюрьму на месяц по обвинению в том, что он украл ящик сигарет из их грузовика. У него были долги, и он выплачивал их с лотерейных выигрышей. Потом женился, у него появились дети, он работал на заводе «Италсайдер», и был в отчаянии, потому что не хотел работать. Иногда дед угрожал, что откроет газ и взорвет дом вместе с моей бабушкой, вместе с собой и остальными. Он ходил на похороны Тольятти и Берлингуэра, но запомнил не толпу и не происходившее в тот день, а коробку с обедом, которую получил в подарок от партии каждый пришедший. Однажды деду пришла в голову мысль бросить работу, он уронил себе балку на ногу, его отвезли в больницу, и он орал врачам, чтобы ему отрезали все остальное, потому что мечтал о пенсии по инвалидности, а они, вместо того чтобы отрезать, пришили все на место, и дед, до этого проклинавший только жизнь, стал проклинать заодно и врачей. У него был рак простаты, но ничего плохого не случилось. У него вылезла грыжа, и его прооперировали. У него было много инфарктов, и его возили по всем больницам, вплоть до Кассино. Моя бабушка уже болела, когда я объяснял ей, что Аттаназио, фамилия моего деда, имеет греческое происхождение, «a-thanatos», и что это означает «бессмертный». Когда я ей это говорил, она казалась очень взволнованной, бабушка всегда говорила, что хотела бы не менее десятка лет прожить вдовой, и меня очень расстроило, что у нее была обычная, ничем не примечательная фамилия – Часулло.

Я никогда не видел деда счастливым больше чем на минуту, вероятно, он не смеялся от всего сердца со времен, когда «Наполи» выиграл второе скудетто.

Он и над фильмом смеялся, не слушая его. Это был не настоящий смех, не считается.

– Дед, я пойду, – сказал я.

Он ответил, что не против, и завозился. Я помог деду встать. Нагнулся, потянул на себя. Дед поцеловал меня и потом ущипнул за щеку. Велел не прощаться ни с кем, когда буду выходить, не стоит тратить на это время, многие из тех, кто собрался в гостиной, слишком старые и уже ничего не понимают.

– Я только скажу им «До свидания».

– Молодец, – похвалил он.

Потом попросил, чтобы я осторожно приоткрыл дверь и проверил, нет ли кого в коридоре.

Я послушался, дед бесшумно открыл створки шкафа и выдвинул один ящик. Убрал в сторону пару носков, засунул руку и вытащил из ящика 50 евро, зажав купюру между пальцев.

Обратно я шел в гору. Пот катился из каждой поры, капли пропитывали майку, и с каждым шагом она становилась все тяжелее. Я не мог избавиться от дискомфорта, когда думал, что насквозь промок от пота, и от смущения, когда думал, что выманил 50 евро у человека, который всю свою жизнь горбатился, чтобы заработать эти деньги. Мне было стыдно. Пот катился, скользил по моему телу, капал, а внутри оставалась только всякая дрянь. Я шел домой, передо мной были строения района Лауро, светофоры и автомобили, припаркованные и проезжающие мимо, и небольшой отрезок будущего, длиной ровно в 50 евро. Дальше была преграда, которую я понятия не имел, как преодолеть.

Я вошел в квартиру. Закрыл дверь и услышал бормотание телевизора. Фигуры родителей были расцвечены в цвета картинки на экране. Отец сидел на ковре, скрестив ноги, мама – на диване. Я почувствовал, что устал. Они не заметили меня. Я подошел ближе. Они посмотрели на меня.

– Где ты был? – спросила мама.

– У деда.

Она снова отвернулась к телевизору:

– Как он?

Я ответил, что он в порядке, но на самом деле хотел сказать, что ему лучше, чем всем нам.

– Там на письменном столе по 50 евро от нас, – сказал отец, не глядя на меня, может для того, чтобы не смущать. – Это тебе на именины.

Я вошел в свою комнату и вытащил из кармана 50 евро, которые дал дед. Они были мокрые. Я положил их вместе с двумя другими банкнотами и сложил все в чашку на книжном шкафу. Вытащил из шкафа пару шорт и белую футболку. Зашел в ванную. Принял душ, сидя в ванне, и не почувствовал никакого облегчения. Я вылез из-по душа и снова стал потеть.

Оделся перед зеркалом.

У меня загорели шея, лицо и плечи. Живот и грудь были белые, покрытые черными волосками.

Прошлым летом я вернулся с Капри, где провел пятнадцать дней под солнцем, жил дикарем, все время был на море, потом в душ и по пабам.

– Ты такой загорелый, – со смехом сказала мне мама, едва я вернулся домой, она была счастлива.

Окно было распахнуто настежь, и я растянулся на кровати. Было еще два часа до ужина, и вечером я собирался позвонить Русскому. Я открыл книгу и начал читать.

«Зеленые холмы Африки». Хэмингуэй иногда мне нравился, а иногда нет.

Меня что-то привлекало в таких книгах, которые можно было читать, когда все вокруг менялось, мне нравилось их читать, даже если речь шла об американской литературе. Но меня нервировала необходимость отправиться на сафари, чтобы получить жизненный опыт. Затея выглядела глупо, и, кроме того, мне было жалко животных.

Я читал ту часть, где он вышел из лагеря, чтобы выследить и убить куду, потом пошел дождь, Хэмингуэй шел под дождем, вместе с африканцами. Они двигались бесшумно. Он опустил поля шляпы, чтобы не намочить стекла бинокля. Куду вышел из зарослей, он был огромным, Хэмингуэй взял ружье, прицелился, но африканец увидел, что животное полосатое, и остановил писателя, потому что это была самка, а в самок стрелять нельзя. Потом настала ночь, они вернулись в лагерь, шли дни, пока он сгорал от нетерпения убить куду и у него не получалось. Он рассказывал англичанину, как разочарован; жена предложила сменить тему, и они стали говорить о революции. О той, испанской, и Хэмингуэй сказал, что он ждал две революции, но они так и не случились, а одна провалилась. О великолепной кубинской, о том, как прекрасно она начиналась, но потом превратилась в фарс. Они говорили о книгах, о Джойсе, о Паунде, потому что Хэмингуэй как-то раз напился в их компании, глава закончилась, я встал и вернулся в гостиную, сел рядом с матерью. Она удивленно глянула на меня. Я подумал – мать не знает, что Хэмингуэй выстрелил себе в лицо из винтовки в шестьдесят один год, это как раз тот возраст, когда ты со всем смиряешься. Она смотрела фильм и молчала. Фильм был бестолковый, о чувствах.

Мы ужинали. Мясо и салат, и пока мама это готовила, она кричала так громко, чтобы мы наверняка услышали: несправедливо, что она должна готовить в такую жару.

– На что собираешься потратить деньги, которые мы тебе подарили? – спросила она, когда мы сели за стол.

Я ответил, что собираюсь открыть маленькую обувную фабрику.

– Можно было ничего тебе не давать, – сказала мама, немного помолчав.

Я вышел из-за стола. В ногах ощущалась какая-то тяжесть, будто они затекли, пока я сидел. Подтащил стул к окну комнаты и сел. Еще немного почитал. Сперва перечитал предыдущую главу, потом начал следующую: с тех пор как у меня закончились деньги, я читал гораздо медленнее и часто перечитывал.

По улице шли двое ребятишек. Один остановился и поднес ко рту бутылочку, которую держал в руке. Выпил, но на самом деле только притворился, что пьет. Подошел к другому мальчишке и выплюнул в него то, что раньше набрал в рот. Второй страшно выругался, и в этот момент я решил позвонить Русскому и подумал, что буду делать, если он откажется ехать на море. Я спросил себя, хватит ли мне смелости поехать туда одному, и понял, что не хватит, я боялся делать что-то один, поэтому надеялся, что Русский согласится. Я позвонил ему, и он со мной даже не поздоровался.

– Завтра, – сказал он, и я подумал: завтра.

Я заплатил за бутылку водки, триста граммов прошутто крудо, сыр и пакет с четырьмя панини. Кассирша посмотрела на меня так, будто я инвалид или что-то в этом роде. Я приготовил нам перекус, нарезал сыр и прошутто, положил в панини, завернул их в бумажные полотенца, потом в фольгу. Проверил, как там поживает бутылка воды, которую положил в морозильник накануне вечером. Она замерзла в лед. Я достал сумку-холодильник, поставил ее на пол. Открыл дверь кладовки и отыскал пакет со снаряжением, принес в комнату. Вытряхнул содержимое пакета на ковер.

Там были черная маска, черная трубка, черный водолазный костюм – только для верхней части туловища. Ласты тоже черные.

Я все положил в пакет, потом надел плавки, сверху штаны – выходить из дома в шортах было для меня делом неприемлемым.

Приготовил большое полотенце, закрыл окна, опустил жалюзи. Сел в темной гостиной и принялся ждать. Русский опоздал на полчаса. Он позвонил мне, я встал с дивана, пошел на кухню, взял панини из холодильника и положил их в сумку-холодильник, потом положил туда водку и бутылку замороженной воды. Вышел из дома, открыл дверцу и сел в машину.

– Готов? – спросил я у него.

– Всегда, – ответил он мне.

На Русском были солнцезащитные очки и гавайская рубашка, расстегнутая до пупка. Я спросил, по какому случаю он надел эту рубашку.

Мы остановились и, когда на светофоре зажегся зеленый, повернули на виа Пьяве. Машина подскакивала на камнях, которыми был вымощен подъем. На следующем светофоре мы повернули направо, на виа Манцони. Через несколько сотен метров показались дома богатеев, красивые и похожие друг на друга, лучи солнца били в асфальт и в лобовое стекло. Было очень жарко.

– Я начал собирать американский авианосец, – сказал Русский, не отрывая взгляда от дороги. – Это большая модель, кроме самого корабля есть еще самолеты и человечки, можно долго собирать, бесконечно. Хватит уже танков. – Он повернулся и спросил, почему я смеюсь.

Я ответил, что таким образом он пытается покончить со своей прошлой жизнью, так поступают женщины, когда меняют прическу. Он сказал, что я – натура глубокая, какая жалость, что не пошел на психологию.

Мы застряли в пробке, и из окон до нас долетали только шум и выхлопные газы.

– Единственное, что плохо в поездке на море, – это дорога, – сказал Русский; я спросил, понравилось бы ему жить на пляже.

Он ответил, что ему нравятся дома, где есть собственный спуск к морю, и я подумал о Ла Каприя, о «Смертельной ране», как он жил в палаццо «Донна Анна», открывал окно и видел море, сливающееся с небом у горизонта, и рыбаков, отчаливающих от пристани у его дома и плывущих навстречу новому дню. Я подумал, что никогда бы не переехал в Рим или в любое другое место, если бы мог жить в доме вроде этого.

– С Сарой? – спросил я Русского.

Он ответил, что не общался с ней четыре дня, и мы замолчали, глядя на зад голубой машины, за которой ехали. Водитель не снимал ногу с педали тормоза, красный свет задних фонарей казался блеклым на солнце.

Когда мы приехали, Русский стал искать парковку в тени. Мы поднимались все выше, удаляясь от спуска к пляжу. Место нашлось, но очень далеко. Русский развернулся и сдал задом. Мы припарковались рядом с деревом, но тень от него была маленькой, так что вряд ли мы что-то выиграли от такого соседства. Мы спустились на пляж по лестнице.

Лестница была в плачевном состоянии, приходилось двигаться медленно и осторожно. Русский нес рюкзак. На пляже было полно народа, и мы расстелили полотенца друг за другом на единственном свободном клочке земли между двумя лодками. Я выбросил осколки стекла в мусорный бак, снял штаны и майку, сложил их и положил на край полотенца, поверх сумки-холодильника. Достал все снаряжение, Русский сделал то же самое. Мы остановились на линии прибоя, помочили ноги и обсудили, что, несмотря на жару, вода холодная. Потом Русский указал на дом в нескольких сотнях метров от пляжа.

– Вот у тех есть спуск к морю, – сказал он.

В это время из маленькой калитки там вышел старик и устроился в шезлонге. Я поднял взгляд – на балконе сидела старушка в компании чернокожей женщины.

– И они ничего не делают, – заметил я.

Мы вернулись к полотенцам и сели. Люди рядом с нами принесли пляжный зонтик и теперь играли в карты в его тени. Дальше на берегу какой-то парень играл со щенком. Блондинка с красивым телом, в белом купальнике, подошла к нему и поцеловала, потом присела и погладила собаку.

– Вот бы собаку завести, – сказал я.

– Врагу не пожелаешь, – ответил Русский.

Мы засмеялись.

Я рассказал ему о панини и о бутылке водки, и Русский поблагодарил меня.

– Доставай ее, – скомандовал он, и мы немного выпили.

Водка было прохладной, но не слишком, я выпил и почувствовал, как из желудка поднялась тошнота, прокатилась по горлу.

– Сейчас мы искупаемся, потом купим две лемонсоды и сделаем пару коктейлей, – предложил Русский.

Хорошо, подумал я.

Надел водолазный костюм, застегнул «молнию», и мы вышли на берег. Русский сказал, что каждый раз, когда я надеваю водолазный костюм, люди смотрят на нас недобро, словно мы собираемся на войну. Я ответил, что народ просто завидует и, когда я куплю себе цельный костюм, подарю ему мой теперешний.

– Ух! – Русский издал звук, больше похожий на свист, потому что увидел маму с ребенком, и эта мама была чрезвычайно красива.

Мы шаг за шагом заходили глубже. Когда вода достигла уровня груди, чуть пониже ее, мы надели ласты. В этот момент Русского сбила волна, он упал в воду, зажмурился и закрыл рот.

Мы промыли маски, плюнули внутрь и смазали стекла слюной.

Русский, перед тем как засунуть в рот трубку и нырнуть, отсалютовал мне. Я повторил его жест, нырнул следом, и все вокруг стало лазурнее, и тише, и дальше, и красивее. Я зашевелил руками и взял вправо, уворачиваясь от мелькающих перед носом ног, потом глубоко вдохнул и прянул ко дну, активно двигая ногами, заметил край зеленых ласт Русского. В воде он двигался медленно, но по-своему грациозно. Я плыл рядом и смотрел на его длинные руки и туловище, он казался мне похожим на пулю. Я дотронулся до его руки. Русский повернулся и посмотрел на меня сквозь пузырьки воздуха, вырывающиеся из трубки. Сделал знак следовать за собой. От поверхности, где люди изнывали от жары на надувном матрасе, и до самого дна в воде ничего не было, все вокруг было зеленым и неподвижным, только застывшие мертвые камни. Мы доплыли до скал, дальше начиналась излучина, впереди были открытое море и Везувий. Слева напротив нас виднелись дома.

Мы нырнули и опять всплыли.

– Что скажешь? – спросил я.

– Неплохо, – ответил Русский и сказал, что хочет осмотреть скалы.

Набрал воздуха и нырнул. Правой рукой зажал нос – компенсировал давление. Я двигал ластами, опустив маску в воду. Увидел, что Русский остановился и активно шевелит руками, чтобы остаться на месте. Прижался к камню, но течение его сносило. Сменил камень, потом вынырнул.

– Там полип, – сказал он. – Прямо у крайней скалы, где я был. Большой.

Я нырнул, и мне заложило ухо. Компенсировал, но это не помогло. Я положил руки на скалу, полип хорошо прятался, и я никак не мог его увидеть. Полип можно выманить, если положить окурок у входа в нору – так все говорили, а потом заявляли, что это неправильно – убивать его таким образом, пользоваться его любопытством, ведь полип чуял запах табака и вылезал из норы, это было почти как неосознанное самоубийство, когда снаружи его поджидал кто-то с ножом или гарпуном в руке.

Я всплыл.

– Ничего, – сказал я. – Пропал.

– Ежей видел? – спросил Русский.

– Ноль.

– Засранцы, – отозвался он, набирая побольше воздуха, и я подумал об Анакапри, когда Русский ругался с каким-то типом, который шел искать ежей.

Русский сказал ему что-то, а у того типа был в руке нож, жена ждала его на скалах, и он сказал Русскому не лезть не в свое дело. Русский обозвал его дерьмом, дело едва не закончилось мордобоем или еще чем похуже. – За скалами заповедник, да?

Я подтвердил.

– Давай за мной, – скомандовал Русский.

Мы погрузились и поплыли вокруг скал.

Под нами были сальпы; на их телах отражались желтые полосы света, рассеянного в воде, другие части тел были синими, глубокая и красивая синева. Они медленно плыли большой стаей. Я сделал два гребка, чтобы подобраться поближе, и они меня не заметили. Я оказался очень близко от них и притворился, что у меня есть подводное ружье. Вытянул левую руку, поднес правую к лицу, где были бы рукоятка ружья и курок. Двинул указательным пальцем, как если бы выстрелил. «Пуф». Представил, что я убил минимум одну. Русский наблюдал за мной все это время и, когда я вернулся, сочувственно двинул головой, отмечая у меня явный недостаток ума. Мы проплыли несколько метров, Русский увидел сальп покрупнее. Потрогал меня за плечо, указал на них; потом мы поднялись к поверхности, впереди начинался заповедник. Люди лежали на полотенцах и загорали. Слева, на песчаной излучине, расположилась компания в спасательных жилетах, с каноэ.

– Все умерло, брат, – сказал мне Русский, после того, как вытащил трубку изо рта.

– Маловато, – подтвердил я.

Мы решили обплыть вокруг двух домов, которые были расположены точно в центре заповедника, посреди моря. Это был долгий путь, но мы не могли придумать ничего получше и к тому же уже год не ныряли и страдали от скуки.

Я снял маску и промыл ее, быстро двигая ногами, чтобы остаться на плаву без помощи рук, плюнул в маску. Снова надел ее, и мы нырнули, шевеля ластами, опустив головы, дыша через трубки, иногда плыли медленно, чтобы отдохнуть. Я смотрел, как тело Русского исчезает в воде, были видны ласты, икры ног, колени, плавки и кончики пальцев рук. Остальное растворялось в лазури, окружавшей нас.

За скалами течение поменялось. Мы искали среди камней, погружались и всплывали, стараясь не столкнуться друг с другом. Камни были мохнатые, заросшие всем чем ни попадя. Серебристая стая чернохвостых облад плавала там же. Я увидел большого морского карася и указал на него, Русский кивнул, потом вернулся и проверил в скалах. Всплыл, и я следом за ним.

– Ничего нет, – сказал он, потом вытянулся в струну и заработал ластами. Отплыл подальше.

Я спросил, что он хотел увидеть, но Русский был уже далеко и не ответил.

Я присоединился к нему, и он пожаловался, что замерзает; мы вернулись назад. На скалах у пляжа было много народа. Голова Русского то появлялась, то исчезала в воде, на спине блестело солнце, окрашивая кожу в красный цвет.

Мы вернулись туда, откуда отплыли, вода доставала до груди, мы стащили ласты, и у меня появилось странное ощущение в ногах, сперва они были тяжелыми, а потом сразу легкими. Мы вышли на берег, под ногами были камни и, может быть, несколько осколков стекла. Русский завернулся в полотенце. Я заметил, что он дрожит: мы слишком долго пробыли в воде.

– Все в порядке? – спросил я, сел и посмотрел на него.

– Есть хочется, – признался он.

Я встал и, пройдя мимо лодок, тел и голов, вошел в бар. Это была какая-то пещера, вырытая среди камней, но оборудованная холодильниками. Я спросил себя, откуда они берут электричество, и купил лимонную фанту и кока-колу. Вернулся, и Русский заявил, что предпочел бы лемонсоду, а не фанту. Я в ответ спел ему припев «Ты не можешь всегда получить то, что хочешь» Rolling Stones.

– Хороший бар на пляже, вот чего бы хотелось. – Русский присел на корточки, в одной руке бутылка водки, стакан – в другой, и мне показалось, что он говорил серьезно. – Как тот, в Анакапри. Можно там работать, а потом, когда все уже уходят, нырять. На закате самое лучшее время для ныряния.

– Чтобы получать деньги, там и работать не обязательно, – заметил я.

Русский передал мне напиток и сел:

– Правда, мало кто хочет работать.

Мы ели панини, Русский смотрел на меня, а я, поверх его плеча, смотрел на море, и на дом, касающийся волн, и на людей, которые заходили в воду и выходили из нее. Лучи солнца разбивались в плеске волн и убегали прочь, осколки были повсюду, даже у меня в глазах. Русский сделал несколько глотков и отставил стакан.

– Вчера мне приснился сон, – сказал он. – Мне снилось, что я ехал на мопеде.

– О’кей, – отозвался я.

– Я никогда не ездил на мопеде. Никогда, даже ребенком.

Потом он пересказал мне свой сон.

Сказал, что ехал в Фуоригротту, когда заметил, что его преследует машина, а за рулем – продавец из колбасного магазина у его дома, но на самом деле это был не он, а отец Сары. Русский попытался оторваться от погони и проехал мимо моего дома, а потом машина его протаранила, но он не упал. Поехал дальше на полной скорости, проехал по виа Эпомео, пока не добрался до Пьянуры, и потом без всякой причины остановился. И вот машина добралась до него, отец Сары открыл окно и сказал, что Русский ему противен, а потом уехал, как ни в чем не бывало.

Я ответил, что больше не вижу снов, а если и вижу, не запоминаю их.

Русский спросил, что мог бы значить его сон, я ответил, что, наверное, он чувствует вину. Русский поднялся и сходил купить еще одну лимонную фанту. Потом смешал ее с водкой, и мы снова стали пить и есть.

– В любом случае, если бы тут был смотритель, который каждое утро немного прибирался бы на пляже, было бы неплохо, – заметил Русский. – тысяча евро в месяц, и он бы тут все прибрал. Это как инвестировать в пляж, да?

– Да, – согласился я.

Растянулся на полотенце, голова кружилась. Я встал, выпил еще глоток водки и лег обратно, внутренне я был спокоен, абсолютно спокоен, ведь все шло так, как и должно было.

Русский тоже растянулся на полотенце, не переставая болтать. Сказал, что, если бы ему предложили стать смотрителем Гайолы, он бы согласился. Сказал, что это хорошая работа, да и работал бы он только летом, а зимой работы почти нет, убирать нечего, можно было просто сидеть и курить. А если погода плохая, ветер с моря такой, что ломит кости, дождь, можно было просто взять и остаться дома.

Вторым ухом я слышал другое.

Разговор, который шел, наверное, по другую сторону лодки. Там были парень с девушкой, они обсуждали, куда поехать на каникулы. Может быть, фантазировали, может быть, нет, мне надоело, и я повернулся к Русскому.

– Не засыпай на солнце, – сказал он. – Вредно спать на солнце.

Я ответил, что не собирался спать, хочу только, чтобы панини быстрее усвоились, тогда можно будет вернуться в воду.

– Нельзя. Или ты ныряешь сразу после еды, и тогда пищеварение прекращается, или уже жди, пока все переварится.

Я сказал, что он мог бы стать хорошим отцом, Русский ничего не ответил.

Я закрыл глаза, и все исчезло. Открыл их.

– Я мог бы стать отцом? – спросил Русский, я почувствовал, как что-то коснулось моей икры, открыл глаза. Русский стоял на коленях, лицом ко мне, взгляд серьезный.

Я сказал, что он хороший человек, а это уже немало, потому что в мире полно мерзавцев, рожающих детей.

Я снова опустил голову на песок, Русский опять сжал мою лодыжку, я приподнялся и посмотрел на него.

– Ты мне поможешь? – спросил он, и я задумался, что он имеет ввиду.

Советы, деньги, моральная поддержка? Мне казалось неправильным просить каких-то уточнений, и потом, это было уже неважно, уже ничего не было важно на самом-то деле, потому что все погружалось в какой-то туман, за ним свет, потом свет стал ярче и ослепил меня.

Я сказал Русскому, что у нас с ним одни и те же проблемы.

Он оставил в покое мою лодыжку, и я закрыл глаза, а когда снова открыл их, солнце светило слабее и небо стало синим, светло-синим.

Я приподнялся и посмотрел на море, и от его вида мне больше не становилось плохо. Русский лежал, подложив одну руку под голову, а вторую вытянув вдоль туловища. Я взял табак и свернул самокрутку. Закурил и ни о чем не думал, только заметил, что пляж опустел, если бы мы захотели, то могли бы перенести полотенца на другое место.

Я поднялся на ноги – голова кружилась, потому что я был еще сонный и выпитая водка тоже никуда не делась.

Я пошел в бар и заплатил за большую бутылку «Перони». Снова сел и постарался не шуметь, следил, чтобы случайно не стронуть песок, потому что если бы Русский проснулся, то попросился бы со мной в воду, а я бы ему отказал, появился бы повод чувствовать себя виноватым, поэтому я был рад, что не разбудил его. Никто не должен страдать. Было несправедливо заставлять людей страдать, а я всегда считал себя человеком справедливым.

Я пил «Перони», курил и думал, что мог исчезнуть только для немногих близких людей, для тех, кто помнит меня, и как только бы они обо мне забыли, я бы перестал существовать абсолютно, и для них, и для всех остальных.

Я допил «Перони», встал и выбросил бутылку в мусор. Ноги болели, да и руки тоже, как будто меня кто-то избил.

Я вытащил бутылку из сумки-холодильника, лед уже растаял, и водка была теплой. Осталось только половина бутылки. Я выпил залпом три четверти, потянуло блевать, но я сдержался и допил бутылку. Закурил и отправился пройтись по берегу. С того места, где мы устроились, был виден только фронтон дома. Я пошел налево, и перед моими глазами вырос Везувий, он смотрел на меня и молчал. Не давал советов, что делать, а чего не делать, и я подумал, что это, пожалуй, хуже всего. Я не чувствовал, что готов, ощущал только усталость, и поэтому решил, что готов.

Шагнул в воду и шел, пока не намочил плавки, в руке сигарета. Я надеялся справиться. Потом решил, что так мне не нравится, я всегда старался смотреть правде в лицо, не врал себе, говорил, как на самом деле обстоят дела. Поэтому я вернулся, сунул в рот трубку и надел маску. Зашел в воду, повернулся в сторону Русского. Он еще спал. Я не оставил записки, и ничего не должно было намекать на то, что это был продуманный шаг. Родителям будет проще думать об этом как о несчастном случае, я всегда был невезучим, мне постоянно доставалось, что бы я ни делал. Поэтому я перестал говорить, писать, здороваться с людьми.

Я зашел глубже в воду и надел маску. Подумал, что замерзну, слишком долго до этого был на солнце, но было все равно, и я нырнул.

Стало холодно, я доплыл до буйков не останавливаясь, облокотился на них. Я уже устал, повертел головой. Посмотрел назад, на пляж, но не увидел Русского, да и вообще никого не увидел. Посмотрел вперед, и там был только Везувий, между нами несколько километров открытого моря. Я устал, слишком устал даже держаться за буек, поэтому отцепился от него и сделал несколько спокойных и даже умиротворенных гребков. Посмотрел на Везувий и поплыл, шлепая руками по воде, поднимая брызги, взбивая пену, растрачивая энергию так, как мог, заглянул в бездну моря, и она была кобальтовой, а ниже черной, как ночь. Поднял голову и посмотрел на Везувий и на небо, тоже синее, но другого оттенка, с пятнами облаков.

Меня стошнило прямо в воду, и я остался плавать в собственной блевотине. Опять стошнило, и тогда я поплыл дальше.

Легкие были на пределе, расправлялись через силу, ноги больше не двигались. Налились свинцом, их вес тянул меня вниз, на дно, в голубую бездну. Я плыл и плыл… и больше не хотел плыть, потому что у меня не осталось сил, а может, никогда и не было.

Исчезнуть навсегда. Сделать это, раствориться в лазури.

113 евро.

Благодарности

Я хочу поблагодарить этих людей и не только:

– моих родителей, которые очень уставали и много бегали;

– Валерию, которая сделала меня тем, кто я есть;

– друзей, предоставивших мне укрытие в течение того времени, которое стало самой долгой зимой в моей жизни;

– НН, всех, потому что энтузиазм и деликатность – две самые прекрасные в жизни вещи;

– Евгению, потому что Евгения – это ураган;

– Неаполь.

Сноски

1

Перевод В. П. Голышева. – Здесь и далее примеч. редактора.

Вернуться

2

Итальянский футболист, нападающий сборной Италии, капитан клуба «Наполи».

Вернуться

3

Американский сериал HBO «The Wire».

Вернуться

4

«Итак, какой первый товар в супермаркете? Самый первый, который вы видите, когда заходите?» (англ.)

Вернуться

5

«Итак, сосредоточимся на супермаркете. Что это за продукт в первом ряду?» (англ.)

Вернуться

6

«Овощи, полагаю» (англ.).

Вернуться

7

«Правильно, хорошо. Можете объяснить почему?» (англ.)

Вернуться

8

«Давай забронируем суп» (англ.).

Вернуться

9

«Пусть течет кровь» (англ.).

Вернуться

10

«Бог мой» (англ.).

Вернуться

11

«Идем, идем!» (исп.)

Вернуться

12

Средневековая крепость на острове в Тирренском море, соединенном узкой насыпью с Неаполем.

Вернуться

13

Искаженная испанская фраза «Hola amigas» – «Привет, подруги».

Вернуться

14

«Очень» (исп.).

Вернуться

15

«Я давно не говорил по-испански. Может быть, перейдем на английский?» (англ.)

Вернуться

16

«Что?» (исп.)

Вернуться

17

«Ты ее знаешь?» (англ.)

Вернуться

18

«Я?» (исп.)

Вернуться

19

«Я тебя не понимаю» (исп.).

Вернуться

20

«Помолвлена» (исп.).

Вернуться

21

«Красавица» (исп.).

Вернуться

22

«Мой друг думает, что ты помолвлена» (исп.).

Вернуться

23

«Я? Нет» (исп.).

Вернуться

24

Искаженное испанское «nos» – «мы».

Вернуться

25

Искаженное испанское «esperaremos» – «подождем».

Вернуться

26

Цитаты из книги Ника Кейва даны в переводе И. В. Кормильцева.

Вернуться

27

«Привет, Лола, я из Мексики» (исп.).

Вернуться

28

Некоммерческая программа Европейского союза по обмену студентами и преподавателями между университетами стран – членов Евросоюза.

Вернуться

29

Британский криминальный драматический сериал «Peaky Blinders».

Вернуться

30

«Хочешь трахнуть меня?» (англ.)

Вернуться

31

«Можно расплатиться картой?» (англ.)

Вернуться

32

«Педик» (исп.).

Вернуться

Content

Форджоне Алессио Неаполь, любовь моя