Дмитрий Быков

Палоло, или Как я путешествовал

© Быков Д.Л

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

От автора

Эта книжка теперь называется «Палоло», вся она была задумана ради центрального очерка и главного путешествия. За день до последней четверти октябрьской луны – правда, магически звучит? – близ островов Фиджи и Самоа вода опалесцирует и буквально кишит странными белёсыми лентами, похожими на феттуччини. Это всплывает на поверхность икра щетинковых червей, называемых палоло. Наука не знает, почему эти задние сегменты их тел отрываются и всплывают ровно в последней четверти луны, только в октябре и только в две ночи. Но туземцы в эти два дня наедаются надолго. Можно сказать, только в эти два дня они и едят досыта. Икра морских червей заготавливается впрок, жарится, намазывается на бутерброды, но главное – пожирается прямо в воде: заходят туземцы по пояс в воду, руками и сачками вылавливают палоло и хавают в упоении. По вкусу, говорят, это похоже на малосольную икру, но имеет ещё и своеобразный наркотический эффект: если съесть много, да ещё и под убывающей октябрьской луной, в тёплом ночном океане, – начинаешь испытывать эйфорию, раскачиваться и петь. Впрочем, не исключено, что это на них сытость так действует.

Не то чтобы я был фанатом сифуда и экзотических путешествий, не то чтобы я гнался за наркотическим опьянением, но в этой идее – отправить-ся на Самоа в последней четверти октябрьской луны, – что-то слышится родное. Это очень дорогая и совершенно бессмысленная поездка – не командировка в горячую точку, не отдых на курорте, не безумное путешествие к возлюбленной на другой край земли, но что-то есть в том, чтобы в лунную ночь войти по пояс в океан и в компании туземцев нажраться морского червя. Сами собою домысливаются скалы, пальмы, чуть ли не призраки погибших кораблей, чуть ли не пираты карибского моря, – вся дешёвая, но неотразимая атрибутика диких, всё ещё не погубленных цивилизацией далёких островов. Мне не досталось пожить в самое любимое время – моэмовское, киплинговское, – а если бы досталось, оно бы наверняка не было любимым. Но поездка за палоло – это как раз такой моэмовский сюжет, и там наверняка были бы смешные приключения, и что-то в этом есть от поэтической охоты за вдохновением – год ждёшь, чтобы один день всласть попользоваться. Короче, я обожаю описывать такие вещи, и мечтал об этой поездке так же страстно, как в своё время о поездке в далёкий перуанский поселок Nahui, что и осуществилось с благословения редакции.

Но сначала на последнюю четверть октябрьской луны пришлась другая важная поездка, которую никак нельзя было перенести, потом эта последняя четверть совпала с преподаванием в Штатах, потом на это же время назначили выступления в Сибири, которые и так долго откладывались, – а когда уже в этом году мы стали прикидывать суммы, которые уйдут на билеты и гостиницу, оказалось, что палоло стали слишком дорогой прихотью. Ни одного издания, которое готово было бы вложиться, на горизонте не просматривалось, грабить родной «Собеседник» было стыдно, а главное, результат был не гарантирован. Вкус палоло, объяснил мне один сведущий приятель, который слышал об этом от реального самоанца, – один в один тресковая икра, слегка разбавленная огуречным рассолом. То есть доставить себе это удовольствие я могу в ближайшем продовольственном магазине, где банка тресковой икры стоит двести, а ведёрко солёных огурцов – сто. Если съесть этой смеси очень много, эйфория вполне возможна, а если запить водкой – почти неизбежна. Конечно, луна, скалы и пальмы должны при этом домысливаться, – но если включить какое-нибудь океанское кино, можно устроить Самоа в отдельно взятой квартире без всяких затрат. Не то чтобы меня душила жаба, но как-то я вдруг представил, что главным и абсолютно неминуемым эффектом такой поездки будет разочарование. Потому что не в тех уже я годах и не в том настроении, чтобы совершать красивые безумства. Парадокс всякой жизни в том, что в молодости у тебя, как правило, нет денег на такие безумства, а в зрелости и надвигающейся старости на них не хватает безумия. Видимо, я упустил момент, когда деньги уже были, а авантюризм не вполне угас; хотя, правду сказать, таких капиталов, чтобы выбросить приблизительно лимон рублей на одну ночь океанического обжорства, у меня нет и не было. Но зато было бы что вспомнить. Как увидит читатель этой книжки, у меня в принципе есть что вспомнить.

Главное же, что меня остановило, – почти полная уверенность в том, что палоло оказался бы противным на вид и, скорее всего, на вкус. Есть несколько роликов в сети – действительно, ловят какие-то люди какую-то макаронину, смеху и плеску гораздо больше, чем толку, но главное, вид моря и макаронины в нём подозрительно неаппетитен. Подозреваю, обычная паста с морепродуктами привлекательнее по виду, вкусу и цене. Так что слухи о грядущем экономическом кризисе добили меня окончательно. Хотя издатель этой книги Елена Шубина сказала, что если сборник хорошо продастся, то в следующем октябре я, может быть, наберу хотя бы на дорогу туда. А обратно мне, может быть, уже и не захочется. Вдохновляемый этой перспективой, я собрал все свои очерки о путешествиях – внутрироссийских и заграничных – и решил выпустить без рассказа о черве. Могу пообещать читателю, что если он купит эту книгу и тем обеспечит моё путешествие, в следующую октябрьскую луну я совершенно точно отправлюсь на Самоа и, как некий Сенкевич, за вас за всех попробую наркотической икры, и порадую вас в следующем издании подробным отчётом. Будем считать, что это у нас такой краудфандинг.

Если же всерьёз предварять этот сборник травелогов, – ездил и езжу я очень много, главным образом по журналистским делам, потому что бросать профессию не собираюсь, да и не получится. Мне кажется, у писателя должна быть работа, помимо литературной, просто чтобы без стыда глядеть в глаза современникам. Помимо прочих бонусов, журналистика помогает русскому человеку осуществить главную и заветнейшую его мечту. Мечта эта заключается в том, чтобы выехать за границу. Осуществляется она в двух вариантах – либо с чемоданом, в виде туриста или приглашенного специалиста, либо на танке. Вот почему русский человек хватается за любую возможность сесть в поезд, самолет или на танк, хотя последнее чаще всего осуществляется помимо его воли. Бегство за границу, чтобы устроить там наконец правильную Россию, – здесь-то она всё равно никогда не получится, – это и есть наша утопия, национальная идея и главная личная цель. Бесконечное расширение империи, пока она не упёрлась со всех сторон в океаны, обусловлено теми же соображениями. И мои многочисленные поездки, начавшиеся лет с шестнадцати, – сначала журналистские, потом гастрольные, теперь ещё и педагогические, – диктовались, наверное, ими же. Не то чтобы я не любил собственный дом, но оседлая жизнь переносима тогда, когда участвуешь в каком-то глобальном проекте. А пока ожидаешь перемен – на каковое ожидание уходит тут почти всякая жизнь, – лучше ездить. Как-то помогает скоротать время до глобального проекта.

Бо́льшая часть этих текстов печаталась в «Собеседнике» – слава богу, бессмертном, – и «iностранце», давно не существующем. Я ничего не стал в них исправлять, потому что это было бы нечестно. Историю, хотя бы и собственную, не перепишешь. Спутником моим в большинстве этих поездок был замечательный фотограф Максим Бурлак, которого я от всей души и благодарю.

Письма русского путешественника

Как я не встретился с Бродским

Слава богу, что не встретился. Теперь у меня нет соблазна опубликовать в газете «Сегодня» мемуар следующего содержания: «Иосиф долго бродил со мной по Венеции (Нью-Йорку), купил мне – на свои деньги! – две чашечки кофе, а на прощание сказал: “В России, Дима, три поэта: Рейн, Кушнер и вы”. И, потирая руки, засмеялся, довольный».

В России не было поэта, который не мечтал бы встретиться с Бродским, вне зависимости от своей любви или нелюбви к нему. За право ввернуть: «А тут-то Бродский мне и говорит…» многие продали бы если не душу, то почку. Нобелиат счастливо сочетал умение писать замечательные стихи и попутно устраивать промоушн, так что его похвала одинаково много значила и для карьеры, и с точки зрения гамбургского счёта.

(Одна девочка, посетившая Нью-Йорк, услыхала, что Бродский часто бывает в ресторане «Самовар» и даже является его пайщиком. Она дневала и ночевала в этом ресторане, но Бродского там не приметила. Вернувшись, пожаловалась мне. «А помнишь, там в углу такой стоял? – спросил я. – Такой рыжий, лысеющий, с полотенцем через руку?» – «Ну». – «Так это он и был». Она чуть не расплакалась.)

Ему, по-моему, как-то не везло на визитёров из России. Берёт, например, интервью Дмитрий Ратышевский из «Московских новостей». Бродский его спрашивает: вы Шестова читали? Не читал, отвечает Радышевский. А зря. Обязательно прочтите «На весах беспочвенности». Цитирую по Радышевскому.

Не мог Бродский такого сказать. Даже в порядке издевательства не мог, потому что контаминировать названия двух шестовских книг «Апофеоз беспочвенности» и «На весах Иова» – не смешно. И вообще – встретишь иной раз в московской квартире фотографию, где хозяин стоит близ Бродского, иногда несколько по-отечески над ним возвышаясь (Бродский был среднего роста), – ну мэтру-то всё равно, он и сам иногда ощущал себя, кажется, статуей, а статуя не отвечает за фотографирующегося с нею туриста, у неё и выражение лица специальное припасено, такое несколько устало милосердное. Но этот-то хрен что тут делает! Меня, меня в кадр, я, может быть, нашёл бы слова, чтобы сказать этому лысеющему человеку, сколь много он для меня значит – именно тем, что я всю жизнь стараюсь на него не походить!

Я очень мечтал повидать Бродского. Было ужасно интересно поглядеть, какой он в нормальном общении, потому что – не считать же, в самом деле, нормальным общением всякие бросания ягод друг другу в рот во время его венецианских телепрогулок с Рейном! Меня вообще очень раздражает Рейн, который сегодня, кажется, даже на вопрос: «Который час?» отвечает: «Как сказал мне однажды Иосиф, без четверти пять».

Вообще наслышан я был достаточно. Рассказывали, что на одном парижском вечере Бродского к нему разлетелся кто-то из восторженных, совсем ещё свеженьких эмигрантов: надо же, только что эмигрировал, и тут Бродский. Эмигрант подошёл и сказал: «Иосиф Александрович, у меня нет денег на вашу книжку (продававшуюся тут же), вы мне не распишетесь вот тут в блокнотике?» Бродский, говорят, рассвирепел и очень резко ответил: «Раз у вас нет денег, то и нечего ходить на мои вечера…» Честно говоря, я не очень в это верю, может, его просто достал определённый тип поклонников – брадатыя юноши бледныя со взорами горящими и стебельковыми шеями.

Другие, наоборот, рассказывали, какой он бывал нежный и гостеприимный. Однажды Бродского живьём видел чудесный прозаик Александр Мелихов, которого я за эту устную новеллу ещё больше зауважал: стоит Мелихов на какой-то скандинавской книжной ярмарке, и тут идёт Бродский. Все тут же к нему побежали со своими сочинениями, стали писать автографы, и у Бродского в руках образовалась изрядная кипа литературы, которую он не знал, куда девать. Он улыбался хорошо отработанной для таких случаев деликатной улыбкой и всё пристраивал куда-то эту кипу (мысленно давно определённую им в корзину), в душе, вероятно, горячо посылая всех окружающих, так что Мелихов это почувствовал и не тронулся с места. Бродский приметил единственного русского автора, не подбежавшего под благословение, и посмотрел на него долгим заинтересованным взглядом. Вообще же вспоминающие о своих встречах с Бродским сильно напоминают мне детей, примазывавшихся к славе без вести пропавшего Тома Сойера, – тот эпизод, когда один мальчик, решительно не помня ничего оригинального, только и смог выдавить: «А меня Том Сойер однажды здорово поколотил», – но это могли о себе сказать почти все присутствующие…

Тем не менее слаб человек, и когда я в 1994 году оказался в Америке, у меня была подспудная, постыдная и несбыточная мечта хоть издали поглядеть на человека, написавшего «Я не знал, что существую, пока ты была со мною». У меня было поручение к замечательному нью-йоркскому литератору и журналисту Петру Вайлю, который в сноске к какой-то своей статье однажды меня упомянул, и это выглядело достаточным основанием просить его устроить меня на кратковременный погляд к мэтру.

Вайль при моем первом звонке не выказал никакого восторга, и вообще я его, кажется, разбудил, так что я, в свою очередь, очень сухо рассказал про поручение и условился о встрече через неделю. Конечно, мы, идиоты, все сплошь уверены, что соотечественники там жаждут увидеть в нашем лице живой привет с Родины; должно пройти много времени, прежде чем мы поймём, что в США любое напоминание о Родине способно надолго испортить настроение цивилизованному человеку. Как бы то ни было, через неделю Вайль со мной встретился в маленькой кофейне неподалёку от нашей гостиницы, и я стал деликатно к нему подъезжать насчёт Бродского.

– А что Бродский, – небрежно сказал я, – он не собирается книгу выпускать?

– Собирается, очень много нового написал, – сказал Вайль. – И стихи замечательные, совсем не похожие на то, что было. Вот недавно он мне читал…

При этих словах Вайль вырос в моих глазах как минимум на полголовы.

– А он вообще… принимает хоть кого-нибудь?

– Он очень открытый человек, с ним вполне можно встретиться.

– А если, допустим, книжку стихов ему передать?

– Можно и книжку. Он обычно просматривает почти всё, что ему присылают.

– А правду говорят, что он очень «опускает» собеседника… в смысле резок, непредсказуем и всё такое?

– Да нет, я думаю, всё будет нормально. Вот он скоро, может быть, ко мне в гости придёт, я вас приглашу, и вы познакомитесь.

Эта перспектива ослепила меня на три дня. Панически боясь навязываться Вайлю, я честно осуществлял программу CIA – со всеми её прелестями вроде посещения штабов партий, выездов на дом к отставным политикам и других чрезвычайно усладительных мероприятий, но мозг мой уже работал в заданном направлении. К тому же экскурсовод, катавший нас по Нью-Йорку, с уважением показал бывший дом Бродского в Сохо – «правда, теперь он отсюда переехал, но долго жил здесь, это самый старомодный и интеллектуальный квартал», – и в голове моей против воли зазвучало «Он здесь бывал: ещё не в галифе…»

Представлял я себе примерно три варианта. Первый, оптимальный. Вайль меня приглашает, тут входит Бродский, все сдержанно ахают, и посиделки одним махом переводятся в иной регистр… Идёт общий разговор, потом Бродский читает что-то новое, а потом добрый Вайль говорит: «Ну а теперь пусть Быков почитает что-нибудь одно». А мне больше одного и не надо, у меня счастья полные штаны, я «что-нибудь» читаю, Бродский дружелюбно улыбается, говорит – «недурно, недурно», добавляя, в своей манере, несколько теоретических соображений о поэте как орудии языка, не забывая своих излюбленных оборотов вроде «в чрезвычайно значительной степени». Я на крыльях несусь в свой «Шератон Манхэттен», сжимая потными руками надписанную мне «Уранию» – что-нибудь вроде «на память от автора». Место в русской литературе обеспечено.

Вариант второй, чудовищный. Бродский не в ду-хе. Я читаю, он разносит, а я, что самое ужасное, в своей обычной манере реагировать на критику, киваю, улыбаюсь и покорно соглашаюсь. Умри, Денис, лучше не пиши.

Вариант третий, самый отвратительный: общий разговор, я сижу чужим на празднике жизни, потом мне из деликатности предлагается почитать, я читаю, стараясь не смотреть на присутствующих, возникает короткая пауза, после чего разговор возобновляется, а меня как бы и нет. Я иду в «Шератон Манхэттен», а после девяти ноль-ноль пи эм в Нью-Йорке купить выпивку большая проблема… Почему-то именно этот факт заранее приводил меня в полное отчаяние.

Самое грустное в третьем варианте, думал я, то, что после этого я уже никогда не смогу заставить себя хорошо относиться к стихам Бродского, потому что, повторяю, слаб человек – и, храня объективное молчание, в душе всегда буду присоединяться к хору утверждающих, что рыжий исписался и что вообще его как поэта больше нет, а может, и не было, что он скучный, холодный, вместо метафор у него дефиниции, а вместо эмоций – констатации. (В своё оправдание могу только заметить, что Бродский высоко ценил Набокова ровно до того момента, когда сам Набоков где-то не слишком восторженно о нём отозвался, – и с тех пор Бродский везде, где мог, побивал Набокова Платоновым, который уж точно ничего плохого не мог сказать о его стихах; а Саша Соколов, которого Набоков как раз похвалил, вызывал у Иосифа Александровича стойкую антипатию.)

В таких постыдных размышлениях я проводил свои нью-йоркские дни, не решаясь напомнить о себе добрейшему Вайлю, представляя разные варианты встречи, перебирая стихи, которые я бы прочитал Бродскому. Он мне даже приснился: мы шли вдоль какого-то залива, дул ужасный резкий ветер, и в том же ужасно резком тоне Бродский разносил всё, что я когда-либо написал, – и я понимал, что мне нечего делать в литературе, и просыпался только что не в слезах.

Наконец Вайль позвонил мне сам и сказал, что хочет передать со мною в Москву скромный подарок одному из общих знакомых, а заодно и купить мне на память книжку, которую я выберу сам. Книжка такая у меня на примете была, и мы опять сошлись неподалёку от «Шератона», за три дня до моего отъезда, в кофейне напротив книжного магазина.

– А что ж вы не позвонили? – добродушно спросил Вайль. – Иосиф был у меня позавчера.

Я содрогнулся.

– И как? – спросил я по возможности небрежно. Вайль вытащил из портмоне фотографию, на которой был он, Бродский и неизвестная мне личность, явно не Генис. Бродский весело подмигивал в объектив, словно подначивая автора этих строк.

– Можете взять, – сказал щедрый Вайль.

– А что было?

– Ну, он почитал, поговорили, а на следующий день он уехал в Европу. В Швецию.

– И когда теперь вернётся? – спросил я совершенно упавшим голосом.

– Месяца через два…

Месяца через два мне уже предстояло тянуть лямку в родном московском издании, где меня и так уже ненавидели за двухмесячное халявное пребывание в свободной стране; и вид мой был так печален, что Вайль попытался меня утешить:

– Вы можете оставить ему свою книжку. Я передам.

Только тут я вспомнил, что книжка у меня оставалась одна, заранее надписанная одному эмигранту, который проживал на Брайтоне, а когда-то носил ко мне в «Собеседник» совершенно гнусные фельетоны, и, хотя я их стабильно ему заворачивал, в Штатах этот человек был ко мне патологически добр и много покатал по городу за свой счёт. Совесть терзала меня, но я вытащил из сумки книгу, аккуратно выдрал из неё титульный лист («Дорогому Григорию на память о чудесном вечере в “Одессе”») и надолго задумался.

– Что ж написать-то?

Вайль мудро усмехался. Ему ясно было моё состояние. Только тут я понял, кому, в сущности, буду надписывать свой сборник и как этого потенциального адресата люблю, до какой степени я им напичкан и пропитан, как часто примерял на себя его цитаты и как жалко буду выглядеть, сконцентрированный на двухстах страницах, в его руках. «Дорогому Иосифу Александровичу» – какой он тебе дорогой… «Уважаемому Иосифу Александровичу» – ага, в день выхода на пенсию от благодарных сослуживцев. «Милому Иосифу Александровичу» – да, конечно, с крепким поцелуем, люби меня, как я тебя, мы обе – институтки. Отбросим определение. «Иосифу Александровичу Бродскому с…» «Преклонением» – какие сласти! «Восхищением» – да, и слезами. Если ему чего и не хватает в жизни, так исключительно моего восхищения. С надеждой на встречу. Со свиданьицем. Он теперь ночей спать не будет, всё станет ждать встречи… тьфу, какой я ничтожный!

Наконец рука моя неожиданно для меня самого решительно вывела: «Иосифу Александровичу Бродскому с благодарностью» – что, в общем, вполне соответствовало истине, и Вайль широкой ручищей сунул мою сжавшуюся книжку в карман защитного плаща.

– Вы уж ему передайте, – сказал я.

– Я уж ему передам.

После чего мы допили кофе, я выбрал себе давно присмотренного Хеллера, и Вайль растворился в дебрях Большого Яблока.

…Бродский снился мне с тех пор только единожды, вскоре после его смерти, – в странном интерьере, восходящем, вероятно, к рассказам фотографа Валерия Плотникова о ленинградском жилище поэта: комната-колодец, заставленная книгами по всем четырём стенам, снизу доверху. Тут же и стремянка, чтобы эти книги доставать. На этот раз Бродский был необычайно дружелюбен, поил чаем и говорил о чём-то весёлом и приятном, и с ним было необыкновенно радостно, и можно было запросто сказать: «Иосиф Александрович, а как это у вас здорово, помните – “Покуда время идёт, а Семёнов едет”, ха-ха-ха», – и объяснение этому сну подыскать несложно. Один автор написал уже, что после смерти Бродского, каким бы холодным и герметичным его ни называли, каким бы отдалённым он ни выглядел, – всеми владело чувство личной утраты, потому что он сделал фактом большой литературы именно обыденное интеллигентское сознание, моё-твоё-наше. И кроме того – его работа касалась каждого пишущего, потому что всем было интересно, что он там делает, на своём передовом рубеже; и, наконец, огромная часть жизни прошла на фоне его текстов, так что естественно, что, грозный и недоступный при жизни, после смерти он выглядит почти родным.

Ужасно, если вдуматься. Жёлтые репортёры нанесли в доверчиво распахнутые московские издания горы чуши о том, как Бродский любил холодец и сациви, а также водку, настоянную на травах. Это, конечно, расширяет наши представления о нём «в чрезвычайно сильной степени»…

А ощущение настоящей личной встречи с Бродским посетило меня всего один раз – в самолёте, когда я улетал из Америки с твёрдым пониманием того, что окажусь здесь снова не так уж скоро. Рёв двигателей, как всегда, звучал мужским хором, и в такт какому-то скрытому ритму хорошо было скандировать про себя:

Родила тебя в пустыне

Я не зря,

Потому что нет в помине

В ней царя.

Это был очень поздний Бродский, не похожий на зрелого и на раннего, внезапно потеплевший, вернувшийся на миг к традиционной метрике:

Привыкай, сынок, к пустыне,

Как к судьбе.

Где б ты ни был, жить отныне

В ней тебе.

В эту секунду я был страшно счастлив, что не увидел Бродского – потому что эти стихи могли теперь существовать во мне чистыми и незамутнёнными, в высшем смысле анонимными, свободными от любого авторства, потому что человек такого сделать не может. И, разумеется, как было не гореть звезде за окном самолёта, где было, сказали, пятьдесят градусов мороза:

Словно жжёт свечу о сыне

В поздний час

Тот, Который сам в пустыне

Дольше нас.

11. vi.1996

iностранец

Несколько способов отъёма денег

Нищий – это чеховский человек с молоточком (ненавижу эту цитату!), который стоит рядом со счастливцем и тюк-тюк ему по башке: не всё, мол, хорошо! Не садись на пенёк, не ешь пирожок, вот страдающий брат твой!

Но в России нищим подают, откупаясь таким образом от судьбы. Дают ей задабривающую взятку. А вот в чёрной или жёлтой стране богатый белый человек не допускает мысли о том, что со временем может занять место рядом вот с этим беззубым, босоногим старцем, едва прикрывающим костлявые чресла свои. Кроме того, когда нищих очень много (а в Индии, на Цейлоне и кое-где в Африке их очень много), их сперва перестают замечать, а после начинают ненавидеть. Попрошайкам приходится постоянно заявлять о себе и требовать внимания.

Российский нищий тих. Нищета развивающихся стран агрессивна и напориста, что в сочетании с подобострастием создаёт комплекс, достойный пера Достоевского. С проблемой местного попрошайничества любой русский, приезжающий на экзотику, сталкивается в первую голову.

В день прибытия на Цейлон мы с X., моим соседом по комнате, отправились прогуляться по Коломбо. Мы были наивны. Отель стоял на берегу океана – грязного, но бурного; купаться не рекомендовалось, но постоять и повдыхать вольный горько-солёный ветер было весьма в кайф. Хотелось приветствовать улыбками местное население – и это стремление в конечном итоге горько нас подвело.

К нам подошли двое дружелюбных уроженцев Шри-Ланки, и один из них на приличном английском принялся расписывать свою любовь к России. Он даже бывал однажды в Москве – почему-то больше всего его воображение поразила станция метро «Сокол». Впрочем, возможно, он имел в виду «Песню о соколе»? Второй коломбиец тоже любил Россию и русских. Туземцы пояснили, что преподают в школе и что это очень трудно. После чего второй тамилец попросил у нас автографы. Мы умилились настолько, что без тени сомнения поставили свои закорючки в длиннейшем списке – и тут наши новые друзья нам пояснили, что мы расписались в списке добровольных жертвователей на их школу. Только здесь наблюдательный X. заметил, что против каждой росписи указана сумма никак не меньше пятидесяти долларов (остальные благотворители были кто из США, кто из Германии). Денег у нас с собой было не ахти сколько, заказов от семей и друзей – выше головы, и жертвовать в первый же день пятьдесят долларов абсолютно не улыбалось. Поскольку в начале разговора мы успели признаться, что отправляемся на ближайший базар в рассуждении купить кокосов-ананасов, сослаться на оставленные в номере деньги было уже нельзя. Мы соврали, что зайдём в ближайший отель поменять доллары (купюры крупные, всё такое), там нас, по счастью, обломили, ибо без паспорта на Шри-Ланке денег не меняют, а паспорта мы оставили в номере, – и туземцы нехотя отвяли, пройдя за нами, однако, ещё метров двести.

По мере приближения к туземному базару всякий белый человек, имей он даже недвусмысленный семитский нос вроде моего, обрастает толпой провожатых. Провожатые надеются, что за своё добровольное гидство получат от белого человека на цейлонский чай. Откупившись от торговцев и прорвавшись через толпу нищих, мы устремились было назад к океану, но стряхнуть гидов было уже невозможно.

– Сэр, вы русский, – уверенно обратился к X. один из них. – Вы русский, и вы хотите фотографироваться.

– О но! – воскликнул X., толком знающий только немецкий. – Переведи ему, что у нас денег нет.

– Вы хотите фотографии с женщинами? – вкрадчиво спросил другой, забегая вперёд.

Мы энергично пояснили, что терпеть не можем женщин, да ещё и сфотографированных.

– Вы хотите женщин, – твёрдо решил третий и схватил X. за руку. Ещё человек пять шли сзади – судя по всему, с более рискованными предложениями. X. вырвал руку и со страдальческим выражением лица – в нём взыграл комплекс вины белого человека – устремился вон с базара к местному вокзалу. Неожиданно от кучки сопровождающих отделился один, наиболее храбрый, и заговорщически произнёс:

– Бамбина.

– О, но бамбина! – понял X. Я по мере сил перевёл, что мы по горло сыты впечатлениями и вообще ноу мани.

– Ноу мани – ноу фанни, – весело сказал туземец. – Бамбина. Нот фото. Риал бамбина, гёрл. Смолл.

– Скажи ему, что мы гомосексуалисты! – провыл X.

– Тогда они предложат мальчика.

У меня было основание так думать, ибо очередной гид с совсем уже интригующим видом выдвигался в нашу сторону.

– Господи, ну соври что-нибудь! Скажи, что мы импотенты!

– Типун тебе на язык.

– Что у нас СПИД!

– Второй типун.

– Ну скажи, чтобы они привели в отель, что мы сейчас заняты!

Примерно это я и объяснил, но владелец бамбины не отставал:

– Рашен бамбина, – выкинул он последний козырь.

Этого демарша мы не ожидали. Русская девочка, похищенная туземцами, избиваемая, понуждаемая к соитиям! Мы должны, должны были её спасти, вырвать из лап сутенёров!

– Шоу ас рашен бамбина, – решительно сказал я. Туземец нырнул в толпу и под одобрительный гогот собравшихся выволок оттуда девушку лет шестнадцати, абсолютно местного розлива. Она была вопиюще нехороша собою, кокетливо хихикнула и сказала:

– Драстуте. Пасиба.

По всей видимости, после этого заклинания мы считались её собственниками, так что туземец потянулся к нам за деньгами, а бамбина всем видом изъявила готовность идти с нами. X. трусцой дёрнул в сторону побережья, я ринулся за ним, а бамбина скакала следом, как горная коза. За ней прыжками мчался туземец, на бегу сбивая цену. Когда мы таким порядком дотрусили до берега, он, кажется, нам уже приплачивал. Мы перешли на галоп и под негодующие крики местного населения оторвались.

– Чтоб я ещё раз! пошёл! в этот город! – задыхался X. Я кивал, не в силах выговорить ни слова: жара под тридцать, такие нагрузки не по моей комплекции. Переводя дыхание, мы стояли у океана, обдуваемые ветром. К нам возвращались покой и вера в человечество. В эту секунду нашего слуха достиг жизнерадостный крик:

– О, Москва! Хатло! Ю чейндж ер мани?

Это были наши преподаватели, сборщики пожертвований. Они нас караулили. Они знали, что мы вернёмся с базара и там уж точно разменяем часть своих денег. И теперь с нас причиталось по пятьдесят долларов.

– Отель далеко? – быстро спросил X.

– Минуты три.

– Рысью!!!

«Транзит», как называют это психологи, то есть сбор не на себя, а на того страдающего парня, очень распространён среди нищих всех времён и народов. «Не корысти ради, а токмо волею пославших мя учащихся». Интересно, однако, что в России «транзит» имеет по преимуществу личный или религиозный характер: просят на родственника, в крайнем случае на храм. В чёрно-жёлтых государствах распространён «транзит» социальный: на больницу, на школу, на постройку нового кинотеатра в посёлке… Со своей стороны, я настоятельно советую таким нищим не подавать. Гораздо милее выглядят люди, отирающиеся у отелей по вечерам в поисках выпивки или сигарет. Всегда как-то приятнее поощрить искренний порок, чем лицемерную добродетель.

Уже упомянутое добровольное гидство – очень распространённый вид попрошайничества. Когда мы всё с тем же X. взбирались на довольно высокую мемориальную гору в Сингарии, где местный князь-параноик семьсот лет назад отстроил себе дворец, рядом с нами семенило по темнокожему провожатому. Провожатые улыбались одобрительно и ободрительно: они понимали, каково людям нашего сложения при тридцатиградусной жаре шпарить по узкой лестнице. У меня, слава богу, не было никакого груза, X. тащил портативную видеокамеру, и услужливый тамил почувствовал, что он скоро спечётся. Он подхватил вещи с такой нежностью, что X. не смог ему отказать. Он тут же стал прикидывать, во сколько ему это обойдётся. Все расчёты, однако, опрокинулись – тамил не ограничился ношением камеры и ближе к вершине стал дружески подпихивать X. под зад, облегчая тем самым подъём. Лестница к тому моменту сузилась окончательно, кругом висели мохнатые рои диких пчёл, на любой громкий звук кидающихся в атаку, так что ни послать, ни отстранить помощника X. не мог. Так, подпихиваемый, он и взобрался на скалу. За эту трогательную помощь с него содрали стоимость одного сандалового слона (на Шри-Ланке мы всё измеряли в слонах).

Но самый настырный гид попался нам в одной из бывших столиц (на Шри-Ланке, кажется, столицей побывал каждый город, чтобы никому не было обидно): прогуливаясь вдоль вечернего озера в компании своих прелестных подруг из группы, мы наткнулись на двух местных жителей, сидевших на лавочке и мечтательно глядящих вдаль. Ребята были совсем молодые и на вид хорошие.

– Медитируют, – решил X.

– Мечтают получить образование, – предположил я.

– Думают о любви, – сказали наши девушки.

Все мы ошибались. Эти двое мечтали о пиве. У них была вечерняя охота.

Увидев нас, они прилипли намертво и не успокоились, пока не показали нам весь центр города. «Бесплатно, бесплатно, – лопотали они. – Мы знаем, вы из России, мы просто так покажем». Они постоянно затаскивали нас в какие-то лавчонки, с владельцами которых, видимо, договаривались заранее на вполне конкретных условиях, потому что лавчонки были уж очень гадкие, а владельцы уж очень неряшливые. Сбежать от туземцев можно было единственным путём, и моего X. осенило. Он увидел рикшу. Рикшами мы называли местных таксистов, разъезжающих на крытых мотороллерах. Это трёхколёсная машина, на которой сверху громоздится небольшая квадратная кабинка, держащаяся на соплях. Любая колдобина заставляет всю конструкцию скрипеть и содрогаться. Машина едет быстро и тарахтит страшно.

– Хватайте рикшу, девочки. Говорите, что мы едем в горы.

Горы были действительно близко, и ночью там красиво высвечивалась статуя Будды. Мы еле впихнулись на заднее сиденье, взяли девушек на колени и крикнули было «Гони!», но гиды заступили нам дорогу:

– На пиво, сэр, – требовательно сказал один из них.

Рикша обернулся к нам и закивал:

– Они заработали пиво, сэр.

X. вынул примерно полслона и сунул гиду. Тот презрительно осмотрел сумму и заметил:

– Мало, сэр.

Рикша (который был явно в сговоре) повторил эхом:

– Не хватит, сэр.

Я достал ещё полслона, но, судя по мимике туземца, его это не удовлетворяло. Не иначе как они собрались упиться в этот вечер за всю свою за горькую за жизнь.

Рикша не трогался с места. Нас спасло то, что на Шри-Ланке ещё плохо знают русских. Я извлёк десять тысяч рублей и гордо помахал перед гидами:[1]

– Рашен каренси. Беттер зен долларз.

Они взяли и убежали, видимо, опасаясь, что я передумаю. Рикша резво тронулся с места. Должно быть, в этом городе теперь не любят русских.

Последняя наша встреча с местным попрошайничеством состоялась буквально накануне отъезда – мы возвращались с севера Шри-Ланки в Коломбо и по дороге проезжали посёлок, в котором торговали ананасами (примерно как у нас вдоль подмосковных дорог – картошкой). Мы вылезли закупиться ананасцем, и тут ко мне бросилась прелестная туземка лет пятнадцати – единственная прелестная туземка из всех мною виденных. Я ещё не знал, что столкнулся с третьим типом местного нищенства – принудительной торговлей. Я был о себе хорошего мнения. Я решил, что понравился ей, тем более что она, ласково скалясь, потянула меня в кусты.

– Ребята! – крикнул я, не в силах сопротивляться. – Скажи, чтоб ждали! – и скрылся с нею в чаще.

Я всю жизнь переоцениваю себя. В кустах у неё был рояль в виде самодельного лотка, заваленного орехами в целлофановых пакетиках. Она прыгала вокруг меня, визжала, показывала орехи (но ничего кроме) – а за кустом таился её брат или отец, а может, и муж, чёрт их разберёт, и приветливо склабился.

– Пошли вы оба, – мрачно сказал я по-русски. Видимо, я был тут не первым русским, потому что она вытащила один орех и нежно, но властно сунула мне в рот. Орех был как орех, но движение… и эти не слишком чистые, но почти детские пальцы… короче, я заплатил им четверть слона и был отпущен с мешочком орехов.

– Прикупил? – спросил меня кто-то из наших. – Дурак, они же их зубами чистят!

– Как – зубами?

– Обыкновенно. Лущат и выплёвывают.

Вывернуть меня не вывернуло, но аппетит отбило надолго. Я утешаюсь тем, что в Москве подарил этот мешочек своему начальнику – очень противному белому человеку с массой необоснованных претензий.

25. vi.1996

iностранец

Как я пел «Марсельезу», или Швейцарская конина

Перелом в отношении Европы к России происходил на моих глазах. Это заслуживает разговора.

То есть, конечно, свидетелем самого перелома я не был. Я только застал его первые проявления, позволявшие говорить о тенденции. В конце 1991 года, аккурат между путчами, меня отправили во Фрибур – швейцарский город, который некоторые неправильно называют Фрайбургом, но расположен он во французской части страны, так что произносить следует «Фрибу-у-ур», с глотанием «г». Там происходил студенческий конгресс на тему «Единство Европы».

Группы тогда формировались по забавному принципу: студенческий совет, существовавший при Комитете молодёжных организаций, остро страдал от недостатка денег. В результате на всякого рода конгрессы, посвящённые будущему Европы или защите амазонских племён, посылался докладчик (он ехал бесплатно), куратор-переводчик (он выполнял организаторские и надзорные функции) плюс пять-шесть новых русских, которые за такие поездки платили меньше, чем за обычный тур, да туров толком ещё и не было. Так что в Швейцарию поехал я, известный студсовету своей способностью долго и бессодержательно говорить на общечеловеческие темы, два студсоветовских активиста и пара новых русских, с которыми у КМО было что-то вроде бартера: бизнесмен из Львова и жена какого-то партайгеноссе, ныне торговавшего автомобилями.

Денег мне с собой никаких не дали, а долларов у меня не было. В видах торговли сувенирами, которые ещё могли иметь некоторый успех, я взял с собой штук десять юбилейных рублей, несколько футболок с советской символикой, закупленных на Арбате, и мешочек чёрных сухарей для угощения любопытных. Вообще деньги были только у новых русских, остальным не поменяли ни франка и пообещали, что там будут хорошо кормить. Привередничать не приходилось – шутка ли, Швейцария! Мать заказала зонтик – взамен того, который я посеял незадолго до поездки. Я обещал, что буду крутиться.

Представления о единой Европе у меня были самые туманные, ограничивавшиеся в основном ленинской статьёй 1915-го, кажется, года «О Соединённых Штатах Европы» и набором либеральных клише. Остальные, по-моему, не читали и ленинской статьи. Бизнесмен из Львова, тяжеловесный мужик лет сорока, после ста граммов начинавший говорить о бабах, собирался завязать контакты с какой-нибудь швейцарской фирмой. Все мы были здорово разбалованы отношением к нам иностранцев, прибывавших в Россию на волне интереса к перестройке. Нам представлялось, что все объятия будут распростёрты и все флаги, в гости к которым были мы, начнут в нашу честь приветственно трепетать ещё в аэропорту. В аэропорту нас никто не встретил, и около часа мы проторчали в зале ожидания, напевая известную песню из кинофильма «Бродяга»: «Нигде никто не ждёт меня-а, бродяга я-а…»

Швейцарцы на нас косились, хотелось есть и пить, новые русские берегли свои деньги. Неожиданно переводчика, студента иняза, осенила блестящая мысль: он заметил, что швейцарский пятифранковик по размерам и весу идентичен металлическому русскому рублю. Он произвёл эксперимент (тоже привёз рубли, собака) и посредством разменного автомата немедленно конвертировал российский рубль один к двадцати. Ему выбросило пять монеток по одному франку. Думаю, столь удачного опыта конвертации в российской истории не было. Мы стремительно поменяли по два рубля и получили сумму, вполне достаточную для утоления жажды. Группа срочно обшарила свои карманы и обнаружила в общей сложности двадцать пять рублей, которые были объявлены неприкосновенным запасом.

После долгих звонков в посольство мы наконец достучались до отдела культуры или как там называется это подразделение, так что к вечеру нам подали «рафик» с недоумевающим шофёром и повезли во Фрибур по плавной холмистой дороге вдоль женевского озера. Швейцарский пейзаж радовал абсолютной мирностью и подчёркнутым нейтралитетом. Мне вспомнился Штирлиц, отправляющий Кэт на родину и после трудов праведных зашедший поесть сметанки в вокзальный буфет. Сметана была только взбитая. «А наши там голодают», – подумал Штирлиц, уже не делая различия между своими в России и ихними в Германии. «Если бы не Сталинград, – подумал Штирлиц, – то тю-тю бы ваш нейтралитет вместе со взбитой сметаной». Эту его реплику я помнил наизусть.

Фрибур – очень маленький университетский город, университет которого известен замечательной библиотекой по истории католичества. Никаких других приоритетов там нет – только католичество, почему общежитие, где нас по первости поселили, было оформлено в традициях католического монастыря. Это и был монастырь в прежние времена. Теперь тут в одном крыле жили очкастые серьёзные студенты, а в другом – красивые серьёзные студентки, заигрывать с которыми было в принципе бесполезно. По-французски я знал единственную фразу: «Ву ле ву куше авек муа» (и, конечно, «Же не манж па…» – но в этом признаваться уже стыдно). Если кто не знает, «Ву ле ву куше авек муа» означает «Не хотите ли вы спать со мной?» – и с таким багажом привлечь доброжелательное внимание европейской католички, сами понимаете, очень трудно. Селить в монастырское общежитие нас не хотели. Меня как самого убедительного отправили на поиски организаторов конгресса. Времени было уже около восьми вечера, и застать кого-то на рабочем месте не представлялось исполнимым – тем не менее нюх сразу привёл меня в кабинет ректора. Он что-то писал, отпустив секретаршу. Дубовый кабинет был увешан гобеленами с изображениями средневековой охоты.

Не думая, что попаду на самого ректора, я довольно решительно вдвинулся в помещение и по-английски сообщил, что мы русские, приехали на конгресс и хотим где-то переночевать, не говоря уже об поужинать. Лицо ректора выразило в первый момент ту же гамму чувств, какая, должно быть, была на лице Форрестола перед известным прыжком из окна с криком «Русские идут!!!». Оторвавшись от теологических трудов, он робко улыбнулся и принялся куда-то названивать; я пока рассматривал гобелены. Дозвонившись, видимо, до общежития, он что-то залопотал по-французски, после чего ободряюще кивнул мне и сказал, что сейчас всё будет.

Я вернулся к своим, уже успевшим проклясть всю объединённую Европу, и мы пошли в монастырскую общагу, где нас накормили остывшими и довольно-таки осклизлыми макаронами. Чувствовалось, что во фрибурском университете заботятся главным образом о душе. Спать нас развели по персональным кельям. В каждой висело распятие.

Наутро, непосредственно в день начала конгресса, нам было сообщено, что всех участников перевозят в одно место – некий загородный пансион, расположенный в пяти километрах от города. Туда уже съезжались гости – главным образом из Восточной Европы, ибо западноевропейские труппы могли себе позволить размещение в гостиницах. Запахло дискриминацией, но я никогда не питал особенных иллюзий насчёт интеграции русских в Европу. Впрочем, того, что нас ожидало, не мог предполагать и я.

– Мы ведь в отель едем? – спрашивала жена нового русского, старательно охорашиваясь всё время, пока нас везли.

Ответом ей была огромная скульптура у входа в то место, куда нас доставили. Скульптура состояла из довольно высокого и толстого каменного столба, по бокам которого лежали два шара, тоже изрядных в диаметре.

– Вот тебе, а не отель, – сказал я сквозь зубы.

Нас поселили в бомбоубежище, которое предусмотрительные швейцарцы, несмотря на весь нейтралитет, отрыли в начале шестидесятых. Всё было очень современно – сохраняемые в чистоте и боеготовности душевые кабинки, кафельные полы и, главное, нары с солдатскими одеялами. Нары делились на секции, в которых мы размещались по трое. Мальчиков положили отдельно. Заползти на спальное место можно было, только извиваясь червём. Потолок невыносимо давил. Всё вместе оставляло впечатление истинно европейского комфорта. Ко всему прочему вода в душе была чуть тёплая, о ванне речи вообще не заходило (какая ванна после ядерного апокалипсиса! там на земле радиоактивные руины, а вы тут будете в ванне расслабляться?!). Когда нового русского, новую русскую и активистов студсовета привели в спальное помещение, расположенное, кстати, на безопасной глубине метров в пятнадцать, они временно лишились дара речи.

– Я позвоню в консульство! – нашлась наконец новая русская. – Я буду требовать! настаивать! пусть меня немедленно вернут в Россию!

Ещё немного, и она потребовала бы, чтобы Россия объявила Швейцарии войну, и тогда уж точно тю-тю нейтралитет вместе со взбитой сметаной, но её подошла успокаивать прилично говорящая по-русски полька:

– Мы же Восточная Европа, – говорила она, соблюдая ударение на предпоследнем слоге. – Они нас как свиней видят. Мы ездили в Голландию на такой же конгресс, и там всех поляков и восточных немцев поселили в конюшне!

Так я впервые начал замечать, что интересовать Европу русские ещё могут, но уже исключительно как экспонаты. Если доперестроечный советский человек внушал уважение и страх как непредсказуемый, буйный питекантроп, если в конце восьмидесятых он внушал просто уважение как питекантроп с шансом превратиться в человека, то в начале девяностых он уже начинал восприниматься как питекантроп, окончательно превратившийся в свинью или даже в морскую свинку с рудиментарными когтями. Приглашать его на конгрессы ещё было можно, чтобы при нём и с его участием обсудить, можно ли его интегрировать в Европу или следует изолировать в клетке; но рассматривать как партнёра, гостя или персону грата было при всём желании невозможно.

Кормление нам организовали в студенческой столовой, куда водили после заседаний. Кормили по низшему разряду, как беднейшее студенчество. На обеды выдавалось три вида талончиков: Восточная Европа получала, как сейчас помню, красненькие. По этим талончикам выдавался обед из трёх блюд, без сладкого (на сладкое, подсказывает мне измученная память, был ванильный пудинг, но его давали на синенький талончик). Три блюда были: суп-пюре из овощей а-ля профсоюзный пансионат «Горняк», конина и бутылочка невыносимо терпкого красного вина неизвестной мне марки.

Я неприхотлив относительно ночлега и в силу профессии ночевал много где, вплоть до разрушенного пионерского лагеря в Нагорном Карабахе; и часто менял постели в силу темперамента; и оттого меня не удручало бомбоубежище, которое мы с первого взгляда переименовали в бомжеубежище и с тех пор иначе не называли (правда, новый русский постоянно срывался на бомбо-уёбище). Зато в смысле еды я прихотлив чрезвычайно и кониной никогда до тех пор не осквернялся. Чувствуя себя как минимум татаро-монгольским оккупантом, я стал брезгливо ковырять коричневый длинный кусок волокнистого мяса, обложенного картофельным пюре, которое я с детства люблю ещё меньше манной каши. Конина оказалась действительно какой-то раскосой на вкус: кислая, жилистая, жёсткая, как иго, и съедобная ровно настолько, чтобы казаться деликатесом после ядерного апокалипсиса. Остальные могли ещё доплатить и взять вместо гнусного вина бутылочку лимонада, но лимонад стоил франк, а рубли я берег.

В первый же свой день мы принялись конвертировать рубли, потому что сидеть на заседаниях конгресса было решительно невозможно. Выходили студенты и говорили о проблемах, которые ни под каким соусом не могли быть интересны русскому человеку в начале девяностых. Речь шла о защите животных, о преодолении расовых и религиозных различий в условиях объединённой Германии, о плате за обучение для студентов из восточноевропейских стран – всё это излагалось монотонно, в огромном, высоком и строгом зале, к тому же холодном настолько, что на улице казалось теплей. Новый русский с первого дня стал носиться по Фрибуру в поисках хоть одной фирмы, с которой можно было бы завязать контакт, но напоролся в итоге только на благотворительную организацию, оказывавшую помощь старикам и инвалидам. Они надарили ему кучу наклеек, и он уж было решил, что перед ним очень богатая организация (шутка ли – двадцать наклеек подарили за здорово живёшь), но фонд оказался крайне скудный. Он потащил меня и переводчика устраивать ему переговоры, быстро понял свою ошибку и поспешил смыться, даром что нас ещё обещали сводить в дом престарелых и там бы, может, накормили. Впрочем, не думаю, что престарелых кормили лучше, чем студентов третьего разряда.

Через некоторое время я здорово озаботился проблемой денег. Есть хотелось почти всё время, параллельно мучила изжога, да я же пообещал матери зонтик. Досуг свой, сбегая с заседаний, я проводил в бесцельных шляниях по осеннему Фрибуру. Забредал несколько раз высоко в горы, где всё было похоже на ожившую картинку к андерсеновской «Ледяной деве»; ходил мимо маленьких, крытых черепицей домиков с трогательными фонариками у входа… Я пребывал в умилении. Мне всё казалось, что сейчас из домика выйдет гномик, протянет ручку, поведёт смотреть розы (мне отчего-то казалось, что внутри там непременно должны быть розы)… Вместо гномика из домика один раз вышел здоровый мужик в подтяжках и поинтересовался, какого чёрта я здесь делаю. Я понял не столько его лексику, сколько мимику (говорил он на швейцарском французском, как все в этой части страны, – его и наш француз-переводчик не всегда понимал). Так что идиллические прогулки в горах среди домиков, роз и маленьких озёр пришлось свернуть довольно скоро.

Единственным местом, откуда меня не гнали, был музыкальный магазин, в котором можно было надеть наушники и сколько влезет слушать столь мною любимый французский шансон. Шансон имелся в изобилии, поскольку Францию из Швейцарии в хорошую погоду видно невооружённым глазом. Первым делом я набирал кассет – главным образом Брассанса или Бреля, – потом шёл в кабинку и начинал слушать всё подряд. Брель был моей первой любовью в смысле французской песни, и когда он начинал – уже на последнем альбоме, уже с одним лёгким – умолять «Ne me quitte pas» – ну, тут у меня всё плыло перед глазами, и я вспоминал все романтические обстоятельства, в которых когда-то слушал эту песню. Нынешние мои обстоятельства были ещё более романтичны: в самом буквальном смысле без гроша в кармане, в абсолютно чужой стране, странный тип, ночующий в бомбоубежище и нафиг тут никому не нужный. Во мне зрел социальный протест. Когда он дозревал до нужного градуса, Брель как раз начинал «Вальс на три счёта», а когда это стремительное произведение доводило меня до подлинного катарсиса, начинал низвергаться знаменитый «Амстердамский порт». Песня эта не поддаётся адекватному стихотворному переводу в силу краткости французских слов и многосложности русских; короче, там про то, как переводил мне франкоязычный приятель, как в амстердамском порту плачут матросы, потом пьют, потом блюют, потом опять плачут и опять-таки блюют, после чего снова пьют и блюют же. Эта нехитрая, в сущности, фабула излагалась у Бреля с таким напрягом и отчаянием, с такой мерой, сказал бы я, безнадёжного и трагического космополитизма – вот сидит чужой всем и вся человек в портовом кабаке, среди таких же, как он, скитальцев, пьёт, плачет, блюёт, курит марихуану, мир вокруг него заволакивается не пойми чем, он всех ненавидит, потому что все ему чужие, и одновременно всех любит, потому что все вокруг такие же бродяги без роду-племени и подонки общества… короче, ву ме компрене.

Через час или два подобных медитаций, весь в слезах, я выходил в серый ноябрьский швейцарский день и брёл куда глаза глядят по ажурным мостам (в городке было несколько знаменитых пропастей), по горбатым улицам, но брусчатке, мимо деревянных и каменных распятий, мимо костёла и мимо цветочных магазинов, которых почему-то попадалось мне бесчисленное множество. Тогда я впервые понял, до какой степени нечего делать человеку, у которого нет денег. Потом везде начинали зажигаться огоньки, матовое небо провисало, и всё становилось совсем уж грустно. В семь вечера сходились на обед, и автобус увозил нас в бомбоубежище, откуда часть поляков умудрилась-таки перебраться в студенческое общежитие, а мы так и махнули на всё рукой.

На четвёртый день я не выдержал и поменял в разменных автоматах половину своей рублёвой наличности. Долго проколебавшись между зонтиком и избранным Брелем, я всё-таки купил самый дешёвый зонтик и с бесконечной тоской побрёл на пленарное заседание, на котором восточные европейцы должны были вырабатывать своё отношение к объединению Европы. Европейцев собралось негусто, мы до заседания быстро сформулировали своё отношение к крушению тоталитаризма («было лучше, но хуже»), выпили русской водки, которую я привёз, и отправились на общее заседание докладывать свою позицию. Докладчиком выставили меня как наиболее толерантного к русской водке. Я влез на трибуну, поблагодарил собравшихся за приглашение и сообщил, что все мы европейцы, все под Богом ходим, а потому не надо нас рассматривать отдельно и так далее, ещё раз благодарю за внимание. Больше всего это напоминало поведение купчика Верещагина перед растерзанием его толпой в «Войне и мире»: «Граф! Граф, один Бог над нами!» При словах «Тоже и мы европейцы», сказанных мною на заплетающемся английском, зал захлопал, остальное же выслушал с недоуменной вежливостью. Мой социальный надрыв был здесь непонятен. Поляки, румыны и восточные немцы составляли мою надёжную клаку, но они по своему состоянию не заметили, когда я кончил говорить.

На следующий день – конгресс уже приближался к финишу – нам решили устроить экскурсию либо на шоколадную фабрику, либо на пивной завод «Кардинал», по выбору. На шоколадную фабрику мы отправили девчонок, а сами, естественно, пошли на пивной завод, преисполняясь самых радужных ожиданий. Тем не менее до дегустации нам показали длинный фильм про швейцарское пивоварение, затем провели по заводу, где пахло страшно аппетитно, и только затем привели в маленький зальчик, где очень добрая и сильно пьющая старушенция наливала всем, сколько душа просила. Сортов пива было пять, и я попробовал все. Немногочисленные французы хлебнули немного светлого и ушли по своим делам, единственный западный немец смотрел на нас в крайнем изумлении, а мы, то есть поляки, чехи и часть восточных немцев, решили отыграться за всё. Трижды меняли на наших столах пластиковые кюветы с солёным печеньицем, не менее десяти раз старуха наполняла наши кружки (не забывая и о своей), и через три часа я вышел с пивного завода «Кардинал» совершенно счастливый. Мы шли в обнимку с поляками, которые предложили спеть «Марсельезу». Почему нам в голову пришла именно эта песня – объяснять, я думаю, не надо, к тому же франкоязычные швейцарцы ничего другого не поняли бы, а предлагать полякам «Интернационал» я остерёгся. Короче, они затянули «Марсельезу», и качество швейцарского пива было таково, что я спел её вместе со всеми от начала до конца, хотя ни до, ни после не знал оттуда ни одной строки, кроме «Аллонз, анфан де ля патри». Кстати, Ленин над этой песней часто издевался и остроумно пел «Аллонз, анфан де ля по четыре». Может быть, сплетня.

В последний день конгресса нам сообщили, что обратные билеты у нас только на тридцатое ноября, а все разъезжаются двадцать девятого: оставался пустой день, денег уже не было, и вся надежда была на прощальную студенческую ярмарку, на которой каждая группа представляла свои сувениры. Обещана была даже шуточная торговля. Я нацелился обменять остатки своих металлических рублей (дороже, чем по пять франков, у меня бы всё равно их никто не купил), но обнаружил все разменные автоматы в университете заклеенными. Видимо, швейцарцы выгребли оттуда наши русские рубли и всё поняли. Теперь ни один студент не мог поменять свой пятифранковик, зато уж и русским некуда было податься. Конвертация закончилась бесславно. Оставшиеся три рубля я безвозмездно подарил красивой девушке Наде Чифаретти, дочери миллионера из итальянской части Швейцарии. «Какая прелесть», – сказала она, но ничего взамен не дала.

Отступление. Вспоминаю, как в Японии, когда нас туда возили знакомиться с сектой Муна, была процедура братания. Брататься с мунистами мы отказались наотрез: shake hands, make friends – это ещё туда-сюда, но брататься-сестраться с кем попало – увольте. Процедура братания была хороша только тем, что по итогам её все обменивались подарками. Нас предупредили, что вон тот длинный, в очках – сын японского миллионера. У сына миллионера в руках был довольно приличный пакетик из цветной бумаги. Я с другом кинулся к нему и с размаху вручил расписную ложку, запасённую как раз на такой случай.

Он поблагодарил, покивал и предложил братануться. Я отказался и выложил ещё значок, чтобы он, значит, сообразил: пора меняться.

Он кивал и благодарил. Друг выставил миниатюрную бутылочку водки, похищенную в самолёте. Сын японского миллионера расплылся шире ушей и взял бутылочку, но пакетика не выпускал.

– Щас, – сказал я по-английски и стремглав принёс из своего багажа маленькую серебристую царь-пушечку. Ну, думал я, уж царь пушечку-то он всяко возьмёт, уж она-то его прошибёт! Мысленно мы уже делили пакетик. Японец взял царь-пушечку, поклонился, вымолвил стандартное «аригато» и ушёл, унося свой документ о братании в надежде братануть кого-нибудь более сговорчивого.

– Пакетик! – заорали мы ему вслед, не сговариваясь. – Пакетик, сука!!!

В слове «сука» ему послышалось что-то японское, он оглянулся, ещё раз поклонился и исчез из поля зрения.

Вот и Надя Чифаретти тоже.

Вечером, на ярмарке студенческих товаров, я толкнул свои футболки в обмен на аналогичные футболки с польской и немецкой символикой, после чего понял, что остаюсь без гроша. Времени оставалось мало. Я достал мешочек чёрных сухарей, выложил из них серп и молот, рядом поставил оставшуюся бутылку водки и всё это назвал «Русский натюрморт». Какая-то швейцарская чувиха необъятных размеров, завитая мелким бесом, купила у меня этот русский натюрморт за пятнадцать франков, и я на следующий день приобрёл себе Бреля.

При закрытии конгресса ректор, которого я так неучтиво побеспокоил среди его гобеленов, выступил с речью.

– Я не буду долго рассуждать о единстве Европы, – сказал он, отечески улыбаясь. – Я расскажу только один эпизод. Недавно, когда я работал в своём кабинете, ко мне вошёл молодой человек и на плохом английском сказал, что он из России и что ему негде переночевать. И я понял, что Европа стала едина.

– Дрянь ты этакая! – прошипел я на весь ряд. – У кого плохой английский?! У меня плохой английский?! Меня в университете всем иностранцам показывали, дрянь шепелявая! Это у тебя плохой английский! – но теперь, по прошествии времени, я понимаю, что в главном старик был прав. Единство Европы на практике выглядит именно так, как он описал.

Надо ли говорить, что на прощальном банкете при попытке взять бесплатно бутылку лимонада я был тут же отруган, потому что бесплатный лимонад полагался только тем, кто заранее скинулся.

В последний день, когда все наши остатки были подъедены, деньги потрачены, а в столовой уже не кормили, переводчика осенила гениальная мысль. Он решил, что надо обратиться к прессе и дать интервью.

– Какого рожна? – кисло спросил я. – Кому мы нужны?

– Нифига, ты гость из свободной России! – твёрдо сказал переводчик и набрал номер главной фрибурской газеты. Через час в наше бомжеубежище приехал немолодой, но подтянутый швейцарец с фотоаппаратом и изъявил готовность поговорить с нами о происходящем в России.

– В России происходит таво, свобода, – сказал новый русский из Львова, но на большее его не хватило. На протяжении получаса мы с переводчиком заливались соловьями о том, как прекрасна стала наша жизнь с крахом тоталитаризма, а корреспондент тщетно пытался усечь, какое отношение всё это имеет к фрибурским новостям, которые он обязан был поставлять в номер. Наконец он понял, зачем его звали, и пригласил нас всех выпить по кружке пива в ближайший кабачок.

Профессиональная солидарность не позволила мне заказать много, поэтому я съел только жареного цыплёнка и пару порций ветчины; остальные были менее скромны, и несчастному под разговоры о русской свободе пришлось-таки изрядно раскошелиться. Мы успели рассказать ему всю свою жизнь.

– Ничего, – утешал меня переводчик, – он же гонорар получит!

На прощание корреспондент спросил, не нужно ли нам денег. Лицо он имел предоброе. Мы, конечно, отказались, – он нас хорошо накормил.

На обратном пути из Фрибура в Женеву мы уговорили шофёра сделать крюк, ибо до самолёта оставалось время. Мы попросили завезти нас в Монтре, где похоронен Набоков, и долго стояли у его серо-голубого камня. Последние два франка мы потратили на горшочек с цветами, который поставили у могилы (класть букеты в Швейцарии не принято). Никаких вечных красот, описанных у Вик. Ерофеева, я вокруг кладбища не наблюдал. Сеялся серый дождь, озера не было видно, гор – тоже. Погода была самая петербургская.

Я вспоминал, как Набоков давал уроки, и как у него не было денег выбраться из Ниццы, и как он обедал у друзей, и как он ненавидел немцев и французов, и как сначала эти немцы и французы смотрели на него как на дворянина в изгнании, а потом вся русская эмиграция стала им казаться нищенствующим отребьем, которое только засоряет их прекрасные города, – а короли в изгнании шли в таксисты и официанты… Европа двадцатых представилась мне: визг фокстрота, сигарный дым, голые женские плечи, ощущение стремительно надвигающейся гибели и общего безумия, горстка русских за столиком – нахохлившихся, уязвлённых, обсуждающих планы объединения Европы против большевистского ига…

В 1993 году в России случился второй путч, и она перестала быть интересна Европе; вернее, этот интерес перешёл в другое качество. Ни о каких объединениях больше не заговаривали, и студенческих конгрессов такого типа, по моим сведениям, не устраивали. В 1994 году я снова поехал в Европу – уже как безнадёжный и бесповоротный гражданин третьего мира.

12. iii.1997

iностранец

Две швейцарские истории

Хорошо бы демократизировать образ Швейцарии, – посоветовал мне коллега, ныне работающий на Switzerland Tourism и возивший нас в Швейцарию специально для этой цели.

Если демократизировать, я всегда пожалуйста. Большинству населения, в которое до недавнего времени входил и я, Швейцария представляется как огромный, идеально неприступный банк, полный сыра. Но неделя в Альпах, среди романтических вершин, крошечных черепичных гостиниц и чрезвычайно обильной пищи, сегодня стоит почти столько же, сколько неделя в Анталии или Тунисе. Пытаясь максимально приблизить к читателю недавно ещё элитарную страну, куда и новых русских-то пускали через одного, я расскажу пару историй из собственного опыта: всё это могло иметь место только в Швейцарии и нигде более.

1. Велосипед

Вид швейцарок будил мою прихотливую похоть. Вот уже три дня, как я не знал женщины. Я не изменяю жене, но сам процесс кадрёжки для меня не менее ценен, чем её результат. К тому же я никогда не кадрил швейцарку. Чтобы ликвидировать этот пробел в своём образовании, я склонил музыкального критика Ухова прошвырнуться по берегу Люцернского озера и склеить симпатичную люцерночку хотя бы на предмет поболтать о джазе.

Мы шли по набережной, распаляя друг друга подробностями предстоящего знакомства. Ухов, пять лет назад читавший тут лекции о советском андеграунде, поведал, что, если швейцарка позволила пощекотать пальцем свою ладонь во время рукопожатия, она позволит пощекотать что угодно и чем придётся. Ухов продемонстрировал этот жест, пожимая мне руку, и этим возбудил окончательно.

Внезапно метрах в пяти от набережной, в исключительно прозрачной воде, я увидел вполне целый на вид дамский велосипед – не водный, обычный, красный, с пятью скоростями. В Москве-реке, скорее всего, я не увидел бы его и в трёх метрах от берега. Здесь же он просвечивал со всеми своими бликами.

– Как ты полагаешь, – спросил я Ухова, – откуда здесь мог взяться велосипед?

– Кому-то не достался водный, и он поехал на обычном, – предположил Ухов. – Но велосипед дал течь и утонул.

– Нет, это вряд ли. Скорее всего, этот велосипед послужил орудием убийства.

Некоторое время мы прикидывали, кого и как можно убить дамским велосипедом, но рассудили, что бить им по голове неудобно, а сбить насмерть можно разве что насекомое.

– Скорее всего, его спёрли, но обнаружили неисправность и выкинули, – решил Ухов.

– Спорим, он исправен?

– Спорим. А как ты проверишь?

– А я его сейчас выну.

– Ты что! – принялся урезонивать меня Ухов, человек в высшей степени европейский и законопослушный. – Ты при всех в центре Европы полезешь в воду за велосипедом?

– А что?

– Но, может быть, это наркоман какой-нибудь врезался в воду с передозы! – искал аргументы Ухов. – Может, он весь в СПИДу, этот велосипед.

– СПИД давно смылся, в воде-то.

Я сел на парапет, опустил ноги в воду и мягко сполз. Воды мне было примерно по то самое место, где грудь переходит в брюшко. Ухов некоторое время пометался по берегу, явно пытаясь примирить в себе русского шестидесятника и европейски известного критика. В конце концов шестидесятник победил. Он лёг на живот и выхватил из воды нас обоих – сперва мой трофей, потом меня.

Машина была в идеальном порядке, с ручным тормозом, переключателем скоростей и даже со звонком – только одна педаль погнулась при падении да приспустило переднее колесо, но это вещь поправимая.

– Нет, он точно не ездит, – грустно сказал Ухов, обнаружив, что машину заклинивает на втором повороте педали. – Его потому и выкинули. Вор украл велосипед, понял, что он на замке, и концы в воду.

– На что спорим, что я сейчас на нём поеду?

– На десять франков, – гордо сказал Ухов.

Мы около получаса колдовали над машиной, привлекая внимание фланировавших по набережной швейцарок, – но это было совсем не то внимание, на которое я рассчитывал. Люцернки косились на нас и нашу мокрую машину со смутным испугом. Наконец мы что-то нажали, тормоз расклинило, я взгромоздился на добычу и, вихляясь, проделал на ней метров двести, после чего вернулся к удивлённому Ухову.

– Ездит! – воскликнул он, словно впервые видя велосипед. – И что ты будешь с ним делать? Я бы на твоём месте заявил в полицию, потому что он зарегистрирован.

– Какая, в жопу, полиция?! – взвился я. – Я спас его, рискуя жизнью! (Единственная жизнь, которой я рисковал, – это некстати проплывавший мимо малёк, да ещё Ухов рисковал намокнуть, вытаскивая меня из озера, но я долго работаю в московской прессе и потому привык к гиперболам.)

– Да вон у него номер на заднем крыле!

– Господи, будь у него даже каждая спица пронумерована! Кто нам что скажет? Он лежал в воде, мы шли и вынули!

Мы с удовольствием купили пива на мои выигранные десять франков и поспешили к гостинице – порадовать нашу группу, вернувшуюся из транспортного музея. Восторгу публики не было предела. На какой-то момент мы стали героями дня. На всякий случай, однако, Ухов подвёл меня к портье и заставил рассказать о находке.

– Лучше сразу отдайте его в полицию, ребята, – дружелюбно сказал портье. – Вам маячит вознаграждение. Если он зарегистрирован, вам точно дадут денег.

– Не в деньгах счастье, – ответил я. – Прекрасная машина. Поезжу и отдам! Где, кстати, полиция?

Ближайший участок оказался на другом берегу озера, и, если туда я ещё доехал бы на велосипеде, возвращаться обратно было так стрёмно, что я окончательно передумал реституировать трофей. Портье посмотрел на меня неодобрительно, но я его заверил, что когда-нибудь потом обязательно отдам машину. А пока – нет ли у него насоса?

– Велосипедного – нет.

– Но можно приспособить автомобильный…

Этого он не понял, как я ни объяснял. В этой стране неукоснительно следуют инструкциям. Накачивать велосипед автомобильным насосом здесь не стали бы и под дулом пистолета. Мысль о том, что в крайнем случае можно снять со шланга автомобильную насадку и натянуть резиновую кишку на велосипедный ниппель, показалась бы швейцарцу не менее кощунственной, чем зоофилия.

– Ладно, – сказал Ухов, в котором европеец окончательно отступил на второй план. – Поездишь на таком.

Я сделал несколько кругов по автостоянке возле отеля, с гордым видом прокатился по набережной, на глазах одной прелестной швейцарки круто развернулся, причём велосипед чуть не вернулся в родную стихию, – и еле поспел к ужину. За столом только и было разговору, что о нашем приобретении. Большая часть группы завистливо предрекала нам с велосипедом скорый арест за недонесение и невозвращенчество. Другие, напротив, требовали ни в коем случае не отдавать машину и до возвращения в Москву оставить её в собственности группы, а там посмотрим.

– Классная вещь, – твёрдо сказал Андрей Колесников из «Столицы». – Будет наша.

Велосипед оказался более чем своевременным приобретением, поскольку после второго дня в Швейцарии я почувствовал, что начинаю зажиревать. Здесь надо сделать небольшое лирическое отступление о том, как в Швейцарии кормят. Здесь едят как в последний раз, и это более чем понятно, если учесть страшное окружение этой сугубо нейтральной страны. Поневоле будешь держать в боеготовности всю свою армию и запасаться едой. Близ знаменитого Шильонского замка экскурсовод нам даже показал дверь в скале – там, в выдолбленной нише, с тридцатых годов размещаются оружие и консервы. Консервы нас умилили особенно. Мы представили себе, в какой действующий вулкан превратилась бы эта гора, набитая советской тушёнкой тех же времён: сначала бы её пучило, пучило, а потом вырвало мясом. Но факт остаётся фактом: запасаться едой и потреблять эти запасы швейцарцы умеют. За деньги, на которые в Москве в среднем ресторане едва попьёшь чаю, в любом швейцарском кафе можно наесться на сутки впрок. Порции чудовищны. В каждое блюдо, мнится, вкладывают не только душу, но и всё, что есть в доме. Больше всего моё воображение потряс крестьянский суп, которым нас кормили близ Фрибура: сыр, ветчина, вермишель, картошка, шпинат – всё это сварено вместе, имеет сливочно-белый цвет, потрясающую жирность и подаётся в большой деревянной миске, которую на Руси называют ендова. Такая ендова однова свободно заменяет обед из трёх блюд. Прибавьте к этому фондю, без которого не садятся за стол (сыр, расплавленный с вином, для окунания кусочков хлеба), раклет (тот же расплавленный сыр, но на картошке) – и рыбу, настоящую, речную, как требует зажравшаяся шлюха в известной рекламе «Трёх пескарей». Устоять, как говорится в другой рекламе, невозможно. На третий день я едва таскал ноги. Велосипед вернул меня к жизни.

На следующее утро мы без особенных сожалений покинули гостеприимный Люцерн, где Лев Толстой когда-то терзался бесплодными моральными борениями. У меня вообще много общего со Львом Толстым. Я тоже немного истерзался мыслями о преступности любой собственности, но тоже бесплодно. Не мешала же ему его теория кушать спаржу с бешамелем! Я взял свой велосипед, отвёз на вокзал и сдал в багаж. Он поехал вместе с нами во Фрибур.

По Фрибуру нам предстояло передвигаться в основном на микроавтобусе, куда велосипед еле влез. Здесь от него впервые произошёл дискомфорт: группа вынуждена была потесниться и зароптала. Интересный, кстати, феномен: раньше за границу ехали пустыми, а возвращались навьюченными. Теперь навьюченными едут туда, волоча с собой битком набитые сумки со всем гардеробом – в надежде блистать. Наши девушки везли по вечернему платью на каждый день и по летнему костюму на случай жары, плюс несколько килограммов футболок и брюк, а один особенно крутой припёр целую теннисную экипировку. Всё это громоздилось в проходе, и когда сверху впихнули велосипед, публика уже разлюбила его. Правда, я продолжал одалживать его желающим, но во Фрибуре сплошные горы, не раскатаешься. Вдобавок у меня началась мания преследования. Мне рисовался владелец машины, подбирающийся по ночам под мои окна с припевкой: «Скирлы, скирлы, скирлы… На липовой ноге, на берёзовой клюке! Отдай, старуха, мои деньги, ведь я зарезанный купец!» Ухов распалял моё воображение, напоминая, что велосипед с люцернским номером непременно заинтересует фрибурскую полицию. Полный эффект был достигнут, когда за утренним шведским столом кто-то мне напомнил, что Михась в Швейцарии уже сидит и послаблений ему не предвидится: русскую мафию тут любят как нигде.

К моменту переезда в Монтрё я уже вздрагивал во сне и избегал кататься на своей машине в светлое время суток. К тому же один мальчик из группы – тот самый крутой – во время обязательного почётного круга на моем велосипеде как-то так своротил попой седло, что оно встало почти вертикально, являя собою мечту гомосексуалиста, но на меня действуя очень неутешительно. Заново затянуть болты было несложно, но водителю автобуса никто не мог точно перевести слова «разводной ключ».

Я совсем опечалился, когда представитель авиакомпании Swissair сообщил мне, что перевоз самолётом в Москву будет стоить шестьдесят франков, а у меня к тому времени оставалось двадцать – ровно на летний костюм жене и рюмку водки в аэропорту. Группа изъявила готовность в случае чего скинуться, но в голосах товарищей жила нескрываемая надежда, что скидываться не придётся. При всём при том надо же будет как-то тащить велосипед из Шереметьево – не ехать же на нём шестьдесят километров до моей Мосфильмовской, особенно учитывая дамскость машины и эротическое седло!

В Монтрё к группе присоединилась давняя знакомая одного нашего мальчика, менеджера турфирмы: мальчик знал эту швейцарочку ещё по Москве, где она изучала русскую литературу, была со всеми ровна и доброжелательна, но прославилась тем, что за полгода никому так и не дала. За оставшиеся до возвращения два дня мальчик, назовём его Серёжа, задался целью швейцарку уломать. Она опять была мила и доброжелательна, со мной говорила о Тарковском, с Уховым – о Хиндемитте, но сама мысль о соитии с этим прелестным существом выглядела кощунственно. Швейцарки умеют быть красивы, но абсолютно неэротичны – в этом особенность страны в целом, её женщин и её пейзажей. Вся чувственность у них ушла в сыр.

Тем не менее Серёжа не оставлял своих поползновений и в один из вечеров уговорил-таки свою Джоанну не уходить домой: пойдём походим по набережной, джазовый фестиваль, то-сё… Под это дело мы капитально выпили, уселись все вместе в кафе у озера (на этот раз Женевского) и спросили себе макарон с сыром. Завтра предстояло отъезжать, и все заранее ностальгировали.

– Красиво! – вздохнул Колесников.

– Это вы ещё не видели побережье, – сказала швейцарка с милым акцентом. – Я по нему однажды проехалась, доехала почти до Франции… Граница проходит через городок во-он там… Но теперь у меня нет вело, он сломался, а купить новый я пока не могу.

Прежде чем я успел что-либо сообразить, Колесников уже сделал самый роскошный из жестов доброй воли, которому я был свидетелем со времён разрядки.

– А мы тебе дарим наш велосипед, – сказал Колесников, мгновенно обобществив мою собственность. В первый момент я опешил, ибо на моих глазах распорядились моей вещью. Но потом понял, что сложная ситуация волшебно разрешилась и я, только что противный присвоитель, сделался щедрым дарителем, выручившим швейцарскую студентку.

– О да, конечно! – воскликнул я. – Бери от всей души.

Странно было бы надеяться, что после такого жеста несколько обалдевшая швейцарка пойдёт ночевать ко мне. Но она просияла глазами, и мне вполне хватило морального удовлетворения от того, что нестабильная Россия умудрилась-таки оказать гуманитарную помощь сытой Швейцарии. Не знаю, что произошло ночью между Серёжей и Джоанной: она заночевала у него, но весь интим, если верить его клятвам, ограничился спаньём во всей одежде на неразобранной кровати с предварительной долгой беседой о Дэвиде Линче. Впрочем, если бы Россия оказала Швейцарии и вторую гуманитарную помощь за ночь, я бы не ревновал. Всякая гуманитарная помощь с русской стороны меня одинаково умиляет.

Наутро мы тепло простились, восхищённая Джоанна уселась на мой эротичный велосипед и с явным удовольствием попилила к дому. Её удаляющаяся фигура зажигательно вихлялась на высоко торчащем сиденье, которое вдруг показалось таким, как надо. На прощание она взяла у меня адрес – видимо, чтобы в случае чего обратиться за письменным подтверждением своей невиновности в краже велосипеда. Подтверждаю это здесь. Я сам его достал. Но, судя по тому, что Джоанна мне не пишет, полиция смотрит на её приобретение сквозь пальцы. Судя по тому, что Джоанна не пишет и Серёже, ей вполне хватает велосипеда.

2. Юбилей

В Швейцарии я отмечал десятую годовщину своего призыва в армию.

Всю жизнь я пытаюсь из будущего послать сигналы себе прошлому, чтобы от каких-то вещей предостеречь, а к каким-то, наоборот, привлечь благожелательное внимание. Нечто вроде разговора на тему «Какими вы будете» или сочинения письма в XXX век, только наоборот. Периодически я слышал вопросы от того совершенно зелёного, очень коротко остриженного человека, который сидел на Угрешке в ожидании своей участи. Городской сборный пункт тогда мурыжил призывников по трое-четверо суток, многие ждали команды и вовсе неделями, после чего отпускались домой до следующего призыва и вели своеобразную жизнь после смерти: все их уже проводили и были крайне разочарованы, особенно если студент (которого с чувством вины и, соответственно, неприязнью проводили более удачливые товарищи) возвращался на курс. На него даже преподаватели смотрели как на ущербного. Отсроченная казнь всё равно настигала студента – на этот раз среди зимы. Мне повезло: я промаялся на Угрешке два дня, потом был на сутки отпущен и уж после этого наконец уехал в учебку, а оттуда в Питер.

И вот, сидя на Угрешке с круглой лысой головой, в трещащих на мне стареньких вещах, которые всё равно потом вернулись домой – их отослали из части, не на что было польститься, – я задавал вопросы себе двадцатидевятилетнему, на десять лет вперёд, и из июля 1997 года пробовал ответить: не помню, доходили ли до меня тогда эти сигналы. Связь выходит чаще всего односторонняя: когда можешь ответить из своего будущего, это никому уже не нужно. Одна радость, о которой писал Набоков, – убогая гордость от сравнения зависимого прошлого с холодным, но благополучным настоящим.

Вот он спрашивает: дождётся ли меня Н.? Дождётся, но окончательно ты женишься на другой, её однофамилице; и у тебя, и у неё это будет второй брак. Закончу ли я факультет? Эка важность; да, конечно. Буду ли работать по специальности? Да, даже слишком много. Как насчёт славы? Двусмысленная, но в метро узнаю́т. Как там будет… ну, там? Терпимо. Как мои всё это перетерпят? Нормально. С трудом, конечно, но перетерпят. Бить-то там – слишком сильно – не будут? Слишком сильно – не будут.

Я вообще всегда стараюсь утешать, если меня спрашивают о чём-то действительно наболевшем.

Итак, один я в июле 1987 года сидел на Угрешке (и в каком-то застывшем вроде янтаря времени всё это безусловно существовало и длилось), а другой я сидел в Швейцарии на кровати в отдельном номере пятизвёздочного отеля и смотрел по отельному телевидению порнуху, чтобы уж свобода так свобода. Если выбирать между этими двумя положениями – я, естественно, предпочёл бы второе, нынешнее, особенно если учесть, что мальчик на Угрешке существовал в тысяча девятьсот восемьдесят лохматом году, впереди у него было полно разочарований, а дома осталась сходящая с ума семья и очень сомнительная девочка, советский вамп, расплеваться с которой навсегда он, однако, сподобился только семь лет спустя. Если же сравнивать самих персонажей, второй мне опять-таки был симпатичнее, зане своя нынешняя рубаха ближе к телу, – хотя и первый всё уже понимал, и с рождения, кажется, а второй только привык и перестал дёргаться.

Планы на этот юбилейный день – прямо как подгадали! – у группы были грандиозные. Первая половина дня – подъём на гору Пилат, что близ Люцерна: канатная дорога, два километра высоты, далее сто метров пешком на вершину, чтобы было хоть минимальное ощущение собственного участия в подъёме и не стыдно было загадать желание, как это принято на самом верху. Только что бантиков у них не навязывают на шест, обозначающий вершину. Помнится, на Ай-Петри весь мой носовой платок с друзьями изорвали на эти бантики, чтобы вернее сбылось, – и кое-что сбылось, но, как обычно, совсем не так, как думалось. Блаженная пауза между первой и второй половинами дня заполняется обедом на вершине. Вторая половина дня – спуск с горы Пилат, опять же два километра, по канатной дороге, но уже по другой, – в ступенчатом вагончике, медленно скользящем по многозубой стальной гребёнке. После чего традиционно избыточный ужин с отцами города, возлияние с друзьями в баре и проезд по ночному городу на велосипеде (см. выше).

Во всё время этого упоительного подъёма, с зелёным, мятным жевательным мармеладом во рту, в только что купленной тирольской шапочке на голове, я прикидывал по часам, по минутам: вот мой первый наряд – мытье угрешского сортира – за попытку снестись через забор с караулящими рядом своими: пытались все, попался я. Вот мои уехали в надежде, что мне вечером удастся позвонить. Вот случившийся со мной в одном призыве журналист «МК» Костя Тарелин беседует со мною про общих знакомых – я к моменту призыва уже успел перейти в «Собеседник» (скажи мне кто-нибудь, что я буду там и десять лет спустя, – я бы всё-таки удивился своему постоянству). Вот двадцатидвухлетний грузин, до того успешно косивший от армии, угощает меня домашним копчёным мясом, но кусок не идёт мне в горло, и он обижается: «Слушай, мясо ешь!» – и рассказывает мне, как недавно подцепил трипак. У меня к моим тогдашним девятнадцати было всего две женщины, с каждой по серьёзному роману – какой трипак, слушай! Как это можно, чтобы нескольких сразу! Но я его не спрашивал, только кивал со знанием дела. Когда мы въехали на вершину Пилата, я прежний уже пытался уснуть, и было около двух по европейскому – четыре по-нашему.

Проскользив через пару облачков, мы благополучно затормозили на площадке почти у самой вершины – вид распахивался невыразимый, зелёно-серый, и сквозь нежный туман (призванный не замутнить картину, а лишь придать ей романтического флеру) виднелось огромное Люцернское озеро с отважно бороздящим его прогулочным пароходиком величиной со спичку. Хвойные леса, как зелёная шуба, накинутая на очень многочисленные и непарные плечи, закрывали почти все горы вокруг – только на самых дальних голубело то, что в литературе называется вечными льдами. Возмутительно сытые коровы жевали травку на плато в ста метрах внизу. Буйствовала растительность – обычные цветы и травки, разросшиеся и растолстевшие на альпийском воздухе до невероятной величины: то, что на среднерусском лугу выглядит как жёлто-зелёная метёлочка с медвяным запахом, тут было огромной травиной ростом с первобытный хвощ и соответственно пахло. У обрыва цвёл колокольчик величиной с детскую голову. Поднимаясь к вершине, я нашёл на скале эдельвейс.

В это же самое время, как любил писать тот же самый Толстой, я шёл на построение своей команды в полной уверенности, что меня в неё возьмут. Мне твёрдо обещали. Нам предстояло служить недалеко от Москвы. Двести километров, какой пустяк! Я успел со многими из этой команды познакомиться. Мы все были радостно возбуждены и отгадывали кроссворды – как сейчас помню, это было поразительно легко. Ведь мы были студенческий призыв: названия минералов, зверей и химических соединений подсказывали люди с естественных факультетов, литературу знали филологи, в технике разбирались МИФИсты. Тогдашние кроссворды были трудны, не чета нынешним, составляемым в расчёте на жену нового русского, которая их отгадывает между джакузи и массажистом. Но мы их щёлкали за двадцать минут и вскоре отгадали все, какие нашли. Никогда больше я не видел в одном месте столько наголо бритой интеллигенции.

Чего пожелал на вершине, я не скажу. Но к себе десятилетней давности я обратился оттуда со словами наиболее пылкого увещания, словно с большой высоты и в разреженном воздухе лучше слышно. Я умолял его не беспокоиться. Вот же я, говорил я. В Швейцарии. На горе Пилат. В тирольской шапочке и с эдельвейсом. Не знаю, слышал он или нет. Когда я на городском сборном пункте ненадолго заснул – мне Швейцария не снилась.

…Нас-87 уже строили, а мы-97, тоже строем, спускались в ресторан, где обворожительная собою португалка ожидала наших распоряжений: нам накрыли на веранде, откуда открывался не менее безумный вид, но уже не на озеро, а на горы. Всё вопило о Бранде, о Ледяной Деве, о Пер-Гюнте и фильме «Вертикаль», хотя во всех этих сочинениях имеются в виду разные горы (и только Ледяная Дева имеет отношение к Альпам). В этот момент, уничтожая сочный бифштекс (особенно милый на фоне копченого мяса под беседы о трипаке), я почти понимал альпинистов. Альпинизм мне всегда казался совершенно бессмысленным занятием, но ежели после восхождения (лучше бы по канатной дороге) дают такой бифштекс (лучше бы к нему прилагалась португалка) – восхождение имеет смысл! Всё запивалось ледяной водой из источника: грешно было портить такой вкус вином.

На обратном пути, в фуникулёре, мы разговорились с приятелем-журналистом о бессмертии души. Тема волновала меня всегда и будет, я думаю, волновать, пока я не получу негативного или позитивного ответа на вечный, хотя и самонадеянный вопрос. Как будто здесь можно что-то понять, как будто там будешь понимать себя здешнего! Всё равно что разговаривать с собой десятилетней давности: всё другое, все реакции, словечки, состав крови… но остаётся какая-то неизменная светящаяся точка – может быть, она и там никуда не денется? Я верю в Бога и был бы свободен от всяких сомнений, если бы меня не занимал так часто вопрос о смысле страданий, посылаемых человеку чаще всего ни за что ни про что. Бог не нуждается в оправданиях, но вопросы, заданные Иовом, в некотором смысле до сих пор безотчётны. Честертон говорил, что на вопросительный знак Иова Господь ответил восклицательным. Иов спрашивает: за что мою жену и деток? Господь отвечает: зато какие у меня горы! какие моря! какие звёзды! можешь ли впрячь единорога, чтобы пахал тебе? Не ищи воле Господа рациональных обоснований! Гляди, сколько у меня всякого всего! С безусловной поправкой на масштаб – и личности, и её несчастий – Господь проделывал со мною нечто подобное, восклицательное: зато какие у меня Альпы!

Господи, думал я, зачем, чего ради, я изнывал два года в ожидании повестки и столько же – в ожидании дембеля; и ломал себя, и сомневался в своём праве на существование – только потому, что я интеллигенция, а не народ, и не умею как следует вымыть пола? Зачем, Господи, я научился мыть пол, и не было ли это началом того отказа от себя, который сегодня зашёл уже слишком далеко, так что я и сам хорошенько не знаю, кого зовут моим именем? Чего ради, Господи, не спала ночей вся моя семья – два старика и несчастная мать, у которой всей радости только и было в эти два года, что возможность свидеться со мной да грамоты, которые я получал – чаше всего за трудовой энтузиазм и участие в художественной самодеятельности, потому что ходить строевым шагом, слава Тебе, Господи, я так и не научился. И ведь это, Господи, был лучший вариант, ты спас меня, Господи, поместив в лучшее место, не оставляя, ведя, – а один мой приятель служил на границе и там повесился, потеряв секретные документы, которые потом нашлись за шкафом и, главное, никому не были нужны! Он тоже был единственным сыном матери-одиночки. И, как писал в ответах на мои вопросы наш семейный кумир Стивен Книг, слишком велик соблазн увериться в бесконечном милосердии Божием, исходя из личного благополучия…

Господи, что мы будем делать с двадцатым веком во всей его красе? Что мы будем делать с человеком, Господи?

Примерно в это время, в шесть часов нашего, я уже построился вместе со всеми, но меня в последний момент вычеркнули из списков той команды. Я им не подошёл по здоровью и остался ночевать на Угрешке. Мне немедленно надо было сообщить об этом матери, которая дома мучилась неопределённостью, – было чем мучиться, усмехнётся какой-нибудь мудак, и я объясню ему, что было, было! ибо у нас в семье вообще очень крепкие связи между всеми, все вечно друг за друга с ума сходят, я сам понимаю, как всё это смешно и уязвимо, но что ты будешь делать! сам издеваюсь над этими интеллигентскими семьями, в которых все друг на друга орут, скандалят, рыдают из-за позднего возвращения любимого чада, которое и рвётся из-под этой опеки, и не мыслит себя вне этого купола над собой, – короче, я-97 в отличие от меня-87 никогда и ничего не берусь объяснять мудакам. Мне надо было позвонить, не злите меня. И я умолил какого-то офицера пустить меня в канцелярию Уг-решки – только на два слова, сказать, что всё нормально, но из команды меня вычеркнули и я ещё не уехал.

Мне пришлось соврать, что дома все больны, и меня царственным жестом допустили к ярко-красному телефону. Я успел только сказать, что меня не взяли в команду, – на другом конце провода мать, кажется, только и поняла, что сам я страшно напуган, и повторяла со слезами: «Димочка! Димочка! Маленький!» – заметьте, маленькому девятнадцать лет, он уже бабу один раз обрюхатил, – но сейчас я был действительно маленький, руки у меня тряслись, а у матери был голос раненой птицы. За что ей, Господи?

Я собирался ещё что-то говорить, повторял – мама, всё нормально, мама, всё нормально, – когда истекло моё время и офицер стал хватать меня за трубку. Я машинально отвёл его лапу, и это его взорвало.

– За руки хватать! боевого офицера! – кричал он, всё более распаляясь, и рядом с ним распалялся красный телефон, на рычаги которого он с силой шмякнул трубку. – Блядь! Я Афганистан прошёл! – и кричал он об этом так, что было совершенно ясно – никакого Афганистана он не прошёл, так и торчал всю жизнь на административных должностях в местах вроде канцелярии на Угрешке, а боевые действия его ограничивались тем, что он отбивался от комиссий на каком-нибудь продскладе, – но ему надо было себя завести. Он за шкирку вышвырнул меня из канцелярии, как щенка, и наказал проходившему мимо сержанту не разрешать мне спать до тех пор, пока я не вымою пол в одном из спальных помещений на втором этаже.

В этот момент я уже окончательно уверился, что всё происходит не со мной, сработал спасительный наркоз, и я был совершенно убеждён, что теперь всё будет прекрасно. Раз так хреново начинается, дальше обязано быть прекрасно. В некотором смысле так оно и оказалось, тем более что в этот момент, возя по жёлтому от пыли полу мокрую красноватую рогожу, я в очередной раз умер, как умер однажды в детстве в первом классе, а потом ещё один раз в десятом, а потом один раз на втором курсе, когда узнал, что есть другой, – в общем, матрёшка пополнялась всё новыми и новыми оболочками, но какая-то одна, самая маленькая, всё ещё трепыхнётся до сих пор: она, вероятно, и есть моя бессмертная душа.

Но теперь я уже пил с отцами города, и по случаю их прибытия внесли крепкое: обычно группе подавали вино, но тут, в виде особой милости, был внесён parroch, как в этой части Швейцарии называется очень крепкая, градусов сорок пять, сливовая или яблочная водка. По чистоте и ароматности она превосходит всё, что я пил до сих пор. Пусть это непатриотично, но я предпочитаю parroch всему, что производится в России, кроме разве самогона из сахарной свёклы, какой я пил у великого питерского поэта Нонны Слепаковой по случаю своего дембеля. Отвяжись, я тебя умоляю, сказал я вслед за другим великим швейцарцем и погрузился в ароматные волны parroch’а – старика Парыча, как мы называли его впоследствии. На пятой рюмке я понял, что всё в моей судьбе было на редкость гармонично и целесообразно.

Люцернское озеро, на берегу которого мы сидели, блестело нефтяным блеском. Близ берега высилась деревянная крепость – точная копия древней. Далёкие огни того берега дробились в воде и потому шли двойным рядом – сверху чётким, снизу размытым и как бы зыблющимся. Липы вдоль набережной всё ещё слабо пахли. Также слабо, но от того не менее отчётливо проступали над фонарями звёзды, складываясь в несколько смещённый, но в целом привычный рисунок северного неба. Мир держался в дивном равновесии, дышал божественной гармонией и справедливо воздавал мне за позор и страх десятилетней давности – воздавал многократной сторицей, ибо что значит какая-то Угрешка в сравнении с Альпами!

Но моя армия – но Люцернское озеро! – но моя мать, кричащая голосом раненой чтицы – но Альпы! – но офицер на красном телефоне – но гора Пилат! – но Пилат – но Христос! И последнее слово в этом диалоге было всё-таки «да».

Да, да, да, всё правильно.

Ночью, вернувшись в номер, я сонно включил телевизор и узнал, что баскские террористы, в серьёзность намерений которых никто не верил, всё-таки убили ни за что ни про что испанского мальчика, захваченного за пять дней до того близ банка, где он работал. По всем каналам европейского телевидения рыдали его жена и мать. На всех площадях европейских столиц шли скорбные митинги, и пассионарные люди в Мадриде клялись отомстить или пасть, как он.

3. ix.1997

iностранец

Уходящая натура

На Кубу надо ехать скорей. В мире осталось не так много магических мест, где можно почувствовать себя вне времени и в насквозь условном пространстве.

Есть государства, в которых ни одна революция не меняет ситуацию – только упрощает, опошляет её. В России, например, после семнадцатого года получилась та же империя, только для идиотов, после восемьдесят шестого – опять-таки империя, но для бандитов. Куба всегда была и при Фиделе осталась государством для пофигистов. Достаточно посмотреть, как работают кубинцы. По сравнению с ними работяги, которые забивали козла на одной из строек загнивавшего социализма, показались бы стахановцами. Удар ломом по асфальту производится примерно раз в час. Кубинская промышленность без советской поддержки совершенно зачахла, в местных магазинах решительно ничего нет. Население живёт не только за чертой бедности, но и за чертой убожества, однако ошибкой было бы думать, что его это не устраивает.

Не гони, товарищ

Сегодняшняя Куба, застывшая, как муха в меду, в своём сладком, текучем латиноамериканском времени, представляет собой умилительное зрелище убожества, к которому притерпелись. Гавана – город выдающейся архитектурной эклектики: на глазах ветшающие здания времён советской помощи соседствуют с окончательно уже обветшавшими зданиями дореволюционных времён. Подавляющее большинство машин на улицах – либо древние «Жигули» (в Москве нет столько «Жигулей»), либо ещё более древние американские машины, ездящие каким-то чудом.

Но надо вовсе не знать Кубы, чтобы заподозрить её население в склонности к депрессии. Идёте вы, допустим, к океану. Набережная в Гаване не ахти какая красивая, фонари на ней стоят редкие, бетонный парапет без архитектурных излишеств, вид самый промышленный, и пахнет, разумеется, морской гнилью. Вдалеке мигают огоньками маленькие плоские кораблики, над широкоэкранным океаном гаснет чрезвычайно красный, винно-густой закат, а по набережной прогуливаются – лениво, как бы фланируя, – местные жители, живущие в замедленном тропическом темпе. Они знают, что завтра будет другой день, похожий на предыдущий. В подъездах хрущоб (совершенно неотличимых от наших) сидят смуглые женщины (совершенно неотличимые от героинь мексиканских теленовелл). Иногда крупная смуглая матрона выплёскивает из окна грязно-пенную воду или прокисший суп. Мужчины покуривают в скверах или собираются в кафе, в которых даже меню не дают, поскольку в ассортименте наличествуют два блюда: свинина с бобами и свинина без бобов. Ну и ром, естественно.

Ром, бабы

Это я собственно о Кубе, а не о её туристском имидже. Для иностранцев существуют рыбные рестораны (где подаётся разнообразный sea food по довольно-таки бешеным ценам) и дискотеки, служащие в основном для сведения знакомства с женским населением. Но слухи о привлекательности кубинок значительно преувеличены – это скромный островной пиар. Кубинская любовь предназначена для моряков, авантюристов и прочих международных скитальцев, которым, чтобы возбудиться, совершенно необязательно влюбляться или даже чувствовать интерес к партнёру. Им хочется разрядки, ничего более – и чем меньше церемоний, тем лучше обеим сторонам. Дискотеки на Кубе многочисленны, громки, убоги в смысле музыкальном и необычайно дороги в смысле выпивательном, так что не давайте консумировать себя и сразу спрашивайте, где койка.

Разумеется, на Кубе существует не только продажная любовь. Любовь здесь, насколько я успел понять, второй по значению национальный спорт после переворотов, но значительно более простой и доступный. Обнимающиеся пары (обнимающиеся, впрочем, лениво и, скорее, машинально) вы можете увидеть везде: на школьном дворе во время перемены, на улице, на той же набережной или в упомянутом кафе с ромом, свининой и бобами. В старой французской комедии Бельмондо в целях маскировки изображал дауна, обременённого детьми. «Это его единственное развлечение», – поясняла жена. Видимо, здесь это тоже единственное развлечение, поскольку денег ни у кого нет, а этим иногда можно заняться бесплатно.

Рынок и социализм

Не следует упускать из виду такие важные статьи туристического бизнеса, как великое прошлое и пейзажи. Из великого прошлого на Кубе наличествует Хемингуэй и всё с ним связанное. Думаю, он любил этот остров по той же причине, что и Гарсиа Маркес: за то, что остров выпал из остального мира, только тут и можно было придумать вневременную, почти библейскую притчу «Старик и море». Есть музей Хемингуэя и бар его имени, где любой турист, поверхностно знакомый с творчеством главного героя шестидесятнического мифа, может заказать себе дайкири. Ничего особенного, довольно крепко.

Что касается пейзажей, то на пейзажи (как и на культуру, и на лица) при социализме всегда ложится какой-то серый флёр. Идёте вы, допустим, на гаванский рынок в надежде увидеть что-то невыносимо экзотическое – буйство тропической природы, цветов, фруктов и всякой рыбы, пахнущей гнилью и свежестью; и представляются вам всяческие обитатели коралловых рифов, осьминоги, там, или сияющие рыбы-ангелы. И приходите вы на рынок, и видите какие-то коричневые и серые клубни непонятного назначения, пучки пыльной зелени, гниловатые на вид ананасы (оно понятно, белый ест ананас спелый, чёрный – гнилью мочённый). Никаких тропических фруктов поначалу не замечаешь. Потом присматриваешься – есть маленькие зелёные бананы по два доллара мешочек. В мешочке килограммов шесть. Можно купить и всё время есть маленькие зелёные бананы. Нет, лучше два доллара потратить на поход в букинистический магазин. Там можно купить старый американский патефон с пластинками и хорошие книжки, ещё в твёрдых переплётах. В тех же букинистических лавочках в изобилии продаётся советская литература; хочется выкупить её из этого заокеанского плена и вернуть на родину, где время всё-таки движется. Несколько книжек я выкупил и вернул.

Есть выдающийся аквариум – своего рода морской музей, устроенный на берегу океана, где можно наблюдать акул и пресловутых рыб-ангелов. Но акулы социализма плавают в такой мутной воде, а рыбы-ангелы проплывают перед тобой за таким волнистым и тоже мутным стеклом, что праздничного ощущения нет и тут. Разумеется, построено всё с размахом – но многие аквариумы постоянно пустуют (идёт какая-то бесконечная реконструкция), а в других так же трудно разглядеть экзотических обитателей, как в Московском зоопарке – павлина. Ну, ходит что-то такое по пыльному вольеру, волоча хвост и сливаясь с искусственным деревом… Правда, в одном аквариуме я видел совершенно выдающуюся медузу, застывшую в царственной неподвижности. Вероятно, она была опасна и стрекательна, но ничего угрожающего в её внешности уже не было. Лень заразительна.

Дело – табак

Да, сигары – как я мог забыть о сигарах?! Некоторых возят на экскурсии на фабрику, где несколько девушек покажут вам, как сворачивать сигары на бёдрах; массовое производство «сигар на бёдрах» давно свёрнуто: ручная (тут, скорее, «ножная») работа ценится исключительно дорого. Кубинские сигары и особенно сигареты в самом деле хороши. Хорош и ром, особенно выдержанный (стоит он тут дороже, чем в Москве). Что до моих любимых сигарет «Монтекристо» и «Партагас» (они же «Смерть под парусом»), по которым я скучаю с самой перестройки, когда мы отвернулись от Кубы и перестали покупать эту прелесть, – я их тоже почему-то не видел. В городе продаётся ужасная дрянь, а в отелях – дорогущие сигариллы. Лишь в одной отельной лавчонке нашёл я родные бесфильтровые «Монтекристо» по доллару пачка и тут же всё это выкурил в припадке ностальгии.

«А Варадеро?» – спросите вы. Ну как же без Варадеро! Это курорт в 135 километрах от Гаваны. Песчаные пляжи, ослепительное небо, вполне европейский сервис, разноцветные коктейли. И океан, который никаким социализмом не испортишь. Так ведь это есть везде, где есть океан, песок и пальмы…

Почему же мне понравилась Куба? Мне нравятся сумерки империй, время перехода, момент восхитительной безответственности, когда почти всё уже можно. На Кубе сейчас как раз такое время. И когда я стоял на набережной среди лениво фланирующих пар, переговаривающихся сорокалетних обитательниц хрущоб и немногословных испитых мужчин, когда мимо меня на мотоциклетках (местное такси) прокатывали неторопливые водители, а над всеми нами горел большой закат и пахло морской гнилью, я чувствовал себя абсолютно в своей тарелке. Пассионарии пусть любят пассионарное, а мы будем любить упадок. Время, когда колонизаторы уже ушли и джунгли медленно заплетают их оставленные дворцы.

26. x.2002

«Парадокс»

На Енисее

Я бывал четырежды: три раза в Сибири и один раз на Кубе. В Сибири лучше.

Всякому человеку, вернувшемуся с Кубы, задают два вопроса: видел ли он Фиделя Кастро и испытал ли на себе прелести местной проституции. Сейчас, правда, прибавился третий: ты что, с Путиным там был? Путин, вслед за Кастро и проституцией, в декабре стал главной достопримечательностью Острова свободы. Отвечаю: летал не с Путиным, Кастро видел по телевизору. Самые большие трудности вызывает у меня вопрос с проституцией: на него, как вы сейчас увидите, мне трудно ответить однозначно.

Естественно, о кубинской сексуальной свободе я был наслышан достаточно. «Как выйдешь на Маликон, они сами тебя за всё схватят», – предупреждали знающие люди. Что такое Маликон, я понятия не имел – решил обнаружить опытным путём, гуляя по Гаване и ожидая, пока схватят. Правда, из разговоров в самолёте выяснилось, что Кастро взялся за проституток всерьёз – не подумайте плохого, стал преследовать, – и оттого по Маликону стало можно ходить спокойно, зато все окраинные перекрёстки прямо-таки запружены смуглым женским телом, причём полудетским, самого возбудительного и дешёвого свойства. «Пять баксов – и твоя», – предупреждали одни. «Кусок мыла», – попросту говорили другие. Ближе к приземлению я уже не сомневался, что они там сами приплачивают.

Поймите меня правильно: я счастлив в браке и вовсе не планировал изменять жене. Более того, я отнюдь не уверен в своей способности захотеть профессионалку. Я так устроен, что партнёршу мне надо хоть немножко любить или уж она должна быть очень хороша собой, но бесплатность, то есть непосредственность чувства, является для меня серьёзным требованием. В силу этой же причины я никогда ничего не написал за сверхгонорарные деньги, по политическому заказу или просьбе властей. Что поделать, он (талант) у меня капризный и действует только полюбовно.

Но в стране, где из всех достопримечательностей наиболее знамениты домик Хемингуэя, Кастро, Путин и вот это самое, после осмотра Путина, Кастро и домика Хемингуэя хочется посмотреть на то, о чём столько говорят. В первые два дня мне везло: я ходил себе по Маликону и вокруг, глазел по сторонам, покупал фрукты, заходил в пустые магазины, и никто меня ни за что не хватал. Вечером третьего дня, воротясь в гостиницу, я обнаружил в холле её двух крепких хозяйственников из нашей группы – они прилетели на Кубу по каким-то крепким хозяйственным делам и явно находились в затруднении. Одному было чуть за сорок, другому – явно за шестьдесят, но именно он больше всего рассказывал о своём местном опыте: опыт был удачный, местные красавицы к старику так и липли. Я сам люблю таких весёлых стариков, опять же не подумайте плохого: мне нравится их советская деловитость, умение везде найти выпить и закусить, их неувядаемая бодрость и непотопляемость, благодаря которой они при любых формациях чувствуют себя прекрасно.

– Э, э! – позвали они меня к себе. – Бабу надо?

– А вы что, партию закупили?

– Да понимаешь, она на нас бросилась… ну, в магазине тут… но в номера идти не хочет категорически! Может, у неё подруги есть? Ты спроси, она по-английски ничего болтает.

Поодаль ждала их вердикта довольно симпатичная, но явно не нимфетского возраста кубинка, смуглая, но не мулатка, худощавая, но задастая (отличительная черта местной красоты вообще, здесь как-то специально отращивают большую попу, считающуюся признаком духовного аристократизма). На меня она смотрела со смутной надеждой.

– Ты понимаешь, я на ночь глядя абы куда не поеду, – робко сказал сорокалетний.

– Да у них тут преступности нет, ты не бойся, – уговаривал старик почему-то именно меня. – Но, ты понимаешь, устали мы… Если бы в номер, вопросов нет, – и он похлопал кубинку по её национальной гордости, а заодно щипнул за грудь. Гордость ему понравилась больше.

Видя на лице кубинки простоту и дружелюбие, я особенно стесняться не стал и перевёл насчёт подруг. На бойком, даже слишком бойком английском, в котором клокотал испанский темперамент, она сообщила, что подруги есть, но искать их надо в диско, куда теперь переместился центр сладкого кубинского бизнеса. За промысел на улицах и тем более за появление в отелях среди ночи могут запомнить, оштрафовать, донести по месту работы, а нафиг ей это надо.

Услышав про диско, хозяйственники заметно оживились:

– Тут рядом музыку по ночам слыхать…

– Ты сходи, сходи. Тебе надо. Ты журналист, впечатлений подкопишь…

– Товарищи, я и в юности туда не ходил!

– Ничего, ничего…

Уговаривали они меня, как пугачёвцы Гринёва, которого собираются вешать. Собирались всего-навсего кинуть, но это я понял не сразу.

– Только для диско вы должны переодеться, – вступила кубинка на своём бойком школьном английском. – Туда нельзя в коротких штанах.

– Ну, побежали переодеваться! – воскликнули хозяйственники. – Через десять минут здесь!

– Товарищи, я почитал бы лучше…

– Да ладно тебе! Хоть диско ихнее посмотришь, окунёшься в восьмидесятый год!

С отвращением надев длинные штаны (ночами в декабре на Кубе запросто может быть двадцать семь градусов тепла), я спустился вниз и обнаружил кубинку во внутреннем дворике отеля.

– Внутрь не зайду, – сказала она, глядя на меня в упор огромными чёрными глазами. – Отельная обслуга меня вычислила уже. Ещё раз зайду – и спросят документы. Ты не знаешь, что у нас тут делается.

– Да ладно, они нас не найдут… друзья-то мои…

– Захотят – найдут. Подождём.

Мы подождали минут пятнадцать, которых хватило бы для надевания штанов и самому крепкому хозяйственнику в состоянии самого бурного радикулита.

– Твои друзья не придут, – сказала она решительно. – Они испугались. Пойдём в диско.

Идти туда без компании мне совершенно не улыбалось – это означало уже принять на себя какие-то обязательства.

– Тебе же, по-моему, старик нравился?

– Мне совершенно всё равно, – сказала она без малейшего энтузиазма.

Я несколько оскорбился.

– Мне надо денег с собой взять, – использовал я последнюю уловку, но она уже вцепилась в мою руку:

– Не ври, кошелёк у тебя с собой. Поехали.

– Как тебя зовут хоть? – спросил я уже в такси. Ехали мы не в ближайшую, а в какую-то дальнюю и явно более крутую дискотеку.

– Обычно я называю себя Дженни, – сказала она мрачно. – Но родители назвали меня Енисей. С этого имени пошли все мои неприятности.

– За что ж они тебя так назвали-то?

– Они думали, что если Лена – имя, значит, Енисей тоже имя. Я уж не знаю, как мне избавиться от этого проклятия. Была, ты понимаешь, мода на всё русское, мальчики – сплошные Ленины. Ну а потом русские нас кинули в девяностом году, это позор… – про позор она рассказывала уже у дверей дискотеки. Я прикидывал расходы: пять баксов на такси (на Кубе бакс ходит наравне с основной валютой), по пять за вход, понадобится угощение… Да потом – сколько она запросит? Останется ли у меня расплачиваться за гостиницу? Она заметила перепад в настроении клиента и потянула меня за руку:

– Пошли, пошли. Э, да тут у нас обручальное кольцо! Ты женат?

– Женат.

– А я была замужем, и мне не понравилось. Выскочила, как дура, в семнадцать с половиной лет. А сейчас мне двадцать четыре, и мне не нужен никакой бойфренд.

В дискотеке по причине относительно раннего времени – всего-то полночь – было пустовато, но уже стекался народ. Не танцевал никто – большая часть гостей сидела по углам и о чём-то спорила.

– Знаешь, – сказала Енисей, – я бы выпила «Бейлиса», пожалуй…

Дело Бейлиса, подумал я. Шестнадцать баксов порция. Видит бог, не собирался ничего с тобой делать, девочка, но, учитывая твои аппетиты, поимею по полной программе, пропадай моя телега. Себе я взял рому. Под «Бейлис» (бармен поглядел на меня сочувственно – влип ты, малый) она рассказала мне всю свою жизнь и даже показала идентификационную карточку.

– У меня всё чисто, видишь? Я не то что эти с Маликона! (Да что ж такое этот Маликон, подумал я, что за волшебный край!) На Маликоне ты можешь поймать и СПИД, и герпес – у нас везде герпес, – и всё что хочешь. Я учительница начальных классов. То, что нам платят, – это ничего, совсем ничего. Пятнадцать долларов моя зарплата, а цены у нас знаешь какие?

Цены я знал, знал и то, что в местной валюте всё значительно дешевле, только обменивать её надо на «чёрном рынке», а это большая головная боль. В конце концов на доллар можно купить мешок маленьких зелёных бананов. Купила бы себе мешок маленьких зелёных бананов и ела по килограмму в день…

– Мне тут недавно один мексиканец, – сказала она хрипло и доверительно, – подарил шестьсот долларов. Знаешь за что? Всего-то я с ним тут потанцевала. Ты представляешь?

Это была то ли рекламная пауза, то ли – что несколько вероятнее – прямой призыв не жидиться.

– Сколько вы платите русским девушкам? – в упор спросила она.

– Баксов сто за ночь, – назвал я такую цифру, чтобы не слишком посрамить своих.

– Значит, и мне ты заплатишь сотню, – заявила она безапелляционно.

– Нет уж, Дженни, – обрадовался я предлогу прикрыть всю эту лавочку ещё в зародыше. – Мы сейчас выпьем, потанцуем, и я пойду себе в гостиницу. Серьёзно.

– Но чем я хуже русских девушек? У тебя была когда-нибудь иностранка?

– Были, – сказал я. – Бывали дни весёлые.

– А кто конкретно?

– Ну, всё тебе расскажи… Немка была. Китаянка. Американка.

– Чёрная?

– Нет. А ты что, можешь организовать чёрную?

– Нет, что ты. Я не люблю чёрных. То есть не подумай, что я расистка (она прочла мне небольшую лекцию о том, что на Кубе расистов нет, тут интернационализм), но всё-таки чёрный – это чёрный. На Маликоне много чёрных. (На Маликон, на Маликон!) У меня тоже никогда не было русских, ты первый. У тебя ведь не было кубинки, ты ещё не знаешь, что наши девушки – лучшие в мире!

– Да я тебе верю, но сто баксов – это не разговор.

– Но в России ты платишь столько!

– В России, Дженни, меня любят бесплатно. Пей давай.

– Хорошо, – она смягчилась. – Слушай, кто ты по профессии?

– Журналист.

– Ты приехал сюда делать бизнес? Или с вашим президентом?

– Я сюда приехал по своим делам.

– Если ты приехал с президентом, у тебя должно быть много баксов! Я читала, что в президентском окружении у русских все воруют, у всех куча денег!

Это карма, подумал я. Приехать на Кубу и попасть в лапы такой политически подкованной девушке. Выучить такую по-русски – и можно запускать в «МК». Чёрт меня дёрнул написать когда-то статью «Коллеги»!

Её весёлый и напористый селф-промоушен (во время которого она не забывала разнообразно тискать мою руку) заставлял меня испытывать что-то вроде профессиональной солидарности.

– Ну так сколько ты дашь? – не отставала она. – Смотри: комната на ночь у нас стоит тридцать долларов.

– Че-го? Она у нас-то столько не стоит! – Я вошёл во вкус, торговаться мне понравилось, я и в Эмиратах на базаре так не торговался.

– Слушай! – после каждого «лисн, лисн» её бархатные решительные глаза приобретали всё более трагический вид, отвернёшься – пырнёт. – Слушай, ты не знаешь жизнь на Кубе. Жизнь туриста тут очень сильно отличается от прозябания местного народа…

– Уверяю тебя, друг мой, у нас до всех дел было ровно так же.

– Ты не знаешь, как мы живём. Заработать нечем, и все за всеми шпионят. Единственный способ для девушки выжить – это дружить с иностранцами. Видишь всех этих девушек?

Я огляделся. Девушек было навалом, куда более приличного качества, чем моя.

– Ты думаешь, они пришли сюда танцевать? Нет. Ты видишь, почти никто не танцует. Они договариваются.

– Что, все?

Она кивнула.

– И ни одной… это… просто так?

– С какой стати им после работы торчать тут ночью! – взорвалась она. Я, правда, не поверил, что они тут на Кубе очень устают. Увидеть работающего кубинца – вообще большая удача. Но, может, девушки и днём работают? Тогда, конечно, ноги не будут держать…

– Ладно, – сказал я. – За комнату плачу двадцать, тебе тоже двадцать, и уговорились.

– Ты не знаешь кубинских девушек! – взвизгнула она и пошла на второй круг, но тут уж я перехватил инициативу. Я в деталях рассказал ей, как мы у себя свергли советскую власть, и как много появилось у нас возможностей легально заработать, и каким отсталым, каким убогим выглядит сегодня их общество на наш взгляд, и как обязательно надо сместить коммунистов…

– Слушай! – воскликнула Енисей и окончательно оскалила глаза, сжимая мою руку. – Если ты так хорошо понимаешь всю нашу ситуацию… почему ты не дашь мне тридцать долларов?!

Я вспомнил, как сходными приёмами, чередуя шантаж и жалобы, добивался многих интервью, ощутил ещё один приступ профессиональной солидарности, расхохотался и согласился.

– Что ты смеёшься? – обиделась она. – Чему ты вообще всё время смеёшься, что тут смешного, я не понимаю?!

– Ещё немного, Дженни, – сказал я, – и я тебя полюблю.

Она спросила ещё «Бейлиса», потом мы вышли курить во внутренний дворик, я оглядел бетонный парапет набережной (под ним во множестве гнездятся морские ежи) и поинтересовался, действительно ли эти ежи так вкусны, как описано у Евтушенко.

– Да ты что! – расхохоталась она. – Кто же их ест! У нас их используют только как наживку!

Так флёр романтики спадал постепенно со всего – с братской Кубы, продажной любви и даже морских ежей.

– Тут гнилью пахнет, – сказала она. – Поехали, наверное? Я уж вижу, тебе не терпится. Но ничего. Это близко.

До нашего скромного гнёздышка оказалось ещё баксов семь на такси – другой конец Гаваны, как я смекнул. Шёл третий час ночи, но из некоторых окон лилась музыка. Видимо, за день эти несчастные устали до того, что теперь не могли уснуть.

Мы вошли в какой-то домик, я как раз в таком останавливался однажды в Геленджике – те же занавесочки, этажерочки, что-то вьющееся оплетает веранду… Хозяйка обрадовалась Енисею и ничуть не удивилась мне. Моя девушка что-то быстро произнесла по-испански, показывая на меня. После рома я был весел и беззаботен, так что уловил только неоднократное «руссо». Путин не упоминался. Потом она обратилась ко мне, как Троцкий к Ленину:

– Это очень надёжная квартира.

– Да мне-то чего бояться…

– Тут есть кондиционер, – сказала она веско. – В других квартирах нет кондиционера. И тут есть душ.

Дженни потянула меня в заднюю комнату размером примерно с хрущобную кухню. Во всю стену был написан портрет красотки в одних трусах. По кубинским меркам это был предел сексуальной раскрепощённости. За картонной стеной послышался громкий неразборчивый разговор – мужчина бранил женщину.

– Это проснулся друг хозяйки, – шепнула Дженни.

Я окончательно уверился, что нахожусь в Геленджике.

– Сейчас я пойду в ванну, – сказала она. – Но лисн! лисн! Хозяйка сказала мне важную вещь. Во-первых, деньги за комнату вперёд.

Я вынул двадцать баксов – отступать было некуда. Енисей выбежала в соседнюю комнату и сунула хозяйке. Мужчина за стеной тут же заткнулся. По-видимому, подействовало.

– Во-вторых, сейчас на Кубе очень большой наплыв туристов, – продолжала Дженни голосом экскурсовода. – Просто не продохнуть. Поэтому через три часа сюда может прийти другая девушка с другим другом. И тогда нам придётся уйти. Но уверяю тебя, мы всё успеем.

– Не сомневаюсь, – сказал я. – Но мы договаривались на всю ночь.

– Лисн, лисн! Ты сможешь в эти три часа делать со мной всё, что захочешь…

– Не знаю, чего я тут захочу, – сказал я, кивнув на хозяйскую комнату, где продолжалась ночная брань. – Но я заплатил двадцать долларов за ночь. Отдай, старуха, мои деньги, ведь я зарезанный купец, – последнее я спел по-русски и этим напугал её окончательно. В комнате горел яркий свет – поярче, чем в нашем баре и в ихней дискотеке, – и при нём я различил, что ей действительно двадцать четыре года, а то и побольше, и жизнь её была нелёгкая, действительно нелёгкая социалистическая жизнь, год за полтора. И мне не хотелось её, этой нелёгкой жизни. Мне надоело, что чуждая логика ведёт меня каким-то странным путём, и я встал с жёсткого дивана, намереваясь скандалить.

– Лисн! – заорала она, сверкая глазами. – Всё, я беру у неё твои двадцать долларов, и мы едем ко мне! Но помни, ты сам этого хотел.

Видимо, для неё это была серьёзная жертва. «Что ж у неё там такое?» – подумал я. Мы вернулись в хозяйскую комнатёнку, где стоял телефон, и хозяйка, с ненавистью вернув двадцать долларов, вызвала такси. Потом она разразилась громкой тирадой в мой адрес.

– Что она говорит?

– Она говорит, – перевела Енисей, – что у нас очень трудная жизнь, что честной женщине на Кубе совершенно не выжить, а некоторые не хотят этого понимать!

В голосе её звучали родные коммунальные интонации. Как сказал другой хороший поэт, я стремился на семь тысяч вёрст вперёд, а приехал на семь лет назад. Это тоже карма, думал я. Всю жизнь в России мне было негде, всю жизнь друзья уступали мне комнату. Теперь, когда я решил свой квартирный вопрос в России, он догнал меня на Кубе. От судьбы не уйдёшь, господа.

Подошло такси, мы опять поехали на другой конец города и наконец затормозили в каком-то древнем, очень католического вида квартале. Здания, как и почти во всей старой Гаване, были приземисты и полуразрушены. Осыпалась роскошь времён диктатора Батисты. Она долго возилась с замком и наконец отперла облупленную дверь. За ней было тёмное, кисло пахнущее помещение.

– Я здесь живу с тёткой, – сказала она. – Мать на окраине Гаваны, а я у тётки.

Я представил место, в котором должна жить мать. Передо мною нарисовался беженский лагерь. Надо было бежать, но во мне уже включился профессиональный интерес – чем всё это кончится. Одновременно с интересом включилась безабажурная лампочка под потолком (абажур-то она могла бы купить с шестисот баксов своего мексиканца, которого никогда не существовало в природе) – и из кислой темноты навстречу нам выступила с заискивающей улыбкой классическая героиня латиноамериканского сериала, потрёпанная жизнью женщина после сорока, в ночной рубашке. Она сказала на нормальном сериальном языке и даже с теми же интонациями длинную фразу, которую с равным успехом можно было перевести и как: «Мой дом – твой дом, Луис Альберто», и «Какая ты добрая, Мария!», и даже «Синьор Хуан все ещё не вышел из комы».

– Дженни нашла своего потерянного брата, – объяснил я по-русски. Ром всё ещё действовал, меня разбирало хихиканье. – Нас разлучили в роддоме. Здравствуйте, тётушка.

Енисей долго что-то объясняла ей (я скисал от смеха в углу), после чего обернулась ко мне и сказала:

– Тётушка требует двадцать баксов за комнату.

– За пользование твоей же комнатой?

– Да, да! Дай ей сейчас, я потом сделаю тебе скидку.

Я вынул двадцать баксов. За такой цирк было бы не жалко и большего. Дженни сунула тётке деньги (та с поклонами задом отпятилась назад во тьму), а моя девушка решительно потащила меня по скрипучей лестнице, какие бывают на наших средней руки дачах, на второй этаж. Второй этаж состоял из комнатушки размером метра два на три, посередине которой на раскладушке спал и раскатисто храпел абсолютно голый юноша лет пятнадцати.

– Это что, бесплатное приложение? Подарок фирмы?

– Тшш! Это тётушкин сын, мой, как это… (Слова «племянник» она по-английски не знала.) Ну, я в ванную, а ты иди туда, – она указала на дверь в углу, и за этой дверью оказалась совсем уж крошечная каморка, уже в половину хрущобной кухни. На стене висел плакат «АВВА». Из мебели наличествовали кровать, будильник и зеркало. Я посмотрел в зеркало, и мне стало стыдно своей сияющей рожи. Отчего она сияла, я и сам не взялся бы объяснить: просто всё это уж очень было смешно и почему-то трогательно, а жадность моей девушки жалобно искупалась её нищетой (не может же быть, чтобы эту убогую декорацию вместе с тёткой и племянником она специально наняла в целях вымогательства, а где-то на Маликоне жила в роскошных апартаментах, снятых на деньги бесчисленных мексиканцев).

Вскоре она вернулась из ванной, целомудренно одетая в какой-то сарафан.

– Иди в душ, – сказала она. – Я пока разденусь. Учти, по ночам в Гаване нет горячей воды.

Я зашёл в совмещённый санузел – метр на метр, явно забитый и потрескавшийся унитаз, – потрогал ледяную чахлую струйку из душа, постоял для виду в помещении и пошёл обратно.

Енисей лежала на диване, раскинув руки, как для объятия. Выражение её смуглого лица, чуть подсвеченного бледным фонарём с улицы, передать было сложно. Доминировало на нём, однако, некоторое злорадство: вот видишь, словно говорило оно, ты этого хотел. Вот мы и у меня. Делай теперь всё, что можешь, если что-нибудь сможешь.

– Курить можно? – спросил я.

– Кури, – разрешила она.

Я выкурил любимую кубинскую сигарету, стоя у окна, достал ещё двадцать долларов и положил на столик.

– Дженни, – сказал я, – я поехал. Всё было очень хорошо.

– Крейзи? – спросила она, приподнимаясь на локте.

– Руссо, – ответил я. – Извини, не думай, что все русские парни такие. Но всё, что мне было от тебя нужно, я уже получил. А для остального у меня жена есть.

Она фыркнула, натянула на себя одеяло и, кажется, мгновенно заснула. Ей завтра рано надо было вставать к своим первоклассникам.

Осторожно, стараясь не разбудить сначала племянника, а потом и тётку, я выбрался из дома, отпёр наружную дверь, выполз на улицу и поймал такси. Внутренний калькулятор, ни на секунду не выключавшийся, выдал мне окончательную сумму: на такси в общей сложности двадцать, в дискотеке сорок, двадцать ей и столько же тётке… Сотня, не страшно.

Я улыбнулся на заднем сиденье. Я уже знал, какой рассказ я про всё это напишу, во сколько мест продам и сколько за него получу.

15. i.2001

«Огонёк»

Каприччио

Объяснить человеку, что ты ездил на Капри работать, совершенно невозможно. На Капри работать не ездят. Трудится там только местное население, обстирывая, кормя и катая на лодках самых богатых туристов Европы, – но местному населению и Бог велел: родившись в раю, они по гроб жизни обречены отрабатывать это сказочное везение. Российских туристов на Капри сравнительно немного – наши редко входят в «золотой миллион», а если входят, предпочитают пряный Бали или традиционные Канары. Из русских бывают тут по большей части экскурсанты с Искьи – соседнего острова, раз в шесть побольше и во столько же скромней; мал золотник, да дорог. По традиции русским экскурсантам прежде всего сообщают, что на Капри жил Горький и бывал Ленин, последнему имеется даже памятник (в отличие от Горького, которому никакого памятника нет, даром что Ленин тут провёл в общей сложности восемнадцать дней, а Горький – около двух тысяч; см. выше про золотник). Но от памятников Ленину русские до смерти устали в России, а «Мать» Горького поминали в школе столько раз, что осматривать жилище несладкого писателя у них не возникает никакого желания. Само собой, мемориального музея ни в одной из трёх вилл, где в разное время квартировал Горький с бесчисленными гостями, нет и быть не может: новое строительство на Капри запрещено с сороковых, кажется, годов, каждый миллиметр жилой площади на счету, а потому в двух виллах разместились отели, а третья сдаётся внаём. Живут там десять семей, и ни одна не горит желанием пускать посетителей. Если русских в рамках обзорной экскурсии и прогоняют галопом мимо виллы «Блезус» (ныне отель «Крупп» в самых садах Августа), экскурсанты задают всего два вопроса: «И на что ж они, суки, все тут жили?» и «С чего ж они, гады, в таком-то месте затевали революцию?»

– А чего ж и не затевать, – отвечает иной экскурсант, постарше. – Жри не хочу, делать нехрена… Эмигранты, блин. Жертвы режима.

От этой роскоши Горькому уже не отмыться. Разве что смехом встретил бы современный турист фразу из каприйского письма Горького Львову-Рогачевскому: «Приезжайте летом, тут работать хорошо и жить недорого». В самом дешёвом каприйском отеле самая маленькая комната стоит сегодня от ста долларов в сутки (верхнего предела нет). Работать ему тут хорошо, сволочь такая. Из-за его тут работы мы там до сих пор… Ещё жаловался, что чувствует себя в клетке. А Ленин – это вообще. «Дринь-дринь».

И, однако, всё обстоит именно так: Горький уехал сюда не по своей воле и сильно мучился. Все они (плюс мы с фотографом) тут работали, а не сибаритствовали. Более того, именно на Капри в 1907–1910 годах решилась судьба русской революции и России как таковой. Именно здесь во дни разгрома так называемой Каприйской ереси русская социал-демократия прошла некую точку поворота и необратимо устремилась худшим из возможных путей.

Тематической экскурсии «Капри и судьбы России» тут тоже нет. Отыскивая горьковский номер в отеле «Квисисана» – первом жилище опального литератора по прибытии на райский остров, – мы спросили у симпатичной женщины в reception:

– Не знаете ли вы, где у вас тут останавливался Горький?

– Не знаю, синьор. Я тогда здесь не работала.

– Ахти, какая досада.

– У нас останавливались многие, синьор.

(Она перечислила штук десять знатнейших фамилий Европы.)

Все попытки найти каких-нибудь рыбаков, помнящих о существовании Ленина и Горького, осложнены бурной итальянской историей: много народу покинуло остров во времена депрессий, которых Италия пережила больше, нежели все её соседи; кто-то погиб во время мировых войн, кто-то сменил профессию. Знаменитая рыбацкая династия Спадаро, с главой которой, Джованни Спадаро, так любил общаться и фотографироваться Горький, давно прервалась. Почти все перешли в отельный бизнес, в туризм, – какой толк на Капри теперь рыбачить? Рыбаки промышляют тем, что за шестьдесят тысяч лир с носа (30$) катают туристов вокруг острова да в Лазурный грот (в сезон, естественно, дороже). Но кое-какие легенды о Горьком и его таинственном лысом друге целы и в этой среде, а уж о Каприйской школе тут вспоминают чаще и охотнее, чем в России. Именно здесь вышла и прекрасная книжка «Другая революция», подготовленная Витторио Страда при участии наших специалистов по Горькому – Ирины Ревякиной и Георгия Гловели; там впервые делается попытка сочувственно и объективно проследить трагическую историю «краха моей тысяча первой надежды», как называл Горький гибель Каприйской утопии. У нас об этой утопии вспоминали неохотно: до перестройки она считалась одним из горьковских «зигзагов», по ленинскому выражению, и портила красивую биографию, – а после перестройки история КПСС уже мало кого интересовала. Но в Италии помнят – остров-то маленький, все на виду.

– Ленин рыбалки не любил. Его раздражало, что надо ждать поклёва, сидеть на берегу или в лодке… Он не умел даже такой простой вещи, как рыбачить с пальца: этому его и учили наши старики. «Дринь-дринь» его прозвали, да, – он не понимал, когда клюёт. Разве такой человек может правильно забросить удочку или тем более поставить сеть? Потому и учили его рыбачить с пальца, у нас только мальчишки сегодня так ловят. Азартный был человек, ждать не умел, в рыбе не разбирался совершенно и вообще, рассказывали, в природе понимал немного. Это какое дерево? А это? А съедобно? – и тут же забывал. Хотел вертеть мирами, а понятия не имел, что у него под ногами. Остров изучал по карте, местность с трудом запоминал. Не о том думал, видимо. Спорили они страшно…

Это рассказывал мне лодочник Пьетро Ланцо, называющий себя капитаном; когда-то он ходил на большом торговом корабле, теперь рыбачит помаленьку и катает туристов на лодке. Тут бы следовало в духе нашего героя добавить «кристальной души человек, пропахший трудовым потом, этим духом истины», – но это уж фигу. В отличие от Горького я не обладаю репутацией народолюбца и мне не надо постоянно её поддерживать разговорами о том, как добры и хороши простые люди, как горжусь я их дружбой… Местное население, как на подбор, жадно и жуликовато. Туристы их развратили. Вот когда они вкалывали тут да реально рисковали собою на Тирренском море (случается и на нём нешуточный шторм) – тогда было в них, наверное, что-то подлинное… хотя кто знает? Ланцо хорошо помнит рассказы своего отца, а отец его был среди тех самых мальчишек, которые носились вокруг Горького в гавани, когда он приходил встречать гостей: «Массимо Горки! Мульто рикко!» – Максим Горький, ужасный богач!

– Им невдомёк было, что занять виллу «Блезус» – первую его виллу – пригласил Горького сам Крупп, сын того Круппа, основателя династии, и плата была чисто символическая. Старшего Круппа наши не жаловали, про него рассказывали всякое. Хотя он и разбил тут сады Августа (вы думаете, они с римских пор сохранились? Дудки, это он восстановил), хотя он и провёл дорогу в Marina Piccola, – все знали, что он тут ведёт себя сущим Тиберием, виллу которого, кстати, раскапывали на его же средства. Тиберий любил разжигать свою похоть зрелищем совокупляющихся мальчиков – без этого по старости уже ничем не возбуждался; про Круппа говорили то же самое. И была, в общем, двусмысленность в том, чтобы брать деньги от такого семейства. Но тогда ведь многие миллионеры помогали социал-демократам, это модно было и считалось лучшим способом избежать революции. «Чёрт его знает, начнётся в России, перекинется на нас – может, тогда аукнется эта помощь», – примерно так они рассуждали. Вы не представляете, как тут встречали Горького, когда он в декабре седьмого года впервые ступил на каприйский пирс. Под окнами «Квисисаны» полночи толпа шумела. Ну, и Крупп-сын предложил ему виллу, очень приличную, где теперь отель. С Горьким была красавица, гражданская жена, привыкшая жить на широкую ногу… В общем, он это предложение принял, и поехали к нему целыми толпами. Вот там, в гроте, они любили фотографироваться. А здесь, слева, любил он сидеть в одиночестве. Считалось, что размышляет. Есть фотографии: действительно очень картинно.

Не сказать чтобы я уж очень сочувствовал упрёкам Ленину – не знал природы, не ориентировался в пространстве; с этих же позиций его и Чернышевского пытался третировать Набоков – мол, они много судят о материи, самой же материи не видят, страдая какой-то врождённой близорукостью (знаменитый ленинский прищур происходил от того, что у Ильича в самом деле была близорукость – на одном глазу три, на другом пять. Всё не до быта было, очками обзавёлся лишь к пятидесяти). Действительно, Ленин совершенно не разбирался ни в ботанике, ни в зоологии, ни в градостроительстве. Природа полна архитектурных излишеств, а он интересовался одною пользой, – но и не в этом дело: как в известной дзэнской притче про белого жеребца, на высших ступенях знания внешние признаки вещей незначительны.

– Он совершенно не обращал внимания на то, что ел, – рассказывал бармен Витторио в прибрежном кабачке близ фуникулёра. – Тут, конечно, была тогда другая таверна, совсем другая. Но дом тот же самый, хотя вместо пиццы и бутербродов подавали тут совершенно фантастический буйабез, любимое рыбное блюдо на всём побережье. И естественно, Горький водил сюда Ленина. Почему нет мемориальной доски? Это имя всегда было сомнительной рекламой, коммунистов в правительстве сейчас мало… И потом, доски тут пришлось бы вешать на каждом углу – наверняка они исходили весь остров. Но Ленин везде только разговаривал, ничего не оценил. Ест – и не смотрит в тарелку. Ни разу не попробовал нашего знаменитого белого.

– А ликёр «Лимончелло»?

– Не было тогда ликёра «Лимончелло», это всё новейшие выдумки, что он древний. Его изобрели недавно. К рыбе подавали белое, реже розовое. Горький вот любил всякие простые радости. А плавал хуже. Он не очень любил плавать, вообще к морю чувствовал недоверие. Часто говорил нашим, что даже самый плохой человек всё-таки лучше стихии. Очень плохо переносил сильный ветер, во время сирокко прямо-таки кидался на людей. А Ленин купаться чрезвычайно любил и даже умел плавать задом.

– В смысле?

– Никто не знает как. Но есть такая легенда, что он вырос на большой реке – и вот там выучился плавать задом наперёд.

– Горький вырос на той же реке…

– Ну, все люди разные. Одни любят стихию, другие – буйабез.

– Интересно, какой у него был купальный костюм?

– Вот этого не знаю. Но отчего-то мне легко представить его в полосатом… Он постоянно носил котелок, который ему шёл, кстати, – такой буржуазный вид… Вот, вероятно, и купальный костюм был такой же, буржуазный.

Свидетельствую, что в Италии всё вообще очень способствует строительству социализма с человеческим лицом. Мудрено ли, что именно в Италии процвело течение, которое Ленин впоследствии заклеймил как самую гнусную, самую несоциал-демократическую ложь, – а именно богостроительство, марксизм в очеловеченном варианте, который до последних дней так нравился перековавшемуся, но мало менявшемуся Луначарскому (Луначарский совершенно не умел грести, Горький его учил, они целыми днями катались от порта до так называемых морских ворот – огромной скалы с аркой – и обратно)…

Если почитать «Исповедь», да просмотреть любую из работ Богданова про общественное сознание, да пролистать статьи и речи Луначарского – возникает ощущение такого густого, слащавого, олеографического дурновкусия, что хоть всех святых выноси. И вероятно, фальшивый марксизм с человеческим (а тем более с Божьим) лицом ещё хуже марксизма ленинского, предельно плоского и жёсткого, лишающего мир какой бы то ни было прелести. Но организованная каприйцами школа была едва ли не самым симпатичным – ежели взглянуть ретроспективно – социалистическим мероприятием за всю историю РСДРП: Горький селил на вилле «Блезус», кормил и поил два десятка русских рабочих, и в их числе красавца-самоучку Вилонова с отбитыми почками и лёгкими. Вилонов этот, вначале горячий горьковский соратник, позже от богостроительства отрёкся и перешёл на сторону Ленина. Но поначалу все были едины, трогательно монолитны, все отдыхали, отъедались, рыбачили и слушали лекции. Горький читал историю литературы, Луначарский – историю философии, Богданов – экономику, Покровский – краткий курс истории России (который он выпустил в 1920 году с ленинским предисловием – Ленин, надо отдать ему должное, умел ценить истинных соратников, хотя бы и бывших оппонентов). Такая была Телемская обитель – загляденье.

Ленину, естественно, это всё очень не понравилось. Горький ему пытался разъяснить, что под словом «Бог» он понимает ограничение животного эгоизма в человеке, совесть, грубо говоря, – Ленин в ответ разразился знаменитой тирадой о том, что всякий боженька есть зло, мерзость, отвратительнейшая ложь… к Богу у Ленина была какая-то необъяснимая, бешеная ненависть, не имеющая ничего общего с холодным отрицанием атеиста. Оба раза на Капри – в апреле восьмого и в июле десятого года – Ленин с Горьким отчаянно спорил, наотрез отказался прочесть хотя бы одну лекцию в его школе и под конец эту школу вообще, по сути, упразднил. Он устроил свою, альтернативную, в Лонжюмо, – и бо́льшая часть пролетариата потянулась к нему. Так решилась на Капри судьба русской революции – победила ленинская простота, исключавшая всякий идеализм и всякое милосердие.

«В Лонжюмо теперь лесопильня. В школе Ленина? В Лонжюмо? Нас распилами ослепили бревна, бурые, как эскимо», – удивлялся Вознесенский, не понимая, как это местность, связанная с именем вождя, может быть используема в каком-то ином, не музейном аспекте. На вилле «Блезус» теперь отель «Крупп». И всё опять справедливо: Каприйская школа с парижской так же примерно и соотносятся, как лесопильня с отелем. Горький всех кормил, Ленин всех пилил.

– Да, здесь и была его комната, – охотно рассказывала Анна, барменша этого самого «Круппа». – Тут они в шахматы играли с этим… как его… я даже прочла книгу, потому что надо же знать место, где работаешь. Не знаю, публиковалась ли в России эта фотография, где Ленин с широко открытым ртом. Смех у него, кстати, был очень неприятный.

– А как же старый рыбак, говоривший Горькому, что «так смеяться может только честный человек»?

– Не все знают, над чем именно смеялся этот честный человек. Он всегда хохотал от злорадства, при виде чужого проигрыша или комического положения. Кто-нибудь шлёпнется спьяну – тогда же не было фуникулёра, с берега в гору поднимались пешком, – а он и заливается. «Ха-ха-ха!» До слёз, бывало. И в шахматы он чаще всего проигрывал. Это была не его игра. Ему надо было побеждать любой ценой, а тут этикет, правила… Если бы можно было ударить партнёра доской по голове, уверена, он так бы и поступил и считал бы это настоящей, а не выдуманной победой. Видите этот балкон? Не могу вас, к сожалению, пустить в комнату – там сейчас живут люди. Но столик стоит именно там, где и в те времена. И вид открывался тот же самый – на Анакапри, город на горе. А в соседней комнате был кабинет Горького – как раз там, где теперь стойка. Он крепкого не пил, нет. Ленин любил пиво, особенно тёмное. Здесь же сделана эта знаменитая фотография – Горький с попугаем. Попугаев было несколько, говорили не все, но некоторые знали слово… не знаю, как это по-русски… в один слог, короткое, обозначает ерунду.

– Хрень? Блажь? Чушь, скорее всего…

– Возможно. Они постоянно употребляли его в спорах. Кричали друг другу.

– А бывало ли так, что Ленин стоял на балконе, любовался видом?

– Ну откуда же я знаю, в книгах про это ничего нет. Думаю, ему не до того было. Он ко всем приставал с расспросами (сам итальянского почти не знал, требовал, чтобы ему переводили): сколько детей? кем работают? какая выручка? Влезал во все мелочи, во всём видел какие-то хитрости, происки… Если ему рассказывали какую-нибудь романтическую местную легенду, он тут же подбирал ей экономическое объяснение. Не знаю, рассказывали ли ему сказку о происхождении острова Капри. Он ведь похож очертаниями на лежащую девушку – будто ей запретили соединиться с возлюбленным, и она с горя бросилась в море и там окаменела, а он, тоже с горя, превратился в Везувий. Но уверена, что, если бы ему рассказали и это, он обязательно вывел бы самоубийство девушки из проблемы женского равноправия. Пива выпьете? Тёмное, как он любил…

Во второй горьковской вилле на Капри, в которой, собственно, классик и пережил крах своей тысяча первой надежды и окончательный разрыв Ленина с Богдановым (дело было в десятом году, во второй приезд), теперь обычный частный дом. Сдаются квартиры. Мы сунулись было в одну – она вся была полна попугаев, сидевших по клеткам и оравших на разные лады. Владелец нас пустить отказался. Попугаи орали не по-русски.

Памятник Ленину работы ломбардского скульптора Манцу установлен в 1970 году в углу садов Августа – точнее, Круппа – и представляет собою три треугольные стелы, поставленные друг на друга со сдвигом на шестьдесят градусов. На центральной выбит профиль; натурой, судя по качеству изображения, служил юбилейный рубль.

Я никогда в жизни не видел столь исписанного памятника. Он обклеен листовками Берлускони и расписан изображениями не скажу чего. Не скажу, что во всём мире примерно одинаково, хотя присутствуют рисунки французов, немцев и нескольких итальянцев. Почему на Ленине рисуют именно это – непонятно: вроде бы прославился он отнюдь не любовью.

Вот так я и сидел два часа под изрисованным памятником ему, под жарким каприйским солнцем среди неземного, райского великолепия, аромата, жужжания, щебета – и пытался его понять, а понимать, очень может быть, было и вовсе нечего. Один умный рабочий не зря назвал его главной чертой простоту, только сравнение употребил неточное. Если верить Горькому, он сказал о вожде: «Прост, как правда». Но правда не бывает проста. Проста и плоска всегда только неправда, и Ленин действительно прост, как она. Никакой стратег, гениальный тактик, он точно понял суть всякой борьбы (ведь ничем другим, по существу, и не занимался, только – боролся): надо немедленно седлать наиболее отвратительную, ползучую, рациональную тенденцию. И побеждать любой ценой. Навязать противнику правила, а самому играть без правил. И если бы, например, вы имели право ставить коня только буквой «г», а он мог бы ходить им, как ферзём и всеми основными фигурами тоже, – вот это были бы его шахматы.

Так же он поступил и с каприйцами: попытку навесить бубенец на ошейник собаки Баскервилей высмеял как интеллигентскую – и был по-своему совершенно прав. Но именно отказ от каприйской, богдановской, идеи о том, что революция начинается с воспитания, а не с восстания масс, повёл русскую революцию по худшему пути. «Чем хуже, тем лучше» – это классический девиз Ленина до 25 октября 1917 года. После, проявив гениальную непоследовательность, он вводит цензуру, продразвёрстку и даёт отмашку на террор. Драка была его стихией, с врагом не церемонятся, и побеждает в любой драке самая простая, самая деструктивная тенденция. У него был феноменальный нюх на такие тенденции. Социальной справедливостью в начале века бредили все, но только Ленин использовал её как предлог для осуществления простейшей модели смены власти.

Причём и власть как таковая была ему совершенно не нужна. Он был борец в чистом виде, всегда находящий, за что и, главное, с кем бороться. Он и создал в результате систему, в которой с железной необходимостью выживало худшее, – тогда как все прочие мировые системы, даже и самый бандитский капитализм, хотя бы для виду оберегают какие-никакие ростки лучшего: благотворительности, сообразительности… В системе Ленина всегда побеждает простейшее – впервые он это с блеском доказал на Капри, а дальше доказывал всю жизнь. Никогда нет такой простоты, чтобы на неё не нашлась другая – ещё грубее и примитивнее; мудрено ли, что и сам он в конечном итоге стал жертвой в борьбе плохого с худшим? Сталин-то оказался проще…

Пока я пытался чистить себя под Лениным, фотограф Бурлак бродил по садам Августа и встретил толпу мексиканцев, которые по надписи на майке опознали в нём русского. Кое-кто из них трекал по-английски.

– Как вы могли упустить такую страну? – спросили его. – Ведь это была самая могучая и грандиозная империя в мире!

– Идите вы знаете куда? – сказал фотограф Бурлак. – У моего прадедушки в Москве был собственный дом, а бабушка с дедушкой вот из-за этого вот (он ткнул кулаком в сторону Ленина) жили не пойми как и за границей ни разу не были.

Да, аргумент у мексиканцев серьёзный – империя была могучая, и много в ней было хорошего. Старость её, когда уже можно было вякать, а медицина все ещё была бесплатная и наука жила на содержании у государства, – и вовсе была почти трогательна. Маразма, конечно, было полно, и вранья тоже. И лучше всего чувствовали себя худшие. Которые, сделав карьеру именно в те времена, особенно активно грабили нас в девяностые, да почти повсеместно рулят и сегодня. Постоянная ложь делала людей изощрённейшими циниками, садистами, в школах свирепствовали травля и издевательства… Ильич и сам обожал потравить, посвистеть и поулюлюкать. Мне невыносимо скучно было бы с ним. Но если бы не он – я бы, глядишь, и не родился вовсе? Я ведь появился на свет в результате грандиозной перетасовки общества, и не сказать чтобы результат совсем мне не нравился… Да и потом, разве не была обречена Россия в дореволюционном её виде? Просто он погубил её худшим из возможных способов, уничтожив всё приличное, что в ней было, а всё самое мерзкое увековечив… зато быстро… и если бы нашей интеллигенции немного ленинского темперамента – может, она и не позволила бы так с собой…

Короче, просидел я под ним два часа, да так ничего и не понял.

Вид на залив из садика таверны.

В простом вине, что взял я на обед,

Есть странный вкус – вкус виноградно-серный –

И розоватый цвет.

Пью под дождём, – весна здесь прихотлива,

Миндаль цветёт на Капри в холода, –

И смутно в синеватой мгле залива

Далёкие белеют города.

У Бунина, как всегда, всё точно. Имеют место и садик таверны (той самой), и синеватая мгла залива, и далёкий Неаполь с пологим Везувием вдали. И даже у вина всё тот же серный привкус – только взял я его не на обед, а вместо обеда, потому что обед с вином стоит раз в пятнадцать дороже нежели при Бунине.

– Знаете любимый ленинский маршрут? – говорит гид Винченцо. Имена тут – заслушаешься. Ради одного удовольствия обратиться к какому-нибудь Винченцо стоило приехать в Италию. – Он несколько раз забирался пешком на вершину Монте Соларио, ему нравились тамошние дворики. Пройдитесь, дома сохранились.

Мы забрались на Монте Соларио в пасмурный, мягкий день, густой туман лежал на вершине горы, и странно выглядели в одном из двориков старинные деревянные ворота, которых, верно, с незапамятных времён никто не открывал. Ленин вполне мог завернуть сюда и увидеть эту таинственную арку, уводящую неизвестно куда. В тумане за ней смутно рисовались какие-то развалины (тут всюду развалины), сад, ковёр невнятно лепечущих сухих листьев…

Именно так, в моем представлении, должны выглядеть ворота в рай. Старые, деревянные, и чтобы за ними туман, обещающий всё и вся.

Что он там видел? Допускал ли, что там что-то есть? Задумывался ли об этом вообще? Не может быть человека, который бы об этом не задумывался.

Во двор вбежала маленькая рыжая собака – он не особенно любил собак, кошки ему больше нравились. Кошек под памятником полно – чувствуют, заразы. Вообще же и детей, и животных, как вспоминает Горький, ласкал он осторожно и бережно – словно боясь повредить. Это понятно – опыта мало. Редко ему приходилось гладить по головкам. Вообще все живые, естественные человеческие движения выходили у него неловко и с трудом.

– Вы знаете, например, что он никогда не подавал нашим уличным певцам или вообще нищим? – рассказывал Винченцо. – Он считал, что нужна социальная борьба, а не попрошайничество. Что надо помогать бедным иначе, а не расслаблять их подаянием.

Цветов к его памятнику я возлагать не стал. Хотя это было бы вполне в ленинском духе – экспроприировать цветочки в местных садах и положить к подножию главного экспроприатора.

Но мусор убрал и сухие листья с постамента смел. И затёр кое-какие наиболее кричащие неприличности.

Где бы он сейчас ни был – за райскими туманными воротами или где-нибудь ещё, – пусть знает, что человечеством движут не только материальные стимулы.

5–11.ii.2001

«Огонёк»

Помпеи не гибнут

Дмитрий Быков, Ирина Лукьянова

Город Помпеи существует – это вполне заурядная административно-территориальная единица, и население его составляют пять тысяч живых людей. Эти пять тысяч обслуживают музей под открытым небом, в котором две тысячи лет назад жило примерно столько же помпеян. Нынешние жители Помпей водят экскурсии, продают спагетти и минералку, предлагают календари с непристойными росписями (календари с пристойными продаются по всей Италии).

Как ни крути, главным событием позднеримской истории была гибель Помпей, внезапная и необъяснимая. А главным событием 2001 года были нью-йоркские теракты. И 25 августа 79 года, и 12 сентября 2001 года мы проснулись в другом мире. Принципиальных отличий немного, просто человечество поняло, что может быть и так.

В гибели Помпей никто не был виноват. Хотя буквально на другой день после катастрофы заговорили (и говорят до сих пор) о том, что город был сытый, торговый, Бога забывший, что Рим вообще был зажравшейся и развращённой империей, а тут-то ему природа и напомнила, что есть Божий суд. Через каких-то пять веков он и сам рухнул.

В гибели нью-йоркского торгового центра тоже виноват непонятно кто. Плёнка, на которой бен Ладен во всём признаётся, скорее всего, фальшивая – слишком много на ней нестыковок и несообразностей, да и взялась она не пойми откуда. Выгодна эта катастрофа была слишком многим, «Огонёк» публиковал даже версию, согласно которой выиграли от этих взрывов одни русские, разом вернувшие себе статус сверхдержавы и оправдавшие все свои чеченские художества. Главное же, что в построенной нами технократической цивилизации с её постмодернистским равенством добра и зла виновников действительно не найдёшь. Есть только пострадавшие.

Гибель тысяч ни в чём не повинных американцев сплотила нацию и превратила нью-йоркского мэра Джулиани в культовую для нации фигуру. Особо популярен, кстати, он никогда не был, а к последним месяцам своего мэрского срока подошёл с небывалым рейтингом. Если бы уцелел градоначальник Помпей, его популярность, вероятно, тоже возросла бы. Но он не уцелел, а погиб вместе со всем электоратом. Зато выросла популярность римского цезаря Тита – сына Веспасиана, которого народ вообще обожал за честность, молодость и мобильность. К сожалению, чёрный пиар был в тогдашнем Риме поставлен не ахти, и никто из римских писателей, включая даже известного сплетника Светония, не запустил слуха о том, что извержение Везувия инициировано Титом, решившим начать своё царствование с громкой акции помощи пострадавшим.

Тит, кстати, действительно только что вступил на престол. 24 июня 79 года скончался его отец Веспасиан – тот самый, обложивший налогом общественные сортиры и на возмущение сына заметивший, что деньги с мочи не пахнут. Веспасиан был правитель дельный, здравый и остроумный. Сына он воспитал отличного – человеколюбивый Тит немедленно послал в Помпеи большой отряд римской гвардии, но уже на подступах к городу стало ясно, что спасать некого. Народу, однако, это не помешало благословлять Тита и уже при жизни называть Божественным. Отчего-то популярность правителя возрастает после стихийного бедствия – разумеется, в тех цивилизациях, где правителя не считают ответственным за стихийные бедствия. Таких цивилизаций, как показывает опыт, становится всё больше. Объясняется это тем, что остальные – в которых власть отвечает за всё – попросту нежизнеспособны, а потому в конце концов уступают историческую арену другим.

…После терактов в Нью-Йорке селиться не перестали, и на склонах Везувия – тоже. Человечество – храбрая такая организация, оно быстро восстанавливается и легко приходит в себя. Землетрясение и извержение 24 августа 79 года разрушило Помпеи, Геркуланум и Стабию, а сверху завалило их трёхметровым слоем вулканического пепла (мелких шариков вроде пемзы). Был ещё город Мезина, в непосредственной близости от Везувия. Люди увидели чудовищную тучу, надвигающуюся на них, и кинулись прочь из города. Бо́льшая часть тучи, однако, рассыпалась вулканическим пеплом, не дойдя до Мезины. И люди наутро вернулись в свои дома. Подробное описание этого события оставил восемнадцатилетний Плиний-младший, вернувшийся в дом вместе с матерью.

– Как ты думаешь, мой Муми-сын, – спросила Муми-мама, – цел ли наш сад, и дом, и всё-всё-всё?

– По-моему, всё цело, – сказал Муми-тролль. – Пойдём посмотрим.

Селиться на склонах Везувия люди не переставали никогда. Просто на вулкане – во всяком случае на Везувии – очень плодородная почва. На ней всё замечательно растёт: и цветы, и плоды. Окрестности Неаполя и соседние острова (Искья, Капри и другие, помельче) кудрявы от зелени и пестры от цветов, разве что, говорят, помидоры одно время не удавались, но искитанцы вывели сорт, который можно поливать горячей солёной водой из термальных источников – и они получаются солёными уже на кусте.

На склонах Везувия категорически запрещено строить здания выше определённой черты. Тем не менее их строят, наплевав на все запреты. Место не только плодородное, но и денежное: разводить туристов гораздо выгоднее, чем помидоры. Белые гостиницы и ресторанчики с видом на угрюмую гору и радостный Неаполитанский залив в случае извержения спасти никто не успеет, но строят и надеются на лучшее.

Широкая, темно-серая, ноздреватая полоса лавы от последнего извержения ровно прочерчивает конус – она ещё не заросла травой, но ещё через век тоже станет основой для плодородной почвы. На вулкане есть обсерватория: учёные наблюдают за состоянием горы. Несколько лет назад уровень лавы уже поднимался – до десяти километров под землёй. У одного из землевладельцев из термального источника на огороде забил кипяток, и больше никаких последствий не было.

Жители Помпей знали толк в удовольствиях. Город был огромный (сейчас он ещё не вполне откопан, а из одного его конца в другой ходит автобус). Портовый город, терпимый ко всем религиям, умеющий со вкусом поесть и ублаготворить своё тело роскошными термами и роскошными девами в лупанарии (лупанарий тёмен и гадок: маленькие каменные закутки с эротическими росписями на стенах и один на всех сортирчик с дырой). В театре ставили греческие пьесы, но, кажется, больше любили ходить на гладиаторские бои. При раскопках в амфитеатре нашли два обнявшихся тела: роскошно одетой девушки и гладиатора. Подумаешь, Везувий. Любовь не сообразуется с явлениями природы.

На весь мир славилось помпейское сукно: секрет заключался в том, что сукна вымачивали в человеческой моче. Всякий посетитель валяльни должен был пописать на входе в специальное каменное корыто. Желающие могут пописать и сейчас: корыто цело.

В банях решались торговые дела. В этом смысле ничего не переменилось. А вот наиболее ценимый продукт помпейского экспорта – соус из специальным образом сквашенных и забродивших рыбьих потрохов – утрачен навеки, потому что при всех попытках сквасить потроха в современных условиях получается ужасная дрянь. Впрочем, и спартанский «чёрный суп» никому не удавался – после реконструкции рецепта у всех дегустаторов случился жестокий понос, а любимым блюдом афинян был паштет из мёда, сыра и чеснока. Вкусы переменились, да оно и понятно – рацион современного помпеянина радикально отличается от меню помпеянина древнего. В первом веке тут понятия никто не имел о помидорах, не говоря уж о картошке. Вино, правда, как делали, так и делают. Оно в Неаполе специальное, с горчинкой, – как жизнь на вулкане с присущим ей неповторимым привкусом постоянного риска.

Как это было – никто в точности не знает. Скорее всего, сначала над городом сгустилась тьма: пепел закрыл небо. Никто не знал, бежать или оставаться дома. Те, кто убежал, кинулись к морю, и там их настиг поток лавы – на побережье залива и в прибрежных пещерах до сих пор находят останки жертв катастрофы. Тех, кто не убежал, задушил ядовитый газ, а сверху засыпало пеплом. Никто не спасся, а город остался целым, законсервированным во всех подробностях, предоставляя себя историкам и археологам.

Примерно так же выглядит Припять – город, куда мы ездили незадолго до посещения Помпей на пятнадцатилетие Чернобыля. Пустой, мёртвый, застывший в своём 1986 году. Детский сад с кукольными платьицами, квартиры с рассохшимися пианино, детская площадка с навеки застывшей каруселью, стадион, заросший молодым лесом.

Но и в Чернобыле почти сразу появились самосёлы – те, кто вернулся туда вопреки запретам. Человек, мы же говорили, так устроен – он строит дом на вулкане и возвращается туда, едва минует опасность. И в Помпеи вернулись, только полторы тысячи лет спустя. Вернулись бы и сразу, но некому было вернуться: в Помпеях и Геркулануме погибли все.

Всё, что осталось от большого города, – стены, сложенные из туфа и тонкого римского кирпича, водопровод, театр, каменные столы для приготовления рыбного соуса да статуя бога Приапа с гигантским фаллосом. Кажется, здесь только ели, пили и совокуплялись: осталось только телесное. Дух, если он вообще был, отлетел. Ещё остались знаменитые помпейские пустоты, впоследствии залитые гипсом и явившие миру изуродованные смертной тоской фигуры погибающих людей и зверей.

Осень нынешнего года – не самое подходящее время для поездки в Помпеи: и так знаешь, как всё хрупко, на каких соплях держится. Кажется, вот накроет нас облаком пепла – и что останется? Сортиры с итальянской сантехникой, столы, где ели, диваны, где лежали, глянцевые журналы с картинками – потом, может быть, они тоже станут фактом истории искусства. Наша цивилизация умеет заботиться о теле ещё лучше, чем помпейская.

У подножия вулкана только то имеет смысл, что, отлетая, не оставляет материальных следов. Или оставляет пустоты под слоем вулканического пепла.

Но важно то, что люди здесь селились и сюда вернулись. И на фоне помпейской сплошной телесности это как-то вселяет уверенность в бессмертии не то что души (это дело тёмное, спорное и не для всякого убедительное), а человеческого духа. Стихии и фанатики, время и иноплеменные набеги рушат человеческое жильё – а человек строится; катаклизмы и безденежье, измены и смерть разлучают любящих – а они любят; и если секс за стеклом внушает порядочное таки отвращение, то секс во время извержения внушает преклонение и восторг.

И если после 79 и 2001 годов можно дать какое-то определение человека, мы предпочли бы сказать, что человеком называется существо, живущее на вулкане и неизменно возвращающееся на вулкан. «Вы всё порушите, а мы опять всё построим» (А.Тарковский, «Андрей Рублёв»). И само бессмертие быта, и даже узкий лупанариевский сортир с каменным очком дают почувствовать какую-то удивительную гордость за наше неубиваемое племя. Человек и во льдах себе продышал бы нору, и на ледяную стену повесил бы картинки, иногда малоприличные. А через полгода наладил бы промышленность – фигурки там изо льда, моржатина…

Вот, говорят (чаще всего фанатики), империи наказываются за самодовольство. Помпеи, Чернобыль, торговый центр…

Да помилуйте, господа фанатики, какое там самодовольство! Продышали себе крошечное пятнышко в огромном ледяном пространстве, еле выживаем в хаосе разнообразных и непредсказуемых случайностей, гибель караулит снаружи и внутри на каждом шагу, перечень транспортных средств и внутренних болезней перепугает и храбрейшего… Всё это наше мельтешение – не более чем один большой муравейник, на который наступить нефиг делать. В 2001 году это было продемонстрировано очень наглядно.

Всех, кого теракты 2001 года ввергли в долгую депрессию, стоило бы привезти в Помпеи. В этом городе мёртвых и ютящемся по соседству городе живых яснее всего, что никакой смерти нет.

Бессмертны похоть, глупость, жадность, хитрость, авантюризм, творческий дух, дерзание, любовь, сластолюбие, трудолюбие – всё то, что мы называем загадочным словом «человек».

24–30.xii.2001

«Огонёк»

Две черепахи к каждому столу!

Начиная с середины пятидесятых годов, когда в Латинской Америке резко обострилась борьба «банановых республик» за независимость, всех жителей Советского Союза сильно беспокоит Гондурас.

Теперь уже трудно сказать, почему именно он. Казалось бы, в Никарагуа борьба шла и покруче, и даже увенчалась успехом. Я до сих пор помню серый и мягкий зимний день, кажется, 1979 года, когда на газетном стенде (были такие, представьте) в «Известиях» над шахматной задачей увидел сообщение о том, что в Никарагуа победили наконец повстанцы-сандинисты, которые боролись за национальную независимость что-то лет тридцать, если не больше. Я был мальчиком идейным, меня охватило тихое счастье. Надо же, столько боролись – и тут победили! Падал крупный щекочущий снежок, рядом со мной стоял какой-то серьёзный человек в очках, и я, помнится, от радости даже подмигнул ему: надо же, наши победили! Как ни мучилась, что называется, а родила.

Но «Никарагуа» звучит не столь убедительно. Слишком там много гласных. Вот «Гондурас» – это да, это что-то удлинённо-овальное, как баклажан, и в нём слышится капитан Гаттерас, а ещё то известное каждому россиянину слово, которым Хрущёв в Манеже припечатал модернистов. Глубоко неслучайно поэтому то, что в России годы в семидесятые появился классический анекдот:

– Что-то меня Гондурас беспокоит.

– Ты бы чесал его поменьше!

Но, с другой стороны, за что ещё было тогда переживать? Внутри родной страны всё было понятно… Этот обострённый интерес к международной политике (все швейцары и таксисты считали долгом выписывать газету «За рубежом») объяснялся просто: это была единственная сфера, в которой что-то происходило. Жители нашей снежной Родины горячо сопереживали народу Гондураса. Любой гондурасец был им кровно ближе соседа.

О сегодняшнем Гондурасе россияне не знают почти ничего. На экскурсию можно съездить и в Париж, на отдых – в Египет, а откуда берутся бананы (четверть всех мировых бананов выращивается в Гондурасе) – нам всё равно.

Мы решили исправить эту историческую несправедливость. Нам захотелось вернуть россиянину ощущение бурного и бесконечного мира вокруг – пусть не думает, что только у него проблемы. Всюду жизнь.

Для тех, кто уже забыл, что такое Гондурас и с чем его едят, поясню: это маленькая испаноязычная страна в Центральной Америке, чуть пониже Гватемалы, чуть повыше Сальвадора, тоже всё ещё борющегося за свою независимость. На флаге этой республики, на радость всякому россиянину и особенно армянину, расположены пять звёздочек. Не знаю, что они символизируют, потому что департаментов в стране восемнадцать, а партий до середины семидесятых было две, а сейчас, как и в России, появились и левоцентристская, и правоцентристская. Площадь Гондураса – 112 тысяч квадратных километров. Население – в основном метисы, хотя есть и некоторое количество испанцев. Замечены даже евреи. С севера Гондурас ласково омывается Карибским морем, на юге – заливом Фонсека. Сам Гондурас имеет вовсе не вытянутую форму, он такой кругленький.

Название страны происходит от испанского «глубокий». Это потому, что Карибское море у его берегов очень глубокое. Денежная единица называется лемпира – это потому, что против испанского владычества там активно боролся туземный вождь Лемпира, но его предательски убили свои же. Открыт Гондурас в 1502 году Колумбом, а окончательно завоёван в 1536 году. Независимость от Испании он провозгласил только 15 сентября 1821 года – запомните эту дату, день рождения независимого Гондураса! С тех пор в стране так и враждуют две партии: консервативная (это, как вы догадываетесь, партия крупных землевладельцев) и либералов (это, само собой, мелкие промышленники). Обе партии обзывают друг друга предателями национальных интересов. В январе 1839 года трудящиеся всего мира радостно вздохнули: Гондурас принял собственную Конституцию!

Естественно, на серебряные рудники и банановые плантации молодой, но гордой республики постоянно посягали кровожадные империалисты. Несколько раз англичане высаживались на так называемый Москитовый берег (это побережье залива Фонсека, где низины, испарения, болота и страшное количество насекомых), но вынуждены были в панике бежать – то ли от местного населения, то ли от москитов. Пару раз и американцы вторгались в Гондурас, но всякий раз получали по шапке. Отчаявшись покорить гордых гондурасцев военной силою, они решили завоевать их экономически. События, описанные Маркесом в романе «Сто лет одиночества», сильно напоминают ситуацию в Гондурасе: там американская Юнайтед фрут компани (ЮФКО) подчинила всех местных банановодов и принялась грабить их по-чёрному, пока в 1971 году либералы и консерваторы не объединились и не поклялись начать национальное возрождение. С тех пор американцы более не грабят трудолюбивое население Гондураса – это с тем же успехом делают свои.

Наибольший доход стране приносят, как уже было сказано, бананы, а с некоторых пор ещё и туризм. Самый популярный туристический маршрут пролегает через всю страну – от Карибского моря до залива Фонсека. По пути можно увидеть леса, поля, многочисленные реки (Улуа, Агуан, Патука) и горы, поросшие тропической растительностью. На сегодняшний день политическая жизнь в Гондурасе стабильна, а между тем на протяжении всего ХХ века одна хунта спешила тут сменить другую приблизительно раз в полтора-два года. В тридцатые годы страной правил ужасный диктатор Кариас Андино (у власти с 1933-го по 1949 год). Он вынужден был формально объявить войну Гитлеру, но в боевых действиях Гондурас не участвовал. Андино напрочь запретил всю оппозицию, включая прессу, но в 1949 году под давлением народного гнева вынужден был уйти в отставку, где и остался. К власти пришёл его военный министр Гальвес, правитель сугубо марионеточный, отдавший американцам много территорий под военные базы. Правда, заодно американцы построили в Гондурасе первый аэродром и радиостанцию, но мы не можем одобрить этой захватнической акции. Подумаешь, аэродром.

Дальше для краткости перечислим гондурасских руководителей бегло, без подробных характеристик: в 1954 году к власти пришёл Вильеда Моралес (хороший), но его оттеснил Лосано Диас (плохой), который правил до государственного переворота 1956 года. В 1956 году победила хунта (плохая), но в 1957 году народ возмутился, и победил Вильеда Моралес (хороший). Началась аграрная реформа (хорошая), но народ возмущался. Он порвал отношения с Кубой и был свергнут в результате военного переворота 1963 года. Переворот осуществил полковник Лопес Арельяно (совсем плохой). Он победил под лозунгом «В страну проник коммунизм!». Созданная в 1954 году Коммунистическая партия Гондураса насчитывала около тысячи человек и смотрела на всё это, разинув рот от изумления. В 1965 году Арельяно устроил выборы и выиграл их, и выигрывал с тех пор всё, за что ни брался, потому что возражать ему было некому. В 1969 году вспыхнул военный конфликт между Гватемалой и Гондурасом. Гватемала немножко победила, то есть воевала чуть лучше, и гондурасские патриоты решили, что стране не повредит немного свободы. В 1971 году президентом Гондураса стал Рамон Э. Крус (неплохой), а с тех пор «БСЭ» не переиздавалась, и последних сведений у меня нет.

Зато я хорошо знаю гондурасскую литературу. Любимый мой гондурасский писатель – Турсиос, автор книг поэтических миниатюр в стихах и прозе. Высоко ценю я также его готические романы «Аннабель Ли» и «Вампир». Нравится мне и книга поэта Валье «Аромат родной земли» – что-то вроде гондурасского Есенина, только непьющего. Определённые надежды прогрессивная общественность возлагала на прозаика Исагирре, но он, в ранних книгах изобразив тяжёлое положение трудящихся Гондураса, впоследствии стал писать гламурные романы о красотках и гангстерах; ну куда это годится!

Сегодняшний Гондурас – республика с двумя пехотными полками и одной психиатрической больницей. Около пятнадцати процентов населения остаются неграмотными, зато в стране выходит англоязычная газета «Гондурас на этой неделе», из которой я и почерпнул последние политические известия. В экономическом обзоре итогов года (редакционная статья) подчёркивается, что правительство Гондураса по-прежнему ориентировано на местную бюрократию, а никак не на нужды народа. «Рождество напоминает нам о рае, а наша экономика – об аде», – грустно констатирует экономический обозреватель газеты. На треть возросла в текущем году стоимость газа, электричества и коммунальных услуг. Правительство по-прежнему не желает вкладывать деньги в образование. Когда уже оно поймёт, что в Гондурасе не работают иностранные модели, что у него свой, особый путь?! Ни одна страна Центральной Америки не годится нам в качестве образца: вот Никарагуа, например, ввела в этом году небывалые пошлины на экспортные продукты. В том числе и на наши, гондурасские (тридцать пять процентов от стоимости). Но разве так надо стимулировать отечественного производителя?! Хватит жаловаться! Хватит нищенствовать! Нашим национальным лозунгом должно стать вот что: «Хоть две черепахи к каждому столу!» По-моему, отличный лозунг.

Но куда больше я согласен с главным выводом экономического обзора: «Нельзя поднять страну, которая сама не хочет подниматься».

Потрясла меня статья социолога Лоренцо Ди Бельвиля, посвящённая проблемам экономического развития Латинской Америки в свете… российской истории! Мы переживаем примерно тот же период, что и Россия, пишет Ди Бельвиль. Пусть история социализма в России закончилась банкротством – это вовсе не означает, что следует отказаться от всех проявлений социализма в экономике. Например, плановое хозяйство. Перспективное планирование в Гондурасе было поставлено так плохо, что отдел прогнозов при Министерстве экономики в 1998 году вообще закрылся! Но не надо забывать, что при социализме работают механизмы, сдерживающие коррупцию, и существует социальная защита, дающая иллюзию равенства… Правда, тут же Бельвиль возражает своему коллеге Педро Брицуэле, договорившемуся до того, что – цитирую дословно! – «источник коррупции скрыт в самой природе свободного рынка». У нас нечто подобное утверждал Гавриил Попов. Нет, гондурасский публицист Ди Бельвиль не готов признать социализм панацеей от коррупции и предостерегает земляков от левачества. Спасение он видит в законности и морали.

Здесь же, на страницах местной прессы, идёт ожесточённая дискуссия: надо ли писать всю правду? Один агент турфирмы из Канады задаёт редакции вопрос: «Зачем вы написали, что в Гондурасе плохие дороги, а из аэропорта иногда похищают туристов? У вас что, полиции нет в аэропорту? Я собрал группу из восьми клиентов, которые уже собирались к вам выехать 3 февраля, но после ознакомления с вашей газетой отказались от поездки! И я в убытке, и вы в убытке, зачем такая правда?» Газета в ответ извиняется, но доказывает, что, если не писать про дороги, их никогда не починят, а ведь гондурасцам по ним ездить! Правда, вняв критике канадского агента, редакция радостно сообщает об открытии нового моста через Гуайяпу (в Оланчо побывала корреспондентка Александра Перез – мне нравится её стиль, и вообще я её, кажется, уже немного люблю. Я скоро буду как тот персонаж из «Затоваренной бочкотары», который всё знал о сотне граждан, населяющих Маленькую Латиноамериканскую Страну…).

Сенсацией последнего месяца в Гондурасе стало увольнение заместителя министра внутренних дел Марии Луизы с фатальной фамилией Борджа. «Стоит у нас чиновнику сделать хоть что-то для общественного блага, как его тут же отправляют в отставку», – мрачно констатирует газета. Мария Луиза Борджа принялась расследовать дело о наркотрафике через Гондурас – и её тут же обвинили в «бессудных казнях» (а всё потому, что полицейским офицерам несколько раз и впрямь пришлось применить оружие против нескольких гондурасских «воров в законе»). «Мы против бессудных расправ! – уверяет газета «Гондурас на этой неделе». – Мы не хотим самосуда и кровной мести! Но в том, что сегодня в Гондурасе нет иного способа бороться с наркомафией, как только путём самостоятельных действий офицеров милиции, виновата не офицер Борджа, а наша негибкая юстиция и плохо исполняемый закон!» Любой может связаться с газетой по адресу hontweek@hondutel.hn, и я уже заказал «Еженедельному Гондурасу» беседу с отважной женщиной, этой истинной представительницей гондурасских ментов! Если мафию нельзя победить по закону – приходится действовать в одиночку. Кстати, я восхищён стилем газеты. Такова была одесская публицистика двадцатых годов – она делалась иронично, темпераментно, яростно, дерзко и с огромным вниманием к читательским письмам, из которых состояла половина газеты!

Наконец, есть и по-настоящему тревожная новость. На Карибском побережье уже тридцать кокосовых пальм заболели так называемой желтянкой – болезнью, от которой пальма за три года погибает. Орехи становятся кислыми и невкусными, листья перестают расти и рано желтеют. Как бороться с желтянкой? Этот вопрос задают простые гондурасцы читателям и издателям, но внятного ответа пока не получают. Если кто-то из российских читателей «Огонька» знает, как помочь гондурасским крестьянам, – присылайте, пожалуйста, свои советы в нашу редакцию. О том, как идёт борьба с коррупцией в гондурасском правительстве, как лечат пальмы и что слышно с приватизацией медицинских учреждений, которую затеяло правительство либералов, мы расскажем в следующем месяце.

16–29.i.2003

«Огонёк»

Девушка ниоткуда

Сегодня она самая популярная женщина во всём Индокитае. О ней написаны десятки очерков на десятках языков, её фотографии появились в «Таймс» и «Гардиан», в день к ней наезжают по четыре репортёра, первым из русских был специальный корреспондент «Собеседника» Дмитрий Быков.

Снова загадка века

Мир уже знает, как она выглядит. Ни одной живой душе не известно, как её зовут, сколько ей лет, откуда она родом и где скрывалась до сих пор. За неполный месяц её жизни среди людей о ней успели наворочать больше лжи, чем о любом другом современнике. Но до правды до сих пор не докопался никто. Мне случалось ездить в командировки по загадочным поводам и посещать глухие места. Но никогда ещё я не бывал в такой труднодоступной глуши, а главное – никогда ещё не возвращался с редакционного задания в такой растерянности. Я действительно ничего не понимаю, совсем ничего. И если среди читателей «Собеседника» найдётся человек, готовый раскусить эту новообретённую загадку века, – мы доставим его туда, где состоялась главная сенсация нового года. Лишь бы в истории так называемой Роттом Пнгиен хоть что-то встало на свои места. Впрочем, по порядку.

Не сорока-воровка, а человеческий детёныш

Ее поймали 13 января этого года. В прессе появлялись впоследствии сообщения, что нашли ее якобы какие-то строители, расчищавшие джунгли под новые хижины ближайшей деревни, – это неправда, нашел её Ра Ма Го, местный знахарь. Дело было в провинции Раттанакири, самом отдалённом от столицы районе Камбоджи. Вытянутый в сторону Вьетнама узкий рог на северо-востоке страны со столицей Банлонг, состоящей, по сути, из четырёх улиц; горы, поросшие мелким кустарником, джунгли на вьетнамо-камбоджийской границе, несколько водопадов. Туристы редки – ездят сюда в основном экстремалы, любители безлюдья. Безлюдья тут сколько угодно. В джунглях, по слухам, до сих пор скрывается население нескольких деревень, бежавшее либо от красных кхмеров в 1976 году, либо от вьетнамцев-освободителей тремя годами позже. На границу джунглей регулярно выходил этот самый знахарь, собиравший в лесу всякие целебные травы. У него там и хижина была поставлена, маленькая, на столбах, и в ней он хранил припасы – рис, сухую рыбу. В один из дней эти припасы исчезли. И в другой раз исчезли. А провинция Раттанакири, надо вам знать, – место очень бедное. И не сказать чтобы у местного знахаря, промышлявшего сбором трав и сдачей их государству, было так уж много риса и сухой рыбы. Обезьяна не станет воровать рис, другой зверь не заберётся в хижину по лесенке. Знахарь засел в кустах близ хижины, более всего напоминавшей скворечник, и стал выжидать.

И дождался.

«Это моя дочь!»

…Он поймал её не без труда – вырывалась. Дело было вечером, темнеет в Камбодже быстро, – Ра Ма Го заметил странный полусогнутый силуэт, выпрыгнул из кустов и ринулся к лесенке. Он схватил похитительницу за руку. Перед ним была абсолютно голая женщина с грязными, свалявшимися волосами. Впоследствии один американский репортёр написал, что глаза у неё в темноте светились, как у тигра. Ничего они не светились, это в деревне потом досочинили и до сих пор всем рассказывают. Глаза как глаза.

Похитительница вырывалась, но Ра Ма Го не выпускал добычу. Он никогда не видел ничего подобного. За руку он дотащил её до своей деревни, что в паре километров от джунглей, и оттуда послал гонца (другой связи нет) в посёлок Оядао, где проживает местный полицейский Сан Ло. По-нашему это участковый, который тут один на пятьдесят километров гор и перелесков. Да и не случается тут ничего – народ тихий, крестьянский, живёт рыболовством и возделыванием огородов, на которых растут главным образом бобы и сладкий картофель батат.

– Это моя дочь! – вскричал Сан Ло. – Я знал, что она найдётся!

…За эту версию он ухватился сразу.

– Посмотрите на неё! – призывал он нас. – Ну одно же лицо со мной!

– Ничего общего, – кисло сказал мне фотограф, оценив натуру профессиональным взглядом, но попросив гида не переводить эту, в общем, правдивую фразу. Общего действительно ничего – ни с самим сорокапятилетним Сан Ло, ни с его сорокалетней женой Роттом Ччон, ни с их семью детьми, которые с лёгкой руки корреспондента «Гардиан» превратились в пятнадцать. Несколько детей Сан Ло действительно умерли в младенчестве, в камбоджийских деревнях это случай нередкий, медицинское обслуживание часто попросту не добирается до этой глуши – в Оядао не всякая машина проедет; джип, выделенный нам в пномпеньском турбюро, преодолевал 38 километров, отделяющих Банлонг от Оядао, за два с полтиной часа. За это время водитель, гид, фотограф и сам я успели неоднократно проклясть мою любознательность. Потому что дорога из Пномпеня до Банлонга занимает десять часов, последние три часа – по просёлку, с непрерывной тряской и клубами красной пыли (не зря эти земли назывались у французских колонизаторов Terres Rouge); но по сравнению с глинистой дорогой в горы, по которой надо добираться до нового местожительства камбоджийской девочки-маугли, этот просёлок кажется Бродвеем.

Таинственные шрамы

– Это Пнгиен! – воскликнул Сан Ло, чья семилетняя дочь, первый ребёнок в семье, пропала ровно двадцать лет назад. Ее отпустили пасти буйвола. Буйвол вернулся, а она нет. То ли заблудилась, то ли похитили. И все эти двадцать лет Сан Ло о ней помнил, и искал, и ничего не находил, но теперь девочка вышла из лесу, и он твёрдо уверился, что это именно она.

Вообще-то сомнения начались сразу. Едва эта новость просочилась в пномпеньские газеты, а оттуда разлетелась по информагентствам всего мира, скептики принялись морщиться: не бывает, чтобы человек прожил в джунглях в одиночку 20 лет. Вдобавок попав туда беспомощным ребёнком. Ну пять, ну семь – ещё туда-сюда, но дожить среди зверей до двадцати семи?! Один англичанин тут же припомнил русского мальчика Ивана Мишукова из Реутова, якобы сделавшегося главарём в стае бродячих собак и наводившего ужас на московские улицы (на самом деле сын реутовской алкоголички действительно дружил с пёсьей стаей, но возглавлять её – это уж, знаете, полный Киплинг; сейчас, насколько я знаю, он в интернате). Вообще же, если уж живёшь с волками и по-волчьи воешь, высок шанс приобрести мозоли на коленях и локтях, обрасти, а девочка, вышедшая из джунглей, не обладала никакими мозолями. Свидетельствую: руки у нее мягкие, детские, и пальцы на ногах не расставлены широко, как у людей, привыкших обходиться без обуви, а вполне себе плотно сжаты, как у нас с вами. Зато количество шрамов у нее на коже поражает воображение. На левой руке – кольцеобразный глубокий шрам, явно от наручника – верёвка так глубоко не вдавится и такого ровного следа не оставит; на левой ноге ожог; а шрам на левой руке – от ножа, с которым она якобы играла в детстве, – почти незаметен, хотя вроде бы именно по этому шраму её опознал отец. Откуда все эти отметины на её теле – непонятно. Дело в том, что она не говорит ничего. Хотя…

Так чья же дочь?

Примчавшийся в Оядао испанский специалист по детскому аутизму Гектор Рифа (он работает в Камбодже в организации «Психологи без границ») добился от неё каких-то звуков, которые он идентифицировал как «слова на никому не известном языке». Что-то вроде «ау» и «рры», хотя Сан Ло уверен, что это она так имитирует «голоса джунглей». Убеждён человек, что нашёл дочь, – ну и выстраивает версию, согласно которой она двадцать лет пропадала в лесу; кто её там стриг, кто подравнивал ей ногти, почему она передвигается на двух ногах, а не на четвереньках, как все маугли в истории, – на эти вопросы у него ответа нет. Рифа не пытался разговаривать с девушкой – он показывал ей разные картинки. «Бо́льшую часть времени она смотрит сквозь вас, – признался он, – и никакого контакта не получается. Но иногда, мне кажется, она осознавала мое присутствие – и тогда её взгляд был совершенно осмысленным. По-моему, она пережила серьёзную психическую травму… Возможно, в будущем она сможет говорить».

– И не только говорить! – уверяет всех Роттом Ччон, её гипотетическая мать. – Ещё замуж выйдет, детей нарожает…

Сан Ло сразу вызвался сделать анализ на ДНК, но не прямо вот сейчас, а когда ребёнок придёт в себя:

– Она ещё очень слаба.

– Но этот анализ у неё сил не отнимет…

– Нет, пусть пока поживёт здесь, откормится.

– Кстати, вы меня простите за этот вопрос… Мне кажется, что она беременна. Живот немного выдаётся… а?

– Нет, что вы. Приезжал врач из Банлонга, смотрел её. У неё никогда не было мужчины.

– А что в остальном?

– Сердце в норме, давление в норме. Истощение небольшое, но сейчас она уже ест…

– Как, по-вашему, откуда этот жуткий шрам на левой руке?

– Я думаю, капкан. У нас похожие капканы ставят на кабана.

– Не похоже на капкан-то…

– Ну, заговорит – расскажет.

Кто кого изучает?

Он уверен, что она заговорит. Научилась же она пользоваться ложкой! (Палочками, правда, пока не умеет.) Роттом Пнгиен охотно показывает, как она ест. Правда, на слова по-прежнему никак не реагирует. Но вот приносят ей миску риса с рыбой и зеленью – и она усаживается прямо перед уставившимися на неё камерами (таиландское телевидение не дремлет, мы тоже расчехлили технику) и принимается за еду. Ложку она держит правильно, умело и даже изящно – за две недели вряд ли так научишься, – но орудует ею странно: не цепляет еду, а словно прокалывает, тычет в неё носиком ложки, запихивает в рот быстро, механически, проглатывает не жуя, потом долго пьет воду. Сама не берёт – ей приносят кувшин. Если не принесут, так и не возьмёт. Пьёт тоже странно, запрокидывая голову, вливает воду в себя, не касается кувшина губами.

Фотограф протягивает ей ручку – она не берёт, смотрит в сторону. Фотограф рисует дом, дерево, девушку – она не смотрит. Но вдруг странно усмехается. Эта усмешка появляется на её лице часто – немного презрительная: чего вы все тут собрались, честное слово… Хихикает она невпопад. Часто сплёвывает – но никогда в доме, всегда выходит для этого за порог.

Я хлопаю в ладоши перед её лицом – она не реагирует. Щёлкаю пальцами. Ноль внимания. Но таиландцы замечают, что стоит любому собеседнику отвернуться, как она начинает пристально, с напряжённым вниманием его разглядывать; снова поворачиваюсь к ней – не смотрит, словно вообще не видит.

– Сан Ло, можно её руки посмотреть?

Он кивает.

Ладони мягкие, смуглые, длинные пальцы, явно не знавшие никакой работы. Она быстро отнимает руки и снова суёт их под мышки. Садится на пол и отползает к своей циновке. Как только я отхожу – подползает к выходу из дома и внимательно на меня смотрит, и я ловлю на себе этот недетский взгляд, подозрительный, изучающий. В ней нет ничего от сумасшедшей и тем более умственно отсталой. Только она не понимает, для чего здесь все эти люди и зачем им она, и временами в глазах её мелькает совершенно безвыходная тоска.

Лесные люди

– Она явно жила в человеческом обществе, – прокомментировал мою телесъёмку знакомый психолог в Москве. – Совершенно не боится людей – а дети-маугли дичились их по многу месяцев. Она никогда не ходила на четвереньках, и это видно. Правда, двигается она, как человек, долго находившийся либо в тесном помещении, либо в насильственном сидячем положении. Я бы предположил, что это деревенская дурочка, которую кто-то привязывал, чтобы не убежала, – если бы не осмысленное выражение. Лицо человека, сильно тоскующего и утомлённого, вдобавок пережившего нешуточный стресс. Бывает полная амнезия вследствие душевной – или физической – травмы.

Правда, есть в её пластике кое-что, в самом деле наводящее на мысль о маугли или по крайней мере о существе, долго жившем в зверином обществе. Она чешет голову несколько по-обезьяньи. И очень странно ходит – слегка пошатываясь, наклоняясь из стороны в сторону, словно от слабости. Эта крадущаяся пластика наводит на мысль то ли о долгой привычке скрываться, то ли о какой-то тайной игре, которую она ведёт сама с собой.

Мне так и не удалось выжать из неё ни звука. Она и рта не открыла – разве что для еды. Фотограф показал ей зеркало – она посмотрела на него совершенно равнодушно и тут же отвела глаза.

– Вот это, кстати, странно, – заметил московский психолог. – Похоже, у неё нет никакого представления о собственном «я».

Сан Ло принялся поправлять на ней сползающие штаны – она хихикала и отворачивалась. Но потом снова с тоской уставилась на дверь.

– Ночами совсем с ней сладу нет, – пожаловался он. – Спит не больше часа. Уже два раза пыталась убежать. И смотрит на дверь. Или вдруг приходит в неистовство, вскакивает, ходит туда-сюда. Очень беспокоится. Бормочет неразборчиво. Мы её по очереди караулим, жена слева спит, дочка справа.

– И немудрено, – тихо говорит один из жителей деревни, попивающий пиво рядом. В деревне все очень горды внезапной находкой, хотя и побаиваются девушки из джунглей, поговаривают даже, что она одержима лесными духами. – Скучает она. Их же трое было.

– Как – трое?! Мы ничего не слышали об этом!

– Трое, – убежденно говорит он. – Мне Ра Ма Го сам сказал: она и двое мальчиков. Только мальчики убежали. Поезжайте к нему, он вам всю правду расскажет. Только отцу не говорите: он на это обижается. А мы-то знаем, что их там много, лесных людей…

* * *

– Я мальчиков видел, – подтвердил Ра Ма Го, маленький смуглый старик, отличающийся, однако, редкой выносливостью и силой: двух маугли мужеского пола он не догнал, а девочку изловил и, несмотря на сопротивление, доставил в посёлок Оядао. – Тоже голые, но стриженые. Не сказать чтоб очень грязные. Это знаете кто? Там целое поселение в лесу.

– И о нём никто не знает?!

– Да и про нас тут никто не знает, – говорит он. – Кому какое дело? До нас в сезон дождей и не доберёшься никак.

– А откуда там люди, в лесу?

– Откуда же я знаю. – Он пожимает плечами. – Три года назад из лесу целых четверо вышло. Они даже не знали, какой год. Ушли в семьдесят девятом году. Когда вьетнамцы пришли. Они же через наши края шли, через эту границу. И многие ушли в леса от войны и там живут. Говорили же, что вьетнамцы убьют всех. Красные кхмеры про них такие ужасы рассказывали – ты что! Главные враги, звери, никого не оставят… Все же верили. И многие тогда в лес ушли и до сих пор там живут.

– А след от наручника на ней откуда?

– Тоже не знаю. Но думаю, она просто не в себе немного. Вот они её и держали на привязи, чтобы не потерялась.

Это первая – и пока наиболее убедительная – версия происхождения девочки из Камбоджи. Джунгли в Раттанакири в самом деле такие, что разобраться в них как следует не смогут и за сто ближайших лет. Та же тайга, только влажная и оплетённая лианами. А в тайге у нас старообрядцев находили до 1979 года – того самого года, когда одна из местных деревень, предположительно, переместилась в леса. Искать тут кого-нибудь никаких денег не хватит, а денег в Камбодже вообще не очень много. Скажем, для того чтобы доставить так называемую Роттом Пнгиен в Пномпень и там показать профессиональным врачам, нужно по меньшей мере триста долларов. А их в Оядао ни у кого нет. Могут местные врачи приехать, из Банлонга, – но они способны только установить, беременна девушка-маугли или нет. А чтобы разговорить её, нужны долгие, целенаправленные усилия специалистов. Но они сюда, в отличие от журналистов, не рвутся. Пока, кроме Гектора Рифа, никто не приезжал. Чего бы проще – прикрепить к руке Роттом Пнгиен радиомаячок да и выпустить её в лес в том самом месте, где когда-то Ра Ма Го нашёл её. Пусть идёт к своим – так и своих найдём. Но ведь это требует времени. И вопрос ещё, пойдёт ли она в лес.

Хотя, скорее всего, пойдёт. По вечерам она становится беспокойна, мечется по хижине, не хочет ложиться. И смотрит, смотрит в сторону леса, откуда её привел знахарь.

Есть ещё одна версия – вполне абсурдная, но на Западе понравилась. Там ведь считают, что во Вьетнаме жить очень трудно – социализм, а в Камбодже по крайней мере есть перспектива – свобода слова, королевство, капиталистический путь развития… И вот, значит, корреспондент «Гардиан» пишет, что перед нами всего лишь вьетнамская беженка, которая захотела легализоваться в свободном мире и вынуждена была притвориться сельской дурочкой, чтобы её приютили в соседней Камбодже. Всем бы хороша была эта версия, если бы въезд в Камбоджу был ограничен, – но сюда приезжают в день добрый десяток вьетнамских семей: кто навсегда, а кто на работу. С получением гражданства – никаких проблем. С вылетом из Вьетнама – тоже. Но главное, что Вьетнам, хоть и социалистический, живет сегодня на порядок лучше Камбоджи: там хоть и велик был ущерб от американских бомбардировок, а всё же не таков, как в Камбодже от своих собственных красных кхмеров.

Третью версию высказывают многие журналисты: Роттом Пнгиен была похищена маньяком, он приковал её и держал в лесу в хижине или яме, мало ли. Но тогда это был очень странный маньяк – ограничивавшийся похищением и, возможно, пытками, но не посягнувший на её невинность. Предположить это сложно.

Наконец, версия о том, что Роттом Пнгиен жила всё это время в лесу с дикими зверями, не выдерживает никакой критики. Не те у неё ладони и не те ступни, какие бывают от долгого беганья по джунглям и лазанья по деревьям. И ложкой она орудует получше, чем любой известный науке маугли. И людей совершенно не боится – а животных, наоборот, боится: не любит щенка, живущего у её родителей, и не жалует деревенских котов.

Короче, ничего не понятно. И не будет понятно, мне так кажется. Все детали – её странные шрамы, её странные манеры, внезапный смех, манера часто сплёвывать за порог и тоскливо вглядываться вдаль, а исподволь внимательно наблюдать за всеми, – никогда не сойдутся в единую картину. Может, она и заговорит. Но как-то с трудом мне верится, что найдутся в Камбодже столь терпеливые специалисты. Хотя, повторяю, наших мы готовы отправить, если они выразят готовность раскрыть эту загадку.

Тогда зачем всё?

Отвечаю, как понимаю. В мире должна быть тайна, чтобы подтверждать его неплоскостность, объём, таинственность. Должны быть загадки без разгадки: Железная Маска, Каспар Хаузер, манускрипт Войнича, перевал Дятлова, Роттом Пнгиен. Должно быть что-то, напоминающее нам, что мы не всё покамест знаем и можем, – а потому и нечего задирать нос.

С такими примерно чувствами уезжал я из Оядао. Роттом Пнгиен смотрела в сторону леса. На нас она не обращала внимания.

12. ii.2007, 19.ii.2007, 26.ii.2007

«Собеседник»

Послали так послали. Конкретно – Nahui

Креативный редактор «Собеседника» и писатель земли русской Дмитрий Быков очень хотел, чтобы его послали. Далеко. Что делать? Пришлось послать… Очень далеко. Чисто по-русски, в Перу.

Селение Nahui

О Nahui я узнал случайно. Шендерович, идя на выборы в Госдуму, завёл Живой Журнал, в котором он комментировал последние события. Кто-то из читателей прислал ему ссылку. Там открывалась карта с изображением горного массива с вытянутым, как сосиска, озером посерединке. На берегу крошечной красной точкой обозначался населённый пункт Nahui (страна Перу). Видимо, Шендеровичу предлагалось туда сходить. Выше сообщались точные географические координаты населённого пункта (14° 24’ южной широты, 71° 17’ западной долготы), высота над уровнем моря (4208 метров), расстояние до ближайшего аэропорта (около 200 км).

Идея посетить Nahui казалась мне сначала абсурдной. Мне представлялся сюжет в духе «Соляриса» – я вхожу в населённый пункт Nahui, и меня тотчас же толпой обступают бледные тени всех, кого я в разное время туда послал…

В агентстве «Аэрос-трэвел» перуанскими турами единолично занимается Галя Бросалина.

– Вы хотите посмотреть исток Амазонки? – с готовностью спросила она. – Океан?

– Нет, – выдавил я. – Мне надо… другое.

– Кока растёт на севере, ввоз в Россию проблематичен.

– Да не кока! – воскликнул я с досадой. – Простите меня, Галя, я хочу съездить Nahui.

Через два дня Галя перезвонила. Она сообщила, что в департаменте Куско про него никто не слышал, но обещали узнать. Раз уж я буду в Куско, они готовы устроить мне поездку в Священную долину инков, в упомянутую древнюю столицу Мачу-Пикчу и обзорную экскурсию по Лиме. Сумма, названная Галей, оказалась не так уж и обременительна. Тем более что «Собеседник» согласился частично спонсировать мою поездку Nahui.

Ещё через неделю Галя сообщила, что после опросов местного населения удалось идентифицировать озеро и гору. Гора тоже называется Nahui, а озеро носит красивое имя Помаканчис. Один из гидов вроде слышал, где это находится, и готов на целый день свозить меня в загадочное место. Правда, в Перу удивились, что иностранец хочет заехать туда. Что значит это название для русского сердца, Галя объяснять не стала.

Перу – дешёвая страна. Пакетик сушёных листьев коки стоит пять солей, а хватает его надолго. Если хоть пять минут пожевать её листья, испытываешь колоссальную бодрость и интеллектуальный подъём. На вкус – вроде заварки.

Куй, писка и Huina

В Перу много интересного. Главный алкогольный напиток – писка. Это желтоватая виноградная водка градусов под 45. Главное блюдо, подаваемое к писке или без неё, называется куй. Куй – местное обозначение морской свинки, священного животного инков. Зовётся оно так потому, что, по уверениям перуанцев, во время своего сосредоточенного бега пищит «куй, куй, куй!». Но мне всегда слышалось «ой, ой, ой!».

В Куско нам выделили прекрасного гида Эльмара Кареньо. Он учился в Донецке на металлурга, женился там и устроился работать на местный комбинат. После распада СССР комбинат закрылся, и Эльмар с женой и дочкой уехал в Куско. Здесь он работал переводчиком, а потом подался в гиды. Экс-советских он очень любит и в душе остаётся гораздо большим уроженцем Донецка, нежели даже его жена. Сильнее коки он любит семечки и сало. Правда, Перу – родина и подсолнуха тоже, но местный подсолнух Эльмару кажется жёстким. И жарить его здесь не умеют.

Эльмар запасся схемой расположения города Nahui, выкачанной из Интернета, и 30 января мы выехали на берег озера Помаканчис – километрах в 150 от Куско. На въезде в одноимённый посёлок располагалась скромная карта, на которой никакого Nahui не было. Вокруг Эльмара собрались индейцы – сюда давно не заезжали новые люди. Эльмар спросил про Nahui. Все стали показывать в разные стороны. Никто не знал такого города, но название слышали. Одни говорили, что это очень далеко отсюда, другие – что очень близко, а третьи утверждали, что могут за ничтожную сумму показать его руины.

– Ладно, – сказал Эльмар. – Поехали в администрацию.

Администрация посёлка Помаканчис располагалась на центральной площади, в двухэтажном деревянном доме, похожем на правление среднего садоводческого товарищества. В Перу все главные площади квадратные и обязательно называются Placa del Armas – площадь вооружения. Это потому, что испанцы всё время воевали и в центре города собирали ополчение. В посёлке Помаканчис ополчение, судя по всему, не собиралось давно. В центре квадрата стояли три позолоченных бюста, ослепительно сверкавших на утреннем солнышке.

– Это Тупак Амару II, поднявший восстание против испанского владычества, – гордо сказал Эльмар. – Наш Емельян Пугачёв. Восстание было жестоко подавлено, но народ помнит своего героя.

– Интересно, – сказал я. – А справа кто?

– Справа – жена Тупака Амару II, помогавшая мужу организовывать восстание в восточных районах Перу, – пояснил Эльмар. – Народ чтит свою героиню.

– А слева?

– Слева – ещё одна жена или, можно сказать, любовница Тупака Амару, действовавшая на западе Перу.

В правлении сидели два человека. Оба не знали, где находится Nahui, но были рады гостям из России. Бегавшего неподалёку мальчика послали за председателем правления, и вскоре невысокий мужчина в очках и бороде, похожий на постаревшего Че Гевару, до сих пор скрывающегося в лесах Боливии, вошёл в свою резиденцию.

– Меня зовут Леонидас, – представился он. – Родители следили за борьбой патриотов Греции, понимаете…

– Простите, – спросил Эльмар, – вы не в курсе насчёт Nahui?

– Гм, – почесал бородку Леонидас. – У нас нет и не было города Nahui. У нас есть город Huina.

Эльмар прыснул, сдержался и перевёл.

– Ну, понятное дело, – сказал я. – Традиционная языческая ситуация. У них там в Nahui был неурожай, они решили отвадить демонов и переименовали город. Поменяли местами слоги. Может такое быть?

– Не уверен, – ответил Эльмар. – Huina называется так уже многие годы. Если быть точным, Sancta Rosa-i-huina. Звучит как «Уинья». Это в десяти минутах езды отсюда, на берегу озера. Но наше озеро совсем не такой формы, как у вас. У вас сосиска, а у нас почти лепёшка. Давайте посмотрим по большой карте Перу, где находится точка с вашими координатами. Правда, большая карта есть только в интернете, а мы опасаемся его включать. Сейчас сезон дождей, а у нас нет громоотвода.

– И что?

– Мы полагаем, что интернет особенно опасен в грозу, – с достоинством пояснил Леонидас. – Но ради гостей из России мы его включим.

Грузился он, как на Таймыре, но минут через пять на гигантской карте Перу обнаружилось искомое озеро. Но располагалось оно в 150 километрах от Помаканчиса в сторону древнего города Пуно.

– Это совсем не тут, – сказал водитель. – Мы туда не договаривались.

– Да мы заплатим!

– При чём тут «заплатим»? Я так отвезу! Но меня начальство отругает…

– Дальше, чем Nahui, не пошлют, – решительно сказал Эльмар. – Поехали, ребята, мне уже самому интересно. Но сначала заедем всё-таки в Huina. Интересно же, что там может быть. Кстати, Леонидас, почему она так называется?

– С этим местом, – эпически начал Леонидас, – связана красивая легенда. Воинственное племя чанкос до последнего сопротивлялось инкским захватчикам. Чанкос было много, а инкских воинов мало, но инки умели договариваться с камнями. Они обладали даже секретом размягчения камня – многие их скульптуры выполнены явно путём лепки, а не обтёсывания. Они знали травку, оживлявшую камень. Поэтому они превратили несколько ближайших камней в воинов и победили чанкос, а вождям, которые сопротивлялись, отрезали уши. При этом остальные чанкос в негодовании кричали: «Huina! Huina!» – но, поскольку их язык забыт, смысла этого восклицания никто не понимает.

…Дорога в Huina пролегала по живописному берегу озера. Она была глинистая, просёлочная и труднопроходимая после сезона дождей. Если бы не горы вокруг, всё, включая запахи, было бы похоже на Простоквашино.

Селение Huina, как выяснилось, состояло из одной улицы. На ней стояло штук двадцать домов, самый облупленный из которых оказался правлением. Эльмар туда сходил. За ним последовал очень грязный мальчик с щербатой улыбкой. Мальчик чуял, где пахнет солем. За соль Эльмар уговорил его и председателя вынести давно хранившуюся в правлении доску-указатель с перечислением окрестных деревень. Раньше она висела на столбе на въезде в посёлок Huina. Теперь она стояла в правлении. Нам её вынесли. Название Sancta Rosa-i-huina читалось отчётливо.

– В нашем поселке, – сказал председатель, – заботятся о бедных. Мы часто собираемся в доме собраний и решаем, какой семье надо помочь. Объявляется рабочий день во время выходного – в России, я знаю, тоже так делается, – и все помогают кому-то одному.

Жители поселка Huina с любопытством нас оглядывали. Неподалеку высилась руина, в которой отрезали уши воинственному племени чанкос.

– Ладно, – решил Эльмар. – Искупаемся в Помаканчисе да поедем Nahui. Клянусь, мы доберёмся туда.

Ни конному, ни пешему

До озера Ланге, на берегу которого раскинулся гостеприимный Nahui, оставалось ещё километров 150. Надо было свернуть влево от города с романтичным названием Сикуана. В 20 километрах от цели путь нам преградила гигантская каменная осыпь. Бульдозер урчал на дороге, расчищая объезд. Путь нам ещё три раза преграждали дорожные работы.

Наконец, мы выехали на широкий и ровный просёлок, ведущий к берегам длинного озера Ланге, где нам встретились первые прохожие – две женщины, одна из которых немедленно захотела продать нам часть окрестной территории. Она владела поместьем под названием Huase-Huasi и была удивлена, что в такую глушь приехали новые люди. Ясно же, что цель у них одна – прикупить дом и клок земли. А земля тут удивительная, снимают по два урожая чего бы то ни было. Я объяснил ей, что мы – журналисты, приехавшие Nahui.

– Nahui? – протянула она разочарованно. – Обычная деревня… Что там можно купить?

– А далеко ещё?

– Да вот спуститесь к речке, перейдёте её по мосту, потом наверх – и вы на месте. А насчёт купить – подумайте, тут пока дёшево. Но, говорят, скоро нефть найдут.

На соседнем берегу, у самого подножия горы, белело одно большое здание, виднелась высокая каменная колокольня – столб с колоколом, да росли прямо из земли, как грибы, десятка два саманных домиков, тёмно-коричневых, крошечных даже вблизи, а на расстоянии казавшихся непригодными для жизни. Все они были крыты пучками сухой травы ича – любимого лакомства здешних лам и альпак.

Около моста через бурную речку нас догнала девушка в красном костюме, с соломенной шляпой за спиной. Она шагала Nahui куда уверенней нас.

– Девушка, – взмолились мы, – это Nahui?

– Nahui Chapi, – уточнила она. – Это полное название. Да, я туда иду – навестить бабушку. Она там живёт с моей тёткой и её сыном.

Скоро мы докарабкались до первых домов посёлка Nahui. Никакой таблички с его названием тут не было. Вероятно, чужие здесь не ходят, а свои и так всё знают.

– Но одна табличка есть, – сказали нам. – На доме собраний.

На облупленном белом доме собраний можно было с трудом разглядеть серебристую табличку, где сообщалось, что община посёлка Nahui Chapi благодарит правительство Перу за помощь в строительстве туалетов. Тут же, на отдельных участках, можно было видеть и туалеты – обычные фанерные скворечники, выкрашенные синим. Видимо, в селении Nahui жили не очень богато, если правительству пришлось спонсировать это строительство. Мы с Эльмаром сфотографировались на фоне единственной надписи, свидетельствовавшей, что мы попали именно туда.

– А где бабушка?

– Вот тут. Её зовут Мельчора, пишется Мельхиора. В честь одного из трёх волхвов.

Бабушка вышла из домика встретить внучку. На ногах у бабушки были почти сросшиеся с кожей тёмные сандалии, и казалось, что сама бабушка вырастает из земли. Она вынесла миску бобов, которые лущила, и внучка тут же присела на корточки помочь ей.

В домике бабушки была всего одна комната, служившая также и кухней. В углу висели закопчённые чугунки, в другом стоял засаленный матрас, покрытый тряпками, а в третьем лежал сухой навоз лам, сложенный тут же для растопки. Бабушкиной дочки не было дома – она ушла в город Ланге. Вместо плинтуса тянулась странная глиняная труба.

– В ней живёт бабушкин домашний куй, – пояснила внучка. – Его откармливают.

Эльмар долго звал куя, чтобы тот вышел завтракать, но тот, видимо, знал, зачем его откармливают, и потому тихо шуршал внутри.

– Бабушка, а сколько тут народу живёт?

– Человек до пятидесяти. Большинство в огородах сейчас. В основном старики. Ну, и дети ещё с нами. Кто вырастет – уходит работать в город.

– А почему ваше село так называется?

– О, с этим названием связана красивая легенда, – сказала внучка. – На месте озера был большой инкский город. Его называли Старый Ланге. В нём была богатая свадьба. На свадьбу пришёл бог грома, переодетый жалким старичком. Он попросился за стол, но жители города грубо его отвергли. Одна добрая кухарка отвела его в свою каморку, умыла и накормила. И тогда он сказал ей: «Добрая женщина, бери детей и беги куда глаза глядят, да только не оглядывайся! Нельзя оглядываться». Она и побежала, но услышала за спиной страшный шум и не выдержала, оглянулась. И тогда раздался громовой голос: «Ньяуи чапи!» – то есть, на языке индейцев кечуа, «Смотри туда!» «Ньяуи» – это вообще «смотри», «вид», «зрелище». А она не могла оторваться и смотрела не туда, а на свой город. На который в этот миг сошёл огромный селевой поток. И город покрылся водой и превратился в озеро, и учёные говорят, что на дне озера можно видеть остатки этого богатого города.

А женщина остановилась и смотрела, и тогда бог грома сказал ей: «Ну, раз уж ты здесь остановилась, то и живи тут с детьми. А чтобы тебе было что есть, я сделаю эту гору плодородной». И действительно, посмотрите: кругом скалы серые, а эта зелёная.

Местных детей по достижении семи лет собирает автобус и отвозит в школу, что в Ланге. До автобуса они идут около километра. Раз в год, иногда в полгода к жителям посёлка заезжает католический священник, отпирает молельный дом с витражными крестами на окнах и проводит службу. За покупками жители ходят в Ланге, что в пяти километрах, а питаются картошкой и бобами. Они владеют секретом высушивания картошки и знают бесконечно много блюд из бобов. Некоторые держат лам – вот как дедушка Руис, который охотно дал нам погладить свою альпаку. У одного жителя посёлка есть овца, но есть её он пока не собирается. Почти у всех – собаки, но так как хозяев часто нет дома, они бегают по посёлку и окрестностям, облаивая приезжих. Облаивать, правда, почти некого.

– Интересно, тут хоть телевизор есть?

– Да откуда? Электричество есть, и то не всегда. Ну и ладно. И радио есть, только они его, наверное, не слушают…

Тут в горах загрохотало.

– Ехать надо, – сказал Эльмар. – Сезон дождей – не шутки, дорогу так может размыть, что не выберемся.

Запыхавшись, мы взобрались на соседнюю гору, где нас уже ждал рассерженный водитель. Вскоре нам навстречу стали попадаться стада, вышедшие из града. Овцы шли с ледяным крошевом на спинах. Дождь обрушился на нас так внезапно, как это бывает только в южных горах. Машина увязала, бульдозеры теснились на пути, дорожные работы спешно сворачивались, с горы оползали потоки камней и глины. Я впервые понял, что попасть Nahui трудно, но вернуться ещё трудней. Фотограф проклинал меня. Водитель жевал коку. Эльмар записывал в блокнот красивую местную легенду.

На одном из поворотов раскисшего серпантина я оглянулся на посёлок Nahui в последний раз. Белел молитвенный дом, возвышалась колокольня, и глиняный домик бабушки Мельчоры был почти не виден за пеленой дождя. Но ясно было, что он выстоит. Ведь пойти Nahui – это всего лишь оказаться вне истории, и тогда тебе уже не страшно ничто, потому что из общей жизни ты как бы выпал. Никто в посёлке Nahui не знает, как зовут президента Перу, и никого там не интересует инфляция. Там с XIV века живут добрые люди, готовые накормить путника, работают на полях, растят внуков. И с ними никогда ничего не происходит, потому что бог грома в благодарность спас их, выключив из общего бытия. Теперь с ними никогда ничего не будет – потому что они будут всегда. Все остальные умрут – потому что живут, только в счастливо спасённом посёлке Nahui жизнь остановилась навеки, свелась даже не в круг, а в точку. Мы думаем, что послать туда – обидеть или уязвить. А послать туда – это, может, значит как раз спасти, подарить вечность… хотя nahui такая вечность?

Ради того, чтобы это понять, стоило съездить Nahui.

А следующий мой маршрут проляжет, надеюсь, в Нигерию. Там есть небольшой посёлок Pisda. И главный редактор позвонит мне на мобильный и спросит: «Быков, ты где?» А я ему отвечу в рифму – и это впервые будет правдой.

14. ii.2006

«Собеседник»

Хуйнапутина как она есть

Наши спецкоры Дмитрий Быков и Валерия Жарова в православное Рождество отправились на перуанский вулкан с говорящим названием Хуйнапутина, чтобы осуществить на его жерле оппозиционно-языческий обряд.

Для оккультных целей они прихватили с собой брелок с изображением Владимира Путина, календарик с МедвеПутом и яйцо всевластия – крашеное деревянное яйцо с портретом премьера…

Тайна молодой горы

О вулкане Хуйнапутина (Huainaputina – встречается также написание Huinaputina, но в основном на старых картах) у нас уже писали в паре газет. Сообщалось, что в переводе с языка индейцев кечуа название вулкана, звучащее как Уайна Путина, означает «молодая гора» (или, если точнее, «второстепенная горка», «так себе вулкан»). Извержение этого вулкана с 15-го по 19 февраля 1600 года, самое мощное в истории Латинской Америки, привело, по некоторым предположениям, к великому похолоданию и голоду в Европе, а стало быть, и в западной части России: из-за этого голода у нас и случилось Смутное время, среди лета выпал снег, а Борис Годунов оказался крайним.

Магическая связь вулкана Хуйнапутина, расположенного на северо-западе Перу, с российской историей волновала нас давно. Несколько его фотографий и даже фрагмент американского фильма о нём нашлись в Сети, но в последнее время в связи с известными настроениями в обществе название молодой горы приобрело особую актуальность. Нам даже стало казаться, что в её посещении есть магический смысл. В конце концов, у нас и наших детей, особенно чутких ко всему волшебному, возник рискованный замысел – побывать у знаменитого вулкана Хуйнапутина и бросить в его жерло кольцо всевластия с изображением Того, о Ком Лучше Не Надо. Иначе судьба демократических преобразований в России может оказаться под угрозой.

Пять лет назад я уже побывал в Перу – в таинственном селении Nahui, куда прежде не ступала нога россиянина, хотя название села, насчитывающего 50 человек и стоящего на склоне одноименной горы, было культовым по обе стороны океана.

Рискованное путешествие в перуанскую глубинку организовало тогда турагентство «Аэрос трэвел». Сейчас мы опять обратились к всемогущей Галине Бросалиной, но попасть на вулкан Хуйнапутина оказалось куда сложней, чем пойти Nahui. Во-первых, сезон дождей. Во-вторых, проезжей дороги к огромной горе нет – ехать придётся на мулах. В-третьих, без специальной подготовки до кратера не добраться, и, если нам всё же приспичило бросать в него магические предметы, придётся заранее подписать бумагу о том, что турфирма нас предупреждала и никакой ответственности не несёт. В конце концов перуанцы утрясли маршрут, отыскали гида с опытом скалолазания (англоязычного, поскольку требовать ещё и знания русского было бы уже наглостью) и согласовали с нами тур на рождественскую неделю. В Рождество нам предстояло взойти на Хуйнапутина и спасти русское освободительное движение от рутины и дрязг, в которых оно начало погрязать.

Лисий хвост, глаз и кактус

Добираться до вулкана нам предстояло тремя самолётами и вездеходом, и это ещё не считая мулов. Первая стоянка в Перу случилась в знаменитой древней столице Куско, где нас познакомили с шаманом.

– На такое серьёзное дело, да ещё без специальной подготовки, – пояснила местная гидесса, – нельзя идти просто так. Чтобы подействовало, вы должны провести на вершине ритуал. Если поискать на базаре шамана, он обязательно найдётся.

Шаман и в самом деле скромно сидел в центре огромного крытого рынка, на который не так уж часто заглядывают туристы: их отпугивают гвалт и некоторое специфическое зловоние. Представьте себе Черемушкинский рынок в расцвете проклятых девяностых – с пищевыми и вещевыми рядами, добавьте развернувшуюся тут же торговлю горячей похлёбкой из кур и жареными морскими свинками с оскаленными зубками, помножьте всё это на фруктовые запахи расцвета и гниения – и базар в Куско с его гвалтом, пестротой, курениями и шоколадом примерно нарисуется в вашем воображении. Имейте в виду, что в реальности всё галдит и пахнет раза в три сильней. Шаман предложил нам специальные сигареты с чёрным табаком для исполнения желаний, а также бутыль густо-коричневого напитка из кактуса, называемого тут «Сан-Пьетро». Сам кактус – для любителей пожевать – был аккуратно нарезан тут же.

– И что будет? – спросили мы.

– Придёт дух, – пожал плечами шаман. – Он может быть злым или добрым, но добровольно не уйдёт, так что придётся позвать специально обученного человека.

– Точно, точно! – закивала гидесса. – Я денег попросила, так ко мне пришёл белый кот. Сидел и не уходил. И муж его видел, и все гости. Он дал нам денег, но взамен потребовал такое, что я не могу вам даже сказать. Мы не выполнили, и тогда все деньги пропали. Мы их плохо вложили. Тогда я позвала шамана, и он увёл кота. Кот очень сердился, но ушёл.

Мы прикинули свои возможности и поняли, что по дороге на вулкан нам будет не до кота.

– В таком случае возьмите талисманы, – пожал плечами шаман. – Левую руку дайте мне, а правую суньте в мешок. Что вынется, то и будет ваш талисман.

Я вынул чей-то маленький хвост, завёрнутый в полиэтилен. Ещё в этом мешочке был красный пластмассовый глаз.

– Это шерсть редкой горной лисы, – пояснил шаман. – До какого-то момента она будет приносить удачу, а потом неудачу. Надо точно почувствовать время и избавиться от талисмана.

В нагрузку он дал ещё магических сигарет и что-то пошептал.

Шейкер 4×4

Вулкан Хуйнапутина расположен в 80 милях от Арекипы – кулинарной и музыкальной столицы Перу. Преодолеть эти мили можно часов за пять: дорога идёт сначала на перевал, а потом вниз. Нам предстояла ночёвка в горном селении Маталаке, а утром мы должны были выступить в путь к вулкану Хуйнапутина с двумя детьми и поклажей.

Из Арекипы, где в полном соответствии с сезоном хлестал крупный дождь, выехали на могучем джипе-вездеходе 4х4, но даже ему трудно было вскарабкаться на перевал. Дело в том, что рядом с Арекипой расположен действующий вулкан Убейнас (я же говорю, там много выразительных названий). Он начал мощно извергаться летом 2006 года, отравил всю округу газами и завалил ядовитым пеплом, так что из посёлков вокруг Арекипы сбежало практически всё население.

Мёртвые посёлки пусты: одноэтажные домики, продуваемая всеми ветрами сельская школа, голое футбольное поле. В этом вполне марсианском пейзаже живее всех выглядели ламы, продолжающие пастись на прежних пастбищах как ни в чём не бывало. Они лежали поперёк дороги, вертикально подняв длинные лебединые шеи, и смотрели на джип с искренним непониманием. Мы тоже не очень понимали, зачем нас сюда понесло, особенно когда дорога перешла в серпантин двухметровой ширины.

Дорога грунтовая, трясёт на ней так, что джип превращается в шейкер. За пять часов нам не встретилось ни одной машины, и слава богу: справа скала, слева бездна. К трём часам ночи мы прибыли в горный посёлок, где опять-таки не было ни одной живой души – только маленькая церковь на главной площади, как в кошмаре Стивена Кинга. Не брал ни один мобильник. Гид Рене и шофёр Эрнесто оставили нас на площади, а сами пошли искать людей. Людей не было. До Москвы 16 тысяч километров, до Арекипы – 100, но они недосягаемы одинаково. Наконец Рене вернулся:

– Едем в полицейский участок, тут недалеко.

Там живые нашлись, но сказали, что к вулкану Хуйнапутина сейчас не проедешь: разлилась и разрушила дорогу горная речка. Шофёр Эрнесто не испугался и с разбега форсировал водную преграду, а через пару миль обнаружилось и заветное селение Маталаке, где нам предстояло ночевать. В гостевой комнате стояли три кровати и телевизор, при виде которого я чуть не разрыдался от счастья. Уже не думал, что когда-нибудь его увижу.

Все мулы заняты

На рассвете нас разбудили многочисленные тропические птички. Лисий хвост действовал – в разгар сезона дождей неожиданно выдался изумительно ясный и душистый день. Маталаке оказалось втиснуто в узкую щель между стенами гор. Внизу бурлила коричневая, как какао, и чрезвычайно шумная речка Поньо, устремлявшаяся в океан. До океана было уже ближе, чем до Арекипы.

– Сейчас проедем ещё две мили, – бодро сказал гид Рене, – и вы сядете на коней.

– Ура! – воскликнули дети, Андрей и Алиса.

– Какие кони?! – возмутился я. – Нам мулов обещали!

– Все мулы заняты, – пожал плечами Рене.

На коне я сиживал дважды в жизни, и, хотя оба раза усидел, воспоминания были стрёмные. Мул представлялся мне чем-то более надёжным и смирным – вероятно, потому, что я был с ним знаком исключительно по песне Новеллы Матвеевой: «Ну скорей, скорей, мой мул, я вижу, ты совсем заснул…» В реальности мул оказался совершенным ослом, только с длинной конской мордой и бесконечно печальными глазами, в которых сгустилась вся скорбь третьего мира. Мул был действительно занят – он тащил поклажу с палаткой и всем необходимым. Мы не думали, что нам понадобится столько всего, но ехать на таком муле было бы бесчеловечно.

– А вот кони, – приветливо пояснил Рене.

Те лягались и катались в пыли. Их было четверо – две молодые белые кобылки, серый рослый мерин и чёрный бешеный, храпящий и ржущий кучерявый жеребец, постоянно пристававший к одной из кобылок. Стоило ей приблизиться, как у чёрного коня стремительно удлинялся член. Кобылки отпихивались и даже лягали его задними ногами, но чувствовалось, что в принципе они не против.

– Сейчас надо пешком спуститься вон в то ущелье, – сказал Рене, указывая вдаль. – Там ждут проводники.

– Мы вообще-то на лошадях не очень умеем, – сказал я робко.

– Ничего, они научат.

– Как их хоть зовут-то, в смысле коней?

– Никак, – махнул рукой Рене. – Они местные.

Для удобства мы сами придумали им имена. Ясно, что на вершину вулкана Хуйнапутина можно было ехать только на несистемной оппозиции. Белых кобылок мы прозвали Чирикова и Рынска, серого основательного мерина – Кудрин, а чёрного и кудрявого коня с недвусмысленными намерениями – Немцов. Когда распределяли лошадей, буйный Немцов достался, конечно, мне. Я чувствовал это с самого начала. Впрочем, никто и не думал, что лишить Владимира Путина его магической силы будет легко.

Разборки оппозиции

Дети держались в сёдлах как влитые и всячески веселились, Жарова, умудрившаяся накануне потянуть ногу в Мачу-Пикчу, неплохо смотрелась на Кудрине, а мне Рене сказал:

– Поводьев нет, держись за гриву.

За немцовскую гриву я держался так, что сводило пальцы, но всё равно меня здорово мотало. Отчего-то восхождение среди кактусов представлялось мне мирным, почти идиллическим – мудрый конь знает дорогу, а ты знай покачивайся в седле и пой «Чуть видны вдали хребты туманной сьерры». Оказалось, однако, что мне совершенно не до пения, даром что туманная сьерра окружала нас со всех сторон и с запада наползала многообещающая туча. Пока она цеплялась за хребты, но было ясно, что часа через три доползёт до нас и прольётся, после чего тропа, и так еле видная, размоется окончательно.

Проводники творили чудеса – они исхитрялись идти в гору рядом с нами, периодически смирять лошадей да ещё подпихивать мула, который каждые пятнадцать минут останавливался и принимался смотреть в землю большими трагическими глазами. Сначала его тянули на верёвке, потом пинали, потом стали наконец соблазнять бананами из нашего запаса: бананы действовали недолго.

Поведение несистемной оппозиции отлично укладывалось в стереотип. Когда тропа шла между двумя склонами, все шли гуськом и вели себя тихо. Но стоило выехать на сравнительно ровный участок, Немцов кидался на Рынску, а когда её пыталась защитить Чирикова – лягал её без всякого снисхождения. Самое грустное, что Рынска была не против, но как-то не решалась, так что, когда разочарованный Немцов отбегал с независимым видом, вслед ему неслось печальное призывное ржание. Разрулить эту ситуацию пытался переговорщик Кудрин, но ему, как всякому соглашателю, перепадало с двух сторон. Наконец, когда через два часа езды мы достигли нижнего края кратера, проводники сказали, что дальше не пойдут.

– Опасно, – кое-как пояснил один, – лошади ссорятся.

– Да и дождь скоро, – добавил другой. – Тогда нам не вернуться.

– Может, правда? – сказала дочь Жаровой Алиса. – Почему нам надо кидать это кольцо именно с вершины? Может, вообще бог с ним, с Владимиром Путиным?

Тщетно мы убеждали проводников, что, пролетев 16 000 километров и проехав ещё 100, не имеем морального права поворачивать назад. Кудрин в очередной раз подбежал к Немцову и стал предлагать ему что-то компромиссное, Немцов заржал и встал на дыбы, и как я на нём удержался – не помню. Со стороны, говорят, это было эффектно. Вдобавок мул упёрся и не желал двигаться дальше, сколько его ни перевьючивали.

– Ладно, ребята… Придётся бросать отсюда.

Huinaputina как она есть

Как знают читатели «Википедии» (а если не знают, пусть посмотрят фотографию), верх Хуйнапутина представляет собой огромную воронку, образовавшуюся от взрыва 500-летней давности. Горе реально снесло крышу. Рядом, на склоне, по которому бежала лава, осталось несколько застывших чёрных и красных природных изваяний, тоже удивительно подходящих к теме. Одно так и называется – «Бегущая крыса».

Мы могли бы, конечно, написать, что дошли до самой вершины, но чем бы мы тогда отличались от Чурова? Мы спешились, оставили коней проводникам и прошли вверх с гидом ещё метров четыреста – до небольшой площадки на левом боку вулкана Хуйнапутина. Отсюда мы сняли дно знаменитого кратера и пейзаж вокруг, похожий на гигантскую стройплощадку. Теперь предстояло сделать главное.

Ещё в Москве мы купили брелок с весьма точным изображением премьера, календарик с изображением Путина-Медведева, как бы переходящих друг в друга, и яйцо всевластия – крашеное деревянное яйцо с портретом второго президента России. Оставалось провести ритуал, то есть обкурить памятники соответствующей сигаретой. Сигарета, хоть и с чёрным табаком, оказалась типа «Примы».

Мой Андрей широко размахнулся и швырнул в бездну яйцо, а Жарова – брелок. Правда, от ремня она отцепляла его с явным усилием – видимо, привыкла к всевластию. Всё это ухнуло вниз, хоть и не с самой высшей точки. Получается, мы избавимся от Владимира Путина не в самое выгодное время и не на высшей точке общественного подъёма, но что делать, если несистемная оппозиция никогда не может договориться.

Тут наползли тучи, и я на всякий случай бросил в кратер и лисий хвост. Не знаю, как это скажется на составе правительства. Правда, помогать он не перестал: спускаясь обратно, поскользаясь и падая, мы успели скатиться вниз ровно к тому моменту, как на зелёную вулканическую почву упали первые капли дождя.

Мул летел назад как на крыльях и даже попытался съесть какую-то вкусную колючку под носом у Кудрина, но тот его укусил. Кому, как не Кудрину, отгонять жадных претендентов на Стабфонд?

Через час мы были в Маталаке, через два выехали в Арекипу, и на перевале дождь полил уже по-настоящему, а потом превратился в снег. Машина, подскакивая, ползла по серпантину, температура опустилась до нуля, кругом были бескрайние поля жидкой глины и ядовитого пепла, и вообще, правду сказать, было довольно страшно. Утешало нас только сознание выполненного долга. Уже в Москве мы узнали о том, что Владимиру Путину впервые осмелился возражать губернатор Никита Белых, а рейтинг его опустился до 38, а то и 36.

Вот я и думаю: если мы, четверо не самых подготовленных и не особенно отважных людей, накопив упорным трудом требуемую сумму, сумели долететь до Перу и взойти к заветной вершине, надеясь положить конец противному периоду в российской истории, – может, и Россия, чем чёрт не шутит, даже без помощи лисьего хвоста…

Впрочем, всё это выяснится в марте.

16. i.2012

«Собеседник»

Восток – запад

Стиль жизни

По сравнению с западным стилем жизни аналогичный показатель у русского народа отличается крайней застойностью, тем болезненным постоянством, которое вот уже третий век позволяет говорить о специфически русском характере и загадочной отечественной душе.

Строго говоря, это не вполне стиль жизни, а скорее способ сведения на нет всех западных усилий по обустройству разумного общества. Поскольку всё русское априорно противопоставлено западному, то и жизнь в её европейском понимании решительно не удовлетворяет местного жителя и вызывает желание её прожигать.

То, что средний американец называет стилем своего существования, в России причудливо перерождается в очередной способ максимально себе это существование усложнить, копируя при этом моды и новации, сопровождающие быт западного человека. Создаётся впечатление, что Россия копирует западный опыт исключительно с целью продемонстрировать на себе все его крайности, опасности и издержки – то есть чтобы догнать, перегнать и, порвав грудью финишную ленточку, доказать полную бессмысленность самого забега.

Так ребёнок отбирает у взрослого спички, чтобы незамедлительно дать мастерам наглядной агитации материал для плаката «Спички детям не игрушка».

Наилучший материал для иллюстрирования этого тезиса предоставляет нам русская история последних сорока лет – то есть хроника того периода, когда воздух свободы врывался в щели железного занавеса с тем бо́льшим напором и свистом, чем мизернее были щели.

Стихийный западный бунт конца пятидесятых – против буржуазности, пошлости и благопристойности – выродился в России в протест против жизни как таковой (поскольку буржуазности в тогдашней российской действительности не было и близко). А потому ношение длинных волос и узких галстуков кричащих расцветок мгновенно превратилось в явление социального порядка. Благополучный западный юноша бежал в маргиналы, чтобы ощутить свободу и спустить свою жизнь с накатанных рельсов; но российская специфика такова, что здесь немногочисленные благополучные юноши никуда не бегут, а к последней свободе прорываются те, чья маргинальность и без того бесспорна благодаря коммунальному быту и череде беспрерывных унижений в транспорте.

Сэлинджер со своим Холденом Колфилдом оказался страшно грешен перед русскими; его герою после трёхдневного странствия в мире экзистенциальной свободы есть куда вернуться. Русским мальчикам возвращаться решительно некуда, ибо в свободу, в хиляния по Броду и слушания западных радиостанций они бежали из того мира, в котором жить-то невозможно, а уж приходить в него обратно равносильно самоубийству. Немудрено, что поколение русских хиппи, возросших на наивном западничестве шестидесятых годов, в большинстве своём кончило бомжеванием, передозировками наркотиков, заражениями крови от грязных игл или полным посталкогольным распадом и без того неустоявшейся личности. Чудный идеолог студенческих бунтов в США пятидесятых, лапушка наша Джерри Рубин, закономерно кончил обуржуазиванием и проклятиями в адрес всякой революции. Его русским последователям пути назад не было – в частности, ещё и потому, что истинно русская основательность и одноканальность заведомо исключают любой компромисс. Тут ежели менять свою жизнь – то до смерти.

Кроме людей, стоящих у кормил и кормушек, все граждане СССР вели более-менее однородную жизнь: тут не из чего выбирать. Альтернатива жизни в России искони только одна. Оттого всякий русский бунт не есть способ переустройства жизни, а путь к её усложнению или ликвидации. Аналогично обстояло дело с бунтом шестидесятых годов – стиль жизни обернулся стилем смерти и саморастраты.

Ежели вдуматься, перед нами оказывается виноват и Хемингуэй с его культом лаконизма, мужественности и подтекстов. Тяжка его вина не только перед русской прозой, но и перед теми наиболее продвинутыми читателями, которые вместе со свитером грубой вязки натянули на себя вериги обязательной крутизны. Проблема заключается в том, что из-за той же пресловутой свободы выбора западный человек мог худо-бедно насытить свою жизнь событиями и тем самым создать себе основания для мужчинского самоуважения. Он мог провести с любовницей три ночи в отеле на Гавайях, а потом добровольно улететь куда-нибудь сражаться. Русского человека сражаться только посылали, причём обстоятельства и характер сражения были столь оскорбительны для человеческой природы, что даже перспектива красивой гибели оказывалась под большим вопросом. Что же до событий, то даже менять любовниц для советского человека всю жизнь было весьма обременительно. На русских просторах нет места крутизне и лаконизму – тут всякий диалог растягивается на месяцы, всякий адюльтер – на годы, и порвать резиновую цепь бесконечных обязательств куда сложнее, чем вылететь на Гавайи.

Быть мужчинским мужчиной здесь решительно негде: любой храбрый поступок расценивается как нарушение общественного порядка, а вести хемингуэевский диалог в России попросту невозможно – приходится попутно обговаривать тьму бытовых мелочей, совершенно затемняющих содержание. Молчаливый супермен пасует здесь перед начальником, контролёром и водопроводчиком. Половой гигант, на шею которому вешаются восторженные подруги, в позе униженного просителя застывает перед другом-художником, который со снисходительным видом вручает ему на час ключи от мастерской. Любые попытки советского человека быть свободным разбиваются о его социальную и бытовую несвободу, перерождаясь в скучную и обременительную обязанность быть свободным – повинность, хуже которой ничего быть не может. Любая отечественная потуга на крутизну есть прежде всего потуга – поскольку местные жители с тоской примеривают на себя тот стиль жизни, который им страшно широк в поясе и парадоксально жмёт в подмышках.

Увы, это касается и делового стиля, который в отечественном варианте выродился в то же унылое копирование западных идей. Поразительно, с какой неумолимостью в России искони приживается худшее из того, что вполне может быть терпимо на Западе: сорняки цветут здесь, что твои одуванчики, тогда как ростки смысла вянут и пропадают под солнцем бессмертным совка. Россия – страна издержек всего, чего можно.

Офисно-деловой стиль реализуется тут в уныло-монотонном просиживании брюк. Западные «яппи» мелькнули и у нас, прижилось было и словечко на страницах молодёжной прессы, – но сколь ни малоприятны отутюженные мальчики, сошедшие со страниц налоговой декларации, их отечественный эквивалент не в пример отвратительнее. Наши яппи, заправляющие ныне арендой, куплей-продажей и юридическими консультациями, переняли стиль комсомольских вожаков с их полным равнодушием к клиенту, но научились при этом фальшиво улыбаться и заученно повторять дежурные приветствия.

Деловой стиль жизни в сочетании со стилем рюсс являет собой путающий гибрид: перед нами юный хищник в галстуке максимально нелепой расцветки; в его улыбке обнажаются железные зубы; его единственная задача – состричь с паршивой овцы максимум шерсти и выдать это за деловую хватку, блистательно исчезающую, как только перед нашим молодцом оказывается овца позубастее. У делового мальчика нет времени ни на что, кроме стрижки – шерсть он стрижёт или купоны; он смотрит сквозь вас с тем непрошибаемым превосходством, с каким прежде спрашивали: «Что, шляпу надел?»

Деловая жизнь России замечательна именно полным отсутствием жизни – об отсутствии дел говорить не приходится; стандартизация оборачивается тотальным обезличиванием, а здоровая тяга к хорошей жизни – маниакальным стремлением отравить существование окружающим и за счёт ухудшения фона выглядеть на нём более-менее пристойно. Больше двух минут с «новым русским» разговаривать сложно. Его постоянная спешка и беспрерывное ёрзанье, долженствующие обозначать деловитость, вызывают мысль о том, что он страшно торопится в некий тихий уголок, куда даже Боровой ходит пешком.

Подобная компрометация самых светлых начинаний – будь то обуржуазивание или разбуржуазивание, бунт или порядок, лаконизм или любвеобильность – наводит на страшную мысль о том, что для немца решительно всё здорово, а для русского решительно всё смерть. Это не совсем так, хотя русское копирование западных стилей жизни не удаётся именно из-за глубинной несвободы выбора. Стиль переносится на местную почву не просто механически, но рабски, однако это само по себе не может скомпрометировать никакую жизнеспособную идею. Проблема в том, что стиль жизни возможен там, где его есть на что поменять и уж тем более есть из чего выбрать. В России последние пятьдесят, а то и более лет мы имеем дело не столько с жизнью, сколько с выживанием. А попытка обставить выживание внешними приметами жизни только ускоряет и без того тяжкий процесс. Экзистенциальные проблемы, которые, собственно, и диктовали Западу смену жизненных установок, в России обнажились лишь в последнее время – по крайней мере у большинства; все предыдущие годы они заслонялись то социальными, то попросту бытовыми. Какой, помилуйте, стиль жизни, когда жизни нет, а есть перманентное выяснение отношений с ЖЭКом, начальством и любовницей, вымотанной сумками и плитой? Какой стиль жизни может быть у молодого хищника, которому вместо костюма с иголочки по жанру положена тигровая шкура? Какое офисное оборудование создаст деловой стиль там, где есть мучительная борьба за глоток воздуха на завтрашний день? Вся эта ситуация напоминает диалог из бунинской «Руси»: «Этот сарафан был в стиле рюсс?» – «Нет, скорее всего, в стиле бедности».

Поведение постсоветского человека регламентировано слишком многими обстоятельствами, чтобы ещё думать при этом о его внешнем оформлении. Оттого среднему русскому остаётся с презрением отзываться о западных философиях жизни, утверждая, что их перенос на русскую почву губителен и для них, и для почвы. Ничего не губителен: почва тут такая же, как везде. Беда в том, что при дефиците носков цвет галстука не может иметь принципиального значения.

Что до попыток Запада перенять русский стиль – результат оказывается столь же плачевен. Мне приходилось видеть юношей безумных, читающих Достоевского в оригинале: хорошо, если им удастся выползти из русифицированной шкуры, не ободрав себе бока. Обычно все попытки жить по-русски заканчиваются для западного человека тяжёлым похмельем и жестоким разочарованием в загадочной русской душе. Эта душа не потому так безответственна, так опрометчива в обещаниях и так безоглядна в своих проявлениях, что слишком специфична. Просто в русской жизни нельзя сдержать ни одного обещания и вовремя явиться на свидание – что делового, что полового свойства. Непременно что-нибудь вмешается, и судьба, как правило, принимает облик таксиста или стрелочника. Русский может позволить себе раздавать любые посулы и не сдерживать ни одного – ибо он априори уверен, что жизнь помешает ему выполнить даже самое невинное обязательство. Для наших деловых людей – берут они западные кредиты или приманивают акционеров – оправдание найдётся всегда, а срыв условий договора никого не удивит. Все претензии – к географии, истории и метафизике.

Стиль жизни может позволить себе тот, у кого уже есть жизнь. Всем остальным я рекомендовал бы носить те брюки, которые достались, и ту улыбку, которая не жмёт. В этом случае по крайней мере можно утешаться своей исключительностью. Никакого противостояния Запада и Востока в современной природе не существует. Есть жизнь как Божий дар и жизнь как непосильная задача. И этой дихотомией на сегодняшний день исчерпывается любой конфликт одной шестой земного шара с остальной его территорией.

27. iv.1994

iностранец

Сладкая жизнь

Друзья купили мне кювету мороженого. Я не могу иначе сказать – кювета. Сливочный базис, фруктовая надстройка, лояльная к верхушке прослойка интеллигентных фисташек. Дело было на набережной Сены или не на набережной, а где-то вблизи, – мне всё тогда казалось набережной Сены. Хорошо было думать – приеду и начну какой-нибудь текст словами: «Дело было на набережной Сены».

Короче, они мне её купили, эту гигантскую порцию; в Америке, говорят, бывают ещё больше и разнообразней, один мой приятель привёз из Штатов свою фотографию на фоне пломбирной Вавилонской башни, которую они там лизали в двунадесять языков. У меня бы в жизни не хватило широты души на такую трату. Поэтому пара однокурсников, подвизающихся ныне в Париже, купили мне мороженое на свои. И вот я сидел и ел его, и никак не мог съесть.

Я думал о природе приторности. Меня всегда поражала в недолгих и не столь многочисленных заграничных поездках эта приторность жизни; ментоловый шампунь в японском душе, нежно холодивший тело после чудовищной жары; трогательная до слез (и столь же до слёз дорогостоящая) забота о гостиничном жителе; изобилие, жирность и сытность фастфуда; подробные разъяснения пожилой продавщицы в магазине, как быстрее пройти в ближайший банк. Везде была эта забота не просто об изобилии, но об удобстве пользования им. Я никогда и нигде ещё не встречался с цивилизацией, в которой всё уж подлинно было бы во благо человека. Западная цивилизация всегда казалась мне цивилизацией потакания (пошёл клубничный слой, до конца ещё далеко, блаженство).

О чём бишь я, ням-ням, о потакании. Мы как-то срослись с представлением о низменности и греховности плоти. Не думаю, что этим монастырским представлением оправдывается ничтожность и скудость нашей жизни, наоборот – мы ладим мир под свои убеждения, стараясь как можно меньше потакать этой плоти, капризной и требовательной. Восточная цивилизация строится на аскезе, сколько от этого ни прячься; на представлении об изначальной человеческой греховности. Вся жизнь превращается в протяжённое, бесконечное искупление первородного греха. «Мир должно в чёрном теле брать», а радости мира должно брать с боя. Не следует потакать чревоугодию, ночным страхам; смирение и терпение – вот основа русского быта. Западное мороженое не водянисто, не пресно, как принято было думать (и я ещё помню время, когда так думали); оно необычайно жирно, обильно и сладостно. Коктейль «Макдоналдса», пользуясь выражением Стругацких, радует язык. Он расслабляет. В романе Леонида Леонова «Пирамида» меня потрясла фраза наместника Сатаны, с сатанинской точностью противопоставившего цивилизацию, основанную на силе, – цивилизации, основанной на слабости. На сладости, добавил бы я, переходя к фисташкам.

В самом деле, Запад, каким мы знаем его сегодня, бесконечно озабочен судьбой меньшинств. Принадлежность к меньшинству (желательно – к меньшинству, гонимому прежде и легализованному лишь недавно) обеспечивает потенциальной жертве тоталитаризма страстную влюблённость интеллектуалов, внимание прессы и положение в обществе. Более того: принадлежность к меньшинству становится самоценна. Лично мне глубочайшим образом по барабану проблемы гомосексуалистов и лесбиянок, и я, если честно, их терпеть не могу, потому что нельзя из своего частного дела выдувать проблему вселенской значимости. Но геи не желают этого понимать (голубой пласт – видимо, черничный): им хочется, не прикладывая к тому никаких усилий, заработать право на исключительность. Minority (меньшинство) предоставляет им такое право автоматически.

Поразительно трогателен сегодняшний Запад в этом своём стремлении возвеличить малого и убогого: читаешь роман ужасов, в котором прыщавого мальчика от души чмырит вся округа. Не приходится сомневаться, что наш герой-одиночка взорвёт свой городишко ко всем чертям и будет прав. Один Стивен Кинг в ранней «Кэрри» додумался, что пребывание в травимом меньшинстве не проходит бесследно для самого меньшинства: чмырь озлобляется и начинает творить непредсказуемые вещи. Как всякий, кого поколачивали в школе, я должен восхищённо разделять любовь демократического государства к тому, кого не любит никто. Более того, в основе своей это и есть христианская мораль. Но меньшинства у меня уже вот где: их положение давно перестало быть трагедией. Оно почётно. Прослойка интеллигенции (фисташки, фисташки!) воистину возомнила себя солью земли и подчиняет интересы гигантской страны собственным потребностям и представлениям. В этом смысле наш опыт чудовищен: мы вслед за Западом становимся болезненно внимательны ко всякого рода извращениям и превращаемся в общество, ориентированное на маргиналов. Гей-культура стремительно набирает обороты, прокламируя культ извращения во всём, отказываясь от традиционной морали и объявляя её пережитком. Героем литературы стал художник-маргинал, вытесненный в подполье, заросший там бородой и грязью, злой на весь мир и демонстрирующий цензурные шрамы на своих рукописях с самоуважением ветерана. В прежние времена еврей стыдился признаться в своём еврействе, и я уж думал, что хуже этого ничего быть не может; ан может! – он стал им гордиться. Недавно воротившийся из Германии друг-живописец рассказывал мне, как приятели-интеллектуалы затащили его на фильм, где главным действующим лицом выступал негр. Когда друг похвалил героя, вслух назвавши его негром, – в комнате пролетел тихий ангел, родился полисмен, повисла неловкость. «Как вы его назвали?» – «Негром. А что? Надо “цветным” (coloured)?» Выяснилось, что и это обозначение в обществе уже не принято как унижающее достоинство национальных меньшинств. Надо говорить «man of colour». Это эвфемизм, не унижающий никого. Мерси, учту (нашёл цукат).

Запад привык гордиться (а мы – завидовать этой гордости) стремительностью обслуживания, ассортиментом услуг, мгновенностью исполнения желаний. Цивилизация должна потакать любому запросу личности, если, разумеется, личность не будет обижать цветных, в частности голубых. Мир, в котором всё под рукой и тысячи окружающих конкурируют за скорейшее исполнение всякого пожелания клиента, – в самом деле превращается в цивилизацию слабейших. Человечество стремительно утрачивает навыки выживания, в которых, увы, есть ещё необходимость. В условиях этого тотального расслабления за ненадобностью отпадают такие приспособления к миру, как выносливость, упорство и воля. Человечество плавает в ванне. Максимально быстро и полно удовлетворяя свои потребности, оно в самом деле вырождается в цивилизацию слабейших. Запад внимателен и чуток к инвалидам, и дай бог ему здоровья за это; но поневоле задумываешься о том, что, дабы заслужить здесь общее внимание и любовь, надо быть инвалидом хоть в одном каком-либо аспекте. Высшей добродетелью, объектом восхищения и внимания становится убожество, вот почему я более не могу воспринимать спокойно школьные американские повести с конечным торжеством самого серого и ничтожного члена школьного клуба. Я слишком долго жил при торжестве убожеств. Прежде в России они оправдывали свой триумф социальным происхождением, то есть тою же несчастностью, голодавшими предками, рабоче-крестьянскими корнями. Сегодня – своею опять-таки несчастностью, проистекающей от полной неспособности нравиться людям. Сам из гадких утят, развившихся впоследствии в столь же гадких лебедей, я не выношу цыплят, полагающих заслугой свою ощипанность. Не должно делать несчастность знаком отличия, не должно во всём потакать себе (это мороженое никогда не кончится).

Фашизм начинал с уничтожения убогих, и ху-же этого в самом деле нет ничего. Но не стоит забывать о том, что он и был триумфом убогих, мстивших таким образом своему прошлому. Хочу напомнить и о манере большинства тоталитарных сект обращаться с проповедями прежде всего к убогим: тебе не с кем поговорить? от тебя отвернулись друзья? над тобой смеются девочки? – ступай к нам, мы подставим плечо. Надо ли говорить, какие волчата вырастают потом из затравленных ублюдков, которым подставлено плечо единственно верной, универсальной истины. Любой фашизм начинается с культа меньшинств, как ни ужасно это звучит, – охмурить большинство не так-то просто. Нет ничего страшней маргинала, дорвавшегося до возмездия (добрался до пломбира). И зараза сектантства, пошлость протестантских проповедей на стадионах, пустоглазые мунисты ползут к нам оттуда – из цивилизации меньшинств. Даром что мунизм зародился в Корее, а процвёл исключительно в Штатах, где Муна стали преследовать не за пошлость, ложь и тоталитарность его учения, но за уклонение от уплаты налогов, стыд какой!..

И разве не к меньшинствам, не к слабейшинствам обращались с самого начала Рон Хаббард и Карнеги? Церковь сайентологии Хаббарда, насаждающая у нас примитивизм и наукообразие насквозь фальшивой дианетики, или более сообразительный Дейл Карнеги всю жизнь адресуются к тем, кто теряется в компаниях, стыдится своих потных рук и тайно, мелко, онанически ненавидит окружающий мир. Цивилизация чмошников – вот во что превращается Запад, живущий по Карнеги. Искусство ораторствовать, искусство нравиться, умение быть доступным, понятным и увлекательным – то есть заведомо исходить из уровня убогой аудитории! Всем этим от Карнеги и Хаббарда разит за версту, и высшая их добродетель – умение усваиваться. (Это мороженое хорошо усваивается.) Искусство стремительно ищет новые пути упрощения, доступности, тотальности. Мерилом интеллекта аудитории становится интеллектуальный уровень идиота. Ведь его так жаль, идиота. Он так одинок. Как эта последняя шоколадка на дне пломбира, внезапный сюрприз опечалившемуся было поедателю.

Иное дело мы! Мы, обставляющие простейшую цель максимальными трудностями на пути её достижения! Мы, вечно завышающие сами себе планку духовного самосовершенствования! Мы, превратившие своё существование в акт непрерывного мазохизма, но исходящие при этом из мечты, а не из реальности, из идеала, а не из животной своей природы! Жизнь Запада есть нормальный компромисс с данностями (и, по большому счёту, компромисс вообще); наша – есть борьба с реальностью во имя мечты. На практике это чудовищно, в теории превосходно. Но если наша практика знакома мне слишком хорошо, то разочаровываться в практике Запада я начинаю лишь сегодня – я, неблагодарный, доедающий мороженое, окутанный тёплой волной потакания, я, расслабленный, никем не толкаемый в транспорте, окружаемый улыбками, приветствиями, заботой, я, утрачивающий человеческий облик – что здесь, что там.

Я никогда не предполагал, что демократия в своём конечном развитии точно так же ведёт к фашизму, как и отсутствие демократии (но вспомним – причиной, предпосылкой фашизма была не только проигранная война, но и вся предыдущая многовековая история европейской цивилизации). Как выясняется, история не знает конечной стадии. Её весы колеблются, её песочные часы переворачиваются, и диктат массового вкуса, диктат заниженной планки оборачивается таким же апофеозом несвободы, как и любое поклонение доктрине. Человечество, изнежась, не может сопротивляться никакой опасности. Оно готово к новой катастрофе, на предсказания которой в веке будущем (двадцатом первом. – Примеч. ред.) так щедр век уходящий. Приторность жизни сменится запоздалой горечью, поздней оскоминой, ненужным и беспомощным раскаянием. Minority возьмёт своё – оно ничего и никому не прощает.

Когда пища вкусна, мне хорошо думается. Я быстро ем и быстро соображаю. Когда ложка заскребла о пластмассовое дно, мне всё уже было ясно насчёт судеб этой цивилизации. Наш потенциал больше.

– Ну как? – спросили друзья.

– Чудно, – сказал я. – Оно чудное, чудное, чудное. Спросите, братцы, тут не дают солёных огурцов?

8. vi.1994

iностранец

Письмо

В Артеке отдыхает американка. Она уже приезжала сюда на международную смену, её прельстила относительная дешевизна, райская роскошь природы и общее дружелюбное внимание. Так что в этом году она приехала опять, живёт в Лазурном и обещает приманить туда же своего бойфренда, который пока колеблется, ехать ему или нет.

Американка обыкновенна собою: ей девятнадцать, она рыжая, веснушчатая – веснушки покрывают её всю, с головы до пят, сколько можно судить по открытым рукам и ногам: девушка она весёлая и ровно-дружелюбная со всеми, улыбчиво кивает на любую информацию и выслушивает её вежливо, без отторжения или заинтересованности. Все наперебой показывают ей Артек, который она и так хорошо знает. В неё влюблён умненький застенчивый мальчик из Днепропетровска. Может, у него есть на неё какие-то дальние виды, но не похоже, чтобы у столь близорукого существа мог быть дальний вид на предмет его чистого обожания.

Американка заходит в пресс-центр Артека, где я гощу у местных приятелей, и пользуется нововведённой тут электронной почтой. Дважды в неделю она отправляет послания родителям, дважды – бойфренду. Иногда ей некогда зайти в пресс-центр, и она просит меня занести и набрать её письмо. «А как же набирать? Я ведь его прочту, чужие письма как-то не принято читать…» – «Ничего страшного, пожалуйста».

И вот я набираю её письмо родителям, которое в самом общем виде звучит примерно так:

Хай! Дорога сюда была нормальной, и в самолёте мы имели много забавы (a lot of fun; я даю перевод, который филолог Вадим Руднев предложил называть аналитическим, то есть, проще говоря, дословным, чтобы читатель ни на минуту не забывал, что перед ним иноязычный текст). Знакомых ребят мало, но есть новые. С ними мы имеем забаву на вечеринках. Много дешёвых фруктов. Вчера мы собирались у костра, где пели. Завтра мы опять соберёмся у костра, где будем петь и будет много забавы. Это весело. Тут есть компьютеры, и я на них играю. Погода нормальная. Надеюсь, у вас всё нормально. O.K… не знаю, о чём ещё написать. Я напишу ещё. Бай.

Потом приходит днепропетровский мальчик, назовём его Петя. Он хочет представиться родителям американки. Он окончил спецшколу и собирается в институт, так что пользуется случаем получить языковую практику. В спецшколе Петя неоднократно изучал письма, приводимые там как образцы эпистолярного жанра, и в том числе письмо легендарной Бетти Смит, которая пишет вот уже которому по счёту поколению третьеклассников спецшкол. В этом письме Бетти Смит подробно рассказывает о своей жизни, о том районе Лондона, где живёт, о профессии своих родителей, о своей борьбе за мир и о погоде, стоящей в Лондоне в данный момент. Петя сочиняет своё письмо долго и тщательно. Он ещё никогда не пользовался электронной почтой. Он пишет текст от руки и просит меня поправить ошибки. Я читаю примерно следующее:

Дорогие мистер и миссис Н.! Меня зовут Петя, я приехал в Артек из большого украинского города Днепропетровска. Там я окончил специальную школу с преподаванием ряда предметов на английском языке. Я очень люблю английский язык, и общение с Джейн мне помогает в этом. Извините за возможные ошибки. После школы я планирую поступить в институт, где также буду изучать иностранные языки. Я вообще-то ещё не выбрал, в какой именно институт я буду поступать, потому что у нас на Украине не так много хороших институтов, и уровень преподавания в них оставляет желать лучшего. Возможно, я поеду поступать в Москву, но поступить там в институт не слишком просто. К тому же я ещё не знаю, где буду жить, если попаду в Москву.

Мы живём в Артеке очень весело и дружно. Артек раскинулся на берегу Чёрного моря, которое, говорят, сильно загрязнено, но у наших берегов оно чистое. В этом году Артеку исполнится 74 года. Это самый старый лагерь на территории бывшего СССР. Теперь он уже не пионерский, потому что, как вы знаете, пионерской организации больше нет. Но вожатые детям по-прежнему нужны, и поэтому я второй год подряд работаю здесь вожатым. Дети приезжают сюда со всех концов нашей Родины. Распад Советского Союза никак не повлиял на Артек. По-прежнему здесь можно увидеть ребят разных национальностей, в том числе украинцев, как я, и американцев, как ваша дочь. Вашу дочь все здесь очень любят. Она замечательная! Джейн делает большие успехи в овладении русским языком, в чём я стараюсь ей помочь, насколько могу. Скоро она сможет в оригинале читать наших замечательных классиков, которые составляют нашу гордость.

В Артеке проводится много мероприятий. Мы собираемся и беседуем о нашей жизни в условиях новой реальности. Многие из нас тоже хотят изучать иностранные языки, почти все планируют поступить в вузы. Путёвку в Артек могут купить даже дети из самых небогатых семей, потому что теперь у нас тоже заметно имущественное разделение. Впрочем, оно было всегда. Но в Артеке мы все равны, и нам очень хорошо.

Погода у нас прекрасная, хотя позавчера был сильный шторм. Недавно таким штормом разрушило дельфинарий и часть корпусов Морского лагеря, но восстановительные работы были произведены очень быстро, так что теперь всё это опять функционирует. Но вообще-то вы можете не беспокоиться, потому что штормы бывают редко, а всё остальное время светит яркое солнце. Джейн много загорает, но мы следим за тем, чтобы она загорала не слишком много. Она также купается, но мы следим, чтобы она не плавала далеко. Она плавает очень хорошо.

Если вы напишете мне письмо, я буду очень рад. До свидания. Друг вашей дочери Питер.

Он отправляет это письмо, а на следующий день Джейн получает ответ от родителей по электронной почте с их домашнего компьютера. С её разрешения я считываю этот текст с экрана дисплея:

Хай! Рады, что вы имеете много забавы. Согласился ли Джон приехать к тебе? У нас всё благополучно. Папа ненадолго уедет и скоро приедет. Пиши. Привет Питеру. Бай!

Петя несколько разочарован, поскольку, видимо, он рассчитывал на такое же количество абсолютно ненужной ему информации, какое отправил родителям своей Джейн в Америку. Он, может быть, предполагал, что они ему подробно напишут, где именно живописно раскинулся их городок и какие там национальности, и не притесняются ли меньшинства, и как они все вместе борются за мир. А может быть, он хотел прочесть в этом письме благодарность за свою исключительную заботу о Джейн, мало ли, или какие-нибудь мольбы к самой Джейн – чтобы она не плавала далеко, или чтобы не перегрелась на солнце, – всё это дало бы Пете лестную возможность чувствовать себя рыцарем, но родители ни черта за Джейн не беспокоятся и, соответственно, не нуждаются в услугах Пети. Тем более что Джейн продолжает писать своему Джону и пишет ему примерно так:

Хай! Приезжай, Джон. Тут очень дёшево и весело. Я жгу костры и имею много, много забавы. Ты сможешь тут заниматься своим спортом и всё такое. Если приедешь, привези мне солнцезащитные очки, здесь нельзя купить хорошие. Бай!

А поскольку у друга открытая виза и он уже третий раз мотается в Артек, его приезд вполне реален, но Петя, конечно, не подозревает об опасности. Он предполагает, что бойфренд – это мальчик-друг, не более. Он уже столько рассказал Джейн про историю Артека, про свой родной город и про выборы на Украине, что ему кажется невозможной измена американки. Они связаны долгими Петиными монологами, во время которых Джейн, по всей вероятности, внутренне кусала губы. Но Петя решает как можно лучше узнать Джейн и её среду, поэтому пишет письмо бойфренду Джону, мотивируя это желанием поупражняться в английском.

Он пишет:

Дорогой Джон! Я рад, что вы дружите с Джейн. Она – замечательная девочка! Я хотел бы как можно лучше узнать родных и знакомых Джейн. Я очень интересуюсь жизнью Америки. Долгое время мы ничего толком не знали о вас. Но теперь мы знаем, и многие считают, что республики бывшего СССР должны идти по вашему пути. Многие считают и не так, но лично я считаю, что опыт вашей демократии нам очень полезен. Вот, например, сейчас у нас проходят всеукраинские выборы. Мы выбираем своего президента, и уж тебе-то, конечно, знакомо это слово, поскольку ты наверняка уже голосовал. У нас три основных кандидата на пост президента. Из них лишь один является профессиональным экономистом. Ны-не действующий президент имеет партийное прошлое, но тогда, говорит он, ему приходилось скрывать свои убеждения. Я не верю ему. По-моему, честный политик не должен скрывать свои убеждения. А как, по-твоему, бывают честные политики или нет? Хочешь ли ты быть политиком и сделать карьеру? Чем занимаешься? Какой ты делаешь бизнес и делаешь ли его, и если голосовал, то за кого? Скажи, какой из наших кандидатов в президенты вам больше нравится? И лично тебе? Я голосовал за того, кто хочет сближения между Украиной и Россией. В Штатах, наверное, нелегко понять это. Это выглядит, как если бы Штаты вдруг захотели разделиться. Но у нас, к сожалению, такое было возможно. Мы живём в Артеке хорошо. Я люблю иметь друзей по переписке. Приезжай, и мы сделаем дружбу. Лучшие пожелания. Питер.

Джон читает это письмо и, вероятно, приходит в ужас, потому что прилетает через неделю. У него есть какие-то взаимовыгодные идеи для Артека, он хочет обговорить пару международных проектов, но главное – он должен был испугаться за свою Джейн в таком окружении.

В день его приезда бедный Петя таскал Джейн на базар. Он покупал ей фрукты, стараясь выбрать получше и подешевле, попутно рассказывая об истории базара, Крыма и каждого фрукта в отдельности. Джейн улыбалась и кивала с оттенком здорового автоматизма. Когда Питер привёл девочку в пресс-центр, его ждал некий удар. Перед ним в кресле сидел толстый, приземистый, выглядящий много старше своих лет, густо обросший волосами американец. Он был небрит и смотрелся затрапезно. Джейн бросилась к нему и спортивно расцеловала в щёки.

– Это Питер, он водит меня и всё показывает, – сказала Джейн, желая тут же представить постороннего.

– Я очень рад ваш приезд, – сказал Петя.

– Здесь нет горячей воды! – сказал американец непропорционально высоким голосом, почти дискантом. – Где вы берёте горячую воду?

– Её дают раз в неделю на час, – сказала Джейн. – О’кей, это всё неважно. Идём к морю.

И они пошли, а Петя остался. С тех пор он не ходил с Джейн на базар и не учил её плавать саженками. Писем он тоже не писал. Зато Джон стал их писать много. Писал он главным образом родителям Джейн, потому что его собственные проводили отпуск в Европе. Одно из его писем я краем глаза увидал и не счёл аморальным коситься на дисплей, поскольку симпатизировал Пете и не питал к Джону особенно нежных чувств. Джон писал:

Хай! Я прилетел нормально. Тут совсем нет горячей воды. Море холодней, чем я думал. Новых друзей я не нахожу, потому что почти никто сносно не говорит по-английски. Фрукты и в самом деле очень дёшевы и недурны. Бай!

Не так давно Петя прислал мне письмо, и я вспомнил всю эту историю. Петя поступил в педвуз в Днепропетровске, учится прилежно, скучает по Артеку и старым друзьям. Он написал много писем Джейн, но она почему-то не ответила. Мне он подробно писал про то, как изменилась жизнь после выборов президента, как в Днепропетровске с продуктами и как они все там с надеждой следят за Москвой. Отвечать он просил, если я располагаю временем, как можно подробнее.

Я хочу написать ему, что не имею времени ни на что, работаю на многих работах сразу, погода стоит осенняя, но ровная. Всё вокруг меня пусто, среда стремительно распадается, кто-то уходит в таинственный «бизнес», кто-то – в столь же таинственную «фирму»… Разговаривать не с кем. Моё общение с друзьями превращается в обмен кивками: мы ещё видимся, но говорим уже только о том, кто как выживает и где что дешевле.

Но нет. Этого я ему писать не буду. Надо привыкать к новому стилю отношений. Я напишу ему, что позавчера имел вечеринку и на ней много забавы. Скоро я буду иметь ещё какое-то количество забавы. Желаю тебе удачи, дорогой Петя. Надеюсь, мы встретимся и нам будет весело. Пиши мне ещё, а я буду писать тебе. Бай!

7. ix.1994

iностранец

Анонимные алкоголики, или Дорога в Чикаго

После армии я ударился в довольно-таки странную жизнь. Моя тогдашняя фотография вызывает у меня сегодняшнего ужас: перед нами человек с так называемым дембельским чубом (вокруг шапки волосы обстригались, но спереди имели право отрастать), с вытянутым лицом и глазами, в которых застыло страдание. Один из моих сослуживцев справедливо заметил, что лицо моё на фотографиях – от комсомольского билета через военный и вплоть до дембеля – постепенно вытягивалось, словно жизнь всё больше и больше удивляла меня.

С бывшей возлюбленной у нас, само собой, не заладилось, новая не утешала, и тут я пошёл в загул. Сказалась не только послеармейская голодуха, но и желание доказать себе, что загул в принципе возможен. Семья уехала на дачу, квартира предоставилась в моё полное распоряжение, я переманил к себе друга, вылезшего из сапог неделей раньше меня, и мы затаскивали к себе кого попало. В это-то время на горизонте замаячила Катя.

Тут надо представить вам авангардного поэта, умудрявшегося огребать при любых режимах, человека отнюдь не бездарного, но до такой степени неуживчивого, что друзья и поклонники после бурной и краткой влюблённости с тихим шелестом от него отпадали. Назовём его Скипидаров. Скипидаров регулярно собирал у себя в коммуналке то, что ему представлялось цветом московской литературы.

Природа наделила его не только чутьём на таланты, но и счастливой стасовской способностью пьянеть от помоев. До какой степени он мог заблуждаться, я лично понял в тот день, когда он представил мне одного ярко выраженного и довольно потрёпанного педераста: Скипидаров охарактеризовал его как неотразимого бабника, донжуана и бонвивана. На что педераст кисло улыбнулся и понимающе мне подмигнул: вы же знаете Петю…

Катя приехала из Омска. Каким ведром её занесло к Скипидарову – бог весть, но он пленился. Экзотическая ли её внешность, бесприютность ли, биография сработала тут – не знаю. На Катю вообще западали многие, но все эти мимолётные романы никак не приближали её к цели. Цель же была – закрепиться в Москве любой ценой, желательно путём замужества, в крайнем случае фиктивного. Москва, однако, представлялась ей только перевалочным пунктом на пути за рубеж.

Катя рождена была для зарубежа. Она «не могла тут больше» (ещё бы: двадцать пять лет в Омске, из них двадцать три – при советской власти). Катя быстро сообразила, что от Скипидарова проку не будет – нет такой политической силы, при победе которой он оказался бы вне подполья, – и стала шарить в окружавшем его пространстве.

В «скипидаровке», как мы называли этот круг, мелькала странная, но вполне органичная здесь личность – лысый, сутулый, остроносый человек по имени Юра, лет сорока пяти, с биографией довольно таинственной. Скипидаров рассказывал, что спиваться Юра стал после Чернобыля – принимал участие в тушении энергоблока, схватил дозу и услышал, что бороться с радиоактивностью можно только спиртом. Юру спирт одновременно спас и погубил. Радиоактивность, говорят, из его организма вышла, но с алкоголизмом он уже ничего не мог поделать. В одной конторе служили сэр Билл и сэр Джон: сэр Билл не мог обходиться без трубки, а сэр Джон не выносил табачного дыма. Однажды, когда сэр Билл отлучился в сортир, сэр Джон поковырялся его трубкой у себя в заднице. Когда сэр Билл вернулся, вкус табака показался ему странным. Так продолжалось изо дня в день два года. За это время сэр Билл научился обходиться без трубки. Но сэр Джон уже не мог без неё обходиться.

Я не иронизирую – чем чёрт не шутит, может, Юра и впрямь что-то тушил. Изгибы русской судьбы парадоксальны. В немногочисленные трезвые просветы Юра вслух читал у Скипидарова рассказы из своей жизни – что-то из маргинального быта, с мрачным юмором; Скипидаров ставил его выше Горького и Пьецуха. Сообщалось, что Юра твёрдо решил завязать и вступил по этому случаю в организацию «Анонимные алкоголики». Её название по тем временам звучало потрясающей экзотикой.

По телику как раз показали довольно обширный американский фильм, рекламирующий эту организацию: её основатель с юности пил горькую, пропил всё, что мог, но встал на путь истинный и создал всемирную сеть «Анонимных алкоголиков». Вообще такое название больше подошло бы для крутой рок-группы или тайной террористической организации (я так и вижу этих анонимных алкоголиков, крадущихся в ночи), на самом деле это было сугубо мирное общество, московское отделение которого только-только создали. Отделение устраивало тусовки, на которых не знакомые друг с другом алкоголики рассказывали друг другу свои истории, – подозреваю, что на русской почве всё это вскоре вылилось бы в грандиозную попойку с поцелуями и дракою, но на каждом сейшне присутствовали американские наблюдатели.

Сторонники подобной психотерапии, будь её объектом алкоголики, наркоманы или вьетнамские ветераны, исходят из того, что «вместе весело шагать по просторам», то есть трудности преодолеваются сообща, а главное – публично выболтаться о наболевшем. Дианетика, всё такое. Наркоманы хором кричат какой-нибудь очередной жертве, которая пришла исповедоваться: «Мы любим тебя, Мэри!» Мэри в ответ морщит нос в улыбке и делает вау («Вау!!!»), а дальше все исповедуются по кругу, как в известной игре «Свечка». На такие тусовки Юра похаживал, и скоро по «скипидаровке» пронёсся слух, что за примерное поведение его как наиболее анонимного алкоголика скоро повезут в Чикаго.

Откуда взялось Чикаго (а, например, не Кливленд) – я ответить затрудняюсь, но стоит вспомнить те времена, чтобы понять всю достоверность любого подобного слуха. Если какой-нибудь котельный постмодернист мог на год поехать в Америку с лекциями – почему бы не свозить в Чикаго анонимного алкоголика, ухватившегося за американское начинание? Юрин отъезд считался делом решённым. Разумеется, это был типичный скипидаровский сон золотой, но Катя этого ещё не понимала. Она и скипидаровские восторги на свой счёт принимала как должное, даром что умела только кое-как бряцать на фоно и петь под него романсы низким цыганистым голосом. Скипидаров живо свёл её со своей подругой, скрипачкой Машей, матерью-одиночкой и бывшей каэспэшницей, и Катя поселилась у безотказной, кроткой, хипповатой Маши, а сама расставила капкан на Юру. Лисица видит сыр, лисицу сыр пленил. В Чикаго Юра мог быть отброшен, как стартовая ступень ракеты…

Я узнал обо всей этой истории, сблизившись с Катей при довольно странных обстоятельствах. Маша собрала у себя «скипидаровцев», потому что человек она была гостеприимный и щедрый, живущий бивуачно и никогда не падающий духом. Они сошлись: волна и камень, лёд и пламень, пара-тройка гитарных поэтов и какие-то отбросы общества. По какому поводу пили, не помню. Коньяку я высосал порядочно, а пьянел по тем временам моментально. Вскоре народ разошёлся, Маша деликатно улеглась на кухне, и мы с Катей остались в комнате вдвоём, не считая коньяка. Коньяк я допил для довершения тет-а-тета, а потом неожиданно для себя взял её на руки, отнёс на кровать, лёг рядом и принялся Катю тискать.

Я ожидал чего угодно – сопротивления, плюхи, – но не той вялой покорности, которую наблюдал: то ли дело было во внезапности моего демарша, то ли в хитром расчёте, но такого благоприятствования обстоятельств я не видел давно. Минут за пятнадцать я её раздел, попутно разоблачаясь сам, и после некоторой борьбы добился своего. Победа была недостоверно лёгкой. По тем временам взять кого-нибудь за грудь казалось мне большим событием, потому что подлинная потеря девственности – это не первый раз с любимой, а именно что первый контакт с нелюбимой, полуслучайное соитие с полузнакомым человеком, связь на один вечер, чтоб не так ныла рана, нанесённая утраченной любовью.

Была ли она особенно хороша? В общем, конечно, мила. Обесцвеченная блондинка, с большими карими глазами и тем скорее западным типом лица, который вдруг откуда ни возьмись выныривает на крайнем русском Востоке. Очень рекламное лицо: скулы высокие, губы тонкие – впрочем, даже эти высокие скулы в сочетании с курносым носом выглядели у неё по-западному, хоть и относятся традиционно к славянским чертам. В общем, можно было поверить, что Чикаго по ней плачет. И сложена она была симпатично, и было ей двадцать пять лет, а мне двадцать один, и я старался как мог, и коньяк помог мне не кончить в первую секунду – не столько даже от возбуждения, сколько от сознания своего торжества. Чрезвычайно довольный собою, я предложил Кате сигарету, закурил сам и принялся беседовать с нею о жизни. Выяснилось, что в Омске Катя зарабатывала лекциями о группе «Битлз». У неё было музыкальное образование (какое-то музучилище), и она ездила по трудовым коллективам Омской области, показывая рабочим слайды и наигрывая «Йестэдэй». Рабочим Катя должна была казаться существом из другого мира. Мне – тоже. После обмена автобиографиями мы зашли на второй круг, а уж после него Катя рассказала мне про Чикаго.

Планы её были просты. Ездить по Америке со слайдами группы «Битлз», конечно, бессмысленно: Катя рассчитывала вывезти на Запад записи панковского молодняка, который находил у Скипидарова приют и восторг, и устроить молодняку промоушн на волне интереса к часам «Командирские» и матрёшкам с лицом Ельцина. Ещё она собиралась попробовать себя в модельном бизнесе, потому что в Омске её фигура по праву считалась лучшей. Наконец, был безотказный страховочный вариант: в возрасте шестнадцати лет, оканчивая чуть ли не единственную в Омске спецшколу, Катя, как самая эффектная, была придана в качестве гида группе американцев, неведомо каким ветром занесённых в Сайбирию, сводила их к себе домой, перед этим наведя там страшный шурш, а с одним из гостей даже обменялась адресами. Она несколько раз посылала ему открытки ко Дню благодарения и Дню независимости, но он почему-то не отвечал. Правда, он жил не в Чикаго, а вовсе даже в Южной Дакоте, но, в конце концов, можно и добраться. В Америке, говорят, распространён автостоп. Катя твёрдо надеялась перекантоваться у него недельки две, пока подыщет работу: не может же он, в конце концов, забыть, как Катина мама угощала его борщом! Он даже записал себе в книжечку слово «borschz»…

Рассвет засинел над Черёмушками, летал тополиный пух, и мы заснули, блаженно повернувшись друг к другу спиной. Вопреки уверениям всей мировой литературы, я ничуть не раскаивался в содеянном. Более того, Катины намерения казались мне вполне осуществимыми, я живо представлял, как в Южной Дакоте её встречает любитель борщшжча, – что вы хотите, шёл третий год перестройки, – и на прохладном июньском рассвете, под одним одеялом с прелестным существом так легко было вообразить это прелестное существо, с лёгкой ностальгией вспоминающее меня под сенью развесистого Чикаго… Я чувствовал к ней некое подобие нежности. Утром я разбудил Катю словами: «Что тебе снится, крейсер “Аврора”?» – и всё снова было прекрасно. Сеанс ни к чему не обязывающего счастья, ибо что такое счастье, как не божественное свинство молодости?

Тут в Катиной жизни наметился перелом: Юра отозвался наконец на её ухаживания, и через неделю она съехала к нему – ковать железо, пока горячо. Притяжение Чикаго было так сильно, что Катю не остановил даже подмосковный адрес нашего героя, ютящегося где-то под Дубной. Вскоре Катя перевезла к Юре свой багаж, состоявший из небольшого баула с бельём и огромной, метр на полтора, картины в смешанной технике.

Картину эту она возила с собой, куда бы ни ехала, с самого Омска, и эта деталь не позволяет мне причислить Катю к сонму бездушных охотниц за пропиской. Таскать за собой картину метр на полтора с изображением родной улицы родного города – это надо быть романтиком. На картине при помощи разноцветных лоскутков изображались – вернее, по ним угадывались – что-то вроде озера, квадратные дома, и даже людишки какие-то пестрели по нижнему краю, и каждый в собственном воображении достраивал Катину родную улицу из этого лоскутно-масляного праздничного хаоса, а Катя иногда пускала при этом слезу.

Ну конечно, Чикаго накрылось очень быстро. Я всегда говорил, что приукрашиватели реальности опасны не для самих себя – бог с ними, пусть выстраивают себе миры расцветшие (терпеть не могу Пастернака, не говоря уж о его сестре), – нет, идеалисты опасны для тех, кто им верит. Авансы могут жизнь человеку сломать, так что обозвал графомана гением – делай из него гения, пообещал Юре Чикаго – отправляй его в Чикаго, достраивай жизнь под свои о ней представления, иначе путь твой будет кровав. Но не в человеческих силах сделать графомана гением, а анонимного алкоголика из Дубны отправить в Чикаго. Катя смекнула это не сразу. Ей понадобилось три месяца прожить у Юры в его абсолютно голой однокомнатной квартире, чтобы понять: жениться он не собирается, употребит её по полной программе, а потом уйдёт в очередной запой, от которого не спасёт никакая анонимность.

Так всё и вышло: поначалу их жизнь была довольно идиллична, Юра сулил брак, прописку, заработки, – но потом снова сорвал резьбу и ударился в глубочайший, невылазный запой. Скипидаров разводил руками. Катя ещё ходила в магазин, готовила Юре, тратя всё, что получала из дома, и расписывала знакомцам, как у них всё прекрасно и как стремительно приближается Чикаго, – но вскоре Юра стал её бить. Он заявлялся домой, пропившись до белья, колотил Катю, падал на кровать лицом к стене, накрывался грязной простыней и захрапывал. Катя теперь спала на полу: из отвращения. (Впрочем, я не уверен, что сам не поднял бы руку на Катю со всеми её расспросами, запросами, вечным недовольством и мечтами об отъезде.)

Короче, в начале сентября Катя не выдержала и взмолилась Маше, чтобы та взяла её обратно. Маша, как мы уже знаем, была человек безотказный. Тут Катя вспомнила обо мне, поскольку в одиночку забирать у Юры вещи было рискованно. Он мог вломить. Вряд ли ему захотелось бы лишаться такого бесплатного развлечения, как Катя, на закате своей погибающей жизни.

Диву даюсь, какой я был тогда идиот – странным образом соприкосновение с чужой жизнью по молодости пугало меня меньше, чем теперь. Переться к анонимному алкоголику! в Дубну! тащить от него картину с изображением лоскутного Омска! – чего ради? Почему я всё-таки попёрся к Юре – сегодня объяснить не берусь: скорее всего, из чувства долга. Всё-таки – четыре раза… И хотя живот у меня подводило от дурных предчувствий, мы сели в электричку и поехали сквозь подсвеченные солнцем августовские, но с виду вполне осенние леса.

Трава была уже пыльная, жёсткая и подвяла, в берёзах вдоль железной дороги сквозила желтизна, но по всем ещё угадывалась остаточная летняя прелесть. Юра жил неподалёку от станции. Вместе с хмурыми людьми, волочившими сумки на колёсиках, мы прошли через лесок и оказались в странном микрорайоне, сплошь состоявшем из хрущоб с двумя-тремя рябинками между ними и большой волейбольной площадки поодаль. Юра, разумеется, жил на последнем этаже без лифта и мусоропровода. Я готовился было к столкновению, но, по счастью, наш анонимный не появлялся. Катя поспешно собирала немногочисленные пожитки, а я рассматривал жилье несостоявшегося чикагца.

Он жил действительно голо, дико. В кухне, куда я успел заглянуть, бегало разнузданное тараканьё, наличие которого меня даже удивило: никакой еды у Юры явно не водилось, если не считать размокающих остатков каши на тарелке, в раковине, под прерывистой струйкой. В единственной комнате стояли единственный шкаф, табуретка и кровать, на которой не было ничего, кроме совершенно серой простыни. Вид этого жилища был ужасен. Оно наводило на мысль о крахе всех надежд. Я сам страшно боюсь такого жизненного итога, и мне захотелось бежать оттуда. (Как знать, может быть, все слова, которые я сейчас пишу, – только попытка предохранить свою жизнь от полного исчезновения, зацепиться, остаться хоть как-то: ведь невыносима мысль об итоге и всего невыносимее пустота в конце.) Короче, я вышел оттуда с огромным облегчением. На волейбольной площадке ухал пыльный мяч и медленно бегали немолодые измождённые люди в тренировочных костюмах. Бережно неся баульчик и картину, мы поехали в Москву…

После этого я ещё дважды залучал Катю к себе домой, торопясь использовать всё время, пока мои были на даче. Одна из её фраз, надо признать, насторожила меня всерьёз.

– Дима! – сказала она торжественно. – Я нужна тебе только для траханья!

Это было сказано так, как если бы прежде я обещал ей исключительно платоническую любовь и златые горы в придачу; меня так и подмывало воскликнуть – ну конечно, моя милая, как же ты раньше не догадалась! У меня накрылся роман с девушкой, которую я очень-очень любил, меня оставила другая, с которой я пытался утешиться, мне очень хочется трахаться, и ты идеально подходишь для этой цели! Но я, само собой, стал уговаривать: нет, друг мой, ты нужна мне не только для траханья (а лифчика на ней не было, и красноречие моё подогревалось и подогревалось)…

В результате история продолжилась нестандартно.

Осенью семья вернулась в Москву, всё моё время стала забирать газета, и Катя как-то пропала из поля моего зрения. Слышал я о том, что за это время у неё успел накрыться ещё один роман, на этот раз с иностранным фотографом, который подловился было на её цыганистые романсы, но, добившись своего на той же самой кровати в той же самой Машиной квартире, слинял. Ещё был американский молодой человек, оказавшийся полным уже идиотом, – он всюду ходил с ноутбуком, вещью по тем временам довольно непривычной, и зашёл в «скипидарковку» как в гнездо молодых авангардистов Москвы. Он зачарованно послушал то, что Скипидаров называл «юродствами» – вопли одного самодеятельного барда-лимитчика, который с особенным чувством пел былину собственного испечения, из которой я помню две строчки: «Захотелось мне борща! Прямо ща! Прямо ща!» Молодой американец, влюблённый в авангард (тогда этот типаж шёл в Россию косяком), задавал множество вопросов, прихлопывал, притопывал, давал деньги на водку, а потом ему понравилась Катя. Он считал себя поэтом, американец. Он включил свой ноутбук и набросал посвящение Кате:

When I see russian woman

her lake-like eyes

her fur-like eyebrows

her borshcz-like cheeks

it makes me crazy

it’s cool.

Катя была потрясена и отдалась американцу, чем несказанно его испугала. Всю ночь он рассказывал ей, как он любит Россию и как хочет здесь остаться надолго. Катя слышать уже не могла про любовь к России. Они расстались наутро, чтобы не увидеться больше никогда. Американец пытался создать свою фольклорную группу и через некоторое время всплыл на одном из вечеров в «Горбушке» в обществе трёх грязных людей, подпевавших ему и пивших за его счёт.

Уже в октябре Катя внезапно мне позвонила, попросила разрешения зайти и явилась с подругой-землячкой. Ну, с подругой так с подругой, хотя какого дьявола? Катя явилась, зашла ко мне в комнату и в лоб предложила фиктивный брак.

Видимо, у неё совсем не осталось вариантов, если сгодился даже я, без всяких по тем временам перспектив отъезда. К тому же продержаться где-то в Москве надо было любой ценой – Маша хоть и скупо, но намекала, что нельзя же вечно у неё кантоваться, и, ко всему прочему, за Катей охотился по Москве разъярённый Юра, вопивший на всех углах, что Катя сломала его молодую жизнь.

– Ты меня только пропишешь, – сказала Катя. – Потом мы разведёмся. Без прописки меня не берут на работу.

– С какой стати? – ошалело спросил я.

– Значит, я была нужна тебе только для траханья, – подытожила она.

Это был, конечно, железный аргумент. У большинства москвичей, кстати, сильно преувеличенное представление о провинциальных хищницах. Во времена, когда прописка что-то значила, они были наивны и сентиментальны. Катя полагала, что я кинусь в ноги.

– Я в ноябре женюсь, – решительно соврал я.

– Неправда, – в поражении сказала Катя.

– Через неделю мы подаём заявление.

– Кто она?

– Ты её не знаешь.

– Значит, – пошла Катя по надпитому кругу, – я была нужна тебе только для траханья.

– Ну почему, – сказал я без особенной пылкости.

– Да что ты с ним разговариваешь! – неожиданно гневно вступила подруга. – Ты посмотри на это всё! – Она обвела широким жестом мою обстановку, ничем особенным не блиставшую. – Он же барчук! Московский самонадеянный барчук! Он попользовался тобой и вышвырнул за дверь, как… как котёнка!

– Да я… да я! – не выдержал я в ответ. – Да я всё тут… вот этими руками! – хотя совершенно непонятно было, что именно я тут вот этими руками.

– И он считает себя порядочным человеком! – кричала подруга.

– Не звони мне больше! – кричала Катя. И когда они ушли, я ещё некоторое время терзался совестью, как и сейчас терзаюсь…

С тех пор мы с Катей не встречались, хотя до меня доходили ужасные слухи, распускаемые обо мне в «скипидаровке», и я догадывался об их источнике. Вскоре я узнал, что она вышла замуж за бывшего солиста детского хора Попова – мальчика, с таким чувством исполнявшего песню «Что тебе снится, крейсер “Аврора”». (Мальчик солист впоследствии спился – поразительно, как Кате на это дело везло.) Она познакомилась с ним через каких-то общих знакомых на вечеринке и какое-то время прожила в его квартире, тоже, говорят, невыносимо запущенной. Потом они разругались, а через несколько месяцев солист дал интервью, в котором признался в алкоголизме и заявил, что намерен вступить в организацию «Анонимные алкоголики». Далее Катин след теряется. До меня доходили рассказы о её попытке выйти замуж через брачное агентство, выехать в Польшу (её прадед с материнской стороны был, говорят, ссыльным поляком) и ещё о каких-то приключениях, но это всё уже смутно, смутно, сквозь тоску, неприязнь и стыд…

Через три года меня занесло в Чикаго, и первым соотечественником, которого я там встретил, был Юра. Он узнал меня на одном из выступлений, подошёл, представил жену и позвал в гости. Скипидаров ненадолго, но преуспел-таки и опубликовал несколько Юриных рассказов – он любил такие благотворительные акции. Самого Скипидарова, по его обыкновению, скоро перестали пускать в тусовки и вернули в подпольное существование, а вот энигматический Юра пришёлся в жилу прозе тех времён, его заметили, после августовского путча в составе огромного списка приняли в Союз писателей и отправили с группой других в США. Там он даром времени не терял и женился.

На следующий после моего выступления день я у них действительно гостил – в милом загородном домике, близ которого Юра долго хлопотал у какого-то импровизированного мангала, поджаривая стейки. Жена его оказалась правильной американкой, хорошо говорящей по-русски и экстравагантной ровно настолько, чтобы не нарушить собственную политкорректность.

Её первый муж был иранцем, второй – палестинским террористом, с обоими у неё были прекрасные отношения; с детства она отличалась бурными заворотами, мечтала уничтожить деньги и до сих пор любила убеждать гостей, что это будет решением всех проблем. Для наглядности она даже подожгла один доллар перед моим носом, но, увидев, как я на него смотрю, быстро потушила и спрятала в карман. Юра между тем молчаливо, размеренно накачивался водкой – американской, двадцатиградусной, потому что достать там сорокаградусную довольно трудно, – и поглядывал на свою Джуди так, что ясно было: после моего ухода он её немного побьёт, и им обоим этого хочется.

Про Катю я ему не напоминал, а он не спрашивал. Выпив некоторое количество ослабленной russian speciality, мы запели. Он первым затянул:

– Что-о-о тебе сни-ится…

– Кре-е-ейсер Авро-ора, – с готовностью подхватил я и вспомнил Катю, след которой потерял, кажется, навеки, и её borhcz, и Южную Дакоту, и высокие скулы, и ещё я вспомнил её подругу-землячку, которая так и не зацепилась в Москве, вернулась в Омск и там повесилась, о чём я случайно узнал от случайных людей в случайном месте, которых за последнее время стало так много в моей жизни…

P.S. Только что я послушал очередную передачу об организации «Анонимные алкоголики». Эта организация функционирует в России полным ходом. Первый шаг… Ах да, я забыл, там есть программа «Двенадцать шагов», и, как все американские программы, она разбита на шаги, подобно пионерским маршам эпохи моего детства. Так вот: первый шаг – это осознание того, что алкоголизм в одиночку неизлечим. Сначала надо опустить руки, потом взяться ими за руки товарищей и хором повторять:

– Я люблю тебя, Катя! Мы все любим тебя, Катя! Ты нужна нам не только для траханья! Мы все нужны друг другу! Мы все поедем в Чикаго и увидим небо в алмазах!

Теперь таких историй, кажется, не бывает, типажи изменились. Я исключительно потому всё это и рассказываю. Но организация «Анонимные алкоголики» есть вещь вневременная. Как и сами алкоголики. Как и город Чикаго, который стоит себе и стоит.

29. v.1996

iностранец

Падение Игоря Кациса

Назовём его Кацис, тем более что эта фамилия похожа на настоящую. Он уехал из России в начале девяносто четвёртого, приняв окончательное решение в тот октябрьский день, когда в окно его дома на Большом Девятинском влетела шальная пуля, на которой никак не было обозначено, руцкист её послал или ельцинист. Кацису хватило.

Американское посольство располагалось через дом. В Штатах у него имелись родственники, профессия позволяла устроиться – к нашему приезду, имевшему быть в самом начале девяносто пятого, Кацис уже выглядел человеком с репутацией и стабильным заработком. Здесь он был кто? – еврей, преподаватель английского в вузе, отец двоих детей, муж навеки напуганной женщины. А там он стал кто? – гражданин мира, переводчик на службе Госдепа, обслуживающий не абы какие, а наиболее престижные группы, всякого рода хозяйственников, журналистов и прочих деловых визитёров. На хорошем счету. Отличный семьянин. В какую-то пожизненную рассрочку купил дом в нью-йоркском пригороде. Пахнул парфюмом.

А мы – известное дело – были журналистской группой из пяти человек, впервые в Штатах, все более-менее с языком, так что переводчик требовался исключительно на лекциях по американской избирательной системе, и то, чтобы вымучить какой-нибудь особо извилистый вопрос; компания тёплая, три мальчика – две девочки, Америка нас отобрала в гости за наше здешнее творчество, дали каждому по три штуки баксов в трэвел-чеках – естественно, что в гостинице каждый вечер попоище до трёх часов с анекдотами, ностальгией и преферансом. Игорь Кацис на это время уезжает домой, в нью-йоркский пригород, в пожизненно рассроченный дом, где вместо бурных отечественных наслаждений его ожидают тихие семейственные.

Он очень стремился стать правильным американцем. Ему, в сорок два, это было не особенно трудно: мне вообще иногда кажется, что Америка рассчитана на подуставших сорокадвухлетних мужчин. Не кури (уже не больно-то и хочется), не кобелируй (тем более), будь ароматен (почему нет), люби семью (а как же) – и не слишком близко, ненавязчиво дружи с соседями (а что ещё остаётся делать по выходным при соблюдении всех прочих условий). С бывшими соотечественниками Игорь был незаносчив и корректен. Не употреблял не то что матерных, весьма принятых в нашей среде, но и просто жаргонных выражений – разве что скромное американское политическое арго. От него уже здорово веяло заграницей, мы даже по первости приняли его за нью-йоркца: костюмчик-ни-пылинки, галстучек модного в деловых кругах красноватого колера, очень брит, роговые очки, усы скобкой. В общем, лоск.

В нём ещё коренились московские привычки, откровенностью Игоря можно было вызвать на откровенность. Так мы и узнали о главной пружине его отъезда, о той самой пуле; к ним домой, кстати, ещё приходили дознаватели, подробно изучили остатки разбитого стекла, что-то записали и с тем канули. С восторгом неофита Игорь рассказывал о том предельно здоровом образе жизни, который ведёт, о том, что никто не лезет к нему в душу с бесконечными рассказами о своих делах, никто не требует сочувствия (а сам он в сочувствии уже не нуждался), жена наконец отдыхает от готовки, потому что гораздо проще позвонить в ближайший китайский ресторанчик и за три доллара получить на всю семью вечерний «Tripple delight»: тройное блаженство из поросятины, курятины и креветятины. Перебоев с работой не замечено – всякий раз кто-нибудь приезжает, либо для ознакомления с чудесами демократии, либо для торговых переговоров. Игоря отчасти пугала возможность республиканского реванша, потому что республиканцы, приди они к власти, капитально урезали бы все финансирования обменных программ. Мол, нам самим плохо и нефиг помогать третьему миру. Но республиканцы были лишены харизматического лидера, авось ещё подержится недалёкий и непоследовательный саксофонист Клинтон, а при нём Игорю ничто не угрожало.

Вторая переводчица у нас была Юля, очень славная девушка, тоже из бывших преподавателей, вышедшая в Штаты замуж. Юля переживала тогда довольно трагические времена: муж застал её в объятиях своего сослуживца, женатого мексиканца выдающихся габаритов и сказочной мужской силы. Мексиканец был личность могучая и целеустремлённая, со стержнем. В возбуждённом состоянии он удерживал на стержне своей личности четыре мокрых полотенца – правда, в Америке маленькие полотенца. Видимо, за одним из таких экспериментов (так и слышу Юлино восхищённое «хи-хи» – а теперь сумку! а теперь чайник!) их и застал муж. Вместо того чтобы принять участие в этом вполне гиннессовском мероприятии, он выгнал Юлю в три шеи, но развода не дал. Теперь она на стороне жила соломенной вдовой, выжидая по взаимному согласию с мужем, когда он найдёт в себе силы забыть пейзаж с четырьмя мокрыми полотенцами. Короче, Юля была свой парень. Разумеется, в её тихой училкиной жизни никогда ещё не было ничего подобного, и она крайне радовалась своему отъезду, но американизация её не затронула. Она запросто могла выпить с группой, сыграть в тот же преф и рассказать пару историй ещё из тех, что заставляли хохотать всю дамскую курилку её родного МГПИ. Иное дело Игорь. Его ни разу не удалось затащить в компанию. Корректный, парфюмный, дружелюбно-вежливый и всегда отстранённый, он изо всех сил держался за новый статус. Мы втайне ему завидовали: надо же, так недавно, а такой местный!

В процессе познания демократии группу разбили на три потока, хотя какие уж потоки в таком жидком ручейке. Юлю с одной из девочек отправили в Чикаго, владивостокских ребят – мальчика с девочкой – в сопровождении вполне энигматической переводчицы CIA погнали в Спрингфилд, Иллинойс, а меня в паре с одним замечательным сибиряком по имени Андрей вручили Игорю Кацису и сослали в Кливленд, славный своим университетом и немалой украинской диаспорой.

Я вообще люблю Сибирь – оттуда родом моя самая любимая и, думаю, последняя женщина, – а доставшийся мне сибиряк Андрей был вовсе человек исключительный. Он заведовал отделом новостей в своей газете, знал всё про всех, пил не пьянея (и после десятой вполне сносно понимал английскую речь), а его прибаутки на все случаи жизни широко использовались остальной группой. Его любимое выражение было: «В этой совершенно порочной связи» (вместо «в связи с этим»), а на вопрос «Понимаешь?» он с трогательным постоянством отвечал:

– Я понимаю, когда вынимаю.

Понимать ему в российской жизни, судя по всему, приходилось часто. Он сменил трёх жён, одна из них теперь проживала, кстати, в Америке (вообще Андрей был неплохим трамплином – вторая его жена уже процветала в Москве, и только третья ещё удерживалась около него). Радость жизни бурлила в его по-сибирски крепком теле. К тридцати пяти годам он явно не перепробовал всех наслаждений жизни и рвался к ним поминутно. Около него я чувствовал себя восторженным щенком. Мы твёрдо решили совратить Игоря.

– Чтобы два таких мужика! – гордо говорил Андрей. – Два таких мэна! Не соблазнили выпить и поиграть в карты одного американского еврея! Да он у нас вернётся новым русским!

Игорь словно предчувствовал, какой атаке подвергнется (тем более что в русском интеллигентном сообществе третий человек необходим: без третьего какой же преферанс, не говоря уже о главном). Он робел, мямлил, переводил уже не с прежней скоростью и вообще вёл себя неуверенно. У него была инструкция – безотказно сопровождать российских журналистов, куда бы они ни поехали знакомиться с чудесами демократии. В качестве первого чуда демократии Андрей уверенно выбрал ночной клуб «У Тиффани», который помещал свою рекламу во всех местных газетах. Как истинный профессионал, он позвонил туда и узнал программу: стриптиз в неё входил. Возможен был и персональный танец на столе по желанию клиента.

– Игорь, вы сегодня везёте нас к Тиффани. За тачку платим мы.

– Друзья мои, может быть, лучше в концерт… Сегодня здесь Пятая симфония Малера, билеты всего по тридцать долларов…

– Че-во? У Тиффани вход десять! В семь ноль-ноль встречаемся в холле.

К семи у камина, который обеспечивал особый уют холлу нашей крошечной трёхэтажной гостиницы, собралась вся троица: Игорь Кацис при полном параде и мы с Андреем в новокупленных джинсовых костюмах. Глаза Кациса блестели – то ли от ужаса, то ли от предвкушения. Лично я сильно робел, потому что ни разу ещё не бывал в ночном клубе, а стриптиза не видел тем более (меня вполне устраивает его кратковременный сеанс перед тем, как обоюдно плюхнуться в постель, и тогда уж, по-моему, чем быстрей, тем лучше, а музыка вообще отвлекает). Привлекало меня, главным образом, название, и то ностальгически: люблю Трумена Капоте.

У Тиффани была тьма народу, замечательно весёлого и дружелюбного. Тридцати-сорокалетние кливлендцы сидели за столиками, беззастенчиво дымили и шумно прихлопывали. Мы попали к самому началу парада-алле, когда все участницы будущих увеселений выходят на подиум и на нём покачивают бёдрами. На девушках уже не было ничего, кроме совершенно иллюзорных трусов. Нас быстро провели к угловому столику на троих (в большом зале ещё хватало мест), мы заказали по джину с тоником и стали его книжно посасывать, наблюдая за не менее книжным действом на подиуме.

Меня всегда восхищает на Западе (особенно в Штатах и, может быть, в Париже) поразительная готовность людей жить с каким-то полным, беззастенчивым знанием о себе. В России человек принимает себя очень избирательно – многое в себе ненавидит, над чем-то пытается работать, что-то исправляет… Америка знает себя, как – не сочтите за оскорбительное сравнение – знает все свои эрогенные зоны грамотная, тонко чувствующая проститутка. Дело не в том, чтобы не стесняться, – дело в том, чтобы себя понимать. Вот это бесстрашное, почти гордое самосознание и позволяет им так легко, без понтов и комплексов созерцать чужое красивое голое тело, при этом вольготно расположив в кресле своё собственное. Я не назвал бы стриптиз особо возбуждающим зрелищем. «Интересно девки пляшут», – как говорит в случае сильного изумления один мой друг, – но не более того. Это скорее ужасно весело. Ежели у нас в пип-стрип-клубе, допустим, выплясывает какая-нибудь тварь – так уж у неё и надрыв, и достоевские комплексы, и интервью у неё брали ещё год назад (там она либо философствует о высокой творческой энергетике голого тела, либо сетует на то, как ей тяжело трясти своими прелестями перед маловысокодуховными людьми. Одна ещё и стишки свои печатала. Ужас!). Всё время такое чувство, что она делает одолжение, с кровью и потом, и либо её очень жалко, либо чувствуешь себя таким ничтожеством! таким рабовладельцем! Не то было у Тиффани. Там весёлые и, как на подбор, очаровательные девки гордо и радостно демонстрировали то, чем наградила их природа. А столь же весёлые и волосатогрудые мужики, выгодно отличающиеся от педерастического контингента московских клубов, с полным сознанием своей похотливости наблюдают за колебаниями сисек. Жизнерадостное человечество во всей своей гордой и неприкрытой похабели – хотя какая же тут особая похабель? Игра. Своеобразный азарт в том, чтобы никого не потрогать руками. Руками категорически запрещено. Разве что сунуть десятку за подвязку или в трусики – так это милое дело, рука дающего может и потрогать!

Робеть я очень быстро перестал, а когда девки пошли в зал с подиума, попросил Игоря уговорить мне одну на персональный танец около стола. Это стоило пятнадцать баксов, да уж пропадай моя телега. Мне очень понравилась негритяночка. На вид ей было лет восемнадцать, росточком примерно с меня, тоньше раза в два с половиной, серебряная полоска трусов и символические босоножки – черна, как полярная ночь, и такие ма-а-аленькие, ма-а-аленькие, острые, как мне и нравится (целомудренный читатель может думать, что это я о глазках).

Глядя на мою робкую похоть, Игорь понимающе ухмыльнулся и ушёл в другой конец зала, где моя раскудрявая отплясывала перед каким-то фермером. Отвихлявшись положенные семь минут, она выслушала Игоря и с хохотом направилась в нашу сторону. Лицом своим я изобразил приветливость. Учуяв во мне новичка, чёрненькая tried to show her best – her breasts, сказал бы я! – и только что вдоль носа моего не водила своими маленькими и острыми (теперь пусть целомудренный читатель думает, что это я о ногтях). После семи минут я заказал дубль, не без трепета засунув ей за серебряную полоску две заготовленные бумажки. Краем глаза я наблюдал за Андреем, перед которым телесно обильная, пестрообутая блондинка шла уже вприсядку. О, дева пестрообутая, боги мои!

Игорь наблюдал за всем этим сперва со снисходительной, а потом с откровенно завистливой улыбкой, с какой «старый хрыч, цыган Илья глядит на удаль плясовую да чешет бороду седую, под лад плечами шевеля». Когда, наглядевшись, мы отпустили наших девчонок, сделавших на прощание ласковый «ба-ай», он произнёс в задумчивости:

– А одна ничего… во-он та…

От происхождения никуда не деться, и вкус выдавал в нём одесского уроженца, с которого ни Москва, ни Нью-Йорк не стёрли родимых пятен национальных предпочтений. Ему нравилась невысокая, рыжая, пышногрудая – даже, кажется, веснушчатая, – с медовыми карими глазами, чёлкой, круглой томностью лица… Это был бессмертный тип Суламифи, только Суламифи провинциальной, не столь ослепительной, но не менее сладостной. Улыбка её была в меру скромна и загадочна – с этой улыбкой до сих пор ещё умеют потуплять взоры некоторые еврейские девушки, которые всем своим видом обещают быть верными супругами и добродетельными матерями, но намекают при этом на знание таких вещей, которым позавидует любой весёлый квартал в Нидерландах.

– Игорь, я вам её сейчас сговорю.

– Да нет, не надо… вот если сама подойдёт…

– Какое подойдёт, она нарасхват. Посидите, я сейчас, – стеснительность моя окончательно испарилась. Несмотря на рудиментарные Игоревы протесты, я помчался к столику у двери, где балдел красный детина, и в первой же паузе пригласил рыжую. Игорь старался не глядеть в нашу сторону. Она подошла и кивнула, благодаря Кациса за то, что он оценил её прелесть. Они мигом определили друг друга.

Игорь Кацис наблюдал за ней, как древнее племя наблюдало за танцующим огнём, – точно так же она всей своей рыжиной отсверкивала в его очках, – и надо вам заметить, что никогда ещё я не видел такого праздника национальной неистребимости. В стрип-клубе подобные мысли едва ли уместны, но именно в злачных местах они и приходят – вот почему русские, да и французские классики так любили решать мировые вопросы именно на бордельном материале. «В порту» Мопассана или там «Бездна» Андреева, про мелких Арцыбашевых речи нет. Моя еврейская половина им прихлопывала – но, поскольку who knows the sound of one hand clapping, это происходило бесшумно. За все годы своего национального унижения в отечестве, думаю, Игорь Кацис сполна насмотрелся родной прелести за один этот вечер. После третьего танца она с него денег не брала. Она уселась к нему на колени. Она стала ему что-то рассказывать. Мы с Андреем чувствовали себя крайне неловко, хотя в душе и были счастливы: падение Кациса началось, хотя больше напоминало взлёт.

…Мы возвращались в каком-то микроавтобусе, который заловили с великим трудом к четырём часа утра, уже как следует окосев. Не пил только Кацис. Часть его бастионов ещё держалась.

– Что ж вы, Игорь, отпустили-то её? – в лоб спросил Андрей.

– Им нельзя, – грустно сказал Кацис. – Там следят. Можно только договориться на другой день.

– И вы договорились?

– Зачем? У нас же тут только три дня…

– Так успели бы!

– Нельзя. Завтра вечером у нас встреча с бывшим вице-губернатором штата.

…Бывший вице-губернатор штата, лишившийся своей должности ещё при президенте Кеннеди, оказался прелестным стариканом, ныне заполнявшим свой досуг сочинением афоризмов о политической жизни в духе Карнеги. Ими он нас и развлекал, подливая пива. Домой он нас не позвал, а принял в симпатичном пивбаре недалеко от гостиницы («Дома беспорядок, мальчики. Моя старуха гостит у дочери в Колорадо»). Впрочем, возможно, он просто стыдился небогатства. А небогат он был здорово, судя по тому, что выставил только пиво. После вчерашних трат у Тиффани мы надеялись за его счёт поужинать.

Очень люблю американских стариков, они удивительные. Они не гордятся старостью (которая выглядит самоценным достоинством только в восточных деспотиях вроде нашей). Они трунят над собой. Они не требуют пиетета – наоборот, настаивают на фамильярности. Афоризмы старика были труднопереводимы, но забавны и полны местного колорита.

– Если ты не сделал карьеру, сделай ноги, – примерно такой аналог можно было им приискать. – Если хочешь разбить яйцо, сначала надо его снести. Рыба ищет, где глубже, а кошка, где «Вискас», – и так далее.

Мы изредка обменивались с Андрюхой русскими репликами, и на них-то к нам и кинулась от стойки толпа человек в шесть:

– Свои! Свои!

Это оказались студенты местного университета, шестёрка ленинградцев, которые в Кливленде изучали социологию и юриспруденцию. На пятерых мужиков приходилась одна девушка, очень милая собою, но прочно принадлежавшая одному. Они решили пожениться ещё в Питере и добились через какие-то немыслимые инстанции парного выезда на стажировку. Всех послали в Штаты за талант и прилежание. Они жили тут всего три месяца, не вполне приобвыклись и сильно скучали.

– Ну! что там в России! рассказывайте!

Рассказывать о России, как всегда, было особенно нечего – разве что к вечному карамзинскому «воруют» с некоторых пор приходилось добавлять «противостоят». Мы без всякого удовольствия вспомнили несколько последних известий, от души подивившись жадному любопытству, с которым их здесь проглотили, – и стали расспрашивать ленинградцев об их кливлендской жизни. Вице-губернатор откланялся («Приятно было потрепаться, мальчики, у вас есть мозги»), русская пара ушла спать в кампус, а оставшиеся четверо позвали нас ужинать. У них там в местной столовке как раз заканчивался ужин. И нас обещали провести бесплатно.

– А как мы пройдём? Там же, наверное, только студенты… по карточкам…

– Ничего, там сегодня добрый ниггер на контроле. Его надо отвлечь разговором, мы покажем свои карточки и вас проведём. Типа вы с нами.

– Но это совершенно незаконно, – промямлил Игорь. В Америке он научился очень уважать закон.

– Игорь!!! – взвыл я.

– Сегодня ананасный пудинг, – поддержали меня студенты.

– Халява, сэр, – подытожил Андрюха. – Ты, Игорь, его и отвлечёшь (после «Тиффани» мы были на «ты»).

Законопослушный Кацис был несколько ошеломлён. В огромной кампусной столовой добурливала жизнь: припоздавшие студенты ужинали, действительно добродушный ниггер сидел на контроле. Полный ужин стоил десять баксов, но в нас уже играл авантюризм. Кациса послали первым. Он около пяти минут общался с негром, выспрашивая его, не видел ли тот в столовой такую-то и такую-то девушку; негр, угадывая в Кацисе сорокалетнего ловеласа, решившего приударить за студенточкой, дружелюбно стал описывать всех похожих на неё и говорить, с каких они факультетов, – так что пропустили нас спокойно. Они с Кацисом трепались ещё полчаса, а мы за это время съели столько ананасного пудинга, сколько могли. Так пал второй бастион Кациса – законопослушность.

– Пошли теперь в «Hawking spider»! – решительно сказал старший из студентов. – «Лающий паук», наш кабак напротив. Лабают чудный музон.

Вспоминая Петроградскую сторону, Василь-евский, Елагин и прочие острова, мы направились в «Лающего паука», взяли там текилы и лимонов с солью, после чего стали в полупьяном блаженстве слушать местную группу, наяривавшую кантри. «Паук» оказался полутёмным деревянным заведеньицем, более всего располагавшим к ностальгии.

– А что, ребята, как тут со студентками? – спросил Андрюха.

– Никак, – за всех ответил громогласный толстый малый, будущий юрист. – Абсолютно. Этим двоим хорошо – они ещё с Питера трахаются, – он мотнул головой в сторону кампуса, где пара, видимо, развивала свои питерские навыки. – А нам тут не снять никого. Ихнюю бабу надо полгода в пиццерию водить, чтобы потом она разрешила в кино её пригласить. И платят, суки, исключительно сами. Два года надо обхаживать – может, к третьему курсу и трахнешь…

– А как же вы живете?

– Да так… к Тиффани ходим…

После текилы, хоть и слабой, но вкусной, нам захотелось чего-то родного.

– Игорь, – попросил Андрей, – переведи группе, что мы хотим чего-нибудь русского… только не народного… а такого, знаешь…

Игорь удалился и вернулся к столику с вожаком группы.

– Leningrad? – спросил он у студентов.

– Petersburg, – гордо уточнил толстый.

– I’ve been to Petersburg, – кивнул вожак банды. – We’ll play something Soviet for you. I’ve heard it there.

И они заиграли – в первый момент мы не поняли, что именно.

– Ребята! – осенило Кациса. – Это Петров!

– Какой Петров?

– Андрей Петров! «Человек-амфибия»!

Это попурри уже и я узнал, его часто лабают в Питере в ресторанах и в переходах, – сначала они старательно изобразили «Эй, моряк, ты слишком долго плавал», а затем врезали моё любимое: «Лучше лежать на дне, в синей прохладной мгле…»

– Чем мучиться на суровой, суровой проклятой земле! – подхватили мы хором эти слова, сочинённые, кстати, Юлией Друниной (как знать, будь она способна предвидеть семерых русских, поющих в Кливленде её песню сорок лет спустя после выхода фильма, может, это и удержало бы её от самоубийства). Игорь Кацис едва не плакал, ибо вспомнил фильм своего детства, который дитём смотрел ежедневно. До того героически воздерживавшийся, он взял бутылку текилы, где ещё плескалась половина жидкости, и высосал эту половину практически безотрывно. Музыканты, видя такую реакцию, сделали крещендо.

В гостиницу мы его вели. Он пел. Так пал третий бастион Игоря Кациса.

Ну, а падение четвёртого было делом техники. На следующий день у нас отменилась встреча с представителями украинской диаспоры (между двумя основными лагерями диаспоры вспыхнула склока по поводу очередного решения президента Украины, и небольшой эмигрантский островок – в основном старики-эмигранты тридцатых-сороковых, чьи дети выросли уже совершенными американцами, – снова треснул; до выработки общей позиции украинцы отложили общение с москалями). Освободилась первая половина дня, и мы отправились гулять в итальянский квартал, самый мафиозный и колоритный в городе.

Было очень солнечно и почти не холодно, мы шли вдоль огромного итальянского кладбища, на котором росли древние, в несколько обхватов дубы и вязы, – и предполагали, кто мог на этом кладбище лежать. Судя по количеству старых, но ухоженных могил, тут покоилось несколько кланов итальянских мафиози, особенно интенсивно убиваемых в тридцатые годы, но до сих пор чтимых потомством. Вообще кладбище выглядело ухоженным и каким-то почти радостным, там прогуливались несколько разновозрастных пар и даже выгуливали детей – в относительно лёгком и прагматичном отношении американских жителей к смерти, будь они WASP, или итальянцы, или мало ли кто ещё, мне тоже видится некое предельное знание о себе, полное достоинства жизнеприятие. Да, вот есть ещё и это. Нечего чересчур уважать смерть, делать тайну, прятать глаза. Можно спокойнее, проще и почти веселее.

– На таком кладбище я хотел бы лежать! – разглагольствовал я, озирая дубы и играющих детей. – Среди мафиози, да, пускай среди мафиози! Даже интереснее! В раю климат, в аду общество!

На обратном пути в гостиницу мы зашли в симпатичный итальянский ресторанчик, взяли по тарелке пасты с разной морской снедью и принялись обсуждать достоинства молодой, волоокой и очень грудастой официантки.

– Я бы такую мог, – авторитетно сказал Андрей, показывая, как бы он взял итальянку за грудь.

– Да любой мог бы такую. Только как её склеишь? Наверняка есть мафиозный дружок.

– Какой дружок, ей лет шестнадцать…

– Значит, папаша.

– Фигня. Игорь, давай её склеим!

Мы обсуждали девушку довольно громко, кидали в её сторону недвусмысленные взгляды, а Андрей так и просто жестами показал, что он бы не прочь сегодня вечером (тык в часы, семь на пальцах)… Игорь первым поймал исключительно грозный взгляд человека из-за стойки. На нас смотрели так, что ничем хорошим это не пахло.

– Быстро деньги на стол, и сматываемся, – сквозь зубы сказал Игорь с несвойственной ему интонацией.

– Что за чёрт?

– Быстро!

Мы положили на стол мятые баксы и вышли. За нами вышел усатый мэн, глядевший из-за стойки.

– Сейчас прольётся чья-то кровь, – сказал Андрюха. – Ты, помнится, хотел здесь где-то лежать? Осуществляются мечты.

– Что вы говорили о моей племяннице? – на очень плохом английском спросил бармен у Игоря, как у старшего.

Неожиданно из Игоревых уст излетели слова на сладчайшем дантовском наречии. Он почти пел, поглаживая бармена по плечу. Тот на глазах смягчался, под конец улыбнулся и хотел было зазвать нас обратно, но мы сказали, что спешим. Он вынес нам сувенирную бутылочку граппы.

– Как ты это сделал, Игорёк?

– У меня второй язык в институте был итальянский, – выдохнул Игорь, только сейчас позволив себе задрожать и побледнеть. – Я ему сказал, что сам итальянец, что у меня такая же дочь, что вы мои русские друзья и я вам об этой дочери рассказывал – что у неё грудь не меньше. Пойдёмте, что ли, посидим в гостинице, перекинемся в картишки… уф… как бы он нас сейчас!

Надо ли говорить, что спаситель наш Игорь в гостинице уронил свой предпоследний бастион, сел с нами за преф по центу за вист и на третьей же сдаче был нами подсажен на мизере на паровоз из семи взяток.

– … …! – сказал он на хорошем русском языке и закурил Андрюхину сигарету.

Так довершилось падение Игоря Кациса.

…В аэропорту глаза его были влажны.

– Вы пишите, ребята, обязательно пишите! – просил он.

Мы и пишем.

Он отвечает нам сдержанными, корректными письмами. Его жена научилась водить машину, старший сын подумывает о Гарварде, а младший делает большие успехи в программировании. Правда, этот младший почти забыл русский. Но Игорь хорошо говорит по-английски.

24. vii.1996

iностранец

Старики и дети

Какие сволочи! – убеждённо говорила Джоан. – Ты только подумай, ещё вчера они все её навзрыд жалели, а сегодня возят детей на это чёртово озеро! Да в моё время знаешь, что бы с ним сделали, с этим её парнем? Нашлись бы ребята, которые оторвали бы ему все причиндалы на главной площади, вот что! И попробуй кто вякни!

Говоря о своём времени, Джоан имела в виду американскую ситуацию конца тридцатых годов, когда ей было пятнадцать лет. К этому времени относились самые яркие впечатления её жизни. Она ещё помнила, как убили Бонни и Клайда. Сейчас она держала в Спрингфилде, штат Иллинойс, антикварную лавку, куда я приходил каждый вечер. Как большинство столиц штатов, городишко был маленький и двухэтажный, поскольку ни одно здание не имеет права быть выше Капитолия. В пять вечера жизнь замирала. Цыплёнок в меду по-гречески в ресторанчике напротив гостиницы оказался обычной курицей в кляре, «Форреста Гампа» в главном кинотеатре я уже посмотрел (нас было в зале пятеро маргиналов – я, китаец и три негра). Пьянствовать с местной прессой, в которой я стажировался, мне надоело: все разговоры были о рекламе, предстоящих выборах в Сенат и о деле Сьюзен Смит, которое многим наверняка памятно.

Сьюзен Смит, двадцатитрёхлетняя красавица из Южной Каролины, отличница и любимица городишки, вышла замуж за бойфренда своих школьных лет, но поймала его на измене: он спал с её подругой. Сама Сьюзен только что родила ему второго, денег абсолютно не было, но даже страх перед нищим будущим не помешал девчонке выгнать мужа. Тот не особенно сопротивлялся. Потом у неё завёлся дружок – сын владельца мебельной фабрики, где она прирабатывала, мальчик с фольклорным именем Финдлей. Абсолютно одинокая и привязчивая, она к нему прикипела всем сердцем, как свидетельствовали о том все знавшие её (никто о ней там ничего толком не знал, кстати: все были убеждены, что у Сьюзен Смит классная жизнь, дети всегда чистенькие и ухоженные – а у неё вот уже год не было денег расплатиться с врачом, принимавшим вторые роды). Финдлею она быстро надоела, тем более что у этого папенькина сынка был в окрестностях городка личный замок для оргий: чего ему было делать с отличницей Сьюзен Смит, которая ничего толком не умела? Он написал ей политкорректное письмо, которое на всякий случай не стёр из персонального компьютера и потом предъявил корреспондентам, этакая мразь. Сьюзен Смит решила покончить с собой, села в свою «Мазду» девяностого года и поехала с детьми на берег местного озера с твёрдым намерением загнать машину в озеро и погибнуть вместе с ними. В последний момент, когда машина была уже у кромки воды, инстинкт самосохранения сработал: она выпрыгнула. Дети погибли. А Сьюзен, судя по всему, рехнулась.

Она обратилась к полицейскому, солгав, что машину с её детьми угнал какой-то негр (в профиль, кстати, безумно похожий на её мужа – так вышло по словесному портрету, который она составила в полиции). Детектор лжи расколол её очень быстро. Вскоре она созналась, что сама утопила детей. Страна, которая только что вела бешеные поиски и вовсю сопереживала Сьюзен Смит, вспыхнула праведным гневом. Родители возили детей на озеро, откуда только что подняли «Мазду» с двумя трупами, и дети по ночам в кошмарах кричали: «Мамочка, а ты не утопишь меня?!» Короче, общенациональная пятиминутка ненависти, и умом я понимал, что Сьюзен Смит всё это заслужила, но мне почему-то было очень жалко бедную девку, которой сроду не помог никто из соседей и которую теперь приходится прятать от разъярённого городского населения, больше всего уязвлённого тем, что их городок заподозрили в расизме. Она ведь на негра свалила! Эту же тему особенно пылко муссировали ребята из спрингфилдской прессы, и я в своём сострадании к детоубийце, которую обличали по телевизору раскалённые, раскормленные домохозяйки, чувствовал себя монстром. Поэтому я ходил к Джоан и отводил душу.

Ей было здорово за семьдесят. Она настаивала, чтобы я называл её по имени, поила кофием, угощала самокрутками и рассказывала о своём товаре. Тут была вся Америка за пятьдесят лет от Великой депрессии до Великой эйфории времён раннего Рейгана. Народу заходило мало, большею частью туристы, приехавшие на родину великого Линкольна.

– Кстати, не верь, что наш Эбби был голубой. Его присвоили нынешние голубые, а на самом деле у него всё было в порядке. У него были дети, и вообще тогда не было никаких голубых. Они скоро скажут, что Вашингтон был гей и что все они на радостях совокуплялись в ночь подписания Декларации, – и она хохотала. – Другое дело, что у Эбби жена была стерва. Она потом съехала. Он ещё говаривал: вот я будто бы освободил негров, и негры могли бы в благодарность освободить меня от этой чокнутой! – Вообще, если верить Джоан, у Линкольна были солоноватые шуточки. Голубых она терпеть не могла и вообще была единственным человеком, у которого я находил сочувствие своим некорректным взглядам.

Нрав её не особенно изменился с тех полулегендарных пор, когда в гангстерской, весёлой и страшной Америке от души сочувствовали двум влюблённым убийцам, разъезжавшим в машине по родному штату и храбро уходившим от полиции («А знаешь, почему их никак не могли поймать? Тогда только-только начали строить приличные дороги. И кроме того, у Клайда была мощная машина. Однажды они убили шерифа!» – она ужасно ими гордилась). Поскольку в юности Джоан застала депрессию, у неё не было никаких иллюзий насчёт того, что человек человеку чем-нибудь должен помогать. Сочувствие – другое дело. При всей нашей дружбе она не уступала мне ни цента. Джоан закрывалась к восьми и, гулко кашляя, хохоча, обзывая себя старой требухой, двигалась на свой второй этаж – смотреть телевизор и спать; я прощался и с очередным сокровищем – музыкальная шкатулка, книжка, пластинка Боба Дилана шестьдесят пушистого года – выдвигался в гостиницу. Так я и гостил у неё по вечерам все две недели, что торчал в Спрингфилде. Её сын, уже в годах, прилетевший навестить мать в день её рождения, катал меня в дряхлом «Форде» по медно-красным осенним окрестностям.

– Мать – классная старуха, – доверительно сообщил он. – В России есть такие старики?

– Есть, – сказал я после паузы. – Но мало.

* * *

…Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в предвыборные месяцы в России две главных категории населения – старики и дети. Всякой партии, готовящейся к знаменательной дате, приходится лавировать. Ещё в декабре прошлого года был весьма популярен следующий предвыборный лозунг: пусть молодёжь идёт на выборы, иначе старики придут строем и проголосуют за то будущее, которое будет похоже на их прошлое. Культуролог А. Шемякин справедливо назвал этот лозунг бумерангом, поскольку все мы не вечно зелены. Забавно было пронаблюдать, как демократы вертятся ужами на сковородке в жажде невинность соблюсти и капитал приобрести, – одновременно делая ставки на молодёжь и пытаясь задобрить стариков то увеличением пенсий, то разного рода подачками. На молодёжь сегодня ставить бессмысленно: давать ей подачки – не хватит никакого бюджета, а простор для инициативы ей попросту не нужен за полным отсутствием этой последней. Может статься, и слава богу, что они так пассивны, – ибо коммунисты тоже не в силах их зажечь пассионарными лозунгами типа «Все на баррикады» или «Стар – убивать». Акция «Голосуй или проиграешь» не сумела загнать на первый тур выборов даже половину двадцатилетних. Главные силы в предвыборные времена были брошены на стариков. Это поразительным образом контрастирует с американской ситуацией нынешнего года, когда два главных российских козыря – детство и старчество – не разыгрываются пропагандой в принципе. Попробуй напомни американскому подростку, что он ребёнок! Попробуй напомни американскому старику поколения Джоан, что он старик!

В России старики стали главными героями предвыборного периода. Телеканалы старались угодить им наперебой, словно руководители их имели тайное совещание. Вспомним: ОРТ демонстрирует «Трактористов» – ТВ6 отвечает «Весёлыми ребятами» – НТВ даёт подборки ретрокиноконцертов – Российский канал мечется между кино военных лет и худшими образцами социалистического реализма семидесятых. Ностальгия становится лозунгом момента. В своих предвыборных речах Ельцин, Зюганов и Жириновский на разные лады превозносят старшее поколение. Соревнование идёт серьёзное: Ельцина в Екатеринбурге благословляет старушка, кидающаяся ему в ноги (не иначе, недельки три тренировали болезную, как прыгнуть под спасителя Отечества). Никак не менее подготовленные старики исполняют при виде Зюганова песню и танец «Государь ты наш батюшка», публично поднимая транспаранты с надписями вроде «Зюганов, мы с тобой!» – и это зрелище воистину жалкое, ибо президент, с которым такая дряхлость, не вызывает ощущения счастья. Газета «Завтра» из номера в номер публикует фотоматериалы из жизни старцев, проклинающих грабителей из демократического лагеря. Старики голодают! – воет в один голос вся коммунистическая пресса. Тем временем не дремлет и Юрий Лужков – крепкий хозяйственник дозором обходит владенья свои, не забывая о бесплатных столовых. «Кормилец!» – всем своим видом говорит дежурная старушка из опять-таки дежурного фоторепортажа, но уже в демократической прессе. Соревнование воистину крутое – не просто бег котов в мешках, но ещё и со стариками на плечах. Схватив в охапку глухую бабку, будущие спасители и вожди мчались наперегонки ко второму туру. Этими же бабками и махались. Всё это было бы смешно. Простой статистический подсчёт показывает, что тема старчества и дряхлости, что называется, довлела дневи: если сегодня, всего четыре месяца спустя после выборов, демократическая и коммунистическая пресса вспоминает о наших стариках раз-два в месяц, то в феврале в прессе обоих борющихся станов на темы защиты стариков присутствовало по 25–30 материалов. Телевидение также не ограничивалось ретропоказами и провело руками и устами В. Познера целый выпуск программы «Мы», посвящённый проблемам пенсионеров. В самой постановке вопроса, мне кажется, заложена некая порочность: ну, какие такие особые проблемы есть у стариков и молодёжи, что мы все выделяем их в некие касты – это же унизительно, в конце концов! Проблема молодости – молодость, то есть неуверенность в себе и социальная неадапированность; проблема старости – старость, то есть немощь и опять-таки социальная беззащитность. Плюс к этому у стариков и детей есть все общечеловеческие проблемы, да, да, представьте себе – и любовь, и отношения с соседями, и погода, и мало ли что ещё! Всячески напоминая старикам об их старости, мы, на мой взгляд, ведём себя в высшей степени бестактно. Забота о старости меньше всего должна походить на благотворительность, подаяние, милость. Программа, в которой собирают пожаловаться на жизнь несколько десятков стариков, – обречена одновременно на зрительский успех и неуспех сущностный. Это, конечно, великое дело – перехватить у коммунистов прерогативу любви к старости. Коммунисты-то любят наших стариков прежде всего как граждан империи, как строителей социализма – демократам в этом смысле труднее. Они обречены любить идейных врагов своих, которые с началом перестройки потеряли всякий смысл жизни. Для начала, в порядке особой любви, их решили выслушать. Выясняется интересная вещь, вслух не называемая, но довольно очевидная: не отсутствие уважения со стороны молодёжи и государства, не размер пенсий, нет – стариков наших удручает драма обманутого ожидания. В дореволюционной России к старости было, в общем, довольно цивилизованное отношение, особенно среди народа. Народ относился к старикам не только с патриархальным уважением, но и с добродушным подтруниванием – нормально, без надрыва воспринималась тут старость. Если Сталин что и перенёс в Россию из своих родных кавказских традиций, так это прежде всего культ старейшины, вообще присущий тоталитарным системам. Ведь что для тоталитарной системы характерно прежде всего? – выбор в качестве критериев оценки человека каких-то абсолютно нечеловеческих, не зависящих от личности качеств. Отсюда – «землячество», процветающее в любом тоталитарном сообществе. Отсюда – культ старейшин в восточных деспотиях и в их современных микромоделях: на Руси сроду такого не было, чтобы старик всегда был прав. Напротив: «старый, что малый». Но при тоталитаризме личность не важна: она стирается. Старик есть старик и обладает правом на особое положение уже потому, что он заслужил; имеет место своеобразная выслуга лет. Жизнь, конечно, вредное производство, впору молоко давать, однако абсолютизация старческой мудрости часто оборачивается абсолютизацией маразма, старик старику рознь, как и подросток подростку, и потому два главных сталинских гипноза – культ детства и культ старости – здорово подломили психику страны. Старость так чтили, так приподнимали, что она поневоле воспринималась детьми с изначальной враждебностью. Как это не похоже на нормальную, цивилизованную дружбу старого и малого, нужную обоим, – на то, что мы наблюдаем в классической американской прозе, в «Луговой арфе» Трумена Капоте, в «Вине из одуванчиков» Рэя Бредбери… Да и сам я в Америке сто раз видел, как старик всячески бежит от педалирования своей старости. Он не считает её заслугой – нет, он хочет равенства, вовлечённости в общую жизнь, интегрированности в неё, и потому настаивает, чтобы ему наливали не меньше, чем прочим, и изо всех сил старается заниматься какой-то работой, какая ему по силам, и требует, чтобы к нему обращались только по имени, с максимумом фамильярности! В России старость была и грязна, и бедна – но возвеличена. В Америке она воспринимается как нечто нежелательное и, в принципе, не столь важное – не как награда за труды, но как неизбежное зло, которого при желании можно и не замечать. Попробовал бы кто в сегодняшней предвыборной Америке провести ток-шоу по проблемам старости: да ведь это то же самое, что публично назвать голубого голубым!

Американский старик симпатичен мне ещё и тем, что он плохо поддаётся перевоспитанию в духе нового американского тоталитаризма (регулярная жизнь, культ меньшинств, свобода выше здравого смысла). Разумеется, американцу проще сохранять здравомыслие, нежели советскому разорённому пенсионеру, который пятьдесят лет вкалывал не при Рузвельте-Трумене-Эйзенхауре-Никсоне, а при Сталине-Маленкове-Хрущёве и отомкнувшем от них Шепилове. Но советский старик, носитель традиционной ментальности, уверен, что весь мир ему должен: просто за то, что он мучился дольше остальных. Это вполне армейское, типично казарменное сознание, и, между прочим, воинов-второгодков не зря называют дедами. Именно деды всегда ворчат: вот я-то похлебал… Достоинство в России измеряется количеством выхлебанного дерьма. Представить себе нельзя, чтобы американец учитывал подобный показатель.

У России, сказал один кухонный остроумец, всегда было великое прошлое и всегда будет великое будущее. Отсюда страстная, самозабвенная сакрализация стариков и детей: старики – наше великое прошлое, дети – наше великое будущее… Но процитируем пушкинский отброшенный эпиграф к «Онегину»: «Nothing is such an enemy to accuracy of judgement as a coarse discrimination» (из Берка). «Ничто так не враждебно точности суждения, как недостаточное различение». Достаточного различения русская ментальность себе позволить не может: «Пострадал старик, пострадал» – вне всякой зависимости от того, как именно он страдал: в качестве подневольного труженика «на стройках народного хозяйства», в качестве ли стража этого подневольного труженика, в качестве ли тренера его служебной овчарки… Тут вообще было несколько прошлых и, соответственно, несколько старостей; будущих тоже много.

Отношение к детям в русской деревенской общине (вот уж где русская ментальность в чистом виде, так что нечего грешить на Россию) было всегда довольно пренебрежительное: любить их, разумеется, любили, но росли они, как ветер в поле, и с малолетства вполне по-западному приучаемы были к труду. К труду их, положим, приучали и при совке (но не к оплачиваемому и полезному, как в Штатах, а к натужно-бесполезному – вроде сбора макулатуры и металлолома, с публичной проработкой малоактивных сборщиков). Но в России дитятко не было до такой степени сакрально: при большевиках же, с лёгкой руки Ленина, оно встало на пьедестал рядом со старцем. И оттого тигрица-мамаша, таранящая всех своим ребёнком в общественном транспорте, пользуется тут всеобщей любовью и поддержкой – ибо любовь к ребёнку есть чувство звериное, не рассуждающее и, значит, приветствуемое.

Когда-то литературовед Владимир Новиков совершенно справедливо обозвал совок «Детским миром» – действительно, ни в одной стране мира нет такого количества специально детской литературы, детского кино, детских кружков и т. д. Инфантилизм отечества нашего поразителен, ребёнок тут до такой степени обожаем, что самая мысль о предоставлении ему самостоятельности вызывает панику. От «новых русских» можно было бы ожидать как будто большей свободы в этом вопросе: состоятельный американец как раз усиленно выпихивает отпрыска в какую-никакую взрослую жизнь. Все мои знакомые новорусские семьи с таким пылом опекают своих взрослеющих детей, что те вправе позавидовать мальчикам и девочкам среднего класса. Одна маман (супруг служит в президентской администрации, квартира двухэтажная, ванна из чёрного мрамора) не выпускает пятнадцатилетнюю дочь, ничем не примечательную крыску, в гости к подруге: убьют, изнасилуют, похитят! Какие тут заработки, какая свобода – о чём вы говорите, если девяносто процентов российского юношества в возрасте до 25 лет проживает с родителями (и ровно такой же процент юношества американского – отдельно)?

Американский подросток в нашем представлении туп, более всего озабочен избавлением от прыщей, невинность теряет в машине и прирабатывает официантом в кафе. На самом деле американский подросток, особенно если он девочка, почти наверняка занимается вольной борьбой или каким-нибудь карате, читает очень много взрослых книжек, компьютер его совершенно не интересует – в детстве наигрался (если, конечно, ребёнок не готовится в программисты), – а в остальном они совершенно нормальные дети, разве что стадность им свойственна гораздо меньше. Они все очень разные. Говорить о тенденциях можно только применительно к нашим: американского ребёнка в тенденцию не больно-то загонишь. Главная же его черта – он не считает свой возраст заслугой и не рассчитывает ни на какую снисходительность. Более того – снисходительность воспринимается им как признак слабоумия: попробуйте вообразить передачку на манер нашего предвыборного телевизионного «Арбатского парламента» в предвыборных США! Собирают, значит, человек триста американской молодёжи и спрашивают: какие у вас проблемы? Сама возможность наличия сходных проблем более чем у трёх человек приводит к мысли о неизлечимой тоталитарности общества, где живут эти триста. В России, помнится (на мне был тяжкий грех ведения этой программы, я нуждался в деньгах), – триста человек мёрзли на Арбате и требовали у правительства льгот и жилья. Впрочем, «требовали» – сильно сказано: темперамент, как и погода, был значительно ниже нуля.

Правда, в Америке уже есть первые признаки нового тоталитаризма, о которых я говорил выше. И начинается, как всегда, с обожествления детей (то, что на какое-то время главным киногероем стал Макколей Калкин, абсолютно меня не радует: гнусный мальчишка, по-моему. И это тоже симптом). А потом во время дела всё той же Сьюзен Смит, о которой я не зря упомянул вначале, по всей стране вспыхивает безумная материнская любовь (и столь же безумная материнская ненависть к преступнице). Права детей становятся главной темой. В последнее время дошло до полного маразма – борцы за права детей запрещают родителям выбирать для своих отпрысков школу: это посягает на права… Это кажется бредом, но выглядит очень серьёзно. Любая страна, где детишки выделяются в отдельный класс общества и получают исключительные привилегии, стоит на пороге закрепощения – как и любая страна, в которой прислушиваются к мнению старейшины.

* * *

В этой теме есть ещё один, по-набоковски говоря, завиток, на первый взгляд не имеющий отношения к предмету разговора. Меня всегда очень занимал вопрос: почему вампир, воскресая из мёртвых, пробуждает у своих родственников ужас, а не радость? Радоваться надо его воскресению, а не прятаться под лавки! Андрей Синявский, досконально изучивший славянский фольклор, это дело мне разъяснил так: в ранней мифологии западных славян (там отчего-то сплошь вампиры) вампир никакого ужаса не вызывал. Напротив, его было жалко. Ему даже радовались, но в том-то и парадокс, что жить он может только за счёт свежей крови. Если не будет сосать живых – исчезнет. Он и сосёт-то не по своей воле, для него это поцелуй, проявление любви. И потому его, невольного убийцу близких, так жалеют молодые, дикие ещё славяне. И только потом, с окостенением мифа, с постепенным взрослением народа, вампир начинает вызывать страх и ненависть – прежде всего потому, что он есть отклонение от нормы. От Нормы. Гость оттуда, откуда гостям приходить не положено.

У всех оседлых народов оживший мертвец предстаёт носителем зла, его ненавидят, его боятся больше, чем собственной смерти. У молодых или у кочующих племён, для которых мораль не так абсолютна и норма не так священна, вампир и вообще призрак – всегда желанный гость. В замечательной работе социопсихолога Юлии Крупновой о цыганском фольклоре это доказано на текстах. Знамо, цыгане с их релятивизмом не станут ненавидеть покойника только за то, что он ожил! И американский фольклор, в особенности байки лесорубов, золотодобытчиков, героев Дикого Запада, – отнюдь не враждебен к оживающему покойнику. Он начинает активно помогать живым. В большинстве американских детских страшилок воскресающий предок главного героя – чаще всего это предок, павший на той далёкой, на гражданской, под знамёнами старого Эбби, – оказывается довольно весёлым призраком, даёт ребёнку полезные советы из военных времён и непрестанно прикладывается к виски. Отсюда же и прелестная попытка десакрализовать призраков в сериале «Настоящие охотники за привидениями», отсюда же и несомненное обаяние Дракулы в фильме Копполы, отсюда и старая шутка Уайльда «Кентервильское привидение», главными героями которой не случайно сделаны американцы. Призрака можно любить.

Проще любить объект десакрализованный, низведённый с пьедестала, вписанный в обыденный контекст: эта нехитрая мысль до сих пор не овладела умами российских граждан. Им ничего не стоит решить проблемы своих стариков (повысить пенсии, прислать новых тимуровцев – это всё успеется, у нас всегда базис бежит впереди надстройки): надо дать старику и подростку почувствовать, что они точно такие же люди, как все. Не напоминать калеке о его искалеченности (ибо и детство, и старость – это все-таки некая неполноценность, и оттого русский культ того и другого вдвойне ущербен и опасен). Перестать выделять стариков и детей в особую категорию населения – этого вполне достаточно, чтобы депрессия, терзающая в наши нестабильные времена тех и других, отступила.

Ведь всё наше население, по большому счёту, состоит из стариков и детей, и главный признак нашего общего детски-старческого маразма – вечный поиск конкретного виновника. Всегда должны быть виновники и благодетели.

Между тем отличительная черта взрослого человека – способность жить в мире, где конкретного виновника нет и противостоять надо ходу вещей.

* * *

Прогремел когда-то в Америке прелестный фильм «Красиво уйти» – о том, как три крутых старикана ограбили банк. От наших слезливых «Стариков-разбойников» картина отличалась разительно. Американская старость жаждет активности, жаждет участия в жизни – она неназидательна, дружелюбна, иронична и вообще весьма самостоятельна. Американский старик не потому бодр и весел, что богат: это далеко не всегда так. Кроме того, если мы внимательно посмотрим на финансовое положение многих молодых семей – мы увидим, что старики в России зачастую живут немногим хуже, а то и лучше молодёжи. И они заслужили это. Однако жалуются они все, почти без исключения. Весёлых и сильных духом стариков в России единицы – и прежде всего, это бывшие лагерники, сидельцы, такие как Валерий Фрид или Александр Солженицын. Первый – знаменитый сценарист, крепкий и бодрый мужчина в расцвете сил, семидесяти четырёх лет от роду, дай бог ему здоровья; перепивает многих своих учеников, а выражается так, что богемные матерщинники восхищённо краснеют. Про второго – писателя и человека исключительной витальной силы – и говорить нечего. Что ж, они чувствуют себя стариками? А Олег Волков, недавно умерший в возрасте девяноста шести лет и до последних лет разъезжавший по России, писавший книги, выступавший перед аудиториями? Вспомним великих русских стариков, таких как старый Болконский, – только ли дворянство позволило ему сохранить такую мощь, силу духа, нежелание жаловаться? А в деревнях что же – дворяне проживали? Но никогда ещё, кроме нынешнего времени, русская старость не выглядела такой жалкой, нищей, унизительной, а молодость – такой безысходно трагичной. С лёгкой руки Подниекса, царство ему небесное, на вопрос «легко ли быть молодым?» сплошь и рядом даётся отрицательный ответ, тогда как быть молодым на самом деле легко и приятно: и потрахаться можно вволю, и нализаться, и вообще ещё не пришла пора платить по счетам… Тоталитарный социум ребёнка обожествлял и угнетал, посттоталитарный – обожествлял и жалел, но никому ещё не пришло в голову заставить ребёнка забыть, что он ребёнок! Оттого такой кислятиной веет от раннеперестроечного кино о бедных и трудных подростках – и точно такой же кислятиной разит от тинейджерских полос сегодняшней российской прессы.

Я берусь точно предсказать, что ближе к следующим выборам наши будущие вожди начнут всё чаще появляться в обществе «деток, детишек, детишечек», как издевательски-точно пародирует советский слащавый миф парижский поэт Алексей Хвостенко. Будут у нас ещё шоу типа «Плакат с Мамлакат», и Лебедь поедет в детский садик, и Зюганов примет пионы из рук пионерки, и новый предвыборный ролик покажут нам – где при виде Брынцалова старуха и малыш улыбаются одинаково умилёнными беззубыми улыбками.

Одна у меня надежда – на то, что наша старость будет повеселее. Ибо молодость пришлась на эпоху гангстеризма.

16. x.1996

iностранец

Кентавры

В постсоветской России есть только одна категория людей, которым крушение железного занавеса добавило проблем, а в конечном итоге, возможно, вообще отняло надежды на нормальную жизнь. Это русские иностранцы, родившиеся здесь и после 1985 года получившие возможность увидеть свою историческую родину. Что называется, увидеть Париж и умереть: для кого-то эта процедура прошла сравнительно безболезненно, но кому-то навеки отшибла способность к оседлой жизни. Очень многих свидание со страной происхождения обрекло вечно метаться между нею и страной проживания, потому что заговорили какие-то гены, корни, состав крови – словом, вещи, против которых рациональные аргументы не работают.

1.

Анька родилась в столице советской Сибири, дочь русской и китайца, одного из тех китайцев, которыми наводнён русский Восток. Человек он высокий, грубый, прямой, инженер из рабочих, с замечательным упорством и железными пальцами, с мясистыми по-русски щеками и грозно-раскосыми, вполне азиатскими глазами. Интересно, что, ассимилируясь в России, всякая нация теряет только те черты, которые здесь без надобности. Те же, которые роднят историческую родину с Россией, процветают пышным цветом. Вот китайский пример: в Анькином отце ни на грош не было деликатности, утончённости, иезуитской восточной вежливости и закрытости, зато наличествовал конфуцианский культ возраста, конфуцианский же культ внешнего приличия, исконно восточное почтение к силе и определённые диктаторские замашки, вследствие которых только материнская отвага спасла однажды от физической расправы шестнадцатилетнюю Аньку, застигнутую за курением. В остальном отношения отца и дочери были идилличны, поскольку если младшая пошла вся в мать, то Анька, старшая, с младенчества была вылитая и абсолютная китаянка, только, скорее, крестьянского, грубого типа: крепкая, довольно рослая, с ловкими руками и сильными ногами (одно время даже занималась карате). У неё были карие глаза прелестного китайчатого разреза, пухлые губы, волосы а-ля вороново крыло, маленькая грудь и тот ровно-смуглый цвет кожи, который и в Китае-то довольно редок, в отличие от раздражающего жёлто-шафранного. В общем, первые поклонники у Аньки завелись уже в детсадовском возрасте.

Но, восточная женщина, она блюла целомудрие и утрату его (в восемнадцать лет, на втором курсе) восприняла как серьёзную драму, почти метафизическую. По причине этого же целомудрия она отвергла своего самого любимого человека, который упорно домогался её весь первый курс, и я могу его понять. Следующий любимый человек учился на программиста на соседнем факультете. Сама Анька была тогда студенткой местного романо-германского, поскольку увлекалась Средневековой Европой и активно изучала французский, прекрасно освоив лексику и не научившись только грассировать. Её китайскому горлу эти звуки не давались. Разговорный китайский она бегло знала от отца. Никакого интереса к Китаю у неё тогда не было, гены непостижимым образом спали и проснулись лишь вскоре после упомянутого метафизического сдвига, связанного с потерей целомудрия.

Через год она вышла замуж за своего программиста, которого любила страстно и с которым весь год экспериментировала, поскольку, оба малоопытные, они неустанно открывали друг в друге источник новых впечатлений. После третьего курса Аньку пригласили поехать переводчицей с группой наших, отправлявшихся в Китай на три недели по студенческому обмену. Её способности к языкам были хорошо известны, к тому же на кафедре восточных языков однажды услышали, как она бегло чешет с одним университетским китайцем, правильно соблюдая какие-то там тона, и все пришли в восторг.

Китай Аньку пленил, как пленила бы всякого человека отсутствующая у него, но предполагаемая, вымечтанная среда. Здесь она была не как все – там все были как она, но не в смысле какой-то нивелировки или растворения её светлого образа, а в том, что её там лучше понимали. Там все были свои, все восхищались её произношением, она неустанно заводила знакомства, и через две недели на неё вышел некий китаец с труднопроизносимым именем (обозначим его как Сунь Деньгу), который собирался делать бизнес в СССР.

Надо примерно представлять себе те времена в Китае (а шёл 1991 год): ситуация зеркально отражала российскую. Если у нас идеология рухнула, а экономика застопорилась, то там, напротив, идеология была незыблема, а экономика рвалась вперёд и бурно развивалась. К тому же этот Сунь был сыном интеллигентов, пострадавших в «культурную революцию» от перегибов жизнерадостной молодёжи, и потому его проекты получали не то чтобы режим наибольшего благоприятствования (жертвы «культурной революции» в Китае реабилитированы половинчато и полугласно, потому что не мог же весь народ ошибаться), но некоторое смотрение сквозь пальцы на его авантюры.

Авантюра была замыслена простая: тогда как раз рухнула советско-китайская стена, началось какое-то подобие туристического и культурного обмена, с той и другой стороны хавали всё без разбору, и надо было суетиться. Анька выглядела идеальным эмиссаром. Лисица видит сыр, лисицу сыр пленил. Сунь задумал возить в Россию китайские группы (главным образом для закупок), а в Китай – третьеразрядные советские балетные труппы, попсу, певцов и певичек, поскольку своей эстрады в современном её понимании в Китае кот наплакал и какая-нибудь группа «Тухлая мышь» могла бы там произвести культурную революцию.

Анька втянулась в это дело очень быстро. После третьего курса ей уже пришлось взять академический отпуск. Денег она получала мало, поскольку ездила переводчицей, да ещё помогала в китайском посольстве в Москве оформлять визы. В Москве мы в основном и виделись. Я мог наблюдать стремительные и труднообъяснимые перемены в её внешнем облике: человек китаизировался на моих глазах. Основной темой разговоров стала китайская проблематика (в первую очередь философская, в последнюю – экономическая). Окружение было опять же китайское: приходя в гости, Анька притаскивала ко мне с собой до дюжины гостей из Поднебесной, все со странным сочетанием наглости и зажатости, все, что называется, из простых, расспрашивавшие в основном о заработке и поживе. Впрочем, завелись у неё знакомые профессора, со многими из них она состояла в переписке и всерьёз мечтала закончить образование в Китае, куда её и звали. В общем, в столице советской Сибири она проводила теперь в общей сложности три месяца в году, а остальное уходило на российско-китайские гастроли в поездах, на вывоз туда плохих эстрадников и сюда – голодных китаёз. Китаёзы Аньку обожали, она была душой всех групп, но романов ни с кем не заводила, потому что фанатично любила программиста.

Программиста я видел пару раз в её родном городе, где Анька на первые свои заработки сумела купить комнату (супруг её был родом не из столицы советской Сибири, а из Заполярья). Комнаты были в Сибири дёшевы, а жить в общаге надоело. Не знаю, ревность ли моя тому виной, но супруг производил впечатление анемичное, скучное – «блондин во всём». Кое в чём блондин оказался брюнетом: после очередного своего возвращения Анька с ужасом обнаружила, что в комнате, купленной на её деньги, с программистом живёт брюхатая студентка его же факультета, тоже, видимо, очень высоко оценившая его способности к программированию.

У Аньки подкосились ноги. Можно сказать, что у Аньки подкосилась жизнь. Победительная женщина, обрётшая себя только что, оказалась перед лицом настоящей беспочвенности и самой всамделишной неприкаянности. Комнату она великодушно оставила мужу и его беременной дуре, которая, надо заметить, проигрывала Аньке во всём, кроме одного: она вела оседлый образ жизни и всегда была под рукой. С того лета Анька окончательно ушла в своё кочевье: посещая столицу советской Сибири, ненадолго останавливалась у родителей, всё же остальное время моталась туда-сюда.

Впоследствии выяснилось, что китаец сильно её продинамил. Она не получала и половины тех денег, на которые могла рассчитывать: в конце концов, на ней были все визовые формальности, помощь при наборе групп, перевод, обеспечение комфортности проезда, покупка билетов, договоры с проводницами, где операцию «Сунь Деньгу» приходилось производить в самом буквальном смысле… Короче, дикий китайский бизнес ранних девяностых ничем не отличался от дикого российского девяностых вообще. Но и с сознанием этой своей кинутости Анька, самозабвенно увлечённая родной культурой, ни о чём не жалела. Она ездила, читала китайскую литературу, готовила всю китайскую еду (потрясающе сложную, навороченную, жирную до изжоги), она уже с трудом переходила на русский, хотя после десяти минут разговора втягивалась обратно.

Но Китай её тоже принимал лишь отчасти: со своими советскими навыками, российским менталитетом и российской же привычкой к интеллектуальному труду она там чувствовала себя не совсем в своей тарелке. Чистое челночничество, а равно и лингвистическое обеспечение этого челночничества не вызывали у неё восторга. Учиться ей было незачем и не на что (и на что жить в процессе обучения?), культуру своего исконного народа она познала достаточно, и, наконец, поздно было ей учиться в двадцать пять лет. Тут у неё случился надрывный и очень тяжёлый роман с одним ресторанным певцом, которого она возила в Китай под экзотическим именем и с легендой поп-идола. Певец в Китае относился к ней очень хорошо, поскольку она помогала ему заключать контракты, а в Москве оказался женат, хоть и неформально, на девочке из эстрадного кордебалета. Он накормил Аньку в ресторане и дал решительный отлуп.

Было здесь несколько людей, беззаветно в неё влюблённых, – но не было среди всех нас (проговорился, да, и я был в их числе) ни одного, кто согласился бы терпеть полугодовые отлучки и беспрерывные кочевья любимой женщины. Все мы жаждем стабильности, мужчины в особенности. Анька и сама понимала, что хватит ей ездить, тем более что челночный бизнес несколько пошёл на спад. Но поездки оставались единственным средством заработать хоть что-то, поскольку Анькины однокурсницы в большинстве своём давно сосали лапу. Филологи были без надобности, и знаменитый академгородок, которым столица советской Сибири гордится с середины пятидесятых, деградировал стремительно. Анькин программист со своей избранницей, снова брюхатой (Аньке во время приездов она казалась вечно беременной), выехал в Германию. Комната осталась Аньке.

Но она была тогда одержима идеей попасть в какой-нибудь китайский монастырь и там, уйдя от коммерции и любви, в которых она не добыла счастья, попытаться найти его в медитации, в чистой науке и в постижении интеллектуальных сокровищ Поднебесной. В монастырь в Китае попасть сегодня ничуть не легче, чем в России, и вообще всё это осталось на уровне беспочвенных мечтаний – к тому же представить Аньку в монастыре вообще очень сложно, поскольку её натура жаждала деятельности постоянно.

Ездить в Китай она в прошлом году бросила. Правда, он продолжает её манить, и разговоры идут в основном о нём, тем более что все попытки трудоустройства на родной почве покамест для Аньки заканчиваются ничем. Её попытки преподавать китайский не приносят денег, переводчики с китайского никому не нужны, челночные поездки уже вот где, и последний пока крупный заработок принесли ей лекции по китайскому менталитету в какой-то из гэбэшных школ. Делать какие-либо прогнозы относительно её судьбы я не берусь, учитывая её глубокое разочарование и в современном Китае, и в современной России. Парадокс кентавра в том, что вместо идеально удобного варианта, при котором он чувствовал бы себя на обеих родинах своим, он на обеих чувствует себя чужим, и этот перманентный дискомфорт способен с ума свести, закончиться нормальным раздвоением личности.

Правда, есть один бизнесмен, которого Анька возле себя терпит, но жить к нему не переезжает. Она говорит, что домовой не любит её. Есть такое выражение, применяемое к бродягам и вообще людям беспокойным. Недавно до меня дошёл слух, что она не выдержала и снова собирается в Китай. Сунь, с которым они было насмерть рассорились, открыл какое-то новое дело, и не исключено, что ему опять понадобятся переводчики – на этот раз с французского.

2.

Второй кентавр был и остаётся моим ближайшим другом, вожатым и педагогом Божьей милостью, из поволжских немцев. Никакой немецкой самоидентификации у этого чернобрового и горбоносого великана сроду не было. Он вырос в Караганде, городе ссыльных, и вся немецкость Славки сводилась к тому, что в детстве он выучился от своей бабушки петь «О Танненбаум, о Танненбаум!». Он даже сделал русский текст этой песенки, поскольку с детства писал стихи. Немцами были все в их семье, но Славка убеждён, что в какой-то момент бабушка сходила налево, поскольку более выраженного еврея, чем Славка, мне не встречалось. Большой рост и большое брюхо, многоречивая громогласность, неистребимая жовиальность, семейственное чадолюбие, ненависть к государственной службе, перманентное инакомыслие и кулинарные способности – всё, чем отличается правильный еврейский мужчина, плюс очень кустистые брови, тут наличествовало. Славка родился учить детей и работать с детьми. Он обожал их и плавал в их ответном обожании. В детстве, попав в один из главных и любимейших пионерлагерей страны, лагерь, которому позволялся относительный либерализм и даже эксперименты, – он понял, что должен быть там, и после армии, чудом перенесённой, действительно поселился там.

Так Славка порвал с семьёй, где всегда был довольно чужим.

В лагере он расцвёл. Он умел всё, что должен уметь педагог, то есть писать стихи, ставить спектакли, сочинять игры, водить хороводы, пресекать драки, разрушать совковую стратификацию любого детского коллектива (ниша пахана, ниша шута, ниша чмыря) и устанавливать свою, эдемско-телемскую… Короче, всё это он гениально умел от природы и обожал себя, как всякий человек, занимающийся своим делом. Он и детей учил обожать себя, в отличие от советской педагогики, учившей себя ненавидеть. Всему этому он учит и сейчас, когда по тридцатишестилетнему своему возрасту уже не вожатствует, а придумывает новые программы.

В конце восьмидесятых открылся выезд репрессированных народов на родину, и в Крым потянулись крымские татары, а в Германию – немцы. Славкина семья, к тому времени жившая в Караганде бедно, но опрятно, решилась ехать: всё равно здесь уже ничего хорошего не светило, к тому же всё рушилось на глазах, а там были шансы устроиться получше, не говоря уже о том, что немецкие власти, к чести их будь сказано, делали всё возможное для устройства нормального быта несчастных соотечественников. Время было, напомним опять, ещё идеалистическое, то есть восточные немцы ещё не загадили Западную Германию и объединение воспринималось ещё как праздник. Славкина семья собралась и поехала. Он ехать отказался наотрез. Но мать его, женщина властная, настаивала: ты должен приехать. Нам будет лучше.

Он вообще был человеком довольно домашним, при всей бардачности своей вожатской жизни: он любил уют, любил порядок – единственная немецкая черта! – и обязательно должен был знать, что семья находится в пределах его досягаемости. Можно приехать, можно позвонить, и хотя Караганда – не ближний свет, но все-таки при желании доберёшься. Теперь семья оказывалась от него как бы отрезана, и к тому же лагерь стремительно пустел и нищал, и Славка решил, что ему, чем чёрт не шутит, надо попробовать начать новую жизнь.

Здесь надо бы сделать отступление о понятии новой, или другой, жизни для советского и постсоветского человека. Эта мечта о другой жизни, уверенность в том, что она есть, – сопутствует ему всегда. На самом деле, конечно, никакой другой жизни не бывает, полагаю, что не будет и загробной, – но вера в то, что всё вот это сейчас кончится и начнётся нечто принципиально новое, страшно присуща русскому сознанию вообще и советскому в частности. Крестьянин надеялся на компенсацию своих мук после смерти – интеллигент верил в то же самое после революции или перестройки, вся разница в терминах. Можно сказать, что Славка действительно попал в другую жизнь, и это был ад.

Его семья хоть как-то могла интегрироваться в ту реальность: мать на пенсии, сестра – врач-стоматолог действительно высокого класса. Но кто уж совсем не нужен на Западе ни при каких обстоятельствах, так это советский педагог, потому что советская педагогика – с тем исключительным значением, которое в России придавалось ребёнку, и с бесконечным стремлением носиться с этим ребёнком – на Западе вообще никому не может быть интересна, потому что там ребёнку покупают сверхдорогой конструктор или компьютер, после чего предоставляют самому себе. Мне случалось быть в немецком детском саду, где участие воспитателей в детских играх сводилось к наблюдению – в остальном они всё делали сами, и никому не надо было выступать в функции массовика-затейника. Я почти ничего не знаю о Славкиной жизни в Германии, но знаю, что это был кошмар, потому что он почувствовал самое настоящее физическое задыхание. Он впервые усомнился в нужности своей профессии.

Он совался, кажется, во все возможные щели: в известных пределах зная язык, предлагал читать лекции (а мировую педагогику он знал дай бог). Хотел устроиться в школу. Снисходил до детских садов. Полугода ему хватило, чтобы убедиться: этих детей он только собьёт с панталыка. Он вернулся в свой лагерь, знакомый до слёз, и его приняли, естественно, с распростёртыми. Всё-таки тут было его место. К тому времени лагерь переименовали в центр детского развития или wuddayacallit, как сказал бы Сэлинджер; возобновилась более-менее нормальная жизнь, пошли какие-то инвестиции, и вообще стало можно жить и работать.

Но отъезда семьи Славка не мог себе объяснить и не может до сих пор, как и семья не может ему простить его собственного отъезда. Его случай, может быть, и не совсем кентаврический, но нечто от кентавра в нём появилось: он впервые проверил свой опыт чужой реальностью – и признал за этой реальностью определённую правоту. Он понял, что без его труда можно обходиться, что возможна совершенно другая жизнь – и эта другая жизнь, может быть, предпочтительнее для ребёнка. Потому что в ней ребёнку проще адаптироваться к миру взрослых, где никто ничьей судьбой, по большому счёту, не озабочен, – а Славкины дети годами потом писали ему слёзные письма, как хорошо было с ним и как плохо стало без него. Свою ответственность за это он чувствует до сих пор. И размышления на эти темы довели-таки его до сердечной недостаточности, от которой он лечится без отрыва от работы. Потому что, если перестанет работать – сойдёт с ума. Впрочем, после возвращения из Германии он и так довольно сильно изменился – прежнего Славку в нём можно узнать, только когда раз в месяц в строго определённый час ему звонит из Франкфурта мать и сообщает, что всё нормально.

3.

Хуан Карлос обладал на самом деле очень длинным именем. Чем больше у ребёнка имён, тем больше святых покровительствует ему. Хуану Карлосу покровительствовало много святых. Поэтому в 1937 году его сумели благополучно переправить в Советский Союз.

Ему было шесть лет. Дитя Испании, он лишился родителей, сражавшихся на стороне республики, и при Франко или погиб бы, или оказался бы на улице – во всяком случае, его десятилетняя сестра так и пропала, а он вот выжил, окончил школу, воспитала его хорошая советская семья, усыновив и дав образование… Поскольку хорошая советская семья проживала в средней России, а не в столичном городе, испанец тоже вырос абсолютно русским и немного провинциальным, к тому же работягой. Практика таких усыновлений была довольно распространена. После десятого класса он никуда не стал поступать, сходил в армию, выучился водить машину и вернулся классным шофёром. Так и шоферил. В какой-то момент решил поехать зарабатывать деньги на Север. Там женился, жил сначала в бараке, потом в приличной квартире, никому и в голову не приходило, что он какой-то особенный. Хуан Карлос как Хуан Карлос. Мало ли как зовут людей. Правда, он был чёрен, как смоль, но к сорока облысел. Носил кепку и ватник. Выпивал, хотя умеренно, по-шофёрски. И вообще никто бы при взгляде на него не подумал ни о чём испанском.

Но бывают чудеса, и его сестра, при Франко вовсе не погибшая, а, напротив того, спасённая, запросила Россию о судьбе своего брата. Искали его что-то около трёх лет, но при диктаторе Франко Испания стала богатой страной, и сеньора сестра могла оплатить розыски. Короче, в начале девяностых его нашли.

Он сроду не бывал ни за какой границей. Жена иногда, ради подначки, спрашивала его: а что, ты Испанию помнишь? Ничего не помню, отвечал он. А родителей? Так… еле-еле. А апельсиновые рощи? Да что ты, какие там апельсиновые рощи.

Он даже не хотел сперва ехать, потому что – какие поездки, какая сестра, скорее всего, это ошибка, и потом, что ему сейчас Испания? Но уговорили, привели неопровержимые аргументы, что вот действительно сестра и действительно нашла, и он согласился – не соблазнился Испанией, но генетически уважал родство и пожалел сестру. Сестра, уже растившая внуков, богатая, жила в Мадриде. Он поехал.

С ним ехала съёмочная группа, снимал всю историю замечательный документалист, тоже кентавр, сын литовца и испанки, попавшей в Россию так же, как и Хуан Карлос, – ребёнком в тридцать седьмом. Документалист подробно, хотя и не беспристрастно, фиксировал въезд в Мадрид, встречу на вокзале (сестра, опасаясь потрясения, на сам вокзал не приехала, выслала своего шофёра) – и, наконец, встречу с сестрой, которая хоть и видела уже его фотографии, присланные из России, и безоговорочно опознала, а всё-таки при встрече едва не лишилась чувств.

Но она была испанская женщина, его сестра, и умела владеть собой, и потому только тяжело опустилась на стул – а что в нём такое проснулось в это время, бог его знает, но этот северянин-шофёр, задубелый, лысый, почти шестидесятилетний, уткнулся ей в колени и заплакал.

Она его гладила, повторяя детские испанские слова, те прозвища, которыми его награждала, когда купала, – и он, невесть откуда вспомнив язык, отвечал ей на испанском: маленькая, маленькая… Снимали всё это кое-как, потому что вся группа почувствовала, что сейчас потеряет последнее самообладание, – но как эти два старика гладят друг друга и бормочут нежные испанские обращения, на плёнке видно. Потом он стал вспоминать.

Оказывается, он помнил бомбёжки. Оказывается, он помнил родителей. Оказывается, он помнил апельсиновые рощи! Язык возвращался к нему стремительно – за неделю он выучился говорить вполне прилично и уже запросто мог зайти в магазин, выбрать, допустим, жене платье. Три недели, которые были ему отведены на этот отпуск в собственную память, пронеслись стремительно. С сестрой они почти не расставались. Прелести буржуазной жизни его не трогали: не до того было. Она его свозила на места их общего детства, и он вспомнил дорогу, на которой играл, и имена сверстников, с которыми играл. Там всё изменилось, но запах остался. И цвет остался.

Уезжал он совершенно счастливый, в твёрдой уверенности, что сестра вскоре приедет к нему в гости в Россию. Горе разлуки с нею – теперь уже разлуки временной – для него вполне уравновешивалось счастьем обретённой родины. Он нашёл теперь что-то такое важное, что всё остальное, в общем, было ерунда.

Поэтому и болезни своей, продолжавшейся потом полгода, он почти не заметил, потому что знал что-то гораздо более важное. По возвращении он слег с тяжёлой сердечной болезнью, хотя никогда ничем не болел, и когда встал на ноги, сразу ушёл на пенсию. Но это всё теперь уже было неважно. Правда и то, что у него резко поубавилось общительности – раньше в их доме постоянно были гости, теперь он предпочитает гулять один. Язык он, правда, почти забыл: зачем ему на Севере испанский язык?

А кентавра режиссёра, снявшего всё это, Испания все-таки забрала, перетянула. Так сама жизнь дописала сюда четвертую историю о кентаврах. Он начинал как замечательный документалист, снял несколько фильмов, которые наполучали международных призов, участвовал в фестивалях и уже имел подражателей. Прошло некоторое время, и не только документальное, но и игровое кино оказалось здесь никому не нужно. Тогда он уехал в Испанию.

Собираясь писать этот материал, я позвонил ему и услышал в трубке незнакомый мужской голос.

– Он в Испании, – сказали мне.

– А через недельку вернётся? – Я знал о его частых экспедициях.

– Вряд ли, – усмехнулись в трубке.

– А через месяц?

– Нет, – сказали уже посерьёзнее.

– А через год?

– Скорее всего, тоже нет, – сказали уже совсем серьёзно.

Так что некоторым кентаврам везёт.

29. i.1997

iностранец

Провинциальный репортаж

Мать-Ежиха

Крошечная станция Ежиха притаилась на границе Кировской области с Горьковской; подъезжаешь к ней – один в вагоне, все сошли – кто ближе к Кирову, кто ближе к Котельничу. За окном ёлки да лужи весенние. Едешь, а названия-то, Господи, какие: тотчас следом за станцией Тужа – Советск, да рядом – Буреполом, да рядом – Разбойный Бор… Прямо перед нею, за 13 километров, – Ежуры. Откуда тут ежиное это раздолье, в самой Ежихе ни один старожил не помнит:

– Был нарком Ежов – может, от него?

– А то, может, ежи одни тут жили – вот и Ежиха?

Или тут, рядом с Вяткой, в самой что ни на есть средней самой что ни на есть России, среди вятичей и кривичей, жило некогда малорослое, добродушное, бородатое племя ёжичей – этакие русские хоббиты-язычники, лесные жители? Жили себе, поклонялись доброму лесному божеству – Ежихе, устраивали раз в год, весной, с пробуждением ежей от спячки, праздник Ежихи, подобный празднику Ярила. Наряжали самую красивую девушку в игольчатый хвойный костюм, жгли костёр на большой поляне, пели: «Ежиха, покажись, Ежиха, объявись!» И выходила Ежиха – в левой лапе деревянные грибы, в правой – раскрашенные ягоды, знаки изобилия, а левой задней ногой посылала она им верховную власть, которая до поры их не трогала. А потом прогневалась, отвернулась от нас Ежиха – вот и настала такая власть, что остались на станции три-четыре сотни дворов по обе стороны полотна, некрашеные чёрные дома да четыре каменных здания – два жилых, клуб, контора… В Ежихе четыре категории жителей – железнодорожники, «химики», работники леспромхоза и лесничества. Есть ещё школа – длинное деревянное строение, к которому слово «барак» не вполне подходит из-за весёленького его салатового цвета. Учителей не хватает, детей тоже.

– А вы к нам не учительствовать ли приехали?

– Нет, я посмотреть…

– Да что же у нас смотреть? Леспромхоз ежихинский валит и пилит лес. В основном лиственный.

Этого добра в Ежихе много, а валить и пилить некому. Живут тут всё больше старики, а молодёжь не хочет валить лес. Всё правильно. Я тоже молодёжь и тоже не хочу. Ко всему прочему платят за это под триста, много – под четыреста рублей. На железной дороге тоже работают старики. Греться они заходят в станционный домик – голубой, деревянный, с неизменною железной печкой. Рядом с Ежихой работают «химики» – добывают живицу. Хлеб в магазине бывает редко, а когда бывает, то чаще всего в виде почти сухарном. Есть зато водка и зелёные банки «Завтрак туриста». Ещё стоят пыльные стеклянные баллоны с напитком виноградно-яблочным неосветлённым – неосветлённым до такой степени, что цвет его не оставляет никаких надежд. Когда проходит через Ежиху скорый поезд и останавливается на четыре минуты, население сбегается к вагону-ресторану – оттуда нет-нет и продадут колбасу или сигареты. Кормятся ежихинцы за счёт подсобных хозяйств, но картошка в этом году уродилась плохо – ездили копать на ближнюю станцию со славным названием Пижама. Кто может – держит свиней. В каждом почти дворе сидит угрюмоватая, но незлобивая псина, лающая на приезжего больше для порядку.

Главное в Ежихе событие – открытие промтоварного магазина. К магазину за час до конца двухчасового обеденного перерыва стягивается мало-помалу толпа, гадающая, что привезут нынче. Старики – отдельно, старухи – отдельно. Говорят в толпе все о Ельцине. Ельцина в Ежихе любят и всемерно поддерживают. Старики очень уважают Афанасьева – «круто режет». Все стоят и говорят о политике. Потом открывается магазин. Обычно в нём висят три неизменные нижние юбки нежных цветов с кружевами. Иной раз по распределению продают платья – тогда продавщица предупреждает: смотрите сколько хотите, а покупают сегодня только железнодорожники. Или лесничество. Есть ещё отдельная полка для ветеранов войны. На ветеранской полке лежат красные детские шортики, ползунки, спортивные костюмчики. Ветераны спорят и боятся, что всем не достанется.

Девочка лет десяти учит брата кататься на велосипеде, велосипед скользит по грязи и при общем хохоте въезжает в не успевший растаять грязный сугроб. Лапки у девочки красные, с облезшим лаком на ноготках.

– А ты что посмотреть приехал?

– Да так, думаю, дай взгляну, что за Ежиха…

– Ничего тут нету, кроме трухлявых домов. Танцы в клубе по пятницам, вот киномеханик приехал новый, а так ничего у нас нет интересного.

– А есть кому танцевать-то?

– Да ну… Одно слово – болото, блин. – И она в некотором испуге рукой зажимает рот.

– Да, блин… – соглашаюсь я машинально и в некотором испуге рукой зажимаю рот.

Ночью по улицам разъезжает чуть не единственный мотороллер. На нём, видимо, ездят те, кто танцует в клубе по пятницам. Ежихинцы подросткового возраста развлекаются тем, что вспрыгивают на медленно ползущую грузовую платформу. Она тащится, и они тащатся. Мимо станции, мимо чёрных домов, мимо надписи «Стальным магистралям – чёткий ритм». Словом, как везде, как на тысяче полустанков, жизнь как жизнь, Ежиха как Ежиха – Ежизнь. Идеально точная модель.

«Не так ли и ты, Русь, что бойкая, необгонимая тройка несёшься?» Господи, чему только не уподобляли её, родимую, – и Россия-тройка, и Россия-мать, но никто так и не понял, что Россия – ежиха.

Да, милые вы мои, Россия – ежиха! Я оттого сюда и приехал, что ёж – любимый мой зверь, его изображения наводняют мою квартиру, и знаю я о ежах все, что может знать дилетант. А знаете ли вы, что ежиха охотно пьёт? Налейте ей тёплого сладкого вина – она воплотит собою дружелюбие и ткнётся в вас мокрым чёрным носом своим. Знаете ли вы, что когти ежа слабы, зубы малы, зато нюх и слух абсолютен – ежиха слышит, как улитка в траве выпускает рожки… Чем вам не Россия с бесполезным, но абсолютным её чутьём, со слабым зрением? А знаете ли вы, что ежиха легко побеждает змею, как национальный наш герой – Георгий Победоносец? Знаете, что не боится она никаких ядов – ни мышьяка, ни цианида, ни сока яблочного неосветлённого? То-то…

Так и лежит она от моря и до моря, раскинувшись на тысячи вёрст, огромная ежиха, утыканная колючками лесов, вечно в снегу, вечно в зимней спячке, зато, когда фыркнет или чихнёт во сне, у всей Европы волосы встают дыбом. А когда выйдет она из спячки – или, как написал один школьник, из спрячки своей, – то с непривычки к весенней оттепельной свободе шатается по лесу не пойми куда, с мутным со сна взглядом, с подведённым с голодухи животом, со свалявшейся шерстью на брюхе…

А то свернётся шаром, ощетинится штыками и сопит угрожающе – войны мы не хотим, но в бой готовы, – бедная, бедная ежиха, сама себе единственная защита, ком игл. Разворачивается опасливо, годами, с боязливым пофыркиваньем и оглядкой, и опять бредёт непредсказуемым своим путём, колючая, загадочная, трудно поддающаяся дрессировке, и на каждой колючке у неё – а их десятки тысяч – суверенный висит флажок… Я так думаю, что хватит нам при слове «Родина» воображать себе нечто могучее, полнотелое, при мече. Пора нам при этом слове воображать себе триста избёнок в грязи по крышу, ветеранские ползунки и серо-пёструю, посапывающую лесную Ежиху, которая если ощетинилась и спрятала нос, то и думает, что все её боятся.

…С детства снится не страшный, неимоверно грустный сон: стою на затерянном лесном полустанке, жду поезда. Стоянка у него одна минута. Он подходит. Окна его тепло светятся, а кругом зима, ели. Я стою и знаю, что мне пора в вагон, но не могу пошевелиться. Растворяюсь, сливаюсь с этим снегом, небом, тишиной, безлюдьем – не двинуть ни рукой, ни ногой, луна глядит понимающе, и такая бесконечная тоска овладевает мной, потому что знаю, что сейчас на этом полустанке нет уже никого, включая меня.

Поезд мой уходит.

16. iv.1991

«Собеседник»

Русский треугольник

На платформе было пусто, пахло травой, гарью от рельсов и сыростью. Сразу же за платформой начинались кусты, глинистый склон, дальше – узкая река с ивами.

Павлов подумал, что именно в таком месте утонула некогда Офелия. Вот рута, а вот и розмарин. Ещё Павлов подумал о том, что Шейла Петерсен нравится ему несколько больше, чем следует.

Она стояла метрах в трёх от него, рядом с мужем, сорокалетним американцем шведского происхождения, специалистом по всякого рода аномалиям, – и Павлову представлялось, что такой союз уже сам по себе аномалия: флегматичная, томная девушка Шейла Петерсен, двадцати трёх лет от роду, и её вечно странствующий муж, на счету у которого уже три неудачных брака, пять открытых в разных концах света аномальных зон и теперь вот – шестая.

Деревни Малые Кишки, Головино и Тёмное (Кировская область, зимой – снега по пояс, летом – тёплая влажность, комарьё, ласковые размытые звёзды на бледно-фиолетовом небе) образуют Кировский треугольник, о котором не писал в наши времена только ленивый. Впервые о нём заговорили в разгар перестройки, когда местная молодёжка опубликовала беседу с поселянами. Ближе к Тёмному, над идеально круглым озером, жители стали замечать дымящиеся красные шары, неестественно густой слоёный туман и большой зелёный глаз, который якобы моргал. Кроме того, у всех, кто посещал треугольник, стабильно пропадали почему-то спички, вообще бывшие тогда в дефиците.

Из Москвы в треугольник снарядился замглавного «Честной жизни» и по совместительству спецкор «Мистера Фикса». Гостеприимные поселяне, угощая столичную знаменитость солёными рыжиками, рассказали о голубоглазых телятах с длинными чёрными ресницами, о непонятных звуках в лесу и о том, что два больших холма между Головиным и Кишками в зависимости от погоды меняют размер. «Честный Фикс» всему поверил и лично в лес не пошёл. Бесед с поселянами ему хватило на три специальных репортажа.

Но тут на зелёный глаз купился Петерсен, а Петерсен был неостановим. Исколесив, исплавав и исползав пять своих аномальных зон, он приехал в Россию в твёрдой уверенности, что во времена великих перемен тут не может не открыться очередная. Денег у него куры не клевали. Свои деньги Петерсен заработал в том числе и разнузданной антисоветской деятельностью, составлявшей его госдеповский заработок. Мало кто знал, что главный интерес его жизни – отнюдь не международные, а более таинственные контакты. Россия отплатила ему сторицей. Таких аномалий он не встречал даже в Сомали, где, по слухам, местная змея на хорошем английском однажды предсказала ему крах одной из сверхдержав.

Он, несомненно, остыл бы к Кировскому треугольнику, если бы в первую свою экспедицию, когда пять дней кряду ничего не происходило, не наорал на повара. Повара он нанял специально – кашеварить по очереди в экспедициях такого уровня не принято, – а молодой вспыльчивый кухмистер плюнул на привередливого босса и на его бабки. Он зашагал к станции, но, когда проходил мимо озера, увидел, что оно кипит.

В первый момент молодой человек решил, что вода попросту парит от жары. Приглядевшись, он заметил, что рыбы поспешно вылезают из воды и расползаются по кустам. Некоторые из них чуть слышно чирикали. Смертельно перепугавшись, повар затрусил назад к боссу – пока снаряжали камеры, то-сё, озеро успело остыть, и ничто ни о чём не напоминало; Петерсен совсем было собрался оторвать повару голову, но тут из кустов выползла запоздавшая рыба, с юрким повиливаньем добралась до берега и, довольно урча, плюхнулась в тёмно-синюю воду. Так Петерсен уверовал, а уверовавшего американца шведского происхождения не может остановить ничто.

Для каких нужд он таскал с собой молодую жену, толком было не понять: в аномальных зонах они принципиально спали в разных палатках, ибо, с точки зрения Петерсена, никогда не знаешь, каким может получиться плод, зачатый в аномальной зоне. Он вообще принадлежал к какой-то странной конфессии, которую Павлов толком не идентифицировал. В целом Петерсен ему нравился мало. Он и поехал с ним только потому, что поездка была сама по себе занятная и сугубо бесплатная. Остальные газетчики подобрались кто откуда, народ славный, – Петерсен считал необходимым условием успеха набрать с собой максимум русских журналистов для освещения экспедиции. Пить во время своих выездов он запрещал начисто, но русским журналистам столько раз запрещали пить, что никто особенно не пугался.

…До озера они добрались через полтора часа, когда солнце уже начинало помаленьку жарить и в лесу пахло августовской уксусной сыростью. Для подкрепления боевого духа кто-то предложил сделать на берегу кратковременный привал, а разбить палатки предполагалось ещё через пять километров, ближе к Кишкам, названия которых, кстати, не мог объяснить никто из местных. Они уже допивали кофе из термосов, когда самый безалаберный и молодой человек в экспедиции, подвизавшийся в газете «Крики любви», подошёл к воде и на некоторое время оцепенел.

– Ни… чего себе, – выдохнул он.

Павлов вглядывался дольше остальных – мысли его были слишком заняты Шейлой, – но и он заметил, что вода в озере медленно закручивается вдоль берега и ходит по ровному кругу, образуя в центре пупообразную воронку. Вода заплёскивала всё выше и выше по берегам и непостижимым образом затягивала.

– Don’t look! – закричал Петерсен. – Keep quiet and step back! Don’t look!

Шейла ухватилась за брезентовый рукав мужниной куртки; Петерсен неожиданно резко отшвырнул её назад и заслонил от неё озеро. Всё улеглось так же внезапно, как и началось, так что они еле успели заснять водоворот.

…Несмотря на то что всю местную воду двадцать раз проверяли на радиоактивность, у Петерсена начался от неё понос. Воспитанный в пуританских традициях, он то и дело выбегал ночами из палатки, уверяя, что услышал таинственный звук. После этого он исчезал в кустах и сам издавал несколько таинственных звуков. Днями Петерсен с камерой и дозиметром обходил окрестности, а Павлов поражался тому, как мало в экспедиции толку от Шейлы. Её происходящее интересовало меньше всего. Уникальна была её способность целыми днями валяться на траве с книгой, а чаще без книги. Она одинаково радушно приветствовала всех, улыбалась опять же всем поровну и решительно ни к чему не проявляла интереса. Впрочем, в известном смысле именно такая жена идеальна для первопроходца.

Однажды к их палаткам вышел меланхолический заяц, посмотрел и неспешно удалился. Петерсен предположил, что это контакт, и хотел догнать зайца, но тот словно растворился среди деревьев. В Кишках Павлову ничего особенного не рассказали – разве что одна местная девчонка поведала, что как-то во время грозы ливень застал её на холме и холм под ней слегка подрос, словно вспух, увеличившись попутно и в обхвате. Она еле скатилась вниз и прибежала домой, себя не помня.

Обо всём этом Павлов доложил Петерсену, но тот выслушал холодно. С остальными членами экспедиции он разговаривал совсем не так. Павлов не слишком задумывался о причинах этой неприязни: взгляды, которые он кидал на Шейлу, были вполне недвусмысленны, и не замечала их одна Шейла, но, поскольку из этого всё равно ничего не могло проистечь, ревновать было совсем уж глупо.

Павлов думал о том, что вот ему двадцать пять лет и за все эти двадцать пять лет он ни разу не встретил человека, с которым ему хотелось бы прожить остальные сколько их там будет. Шейла Петерсен вполне устраивала его в этом качестве. Она ничего не делала и почти не разговаривала, но у неё были понимающие глаза, а по ироническим ухмылкам, которыми она реагировала на реплики мужа, ясно было, насколько ей забавен этот вечно неофитский энтузиазм. Петерсен интенсивно общался с местными, производил фотографирование и замеры, уходил в шесть утра и приходил к семи вечера, ел мало и горел интересом ко всему. Прошло три дня.

На четвёртый Павлов не выдержал. Он вернулся в лагерь раньше остальных и увидел, что Шейла по-прежнему в задумчивости лежит рядом с палаткой, книга – нечто по социологии – валяется поодаль, а больше вокруг никого нет.

– Вы тут скучаете? – спросил он на своём весьма посредственном английском, которого, однако, хватало для повседневного общения.

– Никогда не скучаю.

– Почему?

– Мир всегда о чем-нибудь говорит.

После этой вполне скаутской банальности Павлов было расхотел общаться дальше, но произнесено это было с таким значением, что он попытался конкретизировать:

– Вы что-то наблюдали?

– Я всё время что-нибудь наблюдаю. Олаф – идиот, я давно это заметила.

Такая откровенность Павлова покоробила, но покоробила приятно.

– Почему?

– Он не туда смотрит.

– А мы все?

– Никогда не говорите «мы все», – сказала Шейла и, перевернувшись на спину, зажмурилась. Солнце так и било в просветы листвы. На их поляне вообще было сегодня солнечно.

– Хорошо. Я спрошу о себе.

– А вы всё делаете правильно, – она говорила без улыбки. – Правильно, но медленно. Я слыхала, что это русская черта.

Павлов начал было соображать, что всё это значит, но тут поднялся ветер. Ветер был странен: он не задевал крон, шёл понизу, на уровне головы Павлова; деревья вокруг так и стояли, застыв. Всё утихло по обыкновению неожиданно, словно и не было ничего.

– Вечером будет забавно, – сказала Шейла и ушла к себе в палатку. Павлов остался на поляне в полной растерянности.

Ничего забавного вечером не произошло, если не считать того, что Петерсен говорил с Павловым холоднее обычного и услал его одного на холмы.

– Вы позорно мало сделали для экспедиции, – говорил он в несвойственной ему резкой манере; слово «shame» звучало у него квакерски. – Ваше участие минимально, – и слово «participation» выходило у него с четырьмя ударениями. – Вы даром тратите время. Сегодня мне рассказали, что по вечерам над холмами появляется глаз. Я собираюсь ночью снимать озеро, говорят, что в полнолуние с ним что-то происходит, – а вас прошу исследовать холмы. Местные говорят, что они как-то реагируют на луну.

…В лунном свете поле, посреди которого округло возвышались холмы, выглядело готически. Домысливались ведьмы, вересковые поляны, клочья туч (небо было до такой степени безоблачно, что в лесу запросто можно было искать грибы, и луна светила ярче и чище обычного). Павлов поймал себя на том, что патологически ничего не боится – казалось бы, запаниковать самое время, но он ощущал прилив странной радости.

Он легко вскарабкался на ближний к нему холм, постоял в задумчивости, оглядывая поле, – и тут только сообразил, что значило Тёмное. Едва поняв это, он обрадовался ещё больше – и, верно, больше, чем когда-либо в жизни: подпрыгнул на месте, хлопнул себя по лбу и победоносно обернулся на Тёмное, лежавшее километрах в пяти к северу.

Над Тёмным висел большой зелёный глаз. Правда, он не моргал. Он глядел на Павлова в упор и, казалось, выжидательно. Потом исчез.

Утром Шейла заговорила с ним первая. Петерсен, мрачнее тучи (видимо, ничего не заснял ночью на озере), ушёл в Головино. Остальные ботанизировали в окрестностях. Павлову никто не препятствовал заниматься, чем ему заблагорассудится.

– И как вчера на холмах? – спросила Шейла.

– Ничего особенного. Пришла кое-какая мысль.

– Насчёт названий?

В первый момент Павлов обмер.

– Слушайте, Шейла, – сказал он после паузы. – Я сильно подозреваю, что вы – самое аномальное, что есть в этом треугольнике.

– А иначе зачем бы Олаф таскал меня с собой?

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что говорю.

– Но как вы сообразили насчёт названий?

– Это очень просто. Вы, русский, не обращаете на них внимания. Треугольник вытянут к северу. Южнее всего голова. Далее – живот, эти kishki… А ещё ниже по карте – Тёмное. И всё это особенно забавно, если учесть, что холмы расположены между Головиным и Кишками, – eh?

– То есть я прав.

– То есть вы позже меня сумели представить себе лежащую женскую фигуру – вот и всё.

– С озером вместо пупка?

– И с Тёмным вместо того, о чём вы на самом деле подумали.

– Кстати, Тёмное – место, где почти не отмечается аномалий.

Шейла лениво усмехнулась:

– Это понятно. Там не бывает ничего необычного.

Павлов помолчал.

– Это ничего не объясняет, если вдуматься.

– Почти ничего.

Он посмотрел на неё со злостью: эти дразнилки надоели ему. Если она понимала всё, что здесь происходило, – можно было как-нибудь догадаться и о том, что вот уже пятые сутки он хочет её самым бесстыдным образом и почти ни о чём другом серьёзно думать не в состоянии. Не успев сообразить, что делает, Павлов поцеловал Шейлу Петерсен и в ту же минуту буквально вдавил её в землю, по-русски заорав:

– Ложись!

Дело в том, что едва он оторвался от её губ, как в трёх метрах от них ахнула бесшумная воронка и ветерком прошелестела удаляющаяся взрывная волна.

Шейла полежала на траве, потом села и, тряхнув головой, посмотрела на него:

– Unexpected?

– Что вы имеете в виду?

– Что вы этого не ждали. Очень напрасно.

– Объясните, в чём дело. Это всё вы делаете?

– Это всё делаем мы.

– Не понял.

– Ещё раз.

Теперь она поцеловала его сама – надо сказать, не слишком умело, но нежно, он успел удивиться этой нежности после пяти дней ровного равнодушия, – и воронка, теперь уже метрах в полутора, закидала их комьями земли.

– Эта ваша лесная женщина реагирует только на происходящее, – спокойно сказала Шейла. – Ей самой ничего не нужно. Всё происходит благодаря нам. Я это поняла после той истории с поваром, когда Олаф впервые сюда приехал. Он страшно наорал на мальчишку, у того прямо слёзы потекли. А мальчишка был злой. Вот оно и закипело.

– Озеро?

– Да.

– А когда мы приехали… когда крутилась вода… что это было?

– Полагаю, наш первый взаимный интерес.

Павлов протёр глаза:

– Вы всё замечали?

– Вы совершенно ничего не можете скрыть.

– Подождите, Шейла, – Павлов всё ещё не представлял картины в целом. – Но почему так катастрофично? Я допускаю, что под воздействием любви могут расцветать цветы, могут, я не знаю, птицы петь… Но почему ветер, почему взрывы?

– Знаете, что меня трогает в России? – сказала она с неожиданной ответной злостью. – Вы сильно преувеличиваете свою speciality. Вся ваша speciality – в нежелании видеть вещи такими, каковы они есть. Вы в России изобрели себе любовь и решили, что это сплошное удовольствие. Если страдания, то красивые страдания. Если взаимная тяга, то цветы и птицы. Вы не хотите понимать, что любовь – это катастрофа, вот почему у нас все нормальные люди давно пытаются её избегать. Знаете, чего больше всего боялись девчонки с моего курса? Любви. Сплошные проблемы! Было принято спать с нелюбимым человеком. Перед любимым начинаешь заискивать, от него зависишь – перед нелюбимым нет ни страха, ни обязательств. Это у вас все двинуты на любви (и это «crazy about love» вышло у неё особенно брезгливо). У вас не хотят понимать, что, если вы встречаете кого-то, к кому вас по-настоящему тянет, – у этого кого-то наверняка кто-то уже есть. Начинаются драмы, разрывы, ложь, бегство, кровь, – всё рвётся, всё рушится, начинается катастрофа… Посмотрите на себя. Вы можете себе представить, что будете когда-нибудь без меня обходиться?

Павлов внимательно посмотрел на неё и понял, что не сможет. Его привязывало к ней что-то труднообъяснимое: и не ах какая красота, и не ох какая духовная близость. Но чем внимательнее он на неё смотрел, тем ниже клонилась ель на краю поляны – и, когда Павлов решительно сказал: «Нет», – корни её уже выворачивались из земли. Хорошо, что это была не слишком большая ель.

Земля вздрогнула – земля, но не Шейла.

– Теперь представьте дальнейшее. Он не даст мне развода. Я не смогу приезжать, потому что живу на его деньги. Вы будете искать любых путей, чтобы выехать ко мне хоть на сутки. Расходы эти вам не по карману, придётся работать втрое больше. Все ваши коллеги будут убеждены, что вы приударяете за американкой только ради выезда. Мои подруги, естественно, отвернутся от меня немедленно, как только что-то узнают – а они узнают всё. Заметьте, сильная любовь всегда вызывает ненависть окружающих, особенно если в дело замешаны две страны. Каждая наша встреча будет крепче привязывать нас друг к другу. Кончится это тем, что вы уедете ко мне – и ни жить, ни работать у нас не сможете.

– А вы в меня влюблены? – глупо спросил Павлов.

– Вы вернётесь, и Олаф наконец отпустит меня, – не удостаивая его ответом, продолжала Шейла. – Я поеду к вам, и мы попробуем устроить себе подобие жизни. Это будет через два или три года, которые вы смело можете считать потерянными – для карьеры, роста и счастья. И когда я наконец снова окажусь в России и окажется, что мне здесь невыносимо плохо – потому что я терпеть не могу вашу идиотскую страну и её население, – мы либо возненавидим друг друга, либо начнём мучительно привыкать жить вдвоём, а двум таким монстрам, как мы с вами, это не слишком легко удаётся.

– И чем всё кончится?

– Не знаю. Я знаю только, что всё происшедшее – катастрофа. И не пробуйте с вашей русской тупостью называть это иначе.

Павлов закурил.

– Кстати, Шейла, – проговорил он после паузы. – Вам не кажется, что кое-какие цунами происходят от того, что некий японец повздорил с японкой из-за недоваренного риса?

– Или не поладил в постели, – усмехнулась Шейла.

– А землетрясением и извержением своего вулкана Помпеи были обязаны греховной страсти раба к госпоже.

– А Вторая мировая разразилась из-за того, что где-то в Польше еврей и католичка не поняли друг друга.

Он засмеялся.

– Однако мы наделали дел.

– Благодарите Бога, что на катастрофы вроде любви реагирует не вся ваша территория, а только особо чувствительные зоны.

– И всё-таки! Вы не можете не знать, что будет потом.

– Я знаю только, что любовь – это страшная и унизительная вещь, когда без самого заурядного человека физически не можешь существовать. Для взрослой женщины, выросшей в свободной стране, это совершенно неприемлемо.

Павлов обиделся за себя и за родину. Он встал, резко подхватил Шейлу на руки и понёс в палатку.

– Эй! – она впервые за время разговора испугалась по-настоящему. – Что вы собираетесь делать?

– Just something, – пропыхтел он: всё-таки она была тяжеловата, или уже и сила тяжести вмешалась, пожелав воспрепятствовать? – Something specially Russian, bear-like, wild and politically incorrect. Some-thing unexpectable.

Через минуту деревья вокруг палатки валились в радиусе двадцати километров. Неподалёку застигнутый бурей Петерсен лежал в овраге и с ужасом догадывался о причинах происходящего. Он ведь тоже был не так глуп, Петерсен, он уже побывал в африканской песчаной буре, когда его жена отстала от экспедиции вместе с проводником…

Любимая, эту дурацкую историю я придумывал для тебя, имея в виду разделяющие нас пять тысяч километров, нашу невыносимую ситуацию и её вполне катастрофические последствия, но стол трещит, и лампа мигает, и ой что это?

2. vii.1996

iностранец

Ковчег без потопа

Иногда всё-таки хочется в Любутку.

Плохой признак.

…Вокруг этого феномена третий год ломаются копья. Самодовольный юноша из журнала «Домовой», прослышав о странном поселении в глухих глубинах Тверской области, излил своё умиление аж на пяти глянцевых страницах нуворишеского издания. Статья тактично называлась «Идиоты». В глухой деревне энтузиастка-диссидентка создала уникальную лечебницу для детей-олигофренов! Больные дети вместе с беглыми горожанами, пресыщенными цивилизацией, трудятся на свежем воздухе, на своём клочке земли, под патронажем человеколюбивых немцев, оказывающих интернату гуманитарную помощь. А государство всё норовит налоги содрать и претензии предъявить насчёт нарушения гигиенических норм; помогите подвижникам! Модельное агентство, которым юный стилист правит по совместительству, взялось патронировать Любутку и подарило ей компьютер. Всю меру его востребованности в тверских снегах читатель поймёт из дальнейшего. Напротив, местная пресса – красноватой ориентации – обозвала поселенцев тоталитарной сектой, закончив глубоко фарисейской апелляцией к «благодатному слову православной церкви». Коммунисты любят натравливать попов на всё, что им не нравится. Журнал «Семья и школа», слово в слово воспроизведя публикацию из «Домового», надрывно оповестил: «Имя и дело Елены Арманд находятся под угрозой!» Короче, всякое было. Кроме попытки понять эту трагическую историю, в которой нет повода ни для набатного негодования, ни для елейного умиления.

Кто бы мне вообще объяснил, почему жирная журналистика так любит доброту? Откуда все эти рубрики в «коммерсантовских» изданиях – «Добрый человек» в «Домовом», «Доброе сердце» в «Столице»? Откуда это отыскивание подвижников и аханье над благотворителями? Мне представляется, что это извращённая форма совестливости, рудименты её. Бедный и больной отдаёт концы, а над ним с умилением склоняется здоровый и богатый: что, плохо тебе? да нет же! тебе хорошо! Ты подвижник и совесть наша, и ангелы возьмут тебя в небесный свой приют! Так созидаются герои нового времени.

Елена Давыдовна Арманд устала объяснять, что идеал Ильича ей не родня. Инесса – всего лишь жена братьев её деда. Именно братьев, старшего и младшего, по очереди. Потом она оставила семью ради пролетарского дела. Но к революции семья Елены Давыдовны имеет некоторое отношение: бабушка её была эсеркой, бросившей дом ради всё того же дела, и вообще страсть к революционному преобразованию – если не действительности, то собственной судьбы – заложена в генах этого рода. Отец Арманд стал крупным инженером, возглавил завод «Динамо», но вдруг бросил всё и с нуля занялся географией. Сама Елена Давыдовна, родившаяся в тридцать пятом, детство провела в экспедициях. Там она выучилась ездить на лошади, ценить прелести полевого быта и не бояться физического труда. Окончив геофак МГУ, она занималась картографией и почти защитила диссертацию, но тут начался её диссидентский период.

– Елена Давыдовна, а сейчас, когда диссидентские идеалы, в общем, отвергнуты страной и судьбы большинства диссидентов сломаны, – у вас нет разочарования во всех этих делах?

– Диссидентство сделало из меня человека. Я не преувеличиваю своей роли в нём – в лучшем случае тяну на «хранение и распространение». Кем бы я была без этого опыта? Никому не нужным географом, псевдоучёным, чьих работ, я уверена, никто и никогда не заказал бы в библиотеке? Диссидентство – это общение с лучшими людьми моего времени.

Что да, то да. На квартире Арманд свой последний перед изгнанием концерт давал Галич. Однажды ей привёз целый чемодан «ГУЛАГов» фантастически красивый Звиад Гамсахурдиа, который настолько привык к женской безотказности, что тут же прижал хозяйку дома в углу – и ей пришлось весьма решительно объяснить диссиденту, что общее дело ещё не повод. Не помня зла, Елена Арманд после ареста Гамсахурдиа разыскивала его по московским тюрьмам. Нашла в институте Сербского и выдала себя за жену, чтобы только взяли передачу. «Поймите, я всё это везла из Грузии!» – «Из Грузии, – усмехнулся охранник. – А яйца-то ещё горячие!» Но передачу взял. Сочувствовал?

Диссидентская этика действительно во многом сформировала характер Елены Давыдовны, которая, впрочем, и без того, по родовой традиции, не любит компромиссов, действует решительно и не может жить без веры, без служения, которое бы требовало её всю. В шестидесятые-семидесятые интеллигенция, лишённая нормальной умственной жизни и загнанная в резервации НИИ, увлекалась многими странными вещами – от оккультизма до туризма, от голодания до йоги. В одном из таких НИИ Елена Арманд вела кружок танца по системе Алексеевой – русской танцовщицы, последовательницы Айседоры Дункан. Это балет с элементами акробатики, непременно босиком, танец как мистериальное действо, раскрепощающее душу и возвращающее молодость. К ней ходили семидесятилетние академики и их внуки-нигилисты, возросшие в уюте профессорских жилищ. Как всякая студия тех времён, коллектив был тесно спаянный, хотя и вполне легальный. Елену Давыдовну там обожали – в сущности, вторая семья. Лет через десять после знакомства с методикой Алексеевой Елена Давыдовна подружилась с Петром Старчиком, диссидентским бардом и пропагандистом антропософии. И мир в её глазах обрёл стройность.

Антропософия, изобретённая Рудольфом Штайнером, – дело настолько тонкое, что касаться её бегло не хотелось бы. Но приходится, коль скоро в тверской статье обозвали доктора Штайнера предтечей фашизма и создателем расовой теории (хотя авторам достаточно было снять с полки том БСЭ, чтобы прочесть в нем: фашисты антропософов преследовали и книги их истребляли). Православная церковь уверенно включает антропософов во все справочники сект и ересей, называя учение Штайнера антихристианским и безблагодатным, – что можно возразить на критику такого уровня? Особенно если учесть, что «антихристианин» Штайнер считал Христа ключевой фигурой мировой истории. Главное, чем антропософия притягательна, – как раз её веротерпимость. «Мы должны быть как можно дальше от всякого фанатизма» – это Штайнер. Антропософия выросла из «философии природы» Гёте и теософии Блаватской. В самом общем виде – это попытка соединить точную, «позитивную» науку с оккультными учениями Востока, с «древними знаниями», хранителем которых является человек (сам зачастую об этом не подозревающий). Антропософам мечтается синтез христианства и естествознания, астрономии и астрологии. Путём упорных медитаций достигается «внутренний покой» и приобщение к тайновидению. Штайнер разработал собственную педагогическую систему, сегодня носящую название «вальдорфской педагогики» – по названию первой антропософской школы. Система основывается на раскрепощении ученика, близости к природе и радостном физическом труде. Для антропософских штудий вообще рекомендуется бежать из городов. В Дорнахе, поныне остающемся антропософской Меккой, Штайнер выстроил со своими учениками целый дворец Гётеанум, на строительстве которого гордо набивал мозоли Андрей Белый – главный русский штайнерианец (впрочем, и Волошин, и Кандинский высоко ценили доктора, и Коктебель задумывался нечем иным, как антропософской общиной). Хилым, истомлённым исканиями декадентам начала века невредно было поработать рубанком на горном воздухе. Штайнер предсказал, что Гётеанум простоит триста лет. В 1923-м он сгорел. Грешно издеваться над поражением тайновидца.

Всё это тёмно и эклектично, как любое из бесчисленных учений начала века. Я потому на этом останавливаюсь, что без антропософии не понять любуткинского феномена, а главное – учение набирает адептов, и говорить о нем всерьёз всё равно придётся. Мы за последние год-два отвыкли обсуждать серьёзные вещи, прячась от последних вопросов в сомнительную реальность политических дрязг и кислотных тусовок; немудрено, что мало-мальски соображающая молодёжь бежит от такой-то реальности в какую-нибудь очередную антропософию. В ней много, конечно, немецкой тяжеловесности, абстрактности, дурновкусной мистики, а главное – мне недостаёт в ней человечности, живой жизни. Штайнер – как большинство немецких философов – склонен увлекаться плоскими умозрениями в ущерб этике, а значит – в ущерб личности. Апологеты чаще всего отворачиваются от него потому, что плюхаются об реальность – и умозрения обнажают всю свою безжизненность. Белый рассорился со Штайнером, насмотревшись на русскую революцию: горние высоты абстракций тут же сделались ему тошны. Но при всём при том доктор был всё-таки учёный, а не шарлатан, и антропософское общество не является тоталитарной сектой, как бы старательно ни запихивали её в эти рамки наши православные иерархи. Это – в узком смысле. В широком – тоталитарной сектой можно назвать почти любое объединение на российской почве, но об этом в конце.

Ф-фу, мы выбрались из путаных зарослей теории и вернулись к столь любезной мне живой жизни. Елена Арманд, склонная увлекаться масштабными доктринами, нашла в антропософии ответ на многие свои вопросы. К тому же в ней силён материнский инстинкт. Она считает, что и Бог завёл себе человечество, затосковав по отцовству. К тому времени она овдовела, собственные её дети выросли, а диссидентские идеи успели не только растиражироваться, но и благополучно выйти в тираж, едва их сделали достоянием толпы. Главное же, что к 1988 году она сочла себя достойной учить детей по методике Штайнера. В Тверской области, близ деревянного городка Андреаполя, среди лесов, болот и озёр, была у неё избушка, вроде дачки, – остаток вымирающей деревни, несколько старух. Интеллигенты-семидесятники часто покупали себе за гроши (других денег у них не было) именно такие домики в гуще народа и природы. Вот откуда знала Елена Давыдовна про андреапольский интернат.

В этом интернате содержались дети цыган, во множестве кочующих по Валдаю, дети военных из ближайшей части, а также дебилы и олигофрены, постоянно рождающиеся в глухих валдайских деревнях вследствие слишком «трезвого» образа жизни, ведущегося их родителями. Год, проведённый в этом интернате в качестве воспитательницы, Елена Давыдовна считает самым страшным в своей жизни.

Вместе с ней в Андреаполь поехала пионервожатой семнадцатилетняя Маша Сулимова, воспитанница её танцевальной студии. Кому-то выбор девушки может показаться необъяснимым: в глушь, в интернат для больных детей, где чего-чего не насмотришься, – прочь от семьи, от высшего образования… Такие вещи не делаются без веры, но вера у неё и у Елены Давыдовны была. Маша уважала её тогда больше, чем родителей, и не могла оставить одну. А Елене Давыдовне нужны были дети – вместо выросших. Надо было кого-то учить, любить, вести за собой – и она оставила хорошую квартиру в Москве, бросила работу и в свои пятьдесят три года начала новую жизнь в жутком андреапольском интернате. Там брали всех, рук не хватало катастрофически, большинство сотрудников вообще без образования.

– Я тогда не могла погладить ребёнка-дауна, приласкать его, просто долго смотреть – тут и брезгливость, и страх, и боль за него… Теперь этого барьера нет. Они ведь очень нуждаются в ласке, больше обычных детей. И если верить, как Штайнер, что жизнь наша здесь не кончается и душа проходит через несколько реинкарнаций, – значит, здесь, на этой стадии, которая у них оказалась такой трудной, им надо подать руку…

Она добилась-таки, что одну из воспитательниц, избивавшую детей, отдали под суд и дали два года условно. Но изменить порядки в таких интернатах, тем более в глуши, – не в её власти. Воспитатели хитро манипулировали детьми – и здоровыми, и больными, они быстро уравнивались там в зверстве и отупении – так что взрослым не требовалось особо напрягаться. Достаточно было указать, кого бить. Перечень тамошних зверств легко представит себе любой читатель, служивший в армии или работавший в сельской школе. Маша-то – человек молодой, психика пластичная – выдержала бы и дальше. Но Елена Давыдовна решила уйти. И они переехали в деревню, которую я здесь не называю – во избежание паломничества. Возвращаться в город не хотелось.

– Елена Давыдовна, вас не тянуло вернуться к собственным детям – от интернатских?

– Они уже взрослые, я им не нужна. Они и так жалуются, что слишком идут по моим стопам. Хотят независимости.

– А по цивилизации не тосковали? Горячая вода, телевизор…

– Я никогда не любила городскую жизнь. Всегда грустила, возвращаясь из экспедиций.

Но воспитанники Елены Арманд, повидавшие человеческое отношение, оставаться в Андреаполе больше не могли. Они узнали, что она рядом. И сбежали к ней в количестве семи человек. Так началось то, что впоследствии неоднократно называлось подвижничеством, но на самом деле было крестом: не собиралась Елена Давыдовна Арманд создавать никакого поселения для больных и сирот. Они сами к ней прибежали. И деваться некуда.

Времена были такие, что местный совхоз имени Кирова стал называться АО и с ним можно было договориться об аренде небольшого куска земли. Места божественно красивые (Любуткой местность называется в честь речки, текущей рядом, хотя умиленцы утверждают, что это местное слово Любута – синтез любви и красоты). К Елене Давыдовне и Маше стали наезжать друзья по студии, общие знакомые общих знакомых – главным образом ради глуши, природы и экзотики, но и поработать на участке тоже не отказывались. Приезжали единомышленники-антропософы. Много больных в Любутке никогда не было – от семи до одиннадцати человек, не больше. Через год после бегства из интерната первого любуткинского поколения начальство спохватилось и направило к Елене Давыдовне милицию. Дети попрятались. Один влез на дерево и разговаривать с представителями власти согласился только там. К нему влезли. Там он дал показания о зверствах в интернате, и от них отстали.

Некоторые любители отчётности и друзья законности интересуются: а как же Арманд получила права опекунства на всех этих детей? и каковы вообще юридические основания для всей её затеи? Во-первых, когда к ней сбегали, санкции у властей для этого действительно не брали. Она оказалась заложницей ситуации, ответчицей за приручённых. Во-вторых, она своих детей нигде не собирала и вообще никого к себе не заманивала: поездки к ней и жизнь в Любутке – дело волонтёрское. Если родители привозят ребёнка, сами, собственной волей, – она берёт, куда деваться. Чтобы расставить точки над «i»: это вовсе не интернат и не лечебница, так что и отчётности требовать не обязательно. Довольно точно определила этот образ жизни та самая первозванная Маша, которой теперь двадцать шесть: это современная попытка общинной жизни. Тверской Коктебель или Гётеанум, если угодно, – антропософская община в чистом виде. Делать акцент на воспитании и лечении олигофренов в Любутке я бы не стал. Тем более если учесть, что диагноз «дебилизм» и ярлык олигофрена у нас – особенно в провинции – без разбору навешивают и педагогически запущенным, и просто забитым детям. Здесь приходят в себя люди, которых по тем или иным причинам не устраивают современные большие людские сообщества. В силу крайней отдалённости от мировой цивилизации и неудобства подъездного пути (весной и осенью от ближайшей деревни, где кончается асфальт, просто не пройти – грязь непролазная) Любутка пока защищена от избыточного наплыва корреспондентов и городских сумасшедших – хотя и тех, и других в её истории хватает. «С диагнозом» здесь сейчас пятеро. Остальные – с другими диагнозами.

Несколько портретов. Цыганке Нельке двадцать лет. Мать сдала их, всех пятерых, в андреапольский детдом и с тех пор пятнадцать лет не вспоминала. Потом вдруг явилась в интернат, но Нелька с ней разговаривать отказалась. Диагноз у Нельки – дебильность, поставлен на основании её хронической ненависти к математике. Мы много говорили с ней (она как раз дежурила по кухне, слушая при этом раннего Щербакова. Его кто-то занёс в Любутку лет шесть назад, с тех пор он здесь любимейший бард). Нелька – умный и язвительный собеседник. Симпатичная. Диагноз её явно должен бы звучать иначе: она грамотно пишет, много читает, играет на гитаре, ездит иногда в Москву слушать Щербакова и вообще ведёт себя как нормальный представитель поколения, но с цифрами ей трудно. Неспособность читать, посещающая самых здоровых людей, называется алексией, нелюбовь к письму – аграфией (этим страдала Ахматова), бывает и нелюбовь к счёту. Это не является основанием для отбраковывания человека в разряд олигофренов, но у нас в идиоты производят легко. Нелька живёт в отдельной избе на окраине поселения; избёнка полуразвалившаяся, но внутри чистая. Городская жизнь Нельке не нравится, уезжать она не хочет. Цыганский нрав её проявляется не в желании странствовать, но в жажде независимости и в умении отбрить. Когда до Любутки на четвереньках добрались двое пьяных корреспондентов народной телепрограммы («У нас только час, мы срочно должны снять баню!» – отчего-то все корреспонденты тотчас требуют топить баню и снимать обитателей коммуны в неглиже) – в бане как раз находилась Нелька, и они услышали такие перлы русского языка, что принуждены были поворотить оглобли.

Марина. Тут диагноз не вызывает сомнений, олигофрения, хотя писать-читать Марину выучили и сельскохозяйственные работы ей тоже по силам. Два года назад к коммуне Елены Арманд приблудился цыганёнок, тоже с диагнозом, и, хотя брать его не хотелось, деваться опять же было некуда. У этого цыганская кровь бушевала, и он тут же растлил двух девочек – одной из них и была Марина. Она забеременела. Олигофрены, по нашему законодательству, направляются на принудительный аборт, осуждать эту меру не берусь; и Марину сразу после обследования туда направили, но Арманд вместе с Владом, о котором ниже, её оттуда вырвали. До сих пор не вполне понимаю, как Елена Давыдовна решилась взять на себя такую ответственность. Здоровый ребёнок не мог родиться по определению. Родилась девочка, назвали Наташей, но о том, здорова она или больна, судить сейчас рано – ей всего полтора года. Во всяком случае, все обитатели Любутки ребёнка старательно растят. Марина живёт в одной избушке с подругой Лилей (тоже 20 лет, олигофрения, об интернате вспоминает с ужасом), с Машей и её другом Владом.

Влад учился в энергетическом институте – не закончил. Слушал какие-то педагогические курсы – не дослушал. Работать в городе не рвётся. Увлекался туризмом, потом охладел. Много читал. Очки, борода, классический тип не нашедшего себя интеллигента-семидесятника, тут же вернувшийся в нашу жизнь, едва она впала обратно в застой. Узнал о Любутке от общих знакомых, приехал, остался. Настоял на том, чтобы Марина родила: Бог дал жизнь, не нам отбирать.

Катя. Из хиппи. Девятнадцать лет. Мать двухлетнего Игорька. Речь типично хипповская – сочетание сложных, «умственных» конструкций с хиппским арго, любовь к странным стишкам и абстрактному юмору, полная и принципиальная бездомность. Муж Кати арестован по ложному обвинению, которые у нас так любят навешивать на людей психически больных или хиппующих; точку в этой истории ставить рано, и мы её не касаемся. Когда его арестовали, Катя была беременна вторым ребёнком, но зародыш погиб, и с этим погибшим зародышем внутри она проходила ещё два месяца. Ребёнка она растит в полном соответствии со своим образом жизни, исключающим любую заботу о чаде. Пусть адаптируется к жизни и не боится трудностей. Заботу обо всех местных младенцах – общим числом пять – осуществляют коллективно, Игорьком больше всего занимается сама Елена Давыдовна. Кате это не нравится. Она считает, что ребёнка изнежили. Хочет вернуться в Москву, но возвращаться ей некуда. Днём спит, ночами читает или бродит.

Светка. Четырнадцать лет. Елена Давыдовна взяла её по просьбе знакомых из одной московской школы. В семье четверо детей, отец умер. «Я после смерти отца стала очень нервная». Живут с матерью и бабушкой. Все остальные дети взрослые, Светку не любили. Она ушла из дома, бросила школу, нюхала клей, жила у приятеля, подрабатывала катанием детей на лошадях около «Макдоналдса» на Пушкинской – друзья пристроили её к этому делу. Клей нюхать перестала после того, как один друг донюхался до горлового кровотечения. Попала в Любутку вместе с девятилетним Славой из их же компании. В первые дни обегала все окрестные деревни, вопреки местному уставу выпивала, курила и дружила с сельской молодёжью. Скучает по Москве (но не по дому), вместе с тем возвращаться не хочет – если разрешат бегать в соседнюю деревню, местная жизнь её вполне устроит. Но, скорее всего, её отошлют обратно: она невоспитуема. В Любутке от людей не прячутся, но от контактов с местной молодёжью воздерживаются, особенно если дело касается спиртного.

Пришёл йог, гонимый махатмами, якобы повелевшими ему здесь остаться. Смастерил себе флейту, играл непонятное. Елена Давыдовна, в музыке разбирающаяся, попросила сыграть что-нибудь из классики. «Я этого не могу, – ответил йог. – Я могу вам сыграть озеро. Или берёзу». Издал набор звуков. Утверждал, что в коммуне поклоняются не тем богам, а надо – вот каким. Елена Давыдовна его попросила уйти, ибо он усердно сеял смуту. Он отказывался, ссылаясь на неполучение циркуляра от махатм. Под конец его вытурили без согласования с великими посвящёнными, и этому я аплодирую. Сейчас в Любутке живёт ещё один странник, маленького роста, бородатый, откуда пришёл – объяснить не может. То ли Урал, то ли Байкал. Раньше помнил всё, но его «извели женщины». От работы не отказывается, когда и куда уйдёт – не говорит.

О будущем тут вообще предпочитают не думать. А если думают, то не говорят. Оно и понятно.

Гуманитарная помощь, осуществляемая немцами, французами и даже одним новозеландцем, не случайна. Поначалу Елене Давыдовне помогали только соотечественники, узнавшие о коммуне из сюжета в программе «До шестнадцати и старше». Без этих посылок им бы в голодную зиму девяносто первого года не продержаться. Однако знакомые знакомых, всеинтеллигентский докомпьютерный интернет, донесли слух об антропософской коммуне до родины антропософии. А там сейчас активно возрождается штайнерианство, так что в Любутку потекла помощь – сначала в виде специальной литературы, которую и в России с 1992 года стали активно издавать в Калуге и Ереване, а потом в виде одежды и небольших пожертвований. Пожертвования эти составляют тысячу марок в месяц – очень немного. Зато приехало множество немецких антропософов, каждый со своими заворотами: один придумал собственную гимнастику, другой проводил службы, третий просто искал себя… Один из приехавших – плотник Михаэль, с чьего лица не сходит странная улыбка, – женился на Аннушке, тоже ученице Арманд и дочери известного диссидента Виктора Сокирко. Сейчас у них уже двое детей, соответственно год и два (самой Аннушке двадцать три, она в Любутке главная доярка). Из сгоревшей подмосковной конюшни привезли двух коней, купили коров, Машин брат развёл кур, а немцы по собственным чертежам выстроили два больших дома. В последнее лето в Любутке перебывало в общей сложности 150 человек, проку от которых было мало: все ехали подвижничать, страшно уважали себя за это (узнавали о коммуне всё по тому же общеинтеллигентскому интернету), понаставили палаток, бегали купаться, пели песни и предавались романтическим влюблённостям. Нормальный туризм. Но в сенокосе и посадке картофеля посильное участие приняли (сельское хозяйство осуществляется опять же в соответствии с учением Штайнера; вообще быт и правила такой коммуны подробно разработаны в кемпхиллах – антропософских молодёжных лагерях в Европе).

Если кому-то вышеописанное показалось идиллией – спешу развеять это слащавое представление. Как бы хороша ни была окрестная природа, тишина подчас давит. Новых людей тут иногда не видят месяцами. Выяснилось (я же говорю, антропософам больно соприкасаться с реальностью), что неправильный диагноз можно отменить, но дотянуть до нормы настоящего олигофрена – невозможно, этот барьер непреодолим. Приезжающая молодёжь в большинстве своём далека от антропософии и занимается главным образом туристскими романами на лоне дикой природы, ничего другого в Любутке не ища. Сообщество замкнутое, а дети – особенно попадающие сюда по протекции знакомых из московских школ – случаются невоспитуемые. Даже у любимца Елены Давыдовны, восьмилетнего Вани, который оказался в Любутке после того, как в одном московском детдоме сломал девочке руку (а когда приехал, был весь в шрамах), – бывают приступы бешенства и дикие капризы, даром что мальчик он способный и на ласку отзывчивый. Если пропадают деньги, а они пропадают, – все вынуждены подозревать друг друга, и это отдельная головная боль. Контингент трудный, некоторых сюда просто спихивают, пользуясь знакомством.

– Вот текст из учебника русского языка. «Дети весело играли и посадили берёзу…» Что же я, буду этим детям, такое повидавшим, про берёзку диктовать?

И Елена Давыдовна даёт им свободные темы для сочинений. Пишут они – те, кто может писать сочинения, – главным образом о своих товарищах по маленьким подростковым бандам.

Дело ещё и в том, что дети имеют тенденцию вырастать. И только Елена Давыдовна знает, какой трагедией обернулось для неё взросление Маши, – хотя обе и живут, как будто ничего не произошло. Но Маша выросла, у неё появился Влад, и Елена Давыдовна снова осталась одна – то есть со всеми, но без любимца. Сейчас есть Ваня, но вырастет и он. Даже антропософ не может любить ВСЕХ. Когда кто-то из интернатских вырастает, уходит в ПТУ в Андреаполе или Москве – связи рвутся, и для невольной основательницы андреапольской коммуны это куда как тяжело. Тем более что её детей забирает тот самый большой мир, от которого они ушли, – а к соблазнам этого большого мира они мало готовы. Конечно, мир Любутки отнюдь не рафинирован, не прост для жизни в смысле чисто бытовом – но мир этот маленький, и человек, покидающий его, должен будет его неизбежно… ну да, предать. Или преодолеть. Назовём вещи своими именами. Это, конечно, трагедия всякой школы – но в школе она сглаживается: приходят новые, а главное, школа для всех открыта. А для замкнутого мира Любутки каждый новый человек – травма, а уход каждого «старого» – трагедия.

Врача нет, хотя медикаментов множество. Первой любуткинской зимой на каникулы приехало несколько ребят – дети знакомых всё из того же круга, – и случилась дизентерия. Жили у Елены Давыдовны тогда человек тридцать, переболели двадцать. Первых больных понесли на носилках на ближайшую станцию, от которой поезд до города ходит раз в сутки. Несли лесом, заблудились. Носилки поставили на снег, а Елена Давыдовна на четвереньках, чтобы не провалиться, пошла искать тропинку. Когда наконец вышли – через бурелом, сухостой, – поезд отходил от станции. Они упросили, чтобы диспетчерша связалась с начальством, и для них вызвали манёвренный паровоз. На нём и увезли больных. Все выздоровели. Можно, конечно, и этому умилиться…

Прибавьте удобства во дворе, отсутствие горячей воды, периодическую поломку всех трёх плит, скудное и вегетарианское главным образом питание (летом, конечно, есть ягоды, но зимой голо), еле-еле налаженную связь и полное отсутствие новостей. Новости у нас в последнее время по большей части такие, что любителям эзотерических знаний лучше не забивать себе ими голову, но полная замкнутость, согласитесь, тоже не пряник, даром что время от времени кое-кто из обитателей Любутки выезжает в Москву. Но они туда не стремятся. Есть категория людей, появившаяся лишь недавно, с предельным ужесточением нашей жизни. Ведь посмотрите, что случилось: за последние года три среднестатистический гражданин лишился решительно всех утешений. Жизнь ускорилась и стала беспощадней к аутсайдерам. Упавшего не поднимут, падающего толкнут и спишут всё на дикий капитализм. Идеология, литература и медицина обслуживают богатых. Прекраснодушию места нет. Такого климата многие не выдерживают. Лично я знаю человек пятнадцать, которых с удовольствием отправил бы в Любутку – только для того, чтобы не маячили перед глазами, не напоминали ежесекундно о том, что может случиться и со мной.

Так что перед нами нормальное бегство, которым смешно любоваться и в котором тем более странно видеть панацею. Странно – хотя бы потому, что всякое удалённое от мира, более или менее герметичное сообщество обречено. Его разрушают годы, внутренние противоречия, давление внешнего мира, пошлость которого дохлёстывает уже и сюда. Елена Давыдовна откликнулась на приглашение Д. Диброва и выступила в его программе «Антропология» (почти антропософия, но совсем, совсем другое…). В программе этой елея было пролито с избытком, немногие трезвые вопросы терялись в море восторженных телефонных звонков: «У вас в студии Божий человек!» Позвонили от Брынцалова: жертвует миллиард. Старыми. Оставили контактный телефон, оказавшийся, конечно, уткой… но благотворитель прорвался-таки в прямой эфир с дополнительной рекламой своей фирмы! От такого благотворителя я посоветовал бы держаться подальше даже нищему. Но Елена Арманд не знает, кто такой Брынцалов. Плюнуть, что ли, на всё, уехать в Любутку…

Но не уеду, ибо никакое бегство не решает проблемы, а главное – не способствует творчеству. В нынешнем мире никуда нельзя спрятаться насовсем – а возвращение может оказаться непереносимо. У Петрушевской был рассказ «Новые Робинзоны» – о семье, убегающей ВСЁ ДАЛЬШЕ. Но это был страшный рассказ. И страшно, что под перьями молодых авторов (первым о Любутке написал сын Петрушевской) антиутопия превращается в идиллию.

Трагедия, однако, ещё и в том, что в большом мире, который, с точки зрения беглецов, лежит во зле, – полно детских домов, которые точно так же нуждаются в помощи и спасении. И потому наилучшим выходом из ситуации мне представлялась бы организация в Любутке – где есть уже свои педагогические наработки, хозяйство и роскошная библиотека с непредставимыми в такой глуши книгами – небольшого, но государственно патронируемого детдома. Пусть даже антропософского – неважно, ортодоксы могут покурить в сторонке. Тем более что ортодоксы свою просветительскую деятельность сводят к запрещению фильмов и ксенофобской риторике. Я небольшой сторонник церковных (или сектантских, или антропософских) детских домов, но это лучше, чем государственные в их нынешнем виде. Поселение в Любутке возникло – верней, вынуждено было взять на себя лечебные функции – потому, что раненных нашей жизнью не исцеляет сегодня никто. Но пусть граница между Любуткой и большим миром станет прозрачнее, а перспектива возвращения в город не пугает обитателей общины. Это разгрузит и Елену Давыдовну, освободит её от роли главной, если не единственной опоры Любутки. Какими таёжными тупиками кончаются пути, уводящие человека от мира, – слишком известно. В легальности (и даже в государственности) есть своя прелесть. Романтики, конечно, гораздо меньше, зато и душевного здоровья побольше, и ответственность как-то делится, и главное – перспектива появляется. Ведь и православная наша церковь, к которой у каждого наверняка свой перечень претензий, тем прекрасна, что легализует, выводит на поверхность те движения души, которые могут утащить человека в подполье, в подсознание, в преисподнюю… Чем экстаз в глазах проповедника, чем непримиримость неофита – лучше родной, рутинный русский поп, бубнящий под нос.

1998

Потерянный мир

Их называют сектой. Проводница в поезде, изумлённая тем, что мы сходим на безлюдной позабытой станции, рассказывала: батюшка у них добрый. Мужчины все при бородах, женщины в платочках. Правила строгие.

– Если бы вы нашли выход на Солженицына! – говорил мне Игнатий. – Если бы он мог приехать сюда!

Выхода на Солженицына у меня нет – как и у всей России, простите за невольный каламбур. Но, пользуясь хоть такой публичностью, какую даёт эта публикация, обращаюсь здесь: Александр Исаевич! Посетите Потеряевку! Пока вы думаете, как обустроить Россию, они её здесь уже обустроили. Они уверены, что сделали это по вашим лекалам.

Людей, способных жить в такой России, набирается на данный момент шестьдесят человек с небольшим.

Пожалуй, ещё ни одна командировка и ни один очерк не давались мне с таким трудом. И не в том дело, что добираться в село Потеряевка надо сначала самолётом до Новосибирска, потом поездом до Барнаула, потом – другим поездом до крошечного разъезда, где и поезд-то останавливается раз в сутки на единственную минуту, а потом пешком четыре километра через поля. Не в дороге трудность, хотя и она не сахар по осени. А в том, что впервые в жизни я не знаю, кто тут прав.

Между тем гонений на потеряевцев и так хватало – всякое неосторожное слово с радостью ловится оппонентами Лапкина. Вечная российская ситуация: скажешь слово против – и сразу вляпаешься в таких союзников, что пожалеешь о собственном рождении.

А несогласных Лапкин не жалеет. Газету «МК на Алтае», опубликовавшую действительно лживую и грязную статью про него и его лагерь, пообещал разорить: «Сорок семь искажений!» Цифры он любит и благодаря уникальной памяти сыплет ими легко.

– Вот сами подумайте: из 817 правил, определённых Вселенскими соборами, современная русская православная церковь нарушает 413, или 57 %! А как крестят? Крестят всех подряд, без испытания, без проверки, без полного погружения! Надо же трижды погрузиться с головой – это означает, что вы умерли для прежней жизни! Сами посудите: куда заедет ваша машина, если вы будете исполнять только 57 % правил дорожного движения?

Не знаю, честно. А главное – не знаю, тронется ли она вообще с места, если правил дорожного движения будет 817.

Житие Игнатия Лапкина строится по чёткому православному канону.

Вырос в деревне Потеряевке, которую стёрли с лица земли как бесперспективную. В семье было десятеро детей, девятеро из них живы по сию пору и регулярно бывают у Игнатия, а местный батюшка Иоаким – его младший брат.

Сам Игнатий четыре года служил на флоте, учился в Рижском мореходном училище. Самостоятельно выучил все европейские языки плюс латынь. Обратился, то есть пришёл к Богу при просмотре французского фильма «Отверженные» с Габеном в роли Вальжана: фильм смотрел семижды и столько же перечитывал роман. Досконально изучил Священное Писание, после чего разочаровался в официальной церкви, принявшей антихристову власть, и повернулся к РПЦЗ – Русской православной церкви за границей.

Игнатий Лапкин проповедовал с ранних лет: «Бог дал мне удивительный дар слова, убеждения».

Речь – его стихия: он говорит много, долго, охотно, по-солженицынски быстро, читает в Потеряевке ежевоскресные проповеди, которые здесь записывают на магнитофон и слушают при всяком удобном случае: консервируют ли помидоры, варят ли облепиховое варенье…

Он первым в России подменил машинописный самиздат магнитофонным, то есть вместо распечатывания книг стал их начитывать. Он не просто монотонно читал тексты, но снабжал их музыкальными иллюстрациями, добывал фонограммы речей Ленина – создавал целые радиокомпозиции, общим объёмом в несколько тысяч часов звучания. Так начитал он и весь солженицынский «Архипелаг», к которому написал собственное послесловие, и множество житий, и Библию. Был у Игнатия катушечный магнитофон «Маяк», потом их стало несколько – чтобы заработать на магнитофоны, плёнки и уникальные книги, приходилось работать в двух-трёх местах. Лапкин был переплётчиком, печником, плотником.

Всё это время у него не прекращались конфликты с государственной психиатрией и ГБ. Число его духовных детей уже в семидесятые доходило до сотни. В их числе – и внучатный племянник брежневского идеолога Суслова священник Григорий (Геннадий) Яковлев, в марте этого года зверски убитый в Туре сумасшедшим, выдававшим себя за кришнаита.

Игнатия арестовывали дважды – в 1980-м и 1986 годах, оба раза по печально знаменитой «сто девяностой-прим» (изготовление и хранение клеветнических материалов). Весь его аудиоархив был уничтожен местными гэбэшниками, и после освобождения Игнатий, с которым в тяжбе тягаться трудно, подал на КГБ иск на возмещение ущерба – только материального, ибо морального они ему нанести не смогли.

Иск долго мурыжили, но в конечном итоге ущерб признали: он составил 11 миллионов в неденоминированных рублях. Отдавать гэбэшникам было не из чего, и Игнатий получил в своё распоряжение два деревянных здания в Барнауле – когда-то в них были храмы, а теперь размещался ОСВОД. Игнатий устроил там общество другого спасения на других водах – барнаульскую Крестовоздвиженскую общину, где, главным образом, и проповедует. Имя его гремит по всему краю. Много времени отдал он и созданию труда о масонстве, где детально проанализировал «Протоколы сионских мудрецов».

– Игнатий Тихонович, это же фальшивка! Доказанная!

– Про Туринскую плащаницу тоже много чего доказано, однако я верю в её подлинность. Так и тут – это вопрос веры.

Сразу после того, как родная его деревня была стёрта с лица земли, он создал рядом с ней, в поле, в степи первый в России детский православный лагерь-стан (это его собственное определение; слово «стан», утверждает он, впервые встречается в Библии – так называли евреи остановки на пути из Египта в Ханаан).

Лагерь был тогда подпольным, съезжались дети из верующих семей со всей Сибири; зарегистрировал его Лапкин только в 1996 году. Сам он был бессменным начальником лагеря-стана, присвоил ему имя Климента Анкирского («Это был величайший мученик! Он попал в Книгу рекордов Гиннесса – так его мучили!») и выстроил себе на краю деревни башню, которую прозвал «Балерина» (БАшня – ЛЕтняя Резиденция Игнатия НАчальника).

Лето Лапкин проводил в лагере, зимой и осенью работал в городе и неутомимо писал. Как только в девяностом разрешили брать в пользование землю и обустраиваться на ней, он решил возродить родную Потеряевку «на благочестивых русских основаниях». От всей деревни оставались на тот момент только кирпичные стены бывшего клуба.

С 1991 года Потеряевка возрождается – Игнатий зарегистрировал общину (есть у неё и свой официальный бланк, и печать), начертил план, добился выделения земель под пахоту и покос…

Несколько человек из барнаульской общины поехали вслед за «алтайским златоустом», как называют Игнатия, и поставили первые дома – сперва глиняные, неблагоустроенные, потом деревянные, получше. Сам Игнатий – печник, Иоаким – строитель, да и рядом, в Ребрихе, есть база стройматериалов, и можно нанять рабочих. Постепенно обзавелись скотиной, купили трактор. Сейчас Игнатию присвоено звание почётного жителя Потеряевки (существует и протокол собрания, строгий, очень советский: слушали… постановили… учитывая исключительные заслуги…).

Главной и единственной улице Потеряевки присвоено имя Марии Лапкиной – матери Игнатия и Иоакима. Она мечтала умереть в родной Потеряевке, и мечта её сбылась: она успела пожить в возрождённой деревне и похоронена здесь. Самому Игнатию Бог детей не дал: все – духовные.

Земля тут прекрасная, родит щедро, и при желании Игнатий с паствой мог бы выручать неплохие деньги – достаточно было бы построить свою коптильню или заготпункт какой, но потеряевцы этого не хотят. «Налетят рэкетиры, – поясняет Игнатий, – наедут чужие…»

Чужие здесь не ходят. Мы приехали в Потеряевку глубокой ночью, нас, слава богу, приняли и уложили спать в доме Игоря – старосты общины, тридцатилетнего бородача, который вместе с женой уехал сюда вслед за Игнатием, не закончив местного политеха, – настолько его потянуло прочь из города. Теперь у него четыре коровы, сепаратор, он прибыльно торгует в городе молоком, сливками, творогом. У Игоря мы и жили. Правда, наутро Игнатий признался:

– Вы приехали без предупреждения, без приглашения… Мы уж вас пустили, а теперь у нас душа неспокойна. Отступили ведь от Устава…

Из Устава жителей посёлка Потеряевка Мамонтовского района Алтайского края:

«Официальное разрешение (на поселение. – Д.Б.) общиной даётся письменно, желательно верующим православным христианам, или тем, кто очень хочет верить, и чтобы в письменном виде подтвердил, что он не будет ни сейчас, ни после говорить неправду. Даётся разрешение на поселение тем, кто подтвердит, что он не курит, не пьяница, не матершинник, не вор. Каждый строится сам, на свои средства. Помощи пока никто никому оказать не может.

Несогласных с уставом общины, курящих, пьяниц-выпивох, даже родственников, нежелательно нанимать или приглашать в гости. Члены деревенской общины не должны выполнять обычную работу в воскресные дни и в двунадесятые праздники. Это же касается всех, кто приезжает помогать или в гости сюда. Никакие работы для посторонних лиц на территории деревни не разрешаются. Это подсудное дело. Общение с миром, обращение за помощью к неверующим по возможности сводить до минимума.

Детей весьма желательно учить в самой Потеряевке верующим учителям – иначе для чего всё это было затевать, если детей снова поглощает мир губительный. Каждый чужой появившийся да насторожит, спроси кто, к кому. Деревня как одна семья.

Под страхом анафемы, отлучения запрещается жаловаться мирским властям, писать жалобы на жителей деревни, сексотничать, сотрудничать с врагами, быть наушником. Любой спор, всё решать здесь на законном основании, после беседы со священником. И только после обсуждения на собрании может получить «добро» на суд у внешних.

Запрещается рассчитываться спиртным (бутылкой) за проделанную работу или добытую вещь. За нарушение – оплата в двукратном размере в общую деревенскую казну. Категорически запрещается на территории деревни включать бесовскую музыку-рок и прочую заразу духовную».

Теперь всё главное сказано, и дальше в Уставе по восходящей раскручивается, как бы сказать, некоторое воспарение: я наблюдал Игнатия Тихоновича в действии и должен заметить, что его, как многих превосходных ораторов, в процессе речи начинает слегка заносить.

«Мы находимся в уединённом относительно месте, где слышно и пение птиц. Не допускать бесполезного лаяния собак. Сторож держится для того, чтобы обнаружить врага, чужого, оповестить хозяина. Собака – это отражение хозяина. Скотина не должна бродить по деревне и огородам ни зимой, ни летом: не пожелай чужого поля – десятая заповедь Декаполита. Где ставить дом, какие деревья можно срубать близ дома, всё по разрешению старшего. Даже на самое короткое время отъезжающим просить у священника совета, благословение на путь. Не самовластвовать. Бессоветие и непослушание – вот два коня в колеснице, несущейся в адскую пропасть.

Обязательно всем жителям всегда носить пояс, рубаху навыпуск, как принято у русских, и не подражать в одежде иноземцам. По деревне не разрешается ходить в оголённом, непотребном виде. Взаимопомощь членов общины. От общих работ: по храму, пруду и др. – не отрекаться. Самовольно в деревню никого не приглашать. Если же кто из чужих курит в данный момент – не разговаривать с ним, пока не потушит папиросу: уважайте хотя бы самих себя. Стараться иметь всё своё по возможности, чтобы не стать господином Дай. Никаких дел, сделок денежных и вещевых и иных не производить с замужними женщинами без ведома и согласия их мужей».

Про потеряевское отношение к женщине следует сказать особо: женщина никогда на людях не снимает платка, да и дома ходит в нем. Юбка – не выше десяти сантиметров от пола. Брюки, естественно, исключены. Первыми за стол садятся мужчины. Они же – отдельно от женщин – стоят на богослужении, справа от алтаря.

– Мужчина у нас на первом месте, – с гордостью пояснял Игнатий. – Он – защитник, основа.

Я, честно говоря, не фанат полного равноправия, но, первым садясь за стол, да ещё в присутствии стоящих или прислуживающих женщин, чувствовал известную неловкость. Видимо, не дозрел. Даже в дощатый сортир лагеря-стана мальчики и девочки бегают разными дорогами – фотографа, когда он пошёл было по женской, вернули и направили по мужской. Что интересно, сортир один и тот же.

«Не подчиняющийся Уставу сему предупреждается и после трёх грубых дерзких нарушений – исключается. Право голоса житель посёлка имеет, как член общины, только через год жительства в Потеряевке».

Строгость потеряевской жизни имеет свои преимущества. Я в принципе понимаю, что в основе её – исключительно любовь и забота: как бы чего не вышло! Самый трогательный для меня пункт Устава – тридцатый (всего сорок): «С огнём быть крайне осторожным, нигде ничего не выжигать без предупреждения всех в деревне, пока не выставлены будут люди с разных сторон, с водой и другими противопожарными средствами, и то только по разрешению старшего и вечером, при безветрии, весной, осенью…» Какая забота о пастве, какая техника телесной и духовной безопасности, возведённая в главный принцип жизни! (Умудряюсь же я разглядеть за лапкинской строгостью заботу и любовь; умудрится ли он их разглядеть за моей нестрогостью? Ведь он привык, что о его селении пишут в надрывно-величальных тонах…)

– У нас за десять лет Потеряевки и за двадцать семь лет лагеря-стана не было ни одного несчастного случая! – гордо говорит Лапкин. О да. А где ж и быть ему, при таком-то распорядке, как в лагере-стане? Подъём в пять утра: дети должны застать восход. Бегом на пруд: быстрое купание (для этих целей жердями выгорожен крошечный лягушатник), обязательная зарядка, бегом назад. Кстати, если ноги у ребёнка здоровы, в лагере-стане он передвигается исключительно босиком. Завтрак (непременно овощной: мяса здесь дети не едят вообще, да и в самой Потеряевке предпочитают обходиться). За едой разговоры не допускаются.

– Почему, Игнатий Тихонович?

– А святой Нифонт сказал: кто ест молча, тому прислуживают ангелы, кто говорит за едой, того соблазняет дьявол.

– А… Пардон. (Разговор шёл именно за трапезой.)

Во время еды нельзя опираться локтями о стол (в Библии сказано, что это непристойно). Руки непременно должны быть закрыты до кистей. Каждый ребёнок обязан иметь при себе носовой платок – если не имеет, бывает посылаем к дальнему тополю за листком, играющим роль временного платка. Еда, естественно, происходит только после молитвы и благословения плодов земных. После завтрака и комментированного чтения Евангелия, занимающего ещё час, – обязательные четыре часа физического труда. Он может быть разный – помощь на строительстве, пиление и колка дров, прополка на огородах и пр. Освобождений от работы не дают никому. Затем – обед, снова чтение Евангелий, купание (в жаркие дни их бывает до шести), рисование, проповедь… Иногда бывают костры с печением картошки. Ложатся в девять, спят в небольших деревянных будочках, рассчитанных на пять-шесть человек плюс непременный старший.

– Вот, – показывает Игнатий. – Чистота, порядок. Вот нар… то есть полати…

Да ладно, ладно. Как ни назови, лишь бы порядок был.

Забрать ребёнка из лагеря-стана можно только после обязательных двух недель. Обычное время пребывания – месяц, стоимость – всего семьсот рублей. Основной контингент теперь – уже не дети верующих, но дети из бедных или неблагополучных семей (с таких берут меньше, треть вообще отдыхает бесплатно). Приезжают к Игнатию из Тюмени, из Омска, из бывшего СНГ… По отбытии, как бы сказать, срока каждому ребёнку выдаётся подробная характеристика с предсказанием его возможного будущего. Некоторые дети ездят сюда потом годами и оставляют благодарственные письма: им очень нравилось купаться, видеть коней, а ещё нравилось, что все кругом верующие. Некоторые, правда, просят родителей взять их отсюда, но у родителей чаще всего нет ни времени, ни денег, чтобы обеспечить им нормальное лето.

Игнатий настаивает, чтобы забирали только тех, кто уж совсем отравляет жизнь окружающим – либо всё время ноет, либо ропщет. Неисправимые здесь быстро исправляются – Игнатий строг, существует и своя система наказаний (опять-таки исключительно духовного свойства). Цитирую по лагерному уставу: «Наказание происходит всегда наедине. Допускается угроза крапивой». За громкое бросание ложки на стол полагается истинно сельская кара – ложкой по лбу, но Игнатий лишь дотрагивается ложкой до лба проштрафившегося, чисто символически.

Строгость местных нравов испытал на себе и я: не смог доесть второе (картошка с капустой, политая постным маслом). Игнатий посмотрел неодобрительно:

– Эта пища благословлена. Не выбрасывать же!

Доел. Ничего, живой.

– И верхнюю пуговицу на рубашке застегните. В армии вы ведь застёгивали? Значит, перед полковником приводите себя в порядок, а перед Богом не хотите?

Хотел я сказать, что Бог, по моим представлениям, не должен быть похож на нашего полковника, – да промолчал.

Вера Фёдоровна – врач-фтизиатр, жила в новосибирском Академгородке, муж её – строитель – возводил местный Дом учёных и Торговый центр. Пять лет назад он попал в жестокую автомобильную аварию, лишился движения и речи. Денег на лекарства не хватало, отлучиться от мужа нельзя было даже на секунду. И она приняла решение, которого не поняли ни её дети, ни друзья: поехала из цивилизованного Новосибирска в глухую Потеряевку. С Игнатием её познакомили на съезде любителей бега в Барнауле (очень многие вообще пришли в церковь через оккультизм, а к нему – через всякого рода целительство, оздоровительные практики, порфирьевцев и пр.: нормальный, хотя и кривой, путь к Богу советского интеллигента).

– Вера Фёдоровна, вы не скучаете по Академу? Это же совершенно райское место…

– Сейчас уже нет. Учёные разъехались, богатые наехали, элитные дома строят…

– Но здесь такой жёсткий Устав!

– Я врач и понимаю, что медицина – дело жёсткое. Зайдите в операционную – ведь страшно смотреть! А это во благо. Так же и в духовной жизни…

…Трое ангелоподобных детей играют у калитки (потеряевские дети вообще играют почти бесшумно; игрушки – пустая молочная бутылка, бумажки, щепочки). Их мать – Марина, гречанка. Они с мужем жили в Казахстане, куда в сорок восьмом году всех греков выслали по приказу Сталина (дивное место в конце сороковых был этот Казахстан! Интернационал – от греков до поволжских немцев, элита отечественной культуры – битком набитый Степлаг…). С началом перестройки вся родня уехала в Грецию, Марина не захотела, в Казахстане для неказахов работы не стало; будучи заочно знакома с Игнатием и его проповедями, она решилась вместе с мужем Дмитрием ехать в Потеряевку. Ей я задавал те же вопросы, что и всем, – без особенной, впрочем, надежды на сколько-нибудь отличающийся ответ: не бывает ли скучно? не хочется ли разнообразия?

– Да когда же мне скучать? Весь день в работе: огород, шитьё, консервирование, за детьми присмотреть – у нас их пятеро…

– А как вы будете защищаться в случае чего? Мало ли, нападут… Оружия не держите?

После этого вопроса она замыкается мгновенно:

– Нас Бог хранит. Всё наше оружие – молитва. А если Господь не сбережёт – тогда и оружие не поможет. И вообще, – добавляет она после паузы, – главное в жизни – труд. Мой муж очень трудолюбивый. Я горжусь им.

Вызов, прозвучавший в этих словах, меня по первости озадачил. Уже потом я узнал, что Марианна после нашего разговора пошла к Игнатию Тихоновичу: что за человек, похож на цыгана, задаёт вопросы, ничего не записывает… Может, преступник беглый? Надо бы его как следует проверить…

В результате на следующий день все наши данные – удостоверенческие, командировочные и паспортные – подробно переписали по второму разу. Случилось это как раз перед двухчасовой церковной службой, проводившейся в том самом потеряевском клубе, переоборудованном под храм. Как положено в Потеряевке всем мужчинам, я стоял справа от алтаря и время от времени взглядывал на Марину, стоявшую слева, – Марину, чьи дети так меня умилили, Марину, заподозрившую во мне бандита: лицо её было сурово, губы сжаты, глаза горели священным огнём высшей правоты, и я впервые осознал роковую разницу между древними и новыми греками. Хотя, может быть, не стоит валить на время вину пространства – дело в том, что жители Потеряевки большую часть своих жизней прожили в непримиримейшей стране, где всякая поблажка человеческому в себе рассматривалась как предательство. Не зря Игнатий Тихонович на подковыристый вопрос об экстремизме на одном из своих занятий ответил:

– Мы исказили смысл прекрасного слова «экстремизм». Изначально оно означает стремление к крайностям, желание во всём идти до конца. В этом смысле я экстремист, потому что не терплю никакой половинчатости и горжусь, когда меня называют фанатиком.

Проще всего сказать: да ладно, они ведь никому не мешают. Ну, собрались шестьдесят человек, ну, стали даже, положим, приглашать к себе пятьдесят или хоть сто человек детей каждое лето – ведь не мешают они никому, не занимаются тотальной пропагандой – наоборот, закрываются… Ну и пусть себе стоит это село уникальным опытом, из которого нельзя делать далеко идущие выводы!

Нет, не в том опять-таки дело, что Игнатий Лапкин – активный проповедник и церковный писатель, что он читает несколько лекционных курсов, что проповеди его слушаются в главных университетах края, в том числе в знаменитом Новосибирском… Просто из потеряевской эпопеи можно сделать некоторые крайне неутешительные для общества выводы – или, по крайней мере, задать пугающие вопросы.

Неужели возродить русскую деревню возможно только при помощи беспрецедентно жёсткой церковной общины, в которой регламентировано всё – от формы одежды до распорядка дня? Неужели никак иначе эта деревня не поднимется – тут же погрязнет в пьянстве, раздолбайстве и разврате? И неужели знаменитая наша духовность пребывает ныне в столь хрупком и зыбком состоянии, что для поддержания ей нужны лошадиные дозы дисциплины, подъёмы в пять утра, безмолвие за столом, чуть ли не круглосуточная грязная и чёрная работа, подозрительность ко всем новым людям, строжайшая фильтрация допущенных, доносительство? Неужели монастырь – единственная гарантия от развала и разврата? Или мы и впрямь уже полагаем, что спасение возможно только за каменной стеной, в ненависти к миру и отрицании его? Но тогда у страны действительно нет ни одного шанса. Чем такая духовность – лучше уж… молчу, молчу.

Главное, что здесь ощущается с первых шагов, – сокращение, страшная редукция жизни. Это, может быть, и спасение души, но спасение ценой бегства, отказа от любых соблазнов – ценой запрета, а не в результате внутреннего роста. Может быть, это более результативно, но, как хотите, стоит дешевле. Это жизнь почти без творчества (некогда и незачем, и вообще всё это один соблазн), без праздности, без любовных увлечений (сама мысль об измене или просто привязанности вне брака вызывает ужас). Без общения с новыми людьми. Без путешествий, кроме как в Барнаул. Без удобств. Без денег – ибо деньги служат только для закупок (чаще всего коллективных) нужной по хозяйству вещи. Жизнь без лишних мыслей, лишних сомнений и борений – без всего, что, простите за банальность, делает нас людьми.

Счастливы ли жители общины? Когда задаёшь им такой вопрос – они замыкаются, ответы предсказуемы. Да, счастливы. Да, труд не утомляет. По комфорту не скучаем и удобств не хотим. А по большому счёту – не для счастья ведь это всё затевалось; есть люди, которые полагают, что счастье – вовсе не главное на свете. Цель Потеряевки, как сказано в её Уставе, – «возрождение жизни на старинных, православных, благочестивых, исконно русских основаниях». А к исконно русским основаниям счастье имеет довольно касательное отношение.

Но удовлетворение, самоуважение потеряевцев во многом базируется на том, что внешний мир лежит во зле. Без этого убеждения не стоило бы сюда переселяться.

– Три врага у меня, – говорит Лапкин. – Первый – я сам, каждое утро в зеркале этого врага вижу. Второй – окружающий погубительный мир. И третий – сатана.

Это-то убеждение – «мы живём праведно, а мир лежит во зле» – представляется мне не то чтобы неплодотворным, а каким-то подозрительно высокомерным, нехристианским по духу.

Помогайте Потеряевке, хвалите, шлите одежду или деньги – ради бога, это ваше дело. Но не умиляйтесь вы, не пропагандируйте! Ибо если в сегодняшней России можно спастись, только возненавидев мир и укрывшись от него в церковной общине, – это не надежда для несчастного нашего Отечества, а самый страшный приговор ему.

– Обязательно позвоните, когда приедете, – говорит Игнатий Лапкин на прощание. – Мы же будем за вас молиться. Мы должны знать, доехали ли вы, дошла ли молитва. Ну, с Богом. Ждём доброй весточки.

Он снимает старую чёрную вельветовую кепку, с которой никогда не расстаётся, и долго машет вслед. Телега подпрыгивает, лошадь трусит неспешно. На станцию везут нас, жену и сестру Игнатия, ещё одну девушку из общины и частого гостя Потеряевки, барнаульского художника, который тут же принимается спорить с нами о том, возможно ли спасение вне Церкви.

– А лично я, – говорит фотограф Бурлак, – знал множество людей, которые вообще в Бога не верили и вели себя вполне прилично…

– Да как же можно не верить! – с недоумением замечает девушка в низко повязанном платке. – Достаточно на небо взглянуть!

Эх, девушка милая, если бы всё было так просто. В небе можно увидеть много всякого, и каждый видит своё. Там плывут облака, летают ангелы, космонавты, бомбардировщики, шмели, ястребы, голуби. Даже цвет его двое видят по-разному.

2000

«Индекс»

Крымский бизнес фотографа Бурлака

Если платим втридорога – значит, отдыхаем по европейскому разряду. Деньги – сущая ерунда. Главное – острые ощущения.

Когда Украина активно отъединялась от России, Россия была в серьёзном выигрыше. Говорю, понятно, не о воровстве газа и не о геополитических соображениях, а о полуострове Крым. Полуостров Крым тогда в силу всяких исторических причин особенно тяготел к России, ссорился со своей приёмной матерью Украиной и был значительно дешевле. Одной Украине было никак не заселить весь Крым своими курортниками, а россияне ехали туда неохотно из-за бесчисленных формальностей с регистрацией. Да и условия в здравницах были не ах: в Крым ехали те, кто любил Крым. Те, кому хотелось комфортного отдыха, разъезжали по турциям. Любимый полуостров имел бледный и потому особенно прелестный, полуразрушенный вид: «Голодный Старый Крым, как и при Врангеле – такой же виноватый».

Отдыхающие чувствовали себя избранными. Ужин в кафе на любой набережной – даже на дорогой и престижной ялтинской – стоил не дороже десяти долларов на шестерых. Население, конечно, бедствовало. Но романтики было завались.

С тех пор как Украина поняла, что никаких других курортников, кроме как из России, ей не дождаться и пора наконец возвращать Крыму прежний статус всесоюзной здравницы, Крым много потерял в смысле прелестной обречённости и сильно выиграл в смысле респектабельности. Россияне пресытились Турцией. Родная речь в турецком исполнении со снисходительным акцентом им надоела ещё больше. Похоже, что подавляющему большинству турок россияне представлялись ордой челночников, жадно скупающих всё на своём пути. Почти повальное возвращение всего советского – от имиджа власти до любимых анекдотов – привело к тому, что вернулся и Крым. Теперь уже и крупные украинские сановники говорят о том, что главная задача крымских здравниц – это заловить как можно больше россиян. Всех их зазвать к себе.

Зазывают их довольно своеобразно: крымская жизнь, не особенно изменив своё качество, прежде всего страшно подорожала. По всей видимости, крымчане и их киевские начальники считают, что россияне гонятся главным образом за престижем. В известном смысле это так. Если одного среднестатистического «нового русского» за тысячу долларов в день поселят в аду, а второго за десять баксов в день – в раю, оба будут уверены, что первый отдохнул гораздо лучше. Россияне свято верят во внешние и, в сущности, безнадёжно вторичные приметы: если поём старый гимн – значит, вернулось прежнее благосостояние. Если платим втридорога – значит, отдыхаем по европейскому разряду.

В результате цены в Крыму даже и в не сезон остаются раза в полтора повыше киевских, снять квартиру у моря стоит примерно столько же, сколько поселиться в недорогой гостинице (а в сезон будет стоить столько же, сколько в дорогой), а шашлык, судя по стоимости, должен быть втрое длиннее и вдвое сочнее подмосковного. Вероятно, российские гости доплачивают за природу. Что ценно – украинцы тоже.

Неравная борьба между курортником и крымским жителем начинается практически с первых шагов по территории знаменитого белого праздничного симферопольского вокзала, где таксисты всех мастей наращивают цены с каждым вашим шагом; подойдя наконец к стоянке, вы будете горько сожалеть о том, что не согласились на безумное предложение человека, отловившего вас ещё при выходе из хвостового вагона. Стоимость развлечений на том или ином объекте возрастает пропорционально его экзотичности: чем труднодоступнее и загадочнее местность, где вам предстоит пировать, тем больше с вас сдерут. Я не говорю уже о бесчисленных новооткрытых ресторанах: ливадийская «Царская охота» ненамного дешевле московской, и даже заурядный плов на севастопольской набережной заставит вас долго и жалобно торговаться, причём решающим аргументом окажется то, что точно такой же плов в ближайшем ресторане стоит вдвое дороже.

Это нормально. Крым заслужил хорошую жизнь. Ненормально было, когда вы за медные копейки могли насладиться всем этим раем и ещё накупить с собою три баула фруктов, которые, судя по росту цен, стали за время правления Кучмы гораздо витаминнее. Не подорожал только Артек. Почему и переполнен.

В этот раз мы посетили Крым с фотографом Бурлаком, двадцатидвухлетним и очень работящим юношей. Отличительной чертой фотографа Бурлака, помимо патологической работоспособности, является вполне естественная жадность. Она же отчасти объясняет его работоспособность. Больше всего на свете фотограф Бурлак мечтает заработать на квартиру и зажить там со своей девушкой. Во время посещения Крыма глаза его, и без того круглые, округлялись всё более и более, пока фотограф в один прекрасный день не заявил мне:

– Чтобы это отработать, я должен отснять пейзажную тему. Где тут пейзажи?

Поскольку лучшие виды, по моим ощущениям, открываются с известной горы Ай-Петри, мы с трудом уговорили гурзуфского таксиста, чтобы он за 100 гривен довёз нас до Ай-Петри и обратно, подождав у подножия канатной дороги, пока мы съездим на вершину.

Гора Ай-Петри, разумеется, в первую очередь поразила Бурлака не видами, но опять-таки ценами. Виды мы, в принципе, видали и не такие, но чтобы шашлык стоил двадцать гривен, будучи при этом вполне миниатюрен, – это выходило за грань добра и зла. Вероятно, люди, торгующие на Ай-Петри всеми видами услуг, развлечений и жареного мяса, считали, что, если уж кто преодолел такое расстояние и забрался сюда, деньги должны быть для такого человека сущей ерундой. Главное – острые ощущения. А более острого ощущения, чем стакан домашнего вина за пять гривен, представить себе нельзя. Особенно если учесть, что внизу бутылку такого вина вполне можно купить за три. Гривна, напоминаю, относится к рублю в пропорции 1:6, то есть в одном долларе гривен примерно пять. Вино продаётся в бутылках из-под пепси и имеет вид настолько левый, что пить его можно только из любви к экзотике да ради фотографии. Вот я пью вино на Ай-Петри! Гости в шоке.

Каждый шаг по плато Ай-Петри сопровождался очередным взиманием денег. Желающие могли прокатиться на верблюде за сумму, которую я от негодования поспешил забыть. Когда девушка Бурлака решила из милосердия погладить свалявшегося и крайне утомлённого жарой верблюда, которым вдобавок все пренебрегали, с неё слупили за это две гривны. Девушка Бурлака чуть не плюнула на верблюда. Когда Бурлак стал фотографировать её на фоне несчастного одногорбого, это влетело им ещё в три украинских рубля, потому что фото на фоне верблюда входило в прейскурант. Этого устыдился даже верблюд. Он вышел из кадра и перелёг в тенёчек.

Рядом по двадцать гривен продавались глиняные скульптуры, подобные которым я в невинном детстве лепливал по пяти штук на дню. Особенно умилил меня орёл с крылышками. В отчаянии махнув рукой на всю эту мелочную лавку, Бурлак побежал в горный лес, отделявший нас от вершины, и вскоре взошёл туда. Вид открывался сказочный: несколько десятков туристов безнадёжно пытались найти ленточку или носовой платок, чтобы навязать их на так называемое древо желаний (крошечная сосенка на самой вершине) или на деревянный треугольник, обозначающий вершину. Кто навяжет бантик, у того сбудется загаданное.

Бурлак подозрительно долго осматривал сосну и треугольник. В глазах его, как мне показалось, затлел нехороший огонёк. Он явно калькулировал. Нам предстоял ещё и обратный путь на канатке (то есть ещё по 25 гривен с носа). Несколько пейзажных фотографий никак не окупали этого расхода. К тому же внизу было видно разве что море и в нём пароходик размером со спичку да коричнево-зелёный пёстрый лес, по которому скользила тень от фуникулёра. Напротив, на краю плато, громоздились загадочные белые полушария, похожие на жилища телепузиков. Случившийся рядом добровольный экскурсовод из местных сообщил нам, что это крымская обсерватория и что за каких-то тридцать гривен он нас берётся туда проводить. Фотограф Бурлак сдержался и только скрипнул зубами.

Утром он разбудил меня воплем:

– Бы-ы-ыков! Вставай! Мы едем на Ай-Петри!

– Да мы же вроде вчера…

– Никакого вчера, вчера мы изучали обстановку. Сегодня я еду мстить.

– Да кому же?

– Местным. Они скоро за воздух будут с нас драть. Спускайся, я еду делать свой бизнес.

Пока я любовался звёздным небом с балкона артекской гостиницы «Скальная», Бурлак отнюдь не терял времени даром. Всю ночь он рвал на тонкие полосы все носовые платки, которые были у него с собой. Кроме того, в ближайшем продуктовом киоске он купил десять бутылок пепси, вылил из них содержимое, а внутрь залил, в свою очередь, вино «Славянское», которое по две гривны продавалось в продмаге напротив. В результате у фотографа Бурлака получилось десять бутылей домашнего вина. Предназначение бесчисленных тряпочных полосок, в которые превратились носовые платки, оставалось для меня темно.

На этот раз нас довезли до Ай-Петри уже за более скромную сумму (постоянные клиенты имеют скидку), и на самой вершине, близ деревянного треугольника и древа желаний, Бурлак развернул свою торговлю. Он продавал полоски своих платков по две гривны. Люди охотно платили ему за исполнение желаний. Конкурентов из числа крымских татар поблизости не было, иначе спуск Бурлака с Ай-Петри мог осуществиться быстрее и дешевле, нежели он предполагал, и, возможно, в полёте он успел бы сделать пару пейзажных кадров, поистине не имеющих аналога, но судьба его хранила. Носовые платки у Бурлака были хорошие, чистые, в цветочек. Только наш отъезд на следующий день помешал ему изорвать все простыни «Скального» и тем окупить нашу поездку и несколько следующих. Некоторых он фотографировал, беря за это вдвое дороже, чем любой из равнинных фотографов (правда, все фотографии честно выслал, хотя желающих набралось человек тридцать). Особенно к нему почему-то тянулись дети.

В нескольких метрах ниже по склону девушка Бурлака бойко торговала домашним вином. Народ похваливал. Стаканы мы заблаговременно купили внизу – пластиковые, двухсотграммовые. Стоя внутри треугольника, я рассказывал легенды Крыма, разумеется, бесплатно: цель моя была привлечь внимание к ленточкам Бурлака.

Двухчасовая торговля обогатила нас настолько, что мы смогли позволить себе по два шашлыка и по плову, да ещё купили девушке фотографа Бурлака ожерелье из кипарисных плашек. Покупая ожерелье за четыре гривны, Бурлак как-то нехорошо посмотрел на окрестные кипарисы. Я поспешил утащить его в фуникулёр.

В общем, когда поедете в Крым, берите с собой несколько простыней, ножовку, штук шестьдесят бутылок из-под пепси и домашнюю наливку из чего угодно. Лучше всего, если вам удастся взять с собой фотографа Бурлака. Но он у нас один, с ним я сам поеду.

18–24.vi.2001

«Огонёк»

Дарья из Благодати

О пророческой силе родного сала, информационной энергии огурцов и передающемся электрическим путём кошачьем уме.

Деревня Благодать, что не «скажу в каком районе» Ярославской области (очень мне нужно провоцировать массовое паломничество в этот прекрасный дикий край!), получила своё название после удивительного инцидента: местный помещик Сосновцев держал огромную свору борзых. Однажды – году, поговаривают, в 1821-м – эта свора вдруг как-то слегка взбесилась и перерезала всех крестьянских овец. Сосновцев, будучи крепостником либеральным и человеколюбивым, выдал каждому обезовеченному крестьянину по пяти рублей и рюмку водки – щедрость по тем временам фантастическая. Это так потрясло крепостных Сосновцева, что они дружно переименовали свою деревню в Благодать, а соседнюю – в Мир. Как они назывались прежде, никто и не упомнит. Так в стороне от проезжей дороги, в десяти километрах по просёлку, появился остров абсолютной гармонии.

Сегодняшняя Благодать выглядит ещё более благодатно, потому что людей в ней почти нет. Больше всего это похоже на утопию Салтыкова-Щедрина, родившегося неподалёку от этих мест: как известно, один помещик возжелал, чтобы в усадьбе у него воздух сделался чистый, как в Швейцарии, а мужицкого духу чтобы совсем не стало. И сбылось по слову его: взвились мужики в воздух, только просвистели над лугом посконные мужицкие портки – и не стало овчинного духу во владениях помещика, а сам он без ухода одичал, оброс, опустился на четвереньки и вернулся в первобытное состояние.

Из Благодати, кажется, тоже всех унесло. Можно час тут торчать и наблюдать – и не увидеть живой души. Зимой местного жителя на улицу калачом не выманишь. А чего ему вылезать в самом деле? Дрова загодя нарублены, телевизор есть, сельскохозяйственные работы исключаются. Изба завалена снегом по крышу и пыхтит из-под него дымком, как медведь из берлоги. А из иных труб и дыма нет – значит, тут не живут. В Благодати топятся пять печек, живут десять человек – старики, старухи да плотник Коля. И деревень таких по России великое множество.

Но Благодать – место особенное; не только потому, что название больно хорошее, а и потому ещё, что живёт тут Дарья. Её случайно обнаружил фотограф Бурлак, проезжая летом через эти места в сторону Рыбинского водохранилища. Бурлаку желательно было поймать сома. Сома он, разумеется, не поймал, но в деревню с удивительным названием заехал и нашёл таинственную бабку. Полгода он меня к ней сманивал, но поскольку говорить он, как все фотографы, не мастер, то рассказать мог только самые общие вещи:

– Она предсказывает.

– Что предсказывает?

– Да всё. Входишь ты к ней, а она уже говорит: что ты за человек, чего тут ищешь и что с тобой будет. Мне она сразу сказала: не поймаешь ты сома, сома на крючок очень трудно…

Всеми этими разговорами про российскую Вангу он меня, конечно, не соблазнил. Однако в январе мы случились наконец в Ярославле по другим делам, наняли после долгой торговли таксиста Фёдора с машиной и отправились в Благодать, которая выглядит местом совершенно заколдованным. В первое время машины ещё попадаются, а дальше – ни одной. Ни туда, ни обратно. Ехать от Ярославля два часа с лишним, а по снегу и все три, и ни тебе трактора, ни даже подводы. В глубокой спячке Россия. А впрочем, была у меня теория, что впадать в зимнюю «спрячку» (как писал в изложении один мальчик) было бы для страны неплохо. И экономия прямая, и холода никакого, и спи себе, как Муми-тролль, смотри весёлые сны; а проснёшься – и уже тебе апрель.

Само собой, с пустыми руками заявляться к пророчице было нельзя.

– Что она любит? – на всякий случай поинтересовался я у Бурлака.

– Сахар, – вспомнил фотограф. – Ну и водку, естественно…

Водки мы купили московской, черноголовской. Погода стояла волшебная – заснеженный еловый лес, как на календаре, мороз и солнце, день чудесный, градусов двадцать – и глубокая небесная синь. Пророчица Дарья с утра топила баньку.

– Ой, как знала я, как знала… – заговорила она радостно. – И гостям радость.

Выглядела она очень странно. Маленький горб. Сама крошечная, метра полтора, с большими обвисшими щеками и маленьким прямым носом, беспрерывно шмыгающим. Ничего пророческого, пугающего или просто таинственного в Дарье не было – одно дружелюбие. Вообще все пророчицы – по алгоритму предсказывания – делятся на два типа. Первые, как Ванга, незаметно выпытывают у посетителя тайные подробности его жизни и потом хитро ими пользуются. Да заодно ещё и дают всякие обтекаемые предсказания типа: «Вижу у тебя за плечом женщину». Да у кого же из нас за плечом нет женщины? Вторые предсказывают общеизвестные вещи типа: «Всё будет хорошо» – и умело льстят гостям, говоря что-нибудь вроде: «Ты много добра людям делал, спасиба не видал, и завистники тебе мешают». Кому не мешают завистники, кто считает людскую благодарность достаточной? Покажите мне такого человека, и я в ножки ему поклонюсь! Дарья не говорила ничего подобного.

Лет ей шестьдесят семь, всю жизнь прожила в этих местах, замужем не была. («А любовь у меня была, ох, была любовь! Городской. Каждое лето сюда приезжал. И ничего я тебе больше не расскажу. Катерина говорит: “Приворожила ты его, што ли?” А я ни привораживать не могу, ничего не могу… Всё врут люди».)

– Но ты ж предсказываешь, баба Дарья? – с грубой простотой спросил фотограф.

– А бывает и предсказываю! – не стала отпираться баба Дарья. – Я так делаю: после баньки сядешь вон тута с котом, и кота чешешь. Кот Проша, в нём ума, как в собаке! И собаки такой нету, как мой Проша! Я с им сижу и его чешу, и от него мне в голову всякая мысль приходит. Я думаю даже, что в коте электричество, а пальцы же на концах чувствуют, когда электричество. И вот мне от него в голову подаётся. Это ещё руки грубые у меня, а если бы городскими руками, то и больше можно почуять. Кот же всё знает, они, говорят, и покойников видят. Вот он знает, а мне от него идёт мысль, просто как в голову кто кладёт. Так и надо говорить, не думать только. Когда сам думаешь, то нипочём правду не скажешь.

Пророческий дар открылся у бабы Дарьи в пятьдесят третьем году, осенью, когда она вдруг сказала, что Маленкова скоро снимут – больно колготной. Широко об этом распространяться она не стала, рассказала только отцу с матерью, а те на неё цыкнули: «Молчи, дура!» Пророчество было сделано без всякого кота, в процессе засолки огурцов. Возможно, огурцы, обладающие особенной энергией (а овощи тут замечательные, всё так и растёт по причине благодатности местных почв), передали Дарье информацию о скором крахе Маленкова, а может, он и вправду был настолько колготной, что догадаться о его снятии было несложно. Но когда его вскоре сняли, отец с матерью так и сели.

– Слышь, Дарья, – сказал отец, – а Никиту когда сымут?

– Да годов через десять, – небрежно сказала Дарья, а через десять лет сняли Никиту. В момент этого предсказания она как раз резала сало, и вполне вероятно, что информационная энергия сала через пальцы дошла до её ума. А дальше предсказания пошли чередой, потому что в России предсказывать очень просто. Все коты, огурцы и всё сало нашей Родины говорят только о том, что скоро нас в очередной раз поимеют, и потому ошибалась Дарья редко.

Слухи о денежной реформе ходили давно, но на вопрос о конкретных её сроках, заданный соседкой Катериной, Дарья в пятьдесят девятом году ответила беспечно: «Да годика два ишшо. Коммунизм будет, деньги все отымут, в трубу вылетим, до самого космоса долетим!» Все очень смеялись. В январе 1961 года случилась известная деноминация, обесценившая всё в десять раз. А три месяца спустя после этого массового вылета в трубу Россия прорвалась-таки в космос. Дарья давно думать забыла про это пророчество, а Катерина вспомнила. И слава благодатской Кассандры упрочилась за нею окончательно.

Политические прогнозы мало волновали односельчан Дарьи Замесовой. Их гораздо больше интересовало, найдётся ли потерянный ключ и поступит ли сын в Ярославский пединститут. Процент попадания был у Дарьи весьма высок, денег за спрос она не брала, знахарством не промышляла, и был у неё пророческий талант чем-то вроде невинной слабости. Один пьёт – другой предсказывает. Пить, впрочем, она тоже может, что ж не пить. Живёт на пенсию, ей хватает, есть и своё хозяйство кое-какое – огурцы, по крайней мере, солит по-прежнему. Иногда продаёт их на обочине дороги, но ездят мало, берут редко. «А мне и не надо, я так посижу, на машины хоть погляжу. И думаю: куда едут? Про одного думаю: этот доедет. А этот, думаю, нет, не доедет».

– Я, когда смородинный лист собираю, на засол-то, то мечтаю, так мечтаю! Вот, думаю, открыли бы у нас нефть. Помещик-то местный искал, говорил, должна быть. И дома всем построят, и работа всем будет, и деньжи-ищи! А то, думаю, приедет француз, построит курорт.

– Почему француз?

– Ну не француз, ещё кто. У нас ведь ни один завод тут не коптит, был рядом в городе, масляный, и тот, считай, накрылся. Директора сняли, потом продали, потом ещё кого-то выбрали – не работают теперь. Ни дыму, ни отходов, ничего. Таких же мест в мире больше нет, как у нас! И сделали бы курорт, и воду бы нашу пили, а рыбалка какая – это ж ты вон Максима спроси, какая рыбалка! Синец, как его повялишь, – это ж я не знаю! Вот погоди, поснимают правительство, и будет курорт.

– И когда снимут?

– Годик подержат ещё, а там и будь здоров. Ты посмотри, как они пензию подняли. Так можно подымать? Издевательство одно, а не подъем. Тридцать рублей прибавили, ну что это? Подтереться это…

Инвалидность баба Дарья не стала в своё время оформлять, потому что больно колготно, да горб никогда и не мешал ей горбатиться в местном совхозе по полной программе. Не мешает и теперь копаться в собственном огороде. Опять же Дарья имеет козу. Всех её коз всегда зовут Вальками – начиная с первой, названной ещё в честь Терешковой. Такая была умная коза, страсть, хоть в космос посылай.

– Баба Дарья, а война-то будет?

– Где?

– Да в Ираке.

– Это американцы, што ль? – Телевизор баба Дарья смотрит регулярно. – Нет, пошумят да бросют.

– Почему? Вон они какие силы туда стянули!

– Да куда! Наш не дасть, нипочём не дасть. У их же химия. Они всю землю на сто лет вперёд потравют. Если там начнётся, везде полыхнёт. Я в Бога не верю, а молюсь. «Пусть, – говорю, – не будет войны, потому что если начнётся, так и не кончится уж». Ты што, как с ними воевать? У них же глаза какие страшные, они все за Аллаха своего пойдут как я не знаю. Нет, не будет. Да и все не хотят, вон я видела – девки визжат по телевизору: «Не хотим, не хотим!» И чучело его несут.

– Кого?

– Да президента этого. Молодой, а что придумал. Но это всё так, галдёж один. Кишка у его тонкая, и не будет ничего.

– А у нас что будет?

– Ты про нас не думай, ты про себя думай. Врагиня у тебя есть, она тебе вредит. У вас любовь была, потом кончилася. Она, где может, тебе гадит, да и ты хорош.

– А что делать?

– Что делать, ничего не делать… У тебя ещё другиня есть, потому она тебе и не может навредить. Другая есть, у вас любовь была, она про тебя помнит и хорошо тебе желает. Тебе знаешь что надо? Тебе дело делать надо, у тебя гвоздь в одном месте. Ты когда дела не делаешь, думать начинаешь, а от думанья тебе вред один. Ездий, бегай, долго жить будешь. Только деньгу не копи. Тебе копить вредно, ты жадный. Ты трать. Что получишь, то и потрать, и тогда вдвое получишь. Много всё одно не скопишь, где нам много-то скопить, а скупой станешь. И себя изведёшь, и всех изведёшь. Трать, пей, девкам давай. Девки любят это дело, ох любят! И где потратишь, там вдвое получишь.

– Слушай, – влез Бурлак, протирая объектив, запотевший с морозу, – а надо ли мне переходить в… – и он назвал богатое новое издание.

– А ты не лезь, ты молодой! – заворчала на него Дарья. – Переходи, не переходи, тебе не про то думать надо. Ты девку присушил, девка по тебе сохнет. Про её думай, а не про стёкла свои.

Тут я задал бабке Дарье один личный вопрос и получил личный ответ, о чём ниже. Ответ её потряс меня до такой степени, что я почёл за лучшее вернуться к политике.

– Баба Дарья, а Путина-то переизберут?

– Перевыберут, куды денутся. Он сразу тогда многих поскидает, они уж ему будут без надобности. Он и счас еле терпит. Около него человек один есть, он ему правильно советует. Хороший человек, всё про жизнь знает. Ездит много, ему докладывает.

– Военный?

– Нет, не военный. Военные глупые пошли, он их не допускает до себя. А есть при нём один такой друг старый, он и ездит и советует. Постарше маленько будет. Знаю, что есть, а как звать – не вижу. Он в тени стоит.

– А третий срок будет?

– Нет, какой третий. После него старик будет, ох, сильный старик! Он ждёт сейчас, старик-то. Тихо живёт. На всё смотрит. А потом вылезет и – раз! Много народу соберёт.

– Неужто Березовский?

– А ты Березовского не ругай, Березовский из наших, из местных. Тут Березовское рядом, он оттудова, я брата его хорошо знаю. Троюродного. Врут всё, что он яврей, никакой не яврей. Из наших.

– А почему же Абрамович?

– Да мало ли русских Абрамов, у нас учитель был Георгий Абрамович, армянин.

– Может, Арамович?

– Абрамович, тебе говорят! Нет, Березовский в президенты не пойдёт, у Березовского другая забота. Его наши нарочно отсюда выслали, он там с заданием. Нешто бы его так выпустили? Он же сколько знает! Нет, он там не просто так, он-то, может, и сделает, что войны не будет.

– Да что ж за старик такой! Может, Зюганов?

– Не, этот всё. Говорю тебе, ты старика этого не знаешь ещё. Никто не знает. Он глубоко сидит, думает.

– Да как выглядит-то хоть?

– Обыкновенно выглядит. Старик и старик. Борода седая.

Мне представилось что-то сутулое, грозное, что-то вроде философа Николая Фёдорова, утверждавшего, что все мы обретём бессмертие. Вдобавок за окном очень быстро темнело.

– Баба Дарья! А загробная жизнь есть?

– Говорю ж тебе, я в Бога не верю. А какая-нить жизнь обязательно есть, потому что знает человек много. Куда ж оно всё денется? Вот кот, он у меня вдруг как шерсть подымет, как зашипит! Это он увидал кого, точно говорю.

По счастью, кот лежал смирно. Но было уже страшно. К тому же Дарья хмелела, и глаза её начинали гореть странным огнём.

– Люди, ты думаешь, они всё одно? Они ж разные все, как вот звери разные. Есть волк, есть медведь, а всё одно животный. Так и человек: есть волк, есть медведь, а все на двух ногах, все в штанах… Волков много, ой много! Сейчас одни волки ходют, часа своего ждут. Часа им покамест не дано, а у старика над ними власть. Он им слово скажет, они пойдут душить.

– Да что за волки-то? Силовики, что ли? Или бандиты?

– Вроде бандитов, а не бандиты. Рожи гладкие. Бандиты что, они перед ими – тьфу! Вылезут, и уж тогда не удержишь. И будет им власти семь лет, а потом старик помрёт, и всё развалится. Совсем уж развалится. На лоскуты пойдёт страна.

– А волки?

– А что волки без старика, в нём вся их сила. Семь лет куражиться будут. Да ничего, спрячешься. Тебе-то ничего не сделают, не бойся.

– Утешаешь, баба Дарья…

– А ты ничего, ничего, не колготись. Тебе бояться-то нельзя, ты как забоишься – у тебя и дух вон. Ты дело делай да ни про что не думай, а будет надо – приезжай к бабке Дарье, она тебя спрячет. У нас не найдут, у нас глухо… да… Вот и ты, молодой, сидишь да лыбишься, а ты не лыбься, я правду говорю.

– Да я верю, – робко сказал Бурлак. – А доллар не упадёт?

– Доллар никогда не упадёт, – серьёзно сказала бабка Дарья. – Да ты не про доллар думай, молодой. Ты про девку думай.

Из других предсказаний бабки Дарьи, всё более путаных, я понял следующее:

1. Тройственный союз России, Украины и Белоруссии установится в ближайшие четыре года.

2. Чеченская проблема к 2005 году будет полностью решена, потому что в правительство будет введён крупный чечен в обмен на мир в республике. Это будет не Кадыров, но и не Шамиль Басаев. Это будет человек из Москвы, часто бывающий в Чечне, но не Политковская.

3. Через два года изобретут такой телевизор, что можно будет по нему подсматривать за соседями и видеть всё, что пожелаешь.

4. Мировой войны не будет, а крупный конфликт зреет в Китае и под боком у него (возможно, в Корее).

5. Америка начнёт медленно разваливаться года через полтора, но доллар не рухнет, потому что его поддерживает не Америка, а всемирное правительство.

6. В России через пять лет введут евро, но экономического подъёма не будет до прихода старика. Старик победит безработицу, но спасти экономику не сможет, а после него всё и вовсе рухнет.

7. Человек, который советует Путину, скоро выйдет на поверхность и получит скромную должность в правительстве, что-нибудь по культуре.

8. Все среднеазиатские республики объединятся и захотят на нас напасть, но у них не выйдет, потому что наркомания.

9. СПИД будет побеждён через три года, а радикулит не будет побеждён никогда.

– Ну бабка! – не то восхищался, не то злился шофёр Федя на обратном пути. – Все врёт, а не оторвёшься. Какой старик, какие волки?

Я бы тоже посмеялся, но мне было не по себе. Впрочем, был у меня способ проверить, все ли врёт бабка Дарья или, гладя своего старого кота, всё же получает от него кое-какую информацию. Я, как уже было сказано, задал ей один личный вопрос, касавшийся моего ближайшего будущего. Разговор у нас был в середине января, а в первых числах февраля одна чрезвычайно приятная и маловероятная вещь случилась ровно так, как она предсказала. Рассказывать о ней я, само собой, не буду. Ничего личного и неприличного, а всё-таки не хочется. И связано всё происшедшее было с тем, что я победил врождённую жадность и решился-таки кое на что потратиться, а когда потратился, тут-то всё и вышло, как мне мечталось. Это не была взятка, не думайте.

Больше ничего не скажу.

Это не значит, конечно, что Россия с Белоруссией тотчас объединятся, а чеченец войдёт в правительство.

Это значит просто, что в котах иногда в самом деле скрыт источник знаний. А ещё я иногда вспоминаю, как ночью, среди календарной зимней природы, среди совершенно бунинского пейзажа – «Ночью в полях, под напевы метели, дремлют, качаясь, берёзы и ели», – сидит в избе бабка Дарья, покачивается и повторяет, глядя в мутное окно:

– Волки, волки…

Даже по-древнерусски, с призвуком:

– Влъки… влъки…

Кто не видит вокруг этих волков, тот пусть скажет, что она врёт.

27. ii.2003

«Огонёк»

Мальчик из нашего города

Пессимисты ошибаются – есть ещё мальчики в русских селеньях. И в армии служить они готовы. Просто потому, что из всех многократно скомпрометированных ценностей верят только в долг, честь и осознанную необходимость.

Она позвонила во «Времечко», когда речь шла об очередном бегстве новобранцев из армии – кажется, целым отделением. Звонили три категории населения, и все три негодовали. Интенсивнее всех реагировали призывники. Они не понимали, зачем им идти в армию, в которой всё так очевидно плохо. «Это фактически на два года арест ни за что, – сказала одна девочка, которая как раз собиралась в ноябре этого года на позицию провожать бойца. – И за два фактически года может ещё неизвестно что как бы случиться». Видно было, что она не очень уверена в себе, в своих фактически как бы чувствах, и её бойца было особенно жаль. Вторая категория негодующих была из числа военкоматских сотрудников, главным образом отставных. Наконец, третья группа респондентов утверждала, что мы всё врём. То есть солдаты не бегут.

И тут позвонила медсестра Галина Ивановна из города Иванова, сказавшая просто и ясно:

– А я очень хочу, чтобы мои дети служили в армии. У меня двое сыновей, одному уже тридцать, и он отслужил. А другому в конце декабря будет восемнадцать, и я надеюсь, что он пойдёт служить. Кто-то же должен, – сказала она без тени экзальтации.

Это меня потрясло. В былое время, лет двадцать назад, когда я сам очень боялся армии (хотя все равно в конце концов её не избежал), я бы лично удавил любого журналиста, сочиняющего положительный очерк о положительном юноше, идущем в положительную часть. Таких очерков в годы моей юности было очень много. Главной проблемой солдат в этих идеальных частях было то, что они слишком быстро толстели от невероятно вкусных каш, на которые их повара были великими мастерами.

Сам я отслужил, и даже сравнительно нормально. Мне повезло попасть в хорошую часть, в хороший город Питер. Со многими тогдашними друзьями я встречаюсь до сих пор. Кошмары о том, что меня призывают снова, потому что служба при советской власти теперь не в счёт, я тоже до сих пор вижу. И увидеть мальчика, которого до того достал родной город, что ему невыносимо приспичило в армию накануне Нового года, я захотел всей душой.

Медсестра с младшим сыном живёт на окраине Иванова. Называть фамилию они мне запретили и просили их не фотографировать.

– Понимаете, если вы напишете, что Саша хочет служить, к нему в армии будет другое отношение. Подумают, что он хочет выделиться. А это нам ни к чему.

Меня кормили обедом из щей и котлет, своих, непокупных. Медсестра Галина Ивановна работает в двух местах – в поликлинике и больнице. Саша после школы хотел поступить в медицинский институт в Москве, не поступил, весь год готовился к армии и вот теперь пойдёт туда, потому что ничем, кроме медицины, он заниматься не хочет, а откашивать от армии ему показалось безнравственным.

– Вот понимаете, – сказал он, глядя на меня исподлобья большими карими глазами, странно выглядящими на пухлом и спокойном лице блондина. – Вы все пишете… и говорите там у себя… что все врут. А почему же вы сами врали? Вы же говорили, что пытались откосить. Зачем?

– Затем, что я принёс бы больше пользы себе и людям, если бы с 1987-го по 1989 год занимался своим делом, – сказал я раздражённо.

– А вы не можете знать. Есть долг, понимаете? Вот Рошаль. Это мой идеал вообще, я так считаю.

«Мой идеал Гагарин, частично Экзюпери», – вспомнился мне ядовитый фильм «Водитель для Веры».

– Вот Рошаль, – продолжал Саша, – он сказал, что готов хоть боевика оперировать. И перевязывал действительно. Потому что у врача как раз такой долг. И я поэтому хочу быть врачом – и буду обязательно после армии! Это как раз профессия… в которой понятно, что делать. И в армии понятно.

– А сами вы не можете определить?

– Я могу, но для себя. А я хочу, чтобы я был не только себе нужен. Не должен человек жить только для того, чтобы расширить вот эту квартиру, – он обвёл широким жестом свою комнату. Кроме неё в квартире есть ещё одна. – Все стали шаткие невыносимо, никому верить нельзя. Я, например, терпеть не могу, когда опаздывают. А сейчас все опаздывают. Только девушка моя, она всегда вовремя приходит. У меня до этого и другие были, но вот она никогда не опаздывала. И поэтому мы дружим уже год.

Я готов был поверить, что они действительно дружат. Ходят за ручку, обсуждают прочитанное. Ненавижу правильных людей.

– Но вам не кажется, что армия в её нынешнем состоянии – это не лучшее приложение сил для людей вашего возраста?

– А не бывает другого состояния. Вот я люблю книги по истории читать. Всю среднюю школу читал про Средние века. Потом перерос как-то. И вот я понял, что Средние века – это же было очень долго. Это почти тысячелетие. И все время плохо. Ждут, ждут, когда же хорошо… А просвета никакого, до самого Возрождения. То война, то чума, то воруют все. И в Париже, например, было очень грязно. Но шли люди и воевали, в самых грязных войнах, а потом на этом получилась вся нынешняя Европа. Куда все так хотят. Ну надо же, чтобы кто-то просто делал, что положено. А какое я право имею требовать с других, если сам не делаю как надо? Вот вы же работаете, верно? А можете сказать, что вокруг воруют.

– Я не ворую, потому что не умею, – сказал я с вызовом. – Умел бы, может, и воровал бы.

– Не думаю, – сказал он. – Дело нехитрое, чего тут уметь-то. У нас в классе двое воровали, все про них знали, и никто не ловил. Ну, ларьки там, по мелочи, или на рынке. Оба были дураки, и всё у них получалось. Я вообще не помню, чтобы у нас кого-нибудь поймали. Вот два года назад целый рынок подожгли, двести павильонов. Товару погибло на миллионы. И никого не нашли. Говорят, разборки. И везде так. Пусть будет хоть один человек, к которому у меня не будет претензий. Пусть, например, я.

– А если пошлют в Чечню?

– В Чечню на самом деле редко посылают. Я знал, что вы будете про это. Не надо всё время про Чечню, потому что там война, видели фильм «Война»? Армию не надо под руку толкать, она не для этого. Люди воюют, и не мешайте.

– А к Комитету солдатских матерей вы как относитесь? – спросил я Галину Ивановну.

– Хорошо отношусь, – неожиданно сказала она. – Матерям вместе легче. А в политику они не лезут, это их втягивают нечистоплотные люди. Должна быть армия, и должны быть те, кто за ней следит. Матери вполне могут.

Я не понимал, на чём этот мальчик держится и что у него внутри. Как Леонид Пантелеев в своё время не понимал, откуда у одного мальчика было такое крепкое честное слово. Если помните, этот мальчик простоял чуть ли не весь день на часах в парке, не отходя попить и пописать, потому что он был часовой в игре в войну, а его забыли сменить. А он дал честное слово. Пантелеев был глубоко православным человеком и талантливым писателем, и твёрдость мальчика восхитила его, конечно, не в советско-патриотическом, а в религиозном смысле. Вот из таких мальчиков и получаются идеальные солдаты, но мне непонятно было, откуда такой взялся в наших условиях.

– А оттуда и взялся, – сказал он мне. – Когда всё гнилое кругом, понимаешь, что сам-то, по крайней мере, ты должен стоять твёрдо. Это принцип. Долг такой. Надо просто помнить долг, знаете песню? От первого мгновенья до последнего.

– Но у Штирлица за спиной была советская Родина. Мощная империя. А у вас что?

– В этой империи много всякого было, – доверительно сказал он. – Вы вообще знаете, что Штирлица потом посадили?

– В смысле прототип?

– И прототип, и настоящего, который у Семёнова. Мало кто читал продолжение, а я читал. Его арестовали, а жену убили. И что, он должен был сдаться Мюллеру? Сказать, что он против Сталина и решил перебежать?

– Но всё-таки страна была другая. Она могла оценить его подвиг…

– Ну она и оценила, его и посадили сразу, это вообще неважно, кто и как оценит! Даже по большому счёту неважно, есть Родина или нет. Когда в Брестской крепости последний защитник оставался, он уже вообще думал, что всю страну захватили. А он всё сопротивлялся, до апреля сорок второго года. Солдат – это такой человек, который как самурай. Он должен действовать, как будто уже умер. Только то, что должен. И как его кормят, неважно. Он сам себя уважает, потому что живёт правильно. И ему достаточно.

Я понял, что все мои аргументы про возможную дурацкую войну и про закат империи разобьются о его стальную позицию. Он действительно получился от противного – от этой страны, в которой никто никому ничего не должен. И теперь для него, кроме долга, никакой истины нет, потому что все правды скомпрометированы. Левое-правое перепуталось. Остался Устав гарнизонной и караульной службы, которого никто не отменял.

– Саша, – спросил я как можно мягче, – а может, вам просто Иваново надоело?

– Город как город, – буркнул он. – Гордиться особо нечем, конечно, но был я в Москве – тоже грязно… Везде грязно.

Из него получится хороший сержант. Сержанты, когда видят пыль на шинельной вешалке или недостаточно блестящие краники, буквально приходят в неистовство. Армия поощряет чистоту, твёрдость, самоотверженность – все наилучшие человеческие качества. Беда в том, что в разлагающейся армии всё выходит наоборот.

Обратный мой автобус запоздал на полчаса. И я ехал по уже тёмному Иванову, с неизбывной тоской глядя на его хрущёвскую архитектуру и понимая, что мне уже тоже, в сущности, хочется чего-то бесконечно надёжного. Пусть одного, но чтобы оно было стопроцентно и бесперебойно. Должен же быть один мальчик, стоящий на часах вопреки всему. За него, очень возможно, пощадят и всех остальных.

15–21.xi.2004

«Огонёк»

Одна абсолютно старая деревня

В вологодской деревушке Бобрино живут почти бессмертные люди.

Деревни долгожителей существуют в Японии, Китае, Англии и даже Перу. Китайская деревня называется Цзиньту, что переводится как «Золотая почва», там самой молодой старухе 86 лет, и она каждый день пять часов работает на рисовом поле наравне с молодыми. Японский аналог носит гордое имя Юзури Хара, там в почве найден какой-то оксид, продлевающий жизнь; одна беда – регулярный приём этого оксида в других местностях никому ничего не продлевает, так что дело, видимо, не в нём.

В России периодически сообщают о разовых случаях долгожительства, но чтобы целая деревня – такого мне до Бобрина не встречалось. Впрочем, про русскую деревню вообще сейчас ничего неизвестно. Она живёт своей тайной жизнью, и, если там однажды обнаружатся мутанты или снежные люди – никто не удивится. В Бобрине мы с фотографом Бурлаком попали случайно – ехали в Великий Устюг, но Бурлаку захотелось козьего молока. Свернули в деревню, стоящую на реке Сивеж. Тут-то и заключается хитрость: в Вологодской области три Сивежа. Слово это берет своё начало от финно-угорских языков: по-карельски «сювя» – «глубокая». Все три реки в разных районах. Вот теперь и ищите. Я вовсе не хочу, чтобы в Бобрино наехали телевизионщики и газетчики, сломали тихую жизнь деревни долгожителей и понаписали про неё чёрт-те что. Может, там потому и живут практически вечно, что время остановилось. А нахлынет цивилизация – сразу всё и кончится, как в «Таёжном тупике» Пескова.

В деревне Бобрино зимой живут семнадцать человек. А летом приезжают ещё десятка полтора из Вологды – любители экологически чистой жизни и родственники стариков, переехавшие в город. Средний возраст бобринцев – 87 лет. Больше половины – те, кому за девяносто. Выглядят они максимум на семьдесят и жить, наверное, будут практически вечно.

– А раньша так и жили! – призналась Мария Григорьевна Мосева, девяносто одного года от роду. – И все жили по триста, а которые и более. В Библии сказано. Потом по грехам так сделалось, что стали меньше, меньше: сто пятьдесят, сто двадцать. А потом вообще положили человеку по семьдесят годов. Я вот думаю: может, я от тех людей пошла? Мосева – можа, Моисеева? Моисей, пишут, долго жил. Если они только ходили сорок лет с ним в пустыне-то, так уж лет девяносто он точно жил. А мафусаилов век, говорят, был девятьсот с лихуем.

«С лихуем» – это, вероятно, местная форма иудейского «лехаим», то есть «будем жить долго». Но вообще Мосевы вряд ли как-то связаны с Моисеем, разве что они и есть одно из отколовшихся колен Израилевых. В роду у Марии Григорьевны все были долгожители, отец её прожил сто три года. Вообще ходить по местному кладбищу – занятие странное: в обычной русской деревне люди гибнут в тридцать пять, в сорок – от запоя, от аварии (опять же по пьяному делу). А тут – восемьдесят пять, девяносто, девяносто пять лет. Есть, наверное, старые могилы, на которых просто дат не прочтёшь: кто-то умер во младенчестве, кто-то погиб в той же аварии, но большинство живёт долго и до последних лет сохраняет ясный рассудок. Не понимаю, допустим, почему бы инвалиду войны Володе Пименову (отчества он так и не сказал, считает себя молодым – восемьдесят семь всего) не прожить ещё годов двадцать. Он хоть и без ноги, а залезает как-то по лестнице на крышу, чинит её по мере необходимости. Утверждает, что летом к нему приезжает библиотекарша из Вологды, ещё молодая, и делает вид, что ездит купаться и оздоравливаться, но на самом деле специально за этим делом, только виду не подаёт и до себя не допускает, потому что гордая. Правда, по сообщению злобной соседки Катерины Макаровой (89 лет, муж Павел четырьмя годами моложе), она к нему приезжала всего один раз и без всяких домогательств, искала купить избу, но у Володи изба нехорошая, холодная. Она пыталась и у них торговать, потому что у них изба хорошая, но Макарова в город переезжать не хочет ни за что. Во-первых, внуки у неё и правнуки, и пусть лучше они приезжают; во-вторых, земля теперь, она слышала, очень вздорожала. Макарова хочет дожить до тех времён, когда она вздорожает окончательно, и тогда можно будет приобрести сразу же дом ближе к Вологде или по крайней мере очень большую квартиру. А сейчас продавать дом в деревне совершенно невыгодно и дураков нет.

После девяноста лет с человеком что-то всё-таки происходит. Не то чтобы самые старшие бобринцы становились тупее или беспомощнее, а просто у них пропадает интерес к внешним событиям. Допустим, Соболевой Анне Афанасьевне девяносто два года, и она хорошо ходит, способна летом даже огород прополоть («А полоть нетрудно, я ж и так согнутая вся»). Но раньше, до девяноста, она имела интерес к политике. А теперь не имеет.

– И радива я не слушаю, и телевизера у меня нет, я смотреть его к Фроне ходила, а теперь и к Фроне не хожу. А чего они скажуть? Ничего они не скажуть, и нету мне дела. В Бобрине как было всегда, так и есть.

В этом смысле всему населению России, видимо, сейчас как раз слегка за девяносто: послушать радиво, если играет у соседа, оно ещё может, но специально смотреть телевизер ни к кому не пойдёть.

У Свифта были описаны струльдбруги – вечно живущие люди, у которых после 115 лет исчезают последние признаки интеллекта. Проблема в том, что они были не русские. Им всё время хотелось есть и спать, и ни о чём, кроме физических отправлений, они не думали. Русские умеют мало есть и спать, а думают всё время, только не говорят, о чём. В Бобрине очень тихо, все о чем-то размышляют, но говорить вслух необязательно. Они могли бы, наверное, поведать о космических тайнах и о безднах национального бытия, но эти вещи вслух не формулируются. Галя Кузьминова, восьмидесяти девяти лет, может сидеть на солнышке хоть с утра до вечера, и всё это время на лице у неё сосредоточенное, серьёзное выражение – никакой деменции. Но говорить с людьми она не любит: незачем. Всё ж и так давно понятно.

Старейшая бобринка, Александра Михайловна Добротворцева, отпраздновала давеча сто третий год рождения. Муж её давно умер – он не был долгожителем, прожил всего семьдесят лет, – а сама она и теперь твёрдо помнит, и как ломали бобринскую церковь, и как ликвидировали безграмотность, и даже как отменили трудодни. Но воспоминания у неё отрывочные, записывать за ней трудно. Лучше всего ей почему-то запомнилось, как ей, шестилетней (дело было, стало быть, в 1908 году, в год восьмидесятилетия Льва Толстого), отец вдруг привёз из города сахарную голову, небольшую, жёлтую, с картинкой, изображавшей сцены из истории. Сахарную голову эту долго не ели, потом только (детей в семье было пятеро) месяца три лизали по очереди, пока не излизали всю до последнего оглодка, который ещё потом мать на свече перетопила в жжёный сахар, вроде леденца. Это впечатлило Александру Михайловну настолько, что заслонило даже полет Гагарина, который вызвал в Бобрине большое ликование. Вообще Александра Михайловна почти не помнит, что было вчера, и в этом нет необходимости, потому что вчера ведь было всё то же самое. И завтра то же самое. Даже если Москва перестанет существовать, в Бобрине ничего не изменится. Человек тут консервируется. Племяннице Александры Михайловны, которая приехала сюда ухаживать за ней из-под Воронежа в пятидесятилетнем возрасте, сейчас семьдесят. Но выглядит она всё равно на пятьдесят, несмотря на все трудности деревенской жизни. И кофточка, которую она демонстрировала фотографу Бурлаку, – шестидесятых годов, по тогдашней яркой моде; но ещё носится.

На вопрос о том, почему подавляющее большинство местного населения так застыло и сможет, по-видимому, существовать вечно, разные люди отвечают по-разному. Одни говорят, что под Вологдой отличная экология – ничто не дымит, не коптит и не газует. Другие уверены, что здешние жители ведут здоровый образ жизни: отапливаются буржуйками сорок первого года (газ только в баллонах, его привозят раз в полгода), много работают на свежем воздухе, почти не пьют, а если пьют, то экологически чистый самогон. Мне кажется, что именно так и должна выглядеть страна, где живут бессмертные люди, – без вчерашнего дня, без завтрашнего, без истории. В полном самозабвении.

Девяностолетний Иван Дмитриевич Говорушкин так нам и сказал:

– Всё мы забыли, ну и Бог нас забыл. У его дел мало ли. А о нас что ему думать, мы у него за пазухой.

7–13.ii.2005

«Огонёк»

Сноски

1

Примерно 2$ по курсу 1996 года. – Примеч. ред.

Content

Дмитрий Быков
Палоло, или Как я путешествовал

От автора

Письма русского путешественника

Как я не встретился с Бродским

Несколько способов отъёма денег

Как я пел «Марсельезу», или Швейцарская конина

Две швейцарские истории

1. Велосипед

2. Юбилей

Уходящая натура

Не гони, товарищ

Ром, бабы

Рынок и социализм

Дело – табак

На Енисее

Каприччио

Помпеи не гибнут

Две черепахи к каждому столу!

Девушка ниоткуда

Снова загадка века

Не сорока-воровка, а человеческий детёныш

«Это моя дочь!»

Таинственные шрамы

Так чья же дочь?

Кто кого изучает?

Лесные люди

Послали так послали. Конкретно – Nahui

Селение Nahui

Куй, писка и Huina

Ни конному, ни пешему

Хуйнапутина как она есть

Тайна молодой горы

Лисий хвост, глаз и кактус

Шейкер 4×4

Все мулы заняты

Разборки оппозиции

Huinaputina как она есть

Восток – запад

Стиль жизни

Сладкая жизнь

Письмо

Анонимные алкоголики, или Дорога в Чикаго

Падение Игоря Кациса

Старики и дети

Кентавры

Провинциальный репортаж

Мать-Ежиха

Русский треугольник

Ковчег без потопа

Потерянный мир

Крымский бизнес фотографа Бурлака

Дарья из Благодати

Мальчик из нашего города

Одна абсолютно старая деревня

Сноски